Степан Разин. 2.

Глава 1

Вторая казачья сотня разгоняла погромщиков, поджигателей и мародёров и справлялась с задачей не хуже нашей сотни. Дурной люд, взбаламученный оппозиционно настроенными к царю боярами, мне, конечно, было жалко, но закон и порядок, или есть, или его нет. А там, где нет закона и порядка, там начинаются грабежи и насилие. А оно нам надо? Нет! Оно нам не надо. Мне для жизни нужны порядок и четкие правила. И я бы сказал, мать его, закон! А потому мне пришлось, прочитав те требования, которые изложили на бумаге бунтовщики, упросить царя их исполнить. Кроме бессрочного розыска беглых белосошных крестьян.

— Это, — сказал я, — поверь мне, государь, приведёт к ещё большему бунту. Может, не прямо сейчас, а лет через десять, когда крестьяне поймут, что им деваться не куда, только в ярмо, но полыхать будет не только Москва, а вся Русь от Урала до Новгорода.

— Я уже начинаю опасаться твоих предсказаний, Стёпка, — сказал Алексей. — Но если мы соберём земское собрание, они сами станут решать, что принимать, а что — нет.

— Так, сделай так, чтобы на собрание попали только те, кто станет слушать тебя. Не спеши с Земским собором. Озадачь кого надо. Пусть подберут людей.

— Думаешь просто это? — скривился Алексей.

— А ты, извиняюсь, как управлять хотел, государь? Надо постоянно приближать и отдалять, приближать и отдалять.

— Как это? — вскинул брови Алексей.

— А так. Сначала похвалил, улыбнулся, потом проверил и ужаснулся. Доброту за слабость принимают, и пользуются ею. Вот ты давно ревизию Морозову делал? В большой казне? В других его приказах. Ведь он у тебя подгрёб под себя как курица-квочка цыплят. Видел у тебя в Измайлово на птичьем дворе курицу с цыплятами?

— Видел. Как же его проверишь. Он вечно в поездках.

— Правильно, в поездках, и не по твоим, государевым делам, а по своим.

— Не любишь ты его, — грустно сказал Алексей. — А я… Не могу я его трогать. Боюсь. А вдруг и вправду найду воровство. Как у Светешникова. И что тогда делать? Люблю я его.

— Тогда, можешь смело отстранять. Он набрал себе из казны уже столько, что ни у кого столько богатств нет. Даже у тебя, государь. И повод есть. Народ до сих пор его имя треплет. Ведь они троих зачинщиков соляного побора убили. Морозов только успел удрать через нижние западные ворота. Он сразу драпанул от тебя?

— Да… Как только я во дворец зашёл, оглянулся, а его уже нет. И тут толпа. Меня так и занесли в палаты. Думал, что разорвут на клочки. Внесли и на трон посадили. А рынд всех покололи.

Глаза молодого царя снова наполнились слезами. Он, похоже всю неделю плакал. Мои казаки охраняли Кремлёвский дворец и Москву нещадно разгоняя любое минимальное столпотворение.

— «Больше трёх человек», — кричали казаки, разъезжая по улицам Москвы, — «не собираться!»

Уже насмерть никого не били. В тот день было совсем побито больше двух тысяч человек. Причём, казаки тяжело раненных в живых не оставляли. Зачем? На это потом царь пенял, но я ему объяснил, что инвалид и для семьи обуза и для общества. А вот компенсацию семье я выплатил из своей казны.

Мы объявили, что те кто опознают своих родственников, получат компенсацию по утрате кормильца в размере двадцати рублей. Поначалу шли вяло, но когда первые вдовы ушли с удивлением на лицах и с деньгами в платочных узелках, народ повалил обильно. Это, что касается бедных слоёв населения. Семьи бояр, участвовавших в бунте, были насильно переселены на Ахтубу. С частичной конфискацией имущества, но вместе с дворней.

Так я стал обладателем рыбных ловель на Волге выше и ниже Твери и на реках Поное и Лахте, в Кольском уезде, нескольких владений в Москве, в том числе огородом за Яузой, в деревянном городе, подле земляного вала. Отошёл мне и городок Скопиин Ряжского уезда с деревнями, вотчины Романова во Владимирском, Юрьевском, Старорусском уездах, близ Твери, в Коломенском и Московском уездах, в Горетовом стану. По списку за Никитой Романовым числилось более семи тысяч дворов.

Особенно мне понравилось Романово городище, стоящее на реке Воронеж. Вот там было где развернуться. Липовый лес по правому берегу реки, а дубовый по левому, стоял двумя стенами.

— Вот где я новую пасеку поставлю, — сказал я сам себе.

Морозов давился от жадности и всё наговаривал и наговаривал Алексею на меня. Я при этом не присутствовал, но видел по царскому лику, что процесс психологической обработки идёт и продвигается в «правильном» русле. Однако, земли и имущество Никиты Ивановича Романова мне уже были отписаны, «косяков» я не порол, с советами к царю не лез, а потому скорой беды не ожидая, отпросился у Алексея Михайловича в Ярославль, а потом в Астрахань.

Кстати, я рассчитывал получить в собственность Романовскую усадьбу в Зарядье. Оказалось, что усадьба та давно принадлежит какому-то монастырю. Жаль-жаль… Хорошо бы было там пристань поставить. Хотя… На хрена мне эта Москва-река? У меня Волга есть, со всеми притоками.

Авторитет Тимофея Разина на Волге так за эти три года вырос, что ему кланялись не только голландцы, но и Строгановы, которые иногда ходили до Астрахани. Младшего Строганова Тимофей отбил от «воровских казаков», причём не его «ряженных», а натуральных. Вероятно, «пасли» пришлые ватажники Строгановский караван. Что в том караване было, Тимофей, понятное дело, тогда не узнал, но Строгановские струги едва не черпали бортами Волжские волны. И шёл тот караван в Персию, проходя Астахань без таможенного досмотра.

Сие весьма насторожило и заинтересовало Тимофея, и он отправил на Каспий лёгкий и быстроходный струг под гафельным парусом. Караван Строгановых на Каспии перехватили и едва не потопили, ибо сам Строганов, пока его бойцы отстреливались, попытался прорубить дно своего струга, но был ранен стрелой, взят в плен, продан в рабство и тут же выкуплен за приличные деньги Фролом Разиным, якобы случайно гулявшем на невольничьем рынке Дербента и обратившем внимание на свежих рабов из Руси. Золотом, между прочим, заплатил.

Вот так Дмитрия Андреевича Строганова спасли два раза за одно лето одна тысяча шестьсот сорок шестого года. А в том струге, что хотел затопить Дмитрий Андреевич — пробку бы заранее сделал — стоял (или лежал) бочонок, полный самородного золота.

Видимо опасался Дмитрий Андреевич у себя в Орле плавить золото. Когда я узнал о том, что Строганов вёз самородное золото, то сильно удивился. Не имелось в Перми Великой, золота. Про серебро что-то когда-то говорили, но не о золоте. Где Строгановы бочонок самородного золота намыли, одному Богу известно. Тонна золота, оказавшаяся в наших руках, это не слабый дар Богов. Или наказание. И мне надо было с этим даром что-то делать. Никто из нас, и я в том числе, не знали, как плавить золото. Вернее, я точно знал, что без буры плавить нельзя, а что такое бура я знал кое-что. Главное, я не знал где её взять здесь.

Раз Строганов вёз золото в Персию, значит там бура есть, — рассуждал я. — В России золото нет и его тут не плавят, значит здесь буры нет или очень мало. Иконные оклады чеканят по уже готовым тонким листам. Золотые «ефимки» перечеканивают, набивая царское клеймо. Если бура в России есть, то её найти можно было бы, но тогда это точно вызовет подозрение.

Вот я и поплыл в Астрахань, а оттуда в устье Терека. Где оно, это устье, знал Фрол, который ждал меня в Астрахани. За два года мы сплавили на Каспий ещё две тридцатиметровых и десятипушечных шхуны. Вся Разинская флотилия ждала нас на выходе из устья Волги. Увидев наш флот, я на какое-то время перестал дышать, а сердце в моей груди учащённо забилось. Корабли были красивы в своей лаконичном минимализме. Обводы были идеальны.

Конечно! Каждую досочку мы выпаривали в специальной бане, обрабатывали человеческой мочевиной, клали на формы шпангоутов и притягивали к ним сначала висячими грузами, а потом струбцинами. Когда доска высыхала, её переносили на сборочный стенд и крепили к настоящим шпангоутам. И так каждую кручёную деталь. Даже распаренный и «мочёный» дуб, подогретый угольями, крутился, как гутаперчевый. Весь процесс изготовления кручёных досок проходил в специальном амбаре, куда допускались единицы.

В размоченном или распаренном дереве на клеточном уровне происходили изменения, Когда дерево гнули с выгнутой стороны клетки растягивались, а с вогнутой сжимались. Главное, чтобы влажность была не более тридцати процентов. Причём, если древесина была сырой, то при выпаривании она подсыхала, и наоборот.

Наш струг был встречен приветственными возгласами все казаки проходили практику управления шхуной сначала в Измайлово потом на Москве реке. Многие казаки-члены абордажных команд проверялись и отбирались мной там же. Кто-то обучался иноземному бою, как казаки называли мои придумки. ТО есть, многие меня знали, а кто-то увидел своих товарищей. Веселье при встрече было искренним.

Я раньше бывал на Каспийском море. Помогал Азербайджану собирать буровую платформу. И поэтому знал, что от Астрахани до кавказского хребта по прямой было что-то около двухсот километров. И это по морю на пятиметровой «ванне» с парусом.

Читая про морских путешественников, например про Беринга, я поражался, как они, прройдя пешком десять тысяч километров на берегу Охотского моря собрали «бот с палубой» и на нём отправились искать пролив между Азией и Америкой. Дошли до Чукотки, свернули на запад, узнали у чукчей, что дальше берег только в ту сторону. Потом проплыли от крайнего азиатского мыса двести километров в море на восток. Не найдя берега, повернули обратно. Снва приплыли в Охотск и вернулись в Санкт-Петербург. Это, для меня, какой-то «сюр». Я родился и вырос на море и я его боюсь, «как огня». Кажется бредом, но это факт.

И вот теперь мне предстояло пройти те же двести километров, правда в караване. Ха-ха! Сколько я читал историй когда налетал ветер и шторм разносил корабли в разные стороны. А если наш унесёт в отрытое море? Ведь я на нашем «боте» самый грамотный шкипер.

Однако переход прошел удачно. У каждой шхуны имелся верёвочный лаг и песочные часы на пятнадцать секунд. Узлы на лаге отстояли на пятидесяти футах друг от друга. И они ими пользовались, ядрён батон!

— С какой скоростью мы движемся? — спросил я, «подрулив» к ближайшей шхуне.

— Восемь улов, атаман!

Я мысленно хмыкнул, отметив, что Фрола называют просто «Фрол». Судя по часам шли мы уже часа четыре, а значит прошли всего тридцать две мили — это чуть меньше шестидесяти трёх километров. Надо ещё три раза по столько и ещё чуть чуть. А входить нам надо в залив, выгнутый дугой, выходившей нам навстречу

В июле дни длинные. Должны успеть, если ничего не случится. Не случилось. Сразу было видно, что казаки стали исключительными моряками. А может они такими и были?

Залив, о котором говорил Фрол, открылся и я прифигел. Слева в море был выдвинут ковш «горлом» вверх. Справа открывалось побережье, с впадающими в него тремя или четырьмя реками. Корабли, пройдя их все, развернулись оверштаг и вошли в устье крайней правой, метров двухсот шириной, реки. Там я увидел простенький причал из вбитых в дно свай, скреплённых между собой брёвнами и мостиком, и небольшую крепостицу, собранную из срубов нескольких десятков домов, поставленных произвольной фигурой с пустым центром и соединённых между собой частоколом. Берег был не высоким, а потому крепостица издалека просматривалась хорошо.

— Не хорошо, — подумал я. — Из пушек можно легко всех там внутри положить.

Спустив парус и работая вёслами, корабли прижались к «причалу» и привязались к «быкам» растяжками.

— Трап за борт! — сказал я.

На берегу нас ждали.

— Что за городок? — спросил я.

— Как тебе он? — спросил Фрол, не отвечая.

— Нормально! Только побьют его с моря.

— Не успеют. Вон там, на вершинке батарея из восьми пушек.

Фрол показал пальцем на невысокий холм, где, и вправду, виднелась артиллерийская батарея, скрытая корзинами и кустарником.

— Да и даже обстреляют, то урону не нанесут. Избы дубовые…

— Понятно, — задумчиво протянул я. — Значит это Терек?

— Нет, Стёпушка, это Кизляр.

— О, как! — удивился я. — Ты говорил, плывём в царский городок Терки?

— Плывём, но зачем же всем скопом? Ещё испужаются терские казаки, да палить начнут? У них тоже пушки есть. На твоей и пойдём. Вот, переночуем и пойдём. Терек — следняя река.

— Та, дай угадаю… Не Сулак?

— Сулак, — удивлённо сказал Фрол. — Был здеся, что ли?

— Когда, Фролка? С вами же всегда рядом!

— И то…

Фрол почесал затылок.

— Да, ты, словно бы какой-то другой стал. Вроде, как и ты, и не ты. Словно чужой парень. Не узнаю я тебя.

— Взрослею.

— Ну, да, ну да…

А я подумал, что нихрена себе, как изменился берег. Этого залива в моём времени не было! Тут намыло столько земли, что куча посёлков возникло. Если это река Кизляр, которой у нас не было, а был только посёлок, то значит это речка Таловка, которая тогда впадает в Терек. Тогда в море впадало три больших Терека: Терек, Старый Терек и Новый Терек. Полноценные такие реки. Но то русло, которое видел я с ними не сравнить. Оно шире тех трёх вместе взятых. Это — полноценная судоходная река. Потому воеводы и выбрали ту реку и, войдя в неё, поставили там крепость. А по Кизлярке далеко не поплаваешь, узковата и камениста. Вон, дно уже тут видно.

— Не ругал воевода-то царский? — спросил я. — Кто сейчас там?

— Князь Андрей Оболенский. Когда узнал, что не воровские мы, а царёвы, — не ругал. Пригодилась грамотка твоя.

Грамотка была о том, что казачьей ватаге атамана Степана Разина, то есть — мне, дозволяется ходить по морю — Каспию свободно, где и когда вздумается. Для воевод бумага. По этот городок я и не вспомнил, что он был когда-то важнейшим пунктом пропуска на Кавказе. Войска турецкого султана, шедшие на Персию, будут спрашивать разрешения на проход. Да-а-а… А вообще-то, это была отправная точка торгового пути из Индии в Европу. По долинам Прикавказья шёл тот «шёлковый» путь.

Грамотка была о том, что казачьей ватаге атамана Степана Разина, то есть — мне, дозволяется ходить по морю — Каспию свободно, где и когда вздумается. Для воевод бумага. По этот городок я и не вспомнил, что он был когда-то важнейшим пунктом пропуска на Кавказе. Войска турецкого султана, шедшие на Персию, будут спрашивать разрешения на проход. Да-а-а… А вообще-то, это была отправная точка торгового пути из Индии в Европу. По долинам Прикавказья шёл тот «шёлковый» путь.

— И что мы с этого можем поиметь, кроме проблем? — подумал я. — Торговый путь в Восточную Европу — это хорошо, но ведь в Крыму сидит какой-то там Гирей! А путь идет через Темрюк и Керч. Как всё интересно, но мне-то что до этого? Как перевалочная база место так себе. Вода здесь «дерьмо» в натуральном смысле. Устье ведь. Ага…

— А зачем вы крепость тут поставили? В Сулаке вода чище. Хотя, и там её пить нельзя.

— Почему? — спросил Фрол.

— Потому, что туда выбрасывают отходы и стекает дерьмо со всех аулов, что стоят на реке. Её длина семьдесят пять английских миль и живёт там куча народу. Даже в горах.

— А Терек? — выпучил глаза Фрол, ни сколько не удивляясь моим познаниям. И братья и отец давно устали удивляться чему бы то ни было.

— А Терек в длину триста миль и рек в него впадает больше и по долине он течёт дольше.

— Поэтому и дерьма в нём больше, — продолжил Фрол заворожённо.

— Вы хоть не пьёте воду прямо из реки? Кипятите?

Фрол потупил взор.

— Отстаиваем, — произнёс он.

* * *

Глава 2

— Кровавого поноса ещё не было? — спросил я.

Фрол покрутил головой.

— Будет.

— Ну, чего ты опять, Стёпка, пророчишь? — недовольным тоном проговорил Фрол. — Пошли уже!

— Золото где? — спросил я.

— В моей избе, — ответил, случайно в рифму, Фрол.

— А кто в избе?

— Никого.

— Понятно. А сладкую соль с Яика привезли?

— С собой везём. У Никона на струге. Целый бочонок.

— Понятно. Не ели, случаем?

— Не, как можно. Ты же запретил!

— Я и воду некипячёную пить запретил, — буркнул я. — А вы, как кони, из каждой лужи горазды…

Я в сердцах сплюнул.

— Нам здоровые казаки нужны Фролка, а ты их не бережёшь.

— Да, как мне их уберечь, когда они меня не слушаются!

Я посмотрел на брата и вздохнул.

— Ладно! Разберёмся! Пошли к людям!

Казаки, что встречали, стояли на берегу и ждали. И среди них виделись знакомые лица.

— Сотники! Марков, Трохин, Кабызда, Люлька! — крикнул я, ступая на вдруг ударивший в ступню берег. — Качка, мать её! Соберите своих десятников и в круг! Прямо сейчас! Здорово, братцы!

— Здорово, атаман! Привет, атаман! Здрав будь! — послышалось радостная здравница от встречающих нас казаков.

— Как живёте-можете?

— Живём, как можем! — ответил старший Потап.

— Здрав будь, Потап! Не распустил своих товарищей? Не разучились они саблей крутить?

— Твою школу забудешь, — рассмеявшись, проговорил Потап, видимо, вспомнив Измайлово. — Ночами снится!

— Проверю, проверю завтра на утренней зарядке. Или расслабились тут, без атамана? Вольница?

Я тоже разулыбался, увидев ещё знакомые лица.

— Рад вас видеть, братцы, — с искренним чувством высказался я. — Живы, чертяки. Распугали калмыков?

— Распугали, атаман, — крикнул ещё один казак.

— О, Ванятка! — крикнул я. — И ты здесь⁈ А что не на Волге?

— Зацепило стрелой меня. Да, тут почти все подраненные.

— А-а-а, госпиталь у вас тут? Тяжёлые у вас есть?

Ванятка, казак лет тридцати коротышка с растрёпанными волосами и в длинной рубахе без пояса, который он держал в руках, без штанов и босый, посмурнел.

— Уже нет тяжёлых… Помёрли…

— Понятно. А мы лекаря привезли английского. Зря, что ли?

— А, и хорошо, что привезли. Лечить есть кого! У меня рана не заживает уже третий месяц.

Ванятка сунул вперёд левую руку, перевязанную выше локтя почти чёрной от грязи тряпкой.

— Да-а-а… — вздохнул я. — Учить вас ещё и учить… Пошли в круг.

Пошли… Вошли в ворота и продвинулись к центру двора. Десятников вокруг меня встало много. Сотники стояли поодаль. Их я в круг не звал.

— Вот, что, братцы. Слушать меня! Если увижу, что кто-то пьёт сырую воду, сниму с десятка и понижу жалование. Воду варить и пить только такую. Прежде, чем что-то совать в рот, руки мыть с мылом. Если кто в десятке заболеет, пеняйте на себя. Запорю вас! Вы меня знаете. Услышали все?

— Услышали, атаман. Услышали. Знаем, атаман!

— Эти, вон, тоже знали, да видимо, забыли. Грязные ходят, как свиньи.

— В такой реке не помыться, — сказал кто-то.

— Правильно говоришь! А они её сырую пьют!

— Тьфу, — сплюнул снова я, а сам подумал. — Плохое место для городка выбрали. Другое надо искать.

— Устраивайтесь на постой!

Десятники разошлись.

— Теперь вы, — позвал я сотников. — Вода здесь плохая. Её отстаивать в бочках, кипятить и только тогда пить.

— Ты постоянно говоришь нам об этом, Степан Тимофеевич, — недовольно скривившись, буркнул Люлька, казак-сотник, пришедший на Дон из Запорожья. — Мы же не мальки!

— Повторяю и буду повторять, — спокойно произнёс я. — А вам надо слушать и исполнять. Нет? Вот Бог, а вот порог. В сотниках никого не держу. Особенно говорливых. Это мои казаки, а вы мои командиры и на том целовали кресты.

— Да, мы ж за тебя, Степан. Сказано же! — так же спокойно, как и я, произнёс Никола Кабызда.

— Спрашивать с вас за воду буду строго. Вы все про кровавый понос знаете не понаслышке. И теперь знаете, почему от воды люди умирают. Остальное всё по плану. Привал трое суток. Организовать дежурства совместно с городовыми казаками. Приступайте.

Все разошлись.

— Суров ты, брат, — произнёс Фрол. — Я так не могу. А у тебя, как так получается, ума не приложу?

— Ага, — подумал я. — Покомандовал бы ты цехом на судостроительном заводе в Ростове-папе десять лет, научился бы «людями руководить». Особенно, когда денег на зарплату не хватает.

— У меня есть цель, и ты её знаешь, — сказал я. — Пошли в избу. А с водой надо что-то решать. Там дальше в сторону Дербента есть хорошие и чистые реки. Что там не поставили городок?

— Пробовали. Там Сукрай-шевкал хозяйничает. Ни шаху Персии, ни османам не подчиняется. И нам не дал ставить городок у ручья. Хорошая там вода. Даже набирать не даёт. Поставил пост и не даёт.

— Сукрай-шевкал? Это кто такой?

— Тарковский правитель. Он хозяин земель от той реки, на которую ты указал, и почти до самого Дербента.

— Так может, э-э-э, его сначала сломим? — заинтересовался я.

— Крепко сидит в горах. Там, говорят, у него со всех сторон родники льются. Они охраняют их пуще зеницы ока. Ни османы, ни персы не могут сломить.

— Да? — удивился я. — Интересно. Ну, ладно. Посмотрим. Сначала с воеводой царским повстречаемся. Там видно будет.

Я прикинул по «карте», что «сформировал» у себя в голове, и понял, что это именно то место, на которое у меня чешутся руки. Мы с друзьями останавливались на берегу Каспия именно у той речки, про которую я сказал Фролу, а он сказал мне. А та река протекала в горах мимо городка с каким-то замысловатым названием, похожим на «Степанокерт». Что-то типа «Карамурза-керт». И — да, местные говорили про огромный, по их словам, родник. Что такое «огромный родник», я не представлял и особо не обратил на их слова внимание. Друзья ещё что-то рассказывали про те места, но я толком не слушал. Мы загорали и отдыхали на море, катаясь на большом трёхпалубном катере, и отдых был шикарен. Не до того мне было. А зря. Бог, как я сейчас понял, не даром даёт тебе жизнь. За всё надо платить. Да-а-а…

Скоро запахло из казанов жаренным мясом, луком, морковью, чесноком, другими специями… Варили плов. Много плова. Я не скупился. Денег хватало. Что их солить, что ли? Оттого ко мне в команду шли не только с Дона, но и из дальних деревень и городков. Из-под Новгорода шли, когда узнавали, что люди Степана Разина хоть раз в месяц, но едят плов. На запахи в Измайлово поначалу сходились со всей Москвы люди, и нищие, и обычные горожане. Просто понюхать, ибо на сам остров не пускали никого. И нищих тоже не привечали. Без корки хлеба не оставляли, но и не потчевали.

Те черносошные семейства, чьих кормильцев казаки забили до смерти во время бунта, переехали на проживание в Измайловскую деревню, а потом они все поголовно записались в холопы. Бабы-вдовы «переженились» на казаках. Сначала греховным браком, а потом и церковным. Но это было после.

Крестьян я не обирал. Еды нам с казаками хватало. Ловили рыбу, били зверя, птицу, выращивали овощи. Выжгли поруба, на которых заготовляли древесину, под посевы. Одного участка хватало, как говорили крестьяне на три-четыре года. За это время тот участок, что под паром, должен был зарасти кустарником и иной древесной порослью. О так по кругу. Урожай на гари получался богатый. Я, в первый раз увидев пшеницу и рожь, стоящую стеной, сквозь которую собака пробежать не могла, сам остолбенел.

И никакие удобрения не были нужны. Хотя под картошку рыбу крестьяне клать продолжили и следующий урожай ожидался лучше, так как всю мелкую картошку мы поели, оставив самую крупную. Вместо удобрений мы использовали мочевину, которую приказал собирать с каждого семейства и выделил специального человека с телегой и большой бочкой.

Крестьяне, привыкшие собирать селитру, не роптали и собирали «удобрение» и «жидкость для размягчения древесины» исправно. Более тяжёлый продукт пищеварения собирать я не рискнул, но рекомендовал крестьянам сваливать его в компостные ямы и пересыпать торфом, который добывали на местных и Яузовских болотах.

Царь Алексей Михайлович удивился, когда я попросил его дать мне разрешение на землях, не пригодных к пашне, добычу торфа. Торф, между прочим, и в эти века горел и весьма досаждал москвичам.

— Зачем тебе этот «торф»? — спросил государь.

— Но ведь он дымит! А если его выкопать, туда соберётся вода, а значит и гари не будет.

— Э-э-э… Тебе это зачем? Се — земли чужие. Тебе не отойдут.

— Ты, главное — разреши, государь. Даже не разреши, а прикажи сделать в тех землях проотивоогневые полосы. Не… Противопожарные рвы.

Тогда я, глядючи на пофигительское отношение царя к торфяникам, попросил внести в указ не только Яузовские торфяники, но и все другие в Московском округе. Царь согласился, а дьяк вписал.

— Да, пожалуйста, — пожал плечами Алексей.

После этого я настроил работников резать торф брикетами, для чего кузнецы отковали специальные пилы, тяпки, лопаты, и свозить его на особый склад, где торф сушили и использовали для топки изб, землянок и даже кузнечных горнов. Царь потом обозвал меня моим же любимым словечком «ухарь», и это мне было весьма лестно.

Мало того, мы наладили прессовку брикетов и их продажу горожанам. Поначалу, покупали одни голландцы и иные немцы. Потом пошёл слух, что раз немцы покупают, то это — ладное топливо. Торф горел намного жарче дров, но в специальных печах, которые сразу собрали себе сначала голландцы, а потом и высший слой московского общества. Так мы приобщались к Европейской цивилизации.

В измайловском «колхозе» были введена система учета трудодней, на которые потом выдавалась продукция, или деньги после её реализации. Измайловский народ не голодал и слух об этом распространялся, как степной пожар. Тоже стали говорить и про Ахтубинские поселения. Но это уже старались мы, распространяя были и небылицы про тамошнее изобилие. Особенно про изобилие соли.

* * *

Сидел, задумавшись над второй миской горячего плова, поглядывая в серебряный кубок с красным вином, что выдавили в том году из нашего винограда на Ахтубе.

Еще когда был жив царь Михаил Фёдорович, я попросил разрешить взять черенки винограда из его сада в Астрахани с целью попробовать посадить его в Измайлово. Черенки обрезали осенью и, связав пучками, заложили в бочки привезли в Москву. Здесь я хранил их до конца февраля, когда замочил их водой на трое суток, прорастил… Хе-хе… И так далее, по списку. Через три года, то есть, в прошлом году, на Ахтубе был такой урожай винограда, что казаки надавили десять бочек вина. В Измайлово виноград зреть отказывался. Кхе-кхе… Ибо, нефиг… Царю и того винограда на стол и вина, что в Астрахани давили, достаточно, а у меня не было. Теперь есть.

Вот его мы с казаками и пили, сидючи в казачьем «круге» в Кизлярском городке. Наползла ночь. Звёзды высыпали, словно небесное просо.

— Спой, Стёпка, — попросил Фрол. — Тоскливо, что-то. Про Стеньки Разина челны…

— Ха! Нашёл весёлую песню! — грустно рассмеялся я. Придавила и меня ночь чужая.

— Другую спою. Неси барабан.

— Так, здесь давно. Как же без него на братчине?

— Тогда начинай.

— Вон, пусть Леший стучит. У него ладно получается. Леший, стучи!

— Как стучать? — тут же откликнулся, словно ждал команды. Я огляделся. И другие казаки притихли. Я всегда пел на братчинах. А товарищи подхватывали. Они уже много моих песен знали, но сами не начинали.

— Лови ритм! — сказал я и запел:

— Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… Лай-лай-лай-ла-а-а… Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а…

Под зарю вечернюю солнце к речке клонит,

Всё, что было — не было, знали наперёд.

Только пуля казака во степи догонит,

Только пуля казака с коня собьёт.

Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… А! Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… А! Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а

Из сосны, берёзы ли саван мой соструган.

Не к добру закатная эта тишина.

Только шашка казаку во степи подруга,

Только шашка казаку в степи жена.

Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… А! Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… А! Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а

На Ивана холод ждём, в Святки лето снится,

Знай «махнём» не глядя мы на пургу-метель.

Только бурка казаку во степи станица,

Только бурка казаку в степи постель.

Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… А! Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… А! Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а

Отложи косу свою, бабка, на немного,

Допоём, чего уж там, было б далеко.

Только песня казаку во степи подмога,

Только с песней казаку помирать легко.

Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… А! Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а… А! Э-э-э-й! Лай-лай-лай-ла-а-а

Потом пели «Ойсу», «Стеньку Разина», «Ой, да не вечер». Долго над заливом раздавались русские песни.

* * *

— Они пели!

— Что⁈ — спросил воевода, выпучив глаза.

— Песни!

— Какие песни⁈

— Казачьи. Вроде наши, но и не наши. Наши другие песни. А эти, как мёд сладкие.

— Какой мёд? Ты, что несёшь⁈

— Вкусные песни, воевода. Словно мёд лились. Слушал бы и слушал, такие сладкие.

Венедикт Андреевич нахмурился.

— Значит, там остановились? На Кизляре?

— Там, князь. На Кизляре! Даже разгрузились. Бочки выгрузили, мешки. Плохо было видно. Смеркалось.

— Ладно! Ступай, дурак!

— Слушаюсь! — рыкнул здоровенный детина, одетый в одежду стрелецкого сотника.

— Стой!

Сотник замер.

— Так, много их, говоришь?

— Сотен пять есть.

— Ладно, ступай. Скажи, чтобы стремянной вам по чарке водки выдал.

— Благодарствую, княже!

— Ступай!

Вениамин Андреевич ждал меня уже месяц, а я взял и не поехал сразу сюда, а застрял сначала в Царицыне, а потом в Астахани. И воеводе Горчакову было интересно про Московские дела, и, особенно, про бунт послушать, и наместнику Репнину. В качестве подарка каждому привёз по небольшому портрету молодого государя и его повеление дождаться подмен и ехать в Москву, «где предстать под светлы очи».

* * *

Такой же указ я вёз и для Оболенского, но я его ему теперь не отдам, ибо имею но то государево волеизъявление. Появилась у меня шальная идея, на счёт этого царства, как его… Ка-ра-тыр-пыр-кента. Союзников искать надо, а лучшего союзника, чем правитель, который сопротивляется и персам, и османам, по-моему, не найти. Да и вода у него, хе-хе, вправду, хорошая. Лучшая вода в Дагестане, честное слово, понимаешь!

Придётся тебе, князь Оболенский, потерпеть ещё немного. Вот, если не получится, с Ка-ра-тыр-пыр-кентом, тогда я сменю тебя.

К воеводе мы с Фролом и Байрамом поехали с раннего утреца. Солнце над морем в июле встаёт ранёхонько. Во так ранёхонько мы и поплыли на шхуне вверх по течению, затемняя Терек тенью своих парусов. Крепость оказалось, стоит совсем рядом, метрах в ста. Оказалось, что именно там в Терек впадает ещё какая-то река. Тоже довольно обильная, но порожистая. Между Тереком и этой рекой лежало то ли луг, то ли болото, густо поросшее осокой, камышом и другими травами и цветами. Виднелись фиолетовые и жёлто-белые ирисы.

Я «бахнул» пушкой, демонстрируя, что на борту особа, приближённая императору. О том Алексей Михайлович учредил особый указ. Ежели один выстрел — то посланник, сдвоенный — высокий посланник, тройной выстрел — сам государь пожаловали. Всем приседать и делать «ку» три раза.

На холостой выстрел по нам чуть было не ответили боевым, так как у орудий вдруг забегали, засуетились и запалили поджиги. Только ожидание команды воеводы, который команду стрелять не дал, нас спасло. Не было бы воеводы, отстрелялись бы по нам пушкари от всей души. Не привыкли ещё русские воины на выстрел другую щёку подставлять.

Появившийся на стене воевода, замахал руками в сторону артиллеристов и от них наконец-то прозвучало дружественное: «Бах!», окутавшее стену белым дымом.

Глава 3

— Тут можно купить хорошего коня и дорогое персидское седло и сбрую с каменьями? — спросил я.

— Для чего? — улыбнулся князь-воевода.

— Для подарка.

— Для подарка… — задумчиво произнёс Оболенский. — Так, иного письма от государя у вас для меня нет?

Я отрицательно покрутил головой.

— Тогда, э-э-э, есть у меня и сбруя, и седло. Тоже для подарка берёг, да, когда ещё удастся подарить? Добуду ещё, даст Бог. Однако… Э-э-э… Шахские вещи. Шли персидским караваном в дар турецкому султану.

Воевода замолчал.

— Дары шаха — султану? — удивился я. — Как они оказались у вас?

— Хм! — улыбнулся Оболенский. — Они их потеряли в горах. Сильно спешили обратно.

— Богатые вещи? — я почувствовал удачу. — Я бы все посмотрел. Не только седло и упряжь.

— О-о-о! Всё вместе будет очень дорого стоить.

— Можно посмотреть?

— Отчего же нельзя? Посмотрите. Пойдёмте. Они, естественно, в казне хранятся.

Вещи были царскими. Как такие надевать-то? Каменья осыпали всё. Все свободные и не трущиеся места. Попона была обшита галунами из настоящей золотой нити. В вещах имелся полный шахский наряд, просто усыпанный драгоценностями. И весил он килограмм двадцать. В сундуке лежал меч с богатейшими ножнами.

Сердце моё обмерло, но вида я не подал и продолжал дышать ровно.

— Вы, князь, спокойны, — с удивлением мотнул головой воевода. — Я… Я не могу смотреть на это чудо с холодным сердцем. Именно потому я жажду избавится от него. Таким может владеть только государь.

— Вот и подарите.

— Я готовил для одного, а придётся дарить другому. Это как-то, э-э-э, не правильно, вам не кажется?

— В казне много такого лежит.

— Вы ходили в царскую казну⁈ — удивился Оболенский. — Хотелось бы мне хоть одним глазком заглянуть туда.

— Вы бы ничего не увидели, — улыбнулся я. — Всё лежит в сундуках.

— И это чудо тоже ляжет в сундук, — задумчиво проговорил воевода и посмотрел на меня. — А вы, князь, какому государю хотите подарить? Не Алексею Михайловичу, часом?

— Я и персидский подданный тоже…

— Неужели, шаху Аббасу Второму. Ха-ха! Вот он удивится, если узнает свои подарки!

— Думаю, шах даже и не знает, что намеревались подарить султану. Скорее всего, он сказал: 'Возьмите моё самое дорогое платье, саблю и седло и отправьте султану. Думаете, шах помнит все свои драгоценности? Как и наш государь, кстати.

— Наверное-наверное… Так, возьмёте?

— Боюсь, у меня, и вправду, не хватит на это денег. Если только сейчас вы возьмёте часть, а потом мы рассчитаемся. Готов написать закладную. Хотя… Что это я? Сколько стоит?

— Э-э-э… Если за пятнадцать тысяч и сразу?

— Кхе-кхе… Кто же в поход такую сумму берёт. Если бы я шёл нанимать армию тысяч в десять сабель, тогда — да. У меня с собой только тысяча рублей золотыми английскими фунтами. Э-э-э… Шестьсот пятьдесят фунтов.

— Э-э-э… Прилично, но явно не достаточно. Но и верно! Кто же в поход берёт деньги? Их в походе добывают.

— У меня войско. Моё, прошу заметить, войско. Его надо содержать. Это, по сути, -войсковая казна.

— Вся? — заинтересованно спросил Оболенский.

— Не вся, — усмехнулся я.

— Хорошо живёте, князь. И вам государь позволил вывезти столько золота?

— Нет. Вы же знаете про запрет. Это золото моей семьи, оно было здесь в Персии.

— Хорошо, когда где-то есть семейное золото, которым можно воспользоваться в нужный момент. То есть, если я правильно понял, можно рассчитывать на наш расчёт здесь? Когда я ещё попаду в Московию? А за такие деньги можно купить много чего попроще. Или на Отечестве землицы…

— Конечно можно, — подтвердил я его «догадку». — Тут и рассчитаемся. Думаю, к концу года — точно.

— А пока можно и тысячу взять. На остаток я напишу закладную.

Я прикинул. Шестьсот пятьдесят фунтов, это — десять килограммов золота. С пятидесяти килограммов самородков должно получиться сорок пять килограммов. Херня! И тут меня словно током ударило.

— Э-э-э, князь, а не возьмёте ли вы золотыми самородками. Фунтов у меня осталось не так уж и много, а вот золото есть.

— Персидское золото — хорошее золото, — проговорил, приподняв правую и нахмурив левую брови. — Но, что я буду с ним делать?

— Как это что? Переплавите, хотя бы и в Дербенте. Мои казаки и я сопроводим вас и поохраняем. Чтобы ваши стрельцы ни о чём не догадались. Золото при переплавке теряет десять процентов. Я отсыплю его на сорок процентов больше. А ювелир вам, к тому же, подтвердит чистоту самородков, сам отольет слитки, а может и отчеканить монету.

Меня почти трясло от предвкушения победы. Зачем мне возиться с этой недоделанной бурой, которую казаки насобирали на солёном озере Индер, что находится в пяти километрах от Яика. Это крупнейшее месторождение боратов[1], то есть солей «Бора». Воды озера содержат соли высокого качества с содержанием калия, брома и бора. Добывают и пищевую соль. Сочетание бора с простой солью и даёт, при некоторых манипуляциях нужную мне для расплава золота «буру». Но ведь эти манипуляции ещё надо сделать. А начнёшь делать, — что-то заподозрят казаки. Мне для этого нужна кузня. А что может в кузне делать парень, не стуча молотком. Правильно — колдовать. Или что-то плавить…

— Короче, — сам себе сказал я, а внешне мило улыбнулся.

— Вы очень странный молодой человек. Приезжаете из Москвы с грамотой от царя и царскими полномочиями. Привозите такую парсуну государя, каких мне ещё видеть не доводилось, а, поверьте, приходилось видеть всякие. И я знаю, что эту парсуну написали вы. Вы — наследник шахского трона! И вы сорите золотом. С вами интересно и выгодно иметь дело! И, хотел спросить, вы, часом не планируете стать шахом? Если да, то не возьмёте ли вы меня в воеводы?

Я невозмутимо смотрел и слушал Оболенского, понимая, что у меня всё почти получилось.

— Вы это серьёзно? — спросил я.

— Что, серьёзно? Про трон шаха, или про моё воеводство?

— Про воеводство.

— Кхэ-кхэ-кхэ! — закашлялся Оболенский. — Значит про трон шаха, это — правда?

Я ему не ответил.

— Тогда и про воеводство — правда. Я уже свыкся с этими местами. Вода здесь, правда, — жуткая дрянь. Приходится возить с другой реки, что с гор течёт. Сулак называется. Вот там чистая вода.

— Почему там городок не поставили? Там по всей реке поселения кумыков. Места нет свободного. И она считается владением правителя Карабудахкента Сукрай Шевкал.

— А воду набирать можно?

— Воду набирать можно, но кумыки сильно недовольны. Сухрай зело борз, как говаривали наши пращуры. Пытается договориться с местными, чтобы закрыть наш городок. Обещает им свою защиту от всех. Но местные, слава Богу, ему не верят.

В подарок я передал воеводе своего вина, чем немало удивил Оболенского. Из царских Астраханских виноградников нельзя было взять ни ягодки. Сие было чревато казнью. А тут я привожу с Волги своё. Естественно, воевода угостил меня и местным вином. Оно оказалось более терпким. Честно сказать, мне моё показалось вкуснее.

С поездкой в Дербент решили не откладывать. Воевода попытался переложить «суету» с переплавкой золота на меня, но я сослался на то, что не хочу к себе привлекать внимание персидских властей и готов побыть временно техохронителем. Всё равно, передавать ювелиру сразу весь объём самородков нельзя. Вряд ли он сможет переплавить все четырнадцать килограмм золота. Я полагал, что он сможет за раз переплавить будет максимум пол кило. Плюс чеканка монет…

— А вот после первой партии, я смогу приходить от вашего имени.

— Что ж, — благоразумно, — согласился Оболенский. — Тем более, что меня в Дербенте знают. Покупал я там, кхэ-кхэ, драгоценности у одного, кхэ-кхэ, ювелира.

Глаза Оболенского при этих словах блеснули, а по лицу пробежала странная гримаса.

— Какие-то более тесные контакты связывают вас, — подумал я. — А не сбываешь ли ты через этого ювелира награбленное? Или приобретаешь «бумаги» на нажитое «непосильными трудами»?

Отправиться в Дербент мы с Оболенским решили на следующий день. Этим же днём мы на шхуне сплавали на речку Сулак и дерзко войдя в устье, мы прошли на парусах и вёслах довольно далеко. Ширина и глубина, двести и четыре метра соответственно, позволяла. Течение было совсем слабое, а вода почти пресная.

Кумыки, сбежавшиеся на берега, что-то кричали ругательное, отчаянно махали руками и палками, швырялись камнями и изредка постреливали в нас стрелами из луков, падающими в воду. Мы проплыли вверх по реке метров семьсот, когда глубина сократилась до двух метров, а вода стала совсем пресной, набрали воду в бочки, развернулись и вышли. Я понимал раненых казаков, которых привезли сюда и которым совсем не хотелось конфликтовать с местным населением. Конфликту они предпочли пить грязную воду реки, протекающей многие километры по илистой и глинистой долине через многочисленные селения.

— Постарайся договориться с главой общины, — сказал я вечером Фролу. — Предложи платить им за воду, э-э-э, да хотя бы мёду. Бочка мёда за год водопоя.

— Пробовали, Стёп. Они просят две, а не даём две, просят три.

— Понятно. Недоговороспособные… А может, расхерачить их просто из пушек? Зайти всем флотом и отстреляться бомбами.

— Кумыков много. Они разбегутся, потом соберутся и сами вдарят. У воеводы спроси. С ними лучше жить мирно. Ни османам, ни персам не покоряются, а они много раз пытались. Да и воевода царю пожалуется. Он тебя должен был предупредить, что кумыков задирать запрещено царским указом. Предупреждал?

— Предупреждал.

— Ну, вот! А ты: «вдарим».

Хорошо посидели и в этот вечер. Тоже с вином, но только местным, и тоже с песнями. Казакам нравилось, как я пою. Голос у Стёпки был звонкий, но с уже проявившейся юношеской хрипотцой.

— Ты сходи к ним ещё раз и скажи, что приехал я, наследник шахского престола, и поить меня теми помоями, что текут в Кизляре, — в падлу. И что они видели, какие у меня корабли. И это только три из многих. И вообще, я пришёл здесь править, а не помои пить. Завтра отплывать стану, оденусь в плате шаха и мы снова пройдём вверх по реке, и, якобы, наберём воды. Спросят, куда отправился, скажешь, — на переговоры с шахом Аббасом.

— Одежду ты прикупил дорогую, — без одобрения в голосе сказал Фрол и покрутил головой. — И что тебя повлекло в эту Персию. Торговали бы по тихой…

— Если бы не я, вы бы сейчас рыб в воде, или червей в земле кормили. А так, из серебряных кубков доброе вино пьём. И безо всякой свары. Щиплем купцов, и никто не догадывается, что богатства наши не только из-за торговли. И порядок на Волге и Каспии, это наш порядок, Фрол. Правда на Каспии — это только начало. Много ещё надо сделать. Надо делать так, как я скажу. Ферштейн?

— Ферштейн-ферштейн… А что такое «в падлу»?

Я хмыкнул.

— Не вместно, значит! — пояснил я. — Падла, это — падаль. То есть…

— Понятно-понятно… Плохое какое слово. Польское, наверное. Только у ляхов такие мерзкие слова с языка сходят. Не говори так больше, Стёпушка. Не уподобляйся Ляхам.

— А ты им скажи именно так, как я сказал. Не поймут так и разъясняй по-моему. Скажи им, что если они считают первого наследника шахского престола за падаль то скоро убедятся в обратном. Много не говори. Два-три слова и всё. Главное, чтобы поняли смысл, кто к ним на землю уже пришёл, как гость и друг, и кто говорит с ними пока по доброму. Понятно?

— Понятно, Стёпушка. Но про падаль, это лишнее. Нельзя самому себя так называть. Им только подскажи. Так и прилипнуть слово может. Что они поймут, кто знает?

Я подумал и понял, наговорил чёрте что. Да-а-а, это я, хэ-хэ, погорячился. Спорол, так сказать, чушь. Ага… Штирлиц порол чушь. Чушь, хе-хе, постанывала… Видимо, это вино на юный организм так действует. Туманит разум и будоражит кровь.

— Пьяный я, что ли? — удивился я, разглядывая звёзды в кубке с вином.

— Да! Ты прав! Про падаль не говори. Что-то меня-я-я… Я прямо здесь лягу.

— Комары не заедят? — спросил Фрол.

— Да и пох…

Я прилёг на баранью бурку и ушёл в небытие.

Несколько раз за ночь проблевавшись, утром я был как огурец. В первые я позволил перебрать с вином. Моё послабее будет. Хе-хе… Да-а-а… С почином тебя, Степан Тимофеевич. Эх, молодо-зелено!

Обмывшись в кадке чистой водой, набранной из «хорошей» бочки, я надел маскарадный костюм шаха и предстал пред казаками, у которых отпали челюсти. Все уже были готовы к отплытию и даже десятиметровый кораблик воеводы стоял на якоре в устье Терека.

Мы на утреннем бризе заскочили в Сулак прошлись вдоль берегов, набрали несколько бочек воды, развернулись и степенно выкатились в залив. Я стоял на носу и сверкал драгоценностями в лучах восходящего солнца. И драгоценности аборигенами были замечены, ибо стояли они, в отличие от прошлого раза, совершенно недвижимо и безмолвно, как и я. Они смотрели на меня, а я смотрел на них, разглядывая в подзорную трубу. Когда я смотрел на кого-то, тот словно чувствовал мой взгляд, начинал нервничать, суетиться и убегал. Может аборигены думали, что это у меня такое ружьё? Ну, да… Труба была достаточно длинной, чтобы быть похожей на ружьё.

Когда мы вышли вслед за корабликом под командованием Оболенского из залива, я снял драгоценную чалму и верхний парчовый халат, усыпанный рубинами, сапфирами и изумрудами и уложил вещи в сундук, который на корабле назывался рундуком. Приходилось перенимать британско-голландские, мать их, флотские традиции.

* * *

Я узнавал не побережье, а горы, начавшиеся от города Махачкала, который и теперь имел примерно те же размеры, что меня сильно удивило. Далее, через двадцать одну с чем-то милю, я увидел чистейшую, весьма обильную и бурную речку, вытекающую из пологого ущелья и мне вспомнилась фотография, висевшая у меня на стене в шикарной стальной рамке.

Прикинув расстояние от устья до сопок я присвистнул.

— Ни хрена себе сколько грязи с сопок намыло почти за четыреста лет. Да тут километров пять не хватает.

Именно эта река вела к Карабудахкенту, как правильно назвал этот город Оболенский, где сидел Сукрай Шевкал и правил своим, хоть и маленьким, но независимым государством. Как он между тремя силами лавирует? Не понятно. Может, потому, что между трёх сил? Две бы его задавили, а так, третья постоянно мешается.

— Вот туда мне как-то надо попасть, — подумал я. — Ничего, погоним волну, глядишь и докатится до Сукрай Шевкала. Мы плыли вдоль берега и я понимал, что не такие уж и маленькая у этого правителя страна. По побережью восемьдесят миль, а в глубь сколько? Явно больше. Как Приморский край, наверное. А это — до хрена.

Дербент меня тоже поразил отсутствием куска побережья примерно в два километра шириной. Тут Дербент представлял из себя крепость, стоящую на холме, 'частный сектор, раскинувшийся вправо и влево по берегу моря и порт с причалами открытыми складами и амбарами. Однако, масштабом Дербент поражал. Город был разделён стеной, спускавшейся от крепости до самого берега моря. На берегу стояла квадратная крепостная башня.

Мой начальник охраны Байрам встал на колени и стал молиться. Я предлагал ему вернуть его и его семейство — Байрам обзавёлся двумя детьми — в Персию, обещая хорошие «подъёмные». Но он ещё раздумывал. Его жена с детьми плыла вместе с нами и сейчас тоже стояла на палубе и тоже молилась. Дети находились в каюте с одной из молодых персиянок, что мне привёз Тимофей, а я подарил Байраму.

— Знаешь, какая мне пришла мысль, Байрам? — сказал я, когда тот поднялся с колен и повернулся ко мне, ожидая приказаний. — Я куплю в Дербенте дом и мне будет нужен в нём управляющий. В Дербенте можно купить дом?

— Лучше построить новый, — сказал, вздыхая Байрам. — Ты специально заговорил о доме? Чтобы я быстрее сделал выбор?

Я пожал плечами.

Глава 4

— Я жил за теми стенами, — он поднял руку и указал на крепость пальцем. — У меня был большой дворец и я управлял этим городом. Теперь ты предлагаешь мне в этом городе дом и стать в нём его управляющим? Хотя это всё условности, но это для меня унизительно.

— Тебе надо смириться с тем, что ты уже не султан этого города. Ведь султан переводится как «управляющий». Если бы тебя сняли с султанства, чем бы ты занялся?

— У меня бы было столько денег, что я смог бы построить такую же крепость вон на той горе.

Я хмыкнул. В моём времени на этом месте стояла крепость-новодел под старину очень странного вида.

— Ты не смейся, Степан Тимофеевич.

— Да, кто ж тебе даст там построить крепость? — спрятав улыбку, спросил я.

Бывший султан Дербента немного помолчал и сказал.

— Это моя земля. Видишь, там, на южном склоне нет даже виноградников. А знаешь почему?

— Почему?

— Потому, что хозяина земли сейчас нет.

— Интересно, — произнёс я. — Твоя земля? И в чём же дело? Строй на этом месте. Возьми мои деньги и строй. Пусть это будет не мой дом, но ты же меня из него не выгонишь, если я приеду к тебе в гости? Выделишь мне гостевую избу?

Байрам смотрел на меня настороженным и напряжённым взглядом, потом сказал:

— Ты, точно не шутишь! Ты странный человек, Степан. Ты не от мира сего. Ты столько сделал для меня…

— Стоп! — остановил я его. — Я делаю не для тебя. Всё что мной делается, делается только для меня. И мы с тобой на эту тему уже говорили. Сейчас то же самое. Мне здесь нужен дом и человек, который мне бы помогал. На себя его купить у меня пока не получится. А дом нужен. Думаю, он и для торговли пригодится.

— Я понял тебя. Там в ущелье мне уже построили, в своё время, колодцы. Не думаю, что они иссякли. Колодцы всем нужны. Там тоже моя земля, ведь я хотел тут остаться навсегда. Тут хороший климат и отлично растёт виноград, а на базаре дешёвые товары со всех сторон света.

— Мы долго обсуждаем простой вопрос. Сейчас уже будем вставать на якорь. Тебе дать деньги на строительство дома?

— Спасибо, эфенди. Позволь мне подумать?

— Думай, — согласился я. — Это твоё право. На брашпиле! Якорь за борт! Всем стоять на местах! Парус долой!

Мы встали на якорь со стороны северной части города и к нам сразу заскользили две небольшие, но многовесельные галеры. Разговор с таможней был коротким. Узнав, что мы в Дербенте ничем торговать не будем, а сойдём на берег только ради посещения ювелира и других лавок, перс взял с меня один аббаси за якорную стоянку, причём он удивился, что я, московит, расплатился именно золотым аббаси, а не московскими деньгами. Ведь ни золото, ни серебро вывозить из Московии не разрешалось. Хотя, вывозили, конечно.

Рассчитавшись, мы пересели на одну из крутившихся рядом с кораблём лодчонку, и переправились на берег.

— Сколько взял? — спросил Оболенский.

— Один золотой.

— С нас два шаха. Товар с собой? Пошли за мной.

Мы дошли до стены, разделяющей город, и пошли вдоль неё. Удивительно, но и стена и ворота в ней были похожи на те, что видел я. Через одни ворота люди и повозки входили, через другие выходили из этой части города. Никакой толчеи не наблюдалось.

— Мы пришли, — вдруг сказал Теркский воевода, показывая на солидный трёхэтажный дом перед которым находился городской фонтан.

— Солидно, — подумал я.

— Это монетный двор, — сказал Оболенский.

— О, как⁈ — удивился я. — Что же вы не сказали, что ваш знакомый и есть главный чеканщик Дербента?

— Не-нет, что вы. Он простой ювелир. Просто, он чаще находится здесь, помогая сыну, который и есть — главный чеканщик Дербента.

— Понятно, — усмехаясь, произнёс я. — Что прыг-скок, что скок-прыг — разницы нет.

Вовнутрь нас, как и ожидалось, не пустили, но попросили подождать у фонтана, чтомы и сделали с большим удовольствием. Припекало изрядно и вокруг фонтана собирались люди. Они, с благодарственной молитвой подставляли под чистые струи куски ткани, платки, шарфы, и обтирали лица, иногда снимая головные уборы. В основном это были тюрбаны или чалмы, но были и «простые» шапки, вроде суконных колпаков и бараньих папах.

Ткань мочили, отжимали, вешали на шею, бросали на нас заинтересованные взгляды, перебросившись тихими фразами, расходились.

— Сейчас от султана люди прискочат. Меня тут некоторые признали. Когда же выйдет это треклятый Сухроб?

Я был одет не в те драгоценные одежды, но, по персидским критериям, не бедно. А вот воевода вырядился в свои самые дорогие, наверное, одежды: кафтан, рубаху, шаровары, сапоги. С нами был десяток лучших и надёжных казаков, вооруженных и обвешанных оружием, словно новогодняя ёлка игрушками.

У каждого было по два пистоля в специальных кобурах, пристёгнутых ремнями к ногам, персидская сабля и кривой кинжал. Кроме того, с каждой стороны на поясе висело по два коротких прямых метательных ножа. Они-то и вызывали основной интерес и привлекали внимание граждан и гостей города Дербента.

За несколько лет некоторые казаки превратились в отличных телохранителей и специалистов по разного рода убийств, как явных, так и тайных. К тайным я отношу убийство купца Никитникова, который начал распространять промен я разные, весьма неприятные и не выгодные мне слухи. Его, как я уже говорил, вместе со слугами, ликвидировали по дороге из Москвы в Ярославль. Были ещё некоторые тайные операции, во время которых казакам приходилось переодеваться и изображать из себя разный люд, но о них, предпочтительно не распространяться. Скажу лишь о том, что и воеводу Горчакова пришлось ликвидировать по дороге в Москву, когда его в том году отозвали с Царицынского воеводства.

Воеводу с имуществом и казной сопровождали именно эти казаки, что охраняли сейчас меня. Но на них напали какие-то «воры» и «побили», забрав, и казну, и имущество, и воеводину и его слуг жизни. Алчный и коварный воевода просто сгинул, не добравшись до первопрестольной. Тут убивали так часто, что его проплывавший по Волге труп, наверное, не привлёк ни чьё внимание. Их можно было встречать по два штуки на день, если идти против течения.

Тимофей Разин к тому времени имел непререкаемый авторитет на Волге и славу доброго защитника купцов, да и «хулиганил» уже весьма редко. А потому истории про его «тёмные делишки», вдруг рассказанные кому-нибудь в Москве Горчаковым, могли бы принести Тимофею дурную славу, которая была не обязательна.

Я и сам изрядно натренировался. Не имея никакого опыта, кроме дворового и киношного, мне удалось методом проб и ошибок подобрать тренировочные комплексы, отично развившие моё и казачьи тела физически, и привили необходимые «современному» спецназовцу навыки.

Всё-таки моё детство прошло в многократных просмотрах фильма «Дракон появляется» и других «шедевров» с Брюсом Ли, «Доспехи Бога» и «Пьяный мастер» с Джеки Чаном. У меня был друг, который практически полностью копировал Брюса Ли. Полностью! И удары и силу! И всё по киношкам. То есть, у меня был пример из той жизни, когда я здесь планировал тренировки своего спецназа, испытывая упражнения сначала на себе.

Про концентрированный и максимально сильный удар я знал не понаслышке. Мы во дворе, насмотревшись фильмов, ломали на спор доски, бруски и даже кирпичи. А у меня дома имелись бамбуковые салфетки, которые скручивались и служили макиварой. Порой одного удара вполне хватало, чтобы выиграть в уличной драке. А порой не хватало. Да-а-а…

Но, это — очередное отступление.

Наконец из ворот монетного двора вышел старик лет пятидесяти-шестидесяти со сморщенным, как мочёное яблоко, красновато-коричневого цвета, лицом и голубыми глазами. Он был одет в белые многослойные одежды типа «балахон», в которых терялись и руки, и ноги.

— О! Это вы, достопочтимый русский воевода Оболенский.

Старик сделал ударение на второй букве «о».

— Давно вас не было видно. Говорили, что вы собирались в Московию?

— Мне нравится здесь, уважаемый Сухроб. Как ваше драгоценное здоровье? Как себя чувствуют ваши дети внуки и жёны?

— Хорошо! Всё хорошо, слава Аллаху! Ваше-то как здоровье, уважаемый князь Андрей?

— Тоже, слава Богу! — пафосно ответил Оболенский и перекрестил грудь двумя перстами, начиная от носа.

— Какое дело привело вас в Дербент? Неужели просто повидать старого Сухроба?

— Вы удивитесь, но так и есть. Это, — он представил меня. — мой торговый товарищ — князь Степан Разин. Он приехал прямо из Московии и кое-что привёз. Это кое-что я и хотел бы показать вам.

— Прямо из Московии? Степан Разин? Это известное для меня имя. И я не думал, что вы так молоды. Некоторые мои товары дошли до меня только благодаря охране, представленной этим молодым человеком.

Старик вдруг поклонился.

— Но до нас дошли слухи, что Степан Разин не совсем Московит? Так ли это?

— Не понимаю, о чём вы говорите, достопочтенный Сухроб, — удивлённо вскину брови Оболенский.

— Папаша, — не выдержал я, — пойдёмте в закрома?

А потом добавил:

— Туда, где мы сможем обсудить наше дело без чужих ушей.

Старик бросил на меня задумчивый взгляд и, молча развернувшись, пошлёпал своими туфлями без задников по мостовой, выложенной крупными камнями, примыкающими друг к другу рёбрами квадратных граней.

Дом ювелира был чуть меньше монетного двора, но не намного. Пройдя во внутренний дворик с миниатюрным фонтаном, мы расположились в тени огромных, стоящих в кадушках, фикусов. Отдав мимоходом распоряжение, принести нам по стакану воды со льдом, хозяин дома предложил нам располагаться там, где нам понравится и мы выбрали подушки под фикусами.

Воду принесли мгновенно и она, действительно, была со льдом. Вслед за ней принесли чайник, чашки, что-то сладкое в нескольких глубоких тарелках, лепёшки и виноград. Лепёшки и виноград всегда оправляли мои мысли к фильму «Кавказская пленница».

— Может быть, гости предпочитают холодной воде холодное вино? — спросил хозяин дома.

Оболенский посмотрел на меня.

— И вино тоже, — сказал я.

Принесли кувшин с вином.

Перед нами стояли небольшие столики, перед которыми мы расположились, сидя на коленях.

Попробовав угощение, мы перешли к вопросу, приведшему нас в дом ювелира.

— Степан Тимофеевич привёз мне золотые самородки, которые нужно переплавить. Возможно ли это? — спросил Оболенский.

— Лично вам? Кхм-кхм… Самородки? Кхм-кхм… Интересно. Только переплавить? Чеканить монету не надо?

— Да! Можно отчеканить, — подтвердил Оболенский и посмотрел на меня.

Поднявшись, я вынул из-за пазухи два кожаных мешка размером с кулак. В них было по семь килограмм золота. Оба мешка я поставил перед ювелиром. Они легли так тяжело и сочно, что Оболенский глядя на них непроизвольно сглотнул.

