Лев Альтмарк

Калейдоскоп, или Наперегонки с самим собой

Роман

КАЛЕЙДОСКОП – это…

• оптический прибор для демонстрации законов отражения в плоском зеркале в виде трубки с вставленными в неё под углом зеркальными стёклами и положенными между ними разноцветными кусочками стекла, бумаги и т. п., которые при поворачивании прибора отражаются в зеркале и создают разнообразные красивые узоры;

• (перен.) беспрестанная смена явлений, лиц, событий и т. п.

…В калейдоскопе событий мы зачастую не задумываемся над логической их связью, злоупотребляя нередко словом случайность…

(Игнатьев «Пятьдесят лет в строю»).

Какими бы мы ни были серьёзными и самодостаточными людьми, в самом потаённом уголке души у каждого прячется маленький давний секрет, которым дорожишь, но стараешься никому о нём до поры до времени не рассказывать. Чаще всего это какое-то воспоминание – о запомнившейся игрушке из детства, о первой прочитанной книжке, о поступке, перевернувшем твоё сознание… да мало ли ещё что!

У меня тоже есть заветная тайна. Это старая детская игрушка – калейдоскоп. Трубка, склеенная из картона с зеркальцами внутри, закрытая с обеих сторон круглыми стёклышками и заполненная небольшой горсткой разноцветных осколков и пёстрых камешков. Нужно было лишь навести калейдоскоп на свет и заглянуть в него, как сразу же, прямо на твоих глазах, начинали складываться дивные узоры. При повороте они изменялись и уже никогда больше не повторялись. Предугадать, что увидишь через мгновенье, было невозможно…

И хоть никакого секрета в появлении узоров не было, всё равно мне казалось, что в этом незамысловатом действе присутствует что-то сверхъестественное и загадочное. Сами по себе, без калейдоскопа, цветные осколки и камешки скучны и неинтересны, но стоило им сложиться вместе и попасть в прицел зеркал, как между ними словно проскакивала волшебная искорка, заставляющая их вспыхнуть и засиять у тебя на глазах…

Много лет прошло, и давно уже у меня нет старого доброго калейдоскопа. Да и вряд ли он сохранился бы после всех моих странствий, переездов и путешествий. Но это не важно, потому в памяти всё ещё не стёрлось переливающееся свечение этих скромных камешков и стекляшек, из которых до сегодняшнего дня складываются в воображении дивные меняющиеся узоры…

Жизнь каждого из нас состоит из всевозможных разрозненных событий – хороших и не очень, побед и поражений, встреч и расставаний, радостей и печалей… Может, по одиночке эти события ничто собой не представляют, но вместе, когда на них падает неизвестно откуда взявшийся лучик света, начинают играть и искриться, складываясь в удивительные и ранее невиданные узоры…

Этот несуществующий, но так никуда и не исчезающий калейдоскоп и есть наша жизнь. Красиво она прожита или нет – не нам судить. Главное, чтобы всё в ней наконец приобрело долгожданную ясность, осмысленность и логику… Но всё же жаль, что только у самого финала начинаешь понимать, как нужно было поступать когда-то, чтобы жизнь стала ярче и прекрасней, а складывающийся узор по-настоящему сверкал и не мерк даже долгие годы после тебя…

Одно и утешает: жизнь пока не закончилась, и в наш, существующий лишь в воображении калейдоскоп каждый день, каждое мгновенье укладываются новые искристые камешки и осколки событий. Какие узоры нам ещё предстоит увидеть впереди?

И только ли от нас это зависит? Главное, не забыть и не рассыпать их из памяти…

Часть 1

Наперегонки на одной ножке

1. Возвращение домой

Если следовать строгой хронологической последовательности, то любое жизнеописание следует начинать даже не с появления героя на свет, а гораздо раньше. Может, даже с пресловутых динозавров, бродивших по необъятным просторам будущей родины нашего персонажа. Для чего? А вдруг это как-то отразилось на его характере, мировоззрении, образе жизни. Тогда всё, может быть, станет понятней в его личной истории – запутанной и непредсказуемой, как, впрочем, и у каждого из нас… Никто точно не знает истины, но пофантазировать-то можно.

Что там было интересного, в эти доисторические времена? В том-то и дело, что ничего. Сплошная скукотища, и не за что зацепиться глазом дотошному биографу из будущего. Можно, конечно, повторяю, нафантазировать всякой ерунды, нагородить того, чего не было и быть не могло, но современного искушённого книжками и фильмами-фэнтези читателя этим не удивишь – сегодня любой, зная элементарную грамматику и таблицу умножения, может вполне наплести таких достоверных подробностей, что в конце концов и сам поверит в написанное. Однако читать этот словесный винегрет уже никто не станет, разве что самые близкие друзья и не очень далёкие родственники. И то из уважения, не более того.

Поэтому лучше начинать не с доисторических времён, и даже не с момента появления на свет нашего героя, ибо даже здесь не особо много любопытного, кроме разве что мокрых пелёнок и бессмысленного гугуканья. Лучше всего обмакнуть перо в чернильницу и вывести первую заглавную букву будущего шедевра именно с того момента, когда герой осознал себя личностью со всеми её прибабахами, открытиями и обломами. То есть стал не просто гомо, извините за выражение, сапиенсом по праву рождения, но и человеком, мыслящим самостоятельно – пускай не без врождённых или приобретённых стереотипов, тем не менее способным отличить белое от чёрного, сладкое от горького и доступное от недоступного, чтобы в итоге всё равно всё сделать по-своему.

Мой герой впервые ощутил себя человеком с большой буквы, как ни странно, именно тогда, когда за его плечами остались школа, дружба с дворовыми пацанами, первые поцелуи в полутёмных подъездах с местными девицами-оторвами, выпитый из горла дешёвый портвейн, подкреплённый водкой, склеенные ацетоном магнитофонные плёнки с песнями битлов и песняров… Да мало ли ещё что можно перечислять из того, что нашему читателю хорошо знакомо и вряд ли позабыто. Такое никогда не забывается и изредка вспоминается с теплом и нежностью.

Правда, всё же не лишне для полноты картины сделать маленькие раскопки в истории, которая, применительно к нашему герою, представляется не бесконечным полем чудес с закопанными в разных местах золотыми сольдо, а маленькой детской песочницей, и покопаться в ней – или даже не покопаться, а просто несколько раз зачерпнуть содержимое детской лопаткой. Это необходимо для того, чтобы протянуть тонкую ниточку из прошлого в настоящее, а потом в будущее. Это для нашего жизнеописания совсем не помешает.

Итак, звали нашего героя Яшкой… Фамилия? Ну, дадим ему, скажем, самую что ни на есть распространённую – Рабинович. Хоть герой наш и не совсем собирательный персонаж, как хотелось бы автору, чтобы придать сочинению некоторый оттенок эпичности, но и не будем долго ломать над этим голову. Фамилия у героя могла быть совершенно любой, но нам пока сгодится и эта. Не в фамилии суть, а в её носителе.

Своей родословной Яшка, к разочарованиям будущих биографов, почти не интересовался. Да и что в ней интересного, в этой родословной? Были бы там какие-нибудь генералы или политики, лорды или бароны, на худой конец, известные артисты и писатели, так ведь нет – один дед был сапожником в небольшом белорусском городке на границе с Польшей, второй – управляющим помещичьим хозяйством в Черниговской губернии. Такими предками толком не похвастаешься в тёплой компании! Лучше уж хвастаться не заслугами дедов, а успехами внуков. Именно это сегодня вызывает уважение у окружающих. Или зависть.

Но с чего-то ведь надо начинать, правда? Великие люди, судя по воспоминаниям современников, помнили себя чуть ли не с пелёнок. Яшка же, сколько ни пытался копаться в розовых клубах собственной памяти, ничего достопримечательного вспомнить не мог, кроме…

Сколько лет ему тогда было? Четыре или пять? Вероятней всего пять…

Итак, погнали вспоминать!

Вторые сутки он с родителями ехал на поезде с Урала домой. Где находится этот «дом», Яшка толком не представлял, потому что почти всю свою недолгую жизнь провёл на Урале, но ему не раз говорили, что, как только закончится какой-то непонятный срок, они с родителями вернутся в их по-настоящему родной город далеко от Урала, и там их давным-давно дожидаются бабушка с дедушкой.

Тринадцать лет назад закончилась война, но все вокруг постоянно вспоминали о ней, будто у взрослых не было других, более интересных тем для разговоров. Яшку удивляло: как можно помнить то, что происходило так давно? Сам он умел считать пока до десяти, а уж тринадцать лет – такая древняя древность, что в голове не укладывалась! Лишь папа с мамой не любили разговоры про войну, но это и хорошо – с ними хоть не так скучно разговаривать, как с остальными.

В поезде было шумно и интересно. Почти весь вчерашний день Яшка, не отрываясь, сидел у окна и разглядывал всё, что в нём проносилось. Сперва считал людей на перроне, махавших руками вслед поезду, потом принялся за мелькающие дома, но они быстро закончились, и пошли абсолютно неинтересные вещи, от которых только клонило в сон. Не любоваться же на телеграфные столбы и сидящих на проводах галок!

После обеда он впервые вышел самостоятельно прогуляться по вагону. Его внимание привлекла узкая ковровая дорожка, протянутая по коридору из конца в конец. Он попробовал громко топнуть, но мягкий зелёный ворс пружинил под ногами и заглушал звуки.

Потом ему встретился толстяк в сиреневой майке и широких парусиновых брюках, куривший у открытого окна. Толстяк оценивающе посмотрел на мальчика и, неторопливо пошарив в глубоком кармане, извлёк конфету «Мишка на Севере».

– Как тебя зовут, хлопчик? – поинтересовался он и стряхнул с конфеты налипшие табачные крошки.

– Яша.

– А фамилия?

Фамилию Яшка забыл. Ему не хотелось останавливаться и беседовать со взрослым, но упускать возможность получить конфету было глупо. Он замер перед парусиновыми брюками и взглянул поверх гигантского живота в узкие заплывшие глазки.

– Хотя все вы на одну фамилию, – захохотал толстяк, – Бронштейн какой-нибудь или Эпштейн, а то ещё позаковыристей!

Однако конфету дал и попытался потрепать Яшку по волосам, но тот, зажав добычу в кулаке и ощутив на мгновенье терпкий запах пота из-под мышек толстяка, проскочил под рукой и помчался по коридору, чуть не сбив с ног сердитого проводника, разносившего по купе чай в тонких стаканах и высоких серебристых подстаканниках.

Навстречу попалась незнакомая девчонка с распущенными редкими волосёнками и большой куклой в руках. Вытаращив глаза и раскрыв рот, девчонка проводила его взглядом, а он даже не взглянул в её сторону, потому что хотел поскорее заняться «Мишкой на Севере». Шоколадные конфеты он получал лишь по праздникам, а вот так, ни за что – ни разу.

Перед купе проводников он притормозил и, забыв про конфету, стал разглядывать диковинное сооружение, которое папа назвал вчера «титаном». Яшке было строго-настрого запрещено даже приближаться к титану, но сейчас никого из взрослых поблизости не оказалось. В блестящих трубочках и цилиндриках этого замысловатого прибора тысячекратно отразилась его любопытная мордашка, и это Яшку развеселило. Он дунул на одну из трубочек, и она тотчас запотела, изображение в ней пропало, но тут же появилось снова. Яшка оглянулся, но никого по-прежнему не было, и он качнул блестящий краник, очень похожий на самоварный. Шипящая струйка кипятка брызнула на пол, и он пулей выскочил в коридор. И вовремя – по коридору возвращался проводник с пустыми стаканами и бутылками из-под водки, собранными по купе.

Девчонки с куклой уже не было, но толстяк всё ещё курил. Мальчик присел на откидное сиденье и стал внимательно изучать съёмную металлическую пепельницу между окнами. Пепельница забавно хлопала крышечкой, но вдруг, выскользнув из пазов, с грохотом кувыркнулась вниз. Окурки и спички высыпались на ковровую дорожку, и тут уже Яшка не на шутку испугался. А если его поймает проводник и пожалуется родителям? Одними шлепками наверняка не обойдётся…

Он опрометью бросился мимо курившего толстяка в своё купе, плотно задвинул дверь и даже защёлкнул звонкий тугой замок.

Но в купе было душно и скучно. Папа спал на верхней полке, а мама штопала у окна Яшкины носки. Полки напротив были свободны, и, если бы сейчас с ними ехали какие-нибудь попутчики, было бы наверняка интересней.

Яшка попробовал вскарабкаться наверх к папе, но мама не разрешила, и оставалось только скрепя сердце сидеть у окна. Но и в окне ничего интересного по-прежнему не было: редкий перелесок, пологие холмы, усеянные пыльным белёсым кустарником, далёкие трубы заводов, коптящие у горизонта.

– Ложись спать, сынок, – сказала мама, – ехать ещё долго, успеешь набегаться по вагону.

– Я не просплю нашу остановку?

– Не проспишь, я тебя разбужу, – улыбнулась мама.

Проснулся он от яркого света, ударившего в глаза. До того Яшка уже разок просыпался от резкого толчка на каком-то полустанке, но тогда в купе плавала мертвенная голубая дымка, которую никак не мог рассеять мутный ночник на потолке, и он сразу же заснул снова.

Дверь в купе с шумом отъехала на своих скрипучих колесиках, пропуская долгожданных попутчиков. Первым внутрь протиснулся широкоплечий военный, следом за ним женщина в кокетливой шляпке с чёрной вуалькой, спускавшейся на глаза. Не обращая внимания на обитателей купе, военный с грохотом задвинул большой фанерный чемодан на верхнюю полку и крикнул что-то в коридор двум солдатам, которые волокли узлы и баулы. Потом военный с женщиной принялись неспешно раскладывать всю эту гору вещей по полкам. Яшка сонно наблюдал за ними из-за мамы, рядом с которой лежал, и даже по привычке попробовал сосчитать узлы и баулы, но досчитал до десяти и сбился. На верхней полке зашевелился папа – видно, и его потревожили бесцеремонные попутчики.

Военный вытащил из кармана галифе носовой платок, шумно высморкался и лишь после этого глянул на соседей.

– Не потревожил, граждане? – неизвестно отчего развеселился он. – Ну да ничего, утром побудки не будет, давите ухо хоть до обеда.

Яшка приподнялся, чтобы рассмотреть погоны военного. Совсем недавно он научился различать воинские звания и теперь с гордостью отметил, что с ними едет майор. Одно лишь не очень понравилось: новенькие погоны на офицерской гимнастёрке были чуть выгнуты и торчали вверх крылышками. Мальчик с восторгом принюхался к вкусному запаху кожаной командирской портупеи, плотно стягивающей широкую майорскую грудь.

Коротко свистнув в ночи, поезд тронулся, и майор глянул на часы.

– Пора и нам, Танюха, на боковую, – скомандовал он женщине, – уже полвторого. Чаю и кина не будет… Отбой!

А та долго копалась в волосах, откалывая вуальку и вытаскивая шпильки, а перед тем как положить на стол, зачем-то облизывала их языком. Одним махом майор забросил своё крепкое тело на верхнюю полку, и через минуту раздался его ровный богатырский храп. За их укладыванием следить было скучно, и Яшка закрыл глаза. Мама поправила сбившееся одеяло, и до утра он уже не просыпался.

Первое, что услышал он утром, был запах табачного дыма. При нём и маме папа никогда не курил, и Яшка сразу вспомнил ночных попутчиков. Он выглянул из-под одеяла и увидел завивающуюся колечками тонкую табачную струйку над верхней полкой. Мама недовольно зашевелилась рядом с Яшкой, а попутчица военного плаксиво протянула с полки напротив:

– Лёнечка, опять куришь натощак! Совсем не бережёшь здоровье! Сколько тебе можно повторять?!

– Ну что ты, жёнушка, с утра заскрипела? – загоготал майор сверху. – Нет чтобы пожелать мужу доброго утра, а ты сразу с претензиями! Не по уставу поступаешь, матушка, не по уставу!

Но ноги с полки всё же спустил, и перед Яшкиными глазами замаячили жёлтые с трещинами пятки и белоснежные завязки тонких шёлковых кальсон. Женщина брезгливо фыркнула и отвернулась к стенке, а майор кряхтя спустился вниз, нашарил тапки и отправился в коридор.

И тут Яшка вспомнил про конфету, подаренную толстяком в сиреневой майке и парусиновых брюках. Он пощупал карманчик рубашки, висевшей на крючке над головой, – конфета была цела, только немного размякла в тепле. Ничего, всё равно съедобна. Однако шуршать фольгой под одеялом стыдно, и можно, конечно, встать, но хотелось ещё немного понежиться в тепле рядом с мамой.

Незаметно он задремал и проснулся, когда за окном было уже светло. Вдоль железнодорожного полотна по-прежнему тянулся перелесок, скучные однообразные холмы бежали вдаль, но среди них всё чаще стали попадаться редкие пролысины ещё не засеянных весенних полей.

Родители уже не спали, и мама сказала:

– Просыпайся, соня, и иди умывайся. Пора завтракать. Скоро проводник чай принесёт.

Сущее наказание подниматься с постели сразу после пробуждения, но раньше, на Урале, мама каждый раз безжалостно стягивала с него одеяло, потому что опаздывала на работу. Сегодня торопиться некуда, и можно поваляться, сколько захочется, однако Яшка вспомнил, что почти ничего ещё не осмотрел за пределами купе, поэтому поскорее натянул рубашку, набросил на плечи лямки штанишек и сунул ноги в сандалии. Неплохо бы пропустить умывание и сразу приступить к котлете с хлебом, за которыми папа вчера бегал на какой-то станции и вскочил на подножку вагона, когда поезд уже тронулся. Но ничего не вышло: мама бдительно следила, и пришлось нехотя, с полотенцем через плечо, идти в туалет…

Эта часть самого первого Яшкиного воспоминания была как бы окутана каким-то розовым радостным флёром. Первые настоящие открытия, новые люди и новые места – всё это было здорово. Потому и запомнилось. А дальше… дальше уже было совсем не так весело и радостно, как поначалу. Самое первое детское воспоминание было омрачено чем-то крайне неприятным и тяжёлым, от чего не спрячешься, как ни старайся этого не замечать.

Неужели доброе и хорошее вспоминается реже, чем плохое? Его бы, это плохое, забыть, так ведь не получается никак… Почему так устроена память? Но об этом мы стараемся не задумываться, лишь разводим руками – ничего не поделаешь. Видимо, плохого и в самом деле всегда бывает больше, чем хорошего. Помнить же о нём отчего-то необходимо.

Так или иначе, но это мрачное и тяжёлое будет преследовать его долго и повсюду – и наяву, и даже во сне. В детстве он это воспринимал как что-то само собой разумеющееся, а задумываться о причинах стал намного позже, когда совсем уже становилось невмоготу.

Но сейчас он продолжал жить этим своим самым первым детским воспоминанием…

2. Сын зэка

Когда в то утро Яшка вернулся из туалета, в купе за столом уже сидели военный с женой и тоже готовились завтракать. Перед ними лежало множество кульков и свёртков, жареная курица аппетитно выглядывала розовым бочком из пергаментной бумаги, а рядом с ней стояла стеклянная банка с крупной красной икрой. Яшка даже не обратил внимания на плоскую баночку шпрот с золотисто-чёрной ленточкой сбоку, а уж шпроты он любил невероятно, и папа иногда покупал их специально для него. Он и икру тоже пробовал, но это было всего один раз и давно. Так давно, что вкуса икры он почти не помнил, а запомнил лишь, как странно и необычно было перекатывать языком во рту крупные полупрозрачные икринки. При нажатии они упруго лопались и прыскали вязким горьковатым соком.

Яшка невольно сглотнул слюну и присел рядом с мамой. Сухая котлета, с которой сыпались обжаренные хлебные крошки, в горло уже не лезла.

– Чарку за знакомство? – хлебосольно предложил майор соседям и вытащил из сумки бутылку коньяка. – Дорога дальняя, а ночка лунная…

И тут Яшка обратил внимание на папу, который неподвижно сидел у окна и старался не глядеть на стол. Видно, ему тоже хотелось икры, но не просить же первому!

– Мама, я потом! – мальчик положил котлету на стол и выскочил в коридор. Пускай майор с женою завтракают без него. Глядеть на то, как они уплетают икру, было выше его сил.

Навстречу попалась вчерашняя девчонка с распущенными волосами, но уже без куклы. Девчонка опять вытаращилась на него и даже сунула в рот палец.

– Ты кто? – поинтересовался Яшка.

– Валечка.

– А едешь куда?

– Туда, – девчонка неопределённо махнула рукой и поглядела в конец коридора.

«Совсем маленькая», – решил Яшка и с запинкой выговорил:

– А мы в город… забыл, как называется. Там у нас дом. И бабушка с дедушкой.

– Тебе сколько лет? – спросила девчонка.

Яшка немного подумал и на всякий случай прибавил для солидности год с лишним:

– Шесть. А тебе?

– Не знаю, – девчонка пожала плечами, но всё же вытянула четыре пальца, потом прибавила ещё один. – Вот сколько…

И тут Яшка вспомнил про конфету, всё ещё лежавшую в кармашке, и миролюбиво предложил, разворачивая фантик и серебристую фольгу:

– Хочешь укусить?

– Не-а, – ответила Валечка. – Мама не разрешает брать конфеты у чужих.

– Вот глупая, какие же мы чужие! Мы уже знакомые!

– Тогда ладно, – девчонка зажмурилась и укусила конфету.

В руках у него остался только кончик облитой шоколадом вафли. Впору обидеться, а то и наказать нахалку, но он не успел: дверь их купе отъехала в сторону, и папа, не глядя по сторонам, быстро зашагал в тамбур. Лицо его было непривычно бледным, и в руках он сжимал полупустую пачку «Беломора».

– Подожди, я сейчас, – Яшка моментально забыл обиду и помчался за папой.

В тамбуре было темно и сыро. На заплёванном полу полно мусора, а из неплотно прикрытой двери между вагонами тянуло пронизывающим холодным ветром, и он зябко повёл плечами. За дверью под рифлёным выпуклым переходом проглядывались ржавые лепёшки вагонных буферов. Через равные промежутки времени они с лязгом бились друг о друга, и этот грохот перекрывал все остальные звуки в тамбуре.

Мятая беломорина в папиных пальцах дымила и потрескивала весёлыми искорками, а папа этого словно не замечал, прижавшись лбом к запотевшему стеклу. Мальчик осторожно потрогал его за рукав, и папина ладонь легла на затылок.

– Ничего, папа, – попробовал утешить его Яшка, – вот приедем домой, и тоже купим себе икры, правда? Будем есть, сколько захотим.

– Конечно, сынок, – еле слышно пробормотал папа, но в тамбурном грохоте его почти не было слышно, – обязательно купим…

Некоторое время они стояли молча, и Яшке было совсем не холодно, потому что папа заслонял его от ветра, потом дверь в тамбур распахнулась, и появился военный из их купе с папиросой в зубах. На нём была не застёгнутая на пуговицы гимнастёрка, на которой по-прежнему смешно топорщились крылышки погон. Из-под распахнутой нижней рубахи выглядывала крепкая волосатая грудь.

– Танюха отправила курить в тамбур, – жизнерадостно доложил майор, стараясь перекричать лязг буферов. – Ох, эти бабы, всё им не так, всё им что-то мешает! Особенно мы, мужики…

Мальчик плотнее прижался к папе и принялся исподлобья разглядывать майора. А тот вкусно затягивался папиросой, колечками выпуская сизый дымок и смешно оттопыривая нижнюю губу. С его приходом по тамбуру распространился сладковатый запах выпитого за завтраком коньяка.

– Слушай, браток, – майор неожиданно перешёл на ты, обращаясь к папе, – что-то лицо твоё мне знакомо. Мы, случаем, не встречались где-нибудь?

– Встречались, – неохотно ответил папа, по-прежнему глядя в окно. Его пальцы стиснули беломорину, и табак вместе с дымящимися искорками и угольками посыпался на пол.

– Вот и я про то! Глаз у меня намётанный! – обрадовался майор. – Только вот не припомню, на гражданке или… как?

– Не на гражданке, – ответил папа и полез за новой папиросой, но папирос больше не было.

– На, закуривай! – майор протянул раскрытую пачку «Герцеговины Флор», однако папа отрицательно покачал головой. – Так где же?

– Не на гражданке, – повторил папа. – В лагере, гражданин начальник. В вашем лагере…

– Вот оно что… – лицо майора вытянулось. Заломив руки за спину и нахохлившись, словно ворона на ветру, он разок-другой прошёлся по тамбуру и уже другим, деревянным, голосом спросил:

– Запамятовал я… Ты – по амнистии освободился или от доски до доски?

– Полностью, всю десятку отбыл.

– Пятьдесят восьмая?

– Нет, приговор особого совещания. С сорок второго года, с фронта ещё…

– Ясно, – лицо майора помрачнело ещё больше. – Ну, и как собираешься жить дальше? Небось, думаешь, что за десять лет окончательно искупил свою вину перед Родиной?

Папа ничего не ответил, лишь погладил сына по голове:

– Иди, сынок, в купе, здесь холодно, простудишься. И мама ждёт…

Яшке очень не хотелось уходить из тамбура. Он чувствовал, что у папы с майором очень неприятный разговор, и хоть не совсем понятно, о чём они толкуют, оставлять папу наедине с этим человеком не хотелось. А вдруг понадобится помощь? Но папа, не обращая внимания на кислую мину, выпроводил мальчика из тамбура и плотно прикрыл дверь.

Он остановился в коридоре у окна и принялся раздумывать о папе. Сразу вспомнилось, как ребята из бараков, в которых они жили на Урале, часто дразнили его: «Сын зэка, сын зэка, батька хмырь, а мать доска». В «зэке» и «хмыре» ничего обидного он не видел, потому что так друг друга обзывали многие, а вот за «доску» дрался смертным боем. И хоть в драках чаще доставалось ему, с поля боя он всегда уходил как победитель.

Яшка уже знал, что зэками называют заключённых, а заключённые всегда в чём-то виноваты. Папа тоже был зэком… Однажды он не утерпел и попробовал расспросить, но папа ничего не ответил и только грустно просидел весь вечер у окна, как и сегодня, непрерывно дымя папиросой, а мама, наоборот, страшно рассердилась и долго не разговаривала с Яшкой, но перед сном шепнула на ушко:

– Запомни, сынок, папа ни в чём не виноват. Стыдиться за него нечего…

После её слов он долго не мог заснуть в ту ночь. Как же папа, такой спокойный и справедливый, никогда ни на кого не повысивший голоса, умудрился попасть в лагерь, словно обыкновенный вор или бандит? Разве такое бывает?

Его ещё долго не оставляла мысль осторожно расспросить родителей, но он больше не решался. Может, когда-нибудь потом сами расскажут обо всём? Пусть не сейчас, а позже, когда он станет старше…

Кто-то тронул его за плечо. Яшка вздрогнул и обернулся. Рядом стояла всё та же девчонка, только волосы её были теперь заплетены в две тоненькие косички. Она снова была с куклой и грызла большое красное яблоко.

– Ты чего? – удивлённо спросила девочка.

– Ничего! – ответил он и вспомнил вчерашнюю конфету. – Дай укусить яблочко!

– Не-а, мама ругаться будет.

Такого вероломства мальчик не ожидал. Мало ему загадок с папой, так ещё эта, с косичками…

Он опрометью бросился в купе и забрался с ногами на постель. Ему хотелось зарыться лицом в тёплые мамины колени и рыдать от несправедливостей, обрушивающихся на него одна за другой именно сейчас, когда вокруг столько радостного и интересного. Но мама была занята штопкой, лишь сунула ему в руку недоеденную котлету с хлебом и чуть погодя пошла к проводнику за новым чаем.

Сухая котлета не лезла в горло, но он с остервенением жевал, словно хотел отомстить ей и за папу, вынужденного отвечать на вопросы самоуверенного майора, и за конфету, которую так неосмотрительно дал укусить девчонке, и вообще за всё, что пока никак не находило своего объяснения, и оттого казалось вдвойне несправедливым…

Он даже не сразу заметил, как в купе вернулся пахнущий табаком и коньяком майор, который, почесав мохнатую грудь, лениво сказал жене, словно никого, кроме них, тут не было:

– Представляешь, этот наш сосед – бывший зэк! Отмотал червонец без амнистии, а последние два года – даже в нашем лагере. То-то, думаю, лицо его мне знакомо. Да разве их всех упомнишь?! Сколько ж этих сволочей прошло через наши руки…

– Фу, как грубо! – поморщилась жена и без интереса спросила: – И давно он освободился?

– Говорит, шесть лет назад, когда я только-только майора получил. Даже это запомнил! Эх, времечко было золотое…

А домой едет лишь сейчас – раньше ему, сама знаешь, не положено было. Супругу себе из эвакуированных подыскал, и ребёнка сварганил – мастак…

– Зачем их только с поселений выпускают? – зевнула майорша. – Жили бы подальше от порядочных людей, пасли бы полярных медведей – меньше с ними мороки было бы. А то вон каким зверем смотрит! Я это сразу заметила. Того и гляди ножом пырнёт – ты уж поосторожней с ним…

– Вот ещё! Испугался я какого-то бывшего зэка! – хмыкнул майор и ущипнул жену за подбородок. – Они меня пусть боятся – им не привыкать. Да и не опасны эти ребята, особенно те, которые полный срок на нарах откуковали. Лагеря бесследно не проходят…

Яшка внимательно прислушивался к разговору и по-прежнему ничего не понимал.

– Смотри, как его пацанёнок глазами зыркает, – заметила жена. – Небось, всё доложит своему драгоценному родителю…

– Ну и что? – махнул рукой майор и сладко потянулся. – Его папаша теперь по гроб жизни от страха не оправится. Уж это я гарантирую! Не первый он такой…

Наконец вернулась мама и принялась поить Яшку чаем. Отпив полстакана, мальчик выскочил из купе искать папу. Он вовсе не собирался пересказывать услышанное, просто больше не мог находиться вместе с людьми, которые за спиной говорили всякие гадости, а в присутствии мамы сразу замолчали. Они и походили-то больше не на взрослых, а на мальчишек из бараков, дразнивших его сыном зэка. Хотя сами-то эти мальчишки – кем они были?

Папа по-прежнему стоял в тамбуре и смотрел в окно.

– Скоро приедем? – спросил Яшка.

– Сегодня ночью.

– А спать будем ложиться?

– Конечно, – улыбнулся папа. – Да ты не волнуйся, не проспим.

Впервые за сегодняшний день мальчик обрадовался: он приляжет только для вида и закроет глаза, чтобы мама не ругалась, зато ночью, когда нужно будет выходить, никто уже не заставит его лежать в постели. Он хитро прищурился и заглянул в папины глаза:

– Тогда пойдём и ляжем прямо сейчас. Ночь быстрей наступит!

– Иди, сынок, – ответил папа, – я ещё немного покурю и приду. Договорились?

– Только поскорей возвращайся, – сказал Яшка и помчался в купе.

Не глядя на майора с женой, он быстро разделся и залез под одеяло. Глаза долго не хотели закрываться, но потом всё же закрылись, и он незаметно уснул.

Ему снилось, что он с родителями едет в каком-то другом поезде, на столе перед ними большая банка, доверху наполненная икрой, и её ни у кого не нужно просить, зато есть можно сколько захочется. В купе к ним заходят разные люди – и сердитый проводник, и толстяк в сиреневой майке, и девчонка по имени Валечка, пожалевшая яблоко, и даже противный майор с женой, – и всем им он великодушно разрешает угоститься из банки. Он и себя не забывает – достаёт чайной ложкой по одной икринке, самой крупной и светящейся, долго рассматривает её на свет, потом отправляет в рот и перекатывает языком мягкий упругий шарик до тех пор, пока тот не лопнет. Жаль, вкуса икры во сне не разобрать… Впрочем, это не беда, главное, что все вокруг довольны, благодарят его и пожимают руку как взрослому. И никто больше не дразнит сыном зэка…

Мама растолкала Яшку уже в сумерках. Первым делом он выглянул в окно: скоро ли долгожданная остановка? Но за окном пока не было ничего, кроме редких далёких огоньков, мелькавших за чёрными размазанными силуэтами деревьев. Наскоро прожевав нескончаемую котлету и запив её холодным чаем, он выскочил в коридор. Хотелось кому-нибудь рассказать о своём сне, но в коридоре никого не было, кроме толстяка, угостившего вчера конфетой. Он одиноко стоял у окна и барабанил короткими волосатыми пальцами по поручню.

– Что, жидёнок, снова за конфетой пришёл? – оживился толстяк. – Хватит… На вашего брата не напасёшься! Вам дай палец, руку откусите! – он прыснул со смеху, и вместе с его рыхлым брюхом затряслись широкие парусиновые штанины.

Мальчик поскорее проскочил в тамбур, где папа по-прежнему курил свой «Беломор». Новая пачка, за которой он сходил в купе, когда сын спал, была уже на исходе.

– Ты так всё время и стоял здесь? – удивился Яшка.

– Нет, что ты! – покраснел папа, но было ясно, что это неправда. Видно, не хотел сидеть в купе, где сейчас на своих полках сладко похрапывали майор с женой. – Пора, сынок, собираться, через час приезжаем, а поезд стоит всего десять минут.

И тут Яшка обратил внимание на то, что папины глаза заплаканы. Таким жалким и беспомощным он не видел папу ни разу. Неужели всё это – противный майор?! Он нахмурился и сжал кулачки, словно вновь собирался драться с обидчиками из бараков, но папа ласково потрепал его по плечу и пробормотал:

– Пойдём, поможем матери собираться. Без нас, мужиков, она обязательно что-нибудь забудет, верно?

…Через полчаса они потихоньку, чтобы не потревожить спящих, вынесли свои вещи в тамбур и стали дожидаться проводника, который должен открыть дверь на станции. Перед выходом из купе мама заставила всех присесть на дорогу, и Яшка последний раз глянул на почти пустую банку с икрой, оставленную майором на столе. Удивительное дело, но никакой икры ему больше не хотелось!

В тамбуре было темней, чем в коридоре, и различать в сгустившемся за окном сумраке редкие деревушки и непонятные огоньки было гораздо удобней. Мальчик поплотнее запахнул курточку и посторонился, пропуская сердитого проводника, с которым за всю дорогу так и не перемолвился ни единым словом. Некоторое время он следил, как тот неспешно ковыряет ключом в замочной скважине, на ходу распахивает тяжёлую вагонную дверь и, свесившись в гудящую темноту, протирает поручни тряпкой.

В лицо ударил тёплый влажный воздух с терпким запахом молодой весенней зелени. Хотелось следом за проводником высунуться из вагона и посмотреть на мигающий впереди зелёный фонарь светофора, но папа крепко держал его за плечо.

На миг сладко защемило сердце от предчувствия неизвестности, которая ожидает впереди. Как только поезд остановится, и он выйдет из вагона, – а это будет с минуты на минуту, – неизвестность обрушится на него всей своей тяжестью, и нужно будет поначалу к ней приспосабливаться, осваиваться, заводить друзей и, конечно же, отстаивать своё мальчишечье право на существование в новом, ещё не обжитом мире. Это подразумевалось, но было совсем не страшно. Если потребуется, он и зубки кому надо покажет. Ничего, что мал ростом – недаром его дразнили сыном зэка…

Яшка глубоко вздохнул и в темноте нащупал шершавую папину ладонь.

– Ну, вот и приехали, – сказал папа, и голос его дрогнул. – Здесь мы теперь будем жить. Дай бог, чтобы всё хорошо было…

По пустому ночному перрону к их вагону неловко бежали старичок и старушка.

– Это же наши дедушка и бабушка, – прошептала мама, улыбаясь и почему-то вытирая слёзы. – Иди, Яша, первым. Мы за тобой…

3. Золотистые кудряшки

Потом в его воспоминаниях шёл некоторый провал. Видно, ничего запоминающегося за это время не происходило. Какие-то светлые и тёмные пятна – родители, дворовые мальчишки, отдельные разрозненные эпизоды, запомнившиеся ярко и, наверное, навсегда…

Вот, например, некоторые из таких воспоминаний.

В розовом детстве у Яшки были прелестные золотистые кудряшки, которые окружающим очень нравились. Всем хотелось почему их потрепать, хотя пальцы почти всегда застревали в них, и это было похоже на нечто среднее между нежным, но упорным тасканием за волосы и грубым раскачиванием из стороны в сторону бедной детской головушки на тонкой шейке. Ни то, ни другое ему, естественно, не нравилось.

Поэтому он жутко не любил, когда кто-то из взрослых приходил к ним в гости и первым делом говорил родителям набившие оскомину слова:

– Ах, какие прелестные волосы у вашего мальчугана!

Яшка прекрасно знал, чем всё закончится, и с рёвом убегал в другую комнату, так что родителям стоило больших усилий вытащить его оттуда и продемонстрировать гостям во всей красе.

В детском садике, куда он попал в самом скором времени после приезда, воспитатели тоже старались потрепать его по волосам. Им казалось, что таким образом они скорее установят контакт с ребёнком.

Хорошо, что его коллегам по горшку на это было наплевать. Им важнее было разобраться, можно ли новому пацану дать по шее и чем это будет чревато. Но Яшка их ни разу не разочаровал, потому что вёл себя в их понимании адекватно. Сдачи давал вполне по-пацански. Когда же количество соперников превосходило числом, то ревел низким противным басом. Однако на вопрос воспитательницы «Кто тебя обидел, деточка?» отвечал по-партизански «Не знаю!». С другой стороны, если удавалось всё-таки дать сдачи, мог рассчитывать на ответное джентльменское сокрытие свершившегося и будущего преступлений.

Короче говоря, всё у него было, как у всех. Разница состояла лишь в том, что родители, любуясь кудряшками, долго сына не стригли, а вот у остальных ребятишек на голове были уже стандартные мальчишечьи короткие ёжики, за которые не ухватишься, что предоставляло их обладателям несомненное преимущество в почти ежедневных гладиаторских боях.

Волосы вообще долгое время не давали Яшке покоя. Отдохновение души и бедной головушки наступало лишь тогда, когда его раз в пару месяцев водили в парикмахерскую на соседней улице и подстригали.

Легендарные парикмахерские стрижки «полубокс» и «канадка», различие между которыми он так никогда и не узнал, стали его самыми любимыми словами в то время. От них пахло свободой, мужеством и уверенностью, что в ближайшем бою сопернику не за что будет ухватиться, а значит, шансы на победу резко повысятся.

Самая большая Яшкина мечта при посещении парикмахерской была следующая: чтобы в конце стрижки его опрыскали каким-нибудь пахучим одеколоном. Выбор был небогатый, но ему всегда очень нравился «Тройной одеколон», чуть меньше – лосьон «Огуречный», которым часто пахло от нетрезвых мужчин на улице, однако вершиной парикмахерской парфюмерии он всегда считал одеколон «Шипр». Даже непонятное слово «Шипр» уже вызывало волнение в его крохотном сердечке. Он перекатывал это слово во рту как сладкий зелёный леденец, и ему казалось, что таким божественным ароматом может благоухать только очень уверенный в своих силах и удачливый человек. На худой конец, сгодится «Тройной одеколон» и, как крайний вариант, пролетарский лосьон «Огуречный», однако «Шипр» – это было нечто запредельное…

Уже потом Яшка узнал, что все эти ароматические жидкости весьма уважаемы пьющей половиной человечества, но тогда они были для него исключительно божественным нектаром, которым можно только пахнуть и восхищаться. Сегодня, когда он стал намного старше и перепробовал бесчисленное количество напитков более приятных и полезных для организма, чем дешёвые одеколоны, стало ясно, что восторгаться было особенно нечем, но это детское ощущение минутного счастья, когда именно от тебя разносится дивный парикмахерский аромат, осталось с ним навсегда.

Однако вернёмся к парикмахерской. Яшке в ней нравилось почти всё. От несвежей простынки, которой тебя туго обматывали за горло, предварительно встряхнув, чтобы выколотить из неё волосинки, оставшиеся от предыдущего клиента, до мягких и ловких рук парикмахера, парящих над глазами и пощёлкивающих в воздухе тонкими ножницами. Лёгкими, но настойчивыми толчками эти руки поворачивали в нужном направлении голову подстригаемого и смахивали с ресниц уже его собственные, только что срезанные волосинки.

Стрижка было поистине священнодействием. Или торжественным жертвоприношением золотистых Яшкиных кудряшек какому-то высшему парикмахерскому божеству.

Он сидел в кресле, боясь шелохнуться, и лишь разглядывал в зеркале, как руки парикмахера порхают в воздухе лёгкими белыми чайками. Мельком он поглядывал на флакончики и непонятные тюбики и коробочки, стоявшие перед зеркалом, и никогда их в его присутствии не открывали. В них было наверняка что-то не менее волшебное, чем во флаконах с уже знакомыми одеколонами.

Всё происходящее было наполнено таинственностью и каким-то скрытым смыслом, постичь который Яшке, дилетанту с улицы, было не суждено.

Но рано или поздно процесс стрижки заканчивался. Торжественная месса в исполнении парикмахера подходила к концу, и мальчика, всё ещё очарованного и завороженного, те же лёгкие руки извлекали из тугой простыни и мягко подталкивали встать и посмотреть на себя в зеркало со всех сторон.

– А одеколон? – начинал хныкать Яшка, если в конце стрижки его не опрыскивали.

Мама, настороженно следившая за стрижкой за его спиной, всегда отвечала:

– Маленький ещё. Детям одеколон не положен. Спроси у дяди парикмахера.

Он с надеждой глядел на парикмахера, и тот великодушно кивал головой:

– Если ребёнок просит, то нельзя ему отказывать. Не расстраивать же человека!

Его взор больше не горел вдохновением, потому что процесс творения был завершён, и парикмахер лишь лениво встряхивал простыню перед тем, как усадить в ещё не остывшее кресло следующего клиента, которого через минуту он так же туго запеленает и примется за свою божественную работу снова…

Все мы очень любим время от времени разглядывать свои старые детские фотографии. Есть среди них любимые, вызывающие ностальгическую слезу, а есть и такие, которые стараешься подальше спрятать и никому больше не показывать. Но самые популярные – это победное сидение на деревянном конике карусели или групповые портреты с молодыми папой и мамой, снятые в ателье на фоне намалёванного падающего водопада или сентиментального сельского пейзажа с коровками и лошадками на заднем плане. Спустя много лет такие фотографии всегда с гордостью демонстрируешь гостям на домашней вечеринке или своей девушке перед тем, как уложить её в постель.

Фотографии в виде новорождённого младенца, беспомощно лежащего на спине и удивлённо разглядывающего собственный вертикально вздымающийся свисток, демонстрируешь реже. Даже девушкам перед укладыванием в постель. Не потому что не хочешь раньше времени раскрывать свои секреты, просто… пускай останется хоть какая-то интрига.

Наиболее любимой Яшкиной фотографией был снимок из детского сада, на котором их среднюю группу сфотографировали почему-то среди лопухов и бурьяна у старого покосившегося забора. Яшка оказался самым мелким в группе, поэтому его поставили впереди всех.

Ему очень не хотелось изо дня в день ходить в садик, где его обижали как самого слабого. Яшка каждый раз горько ревел, когда за мамой захлопывалась дверь, и он оставался один на один с враждебным окружением. Первое время воспитательницы выдавали ему какую-то новую игрушку, лишь бы не рыдал, и чтобы отвлечь внимание. Эти несколько минут давались маме для того, чтобы она могла подальше удалиться от садика. Яшка крепко прижимал к груди новую игрушку, уже обречённо понимая, что спустя некоторое время её отнимут нахальные сверстники, и он снова окажется один на один со своим горьким одиночеством. Без мамы и без игрушки.

После утери игрушки Яшка долгое время стоял в позе лорда Байрона, печально глядящего на бушующее море, но играть с похитителями игрушки принципиально отказывался и мрачно садился где-то в уголке, чтобы рассуждать о людском коварстве и приоритете грубой физической силы над интеллектом. Таким образом, уже сызмальства наш герой был склонен к глубоким философским обобщениям, даже не подозревая о том, что у него есть такой именитый предшественник, как английский аристократ. Правда, это потом ни разу в жизни не пригодилось.

Ну, или почти ни разу.

И ещё одно вспоминалось из достославных детсадовских времён. А дело было так.

Притащив однажды поутру своего упирающегося и рыдающего отпрыска, мама привычно расшаркалась с воспитательницами, вытянула из них какую-то очередную игрушку для сына и поскорее исчезла за дверью. Некоторое время после её ухода на лицах воспитательниц висели стандартные улыбочки, потом они сменилась презрительными ухмылками, и наконец одна из них, недовольно глядя на мальчика, процедила сквозь зубы:

– Во, привела своё чудо! Барахтайся теперь с ним, вытирай ему сопли!

Общий смысл фразы дошёл до Яшки гораздо позднее, а пока он уловил лишь то, что он чудо. Таким словом никого из его сверстников при нём не называли.

Чудо так чудо, без долгих колебаний решил Яшка. Будем придерживаться этого имиджа и дальше. И он долго придерживался его, пока ему не разъяснили обратное…

Однако вернёмся к любимой фотографии. Яшка замер среди лопухов, чуть поодаль от остальных ребятишек, в длинных чёрных выцветших трусах, с сачком для ловли бабочек, в который, как назло, они почему-то никогда не попадались. На его устах застыла лёгкая байроновская улыбка. Одна из воспитательниц с удивлением косится в его сторону: «чудо» улыбнулось, видимо расценив фотографирование как замену новой игрушке…

С тех пор Яшка несколько подрос, в его жизни появилось много новых игрушек и фотографий, но ту старую, чёрно-белую детсадовскую он изредка вытаскивал из альбома и всё никак не мог ответить себе на сакраментальный вопрос: был ли лорд Байрон счастлив в детстве и носил ли такие же длинные чёрные трусы? А уж сачок для ловли бабочек у него наверняка был. И не один. Как же без сачка – ведь лорд же…

Но не всё было в той безоблачной детсадовской жизни таким скучным и тоскливым. В старшей детсадовской группе у него была невеста. Притом самая настоящая, как Яшка считал, и потому ни он, ни она не обижались, когда остальные детишки дразнили их «жених и невеста, тили-тили тесто». К сожалению, имя её уже не вспоминалось, как он ни напрягал память. А жалко…

В знак своей привязанности она подарила Яшке маленькое розовое пластмассовое колечко с блестящим камешком, а что он подарил в ответ, уже не помнил… Такие мы, мужчины, ветреные! И не беда, что это колечко было настолько маленьким, что налезало ему лишь на мизинец, зато под камешек был подложен кусочек фольги, отчего колечко искрилось на солнце и сияло всеми цветами радуги.

Это колечко стало для Яшки символом удачи и успеха, как ему в то время казалось. Притом не только успеха у представительниц противоположного пола, но и вообще успеха во всём.

На утренниках, где необходимо было декламировать со стульчика стихи про Ленина, он каждый раз зажимал амулет в ладошке, и от этого его голос звучал звонче и громче, а если какая-то строчка от волнения забывалась, то сразу же вспоминалась. Не иначе как благодаря колечку.

С ужасом он представлял, что произойдёт, если кольцо случайно потеряется, ведь на мизинец его надеть было нельзя – Яшку сразу же засмеяли бы завистливые коллеги, а носить амулет всё время в кармашке штанишек, сами понимаете, крайне ненадёжное дело.

И однажды колечко в самом деле куда-то запропастилось! После обнаружения пропажи, Яшка весь день ходил мрачнее тучи, искал его повсюду и не находил, словно кольцо как в воду кануло. Мама, узнав об этом, лишь пожала плечами и пообещала, что, так и быть, купит другое колечко взамен утерянного, но его это никак не устраивало. Другого колечка не могло быть по определению!..

Многие вещи из детства забылись с годами, а вот это воспоминание почему-то всё время стоит перед глазами. Даже сегодня, когда Яшке предстояло какое-то важное и ответственное дело, он невольно сжимал кулак и неожиданно каждый раз ощущал в нём то самое, уже несуществующее пластмассовое кольцо! До сих пор ему кажется, что стоит лишь разжать кулак, и сразу на ладони вспыхнет и засияет на солнце маленький гранёный кусочек стекла, под который подложена фольга. И удача всегда будет где-то рядом – а как может быть иначе?

4. Ягоды детства

Какой бы жизненный опыт с годами мы ни приобретали, наверное, самые яркие и незабываемые картинки дарит нам всё же детство, когда искренне веришь лишь в волшебное и хорошее, а всё плохое упрямо стараешься забыть, словно его не существовало. Цепкая детская память время от времени извлекает из каких-то своих потаённых недр такое, чему искренне удивляешься и даже не веришь, что такое могло с тобой происходить. И всё же это происходило.

Вот ещё некоторые из таких воспоминаний…

Наиболее запретное и оттого самое привлекательное место в Яшкином детском садике находилось на заднем дворе, куда детишки пробирались всеми правдами и неправдами. С точки зрения взрослых, ничего интересного там не было. Заросли лопухов и бурьяна, каких-то других одичавших растений, названий которых он так до сих пор и не узнал. Кроме того, там росли кусты смородины, которые кто-то давным-давно высадил, но так ни разу за ними не ухаживал. Как ни странно, но на заднем дворе всё росло и благоухало, постепенно превращая территорию в непроходимые джунгли, куда детей тянуло, едва они вырывались на улицу.

Стоило завязям будущих ягод налиться первой зелёной кислятиной, питомцы садика сразу обирали их и поскорее совали в рот, пока воспитатели не отобрали. Кроме смородины, на заднем дворе водились здоровые трескучие кузнечики, на которых можно было устраивать форменную охоту, и майские жуки, представлявшие уже меньший интерес в виду неповоротливости и лени. Были, конечно, и аккуратные блестящие божьи коровки, но их ловили в основном девочки, потом бабочки-капустницы и редкие, но хрупкие и желанные красавцы махаоны…

Здесь можно было играть в войну. Быть «немцами» никто не хотел, зато все хотели быть «русскими» или «партизанами». Для того чтобы «война» всё же состоялась, приходилось включать фантазию и представлять, что враги, которых необходимо истребить, скрываются в зарослях лопуха и бурьяна. Мальчишки вооружались тонкими прутиками или ветками, наломанными с близлежащих деревьев, и отчаянно рубили мясистые, разлетающиеся в пух и прах листья, потом боролись из последних сил с неподдающимся «саблям» бурьяном. Хотя чаще всего именно из-за своей неподатливости бурьян в качестве врага не годился. Как и смородина, на которой вырастало будущее ягодное угощение. Смородину бережливо не трогали.

Войну с лопухами воспитатели воспринимали более или менее спокойно, трудно было лишь после окончательной победы загонять ликующих победителей в помещение и разыскивать в потаённых уголках двора разведчиков и партизан, прячущихся среди оставшихся зелёных насаждений.

Сезон, когда начинала поспевать смородина, был для воспитательниц сущим наказанием. Мало того что ребятишек трудно было отогнать от кустов с неспелыми ягодами, так ещё приходилось разжимать крепко стиснутые кулачки, чтобы отнять уже сорванное и выбросить в мусорное ведро. Ведро потом тщательно охранялось, чтобы из него никто не похитил выброшенные ягоды. И хоть всем постоянно вдалбливали в головы, что нельзя ничего доставать из ведра и, более того, совать эту грязь в рот, тем не менее, сие действо было своеобразным актом героизма и неповиновения. И неосознанного протеста.

В качестве эксперимента ребятишки пробовали жевать даже божьих коровок, но они каждый раз оказывались безвкусными и к тому же щекотали нёбо и язык перед тем, как их разжуёшь.

Вкус неспелых ягод чёрной смородины Яшка помнил до сих пор. Всяких ягод и экзотических фруктов он перепробовал за свою последующую жизнь, но ничего вкуснее этих ягод детства так и не едал.

А божьи коровки, кажется, до сих пор щекочут нёбо – и отчего-то сразу выступают слезинки на глазах…

Раз уж пошёл разговор о таких вещах, то теперь ещё одно воспоминание о насекомых.

Давным-давным-давно, когда Яшка был совсем маленьким и не курил, на земле водились майские жуки и божьи коровки. Может, они где-то водятся и сейчас, но ни у кого из нас нет времени наклонятся и присаживаться в траву, чтобы очередной раз понаблюдать, как растут травинки, и как по ним ползают всевозможные букашки. Как пролетают, неуклюже огибая нас, жужжащие вертолёты шмелей и майских жуков. Как доверчивые божьи коровки незаметно садятся на щёку, чтобы щекотно уползти за ухо по каким-то своим неотложным делам.

Наверное, Яшка был, как и все остальные, всё-таки довольно жестоким малышом – ловил жуков и коровок, и всегда у него была наготове пустая спичечная коробка, чтобы сажать в неё пленников. Потом он до самого вечера подносил коробку к уху и слушал, как они скребутся, постепенно затихая. Ему казалось каждый раз, что пленённые жуки и коровки просто устали и заснули до утра. И тогда он заходил в высокую густую траву, осторожно выкладывал их под опавший листик и убегал.

Наверное, все эти насекомые к утру выспятся и полетят дальше по своим делам, думал он. Иного и представить было невозможно.

– Они же в твоей коробке умирают! – сказал однажды кто-то из ребятишек постарше.

– Неправда! – кричал Яшка, и его глаза наполнялись слезами. – Я им ничего плохого не сделал. Листики и травинки подкладывал, чтобы они поели. Они сейчас только спят…

После этого решено было проверить, кто прав – он или мальчишки. Как-то раз, вытряхнув спящих жуков из коробки в траву, он отметил место веточкой. Утром же, когда вернулся посмотреть, то к своему ужасу обнаружил, что оба пойманных накануне жука никуда не делись, зато их облепили большие чёрные муравьи. Жуки и в самом деле были мертвы…

Яшка даже не понимал, что с ним тогда произошло. Казалось, что этот безжалостный мир обрушился на него со всей своей жестокостью и полным безразличием к маленьким ничтожным существам, таким беззлобным, доверчивым и любящим его. А мы, люди, намного ли мы сильней этих майских жуков и божьих коровок?

Слова-то Яшка подобрал позже, но в душе у него надолго поселилось именно это горькое и ослепляющее чувство собственной вины, бессилия и обиды…

С тех пор прошло много лет. Он уже большой и давно курит. Кроме того, у него совершенно не осталось времени наклоняться и вглядываться в траву, где, наверное, по-прежнему ползают букашки, названий которых он так и не удосужился узнать. Да и майские жуки с божьими коровками что-то уже долгое-долгое время не попадаются на глаза.

Может, они всё-таки не умирают, а спят? А потом улетают куда-то далеко, чтобы уже никогда к нам не вернуться?.. Или Яшка даже в этом так до конца и не разобрался?

Слегка нарушим и без того нестрогий порядок нашего повествования, чтобы, забегая вперёд, рассказать о Яшкином сыне, который сегодня уже вполне серьёзный молодой человек, правда, не чуждый некоторому отцовскому авантюризму, хоть и напрочь лишённый его нерасчётливости и неистребимого разгильдяйства.

В садике сынишка полностью доказал, что с генами не поспоришь, и посему с ужасающей точностью копировал собственного батюшку, хотя и были некоторые существенные различия. Так же, как и отец, он органически не мог находиться в стройных рядах одногоршечников и танцевать под дудку ненавистной тиранши-воспитательницы. Однако он мужественно стискивал зубы, чтобы не зарыдать от обиды, и никогда не требовал вернуть маму, оставившую его здесь и ушедшую на работу. Он молча садился в стороне от веселящихся коллег, ковырял лопаткой в песочнице и волчонком поглядывал на каждого, кто пытался установить с ним личный контакт.

– Мы ни разу не услышали его голоса! – жаловалась Яшке воспитательница. – Это ненормально для ребёнка в его возрасте!

– Но он же не немой! – слабо возражал папаша. – Дома ещё как с нами разговаривает!

– Может, у него проблема со слухом? – не успокаивалась мегера. – Думаю, его стоит показать детскому психологу.

Шла бы ты сама к психологу, размышлял Яшка, выходя от неё, но деваться было некуда, и они с женой отвели сына к детскому врачу.

– Ох, и нелегко ему придётся в жизни! – прокудахтала старушка-психолог, повидавшая на своём веку немало проблемных детишек. – Он у вас ярко выраженный интроверт и индивидуалист. Ходить строем для него всегда будет мукой. А в нашем современном обществе без строя никуда…

– Как же нам поступить? – расстроились Яшка с женой.

– Старайтесь сглаживать острые углы. Пока он сам это не научится делать. Подрастёт – как-нибудь приспособится. А вы его поддерживайте. Больше ничего не могу посоветовать…

– Молодец! – похвалила сына Яшкина умница-жена, когда они вышли на улицу от психолога. – Не прогибайся и дальше. Только в этом случае чего-то сумеешь добиться в жизни. Не бери пример со своего тюфяка-папаши!

– Но я же в детском саду был почти такой же! Не прогибался… – возмутился Яшка, однако жена загадочно ответила:

– Такой да не такой!

…С тех пор Яшка никак не может ответить себе на вопрос: всё-таки прогибался он в жизни или нет? Ведь любой наш поступок можно истолковать двояко. С одной стороны, ты герой и идёшь напролом к желанной цели, а с другой стороны, может, и в самом деле тюфяк, выбирающий совсем не те цели, которые ведут к успеху. Время покажет, как верно сказала старушка-психолог. А может, и не покажет… На особую объективность рассчитывать, увы, не приходится.

Правда, жена, похоже, на этот сакраментальный вопрос для себя уже ответила. Просить озвучить Яшка не решился по вполне понятной причине.

Сын же, по его наблюдениям, оказался более крепким орешком, чем он, и, главное, более целеустремлённым. Яшка ему даже втайне завидует. Если сын совершает какую-нибудь глупость, то сразу узнаёт в нём себя, если нет, то видит какого-то совершенно незнакомого человека. Такого, каким всегда хотелось стать самому, но, увы, что-то помешало. Силёнок, видно, в своё время не хватило.

Впрочем, о сыне мы ещё вспомним в нашем дальнейшем повествовании, а лучше всего дождаться, пока он сам напишет собственные мемуары, если дело, конечно, дойдёт до них. Чужая душа потёмки. Хоть это и родная душа.

Сейчас же снова нескромно вернёмся к нашему главному герою.

Как каждый уважающий себя серьёзный пацан, Яшка начал строить свои товарно-денежные отношения с этим миром с коллекционирования марок и спичечных этикеток.

В газетный ларёк рядом с его домом периодически завозили марочные наборы для коллекционеров в маленьких хрустящих целлофановых пакетиках, и нужно было проявлять чудеса ясновидения, чтобы отловить момент их поступления и обогнать традиционно более удачливых конкурентов. Это не всегда удавалось, поэтому лучше всего, как мудро рассудил Яшка, установить непосредственный контакт со старушкой-продавщицей, что имело бы ряд несомненных преимуществ.

Теперь каждый раз, проходя мимом ларька, а порой и по нескольку раз в день, он засовывал голову в окошко и вежливо здоровался. Хоть сей приём и не особо новаторский, но уже скоро старушка его запомнила и через месяц-другой, если кто-то из посторонних стоял рядом, хитро подмигивала и говорила, подняв кверху указательный палец:

– Задержись, мальчик, я тебе покажу кое-что интересное.

Марки и этикетки – это было, конечно, хорошо, но в понимании старушки большой ценности они не представляли. Гораздо интересней были дефицитнейшие в то время газеты «Неделя», «Футбол-хоккей», журналы «ГДР» и «Куба». Самой же вершиной дефицита были толстые литературные журналы «Новый мир», «Наш современник», «Октябрь», «Знамя», «Юность». Дабы не расстраивать старушку своим невежеством, Яшке приходилось скрепя сердце время от времени их покупать на деньги, выдаваемые родителями на сладости и походы в кино. Чем-то стоило жертвовать ради любимых марок.

Толстые журналы были ему скучны, потому что не было в них цветных фотографий холёных белокурых немок в коротких юбочках и развратно улыбающихся смуглых кубинок в купальниках. Эти журналы нужно было не рассматривать, а читать, и вот этого-то Яшке как раз в то время не хотелось.

Однако марки с этикетками он получал регулярно. Правда, в товарно-денежных отношениях с товарищами-конкурентами, для чего эти приобретения, собственно говоря, и делались, так и не преуспел. До сих пор он не научился торговаться и ходить по магазинам в поисках нужной вещи по более низкой цене. Честное слово, злой рок преследует его ещё с тех журнально-марочных времён…

Несмотря ни на что, Яшкина коллекция постепенно росла, и уже скоро он начал ловить себя на подлой мысли, что ему нравятся не столько сами марки, сколько зависть, которую они вызывают у коллег-коллекционеров. Какие-нибудь Гамбия или Сальвадор, пополнявшие его коллекцию с завидной периодичностью, доводили их до белого каления. А добить их до полного нокаута можно было не менее редкими Никарагуа или Гренадой…

Конец… нет, скорее, не конец, а перерыв в этом невинном увлечении положила любовь. Первую свою страсть Яшка испытал в первом классе, и звали её Наташей. Полюбил он её за самые красивые в классе банты на косичках, а кроме того за самые пышные рюшечки на школьном переднике. Любовь пришла мгновенно и с первого взгляда. Даже точная дата запомнилась – 1 сентября. Все дети явились в класс празднично одетыми и с букетами цветов. А у Наташи – он даже сейчас помнил! – были громадные тёмно-бордовые георгины в шуршащем целлофане…

В Яшкином портфеле лежали марки, которыми он собирался похвастаться знакомым и незнакомым мальчишкам, но – какие теперь марки…

Однако его любовь оказалась ветреной и крайне непродолжительной. Уже на второй день, когда все девочки переоделись в будничную школьную форму, Яшка просто не смог вспомнить, какая из них оказалась его избранницей. Бантики и рюшечки были у всех одинаковые, повседневные, а девочек с именем Наташа в классе оказался добрый десяток…

Пару дней Яшка размышлял о превратностях судьбы и о тех шутках, которые вытворяет с нами любовь. И даже подкорректировал для себя народную мудрость: если уж встречают по одёжке, то разбираться с твоим умом как-то не всегда у окружающих желание возникает. Чаще всего по одёжке и провожают.

И ещё Яшка решил для себя, что если на данном этапе жизни в любви не везёт, то лучше, наверное, не форсировать события и не перегибать палку, а вернуться к своим любимым маркам и этикеткам, где хоть как-то можно преуспеть, что он тотчас и сделал.

До следующей большой любви.

5. Двухчасовой праздник

Со своими двоюродными сестрицами Яшка начал общение в четыре года. Сразу после того, как он и его родители приехали в этот город с Урала. Одной из сестриц было в то время восемь лет, другой – двенадцать. То есть одна была старше Яшки вдвое, вторая – втрое. Правда, со временем эта пропорция несколько нарушилась не в их пользу. Но Яшке поначалу они показались старыми нудными тётками, с которыми и разговаривать-то было не о чем.

Существовали у него и другие двоюродные братья и сёстры, но там были совершенно иные расстояния и пропорции, разбираться в которых было недосуг. Да и встречался Яшка с ними эпизодически, так что все они проходили мимо его внимания и не принимали никакого участия в его открытиях мира. С этими же двумя сестрицами они жили на соседних улицах и общались довольно часто. А куда денешься, если родители заставляют находиться с ними чуть ли не весь день, когда сами на работе!

Для сестриц Яшка всегда был мелюзгой пузатой, которая постоянно путалась под ногами и лезла в их девчачьи секреты. Поэтому они всячески демонстрировали свою неприязнь, что Яшку, естественно, не на шутку обижало. Ему очень хотелось доказать этим великовозрастным гордячкам и зазнайкам, что он тоже чего-то стоит, а кроме того, уже вполне состоявшаяся личность, с которой нужно считаться, а не только по принуждению старших делиться игрушками и защищать от уличных хулиганов.

И хоть его мало интересовали их бантики, фантики и тряпичные куклы, как и сестрёнок – Яшкины машинки и оловянные солдатики, он стиснув зубы пытался участвовать в их девчоночьих играх. Но самая жуть наступала, когда они принимались играть в великую во всех поколениях дворовую игру «классики». Беда состояла в том, что для этой игры Яшка был крайне неповоротлив и неуклюж. Искусство скакать на одной ножке и не заступать за обозначенную мелом черту так и не привилось ему до сего времени. Футбол с дворовыми пацанами давался лучше, но это уже не входило в сферу интересов аристократичных кузин.

Яшкины родители работали с утра до ночи, поэтому мальчика постоянно оставляли под их присмотром на весь день. Честно признаться, опека сестрёнок тяготила Яшку не сильно, тем более, они сами стремились под любым предлогом исчезнуть с его глаз, чему он не противился и за что был даже благодарен.

Предоставленный самому себе, он очень быстро понял, что любые его самые сумасбродные поступки ни наказанию, ни поощрению не подлежат, но только до тех пор, пока не стали известны взрослым с их крайне непредсказуемыми реакциями на совершённое. Поэтому он мог без опасения искать и находить себе занятия по душе. Даже без оглядки на сестёр, вынужденных опекать его. Впрочем, и у них были свои маленькие девчачьи грешки, о которых Яшка великодушно не рассказывал взрослым. Хотя иногда ох как хотелось добавить в их бочку мёда свою маленькую, но ядовитую ложечку дёгтя…

А когда, научившись читать ещё до школы, Яшка неожиданно для себя открыл, что книжки существуют не просто для красивого стояния на полках, но ещё и для чтения, и занятие это весьма интересное и нередко захватывающее, то резко ограничил контакты с сестрёнками. К всеобщему обоюдному удовлетворению.

Теперь до поступления в школу у него появилось неоспоримое преимущество перед ними. И Яшка этим неслыханно гордился. Им-то, беднягам, нужно ежедневно делать уроки, и девиц почти насильно усаживали на два часа за большой письменный стол в их комнате, наглухо закрывали дверь, чтобы «этот карапуз» не мешал своими вопросами и приставаниями. А «карапуз» то и дело с загадочным видом прохаживался туда-сюда у закрытой двери, прислушивался к тоскливым звукам, доносящимся изнутри, и душа его переполнялась восторгом. Он был предоставлен самому себе, а тюремщицы сами отбывали двухчасовое заключение!

– Так вам и надо! – язвительно шептали его губы, и с сознанием выполненного долга он возвращался к вольному чтению любимых книжек.

Но и тут он долго усидеть не мог, так как просто обязан был с кем-то поделиться своим счастьем. Однако чаще всего никого вокруг не оказывалось, а нарушение тишины не допускалось. И ещё неизвестно, как бы отнеслись взрослые, если бы он принялся кому-то рассказывать о переполнявшей его радости.

Единственная горькая мысль портила Яшкин ежедневный двухчасовой праздник: скоро и ему придётся идти в школу, и тогда его тоже станут запирать на иезуитскую процедуру приготовления домашних заданий. Только ведь сестрёнкам легче – их заперли вдвоём, и они могут хотя бы поболтать друг с другом, а ему придётся тянуть лямку в одиночестве…

Хоть читать Яшка, как мы уже говорили, научился ещё до школы, но поначалу заниматься этим благословенным занятием и тратить на него драгоценное время не особенно любил, прозорливо считая, что всему свой черёд и сия чаша его всё равно не минует. Рано или поздно книжки придут на смену дворовому футболу с пацанами, стрельбе из самострелов, выпиленных из обрезной доски, и прочим уличным удовольствиям. Особенно – ненавистным «классикам», где нужно скакать на одной ножке и проявлять чудеса эквилибристики. Время от времени он открывал папины книжки, но в них ничего интересного не было – ровные ряды буковок, почти никаких картинок – тоска зелёная… До сегодняшнего дня он хранит одну из сохранившихся папиных книжек – «Затерянный мир» Конана Дойла с восхитительным динозавром на потрёпанной обложке, а дальше – а дальше были только бесконечные строчки и ничего больше! То ли дело всё-таки улица, хоть на ней и не встречались динозавры…

Вот фильмы в кинотеатре, куда раз в неделю на выходных его водили родители, были действительно прекрасным и незабываемым событием. До сих пор вспоминается жутковатый американский фильм «Седьмое путешествие Синдбада» с его страшными циклопами, горстями поедавшими героев и уже потом по ночам во сне гоняющимися за ним, от чего он просыпался в холодном поту, опасливо поглядывал на окно, в котором должна непременно появиться тень страшного людоеда, топчущего дома и хватающего когтистой лапой жалобно плачущих соседей…

Первую книжку – именно собственную, а не чью-то, которую великодушно разрешили полистать, – Яшка получил во втором классе на день рождения от дядьки, героя Халхин-Гола и книжника, имевшего блат в книжных магазинах при тогдашнем тотальном книжном дефиците на хорошую литературу. Это была толстенная книга Самуила Яковлевича Маршака «Сказки, песни, загадки», значимость которой для себя он поначалу просто не оценил. А что там оценивать, легкомысленно решил Яшка, стишки какие-то для несмышлёных детишек и только! Вот была бы книжка о Синдбаде, и желательно со всеми его путешествиями – с первого по седьмое и дальше…

Но это был всего лишь Маршак, который, к счастью, не писал про циклопов и ничего пугающего в его стихах не было, зато было другое – доброе, домашнее и тёплое, что не отпускало и не давало возвращаться в свои ставшие уже привычными ночные кошмары. Более того, Яшка с удивлением обнаружил, что стихи читать можно, и это, как ни странно, довольно интересное занятие! Не менее интересное, чем, например, затаив дыхание, сидеть в полутёмном зале кинотеатра и вздрагивать от рыка придуманного циклопа!

Стихи про Робина-Бобина, Мистера-Твистера, теремок, рассеянного с улицы Бассейной, усатого-полосатого, баллады про вересковый мёд, о Джоне Ячменное Зерно и о королевском бутерброде, выученные наизусть с первого и до последнего слова пьесы «Кошкин дом» и «Двенадцать месяцев» – да мало ли ещё всего, что сразу не приходило на ум… Всё это очень скоро вытеснило из неокрепших Яшкиных мозгов голливудские страсти-мордасти, всё больше и больше покорявшие экраны советских кинотеатров.

Яшка читал и перечитывал эту толстую книгу до тех пор, пока она не начала постепенно рассыпаться, но каждый раз аккуратно подклеивал отскакивающий корешок и снова открывал на любом месте и читал, читал, читал. Собственно говоря, он уже почти всю книгу помнил наизусть, и ему хотелось чего-то свежего и нового, но в том же духе. И, как ни странно, такое всегда находилось в знакомых до последней буковки строчках…

Эти две старые книги – сборник Маршака и затрёпанный томик Конана Дойла – до сих пор стоят на Яшкиной книжной полке на самом видном месте. И это его самые любимые читанные-перечитанные книги…

Но не только книги начали интересовать Яшку. Помимо всего, ему очень понравилось вслух и громко декламировать какие-нибудь торжественные стихи о родине и петь патриотические песни о Ленине или бригантине. Это был такой подъём, такая радость! Чего только стоила самая любимая, слёзно-торжественная песня «Орлёнок, орлёнок, взлети выше неба…». При этом Яшка обязательно должен был стоять на стульчике и чуть ли не кожей ощущать, как взгляды взрослых скользят по нему, а их губы непроизвольно шепчут:

– Какой маленький, а уже такое выдаёт!

Жаль было лишь одного: голосок у него негромкий, а в детсадовской группе всегда находился кто-то, кто мог декламировать и орать песни про Ленина громче Яшки. Этого счастливчика всегда и ставили на стульчик первым. Взгляды взрослых скользили только по нему, а их губы шептали то, что изначально предназначалось лишь Яшке:

– Какой маленький, а уже такое выдаёт!

Каждый раз на утреннике после окончания декламаций и песен все, включая взрослых, принимались веселиться вокруг новогодней ёлки или портрета вождя, если это был какой-то из пролетарских праздников, а Яшка с обидой убегал в полутёмный коридор и вполголоса, чтобы никто не услышал, но чётко и внятно, как мог только он один и никто другой, проговаривал прочитанные не им стихи и пел спетые не им песни. И так это выходило драматично и прекрасно, что на глазах всегда выступали невольные и счастливые слёзы. Но в то же время ему очень не хотелось, чтобы кто-то его в этот момент увидел.

Только после этого для Яшки начинался праздник. Он утирал кулаком слёзы и опустошённый возвращался в зал, где бренчало пианино, раздавались громкие голоса, а дети водили хороводы по указанию воспитательницы или просто бесились уже без всяких указаний.

Хоть он и по-прежнему был уверен, что мир устроен подло и несправедливо, а слава достаётся вовсе не тому, кому предназначена, обиды как-то сами собой рассасывались, и в его маленьком наивном сердечке начинала теплиться новая надежда на то, что не всё ещё потеряно и главное впереди. Его час непременно настанет, и все услышат, как замечательно и артистично Яша Рабинович поёт песни и декламирует стихи. Даже Ленин и орлёнок в этом не сомневались и ждали своего часа.

Но долгожданная слава и известность всё не приходили… Впрочем и сегодня, пожалуй, когда он давно распрощался с детством, ожидать особо нечего. Хотя в сердечке до сих пор не угасает надежда – та, наивная, детская, а по спине всё так же пробегает лёгкая радостная дрожь в предвкушении будущего триумфа…

У Яшки сегодня есть всё, что нужно для жизни: жена, сын, квартира, работа, машина, собаки, и… всё равно он до сих пор не чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Какая-то маленькая незаконченная деталь, что-то незавершённое из прошлого – постоянно ускользают от него.

Когда-то в детстве ему очень хотелось иметь крохотный перочинный ножик, мимо магазинной витрины с которым он проходил сто раз на дню, отводя взгляд и завистливо вздыхая. Этот ножик был самой заветной его мечтой. Маленький, с ладошку, с перламутровой рукоятью в латунном обрамлении и блестящим лезвием, которым ничего нельзя было порезать, только если поцарапать… Но это было пределом мечтаний. Ножик непременно должен лежать в его кармане и греть ладонь своим перламутровым теплом.

Однажды он всё-таки накопил денег из тех, что выделяли родители на школьные обеды и наконец купил себе его! Каким же счастливым человеком Яшка ощутил себя тогда, честное слово! Все мечты сбылись… Все без исключения!

А сейчас? Куда делся тот счастливый перочинный ножик? Никак не находится. Потерялся, наверное. Но… ощущение былого счастья тем не менее осталось, и оно до сих пор греет Яшкину душу… Нет больше в магазинах таких ножиков – а жаль…

В школе у Яшки было три друга, с которыми он был не разлей вода. Одного звали Витькой, второго – Юркой, а третьего – Серёгой. И каждому из них он в чём-то завидовал. Конечно, втайне и белой завистью – друзья всё-таки. Витька рисовал намного лучше, чем он. Юрка лучше его играл в футбол. А Серёга – тот вообще учился лучше всех в классе. У самого Яшки… были ли у него какие-нибудь достоинства, которым кто-то мог бы позавидовать? Едва ли.

Может, ребята дружили с ним лишь из-за того, что он был неутомимым весельчаком и острословом? Едва ли это было достойное качество, из-за которого стоило дорожить дружбой, но ребята дружили между собой по-настоящему, и все вокруг знали: где появляется один из них, там непременно появятся и остальные.

К концу школы приоритеты несколько поменялись. Витька стал неутомимым сердцеедом. Юрка подался в общественники и в комсомольские начальники. Серёга как всегда во всех науках был первым. А Яшка… Яшка по-прежнему шутил и балагурил, что-то смешное рифмовал, не проявляя при этом никаких выдающихся качеств, кроме шуточек над одноклассниками и отличных сочинений по литературе.

Сегодня он знает о своих друзьях совсем немного, ведь живут все в разных уголках земли. Яшка в Израиле, Серёга на Украине, а Юрка с Витькой остались в родном российском городе. Витька стал отцом многочисленного семейства и, кажется, оставил навсегда свои художественные амбиции. Юрка поставил не на того коня и, выдвинувшись на высокие райкомовские посты, не сумел «перестроиться» и нынче не у дел. Серёга защитил кучу диссертаций и стал большим учёным в какой-то очень узкой отрасли науки. Один лишь Яшка, как и раньше, продолжает шутить, но шутки получаются всё более и более грустными…

И всё-таки они были друзьями, а это самое главное.

6. Фронтовые треугольники

Теперь одно из самых страшных Яшкиных детских воспоминаний.

Однажды для новогоднего утренника в детском саду папа купил для него маску жуткого мультяшного повара в скошенном набок колпаке, с подбитым глазом и раздутой от флюса щекой. Тогда ещё не показывали по телевизору диснеевские мультики с подобными страшными рожами, но фантазии отечественных изготовителей новогодних масок уже тогда были ого-го какими! Может, жить в окружении перекошенных физиономий – было их привычное состояние и ничего изобретать им не приходилось?

Войдя в тёмный подъезд, папа в шутку надел маску и позвонил в дверь. Ему открыла мама, и какова была её реакция, стало ясно по истошному крику. Выбежав в прихожую, Яшка увидел жуткую ухмыляющуюся физиономию в уродливом поварском колпаке, которая пыталась удержать папиными руками отбивающуюся в истерике маму…

Маску после этого надевать он так и не решился, а на утренник отправился в изготовленной собственными руками невинной маске кролика, вырезанной из толстой бумаги и раскрашенной цветными карандашами. Однако с тех пор стал немного заикаться, и эта ужасная поварская рожа время от времени снилась ему в кошмарных детских сновидениях. Она оказалась даже страшнее голливудских циклопов из фильма про Синдбада. Маска оживала, гнусно ухмылялась и пыталась схватить его невесть откуда взявшимися папиными руками, а Яшка отбивался, убегал и каждый раз падал в какую-то чёрную бездонную пропасть, кишащую всякой нечистью…

Современные резиновые маски-страшилки всевозможных зомби и космических монстров, увы, и в подмётки не годятся тому жуткому повару. Исчез в них, что ли, элемент неожиданности, а старые детские страхи, увы, ничем не уступают страхам взрослым, сегодняшним, реальным, после которых, если только заикаешься, то это ещё цветочки…

Но детские страхи, слава богу, остаются в детстве, хоть до конца и не забываются. В школе начиналась новая жизнь со своими радостями и неприятностями, открытиями и разочарованиями. Порой не всегда легко во всём этом разобраться даже взрослому человеку, а тут ещё и память с годами искусственно вытравливает из себя незначительное и мелкое, выстреливая иногда такими вещами, что дух захватывает. И ведь раньше этому ты просто не придавал значения, а вот сегодня…

Не раз уже Яшка обжигался на том, с какой беспечностью относился спустя некоторое время к событиям, в которых участвовал. Может, задумался бы сразу и сделал правильные выводы, тогда и жизнь сложилась бы иначе, но… стоило ли сегодня корить себя и ругать задним числом? Оставалось только вспоминать и грустно усмехаться…

А волны ностальгии, как ни странно, накатываются с годами всё чаще и чаще. Иногда кажется, что недалеко и до шторма, когда, сам не ведая, по какой причине, вдруг выступают горючие слёзы на глазах, сердце бьётся как сумасшедшее, места себе не находишь, неизвестно по какой причине… Пока очередной раз не прокрутишь в памяти эту свою старую киноплёнку от начала до конца и не встанет в глазах именно тот кадр, на который раньше просто не обратил внимания.

Вот ещё одно воспоминание, уже школьное.

…Май в том году был колюч и капризен: поутру на траве не роса, а чуть ли не шуршащая под ногами снежная позёмка, и холод такой, что пар изо рта валит. Часам к десяти солнце всё же раскочегаривалось и незаметно припекало, да так, что нос, самая незащищённая часть лица, уже обгоревший и облупившийся, снова начинал потихоньку полыхать.

– Поскорей бы лето наступало и каникулы, – лениво рассуждал Яшка, сидя за партой в своём седьмом «Д» рядом с закадычным другом Юркой Скворцовым. – Ух, погуляю!

Торопить конец учебного года не стоило, и так оставалась неделя занятий, а впереди три долгих летних месяца, на которые строишь кучу планов, а потом не знаешь, чем эти месяцы заполнить. Правда, и пролетают они стремительно, оглянуться не успеваешь. Остаётся только лёгкая горечь словно после какой-то непонятной потери, но это будет потом, ближе к осени, когда нужно будет собираться в школу, а сейчас самое приятное время – ожидание каникул, ожидание свободы.

– Скворец, – шепнул Яшка, – ты куда летом со стариками намыливаешься?

Юрка неопределённо махнул рукой:

– Тут намылишься, как же! У матери отпуск только в феврале, а батю, как всегда, на уборку в Казахстан до белых мух загонят. Буду дурака валять и с пацанами на речку ходить…

– А мои в Крым собираются, – Яшка усмехнулся. – Говорят, надо ребёнку море показать.

– Ого, ребёночек! – хрюкнул Юрка на весь класс и воровато оглянулся на учителя истории Моисея Захаровича.

– Тише, ребята, – устало постучал тот карандашом по столу и, как бы оправдываясь, прибавил: – Понимаю, шестой урок, тяжеловато, но вы потерпите до звонка…

Нового материала по предметам уже не проходили, только повторяли и подчищали хвосты, а кое-кто из учителей, к восторгу ребят, откровенно тянул резину. Но на уроках Моисея Захаровича всегда было интересно, даже когда разговор заходил, казалось бы, о вещах скучных и обыкновенных. Вот и сегодня он неожиданно заговорил о… школьном краеведческом музее.

Музей помещался на втором этаже, рядом с пионерской комнатой, и в него никто никогда не заходил, разве что по обязанности. Да и что там смотреть: фотографии знатных земляков, осколки мин и ржавые гильзы, подобранные следопытами на местах былых боёв, бивень мамонта, похожий на трухлявое бревно, горсть старых монет царской чеканки да разбитая партизанская рация, переданная на вечное хранение из областного краеведческого…

Моисей Захарович с жаром говорил:

– Хочется сделать музей занимательным и не безликим, чтобы в него было действительно интересно приходить. Но как? Давайте подумаем вместе. История нашего края – вовсе не сухое изложение событий, это истории людей, наших с вами земляков. Не обязательно выдающихся личностей – их не так много, а самых обыкновенных людей. Даже, представьте, нас с вами! – он улыбнулся и неожиданно поглядел на Юрку: – Вот ты, Скворцов, как считаешь, интересно было бы иметь в музее уголок, посвященный, например, вашей семье?

Ребята в классе захихикали, а Юрка удивленно поднял брови:

– Что в нашей семье интересного? Мы – как все. Дед с бабкой, сколько помню, на заводе работали, мать – счетовод, а батя – шофёр. И подвигов никто из нас не совершал.

– Ну, здесь-то ты не совсем прав, – почти обрадовался Моисей Захарович. – Неинтересных людей нет. В каждом есть какая-то изюминка, что-то любопытное и оригинальное, и это нужно подметить, выделить, чтобы было интересно и поучительно для остальных. А подвиг – это исключение из правил, экстремальный, так сказать, случай, вовсе не характерный для человеческой природы. История вершится не подвигами отдельных индивидуумов, а ежедневным, кропотливым трудом сотен тысяч и даже миллионов. Понимаешь?

– Угу! – кивнул Юрка, хотя ровным счётом ничего не понял, особенно про человеческую природу. Ему хотелось, чтобы Моисей Захарович поскорее от него отвязался, поэтому был готов согласиться со всем, что скажут.

– Многие вещи из повседневной жизни, которые кажутся нам пустяками, могут представлять огромный интерес в будущем, – продолжал учитель, сразу забывая про Скворцова. – Вы даже не представляете, какой это клад для потомков. Черепки от сосудов, которые находят археологи на раскопках древних городов, были выброшены нашими предками за ненадобностью, ведь так? А мы по этим черепкам воссоздаём картину тогдашнего быта, тогдашней культуры… Ты что-то хочешь сказать, Левшакова?

Отличница Светка Левшакова вскочила со своего места и затараторила:

– Моисей Захарович, ну, я понимаю, потомкам будет интересно посмотреть на какие-то предметы искусства или на личные вещи героев, к примеру, папы нашего Комодина. А мои или чьи-то ещё вещи? Их можно и дома рассматривать, в музее-то зачем?!

Мишка Комодин, сын лётчика, дважды героя и местной знаменитости, великодушно улыбнулся Светке со своей галёрки, но промолчал, изображая скромность, а Моисей Захарович даже замахал руками от возмущения:

– Естественно, музей – не склад ненужных вещей. Всё подряд глупо хранить под стеклом. Но многие предметы имеют свою, порой неоднозначную цену. Если, скажем, у нас хранится авторучка дважды героя Комодина, которой он писал книгу воспоминаний, то она интересна не только тем, что ею пользовался легендарный летчик. Помимо всего, это ещё и характерный памятник быта, той среды, в которой мы живём, эта старенькая перьевая ручка. Может, в будущем люди придумают совершенно иной прибор для письма, а таких ручек больше не будет…

– А что вы против имеете? – обиженно буркнул Комодин-младший. – Не нравится – могу забрать. Храните на здоровье этот свой будущий прибор!

Это прозвучало грубо, с вызовом, и класс притих, но Мишке всё сходило с рук, тем более, школа носила имя его отца, и тот немало помог ей, используя свои героические связи.

– Это я для примера сказал, – смущенно пробормотал Моисей Захарович, не решаясь связываться с сыном героя, и тут же поспешно ушёл от опасной темы. – В общем, ребята, я хочу предложить вам следующее. Мы всё можем сделать сами, своими руками. Подумайте и поговорите с родителями, может, у вас дома найдутся какие-нибудь предметы, представляющие, по вашему мнению, интерес с краеведческой точки зрения. Хорошо было бы обновить экспозицию музея, а после окончания школы это останется доброй памятью о вас. В других классах ребята уже заинтересовались этой идеей… И ещё: если захотите что-то принести, то только с разрешения родителей. Понятно?

Все согласно закивали головами, и даже оттаявший Комодин великодушно махнул рукой.

– Куда приносить? – пискнула Светка.

– Можно в кабинет истории, можно в учительскую или сразу в музей – куда захотите.

Тут прозвенел звонок, и седьмой «Д» шумно выкатился на улицу.

– Я уже придумал, что принесу, – сообщил Юрка другу. – У деда в шкатулке лежит орден Трудового Красного знамени. Он его всё равно не носит, чего вещи пылиться? А в музее его положат на видное место и про деда что-нибудь напишут.

– А дед отдаст?

– Фигушки! Знаешь, как он разоряется, когда я что-нибудь беру без спроса!

– За орден он тебе голову оторвёт.

Юрка слегка замялся:

– Не оторвёт! Я же не для себя, а для музея. И Моисея Захаровича попрошу с ним поговорить. Зато экспонат будет… ну, самый-самый! Комод с батиными авторучками от зависти сдохнет!

Вскоре Юрка свернул к себе во двор, и дальше Яшка пошёл один. Поначалу он ни о чём не думал, лишь смотрел по сторонам, а потом вспомнил про музей. Что же такое принести, чего ни у кого нет? Надо дома покопаться, хотя едва ли удастся найти что-то стоящее – все вещи он знает наперечёт. Вот если только письма – пожелтевшие от времени фронтовые треугольники, которые мама хранит в связке, завёрнутой в чистую тряпицу.

До последнего времени Яшка о них даже не подозревал, но, копаясь как-то в чемодане со старыми рубахами и брюками, которые родителя упрямо хранили на чёрный день, случайно наткнулся на загадочный свёрток. То, что у родителей есть от него какие-то секреты, его страшно удивило, и он тут же стал выпытывать, однако реакция мамы оказалась странной и неожиданной. Она моментально разозлилась, без причины обругала его, а письма отобрала и перепрятала. Да только можно ли что-то спрятать в их небольшой двухкомнатной квартирке? Очень скоро Яшка разыскал загадочные письма снова, но никому из взрослых об этом уже не сказал.

Конечно, любопытно было узнать, о чём эти письма, но часть из них была писана какими-то странными буковками, которых он прежде не видел. Теперь ему вдвойне было интересно разузнать историю появления этих треугольников. Но мама хранила молчание, а папа после долгих уговоров скупо и отрывочно поведал тайком от мамы о погибшем солдате, писавшем ей эти письма. Лишь спустя много лет, когда Яшка окончил школу и стал взрослым, он узнал обо всём более подробно. Но это произошло намного позже, а сейчас история писем была окутана для него тайной.

А история такова. Жили-были на белом свете два человека, одного звали Юдой, другого Мариком. Они поначалу и знать друг о друге не знали, потому что один жил в столице, а другой – в маленьком еврейском местечке на Украине.

Перед самой войной Марик женился на своей односельчанке – очаровательной девушке Мириам, и краше их пары не было, наверное, во всей округе. Юда же перед войной окончил институт и тоже женился на дочке какого-то крупного начальника. Правда, его свадьба проходила без еврейской хупы и битья традиционного свадебного бокала в память о разрушенном иерусалимском храме, но молодожёны всё равно были счастливы не меньше Марика и Мириам.

Свела этих непохожих людей, Марика и Юду, война. Война вообще сталкивала самых разных людей: городских и сельских, образованных и не очень… Познакомились они и подружились в сырых окопах под Великими Луками, в страшном смертельном котле, где в первые месяцы войны полегло немало наших солдат, а ещё больше пропало без вести.

Понимали друзья, что нелегко выжить в таком пекле. О том, чтобы воевать и бить врага, как велит устав, и говорить не приходилось, потому что боеприпасов почти не осталось, а подвоза нет – обозы и полевые кухни неизвестно где, но самое страшное – нет связи ни с большой землей, ни с соседями. Выкручивайся как знаешь. Командиры, и те, как слепые котята, давно никем не командовали – самим бы уцелеть в страшной мясорубке. В плен сдаваться – вовсе никудышное дело, плен для еврея – верная смерть. Остаётся только на свой страх и риск пробираться через линию фронта к действующим частям Красной Армии. Опасная это затея, зато появлялись хоть какие-то шансы спастись…

Обменялись друзья на всякий случай адресами своих родных и поклялись, что если кто-то из них не дай бог погибнет, то оставшийся в живых непременно разыщет после войны родственников погибшего, честно расскажет, как всё было, и позаботится о них по мере возможности.

Сказано – сделано. Отправились друзья по топям и болотам к линии фронта. Нелёгкий это путь для безоружных, голодных и измученных людей. Боеприпасов – ни патрона, потому и винтовки ни к чему, а хлебные крошки уже и забыли, когда подчистили по карманам. Несколько раз на немцев нарывались, но удавалось им уходить каким-то чудом, лишь однажды не повезло: шальная пуля на излёте настигла Марика, и умер он через некоторое время на руках у Юды. Успел только перед смертью напомнить, чтобы позаботился товарищ о его молодой жене Мириам. Одна она теперь останется на всём белом свете, а дети – они ещё не успели родиться…

Юде повезло немногим больше. Спустя несколько дней взяли его немцы сонного, но расстреливать на месте не стали, а погнали вместе с другими выходящими из окружения на один из пунктов сбора военнопленных. Лишь бог ведает, как не разобрались сразу, что Юда – еврей, видно, не до того было. Однако эта отсрочка – слабое утешение, ведь рано или поздно разберутся, кто он, и тогда… На этот счёт Юда иллюзий не строил, потому и решил бежать при первой возможности. Хорошо, что у немцев запарка вышла с таким громадным количеством выходящих из окружения красноармейцев, и спустя два дня ему действительно удалось бежать. Несколько дней скрывался на болотах, а потом его опять взяли. Некоторый опыт побега у него уже был, поэтому он и на этот раз надолго в плену не задержался. Теперь он был осторожней – днём отсыпался в укромных лесных уголках, а ночью пробирался, ориентируясь по удаляющейся на восток артиллерийской канонаде. И дней через двадцать дошёл-таки до своих.

Без особой радости встретили его на передовой. А ещё настороженней в штабе, когда выяснилось, что он еврей и к тому же младший лейтенант, хоть и рассказал он без утайки, как его дважды ловили немцы, и как он дважды от них уходил. Думал Юда, что останется воевать и дальше бить ненавистного фашиста, но его отправили в тыл, а там особое совещание без долгих разбирательств вкатало ему как изменнику родины десять лет лагерей.

Как бы плохо ни складывалось, но жизнь продолжалась, и новоиспечённого заключённого отправили строить железную дорогу Воркута – Хальмер-Ю по вечной заполярной мерзлоте, а потом он попал в учётчики на воркутинские угольные шахты. От звонка до звонка отбыл свой срок, потерял за это время жену, которая поспешно подала на развод, едва узнав, что её муж изменник родины. Видно, не настоящей женой она была ему, раз так легко решила расстаться. Да он и не тужил о ней. Сперва злился, а потом решил: чему быть, того не миновать.

Лишь об одном он не забывал все эти лагерные годы – об обещании, данном фронтовому другу. Потому после освобождения поехал не к выжившим после белорусских гетто и лагерей оставшимся родственникам, а стал разыскивать молодую вдову Мириам. И самое удивительное, нашёл. Шутка ли сказать – война семь лет как закончилась, громадные массы людей не раз перемещались на тысячи километров, и очень нелегко было разыскать человека, жившего ранее на оккупированной территории и которого ни разу в жизни видеть не довелось. А ведь нашёл же, не пожалел ни времени, ни сил.

Все эти годы Мириам не теряла надежды, ждала мужа с фронта. Если бы похоронку получила, может, сложилось бы всё иначе – семью завела бы новую, детишек нарожала бы, как-нибудь устроилась бы в жизни. Так ведь нет, ждала и не переставала верить, что возвращаются иногда пропавшие без вести, даже через столько лет, хотя подсказывало ей сердце: если бы Марик был жив, обязательно дал бы о себе знать, послал бы весточку.

Так и встретились два человека, два обожжённых войной существа, неустроенных и обездоленных, все эти годы надеявшихся на неизвестно какое чудо. Встретились – и больше не смогли расстаться. А что ещё оставалось двум неприкаянным душам?

Была ли между ними любовь? О том лишь им одним известно. Вероятней всего, это чувство родилось позже, годами кристаллизуясь из великой жалости друг к другу, одинаковости судеб и невозможности существовать далее в одиночку. Со временем они обжились, стали работать, получили квартиру. Но самой главной их драгоценностью были письма Марика – полтора десятка треугольников, которые тот успел написать жене с фронта. Память о нём свела их в нелёгкое послевоенное время, и они были ему безмерно благодарны за свою встречу.

Через год у них родился сынишка, и они хотели, было, назвать его в честь погибшего солдата, но уж больно тяжело было бы каждый день произносить это имя. Мальчика они назвали Яшей в память о ком-то из своих предков.

Вот такая была история у этих писем, которую Яшка, как мы говорили, конечно же, узнал, но не сразу, а спустя много лет…

7. Идиш

Однако вернёмся к нашему герою и посмотрим, как он поступил с письмами дальше.

Вернувшись домой, Яшка тайком от родителей достал письма и перепрятал к себе в школьный портфель. Он уже решил, что возьмёт для музея пару фронтовых треугольников. Мама пропажи не заметит, всё равно этих писем давно не перечитывает и вряд ли помнит, сколько их всего.

Хорошо бы отыскать в этих письмах какие-нибудь красивые слова о том, как непобедимая Красная Армия бьёт фрицев, как краснозвёздные ястребки бомбят вражеские эшелоны, как наши танки давят своими тяжёлыми гусеницами отступающего противника, который трусливо тянет руки вверх и сдаётся в плен нашим бойцам. Такими рисовали врага на многочисленных плакатах популярные в то время художники с несерьёзным именем Кукрыниксы.

Но ничего такого в письмах не было. Об этом папа, спустя какое-то время переводивший письма, ему и сказал. Неизвестный Яшке пехотинец по имени Марк писал маме о том, как тоскует по дому, как неуютно и тяжело ему в сырых окопах, но он надеется, что война скоро закончится долгожданной Победой, и все солдаты живыми и здоровыми вернутся домой к родным и близким. Всё это было не интересно и уж никак не годилось для школьного музея.

Повертев в руках письма, написанные на незнакомом языке, Яшка отложил их в сторону.

«Это, наверное, еврейский алфавит, – догадался он, – письма написаны на идиш».

Мама как-то рассказывала, что в детстве училась в еврейской школе в местечке, откуда была родом, и в их семье не только разговаривали, но и читали газеты и книги на этом языке. Однако прошло столько лет, смущенно добавляла она, и многое забылось, речь она ещё понимает, а вот сказать или прочесть что-нибудь самой уже трудновато. Отвыкла без практики. Яшка и вовсе не знал на идиш ни слова, да его никто и не учил. Вряд ли этот язык когда-то пригодится, считали взрослые, а вот немецкий, который изучают в школе, другое дело. С ним можно врага бить.

– Возьму всё-таки пару писем на идиш, – решил он, – прочесть их всё равно никто не сумеет, а я скажу, что они про войну, и написал их погибший герой. Ведь это действительно так…

Не дожидаясь, пока пропажу обнаружат, он помчался в школу к Моисею Захаровичу. Письма, бережно завёрнутые в газету, положил для пущей сохранности в учебник.

– Моисей Захарович ушёл, – сказали ему в учительской. – Если ты принёс что-нибудь для музея, то положи ему на стол. Сюда все складывают. Да не бойся, всё будет в целости и сохранности.

У школьного крыльца Яшка встретил Комодина, который волок большую картонную коробку, и на коробке почерком его отца было размашисто выведено: «В дар школьному краеведческому музею от дважды героя Советского Союза Павла Комодина».

– Комод, чего тащишь? – не выдержал Яшка. – Ну-ка, засвети.

Комодин-младший бережно поставил коробку на землю, демонстративно вытащил пачку «Казбека» и закурил, не опасаясь, что его увидят из школьных окон. Любому другому за это влетело бы по первое число, но с Комодом никто из учителей старался не связываться.

– Модель истребителя, на котором батя бил фрицев, – гордо сообщил он. Комодин знал, что этому экспонату будет уготовано в музее центральное место, но ему было всё же любопытно узнать, что принесут остальные. – А ты что тащишь?

– Фронтовые письма погибшего героя, – ответил Яшка. – Между прочим, Скворец притащил дедов орден. Сам видел на столе у Моисея Захаровича.

– Труба Скворцу, – со знанием дела заявил Комодин, – за такие фишки дед ему уши открутит! Батя бы меня просто убил!

Яшка пожал плечами и ничего не ответил.

– Ну, я пошёл, – не выпуская папиросу из зубов, Комодин поднял коробку и направился к школьным дверям. – Будь здоров, фронтовой почтальон!

Новую экспозицию школьного музея, собранную силами учащихся, было решено открыть через неделю, к концу учебного года и к началу каникул. Все эти дни Моисей Захарович ходил счастливый и праздничный, но никого из ребят в музей не пускал, обещая показать всё сразу, когда стенды и витрины для новых экспонатов будут готовы.

Неделю школа гудела растревоженным ульем. У всех было праздничное настроение, правда, его немного подпортил дед Юрки Скворцова, который приходил скандалить из-за ордена, и орден ему тут же вернули. Других инцидентов не было.

По случаю открытия музея провели торжественную пионерскую линейку, на которую пригласили Комодина-старшего. Не взирая на жару, герой нарядился в парадный полковничий китель со всеми наградами, страшно потел и постоянно вытирал багровую лысеющую голову мятым носовым платком. Несколько раз Комодин отворачивался и выжимал пот из платка, но платок был всё равно мокрый, липко шмякал по лысине, и это вызывало всеобщее оживление, особенно среди смешливых октябрят.

После нудных речей директора, Комодина и старшей пионервожатой завели гимн с потрескивающей пластинки из радиоузла. С последним аккордом Моисей Захарович торжественно распахнул двери музея, а сам был вынужден отскочить в сторону, потому что хлынула ребячья толпа, и классные руководители, как ни старались, сдержать напор не могли. Всем хотелось поскорее увидеть свой экспонат и то место, которое ему отвели на стендах.

Яшка оказался зажатым между Юркой Скворцовым и Светкой Левшаковой. Чуть в стороне от них пыхтел Комодин-младший, который особо не торопился, потому что и так знал, что с его моделью будет всё в порядке. Юркиного экспоната не было, но он давился со всеми за компанию.

– Вижу! – радостно захлопала в ладони Светка и указала на стенд «Быт местных крестьян XIX века». В центре стенда были аккуратно закреплены планочками старинные бабушкины пяльцы с куском вышитого полотна. Сама Светка вышивать не умела и не испытывала к этому никакого интереса. Так что с пяльцами, в общем-то нужной и полезной в хозяйстве вещью, её родители расстались без сожаления.

Яшка внимательно осмотрел стенды и витрины в обеих музейных комнатах, но своих фронтовых треугольников так и не обнаружил. Когда толпа поредела, обошёл музей ещё раз, но результат оказался тот же.

– Моисей Захарович, а мои письма? – почему-то краснея, спросил он у учителя, прохаживающегося вместе с директором и Комодиным-старшим.

Моисей Захарович остановился, зачем-то снял очки и с преувеличенным старанием принялся протирать их полой пиджака, потом близоруко прищурился и тронул Яшку за плечо:

– Я тебе объясню. Только попозже, не сейчас. Пускай все разойдутся, а ты задержись ненадолго, договорились? Я обязательно всё объясню…

Яшке показалось, что он что-то скрывает, и это его не на шутку озадачило. Что ещё за секреты?

Часа полтора он болтался на улице у школы, несколько раз поднимался в музей, но там всё время толпились ребята, и Моисей Захарович был занят. Потом Яшка сбегал домой пообедать, а когда вернулся в школу, двери музея были уже на замке. Что-то холодное и неприятное шевельнулось в его груди. Постояв минуту, он отправился в учительскую. Но и там Моисея Захаровича не оказалось. Не было его и в кабинете истории.

Впору бы заплакать от обиды, ведь невозможно поверить, что учитель обманул его и ушёл домой, так ничего и не объяснив. А ведь обещал же… Глядя под ноги, мальчик медленно направился к выходу и уже у самых дверей лицом к лицу столкнулся с Моисеем Захаровичем.

– Ты быстро проскочил мимо меня, и я не успел тебя окликнуть, – учитель, подслеповато щурясь, смотрел куда-то мимо него. – Поэтому решил тебя здесь подождать. Не хочется, понимаешь ли, чтобы нас слышали посторонние.

Яшка глубоко вздохнул, и вместе они вышли из школы.

– Вот эти письма, – Моисей Захарович достал из кармана треугольники. – Ты расстроился, что я не поместил их на стендах?

Яшка неуверенно пожал плечами.

– Пойми, всё это не так просто, – Моисей Захарович говорил все медленней и медленней, словно с трудом подыскивал слова. – Эти письма написаны на идише, и не каждый поймёт это правильно. Умный человек не предаст этому значение, а дурак? Стоит ли нам с тобой лишний раз дразнить дураков, которые не любят евреев? Ты взрослый человек и должен меня понять…

– Что в них плохого, в этих письмах? – не выдержал Яшка.

– Плохого ничего, но…

– Это настоящие фронтовые письма, – упрямо сказал он. – Тот, кто их написал, погиб как герой, мне дома рассказывали…

– Я прочёл их, – ещё тише сказал Моисей Захарович, – хотя, наверное, некрасиво читать чужие письма… Но я знаю идиш и не удержался… Это очень хорошие и добрые письма. Плохой человек таких слов никогда не напишет.

– Тогда в чём дело? – Яшка неожиданно разозлился и с силой пнул подвернувшийся на дороге камешек. – Какую-то авторучку в музее держать можно, а письма – нельзя?!

Учитель ничего не ответил, лишь как-то странно сгорбился и пошёл вперед, неловко переставляя ноги и не оглядываясь. Таким жалким и беспомощным Яшка его никогда не видел. Сначала ему хотелось догнать Моисея Захаровича и извиниться неизвестно за что, а потом он передумал и пошёл в обратную сторону. Необычное спокойствие и уверенность овладели им, даже собственная обида на учителя уже казалась ему мелкой и никчёмной.

Он поглубже засунул письма в карман и вдруг улыбнулся. Чему – неизвестно, но это уже было, наверное, совсем не важно…

История с письмами была не единственной. Поначалу Яшка даже внимания не обращал, когда кто-то глупо хихикал над его фамилией или выговаривал, словно сплёвывал, слово «еврей». Лично для него ничего обидного в этом слове не было, но ведь не может же это продолжаться бесконечно!

Друзья иногда посмеивались над тем, что вместо футбола с ребятами во дворе или каких-нибудь других не менее серьёзных пацанских дел, он с самого первого класса бегал в музыкальную школу со скрипичным футляром или в литстудию при районном Доме пионеров.

– Меня, например, в музыкалку и на пушечный выстрел не пустят! – ржал Скворец. – Да я и сам туда не пойду. Очень мне надо, чтобы надо мной во дворе смеялись! А играть на баяне меня батя и так научит, без нот! Стишки сочинять – да кому они нужны, эти стишки?! Вон их сколько в учебнике литературы…

Яшка сперва пробовал что-то возражать, но никого переубедить было невозможно. Футбольный мяч весил в глазах друзей намного больше скрипки. Стихи же, к сочинительству которых он с недавних пор испытывал интерес, вообще ничего не весили. В школе ещё можно было как-то общаться со своими лучшими друзьями, но после школы…

А потом произошла и вовсе неприятная история. Но уже не с ними и не в школе, а в музыкальной школе, где всё до последнего времени было бы вроде спокойно и неконфликтно. Этот случай Яшка тоже запомнил навсегда, и если изредка вспоминал, то настроение портилось надолго, будто всё происходило лишь вчера.

8. Открытое письмо

– Кошмар! – возмущённо принялся размахивать руками директор музыкальной школы Григорий Николаевич. – Снова эта психопатка Нонна письмо прислала! Что ей неймётся в своём Израиле?! Ну, уехала, ну, отпустили её подобру-поздорову – чего, спрашивается, ещё надо?

Он вскочил со стула и стал нервно бегать по классу, задевая пюпитры.

Танька Миронова, первая скрипка квартета, незаметно ткнула смычком Яшку и шепнула:

– Во даёт! Полчаса теперь бухтеть будет, а урок-то идёт…

Яшка ничего не ответил, лишь опустил скрипку и стал прислушиваться к срывающемуся директорскому тенорку.

Во время репетиции струнного квартета, которым руководил директор, его неожиданно вызвали к телефону, и вскоре он вернулся взъерошенный и злой. Следом за ним в класс примчались парторг школы баянист Жемчужников и завуч Наталья Абрамовна.

– Что она, успокоиться не может? – истерически повторял Григорий Николаевич и тряс головой. – Шестьдесят пятый год уже, а она… Злилась бы на того, кто ей дорогу перешёл, а мы-то причём? Наш коллектив её, можно сказать, воспитал, выпестовал, а она – змея подколодная…

Не обращая внимания на четверых замерших за пюпитрами учеников, он метался по классу, словно у него неожиданно разболелись зубы.

– Что вам сказали по телефону? – вкрадчиво поинтересовался Жемчужников, моментально превращаясь из разбитного гармониста в строгого коммуниста-парторга.

– Товарищ Трифанков из райкома партии крайне возмущён тем, что на адрес школы снова пришло письмо из Израиля от этой… Хорошо, что компетентные органы вовремя отреагировали и передали письмо в райком. Вопрос поставлен прямо: а не стоят ли за этим письмом западные спецслужбы? Всё надо предусмотреть. Попади письмо в коллектив, опять пошли бы разговоры, и вообще… – Григорий Николаевич горестно вздохнул. – Товарищ Трифанков такой разгон мне устроил по телефону, что хоть с балкона… вешайся. Крайний я, что ли?! Нужны мне эти неприятности как телеге… пятая нога! В общем, пора принимать меры, чтобы впредь подобных безобразий не повторялось.

– Какие меры? – насторожился парторг, и его глаза сверкнули плотоядным огоньком.

– Нам поручено подготовить ответное открытое письмо, которое опубликует областная газета. Пусть общественность узнает о нашем негативном отношении к подобным провокациям, чтобы впредь неповадно было…

Танька Миронова подмигнула ребятам:

– Нормалёк! Пятнадцать минут до конца урока осталось.

Яшка её не слушал. Какая-то непонятная тоска поднималась в нём, стискивала грудь и застревала в горле твёрдым солёным комком. Всё происходящее его, естественно, не касалось. И в то же время касалось, потому что уехавшая чуть больше года назад в Израиль бывшая преподавательница музыкальной школы приходилась ему родной тёткой.

Нельзя сказать, что Яшка питал к ней большую любовь. Взбалмошная и грубоватая, она не часто вспоминала о своей не такой уж и дальней родне, но это Яшку устраивало. Чем меньше она его замечала, тем меньше его дразнили, а учился он хорошо и без её помощи. В Израиль Нонна подалась одной из первых в их городе, едва появилась возможность. Перед отъездом у неё была куча неприятностей и даже скандалов. Её мужа, дядю Борю, который отказался с ней ехать, вынудили затеять бракоразводный процесс, после чего всё равно исключили из партии и выселили из двухкомнатной квартиры. Помотавшись полгода по коммуналкам и общежитиям, он в конце концов уехал тоже, но что с ним, пока неизвестно, потому что писем он никому не писал.

Кто-то прослышал, что на таможне Нонну основательно прошерстили, изъяли почти все книги и ноты из багажа, в результате чего она уехала с одним лёгким чемоданчиком. Но ещё до этого по указанию райкома партии в школе было проведено собрание, на котором Нонну «гневно заклеймили», обвинили во всех смертных грехах и вдобавок публично заявили, что «как педагог она ноль» и всю жизнь «клепала бездарностей под стать себе».

Со временем, может, всё и улеглось бы, но тут пришло первое письмо. И не кому-нибудь из оставшихся друзей или родных, а прямиком в музыкальную школу. В письме Нонна хвасталась первыми успехами на новой родине, но не забыла пройтись и по тем, кто отравлял ей существование в последние месяцы перед отъездом. Григорий Николаевич недальновидно позволил прочесть письмо в коллективе, отсюда и начались все беды.

Выходило, что с отъездом Нонна не успокоилась и не забыла обид. Каким-то образом она проведала, что Григорию Николаевичу зарубили присвоение звания заслуженного работника культуры, а Переходящее Красное знамя, которым испокон веков награждалась школа, секретарь райкома Трифанков приехал и забрал самолично, не удосужившись создать для этого даже какой-нибудь формальной комиссии…

Урок подходил к концу, а Григорий Николаевич словно забыл о нём.

– Ох, эти евреи! – пыхтел он и брызгал слюной. – Сплошные неприятности от них. Чего им, спрашивается, здесь не хватает? Преследуют их, что ли? По погромчикам соскучились?

– Григорий Николаевич! – дрожащим голосом проговорила моментально покрасневшая Наталья Абрамовна. – Детей постыдитесь! При мне можете говорить всё что угодно, но при них… – она виновато взглянула на Яшку и на толстого виолончелиста Женьку Вилькинского.

– Да что они – не понимают?! – вспылил директор и в упор посмотрел на ребят. – Вот скажите, вы понимаете, о чём разговор?

– Понимаем, – в один голос ответили Яшка и Женька, хотя совершенно не понимали, чем провинились евреи перед директором.

– Вот я, к примеру, украинец, – с пафосом продолжал Григорий Николаевич, – всю жизнь живу в России, и никуда меня отсюда не тянет. Бывает, конечно, что какие-нибудь бездари хохлом обзовут – я же от этого не бросаю всё и не драпаю в Киев! А евреев, видите ли, только попробуй жидами обозвать – смертельная обида…

– Григорий Николаевич! – почти задохнулась Наталья Абрамовна и, опрокидывая стулья и пюпитры, выбежала из класса.

Насупившийся Жемчужников проводил её тяжёлым взглядом, потом рассудительно изрёк:

– Эмоциональная дамочка! Ишь, как нос воротит, на больную мозоль ей наступили, видите ли. Того и гляди, сама навострит коньки на историческую родину…

Яшка внимательно вслушивался в разговор и рассматривал невозмутимого Женьку Вилькинского, обхватившего лакированные бока виолончели своими толстыми коленками, затем перевёл взгляд на Юрика Сысоева, вторую скрипку квартета. Потом некоторое время изучал драный карман на пиджаке Жемчужникова, из которого при каждом движении сыпались серые табачные крошки. На брызгавшего слюной директора смотреть не хотелось.

– Значит, так, – спохватился Григорий Николаевич, – урок окончен, дети могут идти. А мы, – он кивнул Жемчужникову, – пойдём ко мне в кабинет и подумаем, что предпринять…

Из школы Яшка вышел вместе с Юриком Сысоевым. За ними увязалась настырная Танька Миронова, которая тут же попробовала взять на себя роль атамана:

– Может, в кино рванём?

– Мне домой надо, – поморщился Юрик и соврал для убедительности: – Старики в гости намылились, с сестрёнкой сидеть некому…

– А ты? – Танька ехидно посмотрела на Яшку.

Не успел Яшка и рта раскрыть, чтобы тоже наврать что-нибудь, как из музыкальной школы выскочил Григорий Николаевич в небрежно наброшенном на плечи пальто и кинулся к лавке, на которой расположились ребята.

– Где Вилькинский? – задыхаясь спросил он.

– Ушёл, – услужливо доложила Танька.

– Ты, – директор ткнул пальцем в Яшку, – задержись, а вы, ребятки, ступайте домой… Хорошо бы всё-таки ещё Вилькинского найти…

В директорском кабинете было шумно и накурено. Сам Григорий Николаевич не курил, и курить в своём присутствии не разрешал, но сегодня, в виду неординарности ситуации, правилу изменил. Из присутствующих нещадно дымили папиросами двое: Жемчужников и старожил школы, флейтистка Тамара Васильевна, сухонькая старушка с седыми старомодными буклями, похожими на парик Баха с портрета в коридоре. Кроме них в кабинете были всё ещё пунцовая Наталья Абрамовна, затем заместитель парторга и по совместительству завхоз отставник Ефименко, а также преподавательница музыкальной литературы Ольга Викторовна, дама с томными, словно приклеенными ресницами и очень короткой юбкой, из-под которой всегда выглядывало много такого, чему выглядывать не следовало бы. Яшку усадили на стул, и Григорий Николаевич, откашлявшись, начал:

– Ты, Яков, уже не маленький и понимаешь, для чего мы собрались. От твоей тётки снова пришло письмо из Израиля, и это плохо… В нём она, понимаешь ли, клевещет на нашу школу и порочит советский образ жизни. Так, товарищи? – обратился он за поддержкой к присутствующим, и те поспешно закивали головами. – Нужно дать ей решительный отпор в виде открытого письма, которое опубликует областная газета. Так вот, мы решили, что будет лучше, если это письмо напишут наши ученики, и совсем здорово, если – еврейской национальности. К примеру, ты и Вилькинский. Притом ты её племянник, а это большой козырь! Женя подпишет после… – Григорий Николаевич плеснул воды в стакан и залпом выпил. – Не волнуйся, написать мы поможем, для того и собрались. Вот бумага, ручка, начинай.

– О чём хоть Нонна пишет-то? – прокуренным голосом перебила его Тамара Васильевна. – Вы бы вслух почитали, чтобы знать, о чём речь.

– Это нам без надобности! – филином ухнул Ефименко. – Мало ли какую идеологическую грязь льют на нас западные радиоголоса и их прихлебатели! Всё у них на один манер, мать их так-перетак…

– Ну, вам, конечно, без разницы, – смерила его презрительным взглядом Тамара Васильевна. – Вам, простите, что метёлки, что письма…

– Попрошу без колкостей и намёков! – обиделся Ефименко и грузно заворочался на стуле. – Консерваториев мы не кончали, как некоторые шибко умные, зато экзамен на идеологическую зрелость на фронте выдержали. Вот!

– Причём здесь письмо? – вмешался Жемчужников. – Или вам хочется посмаковать подробности этой похабщины? Все присутствующие – люди грамотные, догадываются, о чём она написала. Ответ можно составить, не читая письма.

– Действительно, – прибавил директор, – с письмом нас пока не ознакомили, но нет оснований не доверять райкому…

– Тогда я отказываюсь принимать участие в этой угадайке! – Тамара Васильевна тряхнула буклями и с силой растёрла папиросу в пепельнице.

– Издеваетесь, да?! – взвился Григорий Николаевич. – Буду – не буду, хочу – не хочу! Это вам не бирюльки, а серьёзное политическое мероприятие!

– Во-во! – обрадовался Ефименко. – Умные какие, аж спасу нет!

Жемчужников почесал подбородок и примирительно пробормотал:

– Вообще-то не мешало бы и в самом деле ознакомиться с письмом. Может, позвонить в райком, попросить?

Григорий Николаевич молча махнул рукой, и парторг тотчас принялся накручивать телефонный диск, с минуту разговаривал с кем-то сладким, как патока, голоском и наконец сообщил:

– Готово. Можно прямо сейчас подойти и взять письмо под расписку, а через день вернём.

Некоторое время после его ухода стояла тишина, потом Григорий Николаевич, покосившись на Яшку, сказал:

– Ты сходи, погуляй пока, а мы покумекаем, что писать.

Из прокуренного кабинета Яшка вышел с облегчением и стал прохаживаться по пустому коридору, разглядывая выцветшие старые стенгазеты, потом, оглянувшись, наковырял с доски объявлений пластилина, скатал шарик и стрельнул в пыльный плафон на потолке. Ничего интересного больше не было, и он вернулся к кабинету.

– … Что в этом письме такого, если райком его только под расписку выдаёт? – донёсся из-за неплотно прикрытой двери голос Ольги Викторовны. – Бомба, что ли? Ох, мудрят наши райкомовцы…

– Бомбы ей не хватает! – возмутился Ефименко. – Слышал бы эти слова твой батя-покойник, однополчанин мой и фронтовик, он бы тебе так задницу надрал, что тошно стало бы. А то ишь, заголила ляжки перед малолетками, щеки свёклой накрасила – и бомбу ей подавай!

– Фу, как грубо, – сказала Тамара Васильевна. – Выбирайте выражения, вы же в педагогическом коллективе.

– Ой-ой, напугала! – загоготал завхоз. – Я человек простой, что думаю, то и говорю. Не то что некоторые пе-да-го-ги, – с издёвкой протянул он.

– Нашли время ссориться, – подал голос директор. – Лучше над текстом думайте…

– Я, между прочим, ничего против евреев не имею, – через некоторое время вздохнула Ольга Викторовна. – Наоборот, считаю их очень приличными и интеллигентными людьми. И хамов среди них меньше. Есть у меня знакомый, Гришей зовут, кларнетист в кинотеатре, перед сеансами играет. Самоучка, но любому с консерваторским образованием фору даст.

– Знаем мы этих кларнетистов, – совсем развеселился завхоз. – Ах, музыкант, ах, интеллигент! А что же он, если такой хороший, не женится на тебе? Небось, тоже в Израиль мылится, чтобы письма подмётные оттуда строчить? Ты ему там без надобности, он себе там какую-нибудь Сарру с машиной да виллой отыщет, а такие, как ты, ему лишь для одного дела нужны…

– Ох, мерзавец! – возмутилась молчавшая всё это время Наталья Абрамовна. – А ещё ветеран-фронтовик! Хоть бы женщин постеснялся…

– Это мне-то стесняться? Пускай они стесняются. К вам это не относится, хоть вы и еврейка. Вы замужем за русским и, насколько знаю, никуда уезжать не собираетесь. Или… – Ефименко сделал многозначительную паузу, – собираетесь?

– Причём здесь это? – только и ахнула завуч.

– Притом! Нечего нам баки забивать. Знаем мы, чем купил эту вертихвостку Гриша-музыкант! И какой кларнет у него в штанах – тоже знаем! Эх, был бы жив её батя, не стерпел бы такого позора…

– Молчать! – вдруг взвилась Тамара Васильевна. – Слышите вы… алкоголик!

– Но-но, – стул под завхозом угрожающе заскрипел. – За алкоголика и за оскорбление личности могу привлечь, свидетели есть… А то распоясались, аристократы хреновы, сионисты недобитые…

Многого из того, что говорилось за дверью, Яшка не понимал, но чувствовал, что там происходит что-то очень гадкое и постыдное. Слушать дальше не хотелось, и он отправился на улицу, присел на лавку у школы и стал ковырять рыжий дерматин скрипичного футляра.

– Вот ты где, – раздался за спиной голос Жемчужникова, – пошли, братец, накатаем ответ быстренько, и гуляй себе на все четыре стороны.

От густых табачных клубов в директорском кабинете с непривычки щипало глаза. Спор уже закончился, и все сидели молчаливые и надутые.

– Вот оно… – брезгливо, словно червяка, Жемчужников достал из кармана узкий заграничный конверт с весёлой елочкой авиапочты, оглядел присутствующих и приступил к чтению:

«Шалом, дорогие строители светлого будущего, которое, надеюсь, никогда не построите! Думаете, я всё ещё злюсь на вас? Не надейтесь, нет. На собаку, которая лает вслед, а вцепиться в штанину уже не может, не обижаются… Чувствую я себя прекрасно, настроение хорошее, хоть вы и отняли своей возней перед отъездом у меня несколько лет жизни. Бог вам судья…»

– Ишь, какой святошей стала! – вырвалось у Ефименко, но на него зашикали, и он замолчал.

«… Как там любимая музыкальная школа? Ещё стоит? Благодаря стараниям перестраховщика-директора, она скоро развалится от малейшего чиха пьяницы-парторга. Кстати, по-прежнему ли он халтурит на свадьбах с казённым баяном или его уже не приглашают из-за скудности репертуара и неумеренности по части питья?..»

– Оскорбления в адрес конкретных лиц не зачитывайте! – набычился Григорий Николаевич. – Откровенную похабщину пропускайте.

– Ну уж нет! – мстительно заметила Тамара Васильевна. – Читать так читать. Умный не обидится, а дурака, – она лукаво покосилась на завхоза, – не жалко!

И действительно, дальше в письме Нонна не обошла вниманием Ефименко:

«…Как чувствует себя доблестный завхоз? Не беспокоят военные контузии, полученные в глубоком тылу при обороне обоза? Впрочем, сил у него ещё хватит, чтобы до конца растащить то жалкое имущество, которым сердобольная советская власть осчастливила школу…»

– Сука! – от гнева Ефименко сперва покраснел, потом побелел как полотно. – Своими руками придушил бы гадину, если бы достал. Пусть меня потом судят…

«…Как настроение у моих драгоценных коллег? Ещё не взбунтовались из-за того, что на каждом уроке музыки нужно ссылаться на решения партийных съездов и цитировать бессмертного вождя-сухофрукта? А ведь суммы их нищенских зарплат едва ли сопоставимы с количеством славословий в адрес вышестоящих идиотов…»

– Ложь! – уверенно заявила Тамара Васильевна. – Ни разу я не цитировала ученикам партийные документы!

