Елизавета Дворецкая

Кощеева гора

Княгиня Ольга–17

Часть первая

Глава 1

Земля русская, Киев, 13-е лето Святославово[1]

– Он в «печали»! Мистиша, ты видишь? – Соколина схватила старшего брата за локоть. – Лют в «печали»! А я-то гляжу – что не так?

Мстислав Свенельдич слегка переменился в лице, его заострившийся взгляд скользнул по белой рубахе Люта, их с Соколиной сводного брата. Тот махал им рукой, соскочив с лодьи у длинного причала на Почайне, главной киевской гавани. При виде родни Лют широко улыбался, но Соколина была права: его рубаха была вывернула швами наружу, как носят в знак скорби после чьей-то смерти, если еще не успели приготовить особую «горевую сряду».

В Киев возвращалась дружина князя Святослава – можно сказать, целое войско. В это лето он собирался на вятичей, но еще зимой пришла весть, заставившая все переменить: в Хольмгарде на Волхове, родовом владении Святослава, убили Вестима, его посадника, собиравшего дань со словен и чуди. Плохую новость в Киев привезла Соколина – Вестимова вдова. Убийцей был Сигват сын Ветрлиди, считавший, что если Святослав не желает править в Хольмгарде сам, то должен уступить это право родичам по отцовской ветви. Это было не просто убийство: Сигват, двоюродный дядя Святослава по отцу, посягнул на его власть над Северной Русью, а тем самым и на единство ее с Южной Русью, киевской. За это единство уже было заплачено слишком дорого, да и стоило оно немало, и минувшей зимой Святослав и Эльга, его мать и соправительница, не разошлись во мнениях: Сигвата нужно покарать, и как можно быстрее.

Когда князь собрал войско для похода на север, от Свенельдичей его сопровождал Лют. Мистина, глава рода, не мог покинуть Киев; уже более двадцати пяти лет он заменял здесь князя, уходящего в поход, сперва Ингвара, а теперь его сына, служа княгине Эльге опорой и вооруженной рукой. Соколина рвалась сама отправиться мстить за мужа, но братья уговорили ее не позорить мужчин семьи и уступить Люту месть за зятя.

В сорок семь лет Мистина хорошо видел вдаль: Люта он узнал, еще пока лодьи были на воде, и вздохнул с облегчением: брат жив-здоров. Но почему на нем «печальная» вывернутая рубаха? Война с Сигватом вышла трудной, и погиб кто-то из родичей? Кто? Мистина мысленно перебирал родню, ушедшую в этот поход; войско пришло на сотне лодий, он не мог сразу найти в этой толчее Асмунда или его старшего сына Вальгу, убедиться, что они живы. Оставалось ждать.

Пять дней назад в Киев прибыл гонец – как всегда, предупредить о скором возвращении войска. Святослав отправил его еще из Смолянска, где войско сделало остановку для отдыха, но дальнейший его путь по Днепру не представлял трудности и не требовал много времени: вниз по течению, особенно при попутном ветре, его покрывали дней за десять, а то и семь. Гонец передал княгине Эльге, что «есть важные вести», но открывать их суть отказался: князь запретил. Вот уже пять дней киевская верхушка жила в нарастающем беспокойстве. Если Святослав одержал победу и восстановил свою власть над Северной Русью, почему тогда не передал, что «есть добрые вести»?

К Почайне берег спускался уступами, и с верхнего было хорошо видно причалы. Здесь обычно и стояли встречающие, чтобы не мешать высадке. Сквозь суету и толкотню Лют пробрался к родным, на ходу приветственно подмигнул Соколине, обнял старшего брата и шепнул ему на ухо:

– Вести хуже некуда.

Отстранившись, Мистина вопросительно взглянул ему в глаза. Но Лют снова подмигнул, только уже с другим выражением, и добавил:

– Просто жуть. Дома расскажу.

– Будь цел! – К Люту подошла с объятиями Соколина. – Ну, что? Прищучили этого стервеца?

– Сигват убит, – сразу доложил ей Лют. – Правда, не нами. Еще до нас его прикончил Велебран из Люботеша, помнишь его? Гусляр. У них был поединок аж в Перыни. Так что с мятежом покончено. Поедем быстрее домой, все расскажу.

Казалось бы, он уже все рассказал. Но по лицу Люта Мистина видел: тот еще и не начинал. И гибель Вестима, и смерть-отмщение Сигвата уже стали былиной ушедшего времени, заслоненные чем-то куда более важным.

– Князь-то цел?

– Он-то цел, – ответил Лют с выражением, подтверждавшим тревожные ожидания.

– Пойду с ним поздороваюсь.

– Осторожнее! – вырвалось у Люта, он даже предостерегающе тронул брата за локоть, словно Святослав был дикий зверь, способный укусить. Но, когда Мистина в удивлении к нему обернулся, махнул рукой: ступай.

На длинном причале стояла такая толкотня, что бережатым воеводы пришлось прокладывать ему путь. Святослав стоял у конца вымола, глядя, как высаживаются его люди. На нем рубаха тоже была вывернута швами наружу, и от этого знака скорби, которую несет сам князь, пробирало холодком.

«Сванхейд?» – подумалось Мистине. Госпожа Сванхейд, князева бабка по отцу, умерла? Но эта новость была бы хоть и печальной, но вполне ожидаемой: королеве Хольмгарда шел восьмой десяток. Может, она не сама умерла, а убита в ходе мятежа? И как же тогда Святослав за такое отомстил? Боги, да осталось ли что-нибудь целым на земле словенской?

Не заметить приближение Мистины – рослого, мощного сложения, в красном кафтане и в окружении шестерых бережатых, – было невозможно. Святослав обернулся к нему с явной неохотой, держа руки скрещенными на груди. Это Мистину не задело: дружбы между ними не водилось никогда, приветливым человеком Святослава тоже никто не назвал бы. А тем более сейчас, когда у него есть причина для скорби – какова бы она ни была.

А вот что бережатые самого Святослава при виде Мистины разом шагнули вперед, преграждая ему путь – это было что-то новое. Одновременно Мистина заметил и еще одну «новость». Ближайшее окружение Святослава – во всех смыслах этого сочетания – с отрочества составляла «Игморова братия» под водительством самого Игмора. Сейчас же он увидел только сыновей Ивора Тишины: Хавлота, Белчу и Бьярмода. Сыновей и зятьев Гримкеля Секиры Мистина поблизости не приметил, и это было странно. Почти так же странно, как если бы куда-то исчезли Святославовы руки.

Уж не полегла ли Игморова братия в сражении с людьми Сигвата? Это объяснило бы «печаль» Святослава, но эти новости Лют не назвал бы ужасными: Игморову братию сыновья Свенельда не любили.

И вот теперь Хавлот, его братья, еще трое-четверо гридей смотрят на Мистину так, будто ждут нападения, даже взялись за рукояти мечей. Мистина в изумлении двинул брови вверх; они что, его не узнали? При нем и меча-то нет, только скрам на поясе. Святослав сделал знак, дескать, пропустите, и гриди отступили, но не сводили с воеводы тревожных, настороженных глаз.

– Будь жив, княже. – Мистина с достоинством поклонился, не доходя трех шагов.

Они хоть и состояли в родстве – жена Мистины, Ута, была двоюродной теткой Святослава, – объятий избегали.

– И ты, – коротко ответил Святослав.

Мистина снова слегка переменился в лице. Перед походом на север между ними никаких раздоров не случилось. Что же у князя за беда, если он так неприкрыто груб с ближайшим соратником своей матери?

– Как матушка? Здорова? – отрывисто спросил Святослав. – Что в Киеве?

– Княгиня Эльга благополучна, твоя жена и дети тоже, в городе и в земле Полянской все мирно. А как у вас?

– У нас… – Святослав с непонятным выражением смерил Мистину взглядом с головы до ног. – После. Завтра буду у матушки, там все объявлю.

И отвернулся. Уже не скрывая своего изумления, Мистина отошел от него, развернулся и широким шагом направился к своим. Чем быстрее они попадут домой, тем быстрее он узнает, что все это значит.

Святослав ни разу не взглянул ему в глаза. Осознав это, Мистина ощутил нешуточный холодок в груди. Все виденное и слышанное во время встречи у Почайны складывалось в предчувствие большой беды, такой весомой, что даже солнечный свет померк.

* * *

– Я смотрел ему в глаза, когда он узнал. Для него это была новость. Я не такой умный и зоркий, как ты, но я уверен: он не знал. Он их не посылал.

Мистина слушал, а две волны, раскаленная и ледяная, сшибались в его душе, давили друг друга. Одна норовила вознести дух на вершину ярости и бросить в бой, другая – притиснуть ко дну боли и раздавить. Боль потери и боль бессилия – как ты ни будь могуч, а смерти не исправить.

Улеб… Мальчик, которого Мистина двадцать шесть лет назад взял на руки и назвал своим сыном. И никогда не отрекался от звания его отца, хотя с самого начала знал, что жизнь Улебу дал другой. Он растил его, не давая даже заподозрить истину. Улеб был дорог Мистине как сын его побратима Ингвара, но он заслуживал любви и сам по себе, взяв лучшее от обоих родителей. Он был добр, скромен и стоек – как мать, Ута, отважен и прям, как его настоящий отец. Он был великодушен, как никто в семье, и всегда думал о правах и благе других, охотно жертвуя ради этого своими правами и выгодами.

И вот его убили. Убили за самую первую, врожденную его вину, в которой он меньше всего был виноват, – за то, что он тоже был сыном Ингвара. Был.

Лют рассказывал, как обнаружили тела – Улеба и двоих его телохранителей, – на берегу Волхова, как в Хольмгарде сразу сочли виновным Святослава, как сам Лют поехал к нему в усадьбу разбираться, как Святослав пришел в изумление от этого известия. Как искали Игмора и шестерых гридей, пропавших одновременно с ним, искали во всех направлениях, но горячих следов не нашли. Как Святослав над могилой Улеба поклялся на своем мече, что не посылал к нему убийц, и Сванхейд, бабка его и Улеба, подтвердила, что верит клятве.

Но точно так же всем было ясно, что именно Святослав и есть истинный виновник этой смерти. Одолев Сигвата, старая королева Сванхейд решила все же дать Северной Руси князя из числа потомков Ингвара, то есть другого его сына – Улеба. Но Святослав этому решительно воспротивился: он с детства рос с мыслью, что ему одному будут принадлежать и Южная Русь, и Северная. Ради объединения этих владений в одних руках его отец сперва женился на матери, Эльге, а потом сверг с киевского стола ее родича – Олега Предславича. В глазах Святослава новый раздел означал бы утрату не только земель, но и чести. А жители Гардов, русы и словене, готовы были признать над собой власть Улеба – им хотелось иметь князя, который сидел бы в Хольмгарде, а не в Киеве. Самым лучшим для Святослава было бы исчезновение Улеба, пока дело не дошло до открытого столкновения. И его ближики с Игмором во главе избавили своего князя от заботы, не дожидаясь приказов.

Зная их всех с детства, Мистина хорошо понимал, как это вышло. Святослав не приказывал убить сводного брата, но в душе хотел от него избавиться, и для Игморовой братии этого оказалось достаточно.

Со всей Свенельдовой гридницы на Мистину смотрели ошарашенные лица родичей и домочадцев. Соколина, никак не ожидавшая, что княжеский поход ради мести за ее мужа приведет к еще худшей беде: убийству внутри рода. Торлейв сын Хельги, племянник Эльги, приехавший с пристани вместе с Мистиной, чтобы от Люта поскорее узнать новости. Величана, жена Люта, которую страшное известие отвлекло даже от радости по поводу возвращения мужа. Двое младших сыновей – Велерад и Свен. Две старшие дочери, Святана и Держана, и их мужья. Из шестерых детей, которых Мистина с Утой вырастили, в последние годы четверо жили при отце в Киеве, Улеб – с матерью в Выбутах на реке Великой, а Витляна, самая младшая дочь, уже год была замужем далеко на западе, в Угорской земле. И вот здесь их четверо, а Ута теперь совсем одна.

– А что Правена? – спросила Величана. – Вы ее привезли?

Всего год назад Мистина сам сосватал для Улеба Правену, дочь Хрольва Стрелка. Это была очень хорошая девушка, и он выбрал ее, веря, что из нее получится достойная жена для Улеба. Никак не думал, что всего на год…

– Она осталась в Хольмгарде. Ее все уговаривали в Киев вернуться, но она сказала… – Лют обвел глазами вытянутые лица родичей, – что будет мстить.

– Сама? – ахнула Святана.

– Нет. Она поедет с Бером и Алданом. Им нужен кто-то, кто знает Игморову братию в лицо.

Черты Мистины немного смягчились – он получил первую добрую весть, сопровождавшую весть злую.

– Алдан тоже там?

– Вальга сразу поехал к ним в Выбуты, сообщить… им с Утой. – Лют понизил голос, прежде чем назвать имя Уты. – И ее привез в Хольмгард, Правену то есть, вместе с Алданом. И как мы там поняли, что князь убийц искать не будет, то Бер сказал: он сам за это возьмется.

– А что он за человек?

Другого внука Сванхейд, Берислава сына Тородда, Мистина никогда не видел, но Люту тот понравился. За недолгое знакомство он убедился, что Бер – человек решительный, умный, надежный, больше всего на свете заботящийся о чести рода. Ранее у него не было случаев испытать себя в настоящем бою, но недостаток его опыта возмещал Алдан: тот еще на достопамятной страве по Ингвару в земле Деревской доказал, что на него можно положиться даже в самом трудном и опасном деле.

– Бер собирался двигаться на восток, в сторону мери, – продолжал Лют. – Игморова братия могла уйти только туда, по Мсте. Их осталось пятеро в живых. Сам Игмор, Добровой, Красен, Градимир и Девята. Бер надеялся где-то на Мсте их догнать. А нет – идти на Мерянскую реку. У него там родичи, через Сванхейд.

– Да, сыновья Эйрика Берсерка, – кивнул Мистина. – Я его знавал.

– Если они там… и если у Бера удачи хватит…

Все помолчали. Лют расстался с Бером месяц назад, и с тех пор никаких вестей не приходило, да и едва ли могло прийти. Может быть, Бер и Алдан уже настигли убийц и отомстили. А может, сами полегли в этой борьбе – противники у них очень опасные, и им нечего терять, кроме жизни.

– Что мы будем делать? – первым не выдержал Велерад.

Средний сын Мистины сидел бледный, сокрушенный и горем от потери брата, и самой огромностью беды, павшей на Свенельдов род. В девятнадцать лет он хорошо понимал главное: смерть брата нельзя оставить без отмщения, а виновник – не просто князь русский, но тоже родич, троюродный брат. Окажись кровь Улеба на руках кого-то чужого – было бы ясно, чего требует честь.

– Так Святослав отказался мстить? – спросил Мистина у Люта.

По его замкнутому лицу было видно – он не отошел от потрясения, но его ум работает отдельно от души.

– По сути дела, отказался. Говорил, мол, неизвестно, как все было, да кто на кого первым напал… Дескать, надобно Игмора с братией сыскать, дело прояснить, тогда и будет ясно, какая на ком вина. И Сванхейд, и Правена, и даже Малфа от него добивались клятвы, что будет мстить, но он прямого ответа так и не дал. Жаль ему тех ублюдков, видно же.

– Больше, чем брата своего, жаль! – с возмущением воскликнула Святана.

– Матушка, бедная наша… – со слезами вздохнула Держана.

– Не реви! – сердито бросила ей Соколина. – Поздно уже плакать, вон сколько времени прошло.

Женщины понимали: стоит одной из них заплакать, и будет уже не остановиться, но миновал тот срок, когда позволительно оплакивать покойного, да и Мистина вовсе не желает, чтобы его дом наполнился женскими воплями. Пробирал страх перед его возможными решениями; даже Соколина, наделенная неженской отвагой, сидела с вытянутым лицом. Отношения Святослава и Мистины уже не раз приближались к опасной черте открытого столкновения. А теперь, когда воля Святослава убила сына Мистины, такое столкновение стало неизбежным. Но если оно разгорится, это будет крушение всей русской властной верхушки. Такой пожар, что в огне и крови сгинет вся держава. Жутко было об этом думать, но все, от самого Мистины до двенадцатилетних Свена и Веленега, Лютова первенца, понимали: отступать им некуда, оставить это убийство без возмездия невозможно, иначе бесчестье погубит все будущее рода.

Но прежде чем что-то здесь решать, нужно было учесть еще одно обстоятельство. И Мистина о нем уже подумал: именно оно определяло большую часть его решений без малого тридцать прошедших лет.

Княгиня Эльга. Как она оценит случившееся. Святослав ведь не просто князь – он ее единственный сын и соправитель. И если она примет его оправдания… Мистина и сам пока не понял, в какой мере это свяжет ему руки. Пойти против Эльги для него было так же невозможно, как против самого себя. Но отказавшись от мести за Улеба, он перестал бы быть собой, утратил бы самое главное, то, что делало его таким, какой он есть. Свою честь и удачу.

Редко ему приходилось испытывать растерянность, не понимая, как должно поступить. Не раз величайшие витязи всех времен, с самого Ахиллеуса начиная, оказывались перед выбором, где все возможности вели к гибели, только разными путями. И вот сейчас, мысленно пробегая одну дорожку в возможное будущее за другой, Мистина в конце каждой из них видел гибель своей чести, удачи и потерю всего, чего добился.

Но обратиться за помощью не к кому – в этом беда сильных людей. Сильнее себя Мистина с молодости считал только своего отца, Свенельда по прозвищу Ворон Хольмгарда, но того уже почти пятнадцать лет не было в живых. Выше – только боги. Но те великие витязи оставили в наследство опыт: если уж все пути ведут к гибели, выбирать надо тот, что сулит наибольшую славу.

– А что же скажет Эльга? – Величана тоже подумала о княгине. – Ты расскажешь ей?

Мистина подумал, потом сдавленно хмыкнул: засмеяться он пока не мог.

– Нет уж. Пусть он сам расскажет своей матери, как его люди убили его брата и ее сестрича. Я ему помогать не намерен.

Глава 2

Погрузившись в свою беду, Мстислав Свенельдич узнал только половину новостей. О второй половине Лют и сам забыл: по сравнению с гибелью Улеба прочие перемены в далеком Хольмгарде ему казались мелочью. Но имелся кое-кто, для кого именно те перемены оказались куда важнее. И как ни тяжко было Свенельдову роду, кое-кому в этот же вечер пришлось еще тяжелее. И этот кто-то – тот, о ком с яростью и гневом думали на Свенельдовом дворе: сам князь Святослав.

Назавтра Торлейва разбудила Жалёна, ключница: она вставала в доме раньше всех, поднимала служанок, надзирала за дойкой и выгоном коров и коз в стадо. Будить молодого господина ей не полагалось, но, в полусне услышав ее встревоженный зовущий голос, Торлейв сразу сел на своей лавке. Не столько сонный рассудок, сколько тревожное чувство ему напомнило: вчера вернулась из Хольмгарда дружина Святослава, привезли такие новости, что надо бы хуже, да некуда… Сам пришел домой от Мистины, вывернув рубаху наизнанку: ведь Улеб и Торлейву приходился троюродным братом. Ранняя побудка сразу навела на мысль: еще какая-то беда…

– Там пришли к тебе! – прошептала Жалёна, глядя на Торлейва широко раскрытыми глазами. – Выйди поскорее!

– Ко мне? От Свенельдича? – Торлейв, моргая, убрал с лица волосы.

– Да, да… навроде того, – путанно ответила ключница. – Ступай поживее, не мешкай!

Торлейв скривился: он не любил путаницы и суеты, но откинул порывало и потянулся за портами.

Выйдя на длинное крыльцо вдоль передней стены избы, он внезапно понял, почему Жалёна так перепугалась. Вместо кого-то из отроков Мистины, чего отчасти ожидал, Торлейв увидел на лавке под навесом двух женщин. На скрип двери они встали, повернулись… и Торлейв едва подавил восклицание.

– Ёт… Пр…

Высокая молодая женщина порывисто шагнула ему навстречу и подняла палец, призывая к тишине. Торлейв дико огляделся, будто ища укрытия. Потом осмотрел ее, не веря глазам. В обычной рубахе и некрашеной дерге, замотанная в убрус, отчасти прикрывавший лицо, перед ним стояла Прияслава Свирьковна, молодая княгиня Святославова. Торлейв никогда не видел ее в подобной одежде, и теперь у него рябило в глазах от неожиданности. От потрясения он даже не сообразил, что сам стоит перед ней полуголый: не на такую встречу он рассчитывал.

– Поговорить надо! – вполголоса, но с напором ответила Прияна на его изумленный взгляд. – Чтобы никто не слышал.

Торлейв еще раз огляделся. Для начала надо было укрыть Прияну от лишних глаз, раз уж она и правда здесь, а уж потом спрашивать, что случилось. В хозяйской избе еще спят мать и Орлец, сводный брат, в девичьей полно бабняка и детей, а поварне уже гремят котлами и сковородами…

– Пойдем в хлебню, что ли. – Уже не думая о вежестве, Торлейв схватил Прияславу за руку и потянул за собой.

Двор у Фастрид с сыном был просторный и богатый: хозяйская изба, две избы для челяди, хлев, поварня, клеть, погреб. Торлейв привел нежданную гостью в хлебню – клеть, где стояли квашни, громоздились дежи, сита и корыта, стоял широкий стол, и чуть ли не половину всего места занимала большая хлебная печь. Но хлеб Фастрид и Жилёна выпекали позавчера, следующая выпечка будет дня через три, и сейчас в хлебне было пусто, стол и деревянная утварь начисто вымыты.

Прияслава вошла, озираясь: сама хозяйка большого дома, она невольно любопытствовала, как все устроено у другой хозяйки, более опытной. Без просьбы Торлейв плотно закрыл за ними дверь и провел пальцами по волосам, убирая со лба и стараясь окончательно проснуться. Знал бы, кто пришел – хоть бы обулся, умылся и волосы расчесал. Хоть бы рубаху надел. Но нет – не стоило ради такой мелочи держать Прияну на крыльце, на виду у всего двора. А сама она, судя по лицу, его растрепанных волос и исподних портков не замечает.

– Что стряслось?

– Ты знал! – Прияслава повернулась к нему.

Она сказала это с таким вызовом, будто обвиняла, и Торлейв чуть не рассмеялся. К нему на двор явилась молодая княгиня, вытащила из постели, чтобы винить неведомо в чем!

– Что я знал? – подавляя улыбку, со смирным и покорным видом уточнил Торлейв.

Сквозь невольное веселье в душе отчетливо просвечивала тревога: как будто вынужден вести разговор, краем глаза наблюдая, как по полу от печи распространяется пламя. Еще чего не хватало, чтобы кто-то увидел Прияславу здесь, с ним наедине. Головы не сносить, но не он же ее к себе зазвал. Прияслава была разумной женщиной, но сейчас в глазах ее горел такой огонь, что было ясно: на все опасности ей начхать, как для себя, так и для других.

– Про Малушу!

Торлейв мигом перестал улыбаться – это имя стерло веселье, будто мокрая тряпка пыль.

– Ты знал… – повторила Прияслава, верно поняв его выражение. – И ты мне ни слова не сказал! А мог бы сказать – еще тогда!

Торлейв понял, о каком «тогда» она говорит: когда три зимы назад он приехал в Свинческ, где Прияслава сидела в добровольном изгнании, чтобы увезти ее обратно в Киев.

– Если бы ты тогда сказал мне, что у него здесь еще и Малуша, я бы не вернулась! – так же вполголоса, но с яростным обвиняющим напором продолжала Прияслава. – Я бы лучше умерла там, дома, но не стала бы возвращаться всем на посмешище! Как я радовалась, овца глупая, что Горяну избыли! Думала, мой муж теперь опять только мой! А выходит, я влезла в постель, из которой только за одну ночь до того вылезла рабыня! Да я…

Торлейв открыл было рот, сам еще не зная, чем оправдаться. Да нечем! Все было именно так, как Прияна сказала. В тот день – самый короткий зимний день в году, – когда она вновь водворилась на княжьем дворе Олеговой горы, на рассвете он встретил там Малушу, которая считала хозяйкой этого дома себя. Последнюю ночь перед приездом законной жены, статочно, Святослав провел с Малушей. Единственное, что можно возразить: к тому времени Малуша уже месяца два или три не была рабыней. Однако, много ли с того легче?

Выговорив все это вслух, Прияслава скривилась – будто распробовала свой позор на вкус. Она повела глазами, будто выискивая, куда плюнуть, потом разразилась слезами. До того она терпела – со вчерашнего вечера, когда Святослав со всеми новостями явился домой, – терпела перед мужем, охраняя свое достоинство, но больше не могла. И тут Торлейв понял, зачем она пришла – излить свои чувства тому, кому доверяла, подальше от мужа, гридей и челяди.

– Тише! – умоляюще прошептал он и подошел, желая ее обнять, но Прияслава не шутя замахала руками, отталкивая его, и отошла в дальний угол.

Ухватила там какой-то рушник и уткнулась в него. Торлейв стоял в трех шагах, глядя ей в спину и ожидая, пока наплачется. Утешать сейчас не стоит – лучше пусть ее досада изольется слезами, чем будет и дальше жечь изнутри. Было неловко, досадно, стыдно за всех – за себя, за Прияну, за Святослава. Но исправить былое не под силу даже норнам. А все, что касается Малуши, в ту зиму Торлейв и сам хотел побыстрее забыть. В тот же день Малушу увезли из Киева, увезли очень далеко, и целых три года казалось, что здесь о ней больше никогда не услышат.

Наконец Прияслава немного успокоилась. Ей бы выпить воды, но Торлейв не хотел кого-то искать и посылать за водой, чтобы не привлекать лишнего внимания к этой встрече.

– Почему ты мне не сказал? – глухим от слез голосом спросила Прияслава.

Она по-прежнему стояла к нему спиной, не желая показывать заплаканное лицо. И это несколько ободрило Торлейва: не совсем все плохо, если ей не все равно, хороша ли она в его глазах.

– Вот как раз поэтому. – Торлейв подавил вздох. – Чтобы ты… Но я не знал, что у них все сладилось. Когда я отсюда за тобой уезжал, он только хотел ее в жены взять, а Эльга надумала ее к деду во Вручий отправить. Что она потом с ним встретилась – я тогда знал не больше тебя. А когда ее здесь на дворе увидел – было поздно, ты уже в Вышгороде ждала. Не назад же было ехать.

– Я бы уехала назад! – твердо заверила Прияна.

– Но он ведь от нее отказался. Согласился, чтобы ее увезли. Он выбрал тебя, – убедительно добавил Торлейв.

Наконец он решился подойти и осторожно взять Прияну сзади за плечи. Она молча прислонилась к нему спиной, затылком касаясь его плеча. Глаза ее были закрыты, на щеках блестела влага слез, но сквозь попытку хранить спокойствие ясно сквозило отчаяние и горе.

– И вот теперь у нее дитя… – пробормотала Прияна, с таким мучением, будто эта мысль сидела в голове занозой.

– Что? – Уже без особой бережности Торлейв развернул ее к себе лицом. – Дитя? У Малфы? От него?

Под его потрясенным взглядом в глазах Прияны промелькнула искра удовольствия: об этом она знала больше.

– А ты и не ведал?

– Откуда? Меня на «бабьи каши» не звали.

– У нее чадо. Мальчик. По третьему лету. И теперь он – князь в Хольмгарде!

– Кто? – Торлейв наклонился к ней, не уловив смысла в этих простых словах.

– Тот ребенок. – Прияна в ответ потянулась к нему, так что их лица почти соприкоснулись и связь взглядов прервалась. – Тот Малфин ублюдок – теперь князь в Гардах.

Торлейв отодвинулся. На лице его ясно было написано недоверие. Прияна взглянула на него почти с торжеством – теперь-то он понял, почему она прибежала к нему, нарядившись в дергу и убрус своей рабыни.

– Не может…

От изумления у Торлейва звенело в голове. Уже три года имя Малуши для него означало лишь его собственную неудачную попытку жениться: урон для самолюбия, обиду на Святослава, перехватившего девушку, и досада на саму девушку, которая добровольно, без всякого принуждения, променяла сына Хельги Красного на более знатного мужчину – самого князя. И вот Малуша не просто вернулась из Нави, будто злая судьба, – она вернулась с ребенком Святослава, с сыном, который уже стал… конунгом в Хольмгарде? Занял престол Олава?

– Но как?

– Ты знаешь, что Улеб убит?

Эта новость, важная и горькая сама по себе, в глазах Прияны меркла перед той первой.

Торлейв кивнул. Вчера вечером это убийство казалось событием огромным и ужасным, но теперь поблекло, уступая часть важности другому.

– И в его смерти винят Игморову братию. То есть его. И когда это все открылось, тамошние люди сказали, что он больше у них князем не будет. Люди изначально хотели Улеба. Поэтому его убили. А он не хотел уступать. И тогда придумали назвать князем этого мальца – он его сын, и тоже потомок Ингвара, и он вроде как не другой, поэтому он согласился. А люди согласились, потому что тот ребенок – все-таки не он. Ну и Малуша там выходит замуж за кого-то из местных. На этом все помирились. То есть пришли к согласию.

В этом довольно невнятном объяснении Прияна напирала на некоторые «он» и «его», таким образом обозначая мужа, чье имя не хотела называть. В неприязни к Святославу она сейчас была едина с жителями ильменского Поозерья и Хольмгарда. Но если те могли дождаться, пока Святослав их покинет, и дальше жить своим укладом, то Прияна была связана с ним теснейшими узами и не могла из них вырваться даже мысленно. Слова «пришли к согласию» были полны в ее устах такого яда, что и глухой бы понял – она согласие в этом деле считает невозможным и глубоко презирает тех, кто думает иначе.

– И вот что теперь вышло, – тем же ядовитым голосом продолжала Прияна. – Они все, он и все те люди в Хольмгарде, согласились, что… Он отдал какому-то ублюдку часть владений, свои отцовские наследственные земли, какому-то ублюдку…

Прияна задохнулась и не смогла продолжать – эти слова встали колом в горле.

– Он отнял… – сдавленно, задыхаясь, продолжала она: эти слова так трудно было произнести, но невозможно держать в себе, – отнял у Ярика… у нашего сына… у своего законного сына, старшего сына, первенца… Отнял его наследие отцовского рода, Хольмгард… Половину всей державы… Той, ради которой Эльга… Ярик лишился половины своего законного наследства! Ради ублюдка какой-то древлянской рабыни! И он мне еще говорит, что так было надо! Как было надо? Ограбить своего сына ему было надо? Своего законного сына? Как будто мало, что Горяна… У него и так было двое сыновей – понадобился третий? Разве мало я от него вытерпела? Скажи, разве мало? – Прияна подалась к Торлейву. – Ты знаешь, каково мне приходилось. И вот теперь… еще и это!

Торлейв глубоко дышал, стараясь одолеть растерянность. Он понимал возмущение Прияны. Отдав Хольмгард и Гарды во владение сыну Малуши, Святослав и впрямь ограбил сына Прияны – своего законного первенца, имеющего все права на наследство отцовского рода. Даже сам Святослав не смог оправдаться ничем, кроме как «было надо». Там, в Хольмгарде, когда вокруг него сидели ильменские старейшины, старая королева Сванхейд, глава всех тамошних русов, признать владения за младшим внуком Ингвара – сыном Малуши казалось наилучшим выходом, который устроит всех. Северные русы и словене получали князя из рода Ингвара, но не Святослава, которому не доверяли, и еще лет двенадцать-пятнадцать вся власть при малолетнем князе останется в их собственных руках. А Святослав утешался тем, что передал отцовское наследие не чужому, а собственному сыну, который будет обязан ему покоряться, даже когда вырастет. По сути дела, он вовсе ничего не терял и мог радоваться, что хотя бы это дело улажено. И только вернувшись в Киев, осознал, что кое-кто все-таки от этого решения потерял, и немало. Его собственная законная жена – защитница прав шестилетнего сына. Попутно жена узнала о его связи с Малушей, которую три зимы назад от нее благополучно скрыли. Если Прияслава и улавливала какие-то намеки в оговорках киян, то могла счесть их пустыми слухами. Но ребенок, да еще и признанный отцом, нареченный княжеским именем – это не слухи. Это просто гром небесный, злая напасть.

Мысли разбегались, зато нарастала жестокая досада. Как они все вчера были потрясены гибелью Улеба – а это была только половина худых вестей! Прияна знала Улеба – первоначально он и назначался ей в мужья, хотя она не сама выбирала. В другое время она оплакала бы его смерть, но сейчас оскорбление, нанесенное и ей самой, и ее сыну, заслонило в ее глазах чужое горе и другую вину Святослава. Торлейв же теперь видел обе части этой вины, и морозом продирало по спине. В противостоянии с Улебом Святослав толкнул сводного брата к гибели, но и сам не удержал того, ради чего они соперничали. Не пожелав отдать Хольмгард брату, отдал его малолетнему незаконному сыну. Может быть, ему такое решение казалось лучшим. Но теперь стала ясна цена этого «лучше» – в придачу к брату, Святослав терял и жену. В глазах Прияны была тоска и боль, на лице горела яростная решимость, кулаки сжимались. Торлейв никогда не видел в таком состоянии ни ее, ни еще кого-то из знатных женщин. Подумал: нынче утром она сбежала с Олеговой горы, чтобы вдали от чужих глаз излить свою ярость, как змеиха – поток яда, чтобы не отравил ее саму.

Торлейв отчаянно пытался ухватить хоть какую-нибудь мысль, но не находил ни одного, самого завалящего утешения. Прияна бранилась, а он боялся, что она вновь разрыдается. Как крайнее средство подумалось: может, поцеловать ее? Но нет, сейчас ей не до того. Укусит в ответ. Любовь Прияны к Святославу была стойкой и претерпела немало испытаний. Но похоже, сейчас переломилась пополам, как березка под ударом бури, и рухнула кудрявой головой к сырой земле. Не подняться ей больше… И это еще одно, самое тайное горе Прияны.

И что теперь будет с Киевом? Князь уходил на север, будучи со всеми в ладу, а вернулся злейшим врагом всем – Мстиславу Свенельдичу, собственной жене, а возможно, и родной матери. Эльга очень любила Улеба – и как сына своей сестры, и как самого доброго человека во всей многочисленной родне. За последние шесть лет он перенес немало бед, только и порадовались год назад его удачной женитьбе… Правена – уже вдова! В голову нейдет. Может, Святослав сумеет хотя бы мать убедить в своей невиновности. Но этим мало что получится исправить.

– Я уеду.

Это слово пробилось сквозь шумный поток мыслей, заглушивший было речи разгневанной Прияны.

Она хочет уехать? Опять в Свинческ? Еще чего не хватало! Между Торлейвом и Прияной не случалось пока ничего такого, что позорило бы честь Святослава как ее мужа, но Торлейв знал, что Прияна доверяет ему, как родному брату, и потерять ее совсем не хотел.

Красивый, рослый парень, знающий четыре языка и две грамоты, побывавший и в Царьграде, и в Тевтонском королевстве, любимый племянник княгини Эльги и воспитанник Мистины, что в немалой мере заменил Торлейву отца, он мог бы выбрать в Киеве любую невесту. Даже если бы посватался к дочери какого-нибудь князя или конунга, это не сочли бы дерзостью. Прияну он узнал семь лет назад, когда она, шестнадцатилетняя княжна смолянская, только вышла за Святослава, а сам Торлейв еще был отроком пятнадцати лет. Четыре года он видел в ней только княгиню молодую и совсем о ней не думал. Что-то изменилось в ту зиму, когда Эльга отправила его в Свинческ, где Прияна прожила полтора года, не желая делить мужа с Горяной Олеговной. Торлейв привез ей счастливую весть, что соперница удалена из Киева навсегда, и доставил ее обратно. С той зимы она сохранила к нему благодарную, теплую привязанность, но только год назад он сам осознал, что смотрит на нее как мужчина. Всякий назвал бы Прияну красивой – высокая, крепкая, с крупными чертами лица, темными бровями-стрелами, приподнятыми к вискам, она воплощала здоровье и женскую силу, но для Торлейва не это было важно. Он почти не замечал ее внешней красоты, его взор пронзал эту оболочку и устремлялся к ее внутренней силе. Отпечаток этой силы на лице, решительный, твердый, неустрашимый нрав Прияны и делал ее красивой в его глазах.

Даже мысленно Торлейв не задавал вопроса, может ли Прияна его полюбить – слишком привык к мысли, что она любит Святослава, а делить свою любовь на кусочки, как пирог, не станет, не такой она души женщина. Но всякий знак ее привязанности и доверия был ему дорог. То, что сейчас она пришла к нему, было отличием дороже гривны золотой. И это снова что-то поменяло – как будто под ногами образовалась еще одна ступенька вверх.

– Уехать? Куда ты собралась? – так строго спросил Торлейв, как если бы имел власть ей запретить.

– Как Эльга – в Вышгород, – сердито ответила Прияна.

У Торлейва несколько отлегло от сердца. Вышгород – близко, на лодье – день пути, а верхом еще того быстрее. Даже подумалось, и к лучшему бы ей уехать – пока остынет.

Но ее беда не из тех, которые лечит время. Даже измену можно пережить и простить, но сын Малуши так и останется владыкой Северной Руси, отнявшим у Ярика половину его законного наследства.

Однако уехать Прияне и правда стоит, чтобы не наломать дров сгоряча. Хоть она и права в своем возмущении, у Святослава рука тяжелая, и чужая правота еще ни разу не сделала ее легче.

– Ты ему все высказала?

– Ну а как же, – мрачно ответила Прияна. – Но еще мало. Я как вчера услышала, меня чуть не́ум не взял[2]. Думала, сердце лопнет, так и помру прямо в гриднице. Ушла оттуда в Малфридину избу, там и ночевала. Нынче встала раньше девок, оделась и пошла в коровник. Так и не видела его. Пошла сюда. Боюсь, увижу его… или я его убью, или он меня.

– Тогда посиди еще.

Торлейв взял Прияну за руку, усадил на скамью и обнял за плечи. Она припала головой к его груди, но он ощущал, что она вся напряжена. Она тоже понимает, что ее потеря не уменьшится со временем. Даже боль погибшей любви сильная душа переживет, полегчает не через год, так через два. Но Ярик, рожденный стать единым владыкой Руси от Варяжского моря до Греческого, как его отец, всегда теперь будет владеть лишь половиной. Если… если не решится, когда вырастет, поправить дело, как мужчина.

– За что он Улеба сгубил, то и своим сыновьям устроил… – пробормотал Торлейв.

– Что? – глухо спросила Прияна, не поднимая головы.

– Он Улеба сгубил, чтобы одному на Руси в князьях остаться. А сына своего заставил поделиться. Сделал за него то, чего не хотел сделать для себя.

– Мы еще посмотрим. – Прияна немного повернулась, чтобы освободить лицо. – Кто он такой, этот хорнунг, «сын угла»[3]! Кто он такой перед Яриком! А ты знаешь, как он его нарек? – Прияна выпрямилась, чтобы взглянуть в лицо Торлейву. – Владимир! Вроде у Малуши в дедах какой-то болгарский князь был с таким именем. Еще благо, что не Олег!

– Олег у него уже есть.

– О боги! – Прияна уткнулась лицом в ладони, вспомнив, что уже однажды была предана мужем таким же точно образом. – Судьба моя горькая! Видно, напрасно меня бабка из Кощеева царства воротила – не будет мне в белом свете счастья-доли, а теперь из-за меня и чадо мое обездолено!

– Ты себя не вини! – Торлейв опять обнял ее и властно привлек к себе. – Не твоя тут злая доля. А чада… Сколько тому мальцу? Третье лето? Сама знаешь – до возраста едва половина доживает. Может, еще он не вырастет.

Прияна промолчала. Она не была настолько злобной, чтобы желать смерти чужому ребенку, даже если он обездолил ее собственного. Но мысль о том, что Малушин Владимир и правда может умереть в любую зиму или весну, вернув Ярику законное наследство, несла некоторое облегчение.

– И знаешь, я бы на твоем месте… воевать с ним сейчас не стал, – ненавязчиво продолжал Торлейв. – Дело сделано, бранью его не исправить. Ему теперь и с Эльгой объясняться, и со Свенельдичами – забот хватит. Если ты еще будешь ему печень выгрызать, как бы он того… еще пуще беды не наделал.

– Так что мне – пойти его поцеловать?

Прияна возмущенно хотела оттолкнуть Торлейва, но он не позволил. То, что она прибежала со своей смертельной раной именно к нему, пренебрегая опасностью для чести, укрепило его уверенность в своей власти, и теперь хотелось ее почувствовать. Это ощущение внезапно окрепшей в руках узды пьянило и даже отчасти разгоняло мрак в душе.

– Лучше меня, – решительно заявил Торлейв и наклонился к лицу Прияны.

И замер, ожидая новой вспышки возмущения. Ясно же, что ей не до нежностей. Но Прияна не шевелилась и молчала. Торлейв еще наклонился и медленно поцеловал ее – неторопливым, глубоким поцелуем, так что и сам забыл обо всем, что к этому привело. Такого он еще никогда себе с ней не позволял. Прияна не отвечала ему, но и не противилась – расслабилась и раскрылась. Даже удивительна была такая покорность в женщине с железной волей, способной на большие жертвы, лишь бы не уронить свою княжескую честь.

Но эта покорность Торлейва мало обрадовала. Сейчас Прияна была не в силах любить никого, и его тоже, просто весь пыл ее душевных сил ушел на Святослава. На него, Торлейва, она сейчас не могла даже рассердиться.

Он выпрямился и выпустил ее. Встретил ее взгляд, содрогаясь от чего-то похожего на страх, – что будет в этом взгляде? Презрение? Равнодушие? Знал ведь, что если она и питает к нему какую-то привязанность, то сейчас для нее совсем не время.

Взгляд Прияны был отсутствующим – она не видела Торлейва и едва ли осознала его поцелуй. У него вырвался тяжкий вздох, горькая насмешка над собой – нет, не соперник он князю-соколу, Перуну молодому. Даже ненависть к нему значит для Прияны так много, что не оставляет места для любви к кому-то еще.

Но хотя бы яростный огонь в ее голубых глазах погас. Она собиралась с силами – пока не для борьбы. Пока только для терпения, чтобы не разнести вдребезги свой дом и сохранить хотя бы остатки достоинства.

– Не знаю, как домой идти, – проговорила она. – Иду, мне мнится, последняя девка с поварни на меня усмехается. Пока он меня ждал… пока я из Свинческа сюда собиралась, счастливая такая, он тут с рабыней забавлялся! И все они знали!

– Да нет же! – Торлейв успокоительно тронул ее плечо. – Он Малфу подобрал в гощении. С собой возил где-то с месяц по городкам. Сюда привез в самый Карачун, и чуть ли не на другой день я приехал, а потом и ты. Она здесь едва одну ночь и провела. Гриди знали, а челядь и не поняла ничего. Это Эльги заслуга – она постаралась поскорее ее отсюда убрать. О твоей чести и радела.

– А гриди? Эти-то все видели!

– А гридям, знаешь ли, плевать с высокого дуба, с кем спит князь, пока жены дома нет, – прямо сказал Торлейв. – Девкой больше, девкой меньше. Они и сами о ней не вспоминали небось, пока в Хольмгарде снова на нее не наткнулись.

– Какой встрешный бес ее туда принес!

– Я у Вальги вызнаю. Он там был, все видел.

– Вызнай, а? – Прияна схватила его за руку.

При всем ее презрении к былой сопернице она хотела знать о той как можно больше.

Торлейв опустил веки, молча подтверждая обещание. Потом встал, давая понять, что пора заканчивать. Он не хотел расставаться с Прияной, нарушать это уединение, хоть и отравленное, но такое ценное для него. Даже на людях они виделись не так часто, а наедине – и вовсе никогда. Но ее отсутствие могут заметить, а если Святослав узнает, что среди всей этой замятни его жена проводит время наедине с молодым мужчиной на чужом дворе…

Прияна тоже встала. Торлейв поднял с лавки и накинул ей на голову сброшенный с волосника убрус. Держа его за два конца, подтянул Прияну к себе, но целовать больше не стал, а только взглянул в упор ей в лицо, подтверждая: я здесь, рядом. Потом выпустил и вышел первым – проверить, свободен ли путь.

Перед дверью хлебни прямо на земле, скрестив ноги, сидел крепкий мужчина лет сорока с чем-то, смуглый, с косичками в длинных густых волосах и бороде. На скрип двери он обернулся, упругим движением поднимаясь. Незнакомый человек испугался бы его лица – отмеченного шрамами и с кожаной повязкой на правом глазу.

– Агнер? Ты что здесь делаешь?

– Хасананаан, хабиби![4] – заверил тот в ответ и знаком показал: можешь на меня положиться.

Торлейв невольно усмехнулся. Агнер Одноглазый был надежен, как топор: если уж молодому господину вздумалось запереться в клети с женой самого князя, его задача – следить, чтобы никто не мешал. Все прочее – дело господина.

– Посмотри, нет ли кого там. – Торлейв кивнул на ворота.

– Там у нас Илисар. Если что, он свиснет.

Агнер и об этом позаботился. А Торлейв отметил про себя две вещи. Первое: в изумлении от появления Прияны он не подумал о дозоре. И второе: когда у тебя есть толковые люди, необязательно обо всем думать самому.

– Давай я тебя провожу, – предложил Торлейв.

И сам понимал, что ему идти с Прияной – неосторожно, но отпустить ее назад к княжеским коровникам, где она все это время якобы пребывала, одну со служанкой было боязно.

– Нет, хабиби! – возразил Агнер, не давая Прияне ответить. – Госпожа пойдет со своей служанкой, а я пойду в двадцати шагах за ней. Я буду сам по себе, но если что, мигом окажусь рядом. Ты согласна, госпожа?

– Да, это разумно, – обронила Прияна.

За последний год она много раз видела Агнера, обычно сопровождавшего Торлейва, и не боялась его.

Во дворе они уже не могли целоваться, да и Прияна прикрывала лицо краем убруса, поэтому на прощание они с Торлейвом лишь переглянулись. Но этот взгляд возместил ему ее внешнее безразличие. В нем была и тревога, и благодарность, и надежда, и призыв о помощи. Торлейв не знал, чем сможет ей помочь, и Прияна не знала, но именно в нем искала себе новую опору. У кого еще она могла найти ее в этом городе, таком далеком от ее смолянской родины?

Прияна ушла со своей служанкой и Агнером, который был «сам по себе», но стоил троих вооруженных провожатых. Торлейв еще какое-то время стоял, глядя на ворота. Поерошил волосы. Надо приводить себя в порядок, одеваться. Дождаться Агнера назад и ехать к Эльге на Святую гору – туда сегодня придет Святослав, чтобы рассказать матери и боярам новости из Хольмгарда. И это будет нелегким испытанием для всех.

Когда Торлейв вернулся в хозяйскую избу, мать, Фастрид, уже встала и разбирала одежду в большом ларе.

– Какой кафтан тебе дать? – Она обернулась.

Торлейв тяжело вздохнул.

– А белый для «печали» у меня есть?

Глава 3

– Тови! Ты «в печали»? – Княгиня Эльга в изумлении окинула взглядом рослую фигуру любимого племянника. – Почему?

При полной неожиданности вести, которую без слов принес ей белый кафтан Торлейва, это походило на внезапное вторжение снежной зимы во владения теплого лета.

– Что случилось? Пестрян…

Тут она заметила рядом Фастрид-Пестрянку – живую и здоровую, и тоже в «печальном» платье.

В белом кафтане тонкой шерсти, с серебряным позументом, нашитым частыми полосками поперек груди, поверх узких лент белого шелка, Торлейв был прекрасен, как солнце среди летних облаков. Белизна кафтана подчеркивала стройный стан, широкий в плечах и узкий в поясе, золото полудлинных волос, ясные, правильные, довольно тонкие черты лица и даже высвечивала легкий зеленоватый отлив светло-серых глаз. В нетерпении узнать, как все пойдет, он явился на Святую гору одним из первых, пока княгиня Эльга еще не вышла в гридницу и служанки бегали туда-сюда между поварней и погребами. Торлейва, как любимого племянника, сразу от коновязи проводили вместе с матерью в жилую избу госпожи, где Эльга с Браниславой, дочерью, собиралась выйти. И внезапно Торлейв обнаружил, что ему выпадает сомнительная честь стать для Эльги злым вестником. Кто другой мог бы этому и обрадоваться, но Торлейв, стоя перед теткой-княгиней, проклял свою поспешность.

Как же вышло, что она ничего не знает? Вчера в Киев вернулась целая тысяча человек – и никто не донес до старшей княгини важнейшие новости? На Эльге была далматика узорного синего шелка – как вдова, она уже почти пятнадцать лет носила «печальные» цвета, – но четырнадцатилетняя Браня была в красном, как подобает девице в расцвете юности, и тоже таращила на двоюродного брата удивленные глаза.

Оттягивая время, Торлейв подошел поцеловать Эльгу. Кроме Святослава и Брани, он был ее ближайшим кровным родичем: Хельги Красный, его отец, приходился ей сводным братом. Из прочих ее родных братьев и сестер никого уже не осталось в живых, а их потомство обитало не в Киеве. Торлейв снова отметил, что для поцелуя ему приходится к ней наклоняться. Эльга была рослой женщиной, но он уродился в своего отца и уже лет пять превосходил ее более чем на полголовы, однако всякий раз этому удивлялся – на Эльгу трудно было смотреть сверху вниз.

– Тебе не передавали?

– Нет. Тови, что случилось? – Эльга взяла его за руку, не давая отойти.

Если она ничего не знает, ее стоит пожалеть – ей еще лишь предстоит узнать. Но после утренней встречи с Прияной у Торлейва не было охоты принимать на себя бурю гнева, горя и возмущения еще одной княгини. Он-то думал, что Эльге передаст новости Мистина… И тут он вспомнил, что вчера Мистина сказал об этом.

– Скоро князь приедет – сам тебе все поведает, – мягко сказал Торлейв. – Мне его опережать не годится.

– У нас в семье кто-то умер? – Эльга и не подумала его отпустить. – Сванхейд?

Первым делом все думали на ту, что давно уже превзошла обычный людской век.

– Сколько мне известно, – сдержанно ответил Торлейв, – госпожа Сванхейд была здорова, когда войско уходило из Хольмгарда.

– Тови! – строго сказала Эльга, глядя снизу и ловя его взгляд. – Не мути! Что случилось?

Торлейв вздохнул: Эльга обладала сильной волей, и противиться ей было необычайно трудно.

– Нас, родичей, стало на одного больше и на одного меньше. Но больше я тебе ничего не скажу – прости, но я не виноват и не хочу злым вестником служить.

Эльга выпустила его руку и отвела глаза: она поняла его чувства, а заодно и то, что принуждать его было бы несправедливо.

– Так мне надеть «печаль»? – спросила Браня.

Торлейв согнул рот скобкой: дескать, это было бы уместно, но как хочешь.

– Нет, – ответила дочери Эльга. – Если у дурных вестей есть виновники, пусть они изопьют свою чашу от начала и до конца. Пусть не думают, что кто-то уже сделал это за них.

Выйдя в гридницу, Эльга без единого слова убедилась, что и правда стоит ждать беды: весь Свенельдов род уже был здесь, и все – в «печальном».

– Ты мне скажешь, что случилось? – сразу обратилась она к Мистине, когда он подошел к ней поздороваться.

– Нет, – спокойно и твердо ответил он.

Метнув взгляд на Торлейва и его белый кафтан, Мистина быстро мигнул одобрительно: племянник сумел смолчать, хотя его, вошедшего следом за Эльгой, явно уже расспрашивали. Мистина не просто любил Торлейва, которому с шести лет отчасти заменял погибшего отца, но и видел в нем преемника, которому рано или поздно придется уступить место у ступеней престола, и потому пристально следил за его решениями и поступками. Торлейву пока недоставало умения владеть своим лицом: весь их с Эльгой разговор по его чертам – с выражением досады, сожаления и решимости – Мистина видел так ясно, как если бы при нем присутствовал.

Сам Мистина был каменно-спокоен. Прошло пять лет с тех пор, как Святослав обвинил Улеба в попытке отнять киевский стол и изгнал сводного брата из Киева. За это время Мистина видел Улеба лишь раз и привык к разлуке. Но, чем меньше душевных сил уходило на семейную скорбь, тем больше их оставалось на мысли о мести. От нее Мистина не собирался отказываться ни в коем случае. И то, что теперь он молчал под пристальным взглядом Эльги, уже было началом. Святослав оказался в ужасном положении перед всей семьей, и Мистина не собирался ему помогать.

– Ута? – шепнула Эльга, видя, что дети Мистины тоже в «печали».

Княгиня побледнела: у нее не было такой родни, чья смерть могла бы порадовать. При мысли о смерти Уты, ее двоюродной сестры и матери этих детей, на сердце веяло холодом. Ута была с ней во всех испытаниях юности, Эльга и в вынужденной разлуке думала о ней, как о лучшей части собственной души. Если это ее больше нет…

Мистине было жаль Эльгу – в ней растет скорбь, ощущение надвигающегося горя, но в середине его – белое пятно вместо знакомого лица. Сейчас она видит в нем Уту…

– Сидит внука нянчит, – так же шепотом ответил Мистина. – Мальчик. Ростислав.

– О! – На лице княгини мелькнула радостная улыбка. – Правена отличилась?

– Она самая. Со снохой я не ошибся. Она нам делает честь…

На этом Мистина остановился, чтобы не сказать лишнего, но понадеялся, что эта добрая весть – чуть ли не единственная добрая весть, привезенная Лютом с севера, – подбодрит Эльгу и поможет вынести остальное.

В гриднице уже все скамьи были заняты: и та, что для бояр, и та, что для дружины, и короткая женская скамья позади возвышения, где белел Эльгин тронос резного мрамора, с узорами зеленого и красного камня. Шесть лет назад его подарил Эльге молодой Роман-цесарь, тогдашний соправитель своего отца, Константина, когда она пребывала в Греческом царстве. Роман был почти вдвое моложе Эльги и женат, однако этот случай породил целое сказание: мол, цесарь греческий к нашей княгине сватался, предлагал царствовать вместе, вот, и тронос преподнес…

Шум на широком дворе дал знать: явился князь киевский. Когда Святослав вошел впереди своих приближенных – Асмунда с сыновьями, Вуефастом с двумя сыновьями, Хрольва Стрелка с зятьями, – Эльга уже сидела на троносе. В синем узорном платье, на белом мраморе, она испускала сияние, будто полная луна на шелковом небосклоне.

А Святослав… Единственный сын сегодня составлял ей отличную пару – в белом кафтане с отделкой черного и белого серебристого шелка он был точь-в-точь ясный месяц, а его решительное, суровое лицо темнила тучей тяжкая забота. Увидев его, Эльга невольно выпрямилась, потянулась вперед. Вот она пришла – та скорбная весть… Сердце сильно застучало. Не так уж много родни у нее оставалось на севере: Ута с сыном, двоюродный брат Кетиль с потомством да Сванхейд с внуком Бером, которого Эльга видела лишь раз. Случись что-то с Бером, Тороддом или детьми Кетиля, родичи одели бы «в печаль» только тела, а не души и лица. Но эти лица людей, уже все знающих, говорили ей: пришедшая беда не заканчивается с чьей-то смертью, а только с нее начинается.

Святослав прошел по длинному проходу между двумя рядами резных столбов, подпиравших кровлю, и встал в двух шагах перед Эльгой. Он мог бы подняться на возвышение и поцеловать ее – но не стал. Его голубые глаза из-под густых светлых бровей смотрели с вызовом.

Произнося слова приветствия, Эльга сделала знак Бране – та подала брату рог с медом и поцеловала его. Святослав принял рог и ответил на поцелуй, передал Асмунду. Тот поверх рога бросил на Эльгу хорошо знакомый взгляд. «Прости, ничего не могу поделать!» – говорили ей глаза двоюродного брата, который хоть и воспитал Святослава, уже давно не управлял им.

Оглядев ближиков сына, Эльга заметила, что не только Асмунд с сыновьями, но и Хрольв Стрелок «в печали»! Хрольв, давнейший соратник еще Ингвара, сделался им сватом, когда год назад отправил свою младшую дочь Правену замуж за Улеба. Если Хрольв по кому-то скорбит… Правена? «Мальчик. Ростислав». Ута нянчит внука… Правена не пережила родов? От этой мысли Эльга широко раскрыла глаза и снова подалась вперед. Каждая третья-четвертая женщина падает в смертную бездну, когда раскрывает ее, чтобы впустить в мир нового человека. Это бывает и с теми юными, цветущими женами, что стали ими менее года назад. Вспомнилась Правена – сероглазая русоволосая красавица, не родовитая, но достойная даже княжеского сына.

Эльга взглянула на Мистину, стоявшего в ряду нарочитых мужей киевских ближе всех к возвышению. Мистина кивнул, и она вспомнила: надо что-то сказать.

– Расскажи нам, княже, как прошел ваш поход? – В твердом голосе княгини натянутой струной звенело напряжение. – Удалось ли тебе покарать мятежников, восстановить мир в Северной Руси?

– Мир в Северной Руси восстановлен, – ровным голосом ответил Святослав. – Мне не пришлось ни с кем сражаться. Еще до моего прихода Сванхейд вызвала Сигвата на поединок в Перыни, и он проиграл.

– Сванхейд? Уж не хочешь ли ты сказать, что она сама взялась за меч? – Эльга едва сдержала беспокойный смех. – Сила ее духа всем ведома, но женщина на восьмом десятке…

– Она выбрала бойцом Велебрана из Люботеша, ты его знаешь.

– О! – Велебрана из Люботеша Эльга знала очень хорошо. – Что ж, это достойный человек. На него можно положиться и в бою, и в совете.

Лицо Святослава еще сильнее омрачилось. Уже двенадцать лет у него имелась причина недолюбливать Велебрана, и если вина в том была его собственная, неприязнь от этого только усиливалась.

– Стало быть, Хольмгард остался под нашей рукой и в нем все благополучно? – От этих слов у самой Эльги посветлело на душе.

– Хольмгард под нашей рукой… но у него теперь есть собственный князь.

По гриднице пробежал изумленный возглас множества голосов.

– Собственный князь? – Эльга наклонилась к сыну. – Но кто?

Мелькнулп мысль о Бериславе – кроме него, на севере просто не осталось потомков Олава, имеющих права на его стол. Но имя, прозвучавшее в ответ, княгиня Эльга и вся русь киевская услышали сейчас впервые в жизни.

– Мой сын Владимир.

На это ответила тишина: каждый спрашивал себя, не ослышался ли.

– Чей… сын? – нарушила ее Эльга. – Владимир? Кто это?

Слова «мой сын» в устах Святослава никак не вязались с незнакомым именем.

– Мой сын, – упрямо повторил Святослав. – Мой младший… третий сын. Его мать – Малуша… Мальфрид… ведомая тебе. Ему идет третье лето. Русь и словене в Хольмгарде желали иметь собственного князя. Теперь он у них есть. Я им его дал.

– Малуша… – мертвея от изумления, пробормотала Эльга. По жилам хлынул холод, сердце защемило болью, руки задрожали. – Откуда… как она взялась… как попала… у нее сын?

Отправляя Малушу из Киева на север, Эльга знала, что та понесла дитя. Для того ее и увезли так далеко, чтобы скрыть это от киян. Они с Мистиной привезли Малушу в Выбуты, где жили ее мать и отчим, хотели там выдать замуж… Но почти сразу Малуша ушла в лес спрашивать о своей судьбе Буру-бабу… и не вернулась. Канула в Навь, будто камень в воду. Неведомо было, когда ее отпустят – если отпустят, – и Эльга вернулась в Киев. Почти забыла о Малуше – хотела забыть. А та вынырнула, и это казалось так же невероятно, как если камень, брошенный в воду, сам выпрыгнул бы со дна.

– Уже два лета Малуша у Сванхейд живет, – заговорил Асмунд, приходя на помощь воспитаннику. – Сванхейд сама за нею посылала внука, Берислав Тороддович ездил, из леса ее добыл с дитем и в Выбуты привез, а потом в Хольмгард забрал. Сванхейд ее у себя жить оставила, хотела замуж выдать. Теперь уж выдала, поди. А дитя у нее княжье. И как объявили тамошние мужи, что надобен им князь Ингварова рода и на том будут стоять, то и решил князь дать им своего сына. Княжеским именем его нарек – Владимир. На руки дал[5] Дедомилу, Требогостеву сыну, отчиму его, нарочитому мужу из Словенска.

– Сын Малуши… теперь князь в Хольмгарде? – медленно выговорила Эльга.

Сама при этом не верила ни одному из своих слов, как если бы ее заставляли произносить что-то вовсе нелепое.

– Истинно так, – кивнул Асмунд.

Эльга сглотнула. Было чувство, что она падает, с треском проламывая пол гридницы и саму грудь земную. Хольмгард… Родовое гнездо Ингвара и Олава, его отца, старейшее и сильнейшее гнездо руси на славянских землях, которые теперь уже сами зовутся Русской землей – а пошло это имя оттуда, из Хольмгарда и Ладоги-Альдейгьи. Там сама она, Эльга, намеревалась править, когда выходила за Ингвара, но потом удалось сделать больше: объединить Хольмгард и Киев в одних руках. Пришлось приложить усилия, чтобы Хольмгард не ушел младшим детям Сванхейд, но Мистина справился с этим – совсем еще молодой, двадцатитрехлетний. И вот теперь там княжит… сын Малуши? Побочный, позорный сын… На престоле Олава – сын бывшей ключницы Малуши! Да что же такое там случилось, что к этому привело, если Святослав согласился на такой урон чести, на раздел владений, которые получил в целости? Если теперь сообщает об этом как о самом простом деле, которым якобы сам доволен? То, что этот ребенок родился и пока жив, само было довольно плохой новостью. Но чтобы отдать ему престол Олава – это не укладывалось в голове.

Она, Эльга, всю жизнь свою посвятила тому, чтобы сохранить единство Южной и Северной Руси. Пожертвовала ради этого собственным счастьем – чтобы теперь сын взял и бросил это дорогой ценой купленное единство в руки сыну рабыни, как деревянную игрушку?

– Что… случилось… почему… ты это сделал? – с трудом выговорила Эльга. – Почему… решил без меня?

Она откинулась на высокую мраморную спинку троноса – накатила слабость, руки похолодели. Испугалась, что ее сейчас прострел разобьет – что умрет, так и не узнав правды. Глубоко дышала, стараясь успокоиться. Только бы никто не полез к ней раньше, чем все выяснится.

– Русь Хольмгарда и словене Поозерья требовали себе князя, – повторил Святослав. – Я, мол, редко бываю у них, неугодно им без князя жить. Я дал им князя. Но он – мой сын. Будет платить мне дань и людей в войско давать. Прежние договоры сохраняются, как прежде были.

– Но почему этот… Малушин сын? Двухлетний… Ведь есть Берислав… Улеб, наконец.

Эльга было слегка окрепла духом: если уж в Хольмгарде так нужен свой князь, вот был отличный случай воздать Улебу за его потери и восстановить его положение!

– Берислав – не потомок Ингвара, – высокомерно сказал Святослав. – Сама Сванхейд не согласилась бы.

– А Улеб? – Все яснее осознавая, какой неудачный выбор был сделан, Эльга снова подалась вперед. – Надо же было послать за ним в Выбуты! Он – зрелый муж, человек умный, достойный, добрый – его бы все там полюбили! Он тоже сын Ингвара! Из него вышел бы превосходный князь!

– Нету его больше! – резко перебил ее Святослав, не в силах слушать эти восхваления. Его ранило то, как сошлись мысли матери и бабки – и как противились их согласию его собственные желания. – Нету его в живых!

Эльга снова откинулась на спинку – эти слова ударили тяжелым камнем в грудь.

В эту новость она поверила сразу – даже раньше, чем до ума дошло, почему она верит.

Вот и разгадка…

– Улеб умер? – силилась выговорить она, но сама слышала, что голос замирает на губах.

– Брат мой Улеб… был убит.

Святослав произнес эти слова довольно громко и якобы с уверенностью, но Эльга видела его застывший взгляд, устремленный куда-то на ступени под ее троносом. Как будто он пытается разговаривать с ней и одновременно находиться где-то в другом месте.

Это он. Он сам…

Ощущение падения не отпускало и даже усилилось, накатила тошнота. Эльга вцепилась в подлокотники; холод и гладкость мрамора под руками немного отрезвили и поддержали, но головокружение не проходило. Страх умереть на месте оттеснил само потрясение; стало ясно, что сейчас главное – удержаться и самой не рухнуть в бездну.

Она еще не знал в точности, что произошло, но понимала главное: Святослав уничтожил своего брата, чтобы отдать Хольмгард сыну – никому до того неведомому внебрачному ребенку. Так он о нем знал, об этом мальчике? Малуша посылала ему вести, в то время как никто другой из семьи ничего не знал о ее делах? Вот так Святослав позаботился о ней, исполнил долг перед третьим своим сыном? И ради этого отнял жизнь у брата?

– Договаривай, – издалека донесся до Эльги спокойный голос Мистины. – Сообщи княгине, от чьей руки пал твой брат Улеб.

Мистина уже знал…

– Никому неведомо, кто нанес смертельные раны Улебу, – с вызовом ответил Святослав. – Тела его и двоих хирдманов нашли на берегу Волхова. Видоков никаких нет.

– Но в ту же ночь бесследно исчезли Игмор сын Гримкеля с братьями Гримом и Добровоем, с зятьями Агмундом и Красеном, а еще Градимир и Девята, – продолжал знакомый голос: Эльга различала его как сквозь туман, но все же разбирала, что это говорит не Мистина, а Лют.

– Истинно так. Бесследно исчезли.

– И ты не знаешь, как их исчезновение связано со смертью Улеба? – Это сказал Мистина.

– А кто знает? Уж не ты, Свенельдич. Тебя там и близко не было.

Мистина медленно сошел со своего места и сделал несколько шагов к Святославу. Телохранители князя дернулись, но остались на месте. Из оружия у Мистины был только скрам на поясе сбоку, и он выразительно держал руки на виду, прекрасно зная, с каким чувством сейчас внимательные глаза отслеживают малейшее его движение. Сам этих людей обучал лет десять назад…

Теперь они со Святославом вдвоем стояли в паре шагов от возвышения, оба в белых «печальных» кафтанах, но эта общая белизна одежд не означала единения в мыслях. Мистина был выше на голову и старше лет на двадцать, и Святослав чуть подался назад, чтобы не смотреть на него снизу вверх. Поднял голову, с неприязнью и вызовом глядя в нарочито спокойное лицо.

– Не мучай свою мать, ей и так нелегко приходится, – мягко посоветовал Мистина и глазами указал на помертвевшую Эльгу. Она, казалось, сидела прямо только благодаря подлокотникам, в которые намертво вцепились ее украшенные сверкающими перстнями пальцы. – Расскажи, как все было и что ты об этом знаешь.

– Я ничего не знаю! – подобно сотням тысяч обвиняемых в убийстве, с ненавистью ответил князь. – Нашли его тело на берегу, рано утром. В Хольмгарде обвинили моих гридей – Игморову братию. Стали искать Игмора – не нашли. Ни его, ни еще шестерых с ним. Куда делись – никто не знает. Что там вышло – тоже. Кто на кого напал, кто кого убил…

– Есть видоки, что накануне вечером твои люди – Грим и Девята – приехали в Хольмгард, вызвали Улеба на разговор якобы с тобой и увезли в лодке. Это был последний раз, как их всех видели. Улеба потом нашли мертвым, этих двоих не нашли вовсе. Не говори мне, что ты этого не знал.

– Я ему встреч не назначал! – Святослав коснулся рукояти меча и быстро двинул руку к лицу, обозначая клятву. – Я моего брата не убивал и смерти ему не желал! Я в том на его могиле поклялся, и больше мне сказать нечего!

– Я не могу не верить клятве на мече, тем более над могилой. Но вот что я хочу услышать – как ты, брат Улеба, намерен отомстить за него? Покарать его убийц?

– Кому я должен мстить? Ты можешь назвать мне имена этих людей?

– Я могу назвать имена людей, которых совершенно необходимо допросить об этом деле. Грим, Гримкелев сын, Девята, Гостимилов сын. Эти люди последними видели Улеба живым. Он уехал с ними. А также нужны Игмор, Добровой, Красен, Агмунд, Градимир. Если ты не назначал Улебу встречу – ее назначили они сами, и они знали, зачем она нужна. Что ты сделал для того, чтобы их найти?

– Посылали во все стороны. Следов не нашли. Если объявятся когда-нибудь, тогда мы их расспросим.

– Это «когда-нибудь» уж слишком смахивает на «никогда». Ты ведь знаешь, что за человек мстит никогда?

– Ты меня в трусости винишь? – Святослав подался к Мистине, хватаясь за повод из обвиняемого стать обвинителем.

– О нет! Глупец стал бы винить тебя в трусости. Твоей отваги я сам был свидетелем, и не раз. У меня на глазах ты впервые вышел на поле боя в тот же год, как получил меч, когда тебе было всего тринадцать зим. Но, отказываясь от мести за брата, ты даешь повод обвинить тебя в чем-то похуже трусости. Трусость, если бы это была она, пятнала бы лишь твою собственную честь. Но если ты оставишь это дело, тебя обвинят в небрежении честью рода. А она принадлежит не только тебе. Это честь Ингвара, твоего отца, Олава, твоего деда, Сванхейд и всех ее предков вплоть до Бьёрна Железнобокого, предков по отцу – до самого Одина. Утешь твою мать в ее потере и скажи: ты даешь клятву найти и покарать убийц твоего брата?

– Но никто не знает, кто это!

– Найти и покарать – кто бы они ни были.

– Это опасная клятва! Как знать, кто окажется на том конце следа! У нашего рода есть враги, и это может быть кто угодно. Как бы не пожалеть тому, кто даст такую опрометчивую клятву! Это все равно что стрелять вслепую!

– Ты рассуждаешь, как очень осторожный и предусмотрительный человек! – ответил Мистина, но издевка в его вежливом голосе была всем очевидна. – Ты уже свыкся с потерей брата и замечательно держишь себя в руках. Но я узнал о смерти моего приемного сына, первенца моей жены, племянника княгини Эльги, всего лишь вчера. Ты еще молод, а я стар и должен оберегать свою честь – попади на нее пятно, у меня может не хватить времени ее отчистить. Поэтому я даю клятву, и пусть ей будут свидетелями княгиня, наши родичи и прочие, кто меня сейчас слышит. Я буду добиваться отыскания убийц Улеба – всех, кто виновен в этом преступлении, – и воздаянии, каждому из них. Да будут свидетелями мне Фрейр, Ньёрд и всемогущий ас.

Мистина коснулся рукояти скрама, своего лба и обоих глаз. Святослав с упрямым вызовом смотрел в эти серые глаза. Они казались спокойными, но в этом спокойствии была даже не угроза – уверенность, что убийцы Улеба будут наказаны, невзирая на дальность расстояния и высокое положение.

– Нужно выбрать, – мягко добавил Мистина, будто давал добрый совет отроку. – С кем каждый из нас, родичей Улеба, – с ним или с его убийцами. И быть с нами – единственный путь не разделить с ними вину и возмездие.

– Ты мне угрожаешь? – глухо произнес Святослав.

– Я предупреждаю. Или ты со мной – или нет.

Эти слова Мистина произнес так тихо, что их услышал один Святослав. Все прочие, хоть в гриднице и стояла напряженная тишина, расслышали только его голос, но не слова. И долго еще кияне вспоминали этот миг, как прощание Одина с мертвым Бальдром на костре: все знали, что Один сказал убитому сыну нечто крайне важное, нечто определяющее судьбы мира, но до сих пор никто точно не знает – что.

Глава 4

Пир у старшей княгини, затеянный ради встречи Святослава с войском, превратился в поминальный и не затянулся: Эльга посидела немного и удалилась, опираясь на руку Торлейва. В избе сразу ушла в шомнушу и легла, велела никому не беспокоить. Святославу она ничего не сказала, но ее мертвенный вид у всех оставил гнетущее впечатление. Ей привелось когда-то пережить жестокое, предательское убийство мужа вместе с ближней дружиной, но тогда враг был ясен и дальнейшие цели понятны. В то время она боялась предательства Мистины, но он еще мог вернуться и оправдаться. Теперь же наибольшим виновником был ее собственный сын – тот, за чьи права она тогда сражалась с древлянами. Он стоял перед ней, но не желал снять с себя вину, дав ясное обещание мстить. Об Игморе с братией Эльга почти не думала: если Мистина счел их виновными, то конец не за горами. Но Святослав… Родной сын, ради которого она принесла столько жертв! Забота о нем определила ее судьбу – с того давнего дня в глухой чаще, когда она впервые услышала от Буры-бабы, стражницы Нави, что у нее родится единственный сын. Ради его будущего она порвала со своим прошлым, с живым родом и с дедами. И этот сын одним махом нанес ей несколько ударов, каждый из которых мог бы сокрушить сам по себе. Убит Улеб, потерян Хольмгард, и вокняжился в нем тот самый ребенок Малуши, чье существование позорило род. Эти три беды так навалились на грудь, что Эльга могла только лежать, ощущая их давящую тяжесть. Сил хватало лишь на то, чтобы понемножку дышать, стараясь хранить глухую пустоту в мыслях. Скорбь, гнев – все потом, когда тяжесть немного ослабнет и даст волю чувствам.

Доставив княгиню в шомнушу и сдав служанкам, Торлейв обнял ее на прощание – сердце щемило от жалости к ней, – желая напомнить, что у нее все же кто-то остался. Эльга даже поняла его, но не имела сил ответить хотя бы взглядом. Торлейв обнял Браню, предложил посидеть с ней, но она покачала головой. Взгляд ее изменился: в этот день она из ребенка превратилась в женщину. До сих пор она жила под крылом матери, ни о чем не тревожась, но сегодня поняла, что пришел ее черед позаботиться об Эльге.

Перед уходом со Святой горы Мистина подходил к избе узнать, не желает ли Эльга его видеть, но Совка передала: все потом. Он уехал к себе, вместе с Лютом и сыновьями; по пути видел, что кияне на улицах смотрят на него новыми глазами. Простая чадь не была в Эльгиной гриднице и не слышала его беседы со Святославом, но по киевским горам уже разошлось мнение: грядет очередное столкновение молодого Перуна со старым Ящером. Третье и, статочно, последнее.

На другой день к Мистине приехал Хрольв Стрелок. Они знали друг друга уже лет тридцать, а год назад стали родней: Мистина высватал для Улеба младшую дочь Хрольва. С тех пор как пришли новости, они еще не виделись; оба одновременно получили вести о рождении общего внука и о смерти его отца. Почти молча выпили за мертвых и за живых, но и дальше разговор вязался с трудом. «Слава Перуну, Гримкель не дожил…» – бормотал Хрольв; Мистина не возражал, хотя думал, что при Гримкеле его старший сын не взял бы столько воли и не смел бы решать, кому из княжеского рода жить, а кому умереть. Не торопил, понимая, как трудно Хрольву выбрать, с кем он теперь. Может, за тем и приехал, чтобы выбрать…

– Князь из города уехал, – объявил Хрольв, в третий раз поставив на стол пустой кубок прозрачного сине-голубого сарацинского стекла.

– Да ну? – Мистина поднял брови, будто князь выкинул какую-то шутку.

– Мрачный ходил вчера, как туча осенняя, а нынче утром велел собираться и лодью давать.

– Далеко ль собрался?

– Сказал, в Вышгород.

Мистина только хмыкнул: в Вышгород когда-то уезжала Эльга, не желая оставаться в одном доме с Ингваром и даже его видеть. В этот раз, если бы все, кто не хотел видеть Святослава, сбежали в Вышгород, в старой крепости стало бы слишком тесно. Но Святослав всех опередил – ему и самому хотелось убраться подальше от обилия лиц, на каждом из которых он читал осуждение.

– С княгиней своей не помирился?

– Не сказал бы. С того вечера не видели, чтобы они хоть словом обменялись.

– Много с собой взял?

– Знаешь, нет. Зятьев моих брать не хотел, Болва едва упросил. Хавлота не взял, он у меня был, рассказал. Видно, не доверяет.

– Болве же доверяет.

Болва, из княжьих гридей, тоже был зятем Хрольва – мужем старшей из пяти дочерей, Блистаны.

– Болва… – Хрольв с намеком взглянул Мистине в глаза, – ты ведаешь сам, какого он гнезда.

Мистина снова приподнял брови, мысленно отслеживая эту тропу. Потом сам взглянул Хрольву в глаза: ты правда думаешь это?

– Он же отцовой дружины, – догадался Лют: в последние года жизни Свенельда Лют был при нем и лучше знал его людей.

– И он Градимиру вуйный брат, – добавил Хрольв.

Болва, иначе Бьольв, варяг по отцу и киянин по матери, был чуть ли не единственным хирдманом старой Свенельдовой дружины, кто уцелел после ее разгрома – и то потому, что Градимир, двоюродный брат, вовремя взял его в плен и тем спас жизнь. Отрекшись от прежних товарищей-изменников, Болва через год-другой сам поступил в Ингварову гридьбу и женился на старшей дочери Хрольва. Славча, ее мать, была из прежних Ингваровых хотей-полонянок, подаренных ближним соратникам; дочь такой матери стояла много ниже Болвы, сестрича боярина Векожита, но он пренебрег неравенством, желая вступить в Игморову братию и прочно связать себя с ближайшим кругом Святослава, тогда еще пятнадцатилетнего. В этой братии он был лет на семь старше всех, но вперед не лез, выжидая, когда ему начнут доверять и дадут случай подняться.

Расчеты Болвы оправдались – и даже так, как он предположить не мог. Несколько лет назад Стейнкиль, один из главных вожаков гридей, был послан воевать за Константина-цесаря с сарацинами на Критское море. А теперь безвестно сгинул Игмор с половиной своей братии. Святослав почти осиротел: как после жестокой битвы, круг ближних людей сжался вдвое. Градимир оказался в числе сгинувших, обвиненных в убийстве, а Болва сделался необходим как толковый советчик и верный человек.

– Думаешь, за отцовскую дружину он против меня столько лет злобу таит? – спросил Мистина.

– Да уж коли в этом деле он выбрал не тебя, то отчего же и старое не вспомнить? Князю-то сейчас любой твой недруг пригодится.

– Кто теперь сотским будет?

– А я тебе не сказал? Князь мне опять предложил. Я думаю: откупается, что ли?

– Отчего же нет? Лют говорит, он Правене предлагал в Киев ее увезти, нового мужа найти, приданое добавить. Здесь расчет прямой – если Улебова вдова и тесть его благодеяния примут и злобы не затаят, то и перед другими оправдаться будет легче.

– Вот я и думаю: стоит ли мне его благодеяния принимать? – вздохнул Хрольв. – Все равно что кровь зятя за должность продать. Что же Правена с ним не приехала?

Оба взглянули на Люта, который месяц назад видел Правену уже вдовой.

– А она, батька, благодеяний княжеских не примет, – доложил Лют. – Собирается мстить…

Хрольв слушал о том, что происходило в Хольмгарде после убийства, неприметно меняясь в лице. В душе боролись страх за младшую дочь – ровно год назад он сам повез ее на север шестнадцатилетней невестой, – и невольная гордость. Дочь бывшей рабыни и простого хирдмана, она поступила, как королева из древних сказаний.

– Ей виднее… – сказал он потом. – Если дочь не приняла, то и я не приму. Пусть другого себе сотского князь ищет.

– Нет, брате. – Мистина коснулся его плеча. – Не спеши отказываться. Если ты хочешь дочери помочь, то согласишься.

– Помочь? Помочь-то хочу, но чем? Буду здесь гридями править, которые ее мужа, моего зятя, убили?

– Послушай! Если верить тому волхву, что в Хольмгарде мрецов призывал, то злодеев наших осталось в живых пятеро. Где они – только богам видно. Может, Бер с Алданом их найдут и прикончат, но то в воле Одина и в руках валькирий. Тут или искать чародея, чтобы в воде увидел, где они запрячутся. Или пораскинуть умом и сообразить: есть одно место, куда Игмор, или кто там из них уцелеет, рано или поздно сами явятся.

– И что за место?

– То, что возле Святослава. Они ради него это сотворили, на него и надеются. Рано или поздно они к нему придут. И если мы хотим за Улеба отомстить и их найти, нам нужно свои глаза иметь возле князя. И если уж ты правда с нами, то надо тебе быть с ним, раз уж сам зовет.

– Ох, Мистиша! – Хрольв тяжко вздохнул. – Тридцать лет я тебя знаю… тридцать лет от твоих игрищ уклонялся как мог… не по сердцу они мне и не по уму.

– Мне тебя не приневолить. Откажешься – я другие глаза найду.

Мистина уже знал о встрече Торлейва с Прияной в хлебне – яростная злость молодой княгини на мужа могла стать мощным оружием. Но также понимал, что этим оружием стоит пользоваться очень осторожно и только в крайнем случае.

– А как я дочери в глаза взгляну, если откажусь? – вздохнул Хрольв. – Судьба придет – за печкой найдет. Берись за кормило, Свенельдич. Ино еще погребем.

* * *

В Вышгороде – крепости в переходе выше по Днепру – размещалась половина большой киевской дружины. У Святослава имелся удобный предлог для поездки туда – посмотреть, как дружина устроена на отдых после похода на север, нет ли какой нужды или заботы. Но никого этот предлог не обманывал: ему просто хотелось уйти подальше от родичей и прочих киян, чтобы спокойно обдумать, как дальше быть.

При том, как тесно всю киевскую верхушку связывало родство и свойство, князю трудно было избегать всех тех, кого так или иначе задело несчастье. Асмунд был родным братом Уты, а значит, вуем погибшего Улеба – родичем ближе отца. Асмунд не мог бросить воспитанника, да и сам Святослав ему тоже был сестричем, и воевода стоял за примирение. Но и он признавал, что для примирения необходимо наказать убийц, и ждал, когда Святослав сам придет к этому печальному выводу. В уме Святослава носились смутные мысли о том, что выход из положения лежит где-то в другом месте, и он хотел обдумать их на воле. Сперва он взял с собой пару десятков гридей из тех, кто не был связан с княжеской семьей даже свойством. Из четверых зятьев Хрольва Стрелка ему в спутники удалось навязаться только Болве: тот еще в Хольмгарде ясно показал, что даже в деле убийства свояка держит руку князя и никого другого.

Гридница Вышгорода Святославу была знакома хорошо, почти как собственная. Это был настоящий дружинный дом: три сотни оружников здесь и ели, и спали на широких помостах в два яруса, пожитки свои хранили в ларях под помостами, а оружие – на стенах. Тканых ковров здесь не имелось, зато бревен было почти не видно из-под щитов и звериных шкур. На длинных столах стояла простая посуда – глиняные горшки, деревянные блюда и миски. Только для пиров состоятельные оружники доставали из ларцов стеклянные, серебряные, расписные чаши, полученные в дар от князя или взятые как добыча. Зимой земляной пол застилали соломой, сейчас, летом – свежей травой. Лето шло к концу, самые долгие дни миновали, в длинной палате темнело, и отроки разожгли огонь в выложенные камнем широких очагах. Дым поднимался к высокой кровле, запах смолистых дров смешивался с пряным сладковатым духом сохнущей травы на полу.

Но не дешевая посуда удручала Святослава. Так же как дома, верхний край стола в его глазах опустел. По правую руку от себя, где он с отрочества привык видеть щекастые лица Игмора с Добровоем, горбатый нос Градимира, похожего на встревоженную темную птицу, острые черты Девяты и его кривую ухмылку задорного беса, теперь сидел немолодой уже, степенный Вемунд, приятный собой Болва, младшие сыновья Ивора, жившие здесь же в Вышгороде – Белча и Волегнев. Они родились не от Зоранки – бывшей Ингваровой хоти, а от водимой жены Ивора, Волицы, и потому на Игморову братию смотрели свысока. От Зоранки родились Хавлот и Бьярмод, но Хавлоту, свояку Улеба, Святослав велел остаться в Киеве. Это честное, широкое лицо, обрамленное небольшой темной бородкой, эти широкие, крепкие как камень плечи, тяжеловатый торс и легкая походка наводили его на неприятные мысли.

У гридей тоже был смущенный и несколько потерянный вид. Игморова братия всегда считалась лучшей среди них, и тень ее вины падала на всех. Но Святославу мерещилось осуждение в их опущенных глазах. Конечно, гриди обсуждали между собой убийство – и в Хольмгарде, и на долгом обратном пути, и в Киеве. Теперь все ждали – чем он, князь, ответит на обвинение, раз уж не дал клятву отыскать убийц.

На самом деле гриди смотрели на господина скорее с сочувствием: пока он не ущемлял их самих, пока оставался доблестным, храбрым и щедрым вождем, в их глазах он не мог упасть. Но среди них маловато было настолько мудрых людей, чтобы найти нужные ему сейчас слова, и в первый вечер его приезда за столом в гриднице царило унылое молчание.

– Если ты, княже, позволишь, я хочу поднять чашу во славу всех тех, кто пал с оружием в руках и был взят волей Одина в Валгаллу! – сказал Ивор, здешний воевода.

Ивор Тишина был одним из троих самых давних хирдманов Ингвара, тех, что сопровождали его с отрочества. Ивор прозвище получил за склонность к болтовне, и его веселый нрав поддерживал Ингварову дружину в дни испытаний. Среднего роста, он был старше остальных, и Святослав вдруг заметил, что сейчас, в пятьдесят пять лет, светлые волосы Ивора уже не золотистые, как раньше, а почти седые. От трех жен у него выросло восемь детей, и самый старший его сын, Одульв, возглавлял гридей Эльги. Имея прочное положение, Ивор не намерен был в этой распре примыкать ни к кому и теперь, понаблюдав за удрученным князем, решил прощупать, нет ли каких возможностей к примирению.

– За тех, кто честно пал с оружием в руках, – Святослав понял его, – я никогда поднять чашу не откажусь. Да славится Один! Да славятся валькирии – его дочери и наши невесты, в чьи объятия мы все когда-нибудь попадем! Да славятся павшие – те, с кем мы когда-нибудь сядем за стол!

Ободренные этой речью и уверенным голосом князя, гриди и оружники Вышгорода ответили дружным криком и стуком ножей по столу. Святослав поднял чашу вверх, потом плеснул на стол, потом отпил и передал Ивору.

– Тебе ведь известно, – продолжал тот, отправив чашу дальше вдоль стола, – для Одина неправых нет. Когда мужи скрещивают оружие, это происходит по воле Одина. А в привычках Одина – вносить раздор в души людей и сталкивать родичей между собой. Ты отмечен вниманием Одина, это все знают, и для подтверждения этого тебе был им послан золотой меч из волотовой могилы. Этот меч – не для рук простых людей, и этому мы тоже видели подтверждение. Все, кто прикасался к нему, кроме тебя, прожили после этого считаные дни. Это оружие – только для тебя, для владыки древнего рода, идущего от Одина…

Слушая его, Святослав следил за плывущей вдоль стола чашей. Следом за ней шла Речислава, или Речица, – дочь Ивора от Волицы, с медным кувшином в руках, чтобы подлить в братину, когда та опустеет. Взгляд Святослава перескочил на нее; молодая женщина была стройна, и даже в походке со спины чувствовалось что-то влекущее, будто она игриво повиливает несуществующим хвостом. Ощутив на себе его взгляд, она обернулась… Святослав вздрогнул. Это лицо – совсем юное, миловидное, с выражением игривости и бессердечия, с чуть раскосыми глазами, – он видел ночью год назад на волотовой могиле. И не белой убрус у нее на голове, а копна волос цвета лунных лучей… Альвит… Его собственная «невеста из Валгаллы» дала знать, что его призыв услышан.

Святослав моргнул – и опять увидел Речицу, обычную женщину; она лила пиво в братину, которую держал перед ней Сегейр Жатва.

– И сдается мне, – говорил тем временем Ивор, – что Один испытывает тебя. Путь в Валгаллу никогда не бывает простым, а для тех, кто хочет занять в ней хорошие места, одной храбрости на поле битвы мало. Я не великий мудрец, но думаю, Владыка Ратей послал тебе этот случай, чтобы увидеть, насколько ты стоек в испытаниях, где мало храбро рубить обеими руками…

– А я думаю вот что! – вставил Вемунд, едва Ивор умолк, обдумывая, чем бы закончить рассуждения. – У Одина были два брата, но от самого создания мира о них больше ничего не слышно. У тебя, княже, тоже был брат… хотя многие из нас думали, чтобы лучше бы ему изначально не родиться. И вот его больше нет. Ты остался единственным наследником рода – как сам Один. А значит, он ведет тебя по нужному пути, хоть за это и приходится платить… некоторыми трудностями.

«Нас тоже было трое у отца, – вспомнился Святославу голос из темноты. – Но во вселенной всегда находится место только для одного…»

– Пять лет назад вышло так, что брат чуть не похоронил тебя, – продолжал Вемунд. – Но это было Одину не угодно, и ты выжил – все мы выжили благодаря твоей удаче. Настало время – и тебе привелось похоронить его. Бог Воронов ясно дал понять, чьи похороны ему желательно было видеть. И мы, твои люди, всегда пойдем за тобой и никогда – против тебя!

Услышав наконец понятное решение, гриди и оружники завопили, вскакивая с мест, поднимая чаши и рога, расплескивая пиво на стол и на пол. Речица взвизгнула и отскочила от стола, чтобы уберечь крашеное платье, и это только увеличило всеобщее веселье. Даже Святослав усмехнулся; поймав ее взгляд, сделал знак, мол, не тревожься, это мы исправим. Его путь лежит прямо вверх, к божественному престолу, ему самим Одином обещана власть над тремя земными царствами. Что ему стоит подарить женщине новое платье?

* * *

Дело шло к полуночи, гриди и оружники уже дремали, уронив головы прямо на стол. Многие разбрелись по своим местам на помостах верхнего и нижнего яруса, и прямо над головой Святослава раздавался чей-то храп. К тому времени он сидел уже не на почетном княжеском месте, а где-то в середине стола, среди оружников, с которыми вел какой-то занятный разговор, но сейчас вдруг обнаружил, что его собеседники спят, только один толкует что-то, обращаясь к собственному поясному ножу.

– Пойдем, княже, я провожу тебя, – услышал Святослав женский голос.

Подняв глаза от чаши, он увидел перед собой Речицу.

– Куда проводишь? – Святослав нахмурился.

– В твою избу, спать! – мягко, как мать ребенку, ответила та. – Ты устал, тебе пора отдохнуть, да и достойных собеседников для тебя тут уже не видно.

– Я и здесь могу лечь. – Святослав оглядел помост, выискивая между храпящими телами свободное место.

– Здесь ты не отдохнешь, тут шумно и душно. Ну, пойдем же. – Речица приглашающе коснулась его плеча и добавила с намеком: – Или ты боишься пойти со мной?

Святослав молча встал: чего он мог бояться в собственном городе, среди собственной дружины?

На случай приезда князя в Вышгороде имелась отдельная изба. Именно в ней Эльга когда-то прожила несколько лет, пока у Ингвара в Киеве была другая жена, болгарыня. С тех пор здесь никто не обитал постоянно, только наездами, и изба, просторная и снабженная всем необходимым, имела нежилой вид.

Речица повела Святослава через двор, иногда оборачиваясь и проверяя, не потерялся ли он, подбадривая его многозначительным взглядом. Ей было лет двадцать или чуть больше. В шестнадцать лет она вышла за кого-то из вышгородских десятских, но через год тот погиб во время полюдья. Речица снова вышла замуж – женихов в Вышгороде было искать недолго, но через два года овдовела после княжеского похода в степь, когда случилась стычка с печенегами у днепровских порогов. Обычное дело для женщин, с рождения живущих в дружинном кругу. Однако на горюющую вдову Речица ничуть не походила, наоборот, весь ее вид говорил об уверенном и свободолюбивом нраве. Дочь воеводы, живущая в крепости большой дружины, могла выбирать нового мужа из сотни – все здесь только и ловят взгляд местной царицы, – да и спешить пока не приходилось. Речица была женщиной статной и полногрудой; округлое лицо с высокими скулами было не столько красивым, сколько миловидным, но большие, широко расставленные карие глаза с сосредоточенным выражением придавали ей вид загадочный, будто она полна мыслей о каких-то тайных делах, о которых никому не рассказывает. Одеваться она любила ярко, и год спустя после смерти второго мужа о ее вдовьем положении говорило лишь покрывало на волосах – из тонкого, полупрозрачного синего шелка. Матерью ее была Волица, дочь киевского боярина Ратогнева, и Речица свысока смотрела на младших сестер – близнецов Альрун и Альвёр, родившихся от Зоранки и живших в служанках у молодой княгини Прияславы. Тех двух Святослав хорошо знал и теперь удивлялся, насколько Речица непохожа на сводных сестер, тонких, гибких и светлоглазых. В Киеве она почти не показывалась – ей больше нравилось самой быть вроде княгини в Вышгороде.

В большой княжеской избе уже горел огонек светильника на ларе возле широкой лавки. Постель была застелена белыми настилальниками, лежало тонкое стеганое покрывало – для настоящего одеяла было слишком жарко.

– Все для тебя готово, я сама позаботилась. Подушки новые, куриный пух. – Речица помяла подушку кулаком, показывая, какая та упругая.

Святослав пренебрежительно махнул рукой: он с детства воспитывал в себе неприхотливость и, если бы не жена, спал бы с гридями на помосте в дружинном доме, вместо подушки подложив под голову что-нибудь из одежды.

– А парни? – по привычке спросил он.

– Не пропадут твои парни. Вот вода, вот квас. – Речица показала две кринки на том же ларе. – Еще чего-нибудь?

Святослав сел на лавку и стал стаскивать башмаки. Речица, не спеша уходить, наблюдала за ним.

– Что твой отец говорит… ну, об этом всем? – Святослав поднял к ней глаза.

– Говорит, как хорошо, что Гримкель не дожил, – с готовностью ответила Речица. – Что когда-то они трое, отец, Гримкель и Хрольв, были как названные братья, но теперь Гримкель стал отцом убийц, Хрольв – тестем убитого, и дороги их совсем разошлись. Только он не хочет принимать ничью сторону.

Она помолчала, глядя в задумчивое лицо Святослава, и добавила:

– Отец думает, что ты мог бы предложить виру.

– Кому? – Святослав поднял глаза.

– Свенельдичу-старшему, конечно. За его сына.

– Что ты плетешь? – вздохнул Святослав и бросил снятый башмак. – Это был мой брат, кому я за него платить должен?

– Его названому отцу! То есть Свенельдичу-старшему. Его другие сыновья – братья Улеба по матери. И если уж смерть его пришла из твоей дружины, его материнский род может требовать виру. Отец думает, что если бы ты предложил Свенельдичу марки три серебра, это могло бы восстановить его честь и уладить дело.

– Ивор так считает? – Святослав бросил второй башмак. – Это он вчера у матушки в гриднице не был. Тот старый змей мне угрожал… Дал понять, что обойдется со мной, как с убийцей. Ему нужна кровь. Он так говорит, что Игморова. Взабыль – моя.

– Тогда есть только один выход.

Речица сделала несколько шагов и подошла так близко к сидящему Святославу, что ему пришлось задрать голову, чтобы видеть ее лицо.

– Тебе нужно от него избавиться. Пусть идет вслед за своим сыном, и тогда никто уже не посмеет оспаривать твою волю. Довольно русам жить под властью двух князей одновременно. Мы ведь тут не хазары!

Святослав встал и выпрямился, чтобы снова взглянуть ей в лицо хоть немного сверху – она уступала ему ростом на ширину ладони. Он с трудом верил своим ушам – этот бестрепетный женский голос без обиняков высказал то, что лишь крутилось у него в голове, не облекаясь в слова. Речица смотрела уверенно, будто сказала самую очевидную вещь, не допускающую никаких колебаний. Как будто точно знала, что именно об этом он и думал и лишь ждал подтверждения.

Так могла говорить лишь одна женщина во вселенной. Святослав вглядывался ей в глаза, выискивая звездный свет, указывающий на ее родной верхний мир. Она смотрела, будто ждала чего-то. Немедленного исполнения совета или…

Наедине с молодой женщиной мысли его свернули на самую очевидную дорогу. Прикрыв глаза, Святослав решительно обнял Речицу и подтолкнул к лавке. Он слишком устал от мыслей об убийстве, мести и вражде. Сам Один послал ему женщину – голос его собственной души; она сказала то, что должна был сказать жена, но и та предпочла осудить его. Наклоняясь, чтобы поцеловать Речицу, он смутно чувствовал: принимая этот Одинов дар, он принимает и совет.

Глава 5

Не далее как завтра мысль о вире вновь явилась перед Святославом – но уже в другом облике. Ближе к вечеру, когда он обсуждал с гридями завтрашний выезд на лов – Ивор предложил развеяться, а заодно погонять вепрей, что ходят ночами кормиться на поля дозревающей яровой ржи, – к нему явились гости из Киева, два удальца средних лет, из киевских бояр. Только увидев их, Святослав понял, что их сюда привело. Истота, старший сын Гостимила, приходился старшим братом сгинувшему Девяте, а Блискун, средний сын Векожита, был младшим братом Градимира, исчезнувшего вместе с Игмором и братией. Блискун же доводился, как и Градимир, двоюродным братом Болве, и тот первым подошел с ними поздороваться. Потом оглянулся и повел их к князю.

Приблизившись, гости осторожно поклонились, неуверенно поглядывая на Святослава. Истота был старше – лет тридцати с небольшим, и выглядел как хороший кулачный боец: плечистый, мускулистый, со светло-голубыми глазами и небольшой темно-русой бородкой. Он немного мялся, как человек, не привыкший чего-то робеть. Блискун был моложе – лет двадцати шести или семи, ниже ростом, более худощавый, он имел выдающийся прямой нос, который придавал ему настырный вид, длинные тонкие брови, а бородку малость рыжеватую. Сейчас он держался из них двоих увереннее, глядел более дерзко. Он и начал речь, поздоровавшись.

– Мы, княже, прибыли к тебе по уговору со всеми нашими родичами. От моего отца, боярина Векожита, и от боярина Гостимила, и от всех их сыновей и зятьев. И от боярина Середогостя, Градимирова тестя. Здесь только твои люди, – Блискун огляделся, – и мы можем говорить прямо? Хотелось бы нам знать: что тебе ведомо о судьбе наших братьев, Градимира и Девяты? Ведомо ли тебе хоть что-то сверх того, о чем знают все? Может, до тебя доходило хоть что-то, о чем не знаю люди? Уж нам-то, родичам этих беглецов, ты мог бы сказать правду!

– Надо понимать, – Святослав вздохнул, – вам они тоже вестей не подавали?

– Хоть бы звук один! Но раз уж и ты ничего не ведаешь… – Блискун тоже слегка замялся. – Хотели бы мы знать хотя бы то… Винишь ли ты их в смерти Улеба Мистиновича.

– Могу сказать то же, что сказал на Святой горе, – с замкнутым видом ответил Святослав. – Никому неведомо, как вышло то дело. И пока я не знаю, какая на ком вина… я не могу винить никого, а особенно моих верных людей.

– Но если кто-то показал на Девяту и Грима, будто они увезли Улеба на смерть, а Градимир исчез в ту же ночь, что и Игмор с братией… Может, ты примешь у нас виру на случай их вины, и тогда мы будем знать, что у нас с тобой мир?

– Я? Виру?

– Ну да. Мы готовы, – Блискун оглянулся на Истоту, и тот кивнул, – выплатить тебе по четыре гривны серебра с каждого, то есть за каждого из наших родичей, то есть за Градимира и Девяту, как если бы они были виновны, хотя мы тоже не думаем, что они виновны. И мы будем знать, что наши роды чисты перед тобой, и ты… если возникнут еще какие раздоры… будешь нам другом и защитой.

Это путаное объяснение не слишком прояснило дело, и Святослав по привычке огляделся, отыскивая кого-нибудь из умных ближиков, чтобы растолковали.

И такой нашелся.

– Они хотят, – вполголоса пояснил Болва, придвинувшись к уху, – дать тебе серебра, чтобы ты защитил их от Свенельдича. Ведь те семеро – твои люди, тебе скорее прилично их простить и взять виру серебром. Свенельдича на это склонить едва ли выйдет.

– Ты – глава княжеского рода, – подхватил Блискун, – и если ты примешь виру, то кому другому требовать иной мести будет незаконно.

– Только будет нехудо заручиться согласием и княгини Эльги, – вставил Ивор. – Без нее это будет не слишком надежная сделка.

Святослав и просители посмотрели на него с досадой: замечание было верным, но надежда уговорить Эльгу взять серебро за кровь любимого сестрича выглядела уж очень слабой.

– А мы к княгине Желькиных девок подошлем, Градимирову женку, мать, сестру, прочий бабняк, ваш тоже, – предложил Болва. – Пусть-ка они всей толпой ей в ноги рухнут и плач подымут – смилуется она, откажется от кровной мести.

– Если Свенельдич до них доберется, то все, карачун парням, – добавил Истота, чьи светлые глаза светились почти детской печалью. – Не помилует, головы с плеч снимет. А наши парни коли и виноваты, так Игмор небось их на злое дело подбил. Да и тот для тебя радел, ему-то что с того Улеба? Хоть ты за них постой, княже, они ж тебе служили, за твоим столом сидели.

Святослав молчал, рассматривая сыновей боярских. Они верно рассудили: у князя вину родичей можно выкупить за серебро и в нем обрести защиту от другого врага, с которым так легко не столковаться.

– Ну и что я с вашим серебром делать буду? – ответил князь чуть погодя. – Слышали, что Свенельдич-старший у матушки в гриднице сказал? Всех, сказал, найду, хоть они в землю заройся, и со всех головы сниму. Серебром его не прельстить.

Сыны боярские переглянулись.

– Ну хоть ты за нас постой… – начал Блискун.

– Погодите. – Святослав движением руки остановил его. – Нынче поздно уже… Завтра я на лов собираюсь. Поедете со мной – там еще потолкуем.

* * *

Близ Вышгорода Святослав ездил на ловы еще ребенком и знал его угодья не хуже, чем Кловский бор. Ивор спрашивал, нужно ли ему ехать, но Святослав дал понял: ни к чему утруждать старые кости, сам не заблужусь. Воевода кивнул, будто его это мало занимает, но Святославу хватило проницательности понять: Ивор, верный решению не вмешиваться в распрю, не хочет слышать ни слова из тех разговоров, что князь поведет со своими надежными соратниками. Принадлежа к старшему поколению, в память Ингвара, Ивор крепко держался за Эльгу, а значит, и за Мистину, но так же хорошо понимал, что за Святославом будущее и старался не испортить его для своих сыновей.

Ивор послал с князем несколько отроков – показать, на какие поля ходят вепри и где они должны отлеживаться днем после кормежки. Вчера прошел легкий дождь, на влажной земле следы острых копыт были ясно видны. Объехали несколько полей, выгнали с два десятка вепрей из оврагов, взяли рогатинами десяток молодых, двух-трехлетних кабанчиков. Один, раненый, ушел, и Святослав не удержался – пустился верхом, с собаками, в погоню. А однажды, пока выводок поросят, визжа и наступая друг на друга, пытался пересечь открытое место и спастись в другой части леса, прямо на ловцов оттуда выскочили два молодых лося с небольшими рогами.

Только вечером, когда низинные поля уже были полны кисельного-белого тумана, Святослав с гридями вернулся к назначенному месту сбора – большой поляне со старыми кострищами, где ловцы разделывали добычу и обедали. Здесь уже горел большой костер, возле него стоял котел горячей каши, лежали на расстеленном полотне караваи хлеба и нарезанное сало, стоял немаленький бочонок пива. А посреди этого сидела на чурбаке, словно лесная хозяйка, Речица, в таком же красном платье с шелковой отделкой и золотой застежкой под горлом, в каком вчера разливала пиво на пиру в Вышгороде. Только повязала холщовый передник, чтобы не испачкать подол.

– А ты здесь откуда? – усмехнулся Святослав.

– А кто бы вам поесть приготовил? – так же насмешливо ответила она. – С мясом еще вон сколько возни. Поешьте и занимайтесь хоть всю ночь.

Вечер выдался теплым, с ясного неба помигивали звезды. Вышгород был недалеко, но Святослав сегодня возвращаться не хотел. На вольном воздухе, после дня в лесу, ему стало легко, давящие мысли отступили. Но лица Истоты и Блискуна, тоже весь день тыкавших рогатинами в дичь, не давали забыть о делах надолго. Пока он здесь ловит поросят, в Киеве старый могучий вепрь вострит рогатину на него самого, в жажде отомстить за своего поросенка…

Отроки разделывали туши, отдали собакам внутренности, часть мяса положили в яму запекать – это будет к утру, часть порезали мелко и стали печь над углями. Поев каши в ожидании мяса, взялись за ковши и рога. Речица разлила пиво и подала Святославу рог с таким же важным видом, будто не поляна была вокруг и не сосны темнели, а резные столбы гридницы.

– Тебя твой отец прислал? – спросил Святослав, когда она уселась на кошму возле него, как будто так и надо.

Несмотря на две последние ночи, он сомневался, стоит ли ей доверять. Мысли и поступки женщин всегда были для него непостижимы, поэтому он никогда на них не полагался. Собственную мать он всю жизнь считал если не врагом, то соперником, а Прияне верил только потому, что считал ее частью самого себя, у которой не может быть собственных целей и стремлений. Даже их крупные ссоры – из-за Горяны и Малуши – не подорвали его доверия, поскольку Прияна всего лишь не хотела допускать других женщин на свое место близ Святослава.

– Моему отцу нужды нет до твоих дел, – небрежно ответила Речица. – А мне, после двух мужей, своего ума хватает прожить. Я тебе, глядишь, и пригожусь. Может, совет какой подам.

– Ну, смотри. Будешь язык распускать…

– За отроками последи, – так же небрежно посоветовала она. – А я свое дело знаю.

– Это твое решение, конунг, – уклончиво-сдержанно заметил Вемунд, – но если мы хотим поговорить о важном, уверен ли ты, что при этом уместно быть женщине?

– Я женщина, – смело возразила ему Речица, – и я не побоялась сказать князю в глаза то, о чем вы, мужчины, только думаете и молчите! О том, что Свенельдич прикончит вас, если вы не поторопитесь и не прикончите его! И вы, – она взглянула на Истоту с Блискуном, – зря трясете своими кошелями. Свенельдичу плевать на ваше серебро! Он вас всех купить может, со всей малой чадью! Ему нужна кровь ваших братьев! И он возьмет ее, и ему нужды нет до княжьей воли! Если вы мужи, а не жены – вы знаете, как защитить своих братьев, себя и княжью честь!

Мужчины оторопели от такой прямоты и вопросительно таращились на Святослава. А тот усмехнулся:

– Ну вот, вы все слышали. Я с тринадцати лет знаю – нам со Свенельдичем вдвоем в одной берлоге не ужиться. Но раньше расходились как-то. Теперь, коли между нами кровь пролилась, так легко не разойдемся. Он не успокоится, пока Игмора не прикончит. А Игмор – мне все равно что брат… настоящий брат, по духу и чести, а не потому, что мой отец однажды его мать того… Моего брата я на расправу не выдам. И чем потом за него мстить – лучше сразу разобраться, кто в Русской земле хозяин и чья воля – закон.

– Так мы его убираем? – спокойно спросил Вемунд.

Этому человеку, варягу родом, было уже под сорок, и он успел походить по свету еще до того, как прибился к Святославовой гридьбе. Только благодаря его опыту дружина из девяти человек сумела пешком выбраться из хазарских владений близ Меотиды, от окрестностей Карши пройти невредимыми до самых днепровских порогов – в то самое лето, когда Святослава в Киеве сочли мертвым и хотели отдать престол Улебу. Можно сказать, Вемунд был причиной того, что Улеб тогда не остался единственным сыном Ингвара. Среднего роста, плотный, даже с наметившимся брюшком, внешность Вемунд имел самую обычную: светлые волосы, зачесанные назад от низкого лба, густая светлая борода. В том походе Святослав убедился, что Вемунд не ведает страха и сомнений. Даже такое дело, как устранение старшего киевского воеводы, у него вызывало лишь вопрос «каким образом?»

– Дело-то это полезное, – с явным беспокойством сказал Болва. – Да надо помнить: Свенельдич тоже не в дровах найден. За него княгиня. Асмунд. Тормар в Витичеве тоже его руку держать будет. Ивор уже сказал – он не вмешивается. Кияне многие Свенельдича любят, им от него и по торговым делам много чего перепадает, и по даням с погостов. Пиры какие закатывает, весь город кормит. И он – старший жрец руси, помимо тебя. Люди-то привыкли, что ты, княже, в походе где-то, а он здесь, богов молит, киян блюдет. Если открытую замятню устраивать – как бы весь Киев не погорел, а исход… если и одолеем, то может уж очень дорого встать.

– Чтобы свалить такое дерево, его надо подрубать со всех сторон, – кивнул Вемунд. – Первое: княгиня. Надо отвадить ее от него. Ты зря смеешься, конунг. – Он заметил, как Святослав недоверчиво хмыкнул. – Надо подсунуть ему молодую девку, – он глянул на Речицу, – и довести до княгини, будто он с той девкой слюбился. Седина в бороду, чего дивного? Потом нужно найти своего человека среди его людей. Кого-нибудь, кто им недоволен, из оружников, из челяди, даже из родни. Подкупить, пообещать… да чего захочет, то и пообещать. Лучше кого-то из бережатых. Кто знает, куда и как он ездит. А потом устроить засаду: положить, скажем, пару стрелков хороших на крышу, где он будет мимо ехать, и одного сзади, где-то за тыном…

– Просто подстрелить! – воскликнул Болва. – Но даже если удастся, не забудь, у него есть дружина, брат и взрослый сын! И Пестряныч-младший, он ему тоже как сын. Они-то сразу догадаются, кому он помешал! Поднимут людей, и в городе будет кровавая баня! Такая, что древлянские поминки пляской на лужку покажутся!

