Тренировочный день 3

Глава 1

Глава 1

В отделении пришлось задержаться. И даже не сколько для того, чтобы протокол составить, потому что после выяснения того факта что все участники конфликта с одной стороны поголовно пьяные, а с другой стороны сплошь трезвые — протокол составлять не стали. А вот поздороваться с местными звездочками волейбола захотел буквально каждый. Капитан милиции, пожилой мужчина с висячими усами и забавной фамилией Тарапунько — даже самолично их всех в кабинет завел и чаю вскипятил. Почти полчаса с Волокитиной и Масловой говорил о том, что советский спорт — самый спортивный и советский во всем мире, о том, что сейчас спортсмены конечно не те, что в его время, а в его время — не то, что нынешнее племя, вот. И про то, что «Красные Соколы» сейчас просто на пике формы и Синицына у них — ого! Так что нам, Комбинатовским — нужно подтянуться. Угощал всех присутствующих печеньем из большой хрустальной чаши и обещался обязательно на матч-реванш прийти и поболеть за Комбинат. Лиле Бергштейн же говорил, чтобы та не расслаблялась, потому что Комбинатские — они ого! Вон, Волокитина и Маслова у них, Салчакова та же неплохо себя показала и вообще. Так что «Красным Соколам» нужно подтянуть защиту, ведь как против Волокитиной играть, с ее-то ударом⁈ Вон у пьяного монтажника на лице волейбольный мяч отпечатался, он, наверное, килограмм сто двадцать весит, а она его вырубила… и главное как! Защитила своего парня… как не ее парень? А чей? Общий? Ах, для повышения результатов команды? Он, Тарапунько Михаил Борисович, капитан милиции и про новые методы ничего не слышал, но в свое время в деревнях было заметно сразу, как у молодух парень появлялся, да. Румяная становилась и энергичная, конечно же, сила природы. А тут — советский спорт! Чего не сделаешь для результата…

Маша Волокитина показала себя во всей красе, была спокойна и дипломатична, все объяснила и в нужном свете представила «представляете, такой здоровяк на нас попер! А мы слабые девушки, хоть и спортсменки, а Витька он вообще любовник, а не боец!». Выразила благодарность нашей советской милиции, которая в отличие от их заграничной полиции — всегда на защите прав трудящихся стоит. Сказала, что усы у капитана милиции шикарные и что даже жаль, что кольцо у него на пальце сигнализирует что давно и бесповоротно занято сердце простого советского милиционера, а то девчата все одинокие и так не хватает настоящих мужчин, которые могут защитить… а не которых защищать приходится — и при этом весьма демонстративный взгляд на Виктора бросила.

Виктор сказал, что это все инсинуации, и чтобы товарищ милиционер не верил всему что тут говорят, потому как он просто помощник тренера, а не вот это все. Да и любовник из него хреновый, нету у него девушки пока. И со здоровяком Мерзлихиным из третьей монтажной бригады он бы и сам разобрался, вот.

Капитан милиции только головой покивал, но видно было, что без души, дескать мели Емеля, твоя неделя. Конечно, после драки-то можно говорить, что «я бы ему да кааак показал бы», да только «бы» мешает. А по факту получается, что четверо девушек своего парня в парке от нападок защитили — во всех смыслах. И физически и так сказать морально. Чтобы не стыдно ему было. И вообще он в милиции вот уже двадцать лет как работает, так что насмотрелся на всякое и уж кому доверять — с первого взгляда видит. Вот кому тут верить, когда с одной стороны уважаемая спортсменка, звезда области, мастер спорта и передовик производства, а с другой — сомнительный тип гражданской наружности. Вот его, капитана милиции, была бы воля — он бы его в «обезьянник» посадил бы на сутки-другие. До выяснения.

Но поскольку его никто не спрашивает, а товарищей монтажников всем коллективом уже принял местный вытрезвитель, то и задерживать никого он не собирается, вот только у него где-то совершенно случайно фотография команды «Металлурга» есть, не могли бы уважаемые спортсменки подписать? Автограф, но не для него, конечно же, у него есть… племянник, который очень интересуется.

Вот так Виктор и четыре амазонки и оказались за железными воротами местного районного отделения милиции — с чувством облегчения и какого-то товарищества, что ли. Хотя вроде и боятся им было нечего, ну чего бы им в милиции сделали?

— Ладно. — говорит Маша Волокитина: — погуляли и хватит. Не задалась у нас прогулка. Я на сегодня тебе больше мужиков искать не буду, Маслова, так и знай. Все, сосать соску и в люлю, на бочок.

— Да я и сама не собиралась уже никого искать. — говорит Алена: — но расходится чего-то не хочется и…

— Кстати, Маш! — Лиля торжественно вручает Волокитиной белый кожаный мяч, выигранный ею в аттракционе: — вот! С днем рождения тебя! Расти большой и иди за своей мечтой! Хотя когда ты в Москву уедешь или там в Ригу или Вильнюс — мне тебя будет не хватать.

— Точно. У тебя же день рождения, а мы и не приготовили никакого подарка. — говорит Айгуля: — жаль что ты раньше не сказала, я бы торт организовала. Настоящую «Прагу», у них там делают.

— А у меня дома есть портвейн, айда ко мне! — предлагает Лиля: — отметим!

— Ну нет, Бергштейн, второй раз ты меня на такое не купишь! — Волокитина поднимает мяч и разглядывает его: — надо же, чешский. Качественная кожа… а чего это он весь измазанный? Что это?

— Так сопли и кровь. — пожимает плечами Айгуля: — ты с первого разу ему сопатку разбила а вторым ударом — все размазала. Это ерунда, потом дома тряпкой в теплой воде все смоешь. А мяч хороший. И почему ты не хочешь к Лиле в гости пойти?

— Да хватило с меня прошлого раза. Девчата не ведитесь на это, у нее дома этого портвейна — завались! А у нас тренировки… в понедельник.

— Ну так не завтра же… — колеблется Айгуля: — успеем проспаться…

— Это ты с ней не пила! — возражает Волокитина: — а я в тот раз из реальности на три дня выпала!

— Так день рождения же. — уговаривает ее Маслова: — Лиля права, надо бы отметить, а где мы ночью что возьмем? В рестораны не пробиться, там очереди, да и одеты мы просто. И денег с собой нет.

— У меня дома конфеты есть. «Птичье молоко». — говорит Лиля и Айгуль тотчас оказывается рядом с ней.

— Лиля! — говорит она: — я с тобой вот прямо срочно дружить начинаю! Все, отныне дружба на века! Вы, как хотите, а мы с Лилей пойдем к ней домой твое день рождения отмечать, Маша. Неудобно будет, если именинницы не будет. Пошли с нами. Ну пожалуйста! Я «Птичье молоко» обожаю! А много? Коробка? Две?

— А портвейн какой? — спрашивает Алена: — надеюсь не «три топора»?

— «Массандра» у нее. Это все ее поклонники ей тащат с ликеро-водочного кооператива. — говорит Волокитина: — и вообще, вы на чьей стороне?

— Знаете, я пойду, пожалуй, — говорит Виктор: — спасибо что выручили из отделения, ну и там на полянке. Было круто и…

— Стоять! — Айгуля хватает его за локоть: — куда намылился? Мы сейчас днюху нашего бомбардира отмечать будем! Как и положено советским спортсменам!

— Ну так я тут при чем? — пытается соскочить с темы Виктор: — я ж пока даже не помощник тренера до понедельника. И вообще мимокрокодил.

— Вот ты на него посмотри. — прищуривается Айгуля: — мы тебя там на полянке спасли? Спасли. И в отделении тоже. Что бы ты без нас делал, Полищук⁈

— Без нас он бы в эти неприятности не влип. — сухо комментирует Волокитина: — ты чего к парню пристала, Салчакова? Девушка не должна быть навязчивой.

— Не, не, не. Айлгуля права! — мотает головой Маслова: — если все вместе — то и дальше все вместе! Коллективом! Вместе встряли — вместе и отметили. Как один! — она поднимает сжатый кулак в воздух: — слышали притчу про веник? По отдельности мы слабы, но все вместе мы как сжатый кулак! Тем более что «Массандра»… после нее и голова болеть не будет! А в мужиках я сегодня разочаровалась, так что нужно и горе залить, а у тебя передо мной должок, Волокно, не забыла?

— Точно! — подпрыгивает на месте Лиля Бергштейн: — ну, раз уж все решили, то айда ко мне! У меня и гитара есть!

— А ты, Полищук, с базара не спрыгивай! — говорит Айгуля: — верно, Масло говорит — все вместе. Если уж мы тебя спасли, то мы тебя теперь пользовать будем как захотим, верно я говорю, девчата?

— Конечно! — кивает Алена: — один на всех и все на одного! Бери своего Витьку и пошли к Лиле. Я же там ни разу не была, не то что Машка. Маша?

— Ай, да черт с вами. — говорит Волокитина, беря свой мяч под мышку: — но сразу предупреждаю, что пить не буду. И пьяные приколы ваши не потерплю, особенно твои, Лилька! Слышишь⁈

— Все за мной! — издает боевой клич Бергштейн и разворачивается, вскидывает руку вверх в победном жесте: — не отставать! Сегодня у нас выходной!

Квартирка у Лили Бергштейн оказалась не такой уж и маленькой, хотя действительно однокомнатной, но зато в доме старой, «сталинской постройки», с высокими потолками и больший кухней, которая сама по себе на целую комнату тянула. Примерно в этом же районе жила и ученица Виктора, Лиза Нарышкина, отец у которой работал где-то «там», как многозначительно говорили все, закатывая глаза куда-то вверх. Хороший район, центр города со старыми постройками, уютные, освещенные дворики… было даже немного удивительно, что в таких домах бывают и однокомнатные квартиры.

— Проходите! — Лиля гремит ключами и распахивает двери, зажигает свет и тут же — уносится в комнату: — пока хозяйничайте на кухне, а я сейчас!

— В комнату за ней не ходите. — предупреждает Волокитина: — там ужас просто творится. Давайте на кухне посидим. Лиля девушка веселая и безалаберная, кажется, я у нее в прошлый раз хомяка видела.

— Хомяка? И чего страшного? У моей племянницы уже третий джунгарик живет. — говорит Алена, снимая туфли и ступая босыми ногами на пол. Тут же — поджимает одну ногу.

— Ах, да. Обувь не снимайте. Тут можно. Она все равно полы не моет. — говорит Маша: — и вообще не удивляйтесь ничему. Кухня — налево.

— … — Алена моргает глазами, но вставляет ногу обратно в туфлю.

— Интересный… интерьер. — Айгуля разглядывает вешалку и зеркало во весь рост в прихожей. На зеркале губной помадой написаны телефонные номера, а на вешалке висит одинокий кружевной бюстгальтер.

— Вот за это я ее терпеть не могу. — говорит Волокитина, показывая дорогу по коридору на кухню: — она талантлива но совершенно безалаберна. Как можно в таком сраче жить? Не, сегодня я точно у нее порядок тут наведу…

— Зато сколько тут простору. — говорит Виктор, зайдя вслед за девушками на кухню: — да и не сильно тут много срача. У меня на кухне больше.

— Ты в коммуналке живешь. — указывает ему Волокитина: — а она одна. Уж одной-то можно порядок…

— Я тут! — в дверях кухни появляется запыхавшаяся Лиля, в руках она держит три коробки с шоколадными конфетами «Птичье молоко»: — совсем забыла, что у нас сегодня мужчина есть и его пользовать можно. Вот и хотела его забрать и попользовать, там тяжело…

— Бери! — Айгуля тут же вцепляется в одну коробку с конфетами: — забирай и делай с ним что хочешь! Добавишь еще коробку сверху и совсем забирай!

— Прямо «Хижина дяди Тома» какая-то. — говорит Алена: — продажа молодого раба за коробку конфет.

— За четыре коробки. — уточняет Виктор: — не нужно мне тут цену сбивать. Что там нужно передвинуть? — спрашивает он у Лили. Она кивает головой, мол следуй за мной. Он идет за ней, за спиной девушки уже открывают коробку с конфетами, ставят электрический чайник, а Маша Волокитина уже гремит посудой в раковине.

Он идет за Лилей в ее комнату, переступает порог и оглядывается. Комната Лили Бергштейн больше всего похожа на перевалочный пункт мелкого предпринимателя в девяностые — везде какие-то коробки и ящики, за ними и мебель не всегда видна.

— Вот! — тычет она пальцем: — вот этот ящик бери! Хотя погоди… — она наклоняется и вынимает бутылку из деревянного ящика: — это ж «Мускат», положи на место, не трогай. Маше «Мускат» не нравится. Воон там давай посмотрим… ага. Вот, «Массандра»! Его и бери.

— Откуда у тебя столько… всего? — удивляется Виктор, поднимая ящик с портвейном: — просто как товарный склад на торговой базе.

— А, долгая история. — машет рукой Лиля: — это все кооперативщики со своей последней инспекцией. У меня не всегда так было, просто к ним проверка из ОБХСС на базу нагрянула, а у них избытки по складу. А как мне там объяснили, при проверке должна быть недостача, но никогда не должно быть излишков, вот они временно мне сюда все и вывезли…

— Понятно. — кивает Виктор, шагая к выходу из комнаты-склада. Действительно все понятно. Если на торговой базе недостача — ничего страшного. Прохохотали, украли, разбили, не донесли и так далее. Никогда не бывает таких складов, где все чика в чику, обязательно недостача будет. Но вот если на складе излишки, причем крупные — это будет означать что на этой базе чего-то мутят, как-то обманывают. Согласно Михайло Ломоносову, ящики с «Мускатом», «Массандрой», «Птичьим Молоком» и прочей номенклатурой легкой и пищевой промышленности — из ничего не появляются. Как он говаривал — «ежели в одном месте ящик с портвейном присовокупился, то в другом месте убыть такого же ящика должно». А теперь простая цепочка силлогизмов — если по документам ящиков нет, а в природе они существуют на складе — значит идет мухлеж с документацией. И все — ОБХСС рукава засучивает и на базе временно прописывается… временно — пока не раскрутит все.

— Так у тебя знакомые там на базе? — спрашивает он ее, перешагивая через какой-то свернутый в рулон ковер.

— И там тоже есть. — говорит Лиля: — жаль у меня торта нет… они же портятся быстро. Зато конфеты есть.

— Так у тебя вон в углу мешки сложены. Это же мука. А вон там — яичный порошок. Сахар есть. Да я тебе торт за полчаса сделаю. — говорит Виктор: — как вообще можно вот так на продуктах сидеть и шоколадными конфетами закусывать?

— Серьезно⁈

— Пффф… — Виктор едва не развел руки в стороны, но вовремя спохватился что в руках у него деревянный ящик с двадцатью бутылками портвейна «Массандра»: — делов-то. Пошли портвейн девчонкам отнесем, а потом ингредиентов наберем и торт забабахаем. У тебя ж сгущенное молоко есть?

— Есть! Было где-то… наверное. В ящиках.

— А какао?

— Какао на кухне есть точно!

— Масло сливочное?

— Не знаю. Растительное есть.

— Духовка работает?

— Работает!

— Ну вот и хорошо. — за коротким разговором Виктор и не заметил, как очутился на кухне. Айгуля и Алена, которые уже успели засунуть в рот по конфете — округлили глаза, увидев ящик портвейна в его руках. Волокитина даже не обернулась, она просто покачала головой и продолжила мыть посуду.

— Я же предупреждала. — говорит она, не поворачиваясь: — у нее дома этого пойла завались. А я пить не буду, у меня режим. И в понедельник на тренировку.

— Мать моя женщина. — тихо шепчет Маслова: — так вот почему тебя три дня подряд не было! Бергштейн, а ты умеешь удивлять.

— Конфеты, портвейн, своя квартира… понимаю, почему тебе видик не нужен был. — говорит Айгуля: — да ты упакованная девчонка. Была бы ты парнем, я бы за тебя замуж вышла.

— Между прочим это я портвейн на кухню принес. — говорит Виктор и ставит ящик в угол: — без меня вы бы тут от жажды померли.

— Витька сказал что он торт сделает! — выдает его Лиля: — сейчас мы с ним наберем чего нужно и сделаем. Будет весело! Витька, а ты на гитаре играть умеешь?

— Бывают люди, которым медведь на ухо наступил и у них музыкальный слух отсутствует. Так по моим ушам стадо медведей на миграцию утопало, я и музыка — это две параллельные реальности. Ладно, посмотрим что у тебя в холодильнике есть…

Глава 2

Глава 2

За короткое время кухня в однокомнатной квартиры сталинской постройки преобразилась, во-первых, Волокитина помыла ей всю посуду, которая стояла в раковине, потому что «у меня же еще тарелки есть, зачем мыть, если есть еще?». Во-вторых Виктор совершил набег на комнату-склад, подобрав там все, что нужно было для «днерожденного» торта на быструю руку, а также раздобыв совершенно новенький кухонный фартук, который, судя по виду и не надевали ни разу.

Была открыта первая бутылка «Массандры», бокалов дома у Лили не нашлось, но зато был ящик (конечно же) граненных стаканов, которые Волокитина тут же ополоснула и вытерла начисто новеньким вафельным полотенцем. И Алена Маслова подняла граненный стакан с «Массандрой» и сказала, что они тут сегодня собрались Машкин день рождения отметить, но она раньше Лилю знала только как противницу на площадке, а она оказывается мировая девчонка, так что давайте первый тост за знакомство, а уже потом будем Машу поздравлять.

Чокнулись, выпили. Виктор залпом проглотил свою порцию и надел через голову кухонный, фартук из белой клеенки с изображением каких-то фруктов, завязал его за спиной и закатал рукава, достал небольшой эмалированный тазик и тут же смешал в нем яичный порошок с водой, отмерив нужное количество все тем же граненным стаканом. Все манипуляции он проводил прямо на кухонном шкафчике с посудой, не занимая стол, за которым и происходило основное действо.

— Нет, вот есть что-то успокаивающее в том, когда смотришь как мужчина на кухне и в фартуке возится. — говорит Алена, наливая всем еще по одной: — так и должно быть. Kinder, Küche, Kirche, в средние века женщин вообще из кухни не выпускали, а теперь наш черед настал. Я вот если найду себе мужика — запру его на кухне и пусть домашними делами занимается.

— Зачем? — удивляется Лиля: — скучно же будет. Девчонки, а я только что вспомнила! — и она срывается с места и исчезает.

— Как зачем, — говорит Алена ей вслед: — потому что нормального мужика только выпусти в город как к нему такие как вы тут же клеиться начинают! Неет, за свое счастье нужно бороться. Я вот думала у меня с Серегой Холодковым выйдет, ан не свезло. Кобель. Совсем как Витька.

— А чего Витька сразу? — отзывается Виктор, замешивая тесто: — я, между прочим, никого не трогаю, примус починяю. То есть торт делаю.

— Это правильно. — кивает Волокитина: — девушки спасли парня от дракона, теперь он им тортик приготовит. Так сказать, целомудренная версия старой сказки для детей.

— Вот! — на кухне снова появляется Лиля, в руке она несет трехлитровую банку: — венгерский компот со сливами! Кисленькие! Я там оставила пару банок, если что с похмелья хорошо будет!

— Маша, и чего ты раньше не говорила, какая у тебя подруга классная! — тут же расчувствовалась Айгуля и отобрала банку у Лили: — смотри, она все предусмотрела! А открывашка где?

— А зачем открывашка? — Лиля отбирает банку обратно и ставит ее на стол. Примеривается и поднимает руку вверх. Виктор на мгновение замирает, уж больно знакомое движение…

— Ха! — и либеро «Красных Соколов» ударяет локтем прямо в центр жестяной крышки!

— Бергштейн, ты с ума сошла⁈ Поранишься же! — отодвигает ее в сторону Волокитина: — ты чего⁈

— Все. — отвечает Лиля: — если ударить в центр крышки, то края поднимутся. Сейчас там можно пальцами или ножом подцепить и все… я всегда так открываю.

— Идеально выполненный ороси хидзи атэ. — качает головой Виктор, отряхивает руки от муки и протирает полотенцем, берет банку и двумя большими пальцами — толкает поднявшийся край крышки, легко открывая ее: — поистине ты человек многих талантов. Не удивлюсь если Лиля сейчас будет у бутылок горлышки ребром ладони отбивать.

— Бергштейн, я, кажется, ясно сказала — без пьяных приколов! — грозит ей пальцем Волокитина.

— Так я и не пьяная еще! — возмущается та.

— А это нужно исправить! — подхватывает Алена и поднимает граненный стакан, наполовину наполненный «Массандрой»: — давайте выпьем за нашу Машу! Лучшая бомбардир! Классная диагональная! Прекрасная добивающая! Правда на распасовке и подвесе у нее не руки а крюки какие-то, но тут уж ничего не попишешь. У всех свои недостатки. Зато! Она замечательная подруга. Вот просто не подруга, а сокровище, как из «Острова Сокровищ», так и тянет ее на необитаемый остров вывезти и прикопать поглубже чтобы никто не нашел…

— Сейчас я вазочку найду и туда компотика налью! — суетится Лиля: — у всех налито? Алена! У Маши стакан пустой.

— Так Маша же сказала — «я пить не буду, алкоголички». А ты смотри-ка уже стакан высосала… — говорит Алена, а Виктор — подхватывает бутылку и наливает половину граненного стакана, стоящего перед Машей.

— Сперва я так и хотела. — говорит та: — но потом поняла, что я весь вечер на ваши пьяные рожи смотреть без наркоза и анестезии буду. А к такому меня жизнь не готовила. Мы вчера «сырникам» продули, а сегодня Кайзер нас в парке нашла! Колесо обозрения сломалось! Какие-то пьяные оболтусы пристали! Чуть Витьку нашего не покалечили!

— Но, но! — Виктор отрывается от выкладывания теста в формочку: — вы просто его спасли! Если бы не вы, то я бы… ого!

— Вот и я об это, что — ого. Или — увы? — Маша поднимает свой стакан: — и вообще, давайте я скажу.

— Во! Пусть именинница скажет!

— Тихо ты!

— Сама помолчи, не видишь, Маша говорит!

— Девочки не ссорьтесь, у меня еще компот есть!

— А ну замолчали, курицы дранные! — Волокитина встает со своего места и взмахивает стаканом: — и ты, помощник тренера Полищук — слушай сюда, хватит спиной к нам стоять. Я тост говорить буду!

— О… ну все. — тихо говорит Айгуля: — а я говорила, что ей пить нельзя… всего стаканчик пропустила…

— Наоборот! Она пьяная — такая классная! — блестит глазами Лиля Бергштейн: — у меня еще портвейна есть!

— Тихо вы! — шипит на них Алена: — Чапай слово говорить будет!

— Спасибо, Петька. Или ты Анка-пулеметчица? — задумывается Волокитина и машет рукой: — неважно. Что я хотела сказать. Мы — проиграли. В пух и прах. Я тебя ненавижу, Бергштейн. Какого черта ты настолько хороша, а? Ты же мне в парке сегодня идеальный мяч два раза подвесила, я только сегодня поняла как ты Синицыной помогаешь. И Кондрашовой. Всем «Красным Соколам». Девчата! — она поднимает свой стакан: — вот оно! Я нашла его! Вот! — и она упирает палец свободной руки в Лилю: — посмотрите на нее! Что вы видите?

— Лилю вижу. — говорит Алена: — а что, у тебя со зрением худо стало?

— Нет. — качает головой Волокитина: — думайте!

— Лично я вижу красивую девушку с потрясающим талантом. Наверное, она и художественной гимнастикой могла бы запросто заниматься и фигурным катанием. — говорит Виктор, открывая духовку и поставив туда две формы с тестом: — у нее же все получается. Я ее еще в тот раз на танцах в парке заметил, тогда просто подумал — как хорошо танцует. А сейчас понимаю, что у нее все хорошо получается.

— А ты подхалим, Полищук. — прищуривает свой глаз на него Волокитина: — подхалим и дамский угодник, да еще и уверенный в себе и смешной. Не, девки, с ним точно нужно ухо востро держать, иначе не заметишь, как уже голая и в постели. Но — нет! Салчакова!

— Да? — моргает Айгуля: — что сразу Салчакова? Я не пьяная еще!

— Что ты видишь, глядя на эту ненавистную Бергштейн⁈

— Хм. — Айгуля рассматривает Лилю вблизи: — у нее кожа гладкая. Как будто совсем пор на ней нет. Она как мраморная статуэтка, даже потрогать захотелось. Лиля, можно я тебя потрогаю?

— Трогай! — разрешает Лиля: — можешь везде трогать. Только осторожно, а то я щекотки боюсь. И… нет, только не там! Ха-ха-ха, отстань! Прекрати!

— Неверный ответ. Салчакова, прекрати ее мацать, я понимаю, что ты кочевница и привыкла все с меча и наскоком брать, славянских девушек насиловать, но она из Тевтонского Ордена, убери свои степные лапы! Никто из вас не видит, а я скажу — мы с вами вчера не против Синицыной и Кондрашовой играли. Не против «Красных Соколов». Вот наш враг! — она тычет пальцем в смеющуюся Лилю: — если ее не будет, то от «сырников» ничего не останется! Нужно ее уничтожить!

— Как ее уничтожить? — спрашивает Алена: — не то, чтобы я против была, но она ж быстрая и сильная. Кроме того, у нее портвейна ящик.

— Берштейн! — повышает голос Волокитина и Лиля тут же замолкает и вытягивается по струнке.

— Рядовая Бергштейн прибыла! — подносит она руку к виску в воинском салюте.

— К пустой голове руку не прикладывают. И не рядовая, а «рядовой». Звание не склоняется, Бергштейн. Если бы тебя в ЦСКА взяли и звание присвоили ты что — младшая лейтенантка была бы? Неа.

— О! Меня уже в звании повысили! Младший лейтенант Бергштейн прибыла! То есть — уже была тут! В ваше отсутствие и наше присутствие нам вас очень не хватало, товарищ генерал Маша!

— Не машкай мне тут! В общем, слушайте сюда! У меня есть план, Бершштейн, мы тебя споим! Нас трое, а ты одна!

— Меня тоже считайте! — поднимает руку Виктор: — если что мне пьяные девушки очень нравятся. И чем больше — тем лучше. Пьяные девушки это хорошо.

— Ой, не накликай беду, добрый молодец, — прищуривается Волокитина: — не видел ты еще хорошо пьяных красных девиц. А давайте и Витьку напоим? И изнасилуем.

— Ура! — поднимает свой стакан Алена Маслова: — напоить и изнасиловать! Всех!

— Эй, это мои слова должны были быть! — возмущается Айгуля, но свой стакан поднимает вслед за ней: — это я степная кочевница! Мои предки между прочим триста лет Русь под игом держали, у меня опыт есть. От прадедов.

— Тихо, курицы! — прерывает их Волокитина: — Мы пьем не за это! Мы пьем за то, чтобы Лильку от нас наконец в высшую лигу забрали.

— Ура! В высшую лигу! — радуется Алена: — так мы выпьем уже или нет? У меня рука устала стакан держать!

— Рука бойца колоть устала. И ядрам пролетать мешала гора кровавых тел… — цитирует Виктор, вытирая руки о полотенце: — в самом деле, Лилю с руками любая команда союзного уровня оторвет. Вот только хорошо ли ей там будет…

— Ей везде хорошо. Все, вздрогнули! — и Волокитина опрокидывает свой стакан со всей лихостью, свойственной советским спортсменам. Все следуют ее примеру. Виктор ставит стакан на стол и оглядывается на духовку, отслеживая время и температуру.

— А я вот в свое время изрядно удивилась как после сборов с командой в первый раз на пьянку попала. — говорит Айгуля: — думала, что советские спортсмены не пьют. А они оказывается еще как пьют. Почище чем монтажники сегодняшние.

— Спортсмены пьют ого как. У нас же нагрузки экстремальные, значит и выпить нужно соответственно. — Алена наливает всем еще по одной: — закусывать не забывайте, товарищи. А то вырубитесь раньше времени. А у нас впереди еще много тем для обсуждения. Я вот, например считаю что нужно Лилю к нам переманить. А что?

— Не пойду я! — мотает головой Лиля: — вы классные, но у меня команда же! Девчонки! Мы так хорошо играем!

— И где эти девчонки? — разводит руками Алена и оглядывается по сторонам: — как так получилось, что в выходной все твои «сырные» подружки куда-то разбежались, а ты одна осталась? Ага, вот то-то же! Если квасить нужно, так лучше нашей команды не сыскать! Представляешь, в паре с Машей играть, а? Будешь ей мячи подвешивать над сеточкой, а она такая — в воздух, вжуууух! И бац! А ты такая — ого!

— Не, бесполезно. Она в тройке с Синицыной и Кондрашовой как влитая. А у нас из добивающих кто хорош? Федосеева? Так она на распрыг тяжелая, видела как Кондрашева прыгает и рубит сверху? — качает головой Айгуля: — у них троечка сыграная, им еще парочку такого же уровня и все, районный, областной и региональный турниры можно вообще закрывать, чего там ловить всем остальным? Вы видели как у них восьмерка работала на площадке?

— Восьмерка? А, Меньшикова Таня! — сияет Лиля улыбкой: — она классная девчонка!

— Все у тебя классные. А она — рукожопка пока еще, деревянная по пояс, как вкопали, так и стоит. — ворчит Айгуля: — чего в ней классного? Ты еще скажи что Витька классный.

— Я между прочим тут сижу. Портвейн открываю. Новую бутылку.

— Ты не понимаешь, Салчакова. — вступает в разговор Волокитина: — это их стратегия. Я же видела, как их восьмерка дергается. Как ты там говоришь ее? Меньшикова? Ну так вот — эта Меньшикова — на мяч дергается, но с места не сходит, понимаешь?

— Не понимаю. Да ты лей, лей, я скажу, когда хватит…

— Она — видит как мяч летит, даже реагирует, но потом — сдерживает себя и на месте остается. Они специально ее так ставят, чтобы она Лильке не мешала. Кроме этих троих, все остальные на площадке — статисты. Они реагируют только когда мяч прямо в них летит, а на подбор в конфликтных зонах даже и не дергаются, предоставляют все Кайзеру. Понятно?

— Аааа…. — тянет Айгуля и бросает взгляд на Лилю: — я тебя еще больше уважать стала. Ничего себе, так ты получается за всю команду тянешь? Нет, положительно, повезло тебе что ты девушка. Была бы ты парень, я бы в тебя влюбилась без памяти.

— Неправда это… — тихо говорит Лиля и опускает голову: — это… не стратегия. Просто девчонки решили со мной лбами не сталкиваться на подборе, вот и все.

— Врать ты не умеешь, Лилька. Врать и в хате своей убираться, вечно у тебя тут срач. И где Иисус, кстати? Чего-то я его не вижу.

— Иисус? — Алена моргает глазами: — мы уже настолько пьяные, что за теологию решили поговорить? Я не сильно разбираюсь, но разве он не на небе где-то там? И вообще я атеистка и комсомолка… или наоборот — комсомолка и атеистка?

— Куда-то подевался. — отвечает Лиля: — я ему по квартире сырные крошки разбросала и тарелочки поставила с водичкой, найдет — поест.

— Так вот откуда этот запах, а то я уж подумала, что ты сама начала плесневеть, Бергштейн.

— Иисус?

— Он у тебя помер уже поди.

— Живой он! Наверное… если бы помер, то запах пошел бы, а пока не пахнет. — Лиля втягивает воздух ноздрями: — пахнет… вкусно пахнет! Чем это так вкусно пахнет?

— Коржи готовятся. — отвечает Виктор: — еще минут пятнадцать, наверное. Потом проверю.

— Да кто такой этот Иисус⁈ — не выдерживает Алена.

— Вымышленный персонаж из Библии. Сын божий и все такое. Ходил по воде, обращал воду в портвейн, накормил пятью хлебами кучу народу. Сын плотника, но непорочное зачатие. Был распят, воскрес. И видимо у Лильки дома где-то сырными крошками питается… — говорит Айгуля: — нас этому в университете учили. Уж ты-то должна знать, а еще комсомолка.

— Это ее хомяк. — Волокитина кивает Виктору: — а ты не спи, помощник тренера, наливай давай. Не видишь, девушки с пустыми стаканами сидят. Зачем мы тебя спасали, в конце концов? Чтобы эксплуатировать!

— А я надеялся, что для процедуры изнасилования. — отвечает Виктор и наливает еще портвейна всем сидящим.

— Нет, погодите, а почему — Иисус? Зачем хомяка так называть? Что за…

— Так он у нее умер один раз, а потом воскрес. — отвечает Волокитина: — а Лилька девка впечатлительная, нарекла его Иисусом с тех пор.

— Если вопрос в воскрешении, то можно было Лазарем назвать. И вообще в мифологии достаточно воскресших. Даже в сказках вон Иван Царевич живой и мертвой водой пользуется. — добавляет Айгуля: — а портвейн хороший. Как водичка пьется. Или компотик.

— Это штука коварная, тут увлекаться опасно. — говорит Виктор, разглядывая свой стакан на просвет: — пьется то оно легко, а потом как даст в голову. Или ноги отнимутся. С молодым вином, кстати именно так — пьешь, пьешь, все вроде нормально и голова светлая, только весело немного, а потом — встать не можешь. Ноги подкашиваются.

— Хватит трепаться. Как говорится, девушки-медики пьют до потери пульса! — поднимает стакан Алена.

— Медики точно пьют по страшному. У меня подруга на меде учится, недавно в город приехала, такое рассказывала… — бормочет себе под нос Айгуля.

— Девушки-химики пьют до потери реакции! — продолжает тост Алена: — так выпьем за девушек-физиков, которые пьют до потери сопротивления! И за Машку с Лилькой! Ура!

— Ура, конечно, но кому тут сопротивляться? — прищуривается Айгуля: — Витьке что ли? Да он… даже и не пристает. Обидно.

— Сейчас с тортом закончу и начну приставать. — успокаивает ее Виктор: — а то если начну прямо сейчас приставать, то коржи сгорят.

— Так. — говорит Волокитина: — тпру! Придержали лошадей. Аленка, ты куда гонишь, уже четвертый стакан и вторая бутылка. Тихо! А то мы так торта и не увидим, а у меня между прочим день рождения.

— И Витька обещал начать приставать!

Глава 3

Глава 3

— Ребята надо верить в чудеса… — поет Лиля Бергштейн перебирая пальцами по струнам своей гитары: — когда-нибудь осенним утром ранним — над океаном алые взметнутся паруса и скрипка пропоет над океаном!

— Не три глаза, ведь это же не сон! — подхватывает Маша: — и алый парус правда гордо реет!

— В той бухте, где отважный Грей нашел свою Ассоль! В той бухте, где Ассоль дождалась Грея! — продолжают они уже хором: — в той бухте, где отважный Грей нашел свою Ассоль, в той бухте, где Ассоль дождалась Грея!

Последний сильный аккорд и Лиля — затихает. Откладывает гитару в сторону. Осматривает свои пальцы.

— Не могу долго играть. — говорит она: — кончики пальцев болеть начинают. Струны жесткие.

— У тебя еще и голос есть. И на гитаре играть умеешь. Ненавижу. — говорит Волокитина и роняет голову на руки. Виктор осматривает окружающий его мир, прилагая усилия к тому, чтобы кухня перестала вертеться и кружиться перед его глазами. Наверное, он все-таки перебрал с портвейном. Впрочем, если бросить взгляд в угол и сосчитать количество оставшихся бутылок в нем… становится понятно, что советские спортсмены не ищут легкий путей и не терпят компромиссов.

За кухонным столом спит Алена Маслова, либеро «Колокамского Металлурга», на ее плече пускает вниз слюни из полураскрытого рта Айгуль Салчакова, Маша Волокитина только что уронила голову на руки и, кажется, даже захрапела… так что последними выжившими тут остались он и Лиля. И ладно он, в конце концов он мужчина и весит больше всех тут собравшихся, девушки в волейболе хоть и были высокими, но стройными, даже Айгуль и Маша не больше шестидесяти кило весили точно… а такие миниатюрные как Алена и Лиля и вовсе под пятьдесят. И при этом Лиля Бергштейн умудрилась на ногах остаться и даже на гитаре играет… и в такт попадает. Попадает же?

— Заснула. — с непонятной ноткой в голосе сказала Лиля: — сейчас я… — она встает и убирает гитару в угол, рядом с ополовиненным ящиком портвейна и уходит в комнату. Виктор смотрит ей вслед с тупой настойчивостью алкоголика, понимающего что ничего интересного тут нет, но отводить взгляд в сторону — слишком много мороки.

— И как я тут оказался? — задает он сам себе вопрос: — и что я тут делаю? Надо бы домой пойти, поздно уже… и сколько вообще времени? — он вертит головой, пытаясь найти часы на стене, но от этого движения ему становится худо, голова кружится, и он замирает, пытаясь переждать головокружение.

— Вот. — возвращается Лиля и накрывает плечи Волокитиной клетчатым пледом: — а то замерзнет еще. Потом отнесешь ее на кровать, ладно? Сможешь? Я помогу, буду ноги держать.

— Конечно. — кивает он: — давай прямо сейчас, а то я домой пойду.

— И куда ты собрался? — спрашивает его Лиля. Спрашивает неожиданно серьезно, да и глаза у нее трезвые и ясные. Виктор собирает себя в кучу, усилием воли заставляя вести себя сообразно правилам поведения в обществе, не пускать слюни изо рта, не падать на пол и все такое.

— У меня дом есть, понимаешь? — говорит он, поднимая палец и тыча им куда-то вверх. Задумывается, глядя на свой палец. Верно, думает он, как там китайцы говорят? Из-за пальца ты не видишь планету. Хороший у него палец. Указательный. Можно указывать. Как там мистер Тоуд говорил «я им укажу!».

— Кому укажешь? — Лиля кладет подбородок на ладонь своей левой руки, оперев ее локоть на столешницу.

— Им. — отвечает Виктор: — мистер Тоуд так говорил, понимаешь? Сурки захватили его поместье, знаменитый Жаббсхолл и мистер Барсук вместе с дядюшкой Рэтом помогали ему выкинуть сквоттеров. Кстати, мистер Тоуд тебе бы понравился, у него машина есть. Много машин. Но ездить он не умеет и всегда попадает в аварии. Ик!

— А. — говорит Лиля: — ясно. А с Машей ты как познакомился?

— С Машей? — Виктор смотрит на спящую Волокитину: — да в общем-то случайно. У нее хороший удар и она говорит правду в лицо. Ты знаешь, как арии воспитывали своих детей по Геродоту? Они учили их трем вещам — скакать на лошади, стрелять из лука и ненавидеть любую ложь. Кажется, что Машу воспитали степные народы ариев по Геродоту. Вот…

— У нее есть удивительная способность. — тихо говорит Лиля: — видеть тебя.

— Тоже мне способность. — говорит Виктор: — я вот тоже тебя вижу. Вот ты тут сидишь, а я тебя вижу. Я — Супермен?

— Видишь меня? — Лиля отстраняется от стола: — правда? А ну-ка… — она поднимает руки заводит их назад и стягивает с себя футболку через голову. Раз и готово.

— Ну? — спрашивает она: — что ты теперь видишь, Полищук?

— Эээ? — Виктор пялится на Лилю и подыскивает слова в голове. Что он видит? Сиськи? Пожалуй, некуртуазно так говорить. Бюст? Пожалуй, слишком куртуазно.

— Я вижу красивую девушку, которая играет за либеро «Красных Соколов» и не носит под футболкой бюстгальтера. — говорит он: — во как! Я справился?

— Почти. — Лиля снова надевает футболку на себя, к вящему разочарованию Виктора: — ты ж не меня видишь, а мою грудь. Все вы такие… кто-то видит сиськи, кто-то — волосы, кто-то — как я хорошо играю. А Маша… она не помнит, но я волейбол из-за нее выбрала. Она — всегда меня видела. Всю меня, настоящую меня, понимаешь? — Лиля наклоняется к спящей Волокитиной и убирает с ее лица выбившийся локон: — такая она. Она кажется грубой, но на самом деле глубоко внутри она очень ранима. Скажи, Полищук, вот ты — меня видишь? Видишь Машу? Твою Айгулю? Знаешь вообще, что в семье у нее творится? Почему Масловой так срочно парень нужен? Ничего ты не видишь. Позвали тебя с собой красивые девчонки ты и побежал, виляя хвостиком.

— Ну уж и хвостиком. — обижается Виктор. Задумывается.

— Не обижайся. — вздыхает Лиля: — мне просто обидно, что никто не видит какая Маша классная. Она же просто невероятная. Умная… такая умная. И добрая. Очень добрая. В тот раз нечаянно моего хомяка раздавила… перепугалась и ночью же убежала. Где она в три ночи другого хомяка достала — только она сама и знает. Думала, что я — расстроюсь. А я хомяков с двенадцати лет держу, знаю, что у них век короткий и мрут они как мухи. А она… под утро притащила другого, пыталась скрыть что прежний помер и нового за него выдать. Они ж похожие все. Вот ты, Витька — сможешь среди ночи в городе хомяка достать?

— Наверное не смогу. Будет трудно. — кивает Виктор: — хотя не знаю. Все зависит от того, насколько мне это нужно, потому что скорей всего меня потом посадят за кражу и взлом с проникновением.

— А вот ей очень было нужно чтобы я не расстроилась. — Лиля снова наклоняется над Волокитиной и смотрит на нее как-то по-особенному. Улыбается.

— Она классная. Порой я жалею что мы с ней — в разных командах. — говорит Лиля и у нее на лице снова появляется улыбка, только на этот раз она отличается от прежней улыбки Лили Бергштейн, это не сияющая широкая улыбка «оторви-и-выбрось», а печальная улыбка человека, который смирился с потерей.

— Но потом думаю — наверное это и хорошо. — продолжает она: — может быть если бы мы играли вместе я бы ей быстро надоела. Я… надоедаю людям. Все говорят что меня слишком много и что я — раздражаю. Мне все равно что они все говорят… но если бы Маша так ко мне отнеслась, я бы…

— Погоди. — Виктор поднимает палец и снова залипает на него, изучая обкусанный ноготь. И когда он успел ноготь на указательном пальце себе обкусать? Впрочем, неважно…

— Погоди. — продолжает он: — ну так она буквально так тебе и сказала «раздражаешь». Я не пытаюсь тут кайфоломом выступать, но ведь так и было.

— Она так не считает. — качает головой Лиля: — на самом деле она меня любит. Где-то глубоко внутри.

— Нет, ну я признаю, что она к тебе неровно дышит. — соглашается Виктор: — что есть, то есть. Если человек так много говорит «ненавижу тебя, Бергштейн», а сама к тебе в гости идет и вообще ее действия противоречат словам… наверное она пытается отрицать свои чувства.

— Вот! — сияет Лиля: — слушай, а ты мировой парень, Витька! Я сразу поняла что мы с тобой подружимся! Говори!

— Что?

— Ну говори дальше! — она ерзает на стуле и придвигается чуть ближе: — что ты только что говорил! Что она отрицает свои чувства ко мне!

— Ну так это на поверхности плавает. Не бином Ньютора… — пожимает плечами Виктор. Лиля молча поднимает бутылку «Массандры», покачивает ею в воздухе, дабы убедиться, что та еще не пустая и — наливает портвейна в его стакан.

— Ну. — говорит она: — пей давай. Вон там твоего торта еще кусочек остался, кушай. А потом говори.

— Не, если я еще выпью, то тоже в бревно превращусь. — мотает головой Виктор: — ты вот лучше скажи, как ты еще на полу не валяешься?

— Не знаю. Меня алкоголь с детства не берет. — отвечает Лиля: — сколько не пью… разве что спать захочется потом. А ты, Витька с базара не спрыгивай. Ну-ка говори, что ты там про Волокитину и меня думаешь.