Придвинув один мешок и распустив шнурок, ювелир заглянул в него и хмыкнул. Притянул к себе другой, рассмотрел самородки с помощью лупы, но тоже не вынимая их и не прикасаясь пальцами.

Потом откуда-то достал пинцет и, выхватив из мешка один самородок, впился в него взглядом через выпуклое стекло.

— Да-да… Это хорошее самородное золото. Мы при переплавке потеряем всего пятнадцать процентов. Это — так называемое «Сибирское» золото. Его собирают где-то на реке Енисей. Мне уже доводилось плавить его.

— Да? — я удивился.

— Чинцы им расплачиваются. Песком, самородками… Или просят начеканить аббасов.

— Значит — хорошее золото? — жадно спросил Оболенский. — Сибирское, говоришь? Енисей? Это у нас, там, где Томск?

Кого он спросил, я не понял. Не меня же?

— Когда зайти за монетой? — спросил я.

— Сейчас у двора много работы. Придётся подождать, или могу купить у вас самородки, выдав персидские деньги.

Я хмыкнул и посмотрел в стариковское лицо, пытаясь заглянуть в его голубые честные глаза, но Сухроб сидел, и казалось, что дремал.

— Хитрый дед, — подумал я. — Вместо чистого золота хочет втулить нам сплав. Хотя… Чтобы отчеканить монету надо и приготовить сплав. И хрен я пойму, что они нам дадут.

— Годиться, — сказал я и обратился к Оболенскому. — Зачем нам ждать? Продадим и всё.

Оболенский пожал плечами. По его лицу было видно, что ему совершенно начхать на то, откуда у него возьмутся золотые аббаси.

— Тогда, можно взвешивать? — спросил Сухроб.

— Можно, — сказал я.

— Пошлите, э-э-э, в закрома, — сказал старик и улыбнулся мне. — Вы, уважаемый князь, можете отдыхать и наслаждаться напитками. Мы быстро.

— Не торопитесь, — снисходительно бросил Оболенский.

— Странно, — подумал я, — почему я сам не догадался, что можно просто продать эти самородки?

Мы со стариком прошли несколько комнат и вошли в одну, где стояли столы и весы. Старик взвесил самородки и через некоторое время отвесил мне эквивалентное количество монет.

— Позвольте и мне взвесить, — попросил я.

Старик удивился.

— Пожалуйста.

Я отмерил и отложил лишнее и положил себе в карман. Старик понимающе хмыкнул. Я шевельнул бровями, нахмурив правую. Старик отвёл взгляд.

Пока Оболенский пересчитывал деньги, я наслаждался прохладным вином, закусывая его кусочками фруктов, и запивая прохладной водой.

— Если у вас, эфенди, ещё появится ко мне дело, смело приходите. Вы знаете, где меня найти.

— У вас, уважаемый, очень хороший дом, — сказал я, не замечая, как он ко мне обратился. — Такому дому можно позавидовать. И вино ваше прекрасное и вода. Огромное вам спасибо за оказанное гостеприимство.

— Приходите, шахзаде, всегда рассчитывайте на этот дом, когда в другой посетите Дербент.

Я снова «не обратил» внимания на то, как ко мне обратился ювелир. Не обратил внимания на «шахзаде» и Оболенский, разложивший на кучки монеты и в очередной раз их пересчитывающий. Мы не мешали ему. Ну, нравится человеку пересчитывать деньги, и что? Я, глядя на хозяина, тоже расположился на подушках удобнее и задремал.

Я попал на корабль только часам к шестнадцати, когда солнце зашло за горных хребет, высота которого доходила почти до трёх тысяч метров. Нашу охрану тоже накормили и напоили, а потому все были довольны и собой и друг другом.

Мы могли бы сегодня и уйти, и я хотел так и сделать, но оказалось, что Байрам с семьёй покинул борт судна и вечером на него не вернулся.

Зато рано утром в борт судна «постучали».

Тут надо сказать, что Дербент совсем недавно, а именно в сорок пятом годду, вдруг попытался перейти на сторону турок. Вернее, это вдруг решил сделать его правитель кайтагского государства Рустам-хан. В то время Дербент находился под его протекторатом, но в составе Персии. Персы пришли и убрали его с престола, казнив в сорок шестом году, и поставил уцмием Кайтага послушного им племянника Рустама — Амир-хана. То есть Дербент, хоть и отходил от линии «персидской партии», но оставался в сфере Персидского влияния многие годы, если не сказать столетия.

Байрам был пятым с одна тысяча шестьсот шестнадцатого года, когда Персия в очередной раз отбила Дербент у Турции, губернатором Дербента с правами султана.

Стук в борт и крики: «Именем султана Дербента Амир-хана требуем спустить трап и пустить на борт судна», не застал меня врасплох. Конечно же вахтенные матросы предупредили меня о прибытии очень грозных и вооружённых стражников.

На палубе мне представилась забавная картина. Корабль окружило несколько лодок, а чуть вдали стояли два галеры, с носовых площадок которых на нас смотрели жерла — не побоюсь этого слова — огромных пушек. Рассвет окрашивал паруса в розовое.

— Порты открыты? Орудия наготове? — спросил я.

— Так точно, атаман!

— Перс ночью не появлялся?

— Не появлялся!

— Вот, гадёныш! — сказал я и зевнул. — Что хотят?

— А бес их разберёт. Но, кажись, хотят сделать обыск.

— Не имеют право.

Я передёрнул плечами от утреннего прохладного ветерка. Что-то я погорячился, выскочив на палубу в одной рубашке, заправленной в штаны, с саблей и пистолетом в руках…

Глава 5

— Что за шум? — спросил я, подходя к фальшборту и опуская вниз глаза.

Внизу у борта покачивалась в такт с волнами большая лодка с шестью гребцами, сидящими парами. На лодке стоял, ловко ловя ногами устойчивость, вооружённый пистолетами, засунутыми за пояс, перс.

— Кто вы такой? — спросил я, снова нервно позёвывая.

— Я — командир сотни охраны его превосходительства Амирхана — султана города Дербента и уцмия княжества Кайтаг. Я требую пустить меня на борт вашего корабля для проведения досмотра.

— По какому праву? Корабль принадлежит царю и великому князю всея белыя и малыя Руси, и иных бесчисленных княжеств. Я его посол — князь Степан Тимофеевич Разин. На том корабле, — я показал в сторону корабля воеводы — находится воевода Теркской крепости, что находится за пределами границы вашего Кайтаг княжества. Мы не находимся на земле княжества Кайтаг и не являемся подданными Амирхана — султана.

— Вы сходили вчера на берег!

— Это запрещено? — вскинул я бровь.

— Нам сообщили, что вы перевозите изменников Персии и врагов шаха Аббаса, да будет долог его век.

— Каких врагов?

— Задержан Байрам ибн Верди Султан, э-э-э, бывший султан Дербента. Мы знаем, что он сошёл с вашего корабля.

— И что? Он враг шаха Аббаса Второго? Да будет светлым его имя в веках!

Услышав мою хвалу Аббасу, стражник изменил лицо с хмурого на удивлённое и тон с грубого на спокойный.

— Да! Он враг шаха и изменник.

— Мне не откуда было знать это. Он мой пассажир, который за деньги перевёз из Астрахани в Дербент по его просьбе. Он был с женой двумя детьми и рабыней. Согласитесь, что имея желание навредить шаху, пусть он живёт долго, не берут с собой в поездку жену и грудных детей?

— Э-э-э… Это не важно. У меня приказ обыскать этот корабль и доставить владельца в крепость. Вы владелец корабля?

— Владелец корабля, как я уже сказал, царь Московии и великий князь всея Руси Алексей Михайлович, пусть он живёт вечно. Я его посол и недремлющее око в этих местах. Вы хотите арестовать око государя всея Руси? Не советую, уважаемый. От вашего Дербента и камня не останется. У меня только в Теркской крепости пять таких кораблей и вы вскоре сможете в этом убедиться, если я не прибуду в Теркский залив сегодня к вечеру. Уже завтра тут будет стоять русский флот, а в Дербенте будут рваться бомбы, вылетающих их наших пушек. А по берегу придут войска и закатают ваши железные ворота под асфальт. Надоели нам ваши «Железные ворота»! Так и передайте тем дуракам, кто вас послал. А теперь проваливайте, иначе я прикажу стрелять из моих пушек.

— Вы не посмеете! — взвизгнул, повысив голос до фальцета, прибывший. — Пушки крепости потопят ваш корабль. И на наших галерах тоже есть пушки.

— Ну, во-первых, вы погибнете первым, ибо мы забросаем вас бомбами. Есаул, продемонстрирую ка, голубчик, как рвутся наши бомбы.

Есаул улыбнулся так, что ему позавидовал бы крокодил, показал бомбу с торчащим вверх фитилём, пропитанным селитрой, поднёс к фитилю тлеющий трут. Фитиль вспыхнул и когда огонёк коснулся запальной трубки, отбросил чугунный шар в сторону. Бомба плюхнулась рядом с бортом лодки, и через два счёта на этом месте вспучилась вода, а потом громыхнуло так, что даже я, вовремя открывший рот, немного оглох. Всё заволокло дымом, так как мои архаровцы в это же время подожгли специальные шашки, устанавливающие дымовую завесу.

— Паруса поднять! — скомандовал я. — На брашпиле якорь выбран?

— Якорь сух, атаман!

— Лево на борт, — крикнул я рулевому и шхуна развернулась бортами к галерам и подставляя паруса под северный ветер. С галер громыхнуло, по бортам ударила картечь, но укреплённые выше ватерлинии Ахтубинским черешчатым варёным дубом борта, значительно завышенные над палубой, защитили и корабль и экипаж. Лучше уж получить удар в укреплённый борт, чем в румпель и потерять управляемость.

— Бить или не бить? — думал я, не отдавая команду: «Пли!», и не видя в дыму, что делают галеры.

Северный ветер дул хорошо, а потому паруса вынесли корабль мористее, подальше от негостеприимного Дербента. Дым несло вдоль берега, я увидел, что галеры пытаются нас догнать и пожалел, что не отработал по ним из корабельных восьмидюймовок.

— Да и Бог с ними, — подумал я, мысленно махая рукой. — С Байрамом-то что?

Байрам ушёл с корабля, не спрашивая моего совета и не ответив мне на мой вопрос о доме. Значит, не хотел он быть мне обязанным ещё больше. Но, он и в таком качестве сработает на меня. Его ведь теперь будут пытать и он всё расскажет. И про моё голодное до войны, застоявшееся в покое и благоденствии казачье войско, и про мои корабли с голландскими пушками, и про мои способности военачальника и про амбиции, которых я в отношении Персии не высказывал.

Честно говоря, мне Персия на дух не упала. Мне тут ничего не было нужно. Но «шорох» навести хотелось. За Байрама я не переживал. Скорее всего, ему сохранят жизнь, так как он был моим доверенным лицом, и, как переговорщик, сейчас он незаменим. Он, таким образом, через «падение», может подняться в глазах Аббаса Второго, но и по карьерной лестнице, естественно. По крайней мере, так он сможет вернуться на родину и «легализоваться», как мой «агент влияния».

В наш адрес послышался ещё один выстрел, но ядро, заскользив по воде, как запущенный каменный «блинчик», булькнуло метрах в тридцати от нашей кормы. За воеводу Оболенского я особо не беспокоился, но вздохнул с облегчением, когда увидел его кораблик в Теркском заливе. Пройдя мимо нашей крепости и отсалютовав мне холостым выстрелом, Оболенский отправился к себе в крепость. Мы в это время отсалютовали ему кубками с разбавленным вином.

Ещё днём от Фрола я узнал, что завтра ко мне придут местные кумыки просить прощение и поэтому мне быстро собрали шатёр, установив его в самом центре «круга». Утром я проснулся с плохим настроением и потому на встрече с кумыками выглядел суровым и самому себе противным. Что-то меня гложило в истории с Байрамом. Может то, что я оставил его один на один с его врагами, может то, что я позорно сбежал, не ответив на залпы ни одним выстрелом, может быть то, что мне сейчас придётся уплыть обратно в Астрахань, а казаки тут останутся? Не знаю, но на душе у меня было тревожно и тяжело.

Но я выполнил то, что планировал, а казаки немного тут отдохнут и снова пойдут воевать с калмыками. Что за них тревожиться? Это ты выбрал спокойную, «сельскую» жизнь, а они — людишки удалые! Мне же нужно возвращаться сначала в Астрахань, потом скататься на Ахтубу и посмотреть, что там делается с хозяйством, с пасеками, с бахчами. Надо набрать арбузов и дынь, и отправить их в Москву. Потом надо вернуться снова в Астрахань, нарезать виноградной лозы и только потом вернуться в Москву. Попутно нужно наладить отношения с новым наместником Астрахани и воеводами Царицына.

Но для них у меня имеются соответствующие грамотки, уполномочивающие меня на проверку деятельности их предшественников. К тому времени высокая комиссия уже закончит ревизию. И это, как оказалось, не моя придумка с ревизиями-то! Всегда так было. Меняется воевода, или наместник, его закрывают в Москве на особом подворье и могут держать, не выпуская, хоть год — пока приехавшие на его прежнее место «работы» люди не проверят финансово-хозяйскую деятельность региона, не опросят жителей. Только после этого воевода или наместник получали новое назначение. Ну, или кол в определённое место. Но второе случалось не часто. Кадровый голод и тогда не давал свершаться правосудию в полной мере.

* * *

— А может быть и вправду, будет лучше, если ты возьмёшь те земли?

— Взял бы как кто? Как Степан Разин — твой холоп, или как наследник трона Персии Исфан Арасин? Те земли свободные и на них положили глаз и турецкий Султан, и персидский шах. Многие будут против. С Кабардой[1] — вон какие дела. Едва усмирили князей Большой Кабарды, сдержали набег крымчаков с ногайцами на Черкасы. От воеводы Оболенского слышал, что Муцал Черкасский силу набирает. Там ещё будут проблемы. Каждый, даже малый правитель, хочет править самостоятельно. Так что и этот Муцал, или его дети, окрепнув, захотят выйти из под твоей руки. Таков закон природы.

— Кабардинцы просили крепость поставить на их земле ещё при царе Иване Васильевиче. Тогда был Темрюк Ильдарович. Сейчас между собой воюют его родичи.Большая Кабарда, Малая Кабарда, это их вотчина. Муцал Черкасского присягнул на верность моему отцу, но пока не присягнул мне. Муцал защищаел низовья Дона и усмирял князей Большой Кабарды. Терек сейчас без защиты. Сам видел, что там делается. Придут туда персы или даги и всё.

— Государь, позволь сказать?

— Говори. Для того и сидим. Не пития же ради? Доброе у тебя вино на Ахтубе.

— Кстати, про Ахтубу. Хотел просить тебя, государь, разрешить вино курить.

— Что за вино? — заинтересовался Алексей.

Он уже привык, что я вечно придумываю что-нибудь необычное.

— Из винограда и закупоривать в дубовые бочки. Винный спирт при хранении в дубовых бочках, превращается в очень вкусный продукт. Я тут привёз тебе на пробу. Хочешь?

— Налей.

Мы сидели у меня в избе и я шагнул к настенному шкафчику, где у меня уже стоял стеклянный графин и низкие широкие стеклянные стаканы, как для виски. На столе сразу повеселело.

— Хороший натюрморт можно написать, — сказал царь. — Красивый цвет в графине.

Коньяк в чистом прозрачном стекле, которое, наконец-то научились делать измайловские стеклодувы, светился в лучах солнца, проникающих сквозь прозрачное оконное стекло, янтарём.

Кроме графина и стаканов, на столе стояла стеклянная ваза на которой лежали разные фрукты и виноград. Перед нами стояли миски с серебряными ножами и вилками и небольшие стеклянные «розетки» со щербетом.

Я плеснул в стаканы по «пять капель». По комнате распространился коньячный аромат.

— Приятный дух, — сказал Алексей.

— Этот дух крепок, потому попробуй вот это.

Я достал из холодильного ларя — наполненного льдом сундука — миску с формованным кубиками ванильным шоколадом и выставил её на стол.

— Это что так вкусно пахнет? — спросил с интересом царь.

— Это тёртые плоды какао.

— Да-да. Я люблю какао. Но он твёрдый!

— Я с ним немного, э-э-э, похимичил. Добавил кое чего и оно стало твёрдым. С этим крепким вином очень хорошо. Франки называют такое вино, настоянное в дубовых бочках «коньяк». Хочу продавать его голландцам на вывоз и в кабаки в Немецкую слободу. Пробуй. Сначала шоколад разжуй, потом коньяк отпей.

Я показал как и почувствовал, приятную терпкость во рту и тепло в пишеводе. Хороший дуб произрастал вдоль Ахтубы. И ячменное вино, настоянное в бочках, из него собранных, получалось отменное. Но тот продукт я царю ещё не показывал и показывать пока не собираюсь.

— Вкусно, — похвалил государь. — И тепло в душе сразу стало. Во рту жжётся.

— Кусочком яблока, государь, зажуй…

— Хорошее вино, но виноград на него портить… Уместно ли?

— Винограда будет скоро много.

— Ты шелковицу выращиваешь? — вдруг спросил Алексей. — Как она?

Глаза его заблестели, лицо порозовело.

— Выращиваю, государь. В этом году в казну сдали пять фунтов коконов. Денег ещё не получили.

Государь скривился.

— На следующий год хочу ферму по выращивания коконов сделать. Не с деревьев собирать, а из специальных ящиков. Чтобы дерево не портить.

— Как это?

— В ящики лист шелковицы и гусениц. Так и коконы вызреют и дерево новую листву даст.

— Хм! Попробуй! Резон в этом есть! Тут-то виноград будет расти, нет?

— Плохо ему тут. Солнца мало. Не вызревает. А в этот год морозы ранние ударили. Не доглядел садовник твой в этот раз, государь, а я приехал поздно. Укрывали ухе в холода. Не знаю, что на тот год с лозами будет. Выживут-ли?

— Да и Бог с ним! — махнул рукой Алексей. — Жениться не надумал?

— Не надумал. Рано ещё. Тебе-то как женатому, государь?

— Ладно! Зря ты тогда не взял Анну Милославскую. Были бы теперь сродственниками.

— И что бы изменилось? Теперь вы с Морозовым сродственники. Лихо он Анну к рукам прибрал. Ха-ха! Да и не отдал бы за меня свою дочь Илья Данилович. Уговор у них был с Морозовым.

— Какой уговор? — заинтересовался Алексей.

— Ну, как какой? Ты же сначала выбрал Евфимию, дочку Рафы Всеволжского?

— Ну… Больная оказалась. Падучая у неё.

— Не-а, — покрутил я головой. — Нормальная девка. Проверял я. Мои казаки ездили в Тюмень. Только что вернулись. Говорят, добрая девка. Ладная. Бабки дворовые, что ей волосы чесали, по требованию Морозова твоего волосы ей так затянули, что кровоток остановили и воротник туго застегнули. Вот и передавили кровь. Помнишь, я тебе про кровоток человека рассказывал?

— Помню, — лицо Алексея стало наливаться кровью. — Значит, здоровая, говоришь, девка?

Он скрипнул зубами.

— Приказываю отправить в Тюмень твоих казаков. Пусть привезут и Евфимию, и отца её. Привезут, дай Бог, поселишь, до времени, в Ахтубе. Следствие проведём до того. Может ты и проведёшь?

— Уволь, государь. Борис Иванович же крёстный мне. Как можно?

— А говорить на него? — хмыкнув, спросил царь.

— А говорить, то дело государево. Не сказал бы я, обвинил бы ты меня в сообществе.

— И то верно, — покивал головой Алексей. — Налей ещё винца крепкого. Что-то раздеребил ты душу мне.

Яналил и мы снова выпили. С шоколадкой. Я закусил яблочком, царь шоколадом.

— По вкусу пришёлся? — спросил я.

— Пришёлся. Повару скажешь, как готовить!

— Скажу, — кивнул головой я.

— Казаки службу несут справно. Пока ты был в Астрахани да на Каспии, бунты то там, то тут начинались, да с ними справлялись. Прав ты был, на счёт налога на соль и на счёт народного недовольства. Земской собор собрали в октябре сего года. Приехали во дворец всякие лучшие люди. Как ты сказал, сделали моё уложение, а они взбунтовались.

— Слышал, — я недовольно скривился.

Думал отбояриться от собора, ан нет. Не захотели лучшие люди принимать написанные мной законы. Какие-то нехорошие люди, подговорили депутатов внести дополнения и изменения в уложение, то есть на сопротивление власти. Я так и слышал, как кто-то из «земских» выборщиков говорил: «Мы — тоже власть! Мы царя ставили на престол!»

И теперь я понял, почему сами крестьяне проголосовали за бессрочный розыск беглых. Тягло-то расписывалось на одно количество рабочих рук, а если народ бежал, оставалось меньше, а пахать (трудиться) приходилось так же. Вот и ратовала община за розыск беглых. И я их теперь понимал.

Крестьяне, в своей общей массе, бегать постепенно переставали, понимая, что везде всё одно и кисельных берегов нет нигде. А поэтому оседали на одном месте, на одной и той же земле.

Получалось, что нужно было крепостничество⁈

О сем парадоксе я размышлял с тех пор, как вернулся в Москву и поговорил с некоторыми представители земщины. В частности, из моих же Воронежских земель и иных. И все в голос утверждали, что розыск — благо, «ибо в разбойники идут и люд убивают на смерть».

— Не в том дело, государь, что кто-то бежит искать жизнь лучшую, а в том, чтобы не побежали многие. Когда многих ловить, то многие могут бунт поднять. Да такой бунт… Ну, я тебе о том уже говорил.

— Да, что им бежать-то? — удивился государь. — От чего? Зачем?

* * *

[1] Кабарда — территория от устья Кубани до устья Терека.

Глава 6

— Да, что им бежать-то? — удивился государь. — От чего? Зачем? Теперь наместник или помещик не может судить крестьян, как раньше князья волю имели. Живи да паши.

— Не, государь, — рассмеялся я. — Не «живи, да паши», а «паши, да живи». Они бы и рады пахать, да жить, но ведь не могут. Обложил ты их непомерным тяглом. Вот и бегут крестьяне. А тягло от этого не уменьшается, и на оставшихся ложится, кто на тех «сохах» пашет. Вот и уходят черносошные общины под монастыри. А тех, кто не уходит, сами монастыри кабалят и земли отнимают. Монастырь богат. Может ссудить хоть на прокорм, хоть семенами для посева. Да, ссужает он под немалый рост. Так, что не хватает крестьянам выращенного зерна на прожитьё. Съедают они и то, что на посев оставляли. И снова идут в монастырь. Так и кабалятся. А с тех монастырских земель государству ни убытка, ни прибытка. Не платят они в твою казну ни копья. А на что государству жить? Приказы содержать? Войско?

— И ты предлагаешь монастыри обложить, как Борис Иванович?

— Нет. Я предлагаю сначала ввести одинаковый для всех налог на землю. На пахотную — побольше, для жилья — поменьше, на непригодную — ещё меньше. Лесные угодья — особый налог и особое сбережение. Засаживать порубленные леса надо. Что срубил, то и посади. Особенно осторожно рубить вдоль рек. Пересохнут реки без леса.

— Почему? — удивился Алексей.

— Э-э-э… Тянут они воду из глубины земли. Реки и моря под землёй, ты же знаешь. Вон сколько воды из земли сочится. И солёная, и сладкая, и с газом, и без газа. А деревья и травы вытягивают подземную воду на поверхность. Вот в пустыне есть такие растения, как «саксаул» и «верблюжья колючка», так у них корни углубляются под землю до ста футов. Такие же корни и у многих деревьев: дуба, яблони. Как-то так. В пустынях тоже когда-то стояли леса.

— Я не видел никогда пустыню, — с сожалением произнёс Алексей.

— Увидишь ещё. Если захочешь. Поехали в Астрахань, покажу тебе солончаковые пустоши.

— И, всё-таки, как сделать так, чтобы крестьяне не бежали? — не дал поменять предмет беседы царь.

Алексей был всегда последователен и логичен. Мне нравилось с ним разговаривать, так как он понимал мою логику, только не сегодня. Не хотелось мне быть инициатором царского наезда на церковь. Когда церковь, благодаря авторитету патриарха Филарета, практически узурпировавшего власть у сына, поднялась выше царской и выразилась в поведении следующего патриарха Иоасафа, Михаил Романов озаботился сей проблемой и при интронизации очередного патриарха Иосифа, не стал целовать ему ни руку, ни клобук, показав, таким образом, что государева власть выше церковной.

— Твои же, государь, ближние подготовили «Уложение», в котором сильно ограничили власть церкви и патриарха в частности. В сорок пятом году ты лишил патриарший двор и монастыри права беспошлинной торговли. Сейчас, создав при приказе Большого Дворца Монастырский приказ, не только лишишь церковников права судить, но и отберёшь на себя финансовые, административные функции. Шутка ли — контроль сборов в казну с церковных вотчин.

— Ну, при чём тут крестьяне и церковь! — с трагическими нотками в голосе спросил царь. — Что ты снова крутишь⁈

Я поморщился и почесал затылок. Придётся всё-таки сыпать соль на рану.

— Твой, государь, «Кружок ревнителей благочестия», который придумал сии новшества, ведь не о государстве радеет, а о собственной выгоде. Отцы церкви зело тщеславны, ибо стремятся одним махом навести порядок в церкви. А другие алчны. Я имею ввиду дворян. Ведь они надеются, что те земли, что от церкви в казну перейдут — им обломятся. А кончится всё тем, что те разночтения, что сейчас имеются в книгах церковных, и разночинные обряды, такими борзыми отцами — «ревнителями» признаются анафемой, что приведёт к массовому расколу и преследованием инакомыслящих. А значит и к исходу сих инакомыслящих крестьян с земель твоих на земли украинные.

— Не понял, — покрутил головой царь.

— Народ твой, государь, молится по-разному. Даже Христу молятся как Бог на душу положит. Неграмотные в массе своей церковники и книги не читают, а пересказывают. Плюс мешают христианские обряды с древними обрядами. Солнцу, да ракитовому кусту кланяются. А ты собираешься книги переделать и им дать. Так не будут они их читать, потому, что читать не могут. А кто, не дай Бог прочтёт, тот сам эти книги анафеме предаст. Вот и получится беда, государь.

— Хе! Знаю я про ракитовы кусты. Вот для того и наводят единый порядок в церквах, правят книги.

— Секунду! Кто правит? Умники из могилёвской академии? Так, они не по греческим канонам правят, а по своим книгам, якобы писанным с переведённых на латиницу с греческих канонов. А на самом деле — униатские то книги. Их римская церковь для Киевско-Могилёвской академии напечатала с разночтениями с нашими книгами. Иезуиты, государь, давно готовят раскол в русской церкви. И, как всегда, с помощью горячих сердец и неразумных голов твоих «лучших людей».

— Откуда знаешь, что они не по греческим канонам книги правят? — нахмурился царь. — Читал?

— Не читал, государь, — вздохнул я. Не разумею по-гречески. Но! Это же иезуиты! Их цель — расколоть Православную Русь. Они не упустят случая, раз их сюда запустили. Все, кто говорят про реформы — все обработаны иезуитами. И в этом есть резон. В реформах. Реформы России нужны, но, как бы со старыми традициями из купели не выплеснуть дитя. Причём вот что удивительно! Ведь патриарх Иосиф искренне верит, что борьба с пьянством, с медведями и балалайками укрепит церковь, а произойдёт всё наоборот. Это только озлобит народ. А дальнейшие реформы по «Византийскому образу» приведут к расколу и бегству крестьян. Ведь для них очень важно сколькми перстами осенять себя крестом: двумя или тремя.

Я посмотрел на царя, сделав виновное выражение лица.

— Прости, государь! Наговорил я… Но, не корысти ради. Ты видишь, что я специально к твоим ревнителям не лезу. Да и ни в какие дворцовые дела не лезу.

— Почему? Ты бы мне помог изрядно разобраться. Вот и сейчас я, вроде бы, больше понял.

— Почему не лезу? — я грустно улыбнулся. — Да там столько у тебя советчиков! И все как на подбор такие горячие, что загрызут до смерти, коли руку в их сторону протянешь. Хоть дворяне, а хоть и старцы. Не старцы, а псы лающие.

— Тремя перстами — так правильнее, говорят.

— Кто говорит?

— Иеромонахи Киевские: Епифаний и Арсений, так византийские.

— А наши старцы говорят — двумя. В соборе пятьдесят второго прописано!

— И кто прав? — чему-то улыбнулся Алексей. — Налей ещё немного…

Я плеснул ещё граммов двадцать коньяка и достал ещё шоколада.

— Кто прав?

Я, якобы, задумался.

— Ты знаешь, государь, что раньше крестились одним пальцем?

— Да? Не знал! Почему?

— Потому, что Бог — един. Так верующие показывали, что они верят в одного Бога, а не во множество. Например — магометане поднимают вверх один указательный перст.

— Хм!

— Потом понимание Бога ширилось и те, кто поверили в Христа стали молиться используя два перста, означавшую его божественную и человеческую сущность. Тмак крестились и Латинская и Константинопольская церкви. Потом, триста лет назад латиняне решили креститься тремя перстами и на Соборе убедили так делать Православных Византийцев. Византийцы убедили в этом церковников Литовского княжества, а Русскую церковь не убедили. Вот сейчас продолжают нас убеждать. Скажу больше… Скоро они станут осеняться пятью перстами, или даже всей ладонью…

— О, Господи! — произнёс испуганно царь и двуперстно перекрестился

— И продолжают, между прочим, и двуперстно креститься, и троеперстно.

— Епифаний и Арсений тремя перстами крестятся.

— И пусть крестятся. Не писано ведь и не сказано Христом, как креститься! Так люди решили. Двуперстно наши пращуры крестились и если переходить на троеперстное, то нужно обоснование, которое было бы принято народом. Объяснять надо. Долго объяснять. А не ссылаться на греков, которые уже три раза поменяли свои принципы.

Царь смотрел на меня, нахмурившись. Я, чтобы уйти от его взгляда, встал и пошёл заваривать кофе. Всё было готово и даже медная турка стояла, закопанная, в горячий песок. Насыпав туда ложку сахара, мелкомолотый кофе, я плеснул холодной воды, и в медном сосуде сильно зашипело, но быстро успокоилось. Когда вспенилось, я вынул турку из песка и разлил кофе по маленьким, турецким чашечкам.

— Ещё пару капель? Под кофе?

Царь взглянул на меня «соловым» взглядом.

— А давай! — махнул он рукой. — Крепкое у тебя вино. Но вкусное. И какао.

— А с кофе, как хорошо идёт!

И я плеснул в кофе по небольшой ложке коньяка.

— Пробуй, государь!

— Даже так⁈ — удивился Алексей и пригубил кофе. К этому напитку я его уже приучил. Теперь новый этап — с коньяком и шоколадом.

— Отменный вкус! — похвалил государь. — Ты понимаешь толк в удовольствиях. Так во дворце персидского шаха кафу пьют?

— Так, государь. Там тоже виноградное вино курят, а кафу щербетом закусывают. Но такого какао нигде нет. Из бобов сначала масло надо выдавить, потом поджарить, измельчить в мельчайшую муку, смешать.

— Вкусно. Обязательно научишь повара.

Царь помолчал, сидя за столом в своём мягком — персональном — кресле, и постукивая пальцами руки по столешнице.

— Про троеперстие хорошо, что ты мне рассказал. Подходили много раз ко мне. Ты знаешь, что летом с Запорожья казаки приезжали от их атамана Богдана Хмельницкого?

— Да, откуда мне знать? — дёрнул я плечами. — Я же вернулся недавно. Чего приезжали? Помощи просили?

— То так. Бунтуют казаки против короля Казимира. А патриарх из Иерусалима Паисий, что приехал к нам из Валахии через Киев, говорит, что тот Богдан уже в Киеве сидит и единственным самодержцем Руси себя кличет.

— Это какой Паисий, не Легарди?

— Нет, того запорожцы по нашей просьбе отослали.

— А что этот приехал? Денег просить?

— Обо всём ты догадываешься, всё-то ты знаешь, Степан, откуда? Ты провидец?

— У кого уши есть — да услышит.

— Ну-ну…

— И что — Паисий?

— Указал патриарху Московскому Иосифу на несогласие в чинопоследованиях и обрядах Московской церкви с греческой.

— Что я и говорил! — хмыкнул я. — Пустил ты, государь, козлищ в огороды свои. Будут сейчас ездить и смущать твоих митрополитов и, главное, станут подыскивать того, кого можно на патриарший трон поставить, чтобы тот сломал веру русскую, человека властного и страстолюбца, кого можно было бы прельстить гордыней патриаршей власти.

— И что делать с этими козлищами? Не прогонишь же? Патриарх ведь всё-таки. В Троице-Сергиев монастырь просится посетить. Пускать ли его?

Я вдруг заметил в тоне Алексея Михайловича вкрадчивую интонацию и почувствовал опасность.

Опустив перед царём глаза, я произнёс.

— На всё твоя воля, государь. Не мне советы давать. Я говорю, то, что думаю, о чём переживаю. Авось тебе, государь пригодятся мои мысли. А кого куда пускать, то твоё дело, государево.

Царь смотрел на меня со странным выражением на лице. Вроде как не веря мне. Потом мотнул головой.

— Один ты против веры Константинопольской и против их обрядов. Почему?

— И совсем я не против их веры. Мне всё равно. Одно я знаю, что книги для Киевской церкви переписали всего-то десять лет назад. И кто переписал?

— Кто?

— Иезуиты переписали. А что в старых книгах было?

— Что? С интересом вопросил царь?

— Этого не знаю, не читал, но слышал, что было то, что в наших книгах сейчас есть. Почему сотни лет всё было в порядке, и, вдруг, стало не правильно? А чтобы смутить умы православные, вот для чего. Чтобы нам сказать, а вот наши книги, а у вас всё не так!

— Ты точно знаешь⁈

— Что?

— Что священные книги в Киеве переписаны только десять лет назад?

— Даже меньше.

Царь снова забарабанил пальцами по столу.

— Ладно. Думать стану. Поспать бы сейчас.

— Постелю? — отозвался я.

— Постели и раздень. Славно отобедали. Благодарствую за угощение. И как ты справляешься без слуг?

— В походах слуг нет, — усмехнулся я.

* * *

Где-то я читал, что Адольф Гитлер начал репрессии против евреев потому, что его спровоцировали к этому англо-саксы, которые преследовали этим несколько целей: первая — переселение евреев на территории, которые в последствии стали Израилем, вторая — обогащение. В той же статье говорилось, что Соединённые Штаты в середине тридцатых годов ввели политику «радикального ограничения еврейской иммиграции».

Но, как всегда цинично, созвали конференцию «по вопросу о еврейских беженцах». Президент Рузвельт не намеревался снимать ограничения и приглашать беженцев в Америку. Однако он верил, что сможет убедить другие страны щедро открыть свои границы и в то же время показать себя человеком, который заполучил необходимую поддержку.

Эвианская конференция проходила с 6 по 15 июля 1938 года. В ней приняли участие делегаты из 32 стран. Франция, Англия, Дания, Норвегия и Бельгия прислали своих представителей.

Участники конференции придерживались той же позиции, что и ее организаторы. Почти все солидарно печалились о судьбе евреев в Германии и подчеркивали необходимость поиска решений. Однако ни один из них не предложил ощутимой помощи от имени своей страны.

Один за другим делегаты объясняли, почему именно их страна была вынуждена отказать беженцам. Из всех 32 стран, ощутимую помощь — и прием целых 100 000 беженцев — объявила только маленькая, бедная Доминиканская Республика.

При чём тут обогащение? Да при том, что миграция всё-таки была, но стоила евреям очень дорого.

Вот и я, размышляя о судьбах России после ожидаемого раскола, понимал, что бегущие от репрессий староверы заселят «украинные» территории: Терек, Урал, Сибирь, Дальний восток. И без этого массового переселения расширение Русских владений было бы намного более затяжным. А Камчатку и Приморье Россия могла бы вообще потерять. Аляску, опять же…

Чей это был замысел? Ведь староверов гнобили, почитай, сотню лет.

Вот и думай теперь, где благо и кому благо? А без этой подставы дали бы иезуиты развиться России? Большой вопрос. Ввели бы очередные санкции с железным занавесом, как ещё при Иване Грозном, и кабдза.

Ведь иезуиты потом заполонили Россию. Особенно, когда их попёрли из Европы и когда их «приютила» Екатерина Вторая — просветительница. Зато, какой прогресс. Правда, вере православной пришёл полный кабздец. Синод, доносы исповедников на тех, кто злоумыслил на государя… И что мне, пытаться изменить эту историю? Изменить царя Алексея Михайловича, который и был инициатором церковной реформы, а не Никон. Патриарх — пешка в большой игре. Только вот в чьей? Думается — боярина Морозова. Да и какая разница. Мне под колёса истории ложиться не хотелось.

Государь, слава Богу, меня ни в чём злонамеренном не заподозрил. И разговору нашему большого значения не придал. У него, действительно, было столько советников, что я легко терялся среди знатных и более настойчивых личностей. У Алексчея всё меньше и меньше было времени. Проходил собор ежедневно, хотя государь и не всегда присутствовал на заседаниях Верхней Палаты. Боярская дума и высшее духовенство «рулили» под надзором «ревнителей благочестия», в котором выделялся архимандрит Никон.

Он ещё в шестьсот сорок шестом году явился в Москву и предстал пред молодым царём. Представил его Стефан Вонифатьев — духовник царя и царю Никон, своими рассуждениями, понравился. И что мне было делать? Убеждать царя, что Никон «плохой»? Не-не-не… Увольте-увольте.

У Алексея был, кроме меня, другой «фаворит». Хотя я себя его фаворитом не считал, да и молодой царь тоже не успел проникнуться ко мне «пиететом». А вот Фёдор Ртищев, став дворянином в шестьсот сорок пятом году, когда его отца Морозов вызвал в Москву, был приближен к Алексею, тем же Морозовым. Вероятно в противовес мне. И Ртищев Алексею понравился. Его поставили в «комнате у крюка», то есть во внутренних комнатах при государе и они с Алексеем быстро сдружились. Осенью тысяча шестьсот сорок шестого года Ртищев занял должность стряпчего с ключом, то есть дворцового эконома.

То есть, я старался царю показываться на глаза меньше, а Ртищева, наоборот, «засвечивали». Морозов, думаю, знал о моих предупреждениях,переданных Алексею Михайловичу, и старался отдалить больно умного крестника от главы государства.

— Да и Бог с ними, — думал я. — Мне бы только день простоять и ночь продержаться.

Думал, и тихо «ковал» своё будущее.

Глава 7

В январе сорок девятого года собор принял «Уложение», очень походившее на свод законов уголовного, гражданского и конфессионального права. Пава церкви сильно ограничили, розыск беглых крестьян объявили бессрочным. Моё предложение о введении земельного налога, не приняли. В марте Иерусолимский патриарх Пиасий назначил Никона митрополитом Новгородским.

Помимо всех официальных властей, царь Алексей Михайлович возложил на Никона наблюдать не только над церковными делами, но и над мирским управлением, доносить ему обо всем и давать советы. Это, как я знал из «прошлого» будущего, и приучило Никона заниматься мирскими делами. Подвиги нищелюбия, совершаемые митрополитом в Новгороде, увеличивали любовь и уважение к нему государя. Когда в новгородской земле начался голод, Никон отвел у себя на владычном дворе особую палату, так называемую «погребную», и приказал ежедневно кормить в ней нищих.

Примерно с начала сороковых, как я узнал недавно, царь Михаил Фёдорович в очередной раз задался целью создать армию нового строя. Денег на нововведение не было и царю посоветовали освободить от подати южные территории, такие как: Воронеж, Белгород и другие. Туда нагнали оставшихся в России после русско-польской войны тридцатых годов, немцев и заставили их строить полки по иноземному.

За почти десять лет такого «строительства» из призывных крестьян и «охочих людей» было сформировано войско, реагировавшее на команды и умеющее ходить строем, как линейным, так и колоннами.

Алексею Михайловичу, которому сие войско было представлено, оно очень понравилось и государь установил «солдатиков» во дворце и стал, периодически, ими «играться», заставляя маршировать по Кремлю и выполнять простейшие команды.

Когда царь приказал построить в Измайлово «плац», я понял, что есть повод отказаться от тяжкого бремени несения «около царской» службы. Я стал нахваливать «рейтар» и «пехоту».

— А ведь мои солдаты покрепче твоих казаков будут, — как-то за кофе с коньяком похвалился государь.

— В пешем строю — точно крепче. А в конном — это вопрос тактики и опыта. Мои казаки тоже умеют стройными линиями атаковать. Но в твоих, государь, войсках, правда твоя, порядка больше.

Царь зарделся, то ли от выпитого «горячительного» напитка, то ли от гордости.

Я всё чаще уезжал из Москвы на «свои» земли, наводя в «колхозах» порядок. Везде управляющими стояли голландцы, а на Ахтубинские земли я «навербовал» столько голландских крестьян отдавая им столько демель, столько они могли обработать, что к пятьдесят второму году в междуречной пойме образовалось восемь сёл. В каждом поселении было не менее двадцати дворов.

Чем выгодны было голландцы, так это тем, что они привыкли рыть каналы и ставить мельницы, даже на малых ручьях. Между Волгой и Ахтубой было столько места и возможности строиться, что голландцы-разведчики оценили эти места по достоинству и междуречье было заселено в два лета.

На Ахтубу перебралось много беглых крестьян, так как Алексей Михайлович, хоть и скрепя сердцем, выдал мне грамотку по которой следовало, что «выдачи беглых с реки Ахтубы нет». О сём мои глашатаи кричали на ежегодных ярмарках и просто на площадях крупных городков, попутно расхваливая тамошнее житьё-бытьё.

Житьё на Ахтубе было не сахар, но, по сравнению с другими регионами, земля там родила намного лучше, если понять почему.

Ахтуба речка «хилая» и пересыхала летом во многих местах однозначно. Пересыхала, пока голландцы не прокопали каналы, соединившие с Ахтубой Волгу. Заодно, таким образом, освободив земли от болот и паводков, бесконтрольно заливавших пойму. Тут ключевое слово — бесконтрольно. Когда я вместе с большой водой прибыл в верхнюю Ахтубу в пятьдесят третьем году, вывезя всех своих казаков, и сами казаки, видившие эти земли пять-шесть лет назад, были сильно удивлены.

Голландцы передвигались на них по каналам на узких лодках, как как в своей Голландии. Так же на сваях стояли домики, рыбные фермы, мельницы, цвели сады. Все эти земли мной были отданы в аренду: какие общинам, какие частным фермерам.

Так вот… В пятьдесят третьем году я полностью перебрался на Нижнюю Ахтубу на проживание. Это было известное мне по прежней жизни местечко, где когда-то давным-давно располагалась первая столица Золотой орды «Сарай». По крайней мере, так считалось в моё время. Я назвал это местечко Красный Яр, так как поставили городок на высоком левом берегу реки Бузан на слиянии её с Ахтубой.

Главная роль Красного Яра заключалась в том, как я мотивировал свои действия царю, чтобы «жители оного за разбойническими предприятиями донских казаков, кои из Волги в Бузан выходили, а оттуда проходили в Каспийское море… прилежно смотрели. И чтоб выходить им в море не давали». Так в грамотке, выданной мне российским самодержцем, и было написано.

Ожидая, что царь-государь обязательно ввяжется в войну с Польшей, на которую его подуськивало ближайшее окружение, я постепенно перемещал свои интересы — и себя любимого — как можно дальше от Кремля. Перевозил бесхозных «охочих» крестьян, наполнял территории сельскохозяйственным инвентарём и даже чернозёмом для собственных огородов, коего в Воронежской области было предостаточно. И каждая семья везла с собой гумус с той земли, на которой пахала.

И в Ярославле, и в других городах, где стояли мои фабрики и торговыепредставительства, оными управляли только голландцы. Я не стеснялся и не боялся приглашать их на работу, считая иноземцев не страшнее наших распорядителей. Иностранцы прагматичны и кое-где логичны. Наших же «умников» никакой логикой порой было не переспорить. Единственное, что я у кандидатов проверял, это — умение считать, правильно вести учёт и хранить продукцию. Лучших я отбирал, доучивал, выдавал рекомендации и требования, приставлял к ним кураторов из проверенных людей и несколько месяцев контролировал лично. Худших кандидатов ставил в помощники, или загружал другими поручениями.

Благодаря опытному хозяйству в Измайлово, удалось получить приличного размера картофель уже на шестой год выращивания. Стал на корню вызревать подсолнечник. Нормально родили помидоры. Но свёкла сахарной, почему-то, не становилась. Сахар приходилось закупать в Индии.

При строительстве пятибашенной крепости было найдено много золото одынских керамических изразцов, кои я приказал собирать отдельно и сортировать. Ещё в сорок девятом году нами был заложен православный собор, который к пятьдесят третьему году уже был построен и имел небольшой колокол. Сейчас заканчивали выпекать на местной стекольно-кирпичной фабрике похожие на древние, изразцы, для чего были пригласшены мастера из Персии, и украшать ими построенную недавно мечеть с четырьмя минаретами.

Мечетей от Астрахани до Москвы стояло единицы, и то, где-нибудь в глубинкею. Даже в Казани мечети строить было строго запрещено, «дабы не смущать новокрещённых татар». Но для своего городка я выпросил царское разрешение на строительство, и мечети, и лютеранской кирхи.

— Но чтоб православный собор был выше и краше! — погрозил мне пальцем царь.

Судя по всему, он и этим хотел внести раскол в церковные умы. Всеми своими действиями царь разобщал православное сообщество. Вероятно, чтобы собрать, в конце концов, под своей рукой тех, кто верен только ему, а инакомыслящих пустить в расход.

Пообещав царю за это «золотые купола», я своё обещание выполнил, построив пятикупольный собор, и покрыв его луковичные навершия сусальным золотом.

После вступления на патриаршую кафедру[1], в пятьдесят третьем году перед наступлением Великого поста, патриарх Hикон разослал по московским церквам «Память» или распоряжение, в котором предписывалось при чтении молитвы Ефрема Сирина совершать крестное знамение тремя первыми перстами. Это единоличное действие патриарха Никона вызвало сопротивление и недовольство. Тогда патриарх Никон решил собирать поместные соборы

В марте пятьдесят третьего года патриарх Никон объявил свой «крестовый поход» на староверие и двуперстие, предав его анафеме, приказав разбить и сжечь иконы, изображавшие такое перстосложение при совершении крестного знамения и на очередном соборе «продавил» решение о воссоединении Русской церкви с Константинопольской. Ожидали приезда патриархов.

Самые решительные события должны были произойти с пятьдесят четвёртого по пятьдесят шестой годы, вот я и удрал из Москвы, подготовив на Ахтубе своего рода плацдарм для отступающихся, но несдающихся «войск».

По всему трёхсоткилометровому течению Ахтубы были заготовлены брёвна для строительства домов и землянок. Кое-где в лесах — чтобы не разорили ногайцы — поставлены малые городки и поселения из трёх-четырёх изб, но с расчищенными для строительства площадками.

Православный люд, стал прибывать уже со мной в мае и ехал всё лето по Волге, а зимой санным путём напрямки по «ямам», организованным ещё Михаилом Романовым конным станциям. Алексей Михайлович, на удивление рационально принял мою концепцию народосбережения и переселение оного на границы государства. По большому счёту, царь, как я понял, воевал с церковными иерархами и с многообразием «староверия». Ему нужна была управляемость государством. Вот он её и добивался, пытаясь «приручить» или «выдрессировать» проповедников.

Кстати, на Руси проповеди в церквях не читали. Иезуиты подсказали Алексею Михайловичу, что чтобы властвовать над народом, проповедовать надо, а проповедовать надо уметь, а для того — учиться. Семинарий в это время не было, священников, да и княжьих детей готовили в монастырях. Вот и теперь в ближних к Москве монастырях активно готовили новое поколение пастырей.

Кроме Красного Яра, где, как считалось, стояла первая столица Золотой Орды, было ещё одно знакомое мне место «Второй столицы». Катались мы с друзьями по археологическим музеям древности и закатывались в посёлок «Селитренное». Там находили золотоордынские монеты, выпущенные позже четырнадцатого века.

Понравилось мне это село тем, что в нём имелось месторождение строительного известняка и залежи селитры, которые и появились из-за того, что соли взаимодействовали с известняком, и которые, как нам рассказывала гид, разрабатывались до середины девятнадцатого столетия.

— А я чем хуже? — подумал я, когда ездил по Ахтубе и размечал места для застройки. — Ведь порох нам нужен.

«Селитряное» давало многократную выгоду, и это местечко было заселено мной первым. К пятьдесят третьему году тут, кроме развитого сельского хозяйства, работало шестнадцать селитряных и иных мельниц. Бурые почвы давали обильный урожай овощей, пшеницы, ржи, ячменя и других зерновых. Хорошо прижился виноград, шелковичные деревья, фруктовые.

В основном, поселения растянулись по стокилометровому побережью Ахтубы от Селитренного до Красного Яра, как, впрочем, и было во времена Золотой Орды. Археологи говорили, что здесь когда-то проживал почти миллион жителей. К моменту моего переселения на Ахтубу — почти тысяча.

Кальциевую селитру переделывали в калийную и делали запасы пороха. Но основным её применение было — удобрение почв. Кальциевая селитра, в отличие от других азотосодержащих удобрений, не закисляет грунт, поэтому может применяться на разных его типах.

Я по своему прежнему «огородному» опыту знал, что внесение этого удобрения в почву перед посадкой значительно ускоряет прорастание семян и клубней за счет активизации деятельности ферментов. Кроме того, нитрат кальция способствует формированию здоровой корневой системы, устойчивой к болезням, грибкам и бактериям. Азотнокислый кальций помогает растению выжить и при резких перепадах температуры, способствует успешной зимовке многолетников. Наконец, удобрение улучшает вкус, качество и количество урожая, продлевает сроки хранения товарной продукции.

Применять кальциевую селитру многие огородники не видели смысла, так как в ней невысокое содержание азота. В то же время сахарной и столовой свекле, картофелю нужна гашеная известь для развития массы клубней и корнеплодов, соответственно, для них подходит именно кальциевая селитра. А хороший картофель для моего плана был продуктом незаменимым.

Картофель на Ахтубе в пятьдесят третьем году уродился размером с мой кулак, а кулак у меня вырос не маленький. Прошло десять лет, как я неведомым образом переместился в этот мир и в тело Степана Разина.

В августе я справил свой двадцать четвёртый день рождения. Почему свой, а не Стёпкин? Да, как это не прискорбно понимать, растворился Стёпка в моём сознании. И не понимал я, хорошо это было для него, или плохо. Честно говоря, я даже не заметил, как и когда это произошло. Просто как-то я не смог до его сознания достучаться. Слишком, наверное, я увлёкся управлением делами. Да-а-а… И мне было искренне жаль осознавать то, что я, пришелец из будущего, стал причиной исчезновения личности Степана Разина. Исторической личности, между прочим. Героя многих песен и сказаний!

— Кто я такой, — думал я, — чтобы отбирать у человека право стать символом свободы и революции?

Однако, приходилось мириться с фактом присутствия именно моей личности в данном месте, в данном времени и в данном образе. Мириться и соответствовать хоть в какой-то мере.

За десять лет много ребят-казачат, выросших под моим присмотром и под моим руководством, стали моими незаменимыми помощниками и, не побоюсь этого слова, товарищами. Слово товарищ было в ходу у русичей. Его подхватил и я, в обращении с ближними.

Я не организовывал специальных школ, где бы подрастающее поколение училось писать и считать. Мы собирались, я начинал рассказывать, показывать, мы начинали играть и постепенно ребята учились и письму и счёту. Им ведь много и не надо было. Однако, выделялись те, у кого науки вызывали повышенный интерес. С теми я занимался немного больше. Но теперь приходилось постоянно находиться в разъездах и у меня времени на учёбу не хватало. Поэтому, на Ахтубе в обоих посёлках были организованны общеобразовательные школы. Учителями стали самые понятливые мои ученики. В «Селитренном» школу поставили при пороховом заводе, в Красном Яре — при рыбном.

Объявленная Никоном в одна тысяча шестьсот пятьдесят шестом году всем, крестящимся двуперстно, анафема, прозвучала, как гром. Но не как гром среди ясного неба, а как гром среди неба, затянутого тучами. К этому Никон шёл семимильными шагами, рассылая указания по церквям и монастырям, собирая и сжигая старые книги, разбивая и сжигая иконы. Поток беглых усилился, но бежали они не только на Дон, но и к нам на Ахтубу. Мои «коммивояжёры» из числа подготовленных церковников, убедившихся в правоте моих предсказаний, проповедовали «исход» в мои земли давно и направляли чад божьих на «путь истинный».

* * *

[1] Август 1652 года.

Глава 8

Пожив и пообщавшись с народом, а в «казаки» бежали разные люди, я понял, что, будучи я царём, тоже озаботился бы единообразием, хотя бы русской христианской веры. И она, хоть и называлась «православной», а может быть именно по этому, сильно отличалась от византийской, или, как теперь говорили, «константинопольской». Православные русичи кроме Христа, следовали и старым традициям, традициям культа предков. То есть народ истово поклонялся умершим прародителям и сородичам, и искренне верил в магическое участие предков в жизни живущих.

Умершие предки составляли отдельную категорию духов. Большая их часть была связана как с «чужим», отдалённым загробным миром, так и со «своим», близким пространством. И это кроме того, что народ продолжал поклоняться солнцу, ветру, грому и дождю. Перемешались с христианством древние традиции и магия. Именно с такой «православной» верой боролся Никон по приказу царя.

А ещё, я помнил, что в одна тысяча четыреста сорок первом году киевский митрополит Исидор по прибытии в Москву с Флорентийского Собора отслужил литургию, на которой помянул папу римского Евгения IV, а также зачитал документ об Унии. Сразу же после этого по приказу великого князя Василия II Тёмного он был взят под стражу, но впоследствии бежал. Великий князь приказал не преследовать Исидора. Созванный по этому поводу в том же году в Москве Собор епископов Восточной Руси (Великого княжества Московского и соседних с ним княжеств) осудил митрополита Исидора, как еретика и отступника, отвергнув Унию. Московский Собор тысяча четыреста сорок восьмом году, созванный великим князем Василием, пятнадцатого декабря поставил на Русскую митрополию епископа Рязанского Иону без согласования с Константинопольским патриархом-униатом с титулом «Митрополит Киевский и всея Руси».

И хотя во времена захвата османами Византии уния вроде как прекратила своё существование, реально связь Рима и патриархов не ослабевала. Константинопольская «вера» постепенно изменялась, принимая реформацию.

Вот эти две концепции в Константинопольском «формате православия» были неприемлемы православными христианами Руси. В этом была причина раскола, а не в «отмене двоеперстия». Ну и то, что древние русские традиции искоренялись огнём и мечом.

Отношение к власти на Ахтубе я почувствовал сразу. Народ роптал, даже получив достойную встречу и достойные условия проживания и труда. Вечерами люд собирался и до боли в горле хулил царскую власть и Никона. Я не останавливал «дискуссии» и не пытался защитить власть, но мои помощники по «политической части» вели разъяснительную работу в нужном мне русле.

Мне не нужны были бунты сейчас, а дальше будет видно. Пока «политруки» из числа священников-старообрядцев — уже сейчас моими чаяниями сформировался такой термин в раскалывающейся церкви — гасили вспышки гнева и неповиновения органам власти. Власть на Ахтубе, это был я, а я официально и образцово-показательно исполнял только что запрещённые Никоном обряды, крестясь строго двуперстно и привечая правильных старцев. Мало того, я переманил иконописцев, писавших образа старым, а не латинским стилем и заставил их писать «правильные» иконы.

* * *

Февраль 1649 год

— Отче, прими ещё исповедь мою, — проговорил я после перечисления всех своих грехов, поднимая взор на лик патриарха Иосифа.

— Кайся, сын божий, — приветствовал меня патриарх, кладя ладонь на мою голову.

Снова склонившись над его рукой, я произнёс:

— Известно мне стало, отче, что замысленно ужасное злодеяние против нашей церкви.

— Кем замысленно? — тихо спросил патриарх.

— Нашим государем и митрополитом Никоном.

— Откуда знаешь?

— Сам слышал.

— В чём умысел?

— Хотят нас подчинить греческой церкви.

— Хм! То не секрет, что царь и государь наш Алексей Михайлович мыслит сблизить русские обряды с греческими. В чём злой умысел.

— В том злой умысел, отче, что предадут анафеме всех двумя перстами крестящихся и старые обряды свершающих. Вплоть до умерщвления.

— Ты думай, что говоришь? Какая, млть, анафема? — неожиданно «споткнулся» патриарх. — Не может такого быть! Троеперстне креститься мирянам собор пятьдесят второго года не позволяет. И другие соборы поддерживали сие. Не лжёшь ли ты, отрок?

— Не лгу, отче. И ещё прошу, не сказывай о том, что я тебе сказал, никому.

— Да, как можно⁈ Сие — таинство исповедь! Никак не можно, сын божий! Только ска, для чего ты мне в сём исповедался?

— Ещё скажу… На речке Ахтубе построю я городки, в коих приму всех, кто побежит от новин Никоновских. Его ведь патриархом вместо тебя изберут, как ты преставишься.

— Когда я преставлюсь? — удивился Иосиф. — Не собираюсь вроде. И-и-и… Переменить меня, скинуть меня хотят, а будет-де и не отставят, и я-де и сам за сором об отставке стану бить челом[1].

— Не надо, отче, выбери лучше тех отцов церкви, на коих в старой вере положиться можно. И пришли ко мне. Хочу сберечь и их на Ахтубе.

Иосиф думал долго. Потом поднял меня с колен и сказал:

— Пошли, сын божий, в келью. Поговорим.

Кельей патриарх называл небольшую комнатку с квадратным столом у застеклённого окна, стульями с резными спинками, изразцовой в голубых тонах нагревательной колонкой во всю стену и ширмой, за которой угадывалось ложе.

— Прикажи принеси самовар, — попросил Иосиф служку, парня-чернеца лет тридцати. — И к чаю мёд с баранками.

Служка молча вышел и вскоре на столе появился, и самовар, и баранки, и мёд, и фарфоровые с белыми яблоками на синем фоне чашки, типа пиал, на блюдцах.

— Так, что ты говорил про перемены? — спросил Иосиф после того, как мы опростали по одной чашке чая и налили по второй.

Отхлебнув горячий напиток, я тронул левым указательным пальцем своё ухо и показал им же на стены «кельи». Старик хмыкнул.

— Свершаться с божьей помощью, — сказал я, ибо молчать было нельзя. Мало ли? Вдруг и впрямь подслушивают патриарха. — Перемены в Измайлове очевидны. Хотел попросить тебя, отче, взять на посадку для своего огорода картофель. Полезный продукт для пропитания.

Иосиф удивлённо вскинул брови, но ничего «нежелательного» не сказал, а продолжил обсуждать тему картофеля и иных заморских овощей.

— Пойдём, провожу, — сказал Иосиф, когда мы откушали по третьей чашке чая, а я поднялся из-за стола и склонился пред патриархом с благодарственными поклонами.

За ним, было, увязался служка, но, увидев движение бровей «патрона», задержался у патриаршей кельи.

— Меня совсем отстранили от патриарших дел, — сказал он, когда мы вышли на улицу. — Думаю отказаться от престола.

Я ничего не сказал.

— Что посоветуешь?

— Могу ли я что-то советовать, отче? Я сказал про то, что меня смутило и попросил сделать то, чтобы спасти хоть кого-то, ибо затевается большое злодейство и грядёт большая беда. Слышал ещё, что приедут православные патриархи из южных стран, но знаю точно, что умысел у них предать анафеме старую русскую церковь.

— Беда-а-а, — проговорил патриарх. — Но, Бог всем нам судья. И дай Бог свершиться твоим начинаниям, отрок. Вьюнош ты, но ношу на себя взял великую, богатырскую. Крепись и неси с Богом! Благословляю!

Я склонился над его рукой.

* * *

С тех пор и до его смерти в пятьдесят втором году, мы встречались с ним часто. Я «исповедовался», каясь в своих и чужих грехах, а патриарх внимал мне и осторожно собирал вокруг себя другой круг «ревнителей веры». Который, после ухода патриарха, принял на себя я, вручив половинку разрубленного фунта старцу Никифору, ближайшему другу почившего Патриарха.

Вот с ним-то и началась у нас настоящая работа, ибо новоизбранный патриарх проявил себя, как враг старой русской церкви с первых дней своего восшествия на престол, и моим новым друзьям стала очевидна правдивость моего предсказания. Они едва не записали меня, как провидца, и мне пришлось долго объяснять Никифору откуда ко мне пришли знания о грядущих напастях.