– Не забыл ты древлянские поминки. – Святослав насмешливо глянул на разволновавшегося Болву. – Тебя же там вроде не было?

– Меня не было. – Болва отвел глаза. – А друзья мои, побратимы… Все, кто в том побоище под Малином уцелел, все там и полегли. И Сигге Сакс, и все, кто оставался. От всей старой дружины Свенельдовой выжил только я. Да еще Лис – он до того уйти догадался, убрался аж в Греческое царство, потому и выжил. Жив ли теперь – не ведаю.

Юность Болвы прошла в Свенельдовой дружине, близ древлянского Искоростеня. Почти пятнадцать лет назад он чудом уцелел и потом вспоминал те бурные события с чувством, что едва выскочил из огня. Но в том огне сгинули его товарищи, старшие и ровесники. Сам он устроился в Киеве совсем неплохо, но тайная боль не прошла. Мистина погубил всю старую Свенельдову дружину, которая пыталась погубить его. Образ его остался в душе Болвы как образ Кощея и внушал тайную неприязнь, смешанную с жутью перед его способностями.

– А ты то побоище Свенельдичу по се поры не простил? – проницательно заметил Святослав.

Болва промолчал. В глубине души он все эти годы считал Мистину своим врагом, но разбирать, кто перед кем первым провинился, не тянуло.

– Свенельдичу, конечно, руки бы укоротить нехудо, – с беспокойством заговорил Блискун, пока князь и гриди молчали, задумавшись. – Но лучше бы без побоища на весь город.

Впервые они с Истотой оказались допущены в столь тесный круг близ князя, и сразу попали на такое дело! Ни за какое серебро они не ввязались бы в подобное, но на кону стола жизнь родных братьев.

– Кабы его так сковырнуть, чтобы без шума, – добавил Сегейр Жатва, русин лет сорока, с острыми волчьими глазами, небольшой рыжеватой бородкой и толстым от нескольких переломов носом. – Чтобы вступаться никто не захотел.

Он-то с трудом скрывал ликование, что благодаря исчезновению Игморовой братии занял в дружине одно из самых почетных мест и удостоился полного доверия.

– Долго думать некогда, – сказал Истота. – Раз уж такое дело, что вам в одной берлоге не жить… как бы Свенельдич сам не надумал лучников на крышу какую посадить.

– Думаешь, может? – Это не приходило Святославу в голову.

– Да встрешный бес знает, что он может! – с досадой ответил Истота. – Его мыслей даже его нос ломаный не ведает, поди!

– Вот если бы он к тебе лучников подослал, а мы бы их на той крыше взяли… – начал Сегейр.

– Вздумай он на тебя умышлять, от него даже княгиня отвернется, – подхватил Вемунд.

«Но как его к этому подтолкнуть?» Все замолчали, глядя в огонь и ожидая, что витающая совсем рядом мысль проявится и даст ухватить себя за хвост.

– Если бы… – начал Святослав, имея в виду «если бы он это сделал».

– Если бы… – одновременно начал Болва, собираясь сказать: «Если бы это сделал за него кто-то другой».

Поглядев друг на друга, они замолчали.

– Рассудим так! – вставил в тишине Вемунд. – Допустим, однажды ты, конунг, поедешь куда-нибудь, а на твоем пути обнаружится засада… А мы, твои люди, заметим ее вовремя…

– И эти люди скажут, что их послал Мистина… – продолжил Болва.

– А он скажет, что впервые их видит, – насмешливо закончила Речица. – Пойдет с этим к присяге и будет прав.

– Тогда князь присудит им божий суд! – сказал Блискун.

– Свенельдич потребует поля! – возразил Болва. – Скажет, он не баба, чтобы нести горячее железо. И я не знаю, где мы найдем такого удальца, чтобы точно мог его одолеть.

Все опять замолчали. Устроить ложную засаду можно, но как привязать ее к Мистине, чтобы поверили даже его сторонники, даже Эльга?

– Там должен быть кто-то из его людей, – сказал Вемунд. – В той засаде.

– Перекупить? – Болва глянул на него.

– Можно начать и с этого. Но если мы неудачно выберем человека, он с нашим серебром пойдет к господину. И все дело закончится, не начавшись.

– А если этот человек не будет знать, зачем он там? – предложила Речица.

Она оживленно водила глазами с одного собеседника на другого, явно увлеченная замыслом.

– Зачем лезет на крышу с луком в руках на пути князя? – насмешливо ответил ей Вемунд.

– Он может просто оказаться рядом.

– Разве что мертвым, – сказал Сегейр. – Чтобы не мог отвечать на вопросы. Но всем и так будет ясно, кто это устроил.

Князь помолчал, собирая все эти мысли в кучу и прикидывая, выйдет ли связать концы. Все тоже молчали, не мешая ему думать. Осторожно переглядывались, осмысливая: мы правда говорим об этом? О том, чтобы покончить с Мстиславом Свенельдичем, который уже лет двадцать пять имеет в Киеве власть и влияние, мало уступающие княжеским? Концы пока не вязались, и Святослав подавил вздох. Хитрые замыслы – это было не для него. Чтобы думать, у него имелась мать, Асмунд, Вуефаст… Хрольв, Ивор, Тормар… Но сейчас на них рассчитывать нельзя. Они связаны с Мистиной родством, или выгодами, или былыми сражениями. Они не станут помогать рыть ему яму с кольями на дне. Это только его дело, и опереться он может на немногих. Но на кону – жизнь Игмора, которой он не может пожертвовать ни в коем случае.

Святослав еще раз оглядел лица, озаренные костром. Знакомые лица, верные люди, но накатывала тоска оттого, что он привык так близко от себя видеть другие лица, и ему их остро не хватало.

– Ин ладно, – Святослав вздохнул, – утро вечера удалее.

Все зашевелились, поднялись, стали укладываться спать – прямо на земле, на охапках травы и веток, укрываясь плащами. Когда Святослав уже улегся, привычно завернувшись в плащ, вдруг кто-то опустился рядом и подергал за край.

– Я хочу лечь с тобой, – шепнул ему многозначительный женский голос. – Иначе я замерзну.

– Ну, полезай. – Святослав откинул край плаща.

Глава 6

На третий день после отъезда Святослава в Вышгород к Фастрид на двор явился Вальга. Жил он со своим отцом, Асмундом, вместе с ним чуть не каждый день бывал на княжьем дворе Олеговой горы и служил Торлейву верным источником новостей оттуда. Зная, что сейчас Святослава нет в городе и новостям неоткуда взяться, Торлейв не заподозрил за Вальгой ничего сверх желания проведать мать, но старшему брату удалось его удивить.

– Я к тебе послом от княгини молодой, Прияславы, – объявил тот, усмехаясь. – Чего ты так напугался?

Вальга заметил, как Торлейв переменился в лице, а тот мысленно выбранил себя. При упоминании этого имени особенно важно не выдать тех чувств, которое оно высекает из сердца, как огниво высекает из кремня целый дождь пламенных искр. О Прияне он думал постоянно. В голову лезло: Святослава нет в Киеве, уж не случай ли это лишний раз с ней повидаться? Но на княжьем дворе его и без Святослава увидит сотня глаз, и даже если он запасется предлогом… каким-нибудь поручением от Эльги… Но стыдно тревожить Эльгу своим сердечным вздором. К старшей княгине Торлейв ездил каждый день, и хотя она держалась, не плача и не сокрушаясь, вид у нее стал больной и погасший. Стыдно в такое время мечтать о свидании с замужней женщиной, да еще княгиней, но и избавиться от соблазна этих мыслей не удавалось.

Но если Прияна сама прислала к нему… Взметнулась жаркая волна радости, смешанной с тревогой, и Торлейв изо всех сил старался напустить на себя безразличие, чтобы спокойно спросить:

– Что она… здорова?

– Здорова. Просит одолжить ей твоего Агнера.

– Агнера? – Не этого Торлейв ожидал услышать. – Прияславе? Зачем он ей сдался?

– Этого она мне не докладывала. Только сказала, чтоб нынче к закату он был на Олеговой могиле.

– Ты не шутишь?

– Ты меня слишком высоко ценишь. Таких шуток мне самому не придумать. Если шутит, то она.

Агнер, когда братья вышли на крыльцо хозяйской избы и вызвали его из конюшни, оторвав от важного совещания с конюхом Касаем, ничуть не удивился.

– Я знал, что понадоблюсь госпоже. Мне являлся во сне… кое-кто. Велел помочь ей.

– Но чего она от тебя хочет? Это ты тоже знаешь?

– Знаю, хабиби. Перед закатом мы с тобой поедем на землю мертвых. А ты, хабиби, – обратился Агнер к Вальге, – передай госпоже, что все будет устроено по ее желанию. Пусть только она привезет своего петуха. У нас нет черного…

Агнер появился в Киеве всего год назад и к Торлейву нанялся просто телохранителем, но, благодаря его опыту и знаниям после двадцати лет странствий, Торлейв вскоре стал смотреть на него как на еще одного воспитателя. В двадцать два года мужчина в воспитателях обычно не нуждается, но если рядом с тобой есть мудрый человек, поучиться у него стоит в любом возрасте.

Первые сумерки застали Торлейва, Агнера и Илисара на обширном киевском жальнике близ Святой горы. Самая высокая насыпь находилась неподалеку от Эльгиного двора: без малого сорок лет назад Олега Вещего погребли вблизи святилища, а новый княжий двор стоял там недавно, всего лет восемь. На вершину могилы вели три удобных тропинки с вырезанными в земле ступеньками, а на ровной площадке чернело широкое пятно старого кострища, окруженное бревнами: каждую весну в первый день Зеленой Пятницы[6], когда чествуют дедов, княжеская семья приходила сюда с угощением для основателя рода. Поблизости же стояли уступающие ей по высоте могилы других родичей: жены Олега-старшего – Браниславы, его дочери Венцеславы и младшего сына, Рагнара. Тут же был похоронен его зять, Предслав моравский, и его дочь Ростислава. Они, как христиане, не хотели высокой могилы, и те были устроены вровень с землей, лишь с камнем в головах с высеченным крестом.

Сначала Торлейв заехал на Эльгин двор, справился о ее здоровье и по праву любимого племянника велел челяди принести на Олегову могилу дров. К тому времени как сумерки сгустились и на дороге показались три всадника, огонь на вершине уже ярко пылал, указывая им путь. Привлеченные огнем в неурочное время, человек двадцать из Эльгиной челяди и хирдманов сидели на земле под ее тыном и выжидали, что тут затевается.

Завидев всадников, Торлейв спустился с верхней площадки. Одним из них, как он и думал, оказалась Прияслава, еще двое были Хавлот и другой зять Хрольва – Гневан. Торлейв пошел Прияне навстречу и помог спуститься с седла, Гневан принял повод.

– Агнер здесь? – спросила она, поздоровавшись.

– Да, ждет тебя. Я уже ревную, – вполголоса сказал Торлейв ей на ухо и добавил вслух: – Черного петуха вы привезли? Агнер сказал, что нужен черный петух.

– И он совершенно прав. Петух у Хавлота.

– Чувствую себя полным невежей.

– Ты нам тоже пригодишься. – Прияна незаметно для гридей пожала Торлейву руку и направилась к могиле.

Это пожатие он понял как ответ на свою «ревность» и пошел за Прияной, радуясь, что во тьме можно просто отвернуться, чтобы скрыть довольную ухмылку. На душе повеселело и стало куда светлее, чем обычно бывает, когда собираешься ночью на могильную ворожбу.

Вид у Прияны был странный: уверенный и обеспокоенный одновременно. Меньше всего ее волновало, что подумает дружина и челядь, видя, как молодая княгиня в отсутствие мужа на ночь глядя ездит куда-то во тьму, чтобы сидеть на могиле в обществе двоюродного деверя и его телохранителей. И черного петуха.

Хавлоту княгиня велела оставаться при лошадях, возле Илисара с тремя конями. Гневан шел за ней, держа лукошко с петухом и еще какой-то большой короб неся на плече. Подобрав подол, Прияна ловко взобралась по довольно крутой тропе на верхнюю площадку, к огню. Агнер, сидевший на земле со скрещенными ногами, встал и почтительно ей поклонился. Для этого выхода он заново расчесал длинные густые волосы, заплел в них несколько косичек, на косы в бороде надел серебряные бусины и нарядился в полосатый шелковый кафтан, привезенный из сарацинских стран, так что вид имел самый торжественный. Торлейв уже не раз замечал: Агнер относится к Прияне с уважением даже большим, чем могла бы вызвать ее красота и высокое положение.

«Молодая госпожа принадлежит к тем женщинам, чья любовь дарует мужчине мудрость, – сказал он Торлейву, пока они сюда собирались. – Если ей угодно будет отличить тебя – оно того стоит, несмотря на риск».

«Как это – любовь дарует мудрость? – не понял Торлейв. – Я слышал, от любви человек чаще глупеет, чем мудреет. По моему опыту, так оно и есть… Но даже Один говорил: мол, от страсти мой разум мутился»…

«Ты ему больше верь! – ответил Агнер, будто не величайшего из богов они обсуждали, а болтуна соседа. – А сам он как раздобыл мед поэзии? Пробрался в гору, провел три ночи с великаншей и выпил три чаши меда, верно? На самом деле мудрость таилась в самой той великанше, Гуннлёд. Переспав с ней, Один получил мастерство стихосложения. А мед – это для простаков».

В подобных делах Агнеру следовало верить. Так или иначе, Торлейв был очень не прочь проверить, не поумнеет ли он, проведя с Прияной хоть одну ночь… А если не поумнеет – ну и ладно.

Указав Гневану на землю возле костра – поставь свою ношу сюда, – Прияна властным движением отослала его прочь. Торлейв ждал, что и его отошлют: он уже понимал, что она затеяла, но знал, что он в этом деле бесполезен. Прияна вынула из короба свернутый косяк беленого льна, длиной локтей в десять, и ровной полосой расстелила его на земле к северу от костра. Во тьме тот напоминал молочную реку. А потом Прияна показала Агнеру на лукошко с петухом.

Агнер взялся за короб, взглянул на Торлейва и сделал пальцем движение в сторону костра, а потом как будто очертил круг внутри него. Сообразив, что требуется, Торлейв взял несколько толстых сучьев и выложил их в пламя так, чтобы они образовали кольцо. Здесь, на месте встречи живых с мертвыми, а людей с богами, они с Прияной признавали превосходство одноглазого хирдмана и безропотно выполняли его распоряжения. Никто, как Агнер, не был так кстати у этого костра на полпути между землей и небом, как сам Агнер бывал уже на полпути между жизнью и смертью.

Потом Торлейв отошел на несколько шагов и сел на землю, стараясь быть тихим и незаметным: не хотелось, чтобы его прогнали.

Прияна и Агнер так хорошо понимали друг друга, будто заранее обо всем сговорились. Агнер взял петуха в одну руку, в другой у него оказался нож.

– Великие асы! – позвал Агнер, глядя в темное небо с таким выражением, будто звал соседа через тын. – И ты, Один, Всеотец, Владыка Асов! Примите эту жертву и пошлите нам мудрость понимать знаки!

Положив петуха на камень, Агнер ловко отсек ему голову, а затем бросил тушку на белое полотно.

Обезглавленный петух не скончался сразу, а еще некоторое время сохранял признаки жизни. Тушка дергала крыльями и ногами, иногда проходила лихорадочно несколько птичьих шагов, падала, барахталась, снова вставала… Торлейв не мог оторвать глаз от черного безголового существа, охваченный дрожью в теле и жутью в душе. Черный петух, птица Хель, пребывал сразу и в этом мире, и в ином. Страшно смотреть, как существо, совсем недавно живое, делает свои первые шаги через мир мертвых, тем самым притягивая его сюда, на это тропу белого полотна. И от каждого его движения на полотно лилась темная кровь, образуя причудливые, порывистые, рваные пятна и замысловатые узоры.

Но вот тушка опять упала, в последний раз дернула крыльями и затихла.

– На север! – прошептала Прияна. – Он побежал на север!

Агнер значительно кивнул. Даже Торлейв сообразил – не слишком хорошее предзнаменование, если жертва движется к стране мертвых.

Агнер и Прияна склонились над белым полотном и стали рассматривать узор кровавых брызг.

– Смотри! – вскрикнула она. – Это глаз! Ты видишь!

– Ты права, госпожа! – Агнер наклонился, своим единственным глазом вглядываясь в пятна, при свете огня черные. – Закрытый глаз. А вот это, я бы сказал…

– Похоже на стрелу! Или руну Тейваз! О боги, знак Тюра! – Прияна заломила руки. – Это он! Святослав!

– Это может быть копье, а значит, указывает на самого Бивлинди – Потрясающего Копьем![7]

– Нет, я знаю – это стрела! Стрела из омелы! Видишь вот эти пятна – это ягоды.

– Как тебе угодно, госпожа. А вот это что, по-твоему?

– Улыбающийся рот? Руна Ансуз – уста?

– Хм, я бы сказал, что это чаша…

– Ты прав! Это чаша, а вон сверху в нее капает… капает…

– Или это жертвенная кровь… или яд. Но давай же попросим совета в истолковании, пока наш петух кричит за черной стеной.

Агнер поднялся, подошел к тушке, взял ее с полотна бросил в огонь.

– Пусть прокричит цветом черный петух – глубоко под землею в селениях Хель! – воскликнул он, подняв руки к небу; в одной из них все еще был зажат нож, отблески огня играли на клинке. – Пусть пробудит он гостью из мрака, что прояснит нам вашу великую волю!

Пламя затрещало, полетели искры, по площадке повеяло горелым пером.

Прияна достала из короба мешочек и рассыпала по белому полотну горсть серебра. Богатство явно было из ларей, где хранится княжеская казна: обручья и кольца из простого дрота и проволоки, в которых нет особой красоты, шеляги, целые и рубленые, еще какой-то серебряный лом. Торлейв видел, как дрожат ее руки, как лихорадочно блестят глаза в свете огня. Она явно была сейчас одержима божественным духом, и взор ее ясно различал знаки там, где сам Торлейв видел просто пятна. Смотреть на нее было жутковато, но сквозь страх пробивалось и восхищение. Теперь Торлейв понимал, что хотел ему сказать Агнер: женщина – сосуд мудрости, и изопьет из него тот, кто сумеет ее познать. Блаженство любовной страсти в таком соитии будет далеко не главным… Но мудрости этой ему не вместить. Его понимание пока не идет дальше страсти…

Тем временем Прияна опустилась на колени перед разбросанные по кровавому полотну серебром и заговорила:

Правду мне поведай, норна,

Что спрошу я, отвечай.

Пламя волн[8] взамен дарю я,

Лед ладони принимай.

Сына конунга получишь,

Что прекрасней в мире нет,

Земли все его в придачу,

Если верный дашь ответ.

Приоткрой мне правду, Дева,

И ни словом не солги,

Иль в огонь тебя я брошу,

В жарком пламени гори![9]

При словах «сына конунга получишь» Прияна бросила взгляд на Торлейва, сидевшего сбоку от нее в нескольких шагах. Он невольно дрогнул: мелькнула мысль, что и его привели сюда как жертву вроде того петуха! Она ведь сказала: «Ты нам пригодишься»! Но как лестно было думать, что «прекрасней в мире нет», – это о нем. Торлейв надеялся, что Прияна все же не собирается отдавать его норнам, а предпочтет оставить себе.

Она замолчала, и наступила тишина, только огонь потрескивал, пожирая петушиную тушу. Потом раздался голос Агнера:

– Приветствую тебя возле нашего огня, уважаемая госпожа! Подойди поближе, погрейся. Ведь там, откуда ты прибыла, изрядно холодно, как я слышал.

Агнер и Прияна смотрели куда-то в темноту позади расстеленного рушника. Торлейв ничего там не видел, но их взоры были устремлены на что-то определенное. Торлейв сидел к ним боком, лицом к огню, и ему видны были глаза Прияны – черные в темноте, прикованные к чему-то, ему недоступному.

Погрейся, сказал Агнер. Торлейв не видел гостя, но и на него вдруг повеяло холодом со стороны полотна, будто тот превратился в полосу свежего снега. Как хорошо, что тканина с брызгами жертвенной крови и рассыпанным серебром лежит между живыми людьми и тем, кто пришел! Захотелось отойти подальше, но Торлейв даже не думал шевельнуться, а сидел, как Агнер, скрестив ноги, и дыша медленно и осторожно. Глядел он то в огонь, то на Прияну, и лишь изредка бросал косой взгляд в темноту за полотном, дабы убедиться, что невидимое нечто остается там, за преградой.

– Приветствую тебя, госпожа… королева… – заговорила Прияна; Торлейв слышал ее голос, медленный и невыразительный, будто она говорит во сне. – Благодарю тебя, что ты откликнулась. Меня заботит судьба моего сына. Ответь мне… Получит ли он назад те владения, которые у него были отняты? Те владения на севере, Хольмгард и Гарды, которые отданы другому сыну моего мужа?

Агнер обнаружил гостью первым. И лишь после того как он заговорил, у Прияны тоже прояснилось в глазах и она увидела – на самой грани темноты, там, куда лишь чуть дотягивались последние капли света от огня, стояла невысокая, как ребенок, черная с ног до головы женщина без лица. Никто не мог бы узнать ее, да у нее и не было облика, вся она состояла из мрака пустоты. Это была сущность темнее самой темноты, но тем не менее Прияна знала: это она. Старая королева Рагнора, Рагнвёр, дочь Харальда Прекрасноволосого, конунга норвежцев, ее бабка по отцу. Та, что погибла ужасной смерть, удавленная мертвецом и уволоченная им за собой в могилу. Ее тело так и нашли: она сидела на коленях у мертвеца, похороненного несколько дней назад, в его богато устроенной срубной могиле. Прияне тогда было всего восемь лет; она не видела этого, но так много об этом слышала, что жуткое зрелище с детства ясно стояло перед глазами.

«Все владения твоего мужа будут в руках одного из его сыновей, – ответил ей голос. – Но принесет его к власти река из крови – крови его братьев. Отец пролил ее первым и тем дал начало реке. А у чего было начало, у того будет и конец – как смерть Бальдра дала начало концу мира».

Голос исходил прямо из пустоты, заменявшей лицо гостье из Хель. Он был не женский и не мужской, не громкий и не тихий, не злой и не добрый. Он был темным и холодным, как мутная вода.

– Но это будет… – Голос Прияны задрожал. – Кто будет этот сын?

«Тот, кто окажется сильнее. Тот, за кем будет могущественная поддержка».

Прияна помолчала: поняла, что более ясного ответа не дождется. А скорее, гостья и сама его не знала: это будущее еще не спрядено. Победа еще таится в облачной кудели норн, будущим воинам только предстоит обрести силу. Удачный жребий только один, и он ждет счастливой руки.

– Позволь задать тебе еще вопрос, госпожа, – вежливо сказал Агнер, видя, что Прияна, потрясенная, не может собраться с мыслями. – Своей ли волей Святослав конунг сотворил эти дела – убийство брата, дележ владений, – или его толкнула на это воля Одина?

«Своей ли волей Локи сгубил Бальдра? Известно только, что не своей рукой. Воля – одного, рука – другого, а Локи лишь посредник между волей и рукой. Но его-то и считают главным виновником, вот незадача!»

– Ждет ли моего мужа наказание за убийство брата? – прерывистым голосом спросила Прияна.

«Известно, что Локи избежал немедленного наказания за смерть Бальдра – кара обрушилась на того, кто пустил стрелу, на слепого Хёда. Но в конце времен Локи ответит сразу за все, ответит за смерть обоих братьев. В темной подземной пещере будет висеть он, а змея над ним будет испускать жгучий яд, а жена его будет держать над ним чашу, сделанную из собственного его черепа… И сдается мне, эту жену я вижу сейчас перед собой».

– Можно ли как-то выкупить его вину? – спросил Агнер, видя, что помертвевшая Прияна утратила дар речи.

«Можно выкупить время. Как Локи кровью Хёда выкупил немного времени для себя. Тебе под силу выкупить еще… хм, лет восемь или девять. Для богов этот срок – ничто, но в земной жизни можно успеть дать сыновьям подрасти. Если для тебя это важно, поищи другую жертву взамен. Вот все, что мне позволено тебе передать».

– Благодарим тебя, уважаемая госпожа, что посетила нас и ответила на вопросы, – произнес Агнер. – Теперь возвращайся, и да будет легким твой путь. Именем Одина, Тора и Фрейра, теперь мы сами по себе!

И как будто где-то в темноте лопнула невидимая струна – а скорее удавка: сразу стало легче. Торлейв вздохнул во всю глубину груди – вдруг обнаружил, что не хватает воздуха, не забыл ли он дышать? Неведомый гость исчез, и повеяло теплом летнего вечера. Звезды ярче засияли в вышине, полусозревший месяц проглянул, будто только сейчас посмел появиться.

– Как ты, госпожа? – обратился Агнер к Прияне.

Она опустила голову и закрыла лицо руками. Поняв, что все закончилось, Торлейв поднялся, подошел к ней и обнял за плечи. Ощутил, что она дрожит.

– Что это было? – спросил он у Агнера.

Торлейв слышал только вопросы, которые задавались, но не слышал ответов; он видел, что они ужасают Прияну.

– Это была моя бабка… – сквозь ладони простонала Прияна. – Рагнора. Я уже пыталась ее вызвать, но она не откликалась. Получилось только с Агнером. Но не знаю… стоило ли мне задавать эти вопросы… Но я хотела знать… Виновен ли мой муж в том, что случилось, к чему все это идет, как мне защитить моего ребенка? Иначе я не знаю, как мне быть, не потеряю ли я свою честь и удачу, если все оставлю… как есть?

– С тех пор как Один вручил ему золотой меч, мы все знаем, что он ведет конунга, – напомнил Агнер. – Но вот куда ведет – это ведомо лишь ему одному.

– Твоя бабка сказала что-то ужасное? – спросил Торлейв. – Может, она просто была в дурном расположении духа? Когда живешь в Хель и все время видишь вокруг разных чудовищ, трудно быть доброй.

Прияна опустила руки на колени и уставилась в затухающий огонь. Тушка петуха уже сгорела на своем маленьком погребальном костре, и теперь голос этой птицы бодро звучит за черной стеной владений Хель.

– Ты такая смелая! – ласково шепнул Торлейв на ухо Прияне, прижимая ее к груди. – Я тут чуть «теплого» в порты не пустил со страху, а ты еще говорила с ней.

– Ты испугался? – Она улыбнулась. – Разве ты ее видел?

– Нет. Но так ведь еще страшнее, когда не видишь. Вдруг там какая-нибудь мать великанов с девятью головами? И вдруг, я думал, ты привела меня сюда как приманку и собираешься скормить ей, как того сына конунга, что всех краше на свете?

Прияна не ответила, прислонившись головой к его груди и вслушиваясь в стук живого сердца. Когда-то давно, в другой жизни, она, еще шестнадцатилетняя невеста незнакомого жениха, спрашивала у Пламень-Хакона, хорош ли собой Святослав, его племянник. И Хакон ответил: у Святослава такой решительный вид, что о красоте его как-то не думаешь. Теперь она хорошо знала Святослава и могла подтвердить, что его покойный дядя, умный и добрый человек, был совершенно прав. В Святославе живет настолько сильный дух, что он просвечивает сквозь телесную оболочку, и ее так же трудно разглядеть, как трудно было бы разглядеть платок, в который завернуто само солнце – лучи рвутся наружу и ослепляют.

С Торлейвом было иначе. Год назад она вдруг увидела в недавнем отроке мужчину, которым он стал, и была уверена: он красивее всех на свете. Никакой норне она не отдала бы его, ни старой, ни молодой. Ей приятно было думать о нем, даже мечтать о его любви. Особенно сейчас, когда она дрожала от холода из Хель, как прекрасно было бы прижаться к нему и забыть страх в его объятиях, ощутить тепло и благоухание жизни, отгоняющие смерть прочь… Кровь застучала от желания: как легко он, у кого горячая кровь играла в каждой жилке, помог бы ей избавиться от тянущей, тоскливой пустоты внутри.

Но это лишь мечты, невесомые, как тени облаков на воде. Семь лет назад она дала слово связать свою судьбу со Святославом и следовать за ним. А его судьба была такой мощной, что увлекала за собой всех, кого касалась. Хочет она того или не хочет – три великанши готовят чашу из черепа, полную пламени, и когда-нибудь ей предстоит нести ее сквозь мрак.

Глава 7

– Вот же – голова мертвая.

Мистина остановился над расстеленным полотном и показал в середину. В округлом пятне ясно видны были очертания черепа, и Прияна отметила: она его вчера не разглядела.

Княгиня Эльга от своей челяди слышала, что вчера на Олеговой могиле вопрошали богов. Рано утром она послала за Торлейвом, желая узнать, что там произошло, а выслушав его, послала и за Прияной. Теперь полотно, по которому вчера бегал черный безголовый петух, было расстелено от двери к дальней стене избы, а Эльга, Мистина, Прияна, Агнер и Торлейв ходили вдоль него, разглядывая пятна и обсуждая их вероятные значения.

– Вот это глаз. – Прияна указала на то пятно, что разглядела еще вчера. – А глаз – это Один. Я хотела знать, по чьей воле все это случилось – вот ответ. Кто как не Один любит вносить раздор между родичами? Этот проклятый золотой меч – знак его благоволения. Мало кому оно приносило счастье, но все только к нему и стремятся! Думают, что уж они-то сумеют проскочить между даром и расплатой и выйдут сухими из воды, но Один таких умных уже видел… Вот это – чаша. Мы сперва подумали, что это рот, а рот может означать и Локи, и Одина – руна Ансуз. Но видите эти капли над чашей? Это капает яд. Это – наказание Локи. И она, Рагнора, сказала о чаше, которую жене Локи придется над ним держать, и что… – голос Прияны упал, – что она видит перед собой эту жену. Видела она меня. А значит, в этом деле Святослав – Локи. И вот – стрела! – Прияна показала на еще один знак. – Агнер говорит, что это Одиново копье, но я знаю: это стрела. А стрела – это омела. Это убийство Бальдра. Кто был Бальдром, незачем называть. Кто был Локи – тоже ясно. Но кто тогда был Хёдом? Игмор?

– Выходит, что он. И вот это, – Мистина показал на пятно-череп, – и есть то, к чему они придут.

– Рагнора сказала, что Локи избежал наказания, потому что подставил вместо себя другую жертву, то есть Хёда. И тем выиграл для себя время. Она посоветовала мне поступить так же. Это значит… – Прияна посмотрела на Мистину, потом на Эльгу, – если месть падет на Игмора, Святослав сумеет ее избежать. Он ведь и правда не виноват в этом напрямую! – Умоляюще стиснув руки, она подалась к Мистине. – Свенельдич! Я понимаю – Улеб был твоим сыном, ты должен за него мстить. Мне и самой его очень жаль. Он был хороший человек. Когда я его видела в последний раз – той осенью, когда он ехал отсюда на север, – он радовался за меня, что мой муж цел и невредим! Радовался за меня, хотя ему самому и его матери это принесло одно горе и изгнание! Он не заслуживал такой смерти! Но Святослав и правда не знал. Он говорил мне, давал слово, что знал об этом заранее не больше нас здесь. Он даже не подумал… Когда твой брат приехал к нему и рассказал, что Улеб убит, он подумал, что это какие-то местные раздоры. Ему на ум не взошло, что виновны могут быть его люди! Он никогда не приказал бы такого. Игмор придумал это сам. Он и должен отвечать. И если я хочу сохранить мужа, сохранить отца моего сына – а я хочу! – я помогла бы… – она взглянула на Мистину, – помогла бы тебе найти Игмора, если бы сумела. Давай договоримся так. Я помогу тебе найти Игмора, сколько это будет в моих силах, а ты… пообещаешь удовлетвориться им и не искать других виновных.

Не отвечая, Мистина перевел взгляд на Эльгу. Она сидела на скамье у дальнего края полотна, и кровавая дорожка черного петуха начиналась от ее ног. Смерть Улеба состарила княгиню на несколько лет. Она горевала по сестричу, но не могла желать наказания виновных, думая, что главный из них – ее родной единственный сын. Она не могла одобрить отказ Святослава от этой мести и в глубине души холодела от ужаса, что главным-то виновным окажется ее сын. И что он знает об этом, потому и отказывается. Любой исход нес позор и несчастье.

Но она была не просто матерью, но и княгиней. Христиане оставляют месть за причиненное им зло в руках бога. Приверженцы старых богов берут ее на себя: неотомщенное убийство не позволяет убитому вернуться в мир живых, заново родившись, и тем причиняет ущерб роду, ослабляет его и кровь, и удачу. Ей предстояло решить: кто должен нести наказание за смерть Улеба, первенца, любимого сына ее сестры? Первенца ее мужа – князя русского Ингвара. Братоубийства никакие боги не прощают, и если виновен Святослав, спасать его от наказания – значит губить род. А с Ингваровым родом связана сила и удача всей руси, всей земли Русской. Но и он же сейчас был ее главной опорой и надеждой! Смешение провинностей и угроз было так велико, что Эльга терялась, не видя истины.

И вот боги через Прияну предлагали им выход. Взяв на себя дело Хёда в убийстве Бальдра, Игмор тем самым предложил самого себя в искупительную жертву. Едва ли он понимал это до того, как злое дело свершилось. Игмор был не из тех, кто любит размышлять о путях богов или хотя бы задумывается о своих собственных. Для него смысл в жизни был один – преданность вождю, он и себя считал кем-то вроде его названного побочного брата. И раз уж ради блага Святослава он решился пролить кровь Улеба, ради того же блага ему придется пролить и свою.

– Ну что же? – Эльга вздохнула. – Так будет лучше для всех. Ты, Свенельдич, получишь месть, я сохраню сына, а Прияна – мужа. А мои внуки – отца.

– Ему не следует знать, о чем мы договорились. – Мистина предостерегающе взглянул на Прияну.

Она отвела глаза. Кому, как не ей, было знать, до чего Святослав не любит Мистину. Да и Мистина его. Но Мистина все эти тринадцать лет уклонялся от столкновений, чтобы не причинить боль Эльге, а у Святослава не было этой причины сдерживаться. И вот она, водимая жена Святослава, по доброй воле переходит в стан его недругов… И пусть Мистина не желает ему гибели, его успех будет большим несчастьем для Святослава.

Но все-таки меньшим, чем если за убийство брата придется платить самому. Пока никто не понес наказания за это убийство, оно может пасть на любого из виновных – или на всех. Имея на руках шестилетнего сына, Прияна знала: те восемь или девять лет, которые Рагнора пообещала, жизненно важны для нее самой и для ее ребенка. Ярик получит время вырасти. Через девять лет ему будет пятнадцать – на два года больше, чем было самому Святославу, когда он лишился отца. Пятнадцать – совсем взрослый. Жениться можно.

– И что я должна делать?

Прияна отошла от кровавой дороги на полотне и села на скамью.

– Делать, может, пока ничего. – Мистина мягким шагом прошелся вдоль полотна. – Мне будет нужно знать, что у него там происходит. Рано или поздно Игмор или кто-то из его братии, кто выживет, прибьется опять к Святославу. Больше им нет места на земле, только рядом с ним. И когда они так или иначе дадут о себе знать, нужно, чтобы кто-то донес это до меня. Тебе будет всего удобнее это сделать. Только следи за всеми вестями, которые он получает. А я пообещаю устроить так, чтобы Святослав не пострадал.

Мистина глянул на Эльгу и Прияну – на двух женщин, которым безопасность Святослава была важна.

– И для начала тебе следует с ним примириться. Тролли знают, до чего он додумается, сидя один в Вышгороде. Я могу потом пощупать Ивора, но Ивор и сам может многого не знать. Нужен кто-то, способный проникнуть в его замыслы, открытые только самым близким. И лучше тебя тут никого не найти.

Прияна помолчала, прошлась глазами по кровавым пятнам на полотне и медленно кивнула. Неприятно было думать о том, чтобы пользоваться доверием Святослава ему во вред… нет, ради его же блага, но вопреки его воле… и ей – той, кому он верит больше всех. Но искупительная жертва должна быть принесена. Глаз Одина – стрела из омелы – чаша с ядом. Она приговорена судьбой держать чашу из черепа, и можно на многое решиться, лишь бы отодвинуть этот день.

* * *

Прияна не раз бывала в Вышгороде, но сейчас, после всех неприятных открытий, вид крепости на холме над Днепром снова напомнил ей о той зиме, когда они с Торлейвом и Яриком приехали сюда под самый Карачун. Она с ребенком осталась – мыться, отдыхать и готовиться к вступлению в стольный город, – а Торлейв уехал вперед, чтобы предупредить о ее приезде. Поздно вечером он прибыл к Святославу и встретил на дворе Малушу… А уже назавтра Святослав явился в Вышгород, и Прияне на ум не могло взойти, что в утренних сумерках этого же дня он договорился с матерью, что та тайком удалит Малушу из Киева, чтобы водимая жена-княгиня ничего не узнала…

Лишь через несколько дней после ночного гадания Прияна собралась с духом и достаточно успокоилась, чтобы изобразить перед Святославом жажду примирения. Обоих мальчиков, Ярика и Олега-маленького, она оставила у Эльги, а с собой взяла Хавлота и еще десяток гридей – молодую княгиню повезли на лодье.

Хавлот прежде входил в число Игморовой братии, хотя, будучи там самым умным, от многих Игморовых дурачеств уклонялся. О замысле против Улеба он даже не слышал: Игмор ему недостаточно доверял, видя в нем соперника в дружине, и его не стал привлекать к этому тайному делу.

– Не знаю, благодарить мне богов, что Игмоша решил без меня обойтись, или пенять, – сказал Хавлот Прияне уже в лодье, на реке, когда рядом был только его брат Белча и двое младших зятьев Хрольва, которым доверял он сам. – Если бы я знал – я б его остановил. А если б поддался ему – сейчас тоже был бы или в бегах, или не жив. Там же из них кто-то не выжил, из тех, кто с Игмошей был.

– Откуда ты знаешь?

Когда об этом рассказывалось сразу после возвращения дружины, Прияна была слишком захвачена судьбой Хольмгарда – то, что была для нее важнее, а касательно самого убийства многое прослушала.

– Я же там был, госпожа. – Хавлоту не слишком хотелось с ней о этом говорить. – На том месте. Там пятна крови не только рядом с телами остались. Три тела лежат – его самого и двух бережатых, – а крови много еще в других местах. Кто-то, значит, еще убитый, кроме них троих. Или тяжело раненый. Но они своих забрали, вот мы и не ведаем, кто там был. Волхв тамошний мрецов вызывал на девятую ночь. Сказал, Грима прижмурили и Агмунда. Но кто его знает, того волхва, правду говорит или врет…

– Но мы уж и тому рады, что пусть Желькины дочки гадают, правда или нет, – заметила Альвёр.

– А наши братья все здесь, – добавил Альрун.

Семнадцатилетние девушки-близнецы были родными сестрами Хавлота, дочерями Ивора Тишины от Зоранки. Раз уж Прияна собралась в Вышгород, она взяла их с собой, чтобы заодно повидались с родителями.

При мысли о Желькиных дочках Прияна слегка нахмурилась. Теперь и они, ближайшие родственницы Игмора, напоминали ей о неприятном деле, и она была бы рада их не видеть. Даже было думала велеть им не ходить на княжий двор. Но потом сообразила, что не стоит терять их из вида: если Игмор подаст какие-то тайные вести, женщины его семьи об этом будут знать, и стоит держать их на глазах.

Путь вверх не реке занял целый день, и уже понемногу сгущались сумерки, когда Прияна высадилась на длинный причал близ Вышгорода. Дозорные на стене разглядели молодую княгиню и звуком рога дали в крепость знать о важном госте. Когда Прияна со своей малой дружиной поднялась к воротам и вошла, двор уже был полон народу, и даже Святослав стоял возле входа в гридницу. Он услышал, кто приехал, но не слишком поверил: дозорные могли обознаться. Зная стойкость своей водимой жены – которую считал упрямством, – он был уверен, что она теперь будет держать на него обиду до самой зимы.

Однако это и правда оказалась Прияна. В ярком красном платье, она будто соскочила с багряной лодьи садящегося солнца; облачным крылом вился над ее головой длинный край тонкого убруса из белого шелка, раздуваемый речным ветром.

– Будь жив, княже! – С усталой улыбкой Прияна подошла к Святославу вплотную и поцеловала. – Не ждал?

– Что случилось? – Святослав слегка нахмурился.

– Вот всегда ты так! – Прияна выразительно вздохнула. – Хоть бы сперва напоил, накормил, а потом и расспрашивал!

– Не мути. – Святослав сжал ее руку. – Еще чего стряслось? Вести какие?

– Так вот я тебе и вестник! Мы с матушкой твоей рассудили: сделанного не воротишь, мертвых не воскресишь, а нам в своей семье враждовать не годится – только народ смущать. Матушка просит тебя в Киев воротиться. И я тоже. Все лето тебя дома не было, что же теперь, до гощения будешь в Вышгороде сидеть? Сыновья тебя в лицо позабудут.

– Ну, пойдем! – Святослав провел рукой по ее спине и подтолкнул в сторону гридницы. – Голодны, поди? Будь жив, Хавлот!

Он был рад, что мать и жена первыми решили с ним помириться, но предпочел этого не выдавать. А Прияна и не ждала от него выражения радости. Проходя вслед за ним в гридницу, отметила это: может, он и рад, да стыдится этого! Только глаза вспыхнули, и все. Она привыкла распознавать чувства и настроения мужа по малейшим признакам, но сейчас невольно подумала о Торлейве: человек куда более открытый и добросердечный, тот умел не просто испытывать радость, но и дарить ее – это же совсем другое дело! Не прятать огонь души, давать ему греть не только тебя, но и других. Но, как сказала ей однажды Эльга, с каждого человека можно спрашивать только то, что у него есть. Щедро дарят других своей душой те, у кого ее в избытке. А у кого ее мало, тем приходится беречь каждую каплю чувства, как бедняк бережет последний ковшик жита – самому мало. Святослава не назовешь душевно бедным человеком, но вся его сила ушла на отвагу и честолюбивые стремления. Он ведь собирается стать цесарем… а может, и не только. Об этом он не откровенничал даже с женой: мешал молчаливо заключенный уговор, что истинная его цель – тайна между ним и Одином. Но Прияна, за семь лет хорошо его узнав, чувствовала: цесарский венец – еще не все, о чем он мечтает.

При входе в гридницу молодую княгиню встретил воевода Ивор. Рядом с ним стояла еще какая-то нарядная женщина, и на первый взгляд Прияна приняла ее за Иворову жену, но потом глянула в лицо и сообразила: это его старшая дочь, Речислава. Они были примерно одних лет, но Прияна ее знала плохо: Речица почти не бывала в Киеве, а Прияна попадала в Вышгород раз в год, когда сопровождала мужа в его зимних объездах городков на Днепре. Ярким нарядом и обилием украшений Речица мало уступала княгине, однако улыбалась ей и кланялась, изо всех сил являя радушие.

– Прости, что к лодье не вышел – если б ждал, а то не поверил! – приговаривал Ивор, кланяясь, а потом обнимая Прияну. – Милости просим, госпожа! Солнышко за небокрай – а ты к нам, еще того краше!

Он и правда был рад: догадывался, судя по неурочному и беспричинному приезду Святослава, что князь рассорился со всей семьей. Ивор, человек дружелюбный и неглупый, Прияне нравился; он довольно часто бывал в Киеве, и она с удовольствием принимала его в своей гриднице. Потом подошла Зоранка, тоже кланяясь молодой княгине и с радостью посматривая на своих детей – Хавлота, Альрун и Альвёр, – стоявших позади нее. Сдерживая ликование, те бросились матери на шею, но старшая сестра им лишь кивнула снисходительно. Поцеловала Речица только Белчу: это был ее родной брат, тоже от Волицы. По тому, как Речица держалась, Прияна поняла: именно она здесь выступает главной хозяйкой. С минувших зим Прияна помнила, что Речица довольно надменна, но сегодня та как переродилась: была приветлива, доброжелательна, хлопотала о малейших удобствах для княгини и сама искала случай ей услужить. Сама подавала ужин, умыться, потом проводила ее в княжью избу. После целого дня в лодье Прияна хотела поскорее отдохнуть. Святослав, вместо того чтобы до полуночи сидеть с гридями, пошел вместе с ней: видать, все же соскучился.

Войдя, Прияна огляделась. В избе было чище и опрятнее, чем обычно в местах княжеского постоя: одежда не разбросана, на полу не натоптано и подметено, посыпано свежей травой, оружие прибрано по углам, засохших мисок на ларях не стоит, пиво на столе не пролито. Заправленный маслом бронзовый светильник горит ярко и ровно, оконце затянуто редкой тканиной, чтобы не набились комары. На широкой лавке приготовлена постель: подстилка мягкая, подушки пышные, настилальники свежие, пахнут сушеной полынью и пижмой. Выглядело так, словно кроме Святослава тут никто и не живет, хотя, зная его привычки, Прияна ждала обнаружить полтора десятка гридей, спящих на полатях и на полу. Однако в избе не было и следов чужого присутствия, только копошились возле полатей Альрун с Альвёр: Прияна сама велела поместить их сюда.

– Что это ты здесь так одиноко жил? – шутливо спросила Прияна.

– Да я… так… – Святослав отмахнулся, и ей почудилось на его лице проблеск непривычного смущения. – Моих-то нет…

Он имел в виду, что привык видеть рядом Игморову братию; неужели без щекастых рож Игмоши с Добровоем ему все прочие стали немилы?

– Так что, – Прияна понизила голос, хотя в избе были только свои, – никаких вестей и нет?

Святослав помотал головой.

– Но ведь они должны… – Прияна придвинулась к нему и зашептала, – если они живы, они должны тебе весть о себе подать? Куда же им еще деваться? Где приют найти, чем жить? Хавлот сказал, они из вашего стана ушли в чем были, даже плащей не взяли. Кто их защитит, кроме тебя? Неужто ты так вот совсем ничего не знаешь?

Дня три назад она не смогла бы так легко завести этот разговор: при воспоминании о переменах в Хольмгарде в ней вскипало возмущение, об Игморовой братии было противно думать, и пусть бы их хоть леший взял! Но сейчас слова соскальзывали с языка легко: она делала то, что необходимо ради спасения самого Святослава от гнева богов. Пусть даже он этого не понимает.

– Да откуда же?

Сев на широкую лавку, Святослав опустил голову, и по его напряженным мускулистым плечам было видно, как истомили его эти мысли.

На миг Прияне стало его жаль, захотелось обнять, приласкать. Но тут же отчуждение вновь встало в душе стеной. Он, князь – сын, муж, брат и отец, – принес семье слишком много зла и, похоже, не жалел об этом. Жалел лишь о цене, которую пришлось платить за свои решения.

– Как они вести подадут? – Он поднял голову и взглянул на Прияну. – Через кого?

– Они могут как-то тайком вслед за вами пробираться. – Прияна села рядом с ним. – Или с людьми торговыми прислать весть. Уж они придумают, как сказать, чтобы только ты понял. Градимир, Красен – мужики умные.

– Может, и придумают – если живы.

– И ты даже не знаешь, куда они могли податься, в какую сторону?

Святослав покачал головой.

– На севере им податься некуда: Сванхейд, Ингвар в Ладоге их укрывать не станут. Попадись они на глаза братцу моему тамошнему – попытается убить. На западе, в псковской стороне – там Ута, Кетиль, ее брат, его сын, они с Улебом жили, тоже, поди, теперь как волки лютые… Одна надежда, что мои парни половчее будут.

Вот и еще кто-то из кровных родичей Святослава мог лишиться жизни от рук Игморовой братии! А он надеется на это, вместо того чтобы бояться! Снова вскипела досада и злость, и Прияна глубоко вдохнула, стараясь успокоиться.

– Они тебе дороже братьев! – вырвалось у нее.

– Они и есть мои братья! – Святослав повернулся, положил руку ей на затылок, пригнул к себе и прижался лбом к ее лбу. – Запомни. Игмор мне дороже всех кровных братьев. Его жизнь мне – как своя. Он спас мне жизнь, и я его ни за что не сдам, хоть Свенельдичу, хоть Кощею самому. Когда он…

Святослав запнулся. Помедлил и поцеловал Прияну, будто решив: хватит разговоров. Она сделала над собой усилие, чтобы ему ответить, не дать догадаться, что его поцелуи для нее утратили вкус. Его словно подменили: это был чужой человек, недобрый, жесткий, равнодушный. Вернется ли тот прежний, которого она полюбила семь лет назад?

Или он с первого дня ей только мерещился? Семь лет она прожила с ним единой душой – или ей так казалось? Но события этого лета высветили всю глубину ее ошибки. Знала ведь, после случая с Горяной Олеговной должна была понять, что ее разбитая душа для Святослава не преграда. Тешилась надеждой, что все наладится. Женщина всегда этим тешится, поливая засохший цветок любви слезами души, пока не поймет, что он истлел, никакой весне не оживить то, что рассыпалось в прах.

А все тот треклятый золотой меч из волотовой могилы! Из-за него Святослав обезумел и ничто ему теперь не мило, кроме цесарского венца. А она сама отчасти помогла передать меч Святославу. «Противиться было бесполезно, – сказал ей Мистина, когда она на днях заговорила с ним об этом. – Такие дары получают по воле богов. Спорить с богами, как ты ни будь силен, неразумно. Но если нельзя одолеть их волю, умный человек устроит так, чтобы не дать их воле сокрушить его. Это почти всегда в нашей власти, но этот путь требует осторожности и осмотрительности – иногда на всю жизнь».

Мистина знал об этом все: скользя между молотом и наковальней, понимая, когда пустить в ход осторожность, а когда храбрость, когда прямоту, а когда лукавство, он сейчас был в Русской земле немногим хуже настоящего князя. Прияна раньше не думала, что ей придется научиться осторожности и осмотрительности. Не только Святослав изменился, сама Прияна изменилась вместе с ним. Прямодушная и честная, она разом научилась хитрить. Отвечая на его объятия, пыталась вызвать в себе прежнюю любовь, но его провинности стояли стеной. Притворная любовь стала ее оружием, а самоуверенность мужа, как она знала, помешает ему даже краем мысли заподозрить обман.

На быстрый успех своих розысков Прияна и не рассчитывала. Это примирение и есть успех. Теперь, если Святослав узнает хоть что-то об Игморовой братии, она уж постарается этого не упустить.

Но чем же Игмор ему так услужил, что стал дороже кровных братьев? Только то, что они выросли вместе, едва ли заставило бы Святослава забыть долг перед настоящим своим родом ради какого-то сына хирдмана и рабыни…

Глава 8

Перед возвращением в Киев Святослав и Прияна провели в Вышгороде еще пару дней. Назавтра Прияна заметила в гриднице двоих, кому находиться здесь вроде бы не полагалось, – Блискуна и Истоту, сыновей боярских из Киева, не принадлежащих к гридьбе. Прияна знала, чья это родня; изображая сочувствие, приступила к расспросам, однако оба клялись, что о пропавших Градимире и Девяте не знают ничего и сами надеялись что-то выведать у князя. Ивор рассуждал, есть ли надежда склонить Мистину принять виру, которую Святослав предложит ему за вину Игмора с побратимами. Прияна горячо поддержала этот замысел и лукавила только наполовину. Она знала, что за убийство кто-то должен ответить; хотела, чтобы ответчиком оказался Игмор, вот только не верила, что виры серебром здесь будет достаточно.

Речица в эти дни только и искала, как бы услужить княгине. На второй день Зоранка подошла к Прияне с просьбой: оставить с ней Альрун и Альвёр, чтобы пожили дома, а взамен взять с собой Речицу.

– Пусть девчонки дома побудут, с матерью, а то годами не видятся, – уговаривала Прияну Речица. – Им бы и замуж пора, и коли в Киев к ним не посватался никто, может, здесь сыщут себе суженых, при родителях и останутся. А за них я сама тебе послужу, за двоих постараюсь. Мне и самой охота в Киеве пожить, на новых людей посмотреть, себя показать.

Всякий, глядя на приятную собой, нарядную молодую вдову, понял бы: ей хочется поискать себе нового мужа среди свежих, еще не приевшихся лиц. «Видно, здешних всех уже перепробовала, никто больше не по вкусу», – заметила Прияна мужу, и Святослав безразлично двинул плечом.

Так и вышло, что когда Святослав с малой дружиной и женой отправился вниз по реке назад в Киев, вместо Альрун и Альвёр среди пожитков Прияны сидела Речица, одетая для дороги в простую серую дергу, и ее большие карие глаза радостно сияли. В Киев прибыли в середине дня; поручив ключнице, Багуле, поместить Речицу в Малфридину избу и познакомить с дочерьми Славчи, Прияна больше о ней не думала. Тайное ее внимание было направлено на дочерей Жельки, но те ходили мрачные, против обычного неразговорчивые, и ничто в их поведении даже не намекало на получение хоть каких-то вестей о троих сгинувших братьях.

Отсутствие Игмора, крупного и шумного, ощущалось всеми, даже Прияной, никогда его не любившей. Куда приятнее было всякий день видеть в гриднице сменившего его Хрольва Стрелка, человека спокойного, рассудительного и толкового. Четыре его дочери заметно потеснили дочерей Жельки в делах по хозяйству; Прияна была этому рада, но являла милость сестрам Игмора, опасаясь, как бы они не скрылись с глаз.

Помимо этого жизнь пошла обычным порядком. Прияна занималась детьми и хозяйством, тайком наблюдая за всяким, кто мог принести некую весть. Так она и приметила однажды, что Болва явился с торга в явном возбуждении и принялся о чем-то оживленно, хоть и вполголоса, толковать Святославу. Насторожившись, Прияна, однако, не стала сразу подходить, а понаблюдала за ними издали. Болва как будто убеждал князя в чем-то. Сам был взволнован, но старался это скрыть. Болва, как знала Прияна, был человек довольно живой, но к тридцати с лишним годам выработал в себе осторожную невозмутимость. Вот и теперь он старался говорить негромко, но глаза его блестели, а на лице отражался трепет мысли.

Они поговорили, и Болва ушел со двора. Только вечером, уже собираясь спать, Прияна спросила у Святослава:

– Я видела, сегодня Болва тебе какие-то вести принес. Это не о них… не о тех?

– Нет, – тут же ответил Святослав. – Он знакомца старого на торгу встретил. Из тех еще, что у Свенельда с ним вместе когда-то в Искоростене жили.

– А тебе что до него?

– Этот парень, Лис, в Царьграде лет пятнадцать цесарю служил. В Средней этерии. Теперь вот воротился, и с ним ватага варяжская, человек десять. С цесаревым золотом домой собираются. Предлагал мне их нанять.

– И что ты? Наймешь?

– Не знаю еще. Сейчас нанимать – до того лета их без дела держать. Да и нужны ли мне эти варяги греческие – заносчивы они больно.

– Неужели тебе с ними поговорить не любопытно? Они ж там всякого повидали. Может, наших знают, Стенкиля и его братию.

– Ну, да… может…

Святослав скомкал разговор и отвернулся. Зная его прямоту, его непривычку к скрытности, Прияна уловила: муж пытается что-то от нее утаить, от чего-то увести. Пожалуй, те царьградские наемники для него любопытнее, чем он хочет показать. Но может ли здесь быть какая-то связь с поисками Игмора? Вот это вряд ли. Не забежала же Игморова братия в Царьград! Просто не успела бы – туда не попасть раньше следующего лета, когда опять пойдет обоз. Скорее его занимают военные дела самого цесаря, а вот это наемники, пятнадцать лет прослужившие в Царьграде, должны знать очень хорошо. А значит, скоро стоит ждать их здесь.

Правда, если их всего десяток, никаких приготовлений не требуется. Даже если Святослав решит нанять их, и они согласятся, и останутся жить на княжьем дворе – здесь и без них каждый день садится за столы столько народу, что десятком больше разницы не составит.

Назавтра, еще утром, к Прияне явилась Речица. Как обычно, она улыбалась и держала на лице выражение приветливой услужливости. По примеру своей матери-славянки, она одевалась в рубахи тонкого беленого льна и нарядные плахты в красно-синюю полоску; голову покрывала убрусом синего шелка, носила шитое серебром очелье и на нем серебряные подвески в виде колец с нанизанными тремя бусинами, желтыми и красными. Ожерелье из таких же бус лежало на пышной груди, давая всякому встречному из гридей повод восторженно воскликнуть: «Ну надо же, какие снизки!», беззастенчиво таращась, что Речица встречала благосклонной игривой улыбкой. Благодаря снизкам и вкрадчивой повадке она уже сделалась любимицей гридьбы, и Прияна подумывала с беспокойством, как бы из этого не вышло какого вздора. Впрочем, Речица – не девка, сама умеет о себе порадеть.

– Багула просит у тебя, госпожа, ключ от пивного погреба. – Речица поклонилась.

– Зачем ей?

Ключи от запасов пива и греческого вина Прияна хранила у себя – иначе этим дай только повод, а потом на стол поставить нечего. Теперь же она пива подавать не приказывала, день самый обычный.

– Нужно бочонок выдать, князь приказал.

– Что князь приказал? Кому выдать?

– Приказал Болве отвезти куда-то.

– Позови мне Болву.

С чего это Святослав вздумал распоряжаться припасами, да еще отсылать куда-то со двора? И тут тоже Болва как-то подвязался! На такую несуразную просьбу Прияна обратила бы внимание в любое время, а тем более сейчас, когда думала о Болве только вчера. Без Игмора он стал как-то уж слишком часто мелькать перед глазами…

Болва явился быстро, за некоторым смущением пряча тайную досаду.

– Ты что, на торгу с моим пивом стоять задумал? – строго спросила Прияна. – Тудора Телегу разорить хочешь?

– Князь пожаловать хочет… кое-кого.

– Кого это?

– В Ратные дома отвезти. Сидят там некие люди…

– Наемники царьградские? Варяги? Если князь их угостить желает, почему сюда не позовет? Или мы гостей принять не умеем?

– Госпожа, это дело тайное! – Болва огляделся, всем видом выражая, как страдает от ее расспросов. – Велел мне потолковать с ними, расспросить кое о чем… Здесь не дадут о тайном поговорить, а у них там тихо, лишних ушей нет. Думаешь, я у тебя пиво выманиваю, хочу со свояками тайком упиться в навоз? Спроси князя, он скажет, что сам приказал.

– Ин ладно, я пришлю Багулу с ключом.

На самом деле цель этих посиделок занимала Прияну куда больше, чем само пиво. Святослав хочет задобрить наемников, напоив их, и через Болву что-то у них выведать. Все указывало на то, что речь идет о каких-то военных делах, может, о замыслах цесаря на следующее лето. Да и какого цесаря? Недавно из Царьграда вернулись торговые люди, рассказали, что в конце зимы умер Роман-младший, оставил на столе свою жену Феофано и двоих детей малолетних. Жена его, как говорят, до замужества была зазорной девкой, какие ж цесари из нее и ее отродий? Кто с ними считаться будет? Прияна не очень-то верила, что распутная девка из городских низов могла взабыль стать водимой женой самого цесаря, сидеть на золотом троносе и принимать земные поклоны от вельмож, носить звание августы и сделаться матерью будущих цесарей. В простонародье чего только на владык не наплетут из зависти! Однако Прияна не раз слышала разговоры мужчин, что, мол, удобный случай еще раз сходить на Царьград, пока там защищаться некому. Может, в эту сторону Святослав и нацелился? Тогда ему, ясное дело, нужны и важны люди, хорошо знающие положение дел, сильные и слабые стороны нынешней цесарской власти.

Велев ключнице выдать Болве бочонок пива и лошадь с телегой – везти добычу в Ратные дома, Прияна готова была забыть об этом – то есть о бочонке, но мысль о Царьграде не желала покидать голову. Кому как не Прияне было известно, что с прошлого лета Святослав окончательно утвердился в мысли стать со временем цесарем. А для этого необходимо – для начала – одолеть какого-нибудь другого цесаря, отнять его удачу и звание. Так же всем было известно, что этим другим цесарем Святослав избрал хазарского кагана. Что если он передумал и нацелился, благодаря смерти Романа-младшего, на греков? С ними лет двадцать назад был заключен договор «о вечной любви», «пока солнце светит и мир стоит». От русов его скрепляли Ингвар, Эльга, Святослав и еще два десятка малых князей и конунгов руси. Потом Эльга, съездив в Царьград через год после замужества Прияны, подтвердила дружбу с Костинтином и сыном его Романом. Костинтин умер несколько лет назад, а теперь вот и Роман недолго батюшку пережил. Может, Святослав решил, что смерть последнего цесаря, с которым имели договоры, снимает с него обязательства? Это вполне имоверно. Но зачем такая таинственность? Только вчера она расспрашивала его об этом, и он делал вид, что ему нужды нет! Перед женой к чему лукавил? Князю стоило бы зазвать этих варягов сюда, устроить пир, позвать всех бояр киевских, при них обсудить возможный поход, его трудности и выгоды. Не один же он пойдет.

Заметив во дворе Хрольва Стрелка, Прияна подозвала его и указала на скамью под навесом крыльца. От Хрольва можно было не таиться – Мистина ее заверил, что у него с ними общая цель. Выслушав Прияну, Хрольв согласился: рассуждает она здраво, но если князь собрался на греков, то здесь уместна некая тайна…

– Тайна? – повторила Прияна. – К чему? Эльга рассказывала, когда Ингвар собирался на греков, об этом с гридьбой и с киянами прямо говорили. А они кричали: веди, мол, нас, княже, на греков. Ради того и Олега Предславича свергли – он Царьград воевать не хотел. Разве нет? Ты ведь при этом был.

– Все так. – Хрольв кивнул. – Да может, зря мы так кричали. Прознал о нас Роман-то. Не этот – а дед его, старый бес. Он был чуть не из простых ратников, а в воеводы вылез, потом Костинтина на своей дочери женил, стал цесаревым тестем, в соправители сел, потом всех четверых сыновей на стол затащил, Костинтина они, беднягу, затерли совсем. Видно, довел до него кто-то нашу затею – то ли болгары, то ли греки-корсуняне. Он нас и встретил в проливе «влажным огнем». Ох что там было… – Хрольв покачал головой.

В тот день в Босфоре Хрольв был среди тех, кому досталось сильнее всего. За двадцать лет следы ожогов сошли, но память о струях пламени, падающих с неба и зажигающих даже железо, останется навсегда.

– А я слышала, до Романа успели вести дойти, потому что Хельги Красного из Корсуньской страны долго ждали. Эльга рассказывала.

– Долго ждали мы его на Дунае, это правда. Помню, маялись на берегу, все в море глядели.

– А он не шел, потому что ждал, пока сын родится, – со смехом добавила Прияна.

Ей приносил тайную отраду повод упомянуть о Торлейве, хотя бы не называя имени.

– И это правда. Он сам и сказал. Его спрашивают: ну, как? Не то Ингвар, не то Мистина, не помню. А он отвечает, гордый такой: «Торлейв». Мол, сын, и назвал в честь стрыя своего, Олегова брата. Олегова, стало быть, рода будет муж.

– Так если ты услышишь что-нибудь о тех наемниках, скажешь мне? – попросила Прияна, делая вид, будто краткая повесть о рождении Торлейва сына Хельги ее вовсе не занимает и от звука его имени не теплеет на сердце. – Я вот думаю: может, они для того нужны, чтобы, ну… спрятать в Царьграде… кого-нибудь?

– Вот как! – Это Хрольву не приходило на ум.

– На Руси их спрятать труднее, – зашептала Прияна, – чтобы Свенельдич не нашел. Может, думают, там он их не достанет. Хочет договориться как-то, разведать…

– Скажу ему… Если князь надумает этих варягов к нам взять, уж мимо меня не пройдет.

Прияна слегка двинула рукой, призывая его молчать. Перед крыльцом остановилась Речица и поклонилась госпоже.

– Что тебе?

– Если я сейчас тебе не нужна, госпожа, можно мне со двора выйти? По торгу хочу пройтись, поглядеть, что там от греков привезли.

Прияна кивнула, и Речица отошла.

– Ишь, нарядилась, на торг, как на игрище, – проворчал Хрольв, провожая Речицу глазами: ее походка, в которой чудилось игривое движение несуществующего хвоста, привлекала мужские взгляды со всего двора. – Какого ей товара смотреть, и без того вся изукрасилась. Свой несет показывать. Эта захочет – за день себе третьего мужа сыщет.

И вздохнул: видно, подумал о младшей своей дочери, Правене. В семнадцать лет та стала вдовой, но едва ли скоро сыщет кого-то, достойного заменить Улеба.

* * *

– Сколько ж лет прошло? Двенадцать, тринадцать? Или все пятнадцать?

Лис в ответ только двинул бровями: что-то вроде того, но какая к даймонам разница? Болва с трудом скрывал волнение, а Лис оставался спокоен: за эти годы после смерти Свенельда, их первого общего вождя, он всякого повидал и то былое, которое волновало Болву, для него было какой-то позапрошлой жизнью. У Болвы уже виднелись морщины на лбу и возле глаз, а Лис, его ровесник, ничуть не изменился и по-прежнему напоминал смирного, скромного отрока лет двадцати, внешности самой неприметной. Привлекал внимание только сильный многолетний загар, делавший светлые волосы, брови и маленькую бородку еще светлее. Выдавал его взгляд: спокойный и отливающий сталью. Лис умел улыбаться, шутить, держался порой оживленно и приветливо, но безжалостная сталь в глазах всегда сквозила за внешней веселостью. Болва помнил: в тот далекий день именно Лис сказал: «Надо его убрать». С этого и начались все неприятности Свенельдовой дружины, приведшие к гибели и вождя, и дружины, и всей земли Деревской.

Болва и Лис сидели на широком спальном помосте в Ратных домах. Когда не требовалось собирать войско, в это урочище на берегу Днепра, близ огородов и выпасов, отправляли всяких приезжих, кому надо было дождаться или санного пути, или новой воды, или попутного обоза на юг или север. Сейчас здесь жила Лисова ватага: полтора десятка свеев да пара-тройка датчан. Послужив цесарю, теперь они направлялись домой, в Северные Страны. При Романе-младшем, как они сказали, дела пришли в беспорядок, а при августе Феофано они и вовсе не ждали добра. Все сходились на том, что теперь Греческим царством станет править череда ее любовников и будет сплошная троллева свадьба, а не жизнь.

По-славянски в ватаге говорил только Лис, но Болва мог объясниться на русском, который варяги понимали. Явившись сюда с бочонком пива, Болва встретил самый радостный прием. Наливая один ковш за другим, варяги наперебой вспоминали разные случаи своей службы и сыпали дружинными байками. Болва делал вид, будто слушает, а сам наблюдал за Лисом, пытаясь понять: остался ли тот человеком, который может им пригодиться? Наконец он предложил отсесть от шумной ватаги в сторонку и пустился в воспоминания.

– Помнишь то лето? Хакона рыжего, как он к нам в Искоростень приехал?

– Помню, – так же спокойно отвечал Лис. – И как он теперь? Жив?

– Нет уже. Он таки женился тогда на Соколине. Умер… лет семь назад, в Смолянске, это отсюда на полпути к морю. А она сейчас здесь, кстати, второй раз овдовела недавно. Можешь посвататься, ты ж теперь богатый человек! – Болва шутливо подтолкнул Лиса плечом.

В то памятное лето Лис был равнодушен к единственной Свенельдовой дочери, и ее браку с рыжим Хаконом, младшим братом Ингвара, хотел помешать вовсе не из ревности, как иные.

– Да я знаю. Видел ее.

– Видел? – Болва подался к нему. – Когда? Где? Ну ты удал – только приехал, а уже подстрелил лебедь белую! Она и сейчас, с выводком на руках, у нас в Киеве из самых завидных невест!

Вот тут Лис наконец рассмеялся:

– Да ты что думаешь, она мне свидание, что ли, назначила? У Мистины в гриднице я ее видел. Только посмотрела на меня, да и все. Не сказать чтоб рада была.

– У Мистины в гриднице? – Болва чуть не подпрыгнул. – Ты там был? Когда?

– А вот как приехал. Мы же с хартионом[10] приехали, не просто так, итить-колотить. С Ингеровых времен и туда люди едут с хартионом – дескать, добром отпущены вам служить, – и обратно с хартионом: мол, послужили, добром отпущены назад. Иначе кто б нас в город пустил. Нынче строго. Ты что, не знал? Еще с пристани меня с этим хартионом к нему отправили, к Мистине. Он, я гляжу, большой человек здесь.

– Еще какой! – Болва усмехнулся со значением.

– Понятно теперь, почему он не хотел отцово место в Искоростене занимать. Он, видать, уже тогда нагрел местечко в княгининой постели, да? Мы, дураки, хотели его прельстить болотами древлянскими и белками облезлыми. А он уже тогда владел всеми данями Руси… или собирался вскоре владеть. Но откуда ж нам это было знать? Что, он и теперь еще тайный муж княгини? Или уже явный?

– Вроде того… Так я к вам от него и пришел. – Понизив голос, Болва придвинулся к самому уху Лиса. – Ты один раз у него был?

– Дважды. С хартионом, а потом еще назавтра, со всеми моими, он звал на обед в гридницу. Поговорили, рассказали, как здесь дела, как там.

– Не говорил он тебе ничего?

– Ничего – про что? Всякого рассказывал…

– О поручении одном не говорил же? Он тогда не решил еще, а теперь надумал. Хотел сперва присмотреться, что вы за люди.

– Поручение? – Лис слегка нахмурился. – На службу к нему мы не нанимались, чтобы поручения исполнять. Хватит с нас, наслужились уже по уши. Хотим теперь пожить вольными богатыми людьми.

– Это правда! – Кто-то из сидящих ближе к ним варягов услышал последние слова Лиса. – Вольными богатыми людьми! Лис знает толк в жизни, и мы тоже знаем! Я вот куплю себе хутор… правильно, Ерульв, целую усадьбу! Будут у меня свои коровы, лошади, куры, свои яйца…

– А свои старые яйца ты в Грикланде оставил?

– Мои при мне! А то у меня все будет свое – и молоко, и хлеб, и мясо, и пиво! И жена с вот такенными…

– Лис, ты еще успеешь завести кур с яйцами, – снова зашептал Болва. – Но разве плохо перед тем заработать еще серебра, чтобы купить усадьбу побольше? Нужен как раз такой человек, как ты, – опытный и с твердой рукой. Умеющий молчать и ни с кем здесь напрямую не связанный. Вас просто боги послали. Мистина заплатит хорошо. Вперед.

– За что заплатит? – Лис устремил на него пытливый взгляд.

– Нужно… кое-кого попугать. Чтобы сбавил прыти. Убивать не надо, клянусь Всеотцом. Ни одного трупа не требуется. Пара стрел в щиты телохранителей, может, кому руку оцарапать. Не больше. А заплатим по гривне серебра на брата. Отход и отъезд на север – тоже за нами.

– Точно без трупов? Нам, знаешь, здесь сложности не нужны. Мы свое отработали и собираемся дальше жить…

– Богато и красиво, по уши в яйцах, я понял. Клянусь тебе еще раз, – Болва тронул поясной нож за неимением при себе другого оружия, а потом лоб и оба глаза, – никаких трупов. Несколько стрел мимо, одна-две в щит оберега[11]. Все, отход.

– И кого будем пугать?

– Да тут шишка одного… Вы его пока не знаете. Да вам и не надо. Я тебе покажу места, где он ездит, сам выберешь, где лучше ждать. Назову день, условный знак у вас будет. Стреляете, отходите. Все. По гривне серебра на человека уже будет на руках. Не будет – не выходите, вот и все. Отбери сам двух-трех человек. Им по гривне, тебе – две.

Лис повернул голову и внимательно посмотрел во взволнованные светло-карие глаза Болвы.

– А почему ты со мной об этом разговариваешь? Ты ведь не Мистины человек? Сам сказал, ты у князя в гридьбе?

– Потому и разговариваю, что я не его человек. Ты будто не знаешь, как бывает…

Лис задумчиво кивнул: в Греческом царстве он всякое повидал, и нет ничего дивного, если хирдман одного могущественного человека выполняет тайные поручения другого не менее могущественного человека, особенно если когда-то давно служил его отцу. А сколько он сейчас получает от каждого из владык – его дело и больше ничье. Также неудивительно, если второй после князя человек в городе управляет этим городом необычными средствами… и поручения для опытных людей, которые с ним не связаны, всегда найдутся.

– Я подумаю. Стоит ли рисковать, когда меня уже ждут яйца, молоко и коровы с быками. Лучшие невесты округи и большое уважение на местном тинге.

– Да какой тут риск? Все равно что в мишень соломенную пострелять.

– За мишень соломенную по гривне серебра на человека не платят.

– Смотря кто будет платить! Некоторым людям не дает дешево платить их самоуважение!

– Ладно, хватит. Приходи на днях, может, посмотрим местность…

Видя по лицу Лиса, что на сегодня разговор окончен, Болва допил свое пиво и распрощался. Лис задумчиво смотрел ему вслед, вспоминая разговор и повадки Мистины в те недавние встречи. По нему не угадаешь: может, и правда искал людей для неких поручений… Лису и его людям он, пожалуй, обрадовался непритворно. Только о давних делах перед падением Искоростеня говорить, не в пример Болве, не захотел. К тайному облегчению Лиса, ворошить те дела Мистине тоже не доставляло радости.

Подумав об этом, Лис ощутил смутное желание отозваться на предложение. Он до сих пор чувствовал себя в долгу перед Мистиной за смерть его отца, Свенельда, хотя о «заслугах» Лиса в этом деле сейчас уже не знал никто, кроме Болвы. Губить Свенельда его отроки вовсе не хотели, но судьба обманула всех и заставила их разломать свою жизнь собственными руками. Помня об этом, Лис предпочитал пятнадцать лет держаться подальше от Русской земли, где живут потомки Свенельда – люди, обязанные ему кровной местью, но не знающие об этом. С Болвой они ту вину делят пополам, но тот, похоже, сумел все выбросить из головы и забыть.

Оставалось выяснить, кого предстоит пугать и почему. Опыт пятнадцати лет в Греческом царстве научил: у влиятельных людей бывают такие поручения, после которых исполнителей не оставляют в живых.

Глава 9

Альв, давнишний хирдман и товарищ Мистины Свенельдича, женат никогда не был и тем не менее обзавелся двумя сыновьями. Одного больше двадцати лет назад произвела на свет рабыня Свенельдова двора, а второго однажды в конце зимы принесла незнакомая девка и сообщила, что это плод купальских игрищ, но оставить его себе родичи ей не велят. Несколько поколебавшись между Альвом и Арне, она указала на Альва, и тот, поразмыслив, сказал, что это дело возможное. Оба мальца, Бранд и Арне, выросли на Свенельдовом дворе и теперь состояли в бережатых у Мистины, как когда-то их отец.

Вчера прошел дождь, на улицах еще стояли лужи. Возвращаясь с Подола, Бранд посматривал под ноги, чтобы не поскользнуться: на влажной глине кожаная подошва поедет, так можно и порты разорвать. Шагах в шести-семи впереди между лужами пробиралась молодая бабенка в нарядной красно-синей плахте и синем вдовьем убрусе, весьма дорогом, из тонкого шелка. Казалось бы, она осторожно огибает скользкие места, выбирая путь почище, но походка ее оставляла впечатление, будто за ее спиной покачивается и игриво помахивает невидимый пушистый хвост. Поглядывая на нее, Бранд ухмыльнулся: от весняков он не раз слышал, что, мол, в Киеве все бабы – ведьмы и в полнолуние на Девичьей горе собираются и там скачут как есть без ничего…

– Ай!

Бранд поднял глаза: нарядная бабенка сидела на мокром месте возле лужи и болезненно охала.

Подбежав, он подхватил ее и попытался поставить на ноги, но бабенка еще сильнее заохала и повисла у него на плече.

– Ой, ногу больно! – отчаянно морщась, причитала она. – Ой, божечки! Ой, вот лихота! Не ступить!

– Держись! – велел Бранд и поднял ее на руки.

Парень здоровый, как отец, он легко перенес бабенку в сторону от дороги и посадил на сваленные в кучу трухлявые бревна: вблизи Подола с его торгом, причалами и вечными стройками чего только не валялось. Бабенка тут же вцепилась в правую щиколотку, кривясь и постанывая.

– Дай погляжу! – Бранд осторожно отодвинул ее руки.

К счастью, на ней были не высокие башмаки, а легкие поршни, которые не составляло труда снять. Развязав ремешок, Бранд стянул с нее поршень и осторожно ощупал ножку в белом вязаном коротком чулке.

– Ай! – вскрикивала бабенка, хватаясь за его плечо.

– Перелома нет, вывиха тоже. – Бранд, стоя на коленях, поднял глаза от белого чулка к лицу бабенки. – Так больно?

– Мммм… не так чтобы сильно… было больно, сейчас вроде легче…

– Ушибла, видать. Это пройдет.

– Поскользнулась! Шла вроде бережно, а какой-то бес под ногу толкнул. Спасибо тебе, добрый человек!

Бабенка перевела дух, лицо ее разгладилось, она взглянула на Бранда осмысленно и даже попыталась улыбнуться. Потом глаза ее раскрылись шире, во взгляде засветилось одобрение. Бранд красавцем не был: продолговатое лицо с тяжеловесными чертами и густыми темными бровями, взгляд темно-серых глаз спокойный и внимательный, косточка на переносице широкая – от перелома. Несколько прядей длинных темно-русых волос возле лица были заплетены в косы, чтобы не лезли в глаза, и заодно служили знаком положения хирдмана, не имеющего другой семьи и судьбы, кроме дружины. На шее железная гривна с несколькими «молоточками Тора», тоже из железа, и на ней же пять-шесть серебряных перстней. Одежда новая и опрятная. Внешность Бранда могла устрашить мужчину, но на женщин производила приятное впечатление: видно, что человек суровый, но не злой и хорошо владеет собой. Подкреплял это впечатление узкий ремень с литой бронзовой пряжкой варяжской работы и висящий на нем скрамасакс – длинный ударный нож. Такие ножи носят те, у кого есть полный набор оружия и доспеха, и по всему облику Бранда как-то сразу делалось ясно: ко всему воинскому снаряжению ему не привыкать.

Бранд в свою очередь окинул бабенку оценивающим взглядом. Молодая, как Величана, жена младшего из братьев Свенельдичей, тонкая в поясе, зато пышна в груди. Видно, в падении бусина-пуговица на вороте сорочки расстегнулась, и теперь из длинного сверху вниз разреза проглядывали округлости. Взгляд Бранда сам собой упал в ложбинку и там застрял: из такой ловушки поди выберись. Спохватившись, бабенка застегнула ворот. Лицо ее от широкого лба и скул резко сужалось к подбородку и было не то чтобы красиво, скорее миловидно. Зато хороши были большие карие глаза и темные брови, а еще улыбка, застенчиво и маняще расцветающая на пухлых ярких губах.

– Надо тебе посидеть немного, ушиб пройдет, – сказал Бранд. – Идти еще не можешь?

– Не знаю. – Бабенка опустила густые черные ресницы. – Попробую.

Бранд подал ей поршень, встал и, взяв за руку, помог встать. Она осторожно оперлась на больную ногу, но тут же вскрикнула и упала ему на плечо, прижавшись мягкой грудью.

– Ой, нет! Больно! Не дойду! Посидеть бы еще.

– Ну, посиди.

– Не здесь же! – Бабенка тревожно огляделась. – Не при дороге же! Я ведь не какая-нибудь, я из семьи хорошей, уважаемой, мне родичей позорить не годится… А как я овдовела, сам знаешь, про вдову всяк горазд дурное слово сказать…

По дороге между горами и Подолом и правда шли люди, ехали всадники, и многие с любопытством таращились на занятную пару: русин-хирдман, явно из богатого дома, и молодая женщина полянского рода, которые непонятно что забыли на этих бревнах. Не то он ее задержал, уйти не дает, не то она его…

– Ой, и плахту всю изгваздала! – Бабенка изогнулась, чтобы осмотреть себя сзади, и взгляд Бранда тоже устремился туда. – Вот грязюка проклятая! Как же я теперь пойду! Что про меня люди скажут: мол, Речица где-то в грязи валялась, да с кем бы?

– Речица ты?

– Речислава. А тебя как звать?

– Я Бранд.

– Вон, смотри, клети стоят, они сейчас пустые! – Речица показала на длинный ряд клетей на другом берегу Глубочицы, за мостом. – Вот там бы мне посидеть. Нога отдохнет, грязь высохнет, я тогда подол отчищу и пойду себе домой. Поможешь дойти?

– Это ж княжеские клети. Там дань складывают и товар всякий.

– Но сейчас-то дани там нет, в греки увезли продавать еще весной, да? Вон, гляди, у крайней и дверь не заперта. Не здесь же сидеть, у всего Киева на глазах! Разговор пойдет…

– Ну, идем.

Опираясь на руку Бранда, Речица сделала два-три неуверенных шага, на каждом покачиваясь и шепотом вскрикивая… а потом Бранду это надело, он взял ее на руки и понес. Она, не возражая, даже как-то доверчиво прильнула к его плечу и опустила на него голову. Бранд перенес ее через мост, прошел к ближайшей клети – дверь и правда была закрыта, но без замка. Сгрузив Речицу наземь, Бранд толкнул дверь – та легко открылась. Сперва сам заглянул – пусто, несколько ломаных бочонков, еще какой-то сор.

– Не палаты здесь царские. – Бранд завел Речицу внутрь, поправил бочонок, чтобы на него можно было сесть, и усадил. – Удобно тебе?

– Да, хорошо. – Речица расправила плахту и улыбнулась. – И ты присядь. Не бросишь же ты меня здесь одну. Мало ли какие лихие люди забредут, а тут хоть кричи – никто не услышит… ой, там в углу крыса!

Бранд обернулся, крысы не увидел, но среди битых горшков и рваных берестяных коробов она вполне могла затаиться. Вздохнул и сел прямо на землю. Спешить ему было особо некуда, а Речица улыбалась ему с такой благодарностью, так мягко сияли в свете приоткрытой двери ее большие глаза, что было даже приятно.

– Никто тебя искать не будет? – спросил Бранд, старательно отводя глаза от ее груди, которая только что так плотно прижималась к его груди. – А то застанут нас тут вдвоем… Жениться заставят, – он ухмыльнулся, – а мне жениться еще года три нельзя.

– Почему это? – Речица явно удивилась. – Ты вон какой парень здоровый! Тебе за двадцать далеко!

– Не далеко – двадцать четыре… если отец не обсчитался.

– Или твой господин так худо вас держит, что тебе жену кормить нечем?

Речица окинула глазами его рубаху из прочного, свежего беленого льна, выкрашенного в светло-голубой цвет, даже с тонкой шелковой отделкой на вороте, и недоверчиво покачала головой: дескать, в бедность вашу не поверю.

– Держат нас хорошо, жаловаться не на что. Но я из бережатых. – Бранд склонил голову к плечу, показывая тонкую косу, заплетенную от лба назад в длинных темно-русых волосах. – Еще года три-четыре похожу. А бережатые не женятся. Если вдруг на господина кто бросится, а прикрыть будет нечем – я его прикрою собой. И что – вдову с мальцами оставлять? Мой отец потому и не женился, что до тридцати лет в бережатых проходил, а потом уже привык как-то. Да и нас с братом у него уже было двое…

– Ты сам-то смотри не привыкни! – Речица улыбнулась. – Года три-четыре… такого и подождать можно! Девка, само собой, ждать не станет, а когда спешить уже некуда, то для удалого молодца… Я бы…

Она осеклась, будто сболтнула лишнего, и прикусила губу, потом опять улыбнулась и вздохнула:

– Никто меня искать не будет. Мужа моего уж два года в живых нет, живу тут у чужих людей… ключницей, по ряду. Работать много приходится, вот разочек выбралась пройтись, и то… – Она взглянула на свою запачканную плахту. – Кабы не ты, не знаю, как бы я и ковыляла. Так бы и сидела в той луже, пока куры не склевали бы.

Они еще немного поболтали – так, ни о чем. Бранд не был ни разговорчив, ни любопытен: он не стремился задавать Речице вопросы, не желая слышать ее вопросы в ответ. К осторожности в речах, к сдержанности в болтовне с посторонними его приучили с детства. Однако приятно было смотреть на миловидное лицо Речицы, пышную грудь под тонкой сорочкой, ухоженные руки – черной работой она не занимается.

Наконец она сказала, что боль в щиколотке унялась, и Бранд снова помог ей встать.

– Вот теперь и не больно! – Она с осторожностью сделала несколько шагов по клети, уже почти не хромая, обернулась и широко улыбнулась Бранду, не выпуская его руки. – Теперь и домой можно, авось добреду.

– Может, тебя проводить?

– О! Нет, не стоит, – с явной неохотой отказалась она. – Увидят нас… сплетен не оберусь потом. Мне о своей доброй славе радеть надобно, а то никто замуж не возьмет… Знаешь, коли женка хоть немножко красивая, так чего только ни наболтают – одни из зависти, другие по злобе, что им не достанется… Я вот только…

Она замялась, не решаясь чего-то вымолвить.

– Да не бойся, – успокоил ее Бранд. – Я-то на павечерницах сплетни распускать не стану.

– Хотела бы я тебя отблагодарить…

– Да за что тут благодарить! Просто мимо шел…

– Вот что: завтра госпожа велела на ночь тесто ставить, будем пироги печь, принесу тебе парочку тепленьких. Сможешь через день опять сюда прийти? Здесь хорошо, никто не увидит…

– Да не надо мне…

– Прошу тебя! – Речица сжала его руку, просительно снизу вверх заглядывая в глаза. – Неужто ты моими пирогами погнушаешься? У меня сердце не на месте – человек мне такое добро сделал, а я ему ничего! Хвостом вильнула и ушла! Мне так поступать не с руки, не по чести! У нас пироги хорошие – грибы пошли, с грибами сделаем, с луком, с капустой, с курятиной даже – это для господина, да я для тебя приберегу парочку!

Бранд сокрушенно покрутил головой: что с тобой поделать! Пирогами с курицей его было не удивить: он уже лет шесть или семь сидел в гриднице с того края стола, где подают все то же самое, что и господину. Но зачем огорчать красивую женщину, которая так и вьется вьюном из желания отслужить за помощь?

– Придешь? – с надеждой спросила Речица.

– Приду, чего уж…

– О! – Ее глаза вспыхнули и просияли, потом с удовольствием прошлись по его лицу, широким плечам и мускулистой груди, будто предвкушая новую встречу. – Ты побудь здесь еще немного, чтобы нам вместе не выходить. А то увидят… подумают, что мы здесь таа-а-каими делами занимались! – Она в шутливом ужасе закатила глаза. – Я подальше отойду – тогда ты выходи. И смотри – не забудь.

От двери она обернулась, помахала рукой… потом в сердечном порыве поднесла кончики пальцев к губам и помахала еще раз, посылая в полет поцелуй. Бранд ухмыльнулся, а Речица скользнула за дверь и оставила его в клети одного – ждать «немного», невольно воображая эти самые «та-а-акие дела», которыми они вполне могли бы здесь заниматься…

* * *

Через день Болва снова попросил у Прияны бочонок пива, и на этот раз она велела выдать без единого вопроса, будто не придав этому значения. Сама же отметила: Болва продолжает обхаживать тех варягов, но на княжьем дворе они не показывались, Хрольв не слышал от князя ни единого намека на желание их нанять. Продолжалась некая тайная игра, но неясной оставалась ее цель. Чтобы через тех варягов искать надежное убежище для Игморовой братии, сначала ведь надо ту братию найти, а от нее не было ни малейшей вести.

В этот раз Болва привел в Ратные дома своего двоюродного брата Блискуна, он же – родной брат беглого Градимира.

– Блискун с тобой сходит место посмотреть, – сказал он Лису. – Не годится, чтобы нас с тобой вместе видели, а то заметят, выведут на господина. Мы уже наметили кое-что. Есть хорошее место при дороге от Подола к Святой горе. Тот шишок по ней ездит. Где дорога Глубочицу пересекает, мост, а близ моста клети. Они в эту пору пустые, сторожей при них нет. Стоят на реке, где берег повыше, оттуда дорогу в обе стороны хорошо видно. Ты уж сам посмотри, как там лучше устроить, это я на вас полагаюсь, вы люди опытные. И как только все наметишь, по рукам ударим и серебро я ваше принесу и передам. Людям по гривне, тебе – две. Но тут много людей-то, я думаю, не понадобится, – двое, трое.

Блискун, человек живой и разговорчивый, провел Лиса по всей дороге от Олеговой горы до Святой, показал издали оба княжеских двора, рассказал, как Эльга, старшая княгиня, семь лет назад выбрала для сына жену, а себе поставила новый двор, куда и съехала, оставив молодых полными хозяевами на старом, еще Олегом Вещим поставленном княжьем дворе. Показал, где по преданию жил Аскольд – тот князь руси, что первым повел воевать греков, но это было так давно, что живых памятухов[12] уже не сыскать.

Как бы между делом остановились перед мостом и осмотрели княжьи клети – сюда сподручно возить с подольской пристани разный товар. Лис согласился: на высоком берегу те стоят удобно, можно сделать удачный выстрел. Обошли кругом, все осмотрели.

– Лучше всего – с крыши, – заметил Лис. – Там кровли как – надежные? Человека выдержат?

– Вот это я не ведаю, не лазил! – Блискун покачал головой. – Болве скажу, пусть он разбирается.

– Двоих посадить на крышу с луками, отстреляться издали – нам же убивать никого не надо? – Лис метнул на Блискуна вопросительный взгляд. – А потом вниз, и живо уходить вон за те дворы. Вон туда в кусты, и если за кустами будут лошади…

– Там дальше целый бор, по нему далеко уйти можно, – согласился Блискун.

– Тогда так и порешим. Пусть Болва серебро несет.

На этом они распрощались, Блискун ушел в сторону Киевой горы, а Лис решил еще пройтись по Подолу. Думал, не зайти ли к вдове брата, Клина; тот был кузнецом и все эти пятнадцать лет, покинув землю Деревскую, жил в Киеве. Две зимы назад киевские купцы привезли в подворье Святого Маманта весть о смерти Клина, и Лис передавал с ними серебра для осиротевшей семьи. Приехав в Киев, дважды побывал у них, но еще не решил, стоит ли оставаться в Киеве, при единственной родне, или все же убраться подальше, где ничто не напоминает о прошлом.

И вдруг… Спокойно идя по дороге, Лис провалился в то самое прошлое, от которого хотел уйти. Ему навстречу шагом, чтобы не задеть пешеходов, всяких баб с козами и лукошками, ехал Свенельдов сын Мистина – именно такой, каким он был в то памятное лето. Молодой, еще почти без морщин, светло-русые полудлинные волосы увязаны в хвост…

Лис остановился, стиснул зубы, сглотнул. Среди бела дня, на оживленной дороге близ торга повстречать блазня!

Блазень повернул голову, увидел Лиса… вздернул брови… Придержал коня, вгляделся… Что-то было не так, не так с его глазами… И он тоже его видит! Потом блазень улыбнулся и направил коня к Лису.

– Лис! Это ты! Вот это встретились! Узнаешь меня? Я – Лют Свенельдич.

От облегчения пробрала дрожь – Лис опомнился. Ну, конечно, это Лют! Младший Свенельдов сын. Сейчас он примерно в тех годах, что был Мистина в год смерти отца, нет, даже моложе. Но сам Лют, когда Лис в последний раз его видел, был отроком семнадцати лет, а теперь вон как возмужал, и сходство со старшим братом еще усилилось – с тем, пятнадцатилетней давности. Только глаза у них разного цвета: у Мистины серые, как у матери, а у Люта цвета желудя, как у отца.

Сойдя с коня, Лют небрежно бросил повод – его тут же подхватил один из двух следовавших за ним всадников, явно бережатых, – и подошел к Лису, протягивая руку. На лице его сияла широкая искренняя улыбка.

– Ну ты… – Лис хотел сказал «ты вырос», но мужчине около тридцати лет такое говорить неловко. – Итить-колотить, совсем боярином стал!

– Так мы в Киеве не из последних! – Лют засмеялся, пожимая ему руку и похлопывая по плечу. – Мне Мистиша говорил, что ты здесь, приехал, пока мы еще в Хольмгарде были, я уж думал тебя сыскать…

Лют жил при отце все те годы, что Свенельд провел в земле Деревской. Лис видел, как он растет и из мальчонки превращается в отрока, сам учил его обращаться с оружием, сперва деревянным, а потом и настоящим. Особого воспитателя, как полагается сыновьям знатных людей, у Люта не было: он родился от рабыни и свободу получил только со смертью отца. Мистина, сын знатной матери и законной жены, мог бы вовсе выгнать его со двора – по закону сыну рабыни никакого наследства не полагалось, – но по одежде, оружию, повадкам, по хорошему коню в дорогой сбруе, по двоим хирдманам-бережатым сразу было видно, что Мистина приблизил сводного брата к себе на полных правах родича. То страшное лето Лют провел в Царьграде, со Свенельдовыми товарами, а вернулся, когда отец его уже был мертв, и князь Ингвар мертв, а Лис давно исчез, собираясь искать себе доли где-нибудь подальше от Руси. До нынешнего дня они не виделись, да едва и вспоминали друг о друге, но теперь Лют, ничего худого о Лисе не знавший, был искренне рад. Да и тот ощущал тепло на сердце при виде этого лица, напоминавшего о молодости в сильной дружине знатного вождя, когда все еще было хорошо. В те годы они были очень самоуверенными – Лис, Клин, Ольтур, Кислый, Хадди, Болва – тогда тот еще носил свое настоящее имя, Бьольв сын Гисмунда, – а тем более старики: Ашвид, Сигге Сакс, Эллиди. Они чувствовали себя полными хозяевами земли Деревской и ждали, что дальше будет еще лучше. Ну и зарвались, нарушив первый завет сбережения удачи.

– Давай хоть поговорим! – Лют отвел Лиса чуть дальше от дороги, где их никто не мог бы задеть. – Мистиша говорил, ты к нам приходил два раза – чего больше-то не заходишь? Мы с ним одним двором живем, у меня там жены, дети. – Он засмеялся, радуясь, что ему есть чем похвастаться. – И Соколина пока при нас, со всем своим выводком. Я в отцовой старой избе живу. Жена-красавица, княжеского рода. Мистиша только сейчас один – его жена уехала к себе в родные края, моя Величана одна за всех хозяйничает.

Величану Лис видел – она-то оставалась дома и принимала гостей, пока Лют был на севере. Даже было думал, что это новая жена самого Мистины, сменившая знакомую ему Уту, – такая была бы и князю впору.

Слушая Люта, Лис бросил быстрый взгляд по сторонам. Болва предупреждал, что ему ни в коем случае нельзя являться на Свенельдов двор и показывать, что у него есть какие-то дела с Мистиной. Тогда и Люту не надо бы стоять с ним на виду у всего Подола и Киевой горы! Его, что ли, не предупредили?

– Ты Болву-то видел? – спросил тем временем Лют. – То есть Бьольва. Он тоже здесь, на Олеговой горе живет. Женился тоже – давно уже.

– Виделся я с Бьольвом. Он мне все рассказал, – с намеком сказал Лис, надеясь, что Лют опомнится.

Или младший брат воеводы в это дело не посвящен? Одно дело – дорогой кафтан, серебряная гривна и хороший конь, но полное доверие – другое.

Но нет – лицо Люта сразу омрачилось, улыбка исчезла, глубоко посаженные глаза сердито сузились.

– И что ты об этом думаешь?

– Думаю… – Лис поколебался, не желая сказать слишком много, – что такой большой человек может себе позволить… усмирять своих врагов так, как считает нужным.

– Вот как? – Лют бросил на него ожесточенный взгляд, его дружелюбное оживление угасло. – Ничего себе! Это был внук твоего прежнего господина, и его убийство ты считаешь дозволенным? Как мелкая шалость, того коня в корягу!

– Какое убийство? – У Лиса мороз пробежал по хребту от ощущения опасной лжи. – Он сказал, пара стрел мимо, бережатому руку оцарапа…

– Оцарапали! Они убили и самого Улеба, и двоих бережатых, Гисли и Рауда! Ты бы видел… Я видел тела прямо на месте, при мне их подняли, когда осмотрели. Улеб лежал в воде, он был изрублен, как… как… – Лицо Люта исказилось от ярости. – Эти бешенцы его рубили в три меча, уже упавшего! Там было такое месиво… меня чуть не вывернуло, а я с семнадцати лет повидал… Его хоронили, голову в плащ завернули, показывать было невозможно!

– А Бьольв… – начал Лис, уже поняв, что Лют говорит о каком-то совсем другом деле.

– Этого придурка там вроде бы не было. Хотя тролль его знает. Игмор с двумя братьями, еще там кое-кто – всего их было семеро, этих угрызков. Ты их не знал, они в твое время еще мальцами были. Это все сыновья Ингваровых старых хирдманов.

– А Улеб… это старший сын Мистины?

– Ну да! Чего там Болва тебе наболтал, я не знаю, это он своих выгораживает. Хотя ему-то хорошо, лучше всех: как Игморова братия сгинула, он теперь у князя первый человек, ётуна мать.

– Кто?

– Да Болва! Бьольв наш. Он с того самого лета в гридях был, от Ингвара к Святославу перешел, женился там же, на Хрольвовой дочери, чтобы совсем уж своим стать и прошлое все загладить. И Святослав их выгораживает: дескать, никто не знает, как там все было, Улеб с двумя парнями сам себя зарубил в три меча, а Игмора с братией водяницы увели.

– Да… – осторожно согласился Лис. – Бьольв мне туману напустил, я ничего не понял… Но раз уж мы с тобой так удачно встретились, может, ты мне расскажешь толком, как все было на самом деле?

Успокоившись, Лют охотно принялся рассказывать. Лучше него никто и не знал подробностей этого дела, разве что Малфа, которая тогда разбудила его на заре и рассказал, что его племянник убит. Он видел тела, как они лежали на месте гибели, видел пятна крови и следы на траве и песке. Лис внимательно выслушал, но о Болве и своих разговорах с ним не упомянул ни словом. Он еще слишком мало знал, чтобы делать выводы и что-то решать, но уже было совершенно ясно: его пытались использовать в чужой игре, завязав ему глаза. Болва от имени Мистины посулил ему серебро за выстрелы в кого-то, но еще не сказал в кого. А теперь выясняется вдруг, что Мистину и самого князя Святослава разделяет – или связывает? – кровная вражда и обязанность кровной мести. И его, Лиса, с его людьми пытаются засунуть в самую середину этого смертоносного вихря.

Мысль его лихорадочно работала. О найме Лют не упомянул ни словом. Не знает? Забыл? Но Болва не рассказал о самом важном в нынешних киевских делах, и это уже о многом говорило. Прежде чем делать любые дальнейшие шаги, надо разобраться получше.

Убедившись, что добавить к делу Лют ничего не может, Лис распрощался с ним. Лют звал его заходить на Свенельдов двор в любой вечер, обещал пива и мяса, и он пообещал зайти, но дня не назвал. Сперва требовалось обдумать уже известное.

Итак, думал Лис, оставшись в одиночестве на дороге и глядя вслед троим всадникам, Бьольв от имени Мистины нанимает нас кого-то «напугать». И выходит, что этим кем-то может оказаться сам князь. Хорошо, если кто-то из его сторонников. Но если он сам… тогда это дело вполне может оказаться из тех, где исполнителей в живых не оставляют. Это нам велено стрелять мимо. Если в то же самое время кто-то другой выстрелит точно… а виноваты окажемся мы… Таинственность, с которой все обставлено, говорит о чем-то подобном.

Лис еще раз оглядел дорогу, берега Глубочицы с мостками, где бабы стирают, мост и ряд пустых клетей. Это место – на дороге от одного княжеского двора до другого, а заодно и к главному местному святилищу. Еще одно указание на возможную цель.

Пожалуй, имеет смысл посадить человека в неприметном месте и посмотреть, кто на самом деле имеет обыкновение ездить через этот мост…

Глава 10

С новой просьбой к Прияне пришел сам Святослав. Она заранее ожидала новостей о наемниках, но все же вытаращила глаза.

– Что-о? Четыре гривны серебром?

Большие лари с княжеской казной, золотой и серебряной, стояли в особом погребе, выложенном камнем, а крышка погреба выходила в их со Святославом шомнушу, которая сама на день обычно запиралась на ключ. Толстая дубовая крышка погреба, окованная железом, охранялась замком, а ключ Прияна всегда носила при себе, крепкой бронзовой цепью прикрепленный к нагрудной застежке и спрятанный под хангерок, так что его даже никто не видел. На обычные расходы по хозяйству она выдавала средства сама, а когда Святославу требовалось на что-то крупное или с кем-то рассчитаться за службу, он просил ее отпереть замки, а потом опять запереть. Ключи от ларей хранились в шомнуше, тоже в запертом ларе, и никто, кроме самой Прияны, не знал, какой ключ от какого замка. Лихой человек, даже доберись до связки, не сумел бы в них разобраться, проще топором ломать.

– Мне нужно с людьми рассчитаться, – уверенно ответил Святослав.

В его расчеты с людьми Прияна не входила: ей хватало забот с тем, чтобы их кормить.

– Как знаешь, – заставив себя скрыть изумление, сказала она. – Мне мнилось, сейчас не время…

И отвернулась, чтобы достать ключ. Маячивший у князя за спиной Болва ясно давал знать, на что пойдут эти гривны, и Прияна старалась не выдать своих догадок. Болва остался в избе, а они со Святославом вдвоем прошли в шомнушу, проникли в погреб, отперли ларь и отвесили четыре гривны, разложив их на три мешочка: два по одной и в один – две. Все три мешочка Святослав передал Болве, тот сунул их за пазуху, застегнул кафтан, поклонился и ушел со двора.

Не подавая вида, Прияна весь день раздумывала: за что Святослав платит тем варягам, которые даже ни разу не показались на княжьем дворе? За сведения? Да уж больно много. Что же они ему могли рассказать за четыре гривны?

Потом ее осенило, и от пришедшей мысли она так разволновалась, что послала Сияну за отцом.

– Послушай, а может, князь тех варягов посылает искать Игморову братию? – зашептала она, когда Хрольв явился в избу. – Они здесь всем чужие, им до наших раздоров дела нет, им заплатят – они что хочешь сделают. Надо быстро Свенельдичу весть передать – пусть он присмотрит за ними. Может, они уже и знают, где эти шиши укрылись, прямо туда и выведут.

– Тогда больше четырех гривен дал бы, – подумав, ответил Хрольв. – Варягов этих с десяток, да Игморовой братии семь человек… Но Свенельдичу я доведу. Сам съезжу.

Хрольв уехал, а Прияна осталась думать дальше. Болва вскоре вернулся. С крыльца избы Прияна видела, как он остановил проходящую по двору Речицу и обменялся с ней какими-то словами. Говорили они тихо, сблизив головы.

– Ох, красотка наша и этого подцепить норовит! – вздохнула Прияна, прикидываясь, будто по-бабьи озабочена, «кто с кем водится». – Да зря старается, он женат. Она об этом знает?

В ответ раздалось что-то вроде хрюканья. В удивлении обернувшись, Прияна обнаружила, что Сияна переглядывается со своей старшей сестрой Пламеной – женой Хавлота, и вид у них взбудораженный и смущенный разом.

– Что такое?

– Да она, госпожа, не на зятька нашего нацелилась… – несколько виновато ответила Сияна. – Она себе другого кое-кого приглядела.

– Кого – другого?

– Да мы случайно, – добавила Пламена. – Мы на торг собирались…

– И что? Да говорите уж!

Еще раз переглянувшись, сестры заговорили наперебой:

– Помнишь, на днях пироги пекли, с грибами и с курицей? Мы и видим: Речица-то три пирога в ветошку заворачивает и в лукошко кладет. И с тем лукошком бегом со двора. Поршнями только шмыг-шмыг!

– Мы и думаем: видать, к родне бежит повидаться, хотя кто ж ей велел княжеские пироги таскать? Ну, может, разрешили…

– Мы уж думаем: неужто Ратогневовы внуки так обеднели, что им и пирог с грибами – гостинец?

– А мы-то на торг шли, и не думали даже за ней следить!

– Очень нам надо – пусть хоть к Вуефасту бегает, бороду чесать…

На этом предположении обе сестры фыркнули от смеха и виновато поглядели на госпожу.

– Так к кому она побежала? – прямо спросила Прияна.

– Знаешь, госпожа, где подольская дорога через Глубочицу идет, там мост, а у моста клети? Вот она в крайнюю клеть и шасть! Мы еще постояли, хотели посмотреть, скоро ли назад выйдет.

– Чего ей там делать, в пустой чужой клети? – удивилась Прияна. – Пироги, что ли, тайком есть? Ей, кажется, не запрещают, пусть ест сколько хочет. Стану я Иворову дочь голодом морить!

От воображаемого зрелища горделивой Речицы, тайком пожирающей княжеские пироги в пустой клети, сестры снова засмеялись.

– Она, госпожа, иным голодом, видать, истомилась… – намекнула Сияна.

– Мы стоим, смотрим. И вдруг… – Пламена глянула на сестру.

– Смотрим, идет… – Сияна, приближаясь к самому занятному, широко раскрыла голубые глаза.

– Заходит туда…

– Бранд со Свенельдова двора!

– Бережатый Свенельдича-старшего!

– Который сын Альва, его старого сотского!

– Вот он туда заходит! Один!

– А долго ль они там были, мы не знаем. Какие-то двое торговых к нам стали подгребать, дескать, красавицы, не скучаете ли, не хотите ли на лодье прокатиться… Ну, мы и бегом оттуда.

Выслушав все это, Прияна помолчала. Болва и Речица давно закончили свой разговор и разошлись в разные стороны, но хитрости бойкой вдовы не укладывались в голове.

– Вы за верное знаете, что это был Бранд?

– Как день ясен, госпожа! – убежденно ответила Пламена. – Он моих лет, мы с ним на павечерницах, на игрищах, пока я в девках была, сто раз встречались! И когда Свенельдич к отцу приезжал, Бранд много раз с ним бывал. Я его ни с кем не спутаю. Да его и не спутаешь – у него волосы темные, а что бережатый, так по всей повадке и по одежде видно.

– Дивно только, чего Речице в нем за корысть? – добавила Сияна. – Она же от Волицы, боярина Ратогнева внучка, а он – простой дренг, сын рабыни какой-то Свенельдовой, то ли болгарыни, то ли вовсе печенежки. Замуж она за него не пойдет.

– Ну, стало быть, не замуж… – Пламена многозначительно округлила глаза. – Кроме матери, в нем изъянов нет, сам-то он хоть куда… чтоб в пустой клети… в тавлеи играть…

Сестры опять прыснули и зажали себе рты.

– Ну и дела… – Прияна лихорадочно пыталась увязать это с уже известным, но ничего не получалось. – Вы кому-то говорили об этом?

– Нет, никому.

– Точно? И другим сестрам? И матери?

– Да мы было и забыли. А тут увидели ее с Болвой, ты сказала, мы и вспомнили. Бранд получше будет – и помоложе, и поздоровее.

– И неженатый, никто ей не придет косы драть. А то водилась бы она с Болвой – мы бы с Блистанкой вместе пришли бы и задали ей.

– А то ходит тут, поршнями шмыгает! Дошмыгается!

Сестры опять засмеялись: Болва приходился им зятем, мужем самой старшей из дочерей Хрольва, но настоящей опасности они в Речице не видели.

– Не говорите никому! – строго велела Прияна. – А то скажут люди, я за своими служанками не гляжу, бегают с чужими хирдманами блудить! Будто ей в Вышгороде было не с кем, коли охота… Только коли она Ивору внучка́ принесет, пусть на меня не пеняет – она не девка, вдова, умеет сама за собой присмотреть.

Сестры ушли по своим делам в поварню, а Прияна села под навесом и задумалась. Они правы: Бранд Речице в женихи не годится, и не настолько же она от страсти ума лишилась, чтобы посреди Киева с ним блудить в чужой клети! Она выросла среди дружины, с детства нагляделась на этих лосей здоровенных со скрамом на боку и «молотом Тора» на шее! Да и Бранд – парень внушительный, но не красавец. У того же Свенельдича получше есть. И у Эльги. Да и здесь есть в гридьбе красивые, чего далеко бегать! Видно, нужен Речице парень со Свенельдова двора.

С ней говорил Болва. Тот самый, что держит связь с наемниками из Царьграда и платит им за какие-то неведомые услуги… Болва был с князем в Вышгороде, а потом они привезли сюда Речицу… Болва связан с варягами, Речица – с Болвой и с Брандом со Свенельдова двора… Уж не служит ли она гонцом между Болвой – а значит, Святославом, – и Брандом, то есть Мистиной? Кто на бабенку подумает? Только другая такая же, а остальные будут пялить глаза на ее задницу.

Дойдя до этой мысли, Прияна выпрямилась. Не ради же пирогов Речице нужны эти свидания! Да и Бранду тоже, Мистина своих людей отродясь голодом не морил. И эти четыре гривны… Не для Бранда ли их брали?