— Так а что думать. Ты ей нравишься. И она тебе тоже. — Виктор отчаянно зевает, едва не вывернув себе челюсть: — … и эээ… ну совет да любовь, кто же против.

— Да погоди ты! — сердится Лиля: — а то сейчас портвейн отберу! Погоди! Ты с самого начала! Что я ей — нравлюсь, вот!

— Да ты и сама знаешь!

— Ну и что! Сейчас драться буду!

— Ладно! Ладно… чего там? Ах, да… ну так вот — ты ей нравишься.

— Аргх!

— Все, все, больше не буду. Понял. — Виктор поднимает руку вверх, сдаваясь на милость победителя: — давай по существу. Кстати, кто-нибудь тебе говорил, что ты очень миленькая когда сердишься?

— Витька!

— Да все уже. Так, с чего я взял что ты ей нравишься, взгляд со стороны — тебе же это нужно, верно?

— Да!

— Ну так вот — видно. Она еще в парке такая «вражеский вымпел на зюйд-зюйд-ост!», а сама на дорожке осталась. Если бы там кто-то шел с кем она точно встречаться не хотела бы, она бы просто на в сторону уволокла молча и все. И никто бы кстати не пикнул бы, Маша Волокитина лидер не только на площадке.

— А я что говорю! Маша — классная! — ликует Лиля и нетерпеливо ерзает на стуле: — дальше давай!

— А потом, когда ты пропала, ну побежала тот мячик выигрывать — по-моему она в тот момент расстроилась немного. Я тогда не понял, а сейчас понимаю. — говорит Виктор: — наверняка себе уже нарисовала картину как вы вместе у тебя на квартире зависаете, а ты — раз и исчезла. Хороший ход, Бергштейн! — он поднимает свой стакан и они с Лилей — чокаются. Отпивают. Некоторое время молчат. Лиля засовывает в рот кусочек «днерожденного» торта и облизывает пальцы, категорически отказываясь иметь дело с вилкой.

— Классный торт. — говорит она с набитым ртом: — и ты классный, Витька. Я сперва думала, что ты — гад морской, но потом одумалась. Ты же к Маше клинья не подбиваешь? Нет? Вот и хорошо… давай я тебе с Айгуль помогу. А ты мне с Машей! Мы с тобой будем друзья. Заговорщики. Карбонарии, вот! Но ты — говори, говори…

— Не, у нас с Айгуль нет ничего. Я ей даже не сильно нравлюсь. — говорит Виктор: — это у нее шуточки такие.

— Значит у тебя уже кто-то есть. — прищуривается Лиля: — ладно не буду пытать, захочешь — сам расскажешь. Ты лучше скажи мне, если я ей нравлюсь, почему она от меня всегда убегает?

— Потому что ты напористая очень. — говорит Виктор и пододвигает к себе тарелку с тортом: — гляди-ка, весь хмель выветрился. Этот твой портвейн — быстро пьянеешь и быстро трезвеешь. Если не заснуть, конечно…

— Тихо! — Лиля отбирает у него тарелку с тортом: — а ну нечего рот свой занимать, когда ты мне говорить тут должен! Это почему я слишком напористая⁈

— А я откуда знаю? Родители тебя такой воспитали, гены у тебя, среда окружающая, детские травмы, психологические паттерны, я откуда знаю? Вон иди к дедушке Фрейду или к Юнгу там, им мозги и трахай, а я тебя, Лиля в первый раз вижу. И сиськи твои. Кстати — очень красиво было.

— Витька! Не делай мне нервы! — взвывает Лиля Бергштейн: — ты не умничай, ты пальцем покажи!

— А? — Виктор смотрит в глаза Лили и вздыхает. Серьезно девушка настроена, что сказать. Когда у девушек в глазах такое пламя то сразу хочется как минимум чтобы в радиусе досягаемости не было острых и режущих предметов. А еще — тупых и тяжелых. В общем ничего, что может нанести тебе травму с последующим летальным исходом. Моментально в море так сказать.

— В общем так. — говорит он: — я сейчас слишком пьян для лекции о человеческих взаимоотношениях, так что постараюсь кратко. Вот смотри… — он с силой трет лицо руками: — смотри…

Он опускает брови вниз и делает умоляющее и «жалкое» лицо, падает на колени перед Лилей и начинает сбивчиво шептать: — Богиня моя! Лучшая либеро на свете! Ты просто воплощение женственности и советского спорта! Ты лучшая! Ты великолепна! Ты моя единственная! Отдайся мне прямо на кухонном столе! Давай поженимся, заведем себе кучу детишек и свяжем свитер с оленями! Я буду ухаживать за тобой! Буду целовать песок по которому ты ходила!

— Ты чего⁉ — глаза у Лили становятся округлыми и она — отодвигается от него.

— Вот. — говорит он уже нормальным голосом, вставая с колен: — отталкивает, верно? Парадокс сознания — как только кто-то у твоих ног, так он тебе сразу не интересен. Даже если нормален. Если бы я действительно тут «хвостиком помахивал», как ты говорила — я бы точно всех оттолкнул. Вы мне нравитесь, даже если эстетически смотреть — здоровые, юные и красивые девушки. Приятные и умные. Задорные. Время с вами приятно проводить… если вовремя свои границы отстоять. Но как только я бы начал к вам всем приставать — тут же отлуп бы получил. Так и ты — слишком ты к Маше липнешь.

— Но… а как иначе? Мы с ней и так редко видимся! Для меня каждый раз как праздник!

— А ты сделай так чтобы виделись почаще, но при этом дай ей больше свободы. И вообще… сделай вид что не сильно в ней заинтересована.

— Это как? — хмурится Бергштейн.

— Как-как… насчет «видеться почаще» — тут уж сама придумай. Например, кружок какой-то вместе посещайте. Или что еще. Даже просто на выходных встречайтесь. Но как друзья-приятели и ничего больше. Будет просто идеально, если ты ей еще и скажешь будто влюбилась в какого-нибудь парня. И от нее отстань, не наседай со своими «классно, классно».

— Так. Погоди-ка… — Лиля убегает в комнату, оттуда доносится грохот и невнятные ругательства. Она снова появляется на кухне, но уже с блокнотом и карандашом в руках, прическа сбита в сторону и на волосах висит серая паутина.

— Так и знала, что у меня есть где-то блокнот. — говорит она, открывая его и садясь рядом с Виктором: — давай помедленнее, Склифосовский, я записываю. Итак… видеться почаще, но не наседать. Понятно. Сделать вид, будто влюбилась в парня… сделано.

— Эээ… ну ты быстрая. — удивляется Виктор степени своего воздействия на неокрепшие умы юных волейболисток.

— Я скажу будто в тебя влюбилась. — говорит Лиля: — а что? Удобно же! Будто все перепили и заснули, а мы с тобой переспали, и я поняла, что ты — мужчина моей мечты. Только попробуй отказаться, ты же мою грудь видел! И кстати я могу тебе еще портвейна налить. И торт еще остался…

— Только этого мне не хватало…

Глава 4

Глава 5

— Утро красит ярким светом, стены древнего Кремля… — проворчал Виктор, открыв глаза. Некоторое время собирался с мыслями, вспоминая кто он такой вообще и где находится. И что тут делает. В памяти всплыли вчерашние события — и то, как они застряли на колесе обозрения и то, как встретили Лилю Бергштейн, которая оказалась настоящей оторвой. И как Маша Волокитина вырубила здоровяка из монтажников и как они потом сидели в отделении и выслушивали капитана милиции со смешной фамилией… а потом, конечно, отправились на квартиру к Лиле отмечать день рождения Маши. Лиля достала портвейн, а он — нашел у нее муку и яичный порошок, чтобы тортик сделать и с момента как он выпеченные коржи из духовки достал — он ничего больше не помнит. Вернее — вспоминает, но как-то урывками. Как будто фотоаппаратом со вспышкой фотографировал — хлоп! Они чокаются граненными стаканами и Алена Маслова кричит «на брудершафт!» и лезет целоваться, вытягивая свои пухлые губы, вымазанные в чем-то красном, не то соусе, не то в компоте. Хлоп! Айгуля Салчакова танцует на кухне танец живота, задрав футболку и показывая, как под гладкой и смуглой кожей перекатываются мышцы пресса — завораживающее зрелище. Хлоп! Айгуля — курит, она нашла где-то среди залежей товаров блок сигарет «Стюардесса» и закурила. Виктор удивляется, а она говорит, что курит только когда выпьет. Или в карты проиграет. Или когда сексом много занимается… вот если сразу с тремя монтажниками, то конечно курит, как после такого не закурить?

Виктор закрывает глаза вспоминая. Они пели песни хором и им даже в стенку не стучали, все-таки хорошая звукоизоляция в этих «сталинках». Ну или соседей дома не было. Потом… потом он отчетливо помнит грудь Лили Берштейн — небольшую, но аккуратную, с маленькими коричневыми сосками, округлые, скульптурные формы достойные резца Родена или Микеланджело. Откуда? Как? Трогал ли он ее за грудь? Потому что руки вроде помнят эти округлые и упругие формы. Они в карты на раздевание играли? Или все-таки…

Он поднимает голову, пытаясь вспомнить, но в этот момент понимает что у него совершенно затекла рука. Повернувшись, он видит копну золотых волос совсем рядом.

— Маша, спи, куда собралась. — раздается сонный голос: — сегодня выходной у тебя.

— Ээ… так я не Маша. Я — Витя. — говорит Виктор, чувствуя себя немного неудобно. То ли потому что оказался в постели с Лилей Бергштейн, то ли потому что он не Маша, а может быть потому, что только сейчас начал чувствовать как что-то мягкое касается его бока. И это мягкое, и упругое — явно не футболка… и даже не бюстгальтер.

— Витька? — Лиля поднимает голову и изучает его в упор сонным взглядом. Зевает во весь рот: — Ааа… Витька. Точно. Вспомнила. Да какая разница, у тебя тоже выходной. Спи давай.

— Да я бы с удовольствием. — честно признается Виктор, потому что лежать в кровати вместе с Лилей — одно удовольствие, она мягкая и теплая, а волосы у нее пахнут каким-то цветочным ароматом, хотя изо рта конечно не ландышами пахнет после вчерашнего. Ну так у любой девушки пахло бы не розами и лавандой после такого количества портвейна. Самое главное тут в том, что Виктор совершенно точно лежит без трусов и судя по тому, как Лиля прижимается к нему всем телом — на ней тоже ничего нет.

Он роняет голову на подушку и смотрит в потолок. Ну вот, думает он, хорош. Сам-то себе что говорил — «я осознанный человек, мне под сраку лет, чего я только не видел за свою жизнь, мне все эти ваши сексуальные переживания не интересны, я уже переболел этим делом. Не заманишь сиськой мясистой, как говорится». А сам? Вот первая вечеринка с портвейном и он уже в постели с Лилей Бергштейн, которую он уважает как лучшую либеро области и вообще яркую личность и индивидуальность. Нет, если сам секс прошел как следует — то все хорошо… но ведь он и не помнит ничего! А это уже обидно. Нет, спрашивать у Лили «а у нас был секс»? Или чего хуже — «а тебе понравилось» — он точно не будет. Какой девушке приятно будет узнать, что парень с утра ни черта не помнит? Так что — изображаем из себя счастливого болванчика, улыбаемся и машем. Кстати… а с чего это Лиля решила именно с ним? Она же Машу любит… или она ее платонически любит, а потребности у нее как у всех?

— А… девчонки где? — спрашивает он наконец: — домой ушли?

— Ты чего? — снова поднимает голову Лиля и сдувает с лица упавший золотой локон: — ты ж им на кухню матрас притащил и всех уложил, что не помнишь? Еще говорил «хорошо, что у тебя на кухне столько места». Кстати, ты хомяка моего придавил, сволочь.

— О нет. Иисус мертв? — Виктор вспоминает хомяка. Точно, было такое.

— Иисус жив. Иисус жил. Иисус будет жить. — Лиля снова зевает, едва не выворачивая челюсть: — или это про Ленина? Спи, короче. У меня выходной и я твердо намерена провести его в кровати. И не дергайся, ты такой теплый. Кстати, а что это за штуковина у тебя… там? Ого!

— Заткнитесь уже! Дайте поспать человеку. — раздается недовольный голос из-за спины у Виктора и он замирает. Знакомый голос…

Он медленно поворачивает голову, но ему не хватает гибкости позвоночника, голос раздается сзади. А на его руке лежит голова Лили… хотя она — тоже поднялась и вытянула шею.

— Ложись, Витька! — раздается ее горячий шепот почти в самое ухо: — боевая тревога! Этого я не предусмотрела! Чего делать будем⁈

— В смысле? — не понимает Виктор. У него очень болит голова, он не понимает что происходит, а еще его мучает адский стояк, и тот факт что Лиля прижимается к нему голым телом — ни черта не облегчает ситуацию. У него в голове сейчас вообще никаких мыслей, кроме непристойных…

— Тихо. — она кладет ладонь на его голову и прижимает ее к подушке. Замирает. Она лежит так близко, что Виктор, кажется, чувствует, как бьется ее сердце — тук-тук, тук-тук. Упругая и нежная плоть прижимается к нему сбоку и ему сейчас почти физически больно от того, что он не может рвануть ее к себе и… но нет. В конце концов это он управляет своим телом, а не наоборот. Если Лиля захочет — то он с удовольствием исполнит все, чего требует его молодой организм, истосковавшийся по женскому телу. А если нет… то нет. И нечего себя мучать мыслями вроде «а если бы». Хотя его ладонь непроизвольно скользит по ее телу… какая у нее гладкая кожа.

— Кажется она снова заснула. — шепчет Лиля: — Витька, ты чего, не помнишь, о чем мы вчера договорились? Мы договорились что я в тебя якобы влюблюсь! Что мы с тобой будто бы переспали!

— Будто бы? — переспрашивает Виктор, испытывая легкое разочарование: — а чего ты без трусов тогда?

— Для достоверности! — горячий шепот ему в ухо кажется возбуждает его еще больше: — я и с тебя трусы стянула. Кстати — хороший размерчик. Вполне себе. Я думала, что с утра девчонки проснуться, начнут нас искать, а мы с тобой в одной постели голые. Ясно же, что случилось. Верно?

— Ээ… ну вообще-то можно было сделать все еще более достоверным. — шепчет в ответ Виктор и его рука поднимается к Лилиной груди: — самый лучший способ — вовсе не обманывать. Надо было переспать и все.

— В общем я так и хотела, но ты вырубился. — отвечает Лиля: — все-таки много портвейна выпил.

— Проклятый портвейн. Алкоголь зло. — сокрушается Виктор.

— … но как с нами в кровати Маша оказалась? Ума не приложу… — шепчет Лиля: — да погоди ты ко мне лезть со своими лапами! Она же сейчас проснется!

— Разве это не есть самое лучшее алиби? Вот она проснется, а мы прямо тут сексом занимаемся? Вот идеальное преступление! — говорит Виктор, не спеша «убирать свои лапы», четко зная, что интонация, когда действительно хотят, чтобы лапы убрал — немного другая.

— … ты меня отвлекаешь. Мне Маша нравится. — говорит Лиля, но уже не так уверенно: — и… ммм… да убери ты свои ручища! Думать мне мешаешь!

— Зачем такой красивой девушке думать о чем-то с утра? С утра нужно расслабиться… и…

— Ааах… слушай, ну только туда не лезь своими пальцами… отстань, скотина, я же сейчас описаюсь! — сердится она и кусает его за плечо своими маленькими, но очень острыми зубками.

— Ах так!

— Ай! Убери руки, чудовище!

— Господи, да заткнетесь вы наконец или… — за спиной у Виктора поднимается всклокоченная голова Марии Волокитиной, лучшего бомбардира области. Она трет глаза и зевает, потом ойкает и вскакивает, прижимая одеяло к груди.

— Вы чего⁈ — глаза у нее округляются.

— Машка, холодно же. — говорит Лиля: — ты все одеяло с нас стянула.

— Вы голые! — Волокитина тычет в них пальцем: — вы трахались!

— Да мы только начали… — вздыхает Виктор и Лиля тут же — бьет его по голове.

— Не слушай его. — говорит она: — мы всю ночь этим занимались. Витька — классный! Я решила, что влюбилась в него.

— Охренеть. Что, серьезно? — Волокитина осела на кровать, прислонившись спиной к стенке: — это ты сейчас серьезно, Лилька? Полищук, а ты свой срам прикрой! Размахиваешь тут…

— Не моя вина что он так стоит… к тебе бы так прижались таким телом. — ворчит Виктор, набрасывая на среднюю часть тела уголок одеяла: — вот теперь будет палатка. Или вигвам.

— Мы его на помойке подобрали, от очистков очистили, а он нам теперь тут фигвамы рисовать будет. — Лиля Бергштейн зевает и садится в кровати по-турецки, скрестив ноги и Виктор снова любуется ее идеальной, словно выточенной из слоновой кости, ладной фигурой. Какие изгибы… как там один алкоголик Веничка из электрички говорил — «припасть к ее телу и пастись, пастись среди лилий, ровно столько, чтобы до смерти изнемочь!» Сокровенные изгибы тела Лили Бергштейн заслуживали воздаяния осанны в храмах и богослужений, заслуживали быть описанными в легендах и сказаниях, быть проклятыми евнухами и теми, кто ненавидит женскую власть над мужчинами и конечно — никогда не быть им посчитанными, ибо любой, кто начнет считать эти изгибы — потеряется в сладкой истоме и забудется среди лилий.

— Лилька и Витька. С ума сойти. — Волокитина, запускает пятерню в волосы и с силой чешет себе голову: — охренеть. Полищук! Ты совсем охамел⁈

— А?

— Ты мою подругу соблазнил, скотина ты эдакая!

— Я старался. — признается Виктор: — это было нелегко, но я приложил все усилия. Кстати, я был бы не против еще раз соблазнить. Раз пять, наверное. Или шесть.

— Хватит уже. — Лиля больно ударяет его кулачком в плечо: — всю ночь кувыркались, а тебе все мало? Кобель.

— Мда. — вздыхает Виктор: — вот черт. Конечно, как я мог забыть эту ночь и все… кувыркания.

— У меня голова кругом идет. — говорит Волокитина: — но ты скотина, Полищук. Как ты мог вообще⁈

— Да ты на него не наседай, Маша. — защищает его Лиля: — у нас по обоюдному согласию. Вернее, ну это я его в постель затащила. Потому как влюбилась.

— Чего? — на лице у Волокитиной появляется выражение Станиславского. Понятно, думает Виктор, она ей не верит. И то верно, зря Лиля так сказала… сперва постель — потом любовь. Для девушки именно такой порядок будет верным, а не наоборот. Она же знает, что Лиля больше к ней тянется, а не к парням.

— А… ну и ладно. — Маша справляется со своими внутренними сомнениями: — радость-то какая. Правда перед Айгулей неудобно, но я с ней поговорю. Полищук, а ну признавайся, ты Салчакову тоже… того? Скотина!

— Не было у нас ничего с Айгулей. — протестует Виктор. Хочет добавить «да и с Лилей ничего не было», но взглянув на Лилю, которая прищуривает на него глаз — удерживается от этой реплики.

— Лиля? Маша? — дверь в комнату открывается и на пороге вырастает Айгуля, которая отчаянно зевает и чешет свой живот: — вы где? И… — ее взгляд натыкается на них и она — замирает на месте. Некоторое время смотрит на них, оценивая обнаженную Бергштейн, которая сидит, по-турецки нисколько не скрывая от широкой общественности свои скульптурные формы, Виктора, который накинул угол одеяла на середину тела, построив вигвам. И конечно на сидящую у стены Волокитину, которая, кстати тоже не отличается обилием одежды — на ней спортивный лифчик. Внизу — собранное к ногам одеяло.

— Алена! Маслова! — наконец приходит в себя Айгуля и кричит, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от живописной композиции «Обнаженные в квартире»: — иди сюда! У нас тут групповуха!

— Серьезно⁈ — раздается голос Масловой: — а чего меня не позвали?

— Нет тут никакой групповухи. — вздыхает Волокитина и поворачивает голову к Лиле: — Бергштейн, мы с тобой кажется договаривались насчет пьяных приколов!

— А жаль. — тихо говорит Виктор. Поднимает голову, натыкается на яростный взгляд Волокитиной и тут же вскидывает руки, сдаваясь: — да ладно! Я ничего не говорил. Меня все устраивает.

— Конечно тебя все устраивает. Обесчестил мою подругу, скотина. Ты вообще в курсе что она до тебя вообще почти девочкой была⁈ Нецелованная!

— А?

— Бэ! Хоть бы спросил сперва. Все, обесчестил — женись!

— Но я…

— Тпру! Маша, остановись. — поднимает ладошку Лиля: — давай не будем.

— Но ты же сама мне говорила, что девочка до сих пор была! Говорила⁈ — наседает Волокитина. В дверях появляется Алена Маслова, спешно натягивающая футболку.

— Где групповуха? — спрашивает она. Айгуля тычет пальцем и Маслова замирает рядом с ней.

— Ух ты! — говорит она: — в первый раз групповуху вижу! Витька молодец!

— Маслова! — возмущается Айгуля и Алена тут же поправляется.

— Ну то есть кобель, конечно. — говорит она: — почище Сереги Холодкова кобель. Но все равно молодец. Так их! Трахать «Красных Соколов»! Начнет с либеро, а там и всех остальных! Особенно эту Синицыну нужно драть как сидорову козу! Три дня подряд, чтобы ходить потом не смогла!

— Масло, заткнись! — повышает голос Волокитина: — Полищук, это что такое? Лиля…

— Да погоди ты. — морщится Лиля: — переспали — это еще не повод для женитьбы и…

— О чем ты говоришь, Лиля! — всплескивает руками Волокитина: — это вон для Салчаковой или Масловой не повод…

— Эй!

— А вот сейчас обидно было!

— … а для тебя совсем другое дело! Ты же вообще с парнями не мутила до сих пор! Даже не целовалась! Я уж думала, что ты извращенка какая! Вон у Масловой каждый месяц новый парень, для нее точно не повод!

— Точно обидно.

— … а для тебя — это событие! И для меня тоже! И если Полищук отказывается в загс идти…

— Никуда я не отказываюсь. — отвечает Виктор: — Лиля мне нравится. Как я уже и говорил — она замечательная. А когда я ее без одежды вижу, так и вовсе…

— Говорила я что он опасный… эх, ну да ладно. — машет рукой Маша: — торопиться со свадьбой не будем, но теперь вы официально парень и девушка. Любовь-морковь, все дела.

— А… а почему только они вдвоем — парочка? — поворачивает Алена голову к Айгуле: — разве они не «троечка» теперь? Или как это?

— Все-таки ты кобель, Полищук. — говорит Айгуля: — не была бы я за Лилю рада, я бы тебя пнула сейчас. И все еще хочу пнуть.

— У Витьки такие мускулистые руки… и грудь. И плечи. — задумчиво говорит Алена Маслова: — и смотри как там топорщится. Руки-то поверх одеяла… значит размерчик недетский. Лиля, у тебя ничего не болит там? Витька здоровый и у него здоровенный, не порвал тебя? Маша, а ты как? Не болит ничего?

— Я тут при чем? — бурчит Волокитина: — вы чего?

— Так если ты не причем тут — что ты с ними в постели делаешь? — задает вопрос Маслова: — да еще и в таком виде? Это у вас что — советская шведская семья?

— Ну тебя к черту, Малова. — Волокитина встает и тут же — снова прикрывается одеялом. Садится. Вокруг наступает тишина.

— Неожиданно. — говорит Лиля, глядя на Волокитину во все глаза: — а ты как без трусов оказалась? Витька?

— Я тут совершенно не при чем!

* * *

— … я бы остался, но у меня правда дела. — говорит Виктор, оборачиваясь. В полуоткрытой двери стоит Лиля Бергштейн, за ней — Алена Маслова и Айгуля Салчакова. Волокитиной нигде не видно, обнаружив что на ней с утра трусов нет — она заалела как маков цвет и собрала свои вещи, да домой рванула на третьей космической скорости, они даже попрощаться не успели. Алена и Айгуля выразили желание помочь Лиле с уборкой и вообще, по-женски пошептаться о чем-то. При этом на него бросали взгляды… многообещающие. От таких взглядов мурашки по спине бегать начинали. Виктор же намеки понимает, а потому сказал, что уже опаздывает и все такое. Собрался сам. Девчонки пошли его провожать и все было бы нормально, если бы не тот факт, что Лиля, увидев, как он взгляд от ее тела отводит — решила все же его потроллить на прощание, а потому все что она на себя надела — это мохнатые тапочки на ноги, да в простыню замоталась. Айгуля сперва на нее шипела, дескать, прикройся Бергштейн, а потом и шипеть перестала, рукой махнула. Нравится голой ходить, ходи, твоя квартира. Так что сейчас в полуоткрытых дверях своей квартиры стояла Лиля, дразня Виктора всеми своими изгибами, едва прикрытыми простыней.

— Ладно, давай прощаться, пора мне уже. — говорит Виктор: — все было очень… познавательно.

— Мужики пошли… — складывает руки на груди Алена Маслова: — ты ему самое дорогое, а он — «познавательно». Да ты молиться на нее должен, Полищук! Смотри, какая девчонка! Лучшая либеро области!

— Портвейн ящиками! Своя квартира! — добавляет Айгуля.

— Я и собираюсь. Вот только до дома дойду и алтарь построю.

— Мы же теперь… «пара». — Лиля подмигивает при слове «пара», выделяя его особенно: — давай, поцелуемся на прощание. — и она подается вперед, вставая на цыпочки, прикасается губами к его губам… поднимает руки и… простыня скользит с ее плеч и падает вниз, на пол и…

В этом момент гремит замок в дверях напротив и звонкий девичий голос, который так похож на тот, что произносит по утрам «Пионерскую Зорьку» — говорит: — Ой! Виктор Борисович⁈

Виктор вздыхает. Поднимает простыню и укутывает Лилю, прикрывая ее обнаженное тело. Оборачивается.

— И тебе доброе утро, Нарышкина. — говорит он: — так ты тут живешь?

Глава 5

Глава 6

Совет Мудриц 8-го «А» класса.

— Слушайте, слушайте, слушайте. Настоящим объявляется сбор Совета Мудриц нашего класса! — говорит Оксана Терехова: — преклоните головы перед жезлом Всезнания!

— Ксюха, помолчи. — говорит Инна Коломиец: — и убери эту палку уже. Что за манера палки какие-то на улице подбирать.

— Это жезл Всезнания. Атрибуты и ритуалы являются важной частью традиций. Вот почему судьи в мантиях, а военные в форме. — говорит Терехова: — отдай Жезл, сломаешь же!

— Девочки, девочки, давайте не будем ссориться. — говорит Яна Баринова и осторожно забирает Жезл Всезнания из рук у Инны: — на вот Ксюша, забирай свою ветку, только не ругайтесь.

— Это не ветка. — Оксана забирает палку и гордо поднимает ее в воздух: — это Жезл. Недооцениваете вы силу магии. И вообще, это я вас отвлечь хотела и пошутить, а то больно уж лицо у Лизы… странное.

— В самом деле. — говорит Яна и поворачивается к Лизе Нарышкиной: — что случилось-то? С самого начала сидишь как будто тебя пыльным мешком из-за угла по голове огрели. Заболела?

— Да нет. — неохотно говорит Лиза Нарышкина и подпирает голову кулаком. Вздыхает. Смотрит по сторонам. В летнем кафе, что в самом дальнем углу парка — не так уж и много посетителей. Наверное потому, что все чем может похвастаться детское кафе — это томатный и яблочный сок в больших стеклянных конусах рядом с кассой и засохшими песочными пирожными. А еще рановато, всего десять часов утра, после обеда тут обязательно появятся семейные парочки с детьми с желанием «культурно отдохнуть» в парке и по дороге забредшие в «Артемона», кафе с синей вывеской, на которой неумелой рукой нарисован пудель. Но для того, чтобы пошептаться о своих, девичьих секретиках с подругами — самое место. Деревья вокруг кафе дают тень, здесь не жарко, царит тишина и прохлада… вот только…

И Лиза Нарышкина снова вздыхает. Она сама предложила встретиться утром в воскресенье, с тем чтобы в парке погулять, а потом может в кино на дневной сеанс сходить, там как раз снова идет «Винниту — сын Инчу-Чуна», там Гойко Митич с полуголым торсом ходит. Инна в него даже влюбилась немного в прошлом году, когда Борисенко еще к ним в класс не перевели. Но сейчас…

— А я нашу Мэри Поппинс видела вчера. — говорит Терехова, поняв, что Лиза не собирается говорить о своих проблемах: — она с каким-то армянином под ручку гуляла. Получается, что Попович от нее отлуп получил?

— Ну ты сама сравни, где Попович и где Альбина. — Инна Коломиец пододвигает к себе стакан с лимонадом: — у них же разные весовые категории, если спортивными категориями говорить. Альбина — столичная штучка, у нее все всегда на месте, а Виктор Борисович может в школу в мятых трениках прийти запросто.

— Ну и что? — отвечает Терехова: — зато вот ты на Гойко Митича полгода молилась, даже вырезки у тебя из журнала «Иностранное Кино» на стене висели. А у Виктора Борисовича видала какой торс? Да он этого Гойко Митича в бараний рог скрутит если захочет! Я тот раз видела, как он футболку снял, а у него там — на животе кубики, представляете⁈

— И где ты видела Поповича с голым торсом? — интересуется Инна: — подглядывала в мужской раздевалке? Ну ты даешь, Терехова, ты же готовая извращенка!

— Не подглядывала я! Так, чуть-чуть, одним глазком, ну любопытно же! — защищается Оксана: — я хотела на мальчиков наших взглянуть, но там пока смотреть не на что. А Виктор Борисович — ого! Его в фильмах индийских про драки можно снимать!

— Ой да чего ты понимаешь, Ксюха! — перебивает ее Инна: — кому нужен задрипанный учитель физкультуры в городе N-ске.

— Как там — городок N ничем не примечателен. — кивает Яна: — а мне Виктор Борисович нравится. Он умный… неожиданно. Обычно физкультурники не очень умные, а он умный. И внимательный. Правда он меня смущает иногда, когда смотрит пристально… как будто сквозь тебя смотрит…

— Он так только на тебя смотрит. — оповещает ее Инна: — точно, наверное, ты ему погибщую возлюбленную напоминаешь. Или все же у него с твоей мамой был роман. Ты у мамы спрашивала?

— Инна! Ты чего такого говоришь⁈ Как я, по-твоему, буду это у мамы спрашивать⁈ Кроме того, я своего папу знаю! Они, конечно, развелись, но я же все равно его помню. И вообще, хватит про Виктора Борисовича, а то он скоро мне снится начнет. — сердится Яна: — давайте лучше поговорим… о чем-нибудь другом.

— Например о том, почему Лиза нос повесила. — подхватывает Инна и обнимает Лизу за плечи: — ну же, подруга, все пучком, выше голову. Этот твой Витька даром Альбине не сдался, видишь же. Да кому он вообще кроме тебя нужен и…

— У меня в подъезде, квартира напротив, — некая Лилия Бергштейн живет. — говорит Лиза: — вот скажи на каком она уровне? Она за «Красных Соколов» играет, волейболистка-профессионал. Говорят, ей скоро мастера спорта дадут, а сколько разных мужиков ей цветы таскали и конфеты коробками — я так даже и не упомню.

— «Железный Канцлер» Бергштейн? — хмурится Инна: — ну так я ее знаю. Она в красной футболке постоянно на площадке. Как там — лимпопо, что ли… У меня дядя фанат «Красных Соколов» все уши мне про нее прожужжал. Даже на матчи с ней таскал, она по сравнению с другими мелкая, но это потому, что она лимпопо… или как там? Африканское название какое-то. Но ты про нее-то чего вспомнила?

— Вот ты все по рангам и уровням раскладываешь, Коломиец. Скажи мне, сравни Виктора Борисовича и эту Бергштейн, а?

— Тут и сравнивать нечего. — пожимает плечами Инна: — Лилия Бергштейн — звезда областного волейбола, мой дядька в нее влюблен просто и все его друзья тоже. Да она круче Альбины раз в сто, наверное. С ней плакаты можно снимать и на стенку вешать. А вы бы видели какая она красотка!

— Серьезно? — спрашивает Яна: — а я вот в волейболе ничего не понимаю. А вот уже в кружке волейбола состою.

— Лиза, а почему ты меня за Бергштейн спрашиваешь? — задает вопрос Инна: — ты с ней знакома или что? Если знакома, то я своему дядьке автограф попросить хотела. Пусть на своей фотке распишется.

— Так мне сегодня с утра мама и говорит — собралась идти гулять, сперва мусор вынеси. — говорит Лиза: — а я не хочу мусор выносить с утра, день плохо пойдет… вот и не взяла ведро, вечером вынесу. А тут — ну прямо на площадке, дверь открыта, и Виктор Борисович стоит, а эта Бергштейн — его провожает, представляете⁈ Стоит у открытых дверей…

— Может просто встретились? Или… было похоже что вот прямо знакомы? — моргает Инна.

— Виктор Борисович и Лилия Бергштейн? Кто такая-то? — спрашивает Терехова: — я вот не знаю такую.

— У тебя просто дядьки нет, который за команду молокозавода лет десять уже болеет. — отмахивается от нее Инна: — я всех там знаю. И Синицыну, которая «Черная Птица Красных Соколов» и Кондрашеву, которая «Удар-копер!» и конечно Бергштейн, которая «Железный Кайзер» и «Феррум Кнопка». Не, быть такого не может чтобы такая как Бергштейн с нашим Поповичем спуталась бы. Не та лига, не тот уровень… Лиза?

— Она голая была. — отвечает Лиза: — то есть сперва в простыне, а потом как полезла его целовать — простыня и спала. Вот совсем она голая была под простыней. И кстати — она натуральная блондинка, если что.

— В смысле? — спрашивает Инна и только потом — начинает краснеть: — Лиза!

— Погодите. — хмурит брови Терехова: — голая? Нет, нет, нет! Погодите — когда целоваться с ним полезла⁈ Слишком много информации! Стой, Нарышкина, давай по порядку!

— … а… это правда Виктор Борисович был? Может ты его перепутала? — тихо говорит Яна Баринова: — я вот не верю, что он на такое способен…

— Точно! — с облегчением говорит Инна: — перепутала! Просто тебе везде он мерещится, и ты себе надумала! Какой-то хахаль ходит к Бенгштейн, а ты и ошиблась. Обозналась. Правда дядя Сережа все равно плакать будет как узнает, что у нее парень появился, она же никогда с парнями не крутила. Всегда без пары ходила, потому все пытались к ней подкатить, а какому-то счастливчику повезло. Новость просто ого какая! И ты ее без одежды видела, скажи она и правда такая же красотка без всего?

— Как она перестала ему лицо высасывать — так он поднял простыню и ее укутал. А потом повернулся и такой «О, здравствуй, Нарышкина, так ты тут живешь⁈» — передразнивает голос учителя Лиза Нарышкина: — ненавижу! И почему все на него липнут⁈ Прямо как мухи на мед!

— Вообще-то мухи не на мед летят. — задумчиво говорит Яна и увидев какой взгляд метнула на нее Лиза — тут же поднимает руки: — я полностью на твоей стороне, Лиза! Правильно ты его ненавидишь! Так его!

— Я не ненавижу его! — повышает голос Лиза: — как вы не поймете! Я его люблю!

— Слышала я что от любви до ненависти один шаг, как и обратно… но чтобы так быстро… — поднимает бровь Терехова: — ты вот буквально только что говорила «ненавижу».

— Да я ее ненавижу! Красивая и спортсменка, она даже ходит как чертова Багира из мультика про Маугли, словно не идет, а плывет или течет как река. А когда с нее простыня упала… в общем я твоего дядьку понимаю, я такой красивой в жизни не стану! Я рядом с ней как гадкий утенок рядом с лебедем! У меня и шансов никаких нет. Разве что… старая, она, вот!

— Какая же она старая? — задается вопросом Инна: — она даже младше Виктора Борисовича на пару лет будет.

— Что⁈ — яростный взгляд на Инну и та в свою очередь поднимает руки.

— Хорошо, хорошо, старая, успокойся, Лиза, на нас оглядываться начинают. — говорит она: — ладно, старая. По сравнению с тобой так уж точно. Но… ты уверена в том, что ты видела? Ладно, ладно, извини. Просто в голове не укладывается… где Попович наш и где лучшая лимпопо области…

— Либеро.

— Что?

— Либеро, дура ты такая, а не лимпопо. Лимпопо — это река в Африке.

— Так я ж и говорила, что название африканское. — не обижается на «дуру» Инна: — все равно в голове не укладывается, что с либеро, что с лимпопо. Как он с ней…

— И это еще не все. — вздыхает Лиза.

— Да? — Терехова двигается ближе, ее глаза блестят: — а что еще? Ну же, говори, не томи меня! Хотя уже одно то, что Витька Попович шпехает какую-то спортсменку — уже сенсация. То-то у Альбины глаза выпучатся как узнает, она ж думала, что королевишна, а Попович ей замену нашел только в путь!

— Он не ее одну шпехал. — вздыхает Лиза: — там… в дверях не только эта Бергштейн стояла. Там еще две девицы были — одна высокая, другая чуть пониже и обе черте-те во что одеты были. Кажется, в одни футболки.

— Да иди ты! — не верит ей Терехова, наклоняется и проверяет сетчатку ее глаза на правдивость: — серьезно?

— Стала бы я такое выдумывать⁈

— Точно не стала бы. — соглашается с ней Терехова.

— Кстати, одна из них — та самая узбечка, что ты видела однажды. — говорит Лиза, поворачиваясь к Инне: — длинная такая и с черными волосами. Нос с горбинкой, кожа смуглая… ноги от ушей начинаются, кажется, но вот где они начинаются — там у нее футболка и заканчивается!

— А я про ту девушку узнала. — говорит Инна: — но… этого быть не может!

— Узнала? Что узнала? И почему быть не может? — Лиза наклоняется вперед: — кто она такая и что ее с Витей связывает?

— Не, наверное ты ошиблась. — мотает головой Инна: — та которая с ним в тот раз встречалась — это Салчакова Айгуля, четырнадцатый номер на защите и блоке. Я их потом в городе вместе видела, а со мной дядя Сережа шел, он и подсказал. Но… понимаешь, Салчакова за Комбинат играет, а Бергштейн — за «Красных Соколов». Они в пятницу у Комбината выиграли, в жизнь такого не может, чтобы противники потом на одной квартире, да еще и голые…

— А… может быть наш скромный учитель, Виктор Борисович Полищук — обладает чудесным даром примирять противников? — гадает Терехова: — может это была акция миротворческая? Ну типа там они перессорились все, а он такой «девчата, давайте жить дружно!» и…

— Трахнул их всех. Своим Жезлом Всепроникновения. — кивает Инна: — точно, так все и было. Ты чего несешь, Терехова? Да ты знаешь как Комбинатские «Красных Соколов» ненавидят? Почище чем Лиза эту Альбину. Ну или Лилю Бергштейн.

— Вот это и есть самое страшное. — вздыхает Лиза и опускает голову: — никак я не могу Лилю ненавидеть. Она такая… ну классная. Всегда улыбается и здоровается со мной, узнает как дела в школе, а в тот раз с малышней во дворе играла дотемна. Как-то раз я ключи от квартиры потеряла, а мамы дома не было, и папа в командировке как обычно был… так она меня к себе привела и конфетами с чаем накормила, помогла уроки делать. Не могу я ее ненавидеть. Но и соперничать с ней тоже не могу. Видели бы вы какое у нее тело… как будто с картинки. Когда Альбина была — я еще могла соперничать, я все равно лучше, но если это Лиля… — она снова вздыхает: — с ней я не могу соперничать. Никто не может.

— Ну… если у нее и правда чего-то с Витькой Поповичем есть, то тут ему молиться нужно, чтобы она его не бросила. — говорит Инна: — она и правда классная. Я вот с ходу никого лучше ее не назову. Кстати, а вы заметили, что волейболистки вообще все — красивые?

— Наверное поэтому я в кружке волейбола. — говорит Яна: — играть не умею пока, но уже красотка.

— И скромная. — вворачивает шпильку Терехова.

— И скромная. — соглашается с ней Яна: — но в самом деле, Лиза — не грусти ты так. У тебя еще есть шанс!

— Нет у нее шансов. — качает головой Инна: — это ты Лилю Бергштейн не видела. Она не такая высокая как все остальные, но она такая здоровская! Если бы я парнем была, я бы в нее влюбилась, точно вам говорю! Правда шансов у меня тоже не было бы… и как Виктор Борисович умудрился? Он же вечно в мятых трениках ходит!

— Я не знаю кто такая эта Лиля, но у нашего Поповича — пресс на животе! Шесть кубиков, сама сосчитала! И руки — все в мышцах и сухожилиях! Каждая рука… как две мои ноги, вот! — вступает в разговор Терехова: — там есть на что запасть, точно вам говорю! Вот потому-то он троих сразу! Представляешь, Лиза, если она твоя соседка, то этой ночью всего в каких-то пяти метрах от твоей кровати… такое творилось! Оргия! Свальный грех! Непристойности всякие! Иииии!!! — она потрясает кулачками в воздухе: — охренеть, какой он молодец, да? Примирить соперниц своим телом! Пожертвовать собой ради мира между командами! Я вот не знаю, смогла бы так или нет… — она запрокидывает голову и декламирует нараспев: — две равно уважаемых команды в Вероне, где встречают нас событья — ведут ожесточенные бои и не хотят унять кровопролитье! Друг друга любят дети главарей, но им судьба подстраивает козни и свальный секс у Лизиных дверей — кладет конец непримиримой розни!

— Шекспир в гробу перевернулся. — сухо комментирует Инна: — но, браво, школьную программу по «Ромео и Джульетте» ты сдала. Хватит выпендриваться, Ксюха, все равно нашей Лизе эту Лилю не переплюнуть. И хорошо, может теперь она перестанет в своих иллюзиях витать и найдет себе нормального парня. Ровесника. Нормального парня! Обычного, а не извращенца физрука!

— Или… — Лиза поднимает голову и ее глаза загораются.

— О, нет. — вздыхает Инна: — только не это… только не этот взгляд. Лиза, именно с таким взглядом ты в прошлый раз решила, что скатиться на велосипеде без тормозов до речки — будет хорошей идеей. Забыла, как все получилось?

— Яна! — Нарышкина хватает Баринову за руку и та — давится томатным соком, поспешно достает салфетку и вытирает себе рот.

— Яна сказала, что у меня есть шанс! А устами ребенка говорит бог! — тычет в нее пальцем Лиза: — и она права! Что я за девушка, если не готова жертвовать ради любви!

— Я такого не говорила…

— Верно! Я готова на все! И… ну и что такого, что я — не сравнюсь с этой Лилей? Она мне будет как старшая сестра! Мы будем жить одной семьей!

— Ээ… вообще-то в семьях так не делают. Это совсем другим словом называют…

— И поделим моего Витю! Я сейчас даже гордость испытываю! Не кто-то там, а сама Лиля его заметила — знаете, о чем это говорит⁈

— О том, что ты ненормальная? — делает предположение Инна.

— О том, что я все правильно делаю! Вон, сама говоришь же, что никто не мог к ней подкатить, всех она отвергала, а Витю моего заметила! И… остальные тоже! Его хватит на всех нас! Мы будем одна большая семья, но я — буду самая любимая!