Именно, благодаря Иосифу и Никифору, я теперь не ощущал недостатка в проповедниках. Мои неоднократные объяснения первопричин реформирования церкви и серьёзности намерений реформаторов, убедили старцев не «горячиться» и не вставать на защиту прежних устоев рьяно. Оставались, конечно, такие, противники Никона, как Аввакум, но тех и смирить не было никакой возможности, хотя товарищи по несчастью и призывали.

Благодаря «превентивным мероприятиям», проведённым патриархом Иосифом, деяния Никона на посту патриарха не стали неожиданностью, а потому «староверы» получили психологическое преимущество. Хотя не избрать Никона на пост патриарха у них не получилось. И это одно убедило их в серьёзной подготовке реформаторов и жестоких намерениях царя Алексея.

Старцы встали к реформаторам в тихую оппозицию, пытаясь убедить противников в дискуссиях, к коим я их немного подготовил. Уж подебатировать я умел и аргументы были подобраны неплохие, как, например, то, что троеперстие было принято греческой церковью в четырнадцатом веке, а до этого и там миряне крестились двумя перстами. Ну и про унии с латинянами, и про патриарха Константинопольского Кирилла Лукариса, кальвиниста по своим взглядам, не только написавшем еретическое произведение «Восточное исповедание христианской веры», которое было предано анафеме Константинопольским собором, но и не отрёкшегося от него.

Однако, никакие аргументы на смогли отменить желания реформаторов переписать русские «священные» книги по «греческому образцу» и намерения Никона возвыситься за счёт уничижения себе подобных. Слишком много Алексей дал Никону власти, разрешив «писаться» Великим государем. Дал, а потом забрал.

Сразу после пятьдесят шестого года, то есть после того, как Никон объявил анафему всем, молящимся двуперстно, поток беженцев на Ахтубу увеличился кратно и стал, фактически, не прекращающимся. Люди шли и ехали круглый год. По обоим путям: Дону и Волге, старцами с помощью доброго люда были оборудованы обители и склады с необходимым количеством провианта, лаптей, обмоток и иного скарба.

Тут ещё надо понимать, что по Дону пахать землю было запрещено, дабы казаки не оставляли граничную службу. И хлеб, и иное довольствие присылала Москва. А потому, пахотные крестьяне «осесть» на Дону никак не могли. Что мне, естественно, было на руку.

Мои же казаки, приписанные к землям на Ахтубе мной лично, несли службу вдоль юго-восточной границы Руси и активно гоняли калмыков, полноценно отрабатывая то довольствие, которым их обеспечивали охраняемые ими поселенцы.

Регулярно отправляя в Москву доклады о обстановке на «фронтах борьбы с нашествием калмыков», я не стеснялся в красках и гиперболах, и государь не потребовал наших казаков для ведения военных действий против Поляков. Тем более, что количество казаков я преуменьшил примерно в двое. Не призвал он и меня на войну за территорию Украины, видимо так и не определившись в моём статусе. Царь, всё-таки, внял уговорам, просьбам и посулам Богдана Хмельницкого и объявил польскому королю Яну Второму Казимиру Вазе официальную войну.

И мы, в то время, как на Украине российские войска вместе с Запорожскими казаками потихоньку теснили поляков, подбираясь к Варшаве, тоже потихоньку пахали, сеяли и собирали урожаи, плодились и размножались. А я вместе со своими помощниками по военной и политической подготовке, создавал боеспособное войско на регулярной основе.

К шестьдесят пятому году на Ахтубе на ста километрах жило более ста тысяч жителей. А это — около десяти тысяч дворов. Каждые пятьдесят дворов давали одного рекрута. И значит у меня в строю постоянно находилось две тысячи солдат — пехотинцев, или, вернее — драгун. То есть, пехотинцев, передвигающихся на лошадях. Много мы коняшек забрали у калмыков. Много и калмыков примкнуло к нашим поселениям.

Больше всего нас порадовали калмыцкие коровы. Это были такие экземпляры, что им могли бы позавидовать селекционеры гораздо поздних веков. Вес самых крупных бычков достигал девятисот килограммов. И неприхотливы они были, как и сами калмыки: приспособлены к резко континентальному климату с жарким сухим летом и холодной зимой, хорошо использовали зимние пастбища. Коровки к тому же были способны к интенсивному отложению жира, как резерва питательных веществ для использования в период бескормицы.

Откровенно говоря, пришествия такого количества поселенцев на Ахтубу я не ожидал. Ещё не наступил переломный шестьдесят шестой год, год вселенского собора, после которого должен был начаться вселенский же исход, а земли на Ахтубе уже не хватало. Конечно, можно было разрабатывать леса, но я опасался перейти точку невозврата в истреблении растительности. Леса и так активно таяли и мне приходилось лично контролировать вырубки.

Пришлось развивать территории по Ахтубе значительно выше от Селитренного, а для того снова рубить лес и копать землянки, полуземлянки и каналы. Дело в том, что выше Селитренного километрах в тридцати Ахтуба — примерно сто тридцать километров — практически полностью пересыхала, расплываясь по долине. И чтобы использовать земли полноценно, надо было рыть каналы, а голландцы у меня «закончились». А я не хотел делать большой разрыв в поселениях.

Пришлось просить воеводу Царицына Андрея Унковского разрешить поставить городок вблизи Царицына на левом берегу Волги у истока «Моей Реки» и отдать сей городок под управление Тимофею. Не мог я разорваться, мотаясь по Волге-Ахтубе четыреста километров.

Вот там оно — в местечке, которое мы назвали «Ахтубинск» и «рвануло». Не заморочился я обеспечением кадровыми политруками, понадеявшись на «надёжных» казаков. А те «надёжные и проверенные» казаки оказались наиболее вспыльчивыми. Имелся среди них такой Васька Ус, что был моим, то есть, Степкиным дружком и товарищем с детских лет. Не разлей вода мы были с ним в Измайлове, но наскучило ему исполнять царские хотелки и развлекать царя на пьянках и гулянках. Отпросился он от меня на Волгу к Тимофею и проявил себя, как лихой и дерзкий казак.

И вот теперь, воспользовавшись тем, что Тимофей оставил его на ближней Волге за старшего, а сам пошёл на Каспий, Васька Ус, наслушавшись пришлых, «гонимых за старую веру», взбеленился, поднял казаков и пошёл по Волге вверх на Москву. Вроде как «записываться в казаки».

Надоело ему, видите ли, быть непонятно кем под моей рукой. Захотелось быть записным казаком, на службе царя и воевать с Поляками. Вообще-то Васька постоянно ныл за то, что он, как баба сидит у печки, а не воюет. И ведь, паразит такой, был допущен мной и к тайным операциям на Волге и Каспии и знаниям о местах, где была схоронена казна казачья. Были на Волге такие глухие места в камышах, что сам чёрт запутается.

Вот там Тимофей и делал тайные схроны, где можно было бы либо спрятаться и переждать любую «бурю», либо спрятать нужное. Такие же места имелись и на Каспии. Много где мы с Тимофеем и братьями золото-бриллианты запрятали до лучших времён, о которых я им пророчествовал и которых они ждали со страхом.

Вот про пару таких тайных схронов и знал Васька Ус — паразит. Знал но не вскрыл по дороге в Москву. Но не пустили его с челобитной к царю, хотя сумел он дойти аж до самой Коломны. Да прихватили Ваську тамошние воеводы «за жабры», ибо не было у Васьки Уса заветной грамоты с моей печатью.

* * *

[1] Реальные слова патриарха Иосифа.

Глава 9

Казаки, что расселились с давних времён в нижнем течении Дона, теперь получали «корм» из Москвы, и выполняли необременительную службу, заведённую ещё со времён царя Ивана Васильевича. Служба была простой: разведка и охрана рубежей, встреча и проводы государевых послов.

Царское жалованье сначала выдавалось в Москве. Теперь казаки получали его в Воронеже. За свою работу казаки получали хлеб, которого не выращивали на Дону вплоть до конца семнадцатого века. Кроме этого им выдавались деньги, порох, свинец, оружие и другие воинские припасы, столь необходимые казакам в их нелегкой боевой жизни. В начале семнадцатого века жалованье делилось на две тысячи человек, а к середине описываемого века эта цифра возросла до пяти тысяч.

Но на Дону скопилось гораздо больше казаков, чем приходило царского довольствия. Оттого у меня и получилось «оттянуть» на себя войско, численностью более двадцати тысяч казаков. Да по тому, что из царской казны приходило всего двести тонн хлеба. Разделив на всех, мы бы получили, едва ли, по десять килограмм зерна на человека на год. Сорока килограммов на год тоже катастрофически не хватало, и потому казаки промышляли набегами на ногайцев и калмыков, и грабежами некоторых русских поселений, представляясь теми же калмыками и ногайцами.

Так было и на Запорожье, где казаки просили Польского короля и гетмана содержать их, как войско, и на других окраинах Руси, но такой огромной армии на постоянном содержании не могло позволить себе ни одно государство «современности». Однако все правители понимали «требования момента» и стремились организовать «своё хозяйство» оптимально.

Просто, русский царь двигался вперёд в развитии государственности согласно советам и рекомендациям не очень сведущих «доброжелателей», а я — строго, как учила экономическая наука: теоретическая[1] и практическая[2] экономики: выбор метода использования ресурсов и правильное их распределение.

Даже мои казаки из числа воспитанных мной руководителей умели считать свои ресурсы и сводить дебет с кредитом. Я видел в глазах своих кошевых работу мысли и расчётливость, вот главное, что я добился за эти двадцать лет своего упорного труда по воспитанию кадров.

А паразит Васька Ус, мной с детства опекаемый, так и вырос в того Ваську Уса, про которого я читал в исторической литературе: взбалмошного и своенравного гордеца, который и взбаламутил «того» Стеньку Разина на восстание против царской власти. А сейчас я стоял перед выбором, выручать Уса из под нависающей над ним угрозы, или наступить на товарищество и подавить зреющее на Дону восстание, так не нужное мне сейчас по причине несвоевременности.

— Ведь этот паразит, вероятно, ограбил схрон с кладом, — думал я, — раз теперь собирает вокруг себя казаков в Черкасах. Иначе, на какие шиши?

Весной шестьдесят шестого года из-за неурожаев в некоторых уездах на Дону начался голод. Вот Васька и воспользовался этим, приехал на Дон и казаки, жившие по Хопру и Иловле, выбрали Василия Уса своим атаманом на Дону. Заручившись их поддержкой он изготовил челобитную — благо писал отменно — и поехал вверх по реке. В Воронеже на переговорах с воеводой Василием Уваровым притворно-смиренно просил пропустить к царю в Москву депутацию из шести своих людей. Уваров пропустил.

Прибыв в Москву, казацкая станица двадцать второго июня подала царскому правительству челобитье с просьбой послать казаков на войну с поляками и выдать им жалованье. Однако русско-польская война уже оканчивалась, и пополнения в армии более не требовались. Царское правительство предписало отряду Василия Уса немедленно вернуться на Дон и по пути не сманивать за собой служилых людей.

Не дождавшись челобитчиков двадцать шестого июня казацкий отряд Василия Уса выступил из-под Воронежа и продолжил своё движение на север. По пути к ним примкнули беглые солдаты, крестьяне и холопы с юга страны. Мятежное движение стало быстро разрастаться, охватив не только Скопинский, Дедиловский, Крапивенский, Каширский, Серпуховской и Соловской уезды.

Василий Ус разбил лагерь в окрестностях Тулы, на Упской гати. Число людей в лагере Василия Уса постоянно росло благодаря постоянному притоку крестьян. Василий Ус рассылал повсюду агентов, распространявших слухи, что всем пришедшим к нему будет выдаваться десять рублей деньгами, оружие и конь. В середине июля войско Василия Уса насчитывало полторы тысячи человек, а к концу месяца — уже восемь тысяч.

До меня эти вести дошли только в августе, когда я прибыл в Астрахань из поездки по Каспию, где искали место для постройки иной, кроме Терского городка, крепости. Однако ничего кроме на Каспии не нашли. Зато наконец-то смогли убедить хана кумыков, что граница с Кабардой идёт по центру русла реки и левый берег Сулака принадлежит не ему. Пять лет убеждали. Убедили. Воду, конечно, давно уже набирали, а вот селиться на берегу не смели. Хотя кумыки свои поселения с левого берега Сулака убрали давно. Теперь же я просто «в наглую» привёз почти две тысячи крестьян, готовых биться за «свою» землю насмерть. Эта земля всегда была спорной и граница с Шемахой раньше проходила по Тереку, но терек год от года смещался и смещался в сторону своего левого берега, а потому князья Большой Кабарды согласились с моим предложением, перенести Терскую крепость на Сулак.

И вот мне, довольному дипломатической победой, по прибытии в Астрахань сообщают, что в «моём королевстве» бунт. И на хрена скажите я «воспитывал» этого Ваську Уса? Двадцать лет он у меня под боком сидел и вроде как проникнуться был должен моими идеями, ан нет, зараза, как случай выдался, ушёл в сторону, как налим с крючка. Уж какие я только наживки не пробовал, оказалось, что зря. Сколько волка не корми, а он всё равно в лес смотрит.

Сообщил мне про Ваську Уса сотенный атаман Мишка Харитонов. Он же, ожидая моего прибытия, собрал и других казачьих атаманов: Ваську Фёдорова, Мишку Чирка, Лёшку Шилова.

— Вы-то хоть, понимаете, что рано бучу поднял Ус? — спросил я.

— Понимаем, — очень серьёзным голосом произнёс Харитонов. — И верим теперь тебе, Степан Тимофеевич. Верим, что есть в тебе сила колдовская. Не даром ты такой везучий.

— Какая сила? — удивился я. — Опять вы про колдовство⁈ Нет тут никакого колдовства!

Я постучал по голове.

— Думать! Думать надо лучше! Вот и всё колдовство!

— Как хочешь говори, а без ворошбы заглянуть вперёд на столько лет не можно. Ты ведь сознайся, что знал о грядущем⁈ Мы ведь готовились. Ты нас готовил. Мы тут две седьмицы сидим и обо всём переговорили. Ведун ты, Степан Тимофеевич! Мы же знаем, что в твоих закромах схоронено и оружье, и зелье, на великую рать. Не для этого ли дня? Отчего говоришь, что рано? Поругана вера отцов. Стонут и плачут людишки, что от Москвы идут.

— Оттого и говорю, что рано, — буркнул я, — что мало тех людишек, чтобы на Москву идти. Да и нужно ли? Оружье мы копили, чтобы оборониться было чем, а не напасть. Вот Васька Ус восстал сейчас и под Тулой торчит. Зачем? Ну, пусть тысяча у него человек. Чего он хочет добиться?

— Не стерпела душа его, — молвил Мишка Черко. — Где ж оно видано, чтобы анафемой весь люд поругать? Сказывают, на соборе московском патриархи греческие всех нас анафеме за двуперстие предали. Как жить то после этого?

— И патриарху Никону по шапке дали, — вставил своё Шилов. — Доходят служи, что против он теперича того, что сам учудил. Молит о прощении, что иконы рубил. Де — бес попутал.

— Да, — подтвердил Харитонов. — Прислал Никон своего человека. На Ахтубу просится.

— Нечего ему на Ахтубе делать. Как ему хвост прижали, так он сразу… Пусть грехи отмаливает. На Ахтубе нам тишь нужна. Как там?

— Тишь да гладь, — кивнул головой Харитонов.

— Казаки, надеюсь, не галдят от Усовской затеи?

— Не-е-е, атаман. Патрулируют, как ты назначил. Отгоняют чужих калмыков. С Черкасской станицы приходили тебя спрашивали. Тут теперича тебя ждут.

— Что хотят? — спросил я.

— Спрашивают, что с Усом делать, ежели он к ним вернётся?

— Да-а-а… Что с Усом делать? Вопрос! Хотел и вас о том спросить?

— Да, мы-то откуда знаем, что с ним делать? — нахмурился Фёдоров. — Он то наш казак, спору нет, но он ведь под Тулой! Не идти же нам под Тулу?

— Тебе надо ехать, Степан Тимофеевич. Выручать его надо. Может не успел Васька ещё кровь пустить боярскую. Хотя слышно было, что грабили они там кого-то и жгли.

— Да, как же я скоро в Тулу поспею? — спросил я. — Не три версты, чай? И даже не двести вёрст, а вся тысяча. Пока я доеду до Тулы, он уже, где-нибудь в другом месте появиться. Да и не хочу я за ним мотаться между Волгой и Доном. Сам появится, если голова на плечах есть.

Эти атаманы были моей надеждой и опорой здесь, в Астрахани и на Ахтубе. Были ещё, и в верхнем течении Волги, под Тверью, например, какие были подобраны мной, какие — старцами. Я почему и хаял Ваську Уса, что во-первых не готовы были к восстанию все силы, а во-вторых — назначено было восстание на следующий год, а не на этот.

Я же помнил, что в семидесятом году Степан Разин поднял восстание в шестьдесят седьмом году. И мне казалось, что рано начал он свой бунт. Чуть позже бы… А вот про Ваську Уса я помнил только то, что он раньше начал и потом примкнул к Степану Разину. Но я никак не думал, что Ус начал на год раньше.

— А может он здесь, в этом мире начал раньше? — думал я. — Может, это я его «поторопил» своими лекциями про светлое будущее в отдельно взятом районе? Ну и сравнивая житьё-бытьё крестьян на Ахтубе с другими местами — «сорвался»?

Но житьё на Ахтубе отличалось от иного, так же, как и на южных рубежах. После отмены там казённых податей. Или именно это сравнение и продемонстрировало, что казённое «тягло» — зло, с которым и надо бороться? Всё познаётся в сравнении. Да-а-а… Да на Ахтубе тягла и вовсе нет. Произведённую продукцию частично раздаём на трудодни, а большую часть продаём. Что-то уходит на экспорт (зерновые, икру, крепкий алкоголь), что-то оставляем для внутреннего рынка (солёную рыбу, икру низшего качества, арбузы), картофель, кукурузу, помидоры), что-то пускаем на переработку (сахарную свёклу, виноград, шелковичные коконы).

За двадцать лет наш торгово-производственный комплекс разросся и территориально и кадрово. Было тяжело перевоспитывать торгашей со стороны, а потому воспитывали своих. Сильно помог Фрол, с которым мы вместе осваивали азы торговли и который сейчас умудрялся контролировать все торговые обороты. Правда и народу в его «торговом департаменте» было под сто человек.

— Да-а-а… Может быть, может быть, — продолжал я думать про Ваську Уса. — Но ведь в той истории не было меня, а он так же взбаламутил народ на восстание. И Разина взбаламутил. Хотя… Кто их знает? Может так и было у них задумано? Разин идёт за деньгами, а Ус проверяет общество на готовность восстать. Кто сейчас скажет? Историки считали зачинщиком бунта Разина.

— А выручать Ваську Уса как-то надо, — думал я. — Но как? Он сейчас снова в Москву с челобитьем должен пойти и от тех бунтарей, что грабили и жгли, если такой же хитрый и умный, как и в той истории, а значит, в Москве его и надо встречать.

Васька — один из тех казаков, которых мне не удалось удержать отнайма на войну с Польшей. Царь Алексей Михайлович призвал Донских казаков, а те позвали моих. Вот кое-кто и откликнулся.

В июне 1664 года Ус вместе с отрядом донских казаков в четыреста человек, выходили в Тулу для участия в военных действиях против Речи Посполитой. А ещё раньше зимовал с отрядом под Могилёвом. И везде его выбирали атаманом. А тут гонять воровских людишек по Волге…

Мне показалось, что навоевался Васька Ус, что хватит ему тех «царапин» что он получил в сражениях. Да и не заработал ведь ничего во время войны. Вроде послушал он меня. Ан, оказалось, что нет. Свою казачью «империю» хочет построить? На Хопре? Не понятно…

В Москве я не появлялся года три. Съездить не мешало бы. Но я как представлю, что что там сейчас твориться с этим Собором, как Москва кипит, так мороз по коже продирает. Ещё заставить царь на охрану Москвы встать, да народ разгонять…

Однако долго мне раздумывать не пришлось. Уже на следующий день с утра меня вызвал к себе воевода Астрахани Прозоровский Иван Семёнович, с которым мы были знакомы близко. Взяв персидские подарки, я пошёл к нему, не мешкая. Они местничали в Астрахани со вторым воеводой Бутурлиным Иваном Фёдоровичем.

С Бутурлиным мы часто встречались в Измайлово. Он был нам с Алексеем Михайловичем ровесником и иногда участвовал в наших зимних забавах. Прозоровский был немного –лет на пятнадцать — постарше и уже тогда исполнял ответственные государственные поручения.

В «той» истории они в это время обороняли Астрахань от Степана Разина, в этой, я спокойно по Астрахани расхаживал и мог взять её в любой момент, но она была мне не нужна. Казна? Да пусть себе хранится пока Прозоровским. Оба воеводы ждали меня во дворце наместника к обеду.

По-простому отдарившись халатами и драгоценными кинжалами, я сделал заинтересованное лицо. Наши отношения давно приобрели чисто деловой характер и оба они знали, что Алексей Михайлович интереса ко мне не потерял и не приближает меня только потому, что на границах с калмыками я теперь более полезен, чем во дворце. Да и опытное хозяйство моё давало свои плоды, очень хорошо «смотревшиеся» на столе его царского величества.

— Слышал, Степан Тимофеевич, что твой казак Василий Ус учудил? — спросил Прозоровский.

— Та-а-а-к… Учудил — это не натворил, — подумал я. — Значит, ничего сильно криминального Ваське не «шьют».

— А что такое? Это какой Васька Ус? У меня их трое.

— Твой ближник, атаман, что под Царицыным остался Волгу сторожить от калмык.

— Про этого слышал. Что он ушёл, слышал. Поймаем — будет наказан.

— Так он знаешь куда ушёл? — не отставал Прозоровский.

— На Хопёр ушёл. Какие тут тайны. Так и сообщил моему кошевому.

— На Хопёр, да и ещё далее. На Москву он ходил. Два раза ходил.

— Как два раза? — удивился я. — Что там два раза делать?

— А что там один раз делать? Ему службу нести, а он по Волге попёрся и только в Коломне его остановили. Пятью стругами шёл.

— Хм! — нахмурился я. — Может ко мне шёл? Он ведь с польской войны. И мы ведь с ним не виделись лет пять уже. Не знал, поди, что я в Персии гуляю.

Прозоровский посмотрел на меня с удивлением.

— Тебя искал? Хм! Вполне возможно! Но, чёрт, в Хопре-то чего он бучу поднял?

— Какую бучу? Почему он поднял? Он узнал, что голодают там и повёз зерно. Родичи у него в Хопре.

— Э-э-э… Так ты его не осуждаешь, что он ушёл? — спросил Бутурлин.

— Как не осуждаю⁈ Осуждаю и судить буду! Он разграбил амбары, забрав почти всё. За это и осудит круг.

— Э-э-э… А чего его черти понесли в Москву с челобитью? — спросил Бутурлин.

— В Москву? — удивился я. — Не знаю про то.

— Избрали его атаманом и он с челобитной к царю пошёл. Да отправили его оттуда обратно, а он обманул воеводу Воронежского и с войском двинулся к Москве. Встал под Тулу и стоял там до июля. Вчера грамота пришла из Москвы.

— Что шёл-то? — спросил я. — Пишут в грамоте?

— В челобитной государю казаки писали, что двинулись с Дона к Москве по бедности. Они просили царя выдать им «жалование» и уверяли, что никаких насилий и грабежей нигде по пути не чинили и беглых к себе не принимали.

— Кто подписал челобитную? Васька?

— Казаки. Триста душ.

— И что сейчас?

— Им предложил отправиться в Тулу на переговоры с князем Барятинским. Двадцать четвёртого июля казаки Уса покинули Москву, но во время ночевки под Серпуховом ускакали от сына боярского Ярышкина, который должен был их сопровождать, и на следующий день прибыли в лагерь на речку Упу. Здесь Василий Ус, как говорят, выступил перед войском своих приверженцев, сказав, что царь не хочет с ними мириться и намерен действовать против них только силой.

— Бунтовал? — нахмурился я.

— Не сказано. Сказано, что вернулся со своими казаками на Дон, минуя Воронеж и другие крупные города. От переговоров с князем Юрием Барятинским Василий Ус отказался и даже угрожал убить его посланника. Разделившись на три отряда, казаки выступили на юг через Ефремов и Елец. Отряды Барятинского, посланные в погоню, не стали настигать казаков. На Дону Василий Ус был подвергнут казачьим войсковым кругом под командованием назначенного атамана Корнея Яковлева наказанию.

— Кхм! Значит всё? Конфликт исчерпан? — мысленно облегчённо вздыхая, спросил я. — Какие указания по Усу?

— Указания? По Усу — никаких. Видеть тебя государь желает. Требует к себе.

* * *

[1] Теоретическая экономика изучает особенности процессов обмена, распределения, а также выбора метода использования ресурсов.

[2] Прикладная экономика изучает практику применения законов и теорий, разработанных в рамках теоретической экономики.

Глава 10

Получив от первого Астраханского воеводы личную грамоту царя Алексея Михайловича, вскрыв её и прочитав, я озадаченно нахмурился и почесал аккуратно подстриженную бороду.

— Что пишет государь?

— Пишет, что ждёт меня в Коломне с войском, — ответил я. — А где же я сейчас войско возьму? Кто в походе против калмыков, кто на Сулаке, кто на Волге. Ус ещё, паразит, свой полк на Дон увёл! Где он теперь, этот полк?

— Сколько войск требует государь? — спросил Бутурлин, косясь на грамоту, явно желая в неё заглянуть и прочесть.

Заметив этот взгляд, я сказал:

— Извини, Иван Фёдорович, тебя ознакомлять с сей грамотой указа нет. Но на словах скажу, что и калмыцскую границу оставлять не велено.

Зная, что воевода сообщает в Москву в письмах всё, что видит и слышит, особенно про меня и казаков, врать мне было нельзя. Но я и не врал. Ничего не говорилось в письме про калмыков. Не хотелось мне вести в Москву войско. Потеряется там оно, выйдя из-под моего подчинения. А со мной, действительно остались только самые верные.

— Придётся идти через Черкасскую станицу, искать там Ваську Уса, а не найду, брать казаков на Дону.

— Ты только самого Ваську не бери в Москву, — предостерёг Бутурлин.

— Не возьму, — успокоил я и хмыкнул, скривившись. — Хватит ему той Москвы. Пойду распоряжусь…

Выйдя из приёмного зала, где шла беседа, и приказав одному из сопровождавших меня казаков вернуться в стан и передать распоряжение и сборах, я вернулся назад. Беседу перенесли в трапезную за большой стол, обильно уставленный холодными и горячими закусками, кувшинами с вином из моих виноградников. С царских ни одна ягодка не шла мимо государевой казны. За этим следило сразу несколько государевых приказчиков.

Однако и от меня воеводам даром редко что перепадало. Так завелось ещё при прежнем наместнике, так было и сейчас. На то имелся специальный царский указ: «Весь виноград учесть и с каждой грозди вино давленое, или выкуренное продавать в казну». Себе мы оставляли совсем немного хорошего вина. В основном у нас оставалось вино после двух трёх выжимок. Оно, слабоалкогольное, было очень хорошим питьём в жару и имелось в каждой семье. Также на виноградных выжимках мы ставили брагу, которую перегоняли в бренди. Жмых пересыпали известью и использовали в качестве удобрения.

Воевод интересовало положение на Тереке и Сулаке. С того времени, что я впервые побывал на Кабарде, крепость убирали два раза. И два раза переносили. Теперьперенесли в третий раз, поставив её в устье Сулака.

Я рассказывал о Кабарде и об её, до сих пор, не определившихся, кому служить (османам или Русскому царю), князьях, а сам, не переставая, думал о вызове в Москву.

— Конно и оружно, млять, — то и дело мысленно ругался я.

Терзали меня нехорошие предчувствия. Слишком долго у меня всё было складно. Тишь, да гладь, да Божья благодать… Кхе-кхе… Много раз меня пытались оговорить, нашёптывая в уши Морозову и государю, но ни тот ни другой на оговоры не реагировали. В этом, конечно, и Морозов и Алексей Михайлович выдерживали стойкость. Честь им и уважение.

Борису Ивановичу я едва ли не 'заглядывал в ро’т и все его просьбы выполнял. Нужно войска выставить на войну с Польшей? На тебе Ваську Уса с полком. Икры не хватает до нужного объёма? Возьми, пожалуйста, мою. Или какого иного товара, например — зерна. Или вдруг голландцы льняное семя скупать начали для французов, а я из него масло жал уже в промышленных объёмах. Нужно? Да, возьми, пожалуйста!

Так и с царём…

Измайлово, благодаря садам, огородам, пасекам и оригинальным застройкам, превратилось в сказочный городок. Мы ведь облицевали дворец древними золото-ордынскими изразцами, привезёнными с Ахтубы. Причём, и в Селитренном, и в Красном Яре бывшие ханские дворцы сохранились практически нетронутыми, так как были засыпаны землёй и песком. Их превратили в ханские усыпальницы и засыпали. После этого столица переносилась. Таких столиц-усыпальниц мы нашли двенадцать.

Увидев неприметные возвышенности и обалдев от предвкушения, прежде чем основать городки, я приказал очень аккуратно курганы раскопать, а потом дворцы разобрать, сняв изразцы и фрески. Земли с курганов хватило, чтобы отсыпать крепостной вал, изразов, чтобы украсить Измайловский трёхэтажный дворец снаружи и изнутри, а драгоценностей, найденных в усыпальницах, хватило бы, чтобы построить второй Московский Кремль.

Знал я, что голландцы здорово «порезвились», раскапывая с разрешения Петра Первого, курганы, но чтобы так⁈ Такого «Клондайка» я себе и представить не мог. Одни только двухметровые золотые кони, хоть и полые внутри, весили около двух тонн. Их была пара, везущая саркофаг с останками Батыя и раскопали мы их в Красном Яре.

В моё время найти могилу хана Батыя не смогли и считали, что она сровнена с землёй. На самом деле, её просто раскопали такие же, как и я, «чёрные археологи».

Практически, по всему левому берегу Ахтубы мы находили хорошо сохранившиеся останки старых Золотоордынских городов, или курганы. Между Красным Яром и Селитренным — я знал это и раньше — располагалось «Древнее поселение Ак-Сарай и руины феодального замка Давлет-хана». Так писали в наше время на туристических интернет-сайтах.

Но сейчас это был не только заброшенный хоть и древний посёлок, но и комплекс хорошо сохранившихся мавзолеев, предположительно ханов Золотой Орды Берке, Узбек-хана, Джани-бека и Берди-бека. Всего археологами позднего времени было и раскопано около двадцати захоронений, разрушенного ещё Тимуром города. Тимур не разрушал акрополи, как я сейчас понял. Они были разрушены и разграблены не тогда и не сейчас, а в более позднее время.

Ещё совсем недавно тут стояли кочевья ногайцев и калмыков, свято выполнявших функцию охраны захоронений предков.

Интересно, что на карте братьев Пицигани[1], датируемой одна тысяча триста шестьдесят седьмым годом, здесь находится условный знак в виде мусульманского мавзолея. Пояснительная надпись гласит: «Гробницы императоров, умерших в районе Сарайской реки».

На карте Фра-Мауро[2] от тысяча четыреста пятьдесят девятого года также обозначено это место, названное «Sepultura imperial» («Императорские захоронения»).

Знание того, что на речке Ахтуба располагалась «империя» Золотой Орды и некоторых локаций золотоордынских городков и столиц, а так же то, что курганы до Петра Первого не были вскрыты, позволили мне значительно пополнить свою семейную казну и казну Алексея Михайловича.

Конечно же, вскрывали бывшие дворцы, ставшие акрополями, мы вчетвером с Тимофеем, Иваном и Фролом. Да и не знал никто, что это захоронения. Дворец и дворец… Подумаешь! Мы и не раскапывали дворцы полностью.

Начинали копать сверху кургана, натыкались на потолок, разбирали его, проникали в помещения дворца, выносили сокровища. И всё.

Богатые находки скрыть было не возможно, и мы их не скрывали, так как буквально всё найденное отправлялось в Москву. Всё, что можно было перевезти. В Кремле, конечно, знали, что это за вещи. Я подробно описывал помещения и где, что лежало, и зарисовывал. Двадцать пять альбомов я вёз теперь в Москву. Рядом с саркофагом лежали основные сокровища. Сами саркофаги мы не трогали.

Царская казна за десять лет раскопок ломилась от Золотоордынских артефактов. Только оббитых золотом и усыпанных драгоценными каменьями тронов мы привезли царю три штуки. Хе-хе… Встречались и монетные клады, которые я тоже полностью передавал в государеву казну, правда, получая взамен тридцать процентов рублями. В кладах попадались так называемые «ярмаки» — серебряные монеты времен хана Менгу-Тимура[3], «данги» — хана Узбека[4] и хана Джанибека[5], и многих других ханов Орды.

Совсем не разбираясь в нумизматике, я отправлял откопанные деньги на счет и на вес, а мне присылали список с «раскладом» сколько каких денег переслано, какого веса, «сдачу» в тридцать процентов и благодарственную грамоту от царя Алексея Михайловича. В Московской казне нумизматику и цену деньгам «знали» хорошо.

Безжалостно «грабя» курганы, я ужасался, сколько золота утекло из России по дипломатическим каналам во времена Петра Великого. Сейчас древние скифско-сарматские украшения оседали в закромах русского царя. Только с парой отлично изготовленных коней я пока не знал, что делать. Отдать царю? Не знаю, не знаю…

Не будучи святым и имея перед собой вполне пристойные цели, некоторые украшения, да простят меня будущие археологи, я скрепя, сердцем отдавал на переплавку, которую мы наладили в Красном Яре. У меня получилось переработать добытую на Яике соль в чистейший боракс, что оказалось очень даже не просто. В ходе процесса переработки соли мне стало понятно, что, когда я сам намеревался переплавить золотые самородки, у меня бы ничего толкового не получилось. Ну, или промаялся бы я с переплавкой пару месяцев и пожёг бы золото впустую.

Сейчас на меня работал младший сын Дербентского ювелира, который не только переплавлял «малоценные» золотые украшения, но и чеканил нужную мне монету. Причём, те механические новшества, что ввёл у себя я, понравились Дербентскому ювелиру, который с удовольствием посетил мою «столицу» на Ахтубе примерно летпять назад и помог наладить выпуск ювелирной продукции, прислав двух отличных специалистов.

Погрузив на корабли «подарки» царю, я отплыл из Красного Яра вверх по реке третьего сентября тысяча шестьсот шестьдесят шестого года. Отплыл с ощущением тревоги и с беспокойством в сердце. Хоть и шло со мной войско на двадцати больших двухмачтовых «стругах», но на душе скребли кошки. Всё-таки с собой пришлось взять самых верных, ибо времена наставали смутные. А Тимофей с братьями остались в Кабарде…

Вернее не в Кабарде, а в Северной Кумыкии, что располагалась на Кумыкской равнине между реками Терек и Сулак. Нам наконец-то удалось договориться с Сыном Гирея Первого, правившего частью Засулакской Кумыкии, а именно Эндиреевским княжеством, отделившимся от Шемхальства. Между Сулаком и Тереком находились ещё два самостоятельных княжества Аксайское и Костекское. Они располагались ближе к Тереку и постоянно враждовали с Эндиреевским. Этим мы и воспользовались, убедив Сурхая Третьего шамхала Тарковского в том, что наша крепость успокоит соседей.

Более десяти лет царской дипломатии и вооружённого подавления восстаний многочисленных княжеских отпрысков потребовалось, чтобы «убедить» местных князей, что русские войска несут на земли Кабарды мир. В последнее время на берега Кубани и на других реках были поставлены крепкие городки, которые наполнились казаками и русскими крестьянами-землепашцами. Ибо за двадцать лет распрей и погромов земли предкавказских равнин оскудели. А свято место, как известно, пусто не бывает. Не я ссорил между собой Темрюкских и Шамхальских княжат. Хватало и без меня интересантов: турки и иранцы спорили между собой за территориальное влияние, а взяли сии земли под контроль мы. Наш «семейный подряд».

Потому и находились на Сулаке, и Тимофей, и Иван, и Фрол, а с ними, по крепостицам, до пяти тысяч казаков.

* * *

Подъём по Волге в сентябре был труден, хоть и шли корабли полупустыми, высадив и людей, и лошадей. Лямку приходилось тянуть всем, не взирая на казачий «понт» и низкий статус «бурлака». За эти годы личным примером мне удалось сбить спесь со старых казаков и воспитать поколение с новыми понятиями казачьей гордости.

Участвуя в походах на калмыков и поляков, успокаивая Кабарду и Кумыкиюмне приходилось хлебать из одного котелка с есаулами и рядовыми, да и спать не в отдельном шатре, а в обшей палатке на сто человек, что нашили по моим эскизам из парусины, производство которой было освоено сначала в Измайлово, а потом и на Ахтубе.

Своих специалистов по изготовлению хорошей парусины в Москве не имелось, пришлось зазывать из Голландии. Но я не стеснялся и не скромничал, а потому зазывал и заманивал иностранных специалистов пачками. Кстати, случались казусы, когда кто-то заявлял себя, как специалист, а оказывался абсолютным профаном. Так произошло, например с одним голландцем, заявившим при вербовке в Голландии, что он мореход, а при тестировании, оказался неплохим виноделом.

Хватало мошенников. Ха-ха…

Наши косые паруса хорошо справлялись с Волжскими ветрами, а вытянутый корпус без лишних надстроек позволял двигаться даже против ветра. Если бы не открывшиеся отмели, мы бы проскочили до Москвы «с ветерком», однако то и дело приходилось пользоваться бечевой и добрались мы до Коломны только через месяц. Коломенский воевода вручил мне царский приказ о передаче моей личной тысячи под его, воеводино, «временное» командование.

Я, мысленно усмехнувшись, «взял под козырёк» и, не дрогнув лицом, по описи передал свое войско Никите Иевливечу Кутузову и был приглашён им на обед. Приглашение я принял, понимая, что по такой мелкой воде за сутки до Москвы я не «долечу» (было-было такое и не раз), хоть и дул хороший, знакомый мне, ветер.

Стоял на воеводстве Никита Иевлиевич второй год и ранее мы с ним не пересекались, но проживал он в том же доме, в котором обитали и прежние воеводы. Дом сильно походил на множество старых домов из моего времени и мне всегда нравился, так как строился по подобию измайловского дворца и имел все необходимые удобства. Дом был кирпичным и двухэтажным. Первым этажом была, естественно, хозяйственная подклеть. Вход на второй этаж, или, как теперь говорили — ярус, шел через высокое крыльцо. В широких окнах вместо слюды, стояли наши «измайловские» стёкла.

На обеде, состоявшемся, когда на дворе уже смеркалось, я увидел епископа Александра, знакомого мне года с пятьдесят пятого, когда в Коломне ещё существовала епархия. Епархию ликвидировал в патриарх Никон, присоединивший её к Патриаршей области. Владыка Александр был определен на вновь созданную Вятскую кафедру, бедную и совершенно неустроенную в экономическом отношении. Теперь он был здесь, в Коломне.

— Вероятно приехал на собор, — подумал я. — Но почему он здесь, а не в Москве? Неужели собор уже закончился? Помниться, он длился до шестьдесят седьмого года. До февраля или марта…

— Доброго здравия, отец Александр! — поздоровался я. — Благословите…

Я протянул к епископу руки и склонил голову.

— Не боишься от противника Никоновских новин благословление получать? — спросил, усмехаясь старец.

— Бог разберётся, и не мне судить, — покрутил головой я и спросил, поднимая на него глаза: — При сане ещё?

— При сане пока, — сказал и хохотнул епископ.

— Тогда прошу благословить.

— Бог с тобой, — сказал старец, прикоснувшись четырёхкратно к моей голове двумя перстами.

— Отчего не на соборе, отче? — тут же спросил я, пока мы не сели за стол.

— Хе-хе… Так, э-э-э, прервали собор. Иерархов ждут. Чтобы Никона низложить. Не уходит добровольно, хотя и осудил его собор.

— Каких иерархов? — сделал вид, что удивился я.

— Архиепископов Константинопольских и Иерусалимских, патриархов: Паисия Александрийского, да Макария Антиохийского.

— О, как⁈ А я думал, что закончился собор.

— Основные вопросы решали всё лето, да так и не решили. Никон перевернулся и отказался от свих новин. Аки агнец на заклании предстал пред собором. Тьфу, прости господи!

Старец перекрестил губы.

— А, что сам иконы рубил и книги рвал, это как⁈ Теперь говорит, что заставили его слуги царские и сам царь. Тьфу, паразит! Как только язык у него не отсох⁈

Он снова перекрестился.

— А ты, значит, отец Александр, так и противишься новинам? — спросил я.

— Противлюсь, Стёпушка, — со вздохом ответил старец. — Как не противиться, коли всё наоборот делают, паскудники⁈

— Гляди, отче, анафеме предадут, — покрутил я головой. — Беги ко мне на Ахтубу, пока не началось.

Старец снова тяжко вздохнул.

— Не можно, Стёпушка. Прав ты был во многом. Остерегал нас. Откуда в тебе тот разум? Бог знает! Мне же Бог язык непослушный, да разум скудный дал. Наговорил уже столько, что и сам не рад, да отказываться от сказанного — ещё больший грех. Вильнуть бы сейчас хвостом, как Никон, да не даёт гордыня. Что пастве скажу, воротясь?

Я удивился, услышав его откровенные слова. Видимо, обсуждали они с воеводой сложившееся положение, так как тот выслушал старца спокойно и сказал:

— Присядемте, господа хорошие, за стол… Отче… Степан Тимофеевич…

Обеды на Руси в богатых домах были такие обильные и сытные, что я наедался с «двух ложек», но научился растягивать удовольствие часа на два. У себя дома я ограничивал меню «первым, вторым и третьим». Правда и то и другое и третье в завтрак, обед и ужин было разным. На пирах же все изыски стояли на одном столе и стол, в буквальном смысле, ломился. Перечислить все яства, возможности нет никакой. Всё равно что-то, да упустишь.

Привезённое мной вино было вкусным и правильно приготовленным, потому быстро развязало языки и я узнал, что ничего ещё на соборе не решено и что старообрядцы, в общем-то, побеждают. Может, то что они давно готовились к предсказанному мной пятнадцать лет назад расколу, то ли то, что Никон, действительно покаялся в содеянном и осудил «греческие новины». Оттого и призвали греческих патриархов. Но какие они были греческие, одному мне в этом мире было известно. Все ни в буквальном смысле подчинялись Римскому Папе и отчитывались перед ним о совращении Русской церкви в письменном виде, прости Господи. И я читал, в своё время, эти письма в Рим. Но никому ведь сейчас не скажешь об этом! Хотя…А почему, нет?

— Слышал я, что патриарх Антиохийский по дороге в Москву индульгенциями торгует? — спросил я. — И так успешно торгует, по рублю за штуку, что уже и распродал всё разрешённое количество до въезда в Москву. Сейчас снова выпросил у царя разрешение выпустить бумаги. В печатном дворе оттиски готовят. Правду говорят?

— Правду, — ответил, вздыхая старец.

— Не уж то? — удивился воевода. — Индульгенции, это же — римская выдумка?

— Римская, — согласился епископ. — Так и что? Все они, патриархи эти, под Римской рукой.

— Индульгенции — это же ересь! — воскликнул воевода.

— А я тебе что, говорю, говорю, — снова вздохнул епископ.

— Так, они здесь таких делов наворотят, — задумчиво проговорил воевода.

— Суд над Никоном будет и над всеми несогласными, — проговорил я. — Никона низложат, изберут другого патриарха, всех несогласных предадут анафеме. Беги, отче, пока не замарали тебя.

Долго и молча смотрел на меня епископ, но потом в который уже раз тяжело вздохнул и сказал:

— Чему быть, того не миновать, Стёпушка.

* * *

[1] Братья Франциск и Доминик Пиццигани (итал. Francesco, Dominic Pizigani / Pizigano) — венецианские картографы XIV века.

[2] Фра Ма́уро или Мавро (итал. Fra Mauro, 1385—1459) — венецианский монах ордена камальдулов, подвизавшийся в монастыре св. Михаила[англ.] в Мурано и картограф портуланов и mappa mundi Итальянской картографической школы.

[3] (1266–1282)

[4] (1313–1341)

[5] (1342–1357)

Глава 11

После разговора со старцем Александром стала понятна причина царского призыва моей гвардии в Москву. Ожидались народные волнения. И не потому, что народ заботили книжные и обрядовые перемены, а потому, что они, оказывается, любили патриарха Никона, знали, что едут церковные патриархи, могущие лишить Никона патриаршего сана и не хотели этого. Оказалось, что народ в массе своей совсем не был в курсе, что что-то затевается внутри церкви и виновником раскола был Никон. Патриарх Никон прославился в народе человеколюбием и добрыми делами: раздачей милостыни, поддержкой сирых и убогих. Особенно, в годы своего «отступничества» от патриаршего престола и конфликта с царём. Именем его открывались богадельни и раздавались щедрые подарки монастырям.

— Вот, прости Господи, хитрый лис, — подумал я. — Намутил воду, а вышел чистым.

Самое интересное, что Никон так разозлил церковников-приверженцев старого обряда, что они, не смотря на Никоновский «финт ушами», и порицание своих же «новин», категорически не хотели видеть его на патриаршем престоле.

— Экий парадокс, — в глубокой задумчивости крутил я головой, размышляя над ситуацией. — А ведь сейчас бы наоборот поддержать бы Никона на патриаршестве, глядишь и противостояли бы расколу, что несут южные патриархи. А Паисий Лигарид-то, экий прохвост! Разделяй и властвуй. Истинный иезуит! Всем заморочил головы, и царю, и противникам Никона. Читал я про его похождения в своё время, но чтобы он так «пророс» в Кремле и у патриаршего престола⁈ Помогал старообрядцам и боярам составить челобитные царю на Никона. Хе-хе!

Епископ Александр рассказал, что этот Паисий Лигарид, приехав по призыву патриарха Никона в шестьдесят втором году очень всем понравился своей учёностью и рассудительностью. Поначалу, он играл роль миротворца, вроде как, сдерживая патриарха в его нападках на царя.

— А на самом деле разжигал он патриаршие страсти и всё больше отдалял от него государя, — сказал старец. — Хитрый! Кхе-кхе! Хитрый лис! Так ведь анафеме, оказалось, предан он патриархом Константинопольским за ересь латинскую, а царю всё нипочём. Самолично писал он в Константинополь, чтобы простил патриарх этого Паисия Лигарида. А ведь сказано святыми отцами, что тот кто принимает от еретика, сам предастся анафеме.

Воевода советовал не плыть до Москвы на кораблях, но он не знал их осадки. Большая площадь соприкосновения днища с водой и минимальная загрузка давала минимальную же осадку всего чуть более полуметра. Отправив по берегу конно свои личные две сотни, я на следующий день продолжил путь в сторону Москвы на одном корабле. Остальные шхуны приказал «поставить на зимний прикол» на левом берегу Оки чуть выше Коломны.

Рядом для «бичующего[1]» экипажа приказал возвести городок и остаться зимовать. К такому «повороту» экипажи были готовы и тут же принялись к строительству землянок и амбаров, благо, что какие-то строительные заготовки и материалы для дверей, окон и печей были привезены с собой, а какие-то обещал доставить воевода Коломны.

И тут я понял, что у меня на Ахтубе собралась малая толика крестьян, уговорённых поверившими мне старцами, а ведь после «полувселенского» собора исход со своих земель крестьян будет миллионный. И даже моей казны не хватит на выдачу им подъёмных денег и их обустройство на новом месте. Нет у меня миллиона рублей. А то, что ещё осталось в казне, лежит на «чёрный день».

Посланный вперёд конный десяток, обеспечил нам «торжественную встречу». Дьяки посольского приказа приняли меня «рьяно», без волокиты и выдали подорожную грамоту, разрешающую перемещение по Москве и окрестным городам. А также предупредили, чтобы я ждал в Измайлово приглашения во дворец.

Измайлово уже давно было передано в государеву казну, и въезжал я в него, как в чужую, хорошо охраняемую крепость. Здесь продолжал командовать,как сказал воевода Коломны — Иван Фёдорович Пушкин. Ему я передавал дела Измайловского острова в пятьдесят шестом году, и он же во время свадьбы царя с Марией Милославской помогал мне окроплять святой водой путь свадебного поезда. Вместе с Петром Шереметьевым они несли на носилках серебряное ведро с водой.

Иван встретил меня радушно, радостно и поселил меня в гостевом крыле царского дворца. Отметив, что везде во дворце присутствовали Золотоордынские изразцы, я удовлетворённо хмыкнул. Пушкин заметил мой заинтересованный взгляд.

— Да-да, Степан Тимофеевич, нравятся государю твои изразцы. И хорошо, что ты отмечаешь цифрами порядок их укладки. В его палатах все стены уложены драконами, грифонами и леопардами. Под это дело и мы наладили выпуск изразцов в своей керамической мастерской. Заказов на несколько лет вперёд… Как и печей кирпичных, что по твоим рисункам собираем и продаём. Ловко ты придумал метить кирпичи по порядку укладки.

— Ну, как у вас тут? — спросил я, неопределённо крутя пальцами.

— Давай в бане дела Московские обсудим? — Жду тебя двое суток.

— У Коломенского воеводы загостевал на ночь. Еле уехал на следующий день. Едва на корабль взошёл по трапу.

— Ха-ха! Не всё вино выпили? — озаботился Пушкин.

— Выпьешь его, — с напускным сожалением пробормотал я и обратился к ординарцу. — Иван, моё чистое бельё в баню снеси и костюм.

— Баня у нас новая с купальней и чистой водой, что течёт по свинцовым трубам из очистных колодцев.

— Это то, что я начинал делать?

— Ага! По твоим эскизам и с твоим немцем Германом строили. Он сказал, что у тебя на Ахтубе только так и берёте воду из реки.

— Да! Только через очистные сооружения. Мало ли кто что вверху в воду вбросил? Так и на Кавказе речную воду чистим. Иначе никак.

— А мы, по твоему совету не стали чистить берега от рогоза и тростника, рассадили кувшинки, завезли ряску. И рыбы стало больше и вода, на удивление чище и вкуснее. И животом людишки меньше маются ежели из того пруда воду пьют. Но я так и не понимаю, почему так случается.

— Это трудно понять Иван Фёдорович. Про природу много знать надо. Не ломай голову. Государь как? Не хворает?

Они уже разделись и прошли в парильную комнату с двумя каменками — печами собранными из кирпича и круглого камня вместо чугунной плиты сверху. Таким же камнем была выложена «жаровня» — углубление в виде духового шкафа из которой, словно из пушки, вырвался горизонтальный столб пара, когда банщик, увидев нас, плеснул туда ковш воды.

— Охренеть! — не сдержал своего восхищения я.

Жаровня была обращена в сторону стены и пар, ударившись в неё, разлетелся по парилке.

— Государь не хворает, но зело умаялся в распре с Никоном. Тот не уймётся никак. Измучил всех. Уж сложил бы с себя клобук патриарший, да и отошёл в какой-нибудь монастырь.

— Так он и так в монастыре.

— Ха! В монастыре! В монастыре, который назвал Новым Иерусалимом и вкруг всё переименовал как в святых местах.

— Э-э-э… Так, вроде бы Алексей Михайлович не против был… Земли отписал монастырю, чтобы храм «вознесения» строить, мастеров.

— Э-э-х! Когда то было? Как Паисий Лигарид прибыл в Москву, так и сменил государь волю свою.

— Да, н-е-е-т, — покрутил головой я. — Ты же помнишь, что ещё до того Никон повздорил с государем и уехал строить монастырь. Как раз я тебе Измайлово передавал и государь тут ругался на Никона. Винил его в корыстолюбии и гордыне. Помнишь?

— Помню, как не помнить? С тех пор столько всего было… Хорошо тебе там на Волге! Степи, раздолье, вино!

— Калмыки, — добавил я, улыбаясь.

— Говорят, у тебя там войско огромное? — спросил Пушкин.

— Большое, — согласился я, — но и граница в тысячу вёрст.

— Как, — тысячу вёрст? — удивился Пушкин.

— От устья и до Казани держим калмыков. По всей левой стороне Волги городки поставили и казаков расселили. А по некоторым её рекам-притокам и далее, аж до Урал Камня. На Яике казаков уже более пяти тысяч.

Я беззастенчиво врал. Были, конечно, и на Яике наши казачьи поселения, но не пять тысяч человек, а от силы тысяча. А вот по самой Волге, и по её притокам — да, казаков расселилось много. А так же много расселилось голландцев. Особенно — по речке Самаре. Причём, многие из них записались в моё личное войско и жили на речке Самаре, собирая и создавая из казаков войска рейтерского строя.

Много денег мы с Тимофеем и братьями тратили на создание «своей» империи. Причём, не знаю, пригодиться ли нам такая армия в грядущей гражданской войне, но уже сейчас

Ведь, что такое казак? Или, вернее, кто такой казак? Казак, это — в первую и основную очередь воин. Почему казакам запрещали заниматься землепашеством? А именно потому, чтобы они не отвлекались от воинского дела и от собственно говоря, службы, которую исполняли за государев «корм».

Причина неудачи восстания «Того Степана Разина» была в том, что в его войсках почти совсем не было профессиональных военных, то есть — казаков. Казаки были в войске Васьки Уса, но они сразу после взятия Астрахани, там и обосновались, посчитав жизнь удавшейся.

А Разинское войско представляло собой сборную солянку: которая так и не превратилась в «съедобное варево». Войско, которое при своей многочисленности не смогло противостоять государевым рейтарским полкам. А вот мои полки готовы противостоять каким угодно войсковым соединениям. Только я ещё не определился, на чьей стороне выступать и с кем сражаться. То ли с царскими войсками, то ли за царские войска. Да-а-а… Дела-а-а… А если против царских войск, то за какую идею? За чьё светлое будущее?

Очень мне не хотелось воевать с Кремлём и ослаблять мощь царской власти, чтобы на Россию снова напали её враги, или воспользовались слабостью её «друзья», как-то: британцы с голландцами и другие немцы, которые спят и видят, как бы что урвать.

Васька Ус — единственный отпрыск дворянского рода среди сподвижников «Того Степана Разина». Его отец, один из немногих казаков Хопра — выходец из дворянской фамилии, принимал активное участие в становлении казачьих станиц и самого «Войска Донского». Многие представители этой фамилии служили царю воеводами, и я рассчитывал на Василия Уса в своей шахматной партии, как на «сильную линию», но Васька, паразит, играл, похоже, либо другими фигурами, либо свою партию, либо партию своих родичей. А я не просчитал их «семейный» и корпоративный интерес.

Усовы были выходцами из помещиков и служивых людей знатного Польского шляхетского рода, сбежавших из Польши и начавших служить царю Василию Васильевичу в тысяча четыреста сорок седьмом году. Видимо, какие-то связи с польской шляхтой у них остались, и после Польско-Русской войны по их наущению Васька Ус затеял свою замятню[1] на территории России.

«Тот Степан Разин» не знал таких подробностей про своего «друга», повёлся на его бунт, и, вернувшись из похода за зипунами, поддержал «замятню», поднятую «щирым казаком». «Тот Васька Ус», взбаламутив воду, остался сидеть в Астрахани, отдав бунт в руки Степана Разина. И только по большой случайности он не удрал в Персию.

Здесь я немного знал про Василия Уса и пытался «предохраниться», однако недооценил силы и намерения всех игроков Большой Шахматной Игры, ведущейся против России.

* * *

[1] Замятня — скандал, распря, смута, волнения.

[12 Быть на «бичу» — значит — быть на берегу. Бич — берег.

Глава 12

— Надо срочно встречаться с, пока ещё, патриархом Никоном и обсуждать «текущий момент», — думал я. Ведь сейчас ещё можно спасти положение. Если, конечно, открутить южным патриархам головы. Но, почему бы и нет?

В раздумье я хмыкнул и пожал плечами.

— Ты чего? — спросил Пушкин.

— Спина веника просит, — ответил я.

Спина и то, что ниже, и вправду, чесались. Как-то обошлись мы у Коломенского воеводы без бани, ограничившись одним застольем. Или чувствовала пятая точка приключения

Воевода показал банщикам на меня и те легко разложили меня на полатях и давай окучивать в четыре руки поочерёдно меняясь. Ныряя раз за разом в холодную купель с проточной водой, я давался диву, как тут всё преобразилось.

— Ладно тут всё устроили, — похвалил я.

— Э-э-э… Так, по твоим рисункам, Степан Тимофеевич. Какую красоту нарисовал, такую Алексей Михайлович и потребовал сотворить.

— Ха! Нарисовать можно всё, что угодно, а вот воплотить не каждый сумеет. Смотрю, и аптечный огород обустроили, и фруктовый сад… Яблоки, вижу, вызрели.

Из купальни открывался великолепный вид на островной берег, где виднелся «лабиринт» аптечного огорода и сад, и на противоположный берег пруда, с пасекой и виноградником.

— Яблок много этим летом собрали. Куда их только наши кухарки не пихали: и в пироги, и варенье из них варили, и вино, как ты учил. Перегнали через твой змеинно-зельевой аппарат. Ох и духовитое вино получилось! А крепкое! Попробуем после бани. В бане Алексей Михайлович строго-настрого запретил крепкие напитки пить.

— Сам тут руководишь, или дворецкого поставили? — спросил я.

— Просил, чтобы управляющего дали, как у тебя был, не дали. Ты же своих всех забрал, так я к государю с проектом указа по, как ты говоришь, штатному расписанию. Почиркал он сначала, а потом и вовсе не стал ничего подписывать. Своими людьми справляюсь. Борис Иванович так и сказал: «Стёпка справлялся сам и ты справляйся». А как справляться, когда у меня нет таких управляющих, садовников и строителей. Поначалу трудно было. Злился на тебя сильно.

— Ха! А мне как был о на Ахтубе без моих людей? — скривился я. — Так с государем сговорились. Да и советовал я тебе голландцев. Взял их?

— Взял-взял… Хоть и не люблю я немцев, но если бы не они, не сносить мне головы. Хорошо хоть ты Лукина — охотника — пасеке обучил. Умер он, правда. Теперь другой.

— Лукин умер? — удивился я. — Молодой ещё ж был⁈

— Под медведя попал. Рогатина сломалась…

Я покачал головой.

— Сам государь продолжает рогатиной баловаться?

— Подостыл, — постанывая под ударами веников, проговорил Пушкин. — Больше по соколам он болеет. Не привез соколов-то?

— Так, отсылал же из Персии! — сказал, приподнимая голову от полати, я. — Или не дошли?

— Дошли-дошли, — успокоил воевода. — Так, на всякий случай спросил. Хлеба убрали как раз поохотиться бы. Да занят государь с этим собором… Будь он неладен!

— Приехали патриархи? — спросил я.

— Александрийского ждут, Паисия. Оттого и не начинают суд над Никоном. Не хватает полномочий. Вообще-то, говорят, трёх патриархов нужно, чтобы сан с Никона снять, да не до того… Вот горе-то какое на Русь сошло!

— А кто двором патриаршим заведует? — спросил я, зная ответ.

— Так, э-э-э, Паисий Лигарид — епископ.

— А не дохрена ему чести? — спросил я с сарказмом. — Какой он, мля, епископ? Низложенный же!

— Там ещё монастырский приказ, где Иван Андреевич Хилков старшим судьёй. С этого монастырского приказа и пошла у государя распря с Никоном. Не хотел патриарх, чтобы сей приказ с земель доходы собирал.

— Да, бог с ним, с этим приказом. Все ждут продолжения банкета?

— Чего? — не понял «юмора» воевода.

— Ну, собрания, значит.

— Ждут.

— А Никон сейчас где?

— В своём Воскресенском монастыре, вестимо, под надзором стрельцов.

— Так ему! — усмехнулся я, но по мне, несмотря на жар парилки, пробежала дрожь.

Мне вдруг показалось, что всё, что я затеял, надо было затевать по-иному.

— Зря я с Никоном не общался, — подумал я. — Надо было с ним «кашу варить». Видишь, оказывается, он противником новин сделался. Понял, что киевские и греческие книги литинянством пахнут!

— Объединение Московии с Киевской Русью — цель великая, никто не спорит, — сказал я, -но ведь и воссоединение не получилось полным. Не дали шведы захватить Малороссию. Только левый берег Днепра и остался под Московией. И стоило ли ради этого книги переписывать? И так бы Киевские митрополиты под нашего патриарха от польских ксендзов ушли.

