Оксана Юрьевна Захарова

Москва дипломатическая

Танцы, теннис, политика, бридж, интимные приемы, «пиджаки» против «фраков», дипломатическая контркультура…

Автор выражает благодарность И.В. Болдыревой, Н.Р. Бакуменко, М.В. Побединой, а также сотрудникам Архива внешней политики РФ и Российского государственного архива кинофотодокументов за участие в подготовке книги

Предисловие

Одно из первых мест в иерархии государственных церемониалов занимает дипломатический церемониал, в процессе подготовки и в проведении которого ведущая роль принадлежит представителям дипкорпуса. Их деятельность позволяет более оперативно решать эти протокольные и церемониальные вопросы.

Дипломатический корпус — это совокупность глав дипломатических представительств, аккредитованных при каком-либо правительстве. Ими являются: послы, посланники, постоянные поверенные в делах, временные поверенные в делах, а также нунции и интернунции, являющиеся главами дипломатических представительств Ватикана[1].

В широком же смысле слова под дипломатическим корпусом понимается, наряду с главами посольских представительств, все члены дипломатического персонала, а также другие лица, пользующиеся дипломатическим статусом: военные, военно-воздушные и военно-морские атташе и их помощники, а также назначаемые на дипломатические должности (обычно советников или атташе) различного рода специалисты: по научно-техническому сотрудничеству, культуре, сельскому хозяйству и так далее[2].

К дипкорпусу относятся также члены семей дипломатического персонала и все перечисленные выше лица: жены, незамужние дочери, независимо от возраста, и несовершеннолетние сыновья.

Дипломатический корпус представляет единое целое: он не может быть разделен правительством на отдельные группы, согласно классу дипломатических представителей[3].

Дипломатический корпус не является институтом, основанным на какой-либо норме международного права, он не является также политическим объединением, обладающим правами юридического лица. Данное утверждение находит подтверждение в высказываниях ведущих специалистов в области международного права. П. Прадье-Фодере дает следующее определение понятию «дипломатический корпус»: «Дипломатический корпус не является ни юридическим, ни политическим лицом. Это лишь объединение совершенно независимых одно от другого лиц»[4].

Рауль Женэ отмечает: «Дипломатический корпус не может быть назван объединением, обладающим юридическими правами»[5].

Рубен Феррейра де Мелью признает, что «дипломатический корпус является коллективной организацией», но замечает при этом, что дипкорпус «не является ни юридическим лицом, ни политическим учреждением»[6].

Таким образом, дипкорпус, являясь совокупностью отдельных независимых представительств, пребывающих в одном месте и занимающихся одним родом деятельности, не является институтом, основанным на какой-либо норме международного права, выступающим как политическая организация. Но с учетом международных традиций он признается в качестве общественного института с ограниченными функциями. Местное законодательство не регламентирует деловые и личные контакты дипломатов, которые следуют в этих вопросах указаниям своих правительств, а также установившимся в дипкорпусе традициям[7].

Дипкорпус не может выступать с политическими требованиями перед правительством, коллективные протесты отклоняются как неправомерные, а коллективные выступления допускаются только в области церемониальных вопросов, если они не носят политического характера.

В первые годы советской власти известны три выступления дипкорпуса:

1. В связи с разоружением румынским правительством войск в Бессарабии, лишением их продовольствия, расстрелами — в Петрограде в январе 1918 года был арестован румынский посланник Диаманди. 14 января главы дипломатических представительств прибыли в Смольный, чтобы вручить В.И. Ленину меморандум с требованием немедленного освобождения дипломата. При встрече на заявление посла Франции Нуланса, бельгийского посланника Дестре и сербского посланника Сполайковича о том, что личность дипломатического представителя неприкосновенна при любых обстоятельствах, Ленин ответил, что «для социалиста жизнь тысячи солдат дороже спокойствия одного дипломата»[8].

26 января 1918 года Совет народных комиссаров принял решение о разрыве дипломатических отношений с Румынией.

2. 15 февраля 1918 года дипкорпус направил в Народный комиссариат иностранных дел ноту, заявив тем самым протест декрету ВЦИК от 28 января 1918 года, в котором были аннулированы иностранные займы и государственные долги Российской империи.

3. 6 сентября 1918 года дуайен дипкорпуса в Петрограде швейцарский посланник Одье от имени дипкорпуса направил НКИД ноту протеста «против режима террора, установленного в Петрограде, Москве и других городах». Протест был отклонен как попытка поддержки контрреволюции[9].

Коллективные выступления дипкорпуса возможны только по церемониальным (протокольным) вопросам.

В большинстве случаев от имени дипкорпуса выступает его дуайен, который, как правило, «глава дипломатического представительства высшего ранга, вручивший верительные грамоты раньше других»[10].

Сообщения для всех членов дипкорпуса, которые Министерство иностранных дел желает направить главам посольств, передаются через дуайена дипкорпуса. Он принимает меры для информирования коллег.

«Дуайен должен <…> стараться сплотить дипломатический корпус и поддерживать деловые и дружественные отношения между его членами <…>»[11].

Положение ст. 5 и 6 постановления Венского конгресса 1815 года говорят о том, что «в каждом государстве должен быть установлен однообразный порядок приема дипломатических агентов каждого класса» и что «узы родства или семейной связи между дворами не создают никаких преимуществ в ранге для их дипломатических агентов». Эти положения, относящиеся и к политическим союзам, являлись общепризнанными до Венской конвенции 1961 года и лежали в основе правил дипломатического церемониала всех стран[12].

В некоторых странах посол Ватикана (нунций) имеет дипломатическое старшинство перед другими послами, независимо от времени приезда в страну пребывания или даты вручения верительных грамот. В силу этой традиции нунций является дуайеном дипкорпуса[13].

Дуайен консультирует своих коллег по вопросам местного протокола и этикета, а также взаимоотношений с властными органами. Он выступает на церемониях, приносит поздравления, соболезнования, организует вручение подарков.

Особенность положения дуайена заключается в том, что он должен выражать мнение коллег, оставаясь представителем своей страны.

Роль дуайена позволяет дипломату действовать по двум главным направлениям.

Первое заключается в поддержании официальных отношений между правительством страны, которую он представляет, и правительством, при котором он аккредитован. Посол ведет переговоры, делает устные заявления, вручает и получает меморандумы, ноты, письма и другие документы.

Другое направление деятельности, в котором может быть задействован каждый из членов дипкорпуса, независимо от своего ранга, подразумевает установление контактов с представителями политических и общественных кругов, деятелями культуры. Как отмечает в своих воспоминаниях посол СССР в Лондоне И.М. Майский: «<…> без таких связей он (посол. — Авт.) не будет в состоянии ни ориентироваться как следует в окружающей обстановке, ни воздействовать в желательном ему духе на взгляды и настроения как правящих слоев, так и широких масс этой страны. Вторая функция посла в современных условиях очень важна и подчас по своему значению превосходит первую функцию, особенно в странах с широко развитой общественной жизнью вроде Англии или США»[14].

Вторая функция осуществляется во время встреч дипломата с интересующими его личностями на приемах в посольствах или у местных жителей. Обычно в таких случаях приглашения посылают мужьям вместе с женами. Если посол сам приглашает на обед, завтрак или чай членов дипкорпуса, то его супруга выступает в роли хозяйки приема. В целом следует выделить три «основных концентрических круга связей» дипломатического сотрудника: первый — «внешний» — люди, которые имеют дружественное или нейтральное отношение к государству, которое представляет дипломатический сотрудник. С ними посольство не поддерживает постоянные связи и приглашает к себе по особым случаям, к примеру, в посольстве СССР в Лондоне на приеме 7 ноября собиралось до 700–800 человек. Для англичан важно, чтобы была «толкучка» — свидетельство того, что прием удался. С точки зрения «пользы» этот круг связей имеет наименьшее значение.

Второй круг связей — люди, с которыми поддерживаются более регулярные отношения (около 200 человек), их часто приглашают на малые приемы, обеды, завтраки, чаи, музыкальные вечера, кинопросмотры. Среди этих лиц — видные представители политики, экономики, науки, литературы, искусства. С точки зрения «дипломатической полезности» они представляют «серьезную ценность».

Третий — это самый узкий круг связей посольства, всего 50 человек, с которыми поддерживались постоянные и дружеские связи: высокопоставленные лица, известные политики и деловые люди, редакторы крупных изданий, знаменитые писатели и ученые.

Именно этот круг с точки зрения «дипломатической полезности» имеет наибольшее значение. И.М. Майский подчеркивает, что для него, как дипломата, наибольшую ценность представляли именно «малые приемы» — неофициальные встречи за столом с небольшим (пять, семь или десять человек) числом участников. Именно на этих приемах особенно возрастает роль супруги посла[15].

Одна из проблем дипломатических коммуникаций в столице СССР заключалась в том, что иностранные дипломаты находились в Москве в непривычной для них социокультурной среде. В то же время и советские граждане, принятые на службу в Народный комиссариат иностранных дел (НКИД) в 20—30-х годах, в большинстве своем не были готовы к выполнению дипломатических обязанностей. Им приходилось осваивать нормы европейского протокола как у себя на Родине, так и в странах их аккредитации, приспосабливаться к местным традициям дипломатической жизни.

После Октябрьского переворота и Гражданской войны разрушилась кодифицированная протокольная практика.

В 1922 году создана отдельная Протокольная часть (протокольное подразделение), преобразованная 12 ноября 1923 года в Протокольный отдел Народного комиссариата иностранных дел (НКИД) СССР.

В 1923 году начальником Протокольного отдела НКИД СССР Д.Т. Флоринским была утверждена «Краткая инструкция о соблюдении правил принятого в буржуазном обществе этикета», которая являлась первым советским практическим пособием по дипломатическому протоколу.

В 1926 году заведующим отделами был направлен циркуляр, в котором предписывалось согласовывать все вопросы, касающиеся общения с дипломатическими представителями, с Протокольным отделом НКИД.

К середине 20-х годов становится очевидным: протокол не партиен, международный протокол «принят» советской дипломатией.

Партийная идеология не могла не оказывать влияние на содержание нормативно-правовых документов советского протокола, но в то же время именно протокол, согласно мировой практике, отрицал и не признавал так называемый «вождизм».

На официальных дипломатических церемониях протокольное старшинство было следующим: председатель ЦИК, председатель Совнаркома, народный комиссар по иностранным делам, другие наркомы, секретарь ЦИК, заместитель Наркоминдела СССР, наркомы РСФСР, другие заместители наркомов СССР, члены коллегии наркоматов СССР, члены Реввоенсовета, заместители наркомов РСФСР.

Первая официальная регламентация привилегий и иммунитетов иностранных дипломатических представителей содержится в постановлении от 27 августа 1926 года «О порядке отношений правительственных учреждений и должностных лиц Союза ССР и союзных республик с правительственными учреждениями и должностными лицами иностранных государств», а также постановление от 14 января 1927 года о дипломатических и консульских представительствах на территории СССР.

После ареста Д.Т. Флоринского в 1934 году Протокольный отдел в 1935 году возглавил В.Н. Барков, который, в отличие от Флоринского, дипломата классической дореволюционной школы, происходил из крестьянской семьи и в 40 лет был призван на дипломатическую службу.

В 1937 году в НКИД была разработана инструкция «О порядке прописки членов дипломатического корпуса в СССР и сотрудников иностранных посольств и миссий», в которой рассматривались вопросы регистрации дипломатов.

В период работы Баркова упразднены визиты вежливости глав дипломатических посольств наркому и членам коллегии НКИД после вручения верительных грамот, «ушел» из советского дипломатического обихода фрак.

В мае 1941 года статус дипломатических представителей СССР приведен в соответствие с международной классификацией, и они получили ранги послов, посланников и поверенных в делах[16].

Владимир Николаевич Барков зачастую задерживался на переговорах. Немецкие коллеги заявляли, что после завершения переговорного процесса происходит утечка информации, Барков был «вольнослушателем» с советской стороны. В НКВД не стали искать другие кандидатуры. В 1941 году В.Н. Барков арестован, он получил двадцать лет, реабилитирован в 1958 году.

Не умаляя заслуг руководителей Протокольного отдела, пришедших на смену Флоринскому и Баркову, следует отметить, что имя Молочкова занимает в истории советской дипломатии особое место.

Ф.Ф. Молочков возглавлял Протокольный отдел с 1941 по 1950 год и с 1955 по 1969 год. К счастью, его не постигла участь предшественников — Д.Т. Флоринского и В.Н. Баркова. Молочков по праву считается классиком советского протокола, признанным авторитетом в области европейского дипломатического церемониала.

Первая систематизация норм, правил и церемониала приема иностранных делегаций и проведения правительственных приемов была проведена во второй половине 50-х годов.

В марте 1957 года в связи с подготовкой мероприятий, посвященных 40-летию Октябрьской революции, Протокольный отдел МИД разработал документ «Порядок проведения правительственных приемов в Кремле»[17], включающий семь разделов, в которых подробно прописана организация приемов, состав их участников, перечислялись организации, составляющие списки на приемы и так далее.

В отличие от нормативно-правовых документов источники личного происхождения обладают не только информационной, но и нравственной функцией. Они способствуют пониманию этических принципов и стиля жизни правящей элиты, воссоздают социально-культурную среду, в которой происходили культурные коммуникации членов дипломатического корпуса, помогают изучить процесс формирования государственной доктрины в области культуры.

В советский период воспоминания представителей творческой интеллигенции, а также иностранных дипломатов, аккредитованных в Москве, о быте и нравах правящей элиты были, в большинстве своем, не доступны широкому кругу исследователей.

К числу наиболее ярких произведений этого жанра принадлежат воспоминания Т.К. Окуневской, М.М. Плисецкой, Ю.Б. Елагина, К. Озолса.

С именем Т.К. Окуневской связана целая страница в истории советско-югославских культурных связей. Фильм «Ночь над Белградом» с участием актрисы с большим успехом прошел в Югославии, в которой актриса выступала с концертами после окончания Великой Отечественной войны. В 1948 году Окуневская арестована, приговор — десять лет исправительно-трудовых лагерей. В своих воспоминаниях[18] актриса рассказывает о театральной жизни предвоенной Москвы, о кремлевских приемах, поездке в Югославию, а также о своем участии в постановке спектаклей в советских исправительно-трудовых лагерях.

Сталинские репрессии не пощадили и членов семьи выдающейся балерины современности М.М. Плисецкой[19], воспоминания которой подтверждают в том числе тот факт, что Государственный академический Большой театр являлся важным элементом советской дипломатии. В воспоминаниях Плисецкая рассказывает об участниках и программах правительственных концертов, о роли классического балета в формировании положительного имиджа Советского Союза.

Юрий Борисович Елагин происходил из семьи так называемых «социально опасных» — внук текстильного фабриканта, сын репрессированного отца-инженера. Мать Елагина, пианистка, после ареста супруга отправилась за ним в Сибирь, чтобы по возможности облегчить его жизнь. Именно матери Юрий обязан своей любовью к музыке. В восемь лет его начали учить играть на скрипке. «Хотя в глазах моих родителей, — пишет он в своей книге, — как в большинстве московских старых семей, музыка не имела репутации серьезного занятия, которому можно посвятить всю свою жизнь, судьба распорядилась так, что именно скрипка стала моей спасительницей, профессией и средством к существованию[20].

В возрасте 19 лет, в 1929 году, Елагин арестован. Из Бутырской тюрьмы его отпустили «за отсутствие состава преступления». Лишенный гражданских прав, он не мог поступить в консерваторию. В 1931 году руководство Театра Вахтангова не побоялось взять его на работу в оркестр и добилось отмены «лишенства», что давало право на обучение в консерватории, после окончания которой в 1940 году Елагин уехал по распределению в Краснодар.

В театре считали, что Елагин пропал без вести. Но своей матери он сумел передать, что попал в лагерь для перемещенных лиц, а оттуда — в Америку. Год Елагин провел в Нью-Йорке, потом переехал в Хьюстон, где много лет был скрипачом в Houston Symphony. Там он начал писать свою главную книгу — «Укрощение искусств», которая вышла в 1952 году в США на русском языке в Чеховском издательстве.

«В этой книге описал я то, что видел, слышал и пережил в течение десятилетия 1930–1940 гг., — пишет он в предисловии. — Я приложил все мои старания для того, чтобы быть как можно более объективным и точным как в изложении фактов и в характеристиках людей, так и в хронологических датах…»[21].

Юрий Елагин скончался в Вашингтоне 21 августа 1987 года после длительной болезни. Похоронен на русском кладбище (Rock Greek Cemetery — Russian section).

Тонкий знаток музыки, скрипач Ю.Б. Елагин[22] не только повествует об исполнителях и зрителях правительственных концертов в Кремле и Большом театре, он анализирует сам принцип построения советской музыкальной доктрины, в основе которой — музыкальные пристрастия вождя.

Своеобразными «пропагандистами» различных направлений современного европейского искусства в столице Советского государства были члены дипломатического корпуса, о культурных коммуникациях которого содержится информация в воспоминаниях[23] Карлиса Озолса — латышского дипломата, чрезвычайного посланника и полномочного министра Латвии в СССР (1923–1929). В своей книге К. Озолс создает тонкие психологические портреты аккредитованных в Москве дипломатов, многие из которых коллекционировали произведения живописи, предметы декоративно-прикладного искусства.

К. Озолс рассказывает в воспоминаниях о встречах с представителями советской дипломатической элиты, в том числе с начальником Протокольного отдела Народного комиссариата иностранных дел (НКИД) Д.Т. Флоринским.

К. Озолсу не удалось избежать судьбы многих сотрудников НКИД. 25 августа 1940 года он арестован, а 23 июня 1941 года Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к смертной казни.

Помимо опубликованных источников в работе использованы документы фонда Протокольного отдела (057 и 57) Архива внешней политики РФ МИД России (многие из которых впервые вводятся в научный оборот), а также фонда 06 (секретариат Молотова), часть которого размещена в Интернете[24].

В исследовании также использовались неопубликованные архивные материалы Королевского Альберт-холла (Великобритания)[25].

Соблюдение протокола имеет большое значение в дипломатии для установления правильных политических взаимоотношений на высшем и высоком уровнях во время визитов государственных деятелей и личных отношений между ними. В Англии, Франции, Испании создавались специальные труды с правилами этикета, в протокольных правилах Индии, США много заимствований из английского протокола. В своих воспоминаниях В.М. Суходрев отмечает, что соблюдение правил этикета обусловлено воспитанием. В Англии в любой семье, независимо от социального положения, ребенка обучают правильно вести себя за столом, культурно есть и так далее. В России естественная культурная эволюция была прервана в 1917 году. Неуважение к человеческой личности заполнило образовавшийся вакуум[26].

В 1961 году работа комиссий и комитетов в ООН по кодификации посольского права завершилась принятием Венской конвенции о дипломатических отношениях.

Таким образом, протокол кодифицирует и осуществляет на практике правила церемониала и контролирует их применение.

Конвенция определяет статус и функции дипломатического представительства. В ней содержатся положения о порядке установления дипломатических отношений между государствами, назначении глав дипломатических представительств. Конвенция регулирует вопросы старшинства дипломатов и порядок аккредитования диппредставителей. В документе подробно изложены дипломатические иммунитеты и привилегии.

«Все государства, в том числе и те, которые формально воздерживаются от присоединения к конвенции, соблюдают зафиксированные в ней нормы, а протокольные службы учитывают эти нормы в своей практической работе»[27].

В некоторых государствах Венская конвенция была инкорпорирована в национальные законодательства и рассматривается как норма национального права.

Протокол — средство реализации основных принципов международного права. Так, суверенитет государства выражается в оказании почестей государственному флагу, исполнении гимна и так далее. Принцип равноправия заключен в рассадке делегаций на международных конференциях, дипломатов — на дипломатических приемах и так далее. Отступление от протокольных норм рассматривается как «нанесение ущерба достоинству и чести государства»[28].

Как актор мировой политики, Советский Союз не мог не принять основные положения конвенции, игнорирование международных норм протокола — это отрицание равенства, суверенитета, территориальной целостности государств — и, как следствие, потеря репутации в глазах мирового сообщества.

«Невероятный Флоринский…»

Основатель дипломатического протокола СССР Дмитрий Тимофеевич Флоринский родился в Киеве 2 июня 1889 года. Старший сын заслуженного профессора-византолога Тимофея Дмитриевича Флоринского окончил в 1907 году 1-ю гимназию. Высшее образование Флоринский получил на юридическом факультете университета Святого Владимира. Воинскую повинность отбывал в 14-м саперном батальоне, в 1912 году уволен в запас с производством в прапорщики запаса инженерных войск. На службу в МИД Дмитрий Тимофеевич принят в 1913 году.

В 1913–1914 годах он — атташе русского посольства в Константинополе, в 1914–1915 годах — атташе миссии в Софии, а с 1915 по 1918 год занимал должность российского вице-консула в Нью-Йорке.

После революции Флоринский уволен с дипломатической службы. 2 мая 1919 года в Киеве был расстрелян большевиками отец Дмитрия Тимофеевича, а в конце 1920 года Флоринский приглашен Г.В. Чичериным в Наркомат иностранных дел, где, будучи секретарем заместителя наркома М.М. Литвинова, занимался вопросами протокола. Флоринский возглавил первое структурное подразделение НКИД — протокольную часть, преобразованную в 1923 году в Протокольный отдел. Одновременно в 1922–1929 годах Дмитрий Тимофеевич — заведующий Отделом Скандинавских стран НКИД СССР.

Карлис Озолс знал Д.Т. Флоринского как русского вице-консула в Нью-Йорке. В то время Флоринского воспринимали как типичного и привилегированного чиновника из Санкт-Петербурга. «Всегда щегольски одетый, с моноклем, верх аккуратности, весьма предупредительный, особенно к лицам, стоящим выше его <…>. Изысканный спорт, верховая езда, поскольку она придавала изящный лоск. <…> Прекрасные, мягкие, вкрадчивые манеры дополняли образ тщательно вышколенного дипломатического чиновника. Он ездил верхом в Нью-Йоркском Центральном парке, всегда сопровождая какую-нибудь интересную даму. Любил и покутить. Тогда его политическая физиономия определялась ненавистью к большевикам, расстрелявшим его отца, известного профессора Флоринского»[29].

В ноябре 1920 года, когда К. Озолс увидел Флоринского среди встречающих его в Москве представителей Комиссариата иностранных дел, он не смог скрыть своего удивления.

Спустя время Флоринский пригласил дипломата к себе и рассказал, что был у Деникина, потом Швеция, Копенгаген, где «проел» последние деньги, полученные за драгоценную булавку к галстуку. В Копенгагене встретился с Литвиновым и попросил принять его на службу. В Москве он женился, но успел развестись.

«Как шеф протокола, Флоринский для большевиков был просто находкой. <…> Флоринский был первым шефом протокола, который решился проводить в Наркоминделе европейские порядки»[30].

Дмитрий Тимофеевич был обязан встречать знатных иностранцев, снабжать билетами в театр, выдавать разрешения присутствовать на собраниях большевиков и так далее.

В документах Архива внешней политики РФ содержатся сведения о том, что уже в июне 1921 года Д.Т. Флоринский принимал активное участие в подготовке и проведении визита арабской делегации в Москву[31]. 30 июня члены делегации были представлены Флоринским секретарю Коминтерна М.В. Кобецкому.

Переход от военного коммунизма к НЭПу, развитие системы образования — все это заставляло западные страны пересмотреть свое отношение к Советской России, а с 30 декабря 1922 года — к СССР. Прием иностранных граждан и организация визитов зарубежных миссий требовали развития протокольной службы НКИД, что, в свою очередь, было связано с определенными финансовыми расходами, которые некоторым сотрудникам наркомата приходилось покрывать за счет собственного жалованья. 2 марта 1922 года заведующий протокольной частью НКИД Д.Т. Флоринский обращается с докладной запиской в коллегию НКИД, в которой просит выделить кредит в размере 100 золотых рублей в месяц на «представительство», так как в связи с выполнением профессиональных обязанностей «приходится быть чисто одетым, нести значительные расходы на прачку, давать чаевые и так далее. Кроме того, невозможно бывать у иностранцев и не звать их к себе, так как невольно попадаешь в положение „бедного родственника“ и обязываешься, что, конечно, совершенно нежелательно»[32].

Насколько своевременным и актуальным было обращение Флоринского, свидетельствует тот факт, что на завтраке в итальянской торговой миссии, куда заведующий протокольной частью НКИД был приглашен 13 сентября 1922 года, было высказано предложение о скорейшем создании в Москве клуба для дипломатического корпуса.

За завтраком разговор велся по-французски, говорили о театрах и балете. Из представителей НКИД беседу поддерживал Флоринский, так как другие приглашенные сотрудники наркомата не знали французского языка.

В сентябре 1922 года Москву посетил известный французский политический деятель господин Эррио. Флоринский занимается организацией встреч Эррио с советскими руководителями и посещений им промышленных, торговых и культурных объектов. Дмитрий Тимофеевич сопровождает французского гостя в Нижний Новгород, в Петроград.

В Москве, прощаясь с Флоринским, Эррио пообещал, что за оказанные им услуги он постарается представить его к ордену Почетного легиона. Выразив благодарность, Флоринский сказал, что он вынужден отказаться от этой чести, так как «мы не принимаем иностранных орденов»[33].

Сотрудникам Протокольного отдела НКИД приходилось не только заниматься организацией протокольных мероприятий, но и составлять характеристики на их участников. В качестве примера рассмотрим досье, составленные Флоринским на лиц, приглашенных на прием к К.Е. Ворошилову 2 декабря 1925 года.

— Али Голи Хан Ансори, чрезвычайный и полномочный посол Персии: «Очень яркая фигура. При царском правительстве был около десятка лет секретарем-советником Персидской миссии в Петербурге <…>. В Москву Ансори прибыл в ноябре 1920 г. в качестве Чрезвычайного посла. Вел с тов. Караханом переговоры и в феврале 1921 года подписал договор между РСФСР и Персией <…>. Ансори определенно придерживается ориентации на СССР, а не на Англию. <…> Ансори является дуайеном Дипломатического корпуса и пользуется большим в нем уважением»[34].

— Итальянский морской атташе капитан Миралья: «Неправильно, но говорит по-русски. В Москве с весны 1924 года. Бравый моряк, весельчак и, в общем, довольно простой и приятный парень <…>. Неплохо ориентируется в нашей обстановке»[35].

— Польский военный атташе Кобылянский: «Бывший русский офицер 2-го отд. Польского Гразенштаба, специалист по разведке. Окончил в Париже Академию Французского Генштаба. На хорошем счету у 2-го отдела Польского Генштаба, ловкий и способный человек. Имеет большие знакомства и пользуется уважением среди Дипкорпуса. В политическом отношении никакой определенной ориентации не придерживается, но ближе к группе Пилсудского. Стремится сделать карьеру»[36]. — Эстонский военный атташе Курск: «Бывший русский офицер. В Эстонии командовал дивизией, но расценивали его слабо. Усиленно занимается шпионажем в пользу Польши и Англии. Большой любитель выпить. Говорят, что за деньги он готов на все»[37].

— Характеристика на японских представителей.

1. Кадзуо Мике — военный атташе. «Полковник пехоты <…>. По-русски говорит слабо. Производит впечатление человека хитрого и неискреннего. Особого расположения к нам с его стороны отметить нельзя.

Всегда начеку. Из каждого сказанного слова собирается извлечь пользу. На деловой почве НКИД не сталкивается. В Москве находится с женой»[38].

2. Сюдзо Курасиге — помощник военного атташе: «Прибыл в чине капитана пехоты <…>. Манерой держать себя значительно менее заметен, чем Мике. При встречах больше молчит, предоставляя разговаривать ему»[39].

3. Кацудзи Масаки — морской атташе. «Капитан II ранга японского флота <…>.

Высказывает себя крайне расположенным к СССР. Подчеркивает разницу отношений к нам со стороны морских кругов в сравнении с военными. Много говорит в пользу укрепления дружбы между СССР и Японией до своего приезда в Москву <…>.

В делах обращается за поддержкой НКИД. В проведении их крайне настойчив, назойлив. По-русски говорит хорошо»[40].

В составлении характеристик Флоринскому оказывали содействие заведующие отделами Востока и Прибалтики НКИД.

Подобная деятельность была важной, но не главной составляющей в работе Протокольного отдела.

В 20-х годах СССР стремился продемонстрировать миру все достижения, совершенные в первые годы существования советской власти. Популяризацией успехов в том числе приходилось заниматься и НКИД, в частности Протокольному отделу этого наркомата.

В 1924–1925 годах СССР установил дипломатические отношения со многими странами. Этот период вошел в историю советской внешней политики как «полоса признаний».

7 февраля 1924 года были установлены дипломатические отношения между СССР и Италией, подписан советско-итальянский торговый договор. Спустя пять месяцев, в июле 1924 года, состоялось важное событие в истории советско-итальянских отношений — прибытие в Ленинград итальянского военного корабля «Мирабелло».

Начиная с 6 июля, в течение трех дней Д.Т. Флоринский принимал участие в совещаниях с представителями военного и морского командования для составления программы встречи с учетом полученной инструкции — «скромно и сдержанно, но прилично»[41].

После окончательного согласования с итальянской стороной программа была утверждена. По прибытии в Ленинград 10 июля утром капитан «Мирабелло» В. Пини посетил представителя губисполкома Г.В. Циперовича, агента НКИД Вайна, также нанес визит капитану миноносца «Троцкий».

В 18 часов 30 минут был назначен обед в Доме Красной армии и флота. Заново отремонтированное помещение поражало не только грандиозностью, но, как отмечал Флоринский, тем «порядком, в котором оно содержится»[42]. Итальянцы сообщили, что с «Мирабелло» прибудет шесть офицеров и сорок матросов при восьми унтер-офицерах. В большом зале был накрыт стол на 110 приборов (для итальянских и советских моряков, а также пяти человек нашего комсостава), таким образом была соблюдена социальная справедливость. В смежном зале комсостава стол был накрыт на 18 приборов — капитан и пять офицеров с «Мирабелло», командир «Троцкого», представители итальянского консульства, советские официальные лица. По словам Д.Т. Флоринского, наши военморы и красноармейцы проявили себя как приветливые и гостеприимные хозяева; они встречали итальянцев, рассаживали их за столом, занимали по мере сил беседой[43]. Итальянский комсостав держал себя «сдержанно и неприветливо», за исключением капитана, но итальянские матросы оказались «славными ребятами с самым незначительным процентом фашистов среди них»[44]. Благодаря тому, что четыре матроса с итальянской стороны говорили по-русски (они оказались сербами), а среди наших представителей нашлось несколько говорящих по-французски, завязалась беседа, дополняемая жестикуляцией, и «большая зала представляла красивую картину молодого веселья и оживленного общения наших и итальянских моряков, в противовес чопорной натянутости смежной залы комсостава. Во время беседы беспрерывно играл прекрасный оркестр, которому много и горячо аплодировали все присутствующие», — сообщил Д.Т. Флоринский Г.В. Чичерину в докладной записке[45].

После обеда «наши ребята» показали итальянцам Уголок В.И. Ленина, читальню и так далее, многие пошли провожать гостей до пристани.

Следует отметить, что для итальянских моряков этот вечер прошел в непривычной для них обстановке, в то же время комсостав не смог упрекнуть советскую сторону в некорректности.

11 июля итальянские матросы осматривали Ленинград в сопровождении местных гидов и представителей итальянской колонии. После полудня на корабле «Мирабелло» состоялся прием от итальянской колонии.

12 июля советские официальные лица, включая капитана и комиссара корабля «Троцкий», а также штурмана, который привел миноносец «Мирабелло» в Ленинград, были приглашены на завтрак (в 12 часов 30 минут) на борт корабля. Закусочный стол накрыли в кают-компании, украшенной большим портретом Муссолини и портретами королевской семьи. Завтракали на палубе. Вечером Д.Т. Флоринский был приглашен к помощнику британского агента на обед в честь итальянских гостей. Д.Т. Флоринский обращает внимание на то, что англичанин нанес официальный визит капитану в сюртуке и цилиндре[46]. В своем дневнике Флоринский подробно сообщает обо всех деталях поведения английских дипломатов, которые являлись одними из самых активных участников светской жизни дипломатической Москвы. В начале 20-х годов дипломаты собирались каждое воскресенье на прием в английской миссии, но при этом сотрудники НКИД на них не приглашались. Встречаться с иностранцами в ресторанах представители наркома не имели возможности. Подобная ситуация не устраивала советскую сторону. Один из вариантов решения проблемы — открытие в Москве дипломатического клуба, записку об организации которого начальник Протокольного отдела Д.Т. Флоринский составляет в январе 1923 года.

Официальные причины открытия — просьба членов дипкорпуса и отсутствие контактов советских дипломатов со своими иностранными коллегами. «Редкие официальные приемы с банальными и шаблонными разговорами не создают нужной интимности и не могут служить целям мало-мальски серьезной информации»[47], — пишет в записке Флоринский.

Одной из важных причин, по мнению Дмитрия Тимофеевича Флоринского, открытия дипломатического клуба является то обстоятельство, что клуб позволит осуществить «наблюдение за иностранцами в ту пору, когда они находятся только в своей среде — отдельные группы в читальне, ресторане и так далее». Обеды, завтраки и другие приемы располагают к откровенности, наблюдение за дипломатами будет вести специально подобранный обслуживающий персонал[48].

Председателем клуба Флоринский предлагал назначить персидского или германского посла, на каждого из которых всегда можно «дружески и частным образом оказать давление в интересующих нас вопросах». Заместитель председателя — представитель НКИД. В правление также входят два представителя с советской стороны и два иностранца. Флоринский предлагал принимать в клуб членов дипкорпуса без ограничений (причина отказа — недостойный поступок кандидата). Для советских граждан самая строгая фильтровка[49].

Несмотря на доводы Флоринского, власть не решалась открыть клуб, коммуникативные и информационные функции которого могли принести не только пользу, но и вред советской стороне, которая опасалась утечки информации[50].

Народный комиссар иностранных дел Г.В. Чичерин и Д.Т. Флоринский искали пути «примирения» европейских протокольных дипломатических норм с нормами советской идеологии.

В 1923 году Д.Т. Флоринским была утверждена «Краткая инструкция о соблюдении правил принятого в буржуазном обществе этикета». В ней содержался главный идеологический принцип советского протокола — представители рабоче-крестьянского правительства, соблюдая «необходимый минимум, ниже которого нельзя идти», не должны становиться рабами «чуждого нам по духу этикета»[51], которому они обязаны следовать ввиду современной политической ситуации, но в то же время, подчиняясь буржуазному этикету, не придавать «никакого значения всем этим церемониям и стараться их упростить»[52]. Инструкция Флоринского — первое советское практическое пособие по дипломатическому протоколу.

В инструкции подчеркивалось, что необходимость контактов с дипломатическими, правительственными и общественными деятелями зарубежных стран обязывает к соблюдению принятого «в этих кругах минимума этикета, без коего невозможно поддержание отношений и резкое отступление от коего может даже повести к нежелательным конфликтам, ввиду того значения, которое придается в буржуазном обществе внешним условностям»[53].

Приемы подразделялись на три категории:

— небольшие завтраки и обеды, способствующие, по мнению Флоринского, установлению добрых отношений. На эти приемы гости приглашались по телефону, частными письмами, пригласительными карточками;

— официальные обеды или завтраки для членов правительства и дипкорпуса (официальные приглашения);

— приемы для правительства и дипкорпуса. В день Октябрьской революции время приема от 3 до 5 часов, а в остальных случаях — в 10 часов. Завтрак или ужин сервируются а la fourchette (все стулья убираются, и присутствующие закусывают стоя)[54].

Особое внимание в инструкции отводится визитным карточкам. Полномочный представитель оставляет официальным лицам визитные карточки, на которых указывается только его титул без фамилии, или карточки, на которых печатается его имя и фамилия, затем титул. Дамам оставляют карточки без титула (на них указаны только имя и фамилия).

По окончательном отъезде из страны полпреды и дипсостав оставляют карточки тем лицам, которым наносились визиты при приезде, и тем, с кем поддерживались отношения. На карточках в левом нижнем углу ставятся буквы «p. p. c.» (pour ptender conge/всего хорошего), а в левом верхнем углу фамилия адресата.

Полпред просит прощальную аудиенцию у главы государства для вручения отзывной грамоты и делает визит министру иностранных дел. (Вручение верительных грамот происходит согласно церемониалу, установленному в данной стране[55].)

В день церемониального праздника полпред и дипсостав присутствуют на приеме у главы государства, если приема не было, то оставляют карточки (на французском языке. — Авт.) с буквами «p. f.» (pour feliciter/желаю счастья). Для выражения соболезнования по поводу национального траура оставляют карточки с буквами «p. c.» (pour condoleance/ примите соболезнования)[56].

На личные визиты следует отвечать в течение 24 часов личным визитом или оставлять карточку с загнутым правым углом. На карточки отвечают в течение 24 часов, надписывая карандашом в левом верхнем углу фамилию адресата (угол не загибается)[57].

Дамам при отъезде карточки привозят на дом.

Если вновь прибывший полпред или сотрудник холост или прибыл без жены, то оставляют две карточки: одна с титулом (для мужа) и вторая — для жены. Если сотрудник женат, то оставляют также две карточки: одна с титулом (для мужа), вторая, на которой пишется Monsieur et Madame Pierre Semenof[58].

Если на официальных приглашениях на приемы, обеды и завтраки указаны буквы R.S.V.P, не требует ответа[59].

Отказ от присутствия на приеме требует объяснения, например — «ввиду имеющегося уже приглашения», «ввиду нездоровья» и так далее[60].

При организации приема недопустимы роскошь и экстравагантность, но при этом не надо впадать в крайности, так, давая завтрак или обед, не следует стремиться поразить иностранных гостей обилием блюд и вин, но при этом «скромно» составленное меню должно быть приготовлено так, чтобы «его можно было есть»[61].

Сотрудники должны быть «прилично и чисто одеты, но без франтовства. Недопустимы слишком видные туалеты дам, кутежи сотрудников в ресторанах и так далее»[62].

При оформлении интерьеров рекомендовалось избегать золоченой мебели или «утрированной» в стиле модерн, а приобретать удобную, но простую мебель. Для бланков, визитных карточек, меню использовать гладкую белую бумагу хорошего качества (шрифт простой)[63].

Особое внимание уделяется в инструкции внешнему виду советского дипломата. Днем на все официальные мероприятия следовало являться в жакете, воротничок сорочки «крахмальный», галстук темный, ботинки черные. Фрак можно было надеть днем только для вручения верительных грамот, если этого требовали правила другой стороны. Однако даже в этом случае рекомендовалось заменить фрак жакетом. Цилиндр допускался, на траурных церемониях — черный галстук.

На вечерние приемы разрешалось надевать фрак или смокинг, но предпочтение отдавалась смокингу, как более «простому» виду одежды. При фраке белый галстук, белый пикейный жилет, запонки перламутровые, без цветных камней, ботинки или туфли черные, желательно лакированные.

Смокинг требовал черный галстук, черный или белый жилет, запонки и обувь такие же, как при ношении фрака.

В соответствии с приказом Реввоенсовета военные и морские агенты на официальных приемах могли появляться в форме.

«Инструкция…» 1923 года разрешала советским дипломатам ношение цилиндра в торжественных случаях. В то же время на политических плакатах весьма упитанные буржуа изображались чаще всего во фраках и цилиндрах. Но фрак для многих граждан ассоциировался не только с буржуями. Фрак — это еще и сценический костюм. Таким образом, цилиндр оставался наиболее заметным символом буржуазного общества.

Г.В. Чичерин, чтобы избежать подобной двусмысленности, предлагает причислить Д.Т. Флоринского к какой-либо войсковой части, что давало возможность без нарушения протокола появляться на официальных мероприятиях в форме.

В ноябре 1924 года начальник штаба РККА П.П. Лебедев уведомил Наркоиндел о зачислении заведующего протокольной частью НКИД Флоринского в резерв при штабе РККА. «Злосчастный» цилиндр был отправлен в отставку.

Как справедливо отмечает П.Ф. Лядов, «…таким образом в косвенном виде была предпринята первая попытка возродить идею о форменной одежде в советском дипломатическом ведомстве»[64]. Почти одновременно с выходом «Краткой инструкции о соблюдении правил, принятых в буржуазном обществе, этикета» Флоринский утверждает еще один важный и по-своему уникальный документ в истории советского протокола — «Церемониал для жен дипсостава…», в котором настоятельно не рекомендуется женам дипломатических работников «увлекаться светской жизнью, но ограничиваться лишь необходимыми выездами на официальные приемы». Туалет жен советских дипломатов должен отличаться скромностью и простотой. «Ношение драгоценностей и эгретов недопустимо»[65]. Для дневных визитов рекомендуется строгий «тайлер», а для обедов и вечерних приемов — строгое декорированное платье. По мнению Флоринского, одно и то же платье — это та же «прозодежда», которая, как и фрак, может носиться на все без исключения приемы «и нет никакой надобности в нескольких платьях»[66]. (При вечернем платье шляпа не носится.) Термином «прозодежда» в 20—30-х годах называли протокольную одежду — визитка, смокинг, фрак, вечернее длинное платье, которую приходилось надевать советским дипломатам и их женам.

При составлении текста приглашений возникла проблема с «обращением». Обращение к послу Великобритании «товарищ» могло расцениваться как оскорбление для гостя, а обращение «господин» было оскорбительно для хозяев. Поэтому в приглашениях на приемах с советской стороны (в этот период) общение отсутствует: «Сегодня в 9 вечера состоится обед в честь литовского министра иностранных дел в особняке на Софийской набережной, 14. Форма одежды — пиджак»[67].

Таким образом, в первые годы после Октябрьского переворота нормам протокола, и прежде всего в области проведения приемов, уделялось особое внимание со стороны Протокольного отдела НКИД, и в первую очередь со стороны его руководителя Д.Т. Флоринского.

В 1924 году постановлением Президиума ЦИК были утверждены «Руководящие указания полномочным представителям за границей», содержавшие рекомендации по вопросам протокола. В документе подчеркивалось, что следует заранее устранять недоразумения, вызванные отказом наших дипломатов от участия в церемониях, имеющих монархический характер, разъясняя, что этот шаг связан с идеологией и не должен мешать международным отношениям.

В 1928 году Д.Т. Флоринский принимал активное участие в подготовке и проведении первого визита в СССР главы зарубежного государства — падишаха Афганистана Амануллы-хана[68], который в 1921 году заключил с РСФСР дружественный договор, а в 1926-м — договор с Советским Союзом о нейтралитете и взаимном ненападении.

НКИД нес главную ответственность за достойную, то есть соответствующую всем нормам европейского протокола, организацию визита падишаха в СССР. В то же время соблюдение общественно-европейских норм и традиций не должно было противоречить идеологическим догмам Советского государства. В самом НКИД решением этой непростой задачи непосредственно занимался Протокольный отдел во главе с его заведующим Д.Т. Флоринским.

Подготовительная работа по подготовке визита падишаха началась в январе и завершилась к 1 мая 1928 года. К этому времени была напечатана на персидском и русском языках окончательно согласованная с афганскими представителями московская программа пребывания, рассчитанная на семь дней, сделаны приглашения на два приема (3 мая — правительственный, 4 мая — от имени коллегии НКИД), выполнено «расписание стола обоих наших обедов», составленное по немецкому образцу (обед Гинденбурга в честь падишаха).

Для приема падишаха в Москве был подготовлен особняк на Софийской набережной. Дом отремонтировали, «пополнили» мебелью, фарфором, бронзой, коврами, украсили флагами Афганистана и СССР, иллюминировали. Моссовет привел в порядок Софийскую набережную, которую засыпали песком. К 1 мая особняк был «очищен» от жильцов, остался только Литвинов с семьей. Для остальной части свиты был подготовлен Морозовский особняк, для приемов — Второвский. Обстановку всех трех домов составляли предметы из фондов московских музеев.

1 мая для встречи падишаха на польскую границу выехал Карахан в сопровождении Флоринского, а также афганский посланник и другие официальные лица.

2 мая делегация прибыла в Минск. На пограничной станции специальный поезд, предназначенный для падишаха, остановился, и у вагона падишаха встал почетный караул. В этом же вагоне Флоринский ожидал от поляков сообщения о церемониале, но, как оказалось впоследствии, польская сторона никаких указаний на этот счет не получала. В результате афганский посланник вместе с Флоринским в сопровождении местных властей вышли на перрон, где был выстроен почетный караул. Следует отметить, что красноармейская форма Флоринского до такой степени «заинтересовала польских солдат», что начальник караула был вынужден призвать их к порядку[69].

Флоринский сопровождал падишаха практически на все протокольные мероприятия, на части которых ему приходилось отстаивать честь мундира советского дипломата.