— Да, да, «господин назначил меня любимой женой, угу». — кивает Инна: — Нарышкина, ты совсем с ума сошла⁈ Твой Попович мало того, что старый для тебя, так теперь еще и с такой девушкой, которой ты в подметки не годишься. Если верить показаниям свидетелей, то с тремя сразу!

— Верно говоришь. — неожиданно соглашается с ней Лиза: — точно говоришь, ума у тебя, Коломиец — палата. Правильно. Буду тебя слушаться. Не гожусь я ей в подметки. Значит что? Значит нужно с ней подружиться! Втереться в доверие так сказать!

— Я не это говорила!

— А когда стану у нее там своей, то на следующую оргию — будто нечаянно останусь! И вот!

— Меня с собой возьми. — говорит Оксана: — ни разу не была на оргии.

— Я скоро буду комсомолкой, но меня так и тянет сказать — Господи, посмотри, меня окружают идиотки. — вздыхает Инна: — кроме тебя, Барыня.

— А я только хотела с ними попроситься. — признается Яна: — а что? Любопытно же!

— О, Господи…

Глава 6

— Витька, ты чего завис-то? — толкает его в плечо Батор: — так хреново, да? Так ты второй день подряд пьешь, алкоголик, а еще учитель физкультуры. Ты вон в зеркало на себя посмотри, типичный маргинал. И как с такими как ты строить общество будущего?

— А? — Виктор фокусирует взгляд на Баторе. Они стоят в умывальной, а Виктор вот уже несколько секунд стоит с занесенной зубной щеткой.

— Ну, хорошо, что ты вчера со Светкой не зависал, тут ты молодец. Внял просьбам и нуждам коллектива. Ты же бабник, Витька. А она… — Батор качает головой: — она заслуживает лучшего! Например, такого как я. А что? Я, между прочим, не просто водила, а профессионал высшего разряда, могу и с прицепом ездить и автобусы водить. На доске почета вишу. И в социалистическом соревновании на человеко-километры на третьем месте. Был бы на первом, но Юркину приписывают дополнительные, у него Зинка в заготконторе работает, ставит пробег выше. И, кстати — я верный. Вот ты как не выйдешь в город у тебя вокруг тут же девицы сомнительной внешности и репутации появляются, а у меня такого нет…

— Да? — машинально спрашивает Виктор и все же начинает чистить зубы, думая о том, что умывальник в коммунальном общежитии для молодых специалистов для него как точка отсчета, как бы не завершился день, начинается он всегда одинаково — с этого вот самого умывальника. Нет, если Ашот Варгиевич сегодня на работе появится, то нужно будет у него прокладку выцыганить и кран починить, чего они тут возле одной раковины толкутся как трудящиеся Мозабмика в пустыне у колодца Учкудук.

— Да. — твердо говорит Батор: — потому что вокруг меня девушек вообще нет. Ни сомнительной наружности, ни… вообще никаких! Сволочь ты Витька.

— Почему это? — вяло удивляется Виктор, сплевывая раковину и набирая воду в сложенные ковшиком ладони.

— Потому что успехом у женщин пользуешься, вот почему. — говорит Батор: — и чего они все в тебе нашли? Мышцы и у меня есть, вон. — он сгибает руку в локте и демонстрирует свой бицепс: — видал! Да я гирю в шестнадцать килограммов могу одной рукой, вот так…

— Круто. — соглашается Виктор и полощет рот. Сплескивает лицо холодной водой.

— И я тебя умнее. Вот что ты знаешь о апории дихотомии в парадоксальных афоризмах, а? Вот то-то же. Я между прочим много читаю и сам изучаю! И стихи пишу.

— Правда что ли? — удивляется Виктор, промывая щетку под краном: — стихи?

— Не веришь? Как там… тебя так сильно я люблю, что тут же сброшусь по рублю! Рифма, во!

— Теперь понимаю, почему девушки тебя как огня боятся. Ты им стихи свои читаешь. — вздыхает Виктор: — а в остальном ты прав, конечно. И вообще, чем меньше женщину мы любим — тем больше нравимся мы ей. Ты, Батор, нормальный парень, но с давлением сильно уж пережимаешь. Не стоит сразу же…

— Что ты понимаешь! Сколько крови, сколько песен за прекрасных льется дам! Если не завоевывать сердце женщины — для чего еще нужен мужчина! — Батор поднимает руку вверх и тычет указательным пальцем куда-то в потолок: — только в пылу любовной битвы и выковывается сталь моей истинной любви!

— О, господи. — Виктор хватается за голову: — пожалуйста, не ори ты так, у меня голова раскалывается.

— Это портвейн. — кивает Батор: — или чего вы вчера там пили с Федоссевыми? Нашел с кем связаться, Витька, старший брат там вообще алкаш алкашом, из трезвяка не вылезает. Кроме того — сиженый за хулиганку.

— Да не сидел он. — морщится Виктор: — у него приводы были по малолетке, а потом в СИЗО недельку пробыл, пока подозревали.

— Все равно. Нашел с кем пить. Кстати, а у нас со Светкой сегодня свидание! — выдает Батор: — потому как ты ее разочаровал. Интересно чем?

— О. Привет орлы! — в умывальную входит бодрый Гоги Барамович Зурабишвили в семейный трусах, белой майке и с полотенцем через плечо: — ранее утро, а наш вчерашний пациент уже на ногах. Честно говоря думал, Витька, что ты сегодня на работу не пойдешь. Привет, Батор!

— И наше вам с кисточкой. — отзывается Батор, пока Виктор молча — освобождает место перед раковиной: — а что это он «пациент»? Его вчера в отделении приняли?

— Еще как! Сам Михал Борисыч этим Дон Жуаном занимался. — довольно хохотнул Гоги и хлопнул Виктора по плечу: — но силен, брат! Вот прямо как я в молодости, я же в Тбилиси ни одной красотки не пропускал!

— Да мы просто в парке гуляли… — оправдывается Виктор: — а там Алена и Маша с какими-то монтажниками связались…

— Ха. Не умеешь ты рассказывать, товарищ Полищук, у тебя из уст самая красивая легенда станет книгой инвентаризации. Скучной, предсказуемой и с недостачей в пять лет лишения свободы. — упирает руки в бока Гоги Барамович: — слушай сюда, Батор, чего этот скромный учитель физкультуры вчера учудил. Для начала, — и он поднимает палец вверх: — не такая древняя, но уже такая легендарная легенда о том, как на обычного, понимаешь, советского педагога упало благословение Купидона!

— О, господи. — говорит Виктор: — а мне еще побриться нужно, у меня же школа сегодня. Ученики ждут, а я в таком виде…

— Стоять! — Батор придерживает его за локоть: — что-то тут воняет. Прогнило что-то в Датском Королевстве, принц Гамлет. Стой, пусть вон Гоги Барамович расскажет, почему это ты у нас Дон Жуан и откуда тут купидон. Что-то не нравится мне это… предатель!

— Чего это я предатель? — Виктор открывает мыльницу и ставит ее на соседнюю раковину, достает помазок и мочит его кончик в текущей из единственного рабочего крана воде.

— Слушайте, помолчите, э? Я же Легенду рассказывал. — повышает голос Гоги, вешая полотенце на гвоздь, вбитый в стенку: — про то, как один очень грустный бог любви и разврата летел над нашим городским парком культуры и отдыха, понимаешь. И вот уже почти прицелился он в товарища заведующего городской библиотекой Мазурина Тимофея Зазубовича…

— Не бывает таких отчеств. — на пороге умывальной появляется Светлана, она уже одета в синюю спецовку и синюю же кепку: — а, привет Батор.

— Привет, Светка! — сияет улыбкой тот: — а давай сегодня на свидание сходим?

— Ну тебя, Батор, ты ж к каждой девушке клеишься. — отвечает девушка и переводит взгляд на Виктора: — вот ты скотина, Полищук, а? Кобель, одно слово. Я, конечно, тебя обещала с Лилькой познакомить, но чтобы такое… чтобы я после такого хоть с кем-нибудь тебя познакомила еще раз…

— Да что происходит вообще? — спрашивает Батор: — чего он натворил такого? Я тоже хочу!

— … и могущественный, но озорной Бог Любви уже почти прицелился в ответственного сотрудника городской библиотеки, между прочим — партийного! — поднимает палец Гоги Барамович: — но в этот момент какая-то птичка пролетела совсем мимо и все его драгоценные стрелы любви рассыпались из колчана вниз! И попали в руки коварного и злобного товарища Полищука, который и стал объектом обожания для целой волейбольной команды! Попали в маленькие, скрюченные, но достаточно мускулистые руки, понимаешь! И тогда поддалось его черное сердце соблазну и начал он эти стрелы… ну допустим метать. Как дротики. Или купидон лук тоже уронил: — Гоги задумывается: — сложная история, понимаешь.

— Просто втыкал, как кинжалы? — предполагает Виктор, взбив пену на кусочке мыла и теперь нанося ее на подбородок. Коварная щетина выросла на его лице меньше чем за сутки… все же высокий у этого организма тестостерон, молодость, половая зрелость, расцвет сил, все дела…

— Ээ… нет. Стрелу как кинжал не воткнешь, она достаточно гибкая должна быть. — отвечает Гоги: — ну да ладно. История об этом умалчивает. В любом случае из обычного учителя и скромного советского служащего с… ты же у нас еще комсомолец? Да, с комсомольским билетом у серда — он превратился в того, кто может заставить в себя влюбится кого угодно! И первой своей стрелой сразил сердце своей девушки! Этой, которая приходила сюда, с косичками и такими озорными, блестящими глазками, как ее там… ну которая высокая…

— Ты про Айгулю говоришь? — Виктор осматривает лезвие опасной бритвы на предмет остроты. Править ее сейчас времени нет, и так опаздывает.

— Светка ну где ты⁈ — в дверях появляется Марина. Она тут же тычет пальцем в Виктора: — ага, кобель заявился! Дон Жуан и Казанова Колокамского разлива! Я думала ты порядочный, а ты еще хуже чем Холодок!

— Да чем это я хуже⁈ — удивляется Виктор.

— Холодок по крайней мере совесть имел и каждой девушке говорил, что она — единственная. — заявляет Марина: — а ты сразу со всеми гуляешь, вот! Кто ты после такого?

— Ээ… хороший платонический друг? — пробует почву Виктор, встав поближе к тусклому, потрескавшемуся, видавшему виды зеркалу. Изучает свою физиономию и подносит лезвие бритвы к подбородку.

— И так скромный, но коварный школьный учитель физкультуры стал повелителем сердец всех молодых девушек! Эх, сейчас бы бутылочку киндзмараули… сугуни нарезать, да с колбаской сырокопчёной и под такой тост и не выпить грех! — заканчивает свой спич Гоги Барамович и набирает воду в сложенные ладони. Опускает голову и отфыркивается как морж, брызги холодной воды летят во все стороны.

— Не смеши мои носки, Полищук. — прищуривается Светлана: — платонический друг он. Ты — кобель. Мне Лилька все рассказывает, так что я про вашу тусовку у нее на хате знаю. И что ты там со всеми был… платоническим другом. Вот такой платонический друг всей волейбольной команды.

— Как волейбольной команды? — спрашивает Батор: — в смысле — волейбольной команды? Вы чего?

— Смех смехом, но вот то, что тебя от монажников девчонки спасли — вот что действительно смешно. — хохочет Гоги, открывая кран: — Михал Борисыч так и сказал, говорит в первый раз вижу, чтобы девчонки парня защищали, да еще и толпой. Батор, если протокольными фразами, то наш с тобой товарищ вчера умудрился покорить сердца амазонок из волейбольной элиты города и области. Я сам потом протокол читал.

— Светка! Мы же опаздываем! — дергает свою подругу за рукав Марина: — потом еще успеем на него накричать, а сейчас у нас автобус уйдет, будем пешком топать!

— Я с тобой еще не закончила, Полищук! — заявляет Светлана и девушки спешно покидают умывальную комнату.

— Ох, тяжела ты шапка Мономаха… — добавляет Гоги, выпрямляясь и утирая лицо полотенцем: — с одной стороны завидно, что ты такой популярностью у девушек пользуешься, а с другой стороны… — он качает головой: — ох и непросто тебе сейчас придется, товарищ Витька. Но как говориться, любишь трахаться, люби и конфликты улаживать. И ухаживать. Тебе одних цветов на всех своих баб купить — разоришься.

— Да не было у меня ничего. — защищается Виктор: — я просто с ними посидел. Ну, выпили, поговорили, пошутили и все. Спать.

— Тогда еще хуже. — безапелляционно заявляет Гоги: — тогда ты брат, совсем дурак.

— Это еще почему? — Виктор аж замер с бритвой в руке.

— Да потому что последствия не отличаются. — отвечает Гоги Барамович: — и чего ты со своей опасной бритвой вечно? Я вот электробритву люблю, у меня «Харьков». Раз и все, даже морду мочить не нужно, потом одеколоном спрыснул и готов к труду и обороне. А ты если поторопишься или там рука дрогнет с похмелья — пол-лица себе отрежешь.

— Эй! Витька! Что за дела⁈ — говорит Батор: — я не понял! Ты опять себе где-то новых баб нашел⁈ И мне не сказал⁈ А еще друг, называется!

— Во-первых не нашел. А во-вторых, ты же только что меня врагом человечества называл? — уточняет Виктор, начиная вести лезвие бритвы вдоль подбородка, чувствуя легкое шуршание… все же отросла щетина, отросла…

— Не, если ты теперь знакомый с волейболистками, то ты теперь мой лучший друг! — заявляет Батор: — хочешь я тебе одеколон свой отдам? Тот который «Коза Ностра», яблоком пахнет? Вот насовсем отдам, ей-богу. Ты только познакомь!

— И в-третьих. Гоги Барамович, я не понял, о чем это ты? В смысле — «последствия не отличаются»? — задает вопрос Виктор. Гоги тем временем выпрямляется и перебрасывает полотенце через плечо, бросает на него быстрый взгляд и вздыхает.

— Понимаешь, мой юный и наивный друг, женщине без разницы, было у вас что-то или нет. — говорит он: — если она уже себе в голове все придумала, то будет вести себя так, как будто все уже было. Вот и получается, что если женщина себя уже так ведет, а у вас ничего не было — то ты дурак. Обязательства уже есть, а права свои ты не реализовал. Тем более, если женщин — несколько. Ты же брат не Фигаро, слуга двух господ и не Труффальдино из Бергамо. Порвешься. — Гоги становится неожиданно серьезным: — а это, брат, нехорошо. Как бы ты не крутился, но кому-то будет больно. Так что, если у тебя до сих пор ничего не было — ты уж определяйся. Нельзя все время по грани ходить. Всякое может случится.

— Витька, ты его не слушай. — говорит Батор: — все можно. Вот у тебя оказывается куча красивых девушек знакомых и ты ни с кем не крутишь шуры-муры — это же великолепно! Для меня больше вариантов!

— Совсем ты Батор женщин не понимаешь. — вздыхает Гоги: — если там вокруг Витьки организованная группа лиц без предварительного сговора образовалась, то тебе там ничего не светит. Там уже и Витька неважен, у них свое соперничество идет, кто выиграет — тот потом его и бросит. Кому он нужен-то? Тут сама игра важна, понимаешь? А ты… Разве что пожалеет тебя кто…

— Ну и пусть! Я согласен на секс из жалости! Я — жалкий! Да ты знаешь сколько я женскую грудь в глаза не видел⁈

— У груди есть глаза? — тихонько произносит Виктор, смывая пену с лица: — мсье знает толк в извращениях.

— Да что ты говоришь! — Батор делает шаг вперед и разворачивает Виктора к себе, внимательно изучает его лицо: — а теперь скажи мне что не видел вчера босую женскую грудь⁈ А⁈

— Ээ… — захваченный врасплох Виктор моргает. Если так вдуматься — то видел. Даже несколько раз. И проснулся в обнимку с голой Лилей Бергштейн… и, черт возьми, в штанах тесно становится от такого воспоминания… нужно срочно отвернуться!

— Вот. — тычет в него пальцем Батор: — предатель. Правильно Светка про тебя говорит, кобель ты и всегда вокруг тебя куча девиц сомнительного поведения. Познакомишь? Ну пожалуйста! Я же передовик производства, мне жениться пора!

— Ты бы на Марину взглянул. — советует ему Гоги: — или у нас в отделе есть девушка по имени Тамара. Вах, — царица! Давай познакомлю?

— Видел я вашу Тамару. Она весит сто кило и у нее усы. — отвечает Батор: — зачем мне такое счастье? А вокруг Витьки всегда красотки, одна другой круче. Не, я этого волка позорного так не оставлю, слышишь, Витька? Знакомь своего друга, не видишь, плохо мне?

— Правильно Гоги Барамович говорит. — откликается Виктор: — и Марина хороша, да и насчет Тамары подумай. Она ж и похудеть может, а усы сбрить легко.

— Зачем ей худеть? — искренне удивляется Гоги: — такая замечательная фигура, вай, зачем ее портить? Девушки должны быть… в теле. Как Рубенс писал, а он толк в женской красоте точно знал. Или там малые голландцы. Худая женщина у тебя только в одном случае — если ты хреновый добытчик, Батор. Как только она стала твоей — нужно ее хорошо кормить, чтобы она стала женственной. А эти волейболистки у Витьки — да на них без слез не взглянешь. Их запереть дома и кормить! Чахохбили, хинкали, чашушули, хачапури по-аджарски… эх, опять кушать захотел, а ведь только что завтракал. Яичницей… — грустит Гоги.

— Сволочи вы. Оба. — говорит Батор: — вам-то хорошо, у Витьки девушки есть, а Гоги так вообще на Наташке женат. А я?

— Тра-та-та-та! — в дверь умывальника просовывается рыжее чудо и расстреливает всех из воображаемого пулемета: — вы все убиты! Дядя Витя, а почему вы — кобель?

— Катька! — несется крик по коридору из кухни: — а ну-ка отстань! Дай людям спокойно помыться!

Глава 7

— Ашот Варгиевич! Принимай аппарат! — Виктор кладет на деревянную поверхность стойки, разделяющей помещение склада на две части — замотанный в старую клетчатую рубаху пистолет системы Марголина: — всю неделю за него переживал, понимаешь! Я ж в общаге живу, а у меня там по коридорам такая шумела́ рыжая носится, так что… — он осекается, увидев, как прорезиненная занавеска из плащ-палатки — откидывается и оттуда выглядывает девушка с круглым лицом и испуганными глазами. Она смотрит на Виктора и моргает.

— Здравствуйте… — говорит Виктор, поспешно убирая сверток со стойки: — а Ашот Варгиевич где? Извините, а вы наш новый завхоз?

— Что⁈ Нет! Нет… что вы. — девушка отчаянно мотает головой делает круглые глаза: — я вовсе не завхоз. А дедушка приболел немного, у него с печенью что-то случилось, в больницу увезли, он вот попросил на работу к нему зайти и забрать кое-что. Вот я и зашла, а теперь найти не могу.

— Дедушка, да? — Виктор сопоставляет этот факт с тем, что Ашот Варгиевич брал на работе отгул для того, чтобы свою внучку на вокзале встретить, и кивает. Не нужно быть семи пядей во лбу чтобы понять от чего именно прихватило печень у завхоза, ветерана и партийного человека, уважаемого всем коллективом школы. Встретил внучку и на радостях расслабился, позволил себе коньячку накатить… наверное.

— Меня зовут Виктор. Я учитель физкультуры в третьей школе. — представляется он: — а что врачи говорят? Когда он поправится?

— … что? А… ну говорят, что ничего страшного, только поберечься нужно бы. И чтобы не беспокоили, а то он все порывался на работу побежать. — отвечает девушка. Виктор изучает ее внимательным взглядом. Вот не сказала бы что внучка Ашота Варгиевича, так он нипочем бы и не сообразил. Ни капельки схожести. Славянская девушка с чуть округлым овалом лица, обычная рязанская барышня из средней полосы России, про таких Тургенев книги писал. Разве что вот косы до пояса нет, короткая стрижка, русые волосы. Синее платье, разноцветные пластиковые браслеты на руке, почти коричневая от загара кожа, белые полоски от бретелек купальника на плече, светлые сандалии на ногах.

— Ой! Меня Милой зовут. То есть… Мила я, вот. — говорит девушка, опуская взгляд: — извините, совсем забыла представиться. Я внучка деда Ашота.

— Это я уже понял. Приятно познакомиться, Мила. — вздыхает Виктор: — слушай, Мила, а насчет меня твой дедушка ничего не говорил? Что вот мол этот Полищук должен вещь сдать на склад под роспись?

— Ничего не говорил. — мотает она головой: — сказал только, чтобы я его тетрадь коричневую принесла и коробку из-под печенья.

— А… ну и ладно. — Виктор убирает сверток с пистолетом системы Марголина и тремя магазинами в свою сумку. Вся эта ситуация его напрягает, однако и сдать оружие внучке Ашота Варгиевича он не может. У кого брал — тому и отдай. Вот поправится старый завхоз, выйдет на работу — тогда и можно будет от ответственности избавиться, а пока… наверное нужно половицы в комнате поднять и под них спрятать, не годится сверток в холодильнике держать. В целлофановый пакет завернуть, предварительно смазать и положить, раз уж получается, что на неопределенный срок хранения.

— Пойду я пожалуй. — говорит он: — у меня скоро уроки начнутся, а Ашоту Варгиевичу привет передавай, Мила.

— Погодите! — девушка прикусывает губу и прижимает руки к груди, словно актриса в трагическом амплуа на сцене провинциального театра: — Виктор, помогите мне пожалуйста! Я… я уже час его тетрадь коричневую ищу и никак найти не могу! А дедушка будет волноваться! А ему волноваться никак нельзя сейчас! Я же на медицинском учусь, я знаю!

— Насколько я помню — на первом курсе. — ворчит про себя Виктор и вздыхает: — коричневую тетрадь? Так вот же она… — он тычет пальцем в большой журнал учета, который лежит на самом виду. Журнал обтянут темно-коричневой кожей, поверх которой приклеена надпись «Книга учета».

— Это? — девушка наклоняет голову: — но это же не тетрадь, а книга учета! Слишком большая для тетради.

— Берите ее. Он ее именно коричневой тетрадью называл. — отвечает Виктор. Он-то прекрасно понимает зачем Ашоту Варгиевичу, лежащему на больничной койке нужна, книга учета. Если вдруг он задержится на этой самой больничной койке, то могут и ВРИО, то есть — временно исполняющего обязанности назначить. Судя по обстановке на складе полным-полно неучтенки и излишков. Однако без книги учета это никак нельзя установить. Так что такой документ лучше рядом с собой хранить. На самый худой конец, если Ашот Варгиевич даже уволится — он эту книгу с собой заберет и остатки по складу примут по факту описи имущества. Что, конечно ужас-ужас, ведь тут неучтенного имущества полным-полно, но зато никто никаких претензий к нему не выкатит. А вот если по книге учета, по выведенным остаткам склад передавать, то всплывут неудобные вопросики, например вот откуда у вас на складе, товарищ завхоз — лишние комплекты ОЗК или там два ящика коньяка, например. И это только навскидку.

— Правда? — девушка сразу светлеет лицом, тут же прижимает книгу к груди: — спасибо! Огромное вам человеческое спасибо, Виктор! Я… тогда я побежала к дедушке в больницу! — и она действительно бежит! Проскальзывает мимо Виктора и уносится в дверь!

— Эй! — Виктор спешит за ней, догоняя в коридоре: — куда⁈ Стой! Да погоди ты!

— Что?

— А дверь кто закрывать будет? Это же склад, тут строгая отчетность, а ты убежала куда-то! Где ключи⁈

— Ключи? Ах, да, ключи… ключи там на столе! Закройте двери пожалуйста! — и она уносится вдаль по коридору. Виктор смотрит ей вслед и только головой качает. Заходит назад в вотчину Ашота Варгиевича, склад-подвал-бомбоубежище. На секунду испытывает сильное желание положить куда-то сюда сверток с пистолетом, избавившись наконец от давящего чувства ответственности, но потом берет себя в руки. Нельзя так. Вот положит он оружие на склад, а ну как Ашот Варгиевич не вернется, а уволится? Придет новый и задаст резонный вопрос — а где у вас Виктор Борисович, доверенное и выданное на руки оружие, а именно пистолет системы Марголина с заводским номером 035864? Как это «вернул на склад», а где запись? И все.

Найдя на столе связку ключей, он запирает склад и кладет ключи в свою сумку, перебрасывает ее через плечо и спешит в свой кабинет.

В коридоре второго этажа его ловит Маргарита Артуровна, которая сразу же хватает его за руку в районе бицепса.

— Витя! — говорит она: — на эти выходные у нас на школьной площадке краеведческая экскурсия, помнишь?

— Помню конечно. — откровенно врет Виктор. Ни черта он ни помнит, у него вообще события последних дней все из головы выбили, особенно эта шумела́ Бергштейн со своими скульптурными формами, он все же не железный, у него гормоны и тело молодое, а она — будто создана чтобы сбивать с пути истинного и одним своим видом отрицать любые попытки целибата. Подумать только — она к нему всю ночь прижималась этими своими изгибами… да как он заснул вообще⁈

— Ну так вот. — продолжает Маргарита Артуровна, нещадно тиская его бицепс: — Альбина Николаевна никогда в такие походы не ходит, и на этот раз не пойдет. Поход факультативен, тут как у Шолохова в «Поднятой целине», колхоз дело добровольное. Так что половина из учеников не пойдет, наверное. Как всегда, никакой инициативы, а еще будущие комсомольцы! — возмущается она, а ее пальцы продолжают стискивать его руку.

— Их можно понять. — говорит Виктор: — все-таки летние каникулы, а они в школу ходят. Самые несчастные из всех учеников это те, что на каникулах к школе привязаны.

— Школа — это не концентрационный лагерь, а место где рады каждому ученику, ходить в школу должно быть радостно и приятно. Вот я в свое время обожала в школу ходить. — Маргарита Артуровна на секунду замолкает и поднимает глаза к потолку: — так о чем это я? Ах, да! Выезжаем в шесть ноль ноль от школы, автобусом до Карасевки, потом пешком до Утиного озера, там есть место куда в прошлом году ходили. Палатки разобьем и переночуем. На следующий день — пройдем до карстовых пещер и Провала, нужно будет ученикам лекцию о родном крае прочитать, но это я на себя возьму. А ты смотри, чтобы никто никуда не лез как в прошлом году, когда Мазуркин и Леонтьев в пещеры подались, два часа их искали. По учебному плану за тобой обучение гражданской обороне и нормативам ГТО, а потом можно дать всем возможность покупаться и в волейбол поиграть. Песни у костра и все такое. Ты, кстати, на гитаре играть умеешь?

— Неа, — чистосердечно признается Виктор: — в городском зоопарке как раз медведь убежал в тот день как я родился. И по ушам мне пробежался. Или это цирковой был?

— Жаль. — Маргарита Артуровна еще раз стискивает его бицепс, и он непроизвольно напрягается: — ах, да. Утром как все соберутся у школы — проверишь рюкзаки у мальчиков, а я — у девочек. Но у мальчиков в первую очередь, чтобы они опять спиртное с собой не взяли. Каждый год проверяем и каждый год… все равно проносят. — она вздыхает: — так что внимательнее! Когда костер, ночь, мальчики и девочки вместе, а тут еще и спиртное! Всякое может случиться…

— Ну, допустим случиться может не всякое, а вполне определенное. — пожимает плечами Виктор: — и оно все равно рано или поздно случится, так сказать зов природы. Я скорее за то, чтобы перегибов на местах не было, а у мальчиков и девочек все равно общие темы для общения найдутся.

— Виктор Борисович! — возмущается Маргарита Артуровна, на секунду перестав тискать его бицепс: — прекратите немедленно! Они же дети еще!

— Четырнадцать лет самым младшим. — замечает Виктор: — раньше в таком вот возрасте уже вовсю и воевали, и замуж выдавали, а у нас все они — «еще дети». Выращиваем мы инфантильное поколение, Маргарита Артуровна.

— Варварство какое! Все это было до того, как Советская власть пришла. Детям нужно счастливое детство! Никакого спиртного, и чтобы все было в рамках приличия! Как и положено в средней школе номер три! — ее пальцы впиваются в его бицепс.

— Хорошо, хорошо… — кивает он: — хорошо, нет проблем. Обязательно все сделаю. Обыщу, найду, конфискую. Сам все выпью.

— Виктор Борисович!

— Вылью. Вот прямо на землю вылью, честное комсомольское, Рита, хватит мою руку тискать.

— Кстати, палатки нужно у Ашота Варгиевича на складе взять. — говорит она, отпуская его руку: — палатки… составь сегодня список кто из твоих пойдет. На четыре человека одна палатка. Ну и что там нужно еще? Ты же мужчина, Вить, возьми что нужно… топор там… а ученикам доведи чтобы взяли с собой картошки, будем в углях запекать. В школьной столовой нам паек на два дня соберут, нужно будет распределить кто и что несет.

— Хорошо. — говорит он: — Ашот Варгиевич кстати в больницу лег, а ключи пока у меня. Я под акт соберу что нужно.

— Ашот Варгиевич в больнице? С ним все в порядке? — хмурится Маргарита Артуровна и ее ловкие пальцы тут же вцепляются в бицепс Виктора.

— Видел его внучку, говорит, что ничего страшного, скоро поправится. — отвечает он: — но если не успеет до конца недели выйти, то акт оформим, палатки соберем и что там еще нужно.

По коридорам школы раскатывается звонок и Маргарита — выпускает его руку и отскакивает в сторону.

— Ой. — говорит она: — я же опаздываю! Все, потом поговорим! Готовься к походу! Составь список кто пойдет! И скажи, что не дай бог я у кого алкоголь найду!

— Обязательно. — он провожает ее взглядом и спешит в свой кабинет. Как он и предполагал — шум из кабинета слышен в коридоре. Ну конечно, звонок прозвенел, а учителя еще нет в кабинете, чем не повод пошуметь? Как там говаривал Тартарен из Тараскона — «дэвайте шумэть!».

— Здравствуйте! — говорит он, входя в кабинет и окинув класс строгим взглядом. По крайней мере он постарался, чтобы его взгляд показался строгим. Пока шум затихал, а ученики рассаживались по местам — он быстро пробежался по головам. Ага, вот сидит и ест его взглядом активистка и будущая комсомолка с чересчур активной жизненной позицией, Елизавета Нарышкина. Ее в свою очередь сверлит взглядом Володя Лермонтович, рыжий и конопатый, всегда хулиганистый непоседа. Рядом с Елизаветой — Инна Коломиец, легкоатлетка, в свои пятнадцать у нее стройные и сильные ноги, взрывная сила, позволяющая стартовать на стометровке на два корпуса впереди всех остальных. Эти двое подружки не разлей вода. На задней парте заложил руки за голову Артур Борисенко, у него нарочито безразличное лицо.

Он ищет взглядом дальше и находит Яну Баринову, при взгляде на которую у него невольно екает сердце и сохнет во рту. Яна сегодня одета в белую блузку и темно-синюю юбку, на ней большие очки с роговой оправой и сейчас она так напоминает себя в будущем, вернее — в его прошлом. Именно такой он ее и помнит, в белой блузке, и в больших очках… может даже этих самых.

Рядом с ней сидит Оксана Терехова, эти двое сдружились и часто проводят время вместе. Сама Оксана девочка крайне не спортивная, с явным дефицитом веса и отсутствием аппетита, Виктор все время замечает что на обеденном перерыве она никогда котлету не ест, да и суп едва-едва клюет, как птичка. Однако она очень умная, порой даже слишком. Как-то он слышал от нее довольно жесткие и циничные высказывания для четырнадцатилетней девочки. И если по Нарышкиной и Коломиец было видно, что эти двое выросли в нормальных семьях, где уважали детей как личностей, прислушивались к их мнению и в целом не травмировали детскую психику больше необходимого, то вот по Тереховой это вовсе не было ясно. С такими вот высказываниями она скорее всего уже успела чего-то насмотреться… и судя по тому, что говорили ученики и учителя о ее семье за глаза — это было объяснимо. Отец Оксаны работал не то врачом, не то санитаром в местной психушке, был горазд выпивать. Про ее мать ничего никто не знал, однако ее отец частенько оказывался клиентом местного вытрезвителя, а еще — привлекался за хулиганку, потому что в пьяном виде был горазд подраться. Скорее всего так же являлся и семейным тираном, «кухонным боксером», однако его жена об этом молчала, никаких заявлений не подавала, не желая сор из избы выносить. Тем не менее по глазам девочки, Ксюши Тереховой — было многое понятно. Она всегда смотрела на мужчин с некоторой опаской. Так те, кого покусали собаки уже больше не могут считать их милыми меховыми игрушками, а всегда опасаются острых клыков. Оксана опасалась мужчин. Это все, что нужно было знать о ее семье. Если четырнадцатилетняя девочка опасается мужчин… этого было достаточно.

— Итак. — говорит он, дождавшись пока в классе не наступит тишина: — рад вас всех видеть сегодня. У меня есть объявление. Как вы все знаете в следующие выходные у нас краеведческая экскурсия и поход в лес и на озеро. Как сказала мне Маргарита Артуровна, колхоз дело добровольное, так что сейчас отправлю по рядам листок, куда попрошу вписать имена и фамилии тех, кто захочет отправиться в этот поход. И… — он замечает что Коломиец тянет руку вверх: — да, Инна, что ты хочешь спросить?

— Виктор Борисович, мне кажется это к вам. — говорит Инна, вставая с места и указывая ему за спину. Виктор оглядывается. За окном школьного кабинета на втором этаже он видит улыбающееся лицо Лили Бергштейн, либеро «Красных Соколов». У него начинает дергаться глаз.

— Пожалуйста подождите. — говорит он и спешит к окну, распахивает его и хватает Лилю за руку: — ты с ума сошла⁈ Тут же почти четыре метра высоты!

— Привет! — Лиля вспархивает на подоконник и соскакивает с него на пол, обнимает его и целует в щеку: — ты чего такой бука? Мы же теперь пара! У нас сегодня свидание, вот прямо сейчас. После обеда тренировки будут, так что мне некогда, а до обеда я к тебе решила заскочить, а то Машка не поверит же. Ты ей на вечерней тренировке расскажи все. Мы же договаривались, помнишь?

Глава 8

Это только кажется, что второй этаж — невысоко. Школа номер три была размещена в новом здании, с высоким «нулевым этажом» в пол-окна. На нулевом этаже размещались кабинеты химии, лаборатории, слесарные и столярные мастерские, услада для трудовика, хозяйственные помещения и конечно бассейн, который вот уже пятый год никак не могли запустить. Уже ниже был минусовой этаж, вотчина Ашота Варгиевича, бомбоубежище, переделанное в склад.

Тем не менее это означало что окна даже первого этажа расположены довольно высоко, а уж второго — и подавно. Практически на четырех метрах от земли…

Виктор выглянул в окно и только головой покачал. И как эта ненормальная сумела влезть на второй этаж по стене здания? Ладно бы тут была водосточная труба, но она вон там, на углу находится, от нее сюда еще два окна… а стена из белого, силикатного кирпича, зацепиться не за что…

— Что там интересного? — вместе с ним в окно выглядывает Лиля, высовывается едва не по пояс и он поспешно втаскивает ее назад и закрывает окно. Вздыхает и разминает переносицу пальцами.

— Как ты сюда влезла вообще? — задает он ей вопрос: — тут же четыре метра от земли и совершенно гладкая стена!

— Совершенно гладких стен не бывает. — безапелляционно отвечает Лиля Бергштейн.

— Это цитата! — вскакивает со своего места Оксана Терехова: — это же цитата, да⁈ Это Ирия Гай сказала⁈

— Ирия Гай, дочка знаменитого конструктора Самаона Гая. — хмыкает Лиля: — значит ты тоже читала «Гай-до»? А как тебя зовут?

— Оксана! Меня зовут Оксана. Обожаю Ирию Гай! Вы — вылитая Ирия Гай!

— Ну нет. — качает головой Лиля: — она высокая же.

— У нее светлые волосы и лиловые глаза, она в совершенстве владеет своим телом! Как иначе вы смогли по стене сюда забраться⁈

— Э… — Лиля смущенно чешет себе затылок: — честно говоря я по водосточной трубе поднялась на угол, а потом по карнизам. Это довольно легко, если баланс соблюдать. Не так уж и сложно. О! Лиза! И ты тут! Привет! — она машет рукой Нарышкиной, на лице у которой отражаются сложные чувства.

— Извините! — со своего места встает Инна Коломиец: — а какие у вас отношения с нашим учителем? — Виктор прямо-таки слышит в ее голосе ударения на словах «у вас» и «нашим учителем».

— Коломиец. Сядь на место. — говорит Виктор. Это все нужно пресекать вот прямо сейчас. Развели тут базар-вокзал, сейчас весь урок в фестиваль народной самодеятельности превратиться. Кроме того, интересоваться личной жизнью учителя…

— Мы с ним теперь пара. — перебивает его мысли Лиля Бергштейн: — потому что Волокитина не верит. Я ей говорю, что собралась замуж выходить, а она такая — «все ты брешешь, Бергштейн», а я такая — «сама ты брешешь». А она Станиславского включила, не верю, говорит и все тут. Потому что с таким говорит характером как у тебя Бергштейн, ты замуж никогда не выйдешь, а я ей и говорю, что меня Витька на свидание сегодня позвал, а она такая, мол сбегай за газировкой, врунишка. Нет, вы слышали? Я — врунишка⁈ — она садится на учительский стол и скидывает с ног белые кроссовки, поджимает ноги под себя, устраиваясь по-турецки и совершенно игнорируя тот факт, что на ней короткая теннисная юбка. По классу пробегает шумок, мальчишки застывают с выпученными глазами. Виктор вздыхает. Вот что с этой Бергштейн сделаешь? Урок женской анатомии для подростков в таком возрасте чреват воспаленным сознанием. Вот с места не сойти, а образ короткой теннисной юбки и того, что на мгновение сверкнуло под ней — запечалится в сознании всех мальчишек восьмого класса так, что потом раскаленным железом не выжжешь.

— Так что теперь я и Витька — парочка. Наверное, даже муж и жена, вот. — продолжает Лиля, раскачиваясь взад и вперед, словно индийская заклинательница змей: — а у меня тренировка после обеда, так что я не смогу на свидание пойти… а вечером ты уже должен обо всем Маше рассказать. У вас же по вечерам ваши медитации групповые? Наши как узнали — тоже хотят. Говорят, что ты Салчакову хорошо натянул, она просто жгла на товарищеском. Ой! — она прижимает ладонь ко рту: — мне же говорили, чтобы я про это не говорила!

— Ну да. И что, хоть раз такое подействовало? — Виктор окончательно прекращает попытки выровнять ситуацию и восстановить свое реноме, а также продолжать урок. Уже понятно, что урок сорван, а весь класс с удовольствием слушает Лилю, испытывая неподдельный восторг. Мальчишки — от созерцания ее загорелых ножек, сложенных по-турецки на столе, которые открываются чуть больше, чем следует каждый раз, когда она раскачивается взад и вперед в такт своим словам, а девчонки — от сладости взрослых сплетен про отношения.

— Что именно? — не понимает Лиля.

— Чтобы тебя попросили промолчать о чем-то, и ты промолчала? — уточняет он. Лиля задумывается. Ненадолго, буквально на секунду. Потом светлеет лицом и качает головой.

— Ни разу! — гордо сообщает она. Виктор вздыхает. Двойной агент из Бергштейн так себе. Впрочем, и одинарный агент из нее вряд ли получится. При всех своих прочих достоинствах она не считала нужным ничего скрывать и не скрывала. Слишком уж много остальных талантов, так что Цао Цао или Медичи из нее не получится, не станет она интриги плести, скучно ей будет.

— Итак. — повышает голос Виктор: — и о чем же мы узнали сегодня, класс? О том, что не стоит приводить свою девушку на работу, иначе у вас никакой работы не получится. Коломиец? — он кивает в сторону девушки, которая снова тянет руку вверх.

— Виктор Борисович, так это правда? — спрашивает она у него: — все-все правда⁈

— Я не знаю о чем ты… — начинает было он, но она — перебивает его.

— Про то, что позавчера у вас с волейболистками было! С целой командой! — выпаливает она и Виктор морщится. Он так и знал, что шила в мешке не утаишь. Вот как увидел, что из соседней квартиры Нарышкина выходит — так и понял, что все. Репутации конец. В смысле — конец репутации скромного физрука и начало легенды о Колокамском Казанове, который волейболисток в постель целыми командами укладывает. А уж если принять во внимание поправку на коэффициент гиперболизации слухов, то через какое-то время начнут рассказывать, что он тут вообще все команды регионального состава… того. Предотвратить это уже невозможно, потому-то он и не стал с утра отводить Лизу Нарышкину в сторону за локоток и просить, чтобы она никому не рассказывала — все равно расскажет. Не удержится теплая водичка на язычке, обязательно поделится сенсацией со своими подружками, к гадалке не ходи. Если бы он ее о таком попросил это бы привело только к тому, что эти сведения кроме грифа «СЕНСАЦИЯ!» приобрели бы еще гриф «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО! ПЕРЕД ПРОЧТЕНИЕМ СЖЕЧЬ!». А с таким вот грифом информация через сплетни и слухи распространится в два раза быстрей. Ничто так не способствует распространению как слова «ты только никому не говори!». Вот только скажи такое и скорость передачи информации по сарафанному радио вырастает в разы.

Так что помешать распространению информации он уже не сможет. Однако он может направить ее, взять контроль над самой информацией, если сейчас он все скажет верно, правильно расставит акценты, то сенсация станет не такой уж и скандальной. Нужно оставить элемент сенсации, иначе люди не поверят, не будут распространять ее, станут распространять скандальную версию. Однако оставив этот элемент сенсации (как же — сама Бергштейн и какой-то физрук!) — убрать оттуда нарратив «Казановы» и что «вы представляете, он со всей командой переспал!». Тем более что отрицать факт прощания с Лилей в стиле «ню» у ее дверей он никак не может, Нарышкина все своими глазами видела, да и сама Бергштейн пока не возражает против того, что они теперь пара… и на этом он сможет выстроить свою версию. Любовь с первого взгляда, вот. Такие истории всем нравятся, в это все поверят. И так он уберет акцент с того, что «всю команду». Были рядом другие девушки из команды «Металлурга», но они так, подруги. А у них с Лилей — любовь. Так что он сейчас аккуратно возьмет нарратив в свои руки и…

— Неправда! — выпаливает Лиля, которая аж раскачиваться на его столе перестала: — что за чушь такая!

— И в самом деле. Вот откуда такие слухи берутся — «с целой командой». — подхватывает он. Все-таки молодец Лиля, понимает, когда что сказать нужно, не только спортивные у нее таланты, но и в социалку может, недооценил он ее… правильно, нужно сейчас акценты расставить и сказать, что не было ничего такого, а у них двоих любовь с первого взгляда, все прилично. Это же школьники, они поверят. Да и потом — действительно же не было ничего!

— Вот-вот. — кивает Лиля: — неправда все. Лиза ты же сама все своими глазами с утра видела, да?

— А? — Нарышкина видит, как все оборачиваются к ней и краснеет: — я ничего такого не видела! — защищается она, закрывая лицо руками: — просто с утра из квартиры вышла, а там такое! Простыня упала! Я и не видела ничего!

— Простыня действительно упала. — хмурится Лиля: — моя вина, извини. Но мы же с тобой обе девочки, так что ничего страшного. Это же как в баню ходить, там все голые. Правда я тебя еще голой не видела, давай сходим в субботу в баню вместе?