— Задурили твои братья-казаки Борису Морозову голову. Он тогда и убедил государя пойти войной на Польшу. А сейчас только Северская Новоросия и осталась. А ведь до моря Балтов, было дело, дошли.

— Надо вовремя останавливаться, когда в азартные игры играешь, — пробормотал я.

— То так, то так, — проговорил, вздыхая воевода. — А вот хотел тебя спросить, как ты разминулся с патриархами? Они же тоже в Астрахани были, когда и ты там должон был быть. Они ведь через Шамаху шли до Астрахани, потом в Царицын и толко в Симбирске пересели на подводы и поехали посуху. Сейчас

— Да? — искренне удивился я. — Надо же! А когда они были в Царицыне?

— В Царицыне не знаю, а в Симбирск они прибыли шестнадцатого сентября. Государь говорил. Тут письмо от них читал.

— А-а-а… В это время я только тронулся в путь и потратил на него почти месяц.

Воевода изумлённо покрутил головой.

— Ладные у тебя струги, Степан Тимофеевич. Ветер, писали патриархи, всё время встречный дул. А ты супротив ветра быстрее их прошёл. Кудесник ты, Степан Тимофеевич.

После долгой бани и помывки в купели, мы, укутавшись в шубы, сидели за накрытым в беседке палисадника столом и снедали, что «Бог послал».

— Ты так и не сказал, что ты сам думаешь про Никоновские новины, и соборные распри, Иван Фёдорович?

Воевода сумрачно посмотрел мне в глаза, почмокал губами, пытаясь ощутить вкус молодого вина, вздохнул.

— Честно? — спросил он.

— Ха-ха, — хмыкнул я. — Как хочешь. Всё равно всю правду никто никогда не говорит.

— Хм, — вскинул брови воевода и дёрнул головой. — Мы, люди государевы, все как один понимаем, что Никон — тать. Я бы ему, будь моя воля, давно голову срубил. Никому не дано право рыкать на царя, аки зверю. Какой ты, ити его мать, патриарх, ежели ты не можешь в себе угомонить гнев? Гордыня обуяла Никона. Возгордился он! Вознёсся! Сколько раз я сам ездил к нему, чтобы простил Никон царя, а тот ни в какую! Бог, говорит, простит! Ведь нельзя же так! Кто без греха⁈ На него кто тольконе жаловался из бояр! Многих обидел.

Я слушал воеводу и по мне растекался гнев.

— Как вы меня задолбали! — думал я. — Нет от вас покоя не в светлый день, ни в тёмную ночь. Все такие обидчивые, млять! А на царя и взглянуть криво не смей! Да, млять, ни на кого криво не глянуть. А уж слово гневное скажешь, так челобитную царю напишут за обиду. Суки чванливые! А сами клевещут, врут, оговаривают бесстыдно! Сам сколько раз ходил «под статьёй» пока не уехал на Ахтубу. Так ещё и наглые, млять. От царя, суки, требуют, чтобы обязательно рассмотрел челобитную и рассудил по «правде и чести». Даже воевода терского городка, с которым пили не раз, написал на меня такое, что, меня, когда я получил о том от царя грамоту, едва инфаркт не хватил. Благо, я вперёд него отписал обо всём, что увидел на Тереке, что услышал от воеводы и что говорил ему о своих планах.

— Без роду, без племени, а вёл себя, как царь-государь. И дела государские правил и выше всех знатных родов поднялся, а сам из простых крестьян. Как можно⁈

— Как можно — как можно⁈ А вот так и можно! — едва не сказал я, но сдержался.

За двадцать лет жизни в этом мире я пообвыкся и стерпелся с существующей тут «социальной несправедливостью», понимая, что всем мил не будешь, а «индивидуальное» хозяйство без строгости не поднять. Хоть сам старался не притеснять «своих» крестьян, но спуску не давал, и без наказаний не обходился. А потому считался я жестоким помещиком. Но чванство управляющих и командиров мной пресекалось тоже жёстко.

— Ты наказывай по делу, — наставлял я таких, выписывая провинившемуся батоги, — и не через губу и брезгливость, а как родного сына, что плоть от плоти твоей. Двадцати лет хватило, чтобы выровнять взаимоотношения и выработать взаимоуважение. Особенно это касалось отношения к крестьянам, коих все пытались унизить. И главное, сами бывшие крестьяне, ставшие, например, казаками, с «удовольствием» гнобили себе подобных.

В Московии же я словно снова окунулся в раннее средневековье. Проезжая по городам и весям мне то и дело слышались крики: «Пшёл! Куда прёшь, голытьба⁈ В морду захотел⁈» У нас на Ахтубе такого давно не слышно, ибо все знали «закон». Даже приезжавшие на ярмарки купцы не воротили «морд» от простого горожанина или крестьянина. Кстати слово ярмарка пошло по Руси от нас. Так наши ежегодные торговые сборища называли «немцы». А немцев, как я уже говорил ранее, у нас было очень много.

Кстати, по Яику через Каспий, к нам с Орловщины на ярмарки завозилось зерно, козья и овечья шерсть. С шерстью в Московии и ближайшей округе была большая проблема. Овцы давали грубую шерсть. Тонкое сукно из такого сырья не получалось. Откровенно говоря, я сильно удивился, узнав это. Мы предприняли попытки найти на Кавказе тонкорунных овец, но попытки не увенчались успехом. Какие только призы я не обещал. Овцы давали всё, кроме тонкого руна. Мясо — да. Курдючий жир — да. Молоко — да. Шерсть — нет.

Пришлось заказывать овец из Испании и Британии. Десять лет назад скрестили их с дагестанской относительно приемлемой породой и всё это время упорно спаривали. Какое-то подобие тонкого руна мы всё-таки получили, но до британского сукна нам было ещё почти так же далеко, как до луны.

Кстати вёз я то сукно, что получилось, показать Алексею Михайловичу. Вёз в подарок и черкеску с форменной рубахой, что носили мои казаки в холодную погоду, и белую папаху с шараварами, и белоснежную бурку и портупею. Портупеи носили все мои казаки. Для изготовления портупеи использовалась белёная лосиная кожа шириной около девяти с половиной сантиметров. Портупея имела лопасть для тесачных ножен, которые удерживались крючком, продетым в отверстие лопасти[1]. По краям портупея прострачивалась шёлковой нитью, чтобы не растягивалась во время использования.

Ремни портупеи на плечах держались погонами, пришитыми к черкеске. На погонах казаки носили знаки отличия в виде узких нашивок и звёзд. На черкеске, предназначенной в подарок государю, были вышиты большие двуглавые орлы.

На вопрос воевожы: «Как можно?», я всё-таки промолчал. Мне было привычно не отвечать грубостью на грубость, хамством на хамство. Так приучил я себя. И, слава Богу, Стёпкин характер позволил не «лезть в бутылку» по любому поводу.

— Некоторые церковники вообще оборзели, — сказал я, ни сколько не кривя душой. — Лезут в те сферы, что им не подвластны. И у меня на Ахтубе тоже… Что я не начну строить, приходят и начинают гнусавить: «не по старому канону, тако правотцы наши не ладили».

Это я про тот закон, уравнивающий права холопа и церковника, и про полицейско-судебное управление, что мы учредили на казачьем круге. Привыкли, видишь ли, церковники, что ни монахи, ни какие иные служители культа, не подсудны городским властям! Даже их холопы-крестьяне не попадали под нашу юрисдикцию. Ага! А у меня все равны перед «самым справедливым и самым гуманным и самым народным» судом.

— То одежда им моя не нравится, то какие мы дома строим, то какую еду едим. Один поп картошку анафеме придал, паразит!

— И что ты с ним сделал?

— Ха! Собрал все его монатки, посадил в струг и отправил вдоль по Волге-реке. Где-то в Симбирске, говорят, вышел.

— Картошка — хорошо идёт у нас в Измайлово и на Москве торгуется. Зря тот поп… Хотя и у нас попы так и не успокоились. Хают всё новое. Мы тут к твоим шапкам-ушанкам долго не могли приучить народ. Привыкли, вишь, к треухам, да колпакам. А ведь удобная вещь! Да и тулупы твои в церквах хаяли, что не сразу даже ямщики приняли. Бесовской одёжей обзывали.

Тулупы и короткие меховые казачьи куртки мы наловчились шить из баранов мясной породы, коих резали ежегодно тысячами. Для тулупов брали «полновесную» шкуру, а у шкур для курток, верхнюю часть шерсти срезали, пуская её на войлок. Из таких шкур и шили куртки с коротким воротником-стойкой, названные «бекешами», на которые, при «лютом» холоде можно было накинуть и тулуп. Тулупы, чаще всего, носили либо нараспашку, либо с запахом, перевязанным простой, или кожаной верёвкой.

Особенно церковники бранились на засилие в моих вотчинах «немцев», которым я разрешал соблюдать свои «лютеранские» обряды и венчаться без перехода в православную веру. Был у меня один епископ из тех, что анафему от Никона принял и ушёл от неё из Москвы. Вот он и венчал таких, по разрешению самого царя Алексея Михайловича.

После русско-шведской войны пятьдесят шестого — шестьдесят первого годов у нас оказалось в плену около тысячи шведских солдат. Войну-то Алексей Михайлович проиграл, и земли потерянные в шестьсот семнадцатом году так и не вернул, но тысячью пленных поимел. Я тогда ему попытался помочь, в походе на Ригу, но мой патриотический порыв был отвергнут патриархом Никоном, ставшим главным вдохновителем царя Алексея на войну с сильнейшей армией мира. Он, видимо уже что-то прознал про моё альтернативно-конфессиональное строительство на Ахтубе.

Также против моего участия в «молниеносной и победоносной войне» выступили царские воеводы: Шереметьев, Черкасский, Трубецкой, Потёмкин. За меня был только старый шотландский генерал Александр Лесли, но государь отправил меня на Ахтубу, куда я в пятьдесят седьмом году и уехал.

Тогда русские войска смогли овладеть лишь Динабургом и Кокенгаузеном. Потом с августа по октябрь безуспешно осаждали Ригу, отступив в итоге от этого города после контрвылазки осаждённых, едва не закончившейся катастрофой для русского царя, возглавлявшего осаду Риги.

Вот тогда-то царь, и бросив это «гнилое дело», вернулся в Москву и отправил пленных шведов ко мне на Ахтубу, а я потом, обещая оставить пленников на нашей земле добровольно, выпросил у него такое разрешение. Шведы, получив земли, работу и красивых трудолюбивых жён, написали письменное прошение на принятие российского подданства. Ото оказалось одной из немногих сладких пилюль для Алексея Михайловича, так как, в общем, итоги войны со Швецией были неутешительными.

* * *

[1] Лопасть — кожаная пришивка к портупее, куда вставляется шпага, штык, тесак и так далее

Глава 13

Подьячий посольского приказа с двумя приставами приехал за мной через трое суток и сопроводил, как я предполагал, в царский Кремлёвский Дворец. Однако к моему удивлению, мы проехали мимо дворца и остановились у Грановитой палаты, в приёмной зале которой меня ждали не только царь Алексей Михайлович, но и всё «боярско-дворянское сборище».

По левую руку от царя на пристеной скамье, сидели пятеро, по правую — шестеро. После уличного света глаза мои плохо видели и я никого из них не разглядел и, естественно, не узнал. Назад я не оглядывался, глядя на сидящего на троне царя, а потому, кто сидел на скамьях у противоположной трону стене, не знал.

— Здравия и долгих лет жизни, государь, желаю тебе, царице Марии Ильиничне, и деткам вашим: Евдокие Алексеевне, Марфе Алексеевне, Алёшеньке, Софьюшке, Катеньке, Марьюшке, Фёденьке, Феодосьюшке, Семёнушке.

Первые две дочери были уже девицами половозрелыми, и поэтому удостоились отчеств, остальные — «уменьшительно-ласкательных» суффиксов.

— И тебе здравствовать, Степан Тимофеевич. Долго мы с тобой не виделись. Ты всё по украинам нашим воюешь, крепости строишь… Горазд-горазд. Читаю твои сказки, аки былины. И самому хочется посмотреть на то чудо, что ты описываешь на речке Ахтубе. Привёз рисунки?

— Привёз, государь. Аж два сундука.

— И на Кабарде крепости поставил, да князей замирил?

— Поставил, государь, — согласился я. — И замирил, кто согласился мириться. Остальных так успокоил.

— Ха-ха! Успокоил-упокоил… Да-а-а… Кхе!

Государь прочистил горло и торжественно произнёс:

— За заслуги перед отечеством нашим: за построение крепостей по восточным и южным украинам, за наполнение казны златом-серебром, назначаем тебе, Степан Тимофеевич пятьсот рублей ежегодного жалования и даруем земли, что между речками Терек и Сулак. Что ж ты зря там черкесских князей истребил, что ли? Ха-ха! Крепко держи те земли!

— Служу государю и отечеству! — прорявкал я так, что государь вздрогнул.

— Тьфу на тебя, Стёпка! Отвык я от твоих шалостей.

Я не кланялся царю. Так повелось меж нами. Я всё-таки принц Персии, или не принц⁈ Кхе-кхе… Уже даже шах Персидский официально признал меня за родню и прислал мне в Кабарду в Сулак-городок своё посольство, приглашая в столицу.

За приглашение я шаха поблагодарил и обещал прибыть в Исфахан, как только, так сразу, в свою очередь приглашая Аббаса Второго в свою «столицу» — Сулак, обещая шаху не только великолепный приём, но и горячие ванны в открытых недавно горячих минеральных источниках в верховьях левых притоков Терека. Оказалось, что в мутном Тереке бегут нарзанные воды. Вот ведь казус-то.

Я знал, что в тех местах имеются термальные минеральные источники, но то, что они впадают в грязный Терек, не знал. Не задумывался как-то… Кстати, минеральной воды мы набрали много. Причём, она уже была газированной углекислым газом. Оставалось только залить её в новые дубовые бочки и закупорить.

Во время весенне-летнего паводка в Москву придут первые поставки лечебной воды. Лишь бы снова церковники что-нибудь не учудили с наложением на неё анафемы. Решил прежде напоить Алексея Михайловича, чтобы он сразу кому надо мозги вправил. Он, как оказалось, не совсем соответствовал своему прозвищу в будущем «Тишаший». Я бы прозвал его упёртый. Если чего надумает, хрен переубедишь. Да и с противниками был жесток. Казнил не сомневаясь. Как, например, Авакума или боярыню Морозову. Сколько за них просило людей. Даже сёстры… Кххе-кхе… Но, то ещё не произошло, а может и не произойдёт?

Эти мысли пронеслись мгновенно, но я снова сконцентрировался на том, что говорит царь.

— Можешь сейчас присутствовать на соборе. Ты же мой ближний боярин, не забыл ещё? Мне нужны твои советы, Степан. Тебя не было тут почти десять лет. Может что и подскажешь? Со стороны ведь виднее.

Внутри меня всё похолодело.

— Стул боярину Разину, князю Персии! — громко приказал царь и мне поплохело ещё больше. У меня даже голова закружилась.

— Какой, нахер, князь Персии? — подумал я.

Кого мы слушали и кого судили, я толком и не помню. Каких-то епископов и даже митрополитов. Но все они клятвенно заверяли, что от прежних своих убеждений отказываются и с радостью принимают и крест четырёхконечный и двуперстное знамение, и изменения в обрядах и даже церковном одеянии.

— О как! И крест восьмиконечный им не по нраву! — подумал я, когда впервые услышал покаяние, и отметил про себя. — Вот это точно, полный пи*дец православию.

Я никаких козней ни против Никона, ни против царской власти со «своими святыми отцами» не чинил, кроме совращения крестьян на Ахтубу и Сулак, а потому в их разговоры не вникал принципиально. Чтобы на дыбе, ни они, ни я не признались в злых намерениях.

В своё время я как-то увлёкся Аксаковым и нашёл у него, что он целый год читал древние грамоты Руси и акты и это чтение заставило его разочароваться в древней Руси, разлюбить её и убедиться, что не выработала она и не хранит начал, способных возродить Россию к новой жизни… Так вот и я не видел в том, что сейчас происходило, образца для подражания. Очень мне не хотелось жить в этом месте и в это время. Но ведь не сбежишь никуда. Думал уже я сбежать на Дальний Восток, но не факт, что я туда дойду, и не факт, что меня там, или по дороге, не поднимут на копья, или не нашпигуют стрелами какие-нибудь, кхе-кхе, маньчжуры. Сейчас с этим запросто. Все сначала стреляют, а потом спрашивают: «Ты зачем здесь?»

Короче, после третьего осужденного я погрузился в дзен, оставив часть сознания бдить. Странно, но сознание Стёпки, вроде как, растворилось во мне, но в то же время я продолжал пользоваться умением глубокого отключением самосознания ссохранением частички разума не дремлющим. Наверное, это срабатывали прежние детские навыки, привитые Стёпке матерью, бывшей то ли персидской шаманкой, то ли и впрямь магиней. Читал я про Иранских магов[1], которые существовали и практиковали реальное лечение и в третьем тысячелетии.

Мне удалось прекрасно отдохнуть во время суда и когда царь возжелал «трапезничать» и пригласил избранных в столовую, он, глядя на меня, удивился.

— Да ты бодр и свеж, Стёпушка, словно не в душном и смрадном зале сидел, а по лесу среди сосен прохлаждался. Э-э-х… Хорошо теперь в Измайлове?

— Хорошо, государь, — согласился я. — Воевода ждёт тебя.

— Не привез более соколов и кречетов?

— Не привёз, государь. По Кабарде от одного моря к другому мотался. Не до того было, чтобы кречетов ловить.

— Да и не сезон, — добавил царь.

— И не сезон, — согласился я. — Прикажи бочонок с водой поднять, что с собой я привёз.

— Что за вода, удивился царь?

— Вкусная и лечебная. На Кабарде нашли.

Царь глянул на какого-то дьяка, тот крикнул другого, что-то ему сказал. Мы же спокойно прошли в царскую столовую, где царь усадил меня к себе за стол. Все остальные расселись за другим столом, стоящим справа от царского.

Мне часто доводилось присутствовать на царских трапезах и не один раз я сиживал за царским столом, стоявшем не небольшом возвышении и вмещавшим, порой до шести человек, кроме царя. Сейчас мы сидели с Алексеем Михайловичем вдвоём и на некоторых лицах людей, сидящих за другим столом, имелись признаки недовольства.

Обед не был торжественным, а потому царь сразу же принялся меня расспрашивать. Его интересовали, в первую очередь, курганы и древние сокровища. Мы продолжали раскопки, удаляясь в степь и солонцы, причём, как с левого берега Волги, так и с правого. Курганов было много, а вот драгоценностей, в настоящем понимании этого слова, было мало. Сёдла, упряжь, оружие… Ну с изумрудами и рубинами… Но разве удивишь этим русского царя, испорченного мной предыдущими богатствами?

Со вздохом восприняв мои извинения, что больше чего-то существенного не попадается, я сказал, что отчёт и драгоценности привёз и готов отчитаться, царь спросил про моих Ахтубинских старцев. Особенно царя интересовало, как они уживаются с «немцами».

— Ты знаешь, государь, неплохо уживаются. У меня же один закон для всех. Плюнул в сторону «немца» — иди на правёж. В рясе ты, в мирской одежде, или, не дай Бог, в сутане[2], — иди на суд праведный. А суд у меня народный, ты же знаешь. Там всякой твари по паре. И чернецы, и епископы, и казаки, и крестьяне, и купцы.

— Надо с тобой поговорить про твой суд. Не нравится он моим ближним и митрополитам.

— То не мой суд, государь. То наш суд. МЫ же с тобой его придумали, помнишь?

Я умудрялся и есть, и говорить, так как не набивал полный рот снедью, как другие едоки на этом обеде. Все торопились набить брюхо побольше, так как блюда периодически приносили и уносили. Перемен блюд было много и еда на блюдах выглядела заманчиво, аппетитно, а пахла просто умопомрачительно.

— Отвык я от твоего воздержания в еде, — мотнув головой как лошадь, произнёс царь. — Глядя на тебя и самому становится совестно от своей ненасытности.

Тут внесли откупоренный бочонок с нарзаном и воду разлили по кубкам. Из кубка налили царю в чашу. Я отметил, что чаша напоминает ту, из которой пил «Иван Васильевич» в известном не в этом мире фильме.

Алексей с удивлением посмотрел на пузырящуюся жидкость и осторожно тронув её пальцем удивленно спросил:

— Почему не горячая? Вроде кипит?

— Это воздух в ней пузыриться. Попробуй отпить, только маленькими глотками.

— А-а-а… Ты такое вино делал шипучее, я помню. В нос и в голову стреляло, как раната. И это так? Вода простая? Не вино?

— Вода. Не знаю, понравится тебе. Мне нравится.

Я отпил из своего кубка первым. Газы ударили в нос, поднялись из желудка и я,не удержав их, тихо рыкнул.

— Аха! — рассмеялся государь и сам погрузил губы в серебряный кубок.

— Ух ты! — воскликнул он, и тоже не удержал рык. — Кислая! Щиплет язык!

Алексей прислушался к ощущениям.

— И впрямь, хе-хе, живая вода!

— Очень полезная, — сказал я. — Там много солей разных.

— Ага, чувствуется соль. Мне нравится. Много у тебя такой воды?

— Э-э-э… Её постоянно пить нельзя. И, это… Лучше пить её тёплой и за некоторое время перед едой. Это если желать себе здоровья.

— А если не желать здоровья, то можно пить всегда, — пошутил царь и, снова рыкнув, засмеялся.

Я обратил внимание, как за соседним столом осенили себя троеперстными знамениями несколько священников. Один из них, самый молодой и бритый, неодобрительно покрутил головой.

— Хм! А кто это там осуждает твои слова? — тихо спросил я.

Царь бросил взгляд на другой стол и тихо сказал:

— Это Паисий Лигарид. Грек.

— Хм! Это не тот Лигарид, что мужские задницы любит больше женских? — улыбаясь в усы, спросил я. — Да и сам он, больше на бабу похож. Может он не только задницы мужские, но и уды… Кхе-кхе… Только, что усы у него… Так на Кабарде усатых девок много. Может и он, кхе-кхе… Девка. Проверяли, нет? Есть у него уд? Слышал я, что была одна баба в чине Папы Римского. Звали её Иоанна. Кхе-кхе!

Я говорил тихо, но Алексей всё слышал и едва не давился от смеха. Откашлявшись и запив кашель нарзаном, заодно спрятав за кубком свою неприлично раскрасневшееся лицо, сказал:

— Ох и не хватало мне твоих шуточек, Стёпка. Эти церковники все, как мумии строгие. А среди товарищей таких шутников нет. Хочу, чтобы ты рядом был.

— Э-э-э… Не любят меня твои товарищи, Алексей Михайлович, — едва слышно проговорил я. — Оттого и сбежал на Волгу да на Кабарду.

— Хорошо, что в Персию не сбежал, — так же тихо проговорил царь.

— Ха! Что мне там делать? — удивился я.

— Да? А мне от шаха письмо пришло. За тебя просит.

Царь хитро прищурясь из-за кубка, посмотрел на меня.

— В смысле⁈ — спросил я, ничего не понимая.

— Просил тебя отпустить к нему. Пишет, что ты сетовал на то, что нужно просить моего разрешения на выезд. Потому я и позвал тебя. Спросить. Чей ты слуга? Мой, или шаха.

Я чуть не подавился. Посмотрел на Алексея Михайловича, думая, что он продолжает шутить, но наткнулся на его тяжёлый взгляд. Лицо его было абсолютно серьёзным.

— Ты серьёзно, что ли, государь? — спросил я, тихонько откашливаясь в платок, вынутый из внутреннего кармана черкески.

— Серьёзней не куда, — спокойным тоном сказал царь.

— Странно от тебя слышать такие вопросы, — пробормотал я. — Был бы не твой, давно бы ушёл. А так тебе украины от супостатов расчищаю.

— От кого? — удивился государь.

— От супостатов.

— Чего это ты церковными ругательствами бранишься. Какие они там супостаты. Все христиане, хе-хе…

— Да, какие они христиане? Крещёные и перекрещёные по десять раз. То к туркам, то к нам бегают. Потому и супостаты…

— Понятно. Так и что? Ты так и не ответил.

— Я твой подданный государь. Тебе служу, хотя, твоим слугой назваться я не могу, мы же с тобой уже это обсуждали. Помнишь? Слуга, как и холоп, как зовут себя твои «товарищи», — это пыль под сапогом. Я не пыль и не грязь, а персидский князь.

— Ты снова стихами заговорил, — скривился недовольно Алексей. — Ты, когда сильно волнуешься, стихами говоришь.

— Заговоришь тут и стихами, и высоким штилем! — я глубоко вздохнул-выдохнул. — Некуда мне ехать, государь. Здесь моё отечество, ты мой царь и за тебя я положу жизнь.

— Что бы я не сделал? — тихо спросил Алексей, глядя в стол.

Я помолчал, потом сказал то, что смог придумать.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает.

— Значит, ты считаешь, что я ошибаюсь?

— А ты считаешь, что ты никогда не ошибаешься?

Алексей Михайлович поднял голову и его взгляд встретился с моим. Он снова дёрнул головой из стороны в сторону. Улыбнулся.

— Вот, иезуит, — проговорил он, продолжая крутить головой.

— Ты на своего Лигарида посмотри, — хмыкнул я. — Вот кто иезуит, так иезуит. И в их университете учился, и латиняниным был.

— Ты что-то имеешь против него? — нахмурился Алексей.

— Да, ни Боже мой! — сказал я с Одесской интонацией и выставил перед собой ладони.

Царь снова «прыснул» в кулак.

— Как мне тебя не хватало. Будешь рядом со мной! Ни с кем мне не нравится разговаривать, так, как с тобой. Я словно свежим воздухом задышал.

— Ну-ну… Твои товарищи тебе мозги вставят быстро. Помнишь, как ты радовался, уезжая на войну, от которой я тебя отговаривал. Говорил я тебе, что потеряешь то, что имеешь? Говорил. Говорил я тебе не воевать Польшу? Что левый берег и так отойдёт тебе? Говорил. Ты же меня не слушал.

Царь нахмурился.

— Не дави на больную мозоль. Или ты тоже никогда не ошибаешься?

— Всё! Базара нет! — снова выставил я ладони перед собой. — Принимаю укор.

— Ты мне правда очень нужен. Скоро патриархи приедут. А ты мне про них столько всего наговорил ещё десять лет назад. И ведь почти всё так и выходит.

— Э-э-э…

Я хотел сменить тему.

— Что шах-то хотел? — спросил я первое, что пришло в голову.

— Кхм! Вместо себя поставить хочет. Хе-хе!

— Э-э-э… Схера ли? — только и смог вымолвить я.

— Его сын уже сейчас бухает по-чёрному и от того сильно болеет.

— Откровенно, кхэ-кхэ, — чуть не подавился я лебяжьей косточкой.

— Не-е-е… Он такого не пишет. Это мои лазутчики доносят. Сам Аббас тоже еле живой. Но такого ничего не пишет. Пишет, что хочет познакомиться с наследным принцем. С тобой, значит.

— Охренеть! — только и смог вымолвить я.

* * *

[1] Ма́ги (от др.-перс. (maguš), др.-греч. Μάγοι, лат. magus) — жрецы и члены жреческой касты в Древнем Иране, а также в ряде соседних с Ираном стран. По сведениям Геродота (V век до н.э.), магами называлось одно из племён мидийцев, и в то же время мидийские предсказатели и жрецы. По мнению некоторых исследователей, маги в своих религиозных воззрениях придерживались монотеизма.

[2] Одежда католических священников.

Глава 14

— Когда письмо пришло? — спросил я.

— Хе-хе… Письмо… Первое письмо пришло ещё в апреле.

— О! Это как раз когда посольство шаха приезжало в Сулак-городок. Я писал тебе о том.

— Писал-писал, — таинственно произнёс царь, облизывая пальцы, выпачканные в соусе, в котором «плавала» белорыбица.

— А почему не написал, что они потом в Астрахань поехали?

— В Астрахань? — удивился я. — Э-э-э… Не знал о том.

— А они поехали и привезли в Астрахань посла с письмом и воевода отправил его самой быстрой ладьёй. Твоей ладьёй, между прочим. Потому твой отчёт прибыл в июне, посол персов с письмом прибыл в мае, в июне прибыл второй посол со вторым письмом, а в сентябре прибыл третий посол с третьим письмом. И во всех письмах шах просит отпустить тебя в Персию.

— Нихрена себе, — не удержал я в себе эмоций и подумал, что вот почему за царским столом нет никого постороннего.

— И что теперь думаешь? — спросил, хитро прищурившись и хмыкая, скривив правый угол рта, царь.

— Думаю, что шаха припекло конкретно. Его сыну сейчас, э-э-э, лет четырнадцать, кажется. А сыновей у Аббаса Второго больше нет. И что делать?

— Это я тебя спрашиваю, «что делать?». Аббас только что дал нашим купцам привилегию на свободную торговлю. И если он сейчас умрёт, торговле нашей конец.

— Семь тысяч узбеков с эмирами и одним из царевичей приняли подданство Аббаса. Шах для них собрал по Кавказу семь тысяч девушек, которых отдали этим узбекам в жёны.

— Это ты мне зачем сейчас сказал? — спросил царь.

— Это я о том, что сейчас там может вспыхнуть междоусобица и тогда о торговле можно будет забыть надолго.

— Как бы кто не отправил узбеков на наши земли⁈

— Не-е-е… Этого можно не бояться. Как придут, так и полягут в солонцах. А вот на Кабарду отправить могут.

— А на османов? — с надеждой во взгляде вопросил Алексей.

— Вряд ли. Мир у них с султаном. Кстати… Султан посла к Аббасу присылал, кхе-кхе. Тоже что-то чует, мелкий лисёнок.

— За Мехмеда его визири вынюхивают.

— Ну, да, ну, да…

Я забарабанил пальцами одной руки какой-то марш типа: тададам тададам тададамтамтам… Покривил лицо в попытках найти решение. Не нашёл и сказал:

— Э-э-э… Государь! А не пошли бы они нахер, эти персы с их Персией. Пусть сами решают свои проблемы! Почему мы должны беспокоиться об их благополучии? Я вот сейчас всё, что нажитое непосильным трудом, брошу и пойду народное хозяйство Персии поднимать⁈ Да, с хера ли? Ты, вон, говоришь, что я тебе нужен, а я сейчас скажу: «Спасибо этому дому! Пойдём к другому!» Так, что ли?

Я смотрел на царя и ждал его реакции. Государь непонимающе «хлопал глазами».

— А если они нам торговлю перекроют, мы им отключим газ.

— Чего-чего? — наконец-то отреагировал на моё неожиданное решение государь. — Какой газ?

— Хе-хе… Кислород, — сказал я.

Не рассказывать же Алексею Михайловичу фильм «Бриллиантовая рука».

— Кислород? Это, тот, чем мы дышим? Ты рассказывал…

— Ага, — довольный своим решением осклабился я. — Хрен им, а не барабан.

Царь заулыбался. Он знал этот анекдот.

— Тут и тебе с последним послом письмо пришло, — тихо проговорил Алексей.

— От шаха? — удивился я, вскинув левую бровь.

— От шаха. Хочешь прочитать?

Я искоса глянул на царя.

— Да, перескажи просто.

— Я его не читал. И приказал письмо не вскрывать. Хоть и многие хотели.

Я вздохнул.

— Что там в письме? — подумал я.

Мы-то с шахом Аббасом за эти годы частенько переписывались. И не обо всех письмах и переговорах я царю докладывал.

— Ну и зря! От тебя у меня секретов нет, а письмо могли и подменить.

— Там такая печать…

Я скривился.

— Я прикажу принести?

— Пусть несут, — махнул я правой ладонью, обмыл пальцы в чаше с подкисленной уксусом водой и вытер руки чистой бумажной салфеткой, что стояли на царском столе в специальных серебряных стаканах.

Это — одна из моих идей, понравившихся царю ещё с первых дней нашего знакомства. Он тогда постоянно удивлялся, что я у себя дома в Измайлово во время трапезы использую для утирания губ и пальцев чистые и даже отглаженные тряпки. Не всегда белые, но чистые. В то время все вытирали руки прямо об одежду. Прошло двадцать лет и даже попы стали носить с собой носовые платки и перестали вытирать пальцы о скатерть.

— Хотя… Не все, хе-хе, не все, — подумал я, косясь на соседний стол.

— А ещё, брат мой Исфандир Арасин, — начал читать я, словно продолжая предыдущее письмо, — я вспоминаю, что ты писал мне после того, как мои войска попытались сжечь Сунженский городок два года назад, а ты их полностью разгромил. Не испытывал я никогда ранее такого поражения ни от афганцев, ни от турок. Твои казаки отличные воины, а ты отличный правитель. Мы тогда с тобой подписали мир и я даровал русским купцам право свободной и беспошлинной торговли не из-за опасения твоего набега на Дербент и захвата Шемахи. Ты разумен и понимаешь, что не удержать тебе эти города, ведь у меня сейчас двадцать тысяч узбеков с эмирами и двумя царевичами. Ты благоразумен и мудр, брат мой. Приезжай скорее, а то мы можем и не увидеться. Сильно болею.

Я посмотрел на царя.

— Ага! Две кинокамеры, две куртки замшевые… Откуда два царевича и десять тысяч узбеков?

— Какие кинокамеры? — спросил царь.

— А! — отмахнулся я. — Читать дальше?

— Читай-читай, — закивал «болванчиком» государь.

Далее шах вспоминал наше счастливое детство в гареме и наши с ним проделки-издевательства над евнухами и наложницами. В некоторых местах я, читая, краснел. Много интересного пришлось узнать о моём реципиенте. Да и о шахе Аббасе Втором. Да-а-а… Мальчишки — они везде остаются мальчишками. Дохлые кошки, дохлые крысы, тараканы и разные жуки в одежде объектов издевательств.

Через несколько десятков строк Аббас Второй стал описывать своего сына и мне стала понятна озабоченность шаха судьбой государства. Сам шах Аббас тоже не был, как считалось, сильным руководителем, и государственными вопросами заправляли его помощники, но Персия не разваливалась и на политической сцене котировалась сильнее даже османской империи. И этому помогала торговля с Россией.

Аббас покорил многие народы Кавказа, в том числе и князей Грузии-Кахетии, закрепился в Афганистане, Ираке. Даже наша стычка на Сунже продемонстрировала хорошую организацию его войск. Другое дело, что организованность и слаженность казачьих войск была лучше. Да и пороха на тренировках мы не жалели. А чего его жалеть, хе-хе, когда у нас селитры, как гуталина у кота Матроскина. А небольшие залежи серы на Кабарде были найдены ещё лет десять назад. Так что, пороха у нас было много.

Тут шах и произнёс заветные слова. Он, описывая немощь сына, назвал меня законным наследником своего престола и просил срочно приезжать.

— О, млять! — Не выдержал я и нахмурился.

Меня бросило в жар. Одно дело просто рассуждать и предполагать, а другое дело, когда сам шах Персии в письме признаёт тебя законным наследником… Да-а-а… Струйки пота потекли по моему носу и капнули на пергамент.

— Не испорти документ! — услышал я голос царя, донёсшийся сквозь шум в голове и вздрогнул.

— А ведь, действительно, с таким письмом, — подумал я, — заверенным, между прочим, четырьмя визирями.

Письмо, подтверждая волю шаха Аббаса Второго подписали визири: Сару Таки, Халифе Солтан, Мирза Мохаммад-Мехди Караки и великий визирь — Шейх Али Хан Зангане. Вот такие дела. Их печати я сквозь пелену тумана с трудом разглядел, висящими на шнурках разного цвета.

— Во, мля! — проговорил я и осушил кубок с нарзаном. Не хрена себе!

— Вот так-то, брат мой персидский Стёпушка. И теперь ты, дружище, вряд ли отвертишься от Персидского престола.

— Чего вдруг? — удивился я.

— А ты дочитал до конца? — хмыкнув, спросил царь.

— Не-е-е… Ебёна муха! — вырвалось у меня, когда я скользнул глазами по последнему абзацу письма.

'А ежели так случиться, что ты не приедешь, брат мой Исфандир Араси, мы будем считать, что тебя в Московии держат против твоей воли, ибо не можешь ты не приехать ко мне, к брату твоему, когда я умираю и лежу на смертном ложе.

— Пи*дец! — сказал я, сглотнув, вдруг ставшую тягучей, слюну. — Вот зачем он писал по тысячи узбекских воинов. И узбеков они могут призвать ещё не одну тысячу, если захотят идти на нас войной.

Мы с царём переглянулись.

— Послы в Москве? — спросил я.

Царь кивнул.

— Надо с ними встречаться и срочно отправлять назад с моим письмом.

Царь покрутил головой.

— Думаю, они без тебя не поедут. Почему-то мне так кажется.

— Да, это… Не хочу я в Персию, — воскликнул я чуть громче, чем хотелось, и на нас обратили внимание царские сотрапезники, сидящие за соседним столом, и давно напрягающие слух.

— Тихо ты! — прошептал царь. — Тут думать надо! Всё! Ешь, давай!

Мысли мои хаотично бились внутри черепной коробки, а аппетит пропал совсем.

— Млять! Что-то я уже наелся! — недовольно бросил я и продолжил, всё больше раздражаясь. — И зачем ты мне это письмо подсунул⁈ Потом нельзя было⁈

— Э-э-э… Да, кто ж думал, что там так… Э-э-э… Жёстко. Полагаю, что у послов ещё одно письмо для меня припасено.

Я глянул на царя и понял, о чём он говорит.

— Думаешь, у них на руках имеется ультиматум?

— Вполне возможно. Их посольство уже насчитывает около двух сотен человек, а это уже считается «большим посольством». Исмаил-бек — великий посол по пустякам не ездит. Он приезжал, крайний раз, два года назад. Привозил письмо шаха о том, что на Сунженский городок напали люди Аббаса, но без его воли. В письме было и слово о беспошлинной торговле…

— Да-да-да… Помню-помню, — пробормотал я, почти не слушающий царя, а занятый обдумыванием ситуации в которую меня загнала моя «мягкая», млять, дипломатия и переписка с шахом.

Аббас в письмах часто удивлялся моей разумности и моим успехам на Ахтубе и Кабарде. Его послы и купцы часто гостили у меня, следуя за мной, буквально, по пятам. За десять лет мы написали друг другу много писем. У меня, допустим, их скопилось штук пятьсот, если не больше. Я даже завёл специальную книгу, куда записывал, о чём писал я, и о чём писал Аббас, ибо в письмах смысла имелось чуть. Судя по всему Аббасу не с кем было поделиться наболевшим и вспышками здравого смысла в мраке алкогольного беспамятства.

— Чёрт! — вырвалось у меня. — И что делать?

— Тихо! — с мольбой в голосе произнёс царь. — Встретимся с послами, обговорим дату твоего отъезда.

Я с тоской посмотрел на царя.

— Не надо.

Царь пожал плечами.

— Только очень серьёзный повод может удержать тебя здесь. Или смерть близкого тебе человека, или…

Я ошарашенно глянул на царя.

— Или что?

— Или твоя запланированная заранее женитьба. Ты не планировал, случайно?

— Окстись, государь! Какая женитьба? У меня и избранницы нет.

— С такими, как у тебя наложницами, её и не будет, — хмыкнул Алексей. — Слышал я про твои грешные утехи.

Я покраснел, но быстро отмахнул от себя воспоминания о наложницах.

— Не о том думаешь, государь. Какая сейчас свадьба?

— Как какая? Ты же не хочешь в Персию. Объявим о твоей женитьбе на… Допустим на младшей моей сестре Татьяне… Э-э-э… Или Софье… Да любую бери, что по нраву…

Я вылупил глаза на царя.

— Ты это про своих сестёр говоришь?

Я помотал головой, словно сбрасывая морок.

— Это, чтобы я, взял в жёны твоих сестёр?

— Не сестёр, охальник, — рассмеялся царь, — а сестру. А ещё лучше — дочь Марфу бери в жёны.

Наверное я выглядел смешно с раскрытым ртом, потому что сидящие за соседним столом весело заржали, тыча в меня пальцами.

— Смейтесь-смейтесь, — успел подумать я, прежде, чем смог промолвить. — Сдурел, что ли?

— А что, в августе ей пятнадцать стукнет. Вот и объявим, что сразу и свадьба. А до этого много дел у тебя: сватовство, новый дом поставить надо в Кремле, по монастырям проехаться, подарки развезти, чтобы молились. Никак нельзя далеко ездить. А после женитьбы на моей дочери, какой ты наследник Персии? Ты член моего рода. Ну съездишь в Персию с великим посольством, но и всё. Шах Аббас сам от своих слов откажется. Хе-хе…

Я сидел и молча лупал глазами, уставившись в миску с обглоданной лебединой ногой. Слуги, видя нашу беседу с царём подойти опасались. Глянул на служку и он, метнувшись, выхватил тарелку из-под моих рук, опершихся на стол.

За соседним столом стихли и напряглись. Поднявшись со стула, я повернулся к царю и поклонился.

— Спасибо, государь, за оказанную честь, — сказал я так, чтобы никто кроме государя меня не слышал. — Если ты серьёзно, конечно…

— Ха! Ты считаешь, что такими словами шутят? — нахмурился царь.

— Прости меня, государь. Это я в себя прийти не могу. То право наследования персидской короны, то женитьба на Марфушке. Я же её и не видел, почитай. Сколько ей? Лет пять было, когда я совсем уехал на Ахтубу? Не стар я для неё?

— Самый возраст для воина. Тебе тридцать шесть?

— Ну…

— Ну и ну… Хороший, говорю возраст для женитьбы. Есть, что всем предъявить. Никто не упрекнёт меня в том, что выдал свою кровинушку первому встречному. И о твоём наследовании перскидской короны объявим завтра же, как и о предстоящей свадьбе. Пусть персы сами на себя пеняют. Ты завтра к полудню присылай сватов и сам приходи. Вот послы, хе-хе, всполошатся…

— Да, уж… — я покрутил головой, не веря в происходящее.

Никогда даже не пытался подумать о том, чтобы попытаться «так» приблизиться к царскому трону. Из истории я знал, что дети женского пола царей не выходили замуж.

— А что не Евдокию? — вдруг спросил я, встрепенувшись, имея ввиду старшую дочь Алексея Михайловича, которой уже исполнилось шестнадцать лет.

Царь удивлённо посмотрел на меня.

— Хочешь, бери Евдокию, — сказал государь, пожимая плечами. — Почему-то на ум пришла Марфуша. Тиха Евдокиюшка так, что и не видно её, и не слышно.

— Она меня больше знает. Играли с ней в Измайлово на горках, помнишь?

— Так она тебя и вспоминает всё время. Спрашивает про тебя. Даже письма перечитывать заставляла. Где ты им приветы передаёшь и зайчонком её называешь.

— Ну, да, — вспомнил я. — Точно! Я же ей шапку с ушками сшил, как у зайца.

— Вот она и помнит до сих пор. И парсуну твою тайно хранит в сундуке рядом с письмом твоим, в котором ты поздравлял её с пятнадцатилетием.

Царь стукнул себя по лбу ладонью.

— Вот я дурень! Так, она же сохнет по тебе, а я чуть было беды не наделал. Вот ведь дурень!

Царь аж подскочил на своём стуле и стукнул ладонью по столу.

— Завтра же венчаем. И нечего ждать. А то патриархи приедут не до того будет.

— Какой, — «завтра»? Озверел, государь⁉ У меня и одёжи жениховской нет.

— Э-э-э… Завтра, это я так… Завтра сватовство. Потом приготовления к свадьбе. А дворец я тебе свой подарю. Что в Измайлово. Я там всё равно редко теперь бываю. А там пыль, плесень…

Я посмотрел на царя недоумевающе.

— Но сейчас там чисто. Недавно прибрали. Меня ждут. Вот и приедем, ха-ха, свадебку сыграем. Измайлово снова тебе отдам. Всё равно не справляется с ним воевода Пушкин. А ты со своими казаками там как раз будешь.

— Мля-я-я… Я уже к Ахтубе привык, — прошептал я, чуть не плача. — Там река и море рядом, горы на Кабарде… Теперь мне здесь сидеть, что ли?

Я понял, что Алексей Михайлович, замужеством своей дочери на наследнике Персидского престола, расширяет потенциальные границы своей империи. Да и женить хоть одну свою дочь на достойном её избраннике выпал шанс. Ведь не выходили дочери царей Российских замуж потому, что не было им на Руси равных. Не по чину, так сказать. Не выходить же им замуж за царских холопов, как называли себя теперь бояре и бывшие князья? А инородные отпрыски не спешили менять свою веру на православную. Отдавать же дочерей замуж за рубеж со сменой веры, было невместно.

Вот и сидели дочери Алексея Михайловича по теремам, а многочисленные сёстры (дочери Михаила Федоровича) по монастырям и тюрьмам. Как и у Петра Великого, кстати. Да-а-а… И Алексей Михайлович, предвидя судьбы своих дочерей, хотя бы одну решил вывести из этого предначертанного круга.

— Женишься, и езжай куда глаза глядят. Хоть в Персию, хоть на свою Ахтубу, хоть на Кабарду. Может и Евдокиюшка с тобой поедет. Просилась она прокатиться по Волге, вспоминая ваши с ней прогулки по Москва-реке на твоих чолнах.

— Да и по озеру мы с ней под парусом катались, — задумчиво проговорил я.

Глава 15

— Только, это, государь… Я не стану жену в тереме прятать. Мне нужна жена-помощница. Вон, как мои наложницы. Каждая за что-то отвечает. Одна за пошив одежды, другая за прачек, третья за кашеваров, четвёртая за уборку… Ну, и так далее.

— Ха! А моя дочь, за что будет отвечать? — напрягся и нахмурился царь.

— Твоя дочь будет мне помощница во всём. И даже в политике. И гонять всех наложниц.

— Это, как жена царя Фёдора Ивановича? Сказывали, что она даже переписку с патриархами вела. Она и на Русь патриарха сосватала…

— Типа того. На все совещания брать буду. Вместо меня править станет, пока я в походе буду. Казну вести… То, сё…

— Ха-ха! Даже так? Ну-ну… Посмотрим, что у тебя получится. Выпьем, что ли, за это?

— Выпьем, государь.

И мы сдвинули кубки.

* * *

Назавтра к обеду я снова прибыл к Грановитой палате, где заседала «расширенная боярская дума», называемая поместным собором. Там снова заслушивали проштрафившихся церковников и брали с них покаянные письма. Некоторых, не раскаявшихся, уводили стрельцы, грубо выворачивая им руки.

Вот, прервав «живую очередь» трясущихся от страха старцев, в зал вошёл я и, не остановленный предупреждённой охраной, прошёл к царскому трону и метров в трёх от царя упал перед ним на колени.

— Не вели казнить, государь, позволь слово молвить, — сказал я, не поднимая головы.

— Говори, принц, — разрешил Алексей Михайлович.

Я знал, что на сегодняшнем «заседании» думы с самого утра зачитали письмо шаха Аббаса, предназначенное мне, где шах называет меня наследником Персидского престола и требует моего приезда для передачи мне власти. Об этом мне сообщил сам Никита Иванович Одоевский, прискакавший в Измайлово по приказу царя.

Хоть Одоевскому и было уже под семьдесят лет, но он был бодр и активен так, что справлялся со всеми дворцовыми делами, когда царя не было в Москве. По сути, он и был управляющим русского государства. Правда у него был, как мне было известно, громадный штат помощников.

Одоевский сухо поздоровался и сообщил, что требование шаха перед всеми избранными людьми зачитано и его послали, удостовериться, что я готов просить руки дочери царя Алексея Михайловича.

Я сказал, что готов, но Никита Иванович проследил, чтобы меня хорошенько помыли, красиво одели в ту богатую одёжку, что мне сшили кремлёвские мастерицы за ночь, проследил чтобы меня усадили в одноконную санную расписную коляску, подаренную царём и сопроводил меня в Кремль. И ввел в зал меня сам Одоевский, дружески похлопав по спине обеими руками. Я что-то струхнул, честно говоря, и слегка притормозил в распахнутых трёхметровых дверях.

— Великий государь, отдай за меня в жёны свою старшую дочь Евдокию — еле ворочая распухшим языком, пробормотал я.

— Да, как же я тебе её отдам, когда тебя на Персидский трон венчают? — «удивился» государь. — Ты, небось, и басурманскую веру снова примешь?

— Нет, государь. Не стану я менять веру православную на басурманскую, и не хочу я венчаться шахом Персидским, хоть и братом считаюсь единокровным Шаху Аббасу Второму. Хочу тебе служить до скончания дней моих.

В зале на короткое время повисла тишина, потом шубы зашуршали и шёпот-шёпот-шёпот разорвал тишину, как шорох тончайшей бумаги, сминаемой и разрываемой аккуратными пальцами.

— Давно была меж нами о том договорённость, Степан Тимофеевич, что как станет Евдокиюшке шестнадцать годков, так и отдам её тебе в жёны, да вот не знаю, как быть сейчас, после письма шаха Аббаса мне. Требует шах отправить тебя к нему, ибо ты и его подданный, пишет он.

— Я давно уехал из Персии и Шаху Аббасу клятву верности не давал, государь. Да и никакому шаху клятвы не давал, ибо мал был возрастом. Тебе давал клятву верности, государь. Отдай свою дочь Евдокию за меня. Верен тебе теперь и буду верным впредь до скончания жизни моей.

Снова в зале повисла тишина.

Царь поворочался на троне, покряхтел, встал.

— Зовите Евдокию.

— Позвали уже, — сказал Одоевский от дверей.

— Так введите её! — хмыкнул царь. — Пока она не сомлела.

Ввели под руки кого-то, явно женского пола, с головой укрытого в парчовый наряд. Царь подошёл и приоткрыл, висевшую перед лицом девушки кисею.

— Становись, дочь моя, рядом со Степаном на колени. Просит тебя в свои жёны. Не станешь противиться?

— Не стану, батюшка, — тихо, еле слышно прозвучало из-за «занавески», но я услышал.

— Ну и ладно. Где икона?

Икону подали какие-то дьячки.

Девицу поставили рядом со мной так близко, что её платье коснулось моего левого колена, а до моего носа донёсся слабый аромат благовоний и каких-то трав.

Я не увидел, ибо смотрел в пол, но услышал, как царь сказал:

— Просите! Чего молчите?

— Благослови, государь, — попросил я.

— Благослови, батюшка, — попросила невеста.

— Благословляю, дети мои. Во имя отца, и сына, и свядаго духа, — проговорил государь.

— Аминь, — сказали мы в два голоса с невестой.

— Венчание состоится на праздник иконы Пресвятой Богородицы Казанской[1].

Зал одновременно выдохнул и загомонил, а я чуть не потерял сознание от переизбытка чувств. Но меня отрезвили хитрый взгляд и тонкая улыбка, которые я увидел сквозь нити лицевого покрова Евдокии. И язычок, высунутый ею, и дразнящий меня.

— Вот, паршивка, — подумал я. — Я думал, она млеет от неожиданности и счастья, а она… Да-а-а… Бойкая у меня будет жёнушка. В тихом, говорят, омуте….

* * *

Черти не черти, а бесята в Евдокии проявились в первый же день нашей совместной жизни после свадьбы, когда мы, наконец-то, остались предоставленные сами себе. Она, словно расправившая крылья голубка, просидевшая долгое время в клетке, радостно бегала по третьему этажу по анфиладе примыкающих друг к другу комнат. Это когда я сказал ей, что не ограничиваю её в передвижениях.

— Это как? — спросила она.

— Ты можешь ходить и делать, что тебе хочется, — ответил я одеваясь.

* * *

Нашу первую совместную ночь мы провели вместе, хотя нас пытались разлучить после того, как забрали нашу, простыню. Я просто прогнал, заранее приготовленной плетью, всех этих мамушек и дружков. Одному, не совсем понятливому, даже случайно выбил зуб, когда выпихивал из спальни. В халате своём потом нашёл… Хе-хе-хе… Но никто претензию не предъявил ни сразу, ни потом. Свадьба удалась на славу.

Мы с молодой женой, как было заведено традицией, за столом ничего не ели и не пили, хотя я посчитал эту традицию издевательством. Но, с другой стороны, и по «надобностям» не хотелось. Так и сидели сиднем часов пять, пока не отправили в опочивальню. Там я всех мамок выгнал и сам разоблачил молодую жену, взяв накануне несколько уроков, очень мне пригодившихся. Одних крючочков на её платьях и юбках я насчитал пятьдесят четыре. Хе-хе…

Евдокия, которую я сразу стал называть Евой и Евушкой, смотрела на меня испуганно, вероятно не веря, что я справлюсь с её сбруей и у нас эта первая брачная ночь случится, но потом лишь посмеивалась, когда мои пальцы ловко сдвигали крючок с петли.

— Да ты ловкач, — даже сказала она. — Много платьев так снял?

Я удивлённо взглянул на Еву.

— Первое, — ответил я.

— Ловок ты, как я погляжу, для первого платья, — хмыкнула жёнушка.

— Живу я долго, оттого и ловок, — буркнул я, справляясь с очередной застёжкой и думая, что идея с собственноручным раздеванием жены была не очень удачной.

А вот то, что выгнал мамушек и нянек, и не отдал жену, — оказалось правильным решением. Так я показал и жене, и её мамкам, что она стала моей собственностью и за это молодая жена возблагодарила меня лаской и вниманием. В общем, мы ко вторым петухам так «сдружились», что я едва не послал куда подальше тех, кто пришёл будить нас на заутреннюю службу. А это, между прочим, было что-то около трёх часов ночи.

— Вот почему мы должны были спать в разных спальнях, — понял я, так как в нашу спальню, чтобы нас одеть, попытались ввалиться и мужики, и бабы.

— Так! — всполошился я, стоя у приоткрытой двери в халате и в тапочках на босуногу. — Мамки заходят, а вы, княжата, — стоять здесь и охранять! Всем понятно?

«Княжата», — помощники «князя», то есть — меня-новобрачного, вряд ли всё поняли, так как не «вязали лыка» и едва держались на ногах, но встретив моё сопротивление в виде толчков и пинков, остались за дверьми.

Пока мамки и няньки мыли, расчесывали, заплетали моей жене косы, одевали её, я прошёл в помывочную комнату, располагающуюся рядом. В мыльне имелась небольшая баня с ещё горячей каменкой и водопроводом. Правда горячей воды в водопроводе не было. Не стал я для царя заморачиваться с расширительными котлами, ибо нехер, а теперь пожалел.

Но горячая вода в медном баке на печке-каменке стояла и я наскоро обмылся. Ко мне в мыльню попытались проникнуть «княжата», но я их выгнал. У них я отбирал почётную обязанность, которой бы они в последствии хвалились. Но не привык я, чтобы меня мыли мужики. Что тут поделаешь⁈ А наложницам моим отныне доступ к моему телу закрыт. Да-а-а… Такие дела…

Я не хотел жениться в этом мире. Хотя и в том мире не был женат, но в этом мире подвергать своих родных и близких опасности не хотелось. Ведь, кто его знает, что этому царю, или следующему на ум взбредёт? Вдруг почувствует себя оскорблённым? А тут сын за отца, чаще всего, был не только в ответе, но и заложником.

Правда, я собирался жену увезти подальше от Москвы, но поедет ли она в глухомань? Там ведь не то что ровни, а даже рядом стоящих по иерархической лестнице, подружек нет. Максимум — купчихи, а в основном — крестьянки, да казачки. Правда среди наложниц есть одна черкешенка — княжеская дочка, но на Кавказе, как уже говорилось ранее, всякий владелец небольшой деревни из пяти дворов называет себя князем. У Наргизы из мужских родственников никого не осталось. Деревню отобрал кто-то из соседей. Он же и продал Наргизу на невольничьем рынке в Астрахани.

По какой-то собственной прихоти я скупал невольниц из Черкесии, Кабарды и других районов Кавказа и женил на них крестьян и казаков, готовых осесть в Кабарде по левому берегу Сунжи и на территории будущего Кисловодска. В моём будущем граница пролегала по Тереку. Я читал об этом в прекрасной повести Льва Николаевича Толстого «Казаки». Здесь я хотел провести границу по Сунже. Пока получалось. Хе-хе…

Честно говоря, мы с Алексеем Михайловичем рассматривали вариант захвата территории Кабардинского междуречья и создания там буферного государства во главе со мной — принцем Персии. Но зачистка Большой и Малой Кабарды пошла так успешно, что мы пока эту идею воплощать воздержались. Хотя, на мой взгляд, зря.

Обозначив свой интерес, Московия подставила под удар отношения с Персией и шах попытался отобрать Кабарду. Хорошо, что у нас там скопилось более десяти тысяч отборных рубак. Да и флот за десять лет мы построили мощный. В том числе и две очень приличных по размеру двадцатипушечных шхуны с прямыми парусами на первой мачте. Что давало им преимущество в скорости и маневренности перед всеми имеющимися на Каспии кораблями.

Эти шхуны мы собирали уже на Кабардинской верфи, построенной в устье Сунжи, спрятанной от штормов за длинным мысом-полуостровом.

Отстояв первую «семейную» заутреннюю, мы с Евой прошли в «банкетный» зал, где за время службы безобразие, устроенное гостями, прибрали, перестелили скатерти и уставили свежеприготовленной снедью. Свадьба продолжалась по второму кругу. Тут уже в здравницах принимали и мы с Евой участие. Кричали «горько» и мы целовались, едва касаясь друг друга губами.

С моей стороны сидела жена младшего брата Бориса Ивановича Морозова Глеба — Феодосия и её шестнадцатилетний сын Иван. Боярыня Морозова считалась моей посаженной матерью за свадебным столом, Иван — дружкой. Они, вроде как, были моими родственниками, так как Борис Иванович поручался за меня перед Богом при крещении.

А боярыню Морозову, сподвижницу протопопа Аввакума, сошлют в город Боровск и уморят в яме голодом. Слишком она рьяно поддержит старообрядчество. Сейчас она вела себя весьма благостно и на царя Алексея Михайловича смотрела со смирением, а на мою Евдокию и на меня с умилением.

На второй свадебный день новоиспечённому мужу полагалось «набраться» под завязку и меня пытались споить все, кому не лень: от самого царя, до последнего боярина. Если я пить не хотел, поили Ивашку Морозова. Но тот набрался сразу же и едва не сполз под стол. Боярыня Морозова махнула кому-то рукой и моего «родича» вытащили из-за стола и уволокли куда-то в глубину зала за портьеру.

Пришлось пить самому, но потом, под укоризненным взглядом жены я претворился «набравшимся» и она сама, с помощью трёх княжичей, отнесла меня в нашу светёлку. Там она, после моего подмигивания, выгнала помощников и заперла дверь на ключ. Во всех дверях были врезаны мной придуманные ранее дверные замки. Мной придуманные, а выкованные голландским кузнецом.

— Молодец, что так удумал, — похвалила жена. — Надоели они мне. Никогда не думала, что свадьба — это так утомительно. С детства мечтала, зная, что не судьба, но такого и представить себе не могла. Ещё солнце едва к полудню приблизилось, а я уже никакая.

* * *

Свадьбу гуляли пять дней. Три дня в моём дворце, два дня в царском Кремлёвском. Прошлись по Московским соборам, раздали милостыню, подарки, потом поехали по монастырям и только в конце марта, когда потекли ручьи, вернулись в Москву.

В феврале Большой Московский собор закончил свою работу с тем же результатом, что и в моём времени, как я мог судить, прочитав соборные документы. Их, два раскрытых сундука, я увидел у государя в первый же день нашего с супругой приезда из Александровской слободы, где в ускоренном темпе велись восстановительные работы в Кремле. Кремль в Александрове был совсем разрушен и его никто не собирался восстанавливать. Сразу после свадьбы мы с супругой уговорили царя отдать нам сей Кремль, почему-то нелюбимый первыми Романовыми. Наверное потому, что то была вотчина Рюриковичей и в частности Ивана Васильвнича, очень любившего Александров.

Алексей, как и его отец, предпочитал ездить в Сергиев Посад. А я, когда возвращался из Ярославля в Москву, или наоборот, обязательно останавливался в Александрове, построив в Кремле небольшую хоромину на пять комнат. Мы и сейчас, путешествуя с жёнушкой, гостевали и в Александрове, и доехали до Ярославля. Где более двух недель прожили в моей усадьбе на берегу Волги. Волга Евдокии понравилась. Она даже Москву-реку видела раз двадцать за всю свою жизнь, а тут Волга и катание по ней на санных конных упряжках.

Понравилась Евдокии и моя усадьба, которую я с помощью голландских мастеров и моих «ноухау» слегка переделал, установив водяное отопление. Получилось очень дорого, но зато в усадьбе не было комнат, где нужно было ходить в тулупе и валенках. Жёнушка это оценила в первый же день.