Вира! Та самая, о которой говорил Ивор. Ивор склонял Святослава предложить Мистине виру, а теперь его дочь родная вьет петли вокруг бережатого Мистины, человека, который в любое время к нему вхож и пользуется доверием. Четыре гривны – за Улеба мало. Но может, это только задаток? Или плата самому Бранду, чтобы вывел на господина?

И что это все значит? Если Мистина все же возьмет виру, откажется от преследования Игморовой братии… Гнев богов за убийство падет на самого Святослава, и та чаша с ядом, что ей, Прияне, обещала Рагнора на Олеговой могиле, окажется почти в руках…

Прияна задрожала – так страшно стало. Почему Свенельдич мог принять виру, отказавшись от мести? Чем Святослав через Болву мог так его напугать… ей, жене, ни слова не сказав? Кругом тайны! И Святослав, и Мистина, те, кто должен ей доверять, плетут какие-то тенета, но просят от нее помощи!

От тревожного волнения трудно было сидеть неподвижно, хотелось куда-то бежать. Прияна стиснула руки. Надо увидеться со Свенельдичем и выяснить, что означают эти встречи его бережатого с Речицей. Они с Мистиной договорились объединить усилия ради отыскания Игмора, чтобы Мистина отомстил за сына, а она сберегла мужа от гнева богов. Если Мистина от своей цели отказался, она, Прияна, лишится единственного ценного союзника… Невозможно было заниматься обычными делами, ничего не выяснив.

На какой-то миг Прияну одолело искушение: пойти к Святославу и прямо спросить, зачем эти четыре гривны. С каких это пор у него завелись от нее такие важные тайны? Да еще с тех, как он чуть ли не в жены себе посадил Малушу, с горечью напомнила она сама себе, а с тех пор две зимы прошло. Так что если теперь он таит от нее что-то важное про Игморову братию – это не новость. Да и спрашивала она уже про эти гривны. Если он сразу не сказал, так и дальше не скажет.

Но она, княгиня, – не Речица, которая отпросилась да и пошла со двора, а куда – никому дела нет. Да и ту две любопытные бабенки выследили…

Еще поразмыслив, Прияна подозвала к себе Сияну.

– Есть для тебя дело, – зашептала княгиня, велев той сесть рядом. – И никому ни слова поняла? Даже сестрам. Пойдешь сейчас на Подол, отыщешь улицу, где древляне живут, спросишь двор зелейниц – Забирохи и Улеи. На воротах пучок полыни висит. Забироха – старая, Улея – средних лет. К Улее подойдешь и скажешь тихонько: завтра, мол, в полдень госпожа придет, пусть приготовит дивий синь-корень. Она уж знает…

* * *

К зелейницам Прияна отправилась пешком, одевшись в обычную плахту, и взяла с собой только двоих: Сияну и Хавлота. День был жаркий, ярко светло солнце, и то, что женщина прикрывает лицо краем убруса, оставив лишь щель для глаз, не казалось странным. Сияна выглядела взволнованной, Хавлот – хмурым. Чтобы не привлекать внимания, он взял из оружия только скрам, и хотя опасностей ниоткуда не ждал, все же не мог быть спокоен, в одиночку сопровождая княгиню в какое-то незнакомое место к неведомым людям. Ему, как мужчине, сама по себе не нравилось возня со всякими чародейками и зелейницами-корейницами. Даже было предложил, мол, давай я ее сюда доставлю, коли нужна, но Прияна сказала: нельзя, тут сглазят. О том, что ей надо от зелейницы, никто не спрашивал, но все, на ее беду, и так догадывались. Четыре лета назад молодая княгиня родила мертвое дитя, долго потом хворала и с тех пор ни разу больше не понесла. Ясное дело, применяли все ведомые средства, даже от греков привозили какое-то душистое масло, но толку не было. Видно, думала Сияна, у древлян сыскался какой-то особенный синь-див-корешок, или как его там… А когда князь завел уже двоих сыновей от других жен, за бесовым хвостом побежишь, лишь бы снова понести…

Прияна понимала, что о ней думают слуги верные, и от этого гнет на сердце еще усиливался. Этот способ связаться ей подсказал Мистина в тот день, когда они договорились помогать друг другу: если передать Улее, что госпоже нужен дивий синь-корень, и назвать время, она донесет куда надо, и в названное время у нее будет или сам Мистина, или кто-то из его доверенных людей. Доверенных людей у него было мало, и Прияна знала, что встретит кого-то хорошо знакомого. Самого Мистину – едва ли. Был четверг, Перунов день, и к полудню Святослав, как всегда, уехал на Святую гору, чтобы сесть там под Перунов дуб и разбирать судебные дела, всякие тяжбы и жалобы киян. Удачно вышло, что благодаря этому побег княгини со двора должен был пройти незамеченным. Но и Мистина, как воевода киевский, будет сидеть под тем же дубом.

Умная Сияна вчера догадалась запомнить дорогу и привела княгиню и Хавлота прямо к воротам с большим, сухим уже пучком полыни. Хавлот постучал – старался потише, но под его тяжелым кулаком створки содрогнулись. Навстречу выбежала сама Улея – лет тридцати, невысокая бабенка, пышногрудая и миловидная, опрятно одетая; в ее больших карих глазах блестела собачья умильность. Видно, ее предупреждали оказывать «госпоже», которая придет за синь-корнем, всяческий почет, ни о чем не спрашивая; она кланялась Прияне, не заглядывая под убрус, и сразу повела к избе. Во дворе больше никого не было, кроме кур и пса на привязи. Под навесом шелестели на ветру, распространяя пряный травяной дух, бесчисленные пучки и связки разных стеблей и веток, вывешенные на просушку.

– Уже готов… синь-корень, – сказала Улея у крыльца, бросив быстрый взгляд на дверь.

– Останьтесь здесь, я войду одна, – велела Прияна Сияне и Хавлоту и показала Улее глазами: веди.

Это их не удивило: если Улея собирается с тем корнем творить какое ведовство, оно, конечно, чужого глаза не терпит. Улея толкнула дверь и с поклоном пропустила Прияну вперед, потом тоже вошла и закрыла дверь.

Навстречу им шагнул рослый мужчина, и Прияна вздрогнула, узнав Торлейва. Он широко улыбался, и руки его были готовы для объятий; бросив взгляд на Улею, он сдержал порыв, медленно подошел к Прияне, взял за руку и, когда она подняла к нему лицо, все же не удержался и поцеловал.

– Пойдем. – Он потянул ее от двери вглубь избы.

– А мне, господин… – начала Улея, – уйти велишь или остаться?

– Останься, – велела Прияна.

Что подумают Сияна с зятем, если она, придя к травнице, ту выставит и будет сидеть в чужой избе якобы одна?

Печь стояла слева от входа, устьем внутрь избы, а вдоль ее ближней к входу стенке была устроена скамья. Улея уселась там, заодно охраняя вход. Не выпуская руки Прияны, Торлейв провел ее за печь и усадил, так что печь оказалась между ними и Улеей. Очутившись вдруг чуть ли не наедине с тем, кого в глубине души и надеялась увидеть, Прияна затрепетала от волнения. Этого чисто девичьего волнения перед неведомым, но желанным она не испытывала уже семь лет, ей оно было совсем не к лицу, и от непривычности этого чувства Прияна еще сильнее растерялась. Тепло руки Торлейва, ощущение его плеча, которого она невольно касалась на ходу, вызывало сильное биение сердца; мучение и блаженство так тесно перепутались и перемешались, что она едва владела собой.

– Не бойся, эта баба – Лютова хоть, она у него в кулаке и болтать не станет, – шепнул ей Торлейв, и от его голоса, тепла его дыхания на щеке Прияну пронимала дрожь.

Слова эти не успокоили, не принесли чувства безопасности, а совсем наоборот. Если баба, скрывшись с глаз, повесит и замок себе на рот, то они все равно что совсем наедине!

– И она не знает, кто ты, – добавил он. – Ей сказали, боярыня придет, а какая – велели не допытываться.

Они сидели на лавке в самом углу у печи. Отсюда Прияне не было видно двери и сидевшей возле нее Улеи, а только лавки у двух других стен и стол посередине. Торлейв обнял ее за плечи и еще раз нетерпеливо поцеловал. Она ощущала, что он тоже волнуется, но его волнение было радостным и полным надежды. Он был так рад ее видеть, что даже не задумывался о цели этой встречи. Послав его сюда вместо себя или Люта, Мистина сделал ему подарок, и именно так Торлейв это понимал.

– Да уйди ты! – чуть слышно прошептала Прияна и махнула рукой; сама засмеялась, поняв, что отгоняет его любовь, словно комара.

Торлейв тоже засмеялся, не пытаясь понять над чем, – просто потому, что она смеется. Прияна поймала себя на сильном порыве повернуться голову и поцеловать его, но билась где-то в голове испуганная мысль: я не на свидание сюда пришла!

Но Торлейв, похоже, думал именно так: обняв ее обеими руками, он прижался лицом к ее убрусу и замер. Наслаждаясь самим ее присутствием, он пока не мог думать ни о чем ином.

– Перестань! – сердито шепнула Прияна и сбросила со своего плеча его руку. – Ты что думаешь, я пришла с тобой блуд творить?

«Жаль, что нет», – мелькнула предательская мысль.

– Я надеюсь, – с жарким чувством шепнул он.

– Нет! – отрезала Прияна и повернулась, чтобы взглянуть ему в лицо.

И пожалела об этом: его лицо, которое и так ей казалось самым красивым в Киеве, с выражением страстного влечения стало и пугающим, и неотразимым. Это не игра, он и вправду ее желает. Да и какая игра: ему двадцать два, у других в эти годы по трое-четверо детей бывает. Почему-то его взор, минуя всех киевских девок, нашел ее, чужую жену и княгиню; стоило искре понимания проскочить между ними один раз – и жажда любви прорвала стены рассудка.

– Я думала, Свенельдич придет, – уколола она его, надеясь охладить этот пыл.

– Он на Святую гору уехал, а к тебе меня прислал. Или там что-то такое, что мне не по уму?

Это Торлейв спросил уже другим голосом: постарался взять себя в руки и даже немного отодвинулся от Прияны. Испытывая и облегчение, и сожаление, она оправила убрус и постаралась собраться с мыслями.

– Я хотела рассказать…

Прияна посмотрела на печь, за которой сидела Улея, неслышная, как мышь, потом крепко взяла Торлейва за руку и снова придвинулась к нему. Он подчинился весьма охотно, но опустил голову, показывая, что слушает.

– Ты что-то знаешь… Свенельдич затеял мириться через мою голову?

– Что? – Торлейв вскинул на нее глаза. – Мириться? С кем?

– Со Св… с мужем моим.

Прияна заговорила совсем неслышно, одним дыханием, чтобы Улея не смогла уловить ни звука, и для этого придвинулась к самому уху Торлейва. Его губы касались его волос, и их мягкое тепло пробуждало в ней такое томление, что она с большим трудом держалась за суть разговора и все крепче сжимала широкое запястье Торлейва.

– Это еще как?

– Его человек встречается кое с кем с нашего двора, и я думаю, это он к Мистине подходы ищет. Через людей. Думает виру предложить. Ему это еще Ивор в Вышгороде насоветовал. А когда мы собрались назад, Ивор с нами свою дочь послал, Речицу. Она с тех пор у меня на дворе живет. А девки выследили, что она встречает кое с кем в клетях, что при Глубочице стоят, у моста. Взяли у меня на днях серебра четыре гривны, он сам приказал выдать. Забрал их Болва, и куда отнес, я не знаю – не то варягам царьградским, что в Ратных домах сидят, не то тому человеку. А тот человек – Бранд, Альва сын.

– Да не может быть! – Торлейв с изумлением взглянул ей в глаза. – Ты видела его сама?

– Я не видела, видели Сияна и Пламена, ее сестра. Сияна, вон, на крыльце сидит, она меня сюда провожала. Они обе клянутся, что Бранда знают, как брата родного, и ни с кем не спутают. Речица с ним встречается тайком. Пироги ему носила. Может, и те гривны тоже ему отнесла. И это значит, что ищут подходы, как бы Мистину убедить за сына взять серебром.

– Никогда он не возьмет! – уверенно ответил Торлейв. – Если бы хотел взять – для чего таиться? От кого? Это дело законное, хоть и не почетное. Все бы только обрадовались, и сама Эльга тоже, пожалуй. Она уговаривать-то его не смеет, но от такой вражды Мистины с ее сыном ей мало радости.

– Может, боятся, что Мистина откажется, больше позора выйдет. Вот и ищут подходы тайком, через верных людей. Бранд – сын Альва, а куда уж вернее его! Только Лют. Но может, сам Свенельдич пока об этих плутнях и не знает?

– Думаю, не знает. – Торлейв покачал головой. – Он мне всех-то мыслей своих не докладывает, но чтобы он кровь Улебову за серебро продал… Столько серебра и в Царьграде не сыскать.

– Про варягов он знает?

– Знает, они у него были. И Лют на днях их вожака повстречал, Лиса. Они друг друга с давних времен знают, оба при Свенельде выросли.

– Я было подумала, мой муж хочет тех варягов нанять – не то поискать Игморову братию, не то за море проводить, для того и куны. Но если хочет виру дать – тогда варяги ни при чем, и все плетется между Речицей и Брандом.

– Расскажи толком, как они встречаются.

Прияна по порядку пересказала все, что услышала от дочерей Хрольва. Торлейв подумал.

– Может, дело просто в блуде? Чего тут мудрить? Она вдова, он тоже парень неженатый.

Как мужчина, Торлейв думал больше в эту сторону, но Прияна не могла согласиться, что все так просто в таком сложном деле.

– А может… – задумчиво начала она, – мне сейчас на ум пришло: может, тут наоборот дело делается, и сам Свенельдич Бранда к Речице подослал…

– Хочет через бабу что-то вызнать? Коли так, то и шума поднимать не надо. Пусть он с ней круги водит, авось и проведает чего.

– Но почему – к Речице? – сама себе возразила Прияна. – Чего она такого может знать, чего я не знаю?

– Ничего. А стал бы Свенельдич парня подсылать – так не Бранда бы выбрал. – Торлейв усмехнулся. – Бранд парень хороший и надежный, но по бабьей части есть и половчее его.

– К бабе он тебя подослал бы, да? – съязвила Прияна. – О боги, сама сижу тут с тобой, как они в той клети…

Торлейв глубоко вздохнул, снова обхватил ее обеими руками и прижался лицом к ее убрусу. После каждой их встречи ему все труднее давалось дождаться следующей. Со вчерашнего дня, когда Мистина прислал за ним и сказал, что в полдень надо будет пойти к Улее встретиться с Прияной, он жил, считая каждый вдох. Но даже не знал, о чем мечтать, кроме того, чтобы просто ее увидеть. Она замужем. И не за кем-нибудь, а за князем русским. А этот князь – его, Торлейва, двоюродный брат. И родовая, и воинская честь запрещает ему добиваться этой женщины. Сам того не зная, Торлейв унаследовал душевную пылкость своего отца, но той дерзости в желаниях, которой Мистина отличался с юных лет, в нем не было. Он жаждал Прияну, но не знал, решился бы взабыль на нее посягнуть, если она захотела бы, или честь пересилила бы страсть.

Человек более мстительный стремился бы овладеть женой князя в отместку за то, что тот отнял у него невесту – Малушу. Но Торлейв об этом вовсе не думал, хотя первое чувство единения с Прияной его посетило именно тогда, когда он увидел в них обоих жертв, пострадавших от недолгого союза Святослава с Малушей. И вот Святослав давно забыл Малушу, да и она в конце лета должна выйти замуж за кого-то из словенских бояр, уже имея от него дитя. А его собственная страсть к Прияне делается все сильнее, хотя обида на князя давно забыта. Но если Мистина в молодости мог проводить с Эльгой сколько угодно времени и никто тому не дивился, то Торлейв даже показаться на княжьем дворе не мог без того, чтобы к нему не устремились десятки удивленных взоров. А встреча наедине, как сейчас, и вовсе была таким редким подарком судьбы, что Торлейв только вдыхал запах убруса Прияны, равнодушный ко всем на свете убийствам, к мести, крови и серебру.

Она сидела неподвижно, сосредоточенная на одном: на ощущении его руки, обнимающей ее плечи. Хотелось сидеть так вечно. Но Прияна помнила и про Улею за печкой – что она там себе думает, слыша у них тишину? – и про Хавлота с Сияной на крыльце за дверью. Те и вовсе не подозревают, что она здесь не с травницей, а с мужчиной.

– Никто не видел, как ты сюда вошел? – шепнула Прияна.

– Я сюда не входил, – донесся глухой ответ.

– Как это? Огненным змеем прилетел и искрами сквозь крышу просочился?

– Хотел бы я так уметь… Я пришел на другую улицу. – Торлейв выпустил ее и выпрямился. – Этот двор с тыла граничит с другим, с двором Верьяна. Это торговый человек, и он – Мистины подручный. Что-то у них там было, он то ли с мытом лукавил, то ли для греков за куны выведывал, но Мистина как-то обмолвился, что надо было его повесить, а он его вместо того к делу приспособил. У Верьяна на дворе погреб, и здесь на дворе погреб, а между ними – лаз подземный. Я приехал к Верьяну, а через лаз прошел сюда. И уйду так же. Что к торговому человеку любой наведаться может, что к травнице, знакомый и незнакомый, ничего в том нет дивного. А живут они на разных улицах. Кто не знает, ни за что не поймет, что мы с тобой могли увидеться. Ты запомни, мало ли что?

– Хитро как…

– У Верьяна целая изба для гостей из лаза, куда хозяева не суются. В ней даже переночевать можно, если что.

Торлейв сказал это без задней мысли, но пока говорил, задняя мысль появилась – у них обоих разом. Но так же дружно они ее отогнали.

– Пора мне. – Подавляя вздох, Прияна встала. – Все сказала, что хотела.

Торлейв тоже встал. У обоих было чувств конца праздника: только было припали к этой хмельной чаше, а она и пуста. Надо расходиться, и никаких надежд на скорую встречу. Да и что им в той встрече? Стой между ними сейчас стена каменная – и она не сделала бы их взаимное влечение более безнадежным.

Прияна вспомнила, как прибежала к Торлейву в то утро, узнав о вокняжении в Хольмгарде Малушиного «сына угла». Слава богам, кажется, обошлось, до княжьего двора весть о той встрече не просочилась. Теперь надеяться, что о походе за дивьим синь-корнем тоже никто лишнего не узнает. Но как же унизительно ей, княжьей дочери и княжьей жене, тайком встречаться с парнем… Пусть Торлейв ей и не любовник, но раз она невольно жалеет об этом, то и заслуга невелика…

Торлейв взглянул ей в глаза; он старался придать взгляду твердость, но в нем просвечивала тоска вместе с усилием ее перебороть. Он ни о чем не будет просить, зная, что им обоим надо выбирать между своими желаниям и честью.

Этот взгляд чуть не сокрушил Прияне сердце. Эта тоска и борьба были отражением ее собственных; она испытывала неловкость, думая о своем влечении к Торлейву, но этот взгляд еще раз объединил их, показывая – им одинаково трудно. Просто уйти сейчас было все равно что остаться без воздуха.

Прияна подалась к нему, сама не зная, что хочет сказать, утешить его, но не обнадеживать – и не находила слов, понимая, что такое выразить и невозможно. Только надежда могла бы их утешить, а ее не было нигде на всем свете, даже на острове Буяне. Торлейв наклонился к ней и поцеловал, и в самом его поцелуе была уверенность и надежда. Любви их не было места на земле, но она упорно жила в тонком пространстве между их сомкнутыми губами, и почти против воли Прияна отвечала ему, принимая эту надежду. Его поцелуи преображали для Прияны мир: судьба, которой не было, потому что не могло быть, в них оказывалась живой, настоящей, горячей и уверенной. Блаженный жар растекался по жилам, изгонял холодную тоску и пустоту. Горячая волна ударила в голову, все поплыло, и Прияна вцепилась в плечи Торлейва, опасаясь не удержаться на ногах.

Но этот же приступ напомнил Прияне об опасности, и она с усилием вырвалась из его объятий. Подалась к печи и замерла, переводя дыхание. Торлейв смотрел ей в глаза, во взгляде его отражался страстный порыв, оттеснивший осторожность. Обо всем, что их разделяло, он сейчас не мог думать.

Но Прияна не могла забыть – об Улее возле двери, о Хавлоте и Сияне за дверью, о княжьем дворе, муже, обо всем, что нельзя одолеть одним любовным жаром. Прияна покачала головой, не имея сил сказать обо всем это вслух, и пошла к двери, ступая неуверенно, будто плохо видела.

Улея подскочила и услужливо растворила перед ней дверь. Когда Прияна вышла на крыльцо и закрыла лицо рукой от яркого света, Хавлот и Сияна, тоже вставшие, отнесли ее потерянный вид к усталости от ведовства.

До самого возвращения на княжий двор Прияна не промолвила ни слова. Переполненная ощущениями и чувствами этого свидания, она совершенно забыла о том деле, ради которого отправилась на двор древлянских травниц. Она давно зрелая женщина – двадцать три года, дважды родила, семь лет живет хозяйкой княжьего двора! Но метнула в нее алую стрелу Заря-Зареница, и все заботы об Игморовой братии, убийствах, мести и серебре для варягов-наемниках вытеснила память о поцелуях безнадежной любви…

Глава 11

В те самые мгновения, когда Прияна старалась не забыть о Святославе, он тоже подумал о ней.

– Ты за верное знаешь, что твои варяги стреляют метко? – тихонько спросил он у Болвы, сойдя с крыльца Эльгиной избы и глядя, как ему подводят коня.

Знаком князь предложил отроку чуть повременить, и тот замер с конем в пяти шагах, оставив Святослава наедине с Болвой.

– Да уж думаю, метко. Иначе стали бы их цесари столько лет держать. Там трое во «львах»[13] служили.

– Тогда передай им: послезавтра. Поеду с женой вместе, вот тогда и… По пути туда, чтобы на Святой горе сразу все узнали.

У Болвы слегка вытянулось лицо, но он лишь кивнул. Мурашки бежали по спине от мысли, что совсем рядом с молодой княгиней будут свистеть стрелы. Однако такое нападение вдвое усилит вину того, кто на это решился, и отвращение к нему всех, кто об этом узнает. А совместно пережитая опасность снова сблизит князя с женой. После возвращения Святослава из Хольмгарда Прияна охладела к нему, хоть и старалась этого не показать. Догадайся муж в миг опасности заслонить ее от стрел, и ее сердце вновь к нему обратится, все обиды будут забыты.

Проведя утро в святилище, Святослав и Мистина явились к Эльге пообедать. Сидя в гриднице, на своих привычных почетных местах, они непринужденно обсуждали текущие дела, не касаясь смерти Улеба. Самообладание Мистины никого не удивляло, но, глядя на сына, Эльга дивилась тайком: при его суровом нраве он редко бывал таким дружелюбным. С Мистиной обращался так, будто ничто их не ссорило, будто он просто забыл об убийстве и угрозе мести. Когда Эльга сказала, что хочет повидаться с Прияной, Святослав пообещал через день привезти ее сам.

Для него все складывалось удачно: мать дала ему повод приехать к ней снова, и Мистина при этом был и все слышал. Не раз Святославу приходилось встречать опасность в сражениях, и он всегда шел напролом. Столкнувшись с угрозой в ближайшем окружении, князь понемногу учился хитрить…

Вернувшись на Олегову гору, Святослав застал Прияну немного грустной.

– Был у матери, – сообщил он ей в гриднице, когда дружине подавали ужин. – Просила тебя приехать к ней. Видно, соскучилась.

– О! – Это приглашение Прияну и обрадовало, и испугало: что если у старшей княгини окажется Торлейв? – Ин ладно, – почти равнодушно ответила она. – Завтра поеду.

– Завтра не езди, а послезавтра поедем с тобой вдвоем. Завтра у меня дела иные, а то вдвоем прокатимся. Она все грустит, – Святослав не стал упоминать о причине материной грусти, – авось развеселим ее.

Эльге, конечно, приятно будет видеть согласие сына с женой и его желание ее, мать, порадовать. Но Прияна с усилием скрыла свои истинные чувства. Даже самого по себе видеть Торлейва ей было бы сейчас и приятно, и мучительно; но видеть его при Святославе – совсем казнь. Делом-то она пока провинилась не сильно, но желала бы куда большего, и оттого ей было почти так же неловко, как если бы она уже сотворила блуд с двоюродным братом мужа…

Но уж то хорошо, что она попадет на Святую гору. У Эльги наверняка окажется Мистина, и, может, повезет от него самого услышать тайком, что это за игрища между Речицей и Брандом.

За Речицей Прияна теперь пристально наблюдала, не подавая вида, и еще несколько раз заметила, как та будто между делом обменивается с Болвой какими-то тихими речами. Женское чутье Прияне говорило: не из любви и не ради блуда та встречается с Брандом! Деловитый ее вид во время этих шепотом ведущихся переговоров с одним мужчиной мало вязался с влюбленностью в другого.

Болва в это время сидел по правую руку от Святослава – позади Асмунда, Хрольва и Вуефаста. Горшок каши и блюдо с жареной говядиной у него было общее с Радольвом, Вемундом и Хавлотом, то есть самое почетное из тех, что после старшей дружины. Прежде им владел Игмор с братией, но их исчезновение приблизило Болву к княжескому краю стола. Протягивая ложку к горшку с кашей и отрезая поясным ножом кусочек мяса, он делал вид, будто увлечен только едой и даже участвует в болтовне между Радольвом и Хавлотом, а сам ловил ухом разговор князя с женой. Только бы ей не взбрело на ум отказаться от поездки к свекрови! Тогда весь замысел пропадет, придется переносить и снова выжидать подходящий день. Но тянуть не стоило – чем быстрее удар, тем точнее в цель. Он уже побывал в Ратных домах и передал Лису: послезавтра. Нужный человек поедет с несколькими бережатыми и женщиной. Двое стрелков будут лежать на соломенной крыше клети, прячась за скатом, чтобы показаться только перед самым выстрелом. Но еще им нужно будет дождаться знака, а знак в том, что известный Лису человек войдет в клеть. Этого человека Болва показал Лису, сводив его к той самой клети парой дней раньше. Лис видел, как вошла сперва какая-то бабенка с лукошком, а потом рослый хирдман в голубой рубахе и со скрамом на боку.

«Вот этого парня запомни, – сказал Болва. – Он войдет в клеть, и после этого вы будете стрелять. Если его перед тем не увидите, пусть тот человек едет себе спокойно. Значит, в другой раз».

«А что будет с этим человеком?»

«Он – не ваша забота. Вам нужно увидеть, как он войдет. Он не помешает. И назад не выйдет, вот все, что вам нужно знать».

Судя по лицу Лиса, он волновался не больше, чем если бы его звали удить ершей в Глубочице. Но Болва сидел как на иголках. Невольно вспоминалось то давнее лето, когда они с Лисом несколько раз перенесли с места на место рогатину с надломленным острием, а в итоге она оказалась в руках у Свенельда, когда на него попер медведь. Совсем не его смерти они искали, но в итоге перехитрили сами себя и разрушили сперва свою жизнь, а потом и мир в земле Деревской. Но за пятнадцать лет они набрались опыта, и Болва надеялся, в этот раз все пройдет гладко.

Будь рядом Агнер Одноглазый, он сказал бы: опыта набраться можно, и умный человек сумеет это сделать, но удача – совершенно другое дело, отличное и от опыта, и от ума…

Святослав, поговорив с женой, молча жевал мясо и тоже думал о назначенном дне. Он-то хорошо понимал, как тесно связаны победа и удача, удача и честь. Задуманные выстрелы с крыши подорвут лишь честь его врага, ослабят удачу. А победу он, Святослав, одержит собственной рукой. Его же удача неисчерпаема – залогом ей золотой меч древнего полубога, что вручил ему сам Один всего лишь год назад. Его главные битвы еще впереди, но прежде чем идти в них, нужно вымести паутину из углов у себя дома.

* * *

– Ты уверен?

– Я еще как уверен! По-твоему, я слепой? Или тупой?

– Ты не знаешь конунга в лицо. Где ты его видел?

– Я знаю в лицо его стяг. И с ним был Бьольв. Мне не веришь – спроси Мунди. Нам из тех кустов у реки дорогу было видно отлично.

Что из кустов на берегу Глубочицы дорогу видно хорошо, Лис знал: сам выбирал это место.

– Это был конунг, мы тоже его видели, – подтвердил еще один варяг, Финни. – Он утром ехал к святилищу и где его мать живет, а ближе к вечеру – обратно, тогда его видели Свейн и Мунди. Не такие уж мы глупые, чтобы конунга не узнать. Да и со стягом в этом городе он один ездит. Четверо телохранителей. А уехал потом к своему двору, я послал Векеля за ним проследить. Правда, Векель, тот мужик со стягом заехал на княжий двор?

– Как стрела в глаз! И по дороге все ему кланялись.

С того дня как Болва показал Лису нужное место у моста, тот каждый день посылала по два человека из своих посидеть в кустах на берегу Глубочицы: двое с утра, двое с середины дня. Даже если варяги и дремали по очереди в этих кустах, ни все-таки слишком опытные люди, чтобы не подметить нужного. И если четверо уверены, что вместе со знакомым им Бьольвом видели именно князя Святослава, от это он и был.

Расклад сошелся и Лису совсем не понравился. Он еще раз перебрал в уме, что ему известно. Мистину Свенельдича и князя Святослава совсем недавно разделила кровная вражда. Человек от Мистины нанял их «напугать» неизвестно кого, заплатил хорошие деньги. И указал место засады: именно там, где ездит князь с малой дружиной. Знаком к выстрелам должен стать некий человек, вошедший в клеть. Зачем там этот человек? Может, он заодно подаст знак тем, кто будет укрываться внутри, что пора заканчивать со стрелками на крыше? Выстрелив перед этим по князю, только уже метко? Мистина не такой человек, чтобы пугать своих кровных врагов. Особенно таких могущественных – это же все равно что шуровать жердью в берлоге спящего медведя. В итоге будет убитый князь и два-три трупа невесть чьих наемников… Оставшихся, конечно, тоже допросят, но допрашивать будет Мистина и получит от них именно те сведения, которые ему нужны. Иначе они из его рук не выйдут живыми, а соперников в этом городе у него уже не найдется…

* * *

На другой день была пятница, день большого торга на Подоле. Мистина никуда не собирался и Бранда легко отпустил прогуляться. Но свидание не заладилось: Речица прибежала в клеть с опозданием, затараторила: хозяйка что-то там придумала, разгневалась, завалила всех работой, стиркой, еще чем-то, она-де едва вырвалась предупредить.

– Приходи завтра, до полудня, я уж верно выберусь! – молила она, страдальчески вытаращив свои большие карие глаза. – Непременно приходи, завтра-то уж я…

Не дождавшись ответа от озадаченного Бранда, она вдруг кинулась ему на грудь, пылко поцеловала и бросилась вон из клети.

Когда он вышел, ее уже не было видно. Несколько разочарованный – ее игривые речи, зазывные взоры и словно бы невзначай касания руки обещали ему легкий успех, – Бранд неспешно тронулся назад к Свенельдову двору. Дорога в этот день была оживлена: и пеший народ, и всадники, и телеги, то скотину гонят, то мешки волокут. Промчались трое угров в ушастых шапках, гоня десяток неоседланных лошадей, весело покрикивали по-своему. Один помахал Бранду на скаку – это Эркень, «младший брат младшего зятя», как о нем говорили на Свенельдовом дворе. Заглядевшись на ловкую посадку мадьяр, Бранд не заметил, как возле него оказался еще один человек, и вдруг услышал:

– Эй, дренг! Давай-ка отойдем.

Обернувшись, увидел того, кто с ним заговорил, и тут же вспомнил: был два раза у господина, варяг, зовут Лис. Нет, не варяг – рус из старой Свенельдовой дружины. В те давние времена Бранд был еще ребенком и жил в Киеве, но теперь запоминал всех, кто приходил повидаться с господином.

Кивнув, Бранд отошел с дороги, готовый слушать. Мало ли что давний знакомый попросит передать господину? Входить в его дела бережатым не полагалось, и Бранда, не отличавшегося природным любопытством, это устраивало.

И кое-что передать у давнего знакомого и правда нашлось.

Знаком показав, что ничего опасного, Лис расстегнул кафтан, вынул тяжелый, знакомо звенящий мешочек и протянул Бранду. Тот принял в ладонь – по весу, гривны четыре.

– Передай своему господину. И скажи: дела не будет. Мы не такие дураки, как выглядим. И все, я ничего не знаю, не слышал, не получал, не помню. Ради памяти Свенельда он в этом может на меня положиться. Но и я зарабатывал цесарево золото себе на хорошую жизнь, а не на блестящие похороны с конями и девками. Это все.

Бранд лишь слегка поднял брови, а Лис кивнул и пошел прочь по дороге.

Вернувшись, Бранд постучал в старую Свенельдову избу, где Мистина сидел с младшим братом, и выложил мешок перед ними на стол.

– Это что?

– Это мне вручил на подольской дороге тот человек, Лис, что у тебя дважды был. Сказал, что дела не будет, он хочет красиво жить, а не быть красиво похороненным, но ты можешь полагаться на его молчание. Это то, что он сказал, а что все это значит, тебе виднее.

Братья Свенельдичи переглянулись с одинаковым недоумением в глазах.

– Давай с начала.

Бранд еще раз пересказал краткую встречу с Лисом, но понимания это не добавило.

– Ты давал ему серебра? – спросил Мистина у брата. – Что-нибудь покупал?

– Ничего я ему не давал. С чего бы? Он и не просил. Он же с цесаревым пожалованием домой приехал!

– Постой, Бранд, а он назвал имя господина? Может, он тебя за другого принял?

– Имени не называл. Но я думаю, он меня узнал. Как и я его.

Мистина указал на мешок; Бранд развязал ремешок и высыпал серебро на стол. Но и в нем, когда его быстро перебрали, не нашлось никакого разъяснения загадочному происшествию: шеляги сарацинские, немного греческих милиарисиев, кольца из проволоки и разный мелкий серебряный лом. За этим занятием их застала заглянувшая в избу Величана:

– Свенельдич! К тебе племянник любимый ломится.

– Давай его сюда! Он же вчера встречался… – вспомнил Мистина. – Бранд, ступай пока. Еще что вспомнишь – скажи.

Бранд вышел, навстречу ему вошел Торлейв; при встрече глянул на дренга как-то дико, но ничего не сказал. Войдя, Торлейв едва начал здороваться, но тут взгляд его упал на груду серебра на столе.

– Они у вас!

– Что? – Оба брата подались к нему.

На лицах их была смесь надежды на новости и подозрение, что некое поветрие повредило всех вокруг в уме.

– Да эти куны! – Торлейв показал на серебро. – Бранд принес, да?

– Истовое слово. И ты знаешь, что это и откуда? – оживленно спросил Мистина и почти засмеялся: племянник превзошел его ожидания.

– Это ты знаешь! Ты что – все-таки берешь за Улеба серебром?

В глазах Торлейва сверкнула досада и даже гнев. Мистине, как ближайшему родичу убитого, принадлежало право решать, искать ли за него мести кровью или принимать виру серебром, но при его могуществе вира была позорным выходом, порочащим родовую честь. А к тому же он втравил в это дело и других, подверг Прияну опасности нового и более тяжкого раздора с мужем – и теперь намерен отступить?

– Ётуна мать! – рявкнул Лют, из двух братьев менее терпеливый.

– Улеб здесь при чем? – Мистина тоже подался к племяннику. – Чье это серебро?

– Да При… – Торлейв быстро огляделся, убеждаясь, что в избе нет лишних ушей. – Прияны. То есть Святослава. Бранд вам от Болвы его принес, через ту бабенку, да?

– Ётуна мать! – Теперь и Мистина переменился в лице.

– Не мог Бранд принять бабенку за Лиса! Лис на бабу не похож!

– Давай теперь ты – с самого начала, – велел Торлейву Мистина.

– Вчера Болва забрал у Прияны четыре гривны серебром, – взяв себя в руки, по порядку начал рассказывать Торлейв. – Святослав приказал выдать.

Мистина кивнул, и взгляд его стал более сосредоточенным. Серебро было похоже на княжескую казну, а участие в деле Святослава – все равно что блеск молнии, предупреждающей о тяжком ударе грома.

– Можно показать ей мешок – тот или не тот? – продолжал Торлейв. – Зачем – он не сказал, то есть сказал «надо с людьми рассчитаться», но это же может значить что угодно. Но она думает, что серебро – для тех варягов царьградских, Болва с ними все какие-то круги водит, но о чем – она не знает. Святослав прикидывается, что ему до тех варягов дела нет, а серебро им шлет. Она прежде думала, он хочет их подрядить Игморову братию искать. А потом узнала, что твой Бранд с бабенкой встречается, Речицей – которая дочь Ивора, они ее из Вышгорода привезли и она на дворе у них живет…

– У кого? – уточнил Лют, начиная запутываться.

– Да у Святослава! В служанки Прияне напросилась. А сама все с Болвой шепчется. И с Брандом твоим встречается в пустой клети на Глубочице. Мы и подума… Прияна подумала, что Речица через Бранда тебе серебро от Святослава передает, что, мол, ты согласен виру принять. Или это только ему – чтобы как-то помог. Но раз оно у тебя – это для тебя?

Повисла тишина.

– Так. Тихо. – Мистина поднял руки, призывая к спокойствию – ему требовалось время собрать все это в кучу.

– Бранд! – живо подсказал нетерпеливый Лют.

– Успею. Куда он денется. Так. Болва водится с варягами Лиса – кто их видел вместе?

Торлейв подумал, стараясь вспомнить, откуда об этом знает.

– Это Хрольв говорил, – быстрее вспомнил Лют. – Что Болва Лиса где-то повстречал и о нем рассказал Святославу.

– Да, он еще велел им через Болву бочонок пива послать, – добавил Торлейв.

Это он тоже слышал от Хрольва, но запоминал все, что связано с Прияной.

– И он же унес серебро. Тоже им. И это серебро Лис нынче прислал мне.

– Баба-то вышгородская здесь при чем? – напомнил Лют.

– Кликни Бранда назад.

Торлейв вышел, вскоре вернулся с Брандом. Глядя на него, Мистина глубоко вздохнул.

– Выкладывай. Что у тебя с той бабой из Вышгорода? Как ее? Речица? Ты ее подцепил или она тебя? Где? Давно?

От изумления Бранд переменился в лице: с чего господина занимают его любовные дела?

– Да недавно… На подольской дороге… случайно столкнулись… она поскользнулась, дождь прошел, ногу ушибла…

Коротко, но ясно он изложил повесть своего знакомства с Речицей. Выслушав, Мистина переглянулся с братом и племянником, но понимания ни на одном лице не отразилось.

– Она что-то спрашивала обо мне? О наших делах?

– Нет. Сама болтала всякое, ну, бабье.

– Чего она от тебя хотела?

– Да ничего… так… чего бабы обычно хотят…

– Об Улебе, мести, вире не было речи?

– Ни слова, – уверенно ответил Бранд. – Я бы тогда сам сказал.

Если бы с ним завели речь о Мистине, это его бы сразу насторожило. О делах господина ни с кем из чужих не болтают – этому его научили еще в пору игр с деревянными мечами.

Мистина отгреб в сторону груду серебра, потом взял браслет из тонкого дрота – самую крупную вещь – и положил в середину. Это был Святослав. Потом разложил вокруг еще несколько колец – Болва, Лис, Речица, Бранд. Подвигал их один к другому, мысленно восстанавливая связи и пытаясь найти смысл всей суеты. Ничего не вязалось. От Святослава передали серебро Лису, Лис его почему-то прислал Мистине, минуя прочих посредников этого странного дела – Болву и Речицу.

– Я ничего не понимаю, – объявил Мистина. – Но это дело пахнет крадой погребальной, и вонь такая сильная, что смутила даже Лиса. Видно, из всех, кто замешан, он знает больше всех.

– Я съезжу? – предложил Лют.

Мистина подумал, глядя на разложенные куски серебра, потом кивнул:

– Давай.

* * *

Появление Люта в Ратных домах для варягов неожиданностью не стало. Чего-то такого здесь ждали: когда Лют с двумя бережатыми подъехал, у дверей стояли двое, с копьями в руках и мечами на перевязи.

– Лис там? – Смерив их взглядом, Лют кивнул на дверь.

– Там. Но ты войдешь один, – ответил ему Векиль.

– Я войду один, – спокойно согласился Лют. – С одним Телохранителем! – Он похлопал по узорной рукояти своего меча-корляга, украшенной медью и серебром.

На лицах варягов мелькнула невольная зависть и уважение: в оружии они разбирались и потребовать оставить меч не посмели. Знаком велев бережатым ждать снаружи, Лют сошел с коня и под испытывающими взглядами варягов прошел внутрь. Он с отрочества отличался бесстрашием за гранью благоразумия, любая опасность для него была желанной возможностью показать свою отвагу, и этим он наслаждался.

Лис ждал его у стола. Он подозревал, что так легко с этим делом не развяжется, но не намерен был уступать.

Войдя, Лют приветственно кивнул ему, вынул из-за пазухи мешок серебра и звонко шмякнул посреди стола.

– Я сказал: нет, – вежливо, но очень убедительно произнес Лис.

– А я пришел спросить: за что ты наградил нас маркой серебра? Мы вроде бы тебе ничего не продавали и в долг ты у нас не брал.

– Продавали?

– За какой товар ты нам прислал эти куны? Мы в недоумении.

Лис уставился в лицо Люта, ища подвох, но на нем отражалось лишь выразительное любопытство.

Лис подумал. Потом спросил:

– Ты уверен, что знаешь всю правду об этом деле? – Он глазами показал на мешок.

– Да нет же! Я не знаю правды. Надеюсь, что ты расскажешь нам правду.

– Ты уверен, что знаешь об этом столько же, сколько твой брат? Может, он не открыл тебе всего?

– Я уверен, – медленно и выразительно подтвердил Лют. – С тех пор как мы с тобой виделись в земле Деревской, я уже из отроков-то вышел.

– Ну так передай твоему брату: в этой его игре я не участвую. Если у вас кровная вражда с конунгом, – это с кем угодно может случиться, в этом я не вижу ничего худого, – то нет смысла его пугать. Если уж такое дело, его имеет смысл убирать насовсем. Я знаю твоего брата, у него хватит ума самому это понять. Он намерен просто прикрыться нами. А мы не для того служили в Грикланде и возвращались сюда, чтобы за такую мелочь бесславно отдать жизнь. Мы будем молчать, в этом мы поклянемся на мечах. Но поищите других дураков.

– Ты хочешь сказать… вас кто-то нанял… чтобы убрать конунга? То есть Святослава?

Лют с отрочества привык думать, что умом уступает старшему брату. И единственное, чего он боялся: по недомыслию совершить губительный промах в таких вот случаях, как нынешний.

– Кто-то – вы. Твой брат.

– Мистина нанял вас убрать конунга?

– Ты все-таки впервые об этом слышишь? Может, убрать-то его он собирается своими руками, но свалить на нас.

– Кто тебе это сказал? – Лют все-таки сумел ухватить самый важный из вьющихся в голове вопросов. – От кого ты получил это серебро?

– От нашего давнего друга Бьольва.

– Болва! – Лют хлопнул по столу, так что мешок подпрыгнул. – Так он же человек Святослава! Он в гридьбе с тех самых пор, все эти пятнадцать лет!

– Он дал понять, что выполняет… Нет, он прямо мне сказал, что это поручение – от Мистины.

– Насвистел. Мы ему никаких поручений не даем. Он – из Игморовой братии, нам никогда другом не был, а теперь и вовсе. И серебро это – княжье. Из конунговой казны. – Забываясь в увлечении, Лют переходил на славянский язык, но нахмуренные брови варягов напоминали, что надо перевести. – Мы этого серебра не видели в глаза, пока сегодня нам его не принесли – от тебя. Мы не возьмем в толк, с чего ты нас такими дарами жалуешь. Может, расскажешь, что тебе известно? Если расскажешь, – добавил он, видя, что Лис колеблется, – этот мешок останется у тебя.

Лис помедлил и кивнул ему на помост:

– Садись.

Лют сел и всем видом изобразил готовность слушать. Но Лис колебался. Лют ему не угрожал, но Лис и сам помнил: в Киеве Мистина сильнее его, а найдется ли заступник – как знать?

Но не страх толкал его согласиться. Глаза Люта, цвета пыльного желудя, смотрели на него с живым любопытством, безо всякой задней мысли. Лют не знает, что пятнадцать лет назад именно Лис породил и взрастил замысел, который привел к внезапной гибели воеводы Свенельда, Лютова отца. И Мистина не знает. Знает только Болва, но тот будет молчать, ибо они ту вину делят пополам. Они не желали зла своему старому вождю, напротив, хотели устроить так, чтобы он сохранял владения, силу и влияние как можно дольше, ни с кем не делясь. Но перехитрили сами себя, погубили Свенельда и всю дружину. И землю Деревскую. О земле Деревской они не сильно-то печалились, раз уж дань с нее потеряна, но чувство вины перед Свенельдом и его сыновьями за пятнадцать лет не ушло совсем. Затаилось и порой напоминало о себе, как застарелая хворь: не убивает, но и здоровым быть не дает.

Он думал, что прошлое ушло навсегда, потому и решил вернуться. Но здесь, на Руси, под взглядом желудевых глаз, точь-в-точь такого цвета, как были у Свенельда, это чувство завладело душой и указало способ навсегда от него избавиться.

– Я тебе все расскажу, – сказал Лис, а мысленно добавил: «И буду больше ничего вам не должен».

* * *

Вернувшись и войдя в Свенельдову избу, где его с нетерпением ждали Мистина, Альв, Ратияр, Бранд и Торлейв, Лют начал с того же самого: вынул из-за пазухи мешок серебра и звякнул об стол.

– Он не хочет оставлять себе. Говорит, это будет означать, что он принял плату и взялся за дело. А он браться не хочет, даже, сказал, дай им по марке на каждого, а не на всех.

– Так за что ему заплатили – он сказал?

– Ему сказали, что надо обстрелять с крыши некоего человека, который поедет с бережатыми и с женщиной, но никого не убить, всадить пару стрел в щиты телохранителей, и все. Но варяги сами поняли, что этот человек – Святослав. Он ездит через тот мост через Глубочицу. И день – завтра.

– Завтра он должен приехать к Эльге, она хотела видеть Прияну…

– Они Прияну собрались обстреливать? – Торлейв вскочил.

– Они не будут. Лис сказал, – и сдается мне, он прав, – если уж ты в ссоре с конунгом, то пугать его – последнее дело, надо сразу валить наглухо.

Мистина хмыкнул, соглашаясь.

– И они, варяги, решили, что их просто подставляют. Что их подставляешь ты, Мистиша.

– А выходит, подставляют и их, и меня. Но кто?

– Святослав, – первым сказал Торлейв, глядя на мешок серебра.

Этот мешок в его мыслях связывался с Прияной, а мысль о ней вела к ее мужу.

– Болва, – добавил Альв. – Он принес это серебро от Святослава Лису, но сказал, что от тебя. Варяги должны были думать, что их нанял ты.

– Но выходит, Святослав нанял их пугать самого себя?

– Но уж не убивать, как Лис решил, – сказал Ратияр.

– И при чем тут мой парень? – Альв кивнул на Бранда. – Он им зачем?

– Глубочица… – Лют нахмурился. – Ты с тот бабой встречаешься в клетях на Глубочице? Так их засада там же. На крыше. Завтра…

– Завтра она велела опять приходить, – с трудом вымолвил Бранд; за двадцать четыре года жизни он ни разу не чувствовал себя таким дураком.

– И без тебя велено не начинать! – подхватил Лют. – Лис сказал: если Бранд не придет, не стрелять, и все откладывается. Выходит, наш дренг им зачем-то нужен. Уже завтра.

Все помолчали, пытаясь найти для Бранда место в этой паутине.

– Мне не предлагали как-то… участвовать, – сказал Бранд. – Клянусь. – Он тронул молот Тора на шее. – Ни баба, ни еще кто не упоминал даже о какой-то стрельбе, о князе… Может, завтра она хотела меня склонить… – Мельком вспомнилось, что именно Речица ему почти пообещала на следующем свидании. – Но я ж не такой обалдуй, чтобы ради бабы господина подставить…

И невольно задумался: неужели такой? Или хотя бы похож?

Все еще помолчали.

– Я вижу один ответ, – наконец заговорил Мистина. – Им нужен не Бранд. Им нужен его труп.

Все в молчании пытались уразуметь, чем может помочь труп Бранда. Мысль была где-то рядом.

– Сдается мне, происходить все будет так…

Мистина прошелся по старой отцовской избе, двигая правым плечом, словно разминаясь.

– Бранд входит в клеть, там его ждут. И отнюдь не баба, а два-три Святшиных угрызка. Прижмуривают. Потом появляется князь с малой дружиной. Варяги пускают по нему несколько стрел – мимо. В это время другие стрелки с крыши клети заднего ряда стреляют уже по ним – наглухо. А те даже не смотрят себе за спину и ни к чему такому не готовы. В это время гриди бегут, кричат, гремят оружием, обстреливают крышу. В итоге – три трупа злодеев, стрелявших в князя, из них двое чужие варяги, один – мой бережатый. Возьмут остальных варягов, и они скажут, что нанял их я, а сговаривался Бранд. Если кто заикнется про Болву – это будут его последние слова. Лис – давний человек моего отца, и у меня он был, когда из Царьграда вернулся, даже дважды. И все понятно: это моя месть за Улеба. Даже Эльга если и не поверит, то заступаться за меня ей будет трудно. И тогда… Самое меньшее, чего он сможет потребовать – это удаления меня из Киева, а то и вовсе с земли Русской. А побольше… Я же буду говорить, что непричастен. И он сам вызовет меня на поле. Ему уже не тринадцать лет, но даже когда ему было тринадцать, я не мог проливать кровь того, кому клялся в верности на мече.

– А он клялся тебе! – не выдержал возмущенный Лют. – Как всей своей дружине!

– У него есть Хилоусов меч. Это – залог благосклонности Одина, а Один снисходительно смотрит на нарушение клятвы.

– До поры! – вставил Альв. – А в конце спрашивает со всей лихвой.

– Но всякий, кто с ним заключает сделки, так далеко не смотрит. Святослав сейчас рассчитывает на победу в любой схватке… И к тому же… мы ведь не знаем, что именно Один ему пообещал.

– Ладно, дренг! – Лют похлопал по плечу удрученного Бранда. – Меня тоже как-то выманили на бабу, собираясь подстрелить из-за угла. Одному парню это тогда стоило жизни, но мы в этот раз будем умнее.

Мистина еще раз прошелся мимо молчащих слушателей, невольно воображавших, куда их самих привела бы удача этого замысла.

– И думаю, мне придется… рассказать обо всем Эльге. Она имеет право знать, что ее сын в очередной раз пробует меня на зуб. Сдается мне, хочет совсем загрызть…

Глава 12

Еще ночью, в глухой тьме, в незапертую клеть над Глубочицей проникли пятеро: Лют с двумя своими бережатыми, Альв и Халльгрим – телохранитель Мистины. Мистина вовсе не приказывал брату в этом участвовать, но Лют, сильно злой, жаждал сам разобраться с теми, кто должен был обеспечить Святославу труп Бранда. Бранд, осознавший, что устроители этого хитрого замысла отвели ему срок жизни до завтрашнего полдня, был не прочь переведаться с ними сам, но ему Мистина велел оставаться на дворе, чтобы все прошло внешне гладко.

Перед полуднем Бранд, как и просила его Речица, отправился к Глубочице и вошел в клеть. Обратно он не вышел, хотя Речица поблизости в этот день и не показывалась.

Около полудня на дороге со стороны Олеговой горы появился небольшой конный отряд – восемь человек. Впереди ехал знаменосец с красным княжеским стягом, потом двое бережатых – Хавлот и Гневан, потом сам Святослав, Прияна, потом Болва и еще двое бережатых. Прияна хотела взять и детей, раз уж они с мужем вместе едут навестить свекровь, но это Святослав ей делать запретил, не объясняя причины; из осторожности она не стала спорить. Спустившись с Олеговой горы, малая дружина приблизилась к мосту, и Святослав, хоть и хранил внешнее спокойствие, то и дело бросал взгляды на клеть, ближайшую к мосту. Знаменосец затрубил в турий рог – чтобы людишки разошлись и дали князю дорогу…

Вдруг внимание Святослава привлекло быстрое движение совсем в другой стороне – за мостом показался всадник, рысью мчащийся навстречу. Святослав уже замедлял ход, уже близки были два ряда клетей, откуда за ним сейчас следят, сами оставаясь невидимыми, внимательные и сосредоточенные глаза. Всадник не сбавлял хода, стремительный бег коня наводил на мысль о неких срочных вестях. Мелькнула мысль – это от матери, может, она захворала… И тут стало видно, что всадник – женщина. Святослав различил синее платье, синий плащ. Длинные концы белого убруса облаком вились на ветру над головой всадницы…

Все это он узнал. Но именно эту женщину он настолько не ждал увидеть таким образом, что разум не поверил глазам и возникло ощущение сна.

– Тролль твою в Хель! – выкрикнул Святослав, но шепотом – от потрясения стиснуло горло.

Это была его мать – княгиня Эльга. Она стремительно приближалась к мосту, собираясь его пересечь и встретиться с малой дружиной сына именно на том месте, где он должен стать мишенью для обстрела с крыши клети…

Пробило холодом. Испуг на какие-то мгновения сковал Святослава и сделал немым. Но мысль работала ясно. Варягам сказали, что «тот человек» поедет с женщиной. Им не сказали, будет женщина вместе с ним или поскачет навстречу. Варяги подумают, что все идет как надо. Они даже не знаю, кто этот «человек», нарочно, чтобы они не испугались раньше времени. И тем более им не придет в голову, что эта женщина – старшая княгиня! Она одна, без слуг и бережатых. Она уже у моста, почти на том месте… Она будет здесь через несколько ударов сердца. И стрелы, которые вот-вот в него полетят, могут…

Святослав было поворотил коня, но сообразил: если мать погонится за ним, его бегство не станет для варягов знаком отменить стрельбу. Они лишь подумают, что он уже «испугался», а Эльга как раз окажется между ним и стрелками. Метить в нее никто не должен, но поди угадай, куда стрелы направит судьба!

Эльга все ближе, он уже видел ее лицо, суровое в неподвижности. Как лицо гневной норны…

– Назад! – опомнившись, рявкнул он. – Мать! Поворачивай! Уезжай! Назад!

Но она не слышала и продолжала мчаться прямо на него.

Святослав оглянулся в сторону крыши: показалось, что над скатом мелькнула чья-то голова.

– Не стрелять! – во всю мочь закричал Святослав. – Не стрелять! Никому не стрелять, я сказал! Все прочь, ётун в рыло!

На случай если его не услышали, он погнал коня в сторону – чтобы уйти с дороги или хотя бы увеличить расстояние между собой и матерью. Эльга добралась до того места, где они могли встретиться, и остановилась. Сделала знак, подзывая его к себе. Все было тихо – не считая удивленного гомона толпы, собиравшейся вокруг на странное происшествие, и шума от задержавшейся дружины.

– Не бойся! – крикнула Эльга, пока Святослав неуверенно, шагом приближался к ней. – Стрельбы не будет. Там на крыше люди без оружия. А серебро твое – вот.

Она вынула из седельной сумки знакомый мешочек, перевернула – и на пыльную землю просыпался блестящий поток. Шеляги, милиарисии, кольца и обломки браслетов раскатились по дороге. Святослав и его спутники наблюдали за этим в молчании, с таким чувством, будто у них на глазах рушится небо и по земле катятся обломки разбитых звезд. Даже те – да почти все, – кто не был посвящен в тайну этого события, понимали: произошло нечто весьма значительное.

– Уж и то отрадно, что хоть меня ты пожалел, – продолжала Эльга, когда Святослав подъехал к ней почти вплотную. – Матери не захотел лишиться. Помнишь, что твоя удача из моей растет. Не будет меня – не будет и ее. К добру или худу, но раз уж я так нашу пряжу перепряла, без меня ты вернешься туда, откуда я тебя вытащила – в Навь. И трех лет не пройдет. Ступай за мной.

Эльга развернула коня и поехала назад к Святой горе. Не глядя по сторонам, Святослав как в полусне последовал за ней. Серебро разлеталось из-под копыт, а народ, так и не понявший, что произошло – или не произошло, – со всех сторон уже кинулся ловить и подбирать нежданное сокровище.

Проезжая за князем, Болва оглянулся на клеть. С задней стороны на крыше никого не было. Дверь закрыта – поди знай, там ли Бранд и те двое, что его поджидали?

И кто из них жив?

* * *

В избе на Святой горе, куда Эльга привела Святослава, он обнаружил Мистину, но это его почти не задело: он уже понял, что все рухнуло. Мистина выглядел тоже не слишком веселым, а скорее раздосадованным и пристыженным. Даже зная, что опасности быть застреленной для Эльги нет, он не собирался напускать ее на сына, но Эльга, все обдумав за ночь, на его попытки ехать с ней молча указала ему на угол: сиди и жди. И он сел. В благополучные времена Эльга вела себя как обычная женщина, поглощенная заботами о хозяйстве и внуках, но когда Руси требовалась княгиня, способная решать и действовать, она появлялась. Из тьмы бытия всплывала та русалка с холодными смарагдовыми глазами, что так напугала Мистину двадцать семь лет назад, при их первой встрече у брода на Великой…

Теперь ей пришло время напугать другого, не менее отважного воителя. Проходя впереди сына в избу, Эльга сделала знак своим бережатым: никого больше не пускать. Дверь затворили, одна женщина и двое мужчин остались втроем.

– А теперь объясняйтесь, – велела Эльга и села на ларь, откуда ей было хорошо видно обоих.

Святослав сделал несколько шагов от двери и замер. Он ждал, что его станут расспрашивать, и несколько терялся без привычных советчиков под рукой – что отвечать? Внезапное появление Эльги – будто молнии Перуновой с ясного неба, – ее решительный, замкнутый вид, за которым, как он знал, она скрывала гнев, вверг его в растерянность и даже пробудил былой страх. Исчезла его мать, приветливая и ласковая, – вернулась та женщина, что неподвижно сидела на могиле Ингвара, когда вокруг, в шаге от нее, шла резня и кровь древлянских старейшин дождем лилась на ее белую «печальную сряду» недавней вдовы.

Мистина встал и вышел к столу. Святослав настороженно наблюдал за каждым его движением. Не то чтобы он боялся Мистины – наедине, без бережатых, но остро ощущал, что надеяться может только на собственную силу. И если в нем был молодой Перун, то в Мистине был старый змей, волховский Ящер, который много таких уже повидал…

Вопросов никто не задавал. По лицу Мистины было видно: у него нет вопросов о том, что уже случилось, – только о том, что еще может случиться.

Медленным движением Мистина передвинул вперед свой меч, снял перевязь с плеча. Святослав призвал все свое самообладание, чтобы смотреть на это не шевелясь; вся его кровь, каждая мышца требовала взяться за оружие самому поскорее, но разум не верил, что Мистина попытается убить его в этой избе у Эльги на глазах. Так же медленно Мистина вынул клинок из ножен и положил его на стол. Клинок был из тех, что везут с Рейна, а в сарацинских землях за такие порой дают полный вес в золоте. Сталь покрыта разводами, что напоминает древесину со всеми ее слоями и прожилками; по долу крупными значками выбито имя мастера-франка. Рукоять в узорах черненого серебра и золота, и золото это поблескивает скупо, будто глаз ворона из мрака.

– Узнаешь? – спокойно спросил Мистина. – Это мой Крыло Ворона. За верное могу сказать – это один из самых дорогих мечей на земле Русской. На нем я четырнадцать лет назад клялся тебе в верности. В тот самый день, когда ты был возведен на стол твоего отца – моего побратима. Не буду заверять, что люблю тебя как сына, это неправда, и все мы это знаем. Но ты с тринадцати лет знаешь, – в голосе Мистины прорезалась гневная досада, – что я не обману свой меч! Никогда и ни ради кого. Я не подниму руку на тебя и твое потомство. А ты пытаешься оставить твою мать и всю землю Русскую без защиты именно тогда, когда сам собираешься за тридевять земель. И все это ради Игмоши с его ублюдочной братией? Он что – тоже твой брат?

– Брат или не брат… – Наконец у Святослава прорезался голос. – Я тебе его не отдам.

– Это уже в третий раз, – сказала Эльга со своего места. – Послушай, Святославе. Или вы сейчас помиритесь, или будете драться. Я освобожу Мистину от той клятвы. Возьму вину за нарушение на себя. Я сама вызову тебя на бой и поставлю его моим бойцом. Если он тебя убьет, я выйду за него замуж, и он станет князем русским. А если ты его убьешь – уйду из Киева и унесу твою удачу. Если же ты найдешь в себе силы смириться, то вы поделите берлогу: тебе – война за новые земли, цесарский венец для тебя и твоих сыновей. А нам – охрана и устроение того, что уже наше.

– А Игмор?

– Об Игморе пусть заботятся его дисы, – сказал Мистина. – Но за убийство Улеба кто-то должен ответить. Иначе эта вина будет лежать на тебе и подтачивать твою удачу.

– Моя удача и в нем тоже. Я принесу искупительные жертвы, но Игмора не отдам.

– Мистина потерял сына из-за тебя, – сказала Эльга. – Для начала мы должны возместить его роду потерю человека. И восстановить утраченную связь.

– Как? – Святослав в недоумении взглянул на нее.

– Я вспомнила про Рагнору, племянницу Прияны. Мы должны отдать ее замуж за Велерада. Он твой троюродный брат, а будет еще и свояк. Так я буду чуть более спокойна за второго сына Уты.

«После того как ее первого сына сгубили из-за тебя», – слышалось в ее молчании.

– Это ваши дела бабьи… захочет ли Прияна?

– Мое дело, я его и решу.

– А что с Игмором? – продолжал свое Святослав. – Пусть тогда он, – князь кивнул на Мистину, – поклянется его не трогать.

Эльга вслед за сыном взглянула на Мистину. Тот медлил.

– Вот на мече своем и клянись. – Святослав кивнул на Крыло Ворона. – Тогда поверю. За тебя и детей твоих.

– Ты поклянешься больше мне пакостей не делать. Не мешать сватовству Рагноры за Велерада. А я обещаю… – Мистина помедлил, – не искать смерти Игмора сына Гримкеля и предоставить его собственной судьбе. Так пойдет? Помни: нас тут не двое, нас слышит Триди[14].

Он слегка указал глазами вверх, и Святослав как наяву увидел опущенное к ним суровое лицо с длинной бородой и черной бездной на месте правого глаза.

– Пойдет, – внутренне содрогнувшись, этому лицу ответил он.

– Клади свой сюда.

Святослав вынул собственный меч, не менее дорогой и богато отделанный, и положил на стол рядом с мечом Мистины. Они лежали, каждый рукоятью к своему хозяину, как две блестящие, стальные, прочные дороги в небо, к вечной славе. Но при всем их сходстве острия их были направлены в разные стороны, напоминая, что по одной и то же дороге можно прийти как к славе, так и к сраму, как к памяти, так и к забвению.

Эльга подошла к ним и встала у края стола между ними.

– Постойте. Я позову Прияну.

Она отошла к двери, выглянула – весь длинный ряд бережатых под навесом подскочил, будто подкинули скамью под ними, – и кивком позвала стоявшую у столба молодую княгиню. В ожидании, чем кончится это объяснение, Прияна была бледна, и Торлейв у нее за спиной тайком держал ее за руку, чтобы подбодрить.

Две княгини вместе вошли в избу и встали у стола напротив друг друга, каждая между двоих мужчин.

– Я клянусь исполнять то, о чем было сказано. – Мистина взял Крыло Ворона, поднял, приложил основание клинка ко лбу. – А иначе пусть покарает меня мой меч, пусть буду я расколот, как золото, и не укроет меня мой щит, а Отец Ратей извергнет меня в пасть дракона.

– Я клянусь. – Святослав проделал то же самое. – Твоя сестричада пойдет за Велерада, – пояснил он для Прияны.

– За В-велерада? – повторила Прияна. – Ин ладно…

Она ожидала чего-то худшего, а Велерад – и для княжны жених подходящий.

– Да будут свидетелями все наши боги, – сказала Эльга. – А дружинам ничего не скажем.

Святослав и Мистина забрали мечи.

– Кто меня сдал? – тихо спросил Святослав. – Варяги?

Прияну пробрало холодом: в разоблачении замысла со стрельбой был немалый и ее вклад.

– Вещий сон я видел, – спокойно и уверенно ответил Мистина, поглядев ему в глаза.

В этих словах отчетливо слышалось: молод ты еще против меня ковы ковать, сынок… А вслух Мистина добавил:

– Не за тобой одним стоит бог…

Глава 13

– Но почему я-то?

Торлейв повернулся к Эльге и в изумлении на нее уставился. Сегодня она впервые после той своей скачки выбралась из города, чтобы пройтись по ближним полям и посмотреть, как идет жатва. Лошадей оставили с отроками на крайнем поле, где Эльга сошла с седла, и теперь они втроем с Браней прогуливались по дороге меж наделов. Браня шла впереди, собирая с края поля синие волошки, позади, шагах в двадцати, брели двое бережатых Эльги, Альрик и Свен, Ратияров сын, и с ними Агнер, везде сопровождавший Торлейва. Агнер что-то рассказывал, а дренги, слушая его, все косились на жниц. Те, завидев это шествие, разгибались, опускали серпы, разглядывали женщин в цветном платье; узнав старшую княгиню, кланялись. Те, что помоложе, переводили веселый взгляд на парней. Иной раз большуха подходила к Эльге, и тогда Эльга останавливалась и заводила с ней разговор. Поговорив о погоде и видах на умолот, желала на прощание: «Легко вам жать, чтобы спина не болела, руки не слабели, ноги не немели, голова не горела!»

На краях перелесков и заросших лядин, разделявших нивы, прятались в тени лукошки и кринки, на расстеленных под кустами овчинках дремали малые дети, утомленные жарой. Сестры лет пяти-шести, оставленные за ними присматривать, бродили по зарослям, выискивая грибы. Две или три уже поднесли свою добычу Бране, и теперь Торлейв нес горсть грибов в платке.

В прежние годы, от восхождения на княжий стол и до женитьбы Святослава, Эльга сама начинала жатву в земле Полянской. Она сжинала «божье поле» у Святой горы, величиной двенадцать на двенадцать шагов, из его колосьев и полевых цветов жены боярские плели венок, называемый «зажинок», и этот венок она несла на голове в святилище, чтобы оставить на жертвеннике: первое в году жито принадлежит богам. Из зерна оставшихся колосьев пекли первый в году хлеб и тоже относили в святилище. Но вот уже семь лет, как все это делает Прияна – новая Жива земли Русской. Ей же достанется сжать последнюю полоску, и она будет возглавлять пир в честь Дожинок. Думая об этом, Торлейв жаждал, чтобы скорее пришел конец жатвы и дал ему повод увидеть молодую княгиню во всей славе и блеске ее красоты. Казалось бы, вон она, Олегова гора, рукой подать! Но если он туда явится, на него посмотрят вопросительно: чего надо? Надо ему одного – увидеть Прияну, но в этом он никак не мог сознаться.

Часть нив уже была сжата, на поле стояли готовые копны, связанные соломенными жгутами. Где-то трудились жницы, высоко подоткнув полы дерги, а где-то еще волновалась, как желтое море, созревшая рожь, ожидая серпа. Жницы пели, но в протяжных их голосах разобрать слов не удавалось; так они ублажали мать-землю, прося у нее облегчения своим трудам и сбережения жита. «Уууух! Ууууух!» – протяжно выкрикивали они все вместе, пропев несколько строк, и от этого тонкого, пронзительного вскрика пробирала дрожь: так призывают на помощь чуров, что трудятся на нивах наравне с живыми. Оттого вся нива казалась святыней, и хотелось осторожнее ступать по пыльной тропе меж окраинами делянок. Синие волошки, которые собирала Браня, были что глаза этих невидимых работников.

«Не могу я во поле стояти, колоса держати…» – разобрал Торлейв, когда они шли мимо череды жниц, где запевала молодая баба. Это жаловалась сама зрелая, обремененная зерном рожь, просила помощи у женщин. Поймав взгляд Торлейва, певица замерла и разогнулась, оправляя повой; при виде красивого парня в глазах ее вспыхнул задор, на губах мелькнула улыбка. Только потом она заметила Эльгу и спешно поклонилась.

– Ты, Тови, счастливый. – Эльга, тоже повернувшись к нему, ласково коснулась его плеча. – Сам видишь, не всем в нашем роду счастье досталось-то. А ты… Помнишь, в то лето, когда Хилоусов меч нашли наконец, Прияна тебе предлагала на Рагноре жениться?

– Нееет, – растерянно протянул Торлейв. – Она разве предлагала?

– Ну помнишь, когда меч нашли, она приезжала ко мне и ты с ней у меня в шомнуше беседовал?

– Помню! – Торлейв улыбнулся, глаза его просияли при воспоминании о том дне.

– Она мне сперва рассказала, что хочет тебе свою сестричаду в жены предложить, и попросила тебя позвать. Вспомнил?

Торлейв попытался восстановить в памяти ту беседу, не такую уж долгую. Разве речь шла о его женитьбе? Вроде о чем-то другом… Такое он едва ли забыл бы. Запомнились ему глаза Прияны и ее быстрый поцелуй, который стоил иного долгого, ибо означал, что их с молодой княгиней тайный союз не прекращается с обнаружением Хилоусова золотого меча. Но не мог же он даже в своем тогдашнем очарованном состоянии не услышать слов «жениться» и «Рагнора»!

– Не задержалось… как-то… – признался он, не желая обманывать Эльгу. – Мне тогда не до того было…

– Она сказала, что ты отказался.

– Я и отказался.

Хоть и покривив душой, Торлейв все же сказал правду: он отказался бы от женитьбы на племяннице Прияны, если бы она завела об этом речь.

– Я тогда пожалела: не знаю, где еще взять невесту тебе в версту. Теперь вижу: все к лучшему. Ты и без той невесты в нашем роду, а Велераду она пригодится. Думала я, кого бы теперь послать за ней, так о тебе и подумала. Ты в ту зиму за Прияной ездил, съезди и за сестричадой ее. Дорогу знаешь, с ужиками и ближиками ее знаком, да и для своих лет ты человек бывалый. Прияне будет по душе тебе ее доверить.

– Коли твоя воля… и ее… – Торлейв избегал произносить имя Прияны, хоть и догадывался, что тем отчасти себя выдает. – Съезжу, чай не за тридевять земель. Но только какой из меня сват? Тут нужен муж зрелый, женатый счастливо… Вон, Лют хотя бы.

– Для Люта Мистина на зиму другое дело сыщет. Здесь сватать не нужно. У нас уговор с мужами смолянскими был положен еще в тот год, когда на Сверкера ходили ратью. Рагнора – Сверкерова внучка, а все браки его потомков на три колена решаем мы в Киеве. За кем ей быть – дело мое и Святши. Коли мы меж собой согласны, отцу-матери только снарядить ее остается. А тебе – принять и безопасно до Киева довезти.

– Она ведь в тех же годах? – Торлейв кивнул на Браню впереди них.

Наклонившись, она выпутывала несколько волошек из гущи ржаных колосьев, ее коса упала и сама запуталась среди ржи.

От Брани трудно было оторвать взгляд. В четырнадцать лет она достигла полного женского роста, в движениях ее появилась плавность и величавость, глаза смотрели как у взрослой: то серьезно, то лукаво, но детскую открытость во взгляде и речах сменило ощущение своих, потаенных мыслей. Похожая на мать, Браня была хороша собой, и особенно Торлейву нравились ее ясные серые с легким зеленоватым отливом, как у него самого, глаза под темными бровями. Вышитое серебром красное шелковое очелье, моравские длинные подвески придавали ее юной красоте оттенок божественности – сама Заря-Зареница гуляла по нивам, собирала цветы, созвучные ее девичьим думам. А закончится жатва – и ей придет конец, ее посадят на свежие снопы, чтобы она умерла вместе с цветами и возродилась уже в женах, способных приносить плоды. Чем дольше Торлейв смотрел на Браню, тем более призрачной она ему казалась. Дойдет со своими цветами до края нивы – и растает… Хотелось догнать, удержать за руку – не ходи, задержись… Как само лето, что неизбежно клонится к зиме.

Где же то место, хотя бы в мыслях, где можно быть совсем счастливым? Где это счастье на тропе времени, если человек сразу и тяготится прошлым, и жалеет о нем, и жаждет будущего, и боится его?

– Да, и Рагнора на пятнадцатом году. Она Велераду и годами больше подходит, чем тебе. А только знаешь что… – Эльга оглянулась и убедилась, что рядом никого нет, – там ведь и еще невеста имеется. У Станибора самого, князя смолянского. Прибыславы нашей дочь. Коли она тебе понравится – забирай, скажи им, я разрешила.

– Прямо настоящую княжну? – Торлейв засмеялся.

– Пусть лучше в Киеве живет. Острогляд обрадуется – внучка будет в Киеве, при нем.

– Будто мало у него внучек! Он всех по именам-то помнит?

– Ох, Тови! – Эльга опять повернулась к нему и коснулась груди. – Желаю тебе, чтобы в старости ты не помнил имена всех твоих внуков и внучек – чтобы их было так много…

– А я был бы так стар, что растерял бы память! – Торлейв засмеялся, потом вздохнул, подумав о своем отце.

Хельги Красный погиб, не дожив и до тридцати, когда о внуках не приходилось и мечтать, он сына-то видел только младенцем, не умеющим говорить. И вслед за этим пришла еще одна мысль: ради памяти Хельги стоит дать ему целую толпу внуков, чтобы он мог возродиться в ком-нибудь их них. И не один раз еще, а потом, через поколения и века, чего и сам Торлейв не увидит.

Стало быть, нужно будет присмотреть к смолянской Остроглядовой внучке, дочери тамошнего князя Станибора.

Браня, держа целую охапку волошек, повернулась и подошла к ним.

– Подержи. – Она вручила свою добычу Торлейву. – Что вы на меня так смотрите?

Торлейв состоял с Браней в слишком близком родстве, чтобы ее красота могла волновать его как мужчину, но он не мог не думать: как повезет тому еще неведомому владыке, которому, после долгих переговоров, пышное посольство привезет в жены «сестру Святослава русского». Ошалеет от счастья тот князь или конунг, когда поднимет покрывало и увидит это лицо… Лишь бы сам оказался ее достоин.

– Меня посылают в Свинческ за Рагнорой, Прияниной сестричадой. Как думаешь, справлюсь?

– Уж не знаю! – серьезно ответила Браня. – Если у нее нрав как у той их прабабки, Рагноры-старой, или у самой Прияны, то совладать с ней будет нелегко.

– Да уж я… – обнаружив вызов, Торлейв оживился.

– Так что это матушка мудро решила, – перебила Браня. – С тобой, Тови, всякая девица захочет от родичей уехать. Только вот за чем следи, – она погрозила ему пучком цветов, – чтобы она в тебя самого не влюбилась! Раздоров здесь и без вас довольно.

Торлейв выразительно возвел глаза к жаркому небу.

– Ну уж если она в него влюбится, – сказала Эльга, – а он в нее, то я с Мистиной как-нибудь договорюсь! Рагноре ведь здесь не княжить, зачем неволить! Всю жизнь потом томиться.

Эльга подумала о себе. Двадцать семь лет назад ее саму привез в Киев Мистина, чтобы выдать за Ингвара; если бы кто-нибудь предложил ей выбрать между ними без потери чести… все в ее жизни могло бы сложиться совсем по-другому. И не только ее.

* * *

Так Торлейв узнал, что конец лета проведет в дороге. И зиму тоже. Спешить пока не приходилось: самое умное было дождаться возвращения из Царьграда северных торговых людей и ехать вверх по Днепру вместе с ними. Но до Свинческа добраться можно будет незадолго до начала зимы, и для возвращения в Киев придется ждать санного пути. Если же, скажем, юная знатная дева не пожелает ехать зимой, долго и по холоду, то придется ожидать начала следующего лета и плыть в Киев вместе с теми торговыми людьми, что отправятся в Царьград по высокой воде после ледохода. Выходило, что Торлейв мог провести в этой поездке без малого год. Он надеялся, что так далеко дело не зайдет, но внутренне ежился. Он и раньше бывал в дальних краях – в Царьграде, в Тевтонском королевстве. Но в те времена ничего особенного не держало его в Киеве, сердце не щемило при мысли о расставании… с женщиной, о которой ему вовсе не следовало думать.

Но как раз потому, что при мысли о разлуке с Прияной нападала тоска, уехать от нее подальше было наилучшим решением. Уж не это ли Эльга имела в виду, когда выбрала его для поручения? Она ничего не говорила, но вполне могла заметить, как у этих двоих складываются дела. Стоило убраться подальше, пока того же самого не разглядел кто-нибудь еще.

Что же дальше? Торлейв не мог не думать о Прияне, но даже не знал, о чем мечтать. Обольстить ее? Постараться забыть? Поскорее найти подходящую невесту и жениться? Уж это точно придется сделать – нельзя же вечно ходить бобылем ради любви к чужой жене! Да еще и княгине – у такого мужа ее не похитишь, не отнимешь. И даже пожелай вдруг муж мирно отдать ее другому, как это вышло с матерью самого Торлейва, – князь просто не может себе такого позволить. Молодая княгиня – воплощенная Жива, богиня земли Полянской, ее честь и благо – это благо всего народа.

Но уйти от Прияны Торлейву было так тяжело, что тлела надежда: может, она его не отпустит? Речь шла о ее племяннице, она имела право решать, кто за ней поедет. Пусть, скажет, Острогляд едет, почтенному человеку больше к лицу заботиться о юной деве. Заодно с дочерью и внуками повидается.

Однако Прияна не хуже Торлейва понимала, что их взаимное влечение доведет до беды, а если и нет – еще долго будет тлеть и мучить их обоих, как ноющая боль.

Жатва завершалась, вокруг Киева дожинали последние полоски. Завтра будут Дожинки, и большухи совещались, собравшись к Эльге в поварню, чья полоска окажется «самой последней», из чьей ржи будет свит дожиночный венок и заплетена «Велесова борода». Эльга сидела с ними, и в избе Торлейва встретила только Браня.

– Прияна там, – сказала она, многозначительно округлив глаза и кивая куда-то вбок. – Поди поговори с ней.

– Не пойду. – Торлейв помотал головой. – Старухи увидят, шуму не оберешься.

– Я тебя отведу.

– Не надо.

– Да пойдем же! – строго прикрикнула Браня. – Там поймешь зачем.

От Эльгиного двора до святилища было совсем близко, от одних ворот хорошо видно другие. Святилище здесь находилось с самых давних времен, еще до Кия, и занимало край Святой горы над самым обрывом. Со стороны обрыва ограды не было – ни к чему, головокружительно высокий крутой склон выходил к Днепру, доступный разве что птицам. На склоне росли старые деревья, достигшие полной величины, но не доставшие до вершины горы. Здесь не требовалась зримая преграда, чтобы отделить мир живых от высшего мира – сама высота склона и вид с горы делали эту сторону воротами прямо в Занебесье.

Со стороны поля святилище ограждал тын, на кольях висели очищенные черепа принесенных в жертву быков и коней. Боги смотрели из их пустых глазниц, и каждый невольно ежился, сосредоточивался под этими многочисленными взглядами. Два воротных столба были вырезаны в виде грубых человеческих фигур – одна с бородой, другая без. На велики-дни их одевали в особые сорочки, покрывали одну шапкой, другую платком: это были Дед и Баба, предки каждого ныне живущего, и племени полянского, и рода человеческого. Браня, ведя Торлейва за руку, смело прошла первой, поклонившись на ходу. Торлейв, взрослый мужчина, бывавший и в сражениях, покорно шел за двоюродной сестрой. Она родилась в княжеской семье и поэтому от рождения стояла ближе к богам, чем другие. И Эльга была такой, и Прияна. Их с детства обучали правильному общению с богами и дедами, от их умений зависело счастье-доля не только семьи, но и всей земли родной. Браня шла уверенно, и Торлейва наполняло чувство, будто она лучше знает его путь, чем он сам.

Земля за воротами казалась другой, будто и впрямь принадлежала иному миру. Посреди каменной вымостки высился широкий камень-жертвенник. Всего только прошлым летом на нем однажды нашли жестоко зарезанного человека – грека-священника, отца Ставракия. Торлейв сам не видел тела на жертвеннике, но так много слышал об этом от видевших, что зрелище это стояло перед глазами как наяву. Прошло слишком мало времени, чтобы забыть и больше об этом не думать, тем более что именно Торлейв ближе всех сошелся в то время с убийцами, не зная, как далеко заходят их замыслы.

Сейчас большой камень почти скрылся под грудой ржаных колосьев. В середине лежал зажинок – венок с «божьего поля», доставленный сюда на голове Прияны, сплетенный из колосьев пополам с синими волошками, увитый красными лентами. Вокруг него теснились веночки поменьше, просто перевязанные красной нитью или тесьмой первые горсти сжатых колосьев с каждой из многочисленных нив вокруг Киева. Веселело на сердце от этого зрелища, обещавшего изобилие хлеба зимой. Усыпанный венками и пучками колосьев жертвенник казался волшебной горой счастья-доли, посланной богами на это священное место, откуда будет расходиться по всей земле Русской. Чуть позже все эти колосья соберут и пустят на выпечку большого каравая, что сосредоточит в себе счастье-долю земли Полянской, а потом раздадут его по кусочку всем родам – так общее счастье-доля обновляется, пройдя через руки князя. Потому так важно, чтобы князь не утратил своего «счастья» и был способен к этому священному делу.

Торлейв лишь мельком глянул на гору жита – его взгляд сразу упал на Прияну. Она стояла возле жертвенника, обернувшись к воротам – уже заметила их появление. При виде ее лица у Торлейва что-то растаяло и растеклось огнем в груди. Хоть он и обещал себе хранить спокойствие – вся решимость куда-то испарилась. Медленно подойдя, он взял Прияну за руки и поцеловал – скорее почтительно, чем страстно, к чему располагало и само место, но с таким восторженным чувством, будто целует настоящую богиню. Невольное благоговение, которое в этот миг он испытывал, даже увеличило его наслаждение от этого поцелуя.

Да и чем она не настоящая богиня? Говорят, у богов и нет особых обликов, они – в тех людях, кто по рождению или выучке принимает в себя их дух. А Прияна в красном платье с золочеными нагрудными застежками, в расцвете молодой красоты, была наилучшим воплощением Живы, какое только можно вообразить.

Прияна подалась к Торлейву, прикрыв глаза, и от этой покорности богини он ощутил себя равным ей – или выше, как мужчина выше женщины. Не ему, Торлейву сыну Хельги, принадлежало право приносить жертвы на этом камне, у этой Живы имеется другой Перун, но в этот миг в ее сердце правил он один. Этот краткий миг был драгоценным даром, из тех, что навек поселяются в душе и питают силой.

Открыв глаза, Прияна взглянула на Торлейва несколько отстраненно, но доброжелательно.

– Будь жив!

– Рад тебя видеть, – тихим, более низким и хриплым от волнения голосом приветствовал ее Торлейв.

Никакие слова не моги бы сказать больше, чем он уже сказал своим поцелуем, и Прияна на миг опустила веки, показывая, что поняла.

– Тебе сказали, что я задумала?

– Так это ты? Я думал, Эльга…

– Я хочу, чтобы вы с Браней были «жатвенной свадьбой». Завтра приготовься – оденься получше.

– Я? С Браней?

Торлейв рассмеялся и оглянулся на Браню, что с независимым видом рассматривала венки на камне. Она была достаточно взрослой, чтобы понять, что не только родственная любовь связывает одного ее брата с женой другого ее брата, – лицо Торлейва ясно выдавало эту тайну, – но своим спокойствием выражала веру, что до беды дело не дойдет. Что же до чувств – Бране лишь предстоит познакомиться с этим безбрежным и непознаваемым морем, от которого так много зависит в жизни и смерти человеческой, и она не без любопытства наблюдала, как тянется вверх один такой ядовитый росток.

– Красивее вас нет в Киеве пары. А тебе в дальнюю дорогу собираться – удача понадобится.

Они помолчали.

– Ты согласна… ты хочешь, чтобы я за ней съездил?

– Видно, судьба тебе. – Прияна вздохнула. – Тем летом я было подумала тебя самого на Орче женить.

– Эльга мне говорила.

– Да передумала. Сама не знаю почему…

Прияна отвела глаза: на самом деле как раз знала. В тот миг, когда она впервые поняла, что хочет любви Торлейва, предложить ему в жены свою племянницу язык не повернулся.

– Она похожа на тебя?

– Ничуть не похожа. Да ты ее видел. Той зимой она все время вокруг меня вертелась. Но тогда она еще девчонкой была, поневу не надели. А коса уже была в руку толщиной… – Прияна посмотрела на запястье Торлейва: нет, таких кос не бывает. – Ну, в ее собственную.

– Похожа или нет… Все равно не хочу.

Торлейв попытался представить деву, схожую с Прияной, но этот образ его не порадовал. Он не хотел другую Прияну, пусть даже эта, единственная, была ему недоступна. Поняв это, она благодарно сжала его руку.

– Вот что.

Прияна подошла к жертвеннику, отломила три колоска с венка-зажинника и обвязала обрывком красной нити с него же.

– Держи. Чует мое сердце, тебе удача понадобится. Возьми у матери платок, пусть она завяжет, нашепчет, и всегда носи с собой.

– Ты так говоришь, будто я и правда на три года уез…

Прияна протянула руку и закрыла ему рот.

– Наговоришь еще! – со строгим и ласковым упреком сказала она.

Торлейв прижал ее пальцы к губам, отпускать не хотелось. Сколько бы ни проездить, все равно покажется долго.

Прияна молчала, не отнимая руки, только глубоко дышала. Сама не знала, чего пожелать: возвращайся скорее? Возвращайся нескоро, лишь когда все пройдет? Помни меня? Забудь меня? Любой выбор был по-своему тяжек, но какой-то сделать надо.

– Я буду тебя ждать… – прошептала Прияна, и в этом слышалось «сколько бы ни привелось».

Торлейв прижал ее руку к своей груди, словно говоря: ты всегда будешь вот здесь. Пока она его ждет – его удача в безопасности.

Прияна отняла руку и первой пошла к воротам святилища. Сердце переменчиво – в этом и горе, в этом и спасение. Пусть он уезжает, пока добрые люди Святославу не нашептали о слишком близкой дружбе меж его женой и его же двоюродным братом. Еще одного раздора семья не переживет.

Назавтра начались Дожинки. При стечении народа Прияна дожала последнюю полоску на дальнем поле, вместе с большухами заплела последний пучок колосьев в «Велесову бороду», зарезала красного петуха, полила его кровью корни, а тушку зарыла у края поля. Потом женщины разлеглись в одних сорочках прямо на землю вокруг «бороды» и стали вопить, призываю землю-матушку отдать их растраченную силу. Последний сноп подняли на широкую доску и понесли к Киеву, а перед ним шла «жатвенная свадьбы» – Торлейв и Браня рука об руку, наряженные женихом и невестой, как образ грядущих после сбора урожая осенних свадеб. Возглавляла всех Прияна, поверх сорочки и плахты обвязанная пучками колосьев, с венком из колосьев на голове – живой ходячий сноп, сама земля-мать в наиболее желанным для людей урожайном убранстве. На Святой горе ее поставили на щит и подняли почти к небесам, а народ внизу кричал: «Слава, слава!», в лице княгини молодой благодаря землю-мать за пропитание на предстоящую зиму.

Потом начались пиры. Сперва старейшины угостились пивом прямо на площадке святилища, полив и жертвенник с его венками, потом перешли на Эльгин двор. Назавтра последний сноп перенесли на Олегову гору, поставили перед княжьим столом и снова пировали, пока не повалились на пол. Еще несколько дней тот же сноп ходил по гостям, по дворам всех знатных киян, разнося благословение богов. Везде угощали хлебом нового урожая, кашами с маслом, мясом, яичницей, пирогами со всевозможными начинками, пивом. Торлейв часто видел Прияну в эти дни. Дух захватывало от восторга перед ее красотой, но и жутко делалось: вслед за жатвенными пирами нагрянет зима, покроет все снежной белизной, и Жива скроется – растает, накормив весь род человеческий. Как они встретят весну, загадывать было рано, и никогда еще Торлейву предстоящая зима не казалась такой длинной. Даже когда ездили в Тевтонское королевство.

На жатвенных пирах в Киеве сидели и торговые люди, уже вернувшиеся из Царьграда. Их слушали с большим вниманием, а им было что рассказать. Как и ожидалось, царица Феофано недолго оставалась на царьградском золотом столе с двумя малолетними царевичами – лишь месяца три. Роман умер в конце зимы, а уже середине лета василевсом был провозглашен воевода Никефорос, знатного анатолийского рода Вард, давшего царству немало полководцев. В Царьграде говорили, что он и раньше состоял с Феофано в любовной связи, а теперь, скорее всего, женится на ней и обретет право на престол как муж царицы. Для Руси эти сведения имели немалую важность: отныне именно с Никефоросом предстояло иметь дело, и торговым русским людям, и послам, и самим князьям. Вздумай он пересмотреть былые договора, отказаться от того, на чем клялись его предшественники, Константин и Роман – придется снова воевать. Войны с греками Святослав сейчас не хотел – мысли его были в Хазарии. А бояре, слушая купцов, поглядывали на Эльгу и Мистину. Пятнадцать лет назад здесь едва не случилось то же самое: мало кто удивился бы, если бы после смерти Ингвара Эльга вышла за Мистину, который и родом своим, и заслугами, умом и силой был более чем достоин любого княжьего стола. Эльга держалась спокойно, но Торлейв невольно думал: не жалеет ли она, что в свое время не сделала того, что сейчас делает царица греческая? Будь Святослав в то время малым ребенком, как дети Романа, может, так Эльга и поступила бы. Но ему было уже тринадцать, он получил меч, и с самого начала стравливать возле княжьего стола двоих мужчин, имеющих права мужа княгини и права сына, было слишком опасно. Борьба права того и другого вида прав идет из давних времен, когда иначе, чем через женщину, власть и не передавалась. Потому Святослав и стремится с тринадцати лет Мистину избыть.

И еще одна мысль промелькнула у Торлейва, смутная, кем-то из хитрых богов подброшенная. Любовь княгини у него уже есть. Силы и славы, чтобы притязать на ее стол, пока нет. Но он так еще молод, а слава – дело наживное, если есть честь и отвага. Вот о чем стоит порадеть, а будущее судьба устроит…

«Ты думаешь, я променял месть на безопасность для себя и детей? – сказал ему Мистина, когда они в день ложного покушения вернулись от Эльги на Свенельдов двор. Признаться, Торлейв именно так и думал и оттого был растерян. – Я хотел спасти самого Святослава от мести богов, а он пытался мне помешать. С самого отрочества он меня не любил за мою силу, и теперь ему слаще умереть, чем принять спасение из моих рук. Я отступился, раз уж он так упрямо держится за свою злую долю. Пусть идет своим путем, он ведь давно не дитя. Мне жаль его как сына Эльги, но он сам выбрал свою судьбу. Принимая вину Игмора на себя, он по доброй воле глотает стрелу. Может, думает, что его удачи хватит ее переварить без вреда для себя. А может, он сам не знает, почему так поступает, его толкает на это Один. Тот, знаешь ли, заботится о славе своих любимцев, но не об их благополучии и счастье. Судьбой Святослава управляют слишком могущественные силы. Не стоит вмешиваться. Со временем станет ясно: переварит он эту стрелу или она выйдет ему боком… в самый неподходящий миг».

Торлейв не раз обдумывал эти слова. Уму Мистины он доверял и постепенно разобрал, что тот хотел сказать. Месть – вещь сложная, и порой, чтобы отомстить, не нужно нечего делать. Просто предоставить врага той судьбе, какую тот сам себе избирает.

«Ну и наконец, – добавил Мистина, покосившись на сосредоточенное лицо племянника, – на случай, если ты меня не понимаешь… Я ведь поклялся за себя и своих детей. А ты со мной вовсе кровного родства не имеешь. Так что моя клятва отнюдь не связывает руки тебе».

Часть вторая

Глава 1

– Орча! Пойдем, чего покажуууу! – зазывно протянула Остромира.

– Не называй меня Орчей! – Рагнора сердито обернулась через плечо. – Сто раз тебе говорила! Где у тебя память?

– Ну ладно тебе! Пойдем скорее! Чего увидишь!

– Я занята!

В просторной избе-беседе, где по зимам собирались женщины и девушки Свинческа, перед Рагнорой сидело с полтора десятка девок: сговаривались об уже близких Мокошиных вечерах.

– Успеется! Сейчас пропустишь – потом пожалеешь.

– Да что там такое? С неба спустился бог?

– Ты знала! – с обиженным видом воскликнула Остромира. – Откуда ты могла узнать, они же вчера только к полуночи приехали! Вот сейчас только в гридницу пришли.

– Кто – они? – Вздохнув, Рагнора встала и повернулась к подруге. – Рассказывай толком, раз уж решила не дать мне покоя!

Добившись внимания, Остромира сделала важное лицо и немного помедлила. Но глаза Рагноры сердито вспыхнули, и она решила больше не искушать судьбу.

– Наш жених приехал! – полушепотом, с важностью сообщила она. – Из самого Киева!

– Жених? – Рагнора выразительно похлопала глазами. – Наш? Остря, ты с ума рехнулась?

– Мне так Удалица сказала. Сама погляди. Он родич Эльги и Святослава киевских… а какой красавец! – Остромира завела глаза под кровлю. – И у него такие точно волосы, как я видела в воде, когда гадали! Ну ладно, если ты не хочешь, я сама пойду.

Она развернулась, но, выходя во двор и придерживая за собой низкую дверь, обнаружила, что Рагнора идет за ней.

Остромира приходилась старшей дочерью Станибору, князю смолянских кривичей, а значит, была главной невестой в земле смолян. Однако Рагнора, воеводская дочь, так уверенно держалась и во всем стремилась быть первой, что Остромира, более мягкая нравом и податливая, покорно приняла подчиненное положение. Новый человек в Свинческе, видя их вместе, принял бы Рагнору за княжну: на пятнадцатой зиме та уже имела горделивый вид и властные повадки. Она была внучкой Сверкера, последнего независимого князя смолянских русов, и правнучкой Ведомила – князя кривичей-смолян, тоже последнего. Ее прабабкой по отцу была знаменитая колдунья Рагнора, старшая дочь норвежского конунга Харальда по прозвищу Прекрасноволосый. Перед таким роскошным родством ее отец, Равдан, выходец из рода Озеричей, даже терялся, хотя среди кривичей его родня занимала весьма почетное место. А тетка по матери Рагноры, Прияслава, вышла замуж за киевского князя Святослава, чем вывела род на одно из первых мест среди русов от Варяжского моря до Греческого. С таким родством Рагнора-младшая свысока смотрела на Остромиру, хотя та тоже происходила от Ведомила, а через мать, княгиню Прибыславу, была в родстве с моравскими Моймировичами и Олегом Вещим. Кровное родство Рагноры и Остромиры было самым отдаленным, но их отцы с юности были названными братьями, девушки родились почти одновременно и с колыбели росли как сестры.

В их высоком происхождении крылась сложность: достойных женихов найти было непросто. Чтобы не уронить чести рода, выбирать придется из княжеских родов, а там выбор невелик. Хоть кого-нибудь бы найти, чтобы не в отцы годился и был собой хоть чуть-чуть пригляден, а не только родовит и прославлен. До сих пор ни один холостой князь или кто-то равный ему не попадался девушкам на глаза. Теперь, хоть Рагнора и делала вид, что приезд кого-то там из Киева ее не волнует, на самом деле ей было любопытно: какой он – тот, кто хотя бы может стать ее мужем?

Едва девушки шагнули за порог избы-беседы, как их схватил в объятия осенний холод. Пришло предзимье, самая унылая пора года: листья облетели, промозглый ветер треплет черные голые ветки. На валах Свинческа еще зеленела трава с запутавшимися желтыми листьями, но по утрам и трава, и мостки, и дерновые крыши изб покрывались белым хрустким инеем. За городскими стенами голая земля побелела, дорожки и тропки вились длинными белыми змеями меж клочками мерзлой травы. Во влажном ветре угадывалось дыхание зимы, и Рагнора пожалела, что второпях не стала искать в общей куче свой платок – голова зябла. Хорошо, что бежать от беседы до гридницы недалеко. Было около полудня, но серое небо не оставляло и надежды на хоть один проблеск солнца.

– Он здесь уже был, – пыхтела Остромира, пока они пробирались, стараясь не поскользнуться на подмерзшей грязи, через просторный княжий двор в Свинческе до гридницы. – Три зимы назад, Удалица его запомнила. Он тогда приезжал за твоей вуйкой, помнишь, она одну или две зимы тогда здесь прожила, когда поссорилась с мужем? Он приезжал и забрал ее обратно в Киев. Не муж, а этот его брат.

– Брат киевского князя? – Рагнора обернулась, придерживая накинутый на плечи кожух, который не потрудилась надеть в рукава.

– Да, но не родной, а через его отца и его мать…

– Чью мать?

– Ну, не знаю, пусть он сам расскажет. Ох, Орча, он такой красивый… – почти простонала Остромира.

– Не называй меня Орчей! При чужих людях так скажешь, я тебя пну!

– Ладно, ладно! Что ты такая вредная, Ор… Рагнора!

Пятнадцать лет назад киевский князь Ингвар военной силой захватил Свинческ, и с тех пор смолянские кривичи и русы оказались в подчинении у Киева. Станибор, получивший престол из рук Ингвара, платил дань сначала ему, а потом его сыну Святославу. Старинное гнездо днепровской руси, многочисленное и богатое, владевшее волоками при переходе с северных славянских рек на южные, покорилось другому такому же гнезду, более молодому. В ходе той войны и ее ближайших последствий Свинческ погорел и пострадал от грабежей, но за пятнадцать лет пожарища были застроены, и теперь весь длинный холм над Днепром занимали дворы, отдельные избы и клети. Здесь вперемежку осели русы, варяги-заморяне, славяне-кривичи, голядь, каждый род говорил своим языком, но понимал и другие. В городе и предградье жили, кроме князя с дружиной, торговые люди, ремесленники, бояре ближних родов. Задолго до того как при Олеге Вещем поднялся Киев, отсюда велся торг с дальними землями: от Хедебю до Константинополя. Для удобства торговых людей от русла Днепра был прорыт ров к озеру перед холмом, превративший озеро в хорошую речную гавань. В предградье имелись прострорные гостиные дворы, принимавшие на постой многочисленные дружины с разным товаром, перевозимым с севера на юг и с запада на восток. Совсем близко начинался огромный жальник: тысячи могил, высоких княжеских и незаметных – простых людей. Могилы древних вождей выстроились вдоль пути волока, охраняя то, что создавало богатство города, и напоминая о его прежних хозяевах.

Обоз из Киева, как обычно бывало, пришел к самому началу зимы. Кроме самих смолян, с ним прибыли люди из Хольмгарда и Пскова, вернувшиеся из Царьграда. Им предстояло прожить в Свинческе не менее месяца, а то и больше, пока Днепр замерзнет или хотя бы установится санный путь по суше. Осталось пара дней до полнолуния, с которого начнется праздник, у варягов и русов именуемый Зимние Ночи, а у славян – Осенние Деды. Время перехода с лета на зиму – начало холодов, снегопадов, суровой и темной поры. Чтобы пережить ее, требуется теплое пристанище, запасы пищи и покровительство как богов, так и мертвой части рода. В эти дни владыки приносят богам и предкам благодарственные жертвы, в домах накрывают столы для умерших, приглашают их угощаться паром от горячей каши и блинов, только что снятых с огня. У князя Станибора тоже готовился пир, и он был рад, что торговые гости успели вернуться, пока еще можно плыть по Днепру на лодьях, не увязая в снеговой каше. Привезли дорогие товары – для подарков родне и старейшинам, греческое вино в обмен на русский мед, а еще доставили из теплой Полянской земли хлеб – рожь и пшеницу. В земле смолян уже заметно холоднее, урожаи хуже, и бывали годы, когда только торговля с Киевом спасала Свинческ от голодного мора. Теперь же и княгиня Прибыслава, и воеводша Ведома, мать Рагноры, улыбались, довольные, что им до весны хватит муки для пирогов и хлеба.

Гридница, где ныне принимал гостей князь Станибор, была выстроена лет двести назад первыми варяжскими воеводами, осевшими в верховьях Днепра. Рассказывали, однако, что и за века до них здесь жили какие-то люди северного языка, и даже показывали место в двух верстах от Свинческа, где якобы стояла усадьба их конунга, владевшего всей округой. Но прямых потомков тех людей не осталось, и никто не знал имен прежних властителей. Однако днепровские русы считали себя первыми на всем протяжении между южными и северными морями; здешние их владения были на несколько веков древнее и Хольмгарда, и Киева. Здешние русы, даже не будучи сами королевских родов, считали выскочками и потомков Харальда Боезуба, осевших на Волхове, и тем более Хельги Хитрого. Неудивительно, что даже кузнецы-русы, живущие на берегу Днепра под стенами Свинческа, полагали, что брак Сверкеровой младшей дочери с внучатым племянником Хельги Хитрого именно Святославу сделал честь.

Тем не менее, со времен Хельги Хитрого киевские русы добились многого, обрели силу и влияние, так что даже смолянские русы были вынуждены перед ними склониться. При мысли о встрече со знатным человеком из Киева, близким родичем его владык, Рагнора чувствовала и досаду, и волнение, и любопытство, Перед тем как войти в гридницу, пригладила волосы под вышитым очельем, поправила куний кожух на плечах, огладила темно-русую косу, перекинутую с плеча на грудь. Все при ней; сознание своего совершенства делало ее уверенность такой искренней.

Князь Станибор – худощавый мужчина лет тридцати пяти, в чьей внешности сохранилось что-то волчье даже через пятнадцать лет благополучной жизни – сидел на престоле, на небольшом возвышении; вторая часть сидения, предназначенная для княгини, сейчас была пуста. Рагнора вошла; походка ее была неспешна и величава, взгляд выражал гордость и невозмутимость, в то время как больше всего ей хотелось скорее оглядеть людей в почетной части, возле Станибора, и найти киевского гостя.

А когда нашла, глаза у Рагноры чуть не выскочили на лоб. Князь внимательно слушал одного из гостей, а тот, мужчина лет сорока с чем-то, мог бы своим видом поразить не только юную деву. Смуглое лицо с несколькими старыми, побелевшими шрамами, кожаная повязка на правом глазу, длинные русые волосы, слегка продернутые сединой, заплетены в несколько кос, на косичках густой бороды надеты серебряные бусины. Было в нем нечто и величественное, и дикое; примерно так Рагнора воображала себе тех древних конунгов, что правили этим краем пятьсот лет назад. Громким уверенным голосом он что-то рассказывал Станибору, непринужденный, будто всю жизнь провел среди владык.

– Да какой же это жених? – в изумлении шепнула Рагнора. – Остря, ты точно рехнулась. Ему в невесты годится только великанша о девяти головах! Такая же старая и страшная, как он сам.

– Ор… Рагнора, это ты глаза протри! Не туда смотришь! Давай с той стороны пройдем, он его загораживает.

Они прошли немного с другой стороны палаты, где сидели свои, свинческие старейшины, собравшиеся послушать путников.

– Вон тот! – с каким-то даже благоговением выдохнула Остромира над ухом.

Наконец-то Рагнора поняла, кого ей показывают. И даже испугалась – будто шла по ровной дороге и вдруг ухнула в яму.

От своих знатных предков Рагнора унаследовала немалую смелость, и окажись этот смуглый одноглазый гость киевским женихом, она бы только посмеялась. Но теперь она увидела того, кто привел Остромиру в такое волнение. Сбоку от одноглазого – еще ближе к князю – сидел высокий парень лет двадцати или чуть больше. Четырнадцатилетним девушкам он казался взрослым мужчиной в расцвете сил, но еще не старым, а именно таким, чье внимание, пусть даже это будет мимолетный взгляд, поднимает младших в собственных глазах. И он был так красив, что Рагнора содрогнулась и уцепилась за край стола. Длинные светлые волосы с двумя тонкими косами, уходящими от лба и скрепленными на затылке, чтобы не лезли в глаза. Продолговатое лицо с широким прямоугольным лбом от высоких скул заметно сужалось к тонкому подбородку, который придавал изящества правильным чертам, не вредя уверенному и мужественному выражению. Золотистая щетина подчеркивала цвет ярких губ, брови были темнее волос. Одеждой он сразу выделялся даже в княжеской гриднице: сверху кожух на светлом щипаном бобре – знак принадлежности к княжескому роду, крытый красной шерстью с шелковыми полосками по краям, под ним кафтан, тоже красный, тоже с шелком, с серебряным позументом, какой делают в Свеаланде. На груди толстая плетеная цепь из серебра и на ней узорный «молот Тора». Вид у гостя был усталый после долгой дороги, глубоко посаженные глаза немного припухли.

Живя на перекрестке важных торговых путей, Рагнора привыкла видеть каждое лето и каждую зиму незнакомых людей, нередко состоятельных и прославленных, но еще не было среди них такого, чей вид ударил в сердце, будто молния. Рагнора отвела глаза, стараясь собраться с духом, подавить невольное восхищение, принесшее непривычную ей неуверенность. Его красота показалась ей опасной, хотя она не смогла бы сразу сказать, в чем эта опасность состоит.

Тут их заметили.

– Остромира! – воскликнул Станибор. – Рагнора! Что вы там прячетесь? Идите, девушки, поздоровайтесь с нашим гостем. Это Торлейв, сын Хельги Красного, сводного брата Эльги киевской. Он здесь уже был, когда Прияна уезжала обратно, вы его не помните?

Князь позвал их обеих. Уже вторую зиму эти две девушки считались взрослыми, показывались гостям на пирах и даже подносили рог тому, кого князь укажет. Остромира, привыкшая уступать Рагноре, подтолкнула ее, побуждая идти первой, но та в кои веки вспомнила, что княжеская дочь – не она, и не двинулась с места, вынуждая Остромиру откликнуться на зов.

– Да идем же, что мы как две клуши! – страдая, прошипела Рагнора. – Не цепляйся за меня!

Вдвоем они приблизились к престолу; теперь уже все в гриднице смотрели на них. По рядам отцовских гридей, старейшин и приезжих пробежал многозначительный ропот, и смысл его Рагнора отлично понимала. О таких встречах говорят сказания: как знатный молодой мужчина приезжает в чужую землю к властителю, у которого имеется прекрасная дочь… И опять на месте этой дочери Рагнора видела себя, забыв про подругу.

– Княгиня на поварне пропадает, я вот гостей одними разговорами угощаю, все жду, пока найдется, кто им рог поднесет! – с усмешкой сказал Станибор. – Хавгрим! – Он нашел глазами чашника и хотел приказать подать рог, но передумал. – Нет, стой. Как по-твоему, – он взглянул на молодого гостя и подмигнул, – которая из них моя дочь? Угадаешь?

– Угадаю! – Гость улыбнулся без малейшего смущения и двинул бровью: дескать, безделица.

Из вежливости он встал и выпрямился; и впрямь высок, хотя не чрезмерно, даже под кожухом видно, что плечи широки, а ремень с золоченой пряжкой затянут, показывая тонкий в поясе стан. Рагнора стояла, опустив глаза, изо всех сил стараясь придать себе скромный вид. Остромира рядом с ней даже покраснела от волнения. Сам Ярила, вздумай он спуститься с холодных небес обогреться у людского очага, не мог бы быть красивее.

Сдерживая улыбку, Торлейв быстрым взглядом окинул двух юных девушек. Которая из них Рагнора, он понял мгновенно. Когда он ее видел в прошлый раз, ей было лет десять или чуть больше, девчонка еще – косу уже плетут, но плахту или поневу, как здесь принято, еще не надевают. Память о племяннице Прияны, которая с деловитым видом часто вертелась поблизости, у него осталась расплывчатая, но сейчас он сразу узнал лоб, голубые глаза с острым взглядом, темные брови, чуть вздернутый нос. Узнал не столько Рагнору, сколько Прияну, какой та могла быть девять-десять лет назад.

«Ничуть не похожа», – сказала ему Прияна. Неправду сказала. Или сама забыла, как выглядит дочь сестры, или не хотела, чтобы Торлейв увидел в племяннице ее подобие. Эта мысль немного согрела ему сердце: когда тебя не могут любить, даже проблеск ревности несет надежду.

Эта дева – уже не дитя. Ростом она уступает Прияне, но та выше многих женщин. Черты лица более тонкие, но сквозь смущение неопытности просвечивает такой же властный и твердый нрав. Варяжское платье буровато-желтого цвета, с желтой шелковой отделкой, кожушок на кунице… и правда, если не знать, поверишь, что это княжеская дочь.

На другую он взглянул из одной вежливости и снова улыбнулся. Подруга Рагноры была такого же роста, но пополнее, лицо овальное, белое как сметана, румянец – словно грудка снегиря, яркие губы-ягоды, а между ртом и подбородком ямочка. Волосы более светлые, взгляд испуганный. Тоже готовая невеста: грудь уже как у взрослой, и видно, что после родов сделается пышной, как сноп.

– Ну так что – которая? – нетерпеливо подзадорил его Станибор.