— Извините! Мне в туалет нужно, срочно! — с места вскакивает рыжий Лермонтович и уносится прочь из класса, при этом лицо у него почему-то красное, как будто раков в кипятке варили. Рыжие вообще легко краснеют, думает Виктор, провожая его взглядом. Но, пожалуй, с откровенностью ментальной картинки, которую Лиля загружает в неокрепшую подростковую психику и правда перебор. Как теперь мальчишки из класса сегодня спать будут?

— Лиля! — повышает голос он голос, стараясь взять весь этот бардак под контроль: — пожалуйста хватит!

— Чего? — она моргает глазами: — ах, да! Точно! Так вот… — она снова поворачивается к классу: — все это враки про то, что Витька с целой командой. Лиза сама видела, что у меня дома и Салчакова была и Маслова, а Волокитина еще раньше убежала. А они все из «Металлурга», команды Комбината, а я из «Красных Соколов», а «Соколы» — от молокозавода выступают. Так что это целых две команды, а не одна. — говорит она, поднимая палец вверх: — поняли! Вот такой у вас учитель, цените и восхищайтесь!

— Лиля! — шипит Виктор, осознавая, что все его планы по мягкому направлению нарратива в приличное русло только что потерпели фиаско.

— Ой! — она снова прижимает ладошку ко рту: — точно! Ты же говорил мне чтобы я об этом никому не рассказывала! Извини, забыла! — глядя в ее смеющиеся глаза, он только зубы стиснул. Ну конечно, забыла она. Теперь-то уже никто ему не поверит, чтобы он не говорил.

— А и ладно. — машет он рукой: — упавший в реку дождя не боится. Плевать. Это твоя репутация на кону, Лиля. Мне-то что, парень он и есть парень, мне такие вот слухи только на руку, имей в виду.

— И верно… — грустит она: — надо было мне промолчать. Но ты же сам говоришь, что со мной это не работает. А с другой стороны, про меня давно в городе всякое говорят, это ты за свою репутацию бойся, нашел с кем связаться!

— Все, хватит мне тут бардак устраивать. И со стола слезай. — говорит он: — у меня уроки еще. Я бы с удовольствием с тобой на свидание сходил, но работа же. Уволят меня, как пить дать уволят. А твое влияние на молодежь исключительно растлевающее, Бергштейн. Давай вечером сходим. Ну или завтра.

— Ага, давай. — легко соглашается девушка, поджимая под себя ноги руками: — но только ты Маше расскажи, что мы уже встречаемся, а то она мне не поверила. Говорит, что я себе надумала, а такой как ты с такой как я в жизни не стал бы встречаться. Она тебя скучным считает, представляешь?

— Ну так я и есть скучный. Кыш со стола, это мое рабочее место…

— После той ночи я так не считаю. Ты интересный. Любой другой мужчина на твоем месте совсем по-другому бы себя вел. — серьезно говорит Лиля и Виктор видит как кончики ушей у всех присутствующих существенно удлиняются в попытке уловить подробности. Он примерно понимает в чем дело. Лиля Бергштейн очень симпатичная и невероятно обаятельная девушка. Конечно же за ней куча парней ухлестывает, но все они едва рядом с ней оказываются — либо дар речи теряют, либо наоборот — начинают руки распускать. С ее провокационной манерой общения это и немудрено. Парни начинают думать, что она легкодоступная и что можно уже в трусики лезть и… получают отлуп. Потому что ей нравится Маша Волокитина, а дружелюбная она сама по себе. С учетом как она со словами обращается и насколько откровенна в общении — то отлуп парни получают весьма и весьма болезненный. Любая красивая девушка должна уметь говорить «нет» и чего-чего а Лиля Бергштейн это умеет. Он же, видя, как она относится к Маше Волокитиной иллюзий ни тогда, ни сейчас не испытывал и не испытывает. Они могут быть хорошими друзьями с Лилей, но не более. Да и вообще, он никогда не забывает о том, что в его классе учится Яна… конечно никакого обета целомудрия он ей не давал и не знает как именно жизнь дальше сложится, но пока он не готов во все тяжкие бросаться. Тем более, что у него есть задача, а все эти отношения только все усложнят. Так что с самого начала он относился к Лиле как к другу, немного держа дистанцию, а это сразу же считывается. Лиле неудобно рядом с мужчинами, все сразу хотят ее в физиологическом смысле, это создает напряжение в воздухе. А с учетом ее характера — ей такое нелегко дается. А тут Виктор, которому от нее ничего не нужно. Этого достаточно, чтобы она заинтересовалась. И как только поняла, что рядом с ним — безопасно и что он не будет выбирать момент чтобы к ней под юбку потными ручонками залезть — так и расслабилась. Включила его в свой внутренний круг доверенных лиц. К которым можно на работу на второй этаж через окно залезать.

— Ладно, пожалуй, я пойду тогда. — Лиля спрыгивает со стола и подбирает свои белые кроссовки: — рада познакомиться с твоими учениками.

— Извините! — вскакивает с места Оксана Терехова: — а может вы с нами в субботу поедете? В поход? Я бы очень хотела с вами поговорить! Вы такая классная!

— В субботу? Ну конечно пойду! — кивает Лиля: — выходные вместе с Витькой. Вот тогда Маша точно поверит!

— Виктор Борисович! — дверь в класс открывается, заглядывает Альбина Николаевна, которая держит за локоть Володю Лермонтовича: — ваш ученик по коридорам носится во время уроков и… — она замолкает, увидев Лилю, которая натягивает кроссовки и притопывает ими.

— Альбина Николаевна, а это Лилия Бергштейн, мастер спорта и лучшая либеро области из команды «Красные Соколы». — представляет ее Виктор: — я пригласил ее в школу, чтобы она как действующий спортсмен поделилась с ребятами тем как проходят будни и тренировки советских спортсменов.

— Привет! — Лиля одаряет Альбину Николаевна ослепительной улыбкой: — рада знакомству. Ну, мне пора! — она обнимает Виктора и смачно влепляет поцелуй ему прямо в губы. Отскакивает, открывает окно и стремительно скрывается за ним, прежде чем он успевает ее удержать!

— Есть же лестница, негодяйка ты эдакая! — кричит он ей вслед: — убьешься же!

— … боже мой, она, наверное, разбилась! — вскрикивает Альбина, прижимая руки к груди: — там же совершенно гладкая стена!

— Совершенно гладких стен не бывает! — поднимает палец Оксана Терехова.

Глава 9

Глава 9

Главки с булавку

Мария Волокитина, диагональный игрок «Колокамского Металлурга»

— Все-таки прикольная эта Кайзер! — простодушно восторгается Алена Маслова, падая на скамейку рядом с ней и вытирая лицо полотенцем: — и чего ты меня с ней раньше не познакомила? Мировая девчонка!

— Это она на первый взгляд прикольная. — отвечает Маша, глядя на то, как Федосеева на площадке заколачивает звонкий «пол-потолок». Повышает голос: — молодец Валька! Еще раз так же!

— Валя тяжелая на распрыг. — качает головой Алена, доставая бутылку с водой из своей спортивной сумки: — ей бы весу сбросить килограмм пять, сразу легче стало бы. Зато смотри как Айгуля старается, наверное, и впрямь магия действует.

— Какая еще к черту магия? — хмурится Маша. На площадке тем временем продолжается избиение запасного состава «Металлурга», Айгуля Салчакова легко блокирует атаку прямо над сеткой.

— Ну, магия… — Алена делает пассы руками: — сим-салавим, сяськи-масяски и прочая абракадабра и Амаяк Акопяновщина. Магия Полищука! Он же с ней занимался и потом она расцвела на товарищеском матче… сегодня он вечером придет. Первый день тренировок, когда он помощником тренера. Интересно, а его магия только половым путем передается или как? Потому что тогда получается, что Кайзер двойную дозу магии получила и всех теперь рвать будет, а она и так всех рвала… — грустит Алена, опуская бутылку с водой вниз: — вот же непруха, такая классная девка и в «Красных Соколах». Эх…

— Что за бред ты несешь, Масло. — Маша с размаху бросает свое полотенце рядом на скамейку: — ты себя сама слышишь, нет? Магия у нее… ты же комсомолка! Какая к черту магия? Просто играет она хорошо, тренироваться значит нужно больше и всего лишь!

— Ага. Да Железный Кайзер в жизни не тренировалась как мы. — возражает Алена: — ей же все на блюдечке, она как кошка двигается, я даже если двадцать четыре на семь буду тренироваться — не стану такой как она. Чертова Моцарт… понимаю Сальери так и охота ей в портвейн мышьяку сыпануть…

— Значит нужно тренироваться еще больше. — отвечает Маша: — и еще больше. Пока не превзойдешь ее!

— Да что ты говоришь. — прищуривается Алена: — ты вот когда по мячу бьешь, Волокно, ты в какую сторону мяч крутишь? Когда с подачи или просто в пушку перебрасываешь от задней линии?

— Чего?

— Вот, смотри, мяч. — Алена поднимает в руке воображаемую сферу: — вот тут у него центр. Если ты скажем в центр ударишь, то траектория полета у мяча будет предсказуемая, по баллистике все. А если чуть правей… — она показывает удар ладонью: — то он чуть закрутишься и уйдет левее с выраженным вращением или спином слева направо… вот так. — она встает, делает пару шагов в сторону, подбирает один из мячей рядом с площадкой и возвращается. Крутит его на пальце, показывая направление спина — слева направо.

— Что с тобой, Маслова, ты тоже решила помощником тренера устроиться? Теорию сдаешь? — спрашивает у нее Маша, повернув голову: — что ты этим сказать хочешь?

— Простой пример, да? Это если вот так говорить, не спеша. Но ведь ты можешь по мячу не только чуть правей ударить, но и левей. Чтобы вышел спин справа-налево. Или справа-сверху, так чтобы спин вышел слева-направо и одновременно снизу-наверх. Уже два направления движения, да и траектория отличаться будет. Но и это еще не все, Волокно. Ты же можешь с сильным спином закрутить… — она раскручивает мяч и подбрасывает его в воздух, поймав на указательный палец. Мяч стремительно вертится, едва слышно загудев от сопротивления воздуха.

— Или послабее… — мяч на пальце постепенно утрачивает скорость вращения. Алена Маслова подбрасывает его в воздух: — и это только то, что на поверхности. Ты вообще знаешь как трудно твои подачи брать⁈ Это же кошмар и катастрофа, никогда не знаешь куда потом мяч отлетит!

— Спасибо за подробную лекцию по физике полета мяча. — хмыкает Маша: — но при чем тут магия?

— Да при том, что эта Кайзер никогда твою подачу не пропускает. У нее мяч из рук выходит обработанный, с нулевым спином, она его аккуратно над сеточкой для добивающего подвешивает. — Алена снова подбрасывает мяч в воздух: — не замечала? Знаешь, о чем это говорит? О том, что она всегда знает как именно ты мяч закрутишь и с какой скоростью! И это при том, что ты и сама порой не знаешь, как и куда ты бить будешь, в последнюю секунду решение принимаешь. Что это как не магия? Как такому научиться? Нет, погоди, не перебивай меня… — Алена поднимает руку, видя, что Маша порывается что-то сказать: — погоди. Научиться такому можно. Наверное. Вот только чтобы все эти расчеты в голове проделывать за ту долю секунды пока мяч от твоего пушечного удара к ним на половину поля летит… тут никакая ЭВМ не справится. И такая как она до сих пор с молокозаводом! Эх… куда рекрутеры смотрят… ах, да, ей же предлагали уже.

— Дура она. — невпопад говорит Маша: — нашла кем восхищаться. Ей в «Крылья Советов» предлагали, в высшую лигу, а она в Колокамске небо коптит. Молодость не навсегда, даже она состарится и никому нахрен не нужна будет, еще лет пять поиграет в местной команде и все. Молокозавод ее начальницей отдела устроит и до пенсии будет работать здесь, хвосты коровам крутить.

— Ну не знаю… — тянет Алена: — не кажется она мне глупой. Ты видела, как она живет? Разве глупый человек будет так жить? У нее и квартира своя уже есть и всего полный дом, даже хомяк. Не, не может такого быть. Глупые люди так не живут… и все ее знают. Начальство завода едва не на руках ее носит, а кто она такая в «крылышках» будет? Еще одна провинциалка, подающая надежды. Хотя она бы и на союзном уровне поднялась… а раз не поднимается то причина на то есть. Сдается мне, что она к тебе неравнодушна, Маша.

— Чего⁈ Ты совсем охренела, Солидол⁈

— Тихо ты! Чего орешь! — шипит Алена, глядя как девушки на площадке — останавливаются и оглядываются на них. Она машет рукой, дескать все в порядке, внимания не обращайте.

— Ты чего такого говоришь, Вазелин⁈ — напирает на нее Маша, чуть понизив голос: — да как у тебя язык повернулся⁈

— А чего? — Алена пожимает плечами: — я ж вижу, как она на тебя смотрит, да все вокруг видят. Как будто у тебя на лбу заветы двадцать седьмого съезда ЦК КПСС золотом выбиты. И не надо мне говорить будто она со всеми так любезна, не со всеми. Потому ее Железным Кайзером и зовут за глаза, что она так по матушке может послать, что мало не покажется и вообще ершистый у нее характер. Думаешь я вот с ней не пересекалась никогда? Это только если ты рядом, то она в маслице сливочное превращается, вся из себя девочка-конфетка. Знаешь как она Холодка послала в пешее эротическое, когда он пытался к ней на танцах подкатить?

— Маслова, ты совсем глупая? Нету у меня с ней ничего! Она же девушка! И я тоже…

— Ой, Волокно, да я ж не осуждаю. В женском спорте знаешь сколько розовых девчонок? Повышенный тестостерон, все дела. — Алена открывает бутылку и делает несколько глотков, ставит бутылку на пол перед собой: — и тут не в тебе дело, а в ней.

— Чушь! Ты же видела что у них с Витькой вышло? Они оба голые были с утра!

— Ну да, ну да… — кивает Алена: — это да. Я даже засомневалась сперва. Но там же и ты была… вот скажи мне, Маша, мы же с тобой подруги, а?

— Ничего подобного. Я тебя вообще в первый раз вижу. — Маша тут же складывает руки на груди: — отвали, Солидол.

— Вот видишь — мы с тобой подруги. — не обращает внимания на ее реплику Алена: — а ты от меня скрываешь. И от команды скрываешь.

— Ничего я не скрываю.

— Думаешь я не заметила? — Алена наклоняет голову и голос у нее звучит по-особенному, как-то даже ласково. В этот момент она начинает напоминать Маше «папашу Мюллера» из «Семнадцати мгновений весны», как там «ну чего вы упираетесь, Штирлиц, мы же уже знаем, что вы советский разведчик, вас выдала шапка-ушанка и ППШ на груди».

— Слушай, Вазелинка, я же тебе ясно сказала — не было у меня ничего! Ни с Витькой, ни с Лилей! Тем более с ними двумя одновременно!! — закатывает глаза Маша: — я же все всем сразу сказала! Не спала! То есть спала, но просто рядом!

— Да тихо ты! — повышает голос Алена: — ты чего орешь на всю площадку!

В этот момент Маша вдруг понимает, что вот уже некоторое время не слышит ударов по мячу, пронзительного скрипа пола под резиновыми подошвами кроссовок и выкриков. Она поднимает голову и видит, что никто уже не играет. И основной и запасной состав «Колокамского Металлурга» стоят и смотрят на них с широко открытыми ртами. Из рук у Вали Федосеевой вниз падает белый мяч и несколько раз ударяется об покрытие площадки — бум, бум, бум… и катится куда-то в сторону.

— Чего уставились⁈ Не на что тут смотреть, тренировка продолжается! — сердится она: — нечего тут уши греть!

— Ты уж извини, Маш, но тут такие вещи говорят… — говорит девушка с номером «девятнадцать» на груди, Изьюрева Саша: — так это все правда? То есть вы все вместе у либеро «сырников» на хате зависли? И напились? И потом все с этим новым помощником тренера переспали? А ты еще и с Кайзером⁈

— Да что за бред! — не выдерживает Волокитина и вскакивает на ноги: — значит так, чтобы не было тут слухов дурацких… и кстати — кто меня сдал? Салчакова, ты⁈

— Да я вообще молчала! — защищается Айгуля: — я даже маме не сказала, что ты с утра без трусов была… Ой! — она прижимает ладони ко рту.

— Ага. — кивает Саша Изьюрева: — без трусов, значит… а Маслова про это не рассказывала…

— Алена!! — тут же вскипает Волокитина.

— Что Алена? Да я только сказала, что ты у Лили ночевала, ну мы все вместе! Это ты сама тут давай кричать «не спала я с ним и с ней!»! — поднимает руки Алена Маслова: — я, наоборот, тебе алиби придумала, балда ты Волокно! Не выйдет из тебя разведчика!

— Все! — Маша поднимает руку: — тихо всем! Да, я знакома с Лилей Бергштейн, да мы подруги. Иногда встречаемся, но это не запрещено.

— Не запрещено, но подозрительно. — замечает Валя Федосеева: — у меня братья вон даже срать не сядут рядом с болельщиками «сырников».

— Ой, Валька, куда там твои братья срать ходят нас не интересует. — морщится Саша Изьюрева: — но вообще она права, конечно. Странная дружба. Мы же соперники.

— Ничего странного. — говорит Салчакова Айгуля: — Лилька классная. И на площадке, и в жизни. Говорю вам, я такой девчонки в жизни не встречала, была бы я парнем — влюбилась бы бесповоротно. А какая у нее грудь — торчком! И соски — вот так в стороны торчат! И портвейн ящиками. Как с такой не дружить. Теперь и я с ней дружу.

— Все с вами понятно. — разводит руками Саша Изьюрева: — предатели. Коллаборационисты. Пятая колонна. Вот кто значит «сырникам» подыгрывает из раза в раз. Подкупила эта мелкая зараза вас портвейном, а вы и повелись. А что за портвейн? Три семерки?

— Обижаешь. «Массандра». Ящиками. — Айгуля упирает руки в бока: — я как увидела — сама обалдела сначала. А еще у нее конфет полно. «Птичье молоко», мое любимое. И хомяк. И колбаса, сырокопченная, настоящее салями.

— Ясно. — прищуривается Саша: — тем более предатели. Могли бы и позвать на конфеты и портвейн с хомяком. Вот как проигрывать «сырникам», там все вместе, а как бухать на хате у ихней либеро — так в крысу. Ну-ну, Волокно, отольются кошке мышкины слезки.

— Кстати да, — говорит Валя Федосеева: — я вот заметила, что Масло и Волокно вообще от коллектива отрываются. Ни разу нас с собой не позвали. Мы же команда. Мне вот тоже тоскливо было после проигрыша, да еще и Митяй добавил депрессии, скотина такая, выпил денатурату пришлось «скорую» вызывать.

— Девчата! — повышает голос смуглая девушка с номером «шесть» на груди, Чамдар Ай-Кыс: — погодите! Постойте! Куда вы! Самое интересное забываете! Это что же получается, они с новым помощником тренера уже всяким занимались⁈ Все вместе⁈

— Я вообще не при делах. — тут же поднимает руки Маша Волокитина: — вон у Салчаковой спрашивайте какие у них отношения, она с ним первая замутила!

— Айгуля⁈

— Спокойно Маша, я Дубровский. — Айгуля в свою очередь поднимает руки перед собой ладонями к своим товарищам по команде: — между прочим я с Витькой только тренировалась. И медитировала. И это вон Машка с утра вместе с ним и Лилькой без трусов проснулась. Мы с Масловой вообще на кухне были. Правда она на меня ногу закинула и храпела как паровоз…

— И все-таки Маша. — кивает Саша Изьюрева: — вот так и знала. Машка, так ты кавалера нашла себе? А чего от нас скрываешь? Совет и любовь, чего уж тут. Прямо служебный роман.

— Дура ты Папина Дочка. — говорит Чамдар: — тебе же русским языком говорят — не она одна там без трусов была, а вместе с Кайзером! С идеологическим врагом! Либеро «сырников»! Вон посмотри, какое лицо у Масловой смурное, наша диагональная предпочла ей какую-то Лильку с молокозавода! Лучше бы Аленку в постель затащила, если так охота. Где командный дух?

— Это ты дура, Чамдар. Речь то про магию шла. Если этот новый помощник тренера… как там его — Витька Полищук, да? Так вот, получается, что он с Айгулей сперва этим занимался…

— Неправда!

— … и у нее результаты поперли. А до этого — видимо с Кайзером, вот почему она такая реактивная. А Машка и Аленка с Айгулей про то прознали и пошли к ней на квартиру спортивные результаты улучшать. Вот в чем тут интрига. — складывает руки на груди Саша Изьюрева: — думаете я не слышала, о чем вы шепчетесь? Девчата, да они просто от нас метод повышения результатов скрывают! Смотри как все отрицать пытаются!

— Да ничего я не скрываю! У Лильки и Витьки уже любовь началась! С первого взгляда! — защищается Волокитина.

— Слушай, Алена, а у тебя не было ощущения… какой-то фальши? — спрашивает вдруг Айгуля: — вот как будто нет между Лилькой и Витькой никакой любви. Они ж пусть и голые были, но как-то отчужденно держались. А он на нее и вовсе старался не смотреть…

— Точно! — щелкает пальцами Алена: — точно! А я-то думала, чего мне покоя не дает. Выдумали они эту историю, чтобы нас в заблуждение ввести, вот оно что! И правда, сразу видно когда люди друг друга любят, а эти двое словно бы просто знакомые или друзья, нету там химии. И если бы Лилька своими сиськами не светила, не отвлекала, так я бы сразу это поняла. — Алена встает со скамейки.

— Девчата! — продолжает она: — получается, что нас всех тут развели. Эти трое чем-то таким занимались, чтобы результаты спортивные повысить, а нам придумали сказочку скормить, что якобы любовь между Кайзером и Витькой. Да чушь это собачья, вот и все. И Айгуля с ними в одной связке.

— Это еще почему⁈

— Да потому что у тебя результат сразу вырос! Значит тоже магию Полищука попробовала!

— Боже какой бред. — качает головой Маша: — пошутили и хватит. Вы же кто партийный, а кто комсомолец, разве вы в магию верите вообще? Это не по-комсомольски.

— Знаешь, что не по по-комсомольски, Маша? — прищуривается Алена: — секретные тренировки устраивать! Утаивать методики роста. Думаешь ты одна в высшую лигу тут хочешь? Мы все хотим лучше стать, а вы устроили тут тайны замка Иф. Если нечего скрывать от коллектива — так делайте все на виду!

— Точно! — поддерживает ее Саша Изьюрева: — чтобы все видели! Нам же интересно!

— Меня окружают идиоты. — вздыхает Маша Волокитина: — и главное морды у вас такие серьезные, будто верите тому, что несете.

— Ну… сказка ложь, да в ней намек. — говорит Валя Федосеева: — но вы вправду в следующий раз меня с собой позовите, а то обидно.

— И если секс с этим Полищуком действительно помогает, то…

— Алена!

Глава 10

Глава 10

— Значит так. Это у нас Полищук Виктор Борисович, новый старший помощник тренера. Да, должность именно так и звучит, Маслова. Посмотрим, как он справится, дадим парню испытательный срок. — говорит Валерий Сергеевич, представляя Виктора команде. На крытой волейбольной площадке внутри спортивного комплекса Комбината сейчас стоят оба состава «Колокамского Металлурга», основной и запасной.

— Да мы уж знаем как он справляется. — усмехается Айгуля Салчакова, складывая руки на груди: — ему только дай волю, так справится с кем угодно. Его нужно с самолета на голову потенциального противника сбрасывать…

— Салчакова. И ты туда же. — морщится тренер: — в общем парня не обижать, а то предыдущий вон как убежал от вас. Вы же девушки, а ведете себя как старослужащие в казарме стройбата. Особенно Маслова и Салчакова.

— Вы это про Бледного Пажа Тимофея? — поднимает голову Алена Маслова: — да никто его не трогал, нужен он кому больно!

— И при чем тут Салчакова? Чуть что сразу Салчакова, а я вообще его не трогала! — говорит Айгуля: — даже подзатыльника ни разу не вкатила, это вон девчонки развлекались…

— Вы советские спортсменки! Комсомолки! А Волокитина и Федосеева и вовсе партийные! — повышает голос Валерий Сергеевич: — а ведете себя как лахудры на рыбном рынке! Что за манера трещать как сороки и накидываться на новеньких как стая чаек⁈ Тимофей Анатольевич нормальный тренер… был. Просто не приспособлен он для работы с женским коллективом, ему бы мужскую сборную по футболу, а не… — он осмотрел всех присутствующих и вздохнул: — вы же как те два отделения, что старшине Васкову были присланы — непьющие вроде и по женскому полу никак, но только все одно и гимнастерки у вас топорщатся в местах воинским уставом не предусмотренных, да и волосы вон. — он машет рукой и вздыхает. Поворачивается к Виктору и разводит руками.

— Значит так. — говорит он: — буду с тобой кристально честен, Вить. Прошлый помощник тренера сбежал от нас. И позапрошлый тоже. Все сбежали. А все потому, что женщин-тренеров нет у нас в области пока, а молодой парень на такой должности да с этими… — он бросает быстрый взгляд на девчат, которые стоят в расслабленных позах и еще раз вздыхает: — с этими вот металлургами… в общем постоянно какой-то конфуз выходит. Один вон зашел в раздевалку после матча невовремя и…

— Поскользнулся он! Пол был скользкий! — выдает Салчакова: — пол скользкий и не надо заходить, когда все полуголые!

— Травму получил. Сразу и физическую, и сердечную, значится. Дуплетом. — качает головой Валерий Сергеевич: — жалко парня, надежды подавал. Да и тренер бы из него хороший получился бы, кабы не этот случай.

— Поскользнулся? Нужно тапочки на резиновой подошве носить, пол кафельный, если будет вода — немудрено и поскользнуться. — Виктор внимательно изучает лицо Айгули Салчаковой, ее нахмуренные брови говорят о том, что неспроста прошлый помощник тренера поскользнулся, ой неспроста. Судя по всему, добавили люди добрые. Это только кажется, что оказавшись внутри женского коллектива, так сказать «среди девчонок один поросенок» — ты в цветочном саду будешь нежиться в сладкой неге и так сказать пастись среди лилий как Веничка Ерофеев. Вот уж дудки. Женские коллективы куда как жестче чем мужские, это в мужском себя поставить не сложно. Зашел, увидел самого здоровенного и сразу ему в лоб. Подрались, посидели-покурили, помирились и все. Ты — свой. А если навалял ему — то еще и старший. Намного проще дело со взводом головорезов иметь чем с коллективом юных девиц. С головорезами ты по крайней мере хоть отбиваться сможешь, а тут… вот зашел тренер невовремя в женскую раздевалку и ведь момент рабочий, иногда нужно прямо в раздевалке все закрепить, особенно если между матчами. Всех одевать, выводить и строить только для того, чтобы пару слов сказать — неправильно и неэффективно, но и вот так влететь, когда Салчакова там без трусов стоит, например… а рост, весовая категория и скорость реакции у девушек-волейболисток позволяли такую оплеуху влепить, что и потеряться можно.

— Второго я специально взял чтобы мухи не обидел и в сторону женского пола даже и не смотрел, во избежание конфуза. — продолжает Валерий Сергеевич: — дык затравили его девчата. Прозвали Бледный Паж и давай заставлять то сумки за ними таскать, то еще чего. Ну после того, как они его в душевую затащили чтобы он им полотенца подавал — он и уволился. И ведь главное — молчат все! — тренер обводит притихших девчат взглядом: — вот что вы за люди, Маслова и Салчакова!

— Чего сразу Салчакова-то⁈

— Думаете я не знаю кто его заставлял за газировкой бегать? Развели тут… бабовщину. Почище чем в стройбате, прости господи. Вас всех руководство завода терпит и все ваши выходки с рук спускает только пока вы результат даете! Хрен с ним с Тимофеем Анатольевичем, не может вида голой жопы перенести — ну и скатертью дорога! — повышает голос Валерий Сергеевич, упирая руки в бока: — но чтобы результат был! Вот вам новый помощник тренера, сами об этом просили, но чтобы сумки не заставляли таскать! И в душ его с собой не брали! Больше я вам новых не буду находить, попрошу из литейного цеха парочку мужиков прислать, будет вам весело!

— Из литейного не надо. — говорит Маслова: — они же отбитые все. И грубые.

— И пахнут! — вставляет Салчакова.

— Значит так. — прерывает их тренер: — можете хоть на голове стоять, но покажите мне результат! И мне все равно как! Результат, вашу мамочку растудыть! Салчакова себя хорошо показала на товарищеском, а раз так, то значит слушаемся нашего нового помощника тренера, Виктора Борисовича и делаем все как он скажет. У Салчаковой во время матчей всегда руки тряслись…

— Валерий Сергеевич! Что вы такое говорите!

— Помолчи, Салчакова, ты как в рейтинговых участвуешь — так трясешься как будто лихорадку схватила. Так что Виктор Борисович чудо сотворил. Уж как — не знаю и… — он нахмурил брови: — и знать не желаю!

— Да не было у нас ничего!

— Знать не желаю. — твердо ставит точку тренер: — но чтобы результат был! Что ты с ними делать будешь, Вить — знать не желаю но дай мне результат. Я эти новомодные течения не сильно понимаю и в жизни на такое бы не пошел, но нас пятую компанию подряд то «сырники», то «химики» в асфальт раскатывают, понимаешь? Футбольную команду «Металлурга» знаешь? Не знаешь? Вот то-то и оно! Нету больше футбольной команды «Колокамский Металлургический Комбинат». Была, да сплыла вся. Руководство завода решило, что хватит позориться, понимаешь. Раз за разом проигрыши, какой в том смысл? Мы вот держимся, потому что в финалы стабильно выходим и медали завсегда берем, но «Красные Соколы» и «Колокамский Химик» нас раз за разом мордой в грязь со всего размаха! И главное — ну можем же! Вон, Волокитина у нас есть, Маслова как либеро неплоха, Салчакову сейчас хоть на подбирающего, хоть на связующего, хоть на добивающего… Федосеева и Чамдар… да и в запасном составе у нас есть таланты, но все никак не развернемся. Общий уровень у команды хороший, но как с «химиком» или молокозаводом встретимся — так опять двадцать пять. — он разводит руками: — я уже и шаманов с Алтая сюда привозил и экстрасенса какого-то… раз уж традиционными способами не получается. Одна надежда на твои медитации. И что там у тебя еще такого, что потом девчата результат дают? Все, все, не объясняй! — он поднимает руки вверх: — не надо! А то еще услышу что-то, чего как старший тренер и партийный человек слышать не должен.

— Да нет у меня никакой особой техники. — говорит Виктор: — методика проверенная, хоть и новаторская. Вы уже технически подготовлены на уровне от великолепного до невероятного, вам только психическое состояние выправить…

— Значит так. — прерывает его Валерий Сергеевич: — вот и отлично. Знаешь, что делать — приступай. У меня для тебя официальное разрешение делать с этими… — он еще раз бросает взгляд на девчат и вздыхает: — «металлургами» — все что необходимо для достижения результата. Нужно их в ледяную воду бросать — бросай. Нужно на балконе повесить сушиться — повесь. Хоть по бразильской системе работай, но результат мне дай. У нас через месяц будет жеребьевка на отборочные матчи, чует мое сердце что мы с «Красными Соколами» или с «Химиками» еще на отборочных столкнемся.

— Чертовы «Химики». Гадкие «Соколы». — ворчит себе под нос Алена Маслова.

— Если кого из извечных соперников еще на отборочных одолеем, то всем премия будет. Крупная. И не только денежная, найдем что подарить, в конце концов Комбинат наш — союзного значения. — добавляет Валерий Сергеевич: — но чтобы не обосрались! Обосремся — разгонят команду, чует мое сердце. Так что… на тебя надежда, Вить, а я пойду пожалуй домой. Я уже старый, не след мне тут оставаться, видеть что вы тут творить будете. Все, продолжайте тренировку, исполняйте все указания Виктора Борисовича, увидимся завтра на утренней пробежке. — и Валерий Сергеевич делает шаг назад.

Виктор обводит глазами девчат, которые смотрят на него — кто с любопытством, кто откровенно враждебно, а кто-то — как Айгуля — с хитринкой в глазах и улыбкой на губах.

— Вопросы есть? — спрашивает он и видит как Алена Маслова подпрыгивает и тянет руку вверх.

— Вить! А Вить! Скажи нам а как у Кайзер получается такие мячи принимать? Когда Машка лупит своими пушечными, а та хоть бы хны — принимает! И вывешивает потом для своих над сеточкой, словно бы в пионербол играет! С нулевым спином!

— Как это у нее получается? Ну сперва я тоже не понимал, думал, что раскручивать мяч в противоположную сторону, каждый раз рассчитывая скорость и направление вращения — невозможно. И впоследствии убедился в этом. По крайней мере ни один человек такого не сможет. — говорит Виктор: — вот, например у Маши Волокитиной каждый удар мяч с разным спином и скоростью выходит, как тут приноровиться?

— Значит и ты не знаешь. — вздыхает Алена Маслова: — а я-то думала что хоть кто-то знает. Железный Кайзер у «сырников» остается загадкой.

— Я не говорил, что не знаю. — отвечает Виктор и оглядывает собравшуюся команду. Все внимательно смотрят на него и сейчас было самое время проявить себя. Девушки хотят ответов…

Вопрос заданный Аленой Масловой важен и интересен — о том, как это Лиля Бергштейн из «Красных Соколов» любой удар с любым спином в нулевой переводит. Он и сам какое-то время голову над этим ломал — как это у нее получается? Вот только что летел мяч с такой скоростью что аж дух захватывает, да и с вращением справа налево и сверху вниз по диагонали, и вот уже она его обрабатывает и одним толчком подвешивает для доигровщика над сеткой — и никакого вращения у мяча уже нет! В следующую секунду мяч летит уже медленнее, заметно медленнее, а вот вращение у него сумасшедшее, такие мячи просто дотронувшись до руки — сразу за границы площадки улетают, а она снова его над сеткой подвешивает в том же самом месте и снова с нулевой скоростью вращения! Вот как⁈

Виктор оглядел присутствующих. Все смотрели на него. Сейчас у него был шанс заработать несколько очков авторитета, столь необходимых в его работе. Он кивнул Алене.

— Я не говорил, что я не знаю. — повторил он: — я лишь сказал, что рассчитывать каждый раз направление спина и его скорость, а также скорость мяча в реальном времени — невозможно. Даже у Лили бы голова лопнула, а ее голова дорога мне по сентиментальным соображениям.

— Знаем мы по каким соображениям она тебе дорога. — ворчит Салчакова, складывая руки на груди.

— Так вот… кто-нибудь заметил, как именно либеро «Красных Соколов» мяч принимает? — задает вопрос Виктор: — каким способом?

— Обычным. Двумя руками сверху. — отвечает Алена и оглядывается: — так же, девчонки? Я что-то ни разу ее не видела, чтобы снизу мячи принимала…

— Молодец. — кивает Виктор: — наблюдательная. Да, она никогда не принимает мяч снизу. Всегда принимает сверху. И секрет того, что, принимая мяч она нивелирует любой спин в том как именно она это делает. Алена — брось мне мяч. — просит он. Маслова молча наклоняется, подбирает один из мячей на краю площадки и аккуратно бросает его Виктору. Он легко принимает мяч сверху на кончики пальцев, амортизируя его и отправив обратно. Алена — ловит мяч двумя руками и вопросительно смотрит на него.

— Нулевой спин, верно? — задает он вопрос: — что не удивительно, потому что у твоего мяча тоже не было вращения. А теперь — так же брось его мне, но с сильным вращением, задавай любой спин, только бросок такой же сделай.

— Хорошо. — Алена раскручивает мяч и бросает его Виктору по такой же дуге. Он снова принимает его на кончики пальцев и снова отправляет обратно. Алена снова ловит его и хмурится.

— Теперь поняла? Снова нулевой спин, никакого вращения у мяча нет, хотя ты мне бросила мяч с довольно сильной раскруткой. — говорит он.

— Ты остановил вращение мяча. Просто остановил его и все. — пожимает плечами Алена: — но это же был довольно медленный мяч! Ты просто… — она вдруг застывает с открытым ртом.

— Ага, наконец дошло. — констатирует факт Виктор и поворачивается к остальным: — Лиля Бергштейн, либеро «Красных Соколов» не рассчитывает скорость и направление вращения мяча в воздухе, она просто обладает техникой остановки любого вращения во время приема. Касаясь мяча кончиками пальцев в полете она — сопровождает его по траектории, сгибая руки и даже пальцы, делая так, чтобы мяча в конце концов коснулась вся ладонь! Она останавливает вращение, тормозит его, делая любой спин — нулевым. И уже отсюда — спокойно подвешивает мяч для добивающего или исполняет иную технику в зависимости от ситуации на поле.

— Погоди. Постой! — Алена поднимает руку: — то есть она успевает не просто отбить мяч, а — именно принять его как амортизатор? Сопроводить его назад, останавливая вращение? Но… как это возможно вообще⁈ Мячи очень быстрые бывают!

— Именно потому разгадка тайны Железного Канцлера ничем ей не угрожает. — вздыхает Виктор: — да, ее техника на самом деле не такая уж и таинственная и секретная. Но исполнить ее может только она сама. Пока ты бросаешь мне мяч по дуге — я могу показать, как она обрабатывает мяч… брось еще разок, пожалуйста. — просит он Алену и та немедленно выполняет его просьбу. Виктор — принимает мяч на кончики пальцев, сопровождая его по дуге назад, сгибая локти и принимая кожаную поверхность уже на ладонь, останавливая вращение и уже потом — выстреливает мяч вверх. Все свои движения он нарочно преувеличивает, показывая, как именно он принимает мяч, что какое-то время мяч движется так же как и двигался — по траектории, даже несмотря на то, что он уже его принял. И только когда локти уже совсем согнуты, а мяч лежит в ладонях как в корзине — он выбрасывает его. Еще медленнее — когда мяч практически замирает, останавливается в его руках и только потом…

— Вот так. — говорит он: — но я не смогу сделать это быстро. Маша… — он поворачивается к Волокитиной: — можешь в меня пробить скоростной с правосторонним спином?

— Не вопрос. Только лицо не подставляй. — отвечает Волокитина: — Масло, подвесь мне свечку.

— Ага. — Алена снова наклоняется за мячом: — только ты уж аккуратнее, Маш. Витька только сегодня к нам пришел, если ты его в больницу отправишь, то о нас дурная слава пойдет по городу.

— Мне осталась одна забава, пальцы в рот и веселый свист, прокатилась дурная слава, что похабник я и скандалист. — декламирует Маша: — не ссы, Вазелинка, не убью я твоего Витьку. Ах какая смешная потеря, много в жизни смешных потерь…

— Есенина значит любишь… — Алена подкидывает мяч прямо над Марией и та — взвивается в воздух словно птица! На долю секунды Виктор забывает обо всем, раскрыв рот и глядя как в воздухе парит лучшая бомбардир области… и удар!

— Тонц! — со звонким ударом мяч улетает куда-то в сторону, а Виктор едва удерживается на ногах, пальцы рук обжигает вспышка боли.

— Ну вот… — говорит он и разводит руками в стороны, стараясь не показать, что ему больно это делать: — как видите, принять удар от Маши я не могу. Не успеваю за ее скоростью. А Лиля — успевает. Проще говоря… никакой загадки в том, что может делать Лиля Бергштейн нет. Она просто очень быстрая, вот и все. Остановить спин-вращение медленного удара такой техникой может каждый. Остановить такое же вращение обычного сильного удара — смогут лишь некоторые из нас. Например, вот Алена или Айгуля. Но остановить пушечный удар Маши… — он качает головой: — наверное только Бергштейн и может. Она даже… — он показывает отшаг назад: — даже назад отступает во время приема, понимаете? Вот я сейчас попробовал и чуть не упал. Неустойчивое положение во время приема мяча всегда чревато… но только не для нее.

— Все-таки она Моцарт. — качает головой Алена Маслова: — вот до чего же завидно. Ладно, я поняла.

— Еще вопросы? — Виктор обводит всех взглядом. Айгуля Салчакова поднимает руку, он кивает ей, разрешая говорить.

— Скажите, Виктор Борисович. — неожиданно официально и на «вы» обращается она: — вы же все это ради нашей команды делаете? Соблазнили Железного Кайзера ради нас, чтобы секреты выведать?

— Что?

— … и еще один вопрос. Там скоро с командой химзавода играть будем, так вы и Женьку «Горыныч» Протасову, которая связующая у «Химиков» тоже — того? — в глазах у Айгули вспыхивают искорки, а Виктор вздыхает, вспоминая что предыдущие помощники тренера на этой должности и месяца не проработали.

— И будем его звать Георгий Победоносец, ибо он дракона завалил… — задумчиво говорит Алена Маслова: — держит в руце копие, тычет змея в жопие…

— Сегодня будет долгий день… — качает головой Виктор: — очень долгий день. Как же я рад работать с вами девчата…

Глава 11

Глава 11

После знакомства и вечерней медитации с командой Виктор отпустил всех по домам, да и сам собрался. Ситуация в команде была ему понятна, действительно девушки молодые, энергии тут через край, все спортсменки, все активные и даже агрессивные — соревновательная игра же. Тут без толики агрессии никак. Напористые и весьма смелые. С такими палец дай — по локоть откусят. Не заметишь, как на голову залезут. Первый помощник тренера не понял куда он попал и попытался было подмять девчат под себя привычным способом, просто авторитетом задавить, как с мужиками. Не вышло. Это с мужчиной можно один на один выйти, а что ты с девушкой сделаешь, которая в открытую тебя саботировать будет? Кроме того, как бы ты ни пытался это скрыть, но если есть между вами химия, если возбуждает тебя девушка — то она это мгновенно считывает. И тут же — манипулировать начинает. Тут потянет, здесь надавит… и это одна! А их тут — два десятка почти. Валерий Сергеевич с ними справляется потому как возраст у него, скорей всего его и не возбуждает уже ничего, да и привык он дисциплину держать у себя в голове. А вот первый помощник у него не справился. Тут ведь как — коготок завяз, всей птичке пропасть. Только дай слабину и все — уже тебе на голову залезли, гнездо свили и насрали сверху. Женщины, как и мужчины тоже стремятся власть обрести, только методы у них разные.

Так что принцип номер один для помощника тренера — ни в коем случае не спать со своей командой. Нет, даже еще более строго — ни в коем случае даже не думать об этом. Вот чтобы даже намека в глазах не было. Стоишь ты в женской раздевалке после матча, они там все уже с себя все стягивают, а ты — как ни в чем не бывало морду тяпкой состроил и по делу говоришь. Потому что это они тебя проверяют, дразнят, из себя выводят. В каком-то смысле сами пилят сук, на котором сидят, потому как еще одного помощника им потом снова искать придется, но и поделать с собой они ничего не могут, в природе заложено власть над мужчиной обретать, особенно если он — один в женском коллективе. Поневоле тут соревновательный инстинкт включается, так что он не удивится если они потом специально перед ним дефилировать голышом будут. Слава богу, что у него теперь официальная отмазка на все случаи жизни есть — Лиля Бергштейн, которая теперь его возлюбленная. Якобы возлюбленная. И если на кого угодно эти нимфы волейбольной команды могли и сверху вниз посмотреть, и фыркнуть, то на нее-то никто не посмеет. Потому что знают кто она такая. А был бы он официально свободный — пришлось бы в два раза хуже. Так по крайней мере из уважения к Железному Кайзеру и женской солидарности не будут совсем явные провокации устраивать.

