Борис Владимирович Сапожников

Скопа Московская

Пролог

Это ж как надо было накидаться-то⁈ И, главное, чем⁈ Нет, важнее даже, зачем? На этот вопрос у меня ответ был. Я даже удивился этому. Ну, сначала, хотя не сильно-то удивился, потому что сил не осталось на удивление.

Получить повестку о мобилизации не самое приятное известие, но прятаться или бежать я не собирался. Время до явки в военкомат оставалось, и конечно же мне устроили отвальную по полной программе. Никогда не думал, что у меня оказывается столько друзей. Нет, может, кое-кто и пришёл ради повода хорошенько погулять, и всё равно много…

Но почему я тогда помню и военкомат, и медкомиссию, и сборный пункт. Всё как в тумане, только прямо в память врезалась красная печать и широкая роспись военкома. Помню и полигон, где нас начали натаскивать работе с БПЛА, и истошный крик старшого «ХИМАРЬ!!!» — а потом тьма и тишина…

Господи, твоя власть, что же со мной⁈ Погиб? Пал смертью храбрых… Хотя не очень похоже, честно говоря… Но плохо, плохо-то как…

Тут я перевалился на бок и меня вырвало. Рвало долго, выворачивало всё нутро наизнанку. Словно латная перчатка схватила внутренности, сжала в кулаки и рванула вверх — к горлу, и наружу.

Тошнило какой-то дрянью. Чём-то чёрно-серым, с какими-то комками, которые рвали горло. Как будто крючьями рвало, ей-богу…

А ещё в голове против воли сами собой появлялись слова, даже не слова, а напевы. Я не сразу понял, что это. Не слишком-то я религиозный человек, хотя и крещёный. Это молитвы. У меня под гудящей не хуже соборного колокола черепушкой словно ещё кто-то поселился. И этот кто-то без остановки твердил молитвы одну за другой.

«Отче наш иже еси на небесех…», «Иисусе сладчайший, души моея утешение…», «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины…», «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас».

В глазах начало проясняться, и я понял, что лежу на кровати, укрытой медвежьей шкурой. Правда, шкура та сильно свалялась, её покрывали поганые пятна. Рвало меня явно не в первый раз.

Откатившись от свежего пятна, уставился в полог кровати. Прямо как в музее. Расшито ещё так красиво. Правда, разглядеть узор или картины, вышитые на пологе, не вышло. Взор мой не настолько прояснился.

Одет я был в длинную, до пят, некогда чистую, но сейчас покрытую пятнами пота и засохшими брызгами всё той же рвоты рубаху. Похожа на женскую ночнушку, такая у мамы была, точно помню. Меня ещё всегда выгоняли, когда она в неё переодевалась перед сном. В однушке не особо от чужого глаза укроешься.

Перекатиться получилось вполне нормально, и я решил попробовать встать. В конце концов, большим пальцем ноги я шевелю вполне уверенно. Зря. Очень зря я так подумал. От одной слабенькой попытки рухнул обратно в кровать. Хорошо ещё не прямо в свежее пятно. Отполз подальше — благо размеры ложа позволяли, откинулся на подушку, и кажется уснул…

И снилось мне странное…

Кто-то говорил вот, мол, он, нашли… Ничего толком от него не осталось, к богу в рай отправился — прямым ходом, ничего на грешной земле не оставив… Голоса вроде знакомые, но чьи уже не понять. Да и надо ли?

Сон прервался. Кто-то положил мне руку на голову, после переместил на живот, правда его коснулся едва-едва, после на правое плечо, затем на левое. Рядом голоса читали молитвы.

— Велики дела Господни, Дивны дела Твои, — нараспев читали голоса.

Потом я кажется снова задремал под них, глаза сомкнулись сами собой. Меня влекло куда-то, тащило, как будто в водоворот. Кто-то вцепился когтистыми лапами в щиколотки, тянул за предплечья. С каждым словом вражьих сил становилась всё меньше, но сам я как будто наливался свинцом, и уже без посторонней помощи уходил на глубину.

А потом я услышал, как первый голос начал читать:

— Отче Святый, Врачу душ и телес, пославый Единороднаго Твоего Сына, Господа нашего Исуса Христа, всякий недуг исцеляющаго и от смерти избавляющаго, исцели и раба Твоего Михаила от обдержащия его телесныя и душевныя немощи…

Мне вдруг стало легче. Вся душа моя как воздушный шарик гелием наполнилась, и меня теперь влекло обратно. Тут голос дочитал молитву, и завёл её снова. И у меня появились силы. Я оттолкнулся от дна, которого прежде не чувствовал. По пяткам скребнули вражьи когти, но они уже не имели никакой силы. Я как будто всплывал из-под воды. К свету, теплу и распевному голосу.

Как только голос прочёл молитву в седьмой, кажется, раз, я открыл глаза.

Надо было видеть лица шестерых священников в роскошных ризах, что стояли над моей кроватью. С неё убрали расшитый полог, чтобы возглавлявшему их старцу в белоснежном каптыре[1] (откуда я только это слово-то знаю?) и чёрной рясе, почти закрытой свободной мантией, было видно меня. Худое, какое-то острое лицо чем-то напоминало старого советского актера Сергеева.[2] И голос почти такой же, пускай и хорошо поставленный, как у всех священников, но слегка надтреснутый от возраста.

К слову, лишь лицо старца не выражало безмерного удивления. Остальные шестеро словно покойника ожившего увидали. Хотя, как мне кажется, выглядел я сейчас и вправду краше в гроб кладут.

— Покайся, раб божий Михаил, во грехах перед Господом, — произнёс он, — и да будет тебе даровано прощение.

Вот тут случился затык. Я совершенно не помнил своих грехов. Ну перепил вроде недавно, с кем не бывает, грех-то невелик. Хотя я и крещёный, но в церковь не ходил, а уж тем более не исповедовался ни разу. Как-то не нужно оно мне было.

Видя моё замешательство, старец чуть склонился и начал задавать вопросы:

— Блудил ли?

— Нет, — честно ответил я. — Не было за мною такого греха.

— Лишал ли жизни людей православных?

Я уже хотел было ответить, что нет — никого я не убивал. Драться приходилось, но не смертным боем… Да откуда лезут в голову эти словечки⁈ Я ж от деда только слышал, да от отца изредка…

Но губы сами произнесли:

— Лишал, отче. Православных и иных людей без разбору. Сабля да пуля не выбирают кого жизни лишать.

— Гневался ли?

— И причасто, — тут я был с говорящим, а говорил сейчас не я, или не совсем я, был полностью согласен. Глупо отпираться.

— Завидовал ли?

— Нечему, — коротко ответил я, и внутри всё будто льдом сковало от этого слова. Но не прежним льдом болезни, но холодом гнева. Того самого греха, в котором я только что покаялся.

— Гордыней был ли обуян?

— Бывал, — снова ответили за меня, но и я бы не сопротивлялся. Лгать старцу отчего-то совсем не хотелось. Как будто сама это ложь была смертным грехом.

— Клятвы данные преступал?

— В малом, — был странный ответ, но старца он, похоже, совершенно устроил.

Тут старец положил мне на голову епитрахиль, прежде висевшую у него на шее. Это слова даже я знал.

— Господь и Бог наш, — снова нараспев произнёс старец, — Исус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Михаиле, и аз недостойный иерей Его властию мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Только сейчас я понял, что приподнялся ему навстречу, когда он спрашивал о грехах. Я снова откинулся на подушку. Меня потянуло в сон, но уже обычный, без жутких видений и чертей, хватающих за пятки.

— Слава Те, Господи, Святый Боже, Святый Крепкий, — услышал я перед тем, как снова уснуть. И это была уже не молитва — старец от всей души благодарил Господа своими словами. — Спасена Отчизна.

[1] Каптырь, или капур, или кафтырь, или каптура (др. — рус. каптура, каптуръ, капътуръ) — головной убор, полукруглая шапочка в виде камилавки, надеваемая монахами вместо цилиндрического клобука. Клобук, состоящий из каптыря с длинными отвесами (намёткой), украшенный жемчугом и яхонтами

[2] Видимо, сыгранные актёром Николаем Васильевичем Сергеевым (4 декабря 1894, г. — 8 января 1988 г.) роли Феофана Грека в «Андрее Рублёве» Тарковского и Данилы Косого в «Достоянии Республики» Владимира Бычкова, наложили отпечаток на восприятие героя

Глава первая

Где я?.. Кто я?

Такими были первые вопросы, всплывшие в голове, когда я проснулся. Не пришёл в себя, а именно проснулся — разница между двумя этими понятиями весьма велика. Сон не исцелил, но дал хоть немного сил. И ответом на первый вопрос было, как ни странно, дома. Это знание пришло оттуда же, откуда и всплывали полузнакомые или вовсе незнакомые слова и выражения, приходившие на ум прежде.

Я смутно помнил, как подо мной меняли шкуру. Прежнюю, испоганенную кровью, рвотой и не только, аккуратно скатали, а после меня подняли и подложили новую, чистую и как будто даже вычесанную. Только тогда я понял, что нахожусь не то чтобы не в своём уме, но уж точно не в своём теле. Потому что прежде был человеком средней комплекции, а теперь оказался натуральным Геркулесом. Меня четверо поднимали и держали не без усилий, пока ещё пара слуг быстро меняли подо мной шкуру.

Проснувшись, я первым делом попробовал потянуться — и всё тело отозвалось болью. Болел казалось каждый сустав, каждая мышца, даже те, о которых я и не подозревал. Я невольно застонал, и тут же рядом показалось круглое женское лицо. Надо мной склонилась молодка в платке, видать, приставленная как раз на тот случай, что я проснусь. Да только сторожить полуживого да ещё и спящего скучно, и она сама задремала. А мой стон её разбудил.

— Ой, батюшки-светы, — выдала она на одном дыхании. — Ой, что деется-то, что деется…

И тут же лицо пропало, и я услышал торопливый перестук пяток по половицам.

Я недолго любовался рисунком на пологе. Вскоре в комнату вошли сразу две женщины. Одеты они были куда лучше молодки-холопки, и я узнал их обеих. Потому что не было для меня лиц любимей. К моей постели подошли мама и жена.

— Поздорову ли тебе, сынок? — спросила мама, первой склонившись и поцеловав лоб.

Прямо как детстве. Когда я хворал, она не бросала меня на мамок с няньками, но сама сидела у постели, а допрежь того, как мне рассказывали, у колыбели. Она пела мне и целовала в лоб всякий раз, когда я открывал глаза.

— Тяжко ещё, мама, — честно ответил я. — Кишки крутит, горло ссохлось. Но жить буду, коли Господь даст.

— Отче Гермоген говорит, не попустил того Господь, Святый Крепкий, — сказала мама, садясь на край кровати. — Да ты не робей, Александра, садись, облобызай супружника своего. А коли стеснительно, так выйду я.

Видимо, вопреки всем анекдотам про свекровь и невестку, отношения у них были довольно тёплые. А может стали такими, когда я едва Богу душу не отдал.

— Да нет у меня для стеснительного сил, мама, — улыбнулся я, показывая, что есть ещё силы пошутить, и от моих слов супруга моя, Александра, залилась румянцем и прикрыла лицо краем платка.

Но всё же присела рядом со мамой, как бы невзначай поймала мою руку и чуть сжала. Верно, матери можно показывать свои чувства, кем бы она ни была, а вот Александре Васильевне, урождённой Головиной, дочери рода боярского, такое не пристало. Но по одному этому жесту, лёгкому пожатию её пальцев, понял я всю силу чувств моей самой любимой на свете женщины.

И ведь интересно, влюбился я в неё только что или же это тот, прежний, кто подсказывает мне слова и переиначивает речь, так сильно любил свою жену, что чувство это прошло через смерть. Отчего-то я знал, что это именно так, а откуда… Вопросов у меня в голове пока было куда больше, чем ответов.

— Распоряжусь тебя умыть и дать малость квасу, — поднялась с кровати мама. — Сил тебе скоро много понадобится, сынок.

Я сразу не понял, для чего именно, но пока предпочитал пребывать в этом блаженном неведении.

Мама дала нам с Александрой — именно так, без всяких уменьшительно-ласкательных — время побыть вдвоём. Мы глядели в глаза, да в первый же миг, как за мамой затворилась дверь, супруга моя кинулась гладить моё лицо, целовать щеки и глаза.

— Живой, живой, слава Богу, слава Господу, Исусе, Дева Пречистая… — шептала она, покрывая лицо моё поцелуями.

И никого в тот миг не любил я больше неё.

Было б чуть побольше сил, и правда, наверное, дошло бы до стеснительного.

Потом Александра спохватилась, отстранилась. Не потому, что невместное что-то делала — всё же мы законные супруги перед Господом, но потому, что тревожить не хотела. Не спрашивайте откуда я это знаю — прежде никогда не доводилось мне бывать настолько влюблённым.

— Цирюльника тебе надо, — сказала она. — Оброс весь бородищей да власьями.

— Всё пускай бреет, — ответил я.

— Снова со скоблёным лицом ходить будешь? — улыбнулась она.

— Да борода свалясь, поганая, — дёрнул рукой, попытавшись отмахнуться я. — И на голове, поди, колтун. Чем мыть да чесать, лучше сразу срезать, а там новое вырастет.

— Во всём ты у меня такой, Скопушка, прямо как птица с имени твоего. Чисто ястреб — сразу бить наповал.

Кажется, в её словах была какая-то затаённая печаль и даже обида, но я не понимал, на что именно, а разобраться времени не было. В комнату вошли слуги с водой и полотенцами. Под надзором супруги меня раздели и нагого уложили в корыто, куда тут же принялись лить нагретую воду из вёдер. С меня смыли всю мерзость, что скопилась на теле за время лежания без памяти в кровати. Волосы и бороду тоже попытались отмыть и расчесать, получалось плохо.

— Давайте уже сюда цирюльника, — велел я, устав от этой заботы. — Все ж волосы повыдерете, безрукие.

— Так послали уже человека, — ответил старый слуга, руководивший остальными. — Как придёт, сразу к тебе, государь наш, проводим.

А пока ждали цирюльника, мне под спину подложили подушки — никого не смущало, что они промокнут, и их останется только выкинуть. Слуги разошлись, остался только самый старый, руководивший всеми. Супруга же ушла ещё раньше — невместно ей всё же на голую натуру и мужское естество глядеть, даже если оно её законного перед Богом мужа.

— Всё убирай, — велел я цирюльнику, когда тот расположился напротив корыта с остывающей уже водой. — Бороду, усы, волосы покороче.

— Так среди вашей земли не ходят. — Цирюльник был немец, и говорил с сильным акцентом.

— Делай, что велено, — осадил я его на немецком, и от удивления тот едва инструменты не выронил, — да побыстрее. Не то велю тебя батогами гнать, а серебро другому достанется.

Не знаю уж, что на него сильнее подействовало — моё знание немецкого или неприкрытая угроза, однако цирюльник, наконец, взялся за дело.

И только когда над головой защёлкали его остро заточенные ножницы, я вспомнил, что прежде немецкого языка не знал. Но уже не удивился этому. Я вообще удивляться перестал.

У цирюльника нашлось дорогое серебряное зеркало, как сам он утверждал, веницейской работы. Я ему не верил, но и снисходить до пререкания с немцем не стал. Зеркало было маленькое, чуть больше тех, что у женщин в пудреницах, и я видел своё лицо по частям. Оно было чужим — ещё вчера я видел совсем другое, но та часть меня, что подсказывала непонятные слова и свободно говорила на немецком, уверенно считала его своим. И тут я с этой частью вынужден был согласиться, хотя бы потому, что тело, в котором я очутился было намного больше моего прежнего. И как я вскоре убежусь, намного сильнее.

Вообще-то, я где-то видел это лицо, но вспомнить где именно сейчас не мог. Сил напрягать голову просто не было. От мытья и тёплой воды снова потянуло в сон, и даже недовольное урчание в животе, который уже не один день был пуст, никак этому не мешало. Спать хотелось куда сильнее, чем есть.

Меня переодели в чистое и снова уложили на кровать. Теперь она была застелена чистой простынёй, а медвежьей шкурой меня укрыли. Под спину снова подоткнули подушки, так что смог полусидеть. Долго гадать, зачем, не пришлось. Слуги убрали корыто, пара молодок быстро подтёрли разлитую воду, и как только за ними закрылась дверь, вернулась моя супруга. Она сам несла на подносе золотой кубок и пару увесистых кувшинов. Никому из слуг не доверила. Опустившись рядом со мной, она налила мне квасу и я осторожными глотками выпил весь кубок. Как оказалось, организм мой просто чудовищно обезвожен, и я тут же попросил второй. Так и прикончил весьма немаленький кувшин.

Всё же квас, как и пиво, напиток хлебный, и не просто наполняет собой нутро, но и хоть какие-то силы даёт. Да и был в кувшине вовсе не тот квас, что у нас из бочек продают, такого вкусного я не пивал даже у бабушки в деревне. Хотя тогда мне и не доводилось так страшно болеть.

Веки налились тяжестью, в глаза словно песка сыпанули, пускай я и бодрствовал всего-ничего. Но сон тяжкими бременем ложился на плечи, сгибал шею, заставляя голову клониться всё ниже.

Александра кликнула слуг, и ты убрали поднос, но она осталась.

— Посижу с тобой, Скопушка, — сказала она, гладя меня по свежеостриженной голове. — Постерегу сон твой. Экий ты смешной, ровно котёнка глажу, — добавила она, снова и снова проводя ладонью по волосам.

На самом дне её слов, или даже в самом голосе крылась затаённая печаль, обида, которая глодала ей душу. Я отчетливо слышал её, но ничего сказать не мог. Тот, кем я стал, должен знать, откуда она, и если спрошу её прямо — только хуже сделаю. Что-то лежит между нами, не даёт Александре покоя. Как будто сейчас всё хорошо, по ладу, по добру, но скоро это кончится, и тогда… А вот что будет тогда, я не знаю. Но точно уверен, что не в первый раз это случится.

— А отчего не ляжешь со мной? — спросил я, сползая по подушкам. — А если и день сегодня постный, то всё одно для стеснительного сил у меня не будет.

Может, она и удивилась, но подчинилась мне. А может и сама так хотела. Сбросив домашний сарафан и оставшись в одной нижней рубахе, Александра забралась под шкуру и легла рядом со мной.

На кровати было достаточно места, чтобы уложить ещё двух женщин, а если потесниться, то и четверых, но Александра легла близко ко мне. Прижалась всем телом, словно хотела своим теплом отогреть, отогнать болезнь и смерть, что ещё, как будто витали очень близко от меня.

Как бы ни наливались свинцом веки, но уснуть я смог лишь когда Александра задышала ровно, и я понял, что она уже спит. Чувство ответственности за неё не давало покоя. Потому что это я храню её сон, как должно верному супругу, какая бы кошка меж нами ни пробежала.

Уснул я с мыслью, а может, я ей изменил… Но почему-то в это совершенно не верилось.

Глава вторая

Визиты важных людей

Пир горой. Радуйся народ. Князь Воротынский сына крестит. Крёстным отцом у него сам спаситель Русского государства — молодой князь Михаил Скопин-Шуйский. Он не мог отказаться от великой чести, не обидев воеводу передового полка царской армии. Да и не хотел. Труса перед литовскими людьми не праздновал, и тут не собирался.

Отстояв вместе с женой царёва брата Екатериной, прозванной за глаза Скуратовной, потому как все знали, чья она родная дочь, таинство, князь отправился на пир. Он уселся на почётном месте, и едва после молитвы все подняли чаши за его крестника, а после за его родителей, и за царя — государя надёжу, как поднялся князь Воротынский и провозгласил здравицу в честь крёстного отца. И тут к князю Скопину-Шуйскому, молодому спасителю Москвы от Тушинского вора, подошла княгиня Екатерина и поднесла полную до краёв чашу.

Поднеся её к губам я почувствовал густой, приторный вкус мальвазеи. Не любил я сладкого вина и удивился тогда, отчего мне его налили. Ведь князь Воротынский хорошо знает мои вкусы, не мог он так ошибиться. Но поздно, надо пить до дня, и я выпил…

* * *

Всё нутро скурило отголоском боли, что снилась мне. Наверное, это и вырвало из сна. Я дёрнулся в позыве сухой рвоты — в желудке было пусто. Обезвоженное болезнью тело поглотило весь выпитый квас без остатка. Слава Богу, жены рядом уже не было — ушла куда-то с утра пораньше. Проснувшись от кошмарного сна о пире в доме князя Воротынского, я понял, что солнце давно уже встало и светит сквозь сомкнутые ставни.

Тут желудок отпустило. Да и под носом крови на самом деле не было — почудилась, слишком уж ярким был этот кошмар. Особенно запомнился приторно-сладкий вкус мальвазеи и взгляд поднесшей мне чашу княгини Екатерины Шуйской — жены царёва брата Дмитрия и дочери опричника Малюты Скуратова.

Желудок-то отпустило, зато кое-что другое прихватило, и пришлось попытаться сесть на кровати, чтобы не испоганить её. Как ни странно, получилось. Я был слаб, но не беспомощен, и сумел без посторонней помощи усесться на её край. Привычно, ногой вытащил горшок, посмеиваясь про себя, что кое-что и князьям с царями приходится делать самим.

Справив нужду, я улёгся обратно и уставился в расшитый полог кровати. У меня было время подумать, и это хорошо. Потому что ночной сон принёс не только кошмар, но и осознание. Я нахожусь в теле отравленного на пиру у князя Воротынского воеводы Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Год сейчас на дворе 7 117 от сотворения мира, а если считать от Рождества Христова, то 1610, апрель месяц, а вот какое число, не знаю. Календаря в моих покоях не было. А жаль, очень удобно было бы. Хотя может он и есть, да только я его не узнаю, всяко может быть.

Это значит, сейчас идёт Смутное время — страшнейший период, который можно сравнить разве что с Гражданской войной или Великой Отечественной. Польские интервенты. Лжедмитрии даже не знаю, сколько их там было на самом деле. Страна в осаде со всех сторон, в общем. А в Москве на престоле царь Василий Шуйский, которым крутит как хочет Семибоярщина. В неё, кстати, князь Воротынский входит, и явно не на последних ролях. Вот всё, что я знал об этом времени из учебников истории. Ну и немного из «Истории Государства Российского» Алексея Толстого, который Константинович. Я сейчас где-то в районе: «Взошел на трон Василий, но вскоре всей землей его мы попросили, чтоб он сошел долой».

Ничего про князя Скопина-Шуйского и его роли во всей этой истории, я решительно не помнил. Но если верить кошмару, его отравила на пиру Екатерина, жена Дмитрия, царёва брата, с которой он незадолго до этого крестил сына князя Воротынского. Почему? За что? Этого я решительно не понимал. Быть может, сам князь Скопин (Скопушка, как нежно звала его жена, которую и я за то недолгое время, что мы провели вместе полюбил всей душой) знал побольше, но от него в голове остались лишь какие-то общие знания, вроде того же немецкого языка или понимания, как вести себя с людьми. Весьма полезно, но маловато. Придётся как-то выкручиваться самому. А выкручиваться придётся, потому что у Скопина, а теперь уже у меня, есть враги — и весьма могущественные враги. Быть может, первый среди них сам царь Василий. Если правду про него пишут в учебниках истории, правитель он был слабый, и вполне мог завидовать родственнику. Ведь тот (я не стал бы даже в мыслях присваивать себе заслуги прежнего Скопина-Шуйского) оказался настоящим спасителем если не для страны, то уж для царского трона точно. Память об этом жила в моей голове и услужливо подбрасывала мне нужные факты. К примеру, дружбу с командующим шведским экспедиционным корпусом Яковом Понтуссовичем Делагарди — человеком решительным и доказавшим свою верность словом и делом. Однако, как ни крути, в первую очередь он слуга своего государя — шведского короля Карла. И как бы мне с ним ещё ни пришлось бы скрестить клинки.

Собственно, Делагарди первым ко мне в гости и заявился, опередив даже царственного дядюшку. Оно и понятно — царёв визит дело серьёзное, его так запросто не устроишь. Да и дел у дядюшки по горло, несмотря на то, что Тушинский лагерь разбежался без боя и Москве на первый взгляд ничего не угрожает. По крайней мере, прямо сейчас.

Старый слуга, которого я знал с детства, он едва ли не с пелёнок при мне, как раз распорядился, чтобы принесли куриного бульону и кваса, чтобы я хоть немного поел. Ел, конечно, прямо в кровати, а рядом с нею стоял таз на случай, если желудок ослабленный болезнью (на самом деле, конечно же, ядом) не примет никакую пищу. Сидели со мной и мама с женою, но больше молчали, как будто стесняясь проявлять чувства друг при друге. Я пошёл на поправку, а значит обеим княгиням и боярыням не в первом поколении надо вспомнить о приличиях и правилах, диктуемых безжалостным «Домостроем». Он ведь не только для крестьян писан, а вообще для всех. И соблюдать его уложения дворянские и боярские жёны обязаны едва ли не ревностнее, нежели «чёрные люди».

Сперва из-за пределов моей комнаты, которую я ещё не покидал, и честно говоря боялся даже к окну подойти, хотя ноги уже носили, правда, не очень уверенно, раздался какой-то шум. Прежде ничего такого не бывало, и я поднял голову, а правая рука сама собой начала искать на поясе рукоять сабли.

— Поди, разберись, — в голосе матери звякнула сталь. Матушка моя, женщина добрая и даже кроткая, никогда не терпела в доме никакого нестроения, и к слугам с дворовыми была просто беспощадна. Розги в нашем доме никогда не оставались без дела.

Старый слуга почёл за лучшее убраться с глаз госпожи, но быстро вернулся.

— К вам, господин, пришёл свейский офицер, Якоб Понтуссович Делагарди, — сообщил он, — требует встречи немедленно, буянит и ругательно кричит по-немецки.

— Вот как уйму сейчас этого буяна, — поднялась на ноги мама, и я даже немного испугался за свейского офицера и моего хорошего друга. — Будет знать, как нестроение в чужом доме разводить.

Остановить дочь стольника князя Петра Татева, что ещё Грозному царю окольничим служил, Якоб Делагарди точно не сумел бы, и вылетел бы из моего дома, как пробка от шампанского. И то, что родительница моя немецкого не разумела, а сам Якоб по-русски изъяснялся едва-едва, вряд ли бы ему помогло.

— Пусти его, — велел я слуге, прежде чем мама успела подняться на ноги, — пока он все горшки в доме не переколотил.

— Ой зря ты привечаешь так этого свея худородного, — попеняла мне мама, но без особой укоризны. Сразу ясно, что разговор этот начинается не в первый раз, и все мои аргументы она знает отлично.

— Не такой уж он и худородный, — начал я.

— Нам не ровня, — перебила мама.

— Может и так, да только мы с ним вместе дрались и кровь вместе лили под Тверью и на Каринском поле. Друг он мне, матушка, такая дружба, что кровью скреплена, не рушится из-за рода.

Тут дверь распахнулась, и на пороге возник высокий, худой, огненно-рыжий человек с отчаянно торчащими в разные стороны усами и гладко выбритым подбородком. Одет он был в немецкое платье тёмных тонов, и от одного вида его чулок мама тайком перекрестилась и что-то прошептала себе под нос. Вряд ли это было нечто лицеприятное о внешнем виде нашего гостя.

— Идём, Александра, — как и я, мама звала мою супругу по имени, да ещё и с показной строгостью в голосе, какая положена свекрови всё тем же «Домостроем», — мужские разговоры не для наших, бабьих, ушей и разума.

На самом деле, ей не нравился Делагарди с его светскими манерами — он всё время норовил приложиться к её руке. И вообще намеренно раздражал маму, а потому был редким гостем в моём доме, хотя мы и дружны с самого начала военной кампании против литовских людей и самозванца.

— Микхаэль, — выпалил он, присев на поданный старым слугой табурет рядом с моей кроватью, — йа уш дьюмать, ты оттать тушу Богу.

— Якоб Понтуссович, — усмехнулся я, — говори по-немецки, не коверкай мой родной язык. Когда волнуешься, ты говоришь на нём совсем ужасно.

— А я думал, что делаю успехи, — наигранно повесил нос свейский генерал, — такое разочарование… Но Бог бы с ним, ваш змеиный язык выучить просто невозможно. Главное, ты жив, Михаэль! Царь ведь уже дубовый гроб для тебя выколотить велел.

Тут внутри поднялась волна гнева. Хоронить князя Скопина-Шуйского, теперь уже царского родича, в дубовом гробу будто боярина простого. Да уж, дядюшка либо пошёл на поводу у братца Дмитрия либо решил по-быстрому замять историю с моей смертью, чтобы Москва поскорее забыла спасителя. Ну да теперь не выйдет, дядюшка, раз я жив. Но и дубовый гроб тебе припомню, а не тебе, так дядюшке Дмитрию.

Я сам удивился этой волне гнева, от которого аж в кровь в ушах застучала. Видимо, оскорбление мне царь нанёс невиданное, раз остатки личности умершего (до конца ли?) князя Скопина-Шуйского так возмутились.

— Рано меня, как видишь, в домовину класть, — ответил я. Надеюсь, Делагарди списал мою заминку на слабость и не заметил гнева — незачем ему знать о моей размолвке с царём. — Ещё поживу и повоюю за царя и Отечество.

— Я к тебе пару верных офицеров приставлю, — наклонился ко мне Делагарди. — Они из шведов, королю присягали, так верны будут и любой мой приказ выполнят. Пускай подежурят у тебя. От греха.

— Нельзя так, Якоб, — не на людях и в бою мы обращались друг к другу по именам. — На меня и так доносы строчат каждый день, а если ты своих офицеров оставишь в моём доме, тогда у вовсе начнут писать царю, что я на службу к твоему королю перебежать хочу.

— А то и идём, — усмехнулся он вроде бы и не в серьёз, но если глянуть в глаза, то всё сразу видно. Якоб Делагарди очень хотел бы видеть меня подданным шведского короля. — Мой король уж точно наградит тебя получше царя Василия.

— Нельзя с родной земли уходить, Якоб, — покачал головой я. — Никак нельзя. Даже если против тебя подлость свершили. Не за одного царя сражаюсь, но и за землю русскую.

— Святой ты, Михаэль, истинный крест, — он перекрестился на свой манер, — не для нашего грешного мира человек. А может рыцарь из прежних времён. Помнишь, я тебе рассказывал ещё в Новгороде про английского короля Артура и его рыцарей, на которых прежде ровнялись все дворяне Христианского мира?

Уж об этих-то я бы тебе и сам порассказать мог. Очень любил в детстве истории о короле Артуре и его рыцарях круглого стола. Но удивлять Делагарди своими познаниями явно не стоит.

— Святой ли, грешный, но это так, — глянул я ему прямо в глаза.

— Не хотел бы воевать против тебя, — криво ухмыльнулся Делагарди, и я понял, что сказал он не всё. Фраза его закончилась словами, что произнёс он, наверное, про себя, и ефимок готов поставить на то, что звучали они примерно так: «А придётся».

— Я бы тоже, — кивнул я, и непроизнесённые слова повисли в воздухе.

— А ты знаешь, — нарушил затянувшееся молчание Делагарди, — Кристеру Сомме отказали от дома там, где он долечивался после раны, прежде чем вернуться домой.

— С чего бы это? — удивился я.

Шведов, конечно, не очень любили в Москве даже после разгона Тушинского лагеря и бегства самозванца в Калугу. Мало того, что иноземцы, так ещё и кальвинисты, чего православный человек вообще понять не может. Если про католиков с амвона батюшка вещал, что они-де еретики, души заблудшие, то кто такие протестанты, объяснить уже не мог. Вот и относились к ним едва ли не как к безбожникам, вроде татар или вовсе уж диких сибирских людей. И всё же Кристер Сомме, он же Христиан Абрамович Зомме, был одним из героев. По приказу Делагарди он остался со мной, когда большая часть корпуса взбунтовалась из-за невыплаты денег, и даже спешно собранные мной две тысячи рублей серебром не помогли. Вместе с Сомме мы дрались с Сапегой под Калязиным. И именно Сомме обучал полки нового строя в моей армии по голландским уставам. В бою у Александровской слободы он был тяжело ранен и отправился лечиться в Москву, чтобы после отправить домой, но задержался уже на полгода. Видимо, рана оказалась слишком серьёзной. Так что без причины отказать ему от дома никак не могли.

— Да его определили в дом к стрелецкому капитану из нашей армии, — объяснил Делагарди, — они крепко дружны были. Да только Кристер возьми да и влюбись в дочку хозяина дома. Ничего такого, конечно, не было. Он её и пальцем не тронул, а наоборот когда хозяин вернулся в Москву, отправился к нему просить руки. Думал, друг отдаст за него дочку, и не ошибся.

— Только Христиан Абрамыч не захотел в православие переходить, — кивнул я, — а наоборот, чтобы невеста приняла его веру.

— Хуже того, процитировал кого-то из законоучителей насчёт того, что жена следует за мужем, а не муж за женой.

— Он жив-то остался? — удивился я.

Таких речей московский стрелецкий голова мог и не стерпеть, кем бы ему ни был гость.

— Остался, — отмахнулся Делагарди. — Всё же вместе с тем капитаном стрельцов они кровь лили под Тверью и на Каринском поле. Тот капитан его из боя на руках вынес, говорят. Так что только обругал он Кристера и из дому выгнал. Тому теперь податься некуда, у меня живёт. Да только тесно у меня для двоих, не хочется в вашей столице жить, как в походном лагере, толкаться локтями.

— Вот ты как завернул, Якоб, — усмехнулся я. — Ну пускай перебирается ко мне. Только матери моей обо всей той истории молчок, не то она и его со свету сживёт, и меня заодно.

— Он так переживает из-за любви к той прекрасной деве, что молчит большую часть времени, — закивал рыжей головой Делагарди. — Только на учениях орёт на ваших солдат так, что у них уши дымятся. Много слов запомнил из тех, какими его крыл стрелецкий капитан. Я ему передам от тебя слово, и он с парой своих ординарцев поживёт пока у тебя.

Красиво завернул, друг мой Якоб Понтуссович, ничего не скажешь. Отказать несчастному влюблённому товарищу, да ещё находящемуся на излечении, я просто не мог. Доносы, конечно, строчить будут, но мне есть что сказать на них.

— Только пускай приезжает после того, как меня государь навестит, — заявил я. — Дурно будет, если он дядюшке моему августейшему на глаза попадётся.

Царь Василий имеет вполне серьёзные подозрения на мой счёт, и подогреваются они тем делом с воровскими послами Ляпунова. Воспоминания сами собой всплывали в памяти. Как я на людях разорвал воровскую грамоту, где рязанский воевода Прокопий Ляпунов называл меня царём и поздравлял с царством. Надо, надо было заковать послов в железа и отправить с той грамотой к дядюшке в Москву. Но грамоту я разорвал в клочья, а воровских послов велел вытолкать взашей. По правде царя Василия и особенно брата его Дмитрия это было преступлением. Да и не только по их правде. Но не хотел я распри с рязанским воеводой — у меня тогда, да и сейчас тоже, другие враги.

Так что капитану Сомме лучше в моём доме не показываться, покуда меня дядюшка не навестит.

— Как бы потом поздно не стало, — помрачнел Делагарди. — Второй раз тебя хоронить не хотелось бы.

— Не придётся, друг, — протянул ему руку, и Якоб крепко, без скидок на мою болезнь, пожал её. — Теперь я знаю от чего и от кого беречься.

— Знать-то знаешь, — усмехнулся он, — да только забыл кое о чём.

Он снял с пояса короткий кинжал и сунул его под подушки.

Не думал я, что в родном доме придётся с ножом под подушкой спать, да только прав Якоб Понтуссович, а я не прав в своей беспечности. Надо, надо вливаться в реалии этого времени, иначе долго не протяну.

— Пистолет бы дал, да только сам знаешь, Михаэль, нельзя нашему брату по Москве с пистолетами ходить.

За этим следили строго, и, к слову, именно то, что первый самозванец, убитый моим дядюшкой, разрешил литовским людям ходить по Москве с огнестрельным оружием, усилило неприязнь к нему.

— Спасибо, — поблагодарил я его, и мы снова крепко пожали друг другу руки, прямо как перед боем.

— А царь Василий скоро тебя навестит, — заверил меня Делагарди. — Не сегодня к вечеру, так завтра точно жди его в гости. В этом вашем Кремле только и говорят, что о твоём чудесном выздоровлении. Но царь пока медлит, ждёт, когда ты оправишься, чтобы достойно его принять. Так народу говорят.

Ждёт дядюшка, на самом деле, другого — вдруг я всё же умру, потому что бывало такое, что болящий сперва идёт на поправку, а после всё же смерть берёт над ним верх. И если это случится со мной после царского визита, народ уже точно поверит, что за моей смертью стоит именно он и никто другой.

Мы распрощались, а когда вернулись мама с женой, я велел им готовить дом к царёву визиту.

— Так давно готово всё, Мишенька, — улыбнулась мама. — Думаешь, я совсем стара стала на голову, да не понимаю, что царь наш тебя навестит. Встретим его как положено.

Даже стыдно немного стало. Наверное, тот, прежний, Михаил Скопин-Шуйский такой оплошности не допустил бы. Но пока подобные глупости можно списать на последствие болезни, а вот после будет куда сложнее выкручиваться. Ещё бы как-то аккуратно выведать у матери, что за кошка пробежала мне мной и Александрой, но я пока не знаю, как это сделать.

* * *

Раз дома всё готово, нужно и себя подготовить к царёву визиту. Встречать дядюшку надо не в кровати, а на крыльце, как положено, а значит, пора уже выбираться из собственных покоев. Да, ноги держат ещё не слишком уверенно, но валяясь и дальше большую часть дня я на них никогда не встану. Да, страшно смотреть на чужой мне мир вокруг, я боюсь подойти к окну, открыть ставни и глянуть на совершенно чужой мне город семнадцатого века. Прямо, как герою древней, ещё досовской игры Another World, который смотрит на пейзаж другого мира и только тогда осознает, где оказался. Москва семнадцатого века, смутного времени, мне такая же чужая и чуждая, как другая планета. Но раз уж я попал сюда, значит, надо начинать жить, а не хоронить себя в этой кровати.

— Ступайте, — велел я маме и супруге. Не хочу, чтобы они видели мою слабость. — И пришлите людей, одеваться буду.

— Ох, не рано ли вставать-то тебе, Мишенька, — лицо матери изменилось. — Ведь третьего дня только смерть над челом твоим витала. Сама её видела.

— Сколько раз я падал, пока ходить не научился? — спросил я у неё. — Вот и теперь, хоть лоб разобью, а на ноги встану.

— Упрямый ты у нас, — покачала головой мама, — да раз уж Господь тебя таким сотворил, не мне менять тебя.

Она поднялась на ноги, а вот Александра уходить не спешила.

— Жена я тебе и клялась всегда быть с тобой, — сказала она, и я увидел перед собой не прежнюю слабую женщину, но дочь окольничего Василия Головина. — Я не оставлю тебя теперь более.

Спорить с женой я не стал. Приказывать — тоже. Пускай и по «Домострою» всё, да только слабость это. Раз хочет жена быть со мной, пускай будет. Так оно и лучше даже.

Мыться не стал — долго слишком. Зато меня переодели в новую рубаху, свободные порты, мягкие домашние сапоги из тонкой кожи и кафтан венгерского кроя с золотым позументом. Хотя прямо сейчас во дворец на аудиенцию к царю-батюшке. Ну или дядюшке в моём случае.

И тут оказалось, что больше причин торчать в своих просторных палатах у меня не осталось. Пора выбираться. Хотя бы по дому с женой пройтись да посидеть где-нибудь, поговорить. Может, и выйдет понять, что между нами за разлад. Но сперва я подошёл к окну и распахнул ставни настежь, одним резким движением. Слуги и Александра даже недоумённо поглядели на меня. Москвы весенней что ли не видал прежде? — прямо-так читалось на их лицах.

Я же чувствовал себя героем той самой древней, досовской, игры про другой мир. Вот только вместо унылого пейзажа с грибовидными домами, соединёнными переходами, над которыми довлеет громадная башня, под синим небом, в котором видны силуэты чужих планет и отдалённых городов с такими же циклопическими башнями, я увидел старую Москву. Конечно, не такую, как на первых фотографиях, их легко сейчас найти в сети, ещё более старую, какой не сохранилось нигде после стольких лет. Дома с каменным основанием и деревянным вторым, а кое-где и третьим этажом. Видно их было не очень хорошо, потому что стояли дома не вдоль улиц, как я привык, но своими усадьбами, обнесёнными крепким забором-тыном. Мостовая из горбыля шла вдоль этих заборов, но по ней особо никто не ходил — вряд ли пешие прогулки были в чести у обитателей здешней «Рублёвки». Где ещё мог жить князь и царёв родич, как не среди себе подобных — высшей аристократии Московского царства. Посередине, по раскатанной по весеннему времени грязи катили повозки и ехали всадники. Все были какие-то деловые, собранные, даже ехавшие почти стремя в стремя конные не вели праздных разговоров, глядели перед собой и казались погружёнными в собственные мысли. Перед заборами почти у всех соседей дежурили крепкие ребята в подбитых кафтанах, какие и сабельный удар выдержать могут, и при саблях, а то и длинных мушкетах-пищалях. Раз я заметил даже старшину таких сторожей с заткнутым за пояс пистолетом. Русским дворянам и детям боярским по Москве с огнестрельным оружием ходить дозволялось. Да и всадники, все кого успел разглядеть, были при саблях.

— А какой нынче день? — обернулся я к супруге, терпеливо ждавшей пока я насмотрюсь на город.

— Четвертая неделя по Пасхе пошла, — ответила она. — О расслабленном чтение было.

Очень понятно. Но как всегда на помощь пришла память настоящего Скопина-Шуйского. Пасха была восьмого апреля, а четвёртая неделя после неё, когда читают 14-е зачало Евангелия от Иоанна, начинается ровно через двадцать два дня. Значит, сегодня у нас двадцать восьмое апреля. Тепло народ одет для конца апреля, когда уже считай май на носу. Конечно, в редкий год в это время снимают куртки, но чтобы столько меха и толстой шерсти на себе таскать. Видимо, сильно холоднее было в сравнении с тем, к чему я привык. Ну да тело мне досталось как раз из этого времени, ему все эти холода нипочём. Надеюсь.

— Во храм бы нам к вечерней службе сходить, Скопушка, — напомнила о себе Александра. — Поблагодарить Господа за спасение твоё.

— Если ноги донесут, сходим, Александра, — заверил её я. — Давай пока до двора дойду, да с лестницы не свержусь. Ежели так оно будет, то до храма доберусь с божьей помощью.

Я осторожно (всё же ещё не совсем освоился с этим могучим телом) взял жену под руку и мы спустились по лестнице на первый этаж. Внизу дежурила пара крепких слуг, как раз так тот случай, если ноги подведут меня. Но обошлось, и мы вышли во двор усадьбы, обнесённый крепким тыном. В Москве, по крайней мере, в этой её части, что ни дом, то крепость. Наверное, и перед воротами моей усадьбы стоит пара крепких парней в толстых кафтанах с саблями на боку. С такими можно не опасаться покушения.

Пройдясь и подышав свежим (да, здесь он был по-настоящему свежим, несмотря на все непривычные запахи старинного города, привыкать мне к ним придётся ещё долго) воздухом, я понял, что толком не ел больше недели. Пока болел ничего в себя запихнуть не мог — кровь шла горлом, нутро крутило будто миксером, ни о какое еде и думать не мог. А вот теперь в желудке заурчало почти неприлично, как только у почуял запах еды. То ли у нас на кухне, то ли соседей жарили мясо. Тут же вспомнились посиделки с шашлыками, и отчаянно захотелось есть.

Александра смущённо прикрыла улыбку, услышав урчание, и перехватив дворового человека велела тому, чтобы накрыли нам на улице.

— Что есть на поварне, пускай несут, — распорядилась супруга. — Но не помногу. И квасу только ни вина, ни пива.

Может, я бы и принял чарку зелена вина, но снова не стал спорить с супругой на людях. Так вот поспоришь, а тебя свои же слуги за горького пьяницу примут, раз жена ограничить в употреблении спиртного пытается.

Стол был такой же, какие я видел у бабушки в частном доме. Длинный с парой лавок по сторонам. Правда, куда более основательный, на толстых ногах, такой даже в нынешнем теле мне не поднять.

Мы чинно уселись за него, слуги тут же накрыли столешницу скатертью и принялись расставлять на ней горшки и тарелки. Пахло изумительно. Сразу вспомнился фильм «Иванн Васильевич меняет профессию» с его знаменитым «Царь трапезничать желает!». Конечно, тут обошлось без музыки, но накрывали на стол также быстро. Сразу видно, что мама моя держит хозяйство крепко и никому спуску не даёт.

Прочитав короткую молитву перед едой (губы как будто сами проговорили её, хотя прежде я не знал ни единого слова, как и руки сами собой положили крестное знамение, и крестился я вовсе не так, как это делают сейчас) мы взялись за неё. Александра сама клала мне в тарелку разную снедь, опознать которую я не мог ни по виду ни по вкусу. Память то и дело подсказывала, что я ел, но как-то не запомнилось. Супруга следила, чтобы я не переедал — после длительного голода от этого и умереть можно. Запивали всё вкуснейшим квасом.

Стараниями супруги встал из-за стола с лёгким чувством голода, как и положено. По крайней мере, мне так говорили. Конечно, не когда оказывался у бабушки. Но смерть от заворота кишок мне точно не грозит.

Еда и прогулка не столько дали силы, сколько забрали их. Я едва сумел подняться на ноги, и обратно в палаты меня буквально волокли на себе те самые крепкие слуги, что страховали внизу лестницы. Меня раздели и уложили обратно в кровать. Александра осталась сидеть со мной, но веки так потяжелели, а мысли путались, что никакого разговора не вышло. Такая хорошая возможность пропала — с этой мыслью я и уснул, хотя день едва перевалил за половину.

Еда, которую к счастью организм принял, и ещё один долгий сон вернули большую часть сил. И это к лучшему, потому что вечером того же дня к матери прискакал гонец из Кремля от самого государя. Царь Василий решил навестить болящего родича на следующий день.

— Опозорить тебя решил кто-то в Кремле, — решительно заявила мать, сообщившая мне эту новость на следующее утро. — Слишком мало времени до приезда, за полдня как следует дом не подготовить, как следует. Оно вроде и готово всё давно, как я тебе говорила, а всё едино мало времени. Что-то да не успеем сделать как следует, чтобы принять государя.

— Хитёр дядюшка, — усмехнулся я. — Узнал, что я на ноги встал и решил отсюда удар нанести. Что не встречаю государя как надо, что в доме моём настроение. За такое и в опалу угодить можно.

— Говорят, Грозный за такое мог и на кол посадить, — кивнула мама. — Ну да Василию до него далеко, но опалы тебе, сынок, не миновать теперь.

— Может, оно и к лучшему, — философски пожал плечами я. — Отъеду в войска, там всё проще, чем на Москве. Душно мне тут, матушка.

— Говорила я тебе, неслуху, что не только книги читать надобно, — сварливо заявила мама. — А ты не слушал. Сберегла розги на свою голову. Чаще надо было драть тебя, пока поперёк лавки лежал. Совсем ничего в делах московских не понимаешь ты, сынок. Коли в доме твоём нестроение царь увидит, то и в войска ты не вернёшься уже. Раз дом не держись, так и войско не сумеешь. Царю в уши про тебя Бог весть что шепчут каждый день, а он и рад слушать.

— Я ему верен и за царя да за Отчизну стоять буду крепко, — решительно заявил я.

— Вот то-то и оно, что за царя и Отчизну, — покивала мама, — а Василию потребно, чтобы только за него стояли.

— Тогда, матушка, вот что, — подумав выдал я. — Готовь дом к царёву приезду, я же скажусь болящим ещё, и буду в постели лежать. С болящего спроса нет, пока хозяин болен и дом его в порядке пребывать не может. Мол, сделали вы с Александрой что могли, но хозяин-то лежит, за ним уход постоянный нужен. Никакой вины нет, и опалы не будет.

— Может, и не лучше это, да только нет у нас выбора, — снова кивнула мама, признавая мою правоту. — Не оставил нам его государь-надёжа.

* * *

Царь Василий ехал к моему дому со всей помпой, будто не болящего родича навещал, но катился на встречу с государем иного царства-королевства. Большой царёв выезд, здоровенный крытый возок, украшенный литым золотом. За ним скачет целая кавалькада всадников в расшитых бархатных тегиляях[1] при саблях и стальных шлемах. Он как будто опасался ездить по Москве без такого сильного эскорта. Да и вообще сама пышность выезда буквально кричала не о силе, как хотел показать всем мой дядюшка, но наоборот о слабости. Потому что только слабый кичится своей силой, тыча ею всем прямо под нос. Про сильного и так все всё знают.

Загодя увидев из окна царёв поезд, я велел раздеть меня и улёгся в кровать. Была мысль найти ту самую свалявшуюся от нечистот шкуру и укрыться ею, но брезгливость не позволила. Даже по мерках начала семнадцатого века это уж слишком, что бы там ни писали в книжках и не снимали в кино. Вообще, Москва и москвичи оказались куда чище, чем я считал в своё время. Даже весной город вовсе не тонул в грязи, нечистотах и лошадином дерьме, как нам пытаются внушить современный киноделы. Конечно, грязи хватает, особенно посередине улицы, где ездят конные, возки и телеги. Даже прихватывающий всё ночью морозец не спасает. Но всё же такого кошмара, как любят показывать нам в кино, нет. Да и люди куда чистоплотнее. Например, я с самого утра отправился в баню, которая была у меня в усадьбе, и туда же вызвал цирюльника, чтобы он чисто выбрил меня. И никто не стал косо смотреть на меня, моющегося через день.

Вообще завтрак, снова не особенно плотный, за чем следила Александра, и баня перед этим, словно новые силы вдохнули в меня. Я был готов хоть сегодня ехать в Можайск, к войску, и выступать на Смоленск или на Калугу — не важно. Лишь бы поскорее покинуть душную от боярских интриг Москву и заняться любимым делом того, чьё тело занял. Войной. А князь Скопин-Шуйский воевать любил и умел. Очень надеюсь, что хотя бы часть его военных талантов передастся и мне, иначе туго придётся. В военном деле начала семнадцатого века я не понимал ничего, как говорится, от слова «совсем». Я ведь даже в реконструкциях не участвовал, только видел парочку со стороны. Вроде бы дикторы там говорили о Смутном времени. Но думать об этом пока рано — сейчас бы встречу с царём пережить.

Царь Василий вошёл в мои палаты, и они вроде довольно просторные, разом стали тесны. Не из-за величия моего дядюшки, но из-за многочисленной свиты. Бояре толпились за его спиной, иные вместе с жёнами. Все хотели посмотреть на чудом воскресшего князя Скопина-Шуйского, и послушать, о чём он будет говорить с царём. Скоро вся Москва будет полниться слухами об этом разговоре, так что мне нужно тщательно выбирать каждое слово. Был рядом с царём и старик, которого я помню по странному сну, когда он читал молитвы, а я тонул в черноте и чьи-то когти хватали меня за ноги. Теперь я узнал его — это был патриарх Гермоген, глава церкви и верный сподвижник царя Василия.

— Господу помолимся за чудесное избавление раба Божьего Михаила от недуга тяжкого, — первым произнёс он, выступая вперёд царя и оказавшись рядом с моей кроватью.

Патриарх быстро прочёл благодарственную молитву во здравие и все вместе с ним перекрестились на последних словах. Тогда он склонился ко мне и едва слышно произнёс:

— Берегись брата царёва и жену его, яд их страшней скорпионьего, а жала на тебя, князь, наточены.

— Благодарю тебя, отче, — с чувством ответил я, и патриарх уступил место царю Василию.

Но прежде чем дядюшка подошёл к кровати, я встретился взглядом с его братом Дмитрием. И взгляд этот, полный ненависти, не сулил мне ничего хорошего — ни прямо сейчас ни в долгосрочной перспективе.

— Как здоровье твой, племянник? — спросил у меня царь первым делом.

— Твоими молитвами, государь, на поправку иду, — ответил я. — Встать могу уже с кровати, да не велят.

— Кто же не велит чего князю, кроме меня? — удивился царь Василий.

— Ты прикажешь, я не то, что встану, к седлу себя велю привязать, как рыцарь Вивар Гишпанский[2], и отправлюсь, куда ты повелишь.

— Не требую от тебя таких жертв, племянник, — покачал головой царь. — Набирайся сил, ходи в баню да пей квас. Есть те, кто управятся и с Жигимонтом Польским, и с вором калужским. Ты уже послужил мне верно и надобно тебе отдыху дать.

Это была опала — самая натуральная опала. Меня отставляли от войска, передавая его другому командиру, и я даже сильно подозревал кому именно. Может, и из Москвы велит убраться, исключительно для поправки здоровья. Нет, не простил мне государь-надёжа воровских послов, не доверяет больше и любой предлог использует, чтобы лишить влияния. Старый заговорщик, которого едва первый самозванец не повесил, а Годунов в ссылку отправил за интриги, был патологически подозрителен. В этом он мог сравниться с царём Борисом в последние годы, а то и месяцы его правления. Тут снова сработала память Скопина-Шуйского, за что я ей был очень благодарен. Хотя и странно это, ведь теперь это моя память.

— Как сможешь на ноги встать, — добавил царь, вбивая последние гвозди в гроб моей опалы, — для поправки здоровья вернись домой, в Кохму. Говорят, на Уводи воздух целебный и вмиг твои болезни исцелит. А как поправишь здоровье, пиши мне, и я найду для тебя дело.

— Благодарю тебя, государь-надёжа, — ответил я, не став на людях спорить с дядюшкой и принимая опалу и ссылку, — за заботу о здравии моём. Как будут в силах, тут же покину Москву, — заверил я его, — со всеми домочадцами.

Если самого царя мне, может быть, и удалось ввести в заблуждение спокойным голосом и ровным тоном, и он хоть немного поверил мне, что я принял опалу, хотя я в этом очень сильно сомневаюсь. Не такой, ох не такой человек, Василий Шуйский, чтобы я смог его вот так запросто обмануть. Но был в царёвой свите человек, который не верил ни единому моему слову. Я видел, какие взгляды кидает он на меня, когда считает, что я не могу заметить их. Дмитрий Шуйский, великий конюший и неофициальный, но весьма и весьма реальный наследник немолодого уже и бездетного старшего брата. Вот кто видит во мне опасность, и вот кто, скорее всего, стоял за отравлением князя Скопина-Шуйского. Если хочу жить, с ним придётся разбираться и очень жестоко, в традициях даже не девяностых, но именно начала семнадцатого века. Иначе мне просто не выжить.

— А пока при тебе оставлю пару людей надёжных, — добавил государь. — Говорят, что не просто так ты заболел, но отравить тебя хотели на крестинах у Воротынского. Четверо детей боярских будут при тебе находиться неотлучно, дабы сберечь тебя для службы.

И снова я как смог сердечно поблагодарил его, хотя и понимал, что ко мне банально приставляют соглядатаев, чтобы следили, с кем буду общаться до своего отъезда из Москвы.

На этом государь распрощался со мной, и мы обменялись насквозь фальшивыми сердечными фразами. Когда царь Василий, наконец, покинул мою усадьбу, дышать как-то стало сразу легче. Несмотря даже на четверых соглядатаев, оставленных им.

— Опала, сынок, — сказала мне мама, первой пришедшая после того, как дядюшка оставил нас. Александра приводила в порядок хозяйство, взбаламученное царёвым визитом. — Так-то государь тебя отблагодарил.

— Нет, матушка, ещё мы поживём, — вспомнилось мне, хотя не знаю откуда и почему. — Нет, матушка, ещё мы повоюем.

Говоря эти хвастливые слова, я не знал, насколько скоро мне придётся воевать, да ещё и в собственном доме.

[1] Тегиляй — самый простой и дешёвый татарский и русский доспех XVI века. Согласно А. В. Висковатову, устройство тегиляя было следующим: «Это было платье с короткими рукавами и с высоким стоячим воротником, употреблявшееся такими ратниками, которые, по бедности, не были в состоянии явиться на службу в доспехе. Делался тегиляй из сукна, также из других шерстяных или бумажных материй, толсто подбивался хлопчатою бумагою или пенькою, иногда с прибавлением панцирных или кольчужных обрывков, и был насквозь простеган. В таком виде тегиляй был почти столь же надежною защитою, как и всякий доспех. Надевался он в рукава, как кафтан; в длину был ниже колен, а застегивался пуговицами на груди». Однако вместе с тем в описи имущества царя Ивана Грозного числится «Тегиляи бархат Венедитцкои ценинен с золотом и петлями, на нём пуговицы». А в грамоте ногайского Уруса Мурзы, от 1564 года говорится: «Да что мне самому вздевать тягиляй бархат золотной, да пансырь меделенской добрый, да саблю золотом наведену, да седло с золотом, да шелом бы доброй пожаловал еси»

[2]Скорее всего, память подбросила герою одно из книжных воспоминаний о Родриго Диасе де Виваре, известном более, как Эль Сид Кампеадор, который по преданию велел привязать себя уже мёртвого или умирающего к седлу и повёл в последнюю атаку своих рыцарей, и даже после смерти повергнув своих врагов

Глава третья

Решать вопросы по-московски

Звенят сабли. Сыплются искры от каждого удара. Воровские люди лезут через реку, палят из пищалей, но без толку — далеко. Тут не время для огненного боя, только съёмным [1] можно врага сбить. И лезут воровские люди через Пахру, набрасываются на порядки, бьют лихо, жестоко, но всякий раз откатываются. Вот тут им в спины и летят пули стрелецкие, разят без промаха, оставляя в холодных водах Пахры-реки трупы, а воды те текут кровью. Ведут своих людей в атаку сами Истома Пашков и рязанский воевода Прокопий Ляпунов, бьются без устали, но нет им военной удачи. Откатываются воровские люди, бегут обратно за реку. И снова им в спину летят стрелецкие пули, довершая разгром.

Ещё одну атаку пережить, отбиться. Из последних сил. Как бы ни тяжелела сабельная рукоять в руке. Как бы ни дрожали ноги от тяжкой истомы. Как бы ни болела спина. Все в войске уверены, эта будет последней — не останется ни сил ни сердца у воровских людей. Отобьёмся сейчас, и они уйдут с Пахры, как татары Девлет-Гирея, разбитого при Молодях.

Снова вперед ведут своих людей Истома Пашков с Прокопием Ляпуновым. Палят с того берега, да без толку. Почти сходу кидаются в съёмный бой. А сабля в руке уже свинцом налилась. Но надо, надо, надо взмахнуть ею раз, и ещё раз, и ещё. И тут в нос бьёт отчаянно знакомый запах стали. Вражеский клинок у самого лица…

* * *

Лишь спустя пару очень долгих мгновений, я понял, что запах стали у лица мне уже не снится. Тело проснулось раньше разума и когда я начал хоть что-то осознавать, то почувствовал как сжимаю обеими руками запястье наваливающегося на меня человека с кривым татарским кинжалом в руках. Он пытался зарезать меня во сне, но запах стали мгновенно разбудил меня, и дальше тело действовало само.

Прямо как у Пахры, я успел перехватить вражью руку с кинжалом и сдавить её с такой силой, что несостоявшийся убийца мой застонал от боли. Я выкрутил ему руку, и начал подниматься с кровати, заваливая его на бок. Он рычал и боролся, но силы, несмотря на болезнь, ещё не до конца отпустившую меня, оказались неравны. И всё же я понимал, что смогу только спасти свою жизнь, удержать врага не получится. Он уже не пытался убить меня, но вырывался, чтобы сбежать. А вот догоню ли — не знаю. Ноги служили мне ещё не так хорошо — могу и правда с лестницы сверзится, и тогда меня можно голыми руками брать.

Несостоявшийся убийца мой упёрся ногами в край кровати, вырываясь из хватки. Я подался за ним, и едва не свалился на пол. Силы, которых только что хватало с избытком, стремительно таяли, и очень скоро рычащий враг мой сбежит. А там ищи ветра в поле!

Но тут дверь в мои палаты распахнулась. В ночной тьме забрезжил свет масляной лампады, раздались крики на шведском и немецком. Тени ворвались ко мне, схватили несостоявшегося убийцу, послышались звуки ударов кулаками.

— Только насмерть не убейте! — крикнул я непонятно откуда взявшимся в моём доме незнакомцам. — Тащите его в подвал, а мне слуг зовите, да пускай одежду несут. Поговорим с этим голубчиком сразу.

Накинув поверх ночной рубахи кафтан, и решив обойтись без порток — я ж у себя дома, да и рубаха достаточно длинная, срам прикроет — я спустился следом за гостями в подвал.

Внизу уже царила суматоха. Мои люди вязали оставшихся двух соглядатаев царя Василия, с этими переговорю позже. Мама с Александрой были тут же, на стенах зажигали лучины, но я это решительно остановил.

— Расходитесь, — велел я. — Нечего тут суету наводить. Матушка, Александра, наведите порядок, пожалуйста.

— А этих куда? — спросил Матвей Болшев, голова из моей охраны, из тульских дворян. Много они прошли с прежним хозяином этого тела, и он доверял ему как себе. Крепкие люди мои держали связанных соглядатаев. Те выглядели малость помятыми, но всерьёз их не били без приказа. Скорее всего, они сопротивлялись, вот и намяли им бока.

— В клеть пока, да тулупы дайте, чтобы не околели до утра, — коротко распорядился я.

Сейчас мне было не до них. Куда больше интересовал тот, кто пытался зарезать меня, и, конечно же, незнакомые шведы, каким-то образом оказавшиеся в моём доме.

Второй вопрос разъяснился было. Стоило мне подойти к люку в подвал, куда утащили моего несостоявшегося убийцу, как перед ним я увидел знакомого мне офицера. Христиан Абрамович Зомме улыбался мне своей слегка щербатой улыбкой. Он носил шведский офицерский колет и тяжёлую шпагу. Вопреки всем запретам, из-за пояса его торчала пистолетная рукоять.

— А ты как так быстро здесь оказался? — удивился я.

— Да следили по приказу генерала за твоим поместьем, князь, уж прости. И как только царь от тебя уехал, тут же заявились в гости. Ты уже спал, но матушка твоя и супруга — женщины в высшей степени достойные и умные. Разметили меня с парой драбантов[2] со всеми удобствами.

Я был рад, что охраняли меня не только дворяне Болшева, но и оказавшиеся более расторопными шведы, присланные Делагарди. А может они просто удачно оказались около дверей в мои палаты, когда там началась возня. Не важно. Я был рад, потому что сейчас, скорее всего, придётся пытать человека, а для этого шведы подходят лучше наших, православных, людей. Нет, конечно, если на пытку надо тащить иноземца или казака с татарином, то наши люди справляются ничуть не хуже. Но своих, православных, мытарить не все хотят, слишком уж свежа память и кровавой опричнине и тех зверствах, что творили по приказу Грозного царя его верные, не ведающие сомнений псы-кромешники.

Покушавшийся на меня дворянин уже был подготовлен в лучшем виде. Драбанты раздели его донага и сейчас сноровисто вязали прямо к вбитым в деревянную стену подвала крючьям. Прежде на них подвешивали холодное мясо, теперь же висит человек, который, возможно, совсем скоро станет куском окровавленного мяса.

— Может его сразу за ребро подвесить? — спросил у меня Сомме. Не из страсти к мучительству, а потому что хотел поменьше торчать в холодном подвале. — Крючья крепкие, на целую свинью рассчитаны, человека выдержат.

— Пускай пока так повисит, — покачал головой я.

Голые ноги под рубахой и тёплым кафтаном уже стыли в свободных татарских туфлях без задника. Наверху в таких ходить удобно, а вот в подвале становилось совсем неуютно.

— Кто таков? — спросил я у привязанного вора.

Слово это само собой скакнуло на ум. Ворами тогда звали не тех, кто тащит всё, что плохо или хорошо лежит, для этого было слово тать. Вор же понятие куда более широкое, и скорее соответствует современному прежнему слову «злодей» и «преступник» причём одновременно.

— Дворянин зарайский, Кузьма Воронов Петров сын, — не сказал, а выплюнул тот. — Верный слуга царю, не то, что ты, воровской князь.

Сдаётся мне, не такой уж он идейный, просто накручивает себя. Хочет в своих глазах быть мучеником за царя. Иван Сусанин, матьего.

Один из драбантов Сомме врезал ему пару раз в живот без приказа. Я не стал его останавливать. Мой несостоявшийся убийца зарычал от боли — бить драбант оказался большой мастак.

— Раз я вор, чего ты ко мне аки тать в нощи пришёл и сталью решил угостить? — усмехнулся я. — Выходит, из нас двоих ты — вор, а не я.

Он молчал, только тяжело дышал после кулаков драбанта.

— Холодно тут, — обернулся я к Сомме. — Отправь одного из своих драбантов, пускай принесёт жаровню с угольями да каких-нибудь прутьев железных.

Сомме распорядился и вскоре драбант вернулся с полной свежих углей жаровней, которую нёс за ручки, защитив ладони толстыми рукавицами. В самой жаровне уже раскалялись несколько стальных прутьев.

— Знаешь же как тело от раскалённого прута шипит? — спросил я.

— Кромешник ты, хуже опричника всякого, да ещё и вор! — выкрикнул зарайский дворянин Кузьма Воронов Петров сын, уже почуявший чем дело пахнет.

— На войне мы дела похуже кромешницких проделывали, — пожал плечами я, — когда надо язык развязать. Да и ты бывал в походе, знаешь, что с пленным врагом делают, если он запирается.

Драбанты поставили жаровню прямо у ног Воронова, один присел над ней и принялся ворошить прутьями угли.

— Кто велел тебе меня ночью зарезать? — быстро спросил я Воронова. Тот опустил глаза и смотрел только на багровые угли в жаровне, да на постепенно краснеющие всё сильнее прутья.

— Царёв брат, Димитрий, — не стал запираться Воронов. — Сам подошёл ко мне, о должке напомнил, золото посулил. Сказал, что, мол, не воевода ты, князь, но вор и на трон царский сам залезть желаешь, вот и надо тебе окоротить. Да так чтобы уж навсегда.

Ничего удивительного в этом нет. Раз уж жена Дмитрия на пиру поднесла мне у всех на глазах чашу с ядом, то и теперь царёв брат не остановится, пока не сживёт меня со свету.

— А ты и рад стараться, — усмехнулся я.

— Не мог я иначе, княже, — пробурчал себе под нос Воронов. — Долг у меня перед царёвым братом. За Болотникова стоял я, и петля мне грозила, да он спас, при себе держал, а после брату передал.

Так это ещё и профессиональный наушник. Вот это отменный человек мне попался, ничего не скажешь. Шпионил для Дмитрия Шуйского за царём, да и вряд ли только шпионил, раз так легко убивать меня отправился. Не первый, ой не первый грех убийства спящего или беспомощного на этой чёрной душе.

— Снимите его, — велел я Сомме. — Оденьте, отведите в кабак в Земляном городе.[3] Там напоите пьяным, да и горло перережьте. Нечего такому вору по земле ходить.

— Мои драбанты и к такому привычные, — скривил губы в сардонической ухмылке полковник.

— Денег на пропой пусть у матушки возьмут, — добавил я. — Негоже по делу за свой кошт пьянствовать.

Сомме ухмыльнулся ещё шире. Пить за чужой счёт все любят.

— А с теми двумя как быть? — спросил он у меня, когда я уже направился к лесенке, ведущей прочь из подвала.

За моей спиной драбанты развязывали Воронова, чтобы отправиться с ним на последнюю попойку в Земляной город. Зарайский дворянин ничего не понимал, говорили-то мы с Сомме по-немецки, однако не сопротивлялся.

— Сам разберусь, — отмахнулся я, понимаясь наверх.

Выбравшись из подвала я кликнул Болшева и вместе с ним и парой послужильцев[4] отправился в клеть, куда посадили оставшихся двух соглядатаев Дмитрия.

В клети было так же холодно, как в подвале. Закутавшиеся в тулупы соглядатаи сидели на земляном полу, напоминая нахохлившихся голубей. Первым делом я велел Болшеву поставить обоих на ноги и отобрать у них тулупы. Так лучше дойдёт.

— Друг ваш поднял на меня руку в моём доме, — ледяным тоном проговорил я, смеривая обоих взглядом, от которого они ёжились едва ли не сильнее, чем от холода, царившего в клети. — Завтра поутру его найдут в кабаке в Земляном городе с перерезанным горлом.

Тут оба соглядатая, как я и думал, повалились на колени и поползли ко мне на карачках.

— Не казни, князь-милостивец, — вопили они в один голос. — Сохрани животы наши. Не было у нас умысла тебя губить.

— Прочь, псы! — рявкнул на них Болшев, замахнувшись для острастки саблей в ножнах.

Тульский дворянин до сих пор чувствовал себя скверно, потому что проспал угрозу, и первыми спасать меня ворвались не его люди, а драбанты Сомме. И только рад был был выместить на оставшихся двух соглядатаях накопившуюся злость.

— Глядите, наушничайте, докладывайте обо всём Дмитрию, — разрешил я соглядатаям. — Но коли снова к кому подойдут и предложат меня убить, сразу о том мне докладывайте.

— Не придут к нам с таким, — заявил один из них, поднимаясь на ноги и хлопая себя руками по плечам.

— С чего ты взял? — удивился я.

— Кузька Воронов вор был, холоп беглый, что за Болотникова дрался, тот его послужильцем сделал, — объяснил соглядатай. — Это потом уже, при князе Дмитрии он зарайским дворянином сказался, но все-то знали, кто он таков. Одного слова княжьего хватило бы, чтоб он на глаголь отправился.

— А вы стало быть агнцы, — рассмеялся я. — Никогда прежде чёрных дел не творили.

— Всяко у нас за душой, княже, — не стал отпираться второго соглядатай, — но на спящего руку бы не подняли. Встретить в переулке сабелькой — это можно, а в постели резать, нет. Совсем это дело кромешное.

Крепко же помнили опричнину все в Москве, что всякой жестокости и подлости были мерилом именно опричники.

— Ступайте тогда, — отпустил я их.

— Но знайте, сукины дети, — скорее для меня, чем для них, сообщил Болшев, — за вами самими пригляд будет.

Я первым вышел их клети.

Удивительное дело, ноги держали крепко, меня ни разу не шатнуло ни на лестнице, ни в холодном подвале и в клети. Злость придавала сил, но стоило ей отступить, схлынуть адреналину из крови, как навалилась невероятная усталость. Болшев с одним из послужильцев подхватили меня и почти волоком потащили обратно в постель.

Алекандра, сидевшая в моих палатах у кровати, вскочила на ноги, увидев на меня волокут.

— Что с тобой, супруг мой? — спросила она, подбегая и помогая Болшеву с послужильцем усадить меня на край кровати. — Достал тебя вор, куда ранил тебя?

— Не достал, свет очей моих, — ответил я. — Силы кончились просто.

Я увидел как просияло её лицо и сам невольно улыбнулся. Никогда прежде в том далёком будущем, где я жил раньше, меня никто так не любил. Крепко и сильно, по-настоящему. Вот только тень всё ещё оставалась на лице Александры, и я должен понять, какая кошка пробежала между нами. Но не сейчас. Сил и правда ни на что не осталось.

Болшев с Александрой раздели меня и уложили в кровать. Александра сама, будто мама укрыла меня медвежьей шкурой, и последнее что я помню, прежде чем провалиться в сон, это её заботливые руки, гладящие моё лицо.

[1] Съёмный бой — рукопашная схватка накоротке

[2]Драбант, трабант (от нем. Drabant, Trabant — спутник) — представитель категории военнослужащих, в обязанности которых входило сопровождение, охрана или прислуживание.

В других источниках указано что Драбант (м., нем. Trabant), трабант, в первоначальном смысле — телохранитель (вожатый) высших начальников и преимущественно владетельных лиц; почётная стража из отборных людей.

… По окончании же сейма, воеводе предстояла вероятность далёкого похода. В замке стали готовиться к отъезду, а воевода из живших при нём шляхтичей и драбантов составил значительный отряд, который должен был сопровождать его на сейм и потом сопутствовать ему в предстоящем походе. В ту пору такие отряды показывали богатство и могущество польских магнатов.… (Евгений Петрович Карнович, «Святослава Сандецкая», Очерки и рассказы из старинного быта Польши)

У нас драбанты появились при Лжедмитрии, сперва из прибывших с ним в Москву поляков, а затем из наемных иностранцев. Их было сформировано 3 роты, по 100 человек, под началом Маржерета, Кнутсона и Вандемана. Первостепенное значение имела рота Маржерета, отличавшаяся роскошной одеждою и почти вдвое большим содержанием против остальных

[3] Земляной город — историческая местность Москвы внутри несохранившихся крепостных стен Земляного города (ныне Садового кольца), но вне Кремля, Китай-города и Белого города (ныне Бульварного кольца). Это была четвёртая после стен Кремля, Китай-города и Белого города крепостная стена Москвы.

[4]Послужильцы — вооружённые слуги, принадлежавшие к несвободному населению. Все вооружённые холопы или челядь, ходившая за своими боярами в походы, составляли боярский двор, старинное название дружины или свиты боярской. Послужильцы существовали в Российском государстве в XVI–XVIII веках, составляли вооружённую свиту и личную охрану крупных и средних землевладельцев и несли военную службу вместе с дворянами, составляя значительную, а то и большую часть поместного войска. Боевые слуги занимали промежуточное социальное положение между дворянством и крестьянами. По сравнению с совершенно бесправными пашенными холопами эта прослойка, постоянно пополнявшаяся разорившимися мелкопоместными детьми боярскими, пользовалась известными привилегиями

Глава четвертая

Скуратовна

Как ехать в гости к моей отравительнице большой вопрос. А не ехать я не мог. Нужно было нанести визит куме, поднесшей мне кубок с ядом, и хорошенько с ней переговорить. По душам.

Конечно, я первым делом отправил людей следить за усадьбой её мужа, царёва брата Дмитрия. В гости поеду, конечно же, когда он будет в отъезде. Как оказалось, он почти не бывал дома, едва ли всё время пропадая с братом в Кремле. Конечно же, не хотел великий конюший отходить далеко от царя — иначе кто ему будет шептать в ухо об изменах, окружающих его. Прямо как Грозному и Годунову в последние годы жизни. Екатерина же, супруга его, не могла подолгу отлучаться из дому, потому что вела хозяйство, за которым постоянный пригляд нужен.

Но если с этим разобрались легко и быстро, то над тем, как ехать, я думал много дольше. Была бы зима взял бы сани, ничего зазорного в этом нет — никакой рачительный хозяин не станет без нужды бить ноги верховых по снегу. А вот катиться в возке, будто боярыня мне ни к лицу. Хуже только пешком. Князья пешими не ходят. Эта мысль первой возникла в голове, стоило только всерьёз задуматься над таким вариантом.

Садиться в седло было страшновато. В прежней жизни я только в детстве фотографировался на живой лошади, ну и катали меня пару раз. Конечно, можно было положиться на память тела — князь Скопин-Шуйский уж точно был отменным всадником. А ну как подведёт она в этот раз — и что тогда, опростоволошусь перед всем миром. Такого даже болящему не простят. Не уверен в себе — не лезь. Здесь и сейчас царствует этот принцип, и скидок никому не дают.

И всё же выбора не было. А потому я тянул с визитом, дожидаясь полного выздоровления. Я уже свободно ходил по дому и двору, даже пару раз схватился на саблях с Болшевым и Сомме. Швед, к слову, на самом деле, ещё не до конца оправился от раны, полученной на Каринском поле, так что в том, что он не спешил домой, была лишь доля притворства. Если и сейчас он бледен и не слишком уверенно держит палаш, что же с ним было в марте или зимой. И правда мог бы околеть по дороге домой.

Но тянуть до бесконечности нельзя. Делагарди уже заезжал пару раз и заводил разговоры о войске, от которого я отставлен. О том, что наёмники недовольны очередной задержкой денег, что с ними обещают расплатиться не честным серебром, но новыми, специально для этого дела отчеканенными золотыми копейками, которые пойдут одна за десять серебряных. А сколько в тех копейках царских золота на самом деле, кто ж знает. Да к тому же большую часть вообще мехом отдать хотят, а на что эти меха солдатам — за честную цену их никто не купит всё равно. Шведы ещё держатся — они присягали королю, а вот наёмники уже ропщут и обещают податься к Жигимонту под Смоленск. Польский король-де платить честно и серебром, а ещё распускает по желанию войска на свободное кормление. То есть разрешает грабить и разорять округу. От царя же Делагарди внятных ответов не получил, и препирается с Дмитрием и Иваном Шуйскими из-за выплаты жалования. Приезжал пару раз и сам царёв брат, правда, Дмитрий не рискнул, зато Иван наведывался, справлялся о моём здоровье, и почти без обиняков говорил, что мне пора отправляться в имение.

— Царь Василий, брат мой, конечно, не Годунов и не Грозный, упокой Господи их души, — говорил он. — Но и он скоро разгневается, если и дальше тянуть. Он ведь и приказать может, и опалу тебе объявить, Михаил.

— Болящем опалу, — качал головой я. — Да я, Иван, только с кровати три дня, как поднялся, чтобы до горшка доползти. Куда мне ехать? Вот подсохнут дороги, тогда двину в путь.

— Не тяни, Михаил, не тяни с этим, — говорил на прощание Иван Шуйский. — Терпение царёво не вечное.

Я заверял его снова и снова, что как только дороги высохнут и закончится обычная наша весенняя распутица, я тут же отправлюсь в имение. Даже маме с Александрой велел готовиться, но не спеша.

Так что пассивно сидеть в Москве и дальше было попросту глупо, да и опасно. Схлопотать настоящую опалу за ослушание царёва совета не хотелось. А значит пора действовать. Также решительно, как и с покушавшемуся на меня по наущению Дмитрия Шуйского дворянину Воронову. Убивать жену Дмитрия я, конечно, не стал бы, но разговор у нас с ней будет весьма душевным.

В гости к княгине Екатерине я отравился всего с двумя послужильцами. Болшев заверил меня, что оба люди надёжные и в деле проверенные — не подведут и не предадут.

Слуги подвели меня коня, и я едва не попросил поменьше. Вот только поменьше конь меня долго таскать не сможет — больно я здоров. Говорят, даже особый гроб выколотить пришлось — ни один готовый мне не подошёл. Передо мной стоял настоящий мастодонт, рыцарский конь, подаренный Делагарди. Я редко ездил на нём, слишком уж дорог он для войны, но сейчас, для визита к княгине Шуйской, годился как нельзя лучше.

Я погладил его по морде, взял у слуги длинную морковку. Конь сперва косил на меня глазом недоверчиво, как будто чувствовал, что перед ним не хозяин, а кто-то другой в его теле. Однако морковку схрупал с удовольствием и больше не косился на меня.

Слуга придержал стремя, и мне не оставалось ничего, кроме как одним ловким прыжком вскочить на коня. Даже слугу не задел. Теперь царёвы соглядатаи донесут Василию, что я полностью здоров, а значит времени у меня остаётся очень мало.

— Ну, с Богом, — махнул я, и слуги отворили ворота.

Я впервые выехал за пределы своего подворья в Белом городе Москвы. В седле держался уверенно, тело само знало, как править лошадью, за что я был бесконечно благодарен памяти настоящего Скопина-Шуйского. А вот страх перед незнакомым городом вцепился в душу ледяными когтями. Я ехал по подсохшей уже улице к роскошной усадьбе царёва брата. Я отлично знал, где она расположена и уверено направлял туда коня. Вот только вокруг меня лежал незнакомый, совершенно чужой мне город. Кажется, он был чужим и для настоящего Скопина-Шуйского, князь не любил Москву с её интригами, ядом и кинжалом в спину спящему — честная война со всеми её опасностями привлекала его куда больше. Даже в Белом городе большинство домов были деревянными, их красили и белили, но срубы всё равно казались мрачными, чернели законопаченными щелями, а расписные ставни казались такими же фальшивыми, как яркие румяна на дряблых старушечьих щеках.

Меня узнавали, уступали дорогу, снимали шапки, приветствуя. Я отвечал на приветствие, как положено князю, стараясь выглядеть не особенно высокомерно. Надеюсь, получалось. Идущие пешком так и вовсе кланялись. До меня долетали обрывки разговоров, и меня неизменно звали спасителем Москвы, а то и всей Отчизны.

Да уж, тут можно понять моих дядьёв. Такой популярностью в народе ни один из них не пользуется, особенно государь.

Дмитрий Шуйский занял палаты умершего бездетным князя Барятинского Чермного. Отсюда к воротам во Фроловской башне выехал будущий царь Василий с крестом в одной руке и саблей в другой. Скопин-Шуйский тогда сопровождал его, ехал рядом, чтобы прикрыть, уберечь от врагов. Он ещё верил дядюшке, считая его едва не отцом родным. Да и бездетный Василий во многом заменил рано оставшемуся наполовину сиротой Скопину умершего отца.

Они ехали спасать царя Дмитрия Иоанновича от распоясавшихся литовских людей. Да так удачно спасли, что после останки даже опознать не удалось. К слову, в памяти Скопина осталось глумление над самозванцем, которого гоняли по улицам, обрядив в какие-то несусветные лохмотья. Как застрелили его из пищали. А вот истории с сожжением тела и выстрелом из пушки, как оказалось, не было. Его зарыли на убогом кладбище, где хоронили бродяг и упившихся до смерти пьяниц. И даже землю раскидали так, чтобы места не найти. Вряд ли даже я, хотя Скопин и был там, когда в могилу кидали изуродованное тело самозванца, смогу теперь с уверенностью показать, где его зарыли.

Усадьба Шуйских была роскошна даже по меркам Белого города. Лучше дома стояли только за стенами Кремля. У ворот торчала пара крепких стражников с топорами, чем-то напоминающих царёвых рынд.[1] И вряд ли это случайно. Они, скорее всего, и были отобраны для службы во дворце, однако их перехватил себе великий конюший, чтобы показать всем свою значимость.

Остановить меня они не посмели, однако кому-то из дворовых подали знак, потому что стоило мне спешится во дворе, на крыльцо уже вышла сама княгиня Екатерина.

— Рада видеть тебя в добром здравии, княже, — поклонилась она.

— А уж как я рад быть в добром здравии, кума, — улыбнулся я насквозь фальшиво. — Твоими молитвами.

Она пригласила меня в светлицу, усадила за стол. День был погожий, тёплый и все три окна оказались открыты. Передо мной поставили кувшин с квасом и блюдо с пирожками. Княгиня налила мне квасу, но я не притронулся к красивой чаше.

— Удали всех отсюда, кума, — велел я княгине. — Не для посторонних ушей наш разговор.

— А коли толки пойдут? — прищурилась Екатерина.

— Кум к куме на квасок зашёл, что такого-то? — в тон ей ответил я. — Разве кто подумает чего срамного.

— Прочь все! — рявкнула Екатерина, и в голосе её услышал я отцову сталь. Наверное, также гонял всех Григорий Лукьяныч Скуратов-Бельский, всей Москве известный, как Малюта.

Челядь едва не бегом убралась из светлицы. Мы остались вдвоём.

По меркам того времени — верх неприличия, и нехорошие толки, о которых говорила Екатерина, обязательной пойдут. Вот только в её власти прекратить их, и железной воли дочери Малюты Скуратова на это хватит. Как хватило на то, чтобы угрожать вдове Грозного царя, вырвать ей глаза, если она не скажет твёрдо самозванец перед ней или нет. Уж с челядью она как-нибудь справится.

— Ты мне чашу с ядом поднесла, Скуратовна. — Я намерено назвал Екатерину ненавистным прозвищем. — А я не умер. Меня черти в ад за пятки тащили, да патриарх отмолил.

— Господь с тобой, княже, не было никакого яду… — начала она, не обратив внимания на то, как я её назвал. А скорее сделав вид, что не обратила — не тот Екатерина Шуйская человек, чтобы пропускать такое мимо ушей. Скорее затаила свою личную обиду на меня, вдобавок к тем, что у её мужа имеются.

— Лжёшь, кума, — улыбнулся я. — Ой лжёшь. Поклянись перед Спасом, что не было. Тогда может и поверю тебе.

Но Скуратовна знала за собой грех, и даже не попыталась встать и подойти к киоту.

— Господа-то хоть убоялась, кума, — продолжил я.

— Чего надобно? — не сказала, каркнула Екатерина. — Говори, зачем пришёл, и поди прочь.

— А может я за жизнью твоей пришёл, Скуратовна, — заявил я. — Ты меня убить хотела, да не смогла, значит, по закону жизнь твоя мне принадлежит.

— Нет такого закона, — выпалила княгиня.

— Есть, кума, есть, — покачал головой я. — Не царёв он, а Божий. По нему жизнь твоя, кума, мне принадлежит, и взять её я могу когда захочу.

— Так бери! — выкрикнула, пожалуй, громче, чем стоило бы, Екатерина. — Бери жизнь мою, изверг!

— В ад к сатане на свидание торопишься, Скуратовна? — усмехнулся я. — По батюшке соскучилась?

— Батюшка мой всё по приказу Грозного делал, не для себя, для государя старался.

— А ты, кума? Ради кого меня травить решила?

Она промолчала. Опустила взгляд.

— Грозный, может, и взял все грехи на себя, — кивнул я. — Да тебе-то никак не уберечься от мук пекельных.

— Да чего ты хочешь, княже⁈

Теперь надрыв в голосе княгини был настоящим, не наигранным. То, что мне нужно.

— Мне отмщенье, и Аз воздам, говорит Господь,[2] — ответил я. — Не стану я губить свою душу местью тебе, кума, и без того тяжела она от грехов. И ведь никто их на себя не возьмёт, как Грозный.

— Тогда зачем приходил? — в голосе её отчётливо слышались недоверие пополам с облегчением.

— Кроме Божьего закона, есть и древний, закон Земли нашей, — мрачно произнёс я, — и по нему возьму я одну жизнь у тебя за свою.

— Чью же? — прищурилась Скуратовна.

— Супруга твоего, князя Дмитрия, — уронил я. — Когда пришлю тебе весточку, поднеси ему чашу, чтобы отправился он к Господу на суд. Только уж без мучений.

Екатерина побледнела. Кровь отхлынула от её лица. И явно не от страха. Мало чего и кого боялась почти всесильная Скуратовна. Я почти кожей ощущал её гнев.

— Всё же и мою жизнь забрать хочешь, коршун, — снова не говорила, а прямо выплёвывала слова Екатерина.

— А ты думаешь царёв брат тебя бы пощадил? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. — Вот приду я к царю, потребую суда над тобой, заступится за тебя Дмитрий? Или другую себе быстро найдёт, когда тебя по приказу царя насильно постригут в монашки или вовсе удавят.

Княгиня Екатерина знала ответ. Не было больше за её спиной зловещей отцовской тени, она во всём зависела от мужа, а по Москве уже ходили слухи о том, что именно она, Скуратовна, отравила меня. И любви народной это самому царю не добавило. Так что если я пойду к царю требовать суда, заступничества Дмитрия ей не дождаться. Екатерина отлично понимала это — неглупая же женщина.

— Вот то-то и оно, кума, — нарушил повисшую тишину я. — Моя ты теперь вся, что по Божьему закону, что по царёву. А весточки может и не будет вовсе. Ни к чему мне ни твоя жизнь, ни к царёва брата.

Я поднялся из-за стола, и Скуратовна встала следом.

— А квасок-то хорош у тебя, кума, — усмехнулся я на прощание. — На диво хорош.

Конечно же, я не отпил ни глотка.

[1]Рында (от др. — рус. «рыдель» или «рындель» — знаменосец) — оруженосец-телохранитель Великих князей Московских и русских царей XIV–XVII веков. Рынды сопровождали царя в походах и поездках. Во время дворцовых церемоний стояли в парадных одеждах по обе стороны трона с бердышами на плечах. Во время приёма иностранных послов, рынды стояли по обе стороны царского трона с маленькими топориками. Стоять по правую сторону считалось более почётным (отсюда местничество). Во время войны рынды повсюду безотлучно следовали за государем, нося за ним оружие

[2] Рим.12:19

Глава пятая

Тяжелый разговор

Сам отправиться в гости к царю я не мог. Пускай и князь, и родич его, но не мог заявиться к нему вот так запросто. Жизнь не кино, в семнадцатом веке (если считать привычным нам способом от Рождества Христова, а не от сотворения мира, как сейчас было принято на Руси) всё было прочно сковано цепями условностей и традиций, которые считались нерушимыми. Собственно, за такую вот поруху всего прежнего и поплатился самозванец, которого из-за причуд народ в конце концов и не признал истинным царём.

Поэтому я терпеливо ждал пока в ворота моей усадьбы постучится гонец от царя Василия с вызовом в Кремль пред светлы очи государя. Конечно, это был риск. Тот же самый гонец мог привезти мне весть об опале и царёв приказ удалиться в вотчину. И я сознательно на этот риск шёл, потому что иного выбора не было. Я должен попасть в войска, должен вести их к Смоленску, где упрямый воевода Шеин держит оборону против армии Жигимонта Польского. Эти мысли, конечно, остались от прежнего князя Скопина-Шуйского, но и мне теперь было неспокойно в Москве, несмотря даже на разговор с княгиней Екатериной. Она и так вряд ли стала бы травить меня снова, так что опасности не представляла, а вот её супруг, царёв брат Дмитрий, наоборот. И чтобы справиться с ним мне обязательно надо переговорить с дядей Василием. Но тот по обыкновению тянул с решением, не вызывая меня к себе и не присылая опалу.

Не вызывали радости и новости из можайского лагеря, где стояла армия. Сомме вернулся туда, снова начав обучать людей войне на европейский манер. Он говорил что-то о трудах Морица и Вильгельма Оранских из далёких Нидерландов, которые били непобедимую прежде испанскую армию, славную своими терциями. До ранения полковник со своими унтерами уже начинал такое обучение, но теперь всё пошло насмарку и приходилось начинать сначала. К тому же он постоянно сталкивался с откровенным саботажем. Рекрутов для пикинерских рот брали из посошной рати — небоевого ополчения, главной задачей которого было рытьё и строительство укреплений. На неё во многом опирался князь Скопин-Шуйский в своих сражениях, буквально перерывая местность и застраивая её засеками и крепостцами, где держали оборону стрельцы и наёмники. Однако теперь платить им приходилось, как солдатам, что увеличивало и без того огромные расходы на армию. И это, конечно же, не нравилось царю и приказу Большой казны, в которой было не так уж и много денег.

— Людей Сомме не дают, — говаривал нередко наезжавший из можайского лагеря ко мне в гости Делагарди, — а те, что есть, ленивы и глупы. Их и к лопате приставить страшно. Он с унтерами бьётся как лев, но чудес творить не обучен. Да и времени мало. Это у разлюбезных его Оранских времени, денег и людей было сколько хочешь.

— А нам придётся, как обычно, творить чудеса с тем, что есть, — отвечал я полушутя.

— Мало что у нас есть, а ещё меньше скоро останется, — мрачно заметил как-то Делагарди. — Наёмники уже не ропщут, а отрыто говорят о бунте. Денег нет, ни обещанных золотых, ни мехов. Воеводой царь назначил своего брата Дмитрия, ему никто не верит, даже ваши, русские, младшие воеводы откровенно презирают его. Он пыжится, пытается показать, что чего-то стоит, но над ним уже потешаются. Пока за спиной, но скоро и в лицо смеяться станут. Не будет с ним никакой победы под Смоленском. Ни Сапеге, ни Жолкевскому брат вашего царя и в подмётки не годится. Побьют с ним войско, а он бросит всех и сбежит, как уже было.

Так уже было под Болховом, что я собирался припомнить царёву брату. Армию он потерял, а сам сбежал и едва живой примчался в Москву, трясь, как заяц. Попал прямиком на царёву свадьбу, и там упрекал брата за то, что тот не ко времени жениться надумал.

— Одно хорошо, что податься наёмникам некуда, — добавил Делагарди. — Все знают, что Сигизмунд воюет за собственный кошт, и деньги у него кончаются. Иначе зачем было распускать казаков. Значит, под Смоленском на наём рассчитывать не приходится, а уходить отсюда вовсе без денег никто не хочет.

— Деньги у Сапеги найтись могут, — заметил я. — Из Калуги наверняка прелестные письма шлют.

— Шлют, — кивнул Делагарди, не став спорить с очевидным. — Да только ни Колборн, ни де ля Вилль ни их офицеры уже не верят ничьим обещаниям. Только звонкому серебру, чеканной монете, никак иначе. Обещание златых гор от Сапеги для них звучат также, как и слова Дмитрия Шуйского о золотых копейках и горах пушнины. Ни того, ни другого пока никто не дал.

Я понимал, что мне нужно как можно скорее встретиться с царём. Даже нынешний я, имеющий лишь голую память князя Скопина-Шуйского видел, что царь ведёт всех в никуда. Прямиком в ад, если уж честно. Он не глупый человек, но как будто не знает, что ему делать на престоле. Вот забрался он туда, а что дальше — как страной управлять, когда ты ничего дальше ста вёрст от Москвы не контролируешь. Города присягают кому хотят, и то дело меняют сторону. Новгород ещё как-то держится царя, но, похоже, Василий патологически не доверяет новгородцам, прямо как Грозный, считая, что там по-прежнему гнездо предателей, которые только и ждут, как бы не то Жигимонту Польскому продаться, не то просто отложиться от Русского царства. Василий пытается юлить, вертеться, угождать всем, потому что не чувствует за собой силы, и не хочет её. Потому что любого сильного человека рядом с собой не терпит — боится его. Прямо как меня. И слушает наветы брата — человека мелкого, подлого, зато верного. Уж Дмитрий-то никуда не денется — падёт Василий, и Дмитрию несдобровать.

И вот этот день настал. Гонец из Кремля передал приглашение явиться пред царёвы очи немедля ни минуты. Я отпустил его, дав на радостях пару серебряных копеек на пропой, пускай знает мою щедрость. Князь я или не князь. И тут же велел звать цирюльника, да готовить моё лучшее платье. Не каждый день к царю езжу. Уж этот визит будет посерьёзней беседы с кумой, да и разговор намечается посложнее.

Я снова ехал верхом по Москве. Теперь уже взял с собой Болшева и ещё одного дворянина — с послужильцами в Кремль соваться не стоит, царь и это может воспринять как оскорбление. Оба дворянина вырядились в лучшее, тот же цирюльник, что брил меня, подровнял им бороды, и они смотрелись женихами. Ехал намеренно медленно, и чтобы княжескую честь не уронить, и чтобы ещё и ещё раз обдумать разговор с царём.

Лёгкий ветерок приятно обдувал свежевыбритые щёки, но мысли в голове были тяжёлые. Меня обступал незнакомый, удивительно тесный город. Со всем его шумом и множеством запахов. Даже Белый город, где селилась знать, давил со всех сторон своей теснотой.

Мы миновали каменный мост через Неглинную, и я впервые въехал в Кремль. Странно так думать, конечно, потому что и князь Скопин-Шуйский бывал тут не раз, и сам я гулял по Кремлю. Вот только я-то гулял по Кремлю своего времени — правительственно-музейному, с мавзолеем Ленина у стены и красными стенами. А сейчас въезжал в совершенно другой Кремль — крепость семнадцатого века, правда, со знакомыми мне зубцами, с теми же круглыми башнями. Вот только взгляд невольно цеплялся за орудийные стволы, упрятанные в бойницы, и стрельцов с пищалями на плечах. Бердышей они в карауле не носили — зачем зазря тягать их на себе, всё равно махать не придётся, так что в этом устав был мягок. Стрельцов в карауле было очень много, как будто Кремль до сих пор находился в осаде. Не чует, ох, не чует под собой земли царь Василий, потому и ограждается ото всех пушками да большими караулами.

Оставив коней и дворян у царёва крыльца, я поднялся по ступенькам, и пара стражей отворили для меня ворота бывшего великокняжеского, а со времён Грозного, царского дворца.

После гибели самозванца я редко бывал тут. Только на официальных мероприятиях, а они проходили в Грановитой палате. Царь редко звал меня к себе на разговор. Разве только перед отправкой в Новгород, на переговоры со шведами. Вот и сейчас дядюшка принял меня в тех же палатах.

Он сидел на троне, в роскошном облачении. Рядом с троном тёрся, конечно же, верный брат Дмитрий, а за спиной царя замерли, подобно статуям пара рынд с топорами наперевес. Остановившись на положенном расстоянии, я приветствовал дядюшку не как родича, но как царя и государя.

— Ишь ты, лицо-то как выскоблил, — первым заговорил со мной Дмитрий, — и волосы остриг. Прям хранцуз, али гишпанец, а не русский человек.

— Про иного говорят, что волос долог, да ум короток, — в тон ему ответил я.

Сам тон и слова были явным оскорблением, но Дмитрий просто проигнорировал их.

— Зачем вызывал меня, государь? — прямо спросил я у Василия. — Отчего молчишь? Или уже в опале я?

Тут снова вступил Дмитрий. Он жестом велел кому-то войти. Двери за моей спиной отворились, и в палаты внесли здоровенный складень на три иконы.

— Всякое дело лучше всего с богоугодного начинать, — медовым голосом проговорил Дмитрий.

Прежде молчавший царь поднялся с трона, прошёл к разложенному служками складню. Мы с Дмитрием встали за его правым и левым плечами.

— Верую во единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, — принялся первым читать Символ веры царь, и мы с Дмитрием не отставали от него, кладя когда нужно широкие крестные знамения. — И во единаго Господа, Исуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век. Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рождена, а не сотворена, единосущна Отцу, Им же вся быша. Нас ради человек, и нашего ради спасения сшедшаго с небес, и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы вочеловечьшася. Распятаго за ны при Понтийстем Пилате, страдавша и погребенна. И воскресшаго в третии день по писаниих. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же царствию несть конца. И в Духа Святаго, Господа истиннаго и Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, иже со Отцем и Сыном споклоняема и сславима, глаголавшаго пророки. И во едину святую соборную и апостольскую Церковь. Исповедую едино Крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвым. И жизни будущаго века. Аминь.[1]

Конечно, многие дела начинают с молитвы, но чтобы вот так перед иконами Символ Веры читать, такого в памяти князя Скопина на нашлось. Значит, сделано намеренно, неужели считают меня посланцем сатаны, который от святой молитвы и икон рассыплется пеплом. Вполне может быть. И это тоже нужно использовать против Дмитрия. Уверен, идея была его.

Закончив чтение, царь вернулся на трон, и наконец обратился ко мне.

— Доколе же ты, князь, будешь противиться воле моей? — вопросил он. — Или желаешь уехать к себе в имение, но с опалой?

— Если куда и ехать мне, государь, — ответил я, — то только в Можайск, к войску. Там моё место.

— Ты же говоришь, что здоровьице не позволяет тебе в имение ехать, а уже в войско рвёшься, князь-воевода, — снова встрял Дмитрий.

— Ещё когда к постели прикованный лежал, — на сей раз я снизошёл до ответа царёву брату, — то говорил государю, что прикажет он я себя к седлу привяжу и поеду.

— А я говорил, что не надобно жертв таких, — отрезал царь. — Ты ещё нужен будешь мне и державе, когда я повелю.

— Так вели сейчас же отправиться мне в войско и готовить его к выступлению на Смоленск, — заявил я. — Лишь этого приказа жду от тебя, государь.

— А иной, выходит, не исполнишь? — тут же спросил Дмитрий.

— Исполню, но не приму. Пока ещё я твой воевода, государь, мне и вести войско на Смоленск.

— Брат мой Дмитрий пойдёт воеводой, — отказал царь, — покуда ты здоровье поправлять станешь.

— Дмитрий тебе, государь, накомандует, — усмехнулся я. — Он тебе обещал вторые Добрыничи, а под Болховом его литвинский воевода Рожинский разделал под орех. Двести сотен душ потерял Дмитрий тогда. У Рожинского меньше в войске было.

— Зато наряд[2] спас!

— Пушки, что Рожинскому не достались сразу, в Болхове он получил, когда ты, княже, в Москву сбежал. Брата на свадьбе хулить.

Я бил размашисто и сильно, ниже пояса. Целил не в Дмитрия, он ничто без царя, а в самого государя. Всякое слово дурное о брате его нацелено было в Василия, чтобы он перестал хоть на миг слушать своего не особо умного зато верного и преданного что твой пёс братца.

Тут Дмитрию нечего было сказать. Я ударил метко, и попал куда надо. Хулительные речи во время свадьбы царя с княжной Буйносовой-Ростовской, с которой он был помолвлен ещё при самозванце, Дмитрий и впрямь говорил при всём честном народе. Бездетный брат на троне как нельзя лучше устраивал Дмитрия Шуйского, царёва конюшего и фактически наследника престола, но куда лучше брат не просто бездетный, но ещё и вдовствующий. И потому потерпевший страшное поражение Дмитрий, увидев, как его положение становится всё более шатким, а шансы наследовать трон после брата начинают уменьшаться, потерял голову и весьма нелестно отозвался о царёвой свадьбе. Мол, не ко времени жениться, когда кровь русская льётся. И это посеяло зерно сомнения в душу Василия, мастера заговоров, который до конца не доверял никому, даже родному брату. И эту искру подозрения я сейчас раздувал.

Вот только не один я такой умный был в царёвых палатах.

— Я может и говорил государю правду, как видел её, да не лгал никогда, клятвы не преступал и воровских послов не отпускал, — выложил на стол свою козырную карту Дмитрий.

Аргумент сильный, почти убойный. И мне было что на него возразить.

— Не хотел я лить кровь православную, — ответил я. — Воровскую грамоту при всём народе порвал, а посланников ляпуновских велел гнать прочь.

— А должен был в железа заковать да на Москву в той грамоткой отправить!

— Нет у нас сил, государь, ещё и с Рязанью тягаться, — обратился я прямо к царю. — Ляпунов там сидит крепко, народ его уважает, дворяне да дети боярские за него горой. Если б я его послов отправил к тебе в железах, ты, государь, меня бы против Рязани и двинул, а саму Рязань воровским городом объявил. Тогда бы и город, и воевода или к ляхам или к вору переметнулись. Один урон от того власти твоей, государь.

А это уже Дмитрию, да и самому царю крыть нечем. Терять Рязань, да ещё и своими руками её вору калужскому или ляхам отдать, этого себе царь Василий позвонить не мог. И без того под ним трон шатается.

— Мнимый, выходит, недуг твой был, — снова заговорил царь, — раз в войско уже наладился.

— Чтобы домой ехать, здоровье поправлять, подлинный, — ответил я, — а чтобы службу править — мнимый.

— И что же, хоть сейчас готов в Можайск ехать? — спросил царь.

— Дай приказ, прямо отсюда с парой дворян своих поеду, — заверил я, и ничуть не кривил душой. — Только сразу за мной шли деньги да рухлядь пушную для оплаты наёмникам, государь. Без казны войско не пойдёт никуда.

— Грозишь уже царю, воевода! — едва пальцем в меня тыкать не начал Дмитрий.

— Без золотой смазки телега войны не покатится, — пожал плечами я. — Не будет у меня в войске казны, так останусь без наёмников.

— А без них воевать не желаешь уже?

— Если бы ты, княже, войско и наряд под Болховом не потерял, так и вовсе бы свеи не понадобились. Сами бы справились без их помощи. А нынче у нас каждый человек на счету — и русский, и свейский, и наёмный. Без них над жигимонтовым войском под Смоленском победы не будет.

— Будет тебе казна и золотая, и меховая, — заверил царь. — Но распоряжаться ею станет Дмитрий, брат мой. Он с тобой будет вторым воеводой.

— Казну стоит раздать до выхода, — предложил я, понимая, что дело это невиданное. Наёмникам всегда платили после боя, и об этом мне тут же напомнил царёв брат.

— Не след наёмным людям до боя платить, — заявил он. — Люд они и без того ненадёжный, и разбегутся, деньги получив.

— А без денег могут сговориться с врагом и к нему перебежать, — отмахнулся я. — Да и что же ты, Дмитрий, за счёт погибших решил покорыстоваться.

Я снова бил куда надо — ведь ни одна золотая копейка или самая завалящая соболиная шкурка в казну не вернётся. Дмитрий всё к рукам приберёт. Знал это я, знал и царь, который сразу списывал эти деньги.

— Будет казна, а как деньги раздавать решайте вы с Дмитрием, — уступил царь Василий.

— Тогда вели мне в Можайск отправляться, государь, — предложил я, — а следом пускай Дмитрий с казной едет. И как весна на лето перейдёт, выступим на Жигимонта и собьём его со Смоленска.

— Ступай, князь-воевода, — поднялся с трона царь Василий, — есть тебе моё повеление отправиться в Можайск и готовить войско к походу на Жигимонта Польского, дабы освободить от осады Смоленск и выгнать ляхов с русской земли на веки вечные.

— Благодарю тебя, государь, — низко поклонился я, приложив руку к сердцу. — Доверие твоё оправдаю, как всегда.

И с разрешения царя покинул палаты.

Но Кремль покидать не спешил. Более того, оставил второго дворянина, которого брал с собой вместе с Болшевым, крещёного татарина Зенбулатова, чтобы тот присматривал за крыльцом царёва дворца. Высматривал когда князь Дмитрий покинет его. Очень уж мне надо было с глазу на глаз с царёвым братом переведаться, поговорить по душам. Сам же отправился в Успенский собор за благословением к патриарху Гермогену.

Время, конечно, было не служебное, но патриарха я нашёл именно в соборе. Собор не сильно изменился за прошедшие годы, хотя прежде я не особо интересовался им, и внутрь не заходил.

Оставив служке саблю и шапку, я перекрестился трижды и вошёл в собор. Внутри было тихо и покойно, как в любой церкви пахло ладаном и свечным воском. По неслужебному времени в соборе было темновато, и я почти не видел росписи стен и ликов святых, глядевших на меня с икон.

Владыка Гермоген молился перед киотом, клал одно за другим широкие крестные знамения. Прерывать его я, конечно же, не стал. Не было у меня срочного дела к патриарху, да и грех это вообще — молящегося прерывать.

Закончив молитву, патриарх обернулся ко мне. К нему подбежали пара служек, помогли встать на ноги. Опершись на архиерейский посох, он прошёл ко мне. Я опустился на колено, прося благословения.

— На что просишь? — спросил он знакомым мне по первым минутам в новом теле слегка надтреснутым голосом.

— На войну за землю русскую, — ответил я, не поднимая головы. — Вскорости выступаю к Смоленску, гнать Жигимонта.

— На то тебе моё и всей земли русской благословение, — проговорил совсем иным, звучным, хорошо поставленным голосом, патриарх.

Получив благословение, я поднялся.

— И вот тебе слово моё, князь-воевода, — добавил Гермоген. — Не верь царёву брату ни на грош медный. Он одно пообещает, а не даст ничего. А при первой возможности тебе нож в спину вонзит.

— Ведаю о том, владыка, — кивнул я, — но за наставление благодарю тебя.

— На тебя, Михаил, сейчас вся земля русская смотрит, — продолжил патриарх, — на тебе она держится. Даже если обиду великую тебе царь учинит, помни, — тут он понизил голос, — Василий не вся Святая Русь. Не за него ты воевать идёшь, но за землю нашу да за веру православную.

— И за царя, — покачал головой я. — Нет тела без головы, и земли без царя. За Василия иду воевать и гнать ляхов с земли нашей.

— Верно речешь, Михаил, — кажется, мои слова понравились патриарху, — но и мои помни. Про обиду, на кою сердце не держи.

— Не стану, — заверил я его, и попрощавшись покинул Успенский собор.

Как оказалось, когда я вернулся к царёву дворцу, Дмитрий уже покинул Кремль. Задержать его Зенбулатов, конечно же, не смог. Что же, ещё свидимся, дядюшка, переговорим с глазу на глаз. И разговор этот тебе ой как не понравится.

[1] В тексте по понятным причинам приведён исходный, дониконовский, текст Символа Веры

[2]Наряд — принятое в допетровской Руси обозначение совокупности артиллерийских средств: орудий, зелейных (пороховых) запасов, ядер, гранат и дробовых (картечных) снарядов. Первоначально нарядом назывались стенобитные и метательные осадные машины и снаряды к ним. С появлением на Руси артиллерии термин «наряд» был распространен и на этот новый вид военной техники, далеко не сразу вытеснившей прежние механизмы. Последний известный случай применения вместе с пушками пороков (метательных машин) описывается в Псковской летописи под 1426 г. Во 2-й пол. 15 в. огнестрельные орудия были усовершенствованы

Глава шестая

Дела семейные

Ещё одно дело надо было уладить мне, прежде чем ехать в войско. Вот только я не знал как подступиться к нему. Сперва, пока сидел и ждал вызова к царю, всё откладывал это непростое дело на потом. Вот переговорю с дядюшкой, и станет ясно куда мне — в Можайск к войску или в имение к себе, в опалу. Если в опалу, то уж дома-то разберёмся со всем, времени достаточно будет. Однако всё вышло иначе, а значит на дела семейные у меня времени почти не остаётся.

Вернувшись из Кремля, я сходу велел Болшеву готовиться к отъезду. В Можайске надо быть как можно скорее. Сам же без особой цели вошёл в горницу, отцепил саблю и уселся за стол. Надо идти к Александре, поговорить с нею, но я боялся. И сам я, и то, что осталось во мне от князя Скопина-Шуйского попросту боялись заговорить с ней. Память не просыпалась, как будто прежняя личность настоящего князя не желала делиться этим со мной или же скрывала причину от самого себя. И как тут говорить? Это ж как в потёмках по минному полю шагать, и что самое страшное вред причинить могу не столько себе, сколько Александре. А ей и без того досталось. Едва вон мужа не схоронила.

— Сидишь? — услышал я голос матушки.

Когда княгиня вошла в горницу, где я сидел прямо под иконами, я и не заметил. Так погрузился в собственные невесёлые мысли. Сейчас, наверное, любой подосланный Дмитрием Шуйским или кем другим убийца мог брать меня голыми руками.

— Сижу, матушка, — кивнул я.

— Челядь да твои дворяне с послужильцами забегали, — продолжила она, — значит, не в опалу — в войско едешь.

— В войско, — подтвердил я.

— Так чего сидишь тогда, орясина! — такого голоса у матушки я не слыхал ни разу. Но то, что осталось от прежнего князя Скопина-Шуйского сообщило мне, она в ярости. — Дубина стоеросовая, а не сын! — продолжала распекать меня мама. — Сидишь тут, а должен быть в жёниной горнице, с ней говорить. Попрощаться по-людски, чтобы не вышло, как в тот раз.

И тут я не выдержал.

— А как оно было в тот раз? — спросил.

— Да в уме ль ты, сынок? — разом смягчилась матушка. — Не помнишь размолвки вашей?

— Меня, мама, черти в самое пекло за пятки тащили, — ответил я. — Тут имя своё позабудешь… Да и как будто всё дурное тогда из головы повыветрилось. Только доброе осталось. Благодаря ему да молитве патриаршей и выкарабкался из пекла на свет божий.

— Случилось это после того, как ты вернулся из войска и должен был уезжать в Новгород, — рассказала мне мама. — Приехал ты домой на пару дней, и узнал…

* * *

В дурном, ох в дурном настроении возвращался я домой. Дмитрий Шуйский войско под Болховом потерял. Я на Смоленской дороге ударить во фланг вору не сумел. Шатость в войске моём не позволила. Пока разбирался с заговором, пока брал в железа воевод, момент был упущен. Новый самозванец засел в Тушине, и выбить его оттуда сил у меня не было.

Дома же ждал меня новый удар. Сынок мой, младенчик, нареченный в честь царя Василием, умер. Отчего даже и не знаю. Маленькие они ведь такие слабые, хрупкие, что тонкое стёклышко — ветер дунет, и нет их, ушли в Господу.

И всю злость, всю печаль свою выместил я на супруге. Кричал на неё, кулаками размахивал. И вожжами драть обещал за то, что не уберегла сына-наследника, и в монастырь отправить, постричь в монашки пускай и без её воли. Много, ох много всего наговорил я Александре, не понимая, что смерть Васеньки и на её плечах тяжким бременем лежит. Много, ох много хулы напрасной возвёл на неё.

Вот что не хотел вспоминать, да пришлось…

* * *

— Права ты, матушка, — повинился я. — Дубина я как есть стоеросовая. Да и орясина тоже.

— Вон какой вымахал, — улыбнулась она. — Но тогда гнев за тебя говорил. Гнев да боль. А теперь иди к Александре, поговори с нею по душам. Нельзя ей с такой раной в душе и дальше ходить, пожрёт её изнутри эта язва.

Я опустился на колени перед матерью и поцеловал её руки.

— Спасибо тебе, матушка, — сказал, не поднимая головы. — Не одну её та язва разъедает. Надо её выжечь нынче же. И коли придётся так калёным железом.

— Мужчины, мужчины, — покачала головой матушка. — Всё-то вам железом решать. Да не все болезни огнём лечатся, иные раны мёдом мазать надо. Ступай уже, орясина.

И она слегка подтолкнула меня.

Я поднялся на ноги и отправился в жёнину горницу. Шёл медленно, обдумывая каждое слово. Ей-богу, как к битве готовился.

Александра сидела у открытого окна и вышивала. Тонкие пальцы её так и мелькали над тканью. Увидев меня, она прервалась, воткнула иглу в складку. Но прежде чем супруга моя успела хоть что-то сказать, я широкими шагами прошёл через всю горницу и упал перед ней на колени. Взял её руки в свои и принялся целовать.

— Да что ты, Скопушка? — заговорила она. — Да зачем ты так?..

— Ты прости меня, Оленька, — такое имя само на ум пришло, именно «Оленька», а не «Сашенька», я знал, что так будет правильно. — Прости за то, что хулу на тебя возводил, когда Васятка наш к Господу отправился.

— Да ведь прав ты был, Скопушка, — упавшим голосом произнесла она. — Во всём прав, в каждом слове, каждом упрёке. Не уберегла я сыночка нашего.

— Прав или нет, а словами и упрёками своими только хуже сделал, — ответил я. — И уехал зря. Мы ведь друг другу клялись на венчании, что будем рядом всегда. А пришла беда, я за ворота. Нельзя было так. Прости меня, Оленька.

Я продолжал целовать её руки. Она вдруг высвободилась, и принялась гладить мою голову и лицо. Прижалась ко мне мокрым от слёз лицом.

— Живой ты, настоящий, Скопушка, — шептала она. — Слава Господу. Слава… Слава…

Я обнимал её, и так и замерли мы — она на лавке, а я на коленях рядом. Сколько простояли даже не знаю. А после как будто кто-то толкнул меня под руку. Подхватил я Александру на руки и понёс в свои палаты.

И там на той самой кровати, застланной медвежьей шкурой было у нас стыдное да стеснительное. И не важно было какой день сегодня — постный или скоромный. Хотя отчего стыдное, если с законной супругой на ложе в своём доме. Нет в этом ничего стыдного.

Вот тогда я почувствовал себя живым по-настоящему.

Глава седьмая

На Можай

Не знаю уж откуда пошло выражение «загнать за Можай» — не так уж далеко он от Москвы. Но это так мне казалось, когда я жил во времена хороших дорог и машин, которые легко делают по трассе сотню, а то и больше километров в час. Когда ехать приходится верхом, расстояние ощущается совсем иначе.

Я покинул свою усадьбу в Белом городе, попрощавшись с женой и матерью. Людей им оставил немного, только чтобы хватило от воров оборониться, а на деле просто на воротах стоять для вида. Если царь решит взять мою семью в заложники, чего от него вполне можно ожидать, то и все мои дворяне его не остановят. Пришлёт сотню стрельцов, и коли придётся они возьмут усадьбу на копьё. Не хватит мне людей, чтобы с царём воевать, да и не собираюсь.

Жену я обнял крепко, прижал на мгновение её голову к груди. С матушкой, конечно, был более сдержан, но она, как женщина старшая, могла позволить себе поцеловать меня. В лоб. А после поплакать на людях, а вот Александра сможет уронить слезу по мне, когда окажется одна в своей горнице. Приличия не позволяли ей плакать на глазах у дворян и тем более челяди.

В третий раз ехал я по Москве. И всё ещё это был для меня город чужой. Узкий, тесный. Дышать здесь и то тяжело. Мы миновали стену Белого города, и углубились в Земляной. Город посадских людей, торговцев победнее, мастеровых и прочего люда, кому не нашлось места в лучших частях Москвы. Здесь оказалось куда грязнее, но, правда, всё равно чище, чем в кино показывают. Мостовой считай не было, разве кто от крыльца выложит деревянных плах да чурбачков вдоль фасада дома. Но это только в домах поприличней. Люди уступали моей кавалькаде дорогу, жались к стенам и заборам, чтобы ненароком не оказаться сбитым крепкой лошадиной грудью. А как мы проезжали, многие принимались ругаться и грозить кулаками «разъездившимся боярам». Грязь летела из-пол копыт во все стороны, пачкая тех, кому не повезло оказаться на нашем пути.

У ворот нас встретили московские стрельцы. Однако остановить меня не решились. Кто ж станет удерживать в воротах воеводу? Меня с поклоном пропустили. Впереди лежала дорога на юго-запад, к Можайску.

Ехали размеренной рысью. Коней не гнали, но и шагом пускали редко, только чтобы передышку дать. Скакали, конечно, не монгольским манером — с парой заводных лошадей. Не было смысла в такой гонке, да и коней лишних у меня на подворье не было. Хорошо ещё, что все дворяне, сопровождавшие меня, с послужильцами своих имели. Безлошадных я, собственно, и оставил в московской усадьбе. Но даже таким аллюром я доберусь до Можайска лишь к полуночи, а ехать по ночной дороге опасно. Можно и на шишей каких нарваться — им-то наплевать, что князь-воевода едет Отечество спасать. Навалятся гурьбой, и поминай как звали.

Слово шиши само собой всплыло в памяти, нарисовав обросшего бородой человека в несусветных лохмотьях с дубиной в руке и самодельным кистенём-мачугой за поясом. Поясом, конечно же, служил кусок верёвки. Один такой нам не страшен, да и не полезет он в одиночку на вооружённый отряд даже ночью, если не самоубийца. Вот ватага человек в пятнадцать-двадцать — уже представляет серьёзную угрозу. Тем более что объявлять о нападении они, само собой, не станут, и ринутся в атаку из ближайших кустов. Тут даже заряженные пистолеты и сабли могут не спасти.

Так что, как только стемнело, мы остановились в монастырской деревеньке Репище. Здесь всем распоряжались монахи Савво-Сторожевского монастыря, которыми руководил помощник тамошнего келаря, человек суровый к своим, однако со мной бывший весьма любезным. Да и денег за постой уход за конями взяли немного. На постоялом дворе покупать пришлось только мясо, потому что день был постный, но как известно болящим и путешествующим можно не так строго придерживаться постных дней.

Утром следующего дня в дорогу отправляться совсем не хотелось. Несмотря на то, что лето было всё ближе, погода не задалась. Резко похолодало и зарядил мерзкий дождь — не особенно сильный, но такой, что за пару часов промочит все вещи. Однако рассиживаться некогда — меня ждал Можайск и войско, и уйма дел, которые надо переделать до прибытия второго воеводы — князя Дмитрия Шуйского. Что-то подсказывало мне, как только царёв брат окажется в лагере, мне станет куда сложнее командовать войском, несмотря на всю нерешительность Дмитрия. Так что пришлось наскоро перекусить холодным — на кухне постоялого двора только ставили в печь первые горшки, и отправляться дальше.

Дорога размокла, кони больше не могли идти прежней широкой рысью, словно отмеряя ровные куски холста. Часто мы и вовсе вынуждены были переходить на шаг, чтобы лошади не спотыкались. Заводных ни у кого не было, а значит если чей-нибудь скакун повредит ноги, добираться его всаднику до Можайска придётся пешком. Так что рассчитывая оказаться там ещё до полудня, мы въехали в город сильно во второй половине дня.

Все города преображаются, когда там оказываются военные. Вот и Можайск буквально зажил новой жизнью стоило рядом с его стенами вырасти громадному лагерю войска, оставленного мной несколько месяцев назад. Но сам город меня интересовал мало. Мы проехали по нему, задев лишь окраину, которая мне не понравилась. Вечно хлопотливые слободы, где никто и взгляд на нас не поднял. Здесь над кузницами стояли натуральные облака чёрного угольного дыма — работа кипела, не удивлюсь, если и ночью тут стучали молоты. Войско требовало великого множества железных и стальных изделий. Больше всего, конечно, подков. Тут же ковали и ядра к пушкам войскового наряда, и попыхивающие трубками канониры принимали работу, тщательно измеряя снаряды и то и дело ругаясь с мастеровыми, когда размеры не совпадали слишком сильно. Идеально подогнать кованое ядро под размер ствола не получится, но и совсем уж маленькое или наоборот большое никто брать не хотел. Кому нужно ядро, которым нельзя выстрелить из пушки. Здесь погонными метрами (не знаю, как тогда это называлось, а память тут не смогла ничего подсказать) гнали ткань, здесь же шили рубашки, исподнее, свободные штаны и даже кафтаны с шапками для стрельцов. Где-то работали с кожей — уж этот запах ни с чем не спутаешь. В другом месте плели корзины и лапти.

Но наконец череда слобод и слободок закончилась и мы почти сразу въехали в лагерь. Он был лишь символически отделён от города рогаткой. Меня, конечно, сразу узнали, и ещё на подъезде отволокли её в сторону. Если и был какой пароль для въезда, меня это явно не касалось.