– Вы их на флейте играть учите, – вздохнула Ольга Викторовна и грустно опустила свои приклеенные ресницы, – а я обязана твердить, что главное достоинство бетховенской Аппассионаты состоит в том, что её любил Ленин…

– Между прочим, он её и в самом деле любил, – недобро напомнил Жемчужников и снова углубился в чтение:

«…В Израиле я устроилась совсем не так плохо, как мне пожелали на партбюро. Учу язык, даю частные уроки музыки. На жизнь хватает. Даже откладываю кое-что на отпуск, который хочу провести в Ницце…»

– О, Ницца! – застонала Ольга Викторовна. – Хоть бы одним глазком посмотреть!

«…В Союз не поеду, хотя, сказать по правде, иногда тянет. Но не поеду уже потому, что секретарь райкома Трифанков сказал перед отъездом, что такой балласт, как я, советским людям не нужен. Куда мне, балласту, до него, ведь он выплывет при любой ситуации! Только всем хорошо известно, что лучше всего держится на поверхности…»

От такой откровенной хулы партийного начальства Жемчужников сперва зажмурился, потом покрылся липким потом и сразу же боязливо оглянулся.

«…Но Трифанков мне безразличен. Он не исключение: в райкомовских креслах удерживаются лишь подобные ему типы, а самые подлые и наглые из них пробиваются ещё выше, чтобы руководить государством. Хотя и это мне уже безразлично – жить-то с такой публикой вам, а не мне…»

– Ни хрена себе заявочки! – очередной раз вспылил завхоз. – Да за такие речи без суда и следствия… как врага народа! Ишь, какую змеюку на груди пригрели!

Красный, как рак, директор непослушными пальцами рванул галстук, вскочил и стал нервно метаться по кабинету.

– Может, дальше не читать? – жалобно застонал Жемчужников. – И так ясно…

– Читайте, – неумолимо повторила Тамара Васильевна.

«…И ещё мне интересно узнать: кто поселился в моей бывшей квартире? Уверена, что дали её не многодетной семье, мыкающейся по общежитиям, а какому-нибудь блатному из райкома…»

И здесь Нонна попала в точку: по райкомовской протекции в её квартиру вселился Жемчужников. Если упоминание о казенном баяне и пьянстве он пропустил мимо ушей, то такого оскорбления стерпеть уже не мог:

– Баста! Больше такую клевету не читаю. И вам не советую!

Он подхватился и принялся носиться по кабинету наперегонки с Григорием Николаевичем. Все стали провожать их взглядами, лишь Яшка тайком поглядывал на брошенное на стол письмо, силясь разобрать оставшиеся строки, писанные корявым тёткиным почерком.

Вдруг раздался смех, и все перевели взгляды на Наталью Абрамовну. Смеялась она как-то странно: из глаз катились слезы, и она достала носовой платок, но прижимала его почему-то не к глазам, а к вискам. И вообще это больше походило не на смех и даже не на плач, а на какие-то нервные частые всхлипывания.

– Господи, – шептала она лихорадочно, – неужели надо уехать, чтобы увидеть, в какой грязи и мерзости мы живём? Почему? За что?..

Тамара Васильевна и Ольга Викторовна принялись её успокаивать, Ефименко демонстративно отвернулся, а Григорий Николаевич и Жемчужников разом остановились и стали изумленно её разглядывать.

– Вы это… перестаньте… – пробормотал директор. – Дайте ей лекарство какое-нибудь, и пусть идёт домой. Мы тут сами…

Женщины вывели завуча из кабинета, а через минуту вернулись и сели на свои места.

– Оно понятно, – философски изрёк Ефименко. – Правда-матка глаза колет. Будь я на её месте…

– Замолчите! – выкрикнула Тамара Васильевна. – Оставайтесь на своём месте и помалкивайте. И так наговорили больше, чем следует!

Григорий Николаевич подёргал себя за растянутый галстучный узел и уставился на часы:

– Перестаньте собачиться, ради бога! Лучше займёмся ответом, пока совсем не перегрызлись…

– Пиши, – похлопал Яшку по плечу Жемчужников.

Мальчик послушно придвинул к себе чистый лист, попробовал ногтем перо и вздохнул.

– Пиши, – повторил Жемчужников и принялся на ходу сочинять: – «Открытое письмо». Написал заголовок? Теперь с новой строки. «По поручению парткома, профкома, администрации и коллектива школы…»

Яшка механически записывал и не понимал ни слова. Перед глазами всё ещё стояла плачущая Наталья Абрамовна. Ему было жалко её, а всех этих людей, обидевших её, он просто ненавидел. Хотя нет, Тамара Васильевна наверняка не виновата. И Ольга Викторовна тоже.

«…Провокационный характер вашего письма глубоко возмутил наш коллектив и заставил выступить с гневной отповедью агенту мирового сионизма…»

Коллективного сочинения явно не получалось, потому что все молчали, и Жемчужников в одиночку складывал непослушные фразы, в которые никак не вмещались распирающие его злость и негодование.

Перо послушно поскрипывало по бумаге, и Яшка нисколько не следил за тем, что пишет, лишь раздумывал о тётке Нонне, которую сейчас называли всякими плохими словами. Может, оно и так, но это всё-таки его тётка, и ругать её со всеми вместе казалось ему предательством.

– Чего остановился? – Жемчужников заглянул через плечо. – Устал?

– Перышко засорилось, – соврал Яшка и с преувеличенным старанием стал тереть перо о клочок бумаги.

Минуты три парторг выжидал, потом присел рядом и жёстко притянул его к себе:

– Ну-ка, ну-ка… Вот оно что! Значит, ты не согласен с тем, что пишешь? Да или нет?

– Пиши, – глухо сказала Тамара Васильевна, отворачиваясь. – Так надо, сынок…

«…Я, ваш племянник, ученик пятого класса, член Всесоюзной пионерской организации имени Ленина…»

– Может, написать просто – «пионер»? – как за соломинку ухватился Яшка за последние слова.

– Пиши, как велят! – взвизгнул Жемчужников. – «…возмущённый вашим…» Учти, слово «вашим» не с большой буквы, а с маленькой! «… возмущённый вашим провокационным письмом, публично заявляю, что отрекаюсь от вас…»

Легкое поскрипывание пера оборвалось.

– Что такое «отрекаюсь»? – Яшка в упор разглядывал парторга.

– Неужели не понимаешь? А я думал, ты разумный мальчик и не хочешь неприятностей себе и родителям…

Но Яшка его уже не слышал и заплакал в полный голос. Он не видел ничего перед собой, кроме этого страшного слова «отрекаюсь», которое отсекало всё, что было раньше, а будущее – сулило ли оно теперь что-то хорошее?

– Сынок, – донёсся до него голос Тамары Васильевны, – ну, что же ты так?

Опрокидывая стулья, Яшка бросился к двери, и по пустому школьному коридору звонко зацокали подковки его стареньких, чиненых-перечиненных ботинок.

Уже на улице, глотнув холодного воздуха, он огляделся по сторонам и вспомнил, что забыл в директорском кабинете футляр со скрипкой. Ну, и не надо, подумал он, пускай себе забирают! Всё равно он больше сюда не придёт, как бы его ни уговаривали.

На знакомой скамейке возле школы сидела завуч Наталья Абрамовна. Сидела она странно и неестественно, не сводя взгляда с изломанных кустов жасмина у чугунной школьной ограды.

– Наталья Абрамовна, – тихонько позвал её Яшка и присел рядом.

Красными, но уже сухими и спокойными глазами завуч посмотрела на него и вдруг погладила по щеке подрагивающими, чуть влажными пальцами. Прикосновение было коротким и лёгким, но словно обожгло щёку. К горлу подкатил комок, и захотелось снова заплакать, но Яшка сдержался, лишь придвинулся к Наталье Абрамовне поближе и ткнулся лбом в её шершавый рукав.

– Не обижайся на них, – глухо проговорила завуч, – они и сами не ведают, что творят… Просто жизнь у нас так устроена, и эти люди вовсе не злые. Они просто несчастные…

– Я понимаю, – пробормотал мальчик, глубже зарываясь лицом в её рукав. – Понимаю…

9. Дедово наследство

Чем старше становишься, тем больше обращаешь внимание на разницу между тем, что происходит вокруг – на улице, в школе среди сверстников, при общении с незнакомыми людьми, и тем, что наблюдаешь у себя дома, при закрытых дверях, в разговорах с близкими и знакомыми. Между этими наблюдениями чаще всего зияющая пропасть. Хотя опять же, чем старше становишься, тем больше находишь в этом своеобразную логику. Чтобы искренне восхищаться происходящим вокруг, нужно быть законченным идиотом или изначально лживым и двуличным человеком. С другой стороны, чтобы всё-таки не выглядеть белой вороной и не отличаться от большинства, что весьма чревато, нужно носить маску – идиота или того же лжеца. Лишь дома её брезгливо снимаешь и отбрасываешь в угол. А назавтра снова натягиваешь на лицо, как бы этому ни противился.

Причина этому – вовсе не подпольное чтение запрещённых книжек или резкое отрицание существующей действительности, до поры таящееся в каждом из нас и пока не требующее выхода. Противоречие – даже не столько в природе человека, хотя естественное стремление каждого – не впускать в свой относительно обустроенный быт отвратительные и несовместимые с моралью реалии внешнего мира. Несовместимость между тобой и обществом существует всегда и на любом уровне, и чем старше становишься, тем пропасть становится шире и глубже. Преодолеть эту несовместимость, наверное, можно, но стоит ли? Не сродни ли это поражению?

Подобные размышления и сомнения характерны, наверное, даже для самого отмороженного апологета главенствующей идеологии, как бы он ни закрывал глаза на происходящее. Всё-таки законченных идиотов не так много…

Наш герой, как и любой его сверстник, естественно, оценивал это несоответствие как крайнее неудобство и постоянно пытался разобраться в причинах такого странного, с его точки зрения, явления, хотя и понимал, что однозначного ответа никто не даст. А вскоре и вовсе стал воспринимать это внутреннее противостояние как само собой разумеющееся. Рано или поздно жизнь расставит всё по местам, ведь неустойчивое равновесие – а оно есть, и ощущал его не один лишь Яшка! – рано или поздно закончится и наступит… А что наступит? Этого ни он, ни окружающие не знали. И когда наступит, тем более, было неизвестно…

Но все чего-то ожидали, словно сладкая крупка, иногда пробегавшая по спине, сулила перемены уже завтра…

В давние-предавние времена, когда Яшка был ещё совсем юным, среди друзей и знакомых его родителей было принято время от времени по выходным собираться у кого-то в гостях, накрывать стол, в меру выпивать, а потом проводить остаток вечера во всевозможных беседах. По праздникам даже танцевали под радиолу и пели патриотические и народные песни. Для хорового пения они вполне годились – не петь же любимые блатные одесские куплеты в приличной, интеллигентной компании!

При этом как-то обходились без интернета, и это истинная правда… Такие уж дикие нравы были в те времена, не чета нынешним!

Чаще всего собирались в гостях у Яшкиного дядьки – заслуженного сталевара и одного из создателей броневой стали для легендарных «тридцатьчетверок» во время Второй мировой войны. Немало интересных людей приходило на эти импровизированные посиделки, обо всех уже не упомнишь. В частности, была одна весьма колоритная пара, которая, не успев ещё раздеться в прихожей и пройти к столу, уже начинала ссориться друг с другом, не стесняясь окружающих.

– Никакой у тебя, Лизка, культуры! – ворчал супруг, высокий полный старик с большим полыхающим, как флаг над Горсоветом, бесформенным носом. – Деревня ты неумытая…

– Сам ты деревня! – огрызалась супруга. – До сих пор не умеешь себя вести в приличном обществе!

– Я – деревня?! – с пол-оборота заводился Иван Андреевич, а именно так его и звали. – На себя посмотри! Не помнишь, что ли, когда я брал тебя замуж, в вашей деревне никто даже лаптей не носил – только онучи! А в нашей деревне уже, да, люди в лаптях ходили!

– Давай, культурный, снимай свои лапти, вернее, калоши и проходи! – подталкивала его в спину обиженная супруга. Хотя она уже привыкла к этому и всерьёз не гневалась.

Препирательства этих стариков все слушали с улыбкой, но никто не вмешивался и не старался их успокоить. Да и это было, по всеобщему мнению, небезопасно.

Ещё бы – сегодня они уже пенсионеры, а раньше Иван Андреевич был одним из главных НКВДшников в области и, как он нередко любил вспоминать, сразу после войны разоблачил и отправил на эшафот или в расстрельный каземат не один десяток немецких прислужников и полицаев. При этом сердце у него ни разу не дрогнуло, даже когда он самолично подписывал расстрельные списки, а приходилось, между прочим, заниматься и этим:

– Всё надо было делать стремительно и быстро. Какой смысл тянуть до официального суда, где приговор будет тот же самый? Кто на это тогда смотрел?

Иногда во время рассказов его правая рука невольно тянулась к кобуре за пистолетом на правом боку, которого сегодня, конечно, уже не было, а раньше… раньше он чуть ли не ложился с ним спать.

– К евреям мы с Лизкой всегда относились хорошо, – он каждый раз обводил присутствующих добрым, но каким-то ледяным профессиональным взглядом. – Это недруги наговаривали на нас, что в НКВД служили сплошь антисемиты. Может, кто-то из наших втайне и не любил евреев, но помалкивал – кому охота расставаться со своей работой? В руководстве-то конторы вашего брата было более чем достаточно. Ох, и много они накуролесили в органах, эти евреи! Но большинство из наших ребят были нормальными людьми, хоть и носили в юности лапти. А некоторые, – тут он оглядывался на супругу и хитро подмигивал, – даже онучи…

– Некоторые свои лапти и сегодня не снимают! – каждый раз прибавляла супруга. – Только после напоминания, и то со скрипом…

Но долго размышлять о том, какие хорошие парни служили в чекистах и сколько среди них было евреев, Яшке не хотелось. Гораздо интересней было после этого прикидывать, какие у него самого были предки. Но уж в НКВД или позднее в КГБ никто из них наверняка не служил, какими бы хорошими людьми они ни были. В этом Яшка был уверен.

И всё-таки человеком он был сентиментальным и наивно-мечтательным. Представлял своих предков людьми сплошь положительными, о которых не грех вспомнить сегодня добрым словом. Это было для него почему-то крайне необходимо. Чем старше он становился, тем больше ему этого хотелось. Безумно хотелось заглянуть в историю поглубже, но как? Раньше об этом он даже размышлять не хотел, а вот сегодня…

Никаких документов более чем полувековой давности в их семье не сохранилось. А знать о тех, от кого ты произошёл, безусловно, каждому уважающему себя человеку необходимо. Хотя бы для самоутверждения. Чтобы не стать иваном, не помнящим родства.

Конечно же, Яшке хотелось узнать о предках не каких-то библейских, ибо он понятия не имел, кто он есть на самом деле, и к какому библейскому колену принадлежит. А может, вовсе и не к колену, а к подмышке или к чему-то поскандальней. Но шутить на эту тему всё-таки считал неприличным. Должно же быть у человека что-то святое!

Более всего интересовали его предки совсем недалёкие, например, собственные деды и бабки, о которых ещё сохранились какие-то отрывочные сведения. Если после родителей осталось достаточно много фотографий, личных вещей, и их истории ему были худо-бедно известны из их скупых рассказов, то с дедами и бабками ситуация была похуже.

Но и от них всё-таки кое-что осталось помимо десятка выцветших фотографий вековой давности. Так сказать, семейные реликвии, которые отцовский дед передал отцу с условием, что тот передаст их сыну, то есть Яшке. А уж он, в свою очередь, обязан будет передать их дальше по цепочке. Притом непременно на смертном одре, как это произошло с дедом и отцом. Про одр, конечно, Яшка уже присочинил, начитавшись всяких романтических книжек, но так звучало красивее. Прямо-таки складывалось как в средневековых рыцарских династиях.

А осталось ему от деда всего четыре реликвии. Старинный серебряный стаканчик для субботнего возлияния – кидуша, юбилейный николаевский рубль, выпущенный к трёхсотлетию дома Романовых, женский браслет из дутого золота с крохотными жемчужинками и бирюзой, подаренный дедом невесте перед свадьбой в 1913 году, и золотой перстень с рубином, тогда же ответно подаренный ему будущей Яшкиной бабушкой. Обменялись, так сказать, свадебными подарками. Что и говорить, замечательная была традиция, и реликвии замечательные.

Все эти вещи Яшка бережно хранит до сих пор и надеется когда-то на собственном смертном одре непременно передать сыну. Даже представлял иногда, как лежит на белых простынях, тянет иссохшую длань наследнику, а тот, обливаясь горькими слезами, благодарно принимает дедовские дары и обещает беречь их пуще собственного глаза.

Правда, на николаевский рубль то и дело покушались местные нумизматы, которым Яшка по неосторожности похвастался, но ни на какие заманчивые предложения он не поддавался. Аж, сам удивлялся своей стойкости.

О стаканчике и браслете он благоразумно помалкивал. А вот с перстнем то и дело случались разные необычные вещи. И это уже не то детское пластмассовое колечко с блестящей стекляшкой и фольгой, которое было ему подарено в детском саду «невестой». Тут всё сложней. Не иначе как перстень заговорён дедом.

Дело в том, что с недавних пор Яшка решил носить его, не снимая с пальца. Жена, увидев это, хмыкнула про себя, мол, совсем у человека с возрастом крыша поехала, но ничего не сказала. И правильно сделала: нечего вторгаться в святая святых. Неизвестно, как муж поведёт себя при попирании его святыни. Да и Яшке самому неизвестно. Никто ещё не попирал.

Поначалу было несколько неловко носить старомодный перстень, но потом он привык. Одна беда – для среднего пальца перстень оказался несколько туговат, а для безымянного великоват. Хотя при жаре, когда все вещи, в том числе и пальцы, согласно физике, расширяются, перстень сидел на безымянном нормально. Та же картина и для среднего пальца, но при холоде.

Так вот, повадился этот перстень вечно теряться, но не навсегда и не окончательно, а на время. Может быть, даже в показательных целях. Несколько раз Яшка смахивал его полотенцем, вытирая руки после мытья, но каждый раз находил в самых неожиданных местах, а один раз даже на другой день.

Но самая удивительная история произошла на отдыхе в Хорватии, когда он потерял его в бассейне при отеле, где они с женой остановились. Пропажа обнаружилась сразу едва Яшка вылез из воды. Пропахав бассейн несколько раз вдоль и поперёк, он вернулся в свой номер ни с чем. Ночью ему снился обиженный дед, который упрекал внука в нерадивости и грозил скрюченным коричневым пальцем. Проснулся Яшка разбитый и с головной болью. Поначалу ему хотелось вернуться в бассейн и снова приступить к исследованию дна, но что-то подсказывало, что это бесполезно. На всякий случай, он спустился в лобби и сообщил парню за стойкой, что у постояльца беда, и если его перстень кто-то обнаружит, то он будет счастлив, премного благодарен и… Однако парень слушать дальше не стал, а пошарил в одной из ячеек, где хранятся ключи, и протянул пропажу.

Обрадованный Яшка натянул кольцо потуже на средний палец и поскакал докладывать жене о находке.

– Ты бы его отблагодарил, – заметила жена, – всё-таки вернули. А могли бы и себе взять…

Яшка побежал назад и стал совать парню за стойкой деньги. Тот некоторое время соображал, потом снова полез в ячейку и извлёк взамен на деньги женскую серёжку с большим голубым камнем. Серёжку Яшка, конечно, не взял, но с тех пор решил перстень со среднего пальца больше не снимать – пусть лучше давит…

Одна вещь сегодня гложет его душу. Он, конечно, передаст сыну семейные реликвии, в этом и сомнений нет.

Но как-то неудобно рассказывать о капризном нраве этого перстня с рубином. Правда, он теперь плотно сидит на пальце и лишь изредка поблёскивает кроваво-красным полыхающим пламенем, мол, погоди, хозяин, нашим с тобой приключениям ещё не конец, ты за мной ещё побегаешь… Хотя, как теперь снять его, если он, подлец, всё глубже и глубже вгрызается в палец, и пошевелить им уже нет никакой возможности?

У каждого человека собственное представление о счастье. Или если уж не о счастье, то хотя бы о чём-то напоминающем его – какой-нибудь маленькой личной радости, без которой существовать никак нельзя. Такой, от которой становится легче жить и не так грустно размышлять о завтрашнем дне. Вне зависимости от того, удачливый ты человек или патентованный лузер. Конечно, можно всю жизнь прожить и без этого, но, согласитесь, кому захочется такое серое безрадостное существование?

У Яшки, например, сегодня в качестве этой радости – а как ещё назвать? – только одно мелкое, но довольно существенное, ежедневно возникающее желание. Кто-то, вероятно, посмеётся, посчитав его мелочью или пустяковиной, а кто-то понимающий и посочувствует. Дело в том, что каждый вечер он ложится спать с одной-единственной мечтой – как бы как следует выспаться. Беда даже не в том, что при нынешней непростой жизни на бешеных скоростях спать получается максимум пять-шесть часов, не больше, и это, кстати, почти уже не напрягает. Беда в том, что снятся Яшке всю ночь напролёт уже не детские одноглазые циклопы из старых фильмов-страшилок, а всевозможные гадости и проблемы, которые никак не удаётся разрешить в реальной жизни. К этому прибавляются печальные размышления о деньгах, которых всегда не хватает, потом о работе, приносящей только огорчения, а не удовольствия, о начальниках-садистах, не дающих заниматься в рабочее время тем, что подневольного работника больше всего интересует в данный момент, но к основной работе никак не относится, и вообще… Короче, вселенская несправедливость и зелёная тоска!

У него и в детстве были неполадки со сном. Конечно же, тогда не допекали проблемы, схожие с сегодняшними, и если уж он засыпал, то спал крепко и беспробудно до самого рассвета, даже невзирая на детские ночные кошмары, изредка заставлявшие пробуждаться на короткое время в холодном поту. Но, сразу же разглядев, что в окружающей темноте всё тихо и спокойно, Яшка быстро засыпал снова и уже никакие страхи его до утра не донимали.

Проблема в детстве была в другом. Каждый раз, когда нужно было идти в кровать, у него, как назло, наступал период бурной деятельности: срочно требовалось навести порядок в игрушках, полистать любимую книжку, раскрасить очередную раскраску, перевести переводную картинку, посмотреть интересную передачу для взрослых по телевизору. Но над его ухом раздавалась суровая и безжалостная команда «Всё, детское время закончилось!», и он уже знал, что никакие протесты и уговоры не помогут, придётся отправляться в спальню, лезть под холодное одеяло и пытаться заснуть. Некоторое время он ещё будет в темноте разглядывать, как по шторам пробегают мутные отблески от фар проезжавших по улице автомобилей, затем вслушиваться в приглушённые звуки телевизора, который смотрят родители в соседней комнате, вертеться с боку на бок, пока глаза сами собой не закроются, и он не заснёт. Эти маленькие неприятности перед сном его почти не тревожили, потому что бороться с ними было бесполезно.

Яшка даже пытался загадывать, что бы ему приснилось в эту ночь, но почему-то заранее был уверен, что ничего из загаданного не приснится. Хотя, наверное, ошибался. Загаданное частенько снилось, но запоминалось не так качественно, как всякие неожиданно явившиеся ему гадости.

Неизвестно, как с этим обстояло у других, но Яшка с самого детства выработал для себя волшебную мантру: всё плохое пускай приснится сейчас, сегодня, зато дальше будет сниться только хорошее и доброе. И наяву пусть будет так же. И это волшебное заклинание иногда срабатывало…

Правда, чаще всего происходящее завтра мало соответствовало ночным сновидениям-ожиданиям, тем не менее, с младых ногтей он был неисправимым оптимистом. Привык им быть, несмотря ни на что. И никакая логика здесь не срабатывала. А уж когда увиденное во сне сбывалось наяву, был просто на седьмом небе от блаженства.

Уже впоследствии Яшка иногда замечал, как у спящего сынишки во сне расплывалась на устах счастливая улыбка. Наверное, он в чём-то повторял отца и видел те же самые сны о завтрашнем счастье. Ну, или не совсем те же, а свои собственные…

Сегодня Яшка по-прежнему ложится спать, не переставая надеяться и загадывать, что ему непременно приснится что-то доброе и хорошее, и оно непременно сбудется, стоит лишь утром открыть глаза. Только никому об этом загодя не рассказывает – засмеют же…

10. Картофельная страда(ние)

Всё хорошее рано или поздно заканчивается. Никогда не бывает так, чтобы оно длилось вечно. Хоть эти неприятные фразы и давно навязли у всех в устах, но так, к сожалению, и есть. Беззаботные детские годы подходят к концу, и, какие бы проблемы и неудачи ни случались с нами в школе, всё это сущие пустяки по сравнению с тем, что ждёт нас впереди. Об этом тоже все прекрасно знают, даже несмотря на самые радужные ожидания.

Конечно, во многом подводят (ну, или кому-то помогают!) гены, заложенные в нас предками. Известны случаи, когда, предположим, в потомственных профессорских семьях вырастали откровенные негодяи, недостойные даже дедовского аристократического мизинца. Или в роду хронических алкоголиков и бездельников неожиданно расцветал гений чистой красоты и мощного интеллекта. Но чаще всего мы послушно наследуем основные качества предков. Как бы ни отнекивались от своих корней, но эти гены не выпускают нас за рамки, отведённые природой. Можем сколько угодно играть чужие роли, напяливать на себя чужие пиджачки, но ушки-то рано или поздно вылезают наружу.

Потому, наверное, и государство рабочих и крестьян, благодаря своим недальновидным и кровожадным вождям, истребив поначалу аристократию и интеллектуальную во многих поколениях элиту, терпело впоследствии постоянные политические, военные и экономические неудачи, даже не пытаясь разобраться в глубинных причинах провалов. Если чего-то государство и добивалось, то очень высокой ценой, кровью и невосполнимыми человеческими потерями…

Впрочем, так далеко в подобных рассуждениях Яшка не заходил ни тогда, ни потом. Поболтать об этом в тёплой компании под водочку и хорошую закуску он ещё мог, но не более этого. Его устраивало относительно устойчивое состояние, в котором он находился. Все свои победы он откладывал на будущее, если уж сейчас они особо не удавались. На поддержку предков особо не рассчитывал, так как твёрдо помнил, что ни великих деятелей культуры, ни политиков или полководцев в его роду не было, а кто же всё-таки был? Очень хотелось надеяться, что не было прохвостов, подонков или негодяев. В общем-то, так оно, по всей вероятности, и было. Но… кто мог утверждать такое с точностью? В том-то и дело, что никто.

Да и в Яшкином окружении, среди одноклассников и друзей, не было достойных внуков героических дедов, потому что в их провинциальном городе, разросшемся в конце девятнадцатого века вокруг большого рельсопрокатного завода, если и проявлялись какие-то знаменитости, то это были выходцы не из интеллектуальной элиты, а всего лишь из знатных рабочих династий. Гордиться принадлежностью к передовикам производства и стахановцам было скучно и неинтересно, как бы рабочий класс ни возвеличивали и ни называли движущей силой общества, благоразумно замалчивая, кто по-настоящему вершил, вершит и будет вершить народные судьбы. Иными словами, чем тут, спрашивается, гордиться?

А уж ему-то, еврею, хвастаться и вовсе было нечем. Были бы у него в роду хотя бы бухгалтеры, инженеры или продавцы дефицитных товаров – какие-никакие провинциальные публичные люди! – это ещё бы куда ни шло, но и таковых среди предков, по всей видимости, не было. С пролетариями была вообще форменная неувязка. Маловато евреев трудилось простыми работягами. Экономистами и заводскими руководителями, да, работали, но сколько стоило трудов пробиться на желанную звёздную должность…

По этой причине генеалогические исследования Яшку с некоторых пор почти не интересовали. А со временем и вовсе перестали интересовать. Того, что ему было уже известно, хватало вполне, и никак не могло отразиться на настоящем, так что лучше устремить свой пытливый взор не назад вглубь веков, а вперёд в светлое будущее. Не предки красят человека, благоразумно рассудил он, а потомки, которых ещё предстоит сварганить и направить на путь истинный…

После окончания школы выбор вариантов дальнейшего продвижения по жизни, несмотря на громкие декларации, на самом деле не особенно велик. Тем более для юноши, не сильно блиставшего на поприще точных и гуманитарных наук. Естественное продолжение, как и у многих его одноклассников, – машиностроительный институт, находившийся по соседству со школой и его домом. Стоило бы, наверное, задуматься о каком-то более престижном вузе – медицинском, юридическом или гуманитарном, более подходящем Яшке по складу характера. Но в них были изначально большие конкурсы, плюс приём Рабиновичей и прочих коганов осуществлялся не без традиционных подношений «сами знаете кому». Но это были уже обходные пути, а было тогда и такое негласное, но почти официальное правило – не принимать евреев в престижные вузы. До революции это называлось процентной нормой, а сегодня не называлось никак, но что это меняло? Запрет – он и есть запрет. На то и соответствующие инструкции имелись. Правда, для служебного употребления.

Тайком от родителей, которые этого, безусловно, не одобрили бы, он отправил свои стихи на творческий конкурс в Литературный институт в Москву, однако ответ оттуда пришёл неожиданно быстро и оказался отрицательным.

Короче говоря, как ни крути, оставался всё тот же машиностроительный институт, куда принимали всех без разбора, лишь бы человек не завалил приёмные экзамены. И принимали всех, в том числе и евреев, но вовсе не по причине особой любви к вышеозначенным владельцам замечательных фамилий, а скорее, по причине хронических недоборов и, развивая мысль дальше, невысоких заработков будущих творцов новых машин и механизмов. Об этом абитуриенты, безусловно, знали, но к инженерной специальности всё равно стремились. Не в силу её престижности, а в силу доступности. Дальше – куда кривая выведет.

К тому же, как пророчески рассудили Яшкины родители, не оставаться же, чёрт побери, приличному мальчику из хорошей еврейской семьи без высшего образования! Какая девочка из не менее приличной еврейской семьи на него потом посмотрит? Да ещё без традиционного голубого поплавка на лацкане пиджачка! То-то и оно, поступать куда-то в любом случае было надо. А не поступишь – не только здесь облом, но ещё и два года в армии едва ли прибавят оптимизма молодому человеку, стремящемуся сделать первый шаг на длинной карьерной лестнице на неизвестно какие доступные высоты…

А теперь поместим нашего героя в ситуацию, когда он впервые и по-настоящему всерьёз задумался о своём будущем месте во вселенной. Конечно же, мы раздумываем об этом постоянно, день за днём, но всегда это происходит на уровне беспочвенных мечтаний и туманных предположений, однако рано или поздно мечты обязаны закончиться и смениться чётким планом действий. Тут уже выбор не так широк, как казалось ранее, но при этом более различимы границы, заступать за которые не то чтобы нельзя, а просто не удастся. Эйфория из головы пока не выветрилась, но уже реальней начинаешь оценивать свои возможности и силы. Отсекаешь то, что тебе явно не по плечу и не по интересам, хоть и не оставляешь тайных надежд пробить нависшие над головой стеклянные непробиваемые потолки. Кому-то же такое удаётся!

К слову сказать, будущая инженерная стезя вовсе не была в числе приоритетных в Яшкиных планах по завоеванию своего места в мире. Правда, и выбор после отсеивания лишнего и недоступного оставался не сильно большой – техника, литература или музыка, но с последними он благоразумно решил повременить… Вот бы когда-то удалось органично совместить все эти три вещи в одной будущей профессии!..

Но пока, не забегая вперёд, вернёмся в Яшкины студенческие годы. Итак, место действия – колхоз, картофельное поле. Время действия – осенняя уборочная страда, на которую каждый сезон с начала сентября и до белых мух, то есть почти до декабря, выезжают студенты с первого курса по пятый. В пустынных институтских аудиториях и коридорах всё это время уныло гуляет холодный ветер и хлопает незакрытыми ставнями окон. Счастливчики, избежавшие осенней колхозной барщины, даже не являются в аудитории, лишь приходят для каких-то непонятных «работ на кафедре», чтобы, отсидев положенные часы до обеда, спокойно удалиться домой.

А у студентов, обречённо и беспрерывно сравнивающих свою незавидную участь с участью бесправных рабов на плантациях, одна отрада – поскорее бы световой день прошёл и наступил вечер. А может быть, беспрерывно моросящий дождь усилится до такого ливня, что работать на поле уже будет невозможно, и тогда можно с чистым сердцем отправляться к себе в избу засветло, где хозяйка уже наварила большой чугун холостых щей без соли и специй, вывалила на сковороду большой шмат мяса, слегка отваренный в тех же щах, а чуть позже вытащит из печи другой чугун – уже поменьше – с разваренной до клейковины картошкой. Всё, пора развешивать на печи промокшие насквозь фуфайки, сушить сапоги и приступать к долгой вечерней трапезе.

Хотя стоп! Какая же вечерняя трапеза без местного самогона? Никак без него нельзя! Да и вообще в деревне без него нельзя. Могут неправильно понять, если откажешься, когда наливают. Хорошо, если посмеются. Хуже, если чужаком сочтут, а с чужаками здесь разговор короткий…

Были бы у студентов деньги, можно было бы заранее купить в сельмаге настоящей водки или даже аристократической старки какого-нибудь дикого чечено-ингушского разлива, а так остаётся лишь покупать самогон у той же хозяйки. Для своих родичей да сельчан она, конечно, гонит хороший и даже процеженный сквозь грязную марлю первачок, а студентам, чуть ли не силой навязанным на постой председателем, можно впарить и тот, что поплоше. Всё равно они будут морщиться лишь после первого стакана, а потом разгуляются, непременно вытянут из загашников свои последние мятые рубли и попросят ещё. А куда им, соколикам, деваться? Не в сельмаг же на другой конец деревни бежать, который к тому же давно закрыт. Пить-то вечером всё равно будут, никуда не денутся! При этом станут непременно бренчать на старой раздолбанной гитаре, привезённой с собой из города, и орать дурными голосами всякие похабные городские песни. Короче, как всегда.

Яшка с друзьями, конечно, прекрасно понимали хозяйскую жадность и могли её объяснить годами и десятилетиями бесправного сельского существования, но не понимали лишь того, что местные жители воспринимают как должное, когда каждый вечер их доблестная шестёрка и все остальные коллеги из студенческой братии, возвращаясь с работы, притаскивают с поля по ведру украденной картошки и ссыпают в хозяйские погреба. К концу их пребывания на сельхозработах погреба будут заполнены с верхом, но это дармовое богатство вредная старуха-хозяйка, как и остальные деревенские жители, совершенно никак не оценят, и на качестве, количестве и стоимости ежедневно выпиваемой гостями самогонки это никак не отразится. Воровать колхозное добро и тащить к себе в погреб – это норма здешней жизни. Что-то само собой разумеющееся и незыблемое. Не студенты, так кто-то другой притащит с поля колхозное добро.

А сейчас они, выхлебав по плошке холостых щей с отварным мясом и опустошив по тарелке толчёной картошки под мутную водянистую самогонку, мстительно приступили к своему основному вечернему развлечению, мешающему спокойно почивать завалившимся на печке ещё засветло хозяевам, – хоровому распеванию песен под старую расстроенную гитару в переводных немецких картинках полуобнажённых красоток, привезённую с собой. Откуда только силы берутся у этих городских иродов так истошно драть горло после тяжёлого трудового дня?!

Теперь, наверное, пора поближе познакомиться с участниками этих не очень сытных, но весьма песенных и в какой-то степени судьбоносных для нашего героя застолий. Главный заводила всему – Вовка Лобзик. Прирождённый лидер, правда, несколько чапаевского или даже махновского авантюрного типа, не всегда последовательный и взбалмошный, но искренний и дружелюбный, не жалеющий живота своего ради друзей, считал себя неплохим рок-музыкантом, и был абсолютно уверен в том, что отсутствие слуха вполне можно компенсировать громкостью пения. Притом, чем больше он не дотягивал до нужной ноты, тем громче пел.

Его верная подруга Галка – довольно миловидная особа, беззаветно преданная своему атаману и старающаяся не блистать красноречием, особенно в его присутствии. С момента их знакомства ещё в школе она была свято уверена, что их будущий союз предначертан свыше, поэтому даже откровенные и довольно частые измены Лобзика воспринимала не иначе как мальчишеские забавы перед неминуемой женитьбой. Куда он денется с подводной лодки, усмехалась она, когда многочисленные подруги сообщали ей о похождениях ветреного жениха. Тем не менее стоически терпела все его выходки в надежде, что рано или поздно тот остепенится и будет верен лишь ей одной.

В самый первый день, когда группу студентов в количестве тридцати человек привезли на центральную усадьбу колхоза, она твёрдо заявила, что жить в девчачьей компании не собирается, и при расселении по хозяевам отправилась с нашей мужской шестёркой. Остальным дамам из группы, попробовавшим удивиться смелости её выбора, она твёрдо и во всеуслышание заявила, что муж и жена одна сатана, и пускай товарки придержат свои язычки, иначе она пожалуется своему кумиру. Кумир не кумир, решили дамы, однако связываться с ней не стали, лишь хитро поглядывали, но ничего больше не говорили. Видно, решили, что так будет себе дороже.

К слову сказать, выполнения будущих супружеских обязанностей она требовала от Лобзика уже сейчас и регулярно, к чему он, честно признаться, был не всегда готов. Особенно трудно было выполнять эту быстро опостылевшую функцию после вечернего застолья, да ещё в хате, где не было ни одного закутка для новобрачных, а постояльцы спали вповалку на матрасах, постеленных на полу впритык друг к другу. Самое укромное и хлебное место – на печке за занавеской – было занято хозяйкой и её дедом. Если хозяйка хотя бы пару раз в день спускалась с полатей, чтобы накормить скотину и приготовить еду, то дед спускался лишь тогда, когда его звали к столу опрокинуть со студентами пару-другую стаканов собственной самогонки. Ходил ли он когда-нибудь в туалет, для всех оставалось загадкой. Поэтому Галка нашла единственный вариант реализации собственных прав: утром, когда все, продрав глаза и позавтракав остатками вечерней трапезы, накидывали непросохшие телогрейки и выбирались на свежий воздух выкурить по первой утренней сигарете, она задерживала упирающегося Лобзика и почти насильно укладывала на ещё неостывшее ложе.

Все настолько уже привыкли к этой обязательной утренней процедуре, что даже не зубоскалили, лишь послушно докуривали сигареты до самого фильтра и понуро топали на плантации, не оглядываясь на отставшего Лобзика, еле волочащего ноги, и Галку, широко улыбавшуюся и победно поглядывающую по сторонам.

Третьим и четвёртым членами этой сплочённой группы были два неразлучных друга, водивших компанию с Лобзиком ещё задолго до института. Звали их Триха и Аноха. Своего предводителя они любили беззаветно, хоть и каждый из них был на полголовы его выше и на полплеча шире. Триха был парнишкой довольно цыганского вида с несколькими передними вставными золотыми фиксами. Вдобавок к внешности, не внушающей доверия, он очень не любил бриться, что придавало его физиономии крайне бандитский вид. При виде печальных колхозных лошадок он всегда почему-то многозначительно качал головой, и те отвечали ему взаимностью – ржали и не давали себя погладить. Однажды Яшке случайно попал в руки его паспорт, где было чёрным по белому написано «Илья Израилевич», а до графы «национальность» добраться он не успел, потому что Триха выхватил свой документ из его рук.

– Так ты… это… из наших? – удивлённо спросил Яшка.

– Кому-нибудь расскажешь – убью! – пообещал Триха и погрозил смуглым костлявым кулаком. – Пусть лучше останусь для всех цыганом! Понял?

В отличие от него Аноха ничего ни от кого не скрывал. Да ему и нечего было скрывать. До знакомства с Лобзиком он был обыкновенным уличным хулиганом, с кем-то постоянно ходил выяснять отношения и драться смертным боем, в результате чего лишился части передних зубов. Вставить золотые взамен утраченных он не мог по причине тотального отсутствия денег, зато приспособился мастерски плевать сквозь прорехи и при необходимости страшно скалиться на обидчика. Как правило, после взгляда на такой жуткий оскал никто конфликтовать с ним не хотел, хоть по натуре он был совсем не злым и даже компанейским парнем. Аноха быстро разобрался, как можно использовать свою устрашающую внешность и, став поначалу добровольным телохранителем у слабосильного, но заводного Лобзика, быстро перешёл в ранг лучших друзей. Может, он никогда в жизни и не стал бы поступать в институт, но тут уже пошёл на поводу у предводителя, помогшего ему сдать вступительные экзамены.

Пятым членом команды был сентиментальный и молчаливый Петя Булкин, услышав имя и фамилию которого, все почему-то принимались хихикать, но он каждый раз устало заявлял, что фамилия у него самая что ни на есть настоящая и уходящая корнями в глубокую старину, однако кем были его предки, он в точности не ведал. Но корни – несомненно дворянские, о чём ему по великому секрету рассказала на смертном одре родная бабушка. В отличие от харизматичного Лобзика и хулиганистых Трихи и Анохи Петя был спокойным, задумчивым, и в какой-то степени даже стал мозговым центром компании. Хоть и был младше всех по возрасту.

Ну, и, конечно, шестым был сам Яшка. Неизвестно за что, но его в компании нежно любили и ценили, Лобзик чутко прислушивался к его словам, даже к самым пустяшным, Триха и Аноха оберегали от всех напастей и пару раз нещадно отлупили каких-то студентов из соседних групп, опрометчиво обозвавших его «жидом пархатым». Особенно старался Триха, награждая свою жертву довольно увесистыми плюхами и приговаривая почему-то при этом непонятную фразу «так вы, сволочи, скоро и до цыган доберётесь!».

11. «Кант бай ми ло…»

Эта разнокалиберная, но такая сплочённая компания сложилась ещё до поездки на картошку, практически сразу, едва будущие кандидаты на гордое звание инженера перезнакомились между собой на вступительных экзаменах в институт. Сие наверняка произошло не случайно, а по велению рока (или рок-н-ролла!), посему Лобзик сразу же предложил это увековечить, то есть сперва выпить за знакомство, а потом создать собственную рок-группу, тем более это было по нынешним временам модно и привлекало внимание окружающих. Стоять на сцене в лучах софитов, слышать восторженные вопли фанаток, уклоняться от букетов, со всех сторон летящих тебе в лицо, записывать пластинки в крутых лондонских студиях и гастролировать по городам и весям – всё это, оказывается, было его голубой мечтой, а вовсе не скромная инженерная должность в каком-нибудь бюро за кульманом. Раздавать автографы, коллекционировать поцелуи поклонниц, проводить мировые туры, сниматься в видеоклипах – что может быть лучше этого? Становиться же по окончании учёбы никому не известным инженером, вкалывающим весь световой день на заводе за гроши и погружающимся каждую осень в подобное колхозно-картофельное болото, Лобзику, ясное дело, хотелось куда меньше. А точнее, совсем не хотелось.

С чего начинать вожделенное восхождение на Олимп? Да хотя бы с того, что, не откладывая в долгий ящик, уже сейчас приступать к музицированию! Потому и была прихвачена с собой в колхоз старая, дышащая на ладан гитара, с помощью которой Лобзик намеревался сочинить и отрепетировать десяток песен, а уже дальше, по возвращению с сельхозработ, приступить к триумфальному восхождению поначалу на сцену институтского актового зала, а потом, пробиваясь всё выше и выше, недалеко и до Карнеги-холла с мировыми турами, автографами и букетами.

И сразу же выяснилась одна крайне неприятная вещь – песни, которые принесут успех новоявленной рок-группе, сами собой в репертуар не придут. Нужно, оказывается, сперва написать музыку и слова. Кто это должен сделать? Сами исполнители. Перепевать чужие сочинения – нет, это не для них. Самому же Лобзику никакие мелодии в голову как назло пока не приходили. Триха и Аноха, побренчав на гитаре пару вечеров, тоже бессильно развели руками. Петя даже браться за это не стал, заявив, что не барское это дело – сочинять песни без соответствующей музыкальной подготовки, и максимум, чем он может помочь, это подыграть в будущей рок-группе на бас-гитаре. Этот инструмент казался ему самым простым и не требующим музыкального образования. Яшка заявил, что, так и быть, берёт на себя тексты будущих песен, но сочинять их вместе с музыкой – да что же в конце концов я вам Пол Маккартни какой-нибудь или Боб Дилан?

Услышав фамилии всеобщих любимцев не только студенческой аудитории, но остального просвещённого мира, Лобзик ухватился за подброшенную идею:

– Почему бы нам, братцы, не взять готовые мелодии, например, известных западных хитов, а Яшка сочинит на них русские слова, и мы их выдадим за своё творчество? Аранжируем по-своему, и никто их не узнает!

– А не наваляют по шее за кражу чужих мелодий? – осторожно предположил Петя. – Рано или поздно всё равно разберутся в авторстве.

Но Лобзик легкомысленно отмахнулся:

– Когда я их буду петь со сцены, никто не узнает в них оригинала! Гарантирую на сто процентов.

– Это точно! – в один голос подтвердили Триха и Аноха. – Мы их так сыграем и подпоём, что их не узнает даже настоящий автор музыки! Зуб даём, не узнает!

На том и порешили. Яшка принялся срочно сочинять тексты будущих хитов, но тут опять возникла некоторая закавыка. Писать-то нужно было стихи на какие-то хорошо знакомые мелодии, притом, чтобы они понравились всем членам зарождающейся рок-группы без исключения, а таковых мелодий оказалось очень немного. Более того, когда удовлетворяющие всех мелодии всё-таки находились, то вставала другая весьма неприятная проблема: главный вокалист Лобзик мог вытянуть голосом очень немногие вокальные партии. Несколько спасало то, что Триха с Анохой, охотно подпевавшие своему лидеру, искажали мелодию до неузнаваемости, как, впрочем, и обещали вначале. Тут и стараться особенно не приходилось. Но это всё равно был не выход.

– Ничего страшного! – пророчески рассудил Лобзик. – Вот поедем скоро на картошку, там ничто не будет отвлекать нас от творчества. На свежем воздухе среди грядок и коровников разгуляемся во всю ивановскую! Споёмся и отточим мастерство! Подготовим убойную программу! Берегись, Карнеги-холл!

И надо сказать, за оттачивание мастерства друзья принялись с гораздо большей охотой, нежели за вытаскивание убыточной социалистической экономики из глубокой… Впрочем, о проблемах, стоящих перед страной, никто из друзей не задумывался – музыка была несомненно важнее, потому что с помощью музыки можно было хоть как-то попытаться выбиться в люди, а вливаться в стройные ряды колхозных передовиков – ноль по массе, то есть здесь ты хоть разорвись пополам, все усилия пойдут псу под хвост, а толку не будет. И это понимали все, не только Лобзик с компанией.

Самая первая и всеми единогласно одобренная мелодия была, естественно, битловская. А разве могло быть иначе? Не копировать же повсеместно популярную Аллу Пугачёву или каких-нибудь тоскливых «Голубых гитар»! Лобзик с друзьями напрочь отвергали всё связанное с советской эстрадой и даже с только-только нарождающимся русским роком. Правда, Яшка несколько раз приносил на прослушивание добытые у знакомых магнитофонные записи «Аквариума», «Зоопарка», «Динамика» и «Весёлых ребят», но Лобзик и здесь резонно подвёл черту:

– Неплохо бацают пацаны… Но один к одному мы их песни исполнять не станем, значит, нечего их и слушать. Мы пойдём другим путём! Пиши, Яша, как обещал, стихи на музыку битлов! Для начала. А там, глядишь, и до «Пинк Флойда» доберёмся…

Яшка ничего тогда не ответил, лишь пожал плечами, однако послушно отправился слушать битлов, которых любил ничем не меньше, чем, скажем, недавно услышанный «Аквариум».

Но стихи на битловские песни почему-то не писались. Ливерпульская четвёрка заняла суровую круговую оборону. Дальше двух-трёх строчек дело не шло. Ни до поездки на картошку, ни во время полевых работ, когда даже сама природа намекала, мол, сядь спокойно у окошка деревенской избы, согрей душу стаканчиком-другим бабкиного самогона, погляди на моросящий за окном дождик, разверзший на много дней хляби небесные, и сочиняй потихоньку песенные тексты. Благо, кассетный магнитофон под рукой, слушай хоть сто раз подряд одну и ту же песню, пока рифмы сами собой не сложатся в кучку. А друзья – Лобзик с Галкой, Триха, Аноха и Петя будут тихо сидеть в стороне и дожидаться твоих стихотворных откровений, попивая тот же хозяйский самогон и не забывая при этом подносить тебе очередной стаканчик…

А друзья тем временем, не дожидаясь будущих шедевров, после двух-трёх тостов принялись напевать одну из наиболее любимых народом битловских песен, но уже с собственными пришедшими кому-то на ум совершенно бессмысленными словами:

Кант бай ми ло-о…

Я куплю себе весло!

Кант бай ми ло-о…

Врежу им тебе в сусло!..

Что такое сусло, никто в точности не знал, но это непонятное словечко хорошо вписывалось в задорную мелодию песни и придавало энергию её новому неожиданному содержанию. Более того, складывающаяся песня настолько понравилась, что уже назавтра её распевали хором в кузове грузовика, каждое утро отвозившего студентов на дальнее картофельное поле. А вскоре её запели все – не только участники будущей рок-группы, но и те, кто были с ними на картошке. Посмеивались и даже тайком крутили пальцем у виска, но пели. Все тридцать с лишним человек. Даже Яшка невольно подпевал, хоть и отнёсся с подозрительностью к этой бессмыслице.

После такого неожиданного успеха Лобзик ходил с высоко поднятой головой и горящими глазами, насмешливо поглядывал на погрустневшего Яшку, так и не продвинувшегося дальше двух-трёх строчек, однако ничего при этом не говорил. Друзья помалкивали тоже, лишь Петя философски изрёк:

– На каждый фрукт находится свой потребитель! И даже на такое сусло…

Это прозвучало не совсем понятно, но не оскорбительно, поэтому Яшка никак не отреагировал на слова Пети, лишь задумался о том, что и в литературном творчестве, как ни странно, успех приходит не к самым лучшим и выстраданным стихам, а к тому, что подано к столу вовремя и едва ли годится на что-то большее. Подобное «сусло» можно орать в полное горло только в кузове грузовика, когда тебя трясёт и подбрасывает на разбитых сельских дорогах, а из головы ещё не выветрился вчерашний хмель. Творения любимых Бродского, Мандельштама и Цветаевой едва ли будут распевать с подобным ажиотажем и в подобных условиях. Под какую бы мелодию их стихи ни распевали, даже под самую что ни на есть битловскую. Что же касается самого Яшки, то хоть он изначально и не ставил высокую планку для будущего текста, но даже её не сумел преодолеть.

Если понадобится написать что-то по-настоящему серьёзное и на музыку, не украденную у популярных рок-музыкантов, а на оригинальную, только что сочинённую, то он и стараться будет по-другому, а мелодия непременно вдохновит его на действительно замечательные и проникновенные строки. Жаль, что ему пока неоткуда взять такую мелодию…

Именно эта утешительная мысль не давала погрузиться в пучину безысходности и неверия в собственные литературные способности. Всё это временно, уверял он себя, нужно только набраться терпения и дождаться… Чего? Он бы и сам в точности не сказал. Хотелось поговорить о сокровенном и наболевшем с кем-то из близких друзей, но с Лобзиком, ясное дело, делиться этим невозможно, потому что ему, изначально запрограммировавшему себя на победу любой ценой, такие рассуждения были бы совершенно непонятными и лишними, да и при Галке, не отходившей от него ни на шаг, раскрывать душу было почему-то неловко. Всё-таки Яшка – какой-никакой мужик. Хоть и не альфа-самец, как некоторые, но и не последняя буква в греческом или любом другом алфавите… С Трихой или Анохой такое тоже не прокатило бы. Они первым делом предложили бы с готовностью начистить рожу кому-то из потенциальных обидчиков, но кто в данном случае обижал Яшку? Никто. Разве что изменчивая и высокомерная Муза, не пожелавшая преждевременно делиться с ним великими рифмами и тащить за уши на литературно-музыкальный Олимп с таким убогим материалом… Петя Булкин – он, может, и был ближе по духу, но тоже не вариант. У того свои тараканы в голове, и наверняка он что-то тайком сочиняет – это по косвенным признакам Яшка чувствовал. Может, те же самые песенные тексты на битловские мелодии. Хоть они друг другу по большому счёту не конкуренты, тем не менее пускать в свою творческую лабораторию чужака никому не хотелось. Даже если это и самый близкий друг.

Оставалось переживать в одиночку и, может быть, ещё раз серьёзно задуматься о своём будущем. А чем не повод? Новые обстоятельства вносили очередные коррективы в планы.

Что его ждёт? В тысячный раз твердил он себе: нужно реально оценивать свои силы. Ни на какой большой успех в рок-музыке рассчитывать, конечно, не стоит. Несерьёзно всё это. Что-то необходимое для настоящего и долговременного успеха ускользало от него, как бы он ни ломал голову. Ну, напишет, предположим, слова к каким-нибудь песням, и о них даже узнает аудитория более широкая, нежели та, что раскатывает в кузове разболтанного колхозного грузовика. Едва ли тексты к чужим песням пригодятся ещё кому-то, кроме Лобзика со товарищи. И даже если пригодятся, то это мало что изменит. Лично ему от этого будет ни жарко ни холодно. А дальше что?

И тут уже мысли, перескочив сочинение песенок, неслись дальше. Рано или поздно он окончит институт, станет инженером и пойдёт работать на тот же машиностроительный завод. Как каждому амбициозному человеку, – а таким Яшка себя уже давно ощущал! – ему кровь из носа понадобится подниматься выше и выше по тамошней карьерной лестнице. И тут очередной раз встанет набивший оскомину вопрос: дадут ли ему, еврею, это сделать? Он далеко не простачок и от многих слышал, что такое, если и возможно, то с очень большим трудом. Всю жизнь на это положить надо, и то без гарантии на успех. На такие отчаянные жертвы он пока не готов. Успех тут так же далёк, как и на песенном поприще.

Пример собственного отца постоянно стоял перед глазами. Яшка очередной прокручивал его в памяти. Тот до войны умудрился единственным из большого еврейского семейства из белорусской глубинки поступить в престижный ленинградский экономический вуз, окончить его и даже поработать пару лет экономистом, но потом началась война, и отец ушёл на фронт. А там попал в плен, бежал, и когда вышел на своих, то схлопотал десять бесконечно долгих лагерных лет как враг народа. Ну каким он был врагом на самом деле, спрашивается? Однако он был офицером, бежавшим из плена и вышедшим из окружения, к тому же евреем, а такие по разумению тылового начальства должны были лечь костьми в бесконечных белорусских болотах, чтобы потом не морочить голову армейским особистам. Если от немцев убежать удалось, то уж от своих бежать было просто некуда. Колючая проволока, которой были опоясаны воркутинские лагеря, едва ли более серьёзная преграда, нежели та невидимая, что окружала целую страну. Лагерь-то был не только внутри этой колючки, но и снаружи…

Но даже не это главное. Это только прелюдия к тому, что происходило дальше. После освобождения отец вернулся к своим родным, находившимся на Урале в эвакуации, там познакомился с вдовой погибшего на фронте пехотинца, ставшей спустя год после их знакомства матерью Яшки. Впрочем, мы об этом уже рассказывали раньше…

Вместе они уехали в центральную Россию, где было не так голодно, как на Урале. Начал же свою мирную трудовую деятельность отец со скромной должности простого счетовода в строительно-монтажном управлении и спустя изрядное количество лет дослужился до должности главного бухгалтера областного строительного управления. Это был потолок, выше которого прыгнуть уже невозможно. Но и это было впечатляюще.

Самое неприятное случилось с ним позднее, когда однажды по итогам года всех ответственных работников управления наградили поездкой на Лейпцигскую ярмарку в ГДР. На выездной комиссии райкома партии утвердили всех, кроме отца. Своё решение толстомордый третий секретарь резюмировал тем, что никто не отменял для отца давнишнего ярлыка изменника родины. Его всего лишь реабилитировали, то есть формально сняли судимость, но полностью-то не простили. С этим позорным клеймом Яшкин отец и жил до самого отъезда в Израиль.

Что оставалось после этого Яшке, сыну так до конца и не прощённого «врага народа»? Бить себя в грудь и доказывать, что случившееся с отцом – глупейшее заблуждение, преступная ошибка, и тем, кто допустил её, давно пора извиниться и покаяться перед ним?! Но разве такое в обозримом будущем возможно? Все прекрасно понимали, что никому спустя столько лет даже рассуждать об этом не захочется, тем более признавать свой – или своих предшественников? – промах и приносить извинения. Какой-нибудь очередной толстомордый третий секретарь только и ждёт момента, чтобы очередной раз ткнуть лицом в грязь, унизить и вволю поиздеваться над оболганным и униженным фронтовиком…

Впрочем, здесь уже дело было даже не в еврейском происхождении отца. Никто не считал, сколько людей прошло эти проклятые лагеря, и каких они были национальностей. Работала мясорубка, исправно перемалывающая косточки всех, кто в неё попадал. Сколько погибших от голода, холода и непомерных нагрузок осталось лежать неучтёнными в этой промёрзшей заполярной тундре или в дальневосточной тайге? А разве меньше было замучено и свалено в безымянные братские могилы вдоль железнодорожной колеи на полустанках, даже не доехав до мест заключения?!

Обо всё этом Яшка знал и довольно часто выпытывал всё новые и новые подробности у отца, очень неохотно рассказывающего о прошлом. Яшка и сам пока в точности не понимал, для чего ему это нужно, и стоит ли провоцировать человека на такие тяжёлые воспоминания. Просто чувствовал, что всё это рано или поздно ему пригодится. Для чего – пока не ясно, но молчать о явной и преступной несправедливости, постоянно преследующей их семью, он не собирался. Да что их семью – всех, кто жил в стране победившего социализма в те безумные военные и послевоенные годы. И в самом-то деле – все мы были тогда одной семьёй…

Со своими новыми друзьями он старался обходить такие спорные темы. Они его вряд ли поняли бы. Отец Лобзика был подполковником на военной кафедре в их институте, и, узнай Лобзик что-то о Яшкином отце, едва ли был бы на его стороне. Триха своего отца вообще не знал, а мать ничего о нём не рассказывала. Больше информации о собственном родителе выдавал Аноха, но батя у него был законченным алкашом, пропивающим всё попадавшее под руку, за что был нещадно и регулярно бит собственным сыном. Петя же и Галка только пожимали плечами при разговоре о родителях. Те были простыми служащими и рабочими, и интересоваться их судьбами даже собственным детям было неинтересно и скучно. Всё как у всех…

Однажды Яшка неожиданно для самого себя наконец нашёл более или менее приемлемый ответ на вопрос о собственном будущем. Вероятней всего, он когда-то уедет в Израиль, о котором только-только начинались повсеместные кулуарные разговоры. В том числе и среди друзей-неевреев. Для кого-то эта страна была газетным агрессором и угнетателем несчастных братских арабов. Правда, не совсем было ясно, почему арабы – братья советскому человеку, и почему никак не могут дать израильтянам достойный отпор, ведь, по телевизору не раз говорили, что на их стороне правда и всё мировое сообщество. К тому же арабов повсюду столько, что они даже заполонили столичные вузы и чувствуют себя в них вполне вольготно и комфортно. Для других Израиль был романтической библейской страной, в которой круглый год светит солнце, зреют на ветках бананы и апельсины, плещет ласковыми волнами тёплое море, а вокруг прекрасные брюнетки и сплошные библейские достопримечательности. Как же тамошние обитатели не могут подружиться между собой и непрестанно воюют вместо того, чтобы радоваться, веселиться и наслаждаться благами, сыплющимися словно из рога изобилия? Неужели солнца, красавиц и библейских святынь на всех не хватает?

Своё отношение к далёкой ближневосточной стране Яшка долгое время никак не мог определить, да и не верил он ни тем, кто ругал, ни тем, кто хвалил Израиль. Что-то во всём этом было невзаправдашнее и искусственное, притянутое за уши. Тех поверхностных знаний, что он получал из газет и многочисленных книжек о вреде сионизма, появлявшихся на книжных прилавках, явно не хватало. Не внушали доверия и яркие израильские агитационные брошюрки, изредка попадавшие ему в руки.

Разберусь во всём, когда сам приеду туда, решил он, а пока выискивал по крупицам такое, чему можно было доверять безоговорочно. Например, книгам израильских писателей, пишущих о том, чему свидетелями были они лично. Хоть их и издавали в Советском союзе крайне редко, но кое-что всё-таки попадалось.

Он уже начинал грезить настоящей литературой и даже записывал что-то в блокнот, но каждый раз, раздумывая о будущем отъезде, с печалью понимал, что тамошний иврит никогда не сможет выучить так, как знает русский, а чем он будет заниматься в этом райском солнечном краю, если с литературой не сложится? Устроится тем же инженером на тамошний машиностроительный завод? Пойдёт на плантации собирать пресловутые мандарины вместо здешней картошки? Поменяет шило на мыло?..

Короче, решил Яшка, закончим сперва институт, а там видно будет. Всё нужно делать по порядку, шаг за шагом и не форсировать события. Об этом ему говорил и умудрённый горьким житейским опытом отец, которого он любил безмерно и оберегал, насколько позволяли силы. Отец дурного не подскажет, хотя его осторожность и порой нерешительность Яшке совершенно не нравились…

12. Псевдоним

Яшкины институтские дела шли ни шатко ни валко. Поначалу он исправно посещал все занятия, аккуратно вёл конспекты, вовремя сдавал лабораторные и курсовые работы. А потом понял, что всё это может подождать. Поглядеть на Лобзика с друзьями, так они вообще были редкими гостями в институтских аудиториях, а результаты их были точь-в-точь такие, как у остальных. Галка, правда, являлась на лекции чаще, но стоило в дверях показаться рыжим вихрам ветреного кавалера, как она тут же выскальзывала из аудитории, оставляя Яшку до конца лекции в гордом одиночестве.

Значит, дело вовсе не в усердии и не в постижении тонкостей изучаемых наук. А в чём же тогда? И тут же Яшка сам себе и отвечал на вопрос: в удаче! Но что это за штука такая, и почему Лобзику она сопутствует почти всегда, а ему – не очень? Даже на сессиях, где Яшка с великими трудами выцыганивал у экзаменаторов спасительную троечку, Лобзик спокойно и без особых стараний зарабатывал твёрдую четвёрку. О пятёрках, конечно, разговор не шёл, за исключением, может быть, Галки, которая всегда серьёзно готовилась к экзаменам и даже по самым несдаваемым предметам умудрялась получать высший балл.

Кроме Лобзика, на экзаменах везло ещё, как ни странно, Анохе. Каждый раз, готовясь к походу на экзамен, он надевал старенькую рубашонку, поношенные брюки, и вообще его внешний вид говорил о крайне пролетарском происхождении, наложившем на него свой неизгладимый порочный отпечаток. От этого сердце даже самого сурового преподавателя смягчалось, и, дабы не доводить несчастного парня до неминуемого самоубийства, тот вписывал в зачётку Анохи тройку, а то и четвёрку, даже не поинтересовавшись, знает ли тот что-нибудь из экзаменационного билета. Выйдя из аудитории Аноха мгновенно преображался. Распрямлял плечи, разглаживал маскировочную рубашку, победно цыкал через выбитые зубы и теперь уже напоминал совсем другой пролетариат – тот, что взял хитростью бастионы самодержавия, только что совершил очередную октябрьскую революцию, взяв Зимний и расколотив там ненавистную буржуазную вазу династии Цин.

У Трихи, постоянно пытавшегося повторить его крёстный путь, чаще всего этот трюк не проходил, потому что бедняга никак не мог скрыть от придирчивого экзаменатора свои вороватые цыганские глаза и ехидную ухмылку, отчего рука, раздающая отметки, невольно тянулась проверить, на месте ли кошелёк и документы, а вовсе не вписать в зачётку испытуемого спасительный балл.

Петя сдавал экзамены без особых проблем, правда, ему было далеко до Лобзика, порой даже не знавшего, какой предмет он пришёл сдавать, или Галки, которая действительно выучивала предмет на отлично. Более того, на четвёртом курсе он заболел и ушёл в академический отпуск, отстав ото всех на год, но такой крепкой дружбы в их компании к тому времени уже не было.

Экзамены экзаменами, и они были необходимой студенческой рутиной, без которой никак не обойтись, но самое интересное происходило как раз за стенами студенческих аудиторий, то есть в институтском актовом зале, где на сцене всегда была установлена аппаратура для вокально-инструментального ансамбля и даже существовал график репетиций для ансамблей с каждого из факультетов.

Пару раз в году в институте проводились музыкальные конкурсы и фестивали, притянутые за уши к каким-нибудь красным датам календаря, и, конечно же, Лобзик никак не мог пропустить подобных мероприятий. Собственных песен, как и прежде, у новоявленной рок-группы всё ещё не было, но пара разученных чужих песен со словами, худо-бедно всё-таки слепленных Яшкой, была уже отрепетирована. Немного спасало и одновременно вредило то, что обязательные песни советских композиторов, являющихся членами Союза композиторов, нужно было исполнять на этих мероприятиях первым номером, притом так, чтобы они хоть отдалённо напоминали оригиналы, исполненные телевизионными профессионалами. А этого, увы, как друзья ни бились, не получалось. Довольно слабенькие, но исключительно громкие вокальные данные нахального Лобзика тут уже никак не способствовали успеху. Ясное дело, что ухарское «Кант бай ми ло…», вдохновлявшее слушателей в кузове деревенского грузовика, здесь не прокатывало, и требовалось искать какие-то иные пути к вожделенному первому конкурсному месту. Второе или третье место из четырёх, а именно столько факультетов было в институте, и только по одному ансамблю допускалось к конкурсу от факультета, никого из Лобзиковой компании не устраивало…

И тут Яшка впервые изменил сложившемуся братству единомышленников, неожиданно и совершенно случайно подружившись с ансамблем конкурентов, члены которого оказались довольно музыкальными ребятишками, и у них получалось не только чисто петь, но даже сочинять собственные песенные опусы. Яшка случайно задержался в зале после собственной репетиции и до конца вечера, почти до самого закрытия актового зала, просидел в уголке с открытым от удивления ртом.

Прямо на глазах у него происходило чудо, то есть рождалась новая песня. Раньше-то он считал, что поэт приносит стихи к композитору, и тот, положив их перед собой, начинает перебирать струны гитары или клавиши рояля, потихонечку укладывая на рождающуюся мелодию. А выходило совсем иначе. Так, как он даже себе ещё не представлял.

– Мужики, послушайте, что у меня получилось, – присев на стул посреди сцены, вкрадчиво сообщил коллегам один из музыкантов и стал наигрывать на гитаре несколько довольно связных аккордов.

– Может, лучше сделать вот так, – тут же подхватил второй и стал тоже что-то наигрывать, слегка изменив ритм и отдельные ноты мелодии.

Усилители были пока выключены, поэтому до конца разобрать, что у них выходило, из глубины зала было трудно.

Некоторое время побренчав на гитаре, первый из музыкантов всё-таки включил усилители и микрофоны и под «лала-ла» наиграл уже довольно большой и складный фрагмент будущей песни.

К нему присоединился второй из музыкантов и, поглядывая на гитарные лады первого, тоже вступил. Следом включился третий с бас-гитарой, и самым последним барабанщик. И тут произошло действительно какое-то чудо, объяснения которому Яшка так и не отыскал: мелодия, довольно складная и певучая, неожиданно зазвучала от первой и до последней ноты. Осталось только придумать на неё слова и запеть.

– Про что хоть песня будет? – поинтересовался бас-гитарист. – Какие-нибудь слова на примете есть?

Гитаристы переглянулись между собой и отрицательно покачали головами.

– Вечно у нас так! – обидчиво протянул первый. – Как дело доходит до слов, то словно на стену натыкаемся!

– Я подумаю дома, – успокоил его второй, – может, что-то придумаю.

Барабанщик впервые подал голос из-за своих барабанов.

– У тебя вечно песни про розы-морозы, любовь-морковь! – загоготал он. – Скукота! Что-нибудь свеженькое бы, убойное…

– Думаешь у битлов песни про что-то иное? – надулся второй. – Та же любовь-морковь.

– Какая разница, про что у них! – веско заметил бас-гитарист. – Слушается-то классно! Это битлы…

– И всё это, потому что они поют на английском, – расстроился первый, – мы тоже могли бы какую-нибудь галиматью по-английски проорать, но кто нам разрешит? Выйди мы на конкурс с иностранной песней даже собственного сочинения – из института запросто попрут! Будешь потом в армии голосить строевые песни уже на одном-единственном языке…

Только что сочинённый фрагмент будущей песни был проигран ещё пару раз. И каждый раз он звучал всё стройнее и слаженнее, однако настроение от этого лучше не становилось.

– Надо что-то со словами придумывать, – вздохнул первый, снимая с плеча гитару.

– Может, я попробую слова написать? – неожиданно для самого себя подал голос из зала Яшка.

Музыканты принялись с удивлением его разглядывать, потому что даже не подозревали, что в пустом тёмном зале кто-то мог задержаться.

– Вообще-то, мы всё сами сочиняем, – почесал затылок второй гитарист, – как битлы…

– Неправда! – Яшка даже замотал головой. – На первых своих альбомах у них есть и чужие песни, где музыка и слова написаны не ими!

Это Яшка знал точно, потому что, как и многие его сверстники, заразился всеобщим тогдашним увлечением – собиранием иностранных пластинок, называемых в простонародье «дисками», с записями поп– и рок-музыки. Ему неслыханно повезло, потому что у него оказался в соседях морячок, привозивший диски из-за границы, и Яшка первым из знакомых являлся к нему за новинками. Стоило это удовольствие недёшево, но Яшка не скупился. Игра стоила свеч. Всего у него скопилось уже штук тридцать «фирменных дисков», и среди них, естественно, было несколько битловских. Помимо прослушивания, он часами изучал обложки, разглядывал волшебные фотографии кумиров, со словарём переводил тексты песен, напечатанных на обложках и даже – только это была великая тайна! – пытался рифмовать собственные тексты и укладывать на музыку оригинала. Даже самый близкий друг Лобзик об этом не знал…

Музыканты на сцене переглянулись, и первый вопросительно уставился на Яшку:

– Откуда ты знаешь такие подробности о битлах? Небось, сам только что выдумал!

– У меня есть их диски. Родные, английские. Не какие-нибудь магнитофонные записи-перезаписи.

– Точно есть? Не врёшь? А прийти к тебе в гости можно и их послушать?

– Нет проблем! Хоть сегодня!

Второй гитарист посмотрел на часы:

– Нет, сегодня уже поздно, давайте завтра. Все вместе и пойдём слушать. Твои старики возражать не будут?

Яшка только победно усмехнулся и ничего не ответил.

– Ну, а что будем делать с текстом нашей песни? – напомнил бас-гитарист и тоже поглядел на часы. – Не напишем слова – песня сдохнет, так и не родившись! Завтра уже музыку не вспомним.

Все невольно теперь уставились на Яшку, а он даже приосанился.

– У меня уже есть некоторый опыт, – приврал он, – писал тут для одних…

– Точно писал? Не врёшь? – усомнился второй гитарист.

– Не хотите, не надо! Не очень-то и хотелось навязываться! – Яшка безразлично отвернулся, хотя ему очень хотелось попробовать сочинить слова именно для этой мелодии.

– Пускай человек попробует! – примирительно махнул рукой бас-гитарист. – А мы посмотрим…

Ещё полчаса потратили на запись «рыбы», то есть заготовки будущего текста без слов, под ритмичное мычание в стиле «ту-ру-ру-бам-бам».

– Ты сильно не заморачивайся с текстом, – напутствовал Яшку первый гитарист, – если слова окажутся хорошие, то в конце концов можно под них и музыку немного подогнать. Главное, чтобы складно звучало и не сильно раздражало начальство.

– Какое начальство? – удивился Яшка.

– Мы готовимся к областному конкурсу патриотической песни, а там должны быть только песни про Родину, ну, и в придачу про всё остальное. Но обязательно на русском языке.

– Про Родину? – сразу сник Яшка. – Про Родину у меня может не получиться…

– Да ты не парься! С первой песней – патриотической – как-нибудь справимся. Возьмём что-нибудь уже готовое, тем более, на это никто особого внимания обращать не будет. Главное, галочку поставить. А уж остальные песни – тут должно быть всё классно. Как у битлов… Чтобы публика в зале на уши встала…

На том и порешили. Текст для новой песни Яшка пообещал сочинить к завтрашнему утру. Тем более, завтра они встретятся, и он устроит прослушивание великих битлов с оригинальных пластинок. В том, что эти музыканты станут отныне его друзьями, Яшка уже не сомневался. Общаться с ними – и он это сразу почувствовал – было намного интересней, чем с прежней компанией Лобзика. Те, конечно, тоже восхищались Яшкиными музыкальными сокровищами, но как-то вяло, без закатывания глаз и восторженных стонов. Будут ли эти музыканты воспринимать прослушивание с дисков иначе, он пока не знал, но надеялся, что новая дружба, а главное, написание песенных текстов окажутся более плодотворными.

Вернувшись домой, он не отправился спать, а долго сидел за письменным столом в своей комнате и писал. Зачёркивал, комкал и отбрасывал в сторону один листок за другим, и снова писал. В конце концов, где-то к двум часам ночи, текст песни был готов. Ещё раз промычав под «ту-ру-ру» написанное, Яшка аккуратно переписал слова на чистом листе бумаги и оставил посреди стола. Завтра, едва он проснётся, то первым делом перечитает плоды ночного творчества и непременно подправит одно-два слова, чтобы текст заиграл более яркими и сочными красками. Новые друзья непременно восхитятся им. Они просто не имеют права не восхититься!

Назавтра, после последней институтской пары, он дождался своих новых друзей и повёл к себе домой. За ними увязался что-то почуявший Лобзик, и его долго не хотели брать, но потом всё-таки взяли. Хорошо, что по дороге не попались остальные участники старой Яшкиной группы, а то неизвестно, чем бы всё закончилось. Особой вражды между ними не было, но и дружбы не было тоже – всё-таки конкуренты на институтской сцене. Хотя и Яшка, и Лобзик прекрасно понимали, что конкурировать с этими ребятами им не по силам.

…Яшкин текст понравился всем. Не случайно было потрачено столько сил и бумаги на его сочинение. На недорогой Яшкиной гитаре новая песня была исполнена впервые. Конечно, премьера прошла не без сучка и без задоринки, потому что мелодию всё-таки пришлось подгонять под слова, а кое-где и слова под мелодию. Но это, по всеобщему мнению, сделать оказалось проще, нежели заново переписывать текст или музыку.

Настроение у всех было праздничное, и Лобзик даже предложил это дело обмыть, а за спиртным он, так и быть, самолично слетает в магазин. К тому же предстояло священнодействие – прослушивание битловских пластинок, а как это делать на сухую? Его предложение было принято на ура.

– Ну что, годится песня на конкурс? – довольно поинтересовался Яшка уже в десятый раз. – Жюри не будет против нашего текста?

– Конечно, не будет! – похлопал его по спине первый гитарист. – Зуб даю, эта песня получит приз за самую лучшую песню!.. Только, понимаешь, есть одно маленькое «но». В заявке мы должны будем указать авторов песни – композитора и поэта. Композитор – это я. Кстати, зовут меня Григорий Сладков. А как тебя указать?

– Разве мы не знакомы? – легкомысленно усмехнулся Яшка. – Меня зовут Яков Рабинович.

– В том-то и беда! – нахмурился гитарист. – Я знаю твоё имя, и уже подумал об этом. Фамилия – непроходная… Понимаешь, мы-то с ребятами ничего против евреев не имеем, и даже наоборот… Но в жюри – там такие мракобесы сидят, да ещё из обкома комсомола. Могут не понять… И не указать тебя мы не можем. Не писать же в заявке какое-то несуществующее имя.

– Что же тогда делать? – сразу набычился Яшка.

– Может, начнёшь подписываться псевдонимом, а? Очень многие деятели культуры так поступают. Они, поверь, не глупей нас с тобой, все расклады просекают.

– Я не знаю… Я подумаю, – мрачно пробурчал Яшка и отвернулся.

Священная музыка битлов его больше не радовала. День, начавшийся так славно и на подъёме, был безнадёжно испорчен…

13. Антиармейские песни

Псевдоним себе он так и не взял. Собственная фамилия была ничем не хуже тысяч и сотен тысяч других фамилий – русских, украинских и прочих. Яшке казалось, что если он малодушно откажется от своей и возьмёт какую-нибудь придуманную, то этим как бы унизит отца, который носил эту фамилию, ни разу её не изменяя – ни в плену, ни все страшные лагерные годы, ни потом, когда жить стало едва ли легче. При этом отец ни разу не прогнулся перед антисемитами и о замене фамилии даже не думал. Может, и не вступал с ними в прямое единоборство, но и не шёл на поводу. А ведь тогда было жить куда пострашней, чем сегодня.

Сегодня совсем иное время, но… изменилось ли что-то? Изменились ли люди в своём отношении к евреям, да и не только к евреям, а к ближнему своему? Если тебя сегодня похлопывают по плечу и горячо дышат в ухо, мол, нам совсем не важно, еврей ты или нет, и, главное, чтобы сделанное тобой было талантливым и успешным, разве это гарантирует то, что те же люди за твоей спиной не прошепчут какой-то гадости в твой адрес? И это вовсе не какие-то обкомовские работники, от которых уже открещиваешься как от чумы, а те, с кем живёшь бок о бок, кому доверяешь и никогда о них не подумал бы ничего плохого. И ведь самое обидное, – и это Яшка воспринимал очень болезненно, – лично к тебе люди никаких претензий не имеют и, может быть, в самом деле испытывают к тебе самые братские чувства. Но всё это до тех пор, пока не заходит разговор о национальности! Что с людьми случается при этом, просто в мозгах порой не укладывается! Словно их подменили, зомбировали или включили в голове какой-то дурацкий тумблер с заложенной вековой программой ненависти…

Каждый раз, когда он раздумывал об этом, вспоминалась история, вернее крохотный эпизод из розового детства. Где-то классе в пятом или шестом большую группу школьников возили на экскурсию в Ленинград. Там ребят водили по музеям. И вот в Эрмитаже Яшка неожиданно обратил внимание, как несколько его одноклассников столпились у одной из витрин и, посмеиваясь, показывают на него и на витрину пальцем. Когда он подошёл, все расступились, и вдруг он услышал непонятную фразу, сказанную кем-то за спиной:

– Совсем как наш Яшка – один в один!

Под стеклом была небольшая искусно вырезанная из дерева доска с темнолицым бородатым стариком, продевающим нитку в иголку. Табличка рядом гласила «Марк Антокольский. Еврей-портной». Надпись на этой табличке он запомнил навсегда. В принципе ничего страшного тогда не произошло, и спустя минуту ребятишки уже отправились смотреть рыцарские доспехи в соседних залах, наверное, больше ни разу не вспомнив об этой доске, а у Яшки на душе с тех пор поселилось что-то холодное и тоскливое, что никогда больше не позволяло безраздельно радоваться и полностью отдаваться их детским играм и забавам. Друзья, сами того не замечая, провели черту между ним и остальными, и этой черты перешагнуть он уже никогда не смог…

Вот и сегодня ему очередной раз напомнили, кто он. Как бы по-братски ни воспринимали и высоко ни оценивали его старания и умения окружающие, дистанция между ним и этими людьми всё равно была, есть и будет. И всегда будет эта давняя прочерченная одноклассниками пограничная черта, которую уже и сам не захочешь переступать. Можно её не замечать, жизнь прожить в розовых очках и под псевдонимом, но не забывая при этом, что когда-то непременно наступит момент истины – тебе напомнят, кто ты, какого роду-племени и где твоё место. И никакие самые замечательные псевдонимы не помогут, как бы ты за ними ни прятался…

На областном конкурсе патриотической песни вокально-инструментальный ансамбль Григория Сладкова имел вполне заслуженный успех у зрителей и жюри. Да оно было понятно изначально. Сами того до конца не осознавая, ребята шли проторенной дорожкой своих английских кумиров. Симпатичные мордашки, стройное многоголосие и мелодика, почерпнутая не из русских народных песен, а из нежных битловских баллад, песни – не заимствованные, а исключительно собственного сочинения, слегка наивные, но бойкие и жизнерадостные…

Программку, отпечатанную к началу конкурсных выступлений, Яшка сохранил на память, и в ней было чёрным по белому отпечатано: «музыка Г. Сладкова – слова Я. Рабиновича». Но этим маленьким успехом всё, к сожалению, и заканчивалось. Никакого приза песня не получила. Более того, позднее Гриша по секрету сообщил, что общался с кем-то из знакомых, сидевших в жюри, и тот сказал, что если бы фамилия автора слов была какой-нибудь нейтральной, то и песня непременно удостоилась бы призового места, в этом и сомнений никаких нет. Сами, мол, ребята, виноваты, если не докумекали до такой простой вещи.

– Так что всё-таки подумай на будущее, – Гриша печально похлопал Яшку по плечу, – над псевдонимом. В принципе это мелочь, но без неё, сам понимаешь, никуда не деться.

– А если не захочу ничего менять? – спросил Яшка, уже догадываясь, какой ответ последует.

– Тогда, извини, но мы будем вынуждены искать другого автора слов для новых песен. Жаль, конечно, тебя терять, но ничего не поделаешь – нам пробиваться надо…

Дружба между Яшкой и Гришей на том не закончилась, но новых песен на его стихи у ансамбля больше не появилось. За исключением, пожалуй, одного события, которое случился несколько позже. Но это уже не было связано непосредственно с ансамблем.

Дело происходило в конце четвёртого курса, когда студенты, перед тем как сдавать выпускные экзамены на институтской военной кафедре, отправились на три месяца в военные лагеря в подмосковную Кубинку, где была расквартирована знаменитая Кантемировская танковая дивизия.

Можно много вспоминать смешного и печального о приключениях бравого солдата Яшки на этих сборах, ведь человек он, как оказалось, совершенно не военный и не приспособленный к суровой армейской дисциплине, а если уж и подчиняется каким-то приказам вышестоящего начальника, то с очень большим скрипом и не без внутреннего сопротивления. Боже упаси, чтобы он был каким-то отмороженным пацифистом или патологическим диссидентом, просто каждый раз помимо желания в его голове возникал вредный и неуместный в данной ситуации вопрос: не бестолков ли этот отданный мне приказ? И ответ, увы, чаще всего оказывался положительным. Притом, как отмечал Яшка, чем выше было звание приказывающего, тем более глупые и курьёзные вещи требовалось исполнить. Хоть смейся, хоть плачь. Тупой армейский прапорщик из анекдотов с получением очередных лычек или звёздочек на погоны не становился умней, а наоборот… Своеобразный калькулятор в Яшкиной голове – да и не только в его голове, а и в головах многих его коллег по военным лагерям! – помимо желания складывал плюсы и минусы подобного воинского служения неизвестно кому – но уж точно не родине, а, вероятней всего, всевластным самодурам-солдафонам! – и чаще всего результат оказывался минусовым…

Так, например, требовалось каждый день пришивать к гимнастёрке узенькую белую полоску ткани, оторванную от простыни и называемую подворотничком. Зачем это нужно, спрашивается? Гимнастёрка-то была из каких-то старых залежалых армейских запасов – кто выдаст курсанту на три лагерных месяца новенькую, ненадёванную? Хоть она была, конечно, стиранная, да и каждый блюдущий чистоту солдат минимум раз в неделю её дополнительно простирывал и высушивал, но… подворотничок, несмотря ни на что, должен был быть ежедневно свежим! И это каждое утро тщательно проверялось на построении. Просто священнодействие какое-то было с этим куском от простыни! Горе неряхе, оставившему вчерашний подворотничок в надежде, что ротный старшина этого не заметит при осмотре…

Понятно, что прибывшие в часть студенты – никакие не солдаты, и за три месяца едва ли освоят в тонкостях хитрую армейскую дисциплину и субординацию. Более того, становиться военными никто из курсантов даже в мыслях не держал. Посему и сапоги выдавались не новые, а ношенные, с чужой ноги, и не всегда при этом нужного размера, но для того и портянки существовали! Не можешь ими пользоваться, городской изнеженный хлюпик? Ходи, вернее, бегай с кровавыми мозолями, пока не научишься их наматывать…

Постигай науку побеждать, как учили Суворов, Кутузов, Жуков и наш полковой командир товарищ… редко кто запоминал фамилию этого полкового товарища. Достаточно было помнить фамилии своих институтских полковников и майоров с военной кафедры. И имя своего командира отделения, умевшего справляться с портянками.

Теперь занятия. И ежу ясно, что без утренней политинформации матчасть танка не усваивалась, а если ещё с вечера не законспектировал очередную миролюбивую речь дорогого генсека, то совсем труба. На что такой нерадивый курсант способен? Как он себя поведёт в бою? Можно ли надеяться на его беззаветное самопожертвование, если родина потребует закрыть грудью вражескую амбразуру? Нет, нет и нет! А значит, он годен только на чистку – картошки на кухне или полкового сортира на шестнадцать посадочных мест. На какую из этих работ его отправят – это уж как карта ляжет в безумной башке солдафона-инквизитора. Вот так-то. На кухню или в сортир! Будет знать этот вшивый интеллигент, как не конспектировать партийные документы или не пришивать свежий подворотничок на гимнастёрку. А мы потом непременно проверим качество выполненной работы и по новой вдуем, если всё не будет выполнено тютелька в тютельку…

Можно и дальше перечислять глупости и идиотизм, на которых круто замешана доблестная советская армия, но ограничимся пока этими. Вскользь заметим, что не случайно её идейные вдохновители очень быстро сменили в своё время первоначальное название – рабоче-крестьянская – на нынешнее, более нейтральное. Первое-то название больше соответствовало её сути, ибо не было в ней места для интеллигентных людей и людей из других более или менее образованных сословий. Попадались, конечно, среди армейских грамотные и талантливые командиры, потому что армия, состоящая из одних дураков, по определению небоеспособна, однако все эти редкие умницы и интеллектуалы безжалостно растаптывались и нивелировались до состояния бездумного и бездуховного робота-исполнителя с узеньким кругозором и минимумом потребностей. Не смог товарищ командир перестроиться – к стенке без разговоров. Получившаяся после такой чистки и обработки масса была пропитана агрессивным, хамски пролетарским духом и ароматом колхозных лаптей. И если это воинское новообразование в чём-то соответствовало настоящей армии, защитнице отечества, то всего лишь своей ненавистью к потенциальному врагу и вбитой с кровью во чугунные лбы безоговорочной жертвенностью, чем искусно пользовались такие же в большинстве своём бездарные и бессердечные полководцы. Впрочем, и им за компанию со всеми секли головы без особых сожалений и рассуждений вышестоящие начальники, а они были этому по-рабски рады, складывая свои жизни на алтарь социалистического отечества.

И над всем этим сиял немеркнущий профиль главного советского идеолога-людоеда Ленина. Впрочем, многое на него навешивали и такого, к чему он был совершенно непричастен, и им удобно было прикрываться как неоспоримым авторитетом в деле построения нового коммунистического строя…

Но об этом и о трёхмесячных военных сборах, на многие вещи раскрывшие Яшке глаза, мы ещё успеем посудачить, а пока расскажем о том, как он с Гришей Сладковым оказался в соседних ротах, и хоть учебные занятия у них проходили раздельно, свободного времени всё-таки было достаточно, а чем ещё можно было заняться здесь, как не сочинением песен? Конечно, рядом постоянно находился и Лобзик, поначалу ревниво наблюдавший за их крепнущей дружбой, но в конце концов решивший, что при любом раскладе это лучше, чем бездумно гоготать над пошлыми анекдотами в солдатских палатках с прочими курсантами, пришивать надоевшие подворотнички и ежедневно чистить вонючей ваксой сапоги, которые всё равно к обеду извозишь в непроходимой грязи на танковом полигоне.

Странное дело, но в этой обстановке сочинять легкомысленные песенки а-ля Битлс почему-то совсем не получалось и не хотелось. Гитара, с которой Гриша не расставался даже здесь, в лагерях, уныло висела на гвоздике в его палатке, а блокнот в Яшкином кармане заполнялся исключительно ехидными антиармейскими стишками да пародиями на туповатых командиров. А что тут ещё сочинишь, когда на всеобщее пожелание написать новые слова на мелодию любимой строевой песни «Не плачь, девчонка…» Яшка получил резкий отказ от командира роты, а кроме того прозрачный намёк на длительное посещение полковой гауптвахты за такое вопиющее вольнодумство. Всемогущий Устав не предусматривает спонтанного солдатского творчества по части строевых песен. Пой, что поют другие, а свои поэтические способности реализуй в сочинении «Боевых листков» роты. Понял, курсант? Кругом, вперёд и с песней!

В качестве компромисса Лобзик предложил использовать взамен ротной строевой песни свою любимую монополизированную «Кант бай ми ло…», но широкие солдатские массы дружно воспротивились идее, пророчески рассудив, что с гауптвахтой в этом случае придётся знакомиться не только Яшке или Лобзику, а и всей роте.

Наконец изнывающий от безделья Гриша всё-таки попросил Яшку разрешить покопаться в его новых стишках, записываемых в блокнот:

– Вдруг отыщется что-нибудь годящееся для песни.

– Там у меня только сатирические стишки, несерьёзные…

Гриша упрямо повёл головой:

– А мы песенки сатирические писать попробуем! – он глянул на Лобзика и усмехнулся. – Почему бы нет? И распевать вместе будем. Ведь будем?

– Конечно! – поспешно согласился Лобзик. – А вернёмся со сборов, в институте вечер юмора и сатиры устроим! Попрошу батюшку помочь – он вес в ректорате имеет, замолвит словечко!

Оставшиеся полтора месяца лагерей прошли плодотворно и интересно. Каждый вечер, когда заканчивались занятия, в небольшую палатку к Яшке и Лобзику приходил Гриша с гитарой и набивалось солдат изо всех рот, как сельдей в бочке. Готовые юмористические песни, так и названные в шутку друзьями «антиармейскими», сыпались одна за другой и распевались по нескольку раз, сперва одним Гришей, а потом уже несколькими добровольцами. Попутно в песни вносились изменения и поправки, а через некоторое время их уже распевали мощным хором, эхо от которого долго гуляло по окрестностям.

Поначалу ротное начальство на это песенное самодеятельное творчество реагировало нейтрально, потому что все курсанты находились на положенном им месте, никто никуда не расходился по территории, нетрезвых среди них тоже вроде бы не наблюдалось, но скоро наиболее прозорливые майоры и полковники почувствовали скрытую угрозу в этих вечерних массовых песенных посиделках. Особо подозрительные принялись даже разбирать содержание песен. Мало того что возникала некоторая потенциальная опасность исполнения на полковом смотре не стандартной «Девчонки», а какого-нибудь непроверенного творения Гриши и Яшки, так от эдакого незапланированного вольнодумства можно было схлопотать по шапке от самого высокого дивизионного начальства, если слух о песнях дойдёт до генеральских ушей. Да и курсанты теперь начали хитро поглядывать на кое-кого из низовых армейских самодуров и посмеиваться над ними вместо того, чтобы привычно огрызаться, трепетать и бояться. Причиной косых взглядов наверняка стали эти ехидные песни, сочиняемые по вечерам в палатке…

Не такими уж откровенными дураками были полковые начальники, чтобы тайком не подслушать, что распевают смутьяны-курсанты. Запретить эти палаточные пения было невозможно, чтобы окончательно не подорвать и без того невысокий авторитет, с трудом поддерживаемый погонами и армейской дисциплиной. Значит, оставалось лишь терпеть, стиснув зубы, и готовиться к неминуемым будущим неприятностям. Дотянуть бы поскорее до конца лагерей, развести по домам эту махновскую студенческую вольницу, а там посмотрим, чья возьмёт, – впереди экзамены на получение лейтенантского звания, а на них уже можно свести счёты, и комар носа не подточит.

Впрочем, об экзамене на лейтенантские погоны мы тоже ещё успеем поговорить…

Три месяца лагерных сборов пролетели быстро, как, впрочем, и всё, что случается в эту счастливую пору студенческой молодости. Уже позднее, когда начинается новая жизнь, совсем не такая радужная и весёлая, как была прежде, очень хочется что-то вернуть, снова погрузиться в беззаботное и счастливое времяпрепровождение, даже не пугают эти три не особо лёгких армейских месяца, но разве такое кому-то удавалось?

Однако не будем забегать вперёд, а расскажем финальную историю, приключившуюся с «антиармейскими» песнями.

По возвращению со сборов никто, естественно, сдержать Гришу и Яшку уже не мог. Больше занятий на военной кафедре не было, экзамен по «военке» ещё не скоро, а значит, можно спокойно заниматься подготовкой задуманного вечера «антиармейской» песни. Но афишировать это открыто было, ясное дело, пока невозможно, ибо уже на стадии подготовки можно было вполне спокойно нарваться не только на туповатых и прямолинейных майоров и полковников с военной кафедры, но и на кое-кого посерьёзней, не носящих армейских погон, но оттого не более миролюбивых. Потому было решено сделать некоторый обходной манёвр – организовать вечер, посвященный модной бардовской песне, только-только набиравшей обороты в студенческой среде. Тем более, ни партком института, ни комитет комсомола этой народной инициативе пока не препятствовали, ибо не чувствовали в ней прямой опасности.

Да и вообще на протяжении последних лет десяти никто из начальства особо не интересовался набирающей силу бардовской песней, считая её лёгким и не заслуживающим внимания развлечением под гитару в тёплой выпивающей компании. Тем не менее не обращать внимания на этот вид народного творчества становилось всё труднее и труднее. Теперь уже почти из каждого второго магнитофона разносился хриплый рёв Высоцкого, а следом за ним всплывали другие замечательные песенники, которых слушали куда внимательней, нежели набившие оскомину хиты советской эстрады. Окуджава, Визбор, а кое-где даже – свят-свят-свят! – жуткий запрещённый Галич…

К вечеру бардовской песни в институте готовились с не меньшим энтузиазмом, чем раньше готовились к конкурсу вокально-инструментальных ансамблей. Комитет комсомола, ответственный за вечер, постоянно теперь составлял и пересоставлял списки желающих с разных факультетов и курсов, изъявивших желание выйти с гитарой на сцену в актовом зале и исполнить что-то своё. Главное, твердилось всем перспективным участникам, чтобы не было махровой антисоветчины, иначе… Далее шло глубокомысленное молчание и недоброе покачивание головой. Но все и так понимали, что это значило. Впрочем, особых волнений комитет комсомола опять же не испытывал, ибо хорошо знал свой контингент – кому из студентов охота вылететь из института с волчьим билетом, и даже не за успеваемость, а всего лишь за распевание песенок под гитару? И это были вовсе не шуточки…

С утра в тот день в актовом зале было не протолкнуться. Сновали какие-то парни с загадочными лицами непризнанных гениев и гитарами на плече, девицы с совершенно безумными взорами, неизвестно чем озабоченные. Лишь Гриша теперь ходил вместе с Яшкой, звёздный час которого, как ему казалось, был близок, и никому не отвечал ни на какие вопросы. Лобзик был, естественно, с ними, но тоже хранил загадочное молчание.

Слух о том, что Гриша будет исполнять какие-то страшно запрещённые песни, разнёсся по институту с быстротой молнии. И никому, чёрт побери, не объяснишь, что «антиармейские» песни – это вовсе не антисоветские, за которые можно запросто загреметь. Разве это кто-то услышал бы? Все лишь хитро посмеивались и втайне восхищались смелостью и отчаянностью этих двух парнишек с ещё не отросшими после армейских нулёвок волосами на макушках.

По программе предполагалось провести два отделения по часу, но так, чтобы все желающие уложились в первом отделении и максимум в начале второго отделения, а оставшееся время полностью отдать Грише. Ясно было даже ретивым комсомольским вожачкам, что после него ни у кого уже не будет храбрости выступать…

Яшка не стал садиться в зале, а решил следить за концертом из-за спин зрителей. Он заранее понимал, что, волнуясь, усидеть не сможет, но и за кулисами недалеко от выступающего Гриши ему ничего увидеть не удастся, а значит, лучше следить за реакцией публики сзади, из-за спин.

Что происходило в первом отделении, он почти не запомнил. Сменялись какие-то лица, у кого-то не строила гитара, и это вызывало смешки из зала, а кто-то просто забывал слова собственных песен. Всё это публикой воспринималось спокойно и дружелюбно. Кому-то доставались жидкие аплодисменты, на кого-то даже посвистели, но чувствовалось, что по залу гуляет напряжённое ожидание и какая-то скрытая энергия. Достаточно было, наверное, единственной искры, чтобы всё полыхнуло… Так, по крайней мере, казалось Яшке.

Все выступающие закончили исполнять свои песни в первом отделении. Никто почему-то не рискнул выступить во втором отделении перед Сладковым. Многие с ним наверняка не были даже знакомы, но слухи и перешёптывания создавали вокруг него какую-то странную таинственную атмосферу. Ещё не спев ни одной песни, Гриша уже стал гвоздём программы…

И вот наконец второе отделение началось. Тяжёлый зелёный занавес разъехался, и на пустой сцене не оказалось ничего, кроме обычного стула с прислонённой к нему гитарой. Из зала послышались аплодисменты, сперва хлипкие, но постепенно набирающие силу. Из кулисы вышел Гриша, слегка прищурился от яркого света рампы, неуверенно нащупал гитарный гриф, поправил микрофон, и началось…

14. Первый отдел

Вместо запланированного часа второе отделение продолжалось больше двух часов, пока не выскочили, как чёртики из табакерки, разгневанные комсомольские комитетчики-организаторы и силой не утащили со сцены распевшегося Гришу. Его нового бардовского репертуара, конечно же, не хватало на два часа выступления, но публика из зала требовала некоторые песни повторить на бис, и он, может быть, впервые в жизни почувствовав такой неожиданный и грандиозный успех, почти каждую из армейских песен пропел дважды.

Это был успех не только его, но и Яшки. Он стоял за спинами зрителей в зале, и лицо его полыхало от восторга. Единственное, что ему не очень понравилось, это то, что авторство текстов было упомянуто всего один раз – в самом начале и то мимоходом, когда Гриша решил рассказать историю создания песен, однако из его немного хвастливого рассказа выходило, что именно он явился автором сюжетов почти для каждой песни, а сочинитель стихов, то есть Яшка, был всего лишь техническим исполнителем его идей. Это прозвучало, конечно, крайне неприятно, но выяснять, кто кого в действительности наталкивал на темы, Яшка сейчас не хотел. Не время, и не место. Может быть, потом, в личной беседе он что-нибудь скажет, и это будет неприятно для обоих…

Домой после выступления разошлись глубокой ночью, основательно выпив за успех проведённого концерта в подсобке, и выкуренные оттуда уборщицей, явившейся мыть полы в зале и наводить порядок.

– Ничего страшного! Никуда они теперь без меня не денутся! – сам с собой рассуждал Яшка по дороге домой, так и не поговорив наедине с Гришей. – Кто им, кроме меня, будет писать такие клёвые стихи?!

Про кого говорил он в множественном числе, было не очень понятно. То ли про привередливого Сладкова, снискавшего всенародный успех не без помощи Яшки, то ли про того же Лобзика, которого вполне устраивала песня про сусло и который так и не сумел сочинить музыку на Яшкины стихи. Но он теперь чувствовал, что наконец нашёл лазейку, и отныне его сочинения найдут достойное применение. Глядишь, о них проведают и какие-нибудь серьёзные музыканты, которые попросят его написать слова к их собственным профессиональным песням… А что тут такого? Всякое может случиться. Тем более, у него уже появился опыт!

Родители дома спали, и не с кем было поделиться своей радостью, но ничего – завтра утром он придёт в институт и там уже по полной программе насладится реакцией друзей на вчерашний концерт. А в том, что будет множество разговоров и бурных восторгов, он ни капли не сомневался. С тем и заснул, едва коснулся головой подушки…

На первую пару, а это была теоретическая механика, Яшка явился пораньше. В громадном амфитеатре будет сегодня весь поток, а это больше сотни человек. Как минимум пара десятков знакомых подойдёт к нему, пожать руку, кто-то похлопает по плечу, а уж сколько будет сказано слов и брошено завистливых взглядов, даже представить трудно. Да и девчонки будут наверняка поглядывать на него уже совсем не так безразлично, как раньше. Эти ожидания грели душу.

Никого из старой компании пока не было, но Яшка расположился на галёрке, где всегда было их место, и принялся ждать. Скоро появится Лобзик, следом за ним Триха с Анохой и Галка. Петя уже учился после академического отпуска на курс младше, поэтому его не будет, но в том, что и он скажет что-то умное и хорошее, Яшка не сомневался. Ведь на вчерашний концерт он пришёл и был со всеми вместе.

Первым в аудиторию явился староста потока, которого все звали почему-то Курочкой Рябой. Курочка Ряба был длинный как каланча и всегда грустный мужичок, намного старше своих сокурсников, поступивших в вуз сразу после школы. Он-то уже успел окончить до этого техникум, отбомбил два года в армии, и даже на лагерных сборах носил погоны старшего сержанта, заслуженные ещё во время срочной службы. Яшка с ним не особенно общался, потому что общих интересов у них практически не было, но сейчас Курочка Ряба неожиданно поманил его к себе:

– Подойди-ка сюда! Тут в журнал вложили записку для тебя из деканата, – он демонстративно раскрыл журнал посещений и вытащил узкую полоску бумаги. – Тебе необходимо незамедлительно явиться… Вот, сам читай, тут всё написано.

– Лекция же сейчас, куда я пойду? – удивился Яшка.

– Ничего не знаю. Мне велено передать, а там решай. Написано, чтобы явился срочно.

– В деканат?

– Нет. Тут написано, куда…

На узенькой полоске было напечатано стандартным типографским шрифтом приглашение явиться в первый отдел института и уже от руки вписаны фамилия Яшки и номер группы.

– Пропущу же лекцию! – Яшка сразу почувствовал, что назревает что-то неприятное, и пытался воспротивиться. – Итак у меня пропусков выше крыши…

– Что ты ко мне привязался? – обиделся Курочка Ряба. – Мне велено передать – я передаю. А дальше сам разбирайся.

– Одного меня вызвали? – ухватился за соломинку Яшка.

– Да отстань ты от меня в конце концов! – окончательно рассвирепел староста. – Одного тебя…

Что такое первый отдел института и чем он занимается, Яшка пока не знал. Его довольно часто таскали в деканат, отчитывали то за пропуски, то за успеваемость, но и сейчас наверняка хвалить не станут в этом загадочном первом отделе. Однако – что это за зверь, в самом-то деле? И кому он там понадобился?

– Где мне его искать, этот первый отдел? – уныло спросил Яшка, собирая разложенные тетради.

– В том крыле, где ректорат, партком и профком, – откликнулся Курочка Ряба. – Мой тебе совет: будешь там, веди себя поскромнее. Меньше языком молоти, больше слушай и головой кивай. Таких гоголей, как ты, там не сильно уважают и быстро окорачивают…

Курочка Ряба, пожалуй, единственный из всех студентов на потоке был членом КПСС. Поэтому и особо сближаться с ним никто не хотел, разумно полагая, что от интересов основной массы он крайне далёк, потому что эти массы до его интересов просто не доросли. А некоторые, такие как Лобзик и Яшка, не только дорастать не собирались, но и откровенно посмеивались над ним. Классовыми врагами не были, но и в качестве друзей не годились.

Все прекрасно понимали, что многим, хотят они того или нет, а вступать в партию рано или поздно потребуется по карьерным соображениям. Едва ли это случится по зову сердца. От этого ярма никуда не денешься, но случится это, хвала аллаху, ещё не скоро. Лишь такие правильные и до идиотизма исполнительные, как Курочка Ряба, вступали в неё по молодости и без корыстных побуждений. С другой стороны, тем, кто не замышлял делать карьеру, использовав для этого высокое звание коммуниста, партия особо и не помогала. Всё-таки в райкомах не дураки сидели, чтобы не задать подозрительный вопрос: что этому странному и ни на что не претендующему кандидату от неё понадобилось? Непоняток никто, ясное дело, не любил, а тут вопрос на вопросе.

Староста, наверное, всё-таки помышлял о будущей производственной карьере. Для того и поступил в машиностроительный институт, только о своих планах никому не рассказывал, хотя это было шито белыми нитками. Засмеют те же бывшие школяры, не нюхавшие пороха. Да и друзей среди них у него практически не было. Какие могут быть совместные интересы у зрелого, но пока холостого мужика, и у безусых пацанов, у которых молоко на губах не обсохло? Посему и выпивать ни в какие студенческие компании его не приглашали, и это старосту наверняка раздражало больше всего. В студенческой среде приглашение участвовать в совместных разгульных застольях – показатель дружбы, пожалуй, более веский, нежели отметки в зачётке или общественно-полезная деятельность…

Загадочный первый отдел и в самом деле располагался в отдельном институтском крыле, где, по всеобщему студенческому мнению, нормальному человеку появляться не следовало, потому что здесь находились всякие бесполезные и даже вредные для жизнедеятельности студента организации: ректорат, партком, комитет комсомола, профком, бухгалтерия. Все кабинеты здесь были украшены красиво выписанными на стекле табличками с названиями, лишь на двери первого отдела висел скучный квартирный номер «1».

Тяжело вздохнув, Яшка постучал в дверь, и тут же из-за неё раздался жизнерадостный баритон:

– Заходите!

В небольшой комнате за стандартным письменным столом восседал совершенно бесцветный мужчина в сером костюме, белой рубашке и галстучке. Аккуратная стрижка, выбритые до синевы щёки – вот, пожалуй, и всё. Да ещё такие же серые, как костюм, глаза. Из мебели в кабинете был только большой коричневый сейф, стоявший за спиной хозяина кабинета.

– Садитесь, – кивнул мужчина и мельком глянул на листок, полученный Яшкой от старосты. – Как ваша фамилия?

– Яков Рабинович.

– Ага, Рабинович! – почему-то обрадовался мужчина. – Сочинитель песен! Давайте знакомиться. А я – Карасёв.

Яшка покосился на Карасёва, но ответной радости от встречи почему-то не испытал.

– Ну, и как вам у нас в институте? – зачем-то поинтересовался мужчина. – Нравится?

Вопрос был исключительно странный и даже неуместный, потому что Яшке оставалось до окончания меньше года, и любопытствовать, нравится ему здесь или нет, было уже поздно. О таких вещах четыре года не раздумывают. Но он решил не вступать в бесполезную дискуссию и, помня слова Курочки Рябы, только послушно кивнул головой.

– Как ваши оценки? – не отставал от него Карасёв. – Все экзамены сдаёте без пересдач?

– Нет, – Яшка развёл руками. – Всякое бывало…

– Верно! – Карасёв чуть не захлопал в ладоши от радости и вытянул из стопки, лежащей перед ним на столе, листок. – Тут помечено, что у вас была дважды пересдача по высшей математике, потом с физикой на втором курсе были неполадки… Но последние два семестра, вижу, всё сдаёте более или менее нормально. На троечки и иногда даже на четвёрки…

– Ну, это уж как получается. Меня устраивает, – Яшке совсем не нравился разговор про его успеваемость. Кто ему этот жизнерадостный Карасёв – отец родной, что ли, отчитывать за успеваемость?

Но собеседник его недовольства, кажется, не замечал:

– А скажите мне такую вещь: вы собираетесь заканчивать институт и потом работать в народном хозяйстве?

– Не понял… О чём вы?! – Яшкина челюсть отвисла, и он с удивлением принялся разглядывать хозяина кабинета. – Неужели непонятно?!

Мужчина скорчил постную физиономию и проговорил, словно отчитывал неразумное дитя:

– В том-то и дело, что непонятно. Сочиняете какие-то непотребные стишки, делитесь ими с друзьями, а те начинают распевать их при большом стечении народа… Только не говорите мне, что сами не понимали, что делаете! Как нам, скажите, к этому относиться?

– Кому вам?

– Вы ещё не поняли, с кем разговариваете? – он вытащил из кармана какое-то удостоверение и сунул Яшке в нос.

В общем-то нечто подобное Яшка предполагал, но переспросил на всякий случай:

– КГБ, что ли?

– Да, Комитет государственной безопасности СССР.

Об этой печально известной организации Яшке было, конечно, хорошо известно. Разговоров о конторе в студенческой среде ходило немало, но его они не касались, поэтому он чаще всего пропускал мимо ушей упоминания о доблестных чекистах. В беседах с отцом о лагерях он невольно отмечал, что тот тоже старается не упоминать о конторе, наверняка сыгравшей в его судьбе большую, если не главную роль.

– И что же понадобилось от меня… Комитету? – спросил Яшка тихо, уже готовый к гадостям, которые непременно последуют дальше.

– А как сами думаете?

Яшка молча пожал плечами и отвернулся. Но Карасёв от него, как видно, отвязываться не собирался:

– Повторю вопрос: вы планируете заканчивать институт? Ну, чтобы никаких проблем не возникло ни на защите диплома, ни при последующем распределении. Если вас по какой-либо причине отчислят, то вы сразу потеряете всё, что имеете сегодня, и отправитесь в армию. Недавние трёхмесячные сборы в Кантемировке покажутся вам курортом… Что скажете?

– Хотелось бы закончить институт без проблем, – опустив голову, проговорил Яшка. – Если вы имеете в виду песни, которые мы написали с Сладковым, то они, поверьте, шуточные, и ничего вредного в них нет. И подтекста в них нет никакого. Мы их и сочиняли лишь для того, чтобы просто посмеяться…

– Тем не менее ваш друг Григорий Сладков вышел с ними на сцену и исполнил на очень большую аудиторию. Вы знали, что он планировал это сделать?

– Знал… Не знал лишь, что вы это воспримите так…

– Как?

– Ну как песни антисоветского содержания. Негативно… – он и сам не заметил, как стал употреблять какие-то казённые слова, которых раньше никогда не употреблял.

Карасёв удовлетворённо потёр руки:

– Вот видите! Вы умный человек, сами всё прекрасно понимаете и чувствуете, какой нехороший душок исходит от этих ваших песенок! Чем армия перед вами провинилась?

Наступила тягостная пауза. Яшка сидел перед комитетчиком, низко опустив голову и печально размышляя о том, что вот наконец встреча с этой страшной организацией и состоялась, и ему было не по себе уже от одного упоминания про неё. Совсем как отцу, натерпевшемуся от неё ранее.

– Что же мы с вами будем делать дальше? – напомнил о себе Карасёв, всё время пристально наблюдавший за Яшкой.

– Больше такого писать не буду, честное слово! – Яшка преданными собачьими глазами глянул на собеседника, и ему стало крайне противно из-за того, что он словно в чём-то виноват перед этим серым мужиком, и сейчас чуть ли не просит прощения. Однако ничего поделать с собой не мог. Откуда только в нём эта боязнь всесильной конторы? Наследственное, что ли?

Комитетчик вздохнул и посмотрел на часы:

– Через двадцать минут будет звонок на перемену. Первая пара закончится, и я не хочу вас задерживать. Вы сейчас напишите одну бумагу и свободны, можете идти заниматься дальше.

– Что ещё за бумага?

– Кратко изложите, как и когда сочинили эти песни, кто явился настоящим инициатором написания, кто посоветовал устроить концерт в институте. С фамилиями непременно… Короче, всё, что можете сообщить по этому вопросу.

– Но это же… Я не… – Яшка набрал побольше воздуха, чтобы гордо отказаться от написания доноса, но так этого и не сделал. – Давайте бумагу…

Донос – а как это ещё назвать? – он писал почти под диктовку Карасёва, который, оказывается, прекрасно владел ситуацией и знал такие подробности, о которых Яшка уже не помнил. Наверняка кто-то успел подробно доложить ему обо всём. Значит, Яшка был у него в кабинете не первым. Кого-то этот комитетчик уже таскал к себе ещё до концерта. Но кого?

– Молодец! – похвалил Карасёв, бегло просмотрев лист и уложив его в папку перед собой. – Выполнил свой гражданский долг, – он исподлобья глянул на Яшку, но тот сидел отвернувшись. – Приятно иметь дело с умным человеком. Думаю, что это не последняя наша встреча…

– Но я же вам уже всё написал! – взмолился Яшка. – Чего вы от меня ещё хотите?!

– Всё да не всё… У нас есть ещё много тем, по которым мы могли бы побеседовать. Я или кто-то из моих коллег чуть позже свяжемся с вами. Договорились?.. Всё, свободен!

15. Стукач

Настроение было испорчено окончательно, и Яшка решил не оставаться на последние лекции, потому что кто-то обязательно поинтересуется, зачем его вызывали в первый отдел. Курочка Ряба непременно это растрезвонил уже по всему потоку.

Никуда идти не хотелось, поэтому Яшка отправился прямиком домой. Может, любимые битлы хоть как-то развеют навалившуюся тоску. Больше всего ему сейчас не хотелось, чтобы пришёл кто-то из друзей – тот же Гриша или вездесущий Лобзик.

Но никто в тот день так и не пришёл.

Уже позднее Яшка узнал от знакомых, что в первый отдел таскали и Гришу, и всех музыкантов из его ансамбля, но сам Гриша об этом упорно отмалчивался и даже словом не обмолвился о встрече с комитетчиком. Не избежал визита в первый отдел и Лобзик, который наоборот был страшно горд своей причастностью к этому легендарному, по его мнению, бардовскому вечеру.

Новая встреча с Карасёвым не заставила себя долго ждать. Но продолжалась она всего минут десять-пятнадцать, не больше. Комитетчик сразу перешёл в наступление. Начав со стандартных вопросов об учёбе и желании успешно окончить институт, он неожиданно принялся рассыпаться в похвалах аналитическим способностям Яшки и умении верно оценить ситуацию.

– Эту вашу небольшую оплошность с написанием идеологически невыдержанных стишков мы отнесём на временное помрачение рассудка, – иезуитски усмехаясь, рассуждал он, – разве я не прав?

Яшка лишь пожал плечами, но ничего не ответил.

– У вас, Яков, острый глаз и умение подмечать человеческие недостатки, ведь так? – Карасёв встал из-за стола и прошёлся вокруг сидящего Яшки. – Поэтому мне хотелось бы попросить вас о небольшой услуге, которая вам ровным счётом ничего не будет стоить. Если мы с вами станем встречаться, например, один-два раза в месяц, и вы, по моей просьбе, будете анализировать общую обстановку среди ваших друзей и знакомых, как вы это оцените?

– Стукачом предлагаете стать? – мрачно выдавил Яшка.

– Ну, зачем сразу так! – усмехнулся Карасёв и вернулся на свой стул. – Стукачи были в тридцатые годы, при Сталине и Берии, а сегодня…

– Юный друг милиции? – перебил его Яшка обиженно.

– А вот демонстрировать своё остроумие я бы не советовал в моём присутствии! – Карасёв тоже нахмурился, но тут же сменил гнев на милость. – В свою очередь, мы поможем вам без проблем окончить институт. Мы по многим вопросам сможем вам помочь и после института… Ну, что, согласны?

– Дайте мне подумать.

– Хорошо, жду вас завтра в это же время, не опаздывайте. Надеюсь, вы примете верное решение…

По дороге домой Яшка грустно раздумывал о том, что вот и он попал в эти жёсткие жернова. Вернее, даже в какую-то машину, безжалостно перемалывающую чужие судьбы, в том числе и его, только-только начинающуюся. Неужели нельзя было этого избежать? И вообще – способен ли кто-то отказаться от общения с конторой и остаться при этом незапятнанным?!

А ведь этот Карасёв даже не поинтересовался, хочет этого Яшка или нет. Он уверен, что отказаться этот жалкий дрожащий кролик не решится. Кому же захочется рисковать? С всесильной конторой не поспоришь. И ни при чём тут упоминаемые тридцатые годы со Сталиным и Берией. Вывеска сменилась, а вместо сердца по-прежнему остался пламенный мотор…

Вот бы сейчас куда-нибудь исчезнуть, испариться, чтобы никто его найти не смог! В тот же Израиль в конце концов уехать от всех этих карасёвых и его коллег. Но теперь, когда они в тебя вцепились мёртвой хваткой, чего доброго, ещё и не отпустят, если действительно подать документы на выезд. Многих и без всякого общения контора не очень-то выпускает из своих ласковых объятий, а уж его, Яшку, который у них на крючке…

Так ничего и не решив – а что тут решать? – он явился в первый отдел, как и обещал, назавтра. Попробовал бы не явиться! Карасёв, нисколько не сомневаясь в принятом им решении, протянул чистый лист бумаги и заявил:

– Пиши. Надеюсь, знаешь, что нужно писать? Не диктовать же тебе как первокласснику!

– Я никогда раньше ничего подобного не писал…

– Все, – усмехнулся комитетчик и выделил это слово, – все когда-то пишут первый раз. Напиши в произвольной форме, что согласен сотрудничать с областным Управлением государственной безопасности. Мол, обязуюсь выполнять задания, которые поставит передо мной куратор.

– Куратором будете вы? – зачем-то поинтересовался Яшка, хотя ему было совершенно безразлично.

– Нет, не я. Давай пиши, не тяни время. У меня, кроме тебя, ещё есть встречи кое с кем… Да, и ещё прибавь, что будешь впредь подписываться псевдонимом… каким, выбери сам.

Вот и приплыли, очередной раз подумал Яшка: не захотел выбрать себе псевдоним, чтобы писать песни, так тут уже чуть ли не насильно требуют, чтобы взял для того, чтобы писать доносы.

– Не знаю, какой псевдоним выбрать, – мрачно пробурчал он.

– Это простая формальность, – хмыкнул Карасёв. – Ну, тогда я предложу. Будешь ты у нас, к примеру, Абрамовым. Подходит?

– Почему Абрамовым?

– Ну не Ивановым же или Петровым! – уже в полный голос расхохотался Карасёв и покровительственно похлопал его по плечу. – Или Доценко и Прокопенко…

Так Яшка стал «Абрамовым», хоть никто этого, конечно, не знал. С Карасёвым после этого он встречался ещё один раз, когда тот познакомил его с таким же, как и он, бесцветным человеком, чьей фамилии Яшка уже не запомнил, и представил его новым куратором. С ним отныне ему предстоит общаться, но уже вне стен института.

Ну, если это будет происходить где-то в другом месте, легкомысленно решил Яшка, то, наверное, несложно будет как-нибудь от него отвязаться. Разок-другой пообщаюсь, а там посмотрим. И в самом деле, первая встреча с новым куратором произошла почти через месяц, и беседа уже велась не о пресловутом бардовском вечере и друзьях-музыкантах, а о других Яшкиных знакомых и даже совсем незнакомых людях, чьих фамилий он не знал. Но куратор, видимо, прояснял для себя возможности нового стукача, и это Яшка понял сразу. С незнакомыми ему предлагалось познакомиться и постараться завести дружеские отношения.

Встречи с бесцветным человеком происходили на одной из квартир в центре города, и про институт и учёбу разговор больше не заходил. Эти встречи стали повторяться с завидной регулярностью, и с каждым разом от Яшки требовалось всё больше подробностей, притом таких, которые при желании можно было истолковать во вред тому, о ком велась беседа. От этих встреч и бесед уйти было невозможно. Просьбы бесцветного человека со временем стали напоминать приказы, и каждый раз на беседу с ним Яшка шёл с тяжёлым сердцем, словно поднимался на эшафот, если уж не в роли жертвы или палача, то как минимум в роли помощника, несущего топор для усекновения повинной головы.

– Не бойся сказать лишнего, – увещевал его комитетчик, – мы всё анализируем и отделяем семена от плевел. А эти твои друзья, про которых ты что-то скрываешь, думаешь, они ничего нам про тебя не рассказывают? Не будь идеалистом, глупышка. Человек человеку вовсе не друг и не брат…

Наверное, он был в чём-то прав, но продолжать в том же духе Яшке очень не хотелось. Долго он раздумывал, как всё-таки выйти из этой дурацкой игры с наименьшими для себя потерями, и наконец придумал.

Во время очередной встречи он перешёл в наступление. На стандартный затравочный вопрос «что бы ты мог сказать о таком-то?» Яшка изобразил на лице вселенскую скорбь и мрачно сообщил:

– Мало того, что этот ваш фигурант регулярно слушает вражьи голоса, а потом рассказывает об этом окружающим, так он ещё и планирует совершить теракт – пробраться в столовую городской администрации и подсыпать в компот конского возбудителя.

Яшкин собеседник опешил:

– Зачем?! И почему – конского возбудителя?

– Чтобы возбудить нездоровый интерес тамошней администрации друг к другу и тем самым отвлечь их от выполнения поставленных перед ними задач! А жёлтой прессе только этого и надо.

– Ты случаем не приболел сегодня?!

– Здоров как бык.

– Может, ты что-то путаешь? Это… правда?!

– Честное слово! Век воли не видать…

Информация была настолько ошеломляющей, что бесцветный куратор растерялся. Больше никаких вопросов он не задавал, а поскорее удалился, чтобы обсудить с начальством сенсационную информацию, полученную от «Абрамова».

На очередной встрече он сообщил, что информация, к счастью, не подтвердилась, и государственные задачи выполняются городской администрацией, как им и положено выполняться, без морального разложения и прочих грязных делишек. После этого куратор легкомысленно перешёл к следующему из Яшиных знакомых, длинный список которых каждый раз приносил с собой в аккуратной папочке.

– Про этого человека скажу следующее, – не менее мрачно начал Яшка со скорбной миной Павлика Морозова на лице. – У него дома самодельная подпольная типография для изготовления антисоветской литературы и листовок подрывного содержания…

Такая неожиданная и, вероятно, небезопасная игра в кошки-мышки всё больше нравилась Яшке. Будь что будет, отчаянно махнул он рукой, лишь бы развязаться с этими людоедами. Не может же такой идиотизм продолжаться бесконечно!

– Но у нас в городе до последнего времени не обнаружено ни одной враждебной листовки! – жалобно залепетал собеседник. – Может, ты ошибаешься?

– Значит, хорошо маскируется! И ещё скажу: он их копит для того, чтобы сбросить во время первомайской демонстрации на толпы трудящихся с самолёта. У него даже есть сообщник в городском аэроклубе.