В то же самое время — нельзя и совсем мягким с ними быть, второй помощник, этот Тимофей Анатольевич, все правильно понял про взаимоотношения полов в команде и выключил у себя половое влечение, ну или его девушки в принципе не интересовали или он кремень был — неизвестно. Вот только был слишком мягким и снова позволил себе на голову залезть, но уже не как мужчина женщине, а просто как слабый сильному. Результат — его действительно перестали воспринимать как мужчину, что в какой-то степени конечно победа. Но перестали воспринимать и как человека. Как субъекта, скажем так. А переход из категории «суъект» в категорию «объект» означает переход из категории «человек свободный» в категорию «instrumentum vocale», то есть «говорящий инструмент» как называли римляне своих рабов. А что? Мнение неважно, что сказал — то и делает. Вот и сделали девчата из Тимофея Анатольевича вешалку для полотенец и мальчика на побегушках. И не то, чтобы девчата из «Металлурга» такие уж гадкие были, нет. Это общий паттерн человека — если вы не отстаиваете свои границы, то у вас их и не будет. И тут тоже все как в дикой природе — не сумеешь сразу себя в коллективе поставить, потом выправить все будет очень трудно. Иногда — невозможно. Вот и уволился Тимофей Анатольевич.

Но Виктору нужна эта дополнительная ставка, нужны деньги, нужны связи. Прошел почти месяц, а он так и не сдвинулся со своего прежнего места и статуса. Как был учителем физкультуры в школе, так и остался. С зарплатой в восемьдесят шесть рублей, если округлить в сторону увеличения. И пока еще Советский Союз живет и здравствует, никакого вертикального социального лифта ему не светит. В девяностые — да, у него есть гигантское преимущество перед наивными и не хлебнувшими капитализма с рыночной экономикой гражданами, там он может что угодно сделать. Цех открыть, завод приватизировать, скупив ваучеры, металл за границу продавать или там водку паленую в киоске продавать — все будет цвести и пахнуть. Там одна проблема будет — масштабирование бизнеса и чтобы маслину из бандитского ствола не поймать. Потому как выступающий гвоздь в стенку вбивают завсегда, а если ты быстро поднялся, то и братки к тебе быстрей придут. И как не крути, а придется с ними сотрудничать, а сотрудничая — все равно между группировками попадаешь, разве что свою создавать. Что еще хуже. Но об этом он подумает, когда время придет, а пока — ему нужны эти дополнительные полставки помощника тренера.

Задумавшись об этом, он собрал свою сумку и перекинул ее через плечо. Пошел к выходу по полутемным коридорам спортивного комплекса, вечером технички из экономии энергии гасили две третьих освещения, оставляя гореть только каждую третью лампочку.

На крыльце спортивного комплекса Комбината он увидел стоящих и о чем-то увлеченно беседующих Айгулю Салчакову и Алену Маслову.

— О! Витька! — оборачивается к нему Алена: — ты чего так задержался?

— Я ж тоже переодеваюсь. — говорит он, похлопывая по сумке, перекинутой через плечо.

— Серьезно? — она окидывает его взглядом: — а так и не скажешь. Спортивка…

— Это — уличная спортивка. — поясняет он: — а в сумке — спортивка для занятий. На первый взгляд они не отличаются, но на самом деле внимательный глаз отличит одну от другой. Кроме того, они и пахнут иначе… нельзя же заниматься в том, в чем ты пришел.

— Ужас. — говорит Айгуля: — а я тут жду тебя чтобы вместе домой пойти, а ты оказывается спортивки по запаху отличаешь.

— Надеюсь, что только свои. — добавляет Алена: — был у меня как-то парень, который тоже… брр! — она ежится, передергивая плечами: — не хочу вспоминать! Пошли уже.

— В самом деле. — говорит Виктор и они идут по тропинке, вымощенной белым мрамором (богат и щедр Комбинат, да!) к пропускному пункту. Сидящий за мутноватым стеклом вохровец молча кивает им, пропуская через «вертушку» и вот они уже на улице города.

— Все, я пошла. — говорит Алена Маслова: — мне все равно в другую сторону. Но если что, то сегодня было интересно, Вить. Думаю, что ты у нас задержишься, не то, что предыдущие. А и кстати — ты же с Лилей общаешься, да?

— Сегодня только встречались. — признается Виктор, вспоминая что «совершенно гладких стен не бывает», и как она только не разбилась, негодяйка такая…

— А что она про меня говорила? — интересуется Алена: — в смысле не как про женщину или там подругу, а про игрока? Я же тоже либеро, тоже в красной майке на площадке стою…

— Про тебя? — Виктор пытается вспомнить что именно говорила Лиля и не может.

— Понятно. — скучнеет Алена: — значит она меня как соперницу и не видит…

— Да погоди ты. — говорит Виктор: — сейчас вспомню, что она там…

— Ну и пусть. — прищуривает глаза Алена: — буду тренироваться. Вот просто адски буду тренироваться! И ты тоже меня научи! Я ей покажу что труд и терпение превосходят прирожденный талант! Терпеть ее не могу! О! — она вдруг останавливается и моргает глазами: — слушайте, а я ведь начала наконец понимать Машку Волокно. Вот значит, как она к ней относится и вот почему терпеть не может и любит одновременно. Смотри-ка, оказывается мы с Машкой одинаковые…

— Чего вы все на ней зацикленные. — вздыхает Айгуля, беря Виктора под руку: — у нас впереди матч с «Химиком», а там свои монстры. Протасова Женька, Сайфутдинова Алана и эта, новенькая из прибалтики, как ее там… белобрысая такая. Ладно Лилька, она такая одна у «сырников», а что с «химиками» делать?

— Я с Протасовой и Сайфутдиновой ни разу даже словом не перекинулась. — замечает Алена: — они для меня все равно что инопланетяне, а вот с Лилей мы позавчера вместе портвейн пили. Она теперь для меня не просто абстрактный противник, а самая настоящая соперница. Раньше я не замечала ее, ну либеро и либеро. Хороша в защите, команду свою тянет и все такое… раньше я не видела какая она… знаешь, что, Витька? Съезжайся с ней поскорее. Чего ждать? Квартира у нее есть, будешь как сыр в масле кататься, вон какая девка…

— Тебе-то какая разница, коли они съедутся? — спрашивает Айгуля, держа Виктора за локтевой сгиб: — или ты задумала что?

— Говорят, когда медовый месяц у молодых, то они только этим и занимаются. — понижает голос Алена: — а аппарат у Витьки здоровенный, мы же видели. Глядишь он ее за месяц и сотрет…

— Не знаю… — с сомнением в голосе тянет Айгуля: — ты ж эту Бергштейн видела, это скорее она Витьку сотрет, за месяц-то…

— Между прочим я тут стою. — говорит Виктор: — могу и смущаться начать. Покраснеть там… или что в таких случаях делают.

— Бесстыжий ты, Полищук. — качает головой Алена: — но этой Лильке как раз такой и нужен, она и сама бесстыжая. Вот была бы она у нас в команде, этот Бледный Паж отсюда на второй день вылетел бы, а он почти две недели продержался. Рекорд!

— Если Витька и Лилька съедутся и поженятся, то он с нами работать не сможет. — замечает Айгуля: — ему руководство молокозавода не даст, это же конфликт интересов. Как же так, муж их лучшей либеро тренером у соперников работает. Не, нельзя им жениться сейчас, а то мы без помощника тренера опять останемся. Мало ты в прошлый раз Тимофея Анатольевича обижала…

— Я⁈ А кто его за газировкой гонял⁈

— Интересная у вас жизнь. — кивает Виктор: — но мне и правда пора уже. Завтра в школу с утра, но про подробности издевательств над предыдущим помощником тренера я обязательно как-нибудь послушаю. Надо же знать, чего меня ждет.

— Не прибедняйся, Полищук. — прищуривается Алена: — правильно про тебя Волокно говорит, ты опасный. С виду рохля рохлей, а вон, даже Лильку охмурил. Буду от тебя подальше держаться, а то еще забеременею случайно… а потом мне Бергштейн голову проломит. Все, я пошла, завтра увидимся. Осторожней с ним там, Салчакова, а то потом с Железным Кайзером драться придется.

— Сама не кувыркнись, Маслова. — они расходятся в разные стороны. Алена живет в районе слободы, так что ей от проходной Комбината вверх и налево, а им — вниз. Некоторое время они идут молча, потом Айгуля начинает задумчиво играть его пальцами на руке.

— Скажи, Вить. — говорит она, рассеянно глядя по сторонам: — это вы с Лилей специально договорились что якобы парочка? Но для чего? Ты бы ее вряд ли уговорил, значит это ей нужно… неужели чтобы Машку ревновать заставить?

— Ничего подобного. — Виктор прекрасно знает древнюю истину, освоенную еще Цао Пи и Екатериной Медичи — никогда не признавайся. Вот просто отрицай все до конца. Чистосердечное признание еще никому не помогло. Но эта Айгуля… умная, зараза!

— Я же вижу, как она на Машку смотрит. А раз так, то ты ей для прикрытия нужен. Но и ты молодец, конечно, на поводу у нее пошел. Нельзя было отказать? Как ты теперь себе девушку искать будешь? Настоящую? У нас в городе с Лилей никто соперничать не будет. Словосочетание «Лилькин парень» — это же как клеймо, от тебя все прочие девчонки шарахаться будут, никто с Кайзером связываться не захочет, она ж бешеная и без царя в голове. Такая и пырнуть может и яду подсыпать, никто ж не знает, что у вас это все не серьезно. — продолжает Айгуля, подбрасывая его ладонь своей рукой и ловя обратно. Получаются такие вот аплодисменты — подбросила, поймала ладошкой — хлоп.

— А мне сейчас как раз ничего и не нужно. — говорит Виктор: — вполне такие отношения устраивают.

— Это потому что предыдущая тебе сердце разбила и в Москву уехала? — понимающе кивает Айгуля: — да ну, нашел по кому горевать. Анжела твоя та еще шалашовка была.

— Ты-то откуда знаешь? — удивляется Виктор.

— Город у нас маленький, все про всех знают. — отвечает Айгуля: — так что и про тебя с Лилькой будет всем известно моментально. Я даже думаю, что уже всем все известно. Даже тем, кто за команды местные не болеет и что такое волейбол слыхом не слыхивал. Уверен что тебе весь этот геморрой нужен?

— Да нормально все. Лиля девушка хорошая, порой даже слишком. Рядом с ней может быть страшно, иногда стыдно, но всегда — весело. — отвечает Виктор: — чем не подруга по жизни. Кроме того… мне сейчас на пользу будет статус именно занятого будет.

— А. Ну тогда понятно. — говорит Айгуля: — я и забыла что ты у нас школьный физрук и тебе сидеть неохота по статье «совращение малолетних» или как она там называется.

— С чего это ты тут…

— А с того, что следят за нами, товарищ Полищук. И если это не агенты царской охранки, а ты не товарищ Ульянов со свежим выпуском газеты «Искра» под мышкой — то эти девицы скорее всего твои ученицы. — улыбается Айгуля и крепче сжимает ему руку: — тихо, тихо, тихо. Не поворачивайся, спугнешь. Видишь, я тебя понимаю. Крепкий и красивый парень в школе… старшеклассницы кипятком писаются наверное. Вот только путь ты выбрал неверный, товарищ Полищук со своей «Искрой».

— Это еще почему? — он скашивает взгляд, чуть повернув голову и видит группку из нескольких девчат, которые делают вид что усиленно изучают старые афиши на бетонной стене. Ну конечно. Нарышкина и ее компания. Все тут — Коломиец, Терехова и Баринова. Конспираторы…

— Да потому что трюк «его сердце занято Лилей Бергштейн» действительно всех женщин вокруг отпугивает. Всех взрослых женщин, у которых есть мозги и чувство самосохранения. Но подросткам… — она качает головой: — вспомни что делают подростки если что-то им недоступно, да еще и запрещено? Ах, да, а еще если твоя девушка сама Лилька, то это же вот такенный знак качества у тебя на лбу! «Значит хорошие сапоги, надо брать». — передразнивает она секретаршу Верочку.

— Ну… а какие у меня были варианты? — отвечает Виктор: — сама знаешь, молодость и целеустремленность — страшное сочетание. Есть у меня в классе одна такая одаренная и тем и другим, Лиза Нарышкина. Девушка красавицей вырастет, да и сейчас уже красотка. Умная, развитая не по годам, но вбила что-то себе в голову и все тут. Кстати, ты же ее видела, это она на лестничной клетке напротив Лили живет.

— То есть ты хочешь сказать, что она видела как ты с этой бесстыжей Бергштейн на лестничной клетке обжимался? — хмыкает Айгуля: — ай да девчонка! Ну все, Полищук ты попал как кур в ощип. Видела я ее глаза… действительно очень целеустремленная девочка. Как там — нас бросала молодость в сабельный поход, нас кидала молодость на кронштадтский лед! Вырастет — будет такая хищница… знаешь, что — а ты ей поддайся.

— Чего⁈

— А чего? Для молодой девочки это первая связь, а так у нее фокус с тебя пропадет. Ну… или нет. Тогда у тебя вообще две дороги отсюда будут — или в загс или в прокуратуру, понимаешь. — снова передразнивает персонажа из фильма Айгуля.

— Не надо в прокуратуру… — машинально отвечает Виктор.

— Сам не хочу, понимаешь… — разводит руками Айгуля. В прозрачном вечернем воздухе смех разносится особенно далеко.

Глава 12

Глава 12

Летние вечера в провинциальном городе были похожи как близнецы — мгновенно наступающие сумерки, теплый и прозрачный воздух, загоревшиеся фонари ночного освещения вдоль бульваров, влюбленные парочки и молодые мамаши с колясками, гуляющие по дорожкам парка и рядом с ним, на центральных улицах. Где-то играет музыка и слышны взрывы хохота, какая-то компания с гитарой и бутылкой портвейна устроилась прямо на детской площадке, слышен заливистый женский смех.

Четверо подружек неторопливо идут по бульвару, так и не наговорившись всласть за весь день, впереди вышагивает Нарышкина Лиза, заложив руки с портфелем за спину и опуская каждую ногу так, словно печать на мостовой ставит. Рядом с ней, заложив руки за голову идет Инна Коломиец, за ними — двое. Оксана Терехова и конечно же Яна Баринова, все четверо уже подруги не разлей вода.

— Не ну вы видели⁈ Видели⁈ Я же потом специально вниз спустилась и посмотрела! Там четыре с половиной метра наверное! — продолжает восхищаться Оксана Терехова, ее глаза блестят лихорадочным блеском, словно два драгоценных камня в сумерках: — чистая Ирия Гай! Настоящая вестерианка! Вот бы с нее носки снять, наверняка у нее там шесть пальцев!

— Чего? Какие еще шесть пальцев? — хмурится Инна Коломиец, оборачиваясь: — ты это о чем?

— Ну ты даешь! А еще «Технику Молодежи» читаешь! — всплескивает руками Оксана: — Ирия же инопланетянка с планеты Вестер! Эти инопланетяне отличаются от людей только тем что на ногах у нее шесть пальцев. А она когда кроссовки сняла и на учительский стол села, то у нее на ногах белые носки были, так что не посчитать… а жаль. Я уверена, что у нее на ступне шесть пальцев!

— Гай-до в «Технике Молодежи» не публиковалась. Она в «Пионерской правде» по частям выходила. — поправляет Оксану Яна Баринова: — я ее там читала. Очень интересно. Но я себе Ирию Гай немного другой представляла. Тетя Лиля она скорее, как сама Алиса Селезнева — такая же взбалмошная и на подъем легкая.

— Тетя Лиля… — ворчит Лиза Нарышкина: — какая она тетя? Да она всего на сколько лет нас старше? Лет на семь?

— Ты же сама говорила, что она старая. — замечает Инна: — что совсем старая.

— Это я раньше говорила. До того, как решила, что она мне теперь как сестра. — поясняет Лиза: — я с ней соревноваться никак не могу, уж слишком она… такая. Но мне и не нужно. Я буду ей как младшая сестра и она меня в семью примет.

— А вы видели, как Лермонтович из класса выскочил как эта Ирия Гай на стол Виктора Борисовича забралась? — задает вопрос Инна Коломиец: — как будто его кипятком ошпарили. Уверена, что у него кровь из носа брызнула!

— Мальчишки такие идиоты. — авторитетно заявляет Оксана: — на переменах под лестницей толкутся, ну той, что в столовую ведет. Там же ступеньки не сплошные, а просто плиты из мраморной крошки, снизу видно кто идет. Пытаются под юбку заглянуть, уроды.

— Пусть пытаются. — машет рукой Инна: — я на летних все равно юбки не ношу, да и Лизка вон в джинсах ходит. А у Яны там шорты спортивные.

— А если кто из девчонок не знает? — возражает ей Оксана: — и вообще, неправильно это. Подглядывать.

— Говорит та, кто за парнями в мужской раздевалке подсматривала. — хмыкает Инна: — молодая и озабоченная лицемерка Терехова. За кем ты там подсмотреть хотела? Не за Поповичем же? Я так понимаю, что у нас только одно место для фанатки физрука есть. Кто тебе там понравился так, а?

— Ты не понимаешь! — защищается Оксана и машет руками: — это другое! У меня научный интерес был! В смысле… ну интересно же как у них там все… потому что анатомический атлас все в разрезе показывает и в черно-белом еще!

— Тю… — протягивает Инна: — что ты парней голых не видела еще? Ну ты даешь, Терехова. Тебе сколько лет уже? Четырнадцать? Пятнадцать? Так старой девой и останешься.

— Ой, сама-то! — огрызается Оксана: — можно подумать, что знаешь уже все!

— А я еще на прошлых летних каникулах в лагере насмотрелась. — заявляет Инна: — ничего интересного, это я тебе как доктор говорю. Я даже пробовала… всякое. Целовалась там и вообще. Так что опыта у меня уж всяко побольше.

— Это просто потому что ты дылда. — говорит Оксана: — у тебя вон все как выросло, даже грудь почти как у Барыни. Вот тебя и принимают за взрослую.

— Сдалась тебе моя грудь. — отвечает Яна Баринова: — я ее, между прочим, постоянно утягивать пытаюсь, а она все растет и растет. Вот куда? Я уже и капусту есть перестала совсем, хотя обычно бигус люблю, особенно если с копченными сосисками и беконом.

— Скажи, Барыня, а ты уже целовалась? — обращается к ней Оксана: — и как? Ну, в смысле — приятно или как? И кто тебе из парней в классе нравится?

— Давай лучше у Инны спросим. — дипломатично перенаправляет фокус внимания Яна: — она сама говорит, что все уже пробовала. Инна, расскажи, а? С кем у тебя было?

— С вожатым из соседнего отряда. — не стала чиниться Инна: — такой высокий и красивый, а волосы кудрявые, русые. Красавчик, одним словом. Ему другая вожатая из нашего отряда глазки все строила, а он за мной ухаживал. Стихи по вечерам читал, пару раз я даже ночью через окно из расположения отряда убегала, а мы с ним на озеро купаться убегали. Представляете, ночью! Луна светит как бешеная, а мы с ним вдвоем! Но ничего такого не было, он и не приставал даже.

— И когда же вы тогда…

— Вот если ты помолчишь хоть секундочку, Терехова, то все и узнаешь. — сердится Инна: — что за манера перебивать меня постоянно!

— Да мне просто интересно! — поднимает руки вверх Оксана: — продолжай, интересно же, ну!

— Точно, ты ее не слушай, это у нее от восторга. — добавляет Яна: — у меня вот тоже ничего не было, хотя в детском садике мальчики нам свои писюны показывали, баш на баш.

— Баш на баш?

— Ну это когда они нам покажут, а мы — им.

— И ты показывала?

— Все показывали!

— Хватит! — сердится Инна: — да кому интересно кто там кому чего в детском садике показывал! В детстве все по-другому! Вон фотографии младенцев везде есть, моя мама вечно всем гостям показывает мою фотку, где я только в распашонке лежу… ужас какой! Стыдно!

— Моя тоже. — кивает Яна: — что это за манера такая своих детей позорить? Такие вот фоточки нужно сжечь, выставить огнеметный взвод и пепел по воздуху развеять! Чтобы не позориться! Я вот прямо в красках представляю себе, что вот когда я себе парня заведу и он ко мне домой придет, с мамой знакомиться, а она ему сразу под нос эту вот фотку! Да я ж со стыда сгорю!

— А у меня и фоток таких нет… вроде. — говорит Оксана тихо: — только одна из роддома, но я там закутанная в одеяло, одни глаза видно.

— Как же тебе везет. — вздыхает Яна: — я бы давно эту фотку порвала да в унитаз спустила, но мама не дает!

— Тихо! — шипит Лиза спереди: — тихо! Смотрите! Вон там! — она протягивает руку и указывает куда-то вперед: — видите⁈

— Что? — не понимает Инна, глядя туда куда указывает ее подруга.

— Вон там! У проходной Комбината! — тычет пальцем Лиза: — прячемся!

— Да зачем⁈ — Инна оглядывается и видит, что у проходной Комбината стоят трое. Мужчина и две девушки. Мужчина кажется знакомым. Она вглядывается в него и охает. Это же их учитель физкультуры, Виктор Борисович! Но что он тут делает и почему с ним две девушки? Одна — высокая, кажется даже чуть выше него, нет, определенно — выше. И вторая — ниже почти на голову. И ни одна из них не похожа на ту, которая днем в их класс по «совершенно гладкой стене» забралась.

— Это же Попович! — ахает Терехова: — но… кто эти девушки? И почему он с ними, а не с Ирией Гай⁈ Он что, уже изменяет⁈ Какие все-таки мужики сволочи! А она такая классная!

— А ну-ка спрятались! — Лиза заталкивает всех за угол: — нужно проследить за ними! Это… это же те самые девушки что с ними на квартире были! Вон та узбечка с длинными косами и эта, которая невысокая…

— Узбечку зовут Айгуля Салчакова. А мелкая это Алена Маслова, тоже либеро как и Лиля, только за Комбинат играет. — говорит Инна: — мне дядька все рассказал про них. Но каков Попович! У него такая девушка теперь, а он уже с другими заигрывает!

— Может мы лучше про то как Инна в летнем лагере с вожатым целовалась послушаем? — осторожно предлагает Яна: — следить за взрослыми как-то… неуютно.

— Лиза права. — говорит Оксана: — а что если он Ирию Гай обижает и за ее спиной с этой узбечкой встречается? Вон, смотри, одна ушла, а он ее провожать принялся. Вдвоем идут, да еще она его под ручку взяла… стерва! Разлучница!

— Ты вообще на чьей стороне, Терехова⁈

— Мне Ирия Гай нравится! Но я на твоей стороне! Зачем тебе еще соперницы, у тебя и так их хватает! — спохватывается Оксана, выглядывая из-за плеча Лизы: — Альбина Николаевна та же… или Ирка из девятого «бэ».

— Ирка? Которая чулки черные носит и юбку подрезала? Она же вроде с Костей Горюновым ходит, который заместитель председателя школьной комсомольской ячейки? Они еще видик в красном уголке крутят по вечерам… — отзывается Инна: — а что с ней не так?

— Говорят, что она тоже вокруг Поповича крутится, а Горюнова бросила. — поясняет Оксана: — потому что он козел и с Нинкой на свиданку ходил, которая из школьной ВИА. На ионике играет.

— Уж Ирке из девятого «бэ» я нипочем не проиграю. — твердо говорит Лиза: — все, они пошли дальше, идем за ними. Старайтесь в глаза не бросаться, делайте вид что мы тут по делу и вовсе за ними не следим.

— По какому такому делу мы тут? — уточняет Инна: — потому что у меня тут никаких дел нет. Да и какие дела могут быть у школьниц возле проходной Комбината?

— Родителей встретить с работы? — предполагает Оксана: — если бы кто-то из наших родителей работал на Комбинате…

— У меня отчим там работает. — находится Яна: — в администрации завода.

— Да какая разница! Кто у вас спрашивать будет, вы чего⁈ Просто идем за ними и не палимся! — сердится Лиза Нарышкина.

— Хорошо, хорошо… — закатывает глаза Инна: — идем, идем. Просто это глупо — за Поповичем и его бабами следить. В субботу мы все вместе в поход пойдем, там на него насмотришься.

— Ага. Вот только Терехова, блин, пригласила с нами и Лилю. Гостеприимная ты наша, вот кто тебя просил⁈ — Лиза тычет Оксану в бок указательным пальцем: — кто тебя просил⁈

— Ай! Хватит! Ну нравится мне Ирия Гай, ничего не могу поделать! — защищается Оксана: — не тыкай меня! Ты не понимаешь, она же просто чудо!

— Никакая она не Ирия Гай! Никакая не инопланетянка с планеты Вереск! — повышает голос Инна.

— Вестер! Вестер а не Вереск! — в свою очередь повышает голос Оксана.

— Да всем все равно! Нету никаких инопланетян! Это все фантастика, Кир Булычев написал и в «Пионерской правде» опубликовал, вот и все! Хватит тут себе воображать черте-что, Терехова!

— Все начинается с воображения! И… — тут Оксана замолкает. Оглядывается. Прямо перед ними стоит, сложив руки на груди Виктор Борисович, а рядом с ним — та самая высокая девушка с длинными и тонкими черными косами.

— И почему я не удивлен. — раздается его голос: — четверо неуловимых мстителей снова пошли в отрыв. Что вы тут делаете так поздно? Скоро уже одиннадцать будет, а вы по улице шарахаетесь.

* * *

Виктор оглядел застигнутых на месте преступления девчат. Они выглядели виноватыми, даже вечно дерзкая Инна Коломиец и та взгляд потупила. Ситуация его больше смешила, но все равно вид нужно было сделать крайне суровый и строгий. Чтобы знали.

— Эээ… а мы просто гуляли. И совсем про время забыли. — говорит за всех Яна Баринова: — не ругайтесь пожалуйста, Виктор Борисович.

— Да я в общем и не ругаюсь. — отвечает он, подумав о том, что Яна всегда такая была — готовая за всех отвечать. Взять на себя вину и вести переговоры. Что и не удивительно, она уже полностью сформированная личность… дальше паттерны просто закрепятся и усилятся. Как там? Пробираясь до калитки, полем вдоль межи — Дженни вымокла до нитки вечером во ржи… очень холодно девчонке, бьет девчонку дрожь, замочила все юбчонки идя через рожь. Если кто-то звал кого-то сквозь густую рожь и кого-то обнял кто-то — что с него возьмешь? И кому какое дело, если у межи целовался с кем-то кто-то вечером во ржи…

— Но все равно я вас всех лучше по домам провожу. — говорит он, стряхивая с себя паутину воспоминаний, очарования голоса Яны и стихотворения шотландского поэта: — Айгуля, ты тогда домой сама иди, а я эти неуловимых мстителей доставлю в руки царских жандармов-родителей, как и положено штабс-капитану Овечкину. Неуловимые мстители наконец пойманы.

— Давай вместе их проводим. — отвечает девушка с длинными и тонкими черными косичками и озорно взблескивает глазами: — все лучше, чем ты один будешь ходить. А если что случится, то я тебя защищу, раз уж у нас сегодня ни Волокитиной ни Бергштейн рядом нет. Как можно мужика одного по ночному городу отпускать? Вон такая как Маслова появится — как отобьешься?

— Продолжаешь меня подкалывать, а? — качает он головой: — ну да ладно. Хочешь по городу походить вечером — твой выбор. И… — он не успевает закончить. Рядом с ними останавливается милицейский бобик, на секунду ослепив их фарами. Виктор невольно подбирается. Они что-то незаконное сделали? Да вроде нет. Просто стоят тут и все. Другое дело, что не должны девочки так поздно ночью гулять… хлопает дверца и из машины выходит милиционер, его лица Виктор не может разобрать из-за света фар.

— Витька-джан! — раздается знакомый голос: — а я смотрю, кто ночью не спит, у кого совесть не чиста? А он всех девушек города вместе собрать решил, а?

— Гоги Барамович! — узнает своего соседа Виктор: — а ты какими судьбами?

— Да на усиление отправили, понимаешь. Из Южлага дернулись рецидивисты, в побег подались. — говорит Гоги и поправляет брезентовый ремень на плече. Только сейчас Виктор отмечает необычный вид своего соседа. Обычно он в синей рубахе и штанах с лампасами, даже кобуры на поясе не носит, а сегодня — в бронежилете и со сферой шлема на голове, через плечо перекинут ремень АКСУ или как этот автомат ласково прозвали в девяностые — «Ксюхи». На поясе — брезентовый подсумок для запасных магазинов.

— Это опасно? — спрашивает Айгуля и Гоги поворачивается к ней.

— А я тебя знаю. — говорит он: — ты же в тот раз за Витькой в общагу приходила. Айгуля, верно? Меня Гоги зовут, я Витькин сосед и в целом мировой парень. А насчет беглых преступников можешь не переживать, пока тут стражи закона и порядка — вы в безопасности! — он подбоченивается. Айгуля окидывает его скептическим взглядом и тот немного сдувается, поправляет автомат на плече.

— Ну а если серьезно, то скорее всего они уже из области исчезли. Какой смысл им тут торчать… — говорит он: — дороги, конечно, перекрыли, но пока схватились, пока то да се… — он машет рукой: — поди уже в Московской области.

— Гоги Барамович! — говорит Виктор: — слушай будь другом, развези моих учениц по домам, а? Пешком мы будем час мотыляться а то и два. А им завтра в школу.

— Что? Так эти девушки — школьницы? Современное поколение акселератов… — бормочет Гоги и откашливается: — конечно отвезу. Давайте все в машину. Витька с Айгуль на заднее сиденье, а школьниц я в клетку посажу. Для так сказать осознания, чтобы не гуляли по ночам…

— Очень педагогично. — кивает Виктор: — а может у вас в отделении еще и камера свободная есть?

— Камеры всегда есть. — авторитетно заявляет Гоги Барамович: — но только для избранных. Как там — много званых, но мало избранных. Ты уж извини, Вить, но твоим ученицам я пока только стакан с решеткой в уазике могу предложить. Но все включено и вообще услуга «люкс». Домчим всех домой с ветерком, нечего по ночам шляться.

— Вот спасибо, Гоги Барамович, выручил! — радуется Виктор: — девочки! Забирайтесь в машину!

— Виктор Борисович! Я в клетку не полезу!

— Терехова заткнись и полезай!

— Виктор Борисович! А Баринова дерется!

— В самом деле может все же их в салон посадить. — сомневается Айгуля: — а мы с тобой можем и пешком пройтись…

— Товарищ милиционер, не отпускайте их одних! У него Ирия Гай есть, а он с… этой!

— Весело живете, Витька-джан. — качает головой Гоги: — не позавидуешь…

Глава 13

Глава 13

Главки с булавку

Недалеко за городом, за его растущими окраинами — находились песчаные карьеры, откуда в свое время брали песок и щебень для большой стройки Комбината. С тех пор прошло много лет и песчаные склоны карьеров заросли редкой растительностью, а кое-какие из карьеров даже заполнились водой, образовав рукотворные водоемы. Купаться на карьерах было, конечно, запрещено, даже табличка такая где-то стояла, но когда мальчишки таких предупреждений слушались?

На песчаном склоне одного из оврагов сидели двое и что-то сосредоточено мастерили на коленке, ведя неторопливую беседу.

— Зуб шатается. — говорит Володя Лермонтович и запускает пальцы в рот, ощупывая шатающийся зуб: — неудобно во рту как-то…

— Давай мы его ниткой рванем? — предлагает его закадычный друг, Никита Тепляков: — как в книге — привяжем к дверной ручке в классе и подождем, когда физрук придет. У него руки сильные, он тебе враз зуб выдернет.

— Не дам я себя к дверной ручке привязывать. — отвечает Володя и убирает руки, вытирает их об штанину: — ты, Никитос, лучше не болтай языком попусту, а работай. Измельчай все как следует.

— Да я вроде измельчил. — отвечает Никита и отстраняется, давая Володе оценить результаты его трудов. Володя наклоняется, изучая смятый листок в клеточку, вырванный из тетради. На листочке были сложены кусочки прозрачной целлулоидной линейки, так называемой «Командирской» линейки, с трафаретами прямоугольников и ромбов, с транспортиром и углами, а еще с силуэтом самолета. Такой линейкой было удобно рисовать в тетради карты сражений, воображая себя генералом, склонившимся над картой перед решающей битвой. Однако у этой линейки была еще одна важная функция, будучи подожженной она очень быстро горела и нещадно дымила. Самое то для дымовухи.

— Слишком крупные куски. — заявляет Володя и тычет пальцев в обломок линейки с куском транспортира: — ты чего? Как мы все это в фольгу потом заворачивать будем? Не ленись, ломая как положено все. Видишь же, я занят. — он поднимает вверх руку, показывая пустой стержень от шариковой ручки: — фитиль делаю.

— Ладно, сейчас сделаю. — отвечает Никита, начиная ломать обломки «Командирской» на еще более мелкие части: — жалко, что у нас теннисного мячика нет, они тоже дымят будь здоров и горят ого как!

— Дюша сказал, что селитру достать может. — замечает Володя: — самую настоящую! Если с дымным порохом смешать, то кааак рванет потом!

— Дюша звездит как дышит. — Никита заканчивает разламывать линейку и снова собирает все в вырванный из тетрадки листочек бумаги в клетку: — в прошлый раз он нам свистел будто тетю Катю из продуктового в кладовке трахнул, помнишь?

— Да не свистел он! Он правда ее трахнул! И не в кладовке, а в подсобном помещении. Там еще ящики деревянные стоят, он же говорил, что прямо на ящиках ее и оттарабанил! Юбку задрал и к стенке прижал!

— Да твой Дюша свистит как дышит! Тетя Катя взрослая совсем, ей сколько уже? Двадцать восемь наверное? Кому твой Дюша сдался, трахаться с ним на ящиках… — сопит Володя, счищая серные головки от спичек и утрамбовывая их в пустой стержень от шариковой ручки.

— Ну не знаю… помнишь ребята за гаражами рассказывали, как тетя Катя к какому-то из них приставала? Ну типа звала в подсобку, шоколадные конфеты предлагала? — Никита смял листок с обломками линейки и принялся обертывать его в фольгу. Володя тем временем достал перочинный ножик и обрезал стержень от шариковой ручки, сделав его покороче. Забил остатки серных головок от спичек и полюбовался на дело своих рук.

— Мне тетя Катя не нравилась никогда. — невпопад говорит он, доставая новый коробок спичек: — о, снова Балабановские с зелеными головками…

— Балабановские… Если тетя Катя тебе не нравится… то кто тебе нравится? Инка Коломиец? Или Нарышкина?

— Да не нравится мне Нарышкина! — Володя ерзает, устраиваясь поудобнее на песчаном склоне: — еще и имя такое… Елизавета. Как будто товарищ Сухов ей письмо пишет.

— Ага. — кивает Никита: — душа моя рвется к вам, ненаглядная Елизавета Матвеевна как журавль в небо, однако же случилась у нас небольшая заминка… эх, мне бы наган как у товарища Сухова! Или даже маузер! В прошлый раз с Поповичем в тире круто постреляли, я аж две девятки выбил! Пистолет такой тяжелый…

— Я с дедом на охоту ходил, он мне дал из ружья бахнуть. — говорит Володя, забивая стержень зелеными серными головками: — знаешь как потом в ушах звенело? Два дня ничего правым ухом не слышал. Только звук такой — иииии, как будто комар постоянно над ухом жужжит.

— Ого. — проникается уважением Никита: — правда, что ли⁈ И как? Отдача была?

— Как-как. Каком кверху. В плечо садануло, синяк был вот такенный. — отвечает Володя и поднимает срезанный стержень, забитый серой: — все, фитиль готов, давай сюда дымовуху. — он забирает шарик из фольги у Никиты и вставляет стержень. Сминает фольгу, перочинным ножиком проделывает несколько отверстий. Отстраняется и критически оглядывает свою работу с разных сторон.

— Классно получилось. — говорит он: — совсем как бомба настоящая. Как у карбонариев и бомбистов. Еще осталось?

— Не. Все, кончилась линейка. — разводит руками Никита: — всего две же было. И неваляшка тоже кончилась. Я думал от нее много пластика будет, а она оказывается внутри совсем пустая, да и стенки тонкие… едва на пару хватило.

— Жаль. Но ничего, мы сколько… пять штук сделали. На, держи. — Володя кидает сделанную бомбочку-дымовуху своему товарищу: — потом в городском парке запалим. А еще одну я Лизке под дверь кину.

— Нарышкиной?

— Точно. Пусть попрыгает, а то в последнее время она с подругами уж больно ласковая к Поповичу стала.

— Да она всегда к нему неровно дышала. Помнишь, как Попович помогал ей через козла прыгнуть? Прямо за талию вот так брал… наверное налапался. И вообще он же на физре всех девчонок трогать может, озабоченный. А ты же видел какая у него девушка краля? Я бы такую в подсобке на ящиках… — Никита причмокивает губами: — оттарабанил бы. Эй! — он возмущенно хватается за голову: — за что⁈

— Чтобы глупостей не говорил. Оттарабанил бы он ее… — ворчит Володя: — где она, а где ты. Она мастер спорта по волейболу, между прочим. А ты двоечник и в пионеры тебя предпоследним приняли!

— Ну и что. Я же так… гипотетически. В смысле — если бы она дала. Вдруг она по малолеткам, как тетя Катя? Или как та вожатая, что в «Орленке» весь свой отряд в душевую сводила. Я бы к ней в отряд хотел попасть…

— Озабоченный ты Никитос.

— Я? А ты-то сам! Как она села на учительский стол перед тобой, так ты сразу покраснел и в туалет убежал! Колись, увидел там что? Она хоть трусы под юбкой носит? Какого цвета? Колись, Лермонтович! Мне с моего места вообще ничего не было видно, как я шею не тянул — ничего не увидел. Чуть как жираф не стал…

— Да я откуда знаю! Не видел я ничего.

— А чего ты выскочил из класса как рак вареный⁈

— Да не в этом дело! Нормальные у нее трусы… хлопчатобумажные, белые. Не в этом дело… — оправдывается Володя: — я не потому…

— А… это когда она сказала, что в субботу с Нарышкиной в баню пойдет. — понимающе кивает Никита: — ну тут у меня у самого чуть кровь носом не пошла. А давай за ними подсмотрим! Ну если они в общественную баню пойдут, которая номер два у Комбината. Там если со стороны кочегарки подкрасться, то вроде есть место, где стекло закрашенное бритвочкой счистили и можно подглядеть… главное, чтобы не поймали нас там, а то потом так влетит.

— В субботу мы же в поход идем. — отзывается Володя: — и не буду я за Нарышкиной подглядывать. Что за глупости.

— Все-таки нравится она тебе. Тили-тили-тесто.

— Драться хочешь⁈ — тут же вскипел Володя Лермонтович: — а ну иди сюда!

— Не, не хочу драться. — Никита выставляет вперед руки в примирительном жесте: — чего ты взъелся? Ну нравится и нравится, мне вон Барыня нравится в нашем классе.

— Новенькая? В очках которая? А чего тебе в ней нравится? — мгновенно успокаивается Володя и садится на песок.

— У нее грудь видал какая? Большая. Вот за ней я был в бане подглядел…

— Да тебе дай волю ты бы за всем стал подглядывать, озабоченный!

— Это называется — природное любопытство, Лермонтович. Мне любопытно. И в отличие от тебя мне неважно за кем подглядывать. Тебе вот Лизку Нарышкину подавай, а я могу и за Барыней подсмотреть и за Наташкой Гасленко, и за Инкой Коломиец и даже за Тереховой, хотя она и худая как смертный грех. Ну и где твой солдат? Время уже полвторого.

— Скоро будет. Наверное. Может у них в роте часов нет. Ну или вызвали куда, на учения там… — Володя оглядывается по сторонам: — обещал прийти.

— Мы с тобой и так сегодня площадку в школе пропустили… — грустит Никита: — как бы не влетело потом.

— Не ссы, Никитос, это же не школа, а летняя площадка. Тут осталось то недельку потерпеть, а потом я в деревню уеду к деду, а ты в лагерь. — говорит Володя: — вообще придумали же летнюю площадку, сплошные мучения для людей. Отпустили бы на каникулы и все. О! Вон он идет! — он привстает и машет рукой.

— А, малые. Вот вы где. — к ним подходит солдат в армейском хэбэ, с красными петлицами с изображением крылышек на колесах и красными же погонами с надписью «СА». Пилотка на голове залихватски сдвинута вбок, открывая чуб. Ремень висит, медная пряжка с звездой находится заметно ниже пупка, едва ли не в паху. Голенища кирзовых сапог сложены гармошкой, а в зубах в него дымит цигарка «Беломорканала».

— Принес⁈ Принес⁈ Принес же, скажи! — подпрыгивает от нетерпения Лермонтович: — покажи!

— Цыц, малой, не мельтеши. — солидно говорит солдат: — всему свое время. Сперва ты показывай, достал или нет.

— Обижаешь. Конечно достал. Вот! — на протянутой ладони у Володи Лермонтовича блестит эмалью значок «Гвардия», красная звезда в центре, белый фон, золотой венок и красное знамя сверху. Внизу надпись «СССР». Из-за эмали все цвета на значке очень контрастные и невероятно сочные, белый фон переливается перламутром, а красное знамя светится насыщенным рубином.

— Ого. Дай-ка сюда. — солдат забирает значок у Володи и пристально разглядывает его: — точно достал. Молодец Вольдемар. Смотри-ка… а где достал? Украл поди?

— Ничего не украл. — вступается за друга Никита: — я у отца с кителя снял. У меня папа военный.

— Даже так. — солдат прячет значок за пазуху: — ну тогда все в порядке. Спасибо за значок, Вольдемар и его друг с папой-военным. Пока.

— Что⁈ Мы так не договаривались! Ты же обещал! А ну верни значок! — сжимает кулаки Володя. Солдат хмыкает и треплет его по голове, взъерошив волосы. Лермонтович — вырывается и бросает на него бешеный взгляд.

— Да не ссы, Вольдемар, солдат ребенка не обидит. — скалит свои желтоватые зубы солдат: — пошутил я. Принес я все, принес. Вот. — он вынимает руку из кармана: — смотри.

— Ого… — Володя и Никита задерживают дыхание глядя на зеленую рубчатую поверхность: — это же…

— Оборонительная граната Ф-1. — кивает солдат: — в полном комплекте, с запалом. Выпрямляешь усики, выдергиваешь кольцо, прижимаешь пальцами предохранительную чеку и бросаешь. Как чека в сторону отлетит — у тебя ровно три секунды чтобы не отсвечивать, а разлет осколков у этой дуры — триста метров. Был бы… если бы это была настоящая граната.

— Что? — поднимает голову Володя: — но я думал, что ты настоящую принесешь!

— Ага, чтобы вы себя на ней подорвали, малолетние идиоты? — солдат снова треплет Володю по макушке: — это учебная. Но не спеши расстраиваться… вот смотри. — он выпрямляет усики шпильки и выдергивает кольцо.

— На, держи. — кладет кольцо со шпилькой в руку Володи Лермонтовича: — а теперь главное запомни куда чека отлетит, у меня всего два УСМ, то бишь ударно-спусковых механизма. Вот эта металлическая трубка с чекой. Ну и запалов штук десять, а УСМ всего два, потеряешь чеку — останешься без нее. Вот смотри… — он бросает гранату в песок неподалеку, слишком близко, буквально в нескольких шагах. В воздухе серебристой рыбкой мелькает скоба предохранительной чеки и раздается негромкий хлопок.

— Сработал запал. И раз, и два, и три… — солдат успевает сказать «три» и в этот момент гремит самый настоящий взрыв! Володя с Никитой — чуть приседают.