Так, 4 мая в Москве состоялся раут, на который был приглашен весь дипкорпус (форма одежды — фрак). Начальники миссий представляли падишаху и его супруге свой персонал. «Наших» дам королеве представляла Коллонтай. После небольшого концертного отделения джаз-банд заиграл фокстрот. Однако танцевать никто не решался, и, чтобы «спасти» танцевальную часть приема, Флоринскому пришлось открыть бал с супругой посла Франции — мадам Эрбетт. Около 24 часов падишах с семьей покинул вечер, но многие его министры и большинство гостей были до 2 часов ночи[70].

Путешествие в Крым сопровождалось целым рядом курьезных случаев, напрямую связанных с нарушением протокольных правил со стороны местных властей.

Встреча в Орле стала полной неожиданностью не только для падишаха, но и для всех сопровождающих его лиц. Привыкнув видеть повсюду «очищенные» от публики вокзалы, пассажиры специального поезда были сильно удивлены, заметив на перроне выстроенный караул и «замершую толпу». Среди тишины оркестр стал исполнять попурри на восточные мотивы, что, по мнению местных организаторов, являлось заменой афганского гимна. В это время Флоринский буквально метался по вагонам, пытаясь собрать вместе афганских и советских пассажиров поезда.

Падишах, как впоследствии рассказывал Флоринский, еще полуодетый, быстро закончил туалет и, потребовав карту, начал искать на ней место нахождения города Орла. Удостоверившись в его существовании, Аманулла-хан быстро выскочил на перрон, а за ним бросилась свита. Далее все шло по принятому церемониалу. Падишах обошел строй почетного караула, председатель исполкома произнес «цветистую» речь в «мировом масштабе» и представил почетному гостю местных ответственных работников. Оркестр продолжал играть попурри, туш, «Интернационал», публика кричала «Ура!». Под бурные овации путешественники вернулись в свои вагоны и отправились дальше по принятому маршруту.

В ответ на возмущение посланника Мирзы-Мохамед-хана, почему не последовало предупреждение о встрече в Орле, Флоринский ответил, что в этом заключается выражение подлинной любви советского народа к падишаху, другу СССР. Но если ситуация, возникшая в Орле, еще может быть воспринята как забавное недоразумение, то встреча в Белгороде едва не закончилась международным скандалом. В свое время украинская сторона была оповещена о том, что желательно обойтись без торжественной встречи в Харькове, и было предложено отправить в Белгород делегацию в составе двух-трех человек. Вместо этого, никого не предупредив, украинское правительство прибыло в Белгород в полном составе. Увидев всех именитых украинских мужей, Флоринский поспешил предупредить афганского посланника «о великой чести, оказываемой падишаху Державной Украиной». Посланник растерялся, начал что-то «лепетать», и в это время на перрон вышел падишах. Написанную по-русски речь зампредседателя ЦИК Власиленко начал читать по-украински. Мирза-Мохамед-хан, ничего не понимая, попросил Власиленко перевести речь на русский язык, но тот знаками стал объяснять, что не может прерывать выступление, а когда закончил, сразу представил членов правительства.

Насколько это оказалось возможным, падишаху перевели речь, он поблагодарил, пожал всем руку и направился вдоль перрона, очевидно полагая, что выстроен почетный караул (на самом деле это была толпа любопытных зрителей). Заметив свою ошибку, Аманулла-хан сконфузился и, чтобы выйти из положения, сделал вид, что совершает прогулку. К нему присоединились вышедшие из вагона супруга и принцессы. Украинские представители, видя, что падишах не обращает на них внимания, перешли на другой перрон. Флоринский стал убеждать посланника подойти к падишаху и просить его пригласить членов правительства на чашку чая, пока тот принимал решение. Получив приглашение пройти в поезд, украинская сторона от этого отказалась, заявив, что поедет в своем поезде. В это время начальник поезда подал знак к отправлению, падишах едва успел вскочить в первый попавшийся вагон.

Афганский посланник вновь устроил Флоринскому бурную сцену, сказав, что падишах удручен этим недоразумением. Чтобы загладить неловкость, падишах послал председателю Всеукраинского ЦИК Г.И. Петровскому приветственную телеграмму с благодарностью за встречу. Флоринскому было дано задание широко осветить встречу для украинской прессы.

Во время визита на Кавказ, в Баку, падишах посетил нефтяные промыслы, а на королеву сильное впечатление произвел женский клуб, в котором велась большая работа. Завтрак в честь падишаха был накрыт на террасе Дворца физкультуры. На приеме, вопреки заранее составленной программе, состоялись незапланированные выступления. Так, приехавший из Берлина корреспондент одной из революционных восточных газет, выходивших в Германии, произнес зажигательную речь по-персидски. Когда вышли из-за стола, Флоринский попытался уговорить падишаха отложить ради королевы поездку из-за шторма на море. «Ничего, пусть привыкает», — ответил Аманулла-хан.

В порту в честь падишаха был выстроен почетный караул, в 17 часов корабль с высокими гостями отвалил от берега, эскортируемый двумя эсминцами. В целом падишах остался доволен пребыванием на Кавказе, некоторые протокольные неувязки (слишком широкий состав присутствующих на официальных приемах, экспромтные выступления и так далее) были отнесены за счет восточного гостеприимства и радушия, не укладывающихся в формальные рамки протокола.

К промахам в организации визита падишаха с семьей и свитой на Кавказе, по мнению Флоринского, можно отнести:

— широкий состав правительственной делегации, встречавшей и провожавшей падишаха;

— в Батуми не было интимного завтрака в узком кругу. Приемы были громоздкими. «Многолюдство, затруднявшее маневрирование, представлялось тем не менее целесообразным, что многие из присутствующих вообще не были представлены падишаху и таким образом присутствие лишено было всякой ценности, поскольку падишах не знал, кто эти многочисленные гости, сидящие за столами. Непонятно было, для какой цели они приглашены»;

— иностранных консулов приглашать не следовало, так как в Ленинграде они не принимали участия в приеме. Таким образом, был дан повод для справедливых упреков со стороны ленинградских консулов. «Совершенно излишним представлялось иметь этих враждебных наблюдателей за завтраком, который прошел не слишком организованно».

На «Полуяне» (пароходе, на котором падишах покинул Кавказ) выяснилось, что не хватает комплектов белья и подушек, притом что на прием были израсходованы значительные средства.

Видимо, не хватило средств и на ремонт сходней: в Батуми, выходя из катера на берег, королева едва не провалилась, и ее выносил в своих объятиях один из сотрудников Закавказского ЦИК. На «Полуяне» падишах и свита находились в отличном настроении: гуляли по палубе, музицировали. Падишах даже попытался танцевать со своей супругой. Служба протокола создавала для Амануллы-хана максимально комфортные условия на протяжении всего путешествия. Однажды, когда Аманулла-хан фотографировал волны, в фокус попал один из сопровождавших корабль миноносцев. Падишах заметил, обращаясь к Флоринскому: «Вы не мешаете мне снимать»[71].

Флоринский был приглашен продолжать путешествие с падишахом в Тегеран, Москва одобрила это предложение. В своем дневнике Дмитрий Тимофеевич подробно сообщает не только об официальных мероприятиях, организованных в честь падишаха. Он, с присущей ему иронией и чувством юмора, передает своеобразное «настроение» визита, тщательно анализирует работу персидской службы протокола, в которой, по его мнению, много бутафорных и опереточных деталей. В частности, во время встречи падишаха в Пехлеви, это касалось внешнего вида военных в красных и голубых мундирах, являющихся слабым воспроизведением Наполеоновской эпохи.

Протокольные «игры» между персидской и советской стороной начались с первых часов пребывания Флоринского в Пехлеви.

Министр двора просит советских представителей выехать раньше падишаха, отказ от поездки в Тегеран будет рассматриваться как личное оскорбление.

После того как Флоринский поделился с коллегами этой информацией, высказывались мнения, что данное предложение вызвано нежеланием персидской стороны портить отношения с Англией.

Следует заметить, что во время поездки непроизвольно сформировалась своеобразная «кадриль» из четырех государств — СССР, Англии, Ирана, Афганистана, — которые с помощью протокольных норм, традиций и условностей «боролись за друзей». Точнее, за друзей боролись СССР и Англия, а шах и падишах выступали в роли наблюдателей.

Пребывание падишаха в Тегеране ознаменовано в том числе столкновением правил европейского протокола и этикета с восточными традициями. И если в предыдущих поездках падишах пытался проводить свою политику в этом вопросе, то есть демонстрировал приверженность европейским нормам поведения, то в Тегеране он вынужден следовать традициям Востока.

9 июля падишах торжественно въезжал в Тегеран без супруги: ее встречала шахиня, и они въехали в город на полчаса раньше, но днем падишах демонстративно ездил с женой по городу. Во время прогулок он купил в одной из лавочек персидские туфли, что дало повод для враждебной против него кампании со стороны части общества. «Какой это падишах, если сам себе покупает туфли». Таким образом, отстаивая свои принципы, падишах настраивал против себя и в конечном итоге против своего государства ту часть населения восточных стран, для которых монарх должен «непременно находиться в ореоле величия и быть недосягаемым для подданных», — заявил в беседе с Флоринским в Военном министерстве начальник штаба Д.Д. Нахичеванский. Более терпимым он оказался по отношению к чадре: «Пора снять, но это нелегко — нужно выдержать борьбу с предрассудками старшего поколения»[72].

Во время встречи собеседники обсуждали не только проблемы традиционного поведения на Востоке, говорили и об Индии, об афгано-индийских отношениях, о посылке молодых персов в иностранные военные школы. Начальник штаба (воспитанный в России) заявил Флоринскому, что только с установлением «советского режима» стали возможны отношения между странами.

В этот же день начальник протокола службы НКИД встретился с заместителем министра иностранных дел, с которым они говорили о СССР, о советско-персидской дружбе, о путешествиях падишаха. Заместитель министра «выразительно» заметил, что ему известны добрые отношения СССР с Афганистаном. Говоря о назначении турецких инструкторов в афганскую армию, он поинтересовался у Флоринского, действительно ли турки уступают афганцам большую партию военного снабжения из своих запасов, образовавшихся из-за значительных закупок и захваченного у греков оружия, полученного теми от англичан. Флоринский ответил, что англичане на этот счет мастера, в свое время и Красной армии пригодилось их вооружение, которым они снабжали белые армии в период интервенции[73].

Вечером представители нашей делегации были приглашены на раут к шаху Пехлеви. Когда началось шествие высочайших особ, дипкорпус выстроился около одной из дорожек. Аманулла-хан заметил советскую делегацию, подошел и поздоровался. Флоринскому сообщили, что его хочет видеть шах. Во время беседы Флоринский сказал, что советское правительство радо посетить его страну, шах ответил фразами любезности. В шатре был сервирован «скверный» ужин а-ля фуршет с ограниченным числом стаканов, каждым стаканом пользовались несколько человек по очереди. Хозяева приема выделялись своим внешним видом. Персидские министры были в шитых золотом мундирах с экзотическими звездами, шах в мундире с орденской цепью, дипкорпус также в мундирах. «Много внешнего блеска и мишуры, а стаканов нет», — заметил Флоринский[74].

Впоследствии стало известно, что падишах предлагал шаху привести на обед жен и таким образом разрешить проблему чадры, но шах на это не решился.

Несмотря на все усилия персидской стороны сделать пребывание супруги падишаха незаметным, Аманулла-хан придерживался другой точки зрения. 12 июня утром королева принимала жен шефов миссий и сказала немало теплых слов о своем пребывании в СССР, в частности в Крыму.

Вечером того же дня премьер давал обед, на котором падишах, как и прежде, был любезен по отношению к гостям вечера. В отличие от Амануллы-хана шах появился на приеме с «перекошенным лицом», обругал «крепкими словами» одного из своих министров. Успокоившись, он начал здороваться с гостями. Оказывается, шофер, не зная дороги, завез его неизвестно куда и посадил машину в канаву. Во дворец шах пришел пешком. На обеде, который, по мнению Флоринского, прошел натянуто и скучно, ему удалось возобновить и завести новые знакомства среди представителей дипкорпуса, в частности с германским и французским посланниками, польским и голландским поверенными в делах, с англичанами и египтянами советские представители не знакомились и не здоровались[75].

Английский вопрос остро прозвучал на обеде, устроенном падишахом 14 июня. Приглашенные обращали внимание, что британский поверенный в делах сидит в самом конце стола «ниже других». Но подлинной сенсацией стало появление на приеме маленькой принцессы, дочери падишаха, что, по сути, было своеобразным вызовом: не хотите, чтобы я появлялся с женой, так я позвал дочь, которой, вероятно, не придется носить чадру и подчиняться предрассудкам.

Флоринский поблагодарил шаха за оказанное гостеприимство. Шах заметил, что в связи с приездом Амануллы-хана персидское правительство было лишено возможности оказать советской делегации достойный прием, но он надеется, что мы увезем с собой хорошие воспоминания о Персии. Шах уехал рано, ни с кем не прощаясь. Падишах оставался еще довольно продолжительное время и перед уходом обошел всех гостей, прощаясь с каждым. Обходительность Амануллы-хана буквально очаровала весь дипкорпус. Своим поведением падишах постоянно подчеркивал, что для него проявление искренних чувств важнее соблюдения формальных правил.

16 июня Флоринский, прощаясь с падишахом, передал ему от имени Калинина благодарность за приветствие, переданное на «Полуяне».

В ночь с 17 на 18 июня советская делегация выехала в Пехлеви. Следует отметить, что перед ее участниками стояла непростая задача — сопровождать падишаха Афганистана в его поездке в Иран, что уже само по себе являлось демонстрацией дружеских отношений между странами, одновременно, а точнее, параллельно заверять шаха и правительство Ирана в стремлении СССР к дружбе и сотрудничеству и в том, что представители СССР прибыли в Иран не только ради отношений с Афганистаном, но и для укрепления связей с Ираном.

Говоря о результатах поездки советской делегации в Тегеран, можно утверждать, что первая составляющая цели визита была выполнена в полном объеме, однако это вызвало заметное раздражение британской стороны, что, в свою очередь, сказалось на приеме, оказанном членам делегации в Тегеране. Так, на обеде у премьера членам советской делегации были отведены места ниже поверенных в делах, в том числе и английских. Пребывание делегации в Тегеране ограничилось посещением официальных приемов. Впоследствии Флоринский признавал, что было ошибкой не попросить специальной аудиенции у шаха, на которой надо было объяснить, что советские представители прибыли в Иран не только ради падишаха. В то же время Аманулла-хан и вся его свита открыто выражали на приемах свое отношение к СССР.

Именно в Персии, по словам Флоринского, советские представители убедились, что поездка в СССР оставила у афганцев неизгладимое впечатление, и королева, и вся свита с восторгом вспоминали о днях, проведенных в Советском Союзе. Флоринский вспоминал: «Невольно у каждого из них напрашивалась параллель в обстановке персидской мишуры и внешнего блеска. „Это не люди, а манекены, одетые в мундиры“, — сказал министр двора. <…> В не менее резких выражениях отзывались о персидских порядках и остальные. Придворная челядь и камарилья в богатых мундирах, жмущиеся в углу в присутствии своего шаха и отвешивавшие оттуда поклоны дипкорпусу, — такую картину являли персидские министры на приеме у падишаха <…>. „Среди них нет ни одного живого человека, — это не то, что у вас“, — говорили афганцы»[76].

Несмотря на высокий профессионализм Флоринского, ему трудно быть объективным в оценке церемоний, организованных и происходивших при дворе шаха Ирана. Само слово «двор» несло для советского дипломата негативную информацию. Конечно, парадные мундиры придворных и пиджаки членов советского правительства не могут сосуществовать в рамках одного церемониала, тем более что даже фраки были отвергнуты советским протоколом, точнее, не протоколом, а советским строем, советской политической системой.

Своим отношением к жене, которая, несмотря на старания Амануллы-хана, не была допущена на приемы, своими манерами падишах вызывал раздражение. То, что являлось нормой в Европе, на Востоке воспринималось как угроза устоявшимся традициям. В Тегеране его упрекали в самостоятельной покупке туфель, в самостоятельном вождении автомобиля и так далее. В Реште на бое быков, устроенном в честь падишаха губернатором, увидев, что быки не желают сходиться, падишах заметил: «Даже животные стали настолько культурны, что не желают заниматься таким диким спортом». В отличие от Реза-шаха падишах не отвечал принятому на Востоке образу идеального монарха. Уже из Кабула на имя Калинина была получена телеграмма от падишаха с благодарностью за дружеское отношение. Уникальность этого документа заключается в том, что, по всей вероятности, он подписан не только Амануллой, но и его супругой королевой Сорайей. На это обратил внимание и Флоринский. Вероятно, это первый случай в истории, чтобы супруга монарха в мусульманском государстве, устраненная, согласно законам, от политической деятельности, обращалась с заявлением к главе другого государства. Тем более, как справедливо отмечает заведующий Протокольным отделом НКИД Флоринский, отправив телеграмму с борта «Полуяна», падишах выполнил все протокольные формальности. Подводя итоги визита Амануллы-хана в СССР, следует отметить, что он явился знаковым событием в истории отношений СССР с Афганистаном, что, в свою очередь, отразилось и на развитии советского дипломатического протокола.

Многие из сотрудников иностранных дел не были подготовлены к дипломатической деятельности, которая подразумевает в том числе свободное владение иностранными языками и нормами протокола. Поэтому Флоринский в своих инструкциях для представителей НКИД подробно расписывает все детали приема иностранных делегаций, что зачастую вызывало невольное раздражение его коллег.

Так, 11 февраля 1932 года дипломатический агент НКИД в Баку И. Карташов сообщает Флоринскому, что в связи с приездом персидского министра двора он получил много зашифрованных инструкций, за что приносит НКИД свою благодарность, но «простите великодушно <…>. Вы сделали их с большим избытком. Я здесь невероятно перегружен делом, не имею сейчас секретаря, расшифровываю сам и только по ночам, и Вы согласитесь со мной, что не спать по ночам для того, чтобы в который раз расшифровать, что надо обеспечить министра машиной, питанием, проверить вагон и сообщить в Москву о прибытии и так далее, немножко досадно!»[77] Далее автор просит по этим вопросам его больше не беспокоить. «Пожалуйста, не обижайтесь за эти строки. Я чертовски утомлен, Вы не представляете, какая здесь куча дел. А насчет проездов знатных иностранцев не беспокойтесь, эта механика здесь уже усвоена с давних пор, предупреждайте только заблаговременно и сообщайте главное — за чей счет, а прочее уже разумеется». Но никакие инструкции не могли научить отдельных представителей московской военной и партийной элиты хорошим манерам.

Так, на приеме 13 марта у персидского посла по случаю приезда в Москву персидского министра двора Персии, на котором присутствовал весь дипкорпус, представитель Реввоенсовета генерал Иванов, изрядно выпив, «вел себя безобразно. В частности, своими пьяными любезностями и фамильярностями он преследовал турецкого и афганского послов, которые всячески старались от него отделаться. <…> Во время разъезда гостей, когда я (Д.Т. Флоринский. — Авт.) сидел с персидским послом, к нам подошел Иванов, еле стоявший на ногах, произнес бессвязное приветствие по адресу посла, выпил за его здоровье очередной бокал вина и ретировался <…>». По мнению Флоринского, генерал Иванов вел себя «безобразно», и он считает своим долгом довести сведения об этом случае до отдела внешних сношений Реввоенсовета.

Документы Фонда Протокольного отдела за 20-е и 30-е годы написаны не сухим канцелярским, а «живым» и в большинстве своем литературным языком, они наполнены историей человеческих отношений, в которых могут возникнуть различные ситуации, в том числе и нелицеприятные. Флоринский тщательно разбирает каждый случай не с целью покарать провинившихся, а чтобы впредь официальные лица на протокольных мероприятиях не дискредитировали советскую власть в глазах иностранных представителей. Следует отметить, что к каждой делегации был приставлен специальный агент, который составлял отчет о ее пребывании. В большинстве этих документов осуждается поведение гостей, которые без разрешения властных структур отступали от утвержденной программы. К примеру, посещение в октябре 1931 года датской делегацией бала у концессионера Снау-Кельдсена после официального банкета было воспринято советской стороной как «определенное хамство»[78].

Когда говорят и пишут о Флоринском, то зачастую ссылаются на характеристику, которую дал ему публицист и телевизионный обозреватель Мэлколм Маггеридж в мемуарах «Хроника потерянного времени»: «Шефом протокола был некто Флоринский, карикатурное подобие дореволюционного аристократа прямо со страниц „Мертвых душ“. В годы чисток он тоже был инквизирован, но не по политическим мотивам, а за… гомосексуализм»[79].

Данное высказывание позволило В.В. Карягину сделать вывод, что протокольной службе «не очень везло на руководителей с самого начала советского периода». Трудно поверить, что заместитель Ф.Ф. Молочкова не знал о существовании «Инструкции…» 1923 года и других документах, разработанных Флоринским. Но как бы то ни было, приговор вынесен.

Невольно возникает вопрос, кто именно из персонажей «Мертвых душ» напоминал известному английскому разведчику и по совместительству корреспонденту «Манчестер гардиан» в Москве заведующего Протокольным отделом НКИД.

Д.Т. Флоринский не мог являться «карикатурным подобием дореволюционного аристократа», потому что он на самом деле был дореволюционным аристократом, сотрудником МИД Российской империи.

История дипломатии неразрывно связана с историей разведслужб. Так, быть может, в Москве в начале 30-х годов столкнулись профессиональные интересы двух ярких личностей, одна из которых, потерпев поражение, создает нелицеприятный портрет своего оппонента.

В биографии Д.Т. Флоринского и в настоящее время содержится целый ряд невыясненных фактов. Так, в целом ряде исследований мы находим весьма противоречивую информацию о членстве Флоринского в партии. В частности, К. Малапарте пишет, что Флоринский состоял в партии большевиков до 1917 года, Н. Громова и М. Одесский утверждают, что он был принят в члены ВКП(б) только в 1921 году, а в 1928 году — исключен[80]. В то же время П.Ф. Лядов подчеркивает в своей книге (ссылаясь на архивные документы), что Д.Т. Флоринский возглавлял Протокольную службу НКИД СССР, не будучи членом Коммунистической партии[81].

В 1934 году состоялось «дело Флоринского» — сталинская «чистка» НКИД, в результате которой по обвинению в «мужеложстве» были репрессированы многие его работники. Трудно сказать, являлось ли это единственной причиной ареста. В ходе допросов Флоринский якобы признался, что в 1918 году был немецким шпионом, будучи завербованным секретарем посольства Германии в Стокгольме. Но из послужного списка дипломата следует, что в 1918 году Флоринский в Стокгольме не работал. Дмитрий Тимофеевич находился в заключении в Соловецком лагере, в 1937 году приговорен к высшей мере наказания, был включен в список второго соловецкого лимита на расстрел, но приговор не был исполнен, Флоринский этапирован в Москву. В 1939 году по повторному приговору Военной коллегии Верховного суда СССР Дмитрий Тимофеевич Флоринский расстрелян за «шпионаж». В 1992 году реабилитирован Главной военной прокуратурой РФ.

Младший брат Дмитрия Тимофеевича, Михаил Флоринский, закончил Колумбийский университет в США, стал профессором, одним из основателей американской русистики. «Среднеазиатским Третьяковым» называли племянника Флоринского (сына сестры) — художника и этнографа Игоря Витальевича Савицкого, основателя Музея искусств в Нукусе, столице Каракалпакии.

В процессе своей деятельности Д.Т. Флоринский заставил дипломатическую Европу относиться к СССР не как к стране, победившей варваров, а как к государству, которое в состоянии оказывать влияние на мировую политику.

Парадокс сталинских репрессий в НКИД и в Красной армии, если вообще уместно говорить о парадоксах, когда речь идет о безвинно осужденных, заключается в том, что, уничтожая дипломатическую и военную элиту, режим открывал границы, обезоруживал страну на дипломатическом и военном фронтах.

Политика и бридж

О жизни дипкорпуса в Москве латвийский посланник Карлис Озолс вспоминал: «Нигде так дружно, как в Москве, не жил дипломатический корпус в период 1923–1929 годов. Это не только мое мнение. Думаю, под этими словами подпишутся и все мои коллеги, а тогда нас было в Москве больше 170 человек, пользовавшихся дипломатической неприкосновенностью. Эта большая семья, особенно в лице ее высших представителей, жила своей особой жизнью, отгороженная от остальной России. Отгороженность и стала нашей общей сплоченностью, а изолированность, наша обособленность вызывалась российскими условиями тех лет»[82].

Согласно данным, опубликованным в первом изданном после революции справочнике «Дипломатический корпус и иностранные миссии при Правительстве РСФСР» (по состоянию на 15 ноября 1921 г.), в Москве насчитывалось 15 официальных дипломатических представительств: посольство Афганистана, чрезвычайное посольство Персии, посольство правительства Великого национального собрания Турции, миссии Польши, Латвии, Литвы, Эстонии, Финляндии, полномочные представительства ряда Социалистических Советских Республик, вошедших затем в состав СССР (Азербайджанской, Белорусской, Украинской, Армении, Грузии), а также полпредства Бухарской Народной Советской Республики и Дальневосточной Республики. Кроме того, на правах дипломатических представительств действовали Австрийская миссия по делам военнопленных, Британская торговая миссия, Чешско-Словацкая торгово-промышленная миссия и Временное представительство Германского правительства.

Официальные представительства России за границей в начале 20-х годов были также весьма немногочисленными. На конец 1921 года собственно дипломатические представительства, возглавляемые полпредами, были только в Германии, Латвии, Литве, Эстонии, Финляндии, Персии, Турции, а также в Грузии, Бухаре и Хиве. В Англии, Италии и Чехии РСФСР была представлена постоянными председателями торговых делегаций, в Австрии — полномочными представителями по делам военнопленных. В Монголии, Китае (Кульджа), Дальневосточной Республике и в Ташкенте были аккредитованы уполномоченные российского правительства, а в Швейцарии находилось официальное представительство Российского общества Красного Креста.

Вышеприведенные данные требуют определенного критического подхода, поскольку почти половину стран, установивших дипломатические отношения с РСФСР к концу 1921 года, составляли государственные образования, возникшие на территории бывшей Российской империи и вошедшие затем в состав СССР.

В отношении порядка установления дипломатических отношений протокольная практика всегда исходила из общепринятых международных норм: обмен посланиями, телеграммами, нотами идентичного содержания, подписание соответствующего договора или соглашения[83].

Договором был закреплен факт установления дипотношений с Монголией — в 1921 году, Китаем — в 1924-м, Йеменом — в 1928-м, обменом нотами с Францией — в 1924-м, Чехословакией — в 1934-м и так далее.

Жизнь дипкорпуса в Москве в начале 20-х годов была весьма насыщенной. В своем дневнике за 1923 год Д.Т. Флоринский сообщает практически о ежедневных приемах в посольствах, где общение строилось по определенному сценарию: во время обеда беседы о политике и искусстве, затем — бридж и танцы.

В 1926 году от имени коллегии НКИД устраивались приемы, на которых танцевальной программе предшествовала концертная. Так, 6 мая 1926 года состоялся обед коллегии для начальников миссий и прием для дипкорпуса, на котором выступали Обухова, Юдин, Кригер. В следующий вечер были заняты Собинов, Нежданова, Голован. После концерта — фуршет, а затем танцы «под рояль»[84].

Своеобразный пик дипломатической светской жизни наступал в январе. В 1927 году уже 1 января дневной прием у Манзони (супруги посла Италии), на котором гости танцевали под граммофон. 2 января — большой вечерний прием в латвийской миссии. 4 января — интимный обед и бридж у персов. 5 января — обед в финской миссии.

6 января — вечерний прием у датчан. Танцы.

7 января — интимная вечеринка у Кобылянского (польская миссия).

9 января — дневной прием с танцами у мадам Гай. В тот же день — катание на коньках у англичан.

10 января — обед у итальянцев, затем прием для дипкорпуса с танцевальной программой[85].

Наибольшей популярностью у представителей дипломатического корпуса пользовались так называемые танцевальные «субботники», а начиная с 1928 года приемы «чай-бридж» по вторникам в итальянском посольстве. На одном из таких приемов 31 января присутствовало около 45 гостей, среди них — послы Японии, Швеции, Норвегии и греческий посланник. Игра в бридж происходила на девяти столах[86].

Руководство НКИД уделяло в эти годы достаточно много внимания общению с коллегами из дипломатических представительств.

15 января 1928 года Флоринский отметил «превосходный, тонкий обед» в датской миссии, а также наряд супруги посла Италии мадам Черрути, нарядившийся «для встречи с наркомом в весьма пышный туалет. Даже ее муж с неизменным фашистским значком был в этот вечер оживленнее и менее замкнут, чем обычно»[87].

По мнению представителей дипкорпуса, зимний сезон 1928 года протекал довольно скучно, «нет общих приемов для дипкорпуса, а только чопорные официальные обеды для начальников миссий и небольшого числа „избранных“», поэтому «чайный прием» 14 января в греческой миссии с танцами под граммофон и бриджем был весьма радостно встречен дипкорпусом и, главным образом, женской его частью. На этом приеме турецкий посол, оказавшийся хорошим танцором, «с увлечением танцевал с мадам Эрбетт»[88], супругой посла Франции в СССР (1924–1931) Жана Эрбетта — одного из лучших французских журналистов, главного редактора газеты Le Temps.

Посол внимательно изучал столичную жизнь и уже через полгода после приезда в Москву отлично разбирался в советских проблемах. Во французском посольстве не давались большие приемы, но часто устраивались обеды и завтраки. Французский посол не играл в карты, он предпочитал беседовать о политике, тем более что актуальных тем в Москве было достаточно. «Мадам Эрбетт прекрасно одевалась и, как настоящая француженка, отлично понимала кулинарию. Любила танцевать, а на приеме афганского короля Амануллы, который устроило советское правительство, сделала такой реверанс перед королевской четой, что <…> все склонились в безмолвном восторге»[89].

Эрбетт обладал исключительной работоспособностью, быстро изучил русский язык, на котором мог общаться. Супруги Эрбетт занимались коллекционированием. Им удалось приобрести редкие экземпляры исторических документов русского царствующего дома, коллекцию вещей из уральского малахита и многое другое. Особенность Эрбетта — нелюбовь к журналистам, которые отвечали ему взаимностью.

Коллекционированием увлекался и глава германского посольства (до 1928 года) граф Брокдорф-Ранцау — дипломат старой «бисмаркской школы», противник Версальского договора. Следствием общей политики Брокдорфа являлось отсутствие контактов с другими дипломатическими представителями. В личных отношениях он придерживался строгих традиций прошлого. «Его званые обеды проходили в высшей степени дисциплинированно, как ни в одном посольстве. <…> Никогда за его столом не сидело больше 16 человек (эту традицию ввела его мать, и он исполнял ее завет. — Авт.)»[90].

Граф коллекционировал старинную бронзу, большая коллекция которой хранилась в Германии. После одного из обедов нарком просвещения А.В. Луначарский, рассматривая в посольстве бронзовые канделябры, приобретенные в России, заметил, что, если бы их владельцем был не Брокдорф, никогда бы не разрешил вывезти из России канделябры, обладающие такой высокой ценностью.

Как отмечает в своих воспоминаниях Карлис Озолс: «<…> Германское посольство знало Россию лучше, чем дипломатические представители других стран. Этой осведомленностью они обязаны <…> немцам-специалистам, коммерсантам, чинам Генерального штаба, своим знакомым. Впрочем, и до войны немцы разбирались в русских делах лучше, чем англичане, итальянцы и даже французы, союзники России»[91].

Немецкая дисциплина проявлялась в том числе в отношении к правилам дипломатического протокола. На приемы сотрудники посольства являлись раньше своего посла и ожидали его, как хозяин ожидает гостей. Граф Брокдорф-Ранцау пользовался уважением подчиненных, был «яркой личностью, цельным характером и воплощением этикета. Опытный дипломат, верный традициям рода и бисмаркской школы, аристократ и хороший политик»[92].

В 1928 году его преемником стал господин Герберт фон Дирксен, прибывший в Москву с супругой, которая со временем стала одной из самых активных участниц светской дипломатической жизни столицы. Так, в зимнем сезоне 1933 года, она после чая у Флоринского отправилась вместе с ним на концерт рабочей молодежи (пение, танцы, акробатика). На этом вечере мадам Дирксен также продемонстрировала свои исполнительские способности — села к роялю и сыграла «Стеньку Разина». Мадам держала себя весьма непринужденно и, видимо, осталась довольна вечером, убедившись лично, как веселится советская рабочая молодежь[93].

На дипломатических приемах светские беседы зачастую плавно перетекали в обсуждение политических проблем. Причем происходило это не за столом переговоров, а, к примеру, за столом для игры в бридж.

Так, на одном из приемов в феврале 1933 года, во время игры Флоринского с итальянским послом, один из присутствующих заявил, что безработные в Австрии живут лучше, чем советские рабочие. Флоринский заметил, что это просто чудеса — безработные живут лучше рабочих. Выступающий уточнил, что имел в виду английских безработных, пособия которых так велики, что, приезжая в Австрию, они разъезжают на автомобилях и ни в чем себе не отказывают. В ответ на это Дмитрий Тимофеевич спросил у собеседника, уверен ли тот, что это были безработные.

Нам не известно, в чью пользу закончилась партия с итальянским послом, но в этом риторическом поединке победа досталась Флоринскому, который в очередной раз подтвердил, что владеет искусством беседы.

Хореографическое искусство также было подвластно начальнику Протокольного отдела, в этом члены дипкорпуса могли убедиться вечером того же дня на «большом танцевальном приеме» в польской миссии.

Но лучшим приемом всего сезона, по мнению Флоринского, был обед у итальянского посла, «организованный с большим вкусом»[94]. Прием «украсило» пение цыган.

В этот период итальянское посольство снова начинает играть «руководящую роль в жизни дипкорпуса и служить объединяющим центром»[95].

На «вторники» мадам Черрути приглашались только игроки в бридж.

Таким образом, итальянское посольство в лице супруги посла утвердило саму форму проведения приема, его наполнение.

Потребность в общении заставляла дипломатических сотрудников осваивать бридж, при этом Флоринский отмечает особое увлечение игрой женской половины корпуса. Если в 1927 году на дипломатических приемах играла в бридж одна дама (мадам Понинская), то в 1928 году — дам-игроков насчитывалось почти двадцать.

6 февраля на приеме «чай» у мадам Гейденштам танцевали под граммофон без «большого одушевления» не только из-за растущей популярности бриджа, но и ввиду того, что дом дал трещину, и шведские дипломаты опасались, что, устраивая танцы в гостиной верхнего этажа, «получится политический скандал, если часть членов дипкорпуса будет погребена под обломками шведской миссии», — сказала мадам Гейденштам[96].

Думается, что без особого «одушевления» проходил и прием «обед» у германского посла 24 марта, но не по причине аварийного состояния особняка, а так как прибывший в Москву скрипач Вейсман (в честь которого давался прием), будучи сыном влиятельного отца, играл «ниже всякой критики»[97].

В связи с неудачным концертом 18 марта возникла проблема, как собрать аудиторию для выступления Вейсмана 28 марта. После того, как стало известно, что продано 5 или 6 билетов, было решено заполнить остальные места статистами.

Через два дня после обеда в германском посольстве 26 марта состоялся прием у латвийского посланника, завершивший сезон.

Англия была представлена в Москве поверенным в делах сэром Робертом Ходсоном, коммерческим секретарем У. Питерсом, секретарем В. Бурбури, консульскими служащими. Сначала Ходсон с большим желанием устраивал вечера с приглашением на них деятелей искусства, людей аристократического круга. Но после этих приемов власть арестовывала этих лиц, поэтому Ходсон их прекратил.

Почти все сотрудники Ходсона говорили по-русски, вращались в московских «общественных кругах», были хорошо информированы о положении в СССР, с которым желали установить прочные отношения. «К сожалению, Москва и в этом вопросе все истолковывала не так, как нужно, и не понимала политики и желаний английского представителя»[98].

Польша также шла навстречу СССР. Первым посланником, сумевшим добиться в этом успехов, был известный до революции петербургский адвокат Станислав Патек, который вместе с сотрудниками посольства работал «не за страх, а за совесть». Почти все дипломаты в Москве увлекались коллекционированием. Патек также собирал польские древности и хотел создать в Варшаве музей своего имени.

Литовское посольство занимало в Москве особое положение, во многом благодаря личности посланника Юргиса Балтрушайтиса. Будучи из крестьянской семьи, он летом пастушествовал, а зимой учился в гимназии, по окончании которой поступил в Московский университет на физико-математический факультет, одновременно занимаясь филологией. С основателем школы символистов Валерием Брюсовым Балтрушайтиса связывали не только литературные интересы, но и личная дружба. Вместе с С.А. Поляковым он основал издательство новейшей литературы «Скорпион». Символист Балтрушайтис печатался в альманахе «Северные цветы» и в журналах «Весы» и «Золотое руно». Он писал на литовском языке, но известность ему принесли русскоязычные произведения, собранные в книгах «Земные ступени» (1911) и «Горная тропа» (1912), а также переводы из Байрона, Ибсена, Д’Аннунцио, Гамсуна, Уайльда, Стриндберга.

Одно из стихотворений Балтрушайтиса «Колокол» заканчивается строфой:

Точно набат перед близким пожаром,

Миру беспечному колокол пел.

Зычно и скорбно, удар за ударом,

Тщетно о Боге гудел.

«Поэт Балтрушайтис сумел подслушать и „скорбность“ ударов, и „тщету“ мечтаний о Боге, отринутом и забытом в СССР»[99].

К. Озолс считал, что современный дипломат должен провести два года в Москве, чтобы считать себя квалифицированным. Подобного мнения придерживался и норвежский дипломат Урби, который собирал старинные иконы. Часть коллекции находилась на даче в Норвегии без присмотра в течение всей зимы.

«В норвежской деревне воров нет, — утверждал доктор Урби. — Когда в салоне сервировался чай или кофе при свечах, мне временами казалось, что вся комната пронизана таинственным дыханием и светом Божества. Со стен смотрели спокойные мудрые лики святых, и древний мир воскресал перед нашими глазами и в душе», — вспоминал К. Озолс[100].

Отсутствие общих границ с СССР оградило Данию и от серьезных конфликтов с Советским Союзом. Посланник П. Шоу работал в довоенной России, хорошо говорил по-русски и разбирался в советской политике. Атташе по земледелию С. Кофод был знаком с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, матерью Николая II. Супруги Шоу устраивали обеды, веселые вечера и даже маскарады, которые особенно любила молодежь. Латвийский посланник К. Озолс познакомился в ложе Флоринского на одном из балетных спектаклей с женой американского писателя-журналиста Джона Рида, миссис Брайант, которая жила тогда в Москве. Дипломату показалось, что она в восторге от советских порядков, но через полгода в Риге миссис Брайант с «большой горечью рассказывала об умершем муже Риде, как о неисправном идеалисте, слепо поверившем в коммунизм, доверчивость его и погубила. <…> Разочароваться в жизни — значит потерять ее. Она разочаровалась. Косвенно в этом были виноваты и большевики»[101].

Травля, организованная ОГПУ в отношении Карлиса Озолса, вынудила его покинуть Москву. Еще в начале его работы в столице он прислал розы из своей латвийской усадьбы в подарок дамам и Чичерину. Он хотел, чтобы на его последнем московском вечере было как можно больше роз. «Я хотел, чтобы розы, как высшая красота природы, олицетворяли ту душевную красоту, которую выказали мне гости и друзья. Чтобы чистота этих цветов напоминала нашу общую работу и цели, к которым мы всегда стремились, чистоту и красоту, о которой Достоевский сказал: „Красота спасет мир“.

В общей атмосфере предательства, подлогов, нападок из-за угла, которые организовало ГПУ во главе с величайшим бандитом Ягодой, <…> это особенно хотелось подчеркнуть. И действительно, когда все дамы с розами в руках танцевали в большом зале посольства, взору представала красивая картинка общего единения и воодушевления. Тут были и слезы, и поцелуи, и открытый протест»[102].

2 мая 1929 года на Балтийский вокзал в Москве провожать Карлиса Озолса прибыл весь дипломатический корпус во главе с послами и посланниками. «Никогда еще моя жена не получила столько роз, как в этот день. <…> Наш салон-вагон утопал в них, особенно большой букет поднес турецкий посол. Как хороши, как свежи были розы!» — вспоминались слова Тургенева»[103].

Этими проводами дипкорпус подчеркнул свое единодушие с дипломатом.

Из советских дипломатов, которых также необходимо причислить к дипкорпусу, самым значительным был и остается в истории Г.В. Чичерин.

Потомок старинного дворянского рода, выпускник Императорского Александровского лицея, Г.В. Чичерин мог сделать блестящую карьеру. Разочарование в высшем обществе привело его в социалистический лагерь.

По отцовской линии он происходил из татар, мать его была из семьи балтийских баронов Мейендорф. Чичерин обладал великолепной памятью. Во время его возвращения из Женевы в его честь в Риге был устроен прием в старинном зале дома Черноголовых.

Когда Чичерину показывали старинные вещи и портреты, он не только правильно оценил вещи, но называл по имени всех великих людей, рассказывал об их жизни.

Чичерин отличался отменным воспитанием и правдивостью. «Он входил во все мелочи и частности жизни, быстро <…> запоминал, интересовался всеми подробностями дела, знал всех. <…> В то же время Чичерин жил одиноко, работал по ночам. <…> В НКИД его особенно не любили. С течением времени все больше стал выдвигаться Литвинов»[104]. Георгий Васильевич Чичерин предпочитал появляться на службе в «грубом верблюжьем свитере, поверх которого были надеты черный жилет и невзрачный пиджачок. Он был очень прост в обращении с людьми, внимателен к ним, но в своих требованиях точен, а сам обладал необычайной трудоспособностью»[105], — вспоминал известный театральный критик И. Шнейдер, занимавший в то время в наркомате весьма громкую должность — заведующий подотделом внешней политики и дипломатических досье отдела печати Наркоминдела. Работал Чичерин с 12 часов дня до 5–6 часов утра. Ночью трудилось и большинство отделов, поэтому наркомат регулярно получал ноты о перерасходе электроэнергии, которые подразумевали, что в учреждении пользуются нагревательными приборами, которых там, разумеется, не было.

Георгий Васильевич лично отправлялся в отделы за нужными документами, не дожидаясь, пока их принесет секретарь. Он «с головой уходил в работу, выключая все происходящее вокруг…»[106].

По этой причине с наркомом происходили весьма курьезные происшествия. Однажды один из молодых секретарей, который недавно женился и жил где-то в Дорогомилове, был разбужен глубокой ночью телефонным звонком. Чичерин просил его зайти к нему. Секретарь полтора часа пробирался по холодным лужам, пока, наконец, мокрый и усталый, не вошел в кабинет наркома. «Георгий Васильевич писал. На секунду подняв голову, он, не отрываясь от работы, взял левой рукой какую-то бумагу, лежавшую на его столе, и протянул ее секретарю со словами:

— Положите, пожалуйста, это на место, обратно в шкаф.

Когда секретарь исполнил просьбу наркома и остановился у его стола в выжидательной позе, Чичерин, вновь на секунду подняв голову, сказал:

— Благодарю вас. Больше ничего не нужно»[107].

Секретарь в недоумении покинул кабинет. И. Шнейдер дает следующее объяснение данной ситуации: нарком, отложив использованный документ, набрал номер телефона своего помощника, будучи уверен, что тот находится в соседней комнате Наркоминдела.

Личное обаяние, энциклопедические знания не могли не притягивать к Чичерину. Но эти же качества не могли не вызывать и раздражение тех, кто проигрывал ему в воспитании, образовании. Дворянин, примкнувший к революционному движению, был чужим в среде новых хозяев российской жизни.

Когда К. Озолс понял, что Чичерина начали вытеснять, он прислал ему в Москву из своей усадьбы в Латвии несколько сотен роз из своей оранжереи. Благодаря за подарок, Георгий Васильевич прислал письмо, которое в данном случае, на наш взгляд, образец дипломатического послания.

«Глубокоуважаемый Карл Вильюмович!

Прошу Вас принять выражение моей глубокой благодарности за память и прелестные розы из Вашего сада, любезно присланные Вами через посредство Д.Т. Флоринского.

Зная Ваше доброе ко мне расположение, мне особенно дорого было это внимание с Вашей стороны.

От души желаю Вам приятно провести Ваш отпуск и хорошенько отдохнуть среди Вашей семьи.

В надежде Вас вскоре вновь видеть в Москве для продолжения нашей дружной совместной работы, прошу Вас принять уверение в глубоком моем почтении.

Георгий Чичерин»[108].