Бесцветный человек молча отправился на кухню, выпил залпом два стакана воды, вернулся к Яшке и захлопнул папку:

– Нужно всё это срочно проверить. То, что ты сказал, крайне серьёзно. Я с тобой потом свяжусь…

Яшка отлично понимал, что поступает, мягко говоря, не совсем прилично, выдвигая против ничего не подозревающих людей такие гнусные обвинения, но именно в абсурдности и идиотизме наветов заключался его коварный план. Не такими уж откровенными баранами были эти ребята из госбезопасности, чтобы тотчас сломя голову бежать разыскивать яд для компота или подпольную типографию, и для этого переворачивать вверх дном квартиры своих фигурантов.

Но, как выяснилось, Яшка немного переусердствовал, однако ничего плохого в итоге не произошло. Через пару дней он встретил своего так подло подставленного знакомого, и тот прямо-таки лучился счастьем, будто выиграл в лотерею автомобиль или крупную сумму денег. По великому секрету он делился с каждым встречным-поперечным новостью о том, что к нему вчерашней ночью неожиданно нагрянули люди в штатском, перевернули квартиру вверх дном в поисках множительной техники, но, ничего не найдя, уехали ни с чем. На вопрос, чему он так радуется, приятель гордо сообщал, что теперь уже всем понятно, кто он такой – не сволочь какая-нибудь и не стукач, а вполне приличный человек и, может быть, даже потенциальный диссидент. Приличным людям с ним можно общаться без опаски.

Очередная встреча с бесцветным человеком произошла уже не через две положенные недели, а только через месяц. Не вспоминая о липовой типографии, тот сразу приступил к стандартным вопросам. Про очередного своего знакомого Яшка сообщил, что это человек пьющий и ненадёжный, всячески поносит Советскую власть, в подпитии способен на необдуманные поступки, вплоть до покушения на руководителей партии и правительства, о чём, кстати, уже намекал в редкие часы трезвости, и в качестве доказательства показывал большой финский нож. А может быть, это был кавказский кинжал, купленный в сувенирном магазине.

Собеседник выпучил глаза и поспешно спрятал бумажку с заготовленными, но ещё не озвученными вопросами.

– Ты это серьёзно? Ничего не путаешь?

– Под каждым словом подпишусь! – жёстко выдавил Яшка, стискивая зубы. – Кровью…

Но тот уже ничего не слушал, поспешно натягивая пальто и пряча папку в портфель:

– Я с тобой свяжусь позже…

С тех пор их встречи становились всё реже и реже, а продолжительность этих встреч короче.

Прождав пару месяцев, Яшка почти успокоился, наивно решив, что от него отвязались. Пускай лучше считают помешавшимся на шпиономании, что в те достославные времена было совсем не редкостью, и в конце концов примирятся с мыслью, что ни одному Яшкиному слову верить нельзя.

И, действительно, его, кажется, оставили в покое, однако спустя некоторое время, когда он окончательно успокоился и стал вести прежний образ жизни, поругивая в тёплых компаниях гэбэшников и их подлых приспешников-стукачей, которые ходят к нам в гости, пьют нашу водку и ведут доверительные беседы, а потом слово в слово передают своим кураторам услышанное, в Яшкину дверь постучали.

Два человека, очень похожих на полузабытого бесцветного человека, с вежливой бесцеремонностью сильного и уверенного хозяина жизни, прошли в Яшкину комнату и, помахав в воздухе красными корочками, принялись методично перебирать книги на стеллажах и копаться в рукописях на письменном столе. К тому времени Яшка уже не только вовсю писал стихи, но и пробовал себя в коротких рассказах и новеллах.

– Что ищем, друзья? – поинтересовался он, уже ощущая в животе неприятный знакомый холодок.

– Подрывную литературу, – коротко ответил один из людей. – Солженицына и Сахарова почитываем, небось? А Бродского наверняка наизусть помните?

– Что вы! Как можно?! Я и в глаза таких книг не видел!

– Сомневаюсь… А сам-то что пописываешь? – перешёл на ты второй.

– Стихи. Про любовь, про природу, про Родину…

– Во как! Ну-ка, покажи про Родину. Это уже попахивает…

Яшка пожал плечами и стал искать в папке стихи про Родину, но их оказалось до обидного мало.

– Хренотень какая-то! – подытожил свой литературоведческий анализ первый человек, пробежав стихи по диагонали. – Травка, цветочки, родная сторонка… Есенин хренов! Это не то, что надо…

– А что надо?

– Будто сам не знаешь!

– И среди книг ничего интересного нет, – подал голос второй, – вот только книжка про Джеймса Бонда. Но книжка – нашего, советского, издания. То есть идеологически выдержанная… И где только они умудряются доставать такой дефицит?

– Если хотите, возьмите почитать, только потом верните, – обрадовался Яшка, чувствуя, что поиски подходят к концу и гроза почти миновала.

– Взять, что ли? – загорелся второй и вопросительно посмотрел на первого. – Уж больно много про этого Бонда слышал, а читать пока не доводилось.

– А он потом в Управление настучит, что мы забрали книгу без акта изъятия, а в книге нет никакой антисоветчины! – язвительно заметил первый. – Перебьёшься без читки! Верни на место.

Посмотрев на часы, они направились к выходу, но перед тем, как захлопнуть за собой дверь, первый обернулся и веско заметил:

– В общем, приятель, так. В разговорах с друзьями фильтруй всё, что базаришь. А то недалеко и до неприятностей…

После их ухода Яшка некоторое время приходил в себя, потом философски рассудил: палка, она всегда о двух концах. Поначалу, чтобы отвязаться от своего назойливого куратора, он наговаривал на своих знакомых заведомую абракадабру, а теперь кто-то воспользовался тем же приёмом. Наверняка с той же благой целью – отвязаться. Едва ли он, Яшка, первым изобрёл такую отмазку от гэбэшников.

Взгляд упал на оставленную на столе книжку про Джеймса Бонда, и он твёрдо решил, что теперь обязательно прочтёт и упомянутого Солженицына, и Сахарова, а Бродского просто выучит наизусть. Про шпионов же пускай читают те, кто их ловит. Самое чтиво для них – напрасно гэбэшник не взял её почитать…

16. Начинаем гонки

Чтобы уже закрыть не особенно радостные страницы Яшкиной жизни, связанные с всесильной конторой и заодно с учёбой в машиностроительном вузе, следует, наверное, вспомнить ещё несколько более или менее оптимистических эпизодов, завершающих его студенческую эпопею. Едва ли эти эпизоды оставили значительный след в памяти, но без них, наверное, полноводная и достаточно извилистая река Яшкиной жизни потекла бы совсем по другому руслу… Вот какие красивые поэтические образы всё чаще приходили ему в голову!

Связаны некоторые из этих эпизодов были с итоговыми экзаменами – на военной кафедре и на защите диплома. Кстати, вопреки тайным Яшкиным надеждам, всесильная контора никак не помогла, но и не помешала своему нерадивому информатору в этом щепетильном деле. Может, тамошние кураторы в конце концов раскусили его подлую двуличную сущность и довольно удачные попытки опошлить бессмертное дело стукачества, после чего решили больше ему не надоедать? Хотя… и раньше, кажется, не сильно помогали или вредили, а уж отвязались ли сейчас – большой вопрос. Время покажет.

Итак, перейдём к первому эпизоду, связанному с экзаменом на военной кафедре.

Многие курьёзные события сегодня можно было бы вспоминать с улыбкой, чтобы вволю позубоскалить и даже сочинить смешной плутовской рассказ на эту тему, и таких воспоминаний наверняка полно у каждого выпускника технического вуза. Посему вдаваться в излишние подробности не будем. Скажем лишь, что апофеоза довольно непростые отношения студентов с армейской действительностью достигают, как правило, на выпускном экзамене перед самым присвоением, в нашем случае, курсантам-танкистам первого офицерского звания инженера-лейтенанта.

Камнем преткновения, как ни странно, для всех оказалась материальная часть, то есть устройство всех систем танка Т-72, учить которое по пухлому затрёпанному руководству пятнадцатилетней давности за пределами военной кафедры не дозволялось из-за строгого грифа секретности. Что за тайны хранит эта суровая секретная книга, пыталось разгадать не одно поколение курсантов, тем не менее интрига оставалась и никуда не исчезала. Тайна тайной, а просиживать над книгой в скучных аудиториях по доброй воле, сами понимаете, никому не хотелось.

Перед самыми экзаменами преподаватель матчасти подполковник Квасов, плотоядно прохаживаясь перед курсантами, склонившимися над книжками, и покручивая свои роскошные казацкие усы, стращал:

– Ну, теперь я отыграюсь на вас, товарищи студенты, за все ваши насмешки над армией в моём лице! Посмотрим на экзамене, кто кого перешутит! Вот ты, курсант, – его палец, как всегда, втыкался в Яшкино плечо, – писака стенгазетный и сочинитель похабных частушек, ты у меня на особом счету! Не знаю, насколько хорошо будешь отвечать на вопросы билета, но отсчёт твоей оценки, так и знай, начнётся с цифры три. И дальше – на уменьшение!

Перспектива завалить экзамен Яшку не прельщала, ибо сразу за этим, вне зависимости от успеваемости на остальных кафедрах и количества месяцев до окончания института, следовало незамедлительное отчисление и далее – уже непосредственная встреча с армией без всяких скидок на предварительное обучение на военной кафедре. Возможность изучать матчасть не по «секретным» книжкам, а собственными ручками на практике, судя по язвительным комментариям подполковника Квасова, грозила и в самом деле для некоторых воплотиться в жизнь.

На экзамен Яшка явился с дурными предчувствиями. А что ещё может быть на душе у бедняги, бредущего на казнь? Лицезреть выбритую до синевы праздничную физиономию Квасова, хитро покусывающего свой казацкий ус и постукивающего короткими волосатыми пальчиками по лежащим перед ним билетам, было выше его сил.

Одним из вопросов экзаменационного билета оказался ремонт и обслуживание главного фрикциона. Это такой здоровенный механизм внутри танка, который необходимо было сперва снять и потом разобрать. Как его снимать, Яшка понятия не имел, потому что тот был установлен на толстом валу и, как он позднее узнал, весил больше ста килограммов.

– Ну-с, курсант, – плотоядно потёр ладони подполковник Квасов, – пожалуйте к стенду и покажите, как бы вы осуществляли плановый ремонт в полевых условиях. Это вам, знаете ли, не песенки сочинять… – но тут же осёкся и прикрыл рот ладонью.

К стенду ходовой части танка Яшка шёл как на эшафот. Угадать с первой попытки, какой из механизмов и есть главный фрикцион, ему повезло сразу. А далее уже пришлось задействовать все свои аналитические способности, ни на что иное, кроме как на сочинения сатирических стишков про Квасова и его коллег, как видно, не годившиеся.

– Нужно его для ремонта… – принялся он блеять, – ну, это… снять…

– Верно, снять, – кивнул головой подполковник, – покажите, как это сделать.

Отчаянно махнув рукой, Яшка поднатужился и сдвинул на валу тяжёлую махину фрикциона. Если бы он в тот миг посмотрел на Квасова, то заметил бы, как его румяное, чисто выбритое лицо постепенно бледнеет и начинает покрываться крупными каплями пота.

Поднатужившись, Яшка обхватил фрикцион и медленно стянул его с вала. И тут до его ушей донёсся истошный вопль подполковника:

– Сейчас же верни на место! А то мы потом эту дуру втроём не поставим!

Крякнув, Яшка вернул махину на вал и печально глянул на своего мучителя.

Минутное молчание закончилось тем, что подполковник неожиданно резво подскочил к Яшке и пощупал мускулы, потом заикаясь выдавил:

– И-иди… Идите, товарищ курсант!.. С глаз моих у-уйди!..

Ну, что сказать? Экзамен в итоге Яшка сдал. Объявляя перед строем курсантов результаты, председатель экзаменационной комиссии полковник Братилов после поздравлений с успешной сдачей в своей торжественной речи особо остановился на Яшкином ответе.

– Преподаватель матчасти подполковник Квасов вообще отказался оценивать ваш ответ, товарищ курсант, и заявил, что больше не хочет ничего слышать о вас, но я… – тут он сделал многозначительную паузу, – учитывая ваши физические данные, решил поставить вам итоговые четыре балла… А теперь у меня к вам вопрос личного характера: каким видом спорта занимаетесь? Поделитесь с товарищами перед строем, пускай берут с вас пример!

Тут пришёл черёд покраснеть Яшке:

– Да никаким!.. Это я… с испуга! Больно не хочется в армию идти с четвёртого курса института!..

Перед тем как завершить рассказ о Яшкиных студенческих годах, неплохо вспомнить ещё один случай, не весёлый и не трагический, а, если говорить точнее, трагикомический. Всё-таки наш герой, несмотря на возраст, не только в те счастливые времена, но и гораздо позднее, навсегда остался вечным мальчишкой – бесшабашным и не просчитывающим последствия, увлекающимся и отчаянным, но наверняка неспособным на подлость и предательство. В последнем он был уверен абсолютно и втайне даже гордился собой за такие бесценные качества. Даже несмотря на своё кратковременное общение с гэбэшниками…

Пропускать праздничные демонстрации было никак нельзя. Тем более особо любимые народом – первомайские и октябрьские. Это было чревато, так как где бы ты ни находился, повсюду вёлся строгий учёт, и твоё отсутствие в праздничной колонне могли истолковать как откровенное неприятие и даже игнорирование советской власти. С другой стороны, все прекрасно понимали, что и личное присутствие в сплочённых рядах строителей коммунизма не очень-то гарантирует твою преданность и любовь, правда, это выглядело уже не так вызывающе.

Что касается Яшки, то он, как ни странно, любил ходить на демонстрации. Во-первых, это было весело и шумно, а во-вторых, всегда можно было выпить с друзьями. Повод, конечно, не ахти какой знаменательный, но в данном случае был привлекателен не сам повод, а процесс. Приподнятое настроение масс, ухающий нестройный духовой оркестр, друзья, с которыми не нужно заранее договариваться о встрече, потому что у каждого в кармане обязательно припрятана заветная бутылочка. Да и куда им, друзьям, деться с подводной лодки, на которой все они плыли в светлое коммунистическое завтра?

Учебные заведения и предприятия всегда разбивали на колонны, и упаси тебя бог, чтобы ты прошёл отмеренное для демонстрации расстояние не со своими, а, скажем, с посторонними собутыльниками. Сие грозило незачётом и последующим взысканием. Или лишением премии и выговором, если работаешь на производстве.

Как правило, каждого мужчину, участника шествия, обязывали нести портрет какого-нибудь члена политбюро, и Яшке почему-то всегда попадал кто-то, чьей фамилии он не знал, но это никого не волновало. Важней была площадь транспаранта, чтобы за ним можно было удобно укрыться от всевидящего ока ответственного за колонну и заняться с друзьями любимым питейным занятием.

После прохода контрольного расстояния членов политбюро кучей складывали в автобус или в грузовик, и праздничное застолье продолжалось уже без опаски на природе – в парке, в ближайшей рощице или на детской площадке. Как-никак солидарность трудящихся, и её не отменишь и не запретишь.

Домой Яшка всегда возвращался изрядно навеселе… если, конечно, удавалось добраться без происшествий.

Так вот, однажды произошёл с ним крайне неприятный случай, когда он промахнулся мимо собственного дома и забрёл в незнакомый парк. Не подозревая о грозящей беде, присел на травку в стороне от пешеходной дорожки, прислонился спиной к дереву и задремал. Пировавшая неподалеку компания сразу заприметила надетые на нём новенькие индийские джинсы с гордым испанским названием «Vaqueros». Купили Яшке их точь-в-точь перед самыми праздниками и по великому блату. Джинсы в те времена были жесточайшим дефицитом, и обладали ими лишь счастливчики, в числе коих Яшке, видимо, не светило долго находиться.

Когда их с него принялись стаскивать, то Яшка, конечно, проснулся и попробовал протестовать, но пара увесистых оплеух быстро заставила его поверить, что грубая физическая сила всегда убедительней дипломатических переговоров, и не всякий ковбой способен постоять за себя, даже если носит крутые джинсы. Так, кстати, переводилось на русский язык их гордое испанское название.

Лишь спустя час-полтора Яшка частично протрезвел и неожиданно осознал весь ужас своего незавидного положения. До дома идти было довольно далеко, но проблема была не в этом. Ужас состоял в том, что ему предстояло топать в одних трусах среди празднично разодетой публики, вышедшей после застолья на свежий воздух. Ясное дело, что пиджачок, надетый на белую рубашку под галстук, вряд ли как-то оправдывал Яшкины незагорелые голые колени, сиротливо торчащие из-под пиджака. Кому-то это показалось бы смешным, а Яшка готов был просто рыдать от стыда.

В конце концов, изображая спортсмена на пробежке, он прискакал домой, опуская голову и задыхаясь в собственных алкогольных выхлопах… Эх, знали бы вы, люди, как это обидно!

Обидно до сих пор! А когда Яшка вспоминает лица прохожих, недоумённо оглядывающихся на несущегося зигзагами нетрезвого бегуна, то даже сегодня краснеет и невольно ощупывает, на нём ли брюки.

Ковбоем, как вы догадываетесь, Яшка так и не стал, и хоть сносил за свою жизнь не одну пару джинсов, ни разу у него больше не было штанов с таким роковым названием… Пускай их сами ковбои и носят. Да и на демонстрации он больше ни в джинсах, ни без оных не ходок. Хватит, сыт уже! И ковбоями, и демонстрациями, чёрт бы их всех побрал…

И всё-таки немного жаль, что нет уже демонстраций – несмотря ни на что, остались какие-то тёплые воспоминания о том, как он шёл с друзьями в одной колонне плечом к плечу, за спиной громыхал духовой оркестр, из динамиков лились призывы, а на душе было радостно и светло…

Теперь, наконец, вспомним о защите диплома, которая, в общем-то, не явилась чем-то особо выдающимся в ряду остальных институтских приключений, тем не менее, осталась ярким и запоминающимся эпизодом, завершающим этот период Яшкиной жизни. Розовое детство и беззаботная юность были уже за спиной, а что ждёт завтра – неизвестно, лишь сладкая крупка ожидания по спине…

При выборе будущей специальности из того небогатого ассортимента, что предлагал институт при поступлении, Яшка остановился на странной, на первый взгляд, специальности под названием «Вагоностроение и вагонное хозяйство». Почему он выбрал именно это, когда были более обиходные профессии – сварка, технология производства, двигатели и турбины, литейное производство, даже локомотивостроение? Как многократно потом Яшка объяснял всем интересующимся: а по приколу! Не то чтобы он испытывал большую любовь к железнодорожному транспорту, просто его друзья, поступавшие вместе с ним, выбрали более традиционные и широко рекламируемые профессии, а он, вероятно, чувствовал, что вплотную столкнуться с вагонами ему придётся лишь в качестве пассажира, и жизнь свою он посвятит чему-то иному – в тот момент пока ещё неизвестному и не исключено, что крайне далёкому от машиностроения. Ему, легко поддающемуся влиянию друзей, в момент поступления неожиданно захотелось проявить нехарактерное для него упрямство и пойти наперекор уговорам и упрёкам в отсутствии корпоративности. Так и появилось в его жизни «вагоностроение и вагонное хозяйство», в чём он, надо признаться, ни разу не разочаровался.

За время учёбы ему довелось съездить на две производственные практики, и тут он, если была возможность, выбирал места практики подальше от родного дома, справедливо полагая, что едва ли когда-то ещё попадёт в эти отдалённые места. И расчёт его оправдался.

Первая практика – на вагоностроительном заводе в славном городке Новоалтайске, что притулился бочком к алтайской столице Барнаулу. Цель этой практики, по задумке высокомудрых наставников, состояла в том, чтобы будущий инженер-вагоностроитель хлебнул жизни, поглубже погрузившись непосредственно в производство, то есть поишачил простым работягой в цеху, понюхал горячей окалины, разлетающейся от токарных станков и визжащих фрез, восхитился уханьем многотонных прессов, ощутил красоту и образность рабочего мата. Всем этим Яшка насытился на Алтае по горло, вернувшись с практики с твёрдым убеждением, что вагоностроение едва ли станет любовью всей его жизни, даже если ничем другим ему не суждено будет заниматься. Если же по окончании института ему всё-таки придётся работать какое-то время на подобном предприятии, то он будет искать способ всеми правдами и неправдами с него смыться. Единственный положительный момент алтайской практики – это знакомство с замечательными людьми, простыми и добросердечными, отчаянными сквернословами, но верными, прямыми и чистыми. Очень немного подобных светлых людей ему встретится впоследствии. А жаль, очень хотелось бы, и Яшка не переставал об этом мечтать…

Вторая практика была в украинском городе Днепродзержинске, что притулился бочком уже к большому промышленному Днепропетровску. Единственное, что запомнилось с той практики, это жуткая простуда, когда он слёг с высокой температурой почти на неделю в комнате общежития, и друзья отпаивали его суровыми народными средствами – водкой с малиновым сиропом. Купленные таблетки, увы, не помогали…

Итак, диплом. Оценив свои успехи на протяжении пяти лет обучения, Яшка сделал пренеприятнейшее открытие: если судить по оценкам в зачётной книжке и по тому количеству экзаменационных пересдач, которые он прошёл, то можно сразу делать однозначный вывод: новоиспечённый инженер – тупица и незнайка, которому любая наука даётся с великим трудом, и никакого толка в будущем для народного хозяйства от него не будет. Вагоностроение сильно просчиталось, сделав на него ставку как на будущего творца современного подвижного состава.

Но так ли это в действительности? Всё-таки он уважать себя перестал бы, если бы смирился с существующим положением дел и опустил крылышки. Сделаю-ка я что-то самостоятельно без перекатывания чужих чертежей и лабораторных работ и при этом постараюсь, чтобы это самостоятельное творение выглядело классно, решил Яшка и принялся за дипломный проект с неожиданным для него рвением и интересом.

Сейчас уже нет смысла вдаваться в подробности, чем он так растопил лёд в сердцах суровых экзаменаторов и заставил их чуть ли не рукоплескать, когда, прокомментировав последний лист ватмана из проекта и захлопнув пояснительную записку, по-шутовски (всё-таки не смог сдержаться!) раскланялся перед ними оперным певцом, допевшим трудную сольную партию.

В итоге ему поставили пятёрку – первую и последнюю за все пять лет обучения. Для его приятелей и коллег это было чем-то совершенно невероятным и фантастическим, а для него… для него это было в принципе вполне ожидаемым результатом. Просто он сделал очередное открытие для себя: чтобы чего-то добиться, вовсе не обязательно долго и нудно пыхтеть и потеть, а нужно лишь жгучее желание победить. Такое, чтобы сдержать себя не мог и рвался в бой со своими и чужими ветряными мельницами. Ну, и, конечно, требуется немалый кураж, без которого никакая победа сама не придёт.

Студенческий период в его жизни заканчивался. И не только студенческий – вместе с ним заканчивалась пора беспочвенных юношеских мечтаний и напрасных иллюзий. Кураж и гусарский наскок, конечно, хороши, и порой без них никуда не деться, но начиналась совсем другая жизнь, где от тебя потребуются иные качества и способности, и это немного волновало…

Хотя – и он не был бы Яшкой Рабиновичем, если бы не был уверен! – удача пока на его стороне, и всегда будет на его стороне, а значит, все в порядке, жизнь продолжается!

Только теперь по-настоящему начинались гонки наперегонки. С кем? Пока не ясно, но там разберёмся. На бегу…

Часть 2

Наперегонки с комсомолом

1. Комсорг завода

В одной из книжек, попавших Яшке в руки, он однажды прочёл некую философскую миниатюру, в которой не было, по сути дела, ничего особенного, но она отчего-то надолго врезалась ему в память. Гласила эта миниатюра следующее:

«Счастье – оно как зубы. В течение жизни трижды кардинально меняется.

Сперва оно молочное и недолговечное. Им лишь пробуешь, какие они на вкус, эти жизненные яства, годятся ли тебе для последующего длительного употребления. Может, и сгодились бы, да только не получается ими долго питаться. Несытно всё это, и хочется чего-то посерьёзней.

Далее – крепкое и прочное. Чтобы им, этим счастьем, можно было перемалывать, как жерновами, всевозможные жизненные коллизии, то и дело случающиеся с тобой, и делать тем самым свою жизнь по-настоящему полноценной и насыщенной. Жаль, что такое счастье со временем – как бы сказать поточнее? – изнашивается и превращает твоё существование в сущий ад. Можно, конечно, ставить на него искусственные пломбы, которые продлят срок, но… сам скоро начинаешь понимать, что это уже нечто вторичное, чужеродное, не своё.

И, наконец, последнее счастье – уже по-настоящему и без украшательств искусственное. Фарфоровое, металлическое или даже золотое, которому, кажется, сносу до скончания веков не будет. Ан нет, чтобы протянуть подольше, одного такого искусственного заменителя счастья явно недостаточно. Нужно что-то ещё кроме него, о чём мы не позаботились заранее, хотя должны были бы, окажись чуть прозорливей. Но что это – до сих пор не знаем… Однако время упущено, и остаётся лишь печально разводить руками…»

Хорошо, конечно, сравнивать счастье с зубами – красочные сравнения получаются. Много ещё можно было бы нафантазировать чего-нибудь подобного, если уж приходят на ум этакие красочные метафоры. Да только не всегда руки до них доходят, и – нужны ли такие красивости по большому счёту?

Эх, если бы всё в жизни было так просто и однозначно, как зубы, а ограничивалось лишь подобными сравнениями…

После защиты дипломов, торжественного вручения новоиспечённым инженерам вожделенных «поплавков» и хмельных речей на прощальных застольях пришло время выбирать, чем заниматься дальше. Предстояло паковать чемоданчик и ехать по распределению, и тут почти ни у кого вопросов не возникало, за исключением, естественно, нашего героя. Для Яшки было ясно, что и дальше эксплуатировать своё «молочное и недолговечное счастье», как это было до последнего времени, нельзя. Нужно искать работу, не сидеть же и дальше на шее у родителей. Они-то молчат и вряд ли попрекнут бездельем, но ведь и совесть надо иметь!

На комиссии по распределению Яшке предложили отправляться молодым специалистом по уже знакомому адресу – на Алтайский вагоностроительный завод, куда он совершенно не стремился попасть вторично. Ему до сих пор иногда по ночам снились тяжёлые ухающие прессы, привезённые сюда ещё во время войны, когда эвакуировали заводы из европейской части страны… Нет, что угодно – только не сюда! Туристические поездки хоть на край света – с превеликим удовольствием, но на постоянку, как декабристы в глухие сибирские углы, – нет, к этому патриотическому поступку Яшка был не готов.

Выход нашёлся после долгих размышлений и маминых советов. Он отправился за помощью к своему дядьке, знатному сталевару, одному из создателей танковой брони для легендарных фронтовых тридцатьчетвёрок. У того были какие-то давние связи в министерстве, и дядька кому-то в самом деле позвонил, с кем-то договорился, и в итоге Яшке было разрешено в порядке исключения свободное трудоустройство без необходимых трёх лет обязательной отработки по распределению. В то время это было неслыханным везением, которому завидовали многие его сокурсники, разъезжающиеся по городам и весям. Обладателями такого свободного трудоустройства могли стать лишь беременные или кормящие мамаши, инвалиды и дети высокопоставленных начальников. Ни к одной из этих категорий Яшка не принадлежал.

Было, конечно, немного стыдно перед товарищами, которым не хотелось уезжать от родимого очага не меньше, чем ему, но тут уже каждый устраивался, как мог. Впервые Яшка почувствовал, как много в нашей судьбе решают связи и знакомства, и хоть этим пользоваться было немного противно и стыдно, но никуда не денешься – такая уж наша жизнь… А сегодня – сегодня жизнь стала иной?!

Даже Лобзику не помог открутиться от далёкого уральского городка его хвалёный влиятельный отец, подполковник с институтской военной кафедры. Галка ехать со своим избранником категорически отказалась, на чём и закончилась их долговечная, почти четырёхлетняя любовь. Видно, не годилась она в декабристские жёны, бросавшие всё и отправляющиеся вслед за своими любимыми в сибирскую глухомань. Правда, и Лобзик не сильно рвался в декабристы, но потерей возлюбленной почти не опечалился, здраво рассудив, что везде, в любой глуши, есть молодые и красивые девушки, на которых можно положить глаз. Главное, погромче исполнять для них своё любимое бронебойное «Кант бай ми ло», чтобы они тут же стали укладываться под него штабелями.

Аноха в этом году не защищался, потому что, как и Петя Булкин, взял академический отпуск, сославшись на тяжёлые семейные обстоятельства и неизлечимую болезнь батюшки-алкоголика. Поэтому сия напасть с распределением его пока не коснулась. Триха неожиданно женился на молчаливой черноглазой молдаванке и сразу же сварганил к распределению пару прелестных малышей, посему его как многодетного папашу тоже не стали трогать. Последнему участнику их компании Пете, как и Анохе, распределение предстояло лишь на будущий год. Короче говоря, их сплочённая с самого первого курса, но так и не состоявшаяся рок-группа в одно мгновение развалилась, так и не исполнив по-настоящему ни одной песни.

Одно время Яшке было крайне не по себе, потому что внешне выходило, будто он как бы бросил друзей, которые разъедутся в другие города, хотя могли бы оставаться дома и работать по специальности на схожих предприятиях. Зато вместо них приедут молодые специалисты из тех же самых городов и займут места, которые могли по праву принадлежать им. Что это за дурацкое перемешивание людей в громадном закипающем котле трещавшего по швам Советского Союза? Кому понадобилось, чтобы люди срывались с обжитых мест, покидали родителей и друзей и начинали свою новую жизнь с нуля? Была бы в том прямая необходимость, так ведь нет же! Большинство молодых специалистов отрабатывали свою обязательную трёхгодичную каторгу и, невзирая ни на что, всё бросали и возвращались домой…

Гриша Сладков уехал по распределению в Ленинград, так ни с кем и не попрощавшись. Покинуть провинциальный городок и отправиться в столицы, где больше возможностей продвинуться в музыкальной сфере, было его давней мечтой. То, что он так легко расстался со своими соратниками по музыке и, главное, с Яшкой, немного обижало его, но не очень, ведь у каждого своя дорога, и не всегда остаётся время, если уж пошёл по ней, оглянуться и вспомнить тех, без кого не мог обходиться раньше. К месту, наверное, вспоминалось, как один из кураторов от конторы случайно – или намеренно? – проговорился, что при разборе полётов после незабываемого бардовского вечера первым на ковёр вызывали всё-таки не Яшку, а Гришу. И тот без долгих уговоров и запугиваний сразу указал на него пальцем, как на инициатора «антиармейских» песенок. Это было, конечно, неприятно и не по-мужски, ведь на сцене-то он как раз прилюдно утверждал совсем обратное, но сам-то Яшка – разве он оказался порядочней? Тоже всё выложил, когда надавили и прищемили хвост успеваемостью и будущими карами…

Хоть он уже довольно долго не общался с кураторами из конторы, но свой прощальный привет они ему всё-таки сумели передать. Притом в своём излюбленном стиле – исподтишка и подленько. Как выяснилось позднее, они сочли, что его отмазка от поездки по распределению, о которой он чистосердечно поведал им, произошла в нарушение закона, быстренько просчитали цепочку и выяснили, кому в министерство звонил Яшкин дядюшка. Дальше уже пошло по накатанному сценарию феликсовых птенцов: они устроили крупную неприятность этому влиятельному чиновнику из министерства. А тот уже по цепочке вниз перезвонил дядьке-сталевару и устроил ему форменную головомойку. Очень неприятный разговор состоялся после этого у разгневанного дядьки со своим болтливым племянничком. Кажется, до самой смерти он не простил Яшке его длинный язык… А как бы иначе комитетчики узнали о звонке в министерство?..

После того как спустя некоторое время все разъехались, старых друзей больше не осталось, а новых Яшка ещё не приобрёл. Тем не менее куда-то устраиваться на работу нужно было всё равно. И тут ему уже помог отец, который был не последним человеком в строительной отрасли.

– Поедешь на домостроительный комбинат, – сказал он как-то, вернувшись с работы, – я договорился с главным инженером, тебя возьмут в конструкторское бюро. Будешь работать за кульманом. А там посмотрим, как себя проявишь и что с тобой делать дальше.

– Но я ни бельмеса не понимаю в домостроении! – заартачился Яшка, хотя уже догадывался, что ничего лучше ему не светит, и идти на комбинат всё равно придётся.

– А голова тебе на что? – усмехнулся отец и жёстко прибавил: – Поедешь и будешь работать! Других вариантов у меня нет.

– И у меня тоже, – грустно согласился Яшка.

На следующий день он отправился на домостроительный комбинат и уже через час после появления в тамошнем отделе кадров обживал один из четырёх кульманов в конструкторском бюро в административном корпусе.

Работа оказалась несложной – простые ремонтные чертежи, и только. Поначалу Яшка искренне хотел проявить полёт фантазии и разгул воображения, получившие уже однажды достойную оценку на защите диплома, но здесь этого никому не требовалось. Используемое на заводе оборудование было стандартным, и если в нём ломались какой-то узел или деталь, то их или сразу чинили подручными цеховыми средствами, или вызывали человека из собственного конструкторского бюро, который снимал размеры и делал чертёж на коленке. Потом чертёж передавался в ремонтно-механический цех, а там узел ремонтировали или изготавливали нужную деталь. Вот, пожалуй, и всё, что требовалось от местного конструкторского бюро.

Яшкин энтузиазм угас уже на третий день после начала работы. Он и прежде не планировал становиться гениальным конструктором и изобретателем, а тут даже предпосылок к этому не было. Не известно, как бы сложилась его конструкторская судьба, если бы он отправился по распределению в Новоалтайск, но уж на домостроительном комбинате точно никакого продвижения к сияющим инженерным вершинам не предвиделось.

Как человек деятельный, он долго усидеть на месте не мог, за несколько последующих дней перезнакомился со всеми на заводе, а с некоторыми даже подружился. Оказывалось, что здесь тоже есть люди, не равнодушные к «Битлс», при этом они читают современные книги и смотрят запрещённое кино с видеокассет – короче, ни в чём не уступают его прежним вольнолюбивым друзьям-студентам. Хоть молодёжи на заводе и немного, тем не менее жить тут можно.

Спустя пару месяцев случилось то, чего Яшка совершенно не ожидал. Парторг завода Галина Павловна пригласила его к себе в кабинет и предложила стать секретарём комсомольской организации. Предложение оказалось настолько неожиданным, что Яшка опешил.

Он всегда относился к этой бодрой организации с достаточной долей иронии, редко участвовал в парадных комсомольских мероприятиях и особого энтузиазма, если это не было обязательным, не проявлял. Естественно, он вступил в комсомол ещё в школе, как это сделали все его сверстники, но происходило это скорее за компанию, чтобы не оказаться среди одноклассников белой вороной. Уже потом в институте он под разными предлогами смывался с комсомольских собраний, отказывался от поручений старших комсомольских товарищей, а если уж не удавалось отказаться, то выполнял спустя рукава. Короче говоря, Яшка и комсомол ни в коей мере не были близнецами-братьями.

И вот такое неожиданное предложение…

И тут же в памяти всплывал случай из Яшкиной студенческой молодости, когда он был совсем зелёным и всерьёз не задумывался ни о комсомоле, ни о партии. Девушки, гулянки, музыка – впрочем, здесь он мало чем отличался от своих сверстников.

Как и многих из его окружения, Яшку несколько возмущало то, что историей своей семьи он обязан был интересоваться в те достославные доперестроечные годы гораздо меньше, нежели историей семьи Ульянова-Ленина. Все без исключения в едином порыве и под мудрым руководством партии непременно вливались в единую семью строителей коммунизма, и ничего выдающегося в биографиях простых людишек не должно было происходить по определению, а вот семья Ильича – это нечто другое, это яркий пример для подражания. Правда, никто особо не стремился повторить тернистый путь бессмертного вождя, да и никто никого по большому счёту к этому не призывал. И без вас, ребята, найдутся в будущем достойные претенденты полежать в мавзолее и покрасоваться своими ликами на газетных передовицах и денежных купюрах.

Ясное дело, что после пережитого в лагерях Яшкин отец большим патриотом не стал, и беседовать с ним на подобные темы было бесполезно. А вот мама, как ни странно, до своих последних дней оставалась пламенной коммунисткой, иногда поругивая посмеивающегося над социалистической действительностью папой ну и за компанию Яшку, примкнувшего к нему полностью и безоговорочно.

– Любой нормальный человек, – говорила она, – обязан стать коммунистом!

– Для чего? – усмехался папа. – Чтобы платить взносы? Какие у рядового коммуниста ещё есть права?

– Платить взносы – это не право, а обязанность, – поправляла мама, – а членство в партии рано или поздно пригодится в жизни…

И хоть чаще всего эти разговоры не заканчивались ничем, но иногда от её пламенного коммунистического задора и в самом деле была некоторая реальная польза.

Однажды, ещё в студенческие времена, Яшка прочёл объявление о том, что в институтском профкоме имеются путёвки в Югославию. В страны социалистического лагеря можно было ездить довольно свободно – один раз в два года, и студентов, ещё не успевших испортить свой послужной список чем-нибудь запретным, пускали туда без особых проблем. Но Югославия – это был почти вожделенный наполовину капиталистический Запад, и чтобы попасть в такую поездку, нужно было пройти не одну инстанцию.

Первую палку в колёса Яшке пытались поставить ещё на комиссии профкома института.

– Понимаете, – заявил председатель комиссии, – в такие поездки мы рекомендуем только самых идеологически выдержанных товарищей…

– И я к таковым не отношусь? – нахально перебил его Яшка.

– Ну, почему же, – запнулся председатель, – к вам у нас претензий нет, но, сами понимаете, сложная международная обстановка…

И тут Яшка снова перебил его:

– А разве бывает когда-нибудь международная обстановка простой? Не хотите меня пускать, наверное, потому что я еврей?

В комнате, где они находились, воцарилась напряжённая тишина. Взоры присутствующих скрестились на председателе профкома, который должен был как-то отреагировать на кощунственные вопросы этого наглеца. Ни слова не говоря, тот быстро подписал характеристику, сунул Яшке в руки и жестом выпроводил за дверь.

Прислонившись ухом к двери, Яшка услышал, что ему вслед говорят профсоюзные вожачки.

– Зачем ты подмахнул ему характеристику? – удивлённо поинтересовался председатель комиссии.

– Кто его знает, на что он способен, если говорит такое! – принялся оправдываться профкомовец. – Начнёт кляузы строчить по всем инстанциям, мол, зажимаем национальные меньшинства, то есть евреев, потом от грязи не отскребёшься… Всё равно ему ещё проходить комиссию в райкоме, а там уже уровень другой. Хрен он там проскочит! Вдобавок ещё я позвоню им и предупрежу…

Домой Яшка явился печальным и крайне расстроенным, что не укрылось от всевидящего ока мамы.

– Что случилось? – строго спросила она. – Как прошла комиссия?

Когда Яшка рассказал, она, недолго раздумывая, стукнула кулаком по столу и вынесла приговор:

– На комиссию в райком пойдём вместе!

– Да ты что, – заныл Яшка, – люди увидят, что я пришёл с мамой, засмеют же!

– Ну и пусть! Зато поедешь в эту чёртову Югославию. А они пусть и дальше смеются.

И они пошли на комиссию вместе. Когда Яшку вызвали, она хотела пойти с ним, но секретарша загородила дверь грудью:

– Приглашают только его одного, – и ткнула в Яшку холёным пальчиком, при этом, не удержавшись, хмыкнула, – без группы поддержки.

На самом деле никакой комиссии не было, а в кабинете сидел лишь третий секретарь райкома – упитанный мордастый мужик в белой рубашке с потным воротником и сбившимся набок галстуком. Чувствовалось, что профкомовец сдержал обещание и позвонил ему.

– Значит, так, – по-ефрейторски распорядился мужик, – мы тут обсудили вашу кандидатуру с членами комиссии, – и для убедительности окинул взглядом пустое помещение, и пришли к выводу, что вам пока рановато ехать в Югославию. Мы же туда направляем людей не только на песочке лежать и в море плавки полоскать, а пропагандировать советский образ жизни… Между прочим, у нас в стране и без этой Югославии полно замечательных курортов – на Байкале, например, на Дальнем Востоке. А Кавказские Минеральные Воды чего стоят, и ещё много чего… Почему бы вам туда для начала не съездить? Да и группа в Югославию почти укомплектована. Так что моя подпись на характеристике мало чем вам поможет.

– А вы подпишите, – вкрадчиво предложил Яшка, – а там видно будет.

– Что?! – моментально рассердился третий секретарь. – Разве я непонятно объяснил, что не подпишу?!

Из его кабинета Яшка вышел ещё более понурым, чем несколько дней назад из профкома.

– Что тебе сказали? – настороженно спросила мама.

– Как я и предполагал…

– Ага! – мама плотоядно потёрла руки и устремилась к двери в кабинет. Отодвинув плечом вставшую на защиту секретаршу, она пинком распахнула дверь и прошла внутрь. Хоть она и плотно захлопнула дверь за собой, но разговор, который вёлся с обладателем кабинета, проходил на повышенных тонах, и находившимся в приёмной было слышно всё вплоть до последнего слова.

– Какого вы года рождения, молодой человек? – сразу взяла быка за рога мама.

Опешивший третий секретарь послушно выдал:

– Сорок третьего… Какое это имеет значение?

– А я, – перебила его мама, – в партии с сорок первого года, вам это понятно?.. Теперь, как коммунист коммунисту, объясните, почему мой сын не имеет право отдыхать в Югославии?

– Ну… – принялся блеять что-то невнятное хозяин кабинета, – я вашему сыну не запрещал и не отказывал, просто группа укомплектована…

Но мама его не слушала. Опять рывком распахнула дверь и протянула руку:

– Давай характеристику, он подпишет, – и оглянулась на окончательно вспотевшего толстяка, утиравшего пот со лба и шеи. – А не подпишет – он даже не догадывается, куда я с этой бумагой пойду!..

Домой они возвращались пешком, потому что хотелось остыть и успокоиться.

– Знаешь, сынок, сколько сил и нервов на всё это требуется? – сказала мама совсем другим, уже спокойным и грустным голосом. – Вокруг столько проходимцев, притом все они рвутся на такие посты, где порядочным людям просто не место. А в партию, может быть, именно для того и нужно вступать, чтобы бороться с ними на равных… Теперь ты меня понимаешь?

…Яшка стоял сейчас перед парторгом и невольно вспоминал мамины слова.

– Должность эта не освобождённая, – продолжала Галина Павловна, видимо, посчитав, что Яшка всё ещё не может опомниться от счастья и потому ничего не отвечает. – Но и комсомольцев-то у нас на заводе – кот наплакал. Будешь как и прежде работать в своём конструкторском бюро, а зарплата у тебя будет на тридцатку больше… Сколько у тебя сейчас, кстати?

– Сто двадцать пять рублей.

– Ну вот видишь, тридцать рублей от райкома комсомола – это довольно существенная прибавка!.. Отдельный кабинет тебе, правда, не положен. Хотя… У нас есть свободная подсобка, которую занимает уборщица. Выселим её – пускай свои вёдра и тряпки под лестницей хранит, никто их оттуда не стащит. А тебе туда стол поставим и сейф для хранения документов.

– И много там документов?

– Учётные карточки и личные дела комсомольцев – а как ты думал? Их положено в сейфе хранить. Да ещё отчёты, которые ты обязан будешь писать в двух экземплярах – один в райком отправлять, а второй себе в папочку подшивать. Тебе теперь напрямую придётся общаться с райкомовскими товарищами. Ну, и, естественно, со мной… Короче, меньше слов, больше дела! Принимай дела у своей предшественницы. Она в декрет уходит… И вообще, я была ею не особо довольна, потому что с ленцой дама была, не горела на своей должности. А ты – парень, вижу, активный, с инициативой. Вот и давай, доказывай – бери бразды в свои руки…

Что необходимо было доказывать и какие бразды нужно брать, Яшке никто так и не объяснил.

– Разберёшься по ходу дела, – махнула рукой Галина Павловна.

От неё же он получил ключи от сейфа, который рабочие вскоре перетащили в подсобку с неистребимым запахом мокрой тряпки, пару коробок с документами комсомольцев и довольно увесистую папку с отчётами и письмами, которые заводская комсомольская организация на протяжении своей недолгой истории получала от вышестоящих инстанций. Всё это добро, по словам парторга, должно было находиться в сейфе, но… не находилось.

Так Яшка из простого инженера-конструктора превратился в секретаря комсомольской организации небольшого домостроительного заводика и, как ему казалось, начал своё стремительное восхождение по карьерной лестнице к вожделенным сияющим вершинам. Мамины слова постоянно всплывали в его памяти. Конечно, вершин хотелось несколько иных – литературных, музыкальных, творческих, но и эти пока ничего. Вдруг здесь пойдёт дело, и удастся совместить одно с другим. Лиха беда начало…

Каждый его день теперь начинался с визита к парторгу за получением ценных указаний. Если он не появлялся сразу, то в конструкторском бюро спустя некоторое время раздавался телефонный звонок, и недовольный голос парторга требовал на ковёр своего подчинённого.

В принципе, деятельность комсомольского вожака была необременительной, и даже давала ряд преимуществ, которых ни у кого другого не было. Когда Яшке необходимо было исчезнуть от кульмана, к примеру, чтобы покурить с новыми друзьями и обменяться свежими анекдотами, то он мог совершенно спокойно скрыться на час-полтора, особо не заморачиваясь с объяснениями, а молчаливый начальник бюро, прежде ревностно следивший за своим беспокойным подчинённым, теперь с подчёркнутым равнодушием отворачивался и опускал взор в какие-нибудь бумаги на своём столе. Ясное дело, что ссориться с этим юрким пацаном, за спиной которого стоит всесильный партком, было себе дороже.

Особо радовало, что у Яшки теперь появился собственный кабинет – бывшая подсобка, – ключи от которого были только у него и у уборщицы, затаившей на комсорга смертельную обиду за отъём помещения. Правда, телефон ему туда так и не провели, потому что Галина Павловна не дала добро, но так было даже лучше: приходилось бы снимать трубку и отвечать на каждый звонок тех, кто его разыскивает. А так его ищи-свищи!

На двери подсобки повесили гордую табличку «Комитет ВЛКСМ». Инициатива изготовления таблички полностью исходила от Яшки и была положительно оценена на ближайшем парткоме.

Вероятней всего, эта табличка была единственной реальной вещью, созданной Яшкой в период своей бурной комсомольской деятельности. От отчётов о проделанной работе, регулярно отправляемых в райком, и редких проводимых собраний, на которых всегда присутствовало меньше половины работающих комсомольцев, указанных в тех же отчётах, ясное дело никому не было ни тепло ни холодно. Даже парторгу.

Жизнь теперь становилась относительно свободной и комфортной. И ничто не указывало на тучи, незаметно сгущающиеся над Яшкиной кучерявой головой…

2. Характеристика

– Как дела у опалённого в боях комсомола? – каждое утро одинаково шутила Галина Павловна, едва Яшка являлся на ковёр. Похоже, настроение у неё с утра всегда было прекрасное, если казнить подчинённого было пока не за что. Конечно, можно подхалимски похихикать с начальством, глядишь, что-то обломится с барского стола нищему, как церковная мышь, заводскому комсомолу. Только Яшку это не сильно беспокоило и даже хихикать за компанию было неохота. Что-то во всём этом было порочное, искусственное, невзаправдашнее. Глупая игра в поддавки с тётками, на которых в студенческую пору он и не посмотрел бы…

– Всё нормально, – каждый раз заученно отмахивался он и переходил на казённо-административный язык, без которого невозможно излагать то, чем они с парторгом занимались: – Последнее комсомольское собрание прошло на высоком идейно-политическом уровне при почти стопроцентной посещаемости. Идею субботника, посвященного Дню защиты детей, заводская молодёжь восприняла с энтузиазмом…

– Так уж с энтузиазмом?! – не доверяла Галина Павловна и однажды даже прибавила: – Ты у нас прямо-таки Иоанн Златоуст – изрёк слово, и они тебя послушались, твои комсомольцы!

Откуда она знает про Златоуста?! Что-то раньше такой широты кругозора за парторгом Яшка не замечал. Она и художественную литературу вряд ли когда-то читала, разве что газету «Правда» – но просматривать этот печатный орган её обязывала должность. Всё равно деньги, уплаченные из собственного кармана за подписку, никто назад не вернёт!

Ах, да, тут же припоминал он, это наверняка результат общения со скандальным Петром Полынниковым, пресвитером местной общины евангельских христиан-баптистов, который работал на заводе кузнецом. Хочешь не хочешь, а вести атеистическую работу парторг была обязана, как бы это ни мешало ей жить. Вот Галина Павловна и ведёт. Только кто кого в свою веру перетаскивает – ещё вопрос. Необразованный кузнец, пожалуй, в собственной идеологии стоял на ногах куда крепче, нежели прочитывающая от корки и до корки газету «Правда» парторг.

– Куда они, мои комсомольцы, денутся с подводной лодки?! – беззаботно махнул в тот раз рукой Яшка. – Пускай попробуют не явиться на субботник, архаровцы!

– Ну, а не явятся, что с ними сделаешь? – Галина Павловна сквозь толстые стёкла очков разглядывала его ласковым взглядом сытого удава. – Ты уж того, Яков, без фанатизма. А то приходили ко мне на днях девчата из формовочного цеха, жаловались на тебя.

– На меня?! На Иоанна Златоуста?!

– На тебя! – передразнивала Галина Павловна. – Ну-ка, расскажи, как ты с них взносы собирал? Нет чтобы подойти к человеку, про здоровье спросить, поговорить по-хорошему, он тебе всё, что задолжал, до копеечки выложит, а ты, понимаешь ли, придумал хитрый ход! Перед зарплатой уселся рядом с кассиром и аккурат вычитал сумму взносов из того, что на руки выдавать положено. За такое можно и загреметь!.. Да что я тебе рассказываю, будто сам не знаешь! Это что – недоверие к людям?

– Какое недоверие?! – бурно запротестовал Яшка, а на душе уже кошки коготками заскребли. Значит, казнь или порку не отменили, а только отсрочили. – Просто это своеобразный сервис: не нужно людям время терять, бегать в комитет комсомола. Да и нам хлопот меньше. За один день взносы по заводу собираем. Когда ещё такое было? Чем плохо?

– Хлопот испугался? – голос Галины Павловны был всё ещё медово-ласковый, но в нём уже проскакивали знакомые металлические нотки. – Рано, дружок, лёгких путей ищешь… Ну, да ладно, надеюсь, учтёшь замечание. Извинись перед девчатами, скажи, мол, больше такого не повторится, и вообще. Мне потом доложишь… Я тебя, собственно говоря, вызвала по совсем другому вопросу. Нашему коллективу оказана высокая честь: мы должны выдвинуть своего кандидата в депутаты райсовета. По разнарядке кандидат должен быть не старше двадцати семи лет, то есть комсомольского возраста. Улавливаешь?

Галина Павловна всегда изъяснялась языком партийных документов. Наверное, и дома, когда необходимо позвать мужа обедать, она выносила соответствующую резолюцию. В этой канцелярщине она чувствовала себя как рыба в воде. Может, поэтому её, рядового экономиста из планового отдела, и избрали парторгом. А вероятней всего, другого кандидата не отыскалось: кому охота возиться с парторганизацией из пятнадцати коммунистов на заводике, где трудится всего около четырёхсот человек. Ведь писанины от этого ничуть не меньше, чем на солидном предприятии, где парторг освобождён, и народу в сто раз больше. Впрочем, и у Яшки на комсомольском учёте всего тридцать два человека. Ни Галина Павловна, ни он не освобождены от основной работы, но у какого заводского начальства, скажите, поднимется рука загружать государевых людей текущими производственными заданиями?

– Как один, отдадим свои голоса народному избраннику! – с чувством продекламировал Яшка, но Галина Павловна его иронии, кажется, не заметила:

– Мы вчера на парткоме решили, что наиболее достойная кандидатура – бригадир штукатуров из формовочного цеха Нина Филимонова. Как твоё мнение? Ты её лучше знаешь, она твоя комсомолка.

– Вам виднее, – пожал Яшка плечами, – хотя…

– Что – хотя? – Галина Павловна с интересом глянула на подчинённого поверх очков.

– Взносы эта Филимонова четвёртый месяц не платит, вот что. А с ней за компанию ещё трое комсомолок из её бригады. Дурной пример заразителен.

– Для этого ты и сидел вместе с кассиром во время выдачи зарплаты?

– И для этого тоже.

– Ну, и заплатили они взносы?

– Как бы не так! Увидали меня, сразу развернулись и ушли. Говорят, нам не к спеху, придём за зарплатой, когда тебя тут не будет.

– А остальные комсомольцы?

– Остальные заплатили. Задолженность только по бригаде Филимоновой.

– А чем твоя красотка занимается?

Красотка – это Ленка, незаменимый заместитель Яшки и одновременно заведующая сектором учёта. Все её ехидно дразнили сборщицей налогов, потому что это её основная и единственная обязанность, кроме, конечно, чертёжной работы за кульманом. С остальными комсомольскими делами успешно справлялся сам Яшка. Галина Павловна её терпеть не могла, наверное, из-за того, что Ленка была человеком независимым и могла, разозлившись, выдать в глаза всё, что думает. В Галине Павловне она видела не мудрого и непогрешимого партийного вождя, а простого экономиста из планового отдела, с которой, как и с остальными заводскими дамами, могла при случае поцапаться. Но у Яшки просто не было другого кандидата в сборщики налогов – должность не оплачиваемую и склочную, но позволяющую на законных основаниях некоторую часть рабочего времени филонить.

При упоминании о Ленке Яшка по привычке становился в позу:

– Между прочим, эта «красотка» каждый месяц без напоминаний обходит все бригады, и ни разу ещё не было задержки с отчётностью. Не вам объяснять, Галина Павловна, как нелегко выколачивать скудные гроши из наших комсомольцев. Уже четыре комсомольских билета вместо взносов вернули!

– Что же ты молчал до сих пор?! Почему об этом слышу только сейчас? Это же ЧП! Представляешь, какой скандал будет, если это дойдёт до райкома?

Некоторое время она сидела надутая, изображая из себя человека, которому нанесли смертельное ранение, потом всё-таки пошла на мировую:

– Ты уж за своей красоткой приглядывай, пускай меньше хвостом крутит и не курит в комитете комсомола. А то вы мне скоро всю комсомольскую организацию разгоните. И так уже… – она покопалась в бумагах перед собой и протянула лист. – На-ка, подпиши, пока я не забыла.

– Что это?

– Характеристика на Филимонову. Нужно срочно отвезти в райком партии. Мы же выдвигаем её кандидатом в депутаты, забыл?

– Ну и выдвигайте на здоровье. Я-то причём?

– Она твоя комсомолка, значит, характеристику должен подписать в первую очередь ты.

– Какая она комсомолка, если взносов не платит?!

– Ох, и бюрократ ты! Молодой да ранний! По-твоему, принадлежность к комсомолу исчерпывается только уплатой взносов? Не сумел собрать взносы – это твоя проблема, да и кого это вообще интересует в райкоме партии? Не смог нормально пообщаться с подопечным – свои деньги вытащи из кармана и заплати! А как ты, братец, хотел?.. Короче говоря, сейчас распишись, а я вызову её, поговорю, и она прибежит к тебе, как миленькая заплатит. Сколько там у неё набежало – рублей пять, не больше?

– Не в пяти рублях дело! Дело в том, что она плюёт на комсомол и заодно на партию. И, между прочим, на нас с вами! Разве не понятно?!

– Но-но, поосторожней! – нахмурилась Галина Павловна. – Разговорился, понимаешь ли… Такими словами не бросаются!

– Это не я бросаюсь, это она бросается! И не словами…

Вообще-то, с Яшкиной стороны было не очень красиво обвинять бригадиршу штукатуров в таком страшном богохульстве, за которое не так давно можно было лишиться не только бригадирства, но и головы. Однако он на эту Филимонову страшно злился и притом не первый день. Если бы она просто не платила взносы, шут с ней, как-нибудь пережил бы и не принимал всё так близко к сердцу. Но тут, выражаясь высокопарно, была задета его честь, и ни на какие компромиссы идти он не собирался.

Месяц назад, когда Яшка ещё не помышлял о сидении рядом с кассиром во время выдачи зарплаты, Ленка, как всегда, отправилась по бригадам собирать взносы. Но в бригаде Филимоновой – и не кто-нибудь, а сама бригадирша! – демонстративно послали её на три весёлых буквы. Ленка, безусловно, была знакома со всеми буквами алфавита, но с таким откровенным хамством столкнулась впервые. В слезах она примчалась в подсобку и категорически заявила Яшке, что в цех больше ни ногой. Дескать, с такой наглостью она никогда раньше не встречалась и мириться не собирается.

Что ему оставалось? Он поправил галстучек, одёрнул пиджачок и бодро отправился в бригаду отстаивать честь и достоинство ленинского комсомола. Само собой разумеется, его ожидала та же незавидная участь, только при большем скоплении народа, потому что коварная Нинка верно просчитала момент его появления и устроила в цехе цирковое представление. Вступать с ней в перепалку Яшка не стал и под всеобщий хохот гордо удалился в заводоуправление красный, как рак, и злой, как тысяча гадюк.

После всенародного осмеяния комсорга и его заместителя никакой активности Нинка Филимонова больше не проявляла, очевидно, решив, что цель достигнута, жадный до её кровных копеек враг повергнут, а лежачих, то есть Яшку и Ленку, не бьют. Можно было бы всё спустить на тормозах, ведь человек Яшка отходчивый и долго злиться не умел, но решил на всякий случай подстраховаться и во время следующей получки уселся рядом с кассиршей, чтобы потрошить своих должников в момент получения денег.

– Ну, чего раздумываешь? Подписывай характеристику, не тяни резину, – подгоняла Галина Павловна, – это пустая формальность. Если партком решил, что она станет депутатом, то так оно и будет. Или ты возражаешь против решения парткома?

И вдруг Яшка неожиданно для самого себя хрипло выдавил:

– Не буду подписывать никаких бумаг, и всё!

– Какая муха тебя укусила? – Галина Павловна уже не скрывала своего раздражения, и в толстых стёклах очков её глаза стали ещё больше. – Тебе неприятности нужны?

– Сказал, не буду, значит, не буду! – повторял Яшка в запале, выскакивая из парткома.

– Ну-ка, погоди, Яков, – понеслось ему в спину, – наш разговор ещё не закончен!

– Плевать! – хотел было вслух выдать Яшка, но поостерёгся и несколько раз повторил это, но уже в коридоре, а про себя прибавил кое-что покруче…

3. Персональное дело

В конце рабочего дня в комитет комсомола всегда забредал шатающийся без дела Юрка Шустиков, которого все на заводе звали Шустриком. Он работал инженером в отделе снабжения и в общем считался неплохим добывалой. Зарплата рядового снабженца его не устраивала, и он уже несколько раз пытался уйти на более хлебное место, но руководство этому упорно противилось. Учитывая выдающиеся коммерческие способности и умение выцарапывать из-под земли самый наидефицитнейший дефицит, начальство перевело его на рабочую сетку с самым высоким тарифом, и по зарплате это было где-то на уровне начальника отдела, то есть почти в два раза больше, чем получал обычный снабженец. Юрка удачно использовал своё особое положение, ёрнически величал себя «авангардом» и «гегемоном», а посему косил под дурачка, но пуще всего любил при этом выставлять дурачками окружающих. За это его нигде терпеть не могли, но терпели, ибо снабженческая жилка в нём была всё-таки от бога. Особенно доставалось Галине Павловне, которая платила ему той же монетой. Вылетел бы он уже давно с треском, если бы не его особый статус.

Как ни странно, но в Яшке, хоть он и принадлежал к классу антагонистических противников, Шустрик нашёл задушевного собеседника и частенько являлся в комитет комсомола поболтать. На правах старшего по возрасту, он очень любил поучать Яшку, а тот всячески старался развалить замысловатые логические построения заводского смутьяна. Такая у них была игра, в которую оба играли с удовольствием.

Юрка усаживался на единственный стул в крохотной подсобке, без спроса вытаскивал что-то из наваленной на столе кучи бумаг и принимался читать.

– Тэк-с, – вместо приветствия провозглашал он, – чем занимается наш комсомольский лидер? Как всегда, груши околачивает?

Больше всего ему нравилось изучать какой-нибудь из многочисленных и абсолютно бесполезных отчётов, который в райкоме никто традиционно не читал, но его сразу же подшивали в одну из толстых папок, чтобы отчитаться перед вышестоящими инстанциями о проведённой работе. Юрка с интересом изучал шедевр канцелярской письменности и при этом каждый раз ехидно посмеивался.

– Слышал, что тебе ГэПэ прокачку учинила? – выдал он, явившись сегодня. – Отчитала за оппортунизм?

За глаза Галину Павловну все на заводе звали ГэПэ, и эта кличка приклеилась к ней с незапамятных времён, но она об этом, вероятно, не подозревала. Или делала вид, что не знает.

– Не умеешь ты, брат, ходить под начальством, чтобы волки были сыты и овцы целы. Или наоборот… – покровительственно изрекал Юрка. – Так и быть, открою тебе непререкаемую истину. Учись, студент, пока я жив… Начальству не нужны такие правдолюбы, как ты. Ему вообще никто не нужен, а нужно лишь задницу прикрыть перед вышестоящим начальством, и ты это должен по статусу обеспечивать. Чтобы всё было шито-крыто. Других целей перед тобой никто не ставит. Всё остальное мишура.

– Ну, и как ты это предлагаешь делать? – Яшку всегда немного коробило от Юркиной фамильярности, но это его обычная манера общения.

– Проще пареной репы. Слушай внимательно и мотай на ус, а то и законспектируй для изучения. Экзамен на владение темой будешь сдавать не мне, а в бою.

Яшка поудобней устраивался за столом и доставал пачку «Стюардессы». Юрка косился на сигареты, но отодвигал их в сторону и доставал свою «Приму»:

– Аристократических по классовым соображениям не курю. Мы уж своими рабоче-крестьянскими подымим… Итак. На любом уровне начальник тем лучше для подчинённого, чем примитивней. Самое ужасное – когда он идеологически подкован, имеет незыблемые принципы и заражён вирусом инициативы. С таким трудно ладить, но не потому что его невозможно надуть, а потому что он тупо гнёт свою линию, не взирая ни на какие обстоятельства. Идеальный вариант – когда каждый начальственный шаг можно предугадать. Тогда всё складывается как в шахматах, где послушная пешка неторопливо и гарантированно проходит в ферзи, а глупый конь или слон бесцельно прыгают по клеткам, пока ими не пожертвуют во имя чужих хитроумных комбинаций. Улавливаешь, студент? Скажешь, не мы выбираем начальника, а получаем уже готовенького? Верно, но всё равно есть возможность его воспитать и отдрессировать под себя, чтобы не было мучительно больно за бесцельно потраченные на него силы. Прикормленный шеф-дурак – мечта умного подчинённого.

– Для шахматных коней да слонов существуют хоть какие-то правила, а для наших начальников…

– Ошибаешься! У них, как у самураев, есть свои строжайшие негласные законы, которые ты должен просечь, чтобы, не дай бог, не влезть на чужую территорию. Пускай ребята будут находиться в полной уверенности, что ты готов пустить счастливую соплю от каждого их ценного указания. Независимость, которой жаждет мелкий клерк вроде тебя или меня, достигается вовсе не лобовым ударом и не отстаиванием собственной правоты, а длительной и кропотливой дрессировкой подопечного. Дразнить же начальство – удел вечного и трусливого раба. Это, кстати, камешек в твой огород…

– Складно глаголишь, Иоанн Златоуст, – невольно посмеивался Яшка над речами Шустрика. – Только, понимаешь ли, трудно сдержаться, когда начальство несёт откровенную пургу. Зубки иногда чешутся.

– А зачем? – Юркины глазки в такие моменты прямо-таки лучились от восторга. – Что ты этим выиграешь? Лишние тумаки?

– Через тернии к звёздам! – Яшка потихоньку переходил на Юркин язык, пересыпанный поговорками и прибаутками, порой злыми и нелицеприятными, но всегда меткими и точными.

– Учитывая, что ты пока мало поработал под эгидой орденоносного ленинского комсомола, только вчера оторвав свой тощий мальчишеский зад от студенческой скамьи, выдам тебе несколько прописных истин, без которых в наше традиционно непростое время никакой карьеры не сделать. Правда, сам я не работал в ваших поднебесных сферах, ибо там снабжение и без меня прекрасное, но люди-то везде из одного теста слеплены, – после столь длинной и витиеватой тирады Шустрик переводил дыхание и торжественно поднимал вверх указующий перст. – Никогда ничего не принимай за чистую монету. Любое начинание – как бы сказать точнее… – имеет несколько слоев. Первый слой – это внешняя оболочка, то есть то, что сразу бросается в глаза. Например, лозунги на знамёнах и транспарантах, грозный начальственный прищур, напоминающий козу из указательного пальца и мизинца, чеканные и проникновенные фразы на скрижалях соцобязательств и призывов. На первый взгляд, всё здесь однозначно и недвусмысленно, но зри в корень, ибо есть ещё и второй, более глубокий слой, который стоит за первым. Лозунги – это внешняя линия обороны, дань и оброк идеологии, этакая попытка убедить всех и вся в незыблемости идеалов. За грозным начальственным прищуром стоит вовсе не желание мобилизовать скрытые резервы на новые трудовые свершения, а всего лишь страстное желание переложить свою дурацкую ежедневную работу на плечи подчинённых. Бравурные соцобязательства – это верёвочка, привязанная к кольцу, вдетому в твою ноздрю. За неё тебя и потащат в нужном направлении…

– А третий слой? – невольно увлекался игрой Яшка.

– Третий слой самый глубокий. Суть его состоит как раз в том, во имя чего и ломаются все копья. Когда в этом механизме до конца разберёшься, для тебя наступят полная ясность и гармония. Разгадка пресловутого третьего слоя скрыта, как ни странно, в простой, но глубочайшей по философскому накалу истине: «абы чего не вышло». Никому на самом деле ничего не надо, всем всё по барабану, а высший идеал жизнеустройства состоит лишь в том, чтобы существующее положение вещей оставалось незыблемым. Хочешь на законном основании бездельничать, умей изображать вид бурной деятельности. Хочешь что-то сделать не торопись, а добейся, чтобы инициатива исходила сверху. Это высший пилотаж в умении устраивать свою – именно свою! – жизнь. Всё остальное – шелуха. Улавливаешь?

– Не очень, – честно признавался Яшка. – Уж очень лихо ты всё закрутил.

Юрка выпускал густую табачную струю «пролетарской» «Примы» и самодовольно улыбался:

– Когда въедешь, студент, в сказанное, для тебя откроется потрясающая по красоте картина бытия. Ведь ты и сам не понимаешь, что судьба неизвестно за какие заслуги поставила тебя на ступеньку, с которой можно легко шагнуть выше, но при обязательном условии принятия правил игры. В ином случае – незамедлительное падение в пропасть. До последнего времени ты по наитию шёл в нужном направлении, даже не представляя, как легко можно оступиться. Но сегодня решил, что тебе море по колено, взбрыкнул – и вот результат: прокол с такой мелочью, как копеечные взносы, взбучка от старших товарищей, пятно на репутации… Опять не вкурил мою гениальную по простоте мысль?

– Опять…

– Ну, хорошо. Демонстрирую на пальцах. Прикинь: смог бы наш драгоценный заводик работать без тебя и без твоего комитета комсомола?

– Конечно. Не велика была бы потеря.

– А если бы, не приведи господь, бесследно исчезла ГэПэ с её парткомом?

Яшка с опаской глянул на дверь и пробормотал:

– Ну, ты того… не перебирай. Мало ли кто услышит твою крамолу.

Но в Юрку уже вселился бес противоречия, и он продолжал всё громче и громче:

– Не трусь! Даже если мои богохульные речи дойдут до уважаемой Галины Павловны, она палец о палец не ударит, чтобы покарать вольнодумца. Уж я-то знаю. Но не потому, что ей безразлично, что про неё скажут, и вовсе не потому, что ей не по рангу связываться с таким гегемоном, как я. Просто она умело живёт по вышеуказанному принципу «абы чего не вышло» и не пошевелится до тех пор, пока дело не получит огласки. Даже если о моей крамоле ей доложат пять стукачей… Баба-то она априори не плохая и совсем не злая, только должность парторга заставляет её быть толстокожей. Если и злится на кого-то, то не искренне, а как бы по обязанности. Чужой крови не жаждет, но если уж приходится её пускать, то делает это без сожаления, хоть и без восторга.

– Это всё теория… Как всё-таки посоветуешь поступать в моём конкретном случае? Делать вид, что ничего не произошло и ждать следующей плюхи?

– А ничего и не произошло! Играй потихоньку в те же игры и не забывай, что это всего лишь игры. Но игры не на абстрактный интерес. Хуже всего, повторяю, нарушать придуманные не тобой правила и пытаться разобраться в потёмках чужих душ. Красть кошельки из чужих карманов куда безопасней… Подпиши характеристику на Нинку как требуют и забей на всё!

Но Галина Павловна оказалась вовсе не такой «хорошей бабой», как рекламировал Шустрик. Два дня после этого она с Яшкой не здоровалась и при встрече демонстративно отворачивалась, но самое гнусное произошло на третий день, когда он пришёл на работу. Секретарша директора Людочка, исключительно вредная и скандальная особа, выбывшая из комсомола по причине скорострельного замужества и потому всячески потешавшаяся над Яшкиными потугами вернуть её назад в общественное лоно, сообщила по секрету:

– Характеристику на Филимонову без тебя подписали! Вот так тебе, борец за справедливость!

– Кто подписал?

– Кроме тебя некому, что ли?

– Пока у нас только один комсорг – я, – настроение у Яшки сразу испортилось, и во рту стало отдавать жжёной резиной. – У кого сейчас характеристика?

– У меня. Осталось запечатать в конверт и отвезти в райком партии. Я бы это уже сделала, но дай, думаю, по старой дружбе доложу тебе…

– Покажи!

– Ещё чего! Вдруг порвёшь.

– Покажи! – разозлился Яшка окончательно. – Что я тебе – пацан?!

– Не покажу, – Леночка капризно надула губки. – Галина Павловна не велела. Говорит, много чести кланяться перед тобой из-за паршивой закорючки на бумаге. Не захотел подписывать – нечего тебе и знать про эту бумагу. Она и с директором согласовала, он добро дал…

Уговаривать её дальше было бесполезно. Яшка грустно отправился в комитет комсомола, закрылся на ключ и стал размышлять о своей горькой доле. Никого, даже Ленку или Шустрика, видеть сейчас не хотелось.

Значит, комсорг нужен всем только для вывески! Этакий свадебный генерал без права голоса, а точнее, ефрейтор на правах ординарца, ведь в генералах вся эта публика и сама не прочь побыть. Да какой там ефрейтор – просто мальчик на побегушках…

Эх, не надо было ему лезть в комсорги! Сидел бы спокойно за кульманом в конструкторском бюро, рисовал бы чертёжики, от которых хоть какая-то реальная польза была бы, – так нет, в начальники потянуло, славы захотелось! А что в итоге? Бригада той же Нинки Филимоновой в результате Яшкиной бурной деятельности лучше работать стала? Да всем этим девчатам плевать на его обязательный галстучек и значок с Лениным на лацкане пиджака. Они-то теперь твёрдо уверены, что утёрли нос этому зануде-комсоргу.

Раньше он старался не обращать внимания на это, а теперь… Получил щелчок по носу, вчерашний студент и нынешний комсомольский вожачок-карьерист? Признайся честно: когда тебя Галина Павловна сватала на эту должность из конструкторов, ведь была же потаённая мыслишка продвинуться по комсомольской линии до самых заоблачных олимпийских высот, где обитают хорошо упакованные партийные товарищи, а простым смертным туда ходу нет. Ведь была же? Пусть зарплата на первых порах невелика – конструкторские сто двадцать пять да тридцатка от райкома, но надеялся же, что заметят молодого да энергичного, призовут в свои полированные кабинеты и скажут: молодец, Яков, ценим тебя за принципиальность и деловитость, а посему выдвигаем на более ответственную работу, ты уж лицом в грязь не ударь. И были бы счастливые верноподданнические слёзы, которые он выдавил бы. Сказали бы «будь готов!», отдал бы пионерский салют и ответил, не задумываясь: всегда буду – как же не быть…

А теперь как нашкодившего щенка для острастки макают носом в собственную лужу.

Дело даже не в Нинке Филимоновой. Хотят её сделать депутатом – да на здоровье, Яшка проголосовал бы за неё обеими руками, только… Подошла бы она по-людски, сказала бы, мол, так и так, жалко мне тратить пятёрку на взносы, потому что трудно живётся разведёнке с ребёнком на руках, да ещё в общежитии без своего угла. Разве бы он не понял и не пошёл навстречу?! Да не обеднел бы в конце концов краснознамённый и орденоносный без её нелегко зарабатываемых копеек!

Однако всё вышло глупо и некрасиво, загнали Яшку в угол. Оставалось только зубки показывать, чтобы не выглядеть полной тряпкой. Не в принципах дело, а в элементарном инстинкте самосохранения…

В дверь уже дважды стучали, но как тут откроешь, когда на глазах слёзы? Стиснув зубы, Яшка вытащил половинку ватмана, тушь и перья и размашисто вывел:

ОБЪЯВЛЕНИЕ

В среду, 19 мая 1976 года, в 16.00 в красном уголке завода состоится общее комсомольское собрание.

Повестка дня:

1. Отчёт комитета ВЛКСМ за 1 квартал 1976 года.

2. Персональное дело комсомолки Филимоновой…

Вот и всё, пронеслось у него в голове, назад дороги нет…

4. Партийное задание

Первой объявление о предстоящем собрании прочла Ленка.

– Ну, и что ты задумал? Подумаешь, обидели его этой дурацкой характеристикой! Плюнь и разотри! – хмыкнула она безразлично. – Хочется наказать дурёху Нинку – влепи ей выговор, а убиваться-то самому зачем и сор из избы выносить?

– Какой выговор, какой сор – о чём ты?! – разозлился Яшка. – Из комсомола турну её за неуплату взносов. Первый раз в жизни поступлю по Уставу: не платишь четыре месяца – автоматически выбываешь. Катись колбаской вместе со своей ГэПэ…

– Это уже перебор! Тебе нужна эта морока? – Ленка поморщила лоб. – А вдруг собрание не проголосует за исключение?

– Да куда они денутся! Как миленькие руки поднимут! Нашей публике всё по барабану, лишь бы не трогали да пораньше домой отпустили.

– А ГэПэ что скажет? – Ленка начала волноваться уже не на шутку. Если на Яшку начнут катить бочку, то и её в стороне не оставят.

– Причём здесь ГэПэ? Собрание-то комсомольское. Пускай своими коммунистами командует. Небось, тоже все вопросы решает один на один со своим замом Ромашкиным, а остальные – статисты. Голосование – пустая формальность.

– Она тебя по головке не погладит.

– Ну и не надо! Что я – кошка, чтобы меня гладили? Хотя даже кошки коготки иногда выпускают…

– И это все твои коготки? – невесело усмехнулась Ленка, вытаскивая сигарету из Яшкиной пачки и щёлкая зажигалкой. – Глупо. В таких вещах я тебе не союзник.

– Слушай, – взорвался Яшка, – шла бы ты по своим делам. Не морочь голову, и без тебя тошно!

Единственный друг, на которого он мог положиться, и тот пытается слинять в сторону в трудную минуту. Жалко, конечно, но ничего не поделаешь.

Так ничего не сказав, Ленка выстрелила незажжённой сигаретой мимо пепельницы и выскочила за дверь…

На заводской доске объявлений среди пожелтевших от времени графиков и приказов повесили новое объявление, у которого толпились люди. Яшка протиснулся вперёд и прочёл:

ОБЪЯВЛЕНИЕ

21 мая 1976 года в 17.00 состоится общезаводское собрание.

Повестка дня:

Персональное дело кузнеца ремонтно-механического цеха Полынникова Петра Васильевича.

Докладчик – зам. секретаря парткома Ромашкин.

Явка всех работающих первой и второй смены обязательна.

И сразу все Яшкины обиды ушли на задний план: чем провинился перед нашей партией непьющий и благообразный кузнец Полынников? Неужели всё-таки решили с ним посчитаться за то, что он – пресвитер запрещённой общины христиан-баптистов? По работе упрекнуть его не в чем, разве что за невыходы в субботу. Оно и понятно – у баптистов суббота день отдыха, праздник. Зато в другие дни они дают чуть ли не по две нормы. А ведь именно субботники стали повсеместно почему-то главным мерилом трудолюбия и сознательного отношения к труду! Абсурд какой-то…

О непримиримой борьбе парткома с «религиозным дурманом» Яшка знал не понаслышке. Сам принимал в ней участие. В планах еженедельных политзанятий, которые Галина Павловна проводила с коммунистами, а он с комсомольцами, всегда присутствовала атеистическая пропаганда. Это было правило, которое не обсуждалось.

– Запомни, – не раз говорила Галина Павловна, – мы на особом контроле у райкома. Чёрт бы их побрал, этих баптистов! Свили себе гнездо не где-нибудь в глухой деревне, а именно на нашем заводе, и потихоньку занимаются своим мракобесием. Бороться с ними – задача не для какого-нибудь беспартийного дяди Васи, а наша с тобой. Кому, как не нам, проводить политику партии и правительства на местах?

В этом потоке пустословия одного Яшка понять никак не мог, а за разъяснениями к ГэПэ благоразумно не обращался: чем баптисты, а на заводе их трудилось всего пять человек, хуже остальных рабочих? Трудятся добросовестней многих записных активистов, ни с кем не пререкаются, не скандалят по пустякам, прогулов и опозданий за ними не числится, пьяными на работу не выходят, вот только субботы… И всё равно вредители.

Мимо доски объявлений трусцой проскакал Шустрик. Яшка схватил его за рукав:

– Ты у нас, Юрка, филиал Би-Би-Си, просвети: за что Полынникова драть будут? О чём в кулуарах пролетарии шушукаются?

Шустрик притормозил и хитро прищурился:

– Ишь, как запел, комсорг! На хвост наступили, тотчас в народ подался! Чужими проблемами обеспокоился… Разве ничего не знаешь? Об этом только и разговоров по заводу. Да что там завод – весь город как потревоженный муравейник!

Яшка тут же поволок Шустрика в комитет комсомола и подхалимски предложил «Стюардессу», но тот привычно отмахнулся и сунул в зубы пролетарскую «Приму».

– Сказочка весьма проста, – чувствовалось, что Юрка неслыханно горд своей просветительской миссией. – Ты же знаешь, что Пётр – пресвитер у местных баптистов, то есть самый что ни на есть среди них главный. Сидел бы тихо и отправлял свой культ в лесной глубинке, никто бы его не трогал. Так ведь нет, в открытую начал играть. Дела у его общины пошли настолько хорошо, что люди к ним потянулись. Даже те, кто ни в бога ни в чёрта не верил. Это я точно знаю, потому что моя тёща к ним захаживать стала. Говорит, что местный поп из городского храма на службах соловьем заливается, а в быту такой пьяница и сквернослов, что не приведи господи. А баптисты – трезвенники, и с людьми всегда с лаской и пониманием общаются. Помогают бескорыстно. Кому же веры больше?

– Юрка, – взмолился Яшка, – философствовать потом будешь, а сейчас – только факты!

Шустрик пожал плечами и картинно поморщился:

– Не хочешь, могу не продолжать! – но не продолжать он уже не мог. – Так вот, решили баптисты строить для себя новый молельный дом. Старая-то конура, в которой они собирались, уже не вмещала всех желающих. Естественно, в райисполкоме разрешения на строительство не дали. Для начальства даже последняя разваливающаяся православная церковь как бельмо на глазу, а тут баптисты со своими челобитными. Дай им разрешение – неизвестно, что завтра выкинут. Короче, тот же незыблемый принцип «абы чего не вышло», о котором мы вчера говорили, превыше всего… И решили эти хитрые бестии обойти райисполком. Купили два соседних участка в центре города со старыми домами на снос и развернули такую стройку, что никакому БАМу не снилось. Денег у них, как оказалось, куры не клюют. Им всё, вплоть до проекта, американские спонсоры подогнали. И дефицитные фундаментные блоки они раздобыли, а потом кирпич, цемент, древесину. Всё чин-чинарём – куда там до них стройкам коммунизма…

– Что-то я слышал об их строительстве, – начал припоминать Яшка. – Ну-ну…

– Фундамент заложили, стены возводить начали, а командовал всем, естественно, Полынников. Оказалось, он не только кузнец первоклассный, но и прораб будь здоров какой… Но долго такое самоуправство продолжаться, конечно, не могло. Петра и в райисполком приглашали на переговоры, и в милицию по повестке, только никуда он не ходил. А как пойти, если минуты нет свободной: весь день на заводе, а вечером и выходные на стройке. Потом комиссии разные повадились на эту «стройку века», чтобы нервы мотать ему и его рабочим. Говорят, Пётр от имени общины даже письмо американскому президенту Форду отправил, ведь тот тоже баптист. По «Голосу Америки» об этой стройке говорили и о тех палках, что им в колёса городские власти ставят.

– Теперь понимаю, почему его решили на собрании песочить, – наконец сообразил Яшка. – За «Голос Америки» можно вообще сесть за решётку. Не сомневаюсь, Галине Павловне в райкоме уже не один строгач вкатали…

– И это не всё. Сразу после майских праздников к баптистской стройке подкатило несколько нарядов милиции и давай в мегафон орать, чтобы люди расходились по домам. Никто их слушать, конечно, не стал, а когда милиция попробовала применить силу, то Пётр во всеуслышание скомандовал, чтобы люди пели гимны и с властями не пререкались. Тогда пригнали пожарные машины, народ брандспойтами шуганули, а Павла как зачинщика скрутили, увезли в участок, где так отходили, что бедняга потом неделю в больнице отлёживался. Ночью же того дня подогнали бульдозеры и разнесли всё по кирпичику. А ведь здание было почти готово, хоть внутреннюю отделку начинай, – Юрка уже не улыбался, а сидел, сгорбившись, и жадно тянул замусоленный окурок. – Жалко трудов людских, ведь столько баптисты сил на эту стройку положили, а с ними поступили как со скотами последними. Хуже, чем со скотами… Всё понимаю, а одного понять не могу: баптисты, атеисты – какая разница? Главное, чтобы человек свиньёй по жизни не был и соседу не пакостил, ведь все мы… – он слегка запнулся, – ходим под богом…

В другое время Яшка обязательно поддел бы его за последние слова, но сейчас и сказать-то было нечего.

– Ладно, пойду, – Шустрик с силой вдавил окурок в пепельницу и сдул с пальцев пепел. – Послушаем, что на собрании скажут. Но ничего хорошего, думаю, не услышим…

На заводе было только и разговоров о предстоящем разбирательстве Полынникова. Кто-то уже окрестил собрание «судилищем», и это тотчас подхватили в цехах. Яшкиного объявления, где он собирался сводить счёты с Нинкой Филимоновой, никто даже не заметил. Кому оно интересно, кроме комсомольцев? Да и тех придётся собирать силой, потому что по доброй воле никто не придёт. Впрочем, Яшка это предусмотрел: заберёт к концу дня из табельной пропуска, и никого из его архаровцев до окончания собрания за проходные не выпустят.

Но пока отношения с Галиной Павловной окончательно не испортились, Яшке нужно было провернуть ещё одно немаловажное дельце – успеть подать заявление на вступление в партию. Он давно подумывал об этом, но откладывал, а сейчас откладывать было уже некуда. Пока он комсорг, это можно успеть. А как без этого двигаться дальше по карьерной лестнице? Ох, права была мама, когда говорила о пользе вступления в партию… Не вечно же в конце концов быть мальчиком на побегушках или корпеть над чертежами в конструкторском бюро.

О подаче заявления Яшка заговаривал с Галиной Павловной и раньше, но ничего конкретного она не обещала. Как парторг, она формально была заинтересована в росте своих рядов, однако особого энтузиазма почему-то не проявляла. Неужели Шустрик был прав, и тут вступал в силу какой-то неведомый второй слой, а следом за ним и глубинный третий «абы чего не вышло»?

Но недавно Яшка всё-таки добился от неё конкретного ответа. Оказывается, приём инженерно-технической белой кости в отличие от победившего пролетариата строго ограничивался. Рост рядов должен происходить за счёт рабочих, а им-то, рабочим, этого роста как раз и не надо. В строительной индустрии ещё по-божески – на одного инженера должно приходиться двое рабочих. В других отраслях – другие пропорции. Подготовь для вступления пару работяг, подсказала Галина Павловна, тогда и о тебе подумаем.

Но как это сделать? Рабочего нынче в партию и на аркане не затянешь. Это Яшке требовалось расти, а простому работяге-то куда? Льгот для рядового коммуниста никаких, а взносы плати регулярно да на собрания время трать. Короче, вербовка перспективных кандидатов, как, вероятней всего, решила Галина Павловна, окажется комсоргу не по силам. И не такие зубры обламывались.

Но она просчиталась. У Яшки на учёте было всё-таки тридцать два бойца, и он был для них каким-никаким авторитетом. Побеседовал с людьми понапористей, пообещал выколотить отпуск летом и под него путёвки в крымский санаторий – и два вполне реальных рекрута оказались в кармане. Правда, пришлось заполнить за них все необходимые документы и проштудировать вместе Программу и Устав партии, но без этого никуда не денешься. Таковы правила игры.

Сегодня, когда всё готово и документы аккуратно уложены в папочку, можно было брать Галину Павловну за жабры. Никуда не отвертится: соотношение рабочих и служащих не нарушено, а рост рядов – вот он, налицо…

В парткоме была тишь и благодать, никого из посторонних. Самое время для переговоров.

– Я по личному вопросу, – вежливо пропел Яшка, заранее прикидывая, как выкручиваться, если снова зайдёт разговор о Филимоновой. – Вот, заявления принёс. В партию. Своё и двоих рабочих.

– Что ты за них носишь? Сами прийти не могли? – подозрительно поинтересовалась Галина Павловна и принялась исследовать заявления, будто они были поддельные.

– Люди посменно работают и заняты, – начал изворачиваться Яшка, хотя всё и так было понятно. – Попросили меня занести. Но если надо, сами подойдут, я им передам.

– Ладно, чего уж там! – великодушно махнула рукой Галина Павловна. – Подумаем, обсудим на парткоме, тем более разнарядка сейчас пришла… Кстати, очень хорошо, что ты зашёл, к тебе есть первое партийное поручение. Ты объявление об общем собрании читал?

– Конечно.

– Будем обсуждать аморальное поведение Полынникова. То, что произошло, надо не только осудить всем коллективом, но и дать этому принципиальную партийную оценку.

– Ну, по части оценки будет всё в порядке, ведь солирует ваш зам Ромашкин, – усмехнулся Яшка, всегда подтрунивавший над простоватым Ромашкиным за его дубовость и косноязычие. – Уж он-то даст стране угля…

– Ты что-то против него имеешь? – ухмыльнулась в ответ Галина Павловна, но тотчас сдвинула брови домиком. – Он мужик неплохой, хоть и может иногда ляпнуть лишнее, что потом не расхлебаешь. А на собрании, между прочим, будет присутствовать представитель райкома. Речь Ромашкину мы уже подготовили, он её вызубрит наизусть, но лучше подстраховаться, – она величественным жестом налила из графина воды в хрустальный стакан и стала отхлёбывать маленькими глоточками, как коньяк. – Вот мы и решили подключить нашу молодую смену. Язык у тебя подвешен будь здоров, можешь час без передышки говорить. Так что давай, комсомол, включайся в работу. Тезисы доклада я тебе дам. Считай, что это первое твоё партийное поручение.

Яшка пожал плечами и неуверенно ответил:

– Что ж, раз надо…

А на душе сразу кошки заскребли, будто он кого-то собрался обмануть или предать. Хотя кто ему этот Полынников – сват или брат?.. Господи, почему им одного Ромашкина в качестве обвинителя мало?!

– Не узнаю тебя сегодня – физиономия у тебя какая-то одухотворённая! – вместо приветствия прокричал Шустрик, вваливаясь без спроса в комитет комсомола и нахально уже в дверях дымя «Примой». С некоторых пор он считал себя Яшкиным духовным наставником, которому дозволено говорить всякие гадости. – Не иначе как перед судилищем по поручению парткома проходил стажировку в баптистской общине и заразился тамошней библейской мудростью. Хотя мудрость – такая категория, которая партийным и комсомольским работникам строго противопоказана.

Заметив лежащую на столе учётную карточку Нинки Филимоновой, Шустрик, криво ухмыляясь, без остановки принялся гнусавить:

– Как на наши именины испекли мы каравай…

– Не понял?

– Печёте с ГэПэ нового народного депутата? Филимонова – бабёнка строптивая, но покладистая, именно такая им и нужна, – Юрка хитро подмигнул, словно разоблачал чьи-то тщательно охраняемые секреты. – Такую только допусти в депутаты – далеко пойдёт, по команде будет налево и направо крыть правду-матку, но поперёк дороги никому не встанет. Неуплата взносов – это, брат, не её, а твоя тактическая ошибка. Ты Нинку просто не раскусил, и это тебе ещё не раз аукнется. Недаром ГэПэ в последнее время всем её в пример ставит, мол, активистка, передовик, и бригада у неё самая лучшая. На ближайшем партсобрании её в кандидаты принимать будут. Одновременно станет и кандидатом, и депутатом. Ловко?

– Откуда знаешь? – от удивления у Яшки отвисла челюсть.

– Нинка хвасталась. И с ней ещё двоих принимать будут. Твоих комсомольцев, кстати.

– А как же я?

– Ты тоже в партию захотел? Не-е, про тебя разговора не было. Разнарядка только на троих.

– Но ей же характеристика комсомольская понадобится, – мгновенно вскипел Яшка, – кто ей подпишет? Опять ГэПэ вместо меня?

– Ты всерьёз считаешь, что кому-то нужна твоя драгоценная подпись? – продолжал издеваться Шустрик. – Конечно же, ГэПэ сама подпишет и глазом не моргнёт. Кто ты такой, чтобы палки в колёса ставить? Адъютант её превосходительства, манекен витринный, груша для битья. Чего перед тобой расшаркиваться?

– Но это же свинство! Разве так можно?! – бессильная ярость неожиданно сменилась в Яшке смертной тоской. На глаза навернулись слёзы, и ехидная Юркина рожа начала двоиться.

– Им, Яшенька, всё можно, – улыбка исчезла с его лица, и на Яшку уже глядел не прежний балабол и весельчак, а какой-то чужой, угрюмый и усталый человек. – Одному тебе тяжело, что ли? А той же Нинке Филимоновой легче? Не такая уж она примитивная, как с первого взгляда кажется. Многие думают, что подфартило девчонке, попал выигрышный билет, так она и рада стараться, стелется дорожкой перед начальством. А она такая же пешка, как все мы. У пешек никто мнения не спрашивает. Двигайся, пока двигают, а понадобится тобой пожертвовать, пожертвуют и ни у кого капли сожаления не будет. Потому своим бабьим хитрым чутьём она и уловила, что нужно плыть по течению, пока дают. Начнёт артачиться и правду качать – пинком под зад и даже из бригадирш попрут… А ты, вчерашний студент, признайся, что втайне ей позавидовал и потому решил наказать? Ну, не глупо ли, когда одна пешка завидует другой?!

– Подонки, – прошептал Яшка, – какие подонки!

– Кто? ГэПэ? А она-то чем от вас с Нинкой отличается? Может, она и не совсем пешка, а фигура покрупнее, но вряд ли у неё больше степеней свободы, чем у вас. Спустят ей очередную директиву из райкома, и крутись как хочешь. Вякнет что-то не то, и её пинком вышвырнут на обочину, только пинок уже будет побольней да посерьёзней. А ты решил небось, что она ухватила боженьку за бороду и поплёвывает на вас со своего Олимпа? На самом деле, ей до тех заоблачных вершин, где власть, почёт и полная безнаказанность столько же, сколько и вам с Нинкой – бесконечность.

– Да уж, – вздохнул Яшка, – ты такую картинку нарисовал, что хоть ложись да помирай.

– А сам не видишь?.. Так что со всеми этими подписями и характеристиками сильно не заморачивайся: подпишешь или не подпишешь – всё едино. Живи спокойно и дыши ровно, будто ничего не случилось. Плетью обуха не перешибёшь…

После ухода Шустрика Яшка долго не мог успокоиться, в бессильной ярости курил одну сигарету за другой и стряхивал пепел мимо пепельницы. Даже бормотал какие-то ругательства, только от этого легче не становилось.

Как поступить? Неужели Шустрик прав? Может, и в самом деле сделать вид, что ничего не произошло, утереться от плевка и ждать. Упрямо ждать. Но – чего?!

Ох, как не хотелось Яшке превращаться в витринного манекена, в бессловесного мальчика для битья! А ведь он уже почти им стал…

Извини, дорогой демагог Шустрик, но твои хитроумные советы не для него. Пускай Яшке будет потом плохо, пускай разобьют ему нос в кровь, пускай на него повесят всех собак, но он докажет всем этим жирным котам, что нельзя с ним так. Он уже для себя решил – будь что будет…

5. Ромашкин

Заместитель секретаря парткома Ромашкин уже минут сорок сидел в комитете комсомола и дожидался Яшку. Об этом сообщила секретарша Людочка, которую отправили на его поиски, потом об этом прогромыхал заводской селектор, а теперь с этим сообщением явилась Ленка, которая, пожалуй, единственная знала, где Яшку искать, когда он решал на некоторое время укрыться ото всех и спокойно выкурить сигарету.

Яшка сидел в закутке с множительной техникой, доступ в который посторонним был запрещён. Ключи от закутка хранились у начальника конструкторского бюро, но Яшке он давал их без разговоров. Вряд ли комсорг станет использовать множительную технику для чего-то противозаконного.

– От кого прячешься? – спросила Ленка без удивления.

Яшке очень не хотелось распространяться о своих бедах, но и молчать он не мог. Слово за словом выдал всё, что накипело на душе. Ленкино лицо неожиданно побледнело, а голос начал подрагивать, что было на неё не похоже:

– Ты действительно собираешься гнать Филимонову из комсомола? Это не шутка?

– Да. И этот вопрос больше не обсуждается!

– Как знаешь. Но… – она осторожно коснулась Яшкиного рукава, – может, не стоит? Они же тебя съедят после этого. Ты даже не представляешь, какая эта публика злопамятная!

– Я не из их числа. Но кое-какие вещи тоже не забываю…

Ленка на мгновение задумалась и вдруг выдала:

– Выходит, ты не только такой, как они, а ещё хуже их! Чего стоит твоё хвалёное правдолюбие, если ты нашёл крайнего и хочешь на нём отыграться? Не дали в начальничка поиграть, да? И за это ты обиделся на весь мир?!

От удивления Яшка даже выронил сигарету:

– Что ты говоришь?! С кем ты меня на одну доску ставишь?! Нинку пожалела? Ой, какая она несчастная, мать-одиночка, в общаге прозябает, мужика у неё нет… А то, что меня по её милости в дерьмо с головой окунули и высовываться не велят, это пустяк?

– Противно, – сквозь слёзы выкрикнула Ленка, – я даже не думала, что ты можешь быть таким! Тебя, кроме карьеры, ничто не интересует! Теперь догадываюсь, ты другим быть и не собирался…

Она рывком распахнула дверь и убежала. Некоторое время Яшка вслушивался в дробный цокот её каблучков и никак не мог унять противную дрожь в руках. И голова просто раскалывалась от боли. Чёртовы нервы, так можно и в психа превратиться!

Когда это всё кончится?! Нужно выпить таблетку. И ни в коем случае не возвращаться в комитет комсомола, где его дожидался Ромашкин…

А идти надо… С ума бы не сойти от головной боли!

Яшкины владения сегодня временно оккупировал Ромашкин, который во всём подражал своему кумиру и боссу – Галине Павловне. Куда нитка, туда и иголка…

– Где тебя черти носят? – недовольно проворчал он, и его бритое до синевы плоское лицо изобразило недовольство, хотя настроение у зама, по всему видать, было отменное.

– Носился по цехам, предупреждал комсомольцев о собрании, – соврал Яшка, пытаясь нащупать в ящике стола коробочку с таблетками.

– Я по этому вопросу и зашёл. Что за персональное дело Филимоновой ты придумал? Почему партком в известность не поставил?

Если сейчас выдать, что Яшка собирается гнать Нинку из комсомола, то Ромашкин, чего доброго, поднимет скандал и сорвёт собрание. Значит, надо изворачиваться и обманывать. Верно всё-таки заметила Ленка, что он постепенно превращается в одного из них…

– Выпишу ей пилюлю за неуплату взносов, – принялся сочинять Яшка, – а потом как народ решит. У будущего кандидата в члены партии и народного депутата всё должно быть в ажуре. Чтобы комар носа не подточил. А то всплывёт в райкоме – нам же неприятности будут.

– Почему всё-таки с нами не посоветовался? – не отставал Ромашкин. – И почему затеял это как раз на пороге избирательной кампании? Мог бы всё оформить как-нибудь потом… задним числом. Нет, что-то ты крутишь!

– Мамой поклясться?

Ромашкин подозрительно поглядел на Яшку, но ответ его, видимо, удовлетворил.

– И всё равно, что за партизанщина? Мы, значит, должны узнавать о собрании из третьих рук? Между прочим, мог бы пригласить на собрание Галину Павловну или меня. А вдруг мы в этот день не сможем?

– Считайте, что уже пригласил. Только ж вы и без приглашения придёте…

– Разговорчики! – надулся Ромашкин. – У нас не частная лавочка – что хочу, то и ворочу. Тебя выбрали в комсорги, оказали доверие, будь добр согласовывать каждый свой шаг с парткомом. Для того мы и существуем. А то получай потом из-за тебя по шапке.

По шапке из-за Яшки в парткоме ещё никто не получал, и Ромашкин это прекрасно знал. Просто он такой забубённый: если завёлся, то не успокоится, пока не выложит всё, что пришло в голову. Даже откровенные глупости. Главное, дать ему до конца выговориться. Потом с сознанием выполненного долга он сам уберётся.

– Ладно, это пока оставим в стороне, я пришёл по другому вопросу. Галина Павловна сообщила, что ты должен выступать на собрании, где будут разбирать аморальное поведение Полынникова. Был такой разговор?

– Был.

– Ну, и о чём ты собираешься говорить?

– Пока не знаю.

– Вот тебе и раз! – возмущённо хлопнул зам в ладоши. – До собрания всего-то ничего осталось, а он не знает, что говорить! Нет, братец, так дело не пойдёт. Или сам речь пиши, а перед выступлением занеси в партком на утверждение, или возьми тезисы моей речи, если не знаешь, о чём говорить.

– Может, как-нибудь без меня обойдётесь? Зачем повторять одно и то же дважды?

– А ты смекалку прояви. Разнообразь выступление. Для чего тебе высшее образование?

– Причём здесь высшее образование?!

Тон разговора с подчинённым Ромашкина явно не устраивал. К возражениям во время выполнения высокой партийной миссии он не привык:

– Это ты своим комсомольцам объясняй, для чего нужно высшее образование. А мне, будь добр, положи на стол тезисы выступления, а ещё лучше – полную речь. И никакой отсебятины… Превратили, понимаешь ли, комитет комсомола в курилку! Некурящему человеку сюда зайти невозможно.

После его ухода в воздухе долго держался запах «Шипра», и от этого назойливого аромата Яшку тошнило уже потому, что это был любимый одеколон Ромашкина. Раньше-то, в детстве, «Шипр» для Яшки был божественной и ни с чем несравнимой амброзией, а теперь он его возненавидел…

Но головная боль, как ни странно, стихла. И на том спасибо надушенному доблестному партийному заму…

В день комсомольского собрания Яшка с утра старался побольше накрутить себя и завестись, чтобы энергичней драконить зловредную Нинку Филимонову. Какая-то отчаянная решимость овладела им. Пускай он и перегнёт палку – лишь бы до конца не увязнуть в этом унылом болоте.

Раньше перед собраниями он всегда являлся в партком и подробно докладывал повестку и проект решения, которое будет принято, но сегодня решил обойтись без этого. Хватит и того, что Ромашкин вчера услышал. Комсомольцы привыкли сонно отсиживать собрания, слушать и ничего не слышать, а при словах «кто за?» исправно тянуть руки, не вдумываясь в суть вопроса. Именно на этом и можно сыграть сегодня. Даже Филимонова, если сподобится прийти, проголосует за своё исключение автоматически, а уж потом до неё дойдёт, какую злую шутку с ней сыграли.

Решение первички в райкоме тоже утвердят на полном автомате. Об этом, конечно же, через некоторое время станет известно в парткоме завода, и там поднимется шум. Яшку обвинят во всех смертных грехах, телега на зарвавшегося комсорга покатится в райком комсомола, и там тоже ударят в набат, вызовут вражину на ковёр. При этом скажут: такого скандала у нас ещё не было, а ты, Яков Рабинович, воспользовался доверием, и так далее, и тому подобное… Только Яшке будет уже всё равно. Абсолютно всё равно.

Никакого второго и третьего Шустрикова слоя ему больше не надо, и ни в чём он разбираться не собирается. Надоело играть в чужие игры. Устал.

Этакие героические мысли пришли к Яшке сегодняшней бессонной ночью, и от них ему неожиданно стало легко и свободно, словно он сбросил с плеч какой-то надоевший ненужный груз. Пора начинать жить новой жизнью, пускай его даже выгонят из комсоргов. Он нисколько не пожалеет… А если из комсомола? Так далеко в своих мыслях он пока не заходил.

Ромашкин уже встречался в коридоре, но о собрании так и не заикался. По его представлениям о субординации, Яшка должен прибежать к нему первым. Секретарша Людочка, всегда стрелявшая у него сигареты и не забывающая при этом хитро подмигивать, сегодня пронеслась мимо без остановки, воротя нос в сторону. Почувствовала, что скоро жареным запахнет. На то она и секретарша, чтобы предугадывать всё заранее.

Даже Галина Павловна пока не разыскивала Яшку по селектору, а уж контролировать его и Ленку она любила пуще своей основной работы. Выжидала сейчас, небось, что они будут делать, ведь до неё наверняка уже донеслась весть о предстоящем исключении Нинки из комсомола. А может, просто не знает, как поступить, или заготовила какую-то особую каверзу.

За час до собрания Ленка не выдержала и тоже куда-то сбежала.

Тоже ничего страшного. Яшке сейчас необходимо было побыть одному, чтобы ещё раз всё продумать. В первую очередь, необходимо нейтрализовать Ромашкина, который непременно явится на собрание давать ценные указания. Как – пока не ясно, но придётся импровизировать. Затем – при самом нехорошем стечении обстоятельств, – прикинуть, как выкручиваться самому, если присутствующие откажутся голосовать за Нинкино исключение. Такое маловероятно, но всякое может случиться.

А может, Яшка всё-таки ошибался, собираясь действовать теми же методами, что и ГэПэ с Ромашкиным? Если уж что-то доказывать и чего-то добиваться, то надо бы как-то иначе. Честно и с открытым забралом. Но как? Про это мудрый философ Шустрик ничего не говорил…

Зажав папку с документами под мышкой, Яшка отправился в красный уголок, где проходят собрания, как на эшафот. Ну, брат, держись…

Но здесь пока было пусто. Со сцены из-за длинного полированного стола глядел в зал своими гипсовыми незрячими глазами бюст Владимира Ильича. Край постамента был расположен ниже уровня стола, оттого всегда казалось, что вождь мирового пролетариата сидел за столом один-одинёшенек и терпеливо дожидался очередного собрания. Особенно странная картина получалась, когда президиум был полон и все стулья заняты. Тогда Владимир Ильич отодвигался как бы на задний план, но не совсем, а так, чтобы из-за спин заглядывать в кроссворды на столе и подслушивать перешёптывания сидящих. На сцене об этом не подозревали, а в зале это каждый раз вызывало невольный смех.

Свет пока выключен, и глаза не сразу привыкли к полумраку. И вдруг Яшка различил, что в дальнем углу сидит Ленка. Увидев его, она отвернулась и всхлипнула.

– Ленок, ну что ты? – Яшка пытался отыскать какие-то слова, но в голове у него сейчас было совсем другое. – Ты на меня за что-то обижаешься?

– Вот ещё! Очень нужно! – она полезла за платком, чтобы промокнуть поплывшую косметику. – Не стоишь ты того…

– Прости, если сделал что-то не так, – Яшка присел рядом и похлопал её по коленке. – Честное слово, я никого не хотел обидеть.

– А что ты вообще хочешь в этой жизни?! – Ленка даже закрыла лицо ладонями. – Для тебя главное – твои амбиции и карьера, а на остальных тебе плевать.

Яшка набрал побольше воздуха и вдруг выпалил:

– Ну, не буду я гнать из комсомола эту Нинку несчастную, строгий выговор ей вкачу, и всё! Остальные пусть, как и раньше, вытирают о нас ноги, а мы будем только отряхиваться и глупо улыбаться. Если так будет для всех лучше, то я…

– Поступай, как решил, – Ленка поглядела на него злыми глазами и сбросила руку с колена. – Не надо мне одолжений. А то я тебя стану ненавидеть ещё больше, чем их…

Как он и предполагал, Нинка Филимонова на собрание не явилась. И никто из её бригады из солидарности тоже не явился. Зато пришёл Шустрик, который вообще ни на какие собрания не ходил, а на комсомольские подавно, потому что вышел из комсомольского возраста уже лет восемь назад.

Яшка резво открыл собрание, стараясь не глядеть в полупустой зал. Если бы комсомольская гвардия собралась полностью, плюс к тому пришли бы все заводские коммунисты, то из ста с лишним мест в зале всё равно добрая половина осталась бы незанятой. А сегодня не пустовали лишь полтора ряда галёрки, да ещё несколько человек расположились прямо напротив трибуны. Среди них, отечески улыбаясь, восседал Ромашкин. Он заранее был готов к тому, что его призовут в президиум, а Яшка был не против – пускай выходит, тешит самолюбие.

Ленка уже привела себя в порядок, и только слегка припухшие веки выдавали, что она недавно плакала. Яшка кивнул ей, и она заученно зачитала список президиума. С усталой улыбкой всенародного любимца Ромашкин вскарабкался на сцену и занял место рядом с Яшкой.

Пока всё шло по плану, и никого особенно не интересовало, о чём будет вещать докладчик, то есть Яшка. Главное, чтобы собрание закончилось поскорей, и всех распустили по домам.

Часть комсомольцев отсутствовала – те, кто работал в третью смену. Без уважительной причины – всего несколько человек, в том числе бригада Филимоновой. Но необходимый кворум для голосования всё-таки был, так что можно сильно не заморачиваться.

С первым вопросом, то есть с отчётом за квартал, Яшка искусственно затягивал, чтобы публика озверела и стала его торопить. Тогда второй вопрос – Нинкино исключение – проскочит на автомате. У сидящего в президиуме Ромашкина уже подёргивались веки, но он мучительно боролся со сном и тряс под столом ногой.

После получасовых нудных выкладок и цитат Яшка прикинул, что пора переходить к главному. Дабы до конца усыпить бдительность присутствующих, он начал с выдержки о правах и обязанностях комсомольца из Устава ВЛКСМ, и встрепенувшаяся было публика снова впала в коматозное состояние. И тут он нанёс главный удар:

– Ставим на голосование вопрос об исключении из рядов комсомола за неуплату членских взносов бригадира штукатуров формовочного цеха Филимонову Нину. Кто за, прошу поднять руки…

В зале послушно потянулись руки, и даже Ромашкин, борющийся со сном, попытался голосовать, хоть ему не положено.

И сразу же Яшка резко сменил темп: молниеносно закрыл собрание и распустил всех по домам. Люди облегчённо вздохнули и потянулись к выходу. Не оказалось ни одного, кто вспомнил бы, за что голосовал всего минуту назад.

Задержавшийся в президиуме Ромашкин только сейчас начал врубаться в то, что произошло. Он всё ещё по инерции трусил ногой и прикрывал рот ладонью, но в его глазах уже появился осмысленный блеск.

– Ты это что, стервец, натворил? – беспокойно пробормотал он.

Не обращая внимания на грубость, Яшка состроил невинные глазки:

– Это решение собрания, и вы тому свидетель.

– Брось дурака валять! – начал кипятиться зам. – Думаешь, я ничего не понимаю?

– Вам виднее, – Яшка развёл руками и собрал на столе бумаги, – только поезд, простите, ушёл…

– Ушёл, говоришь?! – Ромашкин даже подскочил на стуле от негодования. – Мы ещё посмотрим, чей поезд ушёл! Тебе это так с рук не сойдёт!

– Между прочим, – злорадно припомнил Яшка, – вы тоже за исключение пытались голосовать. А решило всё-таки большинство присутствующих…

– Знаем мы это большинство! Ты меня, сопляк, ещё учить будешь!

Весело и почти улыбаясь Яшка подвёл итог:

– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит… Победа за сопляками!

– Сдурел ты, что ли?! – Ромашкин беспомощно развёл руками и поискал взглядом поддержки у задержавшихся в красном уголке Ленки и Шустрика, но Яшка уже спустился со сцены и пошёл к выходу, однако у дверей обернулся и крикнул:

– Лена, зайди, пожалуйста, в комитет комсомола, нужно сделать выписку из протокола, и завтра я её лично отвезу в райком.

И только вернувшись к себе, Яшка бессильно рухнул в кресло и почувствовал, как неимоверно устал за последние дни. Заварить бы сейчас кофе покрепче, стянуть надоевший галстук и сбросить ботинки, да нет сил даже пошевелиться…

Вопреки ожиданиям, исключение из комсомола Нинки эффекта разорвавшейся бомбы не произвело. Внешне всё осталось по-прежнему, только Шустрик при встрече стал сторониться Яшки как чумного, да и Ленка теперь поглядывала в его сторону с сожалением и опаской.

Встретив его на следующее утро, Ромашкин как ни в чём не бывало поздоровался и безразличным голосом сообщил:

– Галина Павловна хочет тебя видеть.

– Почему сама не позвонила?

– Какая разница? Или ты мне не доверяешь?

Не хотелось начинать день с неминуемого втыка в парткоме, но… сам напросился.

– Наслышана о твоих подвигах, – Галина Павловна даже не глядела в его сторону, уткнувшись в бумаги. – Впрочем, всё это мальчишество и ерунда.

Яшка пока молчал и не лез в бочку. Навоеваться ещё будет время.

– Ерунда, – со вкусом повторила она и подняла туманный взор поверх очков. – Неужели ты решил, что кому-то этим своим поступком что-то сумел доказать? Или навредить?

– Больно мне надо кому-то вредить…

– Ничего ты не понимаешь! – Галина Павловна усмехнулась и ласковым змеиным глазом принялась разглядывать Яшку, будто увидела впервые. – А ты знаешь, что мы с твоей мамой работали вместе, когда тебя ещё на свете не было. В одном бараке после войны жили, на одном костре похлёбку варили. Так что ты мне почти как сын… Я тебя даже ремнём отстегать имею право, и твоя мама мне только спасибо скажет за то, что учу уму-разуму дитя неразумное. Был бы на моём месте кто-то другой, тебе бы твои выходки с рук не сошли.

О знакомстве с Яшкиной матерью она вспоминала только в самых критических случаях. Видно, ему всё-таки удалось пронять этих бодрых и самоуверенных хозяев жизни. Ромашкинское показное равнодушие – всего лишь мишура. Можно представить, как он в душе ненавидит Яшку!

Галина Павловна снова углубилась в бумаги, изображая страшную занятость. Видимо, нравоучения на этом закончились, и она, как бы между делом, заметила:

– Значит, так. Выписку об исключении Филимоновой переделай на выговор. Ничего, что собрание проголосовало. Люди тебя поймут, я поговорю с ними. А лучше всего, не делай никакой выписки. Характеристики на Филимонову уже в райкоме, дело в работе, так что все твои выкрутасы, – она сладко потянулась, – пустые хлопоты. Ты меня понял?

– А если не переделаю выписку?

– Не будь дурачком, – голос Галины Павловны стал ещё слаще, – делай, что говорят, не лезь на рожон… Кстати, насчёт собрания по Полынникову: ты не забыл про своё выступление? Это поважнее твоих выписок будет… Подготовился?

– Нет, и не буду! – Яшка уже решил воевать до конца. – Всё это пустые хлопоты!

– Ну, как хочешь, дело твоё. Но я бы не советовала отказываться. Впрочем, мы никого не заставляем. Не ты – другой выступит. Филимонова та же самая, – Галина Павловна совсем уже напоминала медовый пряник со спрятанной внутри иголкой. – Я тебя не тороплю с ответом. Передумаешь – скажешь. И с Ромашкиным помирись. Что вы с ним не поделили? А теперь свободен. Иди работай…

6. Судилище

Побитой собакой Яшка вышел из парткома и в коридоре столкнулся с Шустриком. На сей раз увернуться от Яшки ему не удалось.

– Что, правдолюб, доигрался? – привычно оскалился он. – Отхлестали по мордам за попирание основополагающих принципов? И поделом: будешь слушаться старших!

– Да пошёл ты! – огрызнулся Яшка. – Старший…

– Это ещё цветочки, – теперь уже не отвязывался Шустрик. – Так и быть, дам полный расклад по ситуации для студента-двоечника, который никак не врубается в правила, по которым живут взрослые парни. Первый грешок доблестный бюрократический аппарат великодушно тебе простил. Дал возможность одуматься и исправиться. Да он ничем и не рисковал, потому что ты никуда не денешься и будешь всегда на крючке. Но простил формально, ведь на твоей репутации уже появилось первое тёмное пятнышко, которое ничем не смыть. О нём будут помнить столько, сколько ты будешь маячить у них на глазах, и при случае тебя всегда им попрекнут. Стоит тебе сделать ещё один неверный шаг, тут-то безжалостный маховик и раскрутится. В итоге – экзекуция и показательная порка, притом обидная и не пропорциональная прегрешению, чтобы не только ты сам, но и все вокруг поняли – так поступать нельзя и даже задумываться об этом чревато… С нашим Петром аналогичный случай. Беда пресвитера вовсе не в том, что он баптист и не верит в животворные догматы марксизма-ленинизма, беда в том, что он строптив и непредсказуем. Можешь проповедовать всё, что угодно, нести любую ахинею про нашу идеологию хоть у дверей обкома. На тебя только покажут пальцем и повертят им у виска. Но стоит разок не подчиниться местным наполеонам – и всё, сам себе подписал приговор. Тебя уже больше не сочтут больным на голову или хулиганом, достойным лишь осмеяния или показательного наказания. Ты сразу перейдёшь в категорию ниспровергателей авторитетов, что равносильно самоуничтожению, и карается иначе… А Пётр перешагнул даже эту грань – вынес мусор из избы, заявив об этом на весь мир! Ты представляешь глубину его грехопадения?

– Его вынудили так поступить. Что ему оставалось делать – за колья хвататься, когда его и его людей из брандспойтов поливали, а самого в милиции избили до потери сознания?

– Кольями устоев не потревожишь.

– Но так нельзя! Как мириться с таким абсурдом?

– Конечно, мириться нельзя, но и сделать мы с тобой ничего не сможем. Мы для этой публики микробы – что в наших силах? Остаётся только ждать, пока абсурд дойдёт до своей наивысшей точки и сам себя сожрёт. Скажешь, не известно сколько ждать? А что поделать? Самое безопасное по нынешним временам – тихой сапой гнать свою программу, не обращая ни на что внимания, вычислять дурака-начальника и разводить его по полной программе. Извини, но своей демонстративной жертвенностью мир не осчастливишь. Этого никто просто не заметит… Вот посмотришь, как завтра Петра дружно раздолбают, притом свои же работяги, которые трудятся с ним рука об руку и ничего плохого сказать о нём не могут. Но ни одна живая душа ему не посочувствует, когда скомандуют «фас».

– По-твоему, уже и порядочных людей на свете не осталось?

– Осталось, и довольно много. Каждый из нас по-своему порядочный и совестливый человек. Где ты видел стопроцентного подлеца? Даже твой Ромашкин в чём-то душенька и лапочка… Только у большинства эта порядочность не на поверхности, а внутри. Так сказать, для личного употребления, как туалетная бумага. В наши судьбоносные времена ею, как и интеллигентностью, лучше при всех не пользоваться. Не поймут. Использовал – и сразу стыдливо выбрасывай в мусорное ведро…

– Глупости городишь! – возмутился Яшка. – Слушать такое противно. Если тебя устраивает барахтаться в болоте среди дерьма, то зачем тянуть за собой других?

– Ого, у нашего революционера прорезались зубки и колосятся усики под носом! – развеселился Юрка, но веселье его было каким-то показным, невзаправдашним. – Вольному воля. Большому кораблю большое плавание по бурным житейским водам. А он, мятежный, просит бури, как будто в буре есть покой…

Поглядеть на смеющегося Шустрика, так он очень сейчас напоминал китайский цитатник-дацзыбао – столько у него присказок и поговорок на все случаи жизни, а содержание их – пустота…

– Учти, вчерашний студент, – неожиданно сердито прибавил он, – на роль Павки Корчагина ты не годишься. Скорее на роль Павлика Морозова. Отжили подобные динозавры правдоискательства, потому что не умели извлекать выгоду из своих положительных качеств. Однослойные идеалисты во все времена людям мешали. Они или сами уходили, поняв всю тщету собственных потуг на справедливость, или их просто убирали. Зато выжили и расплодились соглашатели и те, чья хата с краю.

– Вот и славно! – Яшка даже развеселился, хотя особых поводов для веселья не было. – Мы разошлись с этими соглашателями, как в море корабли…

Шустрик молча раздавил каблуком брошенную дымящуюся «Приму», сплюнул и исчез.

На сегодняшнем «судилище» красный уголок был забит до отказа. В дверях толпились люди, и зал напоминал душную каморку, в которой яблоку негде упасть. Редко такое случалось раньше. В проходе даже поставили стулья, принесённые из соседних помещений, и всё равно мест не хватало. Люди стояли между рядов и у стен. Лишь рядом с сидящим в третьем ряду Полынниковым места были свободны – никто с ним сегодня присесть не отваживался. Даже его соратники.

Яшка с Ленкой выбрали места чуть наискосок, чтобы хорошо видеть президиум и одновременно Петра. Рядом с ними сидело несколько комсомольцев из цеха, а ведь Ленка вчера предположила, что после исключения Нинки многие из их подопечных отвернутся от комсорга. К счастью, такого не случилось.

Сама же Нинка во главе своей бригады сегодня явилась, но демонстративно уселась в другом конце зала, от них подальше. Ленку она ненавидела, пожалуй, ещё больше, чем Яшку. Наверняка считала, что во всём виновата она со своими сборами взносов, и этот пижон-комсорг спустил бы всё на тормозах, если бы не вредная сборщица налогов. Спят они вместе, что ли?

В президиуме расположилось руководство завода в полном составе. Вид у всех был слегка ошарашенный, особенно у главного инженера, который в кузнеце Полынникове души не чаял и всегда твердил, что нет такой сложной детали, которую тот не смог бы отковать, поэтому за такого работника нужно держаться обеими руками. После того как избитый в милиции Полынников попал в больницу, главный инженер велел в табельной поставить ему все дни болезни рабочими. Может, сегодня он уже опасался, что этот его опрометчивый приказ расценят как сочувствие опальному баптисту?

Между Галиной Павловной и Ромашкиным замер истуканом райкомовский инструктор, пожалуй, единственный, кто был для присутствующих посторонним. Маленький домостроительный заводик давно стал большой семьей, где все друг друга хорошо знали. Ругались, ссорились, потом мирились, и всё это проходило как-то беззлобно, по-соседски. Чужака же, как и повсюду, встречали настороженно. Но сегодня инструктор был хозяином положения. Он зорко поглядывал по сторонам и нисколько не смущался, если его взгляд натыкался на чей-то ответный взгляд. Инквизитор, а именно таким он себя сегодня, наверное, представлял, всё должен видеть, подмечать и сурово пресекать любые поползновения к вольнодумству.

Учитывая важность момента, Ромашкин надел недавно купленные очки, хоть прекрасно обходился без них, и последний раз перед выступлением просматривал отпечатанную на машинке обличительную речь. Сегодня ему предстояло вести собрание, и он пуще смерти боялся допустить какую-нибудь оплошность.

Галина Павловна вырядилась в праздничное жабо как именинница, и эта непривычная в заводских условиях деталь одежды как бы подчёркивала важность предстоящего разбирательства. Она тревожно поглядывала по сторонам, дабы в зародыше подавить возможные провокации. А таковые вполне могли произойти, ведь кроме Петра на заводе работали ещё несколько баптистов, и от них, по мнению Галины Павловны, можно было ожидать все что угодно. Правда, рядом с Петром его единомышленники не сели – что бы это значило? Вряд ли испугались чего-то, скорее готовят очередную провокацию…

Начало собрания затягивалось, потому что не все расселись по местам, и в красном уголке стоял шум. Наконец директор поднял руку, и люди начали успокаиваться. Пока директор наводил порядок, Яшка принялся с интересом, будто в первый раз, разглядывать Полынникова.

Близкими знакомыми они не были, но при встрече всегда вежливо здоровались. Несколько раз Яшка слышал его неторопливую и обстоятельную речь, когда тот беседовал с кем-то, но подойти и заговорить не решался. В принципе, разговаривать им было не о чем. А может, Яшка подспудно просто опасался за свою комсомольскую репутацию. Сегодня это казалось уже глупостью, но ничего не поделаешь.

На вид кузнецу было лет пятьдесят. Грубоватое крупное лицо с подтёками от синяков, полученных в милиции, и глаза – чёрные, глубоко посаженные. Такие глаза были, наверное, у преследуемых библейских первых христиан или у протопопа Аввакума, хотя Яшка был совсем не уверен, что есть что-то общее между хрестоматийными гонимыми бунтарями-старообрядцами и нынешними баптистами. Узловатые крепкие пальцы сжимали на коленях старенькую кепку. Комбинезон, который кузнец, вероятно, специально не переодел после смены, чист и опрятен, из бокового кармашка выглядывал уголок записной книжки и аккуратно очинeнный толстый карандаш. Вся его внешность выражала сейчас абсолютное спокойствие и невозмутимость, чего не скажешь об окружающих.