— Вот! — удовлетворенно говорит солдат: — почти как настоящая. У нее дырка в корпусе, учебный запал совсем как настоящий, с задержкой на три секунды, только хлопок вместо взрыва, вот и все. Учебный запал просто пыж выбивает через дырку, туда же и газы от взрыва отходят. А корпус учебной гранаты и УСМ можно по новой использовать, только новый запал вкрутить и все. Запомнили куда чека отлетела?

— А? — переспрашивает Володя, глядя на корпус учебной гранаты. Было громко! Очень громко!

— Я говорю — потеряете чеку, потом не найдете. Вот. — солдат достает из кармана несколько металлических стержней: — учебные запалы. И еще один УСМ. Держи. Сейчас… — передав все ошалевшему Лермонтовичу он делает несколько шагов и подбирает учебную гранату. Выкручивает из нее УСМ.

— Видишь? — он демонстрирует ребятам покрытый гарью и копотью корпус запала: — выкручиваешь старый запал и вкручиваешь новый. Потом предохранительной скобой поддеваешь ударник, вставляешь шпильку с кольцом и усики разводишь. Вкручиваешь в гранату и вуаля, сеньоры — у вас снова все готово к употреблению. Так что вот так. Нет, ну если ты не хочешь меняться, так я тебе твою «Гвардию» верну, а ты мне все остальное и разойдемся как в море корабли…

— Нет! — Володя поспешно забирает учебную гранату из рук у солдата, с благоговением ощущая ее тяжелую, ребристую поверхность: — мы согласны! Спасибо большое! Спасибо!

— Дай мне подержать! — не выдерживает Никита: — дай глянуть, ну!

— Вы лучше чеку найдите, она где-то тут валяется. — говорит солдат: — а то только на раз бахнуть останется, если еще и эту пролюбите военно-морским способом. Ну ладно, пойду я в часть… и малой!

— Да?

— Если еще у тебя есть значки, ну там «Гвардия» или «Меткий стрелок», может быть «Специалист» любого разряда или… ну если парашютные есть — за прыжки, то я тебе еще чего достать могу. — солдат прищуривается: — взрыв-пакеты, ракеты сигнальные или там дымовые шашки — настоящие, а не то, что вы тут из мячиков от пинг-пога мастерите. Патроны тоже могу достать, самопалов потом наделаете. Камуфляж, «березка» тоже могу подогнать. У парней в части скоро дембель, им значки во как нужны сейчас. Так что?

— Я… я достану! — говорит Никита: — у моего папы еще есть! Целая коллекция!

— Класс, че. — кивает солдат и прищуривается: — лады, малышня. Вот вам напоследок загадка — что в танке важнее всего?

— Ээ… пушка? — предполагает Володя, передавая учебную Ф-1 своему другу и тот с трепетом принимает ее, ощупывая пальцами ребристую поверхность, выкрашенную в хаки.

— Неа. — качает головой солдат: — думайте, малышня, думайте. Додумаетесь — еще одну такую задарю.

— Правда⁈ Тогда… броня! Вот! В танке самое главное — броня! — подскакивает на месте Никита: — у нас будут две гранаты! Тебе и мне! Каждому по гранате.

— Снова нет. — солдат достает из уголка рта папиросу и гасит ее о подошву сапога, щелчком отбрасывает окурок в овраг: — ну же, молодежь, шевелите извилинами. Чему вас в школе учат нынче?

— Самое главное в танке… танк — это, по сути, орудие на гусеничном ходу… — задумывается Володя Лермонтович: — то есть сочетание огневой мощи и скорости, все это вместе под броневой защитой. Комплекс! Все вместе — орудие, броня, гусеницы с мотором и экипаж — все это вместе и будет самым важным в танке!

— И снова нет, товарищ пионер. — улыбается солдат, достав пачку «Беломора» и выбивая из нее новую папиросу: — сдаетесь? Ну так вот, товарищи школьники, запомните, в танке главное — не ссать!

Глава 14

Глава 14

Он стоял под высоким деревом и смотрел вдаль, на раскинувшуюся у ног зеленую равнину, в воздухе стоял дурманящий аромат летнего луга. Вдохнув полной грудью, он наконец поворачивается и протягивает руку Яне, которой только что исполнилось двадцать пять лет.

— Все-таки Бартам прекрасен в это время года… — говорит он: — останешься здесь со мной? Навсегда? У нас будет свой тихий домик на окраине города у озера, свой садик и удобная кухонька. Оставайся, любимая…

— Витька! Витька, вставай! — говорит Яна и трясет его за плечо: — вставай давай! Сколько дрыхнуть можно! Вставай!

— Погоди… — улыбается он: — ты мне еще не дала ответ, озорница. Иди сюда, я тебя поцелую…

— Витька! Отстань, скотина! Ах ты так! Получай! — в глазах вспыхивает, и Виктор падает куда-то далеко, в груди захватывает дух, и он ударяется об твердую поверхность со всего маху!

— Ай! — он ощупывает твердую поверхность. Ага, это пол. Он открывает глаза и ощупывает себя. Вроде все на месте, но что это было?

— Витька! Ты проснулся? — шипит рядом кто-то. Виктор поднимает голову и в слабом свете, проникающем сквозь шторы, видит какое-то белое пятно. Чье-то лицо? Но чье?

— Батор? — произносит он: — а ты чего тут делаешь⁈ Который час вообще?

— Четыре часа утра! Вставай! Ты сколько спать вообще можешь⁈ Да еще храпишь, идиота кусок! — повышает голос его сосед: — еще раз полезешь целоваться я тебе снова врежу!

— Так ты меня еще и ударил! — Виктор нащупывает на голове значительную шишку: — Батор, скотина! А ну пошел прочь из моей комнаты, дай выспаться! Я тебе сейчас как наваляю!

— Витька! Тихо! — шипит на него Батор: — тихо! У нас в общаге сам знаешь какие стенки тонкие, чего ты орешь-то! Люди спят кругом!

— Конечно, они спят! Я — спал, пока ты ко мне не вломился! Чего тебе нужно вообще в три часа ночи⁈

— Четыре! Утро уже!

— Четыре это нихрена не утро! Это глубокая ночь! — Виктор садится на полу и чешет пострадавшую макушку: — нахрена ты меня ударил вообще?

— Ты ко мне с губищами своими полез, скотина такая! А я не такой!

— О, господи, да заткнитесь вы уже! Поспать дайте! — стучат в стенку справа: — кому какая разница, какой ты там!

— Я не такой, чем вы там слушаете! Он первый начал! — повышает голос Батор.

— Батор, насрать. — говорят из-за стенки: — умри уже. Мне уже сегодня с утра на работу, а если ты…

— Уаааааааа!!!

— Самира! Алтынгуль снова проснулась! Кто по ночам орет⁈

— Это снова Витька из седьмой!

— Да не я это! Это Батор ко мне приперся!

— Батор какого черта тебе не спится, а⁈

— ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ УЖЕ! — гремит голос, который Виктор не узнает. Реально страшный голос. Только по направлению звука… страшный голос идет из комнаты Абдулаевых… но это совершенно точно не Нурдин. Да и не Алтынгуль, которой от роду даже году не исполнилось. Неужели… Самира?

В звенящей тишине он перевел взгляд на Батора, который тоже выпучил глаза и затих.

— Самира Нурлановна? — прошептал он одними губами. Батор молча кивает и прижимает палец к губам. Кивает, мол следуй за мной. Виктор только вздыхает и натягивает треники, вставляет ноги в тапочки и молча выходит за ним. В коридоре они крадутся вдоль стены, потом так же молча — спускаются вниз. Во дворе их встречает утренняя прохлада и Виктор невольно ежится, майка-алкоголичка не сильно-то и спасает от холода, в ней только по вентиляционным шахтам небоскреба «Накатоми Плаза» ползать с зажигалкой в руке, отбиваясь от террористов с австрийским акцентом. А от утренней прохлады провинциального сибирского города белая майка-алкоголичка не спасает совсем. Скорее дань приличию.

Наконец Батор останавливается, зайдя за кирпичное здание трансформаторной будки во дворе, оглядывается по сторонам и тянет из кармана пачку сигарет. Молча протягивает Виктору, тот так же молча качает головой. Батор достает пачку спичек, вставляет сигарету в рот. Чиркает спичкой, прикуривает. Пламя от спички озаряет его лицо в утренних сумерках, делая его похожим на суровое лицо памятника героям Брестской крепости, которое по ночам освещают красными прожекторами.

— Так и чего тебе надо? — прерывает затянувшееся молчание Виктор: — чего приперся ни свет ни заря ко мне в комнату?

— Тут такое дело, Вить. — Батор отводит взгляд в сторону: — ты не подумай, я все понимаю. То есть… в общем так… с самого начала же нужно начать. Как бы его выразить… — он чешет затылок: — вот ведь, дикость какая. Жан Жак Руссо знаешь, как говорил? Это… типа тысяча дорог ведет к заблуждению и лишь одна к истине, вот. — он снова затягивается и с тоской смотрит на небо, которое потихоньку начинает заливаться алой краской зари.

— Угу. — Виктор складывает руки на груди и прислоняется спиной к кирпичной стенке трансформаторной будки. Отчаянно зевает, потому что рань-прерань, спать охота как из пушки.

— А мне сегодня еще на работу ехать. — делится Батор: — сегодня аврал объявили, наши план по человеко-километро-часам опять не выполнили, говорят премии лишать будут. А у меня карбюратор на сто тридцатом барахлит, снимать нужно и продуть, а не носиться между карьером и заводом по убитой дороге. Ты вот знаешь, что такое вибрационная болезнь, Витька? То-то же. Редкий водитель большегруза до своей пенсии доживает здоровым, я так сказать свое здоровье на алтарь всесоюзной стройки приношу, для будущих поколений и все такое. Эх… — вздыхает он и снова затягивается сигаретой.

— Угу. — кивает Виктор и снова зевает. Он уже понял, что пока Батор не выговорится — к делу он не приступит, а перебивать его и вопросы уточняющие задавать, типа «какого хрена ты меня в четыре утра поднял чтобы о Жан Жаке Руссо поговорить⁈» — только растянет эту болезненную процедуру. Лучше уж помолчать и подождать пока его сосед сам ниточку беседы в нужное русло выведет. Быстрей будет.

— Вот ты скажи, Полищук, у тебя баб много — как ты с ними справляешься, а? — спрашивает Батор: — что ты такого делаешь? Я же слежу за тобой, ты, падла такая, жрешь в три горла, довольный ходишь, лыбу вон на тридцать два по всей шайбе давишь, вчера тете Глаше помогал вареники на кухне лепить, счастливый ты конь. А ведь у тебя… мы с Гоги Барамовичем со счету сбились… дай-ка сообразить… — он вытягивает вперед свою руку, распопырив пальцы во все сторону: — вот смотри… Айгуля высокая, которая за тобой в общагу приходила, красотка и спортсменка, тебя на голову выше. Эта, которая училка в шляпе, как ее там, со сложным именем… потом Гоги говорит, что за тебя в парке четыре девицы дрались, это уже шесть… да еще та, которая в бежевом плаще, это семь. А ты ходишь довольный, скотина такая!

— Угу. — машинально говорит Виктор и зевает. Сталкивается с яростным взглядом Батора и поднимает руки: — то есть ужас какой, конечно. Поступки несовместимые со статусом комсомольца и все такое.

— Да насрать мне на комсомол! — вскипает Батор: — ты мне скажи, как это у тебя получается⁈

— Ээ… в смысле? Я и сам не знаю. И потом, Батор, вот зафига тебе столько баб? От них одни непрятности…

— Знаю! Именно поэтому… мне и не нужно много! Я хочу знать как хотя бы с одной справится!

— В смысле? — хмурится Виктор: — я думал ты сейчас как Гоги — будешь просить открыть секрет «стрел Купидона» и рецепт «Как кадрить девушек щелчком пальца».

— Да не. Я уже понял, что это… как там говаривал Демосфен — берегись своих желаний, вот. — Батор гасит сигарету об кирпичную стенку трансформаторной будки и чешет в затылке.

— Ни Демосфен, ни Жан Жак Руссо такого не говорили… — машинально замечает Виктор: — это ты сам все придумал.

— Ой, заткнись, Витька. Ты вообще физрук, что ты в классике понимаешь. Твое дело — ноги на ширине плеч, раз-два… — сердится Батор: — в общем как его… у меня свидание было со Светкой, вот!

— Ну и прекрасно. — пожимает плечами Виктор: — она хорошая девушка. Умная, в институте учится. Не гляди что в малярной бригаде работает, она далеко пойдет. Да и жена из нее что надо будет. Совет да любовь. Или ты на мою комнату нацелился? Не надо, вам предприятие свою комнату выделит в малосемейке, как только поженитесь.

— Что за бред ты несешь, Полищук⁈ — шипит на него Батор: — ты себя сам слышишь вообще⁈

— А что? Не понравилось? То есть ты такой «поматросил и бросил» нашу Светлану? Ну так у меня для тебя дурные новости, она тебе это припомнит. Человек она незлобивый, обязательно отомстит, а чтобы не забыть — в книжечку тебя запишет. В черную. Земля тебе пухом товарищ Кривогорницын Батор Маданович. — Виктор снова зевает. Рановато все-таки…

— Млять. Полищук. Ты издеваешься? Сейчас я тебе точно врежу.

— Только попробуй. Я тебе уже аванс простил, ты и так меня по голове стукнул. Вот только попробуй, Батор, я тебе голову в задницу вобью. — предупреждает его Виктор: — у меня вчера тоже день был не сахар, надо мной целой командой потешались, а у меня психика хрупкая.

— Витька! — повышает голос Батор: — ты не понимаешь! Я бы на ней прямо сейчас женился!

— Ну. — моргает Виктор: — я ж говорю — совет да любовь, испачканные простыни потом во двор вывесите, загс по будням и выходным работает с девяти до пяти, вперед. Только свою комнату я вам не уступлю, так и знай.

— … бросила она меня. — отводит взгляд в сторону Батор: — я ничего не понимаю! Как так? Витька!

— Чего?

— Чего-чего! Бросила она меня, говорю тебе! И… ну не делается так! Если сразу не нравился, так чего на свидание пошла⁈

— Ну… не понравилось свидание? Она тебя прямо на свидании послала? — осторожно спрашивает Виктор.

— Да в том-то и дело, что нет! Все нормально было! Мы с ней даже к ним в комнату потом пошли, Маринка же в деревню уехала на три дня, все было нормально!

— Погоди-ка… так вы… — Виктор прищуривается: — а я думал что за звуки вечером… это кровать скрипела?

— Мы что идиоты? — обижается Батор: — на полу все было, чтобы не скрипеть, сам знаешь какие у нас стены, все слышно. Она рот руками себе зажимала, чтобы не стонать и все было хорошо, но потом она вдруг плакать начинает и… вот… — он разводит руками: — что делать, Вить? Я ее люблю.

— Не любишь ты ее, Батор, это у тебе запущенный случай спермотоксикоза.

— Щас как дам!

— А ты за советом пришел или люлей огрести хочешь? — Виктор на всякий случай слегка отодвигается от своего буйного соседа.

— За советом. Но ты меня не обзывай, ты же педагог, а выражаешься как грузчик на пристани. — отвечает Батор, сжимая кулаки: — и Светку не обижай, а то точно врежу. И никому чтобы! Не хочу, чтобы про нее трепались!

— А ты джентльмен, Батор. Неожиданно. — вздыхает Виктор: — кто бы мог подумать, а? Так и чего у вас там произошло со Светкой?

— Ну я ж тебе все сказал — мы с ней в кино сходили. А я на этот фильм ходил уже. — сопит сосед: — вот и положил руку на ее руку… не подумай, случайно вышло. Подлокотник между креслами один, вот и… а потом… — он разводит руками: — как-то вот так вышло… матрац на полу раскатали. И… ну вот.

— Очень содержательно. — кивает Виктор.

— Да чего ты прикопался! — не выдерживает Батор: — было все! Но потом она — в слезы, а меня за дверь! Почему⁈

— Ага. — говорит Виктор: — она тебя за дверь, а ты вместо того, чтобы спать — пошел ко мне в комнату. Вот теперь цепь событий мне наконец стала понятна. Слушай, Батор, шел бы ты спать и не морочил людям головы. А со Светланой завтра… ну то есть сегодня вечером после работы поговори. Русским языком и через рот, а не подавая странные сигналы дрожанием левой икры, ты ж не Наполеон в конце концов.

— Вот что ты за человек, Полищук. К тебе за советом в трудный час, а ты…

— Какой у тебя трудный час, Батор⁈ Ты только на моих глазах ее уже полгода добиваешься, а тут тебе дали наконец, пойди и съешь лимон, чтобы лыба на лице не проступала так явственно. И самое главное — вот какого черта ты ко мне приперся за советом, я тебе что — Дом Советов? Или там справочная по матримониальным ритуалам в современном обществе на этапе развитого социализма⁈ — складывает руки на груди Виктор: — ты чего, Кривогорницын? Вон лучше у Гоги Барамовича спроси, у него счастливый брак и Наташка довольная ходит, а у меня у самого девушки нет, а Анжела меня три месяца назад бросила, какой из меня советчик!

— Не свисти, Полищук, есть у тебя девушка. Даже несколько. Это ты все от широкой общественности скрываешь, как буржуй какой-то. Истина она всегда выплывет, она как покойник в старорусских обрядах на масленицу, а весна покажет кто где насрал как снег растает. И вообще, я же к тебе всей душой, как товарищ к товарищу, а ты… эх. — машет рукой Батор: — что за судьба у меня такая? Я же Светку люблю, а она вечно мне Маринку подсунуть пытается…

— Ну так, наверное, в этом и причина. — предполагает Виктор: — она хотела такого красавца как ты для своей лучшей подруги сохранить, но не выдержала и сорвалась. Это… ну как если бы она торт на день рождения Марины хранила, а потом сама все съела — вот и заплакала. А теперь видеть тебя не может, потому что ты у нее как тот торт — символ ее слабости и падения.

— Че, правда?

— Не могу точно знать. Я ж не доктор. Предполагаю.

— Предполагаешь… а что еще можешь предположить? — оживляется Батор: — что эти двое получается сейчас из-за меня подерутся? Ну как из-за тебя волейболистки в парке! Серьезно?

— Да не дрался никто из-за меня! Гоги Барамович как всегда все гиперболизирует! Его же хлебом не корми, дай историю рассказать! «Однажды, давным-давно, одна маленькая, но очень гордая птичка-физкультурник» — передразнивает говор своего соседа-милиционера Виктор: — все было совсем по-другому!

— Да погоди. Лучше скажи что ты там раньше говорил! Что получается я Светке так понравился, что она меня приберегала для Марины, но потом не выдержала и сорвалась?

— Эээ… это только гипотеза. Возможно — несостоятельная. Не выдерживающая критики и экспериментов в лабораторных условиях. — говорит Виктор.

— Точно. Все-таки ты голова, Витька! — радуется Батор: — точно, так все и было. Вот чего она разревелась! Наверное такая сидит сейчас и думает «вот я дура, сорвалась и всего Батора себе заграбастала, какая же я подруга после этого!». Бедная девочка. — он качает головой: — вот до чего доводит мнительность и органичность.

— Органичность? Ты хотел сказать — ограниченность?

— И это тоже. — Батор прячет пачку сигарет в карман и хлопает Виктора по плечу: — а ты голова, Витька! Не зря вокруг тебя столько баб вьется, как мотыльки на огонь летят! Верно говорят что ум — это самый сексуальный орган у мужика! Так держать. Ну а я пойду к Светке все ей скажу!

— И… чего именно ты ей сказать хочешь? — прищуривается Виктор, предчувствуя нехорошее.

— Как чего? Скажу, что она зря переживает, меня и на нее, и на Маринку хватит! — гордо выпрямляется Батор.

— Ой, дурааак… — стонет Виктор: — да погоди ты… может лучше потом с ней поговорить, а? Может отложишь хотя бы до вечера?

— Как говорил Ли Сун Цзы, великий китайский полководец — куй железо пока горячо! Чего откладывать до вечера? Там девушка плачет!

— А если она плачет, потому что ей ваш секс не понравился? Или потому, что писюн у тебя маленький? — предполагает Виктор: — давай сперва разведданные соберем, а? Вот куда ты на саблю с голой пяткой?

— Хватит шуточки свои шутить, Витька. Вот порой человек человеком, а порой шуточки свои несмешные и глупые шутишь. — укоризненно качает головой Батор: — я все понимаю, ты ревнуешь, но имей совесть. Ты же комсомолец и у тебя своих баб полно. Все, я к Светке пошел!

— Аве Цезарь, morituri te salutant… — вздыхает Виктор ему вслед и задумывается — не перекрестить ли спину товарища Кривогорницына Батора Мадановича, но по зрелом размышлении все же отказывается от этой мысли. Он же комсомолец в конце концов.

Глава 15

Глава 15

А мы ему по морде чайником!

А мы ему по морде чайником!

Кипятильником, паяльником!

И научим танцевать!

(Президент и Амазонка сингл «In the face with a kettle»)

— … так что сегодня крайний день чтобы определиться, кто идет в поход, а кто нет. Мероприятие факультативное, то бишь добровольное. Напоминаю, что летняя площадка заканчивается в конце следующей недели, а значит все должны своим родителям принести табели о посещаемости, под роспись. — говорит Виктор и обводит свой класс взглядом. Удерживается от того, чтобы зевнуть во всю глотку, все же не выспался он сегодня. Краем глаза отмечает поднятую руку и кивает, разрешая задать вопрос.

— А мы там две ночи будем или на одну ночь? — задает вопрос Оксана Терехова.

— В субботу утром выходим и в воскресенье вечером возвращаемся. — поясняет Виктор: — то есть ночь с субботы на воскресенье. В понедельник площадки не будет, не забудьте про это, родителям скажите. Кто не пойдет в поход — тоже запомните, чтобы в понедельник у закрытых дверей школы не стоять.

— Еду с собой брать? — поднимает руку Яна Баринова: — и какую?

— Еду мы берем со столовой. — отвечает Виктор: — но возьмите и с собой что-нибудь. Какой-нибудь легкий перекус, бутерброды там и термосы с чаем, потому как обед будет поздно. И позавтракайте.

— А старшеклассники тоже пойдут? Которые с англичанкой занимаются? — задает вопрос Володя Лермонтович.

— Ученики Альбины Николаевны тоже могут пойти. Могут, но не обязаны, издержки факультатива. Пойдут или нет я не знаю… но хотя бы несколько человек наверняка будут. Я все понимаю, летние каникулы и меньше всего охота их проводить в классе, но это же поход на свежем воздухе. Будет лучше если больше людей пойдет. — говорит Виктор: — но в любом случае лучше заранее скажите, что не пойдете, чем потом в день похода не заявитесь. Потому что продукты в день похода будут выдавать, да и палатки по количеству человек буду рассчитывать. И еще объявление от Маргариты Артуровны, нашего комсорга — чтобы никто с собой поход ничего запрещённого не брал. Тут у нас разлет широкий судя по всему…

— А «запрещенного» — это чего? — спрашивают с задних рядов.

— Судя по всему Маргарита Артуровна имела в виду алкоголь и сигареты. — говорит Виктор: — но от себя добавлю, что запрещено брать в поход огнестрельное оружие, оружие массового поражения, наркотики и органы для последующей трансплантации. В общем все, что запрещено к гражданскому обороту Уголовным Кодексом РСФСР. Имейте ввиду, что Маргарита Артуровна с утра осмотрит все рюкзаки.

— Значит молодых рабов тоже запрещено с собой брать. А жаль. — грустит Оксана Терехова.

— У тебя молодые рабы есть? — интересуется у нее Инна и та мотает головой.

— Нету. — говорит она: — но интересно же попробовать.

— Ты же пионер, Терехова. Будущая комсомолка. — выговаривает ей Нарышкина: — работорговля — это проклятое клеймо на истории человечества. Работорговля и крепостное право. Ты чего, «Хижину дяди Тома» не читала? Или «Гекельберри Финна»? Какие там ужасы творились!

— А я бы к своим рабам хорошо относилась. И на свободу их сразу отпустила. И в пионеры приняла. Или в комсомольцы.

— Технически ты бы тогда сразу перестала быть рабовладелицей. — указывает Инна: — в чем смысл?

— Владимир Борисович! — тянет руку с задней парты Наташа Гасленко: — а Коломиец и Терехова опять все в базар-вокзал превращают!

— Так. — повышает голос Виктор и все замолкают: — это безусловно интересно, однако предлагаю вопросы рабовладения и крепостничества оставить для уроков истории и этики. Давайте о походе. От тех, кто пойдет — письменное согласие родителей. Пусть мама или папа на листочки напишут, что не против чтобы их сын или дочь приняли участие в двухдневной краеведческой экскурсии «По родному краю». Кстати, те, кто примет участие — тем автоматически зачтут нормативы ГТО первой ступени.

— А из пистолета снова стрелять будем? В лесу? — задает вопрос Никита Тепляков, закадычный друг Володи Лермонтовича.

— Нет. Стрельбы производятся только на специально оборудованных стрельбищах или в тире, во избежание несчастных случаев. — отвечает Виктор: — думаешь я не помню, как ты себе ногу попытался отстрелить, Тепляков? Я же говорил — держать оружие в сторону мишени всегда. Не размахивать. Не опускать. Вам только дай чего в руки вы же сразу это что-то или сломаете или прохохочете военно-морским способом, как в анекдоте про титановые шарики.

— Виктор Борисович! А ваша девушка правда с нами пойдет? — снова задают вопрос с задней парты.

— Нет. — твердо говорит он: — она спортсменка, у нее режим, нечего ей по горам с рюкзаком шататься. — про себя он думает что самая главная причина по которой он не желает видеть эту Бергштейн в походе, это то, что рядом с ней совершенно все дурному научатся, включая его самого. Она вообще на удивление разлагающее влияние на людей оказывает, за что ее и не любят товарищи по команде. Почему? Да потому что понятия «упорный труд», «дисциплина» и «тренировка» — несовместимы с ней по определению. Когда ты вкалываешь до седьмого пота чтобы достичь результата, а рядом кто-то, не напрягаясь делает все еще лучше — это обескураживает и демотивирует. И вообще охота ее прибить сразу же. И если среди профессиональных спортсменов такой вот пример не столь критичен, в конце концов все уже взрослые, зубы стиснут и переплавят огонь своей ненависти к этой порхающей бабочке на энергию тренировок, то вот на подростков это может оказать очень вредное воздействие. Плюс еще эта Лиля Бергштейн — ходячий эротический символ, и так у всех мальчиков класса на нее радары сработали, а если в походе два дня? Уж она-то первая купаться в озеро полезет и хорошо если в купальнике. И так уже по школе слухи ходят всякие, а ему эта работа нужна еще. И деньги тут, да и за Яной он может присматривать на расстоянии. Вот только Железного Кайзера в купальнике (или без!) ему в походе не хватало. Правильно Гоги Барамович говорит, от таких вот отношений одни обязанности и проблемы, а вот профита никакого, а при этом все уверены, что что он по ночам эти прелести к себе прижимает и вообще пасется в лилиях девушки Лилии от заката и до рассвета. Было бы оно так, хоть не так обидно было бы.

— Жаль. — сдувается Володя Лермонтович: — она же обещала…

— Это я ей запретил. — сообщает Виктор, вызывая зубовный скрежет и ненавидящие взгляды всех мальчишек в классе.

— Одежду теплую возьмите, по ночам может быть холодно, да и с утра тоже прохладно. — предупреждает он: — и обувь удобную, в общем, как всегда. Вилку, ложку и кружку каждый берет с собой сам. А вот алюминиевые армейские котелки я вам выдам, с благословения нашего завхоза Ашота Варгиевича… но если хотите взять миски или тарелки индивидуальные — тоже возьмите. Полотенце, мыло и прочие предметы гигиены — тоже каждый свое берет. В остальном немаленькие уже, сообразите. В первый день у нас обустройство лагеря и короткая лекция об истории родного края, потом костер, обед, игры, купание и ужин. После ужина — свободное время, а на следующий день — подъем, гигиенические процедуры, зарядка и завтрак. Экскурсия к пещерам и в карстовый провал. Обед, уборка лагеря и палаток и возвращение в город. Такая программа. Списки… да, спасибо, Оксана. — он принимает листок бумаги от Тереховой.

— Извините! — поднимает руку кто-то с задней парты: — а… можно исправить? Я вспомнил, у меня папа уезжает! Я не смогу в поход пойти!

— И я! — вторит ему другой голос: — а у меня бабушка заболела!

— А у меня… у меня живот заболел!

— … да, конечно. — Виктор отдает листок обратно Оксане: — внесите изменения, посещение экскурсии добровольное. — он следит как листок снова идет по рукам. Да, уж, думает он, тот факт что Лиля не пойдет на школьную экскурсию здорово проредит ряды желающих пойти в поход. Что в принципе ему только на руку, да и школьникам тоже не во вред. На самом деле кому охота переться на краеведческую экскурсию со всем классом, когда можно на речку самому сходить или в кино, да мало ли у подростков летом занятий. С точки зрения самого Виктора — чем меньше на экскурсии школьников — тем меньше головной боли. Идеальной ситуацией была бы такая при которой утром в субботу к школьным воротам никто не пришел бы и он просто руками бы развел перед Маргаритой Артуровной, мол так и так, нет никого… значит по домам. И со спокойной совестью не стал бы открывать закрома Ашота Варгиевича, дабы разграбить их на предмет брезентовых палаток, алюминиевых армейских котелков и прочего добра. И не стал бы получать в столовой у тети Клары продукты из кладовой, не стал бы ждать автобуса а вместо этого пошел бы домой досыпать свои сладкие сны в которых нет никакой школьной экскурсии, нет Лили Бергштейн и Батора Кривогоницына с Гоги Барамовичем… эх. Мечты, мечты. Даже если на экскурсию припрется один школьник — они все равно поедут. Даже если никто не припрется — они все равно поедут. Потому что Маргарите Артуровне нужно выиграть в социалистическом соревновании среди городских школ, а мероприятия типа «краеведческая экскурсия» — зачитываются в общий зачет. Потому-то и нельзя было его «обязательным» сделать — перебор с академическими часами вышел бы. А вот факультативное, то бишь добровольное мероприятие можно было провести. Делов-то — напрячь персонал на сверхурочную работу, мотивируя участием в социалистическом соревновании и «ну вы же комсомолец, Виктор Борисович!». Конечно, такой вот мотивацией ту же Альбину Николаевну не проймешь, она прямо с ходу отказалась во всей этой художественной самодеятельности участвовать. Так и сказала, что ей не за то заплату платят, чтобы она в венгерских джинсах и югославских сапожках по кустам и холмам шарахалась и вообще, она уже партийная, а потому вся эта комсомольская движуха ей никуда не упиралась. И при этом вот так еще на Виктора посмотрела, как будто плетью обожгла. Столичная штучка одним словом.

— Все отметились? Все, отдавайте листок… ага. — он изучает переданный ему список. Что же, могло быть хуже… не так уж и много детей собралось, хватит трех палаток наверное… или четырех. Ну, в субботу на месте сориентируемся — думает он.

— Ну все, уроки закончились. Девчата из команды Нарышкиной и Ростовцева Зина — останьтесь. Сегодня мы до спорткомплекса пройдемся и на тренировки настоящих профессионалов посмотрим.

— Круто! — говорит Оксана Терехова: — там такие же как ваша Ирия Гай есть еще⁈

— Боюсь, что таких как Ирия Гай нигде нет. — вздыхает Виктор: — и таких как Лиля — тоже. Наверное, их в особых питомниках выращивают… кормят там чем-то неадекватным и жутко энергосодержащим. И запрещенным.

— Мне после уроков нужно сестру из детского сада забирать. — напоминает Ростовцева: — мама допоздна работает.

— Хорошо. Можешь сразу домой идти и…

— Да нет, я хочу с вами пойти! Можно мы по дороге в садик зайдем и Алису заберем? — говорит Зина Ростовцева: — можно она с нами пойдет?

— Ээ… да конечно. Мы ненадолго туда, не переживайте. Я вас с командой познакомлю, настоящие спортсмены там. — говорит Виктор, в то время как остальной класс собирается и выходит из кабинета. В кабинете остается он, четверка Неуловимых Мстителей Нарышкиной, то есть сама Лиза и ее подружки — Инна Коломиец, Оксана Терехова и конечно Яна Баринова. К ним присоединяется и Зина Ростовцева. Он собирает свою сумку и вешает ее на плечо. В этот момент открывается дверь и в кабинет очень быстрым шагом врывается Альбина Николаевна. Вид у нее крайне взволнованный и даже — растрепанный. Виктор даже бровь поднимает. Никогда раньше он не видел, чтобы невозмутимая англичанка выглядела такой растрепанной и растерянной. И даже пара пуговиц на воротнике блузки у нее отсутствовала… а с утра вроде были.

— Виктор Борисович! — бросается она к нему и прежде, чем он успевает ответит — хватается за его руку и прячется у него за спиной.

— Альбина Николаевна? — удивленно произносит Оксана Терехова. Виктор же бросает взгляд на дверь. Вот так себя вести женщина ранга «англичанки» может только в одном случае — если она действительно испугалась чего-то. Но чего можно испугаться под конец рабочего дня в школе? Пять часов дня, лето, на улице еще светло, даже жарко. Школа у них большая, светлая, полтергейстов не водится, да и мышей он не видел… хотя может все же мыши? Надо бы отраву у Ашота Варгиевича выпросить…

— Вот ты где! — в кабинет врывается какой-то молодой человек кавказской наружности. Он одет в бежевый костюм с черной рубахой и белым же галстуком. Виктор машинально отмечает про себя, что из всех людей, которых он тут видел, этот, пожалуй, самый стильный. Хотя, стильный — неверное слово. Есть хорошее слово — выпендрежник. Да, именно, этот парень самый выпендрежный из тех, кого он тут встречал. Советские люди в это время не одевались вот так вычурно, особенно — мужчины. Не принято еще было проявлять яркую индивидуальность через шмотки… рановато еще.

— А ты кто такой еще⁈ — парень останавливается и смотрит на Виктора нехорошим взглядом: — не вмешивайся! Это наши с ней дела! Альбиночка, пошли отсюда уже! — он решительно шагает вперед и Виктор, который уже было совсем решил не вмешиваться во все эти сердечные дела Альбины Николаевны после того «свидания» у ресторана — делает шаг навстречу, преграждая путь выпендрежнику в бежевом костюме. Почему? Да потому что как только дверь распахнулась и в кабинет ворвался этот странный субъект — он почувствовал как Альбина за его спиной сжалась и покрепче вцепилась пальцами в футболку. Такую реакцию не подделаешь. Она его боится. Почему? Пока он не знал. Но в его присутствии никто не будет обижать… его коллегу.

— Прошу прощения. — твердо говорит Виктор: — школа закрыта для посещения в период летних каникул. Вы можете подождать снаружи… если вас интересует программа обучения.

— Чего? Какой еще программа обучения? Ты что мне тут… отвали! — «выпендрежник» взмахивает рукой, словно пытаясь отмахнуться от Виктора или смахнуть его в сторону, но тот — ловит его руку за запястье. И задерживает, давая почувствовать свою силу.

— Эй! — бежевый пытается вырваться, но Виктор не разжимает пальцы. Более того — сжимает их крепче и подтягивает руку к себе, глядя своему собеседнику прямо в глаза.

— Боюсь вы меня не совсем поняли. — говорит он: — посещение школы запрещено. Пожалуйста покиньте это помещение и территорию школы.

— Э, слышь, руку отпустил, убогий, а? Ты вообще знаешь кто я такой, а⁈ — повышает голос бежевый: — лапы убрал свои корявые, я кому говорю! Я за своей женщиной пришел!

— Альбина Николаевна. — поворачивает голову в сторону Виктор и отпускает руку своего собеседника: — этот индивид утверждает что является вашим другом. Если это так, то я конечно никаких препятствий чинить не буду… кто я такой — стоять на пути высокой любви.

— Н-нет! Не надо! — сжимается за спиной обычно невозмутимая «столичная штучка», а Виктор вдруг понимает куда две пуговицы с воротника ее блузки потерялись. Вот что за манера — силой пытаться свою симпатию навязать? Неужели нельзя добром договориться? Конечно Альбина та еще стерва, если честно и на нервах мужских играет как на скрипке ржавой пилой, но даже так — не стоит границы переходить.

— Э! Сюда иди! Ты меня обманывала, девка! Говорила, что, а⁈ — повышает голос бежевый.

— Неделька у меня не задалась. — вздыхает Виктор: — а еще в субботу со спиногрызами в лес идти. Ты вообще себе представляешь как тяжело педагогом быть? Всегда быть вежливым, понимающим, голос не повышать и уж тем более — никакого рукоприкладства. Так что пожалуйста просто уйти в туман, не доводи до греха.

— Оставьте в покое Альбину Николаевну! — повышает голос Оксана Терехова и внезапно — встает перед Виктором! Он не успевает отдернуть ее в сторону, если сделать это слишком резко — то она и упасть может!

— Отвали, пута маман кунем! — вскипает бежевый и отбрасывает Терехову в сторону, но не успевает сделать ничего больше — Виктор шагает вперед и выбрасывает вперед сжатый кулак — от плеча, коротким движением!

— Ай! — бежевый хватается за нос и сверлит его ненавидящим взглядом: — ты что творишь, эше воры кунем!

— Оксана с тобой все в порядке? — Виктор быстро осматривает девочку, она потрясенно кивает ему. Он выпрямляется и бросает взгляд на бежевого, чувствуя, как в первый раз за все то время что он находится в благостном восемьдесят пятом — у него в груди вскипает тугой водоворот ярости, а губы растягиваются в улыбке.

— Знаешь, а ведь тут у вас так хорошо. — говорит он: — я думал, что и не вспомню. Но… — он сглатывает: — спасибо. Я ведь и правда подзабыл как же это хорошо…

— Чего ты там бормочешь⁈ Да я тебя… — но Виктор больше не слушает! Он уже совсем рядом с бежевым и дергает его за рукав к себе, дергает с силой, так, что аж голова у того откидывается назад, и когда голова наконец поспевает за телом — встречает ее коротким ударом головой в переносицу! Хруст! Подхватывает «бежевого» под локоть, заводит руку, подкидывая тазом и натягивая к себе и… бросок! По широкой дуге! Тело издает противный звук, падая плашмя на твердый пол, а Виктор — намеренно доводит движение до конца, чувствуя хруст в конечности… стискивает зубы, удерживая себя от того, чтобы не добить упавшего ударом в горло, чтобы не сесть на него сверху и не вбить ему зубы в затылок, забрызгав все вокруг кровью… в конце концов тут же дети!

Он — выпрямляется, глядя на то, как на полу лежит потерявший сознание «бежевый». У него в кровь разбито лицо, рука вывернута под неестественным углом, да и в целом он не производит впечатление здорового человека.

— Наверное скорую надо вызвать. — говорит он озабоченно: — Терехова, ты чего творишь⁈

— Ай! Палец об него отбила! У него голова как каменная! — прыгает на одной ноге Оксана Терехова.

— Ну еще бы. Голова самая крепкая часть тела. — машинально замечает Виктор: — если уж пинать лежачего собралась — пни в живот. Тем более в сандалиях.

— Виктор Борисович! — раздается голос сзади, и он встречается взглядом с Альбиной Николаевной.

— А вообще это неправильно — взрослых пинать. — тут же исправляется он: — стыд и позор Терехова, а еще пионер!

— Правильно сделала, Оксаночка! — неожиданно заявляет Альбина Николаевна: — дайте мне, я его тоже разок пну!

— Вызовите кто-нибудь «скорую», пожалуйста. — вздыхает Виктор, оттаскивая Альбину от лежащего на полу «бежевого»: — а то он так у нас не выживет.

Глава 16

Глава 16

— Ну ты даешь, Витька… — качает головой Гоги Барамович: — ну я конечно подозревал что у тебя не все просто в личной жизни, но чтобы вот так. Это что же получается, товарищ Полищук, куда тебя не кинешь, там вокруг тебя сразу какие-то инсинуации получаются.

Виктор только вздыхает и головой качает. Подпирает подбородок ладонью и изучает вырезанное на деревянной поверхности неприличное слово.

— Нет, если не хочешь говорить, так и не говори. — покладисто соглашается Гоги Барамович, наливая ему в стакан из большой бутылки с надписью «Денатурат» красного вина. Пододвигает стакан к нему. Виктор молча берет стакан и поднимает его. Гоги поднимает свой и они соприкасаются краями стаканов, в воздухе повисает тонкий музыкальный звон, ласкающий душу каждого советского алкоголика. На этот музыкальный звон тут же оглядываются все во дворе, пожилые пенсионеры, играющие в домино, Лепольд Велемирович и Затопченко из третьей квартиры, а также деклассированные личности в виде алкоголика Женечки, который поднимает голову с явным интересом. Тут же откуда-то появляется грустный Батор, на лице которого расцветает темно-синий фингал с оттенками желтого по краям. Он молча садится с ними за стол и достает откуда-то из кармана складной жестяной стаканчик, также молча раскладывает его и ставит на стол.

— День сегодня… — говорит он: — на работе снова план провалили. А я ведь говорил им что мне карбюратор надо промыть. С бензином. А они — езжай, Кривогорницын, план давай. Даешь пятилетку в три года и все тут. А что у меня рана сердечная, так всем насрать. И это в эпоху развитого социализма, эх! — он машет рукой и поводит носом по воздуху, принюхиваясь: — а чего в бутылке, Гоги Барамович?

— Вино молодое. С родины привез. — говорит сосед-грузим и закручивает правый ус, подбочениваясь: — будешь?

— В моем положении не выпить было бы крайне немудрым поступком. Как говаривали классики марксизма, диалектика положения диктует мне выпить. Кто я такой, чтобы против диалектики идти? — Батор пододвигает свой складной стакан вперед: — а кроме того у меня вопрос. К тебе Гоги, а не к этому предателю, который меня в лапы этой злобной фурии толкнул!

— Вот как. — сосед-грузин поднимает бутыль и наливает красного вина в складной стаканчик Батора: — только с утра она была богиня Диана и вообще «вышла из мрака младая, с перстами пурпурными Светка!» — декламирует он: — а вечером уже злобная фурия. Сердце водителя склонно к измене и к перемене как ветер мая… — выдает Гоги либретто из оперы.

— Это все Витька виноват! — Батор разом заглатывает свою порцию вина.

— Эй! А тост? — огорчается Гоги: — мы же не алкоголики, чтобы без тоста… у нас скромное сообщество интеллектуалов и индивидов. Так сказать, клуб моральной взаимопомощи, а ты прямо стаканами глыкаешь! Если хочешь напиться, понимаешь, то это вон туда… — он кивает в сторону деклассированных элементов общества, откуда к ним уже выдвигается алкоголик Женечка.

— Да я чтобы на одной волне с вами быть. — оправдывается Батор: — а как мне еще быть⁈ Меня Светка знаешь как… — он осторожно прикасается к фингалу и морщится: — а все этот советчик, Витька! «Ступай к Светке, скажи ей что можешь и с Маринкой и с ней!» — передразнивает он.

— Не говорил я такого! — повышает голос Виктор: — я ж наоборот сказал, чтобы ты от нее отстал и дал мысли в порядок привести! А ты такой «пойду, поговорю!» Донжуан недоделанный. Какой девушке понравится, что ты такой «меня на всех хватит»⁈ Дурак совсем?

— Извините, джентльмены. — возле столика вырастает деклассированная личность алкоголика Женечки. Женечка держится достойно и только сглатывает при виде большой бутыли вина, его тощий кадык дрожит под бледной, словно куриной кожей.