Тут Торлейв чуть не совершил оплошность. Едучи сюда, он думал только о Рагноре: за Рагнорой его послали, и ее, племянницу Прияны, он хотел увидеть.

«Вот эта!» – уже хотел сказать он, глядя на Рагнору. Но тут она подняла наконец глаза и бросила на него быстрый взгляд, смущенный и в то же время вызывающий. В этом вызове была и дерзость избалованного ребенка, и игра женщины, знающей себе цену. Она сейчас и то, и другое: для домашних еще дитя, но чужие мужчины смотрят на нее как на желанную добычу, дорогую награду, и она знает об этом. Она совсем готова сбросить остатки детства и стать женщиной по уму. Рагнора будто угадала то, о чем он еще ни слова никому не сказал: что его прислали сюда за ней. Прияна упоминала, что ее племянницу назвали по бабке-колдунье. Так может, она не только имя унаследовала? Еще рано выдавать, что она-то его и занимает…

Но ведь Станибор спрашивал о своей дочери, вспомнил Торлейв и с облегчением отвесил второй девушке легкий поклон:

– Вот это твоя дочь, Станибор. Ее имя Остромира, ты сказал?

По рядам сидящих пробежал веселый одобрительный ропот, а девушка еще сильнее порозовела.

– Теперь давай рог! – велел князь, и довольный, и разочарованный.

Он был рад, что киевский гость угадал княжну в его дочери, но и жалел о пропавшем случае посмеяться. Многие до Торлейва ошибались. Да и к чему здесь такой проницательный родич Святослава киевского?

Чашник подал Остромире рог, и она, будто через силу, приблизилась к гостю. Торлейв вышел вперед и встал перед ней. Теперь, когда их разделяло шага три, Остромира совсем растерялась. Княжна была обучена искусству всякой знатной женщины, но облик и уверенные повадки Торлейва ослепили ее. От смущения она не могла поднять глаз и слова приветствия пробормотала едва слышно. Торлейв мимо нее метнул быстрый взгляд на Рагнору; та чуть прикусила губу, подавляя пренебрежительную усмешку, но ее глаза ясно говорили: я справилась бы лучше. Торлейв пожалел в душе, что не ей досталась эта честь. Остромира подала ему рог, он взял его, не давая ей отнять свои руки, и наклонился. Но она то ли забыла, то ли не посмела его поцеловать; Торлейв стоял, застыв, смех за столами усиливался. Наконец он сам слегка коснулся губами ее пылающей щеки, забрал рог и отстранился. Остромира пустилась бежать и под хохот, впрочем, сочувственный, вылетела из гридницы.

Поднося рог ко рту, Торлейв взглянул поверх него на Рагнору: та усмехалась, не слишком жалея свою незадачливую подругу.

– Послушай, конунг, если твоя дочь не приготовила для нас поцелуев, может, у другой девушки они найдутся? – обратился к Станибору тот одноглазый. – Ты ведь не позволишь думать, будто гости в твоем доме не получают всего, что им положено?

– Да уж, этого я позволить не могу! – смеясь и жалея о трусости собственной дочери, ответил Станибор и движением руки соединил Рагнору и Торлейва: – Орча, иди помоги!

Девушка бросила на князя сердитый взгляд: ее детское имя, от которого она всеми силами старалась избавиться, вовсе не нужно было называть перед этими людьми! От досады она чуть не зашипела.

– Ты прав, княже! – громко ответила она, и гридница разом стихла, чтобы расслышать ее слова. – Мы не дадим киянам думать, что у нас тут недостает смелости!

С этими словами она решительно двинулась вперед… миновала Торлейва, будто не заметив, приблизилась к скамье, наклонилась и звонко поцеловала одноглазого куда-то в бороду. Она бы медведя поцеловала, лишь бы не показать себя трусихой, а это решение дало ей утереть нос сразу всем – присутствующим и сбежавшим. Потом развернулась и под взглядами опешивших гостей и домочадцев величаво выплыла из гридницы.

Вслед ей полетел громкий хохот единственного мужского голоса: это, первым опомнившись, хохотал ее собственный отец, воевода Равдан Краянович.

Глава 2

Торговые люди с севера перед возвращением домой закупали в Киеве жито нового урожая, и отправиться в путь удалось только после начала молотьбы. Не имея охоты уезжать от Прияны, Торлейв не досадовал на задержку, но в итоге вышло так, что до Смолянской земли они добрались прямо к Зимним Ночам, под растущей луной. Теперь ожидались праздники и пиры на несколько дней, что позволяло не спешить с делами, а сперва оглядеться. Дел у Торлейва было несколько. Эльга поручила ему забрать Рагнору, а Святослав – объявить о предстоящем походе на вятичей и пригласить охотников в войско. Для таких важных поручений Торлейв был, пожалуй, молод, но высокое происхождение, опыт и ученость не по годам делали его вполне достойным послом от киевского князя. Еще пару зим назад он ездил от Эльги к Оттону немецкому и видел вблизи, как делаются такие дела. Однако на легкий успех Торлейв не рассчитывал: знал, что смоляне, русы и кривичи, не любят киевских русов, своих завоевателей. Князь Станибор был обязан своим возвышением Ингвару, да и Равдан, отец Рагноры, тоже не стал бы смолянским воеводой, вторым после князя человеком, если бы не гибель Сверкера от руки Ингвара. Их родовую быль Торлейв хорошо знал от Прияны еще с той зимы, когда приезжал сюда за ней. Ведома, старшая сестра Прияны, вышла за Равдана убегом – сбежала с ярильских игрищ, и отец до начала зимы вовсе не знал, что с ней. Обманом заполучив дочь обратно, Сверкер пытался выдать ее заново по своему выбору, и с Равданом ей удалось повидаться лишь один раз, тайком, в Карачун, когда вилькаи в волчьих личинах явились в Свинческ за подношениями. В ту ночь и была зачата Рагнора; собственная мать боялась, что та родится ведьмой. Однако, не явись в Свинческ Ингвар киевский с войском, не убей он Сверкера – неизвестно, сумел бы Равдан вернуть свою жену. Но то было дело давнее, и благодарность давно растаяла под напором досады от подчиненного положения.

Ласкового приема Торлейв не ждал, но заручился заочной поддержкой Прияны. Через день после приезда он посетил Равданов двор и вручил хозяевам дорогие подарки от киевской княгини. Ему снова удалось повидать Рагнору, но говорил он по большей части с ее матерью. Сам Равдан помалкивал, пристально рассматривая гостя. Ведома, старшая сестра Прияны, показалась ему красивой для ее лет женщиной, только слишком уж худой. К посланцу младшей сестры та отнеслась приветливо и много его расспрашивала. Несколько месяцев назад Святослав возвращался из Хольмгарда через эти места, и здесь знали о летних событиях: о гибели Улеба и вокняжении маленького сына Малуши. Не хуже прочих здесь понимали, как опасны эти события для княжеской семьи в Киеве, каким тяжким раздором чреваты. И Станибор, и Равдан очень хотели знать, как все разрешилось. Ведома волновалась за сестру: как на ней сказались эти перемены, не подтолкнули к новому раздору с мужем? Она ведь знала твердость духа и гордость своей сестры: та сломается, но не согнется. Равдан же, хоть и прикидывался, будто разделяет беспокойство жены, думал больше о том, как эти события скажутся на властной киевской верхушке, насколько ее ослабят. Смолянский воевода находился в расцвете сил. Несколькими годами за тридцать, он был весьма хорошо собой – сильный, стройный, с окладистой русой бородой без признаков седины, – а серые его глаза смотрели взглядом настороженного хищника. На верхнем веке левого глаза у него имелось небольшое родимое пятно цвета темной свежей крови: оно занимало внешний угол верхнего века и поднималось немного к брови. Не такое большое, но яркое, оно почти скрывалось, когда глаз был открыт, и появлялось, если Равдан прикрывал глаза. Это родимое пятно и дало ему имя: Равдан – «багряный», так назвала его мать-голядка, когда убедилась, что пятно крови с личика младенца смыть никак не удается. Пятно это словно предупреждало: человек это опасный, и Равдан это предупреждение оправдывал. В Киеве считали, что хотя Станибора не назовешь слабым и безвольным, он не принимает важных решений без согласия побратима-воеводы и тот обладает на князя таким влиянием, какого не было и не будет ни у кого другого. Опору его составляли выходцы из их со Станибором прежней «стаи» вилькаев, которым Равдан помог подняться вместе с собой: он поручал им дела, опасные и выгодные, сулящие и честь, и прибыток, а они в ответ готовы были по его слову на что угодно. Даже сейчас, утром в доме у Равдана, сидели двое таких же, его ровесников – Остряк и Будивид, которых хозяин по привычке именовал Хорьком и Горностаем. Видно было, что они с Равданом понимают друг друга с полуслова и полувзгляда.

Таким же был сам Мистина при Ингваре, и этому сходству нечего дивиться. Если князь получает власть по праву рождения, то второй после него человек в дружине добивается этого места при помощи собственного ума, силы и отваги.

О попытке Святослава опорочить и изгнать Мистину, устроив ложное покушение на самого себя, Торлейв, разумеется, умолчал. Сказал лишь, что княгиня Эльга добилась примирения между сыном и воеводой, а за смерть Улеба от рук его людей Святослав обязался выплатить Мистине некий выкуп. Равдан насмешливо дернул ртом: для знатного человека взять виру за смерть сына – позор. Торлейв стерпел, прикинулся, что не заметил. Утешил себя мыслью: ты, воевода, этот выкуп и заплатишь… своей дочерью.

Но переходить к делам еще было не время: настали Осенние Деды. Торлейва с его людьми Станибор поместил у себя на дворе, и вместе со всеми домочадцами и гостями они сидели на пиру, когда Ведома и Прибыслава призывали дедов и чуров угощаться паром от каши и блинов. Равданов старый отец, Краян, пел под гусли местные предания кривичей, ведших свой род от Крива-Велеса, потом рассказывали о первых варяжских вождях, похороненных в высоких могилах близ Свинческа. Снова Торлейв услышал предание о том, как Ведома и маленькая Прияна три года провели в подземных владениях Кощея, а когда вышли назад в белый свет, оказалось, что здесь прошло всего три дня. Торлейв уже знал эту песнь, но сердце щемило от тоски: как-то там Прияна в Киеве, когда он теперь ее увидит? Кто ее утешит, случись у нее новые нелады с непреклонным мужем?

В такие вечера принято рассказывать о чудесном, о встречах с Закрадьем. Торлейва расспрашивали, не знают ли в Киеве чего любопытного, и тут он не ударил лицом в грязь: рассказал, как прошлым летом в волотовой могиле на берегу Днепра нашли меч Ахиллеуса, древнего греческого полубога и величайшего воина. Ему с трудом верили, но он мог поклясться, что видел своими глазами, как меч в золотых ножнах извлекли из земли, и держал его в руках. Теперь им владел Святослав, получивший его от Одина как залог обещанной удачи и невиданного доселе возвышения.

– Те, кто встанет под стяг Святослава, будет любим богами при жизни и после смерти, – говорил Торлейв, окидывая взглядом мужчин за длинными столами. – Святославу во всем будет сопутствовать удача, и дружина его получит хорошую долю добычи и прочную славу. Ждать долго не придется: грядущим летом Святослав идет в поход на вятичей по Дону, чтобы расчистить пути к Саркелу. Он зовет вас, смоляне, русь и кривичей, присоединиться к нему. Русь – это не племя, русь – это дружина, так говорил Олег Вещий, и князь будет рад всякому, кто отважен. Вы сможете встретить его прямо на Оке и оттуда идти с ним на восток, через старые волоки на Дон и Саркел, а уж в Саркеле добычи хватит на всех. Мне известны условия, которые князь предлагает вам, и пока я не уехал отсюда, вы можете обдумать это дело и дать ответ. Князь вручил мне право заключить с вами уговор, дать вам клятвы и принять ваши.

Произнося эту речь, Торлейв видел, как меняются в лице слушатели, и особенное сомнение отражается в чертах самых главных людей – Равдана и Станибора. Казалось бы, князь и воевода, люди в расцвете сил, должны обрадоваться случаю взять славу и добычу. Но они переглядывались, не глядя на гостя. Воодушевлением вспыхивали лица молодых гридей и отроков – тех, кто лишь мечтал заслужить богатство и положение. Поймав один такой взгляд, Торлейв слегка подмигнул парню: дескать, если старики слишком пригрелись на своих перинах, мы обойдемся и без них.

Пир продолжался, на разных концах стола смоляне обсуждали новости. Торлейв уже научился различать здешние роды. «Старая русь» – остатки Сверкеровых ближников, держалась возле Равдана и Ведомы. Кривичи сидели вокруг старого Краяна. Немногочисленная «новая русь» теснилась вокруг Тородда – брата Ингвара и дяди Святослава, что жил в Смолянске, в десятке верст от Свинческа, но тоже был приглашен на пир. Бояре обсуждали новости сдержанно, а молодые на нижнем конце стола – более бурно, горячее спорили, стоящее ли дело.

– Да что он сам об этом знает? – долетел до Торлейва чей-то надменный молодой голос. – Будто он сам бывал хоть в одном походе! Только и чести, что родич Святослава!

Сыновья Станибора и Равдана были совсем юными отроками – лет двенадцати и меньше, и дружинную молодежь возглавлял парень чуть моложе Торлейва, лет двадцати на вид. Немного выше среднего роста, крепкий, с волнистыми русыми волосами и рыжеватой бородкой, с крупным носом и глубоко посаженными глазами, тот имел вид лихой и вызывающий, держался как вожак, хоть и сидел от Торлейва на противоположном конце стола. По всему облику было видно: простой княжий отрок, но честолюбивый и задиристый. Такие есть в каждой дружине: безродные, бедные, но жаждущие возвыситься отвагой и напором. В самом появлении родича киевского князя местный удалец увидел повод заявить о себе, и Торлейв мысленно приготовился к столкновению. И чем раньше оно произойдет, тем, пожалуй, и лучше.

– Кто это там такой говорливый? – Торлейв кивнул на парня Ведоме, когда та подошла наполнить его чашу.

– Этот парень тебе не соперник! – заверила Ведома, но оглянулась с беспокойством. – Это Унезор, Зорянов сын, наш отрок. Дерзок, но тебе не ровня.

– Ну отчего же… – пробормотал Торлейв, когда Ведома отошла. – Если надо, я и от такого соперника не откажусь.

– Вот в чем он твой соперник. – Агнер кивнул на Унезора и Рагнору, которая приблизилась к тому краю стола. – Догадываешься, в чем тут дело?

Рагнора, в нарядном красном платье, блистала на этом пиру, прохаживаясь с серебряным кувшином меж столов. Кувшин хазарской работы, как мельком отметил Торлейв, и мельком же подумал: откуда бы здесь такое? К Торлейву Рагнора ни разу не подошла, но ее девическую надменность он воспринимал как должное – хочет показать, что знает себе цену. Зато она подошла к Унезору: к простому отроку она могла являть милость, не давая повода предполагать нечто большее. Пока она наливала ему пиво, он что-то говорил ей. Наблюдая за ними, Торлейв видел, как они оба посматривают на него. Встретив взгляд Рагноры, Торлейв подмигнул ей; она резко отвернулась, а Унезор явно разозлился. Отрок снова что-то заговорил и попытался схватить Рагнору за руку, но она вырвалась и взмахнула рукой, будто отгоняя назойливого комара. Торлейв едва сдержал смех: за шумом пира он не расслышал ни слова из их речей, но притязания Унезора и гордость Рагноры, на самом деле знавшей себе цену, были ему совершенно ясны.

– Ох, девчонка эта как есть ведьма! – шепнул Торлейву Патрокл-Орлец, его сводный брат и телохранитель. – Посмотри, как у нее глаза сверкают, Василев Ураниэ[15]!

– Коровьего хвоста вроде не торчит, – прищурился Илисар, молодой хазарин, другой его бережатый.

– Но чтобы уверенно утверждать это, – глубокомысленно заметил Торлейв, – надо проверить под платьем… – И показал ладонью, будто щупает нечто мягкое и округлое.

Все четверо покатились со смеху, а Рагнора обожгла их таким сердитым взглядом, что Торлейв подумал: да никак и правда ведьма, если слышит из такой дали!

– Что она еще скажет, когда узнает, зачем мы приехали? – тихонько добавил Орлец.

– Да я уж вижу, что с этой девой справиться будет непросто, – заметил Илисар.

– И хорошо, – вздохнул Торлейв. – Иначе я бы здесь за целую зиму с тоски умер.

* * *

За время пути из Киева Торлейв сблизился со смолянскими торговыми людьми, продававшими товары Станибора в Царьграде: Ольмаром и Миродаром. Через день после пира для дедов Миродар позвал Торлейва к себе в дом: зная о близких связях гостя со всей киевской верхушкой, считал дружбу с ним весьма полезной. Жил он тоже в Свинческе, на одной из улиц неподалеку от княжьего двора, и сам привел Торлейва с Агнером из гридницы. Идти было недалеко и никаких опасностей не предвиделось, Торлейв ограничился одним бережатым, оставив Орлеца с Илисаром на княжьем дворе.

В сумерках, под легким снежком они прошли через Свинческ. Народ уже попрятался по домам, кое-где сквозь щели полуотодвинутых заслонок мерцали огни лучин. По пути Торлейв примечал некую суету: то две-три девушки пробегут со смехом, волоча лукошки и мешки, то два парня окликнут их, стоя у ворот, будто в ожидании чего-то. Помня, что ни Рагноры, ни Остромиры он на княжьем дворе вечером не видел, Торлейв мимоходом оглядывался на девок, но знакомых не узнал.

Едва Миродар растворил перед гостем дверь в избу, как навстречу повеяло плотным, теплым, чарующим духом пирогов и печной курятины с чесноком. Внутри раздавались голоса, но скрип двери прервал их, и повисла тишина.

– Вот, Неугодовна, гость наш, князя Святослава вуйный первый брат, Торлав, Ельгов сын! – представил его Миродар. – Хоть и молод годами, да разумен и учен, греческую грамоту знает, моравскую, по-хазарски и по-варяжски речи ведет. Прошу любить и жаловать.

– Охти мне! – Вышедшая к двери Миродарова жена всплеснула руками.

– Не бойся, хозяйка! – поспешил успокоить ее Торлейв, думая, что она, как и многие, напугана видом Агнера, идущего за ним, – его смуглой кожей, шрамами на лице и повязкой на правой глазу. – Это не навец и не чудище лесное, это Агнер, верный человек моего покойного отца. Теперь он служит мне и живет в моем доме в Киеве, он мой бережатый. Родом он датчанин и по-славянски говорит плохо, но никого не обидит. Не стоит его опасаться никому, кто со мной в дружбе. Я уважаю его опыт и советы, можно даже считать его моим кормильцем, хоть я и обзавелся им поздновато.

– Да я не о том… Коли отец привел, мы всякому доброму гостю рады… – ответила хозяйка, бросив на Агнера взгляд, выражавший и смущение, и любопытство. – Отец говорил, что киевского посла приведет, я уж изготовилась, – она показала на стол, где ждали блюда, горшки и кринки, – да не знала, что ты парень молодой… Знала бы, хоть одну дочку бы дома удержала… Да и не к нам, старым, тебе бы нынче в гости идти!

– А к кому же? – Торлейв был изумлен таким странным приветствием.

– Ой, Неугодовна, молчи! – замахал на нее Миродар. – А то еще подумает, будто мы не рады!

– Да как же мы не рады – рады, да только что ему нынче с нами делать, грибами старыми?

– Это она сказать хочет, что Куромолье нынче начинается, – пояснил Миродар Торлейву.

– Что? – Торлейв удивился незнакомому слову.

– Куромолье! Ну, кур молить[16]! – пояснила хозяйка. – Нынче девки припасы собирают, завтра будут кур жарить, угощение готовить. Нынче будут ходить, песни петь, парней в гости звать. Знала бы я – велела бы кому из дочек остаться, чтобы тебя позвала. На девичью-то гулянку парню только так можно попасть, коли его девка приведет. Ну да, может, – Неугодовна поймала взгляд мужа и спохватилась, – тебе и не весело с нашими-то девками, у вас в Киеве, может, и получше имеются…

– Ну уж не бежать же за ними! – сказал Миродар. – Давай, мать, дочек упустила, сама угощай. Пусть Торстина чашу поднесет.

Изба была ярко освещена: ярко пылали пять-шесть длинных лучин, вставленных в щели между камнями печи, на большом столе горели три глиняных светильника, заправленных маслом. При их свете было видно, что три лавки вдоль стен заняты гостями: мужчинами и женщинами, по большей части зрелых лет, но мелькало и два-три лица помоложе. К Миродару явилась его родня, но Торлейв с первого раза не запомнил, где кто. Племянник хозяйки был женат на девушке из здешней руси, по имени Торстина. Отец ее, Брими, был корабельным мастером, строителем лодий, из семьи небогатой, но хвалился, что сидят они здесь уже пятое поколение и немало знаменитых вождей пережили. Торстина, на несколько лет моложе Торлейва, поднесла ему чашу, многозначительно округляя глаза, и под ухмылки родичей потянулась его поцеловать – если, стало быть, удостоит такой чести… Торлейв улыбнулся: видно было, что в душе молодой женщины борются робость и жгучее любопытство.

– Благодарю за ласку, – шепнул Торлейв ей на ухо, целуя ее в ответ. – Теперь вижу, что в городе есть женщины посмелее княжеской дочери. А то уж думал, я страшный, как медведь…

Торстина фыркнула от смеха, смущенная и польщенная, едва не разлила пиво, и потом до конца вечера бросала на Торлейва выразительные взгляды. Даже эта краткая беседа с киевским гостем – княжеской крови, такого красивого собой, в кафтане с серебряным позументом, блестящим при огне лучин, – обеспечит ей немалую славу на посиделках на все ближайшие дни. Торлейв надеялся, что не перейдет черту дозволенного и никого не обидит; но если здешние женки будет на посиделках говорить о нем – что неизбежно, – пусть хотя бы говорят с расположением.

Кроме Торстины и ее отца, Торлейв никого не запомнил по имени, но всем приветливо улыбался и кланялся, привычно показывая радостное удовольствие от знакомства. В этом он брал за образец Эльгу и Мистину, с детства его научивших: истинно знатный человек не заносится, ему незачем нос задирать, чтобы добиться уважения. А Торлейв не только знатным родом заслужил это право. Людям, ни разу не покидавшим родной Свинческ, казалась удивительной его непринужденная уверенность среди новых знакомых. И впрямь видно человека бывалого, даром что молод! Увы, среди гостей не было неженатой молодежи – дети и внуки ушли на Куромолье и толкались на темнеющих улицах, ожидая, когда девки тронутся в обход с песнями. Хозяйкин племянник и его жена сами лишь две зимы назад ходили на эти игрища, и, побуждаемые расспросами Торлейва, охотно рассказывали о здешних обычаях.

– А княжеские дочери тоже приходят? – спросил Торлейв, жалея в душе, что упустил удобный случай получше познакомиться со здешними невестами.

– И княжеские, и воеводские. Когда воеводша Ведома в девках была, я с нею на посиделках видалась, – рассказывала Неугодовна, бывшая на несколько лет старше Ведомы. – Помнишь, Вертлянка?

Хозяйка и ее ятровь стали вспоминать былое, опять заговорили о Кощее и старой госпоже Рагноре, которая и вызволила своих двух внучек из Подземья, сама уже будучи его законной, то есть мертвой, насельницей. Торлейв, хоть и знал о тех делах, внимал с любопытством – ему радостно было слышать имя Прияны, пусть она и была в то время восьмилетней девочкой.

– А ты, Торлав, в Киеве обручен? Невесту имеешь ли? – осмелев, стали расспрашивать гостя женщины.

– Пока что нет. Отпустили меня матушка и княгиня по свету белому погулять, посмотреть, нет ли где мне красной девицы, – по-славянски отвечал Торлейв, поскольку в доме говорили на этом языке.

Сюда он прибыл за невестой не для себя, но эта причина странствий для неженатого парня в глазах женщин была наиболее уважительной.

– Да уж у нас ли невест нет? – всплеснула руками Вертлянка. – И воеводская дочь, другая Рагнора, и самого князя дочь – обе они в самой поре, по две зимы поневу носят, только сватайся. У нас отроки-то на них поглядывают, да только…

– Видит око – зуб неймет! – Улыбнулся Жданей, племянник Неугодовны. – Княжьей дочери только какой князь в версту, а Равдановой дочке не угодишь – так надменна, будто ей и в Царьграде равных нет.

Жданей был приятного вида молодой мужчина, с высоким широким лбом, светло-рыжей, медового оттенка бородкой и светло-русыми волосами, с видом бодрым и толковым. Торлейву он улыбался несколько смущенно: с такими знатными людьми ему приходилось общаться редко, но с искренним дружелюбием. Судя по взглядам, которые на Жданея бросала Торстина, и две зимы спустя после свадьбы гордясь своей добычей, до женитьбы он был первым среди здешних парней.

– Вот если бы вроде тебя кто посватался, из княжьей родни, может, тогда бы… – заикнулась Вертляна.

Торлейв ощущал на себе любопытные, многозначительные взгляды: его не смели спрашивать прямо, не явился ли он за одной из этих девушек, но все думали об этом. Но только улыбался в ответ: здесь, на родине Прияны, ее образ владел им едва ли не сильнее, чем в Киеве. Там у него было много других ближиков, а здесь только она одна. Эх, если бы она была здесь, как в ту зиму, когда он за ней приехал, сидела бы сейчас напротив, и он видел бы блеск огня в ее глазах, устремленных на него… Никакого иного счастья он себе и не желал бы.

Разговор шел за столом, Неугодовна усердно угощала, Торстина, как самая молодая из женщин, подливала пиво мужчинам.

– Только ты ходи поглядывай, – на русском языке шепнула она, наклонившись к Торлейву сзади. – На Рагнору-молодую тут есть охотники, да такие, что соперников не потерпят.

– Правда ли? – Торлейв оживленно обернулся. – А я уж боялся, как бы не заскучать! То говоришь о некоем Унезоре?

– А ты уж знаешь его? – встрепенулась Неугодовна.

– В гриднице видел на пиру. Изрядно дерзок, хоть и низкороден, верно?

Мужчины ухмыльнулись при этих словах, женщины обеспокоились.

– Да уж он себя низкородным не считает. Он ведь тоже княжеских кровей…

– Вот как? – Торлейв непритворно удивился. – И какого же он рода?

Оказалось, что Станиборов отрок Унезор происходит из погибшего рода ловацких князей. Последним вольным князем ловатичей был его дед, Дивислав, убитый молодым Ингваром еще до его женитьбы на Эльге. Торлейв в Киеве что-то слышал о тех делах, но смутно; знал, что Ута, жена Мистины, первым браком была как раз за Дивиславом, из-за чего и попала ненадолго в наложницы к Ингвару, но об этом в семье не любили вспоминать. У Дивислава осталось несколько детей от его первой жены, увезенных в Киев много лет назад. Торлейв знал из них четверых, а одна из дочерей, Дивуша, была женой воеводы Асмунда, то есть с самим Торлейвом состояла в свойстве. Старший сын Дивислава, Зорян, поначалу был признан его наследником и князем ловатичей, на условии подчинения Ингвару. В те самые годы, когда Прияна побывала у Кощея, Зорян пытался жениться на Ведоме и погиб на поединке с Ингваром-младшим, ладожским племянником киевского князя. После того у ловатичей не было своих князей, дань с них собирали владыки Хольмгарда.

– Этот Унезор – он того Зоряна сын, только незаконный, от девки какой-то, челядинки, – рассказывала Неугодовна. – Ни наследка ему, ни имения не досталось. Осиротел давно, и отца не помнит. Сам приехал, лет семь тому, и к нашему князю в отроки нанялся. Дерзок он, это ты верно сказал, говорит, дадут ему боги удачи он род свой снова возвысит…

– Да мало ли что болтают! – остановил жену Миродар; он видел, что серые глаза молодого гостя выражают сосредоточенное внимание, и такой разговор казался ему опасным. – А то подумают еще, будто мы здесь врагов князя киевского приваживаем…

– Не вижу ничего худого в том, что молодой мужчина, имеющий знатных предков, желает возвыситься! – Торлейв улыбнулся. – Можно сказать, я и сам в таком положении. Мой прадед был конунгом в Зеландии, мой дед, Вальгард, приходился отцом княгине Эльге. Мой отец, Хельги Красный, прославился в походе на греков в тот самый год, когда я родился, а позже самую малость не завоевал себе собственных владений на Хазарском море. Я надеюсь, что боги, удача и князь Святослав дадут и мне возможность добиться того, чего не успел добиться мой отец.

– Ну а Унезор думает хорошей женитьбой свои дела поправить, – заметил Жданей. – К Рагноре-молодой все подкатывает…

– Да она о нем и слышать не хочет! – строго оборвала его мать. – Наболтаешь, будто воеводская дочь всяким голодранцем прельщается, а ей потом… Ты не сомневайся, Торлав! Рагнора-молодая себя помнит, не уронит. Она годами юна, да разумом стара, этой вот девичьей глупости в ней нет нисколько, ей жених сгодится только самый лучший. Ты про Унезора и не думай – то пустое!

– Уж не принес ли он обет на шкуре йольского вепря насчет этой женитьбы? – усмехнулся Торлейв. – Отважные витязи обычно так и поступают.

– Да кто б ему дал! – проворчал Брими. – Равдан Багряный первый его бы выкинул в Днепр, вздумай он дать такой обет.

– Право притязать на знатных невест тоже надо сперва заслужить! – Торстина многозначительно покачала головой. – Вот если бы кто-то вроде тебя поклялся на шкуре… Ты ведь проведешь Йоль у нас? – намекнула она.

– Да Торлаву и шкуры вепревы ни к чему, – сказал брат Неугодовны, Щедровит. – Он коли посватается – ему и с добра́[17] отдадут.

– Рад это слышать, но я пока не говорил, что намерен это сделать! – Торлейв широко, доверительно улыбнулся, дескать: пусть это будет тайной между нами, добрые люди.

– Однако, тебе бы поберечься… – предостерег Миродар.

Жданей, перехватив взгляд Торлейва, незаметно показал кулак: дескать, парень-то может быть опасен. Торлейв усмехнулся в ответ: милости просим! Если кто-то думает, что племянник киевской княгини, умеющий читать по-гречески и по-моравски, не в силах за себя постоять, то его ждет разочарование.

Глава 3

Через какое-то время, как водится на пиру, где усердно угощают и подливают, у Торлейва возникло законное желание прогуляться. Жданей вышел вместе с ним и проводил до отхожего места в дальнем углу двора, а сам, чтобы не терять времени, пристроился тут же возле сугроба под тыном.

– Подождать тебя, или назад сам дойдешь? – с дружеской непринужденностью, рожденной совместно выпитым пивом, спросил он.

– Поверь мне, филос му[18], я находил дорогу и из более отдаленных мест! – заверил Торлейв. – Возвращайся спокойно.

Светила полная луна – праздник Зимних Ночей приходится на полнолуние, – и была такой ясной, что на ее молочно-белом лике проступили те темные пятна, что принимают за черты лица небесной государыни. Покинув отхожий чулан, Торлейв немного задержался, поправляя пояс, потом еще постоял, глядя на луну и вдыхая холодный воздух: в избе было жарко натоплено и надышано, хотелось освежиться. Он стоял в тени от хлева, было слышно, как за стеной возится скотина. У Миродара имелись и коровы, и свиньи, и козы, и разная птица, что и обеспечило его гостям такой богатый стол. Весь двор купца был перед Торлейвом как на ладони: ворота, клети, дерновая крыша погреба над самой землей, сама изба. Дверь в избу была закрыта, но заслонка на оконце немного отодвинута ради свежего воздуха, оттуда долетал гул голосов. Обильная еда и пиво сказывались на всех, хозяйка и ее ятровь пробовали запевать вдвоем, как пели в юности на посиделках.

Не стой, рябина, по край берегу,

Не мочи ветви во быстру реку…

– Не летай, соловей, один во саду… – подхватил низким густым голосом Щедровит, будто медведь заревел, и пение прервалось женским смехом.

Торлейв уже хотел вернуться к веселью, но не успел сделать шаг, как услышал скрип – не со стороны крыльца. Насторожился: это заскрипела в другом конце двора воротная створка. Торлейв замер, прислушиваясь. Тень под стеной надежно скрывала его, зато ворота были видны ему хорошо. Не послышалось – воротная створка покачивалась, будто кто-то снаружи заглядывает во двор, стараясь не попасть на глаза.

Кто это? Опоздавший гость? Но хозяева не упоминали, будто приглашали кого-то еще, да и чего тогда таится? Торлейв ждал. На глазах у него воротная створка сдвинулась с места, и во двор скользнули две темные фигуры: высокая и пониже. Прижавшись к воротам, они замерли, видно, оглядываясь. Торлейв застыл, прижавшись к стене хлева. Почти не дышал, вслушиваясь: долетел неясный шепот. Через несколько мгновений один незваный гость двинулся вперед, второй затаился в тени ворот.

Это еще что? Воры? Рослый молодой, судя по сложению, мужчина перебежал через освещенный луной двор, направляясь прямо к Торлейву, хотя видеть его не мог. Задержался у клети, спрятался в тень, выждал, замерев. Сомнений не оставалось: это не добрый гость, это тот, кто хочет остаться незамеченным. Мелькнула мысль о Унезоре, о котором говорили совсем недавно. Тому вроде нечего здесь делать… Но не его ли самого тут подстерегают? Что он пошел с Миродаром, тайной не было… Не слишком убедительно, однако разобраться надо.

Эти соображения мелькнули в голове, но высокий ночной гость не оставил времени на раздумья: бегом пересек освещенный луной кусок двора и оказался возле хлева. Торлейв ждал, прижавшись к холодным бревнам и едва дыша. Чтобы попасть к избе, ночному гостю придется пройти мимо него. Можно выждать и посмотреть, куда тот пойдет. Но лучше взять сейчас, пока удобно, а то метнется назад к воротам – лови потом…

Неведомый злодей прошел мимо угла, так близко, что Торлейв легко мог его коснуться. Детская забава для того, кого воспитывали и обучали Мстислав Свенельдич и Агнер Одноглазый: неслышно шагнув следом, Торлейв правой рукой взял в захват горло ночного гостя и одновременно подбил ноги.

И рухнул наземь вместе со злодеем – тот оказался каким-то слишком легким и сразу упал, издав слабый полузадушенный вопль. Ростом он был с самого Торлейва, и тот прикладывал силу, рассчитывая на серьезное сопротивление. Упав на колени, Торлейв правой рукой продолжал сжимать горло противника в захвате, а левой поймал его левую руку, – помешать схватиться за оружие, если оно есть.

От ворот донеся крик – голос был женский, и звали вроде какого-то Дедина. Торлейв мельком оглянулся, но никого не увидел, никто не бежал к нему через двор, на помощь поверженному злодею. Да и со злодеем что-то было неправильно – слишком легкий и худой, тот не сопротивлялся.

– Эй! Ты кто и чего тут лазишь? – спросил Торлейв, несколько ослабив захват, чтобы тот мог подать голос.

– Я… ничего… – как-то слишком жалобно пропищал злодей. – Ты кто? Пусти! Чур меня!

– Пусти его! Ишь, выискался!

Торлейв живо перенес одно ногу через лежащего злодея, сел на него верхом, чтобы не мог встать, приподнял правой рукой, а левой нашел узел пояса и дернул за длинный конец.

– Ай! – взвизгнул злодей и забился уже не шутя, пытаясь подняться. – А ну пусти, охальник!

Торлейв навалился на него всем весом, и злодей рухнул лицом в землю; крик стал глухим, однако ноги его дергались в попытке освободиться. Подпоясан он был тканым поясом, завязанным на петлю, и тот легко развязался. Торлейв еще приподнял злодея, мельком снова удивившись, какой тот легкий, вытянул из-под него пояс, заломил назад обе руки – тот снова заохал, – и живо связал их сзади.

– Да ты чего? Чего ты делаешь? – хриплым, но странно высоким голосом верещал злодей. – Ты кто такой?

– А ты кто такой?

– Чур меня! Чур белых, чур черных… Мать Мокошь! Люуууди! – во всю мочь заголосил злодей, видя, что освободиться самому нет никакой надежды.

Торлейв встал и поднял злодея на ноги. Шапка в падении сползла тому на лицо, и Торлейв сбросил ее с головы: может, узнаю?

Вместе с шапкой упало еще что-то длинное и тонкое. Торлейв развернул злодея к лунному свету… и понял, что это – коса, длиной до колен.

– Ты что – девка? – не веря глазам, воскликнул он.

– Ну? – ответил тот с выражением, означавшим «ну конечно».

Изумленный Торлейв взял злодея за плечи – под суконной свитой плечи и впрямь были слишком щуплые для мужских. Прямо на него уставилось лицо без усов и бороды, испуганно вытаращенные глаза смотрели ему в глаза… на той же самой высоте.

– Ты что за притка? – уже явно женским голосом воскликнула его добыча. – Мы ж кур воруем, да и все! Чего набросился? Ты кто – дедушка дворово́й? Так ведь обычай такой!

– Кур воруем? – От изумления перед всем этим у Торлейва звенело в ушах.

– Ну! Куромолье же! Пусти меня! Чур белых, чур черных…

Громко заскрипела дверь избы.

– Что там такое? – раздался голос Миродара. – Торлав! Где ты?

– Хабиби! – С крыльца соскочил Агнер и устремился через двор к хлеву. – Что такое, с кем ты там бьешься?

– Я тут полон взял! – крикнул им Торлейв. – Сейчас приведу!

* * *

Пленник – вернее, к этому времени Торлейв уже поверил, что это пленница, хотя все еще был в недоумении из-за ее мужской одежды и обмана зрения, из-за чего она казалась такой высокой, – шел без сопротивления. Торлейв живо доставил добычу на крыльцо, а там, мимо посторонившихся Миродара и Агнера, провел в избу, под свет лучин. При свете огня он совершенно ясно разглядел испуганное девичье лицо и длинную русую косу. Агнер, закрыв за собой дверь, прислонился к ней спиной. Торлейв, недоуменно крутя головой, развязал руки пленнице и вернул ей пояс. Она поспешно подпоясалась, а Торлейв с опозданием сообразил: раз это девка, то насильственное лишение пояса она поняла как попытку обесчестить. Немудрено, что заверещала и принялась отбиваться во всю мочь. Но откуда ж ему было знать – она одета парнем! Порты, короткая рубаха, свита по колено, мужская шапка, под которую она поначалу прятала косу… Коса-то настоящая? Но подергать не решился.

Нечто подобное он видел в Киеве на Карачун, когда мужики рядятся бабами, иные пихают за пазуху тряпье, чтобы изобразить бабью грудь; бабы и девки наряжаются в мужское и вяжут себе соломенные и мочальные бороды. Но сейчас не Карачун, и оттого разум Торлейва никак не мог прийти к согласию с глазами. Так это парень или девка? Рост, одежда говорили за одно, а лицо, голос, коса – за другое. Он взглянул на грудь своей добычи – свита оттопыривалась, не слишком сильно, но определенно как у женщин. Сообразил бы во дворе – можно было бы пощупать, а теперь поздно – люди кругом.

Гости в изумлении забыли о еде и песнях; одни встали из-за стола, другие остались сидеть, раздавались голоса и смех.

– Дединка! – К двери подбежала Торстина. – Ты как сюда попала?

– Да мы с Жаленькой пришли кур воровать, а он набросился, как нечистик! – Пленница негодующе взглянула на Торлейва, стоявшего рядом, уперев руки в бока. – И как только подобрался, я не заметила, тихо все было! Как из-под земли! Я только к хлеву – а на меня как накинется сзади, чуть не придушил! Повалил, помял, я вся в синяках, поди! Думала, дворовой или еще какой невидимец, напугалась, чуть сердце не выскочило!

Все это она вывалила с возмущением и без стеснения, глядя на Торлейва так, будто он и был во всем виноват. Привычным ухом он отметил, что выговор у нее нездешний: слово «он» звучало как «йон», «меня» – «мене», «вся» – «уся», «вот» – «уот». И кривичи, и голядь говорят иначе, но Торлейв не удивился: в таком месте какой только народ ни встретишь.

– Помял, говоришь? – Миродар кривился, сдерживаясь, но наконец захохотал. – Ну, девка! Вот попала! Зверь на ловца наскочил!

– Ты того, не обмочилась ли со страху? – смеялся Щедровит.

– Вот самое малое, что нет!

– Да я не понял, что это девка! – перекрикивая общий смех и сам смеясь, пояснил Торлейв. – Стою, смотрю, от ворот какой-то тать к хлеву крадется! А может, к избе, почем мне знать? Ты почему парнем-то вырядилась, еще ж не Карачун!

– Да у нас обычай есть такой у девок! – тоже смеясь, ответила ему Неугодовна. – Две парнями одеваются, они вроде как женихи, из других им вроде как невест выбирают и в свадьбу играют, величают. Нынче вечером они как раз по городу ходят, припасы собирают, песни поют, парней на гулянье зовут. Ее, Дединку, уж который год женихом наряжают, кому ж еще, как не ей – гляди, она ж с тебя ростом!

– Так это мне не мерещится? То-то я думаю, вроде не столько выпил, чтобы так в глазах рябило!

Торлейв повернул девушку к себе, еще раз измерил взглядом и засмеялся. Года три назад он достиг полного роста и с тех пор не видел женских глаз на одной высоте со своими! А теперь они были перед ним – умные, возмущенные и тоже смеющиеся.

– Она такая! – подтвердила Вертляна. – Ее и прозвали – Пятница Долговязая!

Красивой девушка не показалась: лицо продолговатое, худое, скуластое, нос длинноват. Все еще не веря глазам, Торлейв прошелся по ней взглядом с головы до ног: она и точно, была ростом ровно с него, и поэтому, в мужской одежде и с косой до колен, выглядела чудным существом с Темного Света. Но она уже успокоилась и разобралась, на кого наскочила.

– Так ты – тот самый, киевский гость и есть?

У нее вышло «йесь»; голос был довольно низкий и даже с хрипотцой. Отметив это, Торлейв подумал с беспокойством, не повредил ли ей своим захватом – силу ведь рассчитывал на мужчину.

– Тот самый. А ты-то кто, чудо ночное?

– Это Дединка. Она… В тали[19] она здесь, – сказала Неугодовна. – На княжьем дворе живет, ты разве ее не приметил?

– Нет, не попадалась на глаза. Кабы попалась, такую трудно не приметить!

– Кобы не смотреть усе время на знатных дев, – поддела его Дединка. – Но я и правда не выходила в гридницу, в поварне сидела. А у вас, видать, в Киевах Куромолье не справляют? Как же вы там живете?

– Справляют, почему нет? Была б ты в девичьем платье, я б сообразил, что это девки на свою братчину кур таскают. Так что… я тебя не сильно помял?

Торлейв не знал, стыдиться ли ему своей ошибки, но никак не мог уместить в голове, кто же это такая. Девушка ростом с него, в мужской одежде, да еще из тали, то есть неведомого роду-племени, положения среднего между рабами и свободными – он не мог найти ей места в привычном ряду и не понимал, как с ней держаться.

– Ладно уж, жалобу приносить не буду. – Она метнула на него отчасти сдержанный, отчасти насмешливый взгляд. – Ты у нас человек новый, обычаев не ведаешь…

Она сказала «чилавэк», и Торлейв ответил, стараясь не засмеяться:

– Еще не хватало мне тягаться с тобой!

Здоровенная девка в мужском платье казалась ему ужасно смешной. От звука ее низкого голоса у него щекотало внутри и тоже смешило. Вот ведь приключение!

– Ты, Дединка, еще на поле его вызови! – весело предложил Жданей. – Вы друг другу в версту как раз!

– Чем же нам с ним биться – на прялках, что ли? – не осталась в долгу та.

– На вальках! – Торстина сгибалась от хохота, держась за плечо мужа.

За шумом и гомоном не сразу расслышали стук в дверь, но Агнер, которому удары приходились прямо в спину, отодвинулся и зна́ком показал хозяину: стучат! Миродар кивнул: отвори. Агнер отворил дверь, свет из избы упал на него… снаружи раздался визг и шум поспешного бегства. Миг стояла тишина, потом в избе снова захохотали, причем пленница смеялась тоже.

– Это… за мной… вызволять… – пояснила она, поймав непонимающий взгляд Торлейва.

Видно, ее подруги испугались, вместо Миродара или Неугодовны увидев в двери Агнера с его шрамами, косами в бороде и повязкой на правом глазу – не то Один, не то домовой. Высунувшись наружу, Миродар позвал, и вскоре в избу пробрались четыре-пять девок. Возглавлял их не кто-нибудь, а сама Рагнора. При виде этого надменного лица с точеными чертами и вздернутым носом у Торлейва внутри все вспыхнуло: чудное приключение становилось еще занятнее. От глаз Рагноры, так похожих на глаза Прияны, его пробрала дрожь и вместе с тем накатил непонятный восторг, будто кто-то из богов протянул ему руку с небес.

Передвинувшись, он встал так, чтобы оказаться между Дединкой и дверью, где столпилась ее девичья дружина.

– Почто вы, девушки, прибыли? – вежливо и даже ласково, посмеиваясь, спросил Миродар. – Коли за курами, как у вас в обычае, так у меня куры не в избе живут… В хлев ступайте…

– Только там домовой стережет вельми злой, – сдавленно подхватил Жданей.

Все опять захохотали, Неугодовна с Вертляной уже утирали слезы с красных лиц. Торлейв слегка прикусил губу изнутри, чтобы сохранить невозмутимый вид, как подобает хозяину положения.

– Боги в дом! – надменно, с видом холодной вежливости произнесла Рагнора. Она обращалась вроде бы к хозяину, но ее острые глаза не отрывались от лица Торлейва. – Мы не за курами… Подруга у нас пропала… Статочно, у вас она. Отдайте нашу девушку, дядя Миродар. Не по обычаю так. На Куромолье кур брать – так водится, Мокошью и Сварогом позволено.

– Девушка ваша у нас, да то не мой полон, – ответил Миродар. – Вон кого проси.

Рагнора повернулась к Торлейву. Глядя ей в глаза, он прислушивался к Дединке, стоявшей прямо у него за спиной, но та вела себя тихо и не шевелилась.

– Кто-то кур искал, да сам в полон попал, – улыбаясь, ответил Рагноре Торлейв. Он наслаждался этими мгновениями: Рагноре придется подавить свою гордость и обратиться к нему со смиренной просьбой. – Коли девушка вам нужна, так давайте выкуп.

– Выкуп тебе? – с вызовом ответила Рагнора. – Не много ли хочешь?

С тех пор как Торлейв приехал в Свинческ и увидел Рагнору, это были первые слова, с которыми она вынужденно обратилась прямо к нему: еще одна маленькая, но победа.

– Кто мало хочет, мало и получит.

– Сдается мне, хабиби, эта девушка еще с первой встречи задолжала тебе поцелуй, – заметил Агнер.

Гости Миродара, из коих иные были в тот вечер у князя, снова засмеялись.

– Уж не тебе жаловаться! – Рагнора бросила взгляд на Агнера, напоминая, что тот поцелуй ему и достался.

– В гриднице было темновато, ты промахнулась и вручила дар не тому, – продолжал Агнер, будто она и правда могла спутать высокого стройного парня двадцати двух лет с покрытым шрамами воином, годным ему в отцы. – Но теперь у тебя есть случай исправить ошибку и тем склонить Торлейва отнестись благосклонно к твоей просьбе.

Агнер слегка выделил голосом слово «просьба», намекая на то, что Рагнора, как предводительница местных девушек, обязана вызволить пленницу и ей не до гордости. Миродар и его гости в восхищенном молчании наблюдали за этим поединком – кто мог бы знать, чтобы обычное застолье приведет к такой потехе! Торлейв видел, что Рагнора полна досады, чуть ли не ярости – даже разрумянилась. Она не привыкла, чтобы ей противоречили, почти высмеивали, но Агнер, этот чужак, похожий на самого Одина, держался невозмутимо и уверенно, будто знать не знал, что перед ним внучка Сверкера, правнучка норвежских конунгов!

Ожидая ее ответа, Торлейв вдруг ощутил, как теплое дыхание касается сзади его щеки, а слуха – чуть слышный шепот:

– На посиделки просись.

– Мне будет обидно отпустить вас на гулянье, а самому остаться не у дел, – сказал он Рагноре, вида не подав, что получил и принял совет. – Пригласите меня на ваше веселье, тогда я мою полонянку отпущу.

– Пусть она тебя и приглашает. – Рагнора бросила острый взгляд к нему за спину, откуда чуть выглядывала Дединка. – Раз уж оказалась такой неловкой и утратила свободу… опять!

Получив позволение, Дединка вышла из-за спины Торлейва, встала перед ним и выразительно поклонилась в пояс, так что коса ее упала на пол:

– Пожалуй, господин Торлав, на гулянье к нам, а мы уж табе примем, честью пожалуем, угостим!

– Благодарю за честь. – Торлейв улыбнулся и слегка поклонился в ответ. – Это нынче или завтра?

– Нынче мы припасы собираем, завтра с утра готовим, вечером гуляем. Кабы не передумаешь – я за тобой приду. Только смотри – мы крепко играем песни-то, не испужайся!

– Добро на том! – Рагнора кивнула, развернулась и вышла, не глядя, следует ли за ней ее войско.

Девки, теснясь в дверях, табунком устремились за ней. Дединка вышла последней, перед этим оглянулась на Торлейва, и взгляд ее сказал: так мы уговорились, жди!

Он улыбнулся в ответ и опустил углы рта, подтверждая: уговор, жду! Приключение это оставило в душе такое лихое веселье, что даже тоска по дому отступила.

Глава 4

Доставив всю добычу – кур, жито, сыры, яйца и другие припасы – в беседу, девичья ватага вернулась на улицы. Впереди шли две пары – «женихи с невестами», позади еще три десятка девок, распевая свадебные песни.

Возле реченьки на бережке

Стоит новая избушечка,

А во этой во избушечке

Сидит девица закрытая,

Печальная, сговоренная…

Возглавляла шествие самая знатная невеста – Остромира, за ней следом шла Рагнора. Остромиру вела Дединка – как самый видный «жених», с ее-то чудным ростом; пару Рагноре составляла Долгоня, еще одна рослая крепкая девушка, хотя Дединке она уступала на полголовы. Однако свою пару Рагнора не замечала.

– Что ты натворила, Пятница Долговязая! – в досаде шипела она, пока позади нее пели. – Мы же сговорились! Сговорились – киянина не звать! Я же ясно сказала, и ты слышала! Слышала, да? И что? Память потеряла? Ты все испортила!

– Ты уж прости меня, Рагнорушка! – напевно повинилась Дединка, повернув к ней голову. – Но мене-та за что винить – ты мене приказала его позвать!

Этого Рагнора не могла отрицать, но вины на себя не принимала.

– Это все из-за тебя! Как тебя угораздило к нему в руки попасть! Здоровая дылда, пять лет как замуж можно, а осрамилась хуже чада малолетнего!

– Почем я знаю, откуда он взялся? Двор был пустой, мы с Жаленькой постояли у ворот, послушали. В избе поют, дверь закрыта, усе тихо. Она идти-то побоялась, ждала у ворот, а я пошла. Вдруг как напрыгнет на меня сзади! Чуть сердце не выскочило, думала, дворовой или еще какой нечистик!

– А ты и вырваться не смогла!

– Не смогла. Он мене как-то за горло взял, в глазах потемнело, жили заледенели – будто сейчас удавит. Слава чурам, живая осталась.

– Ну и что теперь делать! Все из-за тебя!

– Да что ты злишься, Орча! – Остромира тоже обернулась к ним. – Пусть погуляет с нами, он парень видный, и столько занятного рассказывает. Чего худого?

– Не называй меня Орчей! Чего в нем видного – он старый совсем! Ему за двадцать! Со стариками пусть гуляет.

– Как раз Дединке в версту женишок! – бросила Долгоня.

– Старый жених – это когда года двадцать три, двадцать четыре! – рассудила Остромира. – Те уж неудалые. А этому еще нет столько.

Им повстречались три парня: подпоясанные новыми ткаными поясами, лихо заломив шапки, те стояли на углу, подбоченясь и выжидая, когда «свадьба» пройдет мимо них. Первая пара остановилась, пение смолкло.

– Вы, удальцы, Веледей да Глазан, пожалуйте завтра к нам на веселье! – кланяясь, пригласила их Остромира. – И ты, Судиша.

Довольные парни поклонились, благодаря: для того здесь и стояли. Нет для парня в дни Куромолья большей незадачи, чем стоять и смотреть, как поющая «свадьба» проходит мимо, не остановившись и его не заметив. Не для него будет завтрашнее веселье, сладкая каша и жареные куры, веселые игры и пляски. Девушки заранее, еще вчера, договорились, кого звать, кого нет. Киевский гость в число счастливчиков попасть был не должен. Об этом Рагнора объявила сразу – ни к чему нам этот чужак, больно он гордый! – и никто с ней не спорил. Не знающий обычаев киянин, конечно, на улице стоять не будет, но уж как-нибудь заметит, что им пренебрегли.

«Свадьба» тронулась дальше, девушки снова запели:

Собирались к ней подруженьки

На девичник на девический:

Ты подруженька-голубушка,

Нам с тобой больше не гуливать,

Хороводов не вываживать,

Речей тайных не говаривать…

– Все равно отцы-матери нас бы заставили его позвать. – Остромира опять обернулась к Рагноре. – И моя мать, и твоя – не дали бы они ему одному скучать. Он им зачем-то нужен, да и все-таки – киевского князя брат…

– Какой он там брат! – фыркнула Рагнора. – Пусть бы к своему брату на гулянья и ходил, зачем он нам здесь!

– Ой, не пойму я! – засмеялась позади Рагноры еще одна девушка, русинка Ольва. – Вы так боитесь, что он будет вас сватать? Или что не будет?

– Им не надо – пусть мне отдадут! – крикнула сзади еще какая-то мятежница. – Я возьму!

На этот выпад Рагнора не ответила. В голове ее крутилась еще одна мысль, как оставить верх за собой.

Во леса пойдем во темные

Собирать грибки да ягодки,

Вспомянем тебя, голубушку!

– разносилась по темным улицам звонкая песня, и весь Свинческ знал: пришло Куромолье, завтра девки гуляют.

«Уж ты меня вспомянешь, голубчик! – мысленно грозила Рагнора. – Пожалеешь, что в гости напросился…»

* * *

Хожу, млада, по Дунаю, ой, по Дунаю,

Хожу, млада, по тихому, ой, по тихому.

Зайду, млада, во беседу, ой, во беседу,

Зайду, млада, во смиренну, ой, во смиренну…

В долгих блужданиях по всему Свинческу девичья дружина не раз и не два прошла мимо княжьего двора. У ворот толпились отроки, а впереди всех, заломив шапку на русых кудрях, стоял Унезор и провожал глазами две первые пары в девичьем строю. Ясно было, чего они все ждут. Гулять с девушками приглашают отецких сыновей – тех, кто посватается и приведет молодую жену в дом: родительский, а то и собственный. Иное дело княжьи отроки: они женятся поздно, когда сами выслужат средства для своего хозяйства. Разбогатеть молодыми им дает разве что военный поход – тем, кто жив останется и будет с удачей, но князь Станибор ни с кем пока не воевал. Отрокам остается только смотреть на девок, слушать песни, что поются не для них, и надеяться на особую милость судьбы – может, хоть на один вечерочек их признают женихами.

Во смиренной сидит старый, ой, кашливый;

На коленах держит гусли, ой, лубяные,

По гуслям-то струны водит, ой, лычаные.

У меня, младой-младеньки, ой, сердце ноет!

Сердце ноет, унывает, ой, унывает!..

Проходя мимо толпы отроков, Рагнора замечала: Унезор следит за ней и ловит ее взгляд. Еще две зимы назад, когда она впервые стала выходить в гридницу в одежде взрослой девушки, Унезор как-то сказала ей: «Я добьюсь тебя, ты будешь моей женой!» Она только фыркнула, смеясь над бездольным честолюбцем. Такие браки не совершаются без особой милости Фрейра – об этом любят рассказывать варяги и смолянские русы. Но даже чтобы принести на шкуре йольского вепря обет о знатной невесте, надо чего-то добиться и заслужить внимание богов к твоим желаниям. А Унезор пока и того не добился, и Рагнору его притязания только забавляли.

Но в этот раз у Унезора внезапно появилась надежда. Проходя мимо, Рагнора обернулась и взглянула на него. Встретила его взгляд и задержала свой, так что Унезор невольно шагнул вперед. Однако Рагнора, не останавливаясь, прошла мимо вместе со всей вереницей. Унезор сделал шаг, глядя ей вслед.

Когда девичья дружина снова шла мимо, все повторилось: Рагнора взглянула на Унезора, ждавшего этого, и задержала взгляд. Неудивительно, что когда гуляния закончилось, пение смолкло и девушки разбежались по дворам греться, Унезор с парой приятелей еще топтался у ворот, поджидая Рагнору.

Она пришла с Остромирой, Дединкой и еще тремя девушками из живших здесь. Все заскочили во двор, а Рагнора остановилась и смерила Унезора взглядом.

– Отошли их, – велела она, беглым взглядом указав на его приятелей.

Унезор сделал знак, Средень и Горюн отступили на несколько шагов, не переставая, однако, за ними наблюдать.

– Дай угадаю, – негромко сказала Рагнора; чтобы лучше разобрать, Унезор подался к ней. – Не хотел бы ты завтра побывать на Куромолье в беседе?

– Еще как хотел бы, – прямо ответил Унезор, по природе не склонный вилять и лукавить. – Что угодно сделаю, если ты…

– Мне и впрямь кое-что угодно. Если ты выполнишь все, как я скажу, то я позволю тебе прийти. Но до завтра ты должен хранить полное молчание. Проводи меня, я тебе расскажу…

* * *

Только за полночь Рагнора добралась до дома. Осторожно толкнула дверь – было не заперто, в щель проник свет лучин. Осторожно она вошла, стараясь никого не потревожить… и вздрогнула. Мать на широкой лавке справа от двери, где они с отцом спали, неспешно пряла, а рядом с ней сидел отец. Оба они повернули головы на скрип двери, как две молчаливые тени, и на Рагнору повеяло тревогой. Затворив дверь за собой, она застыла, будто провинилась в чем-то. Что мать ее ждет, не ложится – это обычное дело, но отец? Он почему не спит в такой час?

Равдан кивнул: дескать, проходи. На полатях виднелись в ряд четыре головы младших детей, на дальней лавке и на полу спали челядины. Рагнора сняла кожух, повесила у двери, прошла к печи, приложила озябшие руки к теплым камням.

– Ну, что? – настиг ее со спины голос отца. – Позвали его?

Рагнора нехотя обернулась. Равдан пристально смотрел на нее, наклонившись вперед и сцепив крупные кисти рук перед собой. При его внушительной, красивой внешности кровавого цвета пятно над глазом производило устрашающее впечатление, и сама Рагнора подозревала: не случайно ее мать в юности называли женой Кощея. Что-то от Владыки Подземья было и в Равдане: прямой, холодный взгляд серых глаз, твердый нрав, в юности – веселый и дерзкий, с годами ставший властным и жестким. Особенно если он смотрел на нее, как сейчас, тяжелым требовательным взором, и при свете двух лучин на печи, в полумраке, его глаза казались черными…

Рагнора взглянула на мать, та ответила ей предостерегающим взглядом.

– Ты позвала его? – повторил отец. – Он придет?

– Я… – Рагнора сглотнула.

– Я же тебе сказал. Я же тебе ясно сказал…

Равдан медленно встал и сделал к ней шаг. Рагнора внутренне поежилась; она хранила невозмутимый вид, стояла гордо, но внутри у нее все задрожало. Дерзкая и неустрашимая с посторонними, отца она боялась.

Отец всегда был с нею строг. Равдан прекрасно помнил, что она приходится правнучкой Рагноре-старой, недоброй женщине, дочери норвежского конунга, могущественной колдунье, чьей жизни он положил конец своими руками и до сих пор втайне ждал мести покойницы. Он помнил, что дочь была зачата в ночь Карачуна, когда он пришел на княжий двор в волчьей шкуре и личине, числясь в мертвецах. Если именно та ночь дала им с Ведомой первенца – такова воля темных богов, и с самого рождения дочери Равдан относился к дочери с настороженностью, ждал, что в ней проявятся могущественные и недобрые силы. Равдан считал себя вполне способным держать эти силы в узде, но следил, чтобы не дать им почувствовать слабину.

– Я сказал, и ты слышала. – Равдан подошел к дочери вплотную, глядя на нее сверху вниз: она уступала ему ростом более чем на голову. – Ты позовешь Торлейва на ваши гулянья. Будешь с ним приветлива. Можешь подмигивать, заигрывать и все такое, что у девок водится. Мне нужно, чтобы он на тебя клюнул. Так ты позвала его или нет? Отвечай.

Он говорил негромким, ровным голосом, но его присутствие подавляло Рагнору само по себе. Она глубоко вздохнула. Отец держался спокойно, но она знала – при малейшем намеке на неповиновение эта крупная рука неуловимо быстро отвесит такую пощечину, что в ушах зазвенит.

– Да, – быстро выдохнула она. – Мы его позвали. Он придет.

– Правда? – Равдан слегка наклонился к ней.

Он был проницателен, хорошо знал свою строптивую дочь и угадывал все ее попытки солгать.

– Истовое слово. – Рагнора заставила себя взглянуть ему в лицо, и у нее слегка закружилась голова, будто она и правда смотрела в глаза из Кощного Подземья. – Мы его встретили у Миродара в доме. Позвали завтра к нам в беседу, при Миродаре и всех его ближиках. И девки со мной были. За ним пойдут и со всей честью приведут. Если сам не передумает.

– Ну, смотри, – более мягким тоном, в котором можно было даже расслышать одобрение, ответил отец.

Равдан сделал шаг назад и стал расстегивать пояс: дело выяснено, можно и спать. Ведома встала и сняла прялку со скамьи. Все повторяется, думала она. Рагнора мало походила на нее во всем, кроме одного: как сама Ведома в юности враждовала со своим отцом, Сверкером, так теперь ее подросшая дочь враждовала с Равданом – главным предметом раздора между Ведомой и Сверкером, из-за чего тот и пустил слух, будто Ведома три года прожила у Кощея. Это была, как видно, их родовая доля, и Рагнора так же мало хотела повиноваться своему отцу, как ее мать когда-то – своему.

Укладываясь спать, Ведома косилась на Равдана. Он казался спокойным – поверил, что его воля выполнена. Но Ведома видела по лицу дочери: что-то не так. Та сказала не все, и здесь, как во многом другом, своя воля для нее важнее отцовской.

* * *

Проводив Остромиру на княжий двор, Дединка пробралась в девичью избу, где на полатях лежал ее простой постельник, набитый пухом рогоза, и одеяло из двух овчин. Ее никто не ждал со светом, и пришлось пробираться на ощупь, стараясь не шуметь, ни на что не наткнуться и никого не потревожить. Хлина, русинка-ключница, услышит и разворчится, завтра весь день будет поедом есть. Пробраться тихо для Дединки труда не оставляло: не в первый раз. В темноте она скинула свой мужской наряд – порты и короткую рубаху, и оделась в обычную, женскую, благо изба еще не остыла после топки. Переменила вязаные чулки на сухие и забралась на полати. Улеглась, укрылась и закрыла глаза. И тут… киевский гость как будто опять оказался перед ней. На сон оставалось мало времени: до света ей придется вставать и идти с другими челядинками доить коз и коров, делать сыр, сбивать масло, варить кашу для гридницы. Но как тут заснешь, если он все не уходит? Не отпускало чувство, что молодой киевский гость совсем рядом, стоит возле нее – а теперь уже и лежит, – смотрит в глаза и смеется, будто она – невесть какая потеха.

Зачем она позвала его на гулянья? Только ли наперекор Рагноре, которая еще утром ясно сказала: киянина не зовем? Не хочет – не надо, ее дело. И тем более стоило ли Дединке за него так радеть – напугал ее, чуть не задушил, наземь опрокинул, синяков наставил. Мать-земля, как она испугалась, когда он вдруг сорвал с нее пояс – так ловко, будто дело привычное. Забыла даже, что на ней мужское платье и он ее принимает за отрока.

Тянуло вслух засмеяться над нелепостью этого происшествия – оба они выставили себя в глупом виде, но это единение почему-то ее радовало. И радовало то, как он сам это принял – без досады и смущения. В один миг ей показалось, он хочет попросить прощения за то, что швырнул ее наземь, и он жалеет, что не может повиниться перед девкой такого низкого положения. Но истинного презрения, высокомерия княжеского родича она в нем не заметила, и эта простая уверенность поднимала его выше, чем могла бы поднять надменность. Вот у кого Рагноре бы поучиться себя держать…

Смеющееся лицо Торлейва стояло перед глазами, будто он как-то пролез под опущенные веки. При свете лучин в Миродаровой избе по этому лицу ходили тени, она плохо его разглядела, но эти же тени делали его очень красивым. Надо утром получше посмотреть, а то мерещится в нем сам Ярила…

Но глаза у него хоть и смеющиеся, а не злые. Чутье говорило Дединке: это человек добрый. Улыбка у него такая удивительная: он улыбается, а потом опускает углы рта, будто закрепляя понимание, и эта улыбка проникает прямо в сердце собеседника. А что такой смелый и ухватистый – так его род обязывает. Если он здесь, в чужой земле, себя не поставит как надо – могут и съесть…

Может, в этом дело? Оба они здесь, среди смолянских русов и кривичей, чужаки, только он с добра́ приехал, а ее неволей привезли. Он в союзниках не нуждается – или не знает, что нуждается. А она… Что он может для нее сделать? Вроде бы и ничего, но душу заполняло удивительное чувство: легкая, светлая, воодушевляющая радость. Она своим советом оказала ему услугу, и притом нужную – стоило видеть, как живо он за этот совет ухватился.

И какие у него все же говорящие глаза – только поймаешь его взгляд и уже кажется, знаешь, что он думает и хочет сказать.

Орча будет недовольна… Ну и пошла бы она к синему… Дединка чуть не засмеялась, лежа с закрытыми глазами: знатный жених приехал к Рагноре, а достался в пару едва ли не самой ничтожной из посиделиц[20]. Пусть и ненадолго.

Дединка засыпала с невольной улыбкой, уже чувствуя, что это приключение поставило ее над прочими девами Свинческа. Она – таль, мало что не рабыня, приведет на гулянья не какого-то там отрока, а самого знатного парня в Свинческе – брата Святослава киевского. Может, пара синяков того и стоила…

Глава 5

Утром, когда в Станиборовой гриднице подавали завтрак, Торлейв скоро заприметил среди челядинок Дединку. Сегодня, уже зная о ее существовании, он стал выискивать ее глазами сразу, как появились женщины, – почти сразу и нашел, и снова стало весело от воспоминаний о вчерашнем. С таким ростом ее было трудно не заметить: знать, раньше она пряталась. Сегодня на ней была девичья одежда: синяя понева с крупной белой клеткой виднелась из-под широкой, как мешок, белой шерстяной рубахи с треугольным вырезом под горлом, обшитой тонкой красной тесьмой. Мешковатая рубаха была туго подпоясана тканым красным поясом, что подчеркивало тонкий стан. Темно-русая коса спускалась много ниже пояса, на скромном узком очелье с двух сторон висели такие же скромные серебряные колечки, а над ними белые комочки из утиного пуха – таких Торлейв никогда раньше не видел, у полян и кривичей девы ничего подобного не носили. Высокий рост только придавал стройной деве величия, и Торлейв невольно залюбовался, забыв о каше.

Одежда Дединки заметно отличалась от нарядов женщин из кривичей и голяди – да и выговор ее еще вчера показался ему странным. Говорили, что она – таль… Откуда же? От кого? Видно, рода она невысокого, если в этом доме ее держат на положении служанки, но от смердов тали не берут. Может, обычные долги? Если так, то наверняка ему по силам дать ей волю, мелькнула мысль, но Торлейв сам себя одернул: ему-то какое дело?

Челядинки носили на длинные столы простую еду для отроков: кашу из толченого проса, нарезанный хлеб, сало, козий сыр. Разливали в подставленные чаши сыворотку или молоко. Торлейв мог бы обождать, пока выйдет князь, и почетным гостям подадут чего-нибудь получше с княжьего стола. Но господину накрывать будет ключница, а Торлейв охотно пожертвовал бы блинами со сметаной ради возможности перекинуться словом со своей вчерашней пленницей. Неприметно следя за Дединкой глазами, он с нетерпением ждал, пока она к нему подойдет. В гриднице при огне в длинном очаге было полутемно, но все же хотелось получше рассмотреть свою добычу в женской одежде. Дединка же будто не замечала вчерашнего знакомца: принесла плоский деревянный поднос с нарезанным салом, поставила, ушла. Опять явилась с подносом белого козьего сыра. Прошла вдоль стола, поставила его шага за три до Торлейва… Он не сводил глаз с ее лица и откуда-то знал: она его заметила, только вида не подает. Может, стыдится вчерашней замятни?

Тут же она повернула к нему лицо, их глаза встретились, и Торлейв убедился: она давно его заметила.

– Будь жива! – негромко окликнул он. – Что, ушибы не болят?

– Ох, болят… – Будто притянутая внешней силой, Дединка неохотно подошла. – Где же тебя так выучили с девками-то обращаться, боярин киевский? Или у вас в Киева́х обычай такой – заприметил девушку да и того… Костей с тобой не соберешь…

Торлейв извлек из угорской сумочки на поясе шеляг и протянул ей:

– Возьми, к синякам приложишь – хорошо помогает.

Дединка взглянула на серебро, и лицо ее приняло надменное выражение.

– Себе оставь.

– Вира за ушибы, – непринужденно продолжил Торлейв. – Все законно.

На ее лице отразилось колебание, но она не столько решала, взять ли серебро, сколько подбирала ответ. Удивительное дело: ее покоробила легкость, с которой ей предложили весьма значительный для небогатого человека выкуп.

– В снизки подвесишь. – Торлейв взглянул на короткую нить мелких синих бусин у нее на шее.

– Не возьму. – Дединка выпрямилась с насмешливым и гордым видом. – Самому пригодится.

– У меня еще есть.

– Убери, а то люди смотрят. Еще невесть что подумают, о чем у нас торг.

Торлейв убрал шеляг.

– Обещаю, что больше не буду тебя по земле валять, – вполголоса, чтобы слышала только она, сказал он. – Только ты в портках больше не приходи, в девичьем тебе лучше. Ты откуда родом? – Он окинул глазами ее одежду. – У кривичей не так одеваются.

– Оковские мы.

– Вятичи?

– Мы самые. Былемирь наше гнездо зовется.

– А сюда как попала?

– Вышел у братьев моих раздор со здешними… – Дединка показала глазами на пустой еще княжий стол и нахмурилась; Торлейв понял, что сейчас она не хочет об этом говорить.

– А твои братья… Кто у оковских вятичей в князьях?

– Нету у нас князей! – как очевидное, пояснила Дединка. – Уж с полсотни лет как нету, как разорили русы и смоляне Кудояр-городец. Теперь старейшины вятичами оковскими правят и сообща волю богов толкуют. А в Кудояре мертвом сам Кощей сидит, навцами правит.

За этим разговором Торлейв продолжал пристально ее разглядывать. Если смотреть в лицо, вытянутое и худощавое, красавицей ее не назовешь. Не бела и не румяна, как Остромира, даже вроде рябинки на щеках, хоть и немного. Но умный взгляд серых глаз смягчал эту некрасивость, а удивительно высокий рост и ловкость движений придавали Дединке что-то притягательное, даже цепляющее. Кисти рук у нее были крупные, пальцы длинные и загрубелые от всякой работы; однако эти руки не просто дышали силой, но и добавляли впечатления, что хозяйка их умна. «Долговязая Пятница», – вспомнилось Торлейву. Этой малой, но сердитой богиней девки пугают друг друга на посиделках: мол, кто работу не закончит и кудель на прялке оставит, к тому придет Долговязая Пятница и веретеном истыкает. Кто ее видел, говорят, она ростом с воротный столб, худая, распущенные волосы до колен… Похоже, но внешность Дединки вовсе не казалась Торлейву пугающей – только чудной, настолько, что он не мог отвести от нее глаз. Все вспоминался вчерашний вечер, и опять хотелось смеяться.

– Мне недосуг, после поговорим, – сказала Дединка и хотела отойти, но Торлейв удержал ее.

– Что – на посиделки-то пойдем?

– А ты не передумал?

– С чего бы мне передумать?

– Как бы не пошла молва, что киевского князя брат с девкой из тали водится. Урону чести не боишься ли? Найдут ведь охотники, попрекнут… – Она бросила взгляд в сторону Станиборовых отроков, сидевших вокруг Унезора.

Торлейв встретил ее взгляд и молча покачал головой. Его не тянуло на громкие речи о своей чести, да он и не думал об этом. Зато от мысли, что вечером он снова увидит эту удивительную девушку, прозванную по богине зимних посиделок, ему делалось весело.

* * *

Короткий день предзимья для Торлейва тянулся долго; казалось бы, сумерки висят с самого утра, а нужный час все еще далек. Пытаясь приблизить его в мыслях, на деле только отдаляешь; Торлейв старался не думать о Дединке, но невольно поворачивал голову при появлении всякой женщины, даже если видел по низкому росту, что не та. Рагнора и Остромира не показывались. Несколько раз он ловил на себе взгляд Унезора – вызывающий и насмешливый. Даже обещающий.

– Этот парень задумал какую-то каверзу, хабиби, – шепнул Торлейву Агнер.

– Иначе я бы в нем разочаровался. И чем раньше он себя покажет, тем лучше. Похоже, он воображает меня медведем, ввалившимся в его берлогу.

– Оно ведь так и есть! – Илисар подмигнул, намекая на Рагнору.

– Тем хуже для него!

Наконец стемнело, в гриднице зажглись огни. В двери мелькнуло что-то белое, и Торлейва потянуло встать, но он заставил себя сидеть спокойно, пока Дединка не подошла и не поклонилась. Теперь на ней был платок из шерсти и овчинный кожух, по которому стекала темно-русая коса.

– Пойдем, господин Торлав. Коли не передумал…

Говоря это, она окинула взглядом его одежду: верхнюю рубаху из шерсти приятного красновато-коричневого цвета, с отделкой темно-красным узорным шелком, серые порты, синие обмотки, узкий кожаный пояс с позолоченной пряжкой и хвостовиком. Видно, что человек состоятельный, но без бьющего в глаза богатства, что на молодежных посиделках ни к чему.

– Почему же Дединка-то? – шепнула в растерянности княгиня Прибыслава, обернувшись к Ведоме. – Наши девки разве не… ты сказала, они его позвали…

– Орча сказала, что позвали… – ответила Ведома, с испугом предчувствуя какой-то сором и гнев мужа.

– Я думала, твоя или моя его поведет…

– И я думала. А они к нему оковскую девку подослали, паршивки…

– Ой, беда бедная! – Прибыслава схватилась за щеки. – А коли он себе в обиду сочтет, что его с такой девкой в пару посадили? Для такого гостя получше кого не сыскали! Кто он и кто она! Еще бы рабыню прислали!

– Счел бы за обиду – отказался бы, – с сомнением сказала Ведома.

– Может, он не знает, кто она? Ты не говорила?

– Нет…

– И я нет…

Но что-то делать было поздно: подмигнув на прощание Агнеру и Орлецу, Торлейв взял свой кожух и вышел вслед за Дединкой. Его провожали глазами, переглядываясь: всем чудно было видеть, что самого знатного из княжеских гостей ведет на игрища девка-заложница, мало не рабыня, к тому же такая некрасивая, по всеобщему мнению. Разве она ему пара?

Но, глядя, как они идут через гридницу, даже встревоженная Прибыслава залюбовалась: они были в точности одного роста, оба стройные, легкие на ногу. «Бровь в бровь, глаз в глаз, будто из одной плахи вытесаны!» – подумалось Ведоме. Рядом с Торлейвом Долговязая Пятница не выглядела так нелепо, как с кем-то другим, но и Торлейв, сильный и уверенный, возле нее не терялся.

– Ты давно здесь? – спросил Торлейв, когда они вышли из гридницы. – В Свинческе?

– Третью зиму.

Видно было, что Дединка – не первой юности девушка, лет ей было не меньше восемнадцати. Надо думать, попадание в таль помешало ей в нужное время выйти замуж. Торлейва все сильнее разбирало любопытство, почему она здесь оказалась, но он догадывался, что она не захочет об этом говорить.

– А я три зимы назад был во Франконовурте… – припомнил Торлейв, сам удивляясь, что судьба свела их здесь из столь разных мест. – И говорил с королевой Адельхайд. Даже не буду пытаться растолковать тебе, где это. Ой нет, вру. Еще раньше. А в начале той зимы я был здесь, за Прияной приезжал. Тебя еще вроде здесь не было.

– Меня в конце зимы привезли.

– Мы тогда уже уехали.

Дединка повернула голову и посмотрела на него, Торлейв тоже повернулся и не смог сдержать широкой усмешки.

– Что ты все время смеешься? – не без досады спросила Дединка. – Я такая потешная?

– Давным-давно не видел такого, чтобы смотреть девке в глаза, не наклоняясь. Думал, таких на свете нет.

Зрелище ее глаз на одной высоте со своими и правда до сих пор смешило Торлейва, он не мог взглянуть на Дединку без того, чтобы потянуло улыбнуться.

– Разве что лежа…

Последнее вырвалось у него против воли; именно сейчас, на улице за воротами княжьего двора, под светом полной луны и зимних звезд, он вдруг осознал, что его веселое волнение при виде этой странной девушки, Долговязой Пятницы, порождено желанием. И она, глядя ему в глаза, ясно это понимает.

– И не думай! – строго, резко ответила Дединка. – Я тебе не раба. Ты моих братьев в полон не брал.

– Тебя зато брал.

– Со мной тебе управиться – не великое дело. А я свою волю выкупила. Побываешь на наших посиделках – сможешь к любой здешней девке свататься. К тем, что тебе в версту. Доволен?

– Пойдем. – Предпочитая не отвечать, чем он на самом деле доволен, Торлейв слегка взял ее за локоть и подтолкнул.

Она дернула плечом, освобождаясь, и пошла вперед.

Торлейв понимал, почему Дединка вдруг стала такой колючей: оставаясь свободной, в тали она была обязана оберегать свою честь, но именно ее зависимое положение делало эту заботу изрядно трудной.

Изба-беседа стояла в конце той улицы, что вела к княжьему двору. Когда Дединка, отворив дверь, вошла первой, а Торлейв за ней, здесь уже было полно народу: девушки сидели на длинной лавке с одной стороны, парни с другой.

– Здорово вам во беседе! – задорно крикнула Дединка.

Торлейв снова чуть не засмеялся: у нее получалось «ва биседя», и ее выговор тоже его смешил.

В середине стоял стол, но разместиться вокруг него все не смогли бы, и на нем теснились блюда и миски с угощениями, чтобы просто брать и есть из рук. Все утро девки хлопотали, пекли пироги, варили кашу, жарили птицу. Несколько подруг Остромиры и сейчас трудились у стола: резали и раскладывали хлеб, мясо, сало, сыр. Печь протопили, было тепло, почти жарко. У задней стены и в углу громоздились прялки: сегодня они были не нужны, и их убрали со скамей. В ближнем углу горой были навалены кожухи. Дединка сунула туда свой, овчинный, а Торлейв – свой, на щипаном бобре. Дединка подхватила его – не могла смотреть, как небрежно обращаются с такой вещью, которая одна стоила дороже всех остальных вместе взятых. Провела рукой по мягкому холодному после улицы меху, встряхнула и повесила на крюк у дальней стены. Едва удержалась, чтобы не понюхать: дорогой мех с холода так хорошо пахнет! Сам этот запах был чарующим и казался неотделимой частью самого Торлейва. Напоминал, каково расстояние между ней – заложницей, и ее спутником – братом киевского князя. Во всем Свинческе щипаного бобра носят только Станибор и его родичи.

Торлейв уже не одну и не две зимы ходил на посиделки и знал, что его здесь может ожидать. «Кыш все овцы под лавку, – в мыслях сказал он, как полагалось, если хочешь удачи на павечернице, – я пришел волк, всех вас съем». Слегка поклонившись и поздоровавшись, он окинул взглядом ряд сидящих парней. Свободных мест как будто не было; при его появлении отроки живо передвинулись и растопырили локти, стараясь занять побольше лавки. Он здесь новичок и чужак – просто так ему ни чести, ни места не дадут. Торлейв прикинул, кого выкинуть, – чтобы не самого хлипкого, а лучше всего сразу вожака. Кто из них?

Парни подобрались, оценив его выбирающий взгляд. Но тут Рагнора выбежала гостю навстречу, с удивительной приветливостью поклонилась и прикрикнула на парней:

– Что напыжились? А ну подвиньтесь, гостю сесть негде! Нам киевский гость честь оказал, а вы раздулись, как жабы. Заквакайте мне еще! Потеснитесь, ничего! Ботва, двигайся!

Она была здесь хозяйкой; переглянувшись, парни снова передвинулись, и Рагнора указала Торлейву на освободившееся место в самой середине, напротив стола.

– Потеснитесь, парни, это зверь важный – у него хвост бобровый! – крикнула Жаленья, та самая, что вчера ударилась в бегство, когда Дединка внезапно попала в полон.

Кругом расхохотались, а Торлейв и Дединка огляделись в удивлении: при чем тут бобровый хвост?

– Гляденка про старые посиделки рассказывает, – пояснила им Остромира, обернувшись от стола, где что-то резала на доске. – Про ее бабку.

– Да, мне рассказывала баба Журавина, – подтвердила Глядена – пухлая, как пшеничный каравай, оживленная и веселая девушка. И охотно начала с начала: – Она тогда была еще невестой, и вот пошла она на посиделки в другую весь, к материной родне. А была она молоденькая совсем, едва поневу надела, то была ее первая зима. Стали они с девками прясть, и тут приходят парни. Веселые такие – песни поют, шутят, девкам с ними весело. А бабка моя возьми веретено и урони. Наклонилась, чтобы поднять, глядь – а у всех парней из-под свиток волчьи хвосты висят! Напугалась она, шасть к двери, да и бежать. Прибежала к своей тетке, материной сестре, рассказывает. Та ей говорит: охти мне, девочка, как же ты живая выбралась! То ведь волколаки, они сейчас всех тех девок поедят! Побежала она людей звать, созвала мужиков, взяли они топоры да рогатины, пошли в ту избу. Да поздно, там уж нет никого – волколаки всем девкам шеи перегрызли, а сами ушли невесть куда.

Закончив, Глядена гордо выпрямилась и осмотрелась в тишине. Повесть ее имела успех: все поеживались, хорошо представляя себе страшных гостей из тьмы.

– Это могли быть вилькаи, да? – негромко спросил Торлейв у ближайшего к нему парня. – И девок они не поели, а иной какой урон нанесли?

– А ты откуда знаешь про вилькаев? – удивился тот. – Тебе Жданей, что ли, рассказал?

– Жданей?

Теперь Торлейв удивился. Потом сообразил: видно, уже все знают, что вчера он вместе со Жданеем пировал у Миродара и почти с ним сдружился. Свинческ – не Царьград, тут все на виду, и всем любопытно, куда он ходит и что делает.

– Нет, не Жданей. Прияна рассказала. Княгиня Прияслава. Я ведь здесь уже был, две зимы назад. А ты как раз был в лесу? – Торлейв прикинул возраст собеседника: лет восемнадцати.

Среднего роста, крепкий, тот держался уверенно, как человек, доказавший право стать взрослым. На продолговатом простом лице с маленькой темной бородкой выделялись черные, почти сросшиеся брови. Рубаха серой некрашеной шерсти была оторочена на вороте полоской узорного красного шелка, серые порты сшиты широкими, по варяжскому образцу, а главную принадлежность праздничного наряда составляли яркие красные обмотки. На шее железная гривна с маленькими «молоточками Тора», но на варяга парень не похож: видно, из местной ославяненной руси.

– В начале лета воротился, – с некоторым сомнением все же ответил тот. – А у вас в Киеве что… есть свои вилькаи?

– В Киеве – нет. Там парень как подрастет, ходит не в лес, а в поход. Меня на тринадцатое лето в Царьград отправили. На пятнадцатое – в Каршу. У моей матери там знакомцы остались, надо было навестить.

Торлейв улыбнулся, но не стал уточнять, по каким делам он навещал старинных знакомых Фастрид в хазарской Карше.

– Твоя мать, что ли, хазарка? – удивился собеседник, оглядывая его лицо, светлые волосы и глаза: на хазарина Торлейв никак не походил.

– Нет, она из кривичей псковских, из той же веси родом, что Эльга, наша княгиня. В Каршу она попала с моим отцом, несколько лет там жила, пока он в походах был. Я там и родился, в Карше. Шести лет меня мать в Киев привезла.

– Ты и по-хазарски знаешь? – Парень измерил его изучающим взглядом, прикидывая, может ли рождение в столь далеком краю возместить то, что гость не проходил перерождение из человека в волка и обратно, без чего мужчина здесь не считался достойным уважения.

– Знаю. И по-гречески еще.

– В Царьграде выучился?

– Нет, там же в Карше. Моя нянька была гречанкой. Мать со мной говорила по-славянски. По-варяжски – Бёрге Темнота, мой кормилец. Мать нарочно взяла мне кормильца из варягов, из старых отцовых людей, чтобы я знал язык моего отца. Его самого я никогда не видел, он погиб, когда мне было года три. А из хазар у нас челядь. Илисар у меня хазарин, он на княжьем дворе остался. Я в детстве путал, какие слова кому говорить.

– Какого ж ты племени? – Собеседник сам запутался. – Мы думали, ты киянин…

– Я – русь. – Торлейв двинул плечом, не видя в своем сложном происхождении ничего особенного. – Русь ведь, филос му, это не племя, русь – это дружина. А ты из каких?

Парень какое-то время смотрел ему в глаза, потом подал руку:

– Мы – смоляне. У меня дед из варягов был, но я его не видел даже, он рано умер. Я – Солонец. И Коростель, если что…

Торлейв улыбнулся, опустил углы рта, закрепляя понимание, и протянул ему свою. Новый друг сообщил не только «людское» имя, но еще и «лесное»: после выхода из вилькаев оно утратило волшебную силу и перестало быть тайной, но все же лесными именами друг друга звали по привычке только совместно бывшие в лесу, всю жизнь храня память былого братства.

– Ну, что вы там болтаете? – окликнула их недовольная Рагнора. – Успеете еще про леса поговорить.

– И правда! – согласился Торлейв. – Мы к девушкам пришли, а про девушек и забыли.

– А мне рассказывала мать, вот еще был случай, – продолжала Рагнора. – В одной веси на посиделки собирались в баню. Вот идут девки, смотрят, в овраге дохлая лошадь валяется. Одна девка и говорит ей: давай, кобыла, и ты к нам приходи! Вот сидят они, прядут, песни поют – не заметили, как полночь настала. Вдруг слышат шум, треск… дверь отворяется, входит та кобыла да и говорит человеческим голосом: зачем меня звали? Если, говорит, не скажете, я вас всех съем! Одна девка догадалась и говорит: чтобы съесть нас, сосчитай-ка сперва, сколько в этой рубахе ниток. Стала кобыла считать, а что сочтет, то зубами отхватывает. Отхватывает и говорит: вот досчитаю до конца, вас всех переем! Они сидят, дрожат, себя не помнят. И вот осталась одна только нитка – а тут петух пропел. Ну, говорит кобыла, ваше счастье! Плюнула да ушла…

Дверь со скрипом отворилась – девки взвизгнули, но это оказались свои, еще несколько гостей. Снова пришлось потесниться. Оглядевшись, Торлейв заметил, что на лавках в тесном единении сидят выходцы из всех здешних народностей: пять-шесть девок были одеты в варяжское платье с крупными продолговатыми застежками на груди, были славянки в поневах, были девушки-голядки в прямых узких юбках из одного полотнища, с множеством тяжелых, блестящих, звенящих на каждом шагу бронзовых украшений. Между собой все говорили по-славянски, но часто он ловил ухом и русские слова.

Остромира захлопала в ладоши, созывая к столу, и девки кинулись разом, норовя ухватить что получше. Угощение из припасов, собранных по дворам, было хорошее: жареные куры, пироги с грибами и ягодами, печеные яйца, каша с медом. Каждая девка, добыв угощение, несла его к парню, которого привела, и сама его кормила. Причем, к радости Торлейва, оказалось, что при этом девка садится к парню на колени.

– Эй, Дединка! – кричали у стола, где самая рослая посиделица легко обходила других. – Ты кур-то не принесла вчера, куда тянешься?

– Вчера не свезло мне, а уж здесь я вас всех, клуш, перекудахтаю! – весело отвечала Дединка, и ее речам вторили волны хохота.

– Жаль, бобра не достали! – сказала Ольва, с намеком глянув на Торлейва.

– Дединка словила черна бобра!

– Какой же черный – золотой!

– Да только будет есть – с нами не поделится!

– Себе поймайте такого-то бобра! – гордо бросила Дединка. – Удали не хватит!

Она подошла к Торлейву, нагруженная добычей: в большой деревянной миске теснились два-три куска курятины, несколько пирогов, кусков белого сыра и свежего хлеба. Торлейв выпрямился, хлопнул себя по бедру, приглашая ее сесть, потом обнял за пояс одной рукой, второй помогая держать миску у нее на коленях. Отметил: под слоями мешковатой вздевалки и толстой поневы сама худощавая девушка была упрятана так же надежно, как кочерыжка в глубине капустного кочана, но и так ее близость приятно волновала.

– Держи чиряпушку! – велела Дединка.

– Что?

– Чиряпушку! – Дединка показала на миску.

Торлейв засмеялся, не скрываясь: этот выговор в сочетании с ее бойким голосом казался ему очень смешным.

– Не придавит она тебя, а? – поддел его парень напротив. – Уж больно велика.

– Да я и сам не хвор! – подмигнул ему Торлейв, весьма довольный своим положением. – Не так уж и велика взабыль-то. Дединка хоть и росту хорошего, а девка как девка. У нас в Киеве видали и побольше. Была одна девка – из рода волотов, истинная великанка. Говорили, что отец ее – мамонт подземельный, а сама она родом с гор Угорских, где все волоты издавна живут. Так или нет, но любой мужик ей был по плечо, а девки и бабы вовсе где-то по локоть.

– Врешь! – одобрили его, побуждая рассказать больше. – Сам видел?

– Сам видеть не мог – это при дедах было, с полсотни лет назад, при Олеге Вещем. Я прошлым летом только слышал от Тормара, воеводы витичевского, а он от своей матери – она ту великаншу видела. Приехала она, сказала, службы ищу, нанялась к Олегу в бережатые. А он ее поставил его дочь меньшую охранять. Да только недолго она ее охраняла – умыкнула Олегову дочь к брату своему, князю плеснецкому, Амунду Етону. Вот он был великан – в нем было роста четыре локтя. И это я почти видел сам…

По избе покатилась волна недоверчивых возгласов – парни и девки, кто уже с добычей, кто еще нет, забыли о пирогах, во все глаза глядя на Торлейва.

– Да он, что ли, сейчас живет? – не поверила Остромира.

– Другие волоты живут по пятьсот лет. Самого Етона я не застал, но был в его доме, в его гриднице, а там на столбе отметка сделана – по его росту, когда он был молод и в полной силе. И эта отметка – на высоте в четыре локтя. У нас в Киеве самый рослый человек – Мстислав Свенельдич, и то пядь с перстом не достает до нее. Эту отметку я своими глазами видел. – Торлейв повторил движение, как пытался дотянуться до той отметки, подойдя к столбу. – Три зимы назад, я тогда сам уже вырос.

– Ты врешь! – восхищенно глядя на него, повторила Остромира.

– Соврал бы, чтобы народ честной позабавить, но нет нужды. Все правда. Вот это великаны были истинные. А это, – Торлейв легко качнул Дединку у себя на колене, будто забавляя дитя, – просто девка… как раз по мне.

Он взглянул в лицо Дединке и улыбнулся; она тоже улыбнулась и подала ему куриную ножку.

Пока одни болтали о великанах, другие, кому было не слышно, принялись за песни.

Уж как звали молодца,

Почитали удальца,

Дунай мой, Дунай,

Веселый Дунай!

На пир в гости посидеть,

На беседу поглядеть.

Дунай мой, Дунай,

Веселый Дунай!

Посадили молодца,

Посадили удальца

Против вдовушки на скамью,

Против горькой на соснову.

Я на вдовушку взгляну,

Тяжелешенько вздохну

Шапку валяну сниму,

Против вдовушки брошу…

– запели с другой стороны стола. Бойкая Жаленья – она ночью на чужом дворе оробела, а при свете и среди своих была куда как смелой, – вскочила и пустилась плясать, переходя от одного парня к другому. Пошло веселье: одна плясунья сменяла другую, и Дединка спрыгнула с колен Торлейва и выскочила на свободное место.

Уж как звали молодца,

Почитали удальца.

Посадили молодца,

Посадили удальца

Против девушки на скамью,

Против красной на соснову.

Я на девушку взгляну,

Полегошеньку вздохну…

Бах, бах, бах!

Вздрогнув, Торлейв с трудом оторвал взгляд от Дединки и повернулся к двери. За шумом в избе не сразу расслышали, что кто-то колотится в дверь самым грубым образом.

– Что там такое? – закричала Рагнора. – Не пускайте никого, мы никого больше не звали! Никого больше не ждем!

Торлейв вопросительно взглянул на своего нового приятели Солонца: что это? Мелькнули в голове те парни с волчьими хвостами, вилькаи… но нет, они имеют право заходить в город только в единственную ночь, в Карачун, а сейчас до нее еще почти два месяца.

Незапертая дверь распахнулась, повеяло влажным холодом, и на свет лучин из внешней тьмы всунулось что-то очень высокое, огромное… и Торлейв узнал лошадиную голову!

Еще миг – и изба наполнилась истошным визгом. Кобыла! Все сразу вспомнили страшный рассказ о дохлой кобыле на посиделках, да и эта выглядела не слишком живой – высохшая морда, длинная тонкая шея, свалявшаяся грива.

– Вот и яаааа! – визгливым, жутким голосом проржала кобыла, уже до половины туловища забравшись в избу.

Ужас порывом холодного ветра пронесся по избе от двери вглубь; девки с визгом метнулись к дальней стене. Одна налетела на Торлейва, толкнула, заставила отшатнуться на несколько шагов. На глаза ему попалась куча сваленных в углу прялок. Прялки эти делались из того места древесного ствола, где он переходит в корень с природным изгибом-углом; из нижней части, из комля, получается сидение-донце, а к верхней привязывают кудель. Прялки эти довольно тяжелы, и каждая девушка, принеся ее однажды в беседу, обычно уже не забирает до конца посиделок, до весны.

Протянув руку, Торлейв подхватил ближайшую прялку, шагнул к двери и метнул ее в лошадиную голову. С громким треском лошадиная голова лопнула, крупные и мелкие твердые обломки с шумом заскакали по доскам пола. Тело кобылы завалилось назад – каким-то совсем неестественным образом. Теперь, опомнившись, Торлейв видел, что это не настоящая лошадь, пусть даже дохлая, а та, сделанная из шкуры и горшка на палке, с какой парни ходят в ночь Карачуна. А в первый миг испуганные глаза приняли ее за настоящую!

Едва подумав о парнях, о том, что под лошадиной шкурой наверняка прячутся люди, Торлейв их и увидел. Точнее, одного – вместо разбитой лошадиной головы в дверном проеме показался Унезор, растрепанный и разгневанный. На полу перед входом валялись осколки горшка, а в шаге дальше – прялка, которая этот горшок и разбила.

А потом Унезор видел Торлейва.

– Это ты меня звезданул? – рявкнул он, словно не веря глазам.

– А ты, видать, звезды и увидел! – усмехнулся Торлейв его ошарашенному виду. – Хотел сам всех напугать, да присел на задницу.

– Шишок ты киевский! Сейчас я тебе глаза на левую сторону выверну!

Унезор живо подался вперед и подхватил с пола ту же прялку, явно намереваясь использовать ее как оружие. Следом за ним в избу вскочил другой парень, составлявший заднюю часть кобылы, – такой же растрепанный после барахтанья под шкурой. Торлейв отступил, и, видя, что надо защищаться, взял из кучи еще одну прялку. Злое лицо Унезора ясно сказало ему, что драка пойдет нешуточная: Торлейв сильно ушиб его первым броском, а к тому же на глазах у девок. Размахнуться как следует и ударить сверху Унезору мешал низкий потолок, и он вознамерился нанести удар сбоку. Держа свою прялку обеими руками, Торлейв принял удар на нее и тут же, не теряя времени, сделал шаг к противнику, выпустил прялку из правой руки и кулаком врезал в челюсть. От сильного удара Унезор опрокинулся навзничь, но позади него стоял Средень, его товарищ. Поначалу Унезор заслонял от него Торлейва, но теперь это препятствие исчезло. Не растерявшись, Средень влепил Торлейву в ухо с разворота; Торлейва повело. Пытаясь развить успех, Средень добавил с левой, но удар вышел смазанным – Торлейв успел отшатнуться и сам прямым пробил Среденю в подбородок. Сделал еще шаг вперед, но тут Унезор, пока не в силах встать, снизу вцепился Торлейву в ноги.

Обнаружив у себя в ногах лютого змея поползучего, Торлейв стал угощать его кулаком по черепу, что весьма больно, в придачу к уже полученному тогда, когда безголовая лошадь с размаху завалилась назад.

Однако теперь у одного Торлейва оказалось двое противников, и оба совсем близко. Едва успев это отметить, он вдруг увидел прямо перед собой еще одну прялку, которую кто-то ему протягивал. Ухватив ее, он вдарил Среденю, тут же добавил сверху Унезору, и тот откатился прочь, хватаясь за голову.

Вся драка произошла так стремительно, что остальные только теперь и опомнись. До слуха Торлейва дошел всеобщий крик, которого он в боевом раже не слышал. Парни устремились вперед, одни теснили Среденя, другие отняли у Торлейва прялку и схватили за руки. Девки вопили, возмущенно кричала Рагнора, а Остромира вскочила на лавку ногами, будто от мышей.

Торлейв оглянулся: позади него стояла Дединка, взволнованно дышащая, с широко раскрытыми глазами. Унезора подняли и усадили, кто-то из добрых девок дал ему рушник, намоченный водой – приложить к разбитой голове. Среди шума и гама одни возмущались, другие хохотали. Торлейв присел на ближайшую лавку; от удара в ухо еще звенело в голове, но отделался он легко. Вспоминая драку, подивился, как много, казалось бы, успел за считаные мгновения. Наверное, для берсерка время тоже идет вот так – убыстряясь.

– Ну, как ты? – К нему наклонилась Дединка.

– В голове звенит, да и только. – Торлейв убрал потные волосы со лба. – Было б хуже, пропусти я хоть один такой удар… Вот уж чем мне еще драться не приходилось, так это прялками! Даже не слышал! Это же ты мне ту прялку дала?

– А что они вдвоем на одного? – буркнула Дединка, вроде как стыдясь, что вмешалась в мужскую драку.

– Благо тебе будь! – Он сжал ее руку, на его костяшках краснели свежие ссадины. – А то я бы тоже мог сейчас стать красивым, как ярильское яйцо.

Дединка фыркнула, но тут к ним подошла Остромира, напуганная и взбудораженная.

– Торлейв! Ты цел? Охти мне, божечки, такой сором – на посиделках и драка…

– Цел. – Торлейв поднялся, тряхнул волосами и оправил одежду. – Что, теперь я буду должен твоему отцу виру за увечья его людям?

– Они не имели права на посиделки лезть! – Возле них появился Солонец, сердитый и недовольный: сердит он был на Унезора, а недоволен собой, что так долго думал. – Гридей не зовут, им тут делать нечего. По заслугам получили. А станут бухтеть – мы сами добавим.

Поглядев ему в лицо, Торлейв сообразил: парни Свинческа, особенно те, что уже побывали в вилькаях, не водят дружбы с княжьими гридями, вечными отроками. Напротив – между теми и другими кипит вечная глухая вражда, замешанная и на презрении, и на зависти. Особенно она проявляется по части девок, для гридей недоступных.

Унезор наконец настолько опомнился, чтобы встать на ноги и уйти вместе с Среденем. Солонец ворчал им вслед, что надо было в грязь выкинуть. Остаток вечера пошел довольно тихо; происшествие сбило задор, девки еще немного попели, а потом, как угощение закончилось, стали расходиться.

– У вас принято с посиделок провожать девушку до дома? – спросил Торлейв у Дединки, видя, что она хмурится и хочет уйти.

– Это я тебя привела, я и назад провожу. – Она улыбнулась, хоть и невесело. – Если что – такой крик подниму… Жаль… не думала я… – Она двинула рукой, будто хотела коснуться руки Торлейва с содранными костяшками, но передумала. – Вот рассукин сын этот Унезор, шельма, чтоб его притка взял…

– Не страшно. Иначе и быть не могло. – Торлейв усмехнулся. – Я же тут чужой, кто же меня просто так к девкам пустит? Да не на того наскочили…

Выйдя из беседы, Торлейв обнаружил что его ждут снаружи некие трое – Агнер, Орлец и Илисар. До гридницы уже дошли слухи, что на посиделках случилась драка с участием киевского гостя, и хотя соваться в избу незваными его бережатые не стали, хотели быть под рукой. Кое-кто из гридей и впрямь околачивался поблизости, но при прочих парнях ограничились только недружелюбными взглядами.

По пути через Свинческ Торлейв поглядывая на Дединку – она глядела недовольной, насколько он мог рассмотреть при свете луны.

– Ну, не хмурься. – Уже во дворе он слегка взял ее за локоть, прежде чем расстаться: ему было в гридницу, а ей – в девичью избу. – В другой раз погуляем получше.

– Уся́ типеря, – с неохотой, но решительно сказала Дединка, отводя глаза. – Позабавились разок, да и полно.

– Не хочешь больше со мной водиться? – Торлейв загородил ей дорогу к девичьей избе, сам удивившись, как сильно его задели эти слова. – Что не так? Обидел тебя чем? О тех обалдуях не думай, это моя забота. Если им мало – добавлю, у меня тумаков на всех хватит.

Она оглядела его, будто только сейчас оценила широкую грудь, сильные плечи и крупные кулаки – тоже наследство Хельги Красного. При красивом лице, золотых волосах, нарядной одежде и любезных повадках Торлейва его телесная сила не бросалась в глаза и, похоже, такой прыти в драке от него никто здесь не ждал.

При свете луны Торлейв встретил взгляд Дединки, но уже не улыбаясь. И правда оказалось важно, хочет ли она с ним водиться.

– Не обидел, а только не по пути нам. – Дединка отвела глаза. – Зимой водятся, кому на Дожинки свадьбу играть, тем можно. А мы с тобой не пара. Много шуму вышло, теперь по всему Свинческу будут про нас толковать. Ты побудешь да уедешь себе, а мне еще здесь жить. Домой когда-нибудь вернусь, дадут боги, там замуж выйду. Мне худой славы не надобно.

Торлейв не знал, что возразить. Она права. Ни он – брат киевского князя, ни она – таль оковских вятичей не могли иметь честных намерений друг к другу. Если его заподозрят в блудных помыслах, только ухмыльнутся: парень неженатый, как иначе? Но для девки полузависимого положения худая слава будет губительной – заступиться за нее некому.

– Но хоть на посиделках-то повидаемся? – спросил Торлейв, помолчав.

– Коли улучусь[21], повидаемся, – коротко ответила Дединка, но в этом слышалось «и только». – Прощевай.

Она скользнула в дверь избы, та скрипнула, закрываясь, и все стихло.

– Уся́ типеря… – старательно повторил Торлейв себе под нос.

Глава 6

В последующие дни Торлейв еще не раз видел Дединку: она подавала на стол в гриднице, проходила по двору, занятая какими-то делами по хозяйству. Но заговаривать с ней он не пытался; встречаясь взглядами будто случайно, они слегка кивали друг другу и отворачивались. Торлейва тянуло подойти, взглянуть ей в глаза – даже это простое дело теперь обещало ему всплеск радости, – да хотя бы вслед посмотреть, но он сдерживал эти порывы. Наутро после посиделок, когда случилась драка с кобылой, он, обдумав дело, понял, что Дединка права: водиться им не следует, это грозит бесчестьем им обоим. Про девку будут думать, что богатый киевский посланец склонил ее на блуд – все видели, как он ей шеляг предлагал. Тогда не взяла, а в другой раз, может, и взяла. Но и для него мало чести в том, чтобы у всех на глазах гулять с девкой неведомого рода, заложницей, мало что не рабыней. То, что челядинка привела его на посиделки, уже могло дать повод к насмешкам. Для вечера Куромолья у него есть оправдание: Рагнора велела Дединке его пригласить, и вина падает на воеводскую дочь. Прибыслава и Ведома назавтра вдвоем перед ним слегка повинились, мол, недосмотрели, должны были приказать своим дочерям его привести, а не перекладывать на девку – оковскую таль. Но если Торлейв и дальше будет длить это знакомство, скажут, что киевский-де боярин себя не блюдет, челядинку в пару нашел… Хозяева Свинческа обидятся на столь явное пренебрежение их дочерьми, решат, что он затем и прибыл, чтобы им обиды чинить. А взабыль всего-то и дела: почему-то его тянуло смеяться каждый раз, как он видел это диво – ее глаза на одной высоте со своими… Тайком прислушиваясь к ее разговорам с другими челядинками, беззвучно повторял за ней: чилавэк, поработаимси, махоточка – так она называла маленький горшок, – няльзи, коровятина, убоина, свежанина, ей нету здесь… Зная четыре языка, Торлейву не стоило бы дивиться говору лесных родов, но голос Дединки для него имел такую прелесть, что она переходила и на сами слова.

Скучать в одиночестве Торлейву и без Дединки не давали. За несколько дней местные бояре к нему пригляделись, а к тому же драка на посиделках его прославила, и в следующие дни его все время звали куда-то в гости: и в Свинческ, и в ближайших окрестностях. Иные, не любившие Киев и его князей, косились на их посланца, но были и другие – те, кто признавал силу Киева и хотел быть с ним в дружбе. Несколько раз его приглашали к себе Равдан с Ведомой, и Рагнора присутствовала, прислуживала ему за столом, но при этом ее красивое личико с бойкими глазами принимало выражение поддельной, нарочитой угодливости, ясно давая понять, что к этому вниманию ее принуждают. Торлейв только улыбался: вздумай он взабыль сватать ее за себя, это его задело бы, а так – зря старается. Приглядевшись к обеим знатным девам, он не мог вообразить своей женой ни Рагнору, ни Остромиру, и намеревался вскоре уже сообщить, зачем его прислали. Но не спешил. В разговорах с мужчинами он расписывал воинскую славу и удачу Святослава, его надежды на богатую хазарскую добычу и надеялся склонить смолян к будущему походу. Так и куда торопиться, думал он, краем глаза провожая проходящую через княжий двор оковскую заложницу, идущую к погребу или хлеву.

Завел Торлейв приятелей и среди молодежи: Жданей свел его с молодцами, Солонец – с отроками, и ему всегда было с кем провести время. Вечерами Торлейв раза два ходил с Солонцом на девичьи посиделки, но Дединку видел только издали и старался не показать, что взгляд его тянется к ней. Сам не понимал, что его, выросшего среди красивых женщин, знакомого с княгиней Эльгой и королевой Адельхайд, так влечет к Долговязой Пятнице с ее узким, скуластым, вовсе не красивым лицом и заурядной темно-русой косой. Но велика ли важность в лице – вся эта девушка казалась ему цельным сосудом чего-то необычайного, что волновало, дразнило любопытство.

Однажды, дней через десять после Куромолья, Торлейв вышел из гридницы уже в темноте, в последний раз перед сном. На дворе парил легкий мелкий снег, напоминая, что настоящая зима не за горами, от луны, что так ярко светила по пути на первые посиделки, остался тонкий серпик, сточенный о плотные тучи. На обратном пути, подходя к гриднице, Торлейв заметил, как что-то шевельнулось в непроглядной тени под стеной, куда не доставал свет месяца. Остановился и обернулся, подобравшись, вгляделся, готовый ко всему. Он помнил, что Унезор имеет причины таить на него злобу, и не ждал, что тот так легко смирится с поражением и позором. Они встречались в гриднице каждый день, и хотя Унезор близко к нему не подходил, его недружелюбные взгляды не давали забыть о столкновении на посиделках.

– Торлав… – шепнул голос из тьмы.

Этот голос Торлейв сразу узнал и сам удивился сильной вспышке радости в груди.

– Хабиби, где ты? – позвал от двери бдительный Агнер.

– Я здесь, все хорошо, – ответил ему Торлейв и шагнул к углу.

Там стояла Дединка, закутанная в большой платок и без кожуха, будто выскочила случайно. Разглядев это, Торлейв без разговоров обнял ее, распахнул свой кожух и прижал к груди, делясь своим теплом. Она слегка вздрогнула, но не стала противиться. Ее щека оказалась почти прижата к его щеке, и он снова усмехнулся про себя этому непривычному объятию с девушкой одного с собой роста. Не проходило впечатление, что эта девушка – какая-то особенная и эта ее особенность заставляет его и радоваться ей, и трепетать от волнения.