Яшка даже поймал себя на мысли, что в чём-то ему завидовал. Конечно, не показному равнодушию и даже не какой-то необычайной готовности нести свой крест на голгофу сегодняшнего «судилища». Чему же? Может быть, спокойствию и уверенности, которых Яшке всегда не доставало…

Наконец на трибуну вскарабкался Ромашкин и первым делом схватил трясущимися руками графин с водой. В зале раздались смешки, но он, не обращая ни на кого внимания, залпом выпил один стакан, потом налил второй. Прозрачные капли стекали по его подбородку, и он смахивал их резким размашистым движением, словно прогонял муху. Смешки в зале стали сильнее.

– Начинай, не тяни резину! – хихикнул кто-то с задних рядов. – А то, ишь… водохлёб!

– Тише вы! – громко зашипела будущая коммунистка Филимонова и даже привстала со своего места. Наверняка она теперь стала святее Папы Римского.

– Товарищи! – срывающимся голосом провозгласил Ромашкин и перед тем, как нырнуть в шпаргалку, попробовал сказать несколько слов от себя. – Мне поручено… Вернее, мы должны… Короче, дело обстоит так… – он сразу смутился и покраснел, но перед ним лежали спасительные листки, в которые он тотчас опустил глаза и уже до самого конца выступления в зал не глядел.

Ничего оригинального в его получасовом монологе, естественно, не было. Суконные бесцветные фразы нанизывались одна на другую довольно гладко, и сразу было ясно, что извлечены они из какой-то атеистической брошюры или «Блокнота агитатора». К составлению речи наверняка приложила руку Галина Павловна, а, может, и райкомовский инструктор. Ромашкинское творчество было сомнительно – не тот он человек, чтобы брать на себя такую ответственность.

– Слушай, – шепнула Яшке Ленка, – он сказал, что религия – опиум для народа, и это слова Карла Маркса…

– Ну и что?

– Я читала, что во времена Маркса опиум не считали злом. Наоборот, его применяли в медицине как обезболивающее. То есть, приносящее облегчение. Может, Маркс вкладывал в эту фразу другой смысл?

Но воззрения Маркса на наркотики, как и прочие цитаты, надёрганные из периодической печати, Яшку мало интересовали. В другое время он непременно съязвил бы что-то по этому поводу, но сейчас было не до того. Бессмертные классики марксизма-ленинизма тем и хороши, что толковать их можно как угодно, в зависимости от ситуации. Как и гороскопы по знакам зодиака…

Тем временем броненосец Ромашкина, видимо, получил пробоину и начал потихоньку тонуть. На некоторых заковыристых фразах он спотыкался, коверкал незнакомые слова, ведь для него, как и для многих присутствующих, были за семью печатями библейские имена и образы, которыми подкрепили свои разоблачительные выводы авторы атеистических первоисточников. Да и откуда Ромашкину знать такие премудрости, если он всю жизнь поклонялся совсем иным богам!

Наконец он худо-бедно добрался до последней страницы и с облегчением выдал заключительную тираду, бичующую религиозный дурман и прочие дедовские пережитки. Одновременно с этим закончилась и вода в графине. Об инциденте со строительством молельного дома он так ничего и не сказал. Видно, в брошюре ничего близкого по теме не отыскалось, а Галина Павловна с инструктором в спешке упустили эту немаловажную деталь.

По задуманному сценарию речь должна была завершиться овацией, символизирующей единодушную поддержку коллективом линии партии, правительства и парткома во главе с ГэПэ, но финал был исполнен настолько вяло и бесцветно, что в зале повисла напряжённая тишина, не прерываемая ни единым звуком. Ромашкин обвёл удивлённым взглядом ряды, покосился на президиум и вдруг, набравшись смелости, на одном дыхании отчаянно выпалил:

– Скажите присутствующим, това… э-э, гражданин Полынников: после всего сказанного признаёте ли вы… свою вину?

Внутри у Яшки словно что-то оборвалось, и сразу начали пылать щёки. Со стыда он готов был провалиться сквозь землю. Ему стало невыносимо стыдно и за сидящих в президиуме, и за заместителя парторга, недоумённо озирающегося по сторонам, словно лично он, Яшка, был причастен к этому невообразимому идиотизму, отвечать за который придётся не только им, но и теперь ему. Ведь он пока один из них, из ромашкиных…

Ленка толкнула его локтем, но он этого даже не почувствовал.

– Господи, о чём он?! – еле слышно бормотала она. – Совсем уже спятил?!

Яшка бросил взгляд на Полынникова, а тот уже медленно поднялся со стула, комкая в руках кепку и оглядываясь по сторонам, словно просеивал присутствующих взглядом сквозь какое-то своё невидимое сито. Его избитое, слегка рябое лицо было мертвенно бледным, но глаза по-прежнему оставались спокойными и ясными.

– Господь рассудит вас, – чётко выговорил он, и голос его словно зазвенел в наступившей тишине, – и простит…

Кузнец неторопливо пробрался к выходу, стараясь ни на кого не смотреть. Стоявшие в проходе расступились, и он прошёл по живому коридору. Как Иисус на Голгофу, вдруг подумалось Яшке.

После его ухода ещё с минуту стояла мёртвая тишина. Взгляды людей снова скрестились на Ромашкине, и от этих взглядов он неожиданно скорчился, словно попал в фокус невыносимо ярких, испепеляющих лучей. На помощь заму пришла Галина Павловна.

– Что же это, товарищи, происходит?! – она выбежала из-за стола президиума и, сжимая кулаки, стала балансировать на краю сцены. – Полынников, понимаешь ли, развернул тут свою религиозную пропаганду, а мы развесили уши и не можем дать ему достойный отпор! Стыдно, товарищи!

Красный уголок тотчас ожил, люди начали взволнованно переговариваться, а старушка-уборщица из заводоуправления неожиданно у всех на глазах перекрестилась. Ромашкина моментально сдуло с трибуны. Теперь он прятался за спины сидящих в президиуме и утирал потное лицо мокрым носовым платком.

Но Галина Павловна сделала широкий жест и громко выкрикнула:

– Слово имеет секретарь заводской комсомольской организации… Давай, Яков, выходи!

Теперь все взгляды скрестились на Яшке. А ему больше всего на свете хотелось сейчас куда-нибудь исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь землю. Но он медленно поднялся и пошёл к сцене. Каждый шаг давался ему с неимоверным трудом, однако не идти – и он это уже понимал – было нельзя. Проклятая сцена, проклятая трибуна – как он их ненавидел, но они притягивали его, словно какой-то чёртов магнит!

На трибуне всё ещё пахло Ромашкинским «Шипром», и Яшка остановился перед трибуной, у края сцены. Теперь все взгляды впились в него: а этот что скажет? для чего вышел на сцену?

С задних рядов донёсся звонкий голосок Нинки Филимоновой:

– Галина Павловна, может, лучше мне выступить? Я же готовилась, вы меня просили…

Те несколько слов, которые Яшка мучительно отыскивал, пробираясь к сцене, солёным комком застряли в горле. В глазах стояли горькие злые слёзы.

– Что с тобой, Яков? – встревоженно спросила Галина Павловна. – Товарищи, ему же плохо! Помогите человеку сойти со сцены.

– Не надо! Ничего мне не надо! – изо всех сил он ударил кулаком по полированной стенке трибуны. Выпуклый край герба до крови рассёк пальцы, но боли он не чувствовал. – Без вашей помощи обойдусь…

Галина Павловна удивлённо выпучила на него глаза, с силой удерживая за руку инструктора, который тоже попытался встать со стула. А Яшка сбежал со ступенек и поспешил к выходу.

За спиной уже разносился чуть подрагивающий от волнения голос парторга:

– Ничего страшного, товарищи, не произошло! Обыкновенная истерика – с кем не случается? Молодой человек перенервничал, близко принял к сердцу. Успокойтесь, собрание продолжается… На трибуну приглашается кандидат в члены КПСС бригадир штукатуров Филимонова Нина…

7. Прощание с комсомольским билетом

Часто Яшке снится один и тот же сон. Притом в последнее время отчего-то всё чаще и чаще.

Будто он проваливался вниз головой в какой-то страшный бездонный колодец с каменными скользкими стенами и долго летел в чёрном свистящем пространстве, судорожно прижимая руки к груди и подтягивая колени к животу, чтобы не пораниться о стены. Единственное желание – отсрочить удар и наступление боли… Почти физически ощущалось приближение неподвижной масляной поверхности воды на дне колодца, в которой его наверняка ждёт мучительная гибель.

Никогда раньше никаких колодцев он не видел и никуда не падал, а тут привязалась такая напасть, и никак от неё не избавиться…

И всё-таки он решался и отчаянным рывком хватался за скользкие камни, впивался ногтями в едва заметные неровности и трещины. И тут же повисал вниз головой над самой поверхностью воды. Он её пока не видел, но чувствовал, кожей ощущал, как сырая и затхлая прохлада дышит в лицо, проникает в поры и волосы. Во всём этом было что-то отталкивающее и одновременно манящее…

Хотелось закричать, позвать кого-то на помощь, а голос, как назло, пропал. Голосовые связки непослушно хлюпали в горле, и тут в самый бы раз запричитать, заскулить и заплакать от бессилия и жалости к самому себе, на худой конец, хотя бы попробовать перевернуться в нормальное положение, но стенки колодца с каждым его движением, словно живой враждебный организм, стягивались всё уже и уже. Яшка уже понимал, что так и будет висеть вниз головой, пока хватит сил держаться. Кто его выручит? Есть ли у него настоящие друзья, которым он небезразличен? И хватит ли у него сил дождаться их помощи?

С трудом он наклонял голову и пытался глянуть вверх, где в кромешной темноте должен проглядываться полуразмытый светящийся край колодца, но ничего во мраке не было видно…

Руки и ноги всё больше и больше сводило судорогой, и он, отчаянно сопротивляясь, начинал сползать всё ниже…

Обычно в этот момент Яшка просыпался и потом долго не мог заснуть. Приснившийся страх даже наяву сдавливал виски и заливал глаза липким потом, и очень хотелось выть от бессилия и непонятного беспокойства. Если сон повторяется, размышлял он, с таким завидным постоянством, то, может быть, в нём есть какой-то знак, символ чего-то приближающегося? Но – чего?

Приходилось вставать, идти на кухню, чтобы выпить воды и выкурить сигарету, но от воды каждый раз тошнило и пахло гнилой колодезной сыростью, а сигаретный дым наждаком драл сухое, так и не смоченное водой горло…

Как он стал тем, кто есть сегодня? И почему? Ужасное состояние, когда ежедневно чувствуешь бесполезность собственного существования и не можешь, а главное, не пытаешься ничего изменить. И пожаловаться некому, не то что попросить совета. Какие там, к черту, самодеятельные философы шустрики, пытающиеся всё подогнать под свои дурацкие теории…

Яшка сызмальства прочёл массу умных книг, в которых герои были честными и справедливыми, совершали подвиги и боролись, не жалея сил, с несправедливостью и обманом. Он учился по этим книгам, как себя вести, чтобы противостоять злу, растекающемуся повсюду зловонной жижей… Учиться-то учился, а что в итоге? Разве эти книжные герои попадали в такие безвыходные ситуации, как он сегодня, когда совершенно не представляешь, как поступать?

Может, окажись он лицом к лицу с явным врагом, то и поступил бы, как эти хрестоматийные герои, но… где этот враг? С кем воевать? С какими ветряными мельницами? Ромашкины и ГэПэ? Какие они враги… Выходило, что все эти книги бессовестно лгали, каждый раз выстраивая идеальную картинку взаимоотношений между людьми, и не было в этих книгах ни слова правды, как нет в реальности абсолютно справедливых людей и противостоящих им законченных негодяев. Всё это сказки. Мечты писателей, оторванных в своих кабинетах от настоящей жизни. Если бы, как Яшка, они по-настоящему столкнулись хотя бы разок с той жизнью, с той грязью, в которой мы копошимся и никак не можем из неё выбраться…

Мир, в котором он жил и живёт, несмотря на всю проповедуемую им правильность и целесообразность, лжив и жесток, и так на его памяти было всегда. Иного уже и представить невозможно. Вся его правота и справедливость – из области беспочвенных фантазий. Для сильных и уверенных в себе людей эти понятия, может, и существуют на их недоступном уровне, но только не для Яшки. Он – из тех самых крохотных винтиков или даже гвоздиков, которые созданы для того, чтобы их стройными рядами заколачивали по самую шляпку в доску надоевшего быта. Забивали – и тут же забывали. По этим доскам пройдут те, для кого существующий мир и был задуман. Именно такой мир, а не тот, о котором написано в книжках.

Наивно полагать, что Яшка не пытался протестовать и мирился со своей незавидной участью. Но… протестовал ли на самом деле? Наверное, только мечтал о протесте, а до настоящего бунта так и не поднялся. Смешно ссылаться на провалившееся комсомольское собрание и демонстративный отказ клеймить баптиста Полынникова. Кузнец-то как раз был уверен в том, что делает своё дело верно, в отличие от Яшки, и, более того, не чувствовал свою ничтожность и бессилие перед этим миром, если не шёл у него на поводу. В итоге оказался не то чтобы мудрей Яшки, но уж наверняка дальновидней и сильней. Победил ли он своих противников? Неизвестно. Но уж точно не проиграл…

Из колодца, в который ежедневно падает каждый из нас, кузнец легко сумел бы выбраться, а вот Яшка… Ему хотя бы замедлить падение…

Первые свои стихи он начал писать давно, ещё в школе, на сиреневых и голубых обложках тетрадок, – ему это почему-то страшно нравилось! – едва отогревшись после зимних ночных очередей у хлебных магазинов. Время тогда было такое голодное. Спасибо самодуру Никите Сергеевичу: на морозе хорошо складывались первые детские рифмы, особенно когда торопиться было некуда и впереди долгая зимняя ночь. В школу можно было опоздать, но там к ночным стояниям в очередях за хлебом относились с пониманием и учителя не ругали проспавших учеников…

Эти первые стихи казались Яшке потрясающими и прекрасными, потому что в них были зарифмованы звонкие лозунги, окружавшие его со всех сторон. Лозунгами разговаривали школьные наставники, лозунги громыхали днём и ночью из уличных жестяных репродукторов, их Яшка впитывал с молоком матери, пережившей сперва голодные двадцатые в заштатном уездном городке, потом тревожные тридцатые на молодёжной стройке, потом войну в уральской эвакуации… Не один он был такой. Да по сути иных людей вокруг и не было. Потому ничего другого в то время прийти в голову и не могло, а тех, кто пытался думать не так, как велят лозунги, быстро отсекали от общей серой массы, и эти люди незаметно куда-то исчезали. И исчезали, как совсем ещё недавно при Сталине, на очень большие сроки или вообще навсегда…

Он не запомнил свои первые стихи дословно, но важней было даже не это, а их настрой и дух, ведь Яшка безраздельно верил в то, о чём писал. Искренне верил, потому что шли эти стихи всё-таки от сердца. И ничего другого тогда ни в голове, ни в сердце быть не могло… Даже сейчас, наверное, не до конца разуверился в искренности тогдашних неказистых сочинений, хоть и на многое у него открылись глаза. Оттого и не забросил это неблагодарное занятие, как многие из сверстников. Просто те оказались прагматичней, а Яшка так и остался наивным идеалистом…

Однако с каждым днём становилось всё более и более ясно, что продолжать писать подобные восторженные глупости – это всё равно что лгать. А ложь – это всегда трусость. Трусость перед временем, перед будущим. Страшно терять привычную точку опоры, страшно терять обжитый уголок и отказываться от привычного, хоть и опостылевшего существования. Как люди могут жить иначе, Яшка совершенно не представлял, поэтому и боялся потерять то, что имел. И в то же время понимал, что продолжаться такое дальше не может. Всю жизнь в розовых очках не проходишь.

С годами, правда, он расширил кругозор, стал смелее в суждениях и поступках, узнал, что есть и другой мир, в котором люди живут совсем иначе – без оглядки и без страха. А от собственного страха так и не избавился, хотя искренне хотел попасть в тот пока недостижимый мир…

Наверное, поэтому сейчас и вспомнил о своих детских стихах, детских восторгах и первых открытиях. Вот откуда его нынешнее состояние берёт начало – из тех детских ночных очередей за хлебом на морозе и трескучих лозунгов…

Ко всему рано или поздно привыкаешь. Как привыкаешь ко лжи даже в собственных искренних поступках, как привыкаешь потихоньку хитрить, если уверен, что тебя не выведут на чистую воду, как привыкаешь обижать слабого, если знаешь, что не получишь отпора, как привыкаешь с счастливой слезой петь дифирамбы сильному, который обещал тебя защитить… Всё закономерно: первая маленькая хитринка, перерастающая в большую ложь, и стихи, которые никак не получаются, и друзья, которые в конце концов оказываются никакими не друзьями, а так – попутчиками… Червивое яблочко до поры до времени крепко держится на ветке, а потом стремительно падает вниз. И ничем его не удержать. Падает – в свой колодец…

Спустя несколько дней после собрания Яшка сидел в подсобке и курил одну сигарету за другой. На столе сиротливо замерла так и не тронутая чашка с остывшим кофе. В голове был привычный уже вакуум, ничем заниматься не хотелось впервые за время его непродолжительного секретарства.

Хотя не мешало бы заняться приведением в порядок документации. На носу ещё одно комсомольское собрание – уже отчётно-выборное. По срокам до него ещё полгода, но Галина Павловна распорядилась провести его сейчас. Она же и предложила новую кандидатуру на место Яшки – конечно же, Нинку Филимонову, бывшую опальную бригадиршу из формовочного цеха, а ныне депутата райсовета.

Само собой разумеется, её исключение из комсомола райком не утвердил, потому что им оперативно позвонили с завода, и когда Яшка, ничего не подозревая, привёз выписку из протокола собрания, ему устроили хорошую головомойку. К удивлению райкомовского начальства, он не оправдывался и не бил себя в грудь, а воспринимал всё спокойно и равнодушно. Ясно было, что секретарём заводского комитета комсомола ему дальше не быть, да он этого уже и сам не хотел. С чего тогда нервничать и беспокоиться?

После того как он выбежал с «судилища», то сразу бросился к себе в комитет комсомола и стал рвать на мелкие клочки протоколы и отчёты, но подоспела Ленка и отняла бумаги. Потом они долго сидели в разных углах и не смотрели друг на друга, лишь слушали через дверь, как закончилось собрание и люди, переговариваясь, потянулись к выходу. К ним в закуток несколько раз стучали, но никто из них даже не пошевелился. Потом, когда все разошлись, старушка-уборщица своим ключом открыла дверь и попросила их освободить помещение. Наверняка решила, что комсомольцы остались тут, чтобы заняться любовью, но, увидев их лица, обомлела и долго глядела вслед, пока те шли по коридору к выходу.

Вопреки ожиданиям, никаких перемен после «судилища» на заводе не произошло. Полынников по-прежнему работал в кузнице, в своём ремонтно-механическом цеху, лишь на доске объявлений появился приказ о лишении его квартальной премии. Но к деньгам – и все это знали – он относится с полным безразличием, так что такая мелкая кара его никак не задела. Главный инженер остался доволен больше всех, потому что ценный работник для производства был сохранён, а потерянную квартальную премию кузнецу он найдёт способ как-нибудь возместить.

Галина Павловна и Ромашкин Яшку теперь демонстративно не замечали. Он для них больше не существовал. За компанию с ним в опалу попала и Ленка. Да оно и понятно: заведовать сектором учёта и быть замом комсорга она уже не будет ни при каком раскладе. Новый комсорг Нинка этого ни за что не допустит.

Зато Яшка с Ленкой теперь вернулись в родное конструкторское бюро за кульманы. Благо, держать карандаш ещё не разучились…

Наконец Яшка заметил кофе перед собой, отхлебнул из чашки и медленно достал из кармана свой комсомольский билет. Зелёная дерматиновая корка, в которую была вложена красная книжица, от постоянного ношения в кармане пиджака немного истрепалась, но сам билет был как новенький, будто его выдали только вчера. С фотографии на Яшку глядел четырнадцатилетний мальчишка с копной непослушных волос в белой рубашке без галстука.

Ох, как он мечтал когда-то об этом билете! Его принимали в комсомол в восьмом классе, и ему было до слёз обидно, что он не оказался в числе первых, потому что всем его друзьям-одноклассникам уже стукнуло по четырнадцать, а Яшке надо было ждать ещё целых полгода. Он даже раздобыл комсомольский значок, но пока носил его в кармане, а доставал и примерял на лацкан пиджака, когда никто не видел. Ему казалось, что этот значок с ленинским силуэтом излучал какую-то энергию и согревал ладонь. Как же это было здорово тогда!..

Тот ли это комсомол, о котором он мечтал? Неужели эта организация и в самом деле оказалась всего лишь мифом с бравурными репродукторными маршами, красочными плакатами на стенах и воинственными лозунгами на знамёнах? Судя по происходящему в последнее время, комсомол и в самом деле оказался пузырём, заполненным воздухом!

Неужели его так коварно обманывали с тех юных лет, или Яшка сам себя с удовольствием обманывал все эти годы? А ведь образ, который он упрямо и с любовью создавал в своей голове, с каждым днём разрушался всё больше и больше. Раньше это происходило как-то незаметно, а вот сейчас… Ему поначалу казалось, что комсомол, как никогда прежде, нуждается в помощи и защите со стороны своих верных адептов, и если он, Яшка, сумеет сберечь его в своём сердце, с яростью станет отбиваться от всех его хулителей, и, главное, другие по его примеру станут делать то же самое, то никакого разрушения больше не будет. Когда ему предложили стать комсоргом этого небольшого заводика, он наивно решил, что так и должно было произойти в ответ на его преданность и безграничную веру в декларируемые идеалы…

Ах, как мы охотно обманывали себя, выдавая желаемое за действительное! Яшка и представить не мог, что однажды наступит время, и эта красная книжица в зелёной дерматиновой корке больше не будет лежать в его кармане. Более того, он сам не захочет её больше носить при себе…

И вдруг Яшке в голову пришла сумасшедшая мысль. Такая сумасшедшая, что он даже не сразу её осознал. Рука слегка дрогнула, но он вытащил из кармана зажигалку и долго переводил взгляд то на неё, то на комсомольский билет. Какой-то пьянящий азарт овладевал им: ну-ка, хватит ли у меня сил и решимости сжечь эту книжицу?

Ни жалости, ни сожаления в нём больше не возникало…

А вечером того дня он впервые зверски напился, как не напивался даже в разгульных студенческих компаниях, когда ему было море по колено…

8. Испытательная лаборатория

После недолгих поисков он, по совету кого-то из знакомых, перешёл на работу на завод полупроводниковых приборов. Уж там-то, решил он, буду спокойно сидеть за тем же кульманом, чертить то, что скажут, и – никакой общественной деятельности. Хватит уже, сыт ею по горло! Всё равно от неё одни убытки и неприятности.

И пару месяцев Яшка действительно послушно приходил на работу, восемь часов исправно проводил на своём рабочем месте с редкими перерывами на курилку и походом в столовую в обеденный перерыв. Но не тот у него был характер, чтобы превратиться в тихого бессловесного исполнителя, каковых в его новом конструкторском бюро было большинство. О том ли он мечтал, подписывая обходной лист на прежней своей работе? Размеренная жизнь от зарплаты до зарплаты, бесконечные рулоны чертежей на его столе и маленькая цветная фотография любимых битлов, приколотая в правом верхнем углу кульмана… Лишь эта картинка напоминала ему о прошлой весёлой и разгульной жизни.

О прошлой ли? Расставание с комсомолом – неужели это конец пути?! И ничего интересного больше его не ждёт? Быть такого не может! Не тот человек Яшка, чтобы пойти на поводу у ситуации. Нужно, наверное, чуток выждать, не нестись неизвестно куда сломя голову, и тогда обязательно подвернётся что-то такое, что, если уже не изменит его жизнь кардинально, то хотя бы внесёт в неё вкус и цвет, без которых это божественное кулинарное блюдо – жизнь – кажется всегда пресным и безвкусным. Рановато ему ещё садиться на диету!

Наверняка и на новом месте немало интересных людей, с которыми стоило бы пообщаться, надо лишь поискать их. Раньше-то, на домостроительном заводике, их было не очень много, но они были – хотя бы те же самые сборщица налогов Ленка и мудрый снабженец Шустрик. А тут, в бюро, людей на порядок больше. Нужно присмотреться к ним. И чтобы они присмотрелись к Яшке. Но не торопить события…

Теперь каждое утро он прибегал к семи утра на железнодорожный вокзал и ждал электричку на которой добирался до завода. Второй вагон от головы поезда – в него садились все, кто ехал на завод. И вот там-то, в переполненном вагоне электрички, Яшка и завязал первые знакомства с интересными людьми со своей новой работы. И эти люди оказались по-настоящему интересными. Может быть, даже такими, каких у него в друзьях прежде не было. Ни в институте, ни на домостроительном заводе.

Сашка Мартьянов. Александр Васильевич, если официально. Небольшой, рыжий и юркий, как огонь. Сквозь толстые роговые очки он подслеповато смотрел на мир, но видел всё вокруг и всё зорко подмечал.

– Ты, чувствуется, парень нормальный, – сразу же нагловато заявил он, крепко стискивая Яшкину ладонь. Рукопожатие у него было железное, и ему очень нравилось, когда тот, кого он приветствовал таким рукопожатием, морщился от боли. – Будет обеденный перерыв, залетай ко мне в лабораторию, пообщаемся.

Лабораторией он называл небольшую изолированную комнату в сборочном цеху, в которой испытывали производимое на заводе оборудование. Сашка работал начальником этой лаборатории, и главным его сокровищем были проигрыватели, выпускаемые в качестве товаров народного потребления в придачу к сложному военному оборудованию – основной продукции завода.

Без разгона он сразу брал быка за рога:

– Слышал, что ты, парень, будто бы уже хвастался кому-то, что у тебя есть интересные диски – битлы и тому подобное. Приноси, послушаем, соответствующая аппаратура имеется. Наверняка у тебя дома такой нет.

– А на проходных пропустят с дисками? – усомнился Яшка.

– Скажешь, что несёшь в мою лабораторию для испытаний. Не поверят – прямо от них мой внутренний телефон наберёшь, и я с ними разберусь, – категорично обрубил Сашка и неожиданно спросил, словно выстрелил: – Спирт пьёшь?

– Ну, было дело… – замялся Яшка. – А причём здесь спирт?

– Будем слушать музыку – примем по рюмке! А как же без этого?! – ещё более категорично отрубил Сашка и отвернулся.

В вагоне электрички он знал всех работников завода, и все почему-то тянулись к нему с разговорами. Хоть Сашка был грубоватым и порой несдержанным, ему это прощали. Может быть, из-за того, что он был всё-таки каким-никаким начальником, а без такой, слегка фамильярной, манеры общения выживать в начальниках невозможно. Прежнее-то Яшкино начальство было куда помягче, но это ничего не меняло – хамства и напора у него было с избытком. Такой ли, как прежние начальники, был этот Сашка, предстояло ещё выяснить. Одно и успокаивало – Яшка не был в его прямом подчинении.

На следующее утро он пришёл на вокзал с пакетом, в котором лежало две пластинки. Сашка это сразу отметил и удовлетворённо кивнул головой, после чего заявил:

– Я перед обедом позвоню твоему начальнику отдела и скажу, чтобы прислал тебя ко мне.

– А причина какая, если он что-нибудь спросит? – усомнился Яшка в его могуществе.

– Какая может быть причина? – Сашка презрительно ухмыльнулся. – В вашем отделе проектировали для моей лаборатории испытательный стенд, вот и скажу, что с ним неполадки, а ты их исправишь.

– Но мой шеф может послать кого-то другого…

– Если я скажу, что нужен ты, он отправит именно тебя! – Сашка неожиданно вскипел. – И вообще, что-то ты очень много разговариваешь! Если я что-то сказал, значит, так оно и будет. Привыкай!

Яшка немного удивился такой откровенной наглости, но ничего не ответил. Всю дорогу до завода он ехал в электричке, отвернувшись к окну и не глядя на Мартьянова, оживлённо беседующего с кем-то из женщин. А тот тоже больше не обращал на него внимания.

Перед самым обедом на столе начальника отдела, тишайшего и забитого Сергея Петровича, и в самом деле зазвонил телефон. Некоторое время тот молча выслушивал говорящего, потом подозвал к себе Яшку:

– Начальник испытательной лаборатории Александр Васильевич просит, чтобы ты явился к нему незамедлительно. Что-то не так со стендом, который мы для них делали. Возьми папку с чертежами стенда и бегом к нему. Пока не наладишь, чтобы он остался довольным, не возвращайся… И не перечь ему – он очень влиятельный человек на заводе. Сам директор с ним за руку здоровается…

– А он директору тоже руку сжимает так, что остаётся только морщиться? – усмехнулся Яшка.

– О чём ты? – не понял Сергей Петрович. – Какую руку?

– Да так, ни о чём…

Пока Яшка доставал с полки папку с чертежами, на столе начальника снова зазвонил телефон.

– Яков, – позвал начальник, – Александр Васильевич тебя лично к телефону требует…

– Значит так, слушай внимательно, – в трубке загремел зычный Сашкин голос, – будешь идти ко мне, заскочи по дороге в буфет, возьми томатного сока и бутербродов с колбасой или салом. Не забудь прихватить с собой пустую бутылку – сок в стаканах выносить не разрешают, перельёшь.

Пустая бутылка из-под лимонада нашлась у кого-то из коллег. Сунув её в пакет с пластинками, Яшка вышел из отдела, но услышал, как кто-то засмеялся за спиной:

– А Мартьяныч-то себе нового приятеля завёл. Теперь будет с ним в лаборатории спирт потихоньку квасить и бутерами из буфета закусывать!

Как реагировать на это, Яшка не представлял, но решил, на всякий случай, быть с новым знакомым поосторожней. Что он за человек, пока неясно, но особо распахивать перед ним душу едва ли следовало. Он и так после прежней своей работы несколько изменил своё отношение к тем, кто напрашивается к нему в друзья, а теперь – тем более. Таких напористых и нагловатых людей в его окружении ещё не было.

В буфете, когда он попросил толстую улыбчивую буфетчицу налить в бутылку томатного сока, его ждал ещё один неприятный сюрприз.

– К Александру Васильевичу собрались, молодой человек? – поинтересовалась дама.

– Ну, как вам сказать… – замялся Яшка.

– Привет передавайте! – хихикнула она, но сока налила под самую пробку и завернула в бумагу бутерброды. – Что-то он сам давно не захаживал, только людей присылает! Совсем нос задрал.

Да уж, подумал по дороге в лабораторию Яшка, популярный он на заводе человек, этот Мартьяныч! И всё ему сходит с рук. Не даром с ним директор за руку здоровается. На домостроительном заводике он бы давно попал под раздачу с распитием спирта на рабочем месте…

Испытательная лаборатория представляла собой небольшую, наглухо закрытую и без окон комнату. Её стены сверху донизу были обшиты, как в звукозаписывающих студиях, мягкими пористыми листами. Вдоль стен на столах были установлены десятки проигрывателей для пластинок, и Сашка пояснил, что их тут гоняют часами для проверки работы двигателей. Если при этом ещё будет играть какая-то пластинка, то ничего плохого в том нет. Вот только слушателей сюда он приглашает не часто. Лишь избранных – тех, кого сам выберет.

То, что Яшка попал в число избранных, было, конечно, приятно, но расслабляться не стоило.

После того как Мартьяныч повесил на двери табличку «Тихо! Идут испытания!», захлопнул её за собой и даже закрыл на ключ, грозное начальственное выражение на его лице сразу сменилось на добродушную хозяйскую улыбку:

– Ты пока ставь пластинку на проигрыватель, а я накрою стол.

Из сейфа, стоящего в углу, от извлёк пузатую трёхлитровую реторту, наполовину заполненную спиртом, и потряс ею в воздухе:

– Хватит нам на сегодня?

Яшка лишь покачал головой и молча стал извлекать пластинку из конверта. Тем временем Сашка освободил от бумаг стоявший посередине лаборатории стол и водрузил на него пару обыкновенных гранёных стаканов, потом развернул пакет с бутербродами. Откуда-то появился графин с водой.

– Это чтобы разбавлять спирт, – коротко пояснил он, – ты же пил его раньше?

– Ну, да, – неуверенно пожал плечами Яшка, но Мартьяныч это заметил и усмехнулся:

– Значит, поступаем так. Будем учить студента правильному употреблению благородного напитка. Наполняем стакан на треть водой, доливаем столько же спирта и сразу затыкаем ладошкой.

– А затыкать зачем? – удивился Яшка.

– Он, сволочь, имеет свойство греться при разбавлении. Не будешь же ты пить его горячим как чай! Ладошкой накроешь – греться не будет. Через минуту реакция закончится, и получится нормальный напиток. Я его озверином называю.

– Почему озверином? – хмыкнул Яшка.

– Расслабляться не даёт. Звереешь от него и на людей бросаешься… Шучу, пей без опаски – напиток качественный…

В тот день к себе за кульман Яшка так и не попал. Несколько раз он порывался встать и вернуться в отдел, но Сашка его всё время останавливал, а потом взял и позвонил Сергею Петровичу:

– Я этого вашего конструктора не отпущу, пока не починит стенд так, чтобы он потом не ломался! Пускай сидит у меня и делает хоть до утра.

– Может, послать на помощь кого-то более опытного? – проблеял в ответ Яшкин начальник.

– Не надо! И этот сгодится. Толковый парень, – Сашка самодовольно подмигнул собутыльнику. – Если потребуется, сам тебя ещё раз наберу…

Двух прихваченных с собой пластинок явно не хватило, но друзья заводили их по нескольку раз, а потом, когда надоело, выключили вовсе.

Сперва Яшка сидел за столом довольно скованно и больше слушал Мартьяныча, чем рассказывал сам, но потом разошёлся и даже поведал о том, как был комсоргом завода и какие несправедливости с ним там происходили.

– Чепуха это всё! – отмахнулся Сашка, даже не дослушав рассказ. – Нашёл из-за чего убиваться! Всей этой тоскливой публике – парторгам, профоргам, комсоргам и прочей шушере – нужна лишь бумажка в отчёт, и лучше всего с печатью, а там хоть трава не расти. Они свои шабаши справляют, как им и положено по уставу, и ты им не мешай, не зли своими правильностями. Но если уж попал в их компанию, значит, дуди в их дудку. Не суетись больше положенного, но и на месте не стой. Поспешай, но медленно. При этом шаг влево, шаг вправо – побег, а они этого не любят. Но и к сердцу ничего не принимай… Бери с меня пример. И тогда они у тебя будут вот где! – он нетрезво потряс в воздухе сжатым кулаком. – Знаешь, я тебя познакомлю с нашим комсоргом. Жук ещё тот – у него-то и поучишься, как надо острые углы обходить и со всеми ладить, – заметив, как Яшка принялся отрицательно мотать головой, тут же прибавил: – Да не переживай! Это наш человек – и рюмку выпьет с друзьями, когда надо, и беседу поддержит. И до баб охочий. Женькой зовут, а фамилия у него как у поэта-похабника. Барков, слышал такого?.. Непременно познакомлю. Не с поэтом – с комсоргом. По питейной части он многим из нас фору даст.

– Ну, тогда ладно, – согласился Яшка и посмотрел на часы. – Нам ещё не пора по домам?

Ничего убирать за собой Сашка не позволил:

– Утром придёт Танечка, что работает у меня в лаборатории, и всё приберёт…

– Где же она сейчас? – удивился Яшка.

– Я её в цех отправил, у нас там тоже есть испытательные стенды. Когда я лично провожу здесь… испытания, то она мигом исчезает. Умная девочка – всё без слов понимает, дважды повторять не надо.

– Не заложит? – Яшка внимательно посмотрел на собутыльника.

– Кого? Меня?! – Сашка приосанился и одёрнул пиджак. – Да ни в жизнь! Я себе кадры подбираю надёжные, чтобы на них положиться можно было. В прямом и переносном смысле…

На электричку, которой они возвращались домой каждый раз, Яшка с Мартьянычем безбожно опоздали. Но следом за ней, через час, была следующая.

И уже дома, укладываясь спать в крепком подпитии, Яшка подумал, что, наверное, нисколько не прогадал, перейдя на работу на этот завод полупроводниковых приборов. Здесь, конечно, правила строже, и нет такой вольницы, как прежде, зато немало интересных людей, с которыми наверняка будет приятно проводить время. А впереди ещё знакомство с местным комсоргом, который, по словам Мартьяныча, отличный парень, хоть и жук. Немного настораживало, что и на новом месте проскочить мимо комсомола никак не получится, но на сей раз Яшка будет осторожней – ни на какие авантюры больше не поведётся, как бы его ни уговаривали…

9. Комсорг Барков

У бывшего комсорга Яшки с его довольно щуплой комплекцией была и соответствующая худосочная комсомольская организация в тридцать два человека. В отличие от него, Женя Барков был громадным во всех измерениях парнем с комплекцией, в точности соответствующей численному составу комсомольской организации в двести с лишним архаровцев. Знакомству с Яшкой он обрадовался, словно встретил друга, которого давным-давно не видел. В этом было что-то противоестественное и наигранное, но выглядело со стороны довольно искренне и даже по-братски.

Он явился в Яшкин отдел, по-хозяйски прошёл между кульманов, кивая в ответ на приветствия конструкторов, без приглашения уселся на стул напротив Сергея Петровича и первым сунул ему свою пухлую ладонь с растопыренными короткими пальцами. Издалека было видно, что рукопожатие у него не такое крепкое, как у Мартьяныча.

– Как дела? Всё в порядке? – громко спросил он, и Яшка вдруг подумал, что на каждом заводе складывается своя особая манера общения между сотрудниками. Судя по Мартьянычу и Баркову, здесь в норме громкое и хамоватое обращение начальника к подчинённому. Хотя какой ему подчинённый начальник Яшкиного отдела?

– Да, спасибо, Евгений Николаевич! – пропищал Сергей Петрович. – А как ваше самочувствие? Как семья?

– Нормально! – Женя нахально подхватил какой-то листок на его столе и глянул в него краем глаза. – Мне сообщили, что у вас в отделе появился новый работник по имени Яков. Есть такой? Хотел бы на него взглянуть. Он же комсомолец? Нужно мне его в оборот брать по комсомольской линии.

– Наверное, комсомолец. Я этим вопросом не интересовался.

– Покажите мне его!

– Яков! – позвал начальник. – Подойдите к нам, пожалуйста!

Женя глянул в сторону Яшки своими на удивление маленькими розовыми детскими глазками и махнул рукой:

– Не надо! Я его заберу с собой ненадолго. Мне его надо… э-э… на учёт поставить. И вообще провести ознакомительную беседу.

Самоуверенность местного комсомольского вожака крайне не понравилась Яшке. Так бесцеремонно с ним ещё никто не обращался, даже Мартьяныч. После своего расставания с комсомолом ему хотелось так же, как некогда зловредная Нинка Филимонова, послать подальше каждого, кто обратится к нему от имени этого агонизирующего авангарда молодёжи. Но он решил раньше времени не обострять отношения, лишь молча встал и пошёл за Барковым.

Где находится комитет комсомола на заводе, он пока не знал, но наверняка у такого вальяжного и самоуверенного толстяка и кабинет будет соответствующий – с большим столом для совещаний, плакатами на стенах и какими-нибудь переходящими красными знамёнами за спиной.

Захлопнув за собой дверь отдела, комсорг неожиданно обернулся, хитро подмигнул Яшке, похлопал по плечу и рассмеялся:

– Чувствую, что ты подумал обо мне, – вон, какие глаза по полблюдца! Сразу говорю: я не такой, каким выгляжу, но с нашими людьми иначе общаться не получается. Необходимо надутого пузыря изображать. Статус такой.

Уважают только власть и силу, хоть и пищат о какой-то демократии… Пошли в курилку, поболтаем! Там нас уже Васильевич ждёт.

– Какой Васильевич? – удивился Яшка.

– Сашка Мартьянов. Вы же с ним вчера… познакомились. Он мне уже рассказал. Ты сегодня никаких дисков с собой не прихватил?

– Нет. Меня же никто не просил.

– Ладно, бог с ними, с дисками. Ещё будет время послушать. Пошли…

В курилке их и в самом деле ждал Мартьяныч.

– Ну, где вас черти носят? – закричал он, не обращая внимания на остальных курильщиков. – Я тут уже полчаса сижу… А работа стоит!

– Ну, давай теперь по-настоящему знакомиться, – Женя грузно опустился на лавку и достал пачку сигарет. – На, закуривай!

Яшка молча взял сигарету и присел с ним рядом.

– Мне сказали, что ты с крутым ансамблем сотрудничал, песни для них писал. Это так?

– Откуда вам это известно? – от удивления Яшка чуть не выронил только что прикуренную сигарету.

– Давай не на вы, а на ты, – рассмеялся Женя, – мы тут все свои… Правда, Васильевич?

– Правда, – Мартьяныч важно кивнул головой и поднял вверх палец. – Но это только между собой, а на людях – по имени-отчеству и на вы. Всё-таки я вам не пацан с улицы…

– Как скажешь, – ещё громче рассмеялся комсорг и повернулся к Яшке. – Ну, давай рассказывай, как дошёл до такой жизни.

– Откуда вам… тебе известно, что я с каким-то ансамблем работал и песни для кого-то писал? – повторил свой вопрос Яшка. – Не было никакого ансамбля…

– Ну… – хитро прищурился Женя. – У каждого свои источники информации.

– Да чего ты темнишь? – развеселился Мартьяныч, и уже Яшке: – У него дядька второй секретарь райкома партии, и он любую информацию на кого хочешь накопает. Даже из гэбэшников вытащит, если потребуется… А папаша Женькин – директор птицефабрики. Тоже не последний человек у нас в области! Так что гордись знакомством со столпами общества.

– Причём здесь мои дядька и папаша?! – сразу набычился Женя. – А я – совсем уже никто?

– А ты без них – ноль без палочки! И не сомневайся! – но, почувствовав, что так недалеко и до ссоры, Мартьяныч сбавил обороты. – Ладно, я пошутил! Ты же знаешь, что мы друзья, а друзья могут допускать некоторые вольности! Кто тебе, кроме друга, ещё правду скажет?

– Но с нами же тут новый человек, – Женя указал пальцем на Яшку, – что он про нас подумает?

– Кто новый? Яшка? – Мартьяныч развеселился окончательно. – Да он уже свой в доску! Мы с ним вчера битлов слушали и озверином вволю побаловались. Сочетание – незабываемое…

– А где я был вчера? – сразу забыл свои обиды Женя. – Меня почему не позвали? Тоже себе – друзья…

– Ничего ещё не потеряно, можно и повторить, – Мартьяныч хитро глянул на Яшку. – Готов к новому бою?

– Что мой шеф скажет? – забеспокоился Яшка. – Как-то неудобно ему снова про стенд впаривать.

Женя покровительственно похлопал его по плечу:

– Я же тебя забрал, чтобы поставить на комсомольский учёт. А это дело серьёзное, не на пять минут! Что-нибудь сделаешь не так – и всё, неизгладимый ущерб партии и его авангарду… Будет твой Сергей Петрович задавать ненужные вопросы – мы его быстро по партийной линии пропесочим. Мол, ставит палки в колёса. Они все у меня вот где! – Женя сложил свой громадный кулак в большой мясной шарик и помахал им перед Яшкиным носом.

Действительно, при таком вожаке связываться с комсомолом было себе дороже.

В тот вечер они задержались на заводе дольше, чем в первый раз. Поначалу Яшка с Мартьянычем собирались отправиться на электричку, но Женя заказал по телефону на вахте такси и всех великодушно развёз по домам, хотя жил совсем в другом конце города.

Домой Яшка вернулся уже в сумерках и изрядно навеселе.

– Что-то ты, сынок, не совсем так, как следует, начинаешь свою трудовую деятельность на новом месте, – подозрительно сказал отец. – Понимаю, что тебе необходимо влиться в коллектив, стать среди людей своим, но не выпивать же с ними с самого первого дня!.. Им-то что – они друг друга всегда прикроют, потому что знакомы уже не первый день, а ты всегда останешься крайним. На новичков все шишки сыплются…

– Больше такого не повторится! – искренне пообещал Яшка, хотя даже представить не мог, как поведёт себя, когда его в следующий раз снова потащат в лабораторию Мартьяныча. – Им, по-моему, совершенно всё равно, кто я – еврей, татарин или китаец. Нормальные ребята…

– А это к чему ты вспомнил?

– Так, на всякий случай, – пожал плечами Яшка и повторил: – Они – нормальные ребята…

– Это тебе так кажется! – больше отец ничего не сказал, но остаток вечера даже не смотрел в Яшкину сторону.

А тот поскорее поел чего-то из холодильника, потому что купленными в заводском буфете бутербродами сыт не будешь, и завалился спать.

Утром на работе и в самом деле начальник отдела ничего ему не сказал и даже не посмотрел в его сторону, а Яшка некоторое время посидел за своим кульманом, безразлично поглядывая на приколотый лист ватмана, однако никакая работа в голову не лезла. Всё-таки вчерашний хмель ещё не выветрился до конца. Чтобы никому не мозолить глаза, он отправился в курилку, скромно пристроился в уголке и вытащил первую утреннюю сигарету.

И тут в курилку заглянул Женя. Увидев Яшку, он присел рядом и, даже не здороваясь, встревоженно проговорил:

– Ты Мартьяныча не видел? А то я поискал его по заводу и нигде не нашёл. Куда он делся, чертяка такой? Вчера вы с ним до дома добрались без происшествий?

– Без происшествий. Распрощались и разошлись по домам, – Яшка пожал плечами, – а сегодня утром его, кстати, и на электричке не было. Видно, что-то случилось. Может, отгул взял или приболел…

– Не может быть такого! – Женя отрицательно помотал головой. – Мартьяныч – человек железный, у него никогда никаких проблем не бывает.

– Ну, всякие обстоятельства возникают.

– Не возникают! – Женя развёл руками и придвинулся поближе. – Ты, наверное, не совсем хорошо его знаешь. Иначе бы так не говорил.

– А что в нём необычного?

– И в самом деле ничего не знаешь? Тебе ещё не рассказали? Тогда давай сигарету… – он неторопливо прикурил и принялся рассказывать. – Сашка из семьи потомственных военных. Его покойный батюшка был генералом авиации, войну геройски прошёл, а после стоял у истоков космонавтики и всю жизнь, до самой смерти, проработал на Байконуре. Лично участвовал в запуске второго космонавта Германа Титова, с которым дружил. Он и Сашку сразу после школы определил в лётное училище, а потом пытался перевести в отряд космонавтов. Только Сашка по каким-то параметрам не прошёл. Ну, не взяли – и не надо. Зато он пошёл по другой части – испытывал новые, самые передовые модели самолётов…

– Ого, я даже не подозревал, что Мартьяныч такой заслуженный человек! – ахнул Яшка. – Лётчик-испытатель!

– Такой – да не такой… – наверное, впервые за время их знакомства Женя невесело покачал головой. – Батюшка-генерал женил его на дочке одного из своих высокопоставленных друзей и квартиру молодым в центре Москвы прикупил. Потом батюшка умер, а с Сашкой произошла беда – разбился во время одного из испытательных полётов… Ты обратил внимание на его лицо? Правая половина обожжена, и глаз искусственный. Второй-то ему спасли, но он теперь нуждается в очень сильных очках. Иначе ничего не видит… Не присмотрелся разве?

– Ничего себе…

– Так вот. Мартьяныч долгое время провалялся в военных госпиталях и санаториях, но здоровье так до конца и не восстановил. В результате остался инвалидом, не годным к авиации и с копеечной пенсией. Его высокопоставленная супруга, привыкшая к роскоши и деньгам, прикинула перспективы и погнала муженька взашей. Сукой последней оказалась… А Сашка после всех этих дел сперва запил горькую, а потом одумался и вернулся с Байконура в свой родной город, то есть к нам, где оставалась старая двухкомнатная квартирка его родителей, купленная ещё до начала батюшкиной генеральской карьеры. Теперь в ней и живёт. Но инвалидной пенсии ему, ясное дело, на жизнь не хватает, вот он и устроился на наш завод. Всё-таки специальность у него осталась – инженер по авиаоборудованию, или как там она ещё называется? С такой специальностью человек нигде не пропадёт. Наш директор его сразу поставил начальником испытательной лаборатории, тем более, хорошо знал их семью прежде и даже с его батюшкой-генералом был близок…

– Вот оно как, – протянул Яшка, – значит, Сашка теперь один живёт в своей убогой квартирке…

– Ну, квартирка у него не убогая, хотя, конечно, до прежней роскоши далеко. Да и почему один? Он сошёлся со своей старой любовью – одноклассницей, которая тоже хлебнула горя от мужа-алкоголика в своём первом браке и теперь в разводе. Ну, и живут потихоньку. Только характер у Сашки сильно испортился – прежде он наверняка был такой, как все, тихий и спокойный, а теперь стал необузданный, агрессивный и грубый, ну, чистый психопат. Даже жену свою новую время от времени поколачивает. Она уже и милицию пару раз, говорят, вызывала, но те Сашку не трогают, знают, кто он такой и кем был раньше… А руки у него, между прочим, золотые – квартирку привёл в порядок и превратил в такую конфетку, что закачаешься. Будешь у него в гостях, сам увидишь.

Женя глянул на часы и вздохнул:

– Вот такие дела у нас творятся. Жалко Мартьянова, конечно, хороший он мужик. Хоть и грубоват, но ничего подлого и по-настоящему плохого никому никогда не сделал и, я уверен, не сделает. Однако ничего не поделаешь – очень уж с ним неласково судьба распорядилась. Не дай бог никому из нас пройти такое.

– И всё-таки где он может быть сейчас? – вспомнил Яшка.

– Попробую разузнать. Если что-то станет известно, сообщу, – Женя встал и отбросил докуренную сигарету. – Пойду по делам. Давай лапу…

Яшка вернулся к себе за кульман, но работа по-прежнему не лезла в голову. Некоторое время он сидел и раздумывал о судьбе Мартьяныча, потом подхватился и побежал в лабораторию, где они слушали пластинки и пили озверин. Но дверь там была закрыта, и даже не оказалось на месте девочки-лаборантки, которая всегда, по словам Сашки, находилась внутри.

День прошёл без приключений. К концу дня Яшка немного разошёлся, что-то бодро чертил и даже подзывал консультироваться по чертежу начальника. От души немного отлегло, но всё равно было немного тревожно.

И уже перед самым окончанием работы к нему снова заглянул Женя и сообщил, что у Мартьяныча, оказывается, вчера вечером был сердечный приступ, и жена вызвала скорую помощь, которая увезла его в больницу.

– Надо бы навестить человека, – сразу спохватился Яшка. – Вдруг ему какая-то помощь нужна. Яблочек и апельсинчиков отнесём…

– Не надо, – отмахнулся Женя, – это случается с ним уже не первый раз. Я-то хорошо Сашку знаю: полежит в стационаре денёк-другой, шороху там наведёт, медсестёр погоняет из угла в угол, потом выпишется, не долечившись, и сразу прибежит на работу… А что у него ещё кроме работы в жизни осталось? Дома-то он сидеть не может – там вообще с ума сходит…

10. Житейская мудрость

И всё-таки Яшке всегда везло на тёплые компании, где бы он ни оказался. Одиночество – нет, это не для него. Разные люди попадались ему на пути, и не всегда это были приличные и совестливые представители рода человеческого, но он подспудно чувствовал, что ему крайне необходимо для будущих литературных опусов, о которых он задумывался всё чаще и чаще, скрупулёзно исследовать самые разные характеры – не обязательно хороших людей, но и дурных, а следом за этим подмечать и копить в своих литературных запасниках какие-то индивидуальные чёрточки, сортировать в огромном человеческом гербарии заготовки для своих будущих персонажей. Как без этого написать что-то приличное? Не выдумывать же какие-нибудь небылицы!..

Через пару дней Женя заглянул к нему в отдел и сообщил:

– Помнишь, я тебя про ансамбль и про твои песни спрашивал? Ты ещё удивлялся, откуда знаю. Так вот, пришло время познакомить тебя с нашим заводским ансамблем. Нам нужны новые кадры. Не возражаешь?

– Так я же ни на каких инструментах не играю. Только если тексты песен…

– А играть и не требуется, там свои музыканты будь здоров какие. Играют в ресторане «Берёзка» – слышал про такой? Работают практически в полном составе на нашем заводе, и когда нужно какое-нибудь мероприятие озвучивать, то озвучивают. Дохода им от этого никакого, зато актовый зал и комната при нём всегда в нашем распоряжении. И репетировать можно в рабочее время. А это, можешь мне поверить, немало. Кстати, я в ансамбле на барабанах играю.

Яшка прикинул немалые габариты Жени за ударной установкой и даже усмехнулся:

– А как сочетается работа комсорга завода с работой ресторанного лабуха? Партийное начальство не попрекает?

Женя строго покачал головой и возразил:

– В ресторане у них свой барабанщик. Ясное дело, что мне играть там совсем не в кассу. Я – больше на заводских мероприятиях и на турбазе. Между прочим, наша заводская турбаза – отвал башки, если ты ещё не знаешь. Вот поедем туда, когда сезон начнётся, сам увидишь. Зимой там – фантастика, а летом – комарики с во-от такими зубами! Вот там-то я и могу оттянуться как барабанщик по полной программе… Зато в нашем, вернее, в моём распоряжении, повторяю, всегда актовый зал и репетиционная комната. Между нами говоря, я туда иногда даже девочек привожу…

– Да, нескучно у вас! – рассмеялся Яшка.

– Будешь хорошим мальчиком, и тебе ключи от комнаты давать буду, если потребуется… А девочки у нас тут есть – пальчики оближешь! Познакомлю. Ты ещё многого у нас не знаешь!

Настроение у комсорга сегодня, похоже, было превосходное. За неимением болеющего Мартьяныча, ему годился в собеседники и Яшка.

– В обеденный перерыв, – сообщил он напоследок, – ты не иди в столовую. Мы с ансамблем сегодня собираемся в нашей каморке обсудить кое-какие вопросы, там и будет что-нибудь перекусить.

– И выпить тоже? – Яшку даже передёрнуло. – Мне уже хватит. Не могу каждый день.

– Выпить тебе никто не предлагает. Просто познакомишься с ребятами, посмотришь, как мы живём. А там, глядишь, что-нибудь совместное придумаем. Комсомол нас поддержит обеими руками. Как предложение?

– Почему бы нет?!

– Хорошо, зайду за тобой…

Актовый зал на заводе был небольшой, но уютный. Невысокая сцена с трибуной и стандартным гипсовым Ильичом (ну, куда же без него!), глядящим выпуклыми белыми глазами на пустой зал. В углу – сиротское расстроенное пыльное фортепиано с вечно откинутой крышкой. Зато каморка, как её назвал Женя, была просто мечтой поэта. Комнатка небольшая, но светлая, с большим, забранным тонкой решёткой окном, сквозь которое хорошо просматривалась улица. Насколько Яшка успел заметить, в других помещениях – административных, инженерных и цехах – окон почти не было. Всё-таки завод выпускал военную продукцию, о которой шпионам, время от времени заглядывающим в чужие окна, знать не следовало. Там, где сидели Яшкины коллеги-конструкторы, портящие зрение за кульманами, весь день горели лампы дневного света. Как в каком-то подземном бункере из фантастического фильма.

Музыкальной аппаратуры, может, и не особо профессиональной, но новенькой и ухоженной, в каморке было видимо-невидимо. Эх, такую бы нам в институт, когда мы готовились к своим концертам и фестивалям, невольно подумал Яшка, а то почти полрепетиции просиживали и паяли постоянно сгорающие усилители и клеили пластырем хлюпающие ветхие динамики звуковых колонок.

В заводском ансамбле состояли сплошь мужички старше Яшки по возрасту раза в полтора, не меньше. Главный среди них и по совместительству конструктор первой категории из соседнего с Яшкиным отдела Сергей Сухариков – плотный, невысокий и рано поседевший дядька, клавишник и основной ресторанный вокалист.

По дороге в каморку Женя рассказал Яшке, что вместе с Сергеем в отделе работает его жена-мегера, следящая за каждым его шагом, потому что Сергей – ещё тот ходок и не пропускает мимо себя ни одной симпатичной юбки. Даже солистку ансамбля Свету, работающую в отделе технического контроля, и на которую Сергей периодически кладёт глаз и не только глаз, жена из вредности сделала своей лучшей подругой. Правда, сама Света об этом даже не догадывалась и по простоте душевной докладывала ей обо всех похождениях мужа.

– Ну, привет! – поприветствовал Сергей Яшку. – А то Жека нам уже все уши протрубил, что на завод, мол, пришёл новый чувак, который пишет офигительные тексты песен, и его за них даже в гэбуху таскали. Это же такой крутяк!

Немного странно было слышать такие диссидентские речи от вполне солидного и упакованного дядечки, а не от юного длинноволосого студентика, изъясняющегося на молодёжном жаргоне. И ведь он Яшку видел первый раз в жизни, но даже не опасался – вдруг этот новый конструктор, которого привёл комсорг, из стукачей, и сразу же побежит писать донос в ту же презрительно упомянутую гэбуху?..

А кем был Яшка сегодня? Он и сам уже точно не знал, завязал ли с конторой, или его снова вызовут спустя некоторое время. Всё может быть. Но уж на своих новых заводских приятелей стучать он наверняка не станет…

Познакомившись с остальными музыкантами, Яшка огляделся и заметил на небольшом столике в углу, заваленном какими-то радиодеталями и железками непонятного назначения, развёрнутую газету с бутербродами из буфета и бутылку из-под пива с томатным соком. Стандартный набор. Слава аллаху, реторты со спиртом поблизости не оказалось.

– Да ты ешь, – заметил его взгляд Сергей, – тут у нас всё по-братски. В нашем ресторанчике я бы, конечно, угостил тебя чем-нибудь поприличней, но здесь – что есть, то есть…

Пока они перебрасывались словами, Женя уселся за барабаны и принялся что-то довольно неумело, но очень громко выстукивать. Розовое его лицо тотчас покрылось потом, который стекал по груди и по спине, оставляя широкие разводы на белой рубахе. Наконец одна из тарелок сорвалась со стойки и с грохотом покатилась по полу.

– Как вы его держите в барабанщиках? – шепнул тихо Яшка. – Он же играть совершенно не умеет!

– Думаешь, не вижу?.. А куда деваться? – невесело подмигнул в ответ Сергей. – Без его согласия нас к этой комнатке и на пушечный выстрел не подпустили бы. А с ним мы можем иногда даже инструменты на халтуру вывозить. Своих-то ресторанных у нас, конечно, комплект, но кому захочется её по халтурам трепать?.. Поэтому и приходится терпеть. Нужно чем-то жертвовать. Пускай он считает себя хорошим барабанщиком, а мы помалкиваем, лишь поддакиваем ему…

Тем временем Женя поймал укатившуюся тарелку и вернулся к Сергею и Яшке:

– Ну как? Познакомились? Вот и здорово! Я не сомневался, что творческие люди всегда найдут общий язык друг с другом. Предлагаю, – Женя торжественно выпучил глаза и поднял указательный палец вверх, – сегодня после работы закрепить наше знакомство. Поедем в ресторан «Берёзка», а там заодно послушаем программу Сергея. Как предложение? Комсомол берёт на себя львиную часть расходов. Так и быть…

– Ну, не знаю, – замялся Яшка, – я своему батюшке обещал возвращаться домой вовремя и трезвым…

– Я тебя не узнаю, – заржал комсорг, – злых комитетчиков не убоялся, а собственного батюшки…

– Жека, не гони лошадей, – отмахнулся Сергей, – всё ещё успеем, не сомневайся.

– Как хотите, – картинно надулся Женя, – я от чистого сердца предлагал!.. Кстати, обед уже подошёл к концу, пора по стойлам. Не будем без причины дразнить начальников. Не всё же время мне вас прикрывать!

Он подождал, пока все освободят комнату, закрыл дверь на ключ и отправился по коридору вместе с Яшкой.

– Мне в голову пришла одна идея, – сказал он негромко, поглядывая на идущих впереди музыкантов, – эти лабухи мне до чёртиков надоели со своим кабацким репертуаром. Я, конечно, не против него, и всегда с удовольствием слушаю «Поспели вишни в саду у дяди Вани» или «Ты морячка, я моряк», когда прихожу к ним в кабак отдохнуть с симпатичной бабой, а перед укладыванием её в койку это вообще самое милое дело, и ничего другого не надо… Но это же не для завода, пойми! У нас частенько проходят разные торжественные мероприятия, и мне как комсоргу всегда поручают развлекаловку – танцы-жманцы и прочее веселье. Ансамбль как воздух необходим после окончания официальной части, и тут, покуда народ ещё трезв, кабацкие песни не проходят. А у этих, – он кивнул на музыкантов, – нет ни одной патриотической песни! Конечно, они, как и положено в кабаке, могут запросто слабать всё, что публика закажет, хоть «Лебединое озеро», хоть оперу «Аида», и они исполняют всяких пахмутовых-кобзонов-зыкиных – всё, что попросят. Но… с таким нажимом и неудовольствием. Денег-то им за это не платят, и это, по их кабацким понятиям, неправильно. А я в конце концов потом крайним остаюсь – люди же всё видят и выражают недовольство…

Яшка слушал его и представлял, насколько вольным кабацким музыкантам и в самом деле тяжко отрабатывать возможность собираться в этой уютной комнатке за сценой. Хотя официальные мероприятия проводят не каждый день, так что могли бы и потерпеть с притворными улыбочками на лицах.

Женя остановился посреди коридора и снова поднял палец вверх:

– Вот и хочу попросить тебя написать какие-нибудь правильные слова, может, даже, про наш завод, а я заставлю Серёгу сочинить на них музыку, как бы он ни упирался. Я его уже давно просил, а он мне в ответ, мол, давай сперва слова, на которые музыку нужно писать. Где я их возьму? Что я ему – поэт?! А теперь отговорки у него больше не будет. Не отбрыкается.

– Ну, и я тоже никогда патриотических стихов не писал, – принялся отнекиваться Яшка.

– Я и не прошу патриотические! Напиши какую-нибудь дежурную лабуду про завод, про трудовые будни, которые праздники для нас… Про рабочий класс напиши, чёрт бы его побрал… Тьфу ты! – он опасливо оглянулся по сторонам. – Вырвалось случайно… Так попробуешь? В долгу не останусь. Ты меня знаешь…

Яшка молча кивнул головой и пошёл к дверям в свой отдел. Женя некоторое время смотрел ему вслед, потом недовольно покачал головой, однако ничего не сказал и пошёл по своим комсомольским неотложным делам в курилку.

Такой расклад Яшке совсем не нравился. Он пришёл на завод спокойно работать, выдавать чертежи и ни в коем случае больше не связываться ни с какой общественной работой. А тут мало того что, не успев даже по-настоящему освоиться на заводе, начал выпивать с начальниками лабораторий и комсоргами, от которых весьма сложно после этого отвязаться, так теперь ещё впрягся песни про рабочий класс писать! Да никогда в жизни он этого не делал и делать не собирается. Не потому, что стал каким-то законченным антисоветчиком или диссидентом, а просто он крайне далёк от этой темы! Ну, побывал он в шкуре гегемона, когда был на Алтае на институтской практике, но это ничего не значит. Как бы не стрёмно было в этом признаваться, но ему крайне чужды устремления пролетариата. Не его, не Яшкино это занятие – бегать на работу по заводскому гудку и жить чаяньями простого трудового человека!

А Женя… Да пускай, вон, возьмёт любую газету – там в каждом номере после передовицы какой-нибудь рифмованный шедевр опубликован! Мало ли упражняется рабочий класс в сочинении славословий в собственный адрес?! И всю эту галиматью печатают без проблем.

Вместе с тем Яшка прекрасно понимал, что вряд ли комсорга устроит такой простой выход. В том, что Яшка рано или поздно об этом заикнётся, Женя не сомневался, потому и обхаживал его, пытался посадить на короткий поводок. Иначе зачем ему Яшка вообще понадобился? Собутыльник? Вряд ли этот еврейчик сумеет стать ему достойным напарником за столом…

От таких невесёлых мыслей настроение стало совсем паршивым, и он решил отныне поменьше общаться со своими новыми друзьями, и хоть ему очень хотелось иногда в обеденный перерыв не болтаться по курилкам, а посидеть в каморке с музыкантами, но, ясное дело, без ведома вездесущего комсомола в лице Жени это никак не удастся.

Да и не надо мне таких знакомств, убеждал он себя, ничего интересного в этих кабацких музыкантах нет. Музыку, исполняемую ими, он не любил, и в его большой фонотеке, собираемой уже несколько лет, почти не было магнитофонных записей «русского шансона», более верное и точное название которому – просторечный «блатняк» для ресторанов…

К концу дня в курилке он неожиданно встретил Серёжу Сухарикова. Тот не курил, и на это Яшка обратил внимание ещё в каморке, где смолили все, но что же он здесь сейчас делал? А Серёжа сидел в компании с какими-то незнакомыми мужиками и без особого внимания слушал анекдоты, однако, увидев Яшку, сразу встал и пересел к нему поближе.

– Я тебя уже полчаса дожидаюсь, – сказал он, – поговорить хотел…

– А чего в отдел не зашёл? Ты же знаешь, где я сижу.

– Видишь ли, – замялся Серёжа, – не хотел твоего шефа дразнить лишний раз. А то тебя то и дело выдёргивают то Жека, то Мартьяныч. Работать не дают. А тут ещё я прикачу… Ваш-то Сергей Петрович, хоть мужик нескандальный и всё пока терпит, но такая ситуация, поверь мне, до поры до времени. Кому-нибудь из начальства он непременно проговорится, что, мол, спасибочки за то, что подкинули мне такого работничка, которого на месте с собаками не разыщешь. Не успел начать работать, а уже у него куча дел на заводе появилась… Так можно залететь по полной программе, и никакой тебе комсорг со своими связями не поможет. Не все у нас на заводе от Баркова в восторге…

– Это уж точно! – кивнул головой Яшка и прибавил. – Я на прежней работе уже обжигался на этом. Больше не хочу.

– Вот-вот, и я о том, – Серёжа отмахнулся от клубов табачного дыма, висящих в курилке плотным облаком. – А хотел я тебя попросить об одной небольшой вещи. Вернее, даже не попросить, а посоветовать. Не вяжись ты с Жекой по поводу песенок про завод. Он же наверняка к тебе уже подкатывал. Ведь просил же за моей спиной?

Яшка молча кивнул головой.

– Он вбил себе в голову, что эти песенки необходимы, и теперь его никак не переубедишь, что это никому абсолютно не нужно. Даже его райкомовскому дядюшке и Шерхану…

– Какому Шерхану?!

– Ну, так мы за глаза зовём нашего директора. Настоящая-то фамилия у него Ромашевский, но повадки, ей-богу, как у тигра из «Книги джунглей». Смотрел этот мультфильм? Всё этот Шерхан видит и всё знает, но, если ты что-то нарушаешь, то подбирается тихой сапой и хватает мёртвой хваткой. И плевать ему, кто ты – инженер или рабочий. Головы летят у всех – у правых и у неправых… Короче, зверь, но уже не мультяшный! Вот наш Жека перед ним и стелется, даже несмотря на дядюшку-райкомовца. Попадёт под раздачу – никакой дядюшка его не прикроет… А он упрямый, как ты уже успел увидеть, ему слава и авторитет нужны, и он любые стены готов лбом прошибить, лишь бы своего добиться. Ну, и к Шерхану заодно подмазаться.

– Вот оно как… А я-то думал, что вы с Барковым лучшие друзья! – усмехнулся Яшка.

– А мы с ним и так друзья, разве есть какие-то сомненья? Иначе, – он тоже усмехнулся, но уже не так весело, – какой бы руководитель ансамбля терпел такого бездарного барабанщика, как он? Но он и здесь абсолютно уверен, что неподражаем, и все дамы на заводских вечерах, которые мы обязаны отыгрывать, от него без ума. Он же по документам числится руководителем заводского ансамбля, а я – руководитель только для кабака.

– Тебя такая ситуация устраивает?

– Конечно! Мне никакой дополнительной ответственности и заводской славы не надо. У нас чем меньше о тебе говорят, тем спишь спокойней. Всё, что мне нужно, это зарплата здесь, зарплата в кабаке плюс заказы от выпивающей публики. Ну, и ещё чтобы инструменты не ломались. А вот в этом мне как раз Барков здорово помогает – всё, что требуется для халтур на стороне, выдаёт без вопросов. Колонки, усилители, микрофоны… И никаких новых песен ни для кого я писать не хочу – мне хватает и того кабацкого репертуара, что существует на все случаи жизни. Кому охота голову ломать над чепухой?

Как ни странно, но после разговора с Сергеем Яшке стало намного легче и спокойней. Значит, не всё в этом мире перевёрнуто с ног на голову. Остались ещё на свете трезво мыслящие люди, которые, хоть и не протестуют против царящей глупости и бычьего упрямства, но и не идут на поводу у нынешних хозяев жизни. Пользуются же тем, что можно выцарапать из лап какого-нибудь самодура-Шерхана, но и дудеть с ним в одну дуду не готовы.

Вот бы ему Яшке, поучиться у таких людей мудрости! Не у Жени же учиться и даже не у Мартьяныча, а хотя бы у того же Сергея. Впрочем, вряд ли тот собирался учить жизни Яшку, как некогда философ Шустрик. У него и своих музыкальных хлопот невпроворот…

11. Райком рекомендует

Каждый год в конце августа на Яшку накатывало какое-то странное чувство тоски и полной безысходности. Словно вместе с угасанием летнего буйства красок к нему безжалостным бульдозером подбиралась недобрая осень, а следом за ней зима со своими холодами, сыростью, неприкаянностью, и бороться с этим наваждением было бесполезно. Всё для Яшки окрашивалось в это время в серый неприглядный цвет, и оставалось лишь стискивать зубы и набираться сил, чтобы переждать эту душевную непогоду.

Беда была в том, что с первыми сентябрьскими дождями приходила пора сельскохозяйственных уборочных работ, отвертеться от которых ни у кого, и особенно у городских жителей, не получалось. Нужно было бросать все свои неотложные дела, покидать семью и тёплый обжитый мирок с горячим чаем по вечерам, Пугачёвой по телевизору, толстым одеялом, под которым так хорошо спать длинными осенними ночами, – всё это необходимо было вычеркнуть из жизни и ехать убирать колхозный урожай, как всегда брошенный местными жителями на произвол природы, жить в помещениях, мало приспособленных для нормального человеческого существования. Но больше всего угнетали даже не эти физические неудобства, а бессмысленность и бесполезность предстоящих работ. Было бы это жизненно кому-то необходимо, так ведь нет же! Все это прекрасно понимали, но ничего изменить было невозможно, потому что даже руководители убыточных хозяйств, куда отправляли «трудовой десант» на подмогу, не были хозяевами своих угодий и ничего не могли поделать. Им заранее спускались заведомо невыполнимые планы, и над всем этим безумием стояло грозное райкомовское руководство, выжимающее из хозяйств последние соки. А над райкомовцами были свои начальники, над теми ещё кто-то, и так до самой верхушки иерархической лестницы. Да и что низовые бедняги-руководители могли сделать, если рабочих рук у них с каждым днём оставалось всё меньше и меньше? Старики потихоньку перебирались на погосты, а молодёжь уходила в армию, уезжала учиться в город и назад уже не возвращалась.

Грубость, хамство и полная некомпетентность царили над всем, и все это понимали, в душе осуждали, но и менять никто ничего не собирался. Идиотизм доходил до предела даже в мелочах, когда заходил разговор о более или менее сносных условиях существования для приезжих, если уж ничего нельзя было поделать с тем, ради чего их сюда присылали. Более того, у одуревших от вседозволенности местных бесправных царьков вызывало искреннее удивление, когда изнеженные городские жители требовали чересчур, по их мнению, многого, выражая протесты против скотских условий проживания, в коих веками прозябали и не роптали местные жители. И никто даже задумываться не собирался, отчего люди массово покидают свои родные неустроенные вотчины и перебираются в города, где тоже поначалу ой как несладко и приходится всё начинать с нуля. Беглецов никакими коврижками назад ни на посевную, ни на уборку теперь не затянешь. Кто как не они лучше городских жителей знали, сколько во всём происходящем заложено беспросветной глупости, самодурства и рабской покорности! Бороться с этим – всё равно, что идти в психическую атаку с перочинным ножиком на бульдозер. Потому люди и бежали, не собираясь возвращаться в свой разрушающийся дедовский дом даже на короткое время. Тосковали и переживали, но не возвращались.

Ещё со студенческих времён Яшка каждую осень уезжал на месяц, а то и до первого снега на эти пресловутые и ненавистные сельхозработы. Конечно же, это происходило не по своей воле, потому что повсюду, где бы он ни учился или работал, спускались с заоблачных райкомовских высот разнарядки, по которым молодёжь и все более или менее дееспособные работники обязаны были вырывать из своей жизни как минимум месяц, чтобы погрузиться по уши в неустроенность и грязь, сырость и бесполезную трату драгоценного времени. Часто пользы от их поездок не было никакой, но важно было отчитаться перед теми же верховными божками в отработанных человеко-днях и якобы убранных общими усилиями гектарах сельхозугодий. Не в тоннах заготовленной на зиму сельхозпродукции – а в гектарах!..

Тем не менее именно там у Яшки почему-то писались самые задушевные и пронзительные, как ему казалось, стихи. В кармане телогрейки он всегда носил блокнот или тетрадку, а однообразная и нелёгкая ежедневная работа, как ни странно, подстёгивала к сочинительству. Его голова была занята стихами весь день с самого пробуждения до отхода ко сну, а иначе… иначе от всего этого можно было, наверное, просто сойти с ума. Не известно, как с этим боролись остальные его коллеги, потому что никто ни с кем не делился своими соображениями, но у Яшки был только этот способ. Даже книги, которые он каждый раз привозил с собой в рюкзаке, чаще всего не спасали его от здешней тоски и безысходности – только стихи.

Но в этом году всё пошло немного не так. В последних числах августа начальник отдела Сергей Петрович неожиданно сообщил Яшке, что его приглашают в заводской партком. Притом бежать туда нужно срочно, так как на завод приехал какой-то высокопоставленный чиновник из райкома партии, который хочет побеседовать именно с ним. Как правило, если просто отправляли в колхоз, то давали расписаться в приказе и – вперёд, а тут было что-то новое и непонятное.

– Именно со мной хотят побеседовать? – усомнился Яшка. – Из райкома партии? Откуда они меня знают? Что им от меня понадобилось?

– О том мне неведомо, – пожал плечами начальник отдела. – Но раз зовут, то идти надо. Потом расскажешь, что им от тебя было нужно.

По дороге в партком Яшка подумал, что не мешало бы сперва посоветоваться с Женей или Мартьянычем, но все они как назло куда-то запропастились. Ничего, обсудим потом в курилке, вздохнул Яшка и постучал в дверь приёмной парткома.

Секретарша, немолодая дама довольно приятной наружности, сидящая за пишущей машинкой в предбаннике, стрельнула по нему безразличным взглядом и кивнула, чтобы проходил в святая святых завода – кабинет секретаря.

Самого секретаря парткома с немного смешной фамилией Конюх, очень похожего на французского певца Шарля Азнавура с одной из обложек Яшкиных пластинок, он уже пару раз видел. Немолодой и сухощавый, он был по-спортивному хорошо сложен и даже несколько аристократичен в движениях, если бы не такая неудачная, на Яшкин вкус, фамилия. Но, судя по всему, она его нисколько не смущала. Все вокруг почему-то его смертельно боялись, и даже больше, чем директора Шерхана, хотя голоса Конюх никогда ни на кого не повышал. Зато, если уж начинал говорить, – и Яшка был тому свидетель, – то даже самый горластый из цеховых работяг невольно робел и замолкал.

Сегодня рядом с Конюхом за большим дубовым столом, заваленном бумагами, вольготно расположился довольно представительный мужчина в дорогом сером костюме с блёсткой, белой рубашке и галстуке. При взгляде на его лицо почему-то сразу возникало ощущение, что именно такие лица чеканят в профиль на монетах. Он вполне мог быть при ином раскладе каким-нибудь императором или падишахом, не ниже.

Ага, сразу сообразил Яшка, это и есть именно тот райкомовский человек, о котором говорил Сергей Петрович. Уж, не дядюшка ли нашего комсорга Жени?

– Яков Рабинович? – спросил глуховатым голосом Конюх, не отрываясь от какой-то бумаги, лежащей перед ним. – Конструктор второй категории из отдела… э-э… впрочем, это не важно.

– Да, это я. Вы меня вызывали? – что-то сказать было нужно – вот Яшка и сказал, а спустя мгновение на всякий случай прибавил: – Здравствуйте!

На его приветствие никто из присутствующих не отреагировал.

– Как вам работается у нас на заводе? Справляетесь с заданиями? – Конюх поднял глаза от бумаг и посмотрел на Яшку хрустальным азнавуровским взглядом. – Как у вас отношения с коллективом, ладите? Всё вас устраивает?

Вопрос был Яшке уже знаком – так с ним в своё время начинал знакомство куратор из КГБ. Следом за таким вопросом наверняка последует что-то не очень приятное.

– Да подожди ты, Николай, – неожиданно ожил райкомовский падишах, – всё у человека нормально, разве по нему не видно? Да и племянник мне его рекомендовал. Говорит, свой человек, проверенный, на прежнем предприятии в комсомоле работал. То есть на него вполне можно положиться. Не подведёт.

– А по какой причине вы перешли на наш завод? – не обращая на него внимания, продолжал Конюх. – Вас что-то не устраивало на прежней комсомольской работе? Или с кем-то поконфликтовали?

Ответа на этот вопрос у Яшки не было, тем более, такого, который устроил бы этих людей. Если уж они интересовались им, то наверняка выяснили о скандале с райкомом комсомола. Для чего тогда сейчас спрашивают?

Хорошо, что дядюшка Жени не дал ему ответить и заговорил сам:

– Говорю же тебе, Николай, угомонись! Дай поговорить с человеком.

Конюх пожал плечами и откинулся на спинку кресла, но и оттуда продолжал, не отводя взгляда, наблюдать за оробевшим Яшкой.

– Сразу открою вам все карты, молодой человек, – начал Женин дядюшка, то есть второй секретарь райкома, – чтобы между нами не осталось никаких недоговорённостей. Честно и по-партийному… Особого доверия у нас к вам нет, но не потому что вы… э-э, еврей, так сказать, по национальности. Кстати, к евреям я отношусь очень хорошо, и мы раньше даже жили на одной площадке с очень приличной еврейской профессорской семьёй. Ничего плохого о них сказать не могу… Впрочем, это к делу не относится. Перед тем как приехать сюда, я проверил, как вы себя показали на комсомольской работе. Честно скажу, что ответственные товарищи из райкома комсомола характеризовали вас не с очень положительной стороны. Тем не менее я отметил, что при всём этом вы проявили в конфликте с ними принципиальность и настойчивость. Не хочу разбираться в деталях, кто из вас был прав, а кто виноват, но это очень хорошие качества, которых многим из наших товарищей категорически недостаёт. Свою точку зрения нужно всегда отстаивать. Плохо лишь, когда она не совпадает с линией партии. Но руководящие товарищи для того и сидят на своих местах, чтобы поправить ошибку, а в случае чего и пресечь… Ведь так, Николай?

Но Конюх ничего не ответил, лишь обидчиво сложил руки и наконец отвёл взгляд в сторону.

– Так вот, теперь к делу. Вы сами видите, что сейчас происходит с нашим сельским хозяйством. Страна остро нуждается в сельхозпродукции, а рабочих рук, чтобы убрать урожай, не хватает. К тому же в этом году метеорологи обещают ранние заморозки, и урожай может на корню погибнуть. Этого мы допустить не имеем права…

Яшка внимательно вслушивался в его слова и никак не мог сообразить, для чего ему это говорят. Кто он для них такой, и каких слов от него хотят услышать? Если необходимо поехать на картошку, то он поедет, и никто его согласия спрашивать не стал бы. От этой ежегодной каторги не отвертишься. Тогда для чего ему сейчас впаривают эти «вести с полей»? Будто телевизионной пропаганды не хватает!

Райкомовец тяжело поднялся со стула и неторопливо прошёлся по кабинету, на мгновенье задержался у стоящих в углу переходящих красных знамён, потрепал пыльную кисть одного из них и продолжил:

– Поэтому мы решили в этом сезоне объединить все группы, отправляющиеся на сельхозработы, в один мощный кулак, – он даже потряс в воздухе своим сжатым кулаком, чтобы выглядело убедительней. – И управление этим кулаком сосредоточить под началом одного человека…

Некоторое время он размышлял, видимо, прикидывая, что управлять нужно как раз не кулаком, а группами, но это в принципе мало что меняло. Всё и так было понятно.

– Такой кулак уже создан в нашем районе. От вашего завода отправятся на сельхозработы четыре группы общей численностью в сто пятьдесят человек. Нами принято решение, – он оглянулся на неподвижного Конюха, – что в каждой группе будет свой руководитель, но общее руководство станет осуществлять один человек. Он-то и будет этим кулаком. Мы сперва хотели назначить вашего комсорга Евгения Баркова, но тот сослался на большую занятость в подготовке к предстоящим октябрьским праздникам и порекомендовал на эту должность вас, Яков. Как вы смотрите на такое предложение? Мы доверяем выбору Евгения, а значит, доверяем и вам. Это очень ответственное задание, и поручить его абы кому мы не имеем права.

Поначалу Яшка даже не понял, что ему предлагают, и запротестовал:

– Меня и так отправят со всеми вместе! Зачем ещё это?

– Вы, Яков, не до конца понимаете или не хотите понять, – упрямо, совсем как его племянник, боднул головой в воздухе райкомовец, – что вам оказано большое доверие. От вас вовсе не требуется, чтобы вы вместе со всеми работали на поле и таскали вёдра с картофелем в кузов грузовика. Вы должны осуществлять общее руководство, потому что ваши группы будут находиться в разных населённых пунктах, порой на расстоянии многих километров друг от друга. Вам предстоит предварительно их расселить, обеспечить питанием и транспортом, улаживать неизменные конфликты с бригадирами и руководителями хозяйств. А они возникнут, можете не сомневаться. Так что работа там предстоит не легче, а во много раз тяжелее, чем на поле. Тут уже нужно проявлять не только силу и выносливость, но и принципиальность и настойчивость. А у вас эти качества есть, если верить Баркову… Как вам наше предложение? Вернее, даже не предложение, а партийное задание, хоть вы пока и не член партии. Что скажете?

Всё услышанное было настолько невероятным и ошеломляющим, что Яшка потерял дар речи. Он лишь переводил взгляд с одного собеседника на другого и ничего не мог ответить.

– Давай, парень, соглашайся! – он почувствовал на своём плече тяжёлую длань райкомовца.

– А если не справлюсь? – первое, что сумел он пробормотать.

– Мы поможем. Возникнут какие-то вопросы, с которыми сам справиться не сможешь, звони Жене или сразу товарищу Конюху. Не волнуйся, мы тебя одного не оставим… Учти, что такое важное для народного хозяйства дело первому встречному не доверяют.

Яшка неуверенно пожал плечами и согласно кивнул головой. А попробовал бы он не согласиться!

– Вот и замечательно! – секретарь похлопал его по рукаву и повернулся к парторгу. – Ну я поехал к себе, у меня ещё совещание. А вы утрясайте детали… Ко мне вопросов больше нет?

– Нет, – в один голос проговорили Конюх и Яшка.

К себе в отдел он возвращался на ватных негнущихся ногах. Всё-таки было что-то неправдоподобное во всём, что с ним происходило сейчас. И вообще, ему казалось, что почти каждый день на этом полупроводниковом заводе с ним случались какие-то чудеса. В другом месте наверняка было бы иначе. То попойки со сбитым лётчиком Мартьянычем, то какая-то странная дружба с необъятным комсоргом-барабанщиком Барковым, чем-то неуловимо напоминающим своего знаменитого поэтического однофамильца. Теперь неожиданно доверили руководить целой армией народа долгую рабовладельческую осень на картошке. Яшка уже не удивился бы, если бы его отправили от завода в отряд космонавтов следом за легендарным Германом Титовым для будущего полёта на Луну…

В отделе его сразу подозвал к себе Сергей Петрович и потребовал передать слово в слово разговор, который проходил в парткоме. Внимательно выслушав, он оказался, вероятно, в не меньшем шоке, чем его подчинённый. Единственное, что смог – это выдал почему-то дрожащим и срывающимся голоском:

– Ну, вы, Яков… ты, Яша, не посрами наш отдел, пожалуйста!

А к вечеру на заводской доске объявлений вывесили списки тех, кто отправляется на сельхозработы. Начала работ – с понедельника на следующей неделе, срок командировки – ориентировочно месяц, но дату завершения и отъезда домой, как всегда, по мере завершения уборочной уточнят. Сбор на автобусы – на заводских проходных в шесть утра. Просьба к отъезжающим – не опаздывать.

Люди толпились у доски, читали и с неудовольствием выискивали свои фамилии в списках, кто-то плевался, а кто-то даже тихо матерился. Не было лишь никакого веселья и радостного ажиотажа.

Яшка некоторое время понаблюдал со стороны, но подходить к объявлению не стал. Собственно говоря, он и так знал его содержание. До самого конца дня он разыскивал Женю, чтобы поделиться новостью и даже немного попенять за то, что тот так ловко и без предупреждения сдал его своему дядюшке. Но дверь в комитет комсомола оказалась закрытой, а в курилке комсорга не было. Даже выздоровевший Мартьяныч сегодня ничем не порадовал. Узнав причину поисков, он лишь вздохнул и глубокомысленно изрёк:

– Да уж, хлебнёшь ты там, братец! Хорошее дело сельхозработами не назовут. Подставили тебя этот жирный райкомовский кот со своим боровом-племянничком! Но ничего не поделаешь: дали задание – крутись. Не ты первый, не ты последний…

12. Спуск в ад

Центральная усадьба совхоза «Ленинский путь» располагалась в большом селе Пеклино. Добираться до него из города предстояло больше часа.

Яшка ехал на заднем сиденье в жигулёнке, забрызганном грязью по самую крышу вместе с парторгом Конюхом и бессловесным профоргом завода, фамилию которого так и не узнал. Вместе с ними поначалу собирался ехать и Женя Барков, но в последний момент отказался, опять сославшись на какие-то неотложные комсомольские дела. Яшке очень хотелось переброситься с ним хотя бы несколькими словами, но встретиться до отъезда так и не получилось. А может, Барков просто скрывался от Яшки и не хотел с ним объясняться?

За жигулёнком тяжело переваливались по размытой сельской дороге четыре автобуса с работниками завода. Пока шоссе тянулось от города до районного центра, ехали довольно быстро и по относительно чистому асфальту, но как только свернули на извилистую песчаную дорогу, ведущую к центральной усадьбе, тут-то и начались девятибалльная качка и скачки на ухабах.

– Будете, Яков, базироваться на центральной усадьбе с группой работников. Раз в два дня звоните мне на завод, отчитывайтесь о том, как идут дела, – напутствовал Конюх, без интереса поглядывая в окно на унылые обочины, заливаемые непрерывно моросящим дождиком. – Остальных расселите там, куда укажет директор совхоза, но к людям периодически наведывайтесь с проверкой. Пускай знают, что всё у вас на контроле. Особо спуску никому не давайте, а то сядут на шею. Народ у нас такой… Справитесь?

– А куда мне деваться? – усмехался Яшка, но ему было вовсе не до смеха. Сколько времени ему предстояло провести здесь, никто определённо сказать не мог, но, ясное дело, раньше конца уборочной уехать отсюда не получится. Ему уже казалось, что он спускается в какой-то ад, где ему предстоит долгое время жариться на адской сковородке, а когда удастся выбраться оттуда хотя бы в чистилище, никто даже предположить не может… Тьфу, какие жуткие аналогии!

Когда въехали на центральную улицу Пеклина, Яшка принялся с интересом разглядывать довольно справные кирпичные дома местных жителей, обнесённые высокими заборами. От души немного отлегло, потому что чувствовалось, что это не совсем глухая деревушка, в которой если что-то и оставалось из развлечений приезжим, то только пить водку и вкалывать до потери сознания с утра до ночи. Собственно говоря, и здесь развлечений не особо много, но всё равно это называлось центральной усадьбой.

Они проехали сельмаг, правда, закрытый, потом клуб с неряшливыми белыми колоннами «а-ля барская усадьба» по фасаду и остановились у длинного приземистого правления совхоза с замершим перед входом памятником вездесущему Ильичу с протянутой рукой. Чувствовалось, что памятник изрядно пострадал от погодных условий, и его регулярно подновляли то серебрянкой, то бронзовой краской, а в тех местах, где гипс крошился, краска, положенная в несколько слоёв, со временем отваливалась и прихватывала всё новые и новые куски гипса. Как ни странно, но лучше всего сохранилась ленинская рука, указывающая куда-то в поле, расстилающееся за последними жилыми домами.

Жигулёнок и автобусы притормозили, и первым вышел Конюх. Жестом указав, чтобы люди пока сидели в автобусах и не разбредались, он поманил за собой Яшку:

– Пошли в правление. Странно, что никто не вышел встречать…

Двустворчатые грязноватые двери оказались закрытыми на большой амбарный замок. Конюх потоптался в нерешительности перед ними и удивлённо посмотрел на Яшку:

– Что-то я этих местных не понимаю! Должны же были встречать нас или хотя бы дождаться, а куда они все подевались? Предупредили же их! – он глянул на часы. – Ещё и девяти утра нет! Неужели все уже в поле?!

– Нужно немного подождать, – почему-то стал заступаться за совхозное начальство Яшка, – может, опаздывают или начинают работу… позже!

Тем временем люди из автобусов всё же начали потихоньку выбираться наружу, а кто-то из мужиков уже помчался к сельмагу. Видно, не обратили внимание, что на его дверях тоже висел замок.

– Ну, и что будем делать? – Яшка покосился на Конюха, который почему-то больше не напоминал Азнавура, совершенно не вписывающегося в здешние сельские реалии.

– Подождём немного. А потом будем звонить в райком и жаловаться на здешних лентяев!

– Звонить? Откуда?

– Ну, когда-то же они придут в правление! Отсюда и позвоним!

– Я бы не начинал знакомство с местной публикой с жалоб в вышестоящие инстанции, – неожиданно выдал осторожную идею Яшка. – Сперва надо разобраться.

Конюх удивлённо покосился на него:

– А ты, братец, и в самом деле дипломат! Не ошибся в тебе секретарь райкома. Честно признаюсь, я был против твоей кандидатуры… Теперь думаю, что с местным начальством ты поладишь.

На похвалу Яшка не отреагировал, но решил проявлять инициативу уже без указаний Конюха. Парторг-то рано или поздно уедет назад в город, а Яшке тут жить неизвестно сколько времени. С местной публикой лучше раньше времени не конфликтовать. Они тоже могут наябедничать, но уже в свой райком.

Он хотел было зайти в ближайший дом и поинтересоваться у хозяев, где искать директора или кого-нибудь из правления, но не успел. В конце улицы показался пропылённый УАЗик, на всех парах несущийся к правлению.

Конюх приосанился и сдвинул брови:

– Я им сейчас выскажу всё, что думаю! Требуют людей, чтобы урожай помогли убрать, а как сами работают? Нет, всё равно позвоню в райком, пускай их поставят на место. А то потом будут кричать, что им шефы плохо помогают. Сами даже встретить их по-человечески не могут!

Из подъехавшего УАЗика выскочил молодой парень в поношенной куртке-болонье и брюках, заправленных в высокие резиновые сапоги.

– Здравствуйте, гости дорогие, – закричал он издалека, – Пал Егорыч послал меня вас встретить…

– Кто такой Пал Егорыч? – хмуро поинтересовался Конюх. – Директор совхоза?

– Не-е, бухгалтер!

– А где сам директор?

– В отъезде, вернётся только завтра. У него племянница замуж выходит, на свадьбе он в соседнем селе…

– Свадьба? Какая во время уборки свадьба, когда каждый световой день на счету? – проявил знание сельской жизни Конюх. – Как такое можно? Кто допустил?

– А кто может не допустить? – парень развёл руками и даже засмеялся. – Директор сам себе хозяин – хочет работает, хочет отдыхает. Он так и говорит всегда: шефы из города приедут и всё уберут, а мы им помогать будем. По возможности…

– Да уж, неплохо вы устроились! – проворчал Конюх. – А ты кто такой?

– Бригадир полеводов. Колькой меня зовут.

– Тёзка, значит, – немного оттаял парторг. – Ну, и что мы с тобой, Колька, будем делать сейчас?

– Как что? Расселяться по хатам. Сколько вас приехало?

– Сто сорок шесть человек. Пятеро подъедут позже.

– Ничего себе! – почесал затылок бригадир Колька. – Мы столько и не ждали! Пал Егорыч говорил, что нам человек пятнадцать-двадцать вполне хватило бы… Куда же я такую ораву расселять буду?

– Нам, что ли, в город возвращаться? Вы понимаете, что говорите? Да ваш Пал Егорыч просто вредитель какой-то! – лицо Конюха побагровело, но в голосе уже чувствовались нотки явной неуверенности.

Некоторое время Колька напряжённо о чём-то размышлял, потом махнул рукой:

– Отпустить домой я вас не имею права – нас потом за это по головке не погладят… Пошли в правление. Я оттуда позвоню нашему бухгалтеру, будем думать, что с вами делать. Я-то кто – всего лишь бригадир, и мне надо в поле с людьми быть, а не базарить в правлении с шефами из города…

Он быстро разыскал ключ от замка под половицей и открыл дверь в помещение. Вместе с Яшкой и Конюхом они прошли через небольшой закуток с пустым столом и старой пишущей машинкой на нём в большую нечистую комнату с низкими потолками, где кроме стола с телефоном и большого сейфа в углу ничего больше не оказалось. Вероятно, это был кабинет директора совхоза. На стене пылились развешанные диаграммы и старые выцветшие плакаты, на которых уже ничего не просматривалось, а кроме того какие-то графики и приказы, неряшливо отпечатанные на пишущей машинке.

Колька принялся накручивать диск телефона и с кем-то разговаривать. Конюх по-хозяйски расположился на месте директора совхоза и стал разглядывать какую-то оставленную на столе бумагу. Яшка некоторое время постоял посреди комнаты, потом вернулся в сени, где заметил жестяное ведро с водой и ковшик для питья. Выпив холодной, но чистой и вкусной воды, принялся ждать.

До него доносились голоса Конюха и Кольки, но он почти не вслушивался в опять вспыхнувшую перебранку, притом Конюх уже откровенно пугал, что сейчас всех развернёт и уедет в город, где сразу пойдёт в райком, а то и в обком партии, и там поднимет скандал, доложит о всех безобразиях, творящихся в совхозе. Пускай директор после этого пеняет на себя. Колька оправдывался и повторял в сотый раз, что ничего не решает, и дождитесь, мол, завтрашнего дня, когда директор вернётся со свадьбы, тогда и порешает все вопросы. Что же касается расселения, то и без директора что-нибудь придумаем.

Наконец Конюх, злой как оса, выскочил в сени и, вытягивая на ходу сигарету из кармана, поманил за собой Яшку:

– Значит, слушай меня внимательно. Сейчас подъедет этот их бухгалтер, который расселит на центральной усадьбе человек двадцать-двадцать пять. Больше тут расселить не получится. Остальных повезут по соседним деревням. Правда, тамошние жители пока не предупреждены, что у них будут жить постояльцы, но бухгалтер обещал сам с ними поговорить. Уверяет, что проблем с расселением не возникнет, а если возникнет, то у него есть свой собственный способ на селян надавить… Мне же сейчас необходимо возвращаться в город, и я заберу с собой все автобусы. Нужно их вернуть в автохозяйство до темноты, чтобы лишние деньги не переплачивать. Люди же пускай пока посидят на воздухе и подождут. Ничего страшного – пока не холодно. Их чуть позже развезут по местам на грузовике, который сейчас подойдёт.

– Как людям ждать на воздухе? – заныл Яшка. – Посмотрите, дождь какой! Промокнут же и простудятся, а кто потом работать будет?

– Пускай в правлении соберутся, – жёстко обрубил парторг, – мне их что – за ручку водить?!

– А с питанием что делать?

– Бригадир сказал, что у них столовая есть, и бухгалтер распорядился, чтобы на всех обед наварили. Повариха, правда, домой ушла, но её вызвали. Так что часа через два всех покормят… Что у нас ещё?

Яшка неуверенно пожал плечами:

– Не знаю. Нужно сперва людей расселить и накормить, а там видно будет.

– Короче, решай вопросы, теперь уже ты тут начальник, а не я… Меня время поджимает. Ещё в райком надо доложить, что всё у нас прошло нормально.

– Как это нормально?! – удивился Яшка. – Мы же ничего не решили! Вы обещали бочку накатить на местных за то, что так халатно к своим обязанностям относятся…

Конюх высокомерно глянул на него и принялся разъяснять прописные истины, с которыми Яшка был пока не знаком:

– Ты ещё, братец, совсем молодой и неопытный! Не знаешь, что жаловаться на эту публику бесполезно. И не только бесполезно, но и опасно. Пожалуешься – тебе же аукнется.

Всё равно наши городские райкомовцы ничего сделать не смогут, потому что они для совхозного начальства не указ. У него есть собственный райком, который за своих горой стоит и никогда в обиду не даст. Они всегда выкрутятся, что, мол, это мы, городские, приехали сюда и начали качать права не по делу. Заявят, что мы потребовали такие условия для проживания, каких нет даже у местных жителей…

– Но это же неправда!

– Этого никто проверять не станет, и поверят только своим. То есть в любом случае мы в дураках окажемся. Понимаешь?.. Небось, заметил, что, когда я их припугнул, мол, пожалуюсь в вышестоящие инстанции, они нисколько не испугались, потому что знают, что это пустые хлопоты. Сила на их стороне, поэтому и делают всё, что хотят.

– Как же мне тогда поступать?

– Дождись, пока начальство появится, и старайся с ним не конфликтовать. Людей сегодня они так или иначе расселят, не оставят на ночь без крова. Обед тоже будет, как пообещали. А завтра с утра ты обязан быть на оперативке в правлении, там все вопросы и порешай. Пожёстче, но палку не перегибай. Договорились?

После отъезда Конюха и арендованных автобусов, из которых людей высадили под усилившийся дождь, Яшка совсем приуныл. Он-то думал, что приедет сюда, и здесь им будут рады, а выходило, что никому они не нужны. Но и отпускать их отсюда никто не собирается. А самое дурацкое, что нигде концов никаких не сыщешь. Впору волком завыть от бессилия.

Но долго унывать не получалось, потому что темнело довольно рано, и пора было приступать к своим непосредственным обязанностям руководителя.

Первым делом он потребовал от бригадира Кольки найти временное помещение для людей, чтобы они не мокли на улице. Для этого Колька слетал на своём УАЗике за заведующей клубом дородной тёткой с грубым мужским голосом, которая с большой неохотой открыла двери клуба и пропустила людей внутрь, непрерывно сообщая, что убьёт каждого, кто коснётся клубной мебели или не дай бог полезет в кинобудку. Всех, естественно, разместить в клубе не удалось, поэтому оставшиеся набились, как сельди в бочке, в правлении и принялись ждать, пока их начнут развозить по квартирам.

Тридцать человек удалось разместить по домам в Пеклино, притом каждого из хозяев пришлось уговаривать повторно и даже стращать, но тут Яшке здорово помог бригадир, иначе ни с кем из местных он не нашёл бы общего языка. Каждый из хозяев, помимо обещанных денег за постой, требовал ещё каких-то дополнительных льгот, и бригадиру не оставалось ничего иного, как пообещать их от имени отсутствующего директора. Базарный торг с криками и руганью, который то и дело начинался при этом, вскоре надоел Яшке пуще пареной репы, и он каждый раз отворачивался и ждал результата в стороне, не вслушиваясь в перебранку.

Перед самым обедом подъехал бортовой грузовик, на котором предстояло развозить людей по соседним деревням на постой, но решено было сперва накормить приехавших обедом, потому что ужина не предвиделось, а уж после обеда бригадир отправится вместе с людьми, чтобы продолжать дипломатические переговоры с хозяевами в остальных деревнях. Сражения с хозяевами наверняка предстояли нешуточные, но Колька бодрился.

– Ты, брат, оставайся тут, – сказал он Яшке, фамильярно похлопав по плечу, – устраивайся и проследи, что никто ваших не обижал. Если обидят, вечером скажешь мне, я разберусь. Они у меня все вот здесь! – и он потряс в воздухе грязным кулаком и погрозил улице. – Я им тогда, гадам, так закрою наряды, что они у меня по миру пойдут! Из лебеды похлёбку жрать будут!.. А вечером, когда всех расселим, подскочу к тебе, сядем повечеряем и поговорим о жизни… Идёт?

13. Бермудский треугольник

В Пеклино Яшка решил оставить самых ненадёжных и молодых участников «трудового десанта» – тридцать юных особ, выпускниц профтехучилища, поступивших на завод совсем недавно и определённых в учебный цех на стажировку. Ясное дело, что особого доверия к этой дикой дивизии не было, поэтому лучше было в отдалённые деревни отправить публику постарше и посолиднее, которых контролировать почти не надо. А за этими девицами – и его об этом предупреждали ещё на заводе – нужен глаз да глаз.

Как следует вымотавшись в тот день, Яшка наконец вернулся в свою штаб-квартиру – так он теперь называл дом, в котором поселился вместе с восемью юными созданиями. Встретили его восторженно. Девицы в своём молодом начальнике души не чаяли, и уж неизвестно, как некоторые из них собирались строить с ним будущие производственные отношения, но Яшка сразу дал себе старинный мудрый зарок: не воровать там, где живёшь, и не жить там, где воруешь.

Хозяйка, совсем ещё не старая женщина, на пару с мужем, слесарем из местных ремонтных мастерских, решили тоже не ударить лицом в грязь перед начальником такой большой группы шефов, тем более, всем уже было известно, что каждое утро он обязан являться на пятиминутку в правление, а там будет разговаривать на равных с грозным директором и… мало ли, на что способен этот чернявый молодой парень? Лучше с ним не ссориться, а жить по возможности мирно.

С ужином, по собственной инициативе приготовленном хозяйкой и оставленным для него, Яшка решил не торопиться, а дождаться вечернего появления бригадира Кольки. Тем более хозяин, услышав о нём, сразу заявил, хитро усмехаясь:

– Этот, если пообещал, непременно явится! Да ещё бутылку с собой прихватит – как же без неё общаться-то?! Ты, начальник, своих подопечных спать отправь, чтобы не мешали разговору, а мы втроём посидим, повечеряем, да и я не бедный – тоже бутылку со своей стороны выставлю…

Где-то около десяти часов вечера, когда на дворе уже стояла глубокая ночь, а у Яшки, неподвижно сидящего за столом в ожидании гостя, начали от усталости слипаться глаза, за окном послышалось надрывное урчание подъезжающего к калитке УАЗика. Хозяин выглянул из-за занавески на улицу и радостно закричал:

– А вот и гость дорогой пожаловал! Ну-ка, жена, быстро из печи чугун с картохой доставай, и мяса к ней побольше положи. Не скупись!

Колька и в самом деле притащил бутылку «Старки» и, словно оправдываясь, сообщил, потирая ладони:

– В сельмаге кроме этого пойла, ничего другого не было! Его-то у нас только городские пьют, так что не обессудьте – что было, то было. Но я намекнул продавщице, чтобы простой водки побольше завезла, потому что шефы приехали.

– Директор же запретил во время уборочной водку продавать! – загоготал хозяин.

– Так это для наших, для меня с тобой… А городским можно.

– Ничего страшного, не пропадём без водки. У меня про запас тоже кое-что имеется. Это – всем годится!

Из стенного шкафчика хозяин извлёк литровую бутылку мутноватого самогона и водрузил на стол рядом со «Старкой».

– Вот теперь полный комплект! – он полюбовался бутылками, радостно потёр руки и расставил перед гостями большие алюминиевые плошки.

Помимо чугуна с картошкой и отваренного отдельно мяса, хозяйка нарезала большими шматками сало и хлеб. Посреди стола, рядом с бутылками, водрузила большую тарелку с солёными помидорами и огурцами.

– Если запивать захотите, то молоко в бидоне на окне, – сказала она, зевая, – а я пошла спать. Завтра рано вставать – корову доить и на поле… Потом молоко на ледник вынесете. Не забудете?

Пили из гранёных стаканов, которые хозяин протёр для чистоты несвежим полотенцем. По первой пошла «Старка», но чувствовалось, что бригадиру и хозяину она не по нраву. От самогонки Яшка благоразумно отказался, пообещав, что обойдётся магазинным напитком, после чего собутыльники почувствовали себя более раскованно и принялись за свой традиционный самогон.

Пока рты были набиты, никакого разговора не получалось, но спустя некоторое время, когда все слегка осоловели и согрелись от выпитого, бригадир солидно доложил Яшке:

– Людей расселил по домам, не беспокойся, начальник. Никто не будет ночевать под открытым небом и не останется голодным. Правда, народ у нас малость скуповатый, ты сам видел, и пришлось почти с каждой хозяйкой разругаться в пух и прах, но куда им деваться-то? Никто не хочет ссориться с директором. Они же знают, что я ему завтра по утряночке всё доложу и ещё приукрашу, чтоб жизнь малиной не казалась… А он у нас мужик строгий, за словом в карман не полезет. Да и наказать может так, что мало не покажется.

– Ну, зачем людей обижать? – заступился за местных Яшка. – Всегда можно договориться спокойно и прийти к обоюдному согласию…

– Не-е, с нашими людьми без нажима нельзя! – запротестовал хозяин. – Ты ему сегодня доброе сделаешь, а он тебе завтра на шею сядет. Вот, помню, был у меня случай. Пригнал к нам в мастерские мужик свой комбайн в ремонт, а проставляться не хочет…

Но никому не хотелось слушать рассказы о поломанном комбайне, и Колька его перебил:

– Завтра чуть свет я за тобой, начальник, заеду, и отправимся на пятиминутку в правление…

– Зачем за мной заезжать? – удивился Яшка. – Правление же – вон оно, через дорогу. Три минуты ходьбы. И никакой машины не надо…

– Э-э, пешком ходить не солидно! Люди тебя не поймут. Начальство должно ездить на транспорте. Тебе тоже выделят в совхозе машину, чтобы разъезжал по своим бригадам и на совещания не опаздывал. А иначе уважать перестанут! Тебе ж надо будет, кроме всего, продукты своим подопечным по деревням развозить – они же не будут на шее у своих хозяев сидеть…

– Какие ещё продукты? – ещё больше удивился Яшка.

– Будешь для них мясо получать на свинокомплексе, овощи на складе, сахар и крупу из магазина. Мало ли что ещё… Тебе завтра всё объяснят. У меня не спрашивай – я маленький человек, бригадир полеводческой бригады. Под моим началом будут только те из ваших, кого пошлют на картошку, капусту, сахарную свёклу и морковь. А остальное – не ко мне…

Он наполнил Яшкин стакан наполовину «Старкой», а себе и хозяину по полному стакану самогона:

– Ну, поехали! Чтоб коровы яйца несли и куры молоко давали!

После того как очередной раз выпили и закусили, Яшка задал вопрос, который давно хотел задать кому-нибудь из местных:

– Расскажи что-нибудь о вашем Пеклине и о том, что в округе есть. Интересно же знать.

Колька с хозяином переглянулись, и хозяин с готовностью приступил к рассказу:

– Место тут у нас не простое, а волшебное. Его наши люди называют Бермудским треугольником. Кто сюда попадает, тот отсюда редко выбирается…

– Ничего себе! – ахнул Яшка. – Это что ж такое – и нам отсюда не выбраться?

– Нет! – заржал хозяин. – К вам это не относится. Вы, городские, пробудете здесь какое-то время и потом к себе домой спокойно вернётесь. Я говорю о наших, то есть о тех, кто здесь испокон веков живёт, уже не одно поколение…

– И что же – никто из села не бежит? Что-то я не заметил.

– Ну, это совсем другое!

– Подожди, – пьяно перебил его Колька, – дай объясню человеку, а то ты его застращаешь, что он завтра подхватится и удерёт. Яков мужик нормальный – побольше бы таких начальников… Так вот, тут у нас в округе три больших села. Наше Пеклино – здесь выращивают в основном картофель и овощные культуры. Это, как говорится, наше всё. В двадцати километрах от нас находится село Зеленино, в котором расположен большой свинокомплекс. Там свиней разводят и есть свой мясокомбинат. Это их основная специализация. Мы им из Пеклина корма поставляем. А вот уже по трассе, ведущей в райцентр, находится ещё одно село Юрасово, там недавно построили большой спиртзавод. Проще говоря, мы им сдаём картофельную некондицию, и они её перегоняют на спирт-сырец. Ну, это такой спирт, который пока не очищен, но пьётся – будь здоров как! Этот спирт они продают на ликёро-водочные заводы по всей области… Вот и рассуди сам, если человек живёт в каком-то из этих трёх сёл, то что ему ещё нужно для жизни? Картошка, мясо и спирт есть – мало, что ли? Хлеба он всегда в сельмаге купит или, в крайнем случае, в райцентр на попутке слетает. Не жизнь, а малина! Куда отсюда подашься? Всё, за исключением хлеба, для наших почти бесплатно! Коммунизм тут у нас почти что…

– Что же вы, – усомнился Яшка, кивая на бутылки, – не спирт на стол выставляете, а самогонку гоните да «Старку» в сельмаге покупаете?

– Так это для таких гостей, как ты! Вдруг спирт не пьёшь? – развёл руками Колька и спохватился. – Если хочешь сейчас спирта, то нет проблем – тебе хозяин мигом поднесёт стаканчик, ну или я домой слетаю, привезу. Хоть целую канистру. Пей не хочу…

Яшка отчаянно замотал головой:

– Нет, что вы! Это я для интереса спросил, а на самом деле мне уже и этого хватит… Давайте, братцы, заканчивать застолье и спать ложиться. А то уже полночь… Завтра во сколько вставать?

Колька глянул на часы и задумался, словно решал какую-то трудную задачу:

– Заскочу завтра за тобой… ну скажем, в семь. Устроит?

– Во сколько в конторе начинается пятиминутка?

– Это уж как директор появится. Он тут недалеко живёт, на другом конце села. Но кто ж его подгонять станет, если даже опоздает? Во сколько приедет, во столько и пятиминутка начнётся. Не бойся, не опоздаем! Без нас не начнут…

Проснулся Яшка с первыми петухами. Голова, как ни странно, не болела, а только была тяжёлой, но он-то ничего, кроме «Старки», вчера и не пил, да и то немного. Всё-таки устал с дороги изрядно и опасался, что его развезёт. Зато его вчерашние собутыльники разгулялись не на шутку и оприходовали не только литровую бутылку самогонки, но и извлечённый в доказательство Яшке из каких-то хозяйских тайников припрятанный спирт-сырец.

Вчерашние пэтэушницы пока спали, и будить их раньше времени Яшка не стал. Нужно сперва получить в правлении разнарядки на работу, а потом уже поднимать дикую дивизию. Так Яшка сразу окрестил про себя девушек-работниц.

Перекусив на скорую руку картошкой и молоком, оставшимися после вчерашнего застолья, он накинул телогрейку, натянул на голову вязаную шапочку и вышел на крыльцо вытянуть первую утреннюю сигарету. Сколько их ещё предстоит выкурить за сегодняшний день? А он, судя по всему, обещал быть длинным и нелёгким.

Хорошо, хоть надоевший дождик к утру прекратился, и сквозь низко висящие над крышами облака даже проглядывало неяркое осеннее солнышко. Правда, оно скоро снова скрылось в облаках, однако дождь пока не накрапывал.

В домах в округе, чувствовалось, начиналась неспешная сельская жизнь. Где-то уже топились печи, и из труб тянулись в небо дымки, кое-где позвякивали вёдра, видно, хозяйки шли доить коров. Где-то за заборами лаяли собаки, но никаких других звуков больше не было.

Где же этот развесёлый бригадир, подумал Яшка, глядя на часы. А было уже четверть восьмого. Некрасиво опаздывать в свой самый первый день на совхозную пятиминутку. Тем более, от Яшки теперь зависела работа почти ста пятидесяти человек, специально для этого сюда привезённых.

– Придётся всё-таки к начальству топать пешком! – вслух проговорил он сам себе и бросил взгляд на размытую и разбитую колёсами грузовиков дорогу, ведущую в правление. Отсюда здание видно, конечно, не было, но топать недалеко, хоть и по колено в грязи. Наверняка это не самое большое удовольствие из предлагаемых в деревенском ассортименте, однако деваться некуда, и Яшка, запахнув поплотнее телогрейку и отбросив окурок, спустился с крыльца.

Некоторое время он вслушивался, но знакомого урчания Колькиного УАЗика так и не раздалось. Вздохнув, пошёл, прижимаясь к заборам, по высоким мясистым лопухам, где грязи было поменьше.

Идти пришлось гораздо дольше по времени, чем он предполагал. Дорога петляла между домов, а в одном месте, в низине, вообще оказалась заполнена дождевой водой. От забора и до забора метров на пятьдесят вперёд расстилалось небольшое озерцо, которое нужно было как-то преодолеть. Но сворачивать на боковые проулки Яшке не захотелось. Заблудиться тут, конечно, не заблудишься, но за домами шли огороды, пробираться по которым совсем уже никуда не годилось. Мало ли что подумают.

По пути ему попался местный сельмаг, перед которым стоял грузовик с опущенным бортом. Шофёр и дородная тётка в белом нечистом фартуке, наверное, продавщица, выгружали какие-то коробки и ящики. Подходить к ним и здороваться Яшка не стал, чтобы не терять драгоценное время. Они сами заметили его, и тётка, помахав рукой, громко закричала:

– Это вы начальник шефов, приехавших на картошку?

– Ну, я, – отозвался Яшка, – здравствуйте…

– Скажите своим людям, что я завезла свежие пряники и сушки. Пускай приходят.

– Неужели они пряников у себя в городе не наелись? – усмехнулся Яшка.

– А вы за всех не говорите! – засмеялась в ответ продавщица. – С работы придут, с устатку захочется чайку попить с чем-нибудь вприкуску – вот и пригодятся мои сушки.

– Спасибо, передам!

– А водку завезут завтра, так что не волнуйтесь…

И в самом деле, какой-то Бермудский треугольник получается, раздумывал Яшка, вышагивая по лопухам дальше. Всё, что необходимо человеку, чтобы не помереть с голоду, тут есть – картошка, мясо, спирт и вот теперь пряники с сушками… А что ещё нужно? Какие-то блага цивилизации? Телевизор? Так он есть в каждом доме. Крыша над головой? Здесь и так никто не ночует на улице… Может, мы сами себе усложняем жизнь всевозможными искусственными вещами, а их по большому счёту и не требуется… И всё же, как быть с книгами, стихами и музыкой?

Усмехнувшись, Яшка пошёл дальше.

Ну, вот наконец впереди замаячило здание правления. Около него уже было припарковано несколько автомобилей – серая заляпанная рыжей глиной «Волга», пара грузовиков и даже один трактор с прицепом. Но Колькиного УАЗика среди машин пока не было.

14. Пятиминутка

Закуток со столом и пишущей машинкой перед дверями в директорский кабинет уже не пустовал. На стуле восседала молодая русоволосая девица и, не обращая внимания на посетителей, красила губы ярко-красной губной помадой.

– Тебе чего в такую рань? – спросила она писклявым голосом, не глядя на посетителя, потом всё-таки соизволила взглянуть на Яшку и отчего-то сразу покраснела. – Ой, простите, я думала, что это… Впрочем, не важно. Григорий Иванович только подъехал и пока занят. У него Пал Егорыч, наш бухгалтер. Вы можете присесть и подождать.

Она указала рукой вокруг себя, но присесть было не на чем. Никаких стульев, кроме того, на котором она сидела, в закутке не оказалось.

– Когда пятиминутка начнётся? – поинтересовался Яшка.

– Пятиминутка? – переспросила девица и надолго задумалась. – Сейчас Григорий Иванович освободится, и я у него спрошу…

– Люська, – донёсся из-за двери низкий мужской голос, – ты это с кем там лясы точишь? Нет покоя от твоих женихов! Гони их сейчас же, пускай лучше отправляются на работу, а не просиживают в правлении!

– Я сейчас, подождите… – пискнула девица и юркнула в дверь.

Впрочем, отсутствовала она недолго, а выскочила сразу и торжественно объявила Яшке:

– Можете проходить, Григорий Иванович вас уже давно ждёт!

Она придержала дверь, пока Яшка проходил внутрь, и оставила приоткрытой, чтобы слышать всё, о чём будут разговаривать.

Хозяином кабинета оказался грубоватый большой мужик с коричневым волевым лицом, неуловимо напоминающий сказочного Карабаса-Барабаса, хоть никакой бороды у него не было, и одновременно плакатного строителя коммунизма с квадратными суровыми формами. Грубая бугристая кожа была хорошо выбрита, лишь редкие седые волосинки оставались в складках щёк. Пиджак, обильно посыпанный перхотью, мятая клетчатая рубашка – вот и весь портрет местного царька.

– Мне уже звонило начальство, – не здороваясь протрубил Григорий Иванович, – просило оказать всяческую помощь. Что ж, окажем – как не оказать! Как самого звать-то хоть?

– Яков Рабинович.

– А, так ты из этих… из евреев, что ли?

– Это плохо? – сразу насупился Яшка.

– Да нет, – отмахнулся директор, – мне всё едино – что еврей, что татарин – лишь бы человеком был хорошим и на работе не филонил!.. А ты, я вижу, парень с норовом. Слова тебе поперёк не скажи!

– Да уж какой есть! – Яшка решил больше не церемониться, без спроса сел на стул перед директором и закинул ногу за ногу. – Когда пятиминутка обещанная начнётся?

– А она уже идёт, – директор с любопытством уставился на него и даже открыл рот. – Сейчас подъедут бригадиры, агроном и остальные. Будем решать вопросы. Тогда и раздам всем задания. А что касается ваших людей, то, помимо всего, пять человек мне нужны на току, остальные – в полном составе на картошку… Да, и ещё. Есть среди ваших людей автомеханики и слесари?

– Ну, не знаю точно. Я пока со всеми людьми не познакомился. Поинтересуюсь сегодня, когда увижу…

– Странно у вас городских как-то! – недобро хмыкнул Григорий Иванович. – Я у себя в совхозе всех рабочих до единого знаю и даже членов их семей по именам-отчествам. Что у кого болит, и кто чем дышит. А вы даже своих соседей по лестничной площадке не всегда помните. Разве это по-людски?

На этот вопрос Яшка решил дипломатично не отвечать.

– Давай пока ваши бытовые вопросы порешаем, – директор сделал вид, что не заметил Яшкиного недовольства. – Может, какие-то просьбы или пожелания у ваших людей появились? Говори, не стесняйся. У нас тут всё просто – что можем, то сделаем.

– Даже пока не знаю, что сказать. Вот встречусь с людьми сегодня, поговорю, выслушаю их, а потом вам передам.

– Понял… Теперь по питанию. Те, кто живёт на центральной усадьбе, могут питаться в нашей столовой утром и в обед. Вечером столовая закрыта, поэтому столоваться будут у себя дома. А все остальные – только дома. Хозяйки квартир уже в курсе. И вот здесь-то ты должен будешь организовать им доставку продуктов.

– Я? – удивился Яшка.

– Не перебивай и послушай, что дальше скажу. У тебя всё время будет под рукой машина с шофёром, которую я закреплю за тобой до самого конца вашего пребывания здесь. На ней ты станешь получать картофель, овощи и ещё некоторые продукты со склада, а также ездить в Зеленино за мясом раз в два-три дня, потом развозить по хозяйкам, которые будут готовить еду вашим людям. Мы уже с ними, повторяю, всё обговорили… Сейчас придут счетовод и кладовщик, с ними и закроешь все вопросы. Нормы расхода продуктов на человека у них есть. Вы не первые приезжаете к нам на заработки…

– На какие заработки? – хмыкнул Яшка. – Разве у вас тут что-то заработаешь?

– Вот в тебе и заговорила твоя национальность! – сразу встал на дыбы Григорий Иванович. – Русский человек – он промолчит либо спасибо скажет за то, что дают копеечку лишнюю заработать, а вашему брату всё мало…

– Ну, на таком языке я с вами разговаривать не собираюсь! – тоже завёлся Яшка и подскочил со стула.

– Сидеть! – рявкнул директор. – Я тебя никуда не отпускал! А будешь мне тут хвостом вертеть, позвоню куда следует, и тебя живо окоротят!

Некоторое время они молча сидели друг против друга и только скрипели зубами, потом директор неожиданно пошёл на попятную:

– Ладно, хватит! Мы ещё работать не начали, а уже собачимся. Урожай надо убирать, а не морковками меряться. Давай разговаривать по теме…

Он что-то ещё долго и путанно говорил о том, что приехавшие должны делать и чего не должны, но Яшка его почти не слушал, лишь кивал головой и ждал, когда его отпустят из кабинета. То, что с этим человеком он никогда больше не найдёт общий язык, было ясно. Вот бы ещё встречаться пореже, а ведь, наверное, придётся. Сказано же было являться каждое утро на эти дурацкие пятиминутки…

– Эй, парень, ты спишь, что ли? – донёсся до него голос директора. – Я с тобой разговариваю или с кем?

– Я всё понял, – хмуро проговорил Яшка. – Могу идти?

– Куда ты собрался? А с транспортом ты определился? А с объёмами работ?

– По ходу дела определюсь.

Григорий Иванович с интересом принялся разглядывать нахохлившегося Яшку, потом вздохнул и пробормотал:

– А ты, парень, и в самом деле не промах, как вижу! Ладно, сейчас дождёшься бухгалтера, заберёшь у него накладные, и он тебе разъяснит, что дальше делать. Он у нас спец по всем делам, не только по бухгалтерии… Грузовик, который за тобой закрепляю, увидишь около входа в правление. Шофёра Василием зовут. Скажи ему, что я велел быть с тобой весь день до вечера, пока все дела не порешаешь. А дальше видно будет…

– Спасибо. Я могу идти?