— Прошу простить мое невольное вмешательство, однако хотел бы обратить ваше просвещенное внимание на тот факт, что данный индивид с утра совершенно никак не был замаран в суете бытия. — поясняет он: — ну нету ничего. А трубы горят. Даже одеколону в магазинах не продают. Да и денег на одеколон нету. А ведь ежели смешать одеколон «Тройной» и одеколон «Саша», то на выходе мы получим коктейль «Александр Третий»…

— Ладно, садись, болезный. — машет рукой Гоги: — но чтобы меру знал. Если будешь бузить, то лично тебе по голове настучу.

— Как можно! Как можно… бузить. Я и насилие — несовместимы по природе своей. Я интеллигент в третьем поколении, маман была учителем музыки, а дед — директором лицея. Только я вот… философ. А кому сейчас философы нужны? Не время философствовать, время строить социализм… — алкоголик Женечка достает из кармана граненный стакан и любовно дышит на него, протирает платочком, извлеченным на свет из внутреннего кармана замызганного пиджака. Платочек когда-то был белым, а сейчас имеет все пятьдесят оттенков от серого к темному.

— Давай по новой налью всем. Только без тоста чур не пить. — говорит Гоги и тянется за бутылкой: — и все-таки, Витька, что там у вас в школе произошло? Ты и Давид из-за училки этой подрались? Да ты не ссы, я тебя не сдам, Давид уже сказал, что заявление писать не будет, ему это в падлу. Говорит, что сам поскользнулся и упал. Да только так упал — мое почтение. — он качает головой: — переломался весь. Михал Борисыч говорит, что за всю свою жизнь такое вот падение только раз видел… и это с пяти метров на бетон. А тут в школе…

— Опять? — вяло интересуется Батор: — снова за этого негодяя девчонки дерутся? Сколько можно уже? Вот что в нем такого есть, чего во мне нет?

— Не знаю кто там и с кем дрался, знаю только что молодой парень из Саркисянов пострадал. Давид зовут. Ты бы с ними поосторожней, Вить. — обращается к нему Гоги: — они у нас год всего как, дороги строят, видел, наверное, на выезде заасфальтировали все. Так-то нормальные ребята, но этот Давид как бельмо на глазу. Заявление они писать не будут, но могут и подкараулить.

— Да и ладно. — пожимает плечами Виктор: — что уж поделать. Ситуация такая была, Гоги Барамович, пришлось пойти на обострение.

— Мне крайне неловко привлекать внимание просвещенной общественности, но трубы горят, джентльмены. — напоминает о себе алкоголик Женечка, держа стакан с вином в дрожащей руке: — давайте сперва вздрогнем, а уж потом я все объясню. У меня дар к объяснению, я же философ.

— Что же… философ. Давайте выпьем за нашего друга Батора, который с утра как кур в ощип угодил, а? — поднимает стакан Гоги: — всю ночь нам с Наташкой спать не давали, понимаешь! Сперва шу-шу-шу, потом как отбойный молоток — тум-тум-тум! Ты думаешь, если ты Светку на полу валяешь, то не слышно ничего, да? А потом — как давай орать как будто режут тебя! Устроили нам понимаешь драму в трех действиях и одной пощечине…

— Это не пощечина была. — мрачно буркает Батор и прикасается к фингалу: — у Светки удар поставленный… наверное на бокс ходила… кааак сожмет кулак и кааак даст мне! У меня аж искры из глаз! А чего я такого сказал-то⁈ Я в любви признавался! Что за бабы пошли!

— … я сейчас сдохну, если мы не выпьем. — честно признается алкоголик Женечка: — вот прямо тут сдохну. У меня и так муки танталовы как я вино вижу, а выпить не могу…

— Все. За друзей! Вздрогнули! — командует Гоги и они — выпивают. Некоторое время все молчат. Алкоголик Женечка и вовсе глаза прикрывает, прислушиваясь к своему организму и его реакции на молодое грузинское.

— Так я чего сказать хотел. — поворачивается Гоги к Виктору: — ты лучше с этими дорожниками не связывайся. Как увидишь — на другую сторону улицы переходи. И уж тем более драться не вздумай. У них понятия о чести нет совсем — могут и сразу накинуться со всех сторон, а могут и пырнуть. А у нас и так в этом полугодии пара ножевых есть по городу, нечего статистику портить. Хочешь себе нож в почку заполучить — лучше в следующем году, хорошо?

— Удивительно что этот Давид — дорожник. — говорит Виктор: — ты бы его видел. В белом… ну то есть в бежевом костюме, черная рубашка и белый же галстук. Ребята в школе его «Негативом» кличут. Какой из него дорожник, он лопату-то в руках держал хоть раз?

— Так он же сын бригадира. Эти ребята будто табором по стране катаются и дороги чинят. А он на папиной «Волге» ездит. — отвечает Гоги: — но пару раз я его на дороге видел, да.

— Хорошо пошла. — наконец открывает глаза Женечка: — но маловато. Однако я уже готов к дискуссии «почему он а не я». Наливайте еще.

— Ты лошадей не гони, бывший интеллигентный человек. — поднимает палец Гоги: — у нас тут не…

— Да, да, я понял. — перебивает его Женечка и поворачивается к Батору: — я так понял, молодой человек, что суть вашей претензии к мирозданию заключается как раз в этом извечном вопросе? Кто виноват и что делать.

— Да знаю я кто виноват! Это все Витька! — Батор стучит жестяным стаканом с надписью «Ессентуки, скважина номер 18» по столу, стаканчик тут же складывается, превращаясь в набор жестяных колечек.

— Да, да. Я везде виноват. И Польшу в тридцать девятом я захватил и армянский геноцид младотурками устроил и первозданный хаос возродил. — кивает Виктор: — вали с больной головы на здоровую. Какого черта ты вообще к Светке поперся? Только у вас все налаживаться стало, как ты со своими подкатами к Марине!

— Женщины. — Гоги поднимает бутыль с вином: — давай по-новой, а то не клеится у нас разговор. Маловато видимо паров алкоголя в организме. Батор, а ты чего Светке такого сказал, что она тебя в глаз? Да еще сразу после любовных игрищ? Это ж постараться нужно было. Ты что, сказал ей что она — бревно в постели? Или там «твоя старшая сестра круче»? Или «на троечку сойдет»?

— Да ну вас. — сдувается Батор и снова раскладывает свой стаканчик из жести: — бабы эти еще. Сами не понимают чего хотят. Вот Витька — живой пример. Он же некрасивый и глупый, а они к нему клеются. Вот почему, а? Никто не знает… загадка природы. Это как вот… почему синий кит срет в воду желтизной, а выхухоль своих детенышей поедает? Загадка. Зачем детей жрать, если еда есть? Или там вот у девушки полно кавалеров вокруг — и красивые есть и умные, и богатые, так нет она выберет самого стремного и будет с ним носиться, совсем как Самира со своим Нурдином. Она же и красивая и вообще — настоящая русская женщина, не в смысле национальности, но в смысле — коня на скаку остановит и в горящую избу войдет. А он к ней как к говну относиться. В карты играет и по бабам ходит, совсем как Витька.

— Я в карты и играть толком не умею.

— Значит со вторым пунктом возражений нет? — прищуривается Гоги: — вай, опасный ты человек, Витька. Тебе как раз такую как твоя Лилька и надо, она тебя обуздает. Эх, не повезло тебе с ней… разобьет она тебе сердце, как вазу китайскую кувалдой — бац! И только осколки по стенкам. Давайте тост скажу! О разбитом сердце. Тем более что у нас тут все такие.

— Это все неконструктивно. — подает голос алкоголик Женечка: — это у вас заблуждения от недостатка информации. Вы как те слепцы что слона встретили и можете судить о целом только исходя из своих собственных ощущений. Это когда один держит слона за хвост и говорит, что слон похож на веревку. Другой за ногу и говорит, что слон как колонна. А на третьего слон насрал и тот искренне считает, что слон — это куча дерьма. Вы, мой дражайший друг Батор — как раз в положении слепца на которого насрал слон. А на самом деле слон — понятие выше вашего осознания… но я вам помогу, друг Батор. Ваши изначальные установки не корректны в основе своей. Наливай!

— Ээ… нет! — Батор закрывает ладонью стакан алкоголика Женечки: — пока не объяснишь все путем — никакого алкоголя, алкоголик!

— Это тавтология. — замечает Виктор: — никакого алкоголя алкоголику. Грустно. А у меня вот вопрос, Женечка. И Гоги Барамович тоже. Вот скажите… теоретически — чего ей от меня нужно, а? Я же вижу, что мы с этой Альбиной ну не пара никак. И она это понимает. И в тот раз меня отшила уже. Ладно в классе — испугалась что этот Негатив на ней блузку порвал, вот и прибежала, но потом-то чего?

— Негатив к ней приставал значит? А ты у нас — рыцарь Айвенго значит? Мало ты ему прописал…

— Да не я один. Альбина тоже успела его пару раз пнуть. И Оксана Терехова. Вот от кого не ожидал, вроде худая, а с боевым духом девчонка. — кивает Виктор: — но не об этом речь. Вон у Батора тоже кризис. А все, потому что ему Светки мало. А Светка такая… мне бы хватило. Всем бы хватило, а он как тот медведь в зоопарке, что на бегемота пырится. Хлебалом бы таким медку хапануть…

— Товарищи трудящиеся. — к ним подсаживается сосед, который уже закончил партию в шахматы за соседним столом, он достает свой крученный, разноцветный мундштук из оргстекла: — доброго вечера. О чем речь?

— У вас стакан есть, Леопольд Велемирович? — задает вопрос Гоги: — а то у нас тары свободной нет.

— Таки разве ж это проблема, уважаемый Гоги Барамович: — разводит руками Леопольд Велемирович: — в столь уважаемом обществе? Я вообще человек непьющий, но видит бог, не пьем, а лечимся. Секунду. — он раскладывает на столе шахматную доску и достает пластиковую фигурку ладьи. Переворачивает ее и демонстрирует что фигурка — полая. Ставит ее на стол и пододвигает к Гоги. Тот уважительно качает головой.

— Все-таки до чего интересно с вашим поколением, Леопольд Велемирович. — говорит он: — у вас всегда все схвачено.

— Вы меня с мысли не сбивайте. — поднимает палец Виктор: — давайте этого типа осуждать. Светки ему мало, Маринку ему подавай. Ты чего, Батор, совсем⁈ Видел какая Светка замечательная? Она, между прочим, в политехе учится и на стройке работает. А ты — водила, прости господи. Она вот институт свой закончит и инженером будет, у нее зарплата твоей в два раза больше будет, а такими как ты она будет командовать на производстве. У нее и амбиции есть и характер. А ты? Если и растешь, то только вширь, пузо вон отращиваешь, животновод… — он тычет его пальцем в живот и Батор — отодвигается.

— Да знаю я! — говорит он: — знаю я что она классная! Сам все видел ночью… какие у нее эти… — он описывает руками в воздухе полукружья: — амбиции. Упругие и две штуки сразу. Но у Маринки тоже амбиции есть! Мы пока со Светкой в их комнате… там на спинке стула бюстгальтер висел, розовый такой и по размеру понятно, что не Светкин, Светка он высокая и стройная, а Маринка — ниже ростом, но… — он снова описывает полукружья, на этот раз побольше: — вот такие! Колоссальные сиськи! Как представлю, что за богатство в этом лифчике прячется…

— Всех баб не перетрахаешь, мой друг Горацио. — замечает Виктор: — все это тщета и суета сует, Батор.

— Всех не перетрахаешь. — соглашается с ним Батор: — но уж попытаться-то можно? И потом — кто бы говорил⁈ Сколько у тебя баб у самого? У нас с Гоги Барамовичем уже национальный вид спорта — всех твоих женщин считать! Я лично уже дюжину насчитал! А у меня одна! Была…

— Sic transit gloria mundi… — вздыхает Виктор: — и так проходит слава земная… наслаждайся тем, что у тебя есть, а не гонись за призрачным успехом.

— Так у меня теперь и нет ничего. — грустит Батор: — видал фингал? Это ж она со всей души мне зарядила…

— На самом деле это хороший признак. — говорит Гоги, наливая всем вина: — была бы она к тебе равнодушна — ударила бы не так сильно. А тут… даже кулак довернула… явно неравнодушна к тебе.

— Ты ему дурные идеи в голову не вкладывай. — предупреждает Виктор: — он же все понимает на свой лад. Пусть погрустит немного, а уж потом мириться идет, а то…

— Гоги Барамович! — сияет Батор: — так что ты говоришь⁈ Значит она ко мне — неравнодушна⁈ Я сейчас же пойду к ней и…

— В этот раз я тебя точно перекрещу…

Глава 17

Глава 17

Маленькая девочка приходит из детского сада вся в слезах.

Встревоженная мать спрашивает: — Что случилось, доченька?

— Мне страшно! Воспитательница весь день пугала: съест КПСС, съест КПСС…

Тем временем вечерело. В теплом, летнем воздухе на улице загорелись фонари ночного освещения, об стеклянную поверхность которых тут же начали стучаться мотыльки и прочие мелкие насекомые. Бутылка вина, принесенная Гоги уже закончилась, и Леопольд Велемирович сходил в свою комнату за заначкой — бутылкой «Пшеничной» с крышечкой «бескозыркой», которую тут же свернули набок и набулькали «по пять капель» всем присутствующим.

Гоги Барамович сказал, что пить больше не будет. Потому что он не алкоголик, а гордый сын грузинского народа и весь этот ваш спирт из картофельных очисток сделанный и разведенный водопроводной водой глыкать не собирается… разве что грамм по пятьдесят, потому как хорошо сидим. И, конечно, выпил. Усы вытер и крякнул. Закусил плавленым сырком «Дружба», оставив на усах немного фольги от обертки.

Алкоголик Женечка сказал, что он как бывший интеллигентный человек, то есть Б. И. Ч. и философ в душе вообще всю эту водку отвергает как напиток. Те, кто водку пьют — они душу свою дьяволу продают, потому как после водки в душе наступает тягость и депрессия, тоска тягучая, древняя и темная как судьба русского народа, страдающего за грехи прочих народов. Потому те, кто водку пьют — остаются дремучими варварами в тоске своей дремучей и в поисках высшего смысла на земле недоступного. Так что позволить людям водкой нажираться он, Женечка, позволить не может, но и поделать с этим… а что поделаешь? Разве что только свою долю выпить, чтобы остальным меньше яду досталось. Да, таков путь бича, путь нелегкий и неблагодарный, уж вы будьте так добры налейте, товарищи, а он, бич Женечка — все до донышка выпьет, не извольте сумлеваться. Ибо за человечество и за веру. И за партию.

Батор сказал, что он выпьет без этих всех экивок, потому что у него на работе неприятности, говорил он что ему карбюратор промыть нужно, а они не слушают, вот и результат — завтра целый день на приколе в гараже стоять будет. Все, хана сто тридцатому… будет ремонтироваться дня два как минимум. А план горит. И хер с ним, с планом. Вот что со Светкой делать, а? Она же… такая… и удар у нее поставленный. Я, говорит Батор, стуча своим жестяным стаканом по столу, я еще больше ее любить стал! Вот она — и инженер и маляр и амбиции у нее и в постели — ого! А вы все… наливайте короче…

Леопольд Велемирович сказал, что у него еще водка есть, если бутылка закончится до того, как собравшийся социум найдет ответы на все интересующие их вопросы. Но сам он пить тоже будет чуть-чуть. Буквально вот на донышке… да ты наливай, наливай, Витька, я скажу, когда хватит.

— Чего сидим, мужики, э? — в вечерних сумерках к столу подошел Нурдин, муж Самиры и гордый отец Алтынгуль: — есть че, э? У меня в комнате пузырь самогона есть, сейчас вынесу.

— Да мы уже заканчиваем. — говорит Виктор: — это… как его — философия у нас, вот.

— Вижу уж, э. — Нурдин сплевывает сигарету в сторону: — сейчас выйду, вынесу.

— Неплохой в сущности мужик этот Нурдин. — говорит ему вслед Батор: — хотя Самира конечно лучшего заслуживает. Видели какие у нее ноги? А глаза?

— Вот потому-то тебя и нужно в стойле держать, Батор. — хмыкает Гоги: — ты же кобель, понимаешь. Только потенциальный кобель. А вот Витька у нас кобель кинетический. Так сказать, реализовавший свой смертоносный потенциал на не в чем не повинных девушках и женщинах этого города.

— Продолжая аналогию нашего уважаемого Гоги Барамовича — это же цепная реакция. — говорит алкоголик Женечка: — достаточно заставить делиться один атом плутония, как электроны разрушат еще два ядра рядом и все. Дальше по экспоненте. Так и с девушками — вот рядом с тобой две девушки и остальные уже начинают испытывать нездоровое любопытство — а что там такого, чего мы не знаем? Тайна, секрет, мистика. Самое великое свойство души человеческой, которое вознесло человечество над хаосом первобытной жизни — это любопытство, товарищи! Вот был же первый человек, который сказал — а что будет, если взять горящую палку в руку? Что будет если съесть гриб? Если подоить корову? Если ударить тигра по носу?

— Тебя сожрут. — отвечает Виктор: — для этого не нужно ума много иметь. Вон Батор без ума, потому и пошел тигра за усы дергать. Да я лучше бы тигра по носу ударил чем Светке такое вот сказал…

— Но! Благодаря таким неизвестным героям мы совершенно точно знаем что нельзя есть мухоморы и перебегать дорогу на красный свет! — возражает бич Женечка: — знаем что огонь жжется…

— И что нельзя Светке перечить. — добавляет Виктор: — соглашаться нужно. Я вот с женщинами не спорю.

— Потому ты и подкаблучник, Полищук. — вздыхает Гоги: — да еще и каблуков на тебе… сколько мы там насчитали, Батор? Дюжина?

— Дюжина. — кивает Батор: — вот сволочь. Всем мозги заморочил. Я бы поколотил его, да толку? В больнице всех охмурит, медсестер и врачих… и даже уборщиц. Пусть вон в школе работает, скотина. Хоть там у него вокруг женщин не так много… размаху нет. А то в больнице этот гад развернется…

— Видел я в тот раз его учениц, — задумчиво подпирает голову рукой Гоги: — если бы он не сказал, что это школьницы — нипочем бы не поверил. Там только одна на девочку похожа, а остальным я бы лет по двадцать дал. И куда современная молодежь растет, а? Акселераты. Вот прямо все у них уже выросло. Помните в прошлом году был скандал с пионервожатой в лагере «Орленок»? Я же на место выезжал, там такие пионеры в ее отряде были — вот хоть сейчас в армии отправляй… так лагерь как раз — спортивно-оздоровительный был. О, кстати! — он поворачивается к Виктору: — ты про подработку спрашивал? Так вот, у тебя ж отпуск скоро будет, а в «Орленке» как раз вожатые нужны, только мужчины! После прошлого раза новое руководство на этом настаивает, а где сейчас парней в вожатые набрать? В общем «Орленок» этот рядом с городом, так что даже можешь дома ночевать, днем там работать. Второй сезон через неделю начинается.

— Это не совсем то, о чем я думал. — признается Виктор: — я думал скорей о… ну не знаю. Вагоны там разгружать, типа калым. А то у меня же теперь обязанности, я на полставки помощник тренера в «Металлурге».

— Вагоны грузить, это брат не ко мне. — качает головой Гоги: — у грузчиков свои палестины, они случайных к себе не пускают. Даже если засунуть кого давлением на бригадира — так выживут. Сделают так чтобы сам ушел, ну или подставят там.

— Вот! — на стол ставится бутылка с желтоватой, маслянистой жидкостью и пустой граненный стакан. За стол садится Нурдин и двигает свой стакан вперед: — а что за повод, э? Витька Батору глаз подбил?

— Нурдин, заткнись, а? — бурчит Батор: — думаешь если самогон принес, то я тебе не врежу? У меня в личной жизни неприятности.

— Да все знают, что у тебя со Светкой вышло. — прищуривается Нурдин: — вы же блин едва не через стенку от меня! С утра Алтынгуль разбудили снова. Слушай, Батор, я ничего против не имею, трахайтесь себе на здоровье, но зачем орать-то в четыре ночи⁈ Налейте мне уже, а то…

— Снова в карты проиграл? — понимающе кивает Гоги: — вот несознательный ты элемент, Нурдин. Несознательный и вредный. На… — он наливает в стакан Нурдина водки на два пальца.

— Отвали, Гоги. Мне же карта шла, понимаешь, э? На мизере взял… эх… — Нурдин машет рукой и поднимает свой стакан: — ну так что? Здоровье молодых, э? Когда Батор и Светка поженятся, э?

— Ты чего, глухой что ли? — ярится Батор: — она мне в глаз зарядила со всей дури! Какая к черту свадьба!

— Тю… ну и что, э? Ты же мужик, а она баба, э? Она и должна тебя любить и ненавидеть, это же как у Стендаля «Красное и Черное», панимаешь, э? — задает вопрос Нурдин и не дожидаясь ответа — лихо запрокидывает голову, залпом выпивая свою водку. Сдавленно перхает и хватается за грудь. Виктор бьет его по спине.

— Не в то горло пошла… — хрипит Нурдин: — сгей, шишинам бара, катор джерри, сгей…

— Без матов попрошу. — говорит алкоголик Женечка: — у нас тут интеллектуальное… ик! Общество…

— Погоди, — двигается вперед Виктор: — Нурдин ты чего такого несешь? Что еще за «любовь и ненависть в Сан-Тропе»? Ты у нас на контрасте играешь?

— Эй, Витька, ты молодой еще, у тебя ни жены, ни детей, не понимаешь ты ничего, э. — выдавливает из себя Нурдин и утирает выступившие слезы: — слушай сюда, вот если бы Светка его ига… игно, как это… не замечала бы его, вот! Если бы не замечала, тогда да, худой случай, э. Все, концы сверни, домой айда. А если она ему по голове кулаком, значит — нравишься ты ей, Батор.

— Примерно такой тип ко мне в класс сегодня и пришел. — кивает Виктор: — там тоже думал, что нравится сильно. Даже блузку порвал, герой-любовник.

— От любви до ненависти один шаг. Как и обратно. — замечает Гоги: — не удивительно. Вон Нурдин с Самирой как кошка с собакой живут, ругаются постоянно, но поди ж ты — всегда вместе. Страстная итальянская пара. Южане. А мы с Наташей почитай и не ругаемся никогда, потому что я дома хозяин, понимаете? Как я сказал…

— Гоги! — звучит на весь двор звонкий женский голос: — ты с ума сошел⁈ Завтра тебе на работу с утра! Хватит с этими алкашами сидеть! Домой!

— Сейчас буду, дорогая! — кричит в ответ Гоги: — две секундочки, солнышко!

— И эти люди не разрешают мне ковыряться в носу… — тихо бормочет себе под нос Виктор: да вы сами ничего в отношениях не понимаете, будете Батора учить. Кто тут и разбирается так это я… у меня самые лучшие отношения, потому что их нет! Как там Никулин поет — если б я был султан — был бы холостой!

— Я бы ответил тебе, мой маленький друг, но мне и правда пора идти домой спать. И это не потому, что Наташка меня позвала, а потому что это мое личное, осознанное решение. — говорит Гоги, вставая из-за стола и покачнувшись в процессе.

— Гоги! Домой! Ты меня слышишь⁈

— Иду, дорогая!

* * *

Тем временем в квартире у Бариновых

— … миллионов тонн чугуна выдали предприятия черной металлургии нашей страны. — говорит диктор на экране черно-белого телевизора «Рубин». Яна убирает свистящий чайник с огня и наливает кипяток в маленький фарфоровый заварник, заваривая плиточный чай из Грузии. Ставит на стол вазочку с печеньем и конфетами. Сегодня мама работает в ночь, а расходится после того, что произошло в школе им не хотелось. Ксюшу так и вовсе крупная дрожь била, она все в себя прийти не могла и едва они пришли к Яне домой — забралась с ногами в кресло в гостиной и обняла руками коленки, глядя в пространство.

Расходится по домам в таком вот состоянии было как-то неправильно, так что Яна пригласила девочек к себе домой. Благо ее мама в ночную смену вышла на завод.

— Спасибо, Ян. — говорит Лиза: -приютила нас. Я бы и сама, но мама сегодня тетю Люду пригласила, а это значит, что они вино будут пить и смеяться как гиены в саванне. И мама, конечно, мне бы разрешила подруг домой привести, но при этом она с тетей Людой будут к нам в комнату заходить и все время спрашивать все ли у нас в порядке, а то и вовсе — пытаться общаться так, словно они наши подружки! Спрашивать какие парни нравятся и все такое… Бррр… — она ежится и вцепляется в пустую чашку словно в спасательный круг: — нет уж. Лучше на улице сидеть, в канаве мерзнуть… и умереть от холода и голода.

— Никто в канаве мерзнуть не будет. И помирать тоже. Рановато еще. — говорит Инна Коломиец, помогая Яне расставить посуду на столе: — спасибо нашей Яне. Ян, а у тебя мама часто в ночь выходит?

— Сутки через трое работает. — отвечает девочка: — она на учете металла стоит, а там передача раз в сутки. Так что сутки работает и трое отдыхает. Первые сутки после смены просто отсыпается…

— Тяжелый график работы. — Инна поднимает крышечку заварного чайника и тянет воздух ноздрями: — кажется заварился. Лиза, давай свою чашку, чего ты в нее вцепилась, она же пустая. Сейчас я тебе чаю налью. Кстати, у вас квартирка ничего такая. Уютно.

— По сравнению с Лизиной у нас тесно. — скромничает Яна

— По сравнению с Лизиной у всех тесно. Лизины родители крутые. Вернее, папа у нее крутой. По заграницам ездит. — говорит Инна, наливая чай по чашкам.

— Он же представитель Комбината. Контракты заключает. — поясняет Лиза и поворачивается к Оксане: — Терехова! Хватит уже в стенку пыриться. Все уже позади, никто тебя не обидит. Виктор Борисович тебя защитил. Тебя и эту прошмондовку англичанку, чтоб ей неладно было.

— Какая ты… вредная стерва, Лиза! — не выдерживает Яна: — ты чего такое говоришь-то! Видела же какой страшный этот Негатив был. И блузка у нее порвана была! Пуговицы прямо с мясом вырваны… он, наверное, ее изнасиловать пытался! В классе, пока все вышли!

— Прямо изнасиловать. — фыркает Лиза: — да она сама на него запрыгивала каждый раз как он к школе на своей черной «Волге» приезжал. Чего, не помните, что ли?

— Ну, даже если они раньше и встречались, все равно сперва нужно разрешения спрашивать, а не пуговицы на блузке отрывать! — говорит Яна: — скажите же, девочки?

— Я бы его убила вообще. — поднимает глаза Оксана Терехова: — меня от таких трясет просто!

— Мама мне всегда говорила, что для секса нужно информированное согласие. — добавляет Инна: — чего⁈ Чего вы все на меня уставились? Да, мы с мамой про такое говорим. А у вас что, не так?

— Если я при своей маме скажу слово «секс» меня на неделю дома запрут. — говорит Лиза Нарышкина: — а то и на месяц. Она вообще относится ко мне как к маленькой девочке. А я уже взрослая.

— А я с мамой обо всем говорю, но про это… пока не говорила. — признается Яна Баринова: — но поговорю обязательно. Вот как она со смены вернется и выспится, так и спрошу.

— Не надо. Испугаешь маму. — замечает Лиза: — сразу же начнется «а почему спрашиваешь, у тебя уже было что-то»? Не. Ксюша, да что с тобой такое-то? Ты чего? Мы тебя тут отвлекаем-развлекаем, а ты…

— Льюис Стивенсон. Перевод Самуила Маршака. — с чувством говорит диктор в телевизоре: — вересковый мед. Из вереска напиток забыт давным-давно. А был он слаще меда, пьянее чем вино…

— Я таких терпеть не могу. — повторяет Оксана Терехова, глядя в пространство: — твари. У меня… ко мне в детстве такой приставал! А мне никто не поверил потом! Уроды…

— Ой. — сказала Яна: — … ой. А я не знала. Тогда правильно ты его пнула!

— Точно. — кивает Инна: — сказала бы раньше я бы тоже добавила! У меня ж кроссовки а не сандалии, могу и в голову пнуть.

— Иди сюда. — Лиза обнимает Оксану: — все хорошо. Не стоит вспоминать о дурном. Мы все рядом, да и Виктор Борисович нас защитил. А в голову ты ему правильно пнула.

— Я ноготь на пальце сломала…

Глава 18

Глава 18

Девочки сидят за столом, Оксана глядит в пространство, Лиза ее обнимает и гладит по спине. В воздухе повисло неловкое молчание. Такое, которое хочется срочно разрушить, сказать хоть что-то лишь бы не висела эта неуютная, неловкая, неуместная тишина, напоминающая о чем-то нехорошем. Но пауза длилась недолго — телевизор заговорил вновь, диктор расставлял ударения, повышал и понижал голос, играя тембром и заставляя слушателей переживать события древней легенды.

— … строго король промолвил — пытка обоих ждет, если не скажете черти, как вы готовите мёд! — звучит голос из телевизора, а на экране мелькают и сменяют друг друга картины советских художников в стиле абстракционизма — преувеличенно темны тона, распяленный в гневном крике рот короля и двое маленьких людей перед ним — старший и младший. Отец и сын.

— А вот если бы тебя немцы поймали — выдала бы ты Большую Военную Тайну? — спрашивает Яна, глядя в телевизор: — я вот всегда себе такой вопрос задаю.

— Если бы я знала Большую Военную Тайну — это было бы интересно. — отвечает Инна: — что это за тайна такая, которую всем подряд рассказывают? Из меня же шпион в тылу врага как из Поповича балерина. А он танцевать не умеет, информация стопроцентная.

— Если фашисты бы поймали нас, то Инна первая им бы все рассказала. — усмехается Лиза: — она у нас человек материалистичный. И даже бочку варенья, и корзину печенья не нужно — она сама проболтается, потому что теплую водичку на языке удержать не может никогда.

— Вот уж неправда. — говорит Инна: — неправда!

— Да, конечно. А сколько ты продержалась чтобы всем не рассказать, что Терехова за парнями подглядывала? Или в тот раз — когда Виктор Борисович с Айгулей встретился? Да тебе тайну расскажи — так ты всем на следующий день все разболтаешь. Советская разведчица… не, Штирлица из тебя не выйдет.

— Потому что я — Анка-пулеметчица! Тра-та-та-та-та! — Инна стреляет в воображаемых врагов из воображаемого пулемета.

— Дурынды. — качает головой Оксана Терехова: — если фашисты и правда вас поймают, то вы все расскажете. Под пытками все рассказывают. Вот только толку от того не будет никакого, потому что как они убедятся, что вы правду им говорите, а не придумываете? Вон Инна когда о чем-то говорит — от себя сверху еще больше половины придумывает. Вот и будут пытать пока не помрете, а кроме того, всем фашистам нравится молоденьких советских школьниц пытать. Они вас насиловать по очереди будут, как Зою Космодемьянскую. Слышали небось, что у нее одну грудь отрезали?

— Я видела ее фото после смерти. — тихо говорит Яна: — у нее груди и не было почти. Или так сняли? Но… вот ребята и девчата из «Молодой Гвардии» — не выдали же никого! Олег Кошевой, Ульяна Громова, Люба Шевцова…

— Яна не начинай… — вздыхает Оксана: — а как же Кулешов, Громов и Почепцов? Они всех и выдали, и я уверена, что никто из них сначала не хотел товарищей предавать, а вот как пытать начали… читали вообще, что с молодогвардейцами сделали фашистские звери? Не поверю, что была такая необходимость их пытать. Немецким палачам просто это нравилось. Надеюсь их всех потом советские солдаты расстреляли.

— Все-таки раньше такие люди были. — говорит Лиза: — великие. Сильные. Герои. А мы чего? В гастрономе очередь отстоять и то ворчим. Хорошо, что войны нет и больше не будет, но это только благодаря всем тем, кто на той войне погиб.

— … И вдруг голосок раздался: — «Слушай, шотландский король, поговорить с тобою с глазу на глаз позволь! Старость боится смерти. Жизнь я изменой куплю, выдам заветную тайну!» — карлик сказал королю. Голос его воробьиный резко и четко звучал: — 'Тайну давно бы я выдал, если бы сын не мешал! Мальчику жизни не жалко, гибель ему нипочем… мне продавать свою совесть, совестно будет при нем.

Пускай его крепко свяжут и бросят в пучину вод — а я научу шотландцев готовить старинный мед!..' — говорит диктор.

— Как шотландский король не понял. — качает головой Инна: — никакой отец не будет просить убить своего сына чтобы выдать тайну. Он же отец.

— Отцы тоже разные бывают, — говорит Оксана: — очень разные.

— … я иногда не понимаю эту балладу. — говорит Яна, глядя в телевизор: — всех пиктов убили шотландцы, ничего от них не осталось… ну вот научили бы они шотландского короля как готовить это вересковый мед, ну и что? Хоть какое-то культурное наследие осталось от народа. Мы бы сейчас знали кто это такие, пили бы этот чудесный напиток… и отец с сыном живыми бы остались…

— А если бы фашисты пришли и всех советских людей убили, а ты одна рецепт советского кваса бы знала? — задает вопрос Инна Коломиец: — что вот прямо взяла бы и выдала? Пусть пьют, оккупанты, пусть окрошку делают?

— Почему всегда всех убивать нужно? Не умеют люди в мире жить. Такое впечатление что только СССР хочет мира во всем мире. — вздыхает Яна: — а рецепт кваса какой вообще? Его вроде из хлебных корок делают? Я могу только рецепт чая выдать… как его заваривать. Ну еще у нас с мамой чайный гриб есть…

— Сильный шотландский воин мальчика крепко связал и бросил в открытое море с прибрежных отвесных скал. Волны над ним сомкнулись. Замер последний крик… И эхом ему ответил с обрыва отец-старик: — «Правду сказал я, шотландцы, от сына я ждал беды. Не верил я в стойкость юных, не бреющих бороды. А мне костер не страшен. Пускай со мной умрет моя святая тайна — мой вересковый мед!» — заканчивает диктор.

— Да хватит уже мрачными сидеть! — не выдерживает Лиза, встает и выключает телевизор: — еще и по телеку ужасы какие-то показывают. Давайте не будем о грустном, в самом деле! Развели тут фашистов на кухне у Яны, кошмар! Давайте о чем-нибудь веселом.

— Например о том, что в субботу у нас поход. А Лиза с нами сроду в походы не ходила. — складывает руки на груди Инна: — всегда у нее «дела» находились. Или больной сказывалась. Но в эту субботу она точно пойдет, даже рюкзак приготовила. Почему бы?

— Потому что Тэм Гленн в поход пойдет. — понимающе кивает Яна и не увидев понимая на лицах своих подружек уточняет: — ну как же! Виктор Борисович!

— Любишь ты, Барыня своих иностранных поэтов. — говорит Оксана: — а ну расскажи нам про этого Тэм Гленна. Я в первый раз слышу.

— Правда? Сейчас… это не поэт. Это персонаж из шотландского народного стихотворения. — отвечает Яна: — там точно про Лизу написано!

— Про Лизу? Кстати, ты знаешь, что вас с Нарышкиной в школе уже называют Барыня с Боярыней? — прищуривается Инна: — потому что Нарышкины — боярский род.

— Вот про это я и говорила. Нельзя тебя, Коломиец в тыл врага пускать, ты там первого же эсэсэвца найдешь, за рукав схватишь и все-все расскажешь. Радует только что Большую Военную Тайну тебе и правда никто не доверит. Кроме того, не боярский, а дворянский. Бояре — вон Тереховы.

— Неправда. Бояре в Нарышкиных тоже были. Я и то больше про твоих предков знаю.

— Тихо! Дайте Яне про Тэма Гленна рассказать! — шикает на них Оксана Терехова: — хватит уже собачиться.

— Хорошо. — Яна откашливается и встает: — стихотворение шотландское народное. Написано Робертом Бернсом. «Тэм Гленн». — она поднимает глаза вверх и с чувством начинает читать:

— Ах, тетя, совета прошу я!

Пропала, попала я в плен.

Обидеть родню не хочу я,

Но всех мне милее Тэм Глен.

— Кого-то напоминает. — бурчит себе под нос Инна и встретив выразительный взгляд Оксаны — поднимает руки, сдаваясь, мол — молчу-молчу. Оксана шикает на нее еще раз — для пущей важности, а Яна продолжает читать стихотворение на память:

С таким молодцом мне не надо

Бояться судьбы перемен.

Я буду и бедности рада, —

Лишь был бы со мною Тэм Глен.

Богач мне кивает: «Плутовка!..»

Ну что тебе, старый ты хрен?

Небось ты не спляшешь так ловко,

Как пляшет под скрипки Тэм Глен.

Мне мать говорила сердито:

— Мужских опасайся измен.

Повесе скорей откажи ты! —

Но разве изменит Тэм Глен?

Сулит за отказ мне сто марок

Отец, да не знает он цен!

Сто марок — богатый подарок,

Но много дороже Тэм Глен!

Я в день Валентина гадала.

О как же мой жребий блажен!

Три раза я жребий кидала,

И вышло три раза: Тэм Глен.

Под праздник осенний я тоже

Гадала. И вижу: вдоль стен

Идет — до чего же похожий! —

В штанах своих серых Тэм Глен.

Кто ж, тетя, возьмет меня замуж?

Ты мне погадай, а взамен

Я черную курицу дам уж,

Но только скажи, что Тэм Глен!

— торжествующе заканчивает Яна и осматривает всех окружающих, обведя их взглядом, словно певец в оперном театре после выдающейся арии, ожидающий неминуемых оваций.

— Браво! Брависсимо! — хлопает в ладоши Инна: — наша Барыня снова подколола Боярыню знанием классической литературы! Стихотворение о нездоровой фиксации на объекте своей страсти и жизни в иллюзиях.

— Дурацкие стишки шотландцы придумали. — говорит Лиза: — а мне они сразу не понравились, вон как с бедными пиктами обошлись — «погнали бедных пиктов к скалистым берегам».

— На вересковом поле, на поле боевом лежал живой на мертвом и мертвый на живом! — декламирует Оксана: — а у меня идея есть! Будем в Молодую Гвардию играть! Значит так, Лиза и Инна будут фашистами, а я с Барыней — молодогвардейцы!

— Чего это мы фашисты? — обижается Лиза Нарышкина: — я даже не похожа. Если кто и похож, так это Лиля Берштейн, она ж с Калининграда. Точно немка. Ее в черную форму обрядить и повязку со свастикой — и все. Чистокровная арийка, характер твердый, нордический. Хотя какой у нее твердый нордический… у нее взбалмошный и хаотический…

— Лизавета, Боярыня ты моя. — говорит Инна: — ты суть игры упускаешь. Если мы фашисты, то это означает только одно. Что мы с тобой этих юных и отчаянных девушек-пионерок сейчас пытать будем. Начнем с щекотки. Яна у тебя перья есть? Или кисточки для рисования? С беличьим мехом…

— Эй! Погодите! — Яна поднимает руки вверх: — я вовсе не партизанка! Я и не знаю ничего!

— Йа-йа. — понимающе кивает Инна, вставая позади нее и положив свои ладони ей на плечи: — так фсе коворят, фсе партизанен коворят — ми есть непричастны и лояльны! Только штандартенфюрер Инна может фыфести фас на чистый вода. Сперва мы свяжем фас пионерскими галстуками а потом разденем и я отдам фас на потеху своей зондеркоманде по имени Лисафета! Лисафета! Будем шекотать фаши подмышки и фыфедывать Большой Военный Тайна!

— Ай! Да не знаю я никакой Тайны! Ни большой, ни маленькой!

— Зачем упорстфофать, маленький советский дефочка? О, а тут ты совсем не маленький дефочка, тут у тебя очень даже большой запас… прячешь профиант для софетских зольдатен⁈ Какие большие дфа бидона!

— Инна! Хватит меня лапать! Щекотно же!

— Лисафета, а ты чего сидеть и глядеть? Помогай! Таак, сейчас мы тебе руки свяжем…

— Мне вот интересно. — говорит Оксана Терехова, глядя как девочки споро привязывают брыкающуюся и хохочущую Яну к стулу: — это всегда так? Ведь с первого взгляда ясно кто тут в нашем партизанском отряде мозг и голова, а кто… просто грудь. И нет все равно все бегут Баринову пытать, вот просто из любви к искусству. У меня такое впечатление что молочные железы вообще самая важная штука в жизни. И не только для мальчишек.

— А ты не расслабляйся, Терехова, сейчас зондеркоманда закончит с Бариновой и по твою душу кованые сапоги затопают. — поднимает голову Инна, сдувая с лица упавший локон: — думаешь легко такую кобылу как она вязать? Да прекрати ты брыкаться!

— Девочки, хватит! Щекотно!

— Все, — выпрямляется Нарышкина и бросает взгляд на Оксану: — думаю, что начнем мы все же с этой наглой партизанки. Ясно же что та что с большими сиськами — просто исполнитель. Она заманивает наших солдат своими бидонами и отвращает их от любви к рейху и фюреру. Но главный мозг всех операций советских партизан в нашем районе — эта маленькая и серая девочка, неприметная как мышка, но очень и очень умная. Инна!

— Эй! — возмущается Яна: — чего вы всегда на мои… на меня! Я не просила себе вот такое! И развяжите меня уже! У меня нос чешется!

— Помолчи, Баринова, мы тебя чуть позже насиловать будем. Сейчас главное блюдо сейчас — эта матерая партизанка-диверсант. — Лиза тычет пальцем в Оксану: — Майор Терехова, вы признаетесь, что вели подрывную работу внутри гестапо? За вами волочится парашют, на голове шапка-ушанка с красной звездой, в руках ППШ, а из кармана точит красная обложка партбилета! Инна! Взять ее!

— Яволь, мой фюрер! — и после короткой возни девочки падают на пол вместе со стулом, хохоча во все горло.

— Наверное правильно что меня к стулу привязали. — говорит Яна, глядя на то, как девчонки валяются на полу в кухне и смеются: — такой дурдом.

— Дефочка не хочет фыдать сфой Великий Тайна? Дефочка будет защекотана! Или защекочена? А! — поднимает палец лежащая на полу Инна: — будет подфергнута процедуре щекотания! Третья степень допроса! Лиза, держи ей руки!

— Ай! Ничего вам не скажу, фашисты проклятые! Мучайте меня, насилуйте, делайте что хотите, но ни слова вам комсомолка Терехова не скажет! Врагу не сдается наш гордый Варяг, пощады никто не желает! Ай! Куда ты… Коломиец, убери руки!

— Ну уж нет! Ты сама сказала — мучайте меня! Делайте что хотите, вот я и делаю… и ты не комсомолка пока еще.

— Ай! Убери руки, дура, меня после тебя никто замуж не возьмет!

— Я вам не мешаю вообще? — задается вопросом Яна: — а то я тут к стулу привязана. Не сильно крепко, конечно, но я из роли выходить не хочу. А то вы сейчас в своем каное все втроем на остров Лесбос уплывете, а я тут одна останусь.

— Кстати! — поднимает голову Инна и сдувает с лица упавший локон: — говорят, что Лиля Бергштейн на самом деле — лесбиянка! Только по девочкам, вот!

— Правильно Лиза говорит, нельзя тебе секреты доверять. — кивает Яна: — никак нельзя. Тебя наоборот — как машину пропаганды нужно использовать, подвешивать на парашюте над окопами противника с громкоговорителем, чтобы, так сказать, засрать им головы вражеской пропагандой.

— Постой! — замирает Лиза Нарышкина: — правда, что ли? Лилька — по девочкам?