В Москву мы вернулись хоть и уставшие, но довольные и Дуся, как я стал в конце концов звать свою жену (ну не прижилось имя Ева, не прижилось) отпустила меня во дворец махнув на меня рукой.

Государь был занят разбором каких-то иностранных бумаг и тоже лишь махнул на меня рукой. Вот я и погрузился в чтение вопросов и ответов, правил, полкований, чинов божественных литургий, рассуждений о Стоглаве. Я очень увлёкся, не смотря на косноязычие и не заметил, что государь наблюдает за мной.

— Что? — спросил я.

— Ну как? — спросил он.

— Полная жопа, — сказал я. — Думаешь всё это примут?

— Хм! А куда они денутся? Ты же это предвидел?

— Это, государь!

— И про анафему ты угадал.

— Да? — «удивился» я. — Была анафема старообрядцев?

— Была, — вздохнул государь. — Другого пути не было. Упёрлись рогом и всё тут. Не примем, говорят, новые уставы. Ну, я и приказал Макарию. Не хотел, стервец. Пятьсотен рублей выторговал. Вот так вот, Стёпушка. Пятьсотрублей, и все враги преданны анафеме.

— Враги ли? — спросил я.

— Конечно враги.

— Заблудшие они.

Царь скривился и махнул рукой.

— Да брось ты!

— Они лаются так, что народ колеблется и возле соборов против меня кричат хульные слова. Против государя своего, Богом помазанного. Разве это не враги?

— Получается, что враги. Теперь, государь, или ты их или они тебя. Помнишь я тебе говорил?

Царь вздохнул.

— Помню, Стёпушка. Надо мне к тебе в Измайлово приехать. Устал я что-то.

Царь потёр кулаками воспалённые глаза. Было облачно и солнце где-то спряталось за серыми комьями, готовыми разродиться снегом.

— Кстати, — сказал я. — У нас с твоей дочерью, кажется, скоро будет ребёнок.

— Скоро? — удивился царь. — Как скоро?

— Э-э-э… Ну… Месяца через четыре. Кхе-кхе…

* * *

[1] 22 октября.

Глава 16

С именем жены мне, не повезло. Как я не рассматривал варианты «детских» имён Евдокии, ни одно из них не нравилось и слетая с моих губ, вызывало у меня гримасу отвращения. Все эти: Авдотья, Евдокея, Евдокиюшка, Евдя, Евдоня, Доня, Дона, Доняха, Доняша, Евдося, Дося, Евдоха, Евдоша, Доша, Евдуня, Дуня, Дуняра, Дунятка, Дуняха, Дуняша, Евдуша, Душа, Авдотьюшка, Авдотька, Авдоня, Авдоха, Авдоша, Авдуля, Авдуся, Дуся — воротило меня. Наконец, я выбрал формой обращения к жене «Душа моя», а в обиходе — Доня, Доняша. Тем паче, что имя реки «Дон», для меня значило много.

И с «помощницей» у меня не особо получалось. Во время нашего путешествия я попытался настроить супругу на «рабочую волну», но понимания не получил. Не понимала она, зачем ей заниматься хозяйством, когда есть управляющие и наложницы. Не интересовала её и политика, или даже простые встречи с посторонними мужчинами.

Доня откровенно зевала на моих «совещаниях», а мои голландцы смущались и сбивались с темы обсуждения. В конце концов, я перестал её мучить. и жена занялась обычным делом принцесс и царских жён — вышивкой и шитьём мне рубашек и штанов с трусами.

Она набрала себе во «двор» товарок и они отлично проводили время либо во дворце, либо в саду. Царь не съехал из дворца и продолжал занимать с семьёй правое крыло дворца. Более того, если раньше царица и дети переезжали вслед за государем из дворца в дворец, то теперь они сразу после нашего возвращения в Москву переехали в Измайлово и, суда по всему, никуда переезжать не собирались.

Во дворце было шумно, а я отвык от многолюдности и детского ора. Государь, видимо, тоже уставал от детской непосредственности своих отпрысков, коих было очень много, и при их отсутствии в Кремлёвском дворце, чувствовал себя превосходно.

У меня разом возникло восемь братьев и сестёр. Старшей Марфе было четырнадцать, а младшему Ивану — восемь месяцев. Плодовит, ха-ха, плодовит был Алексей Михайлович… Любил он это дело… Да-а-а…

Так вот, моей супруге было удобно, привычно, и весело, так как она получила от меня свободу действий и пользовалась ею в полной мере, а я в этом московском бедламе чувствовал себя тем самым управляющим Измайловской крепости, каким был двадцать лет назад. И это сильно раздражало.

К тому же Евдокия совсем не горела желанием куда-то переезжать, тем более на какую-то Ахтубу. Да-а-а… И я к июню пришёл к решению, что надо «рвать когти», пока не «повязали». Даже приближение рождения ребёнка меня не удержало и я, снарядив в Ярославле торговый караван, в июле отплыл вниз по Волге-реке.

— Всё-таки решил ехать? — Спросил он, когда я сообщил Алексею о своём решении.

— Если отпустишь, государь. Там столько дел… Всё развалится без меня. Я же знаю. Стоит только где-то задержаться чуть дольше, чем на три месяца, в противоположном месте начинаются разброд и шатания. Начинается с пьянок и кончается пожарами и погромами.

— Но ты ведь не поедешь в Персию?

— А что мне там делать? Шах Аббас передал власть сыну. Если только поздравить Сулеймана? Так, подарки нужно везти подобающие. Хоть ты уже послал, но так принято. Если едешь в гости, нужен подарок.

— Ну да, ну да…

Царь посмотрел на меня несколько иначе, чем прежде. Взгляд его вдруг резко потеплел.

— Наверное, правильно, что ты уезжаешь.

Я удивился, но ничего не сказал, ожидая продолжения. Я старался лишний раз не спрашивать и не забегать вперёд с разговорами.

— Мои холопы принялись, как ты любишь говорить, «дуть мне в уши», наговаривая на тебя. Да и я, честно говоря, ждал от тебя каких-то попыток навязать мне свою волю, но я приятно ошибся. В очередной раз убедился, что ты мудр. Что ты не имеешь амбиций, я уже давно не думаю. Все твои дела говорят о том, что ты хочешь править и с этим справляешься неплохо. Пока ты был здесь, у тебя на Ахтубе и на Кабарде работали проверяющие. Они нарушений и злоупотреблений не выявили. Я почему тебе это говорю? Ты всё равно, когда приедешь — узнаешь, а я не хочу, чтобы между нами возникло непонимание. Ты сам мне советовал так поступать. Контроль и учёт, помнишь?

— Конечно, помню, государь. И ни сколько на тебя я не в обиде. Это только работа. Служба — превыше всего. И подсудность.

— Ну да, ну да… Ты мне много помог. Одному бы мне было сложно пережить эту смуту, что после собора едва не началась. Твои казаки справились с усмирением московского восстания.

— Москва — это ерунда, — махнул я рукой. — Теперь надо ждать в другихгородах. Я почему и еду на Волгу, чтобы удержать там бунтовщиков, а если будет нужно, то ударить им в спину.

— Да-да… Я помню. Ты говорил.

Царь обнял меня.

— Помни, что я тебя люблю, как брата, — сказал государь.

— Не дай Бог, — подумал я, вспомнив «любовь» брата Ивана Васильевича Грозного к брату Владимиру Андреевичу Старицкому.

— Помню, государь, — смиренно проговорил я.

В Ярославле я немного задержался. Шла перестройка моей усадьбы. Часть моей земли оставалась не используемой. Здесь раньше жили три семьи и жили на широкую ногу, а у меня семейная жизнь пока не ладилась. Поэтому я приказал вместо отдельно стоящего терема Надеина Старшего, возвести церковь.

Надо сказать, что весь Надеиинский участок составлял более гектара. Это если считать с береговой линией, длинной в девяносто и шириной в пятнадцать метров. Плюс береговой откос, где я встроил холодные склады. В Ярославле мне удавалось жить наездами, и одному мне хватало бы маленького домишки, но приходилось содержать особняк, ибо «негоже» такому уважаемому человеку прозябать в убогой домине.

Почти всю территорию я использовал под склады и амбары. Торговля шла полным ходом уже даже не завися от меня. Товар транзитом шёл из Персии в Ярославль и далее в Голландию или в Англию. Я же выступал, по сути, перевозчиком, посредником и гарантом между иноземными купцами, а потому пошлину платил минимальную.

Иногда, когда я видел пришедший торговый караван по Волге-реке из Астрахани, или посуху из Архангельска, мне слышался звон падающих в мой сундук золотых монет. Управлялись с товаром голландские купцы, состоящие у меня на службе. Они заправляли моей торговлей и не «путали свою шерсть с государственной», вставляя в мой товарно-денежный оборот свои деньги и товары. Я позволял. Мне приходилось только сверять расходные книги, что я и делал два раза в год, катаясь по Волге и по Каспию «туда-обратно».

Расставание с женой прошло, как прощание Шурика с Ниной в «Кавказской пленнице», когда он её похищал.

— Прощайте-прощайте, — сказала мне жена, не открывая спросонок глаза. Я, по привычке, уезжал затемно.

Это: «прощайте-прощайте», так и звучало у меня в ушах, когда бы я только не задумался. Да-а-а…

— Чёрт! — ругнулся я на воспоминание, пнув какую-то ржавую скобу, торчавшую из-под мелкого галечника.

Я броди по фундаменту разобранного терема, переходящему в подвал. Как оказалось, у подвала имелось три входа. Вернее, один, примерно пятиметровый лестничный спуск, заканчивавшийся тремя высокими, примерно трёхметровыми, дверьми. Сейчас строители, обстукивая стены, исследовали подвал на предмет сохранности фундамента и возможности установки на него каменного сооружения.

Ржавая скоба звякнула, стукнувшись о камешки, и вернулась на место, словно была прикреплена к шарниру. Я вздёрнул левую бровь и нагнулся. Скоба оказалась кольцом, вдетым в проушину, а рядом под камешками просматривались доски.

— Крышка люка? — подумал я.

Ещё недавно над этой площадкой лежал деревянный пол и это мог быть запасной люк в подвал. Сердце тревожно забилось в ожидании таинственного открытия. В буквальном, хе-хе, смысле слова.

— Никитка! — окликнул я парня из рабочих. — Ну, ка, подь сюда!

У Никитки в руках имелось кайло.

— И ты Андрюта возьми лопату и расчисти тут.

Я потопал ногой рядом с кольцом, и услышал гулкую пустоту. Расчистили место вокруг кольца, и оказалось, что это не крышка люка, а крышка большого сундука. Второе кольцо нашли на расстоянии примерно метра от первого.

Откопали. Вынуть сундук из ямы не смогли. Смогли только немного пошевелить. Открыть не смогли. Сверху в крышке имелся врезной замок, прикрытый задвижкой, приделанной к одному из колец. Я вспомнил, что мне «по наследству» досталась связка ключей от подвала, которая сейчас была в руках у управляющего поместьем Юргена Берга, стоявшего не далеко от спуска в подвал. Я поманил его пальцем и забрал связку. Нашёл нужный ключ. Загнал всех и Берга в подвал. Казаков с помощью сотника расставил в каре. К месту раскопок уже стали стекаться зеваки из числа работников усадьбы и складов. Открыл сундук. Вздохнул и покачал головой. Вот они деньги, похищенные Светешниковым. Вернее — мягкая рухлядь, которую он переложил на деньги.

Сундук был полон серебряных «копеек»[1].

— Это я удачно здесь задержался, — подумалось вдруг. — Правду говорят: «Не везёт в любви — повезёт в картах».

Не знаю, почему мне казалось, что мне не повезло в любви? Потому, что Дуняша не проявляла инициативы? Потому, что постоянно прятала от меня глаза? Отвечала односложно? Не проявляла интереса ни к учёбе, ни к бухгалтерии, ни к истории государства Российского и политику, в которую я её пытался вовлечь? А от торговых книгона просто отшатывалась, как от чумного одеяла.

Однако к себе негативного отношения я не испытывал. Тут надо признаться. И чтобы узнать меня у неё имелось немного времени. Да жаль, что у меня его совсем не было. Не была записана в моих планах женитьба. Как и поездка в Москву. Но я считал, что женитьбой ещё легко отделался. Царь мог меня и в кутузку спрятать после таких требований шаха. И плевал он на угрозу объявления ему войны. Или запретил бы мне выезжать за пределы Москвы, и всё тут.

* * *

Первой моей целью по пути в Астрахань был Симбирск, ставший узловой точкой в транспортировке грузов или писем. Из Симбирска, называемого Синбирском, шла почти прямая дорога на Арзамас, а от него на Москву. Имелась и другая дорога, по которой в стародавние времена из Москвы ходили люди на Урал и за него. Через Рязань и городок Сызрань, что на Волге. Но ту дорогу долгое время контролировали ногайцы, все сёла по ней обезлюдели и содержать дорогу перестали. А на симбирской дороге за десять лет встали городки новые с «ямскими станциями», табунами хороших лошадей и с казёнными смотрителями. Охраняли дорогу казаки Тимофея Разина. Царь готовился к приезду Патриархов задолго до Собора и вложил в дорогу до Симбирска большие деньги.

Симбирск, как крепость, основали в сорок восьмом году. Сейчас воеводой в Симбирске стоял Иван Иванович Дашков. Воеводы обычно назначались на год или два, Дашков «воеводил» с шестьдесят четвёртого, что говорило о доверии к нему царя и о моём ходатайстве о том. Мне нужен был Дашков в Симбирске позарез, когда начнётся смута.

Ещё в шестьдесят четвёртом году я помог ему составить обширный хозяйственный план с рекомендациями по развитию Симбирска, куда он был назначен инспектором деятельности предыдущего воеводы. Я не только помог ему теоретически, но и вложился в строительство городка людьми и деньгами. В городке я поставил усадьбу с амбарами, а на берегу пристань со складами.

«В Синбирском уезде 'земли самые добрые», и если «государь будет 'изволить», здесь «мочно завесть пашни великие» и также «завесть мелницы многие, потому что рек угожих много», а отсюда и «хлебный отпуск в Астрахань перед нынешними отпусками горазд будет. Да в тех же местах мочно завесть для Астраханскаго отпуску винокуренные поварни на реке Суре, потому что Сурская вода к винному куренью угодна и выгодна»; в лесах многие «бортные угодья»; В Синбирске под городом блиско реки Волги соляные росолы в двух местех: один на посадцкой земле, а другой на монастырской Спасского монастыря; В Синбирску ж мочно завесть в реках в Волге рыбные ловли, а ловят осетры и белуги и белые рыбицы и лососи; растет «тутовое многое деревье, чем черви шолковые кормят и в том месте можно завесть шолковый промысел многой». Так писал Дашков с моих слов.

А познакомились с Дашковым мы ещё в Астрахани, где он стоял вторым воеводой, местничая с Яковом Никитичем Одоевским, сыном Никиты Ивановича — ближнего царского боярина, собиравшего «компромат» на патриарха Никона и не желая оставаться на вторых ролях.

Симбирская крепость стояла на высоком стометровом холме и являлась крайним восточным «форпостом» засечной черты, шедшей до самого Воронежа. Большим отрядам пройти мимо крепости было проблематично, а остовлять за спиной гарнизон крепости опасно нападением с тыла, что и случилось в «той истории» с войском Степана Разина. Под Симбирском войско Разина было разгромлено совместными отрядами воеводы крепости Ивана Милославского и Юрия Борятинского, прибывшего из Казани. Разин дважды раненый бежал на Дон, там был предан казаками и передан для царской расправы. Я не знал, что произойдёт дальше, но повторять судьбу моего реципиента не хотел, а потому готовился ко всему.

* * *

— Поздравляю, Степан Тимофеевич, со свадебкой, и прими от меня в виде скромного подарка сабельку, что тебе приглянулась ещё в Астрахани.

Я удивился и пожав плечами развёл в недоумении руки.

— Возьми-возьми, не побрезгуй, Степан Тимофеевич. Если бы не ты, не стать бы мне тут воеводой.

Сабля была из стали персидской ковки, и внимание я на неё обратил не зря. Из хорошей стали выковали саблю, хотя эфес у неё был не очень богатый. Для знатока штучка… Я и в прошлом неплохо разбирался в металлах и сплавах, а здесь стал по-настоящему ценить и сталь, и изготовленное из неё хорошее оружие. Ценить и собирать, тратя, порой, огромные деньги.

— Благодарю, Иван Иванович. Как ваш шёлковый ткацкий завод? Запустите в этом году?

— Мастеров своих жду от тебя, Степан Тимофеевич.

— Вот приеду на Ахтубу, посмотрю, что у меня творится и отправлю твоих мастеров.

Воевода в том году решил поставить в Симбирске государев ткацкий двор, чтобы делать шёлковые ткани. У меня уже не хватало станков для ткачества, а сырьё лишнее продавать голландцам давила «жаба». Вот я и посоветовал Дашкову собрать цех. Помог изготовить необходимое количество станков и подготовил необходимое количество мастеров. Мой поступок был по достоинству оценён и Дашковым, и самим царём, которому Дашков отписал честный отчёт о моём участии в казённом предприятии.

* * *

[1] Самый крупный ярославский клад XVII века был найден в 1940 году при строительстве средней школы №4 на улице Федора Волкова буквально в нескольких десятках метров от церкви Николы Надеина в Ярославле. Из земли были извлечены 18792 серебряные монетки — копейки, деньги весьма значительные по тем временам. На эту сумму можно было приобрести 280 десятин земли по нормам, определенным указом Михаила Федоровича Романова в 1628 году.

Клад, найденный недалеко от храма и усадьбы богатейшего ярославского купца, государева гостя Надеи Светешникова, датируется специалистами не позднее 1645 года. Это позволяет предположить, что Надея Светешников, почувствовав шаткость своего положения и надвигающуюся опасность, мог спрятать деньги, спасая их от государственной конфискации.

Глава 17

Осмотрев в Симбирске торговые и приходно-расходные книги, хозяйственные и производственные постройки и, предупредив нужных людей об увеличении количества ходоков из Московии и о необходимости пополнить продовольственные запасы, я отправился в монастырь и проговорил те же вопросы с его настоятелем, с которым у нас издавна сложились деловые отношения. Я много вкладывал средств в Успенский монастырь, ибо Симбирск в моих планах должен был сыграть одну из ключевых ролей.

С иеромонахом Успенского монастыря Макарием, кроме деловых, у меня сложились тёплые сыновне-отеческие отношения и ему я давно исповедался в грехах моих настоящих и будущих. Макарий раньше не воспринимал мои покаянные слова всерьёз, но теперь, когда я пришёл к нему на причастие, он встретил меня преклонив предо мной колени.

— Что ты? Что ты? — вскрикнул я, кинувшись поднимать старца.

— Всё знал! Всё знал! — плача навзрыд, восклицал настоятель. — Ведь я не верил! Анафеме преданы мы! Анафеме!!! Антихристы! Бесовское отродье! А мы им дары подносили. Да будут они сами прокляты!

— Полно! Да, полно тебе, отче! Ты же сам мне говорил: «Чему быть, того не миновать! Всё в руках Божьих!».

— Да, говорил, но ведь не верил я твоему пророчеству!

— Не пророчество это, а простая логика. Розмысл. Сопоставление различных событий и предсказание грядущего. Это не то, что свыше даётся. Я просто лучше тебя знал прошлое, а поэтому предвидел будущее. Исповедуешь меня?

— Исповедую, Стёпушка.

Эту мою исповедь иеромонах выслушал очень внимательно и молча, Он благословил и дал причаститься таинств.

— На великое дело идёшь, Стёпушка, — сказал он. — На защиту веры русской. На войну с Антихристом.

— Не знаю, отче. Не уверен я в правде своей. И есть ли правда на земле, отче? Д и с кем идти за правдой? Нет у меня товарищей, в коих был бы совсем уверен. Боюсь, продадут.

Я и вправду боялся до дрожи во всём теле. Не мог я смириться с тем, что кто-то будет людей жечь за веру. Не знал я было ли это на самом деле, или врут историки, а потому не был уверен ни в том, что стоит заводить «бучу», ни в том, что меня не предадут ближайшие соратники.

Десять лет я подвергал жёсткому отбору и воспитанию казаков по принципу «истиной веры». Сам исполнял все каноны и требовал того же от казаков. Как мусульмане пятикратно справляли намаз, так и православные казаки пять раз молились Христу. Были у меня и те и другие воины. И даже буддисты и огнепоклонники. Все в одно и то же время молились.

— Наступил век Антихриста! — глаголили Ахтубинские старцы, время от времени, последние лет пять. — Грядёт битва Православного и Правоверного воинства с воинством Врага Человеческого! Обманом враг вносит в души верующих раскол и распри. Обманом склоняет с праведного пути. Будем же готовы, братья, постоять за Бога в час жестокой битвы!

Всех не сгоняли на моления, но увещевали и ободряли примером. Однако, тех кому сее действо было не по нраву, переводили в другие, «вольные», отряды. В конце концов теперь у меня имелось тысяч десять истинно верующих воинов. Тем более, что раскол начался не в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году, а много раньше. Народ это видел, и делал правильные выводы. Собственно, люди от этого раскола и бежали на Ахтубу.

Без этого народного понимания первопричины смуты, я бы на бунт против царя не решился. А так… Прикинув дебет с кредитом, понял, что шансы остановить беспредел у меня есть. Другое дело, что сами старообрядцы спорили между собой и лаялись друг с другом, аки собаки. Не имелось у них согласия в чинах и обрядах. Но тут я думал просто. Если удастся бунт — пусть хоть триста лет сидят и спорят, или справляют обряды, как кто себе понимает, постепенно замещая «неправых» «правыми», обученными в семинариях по новым, проверенным книгам. Однако, до этого ещё дожить надо

Ни с кем из «товарищей», или родственников я своими планами не делился. Тимофей сам стал истинно-верующим, когда несколько раз чудесным образом спасся от пули за «намоленным» панцирем, который подарил ему я, а мне его выковали по моим рисункам голландские кузнецы из шведской стали. Главное в панцире была правильная шарообразная форма, от которой пуля рикошетирует под любом углом попадания, кроме радиального, и «воротника», защищающего от рикошета вверх.

Братья тоже верили, но верили во всё подряд. Всё-таки языческое мордовско-чувашское прошлое предков давало о себе знать своеобразным сплавом с традициями православия. И с этим было сложно и практически бесполезно бороться. В том-то и дело, что именно в такое христианство верили на Руси более половины жителей. И как такую веру привести к общим канонам, я не знал и порой думал, что может быть так и надо было? Может правильно поступил царь Алексей Михайлович? Но тут же сам себя и одёргивал. Нельзя за веру в Бога жечь людей. Одёрну себя, и тут же вспомню книгу «Трудно быть Богом». Вспомню, и вздрогну, и заплачу.

Говорят, что революции задумывают романтики, готовят гении, осуществляют фанатики, а пользуются отпетые негодяи. Я себя ни к одной из этих категорий не причислял. Хотя, на счёт последней был не очень уверен. Надо быть тем ещё, кхм-кхм, нехорошим «человеком», чтобы предать искренне верящего мне царя Алексея Михайловича. Да и какая судьбы будет ему уготовлена я ещё не знал. Ему, его близким и родственникам, его ближним слугам, советникам… Должно пролиться море крови. Смогу ли я? Выдержу ли горнило гражданской войны. Ведь в ней погибнет не столько же, как погибло в моей истории, а гораздо больше. Хотя? Во время Разинской смуты погибло около ста тысяч человек. Столько же погибло позже. Посчитать ожидаемые потери я не мог, но полагал, что если захватывать крепости быстро, и бить только царские войска, то жертв должно быть меньше.

Я, конечно, обтесался в схватках с калмыками и кабардинцами, но убийство не стало моим привычным занятием. Это была вынужденная мера, оборона, по большому счёту. Ну, или карательная экспедиция. «Производственная необходимость», короче. Да-а-а… Жестокий век, жестокие нравы… Не жили тут по другому. Или ты, или тебя. Война за место под солнцем. Если бы мы ослабили напор в Кабарде, там бы сидели турки-османы, и контролировали бы нашу торговлю с персами. Война за контроль над торговыми путями и рынками сбыта продолжалась сейчас и будет продолжаться и в третьем тысячелетии. Ничего в этом мире не меняется. Некоторые страны в третьем тысячелетии даже позволяют себе даже действовать варварскими методами, подвергая бомбардировкам мирное население неугодных государств. Не взирая на осуждение мировой общественности.

Почему тогда, зная всё это, комплексовал я. А вот потому, мать перемать. Не воспитывали меня в ненависти ни к ближнему, ни к дальнему. Однако тут, похоже, пока по другому нельзя. Хотя… Время бунта ещё не пришло, а придёт, оно покажет, что и как делать. Всё теперь может случиться с точностью наоборот. Ведь я основную массу недовольных вывел на новые земли, обеспечив необходимым, и бедноту с Дона, и старообрядцев разных толков, расселив их компактными группами по Ахтубе и на Кавказе. Поглядим, — увидим…

Навести порядок в новых поселениях оказалось намного сложнее, чем думалось. Раньше в «том будущем», размышляя на тему жизни русского люда в городах и весях, я несколько идеализировал жизнь крестьян, полагая, что общины, или, как тут говорили, — «мир», это — истиное благо. Несколько смущали произведения классиков: Чехова, Куприна, Льва Толстого, Мельникова-Печёрского. Особенно меня поразил роман Мельникова-Печёрского «На горах», где классик описывает отношение односельчан к вдруг разбогатевшему соседу.

Тогда я вспомнил, что во время революции крестьяне жгли и громили первыми не помещичьи усадьбы, а хозяйства своих зажиточных односельчан. И при любом удобном случае «мир» ущемлял права слабых, нисколько не помогая им выжить.

Так было и у меня. Я тоже начинал с ошибок. Некоторые мужики, получив копеечные «подъёмные», просто пропили деньги. Народ, чаще мужики, пил очень сильно, а через это страдали их семьи, умирали малые детишки, старшие ежедневно ходили, просили «Христа ради».

«Подъёмные» я давать перестал. Тогда они стали пропивать вещи, которые им выдавали, так как некоторые ходили в совершеннейшей рванине — особенно дети — а путь был не близкий и иногда зимой. Отцы пропивали всё, что можно было продать, хотя бы за полкопейки. Тогда мы стали шить вещи из рванья.

Мужики стали воровать у попутчиков. Таких я приказал вешать за шею, а их семьи брать на поруки колхоза.

Пьянство — была беда общенациональная. Существовали царские указы, запрещающие варить пиво в любые дни, кроме отвезённых. Однако существовали и царские или помещичьи кабаки, куда люд уносил последние деньги, пропивая последнее имущество.

Эта же болезнь поразила и мои поселения. Поначалу народ попытался пить, но у меня были казаки и непьющие крестьяне. Казакам я пить не запрещал, но заставил их контролировать трезвость поселенцев. Суды первые несколько лет работали в круглосуточном режиме, назначая «общественные порицания» в виде порки у позорного столба. Совсем «трудных» мы банально продавали персам, как рабов. Многие, поняв, что из «рая» легко угодить в персидский галерный ад, бросили пить самостоятельно.

Трудно мне было, но я со своими переселенцами особо не церемонился. Если что, то я в своём мире работал на производстве в тяжелейших постперестроечных условиях. И если была бы возможность, я бы и на нашем судостроительном заводе ввёл подобную «палочную» дисциплину. Но, во-первых, переселенцы подписывали кабальный договор, во-вторых, — у меня были: закон, суд и неотвратимое наказание. И бежать они не могли, так как поселения были окружены казаками, охраняющими границу от калмыков, а поселения от побегов. А из Кабарды не убежишь.

Всё было очень жёстко первые лет пять. Даже некоторые «старцы» взвыли. Но ничего. Пообвыкли потом. Поначалу из «штрафников» создавались «штрафные роты», которые работали под казачьими присмотром и некоторое время проживали в специальных поселениях. Теперь такая форма воспитания себя изжила. Единичные «штрафники» отбывали повинности на тяжёлом труде.

Народ жил как в колхозах при СССР. Принудительно, но добровольно, ибо куда ещё деваться? Но жили, по меркам окружающей действительности, очень даже прилично. По крайней мере, не голодали, так как выращенную еду я у поселян не отнимал. Ну-у-у… Почти не отнимал. Казаков они содержали. Но казаки считались частью колхоза.

Советско-колхозная форма хозяйствования была применена к переселенцам из Московии. И они уже на третий год, смогли часть еды продать на ярмарке. Голландцы и другие немецкие и русские фермеры были обложены умеренным оброком. Сначала в товарном, а через пару лет — и в денежном выражении.

Теперь уже никто никуда из поселений не бежит. Алкоголь, кто может, тот пьёт, но в меру и по выходным, остальные от пития воздерживаются по различным причинам. Поселенцы стали хорошо и добротно одеваться, обзавелись личным и хозяйственным имуществом, небольшим подсобным хозяйством в основном в виде кур, уток, гусей и полисадников с ягодой и фруктовыми деревьями. И то, в основном, подсобное хозяйства заводили «пенсионеры», которые на общественных работах проводили по минимальной планке, но работали не за трудодни, как колхозники, а за трудодни, или деньги.

Пенсионная система у нас была ещё не вполне отработана, но мы старались и каждыйгод выдумывали что-то новое. Во основном пенсионеры либо обучали молодёжь, либо приглядывали за малышами, либо выполняли посильную работу. А с тем сельскохозяйственным инвентарём, которым пользовались мои колхозники, можно было и в полях полоть сорняки, окучивать картофель и помидоры, пахать и боронить, косить и жать. Хороший у нас был инвентарь. Правильный. Крепкий и острый.

На ровных логах-покосах и на ровных полях ржи и пшеницы мы стали использовать косы-литовки, которую русские крестьяне почти не знали. В основном использовались косы-горбатки, удобные для сложных лесных и болотистых покосов.

Очень понравились крестьянами острые стальные тяпки для прополки, когда в основном пропалывали руками. А про окучивание и не знали, пока не показали и не объяснили зачем и для чего. Картофель и помидоры, очень хорошо прижились и урождались на Ахтубе и очень понравились моим крестьянам. А подсолнухи — были моей и поселенцев гордостью. Их ни и высаживали в основном в своих полисадниках. И для красоты и для удовольствия. Правда, никто не щелкал семечки прилюдно. Снедать что-то прилюдно считалось зазорным. Зато в хатах… Особенно зимой дух жаренных семечек расползался по посёлкам.

В Симбирске с разрешения государя я прикупил небольшой клок земли в сто гектар: чисто под посадку картофеля и под овёс для лошадей. Обрабатывали эти сто десятин сорок семей пленённых в последней русско-польской войне поляков. В том году с Симбирской земли сняли примерно двести пятьдесят центнеров картофеля и примерно сто тонн овса. В этом году планировали взять чуть-чуть больше.

Переговорив со старостой посёлка и записав все его просьбы в особую книжицу, я проверил всходы, как храниться инвентарь и лошади, похвалил за качественную обработку полей картофеля и за порядок и отбыл из Симбирска в Царицын. Там тоже были дела.

Так я и катался уже десять лет по реке Волге, ведя контроль и учёт своего хозяйства, а попутно — боевые действия на Кавказе. Ух! Как белка в колесе. Ага! Боевая белка в колесе времени…

Глава 18

С казаками была такая же проблема, что и с работниками. Но я не торопился и сначала пользовался авторитетом отца, потом умением обращаться с саблей и пикой, а потом, набрал тех, кто поверил в меня, как в лидера. Повторю… Я не торопился, так как знал, что время ещё есть. Да и жилось нашим казакам и раздольно, и сытно, а потому многие стремились попасть в наш круг, но не всех мы брали. Теперь нужно было разобраться с Василием Усом. Спросить с него за потраченную казну и за несанкционированный поход на Москву, про который, кстати, Алексей Михайлович не спросил с меня. Видимо, занят был иными заботами.

— Где, вот, сейчас искать этого Ваську? — думал я.

Поручение разыскать Уса есаулы получили и разбрелись из Астрахани в разных направлениях, однако Васька мог уйти и на Хортицу, что сейчас после окончания войны снова укрепилась, став одним из рубежей Руси, а мог и на Хопре в камышах затихориться.

После Русско-Польской войны России отошли украинные земли левобережья Днепра и Киев. Васька Ус мог уйти и туда. Говорят, что у него остался отряд «всего» в двести сабель. Всего… Я ещё не решил, как наказать «волюнтариста», да и наказывать ли? За одного битого двух не битых дают. Глядишь, этот поход инаучил чему-то атамана?

В Царицыне у нас проверили транзитные «пломбы» и пропустили. Караван тронулся дальше, а я остался. На красном Яре стоял ещё один царский таможенный пост, где проверят пломбы и сопроводят груз до Каспия. Далее пушки, свободные от таможенного контроля, поплывут на Яик и поднимутся по нему до Оренбурга уже, как товар из Персии, который пошлиной не облагался.

Оренбург, в старой истории, был заложен почти сто лет вперёд, а мы заложили крепость в тысяча шестьсот шестидесятом году, договорившись с Келмембетом — казахским батыром из рода Шомекей ветви Алимулы племени Алшын, пытавшимся контролировать верховья Яика, но не справлявшимся с набегами калмыков.

Крепость поставили в месте впадения в Яик реки Сакмары. Место мне понравилось тем, что здесь водился огромных размеров хариуз, которого я любил ловить на удочку с поплавком. Вот и сейчас я планировал заняться именно этим, но чуть позже.

Как я полагал, время «перед бурей» ещё имелось и я мог позволить себе немного расслабиться. Хотя… Какое там расслабление? Надо было инспектировать Бердскую крепость. Так по-башкирски называлась рыба хариуз, которую я признал по плавнику в виде паруса, форме тела и структуре мяса, когда мы вытащили из реки невод. С тех пор я раз в год, но заезжал в будущий Оренбург, который кока был простой крепостью Бердской.

Здесь будет сформировано ещё одно казачье войско. В тысяча семьсот семьдесят третьем году в Бердской расположится ставка Пугачёва в период осады им Оренбурга. Из Бердской слободы по селениям и заводам будут рассылаться посланцы с его манифестами, в которых Пугачёв объявит народу вечную волю, провозгласит освобождение от подневольного труда на помещиков и заводчиков, от податей и повинностей, жалует землю, призовёт к истреблению крепостников, провозгласит свободу вероисповедания. Это, если я раньше не справлюсь с тем бардаком, что устроили бояре и государи с иностранцами, которые лезли во все сферы деятельности.

Особенно англичане, потерявшие свои торговые привилегии и настойчиво пытающиеся их вернуть. А параллельно шпионящие в пользу шведов, поляков и турок. Мы часто встречали их «купцов» в Кабарде после того, как торговый путь, обеспеченный защитой наших крепостей и разъездов, стал безопасным. На Каспии британцы и голландцы уже как лет пять не попадались.

В 1583 году Англия подписала торговый договор с Турцией. Христианским купцам, ведущим дела в Турции, гарантировали свободу вероисповедания, свободный доступ к своему консулу и свободу передвижения. Были введены пошлины, которые были одинаковы во всех портах Османской империи.

В тысяча пятьсот девяносто втором году англичане создали «Левантийскую компанию» и с тех пор послы в Османскую империю стали назначаться из числа её директоров. Но Кавказским торговым путём англичане в Персию и Индию ходить опасались. Слишком большие были риски потерять весь груз. Теперь англичане осваивали «Шёлковый путь», а я думал, как их «опустить на деньги».

Яведь знал историю очень неплохо и помнил, что англичане всё время подстрекали турок на войну с Россией. Как только какое либо государство ущемляло анггличан в торговых правах, так сразу в этом государстве случалась революция или война с соседом. Ближайшая война с Турцией ожидалась в тысяча шестьсот семьдесят втором году. Это менее чем через десять лет. Сразу, млять, после «Разинского восстания». Вот для чего мне нужна будет армия, а не царя свергать. Турки ведь полезут в ослабленную и захваченную мной Кабарду…

Хотя в той истории турки попытались вмешаться во взаимоотношения России и Польши и захватить сначала правобережные земли Днепра гетмана Дорошенко, а потом отобрать у Москвы Киев и левобережные земли. Но сейчас-то я точно знал, о чём турки договариваются с Кабардинскими и Абазскими князьями.

Вот и думал я, что мне делать, если вдруг народное восстание всё же случится. Если бы «тогда» войска «Степана Разина», не дай Бог, захватили Москву и побили войска бояр, то кто бы пошёл воевать турок? Война ведь и при «том раскладе» длилась почти двадцать лет. А что будет при теперешней «сдаче карт»? Я своими пятидесятью тысячами много не навоюю. Да и если я собиру все евойска и переведу их на юго-запад, то встрепенутся и ногайцы, с которыми у меня сейчас «дружеские» отношения, и калмыки, и Кабарда, и Персы.

Поднять против Турок Европу и Персию в той истории у русского царя не получилось. Не получится и у меня. Если только не соблазнить персов чем-то «сладеньким» и напасть раньше. Но ведь обманут же. Союзнички всегда оставляли русские армии один на один с противниками. Видимо, в надежде, что русские войска будут разбиты.

Короче, голова пухла от комбинаций и тошнило от перспективы вляпаться в такое дерьмо, в котором Россия могла впасть в очередное смутное время. Тут же ещё нельзя забывать про северных соседей Шведов, с которыми вот-вот — в шестьдесят первом году — закончилась очень неприятная война. Ведь воспользуются же ослаблением государства… Новгород, опять же, может взбунтоваться и отделиться… Э-хэ-хэ… Житие мое…

Вроде бы что тебе? Живи и не тужи на своей Ахтубе. Ан нет… Тревожит меня грядущее народное восстание. Ох, как тревожит! И подавить его рука не поднимается, хотя государственным взглядом глядеть, бунты — всегда плохо, и поддержать, значит надо «гасить» их всех: бояр, дворян, царя, стрельцов… И ставить под угрозу суверенитет и территориальную целостность.

В Царицыне я находился, пока не дождался своих гонцов, что ловили Ваську Уса. Его привезли с Хопра, куда он удрал после правежа в Черкасске. Васька там жил, как оказалось, на «широкую ногу» и даже не особо прятался от меня.

— Привет, — сказал я, увидев его в своём доме в окружении моих сыскарей и с кандалами на ногах и руках.

Стоял цветущий май шестьдесят седьмого года.

— Здрав будь, Степан Тимофеевич. Почто позоришь меня? С железом на руках и ногах от воды и по всему Царицыну провёл.

— Я тебя позорю? — удивился я и дёрнул левым плечом. — Сперва — ты меня опозорил. А я тебя не хочу потерять раньше того времени, пока не поговорю с тобой. Неволить точно не буду, и наказывать, ежели казну, что украл, отдашь.

Васька опустил голову.

— Нет той казны, — буркнул он.

— Сказывают, ты на Хопре сладко жил со своими казаками. А сеять хлеб не пытались? Картофель? Кукурузу? Нет?

— Мы казаки, а не крестьяне-хлеборобы-землепашцы.

— Ну, ты, допустим, казак… И то теперь кто тебя в реестр возьмёт? Я — точно не возьму!

— Почему? — скривившись, спросил Ус. — Не по чину мне стало с царёвым зятем служить?

Он исподлобья посмотрел на меня, а я на него.

— Федула помнишь ведь? — спросил его показывая глазами на моего ближнего казака. — Служит рядом. Да и все, кто рядом был, так рядом и остаются. И ты рядом был, но сам отошёл. Не гнал я тебя.

— Ты не понимаешь! Они голодовали!

— И ты не знал, куда их надо было вести? До Москвы оказалось ближе, чем на Ахтубу?

— Я хотел, чтобы царь взял нас на службу, поляков бить, поставил на государево довольствие.

— Ты хотел? А ты кто такой, чтобы царю указывать, кого ему на службу брать? Кто ты такой, чтобы государевы деньги считать?

Васька промолчал.

— Они голодали? Значит землю не пахали, да не сажали, не сеяли.

— На Дону нельзя пахать.

— Кто тебе сказал? Это тем казакам, что на службе — запрещено пахать, чтобы от службы не отходии. А простой голытьбе — да, пожалуйста. А на Ахтубе, так — добро пожаловать. Зачем ты на Москву пошёл? Да ещё такой гурьбой? Тебя же могли побить. Людей могли бы побить, что за тобой пошли. И мою казну ты зачем взял? Для тебя спрятана была?

— У тебя много деньжищ, — буркнул Васька Ус. — С тебя не убудет. Это и наши деньги.

Я смотрел и не знал, что с ним делать. Бить, наказывать? Тогда, считай, что все, потраченные на него годы прошли понапрасну. Он ведь хороший воевода, если сориентировался по месту правильно, оценил противника, вовремя отступил не приняв бой и не перешёл ту черту, за которой не просто наказание, а смерть.

— Ты прав, мы много накопили денег, но это деньги не круга, а мои личные. И они лежат на «чёрный» день. И это, уж точно, не твои деньги. Но, Бог с ними! Я хотел поговорить с тобой о другом.

Я обернулся к ближним казакам.

— Снимите с него браслеты!

Замки расстегнули и кандалы сняли. Мой двор стоял в разросшемся за эти годы посаде и имел небольшой фруктовый сад. Я везде, где не ставил жилище, сажал фруктовые и ягодные деревья и кусты.

— Ступай за мной, — сказал я Ваське. — Тебя не должны были обижать, пока везли ко мне, но тебе стоит принять баню. Кормили давно?

— Останавливались, снедали, — нехотя ответил Ус.

— Задам только один вопрос, но перед этим поясню. Другого бы, я, не задумываясь, зарубил бы и дело с концом. Тебе хочу дать ещё одну попытку. Мы с детства знакомы и я знаю, что ты стоишь, как казак. Но мне нужны верные мне люди, а не те, что живут сами по себе. Большие у меня планы. Сам видишь, сколько уже сделано… Скажи, плохо сделано на Ахтубе? Плохо людям жить?

Ус молчал, потупя глаза.

— Нет, ты скажи, скажи! Плохо?

— Хорошо, — буркнул Васька.

— И мои казаки голодают и ходят в рванине? Отвечай-отвечай!

— Не голодают и не ходят, — буркнул Васька.

— Ну, так, значит, мы всё правильно делаем? — спросил я. — Тебя куда понесло? Какого чёрта ты в Москву попёрся? И с кем? С голытьбой! Какие из них казаки?

— Правильно, ты всех лучших забрал, остались сирые, да убогие.

— Да, я же говорю тебе, пусть бы на Ахтубу шли!

— Не хотят они. Воли у тебя нет!

— Чего? — опешил я.

— Воли у тебя, Степан Тимофеевич, нет.

— Как это, воли нет? — не мог я прийти в себя.

— Ты всех работать плёткой заставляешь. Подневольно. И судишь жёстко!

— Э-э-э… Кого сужу?

Васька молчал.

— Бездельников и пьяниц сужу. Да, и не я сужу, а мирской суд.

— Это, всё одно, что ты, — махнул рукой Ус.

— Чтобы жить, нужно трудиться. Бог как сказал? «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю».

— Это не про казаков, — скривился Васька.

— А про кого? — удивился я.

— Про крестьян-землепашцев.

— А казаки, что не проливают пот свой? Они этих крестьян-землепашцев и защищают, иначе не будет хлеба.

— Горазд ты складно говорить! — скривился Васька. — Тебя не переслушать.

— А ты говори-говори, я послушаю. Мне понять надо оставлять с собой, или отпустить на все четыре стороны. Живи на своём Хопре. Там воля-вольная. А у меня неволя. Так, что ли?

Васька склонил голову, положив подбородок на грудь, но молчал. Тогда продолжил я.

— Войны хватит на всех. Воевать хочешь? Денег мало от меня получаешь? А где больше? Найди, покажи! Я дам втрое. Казакам с Хопра не нравится моя неволя? Так я не держу привязанными к седлу. Вон Фрол и Иваном и Тимофей на Кабарде гуляют. Там, что, тоже неволя? А где, тогда, воля-вольная, по-вашему? На гуляй поле? Так, идите туда, погоняйте калмыков, да татар крымских. Кто вас держит? Гуляйте! Только тогда и кормитесь сами по себе.

— Про какую войну ты говоришь? Нет больше войны.

— Войны хватит на всех, — повторил я. — И на дедов, и на отцов, и на внуков.

— Вон, домовитые казаки в Черкасской станице, живут на государев кошт. Морды раскормили себе. За два дня не объедешь…

— И что они тебе? Тоже хочешь такую же морду?

Я рассмеялся.

— Не-е-е…

Васька рассмеялся тоже. Потом насупился.

— Правды я у царя хотел найти, но бояре да дьяки дальше посольского приказа не допустили.

— У каждого человека правда своя, Василий, — хмуро произнёс я. — Государю надо, чтобы не разорили его государство, а поэтому всякая смута — во вред. Вот ты, поднял смуту, значит ты — враг, вор, что хочет своровать его царский покой. И он тебя никогда не поймёт. Тем более бояре, которые хотят нажиться на всём.

— Так вот бояре — и есть воры! — воскликнул Васька. — Они всех грабят!

— Воры, но кто Русь от поляков защитил? Бояре! Вот и говорю я, что у каждого правда своя.

Васька задумался. Это не первый такой наш разговор. Много их у нас было, но так и не понял Васька, почему всё, да как быть. Не говорил я с казаками о классовой борьбе. Да-а-а… Наверное настала пора…

— Ты мне одно скажи, Васька: Мы вместе, или порознь?

Ус посмотрел на меня исподлобья и нехотя произнёс:

— Вместе…

Я покрутил головой.

— Не годиться, Васька. Ты так говоришь, словно одолжение мне делаешь. А мне одолжение делать не надо. Я должен тебе верить, а верить я не могу. Ты один раз уже предал меня. Предал и не покаялся.

— Разве ты поп, чтобы тебе каяться, Степан Тимофеевич?

— Я? Я не поп, Васька. А ты не грешник. Ты пока для меня простой вор. Ты же мои деньги украл. Много денег, Васька. Где деньги?

Ус осклабился.

— Во-о-о-т… Наконец-то спросил. Всё ждал, когда спросишь.

— Ха! Как не спросить, когда там почти пять тысяч рублей лежало. На них можно целое войско в Польше нанять, или всем Доном лет пять жить-не тужить.

— А-а-а, — ощерился Васька. — Не отдам! И не скажу, где припрятал. Пытать станешь, язык себе откушу.

Да-а-а… Видел Васька, как я пытал одного крымско-татарского мурзу, когда мы у него про своих казачков спрашивали, что к ним в плен попали. И вроде крови не пустил, а орал мурза так, словно его конями разрывали. Подсмотрел я как-то у бандитов, бывших спецназовцев ГРУ, как они экспресс допрос «торпед» из конкурирующей «бригады» проводили. Много неприкаянных военных было во Владивостоке в девяностых. А я пацаном был, что с меня взять, но эти «спецы» готовили себе «замену». Заставляли смотреть и учиться. Наверное, тогда у меня и произошёл небольшой «сдвиг по фазе». Я совсем перестал бояться крови и собственную боль мог так глубоко засунуть, что мог себе и рану зашить, как Рэмбо. Так и зашил, сначала на спор разрезав себе бедро, даже не покривившись. Разрезал и зашил.

Здесь, за двадцать пять лет общения с казаками и с «простым» трудовым людом, который иногда хотелось порвать на ленточки за его хитрость, тупость, и упёртость, у меня выработался иммунитет на провокационные заявления «трудящихся». Вот и сейчас, глядя на Ваську Уса, я представил его лежащим на правёжной скамье, но вида не подал. Однако, Васька весь задёргался, словно в каждой руке имел не три а шесть суставов. Была у него особая гибкость и этим он мне нравился в спаррингах.

— Пытать не буду, а придёт время, сам отдашь и молить станешь, чтобы я помог. Ты ведь не успокоишься. Ты ведь, сознайся, просто захотел большим атаманом стать? Оттого большую ватагу собрал. Да уссался со страху, когда на тебя стрельцы пошли. ССыкло ты, Васька! Затеял дело, призвал народ и бросил его. Поди прочь от меня, никчёмный ты человек! А ещё казаком себя кличет! Атаман из тебя, как из навоза пуля. Лепи не лепи, а всё равно развалится. Ступай!

— Сам ты, — скривился Василий, едва не плача. — это самое.

— Вот и поговорили. Иди. Жируй-жируй на ворованное.

— Да, я! — снова взвился птицей Васька Ус. — Эти деньги! Я войско найму! Я бояр побью, царя сброшу. Дам людям волю!

— Чтобы что-то кому-то дать, надо это иметь. А что у тебя есть?

Васька хватанул несколько раз ртом воздух и бросился от меня прочь.

— Сопроводите его до переволоки и дайте ему котомку сухарей.

— Есть у него деньги, Степан Тимофеевич, — сказал Сава. — Двадцать восемь копеек. Не отнимали.

— Двадцать восемь? До Хопра добраться хватит?

— С лихвой!

— Ну и ладно!

У меня на душе, не смотря на разлад с Васькой Усом, отчего-то было легко.

— Бог с ними, с деньгами, — подумал я. — Тем более, что после нашего разговора он постарается их потратить с умом. И, думается, что если он вскорости станет набирать новое войско, он не будет рассчитывать на меня и подойдёт к делу с большей ответственностью.

Глава 19

Собрав атаманов, откликнувшихся на мой письменный призыв, отосланный из Москвы ещё в марте, я увидел перед собой подтянутых, напряжённых телом и озабоченных лицами людей.

За эти годы ко мне примкнули многие «вольные» казаки Дона, Яицкие казаки, казаки Самары. И это я не считаю приписанных к моим вооружённым силам. Но сейчас мои командиры мне не были нужны.

— Братья-казаки, вот для чего я вас созвал, — сказал я, оглядев около двадцати человек, сидящих за большим круглым дубовым столом. — Грядут трудные для всех нас дни. Трудные тем, что во время людской смуты каждому придётся выбирать, на какую сторону склоняться.

— О какой людской смуте ты говоришь, атаман⁈ — Спросил атаман Самарского казачьего войска Харитон Нагой.

— О той, которая вот-вот случится. Собор совсем закабалил крестьян, прикрепив их к имеющемуся наделу и запретив переход на лучшие земли. Многие не приняли новые обряды и крест латинский, что признали на том же соборе.

— Как, латинский крест⁈ — крикнул Митяй. — Крыж признали⁈

— Крыж-крыж, — кивнул я. — и креститься двуперстно запретили, или — анафема.

Атаманы машинально перекрестились и, глянув друг на друга, рассмеялись. Все держали поднятыми два пальца.

— Не запретят нам креститься так, как крестились наши пращуры, — сказал Егор Малой, второй атаман казаков с Самары.

— Ещё как запретят, — сказал я. — На кострах жечь станут. Кхм-кхм… Но я сейчас не об этом. Поднимется народ, или нет, а я вас должен о том предупредить. Намедни говорил с Васькой Усом, что в прошлом году ходил на Москву правду искать. Говорит, что войско собирать будет. Снова на Москву пойдёт, правды искать, воевод и бояр бить.

— Бояр бить⁈ — удивился Васька Горбыль.

— Воевод⁈ — воскликнул Демидка Шустрый. — А било у Васьки Выросло, чтобы воевод бить?

Все заржали.

— А я бы тоже кое кому набил бы кое что, — подал голос Нагой.

— Кое что набить не получится, — бросил кто-то. — Бить, так бить намертво.

Это оказался атаман со среднего Дона Тимошка Пушкарь.

— Только тронешь кого, сразу войско пришлют, — добавил он же.

— Вот и я говорю, — вставил я. — Хорошенько надо подумать. Сразу упреждаю, что службу царю я не придам. А оттого не обижайтесь, ежели встретимся на бранном поле супротивниками.

— Да-а-а, Степан Тимофеевич, задал ты нам задачу, — почесал бороду Харитон Нагой. — Вроде, кхе, не хотелось бы тебя супротивником видеть, но, кхе-кхе, чему быть того не миновать.

— Ты против народа пойдёшь? — удивился Пушкарь.

Ответить я не успел.

— Да оженил его царь на своей старшой дочке, вот и притух, Сепан Тимофеевич.

— Нас на бабу променял? — бросил, похохатывая, Пушкарь.

— Ты, Тимофей, не зарывайся, — произнёс я спокойно и тихо, но так, чтобы он слышал. — Какая моя жена тебе баба?

Пушкарь мгновенно побелел лицом.

— Прости, Степан Тимофеевич. Язык мой — враг мой. Вырвалось случайно. Прости!

— Прощаю. И скажу всем. Что сам ни на кого не пойду. И постараюсь сидеть на Ахтубе ровно, если царь не призовёт. Да у него и других воевод достаточно, чтобы против вас выстоять. Не справитесь вы с ними. У царя сейчас тысяч триста войск соберётся легко. После польской войны много солдат отставных без дела шляется. Да и казаков…

— Кто такие солдаты? — спросил Демидка Шустрый, атаман с Яика.

— Это так новых стрельцов зовут. На немецкий манер. Солдаты, рейтары…

— Этих солдат нам бы прибрать, да они денег стоят, — тихо проговорил Пушкарь и косо глянул на меня.

Пушкарь — один из не многих, кто знал, где у меня спрятаны на Дону две заначки. Я его взгляд, вроде как, не понял, пропустив мимо. Пушкарь тут же опустил голову, спрятав глаза.

— Всё, что хотел, я вам сказал, а теперь предлагаю погулять, а для того прошу пройти в баню, там всё накрыто м готово к гулянке.

— У тебя баня, Степан Тимофеевич, как терем воеводы — о двух ярусах. Даже завидно. Такая баня, небось, у царя-государя?

— Нет, ребятушки, у государя Алексея Михайловича банька получше будет, — соврал я.

Баня моя была сделана по такому же проекту, как и в Измайлово, только тут водяное колесо мельницы вращало через редуктор шестерёнчатый насос, который подавал воду по медной трубе в накопительную ёмкость. Из неё, через фильтры, вода растекалась по котлам, душевым кабинам, раковинам и ватерклозетам. Я и жил-то в этой своей «бане», что стояла на берегу Волги, а в посадских хоромах принимал деловых и политических партнёров. У меня везде стояли такие «бани»: и в Ярославле, и на Ахтубе аж в трёх местах.

Причём, секрет шестерёнчатого насоса я не раскрывал. Короб и короб. В одну трубу втекает, из другой с огромным напором вытекает. И секрет четырёх передаточного редуктора никому не показывал. Допущенный к обслуживанию системы народ знал только, как его переключать, да как менять фильтры, или промывать отстойники. Да как чистить фановую систему. И пользоваться в своё отсутствие своим домом я никому не позволял.

Система водяного отопления работала через трубчатые котлы, встроенные в обогревательные печи. В бане стояла печь, типа камина, с дверкой из огнеупорного стекла, что очень нравилось моим гостям. Из котлов вода за счёт нагревания и расширения поднималась наверх и расходилась по бойлерам, нагревающим воду для бытовых нужд, чугунным батареям, и возвращалась обратно в котлы. На самом верху имелись расширительные баки, закрытые гутаперчевой мембраной для того, чтобы вода меньше испарялась.

На первом ярусе «комплекса» находились баня, мыльня, едальня и комнаты для обслуживающей «комплекс» и городские хоромы семьи. На втором и третьем — жилые помещения.

Гости были знакомы с моей баней, так как не раз и не два мы здесь собирались и обсуждали дела наши казацкие, а потому не скромничали. Пили, пели, плясали от души. Погуляли, короче хорошо, а на следующий день разъехались с задумчивыми не от похмелья лицами.

Демидка Шустрый задержался.

— Хочу сказать тебе, Степан Тимофеевич. Ты был с нами честен, я мне кривить душой не хочется.

Он смотрел мне в глаза. В его, вроде бы, карих «радужках» мерцали самоцветы, чёрные «цыганистые» вьющиеся волосы раскинулись до плеч. Он был чуть моложе меня и хоть совсем недавно разменял четвёртый десяток, но казаком был потомственным и атаманствовал по заслугам, а не по родству. Много мы с ним калмык постреляли и порубили.

— Говори, коль есть, что, — хмыкнув и дёрнув бровью, сказал я.

— Ты, кхе, не серчай, Степан Тимофеевич, но, кхе, вот, ты собрал нас за своим столом, как и раньше, а такого разговора, как раньше не получилось. Почему?

Я хотел что-то сказать, но он остановил меня.

— Не говори ничего. Понятно, что ты сделал выбор. А ведь раньше ты часто разговоры про народную тяжкую долю вёл. Мы давно знаем друг друга и на Яике сидели у костра не раз и не два. Ты всегда был не такой, как все. Ну, так это и понятно — сын персидской принцессы… Но ты всегда был честен и всегда держал своё слово. И за то тебе спасибо. Вот и теперь ты не крутишь перед нами, как какой-то ерик[1], а чётко обозначаешь свою позицию. И поэтому, и я скажу…

Шустрый немного помолчал.

— Приходили от Васьки Уса к нам многим посланцы с письмами, в коих звал он нас на Москву, но мы не знали, как поступишь ты и не дали Ваське своё согласие.Тебя ждали, ибо имели и от тебя письмо. Теперь твоё решение у нас есть и скажу тебе, что многие атаманы не довольны им, хотя никто виду не подал. Больше скажу, Ваську Уса мы встретили вчера и говорили с ним. Он сказал, что разошлись вы с ним, а он рассчитывал на тебя. Кхм! Мы все рассчитывали на тебя, Степан Тимофеевич. Может ещё передумаешь?

Демидка заглянул мне в глаза.

— Не разойдёмся мы краями. Сшибёмся в поле. Не страшно?

Я посмотрел в глаза ему. На душе у меня было скверно, но вида я не подавал, так как знал цену приближающихся событий и цену каждого слова и взгляда. Шустрому я верил, но ведь не один Демидка Шустрый в каверзном деле.

— Страшно, Демидка. И за народ обидно, но бунтовать против царя — гибельно для государства. Тут же турки нападут. Или поляки. Или какая другая сволочь. Не могу я рушить государство. Не хочу я смуты.

— Тогда я тебе больше скажу… Что бы ты знал… Васька Ус говорит со слов дядьки своего, Аргашеского воеводы, что одновременно англичане высадятся в Архангельске и отвлекут государевы силы. И поляки нападут на Киев.

— И разве это правильно? — удивился я, даже немного испугавшись.

Я знал, что вокруг Васьки Уса крутятся англичане и ждал от них каверзы. Вот и дождался. Но что-то я ничего не помню про высадку английского десанта в Архангельске во время бунта Степана Разина. Во время бунта Емельяна Пугачёва английские корабли обстреливали из пушек побережье Архангельска, — об этом я читал, а в семидесятых годах семнадцатого века англичане ещё пытались наладить в России беспошлинную торговлю. Даже какой-то «кавалер Иван Гебдон» в тысяча шестьсот шестьдесят седьмом году в сентябре должен прибыть в Москву просить царя о прежних льготах. Приедет, возьмёт у русских купцов товар и уедет в Англию с концами. Хе-хе… Своих торговых представителей я уже строго предупредил о недопустимости отдачи товара Гебдону авансом, хотя они этого Гебдона знавали и ранее, тоже с не очень хорошей стороны.

— Правильно, или не правильно, то нам не ведомо, а ежели народ за веру поднимется, то и нам, куда деваться.

— Тогда и я тебе скажу, раз уж ты откровенен со мной. Волгу я вам на разграбление не отдам. За каждый малый городок буду стоять насмерть. Так, что по Волге даже не пытайтесь идти. Все мои силы, а ты знаешь сколько их у меня, будут стоять от Астрахани до Казани. И сколько кораблей у меня, ты тоже знаешь.

Демидка вздохнул и, глядя мне в лицо, произнёс:

— Зря ты так, Степан Тимофеевич. Супротив народа идёшь.

— Супротив смуты я иду, Демидка. И вам не советую смуту поднимать. А то ведь позволишь вам Астрахань взять, а вы её туркам отдадите, или Персам. Не-е-е… Астрахань моя, ежели, что… Хе-хе…

— Твоя? — удивился Яицкий атаман.

— Моя, Демидка. Ежели вы Москву возьмёте, я всю среднюю и нижнюю Волгу заберу.

Демидка воззрился на меня с удивлением, а потом рассмеялся.

— Ах, ты — хитрец, Степан Тимофеевич! Ах — хитрец! Ха-ха! Значит, Волга, говоришь — твоя⁈ Ну, пусть так и будет! Через Дон мы пойдём. Так ещё и лучше будет. Заодно зажравшихся на казённых харчах «домовитых казаков» прищучим. Чтобы не оставлять их у себя за спиной.