Найти ставку Делагарди оказалось просто. Он сам рассказал мне перед отъездом в войско, что держит её в большой усадьбе, вокруг которой собственно и разбили сам лагерь. Солдаты жили в основном в шалашах, а кто и просто валялся на кошме, укрываясь плащом — народ привычный, а погода уже тёплая. Иные из офицеров обитали в самом Можайске, отправляясь туда ночевать. За постой с них много денег не брали просто потому, что не было тех денег, и жители города и посада предпочитали получать хоть что-то. Да к тому же офицерам полагалось какое-никакое, а довольствие из казны, и они частенько расплачивались за стол расписками. И расписки те принимали в Можайске дьяки, скрепя сердце. Платили по ним тоже не полностью, но опять же хоть что-то, да и офицеры как правило завышали цену и количество съеденного, чтобы покрыть это. Из-за таких приписок дьяки платили ещё меньше, что честности не способствовало. Но так уж ведутся тут дела. Князь Скопин явно был в курсе всего этого безобразия и относился к нему вполне спокойно, либо поделать ничего не мог, либо просто считал, что не его это дело — так заведено и не ему менять сложившуюся систему.

Отпустив дворян обустраиваться, я вместе с Болшевым отправился к Делагарди. Застал того сидящим за столом. Якоб как раз заканчивал обедать.

— Ты голодный с дороги? — спросил он. — Садись со мной, и офицера своего сажай. Сейчас мои любезные хозяева сообразят чего-нибудь.

Хозяева сообразили и весьма прилично. Конечно, по распискам самого Делагарди уж точно платили всегда исправно и без занижений, поэтому хозяева усадьбы, где он квартировал, были рады стараться.

За едой начались разговоры. Но такие, о которых аппетит пропадёт даже у самого голодного.

— Забрать у нас ровным счётом шесть тысяч человек собираются, — сообщил мне Делагарди. — Хотят отправить двух воевод в Königliches Darlehen.

Делагарди говорил на немецком, который я теперь, благодаря памяти князя Скопина отлично знал, однако тут пришлось погадать. Что ещё за царский заём такой, а после понял, что это он так называет деревню Царёво Займище, расположенную меньше чем в сотне километров от Можайска и чуть более чем в двухстах от Смоленска.

— Пускай идут, — кивнул я. — Укрепятся там, будет у нас передовой плацдарм.

— Рано, — ответил Делагарди. — Сигизмунд сидит под Смоленском и думает, что мы здесь будем торчать до середины лета. Выдвижение части сил, причём довольно заметной, станет для него сигналом, что скоро из Можайска пойдут основные силы.

— Думаешь, двинет кого-нибудь на перехват? — задал вполне резонный вопрос я.

— Конечно, Жолкевского или Сапегу, — кивнул Делагарди. — Но Сапегу вряд ли, у того родной брат сидит в Калуге с этим вашим новым самозванцем. Сигизмунд не настолько доверяет своим аристократам, боится, что они сговорятся за его спиной.

Я проклинал себя за то, что толком ничего не знаю об этом времени. Даже в пределах школьной программы. Об осаде Смоленска королём Сигизмундом и то узнал из крайне посредственного фильма, который как-то показывали по федеральному каналу. Я его и до середины не досмотрел. Так что никаких знаний об этом периоде у меня нет, и я ничем не отличаюсь от жителей этого времени. Но уж что есть, то есть, придётся играть теми картами, что мне сдали. Знать бы ещё кто и зачем, вот только что-то подсказывало мне, вряд ли я это узнаю.

— А кого шлют в Царёво Займище? — спросил я.

— Воеводу князя Елецкого и с ним ещё кавалера Валуева, — ответил Делагарди. — Ну и шесть тысяч стрельцов да немного с ними конницы.

— Запрутся в там и пускай сидят, — кивнул я. — Князь Елецкий не глупый воевода, да и Валуев тоже. Много людей Сигизмунд со Смоленска не снимет, значит, отобьются. Запрутся в деревне, огородятся, и встретят ляхов как следует.

— Всё это хорошо, — согласился Делагарди, — если бы мы смогли пойти следом за ними.

— А мы, значит, не можем, — понял я. — Деньги в скором времени должен привезти князь Дмитрий. Его царь назначил вторым воеводой в войско.

— Елецкому это не понравится, — заметил Делагарди.

— Князь Фёдор Андреевич человек толковый, и не станет заноситься, — покачал головой я. — Но тем больше резона отправить его в Царёво Займище вместе с передовым отрядом.

— Мы можем просто не успеть ему на помощь, — заявил Делагарди. — Мои солдаты готовы воевать, а вот от наёмников уже дважды приходили депутации. В последний раз мне выставили ультиматум. Пока не будет серебра, из Можайска никто не выйдет.

— Значит, мне нужно переговорить с ними, — кивнул я. — Раз я снова в войске, пускай шлют ещё одну депутацию, теперь уже ко мне. Я здесь главный воевода.

— Думаешь, сумеешь найти с ними общий язык? — усомнился Делагарди. — Сам же знаешь, они ребята тёртые, одними словами их не убедить.

— Я отлично помню, как с одним только Сомме остался у Калязина против Сапеги, который сейчас в Калуге сидит. Тогда деньги нашлись, и теперь дядюшка мой венценосный наскребёт.

— Сразу скажу, — заметил Делагарди, — тебе заявят, что если золото ещё готовы взять, то меха — нет. Сбывать их солдатам негде и некогда, и обременять себя даже такой ценной рухлядью они не хотят.

А вот с оплатой мехами надо что-то делать. Причём в духе легендарных афер девяностых годов прошлого (не шестнадцатого, конечно, а двадцатого) века. Вот тут память меня не подводила, и объединив её со знаниями князя Скопина можно попробовать что-нибудь сделать. Но это в будущем. Сейчас надо решать насущные проблемы, и готовые взбунтоваться наёмники были на первом месте.

Они заявились ко мне сами, не заставив себя долго ждать. Пришли прямо в усадьбу, где я только разделался с обедом. Собственно, я и не торопился вставать из-за стола, зная, что ко мне придут, и именно сюда. Где же меня ещё искать.

Весть о том, что я прибыл в лагерь разнеслась по войску в одно мгновение. Я и не стремился сдерживать её — проблем накопилось слишком много, и решать их надо быстро. Пока не полыхнуло.

Возглавляли депутацию полковник Самуэль Колборн от наёмных кавалеристов и Иоганн Конрад Линк фон Тунбург от немецкой пехоты. Оба в лучших своих нарядах, правда сильно поистрепавшихся за время войны, однако всё равно эффектных, ничего не скажешь. Оба вежливо раскланялись со мной, пожелали здоровья первым делом и справились о том, принял ли я дела у Делагарди.

— Генерал Делагарди был и остаётся командиром вашего корпуса, — ответил я. — Я же теперь командую всем войском вместе с воеводой Дмитрием Шуйским.

— Ошибочно, — выдал со всей основательностью, свойственной немцам, в каком бы княжестве или королевстве своих земель они не жили, полковник фон Тунбург. — Я знаю о битве под Болховом и той роли, которую он сыграл в поражении ваших войск.

— У вас на родине тоже принято решения короля или князя осуждать? — поинтересовался я у него, заставив отвести взгляд.

Правитель может принимать неверные решения, но критиковать их нельзя — это уже измена. Потому что государство — это не территория, и не народ, они могут быть сегодня в одних границах, а завтра — в других. Государство — это его правитель, и всякое слово против него, это измена, которая карается только смертью. Причём смертью лютой, что у нас на Руси, что в просвещённых заграницах.

— Князь Дмитрий, — продолжил я, не давая растянуться неудобной паузе, — привезёт казну для выплаты жалования. И я вам обещаю, что со всеми расплатятся до выхода из лагеря. За всё время.

— А за будущую кампанию? — тут же уточнил Колборн.

— Это уж как навоюете, — пожал плечами я. — Кто же знает, что нас ждёт под Смоленском?

Тут обоим нечего было сказать. Если я ними расплатятся честь по чести за уже сделанное, то требовать денег вперёд вроде и нет оснований. Совсем уж беспределом, если выражаться словами из моей юности, прошедшей в лихие девяностые, никто заниматься не станет. Иначе не поймут, и не наймут больше, чего никто не хочет.

— Касательно жалования, — снова взял слово рассудительный немец. — Мы готовы скрепя сердце взять золото по той цене, чтобы назначил ваш царь, вместо честного серебра. Однако меха мы вместо денег не возьмём. Это слишком обременит нас.

— Таскать с собой эту рухлядь никому не нужно, — добавил, чтобы не совсем уж теряться на фоне немца, Колборн.

Вот тут я пошёл на риск. Очень большой, и вполне осознанный. Я понимал, что рискую войском и судьбой всего похода. Вот только выбора у меня не осталось. Без этого я просто останусь без наёмников, и весьма недовольными «свейскими немцами» Делагарди, которые если и станут воевать, то так, что лучше бы их в армии не было вовсе.

Надеясь, что мои оппоненты не заметили, как я прикрыл глаза и глубоко вздохнул, собираясь с духом, я произнёс:

— Я возьму у вас все меха, которые привезёт князь Дмитрий по той цене, что покроет ваше жалование.

Я лишь краем глаза заметил лицо Делагарди, стоявшего рядом со мной. Оно вытянулось так, что шведский генерал стал выглядеть просто смешно. Якоб Понтуссович явно не ожидал от меня подобного фортеля, как, собственно говоря, и Колборн с фон Тунбургом.

— Денег живых сразу не обещаю, — добавил я, — лгать не стану. Однако возьму всю меховую рухлядь по честной цене под расписку. И отвезу её в Москву, откуда обещаю привезти вам честное серебро. А чтобы вы были уверены во мне, компанию мне составит полковник Колборн. Ты ведь не против?

— Отнюдь, — согласился англичанин, который должен был сыграть весьма важную роль в моей авантюре с меховой рухлядью.

— У вас остались ко мне вопросы, господа офицеры? — поинтересовался я.

— Вопросов более не имеем, — церемонно ответил фон Тунбург. — Ваши слова нас полностью удовлетворили.

— Очень надеемся, что они не разойдутся с делом, — добавил Колборн, прежде чем они вышли.

Как только за обоими закрылась дверь, на меня накинулся Делагарди.

— Ты в своём уме, Михаэль? — едва сдерживаясь, чтобы не повысить голос, вопрошал он. На крик всё же не сорвался, понимая, что наёмники могут услышать его. — Где ты возьмёшь деньги, чтобы рассчитаться за меха? Ты хоть понимаешь, что царь большую часть жалования ими и заплатит. Нет у вас в казне столько золота, чтобы даже половину покрыть.

— Знаю, — кивнул я. — Всё знаю, Якоб. Но выбора нет. Сейчас надо успокоить их, а дальше уже сделать так, чтобы слова с делом не разошлись.

— И как ты собираешься это проделать? — спросил он.

— Пока не скажу, — усмехнулся я, — чтобы Фортуну не спугнуть. Она — дама переменчивая, а мне вся её благосклонность понадобится.

— Очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, Михаэль, — покачал головой Делагарди. — Иначе всем нам крышка.

Тут он сильно преувеличивал, однако я ему на это указывать не стал.

* * *

Войско готовилось к походу на Смоленск, где стоял с армией король Сигизмунд, осаждавший его уже больше восьми месяцев. Однако воевода Шеин упёрся и не сдавал польскому королю город. Держался гарнизон, наверное, на одном упрямстве, да ещё все понимали, что стоит Смоленску пасть вражеская армия там порезвится на славу, какие бы гарантии ни давали горожанам. Сигизмунд хотел город себе во владение, больше его в этом походе не интересовало ничего, и лояльность местного населения монарха волновала мало. Он ей предпочитал страх. А хорошая расправа в этом деле служит отличным примером.

И всё же торопиться не следовало. Сомме тренировал отборных людей из посошной рати, делая из них подобие пикинеров. До немецких им было очень далеко, удара не то что гусарской или панцирной хоругви, но даже куда более легко вооружённых казаков. Но мне этого и не требовалось пока. Всё равно, воевать будут из-за рогаток и в острожках, прикрывая стрельцов от натиска вражеской конницы. В открытом поле их просто сметут — тут у меня иллюзий относительно боеспособности моих «людей нового строя» не было.

Князь Дмитрий тоже не торопился прибыть в Можайск из Москвы с казной для выдачи жалования наёмникам. Мне его промедление играло на руку, несмотря на кровавую жертву, которую платят гарнизон и население Смоленска за каждый день осады.

И всё же торчать в Можайске без толку — глупо. Нужно предпринять хоть что-то, и я решил-таки отправить воевод Елецкого и Валуева к Царёву Займищу, чтобы потревожить Сигизмунда.

— Дробить силы не самое верное решение, Михаэль, — покачал головой, узнав о моём решении Делагарди. — Ты решил, как у нас говорят, потыкать в медведя острой палкой.

— Я дам им шесть тысяч человек и малый пушечный наряд, — ответил я. — Их так просто из Царёва Займища не выбить, если успеют укрепиться.

— Это самое важное, — обстоятельно заявил Делагарди. — Но могут и не успеть.

— Сигизмунд засиделся под Смоленском, Якоб, — возразил я. — Ты ведь сам знаешь, как размякает армия при долгой осаде. Даже если ему вовремя донесут о появлении нашего отряда, его армия не сумеет отреагировать достаточно быстро.

— Поляки, — заметил Делагарди, — сделают ставку на кавалерию.

— Без пушек им даже не особо укреплённого города не взять, — покачал головой я. — Князь Елецкий добрый воевода, и дворяне, и стрельцы его уважают. — Этот факт, как и следующий, мне снова подкинула память Скопина. — Валуев же воевал со мной, и знает, как быстро окапываться и отбивать удар врага. Я уверен в них. Даже если против их отряда Сигизмунд пошлёт Жолкевского с его гусарами, воеводы сумеют оборониться.

Я не стал добавлять, что дворянин Валуев уже несколько раз командовал артиллерией, и весьма успешно. Не смалодушничай князь Дмитрий под Болховом и не прикажи отводить наряд, битва вполне могла бы завершиться иначе. Хотя бы не таким катастрофическим разгромом. Делагарди знал это и без меня, так что нет смысла зря воздух сотрясать. Убедить я упрямого шведа не убедил, он так и остался при своём мнении, однако и ему не удалось переспорить меня. Поэтому я отправил одного из своих послужильцев за князем Елецким и дворянином Валуевым.

Князь Елецкий был постарше, носил поверх кольчуги опашень[1] с соболиной оторочкой и редкими разговорами золотого шитья. Шлем надевать не стал, ограничившись шапкой. Валуев одевался попроще, без соболей и золота. Лицо его и руки покрывал несмывающийся уже пороховой нагар.

— Ты всё с пушками да с зельем возишься? — прежде чем начать разговор о главном спросил я у него.

— Да пока есть возможность спокойно это делать, — кивнул он. — В бою да на походе думать да прикидывать, как бы получше всё устроить с нарядом, некогда.

— Жалуются на тебя, Григорий, — усмехнулся я. — Много зелья переводишь, пушки портишь, а ради какой надобности, неясно.

— Вот начнётся бой настоящий, тогда и станет ясно ради чего, — запальчиво ответил Валуев.

За это он и нравился князю Скопину. Не раболепствовал перед сильными и всегда старался стоять на своём, за что частенько и страдал. Такими сложно командовать, если не подобрать к ним ключика. Но память князя снова вовремя подбросила мне всё, что нужно. Говорил уж, что без этого не справился бы, и ещё раз повторю — не грех.

— Будет у тебя возможность доказать, — заверил я его. — Тебя, князь Елецкий, назначаю воеводой передового полка. Бери шесть тысяч человек. Стрельцов, поместную конницу для разъездов, малый наряд пушечный, и ступай к Царёву Займищу. Засядешь там, укрепись как следует и жди.

— Чего ждать-то, Михаил? — Князь, как и я, Елецкий на людях любил подчеркнуть наше равенство. Особенно сейчас, когда местнический ранг в армии играл не главную роль, как прежде.

— Меня с главным войском или гостей из-под Смоленска, Фёдор Андреевич, — ответил я, намерено назвав по имени-отчеству, отдавая должное возрасту. Князь бы годами сильно старше меня. — Из Займища не выходите, держитесь там крепко. Для этого вторым воеводой и шлю тебя, Григорий. Там и докажешь, чего твои выдумки с зельем да пушками стоят.

Я дал им время обдумать мои слова, понять поставленную задачу. Задать вопросы если будут. И вопросы были.

— Дай мне пару сотен своих людей нового строя, — попросил князь Елецкий. — Не одному Григорию интерес есть повоевать по-новому.

— Дам, если Христиан Зомме оправился от раны достаточно, — ответил я. — Без него и его офицеров воевать они нормально не смогут.

С этим Елецкий спорить не стал. Без шведских офицеров и даже унтеров мой первый полк пикинеров нового строя стоил очень и очень мало. Своих им на смену готовить не один год. Это понимал сам я да и князь Елецкий не хуже моего.

— А сколько припаса брать к наряду? — спросил Валуев.

— Тут сам считай, Григорий, — покачал головой я. — Надо чтобы и не сильно отягощало это передовой полк, и чтобы осаду вы в Царём Займище выдержать смогли.

Валуев как мне показалось тут же погрузился в раздумья, прикидывая, как бы справиться с этой непростой задачкой.

Больше вопросов не было, и я отпустил воевод готовиться к походу.

[1]Опашень — старинная мужская и женская верхняя летняя одежда. Слово «опашень» происходит от «распахнуть». В письменных источниках впервые упоминается в 1359 году. Имел откидные длинные широкие рукава. Рукава сужались к запястью. Руки продевались в особые разрезы, а рукава висели вдоль фигуры. Воротника не было. Опашень никогда не подпоясывали

* * *

Князь Дмитрий прибыл в лагерь ближе к середине июня. До того я не раз писал в Москву, и получал один и тот же ответ — жди. Дороги ещё недостаточно просохли, чтобы по ним прошёл большой обоз. На самом деле, скорее всего, мой царственный дядюшка ждал, когда прибудут соболя, которыми он собирался расплатиться с наёмниками. Обозы из-за Каменного пояса (так называли в то время Урал, что снова подсказала мне память Скопина) идут сейчас очень долго — всякий на них норовит лапу наложить. Однако, видимо, пришли меха из златокипящей Мангазеи, где воеводой был Давыд Жеребцов, недавно убитый лисовчиками[1] в Макарьевом монастыре.[2] Я лежал без сил, когда пришла весть о гибели Жеребцова и разграблении монастыря, мне тогда даже хуже стало, вернулась слабость и я пару дней не вставал с постели. Кое-кто, наверное, подумывал, что отправлюсь-таки на тот свет. Но я в этом деле их разочаровал.

Обоз князя возглавлял крепкий возок, запряжённый шестёркой коней. В нём ехал сам Дмитрий и вместе с ним золотая казна. А следом катили три тяжело гружёных телеги с мешками, накрытыми парусиной. Сколько же меха он привёз? Неужели всю пушную казну из Мангазеи? Это мне только на руку — так мне даже проще будет провернуть рисковое дело, которое я затеял. Однако прежде надо решить все вопросы с князем Дмитрием, а это может статься окажется сложнее, чем сделать из сибирского соболя серебро в таком невероятном количестве, что потребно, чтобы покрыть жалование наёмников.

Я вышел встречать князя Дмитрия вместе с Делагарди. Сомме отправился-таки под Царёво Займище, забрав с собой известную часть шведских офицеров и унтеров. Я был уверен, что боевое крещение моих отрядов нового строя, которые готовит Сомме, состоится очень скоро. Быть может, куда скорее, чем нам бы хотелось. Командиров наёмников я решил с собой не брать — маловаты фигуры для встречи царёва брата.

— Легко ли добрался, Дмитрий Иваныч? — поинтересовался я у него, когда князь выбрался из возка.

— Твоими молитвами, Михаил, — отдуваясь, проговорил он. — Твоими молитвами. Господь милостив, солнце светит который день, и дороги, наконец, просохли. Скоро и войску нашему выступать.

— Скоро, — кивнул я. — Вот только для него дорогу серебром мостить надо.

— У меня только золото, — отмахнулся князь Дмитрий, — и соболь. Возьмут немцы его?

— Возьмут, — снова кивнул я. — Я с ними переговорил, они согласились взять жалование за прошедшее время золотом и мехом.

— Согласились, говоришь, — усмехнулся, подкрутив ус, князь Дмитрий. — Ну надо же.

Но дальше говорить на улице не стал. Мы все втроём прошли в усадьбу, занимаемую мной и Делагарди. Нас провожали взглядами толкущиеся без дела офицеры наёмников. Были тут, конечно, и Колборн с фон Тунбургом, стояли в первых рядах, даже не думая скрывать своего интереса.

За князем несколько человек несли увесистый ларец, явно с теми самыми золотыми копейками, которыми собирались рассчитаться с наёмниками помимо меха. И был тот ларец хотя и явно тяжёл, но всё же куда меньше, чем мне бы хотелось. Намного меньше. И это нервировало наёмников, которые не очень-то верили в мои обещания обратить их соболей в звонкое серебро.

— Надо выступать поскорее, — тут же насел на меня князь Дмитрий, как только мы разместились в просторной горнице, где обычно мы с Делагарди ели и вели разговоры с офицерами и командирами войска. — Жигимонт сидеть сложа руки не будет. Ты верно сделал, что отправил отряд к Царёву Займищу, но их там обложить могут, а долгой осады им не выдержать. Займище не Смоленск, там запасов нет, через неделю крыс да собак жрать будут.

— Наёмники никуда не пойдут без денег, — ответил я. — Поместную конницу, стрельцов и наряд можно хоть сейчас выводить из стана. А немцы со свеями не пойдут никуда.

Делагарди, который худо-бедно, но выучился понимать по-русски кивнул, подтверждая мои слова. Говорил он ещё слишком плохо и с таким страшным акцентом, что понимал его, наверное, один только я.

— Сговорились уже, — прошипел князь Дмитрий. — Всё как я государю докладывал. Жалование под Смоленском выплатим.

— Покорыстоваться хочешь на крови людской? — спросил я. — Взял у царя деньги на всех, а выплатишь тем, кто выживет.

— Мёртвым денежки без надобности, — отрезал князь.

Вообще, как подсказывала память, такая практика была общепринятой — надо же и князьям-воеводам на что-то жить. Вот только сейчас нужно хорошенько смазать скрипящую военную машину нашего войска золотом и серебром, иначе она никуда не поедет.

— А разницу в казну вернёшь или себе в карман положишь? — поинтересовался я, глянув прямо в глаза князю Дмитрию.

Все мы знали, что разница не попадёт в казну. Знал это и царь Василий, однако никто никогда не спросит с князя Дмитрия эти деньги. Быть царёвым братом очень выгодно.

— Жалование выплатим перед выходом, — решительно заявил я. — Золотом и серебром.

— А серебро откуда возьмётся? — удивился князь Дмитрий.

— Это я уже сам решу, — ответил я.

Кажется, именно удивление князя и сыграло свою роль. Он не стал больше спорить, и вообще на следующий же день уехал в Можайск. В лагере ему было не слишком комфортно. Золотую казну Дмитрий забрал с собой, а вот пушная осталась у меня. И ею-то мы занялись вместе с теми же полковниками Колборном и фон Тунбургом.

[1]Лисовчики — название формирований польско-литовской иррегулярной лёгкой кавалерии, действовавшей в пределах Речи Посполитой и Венгрии, а также в Смутное время — на территории России, под командованием А. Ю. Лисовского в 1608–1616 годах

[2] Свято-Троицкий Макарьев монастырь — затопленный при создании Угличского водохранилища «градообразующий» православный монастырь в Калязине. Представлял собой наиболее полный ансамбль допетровского зодчества на востоке Тверской земли

Глава восьмая

Большая меховая сделка

Для кого строили Английские палаты, ума не приложу. Для карликов что ли? Вроде англичане не отличаются низким ростом. Тот же полковник Колборн, отправившийся вместе со мной в Москву с грузом меховой рухляди, пускай и пониже меня будет, но и коротышкой его никак не назвать. Да и всадники у него все нормального роста. А вот поди ж ты, в коридорах и на лестнице спину не распрямить. Шагать по ступенькам страшно, такие они коротенькие, порой кажется, что пальцами в сапоге за край цепляешься. Колборн не так страдал от низких потолков, и старательно отводил глаза, когда я в очередной раз врезался лбом в притолоку или задевал потолок макушкой.

На Английский двор мы приехали не с бухты-барахты. Сперва караван с гружёными меховой рухлядью телегами заехал в мою усадьбу. Там я велел распрягать коней, но не снимать мешки с телег, только прикрыть их понадёжней на случай дождя. Каждая шкурка и каждый хвост в этих мешках были посчитаны и оценены ещё в Можайске. Для этого в лагерь пригласили сразу нескольких меховщиков из города. Дольше согласовывали сумму с наёмными полковниками и князем Дмитрием. В усадьбе, которую занимали мы с Делагарди, натурально, дым коромыслом стоял. Наёмники курили трубки, пили пиво, которым щедро поил их шведский генерал за мои деньги, однако ни табак ни пиво не помогали. Они торговались отчаянней базарных баб, князь Дмитрий в ответ срывался на крик, грозим им всеми карами небесными, но помогало слабо. Полковники гнули свою линию, и переупрямить их удалось только в мелочах. Там они явно решили заранее сдать позиции, чтобы после сказать, где пошли нам на уступки. Наконец, цену мехов определили, и на следующий день обоз отправился обратно в Москву.

— Ты как собираешься делать их этого меха деньги, Михаил? — перед отъездом насел на меня князь Дмитрий.

— Это моё дело, Дмитрий Иваныч, — я продолжал демонстрировать уважение к царёву брату, однако тот подозревал, что это издёвка. Дмитрий вообще, как человек в себе неуверенный, на всех остальных глядел с подозрением — в самом ли деле уважают его, не прячут ли за вежливой миной презрительную улыбку, — и я сделаю его, коли обещал. Всё до последней монеты наёмники получат.

— Сильно ты печёшься об этих немцах, — пробурчал Дмитрий.

Он был недоволен, что вслед ушедшему вперёд отряду Елецкого отправили часть золота — жалование офицерам и унтерам, которых Сомме взял с собой. Расставаться с деньгами князь Дмитрий очень не любил. Да и то, что золотая казна по моему требованию перешла от него к Делагарди царёва брата не сильно радовало. Уверен, он уже настрочил на меня десяток доносов. А значит действовать надо быстро, и как можно скорее выступать из Можайска. На походе воеводу не станет меня даже царь Василий. Пускай он не доверяет мне, но и дураком его не назовёшь.

— Не потеряй ты войско под Болховом, Дмитрий Иваныч, — отрезал я, — обошлись бы и без них. Одними свейскими союзными войсками.

Тут ему нечего было возразить. Разгром под Болховом и вынудил во многом брать ещё и ещё наёмников взамен перебитого и разбежавшегося войска, которое царь доверил Дмитрию.

— Некому кровь лить за Отечество, — добавил я, — вот и приходится за золото и мех чужую кровь покупать. А она, сам знаешь, Дмитрий Иваныч, дорого обходится.

На этом я оставил Дмитрия, и уехал вместе с полковником Колборном и меховым обозом в Москву.

Больше всего денег в Москве было у англичан. Ещё при Грозном они открыли в столице своё представительство — Английский двор, откуда торговали заграничными товарами. Правда, ещё Иоанн не раз закрывал их из-за того, что ушлые англичане вместо качественных товаров с родины возили немецкое барахло из Ганзейских городов, которое и наши купцы (те же новгородцы) покупали без проблем. Но как бы то ни было свободных денег в Английском дворе всегда хватало. И потому едва разместивший в усадьбе телеги обоза, я тут же отправил туда человека с известием, что хочу навестить их и сделать деловое предложение. Более чем щедрое. Конечно же, он вернулся с известием, что меня ждут в любое удобное время. Конечно, попробовали ли бы князь диктовать условия — не настолько ещё обнаглели господа англичане.

И вот мы с Колборном вошли в казённую палату Английского двора, где за крепким дубовым столом восседал, конечно же, сам глава здешнего отделения Московского торговой компании лорд Горсей.

Я думал он отбыл на родину, когда у нас тут загорелось, однако предприимчивый англичанин не покинул Москву после смерти Годунова, продолжая пытаться ловить рыбку в мутной воде нашей Смуты.

— Ты весьма отважный человек, милорд, — усмехнулся я, усаживаясь за стол, напротив него. Полковник Колборн расположился ближе к красивой изразцовой печке, хотя ту по летнему времени и не топили. — Сейчас находиться в Москве опасно для жизни.

— Ты, князь, знаешь это получше многих, — принял мою манеру общения лорд Горсей. — Но что привело тебя ко мне? Какое предложение ты хочешь сделать?

По-русски он говорил весьма бегло, ещё бы, он ведь ещё при Грозном послом был и Московской компанией управлял, а заодно пытался устроить свадьбу русского царя со своей королевой, которая так и померла девицей.

— Есть у меня к тебе, милорд, предложение, от которого ты не сможешь отказаться, — кивнул я, и даже подался вперёд, как будто дело у нас было такое, о котором не стоит говорить громко.

Горсей подался в ответ, и наши лица разделяли теперь лишь жалкие пара сантиметров.

— Соболь, милорд, — произнёс я. — Две телеги с сороками соболя. Отборного сибирского соболя прямиком из Мангазеи.

Не было у меня в обозе никакой иной рухляди кроме этих самых соболей, аккуратно упакованных в сорока. Те самые пресловутые сорок сороков, правда, на самом деле их куда больше. Царь Василий не поскупился, отдал брату едва ли не всю пушную казну этого года. Именно то, что мне нужно.

— И сколько ты за него хочешь, князь? — тем же доверительным тоном поинтересовался Горсей.

Я назвал цифру, согласованную с наёмными полковниками и князем Дмитрием.

— Всё серебром, — добавил я. — Ни товарами, ни порохом, ни чем иным. Мне нужно одно лишь серебро.

— Это несерьёзно, — откинулся в своём кресле Горсей. — У меня просто нет столько наличного серебра. Да и цена…

— Серьёзно занижена, — отрезал я, — и ты, милорд, это отлично знаешь. Даже одной партией её сбыть можно куда выгоднее. Через тот же Новгород.

— Почему тогда ты пришёл ко мне, князь? — сложив руки домиком, поинтересовался лорд Горсей.

— Потому что Новгород далеко, и везти туда обоз не с руки, — честно ответил я. — А серебро мне нужно быстро.

Желательно бы вообще прямо сейчас, но так серебро выдаёт только в нечистая сила в сказках. Передо мной же сидел деловой человек, а вовсе не чёрт с рогами. И этого делового человека ещё надо убедить в том, что ему выгодно купить у меня этих чёртовых соболей.

— Но что с этого буду иметь я? — приподнял бровь Горсей. — И вообще Московская компания?

— Ты представляешь, сколько соболя я привёз? — поинтересовался вместо ответа я. — Это почти вся пушная казна этого сезона. До новой весны соболя просто не будет. Его не бьют летом, ты ведь знаешь это, милорд? Шкурка летнего соболя не пойдёт и по четверти от настоящей цены. Нужно ждать до Сретения,[1] раньше его бьют. Так что ты, милорд, купив у меня соболей станешь монополистом на лучшие меха до следующего лета.

Вот это лорд Горсей понимал, и понимал очень хорошо. Я видел, что несмотря на показное равнодушие, взгляд его загорелся. Он хотел этих соболей, и был готов платить за них. Понимал, что сбудет шкурки даже не втридорога, а с куда большей прибылью. И всё же как опытный торговец, настоящий делец, он не спешил демонстрировать восторг.

— Может быть, я бы и взял твоих соболей, князь, — кивнул он. — Но где мне взять столько денег? Даже если опустошу казну Московской компании, чего бы мне делать не хотелось, всё равно, не хватит.

Тут он вряд ли лгал. Несмотря на всё богатство Московской компании, столько свободных денег в его распоряжении может и не быть. Они ведь постоянно крутятся — закупаются товары для перепродажи, с немалым риском по Балтике проводят караваны судов, а после везут из Холмогор в Москву. И на всё это нужны деньги, очень много денег. Конечно, прибыль, даже в тяжкое для Родины время англичане получают баснословную, однако из-за постоянных расходов и необходимости покупать товары для перепродажи, деньги вряд ли задерживаются в казне Компании надолго. Они должны крутиться, приносить новые деньги, а лёжа в сундуках серебро не приносит ничего.

— Найди, — пожал плечами я. — Займи у голландцев или ещё кого. Ты же знаешь, что даже занятое под самый грабительский процент вернётся сторицей.

Я видел жадность в его глазах. Лорд Горсей хотел, очень хотел стать на один сезон монополистом в торговле соболем. Причём он хотел быть им сам, даже без Компании, не желая делиться прибылью с лондонским руководством и товарищами-пайщиками здесь.

— Сколько ты дашь мне на сбор денег, князь? — наконец, выдавил он.

— Неделю, — жёстко припечатал я. — Не больше. Не получу от тебя серебра в этот срок, обоз уйдёт в Новгород.

— Ты мне руки, князь, выкручиваешь, — возмутился было лорд Горсей, но я резко оборвал его.

— Ты знаешь, для чего мне это серебро, милорд, — сказал я. — Смоленск каждый день кровью захлёбывается. Нет у меня времени ждать дольше. Если у тебя не получу денег сразу, так лучше через новогордцев и псковичей продам. Они в складчину возьмут.

Уступать монополию новгородским и псковским купцам Горсей не хотел. Понимал, они станут сбывать соболей ему же и голландцам, но уже по совсем другим ценам, и тогда прощай настоящий барыш, который он уже почти чуял.

— Будет тебе к концу недели серебро, — наконец, выдал он. — Только сперва надо убедиться, что товар этих денег стоит.

— Конечно, милорд, — радушно улыбнулся я. — Двери моей усадьбы всегда открыты для тебя и твоих людей.

Конечно же, проверяли его люди соболей крайне придирчиво. Всё время старались сбить цену, однако и я не будь дурак взял с собой из Можайска тех самых меховщиков, что были при первой оценке, когда соболей перебирали вместе с наёмными полковниками. Горсей, не до конца, наверное, доверяя своим людям, присутствовал сам. Как и я. Да ещё Колборна позвал, чтобы тот видел, как идёт торговля, и знал, что я бьюсь за каждую полушку, которая после пойдёт на жалование и его людям в том числе.

Нам удалось отстоять цену, Горсей, как ни торговался, как ни сбивал её, но всё же вынужден был отправиться за нужной нам суммой. Несколько раз я прибегал к запрещённому приёму, напоминая, что могу завтра же увезти всех соболей в Новгород и продать их там.

— А чтобы купцы тамошние подготовиться успели, — в последний раз добавил я, — я им гонца зашлю вперёд, чтоб деньги загодя собирали.

Тут уж лорд не выдержал. Прошептав себе под нос что-то явно непечатное, он отстранился от торга, отдав его на откуп своим людям. Те ещё какое-то время поспорили с моими меховщиками, однако уже без огонька, без азарта. Так, для порядка, чтобы лицо сохранить.

— Выкрутил ты ему руки, генерал, — покачал головой Колборн, провожая покидающего мою усадьбу Горсея. — Он это запомнит.

Может и так, но я добился того, чего хотел. Какими средствами — уже не так важно. Теперь нужно получить серебро от Горсея, и вернуться с ним в Можайск. Пускай дорога много времени не занимает, мне отчего-то она казалась слишком долгой. А время шло, и Смоленск мог сдаться в любой момент. Я клял себя за то, что не помнил, сколько он ещё продержится. Ну почему я так скверно учил историю в школе — ведь было там про осаду Смоленска Сигизмундом, точно было. Вроде долго держались, но и так больше полугода прошло, а это срок немалый. Перезимовать в осаждённом городе дело простое, а держаться после этого ещё сложнее. Так что надо спешить — вот это я понимал лучше всего.

— Барыш подсчитает, позабудет, — отмахнулся я. — Что ему на меня таить обиду, если я его мошну наполню до краёв.

— Но и выгода могла быть больше, если бы ему дали больше времени, — не согласился Колборн. — Золото, конечно, глаза застит, но всякий раз на ум приходят мысли о том, что можно было и побольше получить.

— Надеюсь, всё же Горсей не настолько злопамятен, — усмехнулся я, однако слова английского полковника запомнил.

[1] 12 февраля

* * *

Горсей не обманул, и уже неделю спустя в казённой палате Английского двора мы с Колборном получили тяжеленный сундук, полный серебряных монет различной чеканки. У нас ушло довольно много времени, чтобы при помощи нескольких таблиц свести всё к единой сумме. Тут мне помогал Колборн, как наёмник отлично разбиравшийся в монетах самых разных стран. Правда, и память Скопина не подвела, я легко отличал ефимки обычные от любских, новых любских и крыжовых они же рьяльские, а к тому же мог опознать «плешивца» по непокрытой голове шведского короля и «единонога» по прикрытой гербовым щитом ноге короля датского.[1]

Сумма сошлась, и мы забрали сундук. Для этого пришлось взять с собой пару послужильцев покрепче, из тех, кто остался в моём московском имении. Они едва дотащили тяжеленный сундук до моего дома.

На прощание я пожал руку лорду Горсею. Тот как будто не таил на меня обиды, однако верить в искренность столь опытного дипломата было бы просто глупо.

— Будет ещё партия соболя по столь хорошей цене, — сказал он на прощание, — ты знаешь, где меня искать, князь.

— С тобой крайне приятно вести дела, милорд, — кивнул я в ответ.

На этом мы и расстались.

Я успел ещё заехать домой, отдать все распоряжения насчёт будущей поездки, и прямым ходом отправился в светёлку моей супруги.

Она обняла меня, и мы как-то сами собой оказались на кровати, причём уже в моих палатах.

— Ох, Скопушка, — проговорила Александра, когда любовный жар спал и мы лежали рядом, ещё разгорячённые, но уже не способные что-то сделать. Пока, по крайней мере, — а силы мужские к тебе вернулись уже совсем.

— Я думал, в прошлый раз ты это поняла, — ответил я чуть обижено.

Александра звонко засмеялась. Красивый у неё был смех, будто серебряный колокольчик звенит.

— Глупый ты у меня, Скопушка, иногда, — толкнула она меня кулачком в плечо. — Я же не о тех силах, о каких вы, мужчины, всё в постели думаете. Ты ж меня от моей светёлки до своих палат на руках донёс — вот о какой силе говорю я.

Тут уж и я не удержался, и расхохотался в голос, крестя привычным движением рот, когда разевал его слишком широко.

[1] Попадавшие из Европы в Россию крупные серебряные монеты получили название «ефимков». Словом «ефимок» обозначались все талеровые монеты высокой пробы весом от 28 до 32 граммов, однако для отдельных их типов бытовали специальные названия. Например, талеры города Любека и сходные с ними назывались «любскими ефимками», голландские рейксдальдеры — «новыми любскими ефимками»; нидерландские патагоны с бургундским крестом — «крыжовыми» или «рьяльскими»; шведские далеры, на некоторых из которых изображался король с непокрытой головой — «плешивцами», датские далеры с фигурой короля во весь рост и одной ногой, прикрытой гербовым щитом — «единоногами»

Глава девятая

Крепкий орешек

Обоз у меня был, конечно, не такой большой, каким ехал из Москвы в Можайск князь Дмитрий. Один крепкий возок с казной да несколько дворян с послужильцами в сопровождении, а за ним катила пара телег, накрытых тентами, куда загрузили припасы для офицеров наёмников и командиров русского войска. Я собирался по традиции хорошенько накормить всех перед выступлением, благо время не постное, можно и разговеться, не прибегая в уловке насчёт похода.

Москву мы покинули с самого утра. В этот раз рисковать не хотел, и собирался быть в Можайском лагере хотя бы и к полуночи, но ехать без остановок. Лошадей не гнали, тяжело гружёный возок с казной тащили сразу шесть их, запряжённых цугом, и то она катилась едва ли быстрее пешехода. На ямские станции я заранее отправил гонцов, чтобы там держали для нас свежих коней. Менять их я собирался на каждой, как верховых, так и упряжных. Для этого получил особую грамоту — царь Василий выписал её так быстро и охотно, как будто не желал, чтобы я оставался в Москве ни единого лишнего дня.

В дорогу взял всех дворян из московской усадьбы, никого не оставив для обороны. Как уже писал выше, если возьмутся за меня по-настоящему этих людей не хватит всё равно, а в дороге мне важен каждый обученный всадник. В том, что по дороге нас попытаются ограбить я ничуть не сомневался, хотя и был бы рад оказаться неправ.

Напали на нас ближе к вечеру, не доезжая пару часов до ямской станции, когда лошади уже притомились, и возок с казной ехал со скоростью хромой улитки. Сперва, конечно же, раздался лихой свист, а после из редкого подлеска, окружавшего дорогу, вылетели с десяток всадников.

— Лисовчики! — закричал кто-то из моих людей.

Может, и они, подумал я тогда, а может и ещё кто, но уж точно не лесные шиши. Это явно организованное нападение. Больше всего напавшие на нас всадники походили на запорожских казаков, какими их рисуют на иллюстрациях к «Тарасу Бульбе» или «Огнём и мечом». Польские кафтаны, широкие штаны, высокие кавалерийские сапоги, лихо заломленные набекрень шапки. Сабли и луки в руках. Кое у кого даже чубы болтались.

Они обрушились на наш отряд лихой лавой сразу с двух сторон. Захлопали пистолеты, засвистели стрелы. И мои люди, и нападавшие не чурались луков.

— В сабли их! — крикнул я, давая подуставшей кобыле шпоры.

Я налетел на первого врага, не успевшего ещё убрать лук, и одним быстрым ударом покончил с ним. Не до джентльменства — бой идёт. Замешкался — твои проблемы. Я промчался мимо валящегося из седла лисовчика. И тут же схлестнулся со следующим. Этот оказался проворней, отбил мой удар и сразу контратаковал.

Я полностью отдался памяти Скопина, как и во всех тренировочных схватках. Князь при жизни неплохо владел саблей и полагаясь на силу и ловкость лихо рубился в седле. До настоящих фехтмейстеров ему было далеко, да и нужны особой не было никогда. А вот сейчас мне попался враг опытный и опасный. Хорошо, что не забрасывал тренировки и регулярно звенел клинками то с Делагарди, то с Болшевым. А когда было время для конной схватки, то противниками моими были Колборн или Зенбулатов. Крещённый татарин сидел в седле, словно кентавр и так лихо рубился своей кривой саблей, что я едва успевал за ним. Нынешний враг мой был ничуть не хуже, вот только цена ошибки — куда выше. На кону стояла моя голова.

Я не уклонялся — рост и телосложение не давали мне шансов, оставалось только парировать удары и бить в ответ. Однако враг мой оказался ловким и быстрым, он наезжал то с одной стороны, то с другой, рубил сверху и снизу, целя в ноги. Все мои контратаки натыкались на клинок его сабли. Я подталкивал кобылу, не давая разрывать дистанцию, держался как можно ближе к нему, чтобы враг не успевал как следует замахнуться для удара. И сам бил в ответ так сильно, как только мог, понимая, что его ловкости могу противопоставить только свою силу.

И тут, наконец, грянул залп. Выбравшиеся их крытых телег стрельцы Московского приказа жахнули по наседавшим на моих людей всадникам. И как славно жахнули! Любо-дорого посмотреть было бы, если б не противник мой. Отвлечься от схватки с ним я не мог ни на мгновение. Вот только если для меня залп двух десятков пищалей не стал неожиданностью, то враг мой дёрнулся в седле, дрогнула рука у него. Я был в тот момент спиной к сражению, а вот он видел и выбиравшихся из телег стрельцов и результат их слитного залпа. И этой заминки мне хватило. Первым ударом я отбил подальше его саблю. Враг быстро пришёл в себя, попытался прокрутиться в седле, уходя от моего удара, но не успел. Я на отлёте прошёлся лезвием сабли прямо ему по шее. Направленный его рукой конь скакнул вперёд, но всадник был уже мёртв. Мне не удалось срубить ему голову — она повисла на лоскутах кожи и болталась теперь рядом с плечом.

Я развернул свою кобылу, глянув на поле боя. Хотя никакого боя уже и не было — лисовчики лежали мёртвые или раненные на дороге, а кто пережил первый залп стрельцов, скакали прочь, нахлёстывая коней или лупцуя их клинками сабель. Стрельцы дали ещё один залп им в спину, кое-кого даже свалили, но палили больше для острастки, чтобы уж точно повернуть коней не решились.

Я спешился, отдал поводья кому-то из послужильцев, и подошёл к стрелецкому голове. Звали его Замятня Скобельцын и был он мужчиной крепким, основательным, с длинной густой бородой, как и положено стрелецкому голове.

— Спасибо тебе, голова, — поблагодарил я его, — не подвели твои люди.

— Мы — Московского приказа стрельцы, — с гордостью ответил тот, — нам таких воров стрелять что ворон.

— Главное побольше набить, — в тон ему ответил я.

— Да маловато набили, — посетовал он, — много их, сволочей, сбежало. Кони-то добрые.

Может, и правда это были лисовчики, неизвестно откуда узнавшие о нашем грузе или просто решившие попробовать на зуб обоз. Если это и правда они, то вряд ли за нападением стоит Горсей. Англичанин достаточно хорошо разбирается в реалиях, чтобы понимать — сундука с серебром ему уже не увидать никогда. Может, и правда случайность. Мало ли кто шляется по дорогам в это по-настоящему смутное время.

Стрельцы во главе со Скобельцыным рассаживались по телегам, возницы натягивали обратно тенты, а ко мне подошёл дворянин Болшев. Нужно решать последние вопросы и двигаться дальше, если я хочу попасть в Можайский лагерь до полуночи.

— Лошадей взяли пять добрых, остальные ранены, их если только на мясо забить, — доложил Болшев.

— Бросайте здесь, не пропадут, — отмахнулся я. — Что с ворами? Есть те, кого допросить можно?

— Парочка будет, — кивнул Болшев. — Остальные или мертвы уже или вот-вот Богу душу отдадут.

— Веди, — велел я.

Оба пленника сидели под деревом, раздетые почти донага. Оба ранены, но не сильно, хотя без перевязки вряд ли долго проживут.

— Кто такие? — спросил у обоих сразу я.

Один гордо молчал, второй выдал нецензурное польское ругательство. Память Скопина подкинула перевод — так ругались совсем уж вдрызг пьяные шляхтичи, каких князь помнил по Москве времён недолгого правления Лжедмитрия.

— Я-то может и пойду, — усмехнулся я, — а вот ты, пан, в пекло отправишься.

И я без жалости наступил ему на простреленное бедро. Лисовчик застонал от боли, по лицу его потёк пот.

— Можете и дальше молчать, — добавил я, — и тогда мы оставим вас здесь истекать кровью. Правда, вас могут найти крестьяне, и тогда смерть ваша, паны, будет совсем нелёгкой. А вот лёгкую я дам вам, если вы расскажете кто такие и с чего решили напасть на мой обоз?

— Полковника Александра Лисовского люди, — с гордостью ответил второй поляк. — Хоругви пана поручика Матысика, которому ты, князь, голову почти срубил. Он нас по здешним проклятым землям водил.

— Случайно на мой обоз налетели или навёл кто? — спросил я.

— Навели нас, — ответил тот же поляк. — К пану ротмистру Чаплинскому приехал человек, сулил, говорят, златые горы лишь бы обоз твой, князь, в Можайск не попал. Треплются, что ты казну войсковую везёшь, но врут, наверное.

Значит, есть предатель в Москве, скорее всего, в окружении самого государя. На Горсея я уже точно не грешил — тот бы не стал связываться с лисовчиками. Англичанам важнее какая-никакая, а власть в Русском царстве, иначе торговать будет попросту не с кем. Да и вряд ли лисовчики были бы столь любезны, что вернули бы лорду его деньги. Он их уже точно потерял, так зачем же огород городить. Но предателей в Москве буду искать после, сейчас у меня других дел полно.

Я кивнул Болшеву, и тот вместе с одним из послужильцев быстро и без затей перерезали полякам глотки. Тащить раненных с собой в Можайск я не собирался, а бросать их здесь на расправу окрестным крестьянам тоже не стал — слово надо держать, даже если дано оно такой сволочи, как лисовчики.

В Можайский лагерь наш обоз прибыл сильно за полночь. А на следующее утро мы с Делагарди и полковниками наёмников уже организовывали выдачу жалования. Дав солдатам хорошенько погулять в Можайске, спустив едва ли не половину полученных денег на вино и весёлых вдовушек, я велел готовить войско к выступлению.

И как раз вовремя.

Глава десятая

На выручку

Интерлюдия

Было это или нет, я не знаю. Много позже мне довелось об этом услышать или прочесть, а потому всё, что рассказано не от моего лица, достоверность имеет крайне сомнительную. Однако, как мне кажется, без таких вот интерлюдий, повествование будет неполным, поэтому я решил добавить их.

* * *

Жигимонт Польский, он же Sigismundus Tertius Dei gratia rex Poloniae, magnus dux Lithuaniae, Russiae, Prussiae, Masouiae, Samogitiae, Liuoniaeque etc. necnon Suecorum, Gothorum, Vandalorumque haereditarius rex[1], прежде бывший королём шведским, уже не первый месяц осаждал Смоленск. Плевать ему было на русскую корону — всё равно не удержит её. Потеряет, как потерял шведскую. Тут обойдётся даже без вероломного дядюшки Карла, герцога Седерманландского, который узурпировал власть, как только Сигизмунд покинул пределы родной Швеции, и теперь нагло именует себя Карлом Девятым. Не спешил Жигимонт и отпускать в дикую Московию своего сына Владислава, что предлагал ему сделать кое-кто прямо в Москве. Король понимал, прими Владислав ортодоксальную веру здешних схизматиков, Сейм в Варшаве никогда не утвердит его польским королём. А ведь сумеет ли его сын удержаться на русском престоле ещё неизвестно. И тогда Сигизмунд не сможет сделать главного — продолжить династию, а он как всякий политик смотрел одним глазом в будущее. Славная фраза, подумал Сигизмунд, надо записать для будущих поколений — им пригодится его мудрость.

А вот самому Сигизмунду пригодились бы деньги. Да побольше. Потому что вырученное за заложенные драгоценности золото уже заканчивалось. И даже то, что он распустил казаков, дав им волю грабить окрестности, не помогало. Как минимум потому, что всё окрест его армия уже разорила, и казакам приходилось уходить всё дальше в поисках даже не поживы, но просто провианта и фуража. Как бы ему хотелось получить хоть часть тех денег от папы римского, о которых любят болтать в Москве его недоброжелатели. По крайней мере, так доносят его шпионы в варварской столице. Ни папа, ни иезуиты, как обычно, не дали ни гроша, зато писем и агентов заслали в его армию больше чем надо.

В тот день Сигизмунд был зол. Получив донесение от агента среди людей лисовчика Чаплинского, сражавшихся за очередного московитского самозванца, выдающего себя за царя Дмитрия, он разорвал листок бумаги в клочья, и хотел велеть запороть жалкого смерда, принесшего его. Однако тот успел сбежать из лагеря — эти московиты отличаются прямо-таки звериным чутьём на опасность. Варвары, живущие инстинктами, будто животные, а не люди, которые живут единым только разумом.

Идиот Чаплинский не сумел справиться с простейшим заданием, которое должно было, к тому же, сказочно обогатить его. Он отправил на дело неполную хоругвь и та потерпела сокрушительное поражение. К тому же подтвердился тот факт, что Скопин-Шуйский жив. Король предпочитал не верить донесениям о его чудесном спасении до самого конца, считая их выдумкой желающих верить в лучшее наивных московитов. Однако теперь уже нельзя закрывать глаза — Скопин жив и в самом скором времени выдвинется к Смоленску. И, благодаря провалу Чаплинского, у него достаточно средств для выплаты жалования наёмникам. На повторение Калязина, где со Скопиным осталась жалкая горстка шведов, не приходится. А значит снова всё делать самому. Не своими руками, конечно, однако решения в Смоленском лагере принимал король, что бы там себе ни думали гетманы, вроде Сапеги или Жолкевского.

Именно последнего и вызвал к себе король, едва разобравшись с донесением о неудаче Чаплинского и уняв приступ гнева глотком доброго рейнского. Как все северяне он предпочитал белое вино красному.

Станислав Жолкевский, каштелян львовский, воевода киевский, староста грубешовский и калушский, польный гетман коронный,[2] внешность имел вовсе не героическую. Среднего роста со слабым подбородком, чего не скрывали усы и как будто вечная небритость — борода у него нормально расти отказывалась. Король не любил его, несмотря на разгром рокошан Зебжидовского под Гузовом, и когда польный гетман слал ему раз за разом весьма миролюбивые доклады, нелюбовь эта только набирала силу. Отчасти поэтому Сигизмунд выбрал его, а не великого канцлера литовского Льва Сапегу. К тому же Жолкевскому король мог доверять куда больше чем Сапеге — кузен Льва, Ян Пётр командовал войсками московитского самозванца. А ну как сговорятся по-родственному и Лев прямо выступит в поддержку самозванца, чего нельзя исключать. Король не особо доверял своим польским подданым, а литовским ещё меньше. Слишком много в них русского, варварского, дикого, чего как человек европейского склада ума, Сигизмунд не понимал и не принимал.

— Гетман, — обратился к Жолкевскому по его чину Сигизмунд, подчёркивая, что сейчас речь пойдёт о деле сугубо военном и они говорят как король и великий гетман польный в первую очередь, — довольно нашей гусарии сидеть под стенами Смоленска. Пора им поразмяться, не находишь?

— Это будет верным решением, ваше величество, — кивнул Жолкевский. — Московиты выступили из своего лагеря под Можайском и закрепились в Царёвом Займище.

— Тогда бери войска, какие хочешь, — кивнул король, — и выбей московитов из этого Тсрёффа Саймисша. — Сигизмунд не так хорошо владел польским и предпочитал общаться со своими поддаными на немецком, а потому произносить кошмарные славянские названия иных городов и селений для него было настоящей пыткой. — А после хорошенько пощекочи армию Скопина-Шуйского. Пускай он даже если дойдёт сюда, будет уже не в силах сбить осаду.

— Честь имею, ваше величество, — отвесил церемонный поклон Жолкевский. — Я не допущу того, чтобы осада была снята.

И он покинул королевский домик, выстроенный в первую осадную зиму под стенами Смоленска.

Как бы ни был гетман польный против войны с московитами, считая, что она наносит больше вреда, нежели может принести пользы, но его преданность королю перевешивала убеждения. А воевать плохо Жолкевский не умел.

[1] Сигизмунд Третий, Божьей милостью король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский и прочий, а также наследный король Шведов, Готов и Венедов (лат.) — полный титул польского короля

[2]Гетман польный коронный (пол. Hetman polny koronny) — в Речи Посполитой — заместитель командующего армией Польского королевства («Короны») — гетмана великого коронного. В мирное время великий гетман обычно находился при дворе, занимался административными вопросами и осуществлял стратегическое руководство, а польный гетман находился «в поле» (откуда название, ср. с «фельдмаршал» — «полевой маршал»), руководил малыми операциями, охраной границ. Польный гетман подчинялся великому гетману, в случае его присутствия в битвах командовал передовыми отрядами и артиллерией. В случае отсутствия великого гетмана, польный гетман командовал всем войском. В мирное время польный гетман находился на юго-восточных границах Речи Посполитой и командовал небольшими регулярными «кварцяными войсками» — отрядами, набранными на средства короля, которые отражали постоянные набеги татар и турок. В эти отряды часто входили реестровые украинские казаки

* * *

Процедура раздачи жалования была почти театральным действом. А может чем-то сродни ритуалам древних греков и римлян. Было в ней нечто и от сакральных обрядов, вроде причастия. От этой мысли остатки личности князя Скопина передёрнуло от отвращения, слишком уж богохульной она была. И тем хуже то, что и он (или то, что осталось от его личности) не могли не заметить сходства.

Солдаты выстроились в длинные очереди к столам казначеем своих рот. Те расставили рядом с сундуками, пока ещё полными золота и серебра. Солдат подходил к казначею, тот сверялся с длинным свитком, своего рода ведомостью, и выдавал жалование, тщательно отсчитывая монету за монетой. И тут начиналось самое интересное. Конечно же, солдаты получали далеко не все обещанные деньги. С них удерживали за провиант, за постой, оплаченный из казны полка, с кавалеристов брали за фураж и конский ремонт,[1] отдельно высчитывали за провинности, за утраченное или поломанное снаряжение, за одежду и обувь, деньги на которую тоже порой брали из полковой казны, и так далее, и тому подобное… Само собой, едва ли не каждый первый считал себя обманутым и обсчитанным, начиналась ругань, брань на самых разных языках, иные хватались за ножи, однако оружия не обнажали — за это тоже, наверное, полагался штраф. Порой собирались настоящие комиссии во главе с офицерами, которые решали справедливо ли жалование. Кое-кому доплачивали, но большинство уходили несолоно хлебавши.

Растянулось это на целый день, и ещё один ушёл на то, чтобы дать солдатам как следует погулять в Можайске. Гул стоял такой, что весь город, наверное, не спал больше суток. Утром кое-кого недосчитались, однако всех, слава Богу, нашли похмельными кого в кабаке, кого под боком у весёлой вдовушки.

— Хорошо, без крови обошлось, — сказал мне Делагарди, сообщив, что последний из потерянных найден, — не то пришлось бы усмирять всех.

— Второго нашествия Можайск не выдержит, — ответил я, — завтра с первыми петухами выходим.

Пока солдаты пили и гуляли на свежеполученное жалование, обозные готовили войско к выступлению. Лагерь собирали в громадные подводы, которые и составят наш обоз. Туда грузили всё имущество и даже кое-что из оружия, например пики. Солдаты пойдут налегке, тащить с собой настольно неудобное оружие никто не собирался. Доспехи наёмных всадников пошли туда же, их надевали только перед самой битвой.

Первыми выдвинулись лёгкие отряды поместной конницы, которые ушли в разведку. За ними потянулись длинные колонны пехоты и кавалерии. Следом на передках катили пушки государева наряда. Замыкала наше шествие вереница тяжело гружёных подвод обоза, где армия везла с собой, казалось, всё необходимое. Однако опыт, что мой недолгий, что куда более серьёзный князя Скопина, подсказывал — всё равно чего-то будет не хватать. Иногда прямо катастрофически. Без этого не обходится ни одна война. За подводами шёл целый табун заводных лошадей — в основном боевых, которых вели слуги солдат и офицеров кавалерии. Их берегли и не ездили верхом до и после сражения, если уж совсем не припирало.

Мы с Делагарди скакали впереди, вместе с отрядом поместной конницы, в основном моих людей и рейтар Джона Краули — правой руки полковника Колборна, его у нас звали не иначе как Иваном Краулом или даже Караулом. Они выгодно отличались от поместных всадников, даже без доспехов. Я понимал, что по части кавалерии наша армия очень сильно отстаёт от заграницы, и с этим надо что-то делать. Но всё это потом, после победы над Сигизмундом, если она вообще будет. Враг силён и справиться с ним в настоящем, полевом сражении будет очень непросто. Тем более что как подсказывала мне память Скопина, нашей армии, едва ли не со времён Грозного не удавалось разбить поляков в поле, отсюда и страх воевод перед польской армией с её грозной кавалерией. А главное перед гусарами, которым мы могли противопоставить только острожки и оборону. В лобовой схватке гусары разгромят нашу конницу в пух и прах, это я понимал отлично. Да и рейтарам, как бы хорошо они ни были вооружены, придётся туго, очень туго. Это знал Колборн, и побаивался польских крылатых гусар. И всё же их можно бить — я в этом уверен, а раз можно, значит, мы их побьём. Такими мыслями я подбадривал сам себя, пока наше войско чудовищно медленно тянулось по дороге от Можайска на Царёво Займище.

В середине первого дня пути один из вернувшихся разъездов привёл с собой гонца от Елецкого с Валуевым. Всадник едва держался в седле, зипун на нём был порван и окровавлен, сабли не было. Конь весь в мыле и спотыкался — всадник явно гнал его без передышки.

— За ним ляхи гнались, — доложил мне командир разъезда, — почти нагнали уже. Но нас побольше было, да и коней ляхи проморили. Они боя не приняли — так постреляли мы по ним, они по нам, ни в кого не попали даже.

— Молодец, — хлопнул его по плечу дворянин, и кинул серебряный рубль. — Держите, на пропой всему разъезду.

На пропой это только так говорится — в походе старались особо не пить, опасное это дело тем более для разведчиков. Но традицию, подсказанную памятью Скопина, надо соблюсти.

— Благодарствую, князь-воевода, — поклонился мне, ловко поймав прежде рубль, всадник, и отправился к своим людям.

Узнав, что происходит, выбрался из своего возка и князь Дмитрий, поспешил к нам. Гонца тем временем напоили квасом, дали хлебнуть и чего покрепче. Лошадь увели, хотя вряд ли запаленная кобыла сгодится на что-то, кроме бойни. Гонец проводил её унылым взглядом, понимая это и прощаясь с верным животным.

— А теперь говори, кто таков? — спросил у него я, видя, что гонец уже достаточно пришёл в себя.

— Дворянин Блудов, гонец от воеводы князя Елецкого, — ответил тот. — Царёво Займище осадили ляхи гетмана Жолкевского. Воеводы держатся крепко, но долго не простоят.

— Это почему ещё? — тут же напустился на него Дмитрий. — Остроги не сумели возвести вовремя?

— Острожки и засеки стоят и само Займище оборонено крепко, — ответил дворянин Блудов, — да только провианта и фуража мало. Ещё седмица-другая и голод начнётся. Уж и так воинские люди не досыта едят, а местные так и подавно.

— Значит, поторопиться надо, — высказался я. — Князь-воевода, — обратился я к Дмитрию, — не сочти за оскорбление, а подгони обоз и царёв наряд. Якоб Понтуссович, на тебе свеи и наёмники, пускай шагают веселей. Я же нашим войском займусь. Надо прибавить, слишком медленно ползём.

Князь Дмитрий хоть и едва не скрипнул зубами с досады, но спорить не стал. Отравился к обозу. Я же вскочил в седло и вместе со своими людьми проехался вдоль длинных колонн пехоты и поместной конницы.

— Вои, — говорил я, — в Царёвом Займище наши товарищи в землю вцепились и держат ляха. Надо поспешать им на помощь. Скоро коней есть там есть начнут. Ослабеют люди Елецкого, не смогут вместе с нами на Жолкевского ударить. Шире шаг, вои! Подгони коней, поместные! Веселей шагай!

Мне отвечали где весёлыми криками, кое-кто даже шапки подкидывал на ходу, а где и угрюмым молчанием. Поляков побаивались, а драться с ними придётся в поле, не в крепости, и это добавляло неуверенности моим людям. Маловато среди них было стрельцов Московского приказа, те ещё устоят под атакой польской конницы, а вот остальные пожиже будут, запросто могут и разбежаться после первой же атаки. Шатость, как говорили в то время, собственного войска я отлично понимал. А потому ездил из конца в конец, подбадривал, подгонял, шутил, не показывая собственного страха перед первым своим сражением.

Вот тут-то меня и нагнал комплекс самозванца. Я ведь вовсе не Скопин-Шуйский с его каким-никаким, а военным опытом. Я обычный человек из довольно спокойного времени, хотя и умудрился погибнуть на войне. Не стратег, не тактик, даже срочную не служил, только военная кафедра и сборы — игра в армию, не более того. А сражаться мне придётся с опытным военачальником, на стороне которого сила и едва ли не лучшая конница. Он уверен в себе, я — нет. Вот только драться с Жолкевским придётся, раз уж не отправился в почётную ссылку, назначенную царём. А ведь мог же, мог, зудела в голове предательская мыслишка. И никто бы слова худого не сказал. Из Москвы война виделась совсем не такой, хотя даже до первых столкновений не дошло. И мне было страшно, очень страшно. Но я всё равно скакал мимо упрямо шагающих стрельцов и неторопливо едущих всадников, подбадривая, подгоняя, разгоняя собственный страх шутками и пытаясь вселить в этих людей уверенность, которой сам не чувствовал.

[1] Ремонт (м., франц. re — пере, и monte — посадка, то есть — верховая езда) в коннице, заготовка лошадей, пополненье ими полков, по мере нужды (пополнение и закупка), а отправленный из полка офицер, для закупки лошадей — ремонтер

* * *

Задача перед гетманом Жолкевским стояла сложная, можно сказать, невыполнимая. В Царёвом Займише мужественно оборонялись московиты, отбив несколько штурмов, они теперь терпели великую нужду, но не спешили высылать парламентёров для обсуждения условий почётной сдачи. А между тем в тылу у небольшого войска гетмана появилась московская армия такой численности, что рассчитывать на победу не приходилось. Если верить сообщению перемётчиков и разведчиков, московитов с их союзниками было едва ли не сорок тысяч. И самое неприятное, что вёл их наверное происками Сатаны оставшийся в живых князь Скопин-Шуйский. Юнец не проиграл ни одного сражения, но это может быть и неплохо — самонадеянный противник, считай, наполовину проиграл.

И всё же сорок тысяч Скопина-Шуйского и ещё пять с лишним, засевших в Царёвом Займище, это слишком для невеликого войска Жолкевского. Да, у него гусары, большая часть кавалерии на три головы превосходит московскую, и на две — наёмную. Но за присоединившихся к нему людей Зборовского он не готов поручиться. Вот Струсь — другое дело, упрямый, жестокий, недалёкий, таким можно доверять. Ну а Зборовский — предательское семя[1], как далеко его яблочко укатилось от отцовской яблоньки, бог весть.

Однако действовать надо, и действовать быстро. Иначе его невеликое войско окажется просто между молотом и наковальней. Самое страшное для Жолкевского было лишиться манёвра. Если московиты зажмут его в клещи, не дав места знаменитой кавалерии для разгона и удара, можно сразу поднимать белый флаг. Незачем гробить людей зазря. Гетман, как всякий истый поляк, любил хорошую драку, но дураком не было, и без цели класть людей в могилу никогда не спешил.

Единолично решать что бы то ни было не в обычаях польской шляхты. Не московиты всё же, даже король совещается со своими гетманами в походе. Поэтому и Жолкевский собрал воинскую раду, чтобы обсудить дальнейшие действия их небольшой армии. Кто-то может сказать, что он хотел разделить ответственность, однако Речь Посполитая не Москва с её тиранией, где решение принимаются единолично — царём или воеводой. Поляки, как следует из названия их государства,[2] делают это исключительно коллегиально.

На раду он пригласил двоих командиров Миколая Струся, старосту хмельницкого, и Александра Зборовского, которому, пускай, и не доверял, однако авторитет его среди казаков и бывших людей самозванца был слишком велик, чтобы не советоваться с ним.

— Что ж, панове, — начал Жолкевский, — тяжкая дума у меня. Москва в Царёвом Займище крепка, выбить московских воевод оттуда быстрым штурмом не выйдет. Все мы про то знаем.

— Их пушки бьют дьявольски метко, — заметил Зборовский, — московитам черти ворожат, не иначе. Не могут они стрелять так хорошо.

— Хуже эти смерды с пиками, — покачал головой Струсь. — Ими шведы командуют, а под европейским руководством даже московиты драться могут.

— Всё верно, панове, — согласился с ними Жолковский, а что спорить с очевидными фактами. — Да только не в Царёвом Займище беда для нас кроется.

Он быстро рассказал о том, что сообщили перемётчики и разведка.

— Сорок тысяч это очень серьёзная сила, — кивал Струсь. — Пускай в поле московская армия — дрянь, но с ними наёмники и шведы, а это уже сила. Их так просто сбить с поля не выйдет.

— Хуже если они прижмут нас к Царёву Займищу, — озвучил опасения самого гетмана Зборовский. — Если коннице негде будет развернуться, нам придётся очень туго.

— Выстоим, — решительно заявил Струсь.

— Конница стоять не должна, — покачал головой Зборовский. — Конница должна двигаться, иначе смерть. Ты, пан, верно про немцев и шведов сказал. Они горазды с всадниками воевать. А как ударят нам в спину из Займища, тут всему войску конец прийти может.

— Не прими в обиду, — усмехнулся Струсь, — но ты, пан Александр, очень уж долго в войске самозванца служил. Забыл уже что такое коронная армия.

— Я, пан, служил под началом старосты усвятского Яна-Петра Сапеги, — тут же захорохорился Зборовский, — и это мы что первого вора на престол московский посадили, так и второго смогли бы, приди нам от Короны помощь. А вы же засели под Смоленском на полгода с лишним и не двигаетесь оттуда до сих пор.

— Уж не в iravia[3] ли ты, пан, нашего короля обвинить решил? — схватился за саблю Струсь.

— Sufficit, панове, mitescere[4], — осадил обоих Жолкевский. — Мы здесь не для того, чтобы друг с другом драться. Московитов скоро будет достаточно, чтобы наши сабли кровью напоить.

— То так, пан гетман, но коли шляхетский гонор задет, — упёрся Струсь, — то его московитской кровью не унять.

— Я всегда готов с тобой на двор прогуляться, пан Миколай, — в том же тоне ответил Зборовский.

— А ну прекратили, пёсьи дети, лаяться! — оставив политесы и латынь, рявкнул гетман, для наглядности треснув по столу, за которым сидел, своей булавой. Да так, что щепки полетели. Добрый был стол, мельком подумал он, теперь новый делать придётся. — На двор вы ходить будете, чтобы ногу задрать, псякрев! У меня в шатре, чтобы не смели за сабли хвататься. Убрали руки от них! Убрали, кому сказано!

Оба полковника отпустили рукоятки сабель, и Жолкевский снова стал спокоен. Выходить на двор, чтобы решить вопросы шляхетского гонора его подчинённые более не собирались, а значит можно вернуться к латыни и политесу.

— Нам надо решать, что делать прямо сейчас, — продолжил он. — Ибо primo, московский князь Скопин-Шуйский будет под Царёвым Займищем не сегодня — завтра. Secundo, сил драться с ним, когда прямо в тылу у сидят ещё тысяч пять московитов при пушках, у нас нет. И tertio, московиты имеют все шансы разбить нас, если ударят разом, даже без сношения друг с другом. Из Займища увидят, что идёт бой, и нападут на наш тыл. Бить московитов надо по частям, а потому как взять на копьё окопавшихся в Царёвом Займище не выйдет, то я вижу лишь один путь — истинно наш, шляхетский.

— Наперекор врагу, — решительно заявил Струсь. — Ударим навстречу Москве, и разобьём их.

— Но отсюда нельзя все войска снимать, — покачал головой Зборовский. — Если воеводы в Царёвом Займище увидят, что армия снялась, то поймут всё, двинутся следом, и те же пять или около того тысяч их окажется у нас в тылу.

— Пойдём почти без пехоты, — предложил Жолкевский, — и без пушек. Только конница — наша главная сила в поле. Возьмём с собой только сотни две гайдуков да пеших казаков, чтобы пару фальконетов прикрыть, и пойдём только конно. Застанем этого юнца врасплох!

— Достойный план, пан гетман! — тут же поддержал его Струсь.

— Достойный, пускай и рискованный, — осторожнее согласился с ним Зборовский, однако гетман видел, что и тот загорелся этой идеей.

Осаждать городишки и острожки — не дело для шляхтича, тем более гусара. Зборовский не меньше остальных хотел хорошей драки в чистом поле, где можно нагрести славы обеими руками, только успевай подставлять.

— Тогда решаем, панове рада, завтра же выступать, и но следующего света перехватить войско московское, — подвёл итог Жолкевский. — Ступайте, панове, готовьте людей и коней. Вскоре нам предстоит жаркое дело.

Оба полковника покинули шатёр, а Жолкевский остался за полуразбитым ударом булавы столом. Он всё думал, правильно ли поступил, подбив раду идти на перехват Скопина. Быть может, стоило отступить к Смоленску и уже там, вместе с коронным войском дать решительный бой Москве? Но дело сделано, alea iacta est,[5] пути назад нет.

Жолкевский поднялся на ноги и кликнул слугу, чтобы убрали злосчастный стол, да сделали новый. Негоже гетману без доброго стола быть.

[1]После провала молдавского похода в 1584 году (неудачные боевые действия, голод в войске) отец Александра Зборовского Самуил вернулся на родину, безнаказанно разъезжал по стране и распускал слухи, что собирается покончить с самим королём Стефаном Баторием и великим коронным гетманом Яном Замойским. Тогда Ян Замойский приказал его схватить и привести в Краков, где с согласия короля Стефана Батория он был обезглавлен 26 мая 1584 года. Арестовал Самуила Зборовского будущий гетман Станислав Жолкевский

[2] Традиционное название государства — «Речь Посполитая» — является дословным переводом на польский язык латинского термина rēs pūblica (пол. rzecz — вещь, собственность; pospolita — общая)

[3] Вялость, трусость, малодушие (лат.)

[4] Довольно, господа, успокойтесь (лат.)

[5]Жребий брошен (лат.) фраза, которую, как считается, произнёс Юлий Цезарь при переходе пограничной реки Рубикон на севере Апеннинского полуострова 10 января 49 года до нашей эры. Выражение означает: «выбор сделан», либо «рискнуть всем ради великой цели», а также используется, чтобы подчеркнуть необратимость происходящего

* * *

Нашу армию остановил плетень. Здоровенный такой плетень, пересекающий ровное поле. Видимо, так соседи поделили где чья земля — весьма наглядно получилось. Войско подошло к нему на закате, и я велел играть привал.

Тут же из своего возка выбрался князь Дмитрий, и примчался ко мне. Я хотел было остаться в седле, когда буду говорить с ним, но это уже прямое оскорбление и явная глупость. Так что увидев шагающего в нашу сторону князя, я первым спешился. Моему примеру последовали Делагарди с младшими воеводами — князьями Голициным и Мезецким.

— Почему войско встало? — напустился на нас князь Дмитрий. — Солнце ещё высоко, нужно ближе подойти к Царёву Займищу, чтобы снестись с Валуевым.

В общем, мысль дельная — не так уж глуп на самом-то деле Дмитрий Шуйский, просто осторожен сверх меры, а это на войне порой столь же губительно, как и бесшабашная лихость. Вот только я велел остановить войско не только из-за плетня. Услышав от князя Голицина, чьи всадники передового полка в основном и занимались разведкой, что мы находимся близ села Клушино, я тут же велел трубить остановку.

Как бы плохо ни знал я историю Смутного времени, однако об этой битве слыхать приходилось. Конечно, это далеко не самое известное сражение той поры, хотя и закончилось поражением, сравнимым с Быховским, и всё же я о нём знал. Доводилось бывать в этом самом Клушине — на родине первого космонавта Юрия Гагарина. Конечно, там всё там буквально пропитано памятью о нём, даже соседний город переименовали в Гагарин. Однако бывал я там и в новой России, которая пришла на смену СССР, в девяностые, когда всё, связанное с советской историей решительно забывали. Вот тогда-то нам, школьникам, и рассказали о битве при Клушине. Как всякий мальчишка, я, конечно же, запомнил её — всех этих крылатых гусар, сражавшихся в нашими стрельцами, измену Делагарди, нерешительность Дмитрий Шуйского. Но помнил ещё и о том, как вообще случилось сражение. О стремительном марше преимущественно конного войска гетмана Жолкевского, который утром, с первыми петухами, выстроил свою армию, и ударил по русскому войску.

Выбирать другое место для битвы я не стал. Очень уж понравился мне плетень, перегораживающий дорогу вражескому наступлению. Какое-никакое, а оборонительное сооружение, причём настолько большое, что разрушить его поляки быстро не смогут. На это я первым делом и указал князю Дмитрию.

— Ты думаешь Жолкевский пойдёт на нас? — удивился тот.

— Уверен, — заявил я. — Разведчики донесли, что у него в основном конница, наёмную пехоту и свой наряд Жигимонт под Смоленском оставил. Жолкевский взял кавалерию, много гусар, бить нас в поле. Свою пехоту он может и под Царёвым Займищем оставить, беспокоить Валуева, чтобы тот из-за стен носа не казал. А кавалерией пройти нам наперерез и ударить, когда не ждём.

— Этот Жолкевский та ещё бестия, — согласился князь Дмитрий. — Если и правда ударит, мы его будем ждать.

И он убрался куда-то в сторону обоза. Так оно и лучше.

— Болшев, — велел я своему верному соратнику, ставшему на время похода кем-то вроде моего адъютанта, — веди сюда командира посошной рати[1] и сразу распорядись, чтобы им выдали провианта, как воинским людям.

— Ты хочешь поставить их в строй? — удивился Делагарди. — Но их же не обучал Сомме, они ни на что не годны.

— Им предстоит работать всю ночь, Якоб, — ответил я, — поэтому пускай и поедят, как следует.

Командовал посошной ратью старый дворянин — вроде и бывалый воин, но уже мало годящийся к настоящей, строевой, службе. А тут и при деле, и возраст с ранами не помеха.

— Собирай людей, — велел я ему. — Укрепляйте лагерь как следует. Пушки снимайте с передков и расставляйте для обороны. Выдели людей особо, чтобы вышли в поле и рядом с тем плетнём, — я указал на преграду, — рогаток навязали побольше, а лучше бы вовсе небольшую засеку поставили.

— Не успеем засеку, князь, — покачал головой командир посошной рати. — Долго это и леса требует, покуда нарубим только уже рассветёт.

— Отправляй лесорубов, — кивнул ему я, — готовьте брёвна на засеку. Может, и успеете поставить её вовремя.

— А где ставить-то? — спросил он.

Я жестом велел подождать с вопросами и обратился к князю Голицыну.

— Разошли разведчиков, — сказал я. — Пускай следят за плетнём. Выглядывают, где ляхи проделают в нём самые большие проходы. Вот в том месте, — кивнул я уже командиру посошной рати, — и будешь ставить засеку.

За раздачей приказов прошло время до позднего вечера. И только тогда я отправился в свой шатёр, поставленный послужильцами несколько часов назад, чтобы хоть немного отдохнуть с дороги. Но только устроился, как в шатёр буквально ворвался Делагарди. Он взмахнул передо мной роскошной соболиной шубой, хвастаясь ею.

— Как она тебе, Михаэль? — спросил он, поворачивая шубу так и этак, чтобы я её как следует рассмотрел. — Хороша?

— Отличная шуба, — кивнул я, — только зачем она тебе летом, Якоб?

— Когда я был взят в плен при Вольмаре, — рассказал мне Делагарди, — гетман подарил мне рысью шубу, а у меня теперь есть для него соболья, которой я его отдарю.

— Это будет прямо-таки царский подарок, — усмехнулся я. — Осталась самая малость, побить Жолкевского.

— Если он придёт, — заметил Делагарди.

— Придёт, Якоб, — заявил я, — обязательно придёт. Ждём его завтра с первым лучом солнца.

— Это будет очень тяжёлый бой, Михаэль, — произнёс Делагарди, враз растеряв всю свою весёлость. — Поляки очень серьёзный противник, даже при нашем численном преимуществе.

— Но их надо бить, Якоб, — ответил я. — Не бывает непобедимых армий.

— Как и военачальников, — мрачно заметил Делагарди. — Даже Александр терпел поражения.

— Пускай это и будут наши Гавгамелы, Якоб, — подбодрил его я, хотя сам не испытывал, признаться, той уверенности, что пытался вселить в Делагарди. — И о твои пики разобьётся мощь полькой гусарии. А уж я не подведу, ты меня знаешь, Якоб.

Он поднялся стула, на котором устроился.

— Не подведи, Михаэль, — сказал он, — не подведи всех нас.

И вышел.

[1] Посошная рать (Посоха) — временное ополчение в составе Войска Русского государства, XV–XVII веков. Привлекались к строительству и восстановлению укреплений; к разграждению, строительству и восстановлению дорог; к строительству и восстановлению мостов; к наведению переправ; к подвозу орудий; к подвозу боеприпасов; к подвозу продовольствия; к обслуживанию орудий; к обороне

Глава одиннадцатая

Клушинская катастрофа

Конечно, засеку поставить вовремя не успели. Как бы хорошо ни работала посошная рать, чудо сотворить они не могли. Когда с первыми лучами солнца польская армия начала строиться по ту сторону плетня, на нашей ещё вовсю стучали топоры и визжали пилы. Однако убирать ратников я не спешил, наоборот, велел двум сотням стрельцов занять позицию за строящейся засекой, в вырытом уже рве, своего рода окопе. Не полноценное оборонительное сооружение, однако хоть что-то. Лучшее на что можно рассчитывать в наших условиях. Перед ней я выставил почти всю имевшуюся у нас кавалерию, разделив ещё на два условных полка. Русский, которым командовал князь Мезецкий и наёмный под руководством хорошо мне знакомого англичанина Колборна. Именно у него я взял серебряный свисток, который теперь болтался у меня на шее поверх опашня.

— Не торопятся, ляхи, — заметил Мезецкий. — То слушали командира своего, теперь вот ксендзы по рядам ездят, благословляют да причащают их своими сатанинскими облатками.

Тут он был не совсем прав. Среди всадников вместе с католическими ксендзами шагали и наши, православные, попы, причащавшие тех, кто придерживался нашей веры теми же облатками и тем же вином, что и католики. Даже служки у них были одни порой, и вполне православного вида бородатый поп брал облатку с серебряной тарелки у одетого по католическому канону юнца. Никого с той стороны это не смущало.

А вот в главном князь прав. Поляки могли ударить намного раньше, но тянули время. Значит, не все их силы в сборе. Значит, нужно спровоцировать их на атаку раньше времени. А с другой стороны, потянуть его самим, чтобы посоха успела закончить засеку, которую сооружали под прикрытием кавалерии.

И я решился на самую большую глупость, какую только можно себе представить. Сорвав с шеи свисток, кинул его обратно полковнику Колборну, а сам толкнул коня пятками и потянул из ножен тяжёлую саблю.

— Ты куда? — в один голос по-русски и по-немецки выпалили Колборн с князем Мезецким.

— Погарцевать перед строем, — ответил я, не оборачиваясь. — Про манёвр по свистку помните, — напомнил я им на случай если моя затея закончится плохо. Но об этом я предпочитал не раздумывать лишний раз.

Гарцовники — это слово мне подкинула память князя Скопина. Воины, выезжающие перед войском, чтобы в поединке доказать свою удаль, а заодно и поднять боевой дух товарищам. Конечно, воеводе не к лицу самому заниматься чем-то подобным, однако сейчас мне нужно было спровоцировать поляков, и лучшего способа я не придумал.

Проехав половину расстояния до плетня, я пустил коня вдоль него быстрым шагом, перебрасывая саблю из правой руки в левую и обратно. Самому себе я больше всего напоминал Челубея из старинного мультфильма «Лебеди Непрядвы» про Куликовскую битву. Надеюсь, с той стороны не найдётся своего Пересвета.

— Эй, пан гетман! — крикнул я, снова перекидывая саблю и ловя её у самого седла. Ещё секунда и выронил бы, и эффект был бы потерян. — Пан гетман Жолкевский! Это я князь-воевода, Михаил Скопин-Шуйский! Выходи погарцуем перед войском! Покажем воинскую удаль! Или страшишься! Струсил, пан гетман!

Тут не выдержал один из гусар, стоявших в первом ряду. Он передал копьё боевому слуге-пахолику[1] и дал коню шпоры, на скаку выхватывая саблю. Эх, как знатно сверкала его броня в первых лучах солнца, как лучи его играли на золотой насечке, украшавшей доспехи. Как плясала на плечах тигриная шкура. А уж трепещущие за спиной орлиные перья в «крыле» — от их треска всё внутри словно лёд сковал. Интересно, что будет, когда таких помчится в атаку несколько сотен, а если тысяч…

Но я недрогнувшей рукой направил коня навстречу, слегка кольнув его шпорами, чтобы сразу пошёл быстрой рысью. В галоп скакунов мы пустили одновременно с лихим гусаром. А потом был удар!

Гусар изо всех сил рубанул сверху вниз, целя в голову. Понимал, что я не дурак, и под опашнем у меня кольчуга, а то и юшман.[2] К слову, я и в самом деле таскал тяжеленный юшман, и сейчас совсем не жалел об этом. Да и под шапку надел стальной шлем, так оно надёжней. Я уклонился от его удара, клинок гусарской сабли скользнул по плечу, отдавшись болью, на которую я не обратил внимания. И тут же ударил сам. Да во всю силу!

Тяжеленная сабля моя врезалась в бок гусару, не успевшему ни уклониться, ни тем более парировать мою атаку. Прорубить прочный доспех я не сумел, но по тому, как повело врага, понял, что удар оказался весьма чувствительным. Украшенное чёрной бородой лицо гусара с дикими, жестокими глазами убийцы перекосило от боли. Однако он нашёл в себе силы на контратаку.

Не рубани я его первым, наверное, за исход поединка стоило бы опасаться всерьёз. Противник мне достался покруче командира лисовчиков, которого я почти обезглавил. Гусар орудовал саблей весьма умело, рубил наотмашь, когда надо, и тут же переходил почти к фехтованию со стремительными короткими движениями. Вообще, фехтование в седле весьма странная штука, и всё же для умелого бойца нет ничего невозможного. Я же как обычно полагался на силу, отбивая вражеские атаки и нанося в ответ могучие удары. То и дело целил в раненный бок врага, который тот оберегал, несмотря на то, что мне не удалось пробить его доспехи. На этом я его и поймал. Он слишком опустил саблю, прикрывая бок, куда я лишь обозначил атаку. Я же быстро врезал ему прямо в лоб. Шлем спас гусара, но от смерти, не от плена. Он покачнулся в седле, по лицу побежала алая струйка крови, сабля повисла на кожаном темляке, охватывавшем запястье.

Не поддержи я его, гусар бы свалился под копыта наших коней. Так, придерживая полумёртвого врага, я вернулся к нашему строю. Вся схватка проходила в почти полной тишине, однако стоило мне подъехать в строю русских и наёмных всадников, как те разразились приветственными криками. В польском стане по-прежнему стояла тишина.

— Лихо ты его, — с завистью высказался князь Мезецкий. — Но всё же зря рисковал. Погибни ты, старшим воеводой Дмитрий Шуйский останется, а это всему войску смерть.

— Теперь уже не важно, — отмахнулся я, передавая пленника первому попавшемуся послужильцу, даже не заметил своему или нет. — Ляхи не потерпят такого оскорбления. Гонор их знаменитый не позволит.

Я забрал у уважительно кивнувшего Колборна свисток. Скоро он мне пригодится.

[1]Пахолики или пахолки, «челядники», обычно набирались из дворовых людей шляхтича или, если товарищ был достаточно богатым — из мелкой «убогой» шляхты. Челядь в свою очередь делились на челядь почетовую и челядь вольную (пол. luźna czeladź). Почетовая челядь вместе с товарищами принимала участие в битвах — товарищи занимали места в первом ряду атакующих порядков, а почетовая челядь занимала места позади своего товарища. Вольная челядь занималась обозом и хозяйством, организовывала быт во время похода

[2]Юшман — кольчато-пластинчатый доспех, который от бехтерца отличается значительно более крупными передними пластинами, вплетёнными с небольшим нахлёстом. На спине пластины, как правило, были меньше, чем на груди, и их число было больше. Всего на юшман уходило около 100 пластин. Общий вес доспеха составлял 12–15 кг. В большинстве случаев это был распашной доспех с осевым разрезом и застёгивался на груди. Гибкость у юшмана была заметно ниже, чем у бехтерца, при большей жёсткости, вследствие чего юшман было труднее прогнуть тяжёлым ударом, ломающим кости

* * *

Когда к нему примчались сразу трое офицеров с правого фланга требовать сигнала к атаке, гетман Жолкевский был готов к их натиску. Он отлично видел гарцы и победу московского воеводы над польским поединщиком. Вряд ли князь Скопин решился на это из одной лишь удали. Он может и московский варвар с татарскими представлениями о чести, однако не дурак. Должен преследовать свою цель. И цель эта был уверен гетман, провокация атаки.

— Пан гетман, трубите атаку! — выпалил подъехавший первым Зборовский. — Московиты смеются над нами! Оттуда кричат, что мы трусы и боимся к ним через плетень перелезть.

— Крикните в ответ, чтобы лезли к нам, — вполне спокойно ответил Жолкевский.

— Нас оскорбляют, пан гетман! — подлетел следом Мартин Казановский. — Мы не должны этого терпеть. Велите трубить атаку!

— Охолоните, горячие головы, — осадил обоих Жолкевский. — Ударим, когда пора придёт.

А придёт она, когда чёртовы дети, гайдуки, дотащат, наконец, проклятые пушки. Пехота и пара жалких фальконетов, с помощью которых гетман хотел немного размягчить порядки немецкой пехоты, безнадёжно отстали от всадников. Он ждал вестей от пехоты и пушек, не спеша начинать сражение. Понимал, что упускает инициативу, однако его оппонент предпочитал обороняться, и сам вперёд не пойдёт. Не отстань чёртовы пушки, они бы ударили с первыми лучами солнца, когда враг не был готов совершенно. Теперь же остаётся только ждать, чтобы там ни кричали горячие головы с правого фланга.

— Возвращайтесь к своим людям, — велел он обоим офицерам, — и ждите сигнала к атаке. Будет весьма скверно, если он прозвучит, а вы окажетесь здесь.

Ободренные его словами, Зборовский с Казановским поспешили обратно. А следом прибыл гонец, мотавшийся к пехоте и пушкам. И новость он принёс крайне неприятную. Пушки застряли, гайдуки пытаются вытащить их, но пока безрезультатно. Сколько ждать эти два жалких фальконета, неясно. Выходит, придётся идти в атаку без них. Неприятно, но что поделать. Alea iacta est.

— Горнисты, — обернулся гетман к свите, — трубите атаку.

И тут же запели горны. Юнцы, державшие их, только и мечтали о том, чтобы услышать эти слова последний час с лишним. Горны пели, отправляя в атаку передовые хоругви лучшей в мире кавалерии.

* * *

Лишь увидев мчащихся на нас крылатых гусар, я понял, какая это сила. Даже схватка с одним из них не давала представления об их атаке. Они ехали ровным строем, колено к колену, пустив коней медленным шагом, но постепенно подбадривая их, чтобы шли быстрее. Вот уже шаг сменился бодрой рысью, когда первые ряды миновали проходы в плетне. Длинные выкрашенные в красный копья подняты, доспехи сверкают, крылья за спинами трепещут, издавая тот самый вселяющих в сердца врагов ужас шелестящий звук.

Я невольно глянул на своих конников, и понял, насколько же мы уступаем полякам. Конечно, рейтары Колборна выглядели вполне представительно, как и присоединившиеся к нашему войску на марше финские кавалеристы Горна. Но всё равно они не шли ни в какое сравнение с этими последними рыцарями Европы. Что уж говорить нашей поместной коннице. Тут не у каждого даже кольчуга, да что там кольчуга, далеко не все тегиляем похвастаться могут. Иные, и их не так уж мало, к сожалению, воюют в опашнях и жупанах, кое-как подбитых войлоком на плечах, куда приходится большинство ударов в кавалерийской сшибке. Стальными шлемами тоже далеко не все похвастаться могут. Дворяне из задних рядов носят бумажные шапки[1], послужильцы же и вовсе через одного в обычных, которые и от скользящего удара особо не защитят.

Длинным гусарским копьям нам нечего было противопоставить. Рейтары предпочитали пистолеты, из поместных всадников рогатины есть только у тех, кто в первых рядах, у остальных лишь сабли. С такой конницей гусар не остановить, даже при подавляющем численном превосходстве, которого у нас в кавалерии не было. Потому я пошёл на большой риск, и очень надеюсь, что он окажется оправдан.

Я смотрел на приближающихся гусар, а сам прислушивался. Стук топоров и визг пил за нашими спинами стих. Посошная рать закончила сооружать засеку. Надеюсь, её сделали на советь, иначе засевшим за ней во рву стрельцам придётся туго.

Память Скопина буквально толкнула меня под руку. Сам не знаю как, я понял, что пора атаковать. Да, рейтары и поместная конница не чета гусарам, однако стоять и ждать сокрушительного удара нельзя. Сила кавалерии в движении, а значит пора атаковать навстречу.

Я вскинул руку с саблей, дав клинку сверкнуть на солнце. Рисовался, конечно, но куда ж без этого. И первым послал коня с места в карьер. Времени на разгон не оставалось. Гусары уже готовились пустить своих тяжёлых коней галопом. Рейтары Колборна давно уже повыхватывали пистолеты, чтобы ошеломить врага залпом перед сшибкой. Они не отставали от поместных всадников, и обошли бы их будь враг чуть дальше.

Наш строй промчался половину расстояния до плетня за считанные мгновения. Гусары успели пустить коней галопом, опустили копья для атаки. И врезались в наш строй. Часто захлопали выстрелы рейтарских пистолетов, но я уже не обращал на это внимания — не до того стало.

Я впервые оказался в конной свалке, и едва не впал в ступор, настольно безумным было всё вокруг меня. Вот уж воистину смешались в кучу кони, люди… Мимо прошло красное гусарское копьё, наконечник разорвал опашень на боку, проскрежетал по звеньям кольчуги. Тупая боль толкнула в бок, но я не обратил на неё внимания. Гусар оказался слишком близко ко мне. Он отбросил копьё, потянулся к сабле, но я не дал ему шанса. Рубанул отвесно по голове, тут никакой шлем не спасёт. Гусара пронесла мимо лошадь. Оборачиваться и добивать не стал — некогда. Другой уже пытается достать длинным концежом.[2] Я отбил его выпад, весьма умелый, однако само оружие его не слишком удобно в конной свалке, тут сподручней сабля. Что я и доказал гусару буквально в следующий миг. Достать получилось самым концом, зато по лицу, разрубив нижнюю челюсть. Зубы во все стороны так и посыпались.

А дальше я потерял счёт врагам. С кем-то дрался. От кого-то получал удары. Всё смешалось в каком-то жутком калейдоскопе. Перекошенные лица, конские морды, блеск стали. Боль. Кровь. Какие-то отдельные моменты вроде и помнились, но быстро выветрились из памяти. Я кого-то отчаянно рубил. Уклонялся от ударов, когда не выходило, спасал крепкий юшман, не от боли конечно. Сабля наливалась свинцом, но надо было раз за разом поднимать её, и бить кого-то. По шлему, по наплечникам, а чаще куда придётся, лишь бы достать, ударить раньше, чем он ударит тебя. Таков жестокий закон войны.

Когда нас начали теснить я не понял, но снова едва не опоздал, как с сигналом к атаке. Слабо представляю себе, сколько вообще продержалась поместная конница против гусар. Но теперь пора уходить. Улучив момент, когда на меня никто не нападал прямо сейчас, я левой рукой сунул в зубы свисток, и выдул из него залихватскую трель. Ну прямо Соловей Разбойник! Для верности свистнул ещё дважды, прежде чем дёрнуть поводья, уводя коня в сторону.

Потом оказалось, мы сумели сдержать натиск первого отряда атакующих, и уйти вовремя. Как раз, когда на нас должны были обрушиться свежие силы врага. Вот тут наша конница показала себя с лучшей стороны. Всадники рванули в разные стороны. Рейтары не сильно отстали от них. Рубиться с гусарами и дальше им было ничуть не легче, чем нам, несмотря на более прочные доспехи.

Наша конница сорвалась в дикий галоп. Всадники подгоняли уставших, спотыкающихся коней, спеша убраться с дороги шеренг гусарского подкрепления. А те неслись ровными рядами, колено к колену, все разом перешли в галоп, чтобы догнать нас. Опустились длинные копья, украшенные прапорами, грозя ударить в спину.

Но гусары не видели того, что открылось нам. Того что несло нам спасенье, а им — смерть!

Я ещё раз сунул в рот свисток и дважды выдул длинную серебристую трель. Поместная конница направила скакунов в одну сторону, рейтары — в другую. Несмотря на схватку и поспешное отступление нам удалось сохранить порядок и даже какое-то подобие строя.

Раздавшись перед гусарами, словно воды Чермного моря[3] перед Моисеем и его иудеями, наша конница открыла врагу засеку, спешно сооружённую посошной ратью. Та щетинилась необрезанными ветвями деревьев, грозящими выбить неосторожного всадника из седла, пройтись по груди и глазам его коня. Наша конница обтекла засеку с двух сторон, и как только между ней и преследовавшими нас гусарами никого не осталось, я услышал, или мне показалось, что услышал команды стрелецкого головы, чьи люди засели во рву прямо за засекой.

— Полку крой! Па-али!

И тут же засека буквально взорвалась огнём и дымом. Сотня пищалей плюнула во врага свинцом. Тяжёлые пули выбивали гусар из сёдел, и они летели на землю со всеми их крыльями и леопардовыми шкурами. Кто-то силился подняться, но его сшибали скачущие следом товарищи. Гаркнули одна за другой три лёгких пушки, стоявшие перед строем стрельцов. Совсем маленькие, четвертьфунтовки, но и они нанесли врагу заметный урон.

Гусары со всего разгона врезались в засеку, кого-то смело с седла удачно подвернувшейся веткой, другие пытались развернуться, но из-за плотного строя не смогли. Атака разбилась, прежде чем стрельцы с пушкарями успели дать второй залп. Запели трубы и вся масса гусарской конницы начала поспешно отступать обратно к плетню.

Вот тут-то стрельцы не сплоховали. По команде головы они выбрались изо рва, поднялись на заваленный брёвнами бруствер (или как там эта часть засеки называется), даже пушки подкатили туда. Я снова услышал громовой голос стрелецкого головы, который командовал своим людям:

— Все разом, фитиль крепи! Полку крой! Па-али!

И снова сотня пищалей дала слитный залп по врагу. На сей раз в спину отступающим гусарам.

Вот теперь и нам пора опять вступать в дело. Я в третий раз высвистал длинную трель, надеясь, что её услышат на той стороне засеки. Вряд ли, конечно, но Колборн — не дурак, видит момент и знает, когда надо контратаковать.

Преследование — в этом поместная конница сильна. Мы обрушились на отступающих гусар, рубя им в спину. Рейтары зашли с другого фланга, снова предварив рукопашную выстрелами из пистолетов. И тут уж мы отвели душу! Многие гусары нашли свою смерть от наших сабель.

[1]Шапка бумажная — защитный головной убор, тип шлема. Это были стёганные шапки на вате или пуху, из сукна, шёлковых или бумажных (хлопок) материй, с толстой хлопчатобумажной или пеньковой подкладкой. В подкладку иногда помещались куски от панцирей или кольчуг. Также они имели металлический наносник. Представляла собой наиболее дешёвый военный головной убор в России до XVII века, поэтому встречалась довольно редко, используясь, в основном, беднейшей частью военного сословия.

[2]Кончар, концеж (тат. Kandzar, пол. Koncerz) — тип восточного и древнерусского колющего холодного оружия. Носился в ножнах на поясе военнослужащего или приторачивался к седлу коня. Представляет собой меч с прямым, длинным (до 1,6 метров) и узким трёх- или четырёхгранным клинком. Ограниченно применялся в государствах и странах Азии, восточной и центральной Европы в XII–XVII веках

[3]Чермное море (с церк. — слав. — «Красное море» от др. — греч. Ἐρυθρὰ θάλασσα; в оригинале ивр. יַם-סוּף, ям суф — букв. «Тростниковое море») — церковнославянское словосочетание в русском Синодальном переводе Библии, употребляемое для обозначения водоёма, воды которого расступились и пропустили Моисея и еврейский народ во время Исхода из Египта, а затем сомкнулись и погубили войско фараона. Возле него располагался один из станов Исхода

* * *

Жолкевский, конечно, не рассчитывал на лёгкую победу. Не был столь наивен — московитов слишком много, и скверная кавалерия их вполне искупалась стойкостью пехоты, особенно в малых крепостцах, за засеками или даже простыми рогатками, преодолеть которые даже гусарам совсем непросто. А уж когда их с фланга подпирают отборные войска шведов и наёмников, так и подавно. Только наивный fatue[1] может думать, что одолеет их одним ударом.

Однако того, что передовые отряд Струся и Зборовского так быстро отступят, Жолкевский не ожидал. Тем более на правом фланге, где стояли не крепкие духом наёмники Делагарди, но московская конница, которая и в подмётки не годилась не то что гусарским или панцирным,[2] даже лёгким казацким хоругвям. Однако московскому воеводе удалось перехитрить Жолкевского, действуя в привычной манере, но с небывалой дерзостью. Возвести засеку и вырыть за ней ров, где смогут укрыться стрельцы с парой лёгких пушек за столь короткое время — это достойно восхищения. Без шуток, Жолкевский был почти восхищён своим противником. Тот, конечно, московский варвар, не огранённый военный талант, но благодаря своему уму и дерзости, а ещё рабской покорности московитских хлопьев, готовых работать столько сколько им прикажут, он смог удивить бывалого гетмана. Тот воевал и против шведов, и против конфедератов Зебжидовского, и думал, что знает если не все тактические приёмы, то уж точно большую их часть. И всё же этот московский сопляк сумел его проучить. Вот только больше гетман не попадётся на его уловки, станет действовать осторожней, несмотря ни на что.

— Что, панове, побили вас немцы с московитами, — обратился он к вызванным полковникам.

Струсь и Зборовский не знали, куда глаза девять. Обоих побили, оба вынуждены были отступать. И если Струсь вывел гусар в полном порядке, несмотря на то, что драться ему пришлось с наёмниками и шведами Делагарди, то Зборовский не мог похвастаться и этим. После сюрприза с засекой, прикрытой вражеской конницей, он оттуда едва ноги унёс, преследуемый московской кавалерией, что наносило самый большой урон его шляхетскому гонору.

— Крепко побили, — добавил Жолкевский. — А так вам и надо! Нечего было дурью лезть! Сколько гусар положили?

Оба вскинулись, не спеша докладывать о потерях. Зборовский помрачнел ещё сильнее. Струсю хотя удалось сберечь большую часть людей, потолкались с пикинерами, получили из мушкетов, да и отступили — что тут такого? А вот Зборовский на засеке и от преследования потерял многих, слишком многих. Цвет польской кавалерии, доверенной ему королём. Они должны были размазать московскую и наёмную конницу с первого раза, а после ударить во фланг наёмникам и шведам — на этом строился план сражения. Однако не вышло, и теперь придётся спешно менять тактику.

— Зборовский, — обратился к полковнику гетман, — бери казаков князя Збаражского, пускай разведают для тебя место для атаки. Сам же приводи гусар в порядок и готовь к новой атаке. Струсь, ты переводи дух, собирай людей для новой атаки. Но первыми пускай панцирные хоругви, нечего гусар попусту класть.

— А ты сам, пан гетман, когда в бой вступить изволишь? — решительно спросил Зборовский. — Или всё ждёшь пушек с пехотой?

— Разговорился ты сильно для московской конницей потоптанного, — осадил его Жолкевский. — Струся поддержат с фланга хоругви Порыцкого и Пясковского, а с ними хоругви казацкие. Надо задать немцам со шведами хорошего перцу. Ты же, пан Александр, сам покажи, какой ты рыцарь, и что не для красоты на доспех крыло прицепил.

Зборовский побледнел от гнева, однако ничего не сказал. Может, и зря так задел его гетман, ведь судя по посечённому доспеху и помятому крылу за спиной тот явно дрался в первых рядах, и только заступничеством Богородицы да собственным мужеством спасся от гибели и плена. И всё же Жолкевский не был намерен щадить чувства побитого полковника, пускай весь свой гнев на московитов изольёт.

— Ну, с Богом, панове, — напутствовал полковников Жолкевский.

Те поспешили обратно к своим хоругвям.

[1] Дурак, глупец (лат.)

[2] Панцирные казаки (пол. Chorągiew kozacka, пол. Towarzysz pancerny, пол. Jazda pancerna) — род средней кавалерии в войске Речи Посполитой, названные так по доспеху — панцирной кольчуге

* * *

Я остановил коня у позиций Делагарди. Ровные квадраты иноземной пехоты, ощетинившиеся длинными пиками и мушкетными стволами внушали уверенность. Мне указали, где искать самого Якоба Понтуссона, я быстро нашёл его и спешился. Делагарди стоял над столом с примерной картой окрестностей, прикидывая, откуда теперь ждать удара.

— В лоб не взяли, — сказал он мне, на секунду оторвавшись от карты, — теперь попытаются с фланга обойти. Тут нам уже туго придётся. Но ты молодец, Михаэль, задал гусарам хорошую трёпку. Они её надолго запомнят.

— И пойдут мстить, — ответил я. — Надеюсь, командир снова рванёт в атаку очертя голову. Сюрпризов для него у меня нет, придётся по старинке воевать.

— А в этом гусары сильны, — кивнул Делагарди. — Так что и тебе крепко достанется на сей раз. Но ты зачем приехал-то?

— Да по пути в лагерь заскочил узнать, как вы тут, — ответил я. — Крепко держитесь?

— А что нам будет, — философски заметил Делагарди, — Тунбург с Таубе, как и положено ландскнехтам упёрлись в землю и стоят. Гусар маловато, чтобы их с места сдвинуть, тут пушки нужны. Тем более что жалование за прошлую службу им выплатили, и те, кто дерётся сейчас, знают, что и теперь заплатят.

В его словах был открытый намёк — если не заплатят, наёмники драться не будут. Справедливо, но пока мне не до того. Эту бы битву пережить.

— Хорошо, — кивнул я Делагарди. — Теперь всем нам осталось одно — крепко стоять и в землю вцепиться, иначе растопчут поляки.

Мы пожали друг другу руки, и я поспешил в наш лагерь, где до сих пор без дела торчала большая часть пехоты и артиллерии. Время игр кончилось. Пока поляки приходят в себя и перестраиваются после первого поражения, нужно успеть выстроить линию обороны, чтобы отразить их следующий удар. И пускай война семнадцатого века дело небыстрое, всё равно нужно поторапливаться. Тем более что в собственном лагере, уверен, меня ждёт ещё одна битва, быть может, пожарче, чем на поле.

Стрельцы стояли наготове, как я и велел им прежде чем покинуть лагерь перед началом сражения. Вот только, когда я буквально влетел через проход из отодвинутых в сторону телег, оказалось, что следующего моего приказа слушать никто не собирается.

— Ты извиняй, князь-воевода, — проговорил, пряча глаза голова Постник Огарёв, командовавший стрельцами, — мы бы и рады в поле выйти, да нам князь Димитрий запретил то под страхом кары смертной. Сидите, говорит, в посаде и носу без приказа не кажите за городьбу. Вы уж там, — он сделал неопределённый жест, ткнув вверх и помахав рукой, — разберитесь, кто из вас главнее, да кто командует, а наше дело маленькое — приказ исполнять.

— Держи людей наготове, — велел я, — и пушкарям передавай, чтобы как говорено было тащили малого наряда орудия к засеке. Посоха им в помощь.

— Всем, — ещё ниже опустил голову Огарёв, — запретил князь Дмитрий из посада выходить. Ждать приказа велел.

— Вот тебе мой приказ, голова, и пушкарям с посохой его передавай, — выпалил я. — Собирайтесь и готовьтесь выйти из посада.

— Сделаем, князь-воевода, — тут же оживился голова. — Всё, как есть…

Он осёкся, увидев спешащего к нам князя Дмитрия. Я думал, что царёва брата придётся искать в обозе, но нет — он сам торопился навстречу. Экая удача!

— Ты не торопись, Мишенька, — ласково заговорил он со мной. — Пущай наёмных людей да свеев поболе повыбьют ляхи-то, а мы уж в посаде укреплённом отсидимся. Не сумеют они, окаянные, его взять без пехоты, да без пушек.

— Ты, Димитрий Иванович, совсем головушкой скорбен? — прошептал я ему в лицо, так чтобы не услышал даже стрелецкий голова Огарёв.

— А с чего ты взял, Мишенька? — притворно удивился князь. — Казна и так дно показывает из-за того, что немецким людишкам платить приходится, да и свеи не задаром воюют. Пушную-то ты английским немцам запродал разом, неоткуда государю серебро брать. Да и, — перешёл он на совсем уже заговорщицкий тон, — по секрету скажу тебе, Мишенька, не собирается брат мой, государь наш, земли свеям отдавать, они ведь на Корельском уезде не остановятся, они и Псков с Новгородом Великим себе захотят. А нам надо сделать так, чтобы не было сил у свеев удержать те земли за собой. Вот и мыслю я, пущай их ляхи побьют как следует, чтобы перья во все стороны. А там и мы, с божьей помощью, подойдём.

— Не выйдет, — ответил я. — Наёмники будут стоять крепко, покуда не поймут, что мы их под удар подставляем, а сами сидим в лагере. Они не на родной земле сражаются, и потому жизни свои класть не станут. Уйдут с поля, а то и вовсе к ляхам переметнутся. Тогда будет у Жолкевского и пехота, получше нашей, и пушки.

— Так на то ты здесь и нужен, Мишенька, чтобы момент подгадать для атаки… — начал князь Дмитрий.

— Раз я на то здесь и нужен, — перебил его я, — то говорю, сейчас такой момент и есть. Слышал, Огарёв? В полном согласии мы с князем Дмитрием, так что бери людей и выводи в поле вместе с пушками, как я велел.

— Слушаюсь! — выкрикнул с облегчением голова, и тут же отошёл к стрельцам и принялся раздавать команды.

— Думаешь провёл меня, Миша, — глаза князя Дмитрия сузились в щёлочки, но и так я видел что в них горит ненависть. — Зря, ой зря ты ссоришься со мною.

— И в мыслях не было ссориться, Дмитрий Иванович, — со всем уважением ответил я. — Мне надо битву выиграть, да Смоленск спасти, а с тобой ссоры разводить и в мыслях не было, — для верности повторил я.

Ничего не ответил мне князь Дмитрий, молча убрался в тыл. Надеюсь, хоть никаких глупостей не натворит. Очень не хочется проиграть битву из-за него.

Тем временем Огарёв развил бурную деятельность. Посошные ратники растаскивали телеги, расставленные кругов в подобие гуляй-города. Через проходы на поле боля шагали ровные колонны стрельцов. Следом те же посошные тащили заранее навязанные рогатки. Отдельно катили лёгкие пушки, с которыми легко справлялись два человека, какие там лошади. Их поставят на засеку, чтобы обстреливать атакующих поляков. Прикрывать орудия осталась сотня головы Мясоедова, остальные стрельцы спешным маршем прошли к проходам в плетне. Их закрывали рогатками и строились за ними, готовясь принять удар лучшей в мире тяжёлой конницы.

Мне там делать было нечего. Кавалерия отступила под прикрытие засеки с установленными на ней пушками, чтобы атаковать расстроенные ряды врага. Если, конечно, стрельцам удастся сдержать вражеский приступ. Но тут уж и Бог в помощь — я сделал всё, что мог. Теперь пришло время для обыкновенного боя, сила на силу, стойкость и упрямство против порыва и натиска.

* * *

Зборовский был в ярости. Жолкевский не имел права отчитывать его, да и Струся тоже, но на него плевать! — словно мальчишек. Он ещё поплатится за свои слова, когда они вернутся триумфаторами к королю. Какой бы он ни был гетман, всякий шляхтич имеет право часть свою с саблей в руках защищать. И коли вызовет Зборовский гетмана на двор, тот не посмеет отказаться — иначе слишком великий урон своему гонору нанесёт. С ним здороваться перестанут, не что слушаться. Кому нужен трусливый гетман. Лишь бы только король не вступился, но он вроде не сильно любит Жолкевского…

От мыслей от дуэли Зборовского отвлёк ротмистр Бобовский, доложивший что гусария готова к атаке. Но вперёд зачем-то лезут запорожцы.

— Так гетман приказал, — мрачно ответил ему Зборовский. — Пускай на сей раз первыми скачут, местность проверят. А затем уж и наш черёд придёт.

— После голытьбы в атаку идти, — сплюнул под ноги коню Бобовский. — Гетман никак унизить нас хочет.

— Наказать, а не унизить, — отрезал Зборовский, как хороший командир понимавший, что при подчинённых нельзя сомневаться в решениях командования, это подрывает всю суть армии. Жаль в войске далеко не все это могут уразуметь, выставляя свой шляхетский гонор превыше общего дела. — Мы не сумели с первого раза московитов взять. Теперь пускай казаки попытают счастья, а за ними уже и мы поспешим.

Ответ явно не особо устроил Бобовского, но спорить тот не стал и вернулся к своим гусарам.

Стоило отъехать Бобовскому, как словно специально дожидаясь своей очереди, к полковнику подъехали пара запорожцев.

— Челом бьём пану полковнику, — выдал старший, с седым черкасским чубом и усом цвета соли с перцем, заложенным за ухо, украшенное тяжёлой золотой серьгой. — Я буду сотник Тимофей Хмура, а это второй сотник — Василь Вереница, тоже добрый рубака.

Говорил он с чудовищным акцентом, мешая польские и русинские слова, отчего Зборовскому, человеку образованному, приходилось прилагать усилия, чтобы понимать его речь. Только то, что он прожил в московских землях с перерывами почти шесть лет и два из них находился в лагере второго самозванца, позволило ему более-менее сносно объясняться с запорожскими казаками. Уж у второго Дмитрия он чьей только речи не наслушался.

— Мои люди готовы к атаке, — сообщил казакам, игнорируя приветствие, Зборовский. Конечно же, ни о какой вежливости с этими хлопьями[1] и речи быть не может. — Но сперва, раз гетман приказал, пойдёте вы. Разведаете местность, проделаете побольше проходов в чёртовом плетне. Всё ясно, паны сотники?

Под конец Зборовский решил не перегибать палку и обратился к запорожцам достаточно вежливо. Как он это понимал.

— Да чего тут неясного, пан полковник, — дёрнул плечом Тимофей Хмура. — Дело привычное. Так мы поехали с Богом, сталбыть.

— Езжайте, — кивнул им Зборовский.

И вскоре перед ровными рядами гусарии словно выросло само дикое поле — четыре сотни запорожских казаков. Сила сечевиков в пехоте, в конном строю запорожцы, да и другие казаки, уступали панцирным и тем более гусарским хоругвям. Однако как лёгкая конница показали себя с наилучшей стороны. Именно поэтому гетман Жолкевский взял их с собой в этот поход, и сейчас хотел применить по назначению.

[1] Хлоп, хлопок — польский вариант русского слова холоп

* * *

Если бы не заминка в польском лагере, наверное, не успели бы. Но война — дело не быстрое, что у нас, что у ляхов. Так что справились вовремя. Пушки с зарядными ящиками поставили на засеке. Там же к сотне Мясоедова добавилась ещё одна из того же приказа. Остальные стрельцы под командованием Огарёва, который не пожелал оставаться в укреплённом посаде, и вместе со своими людьми вышел в поле, заняли позиции у плетня, отгородившись рогатками. Тех за ночь посошные ратники успели навязать просто невероятное количество, даже в ближний лес за деревом для них ходили и рубили там тонкие деревца при свете факелов под бдительной охраной французских рейтар.

Конницу я увёл за засеку, оставив в резерве, ещё одного удара дворяне и наёмники могут и не выдержать. Слишком уж тяжко дались нам манёвры во время первой атаки гусар. Теперь наше дело поддерживать пехоту и если враг будет разбит, преследовать и рубить. Если же ляхам удастся сбить стрельцов с позиций, придётся прикрывать их отход в лагерь. Но я очень надеялся, то до этого не дойдёт.

Оставив за себя Мезецкого, я проехал сначала до засеки, где стал свидетелем презабавной сцены. Несмотря даже на наше тяжёлое положение и скорую жестокую схватку, она заставила меня улыбнуться.

— Ты чего сюда вылез, чёрт старый⁈ — орал на пожилого дядьку в пожжённом порохом пушкарском кафтане голова Огарёв. — Не хватало, чтобы тебя тут ляхи прикончили!

— Нечего мне в посаде делать, — упирался тот. — Я тут главный канонир и мне надо тут быть, а не в посаде торчать, где ни одна пушка не выстрелит, пока вас не собьют.

— Ты, Слава, это мне брось! — надсаживал глотку Огарёв. — Ты как есть главный канонир и место твоё в посаде при пушках главного наряда, а не малого.

— А ты как есть стрелецкий голова, — ехидно ответил ему канонир, — и место твоё в посаде, а на не передовой. Так что ты мне местом не тычь!

— Довольно, — прервал я спорщиков. — Кому где место уже не важно. Вы за спором ляхов не прозевайте.

— Да не ляхи первыми пойдут, — тут же обернулся ко мне Огарёв, решив, видимо, отвлечься от проигранного спора и сохранить лицо, вроде как последнего слова не сказал. — По всему видать, сперва запорожцы ударят, конные черкасы.

— Выходит, ляхи опасаются снова лезть наобум, — усмехнулся я. — Как думаешь, Огарёв, сдюжат твои люди черкасов?

— Если б те пеши шли, то тут бабушка надвое, — уверенно заявил голова, — а конных сдюжим, да пожалуй что и погоним. Вон, этот хрен упрямый, подмогнёт, и тогда точно погоним, как поганых.[1]

— Да уж поучи меня, старого, как из пушек стрелять, — не остался в долгу Слава Паулинов, старший канонир моего войска. — Я ж не учу тебя как из пищалей палить.

Огарёв хотел было с досады плюнуть себе под ноги, но сдержался, не стал делать этого при мне.

— Вот и отлично, — кивнул я сразу обоим. — Справитесь, значит, с черкасами. А как ляхи ударят, тогда жарко станет, помните, что делать.

— Лихую затею ты затеял, князь-воевода, — покачал головой Огарёв. — Мы уж как сможем, будем делать, что велено. Но уж не обессудь, всякий под ударом гусарии дрогнуть может.

— На крепость да на упрямство ваше вся надежда теперь, — заявил я на прощание и повернул коня, возвращаясь к позиции конницы.

Казаки неслись на нас словно дикая конница — прямо, как в фильмах показывают. Вот ей-богу, не вру! Сам глазам своим не верил, однако как будто оказался на съёмках фильма про восстание Хмельницкого или того же «Тараса Бульбы». Разномастно одетые, кто в шапках, кто с развевающимися чубами, почти все без брони, тегиляев ещё меньше, чем у моих поместных всадников, что уж говорить о кольчуге. Они гнали коней размашистой рысью, держа в руках сабли, пока ещё опущенные, но уже готовые взлететь вверх, чтобы обрушиться на стрелецкие шапки и скрывающиеся под ними головы. Вот только стрельцы этого дожидаться не собирались.

Даже до нас долетали отголоски команд сотенных голов и десятников, оравших на всю ивановскую, такие лужёные у них были глотки. «Все разом… фитили распаливай!», «Все… заряжай!», «… крепи!». После того как прозвучала эта команда на какое-то время воцарилась удивительная тишина. Та самая, что бывает на поле брани перед смертной сечей. Они висит какое-то жалкое мгновение, нарушить её может любой, даже самый незначительный звук. А так вроде и копыта стучат, будто сотня безумных барабанщиков колотит, и кони храпят, да и люди с обеих сторон плетня не могут стоять совсем уж бесшумно. И всё же эти звуки не нарушают тишины последнего мгновения перед сечей. А вот какой-то один, особенный, запросто…

В этот раз таким стал залихватский свист кого-то из черкасов. Само собой, я не видел его, до наших позиций донёсся лишь жалкий отзвук разбойничьей трели, какой позавидовал бы наверно и Одихмантьев сын. Наверное, у самого плетня, где стояли передовые сотни стрельцов, они звучали намного эффектней.

И свисту этому ответили команды десятников с сотенными головам. «Полку…» и «Всё разом… Па-али!». Одновременный залп нескольких сотен мушкетов заставил позиции стрельцов окутаться целым облаком порохового дыма. С чёткостью, свойственной не людям, но скорее хорошо отлаженному механизму, ряды стрельцов поменялись местами, и снова зазвучали команды «Фитиль…», «Полку…», «Все разом… Па-али!». И окутывавшее передовые позиции облако стало ещё гуще. Третья и последняя шеренга вышла вперёд, чтобы дать залп по казакам почти в упор. Надо отдать должное черкасам, они мчались в атаку, несмотря на выстрелы пищалей.

Третий залп буквально смёл с сёдел едва ли не всех скакавших в первых рядах казаков, катились на землю лошади, крича так громко и так по-человечески, что от их боли сжималось сердце. Вроде бы о людях переживать надо, а не о скотине, вот только люди — особенно казаки — тут по своей воле, а лошадей никто не спрашивал, их оседлали, взнуздали и послали на смерть. И оттого крики их боли воспринимались куда острее человеческих. Да и звучали намного громче. До наших позиций только они и недолетали, собственно говоря.

А потом в дело пошли бердыши — вовсе не такие, как на картинках или в фильмах про Ивана Грозного. Впервые увидев стрельцов с ними, я удивился, потому что представлял это оружие совсем иначе. Не настолько у них были широкие лезвия, но и этого хватало, чтобы противостоять запорожцам. Рубка там, у плетня и за рогатками шла страшная, и я отчасти рад был тому, что сидел сейчас на лошади в стороне от неё. Там люди убивали друг друга просто и без затей. Каждый удар, попавший в цель, наносил если не смертельное, то тяжёлое ранение. Ни у стрельцов, ни у казаков почти не было защитного снаряжения, и сталь вволю напилась человеческой крови.

Натиск казаков был страшным, но каким-то беспорядочным. Они набрасывались на наши позиции раз за разом. Отчаянно рубились, пытаясь прорваться сразу всюду, и там, где стояли рогатки, и через плетень, стараясь повалить его. Но стрельцы стояли крепко, отбиваясь бердышами, не давали черкасам прорваться. Рубили в ответ по ногам, по коням, не щадя несчастных животных. И наконец казаки вынуждены были откатиться, той же лавой, только сильно поредевшей, оставившей на кольях рогаток и у плетня тела людей и коней, увлекая за собой скакунов, оставшихся без всадников.

[1] Поганый «нечистый, грязный» имеет ряд соответствий в других славянских языках: укр. пога́ний «плохой», др. — русск. поганъ «языческий», ст. — слав. поганъ (в значениях «варвар», «палач», «народ»), поганыни «язычница», болг. пога́нец «язычник, нечестивец», сербохорв. по̀ган «нечистый», словен. роgа̑n «нечистый», чеш., слвц. роhаn «язычник», др. — польск. роgаn, польск. poganin, в. — луж. роhаn — то же. Славянский термин проник в балтские языки: лит. pagõnas, лтш. pagãns «язычник», др. — прусск. вин. мн. роgаnаns. Славянское слово заимствовано из лат. pāgānus «сельский, языческий»: pāgus «округ». В данном случае, скорее всего, имеются ввиду татары

* * *

К Зборовскому подъехал один только Вереница, и узнать его оказалось непросто. Не представься он первым делом, полковник подумал бы, что перед ним другой казак. Вереница словно постарел на десяток лет. Лицо его покрыли глубокие морщины, изрывшие кожу словно траншеи, взгляд потух, чуб и усы свалялись от пота и крови.

— Погиб славный козак пан сотник Хмура, — доложил он, как будто Зборовскому было до этого дело. — Москва крепко стоит у плетня, в проходах рогаток натащили, не пройти. Не сдюжили мы, пан полковник.

— Мёртвые сраму не имут, — заявил ему в ответ Зборовский, — так у вас говорят, кажется. Но к тебе это не относится. Раз жив остался, собирай своих черкасов и возвращайся к пану гетману, он найдёт вам лучшее применение. А хочешь, оставайся и гляди, как воюют настоящие рыцари.

Он обернулся к своему товарищу Францу Люткевичу.

— Вели трубить сигнал к сбору, — сказал Зборовский. — Берём копья, и ударим на сей раз как следует.

— Прошу честь, — хлопнул себя по груди Люткевич, всегда охочий до драки.

И вот уже снова поют медные горны, гусары строятся для новой атаки.

* * *

Я долго глядел из-под руки на перестроения на польских позициях, жалея, что нет у меня хотя бы подзоной трубы, не говоря уж о бинокле. Интересно, их уже изобрели или ещё нет? Надо будет узнать в Москве, когда вернусь.

— Неужели полезут, — покачал головой Огарёв, выехавший с засеки и смотревший вместе со мной.

— Обязательно полезут, — кивнул я, — гонор их на наши порядки погонит. И ударят так крепко, что казаков ещё добром вспомните.

Враг допустил ошибку, кинув на наши позиции легковооружённых казаков, которых стрельцам удалось отбить без особых потерь. Вот только теперь поляки знают, что ждёт их лучшие хоругви, но не так уж сильно это меняет картину. Ударят они крепко, и стрельцам останется только держаться.

Я развернул коня, когда во вражеском стане запели горны. Гусары готовились к новому натиску. Мне нечего было делать на передовой, но я всё же обернулся и посмотрел на впечатляющее наступление вражеской конницы. По-прежнему лучшей, как ни крути. Солнце подбиралось к полудню, на небе — ни облачка, и гусарские доспехи сверкали ещё ярче, чем в прошлую атаку. Они скакали колоннами, заранее выстроившись напротив проходов. Казалось, эту мощь не сумеют сдержать ни рогатки, но стрельцы с их мушкетами и бердышами. Этим всадникам вообще ничего противостоять не может. Вот только один раз мы уже доказали, что можем встать на их пути и даже обратить в бегство, а значит, сумеем сделать это ещё раз.

Я проехался вдоль строя замерших в ожидании вражеской атаки стрельцов, смело гарцуя по ту сторону плетня. Ни Огарёв, ни сопровождавший меня Болшев не успели остановить меня, когда я пустил коня рысью, заставив перескочить не очень-то и высокий плетень.

— Ратники, — обратился я к ним, — вон там, за моей спиной, идут в атаку гусары. Лучшие всадники в мире. Они считают себя непобедимыми. Думают, на сей раз они смогут смести нас, втоптать в землю тяжёлыми копытами своих коней. Но один раз мы побили их! Обратили в бегство! Я сам вот этой саблей, — вскинул я оружие, дав солнечному лучу эффектно сверкнуть на клинке, — рубил их по спинам, когда они бежали от засеки. А значит, мы можем их бить. Вот что помните, когда они обрушатся на вас всей своей мощью.

И прежде чем стало слишком поздно, я снова пустил коня резвой рысью, перескочив обратно.

— Ты, князь-воевода, что хочешь думай, — вздохнул Огарёв, — но так нельзя. Гусары уже вон где, а ты перед войском гарцуешь.

— Не догонят, — усмехнулся я, направляя коня обратно к засеке и за неё, где стояла до поры поместная конница вместе с наёмниками.

Гусары скакали плотными рядами, перестроившись в колонны, чтобы ударить по проходам, перегороженным рогатками. Стрельцы отступили от плетня, сосредоточившись там же, чтобы принять удар. Страшный, почти неотразимый удар гусарской конницы. Слышались привычные уху команды. Десятники с сотенными головами строили людей. Стрельцы заряжали мушкеты, воткнув перед собой в землю бердыши.

Но не успели гусары все разом, под звуки горнов, перейти на рысь, а заговорили наши пушки.

Ай да, Паулинов, ай да… пушкарский сын! Его орудия молчали во время атаки казаков. Ни разу не выстрелили с засеки. Хотя они могли бы очень хорошо помочь в жестоком противостоянии с черкасами. Но нет, не стал тратить зазря главное преимущество — неожиданность. И теперь в плотные — колено к колену — ряды скачущих размашистой рысью гусар ударили пушечные ядра. Небольшие — всего-то полфунта, а иные и вовсе четверть. Вот только когда оно врезается тебе в грудь, сметая с коня или хуже того — в землю, ломая скакуну ноги, отскакивая и ударяя следующего, они вовсе не кажутся такими уж маленькими и совсем не страшными, как когда лежат в зарядном ящике. Ядра сшибали гусар с сёдел, сокрушая прочные доспехи. Гордые всадники летели наземь, катились, не в силах подняться. Мимо мчались их товарищи, плотным строем, колено к колену, и несчастным, выбитым из седла гусарам, если они ещё были живы оставалось лишь скорчиться в позе зародыша, прикрывая руками голову и молиться, чтобы всё обошлось. А рядом падали товарищи и пахолики, ломая крылья, теряя перья. Трещали длинные копья, но не оттого, что преломились о вражеские доспехи, но потому что врезались в землю, выроненные потерявшими твёрдость руками.

Тут в дело вступили стрельцы. Давая один залп за другим. Их короткие шеренги быстро менялись местами. Выстрелив, они уходили назад, чтобы спешно перезарядить мушкеты. К ядрам прибавился настоящий град пуль.

Но гусары скакали через ядра и пули. Теряя товарищей и пахоликов, стремительно сравнивая ряды, они мчались неудержимой волной прямо на порядки стрельцов. Те успели дать последний залп, и взяться за бердыши, когда на них обрушился сокрушительный натиск гусарской конницы. Он оказался прямо-таки оглушительным. Трещало дерево ломаемых копий, кричали кони и люди, не разобрать даже кто где, сталь ударялась о сталь. Стрельцы отважно и почти отчаянно рубили бердышами гусар. Те, побросав переломанные копья, в первый миг атаки унесшие множество стрелецких жизней, взялись за сабли, концежи и жуткие клевцы-чеканы[1] на длинных рукоятках. Они легко проламывали головы, стрелецкие шапки никак не могли от них защитить. Но и наши воины дрались отчаянно и держались стойко. Бердыши собирали кровавую жатву, валя наземь гусар. Иные из стрельцов били по лошадям, целя в морду и в шею, стремясь не столько поразить, столько напугать животное, заставить отступить даже против воли правящего железной рукой всадника.

— Не удержимся, — покачал головой Мезецкий. — Собьют чёртовы гусары стрельцов.

— Ты не веришь в них? — глянул на него я.

— Уже гнутся, — заметил он, оказывая мне на те места, которые я, благодаря памяти Скопина, и сам отлично видел. Там строй стрельцов уже начали прогибаться, несмотря на глубину в пять-шесть рядов. — Скоро их ляхи продавят. Была бы первая атака, может они бы и отступились, но не теперь. Задет их знаменитый гонор, они ради него будут драться до конца и все костьми полягут, лишь бы себе доказать, что могут прорваться.

Я всё это видел и сам, но отчаянно хотелось верить в стойкость своих людей. В то, что они могут сдюжить, переупрямить, выстоять. Но нет. Надо смотреть правде в глаза. Быть может, в гуляй-городе или хотя бы острожке, они и смогли бы сдержать натиск польских гусар, но одних рогаток для этого оказалось мало. Где-то их сумели растащить, где-то переломали, а в иных местах просто оттеснили.

— Стрельцы отойдут к засеке, а потом и посаду, — кивнул я. — Нам надо будет прикрыть их. Готовь людей, Даниил.

Колборн был здесь же, и я отдал ему тот же приказ. Поместные всадники и рейтары готовились к новой атаке.

Страшнее отступления под натиском вражеской конницы нет ничего на войне. Где-то стрельцы отходили более-менее организованно, под крики десятников с сотенными головами. Где-то, что греха таить, просто бежали, бросая бердыши и срывая с себя перевязи-бандольеры[2]. Как бы то ни было, но строй рассыпался, больше никто не оказывал сопротивления гусарам, и те сперва мелкими ручейками, а после настоящей рекой ринулись внутрь.

— Вот и настал наш час, — выдал я первое, что пришло в голову, и добавил: — Дерзайте, братья! — вспомнив, может к месту, а может и нет всё тот же мультфильм «Лебеди Непрядвы».

И мы ударили во фланг вражеской коннице. Удар наш не был таким уж сокрушительным, однако мы сумели сбить врагу нарастающий темп атаки. Далеко не все гусары ещё миновали плетень, и мы смогли перехватить самых измученных долгой и жестокой рубкой со стрельцами. Копий у них, конечно, не осталось, в ход пошли сабли и концежи. Рейтары Колборна дали нестройный залп из пистолетов, и пошла рубка. Она была столь же отчаянной и, наверное, ещё более жестокой, чем со стрельцами.

Снова мелькали чьи-то лица, закрытые шлемами, оскаленные и перекошенные, гневные глаза. Снова я рубил, отбивал удары и бил в ответ. С кем-то лишь обменивался ударами. С кем-то дрался до конца — неизменно выходя победителем из схватки.

Каким чудом нам удалось оттеснить гусар и спасти стрельцов даже не знаю. Однако как-то сумели. Но и враг не сидел сложа руки. Кто-то с той стороны сумел организовать гусар для новой атаки, и мы не успели отступить к засеке, когда они ударили на нас.

Впереди нёсся лихой всадник с парой крыльев за спиной, в посечённых, но явно добрых доспехах. Ему, как и другим гусарам из первых рядов успели принести новые копья, и они стали страшной силой. Не преломив их, гусары прошли через поместную конницу, в считанные минуты рассеяв её. Остановили их натиск рейтары Колборна. Кое-кто из них успел перезарядить пистолеты, и палили теперь почти в упор — с убойной дистанции. А после пускали в ход тяжёлые палаши. Они дали нам с Мезецким время собрать рассеянную поместную конницу, и мы снова ударили гусарам во фланг. Опрокинуть, конечно, не смогли, но всё же зажатым с двух сторон полякам пришлось туго.

И тут на меня вылетел тот самый всадник с парой крыльев за спиной, в посечённых доспехах, щедро украшенных золотом. Он попытался достать меня концежом, но я легко отбил его удар, толкнул коня каблуками, чтобы оказаться как можно ближе. На такой дистанции, где от его концежа не будет толку. Враг мне достался опытный, и хуже того, решивший драться до конца, не отделавшись обменом ударами. Он увёл коня в сторону, не давая мне приблизиться. Снова ткнул концежом, и весьма ловко — клинок проскрежетал по юшману, разорвав и без того превратившийся в лохмотья опашень. На боль я не обратил внимания, ударил в ответ, целя в голову. Противник уклонился, но клинок прошёлся по наплечнику. Бил я изо всех сил и поляка перекосило в седле. Развивая успех, я атаковал снова, кольнув коня шпорами и заставив его буквально наскочить на более крупного гусарского скакуна. Тот отмахнулся от меня концежом крест-накрест, заставляя уклоняться, не давая подобраться к себе, и снова тычок — стремительный, резкий, но ожидаемый. Я подался в сторону, пропуская длинный клинок мимо, а когда гусар дёрнул руку на себя, попросту зажал длинный и узкий клинок под мышкой. Мы замерли на мгновение, гусар тянул на себя рукоятку концежа, я же примерялся, как бы рубануть его по голове. Но прежде чем успел ударить, противник отпустил концеж, и попытался выхватить саблю. Не успел. Я снова заставил коня наскочить, и от души рубанул сверху вниз.

Гусара спас крепкий шлем. Он слетел с головы — видимо, от моего удара порвался подбородочный ремень. Но лицу гусара, откуда-то из-под волос побежали ручейки крови. Он покачнулся в седле. Наполовину вынутая сабля его звякнула об устье ножен. Я поймал его левой рукой за порванную леопардовую шкуру, что он носил на плечах, не давая упасть.

Гусары меж тем снова отступили за плетень, оставив на поле боя убитых, лежавших вповалку вместе с поместными всадниками и рейтарами Колборна. Вот тут нам пришла пора уходить.

— Все назад! — закричал я, хотя в этом и не был особой нужды, как и в других сигналах. Понимая, что третьего удара гусарской конницы нам не сдержать, все разом поспешили к засеке, уходя под прикрытие её пушек и засевших там стрельцов.

Ко мне подскочил Болшев с парой послужильцев, они перехватили пленника и увели вместе с конём. Добрая мне сегодня досталась добыча, ещё бы сохранить её.

В рядах гусар царила не свойственная им обычно неразбериха, как будто их хоругви лишились единого командования. Неужели нам удалось убить или ранить их командира — это было бы невероятной удачей. Я в неё не особенно верил, и как оказалось — зря.

[1]Клевец (от «клюв») — односторонний клювовидный выступ на холодном оружии для нанесения точечного удара, впоследствии на Руси развившийся в боевой молот с таким клювом (молот-клевец, «молот с клювом сокола»), имевший ударную часть в форме клюва, плоского, гранёного или круглого в сечении, который мог быть разной длины, чаще в разной степени изогнутым книзу

[2] Бандольера — часть военного снаряжения (амуниции) европейской пехоты с огнестрельным оружием, в том числе — пищальников, позднее стрельцов. У стрельцов, появившихся в XVI веке, которые составляли постоянное войско России, имелась и однообразная одежда (форма обмундирования), сначала красная с белыми бандольерами (перевязями)

* * *

Весть о том, что Зборовский попал в плен к московитам пришла к Жолкевскому почти одновременно с отступлением полка Струся. Наёмники Делагарди сумели отразить атаку гусар и панцирных казаков, обороняясь за рогатками. Проклятые, упёртые немцы, пехота — что ещё про них скажешь. Если встанут крепко, то их с места не подвинешь. Но в успех Струся гетман не особо и верил. Рано ещё — немцы слишком крепко стоят, а пушек всё нет. И всё равно нельзя же атаковать лишь одним флангом, надо давить на Делагарди с его наёмниками. Куда большие надежды Жолкевский возлагал на Зборовского, тот был порывистым, настоящим рыцарем, и служба двум самозваным московским царям этого никак не меняла. Загони он своими гусарами московитов и конных наёмников в лагерь, и Делагарди останется один. А один в поле не воин, даже если с ним несколько сотен отборной пехоты.

Вот только, похоже, гетман переоценил Зборовского. Тот умудрился не только не выполнить приказа, хотя всё вроде бы шло хорошо, но ещё и угодил в московский плен. Если удача будет на стороне Жолкевского, он, конечно, освободит незадачливого полковника, однако после у них будет очень серьёзный разговор. Но до этого ещё далеко.

А пока гетман махнул рукой едущему на усталом коне Струсю.

— Не в том беда, что вторая атака захлебнулась, — сказал он полковнику, — а в том, чтобы в третий раз с силой не собраться и не ударить по врагу. Есть ещё у тебя силы, Струсь?

— Есть, пан гетман, — хлопнул себя по стальной груди полковник, — а если и нет, то найдутся.

— Такого ответа от тебя и ждал, — кивнул Жолкевский, — и другого не принял бы.

— А что Зборовский? — решился всё же спросить Струсь.

Он видел отступление гусарских хоругвей правого фланга, и ждал, что Зборовский будет здесь же, давать гетману отчёт и выслушивать его упрёки или наставления. Отсутствие полковника наводило на весьма неприятные мысли. И гетман их полностью подтвердил.

— Пан Александр имел глупость дать московитам взять себя в плен, — ответил Жолкевский. — Поэтому мне придётся самому вести в атаку его хоругви.

Он больше не говорил о едином полке Зборовского, как будто того уже не существовало. И Струсь это заметил.

— Я дам тебе, пан Миколай, свои казацкие хоругви в помощь, а кроме них хоругви коронного кравчего и старосты кременецкого, — заявил Жолкевский. — Распорядись этими силами с умом, и сбей Делагарди наконец. Сам же, как уже сказал тебе, с оставшимися у меня гусарскими хоругвями соберу всех с правого фланга, и сомну московитов. Жди горнов, — добавил он, прежде чем отпустить Струся, — ударим вместе по моему сигналу. И в этот раз не подведи меня, пан Миколай.

— Ченстоховской Богородицей клянусь, — пылко заверил его Струсь, разворачивая своего уставшего коня.

Теперь настал час встретиться с хорунжими Зборовского. Отдав приказ разделить свой полк, Жолкевский отправился на правый фланг, сопровождаемый целой свитой пахоликов.

Хорунжие, надо сказать, являли собой зрелище жалкое. Дважды отбитые, со следами от пуль и клинков на доспехах. Они сидели в сёдлах ссутулив спины, словно нашкодившие школяры перед наставником, ожидая заслуженной розги.

— Вот значит каковы вы, паны товарищи, братья,[1] — обратился к ним Жолкевский. — Сам погибай, а товарища выручай, не про вас говорено, так что ли? — Он картинно обвёл взглядом поникших гусарских офицеров. — Вашего полковника московиты в плен берут, а вы отступаете. Виданое ли дело, я вас, паны офицеры, спрашиваю? — Он намерено не говорил о них больше как о товарищах, теперь они все стали для него лишь офицерами.

Под его взглядом спины выпрямлялись, головы вскидывались и во взглядах снова загорался огонь. Перед гетманом сидели больше не побитые школяры, но гусары. Он сумел разжечь в их сердцах страсть. Но чтобы её хватило, придётся самому вести их в битву. О чём он и сообщил им.

— Я сам первым пойду, чтобы смять, наконец, этих клятых московитов, — заявил он, картинным жестом передавая одному из своих пахоликов булаву, знак гетманской власти, и принимая у другого длинное гусарское копьё. — Стройтесь, паны товарищи, вместе сомнём московитов и освободим вашего полковника.

Гусары принялись готовиться к третьей атаке. Жолкевский понимал, что так или иначе она станет последней на сегодня. Резервов у него нет, и если не удастся сбить московитов с позиций и загнать в лагерь, на новую атаку сил просто не останется.

[1] Товарищи среди гусар составляли своего рода военное братство среди остальных шляхтичей. Если друг к другу шляхтичи обращались пан, то товарищи обращались друг к другу пан брат

* * *

Ляхи медлили с атакой и меня это начинало раздражать. Устраивать им демонстрацию с вызовом на поединок снова было бы несусветной глупостью. Я и так за сегодня дважды без особой нужды рисковал жизнью, в третий раз удача может и отвернуться — она дама, как известно, капризная.

— Чего они торчат без дела? — словно прочтя мои мысли высказался Огарёв.

Мы с ним и воеводой Мезецким стояли на бруствере засеки, непрерывно вглядываясь в позиции врага. Более практичный Паулинов остался при пушках. Засеку решено было оборонять, как передовой форпост. Конечно, ляхи скорее всего сумеют сбить нас с позиций и загнать в лагерь, вот только чем дольше продержимся в поле, тем проще будет драться в стане. Ведь я малость кривил душой, говоря, что нет у меня больше сюрпризов на сегодня, просто один, действительно последний, готовится прямо сейчас. И от того, сколько мы сможем простоять в поле, зависит, получится из этого что-то или нет.

— Ждут чего-то, — пожал плечами Мезецкий. — Вот Жолкевский начинать и не торопился.

Плохо, очень плохо, что наша конница так сильно уступает гусарам, да и прочим кавалерийским частям Речи Посполитой. Будь у мне под рукой не одни только поместные всадники да наёмные рейтары, а к примеру рейтары собственные, можно было бы нанести удар самому. Уже не показушным поединком, но настоящей атакой заставить врага наступать, но на моих условиях. Сейчас же поле боя целиком за Жолкевским и его конницей. А он чего-то ждал. Узнать бы чего, хотя вряд ли это так уж много мне даст на самом-то деле. Всё равно, скоро узнаем.

Так оно и вышло. Солнце уже перевалило за полдень, и начало постепенно клониться к закату, правда, до него ещё было далеко. Ляхи всё также стояли в боевой готовности, не спеша атаковать. И тут по позициям Делагарди ударила с вражеской стороны пушка. Следом за ней выпалила вторая. Ядра врезались в землю далеко от ровного строя наёмников, прокатились какое-то расстояние да так и остались лежать.

— Пристреливаются, — уверенно заявил Паулинов. — Три-четыре выстрела, и на пятый точно попадут.

Я вообще не понимал, как можно промазать по такой идеальной неподвижной мишени, как плотный строй. Однако из пушек мне стрелять не доводилось, так что доверился опыту бывалого канонира.

— Размягчают строй перед атакой, — добавил он.

— Теперь Делагарди собьют с места, — выдал Огарёв.

Стрелецкий голова явно ревновал к успехам наёмной пехоты, я слышал в его голосе отчётливое злорадство.

— В таборе нам драться придётся плечом к плечу с ними, — напомнил я, и под взглядом моим Огарёв сник. — По местам, господа, — не стал развивать я, — атака на Делагарди не за горами, а значит и на нас ударят. Нужно нам всего-то удар тот принять, и отступить в табор, строя не потеряв. И пушки все обратно под защиту уволочь.

— Как оно на словах всё просто, — усмехнулся Мезецкий.

— А на деле кровью умоемся, — мрачно кивнул в ответ я. — Но надо сделать ещё так, чтобы враг ею умылся тоже.

Мы вернулись в сёдла и проехались до позиций поместной конницы. Ей снова придётся атаковать во фланг врагу, когда стрельцов собьют с поля, прикрывая отступление нашей пехоты к табору. И в третий раз это будет стоить нам очень дорого, тут я не кривил душой.

* * *

Известие о том, что гайдуки, наконец, притащились на поле боя застало гетмана за считанные минуты до сигнала к атаке. Он уже готов был подать знак горнисту, когда примчался гонец от Струся. К оставшемуся на левом фланге полковнику прибыли передовые отряды пехоты. Они же сообщили о фальконетах, что наконец сумели вытащить из леса и выставить на позиции.

— Скачи обратно, — велел ему гетман, — и передай, чтобы оставались на том берегу реки, как её там, Вдовки. Пускай ведут огонь по позициям наёмников до сигнала к атаке кавалерии.

— Прошу честь, — ответил гонец, хлопнув себя кулаком по груди и умчался обратно.

Гетман жестом подозвал пахолика, вернул ему копьё и принял обратно булаву.

— Отправляйся к Казановскому с Дуниковским, — приказал гетман другому пахолику, который выполнял роль гонца, — вели ждать, атаки прямо сейчас не будет.

К Струсю никого отправлять не стал. Исполнительный полковник не ударит без приказа в отличие от застоявшихся уже гусар отдельного отряда, стоявших на самом краю правого фланга. Вообще, отвага гусар с лихвой перекрывалась своеволием их командиров, готовых наплевать на приказы, если те им не по нраву. Жолкевский был готов сам ехать к Казановскому с Дуниковским, чтобы унимать их, не допуская преждевременной атаки. Однако обошлось, оба ротмистра послушались гонца и держали своих коней в узде. Надолго ли их покладистости хватит, гетман не хотел гадать. Да и пара фальконетов не сильно расстроят порядки наёмников, у тех и свои пушки есть. Мигом подавят жалкую артиллерию, какой располагал Жолкевский. А значит после десятка выстрелов, когда будут первые жертвы, но вражеские пушки ещё не подавят фальконеты, надо атаковать.

Ждать осталось всего-ничего. Гетман снова показательно передал пахолику булаву и принял копьё. Он демонстрировал всем, что готов к атаке, надо только немного погодить.

Стоило только зарявкать наёмничьим пушкам, как Жолкевский вскинул руку ещё одним картинным жестом. И по всем польским позициям запели горны, отправляя кавалерию в новую атаку.

* * *

На сей раз на нас обрушились всей мощью. Как я и предполагал Жолкевский поставил всё на карту, и на наши позиции неслась вся польская сила, какой он только располагал. Никаких резервов — один ошеломительный удар, стремительный натиск, которым так славна гусария.

Они прошли шагом до самого плетня, и тут же прямо под огнём пушек Паулинова, от стройных рядов гусарии, отделились команды запорожских казаков. Черкасы спешились и принялись растаскивать рогатки, заодно валя и куски плетня, который мешал ляхам развернуться во всю ширь. Тогда Огарёв решился на риск. Без моего приказа он выдвинул самые стойкие стрелецкие сотни вперёд. Они прошли буквально сотню шагов и принялись палить по казакам и гусарам, провоцируя ляхов атаковать. Бросив разбирать рогатки, казаки поспешили отойти, предоставив гусарам место для атаки. Те тут же пустили коней быстрой рысью, стремясь догнать и втоптать в землю наглых стрельцов, сорвавших план их гетмана. Однако Огарёв не ошибся в выборе сотен, которые отправил на это рискованное дело. Они успели вовремя отступить, дав на прощание залп по наступающей гусарии, и ушли под прикрытие пушек с засеки и стоявших за рогатками товарищей.

И всё же, несмотря на картинные жесты, атаковать сломя голову, Жолкевский не спешил. Он проводил через проходы в плетне всё больше и больше гусар, собирая их прямо под нашим огнём в колонны, которые должны были обрушиться на засеку и стоявших на флангах стрельцов. И только собрав их, несмотря на потери от нашего огня, буквально обрушился на пехоту.

Только в этот раз понял я, чем так страшен натиск тяжёлых гусарских хоругвей. В прошлые атаки нас как будто шапками закидать хотели, теперь же взялись всерьёз. Да так что затрещали рогатки, зазвенела сталь почти сразу. Пушки и стрельцы успели дать лишь один залп, прежде чем гусары сокрушительным селевым потоком обрушились на их позиции. Ударили в копья, убив многих из первых рядов — от этого оружия рогатки не спасали. И тут же взялись за сабли и длинные концежи. Стрельцы отбивались бердышами. То и дело рявкали картечью малые пушки с засеки, куда лезли спешившиеся казаки. Драка всюду шла настолько жестокая, что я и представить себе не мог. Ни в каком фильме, даже претендующем на полную историческую достоверность такого не покажут. Ни один режиссёр, даже самый распоследний мизантроп, не может показать самого дна человеческой жестокости, которая проявляет себя в сражении. Когда либо ты, либо тебя, и третьего не дано. Люди убивают и калечат друг друга, без изощрённых приёмов, простыми и сильными ударами. Валят наземь и забивают насмерть. Рубят с седла лихо, от души, чтобы тот, кому не повезло попасть под саблю, уже не поднялся. Катаются по земле среди переломанных веток на засеке, пытаясь не то зарезать, не то придушить врага. Ни о каком благородстве и речи нет. Упавшего добивают сразу, не дают подняться. Потерявший оружие считай покойник. Ударить в спину — легко, нечего подставляться.

Я впервые видел картину человеческой жестокости во всей её неприглядной красе с такого близкого расстояния. Наверное, желудок и нервы князя Скопина были покрепче моих и он не раз видывал подобное, а то и похуже. Уж его таким не пронять. А вот мне внутри него было очень сильно не по себе. Никогда в прежней жизни не доводилось мне сталкиваться с подобной жестокостью.

И главное я понимал — стрельцов собьют с позиций и нам придётся прикрывать их отступление к укреплённому табору. А лезть в эту сумасшедшую рубку с гусарами мне совсем не хотелось. Но куда же деваться — на дворе не то время, когда командовать армией можно из относительно безопасного блиндажа или бункера. Воевода сам должен вести солдат в бой, иначе просто уважать перестанут. А кому нужен не уважаемый войском командир?

Но пока стрельцы держались крепко. Рубились отчаянно, несмотря на потери. Гибли и наседающие на наши позиции ляхи. Бердыш всё же страшное оружие ближнего боя, отразить его удар почти невозможно. А если уж попал — не важно по закованному в броню гусару или его коню, обоим не поздоровится. С засеки их как мог прикрывал огнём Паулинов, однако туда постоянно лезли черкасы, да и с флангов так и норовили наскочить панцирные казаки. Их было не так много, но более мобильные чем гусары, они успевали атаковать и уйти, прежде чем пушки давали по ним залп со смертельно короткой дистанции.

А самое противное, я никак не мог помочь стрельцам. Вся моя поместная конница и все наёмные кавалеристы понадобятся, когда пехоту собьют-таки с места, заставят отступать в табор. И потому мы стояли в считанных сотнях шагов от жестокой сечи, на убойной дистанции для разгона и удара, и не двигались с места. Лишь наблюдали за тем, как отчаянно дерутся стрельцы.

И тут ко мне подлетел гонец из флангового дозора. Я оставил там, на берегу Гжати, рядом с покинутым по случаю битвы селом Пречистым, десяток поместных всадников, наблюдать, не пойдут ли ляхи ещё и оттуда.

— Ляхи через Пречистое идут, — доложил он. — Пожгли его и берегом Гжати двинули на нас. Мы отошли, как велено. А они сейчас, верно, плетень рубят, чтобы поболе их, клятых, разом дальшей идти смогли.

— И сколько их там? — спросил я, понимая, что от его ответа зависит, быть может, судьба всего сражения.

— По значкам никак не меньше шести хоругвей, — ответил гонец и добавил, как будто хотел добить, — все гусарские.

Хуже чем гусары на фланге не может быть ничего. Но думать об этом некогда, надо реагировать на новую угрозу, и быстро.

— Мезецкий, готовь людей, — бросил я князю воеводе, — я к Огарёву на два слова.

Не давая ему или кому бы то ни было ещё остановить меня, дёрнул поводья, направив коня к осаждённой врагом засеке. Риск, снова риск, и снова оправданный. Просто так забрать конницу я не мог, это увидят и моральный дух пехоты падёт окончательно. Тогда ни о каком отступлении и речи быть не может. Как только стрельцов собьют с места, они побегут, строй рассыпется, и вряд ли хотя бы половина доберётся до укреплённого табора. А уж там они посеют панику, а значит на всей битве можно ставить большой и жирный крест. Чтобы не допустить этого, нужно рискнуть.

Остановить меня не пытались, зато следом поскакали мои дворяне. Все с саблями наголо, готовые встретить любую угрозу. И не зря! Прорвавшиеся к засеке панцирные ляхи обратили внимание на наш небольшой отряд. Будь я один, тут бы мне конец и пришёл, но рядом скакали мои дворяне во главе с верным Болшевым, что успел сломать саблю и орудовал теперь подобранным польским палашом. Врагами нашими были не гусары, те не умели так быстро реагировать на изменение обстановки — тяжёлая конница нужна для таранного удара, а не для таких вот рейдов и наскоков. На нас мчались, горяча уставших коней, панцирные казаки.

Мы схлестнулись в быстрой и жестокой схватке. Вооружённые и экипированные почти как поместные всадники казаки устали да и коней приморили, а лошади у них были куда хуже гусарских. Наши же скакуны отдохнули после схватки и за время стояния, пока Жолкевский ждал подхода своих пушек. Это сыграло нам на руку. Я успел схватиться лишь с одним врагом. Он сходу попытался достать меня клевцом на длинной рукоятке, целя в лоб. Но я оказался быстрее. Тяжёлый клинок сабли опустился на его плечо, прикрытое кольчугой, как оказалось не лучшего качества. Во все стороны полетели кольца, и подзатупившийся уже за день клинок разрубил ляху ключицу. Он закричал от боли, когда сталь сокрушила рёбра. К счастью клинок не застрял, когда я с силой вырывал его из тела умирающего врага. Тот покачнулся в седле и свалился на землю.

Когда я оглянулся, оказалось, дело кончено. Один из моих дворян поддерживал товарища, готового вывалиться из седла. Остальные были в порядке.

— Забирай товарища в табор и мигом обратно, — велел я тому, что помогал раненному, однако сам раненный сделал отрицательный жест.

— Глубоко пропороли меня, — сказал он слабеющим голосом, — до самых потрохов клинок добрался. На засеке уложите меня со стрельцами, чтобы не оставаться тут в поле.

Я молча кивнул и наш отряд поспешил дальше.

На засеке Огарёв привычно уже ругался с Паулиновым. Оба были упрямы как стадо баранов и уступать друг другу не собирались.

— А я те грю, — сбивался с обычно грамотной речи на какой-то несусветный говор Огарёв, — бери свои клятые пушки и дуй в табор. Чтоб духу своего тут не было!

— А вот этого не хочешь ли? — сунул ему под нос кукиш Паулинов. — Без моих пушек засеку живо возьмут. Сколько раз только ими и спасались, а?

— Так ведь скоро и с ними не сдюжим, Слава, — сменил тон Огарёв. — Лезут и лезут кляты ляхи да казаки, чтоб им пусто было. Три, много четыре приступа отобьём, и всё.

— Да без моих пушек и одного не отобьёте, — решительно заявил Паулинов.

— Надо отбить, — произнёс я, обращая на себя внимание спорщиков. — Не ждали воеводу, — усмехнулся я, глядя как вытянулись их лица, — да вы тут ляхов не увидите, пока те вас в сабли не возьмут. Спорщики.

— Прости, князь-воевода, — попытался стянуть с головы шапку Огарёв, но тут же сморщился от боли. Под шапкой обнаружились полотняные бинты, которыми были перевязан лоб. Кровь на них засохла и видимо шапка, которую он напялил сверху, прилипла к бинтам и теперь не хотела сниматься.

— Оставь уже, — отмахнулся я, — не до вежества. Говоришь, три, много четыре приступа отобьёшь, и всё?

— Не сдюжим больше, — кивнул Огарёв. — Да и немцы так долго, мыслю, не простоят. Нам с ними разом отходить надо, иначе разделят нас да расколотят. Ляхи ж на конях, с отступающими им драться сподручно.

— А если без пушек? — глянул я на него.

— Три точно, — подумав ответил Огарёв. — Ляхи с казаками тоже устают. Четвёртого не сдюжим, посыплемся.

— Паулинов, сколько надо пушек для обороны засеки? — продолжил я расспросы.

— Все, что есть, — само собой, заявил тот.

— А если под обрез оставить? — задал я неприятный вопрос.

Ему явно не хотелось отвечать, даже думать в эту сторону не хотел, но отвечать пришлось.

— Две, как сразу стояло, — сказал Паулинов. — И чтобы я при них был.

— Нет, — отрезал я. — Ты с главным нарядом из табора отход прикрывать будешь. Кто из твоих сможет углы рассчитать и картечью своих не посечь?

Паулинов смешался. Он был едва ли не единственным настоящим пушкарём в моём войске после отъезда Валуева. Остальные умели заряжать пушки и палить из них, а вот целиться уже нет. Эта наука доступна весьма немногим.

— Ты, голова, голову береги, — напоследок бросил он Огарёву, — не подставляй боле под ляшьи сабли.

И он ушёл к своим, уводить пушки.

— А ты чего приехал-то, князь-воевода? — спросил у меня стрелецкий голова. — Ведь не нас с Паулиновым, чёртом упрямым, замирять. Я бы его переупрямил до следующего наката.

Тут у меня были серьёзные сомнения, но озвучивать их не стал. Нет времени, да и незачем.

— Ляхи идут берегом Гжати, — сообщил я Огарёву. — Пока делают проходы через плетень да жгут Пречистое. Но скоро объявятся у нас на фланге. Я увожу конницу, сколько её осталось.

— Люди увидят, духом падут, — мрачно заметил он.

— А как ляхи ударят свежими хоругвями гусарскими, некому будет падать духом, — ответил я. — Тебе, голова, приказ, держаться сколько сможешь, и ещё чутка. Отобьёмся от гусар, сразу придём к тебе на подмогу, сколько нас не останется.

— Продержусь, — кивнул он, мрачнея. — Всё ж и враги утомляются, не только стрельцы мои. Да и поболе нас. Сдюжим, сколь сможем, да ещё чутка, как ты говоришь, князь-воевода.

— О большем просить не могу, — сказал я, и развернул коня, пора возвращаться. Вряд ли гусары любезно обождут с атакой до нашего появления.

* * *

Пустить сразу шесть свежих гусарских хоругвей во фланговый обход, да ещё и берегом реки, было риском. Но оправдайся он, и московиты будут раздавлены. Зборовский бил по-рыцарски в лоб, а его встречали рогатки и пушки. Жолкевский презирал столь примитивную тактику. Конечно, гусары — лучшая кавалерия в мире, но одного этого мало. Ими надо правильно командовать, иначе толку от их выдающихся боевых качеств будет не слишком много. Что и доказали атаки Зборовского на московские порядки.

Пройти скрытно такие силы не смогли, а потому и не пытались. Двигались быстро. Московскую деревеньку на пути пустили по ветру, чтобы жалкие холопьи халупы не мешались на пути. Оставили только церковь, даже среди гусар было немало православных и жечь их святыню хорунжие не рискнули. К чему раздражать своих же людей перед схваткой. Тем более своевольных гусар.

Осталось дождаться, когда пахолики проделают проходы в клятом плетне, который перегораживал поле боя, и можно бить во фланг московской пехоте. Конечно, её прикрывает их конница, но что такое вооружённые на казацкий манер[1] всадники и заграничные рейтары против гусар. Их просто сметут и не заметят. Тем более что кони у московитов и наёмников куда хуже гусарских аргамаков да и приморились после нескольких атак, а у Казановского с Дуниковским все кони свежие. Нет, ни гетман, ни хорунжие, отправленные им в обход, не сомневались в победе. От неё их отделяло лишь время.

Но прежде чем пахолики сумели проделать новые проходы в плетне, к хорунжим подлетел вестовой с докладом.

— Паны офицеры, — скороговоркой протараторил он, — московиты коней на нас поворотили. Идут широкой лавой.

— От же псякрев, — ударил кулаком по луке седла Казановский. — Пёсьи дети знают, как воевать!

— Сколько в плетне широких проходов? — вместо эмоций спросил у вестового Дуниковский.

— Три будет, — ответил тот. — Ещё в паре мест только начали валить плетни, но они крепко сидят в земле, что твои рогатки.

— Плевать на них, — отмахнулся Дуниковский и обернулся к товарищу. — Пан-брат, я так мыслю, разделим хоругви. Широкими проходам пойдут товарищи, а узкими — пахолики. Мы ударим первыми в копья, а пахолки, как им и должно, поддержат нас, как соберутся в достаточном количестве.

— Риск благородное дело, пан-брат, — согласился с ним Казановский. — Ударим тремя колоннами и сомнём московскую конницу. А после и их стрельцов черёд придёт.

Они отдали приказы, и вскоре разделившиеся на две неравных части хоругви, шагом двинулись к плетню.

[1] Русская поместная конница вооружалась примерно также, как польско-литовские панцирные хоругви

* * *

Лезть на рожон мы не спешили. В лобовой схватке нам с гусарами не справиться, нужно что-то придумать, и быстро. Но что? Идей пока не было. Надо как-то заставить их развернуться, подставить фланг, но вряд ли Жолкевский отправил в рейд совсем уж полного кретина. Для этого и самому надо быть дураком, уж кем-кем, а дураком гетман точно не был.

— Надо успеть перехватить гусар у плетня, — посоветовал мне Мезецкий. — Там в проходах мы сможем на них разом навалиться, главное, не дать супостатам ляшским прорваться через нас.

А вот это сложнее всего. И нет, мне не нравился этот план. Ляхи могли просто отступить и ударить в другом месте. Кони у них лучше наших намного, и они запросто могут позволить себе пять-шесть атак, и их рослые аргамаки даже не особо приморятся, когда наши кони начнут спотыкаться от усталости. Нет, нужно заманить гусар внутрь, и только после этого бить наверняка.

— Колборн, — обратился я к командиру рейтар, — ты и твои рейтары могут устроить тут караколь?[1]

— Дюжину шеренг не наберём, — ответил тот, — так что настоящего караколя не выйдет.

— Делайте, как получится, — ответил я. — Только уведите гусар в сторону, а там мы ударим им во фланг.

— Игра рискованная, но кто не рискует… — Он не закончил и развернул коня, отправившись к своим рейтарам.

Поместную конницу я отвёл в сторону и назад, ближе к табору с его пушками, куда даже гусары не сунутся без разведки. Теперь всё зависело от ловкости наёмных рейтар в обращении с огнестрельным оружием. И они не подвели.

Караколь выглядит весьма эффектно. Наверное, будь у Колборна те самые двенадцать рядов, это произвело бы куда более сильное впечатление, но и атака шести рядов рейтар не оставляла равнодушным. Они перехватили гусар когда те ехали шагом через проходы в плетне, сбившись даже плотнее обычного своего построения. Закованные в сталь не хуже самих гусар, рейтары несли по паре пистолетов в поднятых руках, правя лошадьми одними коленями. Первая шеренга подлетела почти под самые гусарские пики, которые те опустили для атаки, но воспользоваться не успели. Разрядив в почти слитном залпе пистолеты, рейтары помчались прочь, открывая дорогу следующей шеренге. И так снова и снова, шесть раз обрушив на гусар град пуль с убойной дистанции.

Такого оскорбления гусарский командир снести не мог. Потери на самом деле ляхи понесли довольно лёгкие. Пистолет — не пищаль, даже в упор может не пробить гусарский доспех, да и попасть с коня не так-то просто. Но когда шесть шеренг осыпают лучших всадников в мире пулями, проскочив у них практически под носом, и умчавшись раньше, чем те успели хоть что-то предпринять, это просто плевок в лицо. И утереться гусарский командир не мог — не поймут.

Может быть, кое-кто из гусар рванул следом за рейтарами и вовсе без приказа, решив нагнать и пикой да саблей наказать наглецов. И у командира не осталось выбора, кроме как двинуть следом остальных, чтобы не разделять хоругви и не терять людей без толку. Даже если они совершили глупость. Так ли это было, бог весть, но сыграло нам на руку. Гусары отвернули в сторону, помчавшись за стремительно отступающими (да что там, попросту удирающими от них) рейтарами, и подставили нам фланг.

— Снова наш черёд настаёт, — обернулся я к своим всадникам, выхватывая саблю. — Вперёд! — Тут снова вспомнилось из какой-то книги, и я заорал не своим голосом. — Руби их в песи! Вали в хуззары!

И этот клич подхватили мои всадники, бешенной лавой обрушившись на не успевших развернуться против новой опасности ляхов.

Нет ничего страшнее встречной кавалерийской атаки. Когда грудь на грудь и клинок на клинок. Хуже неё только атака во фланг, когда не можешь применить свои главные преимущества — могучих коней и длинные пики. Гусары не могли. Пики пришлось побросать сражу же, как только мы налетели на них с диким, некогда прежде не слышанным кличем. Однако надо отдать ляхам должное — они не растерялись, взялись за сабли и концежи, и достойно встретили нас.

Что это была за рубка! Жуткая, чудовищная в своей жестокости и скоротечности. Стремительные удары. Искры летят во все стороны, когда сталкиваются клинки. Ломается сталь доспехов, сталь клинков тупится и крошится о вражескую броню. Лошади толкаются и лягаются. Мы заставляем их крутиться, отбиваясь и нападая, и они слушаются всадников, наверное, втайне проклиная нас на своём лошадином наречии. И иногда эти проклятья как будто действуют. То гусар, то поместный всадник вдруг вылетает из седла будто бы сам собой, не рассчитав удар или, наоборот, получив его, или неудачно парировав. Он падает на землю, сжимаясь в позе зародыша, и не важно кто он бедный дворянин в латанном-перелатанном тегиляе или гусар-товарищ в прочной кирасе и стальном шлеме. От сотен лошадиных копыт, топчущихся вокруг, бьющих без злобы, но всё равно сильно, ничто не спасёт. Остаётся только лежать вот так, сжавшись, стараясь стать как можно меньше, и молиться, чтобы схватка наверху закончилась поскорее. О том, чтобы подняться на ноги, никто и не думал, слишком опасно. Наша конная схватка происходила на таком тесном участке поля боя, что кони и всадники толкали друг друга, не в силах разъехаться. А когда под одним из моих дворян убили коня, тот ещё какое-то время на падал, зажатый с двух сторон.

Снова передо мной мелькали перекошенные лица, снова кто-то пытался достать меня саблей, концежом или клевцом. Я парировал и бил в ответ. Быстро и сильно. На второй удар времени обычно не был. Надо успеть срубить врага, прежде чем навалится следующий. Мне ещё хорошо, мой конь не уступает в росте гусарским аргамакам, а вот остальные поместные всадники такими похвастаться не могут. Пользуясь этим, ляхи рубят дворян сверху, заставляют своих могучих коней наскакивать, толкаться грудью, пугая дворянских лошадёнок, большинство из которых и в подмётки не годится гусарским аргамакам. Но мои дворяне каким-то чудом держались, дрались отчаянно, не щадя живота своего. Ломали сабли по прочные доспехи и шлемы гусар. Падали под ударами их клинков, стараясь хоть кого-то унести за собой в могилу, стащить с седла под не знающие пощады лошадиные копыта. Поместные всадники умирали, обливаясь кровью, но дрались. Отчаянно, жестоко, без пощады, как в последний раз. И для многих, очень многих тот бой и вправду стал последним.

[1]Тактика, называемая «караколь» в современном понимании данного термина, возникла в середине XVI века как попытка включить использование огнестрельного оружия в тактику кавалерии. Всадники, вооруженные двумя пистолетами с колесцовыми замками, почти галопом приближались к цели в строю, состоящем из двенадцати шеренг. Как только очередная шеренга приближалась на расстояние выстрела, всадники этой шеренги останавливались, слегка поворачивали своих коней сначала в одну сторону, стреляли из одного пистолета, потом в другую, стреляли из другого пистолета, затем разворачивались, проезжали сквозь остальные шеренги и становились в тылу строя. Время, которое остальные 11 рядов затрачивали на повторение манёвра, позволяло стрелявшим первыми перезарядить свои пистолеты, что обеспечивало непрерывное ведение огня постоянно сменяющими друг друга шеренгами. Тактика эта распространялась с растущей популярностью немецких рейтар в западных армиях в середине XVI века

* * *

Хорунжий коронный Мартин Казановский был в ярости. Эти быдло, жалкие московитские всадники, которые и в подмётки не годятся не то что гусарам, а даже панцирным казакам, сдерживали натиск его хоругвей. Самуил Дуниковский был ранен, едва в плен не угодил — это же какое позорище! Товарищи едва успели утащить его в тыл, иначе точно сраму бы не обрались. Теперь командование расстроенными рейтарским караколем и предательской атакой московитов хоругвями целиком легло на плечи Казановского.

Сам он больше не рвался в первый ряды, предпочитая командовать сражением. Но это в пехоте легко отстояться в тылу, наблюдая за битвой через подзорную трубу. В конной же свалке, да ещё такой беспорядочной, как сейчас, об этом можно лишь мечтать. То и дело Казановскому самому приходилось вступить в бой, рубя московитов верным палашом, который он предпочитал сабле и концежу. Но закончив, оставался на месте, оценивая весь бой и пытаясь навести в этом немыслимом хаосе хоть какое-то жалкое подобие порядка. Получалось не очень.

— Пан хорунжий, — выпалил вестовой, отправленный к пахоликам, на которых Казановский рассчитывал. Лошадь под ним плясала, вестовой пытался унять её, но разгорячённое животное попросту не желало стоять на месте, — пан хорунжий Вейер докладывает, что рейтары атаковали пахолков и сейчас идёт рубка не на жизнь, а на смерть. Он никак не может прийти вам на помощь, потому как лучшие гусары-товарищи ушли с вами и с паном хорунжим Дуниковским. И теперь пану Вейеру приходится за свою жизнь драться.

В ярости Казановский врезал кулаком по бедру. Московиты и немцы обвели их вокруг пальца, заставили плясать под их дудку. Гетман никогда не простит такой глупости.

Что ж, раз от пахолков помощи ждать не приходится, надо навалиться на московских дворян со всей силой, что осталась ещё. И смять наконец сопротивление этих жалких, плохо вооружённых поместных всадников.

— Паны-братья! — воскликнул Казановский. — Или мы все тут не гусары! Или все мы тут не товарищи! Бей московитов! Убивай гусария!

И он пришпорил коня, ведя своих гусар не прорыв.

— Бей-убивай, гусария! — поддержали его товарищи.

— Руби их в песи! — донеслось в ответ со стороны московитов. — Вали в хуззары!

И под эти крики две конных лавы столкнулись снова. Без порядка, в полном хаосе, где правит лишь сила.

* * *

В каждом сражении есть такая точка, пройдя которую командир, будь то сотенный голова или большой воевода, понимает, что пора отступать или наоборот надо навалиться всей силой на врага, и он дрогнет, побежит. Именно в этом и заключается талант настоящего военачальника — если не безошибочно, то хотя бы максимально точно угадывать этот момент, и ни в коем случае не путать одно с другим.

Делагарди был хорошим командиром, и он никогда прежде не упускал того самого решительного момента. Конечно, ему никогда не нравилось отступать, однако он понимал, ещё немного — и даже прочные ряды наёмной пехоты не выдержат. Ни дисциплина, ни стойкость не спасут от натиска гусар. Тем более что с фланга заходят панцирные хоругви, и есть нешуточный риск оказаться отрезанным от лагеря. Вот этого допустить Делагарди не мог.

— Барабаны! — крикнул он. — Бить отход! Спиной вперёд! Шеренгами! К лагерю! Марш!

И наёмная пехота фон Тунбурга начала отступление. Медленно и размеренно, как это и положено. Первая шеренга уходила за самый последний ряд, прикрываемая пиками товарищей, стоявших у них за спинами. За ней это проделывала вторая шеренга, затем третья, и так, пока ушедшие первыми снова не окажутся впереди, чтобы снова уйти назад. Продвижение прикрывали носившиеся как угорелые английские, шведские и голландские мушкетёры, палившие из своих мушкетов с забитыми пороховой гарью стволами. Перезаряжать их с каждый разом становилось всё большей мукой. Шомпола то и дело норовили сломаться, и тогда от мушкета уже никакого толку, а менять их во время боя получается плохо. И всё равно солдаты стреляли раз за разом, со всё большим риском, всё медленнее и осторожнее перезаряжая оружие. Потому что без их прикрытия пикинеры станут слишком удобной мишенью для налетающих с фронта и правого фланга всадников.

— Пушки на фланг, — командовал Делагарди. — Бить по панцирным хоругвям.

Лёгкие орудия оттащили первыми. Генерал отправил с ними полуроту мушкетёров для прикрытия. Пушки расположили в деревне с почти непроизносимым русским названием Пырнево. Деревня, не деревня, а так местечко в два десятка низких избёнок, чьи обитатели разбежались, уведя скотину, как только увидели подходящее войско. Крестьянская доля такая — успей сбежать, иначе помрёшь, не сегодня, так зимой, если от солдата (не важно чьего, своего ли вражьего) скотину не убережёшь. Сидят, наверное, сейчас в лесу вместе с такими же землеробами из сожжённого поляками Пречистого, что на берегу Гжати. Рядом с ним сейчас поместная конница князя Скопина вместе с почти всеми наёмными кавалеристами насмерть рубится с зашедшими во фланг гусарами. Помощи от русских не будет. Их пехота тоже начала отход, но если к ним вскоре не присоединится тот же Скопин, о ней можно забыть. Без рогаток русские стрельцы не выдержат атак гусарии в открытом поле. Им просто нечего противопоставить безумному натиску крылатых гусар. А уж если те снова в пики ударят… Тут русским точно не поздоровится.

Однако обо всём этом Делагарди думал отвлечённо, мельком. Сейчас надо спасаться самим. А для этого, согласно плану, который они вчера разработали с Михаилом, князем Скопиным, нужно отступить в укреплённый лагерь, и оттуда поддержать стрельцов мушкетным огнём. Лишь бы тех не рассеяли раньше.

Оттащенные в Пырнево пушки, наконец, заговорили. Их выстрелы стали крайне неприятным сюрпризом для наскакивавших на фланг наёмной пехоте панцирных казаков. Они оказались не такими стойкими как гусары, что и не удивительно, и отступили. Мушкетёры успели дать им в спину залп, прежде чем гусары снова обрушились на наёмную пехоту, заставив мушкетёров укрыться за длинными пиками товарищей. Пушки, до которых гусары пока не могли добраться, и тут помогли отступающим. Всё же ядра, даже самых маленьких орудий, легко могут сшибить с седла гусара, переломав ему все кости. А терять настолько дорогую кавалерию поляки себе позволить не могли. Так что гусары стали действовать осторожнее, давая пехоте возможность отступать быстрее.

Долго это не продлилось. Квадраты отступающих пехотных рот подошли к самой околице Пырнева, и пушки пришлось тащить дальше, уже в лагерь. Делагарди же, расположившийся в деревеньке вместе со своим штабом, пока не спешил следовать за ними. Как бы ни велика была опасность, он должен находиться вместе с войсками. Нет ничего хуже для боевого духа солдат, чем вид бегущего генерала.

— Господа офицеры штаба, — обратился он к стоявшим рядом, — за шпаги. Встанем плечом к плечу с нашими товарищами.

В первые ряды, конечно, обнаживший шпагу Делагарди не полез. Потому что ещё хуже для боевого духа солдат вид убитого или пленённого генерала. Оказавшись в знамённой группе, окружённые драбантами, офицеры штаба, да и сам Делагарди были бесполезны. Они просто шагали вместе с остальными, готовые в любой момент вступить в бой. Но командовали теперь совсем другие люди. Тунбург и Таубе сорвали голоса. Тот и другой постоянно находились среди солдат, их шпаги были в крови. Тунбург ранен, левую руку его кое-как перемотали прокипячёнными бинтами, однако уходить в тыл упрямый немецкий полковник не собирался. Таубе справлялся не хуже него, и всё равно уступить ему командование Тунбург отказывался наотрез. Мушкетёрами руководил невысокого роста англичанин по имени Грэм Колвин. Он носился как угорелый, орал команды на немецком с каким-то чудовищным акцентом, однако солдаты его отлично понимали и слушались беспрекословно.

Когда отступающие миновали Пырнево, на них снова обрушились гусары. Всей безумной мощью этой по-настоящему тяжёлой кавалерии. Ударили в пики, заставив пехоту остановиться, а после в дело пошли концежи, которыми так удобно колоть с седла. Без пушек отбиться от гусар оказалось куда тяжелее. Отступление даже не замедлилось, оно просто остановилось. Пикинеры и думать не могли о перестроении — первый ряд их стоял, пригнувшись, выставив упёртую в землю пику под острым углом, не подпуская кавалерию. С флангов то и дело стреляли мушкетёры, тут же скрываясь за строем пикинеров, как только враг оказывался слишком близко.

— Горн, — обратился Делагарди к человеку, которого считал своей правой рукой, — пора.

— У нас больше нет резервов, — с обыкновенной своей рассудительностью заметил тот.

— Когда наступает чёрный день, — невесело пошутил Делагарди, — не стоит плакать о запасах. Вперёд, Эверетт, время рубить сверху!

— Слушаюсь, — кивнул тот, и покинул знамённую группу.

Лёгкие финские всадники. Всего две сотни, но свежие, ещё не участвовавшие в боях. Последний козырь, припрятанный в рукаве. За боевой клич «Hakkaa päälle!», дословно переводящийся как «Руби сверху» или попросту «Бей их», их так и прозвали хакапелитами. Доспех у них куда легче рейтарского, что определяет их тактику. Стремительный удар и быстрый отход. И вот сейчас, на правом фланге русского войска, зазвучал их боевой клич.

Две сотни всадников ударили по гусарам. С десяти шагов разрядили первый пистолет. Второй — с пяти. И сразу же пошла рукопашная! Смять и рассеять гусар, конечно, не удалось, но своей цели хаккапелиты достигли, заставив поляков отступиться от пехоты, взявшись за нового врага. Однако боя лёгкие всадники не приняли, поспешив убраться под защиту лагеря с его пушками.

— Марш, марш! — подбадривал своих людей Делагарди. — Тунбург, скорее! До лагеря считанные стенкасты![1]

— В таком деле как отступление торопиться нельзя, — упрямо отвечал полковник. Был он бледен, бинты на левой руке пятнала кровь, однако Тунбург не обращал на это ни малейшего внимания. — Второй раз уловка с лёгкими всадниками не сработает.

Он указал шпагой на панцирных казаков, которые обходили их с другого фланга, отрезая от хаккапелитов.

— Они вскоре будут вынуждены рубиться с этим врагом, иначе есть риск нашего полного окружения, — добавил он с неизменной своей педантичностью.

— Тем более следует поторопиться, — попытался было переубедить его Делагарди, однако словно на стену натолкнулся.

— Вы можете отдать мне прямой приказ, господин генерал, — заявил с чувством оскорблённого достоинства Тунбург, — но без него я не стану рисковать всей армией.

Он как будто лучше самого Делагарди знает, как командовать. Однако молодой генерал не мог не признать правоты этого упрямого немецкого полковника.

И так, медленно, размеренно, спиной вперёд, то и дело останавливаясь, чтобы отразить очередной натиск гусарской конницы, наёмная пехота отступала к лагерю.

[1] Стенкаст — «бросок камня», около 50 м

* * *

Стрельцам Огарёва пришлось очень туго. Запорожцы с панцирными казаками сумели-таки прорваться на засеку, порубили прислугу орудий, сцепились там со стрельцами. Выбить их обратно уже не получалось. И тогда голова понял, пора уходить. Даже без конного прикрытия, с огромным риском быть рассеянными по пути к укреплённому табору. Выбора им враг уже не оставил. Огарёв слишком хорошо знал своих людей, и видел, ещё немного и в том или ином месте они дрогнут, кто-то бросит бердыш и обратиться в бегство. За ним другой, третий… И тогда посыплется весь строй. Собрать воедино побежавшее войско можно только в таборе. Вот только многие ли до него добегут, когда на них обрушатся гусары. Огарёв знал ответ, и тот был вельми печален.

— Бросай рогатки! — крикнул он после очередного гусарского натиска, каким-то чудом отбитого его стрельцами. — Отходим к табору! Барабаны, играй отход!

Гулко ударили барабаны, сигналя стрельцам отступать. Вымотанные невесть какой по счёту атакой ляхов, те были рады покинуть позиции. Не было у них больше сил стоять в поле против такой кавалерии. А теперь, когда пала засека, и оттуда их уже не поддерживают пушки, держаться за прежние позиции толку нет.

Стрельцы начали отступать почти одновременно с наёмниками. Но двигались заметно быстрее. Без всех этих перестроений. Пушек уже не осталось, с засеки не смогли вытащить ни одной, все прислуга успела загвоздить прежде чем её перерубили черкасы да панцирные казаки. Строй сотен и полусотен был не так ровным, как у немцев, стрельцы не умели красиво маршировать. Им не хватало пик, чтобы оборониться от грядущего натиска вражеской кавалерии. Сейчас они полагались только на пищали да на бердыши. Вот только если дойдёт до съёмного боя[1], понимал Огарёв, всему стрелецкому войску придёт конец. Без рогаток, вне укреплений табора, стрельцы не сдюжат. Гусары легко рассеют их перерубят бегущих. Тут надежда была на конницу князя-воеводы, но от того пока ни слуху ни духу. Непонятно вообще жив ли он, а то может скоро гусары на фланге покажутся.

Но об этом Огарёв предпочитал не думать вовсе. Он должен вывести стрельцов из-под удара, чтобы весь приказ[2] вернулся в табор, откуда воевать ляха куда сподручнее.

— Пищали забить! — скомандовал он на ходу, и приказ его подхватили сотенные головы с десятниками.

Стрельцы были достаточно умелы в обращении с огнестрельным оружием, чтобы потратить на перезарядку считанные мгновения. Сердце и десяти раз не стукнет, когда все его люди будут готовы дать залп по первому же приказу. Забив пищали, стрельцы двинулись дальше к табору.

Тем временем спешенные черкасы растаскивали рогатки, оставленные ими, чтобы гусары могли нормально атаковать. Огарёв велел часть их попортить, чтобы сложнее унести было, так что теперь запорожцы ругались на чём свет стоит, подгоняемые окриками гусарских офицеров.

Гетман глядел на торопящихся запорожцев без приязни. Московитские стрельцы уходили в лагерь, а эти вчерашние хлопы никак не могут сладить с рогатками. А ведь московитское ополчение, которые они таскают с собой как раз для таких работ, весьма ловко с ними обращается и таскает сноровисто.

— Шевелитесь! — покрикивал на черкасов Люткевич, товарищ угодившего в план Зборовского. — Шевелитесь, хлопы, не то вот чего у меня отведаете! — горячился он, демонстрируя запорожцам свёрнутую кольцом плеть.

Конечно, рогатки растаскивала казацкая голота,[3] однако более состоятельные черкасы поглядывали на Люткевича без приязни. Если горячий товарищ перегнёт палку, может и пулю в спину от черкасов схлопотать.

Пользуясь затянувшейся заминкой, гетман принял у пахолика подзорную трубу, и принялся вглядываться в отступающих стрельцов. Увидев их приготовления, Жолкевский опустил трубу и велел звать к нему ротмистра, командовавшего панцирными хоругвями на этом фланге.

— Хвалибог, — обратился он к нему, — бери своих панцирников и не дай московитам уйти в лагерь.

Станислав Хвалибог дураком и слепцом не был, он и сам видел, как стрельцы забивают пищали. Он отлично знал, что такое слитный залп нескольких стрелецких сотен, тем более Московского приказа. Это гусарам в их панцирях московитские пищали считай нипочём, а у его всадников таких броней нет, даром что называются панцирными. После первого же залпа он трети хоругви недосчитается. Однако ослушаться, да что там, даже проявить строптивость и высказать всё в лицо гетману, значит, при всех выставить себя трусом. А этого Хвалибог себе позволить не мог. У бедного шляхтича из небогатой семьи вся надежда сделать карьеру, попавшись на глаза королю или вельможному пану, вроде Жолкевского. И потому надо послужить ему своей саблей и отчаянным безрассудством.

— Прошу честь, — отсалютовал он гетману и вернулся к своим всадникам.

Услышав про атаку на отступающих московитов, его товарищ, ротмистр второй хоругви Сподзяковский, высказался прямо.

— Под московские пули нас гетман подставляет, — сказал он, — чтобы своих гусар сберечь, да и свою голову тоже.

— Вот сам ему это говори, — рявкнул Хвалибог, — знаешь, поди, что он ответит.

— Что мы на то и надобны, чтобы гусар прикрывать, — согласился Сподзяковский.

Спорить дальше не стал, вместо этого велев трубачам играть атаку.

Панцирные казаки прошли через уже растащенные местами рогатки, мимо взятой ими и запорожцами засеки, и пустили коней через поле к отступающим шеренгам московских стрельцов. Горячили коней, разворачиваясь лавой, чтобы как можно скорее ударить в сабли. Сейчас от скорости зависела жизнь и коней не жалели.

[1] Рукопашный бой

[2] Стрелецкие полки со времён Ивана Грозного назывались приказами

[3] Голота — самые бедные среди казаков, часто использовались примерно также как русская посошная рать

* * *

Огарёв видел, кого послали преследовать его стрельцов, и понял, что теперь у них есть шанс добраться до табора. Враг совершил ошибку, и только от головы зависит, станет ли она роковой.

— Первые две шеренги! — проорал он команду. — Стой! Остальные сто шагов ступай, и стой!

Её подхватили сотенные головы с десятниками. Стрельцы разделились, что казалось ошибкой, но Огарёв понимал, только это сейчас и может спасти их. Брось враг в атаку гусарскую конницу, и стрельцам оставалось бы только пятки салом смазать, чтоб быстрее бежать. Воевать против гусарии в открытом поле, без рогаток они, всё равно, долго не смогут. А вот с панцирными казаками вполне можно управиться. Тем более что пищали у всех уже забиты.

— Вторая шеренга! — надсаживая глотку, крикнул Огарёв. — К первой примкнуть! Все вместе, прикладывайся! Фитиль крепи! Полку крой!

Панцирные казаки всё ближе. Они погоняют коней, понимая, что залп даже со средней дистанции, будет стоить жизней слишком многим. Но Огарёв командир опытный, и видит — не успеют добраться даже по этой шеренги. Напрасно сверкают польские сабли, в этот раз им русской крови не напиться.

— Пали!

И словно Господь Бог помог стрельцам. В обеих шеренгах ни одной осечки, все пищали выпалили одним грандиозным залпом, от которого у стрельцов заложило уши, словно из пушек пальнули. Сомкнутый строй окутало вонючее облако кислого порохового дыма, как будто они разом на болоте оказались. А по лаве панцирных казаков хлестнула свинцовая метла, вышибавшая всадников из сёдел. Иные кони, поражённые пулями, спотыкались, падали, казаки летели на землю, прикрывая головы, стараясь выдернуть ноги из стремян. Так есть хотя бы призрачный шанс выжить. Если обезумевший конь будет биться в долгой агонии, а ты не сможешь даже отползти, придавленный его тушей, то можешь смело читать по себе отходную, вряд ли кто опознает тебя в смятом могучим конским телом куске мяса, в котором и пары целых костей не найти.

— Все вместе! — Не успевает рассеяться пороховой дым, а Огарёв уже отдаёт новые команды. — Кругом поворотись! В табор, бегом! Ступай!

И стрельцы, показав спину врагу, бегут прямо на товарищей, стоящих в сотне шагов. Удивительная вещь расстояние, когда бежишь его ногами, кажется, жалкая сотня растягивается и растягивается. Когда же ровно столько же отделяется тебя от врага, он минует её, кажется, быстрее чем сердце один раз стукнуть успевает. Стрельцы второй линии по команде сотенных голов расступились, пропуская бегущих в полном порядке, и снова сомкнули строй, как только последние из отступающих миновали его. Такой манёвр могли провести только стрельцы Московского приказа с их выучкой и стойкостью. Никаких другие пешие ратники Русского государства не сумели бы, просто дисциплины не хватит.

— Вторая шеренга! — сызнова начал Огарёв, единственный из всех, кто остановился.

И снова по команде «Пали!», подхваченной сотенными головами и десятниками, сомкнутый строй стрельцов окутался вонючим пороховым дымом. И ещё одна свинцовая метла прошлась по панцирным казакам.

Будь на их месте гусары, даже два залпа не остановились бы их атаку. Разогнавшись последние рыцари Европы, ударили бы по отступающим, обрушив на них всю мощь своего гнева. Но панцирные хоругви дрогнули, кто-то заколебался, натянул поводья, несмотря на то, что уже все стрельцы, показав спину, со всех ног мчались к лагерю. А ну как ещё какой сюрпризец подкинут кляты московиты. Хорунжим с поручиками пришлось наводить порядок. Московиты же бежали, словно им сам чёрт на пятки наступал, да так оно и было на самом деле. Разъярённые поляки куда страшнее любого чёрта!

Но прежде чем панцирные хоругви, в которых был восстановлен порядок, снова ринулись в атаку, к ротмистрам прискакал гонец от Жолкевского.

— Уводите людей в сторону! — выкрикнул он гетманский приказ. — Гусария в атаку идёт!

Сподзяковский плюнул под копыта коня, процедил сквозь зубы что-то об украденной победе. Однако им с Хвалибогом оставалось только подчиниться. Не сумели добраться до врага, пустить ему кровь, теперь уступай дорогу гусарии. Так уж заведено в Речи Посполитой.

Казалось, земля дрогнула, когда несколько сотен копыт могучих аргамаков разом ударили в неё. Гусария пошла в атаку на отступающих стрельцов. Московиты бежали к лагерю, не помышляя о том, чтобы развернуться и дать хотя бы один залп по врагу. Без своих рогаток и укреплений они слабы, это понимают и их командиры, и потому московиты бегут. Но бежать им осталось недолго, скоро их настигнет гнев божий, имя которому гусария.

— За Господа и святого Михаила! — выкрикнул гетман Жолкевский, опуская копьё. — Сабли на темляк! В копья!

И по его приказу сотни гусарских коней, направляемые твёрдой рукой умелых всадников, перешли на рысь. До бегущих московитов остались считанные шаги.

— В галоп! — скомандовал гетман, и скачущий рядом трубач поднёс трубу к губам, чтобы выдуть звонкую ноту атаки, что станет последним, что услышат московские стрельцы. Но она захлёбывается, тонет в громе пушечного залпа.

Слава Паулинов не зря считался лучшим канониром войске. Он выставил пушки так, чтобы они ударили мимо бегущих стрельцов и отступающих ровным строем наёмников прямо во фланг вражеской кавалерии. Даже немецкий офицер, руководивший огнём четырёх лёгких пушек, притащенных в лагерь, скрепя сердце, отдал их под командование Паулинова, признавая его опыт. И теперь тот показал себя с наилучшей стороны.

Ядра вышибали гусар и панцирных казаков из сёдел, валили коней, ломали несчастным животным ноги. Залп следовал за залпом, обслуга, обливаясь потом, не щадя себя заражала орудия, чтобы те тут же выстрелили, и их пришлось заряжать снова. Но каждый выстрел стоил жизни одному гусару или панцирному казаку, а часто нескольким, когда ядра калечили коней. Тут плотный строй сыграл против ляхов, промазать по нему было просто невозможно.

Гусары без приказа, без труб перешли в галоп, опуская пики для атаки. Они рвались через артиллерийский огонь, не обращая внимания на потери. Они мчались к своей цели, чтобы поразить её, вонзить копья в спины бегущих стрельцов. Покончить с клятыми московитами, чьё упорное сопротивление стоило им так дорого. Не дать им добраться до укреплённого лагеря, ведь выбить их оттуда будет очень тяжело. И обойдётся гетману очень дорого. А значит, надо пришпорить коня, и ударить в пики, смять, растоптать по полю жалкую московитскую пехоту.

И тут сквозь гром орудийных залпов до ушей гетмана и его гусар донёсся непривычный боевой клич.

* * *

Ляхи хороши в атаке, как подсказывала мне память князя Скопина, но долгого съёмного боя могут и не выдержать. Лихие люди они предпочитают наскок, атаку, когда же он не удаётся, отступают, чтобы ударить снова да посильнее. Когда же их самих прижимают и начинается долгое топтание на месте, даже знаменитые крылатые гусары показывают себя не лучшим образом. Нет, конечно же, бой не был лёгким для поместных всадников и наёмников Колборна. Многие из дворян сотенной службы и рейтар были ранены, слишком многие падали из сёдел в кровавую грязь под конскими копытами, чтобы уже никогда не подняться. И всё равно мы смогли сдержать гусар, лишённых возможности атаковать, применить излюбленный приём с безумным натиском. Лишённые поддержки пахоликов, которых порубили и рассеяли рейтары, гусары пятились, их кони плясали, зажатые в тесном пространстве, им не хватало места и они бесились, не хуже своих наездников.

Один такой взбешённый гусар с перекошенным в оскале лицом ринулся на меня. Его здоровенный аргамак наскочил на моего коня, заставив того присесть. Наверное, не устань мой скакун, он мог бы и попытаться сбежать. Даже теперь он присел на задние ноги, поддаваясь силе могучего противника. Воспользовавшись этим, лях, судя по золотой насечке на панцире и шлеме, весьма знатный шляхтич, обрушил на меня свой длинный и тяжёлый палаш. Я едва успел закрыться саблей. Но та уже сильно затупилась в многочисленных схватках, и её клинок не выдержал удара. С неприятным, стеклянным звуком он переломился на две части. Я дёрнулся в сторону, и вражеский палаш скользнул по плечу, распоров опашень и проскрежетав по юшману. Удар был так силён, что кольца полетели в разные стороны, а левую руку пронзила острая боль, от которой не получилось так просто отмахнуться. Пальцы на уздечке свело судорогой, и лишь поэтому они предательски не разомкнулись, выпуская её. А враг уже заносил оружие для нового удара, и мне оставалось лишь уклоняться, надеясь, что кто-то придёт на помощь, спасёт…

Или ударить первым! Конечно, я выбрал это, сам себе удивляясь, откуда эта предательская и глупая мысль о чудесной спасении. Нечего на кого-то надеяться, даже на Бога — не может же он меня спасать снова и снова.

И я рванул уздечку сведёнными он боли пальцами. Конь дёрнулся в сторону, уходя от нового наскока вражеского аргамака. Сам по себе манёвр не спас бы меня, но я и не собирался уклоняться. Я ударил. Обломком клинка прямо в грудь гусару. Он и не думал об обороне, хотел прикончить меня эффектным рубящим ударом. Развалить голову и разрубить грудь. Так чтобы все увидели, как падает сражённый воевода. И потому неожиданный выпад от того, кого он считал уже почти покойником, гусар пропустил. Обломанный клинок сабли проскрежетал по его панцирю, оставив длинную уродливую царапину, и глубоко вошёл в горло прямо под подбородочным ремнём шлема. От удивления гусар замер, а после подавился кровавым кашлем. Изо рта его хлынула кровь, и он повалился на конскую грудь. Кровь стекала заплетённой в косички гриве и шее его коня. Пальцы ляха выпустили рукоять палаша и тот повис на темляке. Я сорвал оружие с его руки, хотя и пришлось повозиться, саблю же сунул в ножны. Выкидывать царёв подарок не стоит, лучше заменить клинок, а пока драться ляшским палашом.

— Ротмистра убили! — услышал я крик, который подхватывали гусары. — Казановский убит!

Похоже, мне повезло лишить жизни одного из младших воевод Жолкевского. Быть может, даже командующего всем этими гусарами. И эта смерть заставила их отступить. Уставшие, лишившиеся командира, гусары подались назад. Их могучие аргамаки валили плетни, всадники направляли их прочь. Нельзя сказать, что ляхи удирали с поля боя, но они оставляли его, причём довольно беспорядочно. Офицеры пытались обуздать их, однако получалось плохо. Лишённые единой направляющей воли командира, гусары откатывались обратно к догорающему уже Пречистому.

Я не обольщался, понимая, что там их соберут в кулак. И тот снова обрушится на нас. Вот тогда-то уже мои дворяне да и наёмники уже не сдюжат. Но нам и нет надобности подставляться под этот удар. Надо спешить на помощь Огарёву и его стрельцам. И мне оставалось только молиться, чтобы мы не пришли слишком поздно.

* * *

Сперва гетман принял его за татарский боевой клич, однако на привычное «Алла! Алла!» он не походил даже близко. Да и откуда бы взяться тут татарам. Касимовские прочно держат сторону второго самозванца, хотя и помощи от них тот не получает ровным счётом никакой. А о переговорах московского царя с крымскими гетман не раз слыхал на военных советах под стенами Смоленска, однако как далеко в этом зашёл Василий Шуйский он не знал. И очень сильно сомневался, что у того достанет глупости пригласить на помощь настолько ненадёжного и алчного соседа, как крымские татары.

А после, когда во фланг его хоругвям, буквально наступавшим на пятки удирающим московским стрельцам, ударила поместная конница, которую вёл сам воевода князь Скопин, и наёмные рейтары, всё стало ясно. Неизвестный боевой клич удивлял, однако враг оказался вполне знакомый. Таких они не раз бивали. И даже то, что с другого фланга в плотный строй гусар врезались конные финны, вопящие «Hakkaa päälle!», мало обеспокоил гетмана. Его гусары справятся с любым врагом, потому что нет в мире кавалерии лучше них.

— Пики бросай! — отдал он приказ, который тут же подхватили хорунжие с поручиками.

Бросать пики, не преломив их, конечно, не хотелось, но клятые московиты с наёмниками не оставили выбора.

— Сабли в руку! — скомандовал гетман, и снова его слова подхватили офицеры хоругвей.

— Шапки надвинуть! — кричали они пахоликам, у которых через одного не было шлемов, а потерять в бою шапку великий позор для гусара.

И пошла потеха!

* * *

Собрать конницу для третьей атаки за день оказалось непросто. Лошади устали, у многих уже спотыкались, не могли идти нормально в общем строю. Раненые отъезжали к табору, чтобы укрыться за его пушками, и, уверен, среди них были те, кто мог бы ещё сражаться. Но я не винил их. У всех есть предел прочности, и раз понимаешь, что больше уже не можешь, не надо и пытаться. Лучше пускай в следующий раз послужат, чем погибнут или хуже того дрогнут в этом бою.

Потери среди дворян были особенно велики. От моего отряда, что выехал из московского поместья, ни осталось никого, кроме лихого татарина Зенбулатова. Остальные либо сложили головы, либо оказались в госпитальных палатках в таборе. Надеюсь, хоть кто-то из них выживет. Не хочется терять всех своих людей. Воевода Мезецкий получил по голове клевцом, шлем выдержал, князь потерял сознание и его в беспамятстве отвезли в лагерь. О воеводе передового полка князе Голицыне не было вестей вовсе, и я не знал жив ли он и не оказался ли в плену у ляхов.

Наёмники, куда лучше вооружённые и защищённые прочной бронёй, пострадали меньше, да и с поля у них отъезжали только действительно серьёзно раненные. Потому что знали, в этом случае им заплатят меньше, чем тем, кто сражался до конца. И это радовало меня, значит, наёмники верят в победу, раз рассчитывают на выплату жалования.

Отбив атаку с фланга и собрав кавалеристов, я повёл их на прежнюю позицию, даже не дав отдыха коням. Время слишком дорого, чтобы беречь животных.

Атака гусар, мчащихся рысью, готовых уже перейти в галоп, чтобы обрушиться на бегущих стрельцов, производила неизгладимое впечатление. Они уже опустили пики для удара, которого наша пехота не выдержит, из организованного и хоть как-то контролируемого бегства, оно превратится в неуправляемый драп. Гусарам нипочём были залпы пушек с укреплённого табора. Ядра выбивали их из сёдел, ломали ноги коням, но гусары словно в пешем строю закрывали образовавшиеся бреши и скакали дальше.

Наверное, кое-кто в моём конном войске подумывал уже о том, чтобы покинуть бой. С такой силой не сладить, а уж самим атаковать её — настоящее безумие. Поэтому я заорал благим матом: «Руби их в песи!», и тут же поместные всадники вокруг меня подхватили новый боевой клич: «Вали в хуззары!».

И пошла потеха!

Орудовать длинным палашом было непривычно. Сабля короче и легче. Однако в конном бою прямой и тяжёлый палаш оказался даже удобнее. Я наносил им сильные удары, без всяких фехтовальных изысков. В конной сшибке не до них. Бей первым и так, чтобы враг уже не смог оправиться после твоего удара. Конечно, с иными из гусар мы сходились в настоящих поединках, почти гарцах, и даже теснота нам не была помехой. Мы обменивались ударами, пытаясь выбить врага из седла или ранить так, чтобы он уже не мог продолжать боя. Одному я отсёк пальцы на правой руке и сабля его повисла на темляке. Добивать не стал, пусть его. Другому разрубил лицо под шлемом, широкий наносник гусара не спас. Клинок у трофейного палаша оказался просто отменный. Ещё с одним мы обменялись несколькими ударами, пока его сабля не переломилась, когда он подставил её под мой палаш. Обезоруженный гусар замер на мгновение, и мне хватило его, чтобы рубануть его от души. Он покачнулся и выпал из седла.

Так и дрались мы, снова без строя и без порядка. В безумном буйстве конной сшибки. Победить в ней мои дворяне и наёмники не имели никаких шансов. Несмотря даже на то, что с другого фланга по ляхам ударил наш последний конный резерв — финны Эверетта Горна. Но победа и не была моей целью. Нужно было только сорвать атаку гусар, не дать им рассеять бегущих с табор стрельцов. Прикрыть их стремительное отступление.

И гусары подались назад под пение труб. Отступили, чтобы набрать разгон для новой атаки. Той, что сокрушит нашу конницу. И не дождаясь её, я отдал приказ отступать.

— Конница, все разом! — крикнул я, и кто услышал, повторили мой приказ. — За табор, галопом!

Мы сорвались с места в карьер. Поместные всадники, наёмная кавалерия. Все бросили коней в лихой галоп, чтобы поскорее убраться подальше от гусар. Теперь нам нечего делать в поле, надо как можно скорее отступить под прикрытие пушек табора. Мы все понукали коней, хлестали плетьми, нещадно кололи шпорами. Несчастные, вымотанные скакуны наши спотыкались, иные падали, и их наездникам оставалось только бежать следом за стрельцами, надеясь на чудо и молясь Господу и всем святым.

Но мы успели уйти, по неширокой дуге обойдя укрепления табора, в котором посошная рать продолжала работу и во время боя. Мы отступили за них, под прикрытие пушек и нашего последнего в этот день сюрприза. Оказавшегося для ляхов смертельно неожиданным.

* * *

Воевода князь Иван Андреевич Хованский не был рад тому, что остался командовать в таборе. Торчать рядом с царёвым братом Дмитрием, который то и дело совался куда надо и не надо со своим мнением, было настоящей пыткой. А Хованский терпением не отличался. Однако сказать хоть слово поперёк князю Дмитрию — прямая дорога в опалу, а угодить туда Хованский не хотел. Поэтому на словах он соглашался с царёвым братом, но всё время ссылался на приказ воеводы Скопина, который сейчас орудовал в поле и послать к кому за уточнением или отменой никакой возможности не было. Князь Дмитрий понимал своё бессилие и бесился ещё сильнее, буквально доводя Хованского до белого каления.

Однако когда дошло до дела, и в таборе заговорили пушки, князь Дмитрий предпочёл отправиться в обоз. Оттуда ему командовать было сподручней и куда привычней. Так что наконец Хованский смог вздохнуть спокойно. Правда случилось это прямо перед атакой крылатых гусар на табор.

— Голова! — крикнул командиру стрельцов Хованский. — Строй своих вдоль тына! Забивайте пищали.

— Сделаю, воевода! — Несмотря на усталость, Огарёв был готов продолжать сражение. Внутри укреплённого табора он и его стрельцы чувствовали себя намного уверенней. Да и наёмники Делагарди, вошедшие под защиту его стен, тоже.

— Якоб, — махнул воевода рукой шведскому генералу, — давай своих туда же, к ограде. Надо жахнуть по всей этой гусарской сволочи разом.

Князь Хованский отлично владел немецким, потому ещё при Грозном царе служил в рындах на приёмах самых разных посланников — цесарских, аглицких, свейских, ляшских и даже персидских. А также свейского и датского королевичей. Не раз после встречи впадающий в безумие и подозрительность царь просил юного рынду, сведущего в языках, донести верно ли переводил толмач речи заморских посланников да королевичей с их свитой. И всякий раз, говоря с царём, юный Хованский, тогда ещё не Большой и даже не Бал, обливался ледяным потом, потому что любая беседа с Грозным могла закончился для него топором палача, а то и колом. Суров был царь, всюду крамолу видел, и карал её без жалости, не глядя на чины да знатность рода.

— Понял, — кивнул Делагарди.

Его мушкетёры встали в две длинных шеренги, выстроившись за укреплением из возов, которое Хованский назвал тыном. Стрельцы становились рядом с ними, но всё же не вместе, так что небольшое расстояние между ними было. Как ни крути, а не были они по-настоящему боевыми товарищами, ведь стрельцы, хоть и получали деньгу из казны, но дрались за Отечество. Наёмники же лили кровь только за царёво серебро. Но сейчас и те и другие воевали одинаково хорошо. Ведь внутри укреплённого табора чувствовали себя куда уверенней, чем в поле. Особенно, когда на тебя несётся такая мощь, как гусарские хоругви.

— Паулинов, пушки готовы? — спросил Хованский у старшего канонира.

— Жахнем разом, — кивнул тот, — только прикажи, князь-воевода.

— Добро, — отозвался Хованский. — Затинщики, не спать!

Стрельцы со здоровенными затинными пищалями,[1] с которыми могли управиться только двое, бежали к тыну, строясь рядом с товарищами с оружием калибром поменьше.

— Голова, — обратился князь к Огарёву, — командуй. — И тут же перейдя на немецкий бросил Делагарди: — Якоб, давай.

— Pulver auf die Pfanne schutten! — закричал младшие офицеры наёмников. — Порох на полку сыпь! — вторили им стрелецкие десятники. — Muskete laden! Пищаль заряжай! Pulver niederstampfen! Заряд прибей! Lunte abblasen! Фитиль раздуть! Lunte aufdrucken! Фитиль крепи! Muskete hochhalten und anlegen! Пищаль поднять, прикладывайся! Pfanne offnen! Полку крой! Schiest! Пали!

И деревянная крепость, в которую превратила табор посошная рать, буквально взрывается слитным залпом двух длинных шеренг стрельцов и мушкетёров. Вместе с ними рявкают тяжёлые затинные пищали, чьи снаряды не хуже ядер вышибают гусар из сёдел, легко пробивая их прочную броню. Глухо ухают разнокалиберные пушки, отправляя в полёт подарки весом от полуфунта до полновесных трёх. И весь этот смертоносный град свинца и стали обрушивается на несущихся плотным строем гусар.

Табор затянуло пороховым дымом настолько плотным, что в первые мгновения было тяжело дышать. Он разъедал глаза, заставляя всех моргать, утирая слёзы. Грохот от залпа оглушил всех так, что даже опытные стрельцы Московского приказа и наёмники, даже пушкари, привычные в такому, стояли, ошалело оглядываясь по сторонам.

— Lunte abnehmen! Pfanne abblasen! — принялись кричать унтера наёмников, и русские десятники не отстали от них. — Фитиль снять! Полку продуть! — И после снова: — Muskete laden! Пищаль забить!

Паулинов надрывал враз пересохшую глотку, подгоняя пушкарей. Затинщики возились со своими массивными пищалями. Они явно не успевали дать общий залп вместе с мушкетёрами и стрельцами. Но теперь это уже не имело значения, потому что гусары отступали.

Их дисциплина и резвость коней в этот раз сыграли против них. Свинцовая метла прошлась по ровным рядам гусарских хоругвей, несущихся галопом, чтобы догнать и сокрушить поместную конницу и наёмников, удиравших за табор. Ядра прыгали по земле, ломая ноги коням, гусары валились наземь, чтобы уже не встать. В бешенстве они налетели-таки на табор, но тот оказался слишком хорошо укреплён, чтобы взять его вот так — с наскока, на копьё. Тем более что копий-то у них и не было — все побросали, когда во фланг ударила конница князя Скопина. На фланге, где стояли наёмники их встретили длинные пехотные пики — там гусары не смогли даже толком подъехать к тыну табора. Прикрытые пиками мушкетёры угостили их свинцом с убойной дистанции, практически в упор. Стрельцы успели дать залп прежде чем гусары подлетели к тыну, и дальше ударили в бердыши. Затинщики после выстрела и вовсе поспешили убраться подальше — им в рукопашной делать нечего. Как и пушкарям, которые после выстрела попросту не стали закатывать свои орудия обратно на позиции.

Но съёмный бой не продлился долго. Жолкевский не был дураком, чтобы штурмовать настолько хорошо укреплённый вражеский лагерь. Без пушек здесь делать нечего, только людей без толку губить. Трубы запели скорбный сигнал отступления. Гусары развернулись и пустили коней с места в карьер, уходя прочь от вражеского лагеря, откуда им в спину стреляли из мушкетов, затинных и обычных пищалей и пушек, не щадя врага.

— Schlechter Krieg,[2] — угрюмо заметил Делагарди, глянув на князя.

— А она бывает хорошая, Якоб? — невесело усмехнулся тот. — Дай людям душу отвести за весь ужас, что их страх перед гусарами. Они ведь гусар раньше ни разу так не били, чтобы и в поле, и потом из лагеря.

— Наверное, ты прав, князь, — признал наёмный генерал. — Не бывает на самом деле никакой хорошей войны, только плохая… или совсем уж дерьмовая.

— Это когда нас бьют, как при Болхове или под Ростовом, — снова усмехнулся в бороду князь, — а тут мы их побили.

— Вот потому она плохая, а не дерьмовая, — согласился Делагарди.

Они вместе провожали взглядом отступающую польскую гусарию. Последние рыцари Европы покидали поле боя. Разбитые, но не разгромленные.

Само же поле было завалено телами — людскими и конскими, и что самое страшное далеко не все из них были мертвы. Кони бились в агонии, люди стонали, тянули руки, просили о помощи. Но пока из табора никто не спешил выйти — дураков подставляться под удар нету. Стоило только последним всадникам отойти за плетень, который, как ни удивительно, повалили ещё не весь, и из русского табора в поле отправились первые охотники. Кто товарищей искать, кто за добычей и пленными. Поделать с этим поляки уже ничего не могли, только наблюдать. Ни сил, ни сердца на новую атаку у них попросту не осталось.

Так ближе к вечеру завершилась битва, которую после у нас назовут Клушинским побоищем, а в Речи Посполитой Клушинской катастрофой.

[1]Пищаль затинная — это тяжелое крепостное дульнозарядное ружье. Свое название пищаль затинная получила от древнерусского слова «тын» — ограда, укрепление. Это оружие предназначалось для обороны крепостей, и позднее его стали называть крепостным ружьем. В Европе подобное огнестрельное оружие активно применялось уже в XV веке и назывались «гаковницами»

[2] Schlechter Krieg (нем.) — плохая война. С XVI века в Европе выделялась «хорошая война» (даётся пощада, пленные берутся для выкупа) и «плохая война» (никакой пощады, пленных не брать)

Глава двенадцатая

Последствия

Вот застучали барабаны и отступили басурманы. Первое, что вспомнилось мне, когда мы вернулись в табор. Тогда считать мы стали раны, товарищей считать…

Наверное, это самое страшное в каждой битве, даже выигранной. Особенно выигранной, потому что эйфория от победы проходит быстро, а вот скорбь, да что там, почти ужас, от понесённых потерь остаются надолго. Мезецкий лежал в своём шатре и о нём заботились лучшие лекари, какие только нашлись в войске. Голицына отыскали в госпитальной палатке, среди дворян. Его опашень и бахтерец под ним были настолько иссечены саблями и концежами гусар, что поначалу никто не признал в нём князя и воеводу. Когда же хватились, едва не опоздали, Голицын был при смерти. К нему пришлось срочно вызывать врачей из шведского лагеря, куда больше сведущих, чем наши лекари. Но и они, несмотря на полученное и сулимое серебро никаких гарантий не давали.

— Князь немолод, — высказался за всех старший среди лекарской корпорации, — но отличается воистину богатырским здоровьем. Мы сделали всё, что могли, теперь он в руках Господних. Если Он не призовёт князя к себе, то ему суждено поправиться.

Фатализм врача-лютеранина злил меня, однако грозить ему было глупо. Он и его коллеги сделали что могли, и надо быть полным кретином, чтобы требовать от них большего. Я отпустил врачей, а сам отправился к собственному шатру, но и там ждали печальные новости.

Командир моего отряда дворян, Матвей Болшев, умер от ран. Его почти что силой пришлось уводить с поля боя, хотя он едва держался в седле и терял сознание от боли и ран, которые истекали кровью, несмотря на перевязку. Они и сгубили отважного дворянина. Болшева не довезли до табора, он умер раньше. Из моих людей в живых остался лишь ловкий татарин Зенбулатов, не уступавший в мастерстве наездника полякам. Он как и я сумел пройти битву лишь с лёгкими, скорее досадными ранами, и теперь всюду следовал за мной, стараясь справиться с ролью охранного отряда в одиночку. Руку постоянно держал на сабле, а за широкий кушак был заткнут заряженный пистолет.

— Мы не во вражьем стане, — пришлось мне напомнить ему, — нечего так грозно брови хмурить на всех. И руку с сабли убери, ради бога.

Увещевание помогло, но всё равно Зенбулатов ни на шаг от меня не отходил.

Убитых и раненных стрельцов и дворян ещё пересчитывали, однако потери выходили примерно в две с лишним сотни. Достаточно большие, как подсказала мне память князя Скопина, к которой я в последнее время даже невольно обращался всё реже. Видимо, с каждым днём я всё сильнее вживался в мир вокруг, становился частью его и того времени, куда угодил. В прямом смысле становясь человеком своего времени, а не далёкого, недостижимого теперь XXI века. У наёмников дела обстояли получше — погибли с полсотни, да и раненных поменьше, сказывалось куда лучшее, нежели в нашем войске защитное снаряжение. Что у всадников, что у пехотинцев. Да и длинные пики при сражении с конницей порой защищают надёжней любой кирасы. Так что я уверился, что и в русском войске нужно создавать своих пикинеров.

— Это была славная битва, — решительно заявил мне Делагарди. — Жаль только упрямец фон Тунбург погиб. В самом конце его чёртов гусар достал пикой. Но мы того гусара сумели взять, так что теперь он наш. Семейству Тунбурга перепадут хорошие деньги, когда с нами расплатятся за пленника.

— Ты так уверен в этом? — удивился я. — Гусары, конечно, побогаче панцирных казаков, но далеко не за всякого можно выкуп получить.

— Он представился мне, когда сдавал шпагу, чтобы ребята Тунбурга, тогда уже, конечно, Таубе, его не порубили, — подкрутил рыжий ус Делагарди. — Это полковник Струсь, и судя по тому, что он прибавил, у него есть и титулы, и земли, с которых он кормится, как говорят у вас. Так что денежки у него точно водятся, и на выкуп он не поскупится.

— Тогда у нас образовался знатный улов, — заметил я. — Уже два гусарским полковника.

— И что ты думаешь делать со вторым? — спросил у меня Делагарди.

— Царю отправлю в цепях, — ответил я. — Его опознали, это Александр Зборовский. Он служил второму вору-самозванцу, а значит он не просто пленник, а сам вор и будет в цепи взят. Струся я бы на твоём месте тоже на Москву отправил. До выкупа пленных ещё далеко, а в походе он вас только обременит. Ему ведь, как ясновельможному пану, особое обращение подавай. С серебра, поди, есть не станет, только с золота.

Делагарди помрачнел, понимая мою правоту. От такого пленника в походе больше хлопот, а выкупить себя он сможет лишь когда будет заключено хоть какое-то перемирие. Времена, когда рыцарей отпускали, взяв с них клятву не сражаться против тех, кто взял их в плен, давно прошли. Первый же иезуитский ксёндз разрешит от неё, и полковник Струсь снова встанет во главе гусарских хоругвей. А допустить этого было нельзя. Но и отправлять столь ценного пленника в Москву Делагарди не очень хотелось, ведь когда дело дойдёт до выкупа, о том, кто взял Струся в плен, могут и позабыть, и деньги за него уйдут в казну. Поди потом докажи, что это твои наёмники его полонили, когда в отписках[1] он будет числится за совсем другими людьми.

— И с кем думаешь отправить в Москву пленников? — поинтересовался он у меня.

— С самым надёжным человеком, конечно же, — усмехнулся я.

Князь Дмитрий облачился в лучший свой «карациновый»[2] доспех и прочный шлем с наносником. Рядом с ним стояла пара гайдуков, снаряжённых куда лучше поместных всадников, вместе с которыми мы не так давно сходились в лихой сабельной рубке против польским гусар.

— Красавцы при тебе состоят, Дмитрий Иванович, — заметил я, смерив гайдуков взглядом, — таких мне не хватало на поле боя. Они бы гусарам ни в чём не уступили.

— Мало их у меня, Миша, — покачал в ответ головой князь. Шлем видимо было тяжеловат для воеводы и он избавился от него, передав гайдуку. — Самому нужны. А ну как и мне бы пришлось в бой идти. Нельзя ведь без надёжных людей, сам понимаешь.

— Понимаю, Дмитрий Иванович, — кивнул я, — хорошо понимаю. И вот о надёжных людях и хотел бы переговорить с тобой.

Он молчал, ожидая продолжения, и я не заставил его ждать.

— Нужен надёжный человек с крепкой охраной, чтобы доставить всех пленных офицеров гусарских на Москву, — сказал я. — Да и простых гусар тоже. Все они паны вельможные, за всех потом можно хорошую копеечку взять выкупа или обменять выгодно. Но кому попало таких людей доверять нельзя. А более надёжного человек, чем ты, княже, у нас в войске нет. Да и гайдуки твои в хорошей броне, и в битве участия не принимали, кони у них свежие и ран нет. Лучше охраны для знатных пленников не сыскать, верно же, Дмитрий Иванович.

— Гладко стелешь, Миша, — глянул мне прямо в глаза князь Дмитрий. — Ох и гладко.

— Из воевод в строю только Хованский-Бал остался, — покачал головой я, — не его ж в Москву со знатными ляхами посылать.

— Уж конечно не его, Гедиминовича, — подтвердил князь Дмитрий. Он не доверял Хованскому, конечно же, вовсе не из-за происхождения его рода от литвинского князя Гедимина через его второго сына Наримунта, выкупленного в Орде великим князем Московским Иваном Калитой и принявшего православное крещением под именем Глеб. Я ещё не слишком хорошо разбирался в боярских интригах Москвы и тонкостях местнического ранга, однако и без воспоминаний князя Скопина понимал, столкнуть лбами Хованского и царёва брата очень просто. И уж какой тогда звон пойдёт — любо-дорого послушать.

— Вот и выходит, Дмитрий Иванович, что тебе к царю ехать, — повторил я, — больше и некому. Донесёшь брату сеунч,[3] привезёшь пленников, он и позабудет о том, как ты на свадьбе его хулил после Болхова.

Князь Дмитрий скривился, когда я напомнил о его самой серьёзной размолвке с царём. Однако ничего говорить не стал. Ну я и подлил малость в огонь маслица.

— Можно ещё Бутурлина сеущиком послать, — сказал я, — да род его местом не вышел для такого дела.

Тут уже князь Дмитрий задумался всерьёз. Бутурлин показал себя толковым воеводой. Принял командование после ранения Мезецкого и пропажи Голицына. Вместе с ним мы собирали поместную конницу для последней атаки на фланг преследующего отступающих стрельцов Жолкевского. Род его после того, как он привезёт царю знатных польских пленников, сильно возвысится в местническом ранге, и это изменит общий расклад сил в Москве. Ничего подобного князю Дмитрию не было нужно. Он понимал, кто доложит царю о победе, тот и будет в фаворе, рядом с троном. Допускать туда Хованского или даже Бутурлина, да и меня тоже, князь Дмитрий не собирался.

— Бутурлин хоть и не худороден, — заявил князь Дмитрий, — но прав ты, Миша, местом не вышел. Придётся мне взять на себя тяготу сию и везти пленных ляхов на Москву.

— Я царю отпишу, чтобы прислал сюда брата Ивана Пуговку, — добавил я, — да подкреплений попрошу. Назавтра Жолкевский снова ударить может, а то и ночью, так что отправляться тебе следует поскорее, чтобы пленников ляхи не отбили. Я же удар здесь приму, в таборе, а после к Царёву Займищу пойду, соединюсь там с Валуевым. Ежели царь даст ещё людей, то пускай идут прямым ходом туда. В Займище поправлю войско, и выступлю на Жигимонта, к Смоленску, скорым ходом.

По моему приказу дьяк уже составлял подробную отписку царю, где указывались потери, и перечислялись захваченные знатные пленники, и была просьба о подкреплении и пополнении огненного припаса для пищалей и пушек. Её вручат гайдукам князя Дмитрия перед тем, как они покинут табор. Но случится это не раньше, чем станут понятны планы ляхов. И тут нам, скорее всего, придётся ждать до утра.

Но и ночью нельзя терять бдительности. О чём я лично напомнил Огарёву и Делагарди.

— Думаешь, могут ночью полезть? — спросил свейский генерал, и в голосе его была изрядная толика здорового сомнения.

— У них есть запорожцы, — напомнил я, — а они до таких штук горазды. Да и пехоту ты видел сам при пушках, а её в дело Жолкевский не пустил сегодня.

— Маловато той пехоты, — покачал головой Делагарди. — Оно, конечно, у страха глаза велики, особенно ночью, но всё равно их слишком мало для штурма лагеря, который настолько хорошо укреплён.

— Штурмовать может и не полезут, — согласился я, — а вот пакость какую устроить могут. Петарды[4] притащить например, и подорвать ими возы, чтобы завтра утром гусары в табор въехали как к себе в домой.

Делагарди согласно кивнул и выделил офицера, из более-менее сносно говоривших по-русски, чтобы вместе с Огарёвым организовал караульную службу на всю ночь.

Теперь нам оставалось только ждать утра.

[1] Отписка — в русском делопроизводстве XVI–XVII вв. письменное сообщение, уведомление; письменный отчет

[2]Караценовая или карациновая броня состояла из металлических чешуек, набранных на кожаную основу. Получила название от польского термина karacena, который происходит от латинского слова coraicea, буквального значившее «жесткая кожа»

[3]Сеунч или Саунч — в Великом княжестве Московском и Российском государстве XV–XVII веках донесение (важная, радостная весть) гонца (который назывался «сеунщик» или просто «сеунч») от военачальника правительству, обычно с известием о тех или иных военных успехах

[4] Петарда (франц. pétard, от péter — разрываться с треском) — заряд спрессованного дымного пороха, помещённый в металлическую или картонную оболочку. Петардами взрывают ворота, палисады

* * *

В польском стане царило уныние. Лучшего слова не подобрать. Жолкевский всё поставил на карту, и проиграл. Чёртов московский воевода сумел переиграть его младших офицеров. Те оказались полными болванами, что Зборовский, который угодил в плен, что Струсь, под которым в последней атаке убили лошадь, и судьба его до сих пор неизвестна. Гетман отдавал себе отчёт, что московиты спаслись от поражения лишь благодаря рабскому труду ополченцев, которые укрепляли лагерь всю ночь и даже во время битвы, и, конечно же, просто собачьей выучке их знаменитых стрельцов. Иначе и быть не могло.

В то, что московский воевода сумел переиграть его, опытного гетмана, не раз бившего куда более серьёзных врагов, Жолкевский просто не верил. С кем прежде сражался этот Скопин-Шуйский? С полу бандами Болотникова, который опирался на фальшивого царя, сидевшего в Самборе, да с войсками второго самозванца, среди которых был и Зборовский, да и лихой всадник Александр Лисовский со своими лисовчиками. Вот только все они не ровня коронному войску Жолкевского. А значит поражения избежать московский воевода смог только рабским трудом ополченцев и варварской, звериной преданностью дворян, которые шли на гусарские хоругви в сумасшедшие, самоубийственные атаки.

Но это не отменяло того факта, что московское войско не разбито, хотя его и удалось загнать в лагерь. Вот только штурмовать его без пушек и без пехоты — гиблое дело. Гусары хороши в поле, там с ними никому не справиться, но штурмовать лагеря они не обучены. Спешить у них можно разве что пахоликов, да и то будет урон чести, они какие-никакие, а шляхтичи, и рождены воевать в седле. Прикажи нечто подобное гетман после сегодняшней битвы, и мигом схлопочет конфедерацию.[1] Тем более что треть армии Жолкевского составляли хоругви попавшего в плен Александра Зборовского, ещё недавно служившие самозванцу и там через край хватившие вольницы, какая и не снилась офицерам и товарищам в коронных войсках.

Поэтому гетман вызвал к себе командира гайдуков, лихого усача-семиградца[2] по имени Шандор Эндёрди. В отличие от наёмных запорожцев гайдуки не принимали участия в битве и понесли потери лишь те, кто обслуживал пушки, которые попали под контробстрел наёмников.

— Много ли у нас осталось пороху? — спросил у него гетман.

— Да не понюшка табаку, конечно, пан гетман, — пожал плечами Эндёрди, — но на завтра уже не будет, ежели, конечно, толковый бой затевать.

— На сколько петард хватит? — задал куда сильнее интересовавший его вопрос Жолкевский.

— Да на одну только, — замявшись ответил Эндёрди, — если все заряды к фальконетам распотрошить и ссыпать вместе. Вы ж сами, пан гетман, не велили много брать, идти налегке.

Так оно и было, и Жолкевский не нуждался в напоминаниях. Он ожог семиградца взглядом, но тому всё было как с гуся вода, стоял себе, ждал, что ещё вельможный гетман спросить изволит. Но Жолкевскому всё и без лишних вопросов было ясно, он жестом отпустил Эндёрди и повернулся к своим офицерам. Тем, кто остался в живых, и не угодил в плен к московитам.

— Собирайте хоругви, панове, — велел им гетман, — мы уходим к Царёву Займищу, а оттуда возвращаемся в королевский лагерь под Смоленск.

— Но это же… — начал было один из офицеров, в сгущающихся сумерках он не разобрал даже кто, да и не важно.

— Отступление, — перебил Жолкевский. — В смоленский лагерь отправим реляцию о победе, московиты отошли в лагерь, а значит поле осталось за нами, и победа наша.

Никто не стал возражать гетману. Победа так победа, тем более что лезть на московитский лагерь ни у кого желания не осталось. Слишком уж хорошо помнили гусары свинцовое угощение, которое стоило им очень дорого. Самого Жолкевского спас один из пахоликов, буквально закрывший гетмана собой от первого, самого страшного залпа из московского лагеря. Был ли это порыв или случайность, гетман не знал, и предпочитал не задумываться. Отступая от лагеря, Жолкевский схлопотал пару пуль, но снова спасся. Одна лишь чиркнула по наплечнику, почти сорвав его, вторая же перебила крепление крыла, и оно волочилось за Жолкевским, цепляясь за конские ноги. Весьма символично, если вдуматься. Но он предпочитал как раз не вдумываться.

— А что с пушками делать? — спросил у гетмана Эндёрди. — Трудновато их тащить обратно будет.

— Утопите их в болоте, — бросил ему Жолкевский. Лёгких фальконетов было не жаль, лишь бы московитам не достались.

У поляков не было возможности поставить лагерь, потому что все шатры и палатки остались у Царёва Займища. Не вышло бы нормально обиходить коней и вылечить раны серьёзней мелких царапин, от которых многие будут страдать уже завтра к утру. А в поле завтра московиты не выйдут, останутся в лагере. Им нет нужды выходить, атаковать их Жолкевский не может, как и торчать здесь со всей своей конницей. Он поставил всё на карту, и, увы, ставка не сыграла. Это надо уметь признать и уйти вовремя. Непобеждённым.

[1]Конфедерация (пол. konfederacja) — временный политический союз шляхты в Речи Посполитой в XVI–XVIII веках. Создавалась в целях защиты её общесословных интересов (были также местные, воеводские). Иногда конфедерация превращалась в рокош (восстание шляхты против короля)

[2] Семиградье — название исторической области Трансильвания на северо-западе Румынии. Оно появилось, когда в XII веке на территории Трансильвании (в те времена она была частью венгерского королевства) поселились переселенцы из Саксонии и основали семь городов (градов). С этих пор эта территория называлась уже не Трансильванией, а Семиградьем. В Германии это название подхватили и поэтому называли Siebenbürgen

* * *

Ночь прошла тревожно, однако утро принесло благую весть. Ляхи ушли. Их не было видно из нашего табора. Правда, в это сперва никто не поверил. Однако когда вернувшиеся из разведки разъезды финских рейтар и наших поместных всадников обнаружили следы спешного отступления вражеской армии, сомневаться уже не пришлось. Жолкевский не решившись на ночную атаку, предпочёл увести войска.

Когда новость об уходе вражеской армии подтвердилась, в нашем таборе началось настоящее веселье. Все смеялись, обнимались, пели песни. Стрельцы и наёмники делились едой у общих костров, чего никогда не было прежде. Они говорили друг с другом, не понимая слов, перебивая, общаясь больше жестами, чем словами. Упавшая с плеч тяжесть роднила людей. Сегодня им не придётся снова воевать против страшных гусар, более того, они побили ляхов в поле, чего никогда прежде не случалось. Да, пришлось отступать в лагерь, но они видели, как хвалёные гусары удирают прочь, оставляя на поле своих убитых и раненных. Они провожали их выстрелами в спину, на дорожку, чтобы отбить желание возвращаться. И отбили-таки. Ляхи ушли.

Для меня же было радостью избавиться, наконец, от князя Дмитрия. Тот уже снарядился в поход, возок его был готов, а гайдуки сидели в сёдлах. Вот только когда я пришёл проводить его, увидел, как князь прямо у возка ругается с заносчивым ляхом в шитом золото кунтуше и алом кушаке. Только сабли на боку не хватало, но саблю полковник Миколай Струсь отдал, когда сдавался в плен наёмникам Делагарди.

— Нет, князь, я не полезу в ваш возок, покуда здесь не будет моего товарища Александра Зборовского, — настаивал Струсь, сжимая левый кулак там, где должна быть рукоять сабли. — По какому праву он взят в железа?

Говорил он по-немецки, и князь Дмитрий не успевал отвечать ему. Сам князь немецкого не знал, и потому ждал, когда ему толмач переведёт ему слова пленного гусарского полковника.

— По такому праву, — вступил в их разговор я, — что Александр Зборовский вор, а не гусарский полковник, в отличие от вас, пан Миколай.

— Вор? — обернулся ко мне Струсь.

— Он был в лагере самозванца, прозванного Тушинским вором, — пояснил я, — который нынче заперся в Калуге. Зборовский воевал за него, а не за короля, как вы, и потому он — вор, и будет в железах доставлен в Москву на царёв суд. То, что взят в плен он был, сражаясь за короля, не делает его невиновным в преступлениях против царя.

— Тогда я присоединюсь к нему в возке для пленных, — решительно заявил Струсь и не дожидаясь нашего с князем Дмитрием ответа отправился к куда более скромным возкам, куда забирались пленные офицеры рангом пониже и среди них закованный в лёгкие кандалы Зборовский.

— Как пожелаешь, — в спину ему бросил князь Дмитрий, и толмач даже не стал переводить его слова.

— Ну что, Дмитрий Иванович, — сказал я князю, — облобызаемся на прощание по обычаю, и езжай с богом.

Мы без лишней теплоты обнялись трижды.

— Передай царю просьбу о подкреплении, — добавил я, когда князь уже забирался в свой возок. — Без него мне под Смоленском тяжко придётся. Многих побьют ляхи, а будет ли победа, то как Бог даст.

— Отписку и просьбу твою передам, — кивнул князь Дмитрий.

— Я буду ждать в Царём Займище, — напомнил я. — Поправлю войско, и оттуда выступлю к Смоленску.

— Туда и пойдёт подкрепление, если будет на то царёва воля, — снова кивнул князь Дмитрий, и слова его мне совсем не понравились. Сразу становилось понятно, что царёвой воли на то не будет. Придётся справляться самому.

Дверца княжьего возка закрылась, и длинный поезд, возглавляемый им, покатил к тылу табора. Там уже разобрали укрепления, давая возможность проехать возкам и телегам с пленниками. Охраняли их всё те же отлично вооружённые гайдуки князя Дмитрия, сидящие на свежих конях. Да и сами они во вчерашней битве участия не принимали. Я с самого начала не брал их в расчёт, когда мы с Делагарди составляли план сражения.

Махать родственничку на прощание не стал. Вряд ли он даже обернулся в мою сторону. Он уже мыслями в Москве, при царском дворе, интригует против меня. Ну да Бог с ним, нам выступать надо.

Утром следующего дня войско было готово. Табор разобрали, телеги и людей выстроили и армия двинулась к Царёву Займищу на помощь засевшим там Валуеву с Елецким. Вот только что-то не было у меня уверенности, что мы застанем город в осаде. Раз уж Жолкевский ушёл отсюда, там ему нам давать сражение не с руки. Скорее всего, вернётся к королю, и главная битва состоится под стенами Смоленска. В этом я был уверен.

Пока же, выпустив далеко вперёд разъезды, неизменно докладывающие о том, что врага нигде нет, наше войско медленно двинулось с места, растягиваясь длинной гусеницей из людей, коней и повозок по Смоленской дороге.

Глава тринадцатая

Передышка

Когда с обозом князя Дмитрия в Москву ушли и все раненные, кого лекари Аптекарского приказа признали негодным для дальнейшего несения службы, я понял реальный масштаб потерь моего войска. Он был не ужасающим, однако теперь можно с уверенностью сказать, Жолкевский, хотя и не разбил нас, но своё дело сделал. С такими силами я не имел ни малейших шансов сбить осаду Смоленска. Ведь и гетман сохранил большую часть своих войск, и вернувшись к королю все эти гусары и панцирные казаки снова встанут в строй против нас. Без нормального подкрепления нечего и думать о том, чтобы атаковать армию короля Сигизмунда, осаждающую Смоленск. А ведь именно для этого войско выступило в поход.

Особенно сильно пострадала поместная конница. Лишившись обоих воевод и двух третей дворян, я остался практически без русской кавалерии. Наёмники Делагарди тоже понесли потери, но не столь катастрофические, и большая часть их, веря в будущую выплату жалования, стремилась остаться в строю, что выгодно отличало их от дворян сотенной службы. Те не особо желали воевать дальше, понимая с кем им предстоит столкнуться, и потому старались всеми правдами и неправдами вернуться домой, в поместье, чтобы поправить хозяйство, приходящее в упадок. А вот те, кому терять уже нечего, те, кого зовут пустоземцами, потому что они либо вовсе не имеют наделов, либо те остались на землях, контролируемых врагами царя, остались в войске, составив костяк кавалерии. Именно они получили гусарских аргамаков, которых сумели переловить после ухода Жолкевского, и доспехи и оружие павших ляхов, которые собрали на поле сражения. Трофеев взяли не особенно много, ведь разгрома не было, однако кое-кто удалось заполучить и быстро отремонтировать в полевых кузницах. Доспехи, оружие и коней я распределял лично и безместно, советуясь с дьяком Аптекарского приказа, который вёл учёт ранений. Я раздавал трофеи тем, кто, получив больше ран, остался в строю, а уж после смотрел на местнический ранг. Самых же отличившихся вызывал в себе, чтобы лично вручить саблю, коня или доспех, а кому и денег отсыпать из личной казны.

— Зря ты, воевода, так делаешь, — качал головой князь Хованский. — Дмитрий Иваныч, конечно, на Москву отбыл, да только ушей царёвых в войске ещё довольно осталось. Они обо всём донесут, а Дмитрий Иваныч уж повернёт царю как ему надо. Историю с письмом от Ляпунова припомнят.

— Не я даю, — ответил я, — царь даёт тем, кто остался в строю, несмотря на раны, чтобы воевать за него и Отчизну. Моей рукой он даёт им брони, оружье и коней.

— Дай-то Бог, чтобы и эти слова твои, Михаил, до царя донесли, — усмехнулся в бороду Хованский, правда, усмехнулся совсем невесело.

Спустя день после разбора табора разъезды моей поместной конницы встретились с гонцами из Царёва Займища. Как я и предполагал, Жолкевский снял осаду и ушёл к Смоленску. Он сделал всё, что мог, и принимать бой, имея в тылу мой передовой полк, который в любой момент может выйти из городка и ударить, было бы глупостью. А уж кем-кем, но дураком гетман точно не был.

Князь Елецкий выехал к нам в тот же день. Он похудел, видно в осаде с едой было туго, что и не удивительно. Говорят, в Смоленске уже маячит призрак голода, несмотря на основательные запасы, сделанные воеводой Шеиным. Спрыгнув с тощего конька, который едва держал его, воевода подошёл ко мне и отвесил земной поклон.

— Благодарны мы тебе, князь Михайло, что побил ляхов, — сказал он. — Не было уже никакой нашей мочи сидеть в осаде. Уже и коней поели, почитай что всех, и жителей города кормили только тех, кто с нами вместе у палисадов бился. Да и огненного припасу почти не осталось.

— Вечер уже, — ответил ему я, — мы табором встанем, так ты оставайся с войском, доложишь обо всём с толком, как вечерять станем.

Я увидел, как князь сглотнул слюну, наверное, одно слово вечерять вывело его, голодавшего не один день, из равновесия.

— Благодарствую, князь Михайло, — нашёл в себе силы на вежливость он, — и с радостью твоё предложение принимаю.

Но прежде чем накрывать стол в моём шатре, куда я пригласил Хованского с Бутурлиным, последних оставшихся в строю моих воевод, я посоветовался с дьяком Аптекарского приказа, который представлял мне списки раненных поместных всадников.

— Ежели он голодал несколько недель, — проговорил тот, — то нельзя ему много есть, а жирного, да солёного, да и вообще всего скоромного нельзя вовсе. Схватит заворот кишок, и поминай как звали. Голод-то он никого не щадит, ни смерда, ни князя. Надобно стол накрыть постный, с хлебом да молоком или водой, а если пиво давать, то разбавленное сильно, а вина не давать вовсе. Хлеба дать немного, но нарезать мелкими кусочками, а молока дать крынку малую, чтобы не пил много сразу. И после первой крынки давать только воду, а молока не давать вовсе.

Он явно цитировал по памяти какой-то трактат, потому что обычно в такой манере не разговаривал. Я поблагодарил дьяка и велел ему дать те же наставления моим людям, чтобы будут готовить угощение для вечерней трапезы.

— Пост разве Великий не кончился давно? — удивился князь Хованский, первым пришедший ко мне.

Конечно же, чтобы не вводить во искушение Валуева, я велел на всех готовить только хлеб да молоко с водой. И никакого вина, только пара кувшинов разбавленного пива.

— У нас кончился, а люди в Царёвом Займище и без поповского благословения постятся который день уже, — напомнил ему я. — Если объестся сейчас Елецкий, может от заворота кишок помереть ещё до утра. Так что всем нам сегодня попоститься придётся.

Хованский понимающе кивнул и уселся ждать Бутурлина с Елецким. Тот явно не ожидал столь скудного угощения к вечерней трапезе, однако сел напротив меня, жадно бросая взгляды на мелко нарезанный хлеб.

— Ну что ж, повечеряем чем Бог послал, — сказал я, прочтя короткую молитву, какую положено читать перед едой, — а после уже и поговорим о делах.

Как и следовало ожидать князь Елецкий первый расправился со своей порцией и жадно глянул в тарелку к Бутурлину, которого перспектива закусывать молоко хлебом никак не прельщала.

— Дозволишь ли? — спросил у него князь. — Я так царски не вечерял уже бог весть сколько дней.

— Нельзя тебе, — покачал головой я, жестом остановив сердобольного Бутурлина. Предупреждённый мной Хованский уже съел свой хлеб, как и я, и теперь цедил разбавленное пиво, как будто сам только что из голодного края. — С голодухи наедаться не след, сам ведь знаешь, Фёдор Андреича.

Князь убрал руку, но глаз его то и дело косил на тарелку Бутурлина, и тот поспешил разделаться со своей скудной порцией хлеба.

— Я уж думал, у тебя тоже со съестным припасом туго, — сказал Елецкий, когда и Бутурлин покончил с трапезой.

— Припаса у нас хватает, — ответил я, — сам же знаешь, сколько из Можайска взяли с собой. Да и князь Дмитрий к царю поехал с просьбой моей о подкреплении да пополнении припаса, не только огненного, но и съестного. Так что накормим мы все рты голодные в Царёвом Займище, за то не беспокойся.

— А даст ли царь? — усомнился Бутурлин.

— Людей может и не дать, — честно сказал я, — а вот припасы скорее всего пришлёт. Голодная армия Жигимонта из-под Смоленска не выбьет.

— Но где тогда брать людей для боя с ним? — спросил Бутурлин. — Говорят, ляхи под Смоленском стоят в силах тяжких, таких, что все поля вокруг города занимают палатки да шалаши их.

— Для того, чтобы людей собирать, мне и надобен князь Иван Пуговка, — ответил я. — Пошлю его по городам, пускай от имени царя скличет всех, кто хочет постоять за землю русскую против ляха.

— Никак в Рязань заслать его хочешь, — понял опытный Хованский.

— У Ляпунова в Рязани доброе войско, — согласился я, — да после письма его, что я в Александровской слободе изорвал, не могу сам к нему ехать. И никого из вас отправить не могу. А вот князь Иван Пуговка подозрения не вызовет.

— Если поехать захочет, — заметил Бутурлин.

— Дмитрий точно не поехал бы, — заявил Хованский, — он лиса хитрая, да из тех, что за свой хвост боится так, что хоть весь лес гори огнём.

— Опасные слова говоришь, — покачал головой я. — Здесь все свои, да только сам мне только что про уши напоминал.

Тут словно бы в подтверждение моих слов полог шатра откинулся и внутрь вошёл Делагарди. Он занял своё место, и слуга из посошной рати хотел было подать ему тарелку с хлебом, но шведский генерал отказался, взял только разбавленное пиво.

— Я уже быть сытый, — сказал он. — Простить мне опоздать моё. Наёмник полковник Горн отставать и я разобраться с ними быть.

Говорил он по-русски, потому что кроме меня и Хованского никто немецким не владел. Однако понять Делагарди было можно, несмотря на акцент и коверканье слов.

— Прощаем, — улыбнулся я, — отчего ж не простить, коли причина серьёзная. Что с людьми воеводы Горна случилось?

— Хаккапелиты далеко выехать в стороны, — ответил он, — ничего серьёзный нет. Ждать, пока собраться снова в арьергард.

— Ты как мыслишь, Якоб, — спросил я у него, — выдержит наше войско регулярный бой с ляхами, что Смоленск осаждают?

— Может да, — задумчиво потёр гладко выбритый подбородок Делагарди, — но нет. У король Сигизмунд много хороший наёмный пехота. Мы не разбить гусары Жолкевский. Они уйти в осадный лагерь в полный порядок. Мы мочь атаковать лагерь Сигизмунд, но не побить его армия. Она слишком большой и хорошо обучен.

— Значит, без подкреплений из Москвы не обойтись, — заявил Хованский. — Нужно слать новую грамотку царю, чтобы крепко подумал, сколько войска да припаса с князем Иваном Пуговкой слать.

— Он крепко подумает, да ничего и не пошлёт, — выдал Бутурлин, и Елецкий покивал, соглашаясь с ним. — Быть может, не он, так брат его Дмитрий победы нашей боится побольше, нежели поражения.

— Крамольные разговоры не след вести, — оборвал его я. — Мы все здесь воюем за царя Василия, и только за него, потому что нет другого царя на земле русской, и не бывать.

— Как бы служба нам боком не вышла, — пробурчал, не желавший угомониться, Бутурлин.

— На меня при дворе уже имеют мнение после истории с Ляпуновым, — отрезал я, — и не хочу я тебя, Граня, к царю в железах слать, как вора Зборовского.

Намёк Бутурлин, которого я назвал по прозвищу даже, а не по имени, понял и больше не пытался встревать с комментариями насчёт царской власти.

— Теперь, когда всё всем, — я с нажимом произнёс последнее слово, — стало ясно, надо думать сообща, как нам бить Жигимонта. Я мыслю, что надобно нам как можно больше пикинеров, по немецкому образцу. Ты и твои офицеры нам в этом должны помочь, Якоб.

— Натаскать пикинер легко, — заявил в ответ Делагарди, — команд мало, команда простой быть. Но не в команда сила пикинер, а в стойкость. Вчера крестьянин быть, сегодня становиться пикинер, но когда строй скакать польский гусар с длинный пика, когда по строй стрелять пушка… много пушка… тогда команда забывай, пики бросай и беги… Наш и немецкий пикинер стойкий быть. Ваш нет… Сейчас нет, потом может быть да, но сейчас нет. Нужен настоящий ветеран. Кто прошёл не один битва. Вокруг таких стоять, не бежать.

— А твои офицеры и унтера помочь могут в этом? — спросил я.

— Они чужак, не свой, — покачал головой Делагарди. — Здесь Московия, не Европа. В Европа всем равно, кто ты есть — вестфалец, баварец, швед или поляк. У вас есть свой, есть чужой. Мы — чужой, чужаки. Нас бояться, нас уважать, но не как свой. Нужен свой унтер, чтобы держать строй. Тогда быть стойкость. Без свой унтер, не быть.

— Так в Царёвом Займище сейчас все, кто остался из пикинеров, считай, ветераны, — заметил князь Елецкий. — Стояли против ляха крепко. В первую атаку у нас даже рогаток не было, в поле бой приняли. Побежал кое-кто, чего греха таить, но выстояли пикинеры Зомме. Потери велики, так уже и наши десятники есть среди пикинеров.

— Это хорошо, — кивнул я. — Будет кому обучить новых солдат. Посошная рать почти не понесла потерь в минувшей битве, а стрельцов из них сделать не могу.

— Но мы атаковать король Сигизмунд, — возразил Делагарди. — Пикинер и стрелец хорош в оборона, за рогатка или в Wagenburg. Но не в атака.

— Удивим Жигимонта, если сможем, — усмехнулся я. — С этого дня посоха будет запасать дерево на пики, наделаем их побольше в Царёвом Займище, пока будем ждать ответа от царя и подкреплений.

— А если их не будет? — спросил-таки ретивый Бутурлин.

— Тогда пойдём с той силой, что есть, — ответил я. — Царёв приказ ясен, надо сбить осаду Смоленска.

— Надо бы тогда из Царёва Займища снестись с воеводой Шеиным, — посоветовал Хованский. — Быть может, из Смоленска нам какая помощь будет, когда ударим на Жигимонта.

— Там уже совсем голодно после первой зимы в осаде, — заявил Елецкий. — В Царёвом Займище есть беглые из Смоленска и Смоленщины. Ляхи всю округу опустошили. Им-то обозы идут с провиантом и припасом, а в Смоленск ничего не попадает. Стрельцы да дворяне местные ещё держатся, да мало их, чтобы серьёзную помощь нам оказать в битве, и слабы они с голодухи.

Я подумал тогда, что значит голод для этих людей, никогда толком и не евших досыта. Я вот как из Можайска вышли, нормально поесть и мог ни разу. Всё в дороге, всё поскорее, да за разговорами, как сейчас. А так, чтобы с толком, нормально, за столом, с самой Москвы, пожалуй, и не едал. Смоленск же блокирован прямо как Ленинград в Великую Отечественную. Наверное, что-то туда попадает всё же, вот только прокормить большой город эти крохи вряд ли могут. Так что за стенами царит тот же кошмар, что блокадном Ленинграде, о котором я знал по учебникам истории да страшным фотографиям. И страшнее всего, чем дольше мы стоим тут, тем больше народу умрёт в городе, и не от вражеских атак и штурмов, но самой жуткой, голодной смертью.

Хотелось прямо сейчас скомандовать скорым маршем идти на выручку городу, но я понимал, от торопливости не будет проку. Если мы головы сложим, никто уже Смоленск не спасёт. А потому придётся ждать подкреплений от царя, которых может и не быть, да готовить войска нового строя. Такие, что станут для ляхов крайне неприятным сюрпризом.

* * *

Всё же Царёво Займище не напоминало блокадный Ленинград, каким его показывают страшные кадры кинохроники военных лет. Однако вид отощавших с голодухи людей вызывал у меня позывы раздать им все съестные запасы, что имелись в армии. Да и из стрельцов и даже среди наёмников находились те, кто делился с местными краюхой хлеба. Особенно с детьми, они отощавшие выглядели особенно жутко.

А вот солдаты нового строя, которых представил мне Кристер Сомме, выглядели довольно внушительно. Все в крепких жёлтых кафтанах, пошитых уже явно на месте, с длинными пиками, большая часть которых тоже здесь сделана — у нас их столько не было. На поясах у кого сабля, у кого тесак, а у кого топор плотницкий, кое-как переделанный в подобие боевого. У нескольких даже разбойничьего вида кистени, правда, как ими орудовать в строю, я понимал слабо. Однако раз Сомме оставил им это оружие, значит, можно как-то. Конечно же, все солдаты, как и сам Сомме, были тощие, иные из третьего ряда стояли, опираясь на пику, и казалось подуй сейчас ветер чуть сильнее, они вместе с оружием завалятся.

— Недостатка в волонтёрах у нас не было, — докладывал мне Сомме. — Все хотели получать солдатскую пайку, особенно когда в городе совсем урезали нормы выдачи хлеба. Мы смогли обучить многих, но они действовали только из-за укреплений, в поле — ни разу. Большая часть солдат на данный момент вообще необстрелянные.

— Как считаешь, — спросил я у него, — они выдержат атаку хотя бы панцирной кавалерии?

— Прикрыть мушкетёров от панцирных хоругвей смогут, — уверенно заявил Сомме. — Кони там не такие обученные, и не пики не полезут.

— А гусарскую хоругвь остановить смогут? — задал я куда сильнее интересовавший меня вопрос.

И снова Сомме ответил без заминки.

— Нет, — сказал он, — гусары их стопчут. Гусары страшны в атаке, а пики у них не короче пехотных и потому они легко могут поражать пикинеров в строю. Как только это случится…

Вот тут он замялся, и я вынужден был подтолкнуть его.

— Кристер, — сказал ему я, — мне от вас нужна в первую очередь честность. Так что извольте говорить как на исповеди.

— Как только это случится, они побегут, — решительно произнёс он. — Не удержат строя против гусар.

— Благодарю, Кристер, — кивнул я.

Конечно, я почти знал ответ, однако внутри ещё теплилась надежда на лучшее. Однако лучше таких надежд не иметь, чтобы не угробить всё.

— Распускай людей, — велел я. — Пускай больше отдыхают и едят, набираются сил. А после отбирай среди них унтеров и начинай гонять моих ополченцев.

— Сколько я могу взять из ополчения? — поинтересовался педантичный Сомме.

— Скольких сможешь сделать солдатами, стольких и бери, — разрешил я, — хоть всех.

В посошную рать я на землях, разорённых вторым самозванцем и ляхами, всегда смогу людей набрать. За ту же самую солдатскую пайку они готовы будут махать заступами и рубить засеки хоть целыми днями. К тяжкому труду крестьяне, да и многие из жителей городов, привычны, а когда выбирать приходится между ним и голодной смертью, выбор очевиден.

Я уже почти перестал отличать собственную память от памяти Скопина. Вот ту же историю про набор посошной рати мне явно она подкинула, но все знания так легко улеглись у меня в голове, хотя минуту назад я почти ничего в этом вопросе не понимал. Князь Скопин же всегда делал ставку именно на это ополчение, ведь ратники рыли рвы, укрепляли табор и рубили засеки, а когда и ставили малые острожки, буквально окружая ими врага. А оттуда и стрельцам воевать куда удобней, да и поместной коннице есть за чем укрыться при отходе. Об артиллерии я и вовсе молчу.

Сомме скомандовал солдатам разойтись, сам же уходить не спешил. Я тоже остался, ожидая, что он хочет мне сказать.

— От них будет мало толку ещё и потому, — высказался он, — что нет брони. Без кирасы и шлема в первом ряду делать нечего. Это влияет на стойкость солдат. Когда они видят, как гибнут их товарищи в первом ряду, то у них самих пропадает желание воевать дальше.

— Не об этом ты хотел поговорить со мной, Кристер, — оборвал его я. — Говори, что нужно?

Не стал бы он распускать солдат, чтобы о бронях для них поговорить. Тем более что и говорили-то мы по-немецки, а потому никто в строю ничего понять не смог бы.

— Вследствие бескормицы и тяжкого военного труда, — не глядя мне в глаза, проговорил Сомме, — рана моя открылась. Я не могу и дале справляться с обязанностями, и хотел бы просить вас, генерал, отпустить меня на Родину для дальнейшего лечения.

Он не привык чувствовать себя слабым. Не желал проситься домой, словно мальчишка, переоценивший собственные силы. Однако рана, полученная им в бою у Александровской слободы, оказалась более тяжёлой и спустя даже столько времени не давала ему покоя. Ну и тяготы осады усугубили страдания, видимо, настолько, что сил его не осталось.

— Я могу задерживать тебя, Кристер, — заявил я. — Конечно же, возвращайся домой и поправляй здоровье. Если захочешь вернуться на службу, всегда приму.

— Благодарю, Михаэль, — ответил он.

Оба мы знали, что в следующий раз может встретиться на поле боя уже как враги. Эта мысль тяготила Кристера, однако и дальше воевать с открывшейся раной он уже не мог.

— Я сумел подготовить какое-то количество унтеров из русских, — снова начал докладывать он, но я жестом остановил его.

— Набери подходящих людей из ополчения, — сказал я, — и передавай дела тому, кого выберет Делагарди.

Сомме ничего говорить не стал, только кивнул в ответ. Мне жаль было расставаться с таким толковым командиром, как он, тем более что лучше него никто не обучал посошную рать, превращая её из почти бесполезных в бою ополченцев в настоящих солдат. Таких, кто сможет выстоять в поле хотя бы против польских панцирных хоругвей, а это уже немало.

Это была первая моя потеря, но не последняя, к сожалению.

Войско стояло в Царёвом Займище несколько недель. Сидевшие в осаде солдаты отъедались и поправляли здоровье. Унтера и офицеры из наёмников за обещанную лично мной дополнительную плату натаскивали солдат нового строя. И все мы ждали подкреплений и припасов из Москвы. Однако царь не торопился слать их, и я уже начинал думать о том, чтобы и правда выступать с теми силами, что у меня есть. Долго торчать в Царёвом Займище я не мог — каждый день моего промедления стоил жизни осаждённым в Смоленске.

И всё же я не торопился, ждал обоза почти до конца июля. К тому времени войско пополнилось двумя полнокровными полками солдат нового строя, вооружённых сделанными в Царёвом Займище пиками. В каждом полку по пять сотен человек. Пускай и в лаптях зато все в одинаковых кафтанах, прямо как стрельцы. Они вполне уверенно выполняли приёмы и упражнения с длинной пикой, да и правильно ходить тоже научились. Дело было только за стойкостью, но тут никакие учения и муштра не помогут. Надо в настоящем деле побывать, уж оно покажет что они собой представляют.

Воевода Валуев, который из-за раны и от голода обезножил, смог встать в строй спустя две недели. Вместе с Паулиновым князь крепко взялся за обучение пушкарей, и не раз из пушечного двора доносилась их громогласная брань. И не скажешь, что один думный дворянин, хотя и не самого высокого в местническом ранге пошиба, а второй — пустоземец, живущий считай за счёт казны. Не ровня они были друг другу, и Валуев мог попросту приказать Паулинову делать что велено, а тот вынужден был бы подчиниться. Но нет воевода ругался со старым канониром, доказывая свою правоту, и нередко, куда чаще чем могло бы показаться, ему это удавалось. Паулинов был немолод, консервативен, однако не был он дураком, и мог принять чужое мнение.

— Что у нас с нарядом? — спросил я, инспектируя пушечный двор.

— В полном порядке наряд, князь-воевода, — доложил Валуев. — Пушки вычищены. Картузов здешние бабы нашили столько надо и ещё два раза по столько же. А вот пороху и ядер маловато будет. Ежели станем выбивать Жигимонта из стана, так и вовсе, почитай, нет.

— В Смоленске запасы порохового зелья да ядер велики, — встрял Паулинов. — Ежели с городом снестись, так оттуда можно взять.

— Так нам ляхи и дадут провести такой обоз, — усмехнулся я. — Не слепые они и не дураки. Но ежели прижмёт, так и у Шеина будем брать с риском.

— От царя нет вестей? — спросил у меня Елецкий.

— Пока никаких, — кивнул я.

Следующий вопрос так и повис в воздухе, невысказанный. Слишком уж невесёлые перспективы он перед нами рисовал.

* * *

А в то время, когда войско Скопина-Шуйского стояло у Царёва Займища, на Москве шла настоящая битва между его родичами — князьями Шуйскими. Они сидели в личных покоях царя, куда никому кроме братьев его хода не было. Лишь самые доверенные слуги Василия IV прибирались здесь, да расставляли для него и царёвых братьев кушанья да вина на столах. Потому как долго шли у них споры, редко соглашались друг с другом Дмитрий с Иваном. Старший же, царь Василий, предпочитал помалкивать, слушать как братья препираются, а после объявлять им своё решение, с которым оба могли не соглашаться, однако и спорить не смели.

— И пущай побил Мишка ляхов, да не добил их, — хулил князя Скопина Дмитрий Шуйский. — Не стал преследовать Жолкевского, а засел в таборе, да и сидел там, покуда гетман сам не ушёл.

— Доносят, что гетман следующим утром уже ушёл, — напоминал ему Иван Шуйский, прозваньем Пуговка, младший из царёвых братьев. — Куда же за ним по ночи гнаться?

— Жолкевский чай прошёл ночью к самому нашему табору, да и ударил, — настаивал Дмитрий, — а Мишка не решился.

— То после битвы было, — возражал Иван. — Кони приморены, люди уставшие. Не след ему было пускаться в погоню. У ляхов, поди, и кони заводные были, чтоб удирать сподручней.

— Может и так, да не след Мишке так заноситься после победы-то, — зашёл с другой стороны Дмитрий. — Медлит он, стоит под Займищем, шлёт сюда слёзницы, просит людей да припасу. А у нас вор в Калуге сидит, да казаками обрастает, силу набирает, пока Мишка мешкается.

— Вот и надо ему послать людей, да припасу, чтобы поскорее выступал к Смоленску, бить Жигимонта, — настаивал Иван. — Он желает, чтоб я к нему воеводой поехал с тем подкреплением, так и славно. Я с ним не во вражде, как ты, Димитрий, авось, при мне-то он и раскроется, ежели и правда враг он нам.

— Не верю я, что Миша враг, — неожиданно проговорил царь Василий. — Вся Москва была его после того, как он молитвами патриаршими от смерти спасся. Захоти он, и мог бы как я в последний день Гришки-самозванца войти в Кремль, да скинуть меня с престола. А тебя, брат, в подвал, а то и сразу на плаху отправить.

— Хитёр он да ловок… — начал было Дмитрий, но царь остановил его жестом.

— Довольно хулить его, Димитрий, — отрезал Василий. — В злобе своей на него ты обо всём позабыл. Быть может, тебе в Суздаль, в вотчину нашу отправиться, отдохнуть там.

Это была весьма жестокая шутка, потому что из Суздаля лишь недавно ушёл воровской воевода Александр Лисовский, и как доносили оттуда, в городе осталось целыми лишь семьдесят восемь дворов. Отправляться в разорённую вотчину, куда в любой момент могли нагрянуть ляхи, литвины или сторонники засевшего в Калуге самозванца, у князя Дмитрия не было ни малейшего желания. Это была бы даже не опала, а изощрённая казнь, напоминавшая о временах правления недоброй памяти Грозного царя.

— Бери стрельцов три приказа, — велел царь брату Ивану, — да припаса огненного побольше к пушкам и пищалям. И про съестной не забудь. Снаряжай большой обоз в Царёво Займище. Да наказ мой передай Мише, чтобы выступал на Жигимонта со всей поспешностью, как только подкрепление твоё получит.

— А мне при нём остаться или сдав людей да припас к тебе возвращаться? — спросил Иван.

— Оставайся при Мише, — кивнул ему царь. — Прав ты, Ваня, на тебя он зла не держит. И ежели есть у него что дурное на душе, так может и поверит тебе, а ты мне донесёшь.

— Клянусь в том, государь, — заверил брата князь Иван, — и крепкую клятву свою не нарушу. На том и крест целую.

На то царь Василий его благословил, а брат их Дмитрий только зубами скрипел, чувствую, как власть и влияние на старшего брата утекает у него, как вода сквозь пальцы. Да только скоро на Москве ни Мишки-выскочки, ни Ивашки-Пуговки не останется, вот тогда царёвы уши снова будут в полном его, Дмитрия, распоряжении.

* * *

Прибытие обоза войско встретило так, словно все в нём увидели родственника, которого давно считали покойным, а он возьми да и постучись в дверь по утру. Конечно, я и Делагарди с воеводами и старшими офицерами наёмников знали о том, что подкрепление придёт, однако до поры эту весть держали в тайне. Не стоит об этом болтать лишний раз, мало ли что может по дороге произойти. Я слишком хорошо помнил налёт лисовчиков, атаковавших нас ещё до Можайска, хотя там их быть вроде никак не должно. Да и отсюда новость могла раньше уйти к Жигимонту, отчего-то я был уверен, что у польского короля есть наушники в Царёвом Займище. Мы тут торчим уже достаточно долго, и через городок за это время прошло очень много людей, а солдаты нового строя, стрельцы и наёмники, конечно же, не умели держать языки за зубами и выбалтывали в местных кабаках все новости, какие только узнавали.

Кабаков, кстати, для такого невеликого городка, а то и большой деревни, каким было Царёво Займище, здесь оказалось как-то очень уж много. Их открывали все кому ни лень, прямо в заброшенных домах, которые не успел никто занять или купеческих лабазах, стоявших пустыми по военному да и вообще смутному времени. Как только войско уйдёт, закроются почти все, останется, наверное, лишь один — больше местным и не надо. Да и ходить туда почти что некому.

Очень уж многие из местных жителей предпочли пойти в солдаты нового строя, а то и посошную рать, ведь это освобождало из крепости, давало шанс на свободу, несмотря на цену, которую приходится платить своим потом и кровью. Конечно, если у тебя есть семья и какое-никакого хозяйство, то вот так всё бросить и уйти в солдаты мало кто решался, но осада разорила слишком многих жителей Царёва Займища. У них не то что хозяйства не осталось, даже прокормиться многим было нечем. Вот и шли в войско, тут хотя бы кормят, а уж работа не тяжелей, чем в поле.

Вёл обоз ехавший верхом князь Иван Шуйский, прозванный Пуговка. В отличие от брата Дмитрия, самый младший из моих дальних дядьёв предпочитал седло возку. Он ловко спрыгнул с коня передо мной и сделал широкий жест, указывая тянущиеся по дороги телеги и колонны стрельцов.

— Принимай, воевода, от царя подкрепление, — сказал он, широкой улыбаясь. — Три полных приказа московских стрельцов, да обоз с припасом огненным да провиантом для людей и фуражом для коней.

— Благодарность моя царю от всего сердца, — заверил я Ивана. — Идём же ко мне в дом, надо переговорить нам.

Я занимал лучший дом во всём Царёвом Займище, он принадлежал, конечно же, старосте. Да тот умер ещё под самый конец осады, не молод был, и пускай пайку получал солдатскую, но и этого оказалось мало для поддержания сил. Супруга его померла давно, дети выросли, однако пока избу занимали воеводы никто из них и не думал предъявлять своим права на отцово наследство.

— Славно ты тут устроился, Михаил, — усмехнулся князь Иван, усаживаясь за стол. Там уже стояла снедь да квас и пиво. — Прямо врастаешь тут в землю уже.

— Скоро двинемся мы к Смоленску, — заявил я, принимая его упрёк. — Довольно у меня теперь и людей нового строя, и пик для них, чтобы было чем удивить Жигимонта с его ляхами. А вот кое-чего всё же недостаёт.

— Помилосердствуй, Михаил, я же три полных приказа московских стрельцов привёл, — всплеснул руками князь Иван. — Кого же ещё не хватает, воевода?

— Конницы почитай не осталось у меня, — ответил я. — Вот кто нужен. Без неё, одной только пехотой, ляха не побить. Под Клушиным я положил почти половину детей боярских, что была к меня. Многие после разъехались по поместьям, раны лечить да здоровье поправлять. А без конницы ляха не побить. Не выстоит пехота одна против жигимонтовой рати.

— Так ты, Михаил, всех, кого можно из Москвы забрал, — развёл руками князь Иван, — да и с городов окрестных тоже. Неоткуда взять ещё поместной конницы.

— Так не Москвой единой государство наше сильно, — заявил я. — Есть ещё воеводы, что царю верны, они-то и могут дать войску конницу.

— Ох, чуется мне, знаю я о ком ты речь ведёшь, Михаил, — покачал головой князь Иван. — Да только нет веры ему. Пускай и обласкан рязанский воевода царём, а брата его на Москве видали, и слух идёт, что разговоры он говорит такие, что за них в подвалы угодить можно.

— Так отчего не в подвалах он? — приподнял бровь я.

— Скользок и изворотлив, что твой змий, не ухватишь, — ответил князь Иван.

— Так ты от моего имени его воеводой над рязанскими дворянами и поставь, — усмехнулся я. — Пускай послужит Отчизне делом, а не словеса поганые говорит на Москве.

— Ты думаешь, рязанский воевода его из Москвы вызовет? — усомнился князь Иван.

— А я его сам, через тебя, конечно, о том попрошу, — сказал я. — Если даст людей, не откажет в просьбе первой, так и во второй не сможет.

— А как не даст он людей? — прищурился князь Иван.

— Всё одно идти мне на Жигимонта надо, — пожал плечами я. — С рязанскими дворянами или без них.

— А ещё говорят, у тебя в войске убыток, — высказался князь Иван, меняя тему.

Соглашаться на моё предложение он не спешил. Видимо, решил потянуть время и подумать над ним как следует. Скорее всего, сегодня ответа мне ждать не стоит.

— Есть убыток, — кивнул я, мрачнея. Не нравилось мне про то говорить, но ничего скрывать от князя Ивана, который и так всё знает смысла нет. — Воевода Бутурлин сбежал, говорят, прямиком в Калугу, к тамошнему вору.

— И с чего бы ему так делать? — прищурившись глянул на меня князь Иван.

— Разговоры он вёл крамольные да не скрывался вовсе, — ответил я. — Мне-то всё равно, да только как узнал Бутурлин о том, что ты обоз ведёшь, так в ту же ночь и утёк. Взял коня резвого, аргамака, что у ляхов взяли, да ещё одного, заводного, да и был таков.

— А про Калугу откуда знаешь? — быстро спросил у меня князь Иван.

— Да мог и к Жигимонту переметнуться, — пожал плечами я, — Бог ему судья. Но думаю всё же к вору, в Калугу. Не служит в войске жигимонтовом никого из наших перемётчиков. Ни к чему ему слава нового Курбского.

— Ну да, — согласился князь Иван, — а при воре детей боярских да дворян вообще много ещё, не только ляхи да татарва с воровскими казаками.

Как я думал, в тот день князь Иван не дал мне ответа, но отчего-то уверен я был, что согласится. Так оно и вышло. Спустя пару дней, когда войско уже готовилось выступать к Смоленску, князь Иван Шуйский, прозваньем Пуговка, покинул его и с небольшим отрядом гайдуков выехал по дороге на восток, в Рязань. Прямо к тамошнему воеводе Прокопию Ляпунову, тому самому, кто прислал ко мне людей с «воровской грамоткой», в которой открыто именовал меня царём и подбивал на бунт.

Глава четырнадцатая

Опасные маневры

Бутурлин буквально ворвался в Калугу. За пару вёрст до городских стен он пустил гусарского аргамака галопом, пересев предварительно на свежего. Легко промчавшись мимо воровских стрельцов, дежуривших на воротах спустя рукава, он на взмыленном коне помчался по городу прямо к царёву крыльцу. Но конечно же и до стен здешнего деревянного кремля не добрался. Казаки несли службу куда справнее распустившихся стрельцов, и перехватили Бутурлина ещё на торгу. Он не сопротивлялся, когда зверского вида казак схватил его коня под уздцы, а товарищи его подступили со всех сторон. Оружия не обнажали, но руки держали на рукоятках сабель и заткнутых за широкие пояса пистолетов.

— Ты куда рвёсси аки конь борзой? — поинтересовался у Бутурлина старший казак, тот, что держал его аргамака под уздцы.

— Да к Заруцкому-атаману, — нагло заявил тот. — Вести у меня до него.

— Так нам их передавай, — велел ему старший казак, не отпуская пляшущего коня, удерживая его железной рукой. — А мы ужо сами порешим, стоят ли они того, чтоб их боярину передавать.

— А те вести такие, что не всякому знать надо, — свесившись с седла почти к самому лицу казака выдал Бутурлин. — Не то пойдут слухи по городу…

— Мне-то можно, — тем же доверительным тоном сообщил ему казак.

Тогда Бутурлин решил дальше не спорить. Он спрыгнул на землю, едва не задев совсем уж близко подошедших казаков, и шагнул вплотную к их предводителю.

— Скопин-Шуйский побил ляхов под Клушиным, — проговорил Бутурлин так тихо, что слышать его мог только предводитель казаков, — и теперь стоит под Царёвым Займищем, ждёт подкреплений, чтобы на ляхов под Смоленском ударить.

— А нам с того что? — приподнял бровь старший казак. — Мы истинному царю Димитрию служим, а не вору Ваське Шуйскому, что в Кремле московском обманом засел.

— А того, что коли побьёт он и Жигимонта Польского под Смоленском, — ответил Бутурлин, — и куда двинется после, как думаешь, козаче?

Вот тут крепко задумался старший казак. Отпустил переставшего плясать уже аргамака, погладил коня по морде, успокаивая, на деле же сам успокаивался.

— Побил, значит, в поле ляхов Скопин-Шуйский, — произнёс он, больше себе, чем кому бы то ни было, — а теперь идёт осаду со Смоленска сбивать.

— Верно всё, — кивнул Бутурлин. — Вот какую весть несу я боярину Заруцкому и прочей думе царской.

— А ну, браты, — обратился к казакам предводитель, — проводим-ка его прямо к боярину Ивану Мартынычу, пущай сам решает, что с ним делать.

Атаман Заруцкий проживал внутри кремля вместе со всей боярской думой, которой окружил себя второй самозванец. До самого «истинного царя» Бутурлина не допустили, но к нему он и не стремился. Дело у него было к Заруцкому и прочим думным боярам самозванца, которые теперь, когда поляки по большей части покинули Калугу, отправившись к королю под Смоленск, и правили той часть страны, что признавала власть самозванца.

Тот сидел на лавке за столом, где ещё недавно была еда, но сейчас остались только жирные пятна на скатерти. Не евший нормально несколько дней Бутурлин сглотнул слюну. Одет Заруцкий был прямо как польский дворянин, не так давно он бежал из Тушинского лагеря к ляхам, но после подался-таки в Калугу из-за разногласий с ними. Кто панам вроде Льва Сапеги или Жолкевского какой-то казачий атаман, плюнуть да растереть, а к такому обращению почувствовавший себя настоящим боярином Заруцкий привыкать не собирался. Однако одеваться на польский манер не перестал.

— Так говоришь побили Жолкевского под Клушином, — повторил Заруцкий, когда Бутурлин закончил говорить. — И крепко побили-то?

— Крепко, — уверенно заявил Бутурлин. — Удрал он к королю Жигимонту, хвост поджав.

— От это добре, — хлопнул себя по колену боярин-атаман. — Дюже добре! И Скопин молодой идёт самого короля воевать?

— Подкрепление от царя получит и пойдёт, — кивнул Бутурлин.

— И мыслишь ты побьёт он короля? — спросил Заруцкий.

— Может и побить, коли в поле с гусарами справился, — ответил Бутурлин. — Хотя и тяжко то было. Сам я дрался с ними, и едино милостью божьей жив да ран серьёзных не получил.

— Зато конями добрыми разжился, — заметил Заруцкий.

— А как без трофея из такой драки выходить, — усмехнулся Бутурлин. — Я кровь проливал, так мне и награда за то положена.

— От Васьки-вора, московского царька, — прищурился Заруцкий.

— От воеводы Михаила Ивачына Скопина. — Бутурлин намерено опустил вторую половину фамилии князя. — Он мне тех аргамаков после битвы жаловал.

— Так он вернейший пёс царька Васьки, — обрезал его Заруцкий.

— Оно может и так, — не стал спорить Бутурлин, — да так ли важно то. Теперь я истинному царю служить желаю. Не в поражении в победе ушёл я от лжецаря к подлинному.

— То добре, — кивнул Заруцкий, — коли и правда так, и нет у тебя камня за пазухой. Но к моим казакам тебе идти не след, не примут они тебя. Иди на двор к боярину Трубецкому. Я ему слово скажу с верным человеком, и он тебя к делу приставит.

— Благодарствую, боярин, — сказал ему в ответ Бутурлин. — Верой и правдой отслужу царю истинному да Отчизне.

— Уж послужи, — снова кивнул ему Заруцкий, — как следует послужи, и царь да мы, присные его, тебя не забудем. А ляхам, что в городе и особливо Ивану Сапеге про поражение Жолкевского не говори, не след.

— Не скажу, — заверил его Бутурлин, и боярин отпустил его.

До стрелецкого двора, где проживал князь Трубецкой, собственно командовавший стрельцами в войске самозванца, Бутурлина проводили знакомые казаки. Правда, держались они уже без прежней подозрительности, болтали о пустяках, свистели при виде красивых девиц, в общем вели себя как казаки в союзном городе.

У ворот слободы дежурили сразу четверо стрельцов. Двое с бердышами, а пара с забитыми пищалями и распаленными фитилями, обмотанными вокруг запястий. Увидав казаков, стрельцы тут же принялись раздувать фитили, видимо, просто на всякий случай.

— О, гляди, Граня, — узнав его прозвище, старший из казаков называл Бутурлина только так, — в портки наклали, как нас увидали.

Казаки его заржали не хуже коней, стрельцы же напряглись, однако ничего говорить в ответ не стали. Казаки явно нарывались на драку, а караульным на эти провокации поддаваться нельзя, чем казаки и пользовались. И откровенно потешались над ними.

— К кому? — поняв, что уходить Бутурлин не собирается, спросил у него старший караула.

— От боярина Заруцкого к князю Трубецкому, — доложился Бутурлин, — с вестью важной.

— Звать как? — задал следующий вопрос стрелец, глядя мрачно исподлобья, как будто к бою готовился.

— Бутурлин Василий, прозваньем Граня, — ответил Бутурлин.

Видимо, весть от Заруцкого опередила его, потому что Бутурлина без дальнейших расспросов пропустили. А вот на казаков нацелились бердыши и стволы пищалей, ясно давая понять, что им здесь не рады.

— Не больно-то и хотелось, — выдал на прощание старший из казаков и они направились в сторону торга.

Бутурлина же проводили на двор князя Трубецкого, самый большой в слободе. Стрельцов здесь оказалось довольно много. Одни занимались своими делами, чинили сапоги, поправляли сабли, насаживали лезвия бердышей на ратовища, иные возились с пищальными замками или шлифовали фитили. Были и те, кто под началом десятников отрабатывали приёмы обращения с теми же бердышами да оружием огневого боя. В общем, слобода жила своей размеренной жизнью. И только сторожа на входе наводили на нехорошие мысли. Кстати, эти стрельцы вовсе не походили на тех расхристанных, что сторожили городские ворота, и вот об этом Бутурлин спросил у сопровождавших.

— Так то городовые, — отмахнулся старший. — Им в поход ежели что не идти. Они не под князем ходят, а вроде как сами по себе, приказу не подчиняются. На воротах только мзду собирают с проезжающих да на торгу по лоткам шустрят, а никто их не укоротит.

— Иные с самого утречка пьяные, — добавил другой. — Не в церкву идут первым делом, а в кабак.

Он казалось хотел сплюнуть под ноги да не решился при старшом.

— А чего вы им укорот не дадите? — спросил Бутурлин у стрельцов.

— Приказа не было, — пожал плечами старший. — Вот даст князь приказ враз угомоним их, да и казаков заодно.

Дом князя Трубецкого больше походил на подготовленную к осаде крепость. Все окна закрыты ставнями, а на входе во двор дежурят пара стрельцов. Оба с забитыми пищалями да зажжёнными фитилями. Правда, эти не стали раздувать их, сразу пропустили Бутурлина в покои князя.

Трубецкой сидел за столом, однако тот явно не был обеденным. На нём лежали какие-то бумаги, исписанные скорописью, к которым Бутурлин предпочёл не приглядываться. Его тут и так за лазутчика считали, и доказать свою верность «истинному царю» ещё придётся.

— Передали мне про тебя весточку, — не стал тратить время на приветствия Трубецкой, — вот только ума ни приложу, к какому-такому делу тебя приставить. Стрельцы тебя головой не примут, ты в их прихватках не разумеешь ничего.

— Я дворянин и к конному бою более привычен, — ответил Бутурлин. — К тому же, царю Дмитрию служит воеводой родич мой Михаил. Я про то Заруцкому говорить не стал, чтоб казачью душу не тревожить, раз он сам не спросил.

— И верно сделал, — кивнул Трубецкой. — Казаки на нас косятся, и что ни день на торгу сабли звенят. То ляшские с казачьими, а то и русские. До смерти пока никто не убился, да только это уж дело времени. Коли кровь пролилась, так и до смертоубийства шаг единый остался.

Он помолчал, а после принялся расспрашивать Бутурлина о новостях. Тот пересказал всё в точности. И о сражении под Клушиным, о поражении Жолкевского, который ушёл к королю, о том, что князь Скопин ждёт подкрепления из Москвы, и как только получит его, тут же двинется сбивать осаду со Смоленска.

— Широко шагает Миша, да споткнётся он о жигимонтово войско, — решительно заявил Трубецкой. — Это Жолкевский по ляшскому гонору хотел его шапками закидать, на гусарство своё положился, а осаду сбивать — совсем другое дело. Иная хитрость нужна.

— Может статься, князь Скопин и такой хитростью владеет, — пожал плечами Бутурлин. — Он ни одного сражения не проиграл пока.

— От оно и верно, что пока, — усмехнулся Трубецкой, — а знаешь как говорят, за одного битого двух небитых дают.

— Боярин Заруцкий сказал, ты, князь, меня к делу приставишь, — напомнил Бутурлин. — Так к какому?

— Ступай на двор к родичу своему Михаилу, — велел тот. — Стрельцы проводят, скажешь им, что я велел. Он в дворянских сотнях служит, самое тебе там место.

Именно этого Бутурлин и добивался, и был только рад, что всё случилось вот так запросто.

Он прошёлся со стрельцами по городу. Калуга жила своей обычной жизнью, как будто и не стала на время воровской столицей. На торгу попадались ляхи, вышагивали они гордо, руки держали на саблях, друг с другом говорили, щедро сдабривая родную речь латынью. Все как один щеголяли кольчугами, а кое-кто и стальными наручами. И по одному не ходили никогда, только компаниями по пять-шесть человек. Казаки гуляли свободнее, распевали песни, но вели себя прилично, задирали только ляхов да изредка городовых стрельцов с дворянами. До сабель на глазах у Бутурлина не дошло ни разу, хотя иногда казалось вот уже должна зазвенеть сталь. Однако всегда кому-то удавалось успокоить страсти и развести готовых пустить друг другу кровь прежде чем клинки покидали ножны. Городовые стрельцы и правда натурально собирали дань с торговцев, когда деньгой, когда товаром, а уж прихватить у разносчика пирог или расстегай для них было вообще как за здрасте. На ссоры они не спешили, наоборот, старались держаться подальше, а вот воришек ловили и колотили смертным боем. Видимо, считали, что на торгу обирать других имеют право только они.

Дальний родич Бутурлина Михаил делил просторный двор ещё с парой детей боярский. Вместе жить им было веселей, да и хозяйство вести никто толком не умел, а тут не надо тратиться на кухарок да прочих дворовых. Там же проживала большая семья, где из мужчин был только обезноживший дед, который с печи не слезал, грелся там даже в самую жару. Бабы же вели хозяйство, обстирывали и готовили на всех мужчин. Да и постели им грели, конечно же. За всё это получали малую монету, но главное знали — на этот двор не сунутся ни казаки ни городовые стрельцы ни даже ляхи. Слишком уж много в большом доме с широким гульбищем вооружённых мужчин, не боящихся ни бога ни чёрта и готовых дать отпор кому угодно.

— Василий, — сначала удивился появлению родича Михаил, — Граня, ты ли? Сколько лет не видались-то.

Они никогда не были особо близки, потому что родство их можно охарактеризовать простым выражением седьмая вода на киселе. Но встречались, потому что жили в Москве, а уж родичи, пускай и дальние, завсегда встретятся, даже в таком большом городе. К тому же были они почитай ровесниками, и как все дети боярские служили в конных сотнях. На смотрах в основном и встречались-то. Но война и смута развели их. Граня остался верен московскому престолу, Михаил же предпочёл самозванца в Калуге.

— А я гляжу и думаю, кого это стрельцы ведут мимо нашего двора, — продолжал Михаил.

— Да они провожали меня, — ответил Василий, — я ж Калуги не знаю, не бывал здесь прежде. Вы тут смотрю славно устроились.

Михаил проводил его в просторный терем, прямиком в поварню, где уже суетились бабы, готовя снедь к обеду. Василий, который ещё не завтракал, только слюнки глотал, но виду не подавал. Вот только Михаил был человек неглупый и сразу заметил, что родич голоден, потому и отвёл на поварню.

— Эй, бабы, соберите на стол пока родному мне человеку, — велел он. — Он пока здесь поживёт, место-то есть.

Женщины возражать не стали. Видно не принято здесь было спорить с воеводой, да оно и понятно.

Василия усадили за стол, первым делом выставили горшок со вчерашнего пшённой кашей прямо из печи. Каша оказалась щедро сдобрена салом, и Василий умял её очень быстро. Запивал сбитнем и большой кружки, в которую пожилая женщина всё подливала да подливала, качая головой.

— Разве ж на войне сбитень будет, — говорила она. — Пей, родной, пей, я ещё наварю. Для ратных людей не жалко.

Наконец, когда Василий наелся, Михаил приступил к нему с расспросами. Прямо тут же на поварне, при женщинах.

— Ну так говори уже, Граня, — велел он родичу, — как ты в Калуге оказался? Ты ж за боярского царя Ваську стоял.

— Постоял за него, — кивнул Василий, — подрался с ляхами под Клушином, да и утёк. Решил сюда податься, здесь, говорят, вольница.

— Кому вольница, — невесело усмехнулся Михаила, — а кому и не очень.

— Это как? — удивился Василий.

— Да не важно, — отмахнулся Михаил, решив, видно, что сболтнул лишнего.

А потом был большой обед, ради которого хозяйки расстарались на славу. Поводом послужило обретение Михаилом Бутурлиным товарища и родича, которого все звали не иначе как братом. Ели обильно, несмотря на постный день радовались варёному мясу и каше с салом, но ещё обильней было, конечно же, возлияние. На длинном столе, выставленном в верхней светлице между тарелок и горшков со снедью, гордо высились бутылки вина заморского (и откуда оно тут, в воровском городе, не иначе как от поляков, больше взяться неоткуда), пузатые горшки со ставленым мёдом ну и конечно кувшины с пивом, до которого все были большие охотники в самом начале обеда, когда крепкое пить вроде бы ещё невместно.

Василий пускай и поел перед этим, однако при виде такого пиршества его желудок снова заурчал. После военных харчей да голодовки в несколько дней, последовавшей за бегством из стана князя Скопина, даже смотреть на такое изобилие было страшно. И он взялся за еду, запивая её пивом, с отменным аппетитом, ничем не уступая остальным детям боярским.

Как он понял за столом сидели не только постояльцы большого терема, но и гости, Столько народу, как сидело сейчас за столом, там было никак не разместить, даже если всем войлоки на пол покидать. И даже так все вряд ли влезут. Но видать такие званые обеды здесь были не в новинку, потому что хозяйки споро меняли опустевшие горшки новыми, а кости уносили на двор собакам, у который сегодня был свой пир.

И вот все насытились достаточно, чтобы распустив пояса откинуться на лавках, кто мог. Теперь уже в основном пили, перейдя на ставленый мёд, а после и варёный, который попроще и подешевле будет, а в голову бьёт также крепко. Что ещё надо дворянину после сытного обеда да в хорошей компании. Под медок-то начались и разговоры. Те самые, что нужны были Василию.

— Вокруг царя один ляхи да казаки, — выговаривал один из видных детей боярских Бунай Рукин.

— Татарва ещё, — выкрикнул кто-то с дальнего края стола.

— И татарва, — согласился Бунай. — А нас же, детей боярских, задвигают всюду. Конница у него ляшская, говорят, мы им не чета. В стрельцы князь Трубецкой только своих берёт. Ну а мы как же? На скудном самом содержании, а службу тянем.

Слова его о скудном содержании как-то не вязались с обильным столом, однако возражать Василий, конечно же, не стал.

— Поместья наши оскудели совсем, — подхватил другой дворянин, — крестьяне поразбежались, али позабыли, как оброк платить.

— А у кого поместья под Васькой-царьком, — снова раздался выкрик с дальней стороны стола.

— Верно, — согласился говоривший. — Мы тянем службу, которой ляхи гнушаются, войну ведём, а нам объедки со стола достаются. Вот скажи-ка, воевода, когда ты последний раз к царю зван был?

— Да ещё до Петрова поста, — ответил Михаил мрачным тоном.

— От! — выкрикнул кажется всё тот же горлопан с дальнего края.

— А ты разве не такой же боярин, как Заруцкий с Трубецким? — глянул на него Бунай Рукин. — Отчего ж тогда тебе такое неуважение? Они почитай живут в царёвых палатах, кажен день с царём али царицей видятся, им почёт, а — вот. — Он продемонстрировал Михаилу здоровенный кукиш. — Так выходит, воевода?

Спорить Михаил не решался. Дети боярские были в сильном подпитии и все обиды на «истинного царя», задвигавшего их ради казаков с ляхами, лезли наружу.

— Окружил царь себя ляхами да татарами, — поддержали Буная, — а русскому человеку к нему и хода нет. Какой же он царь после этого?

— Истинный, — осадил болтуна Михаил Бутурлин. — Не Васька-царёк, что на Москве сидит, да не правит дальше стен городских.

— Как же не правит, когда его воевода, у которого родич твой служил, бил нас сколь раз? — возразил ему Бунай. — Князь Скопин широко шагает, с ляхами того и гляди сцепится.

— А говорят помер он, Скопин-то, — раздалось с дальнего края стола. — Али врут?

— Едва он к Господу не отправился, — ответил Василий, видя, что все взоры обратились к нему, — да не попустил Он, выправился князь. Да и побил ляхов.

— Как побил? — удивился Бунай, да и остальные сидевшие за столом дворяне разразились возгласами недоверия. — Разве ж можно их в поле побить-то?

Один лишь Михаил знал, что под Клушиным победа осталась за Скопиным, Василий поведал родичу об этом вкратце, пока женщины готовили обед да собирали на стол.

— Можно, и я тому самовидец живой, — решительно заявил Василий. — Сам рубился с ляхами под Клушиным.

— И многих порубал? — глянул на него с усмешкой Бунай.

— Да чтоб до смерти ни одно, наверное, — честно ответил Василий, — броня у них крепкая, кони добрые, да и сами они рубаки хоть куда. А всё одно сломили мы их, вот что я вам скажу!

— Так уж и сломили, — выдал кто-то из сидящих за столом с явным недоверием.

— А ты на аргамаков погляди, что я на двор привёл, — срезал его Василий. — А ещё могу броню справную показать, да и вот сабля у меня добрая.

Он вынул из ножен дамасской стали саблю, взятую как трофей после боя. Говорить, что поднял её с покойника, убитого ядром, Василий не стал.

— Так бают ты от князя Скопина утёк с теми аргамаками да бронёй крепкой да саблей доброй, — рассмеялся Бунай.

— А откуда бы им взяться, коли бы нас ляхи побили, а не мы их? — резонно поинтересовался у него Василий, и ответить на это Бунаю было нечего.

— И как же наградил князь Скопин всех после битвы той? — спросил у родича Михаил.

— Да по справедливости уж, — ответил тот. — Кто пораненный сильно, тех по домам распустил, удерживать не стал даже выдали какую деньгу на дорогу. Тех же, кто несмотря на раны войске остался, наградил щедро, теми самыми конями да бронями да саблями, что с гусар взяли.

— Надо ж, за боярского царя стоит, — теперь уже для них Василий IV стал боярским царём, а не Васькой-царьком, заметил себе Бутурлин, — а воюет хорошо. Жигимонтовы рати бьёт.

— А как с войском у него? — спросил кто-то из детей боярских, чьего имени Василий не запомнил. — Справное ли?

— Под Клушиным дать гетману Жолкевскому укорот справы хватило, — хвастливо заявил Василий. — Да и полковника Зборовского с его гусарами в железа заковали да на Москву отправили, на царёв суд.

Зборовского тут знали хорошо, и эта новость произвела на детей боярских сильное впечатление.

— Лихой он гусар был, — заметил кто-то из них. — Бивал войска боярского царя.

— Пехоту нового строя князь прямо из мужиков набирает, — продолжил Василий. — Их немецкие десятники да головы обучают воинской хитрости. Не с пищалью, а с длинным древом — пикой. С такой и в поле против гусара выстоять можно.

И он быстро рассказал о противостоянии наёмников Делагарди атакам гусарии. Правда, о плетне, который мешал полякам, упомянуть позабыл, решив, что о такой мелочи умолчать. Так история звучала куда лучше.

— Холопы с древом воевать будут, — пробурчали за столом. — Невидаль. Хуже казаков.

— Но и без детей боярским ему никак, — заявил Василий. — Конницы у него мало. Кто по поместьям вернулся после битвы, да и побили многих.

— С одними стрельцами да холопами с древом Жигимонта со Смоленска не собьёшь, — внушительно заявил Бунай. — Без конницы никак.

— Потому и честь будет детям боярским, — заметил Василий, — и слава, и награда по чести. Такая, о какой здесь, у калужского царя, вам и мечтать не приходится.

— Чего ж ты тогда от князя утёк со всей наградой? — прищурившись глянул на него родич Михаил.

— А ежели не утёк я, — ответил Василий, шкурой чувствуя что сейчас всё на волоске висит. Не найдёт он слов нужных, и в лучшем случае в подвале окажется, а может и прямо тут его саблями порубят дети боярские, с кем он только что хлеб делил да мёд ставленый да варёный пил, — а отправлен князем Скопиным к вам со словом.

— С каким-таким словом? — спросил за всех Михаил, и над столом повисла гнетущая тишина.

— А с таким, кто на службу к нему пойдёт, чтобы Жигимонта Польского с земли нашей гнать, — проговорил как можно чётче Василий, чтобы каждый за столом услышал его слова, — так тому будет почёт и награда по чести, в битве заслуженной, а не по месту.

Тишина висела над столом. Василий глядел на этих людей, испытанных во многих боях и кампаниях. Иные начинали службу ещё при Борисе Годунове, а детьми застали годы правления Фёдора Иоанновича, богомольного царя. И вот сейчас они сидели и думали над его словами, и от думы их зависела теперь сама жизнь Василия Бутурлина. Он снова ощутил на каком тонком волоске она повисла, и сглотнул горькую слюну запив глоток ставленым мёдом, который ему совсем не сладким показался.

* * *

Ляпунов принял Ивана Шуйского как положено. Узнав от дворян, перехвативших отряд на пути к Рязани о том, кто к нему пожаловал, сам вышел к воротам. Иван спешился и воевода низко поклонился ему и сам проводил в палаты, где принял ласково, но с недоверием. Не понимал он, ради чего царь, как думал тогда Ляпунов, послал меньшого брата своего в Рязань. А главное, отчего о том не донёс младший брат самого Ляпунова Захарий, находившийся в столице с сильным отрядом детей боярских.

— Прибыл я не от царя, — первым делом сообщил Ляпунову Иван Шуйский, — но из войска князя Скопина-Шуйского. — Он намерено назвал воеводу полной фамилией, подчёркивая сродство с ним. — У него в войске конницы почти не осталось после победы над ляхами.

— Победы, — воспользовавшись нарочитой заминкой князя Ивана спросил Ляпунов, — над ляхами?

— Под селом Клушиным, — ответил ожидавший этого вопроса князь Иван, — побил воевода Скопин-Шуйский конную рать гетмана Жолкевского. Их, конечно, было меньше, чем нас, но у гетмана войско состояло почти сплошь из одних гусар, которые и меньшим числом бьют более сильные рати. Но в том бою много порублено было детей боярских из конных сотен, каких до смерти, каких поранили так, что они в поместья вернулись, не в силах дальше службу нести. Воевода их отпустил, да только теперь ему на осадный стан Жигимонта под Смоленск идти надобно, а конницы мало.

— Так чего же государь надёжа не прислал ему подкрепление? — поинтересовался Ляпунов.

— Отчего же не прислал, — удивился князь Иван. — Прислал государь меня к воеводе, да только на Москве верных царю детей боярских мало. Он только стрельцов Московского приказа отправил в помощь воеводе вместе со мной. А без конницы с ляхом не повоюешь, и стан его осадный не собьёшь.

— Стало быть, — сделал резонный вывод Ляпунов, — желает князь Скопин-Шуйский получить рязанских дворян да детей боярских в своё войско.

— И царь того желает, не один только воевода, — добавил князь Иван, — в том моё слово тебе порукой. А воеводой над рязанским дворянством поставь брата своего Захария, дабы уверенным быть, что не станут их без толку слать под ляшские сабли да пики.

Ловко завернул Иван-Пуговка. Ляпунов даже поразился, а ведь его считали едва не самым глупым из братьев, да только меньшой всё время в тени старшего было — Василий всегда наверх глядел, ему Годунова удача мерещилась, чем он-то хуже худородного Годунова, а тот в цари пролез. В итоге и сам Василий примерил царский венец, а брат его Дмитрий при бездетном Василии наследником, он уже на себя шапку мономашью примеряет. Иван же никуда не рвался, не поспеешь с такими-то братьями, но это не значило, что Господь обделил его умом. И Ляпунов сейчас в этом убедился. Возразить ему было нечего.

— Я соберу детей боярских, — кивнул он, — помочь славному князю Скопину, — он как будто намерено опустил вторую часть фамилии воеводы, — в войне с ляхами обязанность всякого верного царю воеводы. И никто после не скажет, что Рязань не пришла на помощь царю в трудный час.

— А брату отпишешь в Москву, — тут же зацепился князь Иван, — чтобы брал рязанских людей своих да ехал на подмогу воеводе?

— Нынче же отпишу, — заявил Ляпунов. — Ну а ты, князь, отдохни с дороги. Собирать дворянство дело небыстрое, да и гонец к Захарке прибудет только завтра к вечеру, а ему после ко мне ехать.

— Пускай Захарий едет сразу в Царёво Займище, — не дал ему затянуть время князь Иван. — И своих дворян скликай скорее. Каждый день промедления, это смерть людей в Смоленске. Хотел бы ты, чтоб и Рязани на помощь также мешкотно собирались?

Ловок, ох и ловок оказался Иван-Пуговка. И кто только ему прозвище такое дал, не иначе царь Иоанн Грозный, тот под конец жизни чудил и мог кого угодно прозваньем наградить. Хотя бы Юшку-самозванца, который по роду-то Нелидов, а от Грозного царя прозванье Отрепьев получил.[1]

— Не буду мешкать, князь, — заверил Ляпунов посланника воеводы Скопина-Шуйского. — Тотчас же брату на Москву отпишу и письмо то с самыми резвыми гонцами отправлю. Пятерых разом, чтобы хоть один, а доехал. И дворянство рязанское нынче же скликать велю, да готовиться выступать на помощь войску, что на Смоленск идёт.

— В том прими заранее благодарность от воеводы и от царя, — ответил князь Иван. — И от меня за то, что под своей крышей приютить готов. Обожду у тебя пока дворянство соберётся да сам и поведу его на помощь князю Скопину-Шуйскому.

Ляпунову только зубами скрипеть осталось. Иван-Пуговка так ловко всё сплёл, что остался соглядатаем при рязанском воеводе да не просто так, а по его собственному, Ляпунова, приглашению. Не откажешь же в приюте царёву брату, придётся терпеть его в своём доме, потчевать, на мягкие перины укладывать. И затянуть со сбором дворянского ополчения, прислать его слишком поздно, когда под Смоленском уже всё решится, не выйдет. Князь Иван будет бдительным оком следить, чтоб рязанский воевода собирал людей как можно скорее. А в том, что после распространения вести о победе над ляхами, дети боярские пойдут в поход с охоткой он не сомневался. Князя Скопина-Шуйского считали едва ли не спасителем державы, и если за боярского царя Василия сражаться дворянство не особо желало, то идти под руку князя-победителя как раз наоборот. И с этим Ляпунов уже ничего поделать не мог.

Видно, придётся делать дело своё как следует, а не спустя рукава, как ему бы очень хотелось. И особенно не хотелось отзывать из Москвы брата, который доносил, что трон под Василием Шуйским шатается всё сильнее. Однако и отказать Скопину рязанский воевода не мог, иначе над его дворянами станет воеводой Иван Шуйский, а этого допустить Ляпунов уже никак не мог. Придётся брату покидать Москву да жизнью за-ради Отечества рискнуть.

А всё же ловко, ловко обвели его князь Иван с воеводой Скопиным, заставили плясать под свою дудку. Ну да ништо, Прокопия Ляпунова задёшево не купишь, он и сам может вместо брата на Москву отправиться. И уж когда под царём Василием трон зашатается посильнее, будьте покойны, он его подтолкнёт как следует. Да и верных людей для этого у него достанет, пускай и многих придётся вместе с Иваном-Пуговкой на Жигимонта отправить. Оно может и к лучшему — пускай Захарка жизнью рискует, а Прокопий сам всё на Москве сладит.

Вот какие мысли бродили в голове рязанского воеводы, когда он писал письмо брату да велел дьякам писать грамотки о сборе дворянского ополчения.

— И чтоб обязательно, — наставлял дьяков лично воевода, — слышите, обязательно, в тех грамотках писано было, ради чего ополчение скликается. Чтоб каждый знал, куда и с кем воевать идёт.

Закончив это суровое наставление, он сел-таки за письмо брату.

[1] Ляпунов ошибается, прозвищем Отрепьев наградил предка Юрия (Григория) Отрепьева, Давида Фарисеева сына Нелидова Иван III

Глава пятнадцатая

Дорогобуж

От Царёва Займища до Смоленска войску было не больше двух-трёх дней, пускай и двигалось оно со скоростью пешехода, а то и медленней. Первую остановку сделали спустя половину дневного перехода, в Вязьме. Город и округа его подвергалась постоянным нападениям из занятого поляками Дорогобужа. И теперь перед нами встал вопрос, как идти к Смоленску — по длинной дороге, обойдя Дорогобуж с севера или же напрямик через него. Мнения, как водится, сразу же разделились.

Мы заняли большой дом вяземского воеводы, который пустовал с тех пор, как через город прошло войско Жолкевского, разорившее его подчистую. Поляки славно покуражились в Вязьме, по всему городу чернели пятна пожарищ, а люди на улицах привычно шарахались от любого человека с саблей на поясе. Воеводский дом был пуст, никто не стремился поселиться здесь, в Вязьме вообще хватало места, после прохода Жолкевского жителей осталось столько, что они, наверное, по одному могли бы расселиться в оставшихся домах.

— В городе после прохода ляхов почти не осталось припасов, — доложил князь Елецкий, занимавшийся обустройством стана. — Жители к походным кострам подходят да ждут хоть объедков наших, собирают всё, что можно в рот положить да домой тащат. Иные из солдат им корки хлебные будто псам кидают, да потешаются. Я таких сечь без пощады велю. Другие же, наоборот, последним куском делятся. Девки, прости меня, Господи, — перекрестился он, — дают за хлеба ломоть. И девки-то вроде не из гулящих, нужда. Да и попортили ляхи многих, замуж таких никто не возьмёт теперь, вот и шлют их матери родные, чтобы пропитание семье добывали.

— Нельзя здесь долго стоять. — Делагарди старался говорить правильно, однако из-за эмоций, которые испытывал шведский генерал, удавалось ему это с трудом. — Из-за милосердия солдат мы переводим слишком много продовольствия. Интендантен, — в тех словах, которых он на русском не знал, Делагарди использовал склонения из немецкого, — жалуются на превышение расхода.

— На бабьи… — князь Хованский продолжил совсем уж непечатным словом, — провиант меняют.

— Так и есть, — согласился Делагарди, — но и из милосердия делятся, а есть солдатен надо. На местных жителей у нас запасы не рассчитаны.

— Тогда сегодня же решаем, как идём на Жигимонта, — заявил я, — и назавтра с первыми петухам выступаем.

— Если обойти Дорогобуж, — Делагарди произнёс название города так, что не знай мы о каком городе речь, ни в жизнь не поняли бы, — с севера, то путь будет длиннее примерно на милю,[1] однако нам не придётся штурмовать город, который поляки уже считают своим.

— Но и оставлять его в тылу нельзя, — возразил Валуев. — Ляхи там сидят крепко, даже воеводу своего поставили и тот людей шлёт по округе, добывать пропитание для осадного стана. Встанем мы против Жигимонта под Смоленском, а тот воевода из Дорогобужа будет у нас на путях озоровать. Надобно вышибать ляхов оттуда, вот моё слово.

— Можно оставить под Дорогобужем войско небольшое, чтобы осадить его, — предложил Елецкий. — Тогда оттуда никто не выйдет, а мы тем войском малым тыл свой прикроем от врага.

— Давно ли так встал, князь Фёдор? — спросил у него Валуев. — Вместе же недавно последнюю краюху делили в Царёвом Займище. Так и тут, торчать под Дорогобужем как бы дороже не вышло. Припасов даже с тем, что привёз Иван Пуговка маловато будет, верно говорю, Иван Андреич? — обратился он к Хованскому.

— Верно, — согласился тот. — Войско велико, а припаса кроме как в обозе взять неоткуда. Все округа разорена ляхами, даже за деньги никто из крестьян ничего не продаст. Деньги по зиме в землю не посеешь и скотину за них не купишь, потому как никто её, обратно, не продаёт.

— Дорогобуж крепость старая, — вступил в наш разговор воевода Адауров, который был там воеводой, пока не выдвинулся в Тверь на соединение с моим войском. — Мы с покойным князем Барятинским в округе славно воров да лихих литовских людей гоняли прежде чем к тебе, воевода, по приказу прибыть. Думаю, как подступим к стенам, многие в городе захотят, чтобы мы поскорее ляхов оттуда выбили.

Князь Барятинский со своими людьми во время недавней битвы принял на себя первый удар гусар. Он дрался вместе с Голицыным в передовом полку и погиб в схватке с гусарами. Тело его опознали только по дорогому доспеху, нагрудный панцирь которого был пробит насквозь гусарской пикой.

— На восстание рассчитывать не стоит, — покачал головой я. — Здесь ляхи всего-ничего похозяйничали, а местные головы поднять не смеют и бегут тут же от любого вооружённого. А в Дорогобуже они вовсе замордованы как холопы.

— Вот и надо отбивать город, — решительно заявил Валуев. — Нечего русским людям под ляшским игом стонать.

— Стоит сначала предложить гарнизону выход, — осторожно произнёс Делагарди. — Если обойдёмся без штурма и потерь, то так будет лучше для всех.

— Без штурма не обойдёмся, — снова покачал головой я. — Ты ж дрался против ляхов, Якоб Понтуссович, им гонор их шляхетский не позволит без боя сдаться.

— Тогда надо по ним вдарить так, чтобы сопли кровавые со все стороны! — ударил себя кулаком по ладони князь Хованский.

— Осадного наряда у нас нет, — заметил Валуев, который вместе с Паулиновым заведовал в моём войске артиллерией. Паулинова на совете, само собой, не было, самым худородным из всех воевод был Адауров, но того пригласили по понятной причине. Он знал Дорогобуж, откуда ушёл не так давно, и всю округу. — Без них даже невеликую крепость будет сложно взять.

— А без пушек и правильной осады стрельцов положим много, — заметил рассудительный Елецкий, который хотя и высказывался за взятие Дорогобужа, не хуже моего понимал его цену.

— Выдержат ли стены Дорогобужа длительный обстрел? — спросил я у Адаурова.

— Вряд ли, ежели только ляхи их не укрепили как следует, — ответил тот.

Я понимал, что хорошего решения у нас просто нет. Оставлять за спиной занятый врагом город нельзя. Поляки оттуда начнут разбой на наших коммуникациях, тут и без знаний князя Скопина всё ясно. Из Москвы обозу идти до Смоленска дней пять, не меньше, и даже если обходить Дорогобуж с севера, оттуда легко будет налететь и уничтожить его. Я слишком хорошо помнил нападение лисовчиков на дороге между Москвой и Можайском. Осадной артиллерии, большого царёва наряда, у меня нет, войско идёт сбивать осадный стан Сигизмунда, а не города штурмовать. А без неё потери будут слишком велики, даже если поляки согласятся капитулировать и выйти из города после первой же атаки. Осада и блокада небольшой частью войска тоже не выход — нет у меня лишних людей и припасов, чтобы дробить армию. Да и блокировать город наглухо получится только всем войском, как подсказывала мне память князя Скопина. Так что от такой осады толку тоже мало выходит.

Вот и выбирай из трёх зол наименьшее, раз уж повезло оказаться в теле князя-воеводы!

— Идём на Дорогобуж, — решился я. — Сперва ты, Иван Андреич, — обратился я к Хованскому, — с передовым полком подойдёшь, да осадишь его. После большой полк с нарядом прибудет. Бери себе побольше посошных людей да ройте укрепления для пушек. Ежели ляхи мира запросят прежде моего подхода, переговоры веди, землю пускай в то время роют, но пока я со всем войском не приду, не соглашайся. Поморочь ляхам головы как следует, а там и я подойду, так они, может быть, вовсе в портки наложат, да крепость сдадут.

— Сам же говорил, князь-воевода, про гонор их, — напомнил мне Хованский.

— Когда надо они его поглубже прятать умеют, — ответил я. — Ушёл же Жолкевский, не стал на табор наш лезть, смирил, выходит гонор свой.

Хованский только плечами пожал. Не слишком-то он верил в рассудительность ляшского командира, что в Дорогобуже стоит. Я, собственно говоря, тоже, но вдруг повезёт.

[1] Делагарди мерит расстояние шведской милей, которая равна 10 688,54 м

* * *

Король встретил Жолкевского с плохо скрытым злорадством. Сигизмунд вовсе не желал скрывать, что даже рад поражению гетмана, с которого после битвы с тем московитским юнцом слетела вся спесь. Однако демонстрировать это Жолкевскому король, конечно же, не стал. Он всё же понимал ценность столь опытного командира, и несмотря на неприязнь к нему, знал, что столь верных людей у него мало. Сигизмунд порой и сам удивлялся собственной нелюбви к гетману, который раз за разом доказывал свою верность королю, вспомнить хоть бы рокош Зебжидовского, когда коронный гетман наголову разгроми бунтовщиков под Гузовом, покончив с их проклятой конфедерацией.

— Я доверил тебе лучших людей, — выговаривал ему король на личной аудиенции. — Я дал тебе гусарские хоругви. К тебе присоединился Зборовский, ушедший, наконец, от фальшивого царя московитов, чтобы служить своему королю. И ты не сумел побить московитов. Ответь мне, пан Станислав, отчего так вышло?

— Оттого, что я недооценил врага, — честно ответил Жолкевский. — Московиты оказались стойкими воинами, к тому же правый фланг их держали наёмники, которым успели заплатить до начала похода. Войско московитов верит в своего полководца, этого молодого князя. И он пока оправдывает их ожидания. Он сумел удивить меня во время битвы, побил Казановского, который убит либо захвачен в плен. В плен попали и Зборовский со Струсем. Однако потери среди гусар minoris est.[1]

— Три полковника minoris est? — вспылил король. — Если и дальше так воевать, то у меня в гусарских хоругвях офицеров не остается.

— Три полковника это perditus gravis[2] для всего войска, — согласился с ним Жолкевский, — однако мы остановили войско московитов на несколько недель. Их воевода стоял в Царёвом Займище, дожидаясь подкреплений, поскольку, несмотря на то, что я вынужден был оставить поле боя, нанёс московитам gravis damna,[3] от которых они будут оправляться дольше, нежели мы от нанесённых ими.

— Быть может, так оно и есть, — согласился король, вынужденный признать его правоту. — Однако пока я отстраняю вас, пан гетман польный, от командования войском и беру его в свои руки. Вы, как и канцлер литовский, будете давать мне советы, потому что я не despotes orientalis,[4] но просвещённый monarchaoccidentalis[5] и без совещания с моими военачальниками решений не принимаю.

На этом аудиенция была закончена, и гетман поспешил покинуть королевский домик. Он понимал, что отстранения от командования королевской армией, конечно, ему было не избежать, однако готовился к куда худшему исходу. К примеру, Сигизмунд мог легко отправить его домой, заодно лишив должности, которую он занимал уже больше двух десятков лет. Король же лишь пожурил и для вида наказал его отстранением, которое таковым не являлось. Великий канцлер литовский Лев Сапега, пускай и привёл в королевскую армию почти тысячу человек, которыми формально командовал лично, однако в военных вопросах чаще полагался на мнение опытного гетмана, стараясь не перечить ему. Так что Жолкевский остался командующим, несмотря на то, что формально теперь осадой руководил король. Сигизмунду же хватало ума, чтобы понимать, в делах военных он не смыслит ни беса, и лучше слушаться тех, кто давно зарекомендовал себя как опытный воевода. А поражения у всех случаются, в конце концов.

С такими мыслями гетман покинул королевский домик и отправился к себе. Вокруг него кипел жизнью осадный лагерь, а вдали высились башни непокорного Смоленска. Эх, какую славную резню они устроят этим дикарям, когда его стены падут, подобно стенам библейского Иерихона. В Вязьме они только покуражились, времени не было, сперва спешили наперерез Скопину, а после отступали столько же спешно. Но уж в Смоленске-то гетман даст своим людям отвести душу. Отвернувшись он стен он прошёл через лагерь к своему шатру.

[1] Невелики (лат.)

[2] Серьёзная потеря (лат.)

[3] Тяжёлые потери (лат.)

[4] Восточный деспот (лат.)

[5] Западный монарх (лат.)

* * *

Когда главное войско подошло к Дорогобужу казалось округу его оккупировали взбесившиеся кроты. Князь Хованский решительно взялся за дело, гоняя посошную рать, и те за дни, прошедшие под стенами города, перекопали, казалось, каждую десятину,[1] не оставив ровной земли вовсе. Но благодаря этому Валуев в первый же день расставил все пушки на заранее подготовленные Паулиновым позиции, и уже к вечеру мы могли бы открыть огонь. Однако я решил не торопиться.

— Пускай ляхи из-за стен поглядят на наши пушки, — сказал я на военном совете, собранном тем же вечером.

— А кто отправится на штурм стен? — первым делом спросил Делагарди.

Это было серьёзный вопрос. Отправлять стрельцов не самое разумное решение — они хороши в обороне, но лезть в бреши и на лестницы у них получается куда хуже. Их дело огненный бой, когда же доходит до рукопашной, им приходится туго. Наёмники тоже пошли бы на штурм только за двойную плату, это указано в договоре, который я подписал, и их корпорация явно потребовала бы половину денег вперёд, а у меня их просто нет. Князь Иван-Пуговка привёз из Москвы подкрепление, припасы, но не казну. Остаются только дети боярские, пускай и конница, но съёмному бою обученная. Больше некому.

Об этом я так и сказал.

— Иван Андреич, готовь дворян и детей боярских, — велел я Хованскому и добавил: — Да передай им, что назавтра сам их в бой поведу.

— Разумно ли это, князь-воевода? — покачал головой тот.

— Никак не разумно, — поддержал его Делагарди.

Да и остальные, кто был на совете, высказались неодобрительно.

— Мало у нас дворян да детей боярских, — заявил я в ответ, — и коли сам не поведу их в бой, так и штурма может не выйти.

— Михаэль, возьми с собой солдат нового строя, — неожиданно предложил Эверетт Горн. Хоть и полковник, он присутствовал на военном совете, потому что после отъезда Сомме отвечал как раз за эти прежде невиданные в Русском государстве войска. — Опыт нападения им тоже нужен, а длинные пики в брешах пригодятся.

— И стрельцов бери, — решительно заявил Хованский. — Стены невысоки, они из пищалей прикрыть смогут, да так, что ляхи и носу не высунут. Ежели дозволишь, сам поведу их.

— Не могу, — покачал головой я. — Ты в стане нужен, ежели что случится, — все понимали, что я имел в виду, — тебе войско принимать и командовать пока князь Иван из Рязани не вернётся.

— Опасно, — всё же решился возразить мне Делагарди. — Ты — воевода, Михаэль, тебе надо командовать, а не самому в бой ходить.

— Когда надо, командир должен быть впереди, — усмехнулся про себя я, понимая, что никто не узнает, что я говорю не совсем своими словами, — на лихом коне. Ну или просто впереди, но если надо. А завтра без личного примера никак не обойтись, Якоб Понтуссович.

Дальше спорить никто не стал.

[1] Десятина — старая русская единица земельной площади. Применялось несколько разных размеров десятины, в том числе «казённая», равная 2400 квадратным саженям (109,25 «соток»; 1,09 га)

* * *

Дорогобуж был городом богатым, но небольшим. Он прикрывал удобную переправу через Днепр. Тот был в этом месте неширок, ни о каких птицах, что не смогут долететь до середины и речи не было. Переправиться можно легко почти где угодно. Мост, конечно же, поляки стерегли, однако нам и не нужно штурмовать его. Хованский переправился раньше, охватил город с восточной и южной стороны, отрезав Смоленска, что для нас важнее всего.

— Пытались ляхи пару раз вылазки делать, — сообщил он мне, когда я только прибыл, — да ничего у них не вышло. Первые сунулись дурой, так их всех положили. А в другой раз даже до съёмного боя не дошло, постреляли друг по другу из пищалей, да они обратно и убрались. Тьфу, срам не стычка.

— Скоро будет тебе настоящий бой, — заверил я князя, хотя в этом не было особой нужды. Все понимали, Дорогобуж всего лишь мелкая препона на пути к Смоленску, настоящей нашей цели.

И вот пришло время для этого самого боя. Несколько позже, чем мы рассчитывали на военном совете. Причиной тому стало появление Бутурлина, который вернулся из воровской столицы, да не один, а, как говорится, с прибытком.

— Принимай, князь-воевода, — рассмеялся он, спешиваясь, — дворян да детей боярских прямиком из воровской столицы.

Василий Бутурлин вместе со своим родственником Михаилом нагнал войско, когда оно уже расположилось под стенами Дорогобужа. Прямо накануне штурма. Они привели несколько сотен дворян, что прежде служили второму самозванцу.

— Благодарю тебя, Василий, — раскрыл я Бутурлину объятия, — за службу верную. Головой ты рисковал по моему приказу, так что проси чего хочешь.

Да, именно по моему приказу, а точнее просьбе, приказывать такое я не имел права, Василий Бутурлин по прозвищу Граня, отправился в воровскую столицу. Рискуя погибнуть, да не просто так, а со славой перемётчика, предателя, он сумел переманить на нашу сторону дворян, служивших самозванцу. И за это, конечно же, был достоин любой награды.

— Награды после нам государь-надёжа отпишет, — обнявшись со мной, ответил Бутурлин. — Что думать о них сейчас, когда война идёт, да убить могут во всяк день и даже час. В могилу с собой золото да соболя не унесёшь.

— А вот землицы было бы хорошо, — заявил его более рассудительный родич Михаил, которого Василий первым делом представил мне.

— Будет земля, — уверенно ответил я. — Не обидит государь героев. Я сам у нему пойду если понадобится и буду добиваться, чтобы награждали после войны безместно, как Грозный заповедовал.

— Победы той ещё добиться надо, — заметил князь Хованский, который, конечно же, вместе со мной встречал нежданное подкрепление.

Он был в курсе авантюры, предложенной Бутурлиным, и не очень-то верил ему до самого конца. Наверное, считал, что Василий-Граня сбежал-таки к самозванцу с парой добрых аргамаков и крепкой бронёй, которыми я пожаловал его после битвы при Клушине. Да и теперь не слишком-то доверял ему самому и дворянству, которое Граня привёл из воровской столицы.

— Этим утром, — сообщил я Бутурлиным, — собирался я уже идти на штурм Дорогобужа, да только раз вы пришли, то отложу на завтра. Впереди пойдут спешенные дети боярские да солдаты нового строя. Стрельцы нас прикрывать станут. Стены тут невысокие, а стрельцов у нас много, так что будут обстреливать ляхов, чтобы они и головы высунуть из-за стен да валов не смели. Ну и если совсем уж туго будет, поддержат нас в съёмном бое.

— Сразу в пекло кидаешь, — помрачнел Михаил Бутурлин. — Граня о тебе наговорил такого…

— А вам доверия нет, — тут же встрял Хованский. — Вы вчера ещё вору калужскому служили. Мы вас бивали прежде, а теперь вот вместе драться будем.

— Так на Руси за одного битого двух не битых дают, — не остался в долгу Михаил Бутурлин.

— Довольно, — остановил я готовую начаться свару. — На штурм пойдут все дворяне и дети боярские, не только те, что ты с Граней привели, Михаил. Вообще все, кто в войске есть. И я сам их поведу, первым в пекло полезу.

Мои слова смутили Михаила. Он отвёл глаза и больше ничего говорить не стал.

— А теперь ступайте отдыхать с дороги, — велел я им с братом, чтобы сгладить неловкость, возникшую после перепалки и взаимного недоверия. — Завтра нам вместе с пекло шагать.

Бутурлины вместе с остальными детьми боярскими отправились в стан. Хованский, снова отвечавший за него, ушёл, чтобы выделить им место для палаток и костров. Хотя вряд ли у многих из них есть палатки, скорее всего, спят на кошмах, укрывшись плащами и подложив под голову седло. А ведь август уже и не так чтобы тепло по ночам, не смотри что лето. Крепкие всё же люди были в те времена, ну кто выживал, конечно. Не крепкие здоровьем, видимо, умирали в младенчестве или раннем детстве, причём это касается не только крестьян и прочих «чёрных людей», но и вполне привилегированных сословий, вроде аристократии. Я, к примеру, тоже на кошме сплю, и всего разницы, что в шатре да под парой шкур поверх плаща. Но под утро бывало замерзал зверски, и ни разу ни чихнул ни засопливел, вот какое отменное здоровье досталось мне в наследство вместе с могучим телом князя Скопина-Шуйского.

Я навестил на позициях воеводу Валуева, который вместе с Паулиновым азартно обсуждали грядущий обстрел.

— Сегодня штурма не будет, — сообщил я им.

Воеводе, конечно, немного неуместно вот так разгуливать и самому всё всем говорить. Для этого есть дворяне-завоеводчики[1], которые в бою охраняют меня, как это делал покойный Матвей Болшев сотоварищи, а кроме того выполняют обязанности вестовых и порученцев. Но мне не хотелось сидеть в шатре до завтра, и я решил проверить позиции, а заодно и переговорить с нашими артиллеристами.

— Скажи-ка мне, Слава, — обратился я к Паулинову. Называть по имени человека, который был настолько старше меня, оказалось сложновато, однако выбора не было — между нами в местническом ранге лежала настоящая пропасть, — довольно ли у нас огненного припаса для пушек?

— Нам Смоленск не штурмовать, — пожал плечами в ответ старый канонир, — а для полевого боя так и с избытком.

— Тогда задайте ляхам в крепости хорошую трёпку, — приказал я. — Пороха и ядер не жалеть. Палить до обеда, а если сочтёте, что припас ещё есть, так и после. Но чтобы осталось на завтра, перед штурмом им душу помогать.

— Это мы запросто, — буквально расцвёл Паулинов, — это мы с дорогой душой. Это мы завсегда готовы.

Что он любил больше всего, так это палить из своих разлюбезных пушек, и то, что с нами не было орудий большого государева наряда — проломных бомбард, которые могут разнести стены Дорогобужа по кирпичику, его совершенно не смущало.

[1] Завоеводчик — товарищ, помощник воеводы, подручный воеводы; в старину в русских войсках то же, что в наше время адъютант

* * *

Когда в осадный лагерь под Смоленск примчался гонец от ротмистра Нелюбовича, занимавшего Дорогобуж, с вестью о том, что город осаждён московитской армией, которой несть числа, король сразу же созвал военный совет. Всех влиятельных магнатов, из тех, кто сопровождали его в затянувшемся походе, звать не стал, ограничившись Сапегой и Жолкевским. Эти двое, по ему мнению, должны были уравновесить друг друга и помочь ему принять наилучшее решение.

Желавший оправдаться за прошлую неудачу Жолкевский, конечно же, высказался за то, чтобы нанести упреждающий удар.

— Московиты сели в осаду, — сказал он, — но она вряд ли продлится долго. Дорогобуж сто лет назад, говорят, был хорошим укреплением, пока его не сжёг Станислав Кишка, а с тех он столько раз переходил из рук в руки, что его толком не успевали укрепить. Да и сил у Нелюбовича недостаточно для осады. Но пока они сидят там, можно успеть пройти и ударить, прежде чем Дорогобуж падёт.

— Желаешь снова взять гусар? — спросил у него король.

Жолкевский понимал, что тот готовит ему ловушку, однако не стал уклоняться, и высказался прямо:

— Да, — заявил он. — Взять гусар и нанести удар такой, чтобы московиты не оправились уже.

— Пан гетман польный, при всём моём уважении, — велеречиво, как и привык, выдал Сапега, — должен напомнить вам, что вы уже пытались подобный манёвр совершить, и defectum[1] это обернулось.

— После этого defectum московиты несколько недель торчали в Царёвом Займище, ждали подкреплений, — возразил Жолкевский. — И после proelium[2] под Клушино, который вы мне, пан великий канцлер литовский, припоминаете, у московитов конницы не осталось вовсе.

— Разведчики и шпионы в войске московитов докладывают, — резонно заметил Сапега, — что молодой воевода, князь Скопин-Шуйский, разумно распорядился этим временем. Он продолжает вооружать и обучать солдат обращаться с длинными пиками на голландский манер. И учителя у него весьма хорошие.

— Мы, позвольте теперь вам напомнить, пан великий канцлер литовский, — не без ехидства заметил Жолкевский, — били тех учителей при Вейсенштейне, Везеберге и Кирхгольме, причём при Вейсенштейне[3] дважды. Московитская пехота полное дерьмо, уж простите за некуртуазный слог, и воевать умеет только из-за укреплений и рогаток. Что недавняя битва при Клушино и показала. Не будь у нас на пути того проклятого Господом плетня, мои гусары смели бы московитские и шведские порядки.

— Но если вам, пан гетман, в тот раз плетень помешал, — покачал головой Сапега, — то нынче и начинать не стоит. Вы вместе со мной доклады читали, что московиты подобно кротам всю округу Дорогобужа перерыли и укрепились весьма хорошо как для отражения вылазок, так и для нападения извне.

— Ещё одна битва истощит их, — пытался стоять на своём Жолкевский, но его перебил сам король.

— Как и нас, — сказал он. — Defectum твой, гетман, при Клушино обошёлся моей армии дороже, нежели кажется. В хоругвях Зборовского смута, многие офицеры и товарищи покинули лагерь, а оставшиеся образовали конфедерацию и решили воевать по-своему, не подчиняясь мне и вам, пан гетман польный и пан великий канцлер литовский. Вы не сумели унять смутьянов и теперь пойдут ли они к Дорогобужу или нет неизвестно. Глядя на них и остальные полковники с ротмистрами могут конфедерацию объявить, а там и до рокоша недалеко. Новый Зебжидовский[4] быстро отыщется, дурное дело нехитрое.

Рокош в королевском лагере означал бы конец осаде, и даже если Сапега с Жолкевским были против похода на Москву, оба не посмели ничего сказать по этому поводу.

— К тому же этот казацкий ротмистр уже смеет именовать себя старостой дорогобужский, — добавил король, — а это просто неслыханная наглость! Передайте с гонцом Нелюбовичу, чтобы тянул время, — приказал король секретарю, который тут же принялся записывать, — выдвигал условия сдачи, торговался с московитами. А после уходил к нам, желательно, с оружием и пушками. Аuxilium[5] оказать ему у нас возможности не имеется.

Тем же вечером гонец на свежей лошади понес эту весть в Дорогобуж.

[1] Провал, неудача (лат.)

[2] Битва, сражение (лат.)

[3] Жолкевский перечисляет победы недавно закончившейся Польско-шведской войне 1600 −1611 гг.

[4] Николай (Миколай) Зебжидовский — государственный деятель Речи Посполитой, воевода краковский, староста ланцкоронский. Инициатор и главный руководитель рокоша Зебжидовского, мятежа польской шляхты поднятого против короля Сигизмунда III в 1606 г.

[5] Помощь, поддержка (лат.)

* * *

Долгий обстрел привёл к тому, что стены города были пробиты в нескольких местах. Одну башню удалось разрушить, она, видимо, была очень ветхой, потому что наших пушек, как объяснил мне потом Валуев, для такого было недостаточно. Маловат калибр. Всё же проломных бомбард большого царёва наряда в войске не было — нам города осаждать не надо. Мы наоборот шли снимать осаду.

Штурма и на следующее утро не получилось. Из города под белым флагом вышла делегация во главе с пышно одетым казаком. Его сопровождали ещё пара столь же богато одетых казаков, один из которых нёс знамя, судя по ятагану и арабской вязи захваченное когда-то у турок, что казаков ничуть не смущало. Выглядели они точь-в-точь, как разухабистые запорожцы с иллюстраций к «Тарасу Бульбе» Гоголя, которого я в школе проходил. Читать — не читал, а вот картинки запомнились. Они остановились на полпути от стен до первых кольев нашего осадного стана, ожидая парламентёров с нашей стороны.

— Не гоже тебе, князь-воевода, — попытался остановить меня Хованский, — самому к такой мелочи ходить. Он же казацкого роду-племени, может и вовсе холоп беглый, а ты — князь из Рюриковичей.

— Вот пускай и согнёт спину, — усмехнулся я, зная, что казацкий ротмистр ни перед кем спину гнуть не станет. — А не станет, так мы согнём. — Я обернулся к Елецкому. — Ты готовь людей к штурму, ежели переговоры провалятся, так сразу и ударим.

— Всё сделаю, воевода, — кивнул тот, — только прав Иван Андреич, невместно тебе с ротмистром казацким переговоры вести. Возгордится ещё этот хлоп вчерашний. Лучше Бутурлиных пошли, они хотя бы просто дети боярские, не будет для их чести такого урона.

Раз оба воеводы объединились, я решил, что стоит прислушаться к их мнению. И так, наверное, веду себя как дон Румата, на которого косо пол Арканара смотрело из-за причуд. Надо забывать свои прежние привычки всё делать самому. Не всегда это хорошо, сейчас, видимо, моё упрямство только во вред. Его списывают на юность, однако долго это длиться не будет, так и в юродивые записать могут. А уж юродивого воеводу никто над собой не потерпит.

— Зенбулатов, — велел я новому командиру моего личного дворянского отряда, — пошли человека к Бутурлиным. Пускай Михаил возьмёт пару детей боярских да переговорит с этим ротмистром, а после мне расскажет.

Не прошло и получаса, как Михаил Бутурлин вернулся в лагерь. Проговорили они с казачьим ротмистром недолго, мне даже показалось, что обе стороны просто сообщили условия и разошлись. Так оно и вышло.

— Командует в крепости казацкий ротмистр Нелюбович, — сообщил мне Бутурлин. — Он говорит, что готов выйти из города с оружием и пушками в обмен на свободный проход до Смоленска.

— Каков наглец, — возмутился Хованский. — Он ещё условия нам навязать пытается. С оружием и пушками выйти, свободный проход… Тьфу, — сплюнул он под ноги, — сволочь казацкая, а туда же.

— Оружие пускай оставляют, — вмешался я, — но пушек я ему не дам. Пускай уходит без них.

— Нелюбович сказал, что выйдет на новые переговоры завтра поутру, — добавил Бутурлин.

— Время тянет, гад, — вполне резонно заметил Хованский.

— Михаил, твои готовы к драке? — спросил я у Бутурлина.

— Готовы, воевода, — заверил меня Бутурлин. — По первому приказу хоть за мной, хоть за Граней пойдут.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Сейчас Паулинов палить примется и начнём помолясь.

Как и обещал Бутурлину я шагал впереди сильного отряда детей боярских вместе с Зенбулатовым и моими завоеводчиками. Оба Бутурлина шля тут же, и Зенбулатов подозрительно косился старшего, ещё недавно бывшего воеводой у самозванца. Дворяне из тех, кто прошёл со мной мясорубку под Клушиным и вчерашние сторонники калужского вора шагали двумя отдельными отрядами, пока ещё их ряды не смешались и держались они обособлено. Они и в стане старались не встречаться, называли друг друга не иначе как воровскими людьми и детьми боярского царя, однако до стычек не доходило — ума всем хватало, чтобы за сабли не хвататься лишний раз.

Стрельцы шли второй линией. Им если всё удачно пройдёт и вовсе не придётся за бердыши браться. Подумав, я решил принять совет князя Хованского, чем меньше по нам станут со стен палить тем лучше. А уж в пехоте огненного боя у меня тотальное превосходство, и им надо пользоваться.

Я долго думал, стоит ли брать на штурм наёмником и солдат нового строя, и решил шведов оставить в таборе, а вот солдат, наоборот, вывести в поле всех. Им нужен боевой опыт, а на дополнительное жалование их иноземным офицерам мне казны хватит. Вооружённые пиками солдаты шли колоннами к пробитым в стенах брешам. Если дворянское ополчение во главе со мной будет штурмовать стены, у нас длинные лестницы для этого припасены, их сейчас послужильцы тащат, то солдаты ударят по проломам, где от их длинных пик будет больше всего толку. Стрельцы, конечно, прикроют всех огнём из пищалей, а если придётся, то поддержат атаку с бердышами, однако я надеялся, что до этого не дойдёт. Не слишком хороши стрельцы в съёмном бою.

План штурма был продуман и вроде бы не содержал изъянов, так что ничего не могло пойти не так. Однако пару сюрпризов мне тот день всё же преподнёс.

Первым стало появление Делагарди и нескольких сотен шведов. Они вышли из стана вместе с солдатами, встав с ними с один строй. Команды офицеры отдавали на немецком, так что их понимали все. Сам же генерал, облачившийся ради такого дела в кирасу и шлем, поспешил ко мне.

— Рад видеть тебя, Якоб, — сказал я с теплотой, которой и сам удивился. Делагарди стал мне ближе многих родственников, особенно из царёвой своры. — Но ты знаешь, у меня денег на двойную порцию для тех, кто пойдёт на штурм, нет. Только офицерам, что русских солдат ведут.

— Здесь идут все, как у вас говорят, охотники, — ответил он, правда, неверно использовав слово, что с ним случалось не так часто в последнее время. — Им не нужно дополнительной платы за этот штурм.

— Не охотники, а добровольцы, — поправил его я. — По-русски эти два слова звучат одинаково, но это не значит, что они значат одно и то же.

— Ну да, — кивнул Делагарди, — не охотники, а волонтёры. Все мы тут волонтёры.

— И за это спасибо тебе.

Он только весело улыбнулся в ответ.

Так и шагало на штурм наше войско, готовясь лезть на стены, брать проломы в них, скорее всего, с немалыми потерями. И тут нас ожидал новый сюрприз.

Первым неладное почувствовал Делагарди, точнее сумел высказать, что тревожило меня последние сто, если не больше шагов.

— Почему они молчат? — спросил у меня Делагарди. — Пушки ваши канониры ещё могли подавить, но сейчас уже должны заговорить мушкеты, а они молчат.

Мы шли, сопровождаемые залпами пушек. Паулинов рассчитал всё и бил по стенам, прикрывая нас от возможного вражеского огня. Вот только его не было.

За полста шагов до стен стрельцы остановились, принялись распаливать фитили на пищалях, вот только в этом никакой нужды не было. Никто со стен и не думал стрелять по атакующим.

За два десятка шагов дети боярские вслед за мной бросились бежать. Лестницы подхватили на плечи, чтобы сразу забросить на стены. Солдаты нового строя и шведские волонтёры скорым маршем шли к проломам в стенах. Все ожидали засады, выстрелов из пищалей и пушек в упор, залпов картечью. Но город встречал нас воистину мёртвой тишиной.

Мы ворвались в город. Забросили на стены лестницы, первые, самые отчаянные из детей боярских, бросились по ним. Я не торопился, пропуская их вперёд, но скоро настанет и моя очередь. Солдаты нового строя вместе со шведами вошли в проломы. И всё это в удручающей тишине. Пушки в осадном стане замолчали — теперь уже были слишком большие шансы попасть по своим.

Мне даже на стену карабкаться не пришлось. Ворота открыли через четверть часа после того, как первые лестницы приставили к ним. Город был пуст. Казаки прихватили с собой всё, до чего сумели дотянуться и что уместилось в перемётные сумы, и удрали. Нам же достался пустой, почти вымерший после их владычества город. И последствия этого владычества оказались по-настоящему страшны.

Если Вязьма оставляла удручающее впечатление, то после польского владычества Дорогобуж заставил многих, даже закалённых в боях ветеранов, содрогнуться от ужаса. Особенно впечатлило всех кладбище. Оно было едва ли не больше самого города и кресты на нём в основном были вырезаны из свежей древесины, вряд их поставили тут больше года назад. Посеревшие от времени совсем терялись на фоне новых.

— Это ж как казаки тут порезвились-то, — осматривая вместе со мной кладбище, проговорил князь Хованский.

На что уж он был суров нравом и толстокож, но вид кладбища с его свежими крестами пронял даже его. А кого бы не пронял?

— Сколько в городе народу осталось? — задумчиво произнёс Елецкий, тоже сопровождавший меня.

Делагарди молчал, видимо, как и я, слов не находил для такого зрелища.

Город был не просто разорён, а попросту уничтожен. Десятки домов стояли не первый месяц без пригляда, нигде не было слышно собачьего лая, не бегали вдоль заборов деловитые куры, которых даже в Москве полно. Тишина давила на уши, как будто не среди города, пускай и небольшого, находишься, а в чистом поле.

Мы заняли воеводскую избу, где прежде располагались, скорее всего, офицеры гарнизона. Здесь же мы нашли и первых выживших в Дорогобуже. Всё это были женщины, которых казачья старшина держала при себе, чтобы готовили, убирались, обстирывали их, и постели грели. Были те женщины такие замордованные, что отличить жену или дочь дворянина от вчерашней холопки не получилось бы. Одеты все были в какие-то несусветные лохмотья, и нам пришлось первым делом отдать свои рубахи, чтоб было хоть чем срам прикрыть.

— Граня, — вызвал я к себе Бутурлина, — бери верных людей из калужских… Как думаешь, сколько в Дорогобуже было казаков?

— Если верить перемётчикам, — сообщил вместо него Хованский, который как раз ведал такими делами, — то около пяти десятков. Но в самом городе больше двух редко бывало, остальных ротмистр Нелюбович по округе рассылал.

Конечно, если окрестных крестьян не кошмарить и не собирать с них дань, гарнизону будет просто нечего есть.

— Четыре десятка бери, — решил я. — Выйдешь в поиск. Найди мне этого Нелюбина и притащи сюда на аркане. Он будет на колу перед воротами сидеть, а офицеров, каких переловим, повесим на тех воротах. Пускай ляхи знают, что им будет, ежели они народ православных мордовать станут.

— Разумно ли, князь? — спросил у меня Хованский. — Распылять силы сейчас не стоило бы.

— Дорогобуж опорой станет для нас на пути к Смоленску, — ответил я. — Сюда припасы будут слать и подкрепления идти, коли Рязань откликнется. Да и царю писать буду, чтобы ещё слал припас съестной да побольше. Ляхи округу, считай, выжгли да вытоптали похуже татар, здесь у крестьян взять нечего. Так что обозы сюда от царя сюда идти будут, ежели он их пришлёт, конечно, а уж отсюда в стан наш у Смоленска. И не нужно мне, чтобы по тылу шлялся отряд этого Нелюбовича. Пять десятков сабель в нужном месте могут принести нам не просто проблемы. Они нам победы могут стоить, Иван Андреич, и ты сам это не хуже моего знаешь.

Хованский явно был со мной не согласен, однако спорить не стал. То ли знал, что бесполезно, то ли решил отложить разговор и продолжить его, когда окажемся один на один. Не так глуп он был, что споры разводить перед младшими воеводами и простыми дворянами, вроде тех же Бутурлиных.

— Они только этим утром утекли, — заверил меня Граня, — далеко не уйдут от нас. Куда рванули, тоже понятно — через мост, на тот берег Днепра и дальше на север. Там, говорят, Жигимонт земли то ли своим шляхтичам то ли перемётчикам из смоленских дворян раздал, чтобы они на той земле сидели, да слали ему в стан съестной припас. Очень они там себя уверенно чувствовать будут.

Да уж, дядюшка мой вряд ли мог считать себя царём. Ведь даже в трёх сотнях вёрст от Москвы польский король земли раздаёт кому угодно по своей воле.

— Вот и отыщи мне сукина сына, — повторил я приказ, — да притащи сюда аркане, пускай народ посмотрит какова наша расправа с его мучителями.

Граня едва не бегом покинул воеводскую избу. Ну а мне пока дела не нашлось. Пришлось без толку сидеть в доме, да глядеть как войско занимает пустой город. Пускай хоть пару дней поживут в тепле и относительном уюте, хотя мне лично в Дорогобуже с его опустевшими улицами и тишиной, было совсем неуютно. И всё равно лучше дать войску передышку после марша и какой-никакой, а осады. Ведь скоро нам выступать к Смоленску, и вот там-то будет настоящий бой. И этого боя, не боюсь признаться самому себе, я боялся.

Одно дело победить при Клушине. Хотя и там была не победа, если уж честно говорить, нам удалось отбить все атаки врага и избежать поражения, не более того. Однако теперь уже мне придётся атаковать ляхов, засевших под Смоленском, и как это сделать так, чтобы в первые же часы нас не смела атака крылаты гусар я представлял себе смутно. И всё равно драться придётся, потому что выбора нет. Вот пускай люди и отдохнут перед последним переходом к Смоленску. После него останется только драться.

Поняв, что в городе свои, православные, народ потянулся обратно из тех несусветных укрытий, где они прятались от казаков. Даже какой-никакой, а поп сыскался, правда, на месте церкви было выгоревшее пятно, однако он с моего благословения водрузил вырезанный посошными ратниками деревянный крест над богатой усадьбой купца, который со всей семьёй сбежал из Дорогобужа прежде чем к нему подступили казаки Нелюбовича. Теперь народ нёс туда какие ни есть иконы, а один из выживших горожан даже взялся расписывать стены, правда, получалось у него так себе. И всё же отец Иона благословил художника, потому что энтузиазма тому было не занимать.

— Не имею я права службу править, — признался мне он. — Я же пономарём был, на службах только помогал отцу Феофилакту, да в колокол звонил. А теперь вот оно как обернулось. Грех это великий, без священства таинства творить.

— Буду жив, — пообещал ему я, — сам к патриарху пойду за тебя просить.

— Да что ты, надёжа-князь, — замахал руками молодой поп, ну или пономарь. — Да разве ж я достоин внимания твоего, а тем более патриаршего.

— Ты, отец Иона, — кажется, я первым назвал его так, и после он уже не отнекивался, — грех тяжкий на душу за-ради народа православного принял. А это подвиг, пожалуй, побольше чем саблей махать.

— Да что ты, — снова замахал руками Иона, но спорить дальше не стал.

Главное теперь не забыть про него, если и правда будет за нами победа под Смоленском. Наказание за отправление службы без сана в церкви весьма строгое, могут и навечно в монастырь законопатить куда Макар телят не гонял, а ведь он только другим помочь хотел. Вот только мотивы отца Ионы никого волновать не будут, если за него и правда сам патриарх не вступится.

Мы продолжали сидеть в Дорогобуже. По улицам его ходили едва ли не только стрельцы с детьми боярскими. Солдат нового строя муштровали офицеры, они уходили за стены рано утром и возвращались, едва ноги волоча, ближе к темноте. Зато кормили их лучше всех — об этом я позаботился. Сам пару раз оказался у котлов, где варили для них вечернюю кашу и велел налить мне первую миску. Надо было видеть, как тряслись руки у поварёнка с черпаком. Однако он как-то справился и даже не пролил ни капли мне на штаны и сапоги.

— И где тут шкварки? — поинтересовался я, помешав в миске ложкой разваренную полбу. — Где шкварки свиные, я тебя спрашиваю?

Голоса, конечно, не повышал, однако поварёнка и так едва удар не хватил.

— Передай кухарям, — велел я ему, отдавая миску ближайшему из солдат, — что если завтра не будет шкварок, как велено, я из них самих жир повытоплю и шкварок нажарю.

Высказавшись, я ушёл от котлов, оставив солдат с их разваренной полбой и надеждой на лучший ужин завтра.

Похоже, кухари приняли мои слова всерьёз, и когда я снова попросил каши из общего котла, в ней уже видны были тёмные куски обжаренного сала. Оставшись доволен увиденным, я снова отдал миску и ушёл. Нечего делать князю среди солдат. Не то чтобы чести урон, но они себя вольно чувствовать в моём присутствии не смогут, и у всех на уме будет только одно — хоть бы он поскорее убрался к своим воеводам, да не мешал честным солдатам есть. Помог с кухарями управиться, и слава Богу, а торчать среди солдат нечего.

Это только в лубочных историях про генералиссимуса Суворова его солдаты любят, а он с ними из одного котла кашу хлебает да шутки шутит. По крайней мере такой образ создавали у нас в голове разные книги и фильмы про него. Но что-то сильно сомневаюсь, что простым солдатам, которые видели его обычно издалека, было так уже по душе генеральское общество. Он ведь завтра махнёт шпагой — и все они пойдут в огонь, на стены Измаила или ещё куда, а вернётся оттуда едва половина. Не за что солдату генерала любить, вот что я думаю.

Я ещё пару раз наведывался к котлам, чтобы кухари не расслаблялись. Однако всякий раз среди разваренных зёрен полбы чернели обжаренные шкварки.

Главной отговоркой моей, когда спрашивали о выступлении армии было, что я жду возвращения Бутурлина с добычей или без неё. Однако когда ожидание совсем уж неприлично затянулись, и на носу был август, когда погода начнёт портиться, на очередном военном совете князь Хованский резко заявил мне прямо в лицо:

— Не вернётся Граня, — высказался он. — Либо утёк с отрядом бывших воровских людей, либо нарвался на ляхов да посекли их всех.

— Всех бы не посекли, — возразил я. — Кто-то бы да смог вырваться.

— А с чего бы ему сюда возвращаться, — резонно заменил Хованский, — утёк бы куда подальше, где не найдут. Хотя бы и в Калугу, к вору, или на Москву. Мало ли кто кому служил из безвестных дворян.

Я понимал, что и дальше тянуть время нельзя. Войско отдохнуло, и пора выступать, иначе меня могут в нерешительности, а то и прямо в трусости обвинить.

— Если до Ильина дня[1] не вернутся, — объявил я, — то мы выступим на Смоленск без него.

До этого дня оставалось не так много времени и войско начало готовиться, но не спешно, чтобы всё успеть. Хотя все отлично понимали — всего вовремя не переделаешь, и придётся потом как-то справляться на ходу. Но это нормально, к этому все привыкли.

Но не прошло и трёх дней с того памятного военного совета, как у городских ворот показался отряд Бутурлина.

Об этом мне доложили сразу же — я сам так велел. Я бросил все дела, вскочил в седло и помчался к Днепровским воротам, в которые должен был въехать отряд.

Надо сказать, выглядел Бутурлин сотоварищи впечатляюще. Сразу видно, тяжко им пришлось. Одежда износилась после ночёвок на кошме, у всех опашни да рубахи со штанами были рваные да залатанные кое-как, у многих сапоги каши просят. Однако на лицах у всех торжество — справились, выполнили приказ. За отрядом шла пара вьючных лошадей с добычей, однако куда важнее были пять человек, которых вели на арканах, как я и велел. И первым шагал ротмистр Нелюбович, правда от того лихого казака, что вышел на переговоры из Дорогобужа не осталось ничего. Одежда — живописные лохмотья, едва прикрывающие тело. Сам крепко бит, и кажется не раз, наверное, и зубов почти всех не хватает. Ноги разбиты в кровь и замотаны какими-то тряпками. Конечно, кто же даст ему обувь, когда у самих сапоги каши просят через одного.

— Как велел ты, князь-воевода, — поклонившись мне прямо в седле, доложил Бутурлин, — привёл я на аркане подлеца Нелюбовича и четверых людей его. Остальных порубили мы, уж не взыщи.

— Тяжко было? — спросил я у Грани.

— Лютая сеча была, княже, — понизив голос, чтобы слышал только я, ответил он. — Знали казаки, что смерть их ждёт лютая, и никто сабель не бросил. Дважды отбивались они от нас, а только на третий раз не сумели. Прижали мы их крепко да и порубали всех, кого смогли.

— Но Нелюбовича ты взял живым, — заметил я.

— Так его первого в третьей сходке на аркан Байтеряков взял, — с гордостью указал на невысокого татарина Бутурлин. — Ловок он, морда татарская, с арканом управляться. А как взял, так и вытащил из боя. А там уж мы в балочке сошлись с казаками теми на саблях, да и порубали, как сказал уже, всех. Ну те четверо бежать снова наладились, так и поймали. Много слишком добра взяли, коней приморили пока от нас удирали.

— Тащи их в свободный дом, — велел я, а после обратился к Хованскому. Князь, конечно, тоже приехал к воротам поглядеть на возвращение отряда Бутурлина. — Дом тот крепко стереги. Побольше людей поставь в стражу, и лучше всего стрельцов. Они караульное дело хорошо знают.

— Думаешь сбечь могут? — удивился князь.

— Думаю, в дом тот и красного петуха подпустить народ может, — ответил я. — Ты глянь, уже собираются.

Местные, и правда, подтягивались к Днепровским воротам, и лица у всех были совсем недружелюбные. Останься в городе побольше населения, казаков могли бы попытаться отбить, чтобы тут же, на месте, свершить правосудие так, как понимает его толпа. Но казачье владычество пережило слишком мало — вообще в городе и пяти десятков жителей теперь не набралось бы, и потому им оставалось только мрачно глядеть исподлобья.

— Завтра, народ православный! — выкрикнул я, обращаясь к ним. — После первого колокола идите сюда, к воротам. Этого вора, — махнул я плетью в сторону Нелюбовича, — на кол посадят, а остальных на воротах повесим. Пускай на солнце посушатся, всем ворам в назидание.

Никогда прежде не доводилось присутствовать при казни, и не скажу, что и в тот раз я испытал какие-либо чувства кроме гадливости что ли. Мне были откровенно противны казаки, захваченные отрядом Бутурлина и хотелось как можно скорее разделаться с ними, вот только потом не останется отговорок, придётся выступать на Смоленск.

Ранним утром там уже собралось, наверное, всё уцелевшее население Дорогобужа. Весть о скорой казни разнеслась по округе, потому что поглядеть пришло куда больше полусотни выживших в городе после польской власти. Да и вид у многих пришедших был откровенно крестьянский — лапти, рубахи, залатанные штаны и непременные онучи. К ним прилагались длинные волосы, таких даже стриженные под горшок слобожане не носят и нечёсаные бороды. Конечно, их никто не гнал, всем же хочется поглядеть на то как будут мучителей округи казнить.

Для начала всё подготовили к тому, чтобы посадить на кол Нелюбовича. Я думал, что кол поставят вертикально, рядом лестницу, а потом ротмистра буквально насадят на него, смазав прежде кол бараньим жиром. Где-то читал про это, но где именно, уже не вспомню. На самом деле всё происходило совсем не так. Это была целая церемония, и не скажу что наблюдать за ней было особенно приятно.

Описывать в подробностях не стану, скажу лишь, что Нелюбовича уложили на землю, а после четвёркой коней буквально натянули известным местом на остро заточенный кол, который лежал рядом. Казацкий ротмистр сперва крепился, даже шутил что это казнь родовая, казацкая, однако когда дошло до дела, сорвался на крик и попытался освободиться. Конечно же, у него ничего не вышло, и экзекуция прошла под его истошные вопли. Хотя тут бы кто угодно орал от боли, покуда голос не сорвёт. Когда по мнению приводивших в исполнение приговор стрельцов Нелюбович уже достаточно крепко был насажен на кол, лошадей распрягли и кол поставили вертикально в специально вырытую неглубокую яму, забросав со всех сторон землёй, чтобы стоял покрепче. К тому времени казацкий ротмистр давно уже сорвал голос и лишь стонал и хрипел от боли, даже не дёргался особо.

— Крепкий малый этот казак, — выдал сидевший в седле рядом со мной Хованский. — Бьюсь об заклад, что он продержится до тех пор, когда у него конец кола из груди выйдет.

Мне не хотелось принимать такой заклад. Наверное, не стал я ещё человеком семнадцатого века, чтобы вот так шутить, глядя как человек, каким бы он ни был, умирает страшной, мучительной смертью, да ещё и по моему приговору.

С повешеньем справились быстрее. Верёвки и петли для оставшихся казаков были готовы. Их поставили на длинную лавку и по взмаху руки Хованского, на правах временного дорогобужского воеводы командовавшего казнью, выбили её у них из-под ног.

— Веселого трепака сплясали казачки, — снова рассмеялся Хованский, но глянув на меня решил не продолжать шуток. Видимо, весь мрачный вид мой к этому не располагал.

Как только управились с вешаньем, я развернул коня и направил его к воеводской усадьбе.

Мрачные мысли преследовали меня не только из-за казни. Пора было отдавать приказ о выступлении на Смоленск. Но мне было страшно, чудовищно страшно, до дрожи в коленках. До Клушина я не понимал, что такое война этого столетия, не верилось что меня могут убить или ранить. Но побывав в этом аду, я отчаянно не хотел возвращаться обратно. В эту проклятую круговерть стали и крови. Я потому на штурм стен Дорогобужа решил отправиться, чтобы хоть как-то унять собственный страх. Не вышло, потому что не было штурма. Однако вот также запросто сбить осаждавшую Смоленск армию Сигизмунда не получится и сражение то будет куда круче Клушина. А вот удастся ли победить, не знаю. Это князь Скопин-Шуйский, как подсказывала его собственная память, не проиграл ни одного сражения. Но я-то не он, откуда взяться полководческим талантам у обывателя да ещё и жившего через пять с лишним сотен лет… От всего этого голова кругом шла, хотелось сказаться больным и убраться в Москву, а ещё лучше в своё поместье. Но этого мне не простят — ни воеводы, ни солдаты, ни народ, но самое главное я сам себе этого не прощу.

С такими вот мыслями начал я военный совет. Не самые лучшие, но какие уж есть… Других в голове не водилось, что самое неприятное.

— Ильин день послезавтра, — высказался я, — но ждать его не будет. Иван Андреич, войско готово к выходу?

— Только коней запрячь, — ответил тот, пребывавший после казни в приподнятом настроении. Даже как-то неприятно было смотреть на него.

— Тогда вели трубить сбор, — как в омут с головой бросился я, — до полудня первые отряды должны покинуть город.

К вечеру уйдут последние, и в Дорогобуже останется только сотня стрельцов под началом воеводы Адаурова. Отбиться от летучих отрядов, вроде казаков посаженного на кол Нелюбовича, они вполне смогут, тем более что я оставил в городе все пушки, что тут находились да и пороха взял не так и много. А серьёзную осаду им вряд ли кто-то устроит, теперь Дорогобуж находился в глубоком тылу.

До Смоленска и следовательно до скорого сражения оставалось немногим больше одного дневного перехода.

[1] 22 июля по юлианскому календарю XVII века

Глава шестнадцатая

К Смоленску

Весть о том, что московитское войско покинуло Дорогобуж и двинулось наконец на выручку Смоленску, достигла ставки польского короля почти одновременно с передовыми отрядами этого самого войска. Князь Хованский занял позиции почти на виду у запорожцев, и принялся окапываться и строить острожки с засеками, размещая там стрельцов. Уж их-то князь Скопин отсыпал ему щедро, наверное, почти всех, что у него были выдал. А Хованский и рад, укреплял собственный стан, перерыл землю словно крот, обтыкав всё рогатками, перегородив дороги засеками и понастроил малых крепостиц. Пушек у него тоже довольно было, а потому оборониться мог если не от всего королевского войска, то уж от тех частей его, что могли против него выставить, точно.

— Раз мы не сумели перехватить Хованского, — настаивал на военном совете Жолкевский, — то надо обойти его укреплённый лагерь и ударить по московитской армии на марше. Лучше всего застать их на переправе, тогда можно будет нанести московитам максимальные amissio.[1]

— И где же по мысли пана гетмана польного лучше всего ударить по московитам? — поинтересовался у него король с видимым пренебрежением.

— На Соловьёвом перевозе, — ответил, не обратив на королевский тон, Жолкевский. — Это большая переправа через Днепр, она отняла у моей армии почти половину дня. Войско же князя Скопина будет переправляться ещё больше ввиду его большей численности и меньшей мобильности. Да и вообще, — добавил гетман, — он как будто боится сражаться с нами в поле после Клушина.

— Недооценивать противника бывает слишком опасно, — покачал головой Сапега.

— Ты сам видишь, пан канцлер, — намерено назвал его должностью, сугубо мирной, гетман, — как долго он сидел в Царёвом Займище, как долго тащился до Вязьмы и сколько проторчал в Дорогобуже. Конечно, московитским войскам далеко до мобильности нашей армии, ведь они полагаются в больше степени на пехоту и артиллерию, а конница их слаба, однако даже по их меркам князь Скопин движется слишком медленно, а стоит слишком долго.

— В Дорогобуже к нему присоединился отряд московитских дворян, — напомнил Жолкевскому Сапега, — которые прежде служили калужскому самозванцу. Об том, что они ушли из Калуги, мне донесли надёжные люди из лагеря второй царька.

Жолкевский едва удержался от того, чтобы усмехнуться, лишь подкрутил ус, а вот король усмешки не сдержал. Оба понимали, что за надёжные люди есть у Льва Сапеги в Калуге при дворе царька, и даже имя одного из них могли назвать. Однако ни король ни тем более Жолкевский ничего говорить не стали — некоторые вещи лучше вслух не произносить.

— Их переманил к Скопину, — продолжил, как будто не заметив королевской ухмылки, Сапега, — некий шляхтич Бутурлин. Он же, как мне донесли, после изловил и привёл в Дорогобуж ротмистра Нелюбовича вместе с уцелевшими офицерами его отряда. Сам же отряд перебил почти весь.

— И что же стало с Нелюбовичем? — поинтересовался король.

— Посажен на кол, как мне донесли, — ответил Сапега, — а офицеров его повесили на воротах.

— Варварство, — пожал плечами Сигизмунд, — но чего ещё ожидать от дикарей, вроде московитов. Они не лучше липков[2] и прочих татар. Однако нельзя сказать, что Нелюбович не заслужил столь жестокую supplicium.[3] Самочинно называть себя старостой дорогобужским, — припомнил покойному король, — это уже верх наглости и неприличия. Возможно, я бы и сам посадил его на кол. Ведь он не выполнил моего приказа и сбежал из города, не попытавшись отбить хотя бы один московитский штурм.

Сапега слегка поморщился от этих слов, но Сигизмунд этого не заметил. Он вообще редко замечал реакцию других на свои слова. Он был королём и не придавал значения тому понравится ли сказанное им кому бы то ни было или нет. Разве что при беседе с равным — королём другого государства или же кем-то из верховных иерархов Церкви. Но уж никак не канцлером литовским. Но Сапегу слова короля задели и очень сильно. Нелюбович пускай и был из казаков, однако давно уже получил дворянство в Великом княжестве Литовском и вот так запросто его нельзя было сажать на кол, тем более за самочинство. Ведь король сам отправил его Дорогобуж, велев держать сам город и округу, что делало Нелюбовича старостой de facto, а после войны Сигизмунд вполне мог подтвердить его право, сделав старостой и de iure. Будь Нелюбович поляком король ни за что бы не стал отзываться от нём столь пренебрежительно, однако покойный ротмистр был из литовских казаков, что делало его шляхтичем второго сорта. И Сапега очень не любил, когда эту разницу между польским и литовским дворянством демонстрировали настолько наглядно.

— Судьба Нелюбовича не столь уж важна, — покачал головой Жолкевский. — Я прошу у вас, ваше величество, дать мне шанс на реванш со Скопиным. Я возьму только гусар и панцирников, чтобы не обременять войско пехотой с артиллерией. Запорожские казаки и пехота Потоцких свяжет боем отряд Хованского, чтобы они не мешали нашему продвижению. А я ударю по московитам на переправе.

— Это будет второй Клушин, пан гетман польный, — резко осадил его король. — Вы пытаетесь повторить манёвр, предпринятый в прошлую вашу попытку остановить продвижение московитов. Однако он не принёс победы в прошлый раз, и вряд ли принесёт снова.

— Но я уже знаю врага, а он боится сражаться с нами в поле! — продолжал настаивать Жолкевский. — Это шанс, который нельзя упускать! Нужно бить сейчас и московиты получат второй Болхов.

— Или новый Клушин, — снова осадил его король. — Враг знаком с вами, пан гетман, так же как вы знакомы с ним. А вы, исходя из того, что я от вас услышал только что, просто хотите повторить манёвр, который закончился Клушинской катастрофой. Блокировать пехотой засевший за укреплениями авангард и нанести удар по остальному войску.

— При Клушине мы дрались в поле, — не отступал Жолкевский, — а здесь — переправа. Войско Скопина будет разделено, и по частям я разгромлю его даже меньшими силами гусарии и панцирных казаков.

Он явно намекал на то, что справится и без конфедератов из хоругвей угодившего в московитский плен Зборовского.

— Этого не будет! — треснул по столу кулаком Сигизмунд. — Я не дам вам снова угробить лучших своих конников. Вы потеряли моё доверие после поражения под Клушином, и я не готов рисковать гусарами во второй раз.

У Жолкевского на скулах вспухли желваки, пальцы сами собой сомкнулись на рукояти сабли да так, что костяшки побелели. Однако он ничего не ответил королю, молча проглотив упрёки, которые считал пускай и несправедливыми, но, увы, вполне заслуженными.

[1] Потери (лат.)

[2]Липки — польско-литовские татары или белорусские татары, татары Великого княжества Литовского — этнотерриториальная общность татар. Исторически были единой этнической группой в Великом княжестве Литовском и затем в Речи Посполитой

[3] Казнь (лат.)

* * *

Больше всего я опасался нового нападения на переправе через Днепр. Соловьёвский перевоз был широк, однако войско всё равно вытянулось в нитку. Возы катились медленней чем шёл бы человек. Первыми переправились солдаты нового строя и наёмники, а также приличная часть посошной рати. Они тут же принялись сооружать временные укрепления на случай нападения врага. Следом прошли конные дворяне, тут же разлетевшиеся по всей округе небольшими отрядами. Их главной задачей было найти врага, если он есть. Однако никого они не отыскали — поляки, несмотря на все мои страхи, предпочли остаться в осадном стане под Смоленском, и не попытались перехватить нас на Соловьёвском перевозе.

Войско без проблем переправилось, и заняло выстроенный посошной ратью табор. Последние повозки обоза въезжали в него уже почти в темноте. Следить за этим уже не требовалось, и я собрал воевод на совет.

— Завтра мы прибудем в стан Хованского, — заявил я, — и оттуда уже сможем ударить по Жигимонту. Граня, — обратился я к Бутурлину, — ты у нас в войске самых лихой, так что тебе только могу поручить опасную службу.

— Говори, князь-воевода, — усмехнулся Бутурлин, которому вроде и не по месту было находиться здесь, но я вызвал его сам, — любую службу сослужу тебе.

— Надо взять верных людей, — сообщил ему я, — и вместе с ними пробраться в Смоленск, чтобы снестись с воеводой Шеиным или тем, кто его заменяет, коли тот погиб или ранен или болен. Пускай как заслышат из города шум боя, палят по ляшскому стану изо всех пушек, огненного зелья да ядер не жалея. На вылазку у них там сил точно не хватит, а вот пушек довольно будет, чтобы хоть часть вражьих сил сковать. Пускай боятся берегом Днепра идти там, где пушки со стен добивают.

— Сделаю всё, — уверенно заявил Бутурлин.

— Тогда ступай отдыхать, — велел ему я. Граня и сам во главе отряда носился по округе, выискивая врага, и теперь едва с ног не валился, хотя и старался этого не показывать. — Ну а нам, господа воеводы, надобно будет сейчас обсудить, как будем ляхов с осадного стана сбивать.

В ответ все долго молчали — прямо неприлично долго. Как будто воеводы да и Делагарди вместе с ними рассчитывали только на меня. Как будто я один могу решить все вопросы, предложив какой-то нестандартный выход. Может быть, настоящий князь Скопин-Шуйский и смог бы, он, видимо, был мастак на такие вот дела, но я-то не он в этом смысле. У меня военного опыта обучение на полигоне в прошлой уже жизни да после одно большое сражение, где нам лишь чудом удалось поражения избежать. А тут против нас будет не рискнувший всем Жолкевский, атаковавший превосходящего его по силам противника, полагаясь лишь на мощь собственной кавалерии. Теперь-то мне придётся столкнуться со всей осадной армией короля Сигизмунда, а это уже не зарвавшийся по большому счёту гетман. Да и сил у него побольше. Потому и боялся я этого сражения до колик в животе, и не боюсь в этом признаться хотя бы самому себе.

— Польское войско, — первым нашёл в себе силы высказаться Делагарди, говорил он медленно, потому что мало кто на совете понимал по-немецки, а русский он знал недостаточно хорошо, то и дело в речи его проскакивали немецкие и шведские слова, которых он на русском просто не знал, — достаточно долго стоит под Смоленском. Это наш единственный trumf[1] в будущем сражении. Восемь месяцев осадного стояния сказываются на обеих сторонах не лучшим образом. Также нам на руку finansiell[2] проблемы польского короля. Он ведёт войну за свой счёт и даже если сумел привлечь к ней некоторое количество aristokrater,[3] но и они готовы воевать не только за честь короны, но и желают видеть echter Gewinn,[4] которой нет и inte förväntat.[5]

— Ляшские магнаты не уйдут от короля, покуда Смоленска не возьмут, — решительно заявил князь Елецкий. — Гонор им не позволит.

— Это так, — согласился Делагарди, — однако и сражаться их войска будут с куда меньшим Eifer,[6] как и они сами.

— Когда до крови дойдёт, — отмахнулся Елецкий, — все славно драться станут. Всем жить хочется.

— Не так, — покачал головой Делагарди. — Aristokrater самим не нужно драться, они пошлют свои войска, но не слишком охотно сделают это. И командиры их не станут драться с нами насмерть, особенно это касается немецких Landsknechte.[7]

— Конечно, вам, люду наёмному, за серебро кровь лить, не за родную землю, не так уж и хочется, — поддел его Елецкий, однако Делагарди либо в самом деле не понял либо сделал вид, что не понимает издёвки.

— Так, — кивнул он. — Сражаться насмерть можно за родную землю или за очень щедрое Vergütung.[8] А так как польский король испытывает известные ekonomiska svårigheter[9] рассчитывать на его щедрость не приходится.

— Значит, Якоб Понтуссович, — обратился к нему я, — думаешь, мы сможем побить ляхов?

— Поляки не атаковали нас на переправе, — начал перечислять Делагарди, — не стали бить по передовому полку князя Хованского, хотя при их преимуществе в кавалерии и опоре именно на неё, они вполне могли сбить его с позиций прежде чем он успел sich verschanzen.[10] Это говорит об определённом Störung[11] в его войске, так как он не сумел вовремя упредить нас.

— Моё главное сомнение, — поделился я с воеводами, — в том, что войско наше для атаки мало предназначено. Из-за рогаток, а лучше всего из гуляй-города воюем хорошо, а вот в чистом поле, сам знаете, воеводы, ляхи нас конями потоптать могут. А потому надо самим вынудить Жигимонта ударить по нам. Хованский строит для этого крепкий стан и малые крепостицы, из них и будем действовать. Постепенно, не одним лихим ударом, станем прижимать ляхов к стенам Смоленска.

Я указал на карту города, который мы шли отбивать, и его ближайших окрестностей. Благодаря нескольким грамотным монахам, что имелись у меня в войске, я имел целых пять копий карты, взятой из Москвы. Они умело перерисовали её для меня, на одну из них добавив расположение вражеских станов, окружавших Смоленск.

— Сперва займёмся ближним к нам лагерем запорожских казаков, — начал я. — Они самые нестойкие, к тому же понесли потери при Клушине. Да и отношение к ним у ляхов сами все знаете какое. Думаю, они долго не продержатся. И если Жигимонт не выведет войско из станов, чтобы ударить по нам, то займёмся Дорогостайским и Потоцкими.

Я указал сперва на аморфное пятно на нашем берегу Днепра, которым обозначался лагерь запорожских казаков, а после на два более чётких, прямоугольной формы, лагеря Дорогостайского и братьев Потоцких. О воеводах польского короля нам докладывали разведчики и перемётчики из вражеского стана, а такие тоже были. Бежали и от нас к ляхам, к сожалению, поэтому, уверен, и Жигимонт в курсе того, что происходит у нас. В эти века война шла совсем по другим правилам.

— Для этого придётся переправляться через Днепр, — напомнил мне, хотя в этом не было особой надобности, князь Елецкий. — Если нас на Соловьёвом перевозе не взяли на копьё, ещё не значит, что не ударят.

— Слишком близко от стен Смоленска, — покачал головой я. — Бутурлин, если Господь попустит, снесётся с Шеиным или иным воеводой, кто сейчас в городе командует, и оттуда нас поддержат огнём со стен. Ляхи сейчас из станов не выходят, штурмовать Смоленск не пробуют, не желает Жигимонт ещё людей терять, когда мы на подходе. Так что осаждённым передышка выпала, уверен, они сумеют нас поддержать хотя бы из пушек. А ежели ляхи по широкой дуге обойти попытаются и ударить с севера, со стороны Белой крепости, то идти им слишком долго, мы сумеем закрепиться на другом берегу, и сбить нас будет уже очень непросто.

— Главные силы польского короля и высших aristokrater, вроде Жолкевского и Сапеги, стоят на южном берегу, — добавил Делагарди, — и королю проще навязать нам сражение, нежели переправлять всех ради того, чтобы ударить по нашей переправе. Такой манёвр вражеской армии будет слишком хорошо заметен, и мы сумеем упредить его.

— Тогда надобно отправить людей к запорожцам, — предложил Елецкий. — Им воевать вовсе смысла нет. Припугнём да надавим, авось и сами уйдут, а нам свой стан оставят.

Воевать подмётными письмами[12] было подловато, однако чернила не кровь, лучше лить их, а бумага всё стерпит. Конечно, после того, что наворотили казаки в Дорогобуже связываться с ними не хотелось. И всё равно человека с письмом к старши́не запорожского лагеря отправить стоит, чем меньше провозимся с ними, тем проще будет дальше.

— Михаил, — обратился я ко второму Бутурлину, — отбери людей, для того дела подходящих, среди твоих они есть, и отправь с подмётными письмами в запорожский стан.

— Прелестные[13] писать? — деловым тоном осведомился он.

Я подумал минуту, и отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал. — Платить нам нечем, а задарма запорожцы воевать не станут.

— Можно посулить им часть добычи, — напомнил Бутурлин.

— Надежды на них в битве всё равно не будет, — отмахнулся я. — Пускай лучше просто уходят, следить ещё и за ними сил у нас нет.

Михаил кивнул, но выходить не спешил. В отличие от младшего родича он был воеводой всех детей боярских, что перешли ко мне от калужского вора, и отослать его как Граню я просто не мог.

— Значит, решено, воеводы, — подвёл я итог военному совету, — берём стан Жигимонта в осаду и вынуждаем его самого атаковать нас. Если не сподобится, то разобьём его войско по частям.

Очень бы хотелось, чтобы так оно и произошло, однако в подобную удачу на верилось. Не полные же идиоты поляки, да и глупо самому рассчитывать на вражескую глупость да ещё и самоубийственно-беспросветную.

На следующее утро войско покинуло лагерь и скорым маршем двинулось к стану Хованского. К полудню передовые отряды детей боярских уже вошли в него, следом потянулись стрельцы, солдаты нового строя и наёмники, ну а ближе к вечеру дошёл обоз. Всё спокойно и без осложнений, даже не верилось.

А вот Гране Бутурлину так не повезло. Уж ему-то как раз хватило приключений с осложнениями.

[1] Козырь (нет.)

[2] Финансовые (швед.)

[3] Аристократов (швед.) в данном случае Делагарди имеет в виду крупных польских и литовских магнатов вроде Сапеги или Потоцких

[4] Реальную прибыль (нем.)

[5] Не ожидается (швед.)

[6] Рвением (нем.)

[7] Ландскнехтов (нем.) — к началу XVII века так стали называть всех немецких наёмников, а не только членов воинской корпорации, известной в XVI столетии, и выучка их как солдат, конечно, сильно отличалась он прежней, прославившей ландскнехтов по всей Европе

[8] Вознаграждение (нем.)

[9] Финансовые трудности (швед.)

[10] Окопаться (нем.)

[11] Расстройстве, беспорядке (нем.)

[12] Подмётные письма — здесь агитационные листки — средство политической борьбы в России XVI–XVIII вв.

[13] Прелестное письмо, название письма или листовки. Имело целью обмануть, сбить с толку, обольстить человека на дурные поступки (выступление против власти, против церкви и т. п.). Бунтовщики С. Разин, Е. Пугачев и им подобные рассылали «прелестные письма», призывая присоединиться к бунту и «выводить изменников и мирских кровопивцев» — бояр, дворян, воевод и приказных людей

* * *

Идти решили левым берегом, по широкой дуге обогнув стан запорожцев. Что бы ни говорили о лихом нраве хортицких[1] казаков, а на походе они службу несли крепко и казнь за пьянство в походе у сечевиков была лютая. Хуже только за убийство товарища казнили, но и быть забитым до смерти палками ничуть не приятней чем быть зарытым в землю заживо. Огороженный возами и плетнями казацкий стан напоминал гуляй-город, однако над ними на лёгком ветру развевались трофейные турецкие и польские знамёна, вместе с парой русских хоругвей, и спутать было невозможно.

Переправились через Малую Рачевку — речку небольшую, по летнему времени кони прошли её легко, даже брод искать не прошлось. Шанцы и пушки, обстреливающие Смоленск видели издалека. Однако гром оттуда шёл знатный, польские канониры старались вовсю, посылая в город ядро за ядром. Оттуда им отвечали с башен, но без особого успеха, слишком уж далеко вырыты были шанцы, да и укреплены на совесть. Наверное, поэтому ответный огонь был не особо плотный, палили скорее для острастки, чтобы враги не расслаблялись. Огненного зелья с ядрами в Смоленске припасено достаточно, было бы кому палить.

— Дальше только разъезды, — напомнил товарищам Бутурлин, проверяя саблю и пистолеты. Остальные в отряде последовали его примеру.

Дальше двинулись совсем осторожно. Коней пустили лёгкой рысью, держались подальше от дороги на Ельню, которую ляхи точно перекрыли. Прижимались к лошадиным спинам, как будто это могло спасти от вражьего взгляда. Да и не спасло.

— Stój, psiakrew![2] — раздался окрик, и тут же застучали копыта.

Всадники, к счастью, не гусары, а панцирные казаки вылетели из перелеска и помчались наперерез отряд Грани.

— Стоять! — одёрнул он своих людей. — Сабли уберите! Спытаем счастье, авось без крови выкрутимся.

— Кто такие? — спросил у него командир панцирников, когда два отряда сблизились.

Даже то, что люди Бутурлина сперва за сабли взялись никого не смутило — тут война идёт, мало кто шастает и глотку дерёт.

— Свои, — ответил Граня. — Казаки мы с Сечи.

Чубов ни у кого из его людей не было, но все они носили шапки или лёгкие шлемы-мисюрки,[3] вряд ли кто-то полезет под них проверять. А за исключением этого они вполне могли сойти за союзников Речи Посполитой с острова Хортица.

— А чего за рекой забыли? — осклабился предводитель панцирных казаков. — Здесь уже наша земля. Вертайтесь откуда приехали. Нечего вам тут ловить.

Бутурлин понял, что пропускать их не собираются, и первым выхватил пистолет. К чести предводителя панцирных казаков тот успел наполовину выдернуть из ножен саблю. Однако Граня был быстрее. Пуля разворотила ляху прикрытую кольчугой грудь. На таком расстоянии от неё никакая кольчуга не убережёт. Хлопнули ещё пара выстрелов, но почти сразу пошли в дело сабли. Если бы не внезапность нападения и не расслабленность чувствующих свою силу ляхов, отряду Бутурлина могли бы прийтись туго. Но им повезло, и врагов удалось порубить и даже довольно быстро. Никто не ушёл. Все панцирники повалились на землю, под ноги нервно храпящим лошадям.

— Берём только коней, — велел своим людям Бутурлин. — И ходу, ходу!

Прихватив с собой недурных ляшских коней, да вздыхая на скаку о оставленных покойниках, с которых можно было недурно поживиться, всадники галопом помчались к стенам Смоленска.

Вот только пропажу разъезда заметили и вскоре за отрядом пустили погоню. Их перехватили в полуверсте от стен города. Те уже были отлично видны, когда сразу два полуэскадрона панцирных казаков помчались наперерез отряду Бутурлина.

— Пистолеты не брать, — командовал он на скаку, и все, кто услышал его, передавали слова дальше. — Сразу в сабли! Не мешкать! Прорываемся к городу, авось со стен увидят да поддержат.

Они ударили в стык между не успевшими съехаться полуэскадронами. Сразу в сабли. Зазвенела сталь, полилась кровь. Падали с сёдел панцирные казаки, валились рядом с ними дети боярские. Но Граня не обращал внимания. Он рубил и рубил вокруг себя, саблей прокладывая себе дорогу. Мало с кем обменялся даже парой ударов, старался проскочить, рвануть дальше. Заставлял коня прыгать, менял направление, уходя от врагов, и смотрел только на стены. Растущие впереди стены Смоленска.

Заметят ли их оттуда, поддержат ли? Есть ли вообще в осаждённом городе люди, чтобы не только следить за южной стеной, где нет вражеских станов? Все эти мысли мелькали в голове Бутурлина, пока он отчаянно рубился с ляхами и рвался к стенам города.

Но нашлись ещё силы в Смоленске. Грянули с башни пушки, их поддержали затинные пищали. Пары залпов хватило, чтобы отогнать мчавшихся следом за прорвавшимися через их ряды детьми боярскими из отряда Бутурлина панцирников. Мало кого из ляхов из сёдел повыбило, но рисковать и преследовать дальше они не решились. Может, лихая пуля и кого из своих задела, но тут уж не свезло так не свезло, отвернулся Господь.

— Кто такие⁈ — во второй раз услышал Граня вопрос, на сей за спрашивали с высокой башни, прикрывающей ворота.

— Гонцы от князя Скопина-Шуйского к воеводе Шеину! — крикнул в ответ Бутурлин.

Им поверили и отворили небольшую калитку рядом с воротами. Обычно её держали заваленной брёвнами, чтобы враг не выбил, однако во время вылазок или когда надо принять кого в городе, как сейчас, брёвна убирали. Доверять не доверяли, вокруг отряда Бутурлина тут же вырос приличный конвой из таких же детей боярских, правда, ни одного конного среди них не было. Да и самого Бутурлина и его людей заставили спешиться.

— Голодно тут, — высказался один из людей Бутурлина пока их вели в воеводскую избу. — Гляньте только них, сразу видать, что голодают.

Так оно и было. Все дети боярские в конвое были тощими, прежняя одежда висела на них словно на пугалах, как и посечённые явно не одной схватке, чиненные перечиненные брони. Лишнего куска хлеба в Смоленске давно уже не было ни у кого.

Воевода Шеин выглядел не сильно лучше своих людей. Если он и ел побольше детей боярских, то по нему это было не разглядеть. Воеводский опашень оказался сильно потрёпан и залатан в нескольких местах, под ним Шеин привычно носил кольчугу, наверное, и спал в ней. На голове след от недавно снятого шлема, он его тоже таскал едва не круглые сутки, несмотря на ноющую от этого шею.

— Не торопится Миша с подмогой, — попенял Шеин первым делом. — Мешкотно идёт.

— Шли бы быстрее, коли б ляхи не мешали, — ответил ему Бутурлин. — Славно сцепились мы с ними под Клушином, но потеряли многих, да и в Царёвом Займище князь Елецкий потери понёс, пришлось ждать, покуда из Москвы подкрепленье придёт.

— О том деле под Клушиным знаю, — кивнул Шеин. — Ляхи после него два штурма таких предприняли, что после второго мы едва на ногах остались. Сильно, видать, Жигимонта задело это поражение.

— Недолго осталось вам тут куковать в осаде, — заявил Бутурлин. — Со дня на день князь займёт стан запорожцев на подступах и ударит по Дорогостайскому с Потоцкими.

— А сечевики куда денутся? — удивился Шеин.

— Крепко им досталось при Клушине, — ответил Бутурлин, — так что может сумеем без крови их стан занять. Подмётными письмами обойдёмся. Но если их старши́на не поддастся, то разомнём из пушек их стан, а после ударим. Вряд ли они сдюжат.

Против пушек регулярного царёва наряда стан запорожцев, собранный из телег и плетней с рогатками, вряд ли продержится долго. Сравнимой артиллерии у них нет, а потому противопоставить пушкам князя Скопина им просто нечего. Гибнуть же зазря никому неохота, так что Бутурлин был почти уверен, что сечевики уйдут после первых же залпов. Тем более что с пушками спевшиеся Валуев с Паулиновым вытворяли настоящие чудеса.

— А от нас чего нужно? — задал следующий вопрос Шеин.

— Как только ляхи зашевелятся, — подался вперёд Бутурлин, — бить по ним со стен так, чтобы голову в шанцах с окопами поднять боялись. Тратьте зелье пушечное да ядра сколько хотите, хоть все повыстреляйте, но ляхи не должны и смотреть в сторону городских стен.

— Один фланг им сковать хочет нашим огнём сковать Миша, — понял Шеин. — Толково, ничего не скажешь. Зелья-то у нас в достатке и ядер ещё год хватит. А вот люди… — Он помолчал. — Люди едва с ног не валятся. Голод у нас нешуточный. Да и вода плоха, маются люди животами, и от того слабеют. Но Мишу поддержу, конечно. Так и передай ему, Граня, не подойдут ляхи к стенам Смоленска на пушечный выстрел. Это я ему обещаю. Пускай люди перед пушками валиться станут, пускай сами пушки повзрываются к чёртовой матери, но палить будем сколько нужно. А потом ещё малость, — усмехнулся он, — для острастки, чтобы кляты ляхи не расслаблялись.

Именно такого ответа и ждал от него князь Скопин, за таким ехал в Смоленск Граня Бутурлин.

— Тогда жди, воевода, — сказал он. — Как заговорят пушки со стороны запорожского стана всерьёз, как зашевелятся ляхи, не упускай момента — бей из всех пушек, какие ни есть в Смоленске.

— Ударю, Граня, — заверил его, а через него князя Скопина, воевода Шеин. — Так вжарит Смоленск, что ляхам после в пекле морозно станет.

На этом они и расстались. Бутурлин с людьми переночевали прямо на воеводском подворье, чтобы вечером следующего дня, когда солнце скроется за горизонтом, в сумерках, выйти из города и скорой рысью направить коней обратно к войску князя Скопина.

— Ты прости, Граня, — сказал напоследок Шеин, — не могу я тебе попотчевать да и коням твоим корма задать. Нет у нас ничего ни для тебя с твоими людьми ни для коней ваших. Сколько нам ещё тут торчать неведомо, а потому каждое зерно в городе по счёт идёт. А траву так ту бабы с детишками, какие ещё не померли, едят.

Всё понимал Василий Бутурлин, и потому стремился поскорее покинуть осаждённый город. Да и по улицам запретил своим спутникам ходить, слишком уж сытые у них лица, нечего им лишний раз на люди показываться. Тем более когда люди те с голодухи прозрачные, как ангелы Господни.

А как стемнело Бутурлин с отрядом покинул Смоленск, унося новости войску князя Скопина, которое как раз заканчивало обустраиваться в бывшем стане запорожских казаков.

[1] От острова Хортица, где изначально располагалась запорожская сечь

[2] Стой, псякрев! (польск.) Псякрев — дословно собачья кровь, в переносном значении сукин сын, сукины дети, одно из самые распространённых польских ругательств

[3] Мисюрка, шапка мисюрская (от араб. مصر — «Миср» — Египет), Мисюрская шапка, Мисюра — воинская шапка, с железною маковкою или теменем (навершие) и сеткою (кольчуга)

Глава семнадцатая

Смоленская битва

Казачья старшина сдала нам свой лагерь без боя. Драться и умирать за поляков сечевики не собирались, о чём и заявили нашему гонцу. Правда, пришлось переговорить с парой полковников, которых выдвинула та же самая старшина. Принимать гарантии от кого бы то ни было, кроме меня, казаки отказались.

Надо сказать, выглядели полковники, чьих имён я не запомнил, достаточно колоритно. Все в хороших кафтанах и крепких сапогах, с саблями и пистолетами, разоружить они себя не дали бы, да я и не давал такого приказа. Хотел показать казакам, что не боюсь встать с ними лицом к лицу.

— Не врёт молва, — первым проговорил сивоусый казак, скорее всего, старший среди них, — истинный ты исполин, ничего не сказать.

Я ничего не стал отвечать, ожидая что скажут дальше.

— Кулаки у тебя крепкие, княже, — высказался другой, не сильно моложе, но судя по более богатому кунтушу и расшитому золотом поясу, побогаче, а потому и повлиятельней сивоусого, — а слово как же?

— Не отстанет, — заверил их я.

Говорить старался поменьше, подражать спартанцам, о которых казаки любили всякие рассказы, но точно знали, что спартанцы говорили коротко и только по делу. Вот и старался соответствовать.

— Даёшь ли ты тогда нам слово, поклянёшься ли перед иконой Богоматери, — завёл третий, — что выпустишь нас из стана со всеми конями и добром.

— Слово даю и на иконе в том поклянусь, — ответил я. — Вы же уйдёте оружно, но с миром и никакого насилья народу православному в пределах Русского царства чинить не будете, но мирно уйдёте на Сечь.

— Поклянёмся в том пред образом Богородицы, — решительно заявил первый, подкрутив сивый ус. — И крест на том целовать станем.

— Стан весь тебе, княже, оставим, — добавил третий. — Нам телеги да колья без надобности. У нас всё на конях помещается, а кто безлошадный, тот на горбу потащит.

— Так зачем же сюда их тащили? — удивился я.

— Так то не наши, — рассмеялся казак. — Тут допрежь нас венгры стояли, то их возы. А чего они их тут побросали, того не ведаем.

На том и разошлись после взаимной присяги на иконе Богородицы, которую казаки притащили, как оказалось, с собой. Не прошло и получаса как троица сечевых полковников покинули наш стан, а их лагерь словно ожил. Конные и пешие казаки покидали его, растянувшись длинной вереницей по дороге на Ельню, чтобы убраться как можно дальше от польских станов прежде, чем об их уходе узнают в ставке Жигимонта. Ещё через час в опустевший лагерь вошли передовые сотни конницы, да и стрельцы за ними поспешили.

Теперь, как и у поляков, мой лагерь был разделён на две части, занимая обе берега Днепра. Главное я мог свободно сноситься с Шеиным, несмотря на конные разъезды, отрезавшие Смоленск от остальной России с юга. Никто бы не помешал мне завести хоть всё войско в город, вот только запираться там было попросту глупо. Наших припасов, что везём с собой надолго не хватит, а потому мы сами вскоре начнём голодать вместе с защитниками Смоленска. Надо бить ляхов в поле, как бы это ни было страшно даже после Клушина.

И всё же в Смоленск мы снарядили хороший обоз с хлебом, чтобы поддержать гарнизон и жителей. Сражаться, зная, что свои не просто рядом, но ещё и помогают, куда веселей. Правда, пришлось слать гонца в Москву, чтобы и нам снаряжали оттуда обоз. Иначе у нас самих скоро закончится провиант. В письме царю я сообщил, что кроме своего войска кормлю теперь и Смоленск, чтобы отсыпал побольше. Вот только найдётся ли достаточно в царёвых закромах, не знаю. Призрак голода всё время висел над страной, а уж о тяжких годах правления царя Бориса так и вовсе помнили многие.

* * *

Не заметить ухода запорожцев в ставке польского короля конечно же не могли. И когда его величеству доложили об уходе сечевиков он, естественно, впал в ярость и первым делом велел переловить их всех, а старшину притащить к нему аркане.

— Московитский князь верно поступил! — кричал король на шведском, позабыв о польском и тем более латыни. — Только так с этими хамами, свиными рылами и надо! На кол их! Всех на колы пересажаю!

Успокаивать короля в такой момент было бесполезно, все старались держаться от него подальше, пока приступ гнева не пройдёт. А не то запросто можно вместо казацкого полковника оказаться на колу.

— Жолкевского сюда! — выпалил король, однако гетман пришёл, когда Сигизмунд уже поуспокоился, и был способен мыслить рационально.

— Ваше величество, — приветствовал он короля низким поклоном. Спина не переломится, а пребывающий ещё в расстроенных чувствах Сигизмунд всегда был особенно внимателен к проявлению почтения к собственной особе.

— Хотел гусар, — бросил ему в ответ король, — бери. Догони и перебей эту казацкую сволочь! Старшин притащишь ко мне на аркане. Прав был московитский князь Скопин, хоть и выскочка он, на колах им самое место.

— Я возьму гусар, ваше величество, — кивнул гетман, — и размажу сечевиков, но это ослабит ваше войско здесь. Чем московиты не преминут воспользоваться. Ударят по станам, где стоит пехота, и тогда за исход боя никто не поручится. Без гусар выиграть его будет сложно, если victoria и вовсе будет наша.

Король и сам понимал, что в сражении пехоты с пехотой, не полагаясь на таранный удар гусарии, его войско может и уступить. Солдаты, даже стойкие немецкие наёмники старосты Пуцкого Яна Вейера, уже сильно устали от этой осады, которая тянется почти год. Они измотаны постоянными неудачными штурмами и безрезультатной минной войной. Враг же окрылён победами и если армия Сигизмунда лишится своего главного козыря — гусар, так и вовсе будет готов горы своротить, лишь бы снять осаду прежде чем вернутся те самые страшные гусары.

— Это будет повторением Грюнвальда,[1] — подлил масла в огонь Жолкевский, — но в большем масштабе.

Королю осталось только зубами скрипнуть. Однако до пререканий с не ставшим спорить с ним гетманом он не опустился.

— Ты прав, пан гетман, — наоборот, весьма ласково ответил Сигизмунд. — Что же, соберём военную раду и решим, как будем бить московитов. А после руки до предателей с Сечи дойдут.

На сей раз на воинскую раду собрали почти всех значимых людей в осадном лагере. Враг подступил предельно близко и с этим надо было что-то делать. Поэтому ближе к вечеру в домике короля стало тесно. Лучшие офицеры его армии стояли буквально плечом к плечу, и лишь вокруг монарха было хотя бы немного свободного места.

— Надо бить, — решительно заявил Жолкевский. — Собрать все силы в кулак и ударить. Московитский выскочка просчитался, заняв два лагеря сразу. Его войско не настолько больше нашего, чтобы он смог одолеть нас лишь частью. Мы легко справимся с той половиной, что осталась на восточном берегу Днепра, а после и со второй, что занимает бывший венгерский лагерь.

О сбежавших сечевиках при короле лучше было лишний раз не упоминать.

— Strategia без сомнения верная, — на первый взгляд согласился с ним Сапега, — однако что если враг наш решил, подобно зверю лапой пожертвовать, чтобы нам урон нанести?

— В каком смысле ваша аллегория, пан канцлер? — поинтересовался у него Жолкевский, снова намеренно обратившись к Сапеге сугубо цивильным его чином.

— В таком, — ничуть не смутился тот, — что пока мы станем всеми силами громить лагерь Хованского на восточном берегу, сам князь с большей частью своего войска пройдёт через Смоленск и ударит по нашим лагерям при поддержке артиллерии со стен города?

— Думаете, этот московитский выскочка способен на такое? — удивился великий маршалок литовский, Кшиштоф Дорогостайский.

Все за столом понимали, что подобный манёвр приведёт к полному поражению королевской армии. Московитскому князю не надо будет даже сражаться с ней в поле. Уничтожив обозы и отступив под защиту стен Смоленска, ему останется только дождаться, когда поляки сами уйдут. Без припасов из лагерей им нечего тут делать.

— Увы, но это так, — заверил маршалка Жолкевский. — Такой невыдающийся, но весьма эффективный манёвр вполне в духе этого выскочки. Он не умнее нас с вами, панове, но и глупее — это важно помнить.

— То, что он побил вас, пан гетман польный, под Клушином, — встрял давний недоброжелатель Жолкевского воевода брацлавский Ян Потоцкий, — не ставит его в один ряд с нами, польскими офицерами.

— Довольно, — тут же оборвал его король. — Мы уже однажды недооценили московитов, и за то расплатились под Клушиным. Теперь же надо исправлять прежние ошибки и новых не допускать.

— После предательства сечевиков, — вступил Ян Вейер, — у нас не осталось возможностей перекрыть московитам путь в Смоленск. Уже сегодня в город прошёл крупный обоз с продовольствием. Завтра московитский воевода сможет проводить туда и подкрепления. Войск у него для этого достаточно и сейчас он ограничен лишь проблемой пропитания, но и её может решить быстро. Плечо подвоза от Москвы невелико.

— Эти трудности все мы видим, — решительно заявил ему в ответ Жолкевский, — но как вы предлагаете справляться с ними, пан пуцкий староста?

— Сперва ударить по лагерю сечевиков, — ничуть не смутился тот. — Обойти Смоленск с юга, где вся местность контролируется нашими разъездами и ударить по ним в кратчайшие сроки. Одновременно я выведу из своего лагеря большую часть ландскнехтов и при поддержке панцирной кавалерии и малой часть гусарии братьев Потоцких ударим на лагерь Хованского, который стоит на нашем берегу Днепра.

— Разумно ли разделять нашу армию? — спросил у него Сапега.

— Части, на которые она будет разделена, — с обычной своей обстоятельностью ответил пренебрегающий латынью Вейер, — будут неравны. Основные силы сосредоточатся на юге, против главных сил московитов в бывшем венгерском лагере. Наша же атака на лагерь Хованского будет носить демонстрационный характер, чтобы враг заранее не знал откуда будет нанесён главный удар.

— Это разумный план, — поддержал его Ян Потоцкий. — Московитский воевода не успеет как следует укрепить свои позиции на западном берегу Днепра, а без острожков и засек московиты воюют против нас скверно.

Он хотел было для Жолкевского добавить что-нибудь про подходящий плетень, но не стал. Король уже высказал своё мнение по этому поводу, и лишний раз дразнить его величество, пребывающее не в лучшем расположении духа, не стоит.

— А если повезёт, — добавил его брат каштелян каменецкий Якуб, — то получится взять лагерь Хованского, если Fortuna будет на нашей стороне.

— Господь на стороне тех, кто прав, — возразил ему Жолкевский, — и тех, кто возьмёт с собой больше солдат.

— Мы возвращаем себе наши исконные земли, вероломно отнятые у Речи Посполитой московитами, — решительно заявил король, — а потому вопрос о правоте для нас не стоит. Что же до солдат, то важно не одно лишь количество, пан гетман польный, но и качество солдат, не так ли? А по качеству, думаю, вы со мной согласитесь, наша армия превосходит московитскую на две головы.

Пан гетман польный не был в этом так уж уверен, однако возражать королю не стал. Ему и самому нравился дерзкий план Вейера, который вполне мог сработать. Тем более что кроме него некому будет возглавить удар на главный лагерь Скопина на западном берегу. И вот тут он посчитается с московитским выскочкой за Клушин.

Дальше все обсуждали уже детали плана, правда, растянулось это на несколько удивительно утомительных часов. Но королю пришлось скучать всё это время, лишь изредка кивая, когда что-то требовало его одобрения. У офицеров хватило такта не впутывать монарха в разные мелочи, они вполне справились со всем сами, без его вмешательства.

Наконец, когда план был составлен, и каждый из собравшихся в королевском домике знал, что он будет делать в самом скором времени, Сигизмунд велел послать за вином и провозгласил тост:

— За нашу победу, — произнёс он, поднимая бокал с рейнским, — и на погибель московитам.

— На погибель! — хором ответили офицеры.

[1]В ходе Грюнвальсдкой битвы полки тяжёлой рыцарской конницы великого маршала Фридриха фон Валленрода пустились в погоню за разгромленным литовским войском, что предрешило во многом исход всего сражения

* * *

Гонец из Смоленска примчался в бывший стан сечевиков, как только на стенах города заговорили пушки. Били не только с дальней стороны от нас стороны, где располагались подведённые близко к укреплениям шанцы с польскими батареями, но с южной стены. Поляки пошли в обход города по длинной дуге, чтобы обрушиться на бывший запорожский стан. Укрепить его за одну ночь так, чтобы враг не сумел взять этот гуляй-город, не удалось бы. Тем более что гонец заявил, ляхи переправляются на левый берег, собирая едва ли не всю свою армию в одни кулак.

Удержать запорожский стан против атаки всего польского войска нечего было и думать. Вот только это не было моей целью с самого начала. Я рассчитывал на гонор панов и их желание как можно скорее вернуть себе захваченное, и не прогадал. Сейчас вся королевская рать шла прямиком в расставленную ловушку.

Но и на правом берегу враг не сидел без дела. Из станов Дорогостайского и братьев Потоцких выдвинулись колонных пехоты. Это были не только пешие казаки и венгры, но и немецкие наёмники Яна Вейера, переправившиеся как раз на левый берег Днепра. Они шли ровными рядами, подняв пики, а массы стрелковой пехоты — казаков и венгерских гайдуков прикрывали из с фланга. В тылу же пряталась самая страшная сила — сотня крылатый гусар, которыми, как сообщили из Смоленска, командовал сам Якуб Потоцкий. Именно их я опасался сильнее всего. С наёмниками, казаками и гайдуками справиться можно, но вот гусары. В чистом поле эта сотня запросто может решить исход сражения.

Но выбора не было, пришлось засунуть страх куда подальше, и отдавать приказ. Запели трубы и рожки, заговорили, вторя им барабаны. Наше войско покидало стан князя Хованского. Под гром орудий, посылавших кованные ядра в ряды наступающих ляхов, из стана выходили такими же стройными рядами, как и немцы с той стороны, наши наёмники и шведы Делагарди. А вот сведённые в роты солдаты нового строя выглядели куда хуже. Как ни матерились офицеры с унтерами, отдавая команды на немецком, разбавляя его отборной русской бранью для пущей понятности, однако наши пикинеры с первого взгляда сильно уступали что вражеским, что союзным. Коробки, несмотря на недели муштры, болтались, ряды с шеренгами так и норовили рассыпаться, и унтера носились вокруг сбитых в очень условные прямоугольники русских баталий словно овчарки вокруг отары. И всё же каким-то чудом им удавалось идти вперёд примерно в том же темпе, что и шведской и немецкой пехоте. Стрельцы, занявшие позиции на флангах, шли пободрее, но им не привыкать. Тут же посошные ратники тащили рогатки, чтобы стрельцам было где укрыться от врага. От гусар они конечно не спасут, однако хоть какую-то уверенность привыкшим воевать из-за укреплений стрельцам придадут.

Поместную конницу пока держали в стане, чтобы враг не знал её настоящей численности. Да и выводить их в поле пока некуда особо. Ещё непонятно, куда им бить. Использовать дворян я решил против гусар, чтобы как и в прошлый раз, ударить по ним с фланга. Только так у нас появлялся хоть какой-то шанс. С другого фланга атаку дворянской конницы поддержат наёмные рейтары. Они-то как раз вышли в поле и демонстративно пустили коней шагом, ожидая действия вражеской кавалерии.

— Пока всё идёт неплохо, — пошутил я, хотя вряд ли стоявший рядом князь Хованский понял шутку. Он лишь кивнул в ответ и продолжил вглядываться в поле боя.

Мы с ним оставались в стане, вместе с князем Елецким. Когда надо будет, я сам поведу в атаку поместную конницу, но сейчас мне остаётся лишь наблюдать за тем, как воюют другие.

Немецкая пехота Вейера шагала вперёд, несмотря на потери. Валуев с Паулиновым, отвечавшие в войске за артиллерию, пристрелялись по наступающим баталиям и теперь ядра ложились куда надо, пропахивая борозды в рядах вражеских наёмников. А вот ответить тем было попросту нечем. Вся польская артиллерия была сосредоточена против стен Смоленска и вывести её оттуда не получилось бы, потому что по нашему уговору воевода Шеин устроил ляхам такой обстрел, что их пушкари в шанцах головы поднять боялись, не то что пушки выкатывать, чтобы поддержать наступление своей пехоты.

Но вот расстояние между прямоугольниками баталий стало слишком мало, и наши пушки замолчали. Пришло время для перестрелки. Казаки и венгерские гайдуки опередили стрельцов, дав первый залп. Они-то не тащили с собой рогатки, поэтому были куда мобильней. Но вот и стрельцы расположились на позициях, обтыкавшись по фронту деревянными «ежами» и просто кольями, которые спешно вколачивали в землю посошные ратники, пока сами стрельцы строились и готовились к ответному залпу. Жахнули они, надо сказать, знатно. Длинные ряды их буквально затянуло пороховое облако, откуда доносились только обрывки команд сотенных голов и десятников. Стрельцы успели обменяться ещё парой залпов с казаками и венграми, прежде чем пикинеры не сошлись, как говорится, накоротке.

Вот тут и началась настоящая проверка моих солдат нового строя. Я не мог видеть того, что происходило в тесных рядах сошедшихся почти вплотную баталий. Однако отчего-то был уверен, там сейчас очень жарко. Вспоминая все уроки, полученные во время многочисленных тренировок, вчерашние посошные ратники, тыкали и тыкали пиками во врага. Немцы отвечали им скупыми движениями настоящих военных профессионалов, не одну собаку съевших на этом деле. Унтера с обеих сторон работают алебардами, перехватывая вражеские пики, давая возможность солдатам ударить открывшегося врага. Порой всего лишь мгновение, но этого бывает достаточно, чтобы острие пики вошло в горло, выше горжета, или просто ткнуло в лицо, заставляя отшатнуться из-за боли и хлынувшей крови. Этого достаточно, чтобы выбить из строя, ослабить вражескую позицию. Баталии кажется топчутся на месте, замерли, словно два борца, примерно равных по силам, упёршихся пятками в землю, не желающих уступить противнику ни пяди.

Стрельцы с нашей стороны и казаки с венграми с другой поддерживали баталии огнём, но без особых результатов. Поспешные залпы выбивали одного-двух человек, не больше, да и то не всякий раз. От пищалей и мушкетов особо толку нет, даже на такой вроде бы убойной дистанции.

— Должны, — шептал я, — должны они сорваться. Не удержатся же.

— А ежели ляшские немцы наших передавят? — спросил Хованский. — Они-то покрепче будут.

— Должны наши устоять, — заверил я скорее себя, чем его. — Должны, — повторил, но уверенности в собственных словах не чувствовал.

Словно в ответ на мои слова первые ряды солдат нового стоя начали рассыпаться под натиском врага. Не было у вчерашних посошных ратников, имеющих боевой опыт лишь в осаде Царёва Займища, достаточно стойкости, чтобы выдержать напор опытных наёмников, прошедших горнило ни одной военной кампании, закалённых и спаянных в единое целое дисциплиной и кровью. И что хуже всего, у наших солдат в первых рядах не было никакой защиты — только толстые тегиляи, да у одного-двух на шеренгу кольчуги, которые так и вовсе почти не спасали от удара пикой. Немцы же из первых рядов почти все могли похвастаться кирасами, отчего нашим солдатам приходилось совсем уж солоно. И уже никакие окрики и мат осипших офицеров не могли остановить рассыпающуюся баталию солдат нового строя.

Я не винил никого. Ни умиравших сейчас под немецкими пиками, ни тех, кто бросал оружие и пытался сбежать, ни пытающихся остановить их офицеров, которые делали просто невозможное. Но они не могли совершить чуда. Баталия разваливалась на глазах.

Признаться, я ждал этого куда раньше. Не рассчитывал на то, что солдаты нового строя в первом же полевом бою справятся с опытными немцами. Однако они простояли куда дольше чем я мог даже мечтать. И теперь осталось дождаться атаки гусар. А она должна быть. Обязательно! Не сможет удержаться Якуб Потоцкий, не пропустит такую шикарную возможность одним ударом рассеять весь фланг, открывая немцами дорогу практически в тыл баталиям Делагарди. И гусары не подвели!

Во вражеском стане запели рожки, и сотня крылатых гусар начали медленный разбег, чтобы зайти во фланг рассыпающейся баталии. Всё верно. Они легко сомнут и рассеют стрельцов, даже прикрытых рогатками. Те вовсе боя не примут, поспешат в лагерь, под более серьёзную защиту. Тогда гусарам никто не помешает обрушиться на фланг и без того рассыпающейся баталии солдат нового строя, смять, растоптать конями, нанизать на копья. Всё как они любят.

— Коня мне, — велел я и обернулся к Хованскому. — Ты, Бал, снова в стане остаёшься, проследи, чтобы Валуев с Паулиновым всё проделали как надо. Ну и ежели что, сам знаешь.

Я оставлял в лагере опытного военачальника Хованского, потому что только у него достанет авторитета и местнического ранга, чтобы принять командование в том случае, если со мной что-то случится в бою.

Мне подвели злющего гусарского аргамака, прежде принадлежавшего Зборовскому. Я с конём справился, хотя и не был уверен в своих силах до конца. Однако надо показывать себя, а потому придётся рисковать. Снова и снова. Время такое, за слабаком или просто осторожным человеком не пойдут. И перед глазами у меня пример моего царственного дядюшки, который, несмотря на весьма активные действия во время свержения первого самозванца, после начал юлить и пытаться угодить всем и сразу. А потому царём оказался слабым, и потерял доверие даже ближайших союзников, вроде обласканного рязанского воеводы Ляпунова. С ним остаются только братья, которые понимают, что сама жизнь их зависит от наличия на троне царя Василия и никого другого. Включая, собственно говоря, и меня.

— Дворянство! — выкрикнул я, доставая палаш — такой же трофей Клушинской битвы, как и аргамак, на котором я сидел. — Шагом, гусарам наперерез, пошли!

И две сотни детей боярских последовали за мной. Ещё сотня рейтар ударят с другого фланга. Надеюсь, трёхкратного преимущества над врагом на хватит. Очень надеюсь!

Первыми на гусар налетели рейтары, дав слитный залп из пистолетов почти в упор. Ляхи ощетинились копьями, пустили коней в галоп. Потоцкий как будто и не знал о таком же точно манёвре в Клушинской битве. Они купились на один и тот же трюк. Дважды. В такую удачу поверить было сложно, если бы я не видел этого своими глазами.

Гусары пустили коней в галоп, догоняя отчаянно удиравших, не принявших боя рейтар. И подставили нам фланг для атаки.

— Дворянство! — едва не срывая глотку, заорал я, вскинув палаш над головой. — Галопом! Вперёд!

Со мной были только прошедшие кошмар трёх конных атак под Клушином. Их едва набралась две сотни, слишком уж велики были потери в тот день. Среди них и Граня Бутурлин, скакавший со мной стремя в стремя. С другой стороны прикрывал верный Зенбулатов, смотревшийся рядом со мной комично. Сам невысокий и конёк его татарский тоже невысок, как будто карла для смеху на собаке рядом с богатырём скачет. Ну или Соловей-разбойник, ведь очень уж лихо Зенбулатов свистеть умеет, что и продемонстрировал только что, выдав трель на зависть Одихмантьеву сыну. А вот старший родич Грани Михаил с перешедшими ко мне от самозванца дворянами, нужен в другом месте.

И тут кто-то из моих людей, прошедших Клушино вспоминает боевой клич, который я невольно пустил по войску.

— Руби их в песи! — И ему тут же отвечают. — Вали в хуззары!

И с этим боевым кличем мы врезались во фланг гусарами.

Они не успели развернуться, от их копий не было никакого толку во враз образовавшейся тесноте. Гусары отшвыривали их, выхватывали сабли и концежи. Рейтары как можно скорее остановили коней и почти сразу присоединились к нам. Я услышал, как сквозь привычные русские крики и «Руби их в песи!» прорывается «Hakkaa päälle!». Шведы не оставили нас, да и французские с английскими наёмные кавалеристы — тоже.

В иных обстоятельствах сотня гусар могла бы сломить и трёхкратно превосходящего врага. Вот только они сами создали себе такие условия, где едва ли все их преимущества сошли на нет.

Мы рубились отчаянно, но недолго. Я даже как следует палашом поработать не успел. Обменялся с каким-то гусаром парой ударов, прежде чем его достал Зенбулатов. Низкорослая татарская лошадка его отличалась удивительным бесстрашием и никогда не отступала при виде здоровенных польских аргамаков. Ещё один гусар был без шлема, лишь в шапке, и это решило ему судьбу. Кажется, я его одного в тот день достать и сумел. Клинок палаша легко отбил в сторону гусарский концеж, а следом я обрушил на его голову могучий удар, разрубив её почти до челюсти. Гусар свалился с седла, а передо мной показалось новое перекошенное лицо, почти скрытое наносником шлема. И снова звенит сталь, снова мы обмениваемся ударами, но это достал как из-под земли выскочивший Делавиль. Французский рейтар ловко орудует тяжёлой шпагой, как кажется не лучшим оружием для конного боя. Но в умелых руках опытного бойца оно ничуть не хуже моего тяжёлого палаша или гусарского концежа.

У меня появилось время поглядеть по сторонам. Конная схватка почти окончена. Почти все гусары перебиты или отступают к своему лагерю. Сопротивляются лишь те, кому отступление не светит, приходится драться до последнего, не из-за знаменитого шляхетского гонора, а просто чтобы продать жизнь подороже. Этих добьют или полонят, о них можно не думать. Сейчас надо развивать атаку покуда ляхи не опомнились.

— Делавиль! — выкрикнул я, надеясь, что командир рейтар рядом. — Делавиль, ко мне!

Он появился почти сразу, как и во время схватки, как будто из-под земли вырос вместе с конём, доспехом и окровавленной шпагой.

— Собирай рейтар и размягчите немцев Вейера, — велел ему я. Он и сам знал, ждал только команды. — Хаккапелиты пускай тем же займутся. А как немцы посыпятся, лагеря Потоцких ваши.

Он кивнул в ответ и умчался собирать людей. Чем скорее он сумеет поддержать нашу наёмную пехоту против вражеской, тем скорее его люди вместе с финнами доберутся до богатых лагерей братьев Потоцких.

Ну а нам надо взять стан Дорогостайского. Тоже отличный приз.

— Дворянство! — вскинул я окровавленный палаш. — На стан Дорогостайского, рысью! Пошли!

И мы ринулись прямо на не особенно укреплённый почти пустой ляшский осадный стан.

Пока сражение шло по моему замыслу, и от этого становилось страшновато. Слишком уж легко нам всё сегодня удаётся.

* * *

Над бывшим лагерем предателей-запорожцев теперь реяло одно знамя вместо нескольких. Стяг московитского царя с широким малиновым кантом с золотыми квадратами по углам и многочисленными фигурами и Девой Марией с младенцем Иисусом на коленях. Никаких казачьих знамён над ним больше не было.

— Хвалибог, — обратился к командиру панцирных казаков гетман Жолкевский, — бери две сотни своих парней, и проверьте московитский лагерь.

Кидаться всей силой разом он не собирался — глупо это. Нового поражения ему король не простит. Если его снова побьют, то о булаве польного гетмана он может позабыть. А потому действовать пришлось осторожнее нежели он привык. Особенно при таком преимуществе в кавалерии.

Поэтому гусарские хоругви и большая часть панцирных казаков выстроились в виду лагеря московитов и стен Смоленска. Из города по ним постреливали, однако ни одно ядро не долетело и десяти футов до крайних всадников, даже пропрыгав ещё парочку, оно остановилось далеко от ближайших конских ног. За месяцы осады поляки давно знали предельную дальность стрельбы смоленских пушек.

Две сотни панцирников выдвинулось к московитскому лагерю бодрой рысью. На полпути их встретили выстрелами из пушек и пищалей. Палили густо, так что передний фас вражеского стана заволокло пороховым дымом. И оттуда продолжали лететь ядра и пули. Одновременно оживились канониры на стенах Смоленска, принялись палить куда чаще, нервируя людей и коней.

— Заперлись в стане, — доложил вернувшийся из разведки Хвалибог, — и выходить не собираются. Стан укреплён, но растащить возы можно, сцепить их не успели ещё. Плетни стоять непрочно, конь грудью повалит.

— Тогда, панове, — поднял булаву Жолкевский, — с богом!

И лучшая кавалерия в мире сорвалась в атаку. Сперва шагом, легко удерживая строй, после перейдя на размашистую рысь, которой ряды всадников проскочат самый опасный участок, где на них обрушатся московитские ядра и пули, и лишь перед носом у врага они пустят коней в галоп, чтобы смести ненадёжные укрепления московитов и устроить внутри настоящую резню. Гусары и панцирники жаждали отмщения за позор Клушина, за отступление после едва ли не победы. Но сегодня они расквитаются с московитами за всё. Сегодня копья и концежи с саблями напьются крови допьяна.

Кони и правда легко валили грудью плетни. Гусары и панцирные казаки ворвались в лагерь. Окрылённые тем как легко удалось проскочить через шквал из пуль с ядрами, что обрушили на них московиты, они были готовы насаживать на пики и рубить всякого, кто попадётся им на пути.

Вот только внутри их ждали не вставшие плечом к плечу московиты, но пустота… Совершенная пустота, как будто вражеский лагерь изнутри никто не защищал. Но это не так, ведь по ним только что палили из пушек и пищалей.

— Что за напасть? — удивился князь Януш Порыцкий. — Куда подевались эти московиты?

— Может их черти в ад утащили? — предположил один из его товарищей.

Другой же велел пахолику спешиться и проверить пушки. Парочка как раз стояла рядом с тем местом, где в лагерь прорвалась хоругвь Порыцкого.

— Ещё тёплые, — ответил тот, прикладывая ладонь к казённику ближайшей. — Да вот и пальник валяется от неё, фитиль ещё тлеет.

Он поднял с примятой травы брошенный московитскими пушкарями пальник с ещё и в самом деле тлеющим фитилём.

— Куда ж их черти взяли? — спросил Порыцкий.

— Бегут! — донеслось до него снаружи лагеря. — К лодкам бегут, собаки московские!

Две панцирных хоругви обошли лагерь с флангов — на всякий случай, вдруг московиты приготовили для них неприятный сюрприз. К примеру пару сотен детей боярских, которым внутри места нет, а вот снаружи они легко могут ударить в тыл втянувшимся уже в драку гусарам. И сюрприз был, но вовсе не такой, как мог подумать Жолкевский.

— Вели хотя бы одного офицера притащить ко мне, — велел он гонцам, которых отправлял к панцирникам.

Нужно было понять, зачем московиты принялись ломать эту комедию со вторым лагерем. Предчувствия у гетмана были самые неприятные, и они не просто подтвердились. Нет. Ни о чём таком, что задумали и воплотили московиты, он и не подумать не мог.

Первое же ядро снесло голову товарищу из хоругви Порыцкого, который предположил, что московитов черти в ад утащили. Второе переломало ноги коню самого ротмистра, и тот весьма неизящно повалился на землю. Опытный наездник Порыцкий даже в доспехе успел откатиться в сторону, не попав под собственного умирающего скакуна. Но это его не спасло. Третье ядро ударилось в землю всего в паре футов от него, отскочило и врезалось ему в грудь, мгновенно переломав едва ли не все кости. Обратно на траву он падал уже мёртвым.

* * *

Слава Паулинов проверил наводку и сам поднёс пальник к отверстию. Жахнуло знатно. Пороха не жалели. Ядро ушло куда-то в бывший стан запорожцев, легко перелетев невысокие возы и плетни. Результата он видеть не мог, но главное, что ушло чисто, ничего лишнего не задев.

— А стрельцам да товарищам нашим как бы помочь, — прохрипел один из пушкарей у соседнего орудия. — Ведь рубят же их.

Покинувшие запорожский стан перед самой атакой пушкари и стрельцы бежали к загодя подготовленным лодкам. Но не успевали. Ляшские панцирники догоняли их и рубили с седла, почти безнаказанно. Стрельцы даже бердышей с собой не брали на тот берег — смысла нет. Отстреляются из стана — и дай Бог ноги. Тут лишний вес только мешать будет, пищаль бы не потерять. У пушкарей же и вовсе никакого оружия не было. Вот и бежали они, да только от конных не уйдёшь. И рубили их панцирники без пощады. Лишь кое-кого из десятников да сотенного голову утащить попытались. Но голова не дался. Выхватил пистолет, застрелил одного панцирника, схватился с другим на саблях. К нему подлетели сзади, попытались схватить. Он снова не дался, отбился, к самому берегу скатился, прыгнул к лодке, но пальнувший с седла казак попал-таки в него. Сотенный голова повалился ничком в воду и течение понесло его мёртвого или умирающего вниз.

— Там все охотники,[1] — ответил Паулинов, которого лично князь Скопин не пустил на тот берег, хотя он и вызывался сразу же, — знали, на что шли.

Почти на верную смерть, но говорить этого вслух Паулинов не стал.

Пушки расставили сразу как запорожцы покинули свой стан. На виду у уходящих сечевиков делать это не рискнули, те могли неправильно понять, а нарываться на драку с казаками князь-воевода не хотел. Под прикрытием огня со стен Смоленска орудия удалось пристрелять по стану, и теперь ляхи внутри оказались в настоящем огневом мешке. Идею подсказал сам князь Скопин, который, как оказалось, хоть немного, а понимал даже в пушкарском ремесле. Валуев с Паулиновым её подхватили и развили — всё же в этом деле они разбирались куда лучше нахватавшегося где-то по вершкам воеводы.

Ляхи рванули из стана назад и направо — в сторону батарей, стоявших на левом фланге позиций русского войска. Ими командовал Валуев, вынужденный ждать пока враги покинут стан, чтобы обрушить на них всю мощь своих пушек. Вырвавшимся ляхам пришлось туго. Они сбивались в тесные группы, по которым лупили пушки с другого берега Днепра. Ядра срывали всадников с сёдел, ломали ноги коням, порой убивали разом и всадника и скакуна. К самому берегу подбежали затинщики со своими длинными пищалями. Днепр защищал их лучше любого укрепления. Они принялись палить густо, почти не целясь, лишь бы внести ещё больше смуты в и без того расстроенные ряды врага.

В другую сторону ляхи из запорожского стана выйти не могли. Со стен Смоленска открыли настолько ураганный огонь, что даже сама мысль рвануть туда никому не приходила в голову. Лишь несколько самых отчаянных да панцирники, обходившие стан с того края, которым деваться было просто некуда, рискнули проскочить там. Повезло немногим.

[1] Т. е. пошедшие своей охотой, добровольцы

* * *

Жолкевский был в ярости. Ему учинили ещё худший разгром, чем под Клушином. Проклятье! Этот выскочка попросту перехитрил его. Московиты потеряли едва с десяток стрельцов с обслугой пушек — весьма низкая цена за цвет польского рыцарства, гибнущий прямо сейчас под ядрами, летящими с другого берега Днепра. И с этим ничего не поделать. Проклятье! Тысяча чертей! Он мог лишь приказать трубить отход, чтобы спасти хоть кого-то. И трубы запели печальный сигнал, отзывая гусар. Тех, кто сумел спастись.

Они уходили от запорожского стана ни с чем. Даже знамя кто-то из московитов успел сорвать, обмотать вокруг себя и удрать с ним на тот берег. И такого символического трофея Жолкевскому заполучить не удалось.

Теперь нужно привести в порядок отступившую армию и увести её обратно в лагерь, снова по широкой дуге обходя Смоленск. Проклятый, упорно сопротивляющийся город, который стоил королю всего московского похода.

Жолкевский сумел сделать почти невозможное. При помощи товарищей из собственной хоругви он навёл порядок среди рассыпающейся армии. Вернул в строй почти всех, кто мог ещё сражаться. И повёл разбитую армию обратно в лагерь, выслушивая по дороге доклады всё тех же товарищей о потерях среди гусар и панцирников. Доклады эти вводили его во всё более мрачное расположение духа. Менее чем за час сегодня он потерял больше гусар, чем при Клушино. Теперь точно можно попрощаться с булавой польного гетмана — никто, и особенно король, не оценит его заслуг при организации отступления. Хорошо ещё, что план атаки предложил не он, а Вейер, и стало быть вины на пуцком старосте больше, нежели на гетмане. Да только не станет король разбираться — он начнёт карать.

С такими тяжкими мыслями вёл гетман Жолкевский разбитые хоругви обратно в лагерь. Он не знал, что вскоре ему предстоит ещё одно испытание, потому за отступающими поляками из недальнего леса следили несколько сотен глаз.

— Крепко им досталось, — опуская руку, из-под которой разглядывал отступающих ляхов, проговорил Михаил Бутурлин. — Самое время по ним вдарить.

— Крепко-то крепко, — с сомнением произнёс Захарий Лапунов, — да только в полном порядке отходят. Вдарить можно, — он почесал бороду, — да как бы самим не досталось на орехи. Нас не боле чем ляхов будет.

— Князь приказ дал, — настаивал Бутурлин. — Мы для того на этом берегу остались, чтобы как побитое ляшское воинство мимо нас пройдёт, вдарить по нему.

— Скопина здесь нет, — рыкнул на него Ляпунов. — Тебе надо, ты и вдаряй по ляхам, а мы тут постоим. Мне князь Скопин не указ, меня брат поставил старшим над рязанскими людьми и наказ дал без толку людей не класть.

Бутурлину оставалось только зубами скрипеть от злости. Замысел воеводы шёл прахом из-за своеволия рязанского воеводы. Брат Прокопия Ляпунова не желал воевать по чьей-то указке и лезть на рожон. Оно и понятно. Даже потрёпанная из пушек ляшская кавалерия, а особенно гусария всё равно страшна. Но драться с ними надо, не бегать же от них, словно зайцам. И всё же Ляпунов рисковать не спешил, и это ставило крест на всём плане сражения. Если всадники Жолкевского уйдут в свой стан, снять осаду со Смоленска в ближайшие дни не получится. Придётся выдумывать что-то новое, а это время, которого вечно не хватает.

— Князь Скопин тебе может и не указ, — подъехал к ним поближе Иван Шуйский, — а брат мой?

Он глянул прямо в глаза Ляпунову, и тот опустил взгляд.

— Я тут за царя, — продолжил князь Пуговка, — и от имени его велю тебе и рязанским людям бить ляха вместе с калужским дворянством ляхов. Прямо сейчас.

— Эк ты завернул, Иван Иваныч, — усмехнулся в усы Ляпунов, — калужское дворянство…

Отряд Михаила Бутурлина, состоявший в основном из перемётчиков от калужского царька, стоял отдельно от рязанских дворян Ляпунова. Вроде и вместе, но друг с другом не общаются, да и взгляды кидают не самые тёплые. Правда, и те и другие не особо любили детей боярских, что были при князе Скопине. Очень уж те заносились, а ведь всего лишь отбиться сумели от ляхов, невелика победа. Вот только для дружбы между вчерашними дворянами на службе у самозванца и рязанцами, которые были вроде как сами по себе, несмотря на всю ласку царёву в отношении их воеводы Прокопия Ляпунова, этого оказалось маловато.

— Дворянство! — выкрикнул Захарий Ляпунов. — Сабли вон! За мной! Руби ляхов!

Михаил Бутурлин со своими людьми не отстал от него.

Два отряда детей боярских обрушились на середину отступающих длинной колонной ляшских всадников. Рассылать разъезды Жолкевский не стал, считая, что королевская армия давно и прочно контролирует округу, а конницы у князя Скопина не достанет для того, чтобы перебить конные заставы или хотя бы пробить брешь в блокаде Смоленска с юга. Если о тех, кого привёл под Дорогобуж Бутурлин, гетману было известно, то рязанское дворянство прибыло едва ли не накануне атаки, и насчёт него он оказался в полном неведении. Отчасти на этом строился замысел князя Скопина.

Дворянская конница врезалась прямо в середину длинной колонны отступающих ляхов. Лихим наскоком смяла не ожидавших ничего подобного гусар. Началась жестокая конная рукопашная. Кони гарцевали и кусались. Всадники отчаянно рубили друг друга, лишь бы скорее нанести удар, выбить из седла, и тут же сцепиться с новым врагом. Концежи и сабли звенели, со все стороны летели искры. Панцирников смяли и рассеяли очень быстро. Их хоругви понесли наибольший урон от пушек — они ведь находились ближе всего к берегу Днепра. С гусарами, конечно, так не вышло. Отлично обученные всадники стремительно сплотились вокруг знамён. Запела медь сигнальных труб. И разъярённые недавним поражением, когда они даже сабли в дело не пустили, гусары обрушили весь свой гнев на поместную конницу.

— Уходим! — тут же скомандовал Ляпунов, и снова Бутурлин не отстал от него.

Принимать бой с гусарией дураков нет. Князь Скопин на чудо не рассчитывал, и велел сразу же как враг придёт в себя после внезапной атаки, тут же уходить обратно в лес. Туда гусары не сунутся, а с панцирными казаками поместная конница сумеет справиться.

И дети боярские, не принимая боя, рванули к спасительному лесу. Однако никто и не думал преследовать их. Кое-кто из гусар выпалил в спину из пистолета, кто-то даже попал. Но стреляли, чтобы злобу за дерзкое нападение сорвать.

— Собраться к знамёнам! — командовал охрипший Жолкевский. — Стройся по походному ордеру! Хвалибога ко мне!

— Убит пан ротмистр, — доложил гетману подъехавший товарищ панцирной хоругви. — Его из пушки ядром на берегу ещё убило.

— Кто командует панцирниками? — спросил у него гетман.

— Да почитай никто, — пожал плечами тот. — Пан ротмистр Сподзяковский отъехал с боя, сильно ранило его там же из гаковницы. Теперь панцирниками никто и не командует.

— Тогда ты за хорунжего будешь, — не спросив имени, велел Жолкевский. — Набери тех, у кого кони посвежей и отправь в разъезды. Проспали московитов один раз, второго не будет.

— Слушаюсь, пан гетман, — внезапно произведённый в хорунжие панцирник поспешил выполнить приказ.

Правда сам Жолкевский не был уверен, что московиты решатся снова ударить. Слишком уж нагло с их стороны. Да и без неожиданности они сами потеряют больше, чем нанесут его армии. А их теперь будут ждать едва ли не с нетерпением. Сабли с концежами крови не напились. Однако разъезды пустить надо, да и двигаться стоит побыстрее — кони выдержат, им сегодня в бой не ходить. Да и о том, что делают на его фланге московиты гетману знать очень хотелось.

В то время, когда Жолкевский приводил в порядок армию после дерзкого нападения поместной конницы, командиры её снова спорили, выполнять им приказ князя или нет.

— Надо сделать это, — настаивал Бутурлин. — Ежели получится взять его, так и войне конец. Да и выкуп получим царский.

— Выкуп вон кто получит, — указал на молчавшего до поры князя Ивана более осторожный Ляпунов. — Нам ни полушки не перепадёт, как обычно. Местом не вышли. А кровь-то лить нам!

— Но трофеи-то наши будут, — напомнил Бутурлин.

— Это если ноги унесём, — отрезал Ляпунов. — Ляхи и так на нас злы, а уж коли дерзнём на короля из руку поднять, нам и вовсе голов не сносить. Дурная затея это, вот что я вам скажу.

Князь не приказывал им идти к осадному стану польского короля и попытаться взять его. Просто предложил подумать об этом. В глубоком тылу Жигимонт чувствует себя в безопасности, но с ним вряд ли осталось так уж много солдат. Лишь драбанты. Армия либо с Жолкевским, либо на другом берегу дерётся. Это была бы дерзость необыкновенная, куда сильнее нежели атака на отступающих. А если удастся захватить в плен самого Жигимонта, так войну можно считать выигранной.

— Надо рискнуть, — всё же вмешался князь Иван Шуйский. — Пройдём дорогой на Красный, а оттуда лесом до самого жигимонтова стана.

— Это ты как царёв брат нам говоришь? — тут же прищурился, глядя ему в глаза, Ляпунов.

— Как князь Иван-Пуговка, — усмехнулся тот в ответ. — Очень уж хочется Жигимонта в полон взять. Скопин вон скольких под Клушином полонил, а мы его переплюнем, коли самого короля захватим.

Взять в этом верх над воеводой Ляпунову отчаянно хотелось. Благодаря этому, даже не получив и полушки из выкупа за польского короля, он выйдет из тени старшего брата. Тогда уж он будет на Захария тень отбрасывать.

— А и пошли! — махнул он рукой. — Дворянство, рысью!

И дети боярские из Рязани, а за ними и калужские дворяне, прежде служившие самозванцу, пустили коней убористой рысью. Иначе по лесу не пройти, кони ноги переломают. Двинулись к реке Чуриловке, чтобы за ней выйти перекрестку дорог, ведущих на Красный и Мстиславль, а после, обходя стан Сапеги, к находящемуся в глубоком тылу королевскому.

— Ушли? — переспросил Жолкевский товарища панцирной хоругви, который теперь стал командиром всех панцирных казаков. — Вот просто взяли и ушли?

— Скорой рысью, — добавил тот, — насколько это по лесу возможно. Дорожки там кое-какие есть, так что пройдут.

— И двинулись на запад, — Жолкевский говорил как будто сам с собой, однако панцирный товарищ нашёл нужным ответить.

— На запад, — сказал он, — скорее всего к развилке дорог, что ведут на Мстиславль и Красный.

— На запад, — повторил Жолкевский, и тут же вырвался из задумчивости. — Балабана ко мне!

Пахолик тут же рванул в сторону хоругви гетманова племянника и вскоре они вернулись вдвоём с Александром Балабаном, старостой теребовльским.

— Бери своих людей какие посвежей и гусар Млынского, тоже самых свежих, — велел племяннику Жолкевский, — и скорым маршем отправляйся к королевскому стану.

— Думаете, московиты дерзнут поднять руку на короля? — удивился тот.

— Это дикари, Александр, — ответил Жолкевский. — Для них нет ничего святого в августейшей особе, ты же знаешь. Им плевать на цивилизованные методы ведения войны.

Александр Балабан поспешил собрать людей, передав оставшихся Млынскому, и вскоре отряд из почти сотни гусар двух отборных хоругвей гетманского полка поспешили к королевскому лагерю. Жолкевский решил, даже если он ошибается, то ничего дурного не будет в том, чтобы отправить гусар к королю. Ну а коли окажется прав, это хоть как-то поправит его почти безнадёжное положение.

Балабан отчаянно гнал коней, и всё равно отряд детей боярских примчался к королевскому лагерю намного раньше.

— Крепко же они короля своего стерегут, — заметил Ляпунов, снова начавший сомневаться в их затее.

На воротах осадного стана стояла пара крепких драбантов с алебардами в руках. Эти не казались совсем уж парадными солдатиками, и явно могли постоять за себя. Сам стан был обнесён высоким тыном, за которым ничего не видно.

— Надо на прорыв идти, — предложил Бутурлин. — Ворвёмся, порубим там всех, кого сможем, короля в полон — и ходу! За Днепром не достанут, там князь уже добивает ляхов.

Дымы над осадными станами с того берега Днепра были хорошо видны даже отсюда. Сражение там явно закончилось, и теперь дело дошло до любимой части всякого солдата. Грабежа обозов.

— Дворянство! — взмахнул саблей Ляпунов. — Вперёд!

И дети боярские обоих отрядов бросились в атаку. Драбантов просто смели, изрубив прежде чем они успели своими алебардами взмахнуть. Как бы ты ни был хорош, а против стольких врагов шансов у тебя нет. Ворота вышибли, засов с той стороны положить не успели, и дети боярские ворвались прямиком в королевский осадный стан.

— Бей! Круши! — выкрикнул Ляпунов. — Руби их, православные!

Однако сам он вместе с отборным отрядом детей боярских поспешил прямиком к королевскому домику. Настоящая добыча ждала его там. И конечно же Бутурлин со своими присными, да и князь Иван Шуйский от него не сильно отстали. В королевском стане, само собой, есть чем поживиться, но пока большая часть ворвавшихся дворян создают суету, нужно успеть прихватить самое ценное. Жигимонта Польского.

Но на пути их встали королевские драбанты. Лучшие воины Речи Посполитой (правда, почти все они были шведами, потому что соотечественникам Сигизмунд Ваза доверял больше чем собственным подданным) встали стеной перед королевским домиком. Сперва на налетевших детей боярских обрушился слитный залп десятка мушкетов и пары офицерских пистолетов. Пули выбивали всадников из сёдел, на таком убойном расстоянии от них спасал и самый крепкий юшман. Кираса ещё могла бы, да только не было их у всадников поместной конницы. И всё же залп не остановил их, и дети боярские во главе с Ляпуновым, Бутурлиным и Иваном Шуйским налетели на строй. В дело пошли алебарды. Пара офицеров предпочли отступить — их шпагам сейчас нет работы. А вот когда большинство московитов спешатся, сами или же будут спешены солдатами, тогда можно вмешаться.

Драбантов рубили в седла, однако те ловко орудовали алебардами, сумели стащить на землю Захария Ляпунова. Подскочивший Михаил Бутурлин закрыл того своим конём, принялся с удвоенной силой и яростью рубить драбантов, однако и сам вскоре оказался спешен. Его зацепили крючья сразу двух алебард и стащили с седла. Князь Иван предусмотрительно держался подальше от свейских ляхов, предпочитая командовать из второго-третьего ряда. Вперёд сам лезть он не любил.

Когда на земле оказались воеводы закипел уже настоящий съёмный бой. Многие из детей боярских сами спешивались, чтобы с саблей в руке помочь командирам. Против сплочённого строя опытных солдат с алебардами их лихого наскока оказалось мало, вот только дворян было куда больше и они брали не уменьем так числом. Навалились как говорится всем миром, да и саблями дети боярские владели отлично, по крайней мере те, кого воеводы взяли с собой на штурм королевского домика. В съёмном бою, накоротке, если не забоишься жуткого топора с пиковиной, сидящего на длинном ратовище, можно прорваться вперёд, туда, где не достанут, и самому рубануть саблей. По пальцам или по ногам или ткнуть в живот под нижний край кирасы. Можно и по лицу угостить, накоротке шлем без личины или хотя бы наносника не спасёт. Главное, не бояться, рваться вперёд. Перехватить ратовище левой рукой и рубить саблей пока враг замешкался хотя бы и на миг. Для этого надо быть бесстрашным лихим рубакой, а таких не столь уж много на Господнем свете. Но именно таких взяли с собой Бутурлин с Ляпуновым, да и сами они лихостью своим людям не уступали.

Сигизмунд же смотрел на разворачивающееся у самых дверей его домика сражение со всё возрастающим страхом, который постепенно переходил в отчаяние. Пару раз эти варвары пытались лезть в узкие окошки домика, перебили в них все стёкла. Однако кавалер Новодворский, даром что уже немолод, а всё же сумел оборонить своего короля. Он застрелил первого лезущего в окно московита из пистолета, разнеся ему голову. Тот так и остался висеть в полувыбитом проёме, перегородив его своим трупом. Ещё паре он тяжёлой шпагой отрубил пальцы, а одному даже руку по локоть отсёк мастерским ударом. Это навсегда отбило у московитов охоту лезть в окна. Одного Новодворского для этого оказалось достаточно.

Вот только его не хватит, когда они перебьют драбантов и высадят дверь. А в том, что это случится скоро, король не сомневался.

Судьбу схватки в королевском лагере решили в итоге не лихие рубаки, но князь Иван Пуговка. Державшийся в задних рядах он первым заметил мчавшихся на выручку Сигизмунду гусар Балабана. И тут же поднял тревогу.

— Враг в тылу! — закричал он. — Сигнальте! Враг в тылу!

Рожки сигнальщиков запели, но было поздно. Подготовиться к атаке с тыла дети боярские не успели.

Гусары Балабана, несмотря на то, что помчались на выручку королевскому лагерю позже, нежели туда отравились московитские дворяне, наверстали упущенное пройдя почти по прямой. Им не было нужды огибать лагерь Сапеги, наоборот, Балабан послал туда пахолика, сообщив о возможной угрозе самому королю. Великий канцлер литовский отправил на помощь Балабану всех оставшихся в его лагере гусар общим числом в полсотни.

И вот теперь сто пятьдесят крылатых гусар обрушили свой гнев на московитов, разорявших королевский осадный стан. Пик не брали, ударили сразу в сабли и концежи, но и этого вполне хватило московитским дворянам. Рассеявшиеся по лагерю в поисках лёгкой добычи, добивающие королевских драбантов они слишком поздно заметили врага. И теперь платили за это по самой высокой цене. Жестокая конная рубка завертелась в осадном стане. Некуда было бежать московитским дворянам от ярости гусарии, и они валились наземь, залитые кровью. Их кольчуги плохо спасали от сабель и особенно концежей.

Но русских не стоит списывать со счетов пока не перебил всех. Дети боярские сумели сплотиться и дали отпор гусарами. Дворян было всё же куда больше, и как бы ни были хороши поляки, но и русские им не во всём уступали. Особенно, когда численное преимущество было не на стороне ляхов. Да и столь любимый гусарами таранный удар они не могли провести, места нет. Приходилось рубиться практически не месте, крутясь в седле, а это куда лучше выходило у поместных всадников, не обременённых в отличие от гусар тяжёлой бронёй. Ну а в искусстве конного фехтования русские дворяне ляхам ничуть не уступали, а когда и посильнее были.

— Из стана! — надрывал глотку Иван Шуйский. — Из стана все! На прорыв!

И он сам первым пошёл прорываться прочь. Воеводой он был не самым опытным, но понял, что захватить короля не выйдет. Надо спасать поместную конницу, пока к ляхам не подошло подкрепление. Сейчас против обоих отрядов — калужского и рязанского — всего полторы сотни гусар, а когда их станет больше, русских просто перебьют.

Иван отчаянно рубился с гусарами, раздавая удары направо и налево. Ему в полон попадать никак нельзя. Ляпунов с Бутурлиным хоть и воеводы, да не настолько ценны как младший брат царя. Поэтому князь Иван дрался с мужеством обречённого, заранее решив если совсем туго станет просто убить себя. Хоть и грех это, да только лучше так, чем к ляхам в полон. Наверное, именно это обречённое мужество Ивана Шуйского-Пуговки и позволило собравшимся вместе и последовавшим за ним поместным всадникам обоих отрядов прорваться через гусарский заслон.

Дети боярские ринулись прочь из лагеря на запад вниз по течению Днепра. Многие после не вернутся в войско князя Скопина, предпочтя вольницу службе, однако князю Ивану удастся привести с собой большую часть обоих отрядов поместной конницы. Да и дезертиры после станут возвращаться, ссылаясь на то, что заплутали да уходили от ляшских разъездов. Их лжи не поверят, однако закроют на неё глаза. Слабости всякий поддаться может, а вот силу в себе найти и вернуться в строй — уже нет. Да и мало было в русском войске конницы, чтобы казнить таких вот опомнившихся.

А вот воеводам Ляпунову и Бутурлину пришлось туго. Спешенные они со своими людьми только что дрались с последними драбантами на самом пороге королевского домика, и вот уже они окружены конными гусарами, на них нацелены пистолеты и концежи. Сражаться смысла нет, и оба воеводы бросили сабли, как и их люди.

Вот тут-то король вышел из домика в сопровождении кавалера Новодворского. Московитов к тому времени уже разоружили и поставили перед его величеством на колени, заставив пригнуть головы к самой земле.

— Так вам, татарским детям, удобнее, — усмехнулся король. — Этих, — махнул он рукой в сторону простых дворян, — повесить так чтобы видно было со стен города. Они не заслужили смерти от меча или пули, верёвка вот лучшее, что они заслужили. — Он помолчал, давая своим подданным оценить слова, и продолжил: — А воевод… — снова замолчал в притворной задумчивости. — У нас ведь остались колы, подготовленные для запорожцев? Они лучше всего подойдут им.

Понимавшие всё, что говорил Сигизмунд, воеводы только зубами скрипели с досады. Лучше уж смерть в бою, чем позорная — на колу.

— Вешайте нынче же, — распорядился король, — а колы готовьте на завтра. С самого утра начнём supplicium ultimum.[1]

Оставшись доволен собой Сигизмунд вернулся в свой домик, немедленно приказав слугам привести его в порядок и убрать труп из окна.

[1] Смертную казнь (лат.)

Глава восемнадцатая

Переговоры

Битва завершилась сама собой. На левом берегу наше войско добило и рассеяло немногочисленную польскую пехоту. Лучше всего дрались стойкие немецкие наёмники, их в итоге пришлось отпустить в королевский стан. Они упёрлись в землю и решили продать свои жизни подороже, а на это у меня не было ни времени ни людей. Да и своим наёмникам хотелось показать, что против их собратьев с той стороны ничего не имею.

Валуев, конечно же, предложил притащить несколько пушек малого наряда и расстрелять упёршихся наёмников из них.

— Так людей не положим, — заявил он.

— Тащи пушки, — кивнул ему я, и дворянин умчался в наш стан, однако ко мне тут же подошёл Делагарди.

— Расстрелять их из пушек, — обратился он ко мне, — будет весьма показательно. И это не понравится нашим наёмникам. Ты же знаешь, Михаэль, они не любят таких расправ.

— Да упаси Боже, — ответил ему я на русском, чтобы никто не подумал, будто я сговариваюсь о чём-то со шведским генералом, — не собираюсь я по ним стрелять. Ты сейчас с князем Хованским к нам на переговоры сходишь, пускай уходят к Жигимонту при оружии и пушках. Мне их кровь ни к чему. Ну а пушки Валуева на позициях постоят для наглядности. Ляшские наёмные люди должны понимать, чем будет отказ чреват.

— А вот это правильно, — сразу расцвёл Делагарди. — Наглядность это великое дело, а перед пушечными стволами торговаться куда сложнее.

Вот же интересные люди. Подошёл ко мне с тем, чтобы я ни в коем случае не расстреливал вражеских наёмников, потому что это негативно скажется на дисциплине наших. Однако угрожать им расстрелом — это запросто, а угрозы тут принято исполнять. Так что если наёмники Вейера откажутся уходить, Делагарди не будет иметь ничего против их расстрела. Не устрой мы его, потеряем лицо. С теми, кто угрожает впустую, никто договариваться не станет. И, что самое интересное, наши наёмники это решение всецело поддержат. Такие уж законы в это время царили… Точнее царят, раз уж я в этом времени живу и обратно мне дорога заказана. Нет здесь никакой дороги из жёлтого кирпича и на волшебников мне рассчитывать не стоит.

Однако упираться ландскнехты Вейера не стали, приняли наши условия и ушли за Днепр. Мы им даже лодки из стана Дорогостайского отдали — не жалко, лишь бы поскорее убрались.

Гайдуки же с гусарами если и вернулись к королю, то очень кружной дорогой. Их нам удалось не просто разбить, но рассеять, заставив бежать в поля боя без всякого порядка.

Однако на этом хорошие новости в тот день закончились.

Конечно, нам удалось застать врасплох польскую кавалерию на том берегу Днепра и основательно проредить гусар с панцирниками огнём из пушек. Идею огневого мешка я взял из прошлой моей жизни. Когда-то на военной кафедре из меня готовили офицера-артиллериста, какие-то знания с той поры остались в голове, да и обновил кое-что на полигоне. Только общие понятия, однако таким талантливым пушкарям как Паулинов с Валуевым этого хватило. Они ухватились за мои идеи и развили их, нанеся ляхам потери едва ли не большие, чем при Клушине. И ведь там мы дрались целый день почти до заката, а тут уложились немногим больше чем в полчаса.

Однако большая часть ляхов ушла. Атака из леса поместной конницей из бывших дворян на службе самозванца и рязанцев, которые подошли так удачно, а главное их прохлопали наши враги, нанесла разбитому ляшскому воинству урон. Но не столь уж великий. Это был скорее щелчок по носу, хотя, как доносили разведчики, удалось сильно потрепать панцирных казаков. Но главная сила польской армии, гусария, вышла из этого боя почти без потерь. Слишком уж дисциплинированы они и быстро пришли в себя после неожиданной атаки.

Главная же, самая дерзкая затея закончилась не просто неудачей, а полным провалом. Едва завершились переговоры с немцами, как в наш стан примчался на взмыленном, почти загнанном коне дворянин из отряда, которым командовали Ляпунов, Бутурлин и Иван Шуйский. Он свалился с седла и распростёрся в пыли, то ли сил встать не было, то ли не хотел в глаза мне глядеть. Не хватало только сакраментального «Не вели казнить, вели слово молвить», однако так говорили только царю, и если бы дворянин выпалил нечто подобное, пришлось бы его весьма грубо одёрнуть.

— Вставай, — велел ему я, — и говори, что за вести принёс, раз коня загнал.

— Отряд наш поражение потерпел, — хриплым голосом выдал дворянин, поднимаясь на ноги. — Ляпунов с Бутурлиным убиты или к ляхам в плен попали. Князь Иван людей из жигимонтова стана увёл, теперь ищет переправу, а после к тебе на соединение пойдёт.

Но ещё худшие принёс гонец из Смоленска.

— Перед стенами, — сообщил он, — так чтобы наши пушки не добили, ляхи виселицы поставили. На них повесили дворян наших из полонённых. А рядом с теми глаголями два кола уложили.

— Много дворян повешенных? — спросил я у него.

— Пересчитали уже, — ответил гонец. — Два десятка и ещё трое.

Я отпустил его обратно в город, сам же велел готовить войско к выступлению. Быть может, Ляпунов с Бутурлиным не такие уж важные фигуры, однако я должен хотя бы попытаться их спасти.

— Куда выступаем? — спросил у меня вернувшийся с переговоров Хованский.

— В Смоленск уходим, — ответил я. — Теперь если бить, так уж из города. На этом берегу нам делать нечего.

Однако воевать я больше не собирался. Надо попытать счастья в переговорах. И если уж они не достигнут успеха, тогда придётся думать, как разбить Жигимонта так, чтобы он уже точно позабыл путь к нам надолго. Лучше бы, конечно, навсегда.

Снесясь с городом, быстро наладили переправу, и через пару часов первые всадники поместной конницы уже входили в Смоленск.

Надо сказать, город вызывал почти те же чувства, что и разорённая ляхами Вязьма. Не как Дорогобуж, конечно, однако всё равно приятного мало. Несмотря на обозы с продовольствием, которые шли теперь из Москвы регулярно, люди в Смоленске больше походили на призраков или блокадников с фотографий военных лет. В чём душа держится непонятно, а ведь они ещё и воевать умудрялись. На их фоне сытые, давно уже не знавшие голода стрельцы, дети боярские и наёмники выглядели просто вызывающе. На них смотрели совсем без восторга, как на освободителей, которые пришли слишком поздно. Когда убит муж, брат, отец, умерли с голодухи дети, а у выживших ноги подкашиваются от бескормицы. Немой упрёк этот видно было во взглядах, что кидали на них смоляне.

Тот же упрёк я увидел во взгляде воеводы Шеина, к кому в избу[1] я пришёл первым делом. Он принял меня с виду приветливо, однако упрёка во взгляде не утаил, да и не пытался.

— Долгонько шёл ко мне на выручку, Миша, — заявил Шеин. — Тяжко нам пришлось, пока тебя ждали.

— Много всего было по дороге, Михаил Борисыч, — со всем уважением ответил я. — Мог бы прийти раньше, да войско бы только положил под стенами, а тебе не помог.

— Может и так оно, — пожал плечами смоленский воевода, — а может нет, то уже только Господу единому ведомо. Ты садись, Миша, да расскажи, как дальше ляха воевать станем.

— Если всё по-моему выйдет, — решительно заявил я, — то не станем. Переговоры хочу начать.

— Как переговоры? — удивился Шеин. — Какие ещё переговоры с окаянными? Всех их к ногтю надо, передавить, как тараканов, вот моё тебе слово воеводское.

— Можно и передавить, — кивнул я. — Да только всех не передавишь. Уйдут к себе, и только. Мы же большой кровью это купим. Ляхи, прости уж, Михаил Борисыч, себе такое позволить могут, а мы — нет. У нас в Калуге ещё враг сидит.

— И литовские люди при нём, — напомнил мне Шеин.

— Вот ежели мы тут королевское войско разобьём, — спросил у него я, — куда подадутся те, кто в живых останется? Домой или в Калугу, к царьку?

— А ежели король уйдёт, — спросил в ответ Шеин, — то куда?

Вопрос резонный и ответ на него мне совсем не нравился.

— Надо переговоры начинать, — упрямо гнул своё я. — Видел глаголи, воевода? Это мои люди пытались Жигимонта взять. Не удалось. А колы поставили явно для Ляпунова с Бутурлиным. С их казнью ляшский король решил не торопиться.

— Там им самое место, — отмахнулся Шеин. — Оба перемётчики те ещё. Камыш под ветром, а не люди.

— Других нет сейчас, — мрачно заметил я. — Приходится воевать теми, кто остался. Да и рязанские и бывшие калужского вора дети боярские не пойдут за нами, если не спасём воевод. А вовсе без конницы воевать с ляхами не получится.

— Ты, конечно, воевода теперь поглавней меня будешь, Миша, — с сомнением проговорил Шеин, мне явно не удалось убедить его, — да только слово моё ты слышал. Я против переговоров с ляхами.

— Мог бы обойтись без них, — заверил я его, — обошёлся бы.

Он лишь отмахнулся от моих слов. Скверный у нас разговор вышел. Но выбора у меня и правда не было. Ляпунова с Бутурлиным надо выручать.

[1]Приказные избы (воеводские избы, съезжие избы), в Русском государстве в 16 — начале 18 вв. органы местной государственной власти при городовых воеводах. Находились в центрах уездов. Первоначально руководствовались правовыми обычаями, индивидуальными наказами воеводам, со 2-й половины 17 в. — также законодательными актами и царскими указами. Исполняли поручения воевод, вели делопроизводство; хранили городские печати, различные царские грамоты, копии писцовых книг и переписных книг уезда, росписи собранных налогов, именные списки служилых людей, материалы воеводского судопроизводства, описи казённого городского имущества и прочее; надзирали за деятельностью выборных должностных лиц (таможенного, кабацкого голов и др.) и органов местного самоуправления (земских изб и губных учреждений).

Размещались в деревянных или каменных домах с несколькими палатами — как правило, передней, дьячьей («с подьяческими столами») и воеводской. Иногда делились на «столы», ведавшие отдельными отраслями управления (денежный, разрядный, поместный, сыскной и др.). Состояли из дьяка или подьячего «с приписью» (т. е. имевшего право подписывать документы), которые руководили текущей работой, подьячих, рассыльщиков, городовых приказчиков и иных лиц.

Одновременно с воеводскими приказными избами существовали также дворцовые приказные избы, подчинённые Приказу Большого дворца.

Число приказных изб: около 190 (1-я треть 17 в.), около 300 (конец 17 в.)

* * *

Узнав о гонце, прибывшем в лагерь Сапеги из Смоленска, король первым делом велел повесить наглого московита. Предлагать переговоры, хуже того, перемирие! — это просто немыслимо. Однако кавалеру Новодворскому удалось убедить вспылившего короля не изменить — ни в коем случае, не изменить, а пока отложить окончательное решение.

— Давайте выслушаем, что нам хотят предложить московиты, — увещевал он Сигизмунда. — Повесить его всегда можно.

— Что могут предложить нам эти варвары? — отмахивался король. — Мне нет дела до их жалкого лепета.

— Мы всё равно едем к Сапеге, ваше величество, — напомнил Новодворский. — Так отчего же не выслушать гонца, прежде чем вздёрнуть его?

Сигизмунду очень не хотелось покидать свой осадный лагерь и тащиться к Сапеге. Ведь стан великого канцлера литовского располагался куда ближе к стенам Смоленска. Слишком близко, как понимал по здравом размышлении король. Вот только он желал присутствовать на казни московских воевод, что покушались на него. Дворян уже успели повесить, но воеводы будут умирать долго и мучительно, на кольях, причём на виду у жителей Смоленска. И королю обязательно присутствовать при этой казни. А значит лагеря Сапеги так или иначе не миновать. Тем более что Сигизмунд сам распорядился начать экзекуцию с самого утра, а потому и ночевать придётся в стане великого канцлера литовского.

Гонцу пришлось ждать короля довольно долго. Тот передвигался со всей помпой под защитой полной гусарской хоругви кварцяного войска,[1] которой командовал мгновенно вознесшийся спаситель короля ротмистр Александр Балабан. Теперь уже отблеск его славы падал на дядюшку-гетмана.

Рискнувшим самой жизнью своей посланником московитов был никто иной, как Василий Бутурлин. Он хотел спасти родича и сам вызвался ехать к польскому королю с грамоткой от воевод Шеина со Скопиным. Поупиравшийся смоленский воевода приложил-таки к посланию свою руку и добавил размашистую подпись.

Король отработанным движением эффектно спешился перед стоявшим навытяжку Бутурлиным. Повелительным жестом, над которым он работал с юности, разрешил ему говорить.

— Воевода смоленский Шеин Михаил Борисов сын, — торжественно проговорил Граня, — и князь Скопин-Шуйский Михаил Васильевич тебе, ваше величество король польский и так далее Жигимонт челом бьют. — И он низко поклонился от лица обоих воевод. — И велят передать тебе грамотку от себя и ото всей земли русской, за которую стоят сейчас.

Граня протянул королю перевязанную и запечатанную грамоту. Жигимонт сам её не принял, кивнул Сапеге, и великий канцлер литовский взять её из рук Бутурлина.

— И что же в той грамоте говорится? — Жигимонт был знаком с варварскими московитскими обычаями, когда всё важное передавалось на словах, а бумага это только закрепляла.

— Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский от имени и по поручению Божиею милостию, Великого Господаря Царя и Великого Князя Василия Ивановича, всея Руси Самодержца и многих господарств Господаря и Обладателя, — без запинки выдал краткий титул царя Василия Бутурлин, — предлагает тебе Жигимонту Третьему, Божьей милостью королю Польскому, Великому князю Литовскому, Прусскому, Мазовецкому, Жмудскому, Ливонскому и прочий, — королевский титул Бутурлин отбарабанил также легко, правда упустив одного слово «русский» и Сигизмунд, конечно же, обратил на это внимание, — перемирие сроком на три дня, считая от завтрашнего, а после обмен пленными офицерами. По истечении же означенных трёх дней предлагает князь тебе, ваше величество, начать переговоры о замирении между Русским государством и твоей, ваше величество, державою, Речью Посполитой.

От наглости такого предложения у Сигизмунда перехватило дыхание. Перемирие он ещё мог понять, как и обмен пленниками. В конце концов судьба Якуба Потоцкого оставалась неизвестной, а терять такого магната король не хотел. Тем более что и брат Якуба Ян вполне мог в расстройстве уйти к калужскому царьку, подав дурной пример другим магнатам в королевском войске. Сенат Речи Посполитой проголосовал в своё время против войны и с правовой точки зрения королевский поход ничем не отличался от частной инициативы Яна Петра Сапеги, желавшего посадить калужского царька на московский трон. Так что уйди из войска Потоцкий вместе со своими хоругвями Сигизмунд ничему его не то что сделать сказать не имеет права.

Таково устройство государства, которым он имеет несчастье править. Порой Сигизмунд завидовал Генриху Валуа, тот попросту сбежал отсюда, не в силах управлять таким государством. Надо было поступить также, поскорее вернуться в Швецию, предоставив здешних магнатов самим себе. Однако теперь об этому думать поздно. Король давно уже смирился с потерей трона предков и решил устраивать свою власть в этой стране, среди излишне много себе позволяющих подданых.

— За свою наглость, — бросил он гонцу, — ты будешь висеть вместе с ними. — Царственным жестом Сигизмунд на ряд виселиц, возведённых по его приказу. — Нет, — тут же передумал он, — подготовьте для него третий кол. Поглядит на свой разлюбезный Смоленск с его высоты.

На Граню уже навалились было гайдуки, потащили прочь с глаз короля, однако тут к Сигизмунду подошёл Сапега и быстро зашептал прямо в августейшее ухо.

— Ваше величество, — говорил он, — московиты, конечно, варвары и переговоры с ними дело почти немыслимое. Они недалеко ушли от монголов, под чьей пятой находились сотни лет. Однако вы не их дикарский царь, чтобы принимать решения самостоятельно. Нужно собрать воинскую раду, выслушать ваших воевод, а после уже решать, что делать с московитами и Смоленском.

С одной стороны великий канцлер едва ли не угрожал королю, напоминая, кто тут настоящая власть, ведь у магнатов, приведших под стены города свои войска, солдат было побольше, чем королевских. С другой же подводил Сигизмунда к тому, что на воинской раде они будут решать судьбу Смоленска. Король глупцом не был, однако желал верить в некоторые вещи, что ему говорили, конечно же, когда те льстили ему. Вот как сейчас.

— Я меняю решение, — новый повелительный жест и гайдуки отпускают Бутурлина. — Передай своим воеводам, что я согласен на перемирие. Вопрос о переговорах с вами будет решён позже.

— Осмелюсь просить тебя, ваше величество, — как будто ему только что не крутили руки, обратился к королю Бутурлин, — до конца перемирия отложить казнь воевод, для которых приготовлены колы. Дабы если случится обмен пленниками, мы меняли равных на равных.

Король готов бы вскипеть, однако Сапеге удалось успокоить его. Не желая отвечать наглецу, Сигизмунд вскочил в седло, развернул коня и умчался прочь из осадного стана. Свита и гусары охраны едва поспевали за ним.

— Уберите эти чёртовы колы, — велел Сапега, как только король покинул его лагерь, — его величество отменил казнь воевод.

Хоть это и было не так, никто не возразил великому канцлеру литовскому. Король уехал, а почти всесильный магнат остался и в своём лагере он хозяин, что говорит, то и следует делать.

— А с гонцом московским что делать? — спросил у Сапеги командир гайдуков.

— Он должен передать согласие короля на перемирие, — тоном, каким обращаются к малым детям или скорбным разумом, ответил ему тот, — вот пускай и возвращается в Смоленск.

У Бутурлина отлегло от сердца. Он до сих пор не чувствовал земли под ногами — в любой момент по приказу Сапеги его могли отправить к Ляпунову с Михаилом, а в Смоленск поехал бы ляшский гонец. Из тех, кого не особо жаль, ведь судьба его после пленения Грани была решена. Однако Сапега не был глупцом и самодуром, понимал, что с московитами придётся договариваться. Воевать с ними теперь выходит себе дороже. Осталось только доказать это королю.

Воинскую раду Сигизмунд назначил на вторую половину следующего дня. В его домике, который после короткой, но яростной схватки привели в полный порядок, снова собирались все значимые для осады Смоленска люди. Вот только теперь к ним добавился спаситель короля Александр Балабан, к чьим советам Сигизмунд охотно прислушивался. А все знали, кто говорит его устами. Именно поэтому прежде чем отправиться на раду, Сапега встретился с Жолкевским, чтобы до начала сложных переговоров понять его позицию.

Польный гетман её и не скрывал.

— Уходить надо, — решительно заявил он. — Прогадили мы всё, и я первый.

Сапега решил, что Жолкевский впал в жестокую меланхолию после двух подряд поражений от московитов. И если под Клушиным была почти победа, то сегодня у стен Смоленска он дважды получил по носу, да ещё так обидно. От московитских пушек он потерял гусар едва ли не больше, чем под Клушиным и во время следующей атаки. Даже то, что племенник гетмана спас короля и теперь стоит у того за плечом, мало что решал в грядущей карьере Жолкевского. Она стремительно катилась под откос.

— Я не считаю, что всё настолько фатально, — примирительно ответил ему Сапега, — и великому Александру приходилось терпеть поражения на реке Гидасп и при Политимете. Не бывает полководцев, кто выиграл бы все битвы.

— Московитский сопляк пока ничего не проиграл, — заметил явно польщённый сравнением Жолкевский.

— И в этом его слабость, — кивнул Сапега. — За одного битого двух небитых дают, сами же знаете, пан гетман. Рано или поздно он зарвётся и падёт. Но дело не в московитском воеводе. Весь этот поход был ошибкой. Нам нечего делать в Москве. Стоило разве что поддержать моего кузена, который пытался посадить на московский трон нового царька.

— Это стоило сделать, как только мы упёрлись здесь, — согласился с ним Жолкевский. — Смоленск не сдался и пришлось садиться в осаду, а для этого у короля слишком мало пехоты и слишком много кавалерии. Гусарам и панцирникам нечего делать под стенами города.

— Кто мог знать, что воевода Шеин окажется так дикарски предан московскому трону, — пожал плечами Сапега. — Как будто ему всё равно кто сидит в Кремле, главное служить ему.

— Воистину преданность сродни животной, — поддержал его Жолкевский, — а не осмысленной человеческой.

— Главное, пан гетман, — подвёл итог их комплементарной беседе Сапега, — что мы стоим на одной позиции. Так будет проще вести с его величеством диалог на воинской раде.

— Я переговорю со своим племянником, — заверил его Жолкевский, — чтобы он исподволь советовал его величеству отступить от Смоленска. Главное, как эту идею ему подать. Потерять лицо он не захочет, а пока уход от Смоленска без решающего сражения будет стоить нашему королю репутации.

А вот над этим вопросом Сапега думал не первый час. Лишиться лица для монарха — это лишиться всего, в том числе уважения собственных подданных. Ушедшего без битвы, пускай и проигранной, от стен города правителя-полководца такие подданые, как поляки и литовцы, уважать никогда больше не будут. Не тот народ населяет эти земли. Даже угробь он армию в проигранном сражении, пусть бы и в тысячу раз худшем чем при Клушине, репутации его это нанесёт куда меньше вреда.

И на этот вопрос не было ответа ни у Жолкевского ни Сапеги. Ни, честно говоря, и у самого короля.

Не был Сигизмунд таким уж самодуром, и не уводил войска от стен Смоленска именно по этой причине. После такого он мог только отречься от трона и покинуть это проклятое королевство, которым непонятно как править. И вообще можно ли это делать? Он уже подумывал об отречении, однако как настоящим монарх смотрел в будущее, а ему ещё нужно обеспечить трон для сына Владислава. Но кто сказал, что это должен быть именно польский трон? Быть может, московиты с их дикарской преданностью тому, кто сидит в столице, лучше подойдут для него? Да и личная уния двух государств сделает Сигизмунда едва не сильнейшим монархом на востоке. Больше земель тут только у турецкого султана. Он долго обдумывал это решение, и понял, что иного выхода у него нет.

И потому, когда воинская рада собралась, Сигизмунд огорошил всех заявлением, которым, собственно, открыл её.

— Паны офицеры, — произнёс он, — я решил предоставить Смоленск его судьбе. Мы снимаем осаду.

В тесноватой комнате, куда набились офицеры, повисла ошеломлённая тишина. Слышно было как офицеры переминаются с ноги на ногу, хмыкают, как скрипит кожа их поясов и сапог.

— Смоленск слишком мелкая цель для Aquila Polonica,[2] — продолжил Сигизмунд. — Нашей целью была и остаётся Москва. Оттуда к нам шлют письма, в которых готовы признать королевича Владислава своим царём, закрепив таким образом унию трёх восточных государств под сенью нашего скипетра.

Снова тишина, нарушаемая только дыханием офицером да скрипом кожи, хотя, кажется, большинство из них перестали дышать и переминаться с ноги на ногу.

— Пан великий канцлер литовский, — обратился к Сапеге король, — проведите переговоры с московитами из Смоленска. По возможности нужно обменять пленных, вернув всех, кто был захвачен в битве при Клушине и вчерашнем сражении.

Тот в ответ поклонился и хотел было заверить Сигизмунда, что всё будет сделано, однако король продолжил, не дав ему заговорить.

— Одновременно, — сказал он, — снеситесь со своим кузеном в Калуге. Велите ему от моего имени бросать царька и присоединяться к моему войску.

— Здесь? — удивился Сапега. — Под стенами Смоленска?

— Нет, пан великий канцлер литовский, — отмахнулся король. — Под стенами Москвы. Вот истинная и достойная нас цель.

Сигизмунд выждал пару мгновений, давая всем в комнате принять его слова, и обратился теперь уже к Жолкевскому.

— Пан гетман польный, — произнёс король, — готовьте войско к выступлению. Лагеря на другом берегу Днепра потеряны, однако лучшие наши силы остались целы. Мы выступим как можно скорее. Ложным манёвром уйдём на юг, а после армия двинется к Калуге, на соединение с Яном Петром Сапегой и его хоругвями. Оттуда же прямым маршем к Москве, которая откроет передо мной ворота.

— Простите, ваше величество, — как можно вежливее поинтересовался Сапега, — но уверены ли вы в том, что ворота Москвы будут открыты перед вами?

— Кавалер Новодворский, — обратился король к рыцарю Мальтийского ордена, который на правах первого спасителя его величества стоял за его плечом, как и Балабан, — сколько писем и от кого мы получили из Москвы с предложением королевичу Владиславу занять престол?

— Не менее семи, ваше величество, — доложил готовый к такому вопросу Новодворский. — От ведущих боярских родов Московии, таких как князья Мстиславский и Воротынский, а также бояре Романов и Шереметев. Все они, как будто бы не сговариваясь, слали вам письма с приглашением на престол королевича Владислава.

— Как вы считаете, этого достаточно, панове? — обратился к офицерам король.

— Пока есть армия князя Скопина-Шуйского, — рубанул ничего не боявшийся из-за своих поражений и уже смирившийся в общем-то с потерей гетманской булавы Жолкевский, — не достаточно, ваше величество. Лишь разбив его и уничтожив армию, мы сможем взять Москву. Нам не откроют ворота столицы, как не открыли ворота Смоленска. Нужна решительная победа, разгром московитской армии, чтобы сын ваш, ваше величество, смог примерить московскую корону.

В помещении в третий раз воцарилась тишина. Теперь уже все, кажется, даже дышать перестали, даже кожа сапог почти не скрипела, потому что офицеры боялись двинуться лишний раз.

— Я не despotes orientalis, — заявил король, справившись с первым приступом гнева. Однако на то он и monarcha occidentalis, чтобы никто не заметил изменения в его настроении, если сам он того не желает показать, — и не стану карать никого за то, что он говорит мне то, с чем я могу быть не согласен. Пан гетман польный, вы как человек военного склада ума говорите верно, однако в этом деле быть может важнее политика. Трон под московитским царём шатается уже давно и держится он на одних лишь победах его родственника, молодого князя Скопина.

— Именно поэтому мы и должны разбить его, — решительно заявил Жолкевский. — После этого трон под царём будет уже не шататься, он попросту свалится с него. Прямо в тёплые объятья бояр, которые лишь рады его падению и разорвут его на куски, как поступили с первым самозванцем.

— И всё же, — осторожно заметил Сапега, считавший, что этот затянувшийся поход надо заканчивать и возвращаться домой, — вы считаете, пан гетман, что без крупной военной победы не обойтись?

Король с тем же вежливым интересом смотрел на Жолкевского, однако того было подобным не пронять.

— Никоим образом не обойтись, — не терял решимости гетман. — Пока московиты верят в счастливую звезду этого выскочки Скопина, его родственник удержится на троне. Московиты варвары и верят в одну только силу. Они могут слать вам, ваше величество, сколько угодно писем, однако пока Скопин жив и у него есть армия, сила будет за ним, а значит и за его родственником Василием Шуйским, сидящем не престоле.

— Вы дважды пытались разбить его, пан гетман, — напомнил ему король, — оба раза неудачно. Как же вы собираетесь сделать это?

— В поле, ваше величество, — ответил Жолкевский. — Необходимо навязать ему полевое сражение. Его не выдержат не только московиты, но и наёмники.

— И как же вы планируете это сделать? — задал следующий вопрос Сигизмунд.

— Конечно же, развив ваш план, ваше величество, — отвесил ему короткий из-за тесноты, но весьма вежливый полупоклон Жолкевский. — Вы мыслите как военный и политик и услышав вас я понял, как нам нужно строить дальнейший план Московской кампании.

Заинтригованный его словами Сигизмунд пригласил гетмана поближе к столу, на котором была расстелена карта Смоленска и его ближайших окрестностей.

— Для начала, ваше величество, — произнёс Жолкевский, — велите принести карту меньшего масштаба, чтобы на ней были видны не только Смоленск, но и Москва.

Новодворский распорядился, не дожидаясь королевского приказа, и вскоре слуга принёс подробную карту меньшего масштаба.

— Пока пан великий канцлер литовский будет вести переговоры с московитами, — бодро принялся излагать Жолкевский, — наша армия подготовится и снимется с места. Вся. Мы покинем Смоленск и, как вы, ваше величество, велели сделаем всем войском обходной манёвр. Пройдём на юго-запад, а после повернём к Калуге, обойдя Дорогобуж. Путь будет труден, потому что в той стороне дорог мало и местность сильно разорена войной. Однако местное шляхетство недовольно Москвой и весьма вероятно примет вашу руку, и даже присоединится к вам.

— Где же мы соединимся с Яном Петром Сапегой? — заинтересовался король.

— В Калуге, ваше величество, — ответил Жолкевский. — Скажите, великий канцлер, вы сумеете убедить вашего кузена отказаться от поддержки калужского царька ради королевича Владислава?

— Я буду писать кузену, — кивнул Сапега, — однако он весьма независим и ему, быть может, не хватит лишь моих слов. Если бы ваше величество присоединили свой приказ, но в мягкой форме, к моим увещеваниям, это возымело бы больший эффект.

Королю снова пришлось смирять гнев. Проклятая страна с её строптивыми аристократами! Они во всём подражают французам, особенно в своеволии. Король, видите ли, должен увещевать своего подданного, чтобы тот пришёл ему на помощь, отказавшись от собственных амбициозных планов. Однако этого, конечно же, никто не заметил, даже заминка с ответом оказалась настолько короткой, что все, верно, подумали, будто король подбирает слова. Отчасти так оно и было.

— Составьте часть письма от моего лица, пан великий канцлер, — милостиво разрешил Сапеге Сигизмунд, — я приложу к нему свою подпись.

— Благодарю, ваше величество, — поклонился ему Сапега. — По окончании рады я тут же займусь подготовкой письма к моему кузену и переговорами с засевшими в Смоленске московитами.

— В Калуге кроме наших войск, которыми командует Ян Пётр Сапега, — напомнил Жолкевскому Кшиштоф Дорогостайский, который с малой частью своих людей сумел покинуть осадный стан под стенами Смоленска и переправиться на другой берег, к королю, — весьма сильны местные казаки, которыми командует атаман Заруцкий. И казаки те вовсе Яну Сапеге не подчиняются. Если мы подойдём к Калуге, не будет ли там конфликта между казаками и войсками Яна Петра?

— Если и будет, — отмахнулся Жолкевский, — то тех казаков мы побьём легко. Да и вряд ли они станут всерьёз с нами драться. Они же что камыш на ветру. Подтверди все их вольности, какие обещал царёк, и они станут служить тебе. Такова натура казацкая.

— Мне не слишком нужны вольности на моих землях, пан гетман, — напомнил о себе король.

— Так ведь слово, данное хаму и вчерашнему хлопу только дикари, вроде московитов держат, — усмехнулся Жолкевский. — Просвещённому monarcha occidentalis это не пристало.

— Если наше войско усилится казаками, служащими сейчас калужскому царьку, — заметил Сапега, — это компенсирует потерю сечевиков и усилит наше войско. У Заруцкого в Калуге людей достаточно, чтобы отчасти хотя бы компенсировать также потерю наших панцирных казаков.

— Они не ровня панцирникам, — покачал головой король. — Однако нашей силой всегда была гусария. Положимся на неё. Пан гетман, — обратился он к Жолкевскому, — в третий раз я даю вам под командование нашу армию. Этот сложный манёвр под силу провести лишь полководцу вашего масштаба. Не подведите меня в третий раз, пан гетман.

— Не подведу, ваше величество, — ударил себя кулаком в грудь Жолкевский.

Он слишком хорошо понимал, но больше ему никто шанса не даст. Что бы ни говорил в королевское ухо Балабан, в случае неудачи Жолкевский лишится гетманской булавы.

[1] Кварцяное войско (пол. Wojsko kwarciane) — регулярная армия Речи Посполитой, создавалась взамен нерегулярного посполитого рушения и обороны поточной с 1562–1563 по 1567 годы и просуществовала до 1652 года. В ноябре 1562 года в Петрикове сейм утвердил предложение Сигизмунда II Августа относительно военной реформы. Из-за нерегулярных выплат жалования дисциплина в наёмных войсках оставляла желать лучшего, поэтому на содержание постоянной наёмной армии было принято решение выделять четвёртую часть доходов (кварту) с королевских имений (отсюда и название войска: кварцяное — то есть четвертное). В 1569 году после Люблинской унии кварцяное войско появилось и на территории Великого княжества Литовского.

[2] Польского орла (лат.)

* * *

Шеин был мрачен, и на переговоры с ляхами идти не желал. Он сидел в избе, уткнувшись взглядом в кружку с квасом, и молчал. Весьма красноречиво молчал, надо сказать.

— Обманут тебя ляхи, Михайло, — уверенно проговорил он наконец. — Проведут как православного.

Не думал, что у этой поговорки настолько древние корни, хотя почему бы и нет.

— Сам король их езуитский выкормыш, — продолжал Шеин, — да и остальные не хужей его будут в этом деле.

— Считаешь, армию он не уведёт? — спросил я у воеводы.

— Разве для вида только, — уверенно заявил тот, — а после двинет её дальше. В обход Смоленска.

— Потому-то много сил тебе оставить не смогу, — сказал я. — Обозы с продовольствием будут поступать регулярно. Царь меня в этом заверил. Кормить он Смоленск готов.

— А людей слать не готов, выходит, — снова уткнулся взглядом в кружку Шеин.

— Ты знаешь что делать, Михаил Борисович, — ответил я. — По окрестностям много народу разбежалось от ляхов. Поместья дворянам те пожгли, землю пограбили. Пропитаться сейчас только у тебя в Смоленске и можно будет. Скликай народ на службу — пойдут.

— Пойдут, — кивнул Шеин, — сперва за хлеб, а после им платить надо будет, как отъедятся.

А вот с этим у царственного дядюшки моего было туго. Очень туго. Наёмники со шведами, получив большую долю добычи, захваченной в осадных станах, согласились воевать дальше без жалования. Однако Делагарди уже напоминал мне о том, что этого надолго не хватит, и царю Василию пора бы начать выполнять обещания. Особенно по части передачи земель.

— Выкинем ляхов да калужцев, — отделался я полуправдой, — тогда и сможет царь собрать денег.

Хотел бы сказать на всё, да только так уж откровенно лгать Шеину не стал. Он всё равно не поверит.

— Ляхи-то могут и на Калугу отсюда двинуть, — переменил тему воевода. — Уйдут сперва на Ельню, там уже Литва теперь, а оттуда через разрушенный Юхнов к самой Калуге. У тамошнего вора сам знаешь ляхи тоже в большой чести.

— Считаешь, Михаил Борисович, они соединиться с калужским вором захотят? — удивился я. — На престол московский его посадить?

— Может и так, — пожал широкими плечами Шеин, — а может удавят того вора, а сами на Москву пойдут. Жигимонту теперь Смоленска не видать, так он на всю Русь святую решил пасть разинуть.

— Здесь, значит, зубы обломал, — усмехнулся я, — а пасть всё равно разевает.

— Кабы я на Москве воеводой стоят, так не опасался бы, — перегнулся ко мне через стол Шеин. Мы были одни в воеводской избе, и вряд ли кто мог нас подслушать, но всё равно он понизил голос. — К Жигимонту сюда, под Смоленск, ездили из Москвы посланники, говорят, предлагали вместо царя Василия на престол посадить королевича Владислава, Жигимонтова сына. Так что ежели король на Москву пойдёт, она не простоит так же долго, как Смоленск, крамолы и измены внутри стен её слишком много.

В этом я был уверен не меньше Шеина. Помогала и память прежнего Скопина, к которой в последнее время обращался всё реже, но нет-нет да и выскакивало оттуда что-нибудь. Да и общие знания по истории родной страны тоже. Не так уж плохо учился я в школе, чтобы не помнить историю с призванием на престол королевича Владислава, как и Семибоярщину, которую часто любили поминать в девяностые, правда изменив на Семибанкирщину.

— Потому и говорил я тебе, Миша, — мрачно произнёс Шеин, — нельзя нам с ляхами договариваться. Бить их надо!

— Здесь не побьём, — в тон ему ответил я. — Нечем мне на них наступать, только выйдем из-за стен, гусары налетят и сам знаешь что будет. А рассчитывать на то, что у Жигимонта деньги кончатся, нечего. Кто ж знает, когда они кончатся? Мне тоже платить надо — и свеям, и немцам, что теперь учат солдат нового строя. Пока они готовы воевать за ту долю, что получили с осадных станов, но надолго их не хватит. А как взбунтуются, так запросто могут и к ляхам перейти. Свейский генерал Делагарди мне прямо говорит, что ждёт письма от короля, где ему будет велено идти силой забирать царём Василием обещанные земли, да и ещё сверх того, что он взять сможет.

— Упавшего растопчи, — одним махом допив квас, выдал Шеин, — так это у них принято. Зря со свеями связались, враги они нам, такие же как и ляхи.

— Крымцы тоже враги, — пожал плечами я, — а под Серпуховом сидят сейчас по приглашению царскому. Жизнь штука такая. Сегодня дружим против одних, завтра против других, а на третий раз они вместе против нас. Политика одним словом.

— И что делать будешь, как замиришься с Жигимонтом? — спросил у меня напоследок Шеин.

— На Москву двинусь скорым маршем со всем войском, — ответил я. — Сам себе сеущиком буду.

— Верно мыслишь, Миша, — одобрил Шеин. — Ежели что сумеешь перехватить ляхов, как они от Калуги полезут.

— А полезут ли? — усомнился я.

— Ежели промеж себя сговорятся, то полезут, — уверенно заявил Шеин. — Жигимонту большая победа нужна, чтоб от нашей армии ничего не осталось, как после Болхова. Вот тогда-то, прости уж, Миша, но полетит царь Василий с трона. Но и нам та победа потребна, потому что без большой битвы ляхи не уберутся к себе. Надобно тебе их разбить наголову.

— Сказать легко, Михаил Борисыч, — усмехнулся я. — При Клушине их меньше нашего было, да едва отбились. А тут ежели к ним из Калуги Сапега придёт, да ещё они с казаками Заруцкого сговорятся, нам совсем тяжко придётся.

— Отбиться тебе надо, Миша, — снова наклонился ко мне Шеин, — да не просто отбиться, разбить Жигимонта, чтоб к себе уполз раны зализывать да сыну своему заповедовал и не глядеть в нашу сторону. Вот тебе моё слово.

Будто без него не знаю. Но ничего говорить не стал, ещё обидится. Шеин и без того не в восторге от переговоров, к чему его ещё сильнее раздражать. Вот только не видел я сейчас возможности разбить ляхов так, чтобы убрались они не только из-под Смоленска, но вообще из пределов моей Родины. Придётся снова рисковать в полевом сражении, которого так хотят Жигимонт и Жолкевский, вот только теперь я сделаю всё, чтобы оно прошло на моих условиях. Осталось только выбрать время и место. А пока пусть будут переговоры.

Сами переговоры не затянулись. Шеин из Смоленска так и не вышел, как, собственно, и король Сигизмунд из своего осадного стана. Проходили переговоры в опустевших лагерях Вейера, куда не вернулись потрёпанные в сражении немецкие части. Пушки оттуда утащили ещё в самый первый день после битвы. Посреди осадного стана разбили здоровенный шатёр, скорее всего, принадлежавший Льву Сапеге, ведь именно он вёл переговоры с ляшской стороны. Жолкевского тоже не было, как и остальных офицеров, они остались при войсках. Я же привёл с собой только Делагарди. Конечно, я не считаю дьяков и польских чинуш, которые записывали каждое наше слово, готовя документы для будущего подписания. Однако самое важное решалось всё же именно словами. До бумаг дело вполне может и не дойти.

Первым делом условились говорить по-немецки — этот язык понимали и я с Делагарди, и Лев Сапега. Так что общение сразу пошло легче, без толмачей, которых отпустили, и шатре сразу стало свободней.

— На каких условиях вы предлагаете нам провести обмен пленными? — первым делом поинтересовался Сапега.

Верная тактика. Начать с вопроса, который легко урегулировать, а после переходить уже к более сложным.

— Всех дворян, взятых вами в полон при нападении на королевский стан, Жигимонт велел повесить, — ответил я, — но у вас остались двое воевод, верно?

— Они сидят под замком и ждут решения его величества, — кивнул Сапега.

— Я готов обменять их на Якуба Потоцкого, — высказался я.

— А что с теми, кто был захвачен вами ранее? — осторожно поинтересовался Сапега. — Его величество интересуется судьбой своих офицеров, таких как Александр Зборовский, Миколай Струсь и Мартин Казановский.

— Воеводу Казановского мы погребли вместе с остальными убитыми под Клушиным, — честно ответил я. — Что же до остальных, оба уже в Москве, и об судьба будет решена по окончании войны, когда, уверен, пройдёт общий обмен пленными.

— Весьма прискорбно, — непонятно к чему прокомментировал Сапега. — Однако менять одного Потоцкого на двух ваших воевод было бы несколько неразумно.

— Я готов добавить к нему всех пленных гусар, захваченных вместе с Потоцким, — заявил я. — Это добавит веса моему предложению?

Делагарди, рассчитывавший получить за гусар-товарищей хороший выкуп, глянул на меня неодобрительно, однако вмешиваться не стал.

— Я думаю этого будет достаточно, — кивнул Сапега.

Мы замолчали. Пришло время перейти к более сложным вопросам и никто не хотел начинать говорить о них.

— Что намерен предпринять король? — задал я наконец интересующий нас вопрос, постаравшись сформулировать его максимально корректно.

Сейчас никакая осторожность лишней не будет. Каким бы рассудительным не выглядел Лев Сапега, он вполне мог вспыхнуть от неверной фразы и попросту уйти, предоставив событиям развиваться своим чередом. И тогда бы Ляпунов с Бутурлиным точно угодили на колья. Так что срывать переговоры я не имел никакого права.

— Его величество, — столь же осторожно, подбирая каждое слово, проговорил в ответ Сапега, — желает покинуть окрестности Смоленска, и предлагает царю Василию мир на полгода, несмотря на вероломство.

Делагарди, который был зримым доказательством того самого «вероломства» моего царственного дядюшки, сидел с каменным лицом. Именно начавшиеся переговоры со шведами, не просто врагами ляхов, но врагами, с которыми они находились в состоянии войны, дали Жигимонту повод снова двинуть войска против нас. Тут ни к одному слову Сапеги не придраться, именно царь Василий нарушил условия договора с Жигимонтом.

— Мир или перемирие? — уточнил я.

— Ни о каком мире не может быть речи, — решительно заявил в ответ Сапега, — пока в ваших войсках есть шведские наёмники. Его величество не отказался от своих законных претензий на корону Швеции и передаёт генералу Делагарди щедрое предложение перейти на его сторону в будущей войне с узурпатором.

— Я благодарю короля Сигизмунда за предложение, — я не следил за Якобом и лишь краем глаза заметил, как тот побледнел от гнева, — однако моим королём остаётся Карл Девятый, и лишь ему будет служить моя шпага. Дальнейшие предложения такого рода я буду расценивать как склонение к предательству, на которые есть лишь один ответ.

И он красноречивым жестом положил ладонь на рукоять шпаги.

— Перемирие на полгода, — с нажимом произнёс я, возвращая переговоры в конструктивное русло. Конфликты мне не нужны, не для того мы здесь собрались, чтобы всё закончилось сталью, — вполне приемлемое предложение. И я от лица моего дядюшки, царя Василия, принимаю его. Однако король Сигизмунд должен немедля покинуть осадные станы и увести свою армию в пределы Великого княжества Литовского. Всякое вторжение с той стороны будет воспринято царём Василием как вероломное нарушение перемирия.

— Его величество не терпит, когда кто-либо диктует ему свою волю, — в примирительном тоне Сапеги звучали отзвуки стали. Той самой что зазвенит, если мы сегодня не договоримся.

— От своего имени говорю, — заявил я, — что выведу войска из Смоленска, лишь пополнив его гарнизон в основном за счёт раненных в недавней битве стрельцов. Остальное войско покинет пределы Смоленской земли и отойдёт к Москве. И так же я от своего имени и от имени воеводы Шеина говорю, что наши люди не перейдут границу Великого княжества Литовского, дабы не смущать его правителя и не давать повода к войне.

Тут Сапега надолго замолчал, обдумывая мои слова. Я предлагал равные условия перемирия. Скорее всего, примерно к ним бы всё и свелось, однако опытный дипломат Сапега явно рассчитывал на длительные переговоры, в которых он хотел переиграть меня, выговорить своей стороне более выгодные условия, хотя бы и в мелочах. Вот только знал об этом и я, понимая, что на «длинной дистанции» переговоров Сапега сумеет переиграть меня, и потому сразу предложил условия практически равные, такие, что должны устроить Жигимонта. Возражать против них или предлагать свои было бы со стороны Сапеги если не глупо, то уж точно недальновидно. Я ведь всё равно на них не соглашусь теперь, когда моё слово сказано. И не только за себя, но и за воеводу Шеина.

— Это весьма разумное предложение, — осторожно проговорил Сапега, — и его величество вполне может пойти на него. Однако нам стоит обговорить детали, дабы я положил ему на стол готовые кондиции, а не голые пропозиции.

Если он думал смутить меня своего латынью, то зря. Уж к этому-то я был готов. Тем более что говорили мы на немецком, и потому попытка вышла какой-то смазанной. Как будто Сапега не знал как ему быть и попытался ошеломить меня привычным ходом. Но не вышло.

— Если говорить о кондициях, — усмехнулся я, — то вот моё слово. Перемирие до Андрея Первозванного[1] на тех условиях, что я говорил. Я и король Сигизмунд уводим войска из Смоленской земли и обязуемся не пересекать границу до окончания срока перемирия. Такие кондиции устроят вашего короля?

— Они вполне приемлемы, — кивнул Сапега. — Однако надо обсудить сроки вывода войск из Смоленской земли.

— Начнём немедля, — решительно заявил я, развивая успех, — и пускай, — я приникнул, — до Преображения Господня[2] король Жигимонт покинет Смоленскую землю и пределы Русского государства, вернувшись в Великое княжество Литовское. До того же дня и я уведу свои войска к Москве. Достойные ли это кондиции?

— Более чем, — признал Сапега, понимая, что я своей прямотой не даю ему развернуться во всю ширь дипломатического таланта. — Теперь зафиксируем их на бумаге и я смогу вернуться к моему королю с чистой совестью.

На составление кондиций много времени не ушло, хотя писали их сразу на трёх языках. На русском, польском и немецком. К каждому приложили руку я, Сапега и Делагарди, который выступал свидетелем, потому что как наёмный генерал мог претендовать на беспристрастность. Всего мы подписали шесть больших бумаг с кондициями, по три для каждой стороны. Я увёз свои в Смоленск, а Сапега — в королевский стан.

Уже на следующее утро к стенам города подъехал высокородный шляхтич, одетый неожиданно в чёрный плащ с белым крестом поверх вполне современного платья. Мне стало интересно, кто же это, и я сам в сопровождении Зенбулатова и ещё нескольких всадников выехал ему навстречу.

— Кавалер Новодворский, — учтиво представился тот, и я едва сдержал улыбку припомнив одну весьма серьёзную даму «вот такой окружности», что в моё время носила ту же фамилию.

— Князь Скопин-Шуйский, — представил я, чудом сдержавшись.

— Я прибыл к вам, — в том же учтивом тоне продолжил Новодворский, — чтобы сообщить, все пленники его величества доставлены в бывший осадный лагерь Вейера и будут переданы вам, как только вы доставите туда же пана Якуба Потоцкого и иных гусар-товарищей.

— В самом скором времени пан Якуб и остальные пленные гусары будут доставлены туда же, — заверил его я и развернул коня, возвращаясь в Смоленск.

По крайней мере, Ляпунова с Бутурлиным спасти мне удалось, что уже неплохо. Остальные переговоры были не более чем фарсом, я понимал, что Сапега так легко соглашается лишь потому, что его король не собирается следовать тем самым кондициям, которые мы составляли вчера. Кондиции эти стоят меньше бумаги и чернил, потраченных на них. Однако все внешние приличия соблюдены, и теперь воеводы вернутся в Смоленск, и я могу смело уводить отсюда армию. Жигимонт если и ударит, то уже в другом месте. По крайней мере я на это очень надеялся.

[1] 30 ноября

[2] 19 августа

* * *

В бывший лагерь Вейера, откуда убрали роскошный шатёр Сапеги, отправился Граня Бутурлин. Он взял с собой сильный отряд поместной конницы, половину калужцев, половину из рязанских людей, ехали не скрываясь, гарцуя на захваченных у ляхов аргамаках. Пленных вели пешими, без доспехов, только при саблях. Все брони и прочее оружие у ляхов забрали, как и коней. Лишь ротмистр Потоцкий ехал верхом на своём кровном жеребце, ценой никак не меньше двух тысяч дукатов, в посечённом доспехе, при клевце, пистолетах, сабле и концеже. Однако, несмотря на то, что оружие и снаряжение ему сохранили, выглядел Якуб Потоцкий ничуть не менее мрачным нежели остальные возвращающиеся пленники. На них, конечно же, не было железа, никто и не думал заковывать гусар в кандалы, достаточно лишь честного слова, чтобы последние рыцари Европы и не думали о побеге. Да и жили они скорее гостями у московских воевод, нежели пленниками. И всё равно возвращаться битыми было неприятно.

В покинутом осадном стане Бутурлина с отрядом ждали ляхи, что называется конно, людно и оружно. Возглавлял их Ян Потоцкий, старший брат возвращающегося из плена Якуба, а ним сильный отряд гусар, конечно же, все в броне и при концежах. На их фоне пешие воеводы, основательно помятые после недавней схватки в королевском стане, просто терялись.

— Эк вы пышно приехали, — оценил Бутурлин, прикидывая как ему поудобнее подвинуть ольстры с пистолетами, что висели при седле. Само седло вместе с ольстрами Граня взял себя как трофей, вполне заслуженный, после сражения. Пистолеты же у него были и прежде, только таскать их было не очень удобно. — Надо было и мне побольше народу прихватить по такому случаю.

Граня понимал, если гусары ринутся на них, шансов у его отряда нет никаких. Однако со стен за ним внимательно следили и по сигналу из Смоленска выйдет куда более сильный отряд. Из города до бывшего осадного стана Вейера куда ближе, нежели из лагеря Сапеги, так что если не спасти Бутурлина, так хотя отомстить за него успеют. Пистолеты, собственно, и нужны ему были, чтобы сигнал подать. Палить из них в гусар даже в упор не то чтобы бесполезно, однако и убить не всегда убьёшь. Саблей оно как-то вернее.

— Сапега с вашим князем не оговорили размеры отрядов, — невозмутимо ответил Потоцкий, — и я обоснованно решил взять с собой как можно больше гусар.

Оскорбление было почти не завуалированное, однако Бутурлин пропустил его мимо ушей. Быть может, этот пышный гусар и нарывается на ссору, людей-то у него прилично больше, чем у Грани, поэтому придётся терпеть его наглость. Ништо, ещё сочтёмся.

— Вы весьма отважный человек, — как ни в чём не бывало продолжил Потоцкий, — я видел вас, именно вы привезли грамоту о перемирии от князя Скопина. Это был большой риск и он достоин уважения.

Граня не стал ничего говорить в ответ, не понимая, отчего лях сперва откровенно хамит ему, а теперь вдруг едва не до небес превозносит. Всё же они малость не в себе все эти ляхи, что с них взять. Вроде и язык похож, а пишут латынскими буквицами, отчего что написано не понять, а поговорить можно, все слова почти как свои.

— Что ж, давайте займёмся тем, ради чего прибыли сюда, — наконец, прервал затянувшееся молчание Потоцкий.

— Давайте сюда наших воевод, — кивнул Бутурлин, — и забирайте своего, да придаток к нему.

— Вы отпускаете лишь моего брата при оружии, броне и на коне, — заметил очевидное Потоцкий, — остальные же только при саблях. Их ограбили в вашем городе.

— Я не вижу на наших воеводах броней, — в тон ему ответил Граня, — нет у них ни сабель ни коней. И держали их явно в холодной, а может и в железа закованных. Ваши же люди никто не терпел неудобств у нас, в железа никого не забивали. Оружие же с бронями и конями забрали себе как трофеи. Раз уж попал в плен, так рад будь, что саблю оставили, верно? А нечего в плен попадать, тогда останешься при своих хотя бы.

Потоцкий скривился, однако возражать не стал. Сделал знак своим людям и воевод вытолкнули едва не под копыта граниного коня. Бутурлин тут же спешился, крепко обнял старшего родича. Ляпунову же руку подал и тоже с ним обнялся.

— Возвращаемся в Смоленск, — велел Граня, вместе с бывшими пленниками отходя подальше от ляхов. Коня своего вёл в поводу.

Пленные поляки во главе с единственным конным Якубом Потоцким сами подались вперёд, к своим. Ян Потоцкий не спешиваясь, прямо в седле обнял брата, пару раз крепко хлопнув его по спине, чтобы поддержать приунывшего родича. Обнял Якуба и один из гусар, молодой человек в доспехе, но без шлема. Он походил на братьев Потоцких, как родной сын или племянник. Остальные бывшие пленники понуро шагали меж конных товарищей, понимая, что для них война закончилась, вряд ли кто-то из них настолько богат, что сможет в ближайшее время позволить себе собраться на войну. Быть гусаром не только почётно, но и чертовски дорого.

Отряды благополучно покинули бывший осадный лагерь Вейера, хотя и поглядывали друг на друга поместные всадники и крылатые гусары без приязни и тени уважения. Они были врагами и снова скрестят клинки, какие бы бумаги ни подписывал их король с московским воеводой. Да что там, даже с самим царём. Война остановилась, но слишком многие жаждали её продолжения, а значит кровь прольётся. И очень скоро.

Но пока на следующее же утро королевская армия начала собирать осадные станы и длинной колонной потянулась на юго-запад. К границам Великого княжества Литовского. В то же время в Смоленске готовилось к выступлению и моё войско.

Глава девятнадцатая

Параллельный марш

Они встретились в Ельне, которая ещё в два года как была пожалована их роду королём в «вечное владение». Этому ненадолго помешали московиты, сумели отбить Ельню, однако во время нового похода её удалось вернуть, и Сигизмунд подтвердил право. Именно сюда вызвал письмом своего строптивого кузена куда более рассудительный Лев Сапега. И Ян Пётр, староста усвятский, приехал по приглашению старшего родича, чему тот даже немного удивился. Прибыл Ян Пётр вместе с сильным отрядом, правда, гусар в нём было всего-ничего, сам ротмистр да троица самых ближних его товарищей, остальные же панцирные казаки. Как показалось Льву, когда он их увидел, были они вовсе не поляками или литовцами, но пятигорцами[1] или же вовсе русинским сбродом, теми же московитами, которые лишь по названию казаки, никакого права на это не имея. Но само собой ничего подобного говорить о свите кузена Лев Сапега не стал.

Он принял младшего родственника ласково. Обнял трижды, когда тот спешился, и увёл в усадьбу, где прежде чем разговоры говорить, усадил за стол.

— Подкрепись с дороги, брат, — радушно указал Лев на заставленный яствами стол. — Осень в этой земле сурова и путь от Калуги дался тебе, уверен, не так-то просто. Да и от наших блюд, достойных природного поляка, ты, поди, отвык среди московитов и казаков.

— Хуже всего, — не стал отказываться Ян Пётр и сел с кузеном за богатый стол, — что доброго вина у них не сыскать днём с огнём.

Лев понял его с полуслова, и вот уже слушаясь быстрого жеста великого канцлера литовского слуга наполняет кубок Яна Петра итальянским красным вином по пять дукатов за бутылку. Ян Пётр был в винах большой дока и только пригубив оценил щедрость кузена и остался ему благодарен. Такого хорошего итальянского ему давно не доводилось пивать.

За обильным обедом, которому оба отдали должное, как и вину, правда после первой бутылки оно сменилось токайским, отменным, но не чета итальянскому, конечно, не говорили ни о чём серьёзном. Правда, Лев пытался прощупывать кузена, определяя его отношение к калужскому царьку и обстановке в воровской столице в целом. Однако эти попытки Ян Пётр остановил, высказавшись вполне однозначно.

— Poloni sunt quod Romanis non essent minores, imo maiore,[2] — заявил он, — посадили на московский трон государя, который должен был называться Димитрием, сыном тирана, несмотря на то, что он им не был. Теперь мы второй раз привели сюда государя и завоевали почти половину страны, и он должен и будет называться Димитрием, даже если русские от этого сойдут с ума: Nostris viribus, nostraque armata manu id facimus.[3]

— Отлично сказано, кузен, — поднял кубок с вином Лев, приветствуя родича, — вот только что ты скажешь, если мы посадим на трон не безродного вора, но сына его величества Сигизмунда, королевича Владислава?

Ян Пётр выпил с кузеном, но ничего отвечать не стал, взявшись за еду с просто волчьим аппетитом. Староста усвятский дураком не был и понял, это и есть то, ради чего старший кузен позвал его в это захолустье, где нет ничего интересного, кроме основательно пограбленной усадьбы, которую Лев начал строить два года назад, получив Ельню в вечное владение от короля. И теперь он взялся за еду, чтобы не отвечать Льву, давая самому себе время на размышление.

Положение его в воровской столице было не очень прочным даже после предательства многих дворян и детей боярских, покинувших Калугу во главе с этим негодяем Михаилом Бутурлиным. Царёк всё больше склонялся к собственным боярам, вроде Заруцкого, опиравшегося в первую очередь на казаков. А те стекались в Калугу со всех земель, не желая служить Сигизмунду или московскому царю Василию, которого своим царём не считали. Их становилось всё больше, и они косо смотрели на ведущих себя как в захваченном городе поляков. Приструнить своих людей Ян Пётр не мог, слишком привыкли к вольнице, не в коронных же землях, тут можно творить, что душе угодно. Они и дома-то не сильно сдерживались, а здесь и вовсе с цепи сорвались. Так что сабли на базаре да и не только звенели регулярно и кровь лилась. До смертоубийства вроде не дошло пока, но за этим дело не станет. Ян Пётр это отлично понимал.

— Трон под московским царём шаток, — заявил он, откинувшись и распустив пояс. Теперь только токай из кубка потягивал маленькими глотками, чтобы не захмелеть, — несмотря на все победы князя Скопина. Он не продержится в царях и до Рождества Богородицы,[4] а скорее всего даже до Ченстоховской Богородицы[5] не просидит на троне.

— Но и калужский царёк не лучше, — заметил Лев, также распустивший кушак на обильном чреве, вот только к кубку с токаем он прикладывался лишь для вида. Стоявший за его плечом слуга давно уже не наполнял его. — Знаешь ли ты, брат, что касимовский хан, столь любезный ему, ещё в апреле приезжал к его величеству вместе со своим верным псом Петром Урусовым. Оба готовы были по дикарскому своему степному обычаю едва ли не ноги его величеству целовать и клялись в верности. Ведь калужский царь их не защитил от Шереметева.

— Плевать на тех татар, — отмахнулся Ян Пётр. — На них лишь сам царёк полагается, в настоящей драке от них никакого толку. Тупы, ленивы и боязливы что твои зайцы, наши липки им сто очков форы дадут.

— Так или иначе, но у него не осталось союзников, — заявил Лев.

— Зато полно казаков, — рассмеялся Ян Пётр, — и с каждым днём их всё больше. Ходят по базарам, чубами трясут… — Он всё же захмелел от токая и язык его развязался. — Шляхту из себя строят, хлопы.

— Так царёк и без тебя обойдётся, — усмехнулся, прикрыв нижнюю половину лица Лев, однако кузен легко догадался обо всём по глазам старшего родича.

— В Калуге все они ходят гоголями, — снова отмахнулся тот, — только бой покажет каковы они.

— И когда же тот бой будет? — поинтересовался Лев, уже не скрывая своего скепсиса в отношении царька. — Или будете ждать, когда к вам Шереметев придёт или Скопин?

— Слыхал я он, Скопин, то есть, — захмелевший Ян Пётр снова приложился к кубку, — побил вас дважды. Сперва Жолкевского, а после вовсе сбил со Смоленска.

— Верно, — взгляд Льва стал ледяным и предельно сосредоточенным, — побил он нас крепко, да только урок мы тот выучили. И теперь его величество через земли литовские идёт на Калугу.

Вот и сказано то, что должно быть сказано. Над столом, с которого расторопные слуги убрали остатки еды, повисла тишина. Такая, что слышно было как ссорятся какие-то бабы на заднем дворе усадьбы.

— Уймите их, — велел раздражённый даже отзвуками ссоры Лев Сапега, — всыпьте обеим плетей, чтобы знали как орать, когда паны беседу ведут.

Здесь не московская земля, здесь теперь Великое княжество Литовское и хлопки должны привыкать к ярму.

— Чего ты от меня хочешь, брат? — наконец, поинтересовался Ян Пётр, чтобы иметь полную ясность.

— Чтобы Калуга, как прежде неё Рославль, сама признала себя королевским городом, — ответил, отбросив политесы и пренебрегая латынью, как делал всегда в серьёзные по-настоящему моменты, Лев, — тогда мы формально не нарушим условий перемирия, заключённого с князем Скопиным. Ну а лучше всего, чтобы ваш царёк куда-нибудь делся и казаки Заруцкого перешли на службу к королю.

— Царька удавить проще простого, — проговорил Ян Пётр, — даже свалить есть на кого. Он в ссоре со касимовскими татарами, но держит из них себе охрану, которой до сих пор руководит Пётр Урусов.

— И у короля есть те, кого от татар не отличить, — вкрадчиво добавил Лев.

Ян Пётр усмехнулся, пригубил вина, но пить не стал. И без того в голове шумело, потому он только мочил губы в токае, чтобы не захмелеть ещё сильней.

— Царёк любит охотиться на зайцев, — заметил Ян Пётр, — если знать, где это будет, то лихие люди могут налететь и порубить его вместе с татарами, так что и маскироваться не придётся.

— Тем лучше, — кивнул Лев, однако кузен покачал головой, всем видом показывая, что не всё так просто, как кажется его старшего родичу.

— А с Маришкой что делать? — спросил он, и прежде чем Лев начал уточнять, что тот имеет в виду, высказался сам. — Думаешь, брат, это царёк всем правит в Калуге? Как бы ни так. Вот она где его держит. — Ян Пётр продемонстрировал кузену кулак. — И крепко держит. Перед Заруцким хвостом крутит, но к себе не допускает. Сперва передо мной крутила, — не без бахвальства заявил Ян Пётр, — да только не вышло со мной ничего, вот на него и переключилась. А тот же не шляхтич, казак, считай, хлоп вчерашний, стойку как тот кобель и сделал, как только такая вельможная панна на него внимание обратила. Маришка ж даже веру сменила, теперь ходил в русинском платье, а именовать себя требует не иначе как императрицей Российского.

— Вот же баба, — с досадой произнёс Лев, — совсем ума лишилась.

— Лишилась не лишилась, — развёл руками Ян Пётр, — да только её, как царька, не уберёшь. Ссориться с её отцом себе дороже выйдет.

Тут спорить с кузеном Лев не стал. Зачем? Он и сам понимал, что ссориться с таким магнатом, как Ежи Мнишек не стоит, тем более что того король держал при себе, чтобы иметь рычаг давления на дочь. Он и под Клушином был, однако сам не сражался, Жолкевский оставил его в тылу, даже во время последней атаки. Немолод был сандомирский воевода, чтобы самому в бой кидаться, да и не рвался особо, хотя и предлагал возглавить левый фланг после пропажи полковника Струся. Вот только было это когда Жолкевский твёрдо решил отходить.

— Наш королевич Владислав ведь ещё не просватан даже, — задумчиво произнёс Лев, — так отчего же не пообещать императрице Российской брак с ним. Возраста они почти одного, да и Марина, что и говорить, настоящая красавица, она верит в силу своего очарования. Владислав станет царём русским, а брак с ней, как с бывшей супругой царевича Дмитрия, — он усмехнулся, — даже двух сразу, если подумать… Так вот, этот брак укрепит личную унию двух государств. Как считаешь, брат, умница Марина поверит?

— Может и поверить, — кивнул Ян Пётр, — ей царёк не особо по нраву. Груб он и неотёсан, а ей приходится привечать его. Она и рада бы избавиться от него и пойти за Владислава, да только в тягости Маришка, сам ведь, поди, знаешь, брат. И давно в тягости, не избавиться уже.

— Младенцы, — протянул Лев, — они ведь так часто мрут, и ведь никогда не знаешь отчего именно. Замолчал в колыбельке — и всё.

— Отец её будет недоволен, — заметил Ян Пётр, — когда выяснится, что вся история с предложенным браком была нашей выдумкой. Король, даже если в известность поставить, открестится. А нам что же, с сандомирским воеводой воевать?

— Обещать не значит жениться, брат, — рассмеялся опытный дипломат Лев. — Сколько королевских помолвок было разорвано по самым разным причинам. Пока же нам нужно, чтобы Марина сама согласилась устранить царька, а ещё лучше переманила на нашу сторону Заруцкого с его казаками.

— Это можно устроить, — согласился Ян Пётр. — Нужно лишь несколько писем, лучше всего чтобы среди них было и от её отца. И конечно же одно самое туманное, но обязательно скреплённое королевской печатью.

— Ты никогда не думал оставить военную карьеру, братец, — одобрительно заметил Лев, — из тебя вышел бы дипломат не хуже моего.

— Марс мне ближе Афины, брат, — покачал головой Ян Пётр, — а руке моей привычней сабля нежели перо, и ум свой предпочитаю оттачивать для решение задач военных.

— Что ж, братец, — почти с сожалением высказался Лев, — тебе видней.

На следующее утро Лев Сапега отправился в Рославль, где временно расположилась ставка короля Сигизмунда. Кузен же его поспешил вернуться в Калугу, чтобы начать там вести политичные беседы с Мариной Мнишек, супругой второго самозванца, подготавливая её к переходу на сторону короля. Дорогой же он обдумывал, как бы поудобнее и поскорее избавиться от самого самозванца, который вельможному пану уже основательно надоел.

[1]Пятигорцы (пол. Petyhorcy) — лёгкая конница (кавалерия), созданная в XVI веке из черкесов, переселившихся в Великое княжество Литовское с Кавказа по различным причинам, в т. ч. с нежеланием принимать веру Османской империи и ее подданство. Название пятигорцы происходит от кавказских Пяти гор. Пятигорцы существовали до XVIII века и пополнялись за счёт литовской шляхты и осевших в Литве татар

[2] Мы поляки не ниже, а даже выше римлян (лат.)

[3] Нашими силами и нашей вооружённой рукой мы сделаем это (лат.)

[4] 8 сентября

[5] 26 августа — Праздник Ченстоховской иконы Божьей Матери, весьма почитаемой в Польше

* * *

Жигимонт увёл армию в Рославль, остановившись всего в ста верстах от Смоленска. И ведь не подкопаешься, увы, не было это нарушением перемирия. Рославльские бояре сами поклонились ему, когда он подступил к городу, и он милостиво взял город под свою опеку, включив в королевские владения. Мне оставалось только зубами скрипеть. Прав всё-таки оказался воевода Шеин, прав. Провели-таки меня как православного. Я-то рассчитывал, что Жигимонт на запад пойдёт, к Мстиславлю или Орше, а то и в до Могилева. Вот только тут меня король переиграл, остановившись в жалких ста верстах от Смоленска, где теперь проходила граница между русскими землями и его собственными владениями. Понять, где именно заканчивается Россия и начинается Польша, было нельзя, границы-то ещё не проведены. Однако Рославль теперь город польский, и если я попробую двинуться к нему, Жигимонт будет иметь полное право атаковать меня, обвинив в вероломстве.

Поэтому когда первые полки уже уходили из Смоленска на северо-восток, к Москве, я собрал военный совет, чтобы решить, как нам воевать дальше. Несмотря на перемирие.

— Где нам крепче всего стать, — задал я главный вопрос, — коли Жигимонт от Калуги пойдёт на Москву?

— За Калугу, стало быть, драться не станем, — в тоне Хованского не было и тени вопросительной интонации.

— То город воровской, — заявил я, — и какова там округа нам всем Михайло Бутурлин донёс. Всех дворян да детей боярских, кто царю верен, он оттуда увёл, остались лишь те, кто с Заруцким да вором крепко повязаны. Нет там для нас земли. Коли сумеет Жигимонт скинуть калужского вора да войско его к себе прибрать, тогда оттуда прямо на Москву и двинет.

— В Можайске тогда войско держать не стоит, — заметил Елецкий. — От с запада прикрывает Москву. А ежели ляхи от Калуги пойдут, так то с юга получается.

— В Коломенском встать надо, — решительно заявил Хованский. — Там табором стоять удобней всего. Сходу ляхам Москву никак не взять, а значит им Коломенское надобно будет. Как первому самозванцу да и Ивашке-вору тож.

— Место там крепкое, — согласился с ним Ляпунов, — Москва-река нас прикроет. Через неё ляхи не полезут, глубоко там и бродов нет. А мосты, какие есть, мы сами порушим.

— Место доброе, — кивнул рассудительный князь Елецкий, — да только слишком уж близко оно к самой Москве. Царю и ближним его это не понравится.

Все замолчали, понимая, что Елецкий прав. Держать армию настолько близко к Москве царь может и побояться. Об этом говорила мне и память князя Скопина. Царь боится меня, боится моих успехов, боится собственной зависимости от них. И чем сильнее боится, тем больше прислушивается к князю Дмитрию, который, уверен, что ни день шепчет ему в ухо наветы на меня. Привлечение на нашу сторону воровских детей боярских из Калуги и ляпуновских дворян мне обязательно припомнят, как только я окажусь в Москве.

— А если как обычно на Пахре их встретить? — Я долго глядел на карту, прежде чем высказаться. — Там ведь побили мы воровских людей Ивашки, — я не стал припоминать Ляпунову, что его брат был у Болотникова одним из воевод, дело прошлое, — а прежде несметную орду татарскую разгромили ещё при Грозном.

— Можно, — кивнул Хованский. — Переправы через Пахру Жигимонту не миновать если он напрямки пойдёт к Москве. А может же через Тулу и Серпухов двинуть. Тула разорена со времён того же Ивашки-вора, отпора не даст, как Серпухов. Мал да слаб он, чтобы осаду выдержать, а Тулу Жигимонт и обойти может, в тылу оставить.

— Под Серпуховом татары стоят, — напомнил я. — Им царь поминки щедрые шлёт. Вряд ли туда пойдёт Жигимонт.

— Ежели только сам с ними не столкуется, — возразил Хованский.

— Вряд ли, — покачал головой рассудительный Елецкий. — Не будет у него с собой довольно денег на поминки, даже если из Калуги много возьмёт.

— Выходит оттуда ему дорога закрыта, — кивнул я. — Но может он обойдёт нас через Малоярославец, — кивнул я, — тогда мы не поспеем к Москве.

— Жигимонт Москву осадит, — согласился Хованский, — да только станет ли она держаться как Смоленск, Михаил, как ты думаешь?

Тут вспомнил я слова тёзки своего, воеводы Шеина, о том, что шаток под царём Василием трон. Подойдут ляхи к Москве, не удержится он до моего подхода.

— Тогда надо отходить к столице, — решил я. — Встану в Коломенском, а там будь, что будет. Играться в игры придворные надоело, — остановил я попытавшегося возразить князя Елецкого, — нам ляхов бить надо, а о том, как оно после обернётся, после и будем думать.

— Ты уже говорил так однажды, Михаэль, — заметил Делагарди, говорил он по-немецки и понять его могли лишь я да князь Хованский, — а после тебя в Москве отравили и ты едва не отправился на тот свет.

— На сей раз из войска не отъеду, — ответил я ему по-русски, — пока Жигимонта не разобьём. А что после будет, бог весть. Так ведь, Якоб Понтуссович?

Делагарди отвёл взгляд. Оказавшись в Москве он явно потребует от царя выполнения договорённостей со свейским королём, да и денег тоже, долг ведь снова копится, и за счёт трофеев удалось покрыть лишь малую его часть. И тогда наши с ним дороги разойдутся, и вполне возможно в следующий раз на поле боя мы встретимся уже как враги.

— Тогда решено, — заявил я. — Войско идёт не самым скорым маршем к Москве. В Вязьме и Можайске останавливаться не будем. Табор разбиваем сразу в Коломенском.

— А ежели царь прикажет в Можайске встать как прежде? — глянул на меня Хованский со значением.

— Тогда я сам к нему поеду, — ответил я, — и для Отчизны лучше будет, чтобы он меня послушал.

Говорить, что и для самого царя так будет лучше, не стал. Вроде и нет тут наушников да доносчиков, да только мало ли. Я уже плотно врос в «шкуру» князя Скопина и оценивал каждое слово, прикидывая как его извратят, пока донесут до царёвых ушей. А в том, что всё, мною сказанное, до царя доносят, я был полностью уверен.

* * *

Калужский царёк человек был удивительно неприятный. Он, казалось, собрал в себе абсолютно все людские пороки, какие только есть. Тупость, болезненное самолюбие, жадность, а главное — трусость. Он по натуре своей был натуральный заяц и порой боялся даже громких звуков. Особенно сильно пугала его супруга. Амбиции Марины Мнишек, называвшей себя не иначе как императрицей Российской, не доведут до добра. И пусть бы её одну, так она и его за собой на тот свет потянет. А уж когда понесла от него, так и вовсе как с глузду съехала. Теперь уже мужа совсем ни во что не ставила, могла при всех оборвать его, отослать прочь, а сама ходила под ручку с этим казачьим атаманом. Конечно, царёк был не глуп и понимал, что против Заруцкого он никто, сам никогда с саблей не полезет на казака, да и татары не рискнут. Мало их в Калуге, татар, а казаков с каждым днём прибывает всё больше и больше.

Когда верные люди донесли царьку, что его польский гетман Ян Пётр Сапега зачем-то покидал город и куда-то ездил с сильным отрядом, тот сразу же вызвал ляха к себе. И что интересно Сапега пришёл, хотя бывало запросто игнорировал того, кого на людях звал государем.

— Зачем звал? — без особого уважения поинтересовался у царька гетман. — Давай быстрее только, у меня дел много, чтобы ещё с тобой зазря лясы точить.

— Ты куда ездил? — тут же перешёл в наступление царёк. — Зачем ездил? К кому ездил? Отвечай государю своему, собака!

— Ты на меня слюной не брызгай, — осадил его Сапега. — Зачем, куда и к кому ездил, то дело моё, тебя не касается. Если только за этим звал, то больше мне тебе говорить нечего. Бывай, царёк.

Он развернулся и вышел, однако большую усадьбу, которая заменяла в Калуге самозванцу дворец, покидать не спешил. Не для того он приходил по вызову этого ничтожества, которое хотел посадить на московский престол, чтобы крики его выслушивать. Нужен был пану Яну Петру повод здесь оказаться, да такой, что не подкопаешься. Надо было ему переговорить с Мариной Мнишек, но так, чтобы царёк до поры ничего не заподозрил. Самозванец, несмотря на все свои недостатки имел прямо-таки нюх на предательство и как будто печенью чувствовал, когда против него начинают замышлять недоброе. Сапега же как раз и собирался сделать это, а потому соблюдал полную осторожность, как будто не был здесь одним из полновластных хозяев, но шпионом во вражеском стане.

Марина приняла Яна Петра как всегда ласково. Она вообще благоволила своим соотечественникам, несмотря на все заигрывания с Заруцким. Платья давно уже носила свободные, которые не могли повредить ребёнку, которого Марина носила под сердцем, однако беременность никак не сказалась на её красоте. Что первым делом отметил Сапега, поцеловав ручки царьковой супруги.

— Как приятно иметь дело с по-настоящему воспитанным человеком, пан Ян Пётр, — проворковала в ответ Марина. — Вы же знаете, мой супруг такая скотина, в его окружении нет по-настоящему воспитанных людей.

— А как же атаман Заруцкий? — решил вставить шпильку Сапега. — Говорят, вы с ним проводите довольно много времени.

— Он хорош по-своему, — легко нашлась Марина, — как дикарь, это привлекает женщин, но от этого быстро устаёшь. Хочется общения с вежливым и уточнённым человеком, настоящим рыцарем, вроде вас. Однако вас редко можно встретить во дворце в последнее время.

Вот же… подумал Сапега. До сих пор пытается окрутить его, хотя он несколько раз ясно, пускай и вежливо, дал понять, что чары этой красавицы на него не действуют.

— А что вы скажете, ваше величество, — Ян Пётр редко обращался к ней так, лишь когда речь шла о чём-то действительно важном, как сейчас, например, — если я предложу вам стать не только московской царицей, но и польской королевой?

Затягивать встречу он не мог. Царьку донесут о беседе и если та окажется слишком долгой, тот просто не допустит Сапегу до супруги. Так что времени на политесы нет, надо сразу говорить на чистоту.

— И как же это может получиться? — спросила без особого доверия в голосе Марина.

Однако по лицу её Сапега понял — клюнула. Сидеть здесь, в Богом забытой Калуге, ей совсем не хотелось. А уж перспектива стать королевой Речи Посполитой была для неё заманчивей некуда.

Ян Пётр подошёл к ней и быстро передал письмо, сделав вид, что целует ручку на прощание.

— Прочтите, — проговорил он так тихо, что слышать его могла одна только Марина, — и когда мы встретимся снова, дадите ответ.

— Надеюсь на скорую встречу, пан Ян Пётр, — произнесла на прощание Марина и Сапега поспешил покинуть её покои и усадьбу, изображавшую царский дворец, вообще.

* * *

Войско двигалось не быстро. Куда медленней, нежели к Смоленску. Мы возвращались в Москву, хотя враг не был разбит, но лишь отступил. Миновали Дорогобуж, разбив там лагерь, но только на ночь, и утром двинули к Вязьме. Там тоже не задерживались. Растянувшись по дороге длинной змеёй войско, можно сказать, без остановок шло к Москве. Дети боярские вместе с финскими наёмными всадниками отправлялись в рейды, выискивая врага. Пару даже схватывались с отрядами лисовчиков, но были ли те конные разбойники на самом деле лисовчиками или же просто воровскими казаками никто толком сказать не мог. В драке не до расспросов, а пленных захватить не удалось ни разу.

— Следят за ним ляхи, — уверенно заявлял Хованский, — чтоб ежели далеко зайдём да прознаем про планы короля, сразу удар по нашей армии готовить. Хотят за Клушино оправдаться.

— Может оно и так, Иван Андреич, — пожимал плечами я, — да только ничего мы с этим поделать не сможем. Да и не надобного нам того. Я уговор с Жигимонтом соблюдаю и возвращаюсь с войском в Москву. А уж его вероломство — это его дело. Пускай так и дальше остаётся.

Так и ехали дальше. Медленно, но верно приближаясь к столице. И там уже ждали нас, можно сказать, во всеоружии. Уже в Вязьме меня застал царёв гонец с приказом князю Ивану Пуговке спешно ехать с докладом к самому государю, а войску остановиться на прежнем месте, в Можайске, и далее того города к Москве не приближаться.

— Тебе, Михаил, — пожал плечами, прочитав царёву грамоту, вручённую гонцом, князь Иван, — не велено в Москву пока ехать, при войске оставаться царь приказывает.

Он протянул мне грамоту и я прочёл её сам. Царственный дядюшка и правда велел мне оставаться при войске, а в Москву без особого дозволения не ехать.

— Даже с семьёй повидаться не могу, — покачал головой я. — За что мне опала такая, Иван?

Тот лишь снова плечами пожал. Оба мы, да и не только мы, знали, за что именно. За победу без разгрома, за то, что ляхи ушли из-под Смоленска, как пишут в летописях «в силах тяжких», да и в общем за то, что боится меня дядюшка, а больше него князь Дмитрий. Память князя Скопина подкинула мне интересный факт, я ведь вполне могу стать наследником царя Василия, если тот умрёт бездетным. Именно поэтому князь Дмитрий так ненавидит меня, считая соперником не только у трона, но и за трон. Василий немолод и шансов обзавестись наследниками у него не слишком много, а значит уже сейчас, несмотря ни на что идёт борьба за власть. И головы в ней летят так же легко, как в самой лютой сече.

Вот только ввязываться в неё у меня не было никакого желания. Память князя Скопина говорила о том же, он и сам не хотел лезть в эти игры, понимая, что по молодости и малому опыту может угодить в большие неприятности. Он и угодил, собственно говоря, и теперь мне остаётся только не повторить его ошибки. Жить-то хочется, второй раз даже патриарх не отмолит.

Я почувствовал фантомную память о неприятных касаниях чьих-то когтистых лап, что тащили меня. Было ли то порождением бреда отравленного князя или чем-то ещё, я не хотел об этом думать. Ни сейчас ни когда бы то ни было.

— Большой стан под Можайском не ставьте, — велел я Хованскому, который снова занялся обустройством лагеря. — Нам оттуда на Коломенское в самом скором времени выступать.

— И царёв приказ тебе не указ, Михаил? — спросил чуть прищурившись князь.

— Указ, конечно, Иван Андреич, — ответил я. — Да только приказы царь менять может, а мне осталось только уговорить его на это.

— Тебе же царь в войске оставаться велел, — напомнил Хованский. — Неужто в этом ослушаешься царёвой воли?

— И в этом не ослушаюсь, — уверенно заявил я. — Да только надобно так сделать, чтобы царь сам к нам приехал.

— Не покинет царь Москвы, — столь же уверенно ответил мне Хованский, — да он и из Кремля-то редко выбирается.

Не чует под ногами земли дядюшка, потому и боится покидать Кремль, не то что Москву.

— Надо исхитриться, — усмехнулся я, — да так сделать, чтобы пришлось ему.

И тут мне в помощь свейский генерал Делагарди. Ему-то царь и правда не указ, вот он-то и поедет в Москву вместе меня.

* * *

Королевская армия покинула Рославль, не задержавшись там, но двинулась не на запад, в пределы Великого княжества Литовского, но к Серпейску. Город тот пускай и сохранил верность московскому царю и даже в войске Скопина были люди оттуда, однако на юге его резвились сторонники второго самозванца, а если в Калуге всё решится так, как задумали Сапега с Сигизмундом, то проход через Серпейский уезд не станет нарушением условий перемирия. Но если же не получится пройти миром, то Серпейск можно и взять, нет там сил, чтобы остановить королевскую армию после того как тут порезвились казаки Заруцкого и панцирники Сапеги. Серпейск далеко не Смоленск и взять его можно и без проломных бомбард и долгой осады. Однако этого не потребовалось. Слишком уж много хорошо помнили тут разорения, и как только под стенами Серпейска показались передовые отряды королевской армии, тамошние бояре решили не испытывать судьбу.

Сигизмунд принял их депутацию сидя в седле, словно завоеватель. Он глядел сверху вниз на потеющих в тяжёлых шубах и высоких шапках бояр. Осень всё основательней вступала в свои права, однако день сегодня выдался по-летнему тёплый и серпейские бояре буквально обливались потом.

— Не гневайся, король Жигимонт, — говорил старший среди них, чьё имя король, конечно, пропустил мимо ушей, — пришли мы к тебе с миром, и мира просим для нашего города и всего уезда.

— Нет у вас сил со мной сражаться, — ответил ему с высоты седла Сигизмунд, — вот и просите мира. Но я милостив, и даю его вам. Вот пан Лев Сапега, — он указал на великого канцлера литовского, — с вами будет переговоры вести и кондиции мои огласит о том, что вам сделать надо, чтобы мир в вашей земле был.

— На всё согласны мы, король Жигимонт, — ещё ниже склонил голову боярин.

Серпейский уезд был основательно разорён недавним восстанием вора Ивашки Болотникова. Казаки прошлись по ним, наступали и на самый Серпейск. Конечно, их удалось разбить, но это стоило слишком дорого, а командовавший войском Иван Михалыч Чернышев в самом городе веса почти не имел. Бояре и городская верхушка не желали нового разорения и стоять так же крепко, как смоляне не захотели. Да и стар был воевода Чернышев, ещё при Грозном Батория воевать ходил, по возрасту не такого крутого нрава был человек, как Михаил Шеин. Он даже и пытаться не стал поднимать народ на борьбу, понимал, бесполезно.

На встречу с Жигимонтом он не пошёл, и прикидывал теперь, как бы собрать верных людей, да двинуть к Москве, предупредить князя Скопина. У него в войске служат серпейские дворяне и дети боярские, а значит ему поверят. По всему выходит Жигимонт в Серпейске не задержится, надо только подождать, дать окорот самым ретивым и готовиться, чтобы в нужный день не оплошать.

Сигизмунд и впрямь лишь один день провёл в Серпейске. Переговоры Сапеги с местной верхушкой не затянулись, бояре с купцами растрясли мошны, выдали всё, что требовали король и великий канцлер литовский. И когда арьергард королевской армии увидел стены Серпейска, передовые полки её уже покидали город.

Дорога на Калугу была открыта, до самой воровской столицы оставалась всего пара дневных переходов. А значит Яну Петру Сапеге пора бы поторопиться, иначе у московитов casus belli появится раньше времени.

* * *

Делагарди не особо хотел ехать в Москву. Делать ему там было по большому счёту нечего, да и просьба — а его я мог только просить по-дружески помочь мне — моя была не из приятных. Когда он услышал её, то надолго замолчал. Сидел на складном стуле посреди своего походного шатра и размышлял. Лишь по тому, как он то и дело тискает рукоять шпаги, я понимал, какая борьба идёт внутри у моего друга. Пока ещё друга.

— Отчего ты так уверен, что царь не то что выслушает, а вообще примет меня? — спросил он, наконец. — Без тебя меня бы к нему ни за что не допустили.

— Намекни, что дело у тебя касается самых высших интересов, — предложил я. — Ты ведь мне такие намёки регулярно делаешь, но не я твоему королю земли обещал. Вот и попробуешь переговорить с царём Василием.

— Тогда точно не примет, — рассмеялся Делагарди. — Тянуть время, когда дело доходит до исполнения обязательств, это все сильные мира сего любят. Твой царь не исключение, как и мой король.

— Но нам нужно, чтобы царь приехал в Можайск, к войску, — проговорил я. — Как это сделать? Князь Дмитрий уже залил в уши царю своего яду столько, что в голове у того уже места ни для чего не осталось. Нас не пускают в Москву, мне велено при войске остаться. На Ивана Пуговку надежды нет. Это здесь он свой, а как в Москве всё оберётся не знаю. Потому и нужен ты мне в Москве, Якоб.

— Да что я там сделать могу, Михаэль? — всплеснул руками Делагарди. — Я там чужак в стране чужой, вот кто. Веры не той, языка толком не знаю, знакомств кроме тебя, считай, что и нет. Отправит меня твой царь в войско да и всё.

Он помолчал и добавил уже тише.

— Я вообще здесь остаюсь только из уважения к тебе, Михаэль, — заявил он. — Мой король шлёт всё более настойчивые письма, где требует покинуть твоё войско и заняться теми землями, которые были обещаны Швеции. Я тяну время, не отвечаю, на последнее пришлось отписку, как вы говорите, писать, и в самом скором времени я получу уже не требование, а прямой приказ. И тогда уже ничего поделать не смогу.

Говорить, что тогда мы станем врагами, он не стал. Это мы оба понимали без лишних слов.

— Тогда тем более езжай в Москву, — заявил я. — Если уважаешь меня, попытайся донести это до царя. Не получится, ты ведь ничего не потеряешь, Якоб.

— Гладко ты стелешь, Михаэль, как у вас говорят, — усмехнулся, подкрутив рыжий ус, Делагарди.

И я понял, что он согласен, хотя и не слишком доволен тем, что поддался-таки на мои уговоры.

* * *

Александр Юзеф Лисовский был человек крайне жестокий, но превыше этого греха, который он холил и лелеял в своей душе, был иной — честолюбие. Конечно же, когда к нему обратился великий канцлер литовский с предложением прикончить не кого-нибудь, а фальшивого царя, сидевшего в Калуге, он с радостью принял это предложение. Тем более что оно было подкреплено увесистым кошелём, полным золотых дукатов, который достался лично пану Александру. Делиться этими деньгами с кем бы то ни было он не собирался.

— Дичь, достойная моих охотничков, — согласился Лисовский, принимая кошель. — И как он должен умереть?

— Явно, — ответил Сапега, — на людях, так чтобы не осталось сомнений в том, что царёк мёртв. Новые самозванцы, конечно, появятся, но у этого шансов остаться не должно.

— Тогда нужен верный человек среди его окружения, чтобы сообщил нам о подходящем времени и месте, — заявил Лисовский. — Без этого ничего не выйдет.

— О, пан Александр, — рассмеялся Сапега, — у вас будет самый близкий к царьку человек, которые знает о его привычках буквально всё.

— Если вы про своего кузена, пан Лев, — покачал головой Лисовский, который неплохо знал о том, что творится в Калуге. Осведомлённость на войне залог порой даже не победы, а простого выживания, — то его давно уже отодвинули от царька, хотя он и числится ещё гетманом его войска. Теперь там всем заправляют казаки Заруцкого.

— О нет, — Сапега пребывал в приподнятом настроении, — я не про моего родича. Конечно, встречать вас в окрестностях Калуги будет он, но я говорю о другой персоне. Куда более близкой к царьку.

— Может я и Лисовский, — в тон ему ответил пан Александр, — да только истинный лис из нас двоих всё же вы.[1]

И вот теперь пан Александр ждал младшего кузена этого Лиса Сапеги, хотя Ян Пётр носил тот же герб, но уж его-то лисом назвать не получалось. Он был настоящий вояка, как и сам Лисовский, пускай и не чуждый хитростям, однако до старшего кузена ему было далеко. Это и сам Ян Пётр отлично понимал, всегда прислушиваясь к советам Льва.

С самим Яном Петром Лисовский встретился несколько дней спустя. Причём встретились они прямо в самой Калуге, не особенно и скрываясь. Лисовского здесь в лицо никто не знал, несмотря на мрачную славу ротмистра и его лисовчиков, и он легко въехал в город, миновав зазевавшихся и с утра уже полупьяных городовых стрельцов. Казаки на явно небогатого ляха, а может и такого же казака как они сами, кто ж разберёт, внимания не обратили. И когда Лисовский въехал на богатое подворье, занимаемое Сапегой и его людьми, это ни у кого не вызвало подозрений. Мало ли кто туда ездит и зачем. В ляшские дела никто особо носа не совал — запросто можно и без него остаться, ежели особенно любопытен.

— Приветствую, пан Александр, — первым раскланялся с гостем Сапега.

— И вам здравствовать, пан Ян Пётр, — раскланялся в ответ Лисовский.

Он знал, что Сапега предпочитает, чтобы его звали полным именем, и не допустил оплошности. Они с молодым Сапегой не были врагами, несмотря на то, что при рокоше Зебжидовского находились по разные стороны, и Яна Петра совершенно не смущал тот факт, что после разгрома конфедерации под Гузовом Лисовский был объявлен вне закона. Именно репутация шляхтича, далёкого от рыцарских идеалов и привлекла в нём Сапегу старшего. Ведь кто другой вполне мог попросту отказаться от такого подлого дела как цареубийство, даже при условии, что царь не совсем настоящий. И всё же пан Александр предпочитал вести себя предельно вежливо с Сапегой молодым. Как бы то ни было, а Лисовский здесь один, и Сапеге даже не нужно самому за саблю браться, достаточно только сообщить тому же Заруцкому, кто гостит на подворье, чтобы через час тут было не протолкнуться от казаков. Много крови попил Александр Лисовский со своими лихими лисовчиками народу русскому и смерть его лёгкой бы точно не была.

— Я не хочу особенно задерживаться в Калуге, — после приветствия высказался Лисовский.

— Не придётся, — кивнул Сапега. — Наш царёк очень охоч до зайцев. Любит их пострелять, и не терпит обычно до начала нормального времени. У него уже свербит. Так что скоро выедет в лес, пострелять русаков, — он усмехнулся и Лисовский поддержал его шуточку, — а ведь в лесу ещё и ежи[2] водятся с острыми иголками.

— Осталось делом за малым, — заявил Лисовский, — узнать точно, когда и куда именно отправится царёк стрелять зайцев. А ещё хорошо бы знать, сколько при нём людей будет, и кто они.

— Кто они я знаю точно, — сразу ответил Сапега. — Сопровождают царька пара бояр, кому он хочет этим своё расположение показать, обычно по совету Маришки-царицы. А охраняют его служилые татары из Касимова, над ними главным Пётр Урусов, лихой рубака, так что с ним стоит быть осторожней. Да и остальные дерутся не хуже наших панцирных казаков, правда, вооружены полегче.

— И скольких он берёт с собой татар? — уточнил Лисовский.

— С десяток, не больше, — пояснил Сапега, — и Урусов, конечно, главным. Сам-то царёк в душе тот ещё заяц, он бы и сотню таскал с собой. Да только если больше с собой людей брать, то всех русаков распугаешь, и доброй охоты не выйдет.

Десяток татар — это ерунда, плёвое дело. Как бы ни отзывался о них Ян Пётр, да только лисовчикам те татары и в подмётки не годятся. Конечно пан Александр трезво оценивал боевые качества своих людей, и знал, что против московской поместной конницы, если из богатого города, они скорее всего не выстоят, а вот с татарами справятся всегда. Те хороши в наскоке, но если атакуют их редко выдерживают удар, предпочитая убраться. Правда, после могут сами атаковать, причём оттуда, откуда не ждёшь, но не в этот раз. Если лисовчики убьют царька, татарам незачем будет нападать, разве что из мести, да и то вряд ли. Царёк не их веры, чтобы за него мстить.

Тем же вечером Лисовский покинул Калугу, присоединившись к своем отряду, который расположился в городке под названием Воротынск. Его уже успели основательно разорить, и теперь лисовчики шастали по округе в поисках поживы. Собрать их будет не так-то просто, однако обещание золота делает чудеса, да и люди преданы своему командиру и вернутся по первому кличу. Лисовчики знали, что риск с командиром есть, но он частенько бывает оправдан. Как в этот раз, например.

[1] Лисовский намекает на герб Сапеги, который так и назывался «Лис»

[2] Сапега намекает на родовой герб Лисовского «Ёж»

* * *

Дожидаться очередного вызова к царьку пришлось недолго. Тот вообще любил гонять к себе Сапегу по поводу и без, показывая собственную власть над гетманом. Бывало Ян Пётр его просто игнорировал, присылая письмо с сообщение, мол, занят в войске, не могу, однако на сей раз он такого вызова ждал. Царёк снова брызгал слюной и требовал кар для людей Сапеги, который пустили кровь казакам на торгу.

— Смертоубийства не было, — отмахнулся воровской гетман, — так что не о чем и говорить.

На этом он посчитал аудиенцию законченной и вышел из царёвых палат. Сапега дни считал до того, когда Лисовский со своими отборными негодяями сделают своё дело и прикончат, наконец, этого жалкого царька. Служить ему и дальше сил никаких не было, настолько тот мелок и жалок.

А вот в покоях царицы его ждал сюрприз, и не сказать, чтобы такой уж приятный. Конечно, застань там Заруцкого царёк крику было бы, однако и Сапега не ожидал встретиться с казачьим атаманом и воровским боярином во время визита вежливости к Марине.

— О, не беспокойтесь, пан Ян Пётр, — тут же принялась заверять его царица, — Ян — мой сердечный друг и всецело на моей стороне. Ведь так, Ян?

Заруцкий только кивнул да ус свой длинный подкрутил. Ничего говорить пока не спешил.

— Я хотел бы поинтересоваться у его величества, — когда они были не одни (слуги не в счёт) Сапега всегда бывал предельно вежлив с Мариной, словно та и в самом деле была царицей, называл её на европейский манер, Марине это всегда нравилось, — не собираетесь ли вы сопровождать супруга во время первой охоты на зайцев?

Прямо спросить, когда царёк собирается выезжать на эту охоту при Заруцком он не мог, пришлось исхитриться и говорить намёками.

— Это будет не самое приятное времяпрепровождение для женщины в моём положении, — сложила руки на животе Марина. — Тем более что он собирается поехать на охоту на следующий день после сретения иконы Владимирской Божьей Матери,[1] а я не хочу прогневать покровительницу всех матерей. Пускай едет один.

Не так-то много времени осталось, прикинул Сапега, придётся отправить гонца к Лисовскому сегодня же, иначе тот может и не успеть.

[1] 26 августа — сретение (встреча) иконы в Москве и избавление от Тамерлана в 1395 году

* * *

Москва Делагарди категорически не нравилась. Слишком суетная и громкая. Да к тому же кругом церкви да храмы с их золотыми маковками и пышным убранством, которые претили лютеранину Делагарди. Отец его крещён католиком и даже едва не стал монахом, наверное, это навсегда отвратило его от католичества и на службе шведскому королю он перекрестился в лютеранской церкви. Правда, чужаку в Швеции серьёзной карьеры было не сделать, не сменив веру. Потому из детей своих Понтус Де Ла Гарди вместе с супругой воспитывали лютеранами, правда без фанатизма, присущего многим родителям знакомцев семьи. В Москве, само собой, не было ни единой кирхи, вроде бы при первом самозванце хотели соорудить, да недолго тот на троне просидел, и лютеранский проповедник поспешил покинуть ставшую сразу же очень неуютной столицу холодной и враждебной к нему России.

Вера, рассуждал про себя Делагарди, определяет само бытие не только отдельных людей, но и целых народов. Русские были парадоксально суетливы и при этом неторопливы, а всё дело в их вере с долгими песнопениями, гимнами и проповедями, которые читают чинные попы в рясах с золотым окладом. Нужно иметь массу терпения, чтобы выстоять воскресную службу, не говоря уж о праздничных. Но после этого остаётся очень мало времени на мирские дела и приходится постоянно торопиться. Лютеране же в отличие от православных куда меньше проводят в церкви и на решение повседневных проблем у них намного больше времени, потому и вечной суеты, дополненной удивительно неторопливостью, свойственной русским, в той же Швеции нет. Ну или меньше, по крайней мере, честно признавал Делагарди.

К царю наёмного генерала, конечно же, не допустили. Он даже в Кремль не попал, хотя и стремился. Стрельцы просто сомкнули перед ним и сопровождавшими его офицерами массивные лезвия бердышей. Ругаться было попросту бессмысленно, на всё у стрельцов был один ответ «Не велено». И как с этим спорить? Сам человек военный, Делагарди отлично понимал, что такое приказ.

Задерживаться в Москве он не собирался. Лишь после неудачного визита в Кремль заехал на двор князя Скопина, чтобы рассказать его матери с супругой, что Михаэль жив и здоров, даже не ранен, и передать весточку от него. Однако на дворе Делагарди ждал сюрприз, а если быть точным, то сразу два. Хотя второй скорее для Михаэля, однако и наёмный генерал не удержался от улыбки, увидев, как Александра, супруга Скопина, так и норовит прикрыть живот сразу обеими руками. А когда думает, что никто не видит, ещё и крестит его, чтобы отогнать зло от ребёнка, что носит под сердцем. Конечно, свободное русское платье скрывало беременность, однако и Делагарди не был полным профаном по женской части и видел несколько больше, чем другие мужчины.

А вот первый сюрприз был именно для Делагарди, потому что уж кого не ожидал он застать в гостях у семьи Скопина, так это царёва брата князя Ивана-Пуговку. Тот вышел встретить генерала вместе с матерью и женой Михаэля и даже обнял Делагарди, как и положено боевому товарищу. Вместе они не дрались, однако Делагарди отлично помнил, что благодаря рассудительности князя удалось спасти большую часть поместной конницы из рязанских и калужских дворян и детей боярских от яростной контратаки гусар во время попытки пленения польского короля. Быть может, кто другой и посчитал бы князя Ивана трусом, да только он им не был точно, а вовремя покинуть поле боя — это такой же талант, как и вовремя нанести удар. Отступать тоже приходится, хотя это не нравится большинству полководцев.

По русскому обычаю Делагарди усадили за стол на почётное место рядом с князем Иваном. Женщины сидели отдельно, а Александра и вовсе вскоре ушла, оставив их на попечении матери князя Елены.

— Ты мои слова воеводе передай, Якоб, — негромко произнёс князь Иван, отрываясь от еды и запивая её пивом. Крепкого на столе не было, только пиво да квас, — я в Кремле каждый день с братом вижусь, и скажу так, плохи наши дела. Братец Дмитрий царю в уши натурально яд льёт, а тот уже верит. Всё, что не скажешь, на свой лад выворачивает. Что Жигимонта не добил под Смоленском да перемирие с ним заключил, в его устах прямо-таки предательство. Людей нового строя называет войском Михаила, с которым тот на Москву пойдёт, потому как они одному ему преданы. Христиана Сомме, который из Царёва Займища на Родину поехал, едва не посланником от Михаила к твоему королю выводит. Попытку захватить Жигимонта вывернул так, что Михаил с ляшских королём сговориться хотел. Чего только не городит братец Дмитрий, а царь верит ему.

— Но почему? — удивился Делагарди, которому при всём его спокойном нраве, было сложно выдерживать тихий тон разговора, настолько его переполняли эмоции. — Почему верит?

Говорить правильно в таком состоянии духа было сложно, потому Якоб Понтуссон старался произносить только отдельные слова, так было проще.

— Трон под братом Василием шатается, — заявил князь Иван. — Победы есть, а врагов меньше не становится. Жигимонт на Калугу идёт, и что у него там с воровским царьком за дела — бог весть. Царь не доверяет Михаилу, что бы я ему ни говорил, он верит Дмитрию, потому что тот всегда рядом. Царь уже с Крым-Гиреями сговориться готов, чтобы ударили на калужского вора, лишь бы не трогать войско князя Михаила. Оставит его якобы в резерве, а после вовсе распустит по домам, лишь бы лишить Михаила преданных воевод и войска.

— Но это, — опешил Делагарди, — это же смерть…

— Да как сказать, — пожал плечами князь Иван, — у нас не зря говорят, с кем хан, тот и пан. Крымцы могут побить калужских казаков.

— Но с гусары не справятся никогда, — решительно заявил Делагарди. — Гусары слишком великий сила для них.

— Что есть, то есть, — согласился князь Иван, — да только царь хочет побыстрее разбить калужских воров, пока те не спелись с Жигимонтом.

— Но как такое возможно? — не понял Делагарди. — В Калуге сидит bedragare,[1] который не будет служить польский король.

— Так не вечно ж ему быть, — пожал плечами князь Иван. — Гришка-вор, что первым на престол самозван влез, недолго просидел на нём, аккурат до своей свадьбы. Второй тоже может вот так сгинуть, когда войско жигимонтово к Калуге подступит. А царица при воре всё та же ляшка, она-то своему королю в ноги и кинется, мол, защити, государь, честную вдовицу. Вот и пойдёт Жигимонт на Москву по её приглашению. Политика. Да здесь, Якоб, неладно всё. Брата Василия боярским царём кличут, а бояре-то за спиной сговариваются с Жигимонтом, чтобы пригласить на престол сына его Владислава-королевича. Тоже повод вести на Москву войско, коли оттуда приглашают.

— Михаэль был прав, — скорее самому себе произнёс Делагарди. — Нужно сделать так, чтобы царь приехал в Можайск. Быть может, при личной встрече Михаэль сумеет переубедить его.

— Вот только царь Василий и из Кремля-то редко выбирается, — вздохнул князь Иван, — не говоря уж о том, чтобы Москву покидать.

— Parad, — вдруг произнёс Делагарди, — нужен parad. У вас же есть такая традиция, так?

— Парад? — теперь пришла очередь князя Ивана не понимать собеседника.

— Ну, — прищёлкнул пальцами Делагарди, — когда царь приезжает и осматривает войска. На пригодность. Мне Михаэль говорил. Раньше каждый год они были.

— Смотр, — понял, наконец, что имеет в виду свей, князь Иван, — царёв смотр войску. А ведь дельная мысль, Якоб Понтуссович, — развеселился он, — осталось только самого царя убедить, что он должен его в Можайске устроить. Ну да это моя забота теперь, Якоб Понтуссович, а ты езжай к Михаилу и расскажи ему обо всём. Я же здесь сделаю всё, что смогу.

Делагарди и в самом деле не задержался ни на дворе у князя Скопина, выйдя из-за стола, как только просидел приличное время, ни в Москве. Вечером того же дня вместе с офицерами, которые тоже отобедали в гостях у родительницы князя, только не за большим столом, он покинул столицу и поспешил к Можайску, где уже собиралось войско.

[1] Самозванец (шведск.)

* * *

Калужский царёк любил одну лишь охоту на зайцев. Поднимать не то что медведя, а даже благородного оленя или могучего сохатого он не хотел — попросту боялся, ведь в такой охоте и убить могут. Зверь-то опасный. Хуже только кабаны — с этими он никогда не имел дела и начинать не спешил, хотя многие из его бояр частенько ездили охотиться на этих могучих и, главное, непредсказуемых зверей. А вот зайцы — другое дело. Можно и удаль показать, меткость опять же, умение в седле держаться, и опасности нет никакой. Разве что с седла свалишься да шею свернёшь. Но оно ведь и со своего крыльца так упасть можно. Как ни боязлив был царёк, а в седле держался не хуже казаков и поляков, да и из лука стрелять был горазд прямо как татарин или природный русский дворянин.

Сидеть в палатах сил у него не было, и наследующий день после сретения иконы Владимирской Божьей матери, отстояв долгую праздничную службу, он с самого утра умчался охотиться. Сперва просто нёсся берегом Оки в окружении своих татар, вернейших телохранителей, не думая ни о чём. Просто наслаждался простором вне тесных стен Калуги и царёвых палат, откуда его не особо часто выпускали. Но после решил-таки пострелять беляков, и свернул к Калужскому бору. Древнему и жутковато мрачному лесному массиву, начинавшемуся едва ли не сразу за городскими стенами. Но как бы ни мрачен был тот бор, а зайца-беляка там можно было встретить и в конце августа. Тем более что бил его царёк не ради шкурки и мяса, но лишь для забавы.

Теперь пошли тише, чтобы не пугать зайцев, у всех луки наготове и стрелы на тетиве, однако ни один из татар не стал бы стрелять в беляка прежде, чем царёк прикончит хоть одного зверька. Лют был нравом царёк, когда силу свою чуял, а никто среди татар не смел бы на него руку поднять — слишком справно платит царёк. Вот и приходилось терпеть, куда денешься. Служба-то непыльная и считай без риска, чего бы и не потерпеть крики да пару зуботычин. От своего мурзы-то порой и посильнее прилетало.

Вот только первую стрелу пустил вовсе не царёк, и не один из татар, в азарте охоты позабывший о её первом правиле. И угодила та стрела не в землю, не в дерево и даже не в зайца, не было рядом беляков вовсе. Угодила она прямо в грудь царьку. Тот как ехал, да так и встал, выронил лук, схватился правой рукой за древко. Стрела была добрая и пустили её считай в упор, так что вошла глубоко, и теперь второй самозванец пальцами прошёлся по оперению. Тут вторая стрела вонзилась ему в горло, он кашлянул кровью и повалился грудью на шею коню, ломая древки обеих стрел.

— Бей! — буквально взорвался бор диким криком.

И пускай кричали по-польски, но татары, охранявшие умирающего царя, отлично всё поняли. Они дружно выпустили стрелы, не целясь, тут же побросали луки и взялись за сабли. Это их не спасло. Лисовчиков, что с криком вылетели из леса, было намного больше. Пускай их командир, сам пан Александр, и знал, сколько будет татар с царьком, он взял с собой едва ли не всех, кого смог быстро собрать. Татар порубили в капусту быстрее, чем сердце ударит хотя бы пять раз. Ни один из лисовчиков даже ранен не был.

Сам пан Александр выехал, когда дело уже было сделано. Он не был трусом, и стрелы, которые сразили царька, пускал именно он. Вот только марать саблю о каких-то татар не хотел, и потому в эту драку ввязываться не торопился. Вместо этого он подъехал к упавшему с коня царьку, чтобы глянуть на него. Тщеславие было грехом, которому Лисовский предавался прямо-таки с наслаждением. Пока его люди грабили и раздевали татар, пока приглядывались к их коням, пан Александр спешился, носком сапога перевернул тело самозванца.

Тот как оказалось был ещё жив. Он даже что-то хрипел пробитым стрелой горлом. Поддавшись порыву, Лисовский спешился и присел над умирающим самозванцем.

— По… рабу… Матвею… службу… — сипел тот.

Всех слов не разобрать было, но даже выпускник виленской иезуитской коллегии и католик, насколько он вообще был верующим, Лисовский понял, что умирающий самозванец просит его заказать службу по рабу божьему Матвею.

— Все вы московиты рабы, — ответил ему Лисовский, поднимаясь.

Он был недоволен. Выходит, это и в самом деле не то что не царевич Дмитрий, чудом спасшийся от смерти, но даже не первый самозванец. Просто какой-то московский хлоп Матвейка, выдававший себя за царевича, да и вряд ли по своей воле. Не бывать Александру Юзефу Лисовскому цареубийцей, придётся удовлетвориться лишь золотом, полученным от Сапеги, да долей в добыче, взятой с фальшивого царька. Вроде и неплохо выходит, да не ради этого он ввязывался в эту авантюру. Да что теперь жалеть, снявши голову по волосам не плачут.

* * *

Идея с большим царёвым смотром войску князя Скопина не пришлась по душе самому царю. Не любил он покидать Кремля, а уж из столицы так и вовсе не выезжал без особой нужды. И сейчас он этой нужды совершенно не видел.

— Войско Мишино пора по домам распускать, — поддерживал его брат Дмитрий. — Мы для чего столько серебра да дорогих поминок[1] в Крым заслали? Джанибек-Гирей уже под Серпуховом стоит и еще поминок требует. Куда нам два таких войска держать. В казне и без того дыра после того, как Миша всю пушную казну считай за бесценок английским немцам сдал.

То, что той казной платили наёмникам, князь тактично умолчал, но брат его, Иван-Пуговка, решил о том не напоминать пока. Сложно сейчас будет вбить клин между старшими братьями, а сделать это надо. Побывав на войне, Иван понял, только князь Скопин, родич их, может спасти Отечество, никто другой. И потому родной брат стал для Ивана-Пуговки хуже врага, хуже самого Жигимонта Польского, и бороться с ним надо как с врагом.

— С кем хан, тот и пан, — продолжал Дмитрий, — так даже ляхи с литовскими людьми говорят. А хан-то с нами.

— И долго он с нами будет? — спросил у него Иван, но обращался он, конечно, к царю. — Татары только поминки требовать горазды, а воевать не спешат. Торчат под Серпуховом, да втихую мужиков с бабами ловят, чтобы после в Кафе продать.

Это тоже не добавляло популярности царю Василию, однако он упорно продолжал одаривать Джанибек-Гирея и его верного Кантемира-мурзу, надеясь так купить их верность, закрывая глаза на похищение людей. От жалоб серпуховских бояр попросту отмахивался, писал в ответ, что время лихое и людишки бегут, куда захотят, пускай помещики за ними как следует приглядывают. Безнаказанность же только раззадоривала татар и они наглели всё сильнее с каждым днём.

— Крымцы пускай и за поминки служат, — ответил Дмитрий, — да им земли нашей не надобно, как свеям. Свейский король-то на Корелу пасть разинул, а хочет и Новгород со Псковом и всей той землёй проглотить.

— И проглотит, ежели нас побьют хоть раз, — резко заявил Иван. — А без Михаила и войска его побьют. Тут ты, брат, верь мне.

— Нет веры Мишке, — перебил его Дмитрий.

— Я не ты, Димитрий, — осадил его Иван, — с саблей сам на Жигимонта ходил, за Бутурлиными из Калуги да Захаром Ляпуновым из Рязани приглядывал. А не сидел в обозе вместе с гайдуками своими, как некоторые.

От такого оскорбления князь Дмитрий вспыхнул, и едва не кинулся на брата с кулаками. Хотел было проучить зарвавшегося меньшого, а то ишь как задаваться стал. Мало ли где он там саблей помахать успел! Вот только разошедшегося Дмитрия прервал царь, как обычно молчавший до самого конца.

— Для чего тот смотр нужен? — спросил он у Ивана, а когда Дмитрий вскинулся ответить вместо младшего брата, остановил его коротким жестом. Иногда и взмаха руки хватало, чтобы осадить зарвавшегося князя.

— Войску смотр никогда не вредит, — ответил Иван. — Увидишь его своими глазами, государь, да и решишь, идти ему на Жигимонта или распустить по домам.

— После смотра ещё и платить надобно, — влез-таки Дмитрий. — Немцы-то снова денег захотят, а воевода их что ни день шлёт письма от короля своего, где тот Корелу да Новгород требует.

— Сразу после смотра даже Грозный не платил, — возразил Иван, — только дьяки рассчитывали кому сколько да с кого сколько удержать. Но ежели ты, государь, сам на войско глянешь, так поймёшь, никакие татары не нужны. Сами справимся, хотя и с помощью свеев да их наёмников. И боярам здесь, на Москве, покажешь, что не боишься покинуть Кремля и столицы, как тут говорят уже.

— Боярским царём меня кличут, — невесело усмехнулся Василий, — а я им и не царь вовсе. Плетут сети что твои пауки за моей спиной. С ляхами сговариваются, думаешь не ведаю про то? Ты вон за Захаром Ляпуновым приглядывал, а брат его, Прокопий, из Рязани сам сюда приехал, вроде как вместо брата. И тоже плетёт.

— Так и бери его с собой, — решительно предложил Иван. — Со всеми его рязанскими людьми. Пускай к войску Михаила присоединится, чтобы с братом вместе службу нести, раз уж из Рязани отъехал.

Тут ловкости брата позавидовал на минуту даже князь Дмитрий. Сам-то он до такого аргумента не додумался бы, потому что думал в другую сторону.

— Ты, государь, ни разу войску большого смотра не давал, — продолжил Иван. — Покажись дворянам, что за тебя пошли воевать ляха да воров калужских.

— Большой царёв смотр перед выступлением войска даётся, — напомнил Дмитрий.

— Или перед роспуском, — не остался в долгу Иван, — только при роспуске и правда платить принято. Так и в Уложении[2] прописано. Ты ведь сам, брат Димитрий, говорил сколько раз, что войско Михаила нам не прокормить да и платить нечем. Вот и пошли его в бой на ляха. Будет за ним победа, всё едино платить меньше придётся.

— Смотр дам, — решил царь. — А ты, Иван, отправишься к Джанибеку с моей слёзницей. Пускай поторопится, да выйдет наперерез ляхам да ворам, что из Калуги идут.

— А что же, — удивился Иван, — Жигимонт с калужским царьком сговорился?

— Выше бери, брат, — развеселился Дмитрий, поняв, что ставший внезапно удалым меньшой братец отправится в татарам, откуда может и не вернуться, — нету больше калужского вора. Поехал на зайцев охотиться, да там его в лесу порубали незнамо кто со всего его касимовскими татарами.

— Так выходит теперь ляхи сговариваются с Заруцким и прочими воровскими боярами из Калуги, — без особых вопросительных интонаций в голосе поинтересовался Иван.

— Да уже, почитай, сговорились, — отмахнулся Дмитрий. — Маришка, поскудница, дважды воровская жена, упала Жигимонту с ноги, и тот, идолище, признал байстрюка её, которым он тяжела, сыном царским. Теперь вора покойного не иначе как братом своим кличет, и на Москву идёт, якобы освобождать престол для истинного царя.

— Не зря он у езуитов воспитывался, — кивнул Иван. — Да сами они в его окружении точно есть. Подсказали как от присяги своей отвертеться.

— Было у нас два врага, — произнёс царь Василий, — а теперь один стал, да сильнее он вдвое.

— Потому и нельзя войско Михаила распускать, — снова насел на него Иван. — Татары союзник ненадёжный, то ты, государь, сам знаешь.

— И Мишка, выходит, надёжный? — тут же встрял Дмитрий.

— Я был при нём, — кивнул Иван, снова обращаясь к царю, а не к среднему брату, — и вот тебе моё слово, нет крамолы в войске Михаила. Верен он нам и Отчизне.

— А кому больше? — спросил Дмитрий.

Вот тут не смог солгать Иван-Пуговка, хотя с детства вроде бы врать умел складно.

— Отчизне, государь, — честно ответил он.

— Ступай, брат, — кивнул ему царь Василий, — собирайся в Серпухов, к Джанибеку. Надобно ему поскорее в поход выступить.

Поклонился в ответ князь Иван-Пуговка и вышел из царёв палат. И сам он не знал, добился ли желаемого. Да только думать теперь следовало о другом. Ехать с посольством к крымцам дело опасное, а уж торопить их так и подавно, однако ослушаться брата он не смел. Надо будет все дела уладить, из Серпухова он может вернуться нескоро, а может и вовсе не вернуться.

[1]Поминки (в крымских документах также тыш, казна) — выплаты Русского государства Крымскому ханству в XV–XVII веках, имевшие в разные периоды регулярный или нерегулярный характер. Выплачивались они как деньгами, так и натурой (меха, моржовый клык). Аналогичные выплаты Крымскому ханству имели место также со стороны Речи Посполитой. Русское государство, а также некоторые историки рассматривали поминки как дары, однако другие исследователи считают их разновидностью дани

[2]Уложение о службе 1551–1556 г. — законодательный акт, определивший порядок службы в России XVI века. Уложение о службе, часть единого «Приговора царского о службе», завершает выработку правовых основ поместного землевладения и вместе с тем является завершением процесса перестройки Войска Русского государства. На месте старых военных дружин времен феодальной раздробленности создается единое войско нового типа — «дворянское войско» и разрядные полки, центральной фигурой которой является дворянин, «служилый человек». В качестве царского «пожалования» «служилым людям» предоставлялись поместья за счёт уравнительного «землемерия» и излишков земли у «вельмож, оскудевших службой», то есть тех, «кто землю держит, а службы с неё не платит». Каждый дворянин в зависимости от имевшегося у него количества земли определенного качества («худой», «средней», «доброй») выставлял определенное число вооруженных всадников (например, одного с каждых 150 десятин). Тот, кто выводил людей больше, чем положено, получал денежную «помогу», а кто меньше — платил штраф.

* * *

Король польский вступал в Калугу натурально как завоеватель. У ворот города его встречала целая делегация, возглавляемая, конечно же, Мариной, воровской царицей. Лишь на шаг позади неё стояли атаман Заруцкий, что попробовал было себя под Смоленском да сбежал из войска Жолкевского, и князь Трубецкой. Если казак Заруцкий одевался на польский манер и его даже можно было издали принять за шляхтича, то Трубецкой был князь московитский и оделся как положено в длиннополый опашень, нацепив обязательную шапку трубой, которой такой же боярин Заруцкий пренебрёг. Тут же был и Ян Пётр Сапега, правда, в первые ряды не совался, хотя там ему было самое место, как гетману покойного царька. Царица Марина, которая больше не выглядела императрицей Российской, все видом своим старалась показать смирение перед монархом и платье надела такое, что подчёркивало её положение, обтягивая заметно выросший живот.

Когда конь короля остановился, Марина картинным движением упала на колени и протянула руки к конским копытам.

— Молю тебя, брат мой Сигизмунд, — проговорила она просительным тоном, к которому вообще-то не привыкла, — защити меня и сына моего от происков лжецаря, что в Москве засел. Лишь на тебя, государь и брат мой, уповаю.

Это был неожиданный поворот, к которому Сигизмунд оказался не готов. План, который ему предложил Лев Сапега и на который он скрепя сердце согласился, рушился прямо на глазах. Сейчас он мог проигнорировать просьбу Марины, отправив её к отцу, тем более что тот находится рядом, прямо в королевской свите. Вот только этот поступок не лучшим образом скажется на будущих отношениях с бывшими придворными царька. На самого калужского царька можно было бы и наплевать, но на Заруцкого с его казаками и Трубецкого, который управлял большей частью войска самозванца, уже не получалось. Они могут попросту уйти и увести своих людей, и сделать с этим Сигизмунд ничего не сумеет. Затевать войну ещё и с ними было глупо, даже после победы у него не останется войска, чтобы продолжать поход на Москву. А значит, планы придётся меня на ходу. И Сигизмунд поступил так, как, наверное, не ожидал никто среди присутствующих. Порой король польский мог удивить всех, даже себя самого.

Он ловко спрыгнул с седла и продолжением движения опустился на колено перед Мариной.

— Сударыня, — произнёс он так, чтобы услышали все, — дайте я помогу вам подняться. Негоже сестре стоять перед братом на коленях.

И он аккуратно поднял её на ноги. Марина замерла, сама не зная, что ей сказать. Однако этого и не требовалось. Сейчас на сцене было место лишь для одного актёра, остальным досталась роль статистов. Слов им не полагалось.

— Я швырну московскую корону под ваши ноги, — заявил он, — а ваш сын, наследник законного московского царя, воссядет в Кремле и наденет шапку Мономаха. Я сделаю его московским царём.

Тут бы разразиться овациям, достойным лучшим театров Европы или хотя бы трубам запеть. Но вместо этого слова Сигизмунда встретил тишина, вот только звучала она куда громче любых труб и громовых аплодисментов.

Глава двадцатая

Нарская конфузия

Как всякий Чингизид, а Крым-Гераи были потомками величайшего из ханов, ведя свой рода от Джанак-оглана, младшего брата отца хана Тохтамыша, потомка Тука-Тимура, тринадцатого сына Джучи, старшего сына Чингисхана, Джанибек-Герай не стал входить в Серпухов. Чингизиды входят только в покорённые города. Его орда, а своё войско он предпочитал называть именно так, разбила стан за его стенами, пугая серпуховчан целым морем юрт самого разного размера и табунами коней, объедавших траву на много вёрст окрест.

В этот стан въехал князь Иван-Пуговка вместе с парой гайдуков. Большую часть детей боярских, сопровождавших его, он оставил в Серпухове, взяв с собой лишь двоих, самых верных, кому мог безоговорочно доверить свою жизнь. Оба понимали, что из стана Джанибек-Гирея они могут не выбраться живыми, однако вызвались охотниками, не задумавшись ни на секунду. Князь верхом проехал до самой роскошной юрты Джанибека, и только перед ней спешился. Они были равны, ведь Иван — князь и брат русского царя, Джанибек же приёмный сын нынешнего крымского хана Селямет-Гирея и калга, второй человек в ханстве после самого хана. Конечно, о равенстве в стане Джанибека князь Иван говорить бы не стал, однако и раболепствовать, словно в Сарай за ярлыком явился, тоже не будет. Даже если это может стоить ему жизни. Татары силу уважают и с тем, кто перед ними глаз поднять не смеет, говорить будут как с рабом, а то и хуже, словно с псом.

Спешившись, Иван кинул поводья сопровождавшему его дворянину и остановился на пороге Джанибековой юрты. Входить без приглашения не вежливо, а уж татарский княжич мог воспринять это как прямое оскорбление. Однако один из рабов тут же откинул перед Иваном полог юрты, впуская внутрь. О нём знали и мурыжить на пороге не стали.

Внутри на кошмах сидели сам Джанибек-Гирей и его верный мурза Кантемир, пили что-то из пиал. То ли чай, то ли кумыс, то ли ещё что. Джанибек кивнул князю Ивану, и тот сел напротив.

— Поминкам твоим рад, — так приветствовал Ивана крымский княжич. По-русски он изъяснялся вполне прилично, хотя и с гортанным акцентом жителя степей. — Царь твой никогда на них не скупился.

— Он уважает тебя, Джанибек-Герай. — Иван постарался произнести фамилию собеседника правильно, а не на русский манер, тем самым демонстрируя ему своё уважение. — Но больше ничего прислать не сможет.

— Отчего так? — приподнял бровь Джанибек. — Или оскудела казна в Москве? Так я могу и сам взять, что захочу, без царя.

Кантемир-мурза что-то произнёс на татарском. Джанибек в ответ усмехнулся, однако тут же велел ему говорить по-русски.

— Гость в моей юрте не должен тревожиться, что мы сговариваемся против него или его царя, — пожурил он мурзу, говорил при этом по-русски. — Он должен понимать каждое слово, что говорится здесь.

Князь Иван предпочёл не заметить этих слов, хотя и говорились они явно для него, однако вежество требовало делать вид, что он их не слышал вовсе.

— Не сможет поминки слать государь потому, — ответил князь Иван, — что на Москву из Калуги войско сильное двинулось. Калужский вор помер…

— Как? — перебил его Джанибек.

— Бают, убили его, — проглотив оскорбление, ответил князь Иван. Он ждал подобной реакции и был к ней готов. — На зайцев охотился, да самого как зайца и подстрелили. А татар, что служили ему, перерезали всех.

— Так то касимовские были, — махнул рукой Кантемир-мурза, говоривший с ещё более сильным акцентом, чем Джанибек. — У них жидкая кровь, что с них взять.

— А после того, как помер калужский вор, — продолжил Иван, снова как будто его и не перебивали, — вдова его упала в ноги ляшскому королю Жигимонту. Тот прибрал себе всех, кто служил прежде вору, да двинулся на Москву.

— Вот как, — глотнул из пиалы Джанибек-Гирей, — выходит, совсем худо твоему государю без нас придётся.

— Совсем худо, — кивнул князь Иван.

— А я слыхал, князь Скопин побил ляхов крепко, — встрял Кантемир-мурза, — и с войском стоит у самых стен Москвы. Нами прикрыться решили?

— Нет силы в войске родича нашего, князя Скопина, — покачал головой князь Иван. Раб, конечно, поднёс ему пиалу с кумысом. Не то, чтобы князь любил его, однако отказаться — обидеть Джанибека, и он сделал глоток. — Крепко досталось ему при Клушине и после под Смоленском. Победить ляхов он не смог, и нет веры ему. Да и шатко войско его. Свеи на сторону глядят, калужских дворян да детей боярских много, а им веры нет, они за вора стояли, почитай, ещё вчера. Рязанцы тоже нестойки, их воевода на Москве против царя голос поднимает. Мало сил у Скопина, не достает их отбиться от ляхов.

— Значит, царь Василий хочет, чтобы мы его спасли, — кивнул Джанибек, делая глоток кумыса из пиалы, и раб тут же полил ему ещё, чтобы не опустела. — Будет так, — снова кивнул он. — Бери кошун в три кюгана,[1] Кантемир, — велел он верному мурзе, — всех на самых быстрых конях, и веди их наперерез Жигимонту и войску его. А я поспешу следом с остальным войском.

— А куда вести кошун? — тут же спросил у него Кантемир.

— А вот князь Иван тебе и покажет, — усмехнулся Джанибек. — Это земля урусов, они тут каждый куст знают, вот пускай и подберёт нам место для битвы поудобнее.

Иван понял, что Джанибек ловко подставляет его. Проиграют татары бой, кто виноват — русский князь, который неверно место выбрал. А победят, так только их в том заслуга. Однако Иван-Пуговка понимал, что рискует головой, когда отправлялся в стан к Джанибеку, и возражать не стал.

— Нынче же и отправимся, — кивнул Кантемир. — До заката ещё далеко, и если твой гость место укажет недалеко откуда, так мы там завтра же будем.

Князь Иван снова ничего говорить не стал. Он обдумывал, куда направить передовое войско татар. Быть может, им хорошо бы соединиться с Михаилом Скопиным, да вместе ударить по ляхам. Вот только после того, что наговорил о нём и его войске князь Иван татарский мурза на это точно не пойдёт. Остаётся попытаться перехватить Жигимонта на пути к Москве, и лучше всего сделать это на переправе. Осталось только вспомнить окрестности столицы и прикинуть, на какой реке лучше всего встречать супостата.

[1] Кюган — военное подразделение в тысячу человек. Объединялись во временные соединения в несколько тысяч человек — кошуны

* * *

Кан-Темир не слишком любил, когда его звали этим именем, он предпочитал Хан-Тимур, напоминающее о страшном хромце, что наводил ужас на весь мир, ну или Кровавый меч. Однако ехавший рядом с ним урусский бей Иван с жалким прозвищем Пуговка не знал этого, и потому звал на своём языке Кантемиром, что дико бесило гордого мурзу. Приходилось мириться, ведь они до поры союзники урусов, так сказал ему Джанибек-Герай, напутствуя перед отъездом.

— Будь ласков с ним, — велел он Кан-Темиру, — он нужен нам, как и его царь. Пока мы здесь, царю в Москве есть на кого опереться, кроме нелюбимого родича. А потому он будет слать нам поминки ещё более добрые.

— Но не воевать же за него, — рассмеялся Кан-Темир в ответ.

Крымчаки воюют когда захотят и за кого захотят, купить их богатыми дарами нельзя. Хотя попытаться можно, и нужно. Подарки любят все.

— Воевать — повоюй, — покачал головой Джанибек, — но крови много не лей. Всё одно с литвой и ляхами и урусами нам ещё придётся подраться и не раз, так что лучше теперь им кровь пустить, когда они друг с другом дерутся. Заодно и ясырей[1] может хороших возьмёшь. Я слыхал шустрый бей Скопин едва не пленил ляшского короля, так может тебе это удастся. Такой ясырь любую кровь окупит.

Кроме его собственной, так подумал в тот момент Кан-Темир, также думал он и сейчас. Не выйдет большой драки с ляхами да урусами. Джанибек не ради этого и не за поминки царские подался в эти земли. Он сидит здесь с сильным войском, ждёт когда Аллах приберёт его приёмного отца Селямет-Герая. Вот тогда-то и начнётся настоящая война, но не здесь, в холодных землях урусов, но в жарком Крыму среди его камней и песка, а может и в самом цветущем Бахчисарае. Идти к реке, указанной урусским беем Иваном, Джанибек, конечно же, не собирался, послав вперёд Кан-Темира лишь для вида. И это заставляло мурзу злиться ещё сильнее, срывая злость на рабах и том же бее Иване, несмотря на наказ Джанибека быть с ним ласковым. Уж каким-каким, а ласковым Кан-Темир не был.

Река Нара была не слишком широкой, но начавшиеся в конце августа дожди наполнили её водой, и потому войско Сигизмунда не сумело переправиться вовремя. Король велел разбить большой стан на берегу от села Фоминского, выставить артиллерию для его прикрытия и лишь после этого начал переправу.

— Ему, верно, донесли, что мы идём, — высказался князь Иван.

Они вместе с самим Кантемир-мурзой отправились на разведку. Вроде бы негоже воеводе лично так близко подбираться к вражескому стану, а ну как заметят да пошлют сильный отряд на перехват. А у ляхов с конницей полный порядок, их панцирные казаки не раз гоняли тех же крымцев по степи. Этак можно и голову сложить, и в плену оказаться, чего князю Ивану совсем не хотелось. А вот Кантемиру-мурзе на это было решительно наплевать. Он был человек сабли и всегда готов принять смерть. Откажись князь ехать Кантемир посчитает его трусом и вообще перестанет общаться. Он и так был не слишком ласков с Иваном, а после уж совсем потеряет уважение и станет относиться хуже чем к псу. Всё это князь отлично понимал, и потому поехал в разведку вместе с Кантемиром.

— Он глуп, — произнёс в ответ мурза. — Стоит на берегу, когда надо переправляться. Ждёт нас на том берегу, думает, мы станем обороняться. Он глупец и командует глупцами. Теперь понятно, почему вам едва не удалось взять его в плен. Завтра я приведу его Джанибек-Гераю на аркане.

Отряд вернулся к небольшому татарскому к стану, который те разбили в полуверсте от ляшского табора. Так далеко разъезды панцирных казаков и детей боярских, оставшихся верными сперва вору, а после переметнувшихся к ляхам, не забирались. Они считали, что идут по своей земле и опасности нет.

— Жигимонт думает, мы на том берегу встретим его, — повторил Кантемир для своих кюган-баши, — не ведает, что у него в тылу. Нас мало, но его люди переправляются на другой берег, все их пушки смотрят туда. В эту сторону даже сюда не добираются их разъезды.

— Мы отплатим им за беспечность, — махнул плетью старый кюган-баши с сединой в длинных волосах и узкой бородке. — Много ясырей возьмём.

— Запрутся в таборе, — покачал головой кюган-баши помоложе, но более рассудительный, — и нам их не взять. Пушки у них лёгкие, развернуть на нас их можно быстро.

— Надо не дать им запереться! — снова взлетела вверх плеть седовласого. — А уж внутри мы покажем им как дерутся крымцы!

— В таборе нам смерть, — осадил его Кантемир. — Сила наша в поле, где раздолье есть для коней.

— Как урусы на реке Пахре побили Девлет-Герая, — подлил масла в огонь младший кюган-баши, — так и нас тут побить могут. Ударят их гусары из-за табора по нам, как драться? А у них не только гусары, но панцирники есть. Рассеют нас как ветер семена по ветру.

Тут старому кюган-баши, прошедшему битву на реке Пахре близ деревни Молоди, когда запершиеся в таборе урусы не просто отсиделись, но вывели из-за него конницу, что разбила лучшие тысячи самого Девлет-Герая, а после погнала их к той самой реке, было слишком хорошо известно, как победа поражением оборачивается. А ведь тогда их куда больше пришло с великим ханом крымским, да и воины получше нынешних шли в тот поход. Многие нашли свой конец в те чёрные дни под саблями урусов да в помутневших от крови водах Пахры.

— Тогда как нам бить их? — спросил седовласый кюган-баши у Кан-Темира. — Или уйдём обратно к Джанибек-Гераю?

— Без боя не уйдём, — ответил тот. — Но бой тот будет нелёгким. Загоним в табор, а после коли выйдут, уйдём сами. Но не этой дорогой, а через реку. Оттуда уже какими ни есть силами вернёмся к калге.

— Ни ясырей ни добычи не будет, — почти без вопросительных интонаций выдал седоусый кюган-баши.

— Если улыбнётся нам Аллах, — усмехнулся Кан-Темир, — то будет всё. Ударим ночью, в самый дурной час, когда веки тяжелеют и нет сил поднять их и открыть глаза пошире. Ворвёмся в табор, возьмём, что сможем, и уйдём за Нару. А оттуда сразу к Джанибек-Гераю с добычей и ясырями, какие ни есть.

— А если не улыбнётся, — проговорил третий, молчавший до того кюган-баши, — так все в землю ляжем здесь.

— Мы — люди меча, — напомнил ему Кан-Темир, — и от меча умирать нам, а не исходя на дерьмо от старости на вонючей кошме.

Он жестом распустил командиров кюганов — тысяч, сам же уселся прямо на кошму, постеленную на земле и велел рабу налить кумыса. До вечера ещё далеко, он успеет обдумать, как ему лучше всего ударить по врагу. Так чтобы и правда взять в плен их короля. Вот уж это будет ясырь так ясырь, и слава о Кан-Темире пойдёт по всему Крыму. Он сумеет затмить даже великого калгу, которому вынужден сейчас служить. Конечно, ханом в Бахчисарае ему никогда не стать. Он потомок Едигея и Мансура, не Чингизид, а вот о своей орде Кан-Темир задумывался давно, вот только чтобы за ним пошли нужно совершить нечто такое, чтобы о нём заговорили всюду. И пленение ляшского короля для этого подходит как нельзя лучше.

Поздним вечером, прежде чем татары собрались в атаку, в их стан, больше походивший на табун коней, решивший остановиться на отдых недалеко от Нары, прискакал гонец. Упав на колени перед Кан-Темиром, он стоял упершись лбом в землю, покуда тот не велел ему подниматься.

— Джанибек-Герай, — сообщил гонец, — велит тебе, Кан-Темир-мурза, возвращаться в стан под город урусов Серпухов. Оттуда ты вместе с Джанибеком-калгой вернёшься в благословенный Бахчисарай.

— Аллах прибрал-таки Селямет-Герая, — кивнул Кан-Темир, хотя гонец прямо этого и не сказал. — Бери свежего коня и скачи к Джанибеку-калге, — велел он, — передай, этим утром мой кошун отправится к Серпухову и присоединится к его орде.

Гонец снова ударился лбом в землю и умчался за свежим конём. Что такое отдых гонцы не ведали — такова служба, заведённая ещё Угедеем, третьим сыном Величайшего из ханов. Велено — скачи, хоть мёртвым, а сообщение передай.

У Кан-Темира осталось мало времени, чтобы нанести удар, и он нанесёт его, не нарушив при этом приказа Джанибека-Герая. Утром его кошун отправится обратно под Серпухов. Вот только отправится он туда обременённый добычей и ясырями.

В самый тяжкий для стражи час войско Кан-Темира обрушилось на лагерь поляков. Разъезды татарские всадники просто смели. Мало было вокруг панцирных казаков да русских дворян, не ожидали поляки с их союзниками атаки с этого берега. Считали его своим. Вот за рекой Нарой следили крепко, потому и не сунулся туда Кан-Темир, обошёл вражеский стан с тыла и ударил всей мощью, на какую способна татарская конница.

Засвистели стрелы, выбивая стражу стана. Несли её в основном гайдуки да стрельцы князя Трубецкого. Никаких броней на них не было, и они валились наземь от метких выстрелов татарских всадников. А после в дело пошли сабли. Вскакивающих с кошм, выбегающих из палаток и шалашей, спешно сложенных, чтобы иметь хоть какую-то крышу над головой, рубили без пощады. Это слишком мелкие шляхтичи, чтобы на аркан их брать, можно не жалеть.

— К коням! — кричал, надсаживая глотку, Кан-Темир. — К коням прорываемся!

Сумей выпустить и распугать коней и вражеский лагерь станет могилой для всех, кто внутри. Пешими ляхи воюют не слишком хорошо, им, как и татарам, в седло надо, чтоб всю удаль свою показать.

— К коням! — кричал, надсаживая глотку, гетман Жолкевский. — Не дайте им прорваться к коням! Спасайте коней!

Гетман не хуже Кан-Темира понимал ценность лошадей, поэтому охрана при них стояла самая крепкая.

Панцирники дежурили около табунов рассёдланных и стреноженных коней не снимая броней. При саблях, луках и карабинах. Они-то первыми и дали серьёзный отпор налетевшим татарам. Заскочив в сёдла, панцирные казаки сошлись с татарами в съёмном бое. Полилась первая татарская кровь.

Казаки же Заруцкого выскакивали из станов, строились и палили по несущимся в ночи татарам, да только без толку. Остановить их просто не могли. Татары налетали на собравшихся вместе казаков и рубили седла, накидывали арканы на тех, кого считали достойным выкупа. Но таких было немного. И сейчас татары предпочитали лить кровь, а брать ясырей. Немногим лучше шли дела у стрельцов князя Трубецкого, которых вообще рубили без разбора. Из-за похожих кафтанов в темноте выделить сотенного голову, за которого можно взять выкуп, не вышло бы, вот и секли всех подряд, не давая собраться вместе. Конечно, копья, рогатины и бердыши стрельцов помогали лучше казацких сабель, но яростный натиск татар сдержать всё равно не удалось. Все попытки построиться рассыпались в прах и люди бежали прочь, бросая оружие и прикрывая голову от вражеских ударов.

— Алла! — кричал Кан-Темир, опуская саблю на чью-то голову. — Алла! Алла!

И тысячи глоток поддерживали этот страшный боевой клич, знакомый всем от Подолии до берегов Оки и дальше, до самых окрестностей Москвы и Вильно. Татары наводили страх всюду, где появлялись, как истинные наследники великой орды, прошедшейся огнём и мечом с востока на запад.

Князь Иван ехал рядом с ним. Его выборные дворяне рубились рядом с нукерами Кан-Темира. Сам князь дрался с ляхами, казаками, воровскими стрельцами без жалости. Хоть и русские люди среди них есть, да продались вору, а теперь и вовсе за Жигимонта Польского воевать пошли. Нет таким пощады. Вместе с татарами плечом к плечу рубить таких не зазорно, пускай души у них православные, да за предательство ждёт их пекло со всеми его муками. Вот пускай туда и отправляются поскорее. Так думал князь Иван-Пуговка нанося удар за ударом, разваливая головы казаков или отсекая пальцы закрывающимся бердышами стрельцам. Только что «Алла! Алла!» вместе с Кан-Темиром не орал. Всё же не лучший боевой клич для православного.

— К коням! — надсаживал глотку Кан-Темир. — Алла! К коням!

Он находился на острие атаки, и теперь их с князем Иваном отряд столкнулся с конными панцирными казаками. С ними уже не удалось справиться так же легко, как с пешими казаками Заруцкого и стрельцами Трубецкого. Панцирники рубились отчаянно, понимая, что жизнью своею спасают всё войско. И вот тут-то сеча пошла кровавая и жестокая. Падали нукеры Кан-Темура, валились под ноги коням выборные дворяне князя Ивана, но и панцирники дорого платили за оборону табунов. Вот только прорваться через них не выходило никак.

— Навались! — кричал князь Иван. — Ещё раз! Вперёд!

— Алла! — поддерживал его Кан-Темир, который стал уважать бея урусов за его лихость в бою. — Алла! Алла!

И они вместе рубились с панцирными казаками, но никак не могли прорваться к коням. А после в сражении наступил перелом. И решили его исход, конечно же, крылатые гусары.

[1]Ясырь (тур. esir — узник войны, от араб. أسير ['асӣр]) — пленные, которых захватывали турки и крымские татары во время набегов на русские, польские, валашские, молдавские земли, а также калмыки, ногайцы и башкиры во время набегов на оседлые поселения Поволжья, Урала и Сибири с XV — до середины XVIII века.

* * *

Высшие магнаты и сам король держали своих коней не в общем табуне. Нечего там делать кровным жеребцам да дорогущим аргамакам. А ну как конюхи недоглядят и те подерутся, покалечат друг друга, а ведь каждый стоит не меньше сотни дукатов золотом. И это далеко не лучший из коней. Потому их держали при себе, и это решило исход боя.

Ян Пётр Сапега, чей конь, как и кони его товарищей по хоругви, стояли в не общем табуне, не стал кидаться на татар с саблей, выскочив из походного шатра. Он велел слугам одевать себя в доспехи, и товарищам приказал как можно скорее готовиться к бою. Тут же отправил пахолика на резвой кобыле к королевскому шатру, и тот умчался прямо как был в исподнем. Некогда одеваться, плевать, в каком виде он перед королём предстанет, куда важнее, что рядом с его величеством стоит отборная хоругвь Балабана, и гусары его, конечно же, держали своих боевых коней также отдельным табунком под присмотром пахоликов и слуг. Бить надо вместе с ними, собрав в кулак как можно больше сил. Только так можно быстро опрокинуть набежавших татар, пока те не прорвались к главному табуну. Уведут коней, и от похода можно отказываться, Сапега понимал это ничуть не хуже польного гетмана.

Закованные в сталь всадники атаковали ворвавшихся в лагерь татар. Даже без таранного удара им удалось опрокинуть разрозненные силы врага. Не встречая до того особого сопротивления, татары занялись любимым делом — грабежом, и не были готовы принимать удар. Их либо рубили, либо просто сгоняли, не принимая боя татары спешили убраться подальше, иногда пуская стрелы из луков, правда с безопасного расстояния. А это почти не могло повредить закованным в сталь, словно рыцари прошлых столетий гусарам. Наконечники стрел лишь бессильно чиркали по броне да иногда оставляли царапины на конской груди или морде. Скакуны фыркали от боли, однако направляемые железной рукой всадников несли их дальше — к следующему врагу.

Тут к делу подключились и казаки со стрельцами, венгерские гайдуки, сколько их ни осталось в армии Сигизмунда. Они начали давать отпор потерявшим веру в себя, разрозненным силам татар. Немецкие наёмники Вейера алебардами стаскивали татар с сёдел, валили на землю и тут же убивали. Быстро и жестоко, без жалости. Мстили за страх, которого натерпелись в первые минуты сражения. Палили по татарам из-за шатров и палаток, какие ещё оставались в стане. Наваливались, как говорится, всем миром, хватали за руки, не боясь острых сабель, что рубили руки тянущиеся к ним и неосторожно подставленные головы. Стаскивали на землю и приканчивали. Без жалости. Бывало что тут же рвали на куски визжащих от боли татар окровавленными руками. Когда доходит до жестокого съёмного боя люди порой бывают пострашнее любого зверья.

Гусары же, выйдя из лагеря, разбились на привычные хоругви, товарищи становились рядом, узнавая друг друга или окликивая негромко, чтобы враг не проведал. Пускай в считанных десятках шагов от них шёл бой, гусарские хоругви строились без особой поспешности. Все понимали — надо бить кулаком, а не ладонью с расставленными пальцами, и потому слушали хорунжих и просто старших товарищей, сбиваясь в плотный, колено к колену, строй.

— Ну, панове, — выдал Сапега, увидев почти идеально ровный строй гусар, — с Богом! Вперёд.

Он ехал в первом ряду, не взяв гетманской булавы, которую по совету старшего кузена запрятал куда подальше. Спорить с Жолкевским пока не время, сейчас надо выступать единым фронтом, демонстрируя в первую очередь свою лояльность королю. Именно его августейшая персона спаивает воедино два войска — бывшее калужского самозванца, которого после смерти его величество признал своим братом и сыном московского тирана Ивана, и армией самого короля. Потому-то Ян Пётр Сапега ехал сейчас верхом на аргамаке с копьём в руке, словно простой товарищ, показывая всем, что он не лучше прочих и на гетманскую булаву, которой владел при калужском самозванце, более не претендует.

— Рысью! — выкрикнул он, и за сотню конских шагом сборный отряд меньше чем из двух гусарских хоругвей перешёл на рысь. — Пики к бою!

И несколько сотен страшных гусарских пик опустились для атаки. Скачущие в третьем ряду гусары изготовили к бою концежи. Им пиками врага не достать, у них для этого своё оружие. А следом, без команды, все разом кольнули коней шпорами или толкнули коленями, пуская в галоп.

Страшен удар гусарии. И нет от него спасения, особенно когда он приходится во фланг и тыл. Пики сметали татар с сёдел, ломались под их весом и всадники бросали их, тут же хватаясь за концежи и сабли. Войско Кан-Темира развеялось, будто дым под ураганом, растаяло словно кусок сахара во рту. Татары валились под ударами пик, под саблями и концежами. Они не приняли боя с во много раз меньшими числом гусарскими хоругвями, предпочли разбежаться, ринулись к реке, чтобы убраться на тот берег, отгородившись ею от гусар. Гусары не погонят своих дорогущих коней в воду, где те могут запросто и ноги переломать.

— Уходим! — сорвав голос, кричал Кан-Темир. — За реку! За реку!

Никто уже не думал о ляшских конях, о добыче, о ясырях. Теперь бы самим ноги унести.

Однако гусары, которых вёл Ян Пётр Сапега, не собирались дать татарскому мурзе и лучшим его нукерам сбежать. Словно нож сквозь масло прошли они через рассыпающееся войско Кан-Темира и врезались в нукеров мурзы и выборных дворян князя Ивана. Бой был недолгим, но яростным. Нукеры с выборными дворянами приняли удар на себя, давая ценой своих жизней время князю и мурзе убраться подальше.

Сам Сапега, ловко уродуя копьём, которое сумел не сломать, рвался через них к заветной добыче. Он хотел пленить богато одетого татарина или не уступавшего платьем и доспехом московита. Знатные пленники, которых можно швырнуть под ноги королю, словно псов, весьма серьёзно поднимут его авторитет. И Ян Пётр сшибся с нукерами и выборными дворянами, сломал-таки пику, дрался тяжёлым концежом, словно безумный. И словно заразив этим безумием остальных гусар, заставлял их, не жалея жизней, бросаться из одной сумасшедшей схватки в другую.

Он сумел прорваться, всего с парой столь же отчаянных как сам он гусар. Без жалости пришпорил своего аргамака. Злой конь его грыз удила, но направляемый железной рукой и железной волей всадника послушно рванул вперёд. За старостой усвятским поспешил ротмистр Балабан, не желавший отставать от Сапеги, и ещё пара гусар-товарищей. Однако Ян Пётр вырвался вперёд на полкорпуса, и уже нацелил концеж свой на поотставшего московита. Вот сейчас ударит его, может насмерть, а может и нет, и возьмётся за татарина.

Сапега занёс концеж для удара, когда московит обернулся в седле. В руке его был зажат длинный рейтарский пистолет. Ян Пётр успел заметить как вспыхнул порох на полке, а после страшная сила ударила его в грудь, выбила из седла. Он рухнул на землю, ломая крыло, прикреплённое к задней луке седла. И осталась у него только чудовищная боль в груди, в переломанных московитской пулей рёбрах.

Князь Иван же дал шпоры коню, уходя от пускай и опешивших в первый миг после ранения Сапеги да быстро пришедших в себя гусар. Он припал к самой конской гриве, толкал скакуна коленями, шпорил, чтобы тот шёл быстрее. Драться с гусарами князь Иван не горел желанием, и спешил добраться до реки, в водах которой ждёт его спасение.

Спасли его правда не воды реки, а татары. Собравшись по приказу Кантемира они обстреляли из луков оторвавшихся от главных сил гусар. Те не стали кидаться в атаку, понимая, что от случайной стрелы можно и самому раны получить и коня повредить. А получится ли захватить знатных пленников, ещё неизвестно. Рисковать зазря Балабан не хотел и велел гусарам возвращаться, добивать тех татар, что ещё не успели к реке уйти.

Пахолики подобрали Сапегу, который лежал у них на руках ни жив ни мёртв и поспешили отвезти его в лагерь — к лучшим врачам.

Князь Иван-Пуговка вместе с мурзой Кан-Темиром убрались за реку Нару и поспешили вместе с остатками кошуна к Серпухову. Со скорбной вестью о поражении.

Утром, когда они сменили коней на свежих, Кантемир-мурза остановил князя Ивана, прежде чем тот забрался в седло. Иван поразился тому, что отряд татар, сбежавших из-под жигимонтова стана на Наре, быстро прирастал новыми людьми. А те вели с собой заводных коней, кто по одному, кто по два, а кто поболе. Брали их у убитых товарищей и врагов, иные же сумели-таки из ляшского табуна свести конька-другого. Тех выдавали отсутствие сёдел и упряжи.

— Не езди со мной к Джанибеку-Гераю, Иван-бей, — сказал Кан-Темир князю Ивану. — Он возьмёт тебя в полон и угонит в Крым. Там ты будешь жить аманатом,[1] покуда держится власть твоего старшего брата. Но как станешь не нужен…

Он замолчал. Некоторые вещи нет необходимости проговаривать вслух. Их понимали и без слов.

— Благодарю тебя, Кантемир-мурза, — ответил ему князь Иван. — Я и мои люди возьмём по паре коней и я поеду к брату на Москву. Донесу весть о поражении.

— Джанибек-Герай не станет больше служить ему, — добавил Кан-Темир, поморщившийся от того, что Иван назвал его на урусский манер, но ничего ему не сказал по этому поводу. — Он уведёт свою орду обратно в Крым. По пути возьмёт всё, что сможет. Думаю, сейчас он пишет твоему брату, что уходит.

Причин Кан-Темир объяснять не стал, но князь Иван не сомневался в его словах. Бой сделал их его не родичами, то уж точно заставил обоих уважать друг друга. А уж то, что князь Иван сумел выбить из седла того безумного гусара, что рвался следом за ними и вёл своих людей, поставило его на одну ступень с самыми могучими багатурами, о которых до сих пор поют песни в жаркой Крымской степи.

— Жаль, он не отправился с нами, — посетовал напоследок князь Иван, глядя как выборные дворяне его споро седлают свежих коней. Кан-Темир отдал Ивану и его людям лучших скакунов из захваченных в ляшском табуне. Самых свежих и сильных. — Тогда мы взяли бы Жигимонта.

— С целым туменом, — кивнул Кан-Темир, — эта жалкая горстка гусар не справилась бы. Но Аллаху угодно было рассудить иначе. И пускай Он больше не пересечёт наши дороги, — пожелал на прощание Кан-Темир.

Он уважал урусского бея и не хотел скрестить с ним сабли. Ведь в следующий раз, когда их дороги пересекутся по воле всемогущего Аллаха, они скорее всего будут врагами.

— Дай Бог, — кивнул в ответ князь Иван, — чтобы так оно и было.

На этом их дороги разошлись. Кан-Темир с увеличивающимся день ото дня войском возвращался к Серпухову, где уже готовил свою рать к возвращению к Крым Джанибек-Герай. Князь Иван Шуйский, прозванный Пуговка, повернул к Москве, чтобы донести до царя скорбную весть о поражении и скором уходе татар.

— Почему ты отпустил его? — спросил у Кан-Темира Джанибек-Герай. — Нам бы пригодится такой аманат.

Они сидели в его юрте, а вокруг люди убирали стан. Без спешки, но и не мешкая.

— Мы дрались плечом к плечу, — ответил Кан-Темир, — были как братья в бою. А когда уходили, Иван-бей может быть мне жизнь спас.

Он рассказал о бешенном гусаре, которого урусский князь выбил из седла выстрелом из пистолета.

— Вот потому ты, Кан-Темир, всего лишь мурза, — улыбнулся ему Джанибек-Герай. — Не быть тебе ханом, пока не поймёшь, братья лишь те, кто с тобой одной веры, кто делил хлеб и воду, соль и кровь. А урусы или ляхи или ещё кто — лишь пыль, к ним не стоит относиться, как братьям никогда. Они могут быть полезны, но как только избывают свою пользу, то лучше избавиться от них.

Кан-Темир лишь сделал глоток кумыса и ничего не ответил калге, хотя и мог бы. Да только ссориться с Джанибек-Гераем посреди его стана было бы верхом глупости, а уж дураком Кан-Темир не был.

— Завтра мы уйдём отсюда и двинемся в Крым, — добавил Джанибек-Герай, — пойдём быстро, не станем обременять себя ясырями и добром. Нам скоро лить кровь в Крыму, вырывая власть у жалкого выродка, недостойного носить имя Пророка.[2] Надо торопиться и нельзя обременять войско большим обозом и караваном ясырей. Возьмём своё в другой раз, мы ведь ещё вернёмся в эти земли.

Он как будто уговаривал самого себя, и потому Кан-Темир предпочитал помалкивать. Незачем вмешиваться в разговор всесильного калги, и возможно будущего хана с самим собой. Когда в нём будет нужда Джанибек-Герай сам обратится к своему мурзе.

Примерно тогда же князь Иван давал отчёт царю и брату Дмитрию в закрытых палатах, где совещались обыкновенно лишь они втроём.

— И потому, государь, — закончил он свой невесёлый рассказ, — нет у нас более войска, кроме Мишиного. Ему теперь Жигимонта останавливать. Устали, дескать, татары стоять и вернулись в Крым свой.

— Вот как ты царёву волю соблюл, братец, — тут же напустился на него Дмитрий. — Ушли татары в Крым, несмотря на все поминки наши щедрые.

— Вот так и соблюл, — кивнул князь Иван. — Уж получше тебя.

— Это с чего бы? — даже удивился Дмитрий, который считал себя правой рукой царя и самым полезным из его сановников.

— Да с того, — не выдержал Иван, — что я не обозе сидел под Смоленском, а с шаткими воеводами на Жолкевского, а после на самого Жигимонта ходил. На Жигимонта так дважды, второй раз с Кантемир-мурзой. Татарам плевать на все поминки, они не станут воевать за того, кого не уважают. Быть может, Михаил и смог бы с Джанибеком сладить, коли пришёл с нашими ратями, и тогда на Наре всё иначе обернуться могло. А он торчит под Можайском до сих пор смотра дожидается.

— Всё-то тебе Михаил да Михаил, — всплеснул руками Дмитрий, — нешто других воевод на Руси не осталось, один только наш Миша.

— Воеводы-то есть, — признал Иван, — да лучше него, видать, нету.

— Горе, — снова картинно всплеснул руками Дмитрий, — горе Руси святой, — он широко перекрестился, — раз остался у ней один защитник, Михайло Скопин.

— А может не горе? — спросил не у него, а глядя прямо в глаза царю и брату, князь Иван. — Может вовсе не горе это, государь?

Дмитрий снова попытался влезть, однако царь остановил его одним жестом. Всё же с каждым днём на московском престоле Василий всё больше становился царём, настоящим, пускай и не природным. Да только последний природный был Фёдор Иоаннович, богомольный государь, за которого правил Годунов. Вот уже и брата, ближайшего советника своего, к которому всегда прислушивался, осаживает единым жестом, ни слова не говоря.

— Смотру быть, — произнёс царь, — езжай к Михаилу, пускай готовит войска к новогодию[3]. Сразу после него и быть большому царёву смотру.

— А к вечерней службе Михаила пригласишь? — тут же задал вопрос Иван, развивая успех. — И на крестный ход?

Родственников на такие важные праздники, как новогодие было принято звать. Если не позовёшь, то сразу видно как ты к такому родственничку относишься.

— Возвращайся с ним к вечерней службе, — кивнул царь. — Вместе все отстоим службу и на крестный ход в первый день нового года выйдем. Надо народу показать, что Шуйские едины.

Он глянул на князя Дмитрия, ясно давая понять, что возражений не примет. Да тот и не пытался больше, понимая, что в этот раз уступил меньшому брату. Однако впредь он Пуговку недооценивать не станет, раз уж тот посмел голос против него поднять да ещё и за Михайлу Скопина стоит теперь. Отныне брат родной ему враг такой же как воевода Скопин и с ним поступать надобно, как с врагом.

С такими мыслями покинул Дмитрий особые палаты. Князь Иван же поспешил в Можайск с добрыми вестями для князя Скопина.

[1] Заложник

[2]Скорее всего, Джанибек-Герай говорит о своём сопернике за ханский престол Мехмет-Герае, который сбежал в Буджак и после смерти Селямет-Герая пытался захватить власть в Крыму, но вернувшийся из России Джанибек-Герая опередил его, не дав занять престол

[3] 1 сентября

Глава двадцать первая

Новый год

К тому, что в конце лета наступит новый год, я оказался как-то не готов. Когда в Можайск вернулся князь Иван и пригласил меня на службу и следовавший за ней крестный ход, которыми отмечалось начало года, я едва не спросил у него, не рано ли, до января-месяца ещё далеко. И всё же из школьного курса истории и одной песенки, которую слышал как-то, где вспоминали Петра Первого, который перенёс новый год на зиму, я помнил, что прежде он отмечался не первого января. Как оказалось первого сентября. Прямо как учебный год. Об этом я успел прочно забыть что со школы, что здесь.

— Государь велит тебе прибыть к нему в канун празднования новолетия, — прямо с порога заявил князь Иван, — дабы ты сопроводил его на всех торжествах.

— И на пиру? — машинально спросил я, чтобы потянуться время и не задать глупый вопрос насчёт зимы. Однако князь Иван понял его по-своему, и было с чего.

— И на пиру тоже, — кивнул он. — Но ежели сомневаешься в чём-то можешь после крестного хода вернуться в Можайск. Готовить войско к смотру.

— Неужто сам царь приедет? — удивился я, решив поскорее сменить скользкую тему. Вопрос про пир прозвучал едва ли не провокационно.

— Он обещал дать войску большой смотр, — кивнул князь Иван. — Вот только закончится тот может как походом, так и роспуском. Но сразу скажу, не распустит государь войско.

О поражении союзников-татар на реке Наре и их уходе в Крым я уже знал. Князь Иван по дороге в Москву, отправил ко мне в можайский лагерь одного из сопровождавших его выборных дворян с этой новостью. Теперь между объединённой армией Жигимонта и сторонников внезапно убитого калужского вора, вроде Заруцкого и Трубецким, стояло только моё войско. И стояло оно вовсе не там, где надо. А потому мне жизненно необходимо уговорить царя Василия дать мне возможность расположиться в Коломенском. Там мы дадим что называется последний и решительный бой ляхам и калужским ворам. Вот только как это сделать, у меня пока не было никаких идей.

Царь не доверяет мне. Я не настолько повязан с ним, чтобы после возможного его свержения расстаться с головой или оказаться насильно пострижен в монахи. Как бы я ни уверял его в своей верности, он не станет доверять мне полностью. Такова натура старого интригана. Сам готовый предать кого угодно ради собственных целей, не раз бывавший в опале и даже под смертным приговором дядюшка во всех видел подобных себе, меря остальных собственной меркой. И выходило, что окружают его исключительно потенциальные предатели, которые только и делают, что сговариваются между собой и с его врагами. А ведь если я хоть что-то помню из истории, то примерно так оно и было. Интриги при московском дворе плелись такие, что куда там старому деду в кепке с его игрой, реальную историю и настоящих людей никакому писателю не переплюнуть. То и дело я вспоминал словечко семибоярщина, вроде как сдавшая Москву полякам, вот только кто входил в неё, я не знал и память князя Скопина мне тут помочь никак не могла. Предателем и правда мог оказаться кто угодно.

Быть может, он не распустит войско. С уходом татар, которые и до того были не особенно надёжными союзниками, у царя Василия просто не осталось войска кроме моего. Вот только из-за этого он станет доверять мне ещё меньше. Почти уверен, убийство князя Скопина произошло если не с молчаливого согласия, то уж точно с ведома царя. Как бы ни ненавидел и ни боялся меня князь Дмитрий, а сам он такую подлость учинить не мог, нужно было заручиться хоть какой-то поддержкой от царственного брата. Поставить же войско в Коломенском, почти под самыми стенами Москвы царь мог посчитать слишком опасным для себя. Я ведь могу и войти в город, чтобы занять его. Оставшихся за стенами московских стрельцов да выборных дворян самого царя да брата его достанет лишь на оборону Кремля. И то ненадолго.

Я отчётливо понимал, что могу сам сесть на московский престол. Сил достанет. Вот только хочу ли? Нет, не хочу. Не хотел этого князь Скопин, не желаю и я. Мне бы с ролью воеводы разобраться, а уж страной править я попросту не готов. Я тут такого направлю, потомки за сто лет не расхлебают, наверное. Нет, даже думать об этом было неприятно и не хотелось совершенно.

А значит надо уговорить царя, и лучшей возможности чем новогодние праздники у меня не будет. Осталось только придумать как именно убедить его в моей верности, и вот тут-то не было совершенно никаких идей. И потому я для начала решил навестить маму с женой, тем более что новость, принесённая несколько недель назад Делагарди никак не укладывалась у меня в голове.

Я хотел своими глазами всё увидеть, услышать об этом от самой Александры, до этого как-то не мог поверить до конца. Не получалось просто, хоть ты тресни. В прежней жизни у меня не было ни жены ни детей, по крайней мере, я о детях ничего не знал, и потому мысль о том, что стану отцом, не желала укладываться голове. Наверное, до конца я в это поверю лишь взяв малыша или малышку на руки. Никак не раньше.

И всё равно я отчаянно хотел приехать в Москву, увидеть Александру и услышать от неё то, что говорил уже Делагарди. Генерал выдавал это за свои предположения, однако по тону я слышал, он уверен в своих словах, ничуть в них не сомневается. Но это ещё ничего не значит, даже в моё время мужчины в таких делах частенько понимали очень мало, а уж в семнадцатом веке так и подавно. Поэтому мне нужно подтверждение от самой Александры, ни от кого другого.

Меня отчаянно тяготило ожидание, ведь князь Иван чётко передал мне повеление царя. Я могу приехать в Москву не раньше кануна новогодия, и будет у меня времени с семьёй провести лишь несколько часов. Но и это роскошь, какую я не мог себе позволить в последнее время, благодаря постоянному наушничанью князя Дмитрия и его интригам. Чтобы хоть как-то унять это тяжкое чувство, я пропадал на плацу днями и ночами, глядя на то как шведские и немецкие офицеры вместе с воспитанными ими унтерами натаскивают всё больше пикинеров в мои пока ещё такие невеликие числом роты солдат нового строя. Именно они должны стать нашим козырем в последнем сражении с Жигимонтом и его воровскими союзниками, и от их тренировки и стойкости во многом будет зависеть исход этого сражения. И потому их гоняли с утра до позднего вечера, без пощады, доводя выполнение команд до автоматизма, чтобы в бою не думали о том с какой ноги пойти и как двигаться. С каждым днём у них получилось всё лучше, и вот уже в потешных баталиях с немецкими наёмниками, которые тоже были порой не прочь размяться, мои солдаты перестали проигрывать всех схватки. По крайней мере три из пяти-семи оставались за ними, что уже не так плохо.

О том же говорил мне и Таубе, уже вполне освоившийся в роли командира наёмников после гибели фон Тунбурга.

— Ваши солдаты всем хороши, — говорил он, наблюдая за очередной потешной баталией, где ровный квадрат его пикинеров никак не мог продавить моих солдат, — кроме одного. Необстрелянных слишком много. Выучить пикинера не штука, вот только после первого же сражения их окажется куда меньше.

И тут я с ним вынужден был согласиться, хотя и не стал говорить этого вслух.

Когда же август подошёл к концу, мы с князем Иваном отправились в Москву. Формально я не нарушал царёва приказа прибыть в канун праздника, вот только служба начнётся на закате и продлится до полуночи, а в столицу мы въехали сразу же как стрельцы отворили ворота и принялись растаскивать брёвна, которыми перегораживали на ночь улицы. С князем расстались почти сразу. Он отправился в Кремль, к братьям, докладывать о настроениях в Можайском стане и подготовке войска к смотру. Я же, само собой, прямиком на собственный двор, чтобы повидать мать с жену.

Времени было немного и я старался подгонять коня, несмотря на то, что местами стрельцы ещё не убрали проклятущие брёвна, а кое-где на улицах уже было довольно много народу. Дворяне, возглавляемые Зенбулатовым, поспешали за мной, так и ехала наша кавалькада через утреннюю Москву.

У ворот я спешился и буквально ворвался на свой двор, швырнув поводья Зенбулатову. Не до того мне сейчас было, чтобы о коне думать. Обиходят, никуда не денутся. Татарин, пускай и крещённый, а коня без опеки не оставит, кровь не даст. Ну а сам протопал через двор и просторные сени, прямиком к жене в горницу. И тут меня и остановили.

Я мог бы тогда смести с дороги кого угодно — сотню польских крылатых гусар, тысячу упорных немецких пехотинцев, татарскую орду с турецкими янычарами в придачу, но на пути у меня встала мама. И я остановился.

— Нельзя тебе к Александре, — заявила она, прежде чем поцеловать. — Неможется ей.

Князь Скопин был полным профаном в этой области, как, наверное, большая часть мужчин того века, включая многих врачей. Тогда всё, что касалось женщин и их здоровья, по крайней мере, на Руси, не выходило за пределы женских покоев и горниц. А вот я кое-что понимал, всё-таки в своём времени жил и доступ к информации имел. Зачем читал о таком — не спрашивайте, просто из досужего интереса, да ещё у меня в юности друзья-врачи были. А когда вам лет по девятнадцать-двадцать некоторые темы весьма забавно обсуждать с сугубо мужской компании да ещё и под пиво.

— С дитём неладно? — спросил я, стараясь не выдать даже тех малых знаний, которыми обладал. Мало ли что мать подумает.

— Ладно, — ответил она, — да только сильно неможется. Встанет, как тебя увидит, да только нельзя ей. Опасно это и для неё сейчас и для дитя, что под сердцем носит. Пускай полежит пока, а как лучше ей станет, сама к тебе спустится. Ты же покуда поешь с дороги. В стане-то да и на войне, разве еда. Отвык, поди, от нормальной-то.

Тут мама как всегда была права. Нормально я не питался уже несколько месяцев, собственно, с тех пор, как покинул дом, отправившись в Можайский лагерь. И теперь накинулся на принесённые прямо в мои покои блюда с прямо-таки волчьим аппетитов, хотя вроде и не особо голоден был.

Давно не доводилось мне едать так, чтобы можно было на лавку откинуться да пояс распустить. Так и сидел я, приходя в себя. Александра всё не шла, и я отправил человека за цирюльником. Надо привести себя в порядок, и для супруги, и для будущего визита к царю.

Тот первым делом уничтожил всю растительность у меня на лице, гладко выбрил его, а после по моему приказу остриг волосы как можно короче, как я привык. Голова и лицо с непривычки мёрзли на улице, когда я вышел прогуляться на двор. Но в походе нормального цирюльника не отыскать было, брил и стриг меня Зенбулатов, который несмотря на всю свою ловкость в обращении с остро заточенной сталью, скорее горло мог перехватить так, чтобы человек этого и не заметил, а вот с бритьём справлялся куда хуже. Потому и ходил я или с длинной щетиной, почти бородой, или же изрезанный весь, словно с ежом целовался. Так что теперь было приятно ощущать гладкую кожу на лице и коротко остриженные волосы.

Зенбулатов с дворянами, сопровождавшими меня, сидел на дворе. Тут же собирались и почти все дворовые люди, свободные или попросту отлынивающие от дел. Татарин прихлёбывал из большой кружки и рассказывал всякое о войне. Сбивался с пятого на десятое, с Клушина перескакивал к Дорогобужу, а оттуда под Смоленск и обратно к Клушину. Но дворовые и те несколько дворян, что я оставил в своей столичной усадьбе, слушали его как заворожённые. Я не стал смущать их своим присутствием и ушёл скучать к себе.

Вот только скучать мне не пришлось. В покоях меня уже дожидались Александра с мамой моей. Я едва не упал перед супругой на колени, едва не принялся целовать ей руки. Слова нам были просто не нужны. Несмотря на широкий сарафан, скрывающий фигуру, я всё понял с первого взгляда. Правду сказал мне Делагарди, хотя что там, мама не далее чем пару часов назад подтвердила его слова. Но всё равно, окончательно я поверил лишь когда увидел своими глазами.

Подавив желание броситься к Александре, обнять, прижать к себе, подошёл осторожно и поцеловал в щёку столь целомудренно, будто мы впервые наедине оказались. Жена моя на миг согнулась, прижав руки к животу, и я тут же схватил её за плечи.

— Нет-нет, Скопушка, — успокоила она меня, — непоседлив сынок наш, толкается.

Она уже выпрямилась, и наши лица оказались неприлично близко. Я отступил на полшага, задав вопрос, который меня тогда интересовал больше всего:

— А почему малыш? — спросил я. — Почему не малышка?

— Да разве девочки такие бывают, — улыбнулась Александра. — Они в животе у матери трепака не пляшут.

Мы улыбнулись друг другу, и я понял, что теперь-то знаю, что такое настоящее счастье. Выглядит оно именно так, и никак иначе.

— Александра, идём уже, — с показной сварливостью произнесла мама. — Пора в горницу. Там оно спокойнее, и лучше будет и тебе и дитю.

— Мама, ты Александру заперла, наверное, как татя в тюрьму, — решился-таки возразить я. — Давай мы с ней хоть по гульбищу прогуляемся, а после я сам её в горницу отведу.

— А ну как дурно ей снова станет, — теперь уже сварливость в голосе матери была не показной и далеко не ласковой.

— На руках отнесу, — заверил её я, — силы хватит.

Спорить и дальше мама не стала. Понимала, не переупрямит меня, а терять лицо перед невесткой не хотела. Как бы ни были хороши между ними отношения, старшей женщиной в семье была именно мама и бессмысленный спор с сыном наносил слишком серьёзный урон её достоинству.

— Уйду в Покровскую обитель, — пробурчала она себе под нос, оставляя нас одних, — и сами справляйтесь, коли самые умные. Выросли, ишь.

Но в голосе её теперь снова сварливость стала показной, из-под неё ясно проглядывали ласка и уважение. И за это я матери тоже был безмерно благодарен.

— Надолго ли ты домой? — с надеждой спросила у меня Александра, когда мы вышли на широкое гульбище, опоясывающее главный терем моей усадьбы.

— Ежели Господь и царь дозволят, так завтра же, в первый день нового года в Можайск вернусь, — честно ответил я. — Не хочу оставлять тебя, Александра, да только не могу. Жигимонт с калужскими ворами сговорился и на Москву идёт в силах тяжких. Некому его кроме меня останавливать.

— Широки твои плечи, Скопушка, — с печальной лаской произнесла Александра, — крепки руки, да только всю Русь на них не вынесешь. Этак и надорваться можно.

Много я мог бы сказать Александре. Что время такое, что Русь врагами окружена со всех сторон, а стою я за царя, который на десять вёрст от Москвы ничего не контролирует. Что союзники у нас не особенно верные, и хотя друг мне Якоб Делагарди, а завтра, быть может, врагом станет. Что иные свои похуже самого злого ворога будут. Да только зачем ей говорить такое. И так беременность тяжело у неё идёт, может только хуже сделаться от таких-то слов.

— Не один я несу ту службу, — вместо этого ответил я, — тяжела она, да груз промеж собой делим. И у всех нас плечи широкие да руки крепкие. А стою я не только за царя и Отечество, но и за то, чтобы сынок наш, что под сердцем ты носишь, а он тебя пинает, не правил бы службу с малолетства, как я. За-ради него и тебя, Александра, сердце моё, взваливаю я на себя этот груз, и как о тебе, а теперь и о сынишке подумаю, так он малость легче становится.

Вот за такими разговорами прошло какое-то время, а после проводил я Александру в её горницу, поцеловал на прощание. Да и отправился готовиться, опоздать в Кремль к началу новогодней службы было просто непростительным промахом.

Для такого дела я принарядился, подобрав подходящее платье, из тех, что пылились в сундуках. Редко мне доводилось бывать на пирах да прочих праздниках, всё больше в станах полевых. Но платья и для такого случая у меня, конечно же, были. Я добавил к нему палаш, царёв подарок, в украшенных ляпис-лазурью, бирюзой и гранатами ножнах. На войну я его не брал, оставил в московском имении, быть может, и хорошее оружие подарил мне царственный дядюшка, да только мало ли что с ним в походе случиться может. Терять же такие подарки себе дороже выходит.

В Кремль отправился, конечно же, верхом на трофейном аргамаке. Взял с собой только Зенбулатова — для представительности, негоже князю одному ездить. По уму нужна хорошая свита, дворян из десяти, минимум, как подсказывала память князя Скопина, да только царь и перепугаться может, если в столь «силах тяжких» приеду, да и нет у меня десяти дворян, которых я мог бы нарядить как следует и посадить на достойных коней. А малая свита лишь принизит моё достоинство.

Новогодняя служба, конечно же, проходила в Успенском соборе. Он был похож на тот, что я видел в Кремле в своё время, однако чем-то отличался, вот только понять уже сложно чем именно. Включалась и память князя Скопина, который видел его только таким, да и задумываться особо желания не было. Зенбулатов, хотя и крещёный, однако в собор его не пустили и он отправился в церковь попроще, к остальных дворянам с послужильцами, каких взяли с собой приглашённые к царю.

Внутри же собор выглядел просто великолепно. Вся эта роспись, пускай и плохо видная из-за освещения, которому далеко по яркости до электрического, иконы, пышное убранство. В общем всё прямо как в фильмах показывают, даже мрачность из-за сотен лампад почти такая же. Я пришёл вовремя, встал рядом с царём и князем Иваном, князь Дмитрий показательно стоял у другого царёва плеча, как будто бы отдельно от нас.

Ровно с последним лучом света заходящего солнца патриарх Гермоген, которого я хорошо помнил по первым часам в этом времени и теле, а после по царскому визиту, начал громко читать канон. В слова я не вслушивался, думая, как мне поговорить с царём. Служба длинная, стоять придётся бог весть сколько. Даже не знаю как скоро полночь наступит. Время подумать есть.

Так я и пропустил бы всю службу, лишь машинально повторяя за патриархом и остальными слова в нужных местах да крестясь, когда положено, если б не заметил, как князь Дмитрий во время чтения очередного длинного канона принялся что-то шептать прямо в ухо царю. Дождавшись, когда он закончит, я аккуратно подошёл к царственному дядюшке поближе, чуть потеснив князя Ивана, но тот легко уступил мне место, как будто заранее знал, что я так поступлю.

И вот когда патриарх Гермоген завёл новый длинный канон, я опередил князя Дмитрия и сам заговорил прямо в ухо царю Василию.

— Государь, — я старался произносить слова как можно быстрее, обращаться к памяти князя Скопина некогда, так что когда патриарх закончит чтение не знаю, а продолжить говорить, когда он замолчит будет непростительно. Это я и без чужой памяти понимаю, — на тебя одного уповаю. Лишь ты защита для Отчизны. Дай мне стать мечом в руке твоей. Дай быть щитом. — Я сыпал словами, почти не думая о том, что именно говорю. Только бы успеть, не дать и дальше князю Дмитрию лить царю в уши яд. — После смотра дозволь войску встать в твоём селе Коломенском. Я укреплю его и дам там Жигимонту такой бой, что он за счастье почтёт, ежели ноги унесёт оттуда.

— Ты обещал мне победу под Смоленском, — почти не разжимая губ, ответил царственный дядюшка, — а Жигимонт лишь силы пополнил да идёт с ними от Калуги. Ты уходил с войском под Смоленск, а теперь хочешь у самых стен московских ляха встретить.

— Негде больше, — честно ответил я. — Хитёр Жигимонт, не сумел силой взять, на хитрость пошёл. И обманом да кривдой всюду верх берёт. Да только в бою они ему не помогут.

— Довольно, — бросил в ответ царь, — во время службы говорить грех, а о мирском — вдвойне грех.

Я отступил, но цели своей хотя бы отчасти, а добился. Когда к царю снова сунулся князь Дмитрий, тот осадил его весьма жёстко, заставив убраться на своё место. Да и патриарх завёл канон немного громче, что явно стоило старику больших усилий. Теперь уж точно не поболтаешь.

Но вот миновала полночь и служба закончилась. Служки подхватили патриарха под руку и увели, старик едва держался на ногах, хотя до этого его горделивой осанке позавидовал бы и сам государь.

Ну а все миряне покинули Успенский храм, отправившись вслед за царём на пир, который продлился до утра и завершится грандиозным крестным ходом. Вот так в это время было заведено праздновать новый год.

Все наверное знают выражение вьетнамские флешбеки, конечно, из тех, чьи детство или юность пришлись на времена видеосалонов и видеокассет с крутым Рембо. Так вот именно их я испытал, сев за царский стол во время пира. Ни сражения, не лобовая атака крылатых гусар не заставляли у меня внутри всё сжиматься в ледяной комок настолько сильно, как вид пиршественного зала. И тут же здравицы в честь царя смешались с такими же, поднимаемыми на пиру по случаю крестин сына князя Воротынского. И лица почти те же, а если кого там не было, так память врала, говоря, что были. Первое время я едва усидеть мог, так хотелось сорваться и выскочить из зала — и плевать, что будет после. Пускай хоть юродивым объявляют. Но как-то сумел удержать себя в руках. Даже вставал вовремя и какие-то здравицы сам провозглашал.

Однако стоило встретиться взглядом с сидевшей отдельно, за женским столом, княгиней Екатериной, как мне снова сделалось дурно. На кубок с вином уставился, будто на змею. Зря, ой зря полез я в Москву. Здесь мне от врага мечом не оборониться. А иначе-то воевать князь Скопин не умел, тут мне уже приходится самому выкручиваться.

Когда пир был в самом разгаре царь обратился ко мне. До этого сидевший по правую руку от него князь Дмитрий несколько раз пытался сунуться к нему, но царственный брат его одёргивал коротким жестом, мол, не время сейчас. Сейчас же решил сперва со мной поговорить. Хорошо ли это, не знаю ещё.

— Ты, Миша, ляха от Смоленска под самые стены московские привёл, — произнёс с упрёком царь Василий. — Обещал мне победу, а что вышло? Вроде и ляха бьёшь, да он только крепнет от этого.

— Жигимонт опасней и хитрей змеи, — ответил я, стараясь подбирать каждое слово. — Его над побить в третий раз — этого ему уже не простят свои же паны. Гонора у них больно много, чтобы служить битому королю.

— И как ты мыслишь побить его? — спросил царь.

— Укрепить Коломенское, — завёл прежнюю шарманку я, понимая, что уже всё говорил, но повторить придётся, — и встану там. Жигимонту Коломенского не миновать, ежели он на Москву нацелился.

— У самых стен, — тоже повторился царь Василий.

— Негде более, — покачал головой я. — Но там уж побью его так, что только перья орлиные со все стороны полетят.

— А с чего взял что побьёшь? — глянул мне прямо в глаза царь Василий. — Под Клушиным едва удержался. Под Смоленском не сумел — ушёл оттуда Жигимонт. А тут значит побьёшь.

— Он всем рискует в этом походе, — убеждённо заговорил я. — Все и всё, что у него есть, взял. Побьём его, и не посмеет король польский более к нам лезть. Да и сынка своего в русские цари прочить.

Вот тут я бил точно по самому больному месту царственного дядюшки. Он точно в курсе того, что бояре за его спиной договариваются с Сигизмундом, желая свергнуть Василия и посадить на его место королевича Владислава. Однако ничего с этим царь поделать не мог. Сил не было для того, чтобы раздавить эту оппозицию, приходилось мириться с ней и делать вид, что ничего просто нет. А безнаказанность лишь подзадоривала бояр, ведь слабого правителя куда проще скинуть нежели сильного.

— А ты сам-то верен государю, — встрял по своему обыкновению князь Дмитрий, который, конечно же, слышал весь наш разговор и ждал лишь возможности, которая появилась, когда царь Василий замолчал, услышав мои слова, — князь Хованский уже перекапывает округу Коломенского, ставит там засеки да крепостцы. А Валуев туда же государев, — он выделил это слово тоном, — наряд потащил вместо Москвы, как должен был. По чьему приказу всё?

— Войску велено было в Можайске оставаться, — я знал, что отвечать на это обвинение, — а вот про наряд ничего не говорено. Ну а окрестности Москвы укреплять против Жигимонта надо, вот князь Хованский этим и занимается.

— А ежели ты пушки против стен московских развернёшь? — прищурился князь Дмитрий.

— Больших у меня нет, — пожал плечами я, — которыми можно было бы стены повредить. Да и ежели соглядатаи твои видят всё, Дмитрий Иваныч, так должны донести тебе, как ставят наряд в Коломенском. Против стен московских его теперь тяжело повернуть будет. С той стороны стан не укреплён вовсе.

Это была очевидная уязвимость, однако я сознательно пошёл на неё, чтобы показать царю, что против него воевать не собираюсь.

— А ежели Жигимонт в Тушино пойдёт? — спросил у меня царь.

— Это ему всю Москву обойти придётся, — покачал головой я. — А стан в Коломенском у него в тылу останется. Тогда я на него ударю прежде чем он успеет подойти к прежнему воровскому табору. Войско растянуто будет, а с одного краю у него стены московские с пушками да стрельцами. Не глуп Жигимонт, да и воеводы у него что надо, пойдёт он с войском на Коломенское, как прежде Ивашка Болотников да первый самозванец.

— А понимаешь ли ты, Миша, — кажется впервые за всё время что знаю его я (именно я, на не князь Скопин) глянул мне прямо в глаза царь Василий, — что ежели побьёт тебя Жигимонт, то всем нам не жить более. Ни мне, ни Ивану с Димитрием, ни тебе. Победят ляхи — всем нам конец.

— Понимаю, государь, — ответил я, не отводя взгляда. — Потому и биться буду вдвое против того, как под Клушином да под Смоленском. Ежели победит Жигимонт, так только через мой труп.

Кажется мои слова убедили царя. Он не стал слушать ехидные речи князя Дмитрия. Не осаживал его, не отмахивался, просто игнорировал брата, как будто того рядом и не было вовсе. И тот довольно быстро понял царёво настроение да и отстал от него, понимая, что ещё немного и может запросто в опалу угодить.

Ну а как закончился пир, я вздохнул с облегчением. Пережил его, да и вроде как с победой вышел. Теперь бы не переменил царь решения, с него станется. Я в войско вернусь, а князь Дмитрий в Кремле останется. Но сейчас думать об этом не хотелось. Ведь после пира пришлось шагать крестным ходом по всей Москве следом за царём да ещё и едва ли не плечом к плечу с князем Дмитрием. Тот кидал на меня ненавидящие взгляды, когда думал будто я не замечаю, однако я игнорировал его прямо как царственный дядюшка, делая вид, что князя Дмитрия просто не существует.

Когда же крестный ход завершился у ворот Кремля, я поспешил вернуться в усадьбу. И как бы ни хотелось мне завалиться спать, пришлось сразу же ехать в Можайск. Царёв смотр, которого я добился с помощью князя Ивана и Делагарди, никто не отменял, да и войско надо готовить к выступлению на Коломенское. Высплюсь когда-нибудь потом, если это потом вообще будет.

* * *

Большой царёв смотр выглядел совершенно не так, как я его себе представлял. Я думал это будет что-то вроде парада на Красной площади на Девятое мая, когда полк за полком пройдут мимо сидящего верхом царя и его ближних, а я буду представлять ему полки, воевод, а иногда и отличившихся сотенных голов или офицеров-иноземцев. Отнюдь нет.

Для начала в можайский стан приехали окладчики, вопреки традиции, как подсказала мне память князя Скопина, не выборные, а назначенные и скорее всего не без подсказки со стороны князя Дмитрия. Очень уж строго они придирались ко всему, лишь бы занизить выплату за поход дворянам и детям боярским. С ними постоянно шли споры насчёт количества и, главное, качества земли, которой владели мои дворяне, ведь эти факторы как правило были решающими при назначении оклада. Я показательно не вмешивался, хотя это и роняло меня в глазах собственных дворян и детей боярских, но иначе нельзя. И без того князь Дмитрий что ни день царю в уши шепчет о том, что я из войска свою личную армию готовлю, чтобы свергнуть дядюшку и самому московский престол занять.

Именно окладчикам дворяне и дети боярские из моего войска предъявляли броню, оружие и коней. А те прикидывали степень их готовности к войне и исходя из этого определяли размер вознаграждения, положенного из казны. Хотя далеко не только боеготовность решала в этом вопросе всё, факторов была такая уйма, что они у меня голове не помещались, несмотря на память князя Скопина. Он-то в этой системе жил почитай с самого рождения, для меня же отличий выборного дворянина от городового не было вообще, как плавал я и статусах городов, у которых были свои ранги, влиявшие на размер выплат. Однако сами дворяне и дети боярские (кстати, кем числился тот или иной всадник поместной конницы, тоже влияло на размер выплаты) варились в этом котле всю жизнь и уверенно спорили с окладчиками. Когда же дело решалось не в их пользу, что происходило далеко не всегда, несмотря на моё показное невмешательство, несли мне челобитную, как правило коллективную, которую я тут же подписывал и передавал через дьяков разрядного приказа прямиком царю. Надеюсь, когда накопится представительное число, дядюшка вынужден будет обратить на них внимание. Но это, наверное, уже после сражения с армией Жигимонта.

Когда же окладчики закончили свою работу, дьяки разрядного приказа переписали всё, скрупулёзно занеся в записи и все несогласия, высказанные дворянами и детьми боярскими в связи с работой окладчиков, вот тогда-то и началось нечто похожее на парад. Хотя бы немного.

Стрельцы выстроились по приказам. Поместные всадники замерли верхом длинными шеренгами. Наёмники стояли ровными квадратами пехоты, а их собственная конница заняла фланг. Отдельно встали солдаты нового строя, выглядевшие не лучшим образом в своих длиннополых кафтанах, свободных штанах и лаптях с онучами, даже пики не хуже чем у немецких наёмников не сильно исправляли общую картину. Однако я знал, что стоять они будут крепко, а что видном неказисты, так дайте только срок и из них сделают настоящих солдат. В конце концов, не форма делает солдата солдатом.

В последний раз оглядев всех, я отправился навстречу царю, который ехал из Москвы с громадной свитой. Были там и князья Иван с Дмитрием. Были едва не все бояре, многие из них надели брони и повесили на пояса сабли, будто собирались после смотра сразу же ехать с моим войском в Коломенское. С царём ехало прилично выборных дворян, охранявших его и свиту. Отряд достаточно сильный, что любой враг, окажись он так близко к Москве, не решился бы напасть на него. И не скажу, что царь перестраховывался, слишком уж хорошо помнил я нападение лисовчиков на наш обоз с казной.

Я встретил царский поезд на выезде из Можайска. Со мной ехали Делагарди, князь Елецкий и Михаил Бутурлин с Захарием Ляпуновым. Последним двум не по рангу было, вообще-то, встречать царя, но всё же воеводы, других у меня сейчас нет. Слишком уж многие полегли или отправились раны лечить после Клушина.

— Челом бью, государь, — приветствовал я ехавшего в открытом возке царя, — и прошу пожаловать. Войско готово к смотру.

— Садись со мной, — велел царь, — покажешь своё войско.

Пришлось перебраться в царёв возок, который основательно просел, когда я залезал в него. Всё же слишком уж я здоров для человека своего времени. Царь Василий, обладавший куда менее внушительным телосложением, наверное, даже пожалел, что пригласил меня к себе. Он просто терялся теперь на моём фоне.

Возок въехал в стан и возничий пустил коней медленным шагом, чтобы государь мог разглядеть моё войско во всех подробностях. Конечно же, первыми ему на глаза попались солдаты нового строя, и он обратил на них внимание.

— Оборванцы какие-то, — заметил ехавший верхом рядом с царёвым возком князь Дмитрий. — В лаптях воевать собрались что твоя посоха.

Несмотря на то, что первый ряд я выставил солдат в захваченных в осадных станах кирасах и шлемах немецких наёмников, выглядела эта часть войска не лучшим образом. Это я понимал не хуже других. Вот только на поле боя её князь Дмитрий не видел.

— Может и неказисты, — признал я, обращаясь к царю, — но дрались хорошо и стояли против немца крепко. А воевать и в лаптях можно.

Возок покатился мимо шведов и наёмников. На них царь смотрел почти с ненавистью, понимая, что денег платить им нет, а значит очень скоро они могут просто уйти и двинуть куда угодно, а по дороге вести себя так, словно идут по вражеской земле, предавая всё огню и мечу. Это вполне нормально для наёмников, которым не выплатили обещанного жалования, тут мне всё было ясно и без памяти князя Скопина.

Князь Дмитрий и тут, наверное, хотел ввернуть шпильку, но я опередил его.

— Служить они тебе, государь, будут верно, но недолго, — честно сказал я. — Потому надо или распускать их или в дело вести. Пока у наёмников есть надежда на добычу, они будут драться.

Царь пока молчал, и молчание его мне совершенно не нравилось. Ещё вчера на новогоднем пиру мне казалось, что дело в шляпе, и сегодня надо будет только закрепить успех. Но не тут то было. Царственный дядюшка мой снова начал сомневаться, что, видимо, было свойственно его натуре. Да и без князя Дмитрия тут явно не обошлось. Надо было подать знак на пиру Екатерине Григорьевне, жене его, чтобы должок свой передо мной вспомнила. Слишком уж сильно гадит князь Дмитрий, быть может, зажился он на этом свете.

Ледяные, стальные мысли эти как будто не мне принадлежали, а князю Скопину, тому, что осталось от него. Вот только не могу сказать, что не был с ним согласен. Князь Дмитрий Шуйский из собственных шкурных интересов, тянул старшего брата, а с ним и всё государство на дно. Он был врагом, теперь уже без сомнений, а с врагами разговор в семнадцатом веке короткий. Если саблей не дотянуться, то и другие средства хороши, был бы к ним доступ. Вот только вряд ли выйдет в ближайшее время навестить куму, а надо бы, ох надо. Ну да что уж теперь…

Когда ехали вдоль рядов конных дворянских сотен, даже князю Дмитрию нечего было сказать. Вперёд, конечно же, выставили лучших — в трофейных гусарских бронях, кое у кого чиненных после Клушина, но в Можайске, да до того в Смоленске, их подлатали как следует. Все верхом на кровных жеребцах, тоже трофейных. У многих и сёдла с уздечками да прочим конским прибором были гусарские.

— Ну чисто ляхи, — всё же нашёл что сказать князь Дмитрий, но прозвучало как-то жалко.

Наверное, он и сам понял, и не стал развивать мысль, предпочтя замолчать. Я тоже промолчал, чтобы не портить эффекта от оплошности царёва брата.

Стрельцы тоже радовали стройными рядами, начищенным оружием и сверкающими ремнями да сапогами. Конечно же, впереди снова стояли лучшие, тех, у кого с прибором было не всё порядке, убрали подальше с царёвых глаз. Благо построение было достаточно глубоким и вполне позволяло это сделать.

— Ну что скажешь, государь? — спросил я у царя, когда возок проехал последние ряды стрельцов. — Видел ты моё войско, что ему прикажешь?

— Войско твоё Жигимонта остановит, — высказался царь, жестом остановив князя Дмитрия, который уже хотел сунуться вперёд него, — да только скажи мне как на духу, что после будешь с ним делать?

— Ежели победа наша будет, — осторожно ответил я, — пойду воевать, куда прикажешь. Ежели нет, так на новогоднем пиру ты мне сам, государь, сказал, что не жить нам тогда. Голова моя под Коломенским останется, коли поражение потерпим и Жигимонта не остановим.

— Ну а коли после победы со свеем, другом твоим, воевать придётся? — прищурился царь.

— Буду, — решительно заявил я. — Пускай и друг мне Якоб Понтуссович, а коли его король вероломство учинит, то скрестим с ним сабли, куда же деваться. У него свой король и своя Отчизна, у меня — свой царь, ты, государь, и Отчизна, которая мне превыше жизни, своя.

Ни меня ни царя Василия ничуть не смущало, что Делагарди ехал недалеко от возка и вполне мог слышать наш разговор, хотя говорили мы не особо громко, но и не шептали друг другу на ухо.

— Не подводил ты меня прежде, Михаил, — произнёс царь, — надеюсь, и нынче не поведёшь. Бери войско и занимай Коломенское. Останови там Жигимонта, да так побей его, чтобы путь забыл в землю русскую, а не как под Смоленском вышло.

— Оправдаю надежду твою, государь, — заявил я, — и на том крест целую тебе.

Я вынул из-под одежды нательный крестик и приложился к нему губами, подтверждая клятву. Не знаю уж, принято так было делать в семнадцатом веке или нет, но жест этот произвёл на царя впечатление. Да и на князя Дмитрия тоже.

— А чтобы тебе воевало спокойней, — добавил царственный дядюшка, — даю тебе всех рязанских людей, какие на Москве остались с воеводой их Прокопием Ляпуновым. Они нынче же к твоему войску присоединятся.

— Благодарю, государь, — машинально ответил я, уже думая, что это значит и чем может мне грозить.

Пока выходило, что вроде как и ничем, просто обезопасил себя царь Василий, убрав из Москвы потенциального смутьяна со всеми его людьми. Вот только слишком уж памятна была та клятая грамота, что прислал мне Прокопий. Ведь даже если он и отказался от своих планов подтолкнуть меня к перевороту, это ещё не значит, что об этом не станет нашёптывать царю князь Дмитрий. Ведь обязательно станет.

Надо, надо было переговорить с женой его, да теперь уже слишком поздно. Надо думать, как ляхов бить, а после видно будет.

Глава двадцать вторая

Коломенское стояние

Сигизмунд, милостью Господа, король Польский, Великий князь Литовский et cetera, et cetera, глядел на укреплённый московский стан, в который превратили село Коломенское и понимал — не успел. Хитрец Скопин-Шуйский воспользовался заминкой, которую подарили ему проклятые татары, ставшие ненадолго верными союзниками московитов, и успел-таки закрепиться. Теперь выбивать его из Коломенского будет очень непросто.

— Жалкие трусы, — выдал король, опуская подзорную трубу, — они бояться выйти с нами в поле, на честный бой. Сперва напускают татарской орду, а теперь сидят, запершись в лагере, и нос боятся оттуда высунуть.

— Пока им этого и не требуется, — пожал плечами стоявший рядом с королём Жолкевский. — Армия подошла ещё не вся, однако они вряд ли решатся атаковать после Клушина. Гусары уже здесь и я лично загоню московитов обратно в лагерь.

— А гусар погонишь на пушки? — не слишком-то вежливо поинтересовался у него Ян Потоцкий. — Как при Клушине?

Сюда с королём из-под Смоленска прибыло слишком много важных панов. Прежде они сидели по своим осадных лагерям и не мешали польному гетману командовать, но теперь же, после его поражения под Клушином и неудачи уже под самим Смоленском, каждый из них так и норовил его укусить или дать как ему казалось верный совет королю.

— У нас теперь и свои пушки есть, — осадил его Жолкевский, — так что сидеть в лагере не станет даже этот известный трус Скопин. Если он запрётся, мы просто методично расстреляем его малые крепости, а после и сам лагерь из своих пушек. Прямой артиллерийской дуэли московиты не выдержат.

— Под Царёвым Займищем они сумели вас удивить, — стоял на своём Потоцкий.

Он едва не потерял младшего брата в сражении под стенами Смоленска, и теперь вымещал свой страх и гетмане, которого винил в поражении и отступлении. Король поддерживал его, и потому Жолкевский предпочитал лишний раз не связываться со старшим Потоцким.

— Теперь у нас больше пушек и более серьёзного калибра, — ответил польный гетман, — так что, уверен, преимущество в артиллерии на нашей стороне.

— Какой же план битвы вы предлагаете, пан гетман польный? — поинтересовался у него король, прерывая дискуссию. Совершенно сейчас неуместную, как сам он считал.

— Собрать всё войско в единый кулак и начать обстреливать малые крепости московитов из пушек, — тут же выдал давно заготовленный ответ Жолкевский. — Это вынудит их выйти в поле и принять бой, которого они не любят.

— Московиты перерыли округу, словно взбесившиеся кроты, — напомнил ему Дорогостайский, на правах великого маршалка литовского да к тому не менее прославленного рыцаря и воеводы, нежели сам Жолкевский. — Гусарам и иной кавалерии негде развернуться для удара. К тому же они могли нарыть волчьих ям, чтобы остановить нас.

— Потому вперёд и стоит послать московитскую поместную конницу из калужских, — заметил Жолкевский, — вместе с конными казаками, чтобы они прощупали местность, определили нет ли волчьих ям и иных каких ловушек. Но это уже детали сражения, которые стоит обсуждать на воинской раде, а не сейчас.

— Московиты могут лишь для вида посидеть здесь, — предположил Лев Сапега, — и уйти под защиту стен Москвы. Взять её без серьёзной артиллерии будет невозможно.

— Это станет концом их жалкого царя, — отмёл предположение канцлера король. — Вы же опытный политик, пан Лев, и должны понимать, если войско Скопина уйдёт в Москву, её ворота откроют для нас на следующий день. Третьей осады московитская столица не выдержит.

Тут Сапега вынужден был признать правоту короля. Трон под московитским царём слишком шаток. Если армия не сумеет одержать победу под самыми стенами столицы и отступит за них, не важно по приказу царя или без него, бояре взбунтуются и свергнут правителя. И это было бы наилучшее развитие событий, однако, увы, рассчитывать на него вряд ли стоит. Слишком упрям и варварски предан царю этот юнец, выскочка князь Скопин. Он не уйдёт без боя.

Не в первый раз великий канцлер литовский пожалел, что младший кузен его до сих пор не оправился от тяжёлой раны, полученной во время татарского набега на реке Наре. Доктора, чьи услуги Лев Сапеге оплачивал более чем щедро, в один голос уверяли его, что жизни Яна Петра ничего не угрожает, однако и с кровати он поднимется не скоро. Пуля московитского всадника серьёзно повредила рёбра, так что даже дышать Яну Петру было ещё больно, а о том чтобы вставать нечего и думать. Пару раз более разумный старший кузен заводил разговор о возвращении в Польшу, однако горячий Ян Пётр всякий раз отказывался, говоря, что и после худших ранений садился в седло через неделю.

Размышления его прервал пахолик, примчавшийся к королю из общего лагеря, который ставили сейчас обозные слуги всем миром. Именно от этой суеты и уехал Сигизмунд, якобы осматривать вражеские позиции с собственной передовой. И офицеры, конечно же, последовали за ним. Пахолик доложил королю, что в лагерь явился некий знатный московит и просит аудиенции у его величества. Пока же его приютил князь Трубецкой в той части, что отведена, собственно, московитам и казакам Заруцкого.

Конечно же, королевский лагерь был разделён на две неравных части. Большую занимали войска Речи Посполитой и их наёмники, в меньшей же помещались стрельцы Трубецкого с казаками Заруцкого и небольшой частью дворян и детей боярских, что предпочли присоединиться к королевской армии, а не отправились на службу к Скопину или просто не сбежали после смерти царька. Разделение это сохранялось и в походе, потому что шляхтичи не ставили ни в грош московитских дворян, а тем более казаков со стрелецкими головами, так и норовили позадирать их, наслушавшись историй о том, что творилось в Калуге. Поэтому две части армии постоянно приходилось разделять, отправляя московитских дворян в дозоры, а стрельцов ведя как можно дальше от гусарских и панцирных хоругвей. Панцирников, правда, после Смоленска и Нарской битвы осталось очень мало, всего на пару полноценных хоругвей наберётся, да и те собраны, что называется, с бору по сосенке.

— Идемте, панове, — повернул коня в сторону лагеря король, — посмотрим на этого знатного московита, который решил перебежать к нам.

Никто среди его офицеров не особо верил, что московит и в самом деле знатный, несмотря на все уверения короля в том, что с ним сносятся здешние бояре, которые предлагают шапку Мономаха молодому Владиславу. И тем сильнее было их удивление, когда в просторный королевский шатёр, где собирались едва ли не все значимые воеводы его армии, вошли вместе князь Трубецкой и младший брат царя князь Дмитрий Шуйский.

Тот первым делом вежливо поклонился королю и замер, дожидаясь приветствия.

— Весьма неожиданно, — наконец, произнёс Сигизмунд, не ожидавший, что младший брат московского царя сам явится к нему. — С чем же ты пожаловал ко мне?

Король намерено не называл ни имени ни титула гостя, как будто не знал их. Для начала он хотел понять, с чем именно прибыл в его лагерь царёв брат, а уж после решать, как станет относиться к нему.

— Я, государь польский и литовский, приехал к тебе челом бить от московского боярства, — выдал Шуйский, — коему нет уже сил жить под братом моим. Война разоряет русские земли и нет ей конца. Потому боярство московское готово челом бить тебе, государь польский и литовский, дабы на трон московский воссел сын твой королевич Владислав.

— То дело мне угодное, — кивнул король, — однако на пути к Москве стоит войско родича твоего, неугомонного Скопина-Шуйского. Мне не миновать его, если я собираюсь вступить в Москву.

План обхода укреплённого Коломенского не раз обсуждался на военных радах, что собирал король, однако ни одного хорошего не получилось выработать. Даже если Сигизмундовой армии отроют ворота, он не успеет закрепиться в Москве прежде чем туда, через другие ворота войдёт Скопин, и тогда бой разгорится на улицах столицы. Чего королю совсем не хотелось. Зачем жечь столицу страны, которой собираешься править.

— С ним тебе придётся воевать, — честно заявил Дмитрий Шуйский. — Он из Коломенского не уйдёт, а царь в безумии своём не желает распускать его войско. Ведь после ухода татар из-под Серпухова, ему не на что более опереться, кроме Мишиного войска.

— Выходит, нам нет никакого толку от тебя и челобитья неких московских бояр, — отмахнулся король. — Тем более что я не признаю царём твоего брата, но иду восстанавливать на вашем престоле истинного правителя. Сына царевича Дмитрия, что дважды чудом избежал гибели, однако рок всё же настиг его, к моему глубочайшему сожалению. Кланяйтесь не мне, но Иоанну Димитриевичу, внуку тирана, но сыну польской шляхтянки, что стала вашей царицей.

— Ежели ты сына своего более не прочишь нам в цари, — кивнул князь Дмитрий, — так поклонимся и Иоанну Дмитриевичу, коли покажешь его нам, государь польский да литовский.

Требование, конечно, наглое, однако уместное. Конечно, Сигизмунд мог попросту выгнать наглеца, решившего чего-то требовать от короля, однако он понимал, что без лояльности местной так называемой аристократии, которая недалеко ушла от монгольских мурз, он не сумеет контролировать эти земли. Так что пришлось отвечать, подавив первый порыв обругать дерзкого московита и прогнать его прочь из своего шатра.

— Как только ваша царица благополучно разрешится от бремени, — осторожно подбирая слова, ответил король, — мы предъявим её сына вам, чтобы вы могли принести ему присягу, как истинному правителю государства.

Дмитрий Шуйский ничего не ответил Сигизмунду. Тот, наверное, и сам знает, что пока Земский собор не признает царя, будь он хоть чьим сыном или внуком, настоящим царём для земли русской он не станет. Из-за спешно собранного из абы кого собора и была шаткой власть старшего брата князя Дмитрия, что понимал и сам он и царь Василий.

На этом аудиенция была закончена и московитский князь покинул шатёр. Ну а король тут же объявил воинскую раду. Пора решать как разбить князя Скопина-Шуйского. Теперь всем в королевской армии стало ясно, как только тот потерпит поражение власть царя Василия падёт, раз уж его младший брат сам приехал к королю на поклон от московского боярства.

* * *

Утро началось с орудийной пальбы. Артиллерию с собой Сигизмунд притащил из-под Смоленска и тут же принялся обстреливать из пушек возведённые Хованским малые крепостцы и засеки. Князь по моему приказу основательно перерыл местность, понатыкав всюду малых крепостей с засеками, которые сейчас азартно расстреливали вражеские пушкари. Вот только в большей части этих укреплений людей не было вовсе, в других же только наблюдатели из дворян и детей боярских, которые после первых же залпов поспешили заскочить в седло и вернуться в большой стан — настоящий гуляй-город, возведённый на околице Коломенского всё тем же князем Хованским.

— Жигимонт пока делает ровно то, что нам нужно, — заявил я на первом военном совете, собранном после подхода всех сил вражеской армии и начала обстрела наших передовых крепостиц. — Как только он разнесёт все малые крепости и засеки и начнёт стрелять по гуляй-городу, мы выйдем в поле.

— Разумно ли это? — в очередной раз усомнился Хованский. — Тяжко бить ляха в поле, даже с опорой на гуляй-город.

— Били уже, — осадил его я. — И надо успех развивать. Бояться врага — это уже проиграть. А мы пока ляха боимся, — в этом я мог честно признаться самому себе.

Предстоящее сражение пугало меня едва ли не сильнее смоленского. Тогда я ещё смог обвести врагов вокруг пальца, они купились практически на все мои трюки, какие я сумел выдумать. Вот только теперь, наученные горьким опытом поражений, враги будут осторожней и больше не станут полагаться на всесокрушающий таранный удар гусарии. Или по крайней мере нанесут его только тогда, когда мне нечего ему будет противопоставить.

— У нас будет опора кроме гуляй-города, — напомнил князь Елецкий. — Вряд ли Жигимонт разнесёт все крепостцы, а уж засеки посоха быстро поставит заново.

— Посоху уже распускать пора, — напомнил Хованский. — Урожай на носу, руки на полях нужны, иначе на тот год годуновский голод нам вспомнится.

Посошную рать, собранную из крестьян, и правда давно уже распускать по домам. Война не их дело, им надо сеять да хлеб собирать, я и так оторвал их от работы на всю весну и лето. Однако в пору сбора урожая каждая пара рук на счету, иначе хлеб может погибнуть на пашне. Прямо как в стихотворении Некрасова «Несжатая полоса», хотя там и про позднюю осень. Сентябрь ещё можно потерпеть, но после уже нужно отпускать хлеборобов, чтобы и правда не оказаться перед угрозой голода.

— Разобьём Жигимонта и посоха не нужна будет, — ответил я. — Да и дворян с детьми боярскими по поместьям отпущу, у кого они остались. Но не прежде чем ляха с земли русской прогоним.

— А ну как он засядет тут, как под Смоленском, — заявил Хованский. — Тогда как быть?

— Надолго Жигимонтова войска не хватит, — покачал головой я. — У него самого времени не слишком много в запасе. И так, верно, должен всем, кому только можно, войну-то на свой кошт ведёт. Потому не может он долго сидеть здесь, ударит всей силой, как только мы в поле выйдем.

— А ну как не ударит? — настаивал Хованский.

— Тогда мы на него ударим, — решительно ответил я. — А конница в обороне не слишком хороша.

— У него там стрельцы Трубецкого, — напомнил на сей раз князь Елецкий, — да немецкая пехота, которую отпустили у Смоленска, да казаки Заруцкого. Есть кем оборониться.

— Думаешь, он им так уж доверяет? — спросил я. — Поло́жится на них в обороне своего стана?

Вот тут князь мне не ответил, понимал, что вчерашним людям калужского вора веры нет и быть не может. Тем более в таком деле как оборона.

— Он их скорее на нас двинет в первых рядах, — предположил я. — Подопрёт теми же наёмниками для верности и отправит против нас на убой. Их-то не жаль.

— А пойдут они? — задумчиво поинтересовался Валуев. — Ведь на пушки идти это мужество нужно, а когда незнамо за что воюешь, откуда ему взяться.

— Так когда в спину немец пикой да алебардой толкает, куда побежишь, — усмехнулся Хованский.

— Кого бы ни послали, нам их побить надо, — отмахнулся я. — Да и не они главная сила ляхов.

Кто именно говорить нужды не было — и так все знали.

— А кто будет с гусары драться в поле? — задал вопрос обычно молчавший Делагарди.

Он уже довольно хорошо говорил по-русски, однако в последнее время предпочитал отмалчиваться. Как и я, наёмным генерал понимал, очень скоро он станет врагом для всех нас, и потому задал сейчас насущный вопрос. И если я собираюсь подставить под удар гусарии его людей, Делагарди может запросто отказаться выводить солдат из гуляй-города. Только из уважения ко мне, он задаёт этот вопрос, чтобы всё стало ясно сейчас, хотя мог бы просто не выполнить приказ во время сражения. Так было бы лучше для него и его короля, но нам сулило почти верный разгром.

— Твои немцы вместе со стрельцами и солдатами нового строя, — ответил я, глядя прямо в глаза своему другу. — Больше некому останавливать гусар. Как и уговорились, часть стрельцов вместе с малым нарядом запрутся в оставшихся крепостцах да на засеках засядут, в поле же тебе с солдатами нового строя воевать. Даже своих пищальников по возможности в укрепления сажай, там они целее будут.

— Пикинер на войне погибает первым, — кивнул Делагарди, — такова его тяжкая доля. А конница?

— Я ей сам командовать стану, — сказал я. — Когда надо будет, тогда и ударим, это уж как бой пойдёт.

Делагарди снова кивнул, но ничего говорить не стал. Из-за этого в моём шатре повисла гнетущая тишина и военный совет закончился сам собой. Я отпустил воевод, и сам вышел наружу, поглядеть, как работает ляшская артиллерия.

Из Можайска войско выступило на следующий день после смотра. Всё к этому было готово, лишь сотенные головы ворчали, что в поход идём, а денег даже не обещают. Делагарди тоже намекал на выплату, однако от него и выборных от наёмников удалось отделаться обещанием большей доли в богатой добыче, что возьмём после поражения ляхов. В мою счастливую звезду верили, чем я беззастенчиво пользоваться. Ничего другого-то не оставалось. Денег от царя не перепало ни копейки.

До выступления я успел заехать домой, повидался с семьёй. Причём Делагарди с Хованским, который ради смотра вернулся в Можайск, и Елецким буквально взашей вытолкали меня из лагеря.

— Нечего тебе тут сидеть, Михайло, — говорил Хованский. — Езжай к семье, поклонись ото всех нас матушке, что такого сына родила, да супруге.

— Да, да, — поддерживал его по-немецки Делагарди. — Солдат всегда воюет лучше, когда знает за что… за кого воюет, так правильнее будет.

Я и так знал, за что и за кого воюю, однако хотел за всем доглядеть сам, и рассудительный князь Елецкий объяснил мне, что это ошибка.

— Мы всё же здесь все воеводы бывалые, — сказал он, — знаем, как войско из Можайска вывести. На бою сам командовать будешь, а на походе отпусти вожжи. Всюду всё равно не поспеешь.

Вот этим он меня сразил наповал. Не мог я не признать его правоту, и отправился к семье. Зенбулатов, который явно всё знал, уже подготовил для меня коня и вместе с отрядом выборных дворян ждал на окраине лагеря.

Дома всё прошло сумбурно. Конечно же, мама и Александра обрадовались моему визиту. Вот только вышел он удивительно коротким и на радость эту наложила отпечаток тень будущей большой битвы.

— Береги себя, Скопушка, — раз за разом повторяла Александра, крестя меня, когда как она думала я не видел.

Матушка же и вовсе не стеснялась и крестила широко, словно желая этими крестными знамениями защитить от ляшских пик и сабель. А ведь и правда желала, что уж тут говорить.

— Знаю, что не из тыла командовать станешь, — сказала мне мама, — но не лезь на рожон без нужды. Молод ты у меня, Мишенька, да горяч бываешь не по делу. Иные из новиков только выбираются в твои годы, а ты уже воевода.

Я лишь обнял маму и супругу мою, жалея, что не могу поцеловать Александру. Сейчас из-за беременности мама моя сопровождала её всюду, а целоваться у неё на глазах было бы неприлично даже в моё время, не говоря уж о семнадцатом столетии. На том расстались. Я вернулся в Можайск, постаравшись поскорее покинуть Москву.

Правда, одну новость я всё же из столицы в лагерь принёс. Весть о том, что царёв брат Дмитрий сбежал уже облетела всю Москву. А вот куда он сбежал только гадали. Однако я был почти уверен, что Дмитрий уже обретается в ставке Жигимонта, вопрос только ради чего он туда сбежал, и только ли свои интересы там представляет. Снова вспомнилось слово семибоярщина, знать бы ещё кто в неё входил, наверное, на уроках истории нам это рассказывали, но ни единой фамилии я припомнить так и не смог.

И вот теперь я стоял на переднем краю гуляй-города и глядел как ляшская артиллерия методично уничтожает малые крепостцы, выстроенные Хованским на передовых наших позициях.

— Пристрелялись и бьют хорошо, — сообщил мне Валуев. — Наряд у них в основном малый, но деревянным крепостцам хватит и такого.

— Ляхи-то сами из пушек палить не особо горазды, — заявил стоявший тут же Паулинов, — а вот немцев для такого дела мог нанять Жигимонт.

— Не важно, кто палит из пушек, — отмахнулся я. — Главное, делают это хорошо.

— Ежели навалятся всей силой, — добавил Паулинов, — так немцы с собой ещё и малый полковой наряд потащат в поле, чтобы сподручней было наши рогатки да засеки разбивать. Штурмом их взять тяжело, а вот ежели из малых пушек, которые они фальконетами называют, вдарить, так нашим стрельцам уже туго придётся.

— У нас вроде малого наряда хватает, — заметил я. — Поставим на засеках, да в тех крепостцах, что не разобьёт лях.

— Долгая будет перестрелка, князь-воевода, — ответил мне Паулинов, — но, слава Богу, пороху да ядер у нас в достатке. Отобьёмся.

— Как мыслите, пушкари, — обратился я сразу к обоим, — когда они до последней линии крепостиц наших доберутся?

— Да к заврему, — уверенно ответил Паулинов, опередив Валуева, чего делать не должен был никогда. Невместно это, не по рангу ему говорить прежде думного дворянина, однако Валуев признавал опыт бывалого пушкаря и не стал ничего говорить, лишь кивком подтвердил его слова.

— Значит, к утру будьте готовы пушки тащить в намеченные крепостцы, — велел я.

Туда же я отправлю часть стрельцов во главе с проверенным битвой при Клушине Замятней Скобельцыным. Он стоял тогда на засеке, не подведёт и сейчас, в нём я был полностью уверен.

— А ежели разобьют и их? — спросил Валуев.

— Тогда Скобельцын выйдет с рогатками, — пожал плечами я, — а солдаты нового строя прикроют стрельцов. Будем воевать голландским маниром, как свейские офицеры обучали, из-за рогаток да пиками прикрывшись.

— И пушки лёгкие в поле потащим, — почти без вопросительных интонаций произнёс Паулинов.

— Потащим, — кивнул я. — Так что готовьте их, завтра с утра и потащим. В крепостцы или в поле.

С этим я ушёл к себе в шатёр, вокруг которого вырос наш стан. Теперь мне оставалось только ждать. И ждать пришлось долго.

Эти несколько дней после прозвали Коломенским стоянием. Ляхи палили по крепостцам, методично разрушая их, разнося буквально по брёвнышку, расчищая поле боя для удара кавалерии. Ушло у них на это куда больше времени, нежели предсказывал Паулинов, хотя пенять я ему за это не стал. Я же не торопился выводить войско в поле, пока они не подберутся к последней линии крепостиц и засек, где я собственно и хотел дать врагу бой. Последний и решительный.

Глава двадцать третья

Московское побоище

Потом эту битву назовут Московским побоищем и она войдёт в историю, встав наравне с Ледовым и Донским. Вот только что-то мне подсказывает людей в тот долгий день мы положили побольше чем на льду Чудского озера или берегах Непрядвы. А вообще всё время, пока сражались, мне то и дело лезли в голову отрывки из лермонтовского «Бородино», что жутко сбивало и казалось, что всё происходящее вокруг меня не настоящее. Наверное, так моя психика человека двадцать первого века адаптировалась к тому ужасу, что творился на поле боя. Иначе я бы точно с ума сошёл и загремел в монастырь или куда там отправляют умалишённых в это время.

Началось всё правда чинно и даже красиво. Под бой барабанов и свист флейт из жигимонтова стана вышла немецкая пехота. До этого я вывел из гуляй-города почти всю пехоту, что у меня была. Ночью Паулинов с Валуевым командовали стрельцами и посошной ратью, которые тащили лёгкие пушки в последние наши крепостцы, до которых намедни не добралась ещё ляшская артиллерия. Стрельцы заняли там позиции, готовясь принять удар как они привыкли, за стенами хоть каких-то, но укреплений. В поле же я вывел наёмников, которых вёл теперь уже генерал Таубе, и солдат нового строя. Их прикрывали несколько сотен стрельцов, которых тренировали по голландскому уставу всё те же немецкие и шведские офицеры, что гоняли посоху, делая из неё солдат. Правда со стрельцами возиться особо не пришлось. Те схватывали науку, что называется на лету — всё же Московские стрельцы в моём войске все были люди бывалые и пороху понюхали достаточно ещё до Смуты. Кое-кто из сотенных голов и десятников ещё Ливонскую войну застал.

Поместная и наёмная конница пока стояла в тылу. Для неё придёт время. Пушки палили с обеих сторон, вели то, что называют беспокоящим огнём. Ядра попадали редко, однако если уж один такой чугунный шар врезался в плотные ряды пехоты, то бед натворить мог много. И без того неровные квадраты моих солдат нового строя после такого попадания останавливались и унтера с офицерами вынуждены были наводить порядок. Они орали уже полусорванными голосами, вразумляя самых нерадивых или просто растерявшихся хорошими зуботычинами. Рядом с пехотой с обеих сторон катили небольшие совсем пушечки полкового наряда, из них начнут палить, когда пехота встанет друг перед другом на смешном расстоянии шагов в сто или поближе. Из них особенно удобно расстреливать наступающих или обороняющихся, так что эти с виду почти смешные и совсем неопасные пушечки ещё соберут свой урожай. Их я собственно опасался куда сильнее орудий более крупного калибра. Из малых и палить можно куда быстрее и подтащить их получается почти в упор. Если сосредоточат огонь на солдатах нового строя, те могут и не выдержать интенсивного обстрела.

Но пока медленно, как и под Смоленском, пехота сходилась в поле. Ляхи не спешили бить своей главной силой, ожидая от меня неприятных сюрпризов, вроде тех, что я подготовил при Клушине и под Смоленском, и они у меня были. Есть чем удивить врага. Однако пока дело за пехотой, и мне остаётся только наблюдать.

И пехота сближалась, пока квадраты пикинеров не остановились, а мушкетёры со стрельцами почти бегом бросились на позиции, чтобы первыми открыть огонь по врагу. Гайдуки и точно такие же наёмные мушкетёры, что служили ляхам, ни на шаг не отстали от них. Я не слышал команд, которые отдавали офицеры, а вот залп разглядел, как и его последствия. Первыми выпалили Московские стрельцы. Всё же тренированы они были лучше всех, видимо, не только в нашем, но и во вражеском войске. Две шеренги выстрелили почти одновременно, окутавших настоящим облаком порохового дыма. По стоявшим напротив гайдукам и немецким наёмникам прошёлся настоящий свинцовый дождь, валя их наземь, словно колосья поспевшей пшеницы. Вот только очень скоро прозвучал ответный залп, такой же плотный, как и стрелецкий. Он почти слился со слитным выстрелом сотен немецких и шведских наёмников, и я перестал видеть передний край сражения. Он скрылся в облаке порохового дыма.

Лишь по звуку определял я, когда начали палить малые пушки с обеих сторон. Снова и снова звучали залпы мушкетов и пищалей, и их не отличить было друг от друга. Какой ад сейчас творится там, и я представить себе не мог. Кажется, именно тогда мне впервые и полезли в голову строчки Лермонтова. «Два дня мы были в перестрелке, Что толку в этакой безделке». Да уж безделка. Сколько после неё останется стрельцов и наёмных мушкетёров, я даже задумываться не хотел. Потери после подсчитывать будем. Сейчас надо думать о сражении.

— Ишь, не лезут, — проговорил стоявший рядом со мной Хованский. — Боятся нас теперь ляхи.

— Вряд ли боятся, — покачал головой я. Недооценивать врага я не собирался даже на словах, — просто не лезут на рожон.

На этом я план сражения больше не строил. Кем-кем, а дураком, который не способен учиться Жолкевский не был. Даже если и не он командует королевской армией, то у него нашёлся достойный преемник. Нашу оборону прощупывали, прикидывая куда бы нанести удар. Лучше всего такой, чтобы сразу смял и развеял по ветру всё моё войско. И мне оставалось только указать врагу место для него. Но сделать это так, чтобы никто с той стороны не догадался, что их снова заманивают в ловушку. Это был риск, большой риск, однако без него сражения не выиграть — это я понимал отчетливо.

* * *

Не менее внимательно следили за полем боя и из королевского лагеря. Окружённый высшими офицерами Сигизмунд то и дело прикладывал глаз в подзорной трубе, чтобы получше разглядеть что творится там. Правда, когда всё заволокло пороховым дымом, от неё стало мало толку, и тем не менее Сигизмунд продолжал делать это, понимая, что так выглядит более эффектно. Дураком он не был и сам командовать не рвался, всякий раз интересуясь мнением Жолкевского или Яна Потоцкого, а иногда и Яна Вейера, чьи ландскнехты сейчас солись в поле с московитской пехотой.

— Ваше величество, — заметил гетман польный, — не пора ли ввести в бой и наших союзников? Мы теряем верных вам людей, в то время как казаки Заруцкого и стрельцы Трубецкого торчат в резерве. Пора бы и им понести потери в этом сражении.

— Хорошая мысль, пан гетман, — кивнул король, — она как раз пришла мне в голову.

— Московитами хорошо будет прикрыть перемещение нашей конницы на позиции, — развил успех Жолкевский. — А по флангам пора, наверное, пустить оставшихся у нас панцирных казаков и наших союзников из Калуги.

— Всех? — поинтересовался король.

— Всех, — кивнул Жолкевский. — Пока палят московитские пушки, нашим гусарам будет не так удобно атаковать, вот пускай союзные нам московиты и расчистят для них поле.

— Ещё одна отменная мысль, — заявил король, — с которой вы меня опередили. Воистину, пан Станислав, ваш разум подобен молнии.

— И уступает лишь вашему, ваше величество, — подобострастно склонился перед ним Жолкевский.

От лишнего поклона спина не переломится даже у такого гордого рыцаря, как он, а вот булаву гетмана польного это возможно и поможет сохранить.

— Командуйте, пан гетман, — велел король.

И тут же по всей армии помчались готовые уже и знающие, что и кому передавать пахолики на резвых конях.

Князя Трубецкого вовсе не порадовало такое известие, как и атамана Заруцкого.

— Нами прикрываются ляхи, — прошипел Заруцкий. — Сволочи. Сами-то в драку не лезут пока.

Его казаки стояли своим станом, подальше от ляхов и стрельцов с дворянами Трубецкого. Не любили они друг друга ещё с Калуги, но и там и здесь их объединяла нелюбовь к ляхам. Те всегда были в фаворе, что у царька, что теперь, когда всех калужских бояр совсем задвинули, несмотря на то, что вроде как шли сажать на московский престол нерождённого царькова сына. Всем, конечно же, заправляли ляхи, и ладно бы знакомые, что с Сапегой были, но теперь распоряжались совсем уж пышные паны, кто и через губу брезговал говорить с казачьим атаманом и воровским князем.

Но не подчиниться они не могли. За ляхами сила. Ежели они сами побьют Скопина, то калужские бояре вовсе останутся с носом, ну а так есть хоть какая-то надежда что-то получить за всю эту клятую войну. И потому нестройными колоннами казаки Заруцкого выступили из своего стана на помощь дравшейся в поле пехоте, почти одновременно со стрельцами Трубецкого. А на фланги выдвинулись немногочисленные конные казаки, чтобы вместе с ляшскими панцирниками ударить по врагу.

Навстречу им из московского стана выехали почти также одетые и вооружённые дворяне. Почти вся рать состояла из отрядов калужских детей боярских, которых вели Бутурлины, они столкнулись с ляшскими панцирниками на левом фланге, и рязанских людей, возглавляемых Ляпуновыми. Прокопия царь удалил из Москвы, велев отправляться со своими выборными дворянами в войско князя Скопина на помощь младшему брату Захарию. Ляпунов-старший только зубами скрипнул, однако отказать царю не посмел. И вот теперь они вместе с братом сошлись в конном бою с сечевиками и оставшимися верными самозванцу, а после перешедшими служить ляхам калужскими дворянами и детьми боярскими.

Лютая то была сеча. Враги не щадили друг друга. Сперва словно татары осыпали врага тучей стрел, не щадя ни людей ни коней, и почти сразу ударили в сабли. «Бей! Круши!», «Вали! Убивай!», — только и слышалось с обеих сторон. Кто кричит, кому кричит — не понять. Бей того, кто напротив тебя, Господь разберётся, а воевода не осудит. Никто не осудит, потому как неразбериха полная, и выкрикнуть что-то вроде «Царёв Васильев» или «Царёв Иванов»[1] никто не успевал. Сразу саблей били, без разговоров. По чубатым головам запорожцев, по мисюркам, по бумажным шапкам и по обычным, лишь бы прикончить поскорее. Сталкивались кони, сталкивались люди. И били, били, били друг друга. Стараясь прикончить, рубились насмерть, с жестокостью и остервенением. Потому что напротив не просто враг, а такой же православный, русский, как ты сам, только предатель. И не важно служит он боярскому царю, что засел в Москве или же внуку последнего царя настоящего, природного Рюриковича. Главное, они друг для друга предатели, и нет такому врагу прощения.

— Вот приятнейшая из картин, не правда ли, господа офицеры, — увлекшись, король Сигизмунд, наблюдавший за схваткой двух конных отрядов через подзорную трубу, заговорил по-шведски. Поняли его далеко не всех присутствовавшие в ставке, однако сделали вид, что поняли, конечно же, все. — Московиты убивают друг друга у нас на глазах. Что может лучше усладить взор просвещённого монарха, нежели вид убивающих друг друга врагов.

Тут с ним согласились все. Для чего ещё Господь создал таких союзников, как вчерашние предатели, как не для того, чтобы они убивали тех, кого предали. Ну и те станут столь же жестоко убивать их. Ведь предателей никто не любит, и сами они отлично понимая собственную участь, дерутся до конца.

— Однако стрельцы их не спешат атаковать врага, — заметил Дорогостайский. — Топчутся без толку.

Стрельцы Трубецкого, действительно, вели себя очень вяло. Как будто места на поле боя найти себе не могли. Топтались, по меткому выражению великого маршалка литовского, за спинами наёмников, мешали гайдукам.

— Отзовите их, — велел Жолкевскому король. — От них никакого толку нет, пускай будут нашим резервом.

Гетман польный кивнул и отправил к стрельцам пахолика. Вскоре эта бесполезная часть армии вернулась в свой лагерь.

— Победим и без них, — легкомысленно отмахнулся Сигизмунд, наблюдая за конной схваткой, которая и не думала затихать. Московиты резали друг друга с небывалым остервенением.

А вот Жолкевский не был так уверен, что одержать победу без дисциплинированных калужских стрельцов, которых по приказу князя Трубецкого натаскали вряд ли хуже нежели московских, удастся в принципе. Или же она будет стоить жизней слишком многим из настоящих воителей, служивших в гусарии, чего бы польному гетману очень не хотелось. Время подставить стрельцов Трубецкого под удар ещё придёт.

— Ага, гнутся! — воскликнул король, прижав окуляр подзорной трубы к глазнице так сильно, что кажется сейчас кости затрещат. — Сейчас побегут! Пан гетман, велите готовить гусарию!

Отвлекшись от собственных раздумий, Жолкевский протянул руку и пахолик тут же вложил в неё подзорную трубу. Гетман хотел как следует рассмотреть ситуацию на поле боя, прежде чем выполнять приказ короля или же дать ему стоящий совет.

Московитские пикинеры отступали под натиском наёмников Вейера, подставляя фланг собственной наёмной пехоты. Те тоже вынуждены были пятиться. Мушкетёры и стрельцы московитов не успевали отвечать на залпы гайдуков, и вот тут Жолкевский пожалел о том, что нет сейчас на поле стрельцов Трубецкого. Они могли бы решить исход боя прямо сейчас. Подавить вражеское сопротивление, расчистить путь для атаки гусарии. Такой атаки, что сметёт всё на своём пути, как ей и положено.

— Надо бить в стык между московитской пехотой и их шведскими союзниками, — высказался Ян Потоцкий. — Ваше величество, прикажите моим гусарам атаковать. Одного моего полка хватит, что рассеять врага и принести вам победу.

— Рано, ваше величество, — покачал головой Жолкевский. — Московиты уже дважды обманули нас своим притворным бегством. Сперва при Клушине, а после под Смоленском, когда попал в плен ваш младший брат, пан Ян. Пускай побегут, тогда и ударим.

— Вы опасаетесь ловушки, пан гетман? — спросил у него Потоцкий.

Младший брат его Якуб был при гусарах, готовый вскочить в седло и ринуться в драку по первому сигналу трубы. Он очень хотел расквитаться с московитами за поражение и плен, и остался с полком, а не отправился в королевскую ставку вместе со старшим братом.

— Этот князь Скопин хитрая бестия, пан маршалок, — ответил ему Жолкевский. — А когда его войска побегут, станет ясно, что это не очередная ловушка. Остановить бегущих солдат, да ещё и вчерашних кметов[2] даже ему не под силу.

— Подождём, — милостиво кивнул король, снова приникнув к окуляру подзорной трубы.

[1] «Ясак» — боевой клич, как способ отличия сторон в боях русской Смуты. В целом ясак — это система звуковых (как правило) сигналов, служащих для передачи каких-либо важных команд и сообщений. Кроме того, многие сигналы подавались просто голосом. В последнем случае сигнал превращался в своего рода боевой клич, присущий всему войску или отдельным его подразделениям, который и помогал им ориентироваться, где свой, а где враг. Зачастую это было слово, отвечавшее на вопрос «Ты чей?» («Царёв», «Царёв-Государев», «Сергиев»). Таким образом, «ясачный крик», или, в просторечии XVII в., ясак, сочетал в себе свойства пароля и боевого клича, воодушевлявшего ратников.

[2] В Польше — зависимый крестьянин, имевший полный надел, аналог крепостного

* * *

И снова, как под Смоленском, солдаты нового строя дали слабину первыми. Ряды их гнулись, несмотря на крики сорвавших голоса унтеров и крепкие зуботычины, которыми они награждали самых нестойких. Не могли пока вчерашние посошные ратники выстоять против ландскнехтов Вейера. Они медленно, но верно отступали, заставляя подаваться назад и наёмников Делагарди.

— Долго не продержатся, — авторитетно заявил Хованский. — Ещё чутка надавят немчины и посыпется посоха.

Это я видел и без него. Даже после Смоленска, когда солдаты нового строя проявили себя куда лучше, чем я рассчитывал, им было далеко до отлично вымуштрованных ландскнехтов. Лишь мастерство Московских стрельцов выручало. Они буквально осыпали врага градом пуль, порой успевая ответить на один залп наёмных мушкетёров и венгерских гайдуков двумя своими. Ландскнехты Вейера не решались лезть на рожон и продолжали давить, заставляя солдат нового строя отступать, но куда медленней, чем врагу бы хотелось. Вот только всё равно с каждым шагом, что мои солдаты уступили, их окончательное поражение становилось всё ближе. Я почти с ужасом ждал того момента, когда строй рассыплется-таки под натиском ландскнехтов, хотя и понимал неизбежность этого. Отчасти моя стратегия в бою строилась на этом. Да, ляхи не допустят прежних ошибок, а потому надо готовить для них новые ловушки, вот только стоят они, подчас, очень дорого.

Сегодня я впервые осознанно жертвовал своими людьми, и от этого на душе было особенно гадко. Прежде я сам водил в почти самоубийственные атаки поместную конницу, не оставался в тылу, наблюдая за тем, как убивают моих солдат, которых я отправил на заклание, понимая, что поле боя покинет в лучшем случае один из десяти, если не меньше. Но такова сегодня была цена победы, и её придётся уплатить, ничего не поделаешь. Потому я смотрел на отступление солдат нового строя, не отрываясь, пока собственно строй их не рассыпался. Унтера и офицеры, кто не погиб, уже не могли справиться с обезумевшими людьми. Строй превратился в толпу и вчерашние посошные ратники побежали.

Ловушка для ляхов была открыта, осталось только ждать, когда они ринутся в неё.

* * *

Увидев, как побежали московитские пикинеры, король от радости вскинул руку с зажатой в ней подзорной трубой. Он уже готов был отдать приказ Потоцкому, который грыз удила не хуже кровного жеребца перед скачкой, однако всё же глянул на гетмана, прежде чем что-то делать. Жолкевский прав, их враг продувная бестия, а будучи дикарём, как и все московиты, он легко мог подставить под удар своих пикинеров, вчерашних кметов, чтобы ценой их жизни заманить лучшие королевские войска в ловушку.

— Ваше величество, — подтвердил его опасения Жолкевский, — пока стоит придержать гусар. Пускай ландскнехты Вейера окружат шведов и их наёмников, быть может, получится вынудить их сдаться. Тогда поле будет за нами, а это даст простор для атаки гусар.

— Пусть будет так, — кивнул король, снова приникая к подзорной трубе.

Жолкевскому показалось, что он услышал за спиной скрежет зубов Потоцкого. Тому не терпелось взять реванш за Смоленск, и каждая минута промедления казалась ему преступлением. Однако если с гетманом польным он мог спорить, то с королём — нет, настолько далеко шляхетские вольности не заходили даже в Речи Посполитой.

Ландскнехты продолжали давить, теперь уже обойдя с фланга шведскую и наёмную пехоту Делагарди. Те держались стойко, тем более что стрельцы и не подумали бежать вслед за солдатами нового строя, и теперь палили из пищалей, прикрываясь пиками немцев. Так что сильно легче ландскнехтам Вейера после бегства московитских пикинеров не стало. И всё же поражение Делагарди было лишь вопросом времени. Долго неподвижный строй не продержится. Тем более что по приказу Вейера поближе подтащили полковые пушки, а Жолкевский дополнительно велел привезти туда пару малых орудий, чтобы шведы поскорее сдались. Против пушек не попрёшь.

Вот тут Скопин сумел удивить их в первый раз. Из-за московитского гуляй-города вынеслись всадники поместной конницы и с гиканьем понеслись по полю боя к пехоте Вейера.

— Будь на поле гусары, — ехидно заметил Потоцкий, — московиты не посмели бы высунуть носа из-за своих укреплений. А теперь Вейеру придётся туго.

Польская конница, кроме гусар, сейчас уже была на поле, однако связанные отчаянной рубкой с московитами ни панцирники, ни казаки Заруцкого, ни оставшиеся верными самозванцу калужские дворяне не могли вырваться на помощь Вейеру. Отступать, давая им такую возможность, московиты не собирались.

— Похоже, пан гетман, — кивнул король. — Пора ходить с козырей. Трубите атаку гусар.

Вот только Жолкевский не был уверен, что их враг выложил на стол все свои козыри. Однако выбора сейчас и правда не осталось. Стоило ли кидать в бой сразу всех гусар — в этом гетман сильно сомневался, но спорить с королём не стал. Сейчас в этом проку никакого не будет, а на будущей карьере скажется не лучшим образом. Он всё же питал надежду сохранить гетманскую булаву за собой.

* * *

Я снова нёсся на аргамаке, занеся для удара тяжёлый палаш. Сейчас можно ни о чём не думать, просто отдаться стихии конной схватки. Увидел врага — бей без пощады, а там будь, что будет. Это давало определённое облегчение, я мог отвести душу на ландскнехтах Вейера, рубя их от души. Теперь уже они вынуждены были занимать оборонительную позицию, а их мушкетёры вместе с гайдуками укрывались за ощетинившимися рассерженным ежом пикинерами. Не в силах прорваться через лес пик, мы носились вокруг строя, рубили древки, хотя и без особого результата. Даже мой тяжёлый палаш чаще отскакивал от прочного дерева. Иные из дворян и детей боярских пускали с седла стрелы в упор, поражая пикинеров. Однако те стояли крепко и разбить их строй нам не удалось. Да и не ставил я перед собой такой цели. Уже удача, что нам удалось не просто остановить ландскнехтов, но и порубить пушкарей, что тащили лёгкие орудия на помощь Вейеру. Сами пушки утащить не вышло бы, поэтому им поломали лафеты, как смогли. Больше мы сделать ничего не могли.

Строй ландскнехтов содрогнулся, когда по ним ударили наёмные мушкетёры вместе со стрельцами. Теперь они могли стрелять безнаказанно, вражеские мушкетёры и венгерские гайдуки укрывались за пикинерами и не могли высунуться из-за них, не рискуя попасть под наши сабли. Добавили ландскнехтам перцу и полковые пушки, которые Делагарди сумел подтащить поближе и теперь они палили с просто убойной дистанции. Каждое ядро их проделывало бреши в плотных рядах врага. Теперь уже офицерам и унтерам Вейера приходилось срывать голос, чтобы установить порядок в собственном строю.

Им нужно было продержаться не так и долго. Ровно до атаки гусар, которую я ждал и всеми силами провоцировал. И когда запели знакомые трубы, возвещая о её начале, я испытал настоящее облегчение, несмотря на то, что прямо сейчас нам придётся очень туго. Но пока всё идёт не так уж плохо, а значит, мы можем победить и все жертвы этого дня, которых уже насчитывалось немало, не будут напрасны.

Я сунул в зубы серебряный свисток. Тот же, что и при Клушине. Сейчас от его пронзительного свиста зависит исход сражения, а может и сама моя жизнь. Так что я надул щёки и выдул из него одну за другой сразу три длинных трели.

* * *

Прежде чем Ян Потоцкий скомандовал гусарам выступать, к нему подъехал Жолкевский. Тот бы и не обратил на кого другого внимания, однако игнорировать гетмана, пускай и близкого к опале, всё же не стал.

— Я не отниму у вас много времени, пан Ян, — произнёс Жолкевский, — лишь хочу дать совет.

— Если вы снова станете предупреждать меня насчёт хитрости этого московитского воеводы, — отмахнулся Потоцкий, — то я буду склонен считать, что вы банально боитесь его.

— Послушай меня, — насел на него Жолкевский, которому надоела заносчивость Потоцкого и прочих офицеров. После поражения под Клушином и Смоленска, они его ни в грош не ставили, приходилось проявлять характер, — этот московитский воевода побил твоего младшего брата и взял его в плен. Тебе не кажется, что этого достаточно, чтобы начать его уважать.

— И что же вы хотите мне сказать? — убрал скучающую мину с лица Потоцкий, однако вряд ли переменил мнение о гетмане и его советах.

— Не преследуйте московитскую кавалерию, если она начнёт отступать или даже побежит, — ответил Жолкевский. — Это может оказаться ловушка.

— Всё-то у вас ловушки на уме, пан гетман, — рассмеялся Потоцкий и толкнул своего коня, выезжая вперёд.

Московиты сегодня отведают стали, и гусары сполна расплатятся за Клушино и Смоленск.

Жолкевский понял, что слова его ушли, словно вода в песок. Значит, нужно сделать так, чтобы в ловушку угодили хотя бы не все гусары.

— Александр, — подъехал он к племяннику, — бери своих гусар и веди на другой фланг. Ударите по Делагарди оттуда. С московитской кавалерий Потоцкие и сами управятся.

Балабан кинул и увёл своих гусар. Потоцкий, понимая, кто стоит за этим, сверкнул глазами, глянул на невозмутимого гетмана, который успел убраться к королю.

— Дядюшка, — обратился к нему молодой родственник Станислав, — revera[1] так оно лучше. Мы победим московитов меньшими силами и больше славы достанется нам.

— Так-то оно, Стась, — кивнул ему Ян, — да только Господь на стороне больших сил. Под Клушиным гетман уже дробил гусар, и что из этого вышло? Казановский погиб, Струсь и Зборовский в плену. А ударь они разом, так может московиты бы не выдержали раньше, и не смог бы их князь свои фокусы вытворять.

Однако спорить с польным гетманом Ян Потоцкий не стал. Не до того. Пора гусар в атаку вести.

И они пошли. Сперва шагом, берегли коней, сбивали строй поплотнее, колено к колену. Длинные пики с флажками подняты, у третьего и четвёртого ряда в руках концежи. Они видели, как московитские конники рубят пехоту Вейера, скованную боем со шведами и немцами. Видели, как ландскнехтов расстреливают в упор. До этого Потоцкому не было никакого дела. Он перевёл коня на ровную рысь и все остальные последовали его примеру. Кони шли всё также плотно, строй не нарушен ни в одном месте. И вот уже до врага считанные десятки конских шагов. Ян Потоцкий первым опустил копьё, и снова гусары последовали его примеру. Кони сорвались на галоп, но строй быстро восстановили, чтобы ударить по московитам так, чтобы от них только пух да перья полетели.

Но удара не вышло. Проклятый трус, московитский воевода, засвистел в свисток и его конники повернули коней, уходя с пути несущихся всесокрушающим потоком гусар. Московиты удирали. Кое-кто из них, словно татары, памятные по недавней стычке на берегу реки, пускали на скаку стрелы. Однако те почти не наносили урона закованным в сталь гусарам. Стрелы отскакивали от прочных доспехов, застревали в богатых шкурах, которыми их украшали товарищи и ротмистры, лишь иногда чиркали по мордам или по груди коней, однако животных всегда сдерживали всадники. Они легко справлялись со своими скакунами, правя ими железной рукой и железной волей.

Проклятые трусы-московиты бежали, не принимая боя. Они гнали своих коней, хлестали плетьми, кололи шпорами, лишь бы удрать от удара гусар. Но ничто не спасёт их от гнева гусар, стремящихся рассчитаться за Клушино и Смоленск. Ещё немного и копья настигнут московитов, и вот тогда-то начнётся не бой, не схватка, но избиение. Вот тогда-то гусары сполна расквитаются за всё.

И тут произошло то, о чём предупреждал Яна Потоцкого гетман. Мчась за московитскими конниками, гусары оказались между двух уцелевших крепостиц. Мало кто в плотном строю заметил это, и первый сам брацлавский воевода. Он завёл гусар прямиком в расставленную врагом ловушку.

Крепостицы, забитые до отказа стрельцами, буквально взорвались слитным залпом пищалей. Добавили огня и установленные на деревянных стенах небольшие пушки. Ядра и пули буквально косили гусар. Между стрельцов стояли затинщики со своими длинными пищалями, чьи снаряды сносили гусар с коней, а иногда валили наземь прямо вместе с отчаянно кричащими от боли животными.

Пуля едва не выбила из седла Яна Потоцкого. Каким-то чудом он удержался, отшвырнул бесполезное теперь копьё. Московиты развернулись и теперь мчались обратно, вопя свой дикарский боевой клич, которого он прежде не слыхал.

[1] На самом деле (лат.) — от этого выражения и пойдёт после прозвище Станислава Потоцкого Ревера

* * *

Мы ударили прямо в смешавшихся после залпа из крепостей гусар. Почти как при Клушине, когда я заманил их на засеку. Видимо, ляхи ничему не учатся, даже на собственных ошибках. Или же сейчас против меня уже не Жолкевский, знающий кое-какие их моих трюков, но кто-то, не бывавший под Клушиным, и не помнивший моего манёвра с ложным отступлением.

— Руби их в песи! — первым закричал я, и остальные подхватили наш боевой клич. — Вали хуззары!

Рубка была жестокая. Почти такая же как на фланге под Клушино, когда гусар пустили в обход через деревни, чтобы неожиданным ударом смять нашу оборону. Отступать ляхи не собирались, дрались саблями и концежами. Рубились отчаянно, решив поквитаться за Клушино и Смоленск. Я снова видел лишь оскаленные лица под шлемами, рубил по ним трофейным палашом. Сам получал удары, не обращая на них внимания. Сейчас не до боли, не до усталости. Надо бить, пока враг перед тобой. И раз за разом, поднимая палаш для нового удара, я кричал. Уже никаких кличей, просто что-то настолько примитивное, глубинное, наверное, так орали неандертальцы, колошматя друг друга каменными дубинами. Сейчас все мы недалеко ушли от своих примитивных в своей жестокости предков. Никакого фехтования, просто ударь, прежде чем ударят тебя. Уйди с линии вражеской атаки. Есть возможность ткнуть в спину — тыкай. Нечего подставляться. В бою нет места благородству, а любую подлость никто не заметит. Главное, остаться в живых, чтобы бить и бить и бить снова, пока перед тобой ещё есть враги.

Нас было больше, мы ударили по смешавшимся после залпа в упор гусарам, и сумели сломить их. Погнали обратно к стану. Рубили по спинам, ломали крылья ударами сабель. Старались догнать и ударить, чтобы свалить врага. Упадёшь в коня — считай, покойник. После этого подняться скорее всего не выйдет, и самый прочный доспех не спасёт. Гусары неслись, подгоняя коней коленями, кололи их шпорами, иные и плетьми нахлёстывали, чтобы поскорее разорвать расстояние. Не из трусости, нет. Оторвавшись от нас, они сумеют снова собраться, и снова атаковать, как это было под Клушином. Но теперь я решил не дать им такой возможности. Загнать в самый лагерь, где они наведут такого шороху, что ещё несколько часов не разберёшься.

Гусары неслись без порядка прямо на ощетинившихся пиками наёмников Вейера. Это при атаке они лихо объехали пехоту, чтобы ударить по нам, теперь возможности для подобного манёвра у них не было. Мы висели у них на загривке, рубили отстающих, не давали возможности маневрировать. И гусары на полном скаку налетели на стального ежа вставших намертво ландскнехтов. Могучие аргамаки ломали грудью длинные пики, насаживаясь на них с диким, почти человеческим криком. Иные кони успевали отвернуть, сталкивались друг с другом, отчего порой оба всадника летели на землю — навстречу верной гибели. Были и те, кто валился на строй ландскнехтов прямо с конём, своей смертью, проделывая брешь в их построении. Это была настоящая катастрофа, похуже того, что мы устроили при Клушино.

И тут уж мы отвели душу на не просто смешавшихся, но зажатых между нами и пехотой Вейера гусарах. Сызнова закипел жестокий съёмный бой. Гусары не собирались бросать оружие и сдаваться. Они рубились с нами жестоко, их здоровенные кони плясали, как говорится, на пятачке. Их наездники были достаточно умелы, чтобы удерживать скакунов. Мы съехались почти вплотную и рубили друг друга саблями, для длинных концежей места не осталось. Даже моим палашом орудовать было сложновато, я чаще бил по зубам гардой, нежели рубил клинком. Размахнуться не удавалось. Но если уж получалось, то редкий гусар выдерживал мой удар.

Держался я на одной только силе воле и ярости. Палаш тяжелел в руке с каждым ударом, как будто свинцом наливался. Я скрипел зубами почти при каждом движении. Они отдавались болью во всём теле. Перетружденные мышцы едва не взрывались болью, когда я в очередной раз вскидывал меч для удара. А уж если замахивался как следует, за это следовала немедленная и самая жестокая расплата. Боль впивалась в спину, рвала раскалёнными крючьями правую руку, молотом отдавалась после удара по гусарскому шлему или панцирю. Даже ответные удары, которые я пропускал, а их становилось всё больше и больше, почти не чувствовались. Спасал крепкий доспех и то, что боль в мышцах заглушала любую другую.

Даже при Клушине было не так тяжко. В этот раз гусары дважды рубились упорно и жестоко, не желая отступать до последнего. Теперь же мы и вовсе лишили их такой возможности. Вот только избиением нашу схватку назвать было никак нельзя. Многим дворянам, что я повёл за собой, эта схватка стоила жизни. Ляхи отбивались, не ожидая пощады, зажатые между нами и пиками ландскнехтов Вейера. Шли на прорыв, сбиваясь в небольшие отряды, и многим это удавалось. Их не преследовали, сосредоточившись на том, чтобы добивать тех, кто оставался драться на пятачке.

И вот тут-то, наверное, я получил самый жестокий урок с самого начала своей военной карьеры как князя Скопина-Шуйского. Я посчитал, что умнее врага настолько, что он без оглядки купится на все мои трюки. Отчасти так оно и произошло — гусар мы побили немало. Однако далеко не всех. Как и при Клушине у Жолкевского было чем удивить меня. Тем более что гетман был знаком со моей тактикой, и знал, что ей противопоставить.

В самый разгар жестоко съёмного боя со стиснутыми со двух сторон гусарами, нам во фланг и тыл ударили их товарищи. И это обернулось едва ли не разгромом.

* * *

Когда Балабану доложили о том, что Потоцкие угодили в ловушку московитов, он тут же велел менять направление атаки.

— Но гетман же говорил… — попытался остановить его Самуил Дуниковский. Тот самый ротмистр, что вывел из боя разбитые хоругви Казановского и свои, что составляли отдельный гетманский полк при Клушине.

— Плевать, — отмахнулся Балабан. — Пускай казаки сами дерутся с московитами, сейчас надо спасать Потоцких.

И он, сам того не ведая, обошёл стороной ловушку, устроенную на его фланг хитрецом Скопиным. Вместо того, чтобы прийти на помощь конным казакам Заруцкого, уже довольно давно и безуспешно дравшимся с московитскими дворянами и детьми боярскими из рязанских людей, ведомыми Захарием Ляпуновым, Александр Балабан провёл гусар по короткой дуге и обрушил прямо на фланг и тыл сражавшихся конников самого князя Скопина. Так в единый миг он обратил едва ли не победу московитов в почти поражение.

Страшен удар гусарской конницы, а уж когда он приходится на фланг и тыл, то выдержать его не сможет никто. Гусары Балабана выбивали пиками из сёдел московитских всадников поместной конницы. Пронзали их длинными концежами. Увидев, что пришла помощь, ободрились и дравшиеся до того в страшном стеснении гусары из хоругвей братьев Потоцких. Понёсся над полем боевой клич: «Бей-убивай! Бей, кто в Бога верует!». Собрались и вернулись, чтобы нанести удар московитам и прорвавшиеся прежде гусары, подхватив висевшие на темляках концежи, они сполна расквитались за всё.

Снова закипела страшная конная рубка в ограниченном пространстве. Вот только теперь в ней уверенно брали верх гусары.

* * *

Я не считал Жолкевского или кто бы ни командовал сейчас ляхами идиотом, и всё равно недооценил его. Мы дрались почти в окружении. В страшной тесноте, лишённые возможности маневрировать. Теперь уже нас прижимали к ощетинившемуся пиками ежу наёмной пехоты. Гусары стиснули поместную конницу с трёх сторон и помощь могла прийти лишь от оставшихся в тылу наёмников. Вот только ударит ли Делавиль, бог весть. Наёмным всадникам не с руки гробить себя в атаке на гусар, слишком уж дорого это обходится всякий раз.

Ну а мне ничего не оставалось как рубиться насмерть, поднимая и опуская на головы и плечи врагов тяжелеющий с каждым взмахом палаш. Перекошенные в гневе лица возникали передо мной, казалось все гусары были одинаковые, как готовые текстуры в игре. Менялись весьма незначительно. Кустистые брови у одного, пышные усы у другого, горящие особенно пламенной яростью глаза у третьего. Но в целом как будто один и тот же человек нападал на меня, пытаясь достать концежом или чудом уцелевшей пикой. И я раз за разом рубился с ним, отбивая удары, нанося ответные, или же атакуя первым. Редко наши схватки длились дольше пары секунд. Враг падал или сражение разделяло нас, а на его место приходил новый. Снова пара секунд отчаянной рубки, и новый враг. И так раз за разом.

Мозг отупел, мускулы налились болью, а палаш в руке свинцом. Даже могучее тело, доставшееся мне от князя Скопина, уже не справляется с чудовищной нагрузкой. Тяжёлый кольчужный панцирь давит на плечи. Конь и тот спотыкается. Но надо снова и снова рубить, отбивать и бить в ответ, иначе смерть. А умирать нельзя. Это единственная мысль, что стучалась в словно набитой ватой голове. Умирать нельзя. Надо драться, рубиться до последнего. Не умирать. Не гибнуть. Сражаться. Сражаться. Сражаться.

Зенбулатов закричал мне что-то прямо в лицо. Он привстал на стременах, чтобы лицо его сравнялось по высоте с моим. Сильно же я ссутулился. Зенбулатов орал на меня, я слышал его, но не понимал ни единого слова. Отупевший во время сражения мозг просто отказывался адекватно воспринимать информацию.

— … уходить! — прорвался, наконец, через забившую голову вату голос моего татарина. — Уходи, князь! Бьют нас! Крепко бьют! Жестоко!

— Без меня всех побьют, — прохрипел я в ответ.

— Нет! — замотал головой Зенбулатов. — Все дерутся, пока ты дерёшься! Уйдёшь — и все рванут прочь. Может, спасётся кто.

Тут он был прав. Видимо, я стал примером для остальных дворян. Они не хотели покидать бой раньше меня. И чести урон, и гордости. Раз воевода дерётся, так и мы должны. Вот, видимо, как думали всадники поместной конницы, которых я повёл в атаку. Кого завёл в эту ловушку. И я толкнул уставшего аргамака коленями, отправляя на прорыв.

Видимо, враги устали не меньше нашего. Сопротивление было, конечно, и весьма серьёзное, однако стоять насмерть гусары не стали. Я повёл своих людей на прорыв, рубил направо и налево, забыв о боли и усталости. После придёт расплата, но не сейчас. Сейчас надо рваться вперёд, уводить всадников под защиту тех самых крепостиц, откуда стрельцы и пушки прикроют нас огнём. Дворяне и дети боярские рвались за мной, отбивались от наседающих со всех сторон гусар, рубились как черти. И гибли. Падали под ноги коням, застывали в сёдлах, пронзённые концежами, валились на конскую шею, срубленные саблями. Поддерживали раненных, порой ценой собственных ран и самой жизни.

Высокой, самой высокой ценой, какой только могли, оплатили мы этот прорыв. Да и не вырвались бы, не помоги нам наёмные кавалеристы.

* * *

О том, что наёмников оставили в лагере никто из самих наёмников не горевал. Все помнили уверения воеводы, что они получат большую долю в трофеях в любом случае. А в победу верили все в войске, даже такой отъявленный скептик как Таубе. Но он сейчас вместе с Делагарди воевал против поляков в поле. Кавалерия же стояла и ждала приказа. Правда, отдавать его оказалось некому. Оба командира, которым подчинялись конники Делавиля и Горна, сейчас дрались в поле. И драка там шла прежестокая.

— Быть может, стоит вмешаться? — поинтересовался у шведского полковника Делавиль. — Дела у нашего генерала Скопина идут не лучшим образом.

— Без вас вижу, — отмахнулся Горн.

Говорили они по-немецки, и для обоих язык этот был не родной, хотя изъяснялись оба вполне прилично. Просто с разными акцентами.

Грубость полковника была вызвана вовсе не дурным отношением к французу, сменившему на посту командира наёмных кавалеристов погибшего при Клушине англичанина Колборна. Дело было в том, что Горну и самому отчаянно хотелось повести в бой своих хаккапелитов, однако он имел инструкцию от Делагарди беречь собственных всадников и наёмников. Кинувшись же сейчас на помощь Скопину, он положит многих. Слишком многих. Однако вот так стоять и смотреть, как гибнут русские, было крайне неприятно. Вот и срывал злобу на первом попавшемся.

— Если герцог Скопин будет убит или пленён, — снова начал Делавиль, — то битву можно считать проигранной. Нужно спасать его.

— Я вам не командир, герр де ла Виль, — буркнул в ответ Горн. — Желаете атаковать — вперёд.

— Вы со своими рейтарами не поддержите меня? — как будто из чистой вежливости поинтересовался француз.

Горн предпочёл отмолчаться. Врать не хотел, а правду говорить было слишком неприятно.

— Pourquoi Pas?[1] — пожал плечами под кирасой Делавиль.

Вопрос был явно риторический и ответа не требовал.

— Рейтары! — выкрикнул он. — Пистолеты к бою! За мной!

И вся масса наёмной конницы шагом двинулась в атаку.

Они успели вовремя. Как раз чтобы спасти прорывающихся через гусар русскую поместную конницу. И те и другие были измотаны удивительно долгой конной схваткой, к каким ни одна из сторон не привыкла. Наскок, стремительная атака, а после отступление для нового захода. Но никак не толкотня на узком пятачке, где с фланга грозят пики ощетинившихся ландскнехтских фанляйнов.[2] Рейтары Делавиля налетели на ринувшихся преследовать русских крылатых гусар. Сперва выстрелили из пистолетов, но не залпом, били почти в упор, чтобы союзников не задеть. А после ударили в палаши. Уставшие гусары на выбившихся из сил конях не приняли боя, предпочли отступить. Упираться им резона не было. Русские бежали, победа всё равно за гусарией, есть чем гордиться. И они предпочли отступить к своему лагерю.

Как-то сами собой закончились схватки на флангах. Панцирники и казаки Заруцкого вместе со служившими ляхам калужскими дворянами ушли к себе. Дети боярские, которых вели Бутурлины и рязанцы Ляпунова отступили обратно к гуляй-городу. Даже пехота и та разошлась на позиции. Ландскнехты Вейера ушли под прикрытие пушек королевского лагеря. Стрельцы же вместе солдатами Делагарди отступили к оставшимся целыми крепостцам, оставив таким образом поле боя за собой.

И это прямо-таки взбесило короля. Он швырнул дорогую подзорную трубу себе под ноги и растоптал её. Только щепки да осколки драгоценных линз во все стороны полетели.

— Проклятье! — выкрикнул он. — Это просто чёрт знает что!

Забывшись, как обычно, Сигизмунд кричал по-шведски, однако и для тех, кто не понимал ни слова, всё было ясно и так.

— Это позор, господа! — обернулся он к своему штабу. — Победа была уже у нас в руках, но мы отступили. Уступили поле боя московитам. Что вы на это скажете, пан гетман?

— Кавалерия истощена долгой рукопашной, — ответил тот, — и на новую атаку даже гусары будут готовы не раньше чем через несколько часов.

— Вы считаете, следует атаковать? — спросил у него король.

— Обязательно, — решительно заявил Жолкевский. — Как только кони и люди отдохнут. Московитские лошади не чета нашим аргамакам, второй сшибки они не выдержат.

— А если это снова окажется ловушка? — засомневался Сигизмунд.

Он отлично видел, как под огонь из крепостиц угодили гусары Потоцких. Знал какую цену пришлось заплатить за спесь брацлавского воеводы. Сам Ян Потоцкий едва вышел живым из этого боя, его едва ли не на себе вынес племянник Станислав, в то время как младший брат Якуб остался командовать гусарами и насилу выжил в безумной рубке. Однако и Якуб и Станислав рвались в бой, рвался и Ян, однако сейчас он лежал в своём шатре и над ним хлопотали врачи. Встанет с постели он точно не сегодня.

— То время, что у нас будет, — предложил Жолкевский, — нужно использовать с толком. Расстрелять оставшиеся малые крепости московитов, чтобы они не посмели и носа высунуть из своего лагеря.

Эта идея королю понравилась, и очень скоро снова загремели пушки. Вот только и крепости московитов огрызались весьма злобно, не давая подавить их польским батареям. У обеих сторон пороху и ядер было в достатке и на них не экономили. Палили часто, так что иные пушки перегревались, а парочка даже взорвалась. Однако особого успеха в разрушении малых крепостей добиться не удалось.

К тому времени, когда можно было командовать атаку, король уже успел остыть, и был готов внимать голосу разума, которым выступил, конечно же, великий канцлер литовский.

— Ваше величество, — обратился он к королю. Момент Лев Сапега, шляхтич старинного рода герба Лис, который вполне оправдывал, выбрал идеальный. Как раз после обильного королевского обеда, завершённого по традиции бутылочкой итальянского, присланной канцлером, — к чему нам так торопиться и кидать в атаку гусар? Ведь московитские крепости оказались прочнее, нежели мы думали, к нашему великому сожалению. Да и бьют оттуда чрезвычайно метко.

Вроде и неприятные слова, но высказал их Сапега таким медовым голосом и льстивым тоном, которые король очень уважал, что слышались они Сигизмунду в тот миг словно сладчайшая похвала. Вроде как ошибись все вокруг, начиная с Жолкевского, а он, король, конечно же, как всегда был прав.

— Гусары отдохнули и кони грызут удила, — всё же попытался возразить Сигизмунд. — Жолкевский может и конфедерацию собрать, чтобы ударить по московитскому лагерю без приказа.

Увы, гетман польный, как и любой шляхтич в Речи Посполитой имел такое право, закреплённое Генриковыми артикулами[3] и никакой кары за это не понёс бы, даже если б ему в голову взбрело поднять прямое восстание против короля.

— Ещё одной конфедерации армия может и не выдержать, — честно ответил ему Сапега, — и гетман польный это понимает. Мы ещё не оправились от конфедерации офицеров Зборовского, чтобы собирать ещё одну.

— Они с радостью примкнут к Жолкевскому в этом случае, — каким бы благостным ни было настроение короля, мыслить ясно он не перестал даже после сытного обеда и бутылки хорошего итальянского. — Уж они-то грызут удила сильнее других.

Опозоренные пленением командира, гусары-товарищи и офицеры хоругвей Зборовского и в самом деле рвались в бой сильней остальных. Они отчаянно хотели рассчитаться за позор Клушина и вырвать своего командира из рук дикарей-московитов. Удерживать их и дальше становилось с каждым днём всё сложнее. И даже тяжёлый сегодняшний бой не сильно снизил их решимость.

— И всё же Жолкевский на это не пойдёт, ваше величество, — покачал головой Сапега. — Он умён и не станет раскачивать нашу общую лодку.

В том, что всё висит на тонком волоске король не сомневался, а Сапега был достаточно умён, чтобы не пытаться его переубедить. Их армия велика, бояре в Москве готовы открыть им ворота и признать любого царя, которого он, Сигизмунд III, даст им, хоть своего сына Владислава, хоть нерождённого ублюдка второго самозванца. Однако пока на пути к столице стоит войско Скопина-Шуйского, верного своему царю словно пёс, у польского короля нет никаких шансов провернуть задуманное.

— Так что же вы предлагаете, пан канцлер? — поинтересовался король больше из вежливости, он и сам отлично понимал в чём будет заключаться предложение Сапеги.

— Отложить атаку на завтра, — вполне оправдал ожидания тот, — ограничившись продолжением артиллерийского обстрела московитского лагеря и передовых крепостиц. Однако не ограничиться лишь этим. В вашей армии достаточно венгров и казаков. Их можно отправить к тем крепостям ночью, чтобы они под покровом темноты попытались поджечь стены московитского табора, а также передовых крепостей. В случае удачи поджога можно также отправить их ранним утром на пеший приступ этих крепостей.

— Зачем нам эти крепости? — удивился король. — Они малы да к тому же если их стены подожгут, так проще их вовсе порохом подорвать.

— Отнюдь, ваше величество, — заверил его Сапега. — Их можно использовать против самих московитов. Само расположение их настолько удачно, что они прикроют фланги при атаке на главный лагерь князя Скопина. А кроме того, там можно поставить пушки, используя эти крепостицы против московитов.

— Воистину ум ваш, пан канцлер, подобен бриллианту, — поднялся из-за стола король. — Вы равно одарены на политической и военной ниве.

— Ну что вы, ваше величество, — разыграл смущение, хотя похвала августейшей особы была ему весьма приятна. — Марс не моё божество, лишь Афина-Паллада. Искусством войны куда лучше владеет мой младший кузен, достойный настоящей гетманской булавы.

— И он получил бы её, — заверил Сапегу король, — не дай он себя ранить в той злосчастной стычке с татарами. Он не может подняться с постели до сих пор, не так ли? — Сапега с грустью кивнул. — Ну а поляки народ такой, что не примут гетмана, лежащего в походной койке и командующего их своего шатра. Только с коня, пан канцлер, и вы это знаете не хуже моего. — Сапега снова кинул, вынужденный признать правоту короля. — Поэтому альтернативы Жолкевскому пока в моей армии нет.

И не будет. Добавил про себя король. Допускать такого усиления Сапег он не собирался.

— Раз вы признаёте себя знатоком на ниве дипломатии, — продолжал Сигизмунд, — отправляйтесь к гетману польному и сообщите ему о моём приказе остановить атаку до завтра. Заодно и обсудите с ним планы на этот вечер и ночь.

Абсолютно удовлетворённый ловким ходом своим и удачной двусмысленной шуткой, король отпустил Сапегу повелительным жестом. Великому канцлеру литовскому оставалось только зубами скрипеть от злости, однако подчиниться он был вынужден. Не рокош же поднимать против короля по такому поводу, в самом деле. Тут его и самые упёртые сторонники шляхетских вольностей не поймут и не поддержат.

[1] Почему бы и нет? (фр.)

[2]Фанляйн (нем. Fähnlein) — это воинское подразделение от 300 до 1000 человек немецких наёмников-ландскнехтов. Немецкое слово Faehnlein означает «флажок», а в эпоху ландскнехтов им также обозначали минимальную по размеру часть. Обычно фанляйн возглавлялся гауптманом и состоял из 400 человек, но мог комплектоваться и большим, и меньшим числом бойцов. В составе отряда были пикинеры, аркебузиры, младшие командиры. Численность и состав отряда зависел от доступных средств

[3]Генриковы, Генриховы или Генрицианские артикулы (статьи) (пол. Artykuły henrykowskie, лат. Articuli Henriciani) — документ об ограничении королевской власти в Речи Посполитой, утверждённый сенатом и посольской избой, который на избирательном сейме 20 мая 1573 года подписал представитель новоизбранного короля Генриха де Валуа. Генриковы артикулы ввели ограничения королевской власти: при монархе состояла постоянная сенатская рада (совет), состоявшая из 16 сенаторов; каждые два года монарх должен был созывать сейм для решения накопившихся вопросов; в случае нарушения привилегий шляхты со стороны монарха последняя имела право восстать против него; монарх обязан давать четвертую часть доходов из королевских земель на содержание постоянного войска (так как эта часть называлась «кварта», то и войско получило название «кварцяное войско»);монарх не мог без согласия сейма ни объявлять войну, ни заключать мир, ни созывать посполитое рушение (всеобщее феодальное ополчение);в сейме решения могли приниматься лишь при наличии единогласия всей посольской избы, представлявшей шляхту (согласно принципу liberum veto); шляхетские депутаты сейма — земские послы — в свою очередь должны были строго придерживаться в сейме инструкций, выработанных для них местными сеймиками

* * *

Всю вторую половину дня мы провели в седле. Ждали новой атаки поляков, вот только её так и не было. Враги ограничились обстрелом из всех орудий, обрушив на наши передовые крепостцы настоящий ливень ядер. Наши пушкари огрызались оттуда, но самые мощные орудия стояли в гуляй-городе, и они тоже не молчали. Так что от этой перестрелки по меткому замечанию Паулинова никакого толку, кроме расхода пороха и ядер не было.

— У ляхов их всяко меньше будет, — заметил старый пушкарь, — так что нехай палят себе. Мы же завсегда из Москвы ещё взять припасу можем, за полчаса привезут.

Тут он был прав. Вместе с войском из Можайска в Коломенский лагерь пришли несколько тяжело гружёных подвод с порохом и ядрами для наших пушек. После бегства младшего брата царь дал мне, что называется, полный карт-бланш, и выполнял едва ли не каждое моё желание. Кроме двух, пожалуй, едва ли не самых важных. Он не слал мне ни денег ни подкреплений, хотя я пару раз отправлял людей в Кремль, прося хотя бы ещё пару сотен стрельцов. Однако отдав мне рязанских дворян вместе с Прокопием Ляпуновым, царь Василий решил, что хватит с нас подкреплений. Придётся воевать тем, кто есть, точнее тем, кто остался.

Осталось, конечно, немало. Я рассчитывал, к примеру, что после бегства не досчитаюсь большей части солдат нового строя. Но нет, больше половины из них побежали в гуляй-город, спеша укрыться за его стенами. Там их встретили не особенно ласково, однако и не гнали обратно в поле и казнить никого не стали, вопреки уложению и порядку. Их собирали в привычные десятки и сотни и отправляли ближе к обозу на переформирование. Там солдат уже ждали унтера и офицеры, кому удалось покинуть поле боя. Они должны были попытаться окончательно привести беглецов в чувство, чтобы те снова вышли из гуляй-города. То-то был бы сюрприз для ляхов. Правда, не вышло, но потому, что враг не явился драться дальше, вины солдат нового строя в этом, конечно же, не было.

Вырвались и многие из дворян и детей боярских, кого я повёл в атаку на гусарию. Они собрались в тылу, привычно отыскивая земляков, сбиваясь в сотни, которые, правда, порой насчитывали меньше десяти человек. Такие вот теперь у меня сотни.

Я глядел на сильно поредевшую конницу — основную ударную силу нашего войска, и понимал, решительного разгрома добиться не удастся. Слишком измотаны, слишком изранены, кони у многих едва держатся, да и сами дворяне, даже те, кто нашёл в себе силы в строй встать, немногим лучше. Я повёл их в бой и завёл в западню, увлёкся, оказался беспечен. Головокружение от успехов — очень верное выражение, и ещё одно про одного битого и двух небитых, которое понимаешь только после того, как тебя самого побили. Жолкевский, я уверен, он командует польской армией, научился противостоять мне на собственных ошибках, учёл опыт Клушина и Смоленска. Я же продолжал воевать, что называется, по накатанной, за что и поплатился. И добро бы только я сам, так ведь под раздачу попали дворяне и дети боярские, что пошли за мной, поверили в меня. А самое неприятное, верят до сих пор, я видел это по их взглядам. Все честно глядели мне в лицо, ожидая новых приказаний.

Наверное, ударь сейчас Жигимонт гусарией, мы не устояли бы. Поместная конница точно не выдержала бы удара, а пехота была слишком не стойка в съёмном бою. Пока нас спасали лишь две выдвинутые вперёд крепостицы, где вели артиллерийскую дуэль с ляхами наши пушкари. Паулинов рвался туда, да и Валуев тоже, однако обоим я запретил. От шального ядра никто не застрахован, а терять хотя бы одного из них я себе позволить не мог. Артиллерийская дуэль велась и из гуляй-города, так что оба вполне могли проявить свои таланты в менее опасном месте.

Наёмники вышли из боя в полном порядке и сейчас расселись в своём лагере, занимаясь починкой оружия и снаряжения для нового сражения. Как военные профессионалы они просто ждали нового приказа, и не важно им, подчас, каким тот будет, и с кем придётся воевать прямо сейчас. Главное, чтобы платили хорошо и исправно. Я себе этого позволить не мог, однако пока они верили моим обещаниям, вот только надолго ли их хватит, если на нас и завтра навалятся с той же силой, что и сегодня.

Заминку кавалеристов Делавиля и то, что полковник Горн вовсе не повёл в атаку, спасшую поместную конницу, своих хаккапелитов, я предпочёл не заметить. Ничего не стал высказывать Делагарди, который на военном совете, собранном мной, когда солнце наполовину скрылось за горизонтом, говорил мало и был мрачен, как туча.

— Солдаты ропщут, — честно сообщил он мне перед советом. — Многие не верят в победу. Клушино показало, что мы можешь побить поляков, но Смоленск не стал убедительной победой, а трофеи оказались хуже, чем всем бы хотелось.

Конечно, всем хотелось захватить королевский лагерь — уж там-то было чем поживиться, куда существенней, нежели в осадных станах Дорогостайского и братьев Потоцких.

— Сегодня же день сражения ничего не дал, — продолжал говорить, словно гвозди в гроб вбивал, Делагарди. — Потолкались на поле и отступили. Никакого результата. Завтра немцы могут отказаться выходить в поле. За шведских солдат я уверен, а вот наёмники, — пожал плечами генерал, — на них положиться можно лишь, когда исправно платишь.

Намёк был более чем прозрачный, однако денег мне царственный дядюшка не прислал ни полушки, несмотря на все мои просьбы и челобитные от дворян и детей боярских, а также коллективное письмо немецких наёмников.

— Один день, Якоб, — решительно произнёс я, и решительности в голосе моём было куда больше, нежели я испытывал на самом деле. — Надо встать между крепостицами, не дать полякам пройти между ними. Когда навалятся совсем сильно, отступить в гуляй-город, там мы примем последний удар.

— Если гусары войдут внутрь, будет резня, — выдал очевидное Делагарди. — К тому же, у них достаточно казаков и прочих людей, привыкших драться пешими и без строя.

Правда, если дойдёт до боя в самом гуляй-городе, наёмники, скорее всего, будут драться не хуже остальных. Жить-то всем хочется, а гусары с казаками вряд ли пойдут с ними на переговоры, особенно казаки, которые попросту не поймут что там им немцы лопочут.

На самом же военном совете мрачный Делагарди едва ли произнёс десяток слов. Коверкал он их немного сильнее обычного, что выдавало его волнение.

— Ночью надобно побольше людей в караулы, — первым делом высказался на совете князь Хованский. — Ляхи ночью могут казаков или венгерцев подослать, чтобы они стену гуляй-города и передовых крепостиц наших подожгли или петардами подорвали. Пороху Жигимонту хватит на это вполне.

Память князя Скопина тут же подсказала мне, что венгерские гайдуки и казаки как нельзя лучше подходят для подобных дел. И то, что у Жигимонта в армии они есть, а у нас — нет, весьма скверно. Противопоставить им я мог только спешенных дворян поместной конницы, что и собирался сделать.

Конечно же, они пришли ночью. В этом никто не сомневался, и не сомкнул глаза до самой атаки. Атаку ждали в самый тяжкий час стражи, выставили самых молодых, кому ночь не спать после боя куда как проще, нежели более опытным. Опыт-то приходит с годами, а время никого не щадит. К тому же я вспомнил разговор Жеглова с Шараповым из знаменитого фильма «Место встречи изменить нельзя», где Шарапов рассказывает, что в наблюдатели старался ставить новых людей, потому что у тех, кто давно смотрит, глаз замыливается. Вот я и велел удвоить караулы и менять людей, чтобы каждый дольше пары часов на одном и том же месте не дежурил. Если уж не спится, так погляди в другую сторону, где кусты не примелькались.

После полуночи я приказал утроить караулы, чтобы они не просто обнаружили врага, но если он подберётся слишком близко, то сумели бы отразить первую атаку. Люди менялись также каждый час, но теперь на каждом посту дежурили по десять стрельцов и спешенных детей боярских.

Это решение далось мне нелегко, однако я принял его с тяжёлым сердцем, понимая, что популярности мне оно не добавит. Дворяне и дети боярские — это всегда конница. Они готовы идти пешком на приступ, потому что верхом на стену не взберёшься. Готовы хоть всю ночь дежурить без сна, но в сёдлах или рядом с лошадьми. Но мне они нужны были в крепостцах, чтобы своими саблями и умением в съёмном бою, даже пешем, поддержать стрельцов. В ночной тьме до стали дойдёт очень быстро, а стрельцы всё же далеко не так ловки в рукопашной, как казаки или венгерские гайдуки. Я сто раз пожалел, что у меня в войске нет своих казаков, но они либо служили самозванцу, как те, кто пошёл за Заруцким, либо просто выжидали, не спеша приходить на помощь московскому царю. Царственный дядюшка мой не раз писал им письма и слал богатые поминки донской старшине, однако как татары, казаки предпочитали не вмешиваться.

Я сам обратился к дворянам, собрав всех на небольшом поле за гуляй-городом. Многие из них уже стояли пешими, лишившись коней в недавней жестокой рубке. Однако таких, оставшихся безлошадными, были слишком мало, да и многие среди них были ранены, хотя и не спешили отъезжать с боя.

— Дворянство, — обратился я к ним, — сегодня мы просидели полдня в сёдлах без толку. Ляхи так и не сунулись к нам. Значит, хорошо мы угостили их до обеда, что после они за добавкой не пришли.

Мои слова вызвали смешки. Конечно же, это была откровенная похвальба. Все понимали, что мы едва вырвались сегодня, и не приди нам на помощь наёмные кавалеристы, всей поместной коннице пришлось бы очень туго. И погибших, раненных и оставшихся безлошадными было бы намного больше.

— Но нынче они полезут к нам, — продолжил я, — аки тати нощные. И надо оборонить от них гуляй-город и крепостцы, что за нами остались.

— Обороним, князь-воевода, — выпалил кто-то из рязанских дворян. — Хоть всю ночь просидим в сёдлах без сна, а воров ляшских не допустим.

— В том и дело, — приступил я к самому сложному, — что не верхами надо стражу стоять, но вместе со стрельцами в крепостцах да у городьбы гуляй-города.

— Это что же, нас с городовыми стрельцами сровнять хочешь, княже? — первым опомнился Захарий Ляпунов, возглавлявший рязанских людей.

Старший брат его сам в бой идти не спешил и оставался в таборе, возглавляя конный резерв, составленный из его выборных дворян. Они должны были вмешаться только если опасность будет грозить самому гуляй-городу, потому и не отправились выручать нас, когда мы дрались в окружении. Тут ничего зазорного не было, воевода Прокопий Ляпунов выполнял мой приказ и выполнил его в точности.

Упрёк Захария был вполне заслуженный и вызвал ропот одобрения среди дворян и детей боярских. Драться пешими, даже по приказу, для них слишком большой урон чести.

— Ляхи пешими на приступ пойдут, — ответил я, — а на коне ночью не сильно разгонишься, ноги можно ему переломать. Почти сразу в сабли ударят, съёмный бой пойдёт, а в нём стрельцы слабы. Пальнуть может раз и успеют, но после, как до стали дело дойдёт, вражьи венгерцы да казаки с ними справятся, даже бердыши не помогут. Всё то вы и сами знаете.

— Значит, кроме как нашими саблями никак не оборониться, — теперь уже заговорил Граня Бутурлин.

— Я сам пешим встану с саблей у городьбы гуляй-города, — заявил я, как будто не услышав его, но давая ответ, — и до утра глаз не сомкну, если понадобится.

Конечно, это весьма серьёзный урон чести, однако теперь, видя, что я готов к такому, мало кто откажется последовать моему примеру. С одной сторону, раз князю и воеводе не зазорно драться пешим, так простым детям боярским и подавно. С другой же, я показал им, что готов поступиться честью ради дела, чем в общем-то не оставил выбора. Раз уж сам иду на такую жертву, так и другим не зазорно будет.

Первым спешился Михаил Бутурлин, младший родич не сильно отстал от него, да и Захарий Ляпунов следом ударил каблуками в утрамбованную почти до железной плотности конскими копытами землю. Они только что шапки себе под ноги не кидали с криком «Пропадай моя телега!», но вид имели вполне соответствующий. Простые дворяне и дети боярские поспешили за воеводами.

И вот теперь они вместе со стрельцами стояли у невысоких стен передовых крепостец и городьбы гуляй-города, высматривая приближающихся ляхов. Точнее не ляхов даже, а венгерских гайдуков и казаков. И те явились через два часа после полуночи — в самый тёмный час. Наверное, будь у Жолкевского под Клушиным побольше пехоты, он бы попытался провернуть нечто подобное. Тогда не решился, однако сегодня взял реванш по полной.

— Ползут, — выдал стоявший рядом со мной Зенбулатов, — что твои змеи подколодные.

Глазастый татарин первым увидел их, а после его слов и я разглядел где и в самом деле ползущие на брюхе, а где-то просто шагающие, сильно пригнувшись, чёрные фигуры. Малыми искорками горели в ночи скрытые фонари и просто фитили, от которых они собирались распаливать здоровенные фашины, что тащили на горбу, и их же вставят в петарды. Всё, чтобы как можно скорее разрушить стены крепостиц и более прочную городьбу гуляй-города.

— Па-али! — донёсся до нас командный возглас одного из стрелецких сотенных голов, и его тут же подхватили десятники.

К тому моменту враги миновали большую часть расстояния до стен передовых крепостиц и оказались на прямо-таки идеальной дистанции для пищального выстрела. Обе крепостицы словно взорвались изнутри, наверное, во королевском лагере в этот момент уже победу праздновать наладились, таким громовым и слитным вышел залп нескольких сотен стрельцов. К нему почти сразу добавились пушки, заряженные картечью, они выплюнули во врага тысячи пищальных пуль, буквально выметя всё пространство перед крепостицами настоящей свинцовой метлой. Как хоть кто-то мог пережить этот ад, я представлял себе слабо, однако верно говорят, не каждая пуля — в лоб. Казаки и венгерские гайдуки, поняв, что обнаружены и скрываться больше смысла нет, ринулись в атаку.

Для начала они дали ответный залп, правда, не столь плотный, просто палили из мушкетов, которые заряженными несли с собой. Стреляли больше для острастки — вряд ли кто из них всерьёз думал, что попадёт. Да и всегда же хочется пальнуть в ответ, раз уж пережил вражеский выстрел. Ну а после, побросав мушкеты, ринулись в атаку с саблями наголо. Правда, и про и фашины с петардами не забывали. Уж кем-кем, а глупцами их командиры не были, и понимали, главная цель нанести как можно больше урона стенам, а не людям. Людьми завтра будут гусары заниматься.

— Не допускать их к городьбе! — надрывался Ляпунов, руководивший обороной одной из двух передовых крепостиц. Во второй я воеводой поставил Михаила Бутурлина, таким образом разделив рязанских и калужских дворян, которые, несмотря ни на что, всё ещё глядели друг на друга без особой приязни. Никакого боевого товарищества у них не было и в помине. — Пали по ним, души стрелецкие! — надрывался Ляпунов. — Пали, кто в Бога верует!

И стрельцы спешили выполнить его приказ. Палили густо, уже не залпами, как в первый раз, а как можно скорее. Зарядил, высунул пищаль меж кольев городьбы, пальнул, и обратно — перезаряжаться. Казаки с венгерские гайдуками неслись вперёд короткими перебежками. Шагов десять. И как только затрещат выстрелы — сразу падали ничком, скрываясь в темноте, так что не понять сразу, убит он, ранен или же просто завалился и только ждёт, чтобы подскочить да снова ринуться к стене со своей фашиной или бочонком с порохом. Иные из них успевали перезарядить пищали, прямо лежа на земле, и прежде чем снова кинуться к стене, стреляли по крепостцам. Иногда попадали, даже из гуляй-города видно было, как то один то другой стрелец валится на землю, сбитый шальной пулей. И всё равно странная эта ночная перестрелка затянуться не должна, очень скоро дойдёт до сабель.

Оказавшись под самыми стенами, гайдуки с казаками ринулись на штурм. Пока один укладывали под стены пропитанные смолой фашины и прибивали петарды, другие полезли на те самые стены и схватились со стрельцами. В дело пошли бердыши, копья и рогатины, которыми были вооружены стрельцы, ими весьма удобно обороняться из-за укрытий. Однако враги упорно лезли через невысокий частокол, рубили саблями и палашами, стремясь выбить древко или отсечь неосторожному стрельцу пальцы. Вот тут-то и пришла пора детям боярским показать на что они способны в съёмном бою.

— Руби их! — как безумный заорал Захарий Ляпунов. — Бей-руби, кто в Господа-Бога верует!

И первым обрушил саблю на чубатую казачью голову, раскроив её до челюсти — так что зубы во все стороны полетели.

Закипела на невысоких стенах крепостиц жестокая рукопашная схватка. Брёвна их уже тлели снизу, кое-где удачно подожжённые, но это никого не смущало. Сейчас там люди убивали друг друга с небывалым азартом и жестокостью. Гайдуки с казаками стремились взять крепостицы, выместить весь страх последних, таких долгих минут, что они вынуждены были ползти под обстрелом, опасаясь лишний раз голову поднять. Стрельцы и дети боярские сражались за свои жизни, понимая, никто никого этой ночью щадить не будет. Здесь дерутся насмерть.

Нам оставалось недолго ждать начала такой же. Гайдуки с казаками уже спешили к нам, пригибаясь под выстрелами из пищалей и пушек, валились на землю, кто притворно, кто на самом деле поражённый пулей, однако упорно лезли к городьбе гуляй-города со своими пропитанными смолой фашинами и петардами. Их несли к нашей городьбе куда больше, чем к стенам крепостиц. Здесь от пороха будет куда больше толку. По ним азартно палили стрельцы из пищалей, стараясь перезарядить их как можно скорее, чтобы выстрелить снова. Целиться особо никто не пытался — били как можно чаще, не жалея пороха и пуль, как и было приказано. Десятники с сотенными головами молчали, понимая, что от их команд теперь, когда никто правильных залпов давать не собирается, будет одна лишь неразбериха. Куда чаще они вместе с теми дворянами сотенной службы, что я взял с собой на оборону городьбы стреляли из пистолетов, а кое-кто даже достал и пустил в дело саадачный набор.[1] Как и дети боярские из спешенных мной и приведённых на оборону гуляй-города, они ловко пускали стрелу за стрелой через городьбу. Многие, зная, что им предстоит, подготовили побольше обмотанных паклей стрел, которые поджигали прежде чем пустить во врага. Так что даже не попав ни в кого, они помогали стрельцам и прочим, освещая пространство перед гуляй-городом сотнями живых огоньков. Казаки с гайдуками топтали их, однако огненных стрел было слишком много, а занявшийся их тушением сразу оказывался идеальной мишенью для пищали или того же лука.

— Отлично бьём гадов! — приветствовал я сразу всех обороняющихся.

Вряд ли меня слышали в крепостцах, там шла безумная свалка, не до посторонних криков. А вот гуляй-город откликнулся почти победным рёвом. Из-за городьбы воевать с ляхами оказалось не так и страшно, не то, что вчера в поле. Но ведь будет ещё и завтра, которое враг пытается себе этой ночью облегчить.

В самом начале вражеской атаки, когда первые из моих людей начали пускать стрелы, Зенбулатов притащил мой саадачный набор. Я несколько раз ещё у себя на московском дворе пробовал пускать стрелы, убедившись, что тело само знает, как это делать, даже попадал в цель неплохо, хотя до того же Зенбулатова мне было в этом деле очень далеко. Татарин как будто родился верхом и с луком в руках. С тех пор саадачный набор так и ездил со мной в обозе. Я не взял его ни при Клушине, при у стен Смоленска, не собирался и сейчас пускать в дело, однако память князя Скопина пришла на помощь, подкинув важный факт. Стрелять из пистолета пешим, высовываясь меж брёвен городьбы, будто стрелецкий голова, для князя да ещё и потомка Рюриковичей весьма серьёзный урон родовой чести. А вот из лука пострелять, дедовскую науку и удаль показать всем — другое дело, весьма чести и славе угодное. Даже если и не попаду ни в кого — ночь же кромешная, а стрелять приходится через стену, навесом, считай, вслепую. Тут только удача или воля Господа может стрелу направить. Да и убьёт если кого, разве потом отличишь, где чья стрела была. Не подписаны же они.

Как ни устал за день, а первый же выстрел из лука получится просто загляденье. Наложил стрелу, тут же натянул одним уверенным движением — и сразу пустил через стену. А левая рука уже сама собой тянется к налучу за следующей. Так и пускал стрелы, покуда налуч не опустел, но кто-то из послужильцев сразу подал полный, и я сразу же выхватил из него стрелу.

Когда опустел третий колчан, я вскинул лук с последней стрелой из него, но не успел пустить её через городьбу. Поверх остро затёсанных брёвен частокола высунулась чубатая казацкая голова. Ловким движением первый из добравшихся до городьбы гуляй-города казаков Заруцкого взобрался на неё, на мгновение усевшись верхом, и тут что повалился обратно. Тело князя Скопина опередило мой замешкавшийся разум. Руки сами собой нацелили лук прямо в грудь отчаянно смелому казаку, пальцы, сжимавшие тетиву вовремя разомкнулись — и стрела ударила точно туда, куда я глядел. Прямо под сердце. На казаке были только рубаха, несмотря на ночной холод, и от стрелы она спасти точно не смогла бы. Он глянул на стрелу, вошедшую почти до середины древка, схватился правой рукой, чтобы вырвать её из груди, но не сумел удержаться на частоколе и повалился назад, к своим.

Таких отчаянно-храбрых было не так уж много. Всё же штурмом брать гуляй-город они не собирались. Однако они вынудили нас подняться к стрельцам, чтобы прикрыть тех своими саблями, как делали это дворяне и дети боярские в передовых крепостцах. И всё же если там уже вовсю кипел отчаянно-жестокий съёмный бой, то у нас лишь самые безумные пытались перебраться через частокол, чтобы схватиться с нами на саблях. Большинство же ограничивалось стрельбой снизу или же спешили убраться подальше, закинув под городьбу горящую фашину. Городьба уже тлела в нескольких местах, но петарды пока прибить на неё не удалось — всех, кто нёс их, успевали застрелить раньше. Под частоколом уже валялось прилично покойников и с каждой минутой ночной схватки их становилось всё больше.

В какой-то миг я позволил себе подумать, что нам удастся отстоять крепостицы, не дать ляхам поджечь или взорвать стены и частоколы. Но слишком уж много было у врага опытных в таких делах людей, чтобы всерьёз рассчитывать на подобную удачу.

Заложенные прямо в фашины петарды рванули почти одновременно, разворотив почти всю стену левой крепостицы, которую оборонял Ляпунов со своими рязанцами. Потерь почти не было, однако многие отступали вглубь крепостицы, зажимая уши руками. Грохот даже в гуляй-городе был хорошо слышен, а уж там-то и вовсе был оглушительным. Гайдуки с казаками, конечно же, воспользовались этой заминкой, и с рёвом ринулись в образовавшийся пролом. Рассеянные по полю перед стеной, они быстрее оправились от взрыва, и теперь пёрли в атаку, понимая, что именно сейчас решается судьба крепостицы. Сумеют они навалиться как следует, ударят разом — и она падёт. Промешкают — дадут шанс обороняющимся удержаться хотя бы до утра.

Из гуляй-города я ничем им помочь не мог. Нам самим оставалось только держаться под всё усиливающимся натиском врага. Мне кажется ляхи всю союзную пехоту кинули в этот котёл, лишь бы посильней повредить частоколы крепостиц и гуляй-города. К гайдукам с казаками присоединились уверенно шагающие ландскнехты, пока ещё толкавшие своими длинными пиками венгерцев и казаков, однако очень скоро они пустят их в ход против нас.

— До утра они наседать на нас решили, — прохрипел рядом Зенбулатов, не переставивший стрелять их лука. В пешем строю он саблей владел хуже, нежели в седле, а потому предпочитал посылать во врагов стрелы, переключившись сейчас на ландскнехтов.

— Вымотают нас и отступят, — ответил я, больше озвучивая себе собственные мысли. Верный татарин мой и не ждал ответа. — А после крепостицы займут и тогда артиллерийская дуэль у нас совсем иначе пойдёт.

Тут мне стало не до размышлений. Через частокол перебрались сразу двое казаков. Первого я успел поймать на палаш, он сам неловко взмахнув руками, буквально нанизал себя на его клинок. Второй же успел перебраться и мы схватились. Казак оказался ловким малым. Рубился отчаянно, но головы не терял. Он буквально танцевал вокруг меня, не давая прицелиться и ударить тяжёлым палашом как следует. И сам всё время бил на опережение, пользуясь тем, что его оружие легче. Сабля так и плясала в его руках, хищной щукой устремляясь то к моим рёбрам, то — куда чаще — ныряя вниз, чтобы рубануть мне ногам. И вот тут я сумел удивить его — да так, что это ему жизни стоило. Когда казак снова решил достать мои ноги, я не стал отступать или парировать, как делал это дважды. Вместо этого я подпрыгнул и поджал ноги под себя, пропуская клинок буквально под коленями. Я рухнул на землю, больно ударившись коленями, однако обескураженный казак замер на мгновение, когда его сабля не встретила привычного сопротивления. Даже не вставая, я от души ткнул его палашом в живот — клинок почти на треть погрузился в тело казака с неприятным влажным хрустом. Поднимаясь, я вырвал палаш из раны, и казак повалился на бок, свернувшись в позе зародыша, прижимая руки к пропоротому животу. Умирать он будет ещё долго и мучительно, может быть, до утра доживёт, если кто его мук оборвать не захочет. Но мне уже не было дела до ловкого казака, надо драться дальше.

Ландскнехты подступили к самым стенам, и теперь орудовали пиками, не давая стрельцам вести огонь из-за частокола. Под их прикрытием к городьбе подбиралось всё больше казаков, и вот уже с десяток просмолённых фашин затлели под нею. Я понимал уже чем это закончится, и велел всем убираться прочь со стены. Теперь её уже не спасти, надо занять новый рубеж обороны на случай если враги ринутся в вот-вот образующийся в ней пролом.

— Назад! — крикнул я, первым отступая внутрь гуляй-города. — Головы, десятники, уводить людей. Сигнал к отходу!

Сигнальные рожки запели грустную мелодию — никто не любит отступать, даже организованно и спиной вперёд. Однако я уже знал, что вскоре произойдёт, и гробить людей без толку, не собирался. Стрельцы отступили вполне организованно, дворяне и дети боярские попросту отбежали от стен, словно волна отхлынула. Они встали между ровными шеренгами стрельцов, прикрывая их своими саблями. Я же расположился в тылу, спрятав палаш в ножны. Сейчас мне нужно следить за ситуацией на поле боя, а не им размахивать, хотя раскроить парочку казацких или венгерских, а ещё лучше немецких черепов я был бы не проч. Но уже не время. Пора вспоминать, что я не только боец, но в первую очередь воевода.

Взрывы петард разорвали частокол в нескольких местах. Здоровенные, крепкие брёвна выворачивало из земли. Они валились друг на друга, катились в нашу сторону, правда все остановились шагах в двадцати от первой шеренги стрельцов. Оставшиеся на месте брёвна горели, подожжённые просмолёнными фашинами, и вряд ли к утру из получится погасить.

— Посоху сюда! — тут же начал раздавать приказы я. — Брёвна заливать, пока весь частокол не выгорел к чёртовой матери. Пускай, что смогут восстановят к утру. Работать, покуда лях в атаку не пойдёт, как при Клушине.

Посошную рать уже собирали, вытаскивая из обоза мужиков с плотницкими топорами и пилами. Однако первыми бежали совсем ещё молодые парни, которым никакой серьёзной работы не доверяли, а вот заливать огонь из вёдер и засыпать его землёй — это дело как раз для них.

— Работай веселей, — напутствовал их я. — Завтра всех до отвала накормим, как выборных дворян.

Однако проходивший мимо меня посошный ратник глянул угрюмо, и пробурчал себе в бороду нечто вроде «Завтра всех нас ляхи досыта накормят». Я не стал поднимать шума, сделал вид, что не понял ни слова. Никому не будет лучше, если этого мужика сейчас же вздёрнут за его слова. Пускай себе работает. Тем более что и сам я пребывал в столь же мрачном настроении.

Мы вроде и отбились — под прикрытием всё тех же ландскнехтов уцелевшие венгерцы и казаки отступали обратно к королевскому лагерю. Вот только левая крепостица, которую оборонял Ляпунов, лишилась почти всей наружной стены, и теперь была бесполезна. Правая, чьей обороной занимался Михаил Бутурлин, едва не полыхала. Врагу удалось поджечь фашинами изрядную часть её стены, и теперь воевода вместе со стрелецким сотенным головой выводил из горящей крепости своих людей. Ляпунов от него не сильно отстал. Торчать в крепостице, лишённой стены, обращённой к врагу, глупо, и ждать приказа Захарий Ляпунов не стал.

Так мы лишились передовых крепостиц и завтра придётся принимать бой прямо у стен гуляй-города. Это совсем не то, на что я рассчитывал в этой битве, однако выбора не остаётся. Надо воевать, как бы туго ни было — выбора-то и в самом деле нет.

[1]Сайдак (также сагайдак, садак, саадак, сагадак, согодак) — набор вооружения конного лучника. Состоял из лука в налуче и стрел в колчане (иначе в туле), а также чехла для колчана (тохтуи или тахтуи). Был распространён у тюркских народов, монголов, а также на Руси до XVII века. Несмотря на то, что был атрибутом именно конного лучника, сотенные головы, происходившие из детей боярских, также умели обращаться с ним и носили с собой на войну, вот только пускать в дело его вряд ли приходилось часто

* * *

Узнав об успехе вылазки, король поднял бокал токайского за победителей этой ночи.

— Пан Вейер, — вызвал он к себе командира ландскнехтов, — ваши бравые немцы решили исход сражения. — Король велел налить старосте пуцкому бокал. — Вы и ваши солдаты достойны первого тоста этой праздничной ночи. Мы будем отмечать первый успех, который, уверен, завтра приведёт к падению лагеря московитов. А значит, к падению их царя!

— На погибель! — выпалил едва вернувшийся с поля боя Вейер. Он сам водил ландскнехтов в атаку, не доверяя их офицерам. И без того, пришлось платить этим жадным ублюдкам из собственного кармана, чтобы заставить выйти из лагеря и прийти на помощь захлёбывающейся атаке казаков и гайдуков.

— На погибель московитскому царю! — поддержал его король.

Все, кого он пригласил в свой роскошный шатёр на празднование первой победы, выпили до дна.

— Завтра с самого утра, — его величество решил не терять времени и начал отдавать приказы, как будто собрал всех не на пир, а на воинскую раду, — пан гетман, берите гусар и ударьте по московитам так, чтобы пух и перья во все стороны полетели.

— Московиты упорны в обороне, ваше величество, — напомнил ему без особой нужды Жолкевский. — К тому же у князя Скопина остались немцы и шведы. Справиться с ними будет непросто. Даже если нанести удар гусарией.

— Вы потеряли сердце под Клушином, пан гетман, — выступил вперёд Ян Потоцкий.

— А вы едва не потеряли голову и правую руку сегодня днём, — кивнул ему Жолкевский. Именно туда угодили московитские пули, когда гусары Потоцкого попались на удочку князя Скопина и по ним дали залп из не взятых ещё крепостиц. Спасли Яна Потоцкого только крепкий доспех и ещё более крепкий шлем, и то из боя ему пришлось выезжать, оставляя командование на Якуба и молодого Станислава, который проявил себя с лучшей стороны, настоящим рыцарем и толковым командиром. — И если бы не мой племянник, пан Ян, возможно, гусария бы понесла сегодня куда более серьёзные потери, нежели под Клушиным.

Тут Потоцкому крыть было нечем. Жолкевский даже не стал говорить, что предупреждал его о подобном подлом вероломстве московитов, да Ян не послушал опытного гетмана польного. Как бы ни относился к нему Потоцкий, однако он признавал, что Жолкевский офицер опытный и к советам его, даже если они звучат не слишком приятно, лучше прислушиваться. Как это было сегодня. Хотя бы причин для упрёков не будет.

— Что же вы предлагаете, пан гетман польный? — взял на себя роль миротворца король, веля слугам наполнить бокалы офицеров. Всё же сегодня у них праздник, а не воинская рада.

— Ударить гусарией, — кивнул Жолкевский, — но прежде занять то, что осталось от малых крепостей московитов. Пускай туда войдёт наша пехота, притащат малые пушки. Это заставит московитов и их союзников отступить внутрь лагеря, оставив совсем немного места для манёвра.

— Но кого куда посадить? — спросил Вейер. — Мои ландскнехты захотят за это дополнительную оплату, а мне и так пришлось платить им из собственного кошелька, иначе они не желали выходить в поле ночью. Гайдуки и казаки понесли тяжёлые потери этой ночью и загнать их в эти крепости под огонь из московитского лагеря будет также непросто.

— У нас есть ничего не делавшие сегодня московитские стрельцы, — напомнил Жолкевский.

— Им можно доверять? — приподнял бровь Лев Сапега. — Сегодня на поле они не сделали ни выстрела, что помешает им вести себя столь же пассивно завтра?

— Огонь московитов из главного табора, — уверенно заявил Жолкевский. — Наши стрельцы для московитов Скопина — предатели, которых никто щадить не станет. Как только они окажутся на расстоянии выстрела из пищали и пушки, уверен, по ним откроют огонь. Да такой, что они вынуждены будут отстреливаться, иначе их перебьют как куропаток.

— Меня устроят оба варианта, — усмехнулся король. — Лучше нету, нежели когда враги убивают друг друга. Вы отлично придумали, пан гетман, завтра же велите московитскому князю, который командует стрельцами, отправить их занимать крепости.

Приглашать к себе князя Трубецкого, как и атамана Заруцкого король не пожелал — много чести московитам. Хотя, честно говоря, если бы сразу задумывал встречу не только как пир, но и как воинскую раду, то Трубецкого позвал бы, всё же тот был достаточно знатен и в отличие от вчерашнего холопа Заруцкого не просто знал себе цену. Он командовал самой боеспособной частью союзнического войска, и пренебрегать им было не слишком дальновидно. Но уж вышло, как вышло, теперь с этим пускай Сапега и Жолкевский разбираются.

— Что помешает московитам вывести в поле свою кавалерию, — усомнился в плане Жолкевского кавалер Новодворский. Он был достаточно опытным офицером, и пускай ничем толком не командовал в нынешнем походе, однако к его словам всегда прислушивались, — и разогнать стрельцов Трубецкого?

— Гусария, — усмехнулся Жолкевский. — Стрельцы пойдут следом за гусарскими полками, которые прикроют их от вражеских глаз до поры, и не дадут московитам атаковать, пока стрельцы не займут передовые крепости.

— Гусарам прикрывать пехоту, — возмутился Потоцкий. — Да ещё и московскую. Это же просто немыслимое дело, пан гетман. Урон чести, который никто не потерпит.

— Потерпят ради общего дела! — срезал его Жолкевский. — Французский король ставил пехоту и кавалерию в один строй и так победил при Кутра.[1] Гусарам же нужно только прикрыть идущих следом за ними стрельцов.

— Пускай московиты глотают пыль из-под их копыт, — снова вмешался король, поднимая тост.

Сигизмунд был достаточно опытным политиком и знал цену каждому своему слову, и уж точно умел высказаться вовремя. Как сейчас например. Теперь гордецу Потоцкому нечего было возразить, придётся прикрывать гусарами союзную пехоту московитов. Ничего не поделаешь.

[1] Стоит заметить тогда Генрих ещё не был королём Франции, а только герцогом Наваррским

* * *

Делагарди встречал меня в лагере, едва я успел вернуться туда от городьбы. Он терпеливо ждал, пока я умоюсь после битвы, в которой немецкие и шведские наёмники не принимали участия. Ничего не говорил, лишь стоял над душой, всем видом демонстрируя, что дело у него важное и отлагательств не терпящее.

— Ну давай, — сказал ему я, выпрямляясь и стирая с лица и рук пот и кровь, а после кинув испачканное полотенце слугам. — Выкладывай, что у тебя, Якоб?

— У меня была депутация от наёмников, — сообщил Делагарди. — Они выбрали нескольких авторитетных офицеров и в обход полковника Таубе, которому, как они сами мне сообщили, больше не доверяют, принесли мне петицию.

Делагарди вынул из-под колета свёрнутую в несколько раз бумагу. Мне отчего-то казалось, что на ней должен быть оттиснут белый череп, а с обратной стороны написано «Низложен». Конечно, наёмники это не потешные, пускай и злобные пираты Стивенсона, однако вотум недоверия они выразили весьма похожим образом. Наверное, среди них так принято. Ни я ни князь Скопин не были в курсе наёмничьих обычаев.

— И что они пишут в этой челобитной? — поинтересовался я, даже руки не протянув.

Читать бумагу я не собирался, мне хватит и краткой выжимки от самого Делагарди.

— Если кратко, — ответил Якоб, — то наёмники выйдут в поле только завтра. После этого они останутся в лагере, однако воевать и дальше не будут без выплаты жалования. Если пересказать всё, или почти всё, на что они жалуются, то они пишут, что победа, которую ты им обещал, возможно, не будет одержана вовсе, и потому твои обещания большей доли в трофеях ничего не стоят. А потому им нужны деньги здесь и сейчас, как это было перед Клушиным.

— Их собратья-ландскнехты вышли в поле этой ночью, — заметил я, — и сбили нас, что даёт теперь ляхам шанс на победу завтра.

— Им заплатили, — уверенно ответил Делагарди. — Вейер заплатил своим ландскнехтам из собственного кармана.

Будь прокляты все эти наёмники, и дядюшка Дмитрий, угробивший армию под Болховом, заодно! Война — войной, а новости из одного лагеря в другой носятся быстро. Конечно, хорошо, что я теперь знаю об этом, однако то, что мои наёмники так стремительно оказались в курсе дел своих коллег по опасному военному делу с той стороны, меня откровенно пугало. Ведь и там теперь знают о наших проблемах, и о том, что немецкие наёмники со мной ещё только один день, и послезавтра войско лишится едва ли не самой боеспособной части пехоты.

— А твои шведы? — напрямик спросил я.

— Только завтра, — честно ответил Делагарди. — Я уже и так преступно затягиваю выполнение приказа моего короля. Он велит мне идти на север, к Ладоге, Пскову, Новгороду и брать всё, обещанное тобой и твоим царём. Пускай бы и силой.

Значит, завтра ещё вместе, а после… Уж не с ним ли мне придётся воевать в самом скором времени. Но думать об этом я сейчас не хотел.

— Тогда идём на совет, — велел я ему. — Обсудим, как завтра драться станем, а после я хоть пару часов посплю.

— Да, конечно, — закивал Делагарди.

Видно ему неприятно говорить то, что он сказал. Быть может, он и подданный другого короля, однако слишком уж мы сдружились пока вместе били ляхов. А вот теперь, возможно, скоро придётся скрестить с ним шпаги. И думать об этом явно Делагарди не хотелось также сильно, как и мне. Наверное, поэтому он весь совет простоял молча, лишь кивая, когда речь шла о его шведах и наёмниках.

— Завтра по нам лях ударит со всей мощью, — высказался я первым, открывая полуночный военный совет.

Большая часть воевод на нём сегодня в бою участия не принимали. Лишь стрелецкий голова Постник Огарёв вместе со своими людьми дрался у городьбы, да Бутурлины с младшим Ляпуновым, что командовали дворянами в передовых крепостцах.

— Завтра выйдем мы в поле и встанем промеж крепостиц, — сообщил я. — В них надобно вернуть стрельцов да разбитые части городьбы свежими рогатками забить. Оттуда стрельцам должно вести огонь непрерывно, прикрывая фланги нашей пехоты.

— В одну можно посадить немецких пищальников, — заметил Огарёв. — Они не хуже нашего бьют, а за рогатками свежими станут обороняться добро.

Делагарди в ответ на эти слова только покивал головой, соглашаясь. Как будто его это совершенно не касалось.

— Ляхи по тем крепостицам сами ударят крепко, — возразил Хованский, — и занять их попытаются. Уже не как ночью, а всей силой врежут.

— Потому и надо, чтобы стрельцы и немецкие пищальники там удержались, — твёрдо заявил я. — Покуда крепостицы последние держатся, меж ними пикинеры немецкие и наши, каких собрать удалось, выстоят. С фронта биться с ними даже ляшским гусарам будет сложно.

— Ударят на наших солдат, как это вчера было, — заметил Хованский, — да те и посыплются.

— Не сразу, — ответил я упрямо. Я верил в солдат нового строя, особенно после Смоленска, где они продержались намного дольше, нежели я рассчитывал, да и вчера днём стояли под атаками гусарии стойко, покуда совсем уже сил не осталось. — А как прорвутся гусары, так мы из лагеря по ним ударим поместной конницей.

— Измотать и ударить, — кивнул Прокопий Ляпунов. — Хорошая тактика, вот только выдержит ли её на наша конница?

— При Клушине выдержала, — заявил я. — Да и наёмники со шведами ударят с нами вместе. Сдержим врага и погоним обратно в его стан.

— Гусары быстро приходят в себя, — покачал головой князь Елецкий, — и ударить в ответ могут так, чтобы после от нашей конницы да от наёмников только пух и перья полетят. В этом они сильны, князь-воевода.

— Надо заставить всех их втянуться завтра в бой с пехотой, — заявил я, — чтобы не было у ляхов свежих сил против нас. Сдюжит завтра пехота — будет победа за нами, а нет…

Об этом я говорить не хотел. Однако перспектива поражения рисовалась слишком уж яркая.

— Ты, князь, полагаешься на то, что ляхи станут бить раз за разом, как при Клушине, — заявил Хованский. — Или как татары при Молодях. В одно место, будто молотом.

— В этом тактика их гусарии, — заявил я. — Так при Клушине Жолкевский поступил, раз за разом атаковал нас.

— Он часть гусар через Преображенское берегом реки отправил в обход, — напомнил Граня Бутурлин, вместе с кем мы дрались тогда против ляхов Казановского и Дуниковского.

— Здесь не может, — покачал головой я. — Если попытается также глубоко обойти нас с фланга, то рано или поздно попадёт под огонь пушек и затинных пищалей из гуляй-города. Гусары не дураки скакать вдоль городьбы, подставляясь под наши пули и ядра. Поэтому и я вывожу пехоту в поле между крепостицами, чтобы ляхи могли бить только в одно место.

Выбрать поле для боя — это очень важно, как подсказывала мне память князя Скопина. Сражаться на узком участке гусарам будет сложно, даже несмотря на их знаменитый плотный, колено к колену, строй. К тому же они будут лишены манёвра и выходя из боя окажутся под огнём пушек гуляй-города и пищалей из крепостиц. Поэтому если мы удержимся завтра, а я вовремя ударю поместной конницей по вымотанным гусарам, то шанс на победу ещё остаётся. Главное, чтобы солдаты нового строя простояли достаточно и не дрогнули раньше времени. Весь мой замысел держался на них и это пугало.

— Хорошо, побьём ляхов завтра, — кивнул Ляпунов, — а после что же? Сила за Жигимонтом стоит великая, он так просто от Москвы не уйдёт.

— Каждое поражение в его стане развал чинит, — ответил я. — За битым королём никто не пойдёт. Ландскнехтам уже их командир из своего кармана платит, значит, на победу надеется ещё. А как побьём ляха завтра, так и не останется на неё надежд даже. И союзники от него разбегутся. Казаков Заруцкого мы ночью многих порубили, стойкости на бою это им не добавит. Так что бить надо ляха, тогда и уйдёт он от Москвы.

А ещё после победы, быть может, получится хоть что-то из дядюшки выбить. Тем более что князь Дмитрий теперь даже не в опале — всё, что он говорил прежде можно объявить наветами и ложью, ведь ни единому его слову веры нет, раз он сбежал к Жигимонту Польскому. С одной стороны это только усилит и без того растушую паранойю царя Василия, с другой же позволит надеяться, что в случае победы, войско получит хоть сколько-то денег. Быть может, удастся договориться с наёмниками и Делагарди, который не горит желанием выполнять приказ своего короля и начинать воевать с нами, однако и своих дворян забывать не стоит. Если все деньги пойдут только немцам со шведами, уже среди наших может бунт вспыхнуть, потому что дворяне и дети боярские кровь льют, конечно, за Отечество, однако без серебра и прочих наград им делать это как-то совсем уж не хочется. Вот и придётся крутиться, а в том, что денег дядюшка вряд ли даст достаточно, я ничуть не сомневался, скорее, сомневался в том, что он их вообще даст после победы.

Но пока ещё эту самую победу надо добыть, а уж после судить да рядить, как и что будет потом. И добывать её, как всегда, придётся потом и кровью.

* * *

Король с негодованием рассматривал свежие рогатки, которыми московиты за ночь успели забить прорехи в стенах передовых крепостиц. Эти упрямые варвары готовы работать день и ночь, если им будет приказано, что они и доказали. И теперь в крепостях снова стоят их стрельцы.

— И куда мы поведём наших союзников? — поинтересовался Сигизмунд у Жолкевского.

— В эти крепости, ваше величество, — уверенно ответил тот. — Отбить их теперь труда не составит, достаточно только послать казаков Заруцкого и венгерскую пехоту, они вполне в состоянии справиться со стрельцами. Это просто займёт несколько больше времени.

— Гайдуки понесли серьёзные потери во время ночной схватки, — заметил Марцин Стадницкий, который привёл из армии самозванца королю под Смоленск сотню гусар и пять сотен венгерской пехоты, за что Сигизмунд поставил его командовать всеми гайдуками в своей армии. — Они могут отказаться идти в атаку снова. Без существенного денежного вливания.

— Мои ландскнехты также прислали депутацию, — добавил Вейер, — и сообщили, что без жалования в бой сегодня идти отказываются по примеру тех, кто служит московитам.

— Их обманули, — усмехнулся король, — твоих дорогих ландскнехтов, пан Вейер. — Он указал подзорной трубой на ровный квадрат немецкой и шведской пехоты, выстроенной рядом с одной из крепостей. Внутрь самой крепостицы как раз входили немецкие мушкетёры, занимая там позицию для стрельбы. — Приведите сюда депутатов. Пускай посмотрят, как их consors[1] не вышли на поле, чтобы сразиться за московитского князя.

Вейер поклонился королю и ушёл в лагерь ландскнехтов, чтобы выполнить приказ. Быть может, вид немецкой и шведской пехоты, готовящейся к битве, действительно, заставит их изменить мнение. Хотя бы на сегодня.

— Плевать на них, — запальчиво произнёс Якуб Потоцкий. Он не был ранен вчера и сегодня рвался в бой ничуть не меньше. — Наша сила — кавалерия. Надо ударить гусарами по пехоте, рассеять московитских пикинеров и на их плечах ворваться в лагерь. Тогда они наши, ваше величество, а следом за ними и Москва!

— Идти прямо в расставленную Скопиным ловушку, — возразил ему Жолкевский. — Он ждёт, что мы ударим именно там, а значит подготовил для нас пренеприятный сюрприз. И он вполне может обойтись нам так же дорого, как атака под Смоленском.

Он намекал на неудачное нападение на оставленный запорожцами лагерь, когда московиты устроили им настоящий огненный ад своими пушками и гаковницами. Однако тогда же Якуб Потоцкий угодил в плен к московитам, сражаясь на другом берегу Днепра, и атака его гусар и в самом деле обошлась весьма дорого. А потому Якубу только зубами скрипеть оставалось — на этот упрёк ему нечего было ответить.

— Тогда что вы предлагаете, пан гетман? — поинтересовался у него король.

— Следовать плану, который приняли вчера на воинской раде, — ответил Жолкевский. — Только выделить два отряд гусар, чтобы они прикрывали пехоту, что станет атаковать передовые крепостицы московитов, от удара их поместной конницы и наёмников.

— Тогда приказывайте, пан гетман, — разрешил король, и Жолкевский принялся отдавать распоряжения пахоликам.

Вскоре гусар разделили на три неравных части. Самый большой кулак, который возглавили Потоцкие, собрался для атаки на московитскую и наёмную пехоту. Два отряда поменьше, отдали Балабану и Дуниковскому с Якобом Бобовским и его конфедератами из бывших хоругвей Зборовского, которые продолжали сражаться в королевской армии, однако приказам подчинялись лишь тем, которые считали для себя приемлемыми. Эти два отряда до поры стояли на флангах и в атаку на пехоту идти не должны, если на то не будет приказа самого гетмана.

Однако стрельцы с казаками и венгерской пехотой не спешили выходить на поле. Пахолики вернулись из казацкого лагеря ни с чем, гайдуки заявили, что потери вчера понесли слишком жестокие и не могут выставить достаточно людей на поле. И только стрельцы князя Трубецкого в обычной медлительной манере, свойственной московитам, потянулись из своего лагеря.

— Одними стрельцами крепости не взять, — заметил король, глядя на ровные шеренги московитов, вооружённых пищалями, саблями, копьями и бердышами. — Они скверно воюют в атаке.

— Верно, ваше величество, — кивнул Жолкевский, — поэтому нам нужны гайдуки и казаки. Лучше всего подошли бы немцы, но они обойдутся казне дороже.

Сколько просят ландскнехты Вейера король уже знал от него самого. Конечно, он располагал такой суммой и даже большей, однако тратить столь солидные деньги не хотел бы. Раз казаки и венгерцы обойдутся дешевле даже скопом, то лучше сделать ставку на них.

— Отправьте венгерским и казацким командирам подарки от моего имени, — велел король, — и пообещайте щедрую долю в трофеях, а после и в контрибуции, что я возьму с Москвы. Победа близка, все видят её, поэтому пускай приблизят её и получат свою долю.

— С вашего позволения, ваше величество, — нагнулся прямо к королевскому уху Жолкевский, — на Заруцкого есть иной способ влияния. Марине достаточно поманить его, приказать напрямую, полагаясь на свой статус московитской императрицы, — при этих словах король и гетман понимающе усмехнулись, — и он вынужден будет вывести своих казаков в поле.

— Да вы не уступите Льву Сапеге в дипломатичности, пан гетман, — усмехнулся король.

Конечно же, к Марине, вдове сразу двух самозванцев, идти Жолкевскому пришлось самому. Пахолика отправлять слишком великий урон её чести, всё же Мнишеки магнатский род древний и богатый, ссориться с ними не стал бы даже король. Проживала Марина, само собой, у отца, занимая полностью его просторный, богато обставленный шатёр. Сам же Ежи Мнишек ютился в шатре попроще, хотя и вполне подходящем для такого богатого и родовитого магната.

— Что привело пана гетмана польного к нам в разгар битвы? — поинтересовалась Марина, после того как Жолкевский вежливо приветствовал её саму и старого Мнишека, который находился при ней.

— Необходимость вашей помощи, ваше величество, — назвать так Марину язык не переломится, как и спина не треснет поклониться глубже нежели предписывает этикет. Сейчас она нужна всей армии и от её доброй воли (принудить ведь не выйдет даже у короля) зависит во многом победа в сегодняшнем сражении. — Ваш неверный вассал, атаман Заруцкий, не желает выводить в поле своих казаков. Он велел гнать моих пахоликов, передавших королевский приказ, плетьми из своего лагеря. Заруцкий кичиться тем, что наш король ему не указ, однако вы, как императрица Российская, — снова язык не переломиться произнести присвоенный Мариной титул, — имеете полное право казнить и миловать своих подданных.

Марина выслушала его благосклонно и отправила к Заруцкому одну из своих доверенных фрейлин, которых привезла ещё из Польши, а потому верила этим девушкам полностью. В отличие от русских женщин, которых с завидной регулярностью приставлял к ней князь Трубецкой. Вместе с фрейлиной Жолкевский отправил пару своих пахоликов, просто на всякий случай.

— В этом нет нужны, пан гетман, — покачала головой Марина. — Моим девушкам никто не причинит зла даже в диком лагере казаков. Их атаман держит своих людей крепко, а наказания среди казаков куда более строгие и жестокие, нежели приятны в армии Речи Посполитой.

— Нам бы иногда не помешали такие же порядки, — проворчал со своего места казалось всеми забытый отец Марины. — Поменьше своеволия пошло бы только на пользу Отечеству.

Тут Жолкевский с ним готов был согласиться, однако развивать тему не стал. Ведь ограничения, о которых говорят магнаты, всегда должны касаться кого-то другого, а Жолкевский достаточно прожил на свете, чтобы понимать, коснуться они всех и каждого.

Ждать Заруцкого пришлось недолго. На зов своей императрицы он примчался словно пёс. Был атаман одет для войны — в прочную кольчугу, с саблей на поясе и парой затейливо украшенных золотой насечкой пистолетов, заткнутый за широкий кушак.

— А этот что тут делает? — спросил он первым делом, увидел Жолкевского.

— Ты — холоп мой и сына моего, — тут же напустилась на Заруцкого Марина, даже с тронного кресла своего чуть привстала. — Отчего не ведёшь казаков в бой⁈ Лишь союзники должны для сына моего от царя Димитрия престол московский завоёвывать, так думаешь? Тогда король на него сына своего посадит, а меня отцу вернёт — вот какой будет судьба моя, ежели победу без нас одержат! Ну а тебя, пёс, на кол посадить велю! Как предателя и собацкого сына!

— Так ведь порубались мы уже ночью с врагом, государыня, — пытался оправдываться Заруцкий. — Крепко рубались. Теперь бы роздыху казакам надобно.

— А кто говорил, что не знают устали казаки в войне за дело правое? — снова подалась вперёд Марина и лицо её исказил неподдельный гнев. — Вот тебе мой приказ, хлоп Ивашка, бери всех казаков своих и веди, куда пан гетман прикажет идти. А не исполнишь его, так лучше уходи со своими казаками прочь. Не друг ты более мне сердешный, но предатель дела нашего и собацкий сын!

От такой резкой отповеди Заруцкий скривился, будто от зубной боли. Однако возразить женщине, которую сам называл государыней, ему было нечего.

— Всё исполню, государыня, — поклонился он. — Узнает сегодня лях, как казаки дерутся.

И Заруцкий вышел из шатра торопливым шагом, чтобы не встречаться взглядами с Жолкевским. Гетман же поблагодарил Марину и поспешил к войскам. Гусары уже застоялись, пора трубить атаку.

[1] Соучастники, сотоварищи, коллеги, партнёры (лат.)

* * *

Я снял шлем. Для сентября погода стояла удивительно тёплая, как раз такая, что нужна для хорошей битвы. Солнце давно взошло, ляхи выстроились, однако атаковать не спешили, упуская время. Ближе к полудню может основательно припечь и сражаться будет хоть и немного, но тяжелее. Жолкевский отлично понимал это, однако отчего-то медлил. Прямо как при Клушине. Там, как выяснилось, он ждал пушки, чего ждёт сейчас, я никак понять не мог. Однако вряд ли чего-то для нас хорошего.

— Чего медлят? — спросил ни к кому не обращаясь Делагарди. — Упускают лучшие часы для атаки.

— Видать, промеж себя договорить не могут, — ответил ему Хованский. — Похоже, не всё ладно в стане у Жигимонта Польского, вот и стоит его войско. Может, немецкие люди Вейера не желают в атаку идти.

— Им нет в этом нужды, — спокойно ответил Делагарди. — Как я вижу, атаковать собираются только гусары.

— Жолкевский не дурак, чтобы ошибки повторять, — покачал головой я. — Он явно задумал что-то, понять бы ещё что…

Однако так запросто читать замыслы врага я не умел, хотя молва мне подобный талант приписывала.

Когда же во вражеском стане запели рожки, и гусары двинулись вперёд медленным шагом, я почти вздохнул с облегчением. Началось. Ожидание на войне страшнее всего.

— Медленно как-то, — покачал головой Хованский, — как будто прикрывают кого-то собой.

— Тех, кто полезет крепостицы штурмовать, — ответил я, хотя это и так очевидно было.

— Жолкевскому удалось-таки согнуть панам гусарам спины, — усмехнулся в бороду Хованский.

Для нас это было скверно, однако не отдать дать уважения врагу я не мог. Ради тактики гетман смог не только собственную гордыню смирить, но и сумел надавить на гусар, чтобы те делали что велено, а не как вчера кидались в атаку, очертя голову. И вот теперь вся масса тяжёлой кавалерии направлялась к нам медленным, размеренным шагом, прикрывая пехоту, которая атакует крепостицы, не давая засевшим там стрельцам и наёмным мушкетёрам, прикрывать флаги нашей пехоте.

Однако на этом неприятные сюрпризы сегодняшнего дня не закончились. Как оказалось, Жолкевский разделил кавалерию на три неравных части, не став кидать в атаку всех.

— Эти гусары не дадут нам ударить во фланг и тыл пехоте, что на крепостицы полезет, — заметил я, указывая на оставшихся в тылу всадников.

Сейчас они с завистью поглядывали на ушедших вперёд товарищей, однако как только я выведу поместную конницу в поле, тут же обрушатся на неё всей мощью таранного удара. А после вчерашнего тяжёлого боя и ночного сражения дворяне и дети боярские этого просто не выдержат. Придётся стрельцам и мушкетёрам в крепостицах отбиваться самим. Вот только как долго они там продержатся без подмоги — ответ на этот вопрос я узнаю очень скоро.

Шведские и немецкие наёмники вместе с нашими солдатами нового строя выставили пики против кавалерии. Первый ряд опустился на колено, уперев заднюю часть пики в отставленную далеко назад правую стопу, выставив острие почти под сорок пять градусов, так чтобы оно смотрело прямо приближавшимся коням в грудь. Стоявшие позади подступили к первому ряду и опустили пики почти над самыми их головами, прикрывая от ударов сверху. Третий ряд подступил к первым двум, превратив построение в настоящего ежа, ощетинившегося деревом и железом. Страшен таранный удар гусарских хоругвей, однако встречаясь с таким вот «ежом» и он подчас разбивается, поделать с упёршейся в землю пехотой ничего не выходит даже у последних рыцарей Европы.

Когда гусары перешли на рысь в считанных сотнях шагов от строя пехоты, мы увидели-таки, кого они прикрывали. Плотными рядами по полю шагали воровские стрельцы Трубецкого и казаки Заруцкого. Не хватало только гайдуков, однако, видимо, вчера ночью им досталось слишком крепко, и сегодня они не спешили выходить в поле.

— Не хватило вчера казачкам Заруцкого, — усмехнулся Граня Бутурлин, — за добавкой пожаловали.

— Злы они после вчерашней ночи, — осадил его Валуев, — и хотят ещё крови пролить.

— Своей умоются, — отмахнулся Бутурлин. — Надо будет, снова пешими вместе со стрельцами да немецкими пищальниками встанем.

Об этом я подумывал, но отбросил идею. Сегодня все дворяне и дети боярские мне будут нужны в сёдлах. Может, они и уступают гусарам по всем статьям, однако всё равно как конница не так уж плохи, и использовать их надо рационально, а не так, как хочется или по воле слепого случая. Нет, драться сегодня будем в сёдлах, что я и сообщил Бутурлину.

— И вполне может быть, чтобы придётся проскакивать под самым носом у гусар, — добавил я.

— Лихое дело, — кивнул Граня и покосился на оставленных Жолкевским в резерве гусар. Схватываться с ними у него не было особого желания, и тут я его полностью поддерживал. Однако, уверен, что придётся — куда ж без этого.

Тут говорить стало тяжело. Открыли огонь пушки гуляй-города, к ним тут же присоединились затинные пищали и малые орудия из крепостиц. Да и мушкетёры со стрельцами не отстали, обрушив на фланги атакующей гусарии свинцовый шквал. Палили густо и быстро, плотными залпами. Пушкари и затинщики старались не отставать от стрельцов с немецкими и шведскими мушкетёрами, стреляя в скачущих гусар почти не целясь — на удачу. И частенько она сопутствовала нам. Тяжёлые снаряды затинных пищалей выбивали гусар из сёдел. Ядра ломали ноги коням, скача по земле, калечили гусар, оставляя порой от человека уродливую пародию с одной рукой и напрочь снесёнными грудью и головой. Страшнее всего то, что они ещё держались в сёдлах, скакали в плотном строю вместе с товарищами. А те старались не крутить головой, чтобы не заметить, что от соратника, а то и друга осталось нечто страшное.

И всё же гусары добрались до нашей пехоты — ударили в копья. Страшно и жестоко, стараясь расквитаться за весь страх перед обстрелом и гибель товарищей, не успевших даже пики для атаки опустить. С жутким грохотом и треском ломающегося дерева гусары врезались в ровные квадраты пехоты. И почти сразу в дело пошли длинные концежи. Гусары били сверху вниз, стараясь расшатать пехоту, заставить солдат нового строя, менее стойких нежели наёмники и шведы, побежать. Однако офицеры и унтера, стоявшие в их строю, срывали глотки, отбивались алебардами, не давая врагу проломить шатающийся, но державшийся каким-то чудом строй вчерашней посохи. Немцы и шведы ловко орудовали своими длинными пиками, стараясь выбить гусар из седла. С флангов поддавали жару мушкетёры, стрельцы и затинщики. Пушки до поры молчали — их время придёт, когда гусары пойдут на новый разгон для атаки.

Тем временем казаки Заруцкого и стрельцы Трубецкого принялись штурмовать крепостицы. В ход пошли сабли, короткие копья и бердыши. Огонь с флангов почти прекратился. Засевшие в крепостицах стрельцы и наёмные мушкетёры отбивались от лезущих через рогатки казаков и воровских стрельцов. Рубка шла такая же жестокая, как и ночью, вот только теперь враги отлично видели друг друга.

— Пора, — кивнул я Ляпунову. — Они достаточно втянулись в драку. Надо бить.

— Чтобы нас гусары стоптали? — указал мне на нависающие с флангов гусарских хоругви Прокопий Ляпунов. Лезть в драку рязанский воевода не спешил, однако и трусом показаться ему тоже не хотелось.

— А мы как татары, — усмехнулся я. — Налетим, порубим — и обратно под прикрытие пушек гуляй-города. Даже гусары сюда за нами не сунутся, понимают, что тут их только свинец да ядра ждут.

Я обернулся к тем дворянам и детям боярским, что взял под своё командование. Рязанскими людьми командовали Ляпуновы.

— Дворянство, — обратился я к своим людям, — вы были со мной при Клушине и под Смоленском. Я водил вас вчера в атаку. Сейчас надо порубить казаков да воровских стрельцов. Кто в Бога верует, за мной! Руби их в песи!

— Вали в хуззары! — подхватили дворяне и последовали за мной.

Ляпунову ничего не оставалось кроме как повести своих рязанцев на другой фланг.

* * *

Жолкевский указал на выезжающих быстрым галопом из-за гуляй-города московитских дворян.

— Александр, пан Дуниковский, — обратился он к командирам гусар, оставшихся в резерве, — вот ваша добыча, не упустите её.

И застоявшиеся, словно резвые кони, гусары ринулись в атаку. Теперь и для них нашлось дело.

Гусары рванули с места в карьер. Почти не шли шагом, сразу пустили коней резвой рысью, благо расстояние смешное. Могучие гусарские скакуны даже не заметят, как проскочат его. Опустились длинные копья, всадники готовились ударить, сломить, растоптать жалкую конницу московитов. Но как и вчера копейного удара не вышло. По сигналу дворяне и дети боярские бросили рубить стрельцов и пеших казаков и кинулись галопом обратно под защиту пушек и затинных пищалей гуляй-города. Соваться туда гусары не рискнули — ни Дуниковский, ни Балабан не были глупцами, чтобы кидаться на укрепление, которого коннице не взять. Даже лучшей в Европе.

Оба отряда вернулись на исходную позицию. Московиты же собрались и снова ринулись в атаку на пеших казаков и стрельцов. И во второй раз кинулись в драку гусары Дуниковского и Балабана, хотя и понимали — поместная конница не примет боя, уйдёт под защиту гуляй-города. Вот только бросать казаков и стрельцов нельзя. Если они не возьмут сегодня крепостицы, враг удержится в поле. А что будет завтра — Бог весть. Находившийся при дяде ротмистр Балабан знал насколько нестойка королевская армия. Сшитая на живую нитку она уже начинала разлезаться, словно латанный-перелатанный кунтуш. Вчера стрельцы вели себя на поле боя настолько пассивно, что их пришлось вернуть в лагерь. Сегодня казаков оказалось не выгнать в поле после ночной схватки, лишь самозванной московитской императрице удалось повлиять на их атамана. Венгерская пехота как и наёмники так и вовсе не показались на поле боя. И это на второй день битвы буквально под стенами вражеской столицы. Немыслимо! Но ведь завтра может быть ещё хуже…

Вот почему раз за разом гусары Балабана и Дуниковского кидались в атаку на наскакивавших на казаков и стрельцов московитских дворян и детей боярских. Несмотря на то, что никакого результата от их атак не было. Ни разу не удалось ни копья преломить, ни тем более концежи в дело пустить. Только зазря коней гоняли. И это вызвало ропот среди конфедератов, прежде служивших под началом Александра Зборовского.

— Хватит уже коням подковы сбивать, — решительно заявил командовавший ими Якоб Бобовский. — Этак кони пристанут раньше, чем мы в дело пойдём. А в настоящем деле на приставшем коне воевать скверно. Не пойдём мы с товарищами больше хлопьи спины прикрывать от московитских сабель. Коли вам угодно и дальше коней без толку морить, ваше право, паны братья, а нас от этого увольте.

— Если без вас атакуем, — заметил Балабан, — то на нас может разом вся конница московитов навалиться. Вместе с наёмниками. А нас одних мало для того, чтобы биться с ними всеми. Может и отобьёмся, да только с потерями. И всё потому, что ты, пан брат Якоб, конские ноги пожалел.

— И что же, — принялся спорить Бобовский, понимая, что если уступит без боя, конфедерация его не поймёт, — так и будем без толку скакать туда-сюда?

— Ровно до того момента, — ответил ему Балабан, — как наши горе-союзники возьмут передовые крепостицы московитов.

— А ну как не возьмут? — прищурился Бобовский.

— Дядюшка придумает что-нибудь, — уверенно заявил Балабан. — Он не хуже вражьего князя Скопина выдумывать горазд, главное, чтобы его послушались там. — Он указал на королевскую ставку.

И тут снова собравшиеся в кулак московиты обрушились на фланг и тыл казаков и стрельцов. Пришлось гусарам вновь атаковать без толку, бить конские ноги, хотя все знали — ни с кем им сейчас схватиться не придётся.

Жолкевский едва подзорную трубу не швырнул себе под ноги, видя, как московиты в очередной раз уходят от боя. Он понимал, что такие вот, воистину татарские, наскоки со временем окончательно расстроят ряды казаков и стрельцов. Те и так без особого успеха атакуют крепостицы, которые не сдаются, несмотря на успех ночной вылазки. Обтыкавшись свежими рогатками московиты и наёмники держались крепко и не давали врагу сбить себя с позиций.

— Нам нужны ландскнехты Вейера, ваше величество, — подступил к королю Жолкевский. — Нужно заплатить им, чтобы они вышли в поле и взяли для нас эти крепостицы.

— Быть может, удастся ограничиться венгерской пехотой? — поинтересовался Сапега.

Как канцлер, пускай и литовский, он отлично знал состояние королевской казны, и понимал, что выход на поле ландскнехтов проделает в ней основательную дыру.

— В самом начале ещё могли помочь и они, — жёстко ответил Жолкевский, — но теперь наши союзники на грани. Ещё две-три атаки московитской конницы, и они побегут. Тогда эти крепости придётся брать ещё большей кровью.

Король отлично видел, что без взятия этих проклятых передовых крепостей победы не будет. На них опирается оборона московитов, и пока крепостицы в руках врага, московиты и их союзники не отступят. Более того, наскоки поместной конницы придавали отваги и веры в победу даже московитским пикинерам, которые держались куда уверенней, чем вчера, отражая одну за другой атаки гусарии.

— Пан Вейер, — обратился к командиру наёмников король, — сколько там хотят ваши ландскнехты?

Староста пуцкий ответил. Король поморщился, однако велел ведавшему казной Сапеге выплатить всё до последнего дуката.

— Я купил их кровь и их сталь, — произнёс Сигизмунд, — и хочу, чтобы они к третьему часу по полудни обе фланговых крепостицы московитов пали.

— Я передам ваши слова их командирам, ваше величество, — поклонился Вейер и поспешил в лагерь наёмников с доброй вестью.

Раздавать жалование, конечно же, не стали, сберегли этот момент на после битвы, однако в лагерь ландскнехтов королевские гвардейцы из шведов, которым Сигизмунд доверял, привезли здоровенный, окованный сталью сундук. Депутаты от наёмников проверили его содержимое, и лишь после этого ландскнехты принялись строиться.

* * *

Появление на поле ландскнехтов изменило всё. Наскакивать на них поместной коннице не удалось бы. Наёмники просто выставят пики, не давая нам подобраться для удара. Да и кони уже подустали после стольких налётов на казаков и стрельцов. Хотя налетая на них поместные всадники отводили душу, рубили с седла, кое-кто пускал на скаку стрелы. Стрельцы с казаками отбивались, но не слишком успешно, и промешкай гусары хотя бы раз, нам удалось бы рассеять вражескую пехоту, погнать прочь с поля боя. Однако гусарами командовали вовсе не дураки, и они ни разу не дали нам развить успех. Каждый раз приходилось галопом удирать от них под прикрытие пушек и затинных пищалей гуляй-города.

— Славно мы их порубали, — картинным движением вытирая окровавленную саблю, выдал Прокопий Ляпунов. — Отведали сегодня воры нашей стали.

— Жаль только гусары не дали их с поля сбить, — посетовал его младший брат, — а так бы точно победа наша была.

— Вот подтянут сейчас они немцев Вейера, — мрачно выдал Хованский, — тут и закончатся наши крепости. Будем из гуляй-города обороняться.

— Так при Молодях, говорят, Воротынский да Хворостинин стотысячную орду татарскую остановили из гуляй-города, — пожал плечами Захарий Ляпунов. — А ляхов-то поменьше будет. Отобьёмся.

— Даст Бог отобьёмся, — кивнул Хованский, однако был он не весел, как и я.

На поле двумя ровными квадратами выходили ландскнехты. Разделившись на два почти равных по численности отряда, они медленным шагом направились прямо к нашим передовым крепостицам. С этого момента можно было засекать время до их падения. Я слишком хорошо помнил на что способны ландскнехты со своими длинными пиками.

Казаки со стрельцами откатились от наспех восстановленных стен крепостиц, и почти тут же на них обрушились ландскнехты. Прикрывая товарищей длинными пиками, они принялись палить из мушкетов, расстреливая засевших в крепостицах стрельцов с наёмными мушкетёрами. Воодушевлённые их атакой, казаки Заруцкого и воровские стрельцы Трубецкого атаковали снова. Казаки лезли через рогатки, надёжно прикрытые длинными пиками ландскнехтов. Стрельцы бы палили из пищалей вместе с вражескими мушкетёрами, не давая защитникам и головы поднять.

— Играйте отход, — велел я.

Нечего стрельцов и наёмников зазря гробить. Удержать крепостицы уже не получится, а положить там всех защитников без толку, очевидная глупость. Тем более что отступить они могут вполне нормально, из гуляй-города их прикроют.

А вот положение пехоты, что дралась с гусарами между этими крепостицами, теперь стало просто безнадёжным. Особенно когда по сигналу гетмана в бой пошли свежие хоругви. Те самые, что гоняли нас, когда мы били во фланг и тыл казакам Заруцкого и воровским стрельцам Трубецкого.

Шведы с немцами, а следом за ними и неровный квадрат солдат нового строя, начали отступать к гуляй-городу. Вот только без прикрытия с флангов, они оказались лёгкой добычей для гусар. Подкреплённые свежими хоругвями, те врубились в строй пехоты, орудуя длинными копьями и концежами. Пехота пока держалась, однако очень скоро солдаты нового строя не выдержат, и побегут. А значит, пора рисковать снова.

— Дворянство, в сёдла! — выкрикнул я, первым подавая пример. — Бьём во фланг гусарам!

Это был невероятный риск, однако обойтись без него я никак не мог. Все гусары втянулись в схватку, теперь некому нас остановить. Малое число панцирных казаков и союзной ляхам кавалерии, не в счёт. Даже если выйдут в поле, их легко остановят хаккапелиты, которых я держал в резерве.

— Делавиль! — вскинул я над головой палаш. — В атаку! На гусар!

И поместная конница вместе с наёмными кавалеристами ринулась в атаку. Самоубийственно рисковую, однако без неё нам не сегодня не победить.

Если вчера мы атаковали гусар после залпа, растерявшихся, понесших потери, то теперь пришлось встретиться со злыми, попробовавшими крови — и жаждущими ещё. И рубка сразу началась прежестокая. Концежи и сабли звенели о доспехи. Наёмники успели только один раз выстрелить из пистолетов в упор, и тут же пришлось кидаться в съёмный бой вместе с дворянами и детьми боярскими. Гусары приняли наш натиск и ответили на него. Мы рубились так же жестоко, как вчера. Так же безумно, как при Клушине. Даже под Смоленском не было такого безумия.

Я снова бил по головам и плечам, разбивал прочным эфесом палаша лица — наносники гусар не особо спасали от моего удара. Мой трофейный аргамак не уступал большинству гусарских, и не боялся их. Злобный, кусачий кровный жеребец сам наскакивал порой даже на более крупных вражеских коней, давая мне преимущество перед не привыкшими к такому сопротивлению гусарами.

Но в этот раз схватка была недолгой. Гусары устали после стольких атак на немецкую пехоту и солдат нового строя, и пускай и сумели сдержать нашу атаку, но сбить нас с поля у них не вышло. Мы разъехались спустя несколько минут отчаянно жестокой рубки, которая обошлась нам слишком дорого. Ляхам и не надо было добивать нас, это их командиры отлично понимали. Достаточно снова собраться для последнего удара. И вот его-то мы уже можем и не выдержать.

Вернувшись в гуляй-город, я первым делом велел Хованскому укреплять разбитую городьбу. Прежде через этот участок выходила и возвращалась пехота, да и кое-кто из дворян и детей боярских проскакивал здесь, чтобы поскорее соединиться с товарищами, отступавшими за гуляй-город. Теперь же настало время закрепиться в таборе и держать удар. Вот только две передовые крепостицы, куда тут же потянулись стрельцы Трубецкого и покатили малые пушки для обстрела гуляй-города, теперь сыграют с нами недобрую шутку. Конечно, Паулинов уже сосредоточил против них нашу артиллерию, обстреливая крепостицы, вот только стрельцов это не останавливало. Прямо под ураганным огнём с нашей стороны они оборудовали позиции для собственных пушек и вскоре открыли ответный огонь. Пока ещё не сосредоточенный и довольно вялый, но с каждым залпом он становился всё уверенней и точнее.

— Немцев притащили вместе с пушками, — заявил чёрный от порохового дыма Паулинов. Кафтан его дымился в нескольких местах, но он не обращал на это внимания. — Стрельцы-то вряд ли так ловко с пушками управились, да и ляхи не великие мастаки из них палить.

— Нам от этого не легче, — невесело усмехнулся я. — Ты сможешь подавить их?

— Не сразу, — потёр поросший седой щетиной подбородок Паулинов. Он носил только усы на голландский манер, отчего кое-кто из стрелецких сотенных голов и даже десятников посмеивались над ним, но ровно до первого боя, когда пушки Паулинова и Валуева собирали кровавый урожай и прикрывали дерущуюся пехоту. — Завтра к обеду, наверное, разобьём их, но не раньше.

Столько времени у нас просто не было, но я ничего говорить ему не стал. Смысла нет. Паулинов достаточно умный человек и сам всё отлично понимает.

Под гром канонады строились за крепостями гусары, готовясь атаковать гуляй-город. Посоха как могла укрепляла наш табор, однако в то, что массе вражеской кавалерии удастся проломить спешно выставленные рогатки, ни у кого сомнений не было. В двадцати шагах от пролома готовили вторую стену из загодя заготовленных брёвен и земли. Вот только и она вряд ли остановит гусар, когда они ворвутся в лагерь. Как только это произойдёт, сражение можно считать проигранным.

— Мы ещё успеваем в Москву отступить, — заявил Прокопий Ляпунов. — За её стенами обороняться удобней будет.

Были у него, конечно же, свои резоны, чтобы увести рязанских людей в столицу, и уверен они далеки от интересов моего царственного дядюшки. А потому драться нам надо здесь. Позиция крепкая и польские гусары ещё кровью умоются, прежде чем возьмут гуляй-город. Если вообще сумеют взять его. Всё это я высказал ему прямо в лицо.

Мы собрались на военный совет, хотя времени до атаки ляхов оставалось не так много. Валуев вместе с Делагарди приводили в порядок пехоту и расставляли её для отражения новой атаки врага за спешно возведёнными укреплениями на месте взорванной вчера ночью городьбы. Делать это им приходилось под огнём из крепостиц, однако солдаты нового строй и немецкие наёмники проявили удивительную стойкость и держались на позициях, несмотря на обстрел. Правда, перед тем как отправиться на передовую Делагарди снова напомнил мне, что сегодня — последний день, когда его шведы и наёмники сражаются на нашей стороне.

— У нас ещё есть шансы отстоять Москву здесь, — уверенно закончил я отповедь. — Уйдём за стены, ляхи сядут в осаду, примутся обстреливать город калёными ядрами, сожгут Земляной город, а может и Белому достанется. И что тогда? Москва — не Смоленск, Прокопий, полгода не продержится, а идти к ней на выручку некому, сам знаешь.

Ляпунов поджал губы, но ничего отвечать не стал. Ждал, что я скажу дальше.

— Нам надо выдержать натиск гусар, — решительно заявил я. — Сумеем отбиться сегодня, завтра им нас уже не одолеть. Паулинов говорит, что к завтрему подавит пушки в крепостицах, а значит оттуда гуляй-городу угрозы больше не будет. Обломают сегодня о нас ляхи свои зубы, и мы считай победили. Нет у Жигимонта сил на ещё один день битвы. Сами, господа воеводы, видели заминки в его войске.

— Так и от нас свеи да наёмники их уйдут завтра, — заявил Хованский. — Мало останется пехоты для обороны гуляй-города.

— Стрельцы из-за рогаток да городьбы воюют хорошо, — отмахнулся я. — И наряда у нас больше, чем у Жигимонта.

— А ежели снова ночью полезут со своими фашинами да петардами? — спросил князь Елецкий.

— Могут, — кивнул я. — Да только не видать сегодня было в поле венгерцев, да и казаки, сами же, господа воеводы, видали, без охоты из лагеря вышли. Нет сладу промеж врагов наших, и это нам на руку. Сегодня выстоим, а завтра всё войско жигимонтово посыпаться через это может. Потому сегодня надо стоять и умирать так, где стоишь. Всех это касается, и солдат нового строя, что из посохи вчерашней, и дворян да детей боярских и нас с вами, господа воеводы. Сегодня бой коснётся каждого, и каждый должен помнить, что стоит и умирает он не за царя в Кремле, но за Отечество.

На этом я распустил воевод, сам же, наскоро умывшись, вернулся почти к самым стенам гуляй-города. Остановился там, куда ядра из крепостиц точно не долетали, и принялся внимательно глядеть на то, как строится враг.

Гусары не торопились, готовясь к последней атаке. Жолкевский, я отчего-то был уверен, что командует вражеским войском именно он, не спешил, понимая, не хуже меня, что сейчас всё поставлено на карту. Как при Клушине. Солнце давно перевалило за полдень, и на новую атаку, если эта провалится, у ляхов уже не останется времени. И потому надо бить всем, что есть, да так сильно, чтобы мы уже не оправились. Вот и не торопится гетман, строит гусар, прикрывает фланги последними уцелевшими панцирными казаками да калужскими дворянами, оставшимися верными жене двух самозванцев. И этот таранный удар, нанесённый по всем правилам, будет страшен — в этом у меня никаких сомнений не было. Но нам надо выдержать его, отбить атаку, и тогда вражеская армия рассыплется как карточный домик, слишком уж непрочна она. Вот только и наше столь же шатко, и поражения сегодня моё войско вряд ли переживёт. Это будет второй Болхов на радость князю Дмитрию, который так вовремя перебежал к ляхам. Поэтому, как я сказал воеводам, надо стоять насмерть и умирать, где стоишь, иного выбора нет. И я очень надеюсь, что все в моём войске на это готовы, иначе сегодня нас ждёт просто чудовищное поражение, которого не переживёт ни мой царственный дядюшка, ни, вполне возможно, сама Россия. По крайней мере, та, которую я знаю, и какой служу сейчас, а что придёт ей на смену — бог весть.

Но я лично видеть этого не желаю и все силы приложу к тому, чтобы Сигизмунд сегодня победы не одержал. Иначе просто не умею, и это не память и эмоции князя Скопина — это моё, то, что заставило когда-то пойти по повестке о мобилизации в военкомат, не пытаясь уклониться, сбежать или дать взятку. И даже если сегодня мне суждено принять смерть за Отчизну, умру я с чистой совестью, зная, что сделал всё, что мог, и, наверное, даже немного больше.

Вот с такими мыслями глядел я на готовящихся к последней атаке гусар.

Вот уже в который раз наблюдал я атаку крылатых гусар, и могу повторить — это красиво. Страшно и красиво. Закованные в сталь всадники, последние рыцари Европы, шагали ровным строем. Длинные пики подняты, трепещут флажки, сверкают в лучах послеполуденного солнца наконечники. У многих за спинами трепещут крылья, кое у кого помятые, лишившиеся перьев, но с такого расстояния этого не разобрать. Панцирники вместе с конными казаками Заруцкого и калужскими дворянами и детьми боярскими прикрывают фланги. Конная атака организована по всем правилам — и нет от неё спасения.

Это уже не Клушин, когда мы успели запереться в укреплённом таборе. Это не Смоленск, где мне удалось загнать гусар в натуральный огневой мешок. Сегодня нам придётся принимать на себя удар тяжёлой кавалерии. И если выдержим его, заставим гусар отступить — победа будет за нами. А нет… Лучше бы мне тогда в землю лечь, после поражения жизнь моя, скорее всего, долго не продлиться, слишком уж ненавидят меня в польском стане, да и в нашем многие только и ждут моего падения.

Глядя на гусар, я пропустил кое-что важное, и на это мне указал Валуев, который по традиции командовал пушками вместе с Паулиновым.

— Замолчали, — высказался он, и я не сразу понял, что Валуев имел в виду.

Однако одного взгляда на крепостицы, теперь занятые воровскими стрельцами, было достаточно. Оттуда больше не летели в нашу сторону ядра, орудия, притащенные туда вместе с немецкими пушкарями, молчали.

— Порох вышел что ли? — предположил я.

— Может и вышел, — с сомнением покачал головой Валуев, — а может Трубецкой замыслил чего.

— Скоро узнаем, — кивнул я.

* * *

Они ехали в атаку как на праздник. Вот теперь, наконец-то, будет нанесён настоящий удар. Теперь врагу не сбежать, не спрятаться в гуляй-городе. Московитам придётся принимать удар на себя или бежать. И в том и в другом случае гусарские пики и концежи соберут кровавую жатву. Фланги прикрыты лёгкой кавалерией, за них можно не опасаться. Как при Клушине, когда московиты и наёмники ударили во фланг, не выйдет. Панцирники, конные казаки и калужские дворяне отразят первый натиск, а когда врагом займётся гусария от него только пух и перья полетят.

— Сомкнуть ряды! — выкрикнули команду ротмистры, и строй сбился плотно, колено к колену. — Шапки надвинь! — и те из гусар победнее, кому на шлем не хватило, плотнее нахлобучивают на голову шапки, чтобы не потерять её в бою, что было невероятным бесчестьем для гусара. — Вперёд! — и строй переходит на лёгкую рысь, значит, половина расстояния до врага пройдена. Ещё немного, всего несколько сотен быстрых конских шагов, и вот уже звучит команда. — Пики к бою! — И все разом пускают лошадей в галоп, а длинные пики нацеливаются на врага.

Московитов, засевших в гуляй-городе, повреждённом во время ночной вылазки, и кое-как залатанном после неё, уже хорошо видно, как и их союзников. Они стоят за рогатками, выставив пики, готовятся принять удар гусарии. Глупцы! Им не выдержать его. Вот прямо сейчас настоящий таран обрушится на московитскую пехоту и их союзников. Обрушится всей мощью сотен конских тел и длинных копий, закованных в сталь всадников, последних рыцарей Европы. Несокрушимой кавалерии, которой никто не может противостоять на поле боя.

Мимо занятых стрельцами крепостиц гусары пролетели на галопе, готовясь ударить по московитам со шведами. Никто даже взгляда туда не бросил — на что там глядеть? На московитов, что остались верны никчемному царьку. Да на них уже насмотрелись в Калуге, а после в походе. Вот такие же точно, в куцых жупанах да шапках, жмутся к своим рогаткам, трясутся от страха перед гусарией. Эти, в крепостицах, наверное, тоже зубами стучат, глядя как мимо несутся гусары и молятся о милости Господу, что гусары сегодня на их стороне, что пики и концежи им не грозят.

И очень зря не смотрели на крепостицы и засевших в них стрельцов Трубецкого, несущиеся мимо гусары. Потому что обрати кто из них внимание на крепостицы, он увидел бы, что около пушек не осталось наёмных канониров, все куда-то подевались, как корова языком слизала. Но главное пушки в крепостицах нацелены были не на гуляй-город — их жерла смотрели прямо на скачущих мимо ляхов и их союзников.

— Па-али! — раздалась команда, и сотни стрельцов, а вместе с ними десятки орудий, установленных в крепостицах, дали слитный залп.

Лишённых тяжёлой брони панцирников вместе с казаками и калужскими дворянами этим залпом просто смело. Сколько их погибло в первый миг и не сосчитать.

За первым последовали второй и третий залпы. Калужские стрельцы Трубецкого били умело, перезаряжали пищали быстро, не особо уступая в этой науке лучшим стрельцам Московского приказа. Пушки отставали, потому что заряжали их те же стрельцы, не особенно привычные к обращению с нарядом, даже малым. Не знали команд, а без них заряжать и стрелять из пушек было не так-то просто. Но справлялись как-то, и малые орудия палили по гусарам.

* * *

Увидев, как из крепостиц открыли ураганный огонь по атакующим гуляй-город гусарам и прикрывающим их с флангов панцирникам, конным казакам и калужским дворянам, я не успел отдать приказа поддержать огнём неожиданно переметнувшихся на нашу сторону стрельцов Трубецкого. Меня опередил Валуев, а вообще мне кажется Паулинов, который почуял неладное ещё раньше, первым велел навести все пушки на пространство перед разбитой в ночной вылазке городьбой нашего табора, и готовиться дать залп по атакующим гусарам. Валуев же, опередив меня, приказал всем затинщикам бежать к городьбе и палить по врагу.

Ляхи и их союзники, которых сейчас натурально истребляли, оказались в огненном мешке. Да ещё и покруче, чем под Смоленском, потому что палили по ним теперь не только с фронта, но и с флангов и тыла. Стрельцы били из пищалей, затинщики из своих тяжёлых пищалей, наёмники из мушкетов. Пули и ядра вышибали гусар из сёдел, ломали ноги коням, а кое-кого валили наземь прямо с лошадью. Что характерно, не поднимался ни человек, ни скакун.

— Дворянство! — выкрикнул я, первым кидаясь к своему аргамаку. — В сёдла! Делавиль, Горн! — обернулся я к командирам шведских и наёмных кавалеристов. — Вы хотели свою долю в трофеях? Скоро вы её получите.

Уже с седла я обратился к Делагарди, который строил пехоту для атаки.

— Верно мыслишь, Якоб, — кивнул я ему. — Бери под своё начало и солдат нового строя и поспешай за нами. Как гусары назад подадутся, мы всей кавалерией ударим по ним, и даст Бог погоним до самого королевского стана. А там уже без пехоты и стрельцов не обойдётся. Так что поспешайте за нами, ног не жалея.

— Не отстанем, — ответил явно воодушевившийся Делагарди.

Конечно, не отстанет, когда всадники Делавиля и полковника Горна будут трофеи между собой делить. Надо же и себе долю прихватить, и нет в этом ничего дурного. Денег от царя Василия не дождёшься, несмотря на все договоры, которые я подписывал, а царь одобрял. Так что наёмники спешили вознаградить себя сами, и хорошо, что за счёт ляхов, а не как после Тверского сражения, когда они брали всё, что хотели с русского населения. Тогда я ничего поделать не мог, сейчас же должен был не допустить повторения.

— Огарёв, — нашёл я взглядом стрелецкого голову, и жестом подозвал к себе. — Твоим стрельцам тоже поспешать надобно. Не отставать от солдат нового строя и свеев с немцами. Наряд брать только полковой, в таборе оставь раненных да две сотни резерва, а остальных выводи в поле. Надо добить ляхов, пока не опомнились.

— Всё исполню, — закивал Огарёв. — Добьём ляшскую гадину в её логове!

Я вернулся к выстроившимся для атаки дворянам и детям боярским. Кони наши хоть немного отдохнули, пока гусары готовились к атаке. Теперь неторопливость врага обернулась против него.

— Захар, Прокопий, Граня, Михаил, — обратился я сразу ко всем воеводам, — нам бить сейчас ляха. Бить крепко и гнать до самого лагеря. А там может и возьмём их короля!

Хованский уже велел посохе растаскивать рогатки, освобождая место для атаки поместной конницы. Нам же осталось дождаться, когда гусары обратятся в бегство, чтобы ринуться на них, сесть на загривок, прямо как вчера, только с куда более успешным результатом.

Гусары бросились прочь с поля боя, прежде чем поместная конница, которую я вёл, вышла из гуляй-города. Гибнуть под пулями и ядрами никто не хотел — толку в такой смерти нет, а потому надо как можно скорее бежать, спасать свою жизнь. Да не просто бежать, а как вчера перестроиться и ударить снова. Вот только этого-то я им позволить и не собирался. Потому-то и кинул в атаку всю поместную конницу, сам повёл вперёд дворян и детей боярских, потому и прямо приказал наёмникам и шведам Горна следовать за нами, поманил их богатой добычей. Сейчас нам важнее всего не дать гусарии собраться после того, как их расстреляли. Потому что сил у Сигизмунда ещё вполне достаточно, чтобы снова взять полуразрушенные крепостицы, посадить туда венгерских гайдуков, которые уж точно не изменят, и после нанести новый удар. Хотя бы и завтра. Однако этого удара мы точно не выдержим. А потому надо бить врага здесь и сейчас, бить так, чтобы уже не оправился, бить пока он слаб и разбит. И поместная конница вылетела из гуляй-города, обрушив свой гнев на отступавших гусар.

Я первым настиг врага, первым рубанул его через спину, с оттяжкой. Доспех там был послабей, чем на груди и плечах, и не выдержал удара. Гусар нырнул лицом вперёд, склонился почти к самой гриве своего коня. Что с ним было дальше, не знаю. Моя злой аргамак пронёс меня мимо, к следующей цели. Следующему врагу, которого я срубил, ударив в спину. Всадники поместной конницы нагоняли гусар и рубили их без жалости. Те отбивались саблями и концежами, побросав пики, однако собраться и дать нам отпор уже не могли. Потери в огневом мешке, из которого они вырвались, окончательно подорвали их боевой дух. Теперь гусары спасались, думая лишь о себе. Вырваться самому, спастись, отбиться, на остальное — плевать. И мы сидели у них на загривке, вцепившись зубами, рубили их, не давая собраться, дать отпор.

Как оказалось гусарские крылья отлично защищают от удара сзади, наверное, для этого их и крепят к седельной луке. Крылатых гусар не достать сзади мощным ударом по спине, крыло мешает, не даёт нанести прицельный удар. Приходится подъезжать сбоку, там, где враг уже может и отбиться. Меня это не останавливало, как и других дворян и детей боярских. Мы рубились на полном скаку с удирающими — лучше слова не подобрать — гусарами. Рубились отчаянно и жестоко, обменивались ударами. Многие гусары показали себя отменными рубаками, они ловко отбивались, даже гоня коней во весь опор. И заносчивость, беспечность, часто стоили ранений, а то и жизни иным дворянам и детям боярским. Наёмные рейтары предпочитали расстреливать гусар из пистолетов, подъезжая к ним почти в упор, но недостаточно близко, чтобы те сумели отмахнуться саблей или концежом. Пуля с такой убойной дистанции, даже пистолетная, часто выбивала гусара из седла или заставляла его упасть на шею своему коню. Быть может, многие из них оставались живы, но тем хуже для них — таких ждёт плен и долгое ожидание выкупа от семьи или обмена пленными по случаю перемирия.

* * *

Король снова швырнул под ноги подзорную трубу. Однако теперь не стал топтать её. Некогда. Бежать надо!

— Ваше величество, — подскочил к нему верный Новодворский, — вам следует покинуть лагерь. В этот раз мы можем не отбиться от московитов. Это не дерзкий рейд, как под Смоленском, это уже полноценная атака.

— Вейер! — выкрикнул король. — Велите своим ландскнехтам защищать лагерь! Московиты не должны ворваться сюда!

— Слушаюсь, ваше величество, — кивнул староста пуцкий, однако сделать это оказалось, куда проще нежели сделать.

Жолкевский вместе с Балабаном строил последних гусар — тех, кто не вышли в поле, а остались при королевской особе. Но их было мало, слишком мало, чтобы остановить сорвавшихся с цепи московитов.

Ещё какой-то час назад победа была почти в руках у короля и его верного гетмана, но теперь всё изменилось в одночасье. Предательство стрельцов Трубецкого изменило ход сражения. В считанные минуты погибли и были выведены из боя десятки гусар, а оставшиеся стремительно отступали (да что там себя жалеть — бежали!) к королевскому лагерю. Надежды на то, что они соберутся и отразят удар не было. У них на плечах висела вся московитская и союзная им шведская кавалерия, не давая им прийти в себя. И хуже того, через поле быстрым маршем шагала пехота. Все эти стрельцы, наёмники и даже московитские пикинеры. Они сумеют развить успех поместной конницы, и королевскому лагерю точно не устоять.

— Александр, ты должен прикрывать короля, — велел племяннику Жолкевский. — Даже ценой свой жизни. Спасти его величество твоя наиглавнейшая задача.

Напутствовав Балабана, который не особенно и нуждался в этом, гетман поспешил к королю.

— Ваше величество, скорее в седло, — обратился он к Сигизмунду. — Мой племянник со своими гусарами защитит вас. Поспешите, московиты скоро будут здесь!

— Благодарю вас, пан гетман, — кивнул ему Сигизмунд, и тут же ловко вскочил в седло поданного ему кровного жеребца. — Защищайте лагерь сколько можете, — велел на прощание король и окружённый гусарами Балабана поспешил покинуть лагерь.

— Как же, защищать, — сплюнул себе под ноги Жолкевский. — Было бы тут что защищать.

В лагере едва не разгорелся бой, которого король то ли не заметил, то ли предпочёл не обращать на него внимания. Оставшиеся здесь стрельцы Трубецкого заперлись в своей части стана и отстреливались от венгров, которых гетман отправил, чтобы покарать предателей. Казаки Заруцкого, у кого были кони, вскочили в седло, усадили в возок свою самозванную российскую императрицу, и были таковы. Безлошадных же попросту бросили на расправу полякам и тем же венграм. Казаки дорого продали свои жизни, даже сумели прорваться к занятой стрельцами части лагеря, однако те не пустили их к себе, и прямо у рогаток, которыми отгородились стрельцы, казаков перебили всех до последнего.

— Берите только самое ценное, — раздавал приказы слугам Жолкевский. — Бросайте остальное. Надо убираться отсюда следом за его величеством.

— Мои ландскнехты не будут стоять насмерть, — заметил подъехавший к нему Вейер, — если увидят, как панство удирает из лагеря.

— Вам я советую не отставать, пан Вейер, — усмехнулся Жолкевский. — Здесь уже всё проиграно, пора жизни свои спасать. А немцы пускай постоят, да поторгуются с Делагарди. Это займёт московитов на какое-то время.

Сам он поспешил к обозу, откуда, окружённый слугами и пахоликами, поспешил покинуть лагерь. Королевское войско перестал существовать.

Влетев в лагерь гусары обнаружили пустоту. Нечего оборонять, да и спастись тут не выйдет. Из московитской части лагеря, где засели оставшиеся стрельцы Трубецкого, по ним открыли огонь из пищалей и полковым пушек. Поэтому гусары буквально пролетели насквозь королевский стан и погнали коней дальше, прочь отсюда, прочь из проклятой Московии. Как бы хорошо всё ни начиналось, завершение кампании вышло хуже некуда.

Их не преследовали. Поместная конница и наёмники, ворвавшись в королевский стан, тут же взялись за самое интересное — за обоз. Удиравшие во все лопатки ляхи не успели взять с собой почти ничего, кроме заводных коней, и потому сегодня трофеи были очень богатые. Пехота хотя и отстала и конницы, однако вскоре тоже присоединилась к грабежу обоза, и каждый немецкий наёмник, солдат нового строя и стрелец вознаградил себя сам. Брали столько, сколько могли взять, трофеев хватало на всех. Конечно, кое-где из-за них вспыхивали короткие стычки, в основном между дворянами и наёмниками, однако их быстро гасили офицеры. Главным аргументом всегда было — тут всем хватит.

* * *

Несмотря на то, что я ворвался в королевский лагерь одним из первых, но к грабежу обоза, само собой, не присоединился. Не за трофеи воюю. Взяв с собой выборных дворян и Ляпуновых с Бутурлиными я первым делом направился к отгородившемуся от остального лагеря стану стрельцов князя Трубецкого.

Там меня ждала встреча не слишком неожиданная, однако всё равно неприятная. Вместе с Трубецким меня встречал князь Дмитрий Шуйский. И на лице его было написано такое торжество, что я внутри передёрнулся от неприязни.

— Привет тебе, Михаил, — первым заговорил князь Дмитрий. — Как видишь, спасли мы отчизну вместе с князем Трубецким. Без его стрельцов не победить тебе.

— И тебе привет, Дмитрий Иваныч, — ответил я со всем вежеством, на какое было способен сейчас. — Спасибо тебе и князю Трубецкому за стрельцов. Без них и правда нам бы туго пришлось нынче.

И ведь не поспоришь. Прав князь Дмитрий, во всём прав. Лишь предательство Трубецкого, который вовремя переметнулся на нашу сторону, спасло сражение. Без этого не было бы огневого мешка, где разметали гусар и почти уничтожили их союзников. Не было бы погони, которая стоила жизни многим ляхам. Не было бы взятого королевского лагеря. И не было бы ещё одного знатного пленника.

* * *

Ян Пётр Сапега так и не поднялся с кровати. Ранение оказалось тяжелее, нежели думали лекари, обещавшие его старшему кузену поставить Яна Петра на ноги. Ему готовили возок, однако не успели. Лев Сапега велел пахоликам на руках вынести младшего родича из шатра, но тот отказался.

— Я не могу сесть в седло, Лев, — покачал головой он, — а возок подготовить уже не успевают. Спасайся сам. Московиты, какие они ни были дикари, не станут убивать меня. Посижу в Москве, а там как мир будет, вернусь домой.

— Я выручу тебя при первой возможности, Ян, — положил ему руку на плечо Лев Сапега, и поспешил покинуть шатёр, да и сам королевский лагерь, который вот-вот станет добычей московитов.

А вскоре после этого в шатёр к Яну Петру вошёл сам московитский воевода, князь Скопин в сопровождении бояр, среди которых Ян Пётр узнал предателя Трубецкого.

* * *

Как подсказывала память князя Скопина, он сражался с Яном Петром Сапегой под Калязиным и при Александровской слободе. Однако видеть его мне пришлось впервые. И выглядел раненный польский магнат далеко не лучшим образом. Выстрел в упор от князя Ивана-Пуговки подорвал его здоровье, надолго загнав в постель, что и не дало Яну Петру возможности сбежать вместе с остальными офицерами. Он и сейчас лежал на походной койке в своём шатре. Слуги подложили ему под спину побольше подушек, чтобы он мог хотя бы полусидеть, сохраняя видимость достоинства.

— Я сдаюсь на вашу милость, — заявил первым делом Сапега, — пускай и не верю в неё.

— Ты служил самозванцу, — напустился на него князь Дмитрий, уверенно взявший на себя роль главнокомандующего в нашем войске, — и тебя бы в железа заковать, как дружка твоего Зборовского. Да помрёшь ещё. Посидишь с ним вместе, будет вам о чём поговорить.

— Если бы не предательство, — Сапега яростно сверкнул глазами на Трубецкого, — вам никогда не победить нашу армию. Но сегодня слепая удача была на вашей стороне, и мне ничего не поделать.

— С тобой обойдутся, как с вором, — решительно заявил князь Дмитрий. — По слабому твоему здоровью после ранения в железо не закуём, — повторил он, — но в Москве будешь сидеть взаперти, покуда царь судьбу твою не решит.

— Я склоняюсь перед силой, — ответил Сапега, мигом обесценив всю тираду князя Дмитрия. — Но отчего князь Трубецкой не в железах, он такой же вор, как и я, если с вашей стороны глядеть? Дважды предатель.

— Я перешёл на сторону царя, — надменно ответил ему князь вместо царского брата, — и спас Отечество от ваших посягательств. Теперь Жигимонт не скоро посмотрит в нашу сторону.

— Mutare latera tempore non tradere, sedpraevenire,[1] — усмехнулся Сапега.

— Ты нас своей воровской латынью не пугай, — вспылил князь Дмитрий, — а не то велю, несмотря на слабость здоровья твоего, заковать тебя в железа.

Сапега с той же усмешкой выставил вперёд руки, как будто подставляя из для кандалов. Понимая, что проигрывает ему по всем статьям князь Дмитрий поспешил покинуть шатёр, чтобы ещё сильнее честь свою не уронить. Провожал его издевательский смех Сапеги.

— В железа, — скрипел зубами князь Дмитрий. — В тяжкие железа сукина сына заковать! Будет знать, как потешаться, воровское семя.

— Тем ты, Дмитрий Иваныч, совсем честь нашу уронишь, — осадил его я. — Он ведь и правда слаб, коли помрёт, так ославят нас на весь мир. Не хуже Грозного.

Князь Дмитрий понимал это не хуже моего, однако его явно глодало, что моральная победа в их разговоре осталась за Сапегой. Не любил такого князь, совсем не любил.

— Нам надо в Москву скорее возвращаться, — напомнил ему я. — Весть о победе царю донести.

— Я с князем Трубецким поеду, — кивнул князь Дмитрий. — Ты же пока при войске оставайся, Михаил, тут тебе самое место.

— Ты мне сейчас не указ, Дмитрий Иваныч, — снова осадил его я. — Пока пред государем не предстанем да ты не оправдаешься, ты сам и князь Трубецкой, воры, которых я должен в железо заковать да пред государевы очи доставить.

Как-то так оказалось, что при этих словах моих вокруг нас оказались лишь воеводы Бутурлины и Ляпуновы да мои выборные дворяне. Стрельцы Трубецкого сидели в своём лагере и особо не высовывались оттуда.

— Потому, — продолжил я, понимая, что наживаю себе смертельного врага, — вместе мы на Москву поедем с сеунчем к государю, а там уж как он рассудит, так и будет.

— Не рано ли ты стал зубы показывать, Михаил? — глянул на меня князь Дмитрий. — Их же и повыбивать могут.

Ничего я ему отвечать не стал, просто вместе со своими выборными дворянами и воеводами отправился дальше, оставляя князя Дмитрия вместе с Трубецким, двух врагов, старого и только что нажитого, за спиной. Может и опасно это, да только не сейчас. Сейчас у меня и без них забот по горло.

[1]Вовремя поменять сторону, не предать, а предвидеть (лат.)

Глава двадцать четвертая

По делам и награда

Мы въезжали в Москву триумфаторами. Даже после развала Тушинского воровского лагеря и бегства второго самозванца в Калугу не было такой радости, как сегодня. Жители столицы видели ляхов, стоявших в считанных вёрстах от Земляного города, самые отчаянные бегали поглядеть на них, а кое-кто даже наладил торговлишку с панами и особенно казаками да стрельцами, по широкой дуге обходя коломенский гуляй-город. Оно всегда так, кому война, а кому мать родная. Копеечка, она всегда карман согреет, а от кого получена, не так и важно.

Вдоль улиц, по которым ехали воеводы во главе, конечно же, с князем Дмитрием, Трубецким, который пустил своего коня по правую руку от царёва брата, и мной, скакавшим слева, стояли толпы народа. Нас вместе с младшими воеводами и выборными дворянами, скакавшими немного позади, приветствовали криками. В воздух летели шапки. Люди смеялись, обнимались, а сбитенщики и прочие лотошники бойко продавали свой товар, иногда наливая или насыпая в горсти страждущим и бесплатно. Такая радость сегодня была среди народа.

Правда крики не особенно радовали князя Дмитрия. То и дело он морщился, когда народ выкрикивал моё имя, а чаще просто «Скопа» или «Скопа московская», как прозвали меня. Царёв брат приветствовал всех, махал рукой, однако его как будто не особо и замечали. Всё внимание толпы было сосредоточено на мне. Все приветствия и крики были адресованы мне, и я отвечал на них, вскинув руку, улыбался в ответ, чем приводил князя Дмитрия в бешенство.

Не было с нами Якоба Делагарди. Шведский генерал педантично исполнил своё обещание и покинул наш стан сегодня утром. Вместе с ним ушли и ландскнехты, прежде служившие Яну Вейеру. Как и стрельцы Трубецкого они отступили в свою часть лагеря, отгородились наскоро собранными рогатками и приготовились принять бой. Однако никакого боя не вышло, к ним пришёл на переговоры сам Делагарди вместе с полковником Таубе. Длились эти переговоры не особенно долго. Умирать ландскнехты не желали, как и прорываться из-под Москвы непонятно куда, а потому их офицеры приняли не особенно щедрое предложение Делагарди.

— Я дал им слово, что подписав со мной и моим королём контракт они получат право свободного выхода, — сообщил мне шведский генерал. — А кроме того они будут служить моему королю в течение полугода в Новгородской земле.

Так мой друг сообщил мне, где пройдёт новый фронт войны. Ляхи и литовцы спешно покидали пределы России, преследуемые касимовскими татарами, вспомнившими о присяге царю Василию, однако на северо-западе теперь готово было вспыхнуть пламя нового конфликта.

— Крепкое подспорье ты получил сегодня, — произнёс я в ответ. — В Новгороде и на Ладоге оно тебе пригодится.

Тут Делагарди вытянулся во фрунт, словно новобранец перед строгим унтером, и выхватил шпагу из ножен. Я едва удержался от того, чтобы не взяться за эфес трофейного палаша. Однако Якоб явно не угрожал моей жизни. Он чётко отсалютовал мне, а после спрятал шпагу обратно в ножны.

— Драться вместе с тобой было честью для меня, Михаэль, — проговорил он по-русски.

— И для меня, Якоб, — ответил я ему по-немецки.

— Я без радости скрещу клинки с тобой, — добавил Делагарди. — Однако воля моего короля непреклонна. Царь Василий не пожелал исполнить обещанного, а значит мне придётся брать всё самому. Силой.

— И для меня не будет радости в той войне, — кивнул я.

Мы крепко обнялись на прощание, понимая, что если суждено нам будет встретиться, то уже под разные стороны поля боя.

Когда кортеж наш миновал Алевизов ров[1] и проехал украшенные двуглавым орлом Фроловские ворота, нас встретил сам царь Василий вместе с богатой свитой. Наверняка среди бояр, что сопровождали его, были и те, кто слал письма к Сигизмунду и на кого он рассчитывал, двигаясь с войском к Москве. Не один же рязанский воевода Ляпунов подбивал народ против царя, сам бы он ни за что на нечто подобное не решился без серьёзной поддержки на самом верху. Тех, кого по урокам истории из своего времени я знал, как Семибоярщину, однако никакого представления не имел, кто это были эти самые семь бояр и было ли их на самом деле семеро, а не больше или меньше.

Увидев брата, князь Дмитрий первым спешился, звякнув доспехом, который ни разу не бывал в деле. Мы с Трубецким не особенно отстали от него, однако у царёва уха князь Дмитрия снова оказался первым.

— Вот, государь, вернулся я к тебе с победой, — весело произнёс князь Дмитрий, — да ещё и в войске прибыток. Калужские стрельцы князя Трубецкого верно послужили тебе в битве с Жигимонтом и готовы и далее тебе служить столь же верно.

Трубецкой, тоже одетый в прочный панцирь, по которому не пришёлся вчера ни один удар ляшской сабли, низко поклонился царю.

— Прими меня, покаянного холопа твоего, государь, — проговорил он. — Служил я самозванцу, да опутан был колдовством жёнки его, Маришки, воровской жены, а брат твой глаза мне открыл. И после того я сызнова верный холоп твой, государь.

И снова низко поклонился царю.

— Что ж, Димитрий, — обратился к нему царь, — повинную голову меч не сечёт, но и награды не жди от меня. Станешь и дале служить мне верно, будет и награда по заслугам.

Трубецкой в третий раз поклонился царю, кажется ещё ниже прежнего.

— И тебе благодарность моя, Михаил, — обернулся ко мне царь Василий. — Оборонил ты столицу, погнал ляха с нашей земли. За тебе честь и хвала.

Теперь настал мой черёд кланяться.

— За тебя, государь, да отечество стоял, — ответил я, — и впредь стоять будут столь же верно и твёрдо.

— Нет у меня в том сомнений, — кивнул царь Василий. — А теперь, гости дорогие, пожалуйте ко мне в горницу на пир великий. Чествовать вас будем как победителей и по чести и заслугам всем награда выйдет.

Неладное началось, когда мы расселись за столами. На почётных местах рядом с царём оказались князь Дмитрий и Трубецкой. Меня уже усадили во главе ближнего воеводского стола. Место вроде и почётное, вот только не для царёва родича и князя из Рюриковичей. Это было почти оскорбление, и сидевший рядом князь Хованский поспешил мне об этом напомнить.

— Заслуги твои князь Дмитрий решил себе прибрать, — прямо заявил он. — Не за воеводским столом тебе сидеть должно, Михаил, но куда повыше.

Как будто я без него не знаю. Но не вставать же и не затевать свару с Трубецким прямо при царе. Тому вроде как кроме прощения никаких наград царь не обещал, но вот он уже сидит буквально на моём месте. Неужто его будут чествовать как спасителя Отечества вместе с князем Дмитрием, а обо мне просто забудут. От такой вопиющей несправедливости у меня защемило сердце. Хорошо, что рядом сидели люди рассудительные, князья Хованский и Елецкий, а ещё оправившиеся от ран, полученных при Клушине, Мезецкий и Голицын. Дальше сидели воеводы и князья, не ходившие в поход на Сигизмунда, и я там сразу узнал Воротынского, на крестинах его сына князя Скопина и не отравили. Тот старался не встречаться со мной взглядом. Зря я, наверное, до отбытия из Москвы ещё и к нему не заехал. Воротынский явно чувствует передо мной вину за то, что в его доме я, как он считает, едва Богу душу не отдал. Это надо было использовать сразу, можно было бы заполучить весьма ценного союзника в Москве, в самой ближней свите царя. Сейчас тоже можно на этом сыграть, ишь как Воротынский взгляд от меня воротит — гложет душу его до сих пор вина — вот только эффект будет уже далеко не тот. Но будет время, навещу его двор. Тогда наверно на каком-то подсознательном уровне мне было просто страшно ездить туда, где убили князя Скопина. А ну как смерть его там сторожит снова… Такое вот суеверие, доставшееся в наследство от князя.

Тут поднялся сам царь Василий, и все мы за столами встали вместе с ним.

— Во славу спасителей Отечества от ляхов и воров, — провозгласил он здравицу, поднимая золотой, богато украшенный каменьями кубок. — Князей Димитриев. Брата моего и Димитрия Трубецкого!

И все мы вынуждены были повторить эту здравицу, хотя у меня от этих слов с души воротило. Два предателя, перемётчика, вот кто они! Не верил я в то, что князь Дмитрий бежал к Сигизмунду, чтобы переманить Трубецкого, просто так удачно вышло. Да и Трубецкой, видя как идут дела на поле боя, вполне мог изменить планы, а князя Дмитрия держал при себе как ценного заложника. Будет военная удача на стороне ляхов, так можно и выдать его с потрохами, пускай польский король сам с ним разбирается — казнить или миловать царёва брата. Но всё обернулось так, что королевское войско, даже на пороге победы, могло всё потерять. Что руководило Трубецким, не знаю, что заставило его принять такое решение. Однако он поставил всё на эту карту, и не прогадал. Как там говорил Сапега? Делагарди мне потом перевёл его латынь. Вовремя поменять сторону, не предательство, а предвидение. Как в душу Трубецкому лях глядел.

Пленные из числа самых знатных и не запятнавших себя службой второму самозванцу сидели за особым столом. Где-то среди них был и полковник Струсь, взятый в плен при Клушине, и младший родственник Потоцких Станислав, сыплющий латынью так, что понять его было совершенно невозможно, и даже Самуил Дуниковский, с кем мы дрались и при Клушине, и в Коломенском. Поляки и литовцы сидели мрачные, как и положено пленникам, пускай их в отличие от тех, кто успел послужить второму самозванцу, не заковали в железа. Однако праздновать победу над своим королём им было, конечно же, неприятно. И всё же приходилось поднимать здравицы, которые провозглашали царь и князь Дмитрий и даже новоявленный спаситель Отечества Трубецкой.

Вторым звонком стали награды. Князь Дмитрий получил от царя коня и сбрую. Старший брат сам подвёл его к окну и указал на двор, куда конюхи вывели кровного жеребца с золочёной уздечкой и богатым седлом. Трубецкому правда ничего кроме здравиц не досталось, тут царь своё слово, сказанное при всём честном народе сдержал. Может и наградит после, да только когда лишних глаз не будет рядом. Хотя слух всё равно пойдёт, конечно.

И вот ко мне подошёл стольник, посланный царёвым кравчим, князем Лыковым-Оболенским, который служил ещё первому самозванцу, однако вовремя перешёл на сторону моего царственного дядюшки. Вместе с Иваном-Пуговкой он ездил к татарам и едва ноги унёс с реки Нары, так что был в большом фаворе у царя. Я подошёл к трону и как положено поклонился царю Василию. Вот тут-то и началось самое интересное.

— Ты, Михаил, говорил сколько раз, что не за награды служишь мне, — проговорил царь. — Да и есть у тебя всё вроде. Набор саадачный тебе ещё царь Борис подарил. Палаш, что ты носишь, мой уже подарок. Доспех и коня ты себе добыл в бою, как должно мужу воинскому. Так чего тебе нужно ещё, Михаил, скажи мне, государю твоему. Отвечай честно, как на духу.

— Иначе не умею, государь, — ответил я, ничуть не кривя душой. — А нужно лишь служить тебе верно и далее. Никакой иной награды не надобно мне.

Другого ответа от меня царственный дядюшка и не ждал. Однако злобная, торжествующая ухмылка, что блуждала по лицу князя Дмитрия говорила о том, что всё идёт по его плану. И мне это совсем не нравилось.

— И любую службу от меня примешь, Михаил? — спросил царь.

— Какую ни дашь, — кивнул я, — любую приму. Хоть зашли меня в самую Мангазею воеводой на место покойного Давыда Жеребцова, коли считаешь, что там мне место.

— Иная для тебя служба будет, — заявил мне царь и велел возвращаться на моё место за столом.

Никакого дара мне не досталось. Не то, чтобы сильно нужно было что-то, однако жест этот был весьма показателен. Не заслужил я царёвой награды за всю войну с Сигизмундом, за Клушино, за Смоленск, за Коломенское. Каковы бы ни были заслуги князя Дмитрия с Трубецким, а войском командовал я, и победа эта моя, как бы ни пытались её у меня украсть. Да видимо уже украли, раз царь вызвал меня к своему столу лишь для того, чтобы о новой службе оповестить. Видать, и вправду зашлёт куда Макар телят не гонял, и хорошо ещё если в Тобольск, а то может и правда в Мангазею, правда, туда вряд ли. Слишком уж большие деньги там крутятся, как помнил по рассказам покойного воеводы Жеребцова князь Скопин. Не даром же она прозвана златокипящей.

— Это бесчестье тебе, Михаил, — выдал как только я вернулся на своё место Хованский, — и всем нам вместе с тобой.

— Выходит зазря кровь лили, — подлил масла в огонь Мезецкий. Он ещё не вполне оправился после Клушина и был бледен, однако остроты ума не утратил и раны, полученные в сражении с поляками, на неё никак не повлияли. — Не будет нам, воеводам, и дворянам с детьми боярскими никакой награды. Вот она цена царю Василию. Кто последний ему в уши дунет, тот и будет по золоту ходить да с серебра есть.

— Ты не с деревянной тарелки ешь, Даниил Иваныч, — осадил его я. Хотя он был и постарше меня годами, но разница в местническом ранге делала это несущественным, и я вполне мог позволить себе одёргивать его. — И цену царю не нам определять.

— Коли дворяне да дети боярские по поместьям разъедутся ни с чем, — осторожнее заметил Голицын, тоже бледный после Клушина. Я вообще не был уверен, что увижу его, настолько тот был плох после сражения, однако князь нашёл в себе силы прибыть на большой пир по случаю изгнания ляхов из-под Москвы, — так их более не соберёшь на новую войну. Не приедут просто, а может и хуже того, пойдут к тому, кто копеечку не только сулит, но и платит.

— Царь вызовет меня обязательно, чтобы новую службу дать, — заверил его я, — тогда и напомню ему о нуждах служилых людей по Отечеству.

Пир шёл своим чередом. Менялись блюда, плясали скоморохи, поднимались здравицы. Вот только за нашим, воеводским, столом разговоры шли тяжёлые и думы думались исключительно мрачные. Не было веселья среди тех, кто лил кровь за Отечество, и неприятно было мне слушать, как хулят они моего царственного дядюшку. Мрачнее наверное было только за столом пленным ляхов, они по большей части надирались, однако вели себя прилично. Все помнили о судьбе многих соратников первого самозванца сразу после его свержения и убийства. Начни они тут буянить, вполне могут разделить её.

Мне же в голову раз за разом приходила мысль, что надо бы заглянуть в госте к куме, супруге князя Дмитрия, да напомнить какой за ней должок передо мной. Куда бы ни отправился я, хоть в опалу, хоть в ссылку, он должен умереть в муках через пару недель после моего отъезда. Это я решил твёрдо. Потому что именно князь Дмитрий своей трусостью и корыстолюбием тянет на дно царя Василия и всю Отчизну вместе с ним. Свергать царственного дядюшку я не собираюсь — хватит России узурпаторов, как началось с Бориса Годунова, так и пошли все несчастия, пускай себе правит, не такой уж он и скверный царь. Однако князь Дмитрий должен умереть. И умереть так, чтобы смерть его не бросила на меня тень. Потому-то и надо наведаться к куме да спросить с неё должок.

С такими мыслями провёл я весь остаток пира и отправился домой.

Несмотря на то, что час был ранний, пир-то по обыкновение продлился едва ли не до первых петухов, меня встречали мама и жена. Кажется, я малость перебрал со мёдом, отчего едва не повалился наземь, как только с коня спрыгнул.

— Отчего не весел ты так, Скопушка? — сразу же спросила у меня Александра. — Или скверно тебе было на пиру у царя?

Глаза её наполнились страхом. Она ведь отлично помнила каким вернулся я с крестин у Воротынского, наверное, сейчас я выглядел не сильно лучше. Вроде как по воспоминаниям князь Скопин не имел особого пристрастия к зелёному змию, но сегодня я нарезался так, как в последний раз пил перед отправкой на полигон ещё в прошлой своей жизни. Тогда уж наотмечались от души! Сейчас же, как и в тот раз, я пил с горя, но этой ночью на пиру я оплакивал своего царственного дядюшку и Отчизну заодно. Тяжко ей придётся, очень тяжко. Это я понимал, однако поделать ничего не мог. Брать Кремль со своей армией не стану — довольно с Отечества узурпаторов, что с крестом в одной руке и саблей в другой врываются в Кремль. Не удержусь я на троне без Земского собора, а он никогда такого узурпатора, что силой власть в свои руки взял не утвердит. А раз не утвердит, то продолжится это чудовищная война, верно названная Смутным временем.

— Душно мне там было, Александра, — честно ответил я. — Совсем будто воздуха не было.

— И как же наградил тебя государь? — поинтересовалась куда более практичная матушка. Она уже видела, что я просто пьян до изумления, но умирать прямо сейчас не собираюсь.

— Новой службой, — рассмеялся я пьяным смехом. — У меня же есть всё — и сабля, и саадак, и конь добрый, и доспех крепкий. Что ещё слуге государеву надобно?

— Опала значит, — кивнула мама. — Совсем потерял голову государь наш. А ты, Миша, спать иди. Проводи его в покои, Александра, но не оставайся с ним. Пары винные да медовые ребёнку повредят, а Миша сейчас только ими дышит.

Опираясь на руку верного Зенбулатова, который хотя и крещённый, а по татарскому обычаю вина не пил, я вместе с Александрой прошёл в свои покои.

— Отчего же душно так у царя было-то? — спросила моя жена по дороге. Шагал я медленно и осторожно, и всё равно задевал все углы да пару раз приложился головой о притолоку. Прямо как в первые дни в теле князя Скопина, когда я только обживался, если можно так выразиться, в нём, и не представлял ещё габаритов тела, доставшегося мне в наследство от умершего князя.

— Награждение непричастных, — рассмеялся я снова, хотя вряд ли супруга моя поймёт шутку родом из далёкого двадцатого века. — Герой-то всей войны теперь царёв брат Дмитрий. Ему честь, хвала и награда. Про меня же уже говорят, что я-де Жигимонта от Смоленска до стен Москвы довёл.

Новостью о таких слухах, которые начали распускать ещё с самого начала наступления польского короля на столицу, поделился со мной князь Мезецкий. Да и Голицын подтвердил её. Хорошо готовил почву для своей авантюры князь Дмитрий, ничего не скажешь.

— Вот за что мне выходит опала, Александра, — добавил я. — За то, что кровь лил и ляхов да воров не щадил.

Много было обиды в моём голосе. Много её скопилось во мне. Как же так выходит, что войну на себе тянут одни, а лавры её пожинают другие. Сколько раз читал об этом и не верил, а теперь вот самому довелось столкнуться. И как же тяжело после такого вот пира продолжать служить государю, как прежде! Хотелось разорвать на груди дорогой опашень и рубаху, так душно мне было, так тяжко. Но не при беременной жене же это делать.

Вот и шагал медленно и тяжко ступая, натыкаясь на многочисленные углы и едва не считая лбом притолоки. Как слуги раздели и уложили меня в просторную постель, помню плохо. Вообще последнее что помню, как лежу в кровати, а Александра сидит надо мной и гладит по голове. Говорит что-то ласковое и я ей даже вроде отвечаю, но как-то на автомате, мозг над ответами не задумывается. С этим и уснул.

[1]Алевизов ров — фортификационный ров, существовавший с 1508 по 1814 год на территории Красной площади в Москве. Канал проходил вдоль стен Кремля от Угловой Арсенальной до Беклемишевской башни и соединял Неглинную с Москвой-рекой. Был назван в честь архитектора Алевиза Фрязина (Нового), руководившего строительством сооружения

* * *

Утром же следующего дня как ни странно никакого похмелья не было. Хотя слуги оставили рядом с кроватью жбанчик с холодным рассолом. Я с удовольствием приложился к нему, но не сильно. До дна осушать не стал.

Как потом выяснилось я проспал больше суток. Наверное, сказались накопившаяся за время долгой военной кампании усталость и общее нервное напряжение. А ещё я узнал, что почти опаздываю на встречу с царём. Об этом мне сообщила мама, вошедшая в мои покои, как только слуги доложили, что я поднялся с кровати.

— Силён ты спать стал, Миша, — ласково сказала она мне, — так можешь и опалу проспать.

— Это как же? — не понял я.

Мама пришла, когда слуги помогали мне одеваться. Вот только вместо домашнего платья, которое я приказал принести, они притащили роскошный опашень.

— А так, что тебе велено в Кремль явиться к десятому часу, — улыбнулась мама. — Государь видеть тебя желает, а ты спишь ещё. Так сонным в опалу и отправишься.

— Да есть ли разница, мама, — невесело усмехнулся в ответ я, — как в опалу отправляться? Сонным или бодрствующим.

— Бодрствующий может слово за себя сказать, — жёстко напомнила мне мама. — Сонный же и не узнает, куда его услали. В Суздаль или в Берёзов.

Вроде в Берёзов сослали Меншикова, даже картина была Сурикова. Наверное, места дальше от Москвы мама себе представить не могла.

— Ох, мама, — покачал головой я. — Да что бы я ни говорил всё против меня обернёт князь Дмитрий, так что может оно и лучше было бы проспать.

Однако, конечно же, я отправился в Кремль на встречу с царём Василием и для грядущей опалы, которая станет венцом моей службы ему.

Мама намеренно выбрала для меня роскошный придворный костюм, я ехал к царю не как воевода, но как князь из Рюриковичей. Если и не ровня царю, то уж точно не холоп его. Тут я доверился ей, женщине опытной, причём опыта в интригах при царском дворе у неё было побольше чем у самого князя Скопина. Свиту с собой взял малую, Зенбулатова да ещё пару выборных дворян, не на войну еду — к царю-батюшке. Что мне там может грозить, кроме опалы.

В Кремль меня пропустили без промедления. Свиту как обычно я оставил за пределами царёва дворца, а сам же следом за стольником направился прямиком в ту самую комнату, где обсуждались все важные государственные дела. Здесь сегодня решится моя судьба — это я понимал чётко.

Царь Василий по обыкновению своему сидел в тронном кресле и вид имел самый величественный. Первым же по уже заведённому обычаю ко мне обратился князь Дмитрий.

— Заставляешь ждать себя, Миша, — елейным голосом проговорил он. — Негоже опаздывать, когда государь зовёт.

— Звали меня к этому часу, — пожал плечами я, — вот я и пришёл.

— Всегда-то ты так, Миша, — тон князя Дмитрия был настолько приторным, что мне противно стало, — никуда не торопишься, всюду мешкаешь, с врагом договариваешься. Жигимонта из-под Смоленска под самые стены московские привёл.

Я знал о том, что он обязательно затронет эту тему и было мне чем ответить ему.

— Так развалилось воинство жигимонтово, как к Москве подошло, — сказал я. — Если бы не пошёл он на Калугу, так не было б в войске его Трубецкого со стрельцами.

— Князя Трубецкого я сманил! — тут же выпалил, перебив меня, князь Дмитрий. Значит, чуял силу за собой снова и расположение царя, раз позволял себе подобные выходки. — Не лезь к чужой победе своими руками, Миша.

— Я кровь лил от самого Клушина до Коломенского, — резко ответил ему я. — Ты же, Дмитрий Иваныч, всё в обозе норовил отсидеться, а после вовсе к Жигимонту перебежал. Кабы не начали мы бить ляхов, может так бы и остались вы с Трубецким при нём.

Нечего терять мне теперь было. Все победы мои перечеркнул князь Дмитрий. И так легко вдруг стало на душе, прямо как перед атакой, когда впереди враг, а наше дело правое. И скоро уже пойдёт пляска стали и будет не до мыслей и разговоров. Голова стала лёгкой, словно воздушный шарик, казалось, крутани шеей неловко, так она улетит.

— В предатели, перемётчики меня записать хочешь, Миша, — напустился на меня князь Дмитрий. — А не выйдет! Я да князь Трубецкой битву при Коломенском выиграли. Без нас бы тебе никогда ляхов с русской земли не погнать. Ты с Жигимонтом всё больше договариваться горазд, а не бить его!

Нечего мне было сказать ему на этот упрёк. Мог бы и оправдаться, что тогда иначе не выходило. Да только там-то князя Дмитрия с нами не было, а из Москвы всегда лучше видно, как надо было поступать. Да и Шеин подливал, наверное, масла в огонь гневным отписками о том, что случилось под Смоленском.

— Молчишь, — прошипел князь Дмитрий. — Нечего сказать тебе теперь против меня.

— Мише нечего сказать, — раздался вдруг голос князя Ивана-Пуговки, — так я скажу. Ты, брат, как из-под Клушина с сеунчем да пленными ляхами отъехал, так в войско не вернулся. Под Смоленском я кровь лил. Дважды на самого Жигимонта ходил. Раз с рязанскими да калужскими людьми, сам знаешь, шаткими да ненадёжными, а после и вовсе с татарами Кантемира-мурзы. Я воеводу ляшского Яна Сапегу из пистоля приложил так, что он до сих пор с кровати не встаёт. Так его лежачего и отвезли на Москву после Коломенского. Где ты был в это время, брат Димитрий? Хорошо на себя славу спасителя Отечества примерять, когда сидел на печи, как Илья Муромец, тридцать лет да три года, а после встал да всех спас вместе с князем Трубецким. Да только были те, кто все это время кровь лили за царя и Отечество, покуда ты сладко ел да крепко спал на Москве.

— Ах вот ты как запел, братец меньшой, — накинулся уже на него князь Дмитрий. — А не след тебе против старшего голос поднимать…

— Довольно лаяться, — осадил обоих царь, и князь Дмитрий тут же умолк, — не бабы базарные, но князья вы и братья мои. Как и Михайло родич наш и ему верю я без оговорок и оглядок. — Царь пронзил взглядом князя Дмитрия, ясно давая понять, что против меня говорить ничего не позволит. — Раз ты, Михайло, так хорошо с ляхами сговариваешься, то вот тебе новая служба. Получаем мы письма из литовских земель, и пишут нам оттуда, что рознь великая меж ляхами да литвинами с русинами наступает. Многие бояре литовские не желают себе королём Жигимонта, которого дважды у нас побили. А он ведь не угомонится теперь, снова пойдёт войною, битым уйти ему гонор не позволит. Вот и поезжай, Михайло, в Литовскую землю да уговорись с тамошними людьми, чтобы мир меж Литвою и царством моим был.

Это уже не опала. Это просто смертный приговор. Отправляться в Литву, недружественную Московскому государству, как снова подсказала мне память князя Скопина да и уроки истории, которые я помнил, со времён Ивана III если не раньше, и пытаться уговориться с тамошней магнатерией о мире с Москвой. Да это же просто утопия. Я ведь до Вильно не доеду, меня литовские воры прикончат раньше. Много людей с собой взять не смогу, да и не дадут мне много, а с малым отрядом шансов добраться до Вильно у меня почти нет. Да что там до Вильно, я даже до Невеля, за которым проходила граница между Московским царством и Великим княжеством Литовским, могу не доехать. Нарвусь на каких-нибудь лисовчиков, которые всё ещё орудуют то тут то там, и поминай как звали. А ведь навести их на мой отряд вполне может и князь Дмитрий — с него станется.

И всё же на пиру я говорил, что приму любую службу, и отказываться от своих слов не собираюсь. Раз хочет царь моей смерти, так тому и быть, да только принимать участь свою молча я не собирался. Снова на душе стало легко, как перед атакой, и я обратился к царственному дядюшке.

— А войско как же? — спросил я. — Кто воеводой будет теперь? Трубецкой или князь Димитрий? Они тебе навоюют, государь. Читал я в юности книгу как-то про Сида Гишпанского, так там король, когда Сида Кампеадорца от себя услал, проснулся от кошмара ночного. И снилось королю, что руку он себе правую отрубил.

Тут я врал царю причём врал безбожно. Вовсе не в какой-то книге читал я про это, а смотрел в старинном фильме-пеплуме про героя испанского народа «Эль Сид» с Чарльтоном Хестоном и Софи Лорен. Из всего фильма мне только и запомнились, что поединок Сида с другим рыцарем, когда Сид отбивался седлом от двуручного меча и эта вот сцена с просыпающимся в холодном поту испанским королём.

— Будет кому и без тебя войско повести, — ответил мне царь Василий. — Тебе же надо сделать так, чтобы не понадобилось оно хотя бы противу Литвы.

— Воеводы мои на пиру, — сменил я тактику, — наказ мне дали передать тебе, государь, что дворянству заплатить надобно. Иначе в следующий раз не соберём мы его для битвы.

Князь Дмитрий уже состроил такую рожу, что видно было хочет влезть с очередным ценным комментарием, однако царь ожог его таким взглядом, будто плетью через всё лицо перетянул. И младший брат его тут же сник и ничего говорить не стал.

— Будет дворянам оплата по свидетельствам окладчиков с Можайского смотра, — заверил меня царственный дядюшка. — А после войско распустить придётся по домам да на Окский рубеж направить. Ногаи да татарва покою нам не дадут. Да то уже не твоё дело, Михайло, ты собирайся в литовскую землю, поедешь новую службу править.

— Жена моя на сносях, — заявил я, — как бы дорогой не родила.

Даже моего профанского знания хватило на то, чтобы высчитать родит Александра не раньше февраля. Вот только государь вряд ли в этом понимает хоть что-то, для него это вообще тёмный и запретный лес.

— Суздаль снова за нами, — ответил он, — вот туда супружницу свою с матерью и отправь с Москвы. От суеты здешней отдохнёт, а брат мой меньшой их туда сопроводит.

Вот тут я зубами скрипнул. Я-то хотел их в своё поместье отправить, от греха подальше, но царь рассудил иначе. Александра с мамой становились его заложницами уже не в Москве, а в Суздали — вотчине Шуйских, которая после разгрома польского короля поспешила прислать весть о верности царю. И присматривать за ними будет сам князь Дмитрий, надёжней сторожа не придумать.

С тяжёлым сердцем подкинул я Кремль. Очень не хотелось мне выполнять царёвы приказы, да только никуда не денешься. Откажись, и это уже не опалой грозит — это натуральный бунт, и после у меня только две дороги останется. Или в узурпаторы на саблях и пиках ещё не распущенного войска или на плаху. Хотя до казни вряд ли дело дойдёт. Не станет царственный дядюшка меня вором объявлять, просто удавят потихоньку или отравят во второй раз, но уже с гарантией, так чтобы точно не выбрался с того света.

И всё же раз при всех на пиру объявил, что иной награды, кроме службы мне не надо, так нельзя от неё теперь отказываться. Князья слов на ветер не бросают. Придётся разбираться с Литвой. Тем более если письма, о которых говорил царь Василий, и в самом деле есть, то быть может не всё так печально для меня. Хотя не очень-то в это верилось. Честно говоря, совсем не верилось.

Но для начала надо решить вопрос с семьёй. Отдавать их под пригляд князя Дмитрия не хотелось совершенно. Так они будут в заложниках у царя и что куда хуже в полной власти его брата, который ненавидит меня. Для царя Василий Александра и мама будут гарантом моей верности, вот только что-то подсказывало мне, что долго власть его не продержится. С такими-то советниками, как князь Дмитрий и Трубецкой, который теперь в фаворе. На одном Иване-Пуговке царственному дядюшке моему не удержаться. Маловато для этого самого младшего из братьев Шуйских. Тем более что влияние князя Дмитрия на царя росло с каждым днём всё сильнее.

И вот тут у меня как будто бы появлялась возможность убить одной стрелой двух зайцев. Но это если повезёт. Вот только чтобы удача была на моей стороне, надо крепко брать дело в свои руки и не доверять ничего или почти ничего слепому случаю.

— Алферий, — обратился я к верному Зенбулатову. Служилый татарин сопровождал меня всюду после гибели Болшева при Клушине, — как вернёмся на двор, бери пару выборных дворян и отправляйся вслед за свейским войском. Оно сейчас к Клину идёт или уже миновало его. Заводных коней берите и нагоните войско. Найди там Петра Делавиля или Ивана Караула, пускай по старой дружбе дадут мне рейтар на одно дело. Награду обещай от меня добрую.

— Мне бы кого из немцев взять, — вздохнул Зенбулатов, — а то как же я со свеями изъясняться буду? Кроме самого Делагарди у них в войске, почитай, никто по-русски ни бельмеса. Как и я в ихнем немецком наречии.

— Откуда мне немцев взять, — развёл руками я. — Ты как доберёшься до свейского войска, разъездам имя моё назови да покажи грамотку. Я в ней всё распишу. Передашь её Делагарди, он не откажет, даст рейтар. Я буду ждать вас в Дмитрове.

— А что делать-то надо? — спросил у меня Зенбулатов. — У меня ж Делагарди спросит о том первым делом, ещё прежде чем грамотку твою, княже, читать станет.

— Жену мою да мать выручать, — честно ответил я. — Чтобы не достались они царю да князю Дмитрию в аманаты.

— Доброе то дело, — буркнул себе под нос Зенбулатов.

Уверен, он бы и на злое дело пошёл прикажи я, однако одобрение его было для меня важно. Те, кто знает что и ради чего куда-то едет, а порой и жизнью рискует, всегда сделают порученное лучше тех, кого держат в неведении. Хотя порой и это тоже нужно, как ни крути.

Вернувшись домой, я сразу же потребовал бумагу и чернила, а закончив писать прошёл на женскую половину и поднялся в жёнину горницу. Там же застал и мать, что меня только обрадовало, вот только поводов для настоящей радости не было вовсе.

— Опала? — первой спросила у меня мама, увидев мрачное лицо моё.

— Хуже, матушка, — честно ответил я. — Приговор, почитай.

Я и не щадя их с Александрой рассказал о той службе, что поручил мне государь. Не забыл рассказать и о том, что они отправляются в Суздаль, чтобы стать заложницами, обеспечивающими мою верность царю, да ещё и под присмотром князя Дмитрия.

— Пощадил бы хоть Сашу-то, — укоризненного высказалась мама, когда супруга моя схватившись за живот поспешила покинуть горницу, чтобы лечь в постель. — Нет в тебе жалости порой, сынок, привык со всеми, как с ратными людьми обходиться.

Она явно пеняла мне за прошлый раз, когда я наговорил лишнего Александре и сбежал на войну. Но теперь всё было совсем иначе, просто мама этого ещё не поняла.

— Когда на двор к нам возок приедет, — ответил я, — да дворяне с приказом вас в Суздаль доставить, Александре ещё хуже стало бы, коли не знай она ничего. Теперь же легче ей будет судьбу принять.

— И ты нас так запросто отдашь, Миша? — спросила мама, глядя мне прямо в глаза.

Нельзя было мне ничего ей сейчас говорить. Нельзя чтобы о затее моей узнал хоть кто-то, кроме Зенбулатова, который уже мчит с отрядом выборных дворян и спешно написанной мне по-немецки грамоткой к Клину догонять войско Делагарди. Потому я потупил взор и ответил заранее заготовленной фразой.

— Не бунтовать же против царя, — сказал я и добавил уже то, чего говорить не собирался: — Ещё одного узурпатора на престоле Отчизна не примет, пускай хотя бы с царём Василием смирится.

— Как ты смирился, сын мой, — резко бросила мне в лицо мама и вышла из горницы.

Упрёк был заслуженный и по делу, но я не стал догонять её и рассказывать всё. Пускай пару дней посердится на меня, так оно и для дела лучше.

Мне же осталось уладить дела да готовиться к отъезду в Литовскую землю, а уж что меня там ждёт — бог весть.

Эпилог

Катится возок по дорогам. Катится медленно, кучер не погоняет четвёрку лошадей, запряжённых цугом, чтобы не растрясти по размокающим от зарядивших первых осенних дождей дорогам. Рядом едут рысью выборные дворяне в крепких доспехах, у всех саадаки, доверять по такой мокроте пистолетам никто в здравом уме не станет. Порох отсыреть прямо на полке и в стволе может, и никакого толку от этой игрушки не будет, а вот дедовский лук не поведёт и когда разверзнутся хляби небесные, тетиву только провощить как следует. Ну а таких, кто не умеет ухаживать за бронёй и оружием среди выборных дворян царя нет и быть не может. Даже в такое тяжёлое время разинь при себе царь Василий держать не стал бы никогда.

— Долго ли до Киржачской обители? — высунулась из возка служанка, которую взяли с собой в дорогу царёвы заложницы.

— Передай барыням, что выехали мы с Москвы почитай сильно за полдень, — ответил ей один из дворян, самый молодой, который имел кое-какие виды на ладную девку, — так что к закату в обители будем.

Остальные дворяне не снисходили до разговоров со слугами опальных княгинь, ехавших в Суздаль царёвыми заложницами, чтобы обеспечить верность их мужа и сына.

Однако до Киржачского монастыря возок и сопровождавшие его дворяне не добрались. Из пелены мелкого дождичка, который моросил последние пару часов, превращая дорогу на Суздаль в натуральную реку грязи, выезжали один за другим всадники. Одеты они были непривычно для русского человека. За то время, что шведы и наёмники Делагарди служили царю Василию к странному платью их никто привыкнуть так и не смог. Однако возглавлял их высокий человек, ехавший верхом на здоровенном аргамаке, польскому гусару под стать. Этот в отличие от остальных облачён был в прочный панцирь и шлем, а поверх них носил опашень с золотыми разговорами. Не иначе князь.

Он медленно ехал впереди отряда рейтар. Грызущий удила аргамак его шёл шагом, хотя предводитель выборных дворян, сопровождавших царёвых заложниц, видел, что справляться с желающим сорваться в галоп скакуном всаднику весьма непросто. Аргамак под ним был злющий, однако всадник сдерживал и направлял его железной рукой и железной волей. А уж в том, что воля у здоровенного предводителя рейтар железная, командир выборных дворян ничуть не сомневался. Слишком хорошо знал он этого человека.

— Здравствуй, Михайло, — первым приветствовал он заступившего ему дорогу князя.

— И тебе поздорову, князь Иван, — ответил ему князь Скопин-Шуйский.

Во влажном от мороси воздухе запахло скорой кровью и смертью.

* * *

Не князя Ивана-Пуговку думал я встретить на дороге из Москвы в Суздаль неподалёку от Киржачского монастыря. Ошибся я, неверно про себя подумал, когда царь говорил о меньшом брате, который за моими родными присмотрит, он имел в виду самого младшего, Ивана, а не Дмитрия. И вот теперь не знал я, что делать.

Я ехал убивать. В первую очередь князя Дмитрия, который до смерти надоел мне своими интригами. Потому и не поехал я к куме, жене его, чтобы должок стребовать, думал, скоро свидимся, вот тогда-то и поквитаемся за всё одним махом. А на дороге чего только случиться не может. Поэтому и позвал рейтар Делавиля, которым обещал более чем щедрое вознаграждение. Мои собственные выборные дворяне остались в Москве, готовились к долгой дороге на Вильно. Я же в кручине великой после отъезда матери и жены в Суздаль заперся в своих покоях и никого не велел пускать, кроме самых верных слуг. Ночью же в тайне от всех один покинул Москву и встретился с отрядом Делавиля у разорённого Сапегой Дмитрова. Оттуда же мы рысью поехали к Киржачской обители, в подмонастырской слободке которой должен был расположиться на ночлег отряд, сопровождавший моих родных.

И вот, как я и задумал всё ещё по дороге со встречи с царём, нам удалось перехватить отряд, вот только вёл его совсем не тот, кто был мне нужен. Из-за этой ошибки я теперь не знал, что мне делать.

— Отдай моих родных, — выдал я первое, что пришло в голову, — и езжайте своей дорогой.

— С чем я к царю вернусь, Михайло? — невесело усмехнулся князь Иван. — Ты подумал об этом? Не могу я так без боя сдаться.

— Тогда тут и смерть твоя, — твёрдо произнёс я. — Я кровь православную лить не хочу, Господь тому свидетель, но за родную кровь — пролью. Рука не дрогнет.

— А куда ты повезёшь их? — спросил у меня князь Иван. — В Кохомскую волость, вотчину свою? Так там первым делом их разыскивать станут. В Вильно за собой потащишь? Думаешь, там им лучше будет чем в Суздали? За всеми ведь не уследишь, Михайло. Они не у царя Василия могут в аманатках оказаться, а у литовских людей. Об этом не думал?

А ведь и правда не думал. Тут он меня поймал. Умён всё-таки князь Иван-Пуговка, жаль даже что родился самым младшим, народись он раньше Дмитрия вполне возможно вся история российская иначе пошла бы.

— А ты что думаешь, Иван? — спросил я у него в ответ. Не слишком вежливо, однако он явно ждал моего вопроса.

— Оставь их мне, — сказал он. — Пускай живут в Суздали.

— А если пока я буду в Литве с тамошними боярами договариваться, — высказал я своё главное опасение, — брат твой престола лишится? Князь Дмитрий снова в большом фаворе, снова у самого царёва уха, а ты не хуже моего видишь, куда ведёт он брата и всё Государство Российское.

— Так это для всех они будут жить на нашем разорённом ляхами дворе, — ответил князь Иван-Пуговка, — а на деле я свезу их в Покровский монастырь. Поживут там насельницами до твоего возвращения, Михайло. Даже ежели полная смута в Отечестве начнётся, вряд ли женскую обитель кто тронет. Даже такой негодяй, как Лисовский, покуда бесчинствовал в Суздале, не посмел, говорят, и подступиться к обители. Сказывают, на полдороги к ней у него правая рука отнялась, вот и бежал в страхе.

Память князя Скопина подкинула мне это предание из совсем недавнего прошлого, так что князь Иван явно не лгал, чтобы убедить меня.

— Что ж, Иван, — мрачно произнёс я, — доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть. За них отныне сражаться буду. Не за царя, потому как нет больше у меня царя. А родные люди и есть моя Отчизна с этого дня.

— Сберегу их для тебя, Михайло, — заверил меня князь Иван-Пуговка. — Живот положу, а сберегу.

И я поверил ему. Развернул коня и вместе с отрядом рейтар Делавиля скрылся в пелене долгого дождя. Мама с Александрой, наверное, и не слышали моего голоса. Не смог я проститься с ними по-человечески, как ни хотелось. И без того многовато было вокруг лишних глаз, чтобы давать ещё поводы к слухам и пересудам.

Я уезжал с тяжёлым сердцем, отчего-то казалось мне, что в последний раз вижусь я князем Иваном Шуйским по прозванию Пуговка. Наверное, самым адекватным среди братьев, уж точно адекватнее глупца-стяжателя князя Дмитрия, который несмотря на всю ловкостью свою дальше собственного носа ничего не видит.

С тяжёлым сердцем уезжал я прочь от небольшого отряда дворян, который двинулся дальше по дороге. Лишь раз оглянулся через плечо, и увидел, как из возка выглянуло такое знакомое, такое милое сердцу лицо моей жены Александры. И я поспешил отвернуться и ссутулить спину — авось не признает. Я толкнул каблуками аргамака и тот с радостью перешёл на рысь, шагом ходить он не любил.

С тяжёлым сердцем покидал я Отчизну, понимая, что оставляю её далеко не в лучших руках. Но выбора мне не оставили, и я подчинился. Впереди меня ждала чужая литовская земля.

Конец.

октябрь 2024 — март 2025 гг.

Content

Борис Владимирович Сапожников
Скопа Московская

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Эпилог