Чичерин отлично играл на рояле. Однажды, по случаю концерта в Москве известного немецкого пианиста, германский посол Брокдорф-Ранцау устроил обед, на котором Георгий Васильевич исполнил сыгранное гостем произведение с таким блеском, что превзошел профессионала. Если Чичерин пропадал из комиссариата, то все знали, что он обходит книжные магазины, выбирая ноты.

Осенью 1928 года Г.В. Чичерин (1872–1936) уехал в Германию, ссылаясь на необходимость лечиться. Но по сведениям немецкого посла Г. фон Дирксена, он «хотел остаться в Германии навсегда, хотя Кремль все настойчивей требовал его возвращения». В Германию за Чичериным отправили Л.М. Карахана, в январе 1930 года Георгий Васильевич вернулся, а в июле того же года ушел в отставку по причине болезни.

После ухода Чичерина американский посол Буллит отправился сам разыскивать его квартиру. Так как на стук никто не отвечал, ему пришлось колотить в дверь. «Слышит, что-то зашевелилось, наконец, дверь медленно отворяется, и — о ужас! — на миг появляется человек в растерзанном виде, в нем Буллит тотчас узнал Чичерина. Тем не менее он все-таки спросил:

— Здесь живет Чичерин?

— Чичерина нет, он умер, — последовал злобный ответ, дверь захлопнулась. Чичерин умер, забытый всеми, давно уже „Чичерина больше нет“.

„Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей“, — сказал русский поэт»[109].

Чичерина сменил М.М. Литвинов (1876–1951), который до 1939 года возглавлял Народный комиссариат иностранных дел.

Из воспоминаний латвийского посланника Карлиса Озолса: «Литвинов более податливей <…> предпочитает угождать, чем рисковать <…> в декабре 1928 г. свою политическую речь об иностранной политике он закончил словами Интернационала, конечно, в угоду слушателям, но никак не в пользу иностранной советской политики: „Это будет последний и решительный бой“. <…> Возглавлять громадное учреждение НКИД, где чуть не все высшие должностные лица оказываются шпионами, чести Литвинову не делает. Если знал, что его ведомство переполнено предателями, как же он их терпел? Если не знал, значит, слепец и не имеет права оставаться на столь ответственном посту руководителя иностранной политики. Одно из двух. Средины нет»[110].

Танцующая Москва

С 1922 по 1928 год советское искусство, в сравнении с периодом военного коммунизма, отличалось относительной толерантностью и либерализмом. Во времена НЭПа власть снисходительно наблюдала за дерзкими поисками представителей творческой интеллигенции, произведения многих из которых получили общеевропейское признание.

В Берлине в 1923 году показывали «Принцессу Турандот», в Париже в 1928 году на международном фестивале этот спектакль получил первый приз. Либеральная атмосфера в искусстве находила свое отражение в том числе в репертуарной политике музыкальных и драматических театров. В театрах шли оперы Альбана, Берга, Кршенека, Шрекера и Курта Вейля, пьесы О’Нила, Бен-Хента, Оскара Уайльда, Метерлинка. В Москве можно было увидеть все — от Аристофана до Шекспира, от Расина до Гоцци и Гольдони, от Мериме и Бальзака до Ибсена и Стринберга. Струнные квартеты играли Хиндемита и Казеллу. Жозеф Сигети, Артур Рубинштейн, Андре Сеговия восхищали публику на эстрадах лучших залов в Москве и Ленинграде.

После окончания в 1922 году Гражданской войны люди, пережившие голод и террор, стремились «к развлечениям и радостям, которые может дать искусство. Кольцо блокады разжалось. Жизнь в Москве била ключом. <…> Дул свежий ветер — ветер с Запада. <…> Открывались многочисленные театры миниатюр типа „Синей птицы“ и „Летучей мыши“. В витринах музыкальных магазинов появились яркие обложки нот с незнакомым до тех пор названием „фокстрот“»[111].

Фокстрот танцевали в иностранных миссиях, на вечерах, в клубах. История фокстрота неразрывно связана с историей советского джаза.

В начале 20-х годов в Москве уже «носилось» слово «джаз-банд», но что оно значит — никто не знал. Во многих кинотеатрах и ресторанах рекламировали «джаз-банды» — обычный «салонный» состав с виолончелью и со «стоячим» скрипачом.

В 1925 году Москва впервые услышала настоящий джаз — американский джаз под руководством саксофониста Сиднея Беше.

«Влияние этого маленького джаза на всю музыкальную жизнь советской России тех лет было огромно и распространилось не только на область чисто джазовой музыки, но и на творчество очень многих серьезных советских композиторов, главным образом из молодого поколения, в частности, на Шостаковича, который в то время дебютировал своей Первой симфонией. Влияние джаза заметно на многих его последующих произведениях, начиная со Второй симфонии и оперы „Нос“ и кончая такой откровенной попыткой перенесения джаза на большую симфоническую эстраду, как вариации на тему фокстрота „Таититрот“ для симфонического оркестра»[112].

В СССР самым крупным последователем джаза Сиднея Беше был Александр Цфасман. Ученик профессора Московской консерватории Феликса Блуменфельда, талантливый пианист, Цфасман покидает консерваторию на четвертом курсе обучения и организовывает свой собственный джаз. Коллектив Цфасмана исполнял западную и американскую музыку для джаза, которую Цфасман списывал по слуху с граммофонных пластинок и сам инструментовал.

Но в 1929 году началась эпоха «великих» сталинских пятилеток. Был выброшен лозунг «наступления на классового врага по всему фронту».

В искусстве сражение с «вражескими капиталистическими влияниями» получила Всероссийская ассоциация пролетарских музыкантов (ВАПМ), члены которой запретили исполнять Чайковского и Шопена, ликвидировали Московскую консерваторию. Джаз был объявлен «продуктом разложения буржуазии»[113] и запрещен к исполнению.

Современные танцы и джаз были разрешены после ликвидации в 1932 году ВАПМ.

«Измученные тяжелыми годами лишений эпохи первой пятилетки, люди находят огромную радость в музыке джаза и в современных танцах. К середине 30-х годов в стране царит какое-то умопомешательство. Танцевать учатся седые профессора и колхозники, генералы и рабочие. Ворошилов и Молотов берут уроки танцев и прилежно изучают па танго и румбы. В каждом маленьком городке, а иногда и деревенском клубе, есть свой маленький джаз и свой дансинг»[114].

Начиная с 1933 года Александр Цфасман совершает триумфальные гастроли по стране.

Быт джаза сильно отличался от быта обычных советских граждан. Музыканты получали солидные гонорары, одевались у лучших портных Москвы. Цфасман имел много костюмов, которые отличались яркими цветами (голубой, темно-красный, зеленый).

Музыка и стиль жизни оркестра не могли не беспокоить кремлевских вождей, одному из которых пришла мысль «пустить весь джаз на советские рельсы и при помощи обычных инструментальных средств джаза создать совершенно новый, стопроцентно советский по содержанию джаз <…> организовать Государственный джаз СССР»[115].

Из всех лучших джазов страны были выбраны лучшие музыканты, из 14 музыкантов Цфасмана отобрали 11. Самому руководителю коллектива предложили играть партию второго рояля. Главным руководителем Государственного джаза был приглашен Матвей Блантер.

Первое выступление Государственного джаза состоялось на правительственном концерте в Большом театре 6 ноября 1938 года. Сталин на концерте не присутствовал. Джаз исполнил три небольших номера (концерт длился около четырех часов, в нем приняло участие несколько сотен артистов и музыкантов). Если учесть, что концерты начинались примерно в 8 часов вечера и завершались после 12 часов ночи, то артисты, выступавшие в конце программы, должны были приходить к 7 часам вечера и больше пяти часов находиться за кулисами.

Цфасмановцы привозили на правительственные концерты шахматы, карты, домино и, предъявив при входе свои паспорта, отправлялись в отведенную для них комнату, где всегда играли на деньги.

В конце января 1939 года на концерте в честь ленинградских деятелей культуры солисты Госджаза так увлеклись игрой, что появились на сцене перед самым открытием занавеса.

Из воспоминаний Ю.Б. Елагина: «На сцене Художественного театра устроен вращающийся круг — старинное приспособление для быстрой смены декораций. Сейчас на закулисной стороне круга стоял наш красивый голубой станок, поблескивая своими многочисленными никелированными трубками. Мы (музыканты Госджаза. — Авт.) все сидели уже на наших местах с настроенными инструментами в руках и с ужасом смотрели на пустые стулья наших исчезнувших солистов. Что должно было случиться через несколько минут? Конечно, для наших руководителей, так же как и для отсутствовавших товарищей, это был неминуемый конец не только карьеры, но и жизни на свободе. Всему же джазу грозила немедленная ликвидация.

Прозвучал третий звонок. Зажглись огни на сцене. Занавес раздвинулся с легким шелестом. Качалов вышел на сцену и начал читать. Как бесконечно долго тянутся минуты. Все ближе надвигается катастрофа. Директор наш онемел от ужаса. Вот кончил читать Качалов. Аплодисменты. Пантелеймон Маркович Норцов — выхоленный, розовощекий, величественный — не торопясь идет на сцену. Он начинает романс Чайковского. Это один романс, потом еще одна совсем коротенькая ария из „Иоланты“ и… конец.

Романс близился к концу, когда в коридоре, ведущем на сцену, послышался шум шагов многих людей и приглушенные голоса. Директор наш сорвался с места и выбежал навстречу. Какое невероятное облегчение испытали мы, когда, наконец, услышали сердитый голос нашего первого саксофониста Ланцмана:

— Я тебе говорил, надо было с туза червей ходить. А ты, дурак, выбросил козыри. Из-за тебя я игру потерял!

— Сам прошляпил, а на других сваливаешь, — возражал другой знакомый голос.

— Ну и нахальство!

— Товарищи, — послышалось громкое шипение нашего директора. — Вы с ума сошли! Что вы делаете! Марш бегом на ваши места!

— Ничего, ничего, — сказал Ланцман. — Торопиться некуда. Без нас не начнут. И так не дали пульку доиграть. Не волнуйтесь, товарищ директор. Это вредно для здоровья!

Оказывается, приятели забрались в самый укромный уголок трюма, где никто не мог помешать им, и спокойно играли в карты. Радио они прекрасно слышали, но не хотели прерывать игру и утруждать себя откликом на отчаянные призывы. Время рассчитали они, что называется, в самый обрез и появились на сцене за минуту до выхода. А через полминуты на всех без исключения никелированных стульях нашего голубого станка торжественно восседали фигуры во фраках с блестящими инструментами в руках. И вертящийся круг сцены Художественного театра двинулся и, негромко грохоча, вывез нас на ярко освещенную сцену. И когда, через мгновение, наши глаза привыкли к ослепительным огням рампы, мы увидели в зале нарядную публику с орденами, а в ложе, справа от нас, — знакомые упитанные физиономии членов Политбюро. И мы подняли наши инструменты и начали играть…»[116].

Последствия одного из выступлений для Сталина в Кремле были плачевными для джаза. В стиле солистки коллектива Нины Донской вождь усмотрел приемы «буржуазного» джаза. Солистка была уволена, с Государственного джаза снято почетное звание «СССР». Художественный совет был распущен. После начала войны джаз был расформирован.

«Единственный джаз в Советском Союзе, который пережил военные годы, был старый джаз Леонида Утесова. Этот джаз не занимался изысканием новых путей в джазовой музыке, не подражал американским джазам и вообще не „мудрствовал лукаво“. Он только аккомпанировал своему шефу, который распевал свои бесчисленные советские песенки с военно-лирическим содержанием. Это было не очень оригинально, но зато вполне безопасно», — вспоминал Елагин[117]. Перед самой войной джаз Утесова получил титул «Государственный джаз СССР». Так же как джаз, фокстрот сначала был «обласкан» властью, а затем изгнан с бального паркета.

В послереволюционной России знакомство с фокстротом, родившимся в Нью-Йорке в 1914 году, произошло в 1920 году, когда в газете «Жизнь искусства» появилось сообщение, что Париж увлекается «фокстротом», новым танцем, который проник в клубы, театры и даже «политику»[118].

Одними из первых композиторов, написавших музыку фокстротов и танго, были Матвей Блантер («Джон Грей»), Юлий Хайт («Цветок солнца») и Дмитрий Покрасс. Впоследствии вместе с Исааком Дунаевским они будут принадлежать к числу наиболее заслуженных официальных советских композиторов.

Изначально фокстрот относился к группе американских или так называемых эксцентрических танцев, которые рассматривались некоторыми критиками как танцы революционные, способные заменить «пошлые» и «мещанские» европейские салонные танцы.

Но для советской идеологии фокстрот — танец европейской буржуазии, а следовательно, ему нет места в общественной и личной жизни советских граждан.

Пропагандистская кампания против фокстрота началась с публикации в 1923 году в журнале «Жизнь искусства» статьи «Новый вид порнографии. Танец фокстрот». Автор статьи заклеймил фокстрот как танец «сексуальной патологии» и потребовал принять меры к «прекращению этой замаскированной порнографии»[119].

Газеты «проклинали» фокстрот, а в это время танец с упоением исполнялся на эстраде, на вечерах, в клубах.

Комсомольская пресса начала активную борьбу с фокстротом в 1924 году. В газетах печатали направленные против танца статьи и даже стихи. Фокстрот не только называли «развратом», но танцем, при исполнении которого «шампанское массами льется в утробы ненасытных капиталистов», «в стороны летят миллионы денег, целые капиталы», а на «фокстротные платья, туфли, сумочки, на оборудование „полусветов“ и „полумраков“ уходят тысячи ежедневно…»[120].

В журнальных публикациях культурологическая оценка танца во многом совпадала с идеологической. Констатируя тот факт, что фокстрот танцевали всюду, танец объявлялся «простейшей имитацией самого интимного акта».

Идеологическое «разложение» советского населения требовало принятия решительных мер.

В 1924 году циркуляр Главреперткома запретил исполнение американских танцев на эстраде и в советских учреждениях: «В последнее время одним из самых распространенных номеров эстрады, вечеров (даже в клубах), — говорилось в циркуляре, — является исполнение „новых“ или „эксцентрических“, как они обычно именуются в афише, танцев — фокстрот, шимми, тустеп и проч. Танцы эти направлены, несомненно, на самые низменные инстинкты. В своей якобы скупости и однообразии движений они по существу представляют из себя салонную имитацию полового акта и всякого рода физиологических извращений… В нашей социальной среде, в нашем быту для фокстрота нет предпосылок. За него жадно хватаются эпигоны бывшей буржуазии… Все наглее, все развязнее выносят они его на арену публичного исполнения, навязывая его прямопохотливые испарения массовому посетителю пивной, открытой сцены, увлекая часто на этот путь и руководителей клубов. С этим надо покончить… Как отдельные номера, ни фокстрот, ни шимми, ни другие эксцентрические вариации к их публичному исполнению допущены быть не могут. Равным образом означенные танцы ни в коем случае не должны разрешаться к исполнению на танцевальных вечеринках в клубах»[121].

В Ленинграде постановлением Губернского репертуарного комитета было запрещено исполнение на сцене, эстраде, балах, вечерах фокстрота, шимми, уанстепа, апаша, танго и так далее.

Борьба с фокстротом в прессе продолжалась и после 1925 года. Пролеткультовские издания доказывали, что фокстрот — «рудимент, салонный наркотик, танец нездоровый и негигиеничный»[122].

В советских балетах «Красный мак», «Золотой век» фокстрот обличал «паразитирующие классы».

Как свидетельствуют архивные документы, дипломаты, аккредитованные в Москве, будучи представителями ненавистной для советской идеологии буржуазной культуры, с «упоением» танцевали фокстрот не только на вечерах в посольствах.

В январе 1927 года супруга посла Италии графиня Манзони с возмущением рассказала Д.Т. Флоринскому о появлении в одной из «московских пивнушек» на Арбате представителя дипломатического корпуса с супругой.

В «заведении» находились в этот вечер сотрудники итальянского посольства, внимание которых привлекла необычная для подобного места пара — дама в сильно декольтированном красном с золотом платье и мужчина во фраке. Когда заиграла музыка, они вышли на эстраду и, к неописуемой радости присутствующих, которые, вероятно, приняли их за профессиональных танцоров, начали исполнять фокстрот.

Супруга посла Франции мадам Эрбетт, выслушав рассказ графини, выразила возмущение падением нравов в дипкорпусе: «В Москве ведь не Монмартр!»[123]

В 20-е годы московский Арбат трудно сравнить с парижским Монмартром. Сам факт исполнения фокстрота в центре столицы СССР можно расценивать как одно из наиболее ярких проявлений дипломатической контркультуры.

Публичное исполнение фокстрота — это не только следование европейской моде. Это своеобразный протест дипломатов, которые в силу своей юридической неприкосновенности могли открыто, языком танца, демонстрировать свои взгляды.

История фокстрота, так же как и других бальных танцев, неразрывно связана с политическими и социальными процессами, происходившими в обществе. Так же как и вальс, фокстрот сначала изгнан с бального паркета, чтобы затем стать его «королем». Каждый танец в разные периоды истории имел свое смысловое значение, свою интонацию, являясь не только организационным звеном, но и своеобразным выразителем идей бального церемониала.

Балы Российской империи славились по всей Европе не только роскошным убранством, но, прежде всего, своей оригинальностью и тонким художественным вкусом. В советское время бал перестал быть частью государственной церемониальной культуры, но по-прежнему оставался важной составляющей европейской дипломатической жизни. Поэтому, находясь в Москве, дипломаты не собирались отказываться от принятых норм дипломатического протокола.

В фондах Протокольного отдела Архива внешней политики РФ содержится перевод статьи «Как надо приглашать на танцы» из турецкой газеты «Иенииел» за 12 ноября 1926 года, направленной из Анкары советским полпредством в Москву. В статье содержатся рекомендации по вопросам танцевального этикета: «Танцевать с лицом, которому не представлен, не принято. Знакомить гостей друг с другом является обязанностью хозяйки дома. Кавалер, который хочет пригласить даму на танцы, должен сказать следующее: „Можно будет пригласить вас, пожалуйста, на этот танец?“ Если дама уже занята, то она вежливо отвечает: „Извините, эфенди, я уже обещала другому“. Если только танцующее лицо вследствие своей усталости или по какой-либо другой причине откажется от приглашения танцевать, это лицо не может танцевать с другим или с другой тот же танец.

Если только дама два раза отказывает кавалеру в танце, то это значит, что она с ним танцевать не желает. В таком случае приглашать более эту даму не годится. По окончании танца кавалер должен сопровождать даму до ее места и, посадив даму, вежливо ей поклониться. Кавалер обязан сопровождать даму, с которой танцует, к буфету. Дама и самостоятельно может пройти до буфета. Если же не имеется буфета, а разносят только напитки, кавалер должен помогать даме брать эти напитки, но отнюдь не выпивать самому».

В отличие от танцевальных вечеров, где в большинстве случаев исполняли под граммофон фокстрот, для балов писали оригинальные сценарии и шили не менее оригинальные костюмы.

23 января 1927 года во время визита Флоринского в итальянское посольство «графиня напомнила о своих субботах, которые мало посещаются наркоминдельцами. Просила облегчить проезд границы ее племяннику Фарри (богатому светскому путешественнику вокруг света), везущему ей котильон из Парижа для большого бала, который она собирается дать»[124].

12 марта 1927 года состоялся бумажный бал шведской миссии. При входе гостям раздавали бумажные головные уборы, цвет которых соответствовал цвету зала, где для них были отведены места за маленькими столиками. Так же было устроено три буфета с холодными блюдами, которые мужчины приносили дамам. Танцы продолжались почти до трех часов утра.

Успех шведского бала вдохновил французское посольство на организацию приема, где все гости были одеты в костюмы из бумаги[125].

Советское правительство не баловало вниманием дипломатов, аккредитованных в Москве, поэтому в истории дипкорпуса 1930 год занимает особое место. После военного парада в честь годовщины Октябрьской революции на Красной площади вечером состоялся прием для дипкорпуса (место не указано) от имени М.И. Калинина — «первый подобный прием в нашей истории (если не считать приема в 1928 г. по поводу приезда Амануллы) „прием в пиджаках“», — запишет в дневнике Флоринский[126]. В 1929 году М.И. Калинин принял в Кремле президента сената Данцига Заама, в честь делегации был дан банкет, на котором присутствовали А.В. Луначарский, А.И. Микоян, Л.М. Карахан и другие члены правительства. Дипкорпус приглашен не был. Калинин встречал гостей и принимал поздравления у входа в зал вместе с Ворошиловым, Крестинским, Караханом и другими членами правительства. В программе приема — «небольшой» концерт с участием Обуховой, Барсовой, Жадан и фуршет. Калинин и Ворошилов сидели за столами с французским и британским послами и их женами. Затем Михаил Иванович пересел к столу германского посла, беседовал с турецким и афганским послами. Танцы не предполагались, но, уступив просьбам дам, председатель ЦИК дал согласие на танцы после ужина (играл струнный оркестр Криша). Около двух часов ночи гости разъехались. Д.Т. Флоринский отметил в дневнике «развязное» поведение некоторых представителей дипломатического корпуса[127].

На следующий год 7 ноября 1931 года «прием у Калинина» был организован в особняке ЦИК СССР. На прием приглашен весь дипкорпус. Михаил Иванович принимал гостей в центре Большого зала.

В 23 часа началась концертная программа: Нейгауз, Рейзен, Обухова и Степанова. В 23 часа 45 минут все присутствующие отправились ужинать.

В отдельном зале были накрыты столы для шефов миссий и «нашей верхушки» — всего 60 приборов. Стол на 16 приборов предназначался для жен с послами, Калинина, Янукидзе, Ворошилова, Крестинского с женой, Карахана, Гринько, Трояновского.

В двух залах были накрыты два фуршетных стола для «остальных» гостей. «Хотя многие из приглашенных не звались, все же в этих комнатах, как и следовало ожидать, была изрядная давка»[128]. С разрешения Калинина в час ночи начались танцы. Подводя итоги приема, Флоринский отметил, что он прошел вполне «удовлетворительно». «Метрополь» хорошо справился со своей задачей, обслуживание в зале шефов миссий «было безупречно». Гости особенно остались довольны превосходным сладким буфетом в круглой гостиной. Хорошо была воспринята и концертная программа. В организационном отношении «все было в порядке»[129].

Менее благополучно, по мнению Флоринского, обстояло дело с составом присутствующих. «Было много лишних людей, присутствие которых не вызывалось никакой необходимостью, <…> с другой стороны, отсутствовали члены правительства, в частности, руководители НК Внешторга, ВСНХ, Госбанка, представители Моссовета <…>». Флоринский считает, что этот опыт следует учесть при организации последующих приемов[130].

Прием у М.И. Калинина имел важное политическое значение, но своеобразным «гвоздем» сезона 1931 года стал бал у фон Твардовских. В ходе подготовки было высказано много мнений о составе приглашенных с советской стороны. Дирксен выступал за широкое привлечение «советских», но так как сторонников противоположной точки зрения было достаточно много, то согласились на компромисс и приняли программу-минимум Дирксена — пригласили Флоринского, Штейгера, Бубнову и помощника заведующего Протокольным отделом Соколина.

Сомнения организаторов были не напрасны. Главная идея бала — противопоставление «человеческой жизни» «жизни в красной Москве»[131].

Бал — это своеобразный спектакль. А как известно, «театр начинается с вешалки». У входа фон Твардовский, одетый барменом, угощал за стойкой гостей коктейлями. Амуры балюстрад были покрыты надписями и обвиты лентами. Зал иллюминирован разноцветными гирляндами. Всеобщее внимание привлекали нарисованные углем на стенах шаржи «советских типов: мрачного милиционера, мерзнущей в короткой юбке обывательницы, странного еврея в красноармейской форме и тому подобное»[132]. Некоторые из приглашенных были во фраках, но большинство — «в кабаретных нарядах»[133]. Весьма эффектно выглядели японцы в русских крестьянских костюмах. Дамы щеголяли в бразильских, мексиканских и испанских нарядах.

Почти все представление, длившиеся с 10 утра до 2 часов 45 минут почти без перерыва, состояло из 26 номеров, в большей части которых с иронией рассказывалось о проблемах советской жизни, в том числе дипломатической. «О советском протоколе говорилось, как он всюду опаздывает, как ждет похвалы за совершенные благодеяния, которых, увы, никто не замечает, как он навязывает голодных гостей; отмечалось в комической форме незнание языков нашими сотрудниками и их непонимание шуток; много было инсинуаций по поводу нищеты, опоздания поездов, неисправной работы таможни и так далее. Все сцены кончались возгласами: „Жизнь полна жертв и страданий!“

Неплохо были показаны глупость и скука времяпрепровождения дипломатов. Очень удачны сцены дипобеда, бриджа и проводов на вокзал», — отметил в дневнике помощник заведующего Протокольным отделом Соколин[134].

Одну из сцен, которую ожидало большинство собравшихся, сняли по «приказу» Дирксена. В этой части обозрения должен был состояться разговор германского секретаря с Литвиновым.

Можно только посочувствовать советским гостям, которые выдержали эту «культурную агрессию».

Светские львицы советской столицы

Несмотря на активную светскую дипломатическую жизнь в Москве К. Малапарте[135] называет советскую столицу провинциальным городом, в котором с восторгом обсуждали парижские и лондонские театры, рестораны, кинотеатры, а творчеству европейских литераторов предпочитали творчество Эльзы Скиапарелли, Жанны Пакен, Люсьена Лелонга, Мегги Руффа и Эдварда Молино[136]. «Среди коммунистической знати, у которой стиль не врожденный, а наигранный, как среди парвеню в буржуазном обществе, сдержанность и простота манер подменяется подозрительностью. Главное отличие коммунистической знати — не дурной вкус, не грубость, не badmaners (дурные манеры (англ.)), не любование богатством, шиком, властью, а подозрительность и даже, я бы сказал, идеологическая нетерпимость»[137].

Малапарте признается, что весь дипкорпус «в один голос» хвалил образ жизни Сталина, подчеркивая при этом, что тот не принадлежал к «коммунистической знати». Он сравнивает его с Бонапартом после 18 брюмера (9 ноября) 1799 года, когда во Франции была разогнана Директория и к власти пришло правительство во главе с Наполеоном Бонапартом. Сталин был хозяином, диктатором, «Коммунистическая знать» была против него. «Снобизм был тайной пружиной всех светских событий этого наимогущественнейшего и уже разложившегося общества. Вчера еще они жили в нищете, под подозрением, в шатком положении подпольщиков и эмигрантов, и потом вдруг стали спать в царских постелях, восседать в золоченых креслах высших чиновников царской России, играть ту же роль, которую еще вчера играла имперская знать. Каждый из представителей новой знати старался подражать западным манерам: дамы — парижским, господа — лондонским, меньшинство — берлинским или нью-йоркским»[138].

Одной из самых ярких представительниц светской жизни Москвы была Ольга Николаевна Бубнова (1897–1938) — супруга советского партийного и государственного деятеля, члена РСДРП с 1903 года А.С. Бубнова (1884–1938), в 1929–1937 годах наркома просвещения РСФСР.

О.Н. Бубнова происходила из образованной, хлебосольной московской семьи. Она была научным сотрудником Государственного исторического музея и организации «Всекохудожник» — всероссийского кооперативного объединения «Художник», в котором «высокое» авторское искусство содержалось за счет искусства «широкого потребления», то есть «нерентабельная работа станковых живописцев оплачивалась из денег, заработанных продажей шалей, керамики или игрушек»[139]. Товарищество распространяло свою продукцию, в частности, через Торгсин (торговля с иностранцами), организацию, созданную в 1931 году, которая занималась обслуживанием иностранцев, а также граждан, имеющих валюту или эквивалент (драгоценные металлы, камни, антиквариат и тому подобное), которые обменивались на пищевые продукты или потребительские товары.

Вместе с Бубновой приемы в посольстве любили посещать супруга маршала С.М. Буденного (1883–1973) Ольга Стефановна Михайлова-Буденная (1905–1956) и супруга маршала А.И. Егорова (1883–1939) Галина Антоновна Егорова (1896–1938). О.С. Буденная окончила Рахманиновский музыкальный техникум по классу фортепиано, в 1928 году поступила в Московскую консерваторию, в 1934 году приглашена в Большой театр, 19 августа 1937 года арестована.

В заявлении С.М. Буденного в Главную военную прокуратуру (июль 1955 г.) с просьбой о реабилитации его бывшей жены говорилось: «В первые месяцы 1937 г. (точной даты не помню) И.В. Сталин в разговоре со мной сказал, что, как ему известно из информации Ежова, моя жена Буденная-Михайлова Ольга Стефановна неприлично ведет себя и тем самым компрометирует меня, и что нам, подчеркнул он, это ни с какой стороны не выгодно, мы этого никому не позволим. Если информация Ежова является правильной, то, говорил И.В. Сталин, ее затянули или могут затянуть в свои сети иностранцы. Товарищ Сталин порекомендовал мне обстоятельно поговорить по этому поводу с Ежовым. Вскоре я имел встречу с Ежовым, который в беседе сообщил мне, что жена вместе с Бубновой и Егоровой ходит в иностранные посольства — итальянское, японское, польское, причем на даче японского посольства они пробыли до 3-х часов ночи…

О том, что жена со своими подругами была в итальянском посольстве, точнее, у жены посла в компании женщин, и спела для них, она говорила мне сама до моего разговора с Ежовым, признав, что не предполагала подобных последствий.

На мой вопрос к Ежову, что же конкретного, с точки зрения политической компрометации, имеется на ней, он ответил: „Больше пока ничего, мы будем продолжать наблюдение за ней…“

В июле 1937 г. по просьбе Ежова я еще раз заехал к нему. В этот раз он сказал, что у жены, когда она была в итальянском посольстве, была с собой программа скачек и бегов на ипподроме. На это я ответил, ну и что же из этого, ведь такие программы свободно продаются и никакой ценности из себя не представляют.

„Я думаю, — сказал тогда Ежов, — что ее надо арестовать и при допросах выяснить характер ее связей с иностранными посольствами, через нее выяснить все о Егоровой и Бубновой, а если окажется, что она не виновата, можно потом освободить“.

Я заявил Ежову, что оснований не вижу, так как доказательств о ее политических преступлениях мне не приведено»[140].

Особым совещанием при НКВД СССР О.С. Буденная была осуждена на восемь лет. В 1945 году ей добавили еще три года. Ссылку отбывала в Енисейске, где работала уборщицей в школе.

Непосредственное отношение к музыке имела и супруга маршала Егорова — актриса кино, пианистка. Галина Антоновна играла в фильмах «Зори Парижа» и «Соловей-соловушка». Она считалась одной из первых московских красавиц. Егорову арестовали раньше мужа, на которого из-за ревности она написала донос в НКВД о готовящемся военном заговоре.

По словам Г.А. Егоровой, маршал поощрял ее «постоянные выезды на банкеты, где присутствовали иностранные послы», он знал о дружеских отношениях супруги с послом Польши в СССР Лукасевичем, которому Галина Антоновна рассказывала об «антисоветских взглядах Егорова, что эти взгляды разделяются также Бубновым и Буденным»[141]. Галина Антоновна Егорова была посмертно реабилитирована в 1956 году по всем пунктам предъявленного ей обвинения.

Власть вела постоянные наблюдения за представителями советской элиты на иностранных приемах. Одним из тех, кто осуществлял этот контроль, являлся барон фон Б.С. Штейгер (1892–1937), в 20— 30-х годах уполномоченный коллегии Наркомпроса РСФСР по внешним сношениям.

Е.С. Булгакова, описывая 3 мая 1935 года в своем дневнике прием у советника американского посольства Уайли, в частности, отмечает, «что присутствовал, конечно, барон Штейгер — непременная принадлежность таких вечеров, „наше домашнее ГПУ“, как зовет его, говорят, жена Бубнова».

Карлис Озолс в своих мемуарах писал: «Чтобы создать систематическую организацию для ловли иностранцев на женские чары, придумали даже специальную должность посредника между иностранцами и художественным миром Москвы. Эти обязанности выполнял бывший барон Борис Сергеевич Штейгер, теперь уже расстрелянный. Его главной заботой стало сближение иностранцев с актрисами и танцовщицами. В распоряжении Штейгера находились все балерины, он свободно распоряжался ими. Внимательно следил, какая из них нравится тому или иному иностранцу, и, когда было нужно, видя, что иностранец стесняется, шутя и откровенно говорил ему: „Ну что вы, любая из них может быть в вашем распоряжении“. Да, все знаменитые и незнаменитые балерины, певицы, молодые актрисы часто становились в руках ГПУ „рабынями веселья“.

Дипломатический корпус, конечно, знал о роли Штейгера, но строго его не осуждал, наоборот, жалел, как жертву ГПУ. Он рассказывал моему коллеге трагедию своей жизни. Сын известного в Южной России помещика барона Штейгера, обрусевшего немца, прежде Штейгер служил в гвардии. В дни революции, как антибольшевик, был приговорен к смертной казни. Его уже повели на расстрел, но указали выход и спасение: службу в ГПУ. Молодой Штейгер очутился между двумя безднами. Согласился оказывать услуги чекистам. Трудно осуждать человека за такой компромисс, когда его безнадежно и безжалостно окружила гробовая жуть! Бывают такие положения, при которых никто не смеет бросить камень даже в кругом виноватого человека. И когда я прочел в газетах, что Штейгер расстрелян ГПУ вместе с Караханом и Енукидзе, мне его как-то особенно стало жаль, жертву, которую ГПУ сначала деморализовало, потом уничтожило, возможно, как лишнего свидетеля.

Штейгера обвинили в сношениях с иностранцами, забыв, что десять лет назад обязали поддерживать эту связь. Он исполнял только навязанные ему обязанности и, должно быть, хорошо исполнял, потому что его положение постоянно крепло».

В период с 1917 по 1929 год связь с интеллигенцией новая власть поддерживала с помощью наркома просвещения А.В. Луначарского. Уроженец Полтавы, выпускник Первой киевской гимназии (его одноклассником был философ Николай Бердяев), Луначарский закончил университет в Цюрихе.

«Не одному жрецу кафедры пришлось в те дни, широко разинув рот, глядеть на этого вандала, который читал на полдюжине новых языков и на двух древних, и мимоходом неожиданно обнаруживал столь разностороннюю эрудицию, что ее без труда хватило бы на добрый десяток профессоров»[142], — вспоминал итальянский писатель К. Малапарте, посетивший Москву в 1929 году.

Заметную роль в светской жизни Москвы играла супруга наркома Наталья Александровна Луначарская (урожденная Сац (1900–1962), в первом браке Розенель), училась в Киевской театральной академии, играла на сцене Малого театра (1923–1939), в Театре Корша, Театре им. МГСПС, Ленинградском театре «Комедия». Во многих из них ставились переведенные ею пьесы французских и немецких драматургов.

В 1927 году была поставлена пьеса А.В. Луначарского «Бархат и лохмотья» с участием супруги автора. Демьян Бедный написал по этому поводу эпиграмму:

Ценя в искусстве рублики,

Нарком наш видит цель:

Дарить лохмотья публике,

А бархат — Розенель.

Супруга наркома появилась на публике в дорогих нарядах. Показная скромность ей не импонировала.

«…Луначарский, постаревший, обрюзгший, побритый — от чего постарел еще больше, — сидел впереди, согнувшийся, усталый, как мешок. Рядом раскрашенная, разряженная, с огромным белым воротником а-ля Мария Стюарт — Розенель. Одета в пух и прах, в какую-то парчу. Плывет надменно, поставит несколько набок голову с неподвижным взглядом, как царица в изображении горничной. Демьян сказал, глядя на них: „Беда, если старик свяжется с такой вот молодой. Десять — двадцать лет жизни сократит. Я уж знаю это дело, так что держусь своей старухи и не лезу“, — и он кивнул в сторону своей жены, пухлой, с покрашенными в черное волосами. Та довольна. Но Демьян врет. Насчет баб тот тоже маху не дает. Но ненависть его к Розенель так и прет. Он написал как-то на нее довольно гнусное четверостишие: смысл сводился к тому, что эту „розанель“, то есть горшочек с цветком, порядочные люди выбрасывают за окно. Луначарский некоторое время на него дулся, даже не здоровался, но на днях приветливо и даже заискивающе с ним беседовал вместе с женой»[143], — писал в своем дневнике главный редактор «Нового мира» В. Полонский.

7 марта 1928 года «Правда» опубликовала статью влиятельного политика и публициста Е.М. Ярославского «Покрепче на аванпостах», где, не называя имен, критиковалась публикация фотографии «одного из наших ответственных товарищей… в богатых костюмах, в украшениях»; уже 8 марта Луначарский отправил Ярославскому письмо (копии — Сталину, Бухарину и др.), в котором определил статью как «чрезвычайно несправедливую и вредную»: «Почему идет нечто вроде травли моей жены? За то, что она артистка? Вы в телефонном разговоре с ней даже сказали: „Оставьте сцену…“ <…> Ее туалеты? Во-первых, все здесь безобразно преувеличено. Никаких драгоценностей у нас с женой нет и быть не может. В жизни она одевается скромно. <…> Всякий человек, побывавший в современных магазинах, знает, что теперь все, вплоть до хорошо оплачиваемых работниц за границей, носят искусственные жемчуга и другие безделушки»[144].

Во время визита в СССР в 1928 году падишаха Афганистана Амануллы-хана супруга наркома просвещения едва не стала причиной международного скандала. 6 мая в Москве после посещения падишахом аэродрома, где его встречали Ворошилов, Енукидзе, Карахан, представители военного ведомства, падишах с семьей и свитой отправился на ипподром, трибуны которого были украшены советскими и афганскими флагами. В центральной ложе с падишахом и его семьей находились Калинин, Енукидзе, Карахан. Дипкорпус присутствовал в полном составе на ипподроме. Состоялся розыгрыш приза Независимого Афганистана (падишах лично передал подарки наезднику и конюху), а вечером на торжественном спектакле в ГАБТе произошли отдельные протокольные «неприятности». Началось все с протеста некоторых инкоров, недовольных своими местами в ложах второго яруса. Инкорам пришлось объяснять, что ложи бельэтажа предназначены для дипкорпуса и нельзя сажать инкоров перед дипломатами. Но поведение инкоров не шло ни в какое сравнение с поведением супруги товарища Луначарского, которую еще до начала спектакля и приезда афганцев Калинину пришлось буквально выставить из центральной ложи. Но это не помещало ей снова «влезть» в ложу после первого антракта под предлогом, что ее пригласила афганская принцесса. Луначарскому указали на бесцеремонное поведение его жены и предупредили, что больше она не будет никуда приглашаться. В ответ на это Луначарский заявил, что отказывается от поездки в Ленинград. К сожалению, данное происшествие в этот вечер не было последним. Далее падишах поставил протокольную службу в трудное положение, заявив, что желает обедать в театре, но в ГАБТе не было кухни, привезти с Софийской набережной обед и разогреть его в Большой Московской гостинице было трудно. В результате было решено не отменять чайный прием в первом антракте в Бетховенском зале, на который приглашены главы миссий, а обед сервировать во втором антракте[145].

Несмотря на все происшествия, спектакль прошел блестяще.

Последний инцидент в этот вечер был связан с послом Франции Ж. Эрбеттом, который после спектакля во время разъезда «в резких выражениях» заявил, что «ему нет житья от ГПУ и что его не пускают в центральные фойе» (там еще находились падишах и часовые)[146].

Бубнова, Егорова, Буденная, Луначарская… Двое из этой блистательной четверки расстреляны. В определенный период власть использовала ум, обаяние, красоту этих женщин, а потом избавилась от них. Прекрасных дам оберегают и воспевают рыцари. Рыцари в политике?

«Пиджаки» против «фраков»

Петр I «переодел» российскую элиту в европейский костюм, но советская элита не могла носить допетровский посольский наряд, который, как и вся «знаковая система» Московского царства, был связан с идеями православия, незыблемости и вековечности царской власти.

Советский дипломат, впрочем, как и каждый гражданин СССР, — это борец за победу коммунистических идей во всем мире. Но «передать» с помощью костюма коллегам из других стран основные догмы марксистского учения — проблема трудная и практически невыполнимая.

Для иностранца человек в «кожанке» — это «товарищ», который уверен, что «революция — локомотив истории», а следовательно, «цель оправдывает средства». Вести переговоры с личностями, вооруженными такими идеями, не просто бесполезно, но и небезопасно. Фрак и смокинг — «одежда буржуев», она неприемлема для советского дипломата.

Следует отметить, что борьба с фраком началась еще при Екатерине II, когда новое направление в мужском костюме — фрак, длинные панталоны, короткий жилет — связывали в России с французской революцией. Императрица вела сражение с «революционной» модой, приказав обрядить будочников Петербурга в жилеты и фраки ярких цветов, сапоги с отворотами — одежду столичных щеголей. Будочники держали в руках лорнеты и приветствовали проходящих франтов: «Бонжур».

Император Павел Петрович, вступив на престол, поступил куда более прямолинейно. Если кто-то в толпе появлялся в круглой шляпе, адъютанты бросались вдогонку за несчастным, убегавшим что было сил, дабы избежать наказания палками.

«Никогда еще по сигналу свистка ни бывало такой быстрой смены всех декораций, как это произошло при восшествии на престол Павла I. Все изменилось быстрее, чем в один день: костюмы, прически, наружность, манеры, занятия»[147], — вспоминал князь А. Чарторыйский.

По мнению императора, русский человек не мог носить республиканское платье, тех же, кто сомневался в том, грозили одеть в платье казенное.

Но не прошло и двух дней после известия о кончине императора, как на улицах появились круглые шляпы, а еще через несколько дней — фраки, панталоны и жилеты, хотя запрет на них не был снят[148].

С падением Наполеона в 1815 году в моде кончается целая эпоха. Мужская мода окончательно освобождается от влияния придворного церемониала, исчезают парик и напудривание волос, кружевное жабо и манжеты. Панталоны до колен — кюлот (culotte) — используются только в качестве придворной одежды, обычно носят длинные панталоны. Основное внимание уделяется совершенству покроя и обработке костюма. Создается тип идеально одетого мужчины — денди. Дендизм — это дерзость, черпающая силу в себе самой, дерзость, возникшая из внутренней дискомфортности. По словам лорда Байрона, денди не существует вне особой тонкой оригинальности, она на все накладывает свою печать, денди не может не питать ненависти к мундиру[149]. Но денди — это не ходячий фрак, а только особая манера носить его. Можно и в помятой одежде оставаться денди, но при чувстве врожденного благородства. Денди был лорд Спенсер, во фраке которого оставалась единственная фалда, которую он отрезал и таким образом создал покрой, носящий с тех пор его имя. «Дендизм — это вся манера жить, а живут ведь не одной только материально видимой стороной»[150].

Увлечение английской модой и английскими лошадьми еще не означает приверженности стилю денди. Внешние формы — отражение внутреннего содержания. Количество изобретений денди в сфере моды весьма значительно.

Так, фрак, именно благодаря их стараниям, из одежды для верховой езды превратился в одежду для салонов, черный фрак стал популярен в 20-х годах XIX столетия, в эпоху романтизма. До этого в основном носили коричневые, синие, зеленые фраки, а черный надевали в траурные дни.

При Александре I фрак — одежда «золотой молодежи» Петербурга, но для некоторых он — знак вызывающей европейской моды: «Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем, рассудку вопреки, наперекор стихиям»[151].

С середины XIX столетия фрак — парадная или концертная одежда.

В первые годы советской власти фрак, как и в конце XVIII столетия, подвергся гонениям, но если в век Просвещения он символ революции, то в СССР фрак — олицетворение буржуазной жизни. Руководители Страны Советов категорически отказывались надевать фрак даже на дипломатические приемы. Большевик во фраке — это дискредитация советской власти в глазах мирового пролетариата.

Перед сотрудниками Протокольного отдела НКИД была поставлена, казалось бы, невыполнимая задача — «примирить» нормы европейского дипломатического протокола с «нормами» советской идеологии. С этой задачей успешно справился глава советского протокола Дмитрий Тимофеевич Флоринский, утвердивший 29 марта 1923 года «Краткую инструкцию о соблюдении правил, принятого в буржуазном обществе этикета».

Насколько серьезно в Советском Союзе относились к протокольной одежде на официальных приемах, свидетельствует переписка полпреда в Осло А.М. Макара с Протокольным отделом НКИД в конце сентября — начале октября 1927 года.

Собираясь приехать в Москву, А.М. Макар просит сообщить ему, «какую из спецодежды лучше всего взять с собой в Москву», где ему, вероятно, «придется бывать у диппублики по различным поводам». В своем обращении в НКИД он сообщает, что в Италии «мы почти не пользовались визиткой», а в Осло на официальных приемах принят фрак. Макар был уверен, что в Москве «все сильно упрощено», и просит информировать его «о необходимом минимуме».