МЫ посмотрели в глаза друг другу.

— Бывай, брат, — сказал Шустрый.

— Бывай, брат, — сказал я, и мы обнялись.

Из истории я помнил, что «тот» Степан Разин на Волге устроил форменный террор. Он не только грабил города, изымая казну и казня воевод со слугами, но и перекрыл продовольственное снабжение Московии. Разин топил баржи с солёной рыбой и икрой. А солёная рыба была источником соли для малоимущих слоёв населения. Соль была так дорога, что бедняки использовали селёдочный рассол. Да и из селёной сельди варили похлёбки и каши. Да и дешёвая слегка подтухшая паюсная[2] икра шла на прокорм беднякам. Да, даже в старом рассоле солили новую рыбу. Вот такие времена были. А Разин канал поставки соли в верховья Волги перекрыл.

А на Волге и в её окрестностях соли было много.

По сути, я считал, что действия «того Степана Разина» на Волге имели чисто диверсионных характер. Чтобы и в другой России народ поднялся против царской власти. И он, Степан, надо сказать, своего добился. Во многих городах и весях «полыхнуло восстание». Только он, Разин, туда не дошёл, споткнулся о Симбирск. Слишком уж крепость Симбирская оказалась крепка.

Да и что говорить… Ров с трёх сторон Симбирской крепости был шириной до двадцати и глубиной до десяти метров. А со стороны Волги был откос, называемый горой. А на стенах, толщиной в четыре метра, стояли пушки, которые, в отличие от других крепостей при осаде их Разиным, почему-то стреляли. Хе-хе…

Убедившись с помощью соглядатаев, что все, ушедшие от меня, атаманы снова пообщались с Васькой Усом и разъехались. Ус поехал вместе с Тимофеем Пушкарём на пушкарёвских стругах по реке Царице в сторону переволоке на Дон. Остальные, — кто куда. Я, определившись, что всё идёт по плану, отписав царю о зреющих событиях с прогнозом бунта, немного снизив степень накала народного гнева, отправил письмо в Москву и уехал на Ахтубу, где провёл в хлопотах по хозяйству, какое-то время, а потом через Каспий поднялся по Яику на реку Сакмара до крепости Бердск.

Там помог установить и подключить мои насосы, необходимые для орошения садов и огородов, проревизовал бухгалтерские и складские книги, скатался в верховья Сакмары на трёхдневную рыбалку и охоту, заодно проведя разведку окрестностей, на предмет наличия шаек воровских калмык и ногайцев, а к октябрю шестьдесят седьмого года вернулся в Симбирск.

По пути в Симбирск во время остановок на Ахтубе и Царицыне, собрал сообщения от агентов о деятельности Васьки Уса и его главных сподвижников: Пушкаря и Горбыля. Информаторы сообщали, что Васька начал рассылку писем, в которых призывал всех «правых христиан» на Дон, да на Хопёр. Сообщали ещё, что на острове чуть выше устья Северского Донца Васька Ус поставил станицу, где собирает и тренирует войско.

Доносили, что на острове шумно, то и дело вспыхивают ссоры и свары. Об острове знают в станице Черкасской и называют то сборище «кагалом[3]», а остров Кагальником.

Я когда-то вовремя вспомнил, что и в «той истории» остров «Кагальник» имел место. И место, замечу, удобное. Северский Донец знатная река, на которой сейчас осели многие отряды русской армии, что воевали с поляками, основав новые русские казацкие поселения. Небольшие, домов по сорок-пятьдесят… Кое-где побольше. Но главное, на Северском Донце, в километрах трёхстах, уже давно нашли и добывали соль. А соль — всему голова, кхе-кхе… То есть можно было жить, и можно расселять беглых крестьян.

Мы об этом когда-то говорили с Васькой Усом. Мы нацеливались на те земли. Война с Польшей мешала, но я знал, что она окончится и я готовил будущее восстание. На про Кагальник я помнил, только не знал, где он находился у «того Степана Разина». Вот и определил место, которое посчитал удобным. Васька действовал по моему плану.

* * *

[1] Ерик — относительно узкая протока, соединяющая озёра, заливы, протоки и рукава рек между собой, а также с морем. Также речная старица…

[2] Паюсная — прессованная икра.

[3] Кагал — шумное сборище.

Глава 20

Воевода князь Иван Иванович Дашков был среди тех бояр, которые не приняли церковную реформу патриарха Никона. И на это ему, пока я ездил по делам, было указано царем Алексеем Михайловичем в государевой грамоте. Иван Иванович со скорбным выражением лица грамоту дал мне прочитать. В грамоте писалось «что он в церквах Божиих чинит раскол и по новоисправленным книгам церковным говорить не велит, и он бы от такого злаго дела начинания престал» и «чтоб он в церквах Божиих велел священникам служить по новым служебникам безо всякого пороку».

— Тут, Иван Иванович, плетью обуха не перешибёшь. Сказано читать по новым, надо читать. Раскольническая деятельность, Иван Иванович, не взирая на чины и звания, жестоко карается ссылкой в Якутск и отрезанием языков. Да не просто в Якутск или Байкал на поселение, а ещё и в яму. Оно тебе надо? Сия вотчина государева и находится под постоянным приглядом Алексея Михайловича и его дворовых.

— Да, как же так, Степан Тимофеевич? — старый воевода чуть не плакал.

Дашков вел свой рол от Рюриков, был близок ко двору и на многих торжествах, например таких, как свадьба в тысяча шестьсот сорок восьмом году царя Алексея Михайловича на Марией Ильиничной Милославской, находился рядом с троном. Он был сподвижником царя Алексея во многих его делах, а тут, на тебе! Царь взял и всё перевернул с ног на голову.

— В вот так, Иван Иванович! Сказано, что бурундук — птичка, значит — птичка. Ты думаешь Богу не всё равно, как мы ходим на крестном ходе: по солнцу, или против? Или сколькими пальцами осеняем себя крестом: двумя, или тремя? Не думаю, что это так уж и важно.

— А что тогда, то-твоему, важно? — спросил обиженно Дашков.

— Важно верить, что Бог отправил к нам своего сына, чтобы он на себе показал, что наше тленное тело, подверженное страстям, может стать бессмертным и нетленным, если мы хотя бы на малую толику поверим в него. Чтобы мы поняли, что только признание нашего ущерба и покаяние, вернёт нас к Богу. Вот и всё. А как мы при этом станем креститься и молиться — вторично. Старцы удовлетворяются короткой молитвой: «Господи, помилуй».

Дашков смотрел на меня, почти выпучив глаза.

— Как ты можешь? А наши отцы?

— Иван Иванович, — со вздохом попросил я, — давай о деле? Оставим споры священникам и богословам. Нам с тобой нужно не опростоволоситься перед государевым двором. Ты, понятное дело, за всё тут отвечаешь, а меня только своё хозяйство беспокоит, да осенний караван с продовольствием.

— Да, какие тут споры? Всё! Поспорили! — Дашков махнул рукой. — Собор поставил подписи, а государь грозит расправой… Что же будет?

— А что было, то и будет, — махнул и я рукой. — К этому всё и шло. Первыйгод, что ли, спорят? Церковники сами виноваты. У них семь пятниц на неделе. Кто в лес, а кто по дрова. Вот Алексею Михайловичу и надоело. Всё, Иван Иваныч, давай прикинем, что у нас в этом году получилось

— Давай, — тяжело вздохнул Дашков.

Симбирск в Москву отправлял много продуктов. Тут хорошо вызревали, кроме моей картошки, и кукуруза, и арбузы, и огурцы, семеня которых царь специально закупал в Персии и Турции присылал Дашкову. Семена вызревших в Симбирске овощей возвращались в Москву и культивировались в Измайлово, таким образом адаптируясь в более прохладном климате.

— Так, — начал зачитывать из книги Дашков, — в тысяча шестьсот шестьдесят седьмом году были отправлены в Москву заморских свежих огурцов семь сотен штук зеленых, сто штук желтых семенных', «нового Синбирского саду больших четыре десятка и малых три десятка арбузов», а царьгородского огурешново семени два фунта' и пять сотен огурцов, которые родились от заморского семени'. Царьгородской пшеницы[1] отправлены десять сотен початков молодых сахарных, и пять сотен вызревших на семена. По продуктам всё.

— Кхм-кхм… Не густо, — откашлявшись, проговорил я, в душе поражаясь способностью этого человека заставлять людей работать.

Ведь ничего нового крестьяне сажать просто не хотели. Даже вроде бы вкусные овощи, такие, как огурцы и арбузы. Арбузы они называли — «голова Иоанна Крестителя» и отказывались выращивать и потреблять по этой причине. Картофель вообще назвали — волчье или чёртово яблоко. С какого перепугу? Причём, если в Измайлово и Москве картошку ели за обе щёки и в будни и в праздники, то в других местах едва ли не бивали тех, кто пытался ею торговать. Мракобесие бродило по Руси.

— А что ещё в твоём «королевстве» производят? Это, если государь спросит… Промыслы какие? Тот раз не успели мы покалякать.

— Кхе! — кашлянул Дашков. — С промыслами ладно. Отчёт я подготовил государю. Кхе… Бондарное, гончарное, рогожное, кузнечное, углежоги, скорняжное, ремесло по изготовлению сальных свеч и светильников из говяжьего сала, варения березового дегтя, рыбьего жира, рыбного клея-карлука, квасного сусла, купороса, колес, канатов и веревок, скобяных изделий и многих других изделий. Много чего в Симбирске сами делаем.

Я удивился. За три года, что я тут не был далеко ушёл Симбирск в развитии.

— Да, ты читай, читай, — попросил я.

Воевода пошевелил плечами, пожевал губами и продолжил чтение. Из прочитанного я понял в том числе, что продолжается заселение южной части Симбирской засечной черты. Началось заселение дворцовыми крестьянами Аргубинской волости. Созданы села: Криуши, Шиловка, Тушна, Ключищи, Панская и учреждена в ней «государева десятинная пашня», а в том шестьдесят шестом году году была основана Сенгилеевская казачья слобода. Укреплялась и Симбирская засечная черта: «Да премеж Уреня и Карсуни новая засека засечена в прошлом во 174[2] году». Проводился ремонт и старых укреплений: «Да премеж Синбирска и Юшанска два места горелово и заделано плетнем и насыпано землею в связах дубовых. Да горелово ж валу меж Юшанска и Тагаева, да заставлено новым тыном». Знать это, в связи с надвигающимися событиями, для меня было важно.

И тут я понял, почему не пробилось войска Степана Разина через Симбирск. А ведь у воеводы ещё есть время и он знает и без меня, что казаки «зашебуршились». Он мне так и сказал при встрече. Я не стал вводить воеводу в заблуждение и признал его правоту.

— Зашебуршились, Иван Иванович. Поймал я Ваську Уса и поспрошал его. Не угомонился тот Васька-паразит. Грозится собрать казаков и пойти на Москву!

— Пойти на Москву! — изумился воевода. — Так это же крамола! Бунт!

— Так, к тому раскол и идет. Мы же с тобой давно о том говорили.

— Надо было схватить его! — горячечно воскликнул Дашков.

— Думаешь, он там один такой? Сейчас по всей Руси полыхнёт.

— Ну, да… Говорят, давно в народе бродят людишки с письмами от какого-то Ивана Тимофеевича Шуйского. То ли племянника, то ли внука царя Василия. Ничего про то не слышал?

— Как не слышал⁈ — хотел сказать я. — Если это я эти сии письма сочинял и подбрасывал в монастыри уже лет десять как. Зачем спросите вы? Тема самозванцев ни на Руси, ни в каком ином государстве не заканчивалась никогда. Князь Лыков Борис Михайлович умер, дай Бог памяти, в тысяча шестьсот сорок шестом году, но дело его продолжало жить.

Недовольных тем, что худородные Романовы захватили власть в России, уничтожают местничество, унижая высокородные фамилии, было предостаточно. Худородного Никона и поставили на патриарший престол, чтобы продолжать унижать родичей бывших царей, князей и бояр.

Горчаков Василий Андреевич, бывший воевода Царицына, дал мне «пропуск» к князю Лыкову и к, возглавляемой им «русской масонской ложе ордена садовников». Не знаю, был ли сам Горчаков масоном, но Лыков вёл себя так таинственно, что от него так и разило «серой». А может быть старостью? Когда он умер, князю Лыкову было «всего» семьдесят лет. Но выглядел он значительно старше. Наверное из-за служения нечистой силе. Хе-хе… Прости, Господи…

Чарльз Говард, 1-й граф Карлайл — английский аристократ, военный и политический деятель, дипломат и один из приближённых английского короля Карла Второго, посланный им в одна тысяча шестьсот шестьдесят третьем году в Москву для изъявления благодарности царю Алексею Михайловичу и ходатайства о возобновлении уничтоженных торговых привилегий англичан, сразу, как только я женился на дочери Алексея Михайловича, предложил мне вступить в русскую масонскую ложу. Однако я удачно славировал, переведя его предложение в шутку, и удрал на нижнюю Волгу.

Из масонов в России я, ранее интересовавшийся этой темой, «знал» только Патрика Гордона, чрезвычайного британского посланника в России, присланного в Москву во времена правления царевны Софьи. Патрик Гордон имел тридцать третий градус и патент на посвящение в высший масонский градус Русского престолонаследника.

Не знаю, какой патент имел Чарлз Говард, но мне, когда он узнал мою «родословную», Говард предлагал тоже высший тридцать третий градус. Наверное, всех престолонаследников посвящали в высший градус масонства. Хотя, думается мне, это всё ложь и иллюзии. Наверняка на цифре тридцать три масоны не останавливаются. Есть же ещё и семьдесят семь. Священные две семёрки. И даже семьсот семьдесят семь…

Так вот, Лыков, пока ещё был жив, а я юн, обрабатывал меня, на предмет «сыграть роль» такого русского лжецаревича. Предлагалось приличное содержание, обучение «царским» премудростям и восшествие на престол лет через пять. Я отказался. Потом меня обрабатывали по поводу занятия Персидского престола, от чего я тоже отказался. А потом я, как-то «закрутился» в бизнесе, разбогател, оброс имуществом, и от меня отстали. Лыков умер. Кроме него меня на русский трон никто сватал, и меня оставили в живых. Однако подходы к моей «тушке» повторялись, как только я появлялся в Москве.

Однако, имея фотографическую память и навыки художника, я восстановил документы, которые мне показывал Лыков, убеждая меня в том, что с юридической стороны мои притязания на Российский царский престол вполне обоснованы. Дело в том, что этот наследник престола «Тимошка Анкудинов» был крестником князя Лыкова и об этом у князя имелись документы, в которых чёрным по белому писано, что «сей отрок» сын Василия Шуйского и девицы Марии Скрыльниковой — наложницы. И отчество у него было «моим». А Тимофей Разин — отец Стёпки был вылитый Тимошка Анкудинов. Хе-хе… Так выходило по тем бумагам, что быстро «смастрячили» тайные специалисты. И бумагам мощным.

Самое интересное, что по легенде Лыкова всё складывалось, как нельзя ровно даже по датам. Всего ложных было три сына Василия Шуйского и их отловили, а мой отец, был отправлен в Персию и там, как сын царя, женился на дочери шаха Аббаса Первого. Потом, во время репрессий Тимофей, вернулся в Россию, и под фамилией Разин жил на Дону.

И все эти документы Лыков передал мне на изучение, да так и оставил, не успев, или не захотев, забрать. А перед смертью написал мне письмо, в котором врёт так складно, что я даже прослезился. Письмо было заверено принявшим исповедь и проведшим соборование князя священником, тоже вскоре почившим.

Увидев исповедальное письмо, я буквально впал в ступор, поразившись, на сколько, у этого человека, идея свергнуть Романовых перевесила страх за обман на исповеди. Тут я склонялся к тому, что Лыков всё же имел какую-то свою веру. Прости, Господи…

В исповедальном письме Лыков каялся в смерти трёх загубленных им для отвлечения от истинного наследника царя Василия Шуйского, душ, в чём Лыков, по его словам, испытывал сожаление, но сетовал, что не мог поступить иначе. Описывал, как и с кем отправил наследника Тимофея Васильевича в Персию к шаху Аббасу Первому по предварительной с шахом договорённости. Описывал в исповеди женитьбу Тимофея на дочери Аббаса и на возвращении наследника в Россию во время репрессий шаха Сефи. Описывал он и моё рождение, а так же ссылался на поддельные письма шаха Сефи, где тот, после смерти Стёпкиной матери, приглашал Тимофея и меня пожить во дворце. Письма тоже имелись в моём хранилище.

Документы были подделаны с высочайшей степенью достоверности и, я бы сказал, с высокой степенью искусства, что говорило, о наличии при дворе шаха серьёзной агентуры, снабжающей английскую разведку образцами документов, бумаги, нитей, краски и разноцветного сургуча, штампов и оттисков.

Почему английской разведки? А какой ещё? Масоны, иезуиты, тамплиеры — суть организаций одна. Защита интересов английских торговцев — вот цель деятельности этих обществ. А защитить торговые интересы можно лишь влияя на управленческие процессы государства через умы монархов и других членов государственного аппарата. Чем масоны с иезуитсми и занимались.

— Про внука царя Василия Шуйского? Так, давно о том подмётные письма ходят. Сначала про сына-наследника ходили. Мне иеромонах Сава Тверской сказывал, когда я ещё в Измайлово гостил, что приносили ему такое письмо. Яне обращаю на них внимание. Не моё это дело. Пусть тайный приказ ищет воровского наследника.

— Да не воровской он наследник, а самый, пишут, настоящий.

В последнее время писем я писать стал больше, а развозил их я сам, так как доверять никому нельзя. Приехал тот раз в Симбирск и «уронил» письмо в монастыре. Вот и дошло оно до воеводы. Так и в Царицыне, и в Астрахани… Где в монастыре, где в храме, а где прямо на улице уроню. Народ к письменному документу теперь относится, едва ли не, как к иконе.

— Кто пишет-то? — спросил я, вздыхая.

— Да кто его знает! — пожал плечами воевода. — Там и про раскол пишется. Хочешь прочитать? Я перед тем как отправить в тайный приказ, список сделал.

— Нет. Не хочу. А списки воровского письма ты зря делаешь, Иван Иванович. Кто донесёт, сыщут, на дыбу вздёрнут. Сожги ты его, Христа ради.

Погрызли баранок с чёрным китайским чаем и с персидскими цукатами. Помолчали. Дашков хмурился и то и дело вздыхал.

— Ты в Москву сейчас поедешь?

— С первым снегом. Не хочется трястись по мерзлым кочкам и ухабам.

— Да-а-а… Хорошо бы сейчас в Москву, да на санях… Да ещё парой. Как ты запрягаешь, так сейчас многие. И коляски поширше стали делать. Что можно и вдвоём ехать. Взять бы какую девицу, посадить в санки, укрыться шубой и — айда до самой Москвы.

— Ты что это, Иван Иванович? — усмехнулся я. — Седина в бороду я бесы в ребро? Не слышал я от тебя никогда такого срама.

— А-а-а… Забыл я, что ты теперь человек женатый. Хе-хе! А помнишь, как в Астрахани ты девок привёз черкешенок? Ох и славные были девки!

— Н-у-у, ты вспомнил! Это когда было? Пять лет назад! Всё! Все наложницы в Измайлово за хозяйством смотрят.

— Чадо-то родилось? — вдруг вспомнил Дашков.

— Конечно, родилось, — сказал я и нахмурился.

— И как?

— Сын. Иваном назвали. Вот еду, подарки везу… Дуняше, сыночку…

Мне, что-то стало так тоскливо, что я скривился, как от боли.

— Что так кривишься? Али что не так?

— Да, всё так, а как подумаю, через что ему пройти придётся, сердце кровью обливается.

— А как Дуняша? Как матушка сынка твоего? Здрава ли? Первенец же…

— Здрава была. Но о другом не сообщали. Вот приеду, узнаю.

Я говорил, и у меня шла голова кругом. Как подумаю, что от меня родился внук царя Алексея Михайловича, так едва не терял сознание. Сейчас уже немного полегче воспринимаю, но всё равно с большим трудом сия мысль укладывается в голове. А с теми документами, что у меня лежать в свинцовом ящике с тысяча шестьсот сорок восьмого года, сей факт становится просто «убойным» аргументом в предстоящем разговоре с царём.

— А решусь ли я на этот разговор? — подумал я. — Теперь — точно решусь. Просто ради своего сына.

* * *

[1] Царьгородская пшеница — кукуруза.

[2] В оригинале написано «176». Здесь автор «притягивает» события к более ранним датам.

Глава 21

В общем счёте, русско-турецкие войны охватывают период длительностью триста пятьдесят один год, как-то когда-то давно прочитал я. За период с тысяча пятьсот шестьдесят восьмого по тысяча девятьсот восемнадцатый Россия и Турция находились в состоянии войны шестьдесят девять лет. В среднем, одну русско-турецкую войну от другой отделяло всего двадцать пять лет.

Это был один из самых продолжительных военных конфликтов в истории Европы. За исключением Прутской кампании тысяча семьсот одиннадцатого года и Крымской войны, которую часто рассматривают как отдельное событие, конфликты закончились стратегическим поражением для находившейся в застое Османской империи. Считается, что они продемонстрировали господство России, как европейской державы, особенно после усилий Петра Великого по модернизации в начале XVIII века.

Мне претило воевать с Турками так много и долго, и для себя я решил, что если вдруг лично мне придётся «воевать с Османской Империей, то я сразу постараюсь захватить Константинополь. Тем паче, что пока англичане там не особо 'проросли» в военном плане и не могут угрожать России своими войсками. Этим фактором грех было не воспользоваться.

У меня было два варианта. Первый, — это напасть на османов со стороны Кавказа во время их похода на Польшу, второй — напасть на трёхсоттысячную турецкую армию, переправившись через Днепр, как, собственно и произошло в «нормальной» истории. Правда, разгромить турецкую армию на Украине у России не получилось, а получилась война, длиной в двадцать лет.

Если бы меня сейчас спросили, я не рекомендовал бы царю вступать в войну с турками в следующем году. Тем более, что Турки нападут на Польшу, а не на Русь. Но пропольская партия станет «дуть в уши» Алексею Михайловичу про щирых[1] братушек и про спасение христианского мира после первых же выстрелов со стороны осман. Надо сказать, что славянский христианский мир был захвачен султаном Сулейманом Первым более ста лет назад и народ в нём чувствовал себя очень даже неплохо. Правда, многие христиане приняли реформацию и стали лютеранами. Так и чего ради я бы их спасал? Ведь протестанты — суть католики в их максимально прагматическом и материалистическом мировоззрении. Всё! Забыть надо было про братьев-славян, тем более что благодарности от них, как не было, так и не будет. А вот распространение туретчины на восток надо было остановить срочно. Не хотелось бы, чтобы Россия постоянно отвлекалась на Турцию. Нам ещё шведам надо было навалять.

Оба этих пункта предполагали взаимодействие с Персией, которой я бы мог предложить территорию до Трапезунда и выход к Средиземному морю, однако Персия о том, что будет участвовать в войне с Турцией, ещё не знала. Я предполагал занять Русский трон и сразу отправить к шаху посла. А если не получится занять трон, то просто послать в качестве посла Тимофея, который изложил бы шаху план совместных военных действий. Причём, я просто поставил бы шаха перед фактом, что ударю всем своим флотом по Константинополю в то время, когда русские войска свяжут турецкую армию на левобережье Днепра. Короче, я так и так решил воевать с турками по-серьёзному, хоть в качестве царя, хоть в качестве «простого» владетеля Кабарды.

Шучу, я, дамы и господа, товарищи и товарки. Мысли, конечно, такие имели место, но только в прожектах и мечтах. Как, впрочем, мысли и о занятии царского престола. С сорок восьмого года не бывало дня, когда бы я ни задумывался об этих документах и о том, как бы я правил, если бы был царём. Внесли, сволочи, масоны в мою душу смятение и зерно тщеславия, и, как ни душил я это зерно, оно постепенно прорастало и прорастало. Медленно, но верно.

С тех пор я боролся с цепким «плющом» тщеславия, но он оплетал меня плотнее и плотнее. Знают… Знают иезуиты психологию и человеческую натуру. Оттого и оставили документы у меня, в надежде, что я созрею сам и как спелый плод упаду к их ногам. И я не знал к кому предъявлять претензии, мать их… Никто из окружающих меня потенциальных и явных масонов больше не обращался ко мне с крамольными предложениями.

А пока меня ожидал путь в Москву, но спасительный снег всё не приходил. В Симбирске скопилось столько товара с купцами, что уже не хватало места для их проживания. Пришлось пригласить нескольких знакомых мне «гостей» к себе на постой и это немного скрасило моё нахождение в Симбирске и отвлекло от тяжёлых и однообразных раздумий.

«Гостями» были голландцы, недавно прибывшие из Голландии. Недавно, — это в августе. Они прекрасно знали моих торговых представителей, тоже голландцев, и поэтому радостно делились с ними политическими новостями, информацией о колебаниях цен на рынках Амстердама.

— Какие цены на луковицы тюльпанов в Амстердаме? — спросил Пётр Марселис — личный почтмейстер царя Алексея Михайловича,. — Не поднялись, случайно?

— Не-е-е-т, достопочтимый гер Питер, — ответил вновь прибывший «гость». — Даже удивительно, что сейчас тюльпаны продаются, как обычные цветы. Дорогие, но обычные. Позволю спросить, почему интересуетесь?

— Да, тут, кхе-кхе, Степан Тимофеевич изволит снабжать Московский государев двор луковицами тюльпанов. Есть очень интересные образцы. Например — чёрные тюльпаны.

— Ну, чёрные тюльпаны теперь не такая уж и редкость в Голландии, да и везти далековато. А ажиотаж спал, да-а-а… А было дело… Хе-хе…

Купец засмеялся.

— Вы не попались на тюльпаний бум? — спросил он.

— Я, слава Богу, в то время был или мал, или находился здесь. Я ведь начинал учиться торговли в России у Исаака Массы. Он тогда был посланником Генеральных штатов Голландии и они с моим отцом открыли в Москве торговую контору. Мы тут провели очень тревожные годы. Но и поторговали на славу. Очень мудрый и предприимчивый голландец. Многому меня научил. Царство ему небесное, как говорят московиты.

Марселис искоса глянул на меня, но я не отреагировал, продолжая отдавать внимание печёной стерляди. Мы уже с ним немного пообщались накануне, ибо он привез мне письмо от Алексея Михайловича, да и его историю я хорошо выучил, поэтому меня больше интересовали вновь прибывшие купцы. Похоже, что и купца тоже мало интересовала биография.

— А вы, гер Питер, продолжаете заниматься почтой? Откуда теперь приехали?

— Ну… Теперь-то я приехал из Москвы, а туда из Риги, — сообщил Марселис «открытую» информацию.

Вообще-то государь сообщал мне, что в Польше зреет восстание князя Любомирского и весть о нём принёс именно Марселис, получивший информацию от своего сына Леонтия, находившегося в Селезии. Об этом мы тоже вчера говорили с Марселисом. Алексей Михайлович по моему совету организовал почтовую службу как только взошёл на трон.

Еще в его юные годы мне удалось привить будущему государю понимание, простой истины о важности обладания свежей информацией о том, что твориться и в мире, и в России, и вокруг Кремля, и в самом Кремле. Именно поэтому он пытался назначить меня руководителем Тайного приказа, но мне удалось отвертеться.

Марселис служил в тайном приказе, а я «курировал» его по мере возможности и организовывал агентурную работу в южных регионах, отсылая царю, как я уже говорил, ежемесячные отчёты. Голландские купцы, как наиболее мобильные и прагматичные субъекты легко брались за перевозку писем и сбор информации. Причём, они с пониманием относились к требованию писать отчёты о проделанной работе и справки на определённую тему.

Я не подозревал, а знал из читаных мной ранее публикаций, что все английские и голландские купцы по возвращении домой писали отчёты о том, что делали, что видели и слышали, а также и своё мнение о виденном и слышанном. Такие справки сдавались в Адмиралтейства, которые, в этих странах, занимались разведкой и контрразведкой.

Вот и все купцы, въезжающие в Россию в Кабарде или в Астрахани, писали отчёты, или рассказывали свои истории дьякам Тайного приказа. Поначалу русские купцы морщились, а потом, когда кое у кого отобрали «лицензию на внешнеторговую деятельность», морщиться перестали.

Точно так же работал тайный приказ и с внутренними «гостями». Ведь и на ведение внутренней торговли нужно было ежегодно получать «лицензию». Вот купцы и писали отчёты, которые потом «защищали» в уездных канцеляриях тайного приказа.

Приказ тайных дел сейчас — с тысяча шестьсот шестьдесят четвёртого года — возглавлял Фёдор Фёдорович Михайлов, ранее входивший в состав возглавляемых князем Никитой Ивановичем Одоевским русских посольств, которые вели мирные переговоры с поляками. И вообще Михайлов был ставленником Милославских — родичей жены Алексея Михайловича. Но мы с ним, быстро нашли общий языу, потому что я абсолютно не претендовал на лидерство и посылал купеческие отчёты лично ему в руки. И даже иногда баловал своими аналитическими справками, отправляя ему вторые копии, с пометкой о том на первом экземпляре: «Отправлена копия главе ПТД».

Дьяком Приказа Тайных дел я рекомендовал Алексею Михайловичу поставить кого-нибудь из конкурирующих «лож» и царь, под предлогом того, что Михайлов продолжал изредка выполнять посольские поручения Одоевского, назначил в приказ Дмитрия Полянского вторым дьяком с правом замещения должности. С Полянским у меня были более дружеские отношения, но я ими не злоупотреблял, внешне дистанцируясь от тайных дел.

Однако, при встречах с Полянским в Астрахани — он пару раз приезжал в низовья Волги с инспекцией и с представлением уездных «служащих» воеводам, мы с ним всегда беседовали и мои с ним «дружеские» беседы Дмитрий ценил. Он происходил из «худородных» и ему приходилось трудно в общении — по роду деятельности — с «высокородными». А я гордыней не страдал. По мне так Полянский лучше всех подходил на должность руководителя Тайной спецслужбы.

Он был совершенно невозмутим в любой ситуации. Имел аналитический склад ума, очень хваткий разум и главное, ему трудно было не ответить, если он спрашивал. Чем-то он напоминал мне актёра Броневого в роли Мюллера. Но Полянский, в отличие от Мюллера, почти не улыбался и это выглядело устрашающе, особенно, когда он задавал вопросы о крамоле.

— И что в Риге? — не отставал купец. — Много русских купцов?

— Русских купцов в Риге много, — кивнул головой Марселис. — Сложился целый район купеческий, называемый «Московский форштадт».

— Что везут русские купцы? — продолжал допытываться собеседник, а остальные его товарищи, вроде как, совсем не участвовали в беседе, но жевали так, чтобы хруст за ушами не перекрывал слух.

— Да, что они могут везти? Всё одно и то же: соболей, куницу, белку, лисицу, лён, пеньку, полотно, рогожи, юфть.

— Ну да, ну да…

— Через Ригу сейчас много товара идёт Западная Двина, как Симбирский тракт в хорошую погоду.

— Э-э-э… Да-а-а… Когда она уже будет, эта хорошая дорога? А Степан Тимофеевич?

— Да, может быть и завтра, — сказал я. — Что-то с севера ветром хмары тянет.

* * *

К моему удивлению, завтра, и вправду, выпал снег, завьюжило, а через три дня выглянуло солнце и застоявшиеся лошадки рванули по бездорожью. Первым выехал почтовый поезд Марселиса, состоящий, кроме собственно писем и бандеролей с посылками, повозками с различным товаром самого Марселиса, который Марселис возил за государственный счёт, получая лучших лошадей на ямщицких станциях. Царь об этом знал, но пока закрывал на сие безобразие глаза. Царь на многие злоупотребления закрывал глаза. Может быть и правильно. Хотя… Ведь Марселис получал неплохую «зарплату»… Плюс ещё «крысил» деньги, отправляемые царём за границу, на подкуп «президентов» и на поддержку оппозиции. Например, в частности, поддержку восстания того же Любомирского.

Я никуда не спешил. После снегопада первопуток пропивать проблематично, тем более для моих широких саней, вот я и подождал, пока вперёд уедут почти все. В рыхлом снеге колею держать получалось не у всех, и тракт разбивали как раз на ширину моих саней. Тем более, что письмо Алексея Михайловича меня несколько встревожило. Он писал, что мои предупреждения о приближении крестьянского бунта царь воспринял максимально серьёзно и теперь собирает войско для его подавления. А меня просил приехать в Москву срочно, ибо есть ещё дела «посерьёзнее».

— Хрена себе, — подумал я, прочитав. — Что может быть серьёзнее народного восстания? Да-да-да… Не видел, Алексей Михайлович, «хорошего» народного бунта бессмысленного и беспощадного. Что там «медный», да «соляной» бунты, спровоцированные знатью, по сравнению с восстанием Разина или, не дай Бог, Пугачёва? Детские новогодние утренники!

Не спешил я ещё и потому, что на каждой станции стояло небольшое казачье подразделение и мне не нужно было опасаться, что я останусь без лошадей. У меня были свои лошади.

Поэтому, я и мои гости-купцы, ехали не торопясь, с толком и расстановкой ужинали и ночевали в удобных жилищах после обязательной баньки и купелей в виде больших бочек. Я баню любил, хотя знал, что часто мыться вредно для здоровья.

По дороге в Москву мы дважды попали в метель, а один раз в туман, но благодаря наличию у возниц компасов, карт и умению ими пользоваться, с пути мы не сбились и доехали до Москвы благополучно.

* * *

К сыну меня не допустили и я зря бился, как птица о двери и алебарды стражников, демонстрируя своё обострённое чувство отцовства. Алексей Михайлович меня мягко сдерживал, и снисходительно улыбаясь утешал:

— Ничего, ничего. Меня тоже к Димитрию не пускали. К Алёшеньке я уже с силой пробился. Бабы… Кто их разум разберёт. Даже щели все затыкают, а в спаленке дышать нечем от копоти. Дуры! Так не переубедишь!

— Как там Алёшенька, не болеет? — спросил я, вспомнив вдруг, что Алексей должен вот-вот умереть. Хреново не знать точную дату смерти. Уж лучше вообще не знать. А то чувствуешь себя каким-то гробовщиком, честное слово, спрашивая и ожидая.

— Хорошо, не болеет. А у меня, верно, от отца передалось. Ноги крутит так, что на стену лезть хочется.

— Не усваивается у тебя витамин «Ц», — подумал я. — И с этим ничего поделать нельзя

У всех Романовых в той или иной мере проявлялась эта болезнь, хотя царь Алексей сам выращивал овощи и ел их с удовольствием. Царь не злоупотреблял перееданием, соблюдал посты, но уже сейчас он выглядел упитанным. Значит имеются проблемы с усвоением пищи и витаминов. И кислую квашеную капусту государь любил. Не понятно… Короче… Но я «не парился», примерно зная расклад. Опять же не точно зная время его смерти. Кхе-кхе… Где-то сразу за Алёшкой… Или перед? Тьфу, млять! Склеротик!

— Пошли, выпьем, да закусим, — предложил я. — Пока пост не наступил — можно.

— Ну, пить, я же не пью крепкое. Или забыл?

— Не забыл. Я вина привёз доброго.

— Твоего вина я выпью, — с улыбкой произнёс государь.

Если говорить о болезнях Алексея Михайловича, то, вероятно он страдал повышенным давлением, об этом говорит его внезапная вспыльчивость и постоянно «румяное» лицо. Уже в этом возрасте ему часто делали кровопускания. Я посоветовал ему завести кота царь и часто не спускал его с рук и гладил. Мне помнилось, что эти животные «спасают» своих хозяев от повышения артериального давления. На себе когда-то проверял.

И с первой женой царю повезло. Она терпеть не могла алкоголь. Как и Алексей, кстати, терпеть не мог тех, от которых «пахло».

А вот со второй женой не повезло, так как Наталья Нарышкина позволяла себе употребление вина при каждой трапезе, а кушала она часто. Оттого, говорят «специалисты», и Пётр Первый имел соответствующие пристрастия.

* * *

[1] Слово «щирый» с украинского языка на русский можно перевести как «искренний», «истинный».

Глава 22

— Знаешь, о чём я хотел поговорить с тобой, Стёпушка? — спросил Алексей так ласково, что я тут же вспотел, хотя от пития вина в бане мы отказались.

Мы сидели в зимнем саду, пристроенному к дворцу стеклянному помещению, типа «оранжерея», где среди пальм было отведено место для обеденных поседелок. В земле и вокруг по периметру был проложен обогревающий водопровод и пальмам в саду было очень комфортно. Как, впрочем, людям и обитающим там певчим птицам.

Я, только что слушавший жизнеутверждающее щебетание птах, вдруг потерял весь интерес к прекрасному.

— До тебя доходили подмётные письма о внуке Василия Шуйского? — спросил государь.

— Сами письма не доходили, а слухи доходили. Я сообщал тебе, государь. Воевода Симбирска рассказывал крайний раз вот теперича.

— Во-о-о-т, — поднял вверх указательный палец государь. — Раньше их почти не было, а тут… Одно за другим и в разных городках, даже совсем малых. И писано так грамотно, как ты меня писать учил.

Я вспотел ещё больше. Как ни пытался, а к косноязычию я себя так и не приучил.

— Ну, кхе-кхе, не так, конечно, правильно, как ты, но очень похоже. Не ты ли это пишешь?

Тут я совсем обомлел.

— Надо же как просто! Бац! И ты на плахе у палача. Или на дыбе… Сначала на дыбе, потом четвертуют, и всё. Исторический парадокс с тем же самым концом.

— Конечно я, государь. Кому же как не мне этим есть время заниматься. Главное что если ещё знать, где этот внук и кто он? Ты не знаешь?

Государь, открыв рот, покрутил головой.

— Вот и я не знаю.

— Ты шутишь? — спросил государь.

— А ты? — спросил я.

— Я шучу, — сказал государь.

— И я шучу, — сказал я. — Но твои шутки очень плохо пахнут. Впору портки менять.

— В смысле? — не понял моего чёрного юмора царь.

— Проехали, — не стал я уточнять.

Тут до царя, вроде, шутка дошла и он улыбнулся.

— Ищут? — спросил я.

— Ищут, — ответил царь. — В Симбирске розыск провели всех тех, кто уехал перед этим письмом. Всех пытали. Остался только ты. Там не много людишек проезжало.

— Будешь пытать? — спросил я.

— А надо? — улыбнулся царь.

— Мне — точно не надо, — дёрнул плечами я, — а вот тебе — не знаю.

Алексей посмотрел на меня испытующе, пососал уголок рта, цыкнул им и сказал:

— Знаешь, если бы это был ты, мне бы было бы легче.

— Если бы я был кем? — спросил я, мысленно офигевая.

— Ну… Этим… Внуком Василия Шуйского. Наследником моего престола.

— Ага… Я уже одним наследником престола был, — пробормотал я, стараясь спрятать глаза. Мне отчего-то стало так стыдно, что я чувствовал, как у меня «горит» лицо, уши и даже тело. Давление крови у меня сейчас скакнуло, наверное, до двухсот единиц.

Я промолчал.

— Чего молчишь?

— А что тут говорить? Спросить хочется.

Царь скривился.

— Спроси.

— Почему, если бы я был внуком Шуйского, тебе было бы легче?

Алексей Михайлович посмотрел на меня, поставил на стол бокал прозрачного тонкого стекла со светлым креплёным вином, типа портвейн.

— Ну-у-у… Тебе ведь власть не нужна, как я понимаю. Тебе хочется и нравится заниматься торговлей, выращиванием картофеля и подсолнухов, ловить рыбу, охотиться… Правильно?

— Ну-у-у… Правильно, но не совсем. Мне нравится власть и нравиться править. Но только там, где от меня что-то зависит.

— Например, — на Ахтубе? — уточнил царь.

— Да! Например, — на Ахтубе. Там все делают то, что я сказал и так, как я считаю правильным. Даже церковники. А править там, где с тобой спорят, извиняюсь, до усрачки, а потом — «царь решил и бояре приговорили»… Это я про твой престол, если что…

— А почему, тогда письма появляются, — спросил царь, — если ты не хочешь моего престола?

— Значит, — это кому-то надо. Кому-то надо на меня тень навести, потому и под меня писано.

Всё шло совсем не по моему сценарию, и я прямо телом чувствовал, как срываюсь, соскальзывая в пропасть.

— Значит это, всё-таки ты? — спросил государь.

У меня перехватило горло и сказать я ничего не смог. Однако прямо посмотрел царю в глаза. Царь вздохнул.

— Я так и думал, — сказал он — Ведь это ты учил меня составлять «логические цепочки». Я много сидел над докладами, кои касаются тебя. Твоих и про тебя… Ночи на пролёт я складывал слова и когда прочитал, что ты, едва приехал в Москву, будучи вызванным моим батюшкой, встретился с князем Лыковым, то всё понял.

— Что ты понял? — чуть охрипшим голосом спросил я и откашлялся. — Кхым-кхым.

Я судорожно обдумывал пути отступления. Да, какого, нафиг, отступления? Бегства! Но окидывая мысленным взором обстановку, понимал, что через вооружённую охрану мне, безоружному, не пробиться. Если только разбить стекло оранжереи?

— Понял, что ты не мог не посетить крёстного своего отца. Как он, кстати, себя чувствует? Не болен ли?

— Не болен. Хорошо себя чувствует.

— Сколько ему сейчас лет, Тимофею Васильевичу?

— Кхым-кхым! — откашлялся я снова. — Тимофей Иванович он.

— Ой, только не надо меня дурачить. То, что ты случился там, где появилось письмо подмётное, это стало последним осколком. Помнишь, как мы собирали с тобой мозаику, что привезли мне из Рима? Мадонну с младенцем. Ох и славная картина, хоть ты и назвал её латинской ересью. Помнишь?

— Помню, — сказал я хмуро.

— Так вот… Ты прав в одном, кто-то, кто знает эту историю про внука Василия Шуйского, хочет тебя спровоцировать на действие. Ты не хочешь, а кто-то сильно хочет и думает, что ты забоишься, что я всё пойму, и поднимешь своих казаков. А ты, видишь, какой хитрый! Ты главного наследника, отца своего, спрятал так далеко, что я не достану, да? Да и войско у него сейчас, мне доложили стотысячное? Да за тобой ещё тысяч десять казаков поднимется, ежели тебя тронуть. Да другие казаки, ты сам пишешь, уже готовы подняться. Ты мне, что цугцванг[1] приготовил? Куда ни кинь, всюду клин? Ха-ха…

Я продолжал обдумывать варианты бегства. Не верил я, что Алексей Михайлович забоится моего отца с армией. Правда, за ним может подняться и персидский шах, благодарный мне за то, что я отказался от его трона. Он запросто может отправить воевать пришедших в Персию узбеков. Там уже тысяч двадцать скопилось сирых, убогих и жаждущих разбогатеть за счет урусов.

— Что молчишь? Не стану я тебя в яму бросать. Не бойся и не делай глупостей. Я, действительно, не хочу тебе зла. Ты много сделал для меня и для государства. Кхм! И ведь ты родил мне внука. Мало ли что может случиться с Алёшкой, Фёдором, Иваном. Вон, Димитрий, Семеон… Один и года не прожил, другой пять лет всего… А у Марии одни девки выживают, а ребята помирают.

— Да, пусть Алёшенька живёт долго. И другие ребятишки, — пожелал я здравия и перекрестился.

— Пусть, — как-то безвольно проговорил государь а я подумал, что когда умрёт Алексей, подумают, что я освобождаю путь для своего сына.

— Кто ещё догадывается? — спросил я, думая, что прав был Алексей Михайлович, когда писал, что у него есть дела и «посерьёзнее». Куда уж серьёзнее? А я смеялся… Ха-ха… Вот и досмеялся.

— Догадывается? О чём? — округлил глаза царь.

— Вот же ж, — подумал я. — Играется. Хочет, чтобы я сам сказал. Признался.

— О том, что действительно есть потомки Василия Шуйского.

— А они есть? — спросил царь, чуть прищурив правый глаз.

Я вздохнул. Дразнить Тишайшего было опасно для здоровья. Царь мог вспылить и наделать глупостей, за которые потом может сожалеть, но тогда уже может быть поздно.

— Есть, — сказал я.

— И бумаги есть? — спросил царь.

— Есть, — сказал я. — Даже письма шаха Аббаса и «нормальное» свидетельство о браке.

— Даже так? — силён ты брат. — Хотя… Мы с тобой не братья. Ты теперь родовитее меня. Рюрикович…

Царь пристально смотрел сквозь стекло на заснеженный двор, где собирали снег гля горок и лепили снеговиков царские дети с няньками и мамками.

Я подумал, что правильно сделал, что подставился в Симбирске. Вовремя. Самому начинать разговор было совсем не с руки. Но я никак не мог предположить, что разговор состоится сразу по моему прибытию в Москву. Вызвал огонь на себя…. Да-а-а… Правильно он всё-таки переживает за Тимофея с его войском. Вот он, если пойдёт на Москву как наследник, так точно мало никому не покажется. Тимофей у меня ого-го, какой молодец. Настоящий атаман. Не то, что я… Да-а-а… Комбинатор, мать ети…

— И что сейчас будем делать? — спросил я, так как молчать было уже не прилично.

— А разве надо что-то делать? — спросил Алексей, используя иезуитские приёмчики ведения переговоров.

— Тебе и м не нужна определённость. Намечается война Османской империи с Польшей. Я сообщал тебе. И мне не нравится, как ты на неё реагируешь. По-моему, несколько пассивно.

— Даже так? — Алексей дёрнул головой. — Ты знаешь мои планы?

— Я знаю планы твоих воевод, которые сразу захотят заработать призы и покупаться в лучах славы, погубив тысячи ни в чём неповинного люда. А другие, пойдут спасать короля Яна Казимира Второго. И будут воевать двадцать лет, но ничего, в итоге, не добьются.

— Ты так точно всегда предсказываешь события, что мне тебя страшно слушать. Ты и вправду колдун, как про тебя говорят?

— А что, говорят, что я колдун? — усмехнулся я, вспомнив, что сказал царь про «читал написанное про тебя».

— Говорят-говорят, — покивал головой царь. — Да и я вижу…Не бывает у людейтак, что за что ни возьмись, всё выходит ладно. И хитрости всякие ты придумываешь. Махины… Говорят, у тебя вода сама наверх льётся. Почему здесь так не сделаешь? Скрытничаешь?

— Привёз, привёз один насос, поставлю, — ворчливо произнёс я.

— Вот-вот. И я о том. Велосипед твой на разрыв у ребят. Снегокат с рулём. То такое выдумает? Корабли… Нет таких кораблей ни у кого. И в Персии твоей тоже нет. Так, что не надо мне дурить голову. Откуда это всё?

Я хотел сказать, как Юрий Никулиин в «Бриллиантовой руке»: «Оттуда!» и потерять сознание, но не сказал и не потерял.

— Может ты демон? Бес? Чёрт? — с надеждой спросил царь.

— Ты, кхе-кхе, уж определись, государь, — скривив губы в полуулыбке, сказал я.

— Да мне, честно говоря, уже всё едино. Обложил ты меня со всех сторон, и теперь делаешь предложение, от которого я не могу отказаться. Так ты любил говорить?

Меня всегда поражало умение Алексея Михайловича говорить на самые разные темы спокойным и размеренным тоном. Рассуждаючи, так сказать… Главное его в это время не раздражать, а то взрыв может приключиться похлеще динамитного.

— Да, где ж я тебя обложил и делаю предложение? Я тебе говорю, что если уж начинать войну с Османами, то так, чтобы им мало не показалось. И не сразу ввязываться, когда они ещё сильные, а попозже. Лет через десять. Шведы им всё равно не дадут Польшу забороть, а забрать правобережье Днепра мы им не дадим. Эту войну надо так продумать, чтобы забрать Константинополь.

— Константинополь?

— Да, Константинополь. Турки полезут в Польшу и пусть заберут всё, даже Киев. Пусть упрутся рогами в Краков и положат там половину своего войска. И тогда мы ударим. И не сзади, а просто по Константинополю. Ты только не говори пока никому. Никто не должен знать. Сейчас надо сосредоточиться на крестьянском восстании. Не думай, что это будет легко. У них в общей сложности соберётся почти двухсот тысячное войско. Это если в запорожскими казаками. И они ударят единым кулаком через Дон и Северский Донец. Они знают, что я держу Волгу и им её не отдам. Волга — это кровь России. По ней и по Камме идет всё снабжение. Отдавать Волгу нельзя и мы её не отдадим. Я укрепил крепости Астрахани, Царицына, Симбирска, снабдил крепости пушками, пороховым зельем ии другими припасами. Так что, на Волгу бунтовщики не пойдут

Царь смотрел на меня расширенными глазами и с чуть приоткрытым ртом от изумления.

— Ты, э-э-э, всё это сделал? Воеводы не писали, что это был ты.

— Я просил их не указывать меня в своих сказках. Сейчас вижу, что скрывать — себе дороже. Не веришь — спроси их.

— Верю-верю, — замахал руками Алексей и сказал задумчиво. — Значит ты вот так радеешь за государьство?

— Конечно, — мысленно ответил я, но промолчал.

— Однако, всё-таки, что-то надо делать, — сказал царь.

Я не стал исполнять непонятливого.

— Ничего не надо делать, государь. Пусть всё идёт, как и шло. Точно, никто больше не догадывается?

— Я сам проводил следствие.

Я покрутил в «изумлении» головой. Алексей зарделся от удовольствия.

— Вот и ладно. Пусть никто и не знает. Жаль только, что мы не знаем того, кто так жаждет переворота. Э-э-э…

Я замолчал, вроде как обдумывая вдруг пришедшую мысль.

— А, ведь они должны проявиться, если ты не отреагируешь на эти письма. Они должны выйти на меня, если я не стану предпринимать никаких шагов в нужном им направлении. А мы потихоньку их поищем.

— Да, что тут искать⁈ Кто те бунты учинял, — знаем? Знаем! Вот и весь вопрос!

— Ответ, — поправил царя я.

— Ну, да, ответ, — согласился он, чуть подумав.

— Не факт, не факт. Думаю, это могут быть англичане. Ведь у них не получается с тобой договориться о торговле, так?

— Так! — кивнул головой Алексей.

— Вот в этом направлении и будем копать. Только очень осторожно, как в песке норку. В любой момент может осыпаться. Там людишки ушлые и очень опасные, да и вспугнуть никого не хочется.

Мне, собственно, было всё равно, на кого может выйти Приказ тайных дел или мы с государем лично, так как я-то точно знал, что подмётные письма разбрасывал я сам. Однако кто-то же изготовлял мои документы? И этот кто-то знает, что документы у меня и когда я ими воспользуюсь, обязательно ко мне придет и предъявит доказательства их фиктивности. Чтобы «взять меня за жабры». Подчинить воле своей. Хе-хе… Ну-ну…

— Англичан не так уж и много, — думал я. — Всех к ногтю, и дело с концом. Но могут быть задействованы и наши. Могут? Обязательно в группе заговорщиков есть и «наши» высокородные бояре. И они бы давно бы вышли на меня. Только уж очень я подвижен и то на Ахтубе прячусь, то на Кавказе. Прав государь в одном — начинать надо с тех, кто был рядом с соляным и медным бунтами. Много времечка прошло… Ну, да ничего…

— И ещё, государь… Не прими сей совет за ещё один шахматный ход, обкладывающий, как ты говоришь, тебя, но церковную реформу лучше бы отменить.

— Почему? — Удивился царь.

— Потому, государь, что недовольных этой реформой слишком много. Думал я увести этих людей от Москвы, и увёл, но их оказалось так много, что еслиони в гневе вернутся, то никому мало не покажется. А меня они слушаются, пока я не противлюсь им. А как только встану супротив, — быстро на вилы поднимут. А вилы у меня на Ахтубе из кованого железа сделаны. Очень острые и крепкие.

— Сколько их там у тебя, людишек? — спросил, нахмурившись, Алексей.

— Списки книг я с собой взял. Э-э-э… На память если, то тысяч пятьдесят.

— И ты, естественно, как и докладывал, всех их немецкому строю и другим воинским премудростям обучал?

— Так чем ещё зимой заниматься? Рыбу-зверя ловить, да стрелять колоть обучать. У меня ведь там калмыки… От них обороняться уметь надо.

— Научил, значит, обороняться? — в голосе Алексея Михайловича зазвенела сталь.

Я посмотрел на государя и со вздохом сказал:

— Всё ещё поправить можно.

— Как поправить! — вскричал фальцетом Алексей. — Что поправить! Поправили уже! Аж патриархи своё слово сказали! Хочешь Никона вернуть? Паразит! Мерзавец! Сколько он мне крови испортил!

— Тихо! Тихо, государь! Не ровен час в голове сосуд лопнет и останусь я один. А одному ох, как трудно править.

Царь попытался вдохнуть и не мог. Глаза его выпучились. Алексей Михайлович поднялся со стула и продолжая делать судорожные движения головой, схватился за грудь. Лицо его стало походить на большую свёклу. А у меня с собой не было ни нашатыря, ни какого другого лекарства. Не было даже корня валерианы.

Царь постоял-постоял, сделал шаг назад и, привалившись спиной к пальме, сполз на землю.

— Он прислонился к пальме и дал дуба, — промелькнула у меня пошлая мысль.

* * *

[1] Цугцва́нг — положение в шашках и шахматах, в котором любой ход игрока ведёт к ухудшению его позиции.

Глава 23

Всё это произошло так быстро, что стража, стоявшая невдалеке, не успела понять, что с объектом охраны что-то происходит неладное?

— Лекаря! — крикнул я, и только тогда рынды сдвинулись с места.

Сам я тоже не шевелился и сидел на стуле за круглым столом под присмотром, не сводившей с меня взгляда охраны, ровно. Ещё не хватало, чтобы меня обвинили в покушении на государя. Да и не лекарь я…

Один рында метнулся за дверь, другой к нашему столу. Лекарь всегда находился рядом с государем, так как у Алексея Михайловича подобные приступы случались, едва ли, не ежедневно. Полагаю, у царя имела место и стенокардия, или, как тут называли эту болезнь, — «грудная жаба». Алексею почти ежедневно пускали кровь, и как его организм до сих пор терпел кровопускания, я не знаю.

Рядом с царём довольно быстро появился царский лекарь Стефан фон Гаден.

— Что случилось? — спросил лекарь меня, приподнимая царю, одно за другим, веки.

Гаден прибыл ко двору при мне, в пятьдесят седьмом году из Киева, присланный бояриным Василием Васильевичем Бутурлиным и поначалу выполнял функции цирюльника. Он и меня стриг и брил, а, когда требовалось, и лечил. Вскочил у меня как-то от переохлаждения фурункул на, э-э-э, левой ягодице. Цирюльник хотел его резать, но я сначала не дался, опасаясь, воспаления и заражения крови.

Потом я вспомнил, что видел у царя в палатах на подоконнике растение алоэ, вспомнил, что это хороший антисептик, и решился на операцию, потому что ни лук, ни подорожник, приложенные сверху, желаемого результата не приносили. Заставив лекаря простерилизовать инструменты методом кипячения, я отдался в руки Гадена и, к своему удивлению, выжил.

С тех пор он относился и ко мне, и к алоэ с уважением. А я, попав на Кавказ, первым делом отправил разведчиков искать алоэ, так как видел его, произраставшим в Дагестане самолично.

— Государь встал, захрипел и упал, — сказал я, не вдаваясь в особые подробности.

Лекарь с помощью рынд и появившегося откуда-то дьяка приказа тайных дел Дмитрия Леонтьевича Полянского, уложили Алексея Михайловича на небольшой,«раздаточный», стол, с которого снесли все явства на прапезный, и раздели, сняв кафтан и рубаху. Я так и продолжал сидеть «сиднем», ни во что не вмешиваясь.

— И часто так происходит? — наконец, увидев на себе взгляд Полянского, спросил я.

— Часто, — вздохнул тот. — Однако, обычно, государь быстро отходит, а тут…

Он, видимо, осознав двусмысленность фразы со словом «отходит», осенил себя троеперстным крестом.

Со стороны закрытого от меня телами лекаря и одного из рынд, царя, послышался стон и возня.

— Лежите-лежите, государь, — проговорил лекарь. — Я пускаю кровь.

— Опять ты тут, Стефан, мне кровь пускаешь? У меня что-то с языком. И рука онемела.

Речь его звучала невнятно.

— Инсульт, — подумал я. — Довёл Тишайшего до цугундера. Как бы он, действительно, не «двинул кони». Возись потом с Милославскими. Они меня терпеть не могут, а Морозов почил в бозе. Не кому за меня заступиться.

Я прикинул, что теперь делать? Может, пока не поздно, рвануть «по бездорожью» на Кавказ и там осесть, прикинувшись ветошью?

— Да не может он умереть! — почему-то подумал я. — В истории было не так. Не хочу я, чтобы он умирал. Мы только-только начали с ним договариваться, и он только-только стал понимать, что я ему нужен живым. И на хрена я про реформацию заговорил? Про отмену церковной реформы… Дубина! Промолчал бы… остановился на сказанном, и всё пошло бы совсем не так, а теперь…

Теперь лекарь послал за священником. Гаден обернулся ко мне.

— Удар у него, — сказал он тихо-тихо, обращаясь ко мне. — Это плохо. У царя отказала левая сторона тела. Удар может повториться и тогда…

— Проколите иглой ему несколько раз мочки ушей. Надо снять давление крови в голове.

Лекарь на мгновение задумался, потом встрепенулся и стал тыкать царю иглой в уши.

— Теперь на левой руке поколите подушечки пальцев, чтобы проступила кровь, — приказал я.

Лекарь выполнил приказание.

— Не так шумит в голове, — сказал царь, едва ворочая, слегка вывалившимся налево языком. Слово «шумит» у него получилось, как «фумит», ну, и остальные слова вышли не очень внятно.

— Так лутфе, — сказал Алексей Михайлович.

Появился иеромонах нашей Измайловской церкви Рождества Христова иеромонах Василий. В этом мире эту церковь я построил гораздо, на целых двадцать лет, раньше, в пятьдесят шестом году, так как хорошо знал, и её облик, и как её строили. Собственного кирпича было тогда навалом, и потренироваться перед строительством дворца надо было…

Царя перенесли в его покои, где причастили и соборовали. Я незаметно вернулся в свои покои, где меня встретила встревоженная супруга. Весть о том, что к царю вызвали священника, облетела трёхэтажный дворец, мгновенно.

Пришлось рассказывать и пересказывать, как так случилось, сначала жене, потом её сестре Марфе, потом сыну Алексею, потом царице Марии. Все они были встревожены и от многократного повторения мной рассказа, моя жена возбуждалась всё больше и больше и вдруг тоже потеряла сознание.

— Да, что ж за напасть такая, — подумал я, испугавшись за жену, и самолично побежал за лекарем, которого застал в царской опочивальне.

— Дуняше плохо, — крикнул я и, схватив Гадена за руку, повлёк его за собой, благо, что это всё происходило на одном этаже. Однако Гаден руку вырвал и скомандовал другому лекарю, которого я сначала не приметил:

— Йохан, отправляйтесь, пожалуйста, в палаты царевны Евдокии.

Густо намазанное пудрой лицо неизвестного мне лекаря поскучнело, но он, взяв сумку с инструментами, прошёл мемо меня и вышел из примыкающей к царской опочивальне комнаты.

— Кто это? — спросил я очень тихо.

Гаден скривился.

— Приехал тут недавно… Лейб-медик короля Швеции Карла Густава. Все в Московию прутся. Слишком много царь Алексей платит медиусам… Йохан Костер фон Розенбурх[1]… Самочинно прибыл в Московию, без охранительных грамот, да ещё и со всем семейством и с прислугой. Да государь, не подумавши, отдал ему должность архиятера, то есть главы медицинской службы. Хорошо хоть меня не ввёл к нему в подчинение. Такие уже новшества пытается ввести, что не знаю, как он у Шведского короля служил. Но ничего, скоро приедет Блюментрост, он всех на чистую воду выведет. Да! Лигарид тут воду во всём мутит, даже в медицине. А в Немецкой слободе распри.

— Как у вас тут всё запущено, — пробормотал озабоченно я.

Я читал когда-то давно, в другой жизни, что врачей-иностранцев на службе при дворе хватало. Но самое главное, среди них были и шарлатаны, прекрасно понимающие, что новый врач быстро выведет их на чистую воду и лишит работы, а то и жизни — русские цари всегда были скоры на расправу, а потому шарлатаны сделали все, чтобы оболгать новичка при дворе.