– Послушай, я тебе сказать хотела, – зашептала Дединка. Ее теплое дыхание касалось щеки Торлейва, и это отвлекало, мешало сосредоточиться на смысле слов. – В тот раз Унезор не сам придумал дохлой кобылой нарядиться. Его Орча подучила, воеводская дочка. Я вызнала понемногу, девки и отроки младшие кое-что знают. Она сказала, мол, киянин везде с тремя бережатыми ходит, даже в нужной чулан… и это, я вижу, правда! – прервав сама себя, Дединка засмеялась, и Торлейв обнял ее крепче, возбужденный этим смехом, отдававшимся трепетом в теле. – Посмотрим, сказала, как он покажется, коли придется самому за себя постоять. Хотели тебя кобылой забодать, а ты их сам у порога встретил…

– Они меня совсем не знают, – шепнул он в ответ, тоже смеясь, потому что смеялась она. – Думают, у нас в Киеве таких обалдуев нет. Видели б они Игморову братию – а я-то с ней вырос. Ну да леший с ним, пусть он со своей кобылой целуется…

– Они потом тебя подстеречь хотели, Унезор и еще кое-кто и гридей. Да Орча догадалась: вышла и сам прогнала их, сказала, вам на посиделки нельзя, начнут разбираться, как вы забрели сюда, еще на меня укажут. На Орчу то есть. Они и убрались. Унезор ее-то слушается. Но ты берегись. Он ведь так не оставит. Киевского посла они в открытую-то задевать не смеют, им от воеводы нагорит, а как бы пакость какую не затеяли. Орча тебя не залюбила, а Унезор для Орчи хоть в огонь кинется, лишь бы ее заполучить.

– Пусть сам бережется. Ты лучше скажи – я могу тебе чем-нибудь пособить? Почему ты здесь в тали живешь? Может, выкуп…

– Нет, нет! – Дединка высвободила одну руку и поднесла к его рту, желая помешать говорить. – Не поминай об этом ни князю, ни воеводе. Они не станут с тобой об этих делах говорить, да как бы хуже не было… Пусти, пора мне, а то хватятся. Я еле выбралась, уж который день ищу, чтоб с тобой словом перемолвиться…

– Так и я…

Торлейв подался вперед – ее дышащие теплом губы были так близко. Но он едва сумел их коснуться – а может, и не сумел, только ощутил их горячую близость, как Дединка вывернулась из его рук и побежала прочь, к девичьей избе. Он смотрел ей вслед, не замечая холода зимнего вечера и снега на волосах. Это стремительное свидание ему как будто померещилось; он был полон ощущением ее тела в объятиях, радостью, что она хотела о чем-то его предупредить, беспокоилась о нем – и почти не помнил сути разговора.

«Веселые» посиделки, куда можно прийти парням, бывают только в пятницу. Через несколько дней Солонец с приятелями зашел за Торлейвом, приглашая присоединиться, но тот отказался. В тесной избе остроглазые девки приметят, но кого его тянет смотреть, а если пойдет слух о его неравнодушии к Долговязой Пятнице, не было бы беды. К нему-то поди подступись, а она куда менее защищена от любой пакости. Безопаснее будет выказывать полное равнодушие. Даже когда еще через несколько дней Рагнора, побуждаемая матерью, пригласила его прийти, он отказался: дескать, стар я уже для этих забав.

– Да неужели тебе с нами не весело? – Рагнора лукаво взглянула на него. – Или у вас в Киеве девки лучше поют? Или может, – она коротко засмеялась, – опасаешься, что снова кобыла в избу влезет?

– Если у той кобылы, – Торлейв повернул голову и прямо взглянул на Унезора, что из другого конца гридницы наблюдал за ними, – есть дело до меня, то пусть приходит и объявит, под горшком не прячется. А девок даром пугать – много удали не надо.

Рагнора фыркнула и ушла: дескать, нам и без вас весело. Все видели, что она пыталась уговорить киевского гостя, и если он пренебрегает здешними девами, то не их вина.

Она ли передала слова Торлейва Унезору, или кто-то другой из свидетелей этой беседы, но в тот же вечер, когда Рагнора и Остромира уже ушли, Унезор поднялся и не спеша направился через гридницу к почетному краю скамьи, где сидел Торлейв. Ужин закончился, столы убрали, Станиборовы отроки и кое-кто из старейшин сидели на краю спального помоста, а две немолодые служанки под присмотром княгини Прибыславы разносили пиво и разливали по чашам – тем из гостей, кто заслуживал такой чести. Торлейв входил в это почетное число, а Унезор, как и другие младшие отроки, – нет.

Торлейв сидел, глядя, как Унезор приближается с видом угрюмым и вызывающим. Подойдя, тот остановился, меряя Торлейва взглядом. Тот в свою очередь осмотрел его и кивнул на помост возле себя: садись, мол. Илисар передвинулся, освобождая место. Орлец стоял поблизости, прислонясь к столбу и скрестив руки на груди. Одноглазый Агнер сидел с другой стороны от Торлейва, с любопытством разглядывая Унезора, будто занятного жучка. Под этим взглядом замирали на языке колючие намеки, мол, не староват ли ты везде ходить с воспитателем, неужели во взрослом теле детский ум? Агнер казался не просто бережатым и даже не просто воспитателем знатного юноши, а чем-то вроде сосуда божественной мудрости, посланным ему свыше – той, к которой и в сорок лет не худо приложиться, все равно до дна этот сосуд смертному не осушить.

Подумав, Унезор сел: вставать Торлейв не пожелал, нужно было уравнять положение. Он помнил, что вся Станиборова дружина исподволь наблюдает за ним, и был намерен не ударить лицом в грязь перед киевским щеголем.

– Слышал я, – начал Унезор, – будто ты дал мне прозвище Дохлая Кобыла?

– Я? – Торлейв выразительно удивился и отставил чашу. – Не так уж сильно я тобой занят, чтобы выдумывать тебе прозвища. Но если считаешь, что тебе к лицу – носи, мне не жалко.

– Я не потерплю, чтобы какие-то заезжие… путники порочили меня в глазах… честных смолян.

Вместо «путники» Унезор явно хотел сказать «бродяги», но назвать так княжеского брата в дорогом платье было бы глупо. Да и под честными смолянами он разумел более всего молодых смолянок.

Веселые глаза Торлейва приобрели надменное выражение: свои преимущества он знал.

– В тех краях, откуда мои предки по отцу, по Хельги Красному, принято думать, что человек не повзрослеет по-настоящему, пока не повидает мир. Я родился в Карше близ Бычьего брода и Меотиды, и еще ребенком мать привезла меня в Киев, однако тысячи людей за всю жизнь не совершают и десятой части такого путешествия. Уже взрослым я дважды бывал в Царьграде, один раз – во Франконовурте, при дворе короля Отто, и здесь я тоже во второй раз. Имеешь полное право назвать меня путником. Ну а если кто-то дает повод называть его Дохлой Кобылой, то чья же вина?

– Удивил! – с издевкой ответил Унезор, хотя видно было, что и правда удивил. – Да я столько раз бывал в Белой Веже, что тебе и не снилось!

– В Белой Веже? В Саркеле? – Торлейв подался к нему. – Каким образом? С кем ты туда ездил? Зачем? Разве от вас ездят в Саркел?

Спрашивал он вовсе не ради поддержания беседы. Саркел на нижнем Дону, у славян называемый Белой Вежей, был важнейшей крепостью на западных рубежах Хазарского царства: через него лежали торговые пути к Итилю, но и в самом Саркеле имелся большой торг для тех, кто не допускался в кагановы владения. При дедах в Саркел ходили торговые обозы из Киева и Хольмгарда, но после сражения на Итиле эти связи прекратились и не возобновлялись уже лет пятьдесят. Отчасти желание Святослава идти войной на хазар родилось из невозможности торговать с сарацинами без унизительных попыток заключить торговый мир, пренебрегая былыми обидами.

– Мммм… я сказал, Белая Вежа? – Унезор вроде как растерялся, но отказаться от своих слов не мог. – Да, думаешь, ты один хочешь повидать мир?

– С кем же ты там бывал?

– С бывалыми людьми. И не стоит тебе передо мной хвалиться своими предками. Мой дед был князем ловатичей. А мой отец – его первенцем и наследником. Если бы моего деда не убили… Это сделал Ингвар киевский, твой родич…

– Истинно так! – подтвердил Торлейв, не уточняя, что он родич Эльге, а не Ингвару.

Взгляд его стал жестким, выражая готовность принять любой вызов.

– А потом другой Ингвар, ладожский, убил моего отца!

– Твой отец получил по заслугам – он был убит за похищение знатной девы, Сверкеровой дочери. – Торлейв показал глазами на престол, коим ныне владел Станибор, а потом со значением взглянул Унезору в глаза. – И всякому, кто, может быть, лелеет мысль о похищении другой девушки этого же рода, стоит крепко помнить о его участи.

– Он не похищал Сверкерову дочь!

– Тем хуже для него! – Торлейв откровенно рассмеялся. – Он думал, что похитил Сверкерову дочь, а взял ее рабыню! Да еще и погиб за нее. Мой тебе совет: не рассказывай об этом людям, а то засмеют.

Унезор глубоко дышал, подавляя ярость, но понимал: вздумай он затеять драку прямо в гриднице, сам же останется виноватым. Драка же с киевским посланцем грозила изгнанием и разлукой с Рагнорой, а оставить ее во власти Торлейва он вовсе не хотел.

– И теперь ты думаешь, что мы побежим за вами, как псы, стоит вам только свистнуть? – процедил он сквозь зубы. – Чтобы мы служили вам, а вы убивали нас, как дичь на лову?

Торлейв слегка прикусил губу изнутри, сдерживая тот ответ, который рвался с языка. Можно было бы напомнить, что Ингвар убил не только Дивислава ловацкого, от которого Унезор ведет свой род, но и Сверкера смолянского, чьему преемнику тот сейчас служит. И оба эти события принуждают его исполнять волю нынешнего киевского князя и вставать под его стяг, если тот позовет. Но чужую волю люди всегда исполняют неохотно. Зато их можно сподвигнуть на что угодно, внушив, что именно этого хотят они сами.

Вспомнился Мстислав Свенельдич, как будто тот мог видеть Торлейва сейчас, пристальный, выразительный взгляд его серых глаз.

– Бывает, что род человека высок, а его собственные достоинства даже еще выше, – доверительно заговорил Торлейв, словно открывая тайну. При этом он так пристально смотрел на Унезора, точно пытался удостовериться в этих достоинствах сквозь внешнюю оболочку, неплохую, но заурядную. – Но знаешь ли ты, чего боги ждут от храброго человека? Не упускать те случаи, которые посылает судьба, и тем крепить свою удачу. Князь Святослав собирает войско для похода на хазарские земли. Если ты и впрямь бывал в Саркеле, тебе он будет особенно рад. Сходив с ним в поход, ты сможешь показать себя и вернуть своему роду честь, которую имели твой отец и дед.

– Мой отец ходил на Греческое царство. С Ингваром. Но Ингвар отплатил ему очень дурно…

– Вот видишь! Отец показал тебе дорогу! Когда ты вернешься после такого похода, проявив себя, привезешь добычу, ты станешь другим человеком. Мой отец, кстати сказать, тоже ходил на Греческое царство с Ингваром и несколько месяцев правил в Никомедии на Мраморном море. Мой отец, родной племянник Олега Вещего, когда-то явился на Русь знатным бродягой с десятью хирдманами. Хочешь, попросим Агнера, он был с ним, сам не старше, чем мы с тобой сейчас, он расскажет. Мой отец не упустил случай пойти сначала на Таматарху и Корсунь, а потом на Греческое царство. Через несколько лет даже враги называли его Хельги конунг, когда он повел войско на Хазарское море и целый год правил в одном городе в Арране, пока не погиб в сражении. Стрела попала ему прямо в горло. – Глядя в глаза Унезору, Торлейв указал на ямочку у себя под горлом. – Но я пойду в поход с моим князем, чтобы вернуться в те края и доделать то, чего не доделал мой отец. И если бы я, – совсем мягко добавил Торлейв, – стремился к какой-нибудь знатной и красивой деве, после похода я уже мог бы смело давать обеты на шкуре йольского вепря о ней, и никто не счел бы это смешным.

При этих словах Торлейв бросил взгляд на дверь из гридницы, куда недавно вышла Рагнора. Унезор невольно обернулся и тоже глянул туда; Рагноры не было видно, но он понял, что Торлейв хочет сказать.

Унезор помолчал. Торлейв совершенно верно намекнул на то, что в нынешнем положении он не может и мечтать о Рагноре, и указал вполне надежный путь ее добыть.

Но было кое-что еще, о чем в Свинческе ходили настойчивые слухи.

– Хочешь сказать, ты сам приехал сюда не за тем, чтобы свататься к ней? – Унезор мигнул на выход из гридницы.

– Хочу сказать, что нет. – Торлейв чуть не засмеялся над понятной только ему игрой, над своим ответом, ложным по существу, но честным по смыслу слов. – Но если я захочу увезти с собой племянницу моей княгини, мне достаточно будет лишь объявить об этом. Тебе придется потруднее. И у тебя не так много времени на поправку дела.

– Это не я решаю, – неохотно обронил Унезор, не желая соглашаться со своим соперником.

– Едва ли князь Станибор станет препятствовать отважным людям проявить себя и завоевать славу. Но без их желания и решимости тут не обойтись. Поговори с твоими людьми и послушай, что они скажут.

Торлейв кивнул на молодых отроков, которые сидели поодаль, на помостах и даже на полу, слушая этот разговор. Польщенный тем, что Торлейв назвал отроков его людьми, Унезор встал и отошел. Торлейв провожал его глазами.

Орлец, сидевший с другой стороны, легка толкнул его плечом:

– Ты разочаровал всю гридницу. Все эти добрые люди хотели посмотреть, как вы подеретесь.

– Дался он мне, демонио месемврино![22] Пусть с дохлыми кобылами дерется. А вот что мне взабыль до смерти любопытно, – понизив голос, Торлейв взглянул на Агнера, – он правда бывал в Саркеле или соврал для важности?

– Что-то он разговор об этом замял быстро, – напомнил Илисар. – Сорвал, статочно.

– Как это может быть правдой, если с хазарами уже полсотни лет торгового мира нет?

– Уж не кроется ли тут некая тайна? – Агнер подмигнул единственным глазом.

– Это стоит запомнить…

По крайней мере, это дело близко касается того, ради чего меня прислали, мысленно добавил Торлейв. А не для того чтобы лечиться от любви к замужней княгине, влюбившись в девку-таль неведомого рода… Знать бы еще, почему богини судьбы сварили для него именно это зелье?

– Фрейя – самая загадочная из богинь, – сказал Агнер, и Торлейв уже не удивился, что Агнер заговорил о том самом, о чем он сейчас думает. – Она щедрее всех прочих: мало кому из смертных она не поднесет хоть раз в жизни свою пьянящую чашу, пусть для одних в этой чаше сладость, а для других – яд. Но она никогда не отвечает на вопрос «почему?»

Глава 7

Это «хочу сказать, что нет», отнесенное Торлейвом к Рагноре, тоже не осталось незамеченным. На другой день он как-то среди дня обнаружил, что Остромира остановилась возле него и смотрит, приветливо, хоть и неуверенно улыбаясь.

Повадки робких дев он знал и с готовностью встал на ноги.

– Не хочешь ли присесть? – Торлейв указал ей на помост. – Буду рад, если у тебя есть желание побеседовать со мной.

Остромира нравилась ему больше Рагноры: видно было, что это девушка прямодушная и добросердечная. На Торлейва она нередко смотрела виновато, жалея, что красивому киевскому послу оказывают недостаточно ласковый прием, но еще не имея смелости вмешаться.

– Я… да… если ты не прочь…

Она явно была смущена, но не уходила, округлые свежие щеки пылали румянцем, будто цвет шиповника.

– Для меня беседовать с тобой – честь и удовольствие, – заверил Торлейв, а потом со всей привитой ему Эльгой любезностью взял деву за руку и почтительно усадил.

Эльга с отрочества обучала племянника вести себя так, чтобы это нравилось девам, при том таила в душе грусть, что родному ее сына такая наука казалась совершенно ненужной и не шла впрок.

– У нас говорят, что ты, статочно, обиду держишь, что мы тебе всей должной чести не воздаем, – заговорила Остромира, теребя концы тканого пояса у себя на коленях. – Ты – человек рода ведомого, киевского князя брат, а мы тебя и повеселить толком не умеем…

– Не могу пожаловаться на скуку. Твой отец жалует меня честью и местом, всем, что гость может ждать от хозяина, да и другие мужи смолянские не забывают – чуть не всякий день в гости зовут.

– Ну а что же ты нас, девок, не жалуешь? – Его любезность придала Остромире смелости, и она взглянула на него искоса, с игривостью. – С той кобылой… – она подавила смех, – таким удалым витязем себя показал, а больше тебе до нас и дела нет.

– Если вас опять будут пугать переодетые кобылы, зовите меня! – Торлейв улыбнулся. – Но сдается мне, той кобыле разбили глупую голову из горшка, она теперь носит другую, малость поумнее…

Остромира закатилась от смеха, уже не пытаясь сохранить важность.

– Ну а что же ты больше не приходишь? – Отсмеявшись, она взглянула на Торлейва с мольбой, предчувствуя, что в его обществе еще не раз услышит что-нибудь смешное. – У нас весело, всякий раз песни поем, сказки сказываем. Ты, слышно, в далеких землях бывал, многое видал. Вот, про золотой меч и могилы волотовой девки бы послушали. Коли, может, ты за обиду счел, что Орча… то есть Рагнора тебе в вожатые Дединку дала, так я сама тебя нынче же проведу.

Остромира слегка наклонила голову, бросила на Торлейва взгляд исподлобья – простодушный и лукавый разом, взгляд юной девы, в которой душа ребенка, но ей известно, что она способна обольщать мужчин как женщина. Игривость ее была не той, что у Рагноры – воеводская дочь сознавала привлекательность своих бойких глаз, точеного личика и гибкого стана, но Остромира лишь знала, что она, княжеская дочь, желанная добыча и награда даже для самых знатных мужчин.

– Да кто ж она такая, эта Дединка? – подхватил Торлейв, будто всего лишь хотел выяснить, сильно ли его унизила такая пара. – Она ведь не рабыня у вас?

– Нет, она – таль. От вятичей оковских.

– Какого она рода? На Оке ведь нет своих князей?

– Князей нет, а вуйка ее там в большой чести, она вещунья, все мужи ее слушаются. Они старшего рода, уж сколько веков на Оке сидят.

– Как же Дединка сюда попала? Вы что – с вятичами воевали?

– Не воевали, а как-то раз, три зимы назад, шел от нас обоз, а вятичи напали, их тамошние вилькаи, они как-то по-другому там называются. – Остромира наморщила лоб. – Напали, хотели товар отнять, а наши их разбили, отогнали, самих взяли в полон. Потом приезжали оковские старцы своих сыновей выкупать, а Равдан взял с них таль, чтобы больше такого не было. Они жребий бросали, выпало Дединке – у нее братьев нет. И еще двое отроков у нас от них было. Один – Хотима, он где-то здесь, другой был Волшук, да он умер в ту зиму.

– Куда это от вас шел обоз? – полюбопытствовал Торлейв. – Через Оку?

– Не через Оку, а через Упу… я не знаю.

– Через Упу? – Торлейв мгновенно вспомнил Саркел, упомянутый Унезором. – С кем же вы торгуете через Упу?

– Почем мне знать? – с несчастным видом протянула Остромира. – Я же не купец! Слышала что-то… я сама была еще малая девчонка, что мне до этих дел? Может, не через Упу, а еще куда, я забыла. Ну что – придешь к нам? Девкам очень уж охота про золотой меч послушать.

Она даже прикоснулась к руке Торлейва, глядя на него с мольбой.

– Приду! – успокоил он ее. По тревоге в ее глазах и скованности повадки он угадывал, что не по своей воле она пришла его уговаривать, а кто-то ей такой урок задал. – Будет вам золотой меч.

Остромира ушла, явно довольная, а Торлейв задумался пуще прежнего – и вовсе не о девичьих глазах, как надеялись те, кто послал к нему Остромиру. Смоляне водят торговые обозы на Упу? Местность та запустела после похода воеводы Свенельда лет пятьдесят назад, но до того через Упу пролегал путь на Дон и в хазарские владения. Обозы из смолянской земли могут ходить на Оку, но чем торговать? Покупать там меха, чтобы сбывать их через Киев в Царьград, благо у Станибора есть такое право? Вполне возможно. Но Упа и тем более Саркел указывают на совсем другие связи…

И Торлейву тем легче было такие связи заподозрить, что в Киеве он про эти дела знал очень хорошо. Со времен Олега Вещего киевские князья не имели с хазарами мира и не торговали с ними. Но год от года некие люди отправлялись в Корсунь, встречались там с другими людьми, носящими высокие белые шапки, продавали им русских куниц и бобров, а если люди в белых шапках потом везли товар в Каршу и Таматарху, продавцы могли ведь ничего об этом не знать? Хельги Красный успел за несколько лет добыть немалое богатство именно благодаря своим связям, о которых «никто не знал». Люди в белых шапках, приезжавшие из Итиля и Таматархи, покупали меха, которые сам Торлейв или его люди привозили в Каршу – там помнили и Хельги Красного, и его вдову Фастрид, и его сына. А из Киева эти меха отсылали Мистина и сама Эльга, вот почему все эти годы по-прежнему «никто не знал».

Мог ли Станибор от себя проделывать ту же уловку, только через Упу и Тихий – на Саркел? Да почему же нет? Но, поскольку Киев с Итилем враждуют, от киянина это будут тщательно скрывать.

Пойти и спросить Станибора? Но с этим Торлейв решил не спешить. Следовало разузнать получше самому. И он видел к тому некий способ…

Зачем себя обманывать? Он был рад любому поводу сделать то, что очень хотелось сделать.

Чтобы этот замысел осуществить, пришлось дожидаться вечера. Пора предзимья – самая унылая и неприятная в году, но Торлейв радовался ранней тьме, промозглому ветру и моросящему дождю, что гнали людей из-под открытого неба под соломенные и дерновые кровли. Без большой надобности в такую пору во двор никто не высунется, а другого места, где их никто бы не увидел вдвоем, Торлейв не мог придумать. В девичью избу, где Дединка живет, ему нет ходу, в поварне и гриднице всегда полно народа, в хлев кто-то из женщин когда угодно может зайти, а погреб и клети заперты на замки. Оставалось прятаться за стену темноты.

Пришло время ужина, в гриднице разожгли яркий огонь в длинном очаге, загорелись масляные светильники на столах. Челядинки под присмотром Прибыславы стали подавать еду: князю и его ближикам – жареную свинину и похлебку из полбы, репы и сушеных грибов, на нижний конец стола – просяную кашу с салом, хлеб, кислую капусту. Торлейв сидел на почетном краю стола, и, прислушиваясь к разговору, краем глаза наблюдал за челядинками. Встать посреди трапезы было бы неучтиво, и он с нетерпением дожидался ее окончания, беспокоясь, как бы не упустить удобный случай – если он выпадет.

Наконец женщины начали прибирать со столов. Уже вот-вот появится Остромира – Торлейв помнил, что обещал пойти с ней на посиделки. Дединка прошла вдоль столов, собирая на деревянный поднос кости от свинины. Торлейв встал и вышел, не оглянувшись на нее, но снаружи направился не к отхожему месту, а к поварне. Встал за углом в тени и стал ждать. Только бы она пошла одна. Если с кем-то из других служанок – показаться будет нельзя.

Вот она. Сердце оборвалось и подпрыгнуло – даже в густых сумерках Торлейв легко узнал эту тонкую и высокую фигуру с деревянным подносом в руках. Тихо свистнул – привлечь внимание. А то если сразу показаться – испугается, поднос уронит. Он ее уже однажды напугал так…

Услышав тихий свист за углом, Дединка остановилась. Торлейв отделился от стены и поманил ее – ступай сюда. Она быстро огляделась и подбежала.

– Чего тебе надо? – с беспокойством спросила она.

– Поговорить. О деле об одном спросить.

Дединка обошла его, завернула за угол поварни и прошла вдоль длинной стены почти до дальнего угла. Поднос с костями она все еще держала в руках, и Торлейв, нагнав ее, забрал у нее этот поднос и поставил на землю, а сам взял ее руки в свои. Но Дединка отняла руки.

– Говори скорей. Мене долго прохлаждаться некогда, Хлина заметит, что меня нету.

– Это кто?

– Ключница здешняя, русинка, она следит, чтобы мы работали, а не зубы мыли[23]. Хочет княгине свою зоркость показать, всякую мелочь замечает.

– С какой стати из тебя служанку сделали? – Торлейв все же поймал ее озябшие руки и сжал в своих; тепло его крупных рук было так приятно, что Дединка не стала противиться и замерла. – Ты им не рабыня. Я слышал, ты из старших родов оковских, вуйка твоя в большой славе. Разве не так?

– Так, – с тревогой подтвердила Дединка. – Кто тебе сказал?

– Остромира. И еще сказала, что оковские лесные отроки на смолянский обоз напали, оттого и таль Станибору потребовалась. Больше она сказать не захотела, а может, сама не знает. Но ты – знаешь. Расскажи мне, в чем было дело. Куда тот обоз шел? Что вез?

Дединка помолчала, потом тихо засмеялась, но как-то невесело.

– Тебе это зачем?

– Надобно.

– Знаю я, зачем тебе надобно. Хочешь Орчу сватать, а она от тебя нос воротит. Ищешь, чем Станибора с Равданом прижать. У них и спрашивай. А мне в чужие дела лезть не годится, я и так по жердочке тонкой хожу.

– Не собираюсь я Рагнору сватать! – Торлейв придвинулся к ней вплотную, и ей было некуда пятиться – позади стена. – С чего ты взяла?

– Ишь, тайна выискалась! – не без досады зашептала Дединка, и Торлейва порадовала эта досада. – Усе купцы, что из Киевов с тобой приехали, про то ведают. Говорят, усе Киева знают: был у вашего Святослава раздор с матерью, из-за брата его убитого, и на том помирились, что ты на Орче женишься.

– Тьфу! Переврали все, как бабы на торгу.

Между тем Торлейв отметил: и правда, не он один здесь знает о событиях в Киеве и слухи не могут не пойти.

– Не стану я к Рагноре свататься, чтоб мне белого дня не увидеть, – зашептал он в самое ухо Дединки, касаясь носом ее волос под шерстяным платком, наброшенным на голову. Ощутив, что она дрожит от холода, выпустил ее руки и обнял ее. – Но ты, если речь зайдет, не возражай – пусть думают, что так. Мне надо знать, что там было за дело, с тем обозом. Унезор обмолвился, что бывал в Саркеле. Врет или правда туда через Упу и Оку Станибор обозы посылает? Чем торгует? С кем? С вятичами? Или с хазарами? Клянусь, никто не узнает, что ты со мной говорила. Тебе-то что их покрывать?

Дединка сглотнула; Торлейв всем телом ощущал, что она дрожит и часто дышит, не то от холода, не то от волнения. То льнет к нему будто поневоле, то снова хочет отстраниться.

– Говори! – ласково шепнул он. – У меня здесь друзей, кроме тебя, не так уж много. Кому еще я могу верить?

– А мне, стало быть, веришь? – Ее шепчущий голос дрожал.

– Ты мне подсказала на посиделки проситься. Сам бы не додумался.

– Орча с утра велела: киянина не звать. А я и подумала: не будет по-твоему. – Дединка хохотнула. – Вот и подсказала…

– Так и теперь подскажи.

– В том обозе была челядь, – зашептала Дединка, очень тихо, прижавшись щекой к его щеке. Торлейва пробирало острое влечение, несмотря на холод и необходимость думать о деле; мельком он отметил, если кто-то их все-таки здесь увидит, на то и подумает. – Равдан-воевода всякую зиму в Белую Вежу гонит обоз с челядью и хазарам сбывает.

– Но у них нет докончания… – шепнул Торлейв.

– С каганом нету, а с торговцами челядью есть. Они до Белой Вежи не доходят, на Дону где-то встречаются, у люторичей. Люторичи кагану дань платят, туда их купцам путь открыт. А возит он самый дорогой товар – девок молодых и отроков здоровых. Много серебра, бают, выручает за них.

– Товар где берет?

– Где сумеет, там и берет. У радимичей, я слышала. Он сам хоть и нарочитый муж, а с вилькаями до сих пор дружен. С ними в набеги ходит сам. К нам, на Оку, дальше на восток, куда придется. Захватят девок голов двадцать, везут продавать. С серебром возвращаются, меж вилькаев делят. Они из лесу богатые приходят и на Равдана молятся, как на солнце красное.

– А что же князь? Знает?

– Еще бы. Сам с каждой головы шеляг-другой имеет. А наши бойники вздурясь решили тот полон отбить, себе невест раздобыть без вена. Да не поглянулось богам это дело, сами в полон попали и чуть к хазарам в челядь не уехали. Мой вуй приезжал выкупать их, да Станибор потребовал таль. Они ведают: еще раз тронут его обоз, я и Хотимка тоже в Белую Вежу уедем.

– Ну уж нет. – Торлейв прижал ее к себе плотнее, чувствуя, что это была бы его собственная потеря. – И что же – навек у вас уговор?

– На три зимы поколь.

– Эта третья?

– Да…

Неподалеку послышался говор: две-три женщины шли от гридницы в поварню. Торлейв и Дединка застыли, как неподвижные тени, почти не дыша, хотя здесь их никак не могли увидеть.

– Это Хлина! Пора мне… хватятся, искать будут…

Торлейв застыл в нерешительности: тянуло ее поцеловать, но стыдно было пользоваться тем, что ей некуда деваться.

– Да и тебе, – добавила она. – Орча не глянулась, теперь Острю на тебя напустили. Но эта хоть девка добрая.

«Мне не нужна ни та, ни другая», – хотел сказать Торлейв, но сдержался. Тогда пришлось бы сказать, а что ему нужно, но этого он и сам не понимал. Его влечение к Дединке было похоже на сильный ветер – мощный, порывистый, но неведомо куда стремящийся. Такого узла, где нити их могли бы соединиться, впереди не просматривалось. Куда летит ветер, в чем его цель?

Пока он думал, Дединка наклонила голову, пряча лицо, и отодвинулась, освобождаясь из его объятий.

– Ты уж выбери какую-нибудь из них, – сказала она на прощание. – А со мной гулять не думай – доброго дела не выйдет. Да и уот![24]

Она скользнула прочь и пошла вдоль задней стены поварни.

– Стой! – окликнул Торлейв. – Кости свои забыла.

Фыркая от сдержанного смеха, Дединка вернулась, нашла в темноте на земле поднос с костями и поспешила прочь. Торлейв остался стоять, даже когда она исчезла и шаги ее стихли. Высокий рост, худоба, быстрота движений, удивительный говор, сумерки предзимья – все это придавало ей нечто колдовское, сходство с теми жрицами Мары, что собирают обгорелые кости с погребального костра. С малой богиней по имени Долговязая Пятница – пугалом нерадивых девок. Тетка ее – вещунья в большой славе, как сказала Остромира, статочно, и племянница в ту же версту…

Подумав об этом, Торлейв содрогнулся – ощутил, что холод пробрался под две рубахи и выстудил изнутри. Но даже зябкое чувство близости Нави не могло угасить его влечение. Такое же, что посылало в путь витязей из сказаний, чтобы странствовать три года и добраться до Кощеева Подземья…

* * *

В гридницу Торлейв вернулся как раз вовремя: Остромира уже искала его. Когда они выходили со двора, их догнали еще три-четыре девушки, с ними и Дединка. Торлейв небрежно кивнул ей – если бы совсем не заметил, девки бы решили, это неспроста, – но дальше до самой полуночи замечал только Остромиру. Сегодня он развернулся: рассказал про золотой меч, научил всех здороваться по-гречески, а потом выучил девок одной киевской игре с поцелуями. Вечер прошел весело, и Торлейв удалился из беседы любимцем свинческой молодежи. Девки, казалось, наперегонки в него влюблялись, парни были не так довольны его успехами, но мирились, понимая, что за одних и тех же невест им с киевским гостем соперничать не придется.

После веселья за полночь проснулся Торлейв поздно: челядинки уже принесли завтрак, княжьи отроки сели есть, а он все спал на том же помосте, где на краю сидели его бережатые. Хорошо, что Агнер приберег для него каши и хлеба, иначе пришлось бы кланяться ключнице, Хлине, чего-нибудь просить.

– Вижу, погуляли вчера весело, – улыбнулся Станибор. – Как тебе наши девки – хороши? Может, и приглядел себе кого-нибудь? – Князь даже подмигнул, прекрасно зная, что выбор у гостя невелик, приглядеть себе Торлейв может здесь лишь одну из двух девушек. – Ты уже не отрок, небось, мать все понукает жениться? Я женился, года на три был тебя моложе, да, Прибыня?

– Это у славян парню долго гулять не дают, а у русов и варягов не торопятся, – сказал здешний боярин, Вигхард, сам из варягов. – У славян человек не считается взрослым без женитьбы, а у северных людей – без опыта путешествий и сражений. Представь, что Годфред Грозный явился бы осаждать Париж, а ему сказали бы, что он еще слишком молод для таких дел, потому что в свои сорок лет не женат!

Вокруг засмеялись.

– Ты прав, Вигхард. – Торлейв улыбнулся боярину и опустил углы рта, подтверждая сказанное. – Человеку хорошего рода стоит поискать себе достойную невесту, даже если на это потребуется время. А ближикам Святослава не стоит спешить: при нем у нас много случаев раздобыть богатство и славу, а с тем и невест получше. Сейчас я просто один из киевских бояр, но если нам будет удача, а могу сам стать князем в очень далекой стране. Даже не знаю, из кого мне тогда придется выбирать жену!

– Я слышал, твой отец и в Киеве сесть хотел, – сказал Станибор. – Когда на греков ходили да с худым успехом воротились.

– Не совсем так. – Об этом Торлейву совсем не хотелось говорить, но уклоняться он считал недостойным. – Мой отец опасался, что Ингвару не хватает удачи, чтобы удержать всю Русь, и желал получить в управление наследственные земли Олегова рода. Он имел на это право как внучатый племянник Олега Вещего, а Ингвар получил эти права только со своей женой, Эльгой. Все зависело от Эльги, и она не пожелала разрывать державу на части. Мой отец не спорил с ее решением, и я не собираюсь. Святослав знает, что я верен ему. А державу себе я намерен завоевать там, где погиб мой отец. Арран на Хазарском море никогда не принадлежал Олегу Вещему, но Святослав дал слово, что будет принадлежать мне, если боги дадут нам удачи в войне с хазарами.

– Так вот, о войне… – Станибор переглянулся с Равданом. – Ты и твой князь молоды, вам охота отличиться…

– Покрыть себя славой… – подхватил Равдан, – мы тоже были молоды и горячи, мы помним, как это бывает…

Торлейв многозначительно опустил углы рта: еще в прошлый его приезд сюда Прияна рассказывала ему о совместных подвигах этих двоих, еще до того как один из них стал князем, а другой – его воеводой, причем отмечала, что сама знает об этом далеко не все. И не так уж они были стары: обоим не исполнилось еще тридцати пяти. Самое время для больших дел: есть силы и задор, нажит ум и накоплен опыт.

– Но неужели у Святослава нет ближиков и советчиков, зрелых умом и годами, кто сказал бы ему, что иной раз мир приносит больше выгод, чем война?

– Мир? – Торлейв в удивлении двинул бровями. – Мир с кем?

– С теми, с кем Святослав воевать собрался. С вятичами и хазарами.

– У руси нет мира с хазарами. Уже лет пятьдесят. С тех пор как они напали на стоянку войска Олегова сына Грима, когда тот возвращался с добычей с Хазарского моря. До того дня у русов и хазар был мир. После того – нет. И быть его не может. У нас была война все эти три поколения. Только на нее никто не ходил. Теперь же пора настала.

– Так может, пора с ней покончить, а не разжигать заново угли остывшие? – Станибор подался к нему. – Сам говоришь, сколько лет прошло. Зачем эта вражда нынешним-то людям?

– Твоего отца ведь не хазары убили? – сказал Равдан.

– Хазары убили Грима, сына Олега Вещего. Эта смерть не была ни выкуплена, ни отомщена. Над родом моих князей висит этот кровавый долг, и мне Грим тоже был родич. Святослав решил, что пора долг выплатить.

– Но он ведь даже не видел этого Грима!

– И я не видел. Даже Эльга не видела. Но разве это причина отказаться от мести?

– Это может быть причиной принять виру, – веско заметил Вигхард. – За такое давнее дело… хазары сейчас ослаблены, их со всех сторон одолевают и сарацины, и гузы, и еще какие там степные… викинги. Они могут пойти на заключение мира. Еще будут рады – русы успели прославиться как наилучшие воины даже у греков, не зря все цесари так много просят наемников. Даже к нам сюда добирались. Не лучше ли было бы поступить так – получать хазарское серебро, проливая не их кровь, а их врагов? Будь я человеком Святослава, непременно подсказал бы ему это.

– Неужели в Киеве нет никого, кто думал бы так же? – Станибор пристально взглянул в глаза Торлейву. – Я знаю, там есть умные люди. Княгиня Эльга – неужели она, женщина, христианка, станет толкать единственного сына на войну? Прияна наша – неужели она хочет еще такой молодой мужа лишиться? Мистина, Свенельдов сын, Асмунд, княгини брат – их отвага всем ведома, но и они уже в тех годах, когда понимаешь, что договариваться выгоднее, чем воевать.

– Если бы такие люди там имелись, – добавил Равдан, – в нас бы они вернейших друзей себе нашли.

Торлейв помолчал, собираясь с мыслями. Под этим напором он несколько растерялся и разволновался, чего старался не показать. Ясно было: смолянская верхушка воевать с хазарами не хочет. Почему? Чуть раньше он удивился бы, что люди упускают случай разбогатеть и прославиться, но теперь понимал причину этого миролюбия. Смоляне имеют шеляги, в обход закона продавая итильским купцам захваченный где попало полон. Отсутствие торгового мира между Киевом и Итилем им не мешает, они верят, что смогут сами защитить себя и свой товар. Войны на этих самых путях они не желают. И ему предстоит их переубедить. Торлейв сомневался, что справится с таким делом. Но не отступать же.

– Я слышал… – неторопливо начал он, – что речи о мире с хазарами и в Киеве уже иные люди вели, издавна.

– Вот видишь!

– Но едва ли такой мир возможно устроить. Хазары не станут слать к Святославу послов: они нас дикими людьми считают, что живем в лесах, сырые кости грызем, в невыделанные шкуры одеваемся, а зимой в берлогу заваливаемся в обнимку с медведями…

В гриднице негромко засмеялись. Торлейв слышал такие мнения скорее от греков, чем от хазар, но с тех тоже станется.

– Меня в Царьграде греки спрашивали: правда ли, что русы на зиму в волков превращаются и в лес убегают, – добавил Торлейв. – Сказали, от ваших, смолянских это слышали. Это, сдается мне, им про вилькаев кто-то рассказал…

Говоря это, Торлейв не удержался и взглянул на Равдана; вспомнились слова Дединки о том, что воевода порой и сам накидывает волчью шкуру и рыщет в поисках добычи. Но если издавна вилькаи добывали дичь и ею питались до весны, то нынешние ищут живой товар, чтобы обменять его на хазарское серебро.

По лицу Равдана промелькнула тень понимания, и Торлейв испугался, не слишком ли выдал свою осведомленность.

– Таков наш древний обычай, – проговорил Равдан не без гордости, многозначительно: теперь он опирался на древность ради выгод, о каких вилькаи былых поколений и мысли не имели.

– Так и впору ли вам, с такими-то обычаями, упускать случай сходить в поход на самый Итиль? А Святослав, как и его предки, не станет с хазарами примирения искать. Его опозорит, если он сам пойдет на поклон к тем, кто беззаконно и вероломно убил его родича. Вздумай он так сделать, его прокляла бы собственная дружина.

– Так мы могли бы помочь! – воскликнул Равдан, будто нашел долгожданный выход. – Станибор – князь по рождению и чести, с ним дела вести никому не зазорно. Но он с тем Гримом не в родстве, у него с каганами кровной вражды нет. Мы могли бы и устроить это дело. Хоть попытаться. Предложим договор кагану, чтобы русь и Святослав без чести и пользы не остался. Что скажешь?

– Я? – Торлейв чуть улыбнулся и опустил углы рта. – Я слишком молод, чтобы мое мнение имело вес. Если я заговорю о мире, когда Святослав созывает людей под ратный стяг, меня сочтут скорее робким, чем мудрым. Этого я не могу допустить, ты понимаешь. Прежде чем призывать к миру, нужно доказать свою храбрость, а это дело молодых и неженатых. Никто не удивится, если Святослав останется в Киеве – он отец троих сыновей. Но если я останусь дома, меня это опозорит навеки.

– Ты брат Святослава и ближайший родич из мужчин, ведь так? – Равдан прищурился.

– Еще есть Асмунд – его вуй… Но да, я по родству ближе, – вынужден был подтвердить Торлейв.

– К кому же ему и прислушаться, как не к тебе? – наседал Станибор.

Торлейв прикусил губу изнутри, чтобы подавить улыбку. На внешний взгляд, так все и было, но Торлейв отлично знал: Святослав куда охотнее прислушивается к Игморовой братии и прочим ближним гридям, чем к кому-либо из родни. И то, что Игмор с шестью братьями и побратимами сгинул после убийства Улеба, вовсе не раскрыло душу Святослава для его кровных родичей. Но рассказывать об этом смолянам было вовсе ни к чему.

– А ты можешь приобрести еще больше веса удачной женитьбой, – намекнул Равдан. – Поверь, я об этом знаю кое-что.

Ну конечно. Рода он неплохого, но без женитьбы на старшей Сверкеровой дочери не смог бы завоевать среди смолянской руси и кривичей положение, почти равное княжескому.

– У нас тут есть две отличные невесты для тебя. Мы видим, что ты человек достойный, – благосклонно сказал Станибор. – Достойный любой из наших дочерей. Если ты возьмешь в жены мою дочь, то сделаешься мне зятем. Если дочь Равдана – станешь свояком твоего князя, Святослава. И то и другое выдвинет тебя в первый ряд мужей нарочитый, хоть ты и молод. Если ты поддержишь нас и склонишь Святослава принять… хотя бы доверить нам попытаться примирить его с каганом, то возьмешь у нас любую невесту, какую пожелаешь. Да и во всех иных наших прибытках забыт не будешь. В том даю тебе слово, клянусь Перуном и Велесом. Дашь согласие – принесем жертвы и на крови перед богами союз наш утвердим.

Говоря о невестах, Станибор взглянул в сторону, где столпились, с приоткрытыми ртами слушая, женщины – княгиня Прибыслава, Остромира, Рагнора, ключница Хлина и позади нее несколько служанок. Невольно проследив за его взглядом, Торлейв заметил только одну из них – Дединка стояла позади всех, но благодаря высокому росту была видна над головами прочих. Ее руки сжимали перед грудью кринку, а взволнованный взгляд не отрывался от Торлейва.

Любую невесту здесь возьмешь, говорите? Торлейв едва не улыбнулся: вот было бы лихо, если бы он попросил вон ту, что с кринкой…

– И тебе такая женитьба еще и ту пользу принесет, – чуть понизив голос, будто хотел скрыть от посторонних, добавил Равдан, – что у нас тут всегда надежный приют найдешь, коли Святослав… опять на родичей осерчает. Да не как Улеб. Мы уж не выдадим! – И в подтверждение поцеловал золотое кольцо у себя на пальце.

Все-то они понимают, мысленно отметил Торлейв. Понимают, что быть ближайшим родичем Святослава – ходить под грозовой тучей. И если не лукавя предлагают союз и поддержку – значит, очень им эта война с хазарами не по нраву.

– Благо вам будь. – Торлейв наклонил голову. – Не могу сразу ответить. Не по умишку моему молодому сходу такие дела решать… Мне ведь было доверено волю княжескую исполнять, а не на иную борозду коня поворачивать…

– Подумай, – благодушно позволил Равдан, ничуть не поверив этой скромности. – Мы понимаем – сами к престолу пришли, когда нам и двадцати не было. Сами всему учились.

– Нам не к спеху, – подтвердил Станибор. – До Йоля еще далеко, а на Йоль мы могли бы и принести друг другу клятвы, время самое подходящее.

Сам Станибор не имел ни капли крови варягов или русов, но в Свинческе перенял многие укоренившиеся здесь варяжские обычаи.

– Это самое разумное, – подтвердил Торлейв.

Он и сам имел в виду задержаться здесь до Йоля, только клятвы для Святослава надеялся получить иные.

Взгляд его привлекло движение в стороне. Он обернулся – Рагнора стремительным шагом удалялась из гридницы. Но Дединка стояла на прежнем месте, и взор Торлейва, зацепившись за нее, дальше не пошел. Она слегка улыбнулась ему и опустила глаза. Но и от этого мелкого знака ее одобрения потеплело на сердце, и Торлейв перевел дух. Хоть он и молод, неопытен, и голова гудит от таких новостей – как дитя на морковку, этим хитрецам его не поймать.

Глава 8

– Я за него не выйду.

Когда Равдан, уже поздно вечером, вернулся домой, Рагнора ждала его там, вместе с матерью. На посиделки она в этот раз не пошла. Вид у нее был ожесточенный и отчаянный, глаза сверкали.

– Сдается мне, что не выйдешь, – удивительно спокойно согласился Равдан, бросая плащ на лавку и не глядя, кто из челяди его подберет. За годы близости к княжьему столу он усвоил боярские замашки. – Сдается, этот удалец достанется Остре. Говорят, вчера он с ней ходил на посиделки, так все там обхохотались. Я бы на его месте тоже выбрал Острю. Она и красивее, и нравом помягче тебя.

– Ему нужна я. – Сидя с ногами на большом ларе со своим приданым, Рагнора напоминала свернувшегося ежа.

– Он такого не говорил.

– Лукавит. В обозе киевском все знают: его прислали сватать меня. Потому что я – Прияны сестричада. Он хочет своему Святославу быть свояком. И что он с Острей водится – глаза отводит.

– Я уж не знаю, чем он ей не угодил, – вздохнула Ведома. – Парень красивый, веселый, умный…

– И кулаками помахать не хвор! – одобрительно подхватил Равдан.

– Старше ее всего-то лет на восемь. Не за деда же с седой бородой отдают! Так нет – уперлась.

– Понимает – этим парнем она вертеть не будет. Он на нее узду найдет.

– Насмехаетесь вы надо мной? – Рагнора сверкнула глазами.

– Скажи спасибо, что насмехаемся! – Расстегнув кафтан, Равдан сел на лавку напротив нее и вытянул ноги. – А то ведь я мог бы и плетку взять. Не беру, потому что и взабыль думаю – он Острю возьмет. Я бы Острю взял, ясного дня не видать!

– И вы, вы хотите, чтобы я за него вышла? – Рагнора воззрилась на отца, будто не верила в такую нелепость.

– Хотим. И так будет, если парня уговорим.

– Да неужели вы забыли, что он брат Святослава, а отец Святослава убил моего деда! Твоего отца! – Рагнора взглянула на мать. – Он кровный враг нашего рода! И я должна за него идти, как Сигню за Сиггейра? Как Гудрун за Атли? Зачем – чтобы скормить ему наших детей, убить его, поджечь дом и войти в него самой[25]?

– Да что ты выдумываешь? – Ведома поморщилась.

– Матушка, но как ты можешь хотеть, чтобы я вышла за племянника Ингвара, который твоего отца убил?

Ведома взглянула на мужа, но Равдан только усмехнулся и двинул бровями: тебя спросили, ты и отвечай.

– Милая моя… – Ведома с трудом подбирала слова.

– За эту смерть давно заплачено. – Равдан все же пришел ей на помощь.

– Истинно так, – подтвердила Ведома. – Мы примирились с Ингваром сразу после смерти отца, еще пока он оставался здесь. Он передал власть Лютояру, то есть Станибору. И согласился, что воеводой будет твой отец, а я – его водимой женой. Ингвар признал наш брак и положение, и это была его вира. Его плата за примирение. Они бились на поединке, за такую смерть не мстят. А ведь он мог тогда перебить нас всех и посадить здесь своих людей. Родни у него хватит…

– Тородд сейчас не в Смолянске сидел бы, а здесь, и был бы князем смолян, – добавил Равдан.

– Но Ингвар пришел сюда со щитом! Сидел бы он в Киеве – и виры бы не понадобилось!

– Сидел бы он в Киеве – здесь бы не было нас, – прямо сказал Равдан. – До сих пор правил бы Сверкер. Но не думай, что тебе это принесло бы счастье. Тебя, статочно, и в живых бы не было. Сверкер Ведому моей женой не признавал, норовил ее за другого кого выдать. Сперва за одного – за Зоряна ловацкого, а как его прикончили, еще женихов нашел целый пучок. Меня бы здесь не было, в воеводах, да и вовсе в Свинческе.

– Отец не разрешил бы нам жить вместе, – кивнула Ведома. – Он не признал бы такого зятя, никогда. А ты… Я часто думала, что было бы с тобой, останься мой отец в живых. – Впервые в жизни Ведома заговорила вслух об этих мыслях, но ей было ясно: для дочери пришло время разобраться в нитях своей судьбы по-настоящему, чтобы не запороть весь узор будущего. – Отец, когда заманил меня обратно домой, всем рассказывал, будто мы с Прияной три года провели в Подземье у Кощея.

Рагнора кивнула: эту часть родового предания она знала хорошо.

– И вот к началу лета выяснилось бы, что я дитя ношу! По сроку было видно, что я понесла с Карачуна: ты родилась после Дожинок, на равноденствие. Будь я не замужем – всему племени смолянскому было бы ясно как день, что ты дитя самого Кощея! Думаешь, тебя оставили бы в живых? Да ни за что! Детей Темного Света возвращают на Темный Свет. Мне ни за что не позволили бы оставить тебя при себе. Тебя сразу после рождения утопили бы или отнесли бы в лес в такую глушь, где никто не подберет. Тебя там съели бы звери в тот же день. Что было бы со мной, покажи я всем, что отмечена Кощеем, – и думать не хочу. Может, нас отвели бы в лес обеих и еще привязали к дереву для верности. Вот и все, что было бы, останься мой отец в живых. Ингвар спас жизнь нам с тобой. Я уж не говорю о том, что он сделал Станибора князем, а твоего отца – воеводой, дал нам с тобой честь и положение. Да, смоляне недовольны, что приходится платить дань. Этому никто никогда не радуется. Опять иные поговаривают, что, мол, надо бы собраться и киянам дорогу показать. Это удальцы из тех, кто не бился с Ингваром и не видел, как за этот мир мой отец и его дружина заплатили жизнью. Но ты и я, вся наша семья – мы не должны иметь мстительных и злобных помыслов к Ингвару и его детям. Боги не любят неблагодарных…

– А пуще того они не любят глупцов, – добавил Равдан. – Глупо отталкивать от рта ложку с кашей.

– Какая здесь каша? – Рагнора помнила, что говорят они о ее свадьбе с Торлейвом. – Какой вам прок в этом парне?

– Ты же слышала: он самый близкий родич Святослава. Мало тебе этого? Святослав на рать собрался – а ну как убьют? Кто тогда будет князем в Киеве?

– Но… у него вроде сыновья есть, – пробормотала Рагнора, которой раньше не приходило в голову взглянуть на дело с этой стороны.

– Тем сыновьям еще порточков не пошили. Случись что – если старшего и признают князем, его дадут на руки кормильцу. И кто это будет? Или Асмунд, или этот парень, Торлейв. Асмунд стар, Торлейв в расцвете сил. Найдет себе друзей надежных – одолеет. А друзей он находить умеет, парень ловкий. Мягко стелет, да жестко спать. Ты не хочешь быть женой того, кто будет или князем в Киеве, или еще лет десять вместо князя?

– Но там… Прияна в княгинях… – Для Рагноры было новостью увидеть себя соперницей тетки.

– У тебя будет случай сесть на ее место. Если будешь поумнее, чем сейчас. Возьми он такую жену, как ты… Святослав знатнее – пока жив. Но если соперничать придется с мертвым… можно и выиграть.

Равдан замолчал. Рагнора тоже молчала, ошарашенная.

– Нужна осторожность, – нарушил молчание Равдан. – Он ведь еще не посватался. Мы сейчас охотимся друг на друга, никто не хочет дать себя переиграть. Станибор предложил ему выбрать невесту, но он пока ничего не просил. Нам нужно накинуть на него узду, и для молодого парня лучшей уздой станет девка. Я с первого дня хотел, чтобы ты его подманила. Хочу, чтобы его заполучила ты, а не Остря. Оттолкнешь его – княгиней в Киеве станет она.

Рагнора переменилась в лице: уступить такой кусок лучшей подруге и почти сестре она не желала. Равдан, видя это, отметил по себя: все-таки моя дочь. Кровь сказывается.

– Может, еще не поздно, – продолжал отец. – Не теряйся. Идут посиделки – случай не упускай, и все сладится.

Рагнора молчала. Ей хватало ума признать правоту отца – она поняла, почему он использует ее как приманку для киевского гостя. Но это же понимание несло ей унижение: кто же хочет быть приманкой, дохлой мышью в ловушке для куниц? К тому же сам Торлейв не нравился ей, а в четырнадцать лет только самая бессердечная – или глупая – девушка безропотно примет мужа, нежеланного сердцу.

Ведома видела, что дочь смотрит на Торлейва с неприязнью, и уже не раз пыталась добиться, в чем же дело. Сама она, как женщина, не видела в нем ничего неприятного. Парень красивый, веселый, разговорчивый, родовитый, богатый! Чувствуется в нем сильная воля при добром сердце, а это не так часто встречается в одном и том же человеке. Куда чаще добрыми себя считают те, кому не хватает смелости желать зла и силы его творить. Ведома не очень верила в надежды мужа на то, что Святослав исчезнет с киевского стола, но если так случится, то и княжьего стола Торлейв не опозорит. Равдан видит такую возможность, и повернись дело в эту сторону, он со злости съест Рагнору, если она упустит этого парня и с ним случай забрать в руки Киев.

Ведома была женщиной умной, но не понимала, что достоинства Торлейва в глазах Рагноры обратились против него. Сердце Рагноры трепетало от его красоты, от уверенной повадки, от звучания голоса, выдававшего ум, – трепетало, хоть ей почти удавалось это скрыть, а тем каплям чувства, что просачивались наружу, придать вид неприязни. Впервые в жизни у Рагноры открылся женский взгляд на мужчину, сердце ее раскрыло глаза, вылупившись из детства. Она ощутила власть любви – не целиком, а лишь так, как ощущаешь мощь близкой грозы по далекому блеску молнии в тучах, по свежему и тревожному запаху ветра с небес. Любовь грозит утратой воли, подчинением, а этого упрямая и честолюбивая девушка не желала позволить. Слишком она привыкла быть подвластной только отцу, да и то по обязанности, и повелевать другими, всей свинческой молодежью, от Остромиры до Унезора. Даже сейчас она колебалась, стоит ли надежда на киевский стол – довольно призрачная, – опасности утратить волю.

– Подумай пока, – позволил отец. – Авось поймешь. А нет… – он усмехнулся, – у нас еще Гостишка есть. Он парень молодой, обождет пару лет.

Гостислава, младшая сестра, еще не носила поневу и не ходила на посиделки: ей было только одиннадцать лет. Сейчас она спала на полатях, среди младших братьев, и не слышала этого судьбоносного разговора. Но Рагнора не сомневалась: та запрыгает от радости, если отец объявит ее невестой взрослого мужчины и позволит обскакать и всех ровесниц, и старшую сестру, и саму княжну. Подумав об этом, Рагнора переменилась в лице от досады.

– Но если он попросит тебя, он тебя получит, – закончил Равдан, и было ясно: его решение принято, и его предложение «подумать» означает лишь возможность осознать выгоды этого дела. – Ты же не так глупа, чтобы заглядываться на разных голодранцев, детей рабынь, у кого нет ничего, кроме наглости?

Рагнора опустила глаза. В Унезора она ничуть не была влюблена и пользовалась его надеждами лишь для того, чтобы повелевать, вовсе не намереваясь эти надежды исполнить.

– Запомни, – веско добавил отец, с каменным спокойствием, которое делало его вполне достойным соперником Кощея. – Мне надо, чтобы киянин тобой увлекся, тогда он будет в моих руках. Чем сильнее, тем лучше. Делай что хочешь, но чтобы к Йолю он жаждал на тебе жениться. Иначе…

– Что – иначе? – Рагнора, внутренне дрожа, заставила взглянуть ему в лицо.

– Отдам тебя Унезору.

Равдан медленно подмигнул левым глазом, открывая родимое пятно на веке, и стало казаться, что левый глаз его – багряный, как у самого Кощея. Он так же умен, предусмотрителен и неумолим. Рагнора содрогнулась: «отдам Унезору» прозвучало не менее жутко, чем «брошу в болото». Ясно было: в таком браке не Унезор поднимется до воеводской семьи, а Рагнора упадет до положения жены безродного гридя.

Не дождавшись ответа, Равдан встал и стал раздеваться, готовясь ко сну. Разговор был окончен. Равдан мог просто употребить родительскую власть, но опыт ненавистного тестя, Сверкера, который вот так же пытался обойтись с Ведомой, для него не прошел даром. Равдан знал: у женщины, даже очень молодой, есть ум и своя воля, которые способны в недобрый час опрокинуть к лешим все замыслы, расчеты и надежды взрослых разумных мужей. Пренебречь ими, полагаясь на полное послушание, – самому себе расставить ловушку. Тут или держать девку взаперти, отобрав обувь и теплую одежду, или хотя бы попытаться объяснить ей пользу рода, сделать союзником. Тем более когда это дочь его и Ведомы, унаследовавшая от обоих ум, отвагу и упорство.

Родители уже улеглись, когда и Рагнора наконец пошевелилась и тоже стала укладываться. Сходство с судьбой матери и от нее не ускользнуло. Ее воля столкнулась с волей отца, как яйцо с камнем – не до победы, скорлупу бы в целости унести. Уже третью зиму Рагнора носила поневу и ходила на девичьи посиделки, но в этот вечер всем существом ощутила: ее судьба подошла к повороту. Что-то от нее зависит, что-то нет, она может принимать, отвергать или покоряться, но это уже не игра «в женитьбу», все решится по-настоящему. А значит, она и в самом деле стала взрослой.

* * *

Разговор в гриднице и обещание Станибора, что Торлейв может выбрать любую невесту, на другой же день стал известен всему Свинческу. Но тот, кого он больнее всех затрагивал, был совсем близко. Проходя через двор, Торлейв вдруг увидел перед собой Унезора: тот загородил ему дорогу и смотрел вызывающе. По сторонам стояло с десяток или больше молодых гридей – у них было время утренних упражнений, – но это Торлейва не смутило. По лицам видно: дренги не собираются вмешиваться, а лишь хотят посмотреть, как их вожак будет выходить из неприятного для его чести положения.

– Я слышал, вчера князь предложил тебе выбрать невесту, – начал Унезор, набычившись.

Торлейв видел, что спокойствие тому дается нелегко, но его подбадривают взгляды товарищей, перед которыми он должен показать, что не уступает киевскому гостю.

– Истинно, – подтвердил Торлейв. – Станибор пообещал мне отдать или свою дочь, или воеводскую, по моему выбору.

– Тебе следует помнить: если ты выберешь Рагнору, то будешь биться со мной.

– Не забывайся, – спокойно осадил его Торлейв. – Разве отец девушки готов отдать ее тебе, если не будет других охотников? Добейся сперва его согласия, а пока твоя свадьба никак не зависит от моих намерений. Как добывают такие права – я тебе уже говорил. И я с тобой уже однажды дрался. Забыл, чем кончилось?

– Это было не по чести! – возмутился Унезор, вспомнив драку на прялках.

– Конечно, не по чести – вас двое на меня одного. А что до Рагноры – сперва добейся, чтобы твоя победа надо мной могла что-то изменить. Сейчас мне драться с тобой нет смысла. Если я выиграю, то ничего нового не приобрету, ты выиграешь – тоже ничего не приобретешь. Пока ты служишь Станибору, ты мне не в версту. Разве что изберешь путь бродячего берсерка, но тогда девушка едва ли тебе обрадуется.

– Ты… ты говорил мне, что не собираешься к ней свататься!

– Я и сейчас не сказал, что собираюсь. Тебе надо бегать не за мной, а за своей удачей, чтобы сделаться ровней самой девушке. Тогда и поговорим о поединке, если найдем, что делить.

Эти слова Торлейв произнес мягко, почти по-дружески. Не имея охоты заводить лишних врагов, он не видел удовольствия в том, чтобы дразнить и принижать Унезора. Но поединок между ними был как невозможным – они слишком неравны по положению, – так и бессмысленным: между Унезором и Рагнорой стоял не только Торлейв. Задача перед Торлейвом оказалась хитрая: не брать невыполнимых обещаний и ни с кем не поссориться. Равдан хочет отослать дочь в Киев – в этом его желание совпадало с намерением Торлейва, который за ней и приехал. Брать ее за себя он, однако, не собирался, и был бы не прочь намекнуть на это Унезору, чтобы не наживать врага на пустом месте. При этом Унезору полезна боязнь потерять девушку: эта страсть вернее прочего пошлет его в поход, а за ним и еще многих отроков смолянских. Но Торлейву не следовало раскрывать свои намерения, пока их не раскроют Станибор и Равдан. Времени на раздумья еще хватало, но приходилось следить за каждым своим словом.

После полнолуния в Куромолье месяц уже обновился и снова наполовину вырос. Снег шел часто и уже не таял; Днепр не замерз, но по берегу установился санный путь. Несколько раз Станибор или Равдан устраивали лов и звали с собой Торлейва; он был рад случаю выбраться за пределы Свинческа, отдохнуть от дыма очага, подышать свежим холодным воздухом и размяться. Глядя, как смоляне разъезжают на санях – кто в лес, кто в поля за сеном, кто еще по какой надобности, – он подумывал о дороге назад в Киев. Собираться было рано: ни одно из его дел еще не решилось, пока шли только разговоры, не приводившие к договоренностям. Впереди был Йоль, когда Станибор будет приносить жертвы, и это лучший срок в году для заключения прочных договоров, скрепленных клятвами. Торлейв надеялся получить от Станибора и Равдана клятвы насчет участия в походе на Дон. Они же в свой черед надеялись получить кое-что от него, но здесь ясность еще не наступила.

– Эти люди не просто так пытаются женить тебя на какой-нибудь из своих дочерей, – говорил Торлейву Агнер после его бесед с князем. – Не потому, что ты им так полюбился. У них есть некие цели, ради которых ты им нужен.

– Не то чтобы я, а ближайший родич Святослава.

– Чего именно они от тебя хотят, ты понял? – спросил Илисар.

– Да я аж ночью плохо спал, как понял, – проворчал Торлейв, глянув на княжеское сидение.

Было утро, и еще в сумерках, пока гриди сидели за столами, перед гридницей стали собираться жители Свинческа и окрестностей, имевшие до князя какое-нибудь дело. Станибор был занят с ними, а Торлейв со своими бережатыми, сидя на помосте поодаль, наблюдал. Гриди, поев, ушли во двор упражняться, и Торлейв собрался присоединиться к ним, чтобы за время этого гостевания не растерять все навыки, но мысли его все время возвращались к разговору со Станибором.

– Как бы не пытались они меня к измене склонить, – совсем тихо сказал он Агнеру. – Святослав хочет идти на Дон, а они не хотят. Им эта война не нужна, они и так свои шеляги получают. Война нарушит все пути торговые, потом их Святослав в руки заберет, и они вот так, запросто, уже с Саркелом торговать не будут, здесь княжьи люди сядут. Хочешь торговать – Святославу плати. Хотят, чтобы я их руку держал и тому походу помешал. Узнай об этом Святослав – будет у него уже два брата в изгнании. И это еще если мне повезет. Они оттого и намекали, что не выдадут – понимают, что под топор меня подставляют.

– А ты намерен увезти у них девушку, то есть получить заложницу. Они надеются, что она будет твоей женой, а ты – их родичем. Ты умно делаешь, что молчишь. Пусть они как можно больше раскрывают свои цели и как можно меньше знают о твоих, пока ты не разобрался в деле и не решил, как поступить.

– Я того и хочу. Да только их двое, да бояре у них, родичи-старики, а я один… Правда, они не знают, что ты, аами[26], стоишь пятерых. – Торлейв слегка толкнул Агнера в плечо. – Они думают, что раз я молод, им будет легко меня провести…

– Делай вид, что это им удается. Что ты только и мечтаешь об этих девах, и пусть они думают, что у них на тебя есть управа.

– Я стараюсь.

Торлейв подавил вздох, глядя, как Дединка соскабливает тупым ножом пятна пролитого воска со столов, среди других служанок прибираясь в гриднице. На него она не глядела, да и он старался придать лицу рассеянное выражение, будто смотрит на рослую челядинку, думая о своем. Иной раз им удавалось обменяться парой слов, и от звука ее низковатого голоса у него щекотало внутри. Дивное дело: разглядев ее как следует, он вовсе не считал ее красивой, но почему-то когда она появлялась, в гриднице как будто светлело. Говорить наедине им больше случая не выпадало, да и откуда ему взяться? Торлейв мог бы снова подстеречь ее во дворе, когда стемнеет, но не был уверен, что она захочет свидания за углом поварни. Шелягов она не возьмет, а больше ему и нечего ей предложить. Будь она рабыней – он мог бы ее купить и забрать с собой, но свободная девушка, живущая в заложницах, для такого недоступна, и было бы нечестно ее позорить. «Да и уот!», как сказала бы она сама.

Зато Рагнора и Остромира теперь так и вились вокруг Торлейва. Четыре дня подряд шли рабочие посиделки, когда девушки приходили в обычной одежде и усердно пряли, а на пятый – веселые посиделки, когда одевались получше и приглашали парней. Парни приносили гусли, рожки, развлекали девок игрой и пением, а потом и плясками. Торлейв ходил туда вместе с Солонцом и другими парнями. Но если Остромира и впрямь была рада его обществу, то в оживлении Рагноры ему виделось нечто насильственное. Ее губы улыбались ему, а глаза говорили: ненавижу тебя. У этой девушки тоже имелась тайна, и порой Торлейв вздыхал про себя: не много ли загадок на него одного? Сидел бы сейчас в Киеве…

Вечера были мрачными, и по дороге на посиделки приходилось пробираться сквозь густую тьму. Однажды к ночи зимнее небо сменило уныние на открытую досаду: шел густой мокрый снег, резкий ветер бросал холодную кашу в лицо. На посиделки народу собралось мало, не всем захотелось вылезать из-под своей кровли. Торлейв остался бы в гриднице, но увидел, как Дединка, одетая в овчинный кожух и закутанная в большой шерстяной платок, выходит вместе с Остромирой – сам себе удивляясь, встал и потянулся за своим кожухом.

Войдя в избу-беседу, каждый долго отряхивался, отирал холодные мокрые хлопья с лица, жаловался на непогоду, пробирался к печи – погреться. Огней зажгли мало, горели только лучины, вставленные в щели печи. Гул ветра над крышей пугал – будто озверевшая от тьмы Баба-Яга скачет по крышам в своей ступе и скалит голодные зубы, – на песни и пляски не тянуло.

– Дединка, а расскажи ты про Кощея, – попросили девушки.

Торлейв в удивлении взглянул в ту сторону. Он уже не раз слышал здесь предание о Ведоме и Прияне в Кощеевом Подземье, но при чем тут Дединка?

– Да уже сколько раз рассказывала, – отговаривалась та.

– Ну, расскажи еще! Вон, Торлейв не слышал… – Ольва кивнула на гостя.

– Ему предания чащоб наших не так уж любопытны. – Дединка со скромным видом покосилась на Торлейва. – У них в Киевах волоты из могил выходят и мечи золотые выносят, прямо в руки дают…

– Нет, отчего же? – Торлейв улыбнулся. – Расскажи, послушаем. Не один же наш волот был на свете.

– Йесь в наших краях, между Окой и Жиздрой, некое урочище, – начала Дединка, и видно было, что своей гладкой речью она повторяет то, что сама много раз слышала с детства. – При дедах и прадедах был там город, и звался он Кудояром. На скале высокой стоял он, и были у него валы могучие, стены крепкие. Рассказывали старые люди, будто жил там сам князь Вятко, кто нашему племени начало положил. Была у него дочь-красавица, Любушка, и раз увидал ее сам Кощей. Приходит к старику и говорит: отдай мене дочь в жены. Тот не хочет Кощею отдавать, а куда денешься? Говорит: построй мене за одну ночь терем каменный, тогда отдам. Принялся Кощей строить. Как засвистит по-змеиному, зарычит по-звериному, слетелись к нему со всех сторон куды, синцы да игрецы, навцы да мрецы, принялись по небу камни таскать – из-за тридевяти земель. Таскают, один на другой кладут, стены возводят. Целую гору уже навалили. Видит Любушка, беда: до рассвета далеко, а терем уже почти до неба. Побежала она к курам, зажгла лучину да петуху и сунула под самый клюв. Он проснулся, видит – свет, думает, утро настало. Как закричит! Эх, Кощей говорит, не успел! Грохнул со зла кулаком по горе, что его чудища натаскали, – только камни во все стороны брызнули. Так они и сейчас лежат. А Любушка от того удара под землю провалилась. Осталась там пещера, и говорят, если на закате прийти и послушать, то слышно, как Любушка в Подземье Кощеевом плачет-заливается. Если невеста умирает молодой, говорят, ее Любушка в свою дружину забрала, чтобы одной не скучно было, и таких невест уже много у нее. Есть там камень, а в нем чаша вырезана, и в ней всегда вода собирается – это, люди говорят, Любушкины слезы.

– А что с тем городом? – спросил Торлейв. – Вы там живете?

– Ох, нет! – Дединка покачала головой. – Никто там не живет уж много лет. При дедах, еще моя мать не родилась, пришла туда рать огромная со стороны полуночной…

– Это наши были, смолянские! – перебив, пояснила для Торлейва Рагнора. – Мой дед, Сверкер, на пятнадцатой зиме войско водил, и с ним еще какие-то русы с севера, из Хольмгарда. Они тот город захватили, людей в полон увели.

– Видать, так, – подтвердила Дединка. – Там жил князь наш последний, Вратислав, со своим родом, да сгинул его род, никого не осталось. И никто там не живет, ибо место то проклято. Его с тех пор и называют так – Кощеева гора.

– Ты бывала там?

– Бывала. У нас обычай есть на Зеленую Пятницу, как будут Весенние Деды, туда угощение приносить – яйца красные, блины. Но в сам город мы не заходим, перед воротами оставляем. А ворота там каменные, стерегут их огромные ящеры, тоже из камня. Говорят, на тех ящерах Кощей за Любушкой приехал, а как он в Подземье провалился, они окаменели – так и стоят. Их я сама видела. И пещеру видела, а в ней навий мох…

– Это еще что за диво?

– Истинное диво. Пещерка такая на склоне, заглянешь туда – а там в темноте мох сизым светится, как живой. Если у той пещерки на ночь остаться, то вещий сон увидишь. Придет к табе во сне или старая старушка, или ветхий старичок, или невеста молодая…

– Если парень будет у пещеры сторожить, то ему точно девка явится, – убежденно сказал Солонец. – Парням всегда девки во сне мерещатся, на кой нам ветхие старички?

Посиделицы засмеялись, но неуверенно.

– И можно у того, кто к тебе выйдет, о своей заботе спросить, – продолжала Дединка. – Да только опасное это дело – говорят, они душу с собой в Навь уводят, и кто с ними говорил, до другого года непременно умрет. У нас такого не было, а в других весях, я слышала, так умирали. Притка ее знаить…

Рассказывая, Дединка не переставала прясть, голос ее звучал напевно; при слабом свете лучин Торлейв вдруг увидел ее одухотворенное лицо по-иному: в чертах проступила красота, которую он ранее искал там напрасно. Как будто внутри нее горел некий таинственный огонь, просвечивая через лицо, как пламя в стеклянных сосудах царьградских храмов. Невольно Торлейв видел себя на склоне какой-то горы, возле какой-то пещеры, где внутри мерцает сквозь тьму сизое пламя, и ее – рослую девушку с лицом Дединки, с распущенными темно-русыми волосами ниже колен, в белой одежде, как положено выходцам с Темного Света… Прекрасную и могущественную как богиня… хотя бы малая, та, что зовется Пятницей Долговязой и служит одним из ликов Мокоши, матери великой… От этого воображаемого зрелища захватывало дух, Торлейв чувствовал безрассудную готовность идти за ней хоть в ту сизую тьму, даже зная, что не выйдет назад. Всего на свете стоит миг такой близости, улыбка, сияние глаз этой девы…

Забывшись, он не замечал, что не сводит глаз с Дединки, мечтательно улыбаясь, а Рагнора недовольно ерзает. Но опомнился вовремя – тряхнул головой и перевел глаза на Рагнору.

– Вот дивное дело, – сказал он, – Прияна, Прияслава, когда в Подземье была, никакой Любушки с девичьей дружиной там не видела.

– Велико Подземье, – протянула Дединка, будто измеряя мыслью его неизмеримые просторы. – За три года его не обойти, всего не повидать.

– Статочно, та Любушка давно уж Кощею надоела! – высокомерно заметила Рагнора. – Все плачет да плачет – тут и мертвого досада возьмет. Моя мать жила близ его престола и была хозяйкой в доме – она умела готовить пиры, где угощались по триста мужчин и триста женщин каждый вечер, и у нее не был времени попусту слезы лить!

– Когда женщина знатного рода получает достойное воспитание, она и в палатах у Кощея не ударит лицом в грязь, – вежливо подтвердил Торлейв, взглядом давая понять, что и от Рагноры ждет того же.

У жителей Свинческа считалось почти решенным делом, что киевский гость скоро женится на одной из двух знатных девушек, для того и приехал. Расходились только, на которой. До Йоля – так называемого «нового Йоля», который смолянская русь, по примеру славян, праздновала в солнцеворот, – оставался еще целый оборот месяца, и Торлейва не торопили с решением. Он тоже выжидал, пока ему расскажут, чего же от него хотят, а пока ходил в гости и на посиделки, ездил на ловы или проводил вечера в Станиборовой гриднице за пивом. Был любезен с обеими знатными девами, но не прикасался к ним. Кого-то из бережатых постоянно держал при себе.

– Уж не опасаешься ли ты чего? – смеясь, однажды сказала ему Рагнора в гриднице. – Не боишься ли нападения врагов?

– Боюсь нападения любви, – так же смеясь, ответил Торлейв. – Любовь иной раз может принести человеку больше бед, чем вражда.

Он не покривил душой: новых наскоков со стороны Унезора он не боялся, но следил за тем, чтобы не дать повода той же Рагноре застать его наедине, после чего у него могут оказаться связаны руки. Вздыхал про себя: одной из девушек в этом доме он охотно позволил бы себя обольстить, но именно она проходила мимо, отвешивая короткий безучастный поклон, и даже не смотрела в глаза. «Няльзи!» – сказала бы она.

– Это правда, – многозначительно согласилась Рагнора. Быстро оглядевшись, она проверила, не стоит ли кто-нибудь слишком близко, чтобы услышать ее слова. – Неудачный выбор жены может страшную смерть принести. Ты человек сведущий, наверняка слышал про конунга Сиггейра, который сгорел в доме из-за родичей своей жены Сигню, дочери Вёльсунга. И про Атли, который поужинал мясом своих детей и был на собственном ложе пронзен мечом в руках своей жены Гудрун, у которой убил двоих братьев.

– Разумеется, я об этом слышал, – ответил Торлейв, не понимая, почему она заговорила об этом.

– Неужели так трудно извлечь урок из этих преданий? Или ты думаешь, что тебе ничего подобного не может грозить?

– Мне? – Торлейв вздрогнул от изумления.

Ему представилась Рагнора с окровавленным мечом в руках – в половину ее роста, а за спиной ее – пылающий дом.

– Почему мне должно грозить такое? Я не убивал ничьих братьев.

– Да неужели тебе неизвестно, – Рагнора придвинулась к нему ближе и заговорила вполголоса, – что ваш князь Ингвар, твой родич, убил моего деда, Сверкера?

– Мне это известно.

– И неужели ты рассчитываешь, что я буду любить племянника убийцы моего деда? Если ты ко мне посватаешься, воле моего отца я должна буду подчиниться, но не жди, что я забуду о вашем кровавом долге. Я вынуждена тебя просить, – Рагнора величаво выпрямилась, возмещая этим небольшое унижение, – чтобы ты не передавал моих слов моему отцу, чтобы мне не навлечь на себя его гнева. Но я хочу, чтобы ты хорошо понимал, что такое получишь вместе со мной.

Торлейв смотрел на нее во все глаза. Совсем юная, гордая, самолюбивая и своевольная, Рагнора прекрасно подошла бы на место любой из древних королев, избравших для себя добровольную ужасную смерть ради родовой чести и собственной славы.

– Так вот почему я тебе так не полюбился! – вырвалось у него.

Он испытывал облегчение: давно его мучившая загадка разрешилась, – но разгадка показалась ему нелепой, и он с трудом удерживал беспокойный смех. Хотелось сказать: да вовсе я не собираюсь быть твоим мужем! Но Торлейв прикусил язык: Рагнора могла поделиться с отцом, а доводить до Равдана всю правду о своих целях он пока не хотел.

– Такая сила духа делает тебе честь! – со сдержанным уважением ответил он и почтительно склонил голову.

– Отныне между нами все ясно, – величественно подвела итог Рагнора. – Надеюсь, ты поступишь как разумный человек.

Торлейв улыбнулся и опустил углы рта, налагая печать на этот уговор. Рагнора удалилась, держа голову так высоко, словно в ней родились заново все королевы из преданий, а Торлейв сел на помост и вздохнул. Пусть юная девушка неразумна, но и он, на восемь лет ее старше и намного опытнее, тоже не имел склонности подчинять свои решения одному только разуму.

Глава 9

Глянув однажды вечером на небо, Торлейв обнаружил полную луну, лишь чуть-чуть подтаявшую с верхнего края. Настало последнее полнолуние перед Карачуном, а значит, он провел в Свинческе целый месяц. Дней через шесть-семь придет самая долгая ночь года – «новый Йоль», как ее называют русы, живущие среди славян. Следующее полнолуние будет означать «старый Йоль», или Середину Зимы, как его празднуют в Северных Странах. К тому времени уже нужно будет точно знать, какие клятвы он даст и какие получит. Торлейв колебался, думая, не пора ли объявить Рагноре ее участь – и ее родителям, само собой. Возможно, это заставит Равдана высказаться полнее. Что он сам станет делать, если требования окажутся невозможными, Торлейв пока не знал, но мысли об этом досаждали, лишая покоя.

Думая об этом, Торлейв не обратил внимания на троих бородачей, однажды утром явившихся к Станибору. В гриднице пылал очаг, горели глиняные светильники на столах. Гриди налегали на утреннюю кашу, стоял обычный негромкий гул… и вдруг раздался глухой удар падения чего-то тяжелого. Торлейв вскинул глаза и выронил ложку: посреди гридницы стояла Дединка, у ног ее перекатывалась упавшая из рук кринка, а глаза были прикованы к кому-то возле двери. Даже в полумраке было видно, как она изменилась в лице. Торлейв невольно привстал, и в этот миг Дединка сорвалась с места, подбежала к каким-то незнакомым мужикам, что мялись у входа, неуверенно озираясь, и упала на грудь самому рослому. Изумленный Торлейв поднялся на ноги, чтобы лучше видеть: незнакомый бородатый мужик зрелых лет обнял Дединку, что-то говорил ей, она взволнованно отвечала. Многие в гриднице перестали есть, наблюдая за этой странной встречей. Ключница Хлина подошла ближе, Дединка обернулась к ней, и стало видно, что на лице у нее блестят слезы, но выглядела она скорее обрадованной, чем огорченной.

Все разъяснилось, когда явился князь.

– Здорово табе, Станибор, – сказал ему тот бородач, когда все трое подошли и поклонились.

Выговор у него был точно как у Дединки. Мимоходом Торлейв отметил, как забавно они смотрятся, выстроившись в ряд: один был очень высок, второй среднего роста, третий низкого. Дединка топталась немного в стороне, но так, чтобы слышать весь разговор.

– К тебе мы прибыли от гнезда нашего, из Былемиря города, с Оки-реки. Я, Доброван, Завалишин сын, со мной Городислав, Кривули сын, да Злобка, Буряев сын. Прибыли мы к тебе просить, чтоб отдал нам нашу таль: сестричаду мою Дедомиру, Изведову дочь, да Хотимира, Городислава сынка. Привезли дары от нашего рода, чтобы была меж нами дружба.

– Отдать вашу таль? – Станибор удивился. – Мы же на три зимы договаривались, разве вышел срок?

– Это зима будет третья, – отвечал Доброван, неуверенно мявший шапку в руках. – Да ведь если до конца ее ждать… девка, сестричада моя, и без того совсем взрослая, коли в эту зиму ее замуж не выдать, то кто ж ее потом возьмет?

Торлейв перебрался как мог ближе, чтобы не упустить ни слова из этой важной беседы. Эти мужики – родичи Дединки, Доброван – ее вуй, и они хотят забрать ее домой! Для нее это была, разумеется, радостная новость, но в душе Торлейва она вызвала и радость, и горечь, и он, скрывая собственное волнение, напряженно наблюдал за собеседниками.

– Коли дело только в этом, – Станибор ухмыльнулся, – так мы ей здесь мужа сыщем. У меня отроков вон сколько! Унезор! – крикнул он в дальний конец гридницы, и парень обернулся. – Вот для нее чем не жених? Сам княжеского рода… хоть с матерью не повезло.

Торлейв стиснул зубы, стараясь не перемениться в лице. При этих словах он ощутил даже более горячее желание сойтись с Унезором в поединке, чем то, с каким Унезор приступал к нему. Не может быть, чтобы Станибор и правда этого хотел! Но шутка была глупая, и Торлейв негодовал про себя. Даже оскорбительная: Дединка, уже потому, что ее выбрали в таль, была хорошего рода, а Унезор – сын рабыни.

– За кого ей идти, то ее родне решать, – рассудительно сказал Доброван. – А вот тебе дары от всего нашего сродья.

Трое отроков, стоявших до того позади старцев, подошли и выложили подарки: две связки куньих шкурок, две бобровых и лисьих, тонкое беленое полотно на сорочки. Станибор вопросительно взглянул на Равдана, но Равдан в это время смотрел на Торлейва, и в лице воеводы отражалось тайное беспокойство. Потом он перевел взгляд на князя и слегка кивнул, показывая глазами на дары.

– За подарки благодарю вас, – сказал Станибор. – Где вы пристали?

– На гостевом дворе, у Ерстена Топора.

– Ступайте отдохните, а вечером ко мне на ужин жду, тогда еще поговорим.

Поклонившись, оковские старейшины удалились, Дединка убежала вслед за ними. Торлейв с трудом заставил себя вернуться к каше, будто это происшествие его ничуть не занимает. Но с тем же успехом его сейчас можно было накормить мхом; доев и дождавшись, чтобы Станибор занялся другими делами, Торлейв мигнул своим бережатым, и все четверо, взяв кожухи, покинули гридницу.

Перед этим целый сутки шел снег, мелкий, но густой. Теперь, когда рассвело, Торлейв мысленно охнул, увидев заново выбеленный мир. Каждая веточка, большая и малая, обзавелась пушистой горностаевой шкуркой. В рассеянном полусумеречном свете зимнего дня белое от снеговых туч небо было точно того же цвета, что и заснеженная земля. Весь мир обернулся горностаем, белым и пушистым. От этого светлело на душе, но все же, шагая через княжий двор и по улицам Свинческа, Торлейв чувствовал себя так, будто идет через какой-то волшебный край. Снегопад утих, но если порывом ветра сбрасывало снег с какой-нибудь крыши, он падал на людей крупными кусками, залепляя лицо.

Гостиных дворов в Свинческе имелось несколько – торговцы-варяги когда-то были его первыми и главными обитателями. Рассказывали, что все прочее поселение возникло вокруг стана варяжских купцов. Держали дворы бывшие торговые люди, которым возраст и здоровье уже не позволяли долгие поездки. Таким же был и Херстейн Топор. Когда-то он с товарами останавливался на этом же гостином дворе, которым тогда владел Тьодрек Осень, потом женился на его дочери и сам стал хозяином после смерти тестя. Гостиный двор, как и другие такие же, не пустовал никогда: заморские торговцы приезжали летом, славяне – зимой, а в пору распутицы кто-нибудь пережидал здесь, пока будет можно отправиться в путь. Херстейн варил пиво и ставил мед, бочками сбывая товар постояльцам, и многие жители Свинческа захаживали выпить кружку-другую и потолковать о делах. Здесь же останавливались гости из Хольмгарда, с которыми Торлейв приехал, и он уже был здесь.

Люди из Хольмгарда, Пскова и Ладоги давно уехали – сразу, как только выпало довольно снега для езды на санях. Жили здесь кое-кто из кривичей и голяди, приезжавшие зимой по своим делам, и для вятичей – троих старейшин и десятка отроков, для их саней и лошадей нашлось место. Выглядел гостевой дом Херстейна Топора так же, как любой ему подобный от Ладоги до Чернигова: длинное бревенчатое здание под высокой крышей, с очагами на полу, обложенными камнем, со спальными помостами и полатями поверх них. Для хранения товаров выделялось место в клетях под замком. Сам Херстейн Топор тоже был человеком для таких мест обычным: еще крепким, и если бы не сильная сутулость, согнувшая плечи, и не обвислый живот, и не скажешь, что ему под шестьдесят. Морщинистое загорелое лицо обрамляли длинные волосы, почти такие же светлые и красивые, как у Торлейва, и седина в них была почти не заметна.

Вятичи сидели у очага, с ними были Дединка и Хотима. Шел оживленный разговор, и когда Торлейв вошел, все обернулись к нему, и по лицам он сразу понял: говорили о нем. Это и удивило, и насторожило, и отчасти обрадовало: не просто же так Дединка стала рассказывать о нем ближайшим родичам в первый час встречи.

Появление Торлейва смутило вятичей, и его вежливое приветствие не изгнало замешательства с их бородатых лиц. Подозвав Херстейна, Торлейв велел ему подать пива и чего-нибудь закусить, чтобы наладить беседу.

– Это Торлав из Киевов, князя Святослава первый вуйный брат, – пояснила родичам Дединка, тоже смущенная. – Он… добрый человек.

Торлейв про себя понадеялся, что она не рассказала родичам, как ради первого знакомства он повалил ее на землю. Вятичи и так смотрели на него диким глазами, и Торлейв их не винил: он со своими тремя бережатыми представлял диковинное зрелище для людей, всю жизнь проживших в своей веси и не отходивших от дома дальше дальнего покоса. Одноглазый Агнер, говорящий только на северном языке (сарацинские наречия ему здесь не требовались), Орлец с его орлиным греческим носом, темноволосый и темноглазый хазарин Илисар, да сам их господин – все четверо совершенно не походили друг на друга, и вятичам невозможно было понять, как настолько разные люди, на четверых имеющие четыре родных языка, могут принадлежать к одной семье. Дединка за три зимы в Свинческе попривыкла к разным, непохожим людям, но для ее родичей Торлейв был большим дивом, чем какой-нибудь змей трехголовый из сказок.

– Я вам зла не желаю, – заверил Торлейв, когда его наконец догадались пригласить сесть у очага. – Расспросить хочу: как вы там на Оке живете? Я уже слышал кое-что о том, как ваши девы и отроки в тали оказались, – добавил он, понизив голос, чтобы не слышали другие в гостевом доме.

– Ну а коли слышал, так что же и добавить? – ответил ему Доброван, старший среди вятичей. – Добре хоцца[27] невесту забрать домой, до дому. – Он кивнул на Дединку.

Торлейв отчего-то испугался, что она «невеста», но вспомнил, что она сама называет так всех взрослых девок, кому годы позволяют идти замуж. Поглядев на Добрована, Торлейв отметил: вот в кого Дединка такая рослая. Доброван был выше его, тоже худощав. Длинное, как у Дединки, лицо украшала раздвоенная борода, на щеках темная, а ниже подбородка белая как снег. Брови у него были густые и черные, глаза большие, глубоко посаженные и тоже темные, и весь он напоминал оборотня – ворона или огромного черного филина, принявшего человеческий облик. При такой внешности робким человеком он не казался, но на расспросы Торлейва отвечал неохотно и отводил глаза. Торлейв хотел знать о родах Былемиря, об их столкновении с вилькаями Равдана, о том пути, что смолянский воевода тайком проложил через земли вятичей на восток.

– Мы в эти дела не встреваем, – отговаривался Доброван. – Ездят они и ездят, куда им боги велят, нам в том нужды нет.

– Но они ездят на восток? На Упу?

– Может, и туда.

– И возят полон?

– Мы не глядим, что они там возят.

– Но если было нападение ваших людей на обоз, стало быть, знали, что девок везут?

– То не мы, а бойники. Бойники – им Велес отец, Морена мать, мы за них не в ответе.

– Тогда почему же они здесь? – Торлейв указал на Дединку и Хотиму. – Пусть бы бойники и давали таль.

– Так они всякие года три уж другие. Три зимы походят – и домой, жениться.

– И таль взяли на три года, пока эти бойники не сменятся новыми?

– Говорили, так.

– Но Равдан водит эти обозы каждую зиму?

– Мы не глядим за ним…

Даже пиво не помогло разговорить упрямого старика. Но Торлейва поддерживало тайное желание побольше узнать о Дединке, и он не отступал.

– Я хочу вам помочь, – мягко уверял Торлейв, глядя на Дединку. – Вернуть эту девушку к родне, если смогу. Но мне нужно знать, что у вас происходит, иначе Равдан меня слушать не станет, скажет, что не было ничего такого.

– Знаем мы, чего табе нужно знать, – бросил Злобка, мужик помоложе Добрована, среднего роста и с русой бородой. – Какой у тебе князь?

– Святослав киевский мой князь.

– Слыхали мы уже, что твой князь из Киева на нас ратью собирается.

Вот о чем они с такой тревогой говорили перед его появлением. Торлейв запнулся: отрицать это он не мог, да и сам Святослав не стремился скрыть свои намерения.

– Враги Святослава – не вятичи, а хазары, – мягко начал он. – Род киевских князей, потомков Олега Вещего, с хазарами связывает обязанность мести. Много лет назад хазарами был вероломно убит Грим, Эльги стрыйный брат, и эта смерть до сих пор не отомщена. Святослав намерен сделать это. Но вы, вятичи, к этому раздору не причастны. Святослав намерен пройти через Оку и Упу на Дон и на Белую Вежу. Если вы не станете чинить ему преград, он не причинит зла вам.

– Знаем мы! – опять сказал Злобка. – Святослав ваш весь белый свет себе подчинить хочет и дань брать. Отец его, вон, смолян разорил, покорил, князя их убил. А Святослав теперь на нас нацелился. Князей наших ваши русы уж сгубили, так ему прочих подавай. Уж коли придет, то данью нас обложит, чтобы мне белого дня не видать!

– А верно ли, что ты Святославу – вуйный брат? – спросил Городислав, самый старший из вятичей, полуседой мужчина невысокого роста, с добрыми светло-серыми глазами. – Говорят, ближе табя по крови у него никого нету?

– Никого, – подавляя вздох, подтвердил Торлейв. Чуть было не сказал «типеря никого», мельком вспомнив Улеба, но эти сведения не послужили бы к чести Святослава. – Разве еще Асмунд, вуй его, но он Эльге не родной брат, а их отцы были братья.

Вятичи помолчали, переглядываясь.

– И ты, стало быть, друг нам? – спросил Доброван. – Коли говоришь, что беды нам не желаешь.

– Зачем мне беды вам желать? – Торлейв невольно взглянул на Дединку, понимая, сколько опасностей грозит девушке, если в ее родной край придет война.

– Так может, ты бы поговорил со Святославом? Пусть бы шел мимо, нас не трогал… А уж мы тебе… По своим силам… не забыли бы… Есть у нас бобры, куницы, лисы, всякая прочая скора… – Доброван развел руками. – Серебра мало, но, может… Если спасешь нас от рати, то мы чего сумеем, дадим тебе.

Торлейв снова подавил вздох. Вот и вятичи вслед за смолянами надеются, что он избавит их от необходимости воевать – в одном строю со Святославом или против него. Но не поворачивался язык ничего обещать: любое такое обещание было бы ложью. Святослав намерен завоевать три царства, как велел ему Один, и никакие уговоры не свернут его с этого пути. Никакие дары от вятичей или смолян, их бобры, куницы и даже красные девицы не заменят Святославу и его дружине ту огромную добычу и славу, которую может дать успешная война с хазарами.

– Видно, чем-то мы богов и чуров разгневали, – вздохнул Городислав. – Люди и нави разом на нас ополчились.

– Нави? – Торлейв взглянул на него. – А это что за напасть?

– На Кощеевой горе сам Кощей с дружиной своей сызнова объявился.

– Шутишь, отец?

Торлейв перевел взгляд на Дединку, но на ее лице отражалось такое же недоумение.

– Хотел бы! Да не шучу. В начале зимы, как растворила Марена ворота Нави, объявились на Кощеевой горе насельники неведомые, не то люди, в скорее навцы, нечистики да невидимцы, – пояснил Городислав Дединке, Хотиме и Торлейву. – Обертуны, не люди. А старший над ними – сам Кощей, вместо лица у него харя, и ходит – хромает. Может бурю насылать, ветер и снег, а промышляют разбоем – в две веси наведывались. Говорят, как свистнет Кощей – деревья к земле преклоняются, люди замертво валятся. Скотину уводят, припасы уносят, жито из сусеков выгребают. В Кременичах всю утварь вынесли – горшки, платье, постельники, жернова одни оставили.

– Да что ты такое говоришь, дядька? – охнула Дединка.

– Что мне говорить: и мы, и жиздряне уже про них ведают. Старики на Перуновой горе собирались, совет держали. Вот и решили: коли на нас уже и Навь ополчилась, самим не управиться, надобно…

На этот месте Злобка толкнул его, и Городислав замолчал.

– Ходила Былеславица в Кривой Лог, – заговорил Доброван, обращаясь к Дединке, – сказали ей там, надобно, мол, детей из тали вызволять, а не то поздно будет. Она нас и снарядила.

– А кто у вас в Кривом Логу? – спросил Торлейв. – У вас же нет князей, всех в Кудояре перебили.

– А в Кривом Логу у нас… Сестра моя, Былеславица, ворожея знатная, великая ей сила дана. Ходит она в Кривой Лог, к Кривому ручью, и там смотрит. Хоть в былое глянет, а хочет – в грядущее, и все видит: что как было, что как будет. Прямо в точности все видит.

– Ладно, вуюшко, надобно мне идти. – Дединка вздохнула и поднялась. – Мене ведь не отпустили еще, скажут, сбежала. Ключница забранит…

Она поцеловала Добрована и направилась к двери.

– Прощайте, отцы. – Торлейв торопливо поднялся тоже. – Не обещаю, но чем смогу – помогу.

Он вышел вслед за Дединкой. На дворе она обернулась еще до того, как она ее нагнал: не то услышала, что он идет за ней, не то надеялась. Приятно было просто идти рядом с ней, плечом к плечу, тянуло взять за руку, но не мог сделать это посреди улицы, на виду у всех, но замедлял шаг, стараясь продлить этот путь. Дединка тоже не спешила, шла, будто отмеряя каждый шаг. В молчании они прошли с десяток шагов, вышли за ворота гостиного двора и направились к обиталищу Станибора. Вдруг Дединка остановилась и повернулась к Торлейву. Он тоже остановился.

– Ты взабыль… – неуверенно, с волнением начала Дединка, – смог бы нас от твоего князя оборонить? Наши бы отцы не поскупились…

Торлейв еще раз подавил тяжелый вздох. Как честный человек, он не хотел никого обманывать, хотя жалел о своем бессилии немногим меньше вятичей.

– Святослава не отговорить от похода. Не такой он человек, кого можно дарами дома удержать. Дары ему что – за ним, если мать и жена не доглядят, весь год будет в одной рубахе ходить. Ему нужна слава победителя царства Хазарского, ему добиваться ее отец богов велел.

– Перун?

– У нас, руси, другой бог – Один. Ему золотой меч из волотовой могилы не просто так послан был, а как залог славы великой.

– И ты пойдешь с ним?

– Ну а как же я не пойду? У него и правда нет родичей по крови ближе меня.

Дединка подняла глаза. Они стояли лицом к лицу, Торлейв встретил ее взгляд почти в упор. Было уже за полдень, меж облаков проглядывали клочки бледно-голубого неба, и даже солнце, редкий гость в эту пору, золотило покрытые снегом крыши. Впервые за все время, что провел здесь, Торлейв увидел глаза Дединки при дневном свете. Они были серыми, как он и думал, но вокруг черного зрачка сияли яркие золотисто-желтые искры. Это было так необычно и красиво, что у него перехватило дыхание и он невольно взял ее за руки.

Она смотрела с надеждой и верой, и эта вера пронзала Торлейву душу. Как бы он хотел ее оправдать, но знал – ему это не по силам. Казалось, они смотрят в глаза друг другу первый и последний раз; вот-вот в мире что-то изменится, и она исчезнет.

– Если ты и впрямь нам добра желаешь… – тихо начала Дединка, и это означало: если твои глаза мне не лгут…

– Как бы я хотел суметь сделать вам истинное добро! – честно ответил Торлейв. – Но могу только совет дать: покоритесь ему без рати, тогда вам и вреда не будет.

Дединка отняла руки, со вздохом отвернулась и пошла дальше. Решать это не ей и даже не Добровану с Городиславом.

Глава 10

На другой день вятичи снова пришли к Станибору, но успеха не добились. Станибор был с ними довольно ласков, но ссылался на воеводу: дескать, Равдан брал полон, ему и решать. Побывали они у Равдана, подносили дары и ему. От Равдана они ушли наиболее удрученные.

– Чего они упрямятся? – спросил Торлейв у Дединки, удачно встретив ее за порогом гридницы, когда поблизости никого больше не было. – Чего тебя держат, что им нужно?

– Ой, молчи! – Дединка поставила наземь ведро и умоляюще сложила руки. – Он пуще всего боится, что ты про это дело узнаешь! – зашептала она, приблизив лицо к его лицу. – Если не желаешь гибели моей, не говори ему ничего!

«Ему» – надо было понимать, Равдану. Торлейв быстро заметил, что, как и Мистина в Киеве, воевода имеет в Свинческе влияния не меньше, чем князь, а боятся его больше. Если князь, даже среди руси, считался отцом всего рода-племени, посредником между людьми и богами, то воевода – вооруженная, карающая рука.

Впрочем, и о самом Станиборе забывать не следовало: тот юность свою провел среди вилькаев, зная, что жизнь его всякий день в опасности, и сохранил волчьи повадки.

Торлейв колебался: он не желал навредить Дединке, но не думал, что ее страхи оправданы. Не мог же Равдан полагать, будто Торлейв за месяц в Свинческе не заметил здесь девушку из вятичей и не выяснил, как она сюда попала. Да и сам Станибор, открыто держа ее у себя на дворе, едва ли видит здесь тайну.

Вятичи пришли еще раз, и снова напрасно.

– Добром тебя просим! – собираясь уходить, бросил Доброван Станибору. Хмурясь, опираясь на посох – знак его главенства над своим родом, – он, с его черными бровями и черно-белой раздвоенной бородой, напоминал опасного лесного духа. – А то будет у нас вся дружба врозь, а мы иную управу найдем…

При этом он бросил взгляд на Торлейва, сидевшего поближе, чтобы ничего не упустить.

– Это какую же? – удивился Равдан, не привыкший, чтобы ему грозили. – Ты о чем, старче?

– А вот увидишь. – Доброван встал, и двое его спутников тоже поднялись. – Не одна твоя сила есть на свете, сыщутся и посильнее тебя!

Вятичи ушли. Станибор и Равдан тихонько совещались, Торлейв сидел с непринужденным видом, как будто все видит, но не принимает близко к сердцу. Душу грела надежда: если вятичи с Оки не шутя рассорятся со смолянами, то кияне и Святослав смогут стать той «управой», в которой они нуждаются. Ему не терпелось пойти к Херстейну Топору обсудить это с вятичами, но бежать за ними не следовало. Нужно хитрее подойти…

В тот же день Торлейв, встретив Дединку посреди гридницы, остановил ее, взял за руку и подтянул к себе. Она пыталась упираться, но Торлейв, во второй раз после их памятной первой встречи, напомнил, что они равны ростом, но не силой.

– Скажи твоим отцам, чтобы завтра прислали за мной, – шепнул он ей в самое ухо.

– Пусти! – Дединка хотела отойти, но он второй рукой прижал ее к себе. – Просила же тебя… подведешь мене под беду!

– Сделай как я сказал. Так надо.

С этим Торлейв отпустил ее. Дединка гневно сверкнула на него глазами и отошла. Торлейв знал, что на них многие смотрят, но это его замыслу не вредило.

Дединка, хоть и рассердилась, его настойчивую просьбу выполнила: на другой день к нему явился отрок, другой Городиславов сын, и попросил пожаловать в гостиный двор. Там его ждали вятичи и Хотима; Дединка была занята по княжьему хозяйству. До Карачуна с его пирами и гуляньями оставалось пара дней, и княгиня с ее ключницей находили работу для всей женской челяди.

– Вот что, отцы, – сказал Торлейв, когда его пригласили сесть и налили корец сваренного Херстейном пива. – Коли у вас со смолянами дружба не ладится, не хотите ли к князю киевскому под руку пойти? Станибор Святославу дань платит и покоряется. Я могу устроить… или попробовать устроить, чтобы забрать вашу таль с собой в Киев. Тогда Святослав будет вам друг и покровитель, ему ваша дружба уже скоро пригодится.

– Хрен редьки не слаще, – ответил Злобка, пока двое других старейшин в изумлении обдумывали это предложение. – Смоляне с нас дань не берут – да и кто им даст, тали этой мало для такого. А Святослав уж верно возьмет!

– Да и не можем мы за всех вятичей такое дело решить, – добавил Городислав. – Это надо вече собирать, богам жертвы приносить, совета их спрашивать…

– Но можете вы хотя бы вид показать перед Станибором, что хотите к Святославу под руку идти?

Торлейв не особенно надеялся на успех своего предложения – хотя занимался дух от радости при одной мысли, что Дединка могла бы поехать с ним в Киев. Однако была и другая мысль: добиться для нее свободы, лишь напугав смолян возможностью такого союза.

– Ты, старче, сказал Станибору, что сыщешь на него управу, – обратился Торлейв к Добровану. – О ком речь завел?

Доброван переглянулся с Городиславом и ничего не ответил.

– Не о Святославе?

Те молчали.

– Не хотите говорить – воля ваша. Но можете вы намекнуть Станибору, что если он не хочет вам другом быть, вы в Киеве друзей найдете? А дальше я уж сам с ним потолкую.

– Не можем мы под руку к Святославу идти. – С сомнением глядя на Торлейва, Доброван покачал головой. – Не будет на то согласия мужей наших, дедов и богов наших. Жили мы весь век своим обычаем, так и дальше будем жить. От вас, от руси, только беды нам – был Кудояр, а ныне Кощеева гора, одни навцы в нем сидят.

– Жили деды богато, с хазарами торговали, в серебре и шелках ходили, – подхватил Городислав. – А как прошел Свенельд-воевода на Хазарскую реку, так будто змей пролетел: веси и городки пожег, людей погубил, пути разорил, ныне лесом старые волоки заросли.

– А что нелады у нас со смолянами… – закончил Доброван, – без Святослава управимся. Лучше нам немногих потерять, чем все племя свое.

– Лучше всем нам сгинуть, чем киянам под руку пойти, – буркнул Злобка.

– Летом Святослав будет у вас. – Торлейв не совершал проступка, говоря это, поскольку Святослав своих намерений и не скрывал. – И для вас же будет лучше, если вы покажете себя его друзьями.

– Нечего нам показывать, – отрезал Злобка. – Пусть он себе идет хоть к Кощею, нам нужды нет.

Торлейв вздохнул и наклонился к Добровану. Он понимал, что людям, привыкшим к замкнутой жизни, неприятно любое вмешательство чужаков, что эти бородатые мужи не доверяют ему, слишком молодому и неженатому. На уме у него был Мстислав Свенельдич: будь тот на месте Торлейва, то не досадовал бы, а упорно добивался своего.

– Вы свою невесту назад получить хотите? До дому увезти. Ну, и этого орла тоже. – Торлейв покосился на Хотиму, который, правду сказать, занимал его очень мало. – А если да, то можете вы вид показать, будто моей дружбы ищете, а через меня – Святослава? Коли Станибор упрямится – сделайте как я сказал. И увидите, что будет.

С этим он поднялся и пошел восвояси: без Дединки ему не было радости засиживаться у ее родичей. Но досада на их упрямство была в нем выше, чем если бы ее вовсе не существовало. Союз или хотя бы обещание мира с оковскими вятичами было бы хорошим подарком для Святослава, но в глазах Торлейва его ценность повысилась бы в десять раз, если бы при этом ему позволили увезти с собой Дединку. Хотя бы как таль… а дальше видно будет.

– Размечтался! – сам себе сказал он вслух, пробираясь через снег глубиной чуть не по колено.

Утром, когда в гриднице закончили есть и Дединка в числе других служанок прибирала со столов, Торлейв поймал ее за руку.

– Ну, что? – тихо спросил он.

– Да пусти ты! – Дединка, беспокойно оглядываясь, не видят ли хозяева, хотела отнять руку, но Торлейв держал крепко. – Что ты вздумал позорить мене?

– Ну, улыбнись ты мне, трудно тебе? – шепнул Торлейв, сам улыбаясь ей. – Для тебя же стараюсь!

– Да ну тебя! – Дединка все же вырвала руку и ушла сердитая, вовсе не склонная улыбаться.

Однако вся эта суета не осталась незамеченной, и вскоре отрок пригласил Торлейва подойти к князю.

– Смотрю, ты с вятичами задружился, – заметил Станибор, когда Торлейв пересел к нему поближе. – Что тебе в них за корысть?

– Мне-то в них немалая корысть. – Торлейв усмехнулся, словно ответ на этот вопрос был очевиден. – Летом Святослав будет на Оке. Найдет там врагов – им же хуже. Найдет там друзей – лучше всем. И вот я что думаю. – Он пристально взглянул в глаза Станибору. – Отдал бы ты мне эту таль.

– Тебе? – Станибор в изумлении выпрямился. – С чего это?

– С того. Ты не хочешь вятичам парня с девкой возвращать. Что у вас за дела такие, что вам таль нужна?

Этот вопрос он задал уверенно, давая понять, что спрашивает не ради вопроса, а ради ответа.

– Не твоя печаль, – бросил Станибор.

– Отчего же не моя? То моего князя забота, а он меня сюда к вам прислал о его заботах порадеть. Прямо даже и не ведаю, что буду ему говорить. Под его стягом вы, смоляне и русь смолянская, на Оку и Дон идти не хотите, какую-то сами войну с вятичами затеяли. А ведь ты, Станибор, когда Ингвар тебя на стол возводил, клялся быть с ним заедино. Я тебе дело предлагаю. Отдай мне эту таль, я ее в Киев увезу. Тем и ты от заботы избавишься, и Святославу дружбу свою покажешь, да и с вятичами ему будет сподручнее беседы вести. Что не так? – добавил он, видя, что Станибор не находит ответа.

– Это наша таль, – раздался позади мягкий и притом грозный голос Равдана.

Торлейв и не услышал, как тот подошел. Обернувшись, увидел Равдан в шаге позади и своих бережатых, Агнера и Орлеца, еще на шаг позади – решили на всякий случай быть под рукой, поскольку Равдану доверяли немногим больше, чем настоящему волку.

– Мы ее взяли, нам ею и владеть, – продолжал воевода.

– Уж не хотите ли сами с вятичей дань брать? Тогда придется вам со Святославом переведаться. Только боги не дают удачи тем, кто клятвы свои забывает… всего-то за пятнадцать лет.

– Да ты пятнадцать лет назад еще без портков ходил! – гневно бросил Станибор, и в его худощавом лице вновь поступило что-то волчье.

– Я и не за себя говорю. Прислала меня русь киевская, а ей-то лет немало.

– Нашей больше! – возразил Равдан. – На месте Киева еще бор шумел и в нем Кий зайцев гонял, а здесь уже город был, пристани, торги! Еще пока ни Олега, ни Аскольда никто по имени не знал, наши люди к самому Феофилу-цесарю ездили ради дружбы.

Сам Равдан был связан со старинной смолянской русью только через жену, но хорошо понимал, какое родство почетнее.

– Тем более будет досадно, если такие уважаемые люди нарушат слово. Вы давали слово вставать под стяг Ингвара, когда ему это потребуется, и не можете отказать в этом его сыну.

– Послушай, кто говорит об отказе? – Равдан с видимым усилием взял себя в руки, подавляя досаду, и сделал Станибору знак молчать. – Мы свое слово, перед богами данное, сдержим. Но мы ведь говорили с тобой… Гораздо лучше нам будет не ссориться, а в одну сторону грести ради общей пользы.

Воевода, за последние пятнадцать лет привыкший, что его воля и его сила всем здесь правят, не привык к противоречиям. Его выводила из себя необходимость спорить с парнем на десять лет себя моложе. Но он не мог не считаться с силой, которая стола за Торлейвом – и своим долгом перед этой силой, которая и дала им со Станибором их нынешнее высокое положение.