В отдельном послании в Осло заместитель заведующего Протокольным отделом Соколин дает советскому дипломату очень четкие рекомендации по вопросу выбора протокольной одежды. Он советует взять в Москву «все разновидности нашей спецодежды. На дневных приемах мы бываем либо в пиджаках, либо, чаще, в визитках. Смокинг нужен для обедов без дам. Фрак необходим для вечерних больших приемов и обедов с дамами. Поэтому необходимым минимумом, о котором вы пишете, оказываются все перечисленные виды одеяний».

Таким образом, Соколин деликатно, но весьма твердо дает понять Макару, что он ошибается, полагая, что в СССР соблюдаются «кое-какие нормы» в вопросе протокольной одежды[152].

Супруги дипломатов, аккредитованных в Москве, одевались весьма эффектно и не всегда следовали принятым нормам протокола.

15 января 1928 года Флоринский отметил «превосходный, тонкий обед» в датской миссии, а также наряд супруги посла Италии мадам Черрути, надевшей для встречи с наркомом «весьма пышный туалет. Даже ее муж с неизменным фашистским значком был в этот вечер оживленнее и менее замкнут, чем обычно»[153].

Костюм посла Италии демонстрировал его нравственные ценности, которые, впрочем, уже давно были известны членам дипкорпуса и лично Д.Т. Флоринскому, который в 1928 году во время визита Амануллы-хана был вынужден вступить в дискуссию с господином Черрути о внешнем виде приглашенных в честь падишаха.

На приеме по решению советской стороны все должны были быть «в пиджаках». Это «упрощение» вызвало негодование некоторых глав миссий. Следует отметить, что еще при получении от Флоринского извещения о приеме у председателя ЦИК СССР итальянский посол спросил его, правильно ли он понял, что прием будет в пиджаках, «нет ли в этом ошибки», на что Флоринский ответил, что советское правительство не признает другой формы одежды, и каждая страна имеет свой обычай. «Вы потребовали бы от нас, чтобы мы явились еще в ночных рубашках, приличные люди привыкли вечером одеваться», — заметил Черрути. Флоринский возразил, что «приличие» есть понятие относительное, его дело было указать форму одежды, в которой будут хозяева, посол может поступать как ему угодно — являться во фраке или в ночной сорочке. В результате Черрути пришел в пиджаке[154].

Г.В. Чичерин в своих указаниях на имя Карахана детально разбирает программу каждого дня визита, вникая во все тонкости дипломатического протокола. Он обращает внимание своих коллег, что нельзя в программах визита писать «прием у т. Калинина» или «прием у т. Чичерина», не указывая конкретно вид приема и где он будет проходить. Что касается внешнего вида приглашенных, то недопустимо указание «костюм — фрак», так как если на приеме будет присутствовать товарищ Калинин, то «нельзя же нам быть во фраке, когда он будет в пиджаке. У многих из обозначенных приглашенных вообще нет фраков, нельзя же быть мне овердрессед, когда Калинин будет ундердрессед»[155].

Замечания Чичерина демонстрируют не только его глубочайшие познания в области дипломатического протокола, стиль изложения отличает удивительная самоирония, присущая истинным интеллектуалам.

В это время Чичерин был не единственным высокообразованным дипломатом в Наркомате иностранных дел, к числу дипломатической элиты по праву принадлежит и А.М. Коллонтай. Поэтому не случайно, что, когда в 1928 году остро встал вопрос о сопровождении супруги падишаха Афганистана, Флоринский пишет заместителю наркома по иностранным делам Л.М. Карахану, что «наилучший и единственный, пожалуй, выход из положения — это приезд в Москву т. А.М. Коллонтай. <…> Не приходится говорить, что т. А.М. Коллонтай обладает всеми необходимыми качествами и если возьмется за это дело, то блестяще его выполнит. Титул ее посланника также играет большую роль и, конечно, будет оценен афганцами»[156].

Карахан предлагает организовать приезд Коллонтай под видом отпуска или очередного прибытия по текущим делам, чтобы этот приезд в глазах окружающих выглядел случайным совпадением. Предполагалось, что «заботы» Коллонтай о королеве ограничатся Москвой и Ленинградом[157]. В частном письме Флоринский успел предупредить Коллонтай, до получения ею телеграммы от Чичерина с вызовом в Москву, о цели ее визита. Подобная «любезность» была очень важна для Александры Михайловны, так как избавила ее от лишних волнений («Ради приятного не вызывают») и позволила подготовиться к приему, «обмундироваться», купив в Берлине меховую шубку (для вечеров), платье «для чая», шляпку, туфли и пр. О мехах и туалетах Коллонтай много говорили, но на самом деле она «умела носить платья», и именно это позволяло ей и выглядеть королевой. Решение пригласить Коллонтай было принято в отсутствие Литвинова, который не придавал большого значения представительской линии и вряд ли одобрил ради соблюдения норм протокола «срывать» полпреда. Следует отметить, что, в отличие от Чичерина, Литвинов не видел большого смысла в сближении СССР с Ближним Востоком. Максимальную пользу от визита падишаха решил извлечь именно Чичерин[158].

В 1929 году в приглашениях на дипломатические приемы в обязательном порядке указывался вид протокольной одежды для членов коллегии и заведующих отделами НКИД.

На вечерних приемах требовалось быть во фраке или смокинге, на дневных — жакет или темный пиджак.

Среди приглашенных с советской стороны особой элегантностью отличались актрисы и некоторые дипломаты Наркомата иностранных дел. На приемах в Большом Кремлевском дворце Сталин часто подходил к актерам и актрисам и беседовал с ними. В начале 1941 года один из таких разговоров вызвал бурное обсуждение в артистических кругах Москвы. В самый разгар вечера, после 12 часов ночи, Сталин подошел к меццо-сопрано Большого театра Давыдовой — эффектной женщине, одетой в серебристое сильно декольтированное платье с драгоценностями на шее и руках, с палантином из черно-бурых лисиц.

«Великий вождь, одетый в свой неизменный скромный френч защитного цвета и сапоги, некоторое время молча смотрел на молодую женщину, покуривая свою трубочку. Потом он вынул трубку изо рта.

— Зачем вы так пышно одеваетесь? К чему все это? — спросил он, указывая трубкой на жемчужное ожерелье и на браслеты Давыдовой. — Неужели вам не кажется безвкусным ваше платье? Вам надо быть скромнее. Надо меньше думать о платьях и больше работать над собой, над вашим голосом. Берите пример вот с нее… — Он показал на проходившую мимо свою любимицу — сопрано Большого театра Наталью Шпиллер. Она была настоящей красавицей — идеальным воплощением образа Анны Карениной — высокая, статная, с правильными чертами лица, исполненными своеобразного очарования, свойственного красивым русским женщинам. При всем аристократизме ее манер, одевалась она с нарочитой скромностью, носила всегда закрытые платья темных цветов, не надевала драгоценностей, почти не употребляя косметики. — Вот она не думает о своих туалетах так много, как вы, а думает о своем искусстве… — продолжал Сталин. — И какие она сделала большие успехи. Как хорошо стала петь…

Обе дамы стояли молча и слушали вождя. Что они могли сказать в ответ? Рассказывали, что Давыдова едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. И было от чего…» — вспоминал Ю.Б. Елагин[159]. Наталья Шпиллер, супруга виолончелиста Святослава Кнушевицкого, часто принимала участие в так называемых «интимных вечерах» на квартирах членов Политбюро в Кремле, о которых было не принято говорить. О своем «дебюте» она рассказывала, что в 4 часа утра ее ввели в комнату одной из кремлевских квартир, где находилось несколько членов Политбюро.

«Некоторые из них были настолько пьяны, что не могли уже ни двигаться, ни разговаривать. Другие были весьма навеселе, но исполнены бодрости и энергии. Они-то и вызвали Шпиллер специально для того, чтобы она спела им несколько русских народных песен. По ее словам, все не совсем пьяные вожди были с ней исключительно милы и любезны. О Сталине она не упоминала. Было уже светло, когда ее привезли домой…»[160]

Приглашение артиста на новогодний концерт в Кремле означало, что его творчество отмечено лично Сталиным. Накануне концерта с артистами встречались сотрудники государственных учреждений культуры, которые объясняли им правила поведения в Кремле, в частности: держать себя сдержанно, не быть фамильярным, обратить внимание на все детали костюма вплоть до носков.

За несколько часов до начала концерта исполнителей, после тщательной проверки паспортов, солдаты охраны сопровождали до Большого Кремлевского дворца, где их встречал офицер госбезопасности, который провожал участников концерта до «артистической» — комнаты со столами и стульями, городским телефоном.

В определенное время все выступающие в этот вечер собирались в одном большом зале. Среди участников концерта (а их насчитывалось несколько сотен человек) Красноармейский ансамбль Александрова, Государственный ансамбль народного танца под руководством И. Моисеева, солисты Большого театра. В зале отсутствовали стулья, но в большом количестве присутствовали сотрудники Наркомата внутренних дел, которые стояли у всех дверей и ходили между артистами.

Концерт проходил в Георгиевском зале Кремлевского дворца на специальной эстраде, перед которой стояли столы для членов Политбюро. Вожди сидели спиной к эстраде и лицом к залу, без дам, строго по рангу.

Сталин посередине, справа от него Молотов, слева Ворошилов. Многочисленные официанты, молодые мужчины с отменной выправкой, одетые в смокинги, обслуживали гостей за большими столами, расположенными в зале.

Участник новогоднего концерта в Кремле Ю.Б. Елагин вспоминал: «Когда мы (музыканты джаз-оркестра. — Авт.) входили на эстраду, Сталин и его соседи поворачиваются к нам и аплодируют. Сталин одет в куртку защитного цвета, без орденов <…>.

Мы начинаем играть. Из всего зала нас слушают только члены Политбюро. Они перестают есть и оборачиваются в нашу сторону. Вся остальная публика продолжает есть <…>. Стучат тарелки, звенят бокалы»[161]. В этот вечер оркестр исполнил виртуозное сочинение для джаза — «Еврейскую рапсодию» Кнушевицкого. После окончания номера Сталин аплодирует, но, когда начала петь солистка коллектива Нина Донская, вожди отвернулись и начали есть.

После выступления артистов провожали в зал, где для них были накрыты столы с закуской — икра, окорока, салаты, рыба, свежие овощи и зелень, а также графины с водкой, красные и белые вина, армянский коньяк. Исполнителей обслуживали офицеры НКВД в форме, которые в данном случае не стали переодеваться в смокинги. Это был, вероятно, единственный возможный случай, когда всесильная большевистская полиция прислуживала рядовым советским гражданам»[162]. Елагин использует слово «прислуживает» в ироничном контексте. Офицеры НКВД осуществляли строгий контроль за поведением артистов, которые не только развлекали кремлевских вождей. Главная цель приемов — пропаганда социалистического строя, в котором искусству отводилась также агитационная роль. Своеобразным актом официального признания творческих заслуг артиста было приглашение на кремлевский прием.

Об одном из послевоенных приемов по случаю годовщины Октябрьской революции Т.К. Окуневская вспоминала: «Бедный царский дворец, взирающий на это пиршество первобытных людей, переодетых во фраки и мундиры. Столы ломятся от яств. Бесклассовое общество тут же превратилось в классовое: несчастное русское крестьянство, теперь именуемое колхозниками, хорошие рабочие, именующиеся стахановцами, увидя это столпотворение, плюя на свою партийность, запрещающую им пить, как положено в деревне, на заводе, на шахте, выпивают первый стакан водки без закуски, второй <…>. Сословие дореволюционной пожилой интеллигенции, писатели, артисты, художники, сдержанны. Нувориши шумны, крикливы, уродливы, подхалимны <…>. Я (Т.К. Окуневская. — Авт.) никогда не видела правительство вблизи: убожество, уродливые, плохо одетые, неинтеллигентность написана на лицах, намека нет на духовность, интеллект, ум. Для меня они убийцы страшные, залитые кровью <…>»[163].

Среди советских дипломатов своим внешним видом выделялся Л.М. Карахан[164], который, как утверждала супруга германского посла фрау Дирксен, был не только самым красивым мужчиной в Советской России, но и в Европе. К. Малапарте, оказавшись в Москве, был поражен, что в советской столице для личного успеха важна красота. «Любой рассказ о Карахане сопровождался похвалами и восторгами не только его моральными качествами, его вкладом в пролетарскую революцию <…>, но и его физической красотой. Я был готов возмутиться, мне казалось, что в пролетарском обществе недостойно придавать вес физическим качествам. А тут было своего рода engouement (преклонение, очарованность (фр.))»[165].

Как известно, человек предстает перед окружающими его людьми в совокупности внутренних и внешних качеств. Оригинальное поведение Карахана подтверждал оригинальный (для советской действительности) строгий английский стиль его одежды. Он отдавал предпочтение серому и черному цветам, которые преобладали в дорогих ателье Лондона на Сэвил-роу. Костюмы, галстуки, туфли, рубашки, перчатки доставляли дипломатической почтой из советского посольства в Лондоне. «Сэр Эсмонд Овей справедливо заметил, что мужская мода зависит от преобладающих политических идей, что есть мода либерального и консервативного времени. <…> Сэра Овея удивляло, что Карахан одевается по английской моде, осознавая, что таким образом примеряет на себя английские политические идеи»[166]. Не только английские идеи, но и английский стиль одежды был неприемлемым для советского дипломата, который должен, по мнению Литвинова, «отличаться во внешнем виде своей скромностью <…> не выделяться из окружающей среды»[167]. Одно из решений данной проблемы — введение дипломатической формы.

В январе 1930 года М.М. Литвинов получает из полномочного представительства в Германии сообщение (с грифом «секретно»), в котором товарищ Бродский рассуждает о дипломатических мундирах для советских дипломатов. В частности, он пишет, что дипломаты за границей, кроме фраков, также имеют мундиры, которые надевают в особо торжественных случаях, например, на приемах у президента. Поэтому появление в мундирах советских дипломатов, когда все остальные во фраках, будет означать придание особой значимости данному приему, в других случаях наших дипломатов будут принимать за слуг. Бродский подчеркивает в своем обращении, что ношение фраков — традиция, введение мундиров будет воспринято как политическая демонстрация.

С мнением Бродского не согласен И.М. Майский, который писал из Лондона в коллегию НКИД 28 января 1930 года, что, по его мнению, дипломатическая форма «должна возможно ближе подходить к военной или полувоенной», потому что военный костюм «чрезвычайно удобен, а в то же время прост и красив», а также «приближающаяся к военному и полувоенному костюму форма будет символизировать тот факт, что наша война, война с капиталистическим миром, война за мировую пролетарскую революцию еще не кончена <…>»[168].

18 января того же года М.М. Литвинов подготовил записку в СНК СССР о введении форменной одежды для сотрудников НКИД (текст записки приводится полностью):

«Необходимость ношения фраков и смокингов на официальных приемах с участием иностранных дипломатических представителей, не отвечая духу нашего пролетарского государства, связана в то же время с рядом практических затруднений и является во всех отношениях весьма тягостной для ответственных работников НКИД, вынужденных по долгу службы принимать участие в таких приемах.

Учитывая все эти моменты, коллегия НКИД полагает отменить фраки и смокинги, установить определенный костюм, в котором сотрудники НКИД будут появляться во всех официальных случаях на территории СССР. Поскольку сотрудникам НКИД приходится постоянно встречаться с иностранными дипломатами также и в повседневной работе, коллегия признает полезным установить три типа костюма, наилучшим образом отвечающие условиям наркоминдельской работы, с тем, однако, что ношение форменной одежды является обязательной лишь на вышеуказанных официальных приемах с участием иностранных дипломатических представителей.

Заграничных работников НКИД коллегия полагает обязать носить установленную форму во всех случаях, допускаемых практикой страны их пребывания.

Коллегия НКИД вносит на утверждение СНК СССР прилагаемый проект положения о форменной одежде для сотрудников НКИД.

При сем прилагается также проект постановления СНК СССР»[169].

Краткое описание форменной одежды для личного состава НКИД и правила их ношения

«1. В отмену фраков, смокингов и проч. сотрудники НКИД во всех официальных случаях на территории СССР носят нижеследующий костюм:

Китель двубортный — из черного сукна на шести металлических пуговицах, с прямой спиной, с двумя прямыми боковыми карманами, с отложным бархатным воротником, на углах которого вышито по красной звезде, с вышитым на левом рукаве выше локтя государственным гербом. При кителе носятся: а) жилет из такого же сукна, однобортный на пяти металлических пуговицах малого размера;

б) белый крахмальный воротник; в) черный галстук. Брюки прямые из однородного материала. Ботинки черные.

Китель однобортный — из темно-синего или защитного цвета материала или из белой рогожки, или молескина на 5 металлических пуговицах с 2-мя накладными грудными с клапанами карманами, со стоячим отложным воротником, на углах которого вышито по красной звезде, с вышитым на левом рукаве выше локтя государственным гербом. Брюки прямые из однородного материала. При белом кителе белые туфли и белые носки.

Рубаха — из темно-синей шерстяной материи (а летом — белая) с прямой застежкой спереди, с двумя накладными грудными с клапанами карманами, с вышивкой государственного герба на левом рукаве выше локтя. Бриджи или брюки прямые из темно-синей диагонали или сукна.

Фуражка — французского покроя, черная, защитного цвета или белая (в зависимости от костюма), с подбородочным ремнем на 2-х металлических пуговицах малого размера и знаком на околыше.

Пальто — черное, общегражданского типа или непромокаемый плащ.

Нарукавный знак — упрощенное изображение государственного герба — глобус синего цвета со скрещенными на нем серпом и молотом, обрамленный золотыми колосьями, вверху красная звезда.

Значок на фуражке — упрощенное изображение государственного герба, как на рукавном знаке. Значок делается вышитый.

Пуговицы металлические, цвета матового золота, большого и малого размера, с изображением серпа и молота.

2) За границей полномочные представители СССР, дипсостав полпредств и консула носят во всех случаях, допускаемых практикой страны их пребывания, двубортный китель, а летом белый однобортный китель»[170].

В изданном НКИД в 1938 году так называемом «Пособии к сдаче техминимума» содержится приложение «Одежда и порядок ее ношения»: «Обычным повседневным костюмом дипломата является темный пиджак (летом возможен светлый). Днем, до обеда, в официальных случаях носится либо черный пиджак, либо жакет (если ношение его принято в дипломатическом корпусе). Воротничок обязательно крахмальный. Галстук темный.

Вечером носят фрак или смокинг. Фрак надевается на обеды с участием дам и на большие вечерние приемы.

Смокинг (костюм менее парадный) надевается на обеды, на которых дамы не участвуют, а также на небольшие вечерние приемы».

Допускались отступления от изложенного порядка, но «только если приглашающий предупреждает о желании видеть гостя в более скромном костюме».

«Днем фрак носится лишь в особо торжественных случаях. Например, при вручении верительных грамот и на торжествах, на которых дипломаты присутствуют в мундирах. При фраке всегда носится белый жилет и белый галстук.

При смокинге всегда носится черный галстук и преимущественно черный жилет. Белый жилет одевается, если это принято в дипломатическом корпусе (например, обед с дамами).

При фраке и смокинге носятся полуботинки. При полуботинках надеваются черные шелковые носки. Запонки на крахмальной рубахе (на груди и на рукавах) при фраке и смокинге должны быть простые (обычно перламутровые). Ношение цветных запонок или подделанных под жемчуг не должно иметь места.

Пальто при официальных костюмах должно быть черное.

Обувь всегда должна быть безукоризненно начищена. Цветная обувь носится только при летних костюмах.

Жены дипломатов одевают днем закрытые платья, а вечером — открытые или полуоткрытые (последние — если прием носит более скромный характер). Ношение фальшивых драгоценностей не должно иметь места. Днем дамы шляп не снимают. Вечером снятие шляп обязательно.

В большинстве столиц буржуазных стран принято носить перчатки (на улице) независимо от времени года. Перчатки не должны слишком резко отличаться своим цветом от пальто (летом — от костюма, если пальто не надето). В официальных случаях носят серые (замшевые) перчатки».

Подчеркивалось, что одежда дипломата должна быть скромной по внешнему виду и абсолютно аккуратной. «Спортивные костюмы (для гольфа, верховой езды и тому подобное) не должны служить повседневной одеждой. Платья крикливых фасонов, а равно всякого рода бросающиеся в глаза куртки, жилетки и джемперы не должны носиться»[171].

Вторая половина 1939 года прошла под знаком дружбы и согласия между СССР и Германией, о чем весьма красноречиво свидетельствует язык дипломатического протокола. Германские дипломаты проявили по отношению к советским коллегам безукоризненную вежливость, были тактичны и с пониманием относились к проблемам формирования советского протокола.

Так, 21 ноября 1939 года Барков принял первого секретаря германского посольства господина Вальтера, который продолжил обсуждение выбора костюма для официальных приемов, начатого на обеде у германского посла. Вальтер спросил у Баркова, какие пожелания будут у НКИД относительно костюма для членов дипкорпуса, то есть какой вид одежды предпочитает советская сторона — фрак или пиджак. Затем немецкий дипломат уточнил свой вопрос — не желает ли НКИД, чтобы иностранные дипломаты были во фраках, а советские — в пиджаках. На последний вопрос Барков дал отрицательный ответ[172].

Через несколько дней во время очередного визита к заведующему Протокольным отделом Вальтер сообщил, что посол известил всех, что он сам будет в пиджаке. При этом немецкий дипломат обратил внимание коллеги на трудности, которые не могут не возникнуть при отмене фрака в случае, когда приглашаются представители НКИД.

В частности, это касалось внешнего вида дам, часть которых не желала надевать длинное платье, если мужчины будут в пиджаках, решив, что дамы в этом случае должны надевать короткие платья (что вызывало недовольство многих дам посольства)[173]. Барков ответил, что есть решение руководства, что «мы одеваем пиджак на обеде, о чем мы довели до сведения. Что касается формы одежды для членов дипломатического корпуса, то корпус сам должен принять соответствующее решение. При этом высказал мнение, что, конечно, желательно, в случае, если мы в пиджаках, чтобы другие члены дипкорпуса были одеты так же. Однако последний вопрос должен быть решен самим корпусом. Выразил уверенность, что после обеда у посла, который в этом отношении задает тон, трудности не представятся и что г-н Вальтер немного преувеличивает. Г-н Вальтер просил меня все же информировать г-на Потемкина о некоторых трудностях в этом вопросе»[174].

По мнению первого секретаря германского посольства господина Вальтера, дамы дипкорпуса в Москве одеваются лучше, чем дамы дипкорпусов в других странах. «В Москве деньги не на что расходовать, ставки у дипломатов повышенные, поэтому дамы, отправляясь летом за границу, заказывают на целый сезон платья»[175]. Вальтер в «добродушно-ироничном тоне» высказал Баркову опасение дам дипкорпуса, что теперь они не смогут надеть специально заготовленные парадные платья, так как мужчины будут в пиджаках. В ответ на это Барков заметил, что дамы могут надевать на приемы и обеды любые платья[176].

28 ноября 1939 года на обеде у германского посла приглашенные с советской стороны были в пиджаках, представители дипкорпуса — во фраках, дамы — в вечерних туалетах. «Г-н Шуленбург с удовлетворением отметил, что благодаря г-ну Потемкину проблема костюма наконец разрешена вполне удовлетворительно — можно теперь быть спокойным за умонастроение дамской части корпуса <…>»[177], — заметил в дневнике заведующий Протокольным отделом, затем Барков отметил, что возможен показ новых фильмов шефам посольств и миссий.

В 1939 году состоялось важное событие, касающееся истории дипломатического протокольного костюма. В конце года фрак, как официальная протокольная одежда сотрудников НКИД на приемах с участием дипкорпуса, был формально отменен коллегией. Заведующий Протокольным отделом В.Н. Барков, поблагодарив за приглашение на обед, сообщил послу Германии, что с советской стороны все будут в пиджачном костюме[178].

Несмотря на всю подготовительную работу, решение о введении форменной одежды для дипломатов было отложено до 1943 года.

Российские послы имели специальные дипломатические наряды еще до Петра I, когда была учреждена Табель о рангах. Многое из дореволюционных правил ношения форменной одежды было использовано при введении дипломатической формы в Министерстве иностранных дел в мае 1943 года[179].

В 1943 году было принято постановление Совета народных комиссаров СССР о введении форменной одежды для сотрудников советского внешнеполитического ведомства — парадной и повседневной. Постановлением утверждались образцы форменной одежды в зимний и летний периоды, образцы и описания знаков различия дипломатического состава, правила ношения повседневной и парадной формы. Приказом по наркомату (№ 213 от 7 октября 1943 года) переход на обязательное ношение форменной одежды был введен с 1 ноября 1943 года. Контроль за правильным ношением дипломатической формы возлагался на Протокольный отдел НКИД. Повседневная форма должна была носиться за границей только на территории и в помещениях посольства. Парадная форма могла надеваться на вне-посольской территории, если это отвечало протокольным нормам страны пребывания[180].

В СССР ношение парадной формы предусматривалось на приемах у председателя Президиума Верховного Совета СССР, на торжественных приемах и банкетах у председателя Совета министров и министра иностранных дел, на парадах и торжественных заседаниях в присутствии дипломатического корпуса, на официальных встречах и проводах глав иностранных государств и глав иностранных правительств.

В специальной инструкции содержались правила ношения форменной одежды, которая обязывала к «более строгому соблюдению общепринятых правил поведения на улицах, в общественных местах, при пользовании городским транспортом и так далее»[181]. Шинель, пиджак должны быть застегнуты на все пуговицы, обязательно белая сорочка, чистый воротничок, брюки разглажены, ботинки вычищены.

Запрещалось появляться в форменной одежде «на рынках, толкучках и тому подобных местах, а также на улице с громоздкими мешками, узлами и так далее», запрещалось брать с собой зонт[182].

Парадная форма была черного, повседневная — серого цвета. К парадной форме из дорогих материалов и с золотым шитьем полагался кортик. На пальто и костюмах имелись погоны соответственно дипломатическому рангу дипломата.

Введение нового дресс-кода произвело большое впечатление на его сотрудников. 5 ноября И.М. Майский записал в дневнике: «Сегодня впервые надел новую форму, установленную для НКИД. Но все-таки чувствую себя как-то неловко. <…> Вся жизнь прошла в штатском. И вот теперь почти в 60 лет опять надел форму. Естественно, что выходит как-то не по себе. Придется привыкать. И еще: чин у меня высокий, погоны маршала, все окружающие и встречные невольно обращают на меня внимание. Военные берут под козырек. Тоже неправильно и неловко»[183].

Дипломаты союзных стран обратили внимание на новую форму одежды.

5 ноября 1943 года В.М. Молотов имел 40-минутную беседу с А. Гарриманом, в начале которой американский посол заявил, что «на него произвела большое впечатление новая форма Наркоминдела». Далее в записи беседы говорилось: «Он [Гарриман] даже думает, что его костюм не вполне соответствует обстановке». На это В.М. Молотов ответил: «<…> Гарриман может, конечно, надевать любой костюм, но он, Молотов, очевидно, не будет каждый день носить форму, но сегодня он вместе с другими своими коллегами по Наркоминделу впервые надел форму»[184].

В ходе следующего визита к В.М. Молотову А. Гарриман выразил надежду на то, что 7 ноября 1943 года сможет увидеть Молотова на праздничном приеме, но признался, что не имеет фрака и не знает, как ему быть. На это глава советского внешнеполитического ведомства ответил: «<…> Он, Гарриман, может прийти [на прием] в том костюме, какой он имеет»[185]. В 1954 году форменная одежда для дипломатических сотрудников МИД СССР была отменена, парадные мундиры были сохранены для чрезвычайных и полномочных послов и посланников первого и второго классов.

Советские дипломаты зачастую уклонялись от участия в официальных приемах, так как не имели соответствующей одежды — смокинга или фрака.

В начале 50-х годов посольство ГДР (вскоре после учреждения) устраивало прием в Москве в «Метрополе» по случаю национального праздника. Сначала посол хотел, чтобы все сотрудники явились во фраках, после высказанных сомнений об уместности такой одежды в условиях послевоенной Москвы немецкий дипломат согласился на смокинги. Но в результате никто, кроме хозяев приема, в смокингах не пришел. Таким образом была подтверждена старая истина, что этикет — это не вызубривание правил, а познание жизни. В то же время, как справедливо отмечает В.В. Карягин: «Этикет — не мишурная суета, а неизбежная и необходимая часть жизни, связанная с выполнением профессиональных обязанностей»[186].

В 1956 году во время сессии Генеральной Ассамблеи ООН американские газеты «язвили» по поводу одежды министра иностранных дел Д.Т. Шепилова: «До сих пор еще ни один джентльмен не появлялся на заседании сессии в коричневом костюме»[187].

В 1959 году Н.С. Хрущев совершил визит в США. До него из советских руководителей там побывал в 30-е годы Микоян. Память об этом визите — мороженое-эскимо на палочке, технологию которого Микоян привез из США.

В первый же вечер президент США Дуайт Эйзенхауэр дал официальный обед. Форма одежды — фрак.

Представители с американской стороны были одеты согласно протоколу. Но, как известно, в СССР даже смокинг не признавался протокольной одеждой, на приеме в нем был только посол. «Так и определились на обеде: если при обычном галстуке в темном костюме, значит — русский, если во фраке с белой бабочкой, значит — американец, а если с черной бабочкой — это официант».

В.М. Суходрев вспоминал, что оказался во время выхода Хрущева и Эйзенхауэра с супругами рядом со старейшим членом американского конгресса, спикером палаты представителей Сэмом Рейберном, который его спросил: «А что, сынок, у вас в России никто не носит вот этого всего?

И показал на свой довольно потертый фрак и бабочку. Я говорю:

— Знаете, это у нас как-то не принято.

— Вот и молодцы. Правильно. Глупости все это. Я всю жизнь вынужден по торжественным случаям все это надевать, а привыкнуть так и не смог.

Тут я обратил внимание, что вместо стоячего воротничка, который положен к фраку, у его рубашки обычный отложной воротник. Он перехватил мой взгляд и сказал:

— А-а, заметили? Это из уважения к моей старости позволено мне носить нормальный воротник»[188].

Но костюм свидетельствует не только о знаниях этикета, но и о мировоззрении человека. После XX съезда КПСС, на котором был разоблачен культ личности, М.А. Суслов еще долго носил «полуформенный серый коверкотовый плащ и полувоенную фуражку цвета хаки, которую в ту пору величали „сталинкой“»[189].

Оригинальность в ношении костюма, а также следование европейской моде приравнивалось к подрыву норм и правил коммунистической морали. Во время визита одного из африканских лидеров давался завтрак, на который два заместителя председателя Совета министров — Д.Ф. Устинов и А.Ф. Засядько — пришли в светлых костюмах. Получив публичное замечание от Хрущева, они удалились. Подобная «вольность» была простительна, если учесть, что сам зарубежный лидер был одет в национальную тогу, сшитую из материи с изображением его портретов.

Особым консерватизмом в выборе костюма отличался министр иностранных дел СССР А.А. Громыко. Его внешний облик трудно было представить без галстука, темного костюма и белой рубашки. Известен случай, когда на Кубе Громыко, несмотря на просьбу Ф. Кастро прийти на ужин без галстука и не в деловом костюме, а в рубашке с короткими рукавами и летних брюках, вышел к членам советской делегации в плотном шерстяном костюме.

В.М. Суходрев стал объяснять министру, что Кастро хочет подчеркнуть дружеский характер встречи и что вся советская делегация, все посольство и, конечно же, кубинцы будут в рубашках с короткими рукавами и без галстуков.

Громыко выслушал эти доводы и пошел к себе. Примерно через 10 минут от вышел в том же галстуке и рубашке, поверх которой вместо пиджака он надел куртку бежевого цвета, застегнув ее на все пуговицы до узла галстука[190].

«Ну вот, Суходрев, — сказал Андрей Андреевич, — я пошел на компромисс!

В таком виде, а для Громыко это была высшая степень вольности в одежде, он отправился на ужин. И провел весь чудесный вечер под открытым небом с яркими южными звездами в данном облачении»[191], — вспоминал В.М. Суходрев.

В Индонезии, в дни визита туда Хрущева, столбик термометра поднимался до 35–40 градусов в тени. Члены советской делегации довольно много времени проводили на неформальных церемониях, на которых президент Сукарно советовал быть в легких одеждах. Хрущев надевал вышитую украинскую косоворотку, а Громыко оставался в темном плотном костюме и при галстуке. Министр иностранных дел не изменял своим принципам в любой ситуации.

В середине 70-х годов во время одного из своих выступлений с трибуны ООН Громыко побледнел, качнулся, подбежавшие охранники и врач успели его подхватить и увести. Начался переполох. Впоследствии оказалось, что причина обморока — перегрев, привычка Громыко надевать в любую погоду теплые вещи.

Когда Громыко вернулся на трибуну, он как ни в чем не бывало продолжил выступление с того места, на котором прервался. Весь зал, независимо от политических пристрастий, устроил ему овацию. У А.А. Громыко было правило привозить из командировок первым лицам государства — Брежневу, Подгорному, Андропову, Черненко подарки — шляпы, рубашки, галстуки. Сам Громыко по магазинам не ходил. Он поручал эту миссию В.М. Суходреву, который был известен как знаток мужской моды. Проблема с выбором этих даров заключалась в том, что, будучи абсолютным консерватором во всем, включая моду, он не принял тех изменений в стиле одежды, которые произошли в 70-х годах — широких лацканов пиджаков, длинных воротников сорочек, расклешенных брюк, ярких галстуков. Особенно трудно было подобрать шляпы по образцу той, которую Громыко давал Суходреву. Громыко требовал шляпы исключительно мышино-серого цвета. О приверженности советских руководителей в выборе костюма «партийному стилю», главные атрибуты которого — серый костюм и «мышиного» цвета шляпа, свидетельствуют и кинофотодокументы официальных визитов зарубежных лидеров в СССР. На фоне членов Политбюро председатель Совета революционного командования Ливийской Арабской Республики М. Каддафи выглядит английским денди. В то же время Ф. Кастро в шапке-«ушанке» — это «свой парень», которого любит не только правительство, но и весь советский народ[192].

В этот период из иностранных лидеров особым умением носить костюм отличался Джон Кеннеди. «Отличительной чертой Джона Кеннеди я бы назвал его несравненное обаяние. В нем всегда чувствовалось отменное воспитание. В США не любят слова „аристократ“. Там есть старые, славные семьи, которые, переехав в Новый Свет, и сделали из Америки то, чем она стала. Кеннеди — отпрыск одной из таких семей. Даже его одежда отличалась особым стилем — он носил однобортные пиджаки на двух пуговицах и, не следуя тенденциям классической моды, застегивал их на обе. Из-за ранения, часто его беспокоившего, он немного сутулился, и пиджак на нем слегка обвисал, но это придавало ему какую-то особую элегантность. Раскованная манера держаться также шла Кеннеди», — вспоминал В.М. Суходрев[193].

Внешний вид государственных деятелей всегда являлся предметом особого внимания журналистов. Телевизионные операторы буквально «раздевают» главных действующих лиц в своих репортажах. В 1986 году во время рейкьявикской встречи американские тележурналисты уделили достаточно много внимания Э. Шеварднадзе, в том числе благодаря его красно-серым клетчатым носкам.

В период перестройки произошли значительные изменения в стиле поведения советских руководителей, а также в манере одеваться. Как вспоминал В.С. Черномырдин, будучи вице-премьером по топливно-энергетическому комплексу, он встречался с младореформаторами, которые приезжали на работу «к обеду — кофе, сигареты, затем разъезжались, чтобы, собравшись вечером, подискутировать. А характерные детали одежды — джинсы и кроссовки, вероятно, служили визитной карточкой как людей независимых, свободных от всяческих предрассудков»[194]. Однажды в гардеробе, когда А.Б. Чубайс стал председателем Госкомитета по управлению госимуществом в ранге министра, гардеробщица обратилась к нему: «Мальчик, а ты здесь чего? К кому?» Пройдет совсем немного времени, и уже каждый в России будет знать это имя.

Общаясь с послом России в Украине В.С. Черномырдиным, автор на собственном опыте смог убедиться, что строгий «протокольный» костюм не только не мешает, но, напротив, располагает к деловому и одновременно творческому общению.

В советский период тщательным образом разрабатывались детали государственных и военных церемониалов. Практически каждый церемониал был своеобразной художественной иллюстрацией этических норм, принятых в социалистическом обществе. Как и в дореволюционный период, большое значение отводилось невербальным средствам общения: жесту, языку костюма, музыкальному сопровождению.

Человек предстает перед другими людьми в совокупности своих внутренних и внешних свойств. Способы оформления внешности — важные сигналы, знаки личности. При этом одежда является своеобразной визитной карточкой человека, она несет информацию об официальном статусе владельца, его вкусах, чертах характера. Костюм в первую очередь привлекает к себе взоры окружающих, вызывая соответствующие эмоции.

Отношение к дипломату напрямую связано с восприятием страны, которую он представляет. В выборе костюма личные пристрастия дипломатического сотрудника уступают место политической целесообразности.

«Дипломатический» теннис и классический балет Москва — Лондон

В жизни дипкорпуса спорт занимал особое место, будучи не только формой досуга, но и важным средством коммуникации. Согласно правилам этикета, беседа о спорте допустима во время светского разговора. Так, во время одной из поездок Д.Т. Флоринского в Кремль, где должна была состояться церемония вручения верительных грамот польским послом Лукасевичем, начальник Протокольного отдела беседовал с дипломатом о верховой езде, гребле и теннисе. Теннис, по словам Флоринского, «живо» интересовал многих членов дипкорпуса, которые к тому же серьезно взялись за «зимние спорты». (На лыжах ходили в Никольском.)[195]

Страстью супруги итальянского посла мадам Черрути был не только бридж, которым она «заразила» весь дипкорпус, но и теннис.

В беседе с Флоринским 8 января 1930 года она заметила, что «с тех пор, как ей любезно дали возможность играть в теннис, она снова счастлива. Не хватает только всего остального…».

Рассуждения о теннисе сменили рассуждения о проблеме подслушивающих устройств. Мадам Черрути высказала надежду, что ее с Флоринским в данный момент не подслушивают. В своей комнате мадам отрезала три микрофона. «Впрочем, <…> все это страшно занятно, в сущности, я все это обожаю: в моем маленьком салоне, где мы будем сидеть с Вами в субботу, микрофонов, во всяком случае, нет».

Несомненно, что мадам Черрути являлась личностью незаурядной. Если в дореволюционной России были светские львицы, имена которых вошли в историю благодаря великим поэтам, художникам, литераторам, посещавшим их салоны, то мадам Черрути по праву можно назвать «дипломатической львицей», сумевшей стать законодательницей мод в советской Москве. Мадам отличалась экстравагантным поведением, которое в сочетании с оригинальными туалетами создавали незабываемый образ, вместе с супругом (послом Италии в СССР Витторио Черутти), появлявшимся на приемах всегда с фашистским значком, они представляли Италию Муссолини. Данное обстоятельство заставляло советских граждан относиться к ним настороженно, если не сказать враждебно.

В начале 1930 года Д.Т. Флоринского посетил помощник главного секретаря «Динамо», который заявил, что игра мадам Черрути на зимнем корте вызывает недовольство некоторых членов спортивного общества «Динамо». «Фашистка среди чекистов — действительно парадоксально», — отметил в дневнике начальник Протокольного отдела[196]. Представитель «Динамо» интересовался, не оборудуется ли для дипломатов специальный зимний корт, «Динамо» готово оказать НКИД техническую помощь. Флоринский ответил, что неудобно отбирать у мадам Черрути данное ей разрешение, до весны остается два месяца, к тому же она играет в утренние часы, когда площадка не слишком загружена. Что касается постройки корта, то Флоринский считает, что его целесообразно построить на Спиридоновке, 17, если туда будет перенесена база НКИД, к тому же в разрешении этой проблемы заинтересованы многие дипломаты.

В том же году дипломатические работники получили возможность играть в теннис на стадионе «Искра» по утрам в нечетные дни. На этот стадион решили приезжать германский и британский послы. «Дипломаты в восторге от корта и от любезности администрации. Они оценили это как большую любезность в отношении дипкорпуса <…>»[197], — отметил в дневнике Флоринский.

Но спорт не всегда способствует укреплению международных отношений. В июне 1930 года разразился скандал из-за теннисного матча между немецкими и советскими дипломатами, на котором присутствовали фон Дирксен, фон Твардовский и еще несколько чиновников посольства Германии. На приеме в германском посольстве заместитель наркома иностранных дел Л.М. Карахан заявил, что матч имел частный характер; «и никаких протоколов <…> не подписывалось; Ландман сыграл по два сета с Новиковым и Ованесовым: результаты игры с каждым из них в пользу Ландмана 0–0 и 0–1»[198].

В начале 30-х годов состязания по теннису входили в большинство программ дипломатических приемов.

16 июня 1933 года Флоринский посетил прием у баронессы Коскинен, организованный в саду за чайными столиками. «Теннис, выделяются как сильные теннисисты китайские секретари. По их адресу Вилманис заметил: „Им больше ничего не остается делать“. М-м фон Дирксен играет с ожесточением в паре с самым молодым и ловким китайцем»[199].

В 1920-х годах знаменитым «тренером со Спиридоновки» был один из сильнейших теннисистов Москвы и страны Борис Алексеевич Ульянов (1891–1951) — спортсмен, журналист, юрист, математик, он являлся инициатором создания Московской лаунтеннисной лиги (1913), секретарем комиссии по лаун-теннису Московского клуба лыжников (1912–1913), председателем отдела по лаун-теннису Московского спортивного клуба «Унион» (1914–1916). В 1923 и 1925 годах Ульянов — финалист чемпионатов Москвы в одиночном разряде. В составе команды Москвы — победитель Всесоюзной спартакиады 1928 года и командного первенства РСФСР (1927–1928).

За Борисом Алексеевичем «открыто ухаживали все русские дамы Москвы и все супруги иностранных дипломатов — лишь бы уговорить его дать им несколько уроков тенниса»[200].

«Красивый высокий мужчина, блондин с голубыми глазами», Ульянов был одним из самых известных персонажей советской Москвы и, по всей вероятности, являлся личным тренером заместителя наркома иностранных дел Л.М. Карахана, во время игры которого он внимательно следил «за каждым его жестом, за каждым движением»[201].

«Все дамы из дипломатического мира, все актрисы <…>, жены наркомов, крупных чиновников и советских генералов прибегали на корт и толпились вокруг сетки, чтобы увидеть игру Карахана. В нем было что-то звериное, когда он носился по рыжему песчаному корту, когда вытягивал или сгибал руку, когда размахивался и с силой бил»[202], — вспоминал К. Малапарте.

Герой китайской революции и участник установления советской власти в Туркестане Л.М. Карахан был самым красивым мужчиной не только в Советской России, но и, как утверждала фрау Дирксен, самым красивым в Европе, способным «побледнеть дам» даже при дворе императора Николая II.

На теннисном корте Карахан сражался не только с представителями дипкорпуса, но и с коронованными особами. В 1928 году в Крыму в Мухалатке заместитель наркома иностранных дел играл в теннис с падишахом Афганистана, который считался хорошим спортсменом. В Москве Лев Михайлович появлялся каждый день на кортах особняка на Спиридоновке или английского посольства, одетый в «безукоризненный комплект из белой фланели, в теннисных туфлях — белых, на красной резиновой подошве, которые недавно вошли в моду и которые называли japanese shoes (японские туфли (англ.)). Играл он легко, свободно, раскованно, soupl (плавно (фр.)), с улыбкой»[203]. Карахан играл только мячами, присланными из Лондона, объясняя это тем, что советские мячи жесткие. Супруге британского посла леди Овей он заявил с идеальным оксфордским произношением: «Маркс не предвидел, что английские теннисные мячи окажутся лучше советских. Маркс жил в Сохо и в Ист-Энде. В лондонском Ист-Энде не играют в теннис, isn’t it (не так ли?)»[204].

Бравада Карахана вызывала раздражение и одновременно удивление. Представители «советской знати» испытывали по отношению к Европе (pour n’importe quelle Europe (не важно, к какой Европе (фр.), как говорил французский посол Эрбетт) глубокое восхищение.

В своей книге «Моя Европа» британский дипломат и журналист Роберт Гамильтон Брюс Локхарт вспоминал о встрече с Караханом в июле 1935 года в Лондоне. Встреча состоялась в ресторане, куда советский дипломат пришел с супругой — знаменитой балериной Мариной Семеновой, которая, по словам А. Толстого, «танцевала лучше самой Анны Павловой <…> Карахан, советский посол в Турции, изменился мало. Его волосы слегка поседели, но выглядел он по-прежнему хорошо. Я сделал ему комплимент по этому поводу, и он с гордостью пояснил, что хорошую форму ему помогает поддерживать игра в теннис с работниками британского посольства. Восторженно относясь к теннису, Карахан все же удивил меня, сказав, что специально приехал в Лондон на Уимблдонский турнир»[205].

3 мая 1937 года Карахан был вызван в Москву из Анкары под предлогом переназначения на должность посла в США. При выходе из поезда он был арестован, 20 сентября 1937 года расстрелян.

2 июня 1937 года, несмотря на арест супруга, М. Семенову наградили орденом Трудового Красного Знамени.

Марина Тимофеевна Семенова (урожд. Шелгунова; 1908–2010) в 13 лет станцевала свою первую партию в балете «Волшебная флейта». В 17 лет выступала в труппе Мариинского театра.

5 сентября 1930 года Семенова дебютировала в балете «Баядерка» в роли Никии. Стефан Цвейг с восторгом отозвался о ее дебюте: «Когда она ступает по сцене своим не заученным, а данным от природы твердым эластичным шагом и вдруг взлетает в диком порыве, людская повседневность прорывается бурей»[206].

К этому времени относится и ее брак со Львом Караханом, который являлся главной темой бесед за столом для игры в бридж в посольствах и на официальных обедах на Спиридоновке.

Ученица Вагановой Марина Семенова блистала во многих балетных партиях, но лучшей была партия Одетты в «Лебедином озере». Критик Юрий Слонимский сравнивал ее Лебедя с героинями Пушкина, Тургенева, Островского, называя Семенову самой национальной балериной.

«Немирович-Данченко бывал на каждом ее спектакле, — пишет Виталий Вульф. — За несколько дней до смерти в годы войны он пришел в Большой с цветами для любимой балерины, чтобы еще раз увидеть ее сказочно прекрасного белого и черного лебедя»[207].

Оглушительный успех балерины тут же вызвал ответную реакцию со стороны приближенных к кремлевскому двору представителей творческой интеллигенции. Алексей Толстой писал: «Мы все, весь зал чувствовали: да, мы умеем… танцевать, наша воля создает великие армии и совершенную красоту…» Толстой таким образом, по сути, озвучил, вероятно сам того не желая, советскую доктрину в областях культуры. Акварельные тона и недосказанность не устраивали режим, нужны мощь и монументальность.

На фоне охватившего целые регионы страны голода и массовых репрессий власть поддерживала тех, кто заставлял людей смеяться и радоваться жизни, несмотря на все невзгоды. Люди должны кричать от восторга, а не плакать после просмотра балета или кинофильма.

На спектаклях Семеновой публика неистовствовала, зал гремел. Такая реакция устраивала власть, которая отправила в Париж в 1935 году солистку Большого театра Марину Семенову.

18 декабря 1935 года на сцене Гранд-опера Семенова выступила в «Жизели» вместе с С. Лифарем. Успех балерины в Париже был невиданный, вариацию первого акта пришлось повторить на бис.

Но с конца 30-х — начала 40-х годов многое делалось для того, чтобы отодвинуть Семенову в тень. Балерина потеряла близких людей. После расстрела супруга Марина Семенова стала «невыездной».

Галина Уланова, так же как и Марина Семенова, была ученицей Агриппины Вагановой. Балет «Бахчисарайский фонтан» стал знаменательным событием в театральной жизни Ленинграда. Нарком обороны СССР Климент Ворошилов видел балет в Ленинграде и предложил организовать гастроли в Москве.

Французский писатель Ромен Роллан, будучи в Москве, побывал на представлении спектакля. В интервью корреспонденту «Правды» он признавался: «Я с огромным восхищением смотрел балет „Бахчисарайский фонтан“ и очаровательную Уланову. Этот вечер напомнил мне одно из замечательных представлений русского балета в Париже <…> — одно из ярких воспоминаний моей жизни»[208].

В сентябре 1939 года в Большом театре в честь немецкой делегации во главе с И. фон Риббентропом давали «Лебединое озеро». «Мы сидели в большой центральной ложе и восхищались отличным музыкальным исполнением и неповторимой прелестью русского балета. Я (И. Риббентроп. — Авт.) часто слышал о том, что нынешнее оперное и балетное искусство в России не уступает существовавшему в царское время. Прима-балерина, приехавшая ради нас из Ленинграда, танцевала великолепно. (Мне вспомнилось время четвертьвековой давности — еще перед Первой мировой войной, когда в доме моих нью-йоркских друзей увидел незабываемую Анну Павлову и восхищался этой необыкновенной женщиной.) Я хотел было лично поблагодарить балерину, но граф Шуленбург отсоветовал: это могут воспринять с неудовольствием. Я послал ей цветы, надеясь, что в Кремле это не вызовет неприятных последствий»[209].

В этот день в зрительном зале Большого театра присутствовала М.М. Плисецкая, которая отметила в своих воспоминаниях: «В Москве в ту пору суперзвезд не было. Семенова все еще числилась женой „врага народа“, и допускать ее до праздника советско-германской дружбы не следовало. Кому-то из чинов пришла мысль вызвать из Ленинграда Уланову со своим известным партнером Сергеевым. Что ж, и в головах чинов бывают светлые мысли. <…>

Спектакль этот запомнился мне и атмосферой. Удалось достать билет в бельэтаж. А Риббентроп сидел совсем близко от меня в царской ложе (так по старинке мы величаем и поныне центральную ложу театра). Он был сед, прям, породист. От большого кольца на его руке шло такое сияние, что рябило в глазах. Каратов тыща! Он намеренно играл бликами своего ювелирного чуда, барственно уложив длиннопалые руки на бордюр ложи. Куда делось это кольцо, когда его повесили в Нюрнберге? А тогда, еще живой и могущественный, он с благосклонностью и вниманием взирал на сцену и, не скупясь, хлопал Улановой»[210].

В отличие от Галины Улановой Ольга Лепешинская активно занималась общественной деятельностью. Про то, что она любимая балерина Сталина, Ольге Лепешинской говорил секретарь вождя А.Н. Поскребышев. «Сталин считал меня как бы продуктом советской эпохи. Первой, с его точки зрения, истинно советской балериной <…> меня даже депутатом избирали… Всегда старалась искупить свое дворянское происхождение»[211].

Одна из версий — вождь сам внес кандидатуру Лепешинской в список сталинских лауреатов, в разговоре с балериной назвал ее стрекозой и шутливо спросил: «А ваш партнер называется „стрекозел“?»[212]

Рассказывая о музыкальных пристрастиях Сталина, Лариса Васильева отмечает, что его любимым балетом было «Пламя Парижа», в котором блистала Ольга Лепешинская.

В 30-х годах арестовали ее тетку и двух племянниц. В 1951 году прямо на улице взяли второго мужа — генерала НКВД Райхмана. Лепешинскую не арестовали.

В 60-х годах балерина ушла в педагогику. Среди многочисленных наград Лепешинской — медаль Карины Ари — выдающейся балерины, солистки шведской Королевской оперы. Балерина получила награду за вклад в дело воспитания талантливой шведской молодежи. Балетные труппы Венгрии, ГДР, Италии, Австрии и других стран неоднократно приглашали ее для повышения мастерства своих артистов.

Основная труппа Большого театра в годы войны была эвакуирована в Куйбышев (Самару).

И. Козловский вспоминал, что добирались в Куйбышев кто как мог, жили долго в железнодорожном вагоне. Концерты начались сразу, а наладить работу театра было сложно. Нацисты разбомбили эшелон с декорациями и костюмами. Дирижер театра С. Самосуд предложил ставить спектакли, в которых артисты могут выступать в своих концертных костюмах.

Первыми спектаклями были «Евгений Онегин» и «Травиата»[213].

В декабре 1941 года, благодаря деятельности начальника Протокольного отдела Ф.Ф. Молочкова и его сотрудников, английская делегация во главе с министром иностранных дел Иденом была приглашена на балет в филиал Большого театра.

Несмотря на то что солисты находились в эвакуации, спектакль произвел на англичан сильное впечатление.

Сидя рядом с И. Майским, министр сказал: «Такой балет в Москве сейчас, когда фронт находится от нас в каких-либо 60 милях, просто вдохновляет. Он создает надежду, — нет, больше! — уверенность, что вы сумеете выдержать страшное испытание»[214].

Когда театр вернулся из эвакуации из Куйбышева (Самары), на сцене «царствовали Марина Семенова и Ольга Лепешинская. Великими княгинями были Суламифь Мессерер, Софья Головкина, Ирина Тихомирнова. Между ними и делился балетный репертуар. На закате своих карьер уже дотанцовывали Викторина Кригер, Любовь Банк, Анастасия Абрамова, Любовь Подгорецкая. Им премьеры не доставались.

Ведущими танцовщиками были Алексей Ермолаев, Асаф Мессерер, Михаил Габович, Александр Руденко, Юрий Кондратов»[215].

Репертуар составляли известные всему миру балеты: «Лебединое озеро», «Щелкунчик», «Спящая красавица», «Дон Кихот», «Коппелия».

После войны в Большой театр переезжает Г.С. Уланова. «Сначала в столице я жила по гостиницам. Но вообще-то Москва и Большой театр отнеслись ко мне по-доброму. И я старалась отвечать им так, чтобы они были довольны мною»[216], — вспоминала Галина Сергеевна.

Уланова не заигрывала с властью. В ответ на просьбу секретаря парткома Большого театра поблагодарить руководство страны за внимание к артистам балерина сказала: «Вы хотите, чтобы я занималась политикой, а не балетом?»[217] Больше к ней с подобными просьбами не обращались. Но при этом ни один кремлевский концерт не обходился без ее участия.

В Стокгольме поставлен монумент в честь Г. Улановой. Это единственный памятник русскому человеку за границей, открытие которого состоялось при его жизни. На вопрос корреспондента: «Почему Уланова?» — президент комиссии международного танца ЮНЕСКО Бенгт Хеггер ответил: «Галина Уланова — это самая высокая высота в искусстве. Она не просто блестящая балерина, — в мире много блестящих. Ее величие в том, что она в наш очень жестокий век, как никто другой, показала нам, как прекрасны простые естественные человеческие чувства — добро, правда, красота»[218].

В 1996 году Уланова отказалась выехать в Америку, так как не ехали ее ученики. «„Но в Америке вас помнят. Ваше имя на афишах… Это же… Вы же флаг Большого!“ — „Я не флаг. Я — человек“, — сказала она. Как отрезала»[219].

С 1954 года Марина Тимофеевна Семенова начинает преподавать. В ее классе занимались Плисецкая, Стручкова, Кондратьева, Тимофеева, Бессмертнова, Семеняка, Павлова, Семизорова, Михальченко. «Именно Семеновой довелось открыть список знаменитых балерин советской эпохи. Можно сказать, что с выходом на сцену этой балерины был установлен тот „потолок“ танцевального мастерства, та вершина, к которой стремились все наши последующие выдающиеся танцовщицы» — так характеризовал мастерство известный балетмейстер Ростислав Захаров[220].

Человеческая жизнь бесценна. Но следует признать, что потери в оперном искусстве и балете не сопоставимы с потерями в Наркомате иностранных дел и в Красной армии. Не уничтожали тех, кто своим творчеством радовал вождей.

В послевоенный период Большой театр по-прежнему являлся фактором не только культурной, но и классической дипломатии Советского Союза.

«Салют Красной армии» в Королевском Альберт-холле (1943–1944)

Следует отметить, что еще в XVIII столетии в Англии общественное мнение могло оказывать существенное влияние на решения парламента, являясь, таким образом, важным политическим фактором.

Подтверждением вышесказанному является разрешение Очаковского кризиса 1791 года, когда именно под давлением общественного мнения правительство отказалось от военного конфликта с Российской империей[221].

На протяжении столетий отношения двух акторов мировой политики претерпели различные этапы развития. После Октябрьского переворота 1917 года в системе международных отношений появился новый главный игрок — Советская Россия, а спустя время — СССР. Пакт Молотова — Риббентропа не способствовал укреплению партнерских отношений между странами на официальном уровне.

В то же время, спустя несколько дней после нападения Германии на СССР, на имя посла СССР в Лондоне И. Майского пришел перевод в 60 тысяч фунтов от Федерации британских горняков, за которым начались непрерывные пожертвования от различных организаций, учреждений, отдельных лиц. Майский вспоминал, как в посольство однажды «явился консервативный министр продовольствия лорд Вултон с чеком на 1500 фунтов, собранных среди работников его ведомства. А немного спустя такое же пожертвование в 1500 фунтов принес министр авиации либерал Синклер. <…> Рабочие, фермеры, мелкие лавочники, интеллигенты, шоферы, грузчики, трамвайные служащие, домашние хозяйки, матросы, полисмены, школьники — все, все слали в посольство свою лепту <…>, желая выразить тем самым свою симпатию к советскому народу <…>»[222].

Стихийные пожертвования поставили перед посольством целый ряд вопросов. Первый из них — организационный. В Англии принято, чтобы во главе фондов типа Красного Креста стояли женщины высокого положения. Президентом Британского Красного Креста (его официальное наименование: «Общество Британского Красного Креста и ордена Святого Иоанна в Иерусалиме») является королева. Перед войной фонд помощи Китаю возглавляла супруга известного лейбориста С. Криппса — леди Криппс. Во время войны самый большой Фонд помощи России имел во главе К. Черчилль[223].

Майский принял решение образовать при посольстве Фонд помощи Красного Креста СССР и поставить во главе А.А. Майскую, что соответствовало английским нравам и открывало перед фондом большие возможности, так как супруга посла, как амбассадрисса, имела связи, недоступные ни секретарю, ни советнику посольства.

Появление Фонда Красного Креста при советском посольстве ускорило создание целого ряда фондов помощи Советскому Союзу, цель которых заключалась не только в материальной, но и в моральной поддержке советских граждан.

В конце июля 1941 года возник Национальный англо-советский фонд медицинской помощи во главе с доктором Х. Джонсоном. В этот фонд в числе других вошли писатель Д. Пристли и известный скульптор Д. Эпстейн. В том же июле 1941 года в городе-саде Велвин организован Комитет англо-советской дружбы, тесно связанный с рабочими организациями.

В сентябре 1941 года образовался Женский англо-советский комитет во главе с Б. Кинг с участием известной писательницы С. Честертон.

В самом конце 1941 года появился Фонд пяти искусств, собиравший подарки Красной армии; президент Фонда — известная актриса С. Торндайк, среди вице-президентов и активистов — крупнейшие представители европейской культуры: артистки Л. Найт, В. Гопсон, П. Ашкрофт, В. Ли, прима-балерина М. Фонтейн, артисты Л. Оливье и М. Редгрейв, писатели Ш. О’Кейси, С. Уэст, Д. Пристли и другие.

Степень интенсивности культурных связей союзников в годы Великой Отечественной войны зависела во многом от ситуации на фронте.

19 ноября 1942 года части Красной армии перешли в контрнаступление против немецких войск. К 23 ноября армия под командованием генерала Паулюса взята в кольцо, к 30 ноября 300 тысяч немцев были окружены советскими частями.

С 10 января 1943 года началась ликвидация 6-й армии. 2 февраля последние остатки окруженной группировки гитлеровцев на севере Сталинграда сдались в плен. Так закончилась Сталинградская битва — одно из величайших сражений в истории человечества. У. Черчилль в мемуарах пишет о «великолепной борьбе и решающей победе русских армий».

Посольство СССР в Лондоне было «наводнено» восторженными письмами. Приходили депутации от рабочих, с фабрик и заводов, представителей общественных организаций, комитетов, групп. А. Майская выступала на больших митингах и собраниях. В эти дни практиковался обмен посланиями между советскими и английскими городами. Послания советских женщин присылались А. Майской с просьбой вручить их по назначению. Послание ленинградских женщин к женщинам Глазго и его района начиналось так: «Дорогие друзья наши! Мы до глубины души тронуты словами любви и привета, долетевшими к нам из далекой Шотландии. Мы благодарим вас за помощь, которую вы нам оказываете в борьбе с гитлеровской Германией. Пока существует гитлеризм, страдания и смерть — удел женщины. Наши мужья и братья оторваны от нас, наши жилища в опасности, наши дети обречены на гибель или рабство… Дорогие наши союзницы, нас много! Женщины — большая сила. От нас зависит ускорить победу!»[224]

В числе ленинградских женщин, подписавших послание, была также известная поэтесса Вера Инбер. Она облекла свой призыв в такую форму:

От нас, союзниц, женщин Ленинграда,

Вам, женщинам Шотландии, привет!

Нам с вами расстоянье — не преграда,

Для общей цели расстоянья нет.

Мы с гитлеризмом, за мужьями следом,

Ведем борьбу на всем материке.

Ускорим день! И общую победу

Отпразднуем на общем языке.

«5 февраля 1943 г. моя жена приехала в Глазго и после ленча, устроенного муниципалитетом, на большом собрании, где присутствовали представительницы многочисленных женских организаций района, торжественно вручила им ленинградский альбом, сказав при этом несколько соответствующих случаю слов.

Таковы же были аналогичные встречи с женскими организациями в Манчестере и Ковентри», — вспоминал И. Майский[225]. В своих воспоминаниях Майский упоминает об уникальном событии в истории советско-британских культурных связей, которое состоялось в воскресенье, 21 февраля 1943 года. В этот день на сцене Лондонского королевского зала искусств и наук имени Альберта (Royal Albert Hall of Arts and Scienees), построенного в память принца-консорта Альберта при его вдове королеве Виктории, было показано театрализованное представление «Салют двадцать пятой годовщине Красной армии» («Salute to the Red Army — Twenty — Fifth Anniversary»). Автор сценария — Л. Мак-Нейс (L. MacNeice), постановщик и продюсер — В. Дин (B. Dean), промоутер — Министерство информации. В спектакле принимали участие актеры: лейтенант Л. Оливье, Д. Гилгуд, лейтенант-коммандер Р. Ричардсон, М. Клэр, О. Тревор, Д. Лори, М. Горинг и другие. Вокалисты — Д. Хаммонд, Д. Ноубл. Завершает список «главных исполнителей» сэр Энтони Иден — министр иностранных дел.

На сцене Альберт-холла в этот день выступали Лондонский филармонический оркестр ВВС (a Section), Massed Band гвардейских гренадер и шотландской гвардии, трубы и барабаны шотландской гвардии, лейб-гвардии, королевской конной гвардии и королевских ВВС, горны (buglers) королевской морской пехоты, хор Королевского хорового общества, Валлийский хор (дирижер мистер Т. Кемп). Оформление сценического пространства — «Русский город» — спроектировано Д. Врефордом и выполнено в театре Д. Лейн. Дизайнер костюмов — Э. Хаффенден[226].

О начале представления зрителей оповестили фанфары, специально написанные по этому случаю У. Уолтоном (W. Walton).

В ходе сценического действия происходила последовательная смена литературно-музыкальных композиций (картин), посвященных главным событиям Второй мировой войны, в которой Красной армии отводилась особая миссия страны-освободительницы от нацистского рабства.

Своеобразной увертюрой к спектаклю стали картины «A Foreword for Victory» («Предисловие к победе») и «World at Peace» («Мир в мире»).

Первая была посвящена Александру Невскому (исполнитель Л. Оливье, музыка С. Прокофьева из одноименного фильма), а в другой «Мир в мире» звучали песни мирного прошлого, когда люди и в России, и в Великобритании могли «наслаждаться искусством», в частности, были исполнены: а) «The Volga Boat Song» («Песня о волжской лодке». Симфонический оркестр ВВС, Лондонская филармония, Королевское хоровое общество); б) две песни на валлийском языке «All Through the Night» («Всю ночь» и «David of the White Rock». «Давид с Белой скалы» и Валлийский хор)[227].

На этом закончилась своеобразная увертюра к спектаклю. Главная часть представления состояла из следующих картин:

— «Нацистская угроза Советскому Союзу» («The Nari Threat to the Soviet Union»). Д. Ноубл (D. Noble), симфонические оркестры и хор исполнили советскую песню «Если завтра наступит война» («It war comeas Tomorrow»);

— Начало войны. «Ужас БЛИЦКРИГА» («The terror of the BLITZKREIG»). «Мир ждет и наблюдает» («The world waits and watches»). Звучат специально написанные фанфары мастером королевской музыки А. Баксом; а также известная в СССР песня «Салют жизни» («Salute to life») Д. Шостаковича. Исполнители — Д. Ноубл, симфонические оркестры и хор;

— «Германия атакует, Советский Союз сопротивляется» («German Attacking, the Soviet Union Resisting») (Зима 1941/42 гг.) (литературная композиция);

— «Привет Красной армии» («Greetings to the Red Army»): от заводских рабочих и службы гражданской обороны Великобритании. Звучит «The Spitfire Fugue and Prelude» («Спитфайр-фуга и прелюдия») W. Walton (У. Уолтона) из кинофильма «Первый из немногих» («The First of the Few») (симфонические оркестры);

— «Женщины на войне» («Women at War»), Мэри Клэр от имени женщин Британии «приветствует своих советских сестер и братьев», а также Красную армию от имени британских женщин-военнослужащих, звучат «Symphony № 2 in E Flat» («Симфония № 2 ми-бемоль») (заключительная часть (Last movement), Элгар (Elgar) и британская песня «Женщинам» («To women») из оперы «The Spirit of England» («Дух Англии»), Элгар (Elgar) (Д. Хаммонд (J. Hammond), симфонические оркестры, хоры);

— «Арктический конвой». Картина повествует о роли Британии в борьбе с нацизмом, об опасной, но очень важной службе ее моряков. На сцене — парад британских моряков в честь Красной армии. Музыкальное сопровождение: «Praise the Lord and Pass the Ammunition», Ф. Лесеер (F. Loesser), первая часть «Sea Symphony» («Морской симфонии») Р.В. Уильямс (R.V. Williams), Д. Ноубл (D. Noble), симфонические оркестры и хоры;

— «Оборона Сталинграда», осень 1942 года, Московское радио (Д. Гилгуд (D. Gielgud), литературная композиция);

— «В атаку»: «Красная армия освободила Сталинград, но это только начало. Советское наступление продолжается», февраль 1943 года. Звучит Симфония № 7 (Ленинградская) Д. Шостаковича;

— «Привет Красной армии» («Greetings to the Red Army»);

— парад Британских вооруженных сил;

— «Ода Красной армии» («Ode to the Red Army») — звучит музыка, специально написанная для этого спектакля. А. Русторн (А. Rawsthorne), Д. Хаммонд (J. Hammond), Д. Ноубл (D. Noble), симфонические оркестры и хоры, после которой Э. Иден произнес речь.

В своем выступлении министр иностранных дел отметил, что Красная армия не только отвоевала за три месяца всю территорию, отнятую у нее немцами летом прошлого года, но и показала немецкому народу, что нацистские войска могут быть разбиты. Иден отдал должное морякам Королевского флота и торгового флота, которые в любое время года и в любую погоду, несмотря на опасности северного маршрута, доставляют боеприпасы и все необходимое российским союзникам.

«Сегодня мы приветствуем Красную армию. Мы приветствуем и оплакиваем <…> погибших. Они погибли, защищая свою Родину от самых коварных и безжалостных захватчиков, от самой ужасной опасности, угрожающей западной цивилизации. Им мстят победы Сталинграда, Ростова и Харькова. Мы приветствуем эти славные боевые подвиги. Мы с нетерпением ждем грядущих побед и окончательной победы, которую мы одержим вместе», — сказал в заключении своей речи Э. Иден[228].

В завершающей картине — «Salute to the Dead of the Red Army» («Салют погибшим в Красной армии») — звучит специально написанная фанфара А. Бакса.

В финале также впервые была исполнена «Торжествующая фанфара Красной армии» («A Triumphant Fanfare to the Red Army») У. Уолтона (William Walton).

Последние «аккорды» спектакля — «Интернационал»[229], который являлся со времен революции и до 1 января 1944 года советским гимном, и государственный гимн «God Save the Queen» («Боже, храни королеву»).

В специальной публикации «Таймс» от 22 февраля 1943 года, посвященной этому представлению, был особо отмечен «грандиозный» дизайн сценического пространства, которое представляло «стилизованный вид русского города на заднике сцены <…>[230]. Огни с крыш и галерей множились, перекрещивались, меняли цвет и исчезали, превращая сцену в импрессионистский дизайн». Высоко на кафедрах находились женщина и мужчина в золотых шлемах, своеобразные героические существа, под которыми, внизу на арене, двигались и жестикулировали нацисты. Каждый из двух тысяч участников, привлеченных из различных служб, фабрик, учреждений гражданской обороны, а также Лондонский филармонический оркестр, многочисленные гвардейские оркестры, выдающиеся артисты, был важной составляющей сценического действия, которое «Таймс» называет «триумфом». «Шествия на Красной площади в Москве часто доказывали, что россияне умеют создавать с помощью толпы и красок эффектные узоры, и, хотя среди участников не было ни одного россиянина, Майский (посол СССР в Лондоне. — Авт.) и его соотечественники в зале должны были почувствовать, что их страну уважают <…>»[231].

В том же номере «Таймс» сообщалось, что в выходные дни по всей Великобритании проходили митинги, посвященные 25-летию создания Красной армии[232].

Победы советской армии под Сталинградом и в Курском сражении немного способствовали укреплению сотрудничества СССР, Великобритании и США в рамках антигитлеровской коалиции.

С 19 по 30 октября 1943 года на второй союзнической конференции министров иностранных дел В. Молотов, К. Хэлл и Э. Иден обсуждали вопросы ведения войны против Германии и проблемы послевоенного устройства мира. Программа проведения конференций правительственного уровня подразумевает в том числе дипломатический прием.

После начала войны дипломатические приемы в Москве не проводились. Они возобновились, когда дипкорпус вернулся из Куйбышева (Самара) в Москву. 31 августа 1943 года Молотов принимал дипломатов в особняке на Спиридоновке. 7 ноября на праздничном банкете, посвященном 26-й годовщине Октябрьской революции, присутствовало свыше 500 человек: члены правительства, военачальники, дипкорпус, а также деятели литературы и искусства — А. Толстой, И. Эренбург, Д. Шостакович, Д. Ойстрах и другие.

Корреспондент газеты «Санди таймс» и радиокомпании Би-би-си в СССР (1941–1946) А. Верт, родившийся и проживавший до 1917 года в России, отмечал, что на Спиридоновке блистали «десятки звезд из литературной, научной и театральной сфер»[233]. После концерта с участием ведущих артистов Москвы состоялся роскошный банкет. Верт констатировал: «Прием был устроен шикарный, и пили на нем непомерно много»[234].

Участники приема сообщают о новых мундирах советских дипломатов, о присутствии жен советских руководителей, которые до этого на приемы не приглашались, и об изобилии яств и напитков на столах. Вероятно, что все вышеперечисленное до такой степени ошеломило гостей, что никто не упоминает о концертной программе.

Прием состоялся по завершении Московской конференции «большой тройки», но в отношениях союзников к концу 1943 года сохранилась напряженность, вызванная во многом Катынской трагедией, которая привела к разрыву дипломатических отношений между СССР и правительством Польши, находившимся в эмиграции в Лондоне. Трудности во взаимоотношениях были вызваны также проблемой открытия союзниками второго фронта в Европе.

В этой связи особое политическое значение приобретает концерт, посвященный 26-й годовщине Красной армии, на сцене королевского Альберт-холла, состоявшийся 23 февраля 1944 года.

Следует отметить, что так называемые публичные концерты устраивались в Лондоне еще в XVIII столетии. На них в присутствии короля находились слушатели различных сословий. Выдающийся русский историк Н.М. Карамзин на одном из таких концертов в Вестминстерском аббатстве слушал ораторию немецкого композитора и органиста Г.Ф. Генделя «Миссия». В оркестре — девятьсот музыкантов, в хоре — лучшие певцы Европы, инструментальной музыкой управлял Крамер[235].

Среди слушателей был и премьер-министр В. Питт-младший. Оратория, на которой присутствовал Карамзин, исполнялась в Лондоне каждый год в знак признательности английского народа к великому Генделю, который жил и умер в Лондоне.

В 1944 году произведение Генделя «Hallelujah Chorus from Messiah» в исполнении Королевского хорового общества и Лондонского симфонического оркестра стало своеобразной кульминацией концерта[236], составленного из произведений выдающихся композиторов английского музыкального Возрождения, во главе с Эдвардом Элгаром, который, по мнению Б. Шоу, занимает «в английской музыке <…> то же место, что Бетховен в немецкой». К началу XX века Элгар приобрел европейскую известность. Среди исполнителей его сочинений — дирижер Х. Рихтер, скрипачи Ф. Крейслер и И. Менухин. В России произведения Элгара получили одобрение Н. Римского-Корсакова и А. Глазунова.

«Элгар пережил свою славу, в конце жизни его имя стало легендой, живым символом и гордостью английской музыкальной культуры»[237].

После смерти Э. Элгара должность мастера королевской музыки (Master of the King’s Music) должен был занять композитор, органист, дирижер, музыкально-общественный деятель Ральф Воан-Уильямс (1872–1958), который отказался от этого предложения, предпочитая остаться доктором Воаном-Уильямсом. Композитор учился в Королевском музыкальном колледже Лондона, в 1910 году появилось его первое крупное сочинение — фантазия для струнного оркестра. В 1914 году он представляет Лондонскую симфонию. С 1921 года — профессор композиции Королевского музыкального колледжа. Служил в медицинских войсках во время Первой мировой войны, по окончании которой получил место профессора композиции в Королевском музыкальном колледже.

Дирижировал хорами Баховского и Генделевского обществ. Неоднократно руководил представлениями «Страстей по Матфею» Иоганна Себастьяна Баха. На концерте 1944 года в Альберт-холле прозвучали два произведения композитора «Sea Symphony» («Морская симфония») и «49th Paralel» («49-я параллель»).

Воан-Уильямс — один из крупнейших композиторов первой половины XX века. «Произведения Уильямса отмечены масштабностью замысла, мелодизмом, мастерским голосоведением и оригинальной оркестровкой». Композитор является одним из основоположников новой английской композиторской школы — так называемого «английского музыкального ренессанса»[238].

Преемником сэра Эдварда Элгара на посту мастера королевской музыки стал композитор, органист, дирижер, педагог — сэр Генри Уолфорд Дэвис (1869–1941).

На концерте 1944 года прозвучало одно из самых известных произведений Г.У. Дэвиса «Марш Королевских ВВС» («Royal Air Force March»).

Следует отметить, что музыка композиторов, чьи произведения звучали на концерте 1944 года, была известна и популярна в британской армии и на флоте. Так, по случаю 70-летия Гайдна Вуда (1882–1959), произведения которого были исполнены на представлении 1943 года и на концерте 1944 года, ВВС дали полный концерт, посвященный его музыке[239].

Новый этап английского музыкального Возрождения связан с именами Артура Блисса (1891–1975) и Уильяма Уолтона (1902–1983).

Артур Блисс во время Первой мировой войны был пехотным офицером. Он автор экстравагантных сочинений: Цветной симфонии (1922); концерта для тенора, фортепиано и струнных (вокальная партия без слов) и других. В 1942–1944 годах Блисс — музыкальный директор Би-би-си. В 1953 году удостоен звания мастер королевской музыки.

На концерте 1944 года было исполнено одно из самых известных сочинений Блисса — симфония «Morning Heroes» («Герои утра») (с чтецом и хором, 1930).

На стиль У. Уолтона оказали влияние сочинения И. Стравинского и С. Прокофьева, а также джазовая музыка. Автор многочисленных камерных и церемониальных произведений.

На концерте 1944 года прозвучали фанфары и «Прелюдия и фуга» из кинофильма «Первый из немногих»[240].

В представлении 1943 года и в концерте 1944 года принимал участие Лоуренс Оливье — выдающийся актер, чье имя занимает особое место в истории театрального и кинематографического искусства.

Таким образом, в 1943 и 1944 годах на сцене Королевского Альберт-холла выступали одни из лучших представителей британской культуры, в том числе Арнольд Бакс (1883–1953), творчество которого в определенный период находилось под заметным влиянием украинской и русской музыкальных культур.

В 1890-х годах композитор посещал консерваторию Хэмпстеда, а в 1900 году перешел в музыкальную академию, где оставался до 1905 года.

Музыка Вагнера была главным источником вдохновения Бакса в этот период. Несмотря на потрясающую клавишную технику, он не захотел делать карьеру солиста. Частные средства давали возможность Баксу быть независимым. «Таймс» считает, что «независимость и нежелание Бакса прислушиваться к своим учителям в конечном итоге повредили его искусству, потому что он не развил дисциплину, чтобы выразить свое воображение с наибольшим эффектом»[241].

Покинув академию, Бакс посетил Дрезден, где впервые услышал музыку Малера, которую нашел «эксцентричной, многословной, бестолковой и все же всегда интересной»[242]. В 1902 году Бакс посещает западное побережье Ирландии. В 1902 году на концерте академии была исполнена его первая песня на ирландском диалекте «The Grand Match».

В 1943 году в своих мемуарах композитор писал: «Я очень много работал над ирландским языком и погрузился в его историю и саги, народные сказки <…>. Под этим господством мой музыкальный стиль укрепился <…>. Я начал писать по-ирландски, используя фигуры и мелодии определенно кельтской формы»[243].

В 1910 году Бакс отправился в Российскую империю вслед за Натальей Скаржинской, молодой украинкой, которую он встретил в Лондоне. С романтической точки зрения путешествие было неудачным, но в Петербурге композитор полюбил балет, «впитал в себя русские и украинские музыкальные влияния», которые стали основой для создания Первой скрипичной сонаты для фортепиано, фортепианных пьес «Майская ночь на Украине» и «Гопак», а также Первой скрипичной сонаты, посвященной Скаржинской.

До Первой мировой войны славянская музыка оказывала на Бакса заметное влияние, но и в послевоенных произведениях композитор использовал материал незавершенного балета «Тамара» — «Русской сказки в действии и танце»[244].

По возвращении на родину Бакс становится известным в литературных кругах под псевдонимом Дермот О’Бирн. В отдельных сочинениях О’Бирна правительственная цензура усматривала сочувствие ирландскому республиканскому делу и запретила их публикацию.

В 30-х годах Бакс написал последние четыре из семи своих симфоний, а также увертюру к комедии в стиле Пикаре (1930), сонет (1930), Концерт для виолончели (1932), Струнный квинтет (1933), Октет для валторны, фортепиано и струнных (1934), Третий струнный квартет (1936). В 1938 году композитор создал Скрипичный концерт, премьера которого состоялась в 1942 году в исполнении Эды Керси с Симфоническим оркестром ВВС.

За год до премьеры Бакс был назначен мастером королевской музыки. Композитор не был фигурой истеблишмента. По мнению «Таймс», это назначение было неудачным[245]. Тем не менее Бакс написал несколько произведений для королевских мероприятий, включая театрально-музыкальное действо в Альберт-холле в 1943 году и концерт 1944 года (в 1953 году композитор написал Коронационный марш).

Следует отметить, что примерно за двадцать три года до описываемых событий, 7 июля 1920 года, в Королевском Альберт-холле состоялся благотворительный бал в помощь Красного Креста России в Великобритании.

Ведущим бала (Performance Host) был князь Феликс Юсупов, который накануне представления «подарил бриллиантовое кольцо-солитер стоимостью 2000 фунтов стерлингов в качестве одного из призов, которые будут вручены на <…> бале <…> в помощь британским и российским беженцам»[246].

По просьбе князя Юсупова зал оформлял архитектор А. Белобородов. Художнику удалось превратить Альберт-холл в сказочный сад. Ложи были декорированы синими тканями, скрепленными гирляндами чайных роз. Сцену обрамляла арка из роз и каскады синих гортензий. Канделябры, украшенные букетами роз и увенчанные голубыми страусовыми перьями, создавали эффект лунного сияния. Высокие статуи в окружении деревьев завершали декорацию[247].

В начале бала мадам Талия исполнила государственный гимн «Боже, храни короля».

Ровно в полночь синей птицей слетела с позолоченной крыши пагоды, установленной в центре зала, великая Анна Павлова, каждое выступление которой сопровождалось овацией. Последний номер программы — менуэт, костюмы которого выполнил Бакст, — довел публику до экстаза.

После того как артистам удалось покинуть зал, бал возобновился. Последние танцоры разошлись на заре.

На следующий день «Таймс» отмечала присутствие на балу их высочеств, принцесс королевской крови — принцессы Беатрис, принцессы Мод и принцессы Марии-Луизы.

В представлении участвовало 3 тысячи танцоров, каждый владелец билета имел возможность выиграть «танец со звездой». Вечером вручались ювелирные призы[248].

Этот бал, вошедший в историю как «Синий бал» Феликса Юсупова, продолжил традиции так называемых цветных балов Петербурга, в конце XIX века некоторые из них — «Изумрудный бал» и «Черный бал» — вошли в историю европейской бальной церемониальной культуры[249].

Специфика сценического действа позволяет говорить о своеобразном послании Серебряного века последующим поколениям. Оформление зала выполнено в стиле художников объединения «Мир искусства» и «Голубая роза». Это не советское площадное искусство, которое присутствовало в сценическом решении представления 1943 года, в котором советские граждане не принимали участия, но которое, по мнению «Таймс», не могло оставить равнодушным И. Майского[250].

В своих воспоминаниях советский дипломат весьма сдержанно сообщает об этом событии. О программе представления и своих впечатлениях он не пишет, но при этом отмечает, что на вечере было более 10 тысяч человек, звучали речи, поздравления, музыкальные произведения. Сталин прислал торжественную телеграмму.

В то же время Майский отмечает в мемуарах и другой эффект от Сталинградской битвы.

Так, его супруга в начале февраля была приглашена на великосветский «дамский чай», где присутствовали только жены английских и союзных министров, иностранных послов, видные общественные деятельницы.

Вернувшись с «Chicken Party» («встреча куриц» — шутливое название завтраков и обедов, в которых принимают участие только женщины), супруга посла рассказала, что сначала говорили о Сталинграде, но главная тема встречи — где лучше всего отдыхать и развлекаться после окончания войны. В ходе дискуссии сошлись на том, что отдых в Европе будет малоприятен. Лучше ехать в районы мира, которые меньше затронуты войной, а именно — страны Латинской Америки.

Эта и другая информация, поступившая в эти дни к советскому послу, заставили его сделать вывод, что «Англия и США второго фронта во Франции к весне не создадут»[251]. Майский не ошибся в своих предположениях. Дамская вечеринка оказалась более информативной, чем официальное представление в Королевском Альберт-холле.

В 1943 и 1944 годах Британия продемонстрировала миру свои лучшие современные достижения в области театрального и музыкального искусства.

Представление в Альберт-холле — это не пропагандистское шоу, стремящееся ввести в заблуждение мировое сообщество в отношении союзнических планов Лондона. Несмотря на прославление в Королевском Альберт-холле Красной армии, театрализованное представление, а также речь министра иностранных дел Э. Идена и публикации в СМИ, это факторы культурной дипломатии Великобритании, которые являются важными составляющими положительного имиджа, который, в свою очередь, элемент привлекательности государства, то есть его «мягкой силы», которая отстаивает национальные интересы.

Приложение

ПРОГРАММА КОНЦЕРТА В КОРОЛЕВСКОМ

АЛЬБЕРТ-ХОЛЛЕ

23 февраля 1944 года[252]

— «Heart of oak», «Сердце дуба», Арне (Королевская морская пехота, оркестр Портсмутского дивизиона);

— «Life on the ocean wave», «Жизнь на океанской волне», Рассел, аранжировка. Данн (Королевская морская пехота, оркестр Портсмутского дивизиона);

— «The Seafarer», «Мореплаватель», Гайдн Вуд (Королевская морская пехота, Портсмутская дивизия, оркестр);

— «Pomp and Circumstance № 4», «Помпа и обстоятельства № 4», Элгар (Страже Колдстрима);

— «Royal Air Force March», «Марш Королевских ВВС», Уолфорд Дэвис (Центральный оркестр Королевских ВВС);

— «God Save the King», «Боже, храни короля» (Государственный гимн), обр. Элгара;

— «Prologue», «Пролог» (лейтенант Лоуренс Оливье);

— «Fanfares», Э.Дж. Моран, Уильям Уолтон;

— «Sea Symphony», «Морская симфония» (1-й ход), Воан-Уильямс (Изобель Бейли, Рой Хендерсон, Лондонский симфонический оркестр, Королевское хоровое общество);

— «Spitfire Prelude And Fugue (The First of the Few)», Прелюдия и фуга Спитфайра («Первый из немногих»), Уильям Уолтон (Лондонский симфонический оркестр);

— «MALTA, GC» (отрывок), Арнольд Бакс (Лондонский симфонический оркестр);

— «49th Parallel», «49-я параллель» (парафраз), Воан-Уильямс (Лондонский симфонический оркестр, Королевское хоровое общество);

— «Things To Come», «Грядущие дела», Артур Блисс (Лондонский симфонический оркестр);

— «Spring Offensive (Morning Heroes)», «Весеннее наступление» («Герои утра»), Артур Блисс (Пегги Эшкрофт, Лондонский симфонический оркестр);

— «Dead March», from Saul, Handel, arr. Sargent, «Мертвый марш» от Саула, Генделя, обр. Сарджент (Лондонский симфонический оркестр, военные оркестры);

Фанфары (лейб-гвардии трубачи).

— «Ode to the Red Army», «Ода Красной армии», сэр Арнольд Бакс (Рой Хендерсон, Королевское хоровое общество, Лондонский симфонический оркестр);

— «Hallelujah Chorus from Messiah», Хор Аллилуйа из «Мессии» Генделя (Королевское хоровое общество, Лондонский симфонический оркестр);

— «Rule Britannia», «Правь, Британия», Арне, обр. Саржент (Королевское хоровое общество, Лондонский симфонический оркестр, военные оркестры).

После этого события Холл был ненадолго закрыт из-за повреждения здания, вызванного взрывом бомбы, упавшей в Гайд-парк в верхнем конце Выставочной дороги. Неразорвавшаяся бомба была удалена из особняков Альберт-холла 28 февраля 1944 года.

Официальные и интимные приемы

После Октябрьского переворота дореволюционная светская жизнь переместилась в посольства, которые занимали в Москве лучшие особняки, в некоторых из них находили приют прежние владельцы, которые помогали продуктами питания[253].

На званых обедах подавались лучшие французские вина, шампанское, национальные блюда. «Как еще недавно жила богатая Москва, так теперь жили в посольствах <…>.

Но в особняке Терещенко, где обитали Литвинов и Карахан, жизнь была безбедной и даже роскошной. Под тяжестью дореволюционных яств ломились столы, на больших приемах медведи изо льда держали в лапах громадные блюда с икрой… и, казалось, глядели на нее, облизываясь. Так на этих приемах символизировалась ширь СССР, и медведь Ледовитого океана подавал продукты Каспийского моря, знаменуя таким образом объединение севера с югом»[254].

Пиршества советской знати проходили на фоне страшного голода, охватившего целые регионы страны.

В 1929–1933 годах послом Великобритании в СССР был Эсмонд Овей, на годы его работы в СССР пришелся голод 1932–1933 годов. В сообщении в Форин-офис от 5 марта 1933 года Э. Овей писал: «Кубань… как мне сообщают… напоминает военный лагерь в пустыне — ни работы, ни зерна, ни скота, ни одной тягловой лошади, только праздные крестьяне и солдаты… схожая ситуация наблюдается на Украине»[255].

Дипломаты сообщали о голоде в стране и одновременно с этим — о кулинарных предпочтениях советских руководителей.

Так, латвийский посланник К. Озолс дает следующую характеристику М.М. Литвинову: «Литвинов <…> более всего похож на коммерсанта, фабриканта и менее всего на дипломата. Любит поесть, как замоскворецкий купец, сытно, плотно, тяжело. Помню комический случай, как во время визита представителя американской АРА мистера Уолтера Брауна в Ригу прибыл и Литвинов для переговоров с ним. В ресторане «Отто Шварц» <…> лакей потихоньку показал мне и другим на Литвинова и рассказал, что советский комиссар, съев порцию жаркого, потребовал вторую. Правда, тогда это можно было объяснить общим голодом в Москве»[256].

В первые годы после революции новые «хозяева России» жили в Кремле весьма непритязательно, но с течением времени «слуги народа» начали существовать в режиме «спецжизни». Подчеркнутая скромность — официальный стиль жизни советских правителей. Хотя в Кремле тоже были хозяева и слуги. Шоферы, повара, уборщицы, охранники, распорядители обеспечивали жизнь, далекую от аскетической. Владислав Ходасевич вспоминал, что советские дамы Кремля одевались у Н. Ламановой, покровительствовали искусствам, ездили в «роллс-ройсах».