Установленный порядок приглашения и приема на службу иноземных докторов с представлением рекомендательных писем, а иногда и проведением профессиональных экзаменов, призван был закрыть в Россию дорогу неучам и шарлатанам, особенно для службы при царском дворе. Поэтому служившие в Аптекарском приказе придворные доктора в большинстве случаев были профессионалами высокой квалификации, имевшие у себя на родине хорошую репутацию.

Именно они составляли основу приказа, поскольку были обязаны следить за здоровьем царя, лишь в необходимых случаях привлекая к лечению лекарей и аптекарей. В период правления первых царей из династии Романовых в разное время в Аптекарском приказе служило около двадцати докторов из разных стран.

В царствование Алексея Михайловича из-за границы было приглашено десять докторов. В конце пятидесятых — начале шестидесятых годов «ближним» доктором был австриец или, как тогда говорили, «выходец из цасарской земли» Андреас Энгельгардт. Он занимался не только медициной, но и написанием для царя естественнонаучных трактатов, толкованием астрологических прогнозов и гороскопов. Но к тысяча шестьсот шестьдесят пятому году Энгельгардт оказался в немилости, поскольку имел неосторожность заявить, что «царь такой же человек, как другие, и исцеление должно прийти от Бога, а от него зависит лишь применение того или иного лекарства».

Хотя русскому человеку было свойственна вера в Божественное Проведение, однако иноземцев постоянно подозревали в попытках утаить свои истинные знания, в не-желании лечить по-настоящему. Царская немилость должно была привести «немца» в чувство и побудить к эффективному врачеванию. Но Энгельгардт обиделся и в тысяча шестьсот шестьдесят шестом году уехал из Москвы, приняв предложение Бранденбургского курфюрста.

В своей опале Энгельгардт не без оснований винил коллег. Жизнь при царском дворе не обходилась без интриг среди придворных, в том числе и среди придворных докторов. Место ближнего доктора вскоре занял англичанин Сэмюель Коллинз. Он прожил в России с тысяча шестьсот шестидесятого по тысяча шестьсот шестьдесят седьмой год и пользовался большим авторитетом.

Коллинз, помимо врачевания, переводил Алексею Михайловичу присылавшиеся из Англии газеты, а во время поездок в Лондон выполнял дипломатические и торговые поручения. В тысяча шестьсот шестьдесят четвёртом году Коллинзом было написано на латинском языке «рассуждение» по медицинской астрологии, переведенное на русский язык дьяком Посольского приказа Голосовым.

В этом труде Коллинз объявляет себя сторонником врачебной астрологии и «философии», понимаемой им как наука, объединяющая знания о природе в её естественно-научном и богословском аспектах. В трактате рассказывается о способах лечения различных народов, даётся астрологическое определение дат, благоприятных для кровопускания. Он вел большую переписку с известным физиком Робертом Бойлем, сообщая ему свои наблюдения и впечатления о России.

В этот же период были предприняты попытки организовать обучение за границей уроженцев России. Правда, в основном, это были дети служивших в Москве иностранцев. Первым из них был Валентин Бильс, сын придворного доктора, отправленный в тысяча шестьсот двадцать пятом году на учебу за казенный счет. В тысяча шестьсот сорок втором году он возвратился с дипломом Лейденского университета и был принят в Аптекарский приказ. Но через два года В. Бильс-младший был по неизвестным причинам отставлен от службы.

В тысяча шестьсот пятьдесят девятом году был направлен на учебу племянник доктора Грамана Михаил Граман. Через восемь лет он вернулся в Россию с докторским дипломом и десять лет служил в Аптекарском приказе. Посланный за границу в тысяча шестьсот шестьдесят первом году сын купца Томаса Келлермана Андрей Келлерман уже шесть лет изучал медицинскую науку в университетах Лейпцига, Лейдена и теперь, как я знал, собирался перебраться в Оксфорд.

— Не слишком ли много здесь, в Москве, собралось медиков? — спросил я, тут же вспоминая и про лекарей из Польши и Персии.

— Много — не мало, Степан Тимофеевич, — проговорил Гаден. — Мы часто собираем консилиумы. Одна голова хорошо, а чем больше голов, тем лучше.

— Больше-то оно, конечно, — хорошо для того, чтобы книжки писать, как многие лекари и занимаются, а для лечения государя что, все эти ваши консилиумы придумали? — спросил я. — Где результат ваших изысканий? Вот он — результат!

Я ткнул пальцем на дверь, ведущую в царскую спальню, где «врачевал царскую душу» священник.

— Я, вообще-то, всего лишь поддоктор! — с вызовом сказал Гаден.

— А кто теперь царский доктор? — удивился я.

— Был Сэмюель Коллинз, но его государь отпустил домой. Вот меня и приставили к царским палатам.

— А поставили, значит ты и отвечаешь за здоровье и жизнь государя.

— Артамон Матвеев противится. Блюментроста выписал из Саксонии. Говорит, он защитил диссертацию по скорбуту[2].

Я знал, что так в это время называли цингу и в, своё время, как болеющий морем, интересовался про цингу, и знал, что эта болезнь возникает исключительно из-за острой нехватки витамина «Цэ». А этот витамин отвечает в организме за синтез коллагена — белка, который выступает материалом для соединительных тканей (кожа, кости, хрящи и так далее) и делает их прочными. Если аскорбиновой кислоты недостаточно, процесс синтеза коллагена дает сбой — белок получается менее «качественным» и не может в полной мере поддерживать соединительные ткани в крепком состоянии. Но все это было неизвестно вплоть до тридцатых годов прошлого века. А мне было понятно, что и болезнь ног у царя Михаила, и костно-мышечный недуг царя Алексея — плод цинги.

Подумал об этом и удивился, что медицинские консилиумы всё-таки позволили лекарям прийти к правильному выводу о первопричинах царского недуга.

— Надо заваривать чай из молодых побегов ели, — сказал я. — Мы на море и в походах так и делаем. Знаешь, что такое ель, лекарь?

— Знаю. Но что нужно пить чай из её иголок, слышу в первый раз. Буду давать.

— Как бы уже поздно не было, — вздохнув, сказал я. — Ладно, пойду к жене. Как там она? Что за лекарь?

Гаден с пренебрежением скривился и махнул рукой. Я резко взволновался и бегом поспешил на «свою» половину дворца. Там я увидел, что мою жену так и не привели в чувство. Лекарь чем-то тёр ей виски, уши и хотел уже пускать кровь, когда я вовремя его остановил окриком.

Открыв шкатулку со средствами первой необходимости, я достал склянку и вату. Мокнул вату в раскрытый бутылёк, и сунул её под нос царевне. Та, морщась от едкого запаха и замахав руками, быстро вернулась в чувства. Лекарь изумлённо помахал ладонью, подгоняя воздух к себе.

— Что это за вещество? — спросил Йохан Костер, вдруг напрягшись.

— Нушадир! Знаете такой? По-арабски это означает «вдыхать» или «нюхать». Он бодрит голову и прочищает мысли.

— И откуда он у вас?

— Из Персии. Там его гонят из сажи печей, которые топятся верблюжьим пометом.

Лекарь явно возбудился и забыл, что его инструменты, приготовленные для кровопускания, лежат на одном из стульев и своим видом смущают женщин, готовых только от их зловещего вида упасть в обморок.

— Э-э-э… Нельзя ли его купить? — спросил лекарь.

— Вы бы инструменты убрали, господин Костер, сказал я.

Лекарь бросил взгляд на инструменты, на сторонящихся их царицу и её детей.

— Ах, да-да… Прошу прощения. Вы так лихо привели в чувство супругу, что я не могу прийти в себя.

Он собрал «орудия пыток» в кожаный саквояж, даже не удосужившись их упаковать в стерильный пакет, и я понял, чем займусь на досуге, если царь выживет.

* * *

[1] Иван Андреев Кустериус.

[2] Скорбут — так называли цингу.

Глава 24

На следующее утро правая половина царского дворца гудела, как растревоженный пчелиный улей. Ещё вчера вечером я приказал затворить и закрыть замки всех, выходящих на центральную лестницу, дверей и посоветовал жене позвать на «нашу половину» её братьев и сестёр вместе с мамками и няньками. Они согласились и разместились на втором этаже, а я, наконец-то, хоть и впопыхах, но успел-таки рассмотреть и подержать на руках сына, буквально вырвав его из рук, проходившей мимо меня его кормилицы.

Розовое личико моего первенца, с серо-голубыми кукольными «глазищами», поразило меня разумностью взгляда и милой улыбкой. Моему сыну было уже почти пять месяцев и я, походе, ему понравился. Сначала я испытал приступ спонтанного веселья, и восторга, заполнившего грудь, потом сердце моё затрепетало, словно в него попала стрела, и по телу разлилось приятное тепло. Так, наверное говорят про «стрелу Амура», — подумал я и Ивана Степановича у меня отобрали.

Кстати, по документам я — Стефан, а не Степан. А на персидском имя моё пишется ещё и как Исфахан, как и название столицы Персии. «Спахан» — в переводе с древне-персидского — «армия». Вообще-то, этот город когда-то назывался «Аспадана», что означает «место сбора армии». Интересно, да? Просто и понятно.

Глядя в окно на то, как к дворцу съезжаются санные повозки, я только теперь до конца понял, что сейчас может произойти. Царь на утро двадцатого ноября тясяча шестьсот шестьдесят седьмого года говорить и шевелиться кое как мог, но управлять государством — вряд ли. Как символ власти он ещё мог «использоваться», но как полноценный, принимающий судьбоносные решения, — навряд ли.

К утру в царских палатах скопилось десять человек лекарей и

Теперь, дежуря возле окна, я видел как приехал Фёдор Михайлович Ртищев, царский ближний постельничий Кремлёвского дворца, и воспитатель царевича Алексея. Следом прибыл Никита Иванович Одоевский, — ближний боярин, воевода, дипломат, влиятельный член правительства, сыгравший важную роль в «свержении» патриарха Никона.

Афанасий Ордин-Нащокин, — глава Посольского приказа, и Хитрово Богдан Матвеевич, -наверное самый ближний теперь к царю боярин, приехали вместе в парной санной коляске, заряжённой парой лошадей.

Всех прибывающих встречал приехавший ещё с вечера Матвеев Артамон Сергеевич, ближник и друг Алексея Михайловича, взятый во дворец в тридцать восьмом году, когда ему исполнилось тринадцать лет. Матвеев к теперешнему сорокадвухлетему возрасту так и не получил «приличного звания» или должности, находясь до сих пор в непонятном статусе «стрелецкого головы». Однако Матвеев играл роль царского «гласа» и сильно влиял на мнение Алексея Михайловича. Артамон слыл «западником» и всячески способствовал приживлению в Москве всех новшеств. Вплоть до протестантизма.

Мы вчера с Матвеевым разговаривали сначала с Алексеем Михайловичем, который приказал Матвееву позвать на разговор меня, а потом и один на один. Долго разговаривали. В основном, говорил Матвеев, рассказывая, про взаимоотношения в боярской думе. Об этом попросил Аотамона государь, сказав: 'введи Степана Тимофеевича в курс всех дел. Вместе будете рулить, пока я хвораю.

С Матвеевым мы были знакомы с тех пор, как меня поставили управлять Измайловским островом. И о нём у меня сложилось весьма благоприятное мнение. Матвеев был спокоен, тих, осторожен в высказываниях и никогда не злоупотреблял дружбой с царём. А дружба у них была крепкой. Сближение в детстве перешло в прочную дружбу. По вступлении Алексея Михайловича на престол, Матвеев начинает получать ответственные поручения. Порой даже я не знал, какие. Алексей Михайлович, при всей его мягкости, следует заметить, был весьма скрытным человеком.

Матвеев видел в присоединении Малороссии к Москве народное историческое дело, «прицепление, как он выражался, ветви к приличному корени», и в этом нашел полное сочувствие себя со стороны царя Алексея. Отсюда — его мягкость и терпеливость в сношениях с представителями Малороссии, стремление опереться там на народные массы, — свойства, снискавшие ему широкую популярность на Украине, где его прямо называли «добродеем и батькой»[1].

В вопросе присоединения Малороссии к Московии наши с Матвеевым мнения расходились, но спорить с ним и с царём я посчитал неразумным.

Илья Данилович Милославский — отец царской жены и князь Юрий Алексеевич Долгоруков, тоже находились во дворце с вечера, но ни со мной, ни с Матвеевым не общались. Они закрылись в старом царском тереме, и с вечера принимали своих гостей. Как мне потом доложили, к ним вчера приехали Пётр Салтыков и Яков Черкасский.

Съезд важных персон меня сильно тревожил. Всё, что происходило мне сильно не нравилось. Я не хотел и не планировал захватывать власть, опираясь на своё мнимое родство с Василием Шуйским, пробывшим царём, кстати, всего четыре года. Да и захватившим власть с помощью доверившихся ему бояр.

Дело в том, что я не чувствовал в себе силы воли и управленческого дара. Мне-то с моей Ахтубой было тяжело справится и со всей своей торговой империей. Самому приходилось мотаться по Волге туда-сюда. А так руководить — не правильно. Меня уже сейчас тошнило от осознания, что и следующий год я буду ездить туда-сюда и проверять бухгалтерские и складские книги.

Правильный руководитель делегирует полномочия менеджерам, но в своё время я насмотрелся на них, приходивших не управлять, а воровать. Миллиардами воровали наймиты. Как, собственно, и здесь. Читал я про родственников жены Алексея Михайловича Милославской Марии. Страшно представить, как они обогащались… Короче, не видел я себя на Российском троне ибо считал себя бездарным управленцем.

Правда, были уже у меня «менеджеры высшего и среднего» из числа сельских управляющих. Но ведь не ставить же их на управление государством? А Дипломатия? Хотя эти процессы как-то же идут? И не думаю, что Алексей Михайлович сильно в них разбирается и вмешивается. Там тоже все послы продажные. Да и какая там политика? Хотя, в Польше, вон, оппозицию поддерживаем, из Турции сообщения от агентов поступают регулярно. С налогами тоже можно кое что придумать…

Так я стоял, смотрел на то и дело приезжающие повозки, и размышляя, всё больше склонялся к тому, чтобы собрать монатки и умчаться в даль снежную. Только было жалко жену с сыном. Мало ли, как тут всё обернётся? Я, конечно, ещё вчера собрал своих казаков вокруг и в Измайлово. Даже во дворце расставил охрану из моих «орлов», но их всего здесь было пятьсот сабель. Остальные, какого-то беса Алексей Михайлович оставил зимовать в Коломне. Видимо испытывал меня тогда царь: «оставлю или не оставлю ему аж две тысячи сабель?»

До Коломны всего девяносто вёрст по хорошей санной дороге, а это максимум пять дней пути туда и обратно. Неделю в Измайловской крепости мы должны высидеть. Это, ежели что… Но, по опыту прошлых думских сидений над каким-либо вопросом, пассивное состояние дела из-за споров может длится месяцами. Так, что… Э-э-э-х… Быть или не быть? Брать или не брать? А если брать, то не сейчас же, когда царь ещё при памяти, хотя и не в здравом уме, а тогда, когда станет понятно, что править страной он не может.

Алёшку государь этим летом, после его тринадцатилетия, представил и народу на Красной площади, и боярам, как своего наследника и, вроде, как получил от них одобрение. Завелась на Руси такая форма престолонаследия. Собором тысяча шестьсот тринадцатого года сын царя Михаила Фёдоровича определялся, как автоматический наследик, а вот внуки уже должны были согласовываться с народом. Вот такая хрень… Да-а-а…

Поэтому, если помрёт Алексей Михайлович, то не факт, что Алексея Алексеевича вознесут на престол. Вот сейчас об этом и станет спорить думская братия.

Но, с третьей стороны, князья Шуйские считались первыми наследниками Русского престола после Рюриковичей. Они были ближайшими родственниками потомков основателя Древнерусского государства и происходили от суздальских князей. 1

После смерти последнего царя-Рюриковича — Фёдора Иоанновича — наследовать ему должен был, по закону, старший на тот момент представитель князей Шуйских — Василий Иванович. Но царь Фёдор Иоаннович этот закон нарушил — завещал трон своему шурину Борису Фёдоровичу Годунову.

Таким образом, и Михаил Фёдорович и Алексей Михайлович Романовы опасались потомков Шуйских как потенциальных конкурентов в борьбе за власть, так как они имели законные права на Русский престол. И выбрали Шуйского царём не просто так, а по праву.

— И вот теперь я тут стою такой, с документами, а они обсуждают, кого поставить на трон. А я, такой, захожу и документы на стол, бац! Прошу иметь их ввиду! Это же будет полный, э-э-э… Ну, вы поняли!

Стекло было прозрачным и холодным. Я прижимался к нему лбом и за своими мыслями, не заметил, как все повозки разъехались и двор опустел. Я мог пойти на заседание думы, но что я там не видел?

Государь сегодня выглядел лучше чем вчера. Он полусидел, полулежал на своей постеле точно так же, как и Михаил Фёдорович, когда я увидел царя впервые. Только Алексей Михайлович совсем не мог шевелить ни левой рукой, ни левой ногой. И говорил так, что его было трудно понять.

Мы проговорили с ним немного. В основном он общался с детьми, которые плакали вокруг него, как соколята, вокруг раненого сокола. Почему-то пришло именно такое сравнение. Наверное потому, что Алексей очень любил соколиную охоту и иногда повторяя птичьи движения, очень походил на своих любимцев. И детишки любили играть в соколиную охоту, имитируя действия взрослых и повадки птиц. Меня, откровенно говоря, такие игры коробили. Мне вспоминалась Гоголевская «Майская ночь», где русалки играли в ворона, а у ведьмы, когда она ловила русалок, появлялись когти. Мне всегда казалось, что у водящего или водящей тоже вылезут когти, когда придётся хватать «добычу». Но царским детям такие игры нравились.

С утра пораньше я достал из тайника весь «пакет» документов и уложил их в свою сумку. Также собрал и другие нужные мне вещи, если придётся «рвать когти». Приказал приготовить лошадей, повозки, фураж, вооружение и всё другое, необходимое для дальней поездки, в том числе и женские, и детские вещи. Я не знал, как сложится этот день, хотя ещё с вечера позаботился о нашей безопасности.

Мы вчера долго сидели с Пушкиным и пили, но только после того, как подняли весь гарнизон в ружьё, поставили дозорных на стены проверили порох в пороховницах и ягоды, э-э-э… Ну, вы поняли. Да-а-а… Допились мы вчера до того, что я стал называть воеводу Александр Сергеевич и просил прочитать стихи. Честное слово! Я давно так не напивался. Ну, так повод то был огого какой. ТО ли за здравие, то ли за упокой… Я постоянно путался, то провозглашая какому-то «Ивану Михайловичу — самодержцу» здравницы, то сетуя, что Алексей Михайлович умирает.

Утром я проснулся в поганейшем настроении. Хорошо, что моя жёнушка ночевала с маменькой и не видела каким я вернулся и что вытворял ночью, никак не находя себе места от вездесущих вертолётов. В конце концов я уснул на глазурованной плитке ванной комнаты, правда подстелив на холодный кафель прикроватный коврик.

В дверь стукнули и охраняющий мои палаты изнутри казак спросил:

— Кто?

— Тут Артамон Матвеев к атаману.

— Впусти, — сказал я.

— Пошли скорее, — ворвавшись позвал Артамон. — Его величество позвал бояр, хочет, чтобы они присягнули Алексею Алексеевичу. Он составил завещание и назначил наследником сына. Тебя приказал позвать, чтобы и ты присягнул.

— Вот он момент истины, — подумал я, машинально касаясь спрятанных во внутренний карман документов.

— Пошли, — кивнул я и позвал за собой своего полковника-тысяцкого кабардинского князя Михаила Яковлевича Черкасского, восемнадцатилетнего сына крупного полководца князя Якова Куденетовича Черкасского, потомка Темрюка Илдаровича. Михаил присягнул мне, когда мы поженились с Дуняшей и когда узнал, что я освободил Кабарду от протурецких шаек и держу над ней контроль с помощью десятитысячной армии. Я пообещал ему назначить его командующим одной из армий, если он отучится в военной академии сдаст «генеральский минимум».

Честно говоря у меня категорически не хватало командиров и я очень нуждался в потомственных военных. Он был мои первым высокородным служащим и я гордился таким «приобретением». Поэтому сейчас взял его на очень значимую в его жизни церемонию. По глазам Михаила я понял, что он полон восторга и осознания значимости момента. А мне он был нужен, чтобы меня сразу не зарубили, потому, что все черкасские князья имели право носить родовое оружие — кинжалы.

В царской опочивальне от народа было не протолкнуться. Рында обозначил наше прибытие, назвав наши имена. Патриарх Иосаф зачем-то воскликнул: «Алилуя!» и замолк. Образовалась почти абсолютная тишина, прерываемая коллективным сопением, и шуршанием одежд.

— Что хочу сказать, вам, думные бояре и великие государевы люди. Следующего удара я могу и не пережить, а потому хочу, чтобы вы все принесли клятву верности моему сыну Алёшеньке.

Алёшенька стоял находился тут же рядом с постелью отца почему-то стоя на коленях и то и дело крестился, шепча одними губами какую-то молитву. Его колени упирались в вышитую орлами подушку, на которую обычно становился коленями царь.

Обведя всех присутствующих суровым взглядом, царь высмотрел Милославского и тот шагнул к внуку и, тоже упав на колени, поцеловал ему руку.

— Зачем Алексею на коленях стоять? — подумал я.

— Ты, — сказал царь ткнув в кого-то пальцем правой руки.

Афанасий Ордин-Нащокин вышел и повторил процедуру. Следом принесли клятву верности Хитрово Богдан Матвеевич, Юрий Алексеевич Долгоруков и все остальные дворяне и бояре, находившиеся в комнате. Когда Матвеев шагнул вперёд и проделал процедуру дачи клятвы, поцеловал крест в руках царевича Алексея, я понял, что пришла моя очередь и снова тронул край черкески, за которым сразу имелся злосчастный карман, притягивающий мою руку. Царь увидел моё движение и сощурился.

— Теперь ты, Ффефан!

Он ткнул в мою сторону пальцем и мне показалось, что острый, отчего-то вдруг пожелтевший, ноготь царя проткнёт черкеску и проткнёт мои документы. Я шагнул вперёд и вытащил пакет из-за пазухи. Глаза Алексея Михайловича округлились, он задёргался, оторвал спину от подушки и снова упал на неё, но уже без дыхания. Почему-то сразу было понятно, что он умер.

* * *

[1] В. О. Ключевский об Артамоне Матвееве.

Глава 25

— Вот беда-то, — сказал кто-то. — Ближнюю думу-то привёл к крёстному целованию, а остальную?

— Преставился государь, что ли? — вопросил другой голос, откуда-то из дальнего угла небольшой, в общем-то, комнаты.

— Лекаря зовите! — крикнул кто-то третий.

— Да, какой тут лекарь? — тихо проговорил Матвеев, однако крикнул. — Лекаря!

Быстро вошёл Гаден и, оттолкнув меня плечом, протиснулся к постели, взял руку, потрогал у тела пульс, потом прикоснулся к чужой шее, вдохнул-выдохнул и по-лютерански, слева на право, перекрестился.

— Преставился государь, — доложил он.

Алёшка, до этого испуганно смотревший на отца снизу вверх, свернув голову налево, вскочил с колен и кинулся от кровати ко мне, как к ближайшему, стоявшему перед ним, человеку, наверное. Мне пришлось поймать его одной левой рукой. В правой я держал злополучный конверт с документами, который я хотел просто отдать царю. Просто отдать! Алексей, дрожащий телом и ногами, как новорожденный телёнок, приник ко мне и спрятал лицо у меня на груди.

Мы не были с Алексеем близки. Я в последние годы отсутствовал. Но он был очень близок с Дуняшей, фактически ставшей ему второй матерью, так как души в нём не чаяла и нянчилась с детства. А после нашей свадьбы он отчего-то проникся тёплыми чувствами ко мне, вспомнив, наверное, как я играл с ним.

Его тогда, пятилетнего малыша, только-только вывели с женской половины на мужскую. В честь такого дня я подарил ему его первый трёхколёсный педальный велосипед на мягких гутаперчевых покрышках. Алексей и вспомнил этот случай во время нашей с Евдокией свадьбы, рассказав, что тогда почувствовал.

Потом я передавал ему и маленький двухколёсный велосипед без педалей, и «двухколёсное чудо» побольше, на цепной передаче и задними тормозами. Я сам любил кататься на велосипедах, удивляя крестьян и казаков. Правда казаки потом сами катались, становясь в длиннющую очередь. Хе-хе…

Неожиданно для меня Алексей, когда я вчера приехал в Измайлово после полугодового отсутствия, встретил меня одним из первых и тут же кинулся на шею. Потом покраснел, как девушка и испуганно отпрянул от меня, но я снова притянул его и погладил по волосам, а потом крепко пожал ему руку.

Потом, вечером, когда стало ясно, что государь прежним не станет, Алексей спросил:

— Ты поможешь мне править?

Я тогда немного опешил, но вида не подал. Привык уже держать невозмутимое лицо, что бы ни случилось. Покер фэйс, мать его…

— Почему я? — спросил я.

— Я тебе верю, — сказал Алексей. — И отец говорил, что ты — единственный, кому на Руси можно верить, потому что ты ничего не просишь, а сам даёшь. Ты же вон сколько золота в казну принёс. Отец говорил… И города поставил. За свои деньги крестьян перевёз…

— А знаешь, почему я за свои деньги крестьян перевёз? — спросил я.

— Почему?

— Да, потому, что не хочу, чтобы они тут бездарно сгинули, или ущли куда-нибудь в тридевятое царство, три десятое государство. Ты знаешь, что скоро здесь людей на кострах жечь будут? Твоих, между прочим, людей, тех, кто тебе доход приносит. А их жечь и вешать станут за веру в Христа. Католиков и лютеран не будут жечь, четвертовать и вешать, а православных, крестящихся двоеперстно — станут изничтожать, как моль. Церковники — церковников убивать станут. Знаешь о том?

— Нет, — наследник покрутил головой, а я вздохнул. Не собирался я вчера оставаться в Москве.

— Ты поможешь мне править? — спросил ещё раз Алексей. — Отец ведь не сможет, правда?

— Не знаю, — пожал плечами я. — Всё в руках Господа.

— Ты так и не ответил.

Я посмотрел на Алексея.

— У тебя так много помощников. И дед, и Паисий Лигарид, и Семеон Полоцкий[1]…Тебе мало? У деда твоего Милославского столько слуг, они любое дело загубят. Ой, прости Алексей Алексеевич, перепутал. Любое дело заладят.

Алексей, сначала вскинувший в недоумении брови, рассмеялся, было, моей шутке. Но вдруг нахмурился.

— Ты не жалеешь[2] меня? — спросил наследник, нахмурившись.

— Жалею, но не понимаю, чем могу быть тебе полезен? В Посольских делах я ничего не смыслю, в казённых тоже, в оружном, осадном… Да ни в каком деле я не знаток.

— Врёшь. На Волге порядок навёл? На Ахтубе и на Кавказе городки поставил и от воров границы уберёг.

— Ты-то откуда всё знаешь? — удивился я.

— Отец рассказывал. Он мне много про тебя рассказывал. И всегда говорил, что с тобой я не пропаду.

— Вот ведь! — удивился я и проговорил. — Чем смогу, тем помогу. Но лучше меня не возле себя держать, а дать мне свободу действий. Нам теперь Кавказ крепить надо и от турок защищаться. Крымских хан ведь до сих пор считает себя наследником Золотой Орды. Так и требует, чтобы Русь продолжала дань платить! И ведь заплатим, если не порвём турок в клочья и не заберём Константинополь! Вот к чему надо стремиться! Но не торопясь, а постепенно накапливая силы.

* * *

Вот и сейчас, в спальне Алексея Михайловича, я услышал от наследника всё те же слова:

— Поможешь мне править?

— Помогу, — шепнул я. — Сейчас, главное не облажаться. Ступай в угол к окну, Алёша. Михаил, клич охрану! Я с наследником останусь.

Алексей шагнул к стене с окном, я вслед за ним, но сделал чуть шире шаг и достиг подоконника чуть раньше. Рядом с окном стоял большой сундук, в котором, я знал, государь хранил документы и ценные, нравившиеся ему самому, подарки. Быстро приоткрыв сундук, я вынул из него кинжал с богато отделанной рукоятью в дорогих ножнах, закрыл и посадил на сундук Алексея.

— Миша, оружие моё передай и всех лишних из палаты вон.

Черкасский выглянул за дверь и скомандовал:

— Все сюда!

В царскую опочивальню быстро втекли десятеро казаков кавказской национальности.

— Уважаемые гости, прошу покинуть помещение! — громким голосом произнёс я. — Илья Данилович, вы же знаете, что нужно делать?

— Мстиславский кивнул.

— Приступайте, а мы тут посторожим.

— Ты про завещание знаешь? — спросил дед наследника.

Я отрицательно покрутил головой.

— Ты в регентском совете при Алё… Алексее Алексеевиче.

— Ещё надо дожить до этого, — буркнул я. — Как бы смута не началась.

Я подозвал Милославского рукой и шепнул.

— Москву я не смогу удержать казаками, но Измайлово мы удержим. Через дней десять мои казаки придут. И эти дни нам бы как-то продержаться.

— Москву жалко, — скривился Милославский. — Спалят ведь!

— Стрельцов не поднимали вчера? — спросил я.

— Да, когда? Кто знал?

Я посмотрел на Милославского с укоризной, но улыбнулся.

— Ничего! Защитимся!

— Может в Кремль твоих казаков послать?

Я покрутил головой.

— Кремль и Москву отстроим сызнова, а наследника потеряем, что делать станем?

— И то верно.

— Сейчас надо с новым царём решать.

— Боярская дума здесь не собирётся.

— Собиралась же ранее в Думской башне на втором ярусе.

— То, когда Алексей Михайлович был жив. По его просьбе. Теперь не пойдёт в Измайлово. Побоится, что запрут здесь в крепости.

— Я бы и этих запер, — сказал я кривясь. — Начнут же теперь смуту налаживать.

— Не ошибся в тебе царь-государь Алексей Михайлович, царство ему небесное. Так и сказал однажды: ежели что случится со мной, за его казаками как за каменной стеной будете. Так ведь, Алёша? При тебе разговор был. Когда завещание писал, говорил.

— Было такое, — подтвердил Алексей.

— Давно было? — спросил я.

— А когда тебя письмом вызывал. Месяца два назад.

— Где завещание-то? — я посмотрел на Милославского.

— Их три бумаги. Одна у меня, одна в сём сундуке, одна у патриарха. Он в слухачах был, присутствовал, значит, при написании и руку свою ко всем трём бумагам приложил.

— Поднимутся смутьяны, нет? Как думаешь, княже? Думаю, что поднимутся. Шереметевы давно мутят. Ещё Борис Иванович Морозов их сдерживал, а как его не стало, так они снова головы подняли, да языки распустили. Не давал Тишайший те языки укоротить вместе с головами, вот и хлебнём сполна сейчас смуты.

— Шереметьевы, говоришь. Мы с Петром, вроде, дружны были. Где он сейчас?

— Э-э-э… Так, в Киеве на воеводстве, — сообщил Милославский.

Я с недоумением посмотрел на говорившего.

— А как он может участвовать в смуте? — спросил.

— Так, я и не говорю про Петра Васильевича. Зять у него есть Лев Александрович Шляков-Чешский. За его сестрой Марфой Васильевной в жёнах. Вот этот все дела Петьки Шереметьева, пока его нет, и крутит.

— Это тот, кого на Соловки ссылали? — спросил я, вспомнив, историю авантюриста, который в тысяча шестьсот сорок втором году выехал в Россию с рекомендацией датского короля и представлялся выходцем из богемских магнатов Шлаковых. В Голштинии и Дании он обманным путем получил проезжую и рекомендательную грамоты к царю Михаилу Феодоровичу. «Явившись в Голштинию и Данию, названный искатель приключений выдал себя там членом знатного в Чехии графского рода Шлик и до того правдоподобно изобразил свои бедствия от гонения, воздвигнутого на него католиками за его лютеранское вероисповедание, что оба государя, голштинский и датский, приняли в нем живое участие».

В России он был представлен царю второго декабря тысяча шестьсот сорок второго года в качестве посла датского короля Христиана IV. В своих письмах к царю Михаилу Федоровичу иноземец говорил о знании военного дела, французского, немецкого, латинского, испанского, чешского, польского и итальянского языков. Он был записан на службу, получал богатые подарки и жалованье.

После принятия православия, новокрещенный женился на племяннице видного государственного деятеля боярина Федора Ивановича Шереметева Марфе Васильевне Шереметевой, получив разрешение именоваться князем Львом Александровичем Шлаковским. В Москве у него появился дом в Китай-городе, где находился бывший Печатный двор. Он жил на широкую ногу, давал роскошные пиры, приводившие в изумление иностранцев и русских.

Однако позже открылось, что под титулованным именем скрывался слуга польского графа Каспера фон Денгофа. Несмотря на разоблачение, самозванец сохранил княжеское достоинство, месячное жалованье, а в его доме часто останавливались иностранные послы. Новоявленного князя нельзя было выдворить из России, поскольку новокрещеный, женатый на православной, не мог покидать пределов страны.

Я, хоть и не лез в политику и государственное управление, понимая, что мне там не место, обстановкой «вокруг» российского трона интересовался, имея подспудное[3] к нему влечение. А значит, интересовался и людьми, приближенными к государственной власти, оным мероприятиям или стремящимися как-то воздействовать на ситуацию извне.

У меня за эти годы собралось множество тетрадей с записями о таких людях, сведения о которых я черпал, в основном, из сплетен и слухов, распространяемых воеводами и купцами. А ранее — из подслушанных разговоров царя с вельможами. Да и Алексей делился со мной своими мыслями. Это, кстати, он мне рассказал о сосланном его отцом на Соловки, хитроване.

Алексей спрашивал у меня мнения о нём. Я, поняв интерес вновь избранного царя к данной персоне, не стал отговаривать. Сказал, что если Матиас в чём-то может быть полезен, его стоит использовать по назначению.

Мне сразу не понравилась история с рекомендацией датского короля Христиана IV и прикрытый «посольской крышей». Это сразу напомнило мне, как в наше время работники посольств, практически официально, выполняют функции резидентов разведывательных сетей.

— Тут вот ещё, что…

Милославский потупил взор.

— По Москве слухи пошли, э-э-э, что Феодосия Морозова сына от Алексея Михайловича родила.

— От какого Алексея Михайловича? От этого?

Я посмотрел на тело только что усопшего царя, лежащее на рядом стоящей кровати. Милославский молча и обречённо кивнул, а я вдруг вспомнил эпизод из фильма «Иван Васильевич…», когда артист Куравлёв в роли «князя Милославского», спрашивает у «дьяка посольского приказа Фёдора», показывая на «Грозного»: «Этот?», а Фёдор кивает.

— Бред какой-то! — подумал я, чувствуя, что у меня начинает кружиться голова. Давно со мной такого не было.

— И это правда? — спросил я.

— Бог знает, — произнёс Милославский, пряча глаза, и я понял, что — правда.

— Охренеть, как тут у вас всё запущено, — только и смог проговорить я.

— Хуже другое, — вздохнул Милославский. — Есть запись, в которой Алексей Михайлович признал Ивана сыном.

— Е*анутся! — вырвалось у меня и я посмотрел на Алексея. — Ты знал?

Тот кивнул.

— Это пи*дец! — прошептал я.

— Но отец в завещании отказывает Ивану. Меня называет наследником.

— В завещании⁈ — удивился я ещё больше, хватаясь за голову. — Тебя называет, а ему отказывает?

— Э-э-э… Там, — Милославский указал пальцем на сундук. — две бумаги с завещаниями. Одна на Алексея, другая на Ивана.

— Может мне и свои бумаги показать? — подумал я. — Раз уж началась такая «пьянка». Фестиваль наследников русского престола, млять.

Я машинально посмотрел на пакет.

— Что это? — заметил мой взгляд Милославский.

— Пока ничто, — ответил и засунул пакет обратно во внутренний карман черкески. — Значит, от Морозовой тоже может быть угроза?

— Там вокруг неё и наследства Бориса Ивановича столько народу крутится, что можно сказать, у неё возник свой двор. На её подворье в Кремле вчера собрались многие противники Никоновских реформ.

— Это то подворье, которое прежде Бориса Ивановича Морозова было? Возле Чудова монастыря?

— Так! Послать бы туда твоих казаков. Оттуда будет главная угроза, сердцем чую.

Я поморщился.

— Так! Хватит, пока, плодить сущности! Давай, Илья Данилович, делать каждый своё дело! Твоя задача решить вопрос о престолонаследии, а я охраняю наследника престола.

— Давай, Степан Тимофеевич, давай!

Милославский подхватил длинные полы своего богато украшенного кафтана и заспешил на выход.

Усопшего уже перекладывали на носилки для переноски в мыльню для специальных процедур осмотра консилиумом докторов, омовением и одеванием. Я помню, что делали с телом царя Михаила Фёдоровича. Тогда в сорок пятом году, Алексею было шестнадцать, а мне пятнадцать. Ему, видимо, было интересно и, одновременно, боязно глядеть на тело отца, и он буквально затащил меня в царскую мыльню, где обрабатывали усопшего.

Нас, правда, вскоре прогнали. Да мне и не нравилось смотреть на сие действо. Но мы дождались, как тело, обёрнутое саваном, перенесли в царскую часовню для отпевания. Захоронили царя в Архангельском соборе Кремля. Скоро туда же повезут и моего друга детства. Да-а-а…

В общем-то, я мог назвать Алексея своим другом. Он и теперь, узнав об угрозе, с моей стороны, трону, ничего плохого мне не сделал, хотя мог, наверное. Он был очень разумен, расчётлив и терпелив, царь Алексей Тишайший. И видел от меня значительную пользу для государства. Как и от многих, работавших и на него, и на благо Родины. И я не шучу! Алексей Михайлович радел за государство, доставшееся ему в управление.

— И чем я хуже его? — подумалось мне. — Чем он умнее меня? Его, что учили править? Или Вот этого мальчишку разве учили управлять Россией?

Уже Юрий Москвитин со своими казаками дошёл до Амура, а по нему до Тихого океана. Хабарова привезли в Москву на царский суд всего за «какой-то» год пеше-санного пути. Год пути в один конец! Нормально, да? И как такой державой будет управлять этот юнец?

— Хм! Да, как и все остальные цари и короли, которые и не знают, своих государств и о народах, что в них живут, — подумалось мне. — Как Екатерина просила Потёмкина «познакомить её с её народом». А другие цари? Посылали целые экспедиции для того, чтобы узнать, как живет и чем «дышит» народ?

Отогнав морок, я обернулся к Алексею. Тот внимательно разглядывал меня, словно видел впервые. На его лице я разглядел задумчивость.

— Чего? — спросил я его.

— Ты такой… Э-э-э…

Он нахмурился, подбирая слова.

— Ты такой решительный. Всех ближних выгнал. Не побоялся. Думаю, тыбы мог легко и деда выгнать.

— Милославского? Э-э-э… Что его выгонять? Зачем? Он полезный тебе.

— Так, ты за меня?

— А за кого мне быть?

— Ну… Например, за Ивашку Морозова…

— Зачем? Я его не знаю.

— У тебя в руках войско несметное. Сколько, ты говоришь, из Коломны идёт? И из-под Царицына?

— Из-под Коломны две тысячи, из-под Царицына — десять.

— В Москве стрельцов всего две тысячи. Да по городкам ежели начать собирать, к весне, может, соберём ещё пять. Остальные там, сям, разбросаны по окраинам.

— Ты о чём? К чему ты клонишь, не понимаю?

Я думал сейчас о другом наследнике царского престола и был далёк от этого разговора.

— У тебя здесь через десять дней будут громадные войска. Для чего?

— Как, для чего? Тебя спасать!

— Ой, ли? — спросил он.

Я услышал в его голосе усмешку и резко вынырнул из мыслительного процесса. Он смотрел на меня, грустно улыбаясь.

— Ты ведь не хотел мне целовать крест. Что у тебя за бумаги, которые ты хотел отдать отцу?

Алексей перевёл свой взгляд мне на грудь.

— Что у тебя там? — он ткнул в меня пальцем.

За тканью хрустнул плотный конверт.

— Сердце, — пошутил я. — Душа.

Наследник покрутил головой.

— Там что-то такое, чего сильно испугался отец, и это убило его, — произнёс царевич. — Что там у тебя?

— Золото-бриллианты, — хотел сказать я, но не сказал.

Мне вдруг стало не до шуток.

— Отец говорил мне о каких-то документах… О твоём праве наследования моего, э-э-э, Российского престола.

Алексей вскинул подбородок, направив его прямо в том место, где лежала моя метрика и покаянное письмо князя Лыкова.

* * *

[1] Симеон Полоцкий был наставником детей русского царя Алексея Михайловича от Марии Милославской (Фёдора, Ивана и Софьи), а также их единокровного брата Петра от Нарышкиной. Основатель школы при Заиконоспасском монастыре.

[2] Жалеть — любить.

[3] Подспудный — скрытый, тайный.

Глава 26

— Ты их хотел показать отцу? Эти бумаги?

— Я обещал твоему отцу сегодня их показать, — соврал я. — Достал документы утром после разговора с Алексеем Михайловичем из хранилища и принёс, когда Матвеев позвал меня. Думал, по этому поводу позвал. А тут — целование креста… Растерялся…

— Мне покажешь?

— Не сейчас и не здесь же, — сказал я, глядя на царевича укоризненно.

— Да, не здесь. Пошли к тебе. Тут запах, как в конюшне. От них смрад такой…

Алексей не уточнил, от кого смрад, но и так было понятно. Не все бояре отличались чистоплотностью, а одежды носили тёплые и многослойные. Да и знать в последние годы на Москве стала скатываться к европейским понятиям вредности частого мытья.

— Пошли. Только я заберу завещания с собой, — сказал я и посмотрел на наследника.

— Забирай и спрячь у себя. Отец так и хотел, да с утра не успел. Заговорили мы его, наверное.

Я снова открыл сундук, забрал два пакета с надписями: «Завещание Царя и Его Величества Государя Московского и….» и так далее. На одном пакете было написано: «наследнику престола сыну моему 'Алексею», на другом: «сыну моему Ивашке Морозову».

— Охренеть! — не выдержал я.

Алексей вздохнул.

— В одном экземпляре?

Алексей отрицательно покрутил головой.

— Понятно. Пошли.

Мы вышли из царских спальных покоев, вдруг ставших «усыпальницей» в сакральном смысле слова, и перешли на мою половину дворца. Михаил Черкасский и десятеро казаков сопровождали нас, идя спереди и сзади.

Меня продолжали грызть сомнения о правильности того, что я делаю. И, скорее всего, дождавшись подкрепления из Коломны, я попытался бы перехватить власть, если бы ни вдруг появившиеся субъекты наследования Российского престола. Не субъект, а именно — субъекты. Так как, скорее всего, тайных сыновей у Алексея Михайловича, было несколько. Любил он «это дело», хотя считался мужем верным и не блудливым. Но жена его постоянно рожала и переносила роды тяжело, а потому, мужнины «шалости» не порицала. Только зачем же признавать бастардов и что-то им завещать? Не понятно.

Дворец мы с Алексеем Михайловичем отгрохали огромный в форме «каре» с внутренним двором. Но и его царю не вполне хватало, если собирались все дворяне. Часть из них проживали в стоящем неподалеку «старом» деревянном царском тереме, который был сразу отведён родственникам жены царя Милославским. К терему пристроили дополнительные «клети» и тоже замкнули их квадратом, превратив сооружение в подобие крепости. Мне вообще нравились такие конструкции.

Первые — цокольные — «этажи» обоих дворцов были подняты на высоту четырёх метров и имели лишь духовые окна очень небольшого размера, закрывающиеся ставнями изнутри, и предназначались для хозяйственных нужд. Парадные крытые лестницы вели на второй ярус дворца и, в случае надобности, блокировались тяжёлыми дубовыми дверьми с хитрыми скрытыми стальными петлями и штырями, входившими в дубовый дверной косяк. Другие двери и ворота были защищены так же. Окна этажа второго яруса были узкими, с расширением боковых проёмов вовнутрь, а нижнего с наклоном вниз, как бойницы. Они были подняты над землёй на высоту семь метров. Это я про то, что взять штурмом оба дворца, по-моему, было весьма проблематично.

Об этом я рассказал наследнику и показал свою оружейную комнату, расположенную в дальнем крыле первого этажа второго яруса. В «оружейке» хранились пищали с положенным им боекомплектом. Основное «зелье» в бочках хранилось, естественно, в подвале, расположенном в центре сооружения, то есть под дворцовым внутренним двором. Чтобы, не дай Бог, если рванет, само здание не пострадало.

Как мне не хотелось «прогуляться по Москве» в сторону дома боярыни Морозовой, я убедил себя, что это не моё дело. Пусть заинтересованные больше меня в захвате власти люди подсуетятся. Эту островную крепость мы с казаками удержим, а в Москве у меня имущества нет. Хе-хе… Да и здесь уже оно не моё. А подземный ход, по которому из дворца можно выйти в одну из водяных мельниц, я проверил ещё вчера вечером.

Пока я показывал свои «закрома», пытаясь отвлечь Алексея Алексеевича от моих документов, он к ним интереса не проявлял, но стоило только нам усесться у меня в кабинете за чайным столиком, с установленными на нём горячим чайником, заварником и корзинками со всякими сладостями: щербетом, козинаками из семечек подсолнуха, сахаром, вареньем, мёдом, пряниками и бубликами с баранками, будущий царь посмотрел на меня с ожиданием.

Вздохнув, я вынул из-за пазухи плотный пакет. Черкеска была построена так, чтобы держать форму тела при торжественных случаях и защищать его в случае нападения холодным оружием. Для этого в неё вставляли твёрдые кожаные пластины. Они-то и сохранили мои документы не помятыми. Да и привычка держать тело прямым, сыграла тут не маловажную роль. Как я с ним боролся, со своим телом, стремящимся ссутулиться, кто бы только знал. Да-а-а…

Так вот, вздохнув и вынув пакет с документами, я вскрыл его и, развернув, положил обе бумаги на свой письменный стол.

— Прошу, сказал я, — показывая обеими ладонями на своё рабочее кресло.

Алексей вскинул в недоумении брови, поднялся из кресла, в которое только что уселся, и пересел в другое. Ну, не в казинаки же мне их класть?

— Удобный стул, — похвалил царевич. — У тебя всё удобное, не как на той стороне, почему?

— Это я с собой сейчас привёз. Мы на Ахтубе мебельный завод поставили. Привёз показать. Лес там знатный, вековой, дубовый. Да дуб не такой, как здесь. Из него и бочка особая, душистая, для вина полезная, и мебель хорошая получаются.

— Всё-то у тебя особое и не такое, как здесь. Такого, как у тебя, вообще ни у кого нет. Отец говорил, что ты из какого-то другого мира пришёл, чтобы нас смущать.

— О, как! — подумал я. — Это он про велосипеды?

— И про них тоже.

— Ты знаешь, что велосипед придумали фрязины[1]. То ли Леонардо Да Винчи, то ли Джованни Фонтана двести лет назад. Я ничего не выдумывал. Просто чуть позже сделал особую велосипедную цепь, и то только потому, что ременные передачи в мельницах меня не устраивали. Они проскальзывали и не передавали максимальное усилие дробилкам. Вот я и придумал звёздочки и цепь. Ничего особого.

Мальчишка смотрел на меня удивлённо.

— Хочу, чтобы ты меня научил. Отец рассказывал, что это ты его учил считать. Это правда?

— Да, — не стал отнекиваться я.

— И рисовать? — продолжил пытать меня царевич. Он совсем не смотрел на лежащие перед ним бумаги, как будто они его не интересовали. А я постепенно начинал потеть.

— И рисовать, — обречённо согласился я.

— А ты где научился? И не говори мне, что в Персии. Я видел парсуны принцесс, которые привозили послы. Твои картины лучше. Они живые. У меня много твоих картин на стенах висит. С кораблями, пушками, баталиями. У тебя люди, как живые.

Я пожал плечами, не зная, что ответить, но потом сказал:

— Рисовать каждый учится сам. Можно показать как надо, но каждый рисует по своему. И со счётом тоже самое.

Меня начинало злить, что он не смотрит мои бумаги, но я сдерживал себя, заставляя дышать ровно.

— Э-э-э, я налью себе чай, пока ты будешь документы смотреть? — спросил я, тонко намекая.

Алексей чуть улыбнулся.

— Наливай, конечно, — сказал он, вскинув брови и улыбнувшись шире.

— Ну, откуда у него это коварство в тринадцать лет? — подумал я. — Они с молоком матери всасывают его? На генном уровне это? Нечто звериное? Хотя, я ведь тоже себя воспитывал с детства. Держал себя в узде. Ох, как трудно было сдерживать чувства… За это и казачата ко мне льнули. Силу духа чувствовали. С простой силой тоже стало всё нормально примерно через полгода. Но, главное — сила духа и сила воли. Когда я, не смотря ни на снег, ни на дождь, ни на зной, накачивал своё тело всем, чем знал из прошлой жизни. Мало знал, но и этого хватило, выбиться в вожаки и атаманы. Да-а-а… Молчи — за умного сойдёшь, говорили мудрецы. Вот я и молчал, в основном, доказывая своё превосходство и уникальность делами: фланкировкой, копейным боем, боксом и борьбой. Хотя… Какой там бокс? Хорошо отработанные на макиваре — вкопанном в землю гибком дубовом шесте, обмотанном кожей — три боксёрских удара, да разных ударов ногами.

Алексей погрузился в чтение письма князя Лыкова и лицо его от строчки к строчке хмурилось всё больше и больше. Письмо было длинным. С «дурацкими» отступлениями и междометиями, без знаков препинания, мать их, а кое-где слова были написаны слитно… Никакой культуры письменного изложения. Поэтому, царевич читал долго, а прочитав, откинулся на мягкую спинку кресла и с удивлением посмотрел на меня.

— Кая у тебя интересная жизнь и тяжкая доля, — сказал он и спросил. — Это всё правда?

Я кивнул, а он продолжил.

— Вот оно, как бывает… Был твой отец царевичем, а стал казацким атаманом. Разбойником… А ты где родился? В чистом поле?

— Он хочет меня разозлить? — подумал удивлённо я. — Вывести меня из себя? Хм… Ай, да Алёшка, ай, да сукин сын!

— Возможно! Где-нибудь! — пожал я плечами. — Я не спрашивал, но помню себя уже в седле. А детство провёл во дворце шаха.

— Да-да! Я читал. Очень интересная история. А в этой что бумаге?

— Это выписка из крестильной книги. Свидетельство о рождении.

Алексей прочитал и задумался.

— Тебя два раза крестили одним и тем же именем? Разве так можно?

— Почему нет? Я был вынужден принять ислам, когда жил в гареме.

Алексей фыркнул.

— Ты так легко говоришь о том, что предал христианскую веру… Странно.

— Какую христианскую веру? Их много сейчас. Правая не правая, славная не славная. Какая сейчас вера, не понятно. И кто какую веру предал, или не предал, тоже не понятно.

— Э-э-э… Ты о прошедшем соборе? — нахмурившись спросил Алексей. — Я ничего не понимаю в этом. Меня всегда учили креститься по-гречески тремя перстами.

— А меня раньше учили двумя, а теперь — тремя. И как правильно?

— Патриархи лучше знают. По мне, так — без разницы.

— Тебе — без разницы, а люди жизни станут отдавать за старую веру.

Алексей вдруг замахал на меня руками, вроде как остужая.

— Полно, полно тебе! Не хочу слушать! Про церковь. Отец с Никоном всё лаялись, прости Господи. Лигаридис из них самый тихий. Вот его интересно слушать. И патриархов… Они все тихие, не то что наши…

— А где он, кстати? — вспомнил я мысленно. — Этот хитрый жук Паисий Лигарид? Да и эти… Макарий Антиохийский с… Как его? Александрийский… Э-э-э… Тоже Паисий? Да и Бог с ним… Где они? Возле кого они сейчас? Вдруг, возле Морозовой. Что это их здесь нет? Мне бы уже доложили, если бы прибыли.

— Где они, эти тихие патриархи? — спросил я.

— Хотели, слышал, в Троице-Сергиевскую лавру съездить с патриархом Иосафом. Он ведь там архимандритом служил. Не знаю, поехали, или нет.

— Водку пьянствуют, наверно, — подумал я, мысленно усмехаясь и кощунствуя, — или деньгу «рубят». Службы служат по храмам платные. Много храмов в Москве и округе. Дорого берут, небось, крохоборы? И со всех амвонов[2] анафемствуют на старообрядцев. Э-хе-хе…

Однако вслух ничего не сказал. Приучил меня Стёпка разговаривать с ним мысленно. Вот я сейчас сам с собой и разговариваю. Да-а-а… Куда он подевался? Плохо мне без него. Скучно. С кем поговорить по душам без последствий? Не с кем!

— Чего задумался, Иоанн Михайлович? — спросил, усмехаясь, Алексей. — Это мне сейчас думать надо, как самому жить и с тобой сосуществовать.

— Вот, откуда у него это? — снова подумал я. — Или отец его уже накачал? Научил, млять, уму-разуму. Может не надо было показывать царевичу документы?

— Задумался? Хе! — я «хекнул», Сухов из «Белого солнца пустыни». — Как тут не задуматься? Зря я твоему отцу признался. Думал, так будет лучше. Не хотел его обманывать. А вон оно как случилось. А вот соврал бы, и жив остался бы твой отец и наш государь.

— Если бы ты соврал, он бы тебя на дыбу повесил, — сказал царевич с милой улыбкой.

Я посмотрел на наследника.

— Повесил бы, — согласился я и вдруг спросил. — И что?

— Что, что? — не понял Алексей.

— Повесил бы и что бы стало?

— Ну-у-у…

Он пожал плечами.

— Рассказал бы ты всё.

— Уверен?

Царевич кивнул. Я покрутил головой.

— Когда-нибудь я покажу тебе, как молчат на дыбе.

— Когда-нибудь? — спросил будущий царь.

— Когда-нибудь…

— Ты хочешь сказать, что дашь мне для этого повод?

— Царю не нужен повод, чтобы повесить даже верного слугу на дыбу. Поверь мне. Когда-нибудь ты просто захочешь удостовериться не враг ли я тебе. Даже если я не буду давать тебе повода, найдутся те, кто оговорит невиновного. Как Макария оговорили.

— Опять ты о нём! — скривился наследник.

— А ты как думал? Теперь тебе придётся слышать о нём и о протопопе Аввакуме ещё долго-долго. И о других старообрядцах. И другим царям после тебя. Каждый русский отхлебнёт полной мерой того варева, что заварили южные патриархи. Варева, замешанного на крови. На нашей крови. А они, паразиты, уедут, с набитыми золотом и серебром сундуками.

— Ты как Аввакум глаголишь! Словно пророк какой!

— Ты слышал Аввакума? — я удивился.

— Слышал, как на соборе он говорил. Остановить не могли.

— То ли ещё будет. Он сейчас письма станет писать. Свое житие описывать. Он хороший литератор.

— Кто?

— Писатель!

— А-а-а… Да, ладно про него! Что нам-то делать? Не хочу я тебя на дыбу вешать.

— Да? — я «удивился», а по спине пробежал морозец, так он просто сказал про дыбу.

— Кхе-кхе… Хм! «Не хочу я тебя на дыбу вешать». Вот стервец! — подумал я.

— Не хочешь? Почему?

— Ты очень умный и от тебя много пользы для государства.

Алексей посмотрел мне в глаза, прищурив свои.

— Но я тебя боюсь.

— А я тебя, — сказал я.

— И не только тебя, — добавил я.

— А кого ещё? — удивился будущий царь.

— Я себя боюсь, — вздохнув, сообщил я и тут же пожалел о сказанном.

* * *

[1] Фрязин — так русские называли итальянцев.

[2] Амвон — специальное сооружение, предназначенное для чтения Священного Писания, пения или возглашения некоторых богослужебных текстов, произнесения проповедей.

Глава 27

Мне хотелось сказать: «Подавись ты своим троном!», но я вовремя пресёкся.

— Давай потом поговорим, чей род старше и у кого больше прав на Московский престол. Сейчас нужно отстоять право на него. Ваш Ивашка Морозов меня сильно встревожил. Морозова — баба крутая и упёртая. Как она с твоей матушкой уживалась? Ведь четвёртая боярыня у неё?

— Матушка устала рожать, — покраснел Алексей, — и устала от отца.

— А-а-а… Ну да, ну да… Отец твой весьма был охочь до… Кхм-кхм…

Я тоже смутился, вспомнив, что Алексею всего-то шёл четырнадцатый год. В феврале будет… И целый год править станут регенты, то есть я, Милославский и ещё кто-то. А в пятнадцать он умрёт. Точно! Я вспомнил!

— Он умрёт, когда ему едва не исполнится шестнадцать лет, — вспоминал я. — За месяц до своего дня рождения. О, мля! И что потом? Малолетнего Фёдора на трон? Тогда меня никто в регенты не выберет. Потому, что не оставит Алёшка завещание. С чего бы ему думать о завещании под опекунством в пятнадцать лет? Да-а-а… Дела-а-а… Вот,… Хотя…

— В пятнадцать лет Алексей уже будет править самостоятельно, а значит, надо попытаться убедить его составить завещание. Человек внезапно смертен, то, сё… И что? Снова в регенты? Сейчас, наверное, в регенты царь записал мать Алексея. А мы с ней не очень ладим. Она была категорически против велосипедов. Да-а-а… Вот, су…

— Давай не будем про батюшку? — услышал я. — И матушку…

— Да, Бога ради! — кивнул я головой и разламывая зубами сушку.

* * *

Пожары в Москве начались этим же днём, как стемнело. Специально ждали? Наверное. А зимой в Москве темнеет рано. Так что, во время вечерней трапезы гонцы и прискакали с докладом, что, дескать: «Горит Москва!». Об этом и сообщил нам, вернувшийся от гонцов старший Милославский.

— Где горит-то? — спросил будущий царь.

— За Яузой слобода горит и торговые ряды в Китай-городе.

Меж своими, государь не рядился и трапезничал с ближними за единым столом. Естественно — мужским. Вот и Алексей, ещё с дневной трапезы сам сел на отцово место, а меня посадил на бывшее своё, то есть, по правую от себя руку. Рядом со мной сидел его дед князь Милославский. С левой стороны от Алексея сел Матвеев. Ничего не поменялось.

Однако, судя по всему, у деда с внуком после дневной трапезы произошёл приватный разговор, потому что наследник пристально наблюдал, сядет ли Милославский на своё место. Тот, ожидающе посмотрев на царевича, скривил гримасу, выказав недовольство, сначала прикоснулся на спинку ближайшего к главе стола стулу, а только не получив от царевича разрешающей реакции, отодвинул свой.

Тут надо сказать, что, благодаря моим самым ранним поискам «чем бы заняться», и хорошим измайловским мастерам-резчикам по дереву, я понаделал на продажу удобных стульев. Однако их все выкупал Большой дворцовый приказ. По распоряжению государя, естественно. Выкупил и пересадил сотрапезников со скамеек на удобные стулья, фактически уровняв их с собой.

Сейчас на Ахтубе у меня работало два механизированных завода с токарными, фрезерными и строгальными станками, которые выпускали стандартную мебель по единой технологии с едиными типоразмерами элементов сборки и готовой продукции.

— Если Китай-город горит, значит и Кремль сожгут? — спросил царевич.

— Всех верных стрельцов мы замкнули в Кремле. Ворота заперли ещё ночью. Сам проверял, — сказал Милославский.

— Если только изнутри кто не подожжёт, — скривился Алексей. — От Морозовой всё можно ожидать. Так отец говорил. Он опасался тётку Федосью. Сказывал, что она и себя сожжёт и нас не пожалеет. Почему и запрещал ей сюда в Измайлово приезжать. Хорошо, что мы здесь оказались. А Кремль, скорее всего, сгорит. Ладная ли охрана тут, Иван Фёдорович.

Это он уже воеводу Пушкина спрашивал.

— Ладная, Алексей Алексеевич, — он ещё не называл Алексея государем, как и я, собственно. — Благодаря наличию казаков-разинцев мы можем вести полноценную защиту стен круглосуточно, через регулярные смены. Уже сейчас стража стоит по два и сменяется через каждые четыре часа. А в случае боевых…

— Понято, понятно… Хорошо, что так. Пожарные команды огонь в Москве тушат?

— Тушат, государь, — ответил Милославский. — С вечера запаслись водой и подготовились.

— Ну и ладно.