– Вот теперь слышу разумные речи! – Торлейв мигом погасил вызов в глазах и принял дружелюбный вид.

– Да это все из-за девки! – подал голос Ждибор, один из свинческих нарочитых мужей, которого Станибор иногда по старой привычке называл Вьюрком. – Я видел – он этой долговязой проходу не дает, все за руки хватает. Нашел себе в версту – не по роду, так хоть по росту!

Мужчины вокруг Станибора засмеялись.

– Я и сам замечал. – Станибор прищурился на Торлейва. – Уж не пренебрегаешь ли ты нашими дочерями ради какой-то… Пятницы Долговязой?

– Помочь хочу сироте. – Торлейв не смутился. – Я крещеный, если ты не знал. – Он запустил палец под ворот своей сорочки и вытянул золотую цепь, на которой висел золотой же крест, украшенный жемчужинами и мелкими прозрачными смарагдами. Более толстую серебряную цепь с молотом Тора он носил поверх кафтана, а цепочку с крестом – под одеждой, что не бросалась в глаза всем подряд. – Крещеным людям Богом заповедано добро творить всякому, кто нуждается. Девка-сирота, да еще несуразная такая, зачем ее обижать? Она тебе, воевода, не противник, отпусти ты ее к родне. Сам ведь дочь имеешь.

Станибор и Равдан снова переглянулись. Торлейв, при его внешней невозмутимости, хорошо понимал, что встал на тонкую жердочку. Едва ли смоляне решатся причинить настоящий вред родичу киевского князя, когда Святослав к лету собирает большое войско. Но руку давать за чужое благоразумие никогда не следует, и если эти двое решат, что он слишком много знает об их делах, которые они хотели бы от Святослава утаить… Так можно выйти во двор и по пути к отхожему месту поскользнуться да и проломить себе голову…

– А о дочери твоей, красавице, мы еще поговорим, ведь так? – мягко, намекая на выгодное обоим соглашение, добавил Торлейв, глядя на Равдана. – Ты ведь знаешь: я ради нее приехал, не для другой какой.

– Давай не сейчас. – Равдан окинул быстрым взглядом людей вокруг. – Завтра приходи ко мне на обед, тогда и потолкуем уже путем.

По голосу было ясно: говоря «потолкуем», он имеет в виду, что толков между ними уже было достаточно, пора что-то решать.

– Да уж пора бы! – так же выразительно ответил Торлейв. – Через день уже и Карачун!

Станибор и Равдан переглянулись и дружно ухмыльнулись чему-то своему…

* * *

Уже почти рассвело, но в западной стороне на шелково-синем небе стояла луна, желтовато-серебряная, яркая, и будто не собиралась никуда уходить. Нынче было время ее торжества – самые короткие дни, самые долгие ночи. Гриди просыпались, челядинки подавали утреннюю кашу, хлеб, козий сыр. Взгляд Торлейва сам собой прыгал к двери, когда там появлялась очередная женщина, хотя он сразу видел по невысокому росту, что не та. Дединка так и не появилась, и Торлейв с трудом отгонял разочарование. Сам не заметил, как вышло, что видеть ее стало почти потребностью; если она не попадалась на глаза целых полдня, ему чего-то не хватало.

Ближе к середине дня явился отрок с Равданова двора: мол, хозяева ждут. С тремя бережатыми Торлейв отправился в гости – совсем недалеко, воеводский двор стоял от княжеского в ближайшем соседстве. Заметны были приготовления к завтрашнему празднеству: от клети-хлебни веяло свежим печеным хлебом, пирогами. Дымила «мясная яма», выложенная изнутри камнем, рядом сидели двое отроков, подкидывая полешки: яму заранее обогревали разведенным на дне огнем, чтобы заложить печь баранью или свиную тушу.

Встретили Торлейва хозяева – Равдан и Ведома, других гостей не было. Нарядная Рагнора сидела на ларе, занятая шитьем наряда из козьих шкур: на завтрашние гулянья. Этим же делом занимались и на последних перед Карачуном «веселых посиделках», чтобы завтра ночью все жители Свинческа могли предстать в виде мертвецов, зверей и прочих кудесов.

По строгому взгляду отца Рагнора с видимой неохотой оставила работу, сползла с ларя и взяла из рук матери рог с пивом.

– Покажи гостю, хорошо ли тебя выучили, – со свойственной ему властностью, мягкой и в то же время неуловимо угрожающей, велел дочери Равдан. – В Киеве женщины сведущие нужны.

Торлейв в душе восхитился умением этого человека наводить жуть, ничего такого не делая. Сам голос его, мнимо-спокойный, убеждал: будет как я сказал и никак иначе. Эта способность роднила его с Мистиной. Но все же Мистина был умнее, а значит, сильнее, и мысль о нем поддерживала Торлейва в предстоящем поединке. Его прислали сюда, как во времена Сигмунда и Синфиотли посылал отроков в лес, – чтобы показали, на что способны и чему научились.

Рагнора подошла, не поднимая глаз, а встав перед Торлейвом, бросила на него враждебный взгляд, прищурилась, напоминая: я тебя предупреждала! Торлейв широко улыбнулся, взял рог, наклонился и поцеловал ее в губы – вежливо, но чуть крепче обычного, намекая, чей будет верх. Рагнора вздрогнула и отскочила; услышала сдавленный смешок собственного отца и застыла на месте. А Торлейв, отпив из рога, подмигнул ей, как будто между ними было самое горячее согласие.

Для настоящего праздничного угощения время еще не настало, но воеводский стол был заставлен блюдами с мясом и рыбой, вареной, жареной и соленой. Окинув угощенье взглядом, Торлейв быстро оценил и посуду: серебряные, медные блюда с чеканкой, глиняные расписные, с птицами и рыбами – хазарской и сарацинской работы. Под пиво ему и хозяину поставили по стеклянному кубку, один был светло-синий, другой зеленый – не хуже, чем у князей.

Равдан сел под чуров угол, где стояли на полочке деревянные маленькие чуры, Ведома – со стороны печи, как положено хозяйке. Рагнору единственную из детей посадили за стол – напротив Торлейва. Троих младших детей вывели к челяди, чтобы даром не грели уши, вторая дочь, Гостислава, стояла у печи, чтобы по указанию матери подавать то или иное. Торлейв замечал, что девочка, еще не носящая поневу, смотрит на него жадным любопытным взглядом. Она знала, что и ей сужден знатный жених из дальних краев, и на Торлейва смотрела как на предвестье собственной доли.

За едой говорили мало, и все о предстоящих празднествах. Торлейв помнил по прежним годам, что гулянья здесь продолжаются пять дней: от Карачуна и до того, как появится обновленное солнце. Когда с едой покончили, Гостишка убрала лишнюю посуду и снова налила мужчинам пива. Равдан отпустил Ведому с Рагнорой, и те сели на лавку у печи. Мужчины остались за столом вдвоем, и третья при них – пивная корчага. Сначала, продолжая разговор о завтрашнем веселье, потолковали об игрищах и забавах ряженых. Две зимы назад Прияна участвовала в них мало – только в тех, куда ходят женщины, имеющие детей, – но Торлейва, которому тогда было девятнадцать, отпускала на молодежные гулянья, и он успел повидать, какие игры – смешные, грубые и даже жестокие, – здесь в ходу.

– Это девок к свадьбам готовят, – говорил Равдан. – После «нового Йоля» у кривичей много свадеб играется, ты знаешь? У вас в Киеве тоже так?

– От Дожинок и до Марогонов свадьбы играют, потом летом – на Ярилины дни, а там уж и опять Дожинки скоро.

– Я к тому, что если мы договоримся, – Равдан, держась за высокий кубок светло-синего стекла на столе, показал глазами на Рагнору, – то тянуть и нечего. Ее приданое давно готово. Я хотел отдать ее замуж уже две зимы назад, но решил подождать жениха познатнее.

– Княгиня Эльга, моя тетка, говорила мне, что о браке твоих дочерей был заключен уговор между тобой и Ингваром еще тогда, когда ты только женился, – заметил Торлейв. – Эльга сама была при этом, и она уверена, что они могут выйти замуж только с ее согласия. Ее и Святослава. Ведь верно? – Он взглянул на Ведому. – Они уговорились об этом тогда же, когда твою сестру Прияну обручили со Святославом.

– Истинно так, – вздохнув, подтвердила Ведома.

В тот день Прияна была вдвое моложе нынешней Рагноры.

– Княгиня Эльга, отправляя меня к вам, пожелала, чтобы я привез в Киев твою старшую дочь, – продолжал Торлейв. – Прияслава, твоя сестра, еще год назад наметила ее мне в жены. Так что это хорошо продуманный замысел. Я надеюсь, ты не станешь возражать против такой почетной судьбы для дочери и нарушать давний договор? – мягко обратился Торлейв к Равдану.

– Мы держим слово, – повторил тот; лицо его несколько замкнулось, и только этим он выдал, как неприятно ему покоряться чужой воле. – Но если мы сделаемся такими близкими родичами, мы должны быть заедино и стоять друг за друга, что бы ни случилось.

– Так обычно и водится между родичами. Ты женат на старшей дочери Сверкера, Святослав – на младшей. Вы с ним свояки, и уже поэтому для тебя наилучшим делом будет поддержать его в походе на… на Хазарскую реку, да, так это называлось, пока торговые люди ходили на Белую Вежу?

Торлейв произнес это непринужденно, будто вспоминал предания старины. Но Равдан опять слегка переменился в лице.

– Ты помнишь, мы говорили с тобой – иной раз мир выгоднее войны…

– Кому – выгоднее? – так же мягко вставил Торлейв, пока Равдан подбирал слова. – Не Святославу. Ему ничего не может быть выгоднее, чем военный поход, который принесет ему победу над каганом, цесарский титул, добычу и славу для всего войска и для него самого. Он в расцвете сил, и ничто не может быть для него дороже ратной славы. Никто на свете не отговорит его от этого похода. Сам Один послал его туда. Это не шутка. Прошлым летом Святослав виделся с Одином ночью на могиле волота, откуда вышел золотой меч Ахиллеуса. Святослав намерен стать цесарем, а для этого ему нужна победа над каганом. Что такого вы можете ему предложить, чтобы он отказался от этих намерений? Я, его ближайший родич, уверяю тебя: таких сокровищ на белом свете нет. Святослав избрал свой путь и заручился поддержкой богов. Помешать ему не смогу не только я, но и более уважаемые им люди, даже его мать, Эльга. И если так, что вы выиграете, если останетесь в стороне? Только потеряете.

– Но что если он будет разбит? – Равдан подался к нему, сжимая в ладони кубок. – Каган силен. Мне ли тебе рассказывать, каково хазарское войско? Вы, киевские русы, его силу испытали на себе!

– То было полсотни лет назад. Но с тех пор мы стали еще сильнее, и в этот раз мы готовы. Но даже если… – Торлейв на миг поджал губы, – даже если поход его обернется неудачей, – заметь, я в это не верю, – вам не поможет, если вы дома отсидитесь. Если какие-то пути к Хазарской реке восстановились, если, допустим, кто-то из торговых людей встречается с хазарами в Белой Веже или на Дону и без всяких докончаний меняет полон на шеляги, то война разрушит эти пути. Хазары не будут иметь дела ни к какими славянами и русами. И тем, кто, быть может, и ведет торговлю, все же выгоднее поддержать поход, усилить войско своими ратниками и помочь Святославу добиться победы. Ты понимаешь, какую добычу можно взять в Белой Веже, а то и в самом Итиле? В том городе, где лет триста копились сокровища со всего света белого!

Торлейв не сказал прямо «я знаю о ваших делах по торговле полоном», но разговор пошел так, будто Равдан знает, что он это знает. Оставив синий кубок, Равдан встал и прошелся по избе.

– Ты будешь в этом походе? – Пройдясь в одну сторону, он повернулся к Торлейву.

– Если только буду жив и здоров – ни долг, ни честь, ни собственные мои желания не позволят мне уклониться.

– И ты смог бы… помочь кое в чем?

– В том, что не повредит моему князю и моей чести – почему бы и нет?

– Если войско придет на Дон, к Белой Веже… ты смог бы оградить некоторых людей от разграбления?

Торлейв помолчал, соображая.

– Людей… с которыми другие люди ведут дела и хотят вести их дальше?

– Примерно сказать, вроде этого.

– Обещать не могу. Не знаю, как сложится. Но если будет возможность брать выкуп с имущества, чтобы людей оградить от грабежа, то мой отец делал так и в Самкрае, и в Бердаа. Невыгодно совсем разрушать торговые пути и уничтожать людей, имеющих полезные связи. Выгоднее заставить их работать на себя.

– Святослав это понимает?

– Не уверен. Не слышал, чтобы с ним об этом говорили.

– Но ты ведь понимаешь?

– Я-то еще как понимаю! Я понимаю, что если связи налажены, то соболя с Мерянской реки можно везти хоть в Багдад. А я намерен обосноваться примерно на полпути между Итилем и Багдадом – в тех краях, где хотел править мой отец.

– Где это?

– Эта страна называется Арран, она на восточном берегу Хазарского моря. На юг от нее будет Гурган и прочие земли, где добывают серебро и ткут красивые шелка. Туда же выходят торговые пути с востока, из страны Син. Тот, кто владеет этой землей, будет богат, как цесарь.

– Слышала, Орча? – весело спросил Равдан, обернувшись к дочери. – Ты будешь княгиней в очень богатой стране! Будешь ходить по серебру, как по песку, а золотом кормить кур!

Ведома прикусила губу, чтобы не рассмеяться:

– В каждом яйце у этих кур будет по самоцвету!

Рагнора ответила только потрясенным взглядом. Поразило ее не богатство, а отдаленность той земли, куда Торлейв намеревался переселиться. Торлейв видел ужас на ее лице, и ему стало ее жаль.

– Ну а что будет… в Киеве? – Еще раз пройдясь по избе, Равдан снова повернулся к нему. – Я знаю кое-что, чего ты мне не рассказал.

– Да? – Торлейв оживленно поднял брови, словно сам жаждал узнать эти таинственные вести.

– За смерть Улеба Ингваровича… или Мстиславича, это уж вам виднее… на Святослава ополчилась вся родня. Люди ждали, что в Киеве будет большая замятня. Что Святославу придется воевать с Мистиной Свенельдичем. Что в этот раз один из них убьет другого. Они ведь не ладят с тех пор, как Святославу вручили меч, да? Они сталкивались уже не раз. Хоть мы и живем далеко от вас, но торговые гости ездят всякое лето. И мы знаем, что без Орчи их примирения не будет. А это значит, что Святослав не пойдет в поход, если не сможет быть спокоен за свой дом… Не бояться, что не найдет, вернувшись, свой стол уже кем-то занятым.

Торлейв помолчал. К тому, что слухи о киевском раздоре через торговых гостей дойдут и сюда, он был отчасти готов. Но как повернуть дело, чтобы Равдан счел его выгодным для себя?

– Хоть я и ближайший кровный родич Святослава… – начал он. – Или потому, что я его ближайший родич, я желаю ему мира и блага в своем доме, раз уж он избрал путь войны в дальних краях. А для благополучия его дома необходимо, чтобы был мир между ним и его матерью, а еще с Мстиславом Свенельдичем, самым влиятельным из мужей киевских. Своего отца я не знал, он погиб молодым, Свенельдич воспитал меня наравне со своими сыновьями. Эльга и он обладают силой не меньшей, чем Святослав… и сам Святослав это признает. Как ты находишь – выгодно вам, смолянам, чтобы в Киеве имелся человек, равный Святославу по силе, но желающий мира?

– А он может предотвратить этот поход на хазар? – Равдан пристально глянул на Торлейва.

– Предотвратить поход не может никто. Но Свенельдич будет управлять Русью, пока Святослав воюет. Полезен тебе такой друг?

Помедлив, Равдан кивнул. Сила, способная сдержать Святослава, полезна любым его вынужденным союзникам и даже врагам.

– Воля княгини Эльги, да и княгиня Прияславы в том, чтобы ты и Мистина стали близкой родней. – Впервые Торлейв прямо высказал, зачем приехал. – В Киеве Святослав или в Хазарии – это ведь для тебя полезно?

Под непонимающими взглядами хозяев дома Торлейв медленно встал и выразительно поклонился Равдану и Ведоме.

– Волею княгини Эльги сына ее Святослава прислан я к вам, чтобы обручить дочь вашу Рагнору с Велерадом, Мстислава сыном, Свенельда внуком.

Все трое (и даже замершая у печи Гостишка) издали короткий крик изумления.

– Что? С кем?

– Эльга желает, чтобы сын Мистины, Велерад, взял в жены вашу дочь, сестричаду княгини Прияславы. Смерть Улеба нарушила мир между родом Святослава и родом Свенельда. Этот брак даст новую связь и восстановит мир. Таково соглашение между Эльгой, Святославом и Мистиной. Одобренное Прияславой, свояченицей твоей. Мне велено вам о том объявить и девушку в Киев привезти.

– Так ты не себе ее сватаешь? – От изумления Ведома даже поднялась на ноги.

– Ну кто же сам себе сватает невесту? – Торлейв улыбнулся, напоминая о совершенно очевидном. – Только бродячий берсерк или великан какой-нибудь. А справный человек сватом родича посылает. Велерад Мистинович мне первый стрыйный брат. Моложе меня на три года. – Торлейв перевел взгляд на ошарашенную этой новостью Рагнору. – Весьма хорош собой, благоразумен и добр сердцем. Лучший жених в Киеве.

И добавил мысленно: «После меня».

– Так я должна… – Рагнора запнулась, соображая, – выйти за человека из семьи Свенельдичей… И у них кровная вражда со… со Святославом? Ну, из-за Улеба Мистиновича?

– Ваш брак прекратит эту вражду, – мягко ответил Торлейв, не желая ее пугать таким опасным будущим. – И принесет мир в Киев.

– Если так, то я согласна, – объявила Рагнора. – За родича Святослава я не вышла бы, но за того, у кого с нами одна обязанность мести…

– У нас нет обязанности мести! – напомнила ей мать.

– Приятно, когда невеста согласна. А ты что скажешь? – почтительно осведомился Торлейв у Равдана.

– Ты морочил нам головы, – сердито ответил воевода, но глаза его блестели, выдавая, что он готов разразиться смехом. – Мы все думали, что ты собираешься жениться на ней сам!

– Я этого не говорил, – скромно, но уверенно напомнил Торлейв. – Уверяю, что Велерад ничуть не хуже меня и родом, и положением, и состоянием.

– Мы думали, что ты – человек Святослава. Так чей же ты человек на самом деле? Если Мистина Свенельдич тебя сватать прислал, он доверяет тебе?

– Я – человек Эльги, сестры моего отца. А она хочет, чтобы между ее сыном и ее… воеводой не было раздора, чтобы был мир в Русской земле. И твоя, хозяйка, сестра, княгиня Прияслава, желает того же.

– Ну а ты? – спросила Ведома. – Ты сам-то… на Острю нацелился?

– Когда я уезжал из Киев, Эльга сказала, что не будет против, если все так и сложится. Но если все выйдет, как я надеюсь… Захочет ли дочь Станибора жить на Хазарском море?

– Тебе там князя гурганского дочь понадобится, да? – Равдан усмехнулся.

– Я думаю, кто-то вроде.

– Тогда все ясно. А мы уж думали, ты на ту долговязую глаз положил. Что она нашим девкам дорогу перешла. – Равдан бросил на дочь насмешливый взгляд. – Заслонила…

Торлейв засмеялся, но следующие слова Равдана сбили его смех:

– Стало быть, зря я ее отослал.

– Что? – Торлейв не удержался и вскинул глаза. – Отослал? Куда?

– Да на Оку, восвояси. Вчера вечером объявил старикам тем, пусть уезжают и увозят таль свою, если под самый Карачун ехать не боятся. Они и уехали… пока я не передумал.

– Истинно? – Торлейв пробрало морозом от неожиданности.

– Как день ясен.

Торлейв помолчал, даже ни о чем не думая, а все силы сосредоточив на том, чтобы не сильно измениться в лице под пристальными взглядами хозяев. Когда он уже считал себя победителем, Равдан нанес ему удар – только бы ему не узнать, насколько сильный.

– Оно к лучшему, – чуть погодя заметил Торлейв. – Пусть вятичи успокоятся, все равно не денутся никуда. Когда такие дела затеваются, одна девка ничего не решает.

И тем не менее, когда Торлейв наконец покинул воеводский двор и направился назад на княжий, весь Свинческ показался ему опустевшим, как зачарованный город из преданий, где все жители заснули непробудным сном.

Глава 11

Вернувшись на княжий двор, Торлейв послал Орлеца к Херстейну Топору. Тот подтвердил: вятичи уехали на заре, как только отворили городские ворота. Парня и длинную девку увезли. Вид имели взволнованный, встревоженный, но довольный. Торопились, но расплатились как положено.

Выслушав эти вести, Торлейв ощутил облегчение – тлело опасение, что Равдан может его обмануть, сбить со следа, а сам упрятал Дединку куда-нибудь против воли. Но радость не пришла. Набитая людьми шумная гридница показалась пустой. Румяная Остромира улыбнулась Торлейву широко и даже призывно – до нее уже дошло, что на Рагноре он не женится, – и он с трудом заставил себя улыбнуться ей в ответ. Сам себя одернул: в своем ли он уме? Чтобы получить в жены настоящую княжескую дочь, ему стоит только попросить, а Остромира пойдет за него куда охотнее, чем пошла бы Рагнора. А он смотрит сквозь нее, мысленно пытаясь найти где-то на просторах темных зимних дорог Долговязую Пятницу, худую и некрасивую. Сам не знает, чем она ему так полюбилась. Каждый раз, как он видел ее глаза на одной высоте со своими, его тянуло засмеяться, а ее голос, низковатый и немного хриплый, щекотал его изнутри, вызывая прилив желания. «Здоро́во вам!»… И вот – все. Ее увезли куда-то на восток, на Оку, в глушь недружелюбного рода, и никогда больше он ее не увидит. «Уся типеря…»

Даже не попрощалась… На глаза не показалась, не сказала, что ее увозят… Почему? Спешила? Не захотела? Не позволили? Последнее было больше похоже на правду: Торлейв помнил, как угрюмо на него смотрели вятичи-посланцы. Он им не нравился уже тем, что русин, киянин, чужак из чужаков. Только заподозри они, что он неравнодушен к их деве, их бы пострел хватил.

– Она хотела с тобой проститься, – сказал ему Агнер, перехватив его потерянный взгляд. – Утром. Подошла, посмотрела, как ты спишь. Хотела подойти еще ближе, но заметила, что я не сплю. Повернулась и ушла.

– Что же ты меня не разбудил?

– Откуда мне было знать, что она ушла насовсем? Она не раз так приходила по утрам и смотрела, как ты спишь.

– Ты видел и мне не сказал?

– А что здесь говорить? – Агнер удивился. – Ты, хабиби, красивый парень, всякой девушке приятно на тебя посмотреть. Но некоторые стесняются любоваться открыто. Зачем я должен был ей мешать? Если бы я знал, что в это самое утро ее увезут куда-то в ётунам в Железный Лес, конечно, разбудил бы тебя.

– Балл ейс коракас! – выбранился Торлейв себе под нос, крутя головой и сам не зная, обрадовало его это известие или еще больше огорчило.

А если бы Агнер на нее не таращился своим единственным глазом? Может, она даже поцеловала бы его на прощание?

Чувства полно разрыва не было. Казалось, что пока Дединка еще не успела уехать очень далеко, какая-то надежда на будущие встречи сохраняется. Но он уже знал: с каждым днем это ожидание будет таять, пока не исчезнет совсем. Да и сам он здесь не на век.

Настал день Карачуна. Вечером во всем Свинческе погасили огонь – светильники и печи, все до последней искры, так что в мире воцарилась первозданная тьма, жуткая и холодная. В окружении плотной толпы: впереди бояре и старейшины руси и кривичей, дальше прочий люд – князь Станибор зажег новый огонь, и вскоре цепочки и стаи факелов потянулись по узким снеговым тропам и темным улицам, чтобы обновленный огонь пришел в каждое жилье. В эту ночь из лесу выходили вилькаи, одетые в волчьи шкуры, со звериными харями вместо лиц, и собирали подношения по дворам. В беседе, в гриднице у князя, во многих богатых избах одновременно шли пиры, игрища, ряженые «старики», «старухи», «медведи» и «кони» ловили девок и дрались с парнями.

Самый богатый пир давался у князя. Горело множество огней, теснились за столами и вокруг столов раскрасневшиеся от пива, потные, хмельные лица, гремели голоса. Дверь то и дело открывали, чтобы кого-то впустить и выпустить в облаке морозного воздуха, но внутри было жарко и душно. Сперва Станибор раздавал хлеб и сам делил мясо между знатными мужами, потом, когда братины за богов и дедов были подняты и выпиты, уже брали кто до чего мог дотянуться, а челядинки сбивались с ног, поднося новые котлы, горшки, корыта, разливая пиво и мед. Жаркая гридница была полна огней, снаружи царили мрак и мороз, но и там метались огни над снегами, стоял шум гулянья, крики, гудение рожков и стук бубнов. Тьма смыкалась со светом, страх с весельем, живые с мертвыми, темный свет с белым. И каждый участник этого буйства ощущал себя разом на том и на этом свете, в жаре и ознобе узнавал в себе и дедов своих, и нерожденных еще внуков. Бабы рядились мужиками, мужики бабами, молодежь – стариками, а старики – зверями, примеряя на себя и прежние отжитые, и новые будущие рождения. Среди жути и веселья из снеговой тьмы прорастала жизненная сила далекого еще нового лета, и каждый отдавал ей все, чем владел.

За столом Равдан объявил, что его дочь обручается с Велерадом Мистиновичем и что он обязуется вручить ее Торлейву сыну Хельги, родичу жениха. Торлейв в ответ передал ему привезенные из Киева дары для невесты и ее родичей – дорогие греческие одежды, серебряные украшения, красивую посуду. С тем они ударили по рукам перед очагом, при свидетельстве всех свинческих бояр.

Среди свидетелей был и Тородд сын Олава – родной брат Ингвара, дядя Святослава, живший в Смолянске в десяти верстах к востоку. Тородд был женат на Бериславе дочери Вальгарда, та приходилась родной сестрой Эльге и сводной – Хельги Красному. Таким образом, Тородд доводился Торлейву дядей, хоть и неродным. Это был приятный человек: добродушный, неглупый, одаренный умением улаживать раздоры и водворять согласие. Эльга еще в Киеве сказала Торлейву, что Тородду он может полностью доверять. Тородд провел в Свинческе два праздничных дня, и Торлейв, выбирая время потише, несколько раз обсуждал с ним свои дела.

С Равданом Торлейв уговорился, что тот поддержит призыв под ратный стяг, и через месяц, когда русь и варяги будут по северным обычаям праздновать «старый Йоль», то есть Середину Зимы, главы родов дадут клятву пойти в поход. До тех пор еще много что могло случиться, но все же Торлейв тайком поздравил себя – одолел смолянских волков, более опытных, чем он сам, и не менее упорных. Не своей силой одолел – силой стоявшей за ним руси киевской, с поддержкой богов ищущей себе новой славы. С Тороддом они условились, что после «нового Йоля» Торлейв заберет Рагнору и уедет восвояси, а Тородд проследит, как будет собираться войско смолян, и позаботится, чтобы оно успело к сроку. Вскоре после «нового Йоля» Тородду предстояло идти в дань по Смолянской земле. Сбор и отправка собранного в Киев составляла его главную обязанность здесь, но заодно он в этой поездке мог оповестить кривичей и голядь о предстоящем походе.

Уладив важнейшие дела, уже примериваясь мысленно к обратному пути домой, Торлейв пять суток гулял со всей молодежью. Вместе с Солонцом и молодцами поучаствовал в большой драке с вилькаями; те, хоть и нагоняли страху своими шкурами, харями и диким воем, все же были вынуждены отступить обратно в лес. Дикое воинство состояло из парней помоложе, от двенадцати до восемнадцати лет, а их соперники уже эту выучку прошли.

Пять суток Торлейв едва замечал, где ест и где спит, получая и раздавая то тумаки, то поцелуи, смотря чему был черед. Но в мгновения покоя сквозь боль в голове от медовухи и пива покалывала тоска, что в стае визжащих девок нет удивительно высокой Пятницы и никогда больше он не увидит ее серых глаз с янтарно-желтыми искрами вокруг зрачка… Чтоб их тролли драли, стариков этих, что увезли ее до Карачуна! Задержались бы они хоть на эти пять денечков, чтобы ему было кого выбирать при игре «в женитьбу». Ощущая легкие уколы падающих снежинок на разгоряченное лицо, Торлейв невольно воображал поцелуй, тепло ее рта, и закрывал глаза, как от приступа боли.

Но вот гулянья выдохлись, Темный Свет потихоньку уполз восвояси, утаскивая полученные дары. Хозяйки и челядинки, едва стоя на ногах от усталости, прибирали в домах, вынося обглоданные кости и битые горшки в мусорные кучи. На углах улиц свежий снег сыпал на огромные костища – в последнюю ночь здесь сожгли все хари и шкуры, в которые рядились, попрощались с Темным Светом до новой зимы.

День больше не убывал, хоть еще и не прибавлялся. Понемногу отходя от разгула, жители принимались за обычные дела. В погожий день Станибор выехал на лов, и Торлейв с ним – не столько за дичью, сколько проветрить голову. Опять пришла пятница, пора «веселых посиделок», но веселиться уже ни у кого не было сил. Девки вязали костяными иглами чулки и рукавицы, а парни одни сидели, другие лежали на полу, дремали под протяжное пение и вялые разговоры. В этот вечер снова пришло чувство пустоты оттого, что среди девок на скамьях, слабо освещенные лучинами у печи, больше нет и не будет Дединки. Когда она была, Торлейв как-то сразу находил ее, даже если она забивалась в самый темный угол. Будь она здесь – сейчас сидел бы, посматривая на нее украдкой, а без этого даже сознание успеха в порученных делах не приносило истинной радости.

Но что ей до его дел? Теперь, когда она исчезла с глаз, Торлейв яснее осознал, как мало между ними общего. Рагнора, хоть к нему немилостива, могла бы быть его сестрой: они одинаково знают русский и славянский языки как родные, им известны боги славян и варягов, предания былой славы руси и ее будущие устремления. Ему немного смешна ее жажда мести, но он ее понимает – не удивляется, что дева, ведущая род от Харальда Прекрасноволосого, а через него – от Одина, хочет подражать древним королевам, знаменитым своими несчастьями и страшной смертью. Сам Торлейв через отца и датских конунгов тоже возводил свой род к Съёльду, сыну Одина, и это сближало его с Рагнорой. А с Дединкой что их может сблизить? Она про Одина только тогда и услышала, когда ее привезли в Свинческ, ее род идет от кого-то Вятки, о котором Торлейв не знает ничего, кроме имени. Она родилась на Оке – там же, где и жила до попадания в таль, куда теперь и возвратилась. Он родился в хазарской Карше, вырос в Киеве, а где будет жить и где умрет – только норны знают, но скорее всего, так же далеко от родного дома, как и его отец. Такова судьба руси, и Торлейв, истинный ее сын, не желал себе другой. Даже их славянская речь так сильно отличалась, что он до последнего дня не все слова у нее понимал.

Даже и будь Дединка здесь в эти гулянья – и что? Ну, поцеловал бы он ее раз-другой, зажав в темный угол под прикрытием общего разгула. Может, достиг бы и большего, но все равно их дороги разошлись бы. Пройдет Карачун – и он уедет назад в Киев, увозя с собой совсем другую деву. К лучшему, что все кончилось так быстро – да и не было ничего. Посмеяться только с друзьями в Киеве, рассказать, как ряженую рослую девку за лиходея принял…

Жениться, что ли, и впрямь на Остромире? Такая невеста рода его не посрамит, да и сама она дева добрая…

Через пару дней после того лова, в сумрачный полдень, в гридницу явился мальчонка, сын Херстейна Топора, и попросил Торлейва заглянуть в гостиный двор: мол, там его приезжий человек дожидается. Известие было обыкновенное, но Торлейва на миг взял озноб. При мысли о Херстейновом дворе ему пришла на ум Дединка – что если этот «человек» как-то связан с ней? Может, по дороге вятичи передумали насчет дружбы со Святославом… Или еще что… Додумывал он уже на ходу – схватил кожух и устремился наружу, не взглянув, идут ли за ним бережатые.

Но то, что его ожидало, он предвидеть никак не мог…

В гостином дворе все было как обычно: кто-то из постояльцев спал на помостах и полатях, у очага готовили еду в котлах, тут же, при свете огня, играли в кости, а кто-то разложил кованые ножи для заглянувших покупателей. Торлейв огляделся, выискивая взглядом того, кому понадобился.

– Торлейв сын Хельги, – произнес поблизости незнакомый молодой голос. – Хейльду[28]!

Торлейв обернулся… и издал придушенный звук, выражавший изумление. На него смотрел парень примерно его лет, ниже ростом, крепкий, широкоплечий, с уверенной осанкой. Светлые волосы красиво лежали над широким высоким лбом и завивались кольцами чуть ниже плеч. Лицом парень был не слишком хорош: ястребиный нос, тяжелый подбородок под золотистой маленькой бородкой. Но при первом же взгляде на это лицо в мыслях Торлейва встал Святослав – лоб, голубые глаза, брови были те же самые. Только взгляд другой: пристальный, умный, выражавший нрав твердый, но не вздорный.

– Это я за тобой послал, – продолжал парень; он заметил изумление Торлейва, но понял его и не удивился. – Угадаешь, кто я такой?

«Угадаешь, которая из девушек моя дочь?» – при первой встрече в гриднице предложил ему Станибор. Тогда Торлейв справился с этой задачей без малейшего труда. Теперь его накрыло странное чувство: он видел этого парня впервые в жизни, это несомненно, и в то же время уже его знал, что тоже несомненно.

Вернулось недавно пережитое ощущение близости Темного Света, но сейчас, в тишине и обыденности гостиного двора, проняло даже сильнее, чем в огненной ночи Карачуна.

– Хейльду! – вспомнив о вежливости, на том же языке ответил Торлейв. – Может, мы были знакомы во сне? Я вижу тебя в первый раз, но как будто знаю…

– Ты знаешь кое-кого, кто очень похож на меня.

– Святослав! – вырвалось у Торлейва, хоть он и понимал странность этой догадки.

– Святослав, – подтвердил парень, как будто иначе и быть не могло.

Откуда здесь, в Свинческе, парень, похожий на Святослава? Не морок ли это, опоздавший уйти назад в Темный Свет после Карачуна?

Пробрало холодом – что это за весть с того света? Кому угрожает – Святославу или самому Торлейву?

– Да не смотри на меня так, будто я твоя фюльгья[29]. Поищи среди живых людей. Ну?

Торлейв быстро перебрал в мыслях родню. Парень его лет, общая кровь со Святославом, из северных ветвей семьи… Выговор как у северной руси…

– Если ты не фюльгья, тогда ты или Придимир сын Кетиля…

Парень дернул углом рта: не угадал.

– Или Берислав сын Тородда.

– Дроттнинг[30] Сванхейд звала меня Бер. – В подтверждение тот протянул ему руку. – Ну вот мы и знакомы, бродир мин[31].

– Откуда ты здесь взялся? – в изумлении спросил Торлейв, пожимая протянутую руку и убеждаясь, что она ничуть не призрачная.

– Тут за два роздыха мой родной отец живет, Тородд сын Олава, если ты не знал.

– Знал, конечно. Мы с ним виделись.

– Ну а теперь и я вот приехал с ним увидеться. Не такое уж и чудо, если подумать.

– Но откуда мне было… А ты как меня узнал?

– Я, правда, видел княгиню Эльгу всего один раз… но ты похож на нее больше, чем ее родной сын. Да и кто еще здесь может щеголять щипаным бобром!

Они еще раз осмотрели друг друга: Торлейв был в синей шерстяной рубахе под кожухом, а Бер – в белой, из грубоватой некрашеной шерсти. Тородд упоминал о своем единственном сыне, но говорил, что тот живет в Хольмгарде у Сванхейд. И ни слова не сказал, что, мол, ждет его к себе после Йоля. Поэтому встретить Берислава здесь Торлейв никак не ожидал, хотя, конечно, ничего нет удивительного, если сын навестил отца на праздники.

– Мы «в печали» по одному и тому же человеку, да? – спросил Торлейв.

– Если ты про Улеба, то да. Но я еще по дроттнинг Сванхейд.

– Она умерла? – Торлейв слышал об этом впервые.

– Совсем недавно, в предзимье. Я с этой вестью к отцу приехал.

– Давно приехал?

– Третий день нынче. Вчера услышал о тебе. От отца. Сегодня вот решил познакомиться.

– Польщен. – Торлейв ухмыльнулся. – Сожалею о госпоже Сванхейд. Никогда ее не видел, но много слышал.

– Она меня вырастила, – серьезно сказал Бер. – Если мне суждено стать достойным человеком, то это целиком ее заслуга. Пойдем. – Он показал на помост, где стояла корчага и лежала на деревянном блюде какая-то снедь. – Выпьем за встречу и за наших покойных. Поговорим.

Торлейв пошел за ним, на ходу стягивая кожух. Его бережатые сели чуть поодаль и вскоре погрузились в беседу со Свеном – старшим бережатым Бера. Двоюродные братья выпили и помолчали, рассматривая друг друга, выискивая признаки общей крови, по глазам пытаясь понять хоть примерно: что он за человек, мой брат. Предметов для беседы им хватало, и даже трудно было выбрать, с чего начать.

– Меня здесь считают самым близким родичем Святослава из мужчин, – заметил Торлейв. – Но если подумать, на самом деле это ты. У вас ведь отцы – родные братья, а матери – родные сестры, да?

– Это так. Но почетное звание самого близкого родича можешь оставить себе.

По тому, как Бер это сказал, Торлейв заподозрил, что горячим приверженцем киевского князя его назвать нельзя. И не то чтобы его это удивило.

– У тебя вроде нет родных братьев? – спросил Торлейв.

– Только две сестры, замужем обе. А у тебя?

– Родных – никого. Отец погиб молодым, я его не помню, они с матерью прожили года три-четыре, и то по большей части его не было дома. – Торлейв улыбнулся, имея в виду, что для руси это обычное дело. – Сводный есть брат, – Торлейв кивнул на Орлеца, и Бер с любопытством осмотрел его тоже, – от пленницы, гречанки. Есть единокровный брат – Вальга, он старше меня и со своим отцом живет, Асмундом…

– Я его знаю, он летом у нас был. Со всей дружиной.

– И если тебе любопытно, как моя мать – вдова по второму браку, когда жив ее первый муж и живет уже с третьей законной женой, я потом расскажу. – Торлейв ухмыльнулся, зная, что эта чудная сага вызывает много недоумения у людей.

– Еще как любопытно! – серьезно и искренне заверил Бер: он принимал близко к сердцу все, что касается семьи.

Постепенно они перебрали, кто кого знает из общей родни, живущей кто в Киеве или Чернигове, кто в Пскове или Хольмгарде. Бера, рано потерявшего мать, вырастила его бабка Сванхейд, но Эльгу он видел лишь однажды; Торлейв вовсе не знал Сванхейд, но много слышал о ней от Эльги, которая вырастила его. Не говоря об этом прямо, каждый из них вскоре заподозрил, что к Святославу, самому знаменитому родичу, двоюродному брату их обоих, они оба особой любви не питают. Наилучшим общим знакомым у них был Лют Свенельдич; Бер познакомился с ним только минувшим летом, но они очень сблизились за то время, как в Хольмгарде пытались по горячим следам найти убийц Улеба.

Заговорив об этом, они дальше не могли остановиться. Бер еще раз в подробностях рассказал о последнем вечере Улеба, о том, как сам его проводил на встречу с Игморовой братией, откуда тому не суждено было вернуться, как ждал всю короткую летнюю ночь – ровно полгода назад, – как потом отправился искать и нашел три изрубленных тела… Торлейв уже знал все это от Люта, но слушал, ловя каждое слово. Это свидетельство было еще важнее: не считая убийц, Бер последним видел Улеба живым и первым – уже мертвым. Все связанное со смертью Улеба, позабывшееся за последние три месяца, заново оживало в мыслях. Когда Бер упомянул о Правене, Улебовой вдове, Торлейв сперва улыбнулся, потом огорчился; потом подпрыгнул, когда услышал о ее желании пойти на тот свет вслед за мужем:

– Ётуна мать, вы же ей не позволили?

– Нет, конечно, – с серьезным видом успокоил его Бер. – Нам требовался кто-то, кто знает Игморову братию в лицо, так что дать ей умереть было бы глупо.

– Ты, демонио месемврино[32]… – Торлейв нахмурился.

– Ого! – Бер восхитился. – Лют говорил, что ты знаешь по-гречески.

– Лют говорил тебе обо мне?

– Да… когда мы с ним пересчитывали, кто из наших имеет право мстить.

Сказав это, Бер взглянул в глаза Торлейву, стараясь уловить его первое чувство при этом слове, где слились жар огня и звон железа, – месть.

Красивый, щеголеватый, умеющий держаться по-княжески киевский брат понравился Беру, но эта же его красота внушала недоверие. Не слишком ли они там изнежились, кияне, нахватались от греков всякого… Лют упоминал, что Мистина высоко ценит Торлейва сына Хельги, но Бер предпочитал составлять о всяком свое мнение. Сбитые костяшки пальцев, как он уже заметил, засохшая ссадина на переносице говорили о том, что нрава Торлейв неробкого, но все же возня в Карачун – не то, что бой кровной мести, из которого живым выходит только один.

Торлейв слегка переменился в лице, но промолчал.

– Ну? А ты? – все же спросил Бер. – Считаешь ли ты своей обязанностью мстить за своего брата Улеба, или вы там в Киеве согласны, что это дело Святослава? Что ему одному решать, брать за кровь Улеба серебром или кровью убийц?

Торлейв мотнул головой и беззвучно выбранился: сложно было так сразу объяснить, кто что об этом думает. На уме у него была Прияна, и это мешало ему изложить едва знакомому брату, что он думает о Святославе.

– Или ты крещеный и вовсе не желаешь браться за месть? – не без вызова продолжал Бер; Торлейв отметил, что у его нового брата, при всей любезности его повадок, твердый нрав и склонность ломить напрямую. – Я слышал, что крещеные люди отказываются от древних обычаев благородных людей.

– Я крещеный. – Торлейв извлек из-под рубахи золотой крест на цепочке. – Но моего долга это не касается. Кстати, Улеб тоже был христианином.

– Я знаю. Мы так и сказали Правене: они все равно на том свете не встретятся, если она сейчас умрет по доброй воле.

– Она сама крещена и в Киеве ходила в церковь – пока та не сгорела. У нас в Киеве все люди Эльги крестились. Кроме Свенельдича-старшего, но о нем отдельный разговор. Эльга сто́ит, чтобы идти за ней, как за конунгом на поле боя, а боги как-нибудь разберутся. Так что с Правеной? Я ее всю жизнь знаю. – При мысли о сероглазой темнобровой девушке по губам Торлейва скользнула нежная улыбка. – Она всегда у нас из лучших девок была – и красивая, и толковая.

– Она еще и смелая, как богиня Скади. Ты любишь рассказы о драугах[33]?

– Да кто ж не любит!

– Ладно, про это чуть позже. Как стемнеет, сподручнее будет бояться, понимаешь? Ну, а что было в Киеве? Как вы узнали?

Торлейв принялся рассказывать, как Святослав с дружиной вернулся в Киев и как его там приняли. По мере его рассказа суровость в чертах Бера смягчалась: он был рад убедиться, что родовой долг, который был для него важнее всего на свете, киевские родичи понимают не хуже.

За одним исключением – самым важным.

– Стало быть, Святослав и перед матерью отказался за Улеба мстить? – нехорошо усмехаясь, уточнил Бер.

Серо-голубые глаза его приобрели жесткое, враждебное выражение: дескать, добра я и не ждал.

– Он пытался выкупить их жизнь. Но не думай, что Мстислав Свенельдич согласился Улеба продать. Он сказал: принимая вину Игмора на себя, Святослав по доброй воле глотает стрелу. Скорее всего, он сам не знает, почему так поступает. Его толкает на это Один. Хотя даже его жена… княгиня Прияслава… она тоже хотела, чтобы месть пала на Игмора и тем Святослав был бы от нее избавлен. Он сам противится своему спасению…

– Но никто не спасет обреченного, – жестко закончил Бер. – Никогда бы не подумал, что стану лучшим другом Святославу… Но я чуть было не спас его, если, как ты говоришь, Игмор может стать искупительной жертвой за братоубийство.

– Спас? – Торлейв поднял брови. – Это как?

– Весь остаток того лета, до первого снега, я гонялся по Мерянской реке за Игморовой братией. Из семи человек к началу зимы в живых остались только двое – сам Игмор и Красен.

– Да ну? – выдохнул потрясенный Торлейв. – А пятеро уже… Рассказывай!

Во дворе темнело, когда Бер изложил свою сагу до того дня, когда уехал с озера Мерон. Херстейн уже заменил кувшин пива на новый и дважды подносил в кружок хирдманов полные миски жареной рыбы и каши из полбы, но братья смотрели только друг на друга.

– Ты просто Сигурд Убийца Дракона, – сказал Торлейв. – Пока мы не сделали ничего, ты прикончил троих из пяти.

– Вы и не могли ничего сделать, раз уж они были в наших краях, а не в Киеве. Но все дело в Игморе. Он все это придумал, он держал один из трех мечей, которыми рубили Улеба. Пока он жив, мы не можем считать месть свершенной. Я собирался отсюда послать гонца в Киев, рассказать Люту и его брату о наших делах, чтобы они сами решали, как быть дальше. Мой отец сказал… сказал, что я сделал уже достаточно много и Один не рассердится, если я оставлю часть этих подвигов другим родичам… Но если, как ты говоришь, Мстислав Свенельдич отказался от мести за себя и своих сыновей…

– За меня – нет, – быстро вставил Торлейв. – Меня его клятва не касается, я ж ему не сын. Мы вовсе по крови не родня – я племянник Уте, а не ему.

– Когда мы с Алданом гонялись за Игморовой братией, их было всего пять человек, и то они разделились. Сложно было их найти, а уж взять – легко, как лягушек в луже…

– Ты чудом стрелу в грудь не получил, пока мирно сидел у костра! Лягушки так не делают.

– Но теперь у Игмора с Красеном новая дружина из мерян, человек тридцать. Ну, это, знаешь, молодые парни, которым надо показать себя, прежде чем жениться.

– Как здешние вилькаи.

– Да. И он увел их куда-то в леса, статочно, на юг. Он стал куда сильнее, чем в начале нашей погони. И теперь мы точно знаем… что ему помогает валькирия, а значит, Один на их стороне.

Торлейв выразительно поднял брови, будто услышал заведомо неверную речь. Бер тоже замолчал и тоже поднял брови: что не так? Торлейв молча показал большим пальцем себе за плечо, где слышал голос Агнера: пока молодые вожди разговаривали между собой, тот на северном языке травил свои сарацинские байки Беровым хирдманам.

– Видишь этого человека? Одноглазого такого? Он тебе никого не напоминает?

Бер озадачено промолчал: конечно, ему не приходилось долго думать, кого напоминает Агнер, но что Торлейв этим хочет сказать?

– Ты имеешь в виду…

– Агнер объявился в Киеве год назад и с тех пор кто-то вроде моего воспитателя. На прошлый Ярилин день он спас мне жизнь, иначе мне без всякой славы перерезали бы горло. Он – человек Одина, это ясно как день.

– С нами был человек Одина… – пробормотал Бер, вспомнив Вальгеста. – Я тебе потом расскажу… когда ты уже будешь точно знать, что я не лгун и не безумец.

– Ну и теперь с нами человек Одина. И мой уж верно не хуже того прежнего.

– Чтобы преследовать Игмора дальше, нужно больше людей, – заговорил Бер, лишь в душе отметив, как сладка ему эта речь, дающая понять, что Торлейв разделяет его устремления. Тот все-таки дал ответ на вопрос, бывший для Бера всего важнее в этом новом знакомстве, и они сами не заметили, как встали на одну лыжню. – И я совсем уж было собрался последовать совету моего мудрого отца, но…

– Но что?

– Уже здесь, в Смолянске, я кое-что узнал, и это… навело меня на некие мысли.

– Что ты узнал?

– Я и приехал, чтобы выяснить точнее. Отец сказал, здесь сидят какие-то вятичи…

Торлейв невольно встрепенулся, и Бер это заметил.

– Что такое?

– Ничего. Продолжай. Да, здесь были вятичи, трое, с Оки.

– Были? – Бер от досады изменился в лице. – Их уже нет?

– Уехали в последний день перед Карачуном.

– Ётуна мать! Они рехнулись? Кто же ездит в такое время? Даже я у одних людей пересидел за два перехода, а уж как мне хотелось поскорее до отца добраться!

– Они приехали забрать свою таль – парня и девку. Равдан не хотел отдавать, пришлось… это стоило усилий, и когда он все же согласился, они уехали на другой же день, пока он не передумал. Даже не попрощались.

Торлейв вздохнул, но сейчас, когда его мысли были заняты делом мести, Дединка показалась очень далекой.

– Ты здесь с ними какое-то дело имел? – Бер уловил этот вздох.

– Да, виделся несколько раз.

– Не слыхал ли ты от них насчет одного урочища… где мрецы и невидимцы поселились.

– Еще как слыхал! – Торлейв оживился, и теперь Дединка предстала перед ним как наяву. – Все эту сагу я знаю от начала до конца, правда, она выглядит лживой…

– Рассказывай.

– Есть у них между Окой и Жиздрой-рекой урочище одно… – начал Торлейв, и перед ним встало лицо Дединки – вдохновенное и светлое, как греческий светильник из золотистого стекла, с огоньком внутри.

Он не понял, почему Бер слушает его с таким суровым видом, не улыбнется ни разу, даже когда речь зашла о Кощее, который поселился там заново.

– Что они еще знают об этом Кощее? – спросил Бер. – Они его видели?

– Я так понял, Доброван видел. Описывал хромоту, харю на лице, плащ из медвежьей шкуры. Рога на голове.

– Мы с отцом подумали – а не те ли это, кого я искал?

– Кто?

– Да Игмор с его новой ватагой!

– Игмор – Кощей в мертвом городце?

Мысль эта показалась Торлейву совершенно дикой.

– Ну а почему нет? – возразил на его явное изумление Бер. – Эти навцы появились на том городище в ту же зиму, как Игмор собрал себе новую ватагу и ушел на полудень. Их десятка три. Кощей хромает, и Игмор сейчас тоже хромает – рана у него была тяжкая, не могла за это время зажить полностью. И хари – они скрывают лица. Вятичи твои говорили, что разговаривал с ними только вожак. Игмор ведь говорит по-славянски?

– Само собой, он в Киеве родился, и мать его – уличанка.

– А ватага его – меряне, они славянского не знают, вот потому прочие эти мрецы только воют волками.

– Убедительно…

– Если бы их увидеть… Я, правда, Игмора в лицо почти не знаю…

– Да я знаю, – ответил Торлейв, дескать, вот безделица. – Я его всю жизнь знаю. И Красена тоже. Ты думаешь…

– Пока я не услышал ничего такого, что помешало бы мне так думать.

– И что?

Торлейв вопросительно взглянул Беру в глаза; он уже понял, что за мысль тот выращивает, но сам себе не верил.

Бер поднял голову и огляделся.

– Знаешь что, бродир мин… А не хочешь ли поехать со мной в Смолянск? Мы с тобой близкие родичи, здешние хозяева не обидятся, если ты у меня несколько денечков погостишь. А мы там все и обсудим… без лишних ушей.

– Ты обещал про драугов рассказать.

– Вот пока доедем до фадир мин[34], как раз и стемнеет. Херстейн! Одолжишь нам лошадь? Да, я понял – четыре лошади.

Глава 12

– Вы хуже девчонок! – через день сказал Тородд. – Даже Альва и Сольва, пока жили здесь, не трещали между собой столько, сколько вы.

От прежней, огорчавшей Тородда тишины в его одиноком жилище не осталось и следа: два парня, оба любители поговорить, теперь сидели за его столом, развлекали его болтовней или игрой в кости и тавлеи по вечерам, а днем ездили с ним кататься верхом. Склада они были различного, но, убедившись, что на самое важное дело смотрят одинаково, общего между собой нашли гораздо больше.

– Но фадир мин, нам столько нужно обсудить!

– Ну да, за двадцать лет разлуки столько всего накопилось! Если бы вы обсуждали свадьбу, я бы слова не сказал! Понимаешь, дружище, – обратился Тородд к Торлейву, – мне столько лет приходилось заменять детям и отца, и мать, что я приобрел привычку ворчать.

– А чью свадьбу мы должны обсудить? – Торлейв улыбнулся, ощутив легкий укол зависти к еще неведомому жениху.

– Да вот его! – Тородд многозначительно указал на единственного сына. – Неужели он об этом тебе еще не поведал?

– Правда? – Торлейв оживленно повернулся к Беру. – Ты женишься?

Ему не раз уже хотелось спросить, женат ли его новый брат. Насколько он разгадал Бера, тот, хоть был моложе его на год, по своему складу имел склонность при первой хорошей возможности обзавестись семьей и занять место в кругу мужей и отцов. Но сдерживался, чтобы не отвечать на тот же встречный вопрос. А докладывать, что уехал из Киева, будучи влюбленным в жену Святослава и свою же княгиню, Торлейв не хотел при всем их взаимном доверии. Если бы он мог сказать, что обручен с Остромирой – или хотя бы намерен обручиться, – было бы другое дело.

Вести насчет Игморовой братии дали Торлейву прекрасный повод отложить мысли о женитьбе, и он охотно за него ухватился. Однако если у Бера есть возможность взять в жены именно ту, о которой мечтается в рассветной дреме, – Торлейв был готов и порадоваться за него, и позавидовать.

– У нас есть дела поважнее, – проворчал Бер, отворачиваясь.

– Куда же важнее! – возмутился его отец. – Ты обручен и не можешь обмануть надежды девушки!

– Я не собираюсь ее обманывать! – теперь уже возмутился Бер.

– А всего лишь намерен заставить ее ждать свадьбы десять лет, как та дева, что отправила Харальда Прекрасноволосого на подвиги.

– Она отлично знает, что я не могу жениться, пока не исполню мой обет…

– Вот-вот, как тот Харальд! Отпусти бороду до колен, как у него. Мы же с тобой обсудили это и решили, что ты спокойно можешь считать обет выполненным! Мы же говорили об этом, на другой день после твоего приезда. И обо всем договорились!

– С тех пор выяснилось кое-что важное.

– О всемогущий ас! – Тородд сел на скамью и уронил руки. – Ты мне очень нравишься, дружище, – обратился он к Торлейву. – Таким племянником всякий дядя может гордиться. Но если из-за тебя опять все пойдет кувырком, я не скажу, что вы с Берси встретились в добрый час!

– Фадир мин, ты все преувеличиваешь, – настойчиво возразил Бер. – Мы всего лишь собираемся сопровождать тебя в походе в дань. Чего в этом худого? Мы управимся до лета, и Вефрид не придется так уж долго ждать.

– Вефрид? – Торлейв улыбнулся. – Хорошее имя. А кто она?

Бер вздохнул: ему не хотелось это обсуждать.

– Имя Эскиля Тени тебе что-нибудь говорит?

– Матушка так хотела этого брака! – приговаривал Тородд, пока Бер излагал сагу о своем знакомстве с Вефрид и перечислял ее знатных родичей в Мерямаа. – Она предсказала его, еще пока вас обоих не было на свете! И теперь, когда все так хорошо складывалось, ты собираешься вместо свадьбы гоняться за этими угрызками? Отложи до будущей зимы, никуда ваш Кощей не денется!

– А если денется? Такие «лесные конунги» долго не живут. Одно из двух: или его убьет кто-то другой и лишит нас подвига, или Кощей так усилится, что на него будет нужно настоящее войско. Нет, если это наш Кощей, то его надо брать, пока он не укрепился.

– А если не ваш? Вы зря потеряете время.

– Пойдем проведаем лошадей! – вздохнул Бер и встал. – Я слишком редко вижу моего отца, чтобы ссориться.

– Ты знаешь, что я прав! – полетело им вслед.

Торлейв подавил вздох, снимая с крюка свой кожух. Мистина любил его, как отец, но выражалась эта любовь совсем иначе: Мистина верил в его способности и давал возможности их развивать. Такой вот воркотни, пронизанной любовью, от него никто не слышал, и она трогала сердце, рождая смутную зависть.

Накинув кожухи, два брата вышли из жилой избы во двор. Тородд обосновался в хорошем месте – на красивом холме над Днепром, близ речки Смольни. Но кто кому дал имя – племя смолян речке или наоборот, у стариков согласия не было. Иные рассказывали, что князь Смолига привел-де племя свое с Дуная-реки и по нему его потомки зовутся смолянами. Показывали даже место, где ему открылся источник и тем дал знак остановиться и основать город, а город тот в древности звался Смоленец. Источник почитался как целебный и вещий, да только, как варяги пришли, пересох – так говорили. От князя Смолиги на горе Смоленец остался пострадавший от времени крепостной вал; в ходе неурядиц между кривичами, русами и голядью город был покинут, укрепления разрушились. В последние пятнадцать лет, когда в Смолянске поселился сначала один брат Ингвара, а потом другой, поверх старого вала поставили тын с боевым ходом, и теперь Смолянск, или Смоленец, как его называли по старой привычке местные жители, хоть и уступал Свинческу величиной и мощью, все же выглядел настоящим городом.

В этих местах к Днепру примыкало множество глубоких оврагов, сейчас засыпанных снегом, а возвышенности между ними местные жители называли горами. Гор этих в окрестностях было десятка три, и каждая носила имя живущего на ней или вблизи рода. Тородд, за годы жизни здесь наслушавшись местных преданий, охотно делился ими по вечерам, радуясь, что теперь у него сразу два любознательных слушателя. Лысой горы смоляне весь год избегали – на ней обитали мертвецы, им в нужные сроки приносили жертвы, чтобы не покидали собственных владений и не тревожили живых. Иные горы были отданы на жительство богам: через Днепр напротив друг друга стояли Девичья гора и Молодецкая, Бабина и Дедова, на каждой из них в урочное время приносились жертвы и проводились гуляния. Тородд рассказал, что по местному обычаю парни и молодцы с той стороны Днепра в Ярилин день должны реку переплыть, чтобы гулять с девушками с этой стороны близ Молодецкой горы, и наоборот, и таким образом они женятся уже много поколений.

«Был бы у нас в Киеве такой обычай, никто б не женился», – пробормотал Торлейв, услышав это.

И пояснил в ответ на удивленный взгляд Бера:

«В Киеве Днепр шириной… да почти до небокрая. Как море. Человеку вплавь не одолеть».

«Как Волхов в самом истоке у Ильменя», – добавил Тородд; из них троих только он видел и то, и другое.

Торлейв и Бер при этом посмотрели друг на друга с одной и то же мыслью: они родились и выросли на противоположных концах долгого пути, что создал Русскую державу, и встретились ровно посередине, чтобы обнаружить, как много у них общего. Само то, что они, внуки общего деда Вальгарда, живут в таком отдалении, показывало, как широко раскинуло крылья племя русь, при всех различиях между югом и севером по-прежнему единое.

На горе Смоленец у Тородда имелось обширное хозяйство с отроками оружными, челядью и скотиной.

– Отец, конечно, прав, – признал Бер, когда они с Торлейвом шли через двор к конюшням. – В Хольмгарде хозяйство куда больше этого, но сейчас за ним некому смотреть. Пока жива была Сванхейд, все шло хорошо, но теперь из семьи там остался только я. Малфа присмотрит, чтобы в наше имущество не запустили ручонки младшие сыновья Ветрлиди и чтобы все не пошло прахом, пока я не вернусь, но у нее свой дом и дети.

– Так может, тебе и правда лучше вернуться? Тем более что невеста ждет…

Упоминание о Малфе Торлейв пропустил мимо ушей: рассказывать, как он чуть было на ней не женился и почему не женился, вовсе не тянуло. Бер тоже не хотел говорить, какое воздействие оказал на непростую судьбу этой удивительной молодой женщины, и в этом тоже сказалось сходство между ними, о чем они так и не узнали.

– Я думал, что мой обет можно считать исполненным. Но я рассчитывал, что дальше это дело возьмет на себя Свенельдов род. Я же не мог знать, что они летом отказались… ладно, не отказались, но дали слово не искать смерти Игмора. Смотри, мы все теперь под обетом! – Бер остановился перед конюшней и повернулся к Торлейву. – Свенельдов род обещал не трогать Игмора, а я обещал не знать покоя, пока он жив. Выходит, ради своей чести мы все должны выполнять свои обеты! Одину неугодно, чтобы я взялся полоть кур и стричь репу…

– Ну а я-то? Если уж мы напали на след…

– Мы пойдем по нему вместе! Если мой брат идет на такое опасное дело, кто такой я буду, если засяду дома кормить сыр и доить шерсть! Тролль зеленый и пес переодетый, да и все.

Торлейв фыркнул от смеха – эту околесицу Бер нес с самым серьезным лицом. Но по существу речь его была вовсе не смешна.

– Но ты уже сделал половину дела, даже больше. Можешь уступить остаток мне без урона для чести.

– Не могу. Я раньше не знал, что у меня есть брат… Ну, то есть знал, но не знал…

– Я понимаю.

– Ну вот. Теперь, когда мы с тобой знакомы, я не могу послать тебя одного ловить эту харю где-то у ётунов в лесах.

– У тебя есть и другие обязанности – и невеста, и весь дом Сванхейд на тебе…

В эти дни каждый из них обрел то самое, чего ему всю жизнь не хватало: не просто брата, очень близкого по крови, но и товарища по духу – а с этим даже кровным родичам далеко не всегда везет. Торлейв уговаривал Бера именно потому, что проникся к нему самым дружеским чувством, но понимал, что ради того же чувства Бер отвергает уговоры. Повернись все наоборот: мог бы он пить на своей свадьбе, зная, что его брат ловит хромого Кощея в чужих зимних лесах?

– Прекрати! – Бер в непритворной досаде отмахнулся. – Иначе я подумаю, что ты хочешь в одиночку взять зверя, которого я загнал в нору. Шкуру пополам, и это мое последнее слово.

– Это Игмошу-то? – Торлейв вздохнул. – Никогда я его с братией не любил, да и не за что было. Но трудно все-таки в голове уложить, что он теперь для нас – дикий зверь.

– А мне не трудно. Я его не знаю, мне он не лучше любого медведя в лесу. Вот Улеба я знал… – Бер запнулся, рядом с Торлейвом острее ощутив уже утихшую боль потери. – Видишь, почему мы должны идти вместе?

Они снова побрели к конюшне, думая об одном и том же: останься Улеб в живых, будь он сейчас с ними – как хорошо им было бы втроем!

Ни один из них, собственно, этого похода не предлагал. За несколько дней они успели рассказать друг другу почти всю свою жизнь, и как-то между делом обоим стало ясно, что им необходимо поехать к Кощеевой горе и своими глазами убедиться: Игмор там засел, или до ее нового хозяина им дела нет. Простой замысел напрашивался сам собой. Вот-вот Тородд отправится в дань по рекам на восток; если поехать с ним, то больше половины пути можно проделать вместе с дружиной, а потом свернуть по верхнему течению Оки на юг. Бер с Торлейвом даже сходили в ближнюю весь, потолковали там со стариками и нашли человека, который бывал на Оке и примерно знал, где в нее впадает Жиздра.

Оставалось найти людей для похода. Тот Кощей или не тот, соваться к нему с малыми силами, с тремя бережатыми на каждого, было бы неразумно, даже при убеждении Торлейва, что Агнер стоит троих. Тородд уверял, что не может подвергать опасности смолянскую дань, отклоняться от пути обхода, разыскивая каких-то троллей, которых хозяин дани, то есть Святослав, желает видеть живыми и здоровыми.

И у Торлейва была мысль – где взять недостающее.

* * *

В Свинческ Бер и Торлейв отправились вместе – они теперь все делали вместе, будто иначе и быть не могло. По пути с севера Бер проехал через Свинческ в тот самый день, когда Станибор и Торлейв были на лову, и теперь ему пришлось первым делом посетить князя, чтобы не обидеть невниманием. У Станибора Бер рассказал о смерти Сванхейд, о делах с ее наследством, что и привело его к отцу. Равдан расспрашивал, пойдут ли из Хольмгарда дружины в летний поход на хазар, Бер подтвердил, что непременно пойдут: ведь князем в Хольмгарде теперь сидит родной сын Святослава, Владимир, и он не может выйти из воли отца, поскольку ему всего два лет от роду…

На ночь Бер остался в гриднице, вместе с Торлейвом. Наутро они, будто прогуливаясь, забрели к воеводскому двору и послали Илисара узнать, дома ли хозяин и может ли принять.

Разумеется, их тут же пригласили в дом.

– А я думала, ты сбежал, – игриво шепнула Рагнора Торлейву, когда вручила ему рог и он наклонился ее поцеловать.

Узнав, что выходить ей не за него, она сменила гнев на некую насмешливую милость.

– Я скоро сбегу, – так же шепотом утешил ее Торлейв. – Но я знаю, у тебя хватит полотна в ларях, чтобы утереть слезы.

– Чтобы утереть слезы такой потери, мне хватит и вот этого! – Рагнора показала краешек рукава. – А что это с тобой за красавец?

– Это мой первый стрыйный брат Берислав, Тороддов сын, – пояснил хозяевам Торлейв. – Его мать Берислава была родной сестрой Эльги и сводной – моему отцу. А красота его уже оценена по достоинству: он обучен с внучкой конунга из Мерямаа.

Равдан и Ведома приняли Бера со всей любезностью. Равдан смотрел внимательно: он угадал, что Торлейв привел своего брата не просто так.

– Рад познакомиться с тобой, Равдан, – сказал Бер, когда Ведома усадила мужчин за стол и послала в погреб за пивом и заедками. – Мы ведь скоро будем в свойстве, как мне рассказал мой брат. Но пока мы оба не женаты, задумали мы с братом поискать себе подвигов и славы.

– Вас уже скоро ждут подвиги и слава. – Равдан бросил взгляд на Торлейва, напоминая об их недавнем разговоре. – Грядущим летом.

– До лета еще долго, и в походе на хазар наша слава померкнет в солнечном сиянии нашего родича-князя. Нам надо поспешить и доказать, чтобы мы тоже не из робких. И есть подходящий случай: мы прослышали об одном деле, подходящем, чтобы испытать свою смелость и удачу и сыскать немалой славы.

– Не знаю, слышал ли ты… – осторожно начал Торлейв, будто прикидывая, стоит ли делиться этим с Равданом. – Когда были здесь вятичи с Оки, они рассказывали про Кощееву гору…

– Это что еще за бредни?

– Есть в том краю, между Окой и Жиздрой, некое урочище…

Равдан об этом слышал впервые: на девичьих посиделках он не бывал, а Рагнора не пересказывала той болтовни дома. Теперь он слушал внимательно, но недоверие не сходило с его лица.

– И решили мы с братом, что это хороший случай для нас обоих, – сказал Торлейв, передав то, что слышал от вятичей, но пока умолчав о тех мыслях, которые привели к нему Бера. – В наш век уже не сыщешь змея лютого или еще какого чудовища, чтобы победить его и тем прославиться. А тут вдруг целый Кощей! Как можно сидеть дома и скучать всю зиму, когда можно пойти и схватиться с таким существом… живое оно или мертвое! Всякий, кто на это отважится, уж верно прославится.

– Конечно, таким зрелым, уважаемым людям, как ты, такие забавы уже ни к чему, – очень вежливо продолжал Бер. – Но мы с братом, пока молоды, хотели бы испытать себя и разгадать эту загадку.

– Вы думаете, там и правда может быть… Кощей? – Равдан всматривался в их лица, пытаясь понять, кого они морочат: только его или себя тоже.

– Мы потому и пришли к тебе, чтобы ты помог нам разобраться, – серьезно сказал Торлейв и немного подался вперед. – Из ныне живущих никто не знает о Кощее столько, сколько ты да твоя жена…

Торлейв бросил взгляд в сторону печи, где стояли, не сводя с них глаз, Ведома, Рагнора и Гостислава. Ведома смотрела с недоверием и испугом, ее дочери – вытаращив глаза и открыв рот.

– Я ведь много слышал о том, как Ведома и Прияслава провели три года в Кощеевом Подземье, – продолжал Торлейв. – Моя госпожа-княгиня не раз делилась со мной всем, что об этом помнит. Если бы Ведома увидела того Кощея, что на Кощеевой горе, она сразу бы сказала, тот или не тот. Но и тебе ведь об этом кое-что известно, Равдан. Ты ведь стал… если мне позволено так сказать… преемником Кощея.

Ведома опустила глаза. Она-то знала, что Равдан и был тем самым «Кощеем» и это с ним она прожила те три месяца, когда исчезла из дома, а потом отец ее объявил, что, мол, она была хозяйкой в Кощеевом доме, да не три месяца, а три года.

– Может, тебе известны какие-то особые приемы, чтобы одолеть Кощея, – доверительно и вкрадчиво продолжал Торлейв. – Конечно, я не о том говорю – по утку, зайца и яйцо, о чем знает всякая бабка.

– Но даже если это вовсе и не Кощей, а просто какой-то изгой, беглый убийца, собравший ватагу таких же, как он, все равно стоило бы с ним разобраться, чтобы не пугал людей, – добавил Бер. – Если вятичи его ватагу описали верно, то в ней собрались такие же, как ваши вилькаи, «зимние волки», только из иных земель.

– У живых людей не хватило бы смелости поселиться в городе, что погиб страшной смертью и населен мрецами!

– Но если там большая ватага, как же вы пойдете на нее – у вас мало людей, – сказал Равдан. – Или Тородд даст вам дружину?

– Моему отцу дружина нужна для сбора дани, а Ока лежит уже вне тех земель, где ее собирают. Позволишь ли ты нам набрать в Свинческе охочих людей? Мы можем хорошо заплатить. Будем отбирать только тех, кто побывал в вилькаях и знает лесную жизнь. Если бы ты поддержал нас, эти люди пошли бы с нами охотнее.

Равдан помолчал, глядя то в одно лицо напротив, то в другое.

– Вы не шутки со мной шутите?

Бер вместо ответа поцеловал золотое кольцо у себя на пальце, Торлейв коснулся ножа на поясе, потом лба и обоих глаз.

– Мы так же истинно собираемся на этого Кощея, как солнце повернуло к лету, – подтвердил Торлейв. – Настоящий он или нет – хотя бы выяснить это будет достойным подвигом, пока нет другого дела.

– Не можешь дотерпеть до лета? – Равдан усмехнулся.

– Летом через те земли пойдет войско Святослава. Мы, как его ближайшие родичи, должны выяснить, с чем ему предстоит столкнуться. И если этот Кощей появился не просто так… – Торлейв взглянул на Бера, потом опять на Равдана, – если этим боги подают знак Святославу… то наш долг – выяснить, не хотят ли боги дать знать, что преграждают Святославу путь к успеху. Сам знаешь, как это важно для нас. Да и для тебя тоже.

Равдан помолчал. Если поначалу он воспринял известие о Кощее на Оке как байку с посиделок, то последние слова Торлейва все перевернули в голове.

– Все идет к тому, что в недолгом времени нас ждут большие перемены, – негромко, но убежденно сказал Бер. – Убит Улеб, брат Святослава. Умерла госпожа Сванхейд. В Хольмгарде провозглашен князем сын Святослава. А сам Святослав собирается на хазар, чтобы положить конец кровавому долгу, которому же полсотни лет. Это может перевернуть сам Сыр-Матёр-Дуб, что на острове Буяне. Весь белый свет станет иным. Кто был силен – ослабеет, кто был слаб – возвысится, знаменитый впадет в ничтожество, безвестный – прославится. Прошлым летом боги послали Святославу золотой меч из могилы – это был знак. А теперь они посадили на его пути самого Кощея. Это тоже знак, и важно, какой окажется весомее. Видно, нижние боги недовольны удачей Святослава и пытаются ему помешать вопреки воле богов небесных.

– И вам непременно надо между ними встрять, – полуутвердительно пробормотал Равдан.

– Мы знаем, как много зависит от удачи Святослава для всей руси и Русской земли, – ответил Торлейв. – И для вас, смолян, тоже.

Все немного помолчали.

– Но как же Рагнора? – напомнила Ведома, несколько встревоженная переменой уже, казалось бы, решенных путей. – Мы думали, ты увезешь ее сейчас, пока цел санный путь, но вы никак не успеете побывать на Оке и вернуться, чтобы санями добраться до Киева!

– В Киеве не станут тревожиться, если я не вернусь до начала лета, когда можно будет плыть за первым льдом, – ответил Торлейв. – Мы так уговорились.

– Но лишнее время деву томить… – огорчилась Ведома, примеряя на себя чувства невесты, которую перед встречей с женихом ожидает такая непредвиденная и, возможно, долгая задержка. – Уж приехал за невестой, так и делал бы свое дело… чем нечисть разную по лесам гонять…

– Если прекрасная Рагнора не захочет так долго ждать, тогда нам придется сдумать по-другому… – Торлейв проникновенно поглядел на девушку, – и взять ее с собой.

У Ведомы вытянулось лицо; Рагнора фыркнула, Равдан ухмыльнулся.

– За первым льдом они в три раза быстрее в Киев попадут, чем на санях тащиться, – заметил Равдан. – Она подождет и пожелает вам удачи. Да, Рагнора?

– Буду скучать! – с нежной тоской, явно приторной, выдохнула Рагнора.

На правах будущего родича Торлейв послал ей воздушный поцелуй. И подумал: чтобы завоевать ее любовь, ему нужно было с самого начала объявить, что он вовсе не намерен на ней жениться.

* * *

– Жаль, что нынче посиделки обычные, не «веселые», – сказала Остромира, когда они с Рагнорой и еще кое-кем из девок шли под вечер к беседе. – Может, он бы и того, другого брата с собой привел. Ты не слышала – он женат?

– Божечки, Остря! – Рагнора закатила глаза. – Тебе и этот по нраву пришелся? Ты видел, какой у него нос?

– А что нос? Зато он княжеского рода, и бабка-княгиня, слышно, померла, ему в наследок целый город оставила!

– Ты опоздала – он уже с какой-то княжьей внучкой обручен. Ступай! Я скоро буду.

Рагнора остановилась перед избой и подтолкнула Остромиру к двери. В ранних зимних сумерках она заметила, что ее поджидают возле угла, как уже не раз бывало. Когда девушки вошли в избу, Унезор приблизился к ней.

– Что – решили они, когда ехать? – встревоженно спросил он. – Они же для этого к вам нынче заходили – об отъезде сговориться?

– А хотя бы и так, – равнодушно сказала Рагнора, хотя отлично знала, что вовсе не так.

– Я уж надеялся, этот шишок киевский один уехал.

– Куда же он без меня уедет? – горделиво ответила Рагнора. – Он и приехал-то за мной!

– Чтоб ему по пути в полынью провалиться! Рагнора, – зашептал Унезор, придвинувшись к ней. – Ты сама-то как – смирилась, что тебя в Киев повезут? Если ты передумала – только слово скажи. Я тебя увезу…

– Я не рабыня, чтобы меня возили! – возмутилась Рагнора. – Я поеду в Киев, потому что сама так захотела, запомни это.

– Ты захотела? Просто этот молодчик уговорил твоего отца, вот и все. Что он может, кроме как с девками на посиделках зубы мыть?

– Ой, не скажи! – Рагнора засмеялась. – Они с братом задумали идти войной на самого Кощея!

– Куда? – Унезор вытаращил глаза.

– На Кощея. Он теперь живет между Окой и Жиздрой, на старой Кощеевой горе. Торлейв с братом собираются этой зимой его истребить, и только после этого я поеду с ним в Киев. Это будет хорошее испытание его удачи. Ведь знаешь, когда человек хочет бороться с самим Кощеем – он может и не вернуться! Ну а уж если они возвратятся с успехом – я буду знать, что такие люди достойны взять меня в семью.

– А если он не вернется? – запальчиво воскликнул Унезор. – А если сгинет там в лесах, у Кощея в зубах?

– Значит, мне будет не судьба выйти замуж в этот раз, – с мнимым сожалением ответила Рагнора. – К счастью, в ларях у меня довольно полотна, чтобы утирать слезы!

Она засмеялась и ушла в беседу, оставив Унезора одного под густеющим снегопадом.

* * *

На другой же день, утром, когда Торлейв и Бер доели кашу и принялись вполголоса обсуждать, куда бы прогуляться, перед ними вдруг возник Солонец.

– Будьте живы!

Подняв глаза, Торлейв увидел за спиной своего приятеля еще троих парней, знакомых ему по «веселым» посиделкам.

– Слух идет, ты дружину набираешь! Бают, что на Кощея идти, и всякому охотнику – шеляг. Нас возьми. Мы с Шармой, да Поскребух, да Свенбер – мы не подведем!

Торлейв переглянулся с Бером: Равдан обещал сегодня к вечеру созвать старейшин и за княжеским столом объявить о походе, но в Свинческе и без того все знали. Видно, Рагнора проболталась девкам на посиделках, а там и пошло, как по ветру.

– Если воевода позволит, охотно вас возьму. – Торлейв улыбнулся. – Мы, Берси, с этими парнями вместе уже в Карачун с вилькаями из леса бились.

– А если и не позволит, – задорно прошептал Солонец, наклонившись, – мы ему не челядь, сами решаем, куда нам идти. Так что, правду бают – на Кощея идем?

– А Змей-Горыныч будет? – спросил Шарма, парень из голяди.

Рассевшись на помосте, они принялись обсуждать поход. Увлекшись, не сразу заметили, что поблизости стоит Остромира.

– Ох! – Первым ее обнаружил Бер. – Привет тебе, прекрасная дева! Желаешь присесть и послушать о наших будущих подвигах?

– О будущих подвигах слушать – что ветра ловить в поле! – опережая не такую ловкую подругу, ответила Рагнора, тоже вдруг оказавшаяся рядом. – Люди достойные сперва сделают, а потом уж хвалятся.

– Люди достойные сперва все обдумают, чтобы не наворотить чего такого, что не украсит их будущую сагу! – рассудительно ответил Бер.

– Торлав, а не ты ли у нас Унезора сманил? – спросила Остромира.

– Кого? – Тот удивленно привстал.

– Унезора, отрока батюшкиного. Сбежал, а с ним Средень и Горюн. Говорят, до зари собрались, лыжи взяли да и пустились куда-то. Батюшке не сказали ничего, не простились…

– Могу поклясться, я к этому непричастен. Сманивать людей у князя было бы нам не к лицу. Должно быть, сердце его не выдержало разлуки с прекрасной девой, – Торлейв покосился на Рагнору, – и он решил убраться подальше, поискать себе счастья в иных краях. Но я уж не буду по нему скучать. А ты?

Рагнора закатила глаза, открыла рот, выискивая ответ, способный уязвить Торлейва, но и Унезору не воздать слишком много чести. Взглянула на вход в гридницу и замерла. Торлейв проследил за ее взглядом и увидел у порога Равдана: воевода только что вошел со двора, плечи его кожуха и даже русая борода были усыпаны снегом.

Из уважения к старшему Торлейв и Бер неспешно встали и поклонились. Равдан подошел к ним, на ходу потряхивая в руке свою бобровую шапку и орошая пол снежными каплями.

– Будь жив, воевода!

– И вы будьте живы. Ну что, не передумали? – Равдан смерил взглядом сперва Торлейва, потом Бера. – Может, остыли и рассудили, что не по вам ходить тропами зимних волков?

– Думаю, при нужде и мы отрастим себе хвосты не хуже прочих, – вежливо ответил Бер.

Торлейв улыбнулся. Затея их выглядела безумной, но он твердо знал: с противоположных концов света боги привели их с Бером сюда в одно и то же время вовсе не случайно. Они встретились, и это тоже знак судьбы – самый верный из всех.

Часть третья

Глава 1

Дединке было семь лет, когда бабка Перучада впервые взяла ее с собой в Кривой Лог. За несколько дней до того случилось несчастье: последняя сестра Дединки, двухлетняя, упала с мостков в реку и утонула. Дединка очень по ней горевала: теперь она осталась совсем одна из родительской семьи. Чтобы ее утешить, бабка и взяла ее с собой: велела испечь пару блинов и держать из теплыми в махо́точке. Идти надо было в полночь. Дединка на закате заснула, но бабка разбудила ее и вывела из городка. Далекий пращур, Былемир Старый, обосновался со своим родом на древнем городище, где покатый земляной вал отделял конец мыса над Окой. Что за люди возвели этот вал и жили на мысу, какого рода-племени, куда делись, давно ли – этого никто не знал, даже старики. Былемиричи жили здесь уже много поколений, и на закат от города протянулся обширный «окоп»[35] с множеством невысоких холмиков. По пути к Кривому Логу нужно было его миновать, но Дединка нисколько не боялась. Бабка Перучада ходила сюда часто и была в приятельских отношениях с мертвой частью Былемирова рода; держа ее за руку, Дединка при свете луны и еще не до конца потемневшего неба озиралась с любопытством, но без страха. На окопе ничего особенного она не заметила, висела мирная тишина, только сверчки трещали да лягушки бурчали в заводи.

За окопом начинался ложок, забиравший от берега вверх. Подошли к ручью, текущему к Оке. В этом месте Дединка никогда еще не была, и в сердце начал просачиваться робость: впереди лежало то место, где белый свет соединяется с Темным Светом, а там надо уметь себя вести.

Бабка остановилась и наклонилась к ней.

– Сейчас войдем, – вполголоса сказала она. – Ты смотри – молчи. Ничего не говори, не кричи. Если что понадобится – за рукав меня подергай. Если забудешь, или испугаешься, закричишь – все пропадет, и Молёнку не увидишь. Поняла?

Речь ее была осторожной, но уверенной, и Дединка приободрилась.

– Поняла, – прошептала она.

Они еще раз повернули. Здесь ложок расширялся, края его поросли кустами, впереди лежало несколько больших светлых камней, а за ними – сплошная округлая груда из камня, величиной с большую бычью шкуру. Никто не знал, кто и зачем ее насыпал, но это было то самое место, где кудесы выходили навстречу живым.

Бабка вынула из лукошка живую курицу, положила ее на ближайший светлый камень и ловко отсекла ей голову. Потом бросила трепещущую тушку на каменную груду, чтобы горячая кровь оросила камни. Зашептала что-то и двинулась вокруг груды противусолонь, потянула за собой Дединку. Та пошла молча; заговор-призывание ей было знать еще рано, этому бабка обещала ее выучить, когда пойдут «краски» и она станет «невестой», как в этих краях называли любую взрослую девушку. Но истинную силу она обретет, когда выйдет замуж, родит дитя и станет настоящей бабой. Только бабе, отворявшей двери в Навь, доступна полная власть над жизнью и смертью. Так было с ее матерью, Зоричадой: после рождения Дединки та полностью овладела бабкиными умениями и надеялась, что Дединка получит их тоже. «Расти большая! – часто приговаривала она, поднимая дочку над собой на вытянутых руках. – Скорее расти вот такой!» Это было самое ранее воспоминание Дединки – тогда ей не было еще и года и она не ходила своими ногами.

Зоричада хорошо умела заклинать рост: лен, конопля, овес при ней вырастали здоровенные. Знала бы она, как это скажется на дочери – не перестаралась бы. Сила материнских слов проявилась, когда Зоричада уже не могла этого видеть. К тому времени как Дединка к пятнадцати годам выросла с рослого мужика, матери ее уже десять лет как не было на свете. Зоричада родила пятерых детей, одного за другим; трое умерли младенцами, а появление последней, Молёны, стоило жизни ей самой. Отворив в пятый раз ворота Нави, она не удержалась на краю и соскользнула за них сама.

Следуя за бабкой вокруг каменной груды, семилетняя Дединка испытывала не страх, а лишь напряженное ожидание: увидит ли она сейчас мать? А Молёнку? Бабка предупреждала, что мать уже давно ушла в Закрадье, но Молёнку, взятую водой совсем недавно, еще можно будет видеть. Покормить и проводить, чтобы шла своей дорогой и не задерживалась между белым светом и темным.

Пока шли, Дединка на всякий случай смотрела только в спину бабке, чтобы не увидеть чего-нибудь лишнего и не закричать. Вот они достигли того же места у светлого треугольного камня, откуда начали обход, она подняла глаза…

Ничего страшного не случилось, но темная полночь сменилась ясным днем. И еще… Дединка завертела головой. Рябило в глазах, немного кружилась голова. Было странное ощущение, будто она сама стоит вверх ногами. Белый треугольный камень был слева, а теперь он справа. Кусты на краю лога были справа, а теперь они слева. И вход в него изгибается в другую сторону. Но почему так светло – ночь закончилась, пока они огибали каменную груду? Дединка подергала бабку за рукав: наставления не подавать голос она утвердила в мыслях так прочно, что рот был словно зашит. Бабка обернулась к ней и покивала: все, мол, хорошо. Стало быть, так надо…

И тут Дединка увидела сестру. Молёнка стояла с другой стороны каменной груды и улыбалась ей. Была она именно такой, какой ее видели в то недавнее утро: в серенькой замашной рубашке, подпоясанной с напуском, светлые волосики падают на плечи – таким маленьким косу не плетут. Совсем как живая. Одно напоминало, что это не так – Молёнка была насквозь мокрой. Вода текла с ее рубашки, с волос, капала с кончика носа. Улыбка была странная – веселая, но слишком взрослая. И глаза из голубых стали совсем светлыми, почти белыми…

Бабка легонько подтолкнула Дединку, и та вспомнила про махоточку. Немного дрожащими руками сняла ветошку, которой та была обвязана, и выложила два блина на каменную груду. Кивнула Молёнке и показала на них – это тебе, ешь. Та засмеялась – беззвучно, только показала несколько зубов – и схватила блины. И пропала. А бабка развернулась и пошла вокруг каменной груды посолонь, ведя за собой Дединку с пустой махоточкой.

Белый свет оказался непроглядно темным – в нем по-прежнему стояла полночь. Вот так оно все перепутано, перевернуто, но Дединка привыкала к этому с детства и не удивлялась. Она любила ходить с бабкой Перучадой – они и жили теперь вдвоем. Направляясь в поля, в луга, в лес или к реке, Дединка постоянно видела, как возле бабки вьются некие звери: или две мыши бегут впереди по тропинке, или два зайца скачут вокруг по кустам, или две белки несутся наперегонки по ветвям. Присядут они с бабкой отдохнуть в тени – из травы вылезут две жабы. Не любила она, если бабкины прислужники показывались в виде змей: и неприятно, и знак нехороший. То ли дело, когда они идут стирать на мостки, а духи являются двумя уточками и принимаются играть в воде.

– Я помру, они тебе служить будут, – говорила ей бабка. – Как выйдешь замуж, будут они твои.

Но судьба обманула: когда Дединке пошла двенадцатая зима, бабка Перучада вдруг исчезла. Искали ее два дня, а потом однажды два белых зайца прискакали к Былеславице, младшей бабкиной дочери, и позвали за собой. Привели в Кривой Лог – Перучада лежала мертвая, уткнувшись головой в каменную груду. Здесь и зарыли ее прах в горшке, собранный с крады погребальной. А два зайца или две мыши с тех пор везде провожали Былеславицу: она давно была замужем, растила троих детей и раскрыла все положенные женщинам их рода силы. У Дединки тлела надежда, что духи перейдут к ней, когда она выйдет замуж, но силы покойной матери ее подвели: к четырнадцати годам она была выше всех женихов-ровесников, да и тех, что старше. Теперь она жила у Былеславицы, а та, не желая расставаться с помощниками, не спешила отдавать племянницу замуж. Была с ней ласкова, но говорила, что такую рослую девку в чужие люди отдать нельзя: насмехаться будут. Обожди, говорила, пока женихи вырастут. Дединка и ждала: на всех парней она смотрела не то чтобы свысока, но немного сверху.

Так и пришла пятнадцатая зима, когда случился раздор со смолянами. Когда стали выбирать, кого отослать в Свинческ, Былеславица пошла в Кривой Лог, и два белых зайца наперегонки скакали за ней по тропе. Вернувшись, рассказала: видела Дединку, едущую по снегу на санях…

От такого видения следовало удариться в плач: не могло оно предвещать ничего, кроме смерти. Отъезд в чужие люди, в иное племя, за тридевять земель, не замуж даже, а в таль, в полузависимое положение, был ничуть не лучше гибели. Даже хуже: в Закрадье хотя бы среди своих будешь, а у смолян – среди чужих. Дединку, Хотимку и Волкашку, выбранных по жребию из старших сыновей самых уважаемых отцов, провожали как умерших, с плачем и причитаниями. Сидя на санях, Дединка закрывала лицо руками, не желая видеть снежной дороги на тот свет.

И только уже проехав полпути, вспоминая последние дни дома, начала подозревать, что сокрушение Былеславицы было не таким уж чистосердечным. Отправив старшую внучку Перучады за тридевять земель, Былеславица могла не бояться, что та выйдет замуж и потребует себе бабкиных помощников…

* * *

– Но почему я-то?

Былеславица, младшая сестра матери, была старше Дединки всего лет на десять. Однако за семь лет обладания духами-помощниками она приобрела уважение и подобающие ему повадки. Дединка не была строптивой и не спорила со старшими в роду, но сейчас вуйка сказала что-то совсем несуразное.

– Не я так надумала – Кривой Лог так показал. – Былеславица махнула рукой на запад, где лежало это урочище. – Дедам так угодно, а нам остается волю их исполнять.

– Уж коли напрядено тебе так, куда деваться? – вздохнула другая тетка, Угрея, жена Добрована. – Мы и сами не рады, да ведь кому-то же надобно…

Сила Былеславицы оказалась иной, чем у ее матери. Бабка Перучада видела умерших, и они отвечали ей, а Былеславица наблюдала прямо как все было – или будет, перед глазами. Еще в начале лета она вновь принесла из Кривого Лога видение о Дединке. Три зимы назад она видела ее едущей на санях, а теперь Темный Свет показал ей племянницу, идущую по какой-то горе вверх, все выше и выше. Именно в то время, когда Былеславица опять пошла в Кривой Лог с тем же вопросом: кому суждено покинуть родные края, но только уже без надежды воротиться.

– Это честь тебе! – уверенно сказала Былеславица ошарашенной Дединке. – Кому же еще и быть? Ты у нас по всем гнездам наилучшего рода, все твои матери и бабки славились. А других невест взрослых у нас и нет нынче. Видно судьбу твою: кабы не увезли тебя к смолянам, так уж была бы замужем. Боги тебя в роду сберегли – теперь всем родам оковским послужишь.

– Кабы не это, мы и не ведали, где тебе жениха искать, – добавила Угрея. – Ты девка добрая, а что ростом с мужика – вины твоей нет. Да вот ведь и рост, и невесть где три зимы просидела, невесть у кого – кто ж теперь замуж возьмет? Разве вдовец какой, может, Навид, или хромой Дремлюга – так бобылем и живет, кто ж за него пойдет. Но и тебе-то что в них счастья? А вон оно что…

«Как будто есть моя вина в том, что я три зимы у смолян прожила!» – подумала Дединка, но промолчала. Только прикусила губу изнутри, стараясь не дать слезам пролиться на щеки. Что от роду суждено, того не изменить, но от острого чувства несправедливости кололо в груди.

От Свинческа до Былемиря на верхней Оке добирались две девятницы; за это время миновало новолуние и теперь новый месяц опять отрос на четверть. Ехали тремя санями – маловато для такой долгой дороги через несколько рек, через земли смолян и угрян. На ночь просили приюта в весях над рекой, спали на полу, на соломе, укрывшись своими кожухами, но в тепле. Однажды путникам не нашлось иного приюта, кроме бани: в избах маленькой веси и без них было тесно. Печь истопили, но Дединка едва осмеливалась спать: стоило задремать, как кто-то начинал давить на грудь и душить мохнатой лапой – баенный, не удовлетворенный подношением, пытался извести чужаков.

Наутро снова пускались в путь, расспросив хозяев о новом ночлеге. Бывало, что до ночлега этого, до следующего жилья, добирались уже в темноте, когда вставала луна и выли в лесу волки. Дединка то сидела в санях, спрятавшись под медвежину, то выбиралась и шла, когда дорога была полегче, чтобы согреться, но все равно постоянно мерзла. К вечеру совсем деревенела от холода, тяжелой одежды и усталости. За время жизни в Свинческе она работала много, но далеко ходить ей не случалось, разве что с девками по грибы и ягоды. Старики берегли ее, однажды даже остались в каком-то угрянском селении на два дня, когда она прихворнула и ей было необходимо отдохнуть в тепле. Злобка ворчал на задержку, но Городислав унимал его: мол, сляжет девка, помрет, понапрасну проездим, и что тогда? Дединка удивлялась мельком, почему вдруг о ней так беспокоятся.

Три зимы в Свинческе она думала о родном доме, ожидая, что возвращение туда принесет ей счастье – а как же иначе? Снова увидеть Былемирь над светлой Окой, заросший кустами вал и знакомые избы, выгон и окоп с могилками дедов, ближний лес, куда еще с бабкой ходили за добычками… Становилось тепло на сердце, и даже казалось, что сама бабка ждет ее где-то там. И наконец-то вокруг будут все свои: сестры матери, их мужья, дети – ее вуйные братья и сестры. Может, даже жениха ей сыскали наконец: трое стариков порой роняли намеки, наводившие на эту мысль: мол, недолго невесте дома-то жить…

Но уже по пути Дединка заметила, что ждет окончания дороги не с радостью, а с испугом. Былемирь и родичи за эти три зимы, может, и не очень изменились. Но она сама? Даже Доброван, старший сын Перучады, добрый мужик, который всегда заботился об осиротевшей дочери сестры, теперь смотрел на нее настороженно, будто искал прежнюю девочку в этой чужой девке и не находил. Конечно, за три зимы она изменилась, но не настолько, чтобы не узнать. Роста такого – почти с него – Дединка была и при отъезде. Но за три зимы среди чужих она сама слишком пропиталась чуждым духом – ела чужой хлеб, сидела у огня, хранимого чужими чурами. Навострилась говорить по-смолянски и даже запомнила несколько русских слов. Еще по пути Дединка поймала себя на том, что скучает по оставшемуся позади – по свинческим девкам, по княгине Прибыславе, которая была к ней довольно милостива, по надменной бойкой Рагноре и доброй, простодушной Остромире, даже по ворчливой ключнице-русинке Хлине, которая вечно выискивала у челяди провинности, чтобы показать хозяевам, какая она зоркая. За три года Дединка привыкла к ним, и теперь новая разлука несла с собой почти ту же печаль. Не верилось, что она больше никогда не увидит никого из них.

Мысли о русине по имени Торлав Дединка прогоняла прочь. Хоть и знали они друг друга совсем недолго, он занял в ее памяти не меньше места, чем все стальные вместе взятые за три зимы. Но уже через несколько дней после отъезда ей стало казаться, что она каким-то чудом встречалась с месяцем ясным – а теперь он вернулся на небо, как ему и должно. Разве такая красота может быть у живого человека? Его лицо не вставало в памяти, а вспыхивало, как зарница в небе; обжигало восторгом, пробирала дрожь, и Дединка закрывала глаза, будто взглянула на солнце. Она будто в сказке побывала, но всякий, кто попадает в Занебесье, в свой срок возвращается домой.

Когда наконец впереди показался знакомый мыс, Дединка вскрикнула от удивления. Исчезли густые кусты на старом валу, где прежде паслись козы, по верхней кромке вала протянулся высокий тын из свежих заостренных бревен.

– Это что? – Она в изумлении оглянулась на шедшего возле саней Добрована.

– А мы не говорили разве? С прошлого лета возвели, все мужики с той запрошлой зимы бревна рубили, тесали, возили…

– Это… от Кощея?

– Пожалуй, и от него теперь, – согласился Доброван. – А еще запрошлым летом слух пошел, что русь из Киевов на нас ратью собирается. И у нас, и в Невеселе, и в Рысине, и в Мысловом тын поставили крепкий.

Дединка таращила глаза, не узнавая родного места. Воистину Сыр-Матёр-Дуб поколебался на острове Буяне, если понадобились такие перемены. От самого Былемира-пращура жили без всяких тынов!

Всю дорогу у Дединки было чувство возвращения с того света, но и сам дом изменился, будто приехала она совсем в другое место. Когда сани наконец вползли за вал Былемиря и Доброван высадил ее под взглядами столпившихся вокруг родовичей, она не ждала, что кто-то ей обрадуется. Тетки все же подошли – сперва добрая старая Угрея, потом Былеславица, обняли ее, попричитали, но чувствовалась в их лицах и речах принужденность, неловкость. Дединка надеялась, что это пройдет, когда к ней заново привыкнут.

Но дни шли, а неловкость не проходила. Родичи говорили с ней ласково, но отводили глаза. И только через три дня Дединка узнала, что ее вызволили из Свинческа и привезли домой не просто так.

– Что тебе было бы в тех женихах? – опять сказала Угрея. – Возьмет какой перестарок или вдовец с семью детьми, за кого никто нейдет, да и будет помыкать. А тут вон оно что… целый каган тебе. Гляди, царицей станешь!

* * *

– Вот, люди добрые, глядите – та самая невеста! Дедомира, матери моей покойной старшая внучка.

Доброван ввел гостей в избу и показал на Дединку, между Угреей и Былеславицей стоявшую у печи. После возвращения в Былемирь ее поселили у Добрована, с его женой и дочерьми. Старшие дочери были давно замужем, остались две младшие – моложе Дединки, и все вместе они смотрели за его внуками от старших двух сыновей, живших с отцом. Населения в избе хватало, отроки спали на полу, девчонки и девки – на полатях. Сейчас всех младших загнали на полати и в закут под полатями, где хранились разные припасы и утварь, – чтобы не путались под ногами у важных гостей.

Этих людей, незнакомых ей и одетых по-славянски, но не по-здешнему, Дединка приметила еще в день приезда: они стояли в первых рядах толпы, таращившей на нее глаза. Тогда она не задумалась, кто это – через Былемирь порой проезжали чужаки, державшие путь на восток к Упе или на полудень, на Десну и к радимичам. Но сегодня тетки одели ее получше: мол, придут смотреть.

Вот они вошли – четверо мужчин средних лет, в простых овчинных кожухах, только у каждого имелась в левом ухе хазарская длинная серьга в виде капли из серебра. Дединка невольно выпрямилась, но тут же застыдилась – она была выше обеих теток, стоявших от нее по бокам, чуть ли не на голову. Но гости уже видели ее раньше и не удивились. Былеславица слегка ее толкнула, Дединка вежливо поклонилась.

– Будь жива, невеста! – приветствовал ее один из тех мужчин. – И правда… девка редкостная. Небось и в тех Киевах такой нет!

И правда – нет, мелькнуло у Дединки в голове. Там была когда-то девка еще больше – настоящая великанка, волотова дочь с гор Угорских. Об этом рассказывал Торлав в первые их совместный вечер, на Куромолье, когда она сидела у него на коленях. Сейчас это мелькнувшее воспоминание согрело и подбодрило ее. А мужики осматривали ее с ног до головы – по глазам было видно, что они считают ее за некое диво, но, пожалуй, одобряют. За эти дни для Дединки сшили новую поневу, новую завеску, и теперь завеска из жесткого, еще не стиранного льна, топорщилась, но зато придавала ей величавость и даже делала чуть дороднее на вид. Былеславица приготовила ей новую тканку на голову – не из чего-нибудь, а из дорогого красного шелка, к ее старым, оставшимся от матери заушницам добавила еще пару. На пальцы ей надели по три перстня на каждую руку, и теперь она чувствовала себя богатой и красивой. Самое то, что надо, когда на тебя приходят смотреть… кто? Родичи будущего мужа? Но кто он? Где сидит? Приезжие явно были издалека – и по одежде видно, и по говору слышно, но никто не говорил ей, что это за люди. Хазарские серьги намекали на то, что они с подвосточной стороны: с Упы, а может, и с Тихого[36]. Дединка знала, что на восток от Оки живут люторичи, люди близкого с вятичами корня, хотя и без общего пращура.

– Ну что, Доброван, такую невесту и взять не зазорно! – одобрил старший из гостей.

– Кабы только того… – вставил другой. – Ты, невеста, пока в смолянах жила, с отроками да молодцами не гуливала ли? А то ведь девка – что горох спелый, кто пройдет, тот и щипнет.

– Не было ничего такого, Белобор, – ответила Былеславица. – Я уж ее расспрашивала. Невеста наша честная.

Беспокойство понятное: после того как девка три зимы жила в чужих людях, где за нее и постоять некому, можно было ожидать и дитяти невесть чьего. Но ничего такого с ней в Свинческе не случилось: таль все-таки не челядь, ее сохранность – условие соглашения, а данное слово Станибор соблюдал и велел княгине следить, чтобы заложницу не притесняли.

– Руку даешь? – Гость прищурился. – А то еще осрамимся сами и вас осрамим на весь свет.

– Даем. – Доброван посмотрел на жену и кивнул. – Мать-земля видит: невеста наша без обману.

– Ну, добро. Девка подходящая. Хоть и зрелых лет, но стати такой не везде сыщешь. Истинное диво… Такой и кагану поклониться не стыдно. Батырей народит. Что, невеста, – обратился Белобор к самой Дединке, – рада? В сам Итиль-город поедешь, в жену к кагану хазарскому!

Зазвенело в голове. Что это еще за шутки? Дединка распахнула глаза, воззрилась на Белобора, потом на Добрована, но тот не удивился этим словам, а только взглянул куда-то в сторону.

Повернув голову, Дединка посмотрела на Былеславицу. Встретив ее потрясенный взгляд, та живо подхватила ее под локоть и шепнула:

– Угрейка, что стоишь, зови гостей к столу!

Угрея, хозяйка дома, вышла вперед, стала кланяться, приглашая гостей к приготовленному угощению. Пока мужчины рассаживались, Дединка шепнула Былеславице:

– Что он сказал? Я не поняла. Мне послышалось… Да кто они такие?

– Потом все узнаешь. Давай, подавай!

В этот раз за стол сели только мужчины: Доброван с Городиславом, Милобудом, Злобкой и дедом Безвестом, четверо гостей. Былеславица, Угрея и Дединка прислуживали, скользя вокруг стола. Служить за столом знатным людям Дединка умела хорошо, руки делали свою работу, а в голове гудело. Ей не рассказали чего-то важного. Издалека сватать приезжают редко, но случается. Если бы где-то в иных краях обнаружился рослый молодец, что не мог найти себе жены в версту и прислал за ней, прослышав от людей о рослой девке в Былемире – она бы не удивилась, только обрадовалась бы. Но этот мужик, Белобор, ни о каком женихе не сказал, имени-отчества не назвал… Каган – ей так послышалось. Но при чем здесь каган? Сейчас не Карачун, когда, бывает, приводят среди ряженых медведя, коня и «кагана хазарского» с головой из раскрашенного горшка, мол, на ваших девках жениться пришел, идите все целуйте его… Но и чтобы столько почтенных людей сговорились над девкой насмехаться, тоже не казалось правдоподобным.

Все разъяснилось, только когда гости ушли. Оказалось, что еще прошлой зимой на Оку приезжали мужи с Тихого, из люторичей, разведать, за кого стоят здешние люди, платят ли кому дань и что слышно из Киева. Посылали их хазары из Белой Вежи, а тем дал поручение сам хакан-бек, хазарский воевода и правитель. До Итиля через торговых людей давно уже доходили слухи, что удалой киевский князь Святослав намерен идти на хазар войной, а для того покорить все земли между собой и ними. От имени хазар люторичи предлагали вятичам с Оки снова пойти под руку кагана, платить ему легкую дань, как было при дедах, а взамен он, мол, оградит их от киевских русов и откроет путь к богатым восточным торгам.

На первый раз вятичи только бородами пошевелили и не дали никакого ответа. В эту зиму люторичи приехали снова, привезли подарки от хакан-бека – шелк, серебро, красивую посуду и светильники. Попросили собрать всех оковских старейшин на Перуновой горе и объявили: на новое лето Святослав уж верно ратью пойдет, войско собирает. Рассказывали об участи древлян, у которых кияне выбили всех старейшин, старые городки сожгли, построили везде погосты и посадили своих людей, чтобы править древлянами и брать с них дань. Напоминали о древней славе и великой мощи царства Хазарского, коему половина света белого покоряется. Кое-что вятичи об этом знали: при пращурах они платили хазарам дань, но прекратили при дедах, после того как русы откуда-то с севера разорили все городки на Упе и тем оборвали старинный торговый путь по волокам. Торговля прекратилась, и за данью хазары больше не присылали.

Споры шли две зимы. Одни не желали идти снова под руку хазар, другие доказывали, что вольной жизни больше не видать, все равно идти, не под хазар, так под киевских русов. Русы – ведомые разбойники и лиходеи, только и ищут, где бы взять полон и тем же хазарам или грекам продать. Только пусти их сюда – мужей перебьют, детей в челядь продадут. Хазары же, которых несколько поколений уже не видели, внушали больше уважения. Даже деды не помнили никаких набегов и наездов, только о том, как платили им дань в Белой Веже, и то не всякий год, в только когда ездили торговать.

В конце концов сторонники хазарской дани одолели. Люторичи растолковали, как быть: надобно собрать для кагана дары, хорошие меха, а еще выбрать лучшую девку ему в жены. Таков обычай: от каждого племени, что под рукой кагана, у него в женах должна быть девка, княжеская дочь. Это условие вятичам не понравилось, но люторичи заверили, что девку давать только один раз, новую – когда старый каган умрет, новый сядет, а старому править сорок лет. Честь же – с самим каганом быть в родстве. Вятичи задумались: может, и новый каган будет из наших по крови!

Сперва хотели кинуть жребий, кого отсылать в Итиль. Девки от двенадцати и до шестнадцати лет, кто не успел покрыть голову минувшей осенью, ударились в плач: брать на себя великую честь и ехать за тридевять земель никто не хотел. Старики сошлись потолковать еще раз и додумались послать Былеславицу в Кривой Лог – у чуров совета спросить. Она, вернувшись, рассказала: видела сестричаду свою, Дединку, что идет куда-то в гору. Все выше и выше, а наверху что-то сияется, будто само солнце красное живет… Вспомнили про Дединку: старшая внучка бабки Перучады не даром в таль была выбрана, она и родом славна, и ростом особо высока – видеть, это от роду ей был знак… Кстати подсчитали, что идет третья зима из уговоренных, есть надежда вызволить ее из Свинческа назад.

Едва дождавшись снега, трое старейшин пустились в далекий путь – в Свинческ, за кагановой невестой. А то, что трое старейшин услышали в Свинческе о замыслах Святослава – о них говорили открыто сами русы, – только подкрепило правильность решения. Невеста оказалась жива, здорова, честь ее не понесла урона, оставалось собрать ее в дорогу. Люторичи торопили: пока не кончилась зима, нужно было добраться до Тихого, чтобы там, дождавшись весны, за первым льдом пуститься в путь к Белой Веже, а оттуда уже с хазарами через длинный степной волок к реке Итиль.

Когда Дединка все это выслушала, у нее не нашлось ответа – да его и не требовалось. Все эти дни ей казалось, что родной Былемирь ей только снится. Теперь же она узнала, что сон этот будет недолгим, а далее начнется такое, чего не увидеть и во сне…

Глава 2

Каждое утро, проснувшись и еще не открыв глаз, Дединка невольно прислушивалась, надеясь услышать знакомый голос ключницы Хлины, выгоняющей челядинок на работу. Вот бы оказалось, что дорога домой ей только приснилась, что она по-прежнему в Свинческе, на княжьем дворе! Там она была среди чужих, на положении служанки, но к третьей зиме обжилась, все ей было ясно и понятно. Теперь же весь ее мир перевернулся вниз ветвями, вверх корнями. Былемирь изменился, пока ее не было: появился тын на валу, сделав его настоящим городом, старики поумирали, ее подруги-посестримы повыходили замуж и родили по двое-трое детей, две успели умереть от родов, но им на смену выросли новые невесты. Среди этих новых невест, моложе Дединки лет на пять, она смотрелась бы совсем чужой. Совсем скоро ей придется уехать и отсюда… но что будет дальше?

Пока старейшины собирались в дорогу, Дединка жила у Добрована. Работать по дому ей не позволяли; она была бы и рада, но ей, «просватанной» за самого кагана, полагалось не работать, а только ходить по домам и причитать, прощаясь с родичами, родным местом и белым светом, взывать к покойным батюшке и матушке, без которых ее застоять[37] некому… Для родичей она была еще не мертвой, но уже и не совсем живой.

Бабка Перучада когда-то славилась как лучшая во всем гнезде выльница[38], и хотя до смерти своей она успела обучить Дединку далеко не всему, что знала, многое та сумела запомнить.

Ветры буйные, разбушуйтеся,

Заметите путь-дороженьку,

Не пройти бы, не проехати,

Что со мной, младой,

Злым чужим людям!

– выводила она, сидя под оконцем в Добровановой избе, так что снаружи было слышно.

Затворитеся, воротечка,

Вы, широки, крепко-накрепко!

Ты закройся, красно солнышко,

Разбушуйся, туча грозная,

Напустися ночью темною!