На прием по случаю второй годовщины Октября Ф. Раскольников и Л. Рейснер привезли из волжского похода захваченные бочки с черной икрой и разложили ее перед гостями. Рейснер и Раскольников нарушили условия проведения церемониалов тех лет, пропагандирующих скромный образ жизни новых правителей государства. Прошли десятилетия, но до сих пор этот прием — пятно на нравственном облике большевиков.

Основные источники информации об особенностях угощения и характере трапезы на дипломатических приемах в 1920-х — начале 1930-х годов содержатся в документах начальника Протокольного отдела Народного комиссариата иностранных дел (НКИД) Д.Т. Флоринского (Архив внешней политики РФ (АВПРФ)).

Так, в феврале 1927 года в докладной записке на имя М.М. Литвинова Флоринский сообщает об «интимном советско-французском обеде», на который предполагалось пригласить некоторых сотрудников НКИД. По мнению французского посла, «это должен быть непринужденный веселый дружеский обед, за которым следует выступление приглашенных артистов»[257].

По мнению Флоринского, «интимные обеды» удаются организаторам намного лучше официальных. Запись в дневнике от 16 февраля 1927 года: «Французское посольство, „парадный“ обед. Этот парадный обед с его сомнительными деликатесами был многим хуже предыдущего интимного обеда, за которым подавали простую телячью ногу». На этом приеме один из гостей возмутился, увидев, что официант наливал неполные рюмки вина. Протокольные нормы устраивают далеко не всех[258].

К так называемым «интимным», то есть неофициальным, приемам следует отнести и приглашения «на блины».

7 февраля 1927 года Флоринский приглашен «на блины» в одну из иностранных миссий, а 20 февраля он сам приглашает «на блины» французского посла с супругой с последующим совместным посещением театра («Прекрасная Елена»)[259]. В отличие от экзотического «блинного» приема прием «Чай» — европейская протокольная норма, которая «прижилась» в СССР. Так, 13 июля 1928 года Флоринский «пил чай» у министра торговли Афганистана, а через несколько дней, 16 июля, для начальника Протокольного отдела и афганского гостя было организовано чаепитие с «превосходными домашними булочками и сладким пирогом» в доме отдыха «Узкое»[260]. Так называемые «интимные приемы» («интимный бридж», «интимный обед») продолжались и в начале 30-х годов. На этих приемах хозяева и гости позволяли себе отступить от протокольных норм и порадовать участников приема приятными сюрпризами: так, польские дипломаты на одно из дипломатических чаепитий принесли огромную корзину цветов[261].

Неофициальная обстановка приемов раскрепощала некоторых из приглашенных до такой степени, что они позволяли себе высказывания, недопустимые за столом переговоров. На обеде, данном Флоринским в «Савое», один из дипломатов заметил, что «странно, как до сих пор не подумали о замене дефицитного хлеба блинами <…>»[262]. Видимо, частое приглашение «на блины» членов дипкорпуса создало у некоторых впечатление, что это блюдо постоянно присутствует на столе советских граждан.

В этот период наблюдается тенденция угощения на приемах в посольствах блюдами национальной кухни. Так, в китайском посольстве подавали ласточкины гнезда и плавники акул.

На обеде у японского военного атташе гостям предлагали жаркое по-японски, которое при них жарили на спиртовках, и рис. «Приложением» к национальным блюдам были национальные японские танцы[263].

Посольство Японии во главе с Токиши Танака было самым большим среди восточных государств. «Японское гостеприимство, изысканная любезность, предупредительность как-то невольно рождали мысль, что, заняв эти громадные пространства (посольство размещалось в особняке Саввы Морозова. — Авт.), японцы мечтали и сами стать большими в великой России. Страна цветов и восходящего солнца была представлена великолепно»[264].

Посол Танака очень любил цветы, и во время обеда стол буквально утопал в цветах, несмотря на их высокую стоимость в Москве. Японцы довольно быстро приспособились к московскому стилю жизни. «Скромные, нетребовательные, они лучше всех учли психологический момент тонкости общения и радушия, а такое понимание в мировой политике играет еще большую роль, нежели в чисто коммерческих отношениях»[265].

Особое положение занимало посольство Афганистана — буферное государство между СССР и Британской империей. О падишахе Аманулле-хане Москва говорила как о великом реформаторе, сравнивая его с Петром I, поэтому неудивительно, что отношение к Афганистану и, следовательно, к посольству было более чем предупредительно.

Посланник Мохаммед Нахим-хан получил английское воспитание, но при этом строго придерживался религиозных правил.

Когда во время одного из обедов представитель НКИД презрительно выразился о религии его страны, он возмутился, но сдержался. После обеда он подошел к этому человеку и сказал: «В другой раз так не говорите, а то я могу вас убить»[266].

В официальной обстановке дипломат не нарушил правила европейского этикета, но затем доказал своим поведением верность восточным традициям, с которыми падишах обходился весьма дерзко, что во многом было причиной его свержения. Впоследствии Нахим-хан стал правителем Афганистана. Политическая ситуация позволяла посольства Турции и Персии считать более спокойными, чем посольства дальневосточных государств. Шах Пехлеви радикально реформировал Персию, а Кемаль-паша — Турцию. Политика СССР «металась» между Западом и Дальним Востоком, поэтому требовалась опора на Ближнем Востоке.

«Как персидское, так и турецкое посольства любили устраивать вечера с выступлениями лучших русских артистов. Там пели Барсова, Собинов, Юдин, танцевала красавица балерина Абрамова, участвовали многие другие. Восточный ароматный кофе с надлежащей сервировкой способствовал общему веселью, на этих приемах мы чувствовали душевную успокоенность, столь свойственную Ближнему Востоку»[267], — вспоминал К. Озолс.

«Национальная рижская продукция» предлагалась гостям на приемах в латвийском посольстве по случаю одного из главных латвийских праздников — Дня героя (22 июня).

После буфета и концерта начиналась демонстрация фильма о жизни в Латвии (спорт, производство, окрестности Риги)[268].

Посольства Балтийских государств находились в Москве в особом положении, как государства, которые СССР хотел захватить в сферу своего влияния. С этой целью власть не брезговала ничем, дискредитируя и сами государства, и их представительства.

Такая политика СССР самым негативным образом сказывалась на деятельности посольств, «сообщала ей нервозность, заставляла <…> чувствовать себя самообороняющимися. И мы боролись. Чем больше хотели нас сепарировать, дискредитировать, деморализовать, тем теснее, крепче и дружнее мы объединялись в посольской жизни»[269], — вспоминал Карлис Озолис.

В посольстве Латвии приемы устраивались довольно часто, и их охотно посещали. «Кто только не побывал в нашем посольстве, скольких гостей теперь уже расстреляли. Нельзя забыть, как чудесно разодетые дамы танцевали с секретарями, юными атташе и солидными послами, как маршал Буденный любовался своей молоденькой женой, увлеченной общей картиной вечера, окруженной поклонниками, звуками музыки, бальным шумом. Известные журналисты Никербокер, Шеффер, Дюран и другие встречались и общались с дипломатическим корпусом, обсуждали политические события, на лету схватывали остроумные выражения, меткие слова, фразы. Лично я (К. Озолс. — Авт.) больше любил обеды, особенно когда на них бывал Чичерин, своеобразный интересный собеседник».

Исключительное положение занимало посольство Финляндии, оно разместилось в самом маленьком особняке, в доме пастора при английской церкви. Посольство, «словно прекрасная жемчужина», привлекало всех. Министр Хазкель коллекционировал фарфор и картины шведских и финских художников. Супруга посла была образцовой хозяйкой, прислуга никогда не брала чаевых. Финляндия стала «страной культуры, порядка, личного достоинства людей и всеобщего благополучия»[270].

Далеко не всем посольствам удавалось порадовать гостей хорошей кухней. Одним из самых оригинальных меню славилась датская миссия. Так, на одном из вечерних приемов гостям предложили сэндвичи, сладкие пироги и бананы. Еду подавала горничная «в фантастическом скандинавском наряде», который многие присутствующие восприняли как очередной сюрприз вечера (второй после меню)[271].

Не лучшим образом обстояло и с кухней некоторых московских отелей, и в первую очередь отеля «Савой» и «Гранд-отеля», в последнем в свое время отравилось несколько немецких гостей. Что касается отеля «Савой», то там, по мнению Флоринского, «кухня сделалась совершенно невозможной <…>, ресторан под флагом обслуживания иностранцев кормит и дает приют всякой шантрапе <…>»[272].

Следует заметить, что организация приемов в отеле «Савой» и «Гранд-отеле» требовала больших затрат. Так, в 1930 году банкет от Моссовета и ВОКС в «Гранд-отеле» (был устроен фуршет) для шефов иностранных миссий и инкоров обошелся в 9000 рублей[273].

Судя по воспоминаниям современников, кормили в «Гранд-отеле» «неважно», не стал исключением и обед в честь литовских летчиков от имени Управления военно-воздушных сил. Но кухня не смогла повлиять на атмосферу приема, который прошел в непринужденной обстановке[274].

Размещение гостей за столом во время приема (вне зависимости от того, носит ли он неофициальный характер) — важная составляющая дипломатического протокола, несоблюдение которого может привести к конфликтной ситуации. Так, в 1933 году Флоринский обращается к дуайену с просьбой переговорить с коллегами и сообщить им, что он будет признателен, если его, как шефа протокола НКИД, не пригласят на обед, на котором ему не могут предоставить соответствующее его положению место.

Дуайен счел требования Флоринского обоснованными и заметил, что «искусство дипломатии состоит не только в том, чтобы <формально> применить протокол, но и, главным образом, в том, чтобы соответствующим образом „комбинировать“ состав приглашенных, учитывая обстановку»[275].

В 1930 году Г.В. Чичерина сменил М.М. Литвинов, который до 1939 года возглавлял Народный комиссариат иностранных дел.

Супруга Литвинова давала приемы, которые на самом деле организовывал Флоринский. Мадам Литвинова, будучи воспитанной англичанкой, была любезной хозяйкой. На этих вечерах выступали лучшие музыканты Москвы.

В отдельных случаях некоторые посольства приглашали на обед (в качестве гостей) только представителей творческой советской интеллигенции. Так, в марте 1933 года на обед к послу Латвии были приглашены артисты, гастроли которых или состоялись, или были намечены в Риге.

Собрались Нежданова, Ирма Яунсен, Тихомиров и другие. Сидя за столом, ожидали некоторое время Барсову, Васильеву и Лернер, которые так и не прибыли (отказались от участия в приеме Максакова и Козловский).

Во время обеда посол Латвии Бильманис произнес речь, в которой заявил, что «культурные отношения — золотой мост, соединяющий народы и облегчающий им взаимное познание». Флоринский обратил внимание на то, что камин в столовой украшали латвийские и советские флаги. Невербальное уверение в дружеском расположении было подтверждено и словесно. Посол выразил желание попасть на прием к Молотову хотя бы на несколько минут и неофициально, главное — доложить о приеме своему правительству.

В начале 30-х годов германское и итальянское посольства по-прежнему оставались центрами дипломатической жизни.

В апреле на «интимном обеде» и бридже у Дирксена супруга посла демонстрировала фотоснимки Потсдамского парада и восторженно делилась своими личными впечатлениями от увиденного. Мадам Дирксен рассказала также о встрече с мадам Черрути, которая в восторге от Гитлера. Парад в Потсдаме вдохновил супругу посла Германии сделать серию снимков первомайского парада в Москве, на приеме она попросила получить разрешение произвести фотосъемку не с диптрибуны, а ближе к проходящим войскам.

В начале 30-х годов приемы, которые давали советские официальные лица, проходили не менее «весело и непринужденно», чем приемы в посольствах. Так, на приеме у Литвинова (в апреле 1933 года) присутствовал весь дипкорпус, кроме англичан, «демонстративно отсутствовавших». После небольшой концертной программы состоялся фуршет и «оживленные танцы». Гости отметили, что прием прошел с большим подъемом.

С таким же «оживлением», как у Литвинова состоялся обед, организованный советской стороной для дипкорпуса на Спиридоновке. На этом приеме «в пляс» пустились даже те дипломаты, которые раньше не принимали участия в танцах.

Но непринужденная атмосфера не означала, что советская сторона понизила контроль за поведением сотрудников правительственных учреждений на этих приемах.

М.М. Литвинов, так же как и Чичерин, внимательно следил за выполнением сотрудниками НКИД правил дипломатического протокола. Так, 29 октября 1934 года заведующим отделами НКИД был разослан (с грифом «секретно») циркуляр, в котором нарком сообщал, что ему известен случай, когда на завтраке, устроенном одной из дипломатических миссий в честь находившегося в Москве полпреда, заведующий отделом НКИД ушел с приема раньше полпреда «к удивлению всех присутствующих». Литвинов пишет далее о недопустимости таких поступков и напоминает, что в присутствии иностранцев старшинство должно быть строго соблюдено[276].

В другом циркуляре, предназначенном заведующим отделами НКИД (с грифом «секретно»), Литвинов обращает внимание сотрудников на организацию дипломатических завтраков и принятия на них приглашения. В результате сотрудники НКИД довольно часто отсутствуют в рабочее время в течение нескольких часов.

Нарком предлагает устраивать вечерние приемы, и только в редких случаях, с ведома наркома или его заместителя, в рабочее время[277].

29 января 1938 года В.Н. Барков получил инструкцию, утвержденную народным комиссаром обороны маршалом Советского Союза Ворошиловым по проведению празднования 20-й годовщины РККА. Советские военные атташе во Франции, Англии, Чехословакии, США должны устроить большие вечерние приемы, а в других странах, где есть военные атташе (Швеция, Эстония, Латвия, Польша, Болгария, Турция, Афганистан, Китай), «послеобеденный чай». В Германии, Италии, Японии организовать празднование внутри советской колонии без приглашения иностранных гостей. «Чай» в Иране и Финляндии предусматривалось провести полпредам (вероятно, это было связано с тем, что там находились только секретари военных атташе). В США, Англию, Францию и Чехословакию для организации приема принято решение отправить определенное количество водки, вин, икры и так далее[278]. Инструкция Ворошилова очередной раз подтверждает связь протокола с приоритетами во внешней политике государства, проблемы которой обсуждались дипломатами, в том числе на официальных приемах. Так, 10 мая 1939 года на приеме у румынского посланника по случаю официального праздника около 1 часа ночи английский посол сообщил заведующему Протокольным отделом В.Н. Баркову, что получил телеграмму от Галифакса, содержание которой просил передать Молотову (основной смысл послания — ускорение переговоров между СССР и Великобританией)[279].

Политические события в Европе продолжали вносить свои коррективы в жизнь дипломатического корпуса Москвы. 14 декабря 1939 года заведующий Протокольным отделом уведомил главу чехословацкой миссии Фирлингера, что Советский Союз не может «рассматривать» его как дипломата. В связи с этим ему нельзя пользоваться шифром и вести какую-либо дипломатическую деятельность. На вопрос Фирлингера о судьбе чехословацких перебежчиков в регионе Западной Украины и Западной Белоруссии Барков ответил, что не в курсе этого вопроса. В конце беседы Фирлингер пригласил Баркова, как знакомого, в гости (Фирлингеру была предоставлена квартира в 5 комнат)[280].

В конце 30-х годов жизнь дипкорпуса в Москве по-прежнему оставалась весьма насыщенной. Весной и летом 1939 года приемы давались почти каждый день, так же как в 20-е годы.

Таким образом, архивные документы позволяют сделать вывод, что «интимный обед (прием)» — это прием в неофициальной обстановке, то есть на нем допускалось игнорирование некоторых протокольных правил, в первую очередь это касалось состава приглашенных. Хозяин приема приглашал в посольство или ресторан не весь дипкорпус, а отдельных его представителей, руководствуясь своими интересами. На подобном приеме могла присутствовать одна супружеская пара, и это не считалось оскорблением других дипломатов.

После принятия в 1934 году нового Уголовного кодекса, содержащего статью, предусматривающую уголовную ответственность за нетрадиционную сексуальную ориентацию, сведения о так называемых «интимных обедах» практически отсутствуют. «Протокольная двусмысленность» могла привести к аресту.

«Прием — блины» также потерял актуальность, возможно, организаторы этого приема с советской стороны опасались обвинения в «квасном патриотизме». «Романтический» протокол отходит в сторону.

События конца 30-х — начала 40-х годов требовали новых правил политической игры. Кремль был обязан любыми средствами, в том числе «языком» протокола, убедить союзников в непоколебимой мощи Советского государства.

Существенное влияние на характер межкультурной коммуникации с Великобританией и США, на решение проблемы создания позитивного образа СССР на Западе оказывали взаимоотношения союзников по антигитлеровской коалиции.

21 июня 1941 года в Лондоне состоялась встреча послов С. Криппса и И.М. Майского, на которой Криппс заявил, что в случае нападения Гитлера на СССР в Москву будет отправлена военная миссия, а также экономические эксперты для налаживания хозяйственной координации между странами[281].

22 июня последовало заявление английского правительства о поддержке Советского Союза в войне против Германии. В тот же день Майский получил телеграмму народного комиссара иностранных дел В.М. Молотова, в которой сообщалось о согласии принять британские миссии.

Начиная с июня по декабрь 1941 года Протокольный отдел НКИД занимался главным образом организацией визитов в СССР британской и американской военно-экономических миссий.

Так, 26 июня в Москву вместе с чрезвычайным послом Великобритании Стаффордом Криппсом прибыла военно-экономическая миссия в составе генерал-лейтенанта пехоты М. Макфарлана, контр-адмирала Д. Майлса, вице-маршала авиации А. Кольера и других представителей вооруженных сил Британии. В составе делегации был и Лоренс Кедбери, фабрикант шоколадной промышленности.

В честь гостей на аэродроме был выставлен почетный караул, исполнены гимн Англии и Интернационал[282].

На встрече с Молотовым английский посол изложил позицию своего правительства — основное военное сотрудничество должно свестись к обмену военным опытом и информацией, другие варианты военной помощи требуют дополнительного обсуждения. Молотов, стремясь получить действенную помощь и опираясь на слова Криппса о том, что Англия может усилить воздушные налеты на рейх, а ее воздушный флот поможет СССР в Арктике и на Белом море, предложил провести совместные операции в районе Мурманска и Петсамо. В результате переговоров, проходивших на самых разных уровнях, было принято решение о направлении в Великобританию группы советских военных специалистов[283].

В декабре 1941 года на советско-германском фронте продолжались тяжелые бои. В сложившихся условиях особое значение приобретает более тесное сотрудничество между Англией и СССР. С этой целью в Москву отправился министр иностранных дел Великобритании Иден, поездка которого проходила в обстановке большой секретности.

15 декабря в Москве Идена встречал нарком иностранных дел В.М. Молотов и другие официальные лица. По случаю прибытия английской делегации вокзал, в виде исключения, был освещен на четверть часа. Английская делегация разместилась в гостинице «Националь». 16 декабря в Кремле начались переговоры. СССР представляли Сталин, Молотов и посол СССР в Лондоне Майский, Англию — Иден и Кадоган, присутствовал Криппс.

На одном из заседаний Иден обратился к Сталину с просьбой дать ему возможность побывать на фронте. 19 декабря состоялась его поездка.

В Клину Иден и сопровождающие его лица были потрясены варварством нацистов в доме П.И. Чайковского. «Одна из комнат второго этажа была превращена в уборную. В других комнатах на полу валялись груды полусгоревших книг, деревянных обломков, листов изодранной нотной бумаги», — вспоминал Майский.

После всего увиденного Иден сказал: «Вот чего мы могли бы ожидать, если бы немцы высадились на нашем острове… это настоящие подонки человечества»[284].

Делегация намеревалась выехать в сторону переднего края, но начальник штаба Клинского форта генерал Захватаев решительно выступил против этого решения. В этот момент внезапно (вспоминает Майский) появился начальник Протокольного отдела Народного комиссариата иностранных дел (НКИД) Ф.Ф. Молочков, который «быстро доставил» членов делегации и сопровождающих их лиц в обширный, но сильно пострадавший деревенский дом, где гостеприимно предложил всем «походный ленч». Сквозь выбитые рамы продувал морозный воздух, но зато еда оказалась очень вкусной. Иден от имени всех своих английских коллег сердечно благодарил Ф.Ф. Молочкова за его волшебную «скатерть-самобранку» и в связи с этим отдал должное знаменитому «русскому хлебосольству»[285].

Потом Иден захотел увидеть немецких пленных.

На следующий день Сталин устроил в честь Идена большой обед в Кремлевском дворце. На приеме, кроме английской делегации, присутствовали члены Политбюро, наркомы, генералитет. Приглашенные сидели за длинным столом. Место председателя занял Сталин, справа от которого сидел Иден. Сталин произнес тост в честь британского министра иностранных дел. В конце обеда Иден ответил тостом за хозяев.

Майский, который в качестве переводчика находился рядом с Иденом, вспоминал о забавном инциденте, произошедшем в начале приема.

Перед Иденом стояла на столе большая бутылка перцовки, желтоватый цвет которой напоминал шотландское виски. На вопрос Идена, что это за напиток, Сталин ответил: «А это наше русское виски». В ответ на просьбу министра Сталин налил Идену бокал. «Иден сделал большой глоток. Боже, что с ним сталось: когда Иден несколько отдышался и пришел в себя, Сталин заметил: „Такой напиток может пить только крепкий народ, Гитлер начинает это чувствовать“»[286].

После банкета по традиции в соседнем помещении был устроен кинопросмотр, затянувшийся до глубокой ночи.

Иден остался доволен приемом в Кремле, дружеская атмосфера которого вселяла надежду, что разногласия на переговорах не испортят отношения между странами.

В первый день 1942 года представители 26 держав подписали в Вашингтоне декларацию Объединенных Наций, которая призывала к объединению стран в борьбе до полной победы над фашизмом.

В мае — июне 1942 года между СССР, с одной стороны, США и Великобританией — с другой были заключены советско-английское и советско-американское соглашения, для чего народный комиссар по иностранным делам СССР В.М. Молотов летал в Лондон и Вашингтон.

По соглашению между СССР и Англией о союзе в войне против гитлеровской Германии и о сотрудничестве после войны (26 мая 1942 года) обе стороны взяли на себя обязательство оказывать друг другу военную и «другую помощь» в войне против Германии, но главным вопросом союзнических отношений был вопрос об открытии второго фронта в Европе. Для обсуждения этой проблемы в августе 1942 года в Москву прибыли английская и американская делегации (первую возглавлял премьер-министр Великобритании У. Черчилль, вторую — личный представитель президента США Рузвельта — А. Гарриман). Насколько секретной была подготовка к визиту, свидетельствует тот факт, что Главное разведывательное управление Генерального штаба Красной армии доложило Молотову о полученной информации от полковника Микела 11 августа, то есть за день до прилета делегаций в Москву.

12 августа в 6 часов 30 минут утра члены делегации вылетели из Тегерана в Москву.

«Поскольку была ясная погода, благоприятный ветер и мне (У. Черчиллю. — Авт.) срочно надо было попасть в Москву, было решено срезать угол у Куйбышева и лететь прямо к столице. Боюсь, что таким образом мы оставили в стороне великолепный банкет и прием в духе истинно русского гостеприимства. Примерно в 5 часов показались шпили и купола Москвы. Мы кружились вокруг города по тщательно указанным маршрутам, вдоль которых все батареи были предупреждены, и приземлились на аэродроме, на котором мне предстояло побывать еще раз во время войны (визит в 1944 году. — Авт.)», — вспоминал У. Черчилль[287].

На аэродроме гостей встречали Молотов «во главе русских генералов», дипломатический корпус, фотографы и репортеры. После того как оркестр исполнил национальные гимны трех держав, был произведен смотр почетного караула, безупречного, по словам Черчилля, в отношении «одежды и выправки». Затем Черчилля подвели к микрофону, и он произнес речь. Гарриман выступал от имени Соединенных Штатов.

Молотов сопровождал премьер-министра в своей машине в предназначенную для Черчилля резиденцию — государственную дачу № 7. «Когда мы проезжали по улицам Москвы, — вспоминал Черчилль, — которые казались очень пустынными, я опустил стекло, чтобы дать доступ воздуху, и, к моему удивлению, обнаружил, что стекло толщиной более двух дюймов. Это превосходило все известные мне рекорды <…>»[288].

В резиденции, по словам Черчилля, все было подготовлено «с тоталитарной расточительностью»[289].

В распоряжении премьер-министра с момента прибытия на дачу находился в качестве адъютанта офицер, обладавший «великолепной внешностью» (Черчилль решил, что он принадлежал к княжеской фамилии), который являлся «образцом вежливости и внимания»[290]. Множество слуг в белых куртках с сияющими улыбками выполняли каждое пожелание гостей. Буфеты в столовой буквально ломились от деликатесов и напитков.

Когда премьер-министра проводили в ванную, он заметил и специально отметил это в своих воспоминаниях, что «над раковинами не было отдельных кранов для холодной и горячей воды и что в раковинах не было затычек. Горячая и холодная вода вытекала вместе через один кран, смешанная до желательной температуры. Кроме того, не приходилось мыть руки в раковине, а можно было это делать под струей воды, вытекающей из крана. В скромной форме я применил эту систему у себя дома. Если нет недостатка в воде, то это самая лучшая система»[291].

После всех «погружений и омовений» гостей угощали «отборными блюдами и напитками, в том числе, конечно, икрой и водкой. Но, кроме того, было много других блюд и вин из Франции и Германии, гораздо больше, чем мы могли или хотели съесть», — вспоминал У. Черчилль[292]. В тот же день в 7 часов в Кремле состоялась встреча премьер-министра со Сталиным, которая продолжалась почти четыре часа.

На следующий день, 13 августа, после встречи с Молотовым в Кремле и завтрака в резиденции Черчилль отправился на прогулку. В своих воспоминаниях он отмечает, что государственная дача № 7 — это красивый загородный дом, стоящий среди соснового леса, окруженный лужайками и садами с несколькими фонтанами. Недалеко от дома находилось бомбоубежище «самого последнего и самого роскошного типа». На специальных лифтах гости спустились под землю (80–90 футов), где им показали несколько комнат, обставленных «модной, пышной мебелью ярких цветов»[293]. Но самое сильное впечатление произвели на Черчилля аквариумы с золотыми рыбками.

В 11 часов вечера английская и американская делегации были приняты в Кремле Сталиным и Молотовым. По окончании встречи, проходившей в весьма напряженной обстановке почти два часа и на которой Сталин заявил гостям, что они боятся сражаться с немцами, Сталин протянул Черчиллю руку для рукопожатия.

14 августа состоялся официальный обед в Кремле, на котором присутствовали высокопоставленные военные, члены Политбюро и другие высшие официальные лица. «Сталин и Молотов радушно принимали гостей. Такие обеды продолжаются долго, и с самого начала было произнесено в форме очень коротких речей много тостов и ответов на них. Распространялись глупые истории о том, что эти советские обеды превращаются в попойки. В этом нет ни доли правды. Маршал и его коллеги неизменно пили после тостов <…> из крошечных рюмок, делая <…> маленький глоток. Меня изрядно угощали», — вспоминал У. Черчилль[294].

Во время обеда Сталин ответственно говорил (с помощью переводчика) с Черчиллем, который сидел справа от него. Рассказывая о визите Б. Шоу и леди Астор, он заметил, что «леди Астор предложила пригласить Ллойд-Джорджа в Москву, на что Сталин ответил: „Для чего нам приглашать его? Он возглавлял интервенцию“. На это леди Астор сказала: „Это неверно. Его ввел в заблуждение Черчилль“. „Во всяком случае, — сказал Сталин, — Ллойд-Джордж был главой правительства и принадлежал к левым. Он нес ответственность, а мы предпочитаем открытых врагов притворным друзьям“. „Ну что же, с Черчиллем теперь покончено?“ — заметила леди Астор. „Я не уверен, — ответил Сталин, — в критический момент английский народ может снова обратиться к этому старому боевому коню“. Здесь я (У. Черчилль. — Авт.) прервал его замечанием: „В том, что она сказала, много правды. Я принимал весьма активное участие в интервенции, и я не хочу, чтобы вы думали иначе“. Он дружелюбно улыбнулся; тогда я спросил: „Вы простили мне?“ „Премьер, Сталин говорит, — перевел Павлов, — что все это относится к прошлому, а прошлое принадлежит Богу“»[295].

На обеде Черчилль предложил выпить за здоровье Сталина, а Кадоган — за гибель нацистов.

Опасаясь, как пишет Черчилль, «застрять» на просмотре фильма, премьер-министр уехал примерно в 1 час 30 минут. После «сердечного рукопожатия» со Сталиным Черчилль направился к выходу, но, когда он сделал несколько шагов, Сталин догнал его и проводил до парадной двери, где они снова пожали друг другу руки[296].

15 августа, по окончании совещаний, в 7 часов Черчилль отправился прощаться со Сталиным. В конце беседы, которая длилась почти час, Сталин пригласил премьер-министра к себе. Получив согласие, он повел Черчилля в свою квартиру в Кремле, где показал гостю личные комнаты, обставленные просто и достойно. Их было четыре — столовая, кабинет, спальня и большая ванная.

В то время как дочь И.В. Сталина и экономка накрывали на стол, И.В. Сталин раскупоривал бутылки, которые вскоре составили внушительную батарею. Затем он предложил позвать Молотова, который беспокоится о коммюнике, и к тому же «у Молотова есть одно особенное качество — он может пить»[297].

Когда прибыл Молотов, все сели за стол (всего пять человек вместе с переводчиками). Обед продолжался с 8 часов 30 минут до 2 часов 30 минут следующего утра. «Обед был, очевидно, импровизированным, но постепенно приносили все больше и больше еды. Мы отведывали всего понемногу, по русскому обычаю пробуя многочисленные и разнообразные блюда, и потягивали различные превосходные вина. Молотов принял свой самый приветливый вид, а Сталин, чтобы еще больше улучшить атмосферу, немилосердно подшучивал над ним»[298]. К одной из шуток У. Черчилля, что министр иностранных дел во время своей поездки в Вашингтон заявил, что он решил посетить Нью-Йорк по своей инициативе, и его задержка в пути была преднамеренной, Молотов отнесся серьезно, но лицо Сталина «просияло весельем, когда он сказал: „Он отправился не в Нью-Йорк. Он отправился в Чикаго, где живут другие гангстеры“»[299].

На вопрос У. Черчилля, насколько тяготы войны сопоставимы с проблемами коллективизации, Сталин ответил, что «политика коллективизации была страшной борьбой»[300]. «Я так и думал, что вы считаете ее тяжелой, — сказал У. Черчилль, — ведь вы имели дело не с несколькими десятками тысяч аристократов или крупных помещиков, а с миллионами маленьких людей».

«С 10 миллионами, — сказал Сталин, подняв руки, — это было что-то страшное, это длилось четыре года, но для того, чтобы избавиться от периодических голодовок, России было абсолютно необходимо пахать землю тракторами»[301].

В своих воспоминаниях Черчилль пишет о том, какое сильное впечатление произвело на него сообщение, что миллионы мужчин и женщин были уничтожены. Слушая Сталина, он вспомнил афоризм Берка: «Если я не могу провести реформ без несправедливости, то не надо мне реформ». Но Черчилль решил, что бесполезно морализировать вслух, когда вокруг свирепствует мировая война[302].

К часу ночи прибыл Кадоган с проектом коммюнике, и присутствующие занялись его редактированием. В это время на стол подали молочного поросенка. Так как это было время обычного обеда для Сталина, он предложил Кадогану вместе с ним «атаковать жертву», а когда тот отказался, «хозяин обрушился на жертву в одиночку»[303].

В половине третьего утра Черчилль покинул Кремль.

Во время проводов делегаций аэродром был украшен советскими, английскими и американскими флагами. Молотов заехал за Черчиллем и отвез его в своем автомобиле на аэродром. По прибытии на аэродром (к 4:30 утра) Молотов и Черчилль поздоровались с уже находившимися на аэродроме Шапошниковым, Деканозовым, Соболевым, Синиловым, Астафьевым, Козыревым, Молочковым, Евстигнеевым, Кукиным, Потрубачом, а затем направились к почетному караулу.

Далее последовал рапорт начальника почетного караула Черчиллю, исполнение английского, американского и советского гимнов, прохождение вдоль фронта караула Черчилля, Молотова, Гарримана, Шапошникова. После прощания (до вылета самолета в 5 часов 30 минут) оркестр исполнил марш. До Тегерана делегации сопровождал Молочков[304].

Чтобы избежать передачи информации о пребывании Черчилля в Москве, первый секретарь английского посольства, выполняя поручение посла, 13 августа обратился к Козыреву с просьбой, чтобы советская сторона приняла соответствующие меры к «предотвращению выезда инкоров за границу, откуда они могли бы послать телеграммы о пребывании Черчилля в Москве»[305].

13 августа Москва обещает сделать все возможное для предотвращения утечки информации о пребывании У. Черчилля в столице, а 17 августа секретарь английского посольства Рид сообщает В. Павлову, что посол возмущен преждевременным опубликованием Британской радиовещательной компанией коммюнике о пребывании Черчилля в Москве. Керр отправил министерству информации телеграмму с выражением своего негодования по этому поводу.

Рид также просил, сославшись на телеграмму от секретаря Черчилля Роуэна, доставить кинохронику визита Черчилля в посольство, чтобы оно смогло срочно отправить этот фильм в Каир и сообщить в посольство, будут ли переданы министерству информации фотографии, снятые во время пребывания Черчилля в Москве. При этом Рид просил от имени посла не публиковать в печати фотографии Черчилля, приветствующего Молотова со снятой шляпой[306].

16 августа из Тегерана Черчилль направил на имя Сталина телеграмму, в которой благодарил за «товарищеское отношение и гостеприимство»[307].

В тот же день премьер-министр сообщил президенту Рузвельту о трапезе в Кремле в ночь с 15 на 16 августа, где отметил такую деталь, как знакомство с дочерью Сталина, которой не было разрешено остаться на обеде. «В целом, — закончил Черчилль, — я определенно удовлетворен своей поездкой в Москву»[308].

В 1944 году английская правительственная делегация во главе с премьер-министром У. Черчиллем вновь посетила Москву. 14 октября Вышинскому передали просьбу атташе английского посольства о том, чтобы члены делегации — государственный секретарь по иностранным делам Иден и фельдмаршал А. Брук, — если это возможно, получили бы в качестве подарков несколько банок икры и несколько литров водки.

Фомин предлагает, на усмотрение Вышинского, послать Идену и Бруку по 6 килограммов икры, 10 литров водки и по 20 пачек папирос, а Черчиллю — 10 килограммов икры, 15 литров водки, 40 пачек папирос[309].

В апреле 1945 года У. Черчилль в знак благодарности за теплый прием, оказанный его супруге в СССР, передал В.М. Молотову книги о герцоге Мальборо, написанные им еще до начала войны. Самой Клементине Черчилль от имени советского правительства был подарен бриллиант весом 5,58 карата[310]. Между тем традиция дарения продуктовых наборов иностранным гостям была продолжена и в 1945 году. Так, глава румынской делегации, прибывшей в Москву 3 сентября, председатель Совета министров Петре Гроза (прибыл с дочерью) получил 2 килограмма зернистой икры, 10 бутылок водки, 20 бутылок шампанского, 40 пачек папирос, 2 килограмма шоколадного набора, 1 килограмм какао, 1 килограмм чая, дочь — шоколадный набор[311]. (Продуктовые наборы получили и другие члены румынской делегации.)

В отличие от У. Черчилля и П. Грозы маршал Тито был одарен в 1945 году не только икрой, шампанским, водкой и папиросами[312], но и автоматом ППШ, а также эмалевым с позолотой портсигаром[313].

«В период Великой Отечественной войны Москву неоднократно посещали официальные представители государств, входивших в антифашистский альянс. В рамках этих визитов от имени членов Советского правительства и лично И.В. Сталина устраивались завтраки и обеды[314].

В большинство меню военного времени входили: икра зернистая и паюсная; огурцы кавказские, консервированные; кулебячка или расстегайчики; балык (семга или лососина); поросенок холодный с хреном; борщок; консоме; индейки, куропатки (с салатом); цыплята жареные; кофе; фрукты; сыры (ассорти); миндаль (жареный); мороженое (из свежих ягод, клубничное, сливочное, пломбир с орехами); парфе (ванильное, клубничное, шоколадное).

Блюда национальной кухни тех стран, откуда прибыли гости, в меню практически отсутствуют. Исключение составляют меню приемов на Спиридоновке 7—10 октября 1944 года и у И.В. Сталина 17 октября 1944 года в честь премьер-министра Великобритании У. Черчилля и министра иностранных дел А. Идена. В первом представлен „ростбиф холодный Англес“, во втором — „бобы зеленые по-английски“.

В то же время на обедах у Сталина в честь де Голля (9 декабря 1944 года), президента Чехословакии Бенеша (28 марта 1945 года) и президента Рады народной Б. Бейрута (21 апреля 1945 года), подавали в том числе плов (из молочного барашка на обеде в честь де Голля и из перепелов в честь Бенеша и Б. Бейрута), который трудно отнести к традиционным блюдам французской, чешской или польской кухни.

Сложно причислить к блюдам английской кухни и стерлядь в шампанском на завтраке Шверника в честь К. Черчилль 9 мая 1945 года.

Меню обеда в честь маршала МНР Чойбалсана (7 июля 1945 года) практически не отличается от меню, предлагаемых официальным гостям из Европы.

Меню послевоенного времени составлены в целом из тех же блюд, что меню первой половины 40-х годов. Наименования русских блюд (пирожки, расстегайчики, борщок) соседствуют в них с французскими (консоме, парфе, бриошь, профитроли, валованчики).

В 1950 году на обеде у А.Я. Вышинского (6 февраля) в честь Чжоу Эньлая и на обеде у Сталина (16 февраля) в честь Мао Цзэдуна подавались блюда кавказской кухни — чахохбили из кур с рисом и харчо.

Таким образом, при составлении кремлевских меню авторы ориентировались не на вкус гостей, а хозяев, и в первую очередь на вкусы вождя.

Во время Ялтинской конференции на одном из обедов в присутствии Черчилля и Рузвельта, чтобы усилить впечатление от набора великолепных блюд и изысканной сервировки, Сталин отметил, что, несмотря на опустошение почти всей Белоруссии, Советский Союз развивается успешно: „Нам не хватает, — с юмором сказал он, — только олова, резины и ананасов“»[315].

Вечером 4 февраля Рузвельт устроил в Ливадийском дворце «большой обед» в честь участников конференции, на котором было «произнесено много тостов за укрепление сотрудничества между союзниками и за здоровье руководителей трех держав. Обед был приготовлен из русских продуктов, но делали его — штрих экзотики в суровой обстановке тех дней — повара-филиппинцы, которых Рузвельт привез с собой из Америки», — вспоминал Майский[316].

Главная цель официальных сталинских приемов — ошеломить партнера представленным меню с акцентом на русские деликатесы.

В первые годы после смерти вождя количество блюд, подаваемых к столу на официальных приемах, практически не изменилось в сравнении с началом 40-х годов. Обед — 24–27, а завтрак 14–17 наименований. Период «сдержанности» в проведении советских застолий в честь иностранных правительственных делегаций начинается в 1958 году (обед — 11–13, завтрак — 10–11 блюд), одновременно с утверждением «Памятки министерствам и ведомствам по некоторым вопросам организации работы с приезжающими в Советский Союз иностранными делегациями» (в которой нет рекомендаций по организации приемов, но которая избавляет от излишней помпезности церемонию встречи и делает более «лаконичной» саму программу пребывания), и продолжается до середины 80-х годов.

Меню обеда в честь президента Франции Ф. Миттерана (1984) — 9 наименований, а обеда в честь премьер-министра Греческой Республики А. Папандреу (1985) — 10 (включая напитки).

Список блюд на приемах стал короче, но не стал «скромнее», по-прежнему, как и в начале 40-х годов, к столу подавали: икру зернистую, расстегаи, рябчиков жареных, борщок, суп-пюре, стерлядь в шампанском, семгу паровую с креветками, севрюгу по-московски, осетрину по-русски и так далее.

Но то, что было вызывающим в военное время, выглядело достойно в конце 60-х — второй половине 80-х годов, когда Советский Союз мог удивить партнеров не только деликатесами русской кухни, но и реальными достижениями в восстановлении экономики Советского государства. В ряде случаев накануне визита в СССР лидера зарубежного государства в Протокольный отдел МИД поступала из посольства так называемая «справка», в которой содержалась информация о распорядке дня главы делегации, состоянии его здоровья, рекомендации по составлению меню и так далее. Так, в 1956 году, примерно за неделю до начала визита в Москву И.Б. Тито (24 мая), Протокольный отдел получил подробные рекомендации по составлению меню для президента, в которых, в частности, сказано, что И.Б. Тито придерживается диеты. Он не ест никакую дичь, блюда из домашних уток и гусей, не употребляет блюд, приготовленных на свином сале, а только на сливочном масле, оливковом и растительном. Ему предписано не есть ветчины и блюд из нее. Он не ест потрохов, кроме мозгов. При приготовлении блюд желательно не использовать фасоль, чечевицу, горох, грибы. Тито не употребляет крепких алкогольных напитков и содовую воду[317].

На завтрак президенту можно предложить кофе с молоком, чай, чай с молоком, сливочное масло, джем, яйца всмятку или взбитые, постный белок, фруктовые соки, томатные соки, а также различные сыры. Президент ест телятину, говядину, цыплят и свинину, но только без жира, ему рекомендуется есть мясо, поджаренное на огне. На десерт ему могут быть поданы различные пирожные, мороженое, фрукты. Перед сном президент употребляет немного сезонных фруктов (документ переведен на русский язык с сербскохорватского языка)[318].

В том же году, во время подготовки визита президента Индонезии Сукарно, 7 августа в Москве была получена запись беседы посла в Индонезии Д.А. Жукова с заведующим Протокольным отделом президента Индонезии относительно протокольных процедур во время поездки.

Кроме этого, советской стороне были переданы «Данные о режиме питания и отдыха президента Сукарно», сообщенные его личным врачом[319], в которых, в частности, говорится, что на завтрак Сукарно предпочитает два яйца всмятку, кофе эспрессо без молока, фруктовый сок, поджаренные ломтики белого хлеба с джемом, мармеладом или вареньем и маленького стакана натурального меда.

На обед президент любит есть бульон, свежую вареную или жареную рыбу (но не маринованную или селедку), курицу, гуся (но не утку), картошку и любые овощи без майонеза, на десерт — мороженое (малиновое, земляничное, шоколадное, но не ванильное), кофе эспрессо. В качестве закуски предпочитает сардины (в томате), черную икру не любит[320].

На ужин можно предложить то же, что и на обед, но вместо кофе — минеральную воду (чай пьет редко). Как мусульманин, президент не ест свинину и отрицательно относится к говядине и баранине. Повара в составе группы президента не будет. Распорядок дня Сукарно: завтрак — 7.30—8.00; обед — 12.00–13.00; ужин —19.00–20.00.

К 24.00 президент обязательно должен лечь спать, он любит делать вечерний массаж всего тела и иногда по утрам — массаж лица. Бреется сам, два раза в день. В спальной комнате всегда должны быть фрукты и фруктовые соки[321].

Советская сторона внимательно относилась ко всем пожеланиям гостей, чтобы создать благоприятные условия для ведения переговоров. В памятной записке Ф.Ф. Молочкова о президенте Индии З. Хусейне (1968 год) сказано, что у президента «слабое сердце», поэтому желательно, чтобы он по возможности «не шел по лестнице». Что касается питания, то З. Хусейн утром не пьет чай, на завтрак не ест сыр, молоко, фрукты. Не любит жирную пищу и пищу с большим количеством специй. Не следует подавать к столу рис, ветчину, свинину, вместо сахара сахарин (будет доставлен из Индии)[322]. Про императора Эфиопии в подобной справке говорится, что, несмотря на возраст (81 год), император не капризен, легко приспосабливается к быту, но ценит комфорт. Одна из черт характера — приверженность распорядку дня, Селассие ценит время и пунктуальность. Встает в 5.30—6.00 утра, после подъема пьет стакан фруктового или овощного сока. Время до завтрака (7.30—8.00) он посвящает «церковным делам». В 9.00 приступает к работе. После обеда (в 13.00) — отдых (до 16.00), любит пешие прогулки, классическую музыку, английские фильмы, театральные спектакли, книги по истории, религии, политике. Не любит национальные блюда, предпочитает европейскую кухню.

На торжественных обедах или завтраках каждый гость имел перед собой карточку — меню, отпечатанное на гербовом бланке на русском, а также на английском, французском или другом европейском языке. В период правления Хрущева для частных гостей из Азии и Африки тексты печатали на языке бывшей страны — метрополии, чаще всего — английском или французском.