— Тут надо Степана Тимофеевича благодарить, что он вчера настоял на сих, как он сказал, «превентивных мероприятиях», — добавил, подобревший «вдруг», Милославский. — Благодаря им, может быть и не всё сгорит.

— Степана Тимофеевича благодарить? Поблагодарим, время придёт, — хмыкнул царевич. — В стрелецкие слободы воевод послали?

— Воевод послали, государь. Стрельцов собирают, — с непонятно задумчивой интонацией в голосе сообщил Матвеев.

— Ну, тогда продолжим, пожалуй, трапезу, — разрешил наследник.

* * *

Перед закатом — это около пяти часов вечера, когда мы с Алексеем Алексеевичем, Милославским, воеводой Пушкиным, Матвеевым и тремя воеводами: Трубецким, Долгоруковым и Черкасским совершали обход территории крепости, её подземных казематов и стен, мы увидели направляющийся к «переднему» мосту, что соединял левый берег реки с главными воротами крепости, крёстный ход.

Среди передних, нёсших знамёна с ликами Христа, я заметил нескольких человек, которых знал лично.

— Значит, они дошли, — подумал я облегчёно, имея ввиду гонцов, отправленных мной накануне в Кремлёвский Чудов монастырь.

Именно в Чудовом монастыре обитали, как в изоляторе временного содержания, до принятия по ним решения о месте их ссылки, опальное и лишённое сана «священство». В том числе там так же проживал и протопоп Аввакум, но тот уже был «отправлен по этапу» в «места отдалённые». Хотя в письмах я всего лишь просил постараться не допустить сожжения Кремля и приехать к молодому царю с челобитной о помиловании, за письмо я опасался. Я и ранее с опальными списывался, и знал, что, не смотря на государеву охрану, монахи выносили и заносили «почту», обеспечивая невольникам связь с «миром».

— Это, э-э-э, что это? — спросил, нахмурившись, не мазанный ещё «миром»[1] государь.

— Э-э-э, крёстный ход, — сказал Милославский.

— Ты меня за дурака держишь? — спросил раздражённо Алексей, используя одно из моих выражений. — Я сам вижу, что это не скоморохи с медведями, дудками, и балалайками. Зачем они здесь?

— Может, э-э-э, пришли тебе, как царю и государю всея Руси, в ноги поклониться? — «предположил» я.

— Так, не было же ещё земского собора! Какой я им царь⁈ — с надрывом спросил Алексей.

С его выборами в цари завертелась такая кутерьма, что я, честно говоря, прифигел. Не помнил я в известной мне истории, чтобы после смерти Алексея Михайловича Фёдора избирал царём Земской собор, путём голосования «лучших людей». Может к тому времени царь сумел «побороть» Земские соборы, «придушив» волю народа?

Теперь же, как мне сказал сегодня утром Милославский, попытки собрать на лобном месте толпу и «выкрикнуть» царём Алексея Алексеевича, успехом не увенчались. Тут же нашлись доброхоты', которые выкрикнули ещё две кандидатуры: Морозова Мишку и Шуйского Михаила, внука Шуйского Василия. Когда Милославский об этом рассказывал наследнику престола, Алексей едва не подавился постным щами.

Откашлявшись, он положил на стол ложку и поднял на меня глаза, до краёв полные слёз, и было совсем не понятно, от чего те слёзы, то ли от кашля, то ли от обиды.

— Шуйского, говоришь? — переспросил Алексей. — Ну-ну… И кто же его выкрикивал? Много людей?

— Много, государь, — тоже нахмурясь, проговорил Милославский. — Знать бы кто это такой, Мишка Шуйский, да голову б ему открутить.

— Открутить, говоришь? — спросил и хмыкнул, скривив губы Алексей. — Ну-ну… Как бы он нам сам не открутил. Да, Степан Тимофеевич?

— Не открутит, — скривился Милославский. — В такой крепости сидим…

— Ага! — нервно почти выкрикнул Алексей. — Крепкая крепость! Трудно её взять! А ещё труднее выйти из неё! Да, Степан Тимофеевич?

— Хочешь выйти? — спросил я и добавил спокойным голосом. — Не советую. Там сейчас, Илья Данилович сказывал, народ буйствует. Москву грабят и жгут основательно.

— Зачем мне в Москву? Я бы в Белозёрский монастырь уехал. Поедем, князь? — Обратился Алексей к Милославскому.

— Как можно, государь? Сейчас тут решается судьба престола Московского. Среди самозванцев ты главный и взаправдашный наследник. На то есть воля царя Алексея Михайловича.

— Да, кому нужна его воля⁈ — вскрикнул Алексей, так двинув стол ладонями, что тяжёлая столешница качнулась от него, наклонясь, блюда с едой сдвинулись, а серебряная супница опрокинулась. Благо, что все едоки сидели одним рядом и горячее варево никого не обварило, но стол был испорчен, как, впрочем, и сама трапеза. Царь раздражённо выбрался из-за стола и убежал в свою опочивальню, выкрикнув:

— И не ходите за мной никто! Видеть никого не хочу!

Мы тогда перебрались с «ближними думцами» в мою трапезную и продолжили неожиданно прерванный только что начавшийся обед.

— Вредно за обедом обмениваться новостями, — сказал я глубокомысленно и не обращаясь ни к кому конкретно.

— Так он же сам спросил: «Что твориться в Москве?»! Я и сказал!

Милославский был испуган.

— Он, порой, как и Алексей Михайлович, такой бывает вспыльчивый…

— А помните, как государь, царство ему небесное, Шереметьева за бороду оттаскал? — спросил князь Долгорукий.

— А тебя, как он лупцевал, помнишь? — спросил Милославский кривясь.

— Когда? Не помню… — сделал удивлённое лицо Долгорукий.

Матвеев, задумчиво ковыряя, кашу из «моей» кукурузы, обильно сдобренную конопляным маслом, сказал сакраментальную, на мой взгляд, фразу:

— Терзают меня смутные сомнения, товарищи, что Алексей Алексеевич легко на трон взойдёт. Я и от Алексея Михайловича слышал про наследника Шуйского Михаила. А тут оно вон оно, что… Выкрикнули царём… Так и что, Илья Данилович? Чем дело сверсталось?

— Хе-хе! — хохотнул Милославский. — Да, ни чем! Побоищем кровавым! Хорошо, хоть просто на кулачках! Но нашим вломили крепко! Да и Марозовским!

— Значит больше Шуйских крикунов было? — удивился Долгорукий.

— Да, кхе-кхе, не то, чтобы больше, но какие-то они боевитые все. Одеты, как простой работный, или крестьянский люд, а ухватки бойцовские. Сразу видно, что не просто так пришли.

— А наши, значит, просто так пришли? — хмыкнул Матвеев.

— И наши не просто так пришли, да не абы кто. Помним мы времечко смутное. Как казаки с Дона Михаила Фёдоровича на трон поставили. Вот и сейчас мне показалось, что уж больно тот люд на казачков донских похож. Ни знаешь ничего про то, Степан Тимофеевич?

Я поморщился и положил ложку и вздохнул.

— Говорю же, после обеда на такие темы говорить надо.

Снова вздохнув, продолжил.

— Про казаков я уже докладывал. И Алексею Алексеевичу, и вам. Ещё по лету говорил, что многие недовольные казаки на Дону собрались. И что готовы идти на Москву веру старую защищать, тоже говорил.

— Гхэ! — кашлянул князь Трубецкой, привлекая к себе внимание. — Слышали мы от государя Алексн=ея Михайловича, про сии воровские дела и ещё по лету отправили войска, дабы перекрыть пути дорожки с Дона, Донца на Москву. Ни один, даже малый отряд, далее Воронежа пройти не сможет. Да и лазутчики, что на Дон ушли, не шлют гонцов. Значит сидят казаки на Дону смирно.

— Значит нашли они другие пути-дороженьки на Москву. За то время можно было бы и со стороны Смоленска зайти. Или по Киевско-Московскому тракту пройти. Васька же Ус уже ходил на Москву. То, полагаю, разведка была. Теперь они другим путём пошли. Через Калугу.

— И из Калуги не было гонцов. Фёдор Григорьевич Ртищев оповещён о казаках, — сказал Долгорукий. — Он у меня в полку в Дубровне служил. Добрый воевода. Не должен пропустить.

— Там Кремль худой, — покрутил головой Милославский и продолжил задумчиво. — Сколько раз ту Калугу жгли и разоряли… Там и засечной черты-то совсем нет. Стороной обойти город легко можно.

— Летом там не пройдёшь, — буркнул Долгорукий.

— Так уже и не лето, — хмыкнул Милославский. — Давно не лето.

— Любой отряд далее Калуги обнаружат разъезды, — настаивал на своём Долгорукий.

— Да, тут они, как ты не понимаешь⁈ — вспылил Милославский. — Что я казаков не видел. То я пугать Алёшку не хотел. Точно они! Точно пришли своего царя на трон ставить.

— Да, ну какого царя, Илья Данилович? — морщась, как от зубной боли, проговорил Шереметьев. — Какой-такой Михаил Шуйский? И что он за царь? Про Тимошку Шуйского, сына, мы слышали. Сколько их на дыбе сгинуло? Четверо? Ещё и пятого нашли?

— То — внук его. Алексей Михайлович сказывал. Подмётные письма долго ходили.

Так на обеде ни к какому единому мнению т не пришли, хотя спорили ещё долго. Но спорили, в основном, трое-четверо. Остальные думцы, уминали мои овощи: картофель, огурцы-помидоры, как свежие, собранные буро-зелёными, так и солёные, бочкового посола. Особенно мне нравились бочковые зелёные помидоры. Для себя я уже консервировал огурцы-помидоры в стеклянных банках с уплотнёнными гутаперчей стеклянными же крышками, прижатыми пружиной. Но это только для себя. Не все банки оставались герметичными.

И вот, стоим мы на привратной башне, смотрим на крёстный ход и офигеваем. Все натурально, я — старательно делаю вид, удивлен не меньше товарищей. Наверное то, что я не пытался Алексея «успокоить» или как-то «сторожить», повлияло на наши с ним отношения.

После обеда я, как полагается русскому человеку, прилёг отдохнуть, переобувшись, на всякий случай, в лёгкую кожаную обувь с мягкой подошвой, типа борцовок. Это чтобы не застали меня вороги босым. Но вторую часть сознания оставил «включённой» бдить. Оно так и работало у меня в двух режимах, как при Стёпке. Эх, скучно мне было без него и одиноко…

Вот после полуденного сна и пришёл ко мне царевич.

— Тук-тук, — сказал он, натурально стуча в мою дверь чем-то твёрдым, но не распахивая её.

Это был точно голос наследника, а не охранников, которым я велел никого не впускать. Я уже не спал, переоделся и переобувался. Разоружить моих казаков они бы вряд ли сумели бесшумно, а шума я не слышал, а потому спокойно спросил, чуть усмехаясь:

— Кто там?

— Наследник престола Алексей Михайлович! — громко сказал кто-то из казаков.

— Впустите!

Дверь не распахнулась, а приоткрылась на длину цепочки, давая возможность пройти одному человеку, а не толпе.

— Как у тебя всё строго, — сказал, входя и хмурясь, наследник.

— Извини, Алексей, надену сапоги, — сказал я, наматывая портянки. На войне и зимой я предпочитал свободные сапоги. А теперь имелось и то, и другое.

Наследник проследил за моими манипуляциями и проговорил:

— А я так и не научился наматывать.

— А тебе зачем? — удивился я. — Ты наследник престола.

Алексей непонимающе уставился на меня.

— Ну, чего так смотришь? — хмыкнул я. — Тебя и растили, как наследника. Я вот о чём. А мне пришлось и босиком побегать, и без седла поскакать, и водицы из болотца похлебать, и кровушкой своей, и чужой умыться. Потому и могу я больше, чем ты, и знаю больше, чем ты.

— А потому и царём будешь лучше, чем я, — прошептал Алексей.

Я посмотрел на него и скривился.

— Веришь, нет? Не хочу я быть наследником престола, но так уж сложилась моя жизнь. Родителей не выбирают. А вот становиться царём, мне уж точно не по нраву.

* * *

[1] Мир — здесь — елей, которым «мазали на царство» русских царей. В первом случае слово «мир» используется в смысле — «общество».

Глава 28

— Не по нраву? Так откажись от престола, — «хитро» прищурившись, проговорил Алексей. — Скажи миру, что «не по нраву мне царский престол».

От неожиданности я даже хмыкнул. Почесал правой рукой сначала бороду, потом двумя руками затылок…

— Что-то зарос я, да? — спросил у царевича. — А ты будешь бороду отпускать, или, как отец твой, безбородым ходить станешь?

— Э-э-э… К чему ты это спросил? — нахмурился царевич. — Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму… При чём тут престол и моя борода?

— Ну… Как это, причём? Престол то русский, а на Руси испокон веку царство и церковь бок о бок шли, а твой отец взял и эти традиции отдал на поругание заезжим клоунам. А по правде сказать, с деда твоего и началось всё. С деда, да с прадеда Филарета. Убрали крест восьмиконечный с герба российского⁈ Ещё сорок лет назад изменения задумали? Или зачем? Отделили церковь от государства? Это ещё об этом народ не знает.

— Какой крест на гербе? — удивился Алексей.

— А такой… Меж двумя орлиными увенчанными головами был крест восьмиконечный — символ того, что Русь под защитой господа Бога нашего Иисуса Христа. А теперь третий венец вместо креста и на всех венцах латинские крыжи приделаны. Да и на венце царском такой же крыж появился. А ведь был восьмиконечный. Правда, — я хохотнул, — хе-хе, звездообразный. Иезуиты Филарета науськали на перемены. Без этого ему бы денег ни голландцы, ни англичане не дали. С тех времён и смута в народе пошла. Что царь у нас не настоящий, а латинянский. А у Ивана Васильевича-то на венце крест хоть и был сделан четырёхконечным, да на том кресте был и голгофский крест[1] нарисован.

— Да, какая разница, какой крест? — скривился Алексей. — Главное — Богу молиться и добрые дела творить. Вон, отец мой, сколько юродивых при дворце содержал! И молился с утра до вечера. Не это главное?

— А кому молился-то? — спросил я, усмехаясь. — И как? Понаехали католики-поляки и голландцы-лютеране и ну церковь русскую порочить, да своих ближних в церковные начальники ставить. Так за пол века пришли к расколу и раскололи-таки церковь.

— Э-э-э… Так причём тут моя борода? — насупившись, вдруг спросил царевич.

— А притом, что твой дед Михаил первым из русских царей стал лицо наголо брить. С этого стало понятно, что к он расколу приведёт церковь. Я про то и отцу твоему говорил. Предостерегал от брития лица, да, видимо, раскол и нужен был врагам Руси. Лжедмитрия порицали за голое лицо, а твоего отца, думаешь, признавал народ? Любил? Тоже бороды брили. И родича твоего Милославского и других ближних: Плещеева, Морозова, Матюшкина, что нагло обдирали народ и брали взятки даже с фальшивомонетчиков и отпускали их, тоже любил? Бунтовал народ в соляном бунте и в медном, зазря думаешь? Ну, утихомирили люд. А что с тех пор изменилось? Да ничего. Так же воруют твои помощники. Только, что Морозова нет. Так сейчас ещё и веру сломали… Думаешь простит тебя люд христианский и посадит на престол?

— Так причём тут борода моя? — едва не заплакал Алексей.

— А притом… Ежели, как отец брить её собираешься и веру старую хулить, так я в том тебе не помощник. Крикнут меня на царство, не откажусь, а ежели даёшь зарок, что исправишь беду, что твой отец учинил, сразу и скажи. Почестному! С крестоцелованием!

— Да, как же исправить беду-то? — со всхлипыванием спросил Алексей. Однако глаза его были сухи, взгляд напряжен прищуром, а губы сжаты.

— Ох и непрост наследничек! Ох и не прост! — мелькнула мысль. — Нельзя ему верить.

— Помогу я тебе, Алёша, взойти на престол и исправить сделанное твоим отцом, только ты слушайся меня, а не твоих воровских родичей. Они ведь на земли церковные нацелились и на богатства храмов и монастырей, что не смиряться с новыми правилами и обрядами. А людей, что против решения собора пойдут, как не пограбить? Ради этого всё затеяно, а не ради правды. Грабежи уже сейчас начались. Знаешь, нет? И первой боярыню Морозову грабить станут. Много у неё богатств от Бориса Ивановича осталось. И твоего отца этим прельщали. Говорил он мне. Да и сам я получил имущество Никиты Ивановича Романова, поднявшего смуту во время солевого бунта. Так, что, это на Руси правило такое: «грабь» соседа. А для сего создавай благоприятную ситуацию… Вот и создали ваши помощники и родичи за «ради пограбить» ещё одну смуту. Большую смуту… Но вней и они сами сгинут, и тебя погубят. Большие силы за казаками.

Я смотрел на царевича очень серьёзно, сдвинув брови и совершенно не улыбаясь. Да и не до смеха мне было, если честно. Вся моя игра шла настолько «на тоненького», что любое движение бровей могло перечеркнуть все мои «хитромудрые» ухищрения по разводке власть предержащих. Не хотелось мне большой кровью получать власть. Хотелось, э-э-э, чтобы было всё «по согласию». Ну… Или, хоть бы не так болезненно, что ли… Да-а-а… Гуманист, млять, едрит Мадрит!

Но не резать же младенцев! Хотя… С меня бы, или с кого другого «наследничка», кожу содрали бы с живого. Да и убивают тут не только «зрелые» по моим старым меркам, мужчины, но и дети, достигшие возможности пользоваться оружием. От понятия «зрелости» мне пришлось избавиться после примерно трёх месяцев столкновений с калмыками. Когда в тебя из лука стреляет двенадцатилетний мужчина и, сука, попадает стрелой прямо в грудь, защищённую правда нагрудником, то ты стреляешь в ответ, иначе он следующим выстрелом может попасть тебе в незащищённый ничем глаз. Просто у меня кираса была не видна под кафтаном, а обычные кольчуги калмыкские мальчики пробивали легко. Наконечник входил сантиметров на пять но, думаю, мне бы хватило. Особенно если знать, что наконечники вымазаны каким-нибудь опасным для здоровья дерьмецом.

Так вот, я смотрел на царевича очень серьёзно. А он очень серьёзно смотрел на меня. Ещё бы. Тут его судьба висела на тонкой нити, которую, он думал, я мог разрезать в любой момент.

— Ты хочешь, чтобы я поклялся тебе? — наконец-то спросил он. — Я — царевич, наследник престола?

— И я наследник того же престола, причём, царя, пленённого поляками, которые… Но не будем продолжать меряться, э-э-э, родословной. У меня она, если брать по персидской линии, гораздо богаче. Я же хотел поклясться тебе по просьбе твоего отца, почему бы не поклясться и тебе.

— Ну-у-у… — промычал, поморщившись, царевич.

Он что-то хотел ещё сказать, но сдержался.

— Не по годам ведёт себя наследник, — подумал я и сказал, — Короче. Будешь только меня слушаться?

— Тем более, что казаки в Москве уже присутствуют, но, похоже, это — лазутчики. И, честно говоря, я собирался посадить тебя на трон, дождаться своего войска, идущего из Симбирска, и отъехать вместе с ним на Ахтубу. Волгу надо охранять. По ней вся торговля с Голландией и Британией идёт. Нельзя сорвать контракты по фьючерсам. Да и пшеница, горох, чечевичные и другие бобы в Москву поступает с моих полей. Волгу захватят, начнётся голод.

— Да, Волгу надо охранять, — вроде немного успокоился Алексей. — А этих куда? Э-э-э… Милославского и…. Э-э-э… Других. Патриархов, митрополитов… Они ж меня анафеме предадут.

— Этот патриарх, Иосаф, да? Которого собор назначил, и сам не рад, что принял сан. Я так думаю. По крайней мере, полагаю, что у меня получится его убедить, вернуть всё в «зад» или, хотя бы, не начинать преследовать старообрядцев. Других митрополитов сразу закрыть в монастыри под начало[2] монахов.

— Многие ведь из тех, кого он лишил мест уже и «градскому суду»[3] приданы. Кто-то уже и отъехамши…

— Вернёшь! — коротко бросил я. — Решайся, да пошли на обход территории. Ждут твои «воры-советнички», небось. Заждалися будущего защитника… Алексей Михайлович всё покрывал-покрывал, да сердце и надорвал через них. И тебя, ежели не исправишь им сделанное, беда ждёт. Казаки церемониться не станут. Им ты — так себе царь.

— А ты, значит, не «так себе»? — обиделся царевич.

— Ха-ха! Думаю, они сильно удивятся, когда увидят, кто придёт на их клич «Шуйского Михаила на царство!» Ха-ха-ха!

Алексей ещё сильнее нахмурился и скривился.

— Воры-советнички, как ты говоришь, недовольны, что в Измайловском дворце ты командуешь, а не воевода Пушкин. И что ты его стрельцов под себя забрал.

— Лидер должен быть один! — безапелляционно буркнул я не помня, знает Алексей, кто такой «лидер». Должен знать, вроде бы. Латынь ведь… Латынь он знает…

— И, между прочим, Измайлово снова перешло под моё управление. На то имеется царский указ. Который, между прочим, никто не отменял. А кому не нравится, что здесь полностью командую я, пусть убираются ко всем чертям. Где, кстати, им всем и место.

Короче, своей настырностью и независимым поведением, уломал я царевича дать мне клятву, что он отменит реформы и погонит от себя всех умников, кроме «имярека». Алексей, как настоящий иезуит, попытался заставить меня дать ему клятву, что откажусь от престола, но я «отнекался», ссылаясь на противоречие. Как он сможет исполнить свою клятву, спросил я, если я не откажусь от престола и не помогу ему стать царём? Да-а-а, уж…

* * *

Так вот, кхе-кхе… Стоим мы, значит, на привратной башне и удивляемся, а крёстный ход всё ближе и ближе. Где-то сзади процессии шёл здоровенный детина в рванине, более похожий на юродивого. Детина нёс на спине огромный крест. Подле него, делая вид, что помогают, оря и стеная плелись другие юродивые, всего около двух десятков человек. На юродивых я спокойно смотреть так себя и не приучил. Смерть уже в различных ипостасях и формах видел и сам убивал, а вот на истерзанные добровольными пытками тела без ужаса и брезгливости не смотрел.

— О Господи, Боже мой! — проговорил Алексей. — Юродивые… Зачем они их-то…

Царевич не договорил…

— Дабы разжалобить тебя, государь, — сказал Милославский.

— Тьфу! — сплюнул царевич. — Ещё раз назовёшь меня государем, получишь батогов.

Милославский удивлённо глянул на наследника.

— Иван Фёдорович, узнай, что хотят? — спросил царевич воеводу Пушкина, скосив недовольный взгляд на Милославского.

Алексей, встретившись во дворе с «воровскими помощниками» стал их потихоньку «гнобить». То к одному придерётся, то к другому. Не так стоишь, не так идёшь, не ко времени богато одет… Сам он после разговора со мной переоделся в «простую» одежду. Предыдущая была полностью покрыта жемчугом и драгоценными каменьями. К слову сказать, весил такой кафтан килограмм десять. Теперь он был одет в «уличную» одежду. Это касалось и сапог, и портов, и шапки. Да и шубу он попросил надеть на себя с «простым» всего лишь вышитым золотой нитью узорчатым окладом с собольим мехом вовнутрь.

— Мне спуститься и выйти за ворота? — спросил Пушкин.

Царевич пожал плечами. Пушкин воспринял движение, как команду, и нырнув в проём двери, со всех ног кинулся вниз по лестнице. Топот его кожаных каблуков прозвучал барабанной дробью. Я усмехнулся. Пушкин сейчас в Измайлове вроде как был не нужен, но уходить за стены крепости не хотел, а потому старался «пожирать» наследника взглядом и ловить любое его слово. По сравнению с другими «царскими товарищами», чувствовавшими себя вальяжно и даже, я бы сказал, высокомерно, в присутствии и по отношению к наследнику, Пушкин стелился перед царевичем травой-муравой.

Тем временем со стен крикнули «остановиться» и гости, не прекращая одноголосое пение псалмов, остановились метрах в пятидесяти от центральных ворот. Воевода вышел и быстрым шагом приблизился к знамёнам, о чём-то поговорил с Григорием Нироновым, стоящим одним из первых в процессии и вскоре пошёл обратно.

Неронов был известным среди церковников смутьяном и одним из немногих в это время проповедников, имеющих своё «мнение» и стремящихся донести его донарода и правителей и обличая «воров» в священнических рясах. Считалось, что он творил чудеса и тем избегал смерти от многочисленных врагов.

Неронов стал вдохновителем кружка боголюбцев, «созданного» в тясяча шестьсот сорок пятом году царём Алексеем Михайловичем для проведения церковных реформ, но вскоре разошёлся во мнении с патриархом Никоном, с которым ранее дружил.

Именно Неронову принадлежит заслуга возрождения личной проповеди, которой уже несколько столетий не знало русское православие. При нем всегда была книга Маргарит — собрание проповедей святого Иоанна Златоуста, по которой отец Иоанн Неронов учил русских людей, «на стогнах града и на торжищах… возвещая всем путь спасения». Всей своей жизнью Неронов, невзирая на «дух времени», пытался следовать христианским заповедям. Он открывал школы, богадельни, смело вмешивался в дела светских властей как в провинции, так впоследствии и в столице.

Примерно с пятидесятого года среди боголюбцев начались разногласия по поводу выбора пути церковной реформы. Епископ Павел Коломенский, протопоп Аввакум и протопоп Иоанн Неронов ревностно выступали за реформирование Церкви по русскому образцу, на основе постановлений знаменитого Стоглавого собора 1551 года, а митрополит Никон и царь Алексей Михайлович склонялись к реформированию по современному им греческому образцу, ошибочно принимая его за эталон древнего церковного предания, на самом деле склоняясь в «латинство».

Пока я «вспоминал», воевода Пушкин поднялся на артиллерийскую площадку привратной башни.

— Там… Там…

Пушкин пытался отдышаться…

— Там среди них Арсений Грек, Гришка Неронов, которого разжаловали и расстригли из монахов.

— Как, Арсений Грек? — изумился Милославский. — Он же на Соловках в заточении.

— Уже нет, — подумал я, тихонько хмыкнув.

Мои казаки, под прикрытием охраны обоза дошли до Соловецкого монастыря и убедили братию отпустить Арсения в Москву к царю, «ибо там сейчас за веру страдать след». Арсений Грек в шестьдесят втором был снова сослан в ссылку, как сторонник патриарха Никона. А я его после собора шестьдесят седьмого года, из монастыря выкупил и привёз в сначала в Ярославль, а потом передал в руки «своим старцам».

— Как, Гришка Неронов? — вопросил Долгорукий. — Он же в Даниловом монастыре под надзором.

Я снова тихо хмыкнул. Неронов на соборе под обвинениями суда «южных» патриархов «покаялся» и его определили на «испытание» в Данилов монастырь. Из монастыря, что находится в Переславле-Залесском, «старцы» выкупили его за мои деньги и привезли в Москву. И вот они все тут, у стен Измайловской крепости, где я их точно в обиду не дам.

Помимо перечисленных воеводой «раскольников», в крёстном ходе участвовало ещё несколько «разжалованных» и сохранивших сан, весьма известных деятелей церкви, которых старцы с моей помощью выручили из ссылки. Это я знал точно, так как «старцы», считая меня чуть ли не миссией слушались меня беспрекословно и всё делали по моему плану. Пришедшие под стены Измайловской крепости «раскольники» — это был мой «кружок ревнителей веры», который я «холил, лелеял и воспитывал» на протяжении десяти лет. Кроме раскольников здесь были и епископы, вынужденно принявшие «новины»: Макарий Новгородский, Симеон Тобольский и Александр Вятский.

* * *

[1] Голгофский крест — крест, на котором распяли Христа. Имеет кроме поперечной перекладины доску с укаанием «вины» и доску на которой стояли ноги. То есть, — имеющий восемь «концов».

[2] Под начало — под охрану.

[3] Градской суд — государственное уголовное преследование.

Глава 29

Благодаря хорошей памяти и хорошо структурированным знаниям внутрироссийской и мировой религиозной обстановки — ибо интересовался я этим серьёзно — мне удалось стать непререкаемым — в этой сфере — авторитетом у старцев. Я, конечно же, не знал христианских книг и обрядов, но я помнил поименно всех английских и голландских послов, лекарей, военных, промышленников и протестантских пастырей. Я в своё время, буквально изучил книги: «Империя протестантов. Россия 16 — первой половины 19 веков» — Андрея Резниченко и «Иноземцы на русской службе. Военные, дипломаты, архитекторы, лекари, актёры, авантюристы» — Валерия Ярхо. Эти исторические труды очень помогли мне подобрать в свою «команду» уже присутствующих на территории России предпринимателей и вызвать тех, кто ещё, по каким-то причинам не приехал. Причём, я не просто знал фамилии, а знал их историю и всё жизненную подноготную, ибо изучил все имеющиеся в интернете документальные источники.

Ну, что поделать, если я был «фанатом» этого исторического периода, а именно — периода правления Ивана Грозного и периода церковного раскола. Периода, очень плохо представленного историками широкой публике, но имевшего, как оказалось, вполне себе неплохую информационную базу для аналитики.

Я копался в ворохе документальных и исторических источников более двадцати лет, и смог сложить пазлы в некое подобие картин, давших мне более-менее чётко увидеть причины и последствия и опричнины, и смутного времени, и церковного раскола русской христианской церкви. Я даже начал было писать исторический труд, но не успел его закончить по независящей от меня причине. Да-а-а… И вот я здесь… То ли в реальном прошлом, то ли в своём «литературном произведении». Хотя я, всё-таки, склоняюсь к первому варианту. Слишком много меня окружает мелких подробностей.

Так вот, предоставив «кружку» самим вырабатывать правовые нормы реформирования церкви, я лишь направлял их, ограничивая в размахах «хотелок», и предостерегая от последствий борьбы с инакомыслием, напоминая им об уже случавшихся в историческом прошлом гонениях так называемых «еретиков».

Я легко перечислил «старцам» менявшихся местами «гонимых» и «гонителей», с демонстрацией примеров восшествия сих персонажей на великие церковные престолы. Последним моим аргументом был Никон, казавшимся таким праведником, и проявившим себя так мерзко, что «старцы» долго плевались.

Память у меня была отличная, а предмет изучения я знал очень хорошо, а потому мне удавалось подавлять редких оппонентов объёмом информации и мельчайшими деталями. Это касалось как персональных данных, так и подробностью предшествующих и последующих действию событий.

Я больше склонялся к церковному нестяжательству, но деятели церкви, которых я привлёк к сотрудничеству, нестяжательства не признавали. С этих претензий друг к другу, по сути, и начался раскол русской церкви. Хотя подрывная работа иезуитов-католиков по распространению различных ересей шла давно и упорно. Агенты Римского влияния в основном проникали через Новгород, Псков, Смоленск. Были даже иезуиты, проникавшие на Русь из Персии под ликом мусульман и буддистов. Да-а-а… Членам ордена Иисуса не чужды были использование любых образов, «переодевания» и актёрская игра. Девиз: «Цель оправдывает средства» позволял им «менять масть», как им было удобно в данном исключительном случае. Я сам встречал такого в крепости Сулаке, пришедшего из Дербента. Но мы его быстро «раскололи» и без излишних церемоний повесили.

Однако я точно знал, ибо в своё время читал, что изучение и сравнение текстов богослужебных книг предреформенных, иосифовской печати, и послереформенных не оставляет сомнений в ложности утверждения о недоброкачественности предреформенных богослужебных книг — описок в этих книгах, пожалуй, меньше, чем опечаток в современных нам книгах. Более того, сравнение текстов позволяет сделать как раз противоположные выводы: послереформенные тексты значительно уступают по доброкачественности предреформенным, поскольку в результате так называемой правки в текстах появилось огромное количество погрешностей разного рода и даже ошибок[1].

Книги правил Арсений Грек, который ранее был воспитанником иезуитов и который своею лукавой волей повставлял столько лукавого, что и в поздние времена конца двадцатого и начала двадцать первого веков сами священники мне говорили, что не понимают, кому молятся, ибо читали в книгах они следующее: «…ниже да снидет с крещающимся, молимся тебе, дух лукавый»… Там же: слова «Запрещает ти, диаволе, Господь наш Исус Христос пришедыи в мир и вселивыися в человецех» (старый текст) были заменены на «Запрещает тебе Господь, диаволе, пришедыи в мир и вселивыися в человецех».

Арсения Грека я специально привлёк в «свой кружок ревнителей веры», потому что он знал, что и где правил. И старцы за ним смотрели особо строго, но в открытую зла на него не держали.

Этот Арсений был хитрой бестией. Приехав со свитой Иерусалимского патриарха Паисия он остался в Москве по приглашению царя Алексея Михайловича и после его отъезда, «яко многим языком искусный», и даже занялся учительством. Однако вскоре его педагогическая деятельность неожиданно прервалась. Паисий письмом сообщил царю об вновь открывшихся обстоятельствах жизни Арсения. Того пытали и Арсений сознался, что менял христианскую веру неоднократно, и вообще, учился в школе иезуитов.

В результате следствия Арсений был сослан на Соловки. Однако приехавший на Соловки Никон возлюбил Арсения за грамотность и «пригрел на груди змею». Когда Никон потерял власть и более уже не смог с прежней щедростью оказывать Арсению свои милости, тот предал его и, не задумываясь, перешел на сторону врагов бывшего патриарха. То есть, ко мне… Кхе-кхе…

В народе об Арсении Греке сложилось однозначное мнение: «волхв, еретик, звездочетец, исполнен скверны и смрада езувитских ересей».

Сложно было убедить того же Неронова, писавшего царю из заточения об Ареснии Греке следующее: «Отнюдь не дерзати святых книг таковым переводити, ниже вручити, яко же оный лукавый чернец Арсений грек, о нем же патриарх иеросалимский Паисий писал к тебе из Путивля; а ныне он, Арсений, взят к Москве и живет у патриарха Никона в келии, да и его свидетеля врага поставляет, а древних великих мужей и святых чудотворцев свидетельств отметает. Ох! увы! благочестивый царю! стани добр, вонми плачу и молению твоих государевых богомольцев, — иностранных иноков, ересей вводителей, в совет не принимай».

Но, ничего… Старцы по моему научению вразумили Неронова и тот проникся необходимостью временного сотрудничества с Арсением Греком.

— И что хотят? — скривился Симеон Полоцкий — недавно назначенный наставником всех детей Алексея Михайловича, а потому постоянно обретавшийся вместе с царской семьёй.

В шестьдесят четвёртом году царь Алексей Михайлович поручил ему обучать молодых подьячих Приказа тайных дел, назначив местом обучения Спасский монастырь за Иконным рядом. Активно участвовал в подготовке, а затем и проведении Московского собора по низложению патриарха Никона и был переводчиком при иезуите Паисии Лигариде. То есть его правой рукой. А это говорит о многом.

Да и те произведения, что он написал, например — «Жезл правления на правительство мысленного стада…», были изобилованны латинизмами и католическими ересями. При живом Алексее Михайловиче сей «умник» много чего написал, даже книжки для обучения грамоте царских детей, но уж при мне-то далее написанного им «Жезла» этому Симеону не продвинутся. Костьми лягу. «Жезл» кстати мы «проанализируем» и выдадим резолюцию о вредности, как произведения, так и автора. Да-а-а…

— Ясно чего, — буркнул Пушкин. — Челобитную принесли. С наследником говорить хотят.

— С каким наследником? — спросил Алексей, бросив на меня подозрительный взгляд.

— Ну… Э-э-э… Как, с каким? С тобой Алексей Алексеевич.

— Точно со мной? Так и сказали?

— Так и сказали, — кивнул головой Пушкин. — С «Алексеем Алексеевичем, сыном царя Алексея Михайловича, усопшим намедни», сказали они, говорить хотят.

— Надо поговорить, — решил сказать я, чтобы царевич не произнёс слово «нет», от которого потом было бы сложно отказаться.

— Надо? — удивился Алексей. — Зачем?

— Не важно, что они расстриги, раскольники, а некоторые из них преданны анафеме. Они пришли к тебе, как к наследнику, значит, они готовы принять тебя. Твоего отца некоторые из них прокляли, как и тех священников, что подписали главы собора, а ты ещё не провинился перед ними. Ты ещё даже не принял престол. Вот когда встанешь на престол, тогда они и тебя проклянут.

— Почему? — спросил и раскрыл рот царевич.

— Потому, что так в уставе «стоглавого Собора» записано, «кто крестится тремя перстами, тот проклят станет и тому анафема».

— Какая ересь! — буркнул Симеон Полоцкий и, глядя мне в глаза, нарочито показушно осенил себя троеперстно.

— Гордыня сие, — сказал я, глядя в глаза наставнику царских детей. — Не опасаетесь гиены огненной, отче?

— Бог разберётся.

— «Caedite eos. Novit enim Dominus qui sunt eius»? — процитировал я аббата Арно Амальрика, руководившего штурмом города Безье, где пытались укрыться катары-альбигойцы[2], 22 июля 1209 года.

— Вы знаете латынь? — удивился царский наставник. — Может быть, вы знаете, кто это сказал и когда?

— Знаю, — кивнул я головой, но продолжать не стал, а перевёл взгляд на царевича. — Это твой шанс, Алексей. Если они тебя признают, то и все признают. Уж ты мне поверь.

— Нельзя их принимать! — повысил голос Симеон. — Они — раскольники!

— Не тебе решать! — повысил голос на наставника царевич.

Наверное, впервые в жизни вообще повысил голос на взрослого. Царь Алексей Михайлович держал детей в строгости и прививал к старшим уважение. От пухлого и кроткого на вид царевича такого уверенного «Не тебе решать!», что удивился даже я, уже слышавший Алексея, говорившего на «повышенных тонах». Удивилась и окружавшая его свита. На лицах дворян, как в калейдоскопе, проявились разные чувства, но одно мелькнуло у всех — «озабоченность».

— Зовите старцев в крепость, но расположите где-нибудь, э-э-э, там.

Царевич махнул рукой, указав на казармы.

— Найдёшь им место? — спросил меня Алексей.

— Найду, — кивнул я и подумал. — Конечно, найду. Приготовил уже.

— Накорми, напои и в церкви пусть помолятся за меня, а потом посмотрим, говорить с ними или нет.

— Разумно, — мысленно согласился я с царевичем, ещё раз положительно оценивая его не детский ум.

— Юродивых я крепость не впущу, — сказал я. — От них хворь всякая. Корм вынесут, а так… Пусть ступают назад.

— Они тут за стенами выть станут.

— А так они в крепости выли бы, — пожал плечами я.

— Не любишь ты их, — хмыкнул Алексей.

— Почему я должен любить больных на голову людей?

— Они святые.

— Не верю я, пусть меня покарает Бог, в их святость. А вот в то, что треть из них придуривается — верю. Прости меня, Господи!

Я осенил себя двуперстно. Симеон Полоцкий сплюнул.

— Анафеме предам, — сказал он.

— Не понял, — сказал я. — Это ты кому сказал?

— Тебе, — пробасил Симеон.

— Ты сейчас угрожаешь тому, кто обеспечивает безопасность наследника престола, внося раскол в наши ряды.

— И без тебя защитим! Господь убережёт.

Я посмотрел на царевича вопросительно. Царевич молчал.

— Ты, Стёпка, слишком много на себя взял. Тоже защитник выискался. Запер наследника в крепости… А теперь ещё советуешь ему с еретиками встречаться и скоромить душу. Не слушай его государь!

— Почему он тебя должен слушать, а не меня? — спросил я «наивно».

— Меня царь Алексей Михайлович поставил над ним наставником.

— Над ним? — «удивился» я. — Теперь он не отрок, а почти государь, наследник престола. А ты ему указываешь, что ему делать. Царевич уже принял решение, а ты его оспариваешь, говоришь, чтобы он не слушал меня. Значит, считаешь, что царевич не прав?

— Всякий может ошибаться, — буркнул царский наставник.

— Но не ты? — хмыкнул я. — Ты безупречен? Значит то, что в «Жезле правления» во множествеприсутствует католическо-иезуитская ересь, это не твои ошибки, а умысел? А приписал сие произведение ты царю Алексею Михайловичу, будто бы это его мысли.

— Где ересь⁈ Какая ересь⁈ — вскричал Симеон Полоцкий. — Докажи! Ты и не читал его!

— Доказать? Легко! Например место о времени пресуществлении святых Даров. Кому надо вникнут и поймут. А я разъясню. А ещё твои размышления о непорочном зачатии Матери Божьей и её свободы от личных грехов. И сие есть латинская ересь, отвергаемая Русской церковью.

— Как-как-как…

Симеон напрягся, пытаясь ответить мне на обвинения в умышленном внесении ереси, и покраснел лицом.

— Вот бы ещё он «ластами щёлкнул», — размечтался я, но сказал. — Выдыхай, бобёр! Смотри не лопни.

Царевич с напряжением переводил взгляд с меня на своего наставника и обратно. Он точно не знал, про какой «Жезл» я говорил, но точно понял, что наставник попался ко мне в зубы, и я его не отпущу, пока не задавлю. Он дёрнул головой, усмехнулся и сказал:

— Пошлите уже вниз! Холодно тут стоять на ветру.

* * *

— А ты совсем другой! — качая головой из стороны в сторону, задумчиво произнёс Алексей, буквально сразу, как мы зашли ко мне в «кабинет» после вечерней службы.

Я попросил его разрешить пришедшим с крестным ходам старцам: раскольникам и тем, кто принял собор, например митрополит Макарий Новгородский, вести службу по их канонам. И старцы отслужили так, что и у меня периодически бегали под рубахой-тельником «мурашки».

Старцы помолились за здравие наследника Алексея Алексеевича и за то, чтобы он воссел на престол, проведя, практически, обряд помазания на царство. Да-да… Я переговорил с «кружковцами» и мы решили сделать такой финт. Почему нет⁈ Сделанного, ведь не исправить. Кого помазали на царство, тот и царь! Я так решил! Не размазывать же обратно. Нет такой процедуры. И, главное, что вторично, помазать уже было не возможно. Хе-хе…

Никто, кроме меня и старцев, сначала не понимал священнодействия, а когда присутствующие поняли, было уже поздно. Дворяне и бояре сначала шушукались тихо, а потом заговорили всё громче. Звучало в разных интерпретациях одно слово — «венчание».

* * *

[1] Историк Б. П. Кутузов

[2] Катары были последователями религиозного течения, которое критиковало Римскую церковь за её чрезмерно мирской характер и призывало к идеалу «апостольской бедности». Катарские монахи следовали «Правилам справедливости и правды» и евангельским предписаниям. Они избегали убийства (в том числе убийства животных), лжи, осуждения и так далее. Всё это считалось тяжким грехом, обесценивавшим нисшедший на них Дух. При этом катары полагали, что человек должен честно трудиться, недаром их символом была пчелка-труженица. И катары действительно хорошо трудились, поэтому и жили зажиточнее крестьян-католиков. Катары, наряду с обетами безбрачия и послушания, давали обет нестяжания.

Глава 30

А когда внесли бармы, скипетр и державу все, в том числе и вновь помазанный царь ахнули. Хотя, царь ахнул самым последним, потому что ничсего не видел из-за текущих у него по лицу слёз. Он всё понял после слов митрополита Макария: «Помазываю тебя Алексей Алексеевич на царство…» разрыдался.

Широкий круглый воротник белого шелка, к которому крепятся семь золотых эмалевых медальонов с изображениями ангелов и композициями «Венчание Богоматери», «Обретение Креста святыми Константином и Еленой», «Святой Василий Великий и святой воин Меркурий, поражающий копьем императора Юлиана», «Хвалите Господа с небес», где каждый медальон обрамлен широкой оправой, усыпанной драгоценными камнями: рубинами, изумрудами, алмазами в золотых кастах — и вставками с полихромной эмалью, торжественно внесли на большом, изготовленном из сандалового дерева подносе Иван и Кондратий Черкасовы — дети донского атамана Мирона Черкасова, принятого на царскую службу по моей протекции в пятьдесят четвёртом году.

Державу и скипетр на красной бархатной подушке внёс Иван Борисович Репнин — ближний боярин и дворецкий почившего в бозе царя Алексея Михайловича.

«Яблоко», как державу называли в описях царской казны XVII века, содержала три с половиной фунта золота, и украшена 179 алмазами и 340 другими драгоценными камнями. Державу, вместе с бармами и скипетром, по указу царя Алексея Михайловича в шестьдесят втором году выполнили в Дебенте по «образцам», подготовленным в кремлевских мастерских. Образцы же были изготовлены по моим рисункам, великолепно написанным красками.

Я примерно помнил регалии, царя Алексея Михайловича, хранящиеся в оружейной палате Московского Кремля, которую я посещал в две тысячи десятом году. Те регалии были изготовлены в Стамбуле, и за них было заплачено почти двадцать тысяч рублей. Мне они обошлись в два раза дороже, но я рассчитывался дармовым золотом Строгановых. Почему в два раза дороже? Да потому, что царские регалии изготавливались в двойном экземпляре. А что? Имею право мечтать о царском троне. Вернее, имел право и мечтал. Теперь своё фальшивое право я передал Алексею Михайловичу.

Кстати про царский венец, выполненный в виде «короны Российской Империи», и надетый на голову Алексея Алексеевича… Его тоже сделали Дербентские ювелиры. Она выглядела такой богатой и сияющей во многих-многих зажжённых свечах, что натурально слепила глаза.

Мне показалось, что вдруг случился тот случай, который может исправить ситуацию. Венчание на царство раскольными служителями церкви, лишённые сана — нонсенс, который может быть исправлен решением патриарха задним числом. За ним, кстати, уже послали. Взъерепенится, так — снимем и назначим Макария Новгородского временно исполняющим обязанности патриарха.

Думаю, что в Измайловской крепости остались только преданные Алексею дворяне и бояре, искренне заинтересованные в его избрании царём и не кто не возникнет против сего мероприятия и возвращения проклятых в лоно церкви.

А что, митрополит так торжественно и объявил, что, «по праву родства с Царем Алексеем Михайловичем, по его завещанию и согласно всенародному избранию, духовенство благословляет Алексея Алексеевича на великие и преславные государства Русского Царства и венчает по древнему царскому чину и достоянию». Речь митрополита заканчивалась призванием благодати Божией на новонареченного Царя на благо всему государству.

Царь был отправлен на чертожное место, где и воссел на свой престол в виде царского же трона, изготовленного в Персии тоже по моему образцу и тоже в двух экземплярах немного ранее царских регалий. Алмазный трон, в реальности подаренный царю Алексею Михайловичу торговой компанией Армении в Иране с прошением торговать без пошлины на территории России, был и в моём случае выполнен из сандалового дерева, облицованного золотыми и серебряными пластинами. Причудливый растительный орнамент прочеканен на пластинах. Резная полоса с крупным узором, изображающим процессию слонов с восседающими на них погонщиками, окаймляет низ трона. На спинке трона в картуше с жемчужной обнизью шитая надпись: «Могущественнейшему и непобедимейшему Московии императору Алексею на земле благополучно царствующему сей трон, великая искусством сделанный, да будет предзнаменованием грядущего в небесах вечного блаженства. Лета Христова 1659».

— Как это возможно⁈ — прошептал так, что его услышал даже новоиспечённый царь Алексей Второй, князь Милославский, а потом вопрошающе простонал. — Открой тайну Степан, ты кто!

На что я просто пожал плечами и развёл руками.

Надо сказать, что деревянная церковь Рождества Христова, возведенная в Измайловской крепости к тысяча шестьсот шестьдесят пятому году, мне понравилась своей свежестью, чистотой и новизной, и именно в ней мы наскоро «соорудили праздник».

Для прохождения Царя от царского места на чертоге до царских врат и от них до обыкновенного царского места по сукнам разостлали пути, или дорожки, из красного бархата. Вправо от амвона поставили три сандаловых стола, светившихся своей древесиной, для царских регалий. А свечей восковых зажгли…

Рядом с усаженным на престол царём на небольшой стул сел митрополит Макарий и мы все ещё долго слушали молитвы и пение литурги и смотрели за иными действиями священников с царём, в том числе и причащение, до которого с царя сняли венец и передали его снова мне, а потом отобрали и уже навсегда.

— Эх! — мысленно сокрушился я. — Не видать тебе, Стёпка, короны Российской Империи.

По окончании Литургии митрополит, сопровождаемый сонмом священнослужителей, приблизился к царскому месту, преподнес нововенчанному и миропомазанному Царю просфору и поздравления с миропомазанием и принятием Святых Тайн. Государь поблагодарил поздравивших, пригласил их в тот день к своей царской трапезе и южными дверями вышел из церкви, где его ждала царская полукарета, подаренная Матвеевым царю Алексею Михайловичу.

Царя одели в шубу, усадили в карету и под охраной сотни нарядно одетых казааков, вывезли из крепости. Следом за ним по возкам расселись участвовавшие в церемонии коронации и опешившие от происходящего «гости».

Со стороны Москвы раздавался радостный перезвон колоколов. Это мои казаки донесли указ новоизбранного царя «радоваться». Тут и подъехал патриарх Иосаф на санках, привезённых взмыленной лошадью. Увидев, вышедшую процессию и царя в сверкающей на солнце корне, Иосаф благоразумно пал ниц перед остановившейся каретой.

— Царь мой и государь! — вскричал он. — Радость то какая! Позволь приложиться к руке⁈

Алексей протянул руку, Иосаф вскочил с колен и бойко подбежав к карете вцепился в рукав царской шубы и приник к тыльной стороне кисти губами, спрятанными за покрытыми изморосью усами и бородой.

— Дозволь следовать за тобой, великий государь?

— Следуй, — благосклонно разрешил царь и все снова тронулись.

Я ехал на своём белом, как снег, «дестриере»[1], сидя на нём верхом в парадном седле на красной, вышитой золотом, попоне. В белой войлочной бурке и всё в той же белой черкеске, лишённой всяких украшательств, кроме газырей[2] с серебряными колпачками, украшенными искусной резьбой. Ехал я рядом с царской каретой и поглядывал на Алексея, уже пришедшего в своё нормальное состояние, но явно «измочаленного» стрессом, вызванным неожиданной радостью обладания вожделенной властью.

— У меня кружится голова, — тихо сказал он.

— А ты закрой глаза и подремли немного. Когда надо будет народ приветствовать и рукой помахать, я скажу.

— Подремать? Как можно! Да и не смогу я…

— А ты подыши глубоко, спокойно и закрой глаза. Не уснёшь, так не уснёшь. Отдохни просто.

Государь послушался, прикрыл глаза и размеренно задышал. Через минуту его голова склонилась на бок. Мы ехали через Черкизово, Хапиловку, Покровское, — то есть по зимней дороге. Встречные повозки останавливались, прижимаясь к обочине, простой люд сходил с них и падал на колени, ныряя, как тетерева, в лежащий за пределами дороги снег. Колокольный перезвон приближался, приближался и встречающий царский поезд люд. В толпах стали появляться персонажи посолиднее: купцы, посадские главари, иностранцы. Тех было хорошо видно по их европейским платьям и шапкам.

При въезде в Москву царскую процессию встретила группа священников высшего сана. Я в своих указах главы Монастырского приказа требовал, чтобы пришли все митрополиты и епископы, присутствующие в Москве, и они пришли встречать помазанника, вырядившись в праздничные одеяния. А куда им деваться, если в указах писано: «Волею государя нашего…» и так далее.

Вообще-то крестный ход «опальных старцев», возглавляемый митрополитом Новгородским Макарием, не прошёл незамеченным. Я, к тому, же выделил полусотню черкес в их сопровождение, и крестный ход из Москвы в Измайлово вызвал настоящий переполох. Особенно среди московской же знати.

Привлёк он внимание и казаков, что выкрикивали имя Шуйского «в цари» на лобном месте, коих я теперь и высматривал в толпе встречающего царя люда. Высматривал-высматривал и высмотрел. Сразу за патриаршими дворами, что расположились за Покровскими воротами, перед стеной Белого города, я заметил группу прямо сидящих на стройных лошадках «посадских». Этих лошадок я и среди целого войска узнал бы, так как выведены они были на моих конных заводах из завезённых из Европы рыцарских «рысаков». Рысак — конь сильный, но более лёгкого телосложения, чем тот «дестриер», на котором я ехал. Рысаков использовали для быстрой скачки или охоты. Я же теперь исполнял роль обеспечивающего безопасность высшего должностного лица и должен был выглядеть очень опасным для тех, кто жаждет покуситься на царскую особу.

— Василий! — крикнул я так громко, что царь едва не выпал из кареты от того, как вздрогнул.

— Ус, мать твою! — крикнул я ещё громче. — Подь сюды! Тебя тут, как раз, и не хватает.

Васька Ус выглядел — на мои деньги — очень, сука, пристойно. Одежда его была как раз под стать моим лошадям.

— Встать в строй, казаки! — приказал я и махнул рукой, показывая на положенное им место. — Василий Ус! Приказываю доложиться!

Казаки были ошеломлены. Во-первых, тем, что их головной атаман едет рядом с новым царём, во-вторых — тем, что царя охраняют известные им казаки, в третьих, тем, что сам Атаман зовёт их присоединиться к торжественной праздничной процессии царского поезда.

Переглянувшись и о чём-то посоветовавшись со своим атаманом, казаки,а их было чуть больше десятка, проехали мимо меня, отдавая воинское приветствие, а Васька Ус, чуть задержавшись и пропустив казаков вперёд, подъехал ко мне.

— Здрав будь казачий генерал! — приветствовал он меня, прикладывая пальцы правой руки к папахе.

— И ты будь здрав, Василий, — сказал я сурово. — О том, что было, позже поговорим, а теперь становись вслед за мной.

— Стоит ли, генерал? — скривил губы Васька Ус. — Войска уже под Москвой на Болотном острове.

— Да? — удивился я. — И когда только успели?

— Быстро шли. О трёх конях.

— И много у тебя?

— Пока тысяча, но следом ещё пять идут.

— А у меня двадцать тысяч на подходе. Что вы успеете? Пограбить? Так я и таак вам столько дам денег, что не унесёте.

— Мы за старую веру встали, а не за деньги! — вскинув голову, произнёс Васька Ус.

— За старую веру? — удивился я. — Так и я за веру. И царь за старую веру. И старцы, коих ты на повозках видишь — тоже за старую веру. Они помазали на трон Алексея Алексеевича. Теперь разберёмся и с книгами, и с обрядами. Да и с донским казачьим войском разберёмся. Волю вам царь обещает. Волю и полный кошт. Становись, Василий, ежели ты с нами.

— А крестьяне? Про них ты забыл? Их со мной тысяч пять наберётся.

— О! Так ты и крестьян с собой приволок на убой? — хмыкнул я. — С Дона выдачинет и не будет. И на Дону крестьянам будет так же, как у меня на Ахтубе. Тоже полный кошт.

— Да, ну! — Васька не выдержал серьёзного тона и, почесав голову за чубом, сорвал папаху с головы и шваркнул её оземь.

— Ну, ты, генерал и даёшь! А не врёшь⁈

— Если так не будет, я откликнусь на ваш призыв о восшествии на престол наследника Шуйского.

— В смысле, откликнешься? Каком восшествии на престол? Ты-то тут причём? Мы Шуйского Ивана на трон звали.

— Кхе-кхе! — я улыбнулся во все тридцать два зуба. — Так, э-э-э, Иван Шуйский, это я… Хе-хе-хе… Правда, великий государь?

Государь Алексей Алексеевич, глядя на нас с улыбкой на детском пухлом лице, кивнул.

— Ну, вот, — продолжая улыбаться во весь рот, проговорил я.

Васькина ухмылка переросла в раскрытый рот, а глаза практически «вылезли из орбит».

— Смотри, живот простудишь, — хмыкнул я через пару минут. — Рот закрой и становись в строй.

* * *

Праздновали восшествие на царский престол царевича Алексея пышно. А бунты, грабежи и поджоги «почему-то» вдруг резко закончились. Пострадали, в основном, те, кто действительно провинился перед народом. Милославский сильно горевал. У него сгорело всё. Кроме казны, которую мои казаки вынесли всю. Она была спрятана в различных домах, но все «явки» Милославского и других вороватых «помощников» царя Алексея Михайловича за эти годы я выведал.

Ещё до медного бунта, мои соглядатаи следили, куда из царской казны вывозится серебро и иные драгоценности в обмен на медную деньгу. Да и что тут следить, когда мои казаки сами обеспечивали охрану и сопровождение денежных обозов. Соглядатаи следили за тем, чтобы серебро не увезли в другие места. Тяжело гружёнными были эти телеги, или сани, а потому оставляли более глубокий след. Так мы выяснили, где находятся другие схроны и теперь взяли всё серебро, скопленное «непосильным трудом» Милославскими с сотоварищами за несколько десятилетий.

Однако вслед за праздниками начались будни, и начались они с совещания с казаками и обсуждения текста указа о присоединении Земель Войска Донского к России в качестве автономной территории, где сохраняются свои и не действуют российские законы. Был составлен договор между Войском Донским и Московским государством в котором Войско Донское становилось «субъектом», обеспечивающим оборону южных «русских украин» вплоть до левого берега Днепра. И на этих «украинах» донцам и иному примкнувшему к ним люду, в том числе и беглым крестьянам, позволялось селиться для несения службы но согласно плана расселения и возведения городков-крепостей. Дозволялось сеять, заводить и выращивать животину, стрелять дичь и зверьё, рубить лес и вести иную хозяйственную деятельность.

Многие «украинные» земли отдавались монастырско-пустошному приказу, который государь «приказал» возглавить мне. По моей просьбе, конечно. И уже монастырско-пустошный приказ должен был заключать договора с казаками-переселенцами на право и условия владения землёй, и собирать с них арендную плату, если и когда она назначалась. Однако все переселенцы имели право безвозмездного пятилетнего права пользования и право государственной поддержки в виде беспроцентной ссуды. Из фондов Монастырского приказа, естественно, то есть моих фондов.

Буквально в день коронации объявили о созыве архиерейского собора, на который созвали только епископов и митрополитов. На соборе, который случился через месяц, через десять дней после празднования Рождества Христова. На соборе первым, после патрирха, выступившего с приветственным к собору словом, выступил я с обличением новых книг, в котором я по «полочкам» разобрал их ересь, сравнив тексты новых книг с теми, которые «нужно было править». Сравнение оказалось не в пользу новых.

В итоге, иезуитсяим новинам возмутились буквально все епископы. Возмутились и решили переписать книги заново. Я же, не растерявшись, предложил вниманию епископата те книги, которые были отпечатаны в моих типографиях по текстам, выверенным нашим «кружком ревнителей благочестия». Тексты выверяли более десяти лет и «вылизали» до зеркального блеска, сравняв все шероховатости. А потому, когда собор узнал, кто ревизовал и правил книги, принял их без излишней придирчивости. Правда, на трое суток собор был прерван на изучение представленных образцов.

В итоге, архиерейский собор принял наши книги за эталон и разрешил к печатанию. И мы их сразу «напечатали».

Касательно монастырских земель, за которыми государь приказал наблюдать мне, на том же соборе мы порешали все хозяйственно-финансовые вопросы. Опять же с помощью «моих старцев», убедивших остальных епископов прислушаться к моим предложениям, а не встречать их в штыки, мне удалось продвинуть ряд изменений в хозяйственно-финансовую политику монастырей, по оптимизации расходов и передаче «непрофильных активов» в моё распоряжение. С ежегодной солидной денежной компенсацией, конечно же.

Мой авторитет после того, как епископы узнали о моём огромном вкладе в разбор старых и новых «священных» текстов, той огромной финансовой и организационной поддержке церквам на Ахтубе и на Кавказе, доверие епископов ко мне выросло безгранично и они соглашались буквально со всеми моими новинками. Тем более, что они и выглядели в моих предложениях «вкусно».

Ну, как-то так……

Конец книги.

* * *

[1] Дестриеры (от французского destrier) — особая порода европейских рыцарских боевых коней, известная примерно с XII века. Считается, что дестриеры появились в результате гибридизации низкорослой европейской лошади и лошадей арабской или берберской породы. Возможно, впервые породу вывели в Испании.

[2] Газыри представляют собой герметично закрывающиеся цилиндрические пенальчики, которые крепятся в специальных нагрудных кармашках на черкесске. Газырь состоит из цилиндрической трубки и колпачка. Трубка изготавливается из дерева, кости, тростника или металла. Колпачок металлический. Его делают из цветных или драгоценных металлов: латуни, меди, мельхиора, серебра. Также колпачок часто имеет цепочку, которая одним из концов крепится за ткань чуть повыше газырей.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Степан Разин. 2

Content

Степан Разин. 2.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Nota bene