– Разве я тебя отпускал? – Григорий Иванович встал и подошёл к сейфу. – Ну-ка, запри дверь, чтобы никто не зашёл…

Он вытащил из сейфа початую бутылку «Старки» и тарелку с порезанными, но уже заветренными огурцами и лимоном.

– Давай за знакомство! Хоть оно и не совсем правильно началось, но лучше дружить, чем ссориться. Согласен со мной?

– Согласен…

Из того же сейфа он вытащил два гранёных стакана и разлил «Старку».

– Прямо с утра начинаем? – не удержался Яшка и усмехнулся.

– Здесь у нас свои правила, – директор подхватил один стакан и протянул Яшке второй. – Давай, и не спорь! На селе я твоё единственное начальство, а когда начальство приказывает, то бросай всё и делай, что велят!.. Ну, поехали!

В дверь кто-то постучал, и директор сразу откликнулся.

– Я занят! – закричал он грубым голосом. – Освобожусь, тогда подходи!

Тонкий Люськин голосок в ответ пропищал:

– Старшой этих приехавших ещё с вами? Его дожидаются агроном, бухгалтер, и водители спрашивают, когда за людьми ехать и куда их развозить на работу…

– Через пять минут он выйдет! – ещё громче гаркнул директор. – Потерпите!

За дверями хихикнули, но замолчали.

Яшка молча поднёс стакан к губам, и его горло сдавил спазм. Но он пересилил себя и выпил тёплую «Старку» залпом.

– Вот это по-нашему! – оказывается, Григорий Иванович внимательно следил за тем, как он пьёт, и не спускал с него глаз. – Ты не обижайся, что я вашу национальность упомянул. Это я не со зла. У нас тут всё по-простому – что видим, то и говорим. Может, и не всегда умное. Зато у вас в городе люди двуличные – говорят одно, думают другое, а поступает совсем иначе… Будь здоров!

Он выпил свой стакан и отставил его в сторону.

– Значит, так, парень. Сейчас иди, решай вопросы. Если кто-то начнёт артачится, говори, что я приказал. Ослушается – утром на пятиминутке доложишь… Всё, гуляй!

За дверями кабинета Яшку и в самом деле поджидало несколько человек. Никого из них, кроме припозднившегося бригадира Кольки, он не знал. А тот на правах старого знакомого начал представлять ему каждого из присутствующих, но имён их Яшка не запоминал. В голове уже приятно шумело от выпитого с директором, и люди, кажется, заметили, что он слегка навеселе, однако ни одного косого взгляда в его сторону не было.

Знакомясь с каждым за руку, он невольно отмечал про себя, насколько подобострастно эти люди относятся к новому, пока неизвестному начальнику. Да и начальнику ли? Может быть, со стороны это и выглядело уважением, но откуда ему взяться к совершенно чужому человеку? Ни его лично, ни его человеческих и деловых качеств никто из них не знал – откуда такое раболепие к заезжему барину? Неприятно и крайне пошло это выглядело со стороны, поэтому Яшка немного смущался. Словно попал в какую-то глухую старину двухсотлетней давности, где помещик мог за непослушание высечь холопа розгами на скотном дворе. Только какой из Яшки помещик?

Ему казалось, что с каждым из этих людей предстоит длительная беседа, в которой они станут разъяснять детали будущей работы, но всё оказалось гораздо проще. Агроном на пару с Колькой заявили, что прямо сейчас отправляются развозить людей по полям, картофельным и свекольным, и Яшке ехать с ними вовсе не обязательно. Вот потом, завтра или послезавтра, когда потребуется наказывать или подгонять лентяев – а такие непременно появятся! – Яшка сделает это с их подачи самолично, и тогда его присутствие действительно понадобится. Тем более у него теперь есть личный грузовик с шофёром по имени Васька – вот он, кстати, познакомьтесь, – тогда и сумеете проехать по всем бригадам. Сейчас же с ним отправляйтесь на склад – кладовщик ждёт и никуда не уходит – и получайте продукты для людей. После склада заедете на свинокомплекс в Зеленино и получите мясо. И вот когда полностью загрузитесь, начнётся самое важное – нужно будет развести по деревням, в которых поселили работников, и раздать хозяевам полученные продукты. Васька подскажет, кому и сколько завозить.

– Учтите, уважаемый, – напутствовал его бухгалтер, – у вас будут на всё накладные, и вам следует строго разговаривать с хозяевами, а главное, чётко указать, сколько и чего на проживающее количество людей положено. И на сколько дней. Не идите у них на поводу и не давайте слабины… Для чего такие строгости? Чтобы не требовали лишнего и не положили глаз на чужое добро, а то у них это в порядке вещей. И со своими людьми поговорите, что у нас тут не ресторан и разносолов пускай не ждут. Еда простая, но сытная. И, между прочим, не бесплатная. У каждого из зарплаты стоимость питания будет при окончательном расчёте вычтена… Были у нас раньше случаи, когда заезжие шефы даже собственное питание не отработали.

После того как агроном с бригадиром укатили развозить людей на работу, Яшка вдруг вспомнил, что так и не попросил их поинтересоваться, есть ли среди его подопечных механики и слесари для работы в мастерских, как требовалось директору. Да ещё чтобы кого-то отправили на ток. Хотя бригадир с агрономом наверняка и без него разберутся. Какой с него спрос сейчас – он никого из своих подчинённых с утра ещё не встретил, даже девиц, с которыми поселился в одном доме. Ему бы и в самом деле для начала с людьми познакомиться…

Все потихоньку разошлись, и в правлении остались только директор, закрывшийся в своём кабинете, писклявая Люська, опять принявшаяся за свою кроваво-красную губную помаду и шофёр Васька, который теперь ходил за ним тенью.

– Ну, что, брат? – спросил его Яшка. – Здесь нам больше делать нечего, поехали по делам?

– А то! – стрельнул по нему хитрым лакейским взглядом Васька. – Куда скажешь, начальник, туда и поедем. Нам цыганам…

– Цыган, что ли? – усмехнулся Яшка. Чувствовалось, что шофёр – парень весёлый и шебутной. С ним не соскучишься. – Только ты, Василий, не зови меня начальником. Яшкой меня зовут…

– Не-е, ну просто Яшкой звать несолидно! – запротестовал шофёр. – Надо по имени-отчеству. А то вас тут никто уважать не будет.

– По имени-отчеству не надо. Мы-то с тобой, небось, почти ровесники. Зови меня тогда просто Яковом. Так пойдёт?

– Пойдёт, – кивнул Васька. – Меня же всё равно зовите Васькой. Кто я такой – простой водила. А покличете Василием, так я, может, и не сразу вспомню, что это моё имя.

– Что-то вы тут разговорились, мешаете работать! – вдруг подала из-за пишущей машинки голос Люська. – Весь народ уже давно по полям разъехался, одни вы всё лясы точите…

– И в самом-то деле, – встрепенулся Яшка. – Поехали на склад!

15. Проверяющие

И потянулись суровые трудовые будни Яшки и его ста пятидесяти архаровцев. Дни летели за днями, и он потихоньку втянулся в однообразную, но совсем не скучную совхозную жизнь. С утра к его дому подкатывал Васька на своём грузовике, и они неслись по делам, рассекая хляби и вконец раздолбанные дороги, до которых никому испокон веков не было дела. Кое-где в пределах села местные умельцы худо-бедно латали совсем уже непроходимые бугры и ухабы – засыпали песок, иногда привозили из дальних карьеров дармовой гравий, но всё это бухалось в образовавшиеся на дорогах болота, размывалось непрерывными дождями, и местный люд уже привык к этим неудобствам, почти не роптал, принимая грязь как данность. За спиной люди, конечно, потихоньку поругивали директора, но никто ему в глаза ничего не говорил. Он же, наверное, чувствовал это, но делал вид, что занят другими, более неотложными делами. Тем более, на носу были заморозки, которые традиционно уничтожали немалую часть урожая, но и с этим, как видно, местные жители давно смирились как с необходимым злом, бороться с которым бесполезно. Наверняка, если бы в необозримом будущем однажды удалось собрать весь урожай подчистую и без потерь, то встал бы другой неразрешимый вопрос: что с ним делать и где его хранить?

Раз в два дня Яшка исправно заезжал на склад, загружался провизией, потом ехал на мясокомбинат, где его ожидала пара-тройка только что забитых свиных туш, традиционно просил тамошних работников порубить их на отдельные куски для каждого дома, где жили его люди, и потом ехал развозить уже по местам.

Примерно через неделю после начала работы директор сообщил, что в ближайшие выходные к ним подъедет на подмогу дополнительный трудовой десант с завода. Люди поработают бесплатно, а заработанные деньги пойдут в зарплаты тем, кто приехал сюда надолго. Денёк приехавшие будут по-ударному трудиться вместе с основной группой и в тот же день уедут домой. Конюх в телефонном разговоре с Яшкой сообщил, усмехаясь, что приедут его навестить все заводские друзья, так что будет нескучно, пускай готовится к встрече.

И этот день настал. Распределив всех по работам, Яшка не поехал традиционно проверять людей на поля, а остался на центральной усадьбе дожидаться гостей. Кто же приедет из его друзей? Откуда Конюх про них знает? Наверняка ему выложил весь расклад Женя. Только приедет ли он сам? Что-то не очень верилось, что у Баркова не найдётся именно на этот день неотложных комсомольских дел. Тем более, ноябрьские праздники уже на носу.

Да и денёк выдался неплохой. Зарядивший с вечера и не перестававший всю ночь дождик к утру закончился, и даже выглянуло неяркое, но довольно тёплое солнце. Яшка попросил своего боевого ординарца Ваську слетать в магазин, купить пару бутылок аристократической «Старки», потому что, ясное дело, угощать гостей местным самогоном или спиртом-сырцом не дело. Да и гости, судя по всему, наверняка приедут не пустыми. Так что день предстоял весёлый. Хоть какое-то разнообразие в этой бесконечной рутине.

Ближе к обеду стало известно, что автобус ПАЗ с гостями застрял в пяти километрах от Пеклино. Его пытались вытянуть проезжавшие мимо грузовики, но ничего не вышло. Григорий Иванович распорядился отправить на выручку трактор.

Прошло ещё два часа, и наконец, надрывно завывая на ухабах, трактор притащил к правлению скромный заводской ПАЗик. В нём оказалось всего пятнадцать человек под предводительством парторга Конюха. В основном это были женщины, оставившие дома маленьких детей, и несколько человек из руководства. Среди них Яшка с удовольствием разглядел Мартьяныча, одетого в невесть откуда взявшийся тёплый лётный шлем и меховую кожаную куртку на застёжках, и Баркова в старом демисезонном пальто и вязаной шапочке, с трудом натянутой на его большую голову.

Вместе с Яшкой на крыльцо управления вышел встречать гостей и Григорий Иванович.

– В самый раз, товарищи дорогие, к обеду приехали! – затрубил он и широко распахнул объятья, будто собирался обнять всех пятнадцать человек сразу.

Конюх внимательно осмотрел Яшку, но ничего ему не сказал, и сразу отправился к директору.

– Ну-с, где тут у вас фронт работ для нашего трудового десанта? – улыбнулся он Яшке перед тем, как пройти в директорский кабинет, но его азнавуровские глаза оставались по-прежнему серьёзными и холодными.

– Фронт работ? – переспросил Григорий Иванович и весело подмигнул. – Да он подождёт, этот фронт. Успеете ещё продемонстрировать чудеса трудового героизма, день длинный. А мы сейчас с дорожки перекусим, чем бог послал, а дальше видно будет… Может, и без вашей помощи на полях обойдёмся.

– Как это обойдёмся? – продолжал улыбаться Конюх. – Мы сюда приехали выполнять план уборки на сто пятьдесят процентов, а вы, значит, все лавры собираетесь присвоить себе? Нет, так не пойдёт. Где тут у вас грядки с картофелем?

Пока они так демонстративно любезничали и расшаркивались друг с другом, Мартьяныч с Женей подошли к Яшке, стоявшему в сторонке.

– Ну, рассказывай! – Женя принялся обнимать и тискать Яшку, словно и в самом деле страшно соскучился по нему. – Как тебе тут живётся-можется на свежем воздухе с обильной едой и простыми добросердечными селянами? Небось, уже нашёл себе пышногрудую румяную крестьянку и таскаешь её на сеновал? Признайся, где тебе лучше – тут на природе или на заводе при искусственном освещении и спёртом воздухе?

Яшка исподлобья глянул на его широкую улыбающуюся физиономию и высвободился из объятий:

– Издеваешься, что ли? Какие крестьянки?! Я же с твоей подачи в этот «рай» попал!

– А с чьей ещё! Ты меня ещё благодарить будешь за протекцию! Отдохнёшь, окрепнешь, загоришь. С тебя поляна, а то… – он оглянулся на Мартьяныча, – с его казённого спирта у меня уже изжога!

– Тут тоже спирт есть, но местного производства, – невольно выдал Яшка, – в Бермудском же треугольнике живём.

– Так и я о том! Знаю я этот ваш спиртзавод, пробовал его продукцию, – ещё больше обрадовался Женя. – Куда зря друзей не отправляем. Говорю же, благодарить меня ещё будешь…

– Спасибочки тебе за всё, благодетель ты наш!

Выглядело так, будто Женя после его слов со всего размаха впечатался в каменную стену. Розовое его лицо моментально побагровело, губы затряслись, и он угрожающе спросил:

– Не понял… Значит, ты недоволен своим назначением? Между прочим, тебя поначалу не хотели брать на эту должность, а я поручился и дядьку попросил посодействовать…

Тут вовремя вмешался Мартьяныч и оттащил его в сторону:

– Ну, что ты на человека наезжаешь? Тяжело ему, пока не привык к работе с людьми. Погоди, освоится – будет всё щёлкать, как орешки.

– Э-эх! – махнул рукой Женя и отошёл от них к Конюху и Григорию Ивановичу.

Тем временем поклоны и признания в любви закончились, и председатель, сложив ладони рупором, крикнул людям, всё ещё толпящимся у автобуса:

– Товарищи, просьба занести свои вещи в правление, а самим проследовать в столовую на обед. Его специально к вашему приезду приготовили. Столовая недалеко, моя секретарша Люся вас проводит… Да-да, прямо сейчас. А через час собираемся у правления и подъедет машина, которая отвезёт вас на поле.

Из дверей сразу же, как чёртик из табакерки, выскочила напудренная и накрашенная Люська в новой мохеровой кофте с блёстками и с растопыренными пальцами, потому что на ногтях ещё не просох только что наложенный лак.

– А мы, товарищи, – повернулся директор к Конюху и Баркову, – сейчас проследуем вместе со мной. Отобедаем в моём кабинете и заодно обсудим некоторые насущные вопросы.

Не оглядываясь на Яшку с Мартьянычем, надутый, как клоп, Женя отправился следом за парторгом и директором. Люська повела людей в столовую, и спустя некоторое время Яшка и Мартьяныч остались одни у крыльца правления.

– Ну, ты ж погляди, какая сука! – неожиданно злобно выругался Мартьяныч и даже закашлялся от возмущения.

– Ты о ком? – спросил Яшка.

– Об этом борове Женьке! Какой он всё-таки козёл – отправился бухать с директором и Конюхом, а меня не позвал с собой! А ведь я не последний человек на заводе, могли бы и проявить какое-то уважение! – он сдёрнул с головы свой лётный шлем и смахнул со лба моментально выступившие крупные капли пота.

– Что ты от него хотел? – рассудительно проговорил Яшка. – Это наше партийное руководство, у него свои прибабахи, а ты, технарь, на их фоне не котируешься.

– Да и чёрт с ними! Мы без них не пропадём! А вот они без нас… – Мартьяныч выудил из внутреннего кармана куртки большую плоскую фляжку с «озверином». – Пошли, куда-нибудь присядем. Только чем бы закусить?

Домой к Яшке, где их ждал накрытый стол и две бутылки «Старки», идти он отказался, зато в сельмаге они купили банку рыбных консервов, пачку печенья и буханку хлеба, а луковицу и пару яблок продавщица подарила им от доброты душевной. Уходить далеко от правления они не захотели, но Яшка постучал в дверь ближайшего к сельмагу дома, и сердобольная хозяйка разрешила им посидеть на лавке под навесом. Проходить внутрь друзья не стали, и хозяйка вынесла им пустые стаканы и плошку с солёными огурцами и помидорами:

– Чем богаты, ребятки, тем и рады! Выпивайте на здоровье!

– У нас стол получился не хуже, чем у них! – Мартьяныч с ненавистью мотнул головой в сторону правления. – Я этому толстому cвину всё припомню! Он ко мне теперь в лабораторию придёт и попросит, мол, Васильевич, опохмели после вчерашнего, налей рюмаху. Хрен он у меня получит, а не спирт!

Но долго злиться он не мог, а когда они выпили по первой и закусили, совсем оттаял:

– Ну, как тут у тебя? Никто не обижает? Рассказывай.

– А что рассказывать? Тебя сильно интересует, сколько гектаров убрали и сколько тонн картошки в бурты закатали?

– Нет, конечно. Всё равно в отчётах напишут столько, сколько потребуется. Ещё пара недель, и заморозки начнутся, тогда картошка, которую не успели выкопать, в земле помёрзнет. Сколько сумеют выколотить из-под снега, столько и отвезут на спиртзавод. Ясное дело, гниль ни на что не годится, кроме как на перегонку. И чем больше будет гнили, тем больше родина получит спирта!

– Откуда ты всё это знаешь?

– Думаешь, я на сельхозработы не ездил? Пока начальником не стал, каждую осень, как и ты, в грязи и дерьме куковал до белых мух.

– Тебя же, я слышал, сразу начальником лаборатории на заводе назначили…

– И про это тебе боров наболтал… А ездил я в таком же качестве, как и ты сейчас, руководителем группы. Всякое бывало – и с местными конфликтовал, и со своими цапался…

– Я и не знал, – удивился Яшка – а то бы перед отъездом советов у тебя попросил.

– Какие тут советы? Ты за пару дней сам во всём разобрался…

Они выпили по второй, и Мартьяныч, закурив, спросил:

– Ну, люди тут как?

– Как везде, не лучше и не хуже. Сам не знаешь, что ли?

– Знаю. Тем не менее всё-таки дам тебе кое-какие наводки, чтобы ты впросак не попал. Эти местные ребята только с виду такие простачки и добрячки. На самом деле они по хитрости любому городскому фору дадут. Возможности отхватить кусок от твоего каравая никто из них никогда не упустит, так и знай. Будут тебе наливать, по плечу хлопать, в уважении и вечной любви признаваться – не верь ни единому слову. У них в голове калькулятор без перерыва все твои проколы и грешки суммирует, чтобы при случае выложить кому надо. Ничего у них бесплатного не бывает – ни выпивки, ни поцелуйчиков.

– Да я уже понял…

– Ничего ты не понял! – отчего-то разозлился Мартьяныч. – Вот скажи, например, каждый день твоим работникам закрывают наряды, так ты их проверяешь?

– Ну, проверяю иногда, когда встречаю бригадира Кольку.

– У каждой из твоих групп есть старший? Они свой учёт ведут?

– Старшие есть. Ну, наверное, ведут. Но я от них требую, чтобы отвечали только за дисциплину и выход на работу.

– А ты не стесняйся и заставь, чтобы записывали цифры из нарядов, которые твой Колька закрывает!

– Зачем?

– Вот тебе и первая закорюка! – почти злорадствовал Мартьяныч. – Бригадир записывает одно и даже продемонстрирует твоему старшему верные цифры, а что будет дальше с этими нарядами, ты знаешь?

– Он их сдаст в бухгалтерию, и там всё потом подсчитают, наверное…

– Наверное! – передразнил Мартьяныч. – Общую сумму к оплате они поставят такую, какую захотят. Вернее, такую, какую директор прикажет поставить. А все эти наряды – бумажки, которые даже никуда не подошьют. Ты меня понял?

– Понял… – губы у Яшки задрожали. – Что же теперь делать? Мы тут уже почти полсрока отбарабанили.

– Остаётся одно. Перед окончательным расчётом топай в бухгалтерию со своим калькулятором и требуй, чтобы перед тобой выложили все без исключения наряды. Именно те, что подписывали на поле. Будут упираться – настаивай и скандаль. Никуда не денутся, выложат, а ты сядь в уголке и всё, не торопясь, подсчитай, а потом выдай им итоговую бумагу… Они, конечно, найдут иной способ, на чём тебя надурить, но всё равно сумма будет уже не та, что тебе собирались подсунуть вначале… А лучше всего, закорешись с главным бухгалтером, выпей с ним разок-другой – самый верный способ. Тогда он покладистей будет, – Сашка разлил остатки спирта из фляжки и с жалостью потряс ею в воздухе. – Эх, маловато я прихватил для такой беседы… Давай допьём, и у меня ещё есть, что тебе сказать.

Вкуса последнего стакана Яшка даже не почувствовал, настолько был обескуражен словами друга. А в том, что Мартьяныч – настоящий друг, который не даст его в обиду и посоветует, как поступить, он уже не сомневался. Такой разговор может происходить только между настоящими друзьями. Барков его вряд ли завёл бы, даже если бы и знал все секреты местной бухгалтерии.

– Так вот. У тебя, наверное, есть ещё работники, которые работают не только на поле?

– Пятеро трудятся на току и ещё трое в ремонтных мастерских.

– Там тоже внимательно проверь количество дней и часов работы. Попроси людей самих записывать, сколько отработали, а потом сверь с тем, что тебе в нос сунут.

– Понял. А по питанию что скажешь?

– Тут самая большая закавыка. Что касается питания, то с ним, честное слово, чёрт ногу сломает! И ты вряд ли разберёшься до конца в количестве отпущенных продуктов и их ценах. Но под контролем всё равно постарайся держать. Килограмм плюс, килограмм минус – это ещё куда ни шло, но и тут надо изображать из себя понимающего. Если местные это будут видеть, то и надуют не так сильно…

– Вот оно как, оказывается… – Яшка поставил стакан на скамейку и печально опустил руки. – А ты, когда был старшим, докладывал после возвращения обо всех этих безобразиях заводскому начальству? Или в том же райкоме партии?

– Думаешь, кому-то это интересно слушать? Попробуй я заикнись о каких-то нарушениях, мне первому по шапке и дали бы. Нужно было всё на месте решать, а не заниматься теперь склоками и сор из избы выносить. Не нужно быть таким крохобором. Отработала группа без происшествий, отчитались перед райкомом, и всё – забудь этот совхоз как страшный сон… Но пока ты здесь, вот тебе мой совет: стой с местной публикой на своём, выбивай из них всё, что удастся по максимуму, но до скандала дело не доводи. В какой-то момент отступи и… забей на всё. Тогда останешься хорошим и для здешних, и для наших. А иного варианта существования никто пока не придумал. Ни ты, ни я перебороть эту дурацкую систему не сможем…

Дверь правления распахнулась, и из неё показался Барков в настежь распахнутой пальто и шапочке, съехавшей на самый затылок. Бордовая его физиономия лучилась счастьем. Чувствовалось, что он крепко выпил в кабинете директора, что, впрочем, было вполне ожидаемо. Увидев Яшку и Мартьяныча, сидящих на лавке, он быстрым, но нетвёрдым шагом направился к ним.

– О, вы тут время не теряете, тоже расслабляетесь! – загоготал он. – Молодцы, ничего не скажешь! А мы в конторе с Григорием некоторые вопросы порешали, ну, и тоже чуток напоследок…

Не глядя на Яшку, он скомандовал Мартьянычу, будто тот был его подчинённым:

– Тебе, Васильевич, ответственное поручение от руководства завода. Расклад такой: сейчас сюда подгребёт грузовичок, на котором отправишься на свинокомплекс в Зеленино. Ты же знаешь, где это, уже бывал там. На свинокомплексе для нас зарежут хорошую свинку, команду уже отдали, и ты лично проконтролируй, чтобы не подсунули какую-нибудь выбракованную. При тебе её разделают, упакуют, и ты заберёшь. Только особо трепаться при людях не надо. Это мясо только для нашего директора, парторга, меня и тебя, понял? Видишь, как я для тебя постарался, хоть тебя с нами и не было. Пока люди будут на грядках, мы аккуратно уложим мясо в автобус, и всё будет шито-крыто…

Некоторое время Мартьяныч раздумывал над предложением, потом махнул рукой:

– Ладно, так и быть, съезжу. А вы с Конюхом чем заниматься будете?

– Какое твоё дело? – ощущение счастья потихоньку начало испаряться с лица Жени, но ни с кем спорить ему, видно, сейчас не хотелось. – Скажи спасибо, что с остальной публикой на грядки не поедешь и корячиться кверху попой до вечера тебя никто не заставляет!

Мартьяныч недовольно скрипнул зубами, но сдержался.

– Когда ваш грузовик будет? – только и спросил он.

– Григорий уже звонил. С минуты на минуту подъедет…

– Якова с собой возьму, – кивнул в сторону Яшки Мартьяныч, – пускай поможет.

Женя отрицательно замотал головой:

– Насчёт Якова никаких распоряжений не поступало. Поедешь один. А он пускай своими делами занимается. У него своих хлопот полон рот… Я правильно говорю, Яш?

16. Неприятности

После отъезда в город «трудового десанта» Яшка совсем загрустил. Словно короткий осенний день стал теперь ещё короче, а грозовые тучи, висящие над крышами, опустились совсем низко.

Выходило, что Женя Барков, которого он до последнего времени считал своим товарищем, оказался не совсем приличным человеком, стелящимся перед начальством и не ставящим ни во что тех, кто питает к нему искренние симпатии, но находится ниже по рангу. Все эти песенки про завод, которые он просил написать Яшку, нужны ему лишь для того, чтобы подняться на очередную ступеньку в карьерном росте, не более того. По его понятиям другом мог быть лишь тот, с кого можно что-то поиметь. Яшка же после того, как отказался писать тексты для песен про завод, перестал быть нужным человеком. А что с него ещё можно было поиметь?

Такого откровенного пренебрежения к себе со стороны человека, которому хотелось искренне доверять, в Яшкиной практике ещё не попадалось. А вот Сашка Мартьяныч при всей его внешней грубости и хамоватом напоре как раз оказывался человеком по-настоящему отзывчивым и дружелюбным, желающим искренне помочь хотя бы советом, чтобы друг не сделал опрометчивый и ошибочный шаг. Такому человеку можно доверять и доверяться.

Две недели прошло без особых событий. С утра Яшка отправлялся на пару с шофёром Васькой то по бригадам на поля, то развозил по домам продукты, то ездил на свинокомплекс за мясом. Периодически появлялся на пятиминутках, проводимых нерегулярно, а через некоторое время и вовсе прекратившихся. Директору, вероятно, нечего было обсуждать со своими работниками. Все и так прекрасно знали, что делать. Проще было отдавать приказы, а потом спрашивать их исполнение. Так же и с шефами, приехавшими на помощь. Чем они лучше собственных работников?

– У нас всегда так, – объяснял Васька, – как дело идёт к концу уборочной, то жизнь потихоньку замирает. Все сидят по домам, никто на работу не выходит. Кому охота по дождю да по холоду носиться? Всё равно неубранное запахивать придётся. Больше или меньше убрали – какая разница?

– Как это запахивать? – недоумевал Яшка.

– Вот представь, что приедет к нам кто-нибудь из райкома, а вдоль дороги поля будут стоять неубранными да под снегом. Как он к этому отнесётся? Головы полетят. А мы в самом конце трактор пустим, чтобы прошёлся вдоль дороги и грешки припрятал. Любо-дорого посмотреть будет, всё чисто и прилично. Можно отчитываться о конце уборки и на печку лезть!

– А как же с планом, который спустили из райкома? – удивлялся Яшка, уже понимая, насколько его вопрос звучит смешно и нелепо.

– Кто этот план проверять будет? Главное, Григорий Иванович во всех отчётах напишет так, как райкому нужно для отчётов, и комар носа не подточит. Ещё перевыполнение укажет и грамоту за уборку получит от начальства…

А погода и в самом деле стала портиться не на шутку. Надоевшие проливные дожди почти прекратились, и на смену им пришли заморозки, а за ними первый снежок. Грязь и непроходимая слякоть на дорогах подмёрзли, и стало повсюду суше и чище, но это не особенно радовало, потому что на полях всё, как подразумевалось, промерзало, и значительная часть урожая оставалась традиционно не убранной. Люди выбивались из сил, мёрзли и простужались.

– Нам каждый год сверху спускают такой план, – философствовал Васька дальше, – что его никакими силами не выполнишь. Тут требуется хозяйство в два раза больше, а где нам в округе столько людей и дополнительные гектары набрать? Вот и крутимся, как чёрт на сковородке! Знал бы ты, как наш Григорий научился врать в отчётах райкомовскому начальству. Он об этом, конечно, никому никогда из наших не скажет, но мы-то не дураки, всё понимаем и всё видим…

Чувствуя, что дело идёт к концу, Яшка решил напрямую заняться нарядами, которые бригадиры сдавали в бухгалтерию. Подружиться с бухгалтером и выпить с ним, как рекомендовал Мартьяныч, ему так и не удалось. Не пошёл на контакт с городским местный бухгалтер. Видно, что-то его не устроило.

Вооружившись калькулятором и блокнотом с собственными записями, Яшка отправился в правление. Но перед этим, конечно, навестил старших групп и собрал их записи.

Как ни странно, особого ажиотажа его заявление о том, что он хочет перепроверить наряды и убедиться, что всё в них правильно, ни у кого в бухгалтерии не вызвало. Ему сразу выделили пустующий стол рядом со счетоводом и выложили на стол папки с подшитыми документами.

Не боги горшки обжигают, рассудил он, а значит, и мы разберёмся с этими бригадирскими каракулями. Зато люди потом спасибо скажут за правильно начисленную зарплату. От лишней копеечки ещё никто никогда не отказывался.

Конечно же, с самых первых отчётов он обнаружил химию, в которой выполненные объёмы почти ежедневно занижались. Кое-где вообще не учитывались сделанные работы и дополнительные часы… Короче, Яшка, пролистав, первые десять нарядов, сразу пошёл ругаться к бухгалтеру. Если уж переговоры с ним не заладятся, то он готов пойти и к директору.

– Послушайте, молодой человек, – вкрадчиво начал бухгалтер, – вы всё правильно делаете, но не понимаете одной простой вещи. Уборка на днях закончится, и вы уедете домой. Вернётесь к себе на завод, а там у вас стабильная зарплата, премии и прочие блага цивилизации. Для вас этот совхозный заработок, извините, тьфу и растереть. А нам? Всю зиму в совхозе почти никаких работ не будет, а значит, не будет у людей и никаких доходов. Как им выживать? Ну, хорошо, заплачу я вам строго, как указано в ваших записях, сколько это выйдет на человека? Чуть больше, чем сейчас начислено, но, поверьте, совсем ненамного! Вас это устроит? Самое большое удовлетворение для вас будет лишь от сознания, что вы этим совхозным лаптям нос утёрли и показали, что считать умеете лучше них…

– И всё равно, – заупрямился Яшка, – я не себе в карман хочу эти деньги положить! Как я буду перед людьми оправдываться? А ведь они спросят. Или, по-вашему, они тоже считать не умеют?

– Знаете, – ещё более вкрадчиво пропел бухгалтер, не обращая внимания на слушающего их счетовода, – давайте поступим так. Вы закрываете глаза на наряды, и мы оставляем всё, как есть. Ничего пересчитывать не будем… За это Григорий Иванович вас отблагодарит. Лично вас. Он человек благодарный и на добро всегда отвечает добром. Вы меня поняли?

На этот раз Яшка ничего ему не ответил, но ушёл, хлопнув дверью, долго бродил по подмёрзшей дороге и всё никак не мог успокоиться. Ему казалось, что он попал в какую-то совершенно омерзительную ситуацию, из которой выхода нет. Ему ещё ни разу в жизни не было так гадко и противно, как сейчас. Если он пойдёт на поводу у этих людей, то как ему потом уважать самого себя? Закрыть на всё глаза? Нет, он этого не сумеет…

Так ничего и не придумав, он вернулся домой, но решил, что больше нарядами заниматься не станет. Гори они синим пламенем. И в самом деле не стоит воевать из-за каждой копейки с этими совхозными крохоборами. Лучше он завтра займётся продуктами питания, ведь там наверняка уже не на чем будет хитрить – никакие ушлые бригадиры там нарядов не вели, и всё отпускалось строго в соответствии с накладными. Так что там наверняка всё будет проще и прозрачней… И совесть будет чиста. Почти чиста…

Утром Яшка попросил в бухгалтерии ведомости на продукты, которые совхоз отпускал или оплачивал для его работников, и вот теперь пришло время вычитать их из будущих зарплат. Папочка с продуктовыми отчётами оказалась тоньше предыдущих, и Яшка тут же углубился в самую первую накладную.

Он даже пропустил стоимость картофеля, который почти не получал на складе. Просто люди отказывались от него, каждый вечер после работы прихватывая на поле по полведра из только что убранного, и этого им вполне хватало для питания. Притом никто из бригадиров на такое мелкое «воровство» даже не обращал внимания. Они и себя не обижали, загружая в собственные подполья отборную картошку грузовиками, и ни от кого это не скрывали.

Насторожило Яшку количество полученного мяса на свинокомплексе в Зеленино. Выходило, что вместо обычных двухсот-трёхсот граммов в день на человека, каждый из работников получал почти по килограмму.

– Что это?! – удивлённо поинтересовался Яшка у бухгалтера. – Вы в своём уме? Разве мы столько мяса когда-то получали?

– Вы – нет, – ответил бухгалтер, тоже удивляясь Яшкиной наивности, – но мы сюда приплюсовали и то, что получило ваше начальство, когда приезжало к нам на один день. Разве вы не в курсе этого? Ваш же товарищ, ну, тот, который самый большой и круглый, клялся, что поставил вас в известность. Говорил, что никаких проблем не будет, потому что вы его лучший друг, и он с вами обо всём договорился.

– Никто мне ничего не говорил, – рассвирепел Яшка и швырнул папку на стол, – а если бы начал договариваться, то я бы его послал подальше!

В бухгалтерии наступила напряжённая тишина.

– Значит, вы не согласны с решением собственного начальства? – угрожающе поинтересовался бухгалтер.

– Не согласен, и ничего ни за кого платить из общих денег не собираюсь!

Бухгалтер молча встал и вышел за дверь.

– Побежал с Григорием советоваться, – пискнул из своего угла счетовод. – Ой, сейчас крики начнутся!

Но Яшка его уже не слышал, а лишь схватил свою телогрейку, висевшую на вешалке, натянул шапочку и, застёгиваясь на ходу, выскочил на улицу. Дрожащими руками он попробовал достать сигарету из пачки, но так и не смог – лишь сломал пополам…

Он шёл по дороге вдоль села, и под ногами похрустывал первый снежок, который уже не таял, а лежал с утра и до вечера. Из труб почти над каждым домом поднимался дымок, и от этого вся округа выглядела домашней и уютной, но Яшка ничего этого не замечал. Он дошёл почти до самой околицы, за которой дорога уже петляла между неубранными полями и уходила к дальнему шоссе, потом повернул назад.

Холодный морозный воздух его немного взбодрил, и он, глубоко вздохнув, отправился к себе домой. Наверное, сейчас в конторе разразилась гроза, директор мечет гром и молнии в адрес несговорчивого городского начальничка, но Яшке уже было всё равно. Будь что будет, ни с кем он воевать больше не собирается, лишь по возвращению в город… А что он и в самом деле будет делать по возвращению в город и куда пойдёт жаловаться? И главное, на кого? На этих совхозных наглых жучков? Или на собственное начальство, так низко и по-скотски обирающее своих же работников?..

За окном раздалось урчание грузовика. Яшка выглянул из-за занавески – это был, как всегда, его верный адъютант Васька.

– Слышишь, начальник, – заорал он с порога, весело скалясь, – меня за тобой послали. Куда ты убежал и никому ничего не сказал? Надо срочно лететь в контору.

– Небось, директор приказал?

– Его нет, и вообще в конторе никого нет. Лишь Люська сидит на телефоне, вот ей-то и позвонили из города, срочно тебя потребовали. Давай, подвезу…

Правление оказалось закрытым. Люська уже ушла куда-то. Васька привычно вытащил из-под половицы ключ и открыл большой амбарный замок на дверях.

Снятая телефонная трубка на столе, казалось, ожидала Яшку.

– Яков, собирайтесь и срочно приезжайте в город, – раздался бесстрастный глуховатый голос Конюха, – прямо сегодня и выезжайте. Завтра в десять жду вас у себя, а в одиннадцать нас приглашают в райком партии.

– Но как же люди? – возразил Яшка. – Надо же им что-то сказать…

– Не ваша забота. Им и без вас скажут всё, что надо. Человек, который вас сменит, приедет завтра к обеду.

Собирать было почти нечего. Яшка вернулся домой и подхватил свой рюкзак. Ни с кем попрощаться тоже не удалось. Хозяйка отлучилась куда-то по делам, хозяин спал на печке и не отзывался, а девчата, с которыми он жил, ещё не вернулись с поля. Как назло, и Васька куда-то запропастился, а последний рейсовый автобус до районного городка, где следовало пересесть на прямой автобус до города, ушёл сорок минут назад. Придётся искать попутку или топать пешком. Оставаться здесь больше не хотелось ни на минуту.

Если идти по дороге, никуда не сворачивая, то до районного городка восемь километров. На машине, даже если на дороге непролазная грязь, можно было уложиться в полчаса, не больше. Но никто из местных пешком на такие дальние расстояния никогда не ходил. Ничего страшного – будем первыми.

Закинув рюкзак на плечо, Яшка отправился в путь. Наверняка его нагонит какая-то попутка, на которой он доберётся до нужного места. Очень хотелось на это надеяться.

Идти по подмёрзшему шоссе было нетрудно и даже приятно. Яшка шёл, втайне радуясь, что колхозная эпопея в этом году закончилась. Не важно, что в городе его ждут неприятности, главное, что он скоро окажется дома, где есть горячая ванна, вкусные мамины супы, по которым он скучал всё время, телевизор, любимые битлы. А «Старка»… да он её теперь до конца жизни, наверное, пить больше не сможет!..

Но где же, чёрт побери, хоть какая-нибудь захудалая машина? Яшка несколько раз оглядывался назад, но в снежном мареве почти уже не было видно крайних пеклинских домов.

Ничего страшного, на середине дороги находится пресловутый спиртзавод и село Юрасово, в котором наверняка окажется какая-то попутка. Всё-таки это всего четыре километра до райцентра, и люди ездят туда-сюда довольно часто.

Но Яшка, видимо, переоценил свои силы и уже на подходе к Юрасово как следует утомился. И ещё очень захотелось пить. Надо бы у кого-то попросить.

Ворота спиртзавода выходили прямо на шоссе, и Яшка быстро пошёл к проходным.

– Стой! Кто идёт? – раздался старческий дребезжащий голос, и перед ним откуда-то из-под земли возник ветхий старикан с ружьём через плечо. Это была такая же ветхая, как и хозяин, охотничья двустволка, прихваченная им, вероятно, для устрашения потенциальных грабителей. А может, для отпугивания собак. Хотя ни грабителей, ни собак поблизости не наблюдалось. Вокруг шли только увядшие картофельные ростки на грядах вдоль пустой дороги, подмёрзшей и поблескивающей кристалликами свежей изморози.

– Здравствуйте, дедушка! – миролюбиво сказал Яшка. – Мне бы водички попить. Не подскажете, где это можно сделать?

Дед принялся долго и внимательно его разглядывать, потом, не говоря ни слова, зашёл в свою будку, и вынес старый помятый алюминиевый чайник:

– Пей, сынок!

Яшка поднёс носик чайника ко рту и отпрянул:

– Да это же спирт!

– Ну, а я про что? – удивился дед и уставился на гостя непонимающим взглядом. – Конечно, спирт! А что ты хотел?

– Я просто водички попросил.

– Водички?! – ещё больше изумился дед. – Ну, тогда проходи внутрь. Там на территории есть колонка с водой. Из неё и пей, сколько влезет. А вернёшься, всё равно спиртом угощу…

Прихватив чайник и поправив на плече двустволку, дед сразу потерял интерес к странному прохожему и величаво удалился в свою будку…

В город Яшка приехал уже поздним вечером. Мама не ожидала его приезда, но тут же на скорую руку приготовила царский ужин, которого Яшка есть не стал, хоть и был зверски голоден с дороги. Он поскорее выкупался и бессильно рухнул в чистые простыни на кровати.

– Что сынок случилось? – папа сел рядом с ним и неожиданно положил ладонь на его лоб. Такой нежности от него Яшка не ожидал. – Какие-то неприятности?

– Не знаю, папа, пока не знаю. Завтра посмотрим…

– Значит, неприятности, – вздохнул папа и погасил свет в его комнате. – Спи и не бери ничего в голову. Утро вечера мудренее…

Часть 3

Наперегонки к неясной цели

1. Новый ансамбль

В первый рабочий день на свою новую работу в профессионально-техническое училище, готовящее сварщиков и автомехаников, Яшка ехал в электричке и немного волновался. Особого повода для волнений вообще-то не было, потому что ему грех бояться общения с молодёжью (ого, он себя уже записал в старички и отделял от молодёжи!). Повсюду, где бы он ни находился, он был среди молодняка – даже на своей последней работе, на заводе полупроводниковых приборов, всю осень до самых белых мух провёл на сельхозработах, и в группе, которой он командовал, было девяносто процентов вчерашних школьников и выпускников училищ. И как-то находил со всеми общий язык, а если уж с кем-то ссорился, то только не с ними.

В училище он поступил на должность преподавателя математики. После скандала в конце сельхозработ ему чётко дали понять, что на заводе жизни для него отныне не будет. Оказалось, что директор совхоза, в котором трудилась его группа, оперативно позвонил в свой райком с жалобой на строптивого руководителя шефов, якобы вымогавшего деньги, которые не были заработаны его группой, оттуда моментально перезвонили в городской райком, курирующий Яшкин завод. Начался разбор полётов, и сразу же всплыл очень неприятный эпизод с присвоением казённой свинины парторгом и комсоргом завода, замять который не удалось. По шапке, конечно, никому не досталось, за исключением, может быть, Яшки, которому прозрачно намекнули о его будущем на заводе… В принципе случай этот был далеко не единичный, и происходили подобные мерзости из года в год, но другой человек на месте Яшки, может, благоразумно промолчал бы и проглотил пилюлю, а Яшка не смог. Молодой ещё, как видно, оказался и неопытный. К тому же горячий. Был бы постарше да помудрее, глядишь, не стал бы подливать масла в огонь и промолчал, но не оказалось в тот момент рядом мудрого Мартьяныча с его советами или, на худой конец, самодеятельного философа Шустрика.

После разбирательств Конюха скинули с парторгов и перевели в начальники конструкторского бюро, в котором трудился Яшка. Это оказалось для функционера совсем неплохим понижением, если учесть немалое повышение зарплаты. Комсорга же Баркова трогать не стали – всё-таки племянник второго секретаря! – но для порядка влепили выговор без занесения в личное дело. Самым страшным наказанием оказалось то, что обиженный дядюшка не общался с ним почти две недели, пока не забыл своих обид и не простил племянничка. А спустя ещё некоторое время заводская жизнь вернулась на круги своя.

Но Яшке, естественно, жизни на заводе больше не было. Мартьяныч при встрече только разводил руками и извинялся, что отныне приглашать в лабораторию на прослушивание дисков и дегустацию озверина из любимой реторты больше не сможет. Он теперь, как близкий Яшкин друг, под колпаком у недоброжелателей, каковых на заводе не счесть даже у него. Но дружить с ним не перестанет и даже непременно зайдёт в гости с заветной фляжкой в кармане. Но только после работы.

С заявлением на расчёт Яшка отправился к Конюху, который теперь обосновался в кабинете начальника бюро, и тот, даже не глядя в его сторону своими прекрасными азнавуровскими глазами, молча подмахнул бумагу и отвернулся. Это Яшку вполне устроило, потому что пуще смерти не хотелось никаких новых разборок и выяснений, кто прав, а кто виноват. Неправ, как оказывалось в итоге, был только он один. Пресловутый вынос мусора из избы явился решающим аргументом.

Куда устраиваться на работу, он пока не представлял и почти до самого Нового года просидел дома, мрачно сочиняя стихи – уже не прежние весёлые и шуточные, а, как он сам их определял сегодня, «жизненные».

Но не такая у него была натура, чтобы долго сидеть в четырёх стенах, печалиться и ничего не делать. Писать серьёзные «жизненные» стихи – конечно, дело хорошее, но прокормить они его не могли, да и не хотел он становиться профессиональным поэтом. Скучным ему казалось это занятие и бесперспективным. И неподъёмным, потому что Мандельштама и Пастернака всё равно не переплюнешь, а плодить серые и никому ненужные рифмы – пустое занятие. И без него есть, кому этим заниматься.

А тут ещё подвернулись знакомые музыканты, которые хотели устроиться на работу в местный Дворец культуры, но не могли найти достойного руководителя. Как раз прежний дворцовский коллектив к тому времени развалился, и место пустовало. Ясное дело, парень с улицы, умеющий только играть на каком-то музыкальном инструменте, пусть даже качественно и виртуозно, на роль руководителя не подходил. Будущему вокально-инструментальному ансамблю предстояло обслуживать не только танцплощадку и это особого мастерства не требовало, но необходимо было и выступать на ответственных концертах и всевозможных празднествах, проводимых во Дворце культуры. Посему в ансамбль требовался руководитель, с которого можно спросить при случае по полной программе, а главное, у которого был бы опыт общения с партийным начальством и хорошо подвешенный язык. Яшка, как бывший комсорг завода, пусть и небольшого, на эту должность годился.

А что далеко ходить за примером, рассуждали музыканты, на загнивающем Западе давно уже музыкальные коллективы уяснили, что для успешного продвижения всегда необходим человек, от которого вовсе не требуется быть хорошим музыкантом, зато он должен быть генератором идей и толкачом, продвигающим коллектив. С нотами и песенками музыканты сами худо-бедно разберутся, а вот решать вопросы, часто не связанные непосредственно с музыкой, немаловажная составляющая будущего успеха. Разве сумели бы пробиться на вершину музыкального Олимпа четверо безвестных ливерпульских парнишек, если бы им на пути не встретился талантливый и пробивной продюсер, сделавший их «битлами»? Сочинять и исполнять песни могли многие, а вот продвигаться семимильными шагами к славе и успеху – тут нужен совсем другой подход и склад характера.

Побыть в роли продюсера (хотя в те времена такое слово ещё широко не использовали) Яшке очень хотелось – отчего же не попробовать себя на новом поприще! Зарплата руководителя дворцовского ансамбля была ничтожной, ибо подразумевала дополнительные заработки на всевозможных халтурах и платных танцульках. При желании тут можно рубить неплохие деньги, но работа это хлопотная, порой склочная и неблагодарная, а, главное, непостоянная – сегодня халтура есть, завтра нет. Да и музыканты, особенно из рок-групп, народ крайне непоследовательный и вольнолюбивый. Слова поперёк не скажи, обидятся и хлопнут дверью. А то и в самый неподходящий момент барабанщик или бас-гитарист напьются и поставят ответственное выступление на грань срыва. Яркий пример – прежний дворцовский коллектив…

Тем не менее Яшку такая работа пока устраивала. Всё равно ничего лучше никто не предлагал. Особых конкурентов на должность руководителя не было, вот он и согласился. Друзья-музыканты обещали поддержать в случае чего. С Нового года, едва отгремели шумные и пьяные праздники во Дворце культуры, новый ансамбль приступил к репетициям.

Яшка прекрасно понимал, что для него эта работа временная, и вряд ли он решится сделать её профессией на всю оставшуюся жизнь. Всё-таки он не был настоящим музыкантом, как это было необходимо в профессии. Музыку – да, любил до умопомрачения, мог слушать любимых исполнителей бесконечно и покупать их пластинки, не жалея денег. Но максимум, что мог сам, это сочинять тексты. Правда, ни одной по-настоящему дельной песни им пока не сочинено, да и композиторы что-то не выстраивались в очередь к нему за текстами. Но лиха беда начало…

Надо отдать должное, о Яшке уже ходили разговоры в музыкальной среде: мол, бунтарь, не идущий в ногу с партийными начальничками, при этом неплохой поэт, хотя его стихов никто не читал и не слышал, но, самое главное, тонкий ценитель и собиратель современной рок-музыки. Как ни странно, но всё это в сочетании для многих было самым убедительным аргументом.

Ансамбль потихоньку репетировал, о нём заговорили, и на первые выступления, которые начались уже через месяц, собиралось довольно много народа. Все ожидали и от ансамбля, и от нового руководителя-бунтаря каких-то прорывов и откровений, однако музыканты, прекрасно справлявшиеся с выбором репертуара и без Яшки, играли то, что им интересно, и называли это модным словечком «джаз-рок». Естественно, ни настоящего джаза, ни настоящего рока в их музицировании не было, тем не менее, многие композиции с пластинок, приносимых Яшкой, старательно копировались и выдавались непосвящённой публике за свободную импровизацию.

В роли свадебного генерала Яшка ещё никогда не выступал, и на первых порах ему было слегка неловко, но он не сильно заморачивался таким шатким и неопределённым положением, потому что ни на минуту не забывал о том, что полностью связывать свою жизнь с музыкой, даже несмотря на некоторый успех, не собирался. Для него это была только игра, но никому он, естественно, об этом не говорил, лишь твердил про себя как мантру: максимум, что он действительно будет делать сам и с удовольствием, это писать тексты для будущих песен.

Однако в ансамбле, к большому его разочарованию, никто сочинять собственные песни не собирался. Для концертного репертуара и танцулек хватало тех, что исполняли уже раскрученные группы, и к такому репертуару всегда было меньше вопросов у всевозможных проверяющих. Тогда же пришло в обиходную речь и модное словечко «кавер», то есть перепев уже существующих шлягеров. Утешало, что этим занимались даже всемирно известные музыканты, у которых и без того полно собственных песен. Яшка же почему-то считал этот вид творчества вторичным и едва ли заслуживающим уважения настоящих меломанов, хотя… кто к его словам в ансамбле прислушивался? Его музыкальный вкус уважали, но едва ли он был здесь авторитетом, и его слово вовсе не было решающим при выборе репертуара.

Зато Яшка с успехом решал вопросы, не связанные с музыкой, и это ему, как ни странно, хорошо удавалось. Он организовывал выступления коллектива, умело обходил острые углы во взаимоотношениях с руководством Дворца, выколачивал деньги из скуповатых хозяев мероприятий и новые инструменты из спонсоров, притаскивал на репетиции свежие пластинки для прослушивания, короче, был человеком, жизненно необходимым для ансамбля, который всё больше и больше набирал в городе популярность.

В коллектив потянулись действительно хорошие музыканты, и вскоре у Яшки за короткое время переиграли почти все более или менее известные городские солисты и инструменталисты. Жаль, что чаще всего играли они лишь до того момента, пока их не подхватывали популярные гастролёры, и тогда приходилось срочно залатывать образующиеся зияющие дыры и искать равноценные замены, ведь ансамбль был всё-таки востребованным, и простои в работе не допускались.

Конечно, не обходилось без ссор. Как и в каждом коллективе, здесь были и зависть, и сплетни, и взаимная неприязнь, а Яшка, как мог, старался сглаживать то и дело вспыхивающие конфликты, хоть и не всегда это получалось. В конце концов все переругались между собой настолько, что дальше ансамбль НЕединомышленников существовать больше не мог. Директор Дворца культуры вызвал Яшку на ковёр после двух подряд сорванных мероприятий и предложил или выставить на сцену действительно работоспособный коллектив, или самому убираться с работы.

Обиженные музыкальные мэтры, узнав о таком волевом и, по их мнению, несправедливом решении администрации, дружно засунули гитары в чехлы и хлопнули дверью, оставив в репетиционной комнате, выделенной ансамблю, своего незадачливого руководителя в гордом одиночестве. Времени на формирование нового вокально-инструментального ансамбля Яшке было отпущено ровно две недели. А по истечении это срока должен был собраться худсовет для принятия программы.

И тут Яшка вспомнил о пятерых школьниках, сколотивших свой маленький ансамблик в одной из школ поблизости от Дворца культуры. Как они играли, Яшка, естественно, не знал, но они постоянно приглашали его на школьные вечера, на которых музицировали, правда, извинялись, что аппаратура у них плохая, а вот если бы им позволили разок-другой поиграть на инструментах во Дворце, то это было бы просто счастьем. Подобных школьных ансамбликов вокруг Яшки крутилось множество, но не было среди них такого настойчивого, как этот.

Чем чёрт не шутит, решил про себя Яшка и отправился в школу на прослушивание юных энтузиастов. А назавтра ровно в десять утра ребятишки, сбежав с уроков, собрались у Яшки в репетиционной комнате, впервые взяли в руки профессиональные гитары и включили усилители…

Играли они, конечно же, плохо и даже в подмётки не годились прежним дворцовским музыкантам. А Яшка сидел в уголке, вполуха слушая их нестройные голоса и неловко взятые гитарные аккорды, и тоскливо размышлял, что вряд ли за две отпущенные недели у них получится сыграть что-то более или менее приличное. Но другого варианта не было, нужно обходиться тем, что есть под рукой.

Однако у этих ребятишек всё-таки оказалось одно замечательное качество, которого не было у прежних музыкантов. Они горели, искрились и были готовы репетировать сутки напролёт до потери сознания, лишь бы этот хмуро сидящий в углу руководитель их не прогнал…

У них были даже какие-то собственные песенки, которые они тут же пропели, после чего Яшка напрочь запретил даже репетировать их, чтобы потом исполнять на сцене. Настолько эти песенки оказались беспомощными и скучными. Лучше уж пусть перепевают нота в ноту чьи-то раскрученные хиты. Спасительные каверы, как всегда, приходили на помощь. А что ещё оставалось, если нет собственного достойного материала? Кажется, ребятишки и сами подозревали о своей беспомощности, но Яшкин категоричный отказ теперь снимал все сомнения.

Весь день до самого вечера ребята не выходили из комнаты. Чувствовалось, они и не рассчитывали на такое неожиданное везение. Ещё бы: прийти на смену почти профессиональному коллективу, которым они восхищались и даже в чём-то пытались походить на него. Конечно, никто их пока не принял в качестве штатного коллектива, но хотя бы появлялся шанс остаться тут, в этой волшебной комнате, битком набитой фантастической профессиональной аппаратурой. Чтобы потом, если повезёт, однажды выйти на дворцовскую сцену…

В конце дня, когда все окончательно выбились из сил, Яшка посадил ребят вокруг себя и в наступившей напряжённой тишине торжественно объявил, что если они хотят закрепиться на этом месте, то им предстоят очень нелёгкие две недели до худсовета. Необходимо сделать более или менее приемлемую программу из десяти песен, притом сравнивать их будут с запомнившимися номерами предыдущего ансамбля, что само по себе довольно высокая планка. И если ребятишки понравятся худсовету, то им дадут ещё некоторое время на подготовку полноценной программы. То есть времени на раскачку больше не останется, да и сейчас его почти нет…

Через две недели программа из десятка песен была худо-бедно готова. Конечно, необходимого уровня новый ансамблик всё ещё не достиг, да это и невозможно за такое короткое время, но тут уже Яшке пришлось проявить чудеса дипломатии. Дворцовский худсовет, в который входили руководители ансамблей народного и бального танцев, драмкружка, кружка кройки и шитья и прочие «специалисты», со скрипом, но утвердил новый коллектив. Самым профессиональным из них оказался руководитель духового оркестра, которого все звали дядей Мишей, а фамилию и тем более отчества никто не помнил. Так вот, дядя Миша выдал единственное существенное замечание при обсуждении: мол, у ребятишек в отдельных местах «нестроешник, но в целом – проканает». Что такое «нестроешник» и «проканает» остальные члены худсовета представляли очень туманно, но решили не уточнять. В итоге новый коллектив одобрили, тем более, тот же дядя Миша против него не возражал, так как конкурентом духовому оркестру этот рок-ансамбль никогда не станет, а на танцах в парке, принадлежащем Дворцу, духовой оркестр уже давно не играет. Прошли времена такой музыки. Зато на мероприятиях, где действительно необходим духовой оркестр, Яшкин коллектив альтернативой быть по определению не может. Максимум обслуживать в фойе танцевальную часть всяких конференций и партийно-хозяйственных мероприятий, проводимых под торжественный «строешник» духового оркестра в оркестровой яме.

И лишь после худсовета наступил настоящий репетиционный период. Тут уже Яшке пришлось выполнять не только функции администратора, но и вторгаться в музыкальную часть, что ему давалось не без труда. Но главное состояло теперь уже не в этом. Необходимо было настроить ребят нигде и ни в чём не прокалываться, потому что по собственному опыту Яшка знал: стоит один раз в чём-то дать слабину или показать, не дай бог, некомпетентность, и всё, ты пропал. Никакие прежние заслуги и наработанный ранее авторитет тебя не спасут от кривых усмешек и разговоров за спиной. И это касалось уже непосредственно его, а не музыкантов. Второго прокола с коллективом ему не простят…

Но время шло, и нужно было что-то решать с основной работой. Быть руководителем вокально-инструментального ансамбля во Дворце культуры до скончания своих дней Яшка по-прежнему не собирался. Да и родители уже поглядывали на него косо. Хоть и не говорили ничего, но ясно давали понять, что такая ситуация не может продолжаться бесконечно. Взрослый мужик, у которого нет пока ни семьи, ни приличной работы, – разве это порядок?!

Кто-то из знакомых подсказал, что есть вакансии учителей в профессионально-технических училищах, куда выпускники пединститутов не рвутся. Тем всегда хотелось работать в чистеньких элитных школах, где детки воспитанные и ухоженные, а ПТУ – да в них идут учиться только те, кого выгоняют после восьмого класса из школ за плохое поведение и плохую успеваемость. Короче, хулиганы и уличная шпана. Тем более, помимо общеобразовательных предметов им преподают ещё и всевозможные технические дисциплины, которые Яшка, освоившись в ПТУ, мог бы в добавок спокойно преподавать в силу собственного технического образования… Чай, не забыл ещё, музыкантишка новоиспечённый, несостоявшийся вагоностроитель и – кем ты ещё не был? – чему тебя учили в техническом вузе?

Конечно, работа преподавателем в ПТУ едва ли была пределом Яшкиных мечтаний, но он расчётливо прикинул, что вся его дворцовская деятельность проходила, как правило, по вечерам, а занятия в училище – с утра и до обеда, и на первых порах это вполне можно совместить. А дальше видно будет. Если работать учителем понравится, то можно будет со временем и завязать с ансамблем, полностью переключившись на педагогику, а пока, если и в самом деле одно другому мешать не будет, то почему не совмещать? Деньги лишними не бывают…

Училище, в которое его приняли на работу учителем математики, оказалось по соседству с заводом полупроводниковых приборов, на котором он трудился прежде. Яшку немного обрадовало, что добираться на уроки он будет, как и прежде, на электричке, а значит, встретит всех своих старых заводских знакомых, в том числе Мартьяныча. Всё-таки не хотелось с уходом с завода терять приобретённых там настоящих друзей.

Всё лето он прозанимался на учительских курсах, куда его отправили до того, как он впервые перешагнёт порог учебной аудитории в качестве преподавателя. И Яшка усердно занимался, осваивая очередную свою специальность – учительскую. Последняя ли это из специальностей в его послужном списке – кто знает? И ведь брали-то его на работу, если говорить честно, не без скрипа – какой, спрашивается, учитель из музыканта, играющего на танцульках? Впрочем, упоминание о его комсомольской работе и умении руководить большими группами молодёжи на заводе и на сельхозработах сыграли немаловажную роль. Никто же скептически настроенному директору училища не доложил, что комсомольская организация у него была мизерная, а сельхозработы закончились оглушительным провалом…

И вот наступило первое сентября, начало нового учебного года. Яшка ехал на работу, и сердечко его билось несколько учащённо. Ничего страшного не случится, убеждал он себя, в каких только переделках мы ни бывали. А в каких ещё предстоит побывать…

2. Поездка

Но ещё до начала работы в ПТУ в Яшкиной жизни произошли некоторые события, может быть, и не такие весёлые и оптимистические, как хотелось бы, но забыть про них он уже точно не мог.

Как ни странно, но при всём своём жизнелюбии и неисправимом оптимизме, он частенько задумывался о смерти. А кто из нас не задумывается? Чем ты моложе, тем страшнее она представлялась в фантазиях, но с возрастом как-то спокойней начинаешь относиться к этому неизбежному и закономерному финалу, тем более, то и дело вынужденно сталкиваясь с уходом из жизни кого-то из близких и знакомых. И чем старше становишься, тем чаще и чаще уходят те, кто тебе близок и без кого ты становишься по-настоящему одинок. Тут уже ничего не поделаешь…

Никто на земле не бессмертен, печально рассуждал он, и родители когда-то умрут, а дети, как заведено издавна, обязаны будут прочесть поминальные молитвы. Первое, что читают евреи над покойником – Кадиш, а следом за ним самую главную молитву – «Шма Исраэль». Это Яшка уже знал, и даже текст этих молитв где-то раздобыл. И хоть ему хорошо было известно, что «Шма» читают не только при таких печальных обстоятельствах, а более того, постоянно дважды в день, по какому-то странному суеверию этого не делал. Слышать, как читают, слышал, а вот самому повторить хотя бы шёпотом не хватало духа. Словно этим чтением он приблизил бы роковой исход, – свой или родителей, – хоть и понимал, что это совсем не так.

Ясно было, что однажды ему придётся, несмотря ни на что, глотая слезы, всё-таки прочесть эту молитву вслух. И сделает он это, потому что… Он и сам не знал почему. Просто будет нужно, и всё. Религиозным он не был, и вряд ли им когда-то уже станет, но в этих вопросах лучше идти проверенным дедовским путём. Ничего плохого в этом нет даже для такого светского человека, как он.

Подобные невеселые мысли не раз приходили к нему, особенно в детстве. Нередко по вечерам, едва все ложились спать, свет в доме выключали, и наступала тишина, не прерываемая лёгким поскрипыванием родительской кровати, когда те предавались любви, считая, что сын заснул, на Яшку накатывалась тяжёлая и удушливая волна тоски. Терпеть её было можно, только крепко зажмурив глаза и стиснув зубы, беззвучно скуля от какого-то непонятного бессилия, а больше всего от жалости к самому себе. Откуда бралась эта тоска, неизвестно, но приход её был неизбежен, и никто от неё не мог избавить, даже мама – самый близкий и родной человек. В эти моменты Яшка осторожно ощупывал себя – руки, плечи, живот, – и никак не мог представить, что когда-то умрёт. Его горячая, чуть влажная кожа станет холодной и сухой, кому-то будет неприятно прикасаться к ней, но вовсе не из-за отвращения к нему, а из-за брезгливости и страха перед неживой плотью. Но прикасаться всё равно будут, поспешно и с облегчением отдергивая руки, как от чего-то отвратительного и грязного. Правда, ему будет тогда безразлично…

Иногда даже вспоминалась давняя история похорон дедушки, к которому они с папой ездили на поезде. Их вызвали срочной телеграммой, и папа очень торопился и нервничал. Когда они вошли в дедушкину комнату, тот лежал на столе накрытый с головой белой тканью, и папа хотел заглянуть ему в лицо, но грустный незнакомый старик, который сидел на низком стульчике и следил за капающим со свечи воском, не разрешил. Оказывается, без нужды смотреть на покойника нельзя, и вообще по закону необходимо было похоронить деда ещё вчера, но ради их приезда похороны на день отложили.

Папа безвольно сел на низкую скамеечку, хоть в комнате было полно нормальных стульев, расшнуровал ботинки и снял их, словно у него разболелись ноги. Старик куда-то вышел, но вскоре вернулся с толстой растрёпанной книгой, заложенной в нужном месте красно-синим плотницким карандашом. Пока старика не было, Яшка не удержался и открыл лицо деда, чтобы в неверном свете свечи разглядеть пепельную бороду покойника, потом легонько коснулся впалой синеватой щеки, но тут же отдёрнул руку и стал тереть её о рубаху, словно хотел уничтожить само прикосновение.

Вернувшийся старик дал книгу папе и принялся недовольно ворчать, накрывая лицо деда и ревниво отодвигая мальчика подальше суетливыми несильными толчками. Непрестанно потирая руку о рубашку, Яшка сел на другую низкую скамейку в тёмном углу и неожиданно зевнул до ломоты в скулах, хоть спать ему не хотелось.

С дедом Яшка был почти не знаком, знал про него лишь по папиным рассказам. Поэтому на первых порах его смерть не опечалила мальчика. Было что-то другое: странное неудобство и неловкость, прилепившиеся к нему и больше уже никогда не оставлявшие. Может, впервые в эту ночь он по-настоящему столкнулся с миром взрослых, где есть несчастье и смерть, страдание и утраты, и никто не в состоянии от этого уберечься, каким бы сильным и независимым ни был. Никто от этого безжалостного мира не сможет защитить и сам защититься…

А минуту спустя застоявшуюся тишину комнаты прорезал высокий плачущий папин голос. Странные и непривычные слова, произносимые нараспев, слились в тоскливую древнюю мелодию, никогда ранее не слыханную и вместе с тем удивительно знакомую. Знакомую и близкую до спазма в горле…

– Шма Исраэль, адонай элогейну, адонай эхад… – тягучей маслянистой волной накатывалось на Яшку, и сладкая тревожная дрожь растекалась по спине. Он невольно зажмурился и всю молитву просидел с закрытыми глазами, не шелохнувшись.

Позже он узнал, что это не просто молитва, которую читают евреи, выполняя древний ритуал. Это страстный и торжественный гимн, не позволяющий им забыть, кем они были когда-то в незапамятные библейские времена, и для чего до сих пор существуют в этом неласковом мире. И если нет в этом гимне бравурной воинственности и грохота барабанов, то вовсе не из-за того, что не осталось у евреев причин для радости. Радость, горькая еврейская радость в ином – в бесконечном и непрерывном слиянии со своим древним Богом, единым и недоступным, незримым и вездесущим, указывающим путь праведникам и неминуемо карающим грешников. Дважды в день евреи напоминают ему о себе этой молитвой.

Последнее, что должен успеть произнести человек перед смертью, то есть перед тем, как перейти в иные миры, а не бесследно исчезнуть во вселенском хаосе, это молитва «Шма». Если не успел сам прочесть – ему её прочтут люди сразу после смерти. Это долг остающихся на земле, чтобы душа покойного, устремляясь в заоблачные сферы, очистилась, как в животворных ручьях, в священных древних словах. И только за гранью, очерченной этими древними словами, открывается какое-то новое пространство, заполненное первозданным светом, которого так не хватало человеку при жизни…

Тем не менее жизнь шла своим чередом, времена менялись, и рассуждать о смерти и других неприятных, но необходимых вещах было некогда, да и не хотелось. Настолько это было тягостно и непросто. Школа, институт, друзья, работа, музыка – всё это отнимало время, и – слава богу… Лишь какая-то червоточинка не давала до конца успокоиться и жить, ни о чём не печалясь, принимать как необходимое зло чужие беды и чужую смерть, но радоваться хотя бы тому, что имеешь, а больше всего тому, что тебя пока миновали крупные несчастья.

Ещё с самой юности, когда Яшке становилось невмоготу, он срывался и поспешно куда-нибудь уезжал. Чаще всего в столицу, чтобы несколько суетливых и беспокойных дней провести в шуме незнакомых улиц, бесцельно побродить по старым московским дворикам, где его никто не знает, смертельно утомиться и сбить до кровавых мозолей ноги, под вечер с трудом доползти до жёсткой вокзальной скамейки и продремать до рассвета, иногда просыпаясь, иногда проваливаясь в чёрную дыру усталости. Но к утру ему всегда становилось лучше. За два-три таких дня в Москве он излечивался от хандры и своего смутного, непонятного беспокойства. Но – не навсегда, а до следующего раза.

Подобные стихийные поездки случались не часто, и связей между ними и бытовыми неурядицами как будто не наблюдалось, но иногда в его душе что-то закипало, и противиться этому не было сил. Можно было лишь оттянуть поездку на неделю-другую, но не больше. Что происходило в эти моменты, объяснить было невозможно, и, чтобы не отвечать на чьи-то расспросы и не выслушивать притворные ахи и охи родных, а более того, самому не копаться в причинах такого своего состояния, Яшка подхватывался, что-то сбивчиво врал о необходимости срочно ехать в Москву и тотчас уезжал.

В Москве ему становилось легче уже оттого, что в этом большом многолюдном городе можно было превратиться в незаметную пылинку, ни за что не отвечающую и до которой никому нет ровным счётом никакого дела. Наверное, всё-таки и в самом деле необходимо иногда остаться наедине с самим собой, изменять на время ритм жизни и мыслей, чтобы в одиночку очередной раз побороться со своим угнетённым состоянием, с непонятной тоской, пестуя и любуясь ею, как больным, но горячо любимым ребёнком. Он мучился от одиночества, хоть и не переставал верить, что однажды сумеет избавиться от этой искусственно созданной вокруг себя пустоты, однако даже пальцем не пошевелил бы, наверное, чтобы приблизить долгожданное исцеление. Даже если бы знал, как это сделать.

Вот для чего были необходимы эти поездки…

Этот очередной его приезд в Москву ничем не отличался от предыдущих. Как всегда, он быстро прошёл по многолюдному вокзальному перрону, вливаясь в шумный и пестрый водоворот у метро, выстоял очередь за жетоном и впервые осмотрелся по сторонам лишь на эскалаторе. Настоянный на тысяче знакомых и незнакомых запахов теплый воздушный поток ударил в лицо, и Яшка по привычке стал разглядывать освещенную жёлтым светом шевелящуюся глубину, куда гибкая и жадная змея эскалаторной ленты затаскивала всё новые и новые толпы пассажиров.

Потом он ехал в покачивающемся вагоне, глядел в гудящий чёрный оконный проём на мелькающие хвостатые кометы тоннельных огней, затем подхваченный толпой спешил по гулким мраморным переходам с одной станции на другую и снова ехал, пока наконец бесконечная убаюкивающая езда ему не надоедала.

Поправив выбившийся из-под пальто шарф, сегодня он вышел на какой-то станции на улицу и даже зажмурился от ударивших в лицо ярких лучей последнего осеннего солнца. В холодном, подмёрзшем воздухе эти лучи, казалось, существовали обособленно, нисколько не согревая, а лишь освещая окружающие предметы. Тени от зданий были вычерчены по асфальту уже совсем ледяными и по-зимнему контрастными красками. Яшка шёл по просыпающейся улице, ступая по хрустальным стёклышкам промёрзших луж, и ему было хорошо уже от того, что природа берёт своё даже среди этих каменных безликих громадин, созданных человеком нарочито грубыми и неподвижными, а, кроме того, мастерски умеет втиснуть рваные и сбивчивые ритмы беспокойного человеческого быта в свой неторопливый и уверенный круговорот.

Несколько кварталов он шёл посреди неширокой мостовой, расцвеченной блестящими змейками утопленных в асфальте трамвайных путей, и ни одна машина не обогнала его, потом постоял у витрины закрытого гастронома, читая надписи на горке консервных банок за стеклом, потом свернул на боковую улочку, извилистую и горбатую. Ничего интересного по-прежнему не было, лишь пара пешеходов мелькнула вдали, да ещё откуда-то из-за поворота вынырнул и пронёсся пыльный жигулёнок, оставляя за собой хлопья сиреневых выхлопных газов и гундосое эхо магнитофонного Розенбаума.

Неподалеку в закутке, у ларька с облупившейся вывеской «Пиво и вино», несколько мужчин с опухшими похмельными лицами уже с раннего утра сосредоточенно тянули пиво из литровых банок, привязанных леской к мятому жестяному прилавку. Безразлично проводив Яшку взглядами, они перекинулись парой фраз и снова углубились в своё благословенное занятие.

Метров через пятьдесят Яшка остановился и стал разглядывать высокое коричневое здание с колоннами. Редкая металлическая ограда с распахнутой калиткой преграждала вход на широкие выщербленные ступени, ведущие к дверям.

– Это же синагога! – удивился он, обнаружив квадратные ивритские буквы на фронтоне. – Столько раз бывал в Москве, а на этой улице оказался впервые…

Он сделал несколько неуверенных шагов, вздрогнул от лёгкого скрипа калитки, но всё же поднялся по ступеням к высоким дубовым дверям. В этот ранний час синагога была закрыта.

– Молодой человек, – окликнул его хрипловатый голос из темноты между колоннами, – можно вас на пару слов?

Яшка оглянулся и различил в тёмном углу сидящую на корточках приземистую рыхлую женщину в старушечьем платке и перемазанном извёсткой пальтишке. Из коротких затрёпанных рукавов торчали обветренные красные руки в цыпках и царапинах. К женщине прижимался худощавый белобрысый мальчуган в потёртой школьной форме и разваливающихся картонных сандалиях. Эти сандалии с трогательными треугольными дырочками сразу привлекали внимание. В таких и летом не жарко, а уж осенью…

– Если вы, молодой человек, настоящий еврей, то подайте Христа ради, – уверенно и по-хозяйски потребовала женщина, притворно всхлипывая и подвывая, – а то наши, православные, нынче скупятся, одна надежда на евреев. Ведь вы уедете в свой Израиль, а всё равно свои богатства с собой не увезёте…

Яшка молчал, разглядывая мальчика, и до него не сразу дошло, о чём его просят.

– Что же вы? – почти злорадствовала женщина. – Пришли в синагогу, значит, верующий, а верующий всегда пожалеет ближнего. Не настоящий вы еврей, ей богу, не настоящий!

Непослушными пальцами Яшка вытянул из кошелька две бумажки и сунул в требовательно протянутую пятерню.

– Вот и ладушки! – обрадовалась попрошайка и подтолкнула мальчика: – Дуй, Витёк, за пивом и проследи, чтобы долили после отстоя, а то я их, сволочей, знаю. На вот пустую банку…

Она ещё что-то говорила, но Яшка уже не слышал. Опрометью бросился он вниз по ступеням, юркнул в калитку, побежал по улице мимо пивного ларька, едва не натыкаясь на редких прохожих, и бежал до тех пор, пока не закололо в боку.

В детстве он не раз наблюдал за нищими на базаре, куда они с мамой ходили покупать продукты. Но те базарные нищие были смирными и благообразными, вызывающими сострадание своими язвами и увечьями, кланяющимися каждому за брошенный гривенник. И, главное, при виде их не было такого ужаса и отвращения, как при виде этой говорливой уверенной тётки с мальчиком. А потом базарные нищие разом исчезли. Люди говорили, что их собрали и куда-то вывезли, однако это Яшку уже не интересовало.

Настроение испортилось, но не до конца. Лучше поскорее забыть об этой неприятной встрече. Вздохнув, он зашагал дальше и стал глядеть по сторонам. А улица уже проснулась и приняла свой обычный вид: из конца в конец заскользили нескончаемые машины, зашипели резиновыми шинами грузные короба троллейбусов, где-то между домами заливисто аукнулся раздражённый милицейский свисток, людская толпа стала гуще и беспокойней.

В первом попавшемся кафе он выпил чашку горячего бульона и съел порцию пресных разваренных пельменей. Выйдя из душного помещения на воздух, повеселел окончательно.

Может, немного побродить по улицам, а потом всё равно вернуться… в синагогу? Что-то тянуло его туда. Конечно, неприятно опять встречаться с той нищенкой, хорошо, если бы она к тому времени куда-нибудь ушла. А мальчик? Перед мальчиком было почему-то крайне неловко, словно Яшка совершил непростительный промах, застав его за постыдным занятием – выпрашиванием милостыни. Ему бы в футбол гонять с пацанами, наклейки от жвачек собирать и лупить по воробьям из рогатки…

Некоторое время Яшка постоял у газетного киоска, разглядывая журналы, потом поймал себя на мысли, что не может разобрать в них ни слова. Тогда он пошёл по улице, заходя во все без исключения открывшиеся магазины, и опять отметил, что ничего ему в этих магазинах не интересно, и заходит он в них лишь для того, чтобы потянуть время, а потом, вернувшись к синагоге, уже не встретить попрошаек…

Это было, пожалуй, начало истории, вспоминать которое было легко, и никаких эмоций это воспоминание в нём не вызывало. Неприятное случилось потом…

З. Шма

А случилось вот что. Всё, что происходило дальше, врезалось в его память навсегда и запомнилось до мельчайших подробностей. И не только запомнилось, но и, как принято говорить, наложило отпечаток на всю последующую жизнь…

Где-то к полудню улицы стали шумными и многолюдными, а воздух наконец потеплел настолько, что перестал морозно искриться в солнечных лучах. Прежде сумрачное настроение улетучилось, и эпизод у синагоги теперь казался Яшке мелким и несущественным. Да мало ли какие у людей обстоятельства, если им приходится стоять на паперти с протянутой рукой? Ему ли, жившему всегда в достатке и родительской любви, осуждать кого-то?

Без труда отыскал он извилистую неширокую улицу со знакомым пологим подъёмом, брезгливо поморщившись, прошёл мимо ларька, у которого по-прежнему толпились алкаши, поднялся, затаив дыхание, по широким ступеням и, прежде чем шагнуть в приоткрытую дверь, осторожно заглянул за колонны. Там уже никого не было.

После разгулявшегося солнца и уличной прохлады Яшка сразу окунулся в слегка затхлое тепло и золотистые неподвижные тени в пятнах неяркого света, проникающего сквозь узкие, забранные ажурными решётками оконца.

– Голову прикройте, – посоветовал ему кто-то, ещё не различимый в полумраке.

В руках Яшки оказалась чёрная матерчатая шапочка. Перед ним стоял невысокий бородатый мужчина в шляпе, белой рубахе без галстука и чёрном пиджаке, из-под которого выглядывали кончики каких-то кисточек.

– Спасибо, – смущённо пробормотал Яшка и пристроил на макушку кипу – так называлась эта крохотная шапочка. Потом прошёл в зал и сел на крайнюю у прохода скамейку. Кроме него в синагоге почти никого не было. Старуха со свирепым лицом и бритым синим подбородком по-матросски драила шваброй невысокий подиум с кафедрой, на которой были укреплены высокие витые подсвечники. Она недовольно косилась на трёх стариков, степенно расхаживающих по мытым плитам пола и не обращающих на неё внимания.

– Вы в синагоге впервые? – раздалось за спиной. Это был мужчина, давший кипу.

– Приходилось уже, – зачем-то соврал Яшка и покраснел. Мужчина сделал вид, что не заметил вранья, и грустно усмехнулся:

– Хорошо, что пришли. Каждый рано или поздно приходит в свой храм.

Не дожидаясь ответа, он прошёл вперёд, взял с подставки книгу с красивым тиснением на переплёте и принялся молиться, мерно покачиваясь и что-то негромко напевая.

Некоторое время Яшка следил за ним, потом решил, что, как только тот закончит молиться, обязательно подойдёт к нему и поговорит. О чём – пока не представлял, но поговорить было необходимо, он это чувствовал.

Как Яшка жил до последнего времени? Чем занимался? Была ли от этого польза кому-то по-настоящему? Сразу и не ответишь… Эх, какими все его труды выглядели со стороны несерьёзными и мелкими! Набраться бы решительности и сделать по-настоящему смелый шаг – переломать себя, отказаться от ерунды, навязанной обстоятельствами, разрушить сложившийся уклад жизни, который всегда казался ему неправильным, а там, глядишь, и покажутся на горизонте высоты, о которых мечтал. Целей-то он для себя поставил предостаточно, а как их достичь, пока не знает. Да и откуда знать, если он ни разу даже пальцем о палец не ударил…

Может, и попробовал бы однажды – так нет же, всё душилось на корню каким-то беспричинным страхом, дурацкой стыдливостью, неуверенностью в своих силах. А больше всего опасениями – как бы не лишиться того, что уже есть… Ни взлётов, ни падений – сплошная рутина и серость. Хоть и не голодно, но и не сытно. При этом – некоторая стабильность в своём незавидном положении. И ведь он по большому счёту всерьёз так и не задумывался о том, что когда-то всё равно нужно будет что-то поменять. До слёз обидно из-за того, что он по сути дела оказывался таким трусом и неудачником…

Яшка и прежде не раз размышлял о подобных вещах, но всегда впадал при этом в жестокую депрессию. Сейчас такого, на удивление, не случилось. Более того, он неожиданно вспомнил – к месту или не к месту – о том, как когда-то в детстве учился плавать.

Поначалу ему помогал папа, потом махнул рукой и сказал, что пока не пересилишь свой страх перед рекой и не поплывёшь сам, толку не будет. И Яшка, стиснув зубы, шагнул в воду. Долго и безуспешно отталкивался ногами ото дна, суетливо шлёпал по воде руками, но ничего, хоть ты тресни, не выходило. Он уже решил, что у него никогда так и не получится. Останется лишь со злостью выплёвывать воду, вытряхивать её из ушей и люто завидовать тем, кто оказался более способным пловцом… И вдруг наступил удивительный перелом – всё стало лёгким и послушным, вода – пружинистой и ласковой, и Яшка поплыл, поплыл без устали, полный восторга и вдохновения от покорения первой своей стихии. С замиранием сердца он чувствовал, что стал совсем другим, не таким, каким был раньше, а сильным и уверенным, немного уставшим, но победившим воду – достойного соперника…

Наверное, и сейчас следовало поступать как тогда, в детстве. Собраться с силами, отрешиться от всего, что мешает, дождаться благоприятного момента и – победить. В том, что этот момент обязательно наступит, не было никаких сомнений. Главное, быть готовым к победе.

От этого своего маленького открытия Яшка даже заёрзал на лавке. На первых порах и потребуется совсем немного стать самим собой. Это же такая малость, такое крохотное усилие, что даже странно, как он не додумался до этого раньше… Всё, решено! Он выйдет отсюда совсем другим человеком, в котором уже не будет прятаться вчерашний трусливый и сомневающийся карлик, пуще смерти боящийся косых взглядов и перешептываний за спиной.

Улыбаясь, он откинулся на высокую спинку скамейки и закрыл глаза. В ушах громыхали звуки, ещё не ставшие музыкой и скорее напоминавшие шум настраиваемого оркестра, а перед глазами, обгоняя друг друга, поплыли голубые, золотистые и зелёные сферы в крапинках искр. Теперь ему не терпелось поделиться своим открытием с кем-то – да хоть с тем же мужчиной, который по-прежнему сосредоточенно молился, раскачиваясь из стороны в сторону. Но не хотелось его пока отвлекать, лучше подождать удобного случая.

Постепенно синагога заполнилась людьми. Одни сразу принимались молиться, другие расхаживали взад-вперёд, тихо переговариваясь. К мужчине подошли, и он, оторвавшись от молитвы, что-то уже оживлённо рассказывал. Подходить при посторонних Яшка постеснялся, но взгляда с мужчины не сводил. Вскоре тот направился к выходу и, проходя мимо, подмигнул ему.

– Возьмите, пожалуйста… – Яшка протянул кипу, но мужчина махнул рукой и улыбнулся:

– Оставьте себе, вам она пригодится.

Его слова немного удивили, но Яшка ничего не ответил, лишь благодарно кивнул и водрузил кипу назад на макушку. Посидев некоторое время, встал и тоже направился к выходу.

Солнце на улице разгулялось вовсю. Было так светло и ясно, как случается лишь в самые последние дни сухой осени, перед наступлением дождей. Он распахнул пальто и спрятал шарф в карман, потом бодро зашагал по улице к перекрёстку.

– Ишь, пархатые ожили, волю почуяли! – донеслось от ларька. – Даже кепки свои не снимают!

Трое алкашей с банками в руках подозрительно глядели в его сторону и переминались с ноги на ногу. Оказывается, он забыл снять кипу, и теперь гордо шествовал в ней по улице. Рука невольно потянулась к затылку, но Яшка неожиданно передумал и, остановившись, в упор посмотрел на компанию.

«Господи, что я делаю?! – пронеслось у него в голове. – Один, в незнакомом месте…»

Драться он не умел, да ему и не приходилось никогда выяснять отношения с подобной публикой. Однако какой-то безрассудный и пьянящий азарт толкал навстречу опасности.

– Гляньте, – протянул один из алкашей, – ещё пялится! Сумасшедший, что ли? Того и гляди, горло перегрызёт…

– Я ему перегрызу, – насупился второй и, не сводя с Яшки взгляда, втянул в себя полбанки пива, – так перегрызу, что неделю всей синагогой отпевать будут!

Упоминание о синагоге больно резануло Яшку, и он, задыхаясь и сухо покашливая, выкрикнул первое, что пришло на ум:

– Ну, ты, ублюдок, заткнись!

– Во даёт! – переглянулись алкаши. – Совсем обнаглел! Нарывается…

Тем временем кустарник за ларьком зашевелился, и из него высунулась голова знакомой утренней попрошайки. Из-под съехавшего на затылок платка выбились серые растрёпанные космы, взгляд женщины рассеянно блуждал по сторонам. Заплетающимся языком, сюсюкая и пуская слюни, она проговорила:

– Мужики, пивка поднесли бы. Жалко, что ли?

Внимание алкашей тотчас переключилось на неё, лишь тот, который обещал перегрызть горло, продолжал сосать пиво, не сводя с Яшки мутного тяжёлого взгляда.

– Оклемалась. Сильна баба! Водка с пивом, а поверх вино – такое пойло и коня свалит, а ей хоть бы что!

Яшка с ужасом наблюдал за происходящим, а женщина плаксиво тянула:

– Жалко вам, сволочи? Как у меня чего заведётся, так все ко мне: не жлобись, Петровна, плесни пять грамм, – и каждому Петровна наливает. А как самой подперло… Волки позорные!

– Ну, зараза! – возмутился кто-то. – Да у неё снега зимой не выпросишь! Тюкнуть бы её по темечку, чтобы заглохла…

– Попробуй! – усмехнулся низкорослый небритый мужик. – Третьего дня хотел было заткнуть ей пасть, так её гадёныш – откуда только взялся?! – выскочил и зубами в руку вцепился. Еле оторвал. Пальцы, вон, гляди, до сих пор не гнутся… Небось, и сейчас где-нибудь в кустах пасёт свою мамашу. Задавить обоих – и весь шабаш!

Наконец алкаши вспомнили про Яшку, всё ещё неподвижно стоявшего неподалеку.

– Вали отсюда, жидовская морда, не подслушивай православных! – отмахнулся от него мужик с искусанной рукой. – Маршируй, пока ноги ходят! Усёк?

Яшка неуверенно отошёл, но вдруг развернулся и почти бегом бросился к кустам с женщиной.

– Хоть один человек нашёлся, – обрадовалась попрошайка, мотая головой из стороны в сторону и, естественно, не узнавая Яшку, – не даст помереть, опохмелит, родимый…

Яшка ухватил бессильно свесившуюся руку и потянул, но тащить было нелегко.

– Ты ещё здесь? – удивился кто-то из компании. – Тебе не понятно сказали валить отсюда?

– Не трожь человека! – повысила голос попрошайка и, пьяно икнув, прибавила: – Сами вы… жидовские морды!

– Наших оскорбляют! Бей их, братва! – крикнул кто-то, и все бросились к кустам.

Что-то скользкое и тяжёлое, кажется, бутылка, обрушилось на Яшкину голову. Прикрывая лицо от ударов, он выпустил руку женщины, которую уже выволокли из кустов и пинали ногами. Странный звон застыл в ушах, чёрно-красная пелена поплыла, покачиваясь, перед глазами, а зубы глухо клацнули, прокусывая кончик языка. Боковым зрением он различил, как из кустов вынырнула тонкая и гибкая фигурка мальчика и бросилась под ноги одному из мужиков, пинавших его мать. Тот матерно выругался и отшвырнул его в сторону.

Долго это продолжалось или нет, неизвестно. Когда удары прекратились, Яшка несколько раз попытался встать на ноги и не мог. Голова была тяжёлой и всё время клонилась в сторону, а тело не слушалось. Потом всё провалилось в душную бездонную темноту, но перестающую противно звенеть и пахнуть кровью из прокушенного языка.

Окончательно он пришёл в себя, когда рядом уже никого не было. Его предусмотрительно затолкали в кусты позади ларька, и сквозь них едва проглядывалась некрашеная фанерная дверь, из которой вышла продавщица в грязном белом халате с жёлтыми пивными разводами, равнодушно скользнула взглядом по нему, заперла ларёк на висячий замок и ушла. С трудом приподнявшись, он огляделся и увидел в нескольких шагах от себя лежащую попрошайку и мальчика, который сидел рядом на корточках и тупо разглядывал пожухлую вытоптанную траву в окурках и мятых картонных стаканчиках из-под вина.

Яшка подполз поближе и вздрогнул: женщина была мертва. Чёрная осенняя муха по-хозяйски копошилась в уголке её полураскрытого рта, старательно огибая струйку бурой подсохшей крови. Руки женщины неестественно заломились, из-под распахнувшегося пальто и мятого байкового платья виднелся голубоватый живот с отпечатком здоровенного мужского каблука.

С третьей попытки встать удалось. Словно не доверяя глазам, Яшка стал шарить в траве и вскоре нащупал кипу, отряхнул её от грязи, надел и опустился на корточки рядом с мальчиком. Некоторое время они сидели молча, потом Яшка положил ему руку на плечо, и тот пугливо пригнул голову, но не отстранился и даже подполз поближе.

И тут Яшку прорвало. Сперва еле слышно, а потом всё громче и протяжней он заскулил. Но не от побоев и не от обиды на то, что всё произошло так стремительно и нелепо. Ему было безумно жалко этот глупый окружающий мир и себя в нём. Захотелось даже представить, что он теперь где-то далеко. Так далеко, как и не мечталось, и у него теперь есть всё, чего не было раньше: солнце и молодая трава, море с ласковым берегом и тёплый ветер, лишь людей в этом мире почему-то не было – ни плохих, ни хороших. Откуда-то сверху, а может, не сверху, а изнутри тихий и приятный голос читал нараспев что-то давным-давно забытое и долгожданное, но отдельных слов разобрать не получалось. Хотя этого и не требовалось, настолько всё было знакомо и понятно.

А потом опять вспомнилось, как папа читал молитву над умершим дедом, и неожиданно, сами собой, стали подниматься из каких-то глубин памяти древние непонятные слова. Торопясь и запинаясь, он стал бормотать их, закрыв лицо ладонями и раскачиваясь из стороны в сторону, совсем как папа когда-то или как мужчина в синагоге. Краем уха он услышал, что рядом тоненько и жалобно заплакал мальчик, а потом и вовсе привалился к нему своим худеньким подрагивающим плечиком.

– Шма Исраэль, адонай элогейну, адонай эхад… – едва выговаривали губы, но Яшке казалось, что голос его грохочет и разносится во все концы необъятной вселенной. А может, так оно и было, потому что сегодня наконец-то стёрлась надоевшая грань между реальным и фантастическим, между действительным и ожидаемым, и открылась удивительная вещь: самая несбыточная мечта станет во много раз ближе к исполнению, только в неё необходимо по-настоящему поверить. И не откладывать на завтра.

Потом Яшка поднялся с земли, и следом за ним мальчик. Каждый размышлял о чём-то своём, сосредоточенно вслушиваясь в отголоски молитвы, а они никак не стихали и всё ещё колыхались над пыльными изломанными кустами. Произнесённые минуту назад слова словно повторялись и повторялись, отражённые запредельными далями космоса, заглянуть в которые, к счастью, пока никому не удалось. И никогда не удастся, но это, по сути дела, уже неважно.

Важно совсем другое. А что именно – Яшка уже чувствовал, но всё ещё не мог до конца сформулировать даже для себя…

4. Пэтэушники

Помимо учащихся, в профтехучилище, куда устроился Яшка, всех, кто в нём работал, можно было условно и негласно поделить на две большие группы – чистые, то есть преподаватели и администрация, и нечистые, то есть мастера производственного обучения и прочий обслуживающий персонал. Конечно, никто с таким делением открыто не согласится и вслух этого не скажет, ведь по статусу все в нашем обществе равны – и министр, разъезжающий на машинах с мигалками, и последний забулдыга, греющийся на трубах парового отопления. Формально равны со своими наставниками даже бедные, несчастные пэтэушники – дети, выбракованные нынешней школьной системой образования из рядов нормальных и послушных строителей светлого будущего. Оттого эти дети и были озлоблены, подозрительны и видели в каждом вступающем с ними в контакт потенциального недруга, несущего угрозу. Уже потом, после окончания ПТУ, если им удастся выбраться из порочного круга пьющего и матерящегося аполитичного плебса, они смогут превратиться в относительно инертную планктонную рабочую массу, но даже для этого необходимо приложить немалые усилия, а не всем этого хочется, и многим просто не по силам.

Тем не менее у каждого, даже самого забитого мелкого человечка, рано или поздно в голове возникает вопрос: что же это за «победивший пролетариат», если выбора в жизни ему не предоставлено, а значит, он, по сути дела, лишён будущего? Да и в настоящем он никому особенно не нужен. Удел выпускников ПТУ, в лучшем случае, – ишачить день-деньской на заводе, пить и скандалить, обзаводиться в конце концов семьями, чтобы плодить таких же, как сами, озлобленных хронических неудачников.

Конечно, были среди этих рано мужающих мальчишек и крепкие характеры, умеющие перебороть среду и подняться выше планки, положенной им по их незавидному статусу, но редко такое случалось, крайне редко. Проще и легче было оставаться среди затравленных и жестоких изгоев, поворачиваться спиной к которым не всегда безопасно…

Эти мысли придут к Яшке намного позже, после того, как он с головой окунётся в эту систему и досыта нахлебается неприятных истин, а пока он, преисполненный самых радужных надежд, стоял у двери учебного класса, где его ожидала группа будущих сварщиков, для которой он не только учитель математики, но и классный руководитель. Рядом с ним стоял мастер производственного обучения по имени Ринат, очень симпатичный парень, смахивающий внешностью на киношного Джеки Чана, только повыше ростом и тонкий, как тростинка.

С Ринатом он познакомился ещё до начала учебного года на педсоветах. Будущему классному руководителю мастера производственного обучения его группы представила завуч Тамара Степановна, властная и ядовитая дама, невзлюбившая Яшку с самой первой их встречи. Как ни странно, но здесь сработал довольно любопытный принцип, который преследовал Яшку всё время: человек, которому он не понравился с самого начала, впоследствии оказывался самым нужным, дружелюбным и полезным для него. И, что немаловажно, человеком порядочным, который никогда его не подводил и даже помогал в трудную минуту. Так же и Тамара Степановна, сразу и открыто заявившая, что из Яшки учитель такой же, как из неё космонавт Валентина Терешкова, и в училище он долго не задержится, однако потом она же постоянно и терпеливо обучала его педагогическим секретам и премудростям, которых не объяснят ни на каких учительских курсах. Всё это постигается на собственном опыте или, если повезёт, то с таким мудрым и благородным наставником, как эта вредная дама.

Ринат был коренным жителем Казани, который, попав по каким-то делам в Москву, на одной из тусовок встретил симпатичную девчонку, студентку из педагогического института. Встретил и влюбился настолько, что бросил свою большую патриархальную семью в Татарстане, сделал девушке предложение и не получил отказа. Год, который оставался юной жене до окончания института, они прожили в студенческом общежитии, а потом приехали на её родину, где поселились у родителей молодой супруги. Она же устроилась на работу методистом в Управление профтехобразования, а Ринат по её протекции стал мастером производственного обучения в училище. Особых технических навыков у него не было, но этого, как оказалось, и не требовалось. Рабочим специальностям учащихся обучали специалисты. Мастер же нужен как палочка-выручалочка, вернее, погонялочка, который обязан держать свою группу в ежовых рукавицах, решать все возникающие проблемы, поддерживать дисциплину и – чего уж скрывать! – нередко наказывать провинившегося в тёмном углу. С этим Ринат справлялся прекрасно. Бить он умел, и Яшка в этом скоро убедился.

Они подружились сразу. Хоть мастер был и моложе новоиспечённого классного руководителя, но давал порой весьма ценные советы и помогал успешно противостоять непокорным подопечным. В том, что хорошие отношения между ними перерастут в дружбу, Яшка не сомневался, потому что понимал, что в каждый момент своей жизни человеку необходим настоящий друг. Без этого нельзя. На прежней своей работе другом у него стал Мартьяныч – по крайней мере, Яшка в это верил. Ещё раньше, в период музицирования в институтских ансамблях – нет, не Гриша, который мог бы им стать, но сам не захотел, а верный Лобзик, сгинувший после распределения в далёком уральском городишке. Сегодня таким другом стал Ринат.

Началась эта дружба с некоторого конфуза, ставшего их совместной тайной, скрытой от завуча и директора. Иначе им досталось бы по первое число за непедагогические меры воспитания.

А дело было так. На самом первом уроке, когда Яшка пришёл знакомиться с группой, он сразу обратил внимание на своего мастера, усевшегося на галёрке. Рядом с ним никого из учащихся не было – все старались отсесть подальше. Это немного удивило Яшку, но он промолчал, лишь поздоровался с классом и представился. Говорил недолго и, когда поинтересовался, есть ли к нему вопросы, один из учащихся, вольготно расположившийся на предпоследней парте цыганистого вида парень, не вставая, поинтересовался под довольный гогот остальных:

– Вы всё нам рассказали о себе, но не сказали главного: кто вы по национальности? Еврей?

Ничего плохого в вопросе не было, но задан он был с такой похабной усмешкой, что Яшку передёрнуло.

– Да, еврей, – спокойно ответил он, – и нисколько этого не скрываю.

– А в Израиль уезжать собираетесь? – по-прежнему посмеиваясь, не отставал от него парень.

– Как вас зовут, учащийся? – начал потихоньку заводиться Яшка.

– Вы же делали перекличку по журналу в самом начале, – откровенно издевался парень, – у вас что-то с памятью? Зачем вам моё имя? Жаловаться к заучу побежите?

Ответить нахалу Яшка не успел, потому что раздался звонкий шлепок. Это Ринат, привстав с заднего стола, отвесил подзатыльник хулигану.

– Тебя же спросили, да? Значит, встань и ответь! – громко зашипел мастер, и от этого шипа все, кто находились по соседству пригнули головы. – Хочешь, чтобы я тебя сейчас вывел из класса и ответил на все твои вопросы? Могу запросто!

Парень сразу съёжился и залепетал, опустив глаза:

– Не надо меня никуда выводить! Я всё понял…

– Незачёт! – прямо на глазах закипал Ринат, и его узкое желтоватое лицо потемнело. – Сейчас же извинись перед классным руководителем и ответь… Я жду!

Но парень молчал. Яшка уже понимал, что по законам этих волчат, если мальчишка прогнётся перед мастером или учителем, то потеряет весь свой авторитет, который, наверное, имел в группе. У многих из этих ребятишек знакомые и родственники сидели в тюрьмах и колониях, так что тамошние законы не были для них пустым звуком. Вот они загодя и готовились к такой будущей жизни. Выбор-то у них был невелик. Тюремная романтика, которой все интересуются в свои шестнадцать глупых лет, тут обретала свои вполне реальные формы.

Пауза затягивалась. Парень молчал, а Ринат, всё больше и больше распаляясь, уже встал из-за стола. Что бы он сейчас сделал с нарушителем, было неизвестно, но Яшка не желал дальнейшего развития конфликта.

– Оставьте его, – медленно, но внятно, чтобы все слышали, проговорил он мастеру, – тем более, я на него не в обиде, и ему не за что передо мной извиняться… Ну, не сработали у юноши в голове нужные контакты – сморозил глупость!

Последние его слова про контакты потонули во всеобщем хохоте. Смеялся и сам нарушитель, но как-то жалко и с оглядкой по сторонам. Яшке стало даже немного жаль его.

Уже потом, спустя какое-то время, неожиданно для себя он выработал очень верный и действенный способ, правда, на грани фола, когда для того, чтобы расколоть и перетащить на свою сторону враждебно настроенную аудиторию, достаточно было выбрать всего лишь одну единственную жертву среди присутствующих, высмеять и показать её слабость и беззащитность, а уж тогда все остальные, как голодные волчата, словно по команде набрасывались на неё и продолжали терзать в общей группе. После этого враждебность аудитории сразу исчезала, и ты становился кем-то вроде временного вожака в этой только что сложившейся стае, засмеявшей и уничтожившей по твоей указке одного из своих собратьев… Едва ли это издевательство можно было назвать педагогичным, но способ оказался верным и безотказным, хоть и крайне негуманным. Наверное, многие учителя не только в ПТУ, но и в школах, где учащиеся были из других социальных слоев, пользовались таким запретным способом, но едва ли кто-то решался говорить об этом вслух.

После урока Яшка с Ринатом остались в пустом классе.

– Напрасно вы с ними в демократию играете, – вздохнул Ринат. – Никто из них этого не оценит. Наоборот, подумают, что вы свой в доску парень, который подкладывается под них и разговаривает с ними на одном языке. Когда вычислят вашу слабину, а она есть у каждого, тогда всё пропало. Сядут на шею. Это панибратством называется…

– Никакого панибратства! – Яшка даже немного обиделся на добровольного советчика, который едва ли был намного старше своих подопечных. – Я чётко знаю грань, за которую заходить никому не позволю. Не первый день живу на свете. А ещё я знаю, – он на мгновенье замолчал, – что есть одно бронебойное оружие, против которого никто не устоит. Это юмор. Не только эти пацаны, но даже многие взрослые не сразу сориентируются, как ответить и как отреагировать, когда их высмеивают. И я им, надеюсь, умею пользоваться.

– Не уверен, что поможет, – пожал плечами мастер, – у нас и у них разные понятия о юморе. Раз прокатит, другой прокатит, а потом можно и проколоться…

– Не бывает разных понятий о юморе! – жёстко обрубил Яшка, почувствовав почву под ногами. – Он или есть, или его нет. Ты же сам видел, как этот пацанчик растерялся, когда я ему про контакты в голове выдал! И ответить ему было нечем. Может, спустя какое-то время он и сообразил бы, что сказать, но сейчас лежал на лопатках. А принялся бы я орать, ногами топать и угрожать, ты сам прекрасно знаешь, какая была бы реакция у него и его товарищей. Да и ситуация с криком и руганью для них более привычна, в ней они ориентируются как рыба в воде…

– Может, вы и правы, – снова вздохнул Ринат, – но… если что-то пойдёт не так, то сразу зовите меня. У меня свои проверенные методы, – он сжал кулак и покачал им в воздухе, – они реально лишь этого побаиваются. В их среде многое решается силой и почти ничего – уговорами…

– Неужели один на целую толпу сможешь пойти? – усомнился Яшка. – Не страшно?

– Ну, до такого пока не доходило. Да и подобные трюки никогда на людях не делаются. Есть для этого кабинет старшего мастера, куда мы время от времени притаскиваем нарушителей поодиночке. И учащиеся это знают. Если тебя позвали туда, значит, ничего хорошего не будет.

– И никто на это ни разу не пожаловался?

Теперь уже Ринат усмехнулся и жестоко сузил глаза:

– Кому они будут жаловаться? Смеётесь, что ли? Они привыкли к такому обращению. Ребятишки-то в основном из неблагополучных семей или уже имеющие судимости и отсрочки приговоров. Мало среди них таких, на кого ласковые уговоры подействуют…

И в самом деле, когда Яшка спустя некоторое время принялся изучать личные дела своих подопечных, то с удивлением обнаружил, что из двадцати девяти учащихся в его группе, двадцать семь состояли на учёте в милиции, и многие из них имели отсрочки от приговоров. Как он узнал позднее из бесед с ними и работниками из комиссии по делам несовершеннолетних, все эти ребятишки ежедневно ходили по грани. Стоило совершить очередное, даже самое мелкое правонарушение, и парня забирали в спецучилище, где нравы почти тюремные, а если нарушение было серьёзным, то и вообще могли загреметь в колонию для малолеток. Никто с таким контингентом (словечко-то какое гнусное!) из воспитателей и учителей не церемонился, и когда из милиции приходил запрос, то характеристику парню писали чаще всего отрицательную по заранее отработанному негласному шаблону. Яшке тоже приходилось писать подобные характеристики на учащихся из своей группы, и каждый раз после этого его отчитывали директор или завуч, если написано было недостаточно жёстко и категорично.

– Вы же губите человека! – возмущался он. – Что с ним будет после такой гадкой характеристики? Суд и колония? Давайте дадим шанс парню исправиться!

– О каких шансах вы говорите?! – искренне удивлялась завуч Тамара Степановна. – Это же натуральные уголовники, а вы своей мягкотелостью провоцируете их на дальнейшие правонарушения. Прижмём сегодня такого парня к ногтю посильнее, глядишь, одумается и станет на путь исправления. А вы призываете прощать его раз за разом. Им только дай почувствовать собственную безнаказанность… Ваш гуманизм, Яков, тут неуместен, так и знайте! А может, и преступен в некотором роде. Я знаю, о чём говорю, потому что уже больше двадцати лет с таким контингентом работаю!

Почти тюремные термины, которые здесь спокойно и без зазрения совести использовали учителя, Яшке крайне не нравились. Если в тёплой компании с близкими друзьями он ещё мог позволить себе выдать нечто подобное, да и то в шутку, то здесь всё было серьёзно, и он просто физически чувствовал, как ломаются судьбы глупых мальчишек, едва ступивших на преступный путь. Их не только не оберегают от этой тупиковой дорожки, а наоборот заталкивают поглубже – лишь бы поскорее от них избавиться! С глаз долой, из сердца вон. И это было по-настоящему страшно.

Неужели я и сам когда-то превращусь в такого жестокого солдафона-учителя, однажды обжёгшегося на своей доброте и после этого уже не спускающего никому даже малейшей провинности, спрашивал он себя и не находил ответа. Вероятно, и в самом деле, как говорила ему в самом начале Тамара Степановна, быть учителем в ПТУ – это не его призвание. Не мог и не хотел он ожесточать собственное сердце. Наверное, она была в чём-то права, но этой её правоте Яшка яростно сопротивлялся.

Однако деваться было пока некуда, поэтому он с кровью и не без внутреннего сопротивления постигал учительские университеты. Притом меньше всего его заботила непосредственно математика, которую он преподавал. Ему хотелось уж если не перевернуть сознание окружающих, – кому такое доступно?! – то хотя бы на примере собственной группы открыть глаза и показать, что не такие и плохие эти озлобленные мальчишки с исковерканными в самом юном возрасте судьбами. Рано на них ставить крест, даже если у них и есть приводы в милицию, и ходят они по грани. Он это непременно докажет, дайте только время!

В конце концов он придумал. Однажды, придя в свою группу на классный час, Яшка сказал:

– Вопрос ко всем: вы же знаете, что я, кроме училища, работаю ещё во Дворце культуры руководителем вокально-инструментального ансамбля?

– Ну, знаем, – донеслись голоса, и сразу много удивлённых глаз поднялись на него, – даже у вас на танцах бываем. Только к вам не подходим…

– Почему? – удивился Яшка. – Неужели я там такой страшный?

– Ну, там вы совсем с другими людьми общаетесь. Нас и не узнаете. Или сделаете вид, что не узнали…

– Чепуха какая! Но я не об этом… Хотите, мы в училище тоже создадим свой ансамбль? И я в этом помогу.

В ответ ему было всеобщее молчание.

– Подумайте и потом мне сообщите. Среди вас же есть гитаристы? Будем учиться играть не только блатняк, но и приличную музыку.

Кожей он чувствовал, как атмосфера, испокон веков холодная и неприязненная, потихоньку потеплела.

– Да ну, это сложно! – донёсся чей-то голос. – Ноты надо знать, и на музыканта надо учиться…

– Всё в жизни сложно, если со стороны смотреть и ничего самому не делать. Если что-то пока не умеете, то научимся вместе – я помогу!..

Когда он уходил из класса после звонка, то услышал, как кто-то в спину ему сказал:

– Вот это мужик! Никогда ещё такого у нас не было…

5. Немузыкальный Клондайк

Музыканты из нового дворцовского ансамбля восприняли идею Яшки довольно кисло. Впрочем, на иную реакцию он и не рассчитывал. Аппаратура – колонки, усилители, барабаны, музыкальные инструменты, – какими бы профессиональными ни были, рано или поздно требуют ремонта и вообще очень бережного отношения. Когда их касаются чужие руки, тем более руки дилетантов, то ничего хорошего в итоге не получается. А тут вообще руководитель с ума сошёл – предлагает допустить в святая святых каких-то будущих уголовников…

Спорить с ними и что-то доказывать Яшке не хотелось, потому что и в самом деле новая, совсем недавно полученная венгерская аппаратура была предназначена для профессиональных музыкантов, а для новичков сгодилось бы и что-то попроще. Но такой аппаратуры во Дворце уже не осталось. Хлам был отправлен в кладовую, чтобы через некоторое время быть списанным и благополучно выброшенным на помойку. Всё равно играть на нём уже невозможно. Да и некому.

Директор ПТУ, к которому Яшка отправился с просьбой приобрести комплект аппаратуры для ансамбля, сперва даже слушать его не захотел:

– Какая аппаратура? Мы уже покупали несколько лет назад колонки, усилители и гитары – где это всё сейчас?

– Ну, и где?

– Всё это было оформлено как спортинвентарь, и за неё отвечает учитель физкультуры. У него и спрашивайте! Хотя… Скажу честно, что я не сторонник всех этих трям-брям на гитарах. Нашим ученикам не этим заниматься надо, а свою основную специальность приобретать. А главное, благополучно дотянуть до конца три учебных курса без попаданий в милицию. Уйдут в армию – остепенятся, мужиками станут, и не будет у них желания глупостями заниматься…

– Значит, по-вашему, занятия музыкой – глупость? – нахмурился Яшка.

– Да поймите вы в конце концов, что мы тут готовим слесарей-автомехаников и сварщиков, а не гитаристов и барабанщиков! Для этого им нужно было поступать в музыкальное училище, а не к нам. Вы же сами видите, какой у нас контингент! Каждый второй – отпетый уголовник, уже готовый отправиться на нары, если его армия не успеет вовремя перехватить…

– То есть вы считаете, – упрямо повторил Яшка, – что заниматься музыкой им противопоказано? Лучше нам спокойно дождаться, пока они совершат очередное правонарушение, или, если карта выпадет, то сбагрить их в армию – так, что ли?

Чувствовалось, что директору этот Яшкин напор совсем не по нраву:

– Да не об этом я вам, Яков, талдычу! Пускай занимаются музыкой, живописью, скульптурой – чем захотят! Ну, нет у нас для этого базы!.. Сходите к физруку и узнайте про аппаратуру. Мы её получили всего два года назад, и что от неё, бедной, осталось? Разгромили и разломали эти вандалы! Разве не ясно было, в чьи руки она попадёт?

– Схожу и спрошу.

– Вот и идите! А потом поговорим, если у вас ещё желание говорить на эту тему останется…

Физрука, крепкого накачанного мужичка, которого никто никогда не называл полным именем, а только Толяном, Яшка разыскал в кабинете старшего мастера. Когда у него не было уроков, он проводил время именно тут у своего лучшего друга Николая Петровича, училищного старожила, отработавшего в училище, пожалуй, больше всех. Он и сам был некогда выпускником, сумевшим уберечься от сумы и тюрьмы, а затем вернувшимся в альма матер после армии и дослужившимся от простого мастера до старшего в течение двадцати долгих лет. Про своего лучшего друга Толяна старший мастер рассказывал каждому встречному-поперечному по великому секрету, что тот чуть было не свернул на кривую дорожку криминала, если бы он вовремя не подхватил и не пристроил парня, бывшего ВДВшника и буяна, обучать здешних пэтэушников физкультуре. А уж высшее физкультурное образование, без которого нельзя занимать такую должность, Толян получил, закончив пединститут заочно.

– Говорите, музыкальные инструменты вам понадобились? – переспросил он Яшку. – Ну, есть такие. Надо же было на кого-то их сбагрить, вот на меня и оформили. Да только толку от них никакого. Пацаны буквально за пару месяцев размолотили их в хлам. Я уже не раз завхоза просил, мол, давай спишем эти дрова, а он не соглашается, говорит, что нужно пять лет выдержать, пока по нормативам они не придут в негодность. Вот каждый год и приходится во время инвентаризации обманывать и записывать в ведомости, что вся эта лабуда изнашивается на пять-десять процентов… И на помойку их пока не вынесешь, потому что могут приехать из Управления и попросить продемонстрировать. И приезжают же проверять, хотя прекрасно всё понимают! Показываю им пустые коробки, в которых ничего нет, а они кивают головами и закрывают глаза…

Сперва Яшка хотел попросить показать ему эти пустые коробки, потом решил, что разглядывать их бесполезно – только себе настроение портить.

– Единственное, что осталось в более или менее работоспособном состоянии, – утешил его Толян, – это пара микрофонов и две колонки, которые пацанам на растерзание не отдали, а установили в актовом зале для проведения собраний. Всё это тоже на мне числится… А почему вы, Яков, интересуетесь аппаратурой? – он рассмеялся и оглянулся на внимательно слушающих их разговор мастеров. – Хотите на себя переписать? Так я это сделаю с превеликим удовольствием! Баба с возу – курам на смех…

Они и в самом деле сходили в актовый зал, и Толян показал ему в подсобке за сценой ящик, сваренный из толстых железных листов, в котором стоял плохонький, но работающий усилитель, навалены бухты проводов и лежала пара дешёвых микрофонов. Всё это худо-бедно работало, но ни для какого ансамбля, даже самого захудалого, естественно, не годилось.

– Ну, будете на себя переписывать эту с позволения сказать аппаратуру? – ехидно поинтересовался Толян, закрывая ящик и навешивая на него большой амбарный замок.

– Не буду – отмахнулся Яшка. – Для ансамбля это не подходит.

– Ого! – удивился физрук. – Так вы и в самом деле собираетесь ансамбль делать?! Серьёзно? А то тут люди разное говорят. Ну что ж, надежды вьюношей питают… Только вам, даже если бы у нас была самая лучшая аппаратура на свете, никто этого сделать здесь не позволит.

– Это ещё почему?

– Разве непонятно? Вы же забесплатно взваливать на себя такую ответственность не станете и потребуете ставку руководителя ансамбля, ведь так?

– Нет. Я даже не задумывался над этим…

– Пока не задумывались. Если дело пошло бы на лад, рано или поздно потребовали бы. А у директора лишних ставок нет. Место руководителя ансамбля уже занято.

– Кем?

Толян хитро прищурился и ткнул себя пальцем в грудь:

– Так я и сказал, кем!

– Значит, руководитель ансамбля есть, а самого ансамбля нет, – разочарованно протянул Яшка, – и аппаратуры фактически нет, хоть она и числится по документам. Абсурд какой-то, честное слово! Мёртвые души…

– Потому аппаратуру и не списывают в бухгалтерии, чтобы лишних вопросов не возникало. Хотя могли бы возникнуть, если бы кто-то очень захотел… Никому это не надо. Теперь вам понятен расклад?

– Как же вы, не имея никакого касательства к музыке, можете числиться в училище руководителем ансамбля?

Толян оскалился и жизнерадостно пропел:

– Цыганский принцип: кто первый встал, того и тапочки!.. Никто и не возражал против того, чтобы отдать эту ставку мне… А как вы хотели? Часов у физкультурника мало, вот и придумывают разные способы зарплату поднять… Да вы не переживайте, у нас многих оформляют чёрт те знает кем, лишь бы человека удержать. А иначе кто сюда пойдёт работать на голую ставку? Профтехобразование – это вам не Клондайк, где можно озолотиться…

После разговора с физруком Яшке стало по-настоящему тошно. Выходило, что всё происходящее – это не более чем глупый, но тщательно отработанный розыгрыш, один большой, бесконечно длящийся спектакль, где все играют свои не особо героические роли, при этом без зазрения совести и с удовольствием обманывают друг друга и самих себя, ничего ни от кого не скрывая. Зато всех новичков, попадающих в их круг, заставляют безоговорочно принимать правила этой гадкой и нечистой игры. И наверняка горе тому, кто ослушается…

Как никогда раньше, Яшка почувствовал сейчас, насколько всё, что его окружает, пропитано ложью – неприкрытой и самодовольной. Она абсолютно во всём – и в надоевших плакатных лозунгах в коридорах училища, и в обязательных словах, произносимых не только на уроках, но и на педсоветах… А если эта ложь каким-то чудом вдруг исчезнет, что останется вместо неё? Хлам, разломанные коробки без динамиков и гитары без струн, записанные в ведомостях спортинвентарём. Даже от нормального человеческого общения друг с другом здесь отвыкли…

Ну, ладно, пускай он не профессиональный учитель математики, но ведь материал-то худо-бедно объяснял, и его подопечные слушали и понимали. Он даже научился обуздывать тех, кто вёл себя отвратительно и мешал на уроке. Высмеивал при всех, и эти потраченные впустую пять минут, давали свои плоды – остальные опасались его острого язычка и волей-неволей замолкали, слушая, что он рассказывает дальше. Но ведь самое-то ужасное, что не только у него, но и у других учителей – и он это не раз слышал на педсоветах! – происходило то же самое, вот только усмиряли разбушевавшихся хулиганов уже не с помощью шутки и высмеивания, как он, а с помощью мастеров производственного обучения и итоговым походом в кабинет старшего мастера для получения уже совсем другой науки… Может, такое иногда и было необходимо, но не каждый же раз!

Обидней всего оказалось то, что он, по наивности решивший – нет, не изменить этот несправедливый мир! – а всего лишь помочь заблудившимся пацанам стать лучше, чем им уготовано, натолкнулся на бетонную стену равнодушия и безразличия, когда, по сути дела, уже не он, а его высмеивает тот же самый мир, привыкший жить по волчьим законам – неписанным и безжалостным. Всяких правдолюбцев и бунтарей очень быстро тут вычисляют и отбрасывают в сторону… Вероятно, и Яшку ждёт такая незавидная участь, он в этом почти уже не сомневался. Единственное, во что пока верил, это в то, что прогибаться ни перед кем не станет. Хотя это было делать всё труднее и труднее…

На очередной урок в свою группу Яшка пришёл с тяжёлым сердцем. Ему непременно зададут вопрос о том, когда он наконец начнёт создавать рок-группу в училище, а что он ответит? Мол, привести ребят во Дворец, чтобы позаниматься на профессиональной аппаратуре, ему не позволили, а своей аппаратуры в училище нет и не будет, зато его уже авансом заподозрили в желании получать за это деньги, да и вообще мало кто из преподавателей верит в то, что занятие музыкой – хорошая идея в сложившихся условиях… Конечно, всего этого ребятам он не скажет, но ведь что-то нужно же будет сказать…

Весь урок он напряжённо ожидал этого вопроса, но услышал уже на перемене, когда все разбежались и в пустом классе остались двое ребят. Это были закадычные друзья Сашка и Антон, которые учились довольно неплохо и были по сравнению с остальными довольно тихими и прилежными учениками.

– Скажите, пожалуйста, – спросил высокий сухощавый Сашка, – когда вы будете собирать ребят в ансамбль? Мы всё время ждали, что вы скажете об этом на уроке, а вы так и не сказали…

– Понимаете, – смутился Яшка и отложил в сторону ручку, которой заполнял журнал, – в училище возникли некоторые проблемы. Во-первых, совершенно неисправна аппаратура…

– Ну, это мы знаем! – махнул рукой маленький круглолицый Антон. – Её ещё в прошлом году доломали. Ведь мы и тогда ходили к директору и говорили про ансамбль…

– И что вам директор ответил? – заинтересовался Яшка.

– Сказал, чтобы не морочили голову. Лучше, мол, подтянули бы оценки по предметам, а музыки и без вас сколько угодно по радио и телевизору.

– Прямо так и сказал? – не поверил Яшка.

– Так и сказал… Вот мы и обрадовались, когда вы про ансамбль начали говорить. Наконец-то хоть один нормальный человек среди учителей нашёлся…

– Ну, ты, брат, палку не перегибай! – смутился Яшка. – У нас все учителя хорошие, просто не у всех железные нервы. И не все, наверное, в музыке разбираются… Ты меня понимаешь?

– Так что всё-таки с ансамблем будем делать? – напомнил Сашка.

Яшка минуту помолчал и проговорил:

– Знаете, тут такая непростая ситуация. Пока нам не разрешают, тем более нет аппаратуры. Во дворце же, где я работаю, тоже не получится. Туда не пустят посторонних…

Здесь он немного приврал, потому что никто ему не запрещал приводить новый коллектив, но главными противниками стали свои музыканты из ансамбля. Однако Сашка с Антоном ничего, кажется, не заподозрили.

– Короче говоря, – Яшка виновато опустил глаза, – даже не знаю, что пока делать. Честное слово, мне и самому очень хотелось бы создать ансамбль в училище, но не всё в моих силах…

– Давайте поступим так, – подал голос Антон. – Мы пока начнём репетировать, а потом что-нибудь придумаем. Вместе с вами. Хорошо? И вы нам подскажете, что нужно делать.

– Репетировать – на чём? – на сердце у Яшки потеплело от его слов, и он уже другими глазами посмотрел на этих парнишек, стоявших перед ним и… вдруг поверивших в него.

Пока что все подряд его коллеги, от завуча и до последнего мастера производственного обучения, проработавшие с подобными ребятами длительное время, убеждали, что общего языка с пэтэушниками никогда не найти. С ними можно общаться только с позиции силы и запугивания. Даже хороший парень Ринат, и тот укорял его в панибратстве…

Но выходило, что это совсем не так. Он в этом только что убедился.

– Если не возражаете, – сказал Сашка, – мы завтра принесём в училище простую гитару и останемся после уроков. Вы не против?

– Конечно, не против…

– А вы нам сумеете гитарные аккорды показать? Не блатные, а нормальные?

– Конечно, покажу…

После того как они ушли, в класс зашёл Ринат.

– Что им от вас надо было? – подозрительно спросил он. – Нашкодили, небось, и пришли к вам защиту искать? И ещё, небось, клялись, что исправятся и больше так делать не будут, да?

– Глупости говоришь! – нахмурился Яшка. – Они вполне нормальные ребята, и хотели бы заниматься музыкой. Да только возможности пока такой нет.

– Кто хотел заниматься музыкой? – не поверил мастер. – Эти разгильдяи?!

– Перестань! Почему ты думаешь о них только плохое?

– Да на них клейма ставить негде! Вы их плохо знаете! У обоих отсрочки от приговора – вам это известно? Вы их личные дела просматривали?

Яшка отрицательно покачал головой, а Ринат высокомерно глянул на него и процедил сквозь зубы:

– Между прочим, вам как классному руководителю с личными делами своих подопечных неплохо было бы ознакомиться поближе… Так вот, этих двоих задержали, когда они проникли на территорию хлебокомбината и пытались совершить кражу…

– На хлебокомбинате? – не смог сдержать улыбку Яшка.

– Да. А когда их доставили в милицию, то заявили, что им всего лишь захотелось свежих булочек. Прямо-таки ангелочки с крылышками.

– И это серьёзное правонарушение?!

– Это уголовное дело, как над этим ни смейся! – Ринат развёл руками. – Не повезло им, если говорить честно. Вовремя подвернулись под руку, и руководство комбината списало на них кражи, которые совершались там уже довольно длительное время. А пацаны настолько были подавлены, что послушно признались даже в том, чего никогда не делали. Ну, и на суде вкатали им срок, правда, по малолетке условный…

– Но это же полный абсурд! Неужели судьи оказались такими идиотами, что не смогли во всём разобраться?!

– Наверное, могли, но не захотели. Кого, спрашивается, судья слушать будет – этих косноязыких затравленных пацанят или уважаемое в городе руководство хлебокомбината?

Ринат замолчал и мрачно отвернулся, а Яшка вдруг спросил:

– Скажи, а тебе самому их не жалко? Ну, хоть чуть-чуть…

– Кому интересно моё мнение? Думаете, у нас с вами, по большому счёту, больше прав, чем у них? – Ринат глубоко вздохнул и глянул на часы. – Мне идти надо, совещание у старшего мастера… Вы, Яков, хороший человек, только жаль мне вас. Искренне жаль. Трудно вам придётся – и с пацанами, и с учителями…

– А ты? Ты мне не поможешь?

– Конечно, помогу. Но что я могу? Я такой же маленький человек – от меня тут ничего не зависит. А что-нибудь скажу не по делу, мне сразу в морду плюнут, мол, не лезь, куда тебя не просят, татарин…

6. Сашка и Антон

Утром у входа в училище его уже ожидали два новых друга Сашка и Антон. Он и называл теперь их про себя не иначе как друзьями.

Яшке казалось, что, пообщавшись с ними вчера, он наконец почувствовал некоторую почву под ногами. Всё последнее время он словно находился в каком-то безбрежном холодном океане, где берегов не видно, не на что опереться, и каждая набегающая волна могла стать для него последней. Не только на помощь, но даже на элементарное сочувствие от окружающих рассчитывать ли приходилось. И неприятней всего то, что он даже не знал, куда плыть и к какому берегу стремиться. Однако произошло неожиданное: эти два маленьких несуразных человечка, по сути дела так же, как и он, нуждающиеся в помощи и поддержке, вселили в него надежду. Они наверняка, как и Яшка, не хотят становиться такими же инертными и бессловесными, как все вокруг Именно потому он и стал им интересен, и они теперь ждут от него реальной помощи. Тепло, что ли, какое-то почувствовали от краткого общения с ним…

Может быть, Яшка ошибался, и таких людей, как эти ребята, на самом деле вокруг много, просто он плохо искал, а они напоказ себя не выставляют. Хорошо, если бы так. Этому бы только порадоваться, но настроение почему-то не улучшалось…

Ребята принесли с собой завёрнутую в казённую училищную куртку старенькую семиструнную гитару со снятой одной струной. На шестиструнную переделали, усмехнулся про себя Яшка и махнул им рукой:

– Меня ждёте? Ну, пошли…

– Подождите, – остановил его Сашка, – возьмите гитару сами и отнесите к себе в подсобку. Мы не хотим, чтобы её наши ребята видели.

– Почему?

– Будут задавать лишние вопросы, – замялся Антон, – и потом, не очень у нас любят, когда кто-то общается с учителями помимо уроков. Думают, что стучит человек – своих же друзей закладывает…

– Ну, про ансамбль-то я при всех говорил. Что в этом плохого? Да и зачем мне выяснять чьи-то секреты – я же не инспектор из комиссии по делам несовершеннолетних!

– Всё равно не хотим, чтобы раньше времени увидели нас с вами. Так возьмёте гитару?

Яшка забрал гитару и понёс к себе в подсобку, но напоследок сказал:

– Значит, договорились, что после уроков зайдёте ко мне, хорошо? Посмотрим, что можно сделать.

– Договорились.

Уже в подсобке Яшка не удержался и развернул гитару, чтобы посмотреть на это сокровище поближе. Гитара была старая, в глуповатых немецких переводных картинках с улыбающимися женскими мордашками. Местами лады на грифе были стёрты, а лак на деках давно облупился. Видно, поиграли на ней вволю…

Ринат, заглянувший, как всегда, перед уроками, поинтересоваться, всё ли в порядке, увидел гитару и хмыкнул, но ничего не сказал и побежал по своим делам.

И хоть Сашка и Антон старались сохранить в тайне намечающуюся после уроков встречу с Яшкой, все учащиеся, даже из других групп, о ней узнали, и почти на каждом уроке кто-то спрашивал про ансамбль, который теперь непременно появится в училище. Но Яшка ничего не отвечал, лишь отделывался общими фразами, и это ещё больше распаляло воображение ребят.

А потом про это узнали и учителя. Завуч Тамара Степановна ехидно поддела Яшку в учительской, когда все собрались традиционно пить чай на большой перемене:

– Некоторые молодые педагоги вместо того, чтобы совершенствовать методику преподавания своего предмета, ищут приключения на одно место. Будто есть что-то новое под луной… Я не права, Яков?

Вступать с ней в спор Яшка не стал, лишь отставил недопитую чашку с чаем и ушёл из учительской. Но краем глаза всё-таки заметил, что остальные учителя глядели ему вслед уже с некоторым одобрением. Или ему показалось? Однако никто ничего не сказал. Видно, с завучем лучше не связываться – себе дороже выйдет.

После уроков он дождался Сашку и Антона и повёл к себе в подсобку. Никого из учеников он туда никогда не пускал, но сегодня впервые сделал исключение. На удивлённый взгляд ребят, ответил:

– Можно было бы расположиться и в классе, но непременно кто-нибудь заглянет. Нам же не нужны лишние разговоры?

Ребята бочком протиснулись в тесное помещение подсобки и уселись на стулья, которые Яшка предусмотрительно притащил из класса. На свою гитару они лишь покосились, но притрагиваться к ней пока не решались.

– Давайте начнём с некоторых необходимых для любого музыканта вещей, то есть с нотной грамоты, – торжественно объявил Яшка, а про себя подумал, что уже почему-то не в состоянии избавиться от менторского тона, приобретённого в стенах училища. Видно, учительская канцелярщина мгновенно проникает в каждого, кто с ней сталкивается, словно заразный вирус.

– Мы по слуху подбираем, – робко вставил словечко Антон.

– По слуху? – хмыкнул Яшка. – Хорошо. Возьмите гитару и спойте что-нибудь, а дальше посмотрим.

Антон взял гитару и посмотрел на Сашку:

– Ну, давай. Ты же у нас солист.

– А что петь-то? – Сашка с надеждой глянул на Яшку. – Из русского или из западного?

– Ты иностранные языки знаешь?

– Нет. Но мы же сказали, что подбираем по слуху. Ну, и слова тоже по слуху…

– И содержание песен знаете?

– Конечно, нет… А кто эти слова слушает?

Яшка задумчиво прикурил сигарету и неожиданно для самого себя принялся рассказывать ребятам о том, как в своё время писал слова для песен, за которые его и автора музыки Гришу Сладкова таскали на разборки в КГБ. Он вовсе не собирался поначалу рассказывать им о таких неприятных вещах, но, видно, не отыскалось более наглядного примера необходимости понимания текстов песен, которые исполняешь. Ребята слушали его, затаив дыхание, и, когда он закончил, молча переглянулись между собой и покачали головами.

– Ух ты! А мы даже не знали, что вы… – выдохнул Сашка и замолчал. – Думали, что просто руководите ансамблем во дворце.

Но Яшка уже распалился и остановиться не мог:

– Это я рассказал для того, чтобы вы сильно не увлекались песнями, слов которых не знаете – хоть иностранных, хоть наших. Когда представляешь, о чём поёшь, то и исполняешь совсем иначе – с душой, что ли… Вы меня понимаете? Я вовсе не собираюсь показывать вам, какой я замечательный музыкант, а рассказываю эту историю лишь для того, чтобы вы впредь выбирали только те песни, что вызывают у вас в душе какие-то чувства, переживания…

Краем глаза он наблюдал за тем, как его слушают, и видел, что в глазах у ребят теперь действительно неподдельный интерес и внимание, которых никогда не замечал на уроках по математике. А уж таких слов, как «душа», «чувство», «переживание», при них, наверное, вообще никто никогда не произносил. И это ребят, как он отметил, по-настоящему завораживало.

– Значит, – задумчиво проговорил Антон, – вы советуете петь только русские песни? А как же остальные музыканты и группы, которые поют по-английски? Наши музыканты, советские…

– Вообще-то, песни и в самом деле должны исполняться на том языке, на котором существует их оригинальный вариант. Это лучше всего. Но это не значит, что профессиональные музыканты, если уж взялись их копировать, не должны интересоваться их содержанием перед тем, как приступать к разучиванию. Полного сходства никогда не достичь, да это и не требуется. Музыкант просто обязан вкладывать в песню свои мысли, свои переживания, и тогда это будет достойное исполнение. Без этого – бессмысленный набор звуков и пустых слов, даже понятных… Да и английский язык, кстати, не мешает перед этим немного поучить. Хотя бы для того, чтобы просто знать содержание песни… Вы какой язык изучаете в училище?

– Английский, но… – Сашка огорчённо махнул рукой, – наша училка по английскому только и делает, что пол-урока орёт на нас. Мол, сидим за столами неправильно, мешаем ей своими разговорами, и всё остальное. А когда кто-то попросил рассказать про битлов, то она просто рассвирепела, мол, это к уроку не относится. Обращайтесь, к учителю математики – он эту ерунду слушает… Вот и получается, что мы английский учим уже давно, ещё со школы, а только и научились считать до десяти, не больше… Ещё она всё время повторяет, что сварщикам и автослесарям английский язык поможет в жизни как мёртвому припарки!

– Ну, в этом она совершенно не права! – смутился Яшка и подумал, что непременно при случае подковырнёт учительницу английского языка Ларису Николаевну, довольно нахальную и бесцеремонную особу, невзлюбившую почему-то Яшку не меньше завуча, на чьё место она в перспективе метила. – Ну, об этом сейчас разговаривать не будем. Пускай она остаётся при своём заблуждении… Я просил вас что-нибудь спеть. Давайте, попробуйте что-нибудь…

Ребята переглянулись, и Антон стал перебирать какие-то аккорды, потом остановился и глянул на друга:

– Ну, что будем петь? Давай вспоминай.

– Только не блатняк! – предупредил его Сашка. – Песню из «Самоцветов» помнишь?

– Какую?

– Ну, про Советский Союз, у которого адрес не дом и не улица…

Пели они громко и нестройно, да и слуха у них по большому счёту не было, но Яшка слушал внимательно и даже покачивал в такт ногой.

– Ну, как? – с надеждой посмотрел на него Антон, когда они допели. – Очень плохо было?

– Как вам сказать, – замялся Яшка. – Если честно, то да, плохо. Но – пока… Проблема в том, что вы сами себя со стороны не слышите. Ну и, конечно, сильно подводит музыкальная неграмотность, – заметив, что ребята обиженно опустили головы, поспешно прибавил: – Всё это поправимо. Хотите вы того или нет, но нам нужно сперва заняться музыкальными азами. А уж потом начнём разучивать песни.

– Это как? – воспрянули духом ребята.

Яшка вытащил из своего рюкзачка, с которым ходил на работу, голубую брошюру под названием «Элементарная теория музыки». Увидав название, ребята снова погрустнели:

– А можно как-нибудь без этих теорий? Ведь мы даже нот не знаем!

– Хотите выступать на сцене и обходиться без нот? – усмехнулся Яшка. – Такое даже у самых великих музыкантов-самоучек не прокатывает. Здесь, – он распахнул брошюру, – не только ноты, но и аккорды, без знания которых вы на гитаре играть не сможете…

– А певцу это обязательно знать? – с надеждой поинтересовался Сашка.

– Певцу – тем более! Вот вам и будет первое сегодняшнее задание на дом – выучить ноты, их расположение на нотном стане. А потом будем говорить о более серьёзных вещах.

Чувствовалось, что ребятам такое начало не очень понравилось, но Яшка был неумолим. Чтобы немного скрасить их кислое настроение, он спросил:

– А какую музыку вы слушаете дома?

– Разную, – пожал плечами Антон, – ту, что показывают по телевизору. А ещё у друзей иногда кассеты для магнитофона берём. Но там качество ужасное…

– А что на тех кассетах?

– Высоцкий, Северный… А западной музыки очень мало…

Пока он пытался вспомнить какие-то названия групп и певцов, Яшка снова полез в рюкзак и вытащил магнитофонную кассету.

– Я тут вам маленький подарок приготовил. На кассете «Битлс». Вы их слышали, надеюсь?

– Конечно, слышали, но тоже в очень плохом качестве. Нужно было прислушиваться, чтобы что-то разобрать…

– На этой кассете качество отличное. Я её записал с настоящей английской пластинки.

У ребят даже открылись рты от изумления, и Антон прошептал:

– Где вы их только берёте, эти английские пластинки?! У нас же они не продаются, верно?

Яшка отмахнулся от него:

– Не об этом сейчас разговор… Будете слушать дома кассету, обратите внимание, как битлы голоса выстраивают. Если попытаетесь им подпеть, то тоже ничего плохого. Позже мы сами попробуем спеть какую-то из их песен.

– На английском? – поддел его Сашка.

– У меня есть фирменная книга с их нотами и словами. Я сделаю для вас копию на ксероксе в учительской. А что касается их содержания, то у меня к вам ещё задание будет чуть позже – перевести самостоятельно тексты, и вместе их разберём…

Ребята переглянулись, и Антон даже сообщил Сашке:

– С текстами тебе разбираться, ведь ты у нас главный солист! А я – только на гитаре. Мне – аккорды учить надо и ноты…

– Разберёмся, не переживай! – Сашка потёр от удовольствия руки. – Теперь наши пацаны умрут от зависти, когда им расскажем!

Чувствовалось, что ребятам уже хочется поскорее вернуться к себе домой, чтобы засесть слушать кассету с битлами. Яшка глянул на часы и сказал:

– Ну что, орлы, закончим на этом наш первый урок музыки? Задание к следующей нашей встрече поняли? Учтите, буду спрашивать строго, как на математике! Или даже ещё строже!

– Не волнуйтесь, – засмеялся Антон, – уж это задание мы выполним на все сто, ведь это не математика!.. А какую песню из битлов мы будем разучивать?

– Я пока не решил, – засмеялся в ответ Яшка, – но до неё ещё дожить надо. А пока слушайте кассету и попробуйте сами выбрать ту, что больше понравится… Забирайте гитару, и разбежались по домам!

Ребята слегка замялись:

– Можно мы её у вас оставим пока? Не хотим перед друзьями раньше времени с ней светиться. У нас дома есть ещё одна…

7. Сирийская командировка

После их ухода Яшка ещё некоторое время посидел в одиночестве, потом тоже стал собираться. Неожиданно в дверь класса кто-то постучал. В такое время в училище уже никого из учащихся нет. Если из преподавателей кто-то задерживался, то только в учительской, а вот так, чтобы ходить по кабинетам…

В дверях стоял Ринат. Лицо у него было невесёлое, и таким его Яшка раньше не видел.

– Можно к вам? – спросил он. – Хотел бы по одному вопросу посоветоваться…

Чтобы мастер производственного обучения пришёл к нему советоваться, было неожиданно и странно. Наоборот, Ринат всегда поглядывал на Яшку несколько свысока, а многие вещи, которых Яшка не знал, с гордостью подсказывал. Да и училищные реалии он оценивал всё-таки более трезво, чем его классный руководитель.

– Заходи, – кивнул Яшка, – ты же знаешь, что я тебе отказать не могу. Что за проблема?

– Понимаете, – начал он, – не буду юлить, а скажу прямо. Это не с училищем связано… У меня в Казани осталась вся моя родня – отец, мама, братья и сестры. Да и все друзья в основном там. Здесь только жена и её родственники, которые меня терпеть не могут. Я уже слышал, как они за спиной напевают ей, мол, какая ты дура, что связалась с этим татарином – своего что ли найти не смогла? А я, – он в упор посмотрел на Яшку, – чем я хуже кого-то из них?

Яшка даже не ожидал, что он начнёт разговаривать об этом.

– Ничем не хуже! – убеждённо заявил он. – И даже лучше многих во сто раз, особенно тех, у кого в головах такие дурацкие мысли появляются!

– В том-то и дело, что с какой стороны ни посмотри, я по всем параметрам им вроде бы уступаю. Думаете, только они такие гадости говорят? Сплошь и рядом такое слушать приходится.

– Плюй на всё и живи, как тебе удобно! А дураки, они есть всегда и везде. В конце концов тебе не с ними жить, а с женой, которая тебя любит…

– Так ведь и она, – нервно перебил Ринат, – тоже потихоньку начинает в их дудку дудеть! Пока молчит и ничего вслух не говорит, но я-то вижу, не слепой… Хоть в петлю лезь от всех этих перешёптываний!

– Ну, это ты, брат, уже перебираешь! – Яшка похлопал его по плечу, и Ринат неожиданно сгорбился. – Нет на свете такой вещи, от которой стоило бы в петлю лезть… Лучше устрой им скандал, как мужик, постучи кулаком по столу выдай всё, что накопилось и что сам про них думаешь, но не прогибайся под них ни в коем случае. А жена, если на твоей стороне, то тебя обязательно поддержит. Не поддержит – тоже не беда. Значит, не твоя она половинка в этом мире…

– Легко вам такие вещи говорить! Я ведь живу на их территории, и они здесь хозяева. А поскандалю – выпрут в тот же день и ни на что не посмотрят. Куда мне тогда деваться?

Яшка почесал нос и предположил:

– Вряд ли такая ситуация случится, а если случится, то перекантуешься у кого-нибудь пару-тройку дней, а потом жена никуда не денется – прибежит как миленькая к тебе мириться, ещё прощение просить будет!

– Вы так думаете? – Ринат горестно опустил голову и пробормотал. – Ох, я не уверен… А ведь я уже подумал, что жизнь наконец наладилась, с любимой женщиной живу, правда, детишек пока не завели, но, может, при нынешней ситуации это пока преждевременно…

– Не знаю, что посоветовать. Тебе решать…

Ринат встал, тяжело вздохнул и вдруг спросил:

– А вы, Яков, не собираетесь в Израиль уезжать? Ну, не завтра и не послезавтра, а вообще когда-нибудь…

– Почему ты это спрашиваешь? – сразу насторожился Яшка. – Какая связь между тем, что ты сейчас рассказывал, и этим?

– Никакой совершенно… Просто был у меня когда-то в Казани лучший друг, которого Давидом звали. Я на днях звонил домой и с мамой разговаривал. Так вот, она сообщила, что Давид в Израиль уехал. Жалко, хороший человек был, а мы с ним даже не попрощались…

– Почему был? Если уехал в Израиль, значит, решил, что там ему лучше будет. Это его решение. А общаться – можно письмами обмениваться, по телефону звонить. Да и он ещё не раз в Казань на побывку приедет, а следом и ты к нему в гости в Израиль…

– Вот и я о том думаю, что человек ищет такое место, где ему лучше жить. А Давид… Не понимаю, чем ему плохо у нас было? Его никто никогда не обижал, а обидел бы – у него столько друзей, которые за него заступились бы. Да и для меня он всё-таки был самым лучшим другом. Впрочем, ситуации у нас с ним совершенно разные. Мне сейчас, пожалуй, похуже будет, чем ему… Пойду, что ли.

Яшка удержал его за рукав:

– Подожди, я попробую ответить, если уж ты спросил… Мой дом здесь, и ехать я пока никуда не собираюсь. А там, в Израиле… Да, у меня там есть и знакомые, и родственники. И мне очень интересно съездить туда, страну посмотреть, с людьми познакомиться. Но уезжать туда навсегда – не знаю, я ещё не готов. Моё место пока здесь.

– Пока? – переспросил Ринат. – А потом?

– Потом всякое может случиться, я ничего не исключаю. Но если уж когда-то соберусь, то это наверняка произойдёт не без боли, не без сожалений о том, что вынужден оставить. Веская причина нужна для такого поступка…

Ринат молча кивнул головой и, ничего больше не сказав, ушёл. Яшка некоторое время сидел неподвижно и раздумывал о том, почему всё-таки парня заинтересовал этот вопрос. Впервые сейчас он вдруг подумал о том, что любого человека тянет жить среди соплеменников, какими бы они ни были – хорошими или плохими. Гостеприимными или нет. Во всём этом что-то мистическое, неподвластное разуму и не поддающееся никакой логике. Но оно есть, и бороться с этим невозможно…

Так ничего и не решив, он собрался и побежал на электричку. Если на неё опоздает, то следующую придётся ждать больше часа.

А с Ринатом они непременно ещё пообщаются. Длинный это разговор, нелёгкий, не на ходу…

Несколько дней после этого прошло без особых приключений. Яшка с утра уезжал в училище, к обеду возвращался домой и летел во дворец, где ежедневно шли репетиции нового ансамбля. Музыканты сразу поняли, что в их непосредственную работу Яшка вмешиваться деликатно не собирался, зато чётко следил за репертуаром и даже один раз свозил их на подвернувшуюся халтуру – свадьбу, где ребята заработали свои первые деньги.

Сашка с Антоном тоже пока его не беспокоили, лишь сообщили, что теперь каждый вечер сидят над книжкой и зазубривают ноты и аккорды. Подаренную кассету прослушивают каждый день по нескольку раз. Теперь ждут, когда Яшка подарит им обещанные ноты со словами битловских песен. Кроме них, ребятам уже никакие «Самоцветы» не интересны. Пускай только Яшка назначит новое занятие, и они придут и продемонстрируют всё, что успели выучить.

А потом и в самом деле произошло происшествие, которое напрямую коснулось Яшки. Буквально на второй день после их разговора, Ринат отпросился у директора на неделю, потому что хотел навестить родителей в Казани, и в тот же день уехал. А на следующее утро после отъезда в училище явилась его жена и устроила форменный скандал директору и завучу. Оказалось, что Ринат ничего никому дома не сказал, а потихоньку собрал вещи и укатил на вокзал. Почему-то в его поспешном отъезде она винила училище, где к нему якобы относились не совсем хорошо. Что она подразумевала под этими словами, так и осталось неясным.

– Для чего мне знать какие-то подробности? – оправдывался директор, хорошо знавший её скандальный характер по Управлению профтехобразования. – У человека накопились отгулы за сверхурочную работу, которые он и попросил. Как мы могли ему их не дать? У нас всё чин-чинарём, можете проверить его заявление в бухгалтерии. Более того, мы предварительно поинтересовались у классного руководителя, справится ли он один с группой в отсутствие мастера, и тот пообещал. Неделя – не такой большой срок, чтобы беспокоиться.

Тут он немного приврал, потому что никто ни о чём у Яшки не спрашивал, а об отъезде Рината он узнал лишь спустя день, немного удивившись, что того нет на работе.

– Но ведь он ничего мне, своей супруге, не сообщил об отъезде! – не отставала от него жена Рината. – Он вообще в последнее время ходил какой-то странный и больше молчал, чем говорил. Видите ли, на мою маму обиделся за то, что сделала ему замечание. Ну, несдержанная она на язык – что я могу поделать? Это же мать!

– Что вы от меня хотите? – разводил руками директор. – Давайте не будем скандалить, а подождём. Неделя закончится, он вернётся, тогда и будем разбираться, кто кого обидел, хорошо? Хотя – в чём разбираться? Как к работнику, у меня к нему претензий нет. А уж его личную жизнь – это, извините, сами улаживайте, без меня.

Но Ринат так и не вернулся. Ни к концу недели, ни на следующей неделе. Завуч и старший мастер пробовали дозвониться в Казань, но никто им не ответил. Они даже звонили жене и интересовались, есть ли у неё какие-то новые известия о муже, но кроме очередной порции ругани и обвинений ничего в ответ не услышали…

Работы у Яшки теперь прибавилось. Помимо уроков, он повсюду, подменяя мастера производственного обучения, сопровождал свою группу, и если кто-то из преподавателей жаловался на его воспитанников, то уже непосредственно Яшке. Хорошо, что ему немного помогали его новообретённые друзья-помощники Сашка и Антон, а то бы совсем зашился.

Спустя две недели ему дали вместо уехавшего Рината нового мастера – крепкого жилистого мужика с изъеденным оспой рябым лицом и глуховатым низким голосом. Когда Яшка поинтересовался его именем-отчеством, тот фамильярно похлопал его по плечу и сказал:

– Не надо меня звать по имени-отчеству, я к такому обращению не привыкший. Зови меня просто Михаилом или даже Мишкой. Так меня мои друзья всю жизнь кличут.

Оказалось, что он, как и старший мастер, с которым приятельствовал, был в своё время выпускником этого училища. Тут же впоследствии и остался работать мастером. Пять лет назад был набор работников профтехобразования на работу за рубежом, и Михаил, у которого были поистине золотые руки, отправился в должности автомеханика работать в Сирию. Контракт, как он рассказывал, был заключён на два года, но он там отремонтировал столько автомобилей, в том числе и советских ракетных тягачей, что тамошнее Министерство обороны предложило ему остаться ещё на три года. И он, конечно же, согласился. Ясное дело, что зарплата там была на порядок выше, чем зарплата простого мастера в училище, поэтому он почти не раздумывал. И вот наконец все обозначенные в договоре сроки вышли, и он вернулся домой посреди учебного года. Но свободной группы для него не оказалось, поэтому он временно остался не у дел. На его счастье подвернулся уехавший на историческую родину Ринат, над которым Михаил откровенно посмеивался, хоть и не успел близко с ним познакомиться.

– Чем же он насолил, что вы его всё время недобрым словом поминаете? – удивлялся Яшка. – Хороший же парень, и со своей работой справлялся.

– Хороший парень, говоришь? – скалился Мишка. – Все они, мусульмане, хорошие до поры до времени. Насмотрелся я на их брата в Сирии… А этот ваш – чем лучше? Ничего никому не сказал, а взял и в одночасье слинял. Бабу одну-одинёшеньку бросил – теперь она не вдова и не разведёнка. Как ей поступать, прикажешь? Кому она теперь нужна такая? А ведь молодая ещё, – он похабно усмехался, – в самом соку, и ей мужика, небось, каждый день, кровь из носа, надо…

Развивать эту тему Яшке не хотелось, а однажды, когда он заглянул в кабинет к старшему мастеру по какому-то вопросу, то обнаружил там несколько человек и среди них гордо восседающего Михаила, вещающего о своих похождениях во время командировки в Сирию. Мастер краем глаза покосился на Яшку, но продолжал без запинки:

– Они, эти сирийцы, вояки, сами знаете, ещё те! Между собой герои, а вот попадётся им противник покрепче да посильнее, тут же разбегаются по щелям, как тараканы.

Пару лет назад Сирия с Израилем воевала, так это была не война, а смех. Их бьют, а они утверждают, что только крепчают… Меня-то война никаким боком не касалась, потому что я только ремонтом техники занимался, тем более, кто я для тамошней публики – иностранный гражданин, которому никуда нос совать не положено. Но мне всё равно приказывали, мол, там, где идёт наступление – это они-то, прикинь, наступают! – скопилось много подбитой техники, а значит, тебе надо отправляться туда и ремонтировать всё, что можно привести в более или менее работоспособное состояние. Хоть я и не должен был этого делать вблизи линии фронта, но никуда не денешься – приказ есть приказ. Да и где он, этот фронт? Однажды собрал я бригаду толковых ребятишек из местных, и поехали мы прямиком на Голанские высоты, где основная буча проходила. Еду и думаю про себя: ну, они-то подставляют лоб под пули, потому что живут здесь и никак не могут поделить с израильтянами землю, а я-то с какого бока? Что здесь моего? Грохнут меня за милую душу, и никто спасибо не скажет. Заклепают потом в цинковый гроб и отправят на родину героя. Это в лучшем случае. Жене моей от этого какая польза будет? Не-ет, думаю, братцы, так дело не пойдёт! На передовую не полезу, хоть вы меня на куски режьте!.. А передовой-то на самом деле никакой и не было. Израильтяне не дураки, чтобы лоб в лоб с сирийцами бодаться. Они подняли авиацию, которая мигом расфигачила всю наземную технику, а перед этим раздолбила военные аэродромы, даже не дав в воздух подняться советским МИГам, что передали наши старцы из политбюро братскому сирийскому народу. Вот такая катавасия открылась моим глазам…

Михаил с прищуром глянул на Яшку и громко сообщил, указывая на него пальцем:

– Так что твои братья-евреи на Голанах шороху навели – будь здоров. Уважаю их за это – настоящие вояки, не то что сирийцы… Осмотрелся я, значит, по сторонам и командую своим абрекам, мол, сам я в пекло ни за какие коврижки не полезу, так что сами берите тягач и волоките подбитую технику в сторону от передовой. Ремонтировать буду только в безопасном месте. Про себя же думаю: где это передовая проходит, чёрт бы её побрал, если налёты случаются почти постоянно, и израильтяне методично зачищают всё на много километров вглубь территории?.. Ну, естественно, кто-то сразу успел настучать местному генералу, который моментально прикатил на джипе и давай орать, не глуша мотор, что я трус и саботажник, и из-за меня сирийская армия терпит поражение. Мол, из-за таких, как я, советско-сирийская дружба даёт трещину. Даже пистолетом в воздухе помахал. Пришлось мне тащиться вперёд. Раскинули мы лагерь в какой-то лощине, а генерал нам пару миномётов и зенитную пушку подогнал, чтобы, значит, защищали нас во время налёта вражеской авиации. Ну и приступил я к работе, деваться-то некуда. Гоню бешеным темпом, потому что знаю: каждая лишняя минута здесь может оказаться последней. А тут как раз время намаза – ихней молитвы – наступило. И что вы думаете? Эти местные ребята побросали гаечные ключи, расстелили свои коврики и давай поклоны бить. Идиоты, кричу, вас же всех тут положат! Ладно бы только мои помощники были такими упёртыми, но и солдаты, что нас охраняли, тоже молиться принялись. Все вокруг меня на карачках стоят, ни на что внимания не обращают, а я один, как перст, посреди них. Прислушался, а из-за ближайшей горы уже самолётный гул нарастает. Видно, израильтяне тоже не дураки и знают, когда молящиеся вояки никакого сопротивления оказывать не будут. Прыгнул я, не раздумывая, в кабину ближайшего целого тягача и дёру задал с поля боя. Мне потом рассказали, что их всех до единого одной-единственной ракетой накрыли с самолёта. Никто не уцелел, только рваные коврики да покорёженные гаечные ключи остались…

– Дезертировал, значит, с поля боя? – заржал кто-то из мастеров. – Да ты, Мишка, настоящий герой! Сирийцы тебе потом медаль за это не повесили?

– Шёл бы ты со своими медалями! – в шутку обиделся Михаил. – Посмотрел бы я на тебя, если бы ты там побывал. Долго бы потом штаны отстирывал!

– То-то и оно, – невесело покачал головой старший мастер, – не за что тебя, братишка, осуждать! Ты свою жизнь спасал. Кто бы потом о твоей семье позаботился? Тот, кто в Сирию отправлял, что ли?

– Более того, – воспрянул Мишка, почувствовав поддержку, – общался я там с нашими лётчиками, которые на тех же МИГах в форме сирийской армии вступали в воздушные бои с израильтянами. И при том почти всегда проигрывали эти бои. Почему, спрашивается? Думаете, они летуны слабые? – он обвёл присутствующих злым вопросительным взглядом и повторил: – Почему?

Никто ему не ответил, и он даже привстал, подняв вверх указательный палец:

– Они ничем не хуже израильтян! Но не вступали в бои до последнего патрона по очень простой причине. Израильтяне-то воевали за свою землю, которую сирийцы у них пытались отнять, и отступать им было некуда, дальше море.

А нашим летунам – сдался им этот клочок земли, который и самим сирийцам наверняка не сильно нужен! Для сирийцев это дело их мусульманского престижа, а нашим кровь за их принципы проливать не резон…

Михаил перевёл дыхание, отхлебнул из стакана глоток воды, потом снова посмотрел на Яшку и громко, чтобы все слышали, сказал:

– Поглядел я на ваших хвалёных евреев – молодцы парни, ничего сказать не могу. Хоть я, честно признаться, и недолюбливаю вашего брата, но тут – только восхищение. Такие бойцы, как они, никогда не проигрывают, честь им и хвала. Я-то знаю, о чём говорю… Дай руку пожму!

8. Педсовет

А ещё через месяц произошла действительно очень неприятная история, о которой Яшка старался вспоминать впоследствии как можно реже, но, увы, она всё время ярко стояла перед глазами. Не меркла, а со временем даже приобретала всё новые неприятные оттенки и краски.

Как-то утром он приехал в училище и на доске объявлений в учительской прочёл объявление о том, что сегодня после уроков состоится педсовет, на котором будут обсуждать персональные дела некоторых учащихся. Фамилий указано не было. Такое случалось время от времени, и Яшка на это внимания не обращал. Видно, кто-то опять залетел с правонарушением, и на педсовет явится уже знакомая каждому преподавателю и мастеру инспекторша из комиссии по делам несовершеннолетних. В этом уже давно ничего необычного не было.

Конечно, хотелось уйти домой пораньше, тем более, у Яшки были какие-то неотложные дела во дворце, но теперь придётся досиживать педсовет до конца, то есть лишних пару часов убивать впустую и лишь с сожалением поглядывать на стрелки часов. Чаще всего педсоветы собирают для проформы, так как все решения уже заранее приняты директором и завучем.

Закончив последний урок и закрыв свой класс, Яшка насвистывая отправился в учительскую. И вдруг остолбенел – в пустом коридоре не было никого, кроме Сашки и Антона, понуро стоявших у стенки и отворачивающихся от всех, кто проходил мимо.

– Что случилось? – Яшка быстро подошёл к ним и остановился. – Что вы здесь делаете?

– Нас вызвали на педсовет, – ответил Сашка.

– Что-то натворили?

– Было дело. Но мы не виноваты…

– Ну-ка, рассказывайте! – Яшка даже хотел отвести их в сторону, но не успел, потому что из дверей учительской выглянула Тамара Степановна и, недобро покачав головой, поманила его:

– Зачем вы с ними разговариваете? Заходите скорей, все уже в сборе, вас одного ждут.

В учительской собрались сегодня почти все преподаватели и мастера производственного обучения. Редко случалось, чтобы никто не отсутствовал, разве что в те дни, когда обсуждалось что-то действительно из ряда вон выходящее. Столы сдвинули в сторону, а стулья приставили друг к другу. За единственным оставленным посередине столом, своеобразным президиумом, восседала завуч и рядом с ней примостилась инспекторша из комиссии по делам несовершеннолетних – сухощавая черноволосая грымза в милицейском кителе и не по форме повязанном на шею тёплом вязаном шарфике. Видно было, что она сильно простужена и постоянно вытирала нос и слезящиеся глаза мокрым носовым платком. Время от времени она выжимала платок на глазах у присутствующих прямо на пол себе под ноги.

– Итак, теперь все в сборе? – для порядка спросила завуч, хотя прекрасно всех видела и уже пересчитала. Она вообще видела всё, всегда и повсюду и при этом каждый раз сетовала на свою тяжёлую собачью неблагодарную должность. Но уходить с неё, естественно, не собиралась. Разве что на пенсию, до которой оставалось ещё три долгих учебных года.

– Давайте уже начинать, – попросил директор, сидевший в первом ряду со старшим мастером. – Мне ещё в управление ехать…

– Они до пяти работают, – огрызнулась завуч, – а мы в любом случае раньше не закончим. Так что извините…

Возражать директор не стал, потому что и сам, вероятно, не хотел особенно связываться, зная скандальный характер Тамары Степановны. Но и в управлении работали дамы, не менее скандальные, чем она. Приходилось выбирать меньшее из зол.

– Итак, у нас на повестке дня один-единственный вопрос, – завуч взяла лежавший перед ней лист бумаги, но заглядывать в него не стала, потому что прекрасно знала его содержание. – Нам необходимо рассмотреть персональные дела двух героев, что сейчас стоят за дверями учительской. Вы их видели, когда шли сюда… На наше обсуждение приехала инспектор районной комиссии по делам несовершеннолетних Светлана Игоревна и привезла выписку из протокола, – она потрясла в воздухе листком, – где чёрным по белому расписано всё, что совершили эти два орла… – И тут же с неожиданной ненавистью кивнула в сторону двери.

Яшка сидел рядом с Михаилом, теперь уже официально утверждённым мастером в его группу.

– Слушай, – шепнул Яшка ему, – ты в курсе, что происходит? Что такого страшного совершили Сашка и Антон?

– Разве не знаешь? – покосился на него Михаил. – Ничего из ряда вон выходящего. Просто набили морду одному пацанчику, обычные их разборки. Я сам таким в их возрасте был.

– Зачем же тогда эту грымзу простуженную позвали?

– А её никто не зовёт – сама приезжает, когда родители побитого заяву в милицию подают.

– Ну, и серьёзно они отлупили его?

– Юшку из носа пустили и фингал под глазом смастерили. Стандарт… Беда в другом. У этого побитого пацанчика папаша – директор фосфоритного завода, шишка местного разлива. Вот и раскрутили дело. А хуже всего, что у Сашки и Антона отсрочки от приговоров и уже было по одному предупреждению. Сейчас будет ещё одно. Если педсовет не поддержит и отбоярится от них, то ребятишек спокойно могут отправить в спецучилище, а оттуда один шаг до колонии. Попадут наши пацаны на малолетку – всё, считай приплыли, назад дороги нет…

– Причём здесь педсовет? Как он может чью-то вину подтверждать или не подтверждать?

– Это стандартная процедура. Никого их судьба по большому счёту не интересует. Тут уже сыграют личные амбиции. Если составят плохую характеристику каждому, то всё – завтра же пацанов заберут от нас…

– Но ведь характеристику должны писать классный руководитель и мастер, разве не так?

– Наверное, так. Но кто же из начальства этим заморачиваться станет? У них уже всё под копирку писано…

Инспекторша со своего места недовольно покосилась в их сторону, а завуч тотчас прикрикнула:

– Что за разговоры? Вы бы, товарищи классный руководитель и мастер производственного обучения, лучше следили за своими подопечными до того, как они совершат правонарушение, тогда не пришлось бы нам собираться и тратить на них время!

– Прости, боярыня, больше не будем! – загоготал Михаил. – Повинуемся и замолкаем! Только голову повинную не руби!

Никому другому такого вольного обращения завуч не спустила бы, но Михаил как ветеран училища и участник заграничных командировок был на особом счету в Управлении профтехобразования, и ему многое сходило с рук.

– Слово предоставляется Светлане Игоревне, – пропела злым голосом завуч, – пусть изложит суть вопроса. Пожалуйста, вам слово.

Инспекторша последний раз промокнула нос, встала и одёрнула китель.

– Прежде чем выносить какое-то решение, предлагаю для начала обсудить поведение ваших учащихся Александра Савельева и Антона Переверзина, так сказать, внутри педагогического коллектива, – начала она глухим хрипловатым голосом, – а потом пригласим их самих сюда. Послушаем, что скажут в своё оправдание и как оценят совершённый антиобщественный поступок. Никто не возражает?

Никто, естественно, не возражал. Всем хотелось поскорее закончить педсовет и отправиться по домам. Заглянув в листок, взятый у завуча, она продолжала:

– 25 апреля сего года учащиеся вашего училища Савельев и Переверзин беспричинно напали на своего сверстника, ученика 10 класса школы № 24 Гурьева, избили его и поломали его велосипед. Родители Гурьева доставили сына в травмпункт, где были зафиксированы побои в виде нескольких гематом на лице и теле потерпевшего. В соответствии с заявлением родителей Гурьева, в детской комнате милиции заведено новое уголовное дело на Савельева и Переверзина. С учётом того, что у них уже были приводы в милицию, решено не ограничиться обычным предупреждением или штрафом, а дать делу дальнейший ход. Прокуратура, осуществляющая дальнейшее производство, вынесла частное определение по поводу слабой воспитательной работы в вашем училище, а также сочла необходимым рекомендовать провести этот педсовет, на котором необходимо утвердить характеристики на Савельева и Переверзина, и эти характеристики будут учтены на судебном заседании при определении меры пресечения этим злостным хулиганам.

– Ого, – не сдержался Михаил, – уже до суда дело довели! Небось, и дату назначили? Быстро же у вас всё происходит! Конвейер…

– Я вам делаю последнее замечание, – подхватилась со своего места завуч, – ещё одна реплика, и я попрошу вас удалиться с педсовета!

– Кто такой этот невыдержанный товарищ? – инспекторша удивлённо глянула на Тамару Степановну. С Мишкой она знакома ещё не была.

– Это мастер производственного обучения группы, в которой как раз и учатся Савельев и Переверзин.

– Ну тогда всё понятно, – недобро покачала головой инспекторша, – ничему не удивляюсь: каков мастер, такие у него и воспитанники. Яблочко от яблоньки…

– Слушай, – шепнул Михаил на ухо Яшке, – может, сделать так, чтобы нас с тобой выперли с педсовета? Страсть как не хочу подписывать приговор своими руками мальчишкам. Я себе потом этого не прощу. Будто сам себя наказываешь. А иного варианта нет – заставят подписывать…

– Ну уж нет! – стиснул зубы Яшка. – Я отсюда никуда не пойду. Если они и в самом деле виноваты, пускай получают по полной программе. А если нет, то я такой скандал закачу, что…

– И чего добьёшься скандалом? Пальцем на тебя, как на дурака, показывать станут!

– Нет, вы на него посмотрите, – неожиданно взвилась инспекторша, указывая мокрым платком на Михаила, – мало того, что ему уже сделали замечание, так он всё никак успокоиться не может!

– Может быть, вам здесь скучно, Михаил? – в тон ей принялась причитать завуч. – Вас никто не держит, можете идти… Даже при том, что сейчас решается судьба ваших воспитанников.

– А что от меня зависит? – Мишка встал и неожиданно громким голосом почти закричал. – Здесь я или не здесь – вы моим мнением, что ли, поинтересуетесь? Да у вас уже всё заранее решено! А мы тут сидим как болванчики и головой послушно киваем!

Он с грохотом отодвинул стул, на котором сидел, и решительным шагом направился к выходу.

– Михаил, остановитесь! – подал голос директор, который всё это время молча сидел на своём стуле и следил за перепалкой. – Вас никто не отпускал с педсовета!

Но Михаил уже никого не слушал, а только рывком распахнул дверь и, глянув последний раз на присутствующих с укоризной, так же рывком её захлопнул за собой.

Наступила минутная пауза, все сидели с раскрытыми ртами. Но завуч неожиданно выдала фразу, после которой раздалось недовольное ворчание уже многих, особенно со стороны мастеров, коллег взбунтовавшегося Михаила:

– Этим он как бы свою репутацию сохраняет, мол, моя хата с краю, и я ничего не знаю. Какое бы решение мы ни приняли, он всё равно окажется в стороне и не при чём… Некрасиво так поступать коммунисту! И недостойно… Ладно, давайте работать дальше. И без мастера всё решим. Классный-то руководитель здесь, – она указала инспекторше на Яшку, – этого достаточно.

И снова наступила пауза. Наконец директор поднялся со своего места и обратился к сидящим в президиуме завучу и инспекторше:

– Может, перед тем как принимать решение о характеристиках, давайте всё-таки заслушаем самих нарушителей? Что мы можем обсуждать без них? Ребята всё ещё стоят за дверями.

– В принципе, я не считаю, что это необходимо, – заныла инспекторша, – они уже сказали своё слово кулаками, избив невинного человека. Но если уж вы настаиваете, то пригласите их…

Завуч подхватилась и сходила за Сашкой и Антоном.

– Встали ровненько, – принялась командовать она, – сняли свои сумки и положили на пол. Ну, живо! А теперь рассказывайте, как всё было! Чётко и без заиканий.

Насупившиеся ребята молчали, а на глазах у круглолицего Антона даже выступили слёзы.

– Поздно рыдать! – ехидно процедила завуч. – Раньше надо было задумываться о том, что делаете. Тогда и лить крокодильи слёзы не пришлось бы!.. Ну, мы ждём, начинайте рассказывать! Столько людей собралось ради вас, а вы тут в молчанку играете…

Но ребята по-прежнему молчали.

– Давайте я вам помогу, – пришла на помощь инспекторша. – Какого числа это случилось? Ну, когда вы избивали Гурьева?

– Не помню, – подал голос Сашка.

– Ладно, я вам напомню. Это было 25 апреля. Что в тот день происходило до драки?

Сашка вздохнул и приступил к рассказу:

– Мы с Антоном гуляли. А потом увидели, как этот Костик со своими друзьями отбирает у мелкоты, среди которых был мой братишка, деньги, что им родители давали на школу…

– Стоп! Какой Костик? Про кого ты говоришь?

– Ну, про этого вашего Гурьева. А с ним было трое его друзей. И живут они совсем не в нашем районе, а приехали к нам на велосипедах, чтобы отнимать деньги у малышей.

– Уточни, сколько их было? – оборвала его инспекторша. – В заявлении написано, что Гурьев был один, и проезжал по улице на велосипеде, никому не мешая, но вы его остановили и попытались отнять велосипед. Когда он не захотел его отдавать, вы принялись его избивать, а потом ещё и велосипед поломали.

– Неправда! – глаза Сашки засверкали, и он сжал кулаки. – Я же говорю, и Антон не даст соврать, что было их трое, и все на велосипедах. Когда мы их увидели, то сразу подумали: что они делают в чужом районе? Мы же в их район не ходим… А они нас не заметили, и стали останавливать малолеток и выворачивать у них карманы.

– Странно! Заявление нам поступило только от родителей Гурьева. Никто больше на вас не жаловался… Хорошо, предположим, что их было трое или даже четверо, а может, и вообще десять человек, и все на велосипедах. И вы их, значит, избили за то, что они якобы отнимали у малышей деньги? Двое избили четверых? И всем четверым велосипеды поломали?

– Не всем. Ему одному. И было их, повторяю, не четверо, а трое.

– Ой, не верится мне, что вы такие силачи и защитники малышей! Напомню, что в заявлении родителей Гурьева чёрным по белому указано, что вы беспричинно напали на их ребёнка, жестоко избили и поломали его велосипед. Всё, точка. Им-то как раз доверия больше, потому что отец мальчика – уважаемый человек, директор фосфоритного завода. А как, скажите, поверить вам, уже имеющим приводы в милицию? Да вы совсем заврались… – инспекторша обвела присутствующих строгим взглядом и прибавила: – Мне кажется, что дальнейшее обсуждение поступка Савельева и Переверзина не имеет смысла. Просто время теряем. Может, их отпустим по домам, а сами примем решение, какую характеристику передавать в судебные инстанции?

– Давайте всё-таки послушаем их, – донеслись голоса преподавателей и мастеров, – как они сами оценивают свои поступки, и что от них ждать дальше!

Яшка сидел неподвижно и кожей чувствовал, как по учительской разливается какая-то ледяная волна ненависти и отчуждения к этим несчастным запутавшимся ребятам. Были бы у них такие отцы, как у этого неизвестного Гурьева, их наверняка никто не осуждал бы и не пытался ловить на вранье… Просто голова кружилась от этой намечающейся несправедливости!

– Давайте и в самом деле заслушаем, – согласилась завуч. – Что ты скажешь нам, Александр?

Сашка по-прежнему стоял насупившись и лишь теребил край куртки.

– Что сказать? – глухо проговорил он. – Простите меня… вернее, нас. Мы больше не будем…

– Что вы не будете?! – взвилась инспекторша и даже выронила платок, который не успела отжать. – Не будете нападать на каждого, кто проезжает мимо вас на велосипеде? Не будете избивать слабых и беззащитных?! Кто вам поверит?

– Короче, всё ясно, – завуч встала и даже хлопнула в ладоши. – Вы, господа бандиты, можете идти, мы вас больше не задерживаем.

После того как Сашка и Антон понуро вышли из учительской, все присутствующие зашевелились и начали перешёптываться.

– Тишина! – раздался голос завуча. – Педсовет ещё не закончился. Нам необходимо принять решение, которое запишем в протокол. Станет ли на защиту этих практически законченных уголовников наш педагогический коллектив или нет? Это нужно прояснить. От этого зависят характеристики, которые мы передадим по инстанциям. Лично я… лично я за то, чтобы написать им самые отрицательные характеристики. Не далее как сегодня утром я прошлась по их успеваемости и поинтересовалась их участием в общественной жизни училища. Сразу скажу: не блещут ребята знаниями, а общественную жизнь вообще игнорируют! Какое к ним может быть с нашей стороны доброе отношение?

– Секундочку! – прервала её инспекторша. – Вы сейчас собираетесь проголосовать за то, какую характеристику каждому из них написать – я правильно поняла? Уточню ещё раз, что если напишите характеристики отрицательные, то это прямой путь для них на скамью подсудимых. Без вариантов.

– А если положительные? – спросил кто-то.

– Тогда они останутся в училище продолжать обучение. До очередного правонарушения. Ну, и, конечно, будут у меня на учёте… Какое решение принимаете, товарищи?

– Разве они заслуживают хороших характеристик?.. Предлагаю приступить к голосованию, – завуч обвела строгим взглядом присутствующих. – Кто за то, чтобы…

– Постойте! – неожиданно для самого себя вскочил Яшка. – Как вы можете так легко решать судьбу этих двух молодых людей?! Ведь ясно же, что их подставили, и вы это прекрасно понимаете, только молчите. Вместо того чтобы наказать отнимавшего у детей деньги, за которых они заступились, толкаете ребят прямиком в тюрьму! Если бы не этот денежный папаша с фосфоритного…

– Ну, это не вам обсуждать, – окрысилась инспекторша, – вы кто – судья или народный заседатель?.. А кто вы, кстати?

– Это классный руководитель группы, в которой они учатся… то есть учились, – услужливо подсказала завуч.

– Какая разница, кто я?! Я – человек, но и они – люди, а не какие-то подопытные кролики. А вы в них только законченных подонков видите…

– Но-но, поосторожней с выражениями! – завуч теперь очень напоминала разозлившуюся инспекторшу. – Что за словечки?! Вы не среди уличной шпаны находитесь, а в педагогическом коллективе. Что вы конкретно предлагаете?

Яшка набрал побольше воздуха в лёгкие и выдал:

– Не надо им писать плохие характеристики! Я беру их на поруки и обязуюсь, что никаких правонарушений с их стороны до самого окончания училища больше не будет. И я лично за этим прослежу.

Наступила тишина ещё более глубокая, чем прежде. Взгляды всех, кто находился на педсовете, теперь скрестились на Яшке. Одни смотрели на него осуждающе, другие грустно, но ни в одном из взглядов не было заметно ни одобрения, ни поддержки…

– Вы-то сами осознаёте, какое бремя на себя взваливаете? – неожиданно тихим и глуховатым голосом проговорила завуч. – Ведь они вас подведут завтра же…

Упрямо мотнув головой, Яшка почти на выдохе прокричал:

– Если со стороны ребят будет хотя бы одно нарушение, можете меня увольнять с работы. Я сам тогда подам заявление. Значит, не справился и не сдержал своего слова… Всё!

– Так и записать, что ли, в протоколе педсовета? – завуч неуверенно поглядела на директора.

– Так и записывайте, – директор скользнул недовольным взглядом по Яшке и, посмотрев на часы, встал. – Никто его за язык не тянул, сам вызвался… Никакого голосования не надо. Закрывайте педсовет, а завтра характеристики мне на стол. И его реплику, – он кивнул в сторону Яшки, – указать не забудьте, это важно…

9. Разборы полётов

У дверей кабинета математики, куда Яшка вернулся, чтобы забрать пальто и свой рюкзачок, он встретил Сашку и Антона.

– Ну, вы хотя бы поняли, что натворили? – угрюмо спросил у них Яшка. – Какой музыкой мы после этого сможем заниматься?

Но ребята, казалось, его не слышали.

– Спасибо вам, – медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, проговорил Сашка.

– За что?

– За то, что заступились за нас перед этими… – он нервно мотнул головой в сторону учительской, откуда всё ещё раздавался шум и грохот передвигаемых на место столов. – Мы не ожидали, что вы им такое скажете…

– Откуда вы знаете, что я сказал? Подслушивали?

– Да, мы стояли за дверями и всё слышали.

Яшка невольно покраснел, но не столько за себя, сколько за коллег-педагогов, ни один из которых даже не возмутился готовившейся расправой над мальчишками. И ребята, вероятно, это заметили.

– Да вы не переживайте, – неожиданно погладил его рукав Антон, – мы хорошо знаем, что они из себя представляют, наши учителя. И с этой стервой инспекторшей хорошо знакомы, уже приходилось встречаться… А вы… вы совсем другой, не такой, как они!

– Ладно, проехали, – засмущался от неожиданной похвалы Яшка, – просто всё нужно делать в этом мире по справедливости. Если бы я знал, что вы на сто процентов неправы, я бы не только не заступался за вас, а ещё и попросил бы о более суровом наказании…

– И всё равно спасибо вам, – повторил Сашка и потянул Антона за рукав к выходу.

В электричке, по дороге домой, Яшка безразлично смотрел в окно и размышлял о том, какая всё-таки жестокая и непредсказуемая штука жизнь. Уж если не удаётся перевернуть весь мир, чтобы сделать его более справедливым, то как это сделать хотя бы для своего ближайшего окружения? Эти вопросы уже давно мучили его, но он никак не мог найти на них ответов.

Вместо того чтобы относиться друг к другу с добротой и всегда приходить на выручку нуждающемуся, что совсем, наверное, не сложно, мы почему-то изначально стараемся видеть в каждом соперника, недоброжелателя и завистника. При этом безумно завидуем всем подряд. Зачем? Какая от этого нам польза? Почему так глупо и несправедливо устроены наш быт и наши взаимоотношения? Разве кому-то станет хуже от того, что мы начнём улыбаться друг другу? Ведь всё возвращается рано или поздно сторицей – и хорошее, и плохое. Это же так просто понять!.. Только делаем мы хорошего до обидного мало, потому и захлёбываемся в ответных потоках лжи и зла, даже не подозревая, что причина не где-то на стороне, а только в нас самих. И, даже поняв эту неприятную истину, ничего не меняем, потому что такая ситуация нас традиционно устраивает, мы к ней привыкли и не представляем, как можно жить иначе…

Взять, к примеру, тех же учителей в училище – в принципе от них ничего другого не требуется, как только учить своих воспитанников, чтобы те становились настоящими людьми – честными, благородными, с широким сердцем. А уж преподаваемые ими предметы – математика, физика, химия, история – всё это, конечно, необходимо, но – будем честными! – не первостепенно. Нормальный человек со светлой головой всегда освоит и выучит любую, самую сложную формулу, а вот злобный и глупый вряд ли, потому что собственная злость ему этого не позволит. Когда у человека одна-единственная цель – искать врага или скрытого недоброжелателя, то все свои силы он направляет именно на уничтожение, а не на созидание. Потому и учить человека нужно в первую очередь доброте, отзывчивости, доброжелательности.

Как училищные преподаватели это не понимают? Почему они не хотят принять таких простых и очевидных истин, до которых даже не нужно доходить собственным умом, потому что лежат они на поверхности? А он, Яшка, человек со стороны, никакого отношения к педагогике не имевший, сразу раскусил этот единственный и незаменимый закон нашего совместного существования?..

Долгое время после педсовета Яшка чувствовал себя в училище белой вороной. Педагоги и мастера смотрели на него иногда с откровенной враждебностью, а иногда с сожалением. Некоторые даже нашёптывали ему на ухо, что поступил он крайне неосмотрительно, настроил против себя директора и завуча, которые непременно устроят ему какую-нибудь каверзу.

Однако начальство хранило холодное молчание. Зато учащиеся, среди которых слухи о его поступке тоже разнеслись со скоростью света, теперь просто души в нём не чаяли. На Яшкиных уроках стало необычно спокойно, и если кто-то по старой памяти принимался безобразничать, то его быстро усмиряли свои же друзья. Сашка с Антоном, которые среди учащихся, вопреки ожиданиям, героями так и не стали, вели себя тише воды и ниже травы. Лишь поглядывали на своего защитника с любовью и обожанием. Но на музыкальные уроки больше в подсобку не приходили.

Однажды, когда Яшка задержался в кабинете математики, проверяя контрольные, результаты которой должен огласить завтра, дверь осторожно приоткрылась и в кабинет вошла Тамара Степановна.

– Я вас не очень отвлекаю? – спросила она тихим и каким-то незнакомым голосом. – Просто увидела, что вы пока не ушли, и дай, думаю, загляну. Можно?

– Пожалуйста, – удивленно ответил Яшка. – Как я могу вас не пустить?

Завуч прошла и присела на стул, предложенный подхватившимся со своего места Яшкой.

– Я вот о чём с вами хотела поговорить… – она немного замялась, но продолжала. – То, что вы заступились за ребят, это очень хороший и благородный поступок с вашей стороны, и я его полностью в душе одобряю. Хотя и задумалась потом, после педсовета: смогла бы я сама поступить так же? Не знаю, наверное, раньше, когда была молодой, смогла бы, а сегодня решимости уже не хватило бы. Время моих решительных поступков прошло…

Яшка молча слушал её и никак не мог понять, зачем она пришла и для чего говорит об этом. Хотела бы отругать, вызвала бы к себе в кабинет, как это делает постоянно, и поставила бы по стойке смирно. А если пришла не ругаться, то тогда для чего же?

– … Я уже больше двадцати лет работаю в педагогике и многого насмотрелась – и хорошего, и плохого. Поняла лишь одну вещь: между учителем и учеником всегда должна быть дистанция, которая может быть огромной или ничтожной, и иногда сужаться до тонкой невидимой линии, но преступать её ни в коем случае нельзя. Иначе всё пойдёт насмарку, и учитель тогда никогда никого ничему не сможет научить. Так я определила для себя, и это стало для меня непреложным законом педагогики… Вы понимаете, о чём я говорю?

Яшка молча кивнул головой, а Тамара Степановна, казалось, говорила сама с собой и его не видела.

– Так вот, вы, совершенно новый в педагогике человек, неожиданно опровергли это. Я даже предположить не могла, что у вас это получится так просто. Когда вы начали говорить на педсовете, то я неожиданно для себя впала в панику. Как этот горе-учитель, понятия не имеющий о методике преподавания, смел покуситься на наши педагогические святыни? Неужели он не понимает, что кощунствует?.. Я даже ночь после педсовета заснуть не могла, а всё раздумывала о вашем поступке. Под утро мне в голову вдруг пришла совершенно неожиданная мысль: а ведь он, наверное, в чём-то прав! В чём – мне пока не было до конца ясно, но чем больше я об этом раздумывала, тем больше мне открывалось, что простые человеческие отношения нередко вступают в конфликт с нашими незыблемыми постулатами, как бы ни обидно было это осознавать. Никого не нужно принуждать к тому, чтобы он стал хрестоматийным положительным человеком. Не нужно заставлять зазубривать науки или учить прилежанию и правилам поведения… Нет, всё это, конечно, необходимо, и без этого человек превратится в бесчувственное растение или грубую скотину, но подводить к этому нужно как-то иначе. Не принуждением и страхом, а собственным примером, как это сделали вы… А мы этого поначалу даже не поняли, решив, что вы из какого-то дилетантского протеста переметнулись на сторону этих несчастных заблудившихся мальчишек. Дело даже не в том, что они по ошибке или по собственной глупости попали в шестерёнки громадной общественной машины, которой рулят вовсе не те, кто заслуживает уважения, – вы понимаете, о ком говорю! – а те, кто сумели пробиться на самый верх. Дело в том, что мы, все присутствовавшие на педсовете, нарушили вольно или невольно главный принцип человечности и взаимопомощи, о котором вы нам тогда напомнили…

Тамара Степановна преподавала в училище историю и обществоведение, поэтому умела говорить красиво и большими периодами, и это было очень заметно сейчас, когда она завела разговор просто, как мы обычно говорим между собой, но всё-таки не удержалась и постепенно перешла на более привычную ей манеру общения.

Яшка слушал, и в голове его вертелись вопросы: что же всё-таки подтолкнуло его на такой отчаянный поступок на педсовете, который до сих пор не даёт успокоиться этой женщине, сидящей перед ним? Захотелось в герои? А она для чего пришла к нему сегодня? Что она хочет для себя выяснить?.. С ним-то всё просто: ему это подсказала совесть, и допустить намечающуюся несправедливость по отношению к мальчишкам он не мог. А если бы допустил, то потом никогда себе этого не простил бы. Этому и в самом деле в педагогических вузах не учат. Но что сегодня происходило у неё в душе, ему было совершенно непонятно.

Наконец завуч обратила внимание на то, что он её почти не слушает, а глядит куда-то в сторону.

– Вам, Яков, неинтересно слушать меня? – неожиданно робко поинтересовалась она.

– Нет, что вы, Тамара Степановна! Просто ваши слова… я даже не знаю, как на них отреагировать! – но я почему-то ожидал, что рано или поздно вы их скажете. И мне этот наш сегодняшний разговор на самом деле не менее важен, чем вам. Ведь я, если говорить честно, не был до конца уверен, правильно ли поступил тогда или нет. Теперь вы доказали мне, что я не ошибался. Спасибо за ваши слова…

– Вообще-то я не собиралась ничего этого говорить, – завуч по-прежнему виновато глядела в сторону чего Яшка от неё совсем уже не ожидал, – но что-то нахлынуло, знаете ли, и я, сама того не ожидая, решила ещё раз встретиться с вами… Хотя, если честно сказать, у меня до сих пор двоякое отношение ко всему этому. С одной стороны, я поняла сердцем и приняла ваш поступок, а с другой стороны, даже неизвестно, почему он вызвал во мне такую горечь и обиду, ведь получается, что я всё время заблуждалась, ограничив себя со всех сторон рамками казённых инструкций и правил, даже не вникнув в то, какие они… бездушные, что ли… И прожила в этом неведении всю жизнь. За это вам спасибо.

Она неловко встала со стула и направилась к двери. Но, уже распахнув дверь, обернулась и проговорила:

– Наверное, вы, Яков, сумели бы стать настоящим учителем… – а потом прибавила совсем уже непонятную фразу: – Жаль, что сами этого не захотите…

Некоторое время Яшка ещё пытался обдумывать её слова, но в голову никаких мыслей больше не приходило. Он собрал непроверенные тетради, сложил их стопкой и машинально подумал о том, что лучше всего, наверное, завтра прийти на работу пораньше и вместо того, чтобы перед уроками сидеть в кабинете старшего мастера, курить и рассказывать очередной анекдот под довольное ржание собравшихся, быстро просмотреть тетради и к началу занятий закончить их проверять.

Единственная мысль не давала ему покоя всю дорогу до дома: почему завуч решила, что он не захочет оставаться учителем? Ведь он как раз об этом даже не задумывался.

Пока что жизнь шла своим чередом, и ничего менять не стоило. Правда, когда он представлял, что и через десять лет, и через двадцать, и – сколько ещё ему осталось? – нужно будет по-прежнему приходить в училище, проверять тетради и спорить о чём-то на педсоветах, то становилось не по себе. Видно, Тамара Степановна всё-таки сумела каким-то образом заглянуть ему в душу и разглядеть что-то такое, чего он пока и сам не знал о себе.

Ну, и пусть – время всё расставит по своим местам. Хоть эта банальная мысль и утешала отчасти, но оставалась какая-то неясная надежда на то, что жизнь его всё-таки в корне изменится – не будет такой бесцветной, будничной и банальной, как сейчас. А без этой надежды хоть в петлю лезь. Сегодняшняя жизнь напоминала ему туго затянутый на шее галстук или даже петлю – вроде бы всё чинно и благородно, а дышать тяжело, и голову трудно поворачивать, чтобы оглядеться по сторонам…

Как ни странно, но спустя некоторое время после педсовета у Яшки прибавилось друзей среди работников училища. Если раньше многие посматривали на него как на чужака, для которого работа учителем не более, чем короткий промежуточный этап к какой-то более подходящей работе, то теперь уже смотрели на него с нескрываемым уважением. Яшка этого совершенно не понимал, считая, что поступил, как должен поступать любой нормальный человек, которому не безразличны чужие судьбы. Особенно судьбы подопечных, только вступающих в большую жизнь. Как этого не понимают окружающие?

Даже Михаил, откровенно трубивший всем, что Яшкин поступок глуп и недальновиден, со временем изменил своё мнение. Может быть, он не мог объяснить своё переменившееся мнение такими гладкими и красивыми словами, как завуч, тем не менее был теперь полностью на стороне своего классного руководителя.

Он частенько заглядывал в кабинет математики не только по долгу службы, а просто поболтать с Яшкой, и однажды явился с информацией, ещё никому из коллег не известной. Сам же он её вытащил из каких-то своих источников в Управлении профтехобразования.

– Узнал, понимаешь ли, одну скандальную вещь, – сказал он, закуривая сигарету и не обращая внимания на то, что в учебных аудиториях курить строго-настрого запрещено. – Наш-то Ринат отбыл к себе на родину не просто так. Все считают, что его допекли жена и тёща, а тут дело намного сложнее. Он, оказывается, стал теперь исламистом и правоверным мусульманином, по пять раз на дню молится и ходит в мечеть, повязал себе на лоб зелёную бандану и поливает русских на чём свет стоит. Видите ли, мы захватчики и гонители ислама, ну и всё, что за этим следует…

– Откуда ты это узнал? – удивился Яшка. – Он же был таким спокойным и мирным парнем, ни с кем никогда не конфликтовал, а к исламу относился предельно равнодушно…

– Откуда ты знаешь, что у него на душе? – усмехнулся Михаил. – Он с тобой чем-то делился? Ни одному слову мусульман нельзя доверять – это я тебе авторитетно заявляю! Просто у парня в голове какой-то тумблер щёлкнул, когда он приехал к себе домой… Ты же знаешь, что все республики бывшего Союза сейчас бурлят и хотят независимости. А чем татары хуже остальных? Вот и у них появились свои вожаки, которых подпитывают деньгами закордонные исламисты. Это тоже ни для кого не секрет. А Ринат, видимо, оказался очень удобным и послушным исполнителем чужих идей. Он же, по сути дела, совсем ещё пацан, и с чистым сердцем воспринимает всё, что ему говорят. А если ещё ласково и с уважением, не так, как здесь с ним обращались… Я на таких ребятишек в Сирии вволю насмотрелся. Глаза круглые, на устах только цитаты из Корана, а копни глубже – пустота и страх.

– Думаешь, он уже никогда сюда не вернётся?

– Конечно, нет! – лицо Мишки стало серьёзным и даже грустным. – Скорее, подастся на какой-нибудь хадж в Мекку, если средства позволят. Среди них это самое желанное занятие. А свою оставленную здесь супругу он наверняка даже не вспоминает. Ему там своих невест кучу на выбор подгонят. Если средства позволят, может, аж четырёх жён себе взять…

– Не думаю, – насупился Яшка и помотал головой. – Ринат – совсем не такой!

– А какой? – Мишка докурил сигарету и, аккуратно затушив окурок, выбросил его в распахнутое окно. – Ты их совсем не знаешь!.. Вот я теперь и про тебя подумал: ваши евреи тоже бунтуют и просятся, чтобы им разрешили свободный выезд в Израиль. И их потихоньку начинают выпускать. Может, и у тебя в голове появились такие планы? Можешь мне откровенно признаться, не заложу… Хотя это уже никого совершенно не интересует. Собрался ехать – езжай на здоровье, никто тебе препятствий чинить не будет. Только жену не бросай…

– Откуда ты про евреев знаешь?! – изумился Яшка и уже с опаской посмотрел на своего мастера.

– Есть у меня, – он уже не улыбался, – кое-какие связи с одной интересной конторой, где курируют эти вопросы. Догадываешься, о какой конторе говорю?

10. Художник Вовка

Теперь, наверное, самое время рассказать об одном из Яшкиных друзей, с которым он подружился во Дворце культуры, но непосредственного отношения к вокально-инструментальным ансамблям тот не имел.

С Вовкой они были знакомы, дай бог памяти, уже лет двадцать, не меньше. Многие из Яшкиных увлечений в те весёлые студенческие семидесятые прочно и навсегда забыты, большинство лучших и необходимейших друзей, к сожалению, ушло в небытие или исчезло из памяти по элементарной ненадобности, а с Вовкой такого не произошло – встречаться они не переставали несмотря ни на что. Крепкой дружбой их теперешние отношения уже не назовёшь, но связывающая их ниточка, как видно, оказалась довольно прочной, и хоть тянулась редким, едва заметным пунктиром, всё же не прерывалась.

Чем интересен ему был Вовка? Почему он предпочёл его многим другим своим знакомым? Трудно сказать. Может быть, оттого что не вписывался в тот серый и однообразный мир, с детства окружавший Яшку? Это только с виду мир казался ярким и шумным, наполненным музыкой, весельем и дружескими застольями, а по большому счёту, ничего замечательного в нём не было – скука и рутина…

Вовка всегда был для него соломинкой, занесённой из блистающих таинственных далей в собственные надоевшие и до конца исследованные веси, и за эту соломинку стоило, наверное, держаться, чтобы не утонуть в трясине и не примириться с тем, против чего инстинктивно протестовал и в одиночку никак с этим справиться не мог… Его всегда удивляло, как Вовка умел противопоставить себя окружающему, и даже гордился этим. Когда над головой ежечасно висит дамоклов меч быта, очень трудно оставаться самим собой и быть романтиком до седых волос.

В те давние времена Вовка только окончил Строгановку и приехал в наш город с молчаливой черноглазой женой и двухлетним малышом – своим первенцем. Сейчас у него уже трое детишек, а тогда… В художественную студию, которую он открыл при Дворце культуры, Яшка стал захаживать в тщетной надежде научиться рисовать. У него и в мыслях не было стать живописцем, просто хотелось доказать себе, что он чего-то может добиться, если очень захочет. Он и стихи с сызмальства писал, и музыку пробовал сочинять, и ещё бог весть чем занимался – на многое хватало желания, времени и сил. В итоге всё ограничилось сочинением «антиармейских» песенок с Гришей Сладковым. Естественно, Яшка не очень полагался на собственную гениальность, но чем чёрт не шутит – что-то иногда и получалось удачно срифмовать или нарисовать очень похожий шарж…

Живопись живописью, но кусок хлеба Вовка зарабатывал всё-таки студией, а не продажей собственных шедевров, на что сильно рассчитывал поначалу. Да и кого мог заинтересовать застенчивый щуплый коротыш со смешной квадратной головой, к тому же слегка заикающийся, без каких бы то ни было связей и покровительств в местной художественной богеме? Правда, он несколько раз выставлял свои работы на областных и зональных выставках наряду с необъятными пейзажами и парадными механизаторскими портретами в золочёных багетах, писанных вальяжными бородачами, прочно оккупировавшими Худфонд и на корню пресекавшими любые поползновения чужаков покуситься хоть на кроху от их сдобного каравая. Не один год Вовка наивно пытался пробить хоть какую-то, пусть крохотную персональную выставку ходил на приёмы к влиятельным лицам, строчил куда-то бесчисленные письма, а потом постепенно остыл. О выставках уже не помышлял, но сумел настроить против себя всех до единого местных портретистов и пейзажистов. Ни с кем из них дружбы так и не завёл, но, как ни странно, в себе не замкнулся и камня за пазухой ни на кого не держал.

Яшку и нескольких его близких друзей это удивляло, и, когда в свободные вечера они собирались в студии за стаканом вина, каждый старался растормошить его, чтобы он наконец сбросил с себя личину страстотерпца и показал зубки патентованным бездарностям, ведь живопись – а Вовка в глазах друзей был настоящим художником, которого непременно когда-то признают! – зиждется не только на пейзажах родных просторов и портретах дутых стахановцев. Все искренне желали ему помочь, правда, как это сделать, не знали. Вовка же никого ни о чём не просил, ему наверняка хватало того, что близкие друзья его не забывают и ищут в дружбе с ним не каких-то материальных выгод, а чего-то другого, что не всегда выразишь словами. И дело здесь не в живописи, на почве которой они сошлись. Хотя и живопись, конечно, не последнее дело.

С появлением второго ребёнка, а затем третьего, жизнь Вовку взяла за жабры. На сто десять студийных рублей семью из пяти человек не прокормишь, и пришлось ему искать дополнительные заработки. Хорошо, что подвернулось предложение оформить спектакль в драмтеатре. Вовка сделал на удивление сильные эскизы декораций, которые сразу утвердили, и уже через полгода спектакль шёл с его фамилией на афише. Как ни странно, но о спектакле, в общем-то заурядном и ничем не достопримечательном, заговорили, и даже в центральной прессе появились неплохие отзывы. Сценография была для Вовки делом новым и незнакомым, но он с увлечением взялся за неё. Тем более, это хорошо оплачивалось, и два-три спектакля в год, которые он теперь оформлял по договору, были весьма неплохим довеском к его более чем скромной зарплате руководителя студии.

Возможностей собираться с друзьями по вечерам стало теперь меньше, потому что сразу после студии он мчался в театр на бесконечные репетиции и прогоны. Однако никто на Вовку за это не обижался – работа есть работа. В самой же студии среди традиционных мольбертов и тюбиков с красками теперь появились рубанки и гвозди, доски и рулоны ткани для декораций, а развешанные по стенам этюды и готовые полотна заслонялись причудливыми каркасами, порой обитыми тканью, порой голыми и прозрачными как этажерки. Этих каркасов Вовка почему-то стеснялся, а потом и вовсе стал завешивать их газетами от постороннего глаза. Яшка с друзьями долго не могли понять, для чего он это делает, и однажды кто-то напрямую спросил об этом. Вовка смутился и пробормотал:

– Не надо никаких вопросов… Или хотя бы делайте вид, что ничего не замечаете.

Все принялись наперебой уговаривать его не стыдиться новой работы, а Яшка даже заявил, что любое дело прекрасно, когда от него есть практическая польза. Вовку это неожиданно разозлило, и он закричал, заикаясь и брызгая слюной, что для художника не может быть иных прекрасных дел, кроме живописи, а если лучше удаётся что-то другое, значит, он не художник, а жалкий маляр. Яшка не ожидал такого взрыва и замолчал.

Больше в тот вечер Вовка ни с кем не разговаривал. Чувствовалось, что не на шутку разозлился. Ну и дурак, раздумывал Яшка по дороге домой, нашёл из-за чего дуться! Его собратья по кисти делают ему в тысячу раз больше гадостей, а он и не думает на них обижаться, а на него-то за что?!

Возможно, об этом неприятном эпизоде и вспоминать не стоило бы, только после того Яшкины отношения с Вовкой заметно разладились. Несколько раз он с друзьями ещё наведывался к нему в студию, засиживался до глубокой ночи, но прежней теплоты и сердечности в их дружеском застолье уже не было.

А потом встречи прекратились совсем. Спектаклей, оформляемых Вовкой, становилось всё больше, и свободного времени не оставалось. Его фамилия теперь красовалась почти на всех афишах драмтеатра. Ходили слухи, что по части сценографии он подаёт большие надежды, о его работах похвально отзываются критики, а потом стало известно, что какой-то столичный театр приглашал его оформлять спектакль, и там Вовкина работа была принята на ура. Ну и славно, размышлял Яшка, человек добился успеха, и это наверняка приносит ему удовлетворение, а какая в конце концов разница – в живописи или в театре? Успех – он всегда успех, и выбирать не приходится. Да и о детях ему заботиться надо, так что попутного ветра в паруса новому театральному художнику…

К тому времени Яшка уже перестал рисовать и сочинять музыку. Для этого, вероятно, необходимо иметь какую-то искру, превращающую ремесленника в мастера. А у него, судя по всему, таковой не оказалось. Лишь с сочинением стихов он никак не мог завязать. Правда, выносить серьёзные стихи, а не тексты для шуточных песенок, на суд посторонних пока не решался, да в том ли счастье? Из всего, что людьми зарифмовано, едва ли наберётся несколько процентов, годных для публичного прочтения, большая же часть написанного – для внутреннего употребления, то есть для себя, своих близких, не более того. Это Яшку пока устраивало, и он почти не переживал, что искусство и литература не скоро приобретут в его лице очередного поставщика шедевров.

Может, и старался бы он как-то иначе на поэтическом поприще, ведь кое-что из написанного выходило совсем неплохо, и то, что изредка рассылал по газетам и журналам, или печатали, или, уж если возвращали, то без особо разгромных отзывов. Только не очень-то весело было на душе, чтобы безоглядно парить в поэтических эмпиреях и не бросать озабоченного взгляда на грешную землю. Когда вокруг хаос и неразбериха, люди озлоблены и заняты поисками виновников окружающего безобразия, может ли быть спокойно на душе, внутри собственного маленького и пока что благополучного мирка?

Постепенно у Яшки по-настоящему открывались глаза на то, каким гнусным и лживым было наше прошлое и настоящее, но к этому окружающие и он вместе со всеми как-то уже приспособились и кардинальных перемен по большому счёту не ждали. Не все, конечно, но многие. Однако прежнее, устоявшееся безвозвратно летело в тартарары, а новое ещё не перебродило и не обрело своего законного места в сердцах. Оттого всё меньше оставалось привычного душевного равновесия, сопутствовавшего каждому из нас даже в самые дремучие «застойные» годы. Чеховские беликовы оживали в людских душах, и даже малейшее проявление чистосердечной радости и открытости вызывало теперь недоумение и невольную ассоциацию с пиром во время чумы…

И уже совсем необычной и удивительной оказалась случайная встреча с Вовкой на улице. Среди серых и понурых лиц Вовкино прямо-таки светящееся лицо выглядело нереальным и неестественным, словно его обладатель оказался пришельцем из иного мира, более счастливого и приветливого. Может быть, даже из того, откуда на нас, как из рога изобилия, сыпались в последнее время всевозможные летающие тарелки, снежные люди и прочие потусторонние чудеса.

Яшка и узнал-то Вовку не сразу, хотя внешне тот почти не изменился: такой же маленький и сутулый, в дешёвой вязаной шапочке на квадратном затылке, в старом длиннополом пальто, с шеей, обмотанной вытянутым коричневым шарфом. Но лицо его было уже каким-то другим – самоуверенным, как у удачливого купчика, чёрные, глубоко посаженные глаза тускло сияли и уже не прокалывали собеседника, как раньше, а только оценивали, словно вещь, которую можно купить или хотя бы прицениться. Первое впечатление было не особенно приятным.

Вовка жизнерадостно хлопнул его по плечу и потащил к ближайшей скамейке, энергично расчистил снег и первым уселся в образовавшуюся ямку:

– Ну, рассказывай, как живёшь. Тысячу лет тебя не видел!

Особенно хвастаться Яшке было нечем, он лишь пожал плечами и стал молча рассматривать Вовку. Уж больно он не походил на себя прежнего.

– А у меня, старик, дела в гору пошли, – сразу стало заметно, что его мало интересуют чужие новости, но очень хочется поделиться своими. Яшка невольно улыбнулся:

– Наслышан о твоих театральных победах. Рад за тебя. Театр – это, что ни говори, здорово!

– Да я не про то! – Вовка весело замахал руками. – Театр театром, никто не спорит. Да только сегодня не это главное.

– Живопись? – осторожно поинтересовался Яшка.

– Ну да! Помнишь, как в своё время ты поддел меня, а?

Яшка покраснел, словно это было только вчера:

– Ты меня тогда неправильно понял, я ничего плохого сказать не хотел…

– Я и не обиделся. А сейчас это и вовсе ерунда на постном масле. Что было, то было. Нынче совсем другое время и другие скорости.

– На скоростях работаешь? – ухмыльнулся Яшка. – Суетишься?

– Всё кипит и бурлит, старик. Приходится суетиться. Наведался бы в гости, посмотрел, чем дышу.

Ах, вот откуда веселье, догадался Яшка, у человека пошла любимая работа, и он, естественно, рад. Что ж, его можно понять: добиться успеха или, по крайней мере, удовлетворения в живописи так же непросто, как, наверное, выиграть миллион в лотерею.

– Обязательно загляну, – пообещал он, – только выберу время…

Ему почему-то не хотелось прямо сейчас идти к Вовке, хотя свободного времени было предостаточно, а посмотреть его новые работы, чего греха таить, интересно.

– Ну уж нет! – запротестовал Вовка и вцепился в Яшкин рукав. – Когда ещё встретимся?! Все мы люди занятые, тяжёлые на подъём…

Не отпуская рукав, он потащил его к троллейбусной остановке. Это было странно, ведь раньше такой настойчивости за ним Яшка не замечал. Вовка – и чтобы тащить за рукав!

Несколько остановок до Дворца культуры, где по-прежнему ютилась его мастерская, они проехали молча. О чём-то расспрашивать в переполненном троллейбусном салоне было неудобно, да и Вовка при посторонних наверняка не стал бы откровенничать.

Яшка вздыхал и смотрел в морозное окно: какие ещё неприятные откровения его ждут? На что-то иное он почему-то не рассчитывал. И не ошибся…

11. Картина для отъезжающих

За то время, что Яшка не появлялся в мастерской, здесь почти ничего не изменилось. В незакрывающуюся узкую форточку с оторванным шпингалетом тянуло свежим ветерком с улицы, и этот ветерок, конечно же, не мог разогнать застоявшийся запах олифы и масляной краски вперемешку с кислым сигаретным дымом. В углу громоздились пыльные рамы декораций, кое-где уже обтянутые грубым размалёванным холстом. Вокруг небольшого столярного верстака в углу всё те же мягкие холмики душистой сосновой стружки. Изготовление рам Вовка не доверял никому. И хоть столяр из него был никудышный, и каждая рама отнимала у него кучу времени, перепоручать это хлопотное дело постороннему он упорно не хотел. Бесчисленные баночки с засохшей краской, облупленные маски и гипсовые головки, беспорядочно разбросанные альбомы живописи, старинное кресло с чёрной потрескавшейся кожей – все эти богемно-театральные атрибуты были хорошо знакомы Яшке ещё по давним временам. Казалось, исчезни они – и Вовка перестанет быть самим собой, настолько он и эти предметы сроднились и дополняли друг друга.

– Прошу! – широким жестом он обвёл свои владения, сбросил шапку и пальто, без сожаления стряхивая налипший снег на свои сокровища, и расчистил кресло. Книги, горкой сваленные на кожаном сидении, полетели в угол. Самое почётное место предназначалось гостю.

Пока он раздевался, Вовка притащил табуретку, застелил её листом ватмана, превращая в столик, и извлёк откуда-то из тайников початую бутылку водки и стаканы.

– Отметим встречу как в старые добрые времена! – он хихикнул и потёр ладони, словно замёрз. – Надеюсь, не отвык? Имеем же мы право позволить себе расслабиться не только по великим пролетарским праздникам?

Вовка и раньше «расслаблялся» не только по праздникам, однако никогда не акцентировал на этом внимание. Он всегда жил в своём особом мире среди книг, картин и стихов, и всё внешнее обтекало его, не проникая внутрь. А водка – необходимый атрибут для стимуляции творчества. Так уж сложилось у многих, ничего тут не поделаешь.

– Я тебя, старик, не просто так притащил в свою берлогу. У меня к тебе конкретное и, можно сказать, деловое предложение, – Вовка отработанным движением плеснул по стаканам водку. Сейчас он почему-то старательно играл роль энергичного дельца, обтяпывающего свои тёмные делишки с партнёром. Дай-то бог, чтобы это оказалось только ролью. Затем он присел в своей любимой позе, на корточках возле табуретки, и обхватил руками колени. – Давно хотел разыскать тебя, да текучка заела. Всё было недосуг.

Яшка вопросительно посмотрел на него, но решил пока помолчать.

– Понимаешь, – Вовка слегка запнулся и укусил ноготь на мизинце, – сейчас у определённого сорта публики живопись нарасхват. Ежу ясно, что в наши сумасшедшие времена деньги по кубышкам не хранят. Не так богат каждый из нас, чтобы не обращать внимания на девальвацию. Надёжнее всего вкладывать деньги в золото, драгоценности, дорогие вещи, произведения искусства. Усекаешь, куда клоню?

– Не очень, – честно признался Яшка.

– Ладно, зайдём с другого конца… Скажи, ты не собираешься уезжать на родину предков? – он пристально посмотрел на Яшкино лицо и неожиданно расхохотался. – Да не бойся, компроматы на друзей не собираю. Всё, что скажешь, останется между нами. Да и не нужны уже сейчас никому такие сведения…

– Тебе-то это зачем знать?

– Видишь ли, старик, это для меня не абстрактный интерес. Отъезжающие стараются потратить свои кровные рубли на что-то ценное и компактное. Притом на такое, что можно при случае реализовать на Западе. В частности, живопись… Это даже выгоднее, чем везти с собой доллары.

– Ты и мне хочешь что-то предложить, если надумаю уехать?

– Ну, вот и обиделся! – Вовка выплюнул откусанный кончик ногтя и покачал головой. – Нет ничего сверхъестественного в том, что евреи, да и не только они, уезжают. Будем откровенны: человеку всегда удобней жить среди соплеменников. Русским среди русских, литовцам среди литовцев, евреям среди евреев. Прости за покушение на духовные устои, но Родина у каждого там, где он по-настоящему свой и где к нему хорошо относятся. И обязательно должно быть при этом своё государство с армией и границами, флаг, гимн, ура-патриотизм… Так складывалось веками, и ничего тут не переделаешь. Мы же об этом почему-то всегда стыдливо умалчивали и в чьих-то попытках национального возрождения видели лишь плохое. Винегрет из человеческих индивидуальностей – не самое лучшее блюдо, да ещё политое липким маслом казенного интернационализма, смешанного со смертельным ядом взаимной неприязни…

Вероятно, Вовка изрекал не собственные, а где-то подслушанные или вычитанные мысли. Едва ли прочувствованное и выстраданное удаётся выдавать так складно и красиво. Но для Яшки сейчас важно было другое – куда он клонит? И зачем?

– … Не колоти себя в грудь, старик, что ты российский патриот и никогда даже не думал о том, чтобы дать отсюда дёру. Корабль тонет, и нет ничего странного в том, что не самые глупые животные – крысы – бегут с него. А люди – и подавно. Правда, не все, а самые решительные и без предрассудков… Тут любому из нас впору задуматься.

– Ты действительно считаешь, что корабль тонет и его не спасти? – Яшка даже забыл, зачем пришёл к Вовке. – И лучший способ спасения – удрать с крысами за компанию?

– Не совсем так. Рано или поздно всё образуется и вернётся на круги своя, ведь природа не терпит пустоты. Ни земля, ни оставшиеся на ней люди никуда не исчезнут. Только для того, чтобы здесь выжить и выдержать все испытания, нужно быть героем или борцом, а мы – какие из нас с тобой герои? Другой вариант выживания – превратиться в послушный бессловесный планктон или гумус. Это легче, но не очень хочется… Да и не спасать старое и привычное требуется, а новое строить. Давно пора бы уже это понять! Какое оно, это новое, увы, никто до поры до времени не знает, – Вовка поморщился и сглотнул слюну. – Смотри, что вокруг творится: вместо того, чтобы делать действительно полезные и нужные дела, люди играют в какие-то дурацкие игры, поделились на движения и партии, перегрызлись друг с другом, как собаки, а бульварные листки что ни день новые сенсации выдают. Каждый мало-мальски ухватистый функционер метит в пророки, одного послушаешь – вроде бы прав, другой – тоже не лыком шит, а третий – прямо-таки слезу вышибает своими причитаниями… А прав, наверное, лишь тот, кто молча землю пашет, как деды испокон веков пахали и по вековой темноте своей и забитости всех этих захребетников кормили-поили. Печально всё это…

Честно признаться, подобные разговоры надоели Яшке до тошноты. Был бы в них какой-то прок – так нет, бесконечное переливание из пустого в порожнее. Каждому хочется, чтобы его послушали, оценили эрудицию и знание современных проблем, но художнику Вовке это зачем? Хотя… стаканы с водкой весьма действенный стимулятор для подобного рода бесконечных и, главное, бесполезных бесед.

Не раз уже Яшка обжигался на таких разговорах. Непременно кто-нибудь в запале припоминал главных виновников царящего хаоса и глубокомысленно изрекал, что ни один исторический эксперимент над Россией не проходил без участия евреев. Наиболее радикальные сразу в лоб выстреливали: какое Яшка имеет право о чём-то рассуждать и что-то подсказывать, если его соплеменники за последние две с лишним тысячи лет так и не соизволили ассимилироваться среди народов, на землях которых проживали? Ни с кем так и не стали близкими, а если пытались стать, то от этого всем становилось только хуже. Разве такое положение вещей не настораживает?.. Всякий раз после таких напоминаний он уходил как оплёванный и зарекался никогда в жизни в подобных беседах больше не участвовать. И – снова участвовал.

– Знаешь, старик, я тебе немного завидую, – Вовка, вероятно, решил перейти ко второму раунду своих откровений и принялся за ноготь на мизинце другой руки. – У тебя есть хоть какая-то надежда на избавление от этого кошмара. Этакая заветная цель – далёкая райская страна с древними святынями, райскими кущами и квадратными помидорами. Может, никогда ты туда и не уедешь, но сознание того, что у тебя есть в запасе отходной манёвр, будет греть сердце. Как мечта, как идея-фикс, как ещё что-нибудь положительное – но будет. У других же – облом, никакого просвета…

Он говорил красивыми до пошлости словами, словно примерял чужой пиджак на свою поношенную клетчатую рубашку в пятнах краски. Этот искусственный пафос неприятно резал слух, и Яшка не выдержал:

– Может, мне когда-то и придётся уехать, но, прости, это будет не по моей воле. От хорошей жизни не бегут. И причина вовсе не в перспективах и не в тряпках… Подумай, радостным ли будет этот отъезд? Из огня да в полымя? С тем, что придётся оставить, расставаться наверняка не просто, а в новое и незнакомое въезжать – легче ли? И что такое это новое, которому ты позавидовал? Что мы знаем о нём? Красивые израильские брошюрки, которые то и дело попадают в руки? Прости, но ты же не судишь о России по рекламным проспектам с матрёшками и балалайками!.. Слухи о чьих-то успехах на Западе? Перешёптывания по углам, цитирование радиоголосов из разбитых «Спидол», самиздат на ночь?

– Ну ты, старик, и суровый материалист! – усмехнулся Вовка. – Неужели ты всё ещё отрицаешь, что есть нечто выше человеческого понимания, куда доступ нашему рациональному уму воспрещён, и это нечто зовёт твоих сородичей спустя две с лишним тысячи лет вернуться к своим библейским корням? В каких генах можно пронести такое?! Разве это возможно без высшей, недоступной анализу силы?

– Так ты о еврейской богоизбранности? Это уже из совсем другой оперы! – окончательно разозлился Яшка. – Не ждал я от тебя этого разговора, но, если желаешь, отвечу… Это только прекрасный поэтический образ, сохранённый Торой! Мечта об избавлении от мук любого – повторяю, любого! – человека. Выражаясь современным языком, внутренняя работа по самосовершенствованию. Нужно быть законченным мракобесом или иметь откровенно людоедские планы, чтобы воспринимать это буквально… Хочешь, давай покопаемся в моей «богоизбранной» душе. Ничего от тебя не утаю, всё выложу, как на тарелочке… Пресловутый железный занавес одинаково отделял от цивилизованного мира и тебя, и меня, и наших отцов, и наших дедов. Гениальная по абсурду идея уравниловки, задуманная коммунистическими жонглёрами от идеологии, получила конкретное воплощение в сегодняшних догматах интернационализма. При этом сомневающимся или недостаточно ретивым лихо рубили головы и гноили их по лагерям, нисколько не глядя на кривизну носа – русский ли ты, татарин или еврей. Все мы дети той кровавой эпохи. Всех нас она одинаково ненавидела и одновременно пестовала, потому что других детей у неё не было и быть не могло. Страхом своим, и потом холодным, и кровью дымящейся – всем этим мы породнились на долгие времена. Чем же, чёрт возьми, мы отличаемся друг от друга?! На какое такое «нечто», недоступное тебе, я имею право претендовать? Если правившая нами идеология скатилась в итоге в полный маразм и откровенный идиотизм, то виноваты в этом в одинаковой степени и твои, и мои сородичи, мирившиеся с ней и послушно кричавшие «ура» очередному кумиру на партийной трибуне. Почему мы об этом в нужный момент забываем?

– А кто, по-твоему, в действительности виноват? – Вовка исподлобья посмотрел на меня, и в его глазах засверкал ехидный огонёк. – Значит, вокруг лишь сплошные жертвы, и всем досталось поровну, а в палачи запишем какую-то абстрактную идеологию? Или проще покаяться всем дружно – повинную голову меч не сечёт, да? Извини, старик, так не бывает, всё гораздо примитивней и страшнее. Только очень мужественные или совсем уже бесчувственные люди могут спокойно и расчётливо дожидаться перемен, а остальные… Кому они в конце концов интересны, эти остальные?! А что касается евреев, то не будем растекаться мыслью по древу, скажем прямо: не от идеологии твои собратья бегут и не от страха назревающих перемен, а от элементарного антисемитизма, рабского по сути, но неистребимого и древнего как мир, пережившего не одну эпоху и не один социальный строй. Причина ему во все времена – элементарная зависть. Где бы вы ни жили, вам везде завидуют. Когда у человека нет реальной сверхзадачи, нет цели, к которой нужно стремиться, человек деградирует. Но вы и в этом отличаетесь от всех. Ваша религия не позволяет деградировать – это сгусток стремлений, великая, но достижимая цель однажды собрать свой народ в своей стране. Так, кажется? Эта мечта жила в вас всегда и не позволяла ассимилироваться. Она и заставила сохранять свою душу и свой род в чистоте для грядущего воссоединения. Другие религии обещают рай после смерти, а человека это не устраивает: дай ему хоть что-то при жизни! Вот вы и не стали дожидаться, а принялись отстраивать своё будущее уже сегодня на древних библейских землях. Как бы все окружающие этому ни сопротивлялись. Тем вы и отличаетесь от остальных. Отсюда – неприязнь и зависть…

Яшка не знал, как ответить, потому что совершенно не ожидал такого поворота. Хотя Вовка, по всей видимости, и не нуждался в ответе. Они лишь молча сидели друг против друга, и было слышно, как потрескивают и жужжат пыльные лампы дневного света на потолке.

– Давай лучше водку пить, – вздохнул Вовка и залпом выпил свой стакан. – Не хочу больше беспредметных разговоров. Вся эта болтовня уже давно сидит в печёнках… Но куда, чёрт возьми, деться от неё, ведь никто пока не придумал, как выбираться из этого болота!

– Расскажи лучше о театре, – попросил Яшка, надеясь, что Вовка выговорился, и дальше разговор будет не таким тягостным, – или о живописи. Ты же приглашал посмотреть свои последние работы. Честное слово, это интересней.

– И то верно, – Вовка встрепенулся, встал с корточек и полез копаться на стеллажах. – Кстати, совсем из головы вылетело: у меня же к тебе деловое предложение было.

Вытаскиваемые холсты он расставлял вдоль стены, а некоторые клал на пол, чтобы Яшка смотрел на них сверху. В основном это были столь нелюбимые им когда-то пейзажи, незамысловатые и скупые по исполнению, абсолютно нехарактерные для прежней Вовкиной манеры. Почти везде были изображены белокаменные часовенки и деревенские церквушки в обрамлении неяркой среднерусской природы, но людей, как ни странно, на пейзажах не было. Конечно, пейзаж вовсе не предназначен для изображения человека, но тут, как Яшке показалось, Вовка намеренно уходил от малейшего упоминания о нём. Многие работы были незакончены, но и законченные были какими-то пустыми и холодными. Яшка не особо искушён в живописи, но сразу понял, что ничего выдающегося в пейзажах нет, и, если бы не близкое знакомство с автором, не стал бы их разглядывать вовсе. Однако обижать автора не хотелось, и он выдавил пару дежурных похвал. Естественно, провести Вовку не удалось. Он был готов к такой реакции:

– Не ври! Ты отлично видишь, что это чушь собачья! Так может рисовать любой мой студиец, и не нужно здесь искать никакого подтекста, тем более – смысла. Это откровенная поточная халтура и, представь себе, даже планировалась быть халтурой! Ни больше, ни меньше.

– Зачем тебе она? – удивился Яшка. – Ты же в состоянии писать лучше… Или таким образом протестуешь против своего ненавистного существования?

– Глупости! Какое я имею право протестовать? Что я могу предложить взамен?

Яшка внимательно смотрел на Вовку, но его лицо оставалось невозмутимым.

– Для чего же ты это тиражируешь?

Вовка минуту разглядывал его, словно оценивал, стоит ли разглашать военные тайны, потом хитро прищурился и поднял палец кверху:

– Как раз об этом я и собирался с тобой поговорить.

– О халтуре?! – окончательно опешил Яшка.

– Именно о ней, родимой! – Вовка ухмыльнулся и посмотрел на него как на несмышлёного ребёнка. А может, просто радовался, что так быстро закончился разговор о судьбах России и художественных достоинствах его сегодняшней мазни. – Отъезжающие с удовольствием приобретают эту халтуру, и очень хорошо, что среди них мало настоящих ценителей. Ты только взгляни, какой ширпотреб продают в художественных салонах, и он, как ни странно, воспитывает вкус обывателя не меньше, чем, скажем, гениальные полотна Третьяковки или Русского музея. В галерею ты идёшь, заранее зная, что тамошние шедевры бесценны и никогда не украсят стены твоей убогой квартиры. Другое дело эти картинки – они любому по карману и издалека похожи на живопись. А кто станет разбираться – пошлятина это или нет? Главное, чтобы было дёшево и сердито…

Необычная самоуверенность Вовки, удивившая Яшку поначалу, теперь уже не на шутку раздражала. В разговоре об антисемитизме Вовка был куда естественней. Яшка насупился и недовольно буркнул:

– Не улавливаю связи между отъезжающими, Третьяковкой и твоей мазнёй!

– Обывателя вполне устраивают дешёвые картинки с родными до боли берёзками и растрёпанными колхозными стожками сена, – казалось, Вовка не замечал или не хотел замечать Яшкиного раздражения. – Это, видите ли, стало расхожим символом покидаемой Родины. На деньги никто не скупится: такая мазня здесь стоит копейки, а там продаётся за доллары… Так вот: может, у тебя есть на примете кто-нибудь из оформляющих документы? Такой публики сейчас много, и заказов у меня на полгода вперед, но в перспективе… Ты лишь намекни, что есть возможность приобрести по сходной цене пару-тройку оригинальных полотен. Пускай заглянут ко мне. Разумеется, с каждой проданной вещи тебе комиссионные. Обоюдная выгода – и мне хорошо, и тебе не помешает. Лады?

Определённо ему не терпелось закончить и эту столь чуждую для его утончённой художественной натуры финансовую часть разговора, ведь он пока не представлял, как приятель отреагирует на предложение. Ни разу, сколько помнится, между ними не было разговоров о деньгах, и даже выпивку они всегда приобретали сообща, сбрасываясь, кто сколько может. Деньги и Вовка – понятия несовместимые. Но так было раньше, а сейчас?

– Значит, ты попросту обманываешь людей? – Яшка всё ещё не мог прийти в себя, разглядывая грубые мазки, с трудом складывающиеся в изображения.

– Не совсем, – Вовка снова потянулся к бутылке. – Это честный бизнес…

– Бизнес?! – наконец Яшка выплеснул свою злость. – Морочить людям голову? И тебе не стыдно? Или ты пользуешься тем, что ценителей среди отъезжающих мало, а если кто-то когда-то выяснит достоинства приобретённого, то не сможет вернуться, чтобы плюнуть тебе в лицо? Удобная позиция!

– Во-первых, не такая уж это откровенная халтура, – огрызнулся Вовка, – а во-вторых… Думаешь, мне это без боли далось? Или я такой вампир, что только и мечтаю из людей кровь сосать? Мол, жизнь непростая, и нужно крутиться, чтобы выжить? – он закурил и стал нервно расхаживать по мастерской из угла в угол. – Самую первую картину я продал года три назад. У меня и в мыслях не было на этом зарабатывать. Тем более с театром дела пошли в гору, и острой нужды в деньгах не было. А живопись, она всегда была для меня выше всяких денег, это святыня, которую преступно совмещать с куплей-продажей. Я и работы-то свои показывал немногим, лишь тем, кому доверял… Кто-то, вероятно, подсказал отъезжающим обратиться ко мне. Поначалу я и слушать не хотел о таких вещах, но меня стали обхаживать, сулили суммы, которые мне и не снились. Глупо отказываться, нашептывали мне, едва ли ещё представится шанс так хорошо заработать. И тут меня словно бес попутал: слаб оказался, не устоял, да и самолюбие сыграло – никто никогда меня так сладко не уговаривал и не хвалил… Сперва я продал самую простенькую из своих работ, но, сам понимаешь: когда это выстрадано и выношено, не очень-то утешает, что у тебя остались полотна лучше и сильнее. Тут бы радоваться, ведь картину увидят люди, и она уже не пропадёт на чердаке среди ненужного хлама, так нет же – настроение было хоть вешайся, словно я предал товарища или любимой лишился! Несколько дней прощался я с картиной, задержав её якобы для окончательной доработки. А когда её забрали, первое время ходил как больной, и всё мне чего-то недоставало… Потом уже узнал, что люди, купившие картину, выгодно продали её за границей и весьма благодарны мне за это. И тогда всё пошло-поехало… – Вовка судорожно затянулся сигаретой и продолжал. – Среди тех, кто уезжает, слухи разносятся мгновенно, и меня начали одолевать совершенно незнакомые люди. Я ещё не до конца успокоился, тоскуя о своей первой проданной работе, а тут требуют новых. Каждый разговор с отъезжающими давался мне нелегко, но люди и слушать не хотели моих отговорок, их время поджимает, забот полон рот, а мне, если говорить честно, и сказать нечего – хоть малюй картины через трафаретку… С другой стороны, хоть и жалко расставаться с картинами, в которые столько сердца вложил, но глупое тщеславие заедает: тебя, чудак, оценили, может быть, впервые в жизни, а ты ломаешься. Танцуй, пока платят…

– Тебя послушать, так рыдать хочется! Оправданья себе ищешь?

Вовка минуту подумал и упрямо тряхнул головой:

– А вот и нет! Какие оправдания?! Ни в чём и ни перед кем я не виноват! Никому в карман не залез, и никого не обманул… И, кстати, почему ты незнакомых людей жалеешь, а не меня? Их халтура устраивает, они за неё платят – какие могут быть обиды?!

– Но ведь это халтура! А ты художник!

– Потому мне и больно расставаться с настоящей картиной! Ведь продавал-то я сперва не мазню, а настоящие вещи. Представляешь, каково чувствовать, что постепенно с ума сходишь, и всерьёз опасаешься, как бы на себя руки не наложить?!

– И вот нашёлся выход… – грустно усмехнулся Яшка.

– Нашёлся. Несложное вычисление: если лепить халтуру, то и расставаться с ней будет не жалко. А деньги – они не пахнут. Да и уровень подобного рода живописи за рубежом, как мне рассказывали, гораздо ниже нашего. Так что совесть моя чиста, никто из покупателей на меня не в обиде. Наоборот, повторяю, ещё благодарят.

– Тебе действительно не в чем себя упрекнуть? – Яшке почему-то хотелось уколоть друга побольнее.

– Не в чем. Кому была бы польза, если бы я чистеньким и благородненьким замкнулся в своей ракушке и штамповал шедевры, которых никто никогда не увидит? Прости, но все мы хотим кушать и у каждого есть дети, которые тоже хотят кушать. Художников-идеалистов в нашем материалистическом мире не осталось, обстоятельства рано или поздно их ломают… – он заметил Яшкину ухмылку и принялся сбивчиво лопотать: – Чем, скажи на милость, я хуже иных лауреатов? Те гонят халтуру квадратными метрами, но обманывают уже не отдельных людей, а всю страну, получая за это государственные премии, и никто их не осуждает!.. Чего не отвечаешь?

Яшка внимательно разглядывал его и никак не мог понять, разыгрывает он его или нет. Лучше бы разыгрывал… Прежний ли это Вовка, которого он знал, искренне любил и тайком подражал ему? Нет, перед ним сидел сейчас совершенно чужой, незнакомый человек. Ох, не нужно было им встречаться сегодня…

– Вот такие дела, – Вовка съёжился и говорил уже сухо и отрывисто, словно перекатывал во рту камешки. – А живописи с тех пор больше не стало. Поначалу много сил отнимал театр, потом – лихорадочные гонки, чтобы успеть закончить очередную картинку к отъезду заказчика. Свободного времени почти не оставалось, а когда появлялось, уже не мог сосредоточиться, чтобы написать что-то для души. Теперь и пробовать стал реже, всё равно без толку…

Он глядел на свои пейзажи, расставленные у стены и разложенные по полу, и наверняка их не видел. Ни досады, ни разочарования в его взгляде не было – только безразличие и усталость. Яшке даже стало его жалко: заблудился человек и не знает, как поступать дальше. Может, он надеялся услышать от друга что-то ободряющее? А может, и приглашал его совсем не для того, чтобы предложить картины?..

За окном стемнело, и Яшка стал собираться. Вовка его не удерживал. Присев у табуретки в своей любимой позе на корточках, он по-прежнему глядел на холсты и до самого Яшкиного ухода не проронил ни слова. Лишь когда тот вышел на улицу и, поёживаясь от вечернего морозца, пошёл по тротуару, над головой хлопнула узкая незакрывающаяся форточка с оторванным шпингалетом, и Вовкин голос, какой-то жалкий и неуверенный, прошелестел вдогонку:

– Так ты не забудь о просьбе, ладно? Комиссионные неплохие… И не поминай меня лихом – у каждого своя судьба. И свой бизнес…

12. Воздушное создание

Извечный гамлетовский вопрос «быть или не быть?», в еврейской интерпретации звучавший как «ехать или не ехать?», так или иначе вставал перед каждым ощущающим себя причастным к гонимому иудейскому племени. По поводу гонимого племени, правда, нередко возникал слегка ехидный вопрос: так уж ли оно гонимо на самом деле? – но дискомфорт всё равно существовал. Со временем вопрос стал более конкретным и прямолинейным – «ехать сейчас или завтра?»

Нынешняя Яшкина жизнь в принципе его устраивала. Жил он с родителями, стараниями которых в доме у них всё было. Отец, пока что работал и получал неплохую зарплату, мама день и ночь старалась, чтобы дома было тепло и уютно. А тут ещё родители неожиданно заявили, что появилась у них на примете симпатичная девушка, которая наверняка составит Яшке хорошую партию…

Ох уж эти еврейские свахи, которые от тебя не отстанут до тех пор, пока не добьются своего! Ну или для начала хотя бы простого обещания встретиться с перспективной невестой… Правда, в роли свах теперь выступали Яшкины родители, и даже папа, совершенно светский человек, всегда посмеивавшийся над замшелыми дедовскими традициями, уже откровенно намекал, что упускать такой шанс глупо.

– Давай, сын, познакомимся с семьёй этой девочки, – говорил он, – а там видно будет. Никто тебя не неволит и насильно женить не собирается. Просто познакомимся, а?

Яшка уже не помнил точно, но на какой-то из очередных пролетарских праздников их пригласили в гости дальние материнские родственники, и там среди гостей должна будет присутствовать семья претендентки на Яшкину свободу.

Будь что будет, решил он, и согласился. Приду в гости, немного посижу за столом, выпью со всеми за компанию рюмку-другую, а потом заявлю, что у меня какие-нибудь неотложные дела во дворце, – например, концерт, – и благополучно слиняю. Все эти сватовские штучки пускай проводят без меня. Я ещё не настолько пропащий, чтобы сам не смог познакомиться с девушкой, которая западёт мне в сердце…

Но, как видно, «замшелые дедовские традиции» оказывались иногда сильнее нас и наших представлений о знакомстве со своей будущей половиной. Семейные союзы всё-таки создаются в каких-то высших сферах, недоступных нам, а мы – мы лишь беспрекословно выполняем принятые ими решения…

За накрытым столом, уставленным излюбленными форшмаками, фаршированной рыбой и вкуснейшим кисло-сладким мясом под ледяную интернациональную водочку, сидела довольно большая компания. Празднество проходило в небольшом частном доме, скорее, избушке на курьих ножках, в котором жил кто-то из родственников перспективной невесты.

Кое-кого из гостей Яшка, конечно, знал, но были и совершенно незнакомые люди, которые при виде его сразу замолкли и стали рассматривать намечающегося жениха с пристальным вниманием. Это было не очень приятно, но Яшка решил, что скромничать или стесняться тут не стоит, поэтому деловито уселся на свободное место рядом с родителями и обвёл взором гостей. Никаких юных девушек и даже молоденьких дам среди них не оказалось, поэтому он сразу успокоился. Видно, невеста сегодня не пришла, и это не только его не опечалило, а даже несколько ободрило. Значит, всё откладывается. Следующий раз он больше не позволит так легко притащить себя на подобное мероприятие.

Напротив за столом сидел весёлый мужичок со смешной косинкой в глазах. Рядом с ним восседала, вероятно, супруга, постоянно дёргавшая его за рукав и пристально следившая за наполняемыми рюмками.

– С праздничком пролетарским, что ли? – поинтересовался громко Яшка, наполняя рюмки себе и ему и не обращая внимания на укоризненный взгляд женщины. – Как принято говорить – лехаим!

– Лехаим! – согласился с ним мужичок и поднял рюмку. – Что-то опаздывает наша Ирка, вечно у неё какие-то неотложные дела!

– Какая Ирка? – поинтересовался Яшка, уже предчувствуя ответ.

– Сестра моя младшая, – охотно ответил мужичок, – тебя с ней знакомить собираются…

– А ты, значит, её брат?

– Да, Семёном меня зовут, – мужичок протянул руку через стол. – Будем знакомы!

Руку ему Яшка пожал без особого удовольствия. Не дожидаясь остальных, они выпили, потом наполнили по второй. А гости тем временем, не обращая на них внимание, словно и в самом деле собрались здесь праздновать очередную годовщину победившего пролетариата, заговорили о каких-то бытовых вещах: ценах на продукты, здоровье угасающего от съезда к съезду Леонида Ильича. А потом разговор плавно перешёл на общих знакомых, отбывших на родину предков, но так и не доехавших, потому что свернули по дороге в сытую Германию.

И тут произошло что-то невероятное, чего никто, наверное, кроме Яшки, не запомнил. Для него же это оказалось поистине чудом. В комнату впорхнуло небесное создание с развевающейся гривой воздушных чёрных волос, очень похожее на птичку, случайно залетевшую из каких-то райских садов сюда, в эту тесную комнатку с кучей людей… Даже рассмотреть эту девчушку поначалу не получилось – настолько Яшка был ошарашен и удивлён.

А Семён уже подхватил новую рюмку:

– Вот и пришла наконец! Я ей всё выскажу, чтобы впредь не опаздывала! Но пока вас не начали знакомить, погнали, хлопнем ещё по рюмке, а то водка стынет! И жена не видит…

Яшка послушно выпил с ним и стал искоса следить за воздушным созданием. А девчушка смело расположилась рядом с полной женщиной, своей матерью, и весело огляделась по сторонам. Она даже скользнула безразличным взглядом по нему, и это вовсе не было похоже на взгляд, каковым будущая невеста-скромница должна была бы наградить своего избранника. Хотя каким избранником был для неё сейчас Яшка, если она видела его впервые в жизни?

– Пошли в сени покурим? – предложил Семён. – А то тут долго ещё болтовню слушать придётся. Мы же спокойно выкурим по цигарке и потом снова присядем…

Они отправились в полутёмные сени, и Яшка вытащил из кармана пачку «Стюардессы».

– Нет, я свои пролетарские, – Семён достал «Приму» и прикурил. – А я тебя уже раньше видел.

– Где?

– На заводе полупроводниковых приборов. Я там в монтажном цеху работаю на сборке. Ты всё время к Мартьянычу в лабораторию мимо нас ходил. Знамо дело для чего… – он хитро усмехнулся. – Мы, простые работяги, туда не допускались. Это с тобой Мартьяныч в корешах ходил, потому что ты инженер, а с нами он всегда зверь-зверем.

Из душной комнаты к ним вышел ещё один мужичок – невысокий крепыш с умными, глубоко посаженными угольными глазками.

– Вот, познакомься, мой родной брат, – представил Семён, – ну и, конечно, брат Ирки. Марком зовут.

Марк молча вытащил такую же, как у Яшки, «Стюардессу» и закурил.

– Яков – наш человек! – радостно доложил брату Семён. – Авторитетно заявляю! Проверен на спиртоустойчивость!

– Тогда чего мы ждём? – сразу расплылся в довольной улыбке Марк. – Давай, доставай…

Семён сунул руку в какую-то бочку с набитыми в неё тряпками и ветошью и извлёк со дна непочатую бутылку водки.

– Там, – Марк махнул рукой в сторону комнаты с гостями, – нас не поймут, а здесь… Доставай стаканы!

Но стаканов не нашлось, зато в руках Семёна появилась эмалированная белая кружка с отбитыми краями.

– Пойдёт! – Марк деловито вытряхнул из неё какие-то соринки, откупорил бутылку, налил водки в кружку и протянул Яшке. – Ну, со знакомством, родственничек!

– Пока ещё нет, – поправил его Яшка, но водку выпил залпом и до дна.

Братья переглянулись, и Семён выдал:

– Я же говорил, что свой человек! Давай, разливай дальше…

В комнату с гостями Яшка и будущие родственники явились изрядно навеселе. Краем глаза он заметил, что воздушное создание теперь тоже с любопытством поглядывает в его сторону. Видимо, ей подсказали, на кого следует обратить внимание…

Домой Яшка с родителями и воздушное создание с матерью добирались в одном троллейбусе. Только им нужно было выходить на несколько остановок раньше. Яшка с Ирой сидели вместе, а родители с её матерью – чуть поодаль и старались делать вид, что не наблюдают за ними.

Слово за словом Яшка узнал, что Ира учится на четвёртом курсе художественного института в Белоруссии, пишет акварели и когда-нибудь потом, когда будет побольше времени, пригласит его посмотреть свои работы. Яшка что-то рассказывал про ансамбль во Дворце культуры, но чувствовалось, что ей это не особо интересно. Сейчас же она приехала всего на несколько дней домой, а завтра ей нужно снова уезжать на учёбу.

Так ни о чём толком и не поговорив, они подъехали к остановке, на которой новым знакомым, а может, и будущим родственникам следовало выходить. Яшка напоследок нацарапал Ире на клочке бумаги свой телефон:

– Вернёшься домой на следующую побывку, позвони мне. Если захочешь…

– Хорошо, я подумаю! – махнула она рукой на прощанье.

От выпитой водки приятно шумело в голове. И, уже ложась спать, Яшка неожиданно решил про себя:

– Если позвонит, то непременно женюсь на ней. Это именно тот человек, который мне нужен!

Спустя полтора года после знакомства они поженились. Всё это время Яшка провёл словно в тумане. Состояние необычное, но где-то в душе давно ожидаемое. Он влюблялся и раньше, но все его влюблённости быстро заканчивались после того, как в объекте воздыханий он обнаруживал какие-то изъяны. Не то чтобы он был сильно привередливым или чересчур требовательным к своей будущей избраннице, просто что-то сразу складывалось не так, как хотелось, а насиловать себя он не хотел. Да и про женитьбу Яшка никогда всерьёз не задумывался. Он, конечно, понимал, что рано или поздно нужно решиться и завести семью, но всегда размышлял о своей будущей семейной жизни как о чём далёком, почти несбыточном, а вот сейчас… сейчас всё складывалось совсем иначе. Видно, пресловутые небесные сферы прикинули и рассудили, что хватит этому человечку ходить по свету одному. Пора ему остепениться и стать семейным человеком. В этой девчушке он больше не находил никаких изъянов – видно, именно она оказалась его настоящей половинкой, без которой он больше не мыслил своего дальнейшего существования.

Несколько раз в течение этих полутора лет он срывался и летел к своей любимой в далёкий белорусский город, где находился её художественный институт. Всё это происходило почти так же, как и тогда, когда он вроде бы беспричинно в одночасье срывался и уезжал в столицу. И уже там, в этом белорусском городе, они встречались, бесконечно бродили по зелёным улицам и паркам, каждый раз останавливаясь рядом с домиком, в котором некогда жил великий художник Шагал, а потом, устав и замёрзнув, возвращались в общежитие, где подружки Иры заблаговременно освобождали для них комнату на пару ночей до Яшкиного отъезда. Это были самые счастливые дни и ночи в его жизни, которых он, оказывается, так долго и с нетерпением ждал и каждый раз очень сожалел, что они так стремительно заканчивались, и приходилось возвращаться к привычной рутине.

Именно тогда его вдруг пробило на новые стихи, которые он посвящал своей любимой. Ему казалось, что лучше этих стихов ещё никем никогда написано не было. Конечно же, это было совсем не так, но стихи-то эти предназначались ей одной и никому больше, а значит, они и в самом деле были самые-самые что ни на есть лучшие стихи на свете! Как и его возлюбленная была самой прекрасной, самой желанной для него девушкой…

Во дворце всё шло как обычно. Новый Яшкин ансамбль потихоньку набирал силу. Музыканты приобретали опыт, и Яшка с удовлетворением замечал, как их начали замечать привередливые профессионалы и даже тайком от него намекать некоторым из участников на то, что те могли бы перебраться в серьёзные филармонические коллективы. Там и музыканты посерьёзней, и концертные ставки повыше, и гастроли. Короче, не жизнь, а малина.

Яшка никого удерживать силой не собирался, да и понимал прекрасно, что возможности обычного самодеятельного ансамбля во Дворце культуры сильно ограничены. Расти в творческом плане здесь особо некуда, поэтому искренне радовался и желал успеха тем, кому удавалось подняться на более высокую ступеньку в этом нелёгком и таком изменчивом мире рок-музыки.

А в профтехучилище близился конец учебного года. Группа, в которой он был классным руководителем и в которой по-прежнему учились Сашка с Антоном, заканчивала третий курс и готовилась к выпуску. За время учёбы отсеялось совсем небольшое количество учащихся, но никто из тех, у кого были отсрочки приговоров, слава богу, не был отправлен на малолетку или на зону. Это было несомненным успехом всех, в том числе и Яшки. Случай, когда он поручился и уберёг двоих пацанов от тюрьмы, оброс какими-то нереальными героическими деталями и превратился чуть ли не в местную легенду, которую узнавали даже первокурсники, поступившие в училище намного позже. Несмотря на это, Яшка особого значения эпизоду на педсовете не придавал и никаким героем себя не ощущал. Тем не менее всё равно было, чёрт возьми, приятно ощущать себя человеком, который способен прийти на помощь и оказаться именно тем, на кого можно положиться в трудную минуту. А что ещё нужно для самоутверждения?

13. Не в стае

Выпускной вечер – это всегда праздник, немного грустный и одновременно радостный, полный трогательных воспоминаний, новых надежд и опьяняющей свободы. К этому училищному вечеру Яшка готовился как когда-то к собственному выпускному. Хоть его сегодняшние выпускники и немало попили кровушки у своего классного руководителя, тем не менее уже стали ему почти родными, расставаться с которыми не хотелось.

Он даже пообещал директору привезти на празднество свой ансамбль из Дворца культуры, но попросил это пока придержать в секрете, чтобы сделать учащимся такой неожиданный и приятный подарок. Ясное дело, что веселиться под звуки магнитофона – это одно, а вот когда играют живые музыканты – это совсем другое. Что ни говори, но мальчишки это заслужили. Хотя бы уже тем, что никто из них не попал в колонию.

И сразу же он заметил, что особой радости по поводу выпуска из училища в выпускных группах среди ребят почему-то не заметно.

– Что происходит? – удивлённо поинтересовался он у Михаила, привычно заглянувшего к нему выкурить сигарету и посидеть в тишине подсобки.

– Не догадываешься? – без своей привычной ухмылки ответил мастер. – Всех пацанов сразу после выпуска призовут в армию, а ты сам видишь, что в Афганистане творится. Многих сразу отправят в учебку, а потом на войну, и, ясное дело, не все вернутся домой…

В училище на стенде с лучшими выпускниками Яшка уже замечал несколько раз, как время от времени появляются новые портреты с чёрными ленточками. Их было пока немного, этих погибших солдатиков, выпускников прежних лет, но они были…

– Даст бог, всё образуется, – только и нашёл, что ответить Яшка, но в сердце у него всё равно поселилась печаль.

Оказывается, и сам того не желая, он уже прикипел душой к своим воспитанникам, таким хулиганистым, часто неблагодарным и жестоким, которых порой после очередного проступка хотелось в запале растерзать и стереть в порошок, вот только по большому счёту ничего плохого он им не желал и всегда был уверен, что стоит лишь дать им немного повзрослеть, дотянуть ребятишек до армии, и они остепенятся, станут нормальными мужиками. А сегодня выходило, что именно в этой долгожданной и спасительной армий их ждёт самая большая опасность, уберечь от которой Яшка не в силах. Новые фотографии с чёрными ленточками рано или поздно появятся на стенде в училище, и неизвестно, окажутся ли среди этих погибших солдат его ученики…

Проклятая война, повсюду она нас достаёт, в каждом без исключения поколении – и среди тех, кто воюет, и среди тех, кому приходится оплакивать погибших…

К выпускному вечеру в училище педагоги готовились как к боевым действиям. Директор собрал преподавателей и мастеров у себя в кабинете и заявил, что каждого, кто придёт, необходимо тщательно проверить на наличие спиртных напитков. Конечно, непременно будут и пьяные, но их нужно будет сразу отсекать и прятать в комнате мастеров, чтобы сора из избы не выносить. И так у училища не очень хорошая репутация в правоохранительных органах, и лишняя галочка здесь совершенно никому не нужна. Ведь милиция тоже будет на стрёме – весь вечер у ворот будет находиться дежурный наряд.

На всякий случай он поинтересовался и у Яшки:

– Ваши музыканты, которых вы привезёте, люди непьющие? Насколько я знаю, они – почти ровесники наших учащихся.

– Когда они работают на сцене, не допускают ни грамма, – заверил его Яшка. – Это я вам гарантирую.

За час до начала училищный автобус привёз аппаратуру и музыкантов из Дворца культуры, и Яшка с учащимися из своей группы помог разгрузить и перетащить всё на сцену. Оставив музыкантов подключаться и настраиваться, Яшка отправился передохнуть перед началом к себе в подсобку.

У дверей его дожидались Сашка и Антон.

– Не знаю, встретимся ли ещё когда-нибудь, – начал Сашка, – но мы с Антоном решили подойти к вам и ещё раз поблагодарить за всё, что вы для нас сделали.

– Перестаньте, ребята, – смутился Яшка, – любой порядочный человек поступил бы на моём месте так же, если вы имеете в виду тот педсовет.

– Любой да не любой, – вставил слово Антон, – кроме вас, никто больше доброго слова не сказал о нас. Остальные просто промолчали. Даже до сегодняшнего дня…

– Мы вас отблагодарить хотим, – Сашка протянул сетку, которую прятал за спиной. – Вот, возьмите…

– Что это?! – удивился Яшка. – Мне ничего не надо, и ничего от вас я не возьму!

– Нет, вы посмотрите…

Яшка вытащил из сетки большой пакет, в котором оказалась трёхлитровая банка с самогоном.

– Как вам не стыдно это мне предлагать? – искренне возмутился он. – Кто вас только надоумил такие подарки делать?

– Моя мамка, – простодушно заявил Антон, – она – человек простой, всю жизнь на заводе проработала. Ну и самогонку иногда для себя и для продажи выгоняет. А иначе как продержаться? Нас трое у неё, а батя от нас ушёл, когда мы совсем маленькими были… Но вы не беспокойтесь, эта самогонка хорошая! Такую мы только для своих делаем, не на продажу…

– Я не возьму! – упрямо заявил Яшка. – И маме своей скажи, чтобы больше таких подарков никому не делала!

Ребята переглянулись, и Антон кивнул Сашке, а тот бережно поставил свёрток с банкой у дверей кабинета, и ребята быстро понеслись по коридору.

– Стойте! – крикнул им вдогонку Яшка, но от них уже и след простыл.

Немного постояв в пустом коридоре, Яшка поднял свёрток и отнёс к себе в подсобку. Может быть, и хорошо, что ребята не забрали его с собой. Как они пронесли его на территорию училища, оставалось загадкой, но если самогон попадёт к учащимся, то будет скандал. Что делать с ним сейчас, Яшка не представлял. Отдам кому-нибудь из мастеров, решил он, уж они-то люди взрослые и разберутся, куда его деть. Тому же самому Михаилу – этот, чувствуется, пойло ни за что в жизни не выльет в унитаз…

Тем временем в актовом зале со сдвинутыми к стене стульями празднество уже разворачивалось в полную силу. После кратких речей директора и завуча, в которых они поздравили выпускников с успешным окончанием учёбы и пожелали органично влиться в сплочённые ряды пролетариата, а перед тем отдать воинский долг Родине, заиграл концертную программу Яшкин ансамбль, а после краткого концерта начались развесёлые танцы. Девчонок в училище не было, потому что все специальности, которым здесь обучались, были исключительно мужскими, но сегодня пригласили из соседнего строительного училища тамошних учениц, поэтому было шумно, весело и немного необычно. В разных углах зала и по коридору вплоть до выхода из здания были заблаговременно расставлены мастера и преподаватели, поэтому всё шло пока чинно и прилично.

– Можешь не беспокоиться, – сквозь шум и громкие звуки гитар прокричал на ухо Яшке Михаил, – к концу вечера ребятишки так или иначе напьются и начнут безобразничать. И никто из наших за этим не уследит. Так что все директорские потуги – пустая трата времени… Главное, чтобы никого из девчонок не изнасиловали под шумок, а такое вполне может случиться. Тогда это действительно будет скандал.

– У меня для тебя подарок в подсобке стоит, – ответил Яшка.

– Даже догадываюсь, что, – загоготал Михаил. – Кто-то из пацанов бутылочку самогона презентовал, да? А ещё парочку попросил приберечь для него на час-другой, да? Ты же для них теперь лучший друг и защитник, и они тебе доверяют и знают, что не заложишь начальству.

– Ну, не совсем так, – засмеялся Яшка, – но кое-что ты угадал.

– Тогда что мы здесь стоим, время теряем? Погнали в подсобку! – Михаил подхватил под руку своего классного руководителя и потащил к выходу. – А то мы от этого шума оглохнем!

В подсобке он деловито осмотрел банку с самогоном и даже присвистнул:

– Ого, как тебя пацаны уважают! Мне тоже дарили такие подарки, но никогда больше одной поллитровки не было… Жаль, что закуски у тебя нет.

– А ты прямо здесь пить собрался?! – удивился Яшка.

– А почему бы нет? Поскреби по сусекам, вдруг какой-нибудь завалящий коржик найдёшь!

У Яшки и в самом деле была пачка печенья и кулёк с конфетами, с которыми он пил чай на переменах, если не хотел идти в учительскую.

– Вот и классно! – Михаил по-хозяйски сдёрнул пластиковую крышку с банки и понюхал:

– Слушай, а напиток – что надо! Доставай стаканы, выпьем за наших выпускников! Давай-давай, никакие отказы не принимаются!

Себе он налил полный стакан, а Яшке по его требованию треть. Откуда-то издалека, из зала, доносилась музыка, но в подсобке было тихо, и собутыльники присели за стол и перевели дыхание.

– Слушай, давно хотел тебя спросить, а может, уже и спрашивал, – прожёвывая печенье, проговорил Михаил, – ты собираешься уезжать в Израиль?

– Тебе-то это зачем знать? Если решусь когда-нибудь, то соберусь и уеду, а пока у меня планов никаких.

– Неужели тебя устраивает такая работа?

– Какая?

– Убогим преподавателем математики, которому местные ребятишки всё время плешь проедают. Я же знаю, что ты каждый день идёшь на уроки как в бой…

– Откуда ты знаешь?

– По твоему лицу не видно, что ли? А наши дамы-преподавательницы – ты только погляди на них! Молодые, красивые, и им бы жить и радоваться жизни, а уже какие-то вялые, поблёкшие и, извини меня, на нормальных баб не похожи… К началу учебного года приходят отдохнувшими, цветущими, любо-дорого посмотреть, и сейчас, к концу – что от них остаётся? Да не только им, а и мужикам тут работать нелегко.

– К чему ты это всё рассказываешь? Думаешь, сам не вижу?

– Конечно, видишь, – Мишка вздохнул и наполнил себе новый стакан. – Вот я и думаю: что ты здесь забыл? Если бы у меня была такая возможность, как у тебя, бросить это болото и улететь в Израиль, разве упустил бы её?.. Я с тобой согласен, что никто не может заранее знать, что его ждёт на новом месте, но попытаться-то ведь можно? Сам себе потом не простишь, если окажешься слюнтяем и останешься гнить в этом болоте. Подвернувшийся шанс нужно использовать на все сто… Не повезёт в Израиле – вернуться в свою подсобку всегда сумеешь.

– Ты меня гонишь, что ли? – невесело усмехнулся Яшка и чокнулся с ним стаканами.

Михаил медленно выпил и проговорил:

– Никого никуда не гоню, просто рассуждаю вслух. Я-то кое-что в жизни повидал, и даже твой хвалёный Израиль с другой стороны границы видел, так что… А хочешь, я даже нарисую, что у тебя в голове сейчас творится? Какие мыслишки одна за другую цепляются?

– Ну-ка, ну-ка – заинтересовался Яшка. – Попробуй…

Мишка приосанился, отодвинул в сторону пустой стакан и закурил:

– А видится мне такая картина. Ты мужик неглупый, и ничего тебе растолковывать лишний раз не надо. Прекрасно понимаешь, что задерживаться здесь, это всё равно что махнуть на себя рукой и превратиться в полного слизняка, отсиживающего уроки и прячущегося в собственной убогой берлоге. Какие-то твои иные интересы – музыка, Дворец культуры, пластинки, которые коллекционируешь, – всё это рано или поздно надоест, станет поперёк горла, и ты примешься разыскивать для себя новое занятие, которое было бы интересным, полезным и более долговечным. Но здесь в училище этого не получится. Ты будешь продолжать обманывать себя, пока это окончательно не надоест. Да только ни сил, ни желаний уже не останется… Такой расклад тебя устраивает? Только честно скажи, ты хоть раз задумывался об этом?

Некоторое время Яшка сидел молча, а потом кивнул головой:

– Жёстко припечатал, ничего не скажешь. Но… в целом ты в чём-то прав. Задумывался я об этом, врать не стану, только сроков никаких не ставил.

– Правильно, что не ставил, – кивнул Михаил, – тут наперёд не загадаешь. По-всякому может ситуация повернуться. Главное, не продешевить и не упускать из внимания запасной вариант с отъездом на историческую родину, ведь так?.. Но я не об этом сейчас. Скажу тебе одну вещь, только не обижайся, ладно? И аналогию просечёшь, если копнёшь поглубже… Ты ошибочно считаешь, что сумел всем нос утереть, когда заступился за пацанов, хотя кроме тебя их никто защищать на педсовете не собирался. Было такое? Было. И при этом решил, небось, что победил не только свои страхи, но заодно и всех этих чёрствых людишек, решавших их судьбу…

– Никого я не собирался побеждать! – обиделся Яшка. – Просто видел, что намечается что-то нехорошее. Спасать ребят надо было, а не думать, кто победит. Только это и было в голове.

– И ты всерьёз думаешь, что их спас?

– Между прочим, ты сейчас пьёшь самогонку, которую они принесли мне в качестве благодарности за спасение.

Михаил оценил взглядом банку и перевёл взгляд на Яшку:

– Так вот, ты их не спас, ты просто отсрочил неминуемое… Они же совершенно не поняли, что были и в самом деле виноваты. Нет, не перед этим избитым директорским сынком и его друзьями-лоботрясами, которым и я лично навешал бы тумаков в тёмном углу. Сашка и Антон были виноваты перед коллективом, в котором воспитывались, и который – прав он или не прав – их заочно уже осудил! Они должны были понести наказание уже хотя бы за это… А ты их прикрыл!

– Хочешь сказать, что нужно было подчиниться стае?!

– Вот ты как уже коллектив называешь… Хотя, наверное, ты прав: коллектив мало отличается от стаи… И теперь эти твои ребятишки пойдут дальше по жизни, не сомневаясь, что везде и всегда отыщется такой добрячок, как ты, который прикроет их. А у них впереди ещё длинная жизнь, в которой обломов и проколов будет предостаточно. Ребята, может быть, и поостереглись бы будущих конфликтов, но ты вселил в них ложную уверенность в своих силах, и она рано или поздно их погубит. Так что ты, по сути дела, только отсрочил неминуемую беду, которая когда-то с ними приключится, а они, по твоей вине, не сумеют ей противостоять.

– Уверен, что беда непременно случится?

– Увы, я не первый год в училище с этой публикой работаю и знаю всю их подноготную. Так что иллюзий по отношению к ним не питаю. Кстати, не питаю иллюзий и по отношению к нашим коллегам-педагогам.

– А эти-то чем перед тобой провинились?!

– Неужели не догадываешься? Многие из тех, кто нашёптывал тебе на ухо, мол, ты отличный парень, если не оставил в беде бедных мальчишек, тебя тоже в душе ненавидят, так и знай!

– Ненавидят?! За что?

Мишка выпил залпом ещё стакан и вдруг выдал, брызгая слюной и багровея:

– За то, что отбился от стаи и поступил так, как они никогда в жизни не отважились бы поступить. Нос всем утёр. Я и сам на тебя, если честно, иногда косо поглядываю. Уж прости за откровенность… А если всё-таки решишься уезжать в Израиль, то уезжай, не откладывай. Потом это сделать будет сложней.

– Когда потом?

– Когда снова начнёшь конфликтовать со всеми и очередной раз убедишься, что ты уже давно сам по себе, и никто тебе не указ. А это чревато. Хоть ты и не в стае, но она цепко держит тебя и никуда от себя не отпускает, как бы ты ни рвался на волю…

14. Рыжий Ицик

Выпускной прошёл, слава всем богам, без особых происшествий. Конечно, были, как предполагал Михаил, и выпившие, но их удавалось вовремя изолировать и не допускать безобразий. Да ещё сам Михаил к концу вечера как следует перебрал дармового самогона, однако его вовремя подхватил директор, отвёл к себе в кабинет, где и оставил спать на диване до утра.

Наступили летние каникулы, и все преподаватели ушли в отпуск. Ездить каждый день в училище больше не требовалось, да и во дворце особых дел не было. Просто начались ежедневные мероприятия на танцплощадке в парке при Дворце культуры, и музыканты из ансамбля справлялись там без участия своего руководителя, а Яшка неожиданно загрустил.

Выходило, что всё время он куда-то торопился, всегда у него были какие-то планы и неотложные дела, и это было нормально. Сейчас же он день за днём просиживал дома и не знал, чем заняться. Догонять и перегонять кого-то пока не требовалось, и жизнь текла по каким-то своим неспешным законам. Даже с самим собой наперегонки не посоревнуешься, потому что не было впереди достойной цели, которую требовалось достигать. И от этого ему было почему-то крайне некомфортно.

Однажды к нему явились активисты из местной еврейской общины и предложили создать воскресную школу. Про то, что община существует Яшка, конечно, слышал, но почти не интересовался, чем она занимается. Однажды ему довелось побывать в маленьком частном домике в центре города, который стараниями местных старичков-евреев был переоборудован под синагогу. Ему там крайне не понравилось из-за убогости и забитости посетителей. Каждый раз, когда старички приходили молиться, они старались быстро прошмыгнуть внутрь, опасаясь, что кто-то их заметит и напишет донос в КГБ. На Яшкин вопрос, кому сегодня нужно преследовать мирных старичков, которые никаких правонарушений не делают, никто внятного ответа дать не смог. Да и страшная контора была уже далеко не такой, как раньше.

Активисты сообщили Яшке, что недавно в их город приехал настоящий раввин, которого они давно приглашали из столицы, и теперь еврейская жизнь начинает потихоньку возрождаться. Раввин, с которым Яшка непременно обязан познакомиться, оказывается, уже развил бурную деятельность и даже стал забрасывать городские власти требованиями вернуть общине их старую большую синагогу, отнятую ещё до войны и переоборудованную в какой-то филиал ДОСААФа. Сама по себе эта общественная организация была при последнем издыхании, и если вовремя не потребовать вернуть здание его прежним владельцам, то в него возьмут и поселят ещё кого-то, с кем придётся начинать заново бодаться. Двухэтажное каменное здание в самом центре города многим могло понравиться.

Но самое интересное для Яшки, по мнению активистов, должно было состоять в том, что раввин помимо всего решил создать воскресную школу для детишек, где те постигали бы еврейские традиции, знакомились с Торой, учили иврит и праздновали бы многочисленные еврейские праздники. Ну, а кто поможет создать эту школу, как не Яшка, уже освоивший работу учителя?

Предложение было неожиданным и заманчивым.

– Но ведь я же никогда не был директором школы и даже не знаю, с чего начинать! – на всякий случай принялся осторожничать он.

– Во-первых, не боги горшки обжигают, – выдали представители общины не совсем еврейскую поговорку, – а во-вторых, вы, молодой человек, кроме учительства уже работаете руководителем музыкального коллектива во Дворце культуры, а это кое-что значит. Опыт управления людьми у вас имеется. Да и раввин вам поможет – советом, книгами, финансами. Уверяем вас, он отличный парень, вы с ним наверняка подружитесь. Даже не сомневайтесь!

Яшка вовсе не был бессребреником, поэтому предложение стать директором новой школы его заинтересовало. Наверняка и зарплата какая-то будет положена – не на общественных же началах директорствовать!

Однажды вечером в его дверь постучали. Он отправился открывать, и каково было его удивление, когда на пороге он увидел двух мужчин в серых длинных плащах, чёрных шляпах и, главное, с длинными бородами, каковых никто в Яшкином окружении не носил. Одного из них – здоровяка с усмехающейся физиономией – он, кажется, раньше где-то видел.

– К тебе можно? – не представляясь, проговорил здоровяк.

– Пожалуйста, проходите, – развёл руками Яшка.

– Это наш новый раввин, – представил здоровяк второго, длинного, с тонким бесцветным лицом, прикрытым очками, и с редкой рыжей бородой. – Меня-то ты, надеюсь, знаешь?

– Лицо видел, – признался Яшка, – но не очень хорошо помню, где мы встречались.

Бородач отчего-то радостно расхохотался и сообщил:

– Меня Гершоном зовут, а работаю я мясником на центральном рынке. Всех наших городских евреев кошерным мясом обеспечиваю. И некошерным тоже…

– Ну, мы-то на центральном рынке не бываем, а покупаем мясо на нашем районном рынке…

– А вот это неверно! – впервые подал голос рыжий раввин. – Каждый еврей должен питаться кошерно, как заповедано праотцами, – и, заметив, как Яшка нахмурился, примирительно махнул рукой. – Ничего, это всё поправимо…

– Так мы пройдём? – поинтересовался мясник Гершон и похлопал себя по запахнутому плащу. – Будем знакомиться поближе.

Они прошли в Яшкину комнату, заставленную книжными стеллажами и коробками с пластинками, и осмотрелись по сторонам.

– Книжек у вас много, – заметил раввин, – значит, и Тора наверняка есть?

– Где мне взять Тору? – смутился отчего-то Яшка. – Вот Библия есть, и в неё, насколько я знаю, входит перевод Торы?

– Формальный перевод, да, входит, – кивнул головой раввин, – но всё обстоит несколько иначе, и Тора – это Тора, а Библия – совершенно иная книга. Её и толкуют христиане совсем иначе, чем мы, евреи…

– Друзья, – перебил их Гершон, – предлагаю все вопросы обсудить позже, а сейчас…

Он вытащил из внутреннего кармана плаща бутылку водки:

– Давайте, что ли, знакомиться, не отходя от станка. Как предложение? Возражений нет? Где мы можем расположиться?

Яшка принялся расчищать письменный стол, потому что на кухню раввин идти неожиданно отказался, сославшись на то, что там заведомо некошерно, и опять извинился, прибавив, что никакой Яшкиной вины в том нет, потому что он ничего о кашруте, то есть еврейских диетарных законах, пока не знает. Но всё это тоже поправимо.

Яшка поглядывал на них со стороны и раздумывал о том, как хорошо, что Ира не видит того, что сейчас происходит, потому что с прошлой недели лежала в больнице на сохранении. И ещё, словечко «поправимо» почему-то засело у него в голове.

Помимо водки Гершон выгрузил на стол пачку печенья, лимон и ещё какие-то свёртки:

– Мы и закуску с собой принесли. Вот только стаканы…

– Сейчас схожу за ними на кухню…

– У вас есть такие стаканы, из которых ещё никто ничего не пил?

– Нет.

– Тогда те, что на кухне, не подходят, – раввин извлёк из карманов своего безразмерного плаща несколько пластиковых разовых стаканчиков, упакованных в целлофановый пакет. – Из этих будем пить.

То, что эти двое бородачей так вольно командуют у него дома, Яшке очень не понравилось, но он решил посмотреть, что будет дальше, а если уж его допекут основательно, то не постесняется и попросит их освободить помещение. Всё – «поправимо».

Рыжебородый, кажется, заметил его недовольство и, сняв плащ, но оставив на голове шляпу, протянул руку:

– Давайте познакомимся. Меня зовут Ицхак Вайсман, я окончил Хабадную иешиву в Марьиной роще в Москве, и теперь меня направили в ваш город возрождать и налаживать еврейскую жизнь. Одному мне не справиться, потому я и привлекаю местных евреев, которые могли бы помочь. Старичков из синагоги, ясное дело, недостаточно. Нужна молодёжь, а она в городе есть. О вас, Яков, мне говорили самые лестные слова многие люди, но познакомиться лично нам пока не удавалось. Теперь, с Божьей помощью, дела пойдут на лад. Очень надеюсь.

Он разгладил свою редкую рыжую бороду и внимательно посмотрел на Яшку.

– Я пока полный профан в Торе и во всём, что с ней связано, – развёл руками Яшка и пригласил всех к столу. – Мне говорили, что вы собираетесь создать воскресную школу для детей. Верно? Тут бы я мог помочь, но опять же не знаю, с чего начать. Там же, как я слышал, нужно преподавать Тору и еврейские традиции, а как мы это сможем делать?

– С этим-то Ицик как раз поможет! – вставил слово Гершон. – Для того и приехал к нам… Давайте-ка перед тем, как приступить к разговору, выпьем. Лехаим, друзья!

Раввин остановил его жестом, что-то еле слышно прошептал, потом скомандовал:

– Теперь можно. Лехаим!

В огненно-рыжей бороде Ицика сразу же раскрылось маленькое чёрное отверстие рта с неровными мелкими зубками, и наполненный до краёв разовый стаканчик в мгновение ока опрокинулся в него.

То, что раввины могут выпивать как совершенно обыкновенные люди, явилось для Яшки полным откровением, но он ничего не сказал, лишь почему-то подумал, что перед ним сидит вполне современный и нормальный парень, по виду даже младше его, и в искусстве выпивки ничем не отличается от нас, закоренелых грешников.

Потом сразу же выпили по второй, и Гершон отправился на кухню курить у форточки, а Яшка остался один на один с раввином.

– Конечно же, я закажу для вас всю необходимую литературу, и её пришлют, – без подготовки приступил Ицик к разговору. – Да, и ещё… давай сразу на ты, а?

Яшка согласно кивнул головой.

– Если что-то ты пока не знаешь, то мы позанимаемся, и я тебе подскажу, а главное, – Ицик поднял палец, – тебе необходимо начать изучать Тору. Это основа основ. Как это делается, тоже объясню… Это необходимо для каждого еврея, а уж для будущего директора школы – просто первостепенно!

– Кстати, – встрепенулся Яшка, – что касается школы, то у меня нет ни программы, ни учебников, ни учителей, и вообще, я уже говорил, что даже не знаю, с чего начать.

Но у Ицика, похоже, на все вопросы были ответы:

– Помещение мы снимем самое лучшее, какое только пожелаем, и денег на это у меня хватит, стандартный набор учебников и книги для библиотеки скоро получим, а учителей вместе поищем.

– Где? У нас в городе? – усмехнулся Яшка. – Да они поголовно такие, как я, ничего не знают, так что самих учить с нуля придётся.

– Конечно, придётся, – согласился Ицик. – А ты знаешь, между прочим, что у вас в городе живёт совершенно замечательный человек, который превосходно знает иврит? Мне на него сразу, едва приехал, пальцем показали, и я поначалу не поверил, а потом познакомился с ним лично и убедился, что он разговаривает на иврите даже лучше меня! А я, между прочим, Тору бегло читаю… Вот тебе и первый учитель!

Яшка не стал признаваться, что и сам уже интересовался ивритом, и кто-то из знакомых даже подарил ему затрёпанную ксерокопию учебника, но он, худо-бедно освоив половину ивритского алфавита, на том изучение и прекратил. Не было времени усиленно заниматься языком, как и не было пока прямой необходимости в его изучении. Уж если когда-то поеду в Израиль, решил Яшка, то там и изучу его. На том и успокоился.

– Я тебя с этим человеком обязательно познакомлю! Прямо завтра и пойдём к нему в гости… Как у тебя со временем?

– Нет проблем! – Яшке уже было хорошо, но не от выпитой водки, а от того, что нашлась общая тема, которая интересна обоим.

Вернулся с кухни Гершон, и они наполнили по последней.

– Хорошо сидим! – пропел здоровяк, опрокидывая в рот стаканчик. – Жаль, что водка быстро заканчивается. Может, слетать в магазин и ещё пузырёк притаранить?

– Нет, – Ицик глянул на часы и встал, – идти пора… Да, забыл один вопрос. Скажи, Яков, только честно: когда ты собираешься уезжать в Израиль?

Больше всего Яшка не любил отвечать на этот вопрос, а его задавали в последнее время почему-то всё чаще и чаще. Ничего угрожающего или обидного в нём не было, но каждый раз Яшка пытливо разглядывал собеседника – для чего он этим интересуется? Но сейчас в устах раввина этот вопрос звучал обыденно и как что-то само собой разумеющееся.

– Пока мы с женой даже не задумывались об отъезде, – признался он. – Разговоры, да, были, но никаких конкретных планов и сроков мы не обсуждали. И потом это такая морока – продавать квартиры свою и тёщину, отправлять багажом вещи… А жена у меня, между прочим, рожать собралась – куда нам сейчас с обжитого места срываться?

– Вот и отлично! – неожиданно расцвёл раввин и признался: – А то самое обидное состоит в том, что подготовишь человека к работе, потратишь на него уйму времени, денег и сил, а он – раз и срывается. Приходится начинать всё сначала…

15. Культурный центр

На первый взгляд Моисей Гринберг выглядел ветхим стариком, и даже передвигался мелкими неровными шажками, однако от палки категорически отказывался, и было ему всего семьдесят с небольшим, то есть человеком он был по современным меркам ещё нестарым. Жил на окраине города в мрачном пролетарском районе, совсем ещё недавнем селе, которое после войны влилось в один из районов по мере разрастания и расширения городских границ. Народ тут жил пьющий и хулиганистый, но Гринберга никто не трогал из-за его безобидности и довольно непритязательного вида.

Ицик пойти к нему вместе с Яшкой по какой-то причине не смог, зато отправил Гершона, который тоже долго в гостях не засиделся и убежал по своим неотложным рыночным делам.

Моисей жил в однокомнатной старой квартирке с такой же ветхой, как и он сам, мебелью и несвежим постельным бельём на кровати. Это неприятно поразило Яшку, который к чистюлям себя отнюдь не относил, тем не менее всё-таки соблюдал некоторую чистоту и гигиену.

– Вы не смотрите, что у меня так грязно и не прибрано, – извинился старик и потащил его на кухню, где они сели пить чай из грязноватых чашек. – Сил на всё не хватает.

И тут Яшка заметил на столе пачку читанных-перечитанных газет на иврите.

– Откуда они у вас? – удивился Яшка.

– Я выписываю их. Сегодня это не запрещено. Правда, газеты коммунистические, а не те, которые в Израиле повсеместно читают, тем не менее хоть что-то…

Слово за словом Гринберг рассказал Яшке свою весьма любопытную историю, в которую очень трудно поверить поначалу, но, чувствовалось, что старик ни слова не привирает, и всё в ней чистая правда.

Родился он в большой еврейской семье в северном польском местечке, и перед самой войной, чувствуя, что скоро сюда придут немцы, и ничего хорошего евреев не ждёт, вместе с семьёй перебрался в Белоруссию, а оттуда ещё дальше, за Урал. А так как сам Моисей к началу войны уже достиг призывного возраста, то его забрали в армию, где он окончил курсы и прослужил до самой Победы санитаром в медсанбате. Был и на передовой, но, слава богу, уцелел в отличие от остальных своих братьев, судьба к которым оказалась не такой благосклонной, как к нему. Сразу после окончания войны его сильно поредевшая семья засобиралась назад на родину в Польшу, и Моисею стоило огромных трудов уговорить свою русскую жену, свадьбу с которой они сыграли совсем недавно, отправиться вместе с ним. В конце концов они всё-таки уехали, но в Польше ситуация оказалась совсем не такой, какую они ожидали. Местные жители возвращающимся евреям были не рады, и, спасаясь уже от реально назревающих погромов, они отправились дальше – в Палестину. Почему не сразу в Америку, как ехали многие из соотечественников? Английского языка Моисей не знал и учить не собирался, зато иврит учил ещё ребёнком в хедере. Оказавшись в подмандатной Палестине, они поселились в одном из только что образовавшихся кибуцев, где Моисей устроился рабочим на металлообрабатывающий заводик и проработал там без перерыва до середины пятидесятых годов. Он даже принимал участие в профсоюзном движении, набиравшем обороты в те годы в полусоциалистическом еврейском образовании, очень скоро объявившем себя государством Израиль. И всё у него до поры до времени складывалось прекрасно – и дом каменный построил, и деньги неплохие стал зарабатывать, и с языком никаких проблем не возникало, вот только жена всё время капризничала и ни в какую не хотела оставаться здесь до конца жизни. Всё для неё здесь было чужим и враждебным и в конце концов даже муж, постоянно пропадающий на работе или по профсоюзным делам, стал не в радость. Такая ситуация не могла продолжаться бесконечно, и однажды она собралась и уехала к себе на родину, в город, где они сейчас с Яшкой беседуют за чаем. Первое время, пока была возможность, и между Израилем и СССР существовали дружественные отношения, Моисей писал ей письма, отправлял деньги и постоянно звал вернуться назад к нему, а потом и такой возможности не стало. Границы закрылись, опустился железный занавес. Почти до середины семидесятых он прожил в своём большом израильском доме бобылём, а потом, почти сходя с ума от одиночества, продал всё, что смог, а остальное бросил, сорвался с места и отправился в Россию к жене. Приехал – и с ужасом узнал, что её уже десять лет как нет в живых. Детей же они так и не сподобились завести… Назад в Израиль его, естественно, никто уже не выпустил, вот он и поселился здесь тем же бобылём, только уже в небольшой съёмной квартирке на окраине и получил небольшую пенсию от государства, позволявшую худо-бедно сводить концы с концами. Да и много ли ему в его нынешнем положении нужно?.. Если дело со школой пойдёт на лад, и он будет преподавать иврит детишкам, то это окажется огромным подспорьем его очень скромному бюджету…

– А что же вы сейчас не уезжаете в Израиль? – поинтересовался у него Яшка. – Сегодня уже никто никого не держит.

– Сам не знаю, почему, – грустно пробормотал старик, – что-то уже перегорело во мне. Сил не осталось. Да и не смогу я третий раз срываться с места и начинать жизнь заново…

После разговора со стариком Яшка твёрдо решил про себя: заработает воскресная еврейская школа или нет, не столь важно, но несчастного старика без поддержки он не оставит. Грустно на закате жизни оставаться совершенно одиноким…

До нового учебного года, когда повсеместно начнутся занятия, оставалось совсем немного времени, поэтому они с Ициком принялись с усиленной энергией продвигать свой проект еврейской воскресной школы. Даже выбивание у городских властей старого здания синагоги было отложено на будущее. Деньги от Хабада, регулярно привозимые Ициком из столицы, открывали для них любые двери, делали покладистыми чиновников самого высокого уровня, и горе было тому начальничку, в чьих жилах текла хоть струйка еврейской крови, – Ицик клещом впивался в него, давил на воспоминания о еврейских предках и на совесть, а в итоге добивался всего, что хотел. Ну, или почти всего.

Однако открыть школу к сентябрю так и не удалось. Оказывалось, что перспективным преподавателям следовало пройти специальные курсы, и это заняло бы довольно много времени. Также ясно было, что обычного педагогического образования для такой школы недостаточно. Плюс к этому необходимо провести соответствующую рекламную кампанию, дать объявления в городских газетах, напечатать плакаты и листовки. И всё это, благодаря стараниям Ицика и Яшки, продвигалось весьма успешно, но тут уже возникла проблема с той стороны, с которой её никто не ждал.

Активисты из недавно возникшего городского еврейского культурного центра, считавшие всех местных евреев чуть ли не собственными поданными, и монополизировавшие проведение всех еврейских мероприятий, резко ополчились на энергичного раввина, вторгшегося без спроса на их поляну.

Тут, наверное, имеет смысл немного поговорить для ясности о том, что же не смогли поделить активисты с раввином. Этим яблоком раздора как раз и оказались те несчастные оставшиеся евреи, ради которых затевались все эти организации. А может, и не они вовсе, а деньги, выделяемые спонсорами на развитие еврейской жизни.

В провинциальном среднерусском городе, бывшем пограничном форпосте на черте оседлости, отделявшей многочисленные украинские и белорусские местечки от городов, в которых селились преимущественно представители коренных национальностей, а ныне ставшем новым пограничным форпостом между Россией, Украиной и Белоруссией, евреи всегда проживали в большом количестве. Но публика эта была чаще всего инертная, не очень озабоченная своим отличным от коренного населения происхождением, да оно и понятно. Погромов уже, слава богу, давно нет, а всё остальное – переживём. Синагоги, где могли бы собираться евреи, в городе не существовало уже много лет – её, как мы упоминали, ещё до войны городские власти прикрыли и передали здание общественной организации. Многие из евреев погибли на войне и в гетто, а из выживших особо активные ещё в семидесятые годы благополучно отбыли на Землю обетованную. Оставшихся же, вероятно, не сильно занимали замшелые дедовские предрассудки, и их вполне устраивала поработившая умы миллионов новая универсальная религия – марксизм-ленинизм. А больше всего устраивала в ней, вероятно, главная марксистская мантра про то, что все жители многонационального СССР равны – хоть ты еврей, хоть ты чукча, хоть киргиз. Вероятно, всякие заграничные немцы, французы и американцы всё-таки равняться на сплочённый советский народ по своему капиталистическому статусу не могли, а значит, и обращать на них внимание не стоило. Тем более не стоило и ехать к ним на постоянное место жительства. Но глубоко в проблемы интернационализма никто не вникал. Достаточно было и того, что не назвали тебя сегодня жидом пархатым и не заехали кулаком в физиономию – и слава Марксу-Энгельсу-Ленину и… кто там из небожителей сегодня под первым номером? Что будет завтра, и как тебя тогда назовут – до этого светлого будущего ещё дожить надо.

Однако рано или поздно всё возвращается на круги своя. В городе образовалось еврейское общество. Активисты, не взирая на растущее тлетворное влияние Запада и недовольное ворчание ослабшей, но некогда всесильной гэбэшной конторы, принялись без опаски носиться по делу и не по делу в столичное израильское посольство, разъезжать на Сохнутовские семинары по стране и по заграницам, получать щедрые дотации на развитие еврейской общины. Одно лишь омрачало их безбедное, хоть и довольно хлопотное существование – это написание отчётов, которые иногда могли и проверить являющиеся из столицы с неожиданной проверкой представители спонсоров. И вот тогда уже летели головы – обманщика с позором изгоняли с занимаемого поста, но ему на смену тут же приходил очередной активист, который благополучно существовал некоторое время до собственного неминуемого падения, а на пятки ему уже наступал активистский молодняк, покатавшийся по семинарам и вкусивший прелестей халявной еврейской общинной жизни.

Тем не менее в городе при уже существующем еврейском культурном центре без всякой помощи раввина Вайсмана всё же открылась светская воскресная школа, в которой, конечно, упоминали и о религии евреев – иудаизме, но совсем мало, скорее для порядка. Строгого отбора учителей в школу не было, потому что достаточно было кандидату в преподаватели внимательно изучить пару из многочисленных рекламных книжонок, издаваемых Еврейским агентством Сохнут, пройти несколько семинаров, чтобы уяснить главную задачу, ради которой ему и собираются платить деньги: необходимо всеми силами агитировать евреев уезжать в Израиль на постоянное место жительства. Цели благие, но мало соответствующие диаметрально противоположным установкам конкурирующего Хабада, который представлял в городе рыжий раввин Ицик.

Агитировать-то новоиспечённые учителя агитировали, но сами, правда, не особо охотно уезжали, дальновидно прикинув, что на земле обетованной никто им не станет платить деньги за подобную работу. Впрочем, и уговаривать уезжать там никого уже не требуется – человек совершил репатриацию, приехал в Израиль, нашёл жилплощадь и работу, а значит, можно его оставить в покое. Пускай себе трудится на стройках сионизма и радуется новообретённой родине, то есть он уже ни для кого не представляет никакого интереса. Основные деньги крутятся вокруг репатриации.

Самой привлекательной оказалась для Яшки, упорно отказывающегося принимать участие в работе еврейского общества, довольно обширная библиотека, которую комплектовал и пополнял из своих фондов московский филиал Сохнута. Подобной литературы нигде, кроме как здесь, найти было невозможно, а Яшке очень хотелось знать, о чём пишут современные израильские авторы, чем живут и какие темы их волнуют. А больше всего ему хотелось отыскать в тамошних подборках какую-то книгу, созвучную собственному настроению и открывающую для него Израиль действительно как страну, в которую необходимо ехать. Главное, отыскать в ней ответ на самый свой животрепещущий вопрос: почему эта страна и только она, а не какая-то другая, должна стать родиной для него и его семьи?

Конечно, кое-какие книги еврейских писателей у них дома были, и Яшка давно прочёл их – порой глотал залпом, а порой прочитывал тяжело, не без внутреннего сопротивления. Но это были классики, которые сочиняли свои романы и рассказы задолго до того, как современное государство Израиль возникло на географической карте. В своих романах эти писатели мастерски рисовали быт бедных еврейских местечек прошлого века, нищету и забитость маленького бесправного человека, которого угнетал и мучил всяк, кто хотел. И не было в этой изображаемой местечковой жизни никакого просвета – разве что в мягком и печальном юморе, без которого герои романов никак не могли справиться с горестями и лишениями, то и дело сваливающимися на их голову…

Яшке хотелось современной израильской литературы, с которой он был пока совершенно незнаком. Литературы гордых и сильных людей, вопреки всем недругам построивших своё независимое государство, способных справиться с любыми невзгодами и бедами, умеющих защищать свою страну и дать достойный отпор любому обидчику… Такая литература в этой библиотеке была.

Несмотря на все старания, дела с открытием школы продвигались тяжело. По-прежнему не было преподавателей, которые устроили бы Ицика, за исключением, конечно, старика Гринберга и будущего директора школы. Да и жители города довольно кисло воспринимали идею создания второй воскресной школы – но уже не такой светской, как существующая, а с явным религиозным уклоном.

Как-то раз Ицик торжественно объявил Яшке:

– Чтобы сдвинуться с мёртвой точки, я решил сделать следующее. Их школе, – он махнул рукой куда-то в сторону, – постоянно не хватает денег, а иногда даже нечем платить за аренду помещения и зарплату учителям. Большие аппетиты у этих функционеров, и они всё никак не поймут, что если не будет хороших учителей, или они просто разбегутся, то не будет и самой школы. А следом за школой и их культурный центр окажется ненужным. В Сохнуте, который на всё это даёт деньги, тоже не дураки сидят – рано или поздно приедут с серьёзной инспекцией и прикроют лавочку… С другой стороны, мы с тобой, как бы ни упирались, открыть свою школу в этом году всё равно не сможем. Поэтому я побывал в культурном центре и договорился, что возьму часть расходов по их школе на себя. Хабад это сумеет потянуть, и я с нашими московскими спонсорами всё уже согласовал. Одновременно этим ушлым ребятишкам я поставил и условие. Если беру на себя их расходы, то и директором школы станет мой человек, то есть ты, а иврит будет преподавать Моисей. Иными словами, школа потихоньку перейдёт к нам. Функционерам из центра достаточно, чтобы она проходила по их отчётам и числилась за ними, а во всём остальном хоть трава не расти… С некоторыми из тамошних учителей я уже побеседовал – и они оказались вполне понятливыми и порядочными людьми. Плюс ко всему мы сможем отправлять своих людей не только на наши, но и на их учительские семинары. Преподавание Торы я возьму лично на себя. Короче, в итоге получится так, как поначалу мы запланировали, но меньшими усилиями. Придётся, конечно, отстёгивать что-то и руководителям центра, чтобы не путались под ногами и сидели тихо, но это мне даже на руку: деньги – это самый короткий поводок, на котором можно их держать… Как тебе такая идея?

Он, конечно, мог и не спрашивать у Яшки, потому что его несогласие ровным счётом ничего не изменило бы. При всей своей мягкости и доброте, Ицик был всё-таки человеком жёстким и не терпящим возражений.

После разговора с ним на душе у Яшки остался какой-то неприятный осадок. Будто он попал в какую-то заранее заготовленную ловушку из которой никак не выбраться, и если раньше мог хотя бы самостоятельно принимать решения, отказываться от чего-то или с чем-то соглашаться, то теперь словно полностью попал под влияние этого рыжебородого Ицика. Даже посоветоваться по этому вопросу было не с кем. Главный союзник и единомышленник, бородатый Гершон не в счёт. От школьных дел он так же далёк, как Яшка от кошерного разделывания мяса.

Ничего плохого на самом деле Ицик ему не сделал, а наоборот только помог с новой работой, наверняка уважаемой и неплохо оплачиваемой. Но всё равно Яшке было немного тоскливо и неловко. Ну, какой из него по большому счёту учитель? Тем более директор школы? А ведь в новой должности ему будет намного сложнее, чем просто выходить перед классом и что-то рассказывать детишкам…

Было немного боязно, что он не оправдает ожидания человека, доверившегося ему, но… разве в этом было что-то необычное и из ряда вон выходящее для Яшки? Разве не такая же ситуация с ним и во дворце – какой из него, по сути дела, музыкант и руководитель коллектива? Ведь он только организовывал, а всю творческую работу перегрузил на плечи музыкантов. Сам же мог лишь на каких-то конкурсах выходить на сцену и получать грамоты и призы, завоёванные ансамблем…

А копнуть глубже: работа за кульманом в конструкторском бюро на заводе – его ли это настоящее призвание? Наверное, такая работа была ему всё-таки чуть ближе, чем музыка или школа, ведь он как-никак дипломированный инженер… И всё равно во всём этом было что-то не совсем то, чем он хотел бы заниматься всю оставшуюся жизнь.

Но что же ему всё-таки нужно?! Почему у других всё в жизни складывается более или менее удачно и без метаний из стороны в сторону? Люди находят своё место, оседают на нём и больше не стремятся отыскать для себя какую-то иную сферу деятельности, потихоньку растут, и их совершенно не тянет бросаться из крайности в крайность, как Яшку. А он по-прежнему продолжает бежать наперегонки уже неизвестно, с кем.

Ни соперников, ни врагов у него по большому счёту не было и нет, и всё-таки он упрямо поднимает для себя планку и борется за какую-то непонятную победу. И хоть он ни разу не произнёс это слово даже самому себе, оно всё равно висело и висит над ним – иногда далёкой путеводной звездой, иногда дамокловым мечом, а иногда почти на расстоянии вытянутой руки…

Кого он всё-таки пытается обогнать и с кем соревнуется? Где эта финишная ленточка, которой он должен достигнуть первым? Ответ каждый раз долбил в виски своими тяжёлыми рублеными словами: с самим собой… Но как победить самого себя?! И главное – зачем?..

16. Подходящая погода

По настоянию Ицика он регулярно стал ходить в синагогу. Тамошние старички косились на него, собираясь по субботам на утреннюю молитву, и укоризненно качали головами, потому что молиться вместе с ними Яшка не мог, как не мог и отвечать, когда кто-то задавал вопросы на идише, и это, по их мнению, совсем уже не лезло ни в какие ворота для еврея. Но откуда же Яшке было знать этот дедовский язык, даже несмотря на то, что родители наверняка понимали его, но никогда даже между собой на нём не разговаривали? И не старались научить его идишу, считая, что ребёнку этот язык никогда не пригодится.

Яшка изредка вспоминал старую историю про фронтовые письма на идише, отнесённые в школьный краеведческий музей, но это воспоминание было, пожалуй, единственным, что связывало его с этим языком. Яшка даже называл идиш не иначе, как «этот язык», будто он был для него чужим, как, например, английский или немецкий…

Намного интересней было присутствовать после утренней субботней молитвы на обсуждении очередной главы Торы, которое проводил раввин. Странная и парадоксальная логика, с которой древние учителя исследовали каждую фразу, иногда даже отдельные буквы священного текста, поначалу поражали и даже шокировали Яшку своей необычностью и замысловатыми построениями, но скоро он вошёл во вкус, и порой дело доходило даже до того, что по завершении обсуждения текста становилось жалко обрывать развивающуюся мысль и хотелось продолжать, продолжать и продолжать… Однако Ицик, хитро и одновременно благодарно поглядывающий на своего разгорячённого ученика, жестом прерывал разговор, захлопывал толстый том и указывал на часы – хватит, пора отдохнуть…

Из общения с Ициком Яшка узнал о всемирном движении Хабад, про который раввин часто упоминал, а однажды даже подарил ему русский перевод книги «Тания» – главной хасидской книги, написанной двести с лишним лет назад основоположником этого учения рабби Шнеуром Залманом.

– Неужели не всё сказано в Торе? – недоумевал Яшка, взвешивая на руке довольно увесистый томик. – Понимаю, есть различные толкования, есть Талмуд с его бесконечными спорами мудрецов, разве этого недостаточно? Эта книга о чём? Какие ещё книги могут дополнить Тору?

– «Тания» – это вовсе не толкование и не комментарии к Торе, а скорее философские рассуждения по еврейской этике. Тут рассказывается, главным образом, о силах добра и зла в человеческой природе и в окружающем мире. Основная цель книги заключается в установлении абсолютной свободы воли для человека…

– Свободы воли? – усмехнулся Яшка. – Какая может быть свобода воли в нынешнем мире? А тем более в те времена, когда эту книгу писали? И для кого – для евреев, которые даже сегодня ещё не до конца вышли из египетского рабства? Сидят у пресловутых горшков с мясом и посмеиваются над теми, кому захотелось голодной сорокалетней свободы в блужданиях по пустыне. Погляди, какие люди вокруг нас…

Ицик недовольно покачал головой и заговорил ещё более нервно и чуть ли не задыхаясь:

– Свобода воли – это не физическая вседозволенность, когда ты можешь делать всё, что заблагорассудится, без оглядки на мораль и нравственность. Главное устремление еврея, да, наверное, и не только еврея, а любого человека, состоит в том, чтобы утвердиться в парадигме, согласно которой человек по существу создание безнравственное, то есть нравственное не в каком-то ограниченном и условном смысле, но во всей полноте абсолюта. Автор «Тании» рабби Шнеур Залман верил в то, что человек не только обладает полнейшей возможностью совершенной нравственной жизни, но и что её фактическая реализация вполне по силам среднему человеку, то есть мне и тебе. Тем не менее для того, чтобы быть в состоянии встретиться лицом к лицу с моральными испытаниями, выпадающими нам на каждом шагу в повседневной жизни, мы должны отдавать себе полный отчёт в физических силах, которые определяют наши побуждения и поступки, и, что превыше всего, каждый из нас должен быть убеждён в присущей ему моральной твёрдости. Каждый наделён определённой моральной силой, если только совершает необходимое усилие, чтобы подавить и удержать под контролем эти диссонирующие силы. Пусть и не удастся искоренить их окончательно, но рабби Шнеур Залман был абсолютно уверен в том, что гармония личности может быть достигнута, во всяком случае, во всей сфере действительной и практической нравственной жизни. А чего нам ещё не хватает, как только уверенности в своих силах?..

В тот день Яшка ушёл домой в глубокой задумчивости. Впервые в жизни он почувствовал, как что-то непонятное и могущественное по-настоящему вторгается в его душу, проникает во все её уголки и расчищает завалы скопившегося там мусора для чего-то нового, грядущего, о чём он до последнего времени даже не подозревал, но теперь, узнав об этом, уже не сможет жить по-прежнему. Вопросов, встававших перед ним, становилось ничуть не меньше, но хоть какие-то ответы, словно неясные лучики, забрезжили на горизонте. И это его радовало и вселяло в сердце надежду. Надежду – на что? Он и сам этого пока точно не знал.

Подаренная книга, казалось, грела сквозь рюкзачок спину, и это было приятно. Первый раз за всё время он подумал, что потихоньку освобождается от каких-то липких надоевших пут, долгое время не дававших вздохнуть полной грудью и поступать так, как давно уже следовало поступать. Мысли становились ясными, голова чистой – спасибо Ицику за это состояние…

Ему очень нравился ответ Любавичского ребе на вопрос: кого следует считать евреем? Ответ был предельно прост и по-своему гениален: еврей не тот, у кого дедушка еврей, а тот, у кого внук будет евреем. Множество раз на протяжении жизни Яшка убеждался, насколько эта фраза точна и верна. Но… как примерить эту одёжку на себя – соответствует ли он достаточно простым и в то же время очень непростым критериям мудрого старца? По части еврейского дедушки, бабушки и прочих предков никаких сомнений у него не возникало, но как быть с внуками? Сынишка, который совсем недавно у него родился, был ещё настолько мал, что даже задумываться о его еврейском воспитании было рано. А что будет дальше?

Только сейчас по-настоящему начиналось – и он это чувствовал – превращение его из совершенно светского и ни во что не верящего скептика в еврея. Не того забитого и галутного, который даже при упоминании своей национальности стыдливо опускает плечи и прячет глаза, а нового, гордящегося своими предками и готового строить для своего сына и будущих внуков государство, в котором они будут чувствовать себя хозяевами, и никто ни в чём не посмеет их в этом новом государстве упрекнуть. Пускай Ицик сейчас терпеливо и порой стискивая зубы от его непонятливости и упрямства разъясняет азы иудаизма, но с его помощью Яшка непременно доберётся до самой сути, каких бы трудов ему это ни стоило.

Самое сложно оказалось для Яшки – принять даже не философию иудаизма со всеми её тонкостями и хитросплетениями, а сделать практические выводы для себя. Сколько труда стоило Ицику, например, убедить Яшку постоянно носить если уж не традиционную кипу, то хотя бы обычную кепку – еврею необходимо прикрывать голову, даже если это не по нраву окружающим!

– Для чего такая показуха?! – трагически вопрошал Яшка. – К чему эта замшелая обрядность в современном мире?!

– Со временем поймёшь, – отмахивался Ицик. – Ты ещё спроси, например, для чего каждому нормальному еврею требуется совершать регулярные омовения в микве, если в любой квартире есть современная ванна!

Про микву Яшка ничего не спрашивал, так как до этой загадочной штуки они пока не добрались в его очень нелёгком приобщении к еврейству. Вполне хватало комментариев к Торе, которые худо-бедно укладывались в голове, но вопросов от этого становилось не только не меньше, а во много раз больше.

И вот как-то раз перед Ханукой, когда осенняя погода окончательно испортилась, стало холодно и пошли дожди, то есть хороший хозяин собаку на улицу уже не выгнал бы по определению, Ицик встрепенулся и сообщил:

– Сегодня мы с тобой должны обязательно пойти в микву, – потом выглянул в окно, поёжился и на всякий случай прибавил: – С Божьей помощью…

– Надо так надо, – послушно согласился Яшка. – А где у нас эта миква?

Как и всегда на их совместных занятиях, Ицик степенно поправил очки на носу, потеребил свою рыжую бороду и поднял кверху палец:

– Понимаешь, специально оборудованной миквы в городе пока нет, поэтому придётся воспользоваться природными водоёмами. Точно так поступали и наши праотцы во время своих скитаний по пустыне…

С одной стороны, Яшке, конечно, было лестно поступать так, как поступали праотцы, скитавшиеся по пустыне и находившие там водоёмы, но дух противоречия, который, как уже не раз замечал Ицик, заложен в каждом еврее с молоком матери, не позволял сразу соглашаться с предложением.

– Выгляни в окно и посмотри, какая погода на улице, – пробормотал Яшка, – а ты говоришь – природный водоём… Что мы будем в нём делать? Только не говори, что мы должны лезть в него в такую стужу!

– Именно лезть… вернее, не лезть, а совершать ритуальные омовения! Притом погружаться полностью с головой!

– С головой? – ужаснулся Яшка. – В такую стужу…

– Ты как хочешь, а я пойду, – решительно сказал Ицик, и в его глазах загорелся яростный огонь легендарных ветхозаветных пророков, упрямо разыскивающих в раскалённой пустыне природные водоёмы. – Видно, ещё не пришло твоё время становиться настоящим евреем!

Наверняка он чётко просчитал, чем уколоть Яшку побольнее. Ведь знал же, что после таких обидных слов тот непременно согласится и отправится хоть на край света, лишь бы его не упрекали в трусости и малодушии.

– Вот, возьми, – он протянул заранее приготовленный пакет и пояснил: – Это полотенце. Вытрешься после омовения. Я себе тоже взял…

На улице было по-прежнему мрачно и сыро. Хорошо хоть дождь стал реже и небо посветлело.

– Ну и где этот… природный водоём? – зябко поводя плечами, тоскливо спросил Яшка.

– Пойдём на речку, – Ицик улыбнулся и показал рукой вдаль. – Я присмотрел одно укромное место, где никто нас не увидит. Там есть всё, что нужно: чистая проточная вода, и не глубоко, но в самый раз, чтобы погрузиться с головой.

– Так ты не шутил?! – ахнул Яшка и беспомощно огляделся по сторонам.

– А ты думал, что нашим праотцам всегда светило солнышко и никогда не было холодно? Да если хочешь знать, природные катаклизмы – это самое малое из тех бед, что обрушивались на их головы! Но они, – в голосе Ицика послышался надрыв, – всегда оставались верны заповедям и никогда не искали причин, мешающих их выполнению!..

По дороге на реку дождь прекратился окончательно, а когда они вышли на берег, на смену тучам по небу поползли белые облака.

– Вот видишь, как хорошо всё складывается! – не преминул заметить Ицик и свернул в сторону от городского пляжа, совершенно безлюдного в это время года.

– Ты уже совершал здесь эти самые… омовения? – подозрительно поинтересовался Яшка, пробираясь следом за ним сквозь густые заросли орешника к крохотному песчаному пятачку на берегу.

– Конечно! – Ицик остановился и показал на какие-то сломанные сучки на деревьях. – Сюда повесим одежду, чтобы не испачкалась… И вперёд!

Яшка тоскливо присел у края воды и сунул в неё палец:

– И мы сейчас в неё полезем, да? Ты издеваешься?!

– Как хочешь! – пожал плечами Ицик и стал снимать плащ, за ним пиджак, брюки и шляпу.

Яшка молча следил за раздеванием, и по его телу то и дело прокатывалась дрожь от затылка до копчика. А доблестный раввин уже снимал рубашку и нижнее бельё.

– Ты это… совсем без ничего в воду полезешь? – спросил Яшка, отводя взгляд от обнажённого тела.

– Конечно! Во время омовения ничем нельзя прикрываться. Только кисточки цицит можно оставить. Ну и кипу на голове…

Со священным ужасом Яшка наблюдал, как он, придерживая одной рукой кипу, медленно вошёл в воду по пояс, потом глубоко вздохнул, что-то прошептал и вдруг нырнул с головой. У Яшки даже перехватило дыхание, когда он повторил это три раза подряд. Вынырнув последний раз, широко развёл руками и только тогда посмотрел на берег:

– Ну а ты чего ждёшь?

Дрожащими пальцами Яшка стал расстёгивать куртку…

По поводу его первого посещения миквы Ицик устроил праздничный ужин у себя дома. Его молчаливая жена Двора накрыла стол праздничной белой скатертью, наготовила каких-то блюд по давно забытым бабушкиным рецептам и, как апофеоз, извлекла откуда-то из тайников бутылку настоящей израильской водки «Кеглевич».

Перед тем как сделать кидуш, то есть поднять первый тост, Ицик торжественно провозгласил:

– Знаешь, я сегодня вспомнил одну старую еврейскую поговорку: если в твоём огороде нет урожая, то виновата в этом не погода, а ты сам… Ты видел, что сегодня творилось на улице? Но мы всё равно пошли в микву. То есть урожаю, который мы собрали со своего огорода, не навредило никакое ненастье. А более всего отрадно, что мы победили плохую погоду в своей душе. Гром, молнию, грозу…

– А когда мы вышли из дома – ты заметил? – даже дождик перестал идти! – неожиданно вспомнил Яшка.

– Вот-вот! – обрадовался Ицик. – Мы пошли в микву, невзирая ни на что, и поэтому дождь прекратился! А ты обратил внимание, что из-за туч даже солнышко для нас выглянуло?

– Конечно, выглянуло. Именно для нас! – поддакнул Яшка, хотя ничего такого не заметил, но это по большому счёту было уже абсолютно неважно…

Наши праотцы и пророки отныне могли им гордиться. Но не сейчас, а через неделю, когда он наконец вылечился от простуды, избавился от насморка и кашля, а потом снова смог пойти к Ицику за дальнейшим постижением премудростей еврейского образа жизни…

А ещё спустя некоторое время, когда пошёл первый снег, в училище к нему пришла растрёпанная плачущая женщина. И пришла она не в учительскую, куда обычно приходили посетители, а именно к Яшке в кабинет математики.

– Я вам чем-то могу помочь? – удивлённо поинтересовался он.

– Ничем… Я мама одного вашего бывшего ученика, – женщина вытащила из кармана пальто измятую чёрно-белую фотографию, на которой был изображён солдатик на фоне полкового знамени. – Савельева моя фамилия…

– А, – вспомнил Яшка, – вы мама Саши?

– Да, вы ещё его с Антоном защитили на педсовете. Он нам дома столько рассказывал…

– Как у него дела? Он, наверное, сейчас в армии? Как ему служится?

– Он в Афганистане… погиб. Написали, что пал смертью храбрых. Вчера домой вернулся в цинковом гробу… Вот, пришла поделиться с вами моим горем…

Некоторое время Яшка стоял ошарашенный и даже не знал, что в подобных случаях принято говорить.

– У вас ещё есть такая фотография? – спросил он.

– Нет, одна…

– Оставьте мне её, пожалуйста, на некоторое время, я вам потом лично занесу домой. А мы её переснимем и повесим на доску почёта наших лучших выпускников…

– Хорошо. Только не забудьте вернуть, это его последний снимок…

После её ухода Яшка сразу отправился к директору. Тот его внимательно выслушал, краем глаза посмотрел на фотографию, а потом неожиданно заявил:

– Такие вещи мы с вами решить не можем, нужно, чтобы военкомат официально подтвердил факт гибели, а потом педсовет решит, вешать ли фотографию Савельева среди наших героев или нет. Вы же помните, Яков, что не всё было чисто у этого парня с дисциплиной. А педсовет состоится только через две недели…

В тот же день Яшка написал в училище заявление на расчёт, а ещё через неделю отнёс документы в ОВИР на выезд в Израиль…

Часть 4

Наперегонки к финишу

1. С ивритом хорошо

После холодного и промозглого Домодедова, провожавшего Яшкино семейство холодным липким снегом, оседавшим и тут же таявшим на рукавах и воротниках курток, аэропорт Бен-Гурион встретил их игривыми солнечными зайчиками, отражавшимися от стёкол аэропортовского здания, и тёплым сухим воздухом с неуловимым лимонным запахом.

Яшка осторожно спускался по самолётному трапу, придерживая на руках трёхлетнего сынишку, крепко спавшего у него на плече после утомительного вчерашнего ожидания позднего ночного рейса, потом четырёхчасового перелёта во вселенском мраке бездонного звёздного неба, и вот теперь малышу предстояло сделать первый шаг по этой земле, пока ещё до конца не осознавая, что в прошлом для него остались снежные зимы с горками и санками, клюшки, которыми он гонял слепленную из снежка шайбу с такими же, как сам, трёхлетками. Для него останутся в прошлом бесконечные бабушкины походы по магазинам, чтобы найти для внучка что-нибудь повкуснее, и редкие купленные Яшкой и Ирой только что появившиеся в коммерческих ларьках вкуснейшие иностранные «Сникерсы», которые дома аккуратно резались на три части, чтобы растянуть дорогое удовольствие подольше. Вряд ли это останется в его памяти, а если и останется, то обрывками, бесформенными фрагментами и неясными ощущениями…

Теперь уже и у сына начинала складываться своя собственная история, начинающаяся с каких-то смутных воспоминаний, которые непременно придут к нему, когда он станет постарше. А сейчас его ждала новая жизнь, загадочная и непредсказуемая, как у всех нас, впервые ступающих на землю Израиля. Яшка, кровь из носа, приложит все силы, чтобы в его жизни было поменьше горя и разочарований. В доску разобьётся, жизнь положит, ради этого спящего на плече родного карапуза…

Что рассказать о первых днях репатриации? Эти дни в принципе у всех приезжающих в Израиль почти одинаковые. Механизм приёма новых репатриантов отработан до тонкостей, и никаких вариаций здесь не допускается. Беготня по всевозможным организациям – банкам, больничным кассам, управлению абсорбции – съедала светлое время суток и отнимала все силы. По возвращении оставалось лишь падать с ног в своих съёмных, пока неухоженных и не очень-то годящихся для нормального проживания квартирах, а поутру, едва выспавшись, отправляться по новому кругу. Хорошо хоть удостоверение нового репатрианта – теудат оле – выдали сразу в аэропорту, а за полновесным удостоверением личности – теудат зеутом – нужно ещё постоять спустя некоторое время в очереди среди таких же неустроенных и замотанных переездом бедолаг, как ты.

Но рано или поздно беготня подходит к концу – все документы получены, счёта в банке открыты, в больничной кассе тебя и твою семью поставили на учёт, а что ещё? Да бог его знает, что! Непременно найдётся что-то такое, чего не успел и о чём никто заблаговременно не предупредил… Тем не менее жизнь потихоньку начинает налаживаться и приходить в норму. А в голове уже помимо желания, забегая вперёд, выстраиваются шаловливые мыслишки о приобретении собственной квартирки, покупке машины, вольных разъездах дважды в году по заграницам, чтобы быть ничем не хуже тех, кто прибыл сюда до тебя. И невдомёк пока бедному репатрианту, что для покупки квартиры никаких усилий прилагать не надо, и тебя тут же завалят всевозможными вариантами жилищ – от трущобной конуры до двухэтажной виллы на берегу моря, вот только выплачивать взятую банковскую ссуду придётся долгие годы, и то при условии, что у тебя есть постоянная работа с хорошей зарплатой. И не дай тебе бог после взятия ссуды потерять эту работу… Да и машины тоже не проблема – выбирай любую, какая на тебя посмотрит, а проблема опять же в том, что её нужно содержать, а перед этим сдать драконовский экзамен на автомобильные права, и это опять же выливается в приличную копеечку. Поездка в заграничные круизы? Да пожалуйста, весь мир сегодня открыт перед тобой – только плати деньги, о добыче которых ты в своих мечтаниях пока задумывался как о чём-то несущественном и второстепенном…

Деньги, деньги… О них вопрос пока остро не стоит, потому что тебе государство перечисляет некоторые суммы на благоустройство. Ты прекрасно понимаешь, что рано или поздно халява закончится, но ведь это же произойдёт не сейчас, а потом. Всё – потом…

Наиболее прозорливые из репатриантов сразу начинают беспокоиться о заработке, но как это, чёрт возьми, тоскливо и тяжело! Впрочем, руки – вот они, готовы на всё, что предложат, а шея – пока не обременена никакими хомутами… Всё, братец, впереди! Готовь шею…

А вот без чего никак нельзя обойтись – это без чувства юмора. Деньги – дело наживное, а юмор – если его нет, то никто им с тобой не поделится, так и знай. Если воспринимать всё происходящее на полном серьёзе, так ведь и с ума сойти, наверное, можно. Немного легче переживать коллизии, если у тебя толстая непробиваемая шкура… А у кого из нас она, скажите, непробиваемая?

Тем не менее даже в самой неприятной и безвыходной ситуации не стоит раскисать и падать духом. Если уж всесильный и грозный еврейский бог не приходит на помощь, когда тебе необходимо, то хотя бы держись обеими руками за юмор, как за спасательный круг в безбрежном житейском море. Или как за последнюю соломинку.

С этой мантрой Яшка ехал сюда и впоследствии не раз убеждался, как она помогает…

Война с ивритом началась у него буквально на второй день после приезда в Израиль. Надо признаться, Яшка не был наивным простачком и не сомневался в том, что иврит окажет ему достойное сопротивление, тем не менее трудно было предположить, что в Яшке он разглядит соперника, в борьбе с которым все средства хороши, вплоть до подленьких мелких, бытовых.

Беспечно рассудив, что минимума ивритских слов, полученных из учебника и от старика Гринберга, плюс некоторых познаний в еврейской жизни, полученных от раввина Ицика, на первых порах ему вполне хватит для успешного обустройства на новом месте, он всё-таки не преминул вызубрить дополнительный десяток самых полезных и обиходных фраз из сохнутовского справочника, которыми каждый уважающий себя перспективный репатриант начинает щеголять задолго до окончательного решения пересечь порог ОВИРа.

Сразу по приезду в Израиль он был приятно удивлён большим количеством русскоговорящей публики. Это были и работники аэропорта, оформлявшие документы, и квартирный посредник, который помог снять довольно сносную квартиру, и даже соседи по лестничной площадке – большое бухарское семейство, не забывшее за пятнадцать лет пребывания в Израиле великий и могучий русский язык, вдобавок обогатившее его целым букетом незнакомых словечек и странными, режущими слух местными интонациями. Что ж, кое-чему подучимся и у них…

Идиллия или, если хотите, затишье перед боем продолжались недолго. Утомлённые переездом, кучей мелких и крупных дорожных проблем, а также обилием новых впечатлений Яшка с Ирой и сынишкой завалились спать и спали бы мёртвым сном, наверное, не меньше суток, если бы за окном сразу после наступления темноты не раздались громкие крики на незнакомом языке. Мужской и женский голос принялись темпераментно и беззлобно переругиваться, потом к ним присоединились писклявые детские голоса, и через некоторое время этих голосов стало уже не сосчитать. Ещё спустя какое-то время в этот разноголосый хор вдруг врезался со всей мощью оглушительно ухающий рэп.

Яшка с Ирой уже не спали, лишь молча лежали в темноте и тоскливо вслушивались в грохот.

– И не думай идти с ними разбираться! – на всякий случай предупредила Ира. – А то я тебя знаю – в бочку полезешь! Мы ни порядков здешних не знаем, ни законов…

– Да пошли они! – сплюнул в темноте Яшка. – Больно нужно мне ругаться с кем-то с самого первого дня. Пускай этим занимаются соседи – разве им этот шум не мешает?

Но соседи, в отличие от них, никак не реагировали на происходящее. Сквозь тонкую стенку было слышно, как зверски храпит глава бухарского семейства, и в такт ему не менее басовито вторят трое его наследников разного возраста. При таком дружном храпе, невольно подумал Яшка, какие-то жалкие магнитофонные завывания – тьфу, плюнуть и растереть!

Покрутившись на постели ещё некоторое время, он, не обращая внимания на уговоры жены, встал, надел тапки и отправился на военный совет к соседям.

В подъезде было темно. Можно было, конечно, включить и свет, нажав на кнопку в стене, но Яшка этого ещё не знал. На ощупь добравшись до соседней двери, он постучал. Прождав минуту, постучал ещё раз. За дверью было тихо, лишь откуда-то из глубины квартиры, ни на йоту не изменившись, продолжали доноситься мощные раскаты храпа.

По натуре Яшка не скандалист, но такого откровенного пренебрежения к собственной персоне вынести не смог. Что было сил он забарабанил в дверь и барабанил до тех пор, пока ни щёлкнул замок и дверь осторожно ни приоткрылась.

В брызнувшем из-за двери свете он с удивлением разглядел обнажённую чернокожую даму, кутающуюся в простыню. Дама вопросительно уставилась на него и вдруг что-то быстро залопотала тоненьким птичьим голоском.

– Хозяина зови! – бушевал Яшка. – А то вон как расхрапелся – весь дом ходуном ходит, а он ничего не слышит! Пускай заканчивает с храпом, а заодно выйдет на улицу и успокоит шпану с их магнитофоном. Знал бы я иврит, без него бы справился! Я бы им показал!

Дама недоумённо развела руками, и простыня тотчас соскользнула на пол. Яшка в испуге зажмурился, а когда открыл глаза, простыня была уже на прежнем месте. В потоке слов, извергаемых разгневанной женщиной, можно было различить лишь часто повторяемое слово «русит», из чего Яшка сделал вывод, что русским языком она не владеет и готова общаться с ним только на иврите.

– Бокер тов! – единственное, что удалось вспомнить ему из своего ивритского репертуара. – Доброе утро!

На помощь даме из глубины квартиры появился такой же, как она, чернокожий мужчина и с ним двое симпатичных заспанных негритят.

Именно их появление почему-то повергло Яшку в священный трепет.

– А где эти… бухарцы? – он даже попытался отодвинуть хозяев плечом и заглянуть внутрь квартиры, но мужчина решительно вытолкнул его наружу и, перед тем как захлопнуть дверь, ткнул пальцем в кнопку на стене.

Вспыхнул свет, и Яшка осмотрелся. Загадка нахождения в соседней квартире чернокожей семьи разрешилась довольно просто: оказывается, в темноте он просто перепутал двери. Не отпуская пальца от заветной кнопки, он постучал к бухарцам и через некоторое время услышал шарканье тапок за дверью.

– Кто там? – раздался недовольный голос хозяина.

Тут уже пришёл черёд удивляться Яшке: хозяин квартиры разговаривал с ним через дверь, а храп по-прежнему не прекращался!

– Бокер тов! – повторил он по инерции и на всякий случай отодвинулся от двери подальше.

– Ну ты, брат, даёшь! – хозяин недоумённо смотрел на него и чесал небритую щеку. – В час ночи разбудил! Что ты хочешь?

– Не храпи так громко! – жалобно попросил Яшка, на время забывая про уличный рэп.

– Это не я, – махнул тот рукой, – это соседи сверху. У нас такая звукоизоляция – и стенки тонкие, и потолки… Но к ним лучше сейчас не соваться, потому что по-русски они не говорят, зато моментом вызовут полицию. Неприкосновенность, понимаешь ли, частного жилища… А тебе на второй день после приезда попадать в полицию не советую.

– Вот оно что, – облегчённо вздохнул Яшка – а я-то думал, что это ты…

– Я тоже храпел поначалу, но эти же соседи, – он указал пальцем наверх, – вызвали полицию, мол, отдыхать им мешаю. Они, значит, мне отдыхать не мешают, а я им мешаю…

– Кстати, – вспомнил Яшка, – там на улице какие-то хулиганы музыку врубили на полную катушку. Ты бы спустился к ним и объяснил, что люди отдыхают. Или сам полицию вызови.

– Бесполезно, – покачал головой сосед. – Молодёжь, когда развлекается, лучше не задевать. А то примутся орать, что взрослый дядька их сексуально домогается, да ещё в ту же полицию донос накатают. Объясняйся потом… Ну их к лешему! Лучше в аптеке купить затычки для ушей и ничего не слышать. Мы так всей семьёй и поступаем.

Вернувшись к себе, Яшка молча улёгся и до утра боролся то с липким потом, когда накрывался простынёй с головой, то с оглушительным рэпом из-за окна, когда сбрасывал с себя простыню.

Утром, не говоря ни слова, отправился в ближайшую аптеку за затычками для ушей, попутно вспомнив, что во время сборов не сообразил положить в ручную кладь шампунь для мытья волос, и теперь она благополучно добиралась до Израиля в багаже малой скоростью. Конечно, жалко тратить деньги на такую вроде бы ерунду, но и ходить с немытыми волосами в здешнем жарком климате Яшка не собирался.

То, что здешние аптеки называют «Суперфармами», он заблаговременно выяснил у бухарца, и теперь, шагая по улице, философски рассуждал, что на первых порах, конечно, деньги и в самом деле лучше не транжирить, а приберечь на что-то более необходимое, но ничего не поделаешь – без шампуня никуда не деться.

Уже потом, спустя несколько дней, выяснилось, что в «Суперфарме», где он совершил свою первую израильскую покупку, были и русскоязычные сотрудники, но в тот злополучный момент их, как назло, на месте не оказалось.

– Бокер тов! – жизнерадостно приветствовал он девицу в белом халате, стоявшую за прилавком, и сразу понял, что поговорить с ней по-русски не удастся. Беспомощно оглянувшись в поисках хоть кого-то, кто смог бы перевести, Яшка окончательно осознал, что объясняться придётся самому, так как в это раннее утро никого, кроме них, в только что открывшейся аптеке ещё не было.

На протяжении последующих пятнадцати минут пантомиму, исполняемую им, можно было с одинаковым успехом наблюдать с улицы через витринное стекло и изнутри, потому что при этом не было произнесено ни слова. Привыкшая к странным выходкам репатриантов девица в белом халате терпеливо наблюдала за его ужимками, прикидывая, какое из лекарств потребовалось этому не выспавшемуся человеку в столь раннее утро. Может, от алкогольного синдрома или от головной боли – стандартных лекарств, без которых не могут обходиться новые репатрианты?

Неожиданно Яшка вспомнил, что на востоке распространён танец живота для того, чтобы привлечь внимание к этому довольно важному органу тела. Почему бы этим не воспользоваться? И тут же принялся за импровизированный и только что сочинённый «танец волос, которые нужно вымыть». За танцем девушка из-за прилавка наблюдала уже с некоторым интересом. А Яшка вошёл в раж: сперва теребил волосы пальцами, потом растрепал их и скрутил в косички, а в конце поплевал на ладони и сделал в волосах пробор, расчесав наподобие кулаков-вредителей из первых советских немых фильмов.

Наконец продавщица поняла, что от неё хотят, и достала с полки большой красивый флакон, на этикетке которого сексапильная фотомодель выжимала свои роскошные волосы, словно только что выстиранную простыню.

Прижав к груди своё первое израильское приобретение, Яшка отправился домой. А там супруги с наслаждением выкупались и смыли с себя дорожную пыль и пот, после чего радостные и умиротворённые улеглись отдыхать. С наступлением утра уличный рэп смолк, а храпевшие всю ночь соседи сверху, вероятно, отправились на работу.

Часа через полтора Яшку разбудил истошный крик. Открыв глаза, он увидел испуганную Иру, разглядывающую его волосы.

– Посмотри на себя! – охала она. – Ты что купил в аптеке?!

Из зеркала на него глядела страшная физиономия с знакомым носом, щеками и бровями, но с волосами какого-то дикого красного цвета, притом абсолютно прямыми и торчащими пучками в разные стороны. То же самое произошло и с роскошными цыганскими кудрями Иры, однако этого она пока не знала, потому что не успела посмотреться в зеркало.

– Ты во всё виноват! – безутешно рыдала она, уткнувшись в подушку. – Ну скажи, как мы теперь в Бат-Ям поедем навестить моих родственников? Мы же племянников, которые нас раньше не видели, насмерть перепугаем! Решат, что персонажи из фильма ужасов к ним домой явились…

Конечно же, ни в какой Бат-Ям они не поехали, потому что имеющимися под руками ножницами постриглись наголо, и до тех пор, пока не отросли новые волосы, ходили в вязаных шапочках, чем шокировали не привыкших к таким тёплым головным уборам местных жителей, а заодно и видавших виды братьев-репатриантов.

– А что вы хотите? – рассуждал спустя некоторое время в тёплой компании Яшка. – Иврит – язык общения, и его знать необходимо, чтобы не попасть в какую-нибудь неприятность. А без него это запросто! Могу засвидетельствовать…

Правда, на вопрос, как у него самого с ивритом, грустно качал головой и отделывался банальной и уже переставшей быть смешной репатриантcкой шуткой:

– С ивритом хорошо, без него – хуже…

2. Ульпан

Каждый новый репатриант, приезжающий в Израиль, сразу попадает в ульпан. Так называют курсы, на которых преподают основы иврита. И хоть Израиль – страна многоязычная, и любого прекрасно поймут повсюду, на каком бы языке он ни общался, знать государственный язык всё-таки необходимо. Хотя бы по одной немаловажной причине – высокооплачиваемые работы, на которые безусловно претендует каждый из приезжающих, требуют умения читать официальные документы и бегло общаться с начальством, для которого иврит родной и единственный способ общения с подчинёнными.

В ульпане сразу же идёт незамедлительное погружение в языковую среду, и даже учитель совсем не обязан владеть каким-то иным языком, кроме того, который преподаёт. Так в своё время детишек учили плавать, бросая в глубокую воду, где те побарахтаются, побарахтаются – и выплывут. Утонуть им, конечно, не дадут, но и сильно помогать не станут – полагайся, братец, на свои силы.

В Яшкиной группе было около двадцати человек, и все русскоговорящие, за исключением одного. Это был пухлый здоровенный дядька, внешне очень похожий на известного голливудского киноактёра Омара Шарифа. Но наш красавец был отнюдь не из Голливуда, а из экзотического Уругвая. Звали его Давидом.

Поначалу среди «русских» он чувствовал себя довольно скованно по двум причинам. Во-первых, никто в группе не разговаривал по-испански, поэтому найти себе собеседника долгое время не удавалось. Во-вторых, оказалось, что иврит он учил ещё в Уругвае, до приезда сюда, и всё, что наши соотечественники постигали сейчас в трудах и мучениях, было для него давно пройденным этапом. То есть он просто откровенно скучал на занятиях. Вдобавок ко всему у Давида был громадный недостаток: из-за речевого дефекта он выговаривал слова крайне невнятно – раскатистые «р» тонули в вязкой шипящей каше остальных звуков. В итоге выходила какая-то размазня из слов, приправленная острым перчиком чили. Давид чувствовал это, и каждый раз, когда приходилось что-то говорить, его громадные маслины-глаза выражали неподдельную муку и страдание. Как у того же цивилизованного белокожего колонизатора, попавшего в племя диких африканских людоедов, каковыми в его глазах несомненно были мы.

Даже спустя месяц, когда все в группе худо-бедно уже извергали какие-то относительно связные фразы на иврите, его почти никто не понимал из-за этой словесной каши. Единственным, кому удавалось что-то разбирать в этом буйстве звуков, оказался, как ни странно, Яшка. Поэтому, когда Давид хотел кому-то что-то сообщить, всегда тащил его за рукав и жестами просил помочь.

Очень скоро все узнали его печальную историю о том, что в Израиль он приехал вдвоём со своим престарелым дядюшкой, который сейчас из дома почти не выходит, и всё хозяйство целиком лежит на широких плечах Давида. В Уругвае у него остались жена и дочь, которые ехать с ним категорически отказались из-за того, что терпеть не могли дядюшку-самодура. Бросить же родственника на произвол судьбы Давид не мог, и теперь с явным нетерпением ожидал естественной кончины старика, которая, по его мнению, была уже не за горами. После этого он моментально вызвал бы жену и дочь. Между прочим, Яшка до сих пор, спустя двадцать с лишним лет, изредка встречает Давида на улице, и каждый раз тот жизнерадостно сообщает, что дядюшка жив-здоров и, чувствует себя превосходно, хотя за это время так ни разу и не вышел из дома. Уступать своё место жене Давида он, по всей вероятности, не торопился. Да и Давид, как видно, привык к такому раскладу и ничего менять уже не собирается.

Несмотря на свою невнятную речь, Давид быстро освоился в группе и даже стал претендовать на роль всеобщего шутника и любимца. Ему нравилось долго и торопливо что-то рассказывать, при этом он непрерывно шевелил густыми мохнатыми бровями и сапожной щёткой смоляных усов, и это было действительно смешно и любопытно наблюдать со стороны.

Периодически, раз в неделю, приблизительно на день-два Давид в кого-нибудь смертельно влюблялся. Вероятно, он не мог жить без постоянного состояния влюблённости, и эта влюблённость была страстной, по-латиноамерикански темпераментной и одновременно по-старомодному галантной, но при этом всегда безответной. Иной по законам романтического, мыльно-сериального жанра она просто не имела права быть.

Происходило же всё следующим образом. Давид гарцующей походкой приближался к своей очередной избраннице, но не ближе, чем на расстояние вытянутой руки, и что-то страстно, с надрывом и завыванием принимался вещать по-испански, нисколько не обращая внимания на то, что его не понимают, а рядом с дамой находятся другие кавалеры. Его брови складывались в трогательный домик, на глазах выступали крупные слёзы, а руками он размахивал так, словно плыл или даже летел по воздуху.

Часто объектом его страсти оказывалась какая-то из замужних женщин в группе, и первое время оскорблённые мужья даже собирались чистить сопатку любвеобильному и несдержанному на проявления чувств Ромео. Но очень скоро убеждались, что Давид абсолютно безвреден и ближе, чем на контрольное расстояние вытянутой руки, к объекту воздыханий ни за что не приблизится. Максимум, на что отважится, это сбегать для дамы сердца за разовым стаканчиком кофе или пачкой сигарет в ближайший ларёк и потом будет до конца дня не спускать с неё восторженного взгляда, не обращая внимания ни на что происходящее вокруг…

Часто случалось так, что люди, познакомившиеся в ульпане, оставались добрыми приятелями на долгие годы и даже дружили семьями. С Давидом Яшка так и не подружился, хотя, как мы уже говорили, изредка встречался на улице и обменивался приветствиями. Дальше этого Яшка не шёл, потому что не было у них никаких общих интересов и точек пересечения. Книжек, как Яшка, Давид не читал и стихов не писал, а за сборную Уругвая по футболу, как он, Яшка не болел. Как, впрочем, и за все остальные сборные.

Но каждый раз, когда по телевидению или в разговорах упоминался Уругвай, Яшка непременно вспоминал потешного толстяка Давида, не спускавшего больших печальных глаз со своей очередной избранницы и выдававший торжественный спич из раскатистых «р» и шипящей вязкой звуковой каши. При этом сразу вспоминались длинные мыльные латиноамериканские сериалы, в которых, как оказывалось, персонажи вовсе не были придуманы сценаристами, а взяты из самой что ни на есть тамошней реальной жизни…

А вот и один из разговоров между коллегами по ульпану, подслушанный Яшкой и на всякий случай записанный в блокнотик. Мало ли для чего ему эти записи могли пригодиться, но он упрямо записывал.

– Знаешь, в Израиле, оказывается, совсем не стыдно спросить у любого прохожего, где находится туалет?

– Иди ты! Даже у женщины?!

– Почему бы и нет?! Надо только запомнить, как это сказать на иврите.

– Ну и как?

– Очень просто – «эйфо шерутим»!

– И по морде за такой вопрос не дадут?

– Ни боже ж мой! Тут все друг у дружки только об этом и спрашивают!

– А ну-ка попробуй. Вон как раз женщина идёт…

Через минуту.

– Всё в порядке, никаких проблем! Подошёл, спросил, и она очень вежливо ответила.

– Ну, и где же туалет?

– Так она же на иврите ответила, а этого я уже не понял! Мы этих слов пока не проходили…

Ульпан – дело, конечно, хорошее, и Яшка день и ночь зазубривал трудные для запоминания ивритские слова и выражения, однако его ни на минуту не покидала мысль о том, чем он будет заниматься по его окончании. О том, чтобы стать ивритоязычным писателем, как ему очень хотелось, и издавать книжки на иврите, мечтать, естественно, не возбранялось, но едва ли это претворится в действительность в ближайшем будущем, а вот станет ли это источником дохода, даже раздумывать не хотелось. Ответ напрашивался сам собой, каких бы хрустальных замков ты в мечтах ни возводил.

Кто-то из знакомых подсказал, что необходимо почаще бывать в местном отделении Министерства абсорбции, где время от времени появляются вакансии на какие-нибудь специальные курсы, а уж на них можно получить профессию, востребованную на местном рынке труда. Не всегда это то, что хочется, но ведь нужно же с чего-то начинать. Как говорится, хоть коготком зацепиться, а дальше дело пойдёт.

Первый и второй поход закончились ничем. Курсы помощников зубных врачей, электросварщиков и крановщиков Яшка отверг сразу. При всей своей покладистости он даже представить себя не мог на таких работах. Однако визиты в местное отделение Министерства дали некоторые положительные результаты. Яшка познакомился с одним из сотрудников – весьма симпатичным мужичком по имени Иосиф, с которым даже посидел разок в близлежащем кафе за бутылочкой пива и поговорил по душам.

Чем он приглянулся Иосифу неизвестно, ведь перед его глазами каждый день проходили десятки репатриантов, и всем им нужно было от него что-то не терпящее отлагательств, однако к Яшке он отнёсся с уважением и даже пообещал позвонить и проинформировать, когда откроются курсы пользователей компьютеров, которые наверняка ему подойдут. Всё равно ничего более подходящего ожидать не следует. Ну, не бывает курсов писателей или поэтов, потому что эти профессии мало востребованы на здешнем рынке труда…

И вообще, Иосиф оказался милейшим человеком, весьма непохожим на остальных его коллег, гордых и кичащихся свой мнимой значимостью. Тем он и вызвал неподдельный Яшкин интерес. Родным его языком был иврит, потому что родился он в Израиле, но родители его были выходцами из Марокко. А так как по работе ему приходилось большей частью общаться с только что приехавшими русскоязычными репатриантами, которые иврит ещё не выучили, то волей-неволей потребовалось в самом срочном порядке осваивать русский язык. При этом большинство его коллег по работе никаких языков учить не собиралось, и многие из них даже бравировали тем, что русский язык не знают и знать не желают.

Неожиданно Иосиф обнаружил в себе недюжинные лингвистические способности – быстро освоил язык, притом с такими оборотами и жаргонными словечками, что постороннему человеку трудно было заподозрить, что это не его родной язык. Выдавали лишь лёгкий акцент и незнание редко употребляемых слов, которых он не понимал, потому что просто ещё не слышал.

Однажды Яшка даже стал свидетелем одного любопытного разговора, подсмотренного через распахнутую дверь кабинета. В тот день на приём явилось семейство совсем зелёных репатриантов, перед которыми Иосиф по собственному заведённому ритуалу стал упражняться в красноречии и остроумии, нисколько не обращая внимания на некоторое изумление в их глазах, постепенно сменившееся недоверием и наконец злой подозрительностью.

– В чём дело, господа? – удивился он, оборвав речь на полуслове. – Я что-то не то говорю?

– Как вам только не стыдно! – неожиданно выдал глухим трагическим голосом седовласый глава семьи.

– Не понял… – осёкся Иосиф.

– Откуда у вас такой неприятный акцент? Здесь подобрали? Вам трудно говорить на чистом русском языке?! Или вы хотите показать, что совсем уже от своих корней отбились? А сало, небось, русское ели, да ещё нахваливали…

После этого глава семьи и следом за ним остальные домочадцы встали со стульев и с гордым видом удалились.

Иосиф хотел было объяснить, что сала никогда даже не пробовал, потому что происходит из религиозной семьи, и русский язык для него не родной, а только выученный, однако его уже никто и слушать не хотел. Единственное, что он успел крикнуть вдогонку уходящим клиентам:

– Извините, уважаемый, а кто вы по профессии?

– Доктор филологии! – бросил через плечо обиженный глава семейства и громко хлопнул дверью.

Иосифа это не на шутку расстроило, и Яшка даже попытался его утешить, как мог, но всё было бесполезно. Единственное, что вызвало улыбку на его лице, это Яшкино печальное признание:

– Эх, мне бы так выучить иврит, как ты выучил русский, я бы горя не знал…

– Я бы горя не знал, – задумчиво повторил Иосиф и записал на всякий случай эту новую фразу себе в блокнотик. Теперь-то она ему точно пригодится…

3. Добровольно за решёткой

Время в Израиле течёт несколько иначе, чем в других странах мира. Впоследствии Яшка не раз сумел в этом убедиться. Ни быстрее, ни медленнее, а как-то иначе. Может быть, из-за того, что наши дела, которыми оно заполнено всегда под завязку, тоже делаются несколько иначе, чем повсюду? Трудно это объяснить, но что-то странное и необычное в этом всё-таки есть…

Рано или поздно три ульпановских месяца подошли к концу, а разнарядки на компьютерные курсы к Иосифу всё не приходили.

– Знаешь, – посоветовал он Яшке как-то, – поищи себе пока какую-нибудь подработку на стороне, на которой переждёшь время до курсов. Кто знает, сколько придётся ждать? И там, если будет возможность, не переставай учить иврит. Я бы ещё посоветовал найти книжку по компьютерам и потихоньку её осваивать. Не помешает, честное слово…

– Какую бы работу ты посоветовал, где можно сидеть и спокойно заниматься?

– Лучше всего для этого подходит ночная охрана. Поброди для начала по Старому городу. Там у хозяев небольших магазинчиков нет особых денег нанимать работников из профессиональных компаний, а такой человек, как ты, вполне сгодится. Да и курсов для получения оружия там проходить не надо, а то эти курсы, можешь мне поверить, ещё та морока…

Последнее слово Иосиф выговаривал с удовольствием, потому что оно напоминало название страны исхода собственных родителей – Марокко.

Конечно, перспектива ночь за ночью просиживать в каких-то мелких магазинах и ждать неизвестно чего, Яшку не очень вдохновляла, но ничего не поделаешь. В грандиозные планы по завоеванию достойного места под солнцем работа в охране не очень вписывалась, но никаких вариантов лучше пока не было. Действительно, нужно запастись терпением и ждать.

Он отправился в Старый город и уже буквально на третий день походов обнаружил то, что хотел. Это был магазин электротоваров, в котором требовался охранник на каждую ночь.

«После работы инженером, комсомольским вожачком, потом учителем и руководителем вокально-инструментального ансамбля, – усмехался Яшка про себя невесело, – работа ночным сторожем, этаким современным дедом Щукарём, как раз самое то, чего мне в моей пёстрой биографии так недоставало! Вот только не знаю, на сколько времени такая работа затянется. Неисповедимы пути… мои…»

…– Сижу за решёткой в темнице сырой… – горланили девицы из дома напротив, глядя сквозь витрину на Яшку, невозмутимо сидевшего за письменным столом в магазинчике электротоваров.

Уже почти полгода он работал здесь ночным охранником, и каждый вечер в восемь, после закрытия магазина, хозяин сажал его внутрь, опускал ажурную решётку на витринах и включал сигнализацию. Витрины были прозрачными сверху донизу, поэтому Яшка находился на виду у всей улицы. Первое время он сидел скованно, боялся пошевелиться, и ему казалось, что он напоминает рыбку в аквариуме, которой некуда спрятаться. Разве что в крохотном туалете, но там долго не просидишь, так как его охранная функция как раз и заключалась в том, чтобы быть всё время на виду.

После того как магазин дважды грабили, разбив витрину, хозяин расщедрился на решётки и нанял для охраны Яшку. Понятное дело, разбивать витрину теперь было бессмысленно, потому что внутри был не бездушный датчик сигнализации, а охранник, сидящий среди сверкающих холодильников, стиральных машин и телевизоров. Это вселяло в хозяина некоторую уверенность в том, что отныне каждая ночь будет проходить спокойно и не нужно подскакивать в холодном поту в ожидании тревожного звонка из полиции. Увидев человека за стеклом, грабители – бедуины из окрестных деревень, промышляющие этим древним ремеслом, – не полезут.

– Сижу за решёткой в темнице сырой… – горланили девицы из дома напротив.

Там был «массажный кабинет» или, говоря по-простому, публичный дом, в котором работали нелегально привезённые из-за границы женщины. Когда работы было мало, они скучали и потихоньку пьянствовали, потому что выходить из заведения лишний раз на улицу не рисковали, чтобы не загреметь в полицию. Внутри заведения они чувствовали себя более безопасно, и полицейские облавы их не страшили. Хозяева всегда успешно договаривались с копами, ибо и тем, и другим хотелось жить в достатке, а массажный кабинет приносил приличную прибыль, которой хватало и тем, кто её получал, и тем, кто вымогал взятки, пользуясь своим положением. Лишь работающим там дамам доставались сущие крохи. Но крохи – это по местным масштабам. Для тех стран, из которых они приезжали, это были вполне приличные деньги.

Первые несколько дней Яшка с интересом разглядывал девиц, потому что никогда прежде не видел настоящих проституток, и вообще они были для него какими-то диковинными существами, про которых ходит столько легенд, сплетен и анекдотов, но лицом к лицу с ними он пока не встречался. Однако очень скоро эти весёлые дамы ему смертельно надоели, потому что изо дня в день, вернее, из ночи в ночь, повторялось одно и то же, и это было скучно до вывиха скул.

Где-то к двум-трём часам ночи, когда становилось ясно, что новых клиентов уже не будет, свободные девицы высовывались из окон и принимались дразнить Яшку. Приставать к редким в эти часы прохожим они всё же не рисковали. Сквозь витрину и решётки уличные звуки доносились слабо, потому орать, чтобы охранник из магазина электротоваров их услышал, девицам приходилось в полный голос.

Особенно старалась смуглая молдаванка с длинными смоляными волосами, спрос на которую был ниже из-за того, что местных кавалеров больше привлекали светловолосые северянки. Молдаванка же внешне походила на здешних дам, поэтому была им не так интересна.

– Приходи, юноша, – кричала она, и эхо многократно отражалось от спящих камней пустынной улицы, – я тебе скидку сделаю! Два раза по цене одного – так, кажется, пишут в рекламах? Что, денег нет? Или жалко? Небось, задаром хочешь?.. Ладно, так и быть, получишь разок задаром, только приходи! – она хохотала и показывала на него подругам. – Хочет же, зараза, только выйти не может! Он, как и мы, в клетке. Только наши клетки без решёток, а он – по доброй воле…

– Отвяжись от него, – вступалась за Яшку огненно-рыжая хохлушка с лицом в шрамах и оспинах, на которую спрос был тоже невелик. – Чего к хлопцу привязалась? Дело не в клетке. Его, как и нас, нужда на такую работу толкнула. Деньги всем нужны.

– Ага, нужда! Тебя как последнюю скотину трахают, и никому не интересно, человек ты или нет. А он?! Сидит себе чистенький, культурный, книжечки почитывает и кофе пьёт. А ты для него та же самая скотина, потому что он считает себя выше нас, даже слова в ответ не скажет…

– О чём ему с нами говорить? Много ты в нашем борделе молодых парней видела? Одни старики да арабы с рынка ходят тайком от своих мегер. Да ещё полицейские, которые всё задаром получают. Мы таким мальчикам, как он, не интересны, они себе молоденьких девочек находят – вон их сколько вокруг, симпатичных и стройных…

По всей видимости, они держались друг за друга, но случались ночи, когда кто-то из них был занят с клиентом, тогда оставшаяся сидела у окна в одиночку. Если оставалась молдаванка, то по-прежнему издевалась над Яшкой, а так как сдерживать её было некому, то она распалялась сверх меры, орала гадости и материлась, демонстративно пила вино из горлышка и даже швыряла пустые бутылки на улицу, правда, не стараясь в кого-то попасть. Хохлушка, наоборот, становилась сентиментальной и слезливой, рассказывала каждый раз о невозможности честно зарабатывать на родине деньги, а также историю своего давнишнего грехопадения, наверняка придуманную или стянутую из латиноамериканского сериала. Яшка внимательно слушал и ту, и другую, но никак не отвечал, да они и не очень-то нуждались в его репликах.

Постепенно он привык к ним и, если кто-то из них долго не показывался в своём окне, начинал даже скучать. Конечно, можно прекрасно скоротать ночь с учебником иврита или с книжкой по компьютерам, которые всегда лежали в его сумке, но со звуками, доносившимися из дома напротив, было как-то спокойней и привычней. Яшка даже прикидывал, что, останься он в ночном магазине в полной тишине, без звуков извне, наверное, с ума сошёл бы от скуки. А так хоть какое-то разнообразие…

Кроме этого «разнообразия», Яшка иногда следил иногда за клиентами, посещающими заведение. Постоянных среди них почти не было, и компаниями сюда не ходили, а наоборот, пробирались поодиночке, с опаской поглядывая по сторонам. Оно и понятно, в их небольшом городе каждый человек на виду и, если ещё не все горожане перезнакомились друг с другом, то уж наверняка примелькались на улицах. Зарабатывать же репутацию посетителя борделя – кому такой славы захочется? Тем более отцам семейств или холостякам, ожидающим своих чистых и непорочных, по-восточному консервативных невест.

Наблюдать за осторожно крадущимися мужчинами было интересно тоже поначалу, а потом наскучило. За кричащими из окон проститутками следить куда интересней. Те хоть не изображали из себя порядочных и не притворялись добродетельными, в отличие от своих клиентов.

– Ты когда-нибудь выходишь наружу? – хохотала молдаванка. – Небось, и днём отсиживаешься в чулане, а? Солнца вон сколько на улице, а ты бледный… как спирохета. Заходи днём, обслужим по первому разряду. Если, конечно, не трусишь…

Подобные вещи слушать было неприятно. Мужику за такие слова Яшка морду набил бы не раздумывая, но с женщинами связываться не хотелось. Тем более до утра всё равно никуда не выйдешь, а с приходом хозяина он сразу собирался и уезжал домой отсыпаться.

Однажды, перед самым Новым годом, когда уже похолодало и пошли дожди, а на улицах, прежде выжженных до белёсой желтизны, потоки дождевой воды промыли диковинные цветные пятна, Яшка заступил на свою ночную вахту и привычно глянул на окна массажного кабинета. Как всегда, они были занавешены плотными бордовыми шторами, из-за которых раздавалась приглушённая музыка, и по ним скользили бесформенные тени. Однако знакомые окна оказались тёмными, видно, в комнатах молдаванки и хохлушки никого сегодня не было. Ну и не надо, пожал плечами Яшка, хоть иврит поучим спокойно и, может быть, подремлем часик-другой в тишине.

Некоторое время он сидел над книгой, однако учёба в голову почему-то не шла. Ни разу ещё не было такой ситуации, чтобы на протяжении последних недель из окон хотя бы на пять минут не выглядывали знакомые лица молдаванки или хохлушки. Конечно, иногда они были заняты, но чтобы окна не были освещены вовсе – нет, такого ещё никогда не случалось.

Первое время после того, как они стали донимать его, Яшка старался даже не смотреть в их сторону, вбивая себе в голову, что люди они конченные, и испытывать к ним какой-то интерес можно не иначе как полностью утратив мужское достоинство или надежду встретить более достойный объект для удовлетворения сексуальных потребностей. Сейчас же, немного привыкнув к ним, он стал даже забывать, что находятся эти женщины здесь по собственному желанию, в Израиле живут полулегально, и уж никак не похожи на обманутых простушек, которым посулили золотые горы и славу фотомоделей, а вместо этого затащили в притон и пользуются тем, что жаловаться им некуда и никто их не защитит.

Сегодня Яшка и себе, пожалуй, не признался бы в том, что вовсе не хочет видеть в этих женщинах только мерзость и порок, а наоборот, пытается найти в них что-то положительное и хорошее. К примеру, молдаванка не такая уж стерва и похабница, какой кажется с первого взгляда, а хохлушка – вовсе не безвольная и слезливая бабёнка, пускающая слезу каждый раз при упоминании «ридной батькивщины». Эти женщины, хотел он того или нет, стали его невольными коллегами по ночным бдениям, а с коллегами надо жить в мире…

Ещё раз глянув на тёмные окна, Яшка вздохнул и пошёл кипятить воду для чая. До утра он просидел в непривычной тишине и даже немного подремал на стуле, однако с рассветом встрепенулся и снова посмотрел сквозь витрину.

Казалось бы, какое ему дело до этих женщин, ведь он даже имён их не знает, а встретился бы с ними на улице, ни за что не стал бы разговаривать и, вероятней всего, поскорее прошёл бы мимо. Теперь же выходило, что ему не хватало их в эти бесконечные, тягучие ночи, ведь по натуре он непоседа, ему всегда хотелось что-то делать, куда-то спешить и торопиться, знакомиться и разговаривать с новыми людьми, а решётки и замки, за которые он добровольно заточает себя каждую ночь, словно цепи, сковывают его, не дают развернуться, ненасытно поглощая отпущенное ему драгоценное время. И весьма слабое утешение в том, что делает он это добровольно, ради денег, необходимых семье… Вдруг и у этих женщин тоже есть какие-то желания и устремления, а они вынуждены зарабатывать таким вот способом… Из тяжёлых жизненных ситуаций каждый старается выкрутиться как получается, и уж он-то никак не может быть судьёй кому-то. Чем эти женщины, спрашивается, хуже его?

…Утром, как обычно, пришёл хозяин и поднял решётки на витринах. Попрощавшись, Яшка медленно побрёл к автобусной остановке, но вдруг, словно спохватившись, развернулся и почти побежал к дверям массажного кабинета.

Заспанный швейцар неохотно открыл дверь и уставился на раннего посетителя мутным непонимающим взглядом. Запинаясь и путаясь в ивритских словах, Яшка принялся быстро говорить, словно боялся, что его не дослушают и захлопнут двери перед носом.

– Хочу спросить о двух женщинах, которые работают у вас… Как их зовут? Не знаю, но их окна крайние на втором этаже и выходят прямо на магазин электротоваров.

– Скажи просто: тебе бабу нужно? – лениво поинтересовался швейцар. – У нас их тут двенадцать человек, выбирай любую. И комнаты их всех на втором этаже… А те, которых ты ищешь, какие они хоть из себя?

– Одна тёмноволосая, говорит, что приехала из Молдавии. А вторая – рыжая, полная, с Украины.

– А, эти! – швейцар рассмеялся и полез в карман за сигаретами. – Понял, о ком ты… Этих твоих подружек вчера отправили домой. Посадили на самолёт и – бай-бай!

– Как отправили? Почему?!

– Толку от них стало мало! Старые, некрасивые, посетители на них не клюют. Никакого дохода хозяину. А у того разговор короткий: собирай чемоданчики, билет в зубы и – шагом марш на самолёт. Пускай ещё спасибо скажут, что с ними красиво расстались, а не вытолкали взашей… – швейцар махнул рукой и окинул Яшку оценивающим взглядом. – Женщины из ваших краёв не дефицит. Только свистни, десяток новых приедет работать. Из той же Молдавии или Украины…

– Значит, уехали… – протянул Яшка и растерянно пошёл по улице. – Я не знал…

– Да не переживай, парень! – крикнул швейцар вдогонку. – Авторитетно заявляю, что есть у нас дамы в сто раз лучше, молодые, кровь с молоком. Как раз для тебя. С ними лучше попробуй. Потом благодарить будешь!

Не оборачиваясь, Яшка отрицательно помотал головой и отправился на остановку.

В течение дня он ни разу не вспомнил о своих бывших ночных коллегах. Лишь вечером, когда хозяин запер за ним решётку, Яшка походил по длинному торговому залу из конца в конец, не решаясь присесть, потом всё же сел на стул. Разложил перед собой книжки и не удержался – глянул на тёмные окна в доме напротив. Глаза его почему-то наполнились слезами, а губы непроизвольно прошептали:

– Сижу за решёткой в темнице сырой…

После этих слов ему отчего-то стало безумно жаль себя, и он представил, как молдаванка и хохлушка в это время летят в самолёте на свои неласковые родины, вытолкнувшие их работать в заграничные бордели, чтобы прокормить семьи. Он подошёл к витрине, залапанное стекло которой ровными квадратами расчертили тени от прутьев, поскрёб стекло ногтями, но решётка была с другой стороны, и даже дотронуться до неё не было никакой возможности.

– Сижу за решёткой в темнице сырой… – донеслось откуда-то снаружи, может быть, даже от тёмных окон из дома напротив. Так, по крайней мере, ему показалось. А вдруг эту песню затянул кто-то новый за этими окнами, кого он ещё не видел?..

4. Новый год

Раньше время для Яшки тянулось быстро. И даже не тянулось, а стремительно летело, словно он постоянно бежал с кем-то наперегонки. Эта мысль постоянно крутилась в его голове и не исчезала. С кем он соревновался? Вероятней всего, как уже не раз об этом размышлял, с самим собой. Он оглядывался на других и видел, что никто никуда не торопится, а спокойно и методично добивается всего того, за чем ему, Яшке, приходилось гнаться. Удачливей его были эти люди? Неизвестно. Может, кому-то иногда и везло больше, чем ему, но никому он не завидовал. А зачем завидовать, если у каждого человека своя судьба, свои планы и цели, и примерять чужой пиджачок на себя – совершенно неблагодарное занятие…

Тексты, которые он упрямо и невзирая ни на что всё время писал, складывались со временем в почти готовые книги, но он не торопился кому-то показывать их или отправлять в издательства. Яшка даже придумал для себя своеобразную спасительную мантру: если написанное тобой стихотворение хуже, скажем, какого-нибудь пушкинского стиха, то кому его интересно будет читать? Лучше уж читать пушкинское. А если написать лучше… ну, на такое пока губки лучше не раскатывать. Но… отчего же не помечтать?..

Конечно, делиться с кем-то такими кощунственными мыслями было бы глупо и по-мальчишески нахально, тем не менее волшебная мантра заставляла читать и многократно перечитывать написанное, каждый раз что-то исправлять и переписывать, и новый вариант всё больше и больше ему нравился. Но… до следующего прочтения. До пушкинских строк всё равно было как до Луны…

Конечно, можно было уже сейчас худо-бедно составить сборник стихов или коротких рассказов, но кому предложить эту книжку? Серьёзных издательств, которые взялись бы выпустить книгу на русском языке в Израиле не было, а просто отнести текст в типографию, каковых предостаточно, заплатить деньги и получить готовый тираж, Яшка не хотел. Книжку должен делать профессиональный редактор, вкусу которого можно доверять, а где его найти? Отсылать отдельные материалы в местные газеты тоже не хотелось – что-то поверхностное и недолговечное было в газетных публикациях…

Предположим, рано или поздно он всё-таки сподобится выпустить книжку. В принципе, это вполне по карману любому, кто не замахивается на собрание сочинений или на миллионный тираж своей писанины, но… кто сегодня станет читать твой опус, если все вокруг только и поглощены добычей материальных благ? Не очень-то охотно народ разбрасывается деньгами на покупку книг. Есть более необходимые, как всем кажется, для жизни вещи… Может, по большому счёту это и не совсем так, как виделось, но среда, в которой он пока вынужденно существовал, оказывалась совсем не такой, на которую рассчитывал. Оставалось только надеяться, что всё впереди, и он успеет, догонит свой успех и свою звезду, о нём ещё узнают и заговорят, к книгам его потянутся как к живительному источнику…

А без этой веры, без этой надежды, без этих мечтаний, о которых он никогда никому не рассказывал, было бы совсем плохо и невыносимо…

Бег продолжался, и останавливаться или притормаживать, чтобы перевести дыхание, Яшка себе не позволял…

Вот и подошёл очередной Новый год. Где-то далеко, на бескрайних российских просторах, в эту новогоднюю ночь, наверное, падал снег. Там было холодно, морозно, а в лесу между ёлками, укутанными в сугробы, мела седая метель. Там наверняка тихо, и даже лёгкое шуршание сухих снежинок не нарушало покоя и тишины…

Яшка вздохнул, словно сбрасывал с себя наваждение, и полез в сумку за водкой. За окном по освещенной улице проносились машины, и громкая ухающая музыка из автомобильных динамиков летела следом за ними в прохладной декабрьской израильской ночи. Если бы Яшка сейчас сидел дома, наверняка смотрел бы телевизор с российскими программами, и в эту новогоднюю ночь был бы гораздо ближе к этому снегу и морозу, к этим ёлкам и метели, которых ему, как оказывалось, так сегодня не хватало. Но, когда работаешь ночным охранником в магазине, и тебя запускают внутрь в восемь вечера, а выпускают в девять утра, такое, увы, невозможно. Только представлять, закрыв глаза.

Дежурить приходилось каждый день, без выходных и праздников, тем более Новый год в Израиле вовсе не праздник, а самый что ни на есть будничный день. Завтра к девяти, к открытию, придут продавцы и вместе с ними хозяин магазина по имени Ави, которого добрые полвека назад привезли сюда из Болгарии ещё малышом.

Сегодня же вечером, перед тем как запереть решётки и двери, Ави сказал Яшке на прощанье:

– Праздник сегодня, Новый год, не забыл? Жаль, что в Израиле его не празднуют… А праздник хороший, добрый. Помню, мы в Болгарии всей семьёй собирались в эту ночь за столом… Эх, да что вспоминать… – он хитро заглянул охраннику в глаза: – Чувствую, ты принёс с собой водку. Не отнекивайся – знаю. Смотри, чтобы всё было в порядке… – И уже закрывая решётку, прибавил: – Завидую тебе! Хоть ты и не дома, а здесь, праздник у тебя всё равно будет. Ведь праздник лишь тогда праздник, когда он в душе и его ждёшь. Завидую…

Яшка уже успел довольно хорошо познакомиться со своим хозяином. Ави был человеком жёстким и деловым, имел довольно обширные связи, и бизнес его процветал, тем не менее человеческих черт не утратил и не превратился в машину для зарабатывания денег и выжимания соков из работников. Иногда, когда он подвозил Яшку на своей машине, между ними завязывался разговор. Темы были самые разные – об изучении иврита, с которым у Яшки были постоянные нелады, о семье, о России и Болгарии.

Ави помнил Болгарию смутно, и, как казалось Яшке, воспоминания его были какие-то странные и однобокие – вполне закономерная ненависть к поднимавшему в те годы голову болгарскому фашизму, от которого его семья была вынуждена бежать, и одновременно какое-то запоздалое сожаление и острая жалость к полузабытой стране своего голодного детства.

Разговоры между ними длились бесконечно, и Яшка чувствовал, что хозяину они важны и необходимы гораздо больше, чем ему. Вряд ли что-то связывало Болгарию сороковых годов и современную Россию, но без этих разговоров Ави обходиться, по-видимому, не мог, и для них ему нужен был почему-то именно он, этот охранник, плохо разговаривающий на иврите…

Яшка грустно посмотрел сквозь витрину на улицу и прислушался к звукам, доносившимся сквозь толстое стекло. Из ресторана метрах в пятидесяти от магазина грохотала весёлая музыка и слышались голоса. Там праздновали Новый год. Люди наверняка сидели за столиками, уставленными праздничными блюдами, пили шампанское и танцевали. Конечно, и он мог взять с собой шампанского сюда, но… не захотел. Шампанское пьют, когда на душе радостно и обстановка праздничная, а перспектива в одиночку просидеть всю ночь в пустом магазине не особенно располагала к веселью. Грустить и тосковать лучше под водку.

Плеснув из бутылки в белый разовый стаканчик, Яшка выпил и вытащил из своего рюкзачка книгу с диккенсовскими «Рождественскими повестями». Он редко перечитывал их, но сегодня эта книга была ему необходима.

Прошло уже достаточно много времени со дня его приезда в Израиль, а всё ещё не наступала ясность, нравится ему здесь или нет. Родителям здесь, конечно, лучше – они получают неплохую пенсию, всё необходимое у них есть, к тому же тепло, море под боком… А ему? Яшка почти не вспоминал свою прежнюю жизнь. Звёзд с неба он и тогда не хватал, но всё равно хотелось какой-то стабильности и достатка. Правда, здесь, в Израиле ему грех на что-то жаловаться, но постоянная изматывающая, чёрт возьми, неуверенность в завтрашнем дне, хотя работу, пусть и не такую, как хотел, он всё-таки уже нашёл. А с перспективами – с ними пока никак не проясняется, но хочется верить, что всё по-прежнему впереди. Дорожка-то тут для всех одна и другими сто раз протоптанная – иврит подтянуть, какие-нибудь курсы закончить – уже не обязательно востребованные компьютерные! – и всё постепенно само собой образуется. Когда это будет, никто не знает, но – будет. Он своего непременно добьётся. Резкий телефонный звонок оторвал Яшку от раздумий. В трубке раздался голос хозяина:

– Ну, как дела? Празднуешь, наверное? Скоро двенадцать…

– Праздную, – ответил Яшка и отодвинул пустой стаканчик.

– Скучаешь?

– Немного.

– А мои домашние спать легли. Новый год – не их праздник… – Ави замолчал, но трубку не повесил: – Слушай, а если я к тебе сейчас подъеду? Посидим вместе, поболтаем…

– Как хотите, – Яшка пожал плечами, – вы же хозяин, вам решать…

– Да нет, – неожиданно смутился Ави, – я хочу приехать и просто посидеть с тобой за компанию, по-человечески. Нам обоим скучно, а сегодня всё-таки праздник – нельзя грустить…

– Как хотите, – повторил Яшка и повесил трубку.

Минут через двадцать к магазину подкатил голубой «Шевроле-Неон», и Ави с большим пакетом подошёл к дверям. На мгновение пронзительно вякнула выключаемая сигнализация, и решётка, закрывающая входную дверь, поползла вверх.

– Всё в порядке, – по привычке доложил Яшка, но Ави отмахнулся:

– И так знаю.

Вместе они опустили решётку, закрыли дверь и присели на стулья.

– Мои домашние даже не заметили, что я ушёл. Думал, жена что-нибудь спросит, так нет, даже не посмотрела в мою сторону. Детям вообще всё равно, где я. У них свои дела, свои праздники.

– Ну, вас-то им не в чем укорять – вы всегда в магазине, всегда при деле…

Ави грустно посмотрел на Яшку и покачал головой:

– Хоть в магазине, хоть ещё где-нибудь – им всё равно. У них своя жизнь… Я для них – старый прижимистый и сентиментальный болгарин, у которого какие-то дурацкие славянские привычки, а им, современным израильтянам, это чуждо и дико. Когда я сегодня приехал домой и сказал о Новом годе, они посмотрели на меня как на ненормального. Обидно…

– Что вам печалиться? – усмехнулся Яшка. – Вы человек устроенный, у вас всё в порядке.

– Это тебе так кажется. У тебя свои проблемы, у меня свои, – он вынул из пакета бутылку шампанского, яблоки, бананы и сыр. – Вот, прихватил с собой, чтобы не скучно было сидеть. Не возражаешь?

– Нет. Может, включить телевизор?

– Не надо. По израильским каналам нет новогодних передач, а кабельного телевидения для магазина я не заказал. Не будем портить себе новогоднее настроение…

Яшка согласно кивнул, и они пересели за стол. Ави откупорил шампанское, однако выпили они сперва водки. На душе у обоих стало легче, но хмель пока ещё не брал.

– Хочешь, спою тебе болгарскую песню? Мы её пели в Болгарии, когда были маленькими… – Ави вертел в руках яблоко и почему-то пытался его размять. – Только певец из меня никудышный, ты не смейся.

Пел он и в самом деле плохо, вдобавок подзабыл болгарские слова, и единственное, что удавалось разобрать Яшке, это постоянно повторяемое слово «Балканы». После того как песня закончилась, говорить ни о чём больше не хотелось, и они сидели друг против друга, пили без тостов, а под конец хозяин даже пустил слезу. Он молча плакал и как-то виновато улыбался.

Яшка благоразумно не задавал вопросов. Да и о чём ему расспрашивать хозяина? Наверняка в его возрасте человека уже одолевает бессонница, и ему нужен собеседник. Днём он вынужден держаться подтянуто и молодцевато, острить и обрабатывать клиентов наряду с рядовыми продавцами. И лишь вечером может позволить себе расслабиться. Для его домашних это и в самом деле дико – они привыкли к нему другому.

– Скучаешь по снегу? – неожиданно спросил Ави.

– Немного.

– А я скучаю. Раньше не скучал, потому что в Болгарии мы жили очень бедно, не было на зиму ни одежды, ни обуви, и снег для меня всегда был символом пронизывающего холода, сырости, болезней. Потом мы перебрались в Израиль, и долгое время о снеге я даже не вспоминал. А совсем недавно вдруг затосковал по нему. По тому снегу, который топтал в Болгарии своими худыми детскими башмачками…

И снова наступила тишина. Ави смотрел сквозь чёрную витрину, и Яшка тоже выглянул на улицу. Там было всё по-прежнему, лишь машин перед двенадцатью часами стало меньше. Расшалившийся ветер трепал целлофановые мешки с мусором, выпавшие из переполненного бака неподалеку. Шум в соседнем ресторане не стихал, и ритмичные звуки диско неожиданно сменились дурашливым разноголосым рёвом «В лесу родилась ёлочка».

– Давай ещё выпьем, – предложил Ави и покосился на почти пустую бутылку. – Завтра у меня будет болеть голова, но это не важно. Главное, что сегодня хорошо…

Яшка плеснул ему в стаканчик остатки водки, и тот, не дожидаясь, выпил.

– Я сейчас схожу и куплю в ресторане ещё бутылку… – алкоголь начал действовать, и его речь потеряла чёткость. – Ты скажи, не стесняйся… Эх, по снегу бы сейчас пройтись, чтобы под ногами хрустел…

Наблюдать за нетрезвым хозяином было неприятно. А он бесцельно перебирал руками по столу, рассыпал и собирал в стопку какие-то бумаги, и речь его становилась всё более и более невнятной.

Тем временем Яшка вспоминал прошлый Новый год, а может, даже позапрошлый. Почти всегда он проводил эту ночь на праздничных мероприятиях во Дворце культуры, а если там не было концерта и можно было уйти, то его всегда приглашали друзья в весёлые домашние компании. Но даже не это вспоминалось сейчас, а то, как вместе со всеми он непременно шёл после застолья к ёлке на центральной площади. Там было полно людей, выпивших и добродушно-весёлых, которые беззлобно дурачились, катались в сугробах, кидались снежками, нестройно голосили песни. И над этим светящимся и сумбурным карнавалом всегда царила ночь с тёмным глубоким небом, с которого сыпались потоки и целые водопады снежинок.

Яшка посмотрел вверх, но сквозь решётку был виден лишь кусочек неба, освещенный окнами многоэтажек. Но небо всё равно было знакомым – по-прежнему глубоким и тёмным, с редкими звёздами и движущимися мигающими огоньками. Таким, каким оно и должно быть в этот волшебный час.

Раньше, перед самым Новым годом, он всегда по детской привычке загадывал желание. Желания, как правило, не сбывались, но Яшка все равно загадывал, будто с последним боем телевизионных курантов что-то в мире обязательно должно измениться…

Часы уже показывали пять минут первого. Сегодня загадать желание Яшка не успел. Он грустно вздохнул и снова посмотрел на Ави. Подложив руку под голову, хозяин спал за столом и во сне улыбался. В бутылке было пусто, и из опрокинутого разового стаканчика растекались последние капли недопитой водки.

На глазах у Яшки навернулись слёзы. Он полез в карман за платком, но случайно выглянул на улицу сквозь витрину и обомлел: медленно и неслышно падали крупные, словно вырезанные из лёгкой папиросной бумаги снежинки. Он этому даже не удивился, лишь сглотнул слюну, опустил голову на руки и уснул. Во сне Яшка улыбался, совсем как старый болгарин Ави, которому сейчас наверняка снился снег, и он всё ещё ходил по нему в своих старых детских рваных башмачках…

5. Сосиски и ведьма Барби

С этим малосимпатичным дядечкой Яшка познакомился тоже в отделении Министерства абсорбции, просматривая объявления о курсах для новых репатриантов. Его немного покоробило, когда дядечка, даже не представившись, обратился к нему, совершенно незнакомому человеку, на ты. Его реакцию дядечка сразу заметил и усмехнулся:

– Чего морщишься? Ты, приятель, наверное, ещё не знаешь, что мы, израильтяне, обращаемся не только друг к другу, но и ко всем подряд на ты? Сам-то, наверное, совсем недавно приехал в страну и ещё ни черта не врубился в наши суровые реалии?

– Ну, где-то так, – уклончиво ответил Яшка.

– А если так, то должен привыкать жить как израильтяне. Отвыкай от старых совковых привычек.

– От каких привычек мне нужно отвыкать? – заинтересовался Яшка, смерив его недоверчивым взглядом с головы до ног.

Дядечка высокомерно тоже смерил его взглядом и охотно продолжил:

– Советский человек, какой бы доход у него ни был, всегда живёт на широкую ногу. Даже если у него нет ни гроша за душой, то всё равно не отказывает себе ни в еде, ни в гулянках, ни в развлечениях. И это его главная проблема, потому что в Израиле нужно жить экономно и считать каждую копеечку, иначе…

– Что иначе? – не удержался Яшка и хмыкнул.

– Иначе тебе придётся совсем хреново. Вокруг тебя солнце, море, прекрасные девушки, масса соблазнов, а ты ходишь вокруг всего этого, облизываешься, как кот, но ничего не можешь себе позволить.

– А вы… ты всё себе позволяешь?

– Ну, как тебе сказать… Миллионером в Израиле я не стал, но и в долг жить не привык, потому что научился обходиться самым необходимым.

– Но море, солнце и девушек всё-таки себе позволяешь?

– напомнил Яшка его же слова.

– Солнце и море у нас бесплатно. Или почти бесплатно, – вздохнул дядечка, – а девушки… да ну их, девушек! У меня жена и сын… Нужно, повторяю, уметь жить экономно, тогда проблем не будет.

– И как жить экономно?

– Во-первых, меньше ходить по всяким магазинам и не реагировать на рекламные акции. «Купи три, а четвёртое получишь бесплатно» – ну зачем мне это четвёртое? Решил, предположим, закупить продуктов на неделю, составь список и иди в ближайшую продуктовую лавку. Приобрёл строго по списку – и дёру оттуда. А если станешь разглядывать товары на полках, то не удержишься и прихватишь что-то ещё. Во-вторых, та же картина с мебельными и одёжными магазинами. Не обязательно покупать себе новые электротовары и диваны со шкафами. Всё это можно в хорошем состоянии найти на помойках, куда перед каждым праздником израильтяне выставляют старые вещи. У них, видите ли, принято постоянно обновлять гардероб и мебель. Пуговка оторвана на блузке, немного облицовка поцарапана на кресле или уголок отбит у шкафа? Ничего страшного, руки у тебя есть, можешь сам подремонтировать, заштопать, приколотить. И всё будет как новенькое.

Увидев, что Яшка невольно поморщился, он поспешно прибавил:

– Эти люди прожили в стране лет по двадцать-тридцать и считают, что боженьку за бороду ухватили, вот с жиру и бесятся. Оттого и в долгах сидят, а грабителям-банкам это только на руку. И всех это устраивает, но только не меня. Принцип у меня такой – никаких ссуд не брать, в долги не влезать, минус на счету не допускать.

– Разве такое возможно? – усомнился Яшка. – Эти, которые по двадцать-тридцать лет в стране, в долгах как в шелках, но настроение у них прекрасное. А ты, брат, всегда в плюсе, и что-то не очень жизни радуешься… А ещё учить пытаешься, как правильно жить!

– Я ж тебе уже сказал: начинай экономить на всём, на чём можно. Свет без нужды не включай, лишнюю воду из крана не лей, общественным транспортом не пользуйся – пешком передвигаться полезней для здоровья, ну, а еда – на еде самая большая экономия…

– На еде?!

– Мы, например, всей семьёй съедаем максимум одну сосиску в день, и нам хватает! Сперва голодно было, а теперь привыкли. Посмотри, какая у меня фигура!

– Одну сосиску на троих?!

– Да, режем на три части, и каждому по кусочку. Три картошки варим – каждому по картошке. А вечером – чай с сахаром и печенье… Вполне здоровая и полезная пища. Не находишь?

После этих слов ни о чём разговаривать с ним Яшке больше не хотелось. А ночью после того разговора ему приснилась бедная сиротская сосиска, над которой они всей семьёй заносят острый нож, потом варварски разрезают на три части и едят, едят, едят её, терзают бедную зубами…

Утром же первое, что он подумал: может, существует всё-таки какой-то другой способ, кроме жёсткого и упрямого скупердяйства, стать успешным и самодостаточным в этой нелёгкой израильской жизни? Не экономить же в самом деле на сосисках!.. Способ, может, и существовал, только никто о нём Яшке пока не рассказал, хотя все вокруг что-то непрерывно советовали. А может быть, именно этот самый замечательный и верный способ держат в секрете.

Но с тех пор, когда Яшка ел сосиски, то старался их почему-то не резать, а откусывать и проглатывать побыстрее…

Наверное, у каждого репатрианта ещё долгое время после приезда случаются резкие перепады настроения – осторожный оптимизм сменяется отчаянной паникой, первые успехи на новой родине перемежаются с неудачами и напоминают редкие солнечные лучики, на которые тяжёлой мрачной волной сразу же накатывают грустные воспоминания о том, как хорошо и беззаботно жилось там, откуда уехали. А здесь – климат не тот, друзья не те, и всё не так, куда ни глянь… По-разному люди переносят этот нелёгкий период адаптации к новой израильской действительности.

Но, как бы там ни было, рано или поздно всё потихоньку приходит в норму, и начинаешь понимать, что не всё в конце концов так печально. На горизонте появляются просветы, и их всё больше и больше. А впереди – яркое израильское солнышко, жаркое и сияющее беспрерывно, которое, хоть и надоедает частенько, но всё равно лучше тех серых и бесконечных будней прежней неласковой родины – а сегодня уже постепенно становящейся чужбиной.

Словно новое пряное блюдо пробуешь на языке это привычное и обесцененное долгим употреблением слово «Родина», которое здесь обретает совсем иной смысл, нежели раньше. Только сейчас до конца начинаешь понимать, почему это слово нужно писать именно с заглавной буквы…

Уж чего-чего, а оптимизма Яшке не занимать, и он во всём и повсюду – особенно здесь, в Израиле, – старался видеть только положительное. Раз уж решился на такой решительный шаг, как перемена среды обитания, то держи гордую осанку, не раскисай при первых неудачах. К человеку с хорошим настроением и улыбкой на лице и отношение окружающих совсем другое.

А тут и подоспели вожделенные компьютерные курсы, которых он так долго и терпеливо ждал и, если говорить честно, почти уже на них не рассчитывал. Тем более, проводиться они будут на иврите, значит, можно и язык одновременно подтянуть.

Наверное, пора уже было заканчивать с ночными бдениями в магазине, но Яшка всё никак не решался сказать об этом Ави. Лучше уж его подготовить каким-то косвенным способом, чтобы тот сам понял и с миром отпустил своего верного охранника.

Однажды Яшка вдохновенно выдал хозяину бородатый еврейский анекдот про то, как в магазин с таким же, как у него, ассортиментом пришёл религиозный еврей и заявил, что хочет приобрести холодильник. Его тотчас обслужили, и он ушёл. Спустя два дня явился опять и заявил, что хочет купить ещё один холодильник.

– Но вы уже купили у нас холодильник! – удивился продавец.

– Да, – ответил религиозный еврей, – но тот для мясных продуктов, а мне нужен ещё для молочных.

Быстренько оформили покупку, и покупатель ушёл довольный. Но ещё через два дня явился снова и сообщил, что хочет купить третий холодильник.

– А этот-то для чего?! – ещё больше удивился продавец.

– А где мне хранить свинину?!

Анекдот, конечно, не шибко интеллектуальный и с длинной-предлинной бородой, но после него, как правило, смеются даже те, кто его сто раз слышал. Реакция же Ави оказалась совсем иной – он пригорюнился:

– Эх, почему такие покупатели встречаются только в анекдотах?! – потом посмотрел на Яшку долгим понимающим взглядом и вдруг проговорил: – Чувствую, ты собрался уходить от меня? Я не ошибаюсь?

– Почему вы так решили?

– Взгляд у тебя сегодня не такой, как всегда. Ну, что ж, я тебя понимаю и ждал этого. Желаю удачи…

Курс компьютерной графики – так звучало общее название – проходил в местной Михлале. Михлала – это среднее специальное учебное заведение, что-то вроде техникума на прежней Яшкиной родине. В Израиле в подобных заведениях обучаются тысячи молодых людей и получают первую инженерную степень. Правда, сегодняшний компьютерный курс в силу своей трёхмесячной продолжительности никакой степени в итоге не предусматривал, но со свидетельством о его успешном окончании можно уже приступать к поиску более серьёзной работы, нежели ночная охрана магазинов.

Состав учащихся на курсе оказался довольно пёстрым – от молодой мамаши, всё время спешащей к оставленным без присмотра деткам, до бравого отставного генерала, которому скучно сидеть на пенсии без дела, а изучение компьютера стало своеобразным развлечением. Был даже довольно успешный бизнесмен, владелец небольшого заводика в промышленной зоне, который изучал компьютер с одной-единственной целью – контролировать работу собственного бухгалтера, ибо всё делопроизводство в Израиле компьютеризировано, и позор тому начальнику, который не может общаться с компьютером. А бухгалтеры, по его утверждению, такие же пройдохи, как и в докомпьютерную эпоху. За ними нужен глаз да глаз.

Естественно, Яшка сразу завёл себе новых друзей. А как без них обойтись? Водить дружбу с отставными генералами или успешными бизнесменами он сразу не захотел, разумно рассудив, что общих интересов им не найти, зато сразу заприметил пару держащихся вместе мужичков, вероятно, знакомых друг с другом ещё до курсов. Они были ближе ему по возрасту и по душевному складу.

Первого звали Борисом, и был он весьма живописен – огромная растрёпанная копна рано поседевших волос и вечная козья ножка вместо сигареты в зубах. На вопрос о своей прежней профессии Борис отвечал, что он профессиональный безработный и хиппи, но, как выяснилось позднее, компьютер знал гораздо лучше всех в группе и даже иногда спорил с преподавателями о таких вещах, о которых никто слыхом не слыхивал. Борис находился в стадии перманентного развода с супругой, начатого задолго до отъезда, но переместившегося сюда и, вероятно, ещё очень далёкого до завершения. В Израиль Борис приехал из Сибири, которую искренне любил и, как признавался в порыве откровенности, никогда не покинул бы, если бы на отъезде не настояла стерва-жена.

Вторым оказался мужичок по имени Дмитрий, довольно невзрачной внешности, но сразу приковывающий к себе внимание своими бездонно голубыми глазами с огромными девчачьими ресницами на чисто выбритом морщинистом личике. Был он с Дальнего Востока, писал ностальгические стихи о родной сторонке и разбитой любви, но жил с женой, как сразу заявил, душа в душу и был, даже сам того не скрывая, абсолютным подкаблучником. В прежней своей жизни работал школьным учителем русского языка и литературы. Часто рассуждал о лирическом герое, который, судя по его стихам, сразу же выданным на прочтенье Яшке, как коллеге по перу, был полной его противоположностью. Но всё это преподносилось с таким непробиваемым упрямством школьного учебника литературы, что спорить с его доводами было бесполезно.

Познакомились поближе и подружились они в курилке. Борис заявил, что даже после окончания курсов, никакую работу искать не собирается, потому что не планирует надолго задерживаться в стране. Как только закончит бракоразводный процесс со своей мегерой, сразу же вольной птицей умчится назад в Сибирь, купит себе на какой-нибудь дальней заимке на берегу полноводного Енисея или не менее полноводной Оби избушку и будет жить припеваючи вдали от цивилизации. На вопрос, чем он будет там питаться, Борис беспечно махал рукой, мол, у тамошних крестьян можно спокойно покупать молоко и мясо, и всё это будет стоить ему копейки. Не то что в здешних грабительских магазинах. Чем он будет на своей заимке заниматься? Да ничем! Читать любимых Хайдеггера, Сартра, Барта и прочих философов, чьих имён Яшка даже не слышал. Что ему дадут эти мудрые книги, если он собрался жить среди простодушных и не склонных к философии пейзан, Яшка благоразумно спрашивать не стал, но ему сразу же очень захотелось поднять на смех доморощенного философа, этакого сибирского Робинзона Крузо, однако Дмитрий вовремя оттащил его в сторону, шепнув, что Борис от любых шуток по поводу его увлечения заводится с пол-оборота, моментально съезжает с катушек, и связываться с ним в гневе себе дороже.

– Они, философствующие, такие психи, что никаких границ не знают! – выдал он заключительный аргумент, с которым Яшка полностью согласился, хотя психов и философов у него в друзьях пока что не было. – Но пообщаться с ними всё равно крайне интересно!

И в самом деле, общаться с Борисом, погруженным в свои заумные космические мечтания, было нескучно. Во время занятий он то и дело вытаскивал из сумки какую-нибудь книгу и, не обращая ни на кого внимания, читал её. Зато во время перерывов непременно выдавал что-то оригинальное, будто заранее готовил домашнюю заготовку.

Так, например, он весьма критически оценил одну из дам, обучавшуюся в одной с ними группе. Видно, стерва-жена не полностью отбила у него интерес к противоположному полу.

Предметом его внимания оказалась довольно смазливая девица не первой молодости, тщательно имитирующая не только внешность, но и интеллект пресловутой куклы Барби. Толстый слой яркой косметики на лице, безумно длинные искусственные ресницы, при взгляде на которые у каждого начинали слезиться глаза, люрекс на маечке, джинсы в рюшечках и пистончиках, высоченные каблуки… Майя, так звали девицу, не только внешностью копировала свой идеал. Похоже, что и в голове у неё была точно такая же каша, как у любимого мультяшного персонажа. Вопросы, которые она чаще остальных задавала преподавателям, увы, не оставляли надежд на то, что с ней можно в обозримом будущем обсуждать Сартра или Хайдеггера.

Пару дней украдкой понаблюдав за ней со стороны, Борис выдал во всеуслышание, что в этой даме есть что-то дьявольское, и не только общение, но и нахождение с ней в одном помещении чревато для нормального человека всевозможными болезнями. Не говоря уж о непоправимом ущербе для рассудка. Сказано это было, конечно, чересчур смело и вызывающе, и Яшка даже попробовал заступиться за бедную куклу Барби, но Борис сразу обозвал его пластмассовым Кеном, кукольным приятелем этой дамы, мало чем отличающимся от неё по интеллекту. А кроме того прибавил, что лично у него от созерцания её красот моментально расстраивается желудок, чего никогда прежде не наблюдалось.

Можно было бы посмеяться на этим, и никакой Дмитрий не сумел бы удержать Яшку от хохота, однако проблемы, как ни странно, начались и у самого Дмитрия. Через неделю после начала занятий, он заявил, что у него резко ухудшилось зрение. Притом настолько, что он вынужден был записаться на приём к глазному врачу.

А дальше уже началась полная мистика. Побывав на приёме у врача, Дмитрий печально доложил друзьям, что у него обнаружили отслоение сетчатки и назначил срочную операцию. Если операция закончится неудачей – а в этом Дмитрий был почему-то уверен, – то он даже полностью ослепшим разыщет Майю и убьёт её. Если для этого понадобится осиновый кол, чтобы истребить дьявольщину, то он и его найдёт. Ясное дело, что становиться вторым поэтом Асадовым, лишившимся зрения по вине какой-то куклы Барби, ему совершенно не хотелось.

Но операция прошла успешно, и через три недели Дмитрий появился как ни в чём не бывало, однако с Майей с тех пор никто, кроме Яшки, в группе не общался. Чем чёрт не шутит, осторожничал каждый, вдруг она и в самом деле ведьма. А осиновый кол в Израиле найти довольно трудно, потому что это дерево здесь не произрастает…

6. Волшебная Каббала

Так или иначе, но если человек изначально не планировал, получив все положенные выплаты от государства, малодушно слинять на сибирские просторы, наподобие Бориса, то волей-неволей обстановка заставляла переламывать себя и становиться настоящим израильтянином, какими бы необычными и странными ни казались поначалу местные жители и их нравы. Может быть, многие вещи, вполне привычные для коренного жителя, казались дикими и нелогичными репатрианту, но со временем становилась более понятна своеобразная философия средиземноморской восточной жизни со всеми её плюсами и минусами, а ещё спустя некоторое время уже начинало казаться, что это единственно возможный способ нормального выживания и комфортного существования. И, как ни странно, не только здесь, на Ближнем Востоке.

Постепенно и не без внутреннего сопротивления Яшка выводил для себя некоторые правила и закономерности, облегчающие жизнь в здешних реалиях. То, что поначалу казалось странным и диким, теперь уже просто веселило и вызывало улыбку. Но не отторжение.

Адаптацию бывших советских граждан к израильской действительности он для себя даже проиллюстрировал отношением новых израильтян к деньгам и покупкам.

Выглядело это примерно так:

Уровень 1 – цены переводятся в доллары, затем в денежные единицы своей прежней родины по курсу на момент приезда, в итоге ничего не покупается из-за кажущейся дороговизны. На горизонте начинает маячить та же пресловутая сосиска на семью в сутки, но, слава богу, до неё дело так и не доходит. А ведь в планах всё ещё стоит на первых позициях покупка квартиры, машины и поездки по европам. Короче говоря, выносится промежуточный вердикт: незачем пока размениваться на мелочи – набираемся терпения и выжидаем.

Уровень 2 – перевод цен заканчивается уже на долларовом эквиваленте, но серьёзные покупки по-прежнему не совершаются, потому что важней всего теперь не сама стоимость покупки, а рост или падения завтрашнего курса валют. На этом уровне каждый волей-неволей превращается в прошедшего огни и воды экономиста, мудро и печально поглядывающего с высоты своих несуществующих пьедесталов на копошащуюся у ног массу неразумных потребителей. Ну или проще говоря, наш человек превращается в прожжённого биржевого брокера-барыгу, старающегося не упустить перспективную маржу, но за неимением средств, взирающего на всё со стороны.

Уровень 3 – цены уже худо-бедно устраивают, потому что за долларом всё равно не угонишься, а хочется выглядеть не хуже соседа, приехавшего на пару лет раньше тебя и что-то уже успевшего. Пресловутая сосиска на семью в сутки забывается уже навсегда. Какие-то серьёзные покупки мало-помалу совершаются, а какие-то по-прежнему нет. Квартиры, машины и европы становятся чуть ближе, но всё равно пока недостижимы из-за отсутствия стабильной высокооплачиваемой работы, приносящей деньги в нужном количестве. На философский вопрос Остапа Бендера «Сколько вам, Шура, нужно для полного счастья?» ясного ответа пока нет, но циферки уже щёлкают во внутреннем калькуляторе.

Уровень 4, высший и почти финальный, – а вот теперь-то уже гребём всё подряд по-настоящему, потому что отыскивается более или менее приличная работа, а желание выглядеть не хуже других израильтян, даже тех, кто прожил здесь всю свою жизнь, оказывается важнее банковского курса и нередко затмевает здравый смысл и природную осторожность. Иногда неумеренный аппетит всё же тормозится нехваткой нулей в сумме на банковском счету, но и с этим наш человек начинает бороться весьма успешно. За неимением наличности покупает, покупает, покупает и покупает на кредитную карточку, пока неожиданно не выясняет, что она не резиновая. Однако финансовый крах пока не наступает, и всё рано или поздно устаканивается каким-то совершенно непонятным мистическим способом. Это вам, братцы, Израиль, а не какая-нибудь отсталая африканская страна… Сие долгожданное и немного запоздалое открытие подпитывало, подпитывает и будет подпитывать в дальнейшем наш неистребимый потребительский оптимизм!

И никаких других уровней больше не надо…

С первого дня Яшка понял, что чем активней он станет внедряться в здешнюю жизнь, тем легче ему будет искать в ней своё место – беседовать с людьми, предугадывать ход их мыслей, рассчитывать поступки. И если он на чём-то прокалывался по незнанию или по неумению, – кого, спрашивается, миновала сия скорбная чаша? – то последствия будут всё-таки не такими катастрофическими и трагическими. А со временем и проколов почти не случится.

Руководителем местного музыкального коллектива ему, безусловно, не стать. Сколотить группу из приехавших, как и он, музыкантов, ему, может, и удалось бы, – благо, желающих вернуться к своей музыкальной профессии немало, – но нужна ли кому-то в Израиле музыка российских танцплощадок, если даже местные музыканты, исполняющие востребованную восточную музыку, называемую «мизрахи», не очень-то сильно жируют на немногочисленных концертных площадках маленькой страны?

Нет, к музыке он точно не вернётся. Больше это не его стезя. Мог бы, наверное, ещё писать тексты для песенок на иврите, но – увы, для этого нужно иврит выучить хотя бы до свободного им владения, а этого всё ещё нет…

Искать работу инженера? В этой сфере шансов у него наверняка больше, только стоит ли менять шило на мыло? Инженером он поработал на прежней родине, и ещё там понял, что это тоже не его стихия. Если говорить положа руку на сердце, ему ещё тогда показалось, что ступеньки, по которым он поднимался или его автоматически поднимали в конструкторских бюро, совсем не для него, ведь нельзя быть успешным в чём-то и одновременно относиться к этому с прохладцей, как к чему-то вынужденному и необязательному. А ведь именно так оно и было. Дело, которому себя посвящаешь, обязательно должно стать любимым, и лишь тогда оно начинает приносить радость и настоящую пользу…

Литература? Может быть, литература… Вот только бы поднакопить побольше сюжетов на местном материале, которые пригодятся для будущей книги. А их, этих сюжетов, вон сколько вокруг, только успевай записывать и не пропускай их мимо внимания. Поэтому Яшка в последнее время стал носить с собой блокнот, который доставал в самые, казалось бы, неподходящие, но интересные, по его мнению, моменты и записывал мысли, мелькнувшие в голове. И пускай окружающие недоумевают, а порой даже вертят пальцем у виска. Он-то прекрасно знал, что стоит отложить фиксацию этой мелькнувшей мысли на более удобное время, и она меркнет, забывается, а хуже всего, если не забывается, но интерес к ней попросту ослабевает. Сочинение будущего текста невозможно без куража, без подъёма. Вялое и неторопливое записывание – и он это не раз проверил на практике! – всегда приводит к многословной и скучной словесной жвачке, читать которую никто не станет…

Это была интересная и захватывающая игра, которая его увлекала. Он так и называл записывание мыслей – игрой, в которой не всегда оказываешься победителем, но и не терпишь сокрушительного поражения. А кроме того, уже чувствуешь, что с каждым разом мысли приходят всё интересней и интересней, а излагать их и править для будущего текста всё проще и занимательней. Эта «игра» затягивала как наркотик, и отказаться от неё он уже не мог…

И всё равно он не переставал постоянно ощущать какой-то непонятный внутренний дискомфорт. Не были ему до конца понятны все тонкости и повороты новой жизни, и не считал он себя полным хозяином самому себе, каким должен быть человек, свободный и независимый, посвятивший жизнь творчеству. Раньше в России этого чувства почему-то не возникало, хоть он и не работал над текстами так напряжённо, как здесь. При всей тамошней неустроенности и постоянно подстерегающей, как казалось, какой-то неведомой опасности, он был всё-таки более уверенным в своих силах и раскованным. Отчего – тоже совершенно непонятно. Может, от того, что там он находился в привычной языковой среде? Иврит же, каким бы родным и исконным ни казался, всё равно оставался языком, в котором он не чувствовал себя свободно. Общение общением, но творчество – это совсем другое…

Впрочем, тот же мохнатый философ Борис очень быстро объяснил этот дискомфорт как неизменное состояние ностальгии. Хорошо это или плохо, трудно сказать, но любой приехавший сюда непременно проходит сквозь такую ломку, и у каждого она протекает по-своему. У одних проходит стремительно и безболезненно, а других мучит и грызёт годами. А есть и те, кто от неё до конца не избавляется.

И вообще, как на неё ни посмотри, ностальгия – жуткая штука. С ней трудно бороться, но излечиваться от неё всё же необходимо. Даже вышибать клин клином, если добром не получается. Как? Искать позитив в том, чего твоя душа до поры до времени не принимает. И непременно такой позитив обнаруживается, если искренне его ищешь. Не сумеешь себя перебороть, значит, дальше жить в этой стране и становиться в ней своим просто невозможно, как ни насилуй себя. Остаётся лишь бежать в Сибирь на заимку пить молоко и читать книги.

Других вариантов категоричный Борис Яшке не предлагал, потому что и сам не знал. В мудрых философских трудах об этом, ясное дело, пока не написали… Но эту свою теорию он очень ловко подгонял под оправдание своего будущего отъезда.

Как-то топал Яшка по улице без цели, очередной раз печально раздумывая о прежней родине, и навстречу ему попался пьяный в доску небритый и неряшливый мужик с разбитой рожей и с ярко выраженными первичными половыми признаками, выглядывающими из расстёгнутых штанов. И такие кренделя этот нетрезвый дядька выписывал, что невольно вызывал улыбку. Все препятствия на пути оставляли на нём неизгладимые отпечатки. Через каждые два шага – трёхэтажный мат, через каждые три шага – четырёхэтажный, и далее по нарастающей. Люди шарахались от него, но… не осуждали, а лишь посмеивались. Настолько это выглядело комично на фоне окружающих его трезвых и благообразных прохожих.

Сперва Яшка прошёл мимо, отвернувшись, потом притормозил и оглянулся. Стыдно в этом признаваться, но от созерцания алкаша ему неожиданно так похорошело и так от души отлегло, что показалось, будто он на мгновенье в родной сторонке побывал, воздухом необъятных просторов подышал, к животворным источникам и к самому себе прежнему прикоснулся…

И никакой после этого ностальгии больше не осталось. Как рукой сняло. Вот какой простой способ борьбы с ностальгией отыскался.

Неправ оказался самодеятельный философ Борис со своей премудрой философией, ох как неправ. Излечивается ностальгия – притом гораздо проще, чем кажется…

Так или иначе, при размышлениях о своём месте в современной израильской жизни всё чаще в Яшкиной голове возникали мысли об иудаизме, о котором с самого приземления в аэропорту он почти не вспоминал. Даже несмотря на то, что жить среди религиозного населения Яшка не мог и не собирался. Тем не менее обойти стороной этот вопрос было невозможно. Неполным и обеднённым было бы его существование в стране, если бы он, по примеру некоторых недальновидных соплеменников, резко противился даже мыслям о своих религиозных собратьях. Прежде-то он уже пробовал изучать Тору с рыжебородым раввином Ициком, но очень многое из выученного им вызывало уже тогда если не внутренний протест, то по крайней мере некоторое неприятие. Не на все вопросы готов был ответить Ицик, а может, что-то и недоговаривал. А вероятней всего, просто не знал, что ответить…

Избранный народ? Почему избранный и почему именно евреи? Первое, что отвечают: так повелел Всевышний. Странный аргумент, которому нет доказательств, кроме разве что указаний на священную книгу и авторитет наставников. Между прочим, каждый народ в своей мифологии считает себя таковым. Даже какое-нибудь крохотное племя с островов Океании, живущее в каменном веке, уверено, что именно ему высшее божество предопределило быть первым среди народов… Ицик возмущался крамольным Яшкиным сравнениям, приводил неоспоримые аргументы – но таковыми они были только в его глазах, не более! Яшка же старался с некоторых пор его не дразнить, поэтому формально соглашался или отмалчивался, а в душе… Единственный не совсем понятный намёк, который дал раввин, заключался в том, что избранность – это вовсе не подарок свыше какому-то определённому народу, а обязанность неустанно и безостановочно совершенствоваться и расти в духовном плане. Подавать пример верного служения и нести свет в этот мир. Как это делать и какими качествами для этого необходимо обладать, оставалось для Яшки пока загадкой…

Здесь в Израиле, когда Ицика рядом уже не было, а вопросы всё равно оставались, и число их росло не по дням, а по часам, Яшка решил наконец сесть и самостоятельно во всём разобраться. Найти для себя мудрого наставника, наверное, здесь это было бы несложно, но пришлось бы снова спорить и не соглашаться, а этого он не хотел. Для него самый спокойный и короткий путь – самостоятельно сесть за книги и неторопливо, без шума и нажима, искать ответы. До всего доходить собственным разумом. Меньше всего ему хотелось сейчас тратить время на споры и препирательства…

В одном из книжных магазинов ему попалась популярная книга по Каббале. Он уже знал, что есть немало людей, серьёзно занимающихся этой странной и таинственной наукой, о которой ходит много разговоров. И даже знал, что традиционные чёрные шляпы из многочисленных иешив не сильно её жалуют. У этих-то ребятишек круг интересов ограничивался бесконечным заучиванием Торы и Талмуда, а всё, что выходило за рамки традиционного многовекового изучения и толкования первоисточников, считалось ненужным и даже вредным. Может быть, то, чем занимается эта бодрая гвардия чёрных шляп, и было на самом деле интересным и поучительным, но учёба ради учёбы Яшку явно не устраивала, а вот Каббала, судя по отзывам, подводила человека к таким неимоверным глубинам познания, что даже сознание у него менялось. И, что важнее всего, не было в Каббале никакого колдовства и чародейства, о которых ходило множество слухов и легенд среди людей неискушённых, а была она сродни точным наукам – математике, физике, химии. Это было ещё более загадочно, чем всё, что он уже знал об иудаизме.

Понятно, что с наскока Каббалу изучать не начнёшь, но этого в планах Яшки пока не было. Ему достаточно было лишь приоткрыть дверцу, чтобы выяснить: стоит ли этим заниматься в будущем, когда он дозреет до необходимости спокойного и неторопливого изучения. При всём своём авантюрном складе характера он всё-таки не спешил с головой бросаться в этот – как бы поточней сказать? – омут…

Купленную книгу он прочёл запоем, почти не отрываясь. Прочёл, а потом надолго задумался. Может, и не всё ему было понятно в ней с первого прочтения, но образность языка Каббалы поразила его в самое сердце. Мысли, выдаваемые в книге простым, почти разговорным языком, были современны и актуальны, а главное, не нуждались в разъяснениях и многочисленных ссылках на первоисточники. Логика и здравый смысл были тут главным аргументом.

Яшка ходил из угла в угол и почти вслух проговаривал про себя отдельные фразы, врезавшиеся в память. Такого раньше с ним не случалось. Это была не поэзия, хотя столько здесь было образного и поэтического…

Ему сразу понравилось, что Каббала сравнивает человека с неким виртуальным сосудом. С этого и начинала выстраиваться мудрая и глубокая аллегория мироустройства. Поначалу человек как бы представляет собой совершенно пустой сосуд. Ну нет в нём ничего изначально – ни разума, ни понимания ближнего, ни опыта существования в этом мире! Всему предстоит научиться, всего предстоит набраться. Грубо говоря, даже на глупца этот человек пока не тянет. У глупцов-то испокон веков есть стойкие и незыблемые убеждения, изменить которые никому не под силу. Дурацкие – но убеждения. А тут каждый из нас – пуст и девственно чист.

Однако проходило какое-то время, – для каждого своё, – и человек, вволю насытившись своей пустотой, неожиданно осознавал, что дальше так жить невозможно и постыдно.

И это происходило даже помимо того, хотел он этого понимания или нет. Следом срабатывал безотказный механизм: сосуд сам собой начинал наполняться. Чем? Всем подряд, что попадётся под руку, лишь бы побольше и поскорее. В детали Яшка вдаваться не стал, да это и не столь важно, ведь он знал по себе, что не только доброго и полезного, но и мусора из совершенно ненужных, а то и просто вредных и опасных вещей в каждом из нас за долгие годы скапливается предостаточно. Стандартный джентльменский набор из благоприобретённых достоинств и низкопробных пороков. Куда уж без этого комплекта!

Наконец сосуд наполнялся под завязку. Больше в нём места не оставалось. Тут бы радоваться, что ты теперь вполне состоявшийся человек со сложившимися взглядами и интересами, и больше тебе ни одной капельки новых знаний в себя не втиснуть, но… именно сейчас и происходило самое интересное и важное!

Человека неожиданно начинали одолевать сомнения: а того ли, что действительно требуется для жизни, ты, дружок, набрался? То есть всё теперь выглядело так, будто ты с голодухи наелся того, что ближе лежало, или первого, что попалось под руку, а потом вдруг выяснил, что самых вкусных яств даже ещё не попробовал! Просто не дотянулся до них, хватая всё подряд.

И сразу после этого происходил… скажем обтекаемо и без ярких физиологических картинок, выброс съеденного наружу, а за ним последующий приём действительно нужного, вкусного и полезного. Без своего содержимого сосуд существовать уже не может! Вот такие гастрономические аналогии…

И это был новый уровень постижения стоящих в основе всего добра и зла, вредного и полезного, с чётким осознанием того, что действительно тебе необходимо из попадающегося в поле зрения, а без чего можно обойтись. Человек словно ступал на лестницу, делая первые шаги на ступеньках осторожно и с опаской, но за этим пока что низовым уровнем уже открывались новые, ведущие только вверх ступеньки-уровни, и их впереди бесчисленное множество…

Что происходит дальше, Яшка пока из книги не вычитал. Да он и не стал форсировать раньше времени события. Нужно основательно переварить хотя бы прочитанное. Ведь, если говорить честно, он, следуя аналогии, пока находился в процессе первоначального поглощения вышеозначенных яств (так, вероятней всего, и было!), то есть сосуд, даже без его ведома, уже извергал из себя ранее накопленное, и неизвестно, сколько времени теперь будет заполняться новым содержимым…

Если это в действительности так, то и повода для всегдашнего уныния больше не оставалось. То, что происходило с ним, было странным и необычным, но очень нравилось. Жизнь приобретала новые яркие краски…

…В час ночи на уснувшей тёмной улице многоголосый вопль, сперва истошный и бесформенный, но постепенно выстраивающийся в хор, стройный настолько, насколько позволяло количество выпитого его участниками спиртного. Можно было даже различить мотив популярной арии Каварадосси из «Тоски» Пуччини, притом… на чистейшем итальянском языке.

– Ничего себе! – возмущалась Ира, ворочаясь на подушках. – Раньше по пьяни вопили «Шумел камыш…», «Ой, мороз-мороз…», максимум «Три белых коня…», а теперь вон что запели… Израильский климат на этих выпивох повлиял, что ли? Меломаны хреновы! Бедный Каварадосси…

Яшка молча лежал рядом и боролся с желанием заткнуть уши или встать и выйти на улицу, чтобы набить рожу кому-нибудь из любителей ночного оперного пения. Жаль, наверное, что Каббала не позволяла предаваться гневу и размениваться на подобные глупости – переходить на такие животные желания. А выйти и отлупить кого-то ой как хотелось!

Оказалось, что многие жильцы из их дома испытывали те же «каббалистические» сомнения и приземлённые желания разобраться с нарушителями тишины…

Позже выяснилось, что кто-то из наших соотечественников в соседнем доме пригласил на семейное торжество знакомых репатриантов из Италии, а там – традиционное славянское застолье, которое всегда заканчивается разудалым пением народных песен по дороге домой. Напоить-то итальянцев на вечеринке напоили, а слов русских песен не подсказали, вот они и были вынуждены обходиться своими оперными ариями. Своих-то застольных у них, по всей вероятности, не было. Или застолья не были такими разудалыми…

Создавалось такое впечатление, что в Израиле по ночам мало кто спит. Повсюду идёт жизнь – где-то разговаривают, да так, что слышно во всех окрестных домах, по дорогам проносятся машины с ревущими динамиками, а кто-то вообще, дождавшись вечерней прохлады, выползает всем семейством из душных квартир проветриться и обменяться новостями. Но это касается только коренных израильтян. Наши же репатрианты после рабских трудов на местных плантациях спят как суслики…

А вот ещё. В вечерней так и не наступившей тишине разносится одинокий тоскливый лай. Может, спать он особо и не мешал, но на сердце становилось отчего-то так одиноко и тоскливо, что Яшка не выдержал и выскочил на улицу.

Перед соседним домом расположился на скамейке пожилой эфиоп в своей белой традиционной марлевой накидке и, подняв голову кверху, старательно… лаял. И каждый раз при этом прислушивался к качающемуся между домами эху, печально покачивая головой. Постоял Яшка около него минуту, но ничего не сказал и отправился домой досыпать…

Может, он всё-таки чего-то недопонимал в этой жизни? Всё же пока складывалось и у него, и у этого незнакомого старика-эфиопа нормально. Без особых взлётов, но и без катастрофических падений. Тут бы радоваться и благодарить судьбу… а почему-то не получалось. Лучше получалось грустить о чём-то непонятном.

Присесть с ним рядом, что ли, и тоже протяжно полаять, а то и повыть на луну?.. Честное слово, и такое иногда хотелось! Было дело…

7. Ласточки над Синаем

На мировом литературном небосклоне современный Израиль проявил себя довольно слабо. Если взять Нобелевских лауреатов в области литературы, то кроме Шмуэля Йосефа Агнона ни одного писателя Нобелевского ранга среди израильтян больше нет. Есть, конечно, лауреаты-евреи из других стран, но это, согласитесь, слабое утешение. К Израилю они не имеют ровным счётом никакого отношения.

Можно вспомнить, конечно, десяток-другой имён пишущих израильтян, известных мировой читательской аудитории, но говорить о том, что они входят в мировую писательскую элиту, увы, едва ли возможно. В их число, к сожалению, ни один русскоязычный автор не входит.

Если, скажем, поинтересоваться у какого-нибудь среднестатистического англичанина или француза о том, кого из израильских писателей он знает, тот недоумённо разведёт руками. Правда, среднестатистический израильтянин также не всегда сможет ответить, кого из современных английских или французских писателей он знает или хотя бы слышал. И это признание будет вполне искренним и чистосердечным. И ни в коем случае не в отместку. Не от каждого же мы требуем знание дифференциального исчисления в математике или хотя бы закона Ома в физике! А знания литературных имён – тем более.

Зато о внутреннем литературном рынке можно с уверенностью сказать, что количество поэтов и прозаиков на душу населения в Израиле гораздо выше, чем где-нибудь. Особенно среди русскоязычных авторов. Притом, в отличие от собратьев из литературной метрополии, рамками русской грамматики и стилистики они нисколько не отягощены и чувствуют себя в русской словесности как пресловутый слон в посудной лавке. То есть совершенно привольно и свободно, не обращая внимание на правописание и не заморачиваясь культурой речи и литературными традициями. Все эти условности оставлены ими как ненужный хлам на прежней родине.

Об этом Яшка догадывался ещё в России по попадавшим в его руки книжкам израильских литераторов. Хотя и среди исконных российских авторов, насколько известно, весьма редко попадались такие, кто писал бы абсолютно грамотно. Хочешь того или не хочешь, но сразу возникало подозрение в том, что предки этих грамотеев не сильно заморачивались чистотой славянской крови, и кого только в родословной не было намешано… Хуже всего, если выяснялось, что в их жилах побезобразничала струйка еврейской крови. Уж этого-то гордящиеся своим незамутнённым происхождением объездчики пегасов вынести никак не могли. Они вычисляли пресловутую еврейскую струйку друг в друге скрупулёзно и дотошно, дабы при случае побольнее куснуть конкурента. Если же после всех генеалогических перипетий карта успеха по-прежнему им не выпадала, то шли другим путём. Обладатели пресловутой струйки смело пользовались возможностями, открывающимися наследникам тщательно скрываемого еврейского дедушки. Когда в наличии волшебного дедушки убедить не шибко бдительный Сохнут худо-бедно удавалось, то автор, обойдённый вниманием российских издателей и читателей, незамедлительно отбывал на Землю обетованную, где, по всеобщему ошибочному мнению, свободному творчеству открывалась широкая зелёная улица. Коли стать пророком в своём суровом отечестве не удалось, то, может, на земле пророков пророчествовать окажется легче и сытней? А пророк в изгнании, сами знаете, котируется в определённых кругах интеллигенции куда выше, нежели пророк домашнего, израильского разлива. Как те же самые шотландские виски в сравнении со своим кустарным аналогом-самогоном…

В Израиле приехавшие авторы тотчас сбивались во всевозможные литературные группы, чтобы с удвоенной энергией вопить на каждом углу о засилии ивритоязычных бездарностей и о тотальной дискриминации великой русской или уже не совсем русской, а скорее русскоязычной литературы. Она, эта литература, как известно, якобы имеет глубокие библейско-еврейские корни, и эти корни непременно завянут на неласковой местной почве, если их не удобрять денежными вливаниями, дармовыми семинарами в курортных зонах, субсидированными изданиями и бесплатными помещениями для еженедельных творческих тусовок.

С первого дня пребывания в Израиле Яшка чувствовал почти физическое неудобство из-за того, что его литературные таланты до последнего времени оставались невостребованными. Впрочем, не он один испытывал подобные страдания. Творческий человек – он как клинок в ножнах. Если его не используют по назначению, то быстро ржавеет и больше не блестит на солнце.

Наверняка в его городе, предположил он спустя некоторое время, при достаточно большом количестве русскоязычного населения существуют какие-нибудь литературные студии. В управлении абсорбции ему дали телефон самого крупного городского литературного объединения, которым руководил местный поэт и расчётливый скандалист Вонтюковский, но сразу предупредили, что на вопрос Вонтюковского, состоит ли он в каком-либо другом литературном объединении, ни в коем случае не отвечать положительно. Ибо есть тут, кроме студии Вонтюковского, ещё одно активно действующее литературное объединение кавказских евреев, упоминание о котором вгоняет маэстро в чёрную меланхолию и буйное неистовство. На всякий случай Яшка взял телефон и этого объединения – мало ли как сложатся отношения с главным городским русскоязычным литератором.

Расчётливо прикинув, что с местным классиком лучше знакомиться на закуску, Яшка поначалу направил стопы к кавказским аксакалам-сочинителям. Несколько раз побывав на отдыхе на Кавказе, он полюбил этот благодатный край и его жителей за гостеприимство и хлебосольство. Вот уж с кем не будет никаких проблем общаться, мудро рассудил он, разыскивая студию в одном из старых кварталов города.

Искать пришлось долго, но в конце концов он обнаружил над белой бетонной будочкой бомбоубежища выцветший на солнце фанерный щит, на котором крупными неровными буквами было выведено «ЛИТЕРАТУРНАЯ СТУДИЯ ВЫХОДЦЕВ С КАВКАЗА им. МАХМУДА ЭСАМБАЕВА». Тяжёлая металлическая дверь оказалась запертой на большой висячий замок. Яшка в нерешительности потоптался около двери и огляделся по сторонам.

Бомбоубежище находилось посреди большого пустынного двора, окружённого стандартными четырёхэтажными коробками домов. Чахлые акации, казалось, прижимались к стенам, чтобы не сгореть до конца на раскалённом солнцепёке. Лишь щит не боялся израильского климата, символизируя, наверное, кавказскую несгибаемость и готовность зазеленеть молодыми побегами, едва на него когда-нибудь прольётся хоть капля скудной небесной влаги. Но небеса на влагу, как видно, в этом дворе скупились.

– Кого, дорогой, ищешь? – раздался за спиной женский голос.

Яшка оглянулся и увидел полную седую старуху в чёрной одежде и косынке, опирающуюся на крючковатую палку.

– Авраама Авраамова, – сказал он, сверившись с бумажкой. – Он, кажется, руководит литературной студией?

– Чем он руководит, мне не ведомо, – уклончиво ответила старуха, – но ключи у него, точно.

– А когда он придёт?

– Когда захочет, тогда и придёт! – казалось, старуха сразу утратила интерес к незнакомцу. – Он по вечерам тут собирается с мужчинами, когда прохладней становится. А сейчас он отдыхает…

– Адресок не дадите?

– Почему не дам? Дам… – старуха смерила его взглядом с головы до ног и, на всякий случай, перешла на вы. – А зачем он вам? Кто вы такой будете?

– Да так… – замялся Яшка. Уж очень ему не хотелось выглядеть в глазах старухи совсем зелёным репатриантом. – Мне в управлении абсорбции посоветовали с ним встретиться.

Минуту старуха размышляла, потом заорала во всё горло, не сводя взгляда с Яшки:

– Авраам! Авраам!

– Что тебе надо, женщина? – эхом донеслось с одного из балконов.

– Проверяющий приехал! Спускайся скорее!

– Сейчас!

Через мгновение из подъезда, как чёртик из табакерки, выскочил невысокий седой старик с чёрными по-чапаевски закрученными усами. Старик был в белой рубахе с длинными развевающимися рукавами, которую на ходу запихивал в чёрные брюки с расстёгнутой ширинкой. При этом он умудрялся в одной руке держать сандалии, а в другой – войлочную фуражку-аэродром с большим козырьком.

– Вах! – закудахтал старик. – Почему, дорогой, не позвонил заранее? Если бы я знал, что ты приедешь, людей собрал бы, шашлыков бы на мангале пожарили, музыку бы организовали. Почему не позвонил? Проверяющим мы всегда рады!

– Я не проверяющий! – смутился Яшка, которому этот колоритный аксакал сразу понравился.

– А кто тогда?

– Журналист, – неожиданно для самого себя соврал Яшка.

– Тем более! Для газеты про нашу студию писать хочешь?

– Нет, лично для себя хотел познакомиться с вами…

– Не обманываешь? – старик заправил рубаху, застегнул на ногах сандалии и водрузил на голову фуражку.

– Хотите документы посмотреть?

– Ай, документ своей любовнице показывай! Зачем сказал, что ты проверяющий?

– Я не говорил.

– Так чего ты тогда хочешь?

– Просто посмотреть, чем вы тут дышите, что пишете, и вообще…

Старик озадаченно стал копаться в собственных усах и наконец принял соломоново решение:

– Приходи вечером, дорогой, тогда и поговорим. С людьми познакомлю, посидим в компании, побеседуем… – он подозрительно посверлил его орлиным взглядом и не удержался, спросил ещё раз: – Так ты точно не проверяющий?

Окинув взглядом пустой двор, Яшка отправился восвояси. А за спиной старик громким шёпотом уже отдавал приказы старухе:

– На всякий случай, замаринуй мясо, сбегай за овощами и вином, а я людей предупрежу – что-то этот человек мне не внушает доверия! Точно его к нам подослал шакал Вонтюковский!

– Он сказал, – громко шепелявила старуха, – что его послало министерство абсорбции!

– Вот оно значит как! – радостно выдохнул старик и даже закашлялся. – Что же ты сразу не сказала, женщина?! Тогда я пойду сам мясо мариновать – тебе не доверяю. А за вином пусть сходит Эфраим, сейчас ему позвоню…

Он вытащил из кармана сотовый телефон и, с опаской поглядывая Яшке вслед, принялся отдавать дальнейшие указания по встрече дорогого гостя.

По всем параметрам вечер в литобъединении кавказских евреев имени Махмуда Эсамбаева обещал пройти на высшем уровне. Тяжёлая металлическая дверь бомбоубежища была распахнута настежь, и около неё посадили на табуретку седого аксакала абсолютно библейской наружности, чтобы отгонял собак, привлечённых вкусными запахами изнутри. У дверей на мангале жарились шашлыки, и стоял переносной столик, на котором уже знакомая Яшке старуха ловко резала овощи для салатов.

– Заходи, дорогой! – навстречу Яшке из бомбоубежища выбежал Авраам Авраамов, опять заправляющий рубаху в штаны, и заключил его в цепкие объятия. Яшка попытался высвободиться, но не смог.

Вход в бомбоубежище представлял собой небольшой тамбур с туалетом без двери. Спустившись по крутым ступенькам, посетитель мог видеть довольно ухоженный зал с полом, застеленным зелёным войлоком, белыми крашеными извёсткой стенами и громадными вентиляторами, разгоняющими душный сырой воздух. Посреди зала стоял круглый стол на толстых львиных лапах, вокруг которого в ожидании начала мероприятия уже сидело десятка полтора мужчин. Перед каждым лежала стопка листов, а посреди стола стояло несколько бутылок с соком и газировкой.

– С чего начнём, дорогой? – ласково пропел Авраам, выпуская Яшку из объятий. – Как скажешь, так и сделаем. Желание гостя – закон!

– Я не ожидал такого приёма, – засмущался Яшка. – К чему всё это?

– У нас всегда так! Ты на Кавказе был? Гостям мы рады, – Авраам хлопнул в ладоши, призывая к тишине, и провозгласил: – Сперва мы немного расскажем о себе, потом наши поэты почитают стихи, а потом… – он хитро подмигнул. – А потом познакомимся друг с другом поближе. Беседер?

Яшка уже знал это волшебное слово «беседер», которое в Израиле означает всё что угодно – от вопроса до утверждения, от восторга до угрозы. Вплоть до самых сокровенных твоих желаний. И если тебе вообще нечего сказать, то выдай его поэмоциональней собеседнику – и тебя поймут без лишних слов.

Он скромно присел на свободный стул у стены, но его почти силой пересадили во главу стола. Выдержав для торжественности минутную паузу, Авраам приступил к заранее заготовленной речи, которую наверняка произносил уже не раз и потому обходился почти без бумажки:

– Братья и сестры! Мы приехали сюда из снежных предгорий седого Кавказа строить… э-э… наше любимое сионистское отечество. Каждый из нас привёз сюда частицу души в горах… нет, частицу гор в душе… нет, ну, в общем, вы меня поняли, и эти частицы по-разному отражаются на нашем творчестве, вот! Литературное объединение имени великого сына Кавказа заслуженного артиста и, несмотря на это, хорошего человека Махмуда Эсамбаева…

– Простите, – подал голос Яшка, осмелевший в ожидании угощения, – а почему именно – Махмуд Эсамбаев? Насколько я помню, он танцор и не имел к литературе никакого отношения…

– Это потому, дорогой, – нисколько не смутился Авраам, – что до открытия нашей студии в городе уже существовал ансамбль танца выходцев с Кавказа имени Расула Гамзатова. Что нам оставалось делать? Вот мы и взяли себя имя другого замечательного сына гор. Он, дорогой, тоже поэт, только в танце!

– Но на Кавказе есть и другие поэты, – Яшка хмыкнул и блеснул эрудицией, – например, Сулейман Стальский…

– Ай, дорогой, о чём ты говоришь? У нас каждый второй мужчина – поэт! А отплясывают наши зажигательные танцы вообще все! – отмахнулся Авраам. – Лучше поскорее послушаем присутствующих авторов, а потом ты нам что-нибудь расскажешь о себе, о своей жене, детях, да? Свои стихи почитаешь, если захочешь…

– Давайте послушаем, – согласился Яшка.

– Первым я приглашаю выступить нашего уважаемого ветерана Эльдара Эльдарова, между прочим, бывшего заместителя начальника крупного строительного треста и большого ударника социалистического труда, а ныне заслуженного пенсионера и нетрудоспособного инвалида. Что вы нам прочтёте, уважаемый Эльдар?

Тяжело скрипнув стулом, встал пышущий здоровьем мужик в расстёгнутой до пояса рубахе, вовсе не ветеранского возраста. В наступившей тишине он почесал щетину на тёмных щеках, поводил под рубашкой боксёрскими плечами и неожиданно тонким голосом провозгласил:

– «Поэма о боевом генерале, который бьёт ненавистного врага, который хочет захватить золотой Иерусалим, который мы никогда никому не отдадим». Поэма читается на родном языке, но для гостя, который не знает нашего языка, я вкратце расскажу содержание. Так вот, жил-был боевой генерал, детство которого прошло в горном кибуце на Голанах. Однажды злые арабские террористы напали на его поселение, убили старика отца, а жену и дочь увели в рабство, чтобы глумиться над ними до тех пор, пока генерал не придёт к ним и не скажет: забирайте моего коня и мою саблю, только верните жену и дочь. Когда генерал узнал об этом, то опечалился – три дня и три ночи не ел и не спал, только пил вино и не хотел видеть никого из своих верных джиги… извиняюсь, солдат. А на четвёртый день вскочил на вороного жеребца и поскакал в главный город Ирака, где под крылом ненавистного Саддама Хусейна враги в глубоком подземелье держали его семью. Прискакал и говорит главному арабу: если ты мужчина, то выходи один на один, будем биться насмерть. Победишь – забирай коня и саблю, моя победа – возвращаешь жену и дочь и даёшь слово больше никогда не нападать на наш мирный кибуц на Голанах. Главный араб согласился, и бились они три дня и три ночи, пока генерал не разрубил его пополам своим булатным клинком. Остальные арабские террористы, увидев это, испугались и разбежались. Забрал доблестный генерал жену и дочь, и с тех пор они живут и радуются жизни в золотом Иерусалиме… Теперь я прочту то же самое, только на нашем языке.

– Может, не надо? – слабо запротестовал Яшка. – Я и так всё понял.

– Как не надо? – возмутился Эльдар Эльдаров. – Я рассказал вкратце, а на самом деле поэма в два раза длиннее!

Десятки глаз недоумённо уставились на Яшку, и он смущённо замолчал. Шевеля бровями и поигрывая мускулами, Эльдар завёл сказ про боевого генерала с Голанских высот, а Яшка, ничего не понимая, сидел и молча вслушивался в гортанные звуки незнакомой певучей речи. Остальные члены литературной студии с восторгом внимали отдельные моменты довольно эмоционального выступления, местами закрывая глаза от ужаса, а местами даже хлопая в ладоши и одобрительно топая ногами.

– Что скажете? – осведомился Авраам у Яшки, когда стихли последние громовые тирады воинственного Эльдара. – Вот это поэт с большой буквы!

А в дверях уже чёрная старуха махала ему мол, шашлыки остывают, пора заканчивать с болтовнёй и приступать к настоящему мужскому занятию – кушать и выпивать.

– Теперь, – невозмутимо продолжал Авраам, – я хочу пригласить выступить не менее уважаемого члена нашего литературного объединения Эфраима Эфраимова.

Из-за стола встал почти его двойник, такой же сухонький и маленький, с седым бобриком на затылке и чёрными усами, только не закрученными по-чапаевски, а грустно висящими над губой. Он обвёл присутствующих печальным взором, будто не понимал, как здесь оказался и что от него хотят, потом в его глазах полыхнул безумный огонь, и он вскинул руку вверх.

– Подожди, Эфраим, – вмешался Авраам, – дай скажу нашему гостю несколько вступительных слов про тебя… Уважаемый Эфраим был раньше редактором районной газеты «Дагестанский овощевод», и в ней же на полставки штатным поэтом. Весь Дагестан знал его строки, которые даже стали народной песней. Её, наверное, и сейчас там поют… Вот послушайте, я процитирую:

Над Кавказом ласточка летит,

А в ауле девушка живёт.

На свиданье к ней джигит спешит,

Поцелуй его горячий ждёт…

– Нет! – нервно взвизгнул Эфраим. – Это сегодня звучит совсем не так! Зачем ты меня обижаешь перед общественностью?! Поэта каждый может обидеть, а вот… понять…

– Что ты, дорогой, никто не хотел тебя обидеть! Мы же не налоговая инспекция! Прочти сам своё стихотворение, мы послушаем.

Эфраим снова воздел руку и, откашлявшись, прочитал:

Над Синаем ласточка летит,

В Тель-Авиве девушка живёт.

К ней кибуцник молодой спешит,

И его там угощенье ждёт…

Новую версию любимого народом стихотворения члены литературной студии приняли с большим восторгом. Да и Яшке она понравилась своей лаконичностью куда больше, нежели патриотическая поэма Эльдара Эльдарова. А больше всего ему понравилась строка про угощение.

– Как мнение нашего дорогого гостя? – льстиво обратился к нему Авраам. – Правда, замечательные стихи?.. Тихо, гость будет говорить!

– Ну, что я скажу? – Яшка, естественно, ничего не собирался говорить о промахах стихотворения, а то ещё лишат угощения, на которое он всё чаще поглядывал краем глаза. – Мне понравился в стихах… э-э… израильский колорит. В каждой строке так и чувствуется аромат кибуца. И вообще…

– Вам в самом деле понравилось? Слово мужчины? – не отставал от него Авраам. – А мерзавец Вонтюковский – кстати, вы с ним ещё не знакомы? – говорит, что у нас тут сборище графоманов!

– Он договорится! – подал голос мрачный Эльдар Эльдаров, понявший, что сегодня пальма первенства ускользнула от него к конкуренту Эфраиму.

– Друзья, хватит! – сразу нашёлся дипломатичный Авраам. – Закончим литературные обсуждения. В честь нашего гостя мы решили организовать скромное угощенье. Попрошу всех помочь накрыть стол… Где там женщины?

– Вот это другое дело! – обрадовался Яшка. – С Вонтюковским я, честное слово, не знаком. А после встречи с вами и знакомиться не собираюсь…

8. Старый добрый парабеллум

Каждый уважающий себя мужчина обязан хотя бы раз в жизни подержать в руках оружие. Помимо первичных половых признаков, демонстрировать которые в приличном обществе всё ещё не принято (или уже принято?), оружие в ваших руках достаточно ощутимый довесок к вожделенной брутальности, этому всё менее и менее востребованному реликту в век тотальной эмансипации и стирания граней между полами.

Своё первое личное оружие Яшка получил, когда устроился работать в серьёзную охранную фирму. Поначалу он относился к оружию с недоверием. Он помнил давние студенческие годы, когда на армейских сборах ему выдавали тяжёлый и неудобный автомат Калашникова со спиленным бойком и пустым рожком. Но это всё равно считалось боевым оружием, к которому следовало относиться с соответствующим пиететом, что немало веселило смешливых однокурсников.

Конечно же, Яшке доводилось стрелять и из настоящего боевого автомата. Но об этом остались только нехорошие воспоминания. Каждый автоматный выстрел больно отдавал в плечо, а пистолет Макарова и вовсе не слушался его. Хоть Яшке и удавалось наводить мушку на мишень, прыгающий в руках пистолет редко попадал в неё, чаще мазал. Не лучше результат был и из автомата. И это лишний раз как бы доказывало его мужскую несостоятельность. Правда, у некоторых его сокурсников были результаты и того хуже, но это служило слабым утешением.

После ульпана и компьютерных курсов Яшка во многие места рассылал свои биографии, ходил по конторам трудоустройства, но никакой, даже самой завалящей работы по новой специальности для него не находилось. Где-то не принимали из-за плохого знания иврита, где-то из-за того, что он «русский», но чаще вообще никаких причин не объясняли. Не подходишь – и весь разговор. Ни один работодатель не обращал внимание на то, что за его плечами местные компьютерные курсы и привозное высшее образование.

Наконец кто-то из друзей посоветовал закончить с бесполезным бегом по кругу и обратиться в охранную фирму, где местной публики почти не было. Какой абориген согласится работать по многу часов в сутки за минимальную зарплату, без всяких условий, да ещё на палящем солнце и на воротах в учебные заведения, где детишки – сами знаете! – оторви да брось. Ни вздремнуть тебе в рабочее время, ни газету почитать, лениво попивая кофе, только сиди да жди каких-нибудь пакостей то со стороны малолетних разбойников, то со стороны всевозможных контролёров. А ведь первые только и ждут, чтобы устроить охраннику какую-нибудь каверзу. Для них это развлечение, спорт, но упаси бог в ответ тронуть кого-то пальцем – наручники и полицейская каталажка тебе обеспечены. Плюс ярлык детского насильника на всю оставшуюся жизнь. Вторые же, естественно, проверяют тебя не с целью навредить или испортить репутацию. Их задача – держать тебя в тонусе, чтобы нюх не терял и бдел согласно букве закона. Правда, как истолкует закон очередной проверяющий, одному ему известно. Главное, быть начеку и не прокалываться. А уж прокололся – могут иногда просто выгнать с работы, а иногда и волчий билет выпишут да дело заведут в полиции, то есть даже в подобную охранную фирму потом устроиться не сможешь. Опять же пятно на всю оставшуюся жизнь. Хоть и небольшое пятно, но несмываемое, и приятного в нём мало.

Пистолет, который Яшка получил в охранной фирме, носил звучное название «парабеллум». Название почти легендарное, совсем как в старом американском вестерне или фильме про кровавую итальянскую мафию. От названия веяло историей и диким американским Западом, и хоть порой возникало желание прищуриться, как старина Клинт Иствуд во время перестрелки в ковбойском салуне, покрутить пистолет на указательном пальце перед тем, как сунуть в кобуру, и подуть в дымящийся после выстрела ствол, тем не менее парабеллум оказался вполне современным оружием. Правда, не новым, но и не таким допотопным, как у отчаянного Клинта.

На первых же учебных стрельбах он удобно лёг в ладонь, почти не прыгал и не давал такой сильной отдачи при выстреле незабываемого пистолета Макарова. Пули, выпущенные из него, аккуратно ложились в круги мишени, всё больше приближаясь к заветной десятке. Это было для Яшки удивительно и неожиданно. Выходило, что он способен не только носить оружие, как бутафорию, но и стрелять из него. Значит, он по-прежнему мужчина, который в состоянии защитить не только себя, но и при необходимости кого-то другого. Совсем немного, оказывается, нужно, чтобы чувствовать себя на этом свете поуверенней, если уж в каких-то других вещах не сильно везёт или тебя принимают совсем не за того, кто ты есть на самом деле.

Работать охранником Яшке на первых порах даже понравилось. Правда, стоять у ворот школы на солнцепёке и зорко следить – нет, не за появлением гипотетических террористов, – а за проверяющими, занятие не ахти какое интересное. Тем не менее ему украдкой удавалось почитать книгу, а чаще он строчил свои мысли в блокноте, раздумывал о жизни или слушал в наушниках любимых «Битлс».

Потом работа поблизости от дома закончилась, и его стали возить в поселения, далеко за черту города, где тоже были школы, иешивы и детские сады. Работать в поселениях оказалось легче, потому что народ там был более спокойный и дисциплинированный, чем в городе, да и проверяющие совсем другие – меньше обращали внимание на внешнюю атрибутику, а больше следили за качеством охраны. Оно и понятно: поселения находятся среди враждебных арабских деревень, и опасность проникновения террористов здесь достаточно высока. Тут уже не до показухи и внешнего вида охранника, было бы всё спокойно.

С первых минут Яшка стал с интересом наблюдать за местной публикой. Поселенцы – люди совсем не такие, как в городе. Поначалу ему казалось, что религиозные люди изначально замкнуты, неохотно идут на контакт со светскими, такими, как, например, он. А выходило наоборот. Недоверчивость и подозрительность к городским жителям здесь отсутствовали напрочь. Если уж ты появился в поселении и появился не просто так, а охранять детей в садике или школе, значит, ты не чужой. Было удивительно, что здесь никто не отворачивался при встрече и не проходил мимо, а обязательно останавливался, здоровался, перебрасывался парой-другой фраз, пускай ничего не значащих, но всё же… Это было так не похоже на город, где и знакомые-то тебя не всегда замечали. А иногда не хотели замечать…

И хоть в поселениях русскоязычной публики почти не было, Яшка не чувствовал себя чужим. Его убогий иврит местные жители воспринимали терпеливо, при случае помогали со сложной фразой и за спиной не крутили пальцем у виска, мол, ущербный ты человек, если так и не научился складно излагать свои мысли на языке предков.

И ещё, они безраздельно доверяли ему. Особенно в таких вещах, на которые при другом раскладе ни за что не отважились бы. Поселенцы, в большинстве своём носившие оружие, спокойно давали посмотреть свои тяжёлые «галили» и М-16, лёгкие, почти игрушечные, автоматы «узи», армейские пистолеты «иерихо» и браунинги. Яшка тоже показывал свой стёртый почти до блеска воронёный парабеллум в потрескавшейся старой кобуре. Многие посмеивались над его допотопным оружием, но великодушно махали руками, мол, дай-то бог, чтобы стрелять из него не пришлось, а уж если придётся, то пули в нём такие же круглые, как и в других пистолетах. Главное, не оружие, а то, в чьих оно руках…

В последнее время Яшка работал в одном из поселений на границе с большим арабским городом Хевроном, находившемся в окружении доброго десятка недобрых арабских деревень, из которых, по словам поселенцев, не раз выходили на своё чёрное дело террористы-смертники. Эти безумцы зловонной чёрной жижей расползались по израильским городам и поселениям, чтобы убивать невинных людей, а один из них несколько лет назад даже проник в столовую большой армейской иешивы в поселении, где сейчас работал Яшка, и взорвал себя в гуще солдат. Фотографии погибших до сих пор висели на стене столовой, и около них всегда горели поминальные свечи…

Но армейскую иешиву охраняли сами учащиеся, а Яшка работал в детской иешиве неподалеку, в которой учились мальчишки до армии. Раз в час он совершал обход своих «владений», остальное время сидел неподалеку от ворот в высокой решётчатой ограде, опоясывающей обе иешивы, и разглядывал чудесные пейзажи вокруг.

Пейзажи были действительно замечательными. Поселение находилось на высоком холме, а внизу на многие километры вокруг расстилалась каменистая долина, изрезанная тонкими причудливо изгибающимися лентами дорог. То здесь, то там белели аккуратные кубики домов арабских деревень, окружённые низкими стенами из необработанных камней, и такими они казались издали мирными и спокойными…

Когда Яшка работал с вечера до утра, то любовался закатами и рассветами, которые тоже были здесь совершенно замечательными. Правда, после бессонной ночи спать хотелось неимоверно, и впечатление от первых рассветных лучей смазывала усталость, но всё равно это было здорово. В городе среди не остывших за ночь стен и всевозможных уличных испарений такой красоты не увидишь.

Вечерами около него собирались ученики иешивы. Они приносили стулья или рассаживались на земле и слушали его, а он всегда что-то рассказывал. Порой пересказывал прочитанные книжки или просмотренные фильмы, иногда сам сочинял на ходу, и каждый раз чувствовал, что говорит на иврите всё свободней, а его понимают всё больше и больше. Подобные посиделки заканчивались далеко за полночь, но и когда все, зевая, расходились спать, Яшке было не скучно. Он глядел на холмы, на редкие огни на горизонте, слушал звуки невидимых автомобилей с шоссе и разноголосое кукареканье петухов, которые, вопреки сложившемуся стереотипу, голосили не только на рассвете, а всю ночь напролёт. Что уж говорить о людях, если даже петухи не подчинялись здесь законам природы…

В этих благословенных библейских местах вместе с ночной прохладой и запахом остывающих камней расстилались такое умиротворение и такой покой, что не хотелось даже шевелиться на своём жёстком стуле. Неужели кто-то осмеливается нарушать сложившийся тысячелетиями порядок вещей на этой земле? Даже плохих мыслей, казалось, в голове возникнуть не должно в таком месте и в такое время.

При этом редкие ночные выстрелы, доносившиеся из мрака, казались какими-то невзаправдашними, напоминающими мирный стук закрывающейся калитки. Но это были выстрелы, и не обращать на них внимания Яшка не имел права. Может, это учебные стрельбы, ведь тут совсем недалеко военная база? Он переводил взгляд на ярко освещенные бетонные казармы внизу у дороги, обнесённые забором с колючей проволокой, но там в ночное время было чаще всего безлюдно и тихо. Лишь на вышках иногда поблёскивали оптикой приборы ночного видения у часовых. Это успокаивало: не один он бодрствует в этот час, и, если, не дай бог, что-то случится, ему обязательно придут на помощь.

В тот вечер с самого начала всё пошло не так, как обычно. Едва Яшка приехал в поселение, ему тут же по внутренней связи сообщили, что поступило предупреждение о террористе-смертнике, который вышел из деревни поблизости для совершения своего грязного дела. Куда он направился, пока не известно, но его разыскивают, и бдительность должна быть повышенной.

Чтобы добраться до нас, привычно подумал Яшка и даже ухмыльнулся, нужно невидимкой проскочить мимо военной базы, если он приедет на машине. Иначе сюда никак не попасть, а затем преодолеть пешком довольно большое расстояние, притом в гору и в густой ночной роще, вдобавок перелезть через две решётчатые ограды, опоясывающие поселение. А там ещё суметь не попасться армейским патрулям, периодически объезжающим на джипах ограду. Маловато-то шансов у парня, лучше бы он взорвался в своей деревне – не таким усталым и потным предстал бы перед вожделенными райскими гуриями!

И тут же другая мысль царапнула его сердце своими холодными коготками: но ведь был же здесь уже когда-то крупный теракт! Где-то недоглядели, где-то проспали, а где-то просто прошляпили. Свечи в столовой иешивы до сих пор не гаснут…

– Ничего, брат! – пробормотал вслух Яшка. – Уж мы-то будем начеку с моим старым добрым парабеллумом, – он оглянулся по сторонам и вытащил из кобуры пистолет, попробовал покрутить на указательном пальце, как ковбои в вестернах, но ничего не получилось. – Если этот подонок сюда явится, пуля в лоб ему обеспечена! Только вряд ли ему сюда пробраться.

Он и сам не ожидал от себя такой воинственности. А что, рассуждал он про себя, муху я и в самом деле не обижу, потому что не за что, а вот террориста… Эта мысль ему понравилась, ведь защищать людей с оружием в руках – его сегодняшняя обязанность, и свой хлеб он жуёт не напрасно. Если пока не вышел случай пострелять по живой мишени, то… слава богу, что не вышел.

После сообщения об опасности, телефон замолчал. А к полуночи и вовсе наступила полная тишина. Яшка ещё немного послушал музыку по плееру, а потом решил чуточку подремать. Всё равно в такой тишине каждый шорох за воротами разносится отчётливо, а сегодня даже ветра нет – такое безмолвие. И мальчишки притихли в своих «караванах»-домиках, уже улеглись спать.

Чтобы не заснуть окончательно, Яшка решил периодически прохаживаться вдоль ограды, а в промежутках между обходами читать книгу. Но читать было лень, да и глаза предательски слипались. Лучше просто сидеть и размышлять о совсем уже отвлечённых вещах. О музыке, например, или о литературе.

Наверное, он всё же задремал, потому что не сразу расслышал, как снизу, на военной базе, заверещал динамик, подавая сигналы тревоги, и сразу засуетились мелкие фигурки в солдатской форме. Сверху, с холма, это было видно как на ладони. Фигурки на бегу надевали на головы каски, обтянутые брезентовыми чехлами, и вставляли в автоматы рожки с патронами. Со стороны дороги донёсся надрывный рёв ещё невидимых армейских джипов и тревожно замелькали разноцветными мигалками неизвестно откуда взявшиеся полицейские автомобили.

– Интересные дела творятся! – пробормотал Яшка и сразу почувствовал, как сердце забухало в груди.

Он принялся с интересом следить за дорогой, по которой вереницей уже поднимались к поселению армейские и полицейские машины, притормаживали у ворот, а те почему-то раздвигались очень медленно. Из машин стали нетерпеливо выскакивать люди с автоматами и разбегаться по тёмному ельнику.

Первым к нему подъехал белый полицейский фольксваген, из которого вылез, тяжело отдуваясь и смахивая салфеткой со лба пот, толстяк с лёгким, почти игрушечным «узи» в руках.

– У тебя, охранник, всё в порядке? – крикнул он вместо приветствия и принялся озираться по сторонам.

– Естественно, – пожал плечами Яшка и стал на всякий случай вытаскивать из кобуры свой парабеллум. – Что случилось?

Не обращая на него внимания, полицейский принялся что-то быстро говорить по переговорному устройству, потом, переваливаясь с ноги на ногу, побежал вдоль ограды, однако, пробежав метров двадцать, остановился и махнул рукой Яшке:

– Беги сюда, будешь мне помогать!

Тем временем в распахнутые ворота въехал зелёный армейский джип, из него вылезло трое солдат, которые, ни на кого не глядя, тоже побежали вдоль ограды, но в противоположную сторону. Где-то снизу, в тёмной роще, уже раздались первые гулкие выстрелы, эхом раскатывающиеся по округе.

– Ну, чего стоишь как истукан? – недовольно проворчал полицейский.

– Что я должен делать? – огрызнулся Яшка.

– Пока ничего, – вздохнул полицейский и снова полез за салфеткой. – Как тебя хоть зовут?

Ответить Яшка не успел, потому что за оградой мелькнула тень, и полицейский встрепенулся.

– Что смотришь? – хрипло выкрикнул он. – Это же террорист, стреляй по нему!

Он принялся целиться в темноту из своего «узи», но там уже никого не было.

Одиночные выстрелы снизу тем временем переросли в беспорядочную пальбу, которая постепенно стала приближаться к ним. Яшка оглянулся на «караваны» и увидел, как там зажигается свет в окнах и отовсюду выглядывают любопытные мальчишеские лица.

– Идиоты, – скрипнул он зубами, – вы же со своим светом в окнах отличная мишень для террориста! Как этого не понимаете?! Никто не объяснял вам, что ли?

Он снова перевёл взгляд на полицейского, но тот принялся возиться со своим «узи», не обращая на него внимания.

И тут неясная тень у ограды неожиданно материализовалась в человека. Вцепившись руками в сетку, тот ловко подтянулся и стал карабкаться наверх.

– Стреляй! – снова выкрикнул полицейский, и Яшка, почти не целясь, выстрелил.

Человек сразу обмяк, но с ограды упал не сразу. Несколько раз судорожно дёрнулся, однако свалился лишь тогда, когда последним усилием попробовал одной рукой что-то вытащить из кармана куртки, второй же по-прежнему цеплялся за верхнюю перекладину.

– Кажется, мы его грохнули! – нервно захихикал полицейский. – С первого выстрела!

Он тоже несколько раз выстрелил сперва в воздух, потом в неподвижное тело террориста, лежащее по другую сторону ограды, и сразу принялся что-то бодро докладывать по мобильнику.

Всё, что происходило дальше, было словно окутано туманом. Яшка отрешённо поглядывал на неподвижно лежащее тело террориста, и ему почему-то всё время хотелось пить, однако бутылки с водой под рукой не оказалось.

Завывая сиренами, в ворота въехало несколько машин. Сапёры в пластиковых масках и бронежилетах обследовали тело и местность вокруг, потом приехала санитарная машина, в которую погрузили убитого и быстро увезли. Вокруг суетилось множество людей, в основном военных и полицейских, появился даже директор иешивы рав Юваль, живший неподалеку и в ночное время в иешиве никогда не появлявшийся.

Яшку отозвал в сторону какой-то незнакомый седой полицейский, на груди которого в три ряда поблёскивали пёстрые орденские планки.

– Ты иврит хорошо понимаешь? – он доверительно похлопал Яшку по плечу и прибавил: – Отойдём, парень, в сторону, нам нужно кое о чём поговорить.

Они отошли в тень под невысокой оливой и остановились.

– Куришь? – полицейский протянул Яшке пачку «Винстона» и щёлкнул зажигалкой. – Расскажи, как всё было.

Пока Яшка рассказывал, он пристально разглядывал его, потом неожиданно перебил:

– Покажи свой пистолет.

Некоторое время он крутил в руках старенький парабеллум, потом с сомнением пробормотал:

– Неужели из него ещё можно стрелять?

– Как видите! – Яшке почему-то стало обидно за своё боевое оружие, из которого удалось застрелить террориста.

Полицейский заметил это и усмехнулся:

– Всё отлично, это хорошее оружие! Главное, не оружие, а стрелок… Слушай, парень, я хочу объяснить тебе, что будет дальше. Ведь ты же должен всё знать, правда? Во-первых, нам придётся заполнить кучу бумаг, в которых следует чётко указать того, кто застрелил террориста. Потом, наедут следователи, и им нужно будет давать показания. Короче, целая волокита.

– Если надо, значит, надо, – Яшка пока не очень понимал, куда клонит полицейский. – Мне-то что скрывать?

– Конечно, скрывать ничего не надо, ведь ты поступил правильно, но… нужна ли тебе эта головная боль?

– Не понял… – Яшка удивлённо глянул на него.

– Тебя будут то и дело вызывать для уточнения деталей, отрывать от работы, – полицейский исподлобья посмотрел на него и криво усмехнулся, – а пропущенное время, насколько знаю, хозяин тебе не оплатит. Даже мы не можем ему это приказать. Ведь не оплатит же?

– Думаю, что нет.

– Вот и я про то. Так скажи, тебе это надо?

– Что вы предлагаете? – ещё больше насупился Яшка.

– С одной стороны, ещё нужно стопроцентно прояснить, ты ли в действительности застрелил террориста, ведь в его теле наверняка обнаружат несколько пуль. С другой стороны, если ты считаешь, что того, кто застрелил террориста, ожидает всенародная слава, то глубоко ошибаешься. Никого этим сегодня не удивишь. Даже по телевизору не покажут. Поверь моему опыту, я не первый год в полиции, – для убедительности он похлопал себя по орденским планкам.

– Что вы предлагаете? – повторил Яшка.

– Давай поступим так, – полицейский на мгновенье замолчал, потом снова полез в карман за сигаретами. – В документах, которые сейчас готовят, мы укажем, что террориста застрелил не ты, а Дрор.

– Какой ещё Дрор?!

– Ну тот полицейский, что был рядом с тобой. Вон он там, со всеми, – и пальцем указал на толстяка с «узи», который расположился на стуле у ворот и что-то оживлённо рассказывал окружавшим его людям, не забывая при этом обмахивать потное лицо салфеткой.

– Записывайте, что хотите! – Яшке почему-то стал противен этот разговор. Ему очень хотелось поскорее его закончить. – Мне без разницы!

– А мы, – полицейский облегчённо вздохнул и хлопнул в ладоши, – то есть я лично и Дрор отблагодарим тебя. Что бы ты хотел в подарок? Хочешь, вместе посидим в хорошем ресторане? В Тель-Авиве, например, или в Иерусалиме? Ведь вы, русские, – он ухмыльнулся, – кажется, не дураки выпить?

– Мы, русские, – медленно проговорил Яшка и почувствовал, как запылали его щёки, – не дураки выпить, но пьём водку не в ресторанах, а под забором. Лучше всего вон там, за оградой! – он указал на место, где прежде лежал застреленный террорист и на земле всё ещё была кровь.

– Шутник! – уже в полный голос рассмеялся полицейский. – Так и быть, не хочешь в ресторан, привезём тебе выпивку сюда. Договорились?

Яшка молча развернулся и пошёл куда-то в сторону, глядя под ноги, а вслед ему донеслось:

– И время рабочее не потеряешь! Завтра же и привезём… Ну, будь здоров!

…Первый раз за всё время Яшке не хотелось выходить на работу на следующий день. Он даже хотел позвонить шефу и наврать, что плохо себя чувствует, пусть пошлют кого-то вместо него. Но в конце концов звонить никуда не стал, а с тяжёлым сердцем собрался и поехал.

Больше всего ему не хотелось снова встретиться с седым полицейским или толстяком Дрором, которые, вполне вероятно, могут приехать, как обещали. Но первым, кого он встретил в иешиве, оказался рав Юваль. Это было немного странно, потому что тот уходил с работы всегда до появления ночного охранника, а сегодня, как видно, задержался.

– Жду тебя, – сказал он, – меня попросили лично передать тебе в руки вот это… – он протянул небольшой, но тяжёлый свёрток и отвёл глаза в сторону.

– Полицейские просили передать? – угрюмо спросил Яшка.

– Да. Они заезжали днём и очень торопились. И ещё извинялись, что не могут передать тебе сами… А ты вчера поступил как герой!

– Спасибо, – Яшка забрал свёрток и отправился к воротам на свой пост.

В пакете оказалось две бутылки водки «Финляндия», пачка печенья и плитка молочного шоколада. Мстительно оглянувшись по сторонам, Яшка скрутил пробку на одной из бутылок и отхлебнул прямо из горлышка. Ему было безразлично, увидит ли его кто-нибудь сейчас или нет.

– Жизнь человека, даже если он террорист, стоит, оказывается, не дороже двух бутылок водки! – бормотал он, обдирая фольгу с шоколада. – Всего две бутылки! А может, и того меньше. Вот так-то, – он похлопал себя по кобуре, – мой добрый друг парабеллум! Ты, брат, ещё на многое сгодишься… Если всё в этой жизни так дёшево!

С каждым выпитым глотком ему становилось всё легче. Он чувствовал, как его злость и брезгливость куда-то испаряются, а на смену им приходит какое-то новое ранее неизвестное чувство. Может быть, это успокоенность или умиротворение, когда какие-то детали или мелкие обиды исчезают, а в душе остаётся только главное, ради чего он, собственно говоря, и приходишь в этот мир. Какая в конце концов разница, кто убил террориста – он или эти жуликоватые полицейские? Равновесие между добром и злом в этом мире не нарушено. Всё по-прежнему в порядке. И спокойно… По крайней мере, выглядит спокойным. А его оружие – старый добрый парабеллум – дремлет в своей облупленной старой кобуре на боку и всегда готово выручить в трудную минуту.

Если ничто другое, кроме оружия, больше не помогает…

9. Цви-боливиец

Ох уж эти любимые репатриантские работы, от которых никуда не денешься, пока не отыщешь что-то более или менее приемлемое, пусть и не приносящее морального удовлетворения, но хотя бы не дающее опуститься на самое дно, когда начинается чёрная депрессия, выхода из которой нет! Впрочем, у каждого своя шкала ценностей: для кого-то ради покупки квартиры, машины и поездок по европам сгодится всё – уборка улиц, уход за стариками, всевозможные охранные конторы. Желание побыть калифом, если уж не на всю оставшуюся жизнь, то хотя бы на час, не даёт расслабиться и заставляет упрямо стремиться к желанной, но, увы, всё ещё недостижимой цели. Стремиться – по любому бездорожью и по любым ухабам…

Охрана – это, пожалуй, самое доступное и наиболее распространённое из того, что есть на рынке репатриантских работ. Хоть Яшка и не планировал задерживаться тут надолго, но пока ничего более приличного не маячило на горизонте, вот он, поскрипывая зубами, и терпел. А со временем даже немного обвыкся и уже находил некоторые прелести в этой незавидной работе.

Текучка в охране большая, потому что не всякий выдерживает такой график – по многу часов находиться летом на солнце, а зимой в холоде и под дождём. Про зарплату лучше не вспоминать… Местная публика – коренные израильтяне – больше месяца в таких условиях не выдерживает. Охрана – изначально удел тех, кому деваться некуда, или тех из аборигенов, которые ни на что иное не годятся. Как правило, многочисленные родственники или знакомые пристраивают их на более хлебные места. Работать в охране это уже финал, ниже опускаться некуда. Дальше – та же депрессия и полная безнадёга.

Худо-бедно Яшке удалось некоторое время назад купить машину – подержанную, но ухоженную и вполне на ходу, и это явилось громадным подспорьем в работе. Теперь он мог получать такие места, куда не добиралась хозяйская развозка, а он туда ехал самостоятельно. К тому же, в наличии собственной машины был ещё один громадный плюс – не каждая проверка добиралась до медвежьих углов, которые он охранял. Можно спокойно заниматься своими излюбленными делами – писать, читать, слушать музыку по плееру, любоваться живописными окрестностями…

Наверняка кому-то со стороны покажется такая работа лёгкой и необременительной. Сидишь себе в тени, любуешься пейзажами – никто тебя не трогает и не подгоняет. Но всё это обманчиво и совсем не так, как выглядит со стороны. Одно лишь сидение на нашем стандартном израильском солнцепёке, да ещё на открытом воздухе с горячим ветром и мелкой рыжей пылью, выматывает человека до предела. Многие из тех, кто работает на заводах или в закрытых помещениях под кондиционером, завидуют нашему вроде бы показному безделью, – сидишь себе на стульчике да покуриваешь сигаретку, и никто не заставляет тебя бегать взад-вперёд, таскать тяжести и рвать пуп, пучить слезящиеся глазки в компьютерные экраны, ссориться по пустякам с коллегами, сидящими, как и ты, безвылазно весь день под одной крышей. Никаких тебе пауков в одной банке…

На самом же деле, ни одна получаемая охранником копейка не платится задаром, без пота и усилий. В конце дня, уже дома, даже после длительного стояния под живительным холодным душем, ты всё равно похож на выжатый лимон. Или на увядшую банановую шкурку если такое сравнение кому-то ближе…

Одно время Яшке довелось работать даже на контрольно-пропускном пункте в сектор Газа. Кому-то это показалось бы опасным, если уж столько разговоров об этом не совсем приятном месте, но Яшка с удовольствием и расчётливо набирал даже здесь материал для будущих книг, стоически рассуждая, что ни при каком другом раскладе, в трезвом уме и памяти, он сюда не попал бы, а тут за охранную работу ему ещё и деньги заплатят. Как же от такого отказаться?

Несколько лет назад, перед тем, как арабские соседи окончательно испортили отношения с нами и вынудили нашу армию для констатации худосочного мира на границе между Газой и Израилем размолотить половину сектора, наши мудрые политики зачем-то принялись строить здесь новый терминал – эдакий прообраз мирного пограничного пункта для досмотра въезжающих и выезжающих машин, а также курсирующего туда-сюда пешего арабского населения. Не очень понятно, какова была цель строительства, ведь израильтянам с некоторых пор делать в Газе не только нечего, но даже находиться крайне опасно, а лишний раз дразнить поистине дворцовой роскошью терминала и без того озлобленных в своей искусственно поддерживаемой нищете арабов – нужно ли по большому счёту? Но строить на нашей стороне границы этот бессмысленный дворец вопреки развернувшимся общественным протестам начали.

Охранников из Яшкиной конторы использовали, естественно, не для досмотра машин и публики, пересекавших КПП. Для этого существуют армия и пограничная полиция.

Яшка и его коллеги охраняли стройку терминала и склады стройматериалов, которые, безусловно, очень привлекали арабов. Но, даже стащив что-то, в Газу это никак не переправишь, а вот в бедуинские посёлки поблизости… Потому и приходилось стеречь, больше поглядывая не в сторону, откуда то и дело прилетали завывающие «касамы», а в противоположном направлении – откуда вроде бы по ошибке, но с завидным постоянством приезжали на стройку мирные бедуинские машинки с парочкой плечистых парнишек, без разбора хватающих всё, что плохо лежит.

Непосредственно на строительстве терминала работало три бригады – бедуинов из близлежащих деревень, затем арабов, каждое утро доставляемых из Газы, и сборная солянка из украинских, молдавских и таиландских гастарбайтеров. Эта пёстрая публика тоже старалась тащить всё подряд. Самыми порядочными оказались рабочие из Газы по вполне понятной причине – через КПП ничего не протащишь. Менее порядочными – гастарбайтеры, которым для переправки на родину приходилось украденное запаковывать в ящики, да ещё каким-то образом доставлять посылки до почтовых отделений в городах, куда попасть в рабочее время затруднительно. Самыми отмороженными и нечистыми на руку были окрестные бедуины, которым неосмотрительно разрешили на собственных машинах въезжать на территорию стройки, и там они могли уже раскатывать куда душа пожелает. Досматривать выезжающие в конце дня машины почему-то запрещалось, можно было только записывать их номера в большую амбарную книгу, которую никто никогда не проверял.

И вот однажды произошёл курьёзный случай. Работал с Яшкой в напарниках пожилой боливиец по имени Цви, личность достаточно любопытная, дурацкую историю жизни которого мы ещё поведаем. По утрам они по очереди сидели на въезде на стройку держа в руках верёвку, заменявшую шлагбаум. Записав номер подъехавшей машины, охранники обязаны были у каждого шофёра выпытать цель визита, хотя всех уже наперечёт знали, так как чужие сюда практически не приезжали, тем не менее ритуал допроса следовало выполнять неукоснительно. Периодически их отлавливало на халтуре строительное начальство и каждый раз напоминало, что совсем недавно по халатности охраны кем-то было украдено тридцать тонн солярки, и похитителей так и не нашли. Правда, это было ещё до них, но вы, господа, ничем не лучше прежних охранников-лентяев, изгнанных с позором… Яшка бурно протестовал против незаслуженных обвинений, а Цви каждый раз при виде руководства впадал в ступор, замирал, как статуя, лишь дымящаяся в зубах сигарета выдавала, что он всё ещё дышит. Боливиец смертельно боялся любого начальника, даже самого микроскопического.

Бригада бедуинов всегда приезжала на белом тендере «субару» и перед импровизированным шлагбаумом никогда не притормаживала, а наоборот прибавляла ходу. Выбить верёвку из рук охранника, да ещё так, чтобы того ею стегануло, считалось у них признаком геройства и безнаказанности. Цви относился к этому с философским безразличием, мол, что с бедуинов возьмёшь? А вот Яшку это безумно злило. И злило даже не само по себе выбивание верёвки, а то, с каким нескрываемым презрением бедуины поглядывали из машины на него, бесправного сторожа, не имеющего возможности дать хамству достойный отпор.

Однажды его терпению пришёл конец. При виде выныривающего из-за поворота и набирающего скорость тендера Яшка вышел на середину дороги и раскинул руки. Машина резко притормозила, почти коснувшись его бампером, и водитель, смуглый небритый парень в пёстрой палестинской накидке-куфие, выскочил из кабины и принялся поливать Яшку на всех известных языках – арабском, иврите и даже на русском. Русскую матерщину в Израиле знают и любят повсюду, даже в самых отдалённых арабских деревнях.

Пока он только ругался, Яшка молча стоял и не двигался, но едва шофёр попробовал отпихнуть его в сторону, взорвался – выхватил пистолет и передёрнул затвор.

Сумел бы Яшка выстрелить в запале? Вероятней всего, нет, но вид у него был, наверное, настолько грозный и решительный, что бедуин мгновенно осёкся, неожиданно повалился на колени и, молитвенно сложив ладони, затараторил на иврите:

– Прости меня, брат, не убивай! Пожалей мою семью, не лишай их кормильца!

Весь Яшкин пыл тотчас куда-то испарился, он лишь плюнул, спрятал пистолет в кобуру и крикнул Цви:

– Запиши их номер, и пускай проезжают!

Но Цви рядом не оказалось. Минуту назад был, а сейчас уже нет. Бедняга спрятался в будке, присел там на корточки и опасливо наблюдал из окна за баталией на дороге. После того как Яшка самолично сходил за журналом, записал номер тендера и пропустил его внутрь, напарник испуганно заохал:

– Что ты наделал! Тебе этого не простят!

– Бедуины мстить будут? – усмехнулся Яшка, уже несколько успокоившись.

– Плевать на бедуинов! Тебя теперь полиция затаскает за то, что вытащил пистолет прилюдно!

– А если бы они на меня наехали своим тендером?

– Если бы наехали, тогда… наверное, можно было бы доставать пистолет. Тебя же столько народу видело! Обязательно кто-нибудь заложит.

– Не думаю, – задумчиво ответил Яшка, а на душе у него почему-то кошки заскребли.

В конце концов всё обошлось без последствий. Никто об этом эпизоде больше не вспоминал, лишь однажды, примерно через пару недель, на одной из улиц уже в городе рядом с Яшкой притормозил знакомый белый тендер-«субару», и шофёр – всё тот же смуглый и небритый парень в куфие – выскочил наружу и неожиданно радушно протянул ему руку. В ответ на Яшкин удивлённый взгляд он по-прежнему невнятной скороговоркой выпалил:

– Ты, брат, хороший человек, а вот твой напарник – очень плохой.

– Что-то ты путаешь, – улыбнулся Яшка, – пистолет-то доставал я, а он, наоборот, пытался меня успокоить.

– Ничего не путаю! – замахал руками бедуин. – Ты поступил как мужчина – хотел ответить за унижение. А твой напарник побежал к начальству, как паршивая собака, жаловаться на нас. Ну, и на тебя заодно…

О походе Цви к начальству Яшка и в самом деле ничего не знал. Сам бы он ни за что такого себе не позволил.

– Ну, и что в итоге?

– В итоге нас уволили, и мы остались без заработка… Вот его бы я сбил машиной! И с большим удовольствием…

Больше ни его, ни его тендера Яшка не видел. Хоть после этого разговора уважение к бедуинским собратьям в нём и не возросло, но к представителям экзотической Боливии он стал относиться гораздо хуже, чем прежде. Есть хлеб и пить вино с ними за одним столом уже поостерёгся бы…

Теперь обещанная история Цви-боливийца. Предки его были откуда-то из Польши или Украины, но никакого языка, кроме испанского, он не знал. А так как жил он в Израиле с юных лет, то худо-бедно натаскался в иврите. Однако читать и писать так и не научился, заявляя повсюду, что обладает слабым зрением и ничего на листе бумаги разобрать не может. Впрочем, это не мешало ему иметь на всё своё радикальное мнение, видно, телевизор и радио с избытком компенсировали ему недобор в образовании и заодно в культуре. Наличие громадных пробелов во всех без исключения областях знаний он объяснял чисто по-израильски – я, дескать, столько войн прошёл, что не было времени книжки читать. Когда Родина в опасности, нужно быть на переднем крае, а не на школьной скамье… В доказательство своих подвигов задирал рубаху и демонстрировал старые шрамы на груди и животе.

В перерывах между войнами, когда кусок хлеба следовало зарабатывать всё-таки не ратным, а мирным трудом, Цви решил заняться бизнесом и открыл мастерскую по изготовлению штор. Жену посадил за швейную машинку, а себе оборудовал офис со столом, креслом и кофеваркой. Жена, как пчёлка, строчила шторы, а он распивал кофе с потенциальными заказчиками и решал вопросы внутренней и внешней политики. Сколько времени в действительности проработала его фирма, он не уточнял, но, ясное дело, всё закончилось полным банкротством. Однако долгов ему как банкроту не списали. Семьдесят тысяч шекелей и по сегодняшним меркам сумма впечатляющая, а в те достославные семидесятые и вовсе запредельная. Другой бы от такого в петлю полез, но Цви не унывал. Погасить долг или хотя бы уменьшить его даже не пытался. Устроиться куда-нибудь на работу и получать зарплату, которая мигом исчезала бы в бездонной пропасти арестованного банковского счёта? Ну уж нет, не на того напали!

Чтобы как-то прокормиться самому и прокормить семью, Цви вынужден был скрываться от судебных исполнителей, которым у него и так уже конфисковать было нечего, и подрабатывать по-чёрному, получая деньги наличными. Плюс промышлять сбором стеклотары и банок из-под пива, приносящим хоть и небольшой, но стабильный доход.

В охранную фирму Цви попал вовсе не из-за сострадания шефа к падшим. Скорее, из-за жадности, ведь за ту же работу, что и прочим охранникам, он платил боливийцу половинную зарплату, зато наличными в конверте. Всех это устраивало. Даже, наверное, устраивало и тех же судебных исполнителей, которые, конечно, могли уличить шефа в обмане налоговой службы, но… надо ли оно было кому-то?

Когда Яшка поинтересовался у Цви, как тот собирается жить дальше, тот только усмехнулся и легкомысленно махнул рукой, мол, чем моя жизнь хуже твоей? В отличие от тебя, я ничего никому не плачу, а ты прикинь: сколько денег у тебя остаётся после всех выплат? Прикинул? То-то и оно, пшик! К тому же, – и на этом Цви делал особое ударение, – мой пенсионный возраст не за горами, и пенсию мне будут платить вовремя и без задержек, при этом никакие судебные исполнители не в праве наложить на неё свою жадную лапу…

Кстати, долг Цви за тридцать лет возрос в десять с лишним раз и составил почти миллион. Если бы Яшку порадовали такой цифрой, он без раздумий через пять минут застрелился бы из своего казённого парабеллума…

10. Сын

Как бы оптимистично по жизни ты не был настроен, рано или поздно приходится задумываться о том, что годы берут своё. Какие-то события происходят, и тебе кажется, что ты принимаешь в них самое непосредственное участие. И одновременно с горечью понимаешь, что это всё иллюзия. Что меняется в твоей жизни на фоне этих событий, кроме появления новых седин на висках и постоянно растущей стопки исписанных листов, на смену которым приходят компьютерные файлы, так же, как и бумажные листы, никому кроме тебя не интересные?

А настоящая реальность – это как раз то, что вокруг, и никуда от этого не денешься: не очень хорошо обустроенный быт, квартирка – правда, уже выкупленная, но вовсе не такая, о какой мечтал поначалу, машина – старенькая, но пока бегающая, а вместо круизов по экзотическим странам пара недельных поездок, выловленных на горячих распродажах туристических агентств в какую-нибудь Испанию или Чехию, за которые ты рассчитываешься по сей день…

Одно радовало Яшку по-настоящему. Незаметно подрос сын, и хоть Яшка всегда относился к нему с трепетом и вниманием, но всё равно умудрился пропустить момент, когда из нежного светловолосого карапуза он превратился во взрослого самостоятельного мужчину.

…Сегодня Яшка отпросился с работы, потому что ехал с сыном в Тель-Авив на экзамен по музыке. Сыну почти восемнадцать, и вместе с аттестатом о среднем образовании он получит аттестат об окончании консерватории по классу классической гитары. Если, конечно, сдаст сегодняшний экзамен. Израильская консерватория – это некое подобие музыкального училища из прежней российской жизни.

Они ехали по приморскому шоссе, и настроение у Яшки было почему-то на редкость сумрачным. Гитара в кофре и пакет с бутербродами, заботливо приготовленными женой, лежали на заднем сидении, и сын непроизвольно косился на них, будто от плохого или хорошего сегодняшнего отношения к нему этих предметов зависело его успешное музыкальное будущее.

Музыкой он занимался с пяти лет, но сперва осваивал фортепиано, потом заявил, что хочет стать гитаристом и разбираться в рок-музыке не хуже своего родителя. Яшке это, естественно, безумно понравилось, так как становилось ясно, что он всё-таки является для мальца хоть в чём-то авторитетом. Какому же отцу не польстит, если сын захочет быть чем-то похожим на него? Правда, гитара всегда оставалась для Яшки тайной за семью печатями, и более или менее сносно играть на ней он так и не научился, но сын, сам того не подозревая, пошёл дальше него в музыке, и это было здорово. Преемственность, так сказать, поколений. Аж невольная слеза накатывалась на родительские глаза…

Сразу после того как они с женой перевели его на гитару, сын принялся с недетским упорством слушать записи из Яшкиной фонотеки, а уж их-то у него скопилось видимо-невидимо. Ещё со времён работы во Дворце культуры. Сперва Яшка подсовывал ему то, что считал необходимым для знакомства с азами рока, и сын с интересом всё проглатывал, частенько обсуждал с Яшкой, спорил и иногда не соглашался с его мнением. Яшке это льстило ещё больше, ведь здорово, когда твоя кровиночка имеет благодаря тебе то, о чём ты в своё время и мечтать не мог, а главное, теперь появился единомышленник, которому можно доверять сокровенные мысли и который тебя поддержит. Так ему казалось поначалу.

Однако прошло какое-то время, и Яшка стал замечать, что диски, выложенные стопкой для ознакомления, остаются не прослушанными, а из комнаты сына всё чаще доносится музыка, которую он не знает. Выходило, что сын самостоятельно разыскал что-то новое и скачал из Интернета. Когда же Яшка попросил познакомить его с тем, что сына увлекает, то с великим изумлением услышал, что такую музыку воспринять не сможет, потому что она совсем не похожа на то старьё, из которого состоит отцовская коллекция.

Это было неожиданно и обидно. Выходило, что сын за короткое время освоил то, что отец собирал по крупицам и любовно пестовал всю свою жизнь, но на этом не остановился и пошёл дальше, без сожаления оставив Яшку с его коллекцией на допотопном, по его мнению, уровне.

О, времена, о, нравы… Классический случай, когда яйцо учило курицу. Но в глубине души Яшка чувствовал, что что-то здесь не срабатывает, и высокомерно пожурить сына за строптивость уже не получится. Собственно говоря, и журить-то было не за что. К тому же, как он успел заметить, сын вовсе не был простачком, который со своей невысокой колокольни стал бы категорично судить о том, чего не понимает. Если он что-то утверждает так уверенно и категорично, значит, уже во всём детально разобрался, и в его приговоре есть какое-то рациональное зерно. Не такой уж он восторженный и увлекающийся юнец, каковым был Яшка в его годы, а его прозорливости и точности оценок можно просто позавидовать. От кого он только унаследовал эти черты? Но уж точно не от своего батюшки.

Не мешало бы самому прослушать эти записи, решил Яшка, и под покровом ночи, аки вор, принялся в наушниках их прослушивать. Честно признаться, ничего сверхъестественного не обнаружил, хотя, конечно, было в этой музыке и много интересного, на что он раньше просто не обращал внимание.

Отчего же всё-таки такая резкая реакция сына на Яшкину просьбу?

И вдруг совершенно неожиданно и парадоксально перед ним открылась простая истина, для кого-то, в общем-то, ясная и очевидная, а для Яшки до последнего времени неведомая. Дело даже не в музыке – старой или новой, дело совершенно в другом. Он-то наивно полагал, что в их тандеме отец-сын он будет всегда лидером, который задаёт тон и является бесспорным законодателем музыкальных и не только музыкальных вкусов. А выходило, что сына такое положение больше не устраивало. Это был не открытый протест с выяснением отношений, руганью и битьём посуды. Это нечто иное, более действенное и неотвратимое. Если при открытом противоборстве возможно как-то примириться и отыскать компромисс, то здесь уже нет – всё однозначно и бесповоротно. Яшка, как отцепленный вагон, оставался на заброшенном полустанке, сын же стремительно набирал ход по рельсам, которые отец успел проложить для него. Оставалось разве что печально поглядывать ему вслед и прикидывать, что, наверное, он ещё мог бы какое-то время двигаться с сыном наравне, только не было уже того юношеского задора и сил, чтобы не отставать. Да и нужно ли это кому-то, а прежде всего ему самому? Ведь ясно же становилось, что у сына с его юношеским максимализмом нет ни желания, ни интереса тащить за собой такую замшелую и неповоротливую колымагу, как отец…

Яшка это понимал. Разве сам он не был таким в его возрасте?

…Сейчас же по дороге в Тель-Авив он осторожно пытался разговорить сына и вывести из мрачного состояния. На экзамен нужно являться бодрым и энергичным, в хорошем настроении, всем своим видом показывая, что преодолеть этот рубеж для тебя пара пустяков. Только такая уверенность заставит экзаменаторов поверить, что тебе по плечу задачи и повыше этого очередного испытания. Ведь всё, даже эти экзамены, необходимы лишь для того, чтобы самому себе – не кому-то постороннему, а именно себе! – доказать: предстоящий успех неминуем, и он не за горами, а следом за ним придут новые победы, и иного расклада не будет…

А что же сам он? У Яшки, если говорить начистоту, что-то в молодости, вероятно, не сложилось, чтобы так легко достигать новых высот, а время уже упущено…

Только как это объяснить? Бубнить прописные истины, которые сын будет молча слушать и не слышать? Какие отыскать слова, чтобы дошли до него? Да и нужны ли сейчас какие-то слова? Что нового он может сказать сыну?

А парень сидел мрачный рядом с Яшкой, без интереса глядел в окно и отделывался краткими «да» или «нет». В лице у него ни кровинки, лишь потные ладони постоянно тёр о штанины и морщился, когда отец переключал каналы приёмника, чтобы найти какую-нибудь приятную музыку. Ничто ему сейчас не нравилось, даже классика, которую он открыл для себя совсем недавно без всякого Яшкиного нажима и слушал теперь постоянно.

– Выключи, папа, – попросил он, – лучше ехать в тишине.

– Ты себя плохо чувствуешь? – схватился Яшка за соломинку.

– Нет, – вздохнул он и честно признался, – просто немного волнуюсь.

Может, снова начать твердить о том, что на экзамен нужно приходить бодрым и жизнерадостным? Нет, это уже перебор. От подобных уговоров самого скоро начнёт тошнить.

В шумный и беспокойный Тель-Авив они въехали в полной тишине. Когда с Яшкой в машине находились коллеги по работе, то всегда кто-то о чём-то рассказывал. Можно было слушать или не слушать, но такой гробовой тишины, как сейчас, никогда не было. Даже как-то непривычно.

Ещё полчаса они раскатывали по городу, разыскивая улицу, на которой находится консерватория, и сын немного ожил – помогал расспрашивать прохожих, высовывался из окна и жестом указывал направление. Яшка с облегчением вздыхал: наконец-то хандра закончилась, если парень принимает такое деятельное участие в их блужданиях по незнакомым улицам.

Но едва подъехали к стоянке у консерватории, сын неожиданно попросил, слегка смущаясь:

– Ты, папа, не ходи со мной, посиди в машине. Я уж один… Ладно?

– Родного отца стесняешься? – усмехнулся Яшка. – Думаешь, моего иврита не хватит, чтобы объяснить, если спросят, кто я такой и что мне нужно?

– Дело не в иврите. Просто не хочу, – сын вышел из машины и расправил затёкшие плечи. – Так ты не пойдёшь?..

Яшка грустно смотрел, как он, бережно придерживая гитарный футляр, шёл по дорожке к зданию консерватории и перед тем, как скрыться в дверях, мельком оглянулся в его сторону и помахал рукой. Конечно, Яшка сделает так, как он просил. Разве он мог его обмануть?

Минуту посидев, Яшка включил приёмник и снова отыскал радиостанцию с классической музыкой, потом прикурил сигарету и принялся разглядывать угол здания. На душе было тоскливо и гадко, будто он попал в дурацкую ситуацию на работе, когда по твоей вине кому-то намылят шею, а ты не сможешь этому воспрепятствовать. Хоть волком вой от тоски.

В чём причина? Ведь раньше такого никогда не было. Яшка всегда умел управлять своим настроением и даже в самых неприятных ситуациях мог сказать себе: хватит кукситься, плюнь и разотри, а лучше всего радуйся, что не произошло хуже. И получалось. А вот сегодня что-то нет былого оптимизма.

Сын? Может, и сын… Возраст? Неужели пора подводить итоги и прикидывать, сколько чёрных шаров уже лежат в твоей корзине? А сколько их осталось у Того, кто кидает их сверху? На что, чёрт побери, потрачена жизнь, которая по большому счёту так ещё и не началась?!

Чепуха! Человеку всегда столько лет, на сколько он себя ощущает. И это не расхожая мантра для молодящихся старичков, уверенных, что им ещё хватит спермы для финальных кавалерийских атак. Яшка часто встречал людей, выглядевших старше его, а на самом деле почти всегда оказывавшихся моложе по годам. И дело не в какой-то генетической предрасположенности к старению. Сравнивая их пессимизм и отношение к жизни, а, кроме того, преждевременную и чаще всего выдуманную усталость, недоверие и подозрительность к окружающим – и свой восторженный инфантилизм, неиссякаемым потоком бьющий из него, он всегда вспоминал грубоватый, но, наверное, единственно правильный диагноз, поставленный некогда женой: детство в одном месте играет. И хоть Яшка каждый раз бурно протестовал против таких откровенных и обидных слов, в душе-то он знал: жена права – кому как не ей известна вся его подноготная?

А сын? Он совсем другой. Постоянно сравнивая себя с ним, Яшка всё ясней видел, как они расходятся всё дальше и дальше. Пока тот был в младенческом возрасте, Яшке удавалось находить в нём очень много собственных чёрточек, а сейчас – сейчас этого объединяющего остаётся всё меньше, зато всё больше выступают на первый план различия. Сынóвья основательность и скрупулёзность, въедливость и аккуратность – это то, чего у Яшки не было ни раньше, ни сейчас. Наверное, эти качества сегодня необходимы, и жизнь заставляет быть таким и никаким другим. Этому можно лишь позавидовать. Но это всё равно уже не его, не Яшкино. Остаётся утешаться тем, что имеющееся у него, может, и не заменит этих недостающих черт характера, но позволит хотя бы подольше задержаться на плаву в современном неласковом мире.

Стареет он всё-таки, как ни крути, если начал задумываться о подобных невесёлых вещах…

Защитный панцирь, который мы надеваем на себя в попытке уберечься от агрессивного внешнего мира, у каждого свой. У одного – это ответная агрессия, у другого – едкая ирония и нигилизм, у третьего – броня неприступности и полная закрытость. Каждый находит свой способ выживания. Плохо тому, кто продолжает жить с открытой душой и не перестаёт видеть вокруг себя только светлое и положительное. Такая отчаянная защита, к сожалению, больше сегодня не срабатывает, как старые рыцарские доспехи, место которым в музее, а не на поле брани…

Вот и сын строит собственный панцирь, всё реже открывая себя настоящего даже своим близким. Родители для него в какой-то степени испытательный полигон. Но ведь Яшка-то отлично знал, что у сынишки в душе! Иначе какой он ему отец? Или… всё-таки не знал?

Но только ли панцирь необходим для существования в этом мире? Стены строить несложно, гораздо больней и невыносимей потом остаться внутри них в одиночестве. Поначалу к тебе не смогут найти дорогу посторонние, потом друзья, и в конце концов к тебе пропадает интерес вообще у всех. Это самое страшное. Ты – такой хороший и талантливый, добрый и готовый открыть своё сердце любому, кто в тебе нуждается, – и вдруг совершенно никому не нужен!

…Ужасное изобретение человека – песочные часы. Каждый раз, когда Яшка смотрел, как песчинки ссыпаются вниз непрерывным потоком, чтобы мелькнуть на мгновенье и сразу исчезнуть среди миллионов себе подобных, его пронзала дрожь. Мы бьёмся, страдаем, пытаемся создать искусственный мир вокруг себя – для чего? Чтобы оставить след потомкам. А что в результате? Песчинки прессуются в камни, из камней складываются горы, из гор – вечность. Жизни наши – те же песчинки. Песчинки – и вечность! Всё, что мы делаем, ничтожно перед ней. Песчинка остаётся песчинкой, даже сверкнув для кого-то на миг. И следы, оставленные ею, никому после этого не интересны. А чаще даже никаких следов не остаётся…

Рано или поздно мы это осознаём, но не опускаем руки, упорно считая, что именно нам удастся что-то изменить, нарушив каким-то своим отчаянным поступком естественный ход времён. А ведь ничего не меняется! Поколения до нас и поколения после нас делали, делают и будут делать то же самое. С рабской покорностью и обречённостью. И ещё, может быть, с затаённой верой в перемены.

Нет выхода, хотя и нет и полной безысходности, пока мы живы…

Чтобы окончательно не впасть в жестокую меланхолию от своих домотканых философствований, Яшка вылез из машины и отправился разыскивать ларёк, чтобы купить пачку сигарет взамен закончившейся, а заодно развеяться.

Хоть бы кто-нибудь сейчас позвонил! Лучше трепаться о всяких глупостях, как он это делает с коллегами на работе, когда сидеть в одиночку становится невмоготу, лишь бы не оставаться один на один со своими мрачными мыслями. Но никто так и не позвонил. Каждый, небось, сидел сейчас в своей ракушке и так же, как он, раздумывал о смысле жизни. Или о вечности и своём одиночестве. Или даже о песчинках в песочных часах. А может, заливал отчаяние водкой, чтобы ни о чём не думать…

Ах, каким горьким оказался почему-то дым от сигареты из новой пачки! И к тому же глаза разъедает. Яшка тёр их и стряхивал пальцы, а они почему-то – мокрые…

11. Авария

Он уже понимал, что если когда-то и напишет что-то серьёзное, то это вряд ли будет высосанная из пальца фантазия. Не его стихия придумывать фантастические истории. Вокруг столько потрясающих сюжетов, только бери и записывай. Главное, чтобы глаз не замаслился рутиной. При этом постарайся не бояться говорить самому себе правду. Только неуверенный в своих силах человек начнёт выдумывать, не доверяя собственным ощущениям и оценкам. Естественно, настоящий, живой материал сопротивляется – и чем больше это сопротивление, тем больше азарт и неистовое желание облечь его в литературную форму. Но именно тем он и интересен. Вот ради чего стоит попотеть…

Работа в охране – чем не россыпь самых невероятных и разнообразных сюжетов? Новые люди со своими характерами, новые места, порой экстремальные поступки, которые приходится видеть и совершать самому. Только… только включи воображение, если уж решил стать писателем. Вернее, даже не решил, а уже не можешь им не стать…

И Яшка с жадностью впитывал всё, что происходило вокруг. Блокнот распухал от записей, и это был уже далеко не первый блокнот…

Вот одно из многочисленных размышлений, записанных Яшкой во время ночных бдений в охране. Он не раз уже размышлял над этим, а сподобился записать лишь сейчас.

Стоит человеку нацепить на пояс кобуру с пистолетом или повесить автомат на плечо, как у него сразу возникает обманчивое впечатление полной защищённости и мнимой безопасности. Кажется, возникнет прямая угроза твоей или чьей-либо жизни, и ты в считаные секунды сможешь передёрнуть затвор и выстрелить в того, кто угрожает. Никто, конечно, не воспринимает всерьёз наивные киношные боевики, где стрелок показывает чудеса меткости, и каждая выпущенная им пуля непременно находит свою цель. Каждый знает, что обыкновенному человеку стрельба по живой мишени едва ли доставляет истинное удовольствие. Маньяки и сумасшедшие не в счёт, но их, слава богу, не так много, и оружие к ним в руки почти не попадает. В наших же руках оно чаще всего необходимо как бутафория, этакий символ библейского стражника, который, согласно Торе, «не дремлет и не спит». Потому и опасаться оружия не стоит. Лучше его сделать своим другом и помощником.

Если говорить честно, нам, приехавшим сюда не так давно, коренные израильтяне всегда казались несколько трусоватыми и даже склонными к панике. Попробуйте, например, с автоматом через плечо, да ещё с вставленным рожком зайти в какой-нибудь супермаркет. Сразу поднимется крик, и все начнут показывать на вас пальцем. И это после того, как вас уже проверил охранник на входе, имевший возможность убедиться, что если вы и имеете к террористам какое-то отношение, то только тем, что у вас наличествует две руки, две ноги и голова. Правда, мысли в головах различаются кардинально… В государственное учреждение вас с оружием не впустят вовсе – мало ли что у вас в мыслях, даже несмотря на декларируемое нормальное содержимое черепной коробки. Тамошние клерки порой заслуживают, честное слово, не меньшей кары, чем те же отмороженные террористы…

Так вот, коренные израильтяне смотрят на репатриантов несколько свысока, мол, ни черта вы, ребята, не смыслите в наших ближневосточных реалиях, пороха по-настоящему не нюхали, а об арабах вообще не имеете никакого представления. Для всех мы – прямолинейные и не склонные к компромиссу, каковыми, наверное, и в самом деле отчасти являемся. Тем не менее аборигены уже имели возможность не единожды убедиться, что за чужие спины мы не прячемся, а наши прямолинейность и бескомпромиссность играют всем только на руку – при случае нас легко использовать в качестве стены, за которую удобно укрыться, и на которых можно при случае свалить собственные грешки. «Русским» не привыкать, они отчаянные и выносливые, жаловаться не побегут и наушничать не станут. С ними можно даже ладить, потому что они доверчивы и дружелюбны.

Достаточно нейтральное слово «фраер», вытянутое из лексикона вымерших почти век назад одесских уркаганов, в современном иврите приобрело совершенно иное значение. Фраерами здесь называют тех, кто позволяет себя обманывать и не даёт наглецу должного отпора. То есть так зовут нашего брата-репатрианта, которого поначалу легко обмануть. В то же время здешняя публика отлично понимает, что быть фраерами нас до поры до времени вынуждает обстановка, в которую мы попадаем, не зная языка, местных клановых устоев и не обладая чисто левантийскими качествами – крикливостью, умением вырывать из зубов своё и чужое, выставлять ближнего в невыгодном свете и уважать человека только за наличие денег, но никак не за порядочность и ум. Но мы – к счастью или к несчастью – быстро обучаемся, приобретаем навыки общения и изворотливости, ибо в Израиле, как нигде, наверное, актуальна русская поговорка: с волками жить, по-волчьи выть. Учимся выть, и так выучиваемся – настоящие волки позавидуют…

Но не всё так печально и беспросветно. На низовом уровне, куда попадаешь сразу после приезда в страну, это верно. Каждый проходит азы, ломающие его прежние представления о миропорядке. Упрямую и туповатую восточную природу, дипломатично называемую красивым словом «ментальность», не переиначишь, как ни старайся. Да и не нужно ничего ломать – пускай она остаётся тем, кто с ней родился, сроднился и не может существовать в иной системе координат. Впитанное с молоком матери искореняется только с кровью. А мы пойдём дальше, оставим их с тем, что они успели под себя подмять. Наши горизонты шире.

Проходит какое-то время – период адаптации и привыкания, – и каждый из нас так или иначе выходит на свой реальный уровень. Высокий или нет – не важно, но на свой. Порой и сам не знаешь, на что ты способен и какие скелеты до поры до времени скрывались в твоём шкафу. Местная публика это чувствует, и ей, естественно, такое положение дел не по нраву. Никто не любит неопределённости. Начинается бряцанье копьями раздутых амбиций и дубинками застарелых обид, но ничего они сделать уже не могут. Джинна в бутылке не удержать.

Не то чтобы наши новые уровни для них недосягаемы, просто для этого нужно прикладывать усилия, осваивать что-то новое, а это многим не по силам, да и… лень. Виновата всё та же левантийская ментальность. Ничего с ней не поделаешь. Одно дело, когда она на генетическом уровне и впитана с молоком матери, совсем другое, когда приобретается и становится второй натурой. Мы и здесь многим даём фору. К сожалению, и этому мы быстро обучаемся…

Каббалистический сосуд никогда не остаётся пустым…

Кому-то из наших людей такой расклад не по нраву. Просто не хочется тем, за чьими плечами иная культура и иное мировоззрение, начинать всё с нуля, вливаться в общую серую массу, существовать среди которой, на первый взгляд, проще и комфортней. Масса не отвергает его, потому что уверена в своей мощи и непоколебимости. Не отвергает, но и не принимает до конца. Чувствует, что это человек с двойным дном, который не успокоится на достигнутом и непременно станет рваться наверх. Хоть там места традиционно уже распределены между своими, но – кто его знает…

В итоге человек остаётся белой вороной. Ему до конца жизни суждено всему удивляться, наступать на одни и те же грабли, тосковать о покинутой прежней родине и с горечью понимать, что от этой – новой и такой неласковой – уже никуда не деться. Просто она незаметно впитывается в его кровь и плоть, и её уже ни на что не променяешь и не вытравишь из сердца…

Это Яшка прекрасно понимал, потому что сам был из того же отряда пернатых. Хоть и невероятно трудно было порой мириться с окружающим миром, но он не переставал пытаться что-то изменить. Даже гордился этим, хоть с каждым разом всё больше и больше набивал шишек…

А если, например, слегка уклониться в сторону и попробовать разобраться по существу: много ли мы в действительности общаемся друг с другом? Интересны ли мы вообще кому-то, кроме своих близких? Газеты, телевизор, Интернет – это только иллюзия общения. Суррогат, дающий обманчивое впечатление твоей причастности к каким-то внешним событиям, а эти события на самом деле тебя почти не касаются, ты по большому счёту вне их… Бывает, изредка попадаешь на какое-то многолюдное мероприятие – торжество или концерт, – и вдруг ловишь себя на мысли, что тебе не о чем с присутствующими поговорить, одни лишь приветствия и ничего не значащие дежурные фразы. Ни тебе, ни твоим знакомым не интересно такое банальное общение. Мы отвыкаем находиться вместе, хочется поскорее вернуться к себе в обжитую ракушку, запереться на все засовы и по-прежнему одиноко пестовать своё больное самолюбие в маленьком уютном мирке, куда нет доступа посторонним. Лишь там нам тепло и уютно.

Раньше, наверное, было иначе, и у человека просто не мог выживать в одиночку. Ему требовалось находиться в стае, где всегда окажут помощь и не дадут умереть с голоду. А сегодня у человека хватает возможностей выжить, не помереть с тоски и не сойти с ума от одиночества. Оградить себя забором иллюзий и думать, что ничего тебе больше не надо. Дружба, привязанность и даже любовь – это атавизмы прежних, прожитых кем-то жизней. Рушатся тысячелетние традиции общения, и даже книг уже почти никто не читает. А мы – разве мы не превращаемся в каких-то бездушных механических роботов? Наступает эра роботов, эра искусственного интеллекта… Задумайтесь – искусственного, а не нашего природного!..

Не оттого ли Яшке было так комфортно в охране? Не на многолюдных сборищах, а именно здесь, в охране. Не очень приятно, конечно, признаваться в этом, но – комфортно. Всё равно других вариантов нет. Сам себе хозяин, сам себе собеседник и оппонент – что может быть лучше? Лучше-то оно лучше, но всё равно плохо. Очень плохо. И раз от раза всё хуже…

Стоп, каждый раз говорил себе Яшка, не будем лишний раз загонять себя в депрессию. Был бы какой-то толк от этих самоедских рассуждений, так ведь нет же. Копаться в себе, чтобы докопаться до каких-то совсем уже жутких и мрачных глубин, – это ли нужно? Лучше, ей-богу, как и раньше прозябать в сладком неведении, жить сиюминутными интересами, радоваться мелочам, восторгаться глупостям – как многие из тех, кто живёт бок о бок и не хуже его…

Да здравствует всевластный Интернет и обжитая личная ракушка! Сглотнём слёзы, вытрем нос и прокричим ура. А перед этим закроемся на все засовы и нажмём на компьютерную кнопочку «Enter». Тогда совсем хорошо станет…

В этот день Яшка ехал, как обычно, с работы из одного дальнего поселения на Хевронском нагорье. День прошёл ни шатко ни валко, в блокноте было записано начало нового рассказа, и сейчас Яшка неспешно и обстоятельно обдумывал его продолжение. Всё равно ехать ещё долго, и никто его отвлекать не будет.

На солнце то и дело наплывали лёгкие облака, и сразу окружающие камни, среди которых извилистой лентой тянулась дорога, приближались, меняли цвет с выжженного белого на розово-зелёный, приобретали объём. Яшка только сейчас начинал обращать внимание на то, как всё вокруг красиво. Всё это он видел, конечно, и раньше, но ведь в том-то и прелесть настоящей красоты, когда замечаешь в ней что-то изменившееся новое, необычное, не увиденное поначалу. Туристам бы эти места показывать, чтобы приезжали сюда слушать тишину и ветер, щёлкали фотоаппаратами и указывали пальцами на белые домики, струящиеся причудливыми геометрическими потоками с вершин холмов… Да только куда там – здесь даже коренным израильтянам с оружием в руках ездить не всегда безопасно, а уж туристам тем более…

На здешних извилистых дорогах даже при хорошем, недавно уложенном асфальте сильно не разгонишься. Да Яшка особо и не гнал, потому что его старенькая, повидавшая виды машинка не позволяла такой роскоши. Не дай бог, заглохнет где-нибудь на подъёме – придётся куковать, ожидая помощь. А помощь в эти места не очень-то дозовёшься.

Сюда и полиция не сразу по вызову приезжает, разве что пограничники время от времени патрулируют дороги. Но это их работа, как и у Яшки в поселениях.

К тому же, он прилично устал сегодня. Впрочем, всё как обычно. А в голове уже сладкой патокой растекалась ленивая мысль о душе и о подушке, в которую он уткнётся лицом, чтобы сразу же заснуть и проспать хотя бы пять-шесть часов крепко, без сновидений…

С шумом на опасном повороте обогнало его жёлтое палестинское такси, из которого сквозь заднее стекло глянуло на него чьё-то злое усатое лицо. Впрочем, трудно ожидать от местных арабов приветливых улыбок в сторону машин с жёлтыми израильскими номерными знаками. У машин из автономии знаки белые, и им въезд за КПП, отделяющий основную территорию страны от автономии, запрещён.

В нашем противостоянии с палестинцами наверняка наделано с обеих сторон больше глупостей, чем шагов к примирению. Настоящих причин вражды уже никто не припомнит. Кому-то кажется, что противостояние идёт ещё с давних библейских времён. Чепуха! Вряд ли нынешние арабы являются наследниками тех давних вымерших библейских народов. Если покопаться в их родословных, то немало вопросов возникнет сразу же. Да и с евреями, построившими современный Израиль, по части корней немало таких же вопросов. А причина-то лежит на поверхности – обыкновенная человеческая зависть и ненависть к инородцу…

Впрочем, что об этом раздумывать, не Яшкино это дело… Он сейчас торопился домой, и это было единственное, что ему хотелось. Остальное – не для него и не сегодня. Максимум он когда-то напишет об этом в книжке, но её нужно сперва написать…

Задумавшись, он чуть не проскочил опасный поворот, но всё же успел резко сбросить скорость, однако машина всё ещё летела, хотя её уже немного занесло. Под стареньким рулём что-то натужно поскрипывало, впрочем, такое было уже и раньше. Колёса пока слушались ровно гудящего мотора – и славно. Ситуация для Яшки вполне привычная.

И вдруг по встречной полосе из-за поворота выскочила старая белая субару с помятым капотом и наполовину оторванным бампером.

Яшка насторожился – что этот дурак-водитель делает? Разве можно на такой бешеной скорости вписаться в поворот? И сам разобьётся, и встречную машину угробит… С правой стороны пологий скат, усеянный крупными камнями и острыми обломками. Влево, конечно, можно попытаться вырулить на сужающейся на этом отрезке дороге, но скорость, скорость…

Машину потащило куда-то в сторону. Руль всё ещё натужно подрагивал в ладонях, но покрышки уже зашипели вперемешку с противным металлическим свистом стареньких тормозов. Яшка с силой попытался выкрутить руль, но машина не слушалась…

А белая субару, не снижая скорости, неслась лоб в лоб. Самоубийца долбанный! Яшка попытался даже рассмотреть в грязном ветровом стекле лицо водителя, но разве что-нибудь на такой скорости разберёшь?

Оставался последний вариант – попробовать съехать вправо на обочину. Была б скорость поменьше, совсем не было б проблем…

Неожиданно Яшкину машину резко подбросило, и она начала медленно крениться вправо. Боковым зрением Яшка заметил, как мятая белая крыша субару проскочила, едва не зацепившись, под самыми колёсами его машины, и сразу же резкий кувырок отбросил его куда-то в сторону. Тело стало лёгким и невесомым, Яшка попытался бросить руль, который прямо на глазах изогнулся гибкой змеёй и обхватил застрявшую в нём левую кисть. Свободной рукой он попробовал ухватиться за воздух, а тот почему-то стал вязким и плотным…

Последнее, что он увидел, как за поворотом притормозило жёлтое такси, и трое мужчин, выскочив из салона, указывали в его сторону пальцами и… радостно улыбались.

12. Бедный Швили

…Ох, как гудела голова! Словно с перепоя в розовой студенческой молодости… Давненько у Яшки такого не было. С кем это его вчера угораздило? Мысли, словно тяжёлые липкие змеи, слегка подрагивали и шевелились, сплетаясь и расплетаясь внутри раскалывающейся от боли черепной коробки…

И вдруг Яшка вспомнил, как перевернулся на машине. Воспоминания были смутными и распадающимися на куски, которые никак не складывались воедино, и от них почему-то сразу виски начинали гудеть ещё сильнее и в придачу ломило в переносице…

Интересно, жив он или нет? Может, уже в окружении ангелов пребывает в раю? Вроде серным духом не попахивало, значит, точно не в аду. А может, выпив на собственных поминках, теперь