— Ну, — говорит Инна: — прикинь, да?

— Поверить не могу. — на лице Нарышкиной расплывается было улыбка, но тотчас гаснет: — да она же сама сказала, что она — его девушка.

— Пфф… — машет рукой Инна: — типичная операция прикрытия. Быть розовой в обществе не поощряется, а она спортсменка, да еще наверняка партийная. Наверное, ей на предприятии нужно было парня показать, чтобы все от нее отстали наконец, вот она Поповича и взяла. А что? Все сходится — он ей не ровня ни на каком уровне. Декорация. Наверное, он и не в курсе, бедолага, разобьет она ему сердце, даже жалко его немного стало.

— И прекрасно! То есть ужасно, конечно. — спохватывается Лиза: — ужас-ужас и все такое… но если она ему сердце разобьет — он станет такой уязвимый. А тут — я рядом. В бежевом плаще и в шикарном нижнем белье из Болгарии. Шелковом, между прочим, с кружевами.

— Может вы уже с меня слезете? — говорит откуда-то снизу Оксана Терехова: — пол твердый и холодный, а вы тяжелые. Две коровы…

— А мне вот всегда было интересно, как именно девушки «это» делают с девушками? — задается вопросом Инна: — тебе вот было интересно, Нарышкина?

— Мне? — Лиза моргает и встречается взглядом с Инной. Понимающе улыбается: — еще как! Очень было интересно! Но вот не было девочки на которой все можно было бы проверить…

— Хм… а что если я скажу что у меня тут как раз одна девочка есть… прямо под нами?

— Эй! Хватит шутить!

— Точно, коллега штандартенфюрер! Эта советская партизанка все равно разрешила делать с ней все что угодно…

— Эй!

— Наверное мы начнем с… хм, какой интересный рисунок. Мишки? Серьезно?

— Хватит! Ладно, я все расскажу! Инна! Ай! И… ммм… хватит!

— Я же говорила… в руках профессионала любой расколется… это только вопрос времени…

— Война — ужасная штука. — вздыхает Яна: — вставайте с пола уже. Простудитесь.

Глава 19

Глава 19

Едет мужик на «Жигулях». Сломался у него «Жигуль». Остановился, он, под капот залез, ничего не понимает, вроде все в порядке. Стоит, голосует. Останавливается один, дай-ка, говорит гляну что у тебя. Тоже под капот залезает. Все, говорит в порядке, но карбюратор не работает и все. Не понимаю, может у тебя тайна какая-то? Да нет у меня никакой тайны — отвечает мужик. Хорошо, следующий останавливается и тоже под капот. Все в порядке, говорит, но не заводится… у тебя, что — тайна какая-то есть, мужик? Да нету никакой тайны, сердится тот. Уже третий водитель останавливается и тоже под капот. Все в порядке, мужик… но не заводится. У тебя, наверное, тайна есть какая-то, а? Потому что карбюратор не пашет, хоть убей. Хорошо! — кричит мужик, хорошо! Ну есть у меня тайна! Ну сплю я с сестрой своей жены, но причем тут карбюратор — хоть убей не понимаю!

Советский анекдот.

— … Jets de son dernier coucher de soleil violet, Un autre était tristes lys blancs brillants… Ик! — говорит алкоголик Женечка: — воля ваша, Виктор Борисович но я все же буду стоять на своем, ваш вульгарный эпигон Шекспир со своими рабскими плагиатами создал литературное проклятие, которое довлеет над нами века! Ик! Вы вслушайтесь в эти строки Поля Верлена — сентиментальная прогулка… струил закат последний свой багрянец, еще белел кувшинок грустный глянец, качавшихся меж лезвий тростника… А Шекспир что? На колпаке Фортуны мы не шишка!

— Гильдестерн и Розенкранц мертвы. — вздыхает Виктор: — поражаюсь вашей начитанности, Евгений Сергеевич. Однако не могу согласиться с вашей точкой зрения, хотя готов умереть за ваше право его выражать.

— Они находятся в укромных местах Фортуны, конечно, она особа непотребная. — продолжает мысль Батор и трясет в воздухе пустую бутылку, проверяя не плещется ли что-то на донышке: — то есть Шекспир вложил в уста своих героев вот такие слова. В переводе на современное арго что он сказал — мы находимся у Фортуны в заднице, а сама Фортуна — шлюха. Неудивительно что после такого он помер так рано. От сифилиса. Или от алкоголя? И чего я тут с вами сижу? Меня Светка ждет наверное…

— Ну вот и водка к концу подошла и самогон от Нурдина закончился. — Виктор наклоняется к спящему за столом соседу: — Нурдин Анварович! Домой пора. Ты тут простудишься, ночью холодно бывает.

— Алкоголик никогда не простудится. — поднимает палец бич Женечка: — я помню зимой на Новый Год в сугробе уснул, в театре драмы у нас не хватало людей и конечно меня Дед Морозом отправили по домам… а когда ты Дед Мороз, то в каждом доме тебе наливают. Я, конечно, держался, больше одной рюмочки в каждом доме никогда не пил. Ну… двух. Одна — за Новый Год и вторая — на посошок. Так сказать, на вход и на выход. А иначе не выпустят. Мне еще Снегурочку дали неопытную, молодая студентка, хорошо хоть из медицинского, привычная спирт пить… но все равно долго не сдюжила. Чтобы вы знали, Дед Морозу и Снегурочке завсегда нальют. А вот чтобы закусь нормальную предложить так дудки. На голодный желудок тоже нельзя, а у всех салаты, как салатом закусывать? Так, соленый огурец и кусок сала на хлебе… а то и вовсе шоколадные конфеты предлагают. Не понимают… Ик! Высокого полета души артиста. Сырок там еще остался?

— Остался. — Виктор разворачивает фольгу и протягивает Женечке остатки плавленого сырка «Дружба»: — на вот. Трудно небось в Новый Год Деду Морозу не накидаться водочкой-то?

— Титанические усилия нужно прикладывать. Титанические! — снова поднимает палец вверх алкоголик Женечка: — и как любая попытка человека предсказать свою судьбу или бороться с ней — бесполезная история. Это как Эдип, который бежал от судьбы своей, не желая следовать пророчеству что он убьет своего отца и женится на своей матери, однако стремясь избежать этой судьбы он неотвратимо исполнял каждый пункт пророчества. Точно так же и любой советский Дед Мороз изначально стремится душой своей ввысь, желая порадовать детишек в этот светлый праздник и вот уже на первой же квартире ему чарочку подносят, да не просто чарочку, дорогие вы мои! Хрустальную рюмочку, красоты необыкновенной, запотевшую от животворной влаги, от божественного нектара, в Новый Год не просто «Пшеничную» тебе нальют или там «Русскую». Эх, брат, не понимаешь ты! Хозяин в Новый Год обязательно тебе «Посольской» нальет, да такой, которая на балконе в сорокаградусный мороз трое суток стояла, а не в морозильнике с минус восемнадцать. Дорогие мои, да «Посольская» при минус сорок превращается в нектар и амброзию! Напиток богов! Она на языке тянется, словно живая, она рот не обжигает а обволакивает ласково и нежно, словно поцелуй комсомолки, которая и не целовала никого прежде, а вот тут, на морозе — разрумянилась, раскраснелась и губы свои сладкие приоткрыла! Вот как может простой советский Дед Мороз первой рюмочке отказать, а? Скажите мне дорогие мои, как? В чем смысл всей этой суеты сует и всяческой суеты, ежели от радостей жизни отказываться, да плоть свою усмирять⁈

— Воздержание — это важно. Алкоголь — яд! — поднимает палец Батор: — вон, Витька — воздерживается. У него баб дюжина, а он ни с кем не спит. Вот кто монах. Ик! Или импотент, вот. О! Наверное, не работает у него аппарат, вот он и динамит девчонок…

— Но, но, но! — в свою очередь поднимает палец Виктор и некоторое время все трое сидят, подняв указательные пальцы вверх. Батор — задирает голову, пытаясь что-то разглядеть в ночном небе, куда указывают все пальцы. Некоторое время троица застывает вот так — вытягивая шеи и глядя вверх. В небе пролетает падающая звезда.

— Мой аппарат не трогать! — говорит Виктор опуская голову и разминая шею пальцами: — он иногда так работает, что аж больно потом. Однако я воздерживаюсь от всех этих веселых скачек не потому, что монах, а потому как сперва хоть какой-то душевный контакт найти нужно, а не вот это все. Вот ты, Батор — наконец со Светкой переспал, поздравляю. И что?

— В смысле? — не понимает Батор, опуская палец.

— Ну — счастлив?

— Эмпирически — счастлив. Наверное.

— Не ври собутыльникам, Кривогорницын. Нехорошо получается.

— Несчастлив. Несчастлив я. — роняет голову на руки Батор: — а чего несчастлив-то? Вроде все как хотел получилось… и Светка такая красивая, когда голая, да и рука у нее тяжелая… как даст в глаз! Все как-то наперекосяк пошло у нас… — он вздыхает и заглядывает в свой пустой стакан.

— Всякая тварь после соития грустна бывает. Так Аристотель говорил. Мало кто знает, но в там вторая часть была — всякая тварь после соития грустна бывает, кроме петуха и женщины. — добавляет Женечка, заглядывая в горлышко бутылки: — не знаю что с петухом не так, товарищи, но у нас водка кончилась. Может вынесет кто, а?

— Так у тебя баб вокруг полно. — не сдается Батор: — чего с ними не так?

— Ты серьезно хочешь анализ от меня услышать? Давай вон лучше Евгений Сергеевич нам расскажет, как в сугробе ночевал.

— … ах, да. Точно. Так вот, в тот раз со мной отправили Дашу, студентку из медицинского, она покалымить решила на новогодние, раз уж в деревню не поехала к родителям. Шустрая такая девчонка, худая, но быстрая и глазами так — зырь-зырь, где бы чего стырить… такая — вылитая Снегурочка. Не задавались вопросом, почему рядом с Дедом Морозом вечно какая-то пьяная девка, которая внучкой зовется, а? У него ж детей нет. Так что «внучкой» он ее зовет исходя из разницы в возрасте. Лично мне кажется что Дед Мороз — это метафорическое определение старого алкаша и бабника — всегда пьяный и с какой-то бабой… — продолжает Женечка.

— Не, Полищук, ты же тайну какую-то знаешь, а? Вот точно знаешь… — прищуривается Батор: — а ну колись! Что с тобой и почему до сих пор эта Бергштейн у тебя кроватку не греет в комнате?

— Это для мужчины половой акт — кульминация и достижение. Конец истории. А для женщины это только начало. — хмыкает Виктор: — после которого придется свои обязанности исполнять. И я не против ответственности, просто не готов принять что-то вроде «теперь ты только со мной». Если я начал бы кого-то…

— Например эту высокую. Или эту столичную штучку. Или эту мелкую. Или блондинку… или кто там у тебя? Я со счету сбился, мне бы сейчас товарища Гоги, у нас совместные расчеты по твоим бабам…

— Давай возьмем Икс. Некто, то есть мадам Икс… — говорит Виктор, рисуя на воображаемой доске: — или нашем случае — товарищ Икс женского пола…

— Скучные вы. Почему нужно женщину называть — Икс? Если вы в поисках творческого псевдонима, то назовите Элеонорой. Или там Клеопатрой. На худой конец — Леди Иксетта. — мотает головой алкоголик Женечка: — математика сушит мозги, дорогие вы мои. Так что — ни у кого водочки больше не найдется?

— Водка кончилась. — грустно говорит Батор: — вон Нурдин все выжрал, скотина. У него жена красивая, а он сам…

— Вот! — говорит Виктор: — понял, да? Ты всегда хочешь чего-то, чего у тебя нет. Буддизм учит нас что желания и есть страдания. Вот у тебя идея фикс была — Светку по матрасу повалять. Вот повалял ты и что? Победа — лишь краткая вспышка во мраке уныния и безнадеги. На самом деле я не против секса, но только тогда, когда партнерша отдает себе отчет в том, на что идет.

— В смысле? А на что она идет? Или ты про свои размеры? Отрастил тут конский… а я азиат, у нас всегда маленькие… щас как врежу. Почему все лучшее — славянам? Девушки у вас с вот такими жопами… и сиськами. — Батор показывает руками с какими именно: — тугая коса до пояса. А у мужиков косая сажень в плечах и член до колена. А у нас, у азиатов? У девушек попы плоские, а про писюн у мужиков я вообще молчу. Хорошо быть русским. А каково якуту, а?

— Батор, не в размере счастье. Мужчина не должен зависеть от размера своего клинка — так Миямото Мусаси говорил.

— Ты же говорил, что Светка плачет, потому что у меня писюн маленький! — обвиняюще тычет Батор пальцем: — а у меня нормальный! Может быть я — мутант! Давай, вытаскивай свой, ложи на стол, будем меряться! В неравный бой, он самый крайний!

— Не надо на стол. — интеллигентно поправляет очки алкоголик Женечка: — почему надо члены на стол, мы же тут пьем. И кроме того — не ложить, а класть. Это если вы изволили на него положить — тогда глагол верно употреблен. А ежели меряться, то класть.

— Витька! Колись. — настаивает Батор: — Гоги Барамович сказал, что ты Святой Грааль выкопал.

— А⁈

— Артефакт. Ты как Индиана Джонс, Витька. Знаешь секрет того, Как Завоевать Женщину! Давай, колись, Витька, не по-товарищески…

— В самом деле, Виктор Борисович. — поправляет очки алкоголик Женечка: — если у вас есть таковая способность — поделитесь с… Ик! Коллективом. Возможно, мне не хватает в этой жизни женского влияния. Может быть, я бы мог себе домик в деревне завести, и чтобы зрелая нифма в белом переднике и с косой до пояса, с тугими молочными бидонами и кормой как у флагмана Балтийской эскадры, стодесятипушечной «Императрицы Анны» на всех парусах… а глаза с поволокой, такие, чтобы всю эскадру утопить можно было без следа и только одинокий матрос в шлюпке и с разбитым сердце… чтобы с утра парное молоко и петушиный крик. Чтобы кожа белая-пребелая, такая белая, что синие жилки вен насквозь видны… а руки мягкие-мягкие и душа такая — с надрывом, как у любой русской женщины…

— Все-таки вы поэт, Женечка. — кивает Виктор: — но нету у меня никакого секрета, товарищи. Как там в анекдоте — ну сплю я с сестрой своей жены, но это тут при чем?

— Ты еще и с сестрами спишь. То есть дюжину твоих баб нужно на два умножить⁈ Погоди-ка… а если у кого по две сестры⁈

— Нету секрета. Нет, просто… если вот прямо честно, то я, товарищи — бабник. — говорит Виктор: — вот и весь секрет.

— Ну, — кивает Батор: — так все бабники. Вон даже Женечка у нас бабник. Признавайся, приставал к Снегурочкам, а?

— Как можно! — обижается Женечка: — да я так упился, что не то, что приставать — стоять прямо не мог. И потом — вот как к ней приставать, если она уже на пятой квартире прямо в коридоре все полы заблевала, а ближе к десятой — заснула прямо в лифте и обмочилась? Не всякий может Новый Год Снегурочкой вывезти и в живых остаться. Это экзистенциальное испытание.

— Не. — Виктор качает головой: — я не такой бабник как вы. Я — Абсолютный Бабник. Возведенный в степень и абсолют. Я не могу давать клятвы верности и заранее всех предупреждаю об этом, ферштейн? Ленивый я. А потому не хочу врать. Толку? Женщины — они как Жароптицево перо из сказки Ершова. Потом начнется — туда не ходи, на ту не смотри. А я люблю на берегу все прояснить. Мол так и так, уважаемая, я — бабник. Ходил по бабам, хожу и буду ходить. Крокодил, крокожу и буду крокодить так сказать. И если с этим все в порядке, то добро пожаловать, будем сексом заниматься. А если нет…

— А. Ну тогда понятно почему бабы тебе не дают. — говорит Батор: — нельзя так. Бабе завсегда врать нужно, что она у тебя единственная, вот.

— Сказал человек, который пошел и Светке ляпнул про Марину. Иронично.

— Это все ты мне посоветовал! — ревет Батор: — предатель!

— А НУ-КА ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ! РЕБЕНОК СПИТ! — раздается крик из окна и трое за столом — замолкают.

— Как она может спать, если Самира так орет? — тихим шепотом спрашивает Батор у Виктора: — вот как?

— Все, посиделки закончились. — так же шепотом говорит Виктор: — помоги Нурдина наверх отволочь… а то замерзнет же…

— Алкоголик никогда не замерзнет летом. — шелестит в полутьме Женечка: — пусть на лавочке проспится, я же говорил, всю ночь с тридцать первого на первое в сугробе спал вместе с Снегурочкой и ничего. Даже ноги теплые. А она и вовсе с задранной юбкой… ладно, пойду я пожалуй. — он опускает голову на руки и тут же, без перерыва — начинает храпеть.

— Когда их двое, то идея оставить их тут становится не такой уж дикой. — признается Виктор: — в самом деле, пусть их. Лето на дворе, не замерзнут. А я пойду спать, потому как у нас в субботу поход, а на следующей неделе по региональной турнирной сетке будет жеребьевка, вот. Говорят: «Крылья Советов» приедут! Союзный уровень! А я тут пьяный с тобой…

— Знаешь, Витька… а ты не такой уж и гад. — неожиданно говорит Батор: — не виноват ты. У тебя просто кругозор узкий, вот и все. Были бы у меня такие плечи и все остальное… да и вообще. Я вот пойду сейчас и перед Светкой на колени встану. Бей, скажу меня, режь меня, но давай поженимся! — он встает и покачивается на ногах.

— Куда⁈ — Виктор хватает его за руку: — с ума сошел? Мало тебе вчера вкатили? Сиди! Знаешь сколько времени?

— ТРИ ЧАСА НОЧИ! — раздается страшный голос из окна: — А НУ ЗАТКНУЛИСЬ!

— Вооот. — понижает голос Виктор: — три ночи…

— Самира такая страшная, когда вот так в ночь кричит. — говорит Батор: — а как в коридоре с ней встретишься — так ничего. У нее халатик спереди распахивается и все видно. А когда она Алтынгуль грудью кормит — так я бы во вторую титьку впился бы…

— Хорошо что Нурдин спит. Услышит — несдобровать.

— Я Нурдина не боюсь!

— Эх. Ты то не боишься, а Самире каково будет? Держи свои плотские желания на коротком поводке. Вот я кстати об этом — для тебя это короткое и забавное приключение, а женщине ты так всю жизнь по звезде пустить можешь.

— Не, пусти меня, предатель. Я к Светке пошел. Она меня ждет наверное… плачет.

— Вытрезвитель по тебе плачет, а не Светка. И вообще — ты ж идиота кусок, Батор. Посиди тут, подумай…

— Ладно. — Батор садится обратно на лавочку: — но ты мне секрет расскажешь…

— Расскажу, расскажу… — успокаивает его Виктор: — ты только голову вот так… ага… — он смотрит на спящего соседа и вздыхает: — и все же брат, трудна у нас дорога… эх, бедолага… ну спи, товарищ Батор…

Глава 20

Глава 20

— Салчакова — слишком низко ныряешь, работай от перемещений, не ленись! Федосеева — ну куда ты лезешь в конфликтную зону? Зачем? Там Алена подберет, а так ты ей всю игру портишь. Чамдар, молодец, хорошо. Но над распрыжкой работать нужно. Волокитина… — Валерий Сергеевич качает головой: — нет претензий. Как всегда на пике формы, Маша. Но распасовка у тебя отвратительная. Добивающая и диагональная из тебя просто супер, но вот пас передать — как школьница, ей-богу.

— Так она и не должна пасы передавать. — говорит Алена Маслова: — наша Смертоносная Богиня Волейбола не для того свою ягодку растила, чтобы пасы передавать.

— А ты Маслова — на ногах подвижней будь. Видишь же, что Валя дергается, не давай ей шанса, окажись там раньше, тогда она дергаться не будет. — припечатывает ее тренер.

— Ага. — бурчит себе под нос Алена: — чтобы Валька меня зашибла при приземлении?

— Ладно, — хлопает в ладоши Валерий Сергеевич: — Витя, подойди пожалуйста. У меня объявление.

— Иду. — Виктор становится рядом с ним и расставляет ноги на ширину плеч, привычка учителя физкультуры. Закладывает руки за спину и оглядывает стоящих перед ним девчат. Полный состав «Металлурга», Волокитина Мария, 3-й номер, лучшая бомбардир области, Салчакова Айгуля, 14-й, Маслова Алена, 9-й, Чамдар Ай-Кыс, которую все звали Анна — для удобства и потому что ей не нравилось, когда ее «Кыс-кыс» называли. Номер шесть на футболке. Федосеева Валя, сестра двух братцев, высокая и сильная амазонка с номером двадцать три. И Изьюрева Александра, «Папина Дочка», девятнадцатый номер. Запасной состав тут же… четыре девушки, Наташа Маркова, номер тринадцать. Остальные — Ольга, Лера и Диана, молодые девушки, которых пока не пускали на площадку во время рейтинговых матчей.

— Значит так. — говорит Валерий Сергеевич, в свою очередь закладывая руки за спину и прохаживаясь вдоль строя девчат «Металлурга»: — на следующей неделе к нам в область приедут «Крылья Советов», основной состав. На шестидесятилетие Комбината пригласили. Пригласило наше руководство, так что нам их и принимать.

— Так мы уже месяц об этом знаем. — говорит Маслова: — я уже и фотки приготовила. Для автографов. Хочу, чтобы Солодухина подписала — она тоже либеро как и я!

— Да, об этом было известно заранее. — кивает тренер: — но только сегодня выяснилось, что руководство смогло договориться о тренировочном матче. То бишь, товарищеском.

— С «Крылышками»⁈ — неясный гул удивления, изумления и недовольства.

— Да, с «Крылышками». — твердо говорит тренер: — это редкая возможность улучшить наши результаты и…

— Да нас по тарелке размажут. — говорит Маслова, выражая общее мнение: — надеюсь хоть при закрытых дверях? Чтобы не стыдно было потом лицо на улице показать.

— Нет. Товарищеский матч пройдет в нашем спорткомплексе, посещение будет свободным. — разводит руками тренер.

— Ну все. Хана нам. — вздыхает Алена.

— Валерий Сергеевич. — поднимает руку Айгуля Салчакова: — а… зачем? Ну то есть мы все хотели бы с «Крылышками» встретиться, но не так. Совместная тренировка это одно, но товарищеский матч… мы же им продуем. Они же команда союзного уровня, а мы на областном.

— Никто и не ожидает что вы выиграете. — говорит тренер: — или там достойную конкуренцию составите. И вообще — это не от меня зависит, моя бы воля я бы конечно такую игру никогда не поставил, особенно перед началом жеребьевки на региональные. Но руководство завода…

— Ой, Валерий Сергеевич, да хватит вам! Так и скажите, что Рудольфыч все придумал! — выкрикивает Маслова: — кошке игрушки, мышкины слезки.

— Точно. — складывает руки на груди Волокитина: — а ведь я только решила больше не проигрывать. Он бы еще нас в чан с пираньями бросил.

Тут же все присутствующие заговорили разом, перебивая друг друга. И о том, что заместитель директора Комбината, Соломон Рудольфович постоянно так делает, устраивает себе шоу из разряда гладиаторских боев, ладно бы это «Химик» местный был или как в тот раз, когда из другой области привезли сборную всей области… дрим-тим лучших. Но сейчас — команда «Крылья Советов»! И что у половины команды форма не идеальная, потому, как только набирать стали, к турниру региональному готовится, а тут нате, здрасьте.

— Тишина! — поднимает руку тренер: — а ну замолчали все! Маслова! Салчакова! Хватит базар-вокзал разводить. В следующую пятницу играем с «Крылышками» и все тут. Приказ руководства. Потом в субботу и воскресенье они нам тренировку проведут и уедут. Никого не убьют, не зарежут и не съедят, чего ноете как бабки старые? Все уже решено, нужно только подготовиться. Может еще покажете себя хорошо, кого-то в высшую лигу пригласят, так что не надо тут… все же мечтают в Москву уехать. Старайтесь. У меня все, Витька — принимай бойцов.

— Но…

— Слышать ничего не желаю. В следующую пятницу чтобы готовы все были! — и тренер поспешно удаляется. Виктор только взглядом его провожает. Качает головой. Приказ руководства значит. Конечно, команда уровня «Крылья Советов» раскатает «Металлурга» и даже не заметит… и да, для руководства это действительно часть шоу — выставить девчат на заведомо тяжелый бой в проигрышной позиции. Может даже и поспорили там, наверху с каким именно счетом они продуют «Крылышкам», всухую или нет. Понятно, что никто не ждет от местной команды Комбината что они не то что выиграют, а хотя бы достойную конкуренцию составят… это понятно. Вот только одного не учитывают в руководстве — что это не пешки, а люди. Моральный дух команды в кулак собирать после двух поражений подряд в товарищеских матчах… трудно будет. Очень трудно. Более того, если их не просто разгромят, а вытрут ими пол на спортивной площадке… а ведь ими вытрут пол. Невероятно трудно играть под таким давлением, проще уж сдаться сразу. Ведь все равно не выиграешь, это как головой об стенку биться, в чем смысл? Такими вот затеями руководство завода своей же команде хуже делает.

Валерий Сергеевич на самом деле все это понимает, потому и убежал — чтобы перед девчатами не краснеть. Оставил его на растерзание, а что он, Виктор может девчатам сказать? Он еще раз обвел стоящих девчат, которые уже разбились на кучки, обсуждая горячую тему. Выглядели они подавленными. Все, кроме Волокитиной. Маша Волокитина выглядела очень злой, сжимала кулаки и явно выискивала глазами кого бы пнуть или ударить. Он откашлялся.

— Какая замечательная возможность. — сказал он: — показать себя на союзном уровне.

— Скорее обосраться на союзном уровне. — скептически замечает Алена Маслова: — Вить, ты чего? Это же «Крылышки»! Ты вообще видел их игру? По телеку показывали! Рябова Юлия, Казиева Сабина, Наташка Мордвинова, бывшая из «сырников», Руднева Настя — это же легенды!

— Даже если мы тут сборную области соберем — все равно нами пол вытрут. — говорит Айгуля Салчакова: — вытрут и в угол бросят. Нет, умом я понимаю, что такое вот нам на пользу, но как же не хочется проигрывать!

— Папа снова расстроится. — говорит Саша Изьюрева: — он всегда расстраивается, когда мы проигрываем. Вслух ничего не говорит, но очень расстраивается. Мне-то что, я знаю, что мы им не ровня, а вот он…

— Дядя Гриша расстроится, угу. — кивает Чамдар Ай-Кыс: — жалко его. А ты его на матч не води. Хотя он же все равно узнает…

— Митяй с Серегой напьются опять. — говорит Валя Федосеева: — сколько можно уже.

— Я не собираюсь проигрывать. — выпрямляется Волокитина: — Я. Не. Собираюсь. Проигрывать! Слышите⁈ Хватит одного раза в этом сезоне. Все, баста. Хватит. Я не проиграю больше ни одной игры! Чего сопли распустили, а⁈ Сашка!

— А⁈ — Изьюрева поднимает голову: — чего?

— Если мы не проиграем, то твой отец не будет расстраиваться. Даже если вничью сведем — уже не будет.

— Если мы вровень с «Крылышками» сыграем, то он просто вне себя от счастья будет. — качает головой Саша: — но как мы можем с такой командой…

— Мы будем выигрывать. — сжимает кулак Волокитина: — слышите, девчата? Выигрывать! И… Витька — эту речь так-то ты должен толкать, чего ты у стены стоишь как гимназистка!

— У тебя отлично получается. — отвечает Виктор: — я согласен с тобой. Нет смысла выходить на площадку, если ты не надеешься на победу. Если не веришь в нее.

— Вера может двигать горы. Она — колоссальная баба. — ворчит себе под нос Маслова: — здоровенная такая, как наша Валька Федосеева.

— Заткнись, Вазелинчик, давай Витьку послушаем. — гудит Федосеева и кладет руку ей на плечо, отчего фигура Масловой заметно перекашивается на одну сторону.

— Не дави на нее, она и так мелкая, — замечает Виктор: — совсем в пол вдавишь, что делать будем?

— Это я мелкая⁈ — Алена стряхивает руку Вали со своего плеча: — я⁈ Да, я мелкая, но чтобы вы знали — мал золотник да дорог!

— Заткнись, Масло, — говорит Волокитина и переводит взгляд на Виктора: — я не собираюсь больше проигрывать, понятно тебе, Витька⁈ Ты со мной или как Валерий Сергеевич и Рудольфыч — в кусты?

— Конечно я с тобой- кивает Виктор: — я тоже не очень-то люблю проигрывать.

— Руку давай. — Маша Волокитина берет его за руку и поворачивает голову к остальным: — мы с Витькой проигрывать не собираемся. А вы?

— А я чего? — Алена Маслова пожимает плечами и кладет свою руку поверх рук Маши и Виктора: — я тоже не люблю проигрывать. И вообще — не попытаемся, не узнаем. В конце концов не боги горшки обжигают.

— Там Наташа Мордвинова. — говорит Айгуль Салчакова и кладет свою руку сверху на руку Алены: — она в основном составе «Крылышек» играет. Она же раньше за молокозавод выступала, все мы помним, как Маша ее не раз и не два на жопу сажала. Так что… они тоже люди.

— Я с вами. — Саша Изьюрева кладет свою руку сверху: — не хочу папу расстраивать снова. Хочу чтобы он улыбался. Наизнанку вывернусь, но все сделаю.

— Меня считайте. — Валя Федосеева делает шаг и кладет свою ладонь на Сашину руку: — они очень сильные, но это не повод сдаваться.

— Ненавижу проигрывать. — говорит Волокитина, пока все остальные молча присоединяются к ним: — ненавижу и не собираюсь. И если для того, чтобы выиграть нужно тренироваться — я буду. Нужно медитировать — я буду медитировать. Нужно Витьку Полищука трахнуть — я его трахну. Я его так трахну, что он имя свое забудет.

— Если для победы команды это нужно, то я готов и имя забыть. — хмыкает Виктор: — я уже понял что никто из собравшихся не хочет проигрывать «Крылышкам» в следующую пятницу.

— И раз! — говорит Алена, раскачивая все руки вверх и вниз: — и два! И… ТРИ! МЫ БУДЕМ ДРАТЬСЯ! УРА!

Все подхватывают ее крик, отпуская руки и поднимая их вверх.

— Девчата, вы лучшие! — кричит Алена: — я вас всех люблю! Ура!

— Это конечно весело. — повышает голос Волокитина: — но я до сих пор плана на игру не вижу. Витька, поможешь?

— Это моя работа. — пожимает он плечами: — так, погодите секунду. Давайте все переоденемся и обсудим стратегию и тактику… вот только где? Тренерская закрыта, да и тесно там… а в раздевалке вашей стола нет, да и неудобно…

— Пошли ко мне. — говорит Маша Волокитина и поворачивается к остальным: — девчата, не расходимся! Душ, переодеваемся, потом ко мне идем. Будет у нас военный совет в Филях, как у Кутузова.

— Чур я Багратион! — тянет руку Алена Маслова: — или не, Наполеон! И легким манием руки на русских двинул он полки! Ай! Машка!

— Ты за чью сторону играешь, вообще⁈

— Маш у тебя тесно, ты ж в городской квартирке живешь. Айда лучше ко мне, у нас двор есть. Сейчас тепло, там за столом и сядем, под вишнями. — говорит Федосеева Валя: — и Митяя с Серегой можно будет за газировкой гонять. Мама только обрадуется…

— А мне пока нужно пару звонков сделать… — говорит Виктор.

* * *

Примерно через час вся команда собралась дома у Вали Федосеевой, прямо в дворе. Валя вместе с братьями и родителями жила в большом деревянном доме со своим двором, во дворе росли вишни и ранетка. Большой деревянный стол был вкопан в землю, рядом с ним стояли скамейки и стулья. Валя сказала, что за этим столом даже как-то свадьбу сыграли — женили непутевого Митяя, да только что толку? Какая девушка с ним долго выдержит? Вот и ушла Галя от него к путейцу, а стол вот — остался. Мама Вали, улыбчивая полная женщина — тут же засуетилась и на столе откуда-то появились сладости и чашки с чаем, в летней кухне жарко запылал огонь, потому что «девочки же голодные». Несмотря на все уверения что они не голодные и что им нужно вес в норме держать. Откуда-то появился Митяй с Серегой, они увидели, что творится и только глаза выпучили. Митяй поздоровался с Виктором и сказал, что команда «Металлурга» в полном составе у него дома — это просто мечта. И что он теперь неделю мыться не будет, в память о знаменательном дне, потому что Алена Маслова, когда здоровалась — обняла его и по спине похлопала! А Маша Волокитина — руку пожала! Вообще все ему руку пожали и вот ее-то он точно теперь мыть не будет.

Тем временем девушки из команды — расселись вокруг стола и Алена уже запустила руку в вазу с печеньем и конфетами.

— Теперь о стратегии. — говорит Виктор, раскладывая на столе лист бумаги: — у нас просто прекрасная диагональная и замечательная добивающая. В чем разница между нами и командами уровня «Крыльев Советов»?

— В том, что у них лучшие тренера, квартиры в Москве и вся форма на заказ шьется где-то в Югославии? — предполагает Алена Маслова.

— Нет. Айгуля правильно сказала, что та же Наташа Мордвинова была взята в основной состав «Крыльев» отсюда, из Колокамска. И вы с ней играли неоднократно, она просто человек. Да хороший игрок, отличный игрок, но ее можно победить. У нас тоже есть отличные игроки — вон Маша, Алена и Айгуля например. Однако у таких как «Крылья» всегда есть преимущество… и это — количество. Сколько партий мы можем отыграть прежде, чем Маша и Алена — устанут? Две максимум. У нас помимо основного состава — всего четверо запасных. Если матч затянется, а он неминуемо затянется… и вот тогда их свежие игроки будут выходить против наших, которые уже три партии подряд на площадке. Потому они в конечном счете всегда выигрывают таких как мы. Комбинат не может себе позволить три десятка игроков держать, у нас состав — слезки. Так что на время матча нам нужно набрать состав.

— Чего? И откуда мы состав наберем? — хмурится Алена: — да еще таких игроков? У нас вон… Маркова Наташка надежды подает, а Лера с Дианой вовсе криворучки, уж не обижайтесь, девчата.

— Мы не обижаемся. — говорит Лера: — мы ж запасной состав, все понимаем. У меня в голове даже нет на площадку против «Крылышек» выходить. Да, Ди?

— А я бы вышла. — говорит Диана: — вышла бы, вот. Правда проигрывать все равно неохота…

— Вот такие у нас юниоры. — Маслова складывает руки на груди: — понятно что у «Крылышек» преимущество по количеству. Они таких как Наташка Мордвинова понабрали по регионам и теперь как патроны в обойме меняют. А мы откуда нормальных игроков возьмем? Я знаю, что после второй партии устаю сильно, но уж извините, я не Железный Кайзер, чтобы по площадке летать!

— Именно об этом я и хотел сказать! — поднимает палец Виктор: — у меня есть идея…

Глава 21

Главка с булавку

— Мы тебя к третьему этажу поднимем, а дальше ты сам на подоконник перелезешь. Страховочный пояс не снимай! — говорит Батор и пару раз дергает за пояс, проверяя его: — если убьешься, то мне попадет потом. Мне и Васильичу. Верно, я говорю, Васильич? — он поворачивает голову к стоящему рядом мужику в синей робе и с многочисленными морщинами на лице. Во рту мужчина держит папироску, на руках у него брезентовые рукавицы. Потому что круглых, пластиковых наверший на рычагах подъемника давно нет, одни штыри торчат.

— Спасибо, Батор! — с чувством говорит Виктор, пристегивая пояс к ограждению люльки подъемника: — буду должен. Век не забуду и все такое.

— Да ладно, чего уж там… — машет рукой Батор: — свои люди, сочтемся. Не знал я что ты, Витька — романтик в душе. Сам такой весь из себя правильный, а поди ж ты и в твоем черном сердце есть место для высокого чувства. Ты главное из люльки не вывались, а то мне потом попадет. Все, Васильич! Вира!

— … гхм. — говорит Васильевич и нажимает на рычаг. Люлька вздрагивает и начинает подъем. Батор задирает голову, придерживая кепку на голове и следит за тем, как люлька с Виктором — поднимается все выше и выше.

— Удачи. — говорит он, повышая голос: — у меня пока ни разу не получалось к девушке через окно залезть. Везунчик ты Витька. И даже если она тебя скинет сверху — не ссы. Главное страховочный пояс не расстегивай, повиснешь на нем, вытащим тебя.

— К черту. — отвечает Виктор: — надеюсь все же не сбросит. У меня нужные слова есть.

— Ага. Знаешь как девушек соблазнять… — Батор и Васильевич, грузовик внизу — все удаляется. Вон он уже на высоте второго этажа, а вот — еще выше. Наконец — нужное окно совсем рядом. Он собирается с духом и стучит в стекло. Уже вечер, они с девчонками из команды засиделись, так что она тоже дома должна быть…

Он стучит в стекло еще раз. Откидывается штора и за стеклом появляется лицо Лили Бергштейн. Увидев его она удивленно округляет рот. Открывает окно.

— Витька! — говорит она: — ух ты, даже на подъемнике! Классно. Дай посмотреть… — она уже закидывает ногу на подоконник и, прежде чем он успевает что-то сказать — перелезает в люльку подъемника: — класс! Ты чего ко мне в окно полез? По лестнице не мог подняться? А кто это внизу? Эй, привет! — она машет Батору и Васильичу, Батор машет в ответ.

— Угомонись, неугомонная. — говорит Виктор: — а ну стой, а то вывалишься сейчас. У меня пояс страховочный, а на тебе нет ничего, стой я тебе говорю!

— Как это нету ничего? — обижается Лиля, глядя вниз: — на мне пижама. Я же спать собралась. Под пижамой правда нет ничего, но тут высоко, наверное, не видно. Так чего ты ко мне через окно залезть хотел? Тела комиссарского хочешь?

— Чего? Тьфу на тебя, Бергштейн. Я с предложением, от которого ты не сможешь отказаться.

— Эй, придержи коней Полищук, мы с тобой пара только номинально. Для публики. Ой, ножкам холодно… — она перебирает босыми ногами на металле люльки: — давай я вот так встану… — и Лиля ни капельки не смущаясь — встает своими босыми ступнями ему на кроссовки, становясь совсем рядом и вытягиваясь в струнку.

— Вот так не холодно. — говорит она, держась за плечи, и Виктор чувствует мягкий, ванильный, чуть горьковатый запах, чувствует ее теплое дыхание на своем лице и на секунду — сбивается с мысли. Слишком уж она близко находится…

— Эй! Земля — Виктору! Центр управления полетом вызывает космонавта Полищука! — машет она рукой ему перед лицом: — ты чего? Очнись! Как я тебя спускать буду, если ты сейчас вырубишься? Ты тяжелый.

— А? Да… — он отворачивает лицо от Берштейн. Уж больно близко ее насмешливые глаза и полные губы, надо смотреть в сторону, иначе быть беде.

— В общем так. — говорит он, передразнивая Валерия Сергеевича: — ты хочешь поиграть вместе с Машей в следующую пятницу? В одной команде, но своих ты не бросаешь. Товарищеский матч, на одну игру станешь ее партнером, будете вместе. Рядышком. В раздевалке одной будете переодеваться… представь себе как она потная выходит после игры из душа в одном полотенце и капельки воды стекают вниз по ее гладкой коже, цвета сандалового дерева…

— Витька, гад! — она ударяет его кулачком в грудь: — как ты смеешь меня дразнить! Знаешь же что такое невозможно!

— О да, еще как возможно. Ты из Монтекки, она из Капулетти, но все возможно, моя маленькая Джульетта. — поигрывает бровями Виктор, будто персонаж из мультфильма: — в следующую пятницу тут будут «Крылья Советов», у нас будет товарищеский матч с ними. Думаю если ты скажешь об этом своим — тебя к нам отпустят. Пусть мы и соперники на уровне области, но тут уж — мы все против них, не так ли?

— Я слышала, что «Крылышки» приезжают, но товарищеский матч? — она хмурит брови и задумывается. Тут же — сияет ослепительной улыбкой: — может получиться! Я скажу своим, а если даже не разрешат, то все равно сбегу!

— Разрешат. Еще как разрешат. Нам игроков в состав не хватает, а у тебя есть шанс себя показать. Более того… — Виктор прищуривается: — я бы и Синицыну взял. А чего? Так ее сразу заметят. Представляешь, команда мечты — Волокитина, Синицына и ты! Ударный состав! Да и Кондрашову можно от ваших позвать. От нас считай и Салчакова и Чамдар с Федосеевой… в общем можно уже тактики рисовать…

— Сборная! — сверкает глазами Лиля: — круто! Вместе с Машей я кому угодно жопу надеру! Ура! Дай-ка я тебя поцелую!

— Отстань женщина! — Виктор отбивается, но не сильно, не так чтобы на самом деле отбиться. У Лили паттерн такой — если к ней пристают, то она убегает, а если отстраняются — наоборот лезет с объятьями и поцелуями. Так что он делает вид что отстраняется, но, конечно, поддается и получает горячий поцелуй в губы.

— Вы там поосторожнее! — кричит снизу Батор: — люлька раскачивается! Хотите непотребствами заниматься так залезайте в квартиру через окно, а то свалитесь еще! И да, девушка, у вас все видно снизу!

— Какой глазастый… — бормочет Виктор, отрываясь от теплых губ Лили Бергштейн: — видно ему все…

— Полезли ко мне! — тянет его за рукав Лиля: — там поговорим! Я сразу девчонкам позвоню, товарищеский матч с «Крылышками» это же круто! Соберем типа сборную Колокамска, покажем столичным штучкам! Но больше никого не бери! «Химики» все равно на сборах, а кроме них нормальных и нет никого… уиии! — она прижимает ладони к горящим щекам: — я буду с Машей играть! Вместе!

— И в раздевалке тоже вместе. — понижает голос Виктор: — представляешь, как она выходит из душа, а капельки воды стекают по ее коже вниз… наверное она даже в полотенце не заматывается…

— Змей-искуситель! Все, я назад полезла, сил моих нет больше! Я в ванную! — Лиля быстро перелезает обратно на подоконник, оказавшись по ту сторону — перегибается обратно и показывает стоящему внизу Батору язык. Протягивает руку Виктору.

— Ну ты чего? — говорит она: — полезай давай.

— Мне между прочим сказали пояс не отстегивать. — говорит Виктор, расстегивая пояс и вставая на ограждение люльки: — техника безопасности.

— Молодец Витька! — орет снизу Батор: — скотина ты такая! А девушка у тебя красивая!

— Сам дурак! — кричит сверху Лиля: — а Витька у меня умный! И… кто это вообще? — обращается она к Виктору, который переваливается через подоконник.

— Это сосед мой. — отвечает Виктор: — Батором зовут. Якут.

— Сам дурак, Батор! — высовывается в окно Лилька: — спасибо конечно, что доставили мне моего мужика, но валите отсюда. Мы сейчас заняты будем. Планированием товарищеского матча.

— Оно и понятно. — кивает Батор, задравши голову и придерживая кепку, чтобы не упала: — знаем каким планированием будете заниматься. И какой у вас сейчас матч будет тоже знаем. Витька — будешь должен!

— Куда ж я денусь. — вздыхает Виктор и поворачивается к Лиле: — в самом деле, нужно было по лестнице подняться…

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тренировочный день 3

Content

Тренировочный день 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene