Ошибка исправлена

Ошибка исправлена

Время близилось к вечеру, но солнце продолжало ярко светить. Было тепло. По улицам прогуливались, оживленно беседуя, празднично одетые люди. Слышался смех. Из репродуктора, установленного на крыше дома, доносилась музыка.

Через улицы были перекинуты гирлянды разноцветных лампочек. На столбах трепетали флажки. К стенам домов прикреплены транспаранты.

Набухшие почки на качающихся ветках, казалось, приветствовали прохожих.

Двухэтажное здание милиции также выглядело празднично. На фасаде лозунг: «Да здравствует 1 Мая!»

В дежурной комнате за шахматами сидели два сотрудника милиции.

— Не торопись! Не торопись! Подумай лучше!

— А что тут думать? Обмен есть обмен!

— Но это разве обмен? Ты берешь мою пешку, а я, кроме твоей пешки, беру еще коня или ладью.

— Ах ты, черт! И правда!

— Вот то-то и оно-то! Ход противника нужно предугадывать! Эх, ты! Молодо-зелено! Спешишь, а спешка, сам знаешь, пользы не приносит.

При этих словах дежурный отделения милиции старший лейтенант Федосеев поставил снова свою пешку, снятую противником, на шахматную доску, сдвинув пешку партнера на прежнее место.

Его напарник, оперуполномоченный лейтенант Голутвин, смущенно потер лоб и, вздохнув, молча стал изучать положение фигур на доске.

В тот момент, когда Голутвин уже протянул было руку к коню, чтобы сделать очередной ход, дверь открылась, и на пороге появились два запыхавшихся мальчика. Один из них, одетый в опрятную школьную форму с пионерским галстуком, держал за руку другого, как видно, своего брата-дошкольника, одетого в матроску. Они подошли к барьеру, который делил комнату на две части.

— Что скажете, ребята? — спросил Голутвин, вставая и подходя к барьеру. Лейтенант был высокого роста. Китель красиво облегал его стройную фигуру. Услышав спокойный, дружелюбный голос работника милиции, старший мальчик оправился от легкого смущения. Глянув на Голутвина и еще не отдышавшись, он прерывающимся голосом заговорил:

— Там двое дяденек спрятали пиджак! Около нашей школы! Они украли его!

— Не торопись, не торопись! Как тебя зовут, мальчик? — спросил лейтенант, бросая взгляд на Федосеева. — Юра? Ну-ка расскажи, Юра, с самого начала. Какой пиджак? Какие дяденьки?

— Я их не знаю! Они несли пиджак! А потом зашли на стройку рядом с нашей школой! А когда вышли, пиджака у них не было!

— Это рядом с какой школой?

— Рядом с тридцать третьей!

— А почему ты думаешь, что они украли пиджак?

— Так они же его тайком несли! И еще назад все оглядывались, как все равно думали, что за ними следят.

— Как тайком?

— Ну, тот дяденька, который в черном костюме был, этот пиджак под свой прятал и нес вот так.

Юра отпустил руку малыша, который, посапывая, молча слушал разговор. Затем, сунув себе под гимнастерку кулак, прикрыл его краем рубашки. При этом Юра бросил взгляд сначала на Голутвина, потом на Федосеева, как бы проверяя, поняли они или нет.

Голутвин повернулся к Федосееву, молча слушавшему разговор.

— Сегодня праздник, и работы на стройке не ведутся, — сказал Голутвин. — Я схожу, Михаил Федорович, с ребятами, посмотрю, что там, а ты доложи пока об этом начальнику. Он только что прошел к себе.

Федосеев слегка кивнул головой.

— А потом доиграем партию!

Федосеев опять в знак согласия сделал легкий кивок. Голутвин с мальчиками вышел на улицу.

— А кто тебя, Юра, послал в милицию?

— Никто! Я сам сказал Никифору Пантелеевичу, что сбегаю!

— Какому Никифору Пантелеевичу?

— А дедушке, который в нашей школе живет. Мы с Вовиком, когда увидели, что пиджак понесли на стройку, побежали домой сказать. Смотрим, во дворе школы сидит Никифор Пантелеевич и разговаривает с тетей Тосей. Она еще в красном халате ходит. Ну мы тогда домой не пошли, а сначала к дедушке. Он сказал, что нужно в милицию заявить, Я и побежал вот с Вовиком, — Юра кивнул на малыша.

Голутвин положил руку на голову Вовы, прикрыв хохолок на макушке. Нагнувшись к нему, лейтенант, широко улыбаясь, спросил:

— Ты, значит, тоже все видел?

Малыш засопел сильнее и покосился на брата.

— Видел.

— Молодец!

Глянув вперед, Голутвин обратил внимание на то, что из ворот школы, стоявшей в конце квартала, вышли старик и женщина.

Старик опирался на палку. На голове у него была широкая, как сковорода, кепка с большим козырьком. Он что-то говорил женщине, и его пышные усы при этом шевелились, как живые. Женщина в штапельном домашнем халате красного цвета с большими желтыми розами лузгала семечки и часто бросала взгляды на старика. Пройдя немного, они остановились у полуоткрытых ворот, ведущих на стройку кирпичного дома с большими проемами окон, и стали заглядывать во двор.

«Очевидно, это и есть дедушка Никифор Пантелеевич с тетей Тосей», — подумал Голутвин.

— Вот дедушка и тетя, — подтвердил его мысль Юра.

Подойдя к ним, Голутвин поздоровался.

— Что тут у вас произошло? — спросил он.

Женщина, поджав тонкие бледные губы, перестала лузгать семечки. Ее маленькие черные глазки, глубоко сидящие под узкими бровями, смотрели с любопытством. Судя по выражению лица, она и не думала отвечать на вопрос лейтенанта. Никифор Пантелеевич, назвав себя Сапрыкиным, отвел в сторону левую руку и пожал плечами.

— Трудно сказать. Сами пока не знаем. Вот тут, на стройке, по словам Юры, — старик глянул на Юру, — какие-то парни пиджак ворованный спрятали.

Он ткнул палкой в сторону строящегося дома. Голутвин глянул через полуоткрытые ворота на стройку. Стены здания были выложены до второго этажа. Возле здания лежали кирпичи, стояли металлические ящики, замазанные цементом. Рядом со стройкой высилось пятиэтажное здание школы. Стройка была отгорожена от школы высоким забором.

— Ну-ка, Юра, сбегай вон за те сараи да посмотри, не видно ли там этих дяденек, — лейтенант указал на сарайчики, прилепившиеся друг к другу недалеко от стройки.

Юра стремглав бросился к сараям. Вовик, поминутно оглядываясь на лейтенанта, молча засеменил следом.

— Давайте подойдем ближе к стройке, — сказал Голутвин, обращаясь к Сапрыкину и женщине.

Они пошли друг за другом в полуоткрытые ворота. В это время из-за сараев появился Юра.

— Нет их там! — крикнул он.

— Что ж, ладно! Тогда поищем пиджак!

Все скрылись в недостроенном здании. Следом за взрослыми в помещение прошмыгнули и Юра с Вовой.

Через некоторое время из здания, откуда-то снизу, послышался радостный голос Юры.

— Нашел! Нашел! Идите сюда, он здесь!

Вскоре все спустились вниз. Юра передал Голутвину серый, испачканный в пыль и известь, пиджак, который тот ощупал и осмотрел со всех сторон. В карманах ничего не оказалось.

— Ничего! Абсолютно ничего! — разочарованно протянул он, встряхивая пиджак.

— Хорошо, что пиджак нашли! — заметил Сапрыкин. — Молодец, Юра!

Радостное лицо мальчика покраснело от смущения.

— Вот что, Юра! — повернулся к мальчику лейтенант. — Все, что ты видел, ты еще раз расскажешь мне. Но это нужно сделать в присутствии учительницы. А где ее сейчас найдешь в праздник? Я тебя вызову, когда договорюсь с директором школы. А вас, товарищи, — обратился Голутвин к Сапрыкину и его спутнице, — попрошу послезавтра зайти ко мне в милицию. Моя фамилия Голутвин.

Попрощавшись, оперуполномоченный пошел в отделение милиции.

«Вот тебе и праздник, — подумал он. — Кто-то празднует, а кто-то, похоже, кражи совершает. Портят только настроение людям».

Бросив на ходу Федосееву: «Я сейчас!», прошел в кабинет начальника.

— Разрешите доложить, товарищ капитан! — обратился Голутвин к начальнику отделения милиции. — Двое неустановленных граждан спрятали в подвале строящегося детского сада пиджак и скрылись. Пиджак обнаружен и изъят!

Капитан Лукашев поднял на Голутвина глаза и отодвинул на край стола бумаги, лежавшие перед ним. Только волосы с проседью, гладко зачесанные назад, свидетельствовали о том, что начальник милиции не молод. Однако его волевое лицо, почти без морщин, с плотно сжатыми губами и небольшим подбородком, выглядело молодо.

— А с изъятием пиджака поторопились, — Лукашев сделал глубокий вдох и бегло скользнул взглядом по пиджаку. — Пахнет как будто хлорамином. Не имеет ли владелец пиджака отношения к медицине?!

Голутвин вспомнил, что еще в подвале строящегося дома, когда взял от Юры пиджак, почувствовал «запах больницы», но не обратил на это внимания. Ему стало досадно.

— Это все или еще что-нибудь есть? — спросил Лукашев.

— Все.

— Вы поинтересовались, как были одеты те, кто прятал пиджак?

— Нет, — голос Голутвина прозвучал глухо. — Один, вроде, в черном костюме был, — встрепенувшись, добавил он, вспомнив рассказ Юры. — Я все понял, товарищ капитан. Разрешите исправить ошибку!

— Что ж, идите! В первую очередь зайдите в поликлинику. Это через улицу от стройки.

— Слушаюсь! — Голутвин вышел из кабинета.

Лукашев снова сел за стол и придвинул к себе папку с бумагами.

«Да, — подумал он, — неопытен еще оперуполномоченный, тороплив. Но хорошо, что быстро реагирует на свои промахи. Нужно контролировать каждое его действие».

Лукашев начал просматривать бумаги. Прошло полчаса. В дверь раздался стук. По сдерживаемой улыбке входившего в кабинет Голутвина было сразу видно, что у него есть новости.

— Хозяин пиджака нашелся, — сказал лейтенант. — Это врач Смолкин. Он сейчас дежурит в поликлинике. Закончит дежурство в восемь вечера. Брюки у него из такого же материала, что и этот пиджак, — докладывал Голутвин. — Он сказал, что пиджак висел в шкафу, в приемной, куда заходят посетители. А когда я заговорил о пиджаке, он побледнел и бросился к шкафу, потом ко мне и, заикаясь, начал бросать отрывистые фразы о том, что у него в пиджаке были деньги, сорок два рубля, что это зарплата, и он получил ее накануне, что кассир специально ждала его, пока он не пришел на дежурство. Я уточнил кое-какие детали. Зарплата, полученная Смолкиным, состояла из четырех десятирублевых купюр и двух рублевых. Кассир, вручая ему зарплату, пошутила, что деньги именные, и показала на надпись, которую она сделала, зеленым карандашом на белом поле верхней купюры. Там было написано крупными буквами: «Смолкину».

Кроме того, Смолкин сказал, что незадолго до моего прихода двое неизвестных граждан приводили в поликлинику пьяного парня с окровавленной головой. И пока избитому производили перевязку, ничего не сказав, ушли. Избитый находится в поликлинике. Он одет в окровавленную вельветку, сильно пьян и сейчас спит. Кто он, пока неизвестно.

— Кто еще из работников поликлиники видел этих неизвестных?

— Видела хирургическая сестра, но она даже в лицо их не запомнила.

— Так. Как только пострадавший проснется, немедленно допросите его. Кроме того, обратите внимание на место обнаружения пиджака. Возможно, кто-нибудь придет туда. Да, а что говорит Смолкин о ранении неизвестного?

— Повреждены только мягкие ткани. Ранение неопасное.

Лукашев кивнул головой.

— Продолжайте работать. Будьте внимательны. Не торопитесь, но работайте быстро. О ходе расследования докладывайте ежедневно.

* * *

Избитый парень проспался только к утру. Хмуро глянув на дежурного врача, приготовившегося заполнить бланк повестки, которую оставил Голутвин, и дотронувшись до забинтованной головы рукой, поморщился. Облизав пересохшие губы и не отвечая на вопросы врача, который скороговоркой спрашивал: «Фамилия? Домашний адрес? Где работаете? Ведь вас надо записать!» — парень молча вышел из поликлиники, на ходу ковыряя ногтями засохшую на вельветке кровь.

Остановившись на тротуаре, он огляделся и, увидев милиционера, разглядывавшего скворцов на рябине, снова поморщился и направился в сторону отделения милиции.

Милиционер, не торопясь, пошел вслед за ним. Увидев, что избитый проходит мимо отделения, милиционер окликнул его:

— Молодой человек!

Парень обернулся.

— Вам сюда! — жестом указывая на вход в помещение, добавил милиционер. В голосе его слышались властные нотки. Парень, понурив голову, подчинился.

Бросив беглый взгляд на вошедшего, дежурный сказал:

— Пройдите в пятый кабинет!

Войдя к Голутвину, потерпевший провел языком по губам и попросил напиться. Выпив два стакана воды, он сел и, назвавшись Романцовым Иваном Матвеевичем, бросил исподлобья угрюмый взгляд на Голутвина, который испытующе смотрел на парня.

Оперуполномоченный был одет в гражданский костюм, хорошо сшитый и так же хорошо сидевший на нем, как и форма.

Романцов на вопросы Голутвина отвечал неохотно и вяло. Его черные, как капли туши, глаза, глядевшие из-под марлевой повязки, казалось, ничего не выражали.

— Ну, выпивали в одной компании.

— А вы без «ну», не одолжение мне делаете. У кого выпивали?

— У Машки Вараксиной.

— Ее адрес?

— Не знаю. Показать могу, где живет, а улицу и номер дома не знаю.

— Кто был в вашей компании?

— Я пришел с Юнуской, там уже были Мишка, Толик, Славка. Из девушек Зина и Клава. Остальных не знаю.

— Юнуска? Это не тот ли, что уже судим за кражу? — спокойно, как бы менаду прочим, спросил Голутвин.

— Тот.

Чтобы скрыть внезапно возникшее волнение, Голутвин опустил глаза и начал тереть свой высокий лоб ладонью. «Собственно, чему я обрадовался? — мелькнула у него мысль. — Ну и что же, что судим? Это еще мало что значит».

— Как фамилии Мишки, Толика и других, где живут? — справившись с волнением и снова взглянув на Романцова, спросил Голутвин.

— Фамилий никого не знаю, а где живут, знаю только дома.

— Как проходила выпивка? Рассказывайте сами, не ожидайте вопросов.

— Как и у всех. Нормально. Эдик играл на гитаре, а мы пели.

— Какой Эдик? Вы его раньше не называли.

Романцов пожал плечами и, повернув голову к окну, ответил:

— Был там один. Все его называли Эдиком. Я с ним не знаком, вот и не называл его раньше.

— Дальше!

— Дальше? Вообще-то, — он махнул рукой, — я быстро опьянел и ничего у меня в памяти не осталось.

— Когда началась выпивка у Вараксиной?

— Не помню.

— Примерно?

— Часа в три.

— Когда и с кем вы ушли от Вараксиной?

— Не помню. Я начал соображать только утром, когда проснулся.

— А кто из ребят привел вас в поликлинику?

— Никто.

— Вы что, помните, что сами пришли?

— Нет, не помню. Но, наверно, пришел сам.

— Почему голова у вас оказалась разбитой?

— Не знаю. Может быть, упал, а может, и побил кто.

— Почему вы допускаете, что вас мог кто-то побить?

— Да у меня характер дурной, — нехотя, после небольшой паузы, произнес Романцов. — Как выпью, так обязательно к кому-нибудь привяжусь.

— Вас привели в больницу двое ребят. Кто, по-вашему, мог это быть?

Романцов пожал плечами.

— Юнуска мог привести?

— Мог.

— Как был одет Юнуска и другие ребята?

— Все были в костюмах, а в каких, я не запомнил.

— Всего сколько человек было у Вараксиной?

— Не знаю, не считал. Когда мы начали выпивать, еще приходили ребята. Я их в лицо знаю, но как кого зовут, не запомнил.

— Что еще можете сказать?

— Ничего.

— Тогда пойдемте! Покажете, где живет Вараксина, — Голутвин встал.

Они вышли на улицу. Яркий весенний день заставил Голутвина зажмуриться. «Темновато у меня в кабинете — окно на север», — подумал он, прикрывая ладонью глаза и невольно останавливаясь. Вдруг он почувствовал, как кто-то дотронулся до его пиджака. Это был Юра, одетый в хорошо отглаженную школьную форму.

— Здравствуйте! А я вас сразу узнал, хотя вы и не в кителе! — бойко проговорил он. — А когда мне приходить?

— Здравствуй, Юра, здравствуй! Узнал, говоришь? Молодец! Нет, Юра, пока не приходи. Есть другие, более срочные дела. Да к тому же я еще не договорился ни с кем из учителей.

Юра огорченно вздохнул и начал покусывать губы. Было видно, что он о чем-то задумался.

— Ну ладно, Юра. Я тороплюсь. Не унывай, держи голову выше!

Похлопав школьника по плечу, Голутвин пошел за Романцовым и быстро догнал его. Сутулая фигура Романцова не гармонировала с подтянутым видом лейтенанта и, хотя они шли рядом, чувствовалось, что это совершенно разные люди.

Около полудня Голутвин вернулся в отделение и сразу же прошел к Лукашеву. Доложив о результатах допроса Романцова, Голутвин сказал:

— Что касается Вараксиной, то она пояснила, что, действительно, на гитаре играл Эдик, по фамилии Камин. Он и еще один его знакомый, Валентин Акшинцев, взяв у нее гитару, «на вечер», как они выразились, увели с большим нежеланием, по ее просьбе, Романцова, который сильно напился и придирался ко всем. Вместе с ними ушел и Юнуска. Но пошел ли он с этой троицей или нет, она не знает. В каких костюмах они были, не запомнила. Где живет Акшинцев, она сказала, а адреса Камина она не знает. Вот пока и все.

— Ясно, — Лукашев стукнул торцом толстого красного карандаша по столу и откинулся на спинку стула. — С пиджаком пока одни догадки.

— Юнуску надо бы проверить, — заметил Голутвин.

— Да, надо. А гитара? Если Камин, Акшинцев и Юнуска привели Романцова в поликлинику, то где гитара? Ведь у тех ребят, которые привели Романцова в поликлинику, ничего с собой не было. Романцова могли и совершенно посторонние доставить. Ведь известно, что Камин и Акшинцев с нежеланием взялись проводить его и могли бросить на улице. Посторонние же граждане, увидев избитого парня, довели его до поликлиники, но так как о нем ничего врачу сказать не могли, сразу же, избегая лишних вопросов, ушли. Но почему у Романцова голова оказалась разбитой?

— Можно много версий выдвинуть, — отозвался Голутвин. — Гитару допустим, по дороге отнесли домой. Хотя нет, — тут же поправился он. — Акшинцев и Юнуска живут совсем не в той стороне, и им было бы никак не по пути. Где живет Камин, пока неизвестно. Приводили Романцова в поликлинику двое, а гитара в это время могла быть у третьего, если их было трое, кроме Романцова. Хотя, опять-таки, мальчик видел только двоих.

— Все это необходимо выяснить, лейтенант. Да не забывайте, что уже завтра рабочий день на стройке детского сада.

— Ясно, товарищ капитан.

— А теперь давайте обсудим, как быстрее и лучше все это выяснить, а также подумаем о вызове и допросе Акшинцева.

Голутвин вместе со стулом придвинулся к столу Лукашева.

Утром, когда Голутвин вошел в отделение милиции, дежурный, младший лейтенант Смельков, сообщил, что ночью в помещении строящегося детского сада был задержан неизвестный гражданин в нетрезвом состоянии, который ничего вразумительного на задаваемые вопросы ответить не смог, вел себя дерзко. Документов с ним никаких не оказалось.

— Вот как?! Ну-ка будите его, если он еще спит, и ведите ко мне, — сказал Голутвин, направляясь по коридору в свой кабинет. — Да, а Акшинцев пришел?

— Нет еще, но скоро должен прийти!

Не успел оперуполномоченный сесть за стол, как дежурный ввел высокого парня, который, поздоровавшись тихим, неопределенной интонации голосом, без приглашения сел на один из стульев, стоявших вдоль стены кабинета. Смельков вышел.

Голутвин, достав из ящика стола бланк протокола допроса, положил его перед собой и, взяв ручку, спросил:

— Ваша фамилия, имя и отчество?

— Та-а-а-ак, значит, допрос, — тихо, как бы для себя, пробормотал задержанный и уже громко, спокойно ответил:

— Камин Эдуард Яковлевич.

У Голутвина перехватило дыхание. Что задержанный окажется Каминым, он ожидал и не ожидал. «Вот так здорово! На ловца и зверь бежит», — подумал он и, быстро оправившись от удивления, задал еще несколько вопросов.

Камин отвечал вежливо, не торопясь, и тон его голоса действовал на Голутвина так, что чувство радостного удовлетворения, которое у него появилось, постепенно исчезало. Наглое лицо задержанного начало вызывать у Голутвина глухое раздражение, которое с каждой минутой росло все больше и больше. И внешний вид допрашиваемого, и его утонченно-вежливая манера отвечать на вопросы стали в конце концов противны Голутвину. На что бы он ни бросал взгляда, задавая вопросы, будь то пиджак неопределенного цвета с зелеными крапинками, или желтые, ни разу не чищенные сандалеты со стоптанными каблуками, или коричневые носки с синими ромбиками, сползшие до самых щиколоток и обнажившие волосатые ноги — все это вызывало единственное желание — плюнуть и крикнуть: «Пошел вон, мухомор!» — или что-нибудь еще, более резкое. Однако, не показывая ничем своего отношения к Камину, Голутвин продолжал допрос.

— Зачем вы ходили на стройку детского сада?

— На стройку? А разве я там был? — делая удивленное лицо, спросил Камин.

— Вопросы пока что задаю я! Потрудитесь отвечать! Вас задержали в строящемся здании! Зачем вы туда заходили?

— Я был пьян, так что не знаю, где меня задержали. Но если вы говорите, что на стройке, значит, на стройке, — вежливо ответил он, четко выговаривая слова.

— Короче!

— Если я туда ходил, — Камин поднял брови, — то, очевидно, у меня была в этом надобность.

— Какая? — быстро спросил Голутвин.

— Естественная! Естественная надобность! Потребность, так сказать, извините!

Камин широко открыл глаза, развел руками, а затем, облокотившись, положил правую руку на спинку стоящего рядом стула, и на его наглом лице появилась самодовольная улыбка.

— То-то вы не сразу при входе в строящееся здание вспомнили о своей естественной надобности, о своей потребности, как вы выражаетесь, а прошли в подвал и там среди кирпичей шарили руками, как кот лапкой, до тех пор, пока вас не взяли за шиворот, — также твердо выговаривая слова и не торопясь, насмешливо ответил Голутвин. — Я вас спрашиваю о действительной причине посещения стройки! — голос Голутвина стал резким. — Отвечайте!

— Я от алкоголя был в полусонном состоянии и, как это в таком случае бывает, не отдавал отчета в своих действиях, — в голосе и взгляде Камина на ничтожную долю секунды мелькнула злоба, но он моментально овладел собой, и его лицо действительно приняло полусонное выражение.

— Лунатики лезут на крышу, а не в подвал, — снисходительно произнес Голутвин. — Где вы были позавчера вечером после пяти часов?

Камин немного помедлил.

— После пяти вечера… — тихим ленивым голосом повторил он, глядя на оперуполномоченного, полузакрыв глаза и покачивая ногой, закинутой на другую ногу. — В это время я гулял по улицам, причем, заметьте, совершенно один. Так сказать, в гордом одиночестве, как Байрон.

— Как Чайльд Гарольд?!

— Пусть будет так.

— У Машки Вараксиной были?

— У Маши Вараксиной? — делая ударение на слове «Маша», переспросил Камин. — Что вы?! Там я не был! Я даже не знаю такой девушки. Вообще у меня нет знакомых девушек. Знаете, все зло и все несчастья на свете происходят от женщин, и вот я…

— Хватит паясничать! Неинтересно! Романцова вечером видели?

— Нет! Я сказал вам, что весь вечер был совершенно один. К тому же я никакого Романцова не знаю!

— А того Романцова Ваню, с которым познакомились у Вараксиной? Он еще с Юнуской приходил!

На мгновение Камин замер. Затем кислая улыбка тронула его белесые губы, и он отрицательно покачал головой.

— А Акшинцева Валентина знаете?

— Не знаю.

На первый взгляд казалось, что Камин спокоен, его ничто не интересует, и он просто тяготится тем, что ему приходится отвечать на вопросы и терять время, что никакого отношения он к делу не имеет. Однако при внимательном наблюдении за ним можно было заметить, что при каждом новом вопросе оперуполномоченного пальцы правой руки Камина, лежащей на спинке соседнего стула, переставали бесшумно постукивать, и весь он как-то напрягался. В его неторопливых ответах чувствовалась работа мысли, направленная на то, чтобы случайно не проговориться и не устроить самому себе западню. Стремление же Камина вывести оперуполномоченного из терпения имело своей целью заставить лейтенанта раскрыть свои карты, чтобы знать, какими он располагает фактами. Голутвин понимал это и, уловив в глубине глаз Камина вспыхнувшую тревогу, с настойчивостью продолжал вопрос.

— В поликлинике вечером были?

— Нет, не был. В поликлинике я не был уже, наверное… Сколько это лет? Примерно будет так…

— Значит, так! Не хотите говорить правду?!

— О чем мне говорить? Что я совершил, скажите, пожалуйста? Если располагаете чем-нибудь, уличайте меня!

— Разумеется, придется уличать! Но тем хуже для вас! — Голутвин нажал кнопку звонка.

На пороге кабинета появился милиционер. Голутвин быстро написал на листе бумаги несколько слов и подал милиционеру, который тотчас же вышел. Через несколько минут дверь кабинета открылась, и милиционер пропустил Акшинцева, который, увидев Камина, явно смущаясь, проговорил:

— Привет, Эдик!

— Шалава! Дурак! Сыпешь! — зло крикнул Камин, вскакивая со стула.

— Тихо, Камин! Сидеть! Уведите Акшинцева!

Милиционер взял за руку испуганно сжавшегося Акшинцева и вышел с ним.

— Итак, вы знакомы?

— Ну, предположим, знакомы. Хотя лучше бы и не знать его, — резко ответил Камин.

— Может быть, вспомните и Вараксину?

— Вспомнить можно то, что знал. А если я не знал ее, мне нечего и вспоминать, — глухо отозвался Камин. — Разрешите? — он достал из кармана сигарету.

— Курите. А может быть, просто забыли, что знакомы с Машей? — проговорил Голутвин. Он открыл папку с крупно напечатанным посередине словом «дело» и вынул из нее заполненный протокол допроса. — А она вас прекрасно знает.

— Мало ли кто меня знает. — Камин начал зажигать спичку, она сломалась. Он достал другую, и Голутвин заметил, что руки у него дрожат. «Спесь сбита, — удовлетворенно подумал оперуполномоченный. — Хотя еще держится».

— Может быть, хотите знать, какие она дала показания?

— Прочтите, послушаем, — Камин помрачнел и судорожно сделал глубокую затяжку. Бегло глянув на Голутвина, он опустил голову.

— Что ж, слушайте. Я прочту небольшой отрывок, чтобы освежить вашу память: «…Когда пришел Эдик, по фамилии Камин, то сразу стало веселее. Он шутил и смешил всех. Потом взял мою гитару, начал играть, а Валя Акшинцев пел разные песенки, например: «Перебирая поблекшие карточки», «Когда море горит бирюзой», «Вот шесть часов пробило» и другие…» — Ну как? Проясняется? — Голутвин бросил взгляд на Камина. — Я немножко пропущу и прочту дальше, слушайте: «…Все были возмущены такими выходками Романцова, и я попросила Эдика и Валентина отвести его домой, сказав им его адрес. Они, как видно, с большой неохотой взяли Романцова под руки, а Эдик попросил у меня гитару, «на вечер», как он сказал. Потом они вышли на улицу и увели с собой Романцова. Следом за ним ушел и Юнуска».

— Итак, Камин, продолжайте! Повели вы Романцова. Дальше?

— Да, повели, — тихо повторил Камин. Он уже перестал болтать ногой и весь как-то съежился. — Ну, я отдал гитару Акшинцеву или Юнуске, точно уже не помню, а сам пошел домой. За нами шел Юнуска, и он, наверное, помог Акшинцеву. Вот и все.

— Значит, домой пошли? — усмехнулся Голутвин. — Что же вы мне только что говорили, что не дома были вечером, а гуляли по улицам, да еще «в гордом одиночестве»? «Байрон!»

Камин сделал конвульсивное глотательное движение, словно проглатывая комок, подступивший к горлу. Глядя на парня, оперуполномоченный чуть было не расхохотался. «Проглотил свою пилюлю, любитель пичкать других», — подумал он.

— Если вы все это из-за гитары, — разлепляя внезапно склеившиеся губы, с надеждой пролепетал Камин. — Если она потерялась, то сразу скажите! Я не отказываюсь за нее заплатить, — наглости в тоне голоса его как не бывало. — К чему все эти вопросы-допросы?

— Разумеется, заплатите. Вы в каком костюме были у Вараксиной?

— Вот в этом самом.

— А точно ли в этом?

— Точно.

«Если в этом костюме, значит, кражу совершили Акшинцев и Юнуска. Тогда Камина нужно отпустить домой. Но ведь его ночью задержали в подвале, где он искал спрятанный ворованный пиджак. Значит, он имеет какое-то отношение к краже! Нет, отпускать его нельзя!» — раздумывал Голутвин, не спуская глаз с Камина.

— Ну, а что с гитарой случилось?

— Да ничего. Я же сказал вам, что отдал ее Юнуске.

— Но вы только что сказали, что не помните, кому точно отдали гитару: Юнуске или Акшинцеву.

— А сейчас вспомнил: Юнуске!

— Почему же вы соглашаетесь заплатить за нее?

— Потому что я ее брал у Маши.

— Что еще скажете?

— Ничего. Я все сказал.

Голутвин нажал кнопку звонка.

— Уведите задержанного, а потом давайте ко мне Акшинцева, — сказал он вошедшему Смелькову.

Через несколько минут в кабинет вошел Акшинцев. Недоверчиво глянув на оперуполномоченного, он сел на край стула. Вся его хрупкая фигура и испуганное выражение лица, худого и бледного, вызывали вначале сострадание, а затем недоумение. Казалось, что его легко можно будет заставить сознаться. Но по мере того, как, задавая вопрос за вопросом, Голутвин не получал никаких ответов, кроме: «не знаю», «был пьян, не помню», эта уверенность быстро поколебалась. Оперуполномоченный решил посоветоваться с начальником отделения милиции и прекратил допрос.

Сотрудник милиции, посланный на квартиру к Юнуске, вернулся ни с чем. Родители Юнуски заявили, что их сын уехал со своими друзьями в деревню, а куда именно, они не знают.

Обыск на квартире Камина и Акшинцева ничего не дал. Гитара обнаружена не была и никто из родственников Камина, Акшинцева и Юнуски ее не видел. Деньги Смолкина также найдены не были.

Голутвин сделал запрос в Областное управление охраны общественного порядка для установления, не привлекались ли ранее Камин и Акшинцев к уголовной ответственности.

Доложив Лукашеву о результатах проделанной работы и обсудив отдельные детали дела, Голутвин все же не получил полного удовлетворения и чувствовал себя человеком, бредущим в тумане.

И даже дома он не переставал обдумывать и заново оценивать все добытые доказательства и строить различные версии.

Проснувшись утром, Голутвин вновь начал анализировать допрос Камина. «Все ли сказал этот хамски вежливый Эдик? Если прочитать протокол, то как будто все. Но если вспомнить, как он отвечал, чего в протоколе невозможно отразить, то станет ясно, что он сказал не все. Надо заставить его сказать больше, но как? Уличить? Но чем?..»

С неприятным чувством в душе Голутвин пошел в отделение. «Сегодня кончаются сутки, как задержаны Камин и Акшинцев, — думал он, глядя на квадратные каменные плиты тротуара и стараясь проходить через очередную плиту, делая только один шаг. — Дольше их задерживать можно лишь с разрешения прокурора. А такого разрешения прокурор, видимо, не даст! И преступников, а они, несомненно, причастны к краже оба, придется освободить».

Задумавшись, Голутвин не обращал ни на кого внимания. Поэтому на чей-то голос: «Здравствуйте, дядя!» — повернул голову машинально, не принимая приветствия в свой адрес. Но, узнав Юру, сразу вернулся к действительности и подошел к мальчику.

— А, это ты, Юра! Здравствуй! Пришел? — Голутвин посмотрел на яркий красный галстук, четко выделявшийся на белом воротничке, и затем, что-то вспомнив, быстро спросил: — А ты сможешь узнать тех дяденек, которые прятали ворованный пиджак?

— Конечно, смогу! — в голосе мальчика послышалось удивление, отчего Голутвин невольно улыбнулся.

— Ты не удивляйся!

— А я пришел к вам с Марией Николаевной.

Только теперь Голутвин обратил внимание на молодую женщину с миловидным лицом. На ней было белое платье с вышивкой на низеньком стоячем воротнике, рукавах и груди.

— Прошу меня извинить, — сказала Мария Николаевна, и легкий румянец появился на ее смуглых щеках. — Я классный руководитель. Вчера целый день Юра настойчиво требовал, чтобы я пошла вместе с ним в милицию, и говорил, что так нужно. Я его спрашивала, может быть, он не так понял, может быть, нужно с мамой или папой, но он твердо заявляет, что нужно только с учительницей. И вот я… Вообще я пришла узнать, в чем дело. Юра дисциплинированный мальчик, отличник учебы и один из организаторов тимуровской команды в школе. Я просто затрудняюсь что-либо предположить.

— Ничего страшного! Юра действительно прекрасный мальчик. Да что мы остановились посреди улицы? Пройдемте ко мне в кабинет!

Они вошли в отделение милиции.

— Дежурный! — крикнул Голутвин. — Приготовьте опознание Камина в кабинете Миронова. Скажите, что я его прошу об этом! Заходите сюда! — обратился он к Марии Николаевне и Юре, открывая свой кабинет.

— Дело в том, Мария Николаевна, что Юра был очевидцем некоторых событий. И вот он нам сейчас все, что видел, расскажет. А поскольку он еще мал, то его допрос полагается проводить в присутствии педагога. Ну, Юра, рассказывай! Только с самого начала, по порядку!

Показав жестом Марии Николаевне на диван, а Юре на стул около дивана, Голутвин сел за стол.

— Мы с Вовиком, моим братом, играли около дома, который строится рядом с нашей школой, — быстро начал он, усевшись на стул. — Вдруг видим, двое дяденек заходят на стройку и несут с собой пиджак. Один из них еще прятал этот пиджак под свой. На нас заругались и развалили кирпичи, которые мы складывали. Зашли в дом, потом вышли оттуда уже без пиджака.

— Так, Юра, хорошо. Скажи, как были одеты они и у кого из них был этот пиджак?

— Один был в черном костюме, а другой в коричневом. А пиджак нес тот, который был в черном костюме.

— Очень хорошо. Так ты говоришь, что узнаешь их?

— Конечно, узнаю! Я их хорошо запомнил. А знаете, что рассказывал Никифор Пантелеевич? Он говорил, что в тот день, перед тем, как мы с вами нашли пиджак, во дворе нашей школы какие-то двое дяденек разбили голову одному пьяному до крови!

Голутвин, который в это время записывал показания Юры в протокол, рассеянно произнес:

— Да? Пьяные, говоришь, подрались?

Дверь кабинета открылась.

— Товарищ лейтенант! Для опознания все готово! — произнес вошедший милиционер.

— Пойдемте, Мария Николаевна! Ну, Юра, сейчас мы тебе покажем несколько человек, и ты скажешь, есть ли среди них кто-нибудь из тех, кто прятал пиджак на стройке!

В небольшом кабинете, куда они зашли, было людно. Миронов, плотный мужчина с редкими волосами на голове и большими залысинами, и еще двое граждан, сидевших около его стола, закуривали. Напротив них, вдоль стены, лицом к ней, стояли три человека.

— Всем повернуться ко мне! — приказал Голутвин, обращаясь к стоящим у стены.

Они повернулись.

— Юра, узнаешь кого-нибудь из этих дяденек?

— Узнаю вот этого, который в середине стоит, — сказал Юра, показывая на Камина.

Камин передернул плечами. Презрительная улыбка скользнула по его тонким губам.

— Где ты его видел?

— На стройке около нашей школы. Он и еще один дяденька спрятали пиджак в подвале дома, который строится. Только пиджак нес не этот, а другой, в черном костюме! А этот был в коричневом костюме!

— А почему ты думаешь, что был именно этот дяденька? Как ты его запомнил?

— Очень просто. У него нет ногтя на большом пальце и зуб золотой. Когда он развалил кирпичи и заругался, я заметил, что у него зуб золотой.

— Цыпленок! Замолчи сейчас же, а то я тебе уши пообрываю! Кого ты узнаешь? Ты меня ни разу не видел! — закричал Камин, кривя губы.

— И правда, зуб золотой, — голос одного из понятых, который сидел ближе к Миронову, прозвучал радостно-изумленно, когда он увидел во рту Камина коронку.

Камин повернул голову в его сторону и что-то хотел сказать.

— Фикса, — не давая Камину говорить, флегматично произнес Миронов.

Камин вновь посмотрел на Юру.

— Щенок! Драть тебя некому! — несколько остыв, прошипел он, подавленный репликами о зубе.

— Я не щенок и не цыпленок, а тимуровец! — гневно сказал Юра. — А вы вор! Вот вы кто! И вас в тюрьму посадить надо!

— Хорошо, Юра! Хватит! Камин, покажите левую руку!

— Нету ногтя. Все правильно, — раздраженно произнес Камин, нехотя протягивая руку.

— Подтверждаете ли вы показания свидетеля?

— Подтверждаю частично. Был пиджак, но взял его не я, а Акшинцев, но когда, я не видел. И нес его он, а я никакого отношения к краже не имею.

— Где деньги, которые были в кармане пиджака?

— Какие еще деньги? Не пришьете невиновному, гражданин начальник.

— Обыкновенные. Сорок два рубля.

— Не знаю, не видел.

— Миронов, уведи его. Пусть подумает хорошенько. Подготовь там у меня опознание Акшинцева.

— Пошли! — Миронов встал, положил недокуренную папироску в пепельницу и показал Камину на дверь.

— Вы уж извините нас, товарищи, — обратился Голутвин к двум парням, между которыми до этого стоял Камин, — если мы вам доставили несколько неприятных минут.

— Ничего, ничего, бывает. Если нужно, то нужно, — спокойно отозвался один из них. — Мы можем идти?

— Пожалуйста!

Они пошли к выходу и, пропустив в кабинет стройную девушку в милицейской форме, вышли. Это была секретарь отделения милиции. Бегло взглянув на выходивших из кабинета парней, она направилась к Голутвину.

— Получите справки на Камина и Акшинцева, — сказала она, подавая Голутвину несколько листков бумаги.

— Что и надо было ожидать! — воскликнул Голутвин, читая один из листков. — Недаром он назвал меня «гражданином начальником». — Миронов! — обратился Голутвин к вошедшему. — Ты смотри! Камин уже имеет две судимости за кражи!

Миронов кивнул.

— А ты знаешь, что сейчас произошло? — спросил он Голутвина, потирая ладонью залысину. — Веду я Камина по коридору, а навстречу усатый старик в широкой кепке с толстым козырьком и с палкой в руках. Вначале спросил тебя, а потом глянул на Камина, усами задвигал, заволновался, палкой начал преграждать ему путь и говорит мне: «Вот он! Не отпускайте его! Он в кровь разбил голову одному парню на моих глазах, да притом гитарой, аж только щепы от нее остались!» Я успокоил старика, а Камин закрыл лицо рукой, согнулся и трусцой побежал в камеру.

— Ясно, это Никифор Пантелеевич. Итак, звенья одной цепи соединяются воедино. Пошли, товарищи, в мой кабинет. Сейчас проведем опознание Акшинцев а, и будет еще одно звено общей цепи. А потом старик, я чувствую, замкнет эту цепь.

«Похоже, я опять недооценил слова Юры о драке пьяных. Поторопился, не обратил на них внимания», — подумал он, опустив голову и выходя вслед за всеми.

— А среди вот этих дяденек не узнаешь, Юра, никого? — обратился Голутвин к Юре, показывая на стоящих около окна мужчин, с любопытством смотревших на входящих.

— Узнаю вот этого, который ближе всех к окну стоит. Это он заходил с тем вором на стройку и нес пиджак.

— Назовите свою фамилию! — обратился Голутвин к тому гражданину, на которого показал Юра, — чтобы вас знали понятые!

— Акшинцев.

— Спасибо, Юра. И вам спасибо, Мария Николаевна. Вы с Юрой можете идти!

Учительница и школьник вышли.

— Ничего я не знаю, не помню, — голос Акшинцева задрожал. Он опустил голову и сделался еще щуплее.

— А ваш дружок Камин в присутствии этих же понятых заявил, что вы украли пиджак!

— Совершенно верно! — отозвался понятой, который все изумлялся при опознании Камина.

Акшинцев поднял голову и недоверчиво посмотрел на него.

— Дежурный! Приведите Камина! — крикнул Голутвин, открыв дверь в коридор.

— Так кто же украл пиджак с деньгами? Вы или Акшинцев или, может быть, сообща? — обратился он к вошедшему Камину.

Камин был хмур. Он уже не бросал презрительных взглядов на окружающих. Длиннополый, широкий пиджак его висел на нем, как на вешалке.

— Он украл, а когда, я не видел.

— Врешь! — закричал Акшинцев. — Я не воровал! Ты сам открыл шкаф и достал пиджак! Я в это время на улицу выходил! Ты догнал меня и стал совать пиджак в руки! Я не брал его у тебя! Это подло — воровать! Ты еще облаял меня! Я никогда не воровал, это ты замутил мне голову! Мне теперь стыдно людям в глаза смотреть! Теперь я понял, кто ты! Дурак я был! Меня топишь, а сам хочешь выйти сухим! Не выйдет!

— Я говорю правду. Украл Акшинцев, а я никакого отношения к краже не имею, — перебивая Акшинцева, произнес Камин.

— Неправда! Неправда! Не верьте ему! Любка подтвердит, что он украл! — исступленно закричал Акшинцев, делая шаг вперед и поднимая к груди дрожащие руки.

Он, очевидно, понял, что вот сейчас в этом кабинете решается его судьба. Действительно, осознав всю мерзость происшедшего, он уже не мог молчать.

— Спокойно, Акшинцев! Какая Любка? — подходя к нему, спросил Голутвин, чувствуя, что развязка уже наступила.

— Серикова Любка! Живет в том же бараке, что и Камин!

— Дежурный! — Голутвин выглянул в коридор. — Уведите Камина. А ты, Миронов, будь другом, сходи за Сериковой! Я тебе тоже помогу по любому делу!

Голутвин вывел Акшинцева и, вернувшись обратно, допросил Никифора Пантелеевича Сапрыкина. Никифор Пантелеевич рассказал следующее: за несколько минут до того, как Юра сообщил о краже, во дворе школы двое парней избили сильно пьяного человека. Били гитарой, да так, что она сломалась. А сейчас в коридоре он встретил того парня, который бил пьяного гитарой.

После допроса Сапрыкина Голутвин привел в порядок материалы дела, ожидая Серикову. Наконец она пришла. Это была худенькая девушка с большими глазами, в которых было тревожное ожидание. Слегка подкрашенные губы девушки напоминали безжизненные губы куклы. Ворот платья скрепляла маленькая брошка.

Девушка, развернув носовой платок, положила на стол пачку свернутых пополам десятирублевых бумажек и осторожно села на диван напротив.

Яркая краска залила лицо Голутвина, он хотел закричать на Серикову, но, увидев написанное зеленым карандашом на белом поле верхней купюры — «Смолкину», — облегченно вздохнул.

— Эти деньги дал мне Камин и попросил спрятать их, — быстро заговорила она. — Он похвастался, что украл пиджак в поликлинике, а что это за деньги, не сказал. Я хотела еще вчера прийти, но как-то не решалась. Я здесь ни при чем. Я раньше один раз заходила в милицию и говорила дежурному, что Камин, наверно, ворует. Но дежурный сказал, что нужны факты, а не предположения…

После окончания допроса Голутвин доложил начальнику отделения милиции о собранных по делу доказательствах.

— Закрепляйте признания Акшинцева и Камина. Теперь давайте решим, стоит ли брать под арест Акшинцева до суда. Потерянный ли он человек?..

— Я думаю, что не стоит, — быстро отозвался Голутвин. — Быть участником кражи его, по сути дела, принудил Камин. Но теперь чувствуется, в Акшинцеве наступил перелом, и он никогда больше не допустит подобных поступков. Но наказать Акшинцева, разумеется, нужно!

— Правильно, Голутвин! — моложавое лицо Лукашева просветлело и стало еще моложе. — Возьмите с Акшинцева подписку о невыезде и освободите до суда. Но обязательно вначале приведите его ко мне, я поговорю с ним.

— Слушаюсь!

Лукашев невольно улыбнулся, глядя на стройную фигуру лейтенанта, выходившего из кабинета.

На следующий день, когда Голутвин подшивал все бумаги уголовного дела, раздался телефонный звонок.

— Слушаю! А-а-а! Мария Николаевна? Очень приятно! Сразу узнал. Что? Завтра пионерский сбор? И главный «виновник» — Юра?! Правильно! Он меня тоже кое-чему научил! Одобряю очень! Мне? Хорошо! Обязательно приду! Я же, Мария Николаевна, сам старый тимуровец! Да, был в свое время! Еще бы! Буду у вас на пионерском сборе обязательно!

И если бы на другой день»вечером начальник отделения милиции зашел в школу, то увидел бы сидящих в физкультурном зале пионеров, которые, затаив дыхание, с горящими глазами слушали лейтенанта.

Г. ФИЛИМОНОВ

Отцовский подарок

1

Жил Володька, как все мальчишки. После школы играл в футбол, ходил в кино, читал книжки про войну и втайне мечтал стать моряком.

Только отцу мог он открыть свой секрет. Разве мать поймет? Начнет ворчать: «У всех дети, как дети, а этот что-нибудь да придумает… Море ему надо!» Нет, тут нужен мужской совет, настоящий разговор. Но отца нет. После фронта не вернулся домой, уехал во Львов.

Мать хранила его портрет, а по ночам, думая, что сын спит, плакала. Володька не плакал. Он по-своему тосковал об отце: во сне ходил с ним на охоту, сидел у костра, переплывал реку.

Отец платил алименты, иногда присылал поздравительные телеграммы, А однажды проездом попал в Челябинск, побывал у сына и подарил ему привезенный с фронта немецкий пистолет.

— Не забывай, сынок, береги отцовский подарок!

О подарке отца на второй день узнали все соседские мальчишки. Один из них, Юровин, попросил показать пистолет своему приятелю.

— Выдумал тоже! — возразил Володька.

— Так он же взрослый, заслуженный человек! Он настоящий капитан! У него два ордена, а медалей сколько, если бы ты видел! Он не важничает, как все взрослые, а дает закурить. Меня даже в ресторан водил. Пирожными я обожрался! Три дня живот болел! А денег у капитана — куры не клюют. Хочешь, я тебя с ним познакомлю?

Володьке очень хотелось познакомиться с таким человеком, но он стеснялся. Капитан же, узнав, что у него есть настоящий пистолет, сам предложил дружбу, назвав Володьку «настоящим парнем». Так мальчишку еще никто не называл. «Лучше бы, конечно, если бы отец услышал, что такой заслуженный герой считает меня «настоящим парнем», — подумал он. Правда, есть выход — можно отцу написать об этом. И целый вечер он сочинял письмо, то и дело заглядывая в орфографический словарь.

Отправить письмо не удалось, так как отец забыл, видно, оставить адрес. Это возмутило парнишку:

— Ну ладно, сменял нас с тобой на какую-то Фыру Ивановну рыжую! А адрес-то мог оставить?! — жаловался он матери.

— Да ты, сынок, не огорчайся! Идем ужинать! А завтра запросим адресный стол и узнаем адрес.

— Так когда он получит?

— Недели через две, — прикинула мать.

…Однажды летом, когда Володя, лежа в кровати, перечитывал Жюля Верна, в дом ввалилась целая ватага ребят — все они проживали по соседству.

— Через час отправляется поезд на Дальний Восток. Раздумывать некогда. Хочешь поступить в морское училище, собирайся! Только на всякий случай возьми пистолет и аккордеон! — скомандовал Юровин.

Володька растерялся.

— Пошли, ребята! — сказал кто-то из компании. — Это же маменькин сынок! Разве он поедет? Его же мамочка не пустит!

Все захохотали и направились к двери. Кровь бросилась Володьке в лицо. Это он-то маменькин сынок?! Да его сам капитан назвал «настоящим парнем»! Нет, он еще докажет им всем, какой он на самом деле смелый и решительный, и смеяться над собой не позволит.

Он положил пистолет в карман, достал со шкафа аккордеон, разбил копилку, набив мелочью полные карманы, и побежал догонять ребят.

Его вопрос, сколько стоит билет на Дальний Восток, вновь рассмешил всех.

— На что нам такая роскошь? Залезем в товарняк — доберемся, не спеша, — пояснил Юровин.

В товарный поезд вскочили почти на ходу. Пока Володька старался поудобней улечься на уголь, кто-то из ребят успел в одном из вагонов выкрасть пять меховых телогреек.

Мелькали станции, озера, реки. Неожиданно на маленьком полустанке раздался голос:

— Эй, кто там, слезайте!

Все притихли.

— Ваши документы! — настаивал милиционер.

Юровин огрызнулся:

— Паспортов мы еще не получили.

— А ну, слезай! Все, все слезайте! Ишь вы, путешественники беспаспортные! Телогреечки захватите с собой! Как инкубаторные, у всех одинаковые.

— А они не наши. Здесь они лежали, в вагоне, — соврал старший из парней.

— Там разберемся, кто их вам под бочок положил…

Все потом произошло, как во сне. Когда их вели в милицию, двое набросились на сотрудника милиции, отобрали пистолет, выстрелом ранили его в ногу, а сами кинулись в лес. За ними побежали остальные.

Три дня скрывались они в лесу, питаясь, чем придется, а потом решили добираться пешком до Челябинска. Шли по путям. На разъезде их ждала засада. Троих задержали, а Юровин и Володька, отстреливаясь, снова убежали в лес.

Костра не зажигали, боялись, что их могут обнаружить. Спали ночью в шалаше, прижавшись друг к другу. Вот тогда и рассказал ему Юровин под большим секретом, что капитан вовсе не капитан и никакой он не заслуженный, что ордена и медали у него краденые, что с ним не один грабеж совершили ребята. Тогда же сообщил он, что есть такая статья в уголовном кодексе, когда все бандиты отвечают в банде друг за друга.

— Вот ты и я были с бандитами, спали на краденой телогрейке, отстреливались, бежали от милиции. Мы с тобой тоже бандитами стали. И никуда теперь не деться. Нам с тобой, как и капитану, грозит расстрел, — объяснил дружок.

Володьке хотелось кричать, что он не такой, что он не бандит. Но кричать было бесполезно. Здесь, в лесу, его мог услышать только Юровин.

2

Через несколько дней, в дождливую ветреную ночь, усталый, голодный и оборванный, постучал Володька в окно родного дома. Мать, не спросив, кто, сразу открыла дверь, будто не спала, а специально ждала сына.

Пока горели в печи его лохмотья и грелась вода для мытья, он жадно ел гречневую кашу. Всю ночь сидела у кровати сына мать. Он рассказал все — как бежал, как стрелял в воздух, как на станции продали аккордеон и, наконец, то, что узнал в лесу о Юровине и «капитане».

— Завтра эти бандиты придут за мной. Я теперь у них в руках. Что мне делать, мама? Что делать?

— Спи! Завтра решим. Я пойду пистолет в реку брошу, пока темно. Додумался, подлец, подарочек такой мальчишке подарить.

Утром в окно постучали. Сквозь сон Володька слышал, как мать громко говорила кому-то, что сына нет дома, что его на «скорой помощи» увезли в больницу, а в какую, она сама еще не знает.

Пока Володька спал в закрытой на замке квартире, мать первый раз в жизни стояла на толкучке, продавая все, что можно было унести из дома в двух чемоданах. За полцены ушли два ее пальто, часы, платья и даже чемоданы. Лихорадочно работал мозг. Только бы успеть, только бы не дать сыну встретиться с бандитами. Спасти, спасти, спасти — стучало в мозгу. К вечеру с билетом в кармане я двумя стами рублей пришла она домой.

— Вставай, сынок, скоро отходит поезд. Поедешь к отцу во Львов. В адресном столе узнаешь адрес. Вот, я записала все об отце, где и когда родился, место рождения. Пусть он тебя в морское училище устроит или к кому-нибудь из родни пошлет. Да скажи ему от меня спасибо за подарочек. А я отсюда тоже уеду. Ты мне писем не пиши. Перехватят письмо — и узнают, где ты, — тихо говорила мать, хотя в комнате, кроме них, никого не было.

3

…Отец встретил сына неприветливо:

— Откуда адрес узнал?

Дождавшись, наконец, ухода мачехи из комнаты, Володька, сбиваясь и то и дело поглядывая на дверь, рассказал отцу о беде.

— Зачем ты матери сказал о пистолете? Дурак! Отца родного продал! Знаешь, что меня из-за тебя, щенка, посадить могут?

Лицо отца перекосилось в злобе. Таким Володька его никогда не видел.

— Если тебя арестуют и спросят, скажешь, что пистолет нашел. Понял?

Да, сын понял. Понял, что мог простить отцу многое, но только не трусость. Может быть, в ту минуту умерла в нем слепая любовь к отцу. Может быть, в тот день решил сын, что обязательно сменит отцовскую фамилию.

— Какая противная у тебя фамилия! — сказал он отцу утром. — В учебнике зоологии сказано, что пасюк — это вид какой-то крысы.

Это было последней каплей, переполнившей терпение отца. Казалось, он готов броситься на сына, растерзать его. Скрипнув зубами, отец зло бросил в лицо, что лучше носить крысиную фамилию, чем быть бандитом.

Володьке, как когда-то в лесу, захотелось крикнуть, что он не бандит и бандитом не будет никогда… Но разве этот чужой человек мог понять его? Нет! Володьку могла в эту минуту понять только мать. Всю ночь он не сомкнул глаз. Что делать дальше — не знал. Оставаться в доме отца нельзя. Из шепота отца с мачехой понял, что решили они его «сплавить» к каким-то родственникам. «Пойду я лучше учеником на завод. Общежитие дадут!» — решил Володька.

— Буди своего лоботряса! — услышал бы Володька голос мачехи, если бы не ушел ранним утром из дома отца навсегда, оставив на столе записку:

«Прощай, отец! За беспокойство извини. Из первой получки вышлю тебе все расходы на меня за ту неделю, что жил у тебя. Только учти, что никогда я не буду тем, кем ты назвал меня. А сыном меня не считай. За пистолет не бойся! Я не подлец, чтобы выдать того, кто когда-то был мне отцом».

— Баба с возу, кобыле легче! — сказал отец, прочитав записку.

4

Без отрыва от производства окончил Володя девятый и десятый классы. Потом служил в военно-морском флоте. Заочно учился в юридическом институте.

В части его любили. Никто не мог так играть на аккордеоне, никто не мог состязаться с ним за шахматной доской. Многим казалось, что все ему дается легко, что он прямо-таки звезды с неба хватает. Удивляла одна странность — ему никто не писал писем.

— У тебя нет родных? — спросил как-то Владимира капитан.

По тому, как помрачнело лицо, по тому, как сжались кулаки, капитан понял, что у парня какое-то горе на сердце.

Несколько дней ходил Володя темнее тучи, а потом сам пришел к капитану и все, что было на душе, рассказал.

— А теперь сообщите обо мне прокурору. Если вы этого не сделаете, вам грозит судебная ответственность. Есть такая статья в уголовном кодексе.

— Брось, друг, дело тут не в статье. Дело в том, что невозможно всю жизнь носить на душе такой груз. А потом мать? Почему ты о ней не подумал? — перебил его капитан.

— Мать жалко… Как вспомню о ней, так тоска гложет, хоть волком вой. А к прокурору я много раз ходил. Иногда даже до самых дверей доберусь, очередь отстою. Но как прочитаю табличку с надписью «Прокурор», так ухожу обратно.

— А, может, трусишь, Пасюк? — спросил капитан, положив руку на Володино плечо.

В тот день в кабинет прокурора вошли двое. Высокий юноша, сняв бескозырку, отрапортовал:

— Владимир Пасюк, старший матрос, явился с повинной…

5

Первое письмо от сына мать получила неожиданно после многих лет разлуки. Письмо пришло в Челябинск, куда она вновь вернулась. Тысячи раз перечитывала она долгожданные строчки.

«Ты говорила, мама, что я твоя надежда. Я не подвел тебя. Как демобилизуюсь, приеду к тебе. Есть у меня мечта стать прокурором. Я не дам житья бандитам. Не позволю, чтобы они калечили ребят, обманом втягивая их в грязные дела. Целую тебя, мамочка».

В том же конверте лежало письмо капитана. Мать была счастлива, читая его. Незнакомый человек сообщал о сыне много хорошего. И дело, конечно, было не в том, сколько почетных грамот и наград получил ее сын, а в том, что сын ее, Володька, не пропал, что стал он честным человеком.

«Кого благодарить мне за тебя, сынок?» — шептала мать, склонившись над ответным письмом сыну. «Кого благодарить?..» — думал сын, читая весточку от матери.

Очень много хороших людей встретилось на его пути. Каждый из них помогал от чистого сердца.

С тех пор, как Владимир парнишкой уехал из Челябинска, прошло двенадцать лет. Недавно он встретился с матерью. Долго целовал он ее морщинки, которых много скопилось у самых глаз. Долго гладил ее седую голову, просил простить за прошлое. А она? Она простила ему давно, на много лет раньше, чем это сделал областной суд, применив к нему амнистию и сняв судимость.

Обо всем рассказал сын матери, а закончил тем, как с трудом перешагнул он порог прокурорского кабинета.

До рассвета сидели они, перебирая документы, рассматривая фотографии. Среди них был снимок жены Владимира и его дочки Иринки.

Два диплома лежало на столе. Десятки почетных грамот.

На улице совсем рассвело. Проснулся город, побежали трамваи и троллейбусы.

Обо всем переговорили мать и сын в эту ночь, а ей не давал покоя еще один вопрос — последний. Владимир чувствовал это.

«Не бойся, мать, задай, — говорил его взгляд. — Я скажу тебе все. Разве могу отказать тебе в чем-то?..» Нет, не лежит теперь на его душе черное пятно. Оно смыто двенадцатью годами честной жизни, упорным трудом, мучительными часами глубокого раздумья. А что сын четыре года носит фамилию жены, так это вовсе не потому, что пасюк — вид какой-то серой крысы. Нет, он не хочет носить фамилию своего отца потому, что право быть отцом имеет не каждый, кто дарит подарки и платит алименты.

Е. СЕЛИВАНОВА

Тяжелый груз

…Андрей опустил на пол ноги и сел на край кровати. Глубоко вздохнул и вытер подолом влажной от пота рубахи лицо. «Сейчас курящий, наверно, закурил бы, — подумал он. — Душно как-то у нас».

Раннее утро заглядывало в окна, и свет уже можно было не зажигать. Поискав ногами тапочки под кроватью, он надел их и вышел на кухню. Выпив ковшик холодной воды и возвращаясь в спальню, опять подумал: «Ведь год назад все это было, а до сих пор живу, как связанный. И спать плохо стал. На работе места себе не нахожу, стыдно на товарищей смотреть. Нет, так жить дальше нельзя.

Вот и повестку прислали. Вызывает в милицию на завтра какой-то Грудин. Но я сегодня же пойду и расскажу все, а там уж как решит суд. Эх, хотел ведь раньше пойти, да все недосуг было. Вот и дождался повестки. И кто теперь поверит, что сам давно хотел прийти с повинной?»

Андрей подошел к столу и взял книгу, которую вчера закончил читать. Когда его свояк Александр Артемович Шлепиков посоветовал прочитать эту книгу, Андрей удивился непонятному названию «Последний из удэге» и еще подумал, что и книга-то, наверно, непонятная. Но вот книга прочитана, и Андрей опять восхищается большевиками. Сколько уже книг о них прочитал, а хочется читать еще и еще.

«Александр Артемович коммунист, с ним легко разговаривать. О сложных, на первый взгляд, вещах он умеет так просто рассказывать… И как неловко будет перед Александром Артемовичем, когда узнает он о моем преступлении. А товарищи по работе?..»

Мучительный стыд румянцем выступает на лице Андрея, и он опять моментально потеет.

«А шофер Богданов, старый коммунист, мне еще предлагал подать заявление в партию, обещал рекомендацию! А я? Какой позор! Польстился на легкий заработок!..»

Андрей опять вытер лицо подолом рубахи и, взяв книгу, пошел в детскую комнату к этажерке. Невольно погладив книгу, он поставил ее рядом с другими. Здесь были и «Первые радости», и «Необыкновенное лето» К. Федина, и «Сердце Бонивура» С. Нагишкина, и «Записки коменданта Московского Кремля» П. Малькова, и много других книг. Некоторые говорили, что Еремин подбирает случайные книги. А так ли? Когда Андрей видит лоточницу, торгующую книгами, или проезжает мимо книжного киоска, то всегда останавливает свой тяжелый МАЗ и, смущаясь то ли от своего грязного вида, то ли от чего другого, спрашивает:

— О большевиках книги есть? Или про революцию?

И если есть, то придирчиво осматривает, листает, читает отдельные страницы и в результате всегда увозит какую-нибудь новинку.

Андрей отходит от этажерки и смотрит на спящих детей. Пятиклассник Вова, здоровяк, непоседа, только тогда и не двигается, когда спит. Дочка Нина учится в шестом классе, здоровьем не блещет. И все болезни прицепились к ней, когда была еще дошкольницей. А началось все с неожиданного купания в Ахтубе, когда только что сошел лед. Еремины приехали на берег широкой Ахтубы по призыву Родины. Здесь тогда началось строительство Волго-Донского канала.

Еремин был в очередном рейсе и узнал о несчастье, когда вернулся в гараж. Дочь упала с моста в реку и теперь в тяжелом состоянии находилась в больнице. И вот тогда-то самосвал Еремина, независимо от направления рейса, ежедневно появлялся у небольшого здания больницы. Никто не мог сказать, что шофер стал хуже работать. Только резче обозначились скулы на его обветренном лице, и в больших серых глазах появились тревожные искорки.

Потом семья переехала в Челябинск. Но дочь и здесь часто болела. Когда у Нины скрючивало пальцы на руках, появлялась рвота и начинались головные боли, врачи произносили какие-то мудреные слова, качали головами и вздыхали, выписывая рецепты.

«Как же я не подумал о жене, детях, когда спутался с этим прохвостом? — глядя на бледное лицо спящей дочери, мучился Андрей. — Что с ними будет, если меня посадят? Нет, так дальше жить нельзя. Сколько раз уже давал себе слово явиться с повинной, да все откладывал. Трусил, видно. Но жить в вечном страхе за себя, семью тоже невыносимо. Все, решено! Сегодня же заеду в милицию».

На сердце стало вроде поспокойней. Андрей умылся, гладко причесал свои каштановые волосы, начал собираться на работу. Есть не хотелось. Надев телогрейку, он вышел на улицу. И уже во дворе дома, бросив взгляд на приусадебный участок, где росли яблоньки, вспомнил, что опять забыл заехать в магазин и купить селитры для подкормки деревьев.

В диспетчерской гаража Еремин увидел шофера Богданова.

— Ну как, танкист, твоя боевая подруга? — спросил Богданов. — В порядке? Хорошо! А в партию вступать еще не надумал?

Все шоферы знали, что Еремин в годы войны был заряжающим На танке, и поэтому шутливо называли Андрея танкистом, а его МАЗ — танком. Пробормотав что-то в ответ Богданову, Еремин поторопился выйти из диспетчерской.

«Как сильно все же подвел я всех. Позор! Никто не знает о моем преступлении, но скоро узнают. Все бы отдал, чтобы чувствовать себя равным среди других людей! Вон и танкистом-то называют с уважением в голосе, хотя я на фронте ничем не отличился и после ранения был демобилизован».

Еремин вспомнил, как уже на границе Восточной Пруссии его танк послали в разведку.

Танк вышел из лесочка на опушку. Перед ним расстилалось такое мирное поле зрелой пшеницы, что у Еремина дух захватило.

Вдруг танк содрогнулся от удара. Запахло горелым маслом, и со всех сторон в машине появились языки пламени. Вспыхнула одежда танкистов. Выскакивая из пылающего танка, Еремин услышал торопливый стук пулемета, как будто пулеметчик ждал именно его, Еремина, чтобы свинцовыми плевками из своего МГ-42 лишить танкиста способности двигаться. Андрей упал рядом с танком и, захлебываясь кровью, потерял сознание. А очнулся уже в медсанбате.

Да, тогда было тяжело. Но сейчас, кажется, еще тяжелее.

Андрей уже подходил к зданию Металлургического районного отдела милиции.

Моментально в его памяти всплыли все детали случившегося с ним год назад.

Человек, из-за которого он до сих пор не знает покоя, попросил подвезти его. И когда Андрей, проехав немного, сказал, что дальше не повезет, потому что ему не по пути, тот попросил проехать еще квартал. Андрею неудобно было отказать, и он в конце концов проехал весь поселок Першино. Вот уже его МАЗ поднялся на холм, покрытый березовыми колками. Здесь закладывались домики индивидуальных застройщиков, повсюду лежал разный строительный материал. Фундаменты под домиками ничем не отличались друг от друга. Но фундамент будущего дома того гражданина был не такой, как у всех. Это был глубокий котлован, вдоль стен которого вровень с поверхностью земли была установлена деревянная опалубка. Такими же щитами котлован разделялся на несколько комнат-отсеков. Любому человеку было ясно, что между стенками опалубки будет заливаться бетон. А уже на этих бетонных стенах, толщина которых доходила до одного метра, поставят дом…

…Дежурный милиционер, взглянув на повестку, протянутую Ереминым, коротко бросил:

— Второй этаж.

В маленьком кабинете за письменным столом сидел рослый мужчина в гражданском костюме. Он молча указал на стул, приглашая сесть. Присев на край стула, Еремин, не дожидаясь вопросов сотрудника милиции, торопливо и взволнованно рассказал все, что с ним произошло. Когда он закончил рассказ, Грудин спросил:

— А почему вы именно об этом рассказали? Меня, может быть, интересует что-нибудь другое?

— Другого у меня ничего нет, и если вы меня вызвали, то только за это. Если не верите, изучите всю мою жизнь и, кроме наград и благодарностей, вы в ней ничего не найдете! — последние слова Еремин произнес резко и недружелюбно.

— Так-таки никаких случаев, которыми может заинтересоваться милиция, у вас в жизни не было? — усмехнулся Грудин.

— Был еще один случай… Однажды я и наши шофера Плаксин и Шакуров шли после работы в сторону молодежного городка и, когда прошли улицу Аносова, то увидели, что в газоне лежит человек, а рядом старшина милиции борется еще с двумя. Сотрудник увидел нас и крикнул: «На помощь, товарищи!» Один из грабителей бросился бежать, другого милиционер схватил и не отпускает. Мы тогда за убегающим, наперерез. Я схватил его, но левая рука у меня еще с фронта, после ранения слабая. Он вырвался и снизу меня ножом в живот. Но в это время Плаксин и Шакуров подскочили.

Если бы я потребовался по этому случаю, то вы бы давно вызвали меня. Так что вас интересует то, что я рассказал вначале… Только я не знаю ни имени, ни фамилии того типа, который делал себе бетонный каземат под домом.

— Да, — отозвался Грудин, — верно. Именно «бетонный каземат». А этот «тип», как вы его назвали, нам известен. Он работает в цехе связи металлургического завода монтером и зовут его Николай Сергеевич Сидоров.

Расследованием преступления, совершенного Ереминым, должна была заниматься прокуратура, и поэтому Грудин передал дело следователю прокуратуры Александру Ильичу Елизарову.

Выясняя все обстоятельства дела, следователь собрал, как того требует закон, факты, не только уличающие Еремина, но и факты, смягчающие его вину. Таковых собралось довольно много и, кроме того, Александр Ильич, разговаривая с Ереминым, пришел к выводу, что тот давно уже раскаялся в совершенном преступлении. Елизаров решил, что содержать Еремина до суда под стражей нет необходимости, так как скрываться от следственных органов или как-то повлиять на ход расследования дела он не собирается. И Еремин был освобожден под расписку о невыезде. Растерянно потоптавшись на пороге камеры, он тихим голосом произнес:

— Я оправдаю ваше доверие.

Слова эти он произнес таким тоном, что Елизаров окончательно убедился в его искренности.

«Что же дальше делать с Ереминым? — думал следователь. — Не сходить ли в гараж и не поговорить ли с коллективом? Да, пожалуй, надо сходить!»

В красном уголке гаража быстро собрались шоферы, ремонтники, грузчики. За столом, покрытым красной скатертью, заседал президиум.

— Товарищи! — начал председательствующий, линейный диспетчер Нехлебов. — На повестке дня нашего собрания сегодня один вопрос — персональное дело шофера Еремина. Предоставляю слово следователю прокуратуры товарищу Елизарову.

В черном драповом пальто, Александр Ильич выделялся среди телогреек и брезентовых курток собравшихся. Он прошел к трибуне и пригладил свои волнистые русые волосы.

— Товарищи! — негромко, буднично начал Елизаров. — Дело в том, что год назад Еремин, занимаясь доставкой жидкого бетона с завода железобетонных изделий на строительство цеха ферросплавного завода, похитил и продал индивидуальному застройщику одну машину бетона и, кроме этого, продал еще пять машин бетона, предназначенного на свалку ввиду невозможности использования бетона «Ферростроем». Это бывает, сами знаете, из-за нерасторопности отдельных руководителей, зачастую не сумевших подготовить фронта работ для бетонирования. Теперь я хочу услышать ваше мнение, так как Еремину грозит суровая мера наказания — до десяти лет лишения свободы.

Следователь замолчал, внимательно глядя на присутствующих.

— Послушаем Еремина! Пусть расскажет, как пошел на такое преступление! — раздались голоса из зала.

— Еремин! — крикнул Нехлебов. — Выходи, рассказывай!

Андрей поднялся, тяжело прошел вперед, к столу президиума. Повернулся лицом к присутствующим в зале рабочим, но отдельных лиц не мог различить. От этого ему стало совсем не по себе, даже страшно. Вот сидят в зале его приятели, товарищи по работе, но они сейчас очень далеко от него, будто за глухой стеной. Услышат ли, поймут ли? Он стоит перед лицом суда товарищей, опозоривший и себя, и их.

— То, что сказал следователь, все правда, — взволнованно произнес Еремин, чувствуя, что краска стыда густо покрывает лицо. — Я подтверждаю его слова. Прошу только об одном, поверьте мне, что с того времени я ничего плохого не делал и никогда больше в жизни не сделаю!

— Как ты решился украсть машину бетона? — раздался четкий голос.

— Накануне я не использовал один талон, по которому должен был получить бетон. Про этот талон никто из мастеров «Ферростроя» меня не спросил, а дали новые талоны. Я получил бетон и не знал, что с лишней машиной делать. Если привезу на стройку, спросят, откуда лишняя машина. Подумают, что я сам делаю талоны. Начнутся неприятности. И я решил продать бетон. Тут же подвернулся покупатель. А остальные машины мне просто жалко было выбрасывать. Привезу на участок, а там то опалубка не готова и некуда бетон из кузова вылить, то кран сломался. Мастер отметит мне, что я привез бетон, и потом говорит: «Не можем мы сейчас использовать раствор. Вези на свалку, а то он у тебя в кузове застынет». Я увозил, но не на свалку, а все тому же застройщику!

— Мне кажется, все ясно! — опять поднялся Нехлебов за столом президиума. — Кто хочет высказаться?

Слово для выступления взял шофер Хомяков. Он поднялся и, не выходя к столу президиума, начал:

— Я знаю Еремина хорошо и для тех, кто его не знает, могу сказать, что Еремин не из плохих. Но то, что он сделал, это уже плохо. Расхищать нашу государственную собственность никому не позволено.

Хомяков сел и сразу же раздалось несколько голосов: «Правильно! Правильно!» Андрею сделалось душно, и он непослушными, дрожащими пальцами стал расстегивать телогрейку. Нехлебов поднял руку, восстанавливая тишину.

— Слово имеет механик Асюков! — сказал он.

— То, что совершил Еремин, накладывает пятно на весь наш коллектив. Сможет ли Андрей смыть это позорное пятно? Я думаю, сможет. Только честным трудом сможет он смыть свой позор.

— Товарищи! Разрешите мне высказаться! — встал из-за стола президиума Нехлебов. — Вы знаете, что, когда милиция раскрыла преступление, совершенное Ереминым, он был арестован. Потом следователь освободил его, взяв с него подписку о невыезде, очевидно, не считая его конченым человеком. Так, товарищ Елизаров? — повернулся он к следователю. Александр Ильич кивнул утвердительно. — Я разговаривал с Ереминым после освобождения из-под ареста. Видно, что человек сильно переживает. И я уверен, что он никогда в своей жизни не совершит такого! Думаю, что он честно проработает у нас до самой пенсии!

Когда Нехлебов закончил свое выступление, гул одобрения прокатился по залу.

«Просят за меня, верят!» — радостно подумал Андрей, чувствуя благодарность к товарищам. В ушах появился легкий звон, сквозь который до сознания Еремина долетали отдельные слова выступающих.

— Товарищи! Я как начальник гаража, — говорил Герасимов, — хорошо знаю Еремина и ничего плохого о нем сказать не могу. Он у нас хороший производственник. Ему как лучшему шоферу мы дали новую машину. Тому, кто думает, что можно рассчитывать на выручку коллектива, если совершишь преступление, я хочу сказать одно — это неправильный расчет. Коллектив может ходатайствовать лишь за того, кому верит. За Еремина мы можем поручиться. Он нас не подведет. И если прокуратура пойдет нам навстречу…

«Не подведу, не подведу, клянусь!» — хотел крикнуть Андрей, но у него не хватило смелости. К столу президиума вышел секретарь партийной организации гаража механик Киселев.

— Коллектив должен воспитывать людей, теряющих почву под ногами, — говорил он. — Но нужно обращать серьезное внимание на то, как сам человек смотрит на руку помощи. Еремин готов искупить свою вину отличной работой и просит нас поверить ему. Я думаю, что ему можно протянуть руку помощи. Но пусть это обсуждение будет уроком не только одному Еремину, но и другим, кто полагает, что можно разбазаривать народное добро. Закон за это строго карает.

Собрание приняло решение: просить прокуратуру отдать Еремина на поруки.

Рабочие уже расходились, когда Елизаров, подозвав к себе Еремина, пригласил его завтра утром зайти в прокуратуру.

На следующий день следователь объявил Еремину постановление о прекращении дела и передаче Андрея на поруки коллективу гаража.

— Не забывайте, Еремин, что это дело мы всегда можем возобновить. Все зависит только от вашего поведения!..

Г. ФИЛИМОНОВ

Поверили

Слесарь Николай Степанов снова запил. Вот уже несколько дней на этой почве у него разлад в семье. Не проспавшись от винного угара и выпив утром, на похмелье, еще стакан водки, он явился на работу с опозданием. Покачиваясь из стороны в сторону, проходил он по цеху. Его товарищи давно уже приступили к работе. Они осуждающим взглядом смотрели вслед пьяному Степанову.

— Степанов! К директору! — донеслись до Николая слова начальника цеха.

В кабинете директора ему было объявлено:

— Придется расстаться с тобой, не дорожишь ты производством. Ранее я уже налагал на тебя взыскания, но ты опять нарушаешь дисциплину. Вот приказ об увольнении, — закончив разговор, Илья Петрович Размахов предложил ему расписаться.

С тяжелым сердцем вышел Степанов от директора. Что и говорить, приказ правильный. Сам виноват. Но вот как расстаться с коллективом, где проработал четырнадцать лет? «И куда ж теперь идти? Кому нужен пьяница?» — думал про себя Николай.

Между тем рабочие, знавшие о приказе директора и понимавшие настроение Степанова, небезразлично отнеслись к судьбе товарища.

— Постой! — вдруг услышал Степанов. Оглянувшись, он увидел рабочих и с ними председателя завкома Федора Яковлевича Рубцова.

— Зайдем к секретарю парткома, — предложил Рубцов.

У секретаря состоялся короткий, но горячий разговор. Рабочие говорили: директор поступил по закону. Он по-своему прав. Но все-таки следует поинтересоваться: что случилось с человеком? Надо же помочь ему! Ведь без коллектива Степанов пропадет. Тут вспомнили, как двенадцать лет назад его тяжело ранили грабители, пытавшиеся обокрасть склад завода. Жертвуя жизнью, он спас тогда имущество. Грабители ничего не унесли. Ведь тогда Николай совсем не пил.

Рабочие внесли предложение: Степанова с завода не увольнять, а обсудить его поведение на товарищеском суде.

— Мы постараемся помочь ему осознать свою ошибку, — уверяли они секретаря парткома Михаила Георгиевича Орлова.

— Ну что ж, пожалуй, вы правы, — сказал Орлов. — Только судить надо крепко. Пусть поймет свою вину и прочувствует.

— Не беспокойтесь, суд будет настоящий, — отозвался председатель товарищеского суда Волгин.

А на следующий день в клубе завода состоялся товарищеский суд. Пришли не только рабочие, которые трудятся в одном цехе со Степановым, но и вся его семья — жена, два сына — комсомольцы. Присутствовали на суде и секретарь парткома, и директор завода. Один за другим выступавшие гневно осуждали поведение слесаря. Горечью и обидой, тревогой за судьбу мужа и детей, болью матери было проникнуто выступление Екатерины Анисимовны Степановой:

— Ты опозорил себя, коллектив, семью. Ты забыл даже о детях. Кто будет содержать их, если тебя не восстановят на работу? Кто примет тебя, пьяницу? Стыдно людям в глаза смотреть, детям за тебя стыдно.

— Отец! Я хоть и твой сын, но не могу защищать тебя, — продолжал мысль матери комсомолец Евгений. Он смотрел на поникшую голову отца и, сев рядом, попросил его:

— Ты должен объяснить все рабочим.

Не было человека в зале, кто бы равнодушно отнесся к обсуждению. Люди с мест выражали свое возмущение, требовали сурового осуждения Степанова.

Вот к столу, где сидят члены товарищеского суда, проходит человек. Привычным движением он поправляет прядь седых волос, случайно обнажив при этом широкий шрам на лбу. Это мастер участка Яков Павлович Железнов.

— Я хорошо помню бессонные ночи, проведенные вместе с тобой, Степанов, в окопах. Мы, твои товарищи по оружию, восхищались тогда твоей дисциплиной, воинским мастерством и отвагой. В то время смерть постоянно угрожала нам. Но ты был верен долгу, когда воевал с фашистами. Ты рисковал своей жизнью и в мирное время, когда спасал государственное имущество от грабителей. А теперь что? Все, что было завоевано кровью и создано рабочими руками, и твоими, в том числе, ты промениваешь на стакан водки. А иначе чем же другим объяснить, что ты не дорожишь теперь коллективом, его трудом и мешаешь нам работать лучше? Что молчишь?..

— Правильно! Пусть скажет, как расценивает свое поведение, — раздалось в зале.

Степанов тяжело поднялся. Ноги подкашивались и мелко дрожали в коленках, голова еще ниже опустилась на грудь. Он понимал, что судьба его находится сейчас в руках товарищей.

— Стыдно мне за себя. Еще никогда не было так стыдно и тяжело. Но прошу вас, поверьте мне, я хочу работать с вами. Пошлите на самый трудный участок, куда пошлете — пойду. Но поверьте, такого больше никогда не будет. И жене это говорю, и детям своим. Все.

— А это — искренне? — испытующе продолжали задавать вопросы Степанову.

Тут слово попросил коммунист Ваганов.

— Степанов заслуживает наказания. Но он понял свою ошибку. Ему надо поверить. Оступившегося человека надо поддержать. Если мы возьмем на себя ответственность за дальнейшее поведение Степанова, директор согласится не увольнять его с работы. Наш коллектив взял обязательство бороться за звание коммунистического труда. Стало быть, борьба за человека должна быть первостепенной. Я уверен, что слесарь Степанов оправдает наше доверие.

Присутствующие на товарищеском суде директор завода и парторг одобрительно переглянулись.

Товарищеский суд выразил единое мнение рабочих. А через два дня директор издал другой приказ:

«Соглашаясь с решением товарищеского суда, слесаря Степанова с работы не увольнять, ограничиться общественным порицанием».

С тех пор прошло уже более трех лет. Николай Иванович Степанов трудится на том же заводе.

— После товарищеского суда словно подменили человека, — говорят о нем рабочие и руководители завода. А не так давно он со своими товарищами отпраздновал знаменательный день. Коллективу, в котором трудится Степанов, присвоено звание коммунистического.

К. НИКИТИН

Случайный жених

Короткая июльская ночь уже растворялась в наступающем рассвете. Улицы были непривычно пустынными и тихими.

Но вот из-за угла появился начальник охраны Долгунов. Лениво шевеля вожжами, он подъезжал на своей двуколке к улице Сталеваров. Его небольшое морщинистое лицо было полусонным. В черной диагоналевой гимнастерке, вздувшейся складками на груди и плечах, он напоминал большую нахохлившуюся птицу.

«Время уже половина четвертого, — думал он. — Самый сон. Как-то там сторожа? Хорошо, что милиции не видно, можно проехать везде, не обращая внимания на запрещающие знаки. Проверю посты да и домой досыпать».

Лошадь бежала рысцой, не нуждаясь в понукании.

Большой промтоварный магазин, к которому подъезжал Долгунов, располагался на первом этаже в последнем на улице Сталеваров пятиэтажном угловом доме. Эта улица выходила пока на пустырь, за которым метрах в ста начинался березняк.

Магазин занимал весь первый этаж, выходя окнами на пустырь и на улицу Сталеваров. Вход в магазин был с улицы. Подъехав к магазину, Долгунов, не видя сторожа, забеспокоился.

Он хотел въехать во двор, но, начав быстро перебегать взглядом с одной витрины магазина на другую, внезапно почувствовал, как ему стало холодно. Его внимание привлекло небольшое окно, самое крайнее, обращенное к пустырю. Он несколько секунд неподвижно смотрел на него. Окно было одностворчатое. Створка его была полуоткрытой.

«Что такое?! Не кража ли? Да где же сторож Пысина?»

Долгунов, хлестнув лошадь, выехал на улицу Сталеваров. Уже сворачивая к арке дома и бросив взгляд вдоль тротуара, он увидел женщину в черном платье с винтовкой за спиной. Пысина стояла в конце квартала, у аптеки, и смотрела, как дворник широкими взмахами метлы чистил тротуар.

— Ох, какая безответственность! — прошептал Долгунов, поворачивая лошадь.

— Ты чего тут лясы точишь? — крикнул он подъезжая. — Где твое место? У тебя магазин обокрали, а ты тут мух ловишь! В магазине окно открыто, заходи и бери, что нужно! Ты как принимала под охрану объект?

— Как окно открыто? Не может быть! Когда я принимала, то все окна были закрыты, — растерялась Пысина.

Долгунов приказал Пысиной вернуться к магазину, а сам погнал лошадь в милицию.

Сторож, охнув и пробормотав что-то о господе боге, побежала к магазину, снимая на ходу винтовку.

Вскоре прибыли сотрудники милиции. Пысина пояснила, что магазин под охрану она приняла от дежурного продавца Квиритовой в шесть часов вечера. Почему же окно, к тому же расположенное так высоко, оказалось полуоткрытым, она не знает. Наверно, никакой кражи нет, а окно открылось само или его открыло ветром.

— Однако ночью ветра не было и сейчас нет, — заметил дежурный отделения милиции, пожилой капитан с худощавым лицом. — А если бы ветер был, то он мог бы открыть окно лишь тогда, когда оно уже было полуоткрыто, как, например, сейчас.

Пысина смутилась, хотела что-то сказать, но потом, видимо, передумала и, махнув рукой, тихо произнесла:

— Я не знаю, как это оно оказалось открытым, но никаких воров я не видела.

— Вы говорите «воров»? Почему вы думаете, что вор был не один? — придирчиво обратился к ней следователь Гибатуллин.

— Я не знаю. Я только думаю, что если была кража, то тут трудно одному справиться.

— А почему трудно одному? — не унимался Гибатуллин.

— Так высоко же!

— Ну и что, что высоко?

Осмотр прилегающего к магазину участка улицы и пустыря ничего не дал. Никаких следов или предметов обнаружено не было.

Все присели на крыльцо магазина, поджидая директора, за которым уже послали. Разговаривать никому не хотелось. Каждый строил молча свои догадки. Но пока слишком мало было данных, чтобы высказывать что-то определенное, делать какие-нибудь выводы.

Пришел директор магазина. Начальник отделения милиции майор Грошев, высокий полный мужчина, предложил открыть магазин. Директор кивнул головой, и вся группа направилась во двор дома.

В коридоре ничего подозрительного обнаружено не было. Коридор выходил в небольшую комнату. Дверь из нее вела в торговую часть, к прилавкам. Эта комната была без окон, как бы частью коридора, но шире, чем коридор. Слева вдоль стены находилась лестница с перилами, ведущая наверх.

— Там что? — спросил Грошев директора магазина.

— Мой кабинет.

— Завалов, осмотрите!

Дежурный по отделению, кивнув директору в сторону лестницы и пропустив его вперед, поднялся вслед за ним.

Грошев, бросив взгляд на измятую оберточную бумагу и фанерные ящики, сваленные в беспорядке под лестницей, прошел в торговую часть магазина.

Пол здесь чисто подметен. Медленно идя вдоль прилавков и как бы фотографируя взглядом лежащие на полках и висящие вещи, Грошев подумал: «Интересно. Внешне как будто все на месте».

В отделе готового платья висели костюмы, пальто и другая верхняя одежда. В текстильном отделе на прилавке и на полках лежали рулоны разнообразных тканей, причем отдельные куски, намотанные еще на фабриках на картон, аккуратно были сложены друг на друга, и каждый вышележащий кусок плотно прижимал загнутый конец ярлыка с ценой.

Туфли и ботинки разных размеров, симметрично расставленные, различная посуда из пластмассы и органического стекла, а также всевозможные галантерейные товары, фототовары и детские игрушки также были на своих местах. Никаких следов совершенной кражи и никакого беспорядка.

Следователь Гибатуллин, следуя за Грошевым, разочарованно смотрел на полки с товарами, заложив руки за спину. Его пышные каштановые волосы, выбившиеся с левой стороны из-под фуражки, и чуть заметные веснушки делали его мало похожим на работника милиции. Было что-то совсем мальчишеское в его облике, фигуре, манере держаться.

— Товарищ майор, разрешите осмотреть открытое окно, — проговорил Гибатуллин.

— Да, пожалуйста!

От пола до окна было около трех метров. Под окном стояло несколько велосипедов в заводской смазке, прислоненных друг к другу. Некоторые части велосипедов обернуты бумагой.

Гибатуллин, став на педаль крайнего велосипеда, затем на раму и переступив на седло стоявшего ближе всех к стене велосипеда, выпрямился. Его лицо оказалось несколько выше подоконника окна.

— Хороший вид на рощицу, — ни к кому не обращаясь и заправляя левой рукой волосы под фуражку, произнес Гибатуллин.

— Так, стекла все целы, — продолжал он. — Замазка на месте, старая, засохшая. На стеклах и раме легкий налет пыли. Следов никаких. Шпингалеты покрашены грязно-серой краской. Поверхность их шероховатая, в мелких крупинках, которые, наверно, были в краске, — повернув голову к Грошеву, пояснил он. — Внутренний подоконник покрыт слоем пыли, которая напротив открытой створки окна стерта.

— Посмотрите, а снаружи на раме есть какие-нибудь следы?

Гибатуллин, взявшись за подоконник, подтянулся, выглянул в окно и осмотрел раму.

— Нет, никаких следов не имеется, — лейтенант спрыгнул на пол.

— В кабинете директора все в порядке, товарищ майор! — сказал подошедший с директором Завалов. — Окно закрыто на шпингалеты. Сейф и его содержимое на месте. Следов никаких.

Директор магазина утвердительно кивнул головой. Договорившись о проведении ревизии, сотрудники милиции ушли.

К концу дня Гибатуллин и следователь Зубов, черноволосый, с глубоко сидящими глазами лейтенант, который помогал Гибатуллину допрашивать продавцов, вошли в кабинет начальника отделения милиции.

— Можно сказать, товарищ майор, — начал Гибатуллин, — кое-что уже есть. Больше всего тень ложится на продавца Квиритову. — Он, повинуясь жесту Грошева, сел на диван. — Квиритова была дежурной в этот день и во время обеденного перерыва из магазина никуда не отлучалась, а все остальные уходили в столовую. Она дольше других продавцов оставалась в магазине вечером после закрытия, а перед закрытием попросила уборщицу Щипцову запереть дверь, выходящую на улицу, сказав, что все покупатели уже ушли. Щипцова еще спросила Квиритову, проверила ли она, действительно ли все вышли из магазина. Квиритова ответила, что проверила и что никого в магазине, кроме них, нет.

К этому можно добавить, что у Квиритовой, по предварительным данным, есть нехватка товара в отделе. Вот так.

Грошев улыбнулся. Его улыбка на красивом лице была такой располагающей, что Гибатуллин и Зубов тоже невольно улыбнулись.

Потом сразу став серьезным, Грошев сухо обронил:

— Я смотрю, у вас уже сложилось определенное мнение, — проведя рукой по седеющим волосам и откинувшись на спинку стула, он внимательно посмотрел на Гибатуллина.

— Да, примерно сложилось. Судя по фактам… Квиритова весьма подозрительна. Ведь перечисленные мною факты кое о чем говорят, — Гибатуллин старался говорить не торопясь, спокойно и веско. Но, глядя на его слегка побелевшие пальцы, державшие уголовное дело, можно было догадаться, что он не так спокоен, как хотел бы это показать.

Грошев посмотрел на Гибатуллина и вспомнил недавно прошедшее дело в суде. Это была квартирная кража в бараке. Вся сложность дела заключалась в том, что обвинение пришлось обосновывать на косвенных уликах. Причем Гибатуллин считал, что лицо, которое было предано суду, не совершало кражи, и изменил свое мнение лишь тогда, когда, присутствуя в суде, сам увидел, как подсудимый бросился на колени перед судьями и, рыдая, начал торопливо рассказывать, как совершил кражу.

— Правильно. Любой факт о чем-то уже говорит, а совокупность фактов дает нам основание делать порой неоспоримый вывод, — задумчиво произнес майор. — Однако этот вывод будет неоспоримым, если он сделан на проверенных и подтвержденных фактах, и притом будет сделан правильно. А вы что скажете относительно уже имеющихся в наших руках фактов? — Грошев перевел взгляд на Зубова.

— Пока ни к какому выводу не пришел, — Зубов слегка смутился. — Нужно работать.

— Да, нужно упорно работать. Итак, во-первых, — Грошев поочередно посмотрел на обоих следователей, — необходимо установить, была ли действительно кража или только симуляция кражи. Во-вторых, если было хищение, то кто преступник. Эти версии необходимо отрабатывать одновременно.

Расследование по делу поручаю вам, товарищ Зубов. С вами будет работать оперуполномоченный Малинин. Я ему уже сказал. Сегодня он пока занят и не может здесь присутствовать. И вообще по любому вопросу всегда можете заходить прямо ко мне. А теперь обратимся к фактам, — начальник отделения повернул голову в сторону Гибатуллина и взял карандаш.

Он начал задавать то Гибатуллину, то Зубову короткие вопросы, делая отрывистые записи на листе бумаги.

Разобрав подробно показания всех допрошенных лиц и отметив недостатки и неточности, которые были допущены следователями, Грошев положил карандаш.

— Вот пока на первое время и все, — начальник отделения подал Зубову исписанный лист бумаги. — В первую очередь выполните то, что я здесь записал. Если у вас вопросов нет, то можете идти.

Следователи вышли.

Дальнейшее расследование давало мало ощутимых результатов. Малинин прилагал все усилия, чтобы нащупать конец нити в клубке следов. Его небольшую фигуру можно было встретить в любое время дня среди самых разнообразных людей, в самых разных местах города. Каждый раз, когда он заходил в кабинет Зубова и устало валился на диван, задавать вопрос: «Ну, что нового?» — было не нужно. Внешний вид Малинина был всегда красноречивее слов.

Проведенная в магазине ревизия установила, что не хватает товаров на две тысячи сто рублей. Не хватало: фотоаппарата «Киев-3», четырех золотых часов «Заря» с черными муаровыми ремешками и двух простых часов «Победа». При этом были обнаружены ручные часы иностранной марки, так называемая штамповка, которые никогда в магазин для продажи не поступали и никому из работников магазина не принадлежали. Не было на своих местах трех мужских костюмов, демисезонного мужского пальто, двух шелковых рубашек, двух платьев из искусственного шелка, фибрового чемодана и двухсот пятидесяти рублей денег, наторгованных продавцами после сдачи денежной сумки инкассатору. В отделе готового платья были обнаружены «лишние вещи»: сильно поношенные черные брюки, старая грязная мужская рубашка и пара дырявых хлопчатобумажных носков.

Никто из продавцов опознать этих вещей не смог.

Оттого, что расследование двигалось очень медленно, Зубов был мрачен и неразговорчив.

Так прошло несколько дней. Малинин, как всегда, вошел в кабинет внезапно. Шумно вздохнув, он грузно сел на диван, закрыв глаза и вытянув ноги в пыльных сапогах.

— Опять ничего, — устало проговорил он. — По другим делам кое-что есть, — после небольшой паузы, усмехнувшись, добавил он. — А по этому нет.

Зубов кивнул головой.

— Давай еще раз проанализируем, — после небольшой паузы произнес он, устремляя на Малинина глубоко сидящие глаза и ероша свою густую шевелюру. — Что нам говорит и кто говорит, что была кража? Во-первых, факт исчезновения вещей и денег. Во-вторых, показания продавцов. В-третьих, показания Пысиной и Долгунова. В-четвертых, обнаружение посторонних ношеных вещей, откуда можно предполагать, что преступник в магазине переоделся. В-пятых, стертая пыль на подоконнике и открытое окно.

Однако имеется ряд непонятных вопросов. Например, почему он взял только один фотоаппарат? Ведь это вещь ценная и небольшая по размеру? Почему он, переодеваясь во все новое, не захватил с собой новой кепки и не надел новых ботинок? Может быть, они у него самого были новые? Навряд ли. Иметь сильно поношенные брюки, рубашку и носки — и вдруг новенькую кепку и новые ботинки?! Может быть, не было нужного размера? Нет, все размеры кепок и ботинок в магазине были. Может быть, кража была до закрытия магазина? Нет, этого не может быть. Продавцы заметили бы исчезновение товаров и наличие чужих грязных вещей. Так, Миша? Я правильно рассуждаю?

— Так, Николай! Как будто все правильно, — по круглому бесстрастному лицу Малинина трудно было понять, как он относится к услышанному. — Хотя у меня есть еще несколько вопросов по этой версии. Каждый из них мы разберем отдельно.

— Теперь предположим, что была симуляция кражи. Из чего мы можем сделать такой вывод? Никто нам не говорит прямо об этом. Какими мы располагаем косвенными доказательствами? Во-первых, злополучное окно. На подоконнике стертая пыль. Стерли специально, чтобы мы подумали, будто стер вор, выбираясь через окно. Во-вторых, как утверждает сторож Пысина, продавец Квиритова, у которой она принимала магазин, вступая на дежурство, ничего из магазина не выносила. Вот и все. Мало? Верно, очень мало! Но при этой версии тоже возникает много непонятных вопросов. Например, кто открыл и, главное, как открыл окно в магазине? Ведь сторож Пысина, принимая объект под охрану, прошла с Квиритовой внутри магазина и сама убедилась, что окна закрыты и все запоры в исправности. Если симуляция, то почему пропажа вещей и денег произошла сразу у всех продавцов? Трудно поверить, чтобы все продавцы к этому дню имели недостачу и, по договоренности между собой, чтобы скрыть недостачу, решили устроить все вместе симуляцию кражи. Ну, предположим, договорились! Опять же, как было открыто окно? Здесь обязательно должна была быть договоренность со сторожем. Но ведь никто из продавцов с Пысиной не знаком! Или мы не точно установили это обстоятельство? Значит, что?

— Значит, кража?

— Да, больше данных за то, что была кража.

Анализируя имеющиеся факты, Малинин так же бесстрастно излагал свои доводы, как и слушал Зубова. Однако равнодушия в его голосе не чувствовалось. Было видно, что он заинтересован делом.

— Ну а кто все-таки совершил кражу? — продолжал он. — Квиритова поставила Щипцову за пятнадцать минут до закрытия магазина к входным дверям; когда все граждане из магазина ушли, двери были закрыты на замок. В магазине посторонних не осталось. Ведь продавцов несколько человек, и если бы кто-то посторонний был, его увидели бы. Значит, вор проник в магазин с улицы через окно?

— Как же это он поднялся на такую высоту? — возразил ему Зубов. — Ведь на улице до окна три с половиной метра! По лестнице? А где она? Унес с собой? Не может быть! Тащить чемодан с крадеными вещами да еще такую большую лестницу?! Сомневаюсь! После кражи у любого вора одна лишь мысль — как можно быстрее скрыться!

Ну а как же он ухитрился открыть шпингалеты на закрытом изнутри окне, не повредив стекол и замазки? Нет, Миша, попасть в магазин с улицы через окно он никак не мог!

— Так до чего же мы договорились? Симуляции кражи нет. Преступник оставаться в магазине до его закрытия не мог. И проникнуть в магазин с улицы после его закрытия тоже не мог. Ведь это же парадокс!

— Очевидно, Миша, мы где-то в своих рассуждениях ошибаемся, — устало откидываясь на спинку стула, произнес Зубов, доставая папиросу, — делаем неправильный вывод, не замечая того. Нам необходимо найти свою ошибку.

Они вновь и вновь начинали исследовать материалы уголовного дела. Брали каждый протокол, снова перечитывали его, снова осматривали вещи, оставленные преступником в магазине.

Зубов дополнительно допрашивал свидетелей, уточняя отдельные детали. В процессе расследования Зубов и Малинин все больше убеждались, что была все-таки кража.

Дело двигалось медленно, однако накапливание косвенных доказательств продолжалось. Почти каждый день давал что-нибудь новое.

— Уф! А вот и я! Гора с плеч! — проговорил приземистый Малинин, входя к Зубову. — Привел знаешь кого? Часовщика! Того самого с двойной фамилией, Сигизмундова-Гулевича, к которому я уже обращался по поводу краденых часов!

— Часовщика? Зачем? — удивленно спросил его Зубов.

— А вот послушай! — радостным голосом ответил Малинин, сев на диван и вытянув ноги. — Знаешь часовую мастерскую, которая напротив кафе «Осень»? Ну, так вот! Я же был там раньше и предупредил часовщика, что ему могут принести украденные часы. Дал ему номер часов, чтобы он немедленно сообщил мне, если таковые появятся. Сегодня я наведался к нему сам. Он сказал, что часы не приносили. Тогда я зашел к радиомастерам. У них в этом же домишке своя мастерская. Смотрю, там паренек один, Сережа. Интересуется радиоделом. Стал я с ним разговаривать. Спрашиваю: «Что ты, Серега, у часовщика заодно не поучишься?» А он говорит: «У него черта с два поучишься. И чего он такой не компанейский? Я ведь не собираюсь выведывать у него секреты, как обманывать заказчиков». Ну я и спрашиваю у Сереги: «А что, разве часовщик обманывает своих клиентов?» Серега говорит: «Конечно! Вот когда вы прошлый раз приходили и давали часовщику какой-то листок бумаги, то он обманул в тот день одного длинного парня». Я спрашиваю: «Как обманул?» Серега рассказал, что перед моим приходом в мастерскую зашел какой-то худой, длинный парень и подал часовщику двое часов в желтом корпусе. Часовщик открыл механизм часов, посмотрел и спрятал их у себя. «В это время, — говорит Серега, — вы зашли. Тогда парень вышел на улицу. Потом вы ушли, а парень снова зашел. Но часовщик желтые часы не вернул ему, а снял свои с руки и подал парню. Парень не брал, что-то говорил, а потом взял и злой ушел».

Сергей все это видел через стеклянную перегородку, разделяющую домишко на две части. Но о чем часовщик разговаривал с парнем, не слышал, потому что все время пробовал приемник.

— Интересно, — пробормотал Зубов.

— Да. Узнав все это, я взял с собой милиционера и опять к часовщику. Он был спокоен и вежлив, как всегда. Начали обыск. Он стал возмущаться, так как знал, что мы ничего не найдем. А когда ему сказали, чтобы он вел нас к себе на квартиру, то сразу присмирел и уже не склонял слово «право» во всех падежах. Пришли на квартиру — и вот результат!

Малинин положил на стол перед изумленным Зубовым двое золотых часов с черными муаровыми ленточками.

— Здорово! — воскликнул Зубов. — Ты спрашивал, откуда у него эти часы?

— Спрашивал. Он говорит, что это не его часы, что эти часы принадлежат его матери. И ты представляешь?! Ведем мы Сигизмундова-Гулевича в отделение, а навстречу — его мать. Сначала ничего не поняла, а потом кинулась, давай кричать на нас. Я ей сказал, что если она будет собирать публику, то я объявлю во всеуслышание, что ее сын преступник, и ей же будет стыдно. Она сразу замолчала и пошла за нами. Сейчас сидит в приемной у начальника отделения. Очевидно, намерена жаловаться.

— Да, я забыл тебе сказать. Когда мы подходили к отделению, какой-то мужчина, увидев часовщика рядом с милиционером, сказал: «Наконец-то попался! Теперь не будет заменять детали в часах».

— А длинный парень действительно был у часовщика, когда ты в первый раз приходил к нему?

— Да, но я его в лицо не запомнил.

В это время в коридоре послышался крикливый женский голос, который приближался к кабинету Зубова. Дверь открылась, и вошла женщина среднего роста, склонная к полноте, с хозяйственной сумкой из клетчатой материи. Ее слегка навыкате глаза быстро перебегали с одного предмета на другой. Следом за ней вошел начальник отделения милиции.

— Я еще раз спрашиваю, что это значит? Почему моего сына забрали в милицию? Что он сделал? Если кому-нибудь плохо отремонтировал часы, то ведь это не дело милиции! Как по-вашему? Или вы думаете, я плохо знаю своего сына?! Кто, как не мать, лучше всего знает своего ребенка, а?

— Тихо, тихо! Спокойно, гражданка! — Грошев недовольно перебил женщину, видя, что она не проявляет ни малейшего желания прекращать свою бесконечную тираду. — Сейчас разберемся. Садитесь, пожалуйста!

— Разрешите, товарищ майор, задать женщине несколько вопросов, — обратился Зубов к Грошеву.

Грошев кивнул головой и сел на диван.

— Почему вы не носите своих часов?

— Каких часов? У меня нет часов! Недаром говорят, что сапожник ходит без сапог, а часовой мастер без часов. И хотя мой сын часовой мастер, у меня нет часов.

— Как же нет? А куда же вы девали свои часы?

— Какие часы? Я никогда не имела часов!

— Вы спрашиваете, какие? Да те двое золотых, которые вы покупали по сто тридцать рублей каждые?

— Что он говорит? — опять воскликнула мать Сигизмундова-Гулевича, всплеснув руками. — Я никогда золотых часов не покупала! И откуда же я возьму такие деньги?!

— Может быть, сын покупал такие часы?

— Нет, он не покупал, но у него есть двое золотых часов. Он мне сказал, что отдал за них свои. Я еще спросила у него: «Неужели не перевелись еще дураки, чтобы совершать такой обмен?» А сын рассмеялся и ничего не сказал.

— Все?

— Все. А что еще?

— Подождите немного в коридоре.

Мать Сигизмундова-Гулевича, притихшая и, очевидно, начавшая что-то понимать, вышла.

— Разрешите, товарищ майор, допросить задержанного, и тогда вам все будет ясно без наших объяснений!

— Это по краже в магазине? — спросил Грошев.

Получив утвердительный ответ, он кивнул головой.

Вошедший Сигизмундов-Гулевич был, не в пример матери, робок и тих.

— Ну! Сразу будете рассказывать, не ожидая наводящих вопросов?

— О чем рассказывать? Я ни в чем не виноват.

— Придется напомнить вам кое-что! Расскажите о золотых часах, «золотых дел мастер». Кстати, есть свидетели, которые видели, как вы получали эти часы. А ваша мать, кстати, не подтверждает ваших слов о том, что найденные при обыске в вашей квартире двое золотых часов принадлежат ей. Так что вам лучше честно признаться и рассказать обо всем, — глядя в глаза часовщику, произнес Зубов.

Весь вид Сигизмундова-Гулевича выражал растерянность и испуг.

— Я виноват! Я польстился на эти золотые часы, хотя и знал, что они краденые. Но это первый раз в жизни! — подавшись вперед и широко раскрыв глаза, быстро заговорил он. — Я прошу учесть это, и потом часы ведь уже изъяли! Я ничем не попользовался! Наоборот, я потерпевший!

— Что же заставило вас встать на преступный путь? — спросил его Грошев.

— Думал, что никто не узнает.

— «Никто не узнает», «потерпевший», — с негодованием повторил майор.

— Я не думал… Я не знал… Вышло так, что…

Начальник отделения с презрением махнул рукой.

— Уведите задержанного! — сказал Зубов, обращаясь к вошедшему по его вызову дежурному.

Они вышли.

— Ну, товарищи, теперь мы уже многим располагаем! Конец нити в наших руках. Скоро будет размотан клубочек.

— Обязательно, товарищ майор! — весело отозвался Малинин.

В воскресенье, во второй половине дня, когда Зубов, сложив бумаги в сейф, хотел было пойти обедать, в кабинет стремительно вошел Малинин.

— Кое-что есть! Хотя я тине совсем уверен, что-это имеет отношение к нашему делу. Ты что? На обед?

— Обед подождет. Рассказывай.

— Слушай и давай оценим вместе. Сегодня торговый день на вещевом рынке, и я решил там побывать. Еду в трамвае. Народу полно. И вот, когда подъехали к рынку и народ стал выходить, слышу — впереди меня, человека через два, какая-то женщина, продолжая с кем-то разговор, говорит: «Ты знаешь! У Вальки, ну, у кондукторши трамвая, золотые часы появились. И откуда только она их взяла? Ведь у них из вещей ничего нет, хоть шаром покати, а тут — на тебе, золотые часы!»

Я сначала не обратил внимания на эти слова, а потом сердце у меня екнуло. Начал я протискиваться вперед, но безуспешно. Женщина, чувствую, уже вышла из трамвая. Когда я оказался на улице, то, разумеется, ее не нашел. Народу много. Все снуют взад и вперед. Пойди найди ее!

— Да-а-а… — разочарованно протянул Зубов. — Кондуктор вполне может купить золотые часы в магазине. Тоже мне, добыл сведения! Один шанс против ста на успех!

— Вот и надо проверить этот шанс, — сказал Малинин, отходя к окну.

— Проверить не мешает, конечно, хотя это и похоже, с нашей стороны, на излишнюю подозрительность. Ну, что ж, я сейчас съезжу в диспетчерскую, — кивнув головой, ответил Зубов.

Здание диспетчерской располагалось за трамвайным кольцом, недалеко от заводоуправления. Небольшой домик, аккуратно обшитый шпунтовыми досками, окруженный березками, стоял как бы на пути движения трамвая. Рядом находился небольшой павильон для ожидания. Казалось, потому и было устроено здесь кольцо, что дальше некуда было прокладывать рельсы: мешали домик, павильон и березки.

В диспетчерской было шумно. Слышался смех. В помещение входили и выходили разные люди. Заметив нескольких девушек с кондукторскими сумками, Зубов подошел к ним.

— Здравствуйте, девушки! На смену или со смены? — спросил он.

— На смену, — ответила одна из девушек, высокая стройная шатенка, подмигнув остальным. — Что это вы интересуетесь нашей сменой? — лукаво спросила она. — Или хотите к нам в компанию? Наверно, денег нет, а ехать надо! Ишь, какой ласковый!

Все дружно рассмеялись.

— Вот ведь какая догадливая! Не в бровь, а в глаз! Вам бы, девушка, извините, не знаю, как вас зовут, в цирке работать! Ах, Нина! Очень приятно! Знаете, Нина, есть такие артисты, которые угадывают чужие мысли на расстоянии. Вы не собираетесь переквалифицироваться? Могу помочь!

Все опять дружно рассмеялись.

— А вы что? В цирке работаете? — быстро заговорила другая девушка, потряхивая кудряшками. — Тогда давайте договоримся! Мы вас провезем до цирка бесплатно, а вы нас тоже бесплатно в цирк проведете!

— А я ведь тороплюсь, — не ответил на вопрос Зубов. — Сколько сейчас времени?

Девушки, как по команде, глянули на свои часы и, перебивая друг друга, затараторили:

— Без десяти!

— Нет, без двенадцати!

— Без девяти минут!

Зубов, скользнув взглядом по часам и не увидев среди них золотых, широко открыл глаза и с деланным ужасом протянул:

— У-у! У всех разное время! Сколько часов, столько и точных времен! Кому же верить?! Не иначе, как нужно обратиться к золотым часам! Они, наверно, будут самые точные!

— Подумаешь, золотые! — Нина махнула кондукторской сумкой, сунув ее затем под мышку. — И золотые часы могут подвести, как и любые простые!

— А у кого-нибудь есть золотые часы? — как бы вскользь проговорил Зубов, стараясь заставить девушек вести разговор ни интересующую его тему. — или они вам не по карману?

— Как сказать, по карману или не по карману. Есть у нас золотые часы только у Вали Плинтусовой, но она их не купила, а ей их подарили.

— Вот как? Кто же это ей преподнес такой дорогой подарок? Наверно, богатый родственник ко дню рождения?! — Зубов замер в ожидании ответа.

— Да нет! И совсем не родственник, а просто один ее знакомый, и они должны скоро пожениться, — уже серьезно, перестав дурачиться, сказала Нина.

— Он не только ей часы подарил, но и два платья крепдешиновых и две косынки шелковые, — подтвердила девушка с кудряшками, встряхивая опять головой.

— Вот как?! И откуда только вы знаете об этом?

— Сами видели. Он пришел сюда в диспетчерскую с новым черным чемоданом. Этот чемодан такой, как будто из очень твердой толстой бумаги сделан.

— Фибровый? — затаив дыхание, бросил Зубов.

— Да, да, фибровый. Он его открыл и достал оттуда все эти вещи, — проговорила девушка с кудряшками.

— Он, наверно, фотограф, потому что на груди у него висел на ремешке фотоаппарат, — сказала Нина.

Зубова бросило в жар. Стараясь не выдать ничем своего волнения и чувствуя, как у него пересохло в горле, он, делая вид, что о чем-то вспоминает, прищурив глаза, спросил:

— А как его зовут? Я всех фотографов знаю.

— Валя нам не говорила.

В это время в помещении появилась полная женщина, которая, махнув ключом, зажатым в руке, крикнула:

— Эй, девушки, пошли! Смена приехала!

Девушка с кудряшками, сказав «до свиданья», и еще одна, которая не принимала участия в разговоре, пошли вслед за женщиной.

— Где у вас тут начальник, покажите, — обратился Зубов к Нине.

Они вошли в кабинет начальника, и Зубов, протянув ему свое удостоверение, спросил:

— Плинтусова сейчас на работе или отдыхает? Если отдыхает, то дайте мне ее адрес, а я пока поговорю с этой девушкой, — кивнул он в сторону Нины.

— Пожалуйста, пожалуйста! Располагайтесь! Я сейчас уточню в отношении Плинтусовой, — начальник трамвайной службы, среднего роста человек в черной гимнастерке, с аккуратным пробором волос на голове, засуетился, убирая со стола какие-то бумаги.

Бросив любопытный взгляд на Нину, он вышел.

— Я не работник цирка, я сотрудник милиции, — обращаясь к Нине, сказал Зубов. — Прошу садиться.

Он достал из внутреннего кармана пиджака несколько бланков протоколов допроса и положил их перед собой на стол.

Нина, слегка растерявшись, села на стул и уставилась на Зубова.

В это время дверь открылась, и в кабинет вошел начальник трамвайной службы. Положив перед Зубовым на стол бумажку, он тихо вышел.

Зубов снял трубку телефона.

— Малинин! Немедленно сходи по адресу… — Зубов прочитал вслух адрес, записанный на бумажке. — Там живет Плинтусова Валентина Николаевна. Приведи ее в отделение. Она должна быть дома. Если ее не будет, сделай так, чтобы она ни с кем не встретилась раньше тебя. Понял? Да, есть хорошие новости. — Он повесил трубку.

Закончив допрос Нины, Зубов вернулся в отделение милиции.

Войдя в кабинет Малинина, он увидел, что тот разговаривает со скромно одетой девушкой. Ее и без того невзрачное лицо с длинным носом портила прическа: гладко зачесанные назад волосы, плотно облегающие голову и напоминающие парик. На руке у нее были золотые часы на черной муаровой ленточке.

— Валентина Николаевна Плинтусова, — указывая Зубову в сторону сидящей девушки, сказал Малинин. — Мы с ней пока тут разговариваем о разных случаях из жизни вообще и семейной в частности.

— Из семейной жизни? — переспросил Зубов, подавая Малинину протокол допроса Нины.

Пока Малинин читал протокол, Зубов достал из кармана пачку папирос, не торопясь, закурил.

— А вы замужем? — обратился он к Плинтусовой.

— Нет.

— Но, наверное, знакомые ребята у вас есть?

— Есть один знакомый.

— Как он, хороший по характеру человек?

— Я его как следует не узнала. Мы с ним знакомы недавно, недели две.

— Как его зовут?

— Саша.

— А как его фамилия?

— Не знаю.

— Где он живет?

— Тоже не знаю. Он говорил, что где-то в общежитии, а в каком — не сказал.

Малинин прочитал протокол допроса и теперь с интересом прислушивался к разговору.

— А вы сами с кем живете?

— Я живу с матерью, отчимом и сестренкой.

— Как ваши родители смотрят на Сашу? Они видели его?

— Видели. Он у нас ночевал, когда подарил мне вот эти часы.

— Что еще подарил вам Саша?

— Одно креп-сатиновое и одно крепдешиновое платье, две шелковые косынки и одну простую.

— Расскажите подробнее, когда подарил он вам все эти вещи.

— Это было ночью, когда я, закончив смену, зашла в диспетчерскую. Вдруг пришел Саша. В руках у него был черный чемодан и демисезонное пальто. Он открыл чемодан, достал все эти вещи и подарил мне. Я спросила, где паспорт от часов. Он сказал, что оставил дома. Я его тогда спросила, почему он раньше всегда одевался плохо, а сейчас одет очень хорошо. Он сказал, что едет в командировку, а это вещи брата. Я удивилась и спросила его, зачем же он тогда так хорошо оделся и берет с собой фотоаппарат. Он ответил, что там ему не придется работать, и попросил проводить его.

Я поехала с ним на трамвае на вокзал. На вокзале он мне сказал, чтобы я подождала его, а сам, взяв чемодан, ушел. Через некоторое время он вернулся без чемодана и сказал, что сдал его в камеру хранения, а ехать сегодня раздумал, поедет завтра. Мы сели в такси и поехали к нам домой. Я зашла сначала одна. Отчим увидел у меня часы и другие подарки и спросил, где я все это взяла. Я вспомнила, что он меня укорял, что никогда не выйду замуж и сказала, чтобы удивить отчима, что это подарил жених, что мы уже подали заявление в ЗАГС, и попросила разрешения, чтобы он у нас переночевал. Отец так удивился, что не возражал. Я легла с матерью, а Сашу уложили на раскладушке. Утром Саша с отчимом сходили за вином и выпили, а потом мы с Сашей поехали на вокзал. Я, не выходя из трамвая, попрощалась с ним, и он уехал.

— Куда же он уехал?

— Он не сказал.

— А на какой срок?

— Я его спросила, на какой срок он едет. А он почему-то усмехнулся и сказал, что срок определит тот, кому это положено.

— Где он работал?

— Этого я тоже не знаю. Он мне не говорил.

— Опишите нам его внешний вид, — обратился к ней Малинин.

— Он худощавый, высокого роста, ну и… — она запнулась.

— Ну и что еще?

— Больше ничего в нем особенного нет.

— Его возраст?

— Он с 1936 года. Это точно. Я с ним как-то ходила в парк и накинула его пиджак себе на плечи. В кармане оказался паспорт. Я открыла его и успела заметить только, что он с 1936 года. Тут он вырвал паспорт у меня из рук. Я его спросила, почему он говорил, что родился в 1930 году. Он сказал, что год рождения у него записан неправильно.

— Так, может быть, его по паспорту не Саша зовут?

— Может быть, — охотно согласилась Плинтусова.

— А вы разве не удивились, когда он подарил вам такие ценные вещи?

— Нет, не удивилась. Когда я с ним была в парке, то сделала ему замечание, что он плохо одет, и шутя сказала, что он, наверно, мало зарабатывает и не сможет мне хорошего подарка сделать. Он сначала обиделся, а потом сказал, что подарки мне сделает на днях, и дорогие.

— Еще что можете рассказать?

— Больше ничего.

— Ну хорошо. Если еще что-нибудь вспомните или если он появится у вас, немедленно сообщите нам, — сказал Зубов.

— Скажите, а почему вы интересовались Сашей? Что случилось? — продолговатое лицо Плинтусовой было растерянным.

Зубов усмехнулся.

— Чтобы ответить на ваш вопрос, нам нужно встретиться с Сашей. А теперь пойдемте к вам на квартиру. Мы должны изъять все вещи, которые он вам подарил.

Индивидуальный домик, где проживали Плинтусовы, не отличался от других домов, построенных по одному типовому проекту. И палисадники с деревьями, и дворовые постройки, и приусадебные участки у всех домов были одинаковы.

«Наверно, и обстановка во всех домах тоже одинаковая», — невольно подумал Зубов, входя вслед за Плинтусовой в дом.

Мария Егоровна, мать Валентины, с таким же, как у дочери, но уже морщинистым лицом, была озадачена появлением сотрудников милиции и не знала, как себя держать. Отчим вместо приветствия вопросительно уставился на вошедших и сразу помрачнел, узнав, что это посещение связано с появлением у падчерицы подарков. Заправляя в брюки серую хлопчатобумажную рубаху, он хмуро побрел вслед за Зубовым в другую комнату. Затем, что-то вспомнив, повернулся к кровати, вздувшейся от большой перины и нескольких пухлых, как бы надутых воздухом, подушек. Достав из-под кровати старые тапочки со стоптанными задниками, надел их на босу ногу и скрылся в соседней комнате.

Мария Егоровна, поминутно поправляя на себе передник, подтвердила показания дочери.

— А вы случайно не заглядывали в его паспорт? — спросил ее Малинин.

— Заглядывала. Утром, когда он еще спал. Родился он в Курганской области, а в каком районе, не запомнила. Если мне назовут, то я вспомню.

— Хорошо. А как его фамилия, имя?

— Фамилия короче у него, чем имя. А в имени две буквы «з», но как точно, я не помню.

— Минуточку! В имени две буквы «з»? Значит, он не русский?

— Да, да! Он не русский и зовут его по паспорту не Саша, хотя называл он себя Саша.

— Так что же вы сразу не сказали об этом? — возмутился Малинин.

— Вы же не спрашивали!

— Вот тебе и раз! Как же я могу знать все подробности, какие вы знаете? Я же вас просил рассказать об этом Саше все, что вам известно! Опишите мне его лицо!

— Лицо как лицо. Глаза, правда, маленькие, вроде бы подслеповатые. Волосы вьются немного, цветом почти каштановые.

— Вот это другое дело! Еще что?

— Больше я ничего не знаю.

— В понедельник утром прошу вас зайти в отделение милиции.

Отец Валентины, которого тем временем допрашивал Зубов, ничего нового не сказал.

В понедельник, когда Мария Егоровна Плинтусова пришла в отделение, Малинин, достав из стола объемистую книгу, сказал:

— Ну, Мария Егоровна, слушайте внимательно. Я буду называть районы, которые есть в Курганской области, и как только дойду до того, который записан в паспорте Саши, сразу остановите меня.

Открыв книгу, он начал читать.

— Альменевский, Батуринский, Белозерский, Варгашинский, Галкинский, Глядянский, Долматовский… — Голос его звучал громко и уверенно, он с удовольствием произносил названия районов, — Кетовский, Кировский, Косулинский… — Малинин продолжал называть районы, а Плинтусова, сидевшая на стуле напротив него, никак при этом не реагировала. Малинин бросил на нее быстрый взгляд, чтобы убедиться, слушает ли она. Интонация его голоса стала сухой: — Ольховский, Петуховский, — продолжал уже монотонно Малинин, — Половинский, Сафакулевский, Укс…

— Погодите! — остановила его Плинтусова. — Как вы сказали?

— Половинский, Сафакулевский…

— Вот, вот! Вот этот и есть, Сафи… — она смущенно замолчала.

— Сафакулевский?

— Да, да!

— Ну вот и все, Мария Егоровна, спасибо. Можете идти. Если будут какие-нибудь новости, заходите! — сказал ей на прощание Малинин.

Когда Плинтусова ушла, Малинин направился в кабинет к Зубову.

Вместе с Зубовым они поднялись на второй этаж, в кабинет начальника отделения милиции.

Зубов доложил о вновь полученных сведениях.

— Нужно ехать в Курганскую область, побывать в Сафакулевском районе и попытаться выяснить фамилию этого Саши и его настоящее имя, — сказал Грошев. — Поедут Малинин и Гибатуллин, который хорошо знает татарский язык. Все. А вы, Зубов, пока продолжайте работать над тем, что есть.

Зубов с нетерпением ожидал результатов командировки и, когда из окна своего кабинета он увидел подходивших к отделению милиции высокого и стройного Гибатуллина и маленького крепыша Малинина, у которого в руках был черный чемодан, не выдержал и бросился к ним навстречу.

— Ну как? Ну что? Нашли что-нибудь? Выяснили? Да что я спрашиваю! Ведь и так по чемодану видно, что нашли!

Малинин и Гибатуллин загадочно улыбались и не отвечали на вопросы.

— Что узнали? Какие новости? — не унимался Зубов, торопливо доставая спички, заметив, что Малинин неторопливо открывает пачку папирос.

— А погода хорошая. Ишь, какие облака! — глубоко затягиваясь и задрав голову вверх, лениво проговорил Малинин.

— Да-а-а, — протянул Гибатуллин. — Мечта!

Они также не спеша закурили, перекидываясь ничего не значащими фразами и не обращая внимания на Зубова. Докурив папиросы, громко рассмеялись. Малинин хлопнул Зубова ладонью по спине:

— Пошли к майору! Там все узнаешь!

Они вошли в кабинет Грошева, который что-то говорил сидевшим напротив него двум сотрудникам.

— Разрешите доложить, товарищ майор! — произнес Малинин.

— Пожалуйста! — ответил Грошев, глянув на чемодан.

— Фамилия преступника Нафиков, имя Абдулгазиз. За два дня до нашего приезда в Сафакулево он уехал из села, пробыв там три дня и оставив привезенные с собой вещи. Привез Нафиков в село одни золотые часы, мужское демисезонное пальто, мужской темно-синий бостоновый костюм, мужской темно-серый костюм из трико, четыре шелковых рубашки разных цветов, брюки шерстяные черные, вот этот фибровый чемодан и другие более мелкие вещи. Все это нами изъято. Вот только где фотоаппарат и двое простых часов, пока неизвестно.

— Садитесь, рассказывайте подробности.

— Подробности такие, какие только в оперетте бывают, — улыбнулся Малинин. — Настоящий анекдот!

Приехали мы в Сафакулево, зашли в районное отделение милиции, поговорили с начальством и — в паспортный стол. Просим работника показать нам картотеку. Он смутился, начал бормотать, что он здесь ни при чем, и вообще как-то странно вел себя. Мы ничего не могли понять.

Оказывается, он нас принял за проверяющих из областного управления милиции, а когда узнал, кто мы и что нам надо, облегченно рассмеялся. Оказывается, он всю картотеку вынес в конюшню, потому что в кабинете очень тесно. Ну, а лошадь, ясное дело, изжевала ее почти всю.

Дружный хохот присутствующих прервал рассказчика.

— Да, — продолжал Малинин, — но нам там было не до смеха. Я страшно разозлился, наговорил кучу неприятных слов этому незадачливому работнику. В конюшне просмотрели оставшиеся карточки и нашли такую, где фамилия короче имени, а в имени две буквы «з». Это оказался Нафиков Абдулгазиз. Из карточки узнали, из какого он села, и поехали туда. Там, оказывается, живет его мать.

Гибатуллин сразу расположил к себе старушку. Она расчувствовалась и рассказала, что сын ее приезжал на днях из Челябинска, прожил три дня и уехал обратно, так как его призывают в армию. Вещи, которые он привез, просил мать сохранить до конца его службы. Вот такие подробности.

— Ну что же. Все ясно. А теперь идите-ка отдыхать, а мы с Зубовым сходим сейчас в военкомат, — подытожил Грошев.

В военкомате было людно. В коридоре группами стояли призывники. Слышались шутки и смех. Среди шумной молодежи выделялись своим спокойствием пожилые мужчины и женщины, которые, как видно, пришли провожать сыновей.

Отдельными парами стояли парни и девушки, о чем-то перешептываясь друг с другом.

«Интересно, чем кончится наше посещение, — подумал Зубов. — Может быть, вон тот шатен, беспечно и с излишней щедростью предлагающий ребятам папиросы из большой яркой коробки, или вон тот, бросающий острые взгляды на всех проходящих по коридору, и есть Нафиков?»

Военкома, подполковника Черненко, в кабинете не оказалось. Он присутствовал на медицинской комиссии. Выйдя по вызову Грошева в коридор и поздоровавшись, он зашагал по коридору крупными шагами, твердо ставя ноги и приглаживая на ходу редкие волосы на голове.

Войдя в кабинет, молча указал сначала на один диван, стоящий у стены, а затем на другой, у противоположной стены.

— Сейчас выясним, — сказал он, выслушав Грошева.

Дав задание лейтенанту, Черненко, подвинув ближе к себе папку и положив на нее руки со сцепленными пальцами, медленно и четко заговорил:

— Служба в Советской Армии — честь и долг каждого советского человека. Но эту почетную обязанность надо еще и заслужить…

Грошев продолжил его мысль:

— Да, почетная обязанность, но для воров не может быть места в армии. Наша армия представляет народ, наше государство, нашу совесть, в конце концов. Что можно ожидать в армии от вора или бандита, не считающегося с общественными интересами, с личными интересами граждан? Все можно ожидать!

Конечно, нельзя сказать, что все молодые люди, попав в армию, остаются тем, кем были, не поддаются воспитанию и перевоспитанию. Нет, конечно! Но все же службу в Советской Армии надо заслужить!

В это время в кабинет вошел лейтенант, которого вызывал военком, и доложил:

— Призывник Нафиков Абдулгазиз есть! Зачислен для отправки в команду! Я привел его, он ожидает в коридоре!

— Пусть войдет сюда!

— Зайдите! — крикнул лейтенант, приоткрыв дверь.

В комнату вошел высокий, худой парень с впалой грудью. Маленькая голова его быстро повернулась влево и он, скользнув взглядом по фигуре Зубова, замер на какую-то долю секунды. Делая неуверенные шаги в сторону военкома, он бросил взгляд вправо на Грошева, также сидевшего на диване, и остановился.

— Фамилия? — голос Черненко прозвучал глухо.

— Нафиков Абдулгазиз.

Медленно поднимаясь со стула и не спуская с Нафикова глаз, Черненко начал выходить из-за стола.

— В какой род войск назначен? — слова Грошева прозвучали так участливо-дружелюбно, что Зубов улыбнулся.

— В пехоту, — повернув голову к Грошеву, нехотя ответил Нафиков.

— В команду на отправку уже зачислен?

— Зачислен.

Зубову показалось, что Нафиков, отвечая Грошеву, смотрит на его погоны и что-то мучительно обдумывает.

— А не придется ли тебя в другую команду переназначить? — на этот раз слова Грошева прозвучали отчужденно-холодно.

Слегка прищурившись, он встал с дивана. Зубов тоже поднялся.

Быстро переводя взгляд с Грошева на Черненко, а затем на Зубова и снова на Черненко, Нафиков начал отступать назад, но натолкнулся на молча стоявшего у двери лейтенанта. Маленькие, будто подслеповатые глазки его совсем спрятались в щелки. Голова инстинктивно втянулась в плечи, как бы ожидая удара. Лейтенант, очевидно, поняв, в чем дело, взял Нафикова за плечо.

— Ну, Нафиков, теперь мы, — делая ударение на слово «мы», — сказал Грошев, — будем определять вас в команду. Догадываетесь, за что?

— Да. Не надо ничего говорить, — еле слышно проговорил Нафиков. — Я сам все расскажу.

— Рассказывайте.

— Я пришел в магазин перед его закрытием, прошел за прилавок между отделом готового платья и отделом шерсть-шелк. Там как раз колонны стоят и можно незаметно для продавцов пройти. Во внутренней части магазина под лестницей увидел пустые ящики. Там спрятался. Когда из магазина все ушли, я пошел по отделам, переоделся во все новое, только ботинок не смог подобрать, сорок шестой ношу. Взял чемодан, наполнил его вещами, взял четверо золотых часов, двое простых, а свои оставил. Взял фотоаппарат. В отделе культтоваров, под окном, которое выходит на пустырь к лесочку, стояли велосипеды. Я поставил сверху какой-то ящик, залез на него, открыл окно, выкинул на улицу чемодан, а потом вылез сам. Ящик отбросил ногой в сторону.

— А куда вы дели часы?

— Одни подарил кондуктору Вале, одни оставил матери, двое продал часовому мастеру. А двое простых и фотоаппарат продал на рынке.

— Какому часовому мастеру?

— Его мастерская напротив кафе «Осень». Зашел я туда и предложил часовщику за сорок рублей. Он посмотрел у обоих механизмы и спросил: «Где взял?» Я ему ответил: «Если хочешь, покупай, а расспрашивать нечего». В это время в мастерскую зашел какой-то мужчина и подал часовщику листок бумаги. Потом спросил у мастера: «Такие есть?» Мастер посмотрел на меня, потом на того, улыбнулся и ответил, что нет. Мне стало не по себе, и я вышел на улицу. Через некоторое время этот мужчина вышел и куда-то ушел. Я подождал немного и опять к часовщику.

Он увидел меня, заулыбался и говорит: «Так вот ты какой парень, с хвостиком! Часы-то ворованные, и тебя уже ищут!» Я и сам догадался… Он тогда снял с руки свои часы и подал мне. Я ему сказал, что мне деньги нужны, а он ответил: «А может, позвоним в милицию?» Я тогда взял его часы и ушел, а мои остались у него.

— Что же вас толкнуло на кражу?

— Я вначале обиделся на Валю, когда она сказала, что я плохо одет, наверно, мало зарабатываю и не смогу сделать ей подарка. Я по глупости пообещал ей подарок, а заодно решил удивить ее подружек. Ну, а где взять денег — не знал. Заработать не мог, потому что уволился, когда повестку в армию получил. Вот и решил совершить кражу. Все краденые вещи я хотел оставить у Вали. Но ее отец недоверчиво отнесся ко мне и поэтому мне не понравился. Я отвез вещи своей матери в деревню.

Нафиков замолчал. Молчали и все остальные…

Г. ФИЛИМОНОВ

За высоким забором

1

Поздно ночью, когда семья Бочаровых крепко спала, а в ставни стучал дождь, раздался громкий лай собаки. Зинаида подумала, что вернулся из командировки муж, и встала, чтобы открыть дверь. Вся мокрая и дрожащая, перед ней стояла измученная женщина в легком платье.

— Пустите, пожалуйста… Плохо мне… Начинаются роды…

— Заходите скорее, — еле удерживая собаку, крикнула хозяйка.

Тяжелой поступью перешагнула незваная гостья через порог. Ветер с силой рванул дверь, и в сени вместе с холодом ворвался дождь.

С трудом закрыв дверь на крючок, Зина вошла в комнату и услышала стон женщины и слабый крик новорожденного.

Расстелив на полу матрац, она уложила мать с младенцем и побежала к соседям вызвать по телефону скорую помощь.

— Пить, — прошептала роженица, когда вместе с врачом вернулась Зина.

К засохшим губам ее поднесли стакан с водой и осторожно переложили на носилки.

2

…Прошел год.

Однажды к Бочаровой пришла молодая женщина и, смущенно улыбаясь, спросила:

— Не узнаете?

— Нет. А кто вы?

— Помните, ночью, в дождь, вы меня пустили. Дочку я у вас родила…

— Неужели это ты? — изумилась Зина. — Я думала, пожилая женщина была, а ты вон какая верба! — и она невольно залюбовалась, окинув взглядом стройную, миловидную женщину.

— Да что мы стоим-то? Пойдем в дом. Чаем угощу, — хватилась хозяйка.

Долго сидели они за столом, разговаривая, как подруги, не видевшие друг друга много лет.

— В один месяц я двух детей похоронила. А в ту ночь выгнали меня свекровь с мужем, как собаку выгнали, — смахнув слезы, тихо рассказывала Варя. — Вот так и живу. Три снохи до меня не выдержали… Ушли. А я все боюсь дочь без отца оставить. Пилят меня день и ночь, то не так выстирала, то не так обед сварила, то не так прошла, взглянула не так.

— А ты что молчишь?

— Попробуй скажи им. Загрызут, а то бросят в лицо чем попало. Квартирантов, и тех держат в страхе. Поздно не приди, рано не встань. Дом ведь почти в центре, а люди на окраину переезжают, чтобы не терпеть. А Прокопий ей не прекословит. Что мать сказала — все. Сколько раз я ему говорила: «Уйдем, Проша, на квартиру. Сам видишь — нет больше сил терпеть. Что ни сделаю, как ни стараюсь — все ей плохо». Да что там! Ответ у него один:

— Вас много, а мать одна. Не нравится — уходи. Держать не будем. Только алиментов не жди, не получишь.

С получки всегда пьют. Вдвоем пьют, гостей не зовут. Тут лучше сразу убегай. Если успею, схвачу дочку и в чем попало — из дома. То у соседей, то на чердаке ночую. Бегством только и спасаюсь от кулачищев его да от проклятий.

Не зная, верить или не верить услышанному, Зина недоумевала, что есть еще в наше время такие люди.

— Да как ты, милая моя, живешь с ними? Ты молодая, здоровая, руки есть, работа есть, а ты терпишь, унижаешься! А зачем?

— Семья все-таки! — возразила Варя.

— Семья! Да разве это семья? Да кому нужна такая семья? У меня вот четверо детей, а я бы терпеть не стала! Ушла бы я, честное слово, ушла бы, — уверяла Зина.

С тех пор они встречались часто. Вместе с Бочаровыми ездила Варя на неделю за ягодами. Собрав по ведру малины, усталые и довольные, останавливались они у ручья. Холодная и прозрачная вода снимала усталость, унося ее мимо густых кустов смородины и малины.

Ночевали в деревне. По вечерам на кострах варили варенье и долго, пока не гасли последние угольки, разговаривали. Ночной холодок прогонял спать. Свежее сено на сеновале душисто пахло, кружило голову. Накрывшись одним хозяйским тулупом, они и здесь перешептывались, пока не просыпался кто-нибудь из Зининых детей. Встречались и в городе. Иногда, идя на рынок или в магазин, Варя забегала к Бочаровым, но никогда не приглашала к себе. Зина не придавала этому значения. Да и семья большая — некогда по гостям ходить.

Но когда Варя внезапно перестала приходить, Зина заволновалась, не случилось ли чего? И очень пожалела, что не знала ни адреса, ни фамилии подруги. Сбегала бы к ней или старшую дочку послала, да не знает, где найти подругу. Город большой. Много в нем живет Варвар. Как разыщешь?

Думала она, думала, и пошла в городской роддом. А там выяснилось, что в тот месяц, когда Варя родила дочь, двадцать одна Варя в городе стала мамой.

Восемнадцать адресов выписала Зина. Три адреса и писать не стала — мальчишки там родились, а у Вари дочь.

Накормив семью и проводив на работу мужа, Зина с младшей дочкой на руках уходила на поиски подруги. Одних Варвар она встречала дома, к другим приходилось заходить на работу, но все напрасно. Надежда была на последний день.

С волнением проснулась Зинаида утром. Солнечный зайчик, прошмыгнув через ставень, оставил светлую полосу. Тысячи точек плясали, прыгали, притягивали глаз. Беззаботно и сладко спали дети. Будить их было жаль. Оставив соседскую бабушку посмотреть за детьми, Зина поехала на автобусе к семнадцатой Варе, которая оказалась пожилой и очень любопытной женщиной.

Восемнадцатый дом встретил Зину недружелюбно: закрытыми ставнями, высоким забором и дощечкой на калитке с надписью: «Злая собака». Сколько ни стучала в ворота и ставни, ей никто не открыл, но и лая злой собаки не было слышно. Хозяев пришлось ждать долго. Присесть возле дома было негде.

Зина решила прийти вечером. Только перешла дорогу, неожиданно услышала скрип калитки, из которой в низко повязанном белом платочке вышла старуха.

Поправив на голове платок, она закрыла калитку на палку, ловко просунув сухую жилистую руку в отверстие ворот.

— Бабуся, — обратилась к ней Зина, — где Варя? Мне письмо ей нужно передать.

— Давай сюда. Я передам…

— Мне ее лично нужно, — замялась Зина.

Старуха, колюче взглянув из-под бровей, буркнула:

— Не живет она здесь. Со шпаной уехала. А мне нянчиться с ее выродком приходится, — и она прошла мимо, ни одним взглядом не удостоив больше Зину.

«Врет старая. Не могла ей Варя дочку свою оставить», — подумала Зинаида и пошла к соседям. Может, они что-нибудь знают о подруге?

То, что она услышала, насторожило ее и заставило обратиться в прокуратуру.

3

Нашли Варю через несколько месяцев. Нашли мертвой. Останки трупа вытащили из заросшего камышом озера. Помогло найти убийц найденное на их чердаке Варино бархатное платье, подаренное ей еще матерью на свадьбу. Только в суде узнала Зина, что за день до Вариной смерти стоял в доме Приданниковых настоящий содом. Свекровь буйствовала, выгоняя Варю из дома. «Не уйдешь, сама убью, если этот дурень не решится», — кричала она, швыряя в сноху чем попало.

Муж замахнулся утюгом, но отошел, увидев, что жена не прячется, не плачет, как обычно, а с презрением смотрит на него. Смотрит и молчит. Такого взгляда не видел он раньше. Глаза жены всегда были послушными и боязливыми. Съежился Прокопий, как-то сразу став меньше.

А Варя пошла к плачущей дочке, взяла ее на колени, приласкала, успокоила. Задумавшись, долго сидела она, не слыша колючих слов свекрови, ее брани. Переполнилась чаша. Хватит. Ничего хорошего не видела в этом доме.

Осторожно положила дочку на кровать, прикрыв пуховым платком. Тихо вышла из дома. Все! Больше терпеть она не будет. Дочь сама воспитает. Неправда, не пропадет! Дочку можно в ясли устроить. На работе всегда ей пойдут навстречу. Комнату дадут со временем…

Внезапно ее мысли прервал запыхавшийся от быстрого бега Прокопий.

— Куда ты, Варька? В суд жаловаться пошла, а? Посадить, значит, хочешь? Смотри, Варвара!

Посмотрела она в его бегающие глаза и твердо ответила:

— Нет, вперед к врачу схожу. Пусть он синяки посчитает да сколько ребер ты мне сломал посмотрит, а в суд завтра успею. Хватит терпеть. Рассчитаться нам с тобой надо.

Трусливо оглядываясь по сторонам, муж стал ее уговаривать:

— Брось, Варвара! Давай лучше уедем в другой город. Жить будем, как люди. Дочь у нас. Чего людей-то смешить?

С открытыми глазами пролежала она до утра, не зная, верить или нет таким обещаниям. А утром, вымыв пол и приготовив завтрак, Варя надела бархатное платье, собралась к отъезду. Чтобы не слышать, как свекровь швыряет горшки у печи, вышла на улицу, за ворота, поджидать там мужа.

Соседка, что на суде потом стала основным свидетелем, пошутила:

— Не на бал ли, Варечка, снарядилась с утра пораньше?

— Не говори! Мы с Прошей решили уехать от матери, сегодня поедем. Ой, Настенька, неужели я из этого ада выберусь? Даже не верится.

— Да… И он хорош! Зря ты ему веришь! Ты думаешь, первые твои детишки своей смертью умерли? Заморила их старая ведьма и простудила. Каши сварить и то не хотела. Холодной водой поила, а молоком торговала. Все ей, кулачке, богатства мало. Ты в роддоме лежала последний раз, я твоему-то возьми, дура, да пожалуйся, так, мол, и так, а он на меня же и накинулся: что, говорит, ты в чужое семейное дело суешься? Я зря промолчала тогда. Надо было в прокуратуру сходить.

— Что ты, Настя, — вступилась за мужа Варя, — девочки-то от воспаления легких умерли!

— Холодной водой поить, как не будет воспаления? Звери они, а не люди. Уходи ты от них совсем!

Из калитки выглянула свекровь, и Варя быстро отошла от Насти. Больше никто в городе не видел Вари. На поезд они с мужем опоздали, а ближайший состав шел через пять часов.

— Пойдем, Варвара, пешком. До города-то всего пятнадцать километров. Дорога лесом. По пути два озера. Покупаемся, отдохнем, — уговаривал муж.

И она пошла, взяв его за руку. С самой свадьбы не ходили они так.

— Жалко, дочку не взяли. Хорошо-то как! Я бы ее сама всю дорогу несла. Озеро бы она посмотрела, еще ни разу не видела, — сказала Варя.

Прокопий молчал.

У озера они сели отдохнуть. Он достал из кармана пол-литра водки. Варя развернула хлеб, колбасу, сыр. Привычным движением он выбил пробку и жадно припал к бутылке. Пил через горлышко, временами останавливаясь, чтобы передохнуть.

— Что глаза пялишь? — повернулся он к Варе. — Что, посадить меня задумала, паскуда? Не выйдет! Жить с тобой не буду. Мне мать похлеще тебя бабенку высватала… Думаешь, алименты с меня получишь? Фигу!.. — он с яростью набросился на жену.

Разбив висок бутылкой и ударив в лицо сапогом, он еще долго глумился над безжизненным телом. Опомнившись, понял, что она мертва. Стянув бархатное платье с трупа, поволок мертвую жену в камыши, зайдя по пояс в озеро с вязким дном…

4

Когда суд ушел в совещательную комнату для вынесения приговора, в зале царило гробовое молчание. Одни думали о погубленной молодой жизни, другие — о предстоящем приговоре, а те, кто знал Варю, — о том, что в ее гибели есть доля и их вины.

Разве они, соседи, не слышали через высокий забор Приданниковых душераздирающий крик? Разве не видели синяков на Варином лице, разве не к ним с ребенком на руках, ночью, в одной сорочке, прибегала Варя, спасаясь от кулаков мужа?

Да, не случилось бы беды с Варей, если бы вовремя заглянули люди за высокий забор, за закрытые ставни, за калитку с надписью «Злая собака».

Е. СЕЛИВАНОВА

Спасибо вам, люди!

Бывают в жизни человека такие минуты, которые хочется вычеркнуть из памяти. Таких минут у Ивана Черных было немало.

До войны работал он пекарем. Запах свежего хлеба кружил голову. Вынутые из печи розовощекие булочки радовали глаз.

Провожая девчонку с танцев, он с гордостью говорил о своей профессии:

— Пекарь, если хочешь знать, важнее летчика. Пропадет человек без хлеба. Без хлеба и летчик не летчик!

Потом, взявшись за руки, они молча бродили по улицам, до утра целовались на лавочке.

И снилась девчонка Ивану в холодных окопах на фронте, когда стихал гром орудий, а он, усталый и голодный, валился, как сноп, на дно окопа, прижимая винтовку.

Храбро дрался с врагом рядовой стрелкового полка Иван Черных. Не жалел жизни. Наградами гордился — зря не дадут.

В февральскую ночь сорок третьего года, в одной из больших атак, был тяжело ранен. Только под утро нашел Ивана санитар. Думал, мертвого подобрал, но нащупал слабый пульс.

Очнулся раненый в госпитале. Вместо правой ноги — короткая культя.

Напрасно, сжав кулаки, ругал хирурга. Не было у врача другой возможности спасти жизнь.

Потом шли письма то в один, то в другой госпиталь. Писал брат, сестры писали. Коротко отвечал им Иван: «Пока жив. Опять будут оперировать». Не отвечал он лишь той, чьи письма по нескольку раз в день читал и перечитывал.

После третьей операции вернулся в родной Челябинск. О прежней работе нельзя было и мечтать — с костылями у печи делать нечего. И с тоски ли, от безделья ли запил Иван, втягиваясь в пьянку все больше и больше.

Опухший и грязный, сидел он у рынка, разложив карты. Охрипшим голосом зазывал зевак:

— Игра проста от полста до ста и выше ста! Замечай глазами, получай деньгами!

Находились простачки — проигрывали свои трудовые рубли.

Пенсия тоже шла на водку.

Однажды так напился, что чуть не замерз под забором. Это было в тот день, когда среди толпы увидел ее, чьи письма до сих пор хранил в кармане старой гимнастерки.

Не все можно было прочитать на истершихся листочках, но среди едва заметных слов он безошибочно мог найти: «Очень жду. Приезжай хоть каким, любимый!»…

…Смеялись над девушкой подруги, отвернулась родня, но увела она свою любовь от позора, думала вернуть к жизни.

— Жалеет она тебя. Из жалости только и вышла за тебя! — шептал при встрече «дружок» по картам.

— А ты ей в морду дай, чтоб не смела жалеть! — кричал, брызгая слюной, второй приятель.

Шатаясь, еле добрался Иван до дома. По дороге казалось, что не только люди, дома́ смеются над ним.

В тот вечер впервые он поднял руку на жену. Таскал за волосы, бил.

«Легче бы было, если бы выгнала она или хотя бы ударила», — думал Иван, когда в полдень, встав с постели, увидел на столе завернутый горячий завтрак.

Не было только записки, какую обычно, уходя на работу, оставляла жена. Потом, когда снова и снова пьяный гонялся за испуганной женщиной, норовя попасть костылем в нее, не заставал на столе не только записки, но и завтрака.

Напрасно уговаривал вернуться. Напрасно обливался пьяными слезами. И тогда… запил опять.

Дожил до того, что и жилье потерял, и родные от него отказались:

— Хватит нас позорить!..

Как-то, спустя лет десять, встретил свою бывшую жену. Шла с мужем. Две нарядные девочки рядом. Сжалось сердце у Ивана. Отошел в сторону, долго смотрел вслед. Боялся, что кто-нибудь из семьи оглянется. И так тяжело стало на душе и таким противным себе показался, что свернул Иван в менее людный переулок, не хотел попадаться на глаза людям.

В кармане нащупал открытку из райсобеса. С досады плюнул сквозь зубы. «И чего надо? Он инвалид второй группы, работать ему необязательно. Так нет — надо вызывать человека, лишний раз беспокоить. «К людям тебе надо, Черных, в коллектив!» — злился Иван на заведующую райсобесом Металлургического района Рубцову. — «Твое, мол, спасение в работе!»

Думает, без нее не знаю, в чем спасение. Подумаешь, воспитатель нашелся. Да какое она имеет право меня воспитывать? Я за нее кровь проливал, а она учить меня будет, как жить».

С таким настроением перешагнул порог райсобеса Иван Черных. Ни на кого не глядя, сел на стул в приемной. Чуть не сорвал зло на старушке в черном платке, которая, припав ухом к двери кабинета, прислушивалась.

Она то садилась, то вставала, теребя кончики платка, завязанного у подбородка.

Не успела бабка глазом моргнуть, а он шмыгнул перед нею:

— Я на одну минутку!

— Чего с тебя спросишь, забулдыга ты несчастный! — проворчала старая.

О чем шел разговор в кабинете, бабка не расслышала, но когда Иван выскочил оттуда, как из парной, не стерпела, съехидничала:

— Дала, видно, тебе Августа Тихоновна перцу! Так тебе и надо — не лезь без очереди!

— Много ты знаешь! — огрызнулся Иван. — Перцу вы все мастера давать! А она мне не перцу, а две путевки в дом отдыха дала. Отдыхай, говорит, приведи себя в порядок, а там на работу пойдешь. Комнату, говорит, тебе похлопочем. А ты, «перцу»!..

Как шальной, бродил он весь вечер по городу. Много думал о том, что услышал от Рубцовой. Не верилось, что в райсобесе единогласно решили выдать путевки именно ему. А когда вспомнил, что ни костюма, ни туфель нет — не стерпел, свернул к магазину.

Как потом попал в вытрезвитель — сам не помнит. А на следующий день такое письмо поступило в райсобес:

«Возвращаем путевки. Считаем, что Черных недостоин их. Он систематически пьянствует на рынке и у магазинов, валяется под забором и на улицах, вызывая возмущение граждан. Только в вытрезвителе Металлургического района за одиннадцать месяцев был восемь раз. Видимо, в райсобесе есть инвалиды, более нуждающиеся в лечении и отдыхе, чем Черных, который помощь государства использует как источник пьянства!»

Знала Августа Тихоновна Рубцова, что есть другие нуждающиеся, более достойные путевки, чем Черных, но ведь и его так просто не вычеркнешь из жизни. Сколько спорила она, с кем только ни ругалась, пока не добилась решения именно его послать по этим путевкам — может, оттает сердце, может, совесть заговорит…

По путевкам поехал другой пенсионер. Долго еще обходил Черных райсобес стороной. Не дай бог попасться на глаза Рубцовой — со стыда провалишься.

Если бы не так совестно было, пошел бы к заведующей и рассказал, что две недели не пьет и что не такой уж он потерянный…

Да что ходить, разве поверит? Махнула, видно, и она рукой.

Нет, обижаться он не мог! Сам себя довел до этого, люди обходят его стороной, и вторая жена не выдержала его кулаков да пьяного угара — ушла. Все говорят, надо лечиться, но он не считал себя алкоголиком.

А что если взять и доказать всем, что он не тряпка и не хуже других человек?..

И начал Иван Черных, бывший рядовой 812 стрелкового полка, борьбу с Черных Иваном, дрянненьким пропойцей и картежником.

Тяжелой была эта борьба. Даже пустая бутылка, и та вызывала лихорадочную дрожь…

А потом стало легче. Решил пойти за советом к Якову Гурвичу, начальнику цеха Челябинской обувной фабрики.

Слышал он про этого человека много хорошего, многому верил и не верил.

Говорили, будто под Тихвином ранило его в обе ноги. Вернулся в Челябинск на двух протезах. Говорили, с каким трудом учился ходить, а сейчас даже танцует на протезах.

Говорили, что врачи первую группу инвалидности пожизненно ему определили, а он работать пошел и теперь вот начальником цеха трудится уже много лет.

И вот к этому-то человеку и решил обратиться Иван Черных.

Состоялся между бывшими солдатами мужской разговор. И честно признался Ивану Яков Гурвич, что боится брать его на работу: нет никакой гарантии, что не подведет. И все же пошли они на фабрику. По душе пришлась Ивану затяжка дамской модельной обуви.

Попросил Яков Израйлович лучшего мастера Ивана Васильевича Шильникова, ныне депутата городского Совета, взять к себе в ученики Ивана. До дела довести.

Взглянул мастер сначала на новичка, затем на начальника цеха. Так взглянул, что у Ивана кровь в жилах застыла. Почти не отрываясь от работы, тихо сказал:

— Если поручишься за него сам — приму, мастером хорошим сделаю, а не поручишься — пусть проваливает!

— Ручаюсь! Больше того, беру под свою ответственность!

…С тех пор не берет в рот спиртного Иван Черных. Бывает, встречаются его бывшие приятели, приглашают, обещают угостить. Ну нет, хватит! Не будет больше в его жизни тех черных дней, когда он под заборами валялся, а люди брезгливо, с отвращением обходили его стороной.

Сдержала слово и Августа Тихоновна — помогла выхлопотать хорошую комнату, с балконом.

Соседи не нарадуются на Ивана. Хороший, говорят, сосед. Тихий, спокойный, душевный. А пироги, говорят, печет лучше любой хозяйки. Уютно в квартире, где живет Черных. Будто не три, а одна дружная семья поселилась в ней.

Приезжали к Ивану сестры, приходил брат. В гости звали.

— Желанным гостем будешь, братан, приходи. Зла не держу на тебя, и ты не таись! — говорит брат, любуясь новым удостоверением Ивана на права водить мотоколяску.

С уважением отзываются о Черных на Челябинской обувной фабрике:

— Человек он добросовестный, старательный. И с дисциплиной у него все в порядке. А что было раньше, зачем вспоминать?

Может, и действительно, не надо было рассказывать эту историю? Экая невидаль — человек исправился! Не он первый, не он последний.

И все-таки молчать нельзя! Надо, чтобы пример Ивана Черных, поборовшего в себе страшный порок, нашедшего в себе силы снова стать человеком, послужил уроком для тех, кто еще не опомнился и катится в пропасть по наклонной.

И хотя в сорок лет трудно все начинать сначала, верю, что постучит счастье и к Ивану, и будет у него семья…

Сидит передо мной человек в отглаженном сером костюме. И просит, чтобы от его имени сказала я спасибо всем, кто помог ему и вовремя поддержал. Это Августа Тихоновна Рубцова, Яков Израйлович Гурвич, Иван Васильевич Шильников.

Выполняя его просьбу, хочется сказать:

— Спасибо вам, люди! Спасибо за ваши добрые сердца и за то, что не дали пропасть человеку. И еще за то, что теперь твердо убежден Иван Черных: самая важная после пекаря — профессия сапожника.

— Сами подумайте, — говорит он, — без обуви человеку никак нельзя.

Е. СЕЛИВАНОВА

В доме свекрови

Одна за другой с гиканьем и веселым шумом мчались тройки. Разукрашенные лошади, круто извив гривы, дружно, под звон бубенцов, отбивали копытами, неся за собой устланные коврами сани. Все быстрее и быстрее из-под полозьев уходила вдаль снежная дорога, а по сторонам мелькали гигантские сосны и ели. Сердца людей переполнялись радостью и счастьем. Мартовский воздух оглашался веселыми переливами гармони и разудалыми хоровыми песнями.

Были последние дни проводов русской зимы.

— Вот он, наш Урал, Машенька! Сколько ни смотри — не налюбуешься! И люди у нас хорошие, — ласково укрывая пуховой шалью плечи своей жены, говорил Иван Карташев.

Он недавно женился на Марии Павловне — сироте с ранних лет. А теперь оба, счастливые, с белокурым мальчуганом Сашей, возвращались с Воткинской ГЭС, на строительство которой уходили добровольцами по комсомольским путевкам. Там они и познакомились. И вот молодожены приехали в Челябинск. Марии давно хотелось побывать на Урале. Небезразлично ей было знать и родителей мужа.

— Но как еще посмотрят они на наш приезд? — заглядывая в глаза мужу и легонько опираясь на его руку, спрашивала Мария.

— Ты чего сомневаешься? Разве мать с отцом будут против? Жить нам будет где. Дом у них из трех комнат, а живут в нем только двое. Старики-то уж знают цену любви.

— Я так же думаю. Признаться, Ванюша, мне очень хочется жить с твоими родителями. Своих я не знаю, — поддержала его Мария и замолкла. Она задумалась. Ей вспомнились рассказы знакомых о гибели отца и матери на фронте в годы Великой Отечественной войны. Затем — детский дом, школа, стройка ГЭС и встреча с Иваном.

— Ничего, не беспокойся. Устроимся на работу, и все пойдет хорошо.

Тем временем Саша то отца, то мать постоянно спрашивал:

— Ну скоро ли я увижу деду и бабусю?

— Скоро, скоро, сынок. А вот и их дом.

Обрадовавшись, Саша тут же бросил снежком в дворняжку и первым заскочил на крыльцо.

В ответ на детский шум из-за двери донеслось:

— Кто там?

— Это мы, папаня! Встречайте гостей! — входя в прихожую, Иван представил Марию и сынишку.

Лукерья Спиридоновна с Лукой Федотовичем, не поднимаясь с мест, чинно сидели за столом.

— Приятного аппетита, мама! Как говорят, хлеб да соль!

— Едим, да свой, — ответила на приветствие снохи Лукерья. И тут же принялась допивать из блюдца чай, прикусывая кусочком сахара. Саша, как только мать раздела его, забился в угол и смотрел оттуда на бабушку. Она только молча поглядывала на него, не торопясь, заканчивала ужин. Внук, не дождавшись приглашения, сел на край кушетки.

Мария отнесла такой прием за счет патриархального порядка, поэтому не обиделась. Однако ее охватило чувство неловкости.

— Ну вот что… Садитесь, пейте чай и рассказывайте, с чем пожаловали, — предложила хозяйка дома.

— Я уже вам писал, что мы закончили стройку, а теперь вот к вам решили приехать на работу.

— Писать-то писал. Это правда. А ответ о нашем согласии на это ты, сынок, получил?

— Нет… Но я думаю, что вы, мама, не будете возражать.

— Ишь, какой самоуверенный! — поддакнул своей супруге Лука Федотович.

— Ну что ж… посмотрим. Пока поживите. А там видно будет. Располагайтесь вот в этой комнате — она пустая. Вещи сложите в угол прихожей, — распорядилась мать.

Саша, отогревшись с улицы после чая, долго прислушивался к разговору, но ничего не поняв из него, задремал на кушетке и уснул. Молодая мать, плотно прижав его к своей груди, перенесла сына в отведенную комнатку, где отец приготовил постель. В эту ночь все трое спали на полу.

* * *

Иван Карташев вскоре устроился на работу в автоколонну шофером. Мария готовилась стать матерью второго ребенка. После родов она собиралась работать электрообмотчицей, как и на стройке.

Лукерья Спиридоновна и Лука Федотович знали о беременности невестки, но не очень-то жаловали ее. Сын заметил это, хотя Мария никогда ничего ему не говорила.

— Мама! Вы, вроде, чем-то недовольны? — как-то спросил он, заметив, как Лукерья Спиридоновна переставляла в комнате кровать.

— А чему радоваться? Ты спросил нас, когда женился на этой вот, которая не имеет ровным счетом ничего — ни денег, ни одежи, ни родных? — пренебрежительно ткнув пальцем в сторону снохи, сварливо буркнула Лукерья. — Что корысти нам от вашего приезда? Место только в доме занимаете. Без вас мы пускали квартирантов. Глядишь, ежемесячно — доход. А теперь что?

— А теперь мы с Машей вам будем помогать, — примирительно сказал Иван. — Ты бы, мама, присматривала лучше за Сашей, а Маша пойдет на работу. У нее хорошая специальность.

— За вашим бандитом Сашкой ходить не буду. Не нужна нам и ваша помощь: без нее обойдемся. Уходите, откуда пришли, а я квартирантов пущу, — прервав сына, властно распорядилась Лукерья Спиридоновна.

— Подождите немного, мама. Я вот поправлюсь, пойду на работу, а там и квартиру с Ванюшей будем хлопотать, — вежливо попросила невестка.

— Не вмешивайся, не с тобой говорю, а с сыном! — прикрикнула свекровь и тут же вдруг поинтересовалась: — А сколько ты будешь зарабатывать?

— На заводе хорошо зарабатывают. Во всяком случае, трудовая копейка всегда лучше, — ответила Мария.

— А-а-а! Ты мне опять намекаешь? Тогда вот что: убирайтесь! И чем быстрее, тем лучше! — Свекровь подозревала сноху в недоброжелательности, поэтому в каждом ее слове искала тайный смысл, обидный для нее.

Вскоре вещи сына и снохи были выставлены в чуланчик у самых дверей.

Оставшись вдвоем в трех светлых комнатах, Лукерья и Лука Карташевы решили пустить в дом квартирантов.

— Мама, образумься, что ты делаешь?! Как же нам жить, ведь у Маши скоро будет маленький, нам нужна комната.

— А меня это не интересует. Я сказала, значит, будет по-моему.

Жадность к деньгам заслонила у этой женщины все. И не удивительно. Всю свою жизнь она прожила на нетрудовые доходы, от сдачи дома в наем квартирантам. А вот теперь, изволь, отдавай сыну комнату. И Лукерья Спиридоновна провоцировала в семье один скандал за другим.

Лука Федотович был безвольным человеком. Он поддерживал Лукерью и помогал в осуществлении ее замысла. Чтобы выселить семью сына из дома, он умышленно сломал трубу в печи, оставив чулан без отопления.

Мария Павловна с мужем вынуждены были подумать о своей защите. Посоветоваться обо всем они пришли в народный суд. Однако, к их удивлению, судья, выслушав, тут же предъявил им для ознакомления заявление родителей Ивана Карташева. В нем говорилось: «Просим выселить из нашего дома сына и сноху. Они нас обижают, нарушают наш покой под старость лет. Надоел нам и их разбойник Сашка» (это о трехлетнем ребенке!). Аналогичные заявления старших Карташевых поступили на рассмотрение исполкома, в редакцию газеты, куда «обиженные» обращались за защитой.

Мария Павловна, познакомившись с этими «документами», не выдержала и горько расплакалась.

— Успокойтесь, разберемся, — сказал судья.

Обо всем случившемся вскоре стало известно многим. Не случайно поэтому на очередной прием к тому же судье пришли представители общественности. Среди них были и соседи Карташевых, и активисты из уличного комитета, и товарищи из парткома с места работы Ивана Карташева. Возглавляла комиссию депутат районного Совета Валентина Ивановна Соколова.

— Мы не можем оставаться безучастными, когда рядом творится несправедливость, — сказала она.

— Спасибо, что вы откликнулись на это дело, — с благодарностью встретил их судья.

Было выработано совместное решение: положение, которое создалось в семье Ивана и Марии Карташевых, предварительно обсудить в коллективах по месту работы и жительства.

А вскоре после этого постановления собраний оказались в деле, которое было внесено в судебное заседание.

Не считаясь с жилищными трудностями в городе и не заботясь о судьбе молодой семьи, Лукерья Спиридоновна и Лука Федотович все-таки понудили сына предстать перед судом в качестве ответчика. Вместе с ним была его жена, державшая на руках грудного ребенка. Саша бегал тут же, спрашивая то мать, то отца: что здесь происходит? Мать просила его помолчать. А дедушка с бабушкой, сидя на передней скамейке, словно не слышали беспокойных возгласов ребенка. Они продолжали извиваться в своих показаниях, обвиняя во всем сноху и сына.

— К ответу клеветников! — доносилось из зала суда.

— Звери, и те питают чувства к детям! — возмущенно говорили люди, когда прокурор закончил свое заключение.

В совещательной комнате у судей разногласий не было. Они приняли решение: оснований к выселению семьи Ивана Карташева из дома его родителей нет. За самоуправные действия Лукерью Спиридоновну и Луку Федотовича Карташевых привлечь к суду общественности.

— Правильно! — гулом отдалось в зале, когда председательствующий огласил решение суда.

* * *

Через несколько дней Лука Федотович, проходя по улице, вдруг остолбенел. Его внимание привлекло объявление: «Сегодня в клубе состоится общественный суд по делу Лукерьи и Луки Карташевых».

Он тут же рысцой побежал домой.

— Ты слышала, Лукерья? Общественный суд над нами. Что делать-то будем?

— Ох! Плохо мне. Скажи, что я болею.

Вызванный врач установил, что Лукерья здорова и на суде присутствовать может.

И суд состоялся. С Лукерьей и Лукой Карташевыми решил поговорить «с глазу на глаз» сам народ.

Клуб был переполнен.

Заседание предстояло вести председателю товарищеского суда Николаю Павловичу Кузнецову.

За свои сорок лет непрерывной работы на заводе он заслужил всеобщее уважение. По возрасту и на отдых пора бы. А он вот не может. Скучно, говорит, мне без работы, без коллектива. Пока есть силы — буду трудиться…

После краткого сообщения по делу четы Карташевых Николай Павлович обратился к присутствующим:

— Кто хочет выступить?

— Пусть сначала сами выскажутся, как дошли до такой жизни, — раздались голоса.

— Что ж, — согласился Николай Павлович, — пожалуй, правильно. С вас и начнем… Что скажете, Лука Федотович и Лукерья Спиридоновна? Вам слово…

Супруги пытались, было, препираться друг с другом. Первым все-таки заговорил Лука Федотович. Его перебила Лукерья Спиридоновна, и опять они начали поносить сына и сноху, предъявляя им самые нелепые обвинения.

По нарастающему в зале гулу можно было понять, как реагируют люди на то, что говорят супруги.

Иван и Мария с грудным ребенком на руках сидели рядом и молчали. Они ничего не просили, не требовали. А когда председатель суда спросил, что они думают и как хотят жить дальше, они ответили коротко:

— Жить нам дружно вполне можно. Делить нечего. Родителям всегда поможем.

— Что об этом и говорить!.. Разрешите сказать, — к судейскому столу подошла пожилая женщина, председатель уличного комитета Нина Сергеевна Кирюшина. Ее все хорошо знали как заботливого старшего товарища, коммуниста. — Мне шестьдесят пять лет, — начала она. Я вырастила четверых сыновей. Двое из них сложили свои головы в Отечественную. От горя я поседела. Горе было тогда не только у меня. У многих. Поэтому все матери стремятся теперь, чтобы такого в жизни больше не повторилось. Как каждая мать, я счастлива, что живу со своими сыновьями. Они оба женаты. Я рада, что у меня растут внучата. Каждая мать, ставшая бабушкой, знает по себе, какое это большое счастье.

А вот вы, Карташева, не рады семейному счастью своего сына. Вы отравляете молодой семье жизнь. Корысть для вас — превыше всего. Ради нее вы не брезгуете ничем — ни клеветой, ни сутяжничеством. Мы и раньше предупреждали вас, что нельзя так жить. Вы отвечали, что это ваше личное дело. Но вы ошибаетесь. Семейное дело — не только ваше, но и наше, общее дело.

— Правильно! — подхватила выступление Нины Сергеевны депутат райсовета Валентина Ивановна Соколова. — Мы много занимались разбором жалоб Лукерьи Спиридоновны и Луки Федотовича. И все пришли к одному и тому же выводу: жалобщики-клеветники и стяжатели. Они потеряли совесть.

Райисполком помог им, выделив средства для ремонта дома в связи с приездом сына. И что же? В ответ на это они не додумались ни до чего другого, как попытаться выселить семью сына, а комнату сдать в наем квартирантам. Для чего? Для того, чтобы извлекать нетрудовые доходы.

За это, Лука Федотович и Лукерья Спиридоновна, вам надлежит сегодня держать ответ. Ответственность бывает разной, вплоть до уголовной…

На ходу поправляя кожаную куртку, на трибуну вышел Евгений Степанович Балашов, секретарь партийной организации автоколонны, где работал Иван Карташев. Он приехал на суд сразу после работы. Как и другие выступающие, он сказал, что поступок Лукерьи Спиридоновны и Луки Федотовича Карташевых вызывает презрение и гнев.

— Мы сурово осуждаем всякое проявление старорежимных порядков. И молодую семью мы в обиду не дадим. Семья — это наше государственное дело. И тот, кто пытается разрушить семью, должен отвечать по законам нашего Советского государства.

Многие выступили в тот вечер. Но ни один человек не стал защищать Лукерью Спиридоновну и Луку Федотовича. Сами они, понурив головы, ничего не могли сказать в свое оправдание.

Товарищеский суд решил предупредить Карташевых об уголовной ответственности, если они еще позволят самоуправные действия и будут продолжать гнусные попытки выселить семью сына.

Перед окончанием заседания Николай Павлович сказал:

— Лукерья Спиридоновна и Лука Федотович! Товарищеский суд предупредил вас не только потому, что вы отравляли жизнь семьи сына и окружающих людей, но и ради вас самих. Наше решение преследует одну цель — помочь вам. Трудно будет, приходите за советом и поддержкой. Но никто не поддержит вас, если вы будете провоцировать в семье скандалы и мешать нормально работать и жить семье сына.

Мне пришлось присутствовать на этом суде. Суд был суровый, нелицеприятный. Трудно было сначала представить, как он пройдет, достигнет ли своей цели. Но все сомнения рассеялись, когда мы увидели удалявшуюся с общественного суда семью Карташевых.

Сначала все шли молча. Каждый из них нес в себе свою тяжелую думку.

Марии вспомнились слова мужа: «Народ у нас на Урале хороший!» Да, он прав. Люди, действительно, хорошие, в обиду не дадут. Но ей было ужасно стыдно и неловко за стариков, за Ивана, за себя. Она хотела побороть в себе это чувство и не могла найти повод, как заговорить с родителями мужа, не подать вида, что сердится на них.

Иван, понимая ее состояние, взял ее под руку и вслух проговорил:

— Маша, у тебя ведь завтра день рождения! Давай отпразднуем его в парке. Как раз воскресенье, молодежное гулянье…

Родители молча шли рядом. Они поглядывали на младшего внука, которого крепко прижала к себе и поцеловала Мария.

Смышленый Саша, услышав разговор отца с матерью, тут же подбежал к деду с бабкой. Он обхватил их на ходу руками:

— Бабуся, деда! И мы ведь тоже с ними пойдем вместе, правда? Ну пойдем, ладно? — теребил их Саша.

— Ну пойдем, пойдем, успокойся, — улыбнувшись, дал слово дедушка. Он был рад, что внук отвлек его от гнетущих мыслей. Ему было стыдно перед снохой и сыном за все происшедшее. — Только сами себя опозорили, — проговорил он тихо, обращаясь к Лукерье.

— Ну ладно, хватит об этом, — прервала она. — Думаешь, я не понимаю, что мы с тобой, два старых дурака, наделали?! Теперь вот и гадай, как от худой славы избавиться.

— Бабуся! Мы пойдем с мамой, и с папой, и с дедой? Пойдем ведь? Ведь вы хорошие… Я тоже хороший. Я всегда буду слушаться, — не унимался внук.

Лукерья Спиридоновна с Лукой Федотовичем взяли белокурого Сашу за руки. Затем, уступив дорогу Ивану с Марией, последовали за ними в дом.

Зайдя в дом, Лукерья тут же распахнула окна. Свежий весенний воздух, раздувая оконные шторы, сквознячком обдал всю квартиру. Ароматно запахло распустившейся сиренью.

Охваченный чувством радости, Иван подошел к Марии, обнял ее за плечи. Счастливые, они улыбались, прислушиваясь к звукам полюбившейся им обоим песни о Челябинске.

К. НИКИТИН

Content

Ошибка исправлена

Ошибка исправлена

Отцовский подарок

Тяжелый груз

Поверили

Случайный жених

За высоким забором

Спасибо вам, люди!

В доме свекрови