Но в определенный момент «кто-то <…> „проявил бдительность“ и обратил внимание Хрущева на то, что это ведь языки колонизаторов, а „аполитичная“ служба мидовских протоколистов не понимает этого и оскорбляет чувства наших новых друзей»[323].

В результате, несмотря на объяснения сотрудников Протокольного отдела, что подобная терминология во всем мире передается в большинстве случаев на французском или английском языках, было принято решение впредь пользоваться только родным языком гостя.

Лучшие специалисты восточных и африканских языков обращались в соответствующие посольства за помощью, где им предлагали перевод на языке колонизаторов. Советские переводчики признавались, что иногда им приходилось прибегать к описательному переводу, когда, например, «икра» переводилась как «рыбьи яйца», а «цыпленок» как «девственная курица» и прочее. Так как в московских типографиях часто не было шрифтов соответствующей письменности, переводчики писали тексты от руки, которые затем «воспроизводились методом цинкографии»[324].

Таким образом, яства, которые подавались на приемах в посольствах и на правительственных приемах в Кремле, — это знаковые средства невербальной коммуникации между организаторами и гостями приемов.

На дипломатических приемах гостям предлагали в большинстве случаев блюда национальной кухни. Цель приема — создание непринужденной обстановки, располагающей к общению, во время которого возможен обмен и получение необходимой информации. Блюда национальной кухни расширяли познания приглашенных о культуре страны-организатора.

Перечень яств в меню кремлевских приемов, на которых преимущественно подавались блюда французской, русской и кавказской кухни, свидетельствуют, что организаторы ставили цель не знакомить гостей с многонациональной советской культурой, а ошеломить, убедить собравшихся в стабильности развития и процветания советского общества.

Дипломатическая контркультура

Протокол позволяет наладить дружеские отношения с одними лицами и в то же время избежать конфликта с другими. Следует уважать местные традиции и при необходимости менять принятые правила, объяснив предварительно причину изменений.

Личные чувства участников общения также способны оказать влияние на развитие протокола. «Турецкий султан не хотел признать раздел Польши между Россией, Австрией и Пруссией. Поэтому на приемах с участием дипломатического корпуса, на которых послы должны были поочередно подходить к султану и приветствовать его, когда очередь доходила до польского посла, и никто не подходил (хотя он и присутствовал), камергер обращался к султану и говорил: „Посол поехал на прогулку и задержался из-за снегопада“. Это заявление делалось независимо от времени года»[325].

Намеренное нарушение этикета — рассчитанная демонстрация недоверия к дипломату и, как следствие, к представляемому им государству. Но при этом существует мнение, что женщины более «чувствительны» к подобным оскорблениям, чем мужчины, которые с готовностью принимают объяснения. «Однако не многие способны ответить так, как ответил граф Бони де Кастеллан хозяйке, которая принесла ему извинения за то, что не смогла предоставить ему места в соответствии с его положением: „Мадам, мое место всегда лучшее“»[326].

Нарушение протокола может происходить или по его незнанию, что происходит довольно редко среди профессиональных политиков, или с целью публичной демонстрации неприятия определенных политических целей.

Под дипломатической контркультурой мы понимаем намеренное игнорирование главами государств, правительств, иностранных ведомств, общественными и политическими деятелями, дипломатами и членами их семей, сотрудниками посольств и международных организаций общепринятых протокольных норм, традиций и условностей, а также общепринятых в международной практике правил почтительности и вежливости, соблюдаемых в дипломатических, служебных и межличностных отношениях с целью повлиять на внешнеполитические решения участников международного общения.

Одной из важных особенностей дипломатического этикета является принцип гостеприимства, который, в частности, проявляется в церемонии обмена дарами.

При этом сам дар выступает в качестве элемента дипломатического общения, обладающего определенными функциями. В этой связи произведениям искусства отводится особая роль.

В качестве дара могут выступать не только творения живописца, скульптора, мастера декоративно-прикладного искусства, а также: приглашение на спектакль, концерт, экскурсию, спортивное состязание. При этом участники общения должны соблюдать как принятые в подобных случаях правила этикетного поведения, так и нормы дипломатического протокола. К примеру, вставать во время исполнения гимна.

Представители иностранных миссий, и в первую очередь европейских государств, находясь в Москве, не скрывали своего отношения к новым революционным церемониалам древней столицы. Так, 7 ноября 1922 года англичане умышленно опоздали на парад. Их шокировала препроводительная записка НКИД к билетам, в которой было сказано, что парад посвящен 5-летию Октябрьской революции. При этом французские дипломаты, в свою очередь, в силу традиционного соперничества Франции и Англии «подсмеивались над тупоумием англичан». Французы также сообщили НКИД, что английские представители возобновили свои воскресные приемы (five o’clock-tea), на которых «очень веселятся и танцуют». На одном из таких приемов у них был весь дипломатический корпус, за исключением посла Персии[327].

Несмотря на активную деятельность Протокольного отдела НКИД, было бы слишком смело заявлять о том, что к середине 30-х годов в СССР наблюдалась тенденция закрепления норм дипломатического протокола, которые относятся как к церемонии встреч и проводов иностранных делегаций, так и к правилам поведения самих дипломатических работников, аккредитованных в Москве.

В этом отношении весьма показательна встреча 1 февраля 1935 года польского поверенного в делах с представителем НКИД, который требовал у польского дипломата объяснения поведения некоторых членов дипломатического корпуса, которые при проведении одного из официальных мероприятий сидели во время «пения нашего гимна»[328].

В ответ на это дипломат заявил, что он полагал, что «исполняется не гимн, а поется партийная песня». Слова «Интернационала», по его мнению, не носят характер гимна, а являются песней революционных рабочих с призывом к свержению буржуазии. Поэтому гимном он считал музыкальное исполнение и в торжественных случаях всегда вставал. В данной ситуации речь шла не об исполнении гимна при появлении Калинина, как главы государства, а о пении «Интернационала» в честь Сталина, как вождя пролетариата.

По мнению представителя НКИД, объяснения только ухудшают сложившееся положение. Слова «Интернационала» не нравятся представителям буржуазных государств так же, как и в СССР не нравятся слова многих национальных гимнов, в особенности монархических. Но соблюдение норм международной вежливости заставляет наших представителей всегда вставать или обнажать головы при исполнении гимнов. Что сказала бы польская власть, если бы наш советский представитель в Варшаве при пении польского гимна в честь Пилсудского демонстративно сидел на том основании, что Пилсудский не является формальным главой государства?

В свою очередь польский дипломат также заметил, что в СССР не разработан соответствующий «протокольный церемониал»[329], который определял бы, в каких случаях дипломаты должны вставать, тем более за границей он много раз слышал пение «Интернационала» на разных языках, и все понимали, что это революционная песня.

Советская сторона продолжала настаивать, что в данных ситуациях никаких правил не требуется, так как всем и так ясно, что при исполнении гимна нужно вставать.

Еще одной претензией со стороны НКИД к дипломатическому корпусу являлось нежелание дипломатов стоя приветствовать советских вождей. В частности, когда при открытии съезда зал овациями встречал К.Е. Ворошилова, то многие дипломаты встали со своих мест, так как лично знакомы с Ворошиловым, но когда начались овации незнакомым им лицам, в частности Сталину, то они не поднимались.

По итогам этой беседы НКИД принял решение не делать представления соответствующим посольствам (при исполнении «Интернационала» не встала примерно половина дипломатов, в том числе представители Германии и Японии, на что обращено особое внимание в донесении), надеясь, что они сами поймут «неправильность своего поведения»[330].

Следует отметить, что с точки зрения дипломатической вежливости дипломаты, аккредитованные в Москве, были не обязаны оказывать Сталину официальные знаки внимания, так как тот не занимал, как заметил иранский посол, «никакого официального руководящего поста в системе советского государства»[331], поэтому, не получив указаний со стороны дуайена дипкорпуса, он не поздравил Сталина с 60-летием. По этой же причине, а именно что Сталин официально не является главой государства, не поздравили Сталина датский и норвежский посланники. Но последний заметил при этом, что «преисполнен искренних чувств уважения и восхищения г-ном Сталиным»[332].

Сотрудникам НКИД приходилось решать проблемы самого разного характера, касающиеся жизни иностранных дипломатов в Москве. Так, в апреле 1938 года народный комиссар иностранных дел Литвинов сообщает заместителю начальника 2-го отдела Народного комиссариата внутренних дел (НКВД), что дипломатические представители в Москве стали жаловаться на «слишком назойливые формы охраны». Агенты следуют за ними «по пятам», и не только за ними, но и за женами и членами семьи, входят вместе в магазины, где записывают разговоры дипломатов на их глазах. Литвинов просит «не допускать таких приемов» и осуществлять охрану незаметным образом.

В своем письме Литвинов, как профессиональный дипломат, избегает категоричных формулировок и называет явную слежку сотрудников НКВД «охраной» дипломатических работников.

Негативную реакцию у представителей дипломатического корпуса вызвало присутствие на «параде физкультурников» 18 июля 1939 года двух сотрудников НКВД в середине первого ряда, зарезервированного для послов и посланников (обычно они находились в конце ряда, в проходе)[333].

На параде присутствовали все главы дипломатических миссий, поверенные в делах, советники, первые секретари посольств, военные атташе. Глава Протокольного отдела В.Н. Барков отмечает отсутствие японского посла, ранний уход французского и английского послов, а также то, что афганский посол «очень веселился», когда увидел, что мальчик, одетый в красноармейскую форму, вел «трех разбитых японцев»[334].

Среди советских политиков одним из самых изощренных импровизаторов, который профессионально манипулировал нормами дипломатического протокола и этикета, был И.В. Сталин.

В августе 1939 года, после переговоров с И. Риббентропом, во время ужина он произнес тост об Адольфе Гитлере, как глубоко почитаемом им человеке, а в конце приема разрешил личному фотографу фюрера сделать несколько снимков (иностранцам было запрещено фотографировать в Кремле), на которых Сталин и гости были запечатлены с бокалами крымского шампанского в руках.

В 1939 году Риббентроп говорит о вожде как о человеке необычайного масштаба. Сталин сумел буквально ошеломить министра иностранных дел Германии, а в августе 1942 года премьер-министр Великобритании У. Черчилль отмечает радушие Сталина на обеде в Кремле и предлагает выпить за его здоровье. В конце приема, после официального прощального рукопожатия со Сталиным, Черчилль направился к выходу, но вождь догнал его и проводил до парадной двери, где они вновь обменялись рукопожатиями.

Приглашение Сталиным Черчилля в свою квартиру в Кремле также выходит за рамки официальных протокольных норм. Но, на наш взгляд, Сталин допустил оплошность, не пригласив свою дочь к столу, о чем Черчилль сообщает президенту США Рузвельту[335].

Сталинские застолья — это «мужские собрания», но вождь пригласил к себе джентльмена, для которого отношение к женщине — мерило нравственности в человеке. В данном случае Сталин «не доиграл» до конца роль строгого, но любящего «отца всех народов».

Протокол консервативен. Протокольная норма, воздающая почести применения единожды к одному лицу, не может быть опущена в отношении другого. «Всякий прецедент для протокола чреват тем, что он должен стать нормой, а если нормы отменяются, то это тоже прецедент, создающий новую норму; это азбука каждого начинающего дипломата»[336].

В СССР до 1 января 1944 года государственным гимном был «Интернационал», поэтому, когда в Финляндию прибыл первый советский посол, было решено отменить исполнение государственного гимна страны прибывшего дипломата перед вручением верительной грамоты.

Известны случаи, когда прецеденты не становятся нормой. В апреле 1941 года в Москве был подписан советско-японский пакт о нейтралитете. И.В. Сталин лично приехал на вокзал, чтобы проводить японского министра. В советском протоколе это не стало нормой, но политическое значение этого факта было значительным.

Сталин отдавал должное значению протокола в международных отношениях, лично вникая во все детали проведения дипломатических мероприятий, включая подготовку Ялтинской и Потсдамской конференций.

В разрешении дипломатических скандалов вождь также принимал активное участие. Так, в 1951 году в посольстве Австралии в Москве были обнаружены подслушивающие устройства. Сталин лично занимался такими вопросами. Первоначальный проект ответа вызвал его критику. «В преображенном виде советский ответ взывал даже к сочувствию. Там говорилось, что шла жестокая война, и не исключалось, что Москву придется оставить. В этих обстоятельствах в ряде зданий, которые предположительно могли быть заняты высшим немецким командованием, были оборудованы системы прослушивания, которые после войны, очевидно, забыли демонтировать…» Ознакомившись с этим образцом «дипломатического лицемерия», министр иностранных дел Австралии сказал, что «это ложь чистейшей воды, но… не придерешься»[337]. Инцидент был исчерпан.

50-е — начало 60-х годов, активно сражаясь за «новых» друзей, Советский Союз не забывал и «старых» акторов мировой политики — Великобританию и США.

В феврале 1959 года СССР посетил премьер-министр Великобритании Г. Макмиллан, который рассматривал свой визит как ответ на посещение Англии Н.С. Хрущевым в 1956 году. Цель визита — обмен мнениями с руководством СССР по международным проблемам.

Программа пребывания предусматривала переговоры, экскурсии, культурные и представительские мероприятия, поездки по стране. Но ввиду осложнений переговорного процесса программа стала меняться в сторону сокращения ее развлекательной части и расширения переговорного процесса. Первой была отменена охота, на которой гостя должны были облачить в защитного цвета меховой комбинезон и унты из собачьего меха. В качестве подарка было приготовлено тульское ружье с золотыми насечками и перламутровой инкрустацией.

Затем последовали события, которые имеют прямое отношение к понятию «дипломатическая контркультура».

Перед поездкой по стране на приеме в английском посольстве 24 февраля Н.С. Хрущев сообщил, что завтра отправляется с гостем в Киев, но на следующий день Макмиллан вместо Киева отправился в сопровождении министра иностранных дел Селвина Ллойда и посла сэра Патрика Райли на дачу Хрущева, где находились (кроме членов семьи советского лидера) А.И. Микоян, А.А. Громыко и советский посол в Лондоне Я.А. Малик. На следующее утро в таком же составе состоялась беседа в Кремле, после чего Макмиллан выехал на аэродром, где узнал, что старшим сопровождающим лицом был назначен первый заместитель министра иностранных дел В.В. Кузнецов.

Премьер-министр медлил с посадкой, постоянно переговариваясь со спутниками, но затем члены делегации поднялись в самолет. «Неловкость положения ощущали все и, в первую очередь, Василий Васильевич (В.В. Кузнецов. — Авт.), который, я думаю, отлично понимал, что ему отведена роль протокольной „колючки“ и что при всем своем бесспорном дипломатическом авторитете он не может по формальному номиналу заменить члена правительства»[338], — вспоминал В.В. Карягин. В Киеве все члены английской делегации делали вид, что ничего не произошло. На официальном обеде Макмиллан даже обменивался с председателем Совета министров УССР Н.Т. Кальченко «изящными комплиментами», сказав в своем тосте, что ему «лестно быть гостем премьер-министра, который во время войны был генералом, сам же он, Макмиллан, дослужился только до чина капитана, и то в Первую мировую войну». Кальченко в не менее изящной форме дал ответ, заметив, что ему приносит удовольствие «принимать бывшего пехотного капитана, который стал теперь капитаном такого большого корабля»[339]. В столице Украины гости посетили Театр оперы и балета, в Мариинском дворце в честь английской делегации был дан обед.

На сельскохозяйственной выставке большое впечатление на гостей произвела ее организация и оформление. Ллойд заметил, что впервые видит выставку такого высокого уровня. Макмиллана заинтересовала врубовая машина, которая работала на крутопадающих угольных пластах. Личный секретарь Макмиллана сказал, что если бы консервативная партия организовала подобную экспозицию перед выборами, то там бы и победила[340].

На обеде премьер-министр высказал восхищение восстановительными работами в Киеве и в республике, отметил в этом роль Хрущева, упомянул, что англичане участвовали в строительстве крупнейшего в Европе Днепропетровского шинного завода. «Если мир неделим, — сказал Макмиллан, — то также неделимо и взаимное процветание <…>. Мало желать мира и говорить о нем, надо упорно работать над его достижением <…> путем преодоления трудностей и непонимания»[341].

Помощник премьера Зулуэта сказал в беседе с советским представителем: «Даллес болен, Аденауэр взбесился, а де Голль ведет себя как абсолютный король <…> Макмиллан остается единственным работающим и думающим деятелем Запада, однако он не может взять на себя ответственность за то, чтобы сказать последнее слово советской стороне»[342].

Эванс, помощник премьера по прессе, заявил в одной из бесед с советским представителем, что «Англия привыкла слушать всех, но делать так, как ей нужно, и что Макмиллан будет в СССР ровно столько, сколько предусмотрено программой»[343].

Посещение Киева произвело на британских гостей сильное впечатление. Все, начиная с балета «Лесная песня» и заканчивая выставкой народного хозяйства, удостоилось самой высокой оценки.

Протокольное «недоразумение» было сглажено в Ленинграде, где Макмиллана встречал не председатель Ленгорисполкома, как значилось в программе, а А.И. Микоян и А.А. Громыко, которые неожиданно прибыли в Ленинград, чтобы сопроводить здесь премьер-министра.

Протокольная демонстрация Хрущева была неприятна Макмиллану, и трудно предполагать, что он забыл об этом впоследствии.

В поездке Макмиллан носил красивую светло-серую папаху («астрахан кэп»), которая ему очень шла. Вероятно, идею надеть этот головной убор подсказал Макмиллану личный секретарь премьер-министра, потомственный дворянин Филипп де Зулуэта, который работал в свое время в посольстве в Москве. Чтобы поддержать премьер-министра, он носил «роскошную черную кубанку с красным верхом. По правде сказать, рядом с импозантным премьером он выглядел опереточно»[344].

В свою очередь генерал С.М. Штеменко вспоминал, что во время визита в Москву английского фельдмаршала Монтгомери ему подарили генеральскую бекешу на беличьем меху и папаху. Их он не снимал даже в Кремле на обеде у Сталина, демонстрируя тем самым уважение к организаторам приема.

Несмотря на протокольное недоразумение, Макмиллан принял с благодарностью штучное инкрустированное «ружье» и обещал опробовать его в своей родной Шотландии во время охоты на куропаток.

Ответный подарок — старинной работы отреставрированный столик-конторка в стиле эпохи Георга III, который на аукционе «Сотби» или «Кристи» стоил бы весьма дорого, — оставил Хрущева равнодушным. Кто-то из хозяйственников спросил, куда «пристроить» это «старье»?[345]

Одно из главных качеств джентльмена — постоянный самоконтроль. Умению владеть собой, уважать человеческую личность учат в Англии с детства.

В 1954 году в Западном Берлине проводилось совещание министров иностранных дел четырех держав. Когда был объявлен перерыв и советская делегация направилась к выходу, верховный комиссар В.С. Семенов возвратил В.В. Карягина «за какой-то мелочью», оставленной на столе. Опасаясь не успеть и что делегация уедет без него, Карягин устремился вниз по лестнице, «едва касаясь ступеней краешками каблуков». Когда до площадки нижнего этажа оставалось несколько шагов, из коридора появилась группа людей. «Едва успев „затормозить“, я (В.В. Карягин. — Авт.) оказался посреди этой группы и, занесенной для следующего прыжка, ногой сбил чей-то ботинок. Человек в темно-синем в полоску костюме, не проявив никаких эмоций, спокойно нагнулся и стал поправлять свою обувь. В ответ на мои извинения один из его спутников столь же невозмутимо сделал жест, означавший, что я могу продолжать свой путь, и только тогда я узнал в нагнувшемся человеке английского министра (премьер-министра А. Идена. — Авт.)»[346].

Очередным примером английского хладнокровия и «джентльменской выдержанности» стало поведение премьер-министра Макмиллана в 1960 году в период работы 15-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН, на которой советский лидер Н.С. Хрущев, общаясь с оппонентами, использовал методы «башмачной дипломатии». События, связанные с разведывательным полетом самолета U-2, сбитого в районе Свердловска 1 мая 1960 года, окончательно испортили отношения между США и СССР.

В 1960 году Никита Сергеевич Хрущев решил лично возглавить советскую делегацию, отправившуюся в Нью-Йорк для участия в работе Генеральной Ассамблеи ООН.

Узнав о поездке Хрущева, лидеры соцстран также возглавили свои делегации. В начале сентября из Калининграда стартовал так называемый «Рейс мира». Вместе с Хрущевым на борту теплохода «Балтика» находились Янош Кадар, Тодор Живков, Антонин Новотный, Владислав Гомулка.

В этом же рейсе участвовали руководители Украины и Белоруссии — Николай Подгорный и Кирилл Мазуров.

Прибыв в Нью-Йорк, Хрущев решил, что, как и на советских партийных съездах, он должен посещать все заседания сессии, в то время как, согласно установившейся традиции, главы государств и правительств появляются в зале заседаний лишь в день своего выступления. Переубедить Хрущева не удалось даже министру иностранных дел СССР А.А. Громыко. Никита Сергеевич рвался во время заседаний к трибуне, чтобы «раскрыть всем глаза на то, что происходит в мире». Наконец ему предоставили слово. Речь советского лидера длилась более двух часов. В ней, в частности, прозвучали предложения о ликвидации колониализма, об учреждении «тройки» вместо поста одного Генерального секретаря ООН.

Во время выступления Хрущев, взяв стакан боржоми, отпивал из него и советовал попробовать всем присутствующим. В ходе общей дискуссии многие ораторы говорили о том, что кроме колониализма существует и другой вид угнетения, а именно — навязанный СССР странам Восточной Европы политический строй. Хрущев с трудом сдерживал свои эмоции. После слов одного из выступавших о «кровавых действиях Советского Союза» в Венгрии в 1956 году лидер Советского государства стал с места громко возражать выступавшим. Микрофонов перед делегатами тогда не устанавливали. Хрущев кричал, но синхронные переводчики его не слышали.

Премьер-министр Англии Макмиллан, когда Хрущев стал снова что-то выкрикивать, прервал свое выступление и сказал: «Хоть бы мне кто-нибудь его перевел, что ли…»[347] Но в отличие от премьер-министра Англии представитель Филиппин, говоривший о событиях в Венгрии, об аннексии Прибалтийских республик, старался не обращать внимания на Хрущева. Тогда советский лидер начал барабанить кулаками по столу. Не нужно говорить о том, что в ООН подобное поведение не принято. Правила процедуры разрешают в ходе дискуссии брать слово для ответа на выступление оратора или по порядку ведения, если докладчик говорит не по теме или нарушает регламент. В этом случае председатель прерывает оратора и дает слово для процедурного возражения. «Громыко все же сумел в какой-то момент объяснить Хрущеву, что тот может перебить оратора и взять слово по порядку ведения.

— Ах, все-таки имею право перебить? Очень хорошо! — обрадовался Никита Сергеевич и поднял вверх табличку с названием своей страны»[348].

Филиппинец, прервавший свою речь по просьбе председателя, сошел с трибуны. После того как стало ясно, что Хрущев не собирается говорить о порядке ведения заседания, председатель сессии ирландец Фредерик Боланд перебил его, но Хрущев успел к этому моменту высказаться об американских «марионетках» на Филиппинах, а про оратора сказал: «Не знаю, может, он сам по себе и неплохой человек, но ясно, что он выполняет волю своих заокеанских хозяев»[349].

На следующий день представитель Филиппин попросил на заседании воспользоваться своим правом на ответ и отстоял свою честь и достоинство. В тот же день с трибуны ООН продолжали звучать заявления, которые Хрущев воспринимал как выпады против коммунизма, Советского Союза и социалистической системы в целом. Протестуя, он продолжал стучать кулаками по столу[350]. Но в какой-то момент он снял с ноги ботинок и начал стучать им. Известный советский переводчик В.М. Суходрев, находившийся в тот день в зале заседаний ООН, отмечает в своих воспоминаниях, что «это был не совсем ботинок, хотя так его потом называли во всех газетах мира, а, скорее, башмак, что-то вроде сандалии с несколькими ремешками на носке. Тупоносую, коричневого цвета обувь Хрущев тогда любил носить в теплую погоду. Когда он начал колотить башмаком по столу, мне стало дурно. Думаю, не только мне»[351]. Виктор Михайлович Суходрев был прав, в своих воспоминаниях Хрущев пишет, что Неру не очень одобрил этот поступок. Свои действия советский лидер оправдывал тем, что в зале находилась делегация франкистской Испании. Перед отъездом из Москвы деятель испанского международного движения Долорес Ибаррури, находившаяся в эмиграции в СССР, обратилась к нему с просьбой «разоблачить франкистов». И вот после выступления министра иностранных дел Испании, выполняя эту просьбу, Никита Сергеевич стал выкрикивать слова против Франко, а для большей убедительности — стучать ботинком по столу.

Но апофеозом скандала в этот день стала речь Хрущева, в которой он кричал, что «придет время, и народ Испании поднимется и свергнет кровавый режим!» (режим Франко. — Авт.)[352]

По законам парламентаризма, это явное оскорбление. Франко являлся главой государства — члена ООН. Председатель сессии безуспешно пытался лишить Хрущева слова, но у него не было наушников, через которые поступает синхронный перевод, и английскую речь Боланда он не понимал.

Находившийся в этот день в зале заседаний ООН В.М. Суходрев дает следующее описание последовавших затем событий: «Догадываясь, что председатель пытается его урезонить, он (Н.С. Хрущев. — Авт.) обернулся к нему и стал обличать уже Боланда:

— Ах вот как?! И вы, председатель, тоже поддерживаете этого мерзкого холуя империализма и фашизма?! Так вот я вам скажу: придет время, и народ Ирландии свергнет таких, как вы, прислужников империализма!

Ирландцы — народ эмоциональный и горячий. Боланд, услышав выпады теперь уже в свой адрес, стал пунцовым и закричал:

— Вы нарушаете уже все правила! Я лишаю вас слова и закрываю заседание!»[353]

После этих слов Боланд сильно ударил председательским молотком по деревянной подставке. Молоток треснул, его головка полетела в зал.

Хрущев продолжал кричать, но его никто не слышал, так как микрофон отключили. После того как Боланд покинул зал, Хрущев возвратился на свое место.

Головка молотка стала музейным экспонатом в здании на Ист-Ривер. Председателю норвежцы подарили новый молоток из черной породы дерева, покрытого орнаментами времен викингов.

С помощью протокола нередко демонстрируется характер отношений между государствами. В.В. Карягин вспоминал, что, будучи заместителем заведующего Протокольным отделом МИД СССР, в 1963 году был делегирован для встречи А. Гарримана, занимавшего в то время должность заместителя государственного секретаря. Гарриман во время войны был американским послом в СССР и выполнял как посол по особым поручениям ответственные задания Ф.Д. Рузвельта в разных частях мира. Гарриман пользовался в Москве заслуженным уважением, и, видимо, поэтому ему была поручена миссия вести переговоры по делам юго-восточного урегулирования. Но советскую сторону явно не устраивало развитие событий. Видимо, это являлось главной причиной протокольной демонстрации, когда вместо заместителя министра иностранных дел встречал Гарримана заместитель заведующего Протокольным отделом.

В день прибытия американский посол Ф.Д. Коллер поднялся в самолет и предупредил о сложившейся ситуации гостя. «Гарриман спустился по трапу с улыбкой и даже по просьбе американских репортеров пригласил меня (В.В. Карягина. — Авт.) сфотографироваться», — вспоминал В.В. Карягин.

В «Нью-Йорк таймс» появилась заметка, в которой сообщалось, что заместителя госсекретаря встречал заместитель заведующего Протокольным отделом МИД СССР, хотя «по чину» должен был встречать заместитель министра иностранных дел или заведующий американским отделом. Демонстрация была замечена…[354]

22 мая 1972 года в четыре часа по московскому времени начинался первый официальный визит президента США в Советский Союз. У трапа самолета Ричарда Никсона встречали Подгорный и Косыгин, члены правительства, сотрудники посольства США, малочисленная группа «трудящихся». «Восторженные» толпы москвичей отсутствовали и по пути следования президентского кортежа в Кремль. Причина — война во Вьетнаме. Таким образом, нормы протокола по-прежнему продолжали зависеть от внешнеполитической ситуации. Резиденция Никсона находилась в Кремле, над которым впервые развевался флаг США[355].

На переговорах в Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца тему Вьетнама обойти не удалось, но главной проблемой являлось обсуждение вопроса ограничения стратегических вооружений. В один из дней визита Никсону предстояло выступить в прямом эфире перед телезрителями. Президент попросил В.М. Суходрева, чтобы именно он зачитывал за кадром перевод его выступления. Профессионализм Суходрева был известен далеко за пределами Отечества.

При подготовке перевода не обошлось без проблем. «Дело в том, что в тот период американская пропагандистская служба рекомендовала радиостанции „Голос Америки“, вещающей на русском языке, не употреблять в эфире словосочетание „советский народ“. Лучше, дескать, говорить „люди, живущие в СССР“. Намек был ясен — народы республик СССР не по собственной воле живут в составе Советского государства. Вот и Никсон в текст своего телеобращения вставил фразу: „люди, живущие в Советском Союзе“. Не залезая в высокую политику, я начал убеждать американских коллег в том, что по-русски эта фраза звучит топорно, неуклюже, непривычно.

Лучше уж тогда использовать сочетание „советские люди“. Но американцы не соглашались. Разгорелся спор. В конце концов, пришлось обратиться к одному из высоких чинов Госдепартамента, и тот разрешил вопрос в мою пользу»[356], — вспоминал В.М. Суходрев.

Выступление в прямом эфире транслировалось из Зеленой гостиной Кремля. Никсон взволнованно говорил о тяжелых испытаниях, выпавших советским людям в годы войны. А когда президент, «потрясенный впечатлением от посещения Пискаревского мемориального комплекса в Ленинграде, вспомнил знаменитый дневник школьницы Тани Савичевой и процитировал несколько фраз из него, я (В.М. Суходрев. — Авт.) почувствовал, как у меня самого перехватило горло»[357].

На следующий день В.М. Суходрев удостоился похвалы за свою работу главного чекиста страны А.Н. Шелепина, известного своей жесткостью. Из Москвы американская делегация во главе с президентом вылетела в Киев. Незадолго до посадки Никсон пригласил Суходрева в свой салон. Президент решил посоветоваться с Виктором Михайловичем, стоит ли ему говорить в речи о Киеве как о «матери городов русских», не вызовет ли это смущение у киевлян? Суходрев заверил президента, что подобной реакции быть не должно, так как это выражение отражает историческую действительность[358].

В Киеве состоялся осмотр города, возложение венка на Могилу Неизвестного Солдата и торжественный банкет.

На приеме В.М. Суходрев в беседе с одним из местных руководителей высказал предположение, что тост будет произнесен на родном языке, но тот в отчаянии руками замахал: «Что вы! Ни в коем случае! Нас же в национализме обвинят… Только на русском!»[359]

В большинстве программ зарубежных визитов в СССР посещению Украины отводилось особое место, что особенно заметно в послевоенные годы. Интеллектуальный потенциал Украины позволял республике, несмотря на Голодомор, репрессии, потери во время Второй мировой войны, быть одной из наиболее развитых не только в экономическом, но и в культурном отношении республики.

Гостеприимство — важная составляющая национальной политики. Протокольный отдел своей работой пытался разрушить стереотипы об СССР как империи зла. Многонациональная советская культура способствовала созданию положительного имиджа государства на мировой арене.

Начиная примерно с середины 60-х годов в материалах фонда Протокольного отдела (в большинстве случаев) отсутствует информация, передающая атмосферу, своеобразное «настроение» визита. Необходимые нам сведения мы можем обнаружить в источниках личного происхождения.

Так, в воспоминаниях В.М. Суходрева содержатся интересные детали визита в СССР премьер-министра Канады Пьера Трюдо, с именем которого связан период потепления и развития дружеских отношений двух стран. В 1971 году Трюдо посетил Советский Союз.

Трюдо поражал всех не только стилем поведения (по территории Кремля он прокатился на одном из мотоциклов эскорта сопровождения), но и своей внешностью — ультрамодными широкими яркими галстуками, пиджаками с огромными лацканами, ботинками на платформе и расклешенными брюками.

Можно спорить о том, насколько подобный внешний вид соответствует атмосфере официальных приемов, но очевидно, что он уместен на дискотеке, куда Трюдо вместе с супругой пожелал отправиться в Киеве.

Премьер-министр Канады не мог не посетить Украину, выходцы из которой в значительном количестве проживают в Канаде, и в некоторых районах страны могут оказать серьезное влияние на результаты выборов.

Желание Трюдо посетить дискотеку или ночной клуб без официальных сопровождающих Суходрев передал начальнику охраны, который попросил 15–20 минут на подготовку. Дискотека для премьер-министра была организована на Крещатике, недалеко от резиденции. Супруги Трюдо отправились туда пешком (охрана была, но она старалась быть незаметной). «На Трюдо никто не обращал внимания. Никому и в голову не могло прийти, что этот модно одетый пижон с бакенбардами, идущий в обнимку с худенькой длинноволосой девчонкой (незадолго до визита Трюдо женился. — Авт.) — премьер-министр Канады»[360].

В клубе Трюдо подвели к столику, накрытому на двоих. И началась «шикарная имитация» жизни ночного клуба: «гости» танцевали, свет убавили. Трюдо с женой выпили шампанского и «пустились в пляс». По мнению Суходрева, находившегося на дискотеке, канадская пара танцевала «весьма бойко и зажигательно»[361].

Визит Трюдо запомнился не только яркими поездками по стране. Были подписаны важные соглашения, принято совместное заявление. Один из членов Политбюро предложил даже наладить в СССР производство тканей модных ярких расцветок, но его порыв вызвал весьма предсказуемую реакцию: «Нет, нам этого не надо. Пускай Трюдо сам такие галстуки носит…»[362]

У А.Н. Косыгина с П. Трюдо после его визита в СССР наладились хорошие отношения, они, по наблюдениям В.М. Суходрева, с удовольствием общались друг с другом.

За, казалось бы, «сухим» языком протокола стоят конкретные личности с их привычными характерами. В отдельных случаях нарушение протокольных норм не только не мешает решать поставленные задачи, но и даже способствует их воплощению.

В 70-х — начале 80-х годов деятельность сотрудников Протокольного отдела МИД СССР по-прежнему, как и в предыдущие годы, получала высокую оценку со стороны зарубежных гостей.

Так, в 1972 году по окончании визита в СССР помощника президента США по вопросам национальной безопасности Г. Киссинджера на имя заведующего отделом США МИД СССР Г.М. Корниенко поступило послание из посольства США, в котором сообщалось, что, по мнению американской стороны, ни один из визитов Г. Киссинджера «не был так хорошо обеспечен». Протокольные и другие мероприятия на аэродроме, транспортные услуги, размещение в резиденции на Ленинских горах, а также меры по обеспечению безопасности были организованы самым лучшим образом. «Мы высоко ценим Вашу заботу об экипаже самолета, который побывал на балете, в цирке и на Выставке достижений народного хозяйства», — отмечалось в послании. Американская сторона просила передать благодарность всем сотрудникам, осуществлявшим визит, проявившим «высшую степень гостеприимства и сотрудничества»[363].

Французские дипломаты зачастую «давали уроки» классического дипломатического протокола своим коллегам из других стран. Так, в 1963 году национальный праздник Франции — 14 июля — приходился на воскресенье, и советская сторона предложила перенести прием на другой день недели, чтобы обеспечить высокое представительство с советской стороны, поскольку многие приглашенные будут находиться вне города. Французский посол М. Дежан был категоричен: «Франция отмечает свой праздник 14 июля, и перенести его на другой день не представляется возможным, но он, посол, не будет обижен, если обстоятельства не позволят кому-либо из советских приглашенных присутствовать на приеме. Уровень представительства на приеме был высоким»[364].

Папа Павел VI был человеком, который смело ломал привычные стереотипы. «Его папство ознаменовалось тем, что он покончил с продолжавшимся с 1870 года столетним затворничеством пап, посетил много стран, выступая за мир и мирное существование». О светских взглядах папы свидетельствует история, рассказанная американским дипломатом Дж. Вудом. Во время визита в Ватикан Жаклин Кеннеди папскому двору предложили на выбор три варианта обращения к супруге президента: «госпожа супруга президента», «госпожа Кеннеди» или «госпожа». Но когда Жаклин Кеннеди пришла на аудиенцию, папа простер к ней руки и воскликнул: «О, Жаклин!»[365] Нарушение протокольных норм произведено не с целью оскорбить гостя, а с целью подчеркнуть свое особое расположение.

Игнорирование протокольных правил советскими лидерами в большинстве случаев отрицательно сказывалось на их репутации и, как следствие, на имидже государства.

Новая советская элита ни психологически, ни практически не была подготовлена к дипломатическому общению с использованием общепринятых европейских норм дипломатического этикета.

Церемониал подразумевает наличие главных участников (игроков) общения и зрителей, которые, в свою очередь, могут занимать активную и пассивную позиции по отношению к церемониальному действию. Пассивная позиция ограничивается наблюдением за происходящим, активная — его анализом.

Так, исполнение «Оды радости» Л. ван Бетховена на концерте украинской музыки во время инаугурационных торжеств В.А. Ющенко было воспринято аналитиками как выбор Украиной европейского курса развития («Ода радости» — гимн Евросоюза).

Если классифицировать участников церемониала как «игроков», «зрителей» и «аналитиков», то в дипломатических церемониалах превалируют «игроки» и «аналитики». Таким образом, дипломатический церемониал предъявляет строгие требования к выполнению правил этикета, от соблюдения которых зависит в том числе и характер взаимоотношений между государствами.

Как отмечают в своем исследовании Д. Вуд и Ж. Серре: «Дипломатия — это искусство разрешения международных разногласий мирными средствами. Дипломатия — это также техника и мастерство, гармонично воздействующие на международные отношения и подчиняющиеся определенным правилам и обычаям»[366].

Дипломаты и официальные представители государств, правительств и международных организаций используют традиционные методы для решения внешнеполитических проблем. Традиционные формы дипломатической деятельности консервативны. Но консерватизм свидетельствует, на наш взгляд, о «школе», то есть о сложившейся системе теоретических знаний и практических навыков, которые формировались на протяжении всей истории международных отношений. Задачи реальной политики вносят свои коррективы в старые церемониальные формы и создают новые (зачастую не всегда продуктивные, к примеру, «встречи без галстуков»). «В сущности, — писал Жюль Камбон, — не все уже так бессмысленно в этих торжественных пустяках. Иностранные агенты являются представителями чего-то такого, что выше их самих. Воздаваемые им почести обращены к главе государства, представителями которого они являются. <…> Протокол не знает народов-победителей и народов-побежденных. Он даже враждующим нациям предписывает взаимное уважение, независимо от соотношения их сил. Это, конечно, только формальность, которая, по существу, еще ничего не предрешает, но… эта формальность свидетельствует об уважении к достоинству и независимости слабых наций, что уже не мало»[367].

Протокол призван «защищать» на практике принципы суверенитета, равноправия и территориальной целостности государств. Никто не отрицает существование акторов мировой политики, но, в отличие от внутриполитической системы государств, где существует политическая иерархия, в международных отношениях действуют принципы равноправия. Чем больше потрясений в политической жизни государства, тем резче изменения в формах и бытовых условиях жизни и тем дальше отодвигаются от современных поколений прошедшие эпохи. «Современное общество легко и развязно отрекается от недавних еще законов жизни, с презрением и насмешкой машет рукой на прежний бытовой уклад и умышленно разрывает всякую связь с родным прошлым»[368]. Эти слова Е.Н. Опочинина, прозвучавшие в 1909 году, удивительно созвучны сегодняшнему времени. Между тем, чтобы «осмотрительнее и вернее идти вперед, хорошо иногда припоминать, откуда идешь»[369].

На протяжении столетий дипломатический протокол претерпел значительные изменения, неизменным оставалось одно — посольские церемониалы обязаны поддерживать иллюзию могущества государства.

В 90-е годы XX века властные структуры на постсоветском пространстве отказались от советских церемониалов. При этом не были созданы новые формы их проведения. Нельзя в одночасье отменить церемониал или изменить его структуру. За сто лет существования ритуала награждения нобелевских лауреатов в нем произошло лишь одно изменение — король Швеции пересел из зала на сцену. Соблюдение традиций — дань уважения предыдущим поколениям, их мыслям и идеалам.

Послесловие

«Дипломатия пинг-понга»

Дореволюционная дипломатия — это дипломатия избранных. На государственных церемониалах дипломатическому корпусу отводились самые почетные места. Сотрудник дипломатического ведомства — это человек с безукоризненными манерами, своеобразная «визитная карточка» своей страны.

20-е годы — время поиска способов примирения традиционных европейских протокольных норм с большевистской идеологией Советского государства. При этом сами сотрудники Протокольного отдела НКИД являлись активными участниками светской дипломатической жизни Москвы, что обусловлено не только их профессиональными обязанностями.

Чичерин, Флоринский, Карахан умели «носить фрак», то есть являлись представителями традиционной европейской дипломатической культуры.

Они уверенно чувствовали себя на бальном паркете и за столом переговоров, владели иностранными языками и знаниями основных норм европейского этикета.

Большая часть самых активных участников светской жизни Москвы была репрессирована.

Сотрудники Протокольного отдела хорошо знали не только парадную, но и закулисную жизнь дипломатической Москвы.

Дипкорпус — это государство в государстве, точнее, как остроумно заметил один из дипломатов, «дипломатическая деревня», в которой каждое посольство являлось представителем национальной культуры своей страны.

В то же время посольства — это «глаза и уши» иностранных государств, восприятие страны, ее привлекательность зависит в том числе от информации, которая поступает из дипломатических ведомств.

С началом Великой Отечественной войны были частично ограничены отдельные привилегии дипломатических представительств в СССР, в том числе: телефонные переговоры с заграницей разрешалось вести только с Центрального телеграфа; конверты с почтовыми отправлениями сдавались в незапечатанном виде. Но от сдачи радиоприемников сотрудники посольств и миссий были освобождены.

15 октября 1941 года В.М. Молотов пригласил дуайена дипкорпуса посла Ирана Саеда и предложил дипкорпусу в тот же день выехать специальным поездом в Куйбышев (Самару)[370].

В связи с переездом Протокольному отделу НКИД приходилось уделять большое внимание вопросам быта дипломатов, которые жаловались на отсутствие санитарных удобств, условий приготовления пищи, нехватку бытовых предметов и так далее. Эти проблемы остались актуальными и после возвращения дипкорпуса в Москву.

Однако неверно считать, что жизнь дипкорпуса в Куйбышеве и Москве в годы войны и после ее окончания представляла лишь решение проблем обеспечения жизнедеятельности своих представительств. Дипломатическая жизнь развивалась в самых разных формах. В Москву приезжали и многие правительственные и общественные организации, главы посольств и миссий поддерживали постоянный контакт с советским руководством.

Следует отметить, что к 1924 году Советский Союз установил дипломатические отношения с 22 странами, к 1940 году — с 29, а к концу Второй мировой войны в 1945 году — с 51.

Число дипломатических миссий, аккредитованных в Москве, возросло с 1918 до 1945 года с 2 до 32. В 1960 году СССР имел дипотношения уже с 69 государствами, в Москве было аккредитовано 53 иностранных дипломатических представительства[371]. В мероприятиях дипкорпуса Сталин не участвовал, за границу, кроме Тегерана и Берлина в 1943 и 1945 годах, не выезжал, редко принимал иностранных гостей; услугами протокольной службы НКИД стал пользоваться только к концу войны в официальных случаях…[372] Сталин предпочитал принимать гостей на даче в Волынском или на кремлевской квартире.

Приемы в посольствах советские руководители практически не посещали, туда направлялись дипломатические сотрудники, военные, деятели культуры — все согласно утвержденному списку.

Наступившая в середине 50-х «оттепель» заставила советских руководителей пересмотреть стиль и методы ведения международной деятельности. Требовалось найти выходы из внешнеполитической, научной и культурной самоизоляции. Для координации международных связей в области образования, спорта и других направлений культурной деятельности был создан Государственный комитет по культурным связям с зарубежными странами (ГККС). Изменилось содержание работы аппарата МИД СССР, которая регламентировалась указом Президиума Верховного Совета СССР от 1947 года. Согласно указу, советские учреждения и граждане имели право вступать в контакт с иностранными представителями через МИД, и лишь в сфере, относящейся к компетенции Министерства внешней торговли, — через каналы последнего. Подобные условия приводили к курьезным ситуациям. Одному из коллег В.В. Карягина пришлось заниматься проблемой «стерилизации канареек, ведя с датским посольством официальную переписку от имени заинтересованных орнитологических обществ»[373].

До «оттепели» контакты с иностранцами для большинства советских граждан ограничивались информацией, полученной из средств массовой информации. Новая действительность требовала познаний в области европейского протокола и этикета не только для дипломатических сотрудников, но и для участников международного общения в области экономики и культуры.

Заимствовать полностью правила европейского этикета советская власть не могла, идеология по-прежнему влияла на развитие различных сфер человеческой деятельности. Так же, как в 20-х годах, требовалось приобщить правила советского общежития к нормам европейского бытия.

Для ведения подобной деятельности требовались специалисты уровня Д.Т. Флоринского. Заведующих Протокольным отделом меняли одного за другим: в 1953–1955 годах эту должность последовательно занимали А.Г. Кулаженков, Д.А. Жуков, Е.Д. Киселев. В 1955 году из-за границы отозвали Ф.Ф. Молочкова, который после пятилетнего перерыва возглавил протокольную службу.

Проблемы проведения протокольных мероприятий на международном уровне были связаны не только с отсутствием «школы» протокольного поведения у лидеров государства, но и тем, что протокольные службы были созданы в Президиуме Верховного Совета СССР и Совете министров СССР.

Отсутствие единоначалия в организации дипломатических церемониалов привело к тому, что в 1956 году во время визита Н.С. Хрущева и Н.А. Булганина в Англию на приеме в отеле «Клэридж», организованном советской стороной, приглашенных оказалось больше, чем могли вместить помещения, к тому же пришло много «неприглашенных» гостей (служба охраны и прочее). «В результате на приеме случилась такая давка, что сквозь массу людей буквально нельзя было протиснуться. Несмотря на то что прибывшему на прием премьер-министру А. Идену сотрудники службы безопасности прокладывали дорогу плечами, он в толпе потерял ботинок, который не сразу смогли отыскать»[374].

После этого инцидента «троевластие» в области протокола прекратилось.

В первой половине 50-х годов советское правительство во главе с Н.С. Хрущевым стало предпринимать меры, направленные на установление активных контактов с дипкорпусом, снабжением его информацией о новых достижениях, процессах в развитии экономики, науки, культуры и так далее.

Протокольная служба организовала регулярные просмотры новых произведений кинематографии и театра, поездки по стране и лекции министров, крупных ученых и других деятелей.

Первая коллективная поездка состоялась в Сибирь с посещением Иркутской ГЭС, Шелеховского алюминиевого комбината, стройки Братской ГЭС, озера Байкал.

О поездке был снят документальный фильм, в котором информативная часть была удачно дополнена кадрами, снятыми с хорошим чувством юмора. «Чего только стоили сцены пикника в 25-градусный мороз на берегу Байкала, когда ливанский посол Горра выбивал в штиблетах чечетку на льду, а американский посол Томпсон силился снять зубами перчатку, ведь руки были заняты вынутым из костра омулем и каким-то сибирским напитком»[375].

Во время посещения Узбекской ССР из-за непогоды вылет в Москву не состоялся. Дипкорпус был приглашен в узбекский национальный театр, где шла пьеса на узбекском языке о «тяжелой доле женщин на Востоке. Реакция была потрясающей — не только дамы, но и мужчины, особенно представители стран „третьего мира“, покидали зал в слезах. Это было не только свидетельством достижений новой узбекской культуры, но и демонстрацией наглядных контрастов, так как в сопредельных восточных странах ничего подобного, ни таких пьес, ни театров, где их могли бы ставить, просто нет»[376].

Для членов дипкорпуса читали лекции министр гражданской авиации Е.Ф. Логинов с показом новой авиатехники, тогда Советский Союз мог похвастать первой в мире реактивной гражданской авиацией, хирург А.А. Вишневский с прямой демонстрацией операции на сердце. Состоялись встречи с композитором Д.Д. Шостаковичем, художником М.С. Сарьяном, чемпионом мира по шахматам Т. Петросяном, с которым один из секретарей английского посольства и генеральный секретарь МИД Б.Ф. Подцероб сыграли вничью, просмотры кинофильмов «Воскресение» (по Л. Толстому), второй серии «Ивана Грозного» С. Эйзенштейна и так далее.

В дипломатии вопросы личного престижа соотносятся с престижем государства. Вопросы старшинства — одни из главных источников посольского права. Старшинство в дипкорпусе определяется датой вручения верительных грамот и принадлежностью к тому или иному классу дипломатических представителей (посол, посланник, поверенный в делах). Это правило установлено Венской конвенцией 1961 года.

Как справедливо отмечает В.В. Карягин, эта формула «помогает решать многие деликатные проблемы, но практика предлагает разнообразие нюансов».

Главы дипломатических представительств занимают места на церемониях согласно старшинству. Когда в Москву в один день одновременно прибыли два новых посла — X. Биттнер (ГДР) и сэр Джеффри Харрисон (Великобритания), — сложилась сложная ситуация, так как дипломатических отношений между странами не было, и английское правительство, как и другие страны НАТО, не признавало ГДР как государство.

Вопрос о старшинстве решался не только с учетом дня приезда, но и даты получения агремана. «Фортуна оказалась на стороне Биттнера, верительные грамоты он вручил первым. На церемониях оба посла стояли рядом, вели себя вполне по-джентльменски и не давали никаких поводов для пересудов среди коллег или в прессе»[377].

В США протокол способен меняться в зависимости от конкретных условий, в этом его достоинство, но такое положение может привести к щекотливым ситуациям. Так, в середине 60-х годов многие иностранные газеты сообщили, что французский посол в Вашингтоне Э. Альфан на обеде одного из сенаторов отказался сесть за стол, так как счел, что ему отведено недостаточно почетное место. Дипломат заявил, что «как Альфан, он мог бы сидеть даже под столом, но как представитель французского президента, он должен занять достойное место. Никто не стал возражать, и хозяин посадил его на первое место — справа от себя»[378].

При Хрущеве приемы в честь иностранных гостей с приглашением дипкорпуса проводились не менее одного раза в неделю. С советской стороны выступал чаще всего Н.С. Хрущев, который в своих речах часто критиковал страны НАТО, в первую очередь США, Англию, Францию, ФРГ, используя при этом часто не парламентский язык. Послы соответствующих стран, к которым Хрущев зачастую обращался персонально, перестали приходить на кремлевские приемы, посылая вместо себя сотрудников посольства.

Заведующему Протокольным отделом Ф.Ф. Молочкову было дано указание обратить внимание послов на то, что им не будут направлять приглашения, если они «в дальнейшем будут относиться к посещению приемов в Кремле как к факультативным мероприятиям»[379].

Явка стала полной, но дипломаты покидали зал, когда их страны подвергались «выволочке».

Списки приглашенных на дипломатические приемы свидетельствуют не только о «приоритетах» во внешней, но и во внутренней политике государства. В 1957 году, во время визита Н.С. Хрущева в ГДР, советский лидер изъявил желание встретиться с вдовой вождя немецких коммунистов Эрнста Тельмана — Розой Тельман. Но при сборе гостей на приеме в советском посольстве прибытие Розы Тельман не было зафиксировано. В дальнейшем стало известно, что она не получила приглашение. Роза Тельман была доставлена на прием советскими дипломатами, многие из которых не знали, что руководство ГДР ее третировало. Н.С. Хрущев принял гостью в отдельном салоне, надолго покинув В. Ульбрихта[380].

Подобный эпизод, свидетельствующий о сложных взаимоотношениях между ветеранами КПГ и руководством СЕПТ, произошел примерно в то же время в польском посольстве, на котором дочь первого секретаря ЦК КПГ Макса Реймана — Рут — была вынуждена уйти с приема раньше, чтобы не обострять отношения отца с правительством ГДР. Об этом она сказала одному из сотрудников советского посольства.

Дипкорпус в Берлине в 50-х годах был невелик. Кроме советского посольства он состоял из нескольких диппредставительств стран народной демократии: Албании, Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, Чехословакии, МНР, КНР, КНДР, а также торгового представительства Финляндии с консульскими функциями; позднее появились посольства Вьетнама и Югославии.

Дипломаты знали друг друга в лицо и по именам. Полным составом ходили на приемы по случаю национальных праздников, государственных визитов, гастролей артистических коллективов. Приемы иногда переходили в «посиделки» до поздней ночи. Между посольствами проводились спортивные встречи по волейболу, футболу и пинг-понгу.

На одном из приемов в польском посольстве после обмена речами и тостами начались танцы, «кто-то организовал балканскую „рученицу“ — это хоровод с примесью известных нам „белого танца“, „фантов“ и „бутылочки“ под музыку типа сырбы»[381].

В начале 50-х годов в Берлине с бывшими союзниками не только выясняли отношения или вели переговоры. В советском представительстве давали приемы по случаю годовщины Октября и Дня Советской армии, которые проводились «в две смены: первая — для представителей западных властей и военных миссий, вторая — для гостей из ГДР и дипкорпуса». Гостей привлекало не только русское хлебосольство, но больше всего их повергали в восторг концерты ансамбля песни и пляски группы войск, куда направлялись «для прохождения службы» лучшие артисты из ансамблей военных округов[382].

Англичане ежегодно в день рождения королевы устраивали парад на «Олимпийском стадионе». «Знаменосцы, батальон шотландских стрелков в коротких клетчатых юбках и беретах, небольшие подразделения разных родов войск, оркестр волынщиков — все сверкало надраенной медью, белизной портупей, мозаикой флагов. Во главе парада стоял холеный белый полковой козел, которого с трудом удерживали за громадные рога двое дюжих гвардейцев»[383].

Парад представлял красочное зрелище, в котором особенно запоминались симметричные перестроения, жонглирование карабинами, маршировка под волынки в темпе «слоу тайм».

В Москве английское посольство являлось одним из главных организационных центров жизни дипкорпуса, часть которого по идеологической причине держалась обособленно.

На заседании Коллегии МИД СССР в апреле 1955 года было отмечено, что американские и английские посольства «ведут среди членов дипкорпуса враждебную в отношении СССР работу, Протокольный отдел не принимает соответствующих мер по противодействию»[384].

В 1953–1954 годах, в связи с активизацией внешней политики СССР, возросло посещение СССР иностранными правительственными делегациями, видными политическими, научными, культурными деятелями. Стало проводиться больше международных совещаний, конгрессов, фестивалей, выставок и так далее. В честь делегаций устраиваются приемы посольствами, а также по линии ЦК КПСС и советского правительства[385]. Приглашения на приемы в иностранные посольства для руководителей партии и правительства и руководителей центральных учреждений (как и прежде до 1953 года) присылают в МИД СССР. Для деятелей культуры — через Министерство культуры СССР, театры и так далее. Некоторым лицам приглашения посылались по домашним адресам[386].

Получив приглашение, МИД СССР направляет в ЦК КПСС предложение о посещении приема руководителями партии и правительства.

В связи со значительным увеличением иностранных представительств в 50-х годах было решено ограничить участие советских официальных лиц в протокольных мероприятиях. В 1956 году Протокольный отдел обратился к дуайену дипкорпуса шведскому послу Сульману с просьбой передать диппредставителям «пожелание по возможности воздержаться от устройства приемов и обедов по субботам и воскресеньям, а также в предпраздничные и праздничные дни, на которых предполагается присутствие советских представителей, поскольку присутствие для них на упомянутых мероприятиях в эти дни затруднительно»[387]. Следует отметить, что эта просьба не противоречила нормам и правилам европейской дипломатической практики.

В «активизации» работы с дипкорпусом основная роль отводилась культурным программам. В Большом театре за представителями дипкорпуса были закреплены престижные ложи бенуара. После строительства Кремлевского дворца съездов дипломатический корпус приглашается туда на торжественные и юбилейные заседания (для дипломатов предоставляются места в левом амфитеатре).

В представительском особняке МИД с января 1963 года еженедельно были организованы показы художественных фильмов, ежемесячно — авторские вечера известных деятелей культуры. Требования принять меры для «активизации» работы с дипкорпусом повторялись в решениях коллегии и в 70— 80-х годах.

Активные контакты с дипкорпусом рассматривались в МИД в качестве «одной из форм получения навыков в дипломатической работе, которые особенно необходимы для молодых дипломатов».

Одна из задач дипломатического представителя, зафиксированная в Венской конвенции 1961 года, состоит «в выяснении всеми законными средствами условий и событий в государстве пребывания и сообщения о них правительству аккредитующего государства». Правительство страны пребывания не может безразлично относиться к информации о своей политике и о ситуации в стране.

После венгерских событий 1956 года в ряде западных стран прошли антисоветские демонстрации перед посольством СССР, которые в ряде случаев сопровождались погромами и нападениями на дипломатов — в Люксембурге в советской миссии был избит посланник И.А. Мельник. Демонстрации продолжились в 1957 и в 1958 годах.

Дипломатические протесты с советской стороны перешли на страницы печати. В результате и в Москве начались демонстрации протеста у иностранных посольств, последствия которых устраняло Управление по обслуживанию дипкорпуса (фасады посольств государств — членов НАТО приходилось приводить в порядок).

В начале 60-х годов отношения с дипкорпусом в Москве вновь подверглись серьезным испытаниям.

Накануне и после XXII съезда КПСС, когда было объявлено, что через полтора-два десятка лет СССР вступит в коммунизм и преступность, как наследие капитализма, значительно сократится, были упразднены союзные министерства внутренних дел и юстиции. В ходе этой компании МИД был поставлен в известность о ликвидации постов милицейской охраны у посольских резиденций и жилых домов дипкорпуса. В результате резко возросло число проникновений в помещения посольств и квартиры иностранцев с целью воровства. Докладные записки Протокольного отдела возвращались без следов рассмотрения.

Охрана посольств была восстановлена при Л.И. Брежневе как «исправление хрущевского волюнтаризма»[388].

Дипкорпус состоит из личностей, каждая из которых представляет лидера своего государства. Поэтому неудивительно, что далеко не каждый дипломат осмелится высказать свое мнение по какой-либо международной проблеме, не согласовав его предварительно со своим руководством. В противном случае он может быть отстранен от работы.

Известен случай, когда английский дипломат, получив информацию о назначении послом в одно из государств Южной Америки, заявил: «Я не нашел на карте место, куда вы меня посылаете, и не испытываю ни малейшего желания открывать новые страны, к тому же я просто не представляю себе жизни вне европейского континента»[389].

Дипломат был вынужден уйти в отставку, но его поступок долго обсуждался среди коллег, которые не могли понять, как можно было отказаться от карьерного роста.

В своих воспоминаниях турецкий дипломат Я.К. Караосманоглу дает весьма резкую оценку дипломатической деятельности: «Дипломат — сверхчеловек, он символ, священный символ! И это не шутка, потому что представляет государство. Он — тень короля, императора или президента, тень, протянувшаяся в другую страну там, где он аккредитован, для него не существует ни границ, ни таможен. Он не склоняет голову между местными порядками и законами»[390].

Независимое поведение дипломата во многом связано с понятием дипломатической «неприкосновенности» и дипломатическими «привилегиями».

Но в настоящее время термин «блестящая изоляция», который применялся в отношении Великобритании, не актуален для деятельности современного дипломата, который не должен «закрывать двери» перед учеными, литераторами, музыкантами, художниками, то есть общаться не только с лицами, предусмотренными протокольной службой.

В противном случае дипломатия останется архаическим учреждением, игнорирующим общественное мнение, отрицающим возможности публичной дипломатии, а следовательно, и роль «мягкой силы» в мировой политике.

Для людей, далеких от проблем дипломатической службы, приемы — место отдыха. Для профессионалов — место общения, а также получения и передачи информации.

Осенью 1970 года на «коктейль-пати» и закрытом предаукционном просмотре картин советских художников, находившийся в то время на дипломатической службе в Лондоне, В.В. Карягин в беседе с Джоном Морганом (руководившим в то время «советскими делами» в Форин-офисе) узнал, что в Лондоне будет организована выставка старинных китайских рисунков, о которой достигнута договоренность по каналам Британского совета (полуправительственная организация, действующая под эгидой МИД в сфере культурных, научных и других гуманитарных обменов); в обмен Пекин получит Лондонский симфонический оркестр. «Это что, пинг-понг по-английски?» — спросил В.В. Карягин, подразумевая китайско-американский матч по настольному теннису, положивший начало активным отношениям между США и КНР. «Пока только это, но соблазнительно, не так ли?» — ответил Морган[391].

«Дипломатия пинг-понга» стала нарицательной. В предвоенной истории примечателен случай, когда «известная французская журналистка Женевьева Табуи свою сенсацию о советско-германском сближении вывела из передачи берлинской радиостанцией Первого концерта Чайковского»[392].

«Симфонический пинг-понг» способствовал ускорению процесса сближения двух стран, вскоре и дипломатические обмены между Лондоном и Пекином повысились до уровня посольств.

В дипломатии «пинг-понга» главенствующим является фактор культурного обмена.

Дипломатический корпус — это общественный институт, в жизнедеятельности которого искусство является одним из важнейших коммуникативных факторов.

В результате исследования были выявлены следующие главные линии коммуникации: дипкорпус — правительство; правительство — дипкорпус; дипкорпус — общественные организации; дипкорпус — НКИД; НКИД (МИД) — дипкорпус.

Субъекты коммуникации — дипломатические работники, сотрудники посольств и члены их семей, государственные и общественные деятели, сотрудники НКИД (МИД), представители творческой интеллигенции.

Основные факторы коммуникации — концертные программы, оперное и балетное искусство, драматический театр, спортивные состязания, дипломатические дары, язык костюма.

После Октябрьского переворота 1917 года своеобразными наследниками дореволюционного стиля жизни российской элиты стали представители дипкорпуса.

На официальном уровне советские руководители «сражались» с различными проявлениями буржуазного образа жизни и в то же время активно участвовали в светской жизни дипкорпуса.

Особенность пребывания дипкорпуса в Москве заключалась в том, что дипломаты находились в новой, непривычной для них социокультурной среде, в которой к современной европейской культуре, представителями которой и являлись в том числе члены дипломатического корпуса, было негативное отношение.

Иностранные дипломаты являлись своеобразными «носителями» чуждых для советской идеологии европейских культурных ценностей, дипломатическая неприкосновенность распространялась и на культуру.

В свою очередь дипломаты сообщали в свои страны о деятелях «неофициальной» советской культуры, тем самым информируя о запрещенных в СССР направлениях искусства.

Но в данном случае культурный обмен имел политический характер. Главная цель — не просвещать общество, а заставить политическую элиту вступить в переговорный процесс, сделать своим союзником в системе международных отношений.

Использованные источники и литература

Архив внешней политики РФ

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 4. П. 14. Д. 134.

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 7. П. 22. Д. 246.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 1. П. 101. Д. 2.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 2. П. 101. Д. 1.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 3. П. 101. Д. 1.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 4. П. 101. Д. 3.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 5. П. 102. Д. 2.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 6. П. 103. Д. 1.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 6. П. 103. Д. 5.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 7. П. 104. Д. 1.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 7. П. 104. Д. 4.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 8. П. 105. Д. 1.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 8. П. 106. Д. 6.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 8. П. 106. Д. 9.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 10. П. 108. Д. 1.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 10. П. 108. Д. 2.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 10. П. 109. Д. 4.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 11. П. 109. Д. 2.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 13. П. 111. Д. 1.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 14. П. 111. Д. 2.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 15. П. 112. Д. 2.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 18. П. 113. Д. 1.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 19. П. 113. Д. 1.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 21. П. 115. Д. 4.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 24. П. 120. Д. 7.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 25. П. 123. Д. 7.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 25. П. 123. Д. 8.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 41. П. 215. Д. 15.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 42. П. 213. Д. 32.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 46. П. 279. Д. 52.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 47. П. 235. Д. 8.

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 57. П. 623. Д. 14.

АВП РФ. Ф. 57. Оп. 42. П. 213. Д. 35.

АВП РФ. Ф. 57. Оп. 65. П. 533. Д.16.

Материалы Королевского Альберт-холла (Великобритания)

Related Archival material Programme (RAHE/1/1944/16)

Программы театрализованного представления (1943 год) и концерта (1944 год).

Опубликованные источники и литература

Алякринская М.А. Танец и идеология: фокстрот в советской культуре 1920—1930-х гг. // Вестник СПбУКИ. № 3. 2012.

Барбэ Д’Оревильи. Дендизм и Джордж Брэммель. М., б. г.

Вуд Д., Серре Ж. Дипломатический церемониал и протокол. М., 1974.

Де Мелью Р.Ф. Трактат о дипломатическом праве. Мадрид, 1953.

Елагин Ю.Б. Укрощение искусств. М., 2002.

Женэ Р. Дипломатические договоры и дипломатическое право. Т. 1. Париж, 1931.

Захарова О.Ю. Балы России второй половины XIX — начала XX века. СПб., 2012.

Захарова О.Ю. Виктор Степанович Черномырдин. Страницы биографии. Симферополь, 2010.

Захарова О.Ю. Жизнь и дипломатическая деятельность графа С.Р. Воронцова. Из истории российско-британских отношений. М., 2013.

Захарова О.Ю. Как в СССР принимали высоких гостей. М., 2018.

Камбон Ж. Дипломат. М., 1946.

Карягин В.В. Дипломатическая жизнь за кулисами и на сцене. М., 1994.

Караосманоглу Я.К. Дипломат поневоле. Воспоминания и наблюдения. М., 1970.

Квасов О.К. Протокол и этикет: дипломатический, деловой, общегражданский. М., 2011.

Козловский И.С. Музыка — радость и боль моя. М., 2003.

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940. М., 2001. Т. 1.

Лядов П.Ф. История российского протокола. М., 2004.

Майский И. Воспоминания советского дипломата. М., 1971.

Малапарте К. Бал в Кремле. М., 2019.

Молочков Ф.Ф. Дипломатический протокол и дипломатическая практика. М., 1997.

Москва Малапарте — 1929 / Примечания Громовой Н., Одесского М. // Малапарте К. Бал в Кремле. М., 2019.

Невежин В.А. Праздник посреди войны: годовщина Октябрьской революции в восприятии союзников (1943 г.) // Россия XXI. 2019. № 5.

Обоймина Е.Н., Татькова О.В. Полеты любви. Балерины русской сцены. М., 2007.

Озолс К. Мемуары посланника. М., 2015.

Окуневская Т.К. Татьянин день. М., 2003.

Плисецкая М.М. Я, Майя Плисецкая. М., 1994.

Полонский Вяч. Моя борьба на литературном фронте: Дневник. Май 1920 — январь 1932. Цит. по: http://lunacharsky. newgod.su/bio/vyacheslav-polonskij-o-lunacharskom.

Прадье-Федере П. Курс дипломатического права. Т. 1. Париж, 1881.

Протокол и этикет. № 1 (4). 2002.

Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой. М., 1996.

Рябцев Ю.С. Хрестоматия по истории русской культуры XVIII–XIX вв. М., 1998.

Сигачев Ю.В. Новое об англо-советском сотрудничестве в годы Великой Отечественной войны // Новая и новейшая история. 2000. № 2.

Суходрев В.М. Язык мой — друг мой. М., 2008.

Черчилль У. Вторая мировая война. М., 1955. Т. IV.

Шнейдер И. Записки старого москвича. М., 1970.

Юрченко С.В. Ялтинская конференция 1945 года; хроника создания нового мира. Симферополь, 2005.

Янковская Г.А. «Всекохудожник» в тисках советской экономики // Культурологические записки. Выпуск 14: художник между властью и рынком. М., 2013.

The Times. 25 июня. 1920.

The Times. 7 июля. 1920.

The Times. 8 июля. 1920.

The Times. 22 февраля. 1943.

https://www.belcanto.ru/elgar.html. https://ru.wikipedia.org/wiki. https://ru.gaz.wiki/wikunaydk_wood. www.ru.gaz.wiki/wiki/Arnold_Bax.

Примечания

1

Молочков Ф.Ф. Дипломатический протокол и дипломатическая практика. М., 1997. С. 120.

2

Квасов О.К. Протокол и этикет: дипломатический, деловой, общегражданский. М., 2011. С. 38–39.

3

Вуд Д., Серре Ж. Дипломатический церемониал и протокол. М., 1974. С. 60.

4

Прадье-Фодере П. Курс дипломатического права. Т. 1. Париж, 1881. С. 202; Вуд Д., Серре Ж. Указ. соч. С. 121.

5

Женэ Р. Дипломатические договоры и дипломатическое право. Т. 1. Париж, 1931. С. 395; Вуд Д., Серре Ж. Указ. соч. С. 121.

6

Де Мелью Р.Ф. Трактат о дипломатическом праве. Мадрид, 1953. С. 211; Вуд Д., Серре Ж. Указ. соч. С. 122.

7

Лядов П.Ф. История российского протокола. М., 2004. С. 48.

8

Молочков Ф.Ф. Указ. соч. С. 123.

9

Там же.

10

Вуд Д., Серре Ж. Указ. соч. С. 60–61.

11

Там же.

12

Молочков Ф.Ф. Указ. соч. С. 127.

13

Там же. С. 128.

14

Майский И.М. Воспоминания советского дипломата. www.royallib.com/book/mayskiy-ivan/vospominaniya-sovetskogo-diplomata-1925—1945-godi.htm (дата обращения 01.06.2020).

15

Там же.

16

Лядов П.Ф. Указ. соч. С. 8.

17

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 41. П. 215. Д. 15. Л. 34–61.

18

Окуневская Т.К. Татьянин день. М., 2003.

19

Плисецкая М.М. Я, Майя Плисецкая. Knijky.ru/books/ ya-mayya-pliseckaya.

20

Елагин Ю.Б. Укрощение искусств. Libking.ru/books/ nont-inont-biography/420677-119-yuriy-elagin-ukroshenie-iskusstv.htm#book (дата обращения 23.09.2021).

21

Там же.

22

Там же.

23

Озолс К. Мемуары посланника. http://loveread.ec/biography-author.php?author=Karlis-Ozols.

24

http://agk.mid.ru.

25

Related Archival material Programme (RAHE/1/1944/16). Программы театрализованного представления (1943 год) и концерта (1944 год).

26

Суходрев В.М. Язык мой — друг мой. М., 2008. С. 158.

27

Квасов О.К. Указ. соч. С. 11.

28

Там же. С. 10.

29

Озолс К. Указ. соч. (дата обращения 21.09.2021).

30

Там же.

31

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 1. П. 101. Д. 2. Л. 2.

32

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 2. П. 101. Д. 1. Л. 1.

33

Там же. Л. 20.

34

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 5. П. 102. Д. 2. Л. 9.

35

Там же. Л. 9—10.

36

Там же. Л. 10.

37

Там же. Л. 10–11.

38

Там же.

39

Там же. Л. 11.

40

Там же.

41

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 4. П. 101. Д. 3. Л. 5.

42

Там же. Л. 6.

43

Там же.

44

Там же. Л. 7.

45

Там же.

46

Там же.

47

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 3. П. 101. Д. 1. Л. 2.

48

Там же. Л. 3.

49

Там же. Л. 4–5.

50

Проблема дипломатического клуба была решена в марте 1972 г. в Москве, на Спиридоновке был открыт культурно-спортивный комплекс для членов дипкорпуса.

51

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 3. П. 101. Д. 1. Л. 20–25.

52

Там же. Л. 20.

53

Там же.

54

Там же. Л. 25.

55

Там же. Л. 21.

56

Там же. Л. 23.

57

Там же. Л. 24.

58

Там же. Л. 26.

59

Там же. Л. 24.

60

Там же.

61

Там же.

62

Там же. Л. 21.

63

Там же.

64

Там же.

65

Там же. Л. 26.

66

Там же.

67

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 6. П. 103. Д. 5. Л. 55.

68

См.: Захарова О.Ю. Как в СССР принимали высоких гостей. М., 2018.

69

Там же. С. 67.

70

Там же. С. 71.

71

Там же. С. 87.

72

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 8. П. 106. Д. 9. Л. 75.

73

Там же.

74

Там же. Л. 76.

75

Там же. Л. 79.

76

Там же. Л. 84.

77

Захарова О.Ю. Указ. соч. С. 116.

78

Там же. С. 117.

79

Карягин В.В. Дипломатическая жизнь за кулисами и на сцене. М., 1994. С. 137.

80

Малапарте К. Бал в Кремле. М., 2019. С. 295.

81

Лядов П.Ф. Указ. соч. С. 164.

82

Озолс К. Указ. соч. (дата обращения 26.03.2021).

83

Лядов П.Ф. Указ. соч. С. 26–27.

84

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 6. П. 103. Д. 1. Л. 71–73.

85

Там же. Оп. 7. П. 104. Д. 1. Л. 3–4.

86

Там же. Оп. 8. П. 105. Д. 1. Л. 21.

87

Там же. Оп. 8. П. 105. Д. 1. Л. 7.

88

Там же.

89

Озолс К. Указ. соч. (дата обращения 26.03.2021).

90

Там же.

91

Там же.

92

Там же.

93

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 13. П. 111. Д. 1. Л. 38.

94

Там же. Л. 67–68.

95

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 8. П. 105. Д. 1. Л. 21.

96

Там же. Л. 22.

97

Там же. Л. 52.

98

Озолс К. Указ. соч. (дата обращения 26.03.2021).

99

Там же.

100

Там же.

101

Там же.

102

Там же.

103

Там же.

104

Там же.

105

Шнейдер И. Записки старого москвича. М., 1970. С. 164.

106

Там же.

107

Там же. С. 165.

108

Озолс К. Указ. соч.

109

Там же.

110

Там же.

111

Елагин Ю.Б. Указ. соч. (дата обращения 06.02.2021).

112

Там же.

113

Там же.

114

Там же.

115

Там же.

116

Там же.

117

Там же.

118

Алякринская М.А. Танец и идеология: фокстрот в советской культуре 1920—1930-х гг. // Вестник СПбУКИ. № 3. 2012. С. 24.

119

Там же. С. 25.

120

Там же.

121

Там же.

122

Там же. С. 26.

123

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 7. П. 104. Д. 1. Л. 14–15.

124

Там же. Л. 8.

125

Там же. Л. 43.

126

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 10. П. 108. Д. 1. Л. 108.

127

Там же.

128

Там же. Оп. 11. П. 109. Д. 2. Л. 30.

129

Там же. Л. 31.

130

Там же.

131

Там же. Л. 73.

132

Там же.

133

Там же.

134

Там же. Л. 74.

135

Малапарте К. Указ. соч. С. 96–97.

136

Эльза Скиапарелли (1890–1973) — легендарный модельер, основала в Париже собственный модный дом; Жанна Пакен (1896–1936) — одна из первых женщин-кутюрье; Люсьен Лелонг (1889–1958) — парижский кутюрье; Мегги Руфф (1896–1971) — французский модельер; Эдвард Молино (1891–1974) — британский модельер.

137

Там же. С. 82–83.

138

Там же. С. 38.

139

Янковская Г.А. «Всекохудожник» в тисках советской экономики // Культурологические записки. Выпуск 14: художник между властью и рынком. М., 2013. С. 148; Москва Малапарте — 1929 / Примечания Громовой Н., Одесского М. // Малапарте К. Указ. соч. С. 311.

140

Москва Малапарте — 1929. Примечания Громовой Н., Одесского М. // Малапарте К. Указ. соч. С. 313.

141

Там же. С. 305.

142

Малапарте К. Указ. соч. С. 299.

143

Полонский Вяч. Моя борьба на литературном фронте: Дневник. Май 1920 — январь 1932. Цит. по: http://lunacharsky. newgod.su/bio/vyacheslav-polonskij-o-lunacharskom; Малапарте К. Указ. соч. С. 302.

144

Переписка 1928–1941 гг. / Сост. А.В. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А. Роговая, О.В. Хлевнюк. М. 1999. С. 24; Малапарте К. Указ. соч. С. 302.

145

Захарова О.Ю. Указ. соч. С. 72

146

Там же.

147

Рябцев Ю.С. Хрестоматия по истории русской культуры XVIII–XIX вв. М., 1998. С. 150.

148

Там же. С. 151.

149

Барбэ Д’Оревильи. Дендизм и Джордж Брэммель. М., б. г. С. 58.

150

Там же. С. 26–27.

151

Протокол и этикет. № 1 (4). 2002. С. 24.

152

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 7. П. 104. Д. 4. Л. 31–32.

153

Там же. Оп. 8. П. 105. Д. 1. Л. 7.

154

Там же. Оп. 8. П. 106. Д. 6. Л. 157.

155

Там же.

156

Там же. Л. 72.

157

Там же.

158

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940. М., 2001. Т. 1. С. 342.

159

Елагин Ю.Б. Указ. соч. (дата обращения 05.07.2020).

160

Там же.

161

Там же.

162

Там же.

163

Окуневская Т.К. Указ. соч. С. 136–137.

164

Л.М. Карахан (1889–1937) был героем китайской революции и участвовал в установлении советской власти в Туркестане. В революционное движение вступил в 1904 г. В 1917–1918 гг. — секретарь и член советской мирной делегации в Бресте.

165

Малапарте К. Указ. соч. С. 92.

166

Там же. С. 95.

167

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 10. П. 109. Д. 4. Л. 1–2.

168

Лядов П.Ф. Указ. соч. С. 143–144.

169

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 10. П. 109. Д. 4. Л. 3.

170

Там же. Л. 5–6.

171

Лядов П.Ф. Указ. соч. С. 138–139.

172

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 19. П. 113. Д. 1. Л. 76.

173

Там же. Л. 76 об.

174

Там же.

175

Там же. Л. 75.

176

Там же.

177

Там же. Л. 77.

178

Лядов П.Ф. Указ. соч. С. 139–140.

179

Там же. С. 142–143.

180

Там же. С. 145–146.

181

Там же. С. 147.

182

Там же.

183

Невежин В.А. Праздник посреди войны: годовщина Октябрьской революции в восприятии союзников (1943 г.) // Россия XXI. 2019. № 5. С. 17.

184

Там же. С. 18.

185

Там же.

186

Карягин В.В. Указ. соч. С. 185.

187

Там же. С. 184.

188

Суходрев В.М. Указ. соч. С. 29.

189

Карягин В.В. Указ. соч. С. 183.

190

Суходрев В.М. Указ. соч. С. 180.

191

Там же.

192

РГАКФД: 0-33 3633; 0-33 2 522; 0-384241.

193

Суходрев В.М. Указ. соч. С. 57.

194

Захарова О.Ю. Виктор Степанович Черномырдин. Страницы биографии. Симферополь, 2010. С. 27.

195

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 13. П. 111. Д. 1. Л. 28.

196

Там же. Оп. 10. П. 108. Д. 1. Л. 55.

197

Там же. Л. 119.

198

Там же.

199

Там же. Л. 129.

200

Малапарте К. Указ. соч. С. 97.

201

Там же.

202

Там же.

203

Там же. С. 95.

204

Там же. С. 96.

205

Там же. С. 294–295. Цит. по: http://www.rulit.me/ books/moya-evropa-read-225941-2.html

206

Москва, Малапарте — 1929 / Примечания Громовой Н., Одесского М. // Малапарте К. Указ. соч. С. 294.

207

Обоймина Е.Н., Татькова О.В. Полеты любви. Балерины русской сцены. М., 2007. С. 321.

208

Там же. С 336.

209

Риббентроп И. Между Лондоном и Москвой. М., 1996. С. 160.

210

Плисецкая М.М. Указ. соч. (дата обращения 18.11.2020).

211

Обоймина Е.Н., Татькова О.В. Указ. соч. С. 388.

212

Там же. С. 388–389.

213

Козловский И.С. Музыка — радость и боль моя. Kozlovsuii-Ivan-Muzyka-radost-i-bol-moya.Litmir net-bid174607-original-11d37[режим ограниченной функциональности]-microsoft word. (дата обращения 18.11.2020).

214

Майский И.М. Указ. соч. (дата обращения 03.06.2020).

215

Плисецкая М.М. Указ. соч. (дата обращения 18.11.2020).

216

Обоймина Е.Н., Татькова О.В. Указ. соч. С. 343.

217

Там же. С. 345.

218

Там же. С. 347.

219

Там же. С. 348.

220

Там же. С. 325–326.

221

См.: Захарова О.Ю. Жизнь и дипломатическая деятельность графа С.Р. Воронцова. Из истории российско-британских отношений. М., 2013. С. 77–98.

222

Майский И.М. Указ. соч. (дата обращения 08.06.2020).

223

См.: Захарова О.Ю. Как в СССР принимали высоких гостей. М., 2018.

224

Майский И.М. Указ. соч.

225

Там же.

226

Related Archival material Programme (RAHE/1/1944/16).

227

Там же.

228

Там же.

229

В программе «Интернационал» не обозначен как гимн СССР, для большинства стран — это революционная песня.

230

The Times. 1943. 22 февраля. С. 2.

231

Там же.

232

Там же.

233

Невежин В.А. Праздник посреди войны: годовщина Октябрьской революции в восприятии союзников (1943) // Россия. XXI. 2019. № 5. С. 20.

234

Там же. С. 21.

235

Захарова О.Ю. Указ. соч. С. 136.

236

Related Archival material Programme (RAHE 1/1944/16).

237

https://www.belcanto.ru/elgar.html. (дата обращения 12.04.2021).

238

https://ru.wikipedia.org/wiki/Воан-Уильямс, _Ральф (дата обращения 12.04. 2021).

239

https://ru.gaz.wiki/wikunaydk_wood (дата обращения 12.04.2021).

240

https://ru.wikipedia.org/wiki Уолтон,_Уильям (дата обращения 12.04. 2021).

241

www.ru.gaz.wiki/wiki/Arnold_Bax. (дата обращения 28.02.2021).

242

Там же.

243

Там же.

244

Там же.

245

Там же.

246

The Times. 1920. 25 июня.

247

The Times. 1920. 7 июля.

248

The Times. 1920. 8 июля.

249

См.: Захарова О.Ю. Балы России второй половины XIX — начала XX века. СПб., 2012. С. 15–22.

250

The Times. 1943. 22 февраля. С. 2.

251

Майский И.М. Указ. соч.

252

Related Archival material Programme (RAHE 1/1944/16).

253

Озолс К. Указ. соч. (дата обращения 26.03.2021).

254

Там же.

255

Малапарте К. Указ. соч. С. 303.

256

Озолс К. Указ. соч.

257

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 7. П. 104. Д. 4. Л. 3.

258

Там же. Л. 21.

259

Там же. Л. 16, 23.

260

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 8. П. 105. Д. 1. Л. 83.

261

Там же. Оп. 10. П. 108. Д. 1. Л. 114.

262

Там же. Л. 8–9.

263

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 13. П. 111. Д. 1. Л. 95–96.

264

Озолс К. Указ. соч. (дата обращения 26.03.2021).

265

Там же.

266

Там же.

267

Там же.

268

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 13. П. 111. Д. 1. Л. 134.

269

Озолс К. Указ. соч.

270

Там же.

271

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 10. П. 108. Д. 2. Л. 7.

272

Там же. Л. 31.

273

Там же. Л. 47.

274

Там же. Л. 69.

275

Там же. Оп. 13. П. 111. Д. 1. Л. 30.

276

Там же. Оп. 14. П. 111. Д. 2. Л. 21.

277

Там же. Л. 20.

278

Там же. Оп. 18. П. 113. Д. 1. Л. 7.

279

Там же. Оп. 19. П. 113. Д. 1. Л. 2.

280

Там же. Л. 86.

281

Сигачев Ю.В. Новое об англо-советском сотрудничестве в годы Великой Отечественной войны // Новая и новейшая история. 2000. № 2. С. 28.

282

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 21. П. 115. Д. 4. Л. 36.

283

Сигачев Ю.В. Указ. соч. С. 28.

284

Майский И.М. Указ. соч. (дата обращения 03.06.2020).

285

Там же.

286

Там же.

287

Черчилль У. Вторая мировая война. М., 1955. Т. IV. С. 472.

288

Там же. С. 473.

289

Там же.

290

Там же.

291

Там же.

292

Там же.

293

Там же. С. 481.

294

Там же. С. 488.

295

Там же. С. 489.

296

Там же.

297

Там же. С. 491.

298

Там же. С. 492.

299

Там же.

300

Там же. С. 493.

301

Там же.

302

Там же. С. 494.

303

Там же.

304

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 4. П. 14. Д. 134. Л. 17.

305

Там же. Д. 135. Л. 53.

306

Там же. Л. 54.

307

Черчилль У. Указ. соч. С. 495.

308

Там же. С. 496.

309

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 24. П. 120. Д. 7. Л. 33.

310

Там же. Ф. 06. Оп. 7. П. 22. Д. 246. Л. 62.

311

Там же. Ф. 057. Оп. 25. П. 123. Д. 7. Л. 139.

312

Каждый член югославской делегации получил по 2 банки зернистой икры, 10 бутылок шампанского, 5 бутылок водки и 20 пачек папирос.

313

Там же. Д. 8. Л. 175.

314

Два раза (2 февраля 1943 г. и 7 июля 1945 г.) обеды давались в честь делегации МНР, которая вступила в войну против Японии 10 августа 1945 г.

315

Юрченко С.В. Ялтинская конференция 1945 года: Хроника создания нового мира. Симферополь, 2005.

316

Майский И.М. Указ. соч. (дата обращения 03.06.2020).

317

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 42. П. 213. Д. 32. Л. 116.

318

Там же.

319

Там же. Д. 35. Л. 3.

320

Там же.

321

Там же. Л. 3–4.

322

Там же. Ф. 57. Оп. 65. П. 533. Д. 16. Л. 59.

323

Карягин В.В. Указ. соч. С. 173.

324

Там же. С. 173.

325

Вуд Д., Серре Ж. Указ. соч. С. 49.

326

Там же. С. 48.

327

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 2. П. 101. Д. 1. Л. 22.

328

Там же. Оп. 15. П. 112. Д. 2. Л. 1.

329

Там же. Л. 2.

330

Там же. Л. 4.

331

Там же. Оп. 19. П. 113. Д. 1. Л. 90.

332

Там же.

333

Там же. Л. 16.

334

Там же.

335

Черчилль У. Вторая мировая война. М., 1955. Т. IV. С. 496.

336

Карягин В.В. Указ. соч. С. 146.

337

Там же. С. 148.

338

Там же. С. 47.

339

Там же. С. 48.

340

АВП РФ. Ф. 57. Оп. 46. П. 279. Д. 52. Л. 161.

341

Там же. Л. 162.

342

Там же. Л. 164.

343

Там же. Л. 82.

344

Карягин В.В. Указ. соч. С. 48.

345

Там же. С. 49–50.

346

Там же. С. 139.

347

Суходрев В.М. Указ. соч. С. 51.

348

Там же.

349

Там же.

350

Там же.

351

Там же.

352

Там же. С. 52.

353

Там же.

354

Карягин В.В. Указ. соч. С. 144.

355

Суходрев В.М. Указ. соч. С. 118.

356

Там же. С. 125.

357

Там же.

358

Там же. С. 127.

359

Там же.

360

Суходрев В.М. Указ. соч. С. 224.

361

Там же.

362

Там же. С. 231.

363

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 78. П. 623. Д. 14. Л. 53.

364

Карягин В.В. Указ. соч. С. 179.

365

Там же. С. 187.

366

Вуд Д., Серре Ж. Указ. соч. С. 25.

367

Камбон Ж. Дипломат. М., 1946. С. 53; Вуд Д., Серре Ж. Указ. соч. С. 25–26.

368

Гоголевское время. Оригинальные рисунки графа Я.П. де-Бальмен (1838–1839). М., 1990. С. 5.

369

Там же.

370

Лядов П.Ф. Указ. соч. С. 59.

371

Там же.

372

Карягин В.В. Указ. соч. С. 149.

373

Там же. С. 135–136.

374

Там же. С. 139.

375

Там же. С. 189.

376

Там же. С. 189–190.

377

Там же. С 197.

378

Там же. С. 198.

379

Там же. С. 174.

380

Там же. С. 105.

381

Там же.

382

Там же. С. 79–80.

383

Там же. С. 80.

384

Лядов П.Ф. Указ. соч. С. 53.

385

АВП РФ. Ф. 057. Оп. 47. П. 235. Д. 8. Л. 36.

386

Там же.

387

Лядов П.Ф. Указ. соч. С. 53.

388

Карягин В.В. Указ. соч. С. 196.

389

Караосманоглу Я.К. Дипломат поневоле. Воспоминания и наблюдения. М., 1978. С. 49.

390

Там же. С. 59.

391

Карягин В.В. Указ. соч. С. 201.

392

Там же. С. 201–202.

Content

Оксана Юрьевна Захарова
Москва дипломатическая
Танцы, теннис, политика, бридж, интимные приемы, «пиджаки» против «фраков», дипломатическая контркультура…

Предисловие

«Невероятный Флоринский…»

Политика и бридж

Танцующая Москва

Светские львицы советской столицы

«Пиджаки» против «фраков»

«Дипломатический» теннис и классический балет Москва — Лондон

«Салют Красной армии» в Королевском Альберт-холле (1943–1944)

Официальные и интимные приемы

Дипломатическая контркультура

Послесловие

Использованные источники и литература

Примечания