Рассыпайся, крупный дождичок,

Разведи ты путь-дороженьку,

Не пройти бы, не проехати,

Со мной злым чужим людям!

Голос у Дединки был сильный, так что люди останавливались под оконцем, прислушивались, одобрительно качали головами. Попричитав дома, Дединка отправлялась к теткам или иному сродью и там начинала заново:

Мне прошедшу темну ноченьку

Не спалося, красной девице,

Во просонках много виделось:

Будто я-то, красна девица,

Выходила рано в полюшко,

Мне навстречу – злы чужи люди,

Подзывали, силой забрали,

Увезли в леса во темные,

Так мне страшно показалося,

И я с плачем просыпалася…

Горе в ее голосе и слезы были искренни. Ни царства Хазарского, ни кагана и его дом она не могла вообразить, ее мысль, пытаясь идти вперед, упиралась в густой туман. Будущая доля ей виделась хуже всякого «леса темного». Что там за люди? Найдется ли там кто-нибудь, чью речь она поймет? Даже Белобор и его ближики сами не бывали дальше Белой Вежи, об Итиле что-то знали только с чужих слов, и их рассказы о нем уж очень напоминали стариковские сказки о золотых теремах в Занебесье. Люторичи говорили, в Итиле живет немало славян и даже русов, у кагана есть славянская челядь и русские отроки, да и жены из северянского племени и самих люторичей имеются, она сможет с ними столковаться. Но утешало это мало. Знала бы она, – мелькало в мыслях, – для чего Доброван хочет увезти ее из Свинческа домой, не поехала бы с ним. Попросила бы княгиню, чтобы оставила у себя… Перед хазарами даже смоляне казались почти своими. Даже русы – нагляделась на них за три зимы, тоже люди…

При мысли о русах слезы лились быстрее. Уж чего там, в кагановом царстве, не будет, так это светловолосого руса, похожего на красное солнышко…

К исходу третьего дня Дединка почти лишилась голоса и причитала уже немного. Поэтому сразу услышала, когда снаружи, на площадке городца, поднялся какой-то шум: доносился женский визг, испуганные крики. Выглянув вместе с домочадцами наружу, увидела, как в ворота бегут со всех ног ее ятрови – жены Добровановых старших сыновей, и еще парочка баб. Ходили они, как видно, по воду к Оке, пока не стемнело, но возвращались без воды и даже без ведер.

– Нави! Мрецы! Звери лютые! Навья рать! – с изумлением разобрала Дединка в их криках.

Мужики спешно затворяли новые ворота городка. С детства Дединка привыкла видеть открытый проход в старом валу, но, когда вал подновили, сделали более крутым и поставили поверх него тын, навесили и ворота из толстых, обработанных топором дубовых плах. С внутренней стороны имелся засов из целого бревна. Поговаривали, что надо бы ворота оковать железом, но железа на это требовалось много, и еще не собрали нужного количества.

– Божинка! Божинка там осталась! Погоди, не затворяй, Божинка там! – кричала Чадомка, Доброванова старшая ятровь, мечась перед воротами и попадаясь всем под ноги. – Спасите бабу, люди добрые, разорвут ее звери лютые!

Один смелый молодец, Чаенег, бросился бегом наружу; ворота придержали, и через какие-то долгие, наполненные криком мгновения вернулся, неся на закорках бабу, Божинку. Пока та бежала вверх от проруби, поскользнулась, сильно ушибла ногу и не могла идти сама, только сидела на снегу и вопила.

Едва Чаенег со своей ношей проскочил в городец – без шапки, с прилипшими ко лбу взмокшими кудрями, румянцем во всю щеку и вытаращенными глазами, – как воротам затворились, мужики в десяток рук вставили засов. На площадке стоял многоголосый гул, крик, одни спрашивали, что случилось, другие пытались отвечать, сами мало что понимая. Толкались, толпились, одетые кое-как, с накинутыми на плечи кожухами, спешно искали своих – все ли дома? Мужики и парни лезли на боевой ход и рассматривали что-то снаружи, прячась между бревнами.

– Вышли мы… по воду… на мостки… стоим… черпаем… – задыхаясь, рассказывала Чадомка в кругу баб. Божинка вопила, не в силах стоять на ногах, и ее держали двое, чтобы не падала обратно на снег. – Вдруг из леса… через реку… бегут, воют… мать-сыра-земля! Святы наши деды! Воют… не то волки, не то кто… на двух ногах… бегут к нам… Я ума лишилась. Ведра разроняла, давай бежать, а они за нами! Бегут, воют! Деды спасли!

Сквозь гул снаружи, из-за вала, и впрямь доносился волчий вой. Волки среди бела дня напали на людей, да прямо возле города? Больше изумленная, чем напуганная, Дединка пробралась через толпу и взошла по широкому всходу к верхней части тына, где толпились мужики. Выглянула между двумя бревнами – и глаза чуть не вылезли на лоб.

За валом начинались поля, сейчас покрытые глубоким снегом. Справа к воротам подходила накатанная тропа, по которой спускались на лед Оки; там же была прорубь, где брали воду, и мостки для стирки. И по этой тропе к воротам валила целая толпа непонятных существ. Дело шло к вечеру, но было еще довольно светло, чтобы можно было хорошо их разглядеть. Они шли на двух ногах, но покрывали их болтающиеся звериные шкуры – серые, бурые, черные, пестрые, каких не бывает. Головы тоже были звериные, мелькали оскаленные пасти волков, рысей. Черепа с рогами – козьими, бараньими. В руках эти существа держали оружие – луки, копья, топоры, – и грозно ими потрясали, сопровождая свое приближение громким воем, лаем и ревом. Добровановых ятровей спасла ширина Оки – в полных два перестрела: когда навья рать вышла из леса и показалась на открытом месте, женщины, обеспамятев от страха, успели добежать до ворот быстрее, чем те пересекли реку.

На первый взгляд показалось, что оборотней под сотню. От ужаса продрало морозом, и Дединка присела на помост, прячась за бревнами тына. Вой и рев снизу нарастал. Хотелось убежать от него подальше, забиться в дальний угол избы, но руки-ноги онемели, и не было сил даже двинуться. Присутствия духа хватило только на то, чтобы сжаться в комок и почти перестать дышать.

Мужчины вокруг Дединки бегали туда-сюда, кто-то нес оружие, кто-то прицеливался из лука, но оборотни не подходили близко, а расположились цепью вдоль вала. Никто не знал, чего ждать и как быть: даже от дедов не слыхали, чтобы Былемирь подвергался осаде. Два года шли разговоры о нападении Святослава из Киева, но чтобы нечисть из леса! Хорошо хоть, тын успели поставить, иначе Былемирь оказался бы перед этими существами совершенно беззащитным.

«Накликала!» – вдруг осенило Дединку. Три дня она ходила причитала про «чужих злых людей» и тучу грозную, что помешала бы увезти ее в темный лес, и вот они! Только не люди это – не то оборотни, не то мрецы. И даже мужчины вокруг нее с трудом подавляли растерянность и страх – ни с чем подобным им не приходилось сталкиваться.

– Да это бойники, видать, из чужих каких краев! – слышала Дединка голос Вьяра, бойкого молодца, который года три как сам вернулся из «волков». – Ну, не наши, мало ли какие? Видно, у нас решили добычи поискать. Ужо мы их угостим!

– Это те, с Кощеевой горы! – сообразил Доброван. – И до нас добрались, разрази их Перун!

– А и правда! – заговорили вокруг. – Истинно так! Кощеева рать.

За несколько дней в Былемире Дединка немало услышала о Кощеевой горе. Сестры и младшие братья подтвердили, что Доброван, рассказывая в Свинческе о Кощее, ничуть не преувеличил. Больше того: пока трое старейшин ездили в Свинческ, Кощеева рать напала на Мыслов городок ниже по Оке. Требовали дани, а когда мысловцы давать ее отказались, ворвались и разграбили городок полностью, а избы сожгли. В Былемире эти страшные вести принес кое-кто из беженцев, и в первые дни здесь тоже пугались каждого дрожания ветки в лесу. Но с тех про миновали две девятницы, все было тихо, и в Былемире сочли себя в безопасности. Однако зря: похоже, навцам вновь понадобилась добыча.

Из-за вала затрубил рог, перекрывая бабьи причитания из городка.

– Да вон же он – Кощей! – вскрикнул чей-то молодой голос, выражавший и жуть, и восхищение.

– Кощей, Кощей! Истинно! Сам пожаловал! Святы дедки!

Держась за холодные бревна, Дединка приподнялась и вновь осторожно выглянула. Кто же откажется своими глазами увидеть владыку Подземья, о котором с детства наслушался страшных сказок! Вот только не рассказывали, чтобы на памяти ныне живущих он вылезал в белый свет и являлся к живым за данью.

Что же его выгнало из Подземья и заставило переселиться на Кощееву гору? Мысль эта мелькнула и пропала: Дединка не успела на ней сосредоточиться, как на тропе показался всадник.

При одном взгляде на него Дединка зажмурилась и отвернулась – так стало страшно. Навья рать еще громче завыла и зарычала, оборотни стали прыгать на снегу, размахивая руками и хвостами. В глаза бросилась огромная голова Кощея – вдвое больше человеческой. Страшная черная рожа с большущими выпученными глазами и широченной пастью, полной острых зубов. Над головой торчали здоровенные черные рога.

Зажмурившись, Дединка переждала, пока поутихнет шум в ушах и перестанут плавать перед глазами черные пятна. Сердце обрывалось, дыхание сбивалось, слегка мутило. Хотелось убежать, но она понимала: уйди она отсюда, ничего не разглядев, к страху добавится недоумение, а от неизвестности всякий страх сильнее вдвое.

Ехал Кощей он на неведомом чудовище: спереди такая же жуткая зубастая морда, а тело покрывала мохнатая пестрая шкура. Кощей сидел на этом змее мохнатом, держа в руке длинное копье, и неспешно, шагом, с повелительным видом приближался к воротам Былемиря. Казалось, нет ему преград, шевельни он рукой – и ворота растают, как дым.

– Чего глядим, братцы, давай стрельнем его! – вполголоса, хрипло от волнения, охваченный боевым ражем, предложил Вьяр. – Он уже близко! Больша, у тебя лук хороший, далеко бьет, давай, сними его! Срезень у тебя есть?

– Да как-то… страшно… – пробормотал Больша, не решаясь поднять лук.

– Ну, дай мне! Вот я его ужо, невидимца!

Прицелившись в щель между бревнами, Вьяр пустил стрелу. Стрелком он был неплохим, но промазал – стрела вошла в снег шага за три в стороне, а Кощей даже не оглянулся, только навцы вокруг него завыли злобно. Ободренные примером, былемиричи пустили еще несколько стрел, но ни одна в цель не попала.

– Заговоренный он, что ли! – в досаде бросил Вьяр.

– А оно и так! – согласились мужики. – Разве в такого простой стрелой попадешь?

– Смерть Кощея – на конце иглы! – сказал кто-то и сам засмеялся: чудно было вдруг прямо в сказку попасть. – Есть у тебя, Вьярко, такая игла?

– Иглы нет, зато яйца есть – не одно, а два! – рявкнул Вьяр, давая понять, что не намерен сдаваться после первой неудачи.

Кощей тем временем приблизился к воротам шагов на двадцать и остановил свое ездовое чудище. Воинство его осталось у него за спиной, не подходя ближе чем на перестрел. Кощей поднял руку с копьем и начал говорить.

– Эй, вы! В городе! Слушай меня! – разнесся перед воротами низкий хриплый голос. – Я – Кощей Бессмертный, этого края нынешний владетель. Хотите целы и невредимы быть – несите мне десять кадей всякого жита, гоните пять коров, а коли нету, то за одну корову трех свиней либо овец, масла десять горшков, репы, моркови, луку мешков десять. Сыру, сала, еще чего есть. Выдадите добром – помилую вас. А не выдадите – в город сам войду, возьму все, что найду. И баб ваших прихвачу, а детишек живьем съем, косточки выплюну. Слышите меня?

Ошеломленные былемиричи не сразу нашли ответ. Но никто из слышавших Кощея не был потрясен сильнее Дединки. Страшная пасть не шевелилась, речь исходила откуда-то изнутри. Но тем не менее Дединка совершенно ясно расслышала: выговор Кощеевой славянской речи был не как у вятичей, не как у люторичей, не как угрян или смолян. Не как у говорящей по-славянски голяди. Речь его была точно такой же, как у Торлава, брата Святослава киевского. Дединка едва верила своим ушам, и изумление этого открытия было так велико, что даже оттеснило страх.

* * *

Стемнело – необычайной быстро, как казалось напуганным былемиричам. Зимние дни и были коротки, но мнилось, что не обычная ночная тьма сгущается над городком, а власть Кощея, что это он принес с собой тьму, и что она не рассеется, пока он не уберется отсюда – или не поглотит всех. Всякая зима тяжела и страшна, но никогда еще ее губительная власть не проявлялась так открыто. Грань между белым светом и темным оказалась прорвана, и каждый ощущал себя как бы на том свете: будто весь городок провалился в Кощное и предстал перед его властелином, упорно требующим законную дань.

Ждать в бездействии Кощей не собирался и пугал не просто так. Плотные сумерки пронзила огненная стрела, пущенная снизу, с поля; под общий крик изумленных былемиричей она взвилась над валом, упала куда-то на крышу и погасла в снегу. Но не успели стихнуть голоса, как вслед за первой полетело еще несколько стрел с пылающими наконечниками – будто стая хищных огненных птиц. Потом еще, и еще. Большая часть стрел гасла в полете, но вот из-под какой-то крыши потянуло дымом. В эту пору соломенные и тростниковые кровли укрывал толстым слоем снег, и это спасало от пожара, но какая-то из них сумела воткнуться в сухое место, и там затлело. Несколько таких стрел упали на открытое место, и их подобрали. Не сразу осмелились взять в руки, но когда принесли в избу и разглядели при свете, то снова ахнули. Наконечники были невиданные: несколько железных штырей составляли маленькую клеть, внутри которой тлела пакля. В полете пламя сбивал ветер, но в покое пакля разгоралась вновь и легко могла поджечь сухое дерево. Воткнись такая стрела под кровлю и не будь вовремя замечена – мог бы случиться пожар, и снег не уберег бы.

Поднялся новый переполох. Спать никто не ложился, взрослые и подростки ждали перед домами. Если в небо над городком взмывала новая огненная стрела, гурьбой кидались за ней, смотрели, куда упала, подсаживали мальчишек на крыши, чтобы нашли и сбросили.

А на поле за валом горели несколько больших костров, и видны были движущиеся возле них рогатые, хвостатые, крылатые тени. Достаточно далеко, чтобы не достать стрелой из города, они были достаточно близко, чтобы держать в осаде.

Занятые суетой со стрелами, былемиричи не заметили новой опасности – и вдруг во тьме разнесся громовой удар. Ворота городка содрогнулись. Последовал новый удар – ворота затрещали. С помоста вдоль тына было смутно видно движение внизу, голоса и звук шагов. Пока одни подручные Кощея пускали огненные стрелы, отвлекая жителей, другие в темноте подобрались под самые ворота и били в них снаружи чем-то тяжелым. Ворота трещали и грозили вскоре пасть.

Спешно свили жгут из соломы, ливанули масла, подожгли и сбросили с вала – летящая вспышка пламени вырвала из тьмы многочисленных оборотней, вцепившихся в длинное бревно, – его концом и били в ворота. Одни на валу закричали от испуга, другие от негодования. Вьяр и Больша схватились за луки, метнули по темной шевелящейся груде несколько стрел – им ответили крики боли и злобы, стало быть, попали. Но тут же снизу полетели ответные стрелы, и пришлось спрятаться. А в ворота вновь ударило…

– А ну давай, волоки дрова, сани, чего есть тяжелого! – первым сообразил Доброван. – Завалим изнутри, а не то пропадем все не за чих!

– Кадушки тащи, лавки! – подхватил дед Безвест. – Чего ни есть волоки!

Огненные стрелы все летели, зарницами освещая суету и испуганные лица. Охоту на ними оставили бабам и детям, а мужчины кинулись заваливать ворота. Волокли сани с кое-как наваленными грудами дров, приготовленные для постройки недосушенные бревна, скамьи и столы. С перепугу печи притащили бы, если бы можно было их вынести из дома. Вскоре перед воротами выросла высокая гора всякой всячины; навцы снаружи уловили, что ворота хоть и трещат, но содрогаться перестали, и оставили это дело. Былемиричи немного перевели дух, однако огненные стрелы бороздили темный воздух до исхода ночи.

Медленно-медленно подкрался зимний рассвет. Светлый Хорс и не посмел просунуть нос сквозь густые тучи, да и сам Дажьбог лишь вполглаза воззрился на берега Оки, даруя сумрачный, пасмурный день. Большинство людей в городе не спали уже сутки и впадали в оцепенение от усталости и тревоги. Велика была надежда, что с приходом дня Кощеева рать рассеется вместе с тьмой, как положено порождениям ночи. Но увы – по-прежнему за перестрел от вала в поле и на опушке рощи горели костры, вокруг них сидели оборотни-навцы в шкурах и личинах. По звериному обычаю они вырыли себе ямы и пещеры в снегу, где и прятались от ветра. По-прежнему от одного взгляда на них пробирала жуть: эти твари явились с Темного Света, чтобы утащить за собой.

Сам Кощей давно сошел с коня и прохаживался перед кострами, опираясь на копье. Видно было, что он хромает, но это и подтверждало его подлинность: часть его оставалась на Темном Свете.

К полудню он вновь приблизился к воротам на расстояние окрика. Дозорные спешно разбудили Добрована, Злобку, Вьяра и прочих старейшин, тех, кто после бессонной ночи с рассветом ушел отдохнуть. Упрямый Вьяр снова взялся за лук, но лишь понапрасну потратил три стрелы: они облетали рогатое чудовище, словно защищенное невидимой стеной.

– Ну что, не надумали покориться? – хрипло проревел Кощей.

Дединка, с дальнего края вала, где стояла в толпе женщин, слушавшая грозную речь, снова вздрогнула. Эта речь напоминала ей о Торлаве – при том что нельзя было найти два более непохожих существа, чем киевский красавец и это чудище. Сходство их выговора изумляло, смущало, тревожило. Казалось неким знаком: судьба намекала, что Торлав для нее такое же чуждое и опасное существо. Что с того теперь – ничего между ними не было и теперь не будет, но это сходство грозило отнять у нее даже радость его вспоминать. Будто в нем, как яд в цветке, таилось зло, которого она не сумела распознать.

– Давайте мне дань – останетесь живы и невредимы, – продолжал Кощей. – Будете упрямиться: все равно войду, мужиков перебью, баб в полон возьму, себе служить заставлю. Город ваш огнем спалю, головни растопчу. За мной сила невиданная, дева небесная меня от стрелы бережет. Самому Перуну я путь пролагаю. Уж он придет – никого не помилует. Кто мне покорится – от худшей беды убережется.

Былемиричи молчали, изумляясь этим странным речам. Дани Кощей требовал немалой – пришлось бы отдать половину скота, что был в городе. Отдать столько припасов – а самим как жить? Лето выдалось не больно-то урожайное.

Не дождавшись ответа, Кощей вернулся к кострам и там уселся на приготовленное ему место. Из леса приволокли кабанью тушу – часть навцов ходила на лов, – ее принялись разделывать и жарить. Пятна крови на белом снегу издали бросались в глаза. До вала ветром доносило запах жареного мяса, и это усиливало смятение былемиричей: они себя уже видели это добычей, которую подручные Кощея вот-вот примутся разделывать.

Со вчерашнего вечера в Былемире не утихали толки и споры. Нашлись те, кто с самого начала, помня о судьбе Мыслова городка, предлагали покориться и выдать требуемое.

– Да это ж Кощей – какая ж ему вера? – возражал им Доброван. – Нынче дань возьмет, завтра опять придет! Какое его слово? Так и будет ходить, пока все до зерна не вынесет!

– Пугнуть его прочь, да и пусть к себе в Кощное проваливает! – горячо поддерживали его Вьяр, Чаенег, Добровановы сыновья Судилка и Житняк, а с ними другие, помоложе и посмелее. – Позор нам, Былемировым внукам, если одних рогов испугаемся!

Старейшины толковали, что делать и чего ждать. Чего ожидать не приходилось, так это помощи со стороны. Уже два поколения, с тех пор как князья вятичей были перебиты в Кудояре – тот самом, что теперь звался Кощеева гора и дал приют новому жутком властителю, – оковские вятичи жили каждый свои родом и некому было их объединить для борьбы хотя бы и с Кощеем.

– Были у нас князья живые, да вот теперь дождались мы мертвого князя, – вздыхали старики.

– Ну а коли ему покоримся, сами кто будем – живые или мрецы? – отвечал им Судилка Доброванович.

– По какого это Перуна он толковал, что, мол, за ним идет?

– Да где же это Перун Кощею вослед ходит? Морочит нас, чучело рогатое, да и только!

– А ну давайте, соберемся все, мужики, молодцы, парни, кто постарше, вооружимся, нападем на него! – настаивал отважный Вьяр. – Нас тут в городе с четыре десятка, у него столько нет! Не стыдно ли нам перед дедами такими трусами быть?

– Нападешь ты на его, Вьярко! – возражали недовольные такой удалью. – Слышал, что он сказал – заговоренный он! Оберегает его Марена сама, стрелы отводит! Сам ведь уже пробовал бить по нему, да не попал ни разу!

– По нему не попал, а по мрецам этим глядишь и попаду! Не могут они все заговоренными быть!

– А вот могут! Они ж мрецы, мертвые уже – их не убьешь!

– А коли они мертвые, зачем им жито и скотина? Коли едят как живые, стало быть, и убить можно!

– Так от веку дедов угощают, не знаешь, то ли?

– Дедов паром угощают, не видел я, чтобы они репу грызли!

– Увидишь, как он твою голову сгрызет заместо репы!

– А у тебя-то что в голове, коли такой робкий? Хочешь свою корову отдать? А завтра он бабу твою потребует – тоже отдашь?

Доброван с трудом улаживал ссоры, не приносившие светлых мыслей. А что-то решать было надо. Хуже всего обстояло с водой: в городке за валом не имелось колодца, воду всегда брали из реки, но теперь туда не пускала Кощеева рать. Хорошо, что было много снега: его собирали с крыш и везде, где он оставался чистым, и топили. Но скотину ведь тоже нужно поить, и надолго снеговых запасов не хватит. Надежда же, что Кощей сам уведет свою рать, была совсем слабой: только сильный мороз, быть может, прогонит ее назад на Кощееву гору. Да и то сомнительно – мерзнут ли мертвецы?

Снова стемнело: близилась вторая ночь осады. К этому времени все в городе уже были измотаны от усталости, недосыпа и страха, нападала вялость и безразличие, но отдаться на милость Кощея и его воинства было страшнее, чем ждать, надеясь на милость богов. В каком виде эта милость может явиться – никто не знал. Даже Перун едва ли поразит нечистиков огненным копьем – спит он в глубокой туче снеговой.

Доброван и Вьяр, взяв дело в свои руки, распределили стражи между мужиками и парнями, часть выставили на стену, остальных отправили отдыхать.

Женщин и детей разогнали по избам: нечего под ногами путаться и напрасно мерзнуть. Дединка тоже улеглась. Накрылась овчинным кожухом с головой, чтобы не слышать болтовню баб, их жалобы и страхи. И без них было тошно. Стараясь заснуть, хотела подумать о чем-нибудь приятном, но из приятного приходило в голову только то, о чем вовсе не следовало вспоминать: ее встречи с Торлейвом. Особенно те две, во дворе. Как она его окликнула и он подошел, а потом обнял ее и прижал к груди под распахнутым кожухом, накрыл его полами, защищая от холода. У него-то кожух на щипаном бобре, истинно княжеский, и пахло от него на морозе так приятно. Да и сам Торлейв прочим парням не чета: в каждом его движении Дединка замечала особенное достоинство, уверенность, но при этом чувствовалась в нем доброта, какую она и от кровных родичей не всегда видела. В тот вечер, когда он вдруг ее обнял, когда она ощутила тепло его тела, запах его волос, он непривычного блаженства забыла, о чем хотела сказать. Хотелось прижаться щекой к его щеке, но она сдержалась, понимая: если она это сделает, Торлейв ее поцелует, и никакого разговора не выйдет. Они так и будут целоваться, пока Хлина их не застукает. Может, так и надо было? О чем она хотела говорить? Об Унезоре? Он, как выяснилось, того не стоил, жидковат оказался против Торлейва. Однажды получил прялкой по лбу да и унялся.

Дединка не заметила, как среди этих мыслей начала дремать, но потом вдруг проснулась. Осознала, что не спит, потом услышала некий шум снаружи.

– Видать, опять в ворота бьют, – сказал со своей лежанки Доброван. – Пойти глянуть…

– Да лежи, отец, твой черед потом придет! – пыталась остановить его Угрея.

Однако Доброван все же встал и принялся одеваться. Если Кощей послал свою рать на новый приступ, все равно всех мужчин сейчас поднимут.

Но это был не приступ. Перед стеной снаружи творилось что-то непонятное. Трубил рог, метались у огня костров черные тени, рогатые и хвостатые.

– Да уж не драка ли у них идет? – сказал Вьяр, силясь что-то разглядеть в далекой темноте.

Доносящийся шум больше всего походил на звуки сражения.

– Никак напал на них кто? – с надеждой предположил Доброван.

– Кто? – Вьяр посмотрел на него.

– А лешачья матерь их весть…

Гнев Перуна выглядел бы как-то иначе, а кто еще мог напасть на Кощееву рать? На соседей, чтобы собрали ратников и пришли вызволять Былемирь, Доброван надеялся мало.

Шум потасовки продолжался не так уж долго, потом затих. Костры остались на прежних местах и снова разгорелись. По всему выходило, что если драка и была, то верх остался за Кощеем.

Когда рассвело, суть ночного шума тоже прояснилась, но в Былемире никого не обрадовала. К воротам опять явился Кощей с десятком своих бесов и привел пятерых связанных пленников. Кощей шел смело и приблизился так, что не только стрелой, но и камнем легко добросить. Былемиричи настороженно ждали, глядя со стены и пытаясь понять, что это значит, а потом какая-то женщина вскрикнула.

– Ваши щенки? – крикнул Кощей.

– Это ж Ростила мой! – заголосили среди баб. – И Добряня!

Мужики переглянулись. Понурые и побитые, среди Кощеевой своры стояли отроки, осенью отправленные в лес, «в волки». Здешняя «стая» проведала, что на Былемирь напал Кощей, и сама совершила налет на него, но не рассчитала сил. Налет был отбит, и у Кощея завелись пленные.

– Если не ваши, так я их велю в прорубь скинуть! – добавил Кощей. – Мне они без надобности.

– Погоди! – окликнул Доброван. – Потолкуем давай!

– Давно бы так! Но я тут у вас мерзнуть больше не хочу. На раздумье времени не даю, нечего тут раздумывать. Или выносите мне дань и получаете своих щенков, или я их в прорубь велю пометать.

Былемиричи еще раз переглянулись. Бабий плач нарастал. Даже те из баб, кто не увидел перед воротами своих сыновей, заволновались, что те могут оказаться убиты в ночной схватке. Но и мужчинам стало ясно, что ждать подмоги неоткуда и дальше тянуть – только томить своих и злить Кощея. Как бы потом больше не запросил…

– Согласны мы! – крикнул Доброван при молчаливом смирении остальных. – Сейчас дань соберем.

– Сильно-то не возитесь! Утомите меня – буду по одному топить, покуда все не вынесете.

Для убедительности Кощей велел отвести пленников к проруби и поставить над ней. Вскоре ворота Былемиря растворились, и под бабий плач жители стали выгонять скот. Понесли мешки жита, корзины репы и прочего овоща. Былемиричи глядели злобно и угрюмо: с хазарских времен никому не платили дани, и нынешний случай был не только разорительным, но и унизительным. Вьяр с молодцами засел над воротами, имея наготове луки и копья: был полон решимости продолжать бой, если Кощеева рать полезет в город. Однако с этим обошлось, Кощей удовлетворился тем, что ему вынесли.

Стоя на пригорке, над грудой разложенных на снегу припасов, Кощей выглядел истинным божеством, принимающим подношения.

– То-то же! – уверенно сказал злодей, когда к нему подошел Доброван – скрепить уговор. Хриплый голос его из-под личины звучал глухо, истинно как с того света, и от этих звуков пробирала дрожь. – Будете покорны – уцелеете. Станете противиться – в пень повырублю! – неожиданно яростно рявкнул он, так что Доброван подпрыгнул и отшатнулся. – Ждите – за мной сам Перун молодой грядет! – Кощей вскинул копье на вытянутой руке, будто готовый разить весь мир, и его широкий плащ из медвежьей шкуры взметнулся темными крыльями. – Не свою – его волю творю! Не себе – ему путь пролагаю! Как солнышко силу полную наберет – будет он здесь, вот тогда ему поклонитесь и власть его вечную над собой признаете. А кто не захочет – того в Подземье навек уволоку, и памяти не останется! То запомни, старик, и всем своим доведи до ума.

– Да что ж это за Перун такой? – в изумлении решился спросить Доброван. – Пятьдесят лет живу, а даже от дедов не слыхал, чтобы сам Кощей Перуну служил!

– Ныне все не как прежде! – глухо отвечал Кощей из-под черной личины. – Родился в земле русской такой Перун, что весь белый свет ему будет подвластен. Сами боги ему обещали и меч золотой в залог послали. Жди, старик. И года не пройдет – будет он здесь. Имя его – Святослав, князь русский.

Глава 3

Доброван вернулся в город и угнетенный, и изумленный этой странной речью. Кощей ясно утверждал, что пролагает путь Святославу, князю русскому, коего зовет Перуном. Отчасти это совпадало с предсказаниями люторичей о неизбежной войне с киевской русью.

– Убедились теперь? – говорили люторичи, Белобор и Веселин. – Это вам не слухи, не толки бабьи. Сам Кощей сказал, что Святослав киевский на вас мечи и копья навострил!

– Святослава еще нет, а дань уже, вон платите! То ли дальше будет!

– Как сам Святослав придет, и последнее вынесет! – поддерживали удрученные и обозленные былемиричи. – Это ж только разгон[39] его…

– То коровы и овцы, и тех жалко, а ну как детей наших в челядь затребует? – волновались бабы.

– И кто вас от него избавит? Сами Кощей и Перун за него! Только хазары, только каган! А вы все жметесь! Тянете, пока холопами киевскими не сделаетесь!

– Да если за Святослава сами боги встали, поможет ли тут каган? – угрюмо возразил Вьяр. – Святослав хоть и далеко, а поближе кагана!

– Поможет! – заверил Белобор. – У кагана бог другой. Он, может, и посильнее этих будет.

– Ты что же, – насторожился Доброван, – от богов дедовских отрекаешься?

– Не отрекаюсь я! Да вы уж сами решайте: может, ради дедов покоритесь киянам, коли Перун и Кощей за них. А не хотите – никто, кроме кагана, вам обороной не будет.

Кощей со своей ратью убрался в Навь в тот же день, теперь только кострища и кости на берегу, постепенно засыпаемые снегом, напоминали о его набеге. Освобожденные пятеро пленников пока оставались дома, не решаясь соваться в лес, где Кощеева рать, быть может, нашла и разорила тайное лесное логово стаи. Как рассказали отроки, Кощей уже сделал это с двумя или тремя другими стаями, других «кустов»[40]. Людей частично перебил, частично взял в плен и принудил служить себе. А иные и с охотой пошли, предвидя немало добычи и славы с таким вождем. Здешняя стая, под водительством Завея, Злобкиного сына, надумала напасть первой, помочь заодно и домашним родичам, но боги были, как ни странно, на стороне Кощея. Выходило, что рогатый злодей в личине захватывает власть о круге, силой подчиняя себе и селения, и леса. Кто он, как не истинный Кощей?

– Вот дождемся, нашлет на нас уроки, призоры и черные хвори! – волновались бабы. – Все как один вымрем, в нави уйдем!

– Да чем мы и теперь лучше навий, коли под Кощеевой рукой живем… – ворчали мужики.

Люторичи торопили посылать к кагану, и ясно было: если былемиричи не желают окончательно покориться Кощею и тем, кто идет за ним, то скорейшее посольство – единственный выход. И не успела Дединка опомниться от одной тревоги, как навалилась другая – вдруг настал день, когда ее под причитания родичей вывели из дома и усадили в сани. В последний раз ее обняли Угрея, Доброван, Былеславица, сестры, братья. Судилка двинулся вперед, выводя лошадь, и вот уже ворота и вал Былемиря остались позади…

Дединка смотрела, как уплывает назад родной городок – к его новому облику она даже не успела привыкнуть, – и не верила, что все это происходит наяву. Никогда она больше не увидит Кривой Лог, каменную вымостку, куда с детства приносила угощение для родных мертвых… Все еще казалось: вот она проснется и увидит девичью избу на княжьем дворе в Свинческе.

Обоз снарядили порядочный, из десятка саней, и людей при нем было более двух десятков. Часть – люторичи во главе с Белобором, остальные из своих. Среди былемиричей главными были Городислав, Злобка и Милобуд, самые горячие сторонники союза с хазарами.

Поехали вверх по Оке, под вечер свернули на восток, на Упу, и вскоре остановились на ночлег, в знакомом мужчинам селении Хотеновичей. Перед въездом туда Судилка велел Дединке набросить на голову тонкую льняную пелену, какой невесту закрывают от сглаза. Договорились, что она будет закрываться в чужих местах, а во время переездов снимать – нельзя же целый месяц просидеть под пеленой! Так что Хотеновичей Дединка не увидела, только слышала вокруг говор чужих голосов. Цель посольства здесь уже была известна, и уж конечно, все Хотеновичи сбежались поглядеть на «каганову невесту». Из-под пелены Дединка не видела любопытных взглядов, но слышала вокруг гул толпы и возбужденные разговоры. Когда Судилка взял ее за руку и вытащил из саней, ожидаемо раздались смешки – люди увидели ее рост, невеста оказалась выше Судилки. Под белой пеленой, скрывающей лицо, она показалась похожей на чучело Марены, что жгут в конце зимы. Дединка расслышала, кто-то пошутил: мол, парня везут, но потом в толпе назвали ее имя. Таких рослых женщин в округе мало: только она да тетка Поспелиха из Выруба, но та вдвое ее старше и толще.

Дединку отвели в самую большую избу, к деду Лягуну. Бабий кут у него отделялся занавеской, и там только Дединка сняла пелену. Просидела с бабами, пока не пришла пора ложиться спать, но слышала через занавеску, как местные мужики толковали с послами – о Кощее, об угрозе из Киева, о надеждах на покровительство хазар. На Упе помнили дедовы времена, когда здешние места входили в область, подчиненную Тархан-городку. Там сидела дружина, считавшаяся хазарской, хотя составляли ее говорившие по-славянски дальние потомки природных хазар. Та дружина собирала дань с проезжавших купцов, следила за сохранностью волока на верховья Дона, что ведет уже к подлинно хазарскому городу Белой Веже. До самой ночи мужики толковали, вспоминая, по рассказам отцов и дедов, те времена. Купцов, говорили, было много, все селения вдоль Упы кормились перевозом. Но вот уже лет пятьдесят Тархан-городок лежит разоренный, волоки заросли, торговли больше нет. Мечтали: вот примет нас каган под руку, опять товары повезут, Упа и Ока серебром потекут… Даже Дединка вздыхала про себя: может, ее жертва того и стоит, ведь всему племени, да не одному, может счастье принести…

Но как же Святослав? Позволит ли он быть этому счастью, коли у него сам Кощей в услужении? А от Святославы мысли Дединки перескакивали к другому русу из Киева, а памяти вставали ясные глаза Торлейва, светлые волосы, искренняя теплая улыбка… Что он сказал бы, узнай, куда ее повезли? Или ему нужды нет, он ее и забыл давно…

Назавтра еще в утренних сумерках тронулись дальше. Когда выехали из Хотеновичей, Дединка сняла пелену. Обоз неторопливо тянулся на восток по льду Упы, по накатанной за зиму колее, буровато-желтой от навоза. Лес стоял стеной по обе стороны реки, изредка перемежаясь заснеженными лугами – на них торчали последние уцелевшие стога. Попадались полевые делянки – уже засеянные и сжатые, которым предстояло теперь отдыхать, и участки подрубленных летом сохнущих деревьев – они будут сожжены, когда снег сойдет и земля станет пригодна для сева. Дединка смотрела по сторонам, разглядывала звериные следы. Мысли ее все еще были в оставленном доме, в той жизни, которой пришел конец. Дико было думать, что в конце пути ее ждет дворец хазарского кагана – она представляла его как золотой дом Солнца Красного из сказок. Эти мысли она гнала прочь, боясь совсем ума лишиться. И хуже всего было то, что каждый шаг лошади, волокущей сани, отдалял ее от Торлейва. Когда проляжет между ними еще больше лесов и рек, он станет не ближе, чем само солнце в небе…

Задумавшись, Дединка не сразу обратила внимание на то, что обоз встал. Так бывало порой: упряжь у кого-то порвется, в санях что-то сломается, или обнаружится на льду слабое подтаявшее место, которое придется объезжать по берегу. Очнувшись, она сообразила, что спереди доносится неясный шум. Вскинула голову: старая сосна на берегу раскачивалась, как живая, снег с верхушки летел метелью, оседал на лице девушки и изумленных возчиков.

А потом сосна накренилась и стала медленно падать – прямо поперек русла Упы, преграждая путь. С шумом рухнула, едва не задев морду передней лошади. Люди закричали в изумлении и тревоге, сгрудились у нескольких саней. Такой же шум послышался и сзади. Оглянулись – и позади обоза упала сосна, отрезая возможность отступить. Тут уж всем стало ясно, что деревья падают не случайно, что это кем-то подстроено…

– Засада! – закричали мужики. – Лиходеи!

Никто к такому не был готов – лиходеев-грабителей знали только по тем временам, когда этот путь изобиловал купцами с коробами серебра и возами дорогих товаров, но как путь на Дон запустел, исчезли и лиходеи. Пошаливали, бывало, стаи «зимних волков», но от них не ждали нападения на такой большой и многолюдный обоз.

Ответ явился немедленно. Из леса раздался звук рога, и на пригорок выехала знакомая фигура – рогатый великан в шкурах, верхом на косматом рогатом змее… Увидев его, Дединка недоверчиво вытаращила глаза – а потом застонала и спрятала лицо в ладонях, так ненавистен был ей вид этого выходца из Подземья. Она-то уже надеялась, что Былемирь откупился и никогда она больше это чудовище не увидит!

Опомнившись от изумления, былемиричи кинулись искать луки и копья. Вблизи родных мест опасностей они не ждали и оружие не держали под рукой. Не успели натянуть луки, как сами оказались осыпаны стрелами. Одна вонзилась в оглоблю саней, где сидела Дединка; лошадь дернулась, и Судилка едва ее удержал. Содрогнувшись, Дединка в испуге упала в солому, прикрываясь медвежьей шкурой, которую ей дали для тепла.

И зажала уши: в считанные мгновения лес ожил, засвистел, загоготал, зарычал. Кощеева рать полезла отовсюду, из-под коряг, из-за стволов, из зеленой хвои, из заснеженных кустов. Казалось, и впрямь духи выходят из деревьев и сугробов! У них-то оружие было готово: прямо в лица былемиричей уставились жала копий и стрел. От вида звериных личин так близко, в нескольких шагах, бросало в дрожь. Казалось, весь лес ими полон. Они что-то кричали, и в их речи былемиричи далеко не сразу разобрали приказ бросать оружие. Получалось так неразборчиво, что и впрямь казалось, это звери, с трудом освоившие кое-что из человеческой речи.

Судилка, Доброванов сын, не послушался было – бросился с топором на ближайшего оборотня. Но на него в ответ кинулись сразу трое; Дединка невольно завопила, но Судилку не убили, а только бросили на снег и обезоружили, а потом связали собственным его поясом. Один оборотень с торжеством уселся сверху, так что бедный Судилка не мог даже голоса подать. Двое других кинулись на Дединку, вытащили ее из саней и за руки поволокли вперед, к Кощею. Дединка упиралась и вопила: оба ниже ее ростом, оборотни оказались сильны, ей было с ними не совладать.

Кощей на своем рогатом змее медленно съехал с пригорка и приблизился. Дединку подтащили к нему и толкнули на снег. Она замолчала – горло перехватило, – съежилась и закрыла лицо руками.

– Опять ты! – в негодовании крикнул Кощею Злобка. – Ведь рассчитались мы с тобой! Ты дань свою получил, как было уговорено! Чего теперь хочешь? Зачем задержал нас? Чего тебе надобно?

– Куда это вы снарядились? – Боевым топором Кощей с коня обвел обоз. – Что за девка?

– Не твое дело!

– Врешь, старик! Мое дело! Здесь все вокруг мое! И вы все – мои смерды, а через меня – князя киевского! Отвечай! Куда собрались без моего дозволения?

– Мы никому не смерды, а тебе и подавно, – гневно сказал Белобор. Ему пришлось бросить оружие и руки держать на виду, а в грудь ему целились два копья в руках оборотней, тем не менее он был бледен больше от гнева, чем от страха. – И дозволения твоего нам не спрашивать. Ушел бы ты с дороги! Коли ты Кощей, так и шел бы к себе в Подземье! С каганом хазарским и тебе не тягаться! А мы – его люди, будешь нам зло чинить, он и с тебя за нас спросит!

– Ха! Каган! – хмыкнул Кощей. – Видал я его, на лубке сидяща[41]! Так вы к кагану направляетесь? Хазарские вы смерды?

– А если бы и к кагану! Это все, – Белобор кивнул на обоз, – каганово добро. И девка – каганова. Попробуй что тронь – кагану и всему царству Хазарскому станешь врагом, а хазары обид не спускают.

– Твой Святослав должен то знать! – добавил Злобка. – Деда его Олега хазары убили, а он и отомстить не сумел по се поры!

Услышав имя Святослава, Дединка опустила руки и робко глянула на Кощея. Рядом с ним стояли несколько его подручных, тоже в шкурах и личинах; пробирала сильная дрожь от такой близости этих жутких существ, не принадлежащих к человеческому миру. Каждый вдох она делала с опаской: казалось, человека убьет самый воздух, которым дышат выходцы из Нави.

– Врешь! – ответил один навец. По голосу это был зрелый мужчина, и Дединка отметила: хотя бы еще один из этого воинства владеет человеческой речью. – Олега не убивали хазары, он сам умер и в Киеве погребен близ Святой горы. А убили хазары сына его, Грима. Что же до мести – и года не пройдет, как Святослав отомстит.

– Больно долго собирается.

– Только раб мстит сразу. Ну а вы что же – кагану дань платите?

– А вот и платим! – ответил Злобка. – Лучше кагану, чем вам, навьи дети!

– Пропустил бы ты нас, Кощеюшка! – отчасти почтительно, отчасти насмешливо добавил Милобуд. – Это все добро – каганово, тронешь – перед каганом будешь отвечать. А сильнее царства Хазарского ничего на свете нет. У него рать – десять тысяч с тьмою, да все конные! И тебя, и Кощееву гору твою по клочкам разнесут!

– А девка чья? – спросил подручный Кощея. – Куда ее?

– Девка – невеста каганова.

– Ух ты ж, ётуна мать!

Подручный подошел. Дединка слышала, как приближается к ней скрип снега под его ногами, и жаждала съежиться так, чтобы стать величиной с мышь. А лучше совсем исчезнуть. Не вышло: холодные жесткие пальцы взяли ее за подбородок и заставил поднять голову. Она бросила робкий взгляд на его личину из сухой волчьей морды и отвела глаза. Успела увидеть только рыжеватую бороду.

– Получше не нашли для кагана? – насмешливо бросил навец. – И тоща, и личиком не маков цвет, да и годков ей, поди, набежало уж за двадцать…

Испуганная и замерзшая, Дединка выглядела еще менее пригодной в жены самому кагану, чем обычно.

– Ты чужую невесту не хули! – обиженно ответил Городислав. – Она зато ростом вон как высока, да и рода среди наших наилучшего.

– Эта, стало быть, лучшая у вас? – прохрипел со своего скакуна Кощей. – А в санях – приданое ее? Вот что. Это все я себе забираю. И девку, и добро. Коли вы, сукины дети, дары для кагана приготовили – не видать ему ваших даров, а что ему назначалось, то все князю моему Святославу пойдет. И добро, и девка. Не каган, а Святослав – ваш господин отныне и навеки, так и ведайте. Все это по праву его. Вяжи их, парни!

Другой подручный Кощея выкрикнул что-то непонятное, видать, на языке Нави. Под возмущенные крики былемиричей навцы кинулись вязать тех, кто еще оставался свободен. Дединку подняли под локти пихнули на первые попавшиеся сани. Навцы взяли лошадей под уздцы и стали разворачивать. Другие тем временем подняли и отволокли в сторону сосну, которая лежала позади обоза, отрезая обратный путь. И вот обоз по своему же следу тронулся назад, вниз по Упе, к Оке. На месте злополучной встречи остались лежать и сидеть на снегу связанные былемиричи. Их крики еще долго раздавались позади, преследовали Дединку, отдаваясь эхом в лесу.

* * *

Едва миновал полдень, даже солнце глянуло сквозь облака, бросая в лес бледноватые лучи. Не верилось, что выходцы из Нави так свободно разгуливают среди бела дня, но очнуться от этого дурного сна никак не удавалось. Сперва Дединку била дрожь, потом напало оцепенение. Она оказалась во главе Кощеева обоза, на первых санях, едущих сразу позади Кощея. Поглядывая Кощею в спину, Дединка заметила сперва, что его ездовой змей машет совершенно конским хвостом; приглядевшись, обнаружила, что это и есть конь, покрытый несколькими сшитыми шкурами разных цветов, что сбивало глаз с толку. Разве что рога… но на снегу оставались обычные конские следы, а рогатых коней не бывает.

Довольно скоро обоз миновал Хотеновичи – оттуда за ними наблюдали, но никто не приближался, – и снова вышел на Оку. Спустились немного по течению, двигаясь на север, потом пересекли реку и углубились в западные леса по другому притоку. Раньше Дединка ждала с ужасом, что Кощей приведет свою рать к какому-то провалу в земле, чтобы сразу броситься вниз, в бездну, но теперь сообразила: да они же едут на Кощееву гору! Правильно. Куда же еще! Давно всем ведомо, что Кощей обитает в давно покинутом вымершем городке.

К западу от Оки сани вскоре пришлось бросить: по лесным тропам на них было не проехать. Лошадей выпрягли, мешки с неудавшейся кагановой данью погрузили на них. На одну лошадь посадили Дединку. Ее не связывали – чем она им угрожала бы? – и она немеющими руками вцепилась в гриву, чтобы удержаться. Ездить верхом ей раньше не приходилось, да еще и без седла. Кто-то из навцов вел лошадь, остальные шагали по сторонам и позади. Из их речей на ходу Дединка не понимала ни слова, но, к ее удивлению, Кощей переговаривался со своим старшим подручным по-славянски. Непонятно было, стоит ли этому радоваться. Было чувство, что по прибытии на Кощееву гору ее растерзают и съедят. Уж лучше было бы попасть к кагану… а еще лучше – остаться в Свинческе. Она-то глупая, так мечтала вернуться домой! Знала бы, что ее здесь ждет, предпочла бы и дальше жить у Станибора, где ей не грозило ничего хуже, чем воркотня ключницы Хлины!

Однажды сделали привал: на западном берегу Оки навья рать уже чувствовала себя в собственных угодьях и в безопасности. Распотрошив поклажу из саней, отыскали съестные припасы, взятые былемиричами в дорогу, раздали между своими хлеб, сало, вяленое мясо. Тот подручный Кощея, что говорил по-славянски, принес поесть и Дединке.

– Вот тебе! – обыденным голосом сказал он, сунув ей в руки кусок хлеба и шматок сала.

От всех этих превратностей Дединке было худо; подумала, что кусок не полезет в горло, но, прислушавшись к себе, осознала, что отчасти ее мутит от голода. Поев, немного укрепилась духом, исчезло ощущение, что жизнь кончится прямо сейчас. Однако она мерзла и по-прежнему не представляла, что ее ждет впереди. И едва ли что доброе…

Ехали весь день и вечер. На Кощеевой горе Дединке случалось бывать не чаще раза в год, да и то более трех лет назад, но постепенно она стала узнавать местность. Последний участок пути проделали через лес: дорогу прокладывали лошади, за ними шли навцы. Стемнело, на небо выкатились звезды, а Кощей все вел и вел свое воинство сквозь чащу. Дединка так устала, что едва не валилась с лошади, не чуя рук и ног. Снова вышли на русло ручья, но в темноте Дединка не разглядела знакомый холм, поросший старыми елями и усеянный заснеженными крупными валунами, пока тропа не начала подниматься круто вверх. Тропа была хорошо расчищена, вернее, плотно утоптана. Завидев огромные камни, Дединка убедилась: прибыли, это вал Кощеевой горы!

Навцы затрубили в рог, сверху ответил другой. С тех пор как Дединка была здесь в последний раз, в проеме вала появились ворота – грубо сколоченные из половин расколотых бревен, но на вид прочные. Перед Кощеем они распахнулись, и обоз вступил на площадку городка.

Перез глазами замелькало множество огней – горели факелы, а кто их держал, Дединка не могла разглядеть, слышала лишь гул приветственных криков. Озиралась вокруг с изумлением, даже почти позабыла страх. На ее памяти площадка городка была совершенно пуста: избы и прочие строения пятьдесят лет назад сожгли северные русы, а после того никто и не думал здесь селиться. А теперь снова появились избы – наскоро сложенные из непросохших толстых бревен, крытые дерном. Узкие оконца извергали дым – внутри топились печи. Сновало здесь еще несколько десятков человек – все это, как замечал беглый взгляд, были отроки лет двенадцати-четырнадцати, на вид совершенно обыкновенные. Бросив свои дела, они встречали Кощея с дружиной радостными криками, а едва он дал знак, бросились разбирать добычу. Лошадей повели под навес, где жевали еловые ветки еще несколько. В гуле голосов Дединка разбирала и славянскую речь.

На изумление ушли последние силы. Когда лошадь остановили возле самой большой избы, где спешился и сам Кощей, Дединка с трудом разжала онемевшие от холода конечности и почти упала – отроки едва успели ее подхватить. В избу вслед за Кощеем ее вели под руки – она едва передвигала ноги. Попав в тепло избы, закашлялась от дыма и упала на ближайшую скамью. За целый день на холоде так устала, что, казалось, больше и пальцем не сумеет шевельнуть. Не нашлось сил даже убрать волосы с лица, вылезшие из-под платка.

В избе было дымно, но тепло. Бросилось в глаза яркое пламя среди мрака: оно пылало в открытом очаге, обложенном камнями, как в гриднице у князя Станибора. Видно, умельцев возводить печи среди навцов не нашлось. Убранство, сколько она могла разглядеть при этом свете было самое простое: грубые лавки и скамьи, полати наверху, длинный стол. Прочей утвари не много, только посуда – пара железных котлов, несколько горшков и кринок, зато на столе теснились деревянные миски, ковши и блюда. Котел над очагом источал дух вареного мяса. Втянув его носом, Дединка несколько оживилась и даже ощутила голод.

Избу заполнили навцы. С топотом проходя вглубь, они снимали лишнее, устраивались отдыхать, все разом говорили на разных языках: одни на совсем непонятных, зато другие – на славянском. Очень понятно кто-то из глубины кричал: мол, закройте дверь, холодом несет! – как у обычных людей. В избе навцы сбрасывали личины – и под ними обнаруживались обычные молодые лица. На Дединку все время оглядывались, таращили глаза. Забившись в угол на скамье, она, хоть и старалась ни с кем не встречаться взглядом, быстро убедилась, что всю навью рать составляют не оборотни, а обычные отроки, лет двенадцати-восемнадцати. Рога и хвосты у них оказались не настоящие и снимались вместе с кожухами и шапками.

Выходит, это вовсе не выходцы из Нави, а просто стая «зимних волков», только очень уж большая и дерзкая? Но кто же тогда Кощей?

Кощей вошел в избу, хромая и покачиваясь, тяжело дыша, будто тоже устал. А потом вдруг… снял с себя голову. В изумлении зажмурившись, Дединка все же снова открыла глаза – любопытство победило страх. Рогатая голова с жуткой черной мордой стояла на скамье, а подручные как ни в чем не бывало помогали Кощею стянуть и шкуру. Под всем этим обнаружился обычный мужчина – заметно старше всех прочих, лет тридцати на вид. Рослый, широкий, основательного сложения, с округлым лицом, длинными светлыми волосами, заплетенными в неряшливые, свалявшиеся косы, и такой же бородой. Человек как человек, только осунувшийся, уставший, с мешками под глазами. Отдуваясь, он сел на скамью у стола, ему подали кринку, и он стал пить прямо из нее, тяжело сглатывая и проливая себе на грудь.

Прочие рассаживались к столу. Огромным черпаком из котла набирали какого-то варева из крупы и дичи, разливали в большие деревянные миски и ставили на стол, а там из каждой миски человек по шесть-семь принимались черпать ложками.

– На вот тебе!

Перед Дединкой вдруг очутился еще один зрелый мужчина с рыжеватой бородой и острыми чертами лица. Она не сразу узнала в нем того навца, что дал ей хлеба в дороге. Теперь он тоже выглядел обыкновенным; лет тридцати, может, чуть менее, сколько Дединка смогла разглядеть при свете очага. Он поставил возле нее на лавку небольшую деревянную миску с ложкой; в миске было то же варево, испускавшее пар.

– Ешь давай! – велел он и отошел к столу, где у него было место рядом с Кощеем, по правую руку от главаря.

Дединка с сомнением взглянула на миску. Варево из дичины с ячневой крупой и луком пахло притягательно, тем более что она за весь день поела только каши рано утром у Хотеновичей и тот кусок хлеба с салом среди дня. Но это же… пища мертвых? Если здесь живут навцы и Кощей, то и пища их – мертвая? Поев этого, она приобщится к роду мертвых и не сумеет вернуться назад?

Но что ей оставалось делать? Не умирать же с голоду – раз уж, судя по всему, лишать ее жизни здесь никто пока не собирается? Другой пищи тут не достать.

Она взяла миску, поставила к себе на колени. Вспомнились много раз слышанные в Свинческе рассказы о том, как воеводша Ведома в юности три года прожила в женах у Кощея. Она была хозяйкой в его доме, где каждый вечер за столы усаживалось триста жен и триста мужей, а подавали им сто бычков и сто баранов. Может, это были те бычки и бараны, что режут для поминальной стравы, но если Ведома ела их мясо целых три года и потом вернулась домой, значит, можно. И Дединка робко принялась за похлебку. Сварено было небрежно – сами отроки и готовили, в похлебке попадалась сосновая хвоя, но после дня на холоде показалось не просто вкусно, а живительно.

Взглянула на стол – сам Кощей вовсю налегал на варево, налитое для него тоже в отдельную миску, пихал в рот деревянную ложку, жадно хлюпая и торопясь. Непохоже, чтобы он был владыкой мертвых – тот, поди, питается только прахом и пеплом погребальных костров да кости мертвецов грызет.

– А что, Рябчик, от того лося осталось что-нибудь? – спросил он у отрока, что распоряжался у котла, разливая варево черпаком.

– Так вчера еще доели, господин!

– Вон у нас Лось, почти целый, – тихо сказал один отрок другому, кивая на третьего.

Тот пихнул шутника ногой под столом, несколько их соседей тайком фыркнули от смеха. Видно, своего Кощея они почитали не до дрожи, раз позволяли себе шутить за его столом.

– Надобно на лов ехать, если мяса хочешь, – сказал рыжебородый. – Или вели корову забить.

Это наша корова, со вздохом подумала Дединка.

– Нечего, – ответил Кощей. – Пусть Кабан со своими завтра на лов отправляется. А я отдыхать буду. Слышь, Кабан?

– Слышу, господин! – Один из старших отроков за столом привстал и поклонился.

И имена у них лесные, как положено «зимним волкам», отметила Дединка. Часть отроков за столом переговаривались на непонятном языке и, судя по лицам, они принадлежали к какому-то совсем чужому племени. Зато из тех, кто говорил на славянском, Дединка даже одного-двух вспомнила в лицо. Этого вот Кабана она когда-то видела на весенних игрищах, еще до того как ее увезли к смолянам. Значит, правда, что часть местных «зимних волков» Кощей сумел подчинить себе.

Тот рыжебородый, что ее кормил, сидел возле Кощея и тоже ел. Несколько раз Дединка ощущала на себе взгляд его острых глаз, и дружелюбным тот не казался. А потом услышала голос.

– Что с девкой будем делать?

Вздрогнув, она подняла глаза – остроглазый обращался к Кощею.

– Ничего не будем, – ответил тот. – Она – для Святослава.

– Туда, что ли, ее отослать хочешь? – Явно удивленный, рыжебородый показал ложкой куда-то себе за плечо, имея в виду очень далекую Русскую землю.

– Зачем? Он сам сюда придет. А мы его встретим.

– Девка-то ему зачем? Будто в Киеве мало этого добра.

– Эту девку здешние барсуки в жены кагану выбрали. Она у них – лучшая, кто ее муж, тот их землей владеет. Смекаешь?

– Ну так и бери ее себе!

При этих словах Дединка заново облилась холодной дрожью. Вот уж о чем она никогда не мечтала – это сравняться с воеводшей Ведомой, княжеской дочерью, в устрашающей чести пожить в женах у Кощея.

– А не хочешь – мне отдай, – тут же добавил рыжебородый, но и это ее не обрадовало. – У князя и без нее жен довольно. Набрал столько, что и сам не рад…

– Да я, что ли, в князья мечу? Дурак ты, брат Красен! – Кощей рассердился и даже бросил ложку. – Святослав здешним князем будет. Потому и девка – ему. Не мне, не тебе, не… никому. А что с ней делать – сам пусть и решает. Слыхали? – Он поднял глаза и обвел тяжелым взглядом притихший стол. – Былемирская девка – дар мой князю Святославу. Кто ее пальцем тронет – без руки останется, ясно?

– Так он когда еще здесь будет! – воскликнул Красен, явно раздосадованный.

– А когда будет, тогда и будет. Я и подождать могу. И ты тоже…

Красен молча опустил глаза к похлебке. Дединка смотрела на них, едва не открыв рот.

Святослав! Кощей приволок ее сюда, чтобы передать Святославу, которого ждет!

Каган не получит с Оки ни даров, ни невесты. Едва ли после того, как на пути их замысла встал сам Кощей, былемиричи снарядят второе такое посольство. Не успела она привыкнуть к мысли о кагане, как обзавелась другим женихом, почти столь же знатным – князем киевским! Да она кто – царевна из сказки со звездой во лбу?

Кощеева рать торопливо приканчивала похлебку, деревянные ложки со стуком сталкивались в больших мисках. Двое повздорили было за какую-то глухариную косточку, чуть не полезли в драку, но рыжебородый Красен без лишних слов отвесил по затрещине тому и другому, мигом водворив порядок.

Дединка доела свою долю и тихо поставила пустую миску на лавку. Страх отпустил, уступив место отупению мыслей и чувств. Выезжая утром от Хотеновичей, могла ли она предполагать, что закончит день на Кощеевой горе, среди навьей рати? Не больше, чем сейчас могла предположить, долго ли здесь пробудет и чем закончится ее пребывание. Понимала Дединка одно: она снова попала в заложницы, и, плененная Кощеем, принуждена дожидаться того, кого тот признаёт своим господином. Самого Перуна.

Ища хоть какого-нибудь утешения, она подумала о Торлейве. Что, если он придет сюда вместе со Святославом, ведь он же его близкий родич! Было совсем неясно, чем это поможет, но все же мысли о нем чуть облегчали тяжесть на сердце – будто свет небесной звезды, проникающий в глубину бездны.

Глава 4

К собственному изумлению, за несколько дней Дединка обжилась на Кощеевой горе. Хотя чему было дивиться, если к своим восемнадцати годам она дважды перемещалась в новое место – когда ее увезли в Свинческ и когда вернули в Былемирь. Она привыкла привыкать к новому и этим сильно отличалась от прочих девушек, что мало видят, кроме родного гнезда, и даже женщин, что лишь раз перебираются в гнездо мужа – и то не особо далеко. В первые дни пленница Кощея боялась лишний раз шевельнуться, а вылазка по нужде превращалась в военный поход, полный опасностей. Но за эти же дни она убедилась, что окружают ее вовсе не навцы, а обычные отроки – «зимние волки». Необычным было то, что большую их часть составляли меряне: племя, о котором Дединка лишь слышала раз-другой от русов. Меряне жили где-то далеко на северо-востоке, ими правил свой конунг – из русов, но говорил они не на русском, не на славянском, а на своем мерянском языке, в котором Дединка не разбирала ни слова. Но славяне на Кощеевой горе имелись – чуть ли не половина. Это были отроки из двух местных стай, кого Кощей принудил служить себе. Частью они разбежались, но часть осталась. В лесу отроки и так считались мертвыми, поэтому не видели в службе владыке мертвых ничего невозможного.

Возглавляли эту рать двое: сам Кощей и Красен, его ближайший друг и самый старший годами из населения Кощеевой горы. Они говорили меж собой по-славянски, иногда, если хотели обсудить что-то втайне, переходили на русский, который здесь кроме них понимал только один парень-мерянин, Мергуш. Сам Кощей, без личины и одежды из шкур, ничем не отличался от обычного человека, и, пережив первое потрясение, Дединка смотрела на него с опаской, но уже без дрожи.

Приглядевшись, Дединка нашла, что Кощей заслуживает больше жалости, чем страха. Он хромал, страдая от серьезной раны в бедре. Как она поняла, он получил ее еще осенью, в битве со смертельными врагами, и чудом тогда не погиб; рана с тех пор поджила, но недавно открылась снова.

– Ты бы хоть попросил Лебедь, чтобы залечила! – сказал как-то Красен, в очередной раз перевязывая своего вожака.

– Много ты понимаешь, – угрюмо ответил ему Кощей.

– Чего тут понимать? Она любую рану в силах исцелить. Ей это ничего не стоит!

Слыша это, Дединка сперва подумала, что Лебедем зовут кого-то из здешней дружины, из приятелей Зяблика и Рябчика. Но Красен сказал – она? Ни одной девушки или женщины, кроме самой Дединки, на Кощеевой горе она не приметила. Где же они сыскали умелицу залечить любую рану?

– Сами боги страдают от ран, – помолчав, сказал Кощей. – Сам Один не излечил свой глаз и рану на груди от копья. Этим он заплатил за всемогущество. Эта рана – моя плата. Я ее плачу и не жалею.

– Да ты разве всемогущ? – Красен разогнулся, в изумлении взглянул ему в лицо.

– Я жив. А должен был погибнуть. Теперь я сродни ему самому…

– Ох, Игмоша! – Красен помотал головой.

С некоторых пор он заподозрил, что пережитая смертельная опасность, поединок бога с валькирией прямо перед глазами и чудесное спасение заставили Игмора слегка повредиться в уме. Но уж изменили его – несомненно. Ушла грубоватая веселость, самоуверенность сменилась задумчивостью, появилась привычка смотреть пустым взглядом в пространство и шевелить губами, будто Игмор видит невидимых гостей и разговаривает с ними неслышно для прочих. Обычно такие признаки говорят о скорой смерти, и это внушало Красену острую тревогу. В весьма угрожающем положении он остался единственным человеком в здравом уме, а мог остаться и единственным уцелевшим из всей беглой Игморовой братии. Последним из семерых. Что он тогда будет делать на этой дважды проклятой Кощеевой горе? И если судьба «Кощеевой рати» – набранных в разных местах мерянских и славянских отроков – его беспокоила мало, то за собственную жизнь он держался крепко и не желал терять надежду когда-нибудь вернуться домой целым и невредимым. Впрочем, странности Игмора помогали держать в узде буйную рать: все видели, что вожак разговаривает с тем светом.

Так Дединка узнала, что у Кощея есть еще одно имя, человеческое. Красен велел ей приняться за хозяйство – ему изрядно надоела подгорелая каша и похлебка с перьями и сосновыми иглами. Дединка была рада иметь занятие: готовить еду в Кощеевом доме, где он жил с полутора десятом отроков, убирать стол и посуду. Питались тут дичью и рыбой, как звери, и на добычу пропитания большая часть отроков уходила каждый день. Сама Дединка старалась не подавать голоса и не привлекать к себе внимания лишний раз, но порой Кощей сам к ней обращался.

– Ты будешь жить здесь, пока не придет Перун, – объявил он на другой день после разграбления обоза. – Я жду Перуна. Ты знаешь, кто это такой?

– Это… господин молний и гроз небесных, – робко отвечала Дединка.

– Правильно! – Кощей кивнул светловолосой головой. – И он – князь киевский. Он придет, и ты будешь служить ему.

– Но почему… ты ему служишь? – решилась спросить Дединка. – Если ты Кощей… а он Перун…

– Я ему брат, – последовал неожиданный ответ. – Мы – сыны одного отца. Он – старший, я – младший. Судьбы наши у богов в одну нить связаны. Он погибнет – я погибну. Я погибну – он погибнет. Но только того не будет. Ему от богов обещано. Он не погибнет, пока три царства к ногам его не падут. И тогда уж возьмут его боги на небо к себе живым, и там он будет жить с ними вечно, как равный, покуда белый свет стоит. А на земле он не умрет, ни тела его здесь не будет, ни могилы. И мы, дружина и братья его, вместе с ним пойдем. Тому залогом дух белого парда, зверя лютого, и золотой меч из могилы волотовой. Потому я ничего не боюсь. Три царства нас ждут. И путь к ним отсюда начнется. Радуйся, девка. Перун тебя в жены возьмет, и будешь вечность целую жить с ним в золотом тереме небесном.

Дединка молчала, не зная, что отвечать и даже как понимать эти дивные, на первый взгляд, даже безумные речи. Вот и снова ей обещают золотой терем! Мельком глянув на Красена, она заметила, как тот слегка кривит рот, будто тоже находит эти речи скорее безумными, чем воодушевляющими. Но Красен казался ей даже более неприятным человеком, чем сам Кощей. Если Кощей был немного безумен, но спокоен, то в Красене чувствовалась озлобленность и досада. По лицу было видно: он не очень-то жаждет попасть в золотой небесный терем, а предпочел бы спокойную жизнь на земле.

Казалось бы, это чудное место должно вытеснить из памяти Свинческ, но Дединка вспоминала его каждый день. Станиборов двор теперь виделся ей лучшим местом на свете, где она жила счастливо. К новому Былемирю она не успела привыкнуть, да и он ее не столько приветил, сколько напугал: оттуда ее отослали за кагана и тем направили прямо в руки Кощея! Дединка перестала надеяться, что все после отъезда из Свинческа было сном, но в мечтах то и дело уносилась туда.

И когда однажды она увидела в Кощеевой избе знакомое лицо, первая мысль была, что оно выскочило прямо из той мечты…

Но ладно бы ей привиделся Торлейв или кто-то из тамошних подруг. Об этом человеке ей мечтать и в голову не приходило.

– Унезор! – вырвалось у Дединки. – Ты откуда здесь взялся?

– А… а ты? – Он удивился не меньше.

Они застыли в передней части Кощеевой избы, вытаращив глаза друг на друг. Сам Кощей, Красен, десяток отроков тоже в удивлении следили за ними. Но даже самый зоркий глаз не смог бы поймать кого-то из них на радости или испуге – с обеих сторон было лишь изумление.

Унезора привели отроки-навцы, несшие дозор в лесу, на подступах к каменистому холм. Красен каждый день посылал такой дозор, чтобы следить, не пытаются ли подобраться какие враги. Кощей-Игмор полагал, что достаточно нагнал страху на всю округу – никто не посмеет близко сунуться, – но Красен был менее уверен и более осторожен. Дозор на ручье среди бела дня задержал троих незнакомых отроков, а те как раз сюда и направлялись: мол, хотят самому Кощею важную весть передать.

– Ты его знаешь? – Красен прищурился.

– Знаю, – ошарашенно ответила Дединка, едва не прибавив «если он мне не мерещится».

– И кто он?

– Звать его Унезор… был в отроках у князя смолянского, Станибора.

– Так он не ваш? Не из Былемиря?

– Нет! Он вовсе не наш. Я его в Свинческе видела, он у князя в отроках жил все те три лета, что и я…

– А ты чего делала у князя смолянского? – удивился Красен. – Эти шишки бородатые сказали, ты у них наилучшего рода!

Красен встал, разволновавшись: заподозрил обман. Уж не подсунули ли им купленную холопку вместо знатной девы?

– Ты кто, девка? – Он сурово воззрился на Дединку.

– Правду тебе сказали! – чувствуя себя оскорбленной, Дединка осмелела. – Я – Доброванова сестричада, внучка бабы Перучады. А в Свинческе жила в тали, как раз потому, что я – самого лучшего рода.

– А в Былемирь как попала?

– Приехали за мной родичи, Доброван с братьями, и забрали.

Раньше никому не приходило в голову ее расспрашивать. Только теперь Красен выяснил непростой путь пленной «кагановой невесты», но, впрочем, это ничего не меняло.

– А ты здесь зачем? – обратился Красен к Унезору. – За ней?

– Еще чего! – Унезор бросил на Дединку презрительный взгляд. – Пусть ее берет хоть каган, хоть Кощей, мне нужды нет.

– Так чего хочешь от нас?

– Привез я весть важную. И служить вам хочу.

Дединка вытаращила глаза. Служить? Унезор ушел от Станибора, чтобы служить Кощею? Раньше она считала его несдержанным, честолюбивым, дерзким и опрометчивым, но для такого решения нужно быть сумасшедшим!

Красен переводил недоверчивый взгляд с нее на Унезора. Их знакомство наводило на мысль, что Унезор появился здесь ради Дединки – уж не хочет ли отбить пленную деву, а для того нанимается на службу? Но на лицах обоих отражалось лишь удивление от встречи. Да и будь они в сговоре, Дединка не выдала бы парня, прикинулась бы, что впервые видит.

– Пусть говорит! – глухо велел Кощей.

Игмор сидел в дальнем конце избы, снова облаченный в шкуры и рогатую личину, которая делала его более чем на голову выше настоящего роста. Глянув туда, Унезор вздрогнул и невольно отшатнулся. Он знал, что здешнего хозяина называют Кощеем, но не ждал, что тот и впрямь выглядит как владыка Подземья.

– Подойди сюда, – продолжал Кощей. – Назовись. Кто ты, зачем пришел? Правду говори. А иначе – на себя пеняй.

Взяв себя в руки, Унезор подошел и остановился в трех шагах. Оружие у него забрали сразу, как поймали. Шесть-семь навцов в шкурах окружали Кощея, сидя на полу между ним и гостем, некоторые держали наготове топоры, все сверлили пришельца настороженными взглядами. Зрелище вождя и его лесной рати было грозное и величественное. Отрок-весняк оробел бы до немоты, но Унезор успел повидать белый свет.

– Я буду правду говорить. – Он с дерзостью глянул в черную зубастую личину, не зная, где в ней настоящие глаза. – Мне скрывать нечего. У нас с тобой, господин Кощей, один общий ворог, хочу с тобою вместе с ним биться.

– Это кто же? – В некотором удивлении Кощей наклонился вперед.

– Едва ли ты о нем слышал. Его имя – Торлейв, сын Хельги Красного, из Киева.

Ахнула Дединка, едва успев зажать себе рот. Но и Красен охнул, переменившись в лице, а Кощей вздрогнул под своими шкурами.

– И друг у него есть, то есть родич, его звать Берислав сын Тородда, – продолжал Унезор. – С севера откуда-то, с Ильменя или Волхова. Сговорились они вдвоем идти на тебя ратью. Истребить хотят. Они – люди знатные, киевскому князю Святославу родичи. А мне весь Святославов род – враги кровные. Ингвар сын Олава убил моего деда, Дивислава, князя ловацкого. Ингвар сын Хакона, сестрич его, убил моего отца, Зоремира. А Торлейв… – Унезор запнулся.

– На твою жизнь умышлял? – понимающе подсказал Красен.

По этим двум именам – Дивислава и Зоремира – он понял, кто перед ним, и знал, что у потомка этих двоих есть причина питать к киевским русам смертельную ненависть.

– Не так чтобы… – Унезор все же не хотел солгать. – Но смог бы… вражда между нами, словом.

– Какая вражда? – Строгий тон Красена давал понять, что уверток и умолчаний он не потерпит. – За деда и отца хочешь ему мстить?

– На невесту он… – Унезор отвел глаза.

– На невесту твою посягал? Кто же такая?

Торлейва сына Хельги он знал прекрасно, знал и то, на что может притязать любимый племянник княгини Эльги.

– Это… дочь Равдана, воеводы смолянского.

– Где он сейчас? – спросил Игмор. – Торлейв. И Бер где? Этот тот бойкий бабкин внук, помнишь? – добавил он, обращаясь к Красену. – Из Хольмгарда.

– Я их в Свинческе оставил, хотел опередить и раньше тебе весть передать. А они следом за мной будут. Насколько отстали – не ведаю. Но скоро могут здесь быть.

Дединка тихо села на скамью. Ее трясло – от изумления, от испуга и неуместной радости. Торлейв направляется сюда, скоро будет здесь – это и радовало, и пугало. От мысли, что она снова сможет его увидеть, на сердце расцветали душистые цветы. Но при этом он подвергнется опасности столкновения с Кощеевой ратью и сам его ищет…

С чего Торлейв вдруг решился на такой поход? Дединка помнила, что сама рассказала ему о Кощеевой горе, а Доброван при ней рассказал о Кощее, но тогда Торлейв отнесся к этим вестям довольно равнодушно. Не увидел в них ничего, кроме обычных баек, что плетут на посиделках. Так почему вдруг счел Кощея своим врагом? Неужели это как-то связано с ней… Но Торлейв не мог знать, что она попала на Кощееву гору. За столь малое время только птица и могла бы эту весть донести.

– А что они сказали, Торлейв и Бер, – Красен придвинулся к Унезору, – почему они решили пойти на нас?

– Славы ищут, – как о самом естественном деле, ответил Унезор. – Дескать, одолеют Кощея и тем прославятся.

– И все? – утвердительно-недоверчиво уточнил Красен.

– И за невесту… – Унезор отвел глаза. – Она сказала, мол, если он, Торлейв, Кощея одолеет, то будет ее достоин. А нет – так нет.

– Дочь Равдана Багряного?

– Она. А я…

– Ты сам желаешь ее взять.

Красен посмотрел на Игмора, но под личиной и он не мог видеть лица побратима.

– Прими меня на службу, господин Кощей! – Унезор слегка поклонился. – Дозволь мне с тобою вместе с ними биться. На меня можно положиться, ты увидишь. И на двоих парней со мной, это люди верные.

– Князь смолянский вас добром отпустил?

– Ну… нет…

– Вы сбежали?

– Ну… да. Я не позволю этому угрызку получить ее!

– Вижу, какие вы верные люди! – хмыкнул Красен. – От князя сбежали, так и отсюда сбежите.

– Нет! Поклянусь чем хочешь. Буду тебе верен, господин Кощей, пока наш общий враг по земле ходит.

– Что скажешь, Кощеюшка? – спросил Красен у Игмора.

Тот помолчал. Унезор объявил себя врагом всего рода киевских князей, не ведая, как тесно связан с этим родом тот, к кому он нанимается на службу. Но узнать об этом он и не мог, зато человек, так яростно настроенный против кровного врага, мог Игмору пригодиться.

– Пусть остается, – решил он после нескольких мгновений напряженной тишины. – Посмотрим, что ты за удалец. Какой хочешь награды себе?

– Не надо мне награды… Мне только бы его мертвым увидеть, больше ничего не надо! Ну если ты сам меня чем пожалуешь, отказываться не стану.

– Добро на том. Оставайтесь.

Унезора с его двумя спутниками поместили в другой дом, и Дединка его почти не видела. Она догадывалась, что Красен, осторожный и подозрительный, прикажет отрокам наблюдать за ней и Унезором, но беспокоился навий воевода напрасно: оба не имели ни желания, ни нужды говорить друг с другом. Куда больше Дединке хотелось знать, что думает Кощей о Торлейве и что собирается делать, но об этом они с Красеном говорили на русском языке и Дединка ничего не поняла, только разобрала имена Торлейва и Бера. Бер, как ей показалось, вызывал у Игмора и Красена больше злобы, как будто они уже его знали. Тревожилась она и о том, не выдаст ли Унезор Кощею ее дружбу с Торлейвом, но ей не задали ни единого вопроса. Судя по всему, даже Красену не приходило в голову, что былемирьская пленница может что-то знать об их недруге. Унезор же, ревнивыми глазами следивший за Рагнорой, других девушек в Свинческе и не замечал.

Пусть даже Кощей и Красен не полностью доверяли Унезору, его предупреждению они поверили сразу. Немедленно усилили дозоры: теперь каждый день половина навцов отправлялась на лов, а половина несла дозор на всех тропах и ручьях близ Кощеевой горы. Тот стоял среди леса, не имея поблизости большой реки, и чужим людям без помощи местных проводников найти его было бы трудно. Красен постарался перекрыть все эти тропы, а Дединка каждый день проводила в волнении, ожидая сражения. Сердце обрывалось и в груди распахивалась пропасть от мысли, что Торлейв, придя сюда и не зная, что его ждут, может получить стрелу в горло, даже не успев приблизиться к Кощеевой горе. Если такое случится, думала Дединка, ей останется лечь и умереть. Но неужели боги так жестоки, что позволят красному солнцу стать легкой жертвой Кощея?

Глава 5

Дней десять ничего особенного не происходило, и Дединка начала робко думать, что, может, Торлейв вовсе сюда не придет. Мог же он передумать уже после бегства Унезора из Свинческа? Мысль эта несла ей и облегчение, и разочарование, и она сама не знала, что сильнее. Но, услышав однажды, что отроки-дозорные кого-то поймали и ведут, так взволновалась, что без сил опустилась на скамью. Неужели предупреждение оправдалось? Просто так никто из местных жителей сюда попасть не мог – Кощеевой горы и раньше избегали, а теперь, с новыми жильцами-навцами, и вовсе обходили десятой дорогой.

Прячась в темном углу, Дединка ждала, слыша приближающийся со двора гомон. В избу ввалились несколько отроков, но Дединка не сразу поняла, кого они ведут с собой – никто среди прочих не выделялся.

– Вот, господин, еще один к нам явился! – доложил Тетерев. – Меряне поймали. Тоже говорит, у него для тебя весть важная.

Отроки расступились, кто-то вышел вперед… и Дединка вскрикнула.

Среди навцов стоял высокий, по-отрочески худой парень семнадцати лет. Вытянутое широкое лицо с крупными, тяжеловесными чертами, с широким носом, имело суровое выражение, и таким же суровым, пристальным был взгляд глубоко посаженных больших глаз. Все это делало его старше на вид, а во взгляде угадывался вожак и будущий старейшина рода. Только светлые волосы, стоящие торчком над высоким, широким лбом, смягчали эту суровость и напоминали, что перед тобой отрок. Одетый в мешковатую рубаху грубой серой шерсти, с накидкой из волчьей шкуры поверх нее, он мог бы сойти за одного из Кощеевой рати. Но Дединка знала, что это не так!

Красен быстро глянул на нее. Пришелец тоже глянул – и тоже переменился в лице.

– Ты как сюда… – невольно воскликнул он и осекся, не веря глазам.

– Ты и этого знаешь? – быстро спросил Красен у Дединки. – Тоже, что ли, смолянский?

– Н-не… – забормотала Дединка и прикусила губу, запирая слова внутри.

Она не знала, принесет ли пользу, если она назовет имя пришельца, или от этого будет ему вред.

– Дединка! Ты чего здесь? – как недавно Унезор, воскликнул пришелец.

– И ты ее знаешь? – спросил Красен, невольно ухмыляясь.

– Само собой, знаю! Это наша, из Былемиря, Изведова дочь, Добровидова внучка. Дединка! Скажи им, кто я! – потребовал он.

– Это… брат мой… второй стрыйный[42]… – пробормотала Дединка. – Из Былемиря. Завей, Злобкин сын.

– Вот! – Парень показал на нее. – Она правду говорит. Я ей брат. Из Былемиря. Только здесь я не Завей, а Стриж.

– Так ты за ней пришел?

– Нет. И не ведал, что она у вас. Я в Былемире-то с осени не был, с «волчьих дней».

Это была правда. Дединка невольно мерила Завея взглядом: она узнала его в лицо, но за три года, что они не виделись, он сильно вырос и из мальчишки стал почти мужчиной.

– Чего явился? – сурово спросил Красен. – Высматривать? Разведывать? Отцы прислали?

– Никто меня не присылал. Мы зимой отцам-то не подневольны. – Завей гордо выпрямился. – К вам я шел, сказал же. Дело к вам есть, к… – гость глянул на чудовище в углу, – к Кощею самому.

– Что за дело?

– Стой! – вдруг крикнул Рябчик. – Я ж его помню! Он был у тех, кто на нас ночью напал! Под Былемирем когда стояли!

У Завея дрогнуло лицо, и Дединка испугалась заново. От родичей она знала, что в эту зиму Завей, Злобкин сын, живет в лесу среди «зимних волков», и эта же стая пыталась – неудачно – помочь осажденному Кощеевой ратью Былемирю. И что теперь с ним будет? От испуга за брата оборвалось сердце.

– Это правда, – быстро овладев собой, подтвердил Завей. – Был я там. И вся стая наша была. Потому как – родичи наши в Былемире. Как вы… как пришлось нам отойти, ушли мы в леса на полуночь, отсюда подальше. И там наскочили мы… – он вздохнул с досадой, – на смолянских… Парней моих много полонили, и сдается мне, повезли их в челядь продавать, на полудень, на Упу. Увезут к хазарам – не увидеть мне больше моих братьев. О том и прошу тебя, господин Кощей, – помоги из полона их вызволить. Кроме тебя некому. Поможешь – будем все тебе служить. И братья мои, и я сам.

– Что же ты к нам пришел, а не к родичам? – спросил Красен. – Не в Былемирь?

– Родичи за нас биться не станут – мы для них с белого света ушли на темный. Мы им не свои. А ты, Кощей, и есть владыка темного света. Кому же за нас постоять, как не тебе?

– А что же тогда бежали от меня? – глухо спросил Кощей из-под личины. – Напали на меня, господина вашего?

– Прости. – Завей свесил голову. – По неразумию…

– Что же вы пошли за родичей драться, коли они вам не свои? – прищурился Красен.

– Так… – Завей слегка развел крупными ладонями, – у нас в Былемире… родичи… отцы-матери… Разоришь их – куда же нам возвращаться? Так и жить весь век в лесу? Надобно помочь – так братья решили. Да не было нам удачи.

– Против меня ни у кого удачи нет, – прорычал Кощей. – Куда вам, щенкам? У меня удача – от Перуна и от Одина самого.

– Помоги, Кощей! – Завей поклонился. – Вызволи моих братьев! А мы уж тебе службой отплатим.

– Знаете теперь, за кем сила?

– Знаем, господин!

Опомнившись от удивления, Дединка сообразила, что случилось. Оставив пятерых пленных, Завеева стая бежала от Былемиря на север и там попала из огня да в полымя – в руки смолянам. Князь Станибор как раз отправил очередной обоз из тех, что каждую зиму посылал в Белую Вежу, где имел своих людей, невзирая на немирье. И Станиборовы товары очень кстати пополнились десятком здоровых отроков, которые, будучи проданы в той самой Белой Веже хазарским купцам, принесут немало серебра. Ей хотелось расспросить Завея, кто из родичей попался, но она не смела вмешаться в разговор. Зато призванный на совет Унезор подтвердил, что Станибор отправляет на восток обозы, торгуя в том числе и челядью, а значит, будет весьма рад такому товару. И теперь Завей предлагал Кощеевой рати напасть на тот обоз, чтобы отбить его братьев. В обмен им придется послужить Кощею, но это все же лучше, чем оказаться проданным в Белой Веже хазарам!

Все как три года назад, горечью подумала Дединка. Тогда «зимние волки» тоже попали в полон к смолянам, и ради их вызволения она оказалась в заложниках. Четырнадцатилетний Завей тогда был среди пленных, которых ей пришлось выкупить целой своей свободы и расставания с домом. Видно, помня об этом, они и не решились снова обращаться к родичам. Что же теперь – взамен Дединки новых девок к Станибору посылать?

Ответа сразу Кощей не дал, но Завею разрешил остаться. Однако, как Дединка убедилась в тот же вечер, Игмор уже решил: смолянский обоз нужно перехватить. Станибор знает о намерении Святослава летом пойти на хазар войной, и вовсе незачем, чтобы его люди передали эту весть в Белую Вежу. Завей мог бы и не просить: Кощей и правда служил своему киевскому Перуну и всегда был готов порадеть для его пользы.

Несколько дней говорили об этой вылазке и даже забыли о Торлейве, чему Дединка была только рада. Решали, сколько человек нужно отрядить. Завей сказал, что саней в обозе будет десятка два, при каждом – возчик, и еще десятка полтора отроков-бережатых. Что за товар везут помимо пленных, он не знал, но Унезор сказал, что обычно это бывают дорогие меха: куница и бобр, то, что легко перевозится, но приносит хороший доход. Эта добыча тоже весьма соблазняла Кощееву рать.

Красен, умный человек, спросил однажды: а не пойдут ли с тем обозом из Свинческа Торлейв и Бер? Из одного места ведь и в одну сторону. К облегчению Дединки, Унезор ответил: воевода Равдан скрывает от людей Святослава свои связи с Белой Вежей, этот обоз он наверняка постарается отослать так, чтобы ты двое не узнали.

Дружина Кощеевой горы насчитывала пять с лишним десятков человек – для здешних мест немалая сила. Правда, многие отроки были еще совсем юными – лет тринадцати-пятнадцати. По-настоящему зрелыми мужчинами были только сами Игмор и Красен. Игмор надеялся на внезапность и на страх, внушаемый звериными личинами. Завей же уверял, что его собратья, едва им развяжут руки, поддержат своих освободителей и тех станет на десяток человек больше.

В итоге решили так: вылазку возглавит Красен, взяв с собой сорок человек. Сам Кощей, с трудом передвигавшийся из-за раны в бедре, останется дома, и при нем будет полтора десятка младших отроков. Оставалось дождаться появления обоза. Дорога от смолянских земель на Упу здесь была одна – по Угре, а потом по Оке. Выслав дозорных на север, чуть ли не к самому устью Угры, чтобы вовремя прислали весть о приближении добычи, Кощей стал ждать…

* * *

Весть пришла однажды, уже почти ночью, и дружина Красена выступила в поход до зари, во тьме раннего зимнего утра. У всех отроков имелись лыжи, и они, особенно меряне, с детства привыкшие обходить зимние охотничьи угодья, покрывали не меньшее расстояние, чем смог бы всадник. Поскольку обоз шел им навстречу, то встреча эта должна была состояться не позже завтрашнего дня. Кощеева гора почти опустела, Дединка осталась с Кощеем в избе чуть ли не наедине, если не считать двух-трех младших отроков. Ждать вестей можно было через пару дней, и она не находила себе места от тревоги. Пыталась угадать будущее: если смоляне не растеряются и одолеют, то, может быть, ей это принесет свободу и возвращение в Былемирь. Но тогда десяток ее братьев останется в рабстве, да и Завей с немногими оставшимися при нем товарищами может погибнуть. Колеблясь, она все же поневоле желала Кощеевой рати успеха. Обещанный ей Перун появится не ранее середины лета, а до тех пор кто знает, что произойдет?

Рассвело. Утро было тихое, будто город на скале так же пуст, как все последние пятьдесят лет, только клубы дыма из окошек давали знать, что здесь есть жизнь. Знать бы, чем обернется эта тишина… Дединка бродила туда-сюда по площадке, вглядывалась в заснеженный лес внизу, за обрывистыми склонами. Ворота были закрыты, три-четыре отрока в звериных личинах несли дозор. На Дединку поглядывали с подозрением, но, привыкнув к ней, не мешали прохаживаться по валу. Идти приходилось осторожно и смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться на обледенелом снегу.

Глядя под ноги, Дединка не заметила, что случилось, пока не услышала поблизости крики. Оглянулась – не поверила глазам: в пяти шагах от нее отрок лежал со стрелой в груди, другой сидел, с искаженным от боли лицом, зажимая плечо, в котором тоже торчала стрела. Первым порывом Дединки было кинуться на помощь, но тут до ее сознания дошли другие крики и шум внизу.

– Воч, удыр, воч! – кричал кто-то из отроков-мерян, но она не понимала, что это обращаются к ней. – Окмак! Тыйым пуштыт![43]

Только тут Дединка осознала, что вокруг нее свистят стрелы и она – единственный человек, стоящий на ногах, отроки уже залегли.

Дединка глянула за вал – весь склон горы шевелился черной людской массой, словно муравьиная тропа. Толпа мужиков в кожухах и шапках, с топорами и копьями бежали к воротам, вверх по тропе; с перепугу Дединке показалось, что их целая сотня. Что это за люди – она не поняла; отшатнулась, пробежала, пригнувшись, к лестнице с вала вниз, соскочила на площадку. Из большой избы на вал спешил сам Кощей, хромая и опираясь на длинное толстое копье. Личину он второпях надел криво, и казалось, что он идет со свернутой шеей, отчего было еще страшнее.

– Ступай в избу! – на ходу хрипло крикнул он Дединке, замахнувшись на нее копьем.

Приученная к повиновению, она заскочила в избу и там остановилось в недоумении: что дальше? Она была здесь одна – все отроки убежали с Кощеем на вал. Кое-что из вещей, следы поспешных сборов, валялось на полу: чья-то личина из высушенной морды рыси, брошенный чулок с рваной пяткой…

Что все это значит? Мысли Дединки были в северной стороне, где от устья Угры неспешно двигался сюда смолянский обоз. Но эти, у вала, никак не могли быть смолянами. Не колдовство же их перенесло! Кто же мог напасть на Кощееву гору?

Помедлив немого, Дединка снова выбралась наружу. Площадка вершины была невелика, от избы она хорошо видела вал и ворота. Сам Кощей уже стоял на валу и стрелял вниз, наряду с отроками; в ответ снизу летели стрелы. Дединка увидела, как от удара стрелы дрогнул край шкуры, надетой на Кощее, но он, похоже, не получил ни одной раны и стрел не боялся. Заговоренный… Или убить его может лишь та игла, что в утке.

Снаружи раздался удар, ворота содрогнулись. Дединка вспомнила недавнюю осаду Былемиря: тогда навья рать била бревном в ворота ее родного городка, а теперь, похоже, то же самое происходило с Кощеевой горой.

За первым ударом последовал другой.

– Бочки давай! – закричал Кощей. – Огня! Дегтярные бочки волоки!

Кощею пришлось нелегко: имея едва десяток юных отроков, еще не годившихся в настоящие бойцы, несколько раненых и двоих убитых, он был принужден оборонять свою крепость от врагов, намного превосходящих числом. Но сдаваться и не думал – он и слов таких не знал. Склоны вала со стороны тропы каждый день поливали водой, так что они представляли собой сплошной ледяной щит, а с прочих сторон городок делала неприступным крутизна склонов. Отбиваться приходилось только со стороны ворот, и то нападавшим было там довольно тесно. Их было много, и часть их издали пускала стрелы, не позволяя отрокам-защитникам подняться на вал и отвечать стрельбой. Похоже было, что скоро ворота вылетят и нападающие ворвутся в крепость.

Однако Кощей не терялся и отдавал распоряжения; отроки слушались и делали все, что было в их силах. Прикатили две бочки – ветер донес до Дединки запах дегтя. Эти бочки лесная рать нашла в какой-то из весей, где брали дань; предусмотрительный Красен велел взять их как раз на тот случай, что сейчас наступил. Кощей велел вытащить бочки на вал и поджечь. Потянулся чадный дым, удары в ворота замедлились и прекратились: не понимая, что означает эта гарь, нападавшие отошли подальше.

Когда деготь в бочках разгорелся, задыхающиеся, чумазые отроки разом опрокинули обе бочки наружу. Из-за ворот раздались крики. Разлитый деготь пылал на земле перед воротами и за валом, все небо застил черный вонючий дым. Испуганная Дединка, закрывая лицо краем платка, убежала назад в избу.

Шум стих, удары в ворота и стрельба прекратились. Горящий деготь нещадно чадил, весь городок был полон черного дыма, и Дединка спешно закрыла заслонки на оконцах, чтобы не натянуло в избу. Из-за дыма она не могла выглянуть и посмотреть, что там происходит. Жутко было – казалось, сама Кощеева гора горит, в черном чаду и пламени проваливается в Подземье вместе со всеми обитателями, вольными и невольными. Поспешила она счесть Кощея обычным человеком в страшной личине – Темный Свет и впрямь имел на него права.

Но кто их осаждает? Немного опомнившись, Дединка сообразила: неведомым ворогам в этих краях неоткуда взяться. Те, кого она мельком увидела за валом, выглядели как обычные местные весняки. Может, даже из Былемиря. Должно быть, разграбление обоза с дарами для кагана вывело сородичей из терпения, и они решили, собрав ратников по окрестным гнездам, сами напасть на Кощея. Именно сегодня – как будто знали, что большей части навцов с одним из вождей не будет на месте…

Или на самом деле знали? Уж слишком удачное совпадение! И весняки ведь могли послать парней тайком наблюдать за окрестностями Кощеевой горы, надеясь предупредить новый набег. А тут боги послали им случай одолеть злодея.

Да и случай ли? Дединка вспомнила Завея, парня решительного и неглупого. Его сосредоточенный взгляд, когда он разговаривал с Кощеем… Завей ведь мог, прежде чем сюда явиться, предупредить старейшин в Былемире, что скоро навья рать отправится на перехват смолянского обоза…

Эти две вылазки связаны между собой? Мужики подгадали свое нападение, чтобы явиться на Кощееву гору, когда большая часть навцов уйдет? Уж не стоит ли за всем этим чей-то единый замысел? Живя в Свинческе и общаясь с Остромирой и Рагнорой, Дединка была наслышана о подобных хитростях, в коих искусниками считались варяги и русы.

Но продумать эту мысль как следует она не успела. На крыльце послышался спешный топот многих ног, потом резкий скрип отворяемой рывком двери. Дединка обернулась. В избу ввалились трое отроков: запыхавшихся, перемазанных дегтем, отчаянно воняющих гарью, разгоряченных, возбужденных, с безумными глазами. Не сказав ни единого слова, они ухватили Дединку за руки и поволокли прочь из избы.

– Вы сбесились? Куда вы меня тащите? – вопила она. – Пустите, я сама пойду!

Но они будто не слышали, да и не понимали по-славянски. Третий вдруг схватил ее за ноги, поднял, и они понесли ее, как бревно, торопясь и поскальзываясь. Дединка перестала биться – упадут и уронят. Подумалось, что они собираются ее сбросить со стены; от ужаса обдало холодом, но она сдержала крик.

Затащить ее по узкой лестнице на вал не получилось: идущий первым отрок упал, и все четверо оказались на земле у нижних ступенек. Барахтаясь, пытались подняться.

– Тудо тыште! – завопил один, мерянин, подняв голову. – Она здесь!

– Давай сюда! – по-славянски ответил Кощей.

– Тушко каяш![44] – Другой отрок выразительно подтолкнул вставшую на колени Дединку, показывая на верхнюю часть вала.

Морщась от ушибов, подобрав подол, чтобы не наступать на него, она полезла на вал. Мельком увидела, что еще двое-трое навцов лежат неподвижно, несколько сидят на земле с внутренней стороны, на одежде их темнеют пятна крови. Видно, осада дорого обошлась немногочисленным защитникам. Снаружи слышался шум голосов, но в ворота пока не били. Деготь догорал и еще чадил, хоть и слабо, и осаждающие, как видно, выжидали, пока он прогорит весь и можно будет возобновить натиск.

На валу возле Кощея осталось всего три человека. Сам Кощей стоял по-прежнему гордо, опираясь на свое копье, по виду невредимый. Уж не думает ли он и ее поставить в строй? Какой из нее боец?

Кто-то из отроков, поднявшись вслед за Дединкой, сильно подтолкнул ее в спину; поскользнувшись, она проехала вперед и чуть не врезалась в Кощея. Тот обернул к ней свою криво сидящую личину, выбросил руку, схватил Дединку за плечо и притиснул к себе, словно прикрываясь ею. Она вскрикнула от неожиданности, но тут же умолкла: жесткая холодная рука перехватила ей горло. Копье с грохотом упало наземь.

Едва в силах вздохнуть, выпучив глаза, Дединка, однако, теперь хорошо видела, что происходит внизу. За валом толпились человек тридцать-сорок мужчин и парней. Впереди виднелись несколько знакомых лиц, но Дединка не сразу сообразила: это Доброван, Милобуд, Веселин из люторичей, Вегода – родич бабки Перучады из Мыслова городка. Все они держали оружие: топоры, луки, копья. У кого-то была в руках крышка от бочки, заменявшая щит. И все смотрели на Дединку – с таким же потрясением, с каким она смотрела на них.

Горла с левой стороны коснулось что-то холодное – это Кощей, одной рукой притиснув Дединку к себе, второй прижал к ее горлу длинный варяжский нож.

– Узнаете свою девку? – прогрохотал у нее за спиной голос Кощея. Она была с ним почти одного роста, и он выглядывал из-за нее сбоку. – Только троньте еще ворота – сброшу ее вам на головы. Поняли как?

– П-погоди! – Доброван поднял безоружную руку. – Девка-то тебе чем не угодила?

– Хотите ее живой увидеть – убирайтесь отсюда вон. Еще один шаг к воротам – и ей конец.

Никто не двигался. Дединка едва-едва дышала, очень ясно ощущая, как впивается в кожу острое лезвие ножа-скрамасакса. Прикосновение было хищным, от него в кровь проникал яд близкой гибели, и грань, отделяющая Дединку от этой гибели, была не шире того лезвия. Что ему стоит, Кощею… Дединка безотчетно ощущала сноровистую уверенность рук, намеренных лишить ее жизни. Он не из тех, кто сомневается. Одно привычное движение – и хлынет кровь потоком из перерезанной яремной вены, зальет до самой земли… Но ей будет все равно, она умрет раньше, чем упадет на эту холодную землю…

Как во сне Дединка видела потрясенные лица сородичей. В воздухе висел густой запах гари. Прошло сколько-то тягучих мгновений.

– Назад, ётуна мать! – прорычал Кощей у нее за спиной. – Бросай оружие и вон с горы. Никаких резких движений.

Доброван выпустил топор и попятился. Поднял руки, показывая, что не опасен.

– Назад, братцы! Не дергайтесь никто, пожалейте девку… – слабым голосом попросил он своих.

Дединка очень хорошо представляла: сейчас кто-то из толпы возжелает стать витязем из сказаний, вскинет лук… Она даже не успеет увидеть выстрела…

Шаг за шагом весняки отступали. Доброван пожалел племянницу, хотя, не будь ее здесь, былемиричи непременно ворвались бы на Кощееву гору, выбив бревном ворота, его ведь уже некому оборонять…

Когда последний из нападавших скрылся внизу тропы за деревьями и большими камнями, рука Кощея разжалась, и Дединка осела на землю. Едва хватило сил накрыть ладонью то место на горле, что еще ощущало острый холод лезвия. Кощей убрал нож, но теперь этот холод останется с ней навсегда. Наполнит каждый миг, пока она остается на Кощеевой горе…

Глава 6

Красен был человеком опытным и осторожным. Двадцати восьми лет, он возрастом превосходил всех в Игморовой братии, в которую вступил, женившись на Баёне, одной из сестер Игмора. Иметь в тещах мать Игмора, Жельку, он врагу не пожелал бы, да и Баёна в нее пошла, но ради вхождения в круг «названных братьев» самого Святослава потерпеть стоило. Вместе с князем Красен прошел через немало трудов и опасностей, включая тот переход от хазарских владений в окрестностях Карши до днепровских порогов, который они проделали вдевятером, каждый день подвергаясь опасностям быть убитыми, плененными, утонуть, умереть от голода и жажды, столкнуться с опасным диким зверем. Но княжеская удача Святослава хранила их. Иное дело выпало теперь… Не десять, не двадцать раз за эти полгода Красен проклял тот летний вечер на Волхове. Ну почему он не напился тогда пьяным вдрызг, не ушел на рыбалку, не отправился к кому-нибудь в гости, не захворал на худой конец, а попался на глаза Игмору, когда тот созывал побратимов на злополучное совещание на причале, подальше от чужих ушей. Их собралось там семеро. В тот же вечер они вызвали Улеба, сводного брата Святослава, в пустынное место у Волхова… и еще до ночи там лишились жизни пять человек. Улеб и двое его телохранителей, а с их стороны – Грим, родной брат Игмора, и Агмунд, другой их зять. Уцелевшим пятерым пришлось бежать в чем были, чтобы уклониться от обвинения в убийстве. Сейчас в живых остались двое: Игмор и Красен. Другие трое – Добровой, Градимир и Девята – уже пали, убитые мстителями. А возглавлял тех мстителей Бер, двоюродный брат Святослава и Улеба. Игмор и Красен избежали смерти только благодаря посланнице Одина. Набрали себе дружину, ушли за тридевять земель, обосновались на Кощеевой горе. Казалось бы, оторвались от погони и могут спокойно дожидаться Святослава в тех краях, куда он непременно придет тем же летом: об этом походе речь велась не один год. Только дождаться… И вот – проклятый Бер Тороддович опять появился за спиной. Скорее разделаться со смолянским обозом, пополнить дружину и попытаться нанести решительный удар, чтобы избавиться от преследования, – на этом сосредоточились все мысли и желания Красена. Святослав не выдаст. Хотя бы их двоих он сумеет спасти, особенно если они еще раз докажут свою преданность и полезность. Только бы вернуться в гридьбу и в Киев. Отсюда, из этих клятых лесов, даже визгливые голоса Баёны и Жельки казались пением ирийских птиц.

Когда обсуждали вылазку, Игмор предлагал далеко не ходить, а, выбрав удобное место, устроить засаду на Оке – все равно смоляне ее не минуют по пути к Упе. Так, конечно, было бы проще, но Красен с ним не согласился. От своих пленников смоляне знают о Кощее, а значит, вблизи его обиталища будут настороже. Накрыть их стоит как можно дальше отсюда, там, где они еще будут чувствовать себя в безопасности. Не зная точно, где произойдет встреча, Кощеева рать не могла приготовить засаду, подрубив деревья близ тропы, как обычно делали. Да и ширина Оки этого бы не позволила, нет таких деревьев, чтобы перегородить эту реку. Но в этом Красен и не видел большой нужды: связанные боем, смоляне не смогут уйти, пока все так или иначе не закончится. А вот к бою он мог подготовиться получше.

Дикая жизнь в мертвом городе и управление стаей навцов не отменили дружинные привычки, и перед основной частью отряда Красен высылал вперед дозор из двоих толковых отроков. Ро́га он им с собой не дал – важно было соблюсти тишину и внезапность, – но, увидев, как двое дозорных со всех ног возвращаются, вовсю размахивая лыжными палками, понял: цель близка.

Подняв руку, Красен знаками отдал приказ: в лес! Заранее наученное хвостатое воинство кинулось в заросли на ближнем берегу. Ока в этих местах уже была широкой рекой: три-четыре обычных перестрела, поэтому устроить засаду получилось бы только с одной стороны.

– В моих не стреляйте! – на бегу вполголоса умолял Завей, то есть Стриж. – Не стреляйте издали, помните, в братьев моих попадете!

Он уже говорил об этом, еще на Кощеевой горе: если обстрелять обоз издали, как обычно делается, то велика опасность поубивать пленных, навцы ведь не знают, где там кто. Завей, ради их спасения и затеявший все дело, упрашивал не стрелять, пока не подойдут вплотную и не будут ясно видеть, кто держит оружие, а у кого связаны руки. Красен и сам предпочел бы получить пленных смолян, а не одни трупы: при обозе обязательно будет несколько старших, родовитых людей, Станиборовых ближиков, как бы даже не сам Равдан Багряный. Если взять их в полон, то и выкуп можно получить хороший, и средство воздействия на Станибора приобрести.

Теперь только бы смоляне не увидели следы затаившихся врагов. На счастье навцов, снегопада не было несколько дней, снег утратил свежесть и затвердел, но все же множество лыж оставили следы, уходящие от реки в заросли.

Красен оглянулся в сторону леса: никого не видно, прятаться отроки были хорошо обучены и без него. Он замер, не сводя глаз с поворота русла. Вот показались первые сани – передового дозора смоляне не высылали. Идут почти посередине реки – осторожничают: с какой бы стороны ни пришла беда, они успеют ее увидеть. Стрелять из леса бесполезно: отсюда до обоза достанет разве печенежский лук, а здесь таких нет. Если и стрелять, то на бегу, уже показавшись из леса, а от этого толку будет не много.

Обоз достаточно приблизился, чтобы можно было разглядеть людей. Кто главный? Как видно, вон тот, – среди саней высился один всадник. Пожалуй, это не Равдан – лица издали не видно, но для Равдана слишком толстый. Под плащом кожух, крытый синей шерстью, на голове шлем. Под кожухом, скорее всего, имеется кольчуга. Между шлемом и кожухом видна только темная борода. Нет, не Равдан, у того борода короче и светлее. Отрок вел боярского коня под уздцы – видно, опасается, что конь поскользнется.

Разглядывая боярина и пытаясь оценить, что он за противник, Красен отметил, как позади в лесу запел вдруг клест. Чи-чи-чи, ти-ти-ти… Вот дурная птица – поет зимой. Вроде они уже отпелись?

За одними санями тянулись вторые, третьи… При каждых шагал возчик, а позади шел пленный – со связанными спереди руками. Идти так неудобно, но в санях были навалены мешки, и, видно, для пленных там не нашлось места – их заставили идти пешком, пусть даже это замедляло движение обоза. Через двое-трое саней шагали по трое-четверо мужчин с пустыми руками – видимо, бережатых. Из оружия у них были секиры в чехлах за поясом; щиты яркими цветными пятнами виднелись на санях поверх поклажи, где-то там прятались, видимо, и шлемы и прочее оружие. Беспечный вид отроков говорил, что в этих местах они никакой опасности не ожидают и не хотят обременять себя тяжестью холодного железа.

– Ти-тю, ти-тю, ти-тю! – не унимался клест. – Чив-чив-чив! Ти-тю, ти-тю, ти-тю! Ти-тю, ти-тю, ти-тю! Чив-чив-чив!

В чередовании трелей была некая раздражающая ухо упорядоченность, но едва Красен отметил это, как клест умолк. Обоз тем временем показался весь целиком, Красен быстро пересчитал людей. Кроме боярина, еще десяток возчиков и столько же бережатых. Всего двадцать человек. Если успеть, внезапно показавшись, перебить часть, освободить пленных и передать им оружие, то с остальными будет покончено быстро.

Обоз уже шел мимо того места, где засела стая. Когда расстояние до него по льду стало наименьшим, Красен встал в рост и заревел:

– Наааавь!

Ожидавшие этого знака навцы выскочили из своих укрытий – за сугробами, в ямах, за еловыми лапами и стволами, – и, ревя и воя на ходу, устремились к обозу. Все они были в шкурах и личинах, так что, зрелище, когда лес будто взорвался бесчисленными злыми духами, было оглушающе жуткое.

Больше всех, конечно, испугались лошади. Возчики, подпрыгнув от неожиданности, кинулись их удерживать, на снег полетели мешки из саней. Кто-то из навцов выстрелили в боярина – и попал. Красен сам видел, как тому в бок вонзились сразу две стрелы, третья звякнула о шлем и отлетела в сторону. Отрок, ведший коня, присел и встал за конский бок, чтобы не попасть под выстрелы самому, и тут же, не пытаясь помочь господину, сорвал с седла щит и секиру.

Все это Красен успел отметить лишь мельком. Глянув на обоз, увидел, что людей возле него стало как будто больше! Не успел удивиться, как понял, в чем дело: у него на глазах из саней продолжали лететь мешки, а из-под них вскакивали люди – в кольчугах, некоторые даже в шлемах, с щитами в руках.

– Стой! – рявкнул Красен, еще не осознав толком, что это значит, но угадав опасность. – Назад, глядь!

Поняв, что здесь на ловцов поставили ловушку, Красен теперь хотел только увести своих людей обратно в лес. Услышали его не все. Красен подался назад, голосом и взмахами рук увлекая навцов обратно в лес. Но на втором шаге ощутил сильный удар по голове сзади – и все потемнело.

Рухнув на снег без памяти, Красен уже не мог видеть, как следом за убегающими навцами устремилась от саней довольно плотная толпа. Как один из пленных возле ближайших саней поднимает свободные руки, выхватывает из саней щит и сулицу, и сулицу эту немедленно запускает в спину убегающего навца. Навец упал, а в руках у его убийцы сразу оказалась другая сулица.

Придя в себя, Красен снова зажмурился: обильный свет резал глаза, голова гудела и сильно болела. Удар обухом топора со спины хоть и не пробил, благодаря меховой шапке, ему череп, но подняться у него не хватило бы сил – даже если в грудь не упиралось бы острие копья. Он лежал на спине, над ним раскинулось бледное зимнее небо. Красен не двигался, раскинув руки, показывая, что сдается. Он уже понял главное: дичью на этом лову были не смоляне, а ловцом – не он. Но кто? Смоляне явно приготовились именно к этой схватке. Но не отправил же Станибор целую дружину в такую даль ради отроков на Кощеевой горе? Что ему за дело – здесь не его земля.

Ответ на этот вопрос Красен получил быстро. Заслоняя небо, над ним склонилось знакомое лицо. Никогда еще Красен не видал этих тонких чертах выражения такой сосредоточенной ярости. При виде него серо-голубые глаза вспыхнули.

– Не убивай его! – быстро велел Торлейв тому отроку, что держал копье, а потом закричал: – Берси! Иди сюда! Я нашел одного!

Красен попытался приподнять голову, но нажим на копье усилился, и он опять откинулся на снег. Кто-то подошел, спросил на русском языке, хрипло и прерывисто дыша:

– Что? Кого нашел?

– Гляди – это Красен.

На пленника уставилась еще одна пара светлых глаз – так сильно похожих на глаза Святослава, что душу наполнила боль. И выражение ярости в них мучительно напоминало Красену о князе, только ему эта ярость ничего доброго не сулила.

– Красен? Ты уверен?

– Да уж конечно, – ответил Торлейв. – Я его сколько лет знаю.

– Ну так давай, коли его! – потребовал второй, тот, что походил на Святослава.

Смертельная опасность обострила чувства, и Красен его вспомнил, хотя видел всего пару раз: это и есть Берислав сын Тородда, из Хольмгарда. Убийца Девяты, Градимира и Добровоя.

По жилам хлынул холод: именно этот облик уже полгода носила смерть беглой Игморовой братии. Она настигла уже троих, а теперь пришла и за ним.

Они здесь – братья-мстители за Улеба. Будто с неба упали. Красен, так долго от них бежавший, почувствовал себя припертым к стене – и эта стена за спиной имела непробиваемо жесткую холодность льда. Все его существо рванулось – бежать! – но острие копья плотнее уперлось в грудь, намекая: еще одно движение, и будешь прошит, как цыпленок вертелом.

– Погоди! – Торлейв поднял руку, не подпуская Бера, потом чуть наклонился и спросил: – Игмор где?

Красен не сразу сообразил, что обращаются к нему.

– Слышишь? – повторил Торлейв. – Где Игмор?

– Он понимает по-русски? – с недовольным видом уточнил Бер.

– Не хуже нас с тобой. У Святослава в дружине все понимают. Эй! Красен, свет мой, говорить будешь?

– Его точно здесь нет? – Бер оглядел тела на снегу и связанных пленных навцов.

– Игмошу ни с кем не спутаешь. Он здоровенный, как хряк, морда вот такая! А эти все какие-то недоноски. Ты что, язык проглотил?

– Коли его! – с досадой повторил Бер. – Если тебе стало его жалко, дай мне!

– Стойте! – прохрипел сам Красен. – Не уби… не убивайте. Я скажу…

– Ну?

– Игмора… здесь нет. Он в крепости сидит. У него рана…

– Та самая? – уточнил Бер. – В бедре?

– Да. Он ходит с трудом. Я… проведу.

– Без тебя обойдемся, – надменно ответил Бер. – Ну что, Тови, хочешь его еще о чем-нибудь спросить?

– Нет. – Торлейв вытащил из ножен за спиной длинный ударный нож. – Поднимите его! – велел он кому-то рядом, от кого Красен видел одни ноги. – Агнер! Держи его сзади.

Двое подняли Красена, копье отодвинулось от его груди, но недалеко. Теперь, стоя на ногах, Красен хорошо видел обоих своих врагов, Торлейва и Бера. Понял, что в них ему кажется странным: оба были одеты в простые овчинные кожухи, ничем не покрытые, и такие же шапки. Бера он почти не знал, но Торлейв на его памяти не ходил так бедно одетый. Именно такие фигуры Красен видел из засады, уныло бредущие за санями. Кроме этих двоих, вокруг столпилось еще человек семь-восемь поддельных «пленных», и это были не юные «зимние волки», а мужчины более зрелые. Среди них затесался и Завей – не только не связанный, но и топором в руке. Вид этого топора навел Красена на еще одну обидную мысль, но было не до того.

Перед Красеном оказался одноглазый смуглолицый человек лет сорока с чем-то, с кожаной повязкой на правом глазу. Красен хорошо его помнил по Киеву: это варяг-телохранитель Торлейва, которого сам Святослав почему-то особенно уважал. В руках у одноглазого был ремень, и вид его очень не понравился Красену.

– Что ты хочешь делать? – обратился он к Торлейву.

– Отдам тебя Одину во славу моего брата Улеба. Слишком большая честь для тебя, но нам нужна его поддержка, чтобы хорошо довести дело до конца. Мы решили отдать ему первого из вас, кто нам попадется.

– Давай все-таки «кровавого орла»! – явно не в первый раз взмолился Бер, надеясь, что Торлейв передумает. – Никогда не видел! И Одину так больше понравится!

– Я хочу сделать это сам, а «орла» я тоже никогда не видел, – возразил Торлейв.

– Вот Агнер нас обоих и научит!

– В жизни любая сноровка пригодится! – одобрил Агнер.

– Ну, Тови, подумай, когда еще выпадет другой такой случай!

Красен облился холодным потом: ему мало того что грозила самая жестокая казнь из придуманных в этой части света, так еще предстояло побыть учебной поделкой для двух отпрысков княжеского рода! Успели спеться, сволочи!

– Тови! – морщась, воззвал Орлец. – Ты же христианин! Убей его, если уж того требует твоя честь, но не мучай зря!

– Если тебе мешает христианство, то мне – нет! – заявил Бер, не дав Красену порадоваться этой защите.

– В другой раз! – стоял на своем Торлейв. – Это первый из них, который попал мне в руки, и я должен сам с ним разобраться. Ты ведь сделал с Девятой что хотел, и никто тебе не мешал. А если кто заслуживает «орла», то Игмоша!

Агнер зашел Красену за спину. Тот очень хорошо понимал, что сейчас будет. Вот-вот горло захлестнет кожаная петля, а вот этот скрам, что Торлейв держит в руке, войдет по дых. Это лучше, чем «кровавый орел» – намного быстрее, мгновенно, – но исход все равно тот же.

– Нет! – прохрипел он. – Не делай этого!

– Ты должен был сказать эти слова Игмору, когда он задумал убить нашего брата, – холодно ответил Торлейв. – Тогда ты промолчал.

– Это Игмор все затеял!

– Знаю. Он от нас тоже не уйдет.

– Нас защищает валькирия! – Красен с надеждой взглянул в небо, но там было тихо и пусто.

– Всегда мечтал увидеть настоящую валькирию. – Торлейв обольстительно улыбнулся, будто небесная красавица уже была перед ним. – Но чтобы она при этом забрала кого-нибудь другого! Если она за тобой явится, вот сразу и передашь Улебу привет от нас, его настоящих братьев.

Красен быстро повел взглядом по сторонам. Ни валькирия, ни кто другой не собирался ему помогать. Некогда было считать тела на снегу и связанных, на сей раз настоящих пленных, но если от навцов кто-то и уцелел, то они позаботятся о себе, а не о нем. Лучшее, что они сделают, это отнесут Игмору весть, что главарь может не ждать своего последнего побратима… Еще одного, погибшего ради вины Игмора, ради его глупой, неудачливой злобы!

– Нет! – Красен задергался, отчетливо сознавая, как несправедливо ему было бы сейчас умереть. На этом клятом льду, в такой дали от дома и семьи, так много сил отдав спасению, – и напрасно. – Не делай этого! Пощади меня, я… я скажу тебе важную тайну. Этого почти никто не знает, а это… для вас будет важно.

Торлейв бросил беглый взгляд Красену за спину – и горло пленника стиснула петля.

– Клянусь… богами… – дергаясь в руках держащих его хирдманов, прохрипел Красен. – Тайну… скажу! Это тайна… жизни и смерти…

Торлейв перехватил скрам, собираясь ударить пленнику под дых.

– Илисар, расстегни ему пояс – кольчуги нет ли? – велел он другому своему телохранителю.

Никогда еще Красен не видел такой сосредоточенной решимости на этом красивом лице – и никогда оно не казалось таким страшным.

– Клянусь… это тайна жизни и смерти… – торопливо продолжал Красен, пока молодой хазарин расстегивал ему пояс и распахивал кожух. – Ты пожалеешь…

Торлейв бросил Агнеру еще один взгляд, проверяя, готов ли тот: рывок петли на горле и удар ножом должны произойти одновременно. Агнер, человек опытный, конечно, был готов, Торлейв изо всех сил гнал сомнения. Он впервые в жизни принимал участие в подобном действе, и от возбуждения слегка дрожали руки.

– Жизни и смерти… – хрипел Красен, ощущая, как капают ему на голову последние мгновения жизни, словно это была холодная вода, – Святослава…

– Что? – Услышав это имя, Торлейв все же взглянул ему в лицо.

– Жизни и смерти Святослава! Почему он не мстит нам… и не будет. Он не может!

– У него есть какая-то другая причина уклоняться от долга, – Торлейв выразительно поднял брови, – кроме дурацкой слабости к вашей ублюдочной братии? Кроме детской привычки играть с сыновьями старых Ингваровых рабынь?

– Я не… не сын рабыни! – Даже на грани смерти Красен не желал равняться с прочими в том, что не делало им чести.

– Знаю, ты сын старой ведьмы, что наводила сушеными жабами порчу на добрых людей и за это поплатилась свернутой шеей. Так что за тайну ты знаешь? Это она тебе открыла?

– Нет. – Нападки на старую Плынь Красен предпочел проглотить. – Я сам видел все это дело… мы были с ними тогда, со Святославом и Игмором.

– Тогда – это когда?

– Обещай, что оставите мне жизнь!

– А стоит ли того твоя тайна? – с презрением спросил Бер, явно недовольный задержкой.

– Сами узнаете. Теперь уже совсем мало осталось людей, кто знает. А если вы узнаете, у вас в руках будет не только Игмор, но и сам…

– Святослав?

Красен коротко кивнул, сколько позволяла петля на горле. Жесткая и холодная, она пока не сжималась, но Красен всем существом ощущал, что от смерти его отделяет пара мгновений.

– И ты его выдашь? – Торлейв недоверчиво прищурился. – Я думал, вы все готовы за него умереть… вся ваша ублюдочная братия…

– Я умер бы за него на поле боя. Но тем, что скажу, я его не предам, а спасу.

– Как так?

– Если уж вы оба здесь и на Игмора умышляете… – Красен посмотрел в решительные лица того и другого мстителя, – вам знать надо, к чему смерть Игмора приведет. И уж тогда сами решайте. Вы оба – Святославу родичи. И если вы мою тайну ему во зло употребите – это будет ваше решение, не мое.

– Святославу во зло?

Торлейв и Бер переглянулись. Петля на горле Красена ослабла.

– Если твоя тайна и правда того стоит… – протянул Торлейв, – мы оставим тебе жизнь.

– Стоит, – угрюмо заверил Красен. – Святослав не станет мстит нам, потому что… его жизнь привязана к жизни Игмора. Если Игмор будет убит, Святослав погибнет вслед за ним. Не знаю, сразу ли, или только при первой опасности, но удача его уйдет вместе с Игмором, и сам он протянет недолго.

– Что за ётуновы басни? – воскликнул Бер.

Братья еще раз переглянулись, на лицах ясно отражалось изумление и недоверие.

– Это правда.

– Но откуда такое… почему? Никогда не слышал ничего подобного!

– Почти никто в Киеве не знает. Знаем только мы трое, да еще Вемунд, Хавлот и Белча. Нас тогда было восемь со Святославом, когда мы шли от Карши, а Улеб в это время мостился на княжий стол…

– Ты говоришь про то лето, когда Святослав пропал, и мы все думали, что он погиб? – сообразил Торлейв.

– Да. Нас было с ним восемь: я, Игмор, Грим, Девята, Градимир, Вемунд, Хавлот и Белча. Эти трое в Киеве. Грим, Девята и Градимир мертвы.

– Так что там случилось?

– На Святослава однажды ночью напал степной пард…

* * *

…Они двигались на запад от Бычьего брода[45], вдоль южного берега моря Самакуш, которое греки называют Меотидой[46]. Сперва их было девять человек: сам Святослав – двадцатилетний князь, а с ним восемь гридей. Все, что имел Святослав после бури, разметавшей лодьи близ хазарской Карши. Восемь человек – из восьми сотен. Что сталось с остальными – они не знали, и хотя Святослав надеялся, что его войско уцелело и только разбросано, невозможно было ждать, пока кто-то его соберет и найдет потерянного князя. Скорее хазары найдут здесь кучку русов и продадут в рабство. Повезло, что с ними был Вемунд. Много лет назад он, в дружине Хельги Красного, через эти места ходил на Таматарху и кое-что о них знал. Он взялся вывести князя из окрестностей Карши к днепровским порогам, где уже можно было рассчитывать на помощь своих. Но до той помощи было еще очень далеко.

Избегая встреч с людьми, они пробирались вдоль берега Самакуша, обходили заливы с соленой морской водой. Под ноги то и дело попадались пышные шары из ветвей – перекати-поле, в которых русы с непривычки видели живые существа и невольно отскакивали с их пути. А что еще подумаешь, когда видишь, как эти клубки перепутанных побегов катятся, по одиночке или целой стаей, будто знают, куда и зачем? Часто показывались вдали большие и малые табуны невысоких диких лошадей – они носились по мелководным заливам, и казалось, это духи и облике коней, способные бегать по воде. Глядя на них, Святослав понимал, откуда взялись предания о табунах морского царя.

Потом плыли на маленьком суденышке, захваченном в рыбацком селении. Добрались до Ликостомы в устье Волчьей реки, там купили лошадей и наняли проводника-хазарина. Теперь он вел их через степи к Днепру, от одного источника до другого. Порой малая дружина натыкалась на белые кости, разбросанные волками и птицами-падальщиками: иногда конские, а иногда и человечьи, с остатками одежды, поклажи, истлевшими обломками оружия. Даже думать не хотелось, кто это был и от чего принял смерть – в какой-то из былых войн, от рук разбойников? Вечером, устраиваясь на ночлег, Святослав невольно думал: а ну как выйдут к тлеющему костру оборванные молчаливые люди с провалившимися глазами – те, что в мире живых неспособны говорить?

Как-то раз остановились на ночлег в балке, где было немного растительности. Ветер из степи нес запах полыни, оглушительно трещали цикады. Темнота за пределами пятачка, где горел костер, наваливалась и душила. Лишь частые огоньки звезд помогали понять, где небо, а где земля. Передвигаться за пределами света от убогого костра было страшно – на земле ни видно ни ям, ни кочек, и кажется, запнешься, упадешь – и улетишь прямо в эту бездну черноты, перепутав, где верх, а где низ. Мир ночной степи был огромен и беспределен, а человек в нем не просто мал – настолько мал, что его как бы и не было. Глядя вниз, Святослав не видел собственных ног и сомневался, а есть ли они у него. Есть ли у него тело, или он – такая же крошечная звездочка, искра света, потерянная в бездне? Он вспоминал Киев, мать, жену, сына Ярика, но казалось, что это не его жизнь, а лишь слышанная сказка. Он – искра в бездне, и нет у него больше никакой семьи. Чтобы ее обрести, предстоит родиться заново. Никогда в жизни Святослав не знал одиночества: всегда при нем были мать и тетка Ута, братья и сестры, товарищи – будущие его гриди, а еще взрослые гриди, жившие на княжьем дворе и всегда готовые взять на руки Ингварова наследника. Теперь он постиг, что значит быть одному, и девять спящих рядом спутников не могли нарушить этого чувства. Их искры-души были так же одиноки и так же далеки, как вон те, в беспредельной верхней бездне. Наверное, в те три года, когда Прияна еще девочкой жила в Кощеевом Подземье, она видела над собой такое же неземное небо.

Страха не было – было чувство свободы, непривязанности ни к чему, даже к собственному телу. Вот знакомый шум – промчались вдали степные кони. Почему не спят? Что их потревожило? Благословенна эта темнота, что укрывает надежнее всякой крепости…

В этом он ошибался…

Взошла луна, свет ее молоком пролился на землю сквозь решето ветвей. И вот тут Святослав заметил: во мраке кустов одно белое пятно не лежит смирно, а шевелится. Движется. Неслышно скользит с места на место, потихоньку приближаясь…

Пробил холодный пот. Две ночи назад с Белчей случилось происшествие, которое гриди до сих пор обсуждали. Проснувшись с чего-то еще в темноте, весь в росе, тот вдруг увидел, вернее, ощутил, что вокруг него вьется целый рой какой-то мелкой нечисти. «У них тушки птичьи, морды навроде человечьих, и еще рожки вот такие! – рассказывал Белча потом, показывая рожки двумя согнутыми грязными пальцами. – Вьются надо мной, чего-то чирикают по-своему. И вроде они не злые, не кусаются, а жуть такая – ни охнуть, ни вздохнуть!» Не смея шевельнуться, он только сумел спрятать голову в ком травы, служивший подушкой, и степные навьи отвязались. Дома над ним посмеялись бы, дескать, пить надо умеючи. Но тут все знали: пить нечего, кроме теплой воды. И нынче была первая ночь, когда Белча осмелился лечь, а то все сидел, совиными глазами таращась в костер, и потом весь день засыпал на ходу.

А теперь Святослав видел – ему досталась нечисть покрупнее. Или это человек? Лазутчик? В этих степях им встречались и печенеги, и угры. Русы старались остаться незамеченными, но что если их все же приметили и теперь выслеживают, чтобы повязать и увезти в Каршу на продажу? Или просто порубить на месте.

Неслышно подобрав с земли секиру, Святослав двинулся к белому пятну. Оно исчезло. Так все-таки морок? Блазень? Святослав сделал еще несколько шагов, вошел под тень ветвей, изо всех сил вглядываясь и вышаривая глазами белое пятно.

Легкий звук где-то рядом… Святослав даже не успел понять, что за шорох и откуда раздается, как жуткая тяжесть навалилась ему на спину и пригнула, пытаясь опрокинуть. Горячая пасть дохнула тухлым, острые крупные клыки впились сзади под самой шеей… Тут бы и конец пришел князю русскому, не надень он на время своего дозора кольчугу. Зубы зверя заскрежетали по железным кольцам, прикрывавшим его хребет, злобное рычание оглушало, шевелило волосы на голове. Край кольчуги совсем рядом, если зверь сейчас высвободит клыки и вопьется еще раз, чуть выше – перекусит шею.

Святослав стоял согнувшись и вцепившись в мохнатые мощные лапы у себя на груди. Кольчуга мешала зверю вонзить когти ему в бока, но невероятная тяжесть гнула к земле, Святослав пытался крикнуть, но только хрипел, и хрипел зверь у него на плечах. Святослав ясно понимал – еще пара мгновений, зверь опрокинет его, прижмет к земле и перервет шею…

– Ётуна мать!

Неведомая сила рванула зверя назад и сорвала с плеч Святослава. Шатаясь, он обернулся: существо вроде огромной кошки, ростом с человека, стояло на задних лапах и молотило по воздуху передними… и задними тоже. Зверь не стоит, зверь висит, не касаясь земли!

Но думать над чудом было некогда – Святослав мигом нагнулся, поднял оброненную секиру – наступил на нее, поэтому знал, где она, – и рубанул по белеющему в темноте брюху. Зверь дико взвыл, Святослав рубанул еще раз. Зверь упал; смутно различая позади него чью-то фигуру, не зная, человек там или дух, Святослав нанес по бьющемуся на земле зверю еще несколько торопливых мощных ударов. Бил, не разбирая, спеша пригвоздить ночное чудовище, чтобы больше не встало.

Его окружили, поднялся крик – все спящие проснулись и столпились рядом, держа оружие. Стоял гвалт и брань, но у Святослава так шумело в ушах, что он не разбирал слов. Принесли две горящих сука, и свет огня упал на светлую, с бледными пятнами шкуру огромной кошки. Зверь был мертв – выпущены кишки из брюха, изрублена голова. Когда отблеск упал на окровавленные клыки – величиной с палец, – Святослав содрогнулся.

– Ну, а я слышу, неладно там что-то! – орал рядом знакомый голос, перемежая слова бранью. – А я видел краем глаза, вроде князь встал и пошел куда-то. Слышу – вроде там какая-то возня. Смотрю – а у него этот бес на плечах висит! Ну я его хвать за шкуру – оторвал, он висит, лапами дрыгает, тяжеленный!

Переводя дух, Святослав подошел и положил дрожащую руку Игмору на плечо.

– Карачун ему, княже! – Игмор, очень довольный, что успел вовремя, похлопал его по руке. – Будет знать, как на нас кидаться!

– Если бы не ты… он бы меня уже прикончил. Голову бы откусил.

– Нет уж, княже! – Игмор хохотнул. – Не спеши! В эту дверь я пройду раньше тебя! А ты уж за мной!

– Как ты – так сразу и я, – выдохнул Святослав, желая сказать, что отныне будет сам беречь Игмора как брата.

Горячим лбом он прижался к потному Игмошиному лбу. Его трясло от мысли, что нить жизни не оборвалась только чудом.

– Это нам годится! – одобрил Игмор. – Как ты – так и я, и пусть сама смерть не разлучит нас, как не разлучила отцов наших!

– Вместе будем жить, вместе уйдем в Валгаллу, – подтвердил Святослав.

В костре громко щелкнула головешка, огонь, было угасший, вдруг ярко вспыхнул, выступая свидетелем клятвы.

При свете утра разглядели, что напал на Святослава степной пард – зверь вроде рыси, только еще больше, но все же не с человека, как им показалось ночью со страху. Шкура у него была очень светлая, изжелта-белая и в небольших пятнах. Видно, он подбирался к лошадям, но люди и костер оказались между хищником и добычей.

Шкуру сняли и взяли с собой, пересыпав морской солью. В Протолче, когда наконец до нее добрались, отдали скорняку обработать. По прибытии домой повесили на стене в гриднице, позади княжеского сидения. По шкуре было видно, что пард убит не на лову, а в бою, но Святослав ценил ее выше всякой возможной добычи. Дух того зверя он считал своим покровителем, а шкуру надевал на плечи, если случалось идти в бой.

Прошло пять лет, но вид этой шкуры каждый раз напоминал ему о связи, возникшей в ту ночь. Отныне его жизнь была связана с жизнью Игмора – смерть одного из них обязательно повлечет смерть другого, они дали слово, и боги его услышали. Ранее это не тревожило Святослава. С отрочества зная, что его отец погиб вместе с ближней дружиной, он и для себя не желал иной смерти, кроме как в бою, и чтобы явиться к Одину во главе своих людей. Но он, как и положено вождю, был уверен, что его судьба определит срок жизни гридей. Уж не наоборот!

А в тот день на Волхове, когда Лют Свенельдич с каким-то местными бородачами приехал из Хольмгарда, сообщил о гибели Улеба и спросил, где Игморова братия, Святослав внезапно осознал, что эта связь может оказаться губительной. Как и той ночью в степи, Игмор бросился защищать его, своего князя, не задумавшись ни на миг, во что это обойдется ему самому. Но случись так, что родичи Улеба настигнут убийц и отомстят… покажется конец и в жизненной нити Святослава. Этого уже не изменить. Но и погибать, пока не сделано ни шагу к обещанным ему трем царствам, Святослав не желал. Игмор не должен умереть сейчас. Жизнь у них одна на двоих, и нет такой ценности, за какую он решился бы ею заплатить – до последнего дня. Только его главная цель, обещанная ему Одином, стоит этой платы, но до нее еще очень-очень далеко…

* * *

Красен изложил эту сагу короче, почти в нескольких словах, но суть все ухватили. Бер вопросительно поглядел на Торлейва: тот, хорошо знакомый со всеми причастными, лучше мог судить, правда ли это.

– Шкура… – пробормотал Торлейв. – Шкура… правда, у Святослава позади престола в гриднице висит на стене шкура белого парда. Он рассказывал, что пард напал на него ночью на стоянке. Но он не говорил, что они с Игмором…

– Еще бы он стал рассказывать! – хмыкнул Красен. – Он понимает, эта тайна – все равно что копье у его груди. – Невольно он взглянул на хирдмана, что стоял перед ним, опираясь на то копье, что едва не вошло в грудь самого Красена. – Любой, кто убьет Игмора, считай, и князя погубит. Эта тайна – на вес золота. На вес самого Святослава в золоте, я хочу сказать.

Братья снова воззрились друг на друга. Недоверие на их лицах быстро вытеснялось потрясением. Нетрудно было понять: если Красен сказал правду, эта тайна и впрямь на вес золота!

Игмор! Что Игмор, хоть он и есть главный виновник Улебовой гибели. Во власти мстителей оказался не Хёд, направивший стрелу в грудь Бальдра, а сам Локи, что эту стрелу в те руки вложил…

Еще не осмыслив все до конца, Торлейв сделал знак Агнеру – и петля исчезла с горла Красена.

– Свяжите его, – велел отрокам Торлейв. – Едем дальше.

Глава 7

Как и собирались, Торлейв и Бер покинули Смолянск вместе с дружиной Тородда: тот направлялся на восток, собирать дань со смолян. В Свинческе набралось без малого три десятка человек – и парней, и мужчин, кто желал зимой поразмяться, схватиться с самим Кощеем, да еще заработать серебра. Молодцев возглавлял Жданей, отроков – Солонец, и Торлейв был вполне уверен в своей новой дружине.

Шли, как всегда ходит полюдье, медленно. Почти через каждый переход останавливались на день, чтобы уладить дела с местными старейшинами. С верхнего Днепра переползли на Осьму, оттуда на Волосту, оттуда на Угру. Город Ратиславль – здесь еще сидели малые угренские князья – был последним на пути, отсюда дружина полюдья поворачивала назад. Здесь Торлейв и Бер собирались расстаться с Тороддом и его людьми и дальше полагаться на свои силы. Им предстояло пройти на юго-восток по Угре до ее впадения в Оку, а там до знаменитой Кощеевой горы останется всего несколько переходов.

Так бы все и было, если бы навье гнездо не вышло им навстречу само – пока лишь в виде слухов. В первый же день в Ратиславле здешний хозяин, князь Велезор, привел к ним рослого отрока семнадцати лет, с вытянутой головой, лицом некрасивого, широконосого, но по виду толкового. Он назвался Завеем, сыном Злобки из Былемиря. Кощеева рать разгромила его зимнюю стаю, пятерых взяла в плен, и для выкупа их Былемирю пришлось признать власть Кощея и заплатить дань. Сюда он явился, стыдясь показывать на глаза родичам и уцелевшим собратьям, надеясь попросить помощи у родичей: из Ратиславля происходила его мать.

Кощея он видел своими глазами, но поначалу его рассказ мало помог. Отправляясь в путь, Торлейв и Бер имели первой целью выяснить, что за Кощей и справедливо ли они подозревают в нем бежавшего из Мерямаа Игмора. Если бы это оказался не он… Торлейв имел соблазн и «чужим» Кощеем тоже заняться, хотя бы ради славы, но Бер настаивал, что им нельзя отвлекаться на забавы, пока не доведено до конца дело мести за Улеба. Однако Завей видел Кощея только в шкуре и личине и мог сказать только то, что братья уже знали: он хромает. Даже истинный рост его и сложение было не определить.

– Как он разговаривает? – догадался спросить Бер. – Как я или как Торлейв?

– Как господин Торлейв, – подумав и вспомнив, ответил Завей.

Братья кивнули друг другу: киевский выговор Кощея обещал им верный путь.

Целый день они спорили, взяв для совета Тородда и Завея. Отрок готов был отправиться в самое логово Кощея, если это даст ему отомстить за разгром стаи: несмотря на юность, он оказался честолюбив и очень упрям и не желал мирится с поражением. Но от осады Кощеевой горы он сам отговаривал: дело представлялось безнадежным. Завей нарисовал каменистый холм, расположение ручьев и оврагов, предупредил о высоте и крутизне склонов. «Там, может, одно только место и есть, где пролезть по склону можно, – говорил он. – Мы с ребятами на спор лазили. Но налегке, и то если кто собой худой и цепкий. И мы лазили, пока там пусто было. А если эти навьи рылы сверху услышат – враз копьем спихнут». Бер с детства знал рассказы, как эту скалу осаждало войско Олава, но оно было в десять раз больше тех сил, какими располагали братья. Только с набранной в Свинческе дружиной идти на приступ такой твердыни означало понести потери и не достичь успеха, а оба брата вовсе не хотели зря погубить людей, которые понадеялись на их благоразумие и удачу. Тородд тоже считал большие потери неизбежными и не хотел поддержать затею силами своей дружины: она была ему нужна для сбора дани со смолян, а не для битв с неведомой нежитью в глубине чужих лесов.

Оставалось измыслить хитрость, чтобы подловить часть Кощеевой рати вне города. Сперва хотели просто отследить выход на лов и перебить ловцов. Потом придумали подбросить слух о богатом торговом обозе. А потом додумались соединить все причины: обоз, идущий на Упу и везущий пленных отроков, что давало Завею удобный, надежный предлог, чтобы самому донести эту весть до Кощея.

А уж после всего Тородд подсказал уведомить Былемирь о скорой отлучке больше части Кощеевой рати. Хотят – пусть сами попробуют взять Кощееву гору, которая останется почти безлюдной. И опасности меньше, и окрестности они знают лучше пришельцев.

Стараясь по возможности обезопасить своих людей, Бер придумал посадить на коня поддельного «боярина» – чучело, сделанное из сшитых рубахи и портов, набитых соломой, наряженное в кафтан и шлем. Бороду ему сделали из овечьего руна, и сам Бер прикинулся отроком, который поведет боярского коня. Торлейв, одетый в чужой засаленных кожух, притворился пленным – шел сгорбившись и втянув голову в плечи, чтобы скрыть свой рост. Где именно они наткнутся на засаду Кощеевой рати, угадать было нельзя, но Завей все же подал им знак, закричав клестом, и они успели сосредоточиться.

Красен сказал, что при нем было сорок человек, чуть более десяти осталось с Игмором. Убитых и пленных, в том числе раненых, насчитали двадцать шесть человек. Значит, чуть более десятка спаслось – те, кто бежал к обозу в последних рядах и успел повернуть назад, когда обнаружилась ловушка. Скорее всего, эти люди спешно вернутся к Игмору, и теперь уже он приготовится отражать нападение. Если, конечно, былемиричи не посмели напасть или не достигли успеха.

Так или иначе, но давать Игмору лишнего времени не стоило. Едва придя в себя после битвы и перевязав раненых, Торлейв и Бер двинулись вверх по Оке, дальше на юг.

К вечеру второго дня они сидели в Былемире, в Добровановой избе. Доброван и Городислав со Злобкой Торлейва уже знали, а Бер выказал себя тонким знатоком обычая и умельцем общаться со стариками. То, что былемиричи Кощеевой горы не взяли, братьев не удивило: многого они от тех и не ждали.

– Что у них там? – спросил Бер. – При Кощее много отроков осталось?

– Отроков не много, мы стрелами их поснимали. – Доброван вздохнул. – Да девка у нас там, Кощей грозил ее порешить у нас на глазах. Пожалел я ее – сестры моей меньшой единственная дочь осталась…

– Д-девка? – Пронзенный холодным ужасом, Торлейв сглотнул. – К-какая?

Еще только въезжая в Былемирь, он тайком озирался, надеясь увидеть Дединку. Она не показалась ни во дворе, ни в Добровановой избе, но это еще ничего не значило: она могла жить не здесь, а девок-«невест» не выставляют перед чужими мужчинами. Может, позже, когда былемиричи к гостям попривыкнут, ей позволят показаться. Или она сама найдет случай тайком с ним перемолвиться, как тогда в Свинческе. Если захочет…

Стараясь не выдать потрясения, Торлейв молча слушал повесть о захвате обоза. Его даже почти не задело намерение оковских вятичей перейти под руку кагана, хотя сведения эти были чрезвычайно важны. Все его мысли были с Дединкой. Ее увезли из Свинческа, чтобы отослать в Хазарию! Торлейв был так возмущен, что едва успел себе напомнить: кровные родичи имеют право распоряжаться ею, как хотят, и лучше не выказывать, что ему есть до нее дело.

И вот теперь она в руках Игмора с его навьей братией – уже который день. Торлейва замутило от мысли, что там могло с ней произойти; в душе вскипела такая ярость, какой он до того не испытывал. Даже когда узнал о смерти Улеба – Улеб был мужчиной, защищался и умер как мужчина, с оружием в руках. Но Дединка совершенно беззащитна, а что делают с пленными молодыми женщинами, Торлейв вполне представлял.

– Если они ее… обидели… – начал он, ловя воздух ртом.

Бер, сидевший рядом, толкнул его коленом: дескать, спокойнее.

– Я их всех в «орлов» превращу и на красных крыльях летать пущу, – продолжил Торлейв на русском языке, чтобы Доброван не понял. – Мы должны достать ее оттуда.

– Как?

– У нас есть товар на обмен.

– Красен? Ты хочешь вернуть этого стервеца в объятия Игмора?

– А почему нет? Мы все равно пообещали сохранить ему жизнь, а держать его при себе я не вижу смысла. К тому же это ненадолго. Мы возьмем Кощееву гору и покончим с ними обоими. Кстати, если Красен ее хоть пальцем тронул… то я беру свое слово назад, и ты сможешь поучиться делать «орла».

К счастью для всех, Красен поклялся матерью-землей и съел земли из-под правой ноги, что Дединку никто не обижает – Игмор запретил, приберегая ее для Святослава. У Торлейва несколько отлегло от сердца, и его облегчение было настолько заметно, что Бер окончательно уверился в своих подозрениях.

– И все равно ей незачем там оставаться, – сказал Торлейв, когда они вышли из клети, где содержался под замком и стражей Красен. – Завтра отвезем этого ётунова сына и обменяем их.

– Ты уверен, что стоит возвращать Игмору его ближайшего помощника?

– У них осталось мало людей. Красен не помешает нам взять их логово, а к тому времени девушки уже не должно там быть. Ты слышал: Игмор прикрывается ею, и пока она там, его не взять. Больше ему будет некем прикрываться. Тогда и местные осмелеют. Не можем же мы позволить ему спокойно дождаться Святослава и передать ему здешнюю главную невесту! Святослав сочтет, что Игмоша уже покорил для него вятичей – тот сам так и думает, – и получит повод все ему простить.

– Тови… – ласково сказал Бер. – Мне-то не заливай.

Торлейв отвел глаза, не смея уверять, что его больше всего волнуют дела Святослава. Ну да, Мистина говорил: у тебя все видно по лицу.

– Она красивая? – вкрадчиво спросил Бер, предлагая излить душу верному брату.

До сих пор у него не был причин подозревать Торлейва во влюбленности, но при разговоре о той девушке на Кощеевой горе тот слишком явно изменился в лице.

Торлейв помолчал, подумал, впервые задав себе этот вопрос: красивая ли она? Потом ответил, глядя перед собой и все же чувствуя облегчение от решимости поделиться:

– Нет. Она… ростом с меня.

– С тебя? – Бер поднял брови: он сам был ниже Торлейва, и столь рослая девушка ему казалась несуразной.

– Да! У нее слишком худое лицо, и сама она слишком худая… Но это неважно. Когда я ее видел, ее глаза – вровень с моими, они серые с золотыми искрами, но эти искры видны только при солнце… Мне делалось так весело – так никакая красота не развеселит.

Торлейв наконец повернулся к Беру, и в глазах его светилась радость от мыслей об этой несуразной деве.

– И я больше не позволю им ею играть, перекидывать, как кубарь, – то Станибору, то кагану. Она будет моя. Я о ней позабочусь лучше, чем эти шишки бородатые, ее родичи.

И замолчал, сам в изумлении от того, что сейчас сказал. Но тут же понял, что сказал правду: именно этого он и хочет.

* * *

«Никогда не думал, что когда-нибудь буду так жаждать увидеть Игмошу», – думал Торлейв, пока долгой ночью вертелся с боку на бок, не в силах заснуть.

Выехали еще почти в темноте. Из былемиричей почти никто не пожелал сопутствовать двум молодым русам: Кощея здесь боялись не шутя. Случай во время неудачной осады, когда он пролил со стены огонь, – относили его на счет колдовства, – внушил людям еще более сильный страх. Не помогало даже то, что Торлейва и Бера сопровождала дружина из трех десятков человек – от колдовства и сотня не защитит.

– У меня есть оберег против Кощея. – Торлейв показал былемиричам мешочек красного шелка. – Здесь три колоса от жнивного венка, а дала мне их княгиня киевская, дочь князя смолянского. Пока они со мной, Кощеевы чары мне не страшны.

В защитную силу жнивного венка, да еще выбранные руками княгини, люди верили, и к дружине присоединился Доброван с сыном. Доброван от души беспокоился о Дединке, сироте, которой неоткуда больше ждать защиты, но и стыдился перед двумя молодыми русами, что сам не смог ее защитить.

Красен, которого везли на санях со связанными руками, довольным не выглядел. Торлейв, зная его хитрость, считал, что пленник просто не хочет выдать, что у него на душе. Но Красен и правда не слишком радовался возвращению на Кощееву гору. Понимал: как только он туда попадет, обещание сохранить ему жизнь потеряет силу. А что они с Игмором, располагая «ратью» из десятка отроков, сумеют продержаться до появления в этих местах Святослава с войском, он не верил. С теми силами, какие у них остались, они не смогут противостоять осаде и будут вынуждены или выйти из города и принять бой, скорее всего, безнадежный, или умирать с голоду. Братья Улеба жаждут их крови, да и местные на них так злы за поборы и унижения, что и осмелеть могут, как получат большое преимущество в числе.

День был тихий, хмурый, но снег не шел. Когда пробирались, следуя за Доброваном, с трудом верилось, что в этом пустынном краю есть обитаемое место. Кощеева гора даже зимой выглядел так, будто попала сюда каким-то чудом: не то с неба упала, не то из-под земли выскочила. Коней оставили внизу, стали подниматься, следуя за Доброваном, пешком. Высокий каменистый холм был усеян огромными валунами; там, где сдуло снег, виднелись ровные круглые отверстия, имевшие такой вид, как будто кто-то очень сильный проделал в камне дыры просто пальцем. «Кощеевы пальцы! – пояснил Доброван, показав их спутникам. – Так их зовут. Кощей сам в камень пальцы совал, вот дыры и остались». В Кощеевы пальцы Торлейв и Бер не очень поверили, но стали лучше понимать, почему новоявленный владыка этого места, вернувшийся из бабкиных сказок, внушает окрестным жителям такой страх.

По дороге оба брата были молчаливы и сосредоточены – каждый на своем. У Торлейва на уме была Дединка – еще немного, и он ее увидит. Вызволит из навьего гнезда, избавит от опасности, а потом… дальше он не знал и не хотел загадывать, но чувствовал стойкое нежелание возвращать ее в руки родичей, которые так плохо распорядились своей властью над ней. Беспокоился: что если с ней что-то случилось уже после того, как Красен ушел в свой злополучный поход? Что Игмор готов был убить ее недрогнувшей рукой, Торлейва не удивило. Что если он вздумал как-то на ней отыграться, когда узнал о поражении? Он пожалеет об этом – мстителям ведь тоже есть на ком отыграться. Может, хотя бы мысль о побратиме удержит Игмора, но Торлейв ведь его знал – с умом и здравым смыслом Ингвар никогда дружбы не водил. Иначе не оказался бы здесь – в глуши чужих лесов, в шкуре Кощея.

Мысли Бера тоже кружились вокруг Игмора. Не в пример Торлейву, Бер его совсем не знал, даже плохо помнил в лицо после пары беглых встреч, но волновался, зная, что приближается к самой важной точке своего долгого – протяженностью уже в полгода – пути. Игмор был главным виновником гибели Улеба, за Игмором Бер гонялся от истока Волхова до верховий Оки. Несколько раз Игмор ускользал прямо из рук, и вот сегодня Бер получит право сказать: я его настиг. Сегодня он увидит своего врага, а тому уже некуда ускользнуть. Разве что в само Подземье, если истинный Кощей снова явится и заберет с собой Кощея поддельного.

У обоих братьев под кожухами были надеты, как и в день драки на Оке, кольчуги, на плече – щиты. Когда впереди показались громадные каменные «ящеры», стерегущие вход на площадку, вытолкнули вперед Красена – узнав его, с вала поостерегутся стрелять.

Перед воротами еще виднелись горелые пятна от разлитого дегтя. Тут же валялось обугленное бревно, которым былемиричи, научившись у самого же Кощея, пытались выбить створки.

– Позови, – велел Торлейв Красену.

Тот стал кричать, призывая дозорных показаться. Первые двое отроков, появившихся на валу, судя по недоумевающим лицам, были из мери и не понимали по-славянски. Мергуш, мерянин, понимавший по-русски, был убит на реке, а прочие отроки, набранные на озере Келе, где русов не было, их языка не знали. Позвали кого-то из славян, объяснили, что вызывают Кощея на переговоры.

Наверное, всем стоявшим под воротами мгновения ожидания показались долгими, ни одно сердце не осталось спокойным. Даже Торлейв и Бер, знавшие, что здесь засел никакой не Кощей, а всего лишь Игмор, Игмоша, Желькин сын, и то с внутренним трепетом ожидали его появления. «Игмор и правда стал немножко Кощеем после всего, что натворил», – как-то сказал Бер, и сейчас Торлейв, видя Кощеево гнездо, где их враг обосновался, согласился с братом. Может, даже не немножко… Тот, кто по сути сделал князя русского братоубийцей, родился не в добрый час. Игмор, считавший и себя сыном Ингвара, то есть кровным братом Святослава, когда-то спасший его, а потом погубивший, родился быть тенью Святослава, как Локи – тень Одина. И здесь, в этом зловещем навьем городе, он, пожалуй, обрел свое настоящее место. Уже зная, что смерть Игмора потянет за собой смерть Святослава, Торлейв все же не удержался и пожелал: пусть бы Игмор здесь и остался.

Все знали, чего следует ожидать. Но когда Кощей появился – на валу, словно на спине каменного ящера, огромный, черный, косматый, в жуткой личине, выше человеческого роста – не вздрогнул только привыкший к этому зрелищу Красен. И Добрована, и Бера, и Торлейва пробрало холодом при виде этой огромной фигуры, хромающей, опирающейся на копье. Торлейв не сразу собрался с духом, чтобы обратиться к нему. В этом Кощее невозможно было узнать хорошо ему знакомого Игмора сына Гримкеля, и он помедлил, напоминая себе, что Игмор должен быть внутри этой громады.

– Долго же ты заставлял нас за тобой гоняться… Кощей! – крикнул Торлейв. – Узнаешь меня? Видишь ли ты что-нибудь из-под этой страшной рожи – черной, как твое сердце, Игмор сын Гримкеля? Это я, Торлейв сын Хельги. Здесь со мной мой брат, Бер сын Тородда. Целых полгода мы искали тебя – ты знаешь почему. Не прячься, я знаю, что это ты. Покажи нам твое лицо.

Кощей не отвечал. Не двигаясь, он уставил нарисованные на личине круглые глаза на братьев, а рассматривал их, вероятно, через щель, расположенную в пасти личины, среди зубов. Он молчал, как молчит мертвец среди живых, но Торлейв надеялся, что Игмор просто не находит слов. Он ведь, скорее всего, не знал, кто разбил его людей на Оке.

– Отзовись, Игмор! – продолжал Торлейв. – Весняков пугай этой жуткой рожей, но меня тебе не напугать. Я знаю, кто ты на самом деле. Ты убийца и жалкий беглец. Полгода ты бежишь, как всякий вне закона, петляешь, как заяц, забиваешься под коряги, как змея. Отсюда тебе не уйти. Попробуй найти в своей голове немного ума. Вот твой побратим, Красен, узнаёшь его?

Кощей молча двинул личиной, обозначая кивок.

– У тебя в городе – девушка, племянница вот этого человека. – Торлейв показал на Доброван. – Она жива?

Кощей снова помедлил, соображая, что за девушка, потом опять кивнул.

– Отпусти ее, и получишь назад Красена.

– Не соглашайся, брат! – вдруг крикнул Красен. – Мы вдвоем не отобьемся, а пока девка у тебя, они тебя не тронут!

Разъяренный Торлейв мигнул Агнеру: тот живо сбил Красена с ног, опрокинул и вжал лицом в снег, а сам уселся сверху.

– Мы оставили ему жизнь, чтобы обменять на твою заложницу! – крикнул Бер. – Если ты откажешься от обмена, он станет нам не нужен. Он тоже был среди убийц Улеба, и мне не терпится отправить его вслед за остальными пятью!

– Нет, – не сразу ответил Кощей.

От звука его голоса – низкого, хриплого, глухо звучащего из-под личины, совсем потустороннего, – все слышавшие его снова вздрогнули.

– Я вам ее не отдам. Эта дева – добыча Перуна. Я взял для него эту землю и эту деву. Он придет сюда и получит то и другое.

– Ётунов ты свет, Игмор! – в ярости закричал Торлейв, видя, что его призыв не сработал и упрямство Игмора сильнее рассудка. – Ты не сможешь просидеть на этой скале до прихода Святослава! До тех пор еще полгода! И то если он хоть когда-нибудь здесь покажется. Мы обложим тебя, ты и твои щенки не смогут носа высунуть! Будешь есть свою ётунову рать?

– Если так… то первой я съем вашу девку, – ответил Кощей, и вот теперь Торлейв явственно узнал голос Игмора. – Она хоть и тоща, но на сколько-нибудь хватит.

Он ведь прав, мельком подумал Торлейв. Пока Дединка у них там, они не решатся морить навцов с их владыкой голодом – ведь девушка пострадает вместе с другими. И с Игмоши станется ее съесть – от его человеческого облика и так почти ничего не осталось.

– Игмор… – Торлейв постарался взять себя в руки, голос его зазвучал ровно, однако в нем сквозила убийственная ненависть. – Ты трус, Игмор. Зря ты брешешь, будто ты, мол, тоже сын Ингвара. Ингвар был самым храбрым человеком в Киеве, и оба его сына – настоящих его сына! – ему в том не уступали. Улеб бился сам-третий против семерых и сумел убить двоих из вас. Вы задумали предательство, вы напали на него всемером, а потом сбежали, как крысы. Ты сын рабыни, Игмор, и теперь прикрываешься женщиной, как в обычае у таких, как ты. Теперь Кощеем рядишься, не хочешь нам свою морду показать, чтобы мы не увидели, что ты от страха бледен, как вот этот снег.

Кощей колыхнулся – будто содрогнулась скала, – выпустил копье, поднял руки и медленно стащил личину.

При виде его лица все стоявшие внизу содрогнулись заново. Доброван – от встречи с тем, что в его глазах было некой священной тайной темного света. Бер – увидев лицо своего главного врага. А Торлейв – от того, как сильно Игмор изменился. «И правда, мертвец восставший», – мельком подумал он. Игмор сильно исхудал, его некогда полные щеки обвисли, под глазами темнели мешки, кожа обтянула скулы, длинные волосы и борода, нечесаные, свалялись. Они с Бером так стремились его убить, а в собственных глазах он давно уже пребывал на том свете. Там, куда один за другим переходили пятеро его ближайших соратников и родичей.

Стиснув зубы, Торлейв встретил полубезумный взгляд Кощея. Если раньше он плохо владел своим лицом, сейчас наилучший случай этому научиться.

– Выходи, пес переодетый! – продолжал Торлейв. – Что засел на насесте, как петух? Покажи, что ты еще мужчина, а не крыса. Мы окажем тебе великую честь – позволим защищаться с оружием в руках.

– Я не трус, и ты это знаешь, – ответил Игмор. – Моя жизнь ничего не стоит. Но я служу Перуну. Его удача связана с моей. Она поможет мне.

– Плевать мне, с чем ты связан. Выходи, иначе своей трусостью опозоришь и его.

– Давай так. Если я одолею – вы отдаете Краса и уходите отсюда. Ты одолеешь – получите девку… но сохраните мне жизнь. Это условие. Вы поклянетесь. Я не могу… не дам вам убить и его заодно со мной.

Смысл этой темной речи, однако, братьям был вполне ясен. Говоря «убить и его», Игмор имел в виду вовсе не Красена, а того, кого здесь не было, – князя Святослава. Преданность Святославу и сейчас оставалась главным чувством Игмора, и собственная жизнь была ему дорога только как залог безопасности князя. Ради нее он терпел поношения, которых никогда не стерпел бы раньше. Полгода он бежал, унося собственную жизнь подальше от врагов, чтобы не быть убитым и не утянуть с собой в Навь господина, ради блага которого и решился на убийство Улеба.

Торлейв и Бер переглянулись. Во взгляде Бера отражалась ожесточенная решимость, в глазах Торлейва – сомнение.

– Соглашайся на поединок, – тихо, но твердо велел Бер. – Осточертел мне этот пес, полгода он во мне словно яд! Я убью его, или он меня убьет. И хватит. Сага о мщении слишком затянулась, слушатели уже клюют носом.

При всей его силе воле, сдержанности и терпении Бер слишком устал от полугодовой погони, от разочарований. Уже не раз в этой погоне он проливал кровь, но так и не достигал главной цели и не мог обрести покой.

Торлейв несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Чувства рвали душу в разные стороны, и он не мог понять, которое сильнее.

Сохранить жизнь Игмору… и Святославу? С Игмором он разделался бы без колебаний – и смерть Улеба была бы отомщена. Но Святослав… Святослав – истинный виновник этой смерти. Но он – князь русский, он – честь, меч и слава руси. Он – близкий родич и Торлейву, и Беру. Они не могут, не должны способствовать его смерти, коли знают, что его жизнь связана с жизнью Игмора. Как он, Торлейв, вернется в Киев, а там… Святослав еще жив… Святослав уже мертв…

Если так все и пойдет, то Прияна скоро овдовеет.

Мысль эта в первый миг обожгла душу соблазном – смерть Святослава дала бы Торлейву весомую надежду заполучить в жены его вдову. Но как он взглянет Прияне в глаза, зная, что ради этого счастья… почти что убил ее мужа? Своего брата? Своего князя?

Умри Святослав – кто поведет русь на хазар? Кто отомстит за Грима, сына Олега Вещего? Кто проложит для руси свободный путь к Хазарское морю, к Аррану, где погиб Хельги Красный? «Я? – спрашивал себя Торлейв. – Бер? Братья Свенельдичи? Нет, нам это не нужно. И не нам боги послали золотой меч Ахиллеуса, не нам сам Один пообещал три царства. Не нам, потому что мы не согласны заплатить за вечную славу такую же цену, на какую согласен Святослава. Я хочу попасть в Арран, но не уверен, что сам, без поддержки князя всей руси, смогу собрать довольно сил и удачи для такого похода».

«Ты сам станешь князем руси, – шепнул ему голос из глубины души. – Брат прежнего князя и муж его вдовы – кто возразит?»

«Сама Прияна и возразит, – ответил этому голосу Торлейв. – У нее сын. Ярик. Она видит будущим князем его и не пустит на это место меня, как бы ни любила. Так Эльга сберегла стол киевский для Святослава, не выйдя замуж за Мистину, и Прияна последует ее примеру. Она горда, даже более, может, чем Эльга, она не позволит собственным влечениям испортить жизнь сыну».

– Тови! – окликнул его Бер, не понимая, отчего брат медлит с ответом.

«Смерть Игмора принесет руси слишком много потрясений, потерь и бед, – хотел сказать ему Торлейв, но не успевал подобрать слов для скачущих мыслей. – А останься он в живых, сбереги удачу Святослава – нас ждет большой поход на восток. Там любой из нас может погибнуть: Игмор, Святослав, я сам. Но мы погибнем с надеждой на завоевания и вечную славу. А не как сейчас – в этом лесу, на границе темного света…»

– Что ты замолк? – одновременно крикнул со стены Игмор. – Услышал вызов, так сам испугался? А куда как бодро вы лаяли вдвоем! Ладно, если вы так меня боитесь, я согласен биться с вами двумя одновременно. Если вы выйдете на меня вдвоем, вам не будет так страшно, чтобы порты намочить и на мокром поскользнуться, а?

– Отвечай ему что-нибудь! – негромко, с досадой воскликнул Бер.

– Берси! – Не обращая внимания на Игмора, Торлейв повернулся к брату и встал перед ним, так близко, чтобы только видеть его глаза. – Мы примем вызов, но мы не должны его убивать. Если мы убьем его и погубим Святослава, русь ждет слишком много бед. Не будет похода на кагана, я никогда не увижу Арран, не увижу места, где погиб мой отец. Единственным законным князем всей руси останется Ярик, а ему всего шесть лет. У вас в Хольмгарде уже есть свой князь, сын Малфы. Русь развалится на части. Его сыновья от разных матерей ополчаться друг на друга, дойдет до того, что мы с тобой будем принуждены воевать между собой. И эти беды мы с тобой создадим своими руками. Давай пообещаем ему жизнь.

– И оставим Улеба неотомщенным? – Бер, несколько снизу, бросил на него яростный упрямый взгляд.

– Мы… то есть ты уже убил троих. Но мы ведь не отказываемся от мести. – Торлейв еще придвинулся и зашептал. – Мистина дал Святославу обещание не искать мести, но он не отказался, а только передал ее в руки богов. И это верное решение – защищая Игмора, Святослав глотает стрелу, он сам сберегает залог своей будущей гибели. Он не уйдет от своей вины, но мы с тобой не станем брать на себя этот груз. Это стало бы нашим проклятьем, и мы передали бы его детям.

– Оставить месть богам – это у вас, у христиан так принято, я слышал? – язвительно ответил Бер. – Можешь отойти в сторону, если тебе вера мешает, я сам с ним разберусь!

– Нет, Берси! – с мольбой продолжал Торлейв, слегка касаясь его плеча. То, что Бер смотрел на него почти с такой же злобой, как на самого Игмора, ранило его, но он был уверен, что нашел истинный путь, хоть это и причиняет боль ему самому. – Улеб тоже был христианином. Христиане не рождаются заново, поэтому и месть за них не имеет смысла.

– Месть имеет смысл для чести оставшихся в живых! – Бер отодвинулся, чтобы сбросить его руку. – Я от своей не отступлю. Не для того я погода гонялся за этим угрызком, чтобы пятиться, когда он наконец-то загнан в угол!

– А как же Дединка? Если мы не пообещаем ему жизнь, он вовсе не будет драться, и она погибнет там вместе с ним! Сейчас нужно вызволить ее, а чтобы разобраться с Игмором, у нас будет потом вся жизнь! Ну, Берси, у тебя ведь тоже есть невеста, ты не можешь быть таким жестоким, когда от тебя зависит судьба девушки!

Бер отвернулся, тяжело дыша. Его бесила мысль о пощаде для Игмора, но он видел, что для его брата эта пощада жизненно важна.

– Так она… это твоя невеста? – пробормотал он. – Ты не сказал. Я думал, ты так просто…

– Я сам не знал, – выдохнул Торлейв, боясь спугнуть намек на согласие.

– Этот ётунов пес хочет отдать ее Святославу.

– Святослав ее не получит, клянусь Фрейром, Ньёрдом и всемогущим асом! Уж эту девушку Святослав у меня не отнимет!

Бер наконец взглянул ему в глаза. Он отметил слова «уж эту девушку», намекающие на то, что какую-то другую девушку Святослав уже у Торлейва отнял. Эту часть приключений Малфы они не обсуждали, и Бер до сих пор не знал, что пару лет назад Торлейв хотел на ней жениться, но потерял ее, когда того же пожелал Святослав. Однако Беру необязательно было влезать в чужие тайны, чтобы понять, чего требует от него долг родства и дружбы.

Несколько раз он глубоко вздохнул.

– Я очень любил Улеба, – безразличным голосом сказал он, глядя куда-то в елки. Если бы в елках было кому встретить его взгляд, то было бы заметно, что его светлые глаза влажно блестят. – Но вот в чем дело… тебя я тоже люблю. Будь по-твоему.

– Берси!

Торлейв порывисто обнял его, но Бер тут же высвободился с видимой досадой. Еще чего не хватало – двоим парням обниматься на глазах у собственных отроков и у Кощея, смотрящего на них с высоты своей твердыни!

Глава 8

– Бросим жребий? – предложил Бер.

– Давай я выйду, – попросил Торлейв. – У тебя их уже трое…

– Но ты же все равно не собираешься его убивать!

– Я его лучше знаю.

С этим Бер не спорил, и они стали ждать, пока Кощей спустится с вала. Тот вышел, и на уровне земли являя собой зрелище внушительное и пугающее. Игмор снова надел свою рогатую личину; шлема у него, должно быть, нет, отметил про себя Торлейв. Кольчугу под кафтан, скорее всего, Игмор надел в тот вечер, когда его братия отправилась убивать Улеба, но шлема никто из них, конечно, не мог взять, чтобы не выдать жертве свои намерения. И хотя с тех пор беглецы разжились кое-каким имуществом, такую дорогую вещь им было раздобыть негде.

На ходу Игмор опирался на копье, но избавить его от заметной хромоты подпорка не могла. Хромота служила таким ясным знаком принадлежности к тому свету, что не только отроков-смолян, но и Торлейва пробрала дрожь. Напрасно он напоминал себе, что это чучело – Игмоша, сын Гримкеля и Жельки, знакомый ему с самого детства, тот, кого он помнит горластым, круглощеким, вечно лохматым мальчишкой на четыре года старше. Когда-то это был «просто Игмор». Но, стило ему впустить в голову замысел сгубить Улеба, в человеческой крови его проступили черные струи Кощеевой крови. Или эти черные капли и раньше в нем были? Ведь если Игмор считает себя тоже сыном князя Ингвара, значит, Улеб и ему, в его глазах, был братом! Нет сильнее ненависти, чем та, что рождена завистью к брату, схожему с тобой по рождению, но куда щедрее обласканному судьбой. Вопрос «почему не я так удачлив и любим?» сводит с ума и лишает человеческого облика – сперва душу, а потом и тело. Сама судьба привела Игмора на про́клятое разоренное городище, куда истинный Кощей наведывался в древние времена. Теперь он сам и есть Кощей. Почти настоящий.

И где-то там, в этой навьей твердыне, сидит девушка, ждущая помощи. Как та княжна давних времен, про которую сама же Дединка и рассказывала Торлейву на посиделках в Свинческе. Прошло много лет с тех пор, как он, слушая сказки о девах, похищенных Кощеем, воображал себя на месте их освободителей, но сейчас именно таким ему и требовалось стать.

Каким бы чудищем Игмоша ни рядился, в бою ему хромота не поможет, напомнил себе Торлейв. Совсем наоборот. Еще и место им досталось – хуже не придумать: неровная каменистая площадка, покрытая местами снегом и льдом. Полному сил, подвижному Торлейву с его длинными ногами она могла дать преимущество. Но это был первый в его жизни настоящий поединок – для очень многих первый становится и последним, – и он не мог оставаться невозмутимым. Игмор, такой же рослый, но намного более тяжелый, считался лучшим в ближней дружине Святослава и намного превосходил Торлейва опытом. Он прошел уже через десятки схваток, где ставкой была жизнь, и все их выиграл. В этом он удачлив, а со мной пока неизвестно, мельком подумал Торлейв. Но тут же возразил сам себе: если убийство Улеба не лишило Игмора удачи, то ни у богов, ни у норн вовсе не водится справедливости.

Хромота, напоминал себе Торлейв, глядя, как к нему приближается огромное, выше человеческого роста, чудовище с жуткой рожей вместо лица. И наверняка здоровьем Игмор не блещет после полугода скитаний. Торлейв уступает силой и опытом – надо брать подвижностью.

– Постарайся загонять его, хабиби, – посоветовал вполголоса Агнер, тоже оценивший противника, пока тот шел. – Но не увлекайся. Этот маджнун[47] опытный и хитрый – он знает, что ему за тобой не поспеть, он будет ловить тебя на ошибке. Будь очень осторожен!

Орлец сосредоточенно шевелил губами – молился.

Подойдя и встав напротив Торлейва, Игмор отбросил шкуру, которой был укрыт, и остался в обычной свите из толстой серой шерсти. Но личину не снял: глядя сквозь прорезь, он чувствовал себя на том свете и ощущал поддержку своих покровителей, подземных и небесных. «Все равно мы бы и не смогли его убить, – сказал себе Бер, вспомнив ту битву в мерянских лесах, когда от верной смерти Игмора спасла валькирия. – Опять явится та лебединая дева и прикроет его щитом». Хотя как знать. Победа и поражение – в руках Одина, а ему может показаться забавным сделать Торлейва губителем брата, то есть Святослава, и перенять на себя ту самую вину, за которую хотел отомстить.

Копье Игмор тоже отложил в сторону. Под шкурой у него оказался меч на плечевой перевязи – тот самый, с которого ему пришлось смывать кровь Улеба. Трудно было бы найти двоих таких несхожих меж собой противников, как Игмор и Торлейв: один – хромой выходец из Подземья, а второй – стройный, красивый, светловолосый, будто родич самого солнца. Но кое-что их объединяло: оба держали мечи, дорогие «корляги» с пятнистым булатным клинком и отделкой рукояти из серебра и золота, примету принадлежности к высшим кругам русских дружин. Для равенства условий Орлец дал Игмору свой щит.

Взяв меч в руку, Игмор по старой дружинной привычке протянул его вперед, и Торлейв, по той же привычке, легонько звякнул об него концом своего клинка: готов! Этот звон пробудил в обоих быстрое воспоминание о множестве учебных поединков, а Торлейву напомнил о разнице. Такого поединка в его жизни еще не было.

Торлейв вызвал Игмора, поэтому право первого удара принадлежало Игмору. Тоже зная, что на долгий поединок у него не хватит выносливости, он ударил с такой силой, что Торлейв пошатнулся. Но тут же Торлейв уклонился и попытался зайти сбоку. Он наносил удары с разных сторон, вынуждая Игмора отступать; тот пятился по полшага, перемещаясь по кругу. Один удар, другой, третий… Игмор только защищался, но Торлейв понимал: Кощей выжидает, пока противник оступится.

И Торлейв совершил ошибку: в длинном выпаде пытался зацепить ногу Игмора, но, как говорят, «провалился» – слишком сильно подался телом вперед, выставив голову. Игмор, не растерявшись, отбил удар клинком, а щитом врезал по голове Торлейва, вложив в удар весь свой немалый вес.

Попади он рантом щита в лицо – вбил бы кости черепа внутрь, но удар пришелся на венец шлема и оставил вмятину в железе. Сила удара отбросила Торлейва далеко назад и опрокинула на спину. В глазах потемнело, голову залил гул. Торлейв понимал, что счет идет на мгновения, но не мог опомниться сразу, чтобы встать. Меч остался в его руке, стиснутый мертвой хваткой, но пока был бесполезен.

Игмор тут же шагнул следом и вскинул меч.

Что сейчас будет, Бер понял быстрее самого Игмора – еще в тот миг, когда длинные ноги двоюродного брата взметнулись в воздух. Если человек распростерт по земле, не так легко ударить мечом его в голову или в грудь, но Игмор может рубануть по бедру. Такой удар отсечет Торлейву ногу, и тот умрет через пару мгновений.

Со стороны вала долетел пронзительный женский крик. Не оглядываясь и не успев подумать, Бер вскинул копье, на которое опирался, живо перевернул его древком вперед и метнул в Игмора.

Их разделяло не более десяти шагов. Сильный бросок тяжелого копья пришелся в голову, скрытую под личиной; как недавно его противник, Игмор откинулся назад и тяжело рухнул наземь.

Бер застыл, сам в изумлении от того, что сейчас сделал. Он вмешался в поединок – нарушил первый закон божьего суда. Но тот бросок не взять было назад, да он и не чувствовал такого желания. По правилам это или нет, но всю жизнь не простил бы себе, если бы стоял, глаза тараща, пока это чудище убивало бы его единственного настоящего брата.

Навцы в воротах возмущенно завопили. Вскинув глаза, Бер увидел, как оттуда к нему несется еще один Кощей – поменьше первого, тоже в болтающейся на плечах шкуре и в страшной личине, с секирой и щитом. Не поняв толком, на кого нацелился Кощей-младший, Бер подался ему навстречу и принял первый удар на свой щит.

Поединок превратился в бой две на двое. Первоначальная тишина развеялась бурей криков: теперь кричали отроки Торлейва, вопили навцы в воротах, почти заглушая стук клинков по щитам. Поначалу все внимание приковала схватка двоих новых противников: оба были свежи, полны сил, быстро и яростно наскакивали друг на друга. Даже Доброван опомнился от изумления перед непривычным зрелищем и кричал, подбадривая Бера: «Давай, бей Кощейку!»

Оба первоначальных противника, Торлейв и Игмор, были только оглушены, но не ранены. Чуть погодя оба встали и возобновили поединок. Теперь они двигались медленнее, одолевая гул в голове. Торлейв, получив удар в шлем, а не в лоб, чувствовал себя несколько увереннее. Он не видел броска Бера и не понимал, каким образом остался жив, но стремился воспользоваться этой удачей.

Опытным взглядом наблюдая за двойным поединком, Агнер отмечал: из четверых противников слабейший – это «Кощейка», никому неизвестный соратник Игмора. Довольно рослый, худощавый, он явно умел обращаться с щитом и секирой, но, как свойственно неопытным бойцам, не видел ничего, кроме самого противника, в то время как трое других видели всю площадку. Наступая, Бер теснил его и шаг за шагом развернул спиной к первой паре.

Тогда случилось нечто, для «Кощейки» совершенно неожиданное, но удивиться тот не успел. Торлейв, окончательно опомнившись, быстро подался вбок; Игмор за ним не успел, зато Торлейв, сделав два шага, самым концом меча в длинном выпаде достал шею «Кощейки» и попал в основание черепа.

Меч – не топор, для него не так важна сила удара, как точность. Острый рейнский клинок ужалил, как змея, а Торлейв, не глядя, как жертва будет падать, успел развернуться вокруг себя, чтобы не потерять из виду Игмора.

«Кощейка» рухнул наземь, даже не успев понять, что произошло, не успев ощутить, как схватила его внезапная смерть, подкравшись со спины. А Бер с единственной мыслью: пора заканчивать! – вместе с Торлейвом навалился на Игмора.

Видя, что дело безнадежно, тот хотел отступить в сторону ворот, но оба брата, зажав щитами, дружным натиском повалили его, будто идол поверженного бога. Бер вырвал у Игмора меч из руки, а Торлейв крикнул своим бережатым:

– Ремни давайте!

Не надеясь на благоразумие поверженного Кощея, они позаботились его связать.

* * *

Пока Орлец и Илисар вязали Игмора, Торлейв и Бер сидели на земле по обе стороны от своей добычи. Торлейв стянул шлем и рассматривал вмятину, невольно думая, как «красиво» выглядела бы сейчас его голова, не будь не ней этого шлема. Тот удар и оказался бы смертельным, сейчас его тело уже остыло бы. Вот так: одно неверное движение, и двадцать два года жизни псу под хвост.

С Игмора тоже сняли личину, стало видно усталое лицо с заметной ссадиной на лбу, куда попало древко Берова копья.

– Вы два подлых щенка, – буркнул им Игмор. – Вдвоем наседать на одного – это подло и бесчестно.

– Ты тоже был вдвоем, – бросил ему Торлейв.

– Кто это был? – спросил Бер.

Агнер снял личину с трупа «Кощейки». Торлейв, поднявшись на ноги, протянул руку Беру – дескать, вставай, – и подошел.

– Мы его знаем, – сказал Агнер.

– Да, – подтвердил Торлейв. – Это Унезор, сын того… не помню. С Ловати. Я с ним дрался на прялках, помнишь, я рассказывал. Видно, ему показалось мало. Да… – сказал он, обращаясь к мертвецу. – Это тебе не девок пугать, дохлой лошадью нарядившись.

– Он вмешался после тебя. – Игмор глянул на Бера.

– Разве? – выразительно удивился тот. – А мне казалось, он сначала выбежал из ворот, а потом уж я метнул копье. А тебе, Тови?

– Я в это время смотрел в Навь и больше ничего не видел. Но вполне допускаю. Этот мелкий черт всю зиму искал случая меня задеть. Кажется, он так и не понял, что я вовсе не собираюсь жениться на той… как ее… на Рагноре.

– А вы что скажете? – Бер посмотрел на Орлеца с Илисаром. – Кто первым влез в поединок – он или я?

Те в недоумении переглянулись, но недавно виденное уже отчасти смешалось в памяти.

– Едва ли мы сможем уверенно это утверждать, – сдержанно заметил Агнер, хотя он-то все помнил точно. – Все случилось слишком быстро.

– А ты, Доброван? – Торлейв по-славянски повторил вопрос, но Доброван в недоумении опешил.

– Да вроде… вроде он первый… – Старейшина кивнул на «Кощейку». – Выскочил, как черт из-под земли…

– Болтайте, да, – угрюмо сказал Игмор. – На это вы ловки. Но я-то знаю: ты, бабкин внук, первым вмешался. И Крас подтвердит. Увижу князя – все ему расскажу, какие у него братья бесчестные щенки.

– Ага, расскажи, – одобрил Торлейв. – Расскажи Святославу, Эльге тоже, как ты пытался убить ее племянника, который пообещал тебя не убивать!

– Вы не оговорили, что я тоже должен сохранить тебе жизнь!

– Это да, это мы с тобой дураки! – Бер кивнул Торлейву.

– А ты понял это как разрешение? Ну и кто после этого бесчестный пес?

– Ты, хабиби, тоже дрался против двоих противников в один и тот же миг. – Агнер кивнул на тело Унезора. – Этим, я считаю, ты искупил то бесчестье, если твой брат все же вмешался первым.

– Да что там разбирать! – сказал Доброван, по лицам и жестам отчасти понимая, о чем идет речь. – Чудище этакое одолеть… Всему нашему племени вы такое добро сотворили… На волка бешеного, что ли, теперь в одиночку непременно выходить? Он, как у девкиного горла нож держал, за бесчестье себе не счел.

Только сейчас Торлейв пришел в себя настолько, что вспомнил о Дединке. Она ведь все еще томится где-то там, в Кощеевой твердыне. Он переревел взгляд на вал – и увидел ее. Дединка стояла у самого воротного проема, не сводя с них глаз, но не решалась подойти к мужчинам. Улыбнувшись ей отчасти виновато, Торлейв направился к воротам.

К тому времени как он достиг проема, Дединка спустилась с вала и встретила его там. Торлейв обнял ее, и она крепко обхватила его за шею. Прижавшись щекой к щеке, они стояли, ощущая свою близость как чудо, на какое никто из них почти не надеялся, и не находили слов. В Свинческе они оба считали свою неприметно возникшую дружбу чем-то случайным, невозможным, что рассеется как сон, едва они разойдутся – что неизбежно – каждый в свою сторону. Но именно то, из-за чего они расстались, сделало неизбежной эту встречу. А возникшая связь так окрепла, что стала неразрывной.

– Я должен Игмору спасибо сказать, – наконец проговорил Торлейв ей на ухо. – Если бы не это чучело, мне пришлось бы догонять тебя на полпути в Хазарию. Они тебе что-нибудь сделали? Если да, то еще не поздно сделать из них парочку «кровавых орлов».

– Они ничего, только он один раз хотел меня убить. – Дединка не поняла этого обещания полностью, что и к лучшему. – Когда наши былемиричи хотели твержу[48] взять.

– Ну что? – Торлейв несколько отодвинулся, чтобы взглянуть ей в лицо, держа за плечи.

И снова он пришел в непонятный восторг при виде этих глаз – вровень с его собственными. При свете дня он ясно видел в ее серых глазах золотистые искры вокруг зрачка, и от восхищения позабыл на миг, о чем начал говорить. Он правду сказал Беру: это худое, продолговатое, скуластое лицо вовсе не красиво, но почему-то это лишь усиливало его влечение к ней – как намек, что в этой несуразно рослой деве скрыты силы, перед которыми внешняя краса ничего не стоит.

– Ты хочешь выйти за кагана? Царицей стать – то есть каганшей?

– Смеешься ты!

Дединка сама засмеялась этому нелепому предположению, и от ее низкого голоса, хрипловатого смеха у него внутри прошла приятная дрожь, и потянуло засмеяться в ответ, будто и не он вот только что дважды избежал верной смерти. А может, как раз поэтому.

Он перепрыгнул эту яму, и теперь перед ним снова расстилалась неоглядно долгая жизнь и все те радости, какие она могла принести.

– Я – каганшей? Да как меня отослали с обозом, думала, лучше бы мне умереть, чем в такую даль ехать…

– А со мной поедешь?

– Куда?

– В Киев. Или хочешь со своими чурами на весь век остаться?

Говоря это, Торлейв почувствовал разочарование потери, будто терял то, что уже принадлежало ему.

– С тобой – поеду, – без колебаний прошептала Дединка. – Что мне в тех чурах – это же они меня к кагану проводили.

– Я женюсь на тебе. Раз уже ты – главная невеста этих краев, своим подвигом я это заслужил. Ты согласна?

– Поневоле приходится. – Дединка вздохнула в притворной печали. – Никто другой меня здесь и не возьмет…

– Почему же?

– Ну… Вуй Доброван же видит. – Дединка бросила беглый взгляд за ворота.

– И что он такое видит?

– Как меня целует чужой мужчина, да еще и рус.

– Я еще не…

Торлейв не успел закончить, как обнаружил, что целует ее – или она его. Уже не разобрать…

* * *

Возвращение в Былемирь вышло торжественным и победоносным – жаль, что в этой пустынной местности почти некому было его оценить. Зато былемиричи запомнили это зрелище и в поколениях передавали рассказ о нем. Возглавлял шествие Агнер верхом на лошади, держа на поднятом копье Кощееву личину, как голову поверженного врага. Сам Агнер, с его смуглым морщинистым лицом, косичками в длинных волосах и бороде, с кожаной повязкой на правом глазу, выглядел отличным стражем для этой жуткой добычи. За ним ехали Орлец и Илисар, потом Бер и Торлейв, у Торлейва позади седла сидела Дединка, держась за его пояс. И уже тем, что посадил ее на своего коня, Торлейв без слов сказал былемиричам о своих намерениях, заявил права на девушку, и все смотревшие на них поняли это с первого взгляда. Далее на санях везли связанных Игмора и Красена, за ними рядами шагали смолянские отроки Торлейва и хольмгардские отроки Бера во главе с десятским, Свеном.

Приближаясь к воротам Былемиря, Свен запел, а прочие отроки подхватывали каждую строчку.

Ой, да зародила сильна,

Ой, да зародила сильна

Буйна ягода в бору!

Буйна ягода в бору!

Ох, и пошла красна девка,

Пошла красна в бор ягоды брать.

Ох, и заблудилась красная девка

Во темному бору.

Ох, и наблудила красна девка

Ровно три года.

Ох, и приблудила красна девка

Ко быстрой реке.

Ох, и выходила красна девка

На крутой бережок.

Ох, и расстилала красна девка

Шелковый платок.

Ох, она кричала сильно громко

Перевозчика.

«Ох, и перевозчик, бел-молодчик,

Парень молодой,

Ох, и перевези красну девку

На тот бок реки.

Ох, чего сто́ишь, бел-молодчик,

То и заплачу».

«Ох, и за перевоз, красна девка,

Поди замуж за меня!»

Былемиричи, видя победное шествие и слыша веселую свадебную песню, сами начали улыбаться. Растворили ворота, испуганно косились на двоих связанных пленников и на Кощееву голову на копье, однако все громче делались приветственные крики.

– Ну чем мы с тобой не витязи из сказки? – по-русски крикнул Бер Торлейву, понимая, что уже вот-вот его станет не слышно. – Голова чудовища и спасенная невеста – сам Олег Вещий не так красиво вернулся из Миклагарда!

– Ему не повезло – у него не было рядом такого брата! – Торлейв взмахнул рукой, указывая, кого имеет в виду. – Если бы не ты, меня привезли бы сюда по частям, разделанного, словно кабанчик!

– Я не жалею! – заносчиво ответил Бер, отвечая не совсем на эти слова, а на тот вопрос, что жег ему душу. – Я, конечно, ценю свою честь, но тебя мне жалко больше! Если бы я дал этому угрызку зарубить тебя, как он уже зарубил Улеба, вот тогда был бы мне позор и поношение!

Совсем юным Бер потерял мать, потом почти у него на глазах погиб Улеб, а всего через полгода после того умерла королева Сванхейд, вырастившая его и ставшая самым близким человеком. Встречу с Торлейвом Бер воспринял как возмещение ущерба, посланное судьбой. Обладая, при сдержанный повадках, горячим сердцем, привыкший ценить свой род превыше всего, он истощил силы терпеть потери, и сама честь не смогла бы его утешить в еще одной.

Они въехали в город, к ним хлынула толпа, женщины тянулись к Дединке. Торлейв, соскочив наземь и сняв девушку с коня, отказался выпустить ее из рук, пока Доброван не подтвердит перед всем родом, что отдает племянницу в жены тому, кто вызволил ее из полона.

– Я, конечно, не каган хазарский, я всего лишь любимый племянник княгини киевской Эльги, – скромно пояснил Торлейв изумленным родичам Дединке. – Но зато я больше не допущу, чтобы всякая нечистая рожа держала нож у горла этой девы!

Задерживаться в Былемире сверх необходимого ни Бер, ни Торлейв не хотели, но Торлейв отказался уезжать без Дединки. Не без мысли о том, что вместе с ней былемиричи отдавали кагану свою покорность и дань, он твердо потребовал, чтобы она была признана родичами как его законная жена. Женщины подняли суету, чтобы справить в ближайшие дни хотя бы самые необходимые обряды «посада». Больше всех хлопотала тетка Былеславица – аж просияла от радости, как услышала, что рус берет Дединку в водимые жены и увозит за тридевять земель!

– Вот чего у тебя не ладилось с замужеством, – радостно говорила она Дединке, пока вела ее в баню. – Судьба тебе была жениха себе в версту дождаться – вот и дождалась! Я как мать за тебя рада! Думаешь, у меня сердце лежало тебя за кагана провожать? Ну бы его к лешему совсем, кагана этого! А этот и парень красивый, и вежливый, и богатый, сразу видать…

– И уж верное слово – ей в версту! – смеясь подхватила ее дочка, Всеведица. – Будто их двоих по одной мерке делали! Может, он один такой на свете и есть!

Дединка улыбалась в ответ, сама не веря: в один день то, что было несбыточным сном, вдруг обернулось истинной явью. И ведь не обмануло то видение Былеславицу! Теперь Дединке самой казалось, что с каждым шагом она поднимается все выше в гору, а наверху сияет солнечным светом золотой терем – ее будущая жизнь за тридевять земель, в богатом теплом краю, с тем, кого она полюбила, едва разглядела, только сама не сразу поняла.

Даже радости Былеславицы она верила. По всему пути до бани их провожали две белки: играли и плясали на ходу, то прыгая друг через дружку, то сцепившись парочкой. Тетка не была злой и не желала ей худа, просто слишком боялась с замужеством племянницы потерять своих духов-помощников. Но «в Киева» те с Дединкой не поедут: они сильны только близ старого родового «окопа», близ каменной вымостки, где погребен прах бабки Перучады. Дединка то улыбалась, то вздыхала: и жалко, и страшно было уезжать от родных могилок, но теперь она верила, что путь ее лежит туда, куда поведет ее Торлейв. Она еще успеет сходить попрощаться с бабкой и взять с собой горсточку земли с ее могилы, чтобы сила чуров хранила в новой жизни.

Жених с братом тем временем тоже отправились в баню: очищаться после схватки с Кощеем и готовить жениха к свадьбе. Игмор и Красен пока были посажены под замок к своим приятелям – навцам, взятым в битве на Оке. Но и сейчас Бер и Торлейв не могли отойти мыслями от главного своего дела. Маленькая баня после топки еще была полна острым, горьковатым запахом древесного дыма, хотелось выбраться отсюда поскорее, но это было единственное место, где братья могли спокойно обсудить наедине то, что было для них всего важнее.

Плеснув из ковша воды на раскаленные камни печи, Бер сел в облаках пара на скамью рядом с Торлейвом, стараясь не касаться бревен стены, чтобы не замараться в саже.

– Ну и что мы теперь должны сделать с этим ублюдком, с этим псом переодетым?

– Ничего, Берси, – уверенно ответил Торлейв. У него было мало времени, чтобы об этом подумать, но в своих выводах он был так уверен, словно вынес это знание готовым из тьмы короткого беспамятства во время поединка. – Ничего мы с ним не будем делать. Послушай, я объясню. Пусть он возвращается к Святославу. Если Святослав прислушается к родичам и казнит его из-за Улеба, он тем самым казнит и самого себя. И он об этом знает. Если он простит Игмошу, то тем навлечет на себя мщение богов. И об этом он, наверное, тоже если не знает, то догадывается. В этом деле для него нет хороших выходов – все плохие. Вот подумай: нам с тобой решать, на какой исход его направить – не много ли брать на себя? А оставить ему самому делать это выбор – если мы таим на него зло, это и будет наша месть. Он не уйдет от расплаты, но дать ему самому выбрать, как расплачиваться, – это будет месть вдвойне. С ним говорят боги. Мы, хоть ему и братья, не ровня ему в глазах богов. И, знаешь, – добавил он, помолчав, – меня это ничуть не огорчает.

– Меня тоже.

– Понимаешь, да? Пусть Святослав сам разбирается с местью, с богами, с судьбой и удачей. Я думаю, сам Один подготовил для него это выбор, и в этом сказалась его любовь. Всякий исход несет нашему князю великую славу в веках. Только не счастье в земной жизни, этого не будет. Но такова любовь Одина. Оставим их наедине, понимаешь? Нам все равно до них не дотянуться, так и не будем лезть не в свое дело.

– И мы вот так его отпустим, – не без сомнения уточнил Бер, – чтобы ехал в Киев, хвалился там своей красной рожей, и все люди думали, что мы отказались от мести, отступились из робости или продали кровь Улеба за серебро?

– Мистине я объясню. Он поймет. Он сам пытался объяснить мне примерно это, но тогда я не до конца его понял. А все прочие… Когда-нибудь и они поймут, в чем заключалась месть за Улеба.

– Через тысячу лет, да?

– А ты куда-нибудь торопишься?

– Но ты хотя бы скажешь Святославу – ты ведь скоро его увидишь, – что это мы с тобой оставили его разбираться с богами? А ведь могли разом с ним покончить – просто отрубить голову Игмоше, когда он упал и ты велел его связать. Никакая валькирия не успела бы нам помешать!

– Э нееет! – протянул Торлейв и покачал головой. – Не стоит Святше знать, что теперь мы с тобой знаем его главную тайну. Я скажу тем двоим, чтобы молчали. Они будут молчать – им не стоит хвалиться перед князем, что они выболтали нам с тобой тайну его жизни и смерти. Тебе хорошо – ты в Хольмгарде, и ему больше нечего там делать, раз уж там князем его сын. А мне придется жить рядом с ним в Киеве. И идти с ним в дальний поход – уже этим летом. Лучше ему не знать, как много я знаю…

Некоторое время они молча мылись, а потом Бер сказал:

– Ну, что же… Мы могли бы его прикончить, если бы хотели. Но, подумай, спасти его мы не в силах, даже если очень захотим.

Не требовалось уточнять, кто такой «он». Последние полгода оба жаждали разобраться с Игмором, но теперь мысли о нем ушли, вытесненные мыслями о том, кто был куда важнее: об их общем брате, Святославе, князе киевском. Гнет мыслей о мести наконец отпустил их, и оба испытывали облегчение, но вместе с тем у них появилось чувство, будто они добрались до вершины некой горы и оттуда увидели куда больше, чем было доступно их глазам раньше.

– Его не надо спасать от его судьбы, – подумав ответил Торлейв. – Он сам ее выбрал, как Ахиллеус, и не променяет на другую. Он ведь не как мы – для него не важно прожить жизнь в богатстве и почете, найти хорошую жену, завести семерых детей… Для него существует только вечная слава на земле и в Валгалле. И, сдается мне, ее он получит.

Они еще помолчали, потом Бер сказал:

– Ну и насчет семерых детей… ты ведь понимаешь, что просто обязан назвать своего первенца моим именем? После того как я сегодня, жертвуя своей честью, почти что стал для тебя вторым отцом?

– Берси! – У Торлейва было такое лицо, как будто он сейчас заплачет. – Я бы сделал это и без напоминаний. Приезжай в Киев через годик – познакомишься с ним.

– Только не вздумай меня обнимать! – с негодующим видом прошипел Бер. – Что о нас люди подумают!

– Что если бы мы не были братьями раньше, то стали бы ими после сегодняшнего дня!

Обоим было о чем подумать, но мысли у обоих были сумбурными: метались между пережитой смертельной опасностью, торжеством победы, стыдом невольного бесчестья. О свадьбах – своей и брата, только у Торлейва она ожидалась сегодня же, а Беру для этого предстояло еще возвратиться в Хольмгард, где ждала его Вефрид, дочь Эскиля Тени. Отсюда им предстояло ехать вдвоем вниз по Оке, на Угру и в Ратиславль, где ждал их Тородд, потом назад в Смолянск, а там разойтись в противоположные стороны, одному на север, другому на юг. Торлейву и дальше придется терпеть общество Игмора и Красена. Он и хотел бы расстаться с ними как можно быстрее – пусть добираются до Киева как знают! Но как они туда попадут, кроме как с обозом смолянской дани, который Тородд отправит вниз по Днепру, едва сойдет лед? Торлейва посылали за невестой для Велерада – какой шум произведет, когда он, кроме юной Рагноры, привезет еще и собственную молодую жену, о которой никто раньше в Киеве и не слыхал! Невольно все будут их сравнивать, и хотя в глазах толпы Дединка уступает Рагноре красотой, в приданое с ней идет покорность русам вятичей с верхней Оки – уж это и Святослав оценит.

А едва добравшись до Киева, Торлейву придется вновь расставаться с ним и с молодой женой – сопровождать Святослава в походе на восток. Ради этого похода он и принял нелегкое решение оставить двух последних убийц Улеба в живых. А когда и где закончится тот восточный поход – ведает только Один, да и то не наверняка. Бог Копья ведь пообещал Святославу, что три царства упадут к его ногам, а Хазария – только первое из них. Где ждут его два других? Русам известно всего три ныне существующих царства: Хазарское, Греческое и Болгарское. Но мир так велик, что слишком полагаться на свои знания о его устройстве Торлейв не стал бы.

Они с Бером довели до конца свою «сагу о мести», пусть даже истинный подвиг их духа останется скрыт почти от всех ныне живущих. А те, кто о нем будет знать – Игмор, Красен, сам Святослав, – не оценят их великодушия по достоинству.

Но кое-кто оценит. Торлейв бросил беглый взгляд вверх, как будто мог через крышу бани и несколько слоев небесных твердей разглядеть Асгард и его одноглазого владыку. Они с Бером сегодня могли стать героями саги во вкусе Сеятеля Раздора – убив Игмора, погубив Святослава и взяв на себя ту же вину братоубийства. Из этой петли они вывернулись, хоть и не без потерь. И, хотя в Киеве Торлейву предстояли не самые приятные объяснения, его наполняло именно то спокойствие, какое дает сознание своей правоты.

Он сделал выбор в пользу Руси – ее силы, чести и славы. Русь – не племя, русь – дружина, вечная, бессмертная, тесно смыкающая ряды небесные и земные. Она больше чем он, Торлейв сына Хельги. Она больше даже, чем Святослав. И пусть киевский князь-воин, наследник Ахиллеуса, думает, что заставит Русь служить себе. На самом деле он сам будет служить ее вечному прославлению – своей жизнью и смертью. И даже если они, Торлейв и Бер, растворятся в памяти веков, померкнут в ослепительном сиянии славы нового Ахиллеуса… Без них не было бы и его, и, вслед за своим настоящим братом, Торлейв мог бы уверено сказать: «Я не жалею».

Октябрь 2024 – март 2025, Санкт-Петербург.

Пояснительный словарь

Альдейгья – скандинавское название Ладоги.

Асгард – небесный город божественного рода асов в скандинавской мифологии.

Асы – главный род богов в скандинавской мифологии.

Бальдр – сын Одина, бог из рода асов, прекраснейший из всех. Принято считать, что Бальдр – бог весны м возрождения природы, но, скорее всего, он воплощает образ «идеальной жертвы», поскольку единственный связанный с ним сюжет – рассказ о его гибели от рук его брата Хёда.

Бармица – кольчужная сетка, закрывающая шею, иногда лицо тоже, кроме глаз.

Бережатые – телохранители, конвой.

Берсерк – «медвежья рубашка» – легендарные скандинавские воины, чьи боевые возможности превышали обычные человеческие. Обладали несокрушимой мощью и отвагой, в бою не чувствовали ран, умели призвать в себя дух дикого зверя; бывали подвержены приступам бешенства, необузданной ярости. В знак воплощения в себе медведя носили на голое тело медвежью шкуру. Поверье это является остатком медвежьего культа и, возможно, воинских духовных практик первобытных мужских охотничьих союзов. Есть разные мнения, что такое ярость берсерка – результат тренировок, наследственность или психическое расстройство.

Блазень – привидение.

Ближики – близкие, приближенные.

Валгалла – дворец Одина, где он собирает павших воинов.

Валькирии – воинственные девы полубожественной природы, помощницы Одина, по его приказу переносящие павших героев с поля битвы в Валгаллу. Поэтому считаются тесно связанными с войной, имеют эпитеты «шлемоносная дева» и так далее, в поэтическом языке битва именуется «пляской валькирий», например. Изначально это был образ женских духов-посредников, переносящих души из мира живых в мир мертвых.

Варяжское море – древнерусское название Балтийского моря.

Василевс – византийский император.

Велес (Волос) – один из главных славянских богов, хозяин подземных богатств и мира мертвых, покровитель лесных зверей и домашнего скота, бог охоты, скотоводства, торговли, богатства и всяческого изобилия.

Весняки – сельские жители.

Весь – деревня.

Вздевалка – архаичная девичья одежда в виде прямой рубахи с короткими рукавами, белого цвета, из тонкой шерсти или полушерстяная.

Видок – свидетель неких событий.

Вилькаи – «зимнее братство», объединявшее парней на зимнюю половину года для совместной жизни в лесу. Образовано от балтского слова со значением «волки». Яление это широко известно многим народам, название для смолеснких кривичей придумано автором.

Вира – выкуп за преступление, в частности, за убийство (альтернатива кровной мести).

Водимая жена – законная, взятая при взаимном согласии обоих родов и при соблюдении обрядов, что давало ей и ее детям права на наследство, положение и так далее. В противоположность ей, младшие жены (наложницы, хоти) происходили из пленниц или брались без договора, и их дети прав наследования не имели. Для различения младшей жены и старшей ключевым был именно факт договора между родами, что делало брак средством общественных связей.

Волосник – славянский головной убор замужней женщины, похожий на шапочку, скрывающий волосы, носился под убрусом.

Восточное море – Балтийское море.

Встрешный бес – злой дух в виде вихря.

Вуй – дядя по матери.

Вятичи – восточнославянское племя, в то время проживало на Верхней Оке и ее притоках.

Голядь – балтоязычные племена, в Х веке еще обитали на верхних притоках Оки и Днепра.

Гощение – архаичный вид обхода князем подвластной территории с целью закрепления единства племени.

Греческое море – Черное море.

Греческое царство – древнерусское название Византии.

Гривна (серебра) – счетная единица денежно-весовой системы, выраженная в серебре стоимость арабского золотого (динара): 20 дирхемов, что составляло 58–60 г серебра.

Гривна (шейная) – ожерелье, нагрудное украшение в виде цепи или обруча, могло быть из бронзы, серебра, железа.

Грид – помещение для дружины, приемный и пиршественный зал в богатом доме.

Гриди – военные слуги князя, составлявшие его дружину. Гридьба – собирательное понятие.

Гридница – помещение для дружины, приемный и пиршественный зал в богатом доме.

Грикланд – Византия (Страна Греков).

Далматика – верхняя богатая византийская одежда вроде длинного платья с широкими рукавами.

Девятница – девятидневная неделя, одна из трех, составляющих лунный месяц. В таком виде не зафиксирована, но обычай делить время на девять ночей и дней, что многократно встречается в различных древних источниках, мог быть присущ всем индоевропейцам.

Дерга – архаичная славянская юбка из одного куска ткани, обернутого вокруг тела и закрепленного поясом.

Дисы – волшебные девы, которым приписывается много разных функций: духи плодородия, покровительницы рожениц, богини судьбы. Могут быть как добрыми, так и вредоносными.

Дренги (сканд.) – молодые воины. Употребляется в значении «парни».

Ётун (иначе йотун) – злобный великан в др. – сканд. мифологии.

Ётунхейм – мир льда, страна ледяных великанов, один из девяти миров, составляющих мифологическую вселенную. Мог использоваться как обозначение крайнего севера, недоступного для людей.

Жальник – кладбище.

Забороло – боевой ход с внутренней стороны крепостной стены (тына).

Забыть-река – река, граница мира мертвых.

Завеска – предмет архаичного костюма славянских женщин, нечто вроде большого передника с рукавами.

Закрадье – мир мертвых.

Заря-Зареница – богиня зари, дочь или сестра Солнца, покровительница молодежи.

Затмение Богов (Рагнарек) – гибель мира и богов в скандинавской мифологии, после чего из мира мертвых возвратится Бальдр и миром станет править новое поколение богов.

Заушницы – иначе височные кольца, украшения, прикрепляемые на очелье на висках.

Зимние Ночи – скандинавский праздник начала зимы, примерно в середине октября.

Ингве-Фрейр – бог, прародитель королевского рода Инглингов.

Итиль – река Волга.

Итиль (город) – столица Хазарии, располагалась в нынешней Астраханской области, в наше время ее местоположение предположительно обнаружили.

Итиль (река) – Волга, в древности главным образом в нижнем течении.

Йоль – праздник середины зимы у скандинавов.

Карачун – славянский праздник в дни солнцеворота.

Карша – Керчь.

Келе-озеро – Плещеево озеро.

Клеть – отдельно стоящее помещение, обычно без печи, использовалась как кладовка или летняя спальня.

Кожух – полушубок из меха, обычно из овчины.

Константин-град, Константинополь (Миклагард, сейчас – Стамбул) – столица Византии (Греческого царства).

Корец – ковшик.

Корляги (здесь) – дружинное обозначение рейнских мечей, буквально «французы», от герм. «Karling».

Корсунь – Херсон в Крыму, старинная византийская колония.

Корсуньская страна – Крым.

Крада – погребальный костер. В первоначальном смысле – куча дров.

Критское море – Эгейское море.

Куны – здесь «деньги вообще».

Лживые саги – саги фантастического содержания, сказки.

Локоть – мера длины, примерно 40–50 см в разных традициях.

Марка – 215 г серебра, мера веса и крупная денежная единица, могла состоять из серебра любого вида (монеты, украшения и так далее).

Меотида – Азовское море.

Мерон – вероятно, первоначальное название озера Неро (Ростовского), родственное названию племени меря.

Меря – древнее угро-финское племя, упоминается еще в Повести Временных лет как стоявшее у истоков древнерусской государственности. Проживало на территории современных Ярославской и Костромской области, на Ростовском и Плещеевом озерах. Было полностью ассимилировано русскими (славянами). Изучается по археологическим данным. Мерянский язык не сохранился, является предметом реконструкции.

Мерямаа – область племени меря (примерно Ярославская область и окрестности).

Мерянская река (Мерян-река для славян и Мерехоть для мери) – здесь так называется водный маршрут по западным притокам верхней Волги и самой Волге, ведущий от новгородских земель в хазарские (к Каспийскому морю). Песь – Чагодоща – Молога – Волга.

Миклагард – скандинавское название Константинополя, «Великий город», (сейчас – Стамбул) – столица Византии (Греческого царства).

Милиарисий – византийская серебряная монета.

Мокошь – верховное женское божество Древней Руси, покровительница женских работ и создательница судьбы.

Морской конунг – предводитель дружины викингов на корабле, не обязательно королевского рода.

Мрец – ходячий мертвец.

Навец – оживший покойник.

Навь (Нави) – царство мертвых.

Нарочитые мужи – то же что «лучшие мужи», знать, бояре.

Неро-озеро – Ростовское озеро.

Норны – богини судьбы в скандинавской мифологии. Обычно считается, что их три (Урд, Верданди, Скульд), но в принципе это «неразличимое множество». Главная из них – Урд, определяющая срок смерти человека.

Один – старший из богов Асгарда, мудрец, создатель рун, отец и предводитель прочих богов, считается богом мертвых и колдовства, покровителем мужских воинских союзов. Имеет множество прозвищ (Всеотец, Повелитель Битв, Бог Воронов, Бог Повешенных, и так далее, около сотни).

Оружники, либо Отроки оружные – военные слуги непосредственного окружения князя либо другого знатного лица, телохранители.

Осенние пиры – пиры по случаю наступления зимы и забоя скота, конец октября – начало ноября.

Отрок – 1) слуга знатного человека, в том числе вооруженный; 2) подросток. Вообще выражало значение зависимости.

Павечерница – посиделки, вечера с рукодельем и песнями.

Перестрел – дистанция в 40 шагов.

Перынь – культовый центр древних словен при истоке Волхова из озера Ильмень.

Перынь – древнее славянское святилище на берегу озера Ильмень, при истоке Волхова.

Плахта – архаичный род юбки, надевался по достижении половой зрелости.

Повой – женский головной убор, скрывавший волосы, нижний, поверх которого еще надевалась украшенная кичка (кика, сорока и так далее).

Погост – место постоя дружины во время сбора дани. Значение «кладбище» слово приобрело позже.

Подол – часть Киева, расположенная возле Почайны (гавани Днепра), образовалась во времена Олега Вещего.

Понева – архаичная часть славянского женского костюма, набедренная одежда вроде юбки, могла иметь разный вид: из одного куска ткани, обернутого вокруг бедер, из двух кусков вроде передников (спереди и сзади), из трех кусков, надетых на шнур вокруг пояса. Носилась половозрелыми девушками и замужними женщинами. Обряд надевания поневы проводился после полового созревания означал вступление девушки в круг взрослых женщин.

Поршни – простая обувь из одного куска кожи.

Посад – здесь – центральная часть архаичной свадьбы, обряды соединения невесты с женихом.

Послух – свидетель при договоре, сделке или клятве.

Роздых – мера расстояния, 5–6 км.

Свеаланд – Швеция, «земля свеев».

Свита – верхняя суконная одежда, нечто вроде «демисезонного пальто».

Святого Маманта подворье – место постоя русских купцов в Константинополе.

Северные Страны – общее название всех скандинавских стран.

Сестричада – племянница по сестре.

Сигурд Убийца Дракона – величайший герой древнескандинавского эпоса.

Син – Китай.

Скрам (скрамасакс) – длинный ударный нож, использовался как статусный заменитель меча для посещения тех мест, куда нельзя входить с оружием.

Словены – одно из восточнославянских племен, жившее возле озера Ильмень и по Волхову. По мнению исследователей, специализирующихся на изучении севера Руси, словены ильменские не составляли отдельного племени, а образовались из переселенческих групп разного происхождения, поэтому и называются словенами, то есть «славянами» вообще.

Смерды – зависимое население, обязанное платить дань.

Сорок (сорочок) – набор на шубу из сорока шкурок, сам по себе мог служить крупной денежной единицей. Существовала также единица «полсорочка».

Средняя этерия – подразделение византийской наемной гвардии, где служили русы и варяги.

Срезень – вид наконечника стрелы, приводивший к глубоким ранениям.

Сулица – короткое метательное копье (в отличие от собственно копья, предназначенного для ближнего боя).

Сюрнес (Свинеческ) – древнейшее городище при впадении в Днепр реки Свинки (Свинца), в дальнейшем вокруг него формировался комплекс поселений и погребений, называемый в науке Гнездово, иначе – первоначальный Смоленск. Существовало с конца VIII века. Гнездово – один из крупнейших очагов скандинавского присутствия на Руси.

Тиун – управляющий богатым хозяйством.

Тор – бог грома, победитель великанов.

Тюр – бог из рода асов. Первоначально, вероятно, был верховным богом неба, позже уступил первое место Одину, считается богом войны и чести. Лишился правой пуки, когда вложил ее в пасть Фенриру Волку ради безопасности всех богов.

Убрус – головной убор замужних женщин, длинный кусок полотна, обернутый вокруг головы и скрывающий волосы.

Удор – девица (мерянск.).

Ужики – близкие родственники (от слова «узы», то есть связь).

Фрейр – бог плодородия и лета, податель урожая и мира.

Фрейя – прекраснейшая из богинь Асгарда, управляет плодородием, любовью, плодовитостью.

Фюльгья – дух-двойник, который показывается человеку перед смертью, может иметь вид женщины, животного, чего угодно.

Хазарское море – Каспийское.

Хангерок – предмет древнескандинавской женской одежды, нечто вроде сарафана, скреплялся крупными узорными застежками на бретелях через плечи.

Харальд Боезуб – легендарный скандинавский король, живший в VIII веке. Завоевал множество стран, прожил 150 лет и погиб (от руки самого Одина) в величайшей битве всех времен и народов, устроенной им с целью достичь героической гибели.

Хёвдинг (сканд.) – человек высокого положения, вождь, глава чего-либо.

Хедебю – один из крупнейших датских торговых центров тех времен, вблизи усадьбы конунгов, сейчас Шлезвиг (Германия).

Хель – богиня смерти скандинавского пантеона, хозяйка мира мертвых, с лицом наполовину красным, наполовину иссиня-черным. Также страна мертвых в скандинавской мифологии.

Хирдман (hirðmenn) – именно это слово переводчики саг и переводят как «дружинники» – оно обозначало основную часть королевской дружины. Снорри Стурлусон называет их «домашней стражей» конунга. Здесь употребляется как название военных слуг вождя со скандинавскими корнями, не забывшего родной язык.

Хольмгард – в совр. литературе – Рюриково городище, поселение на Волхове близ Ильменя, со следами проживания богатой скандинавской дружины. Было основано в середине IX века (постройка укрепления произошла, по дендродатам, в 859–861 годах). Есть версия, что в ранних источниках (когда современного Новгорода еще не было) Новгородом именовалось именно Рюриково городище, но они с Новгородом никогда не были единым поселением (как и сейчас), и мне кажется сомнительным, чтобы два разных пункта могли по очереди или одновременно носить одно и то же имя.

Царьград – русское название Константинополя.

Чудь – общее обозначение древних финноязычных племен, живших на севере и северо-востоке Руси.

Шеляг – так звучало на русской почве скандинавское название серебряной монеты – «скиллинг». Сама эта монета – арабский дирхем, примерно 2,7 г серебра.

Шомнуша – спальный чулан, хозяйская спальня. Образовано от слова somnhus (спальный покой).

Ярилин день – славянский праздник солнцестояния, около 21 июня.

Действующие лица (переходящие)

Княжеская семья

Эльга, княгиня, 42 года.

Святослав, ее сын и соправитель, 26 лет.

Бранислава, дочь Эльги и сестра Святослава, 14 лет.

Прияслава, жена Святослава, дочь смолянского князя Сверкера (покойного), 23 года.

Ярополк, сын Святослава от Прияславы, 6 лет.

Олег, сын Святослава от Горяны, 4 года.

Горяна Олеговна, вторая (бывшая жена Святослава), уехала в Германию, 22 года.

Асмунд, двоюродный брат Эльги, 44 года.

Вальгард, 26 лет, племянник Эльги, старший сын Асмунда от Пестрянки.

Торлейв, 22 года, племянник Эльги, сын Пестрянки (Фастрид) и Хельги Красного.

Сванхейд, 73 года, свекровь Эльги, мать Ингвара, жила в Хольмгарде, умерла зимой в конце 963 года.

Дом Хельги Красного:

Хельги Красный, сводный старший брат Эльги, погиб в 944 году на Каспийском море.

Пестрянка (Фастрид), 42 года, была первой женой Асмунда (родила Вальгарда), развелась с ним, вышла за Хельги, родила Торлейва, теперь живет вдовой.

Патрокл (Орлец), 21 год, сын гречанки Акилины и Хельги Красного, сводный брат Торлейва.

Касай, конюх-хазарин.

Илисар, 23 года, сын Касая.

Агнер, 44 года, бывший хирдман Хельги, лет двадцать провел на Востоке.

Свенельдов род

Мстислав Свенельдич (Мистина), 47 лет, сын ободритской княжны Витиславы, старший киевский воевода, побратим покойного Ингвара, самый влиятельный человек в Киеве.

Ута, жена Мистины, двоюродная сестра Эльги, 42 года, живет в Выбутах, на родине.

Улеб, сын Уты и Ингвара (внебрачный), приемный сын Мистины, 25 лет, жил в Выбутах, погиб летом 963 года.

Общие дети Уты и Мистины:

Святана, 25 лет.

Держана, 23 года.

Велерад, 19 лет.

Витислава (Витляна), 17 лет.

Свенельд (Свен), 12 лет.

Лют, младший сводный брат Мистины (от древлянской рабыни Свенельда), 30 лет.

Соколина, младшая сводная сестра Мистины (от уличанской пленницы Свенельда), 30 лет, дважды вдова.

Величана, жена Люта, княжна лучанская, 20 лет.

Веленег, сын Люта от младшей жены (Перемилы), 12 лет.

Альв, 48 лет, бывший телохранитель Мистины, сейчас его заместитель по всем вопросам.

Ратияр, 46 лет, бывший телохранитель Мистины, доверенное лицо.

Игморова братия (потомство трех бывших наложниц Ингвара от других мужей)

Дети Жельки от Гримкеля Секиры:

Игмор, 26 лет, был сотским гридей, то есть вторым после Святослава человеком в его дружине.

Добровой, 24 года (убит).

Баёна, 23 года, замужем за Красеном.

Грим, 22 года (убит).

Огница, 21 год.

Жар, 19 лет (умер).

Миловида (Милова), 19 лет.

Живина, 17 лет.

Дети Славчи от Хрольва:

Блистана, 26 лет, замужем за Болвой.

Пламена, 23 года, замужем за Хавлотом сыном Ивора.

Огняна, 21 год, замужем за Гневаном.

Сияна, 19 лет, замужем за Хьяльмаром.

Правемира (Правена), 17 лет, была замужем за Улебом. Ростислав – их сын, 1 год.

Дети Зоранки от Ивора:

Хавлот, 25 лет.

Бьярмод, 23 года.

Альвёр и Альрун, близнецы, дочери Ивора от другой жены, 17 лет.

Дети Ивора от Волицы:

Речислава, 21 год, вдова.

Белча, 20 лет.

Примечания

1

963 год. (Здесь и далее примечания автора.) В конце книги есть Пояснительный словарь и список переходящих персонажей (родственные связи).

2

Неум взял – впасть в истерику.

3

Хорнунг (сканд.) – одна из разновидностей внебрачных детей, сын свободной женщины, которая открыто жила с отцом ребенка, но без свадебных обрядов.

4

Все в порядке, дорогой! (арабск.)

5

Выражение «на руки дан» (о ребенке княжеского рода) означает передачу полномочий регента.

6

Зеленая Пятница – пятидневный праздник прихода летней половины года, в полнолуние, примерно конец апреля.

7

Одно из имен Одина.

8

Пламя волн – золото, лед ладони – серебро.

9

Стихотворный текст заклинания – мой собственный, за основу взят перевод заговора из книги «Рунические заговоры и апокрифические молитвы» Л. Кораблева.

10

Грамота, документ (греч.)

11

Оберег – в данном случае означает конвой, охрану.

12

Памятух – тот, кто что-то помнит.

13

«Львы» – внутренняя охрана Большого Дворца в Константинополе, личная охрана цесарей.

14

Игра слов: Триди (Третий) – одно из имен Одина.

15

Царь Небесный (греч.)

16

Слово «молить» в древности имело значение «совершать обрядовые действия с чем-либо», в том числе с любой домашней скотиной, что заклинало ее благополучие на будущее. Действительно этнографам известны названия народных праздников типа Козомолье.

17

С добра – добровольно.

18

Друг мой (греч.)

19

В тали – в заложниках.

20

Посиделицы – участницы зимних посиделок.

21

Улучусь – выберу время.

22

Бес полуденный (греч.)

23

Зубы мыть – то же, что языком чесать, болтать.

24

Да и все тут.

25

Рагнора объединяет несчастья, случившиеся с двумя разными героинями древнескандинавского эпоса, неудачно вышедшими замуж.

26

Аами (арабск.) – мой дядя.

27

Очень хочется.

28

Будь здоров! (приветствие, др. – сканд.)

29

Фюльгья (др. – сканд.) – дух-двойник, показывается человеку обычно перед смертью, может иметь вид женщины, животного и так далее.

30

Дроттнинг – королева (др. – сканд.)

31

Брат мой (др. – сканд.)

32

Полуденный бес (греч.)

33

Драуги – ходячие мертвецы.

34

Мой отец (др. – сканд.)

35

Окоп – кладбище в местных говорах.

36

Тихий – славянское название Дона в верхнем течении.

37

Застоять – защитить, заступиться.

38

Выльница (от «выть») – специалистка по причитаниям на разные случаи.

39

Разгон – разведка боем.

40

«Куст» – скопление селений, объединенных родственными связями.

41

Луб, лубок – липовая кора, в народе понималась как аналог погребальных саней. Присесть на лубок – умереть.

42

Второй стрыйный брат – троюродный брат со стороны отца.

43

Девка, дура, ложись! Подстрелят!

44

Иди туда!

45

Бычий брод – древнее название Керченского пролива.

46

Самакуш, Меотида – Азовское море.

47

Маджнун (арабск.) – сумасшедший.

48

Твержа (древнерусск.) – крепость.

Content

Елизавета Дворецкая
Кощеева гора
Княгиня Ольга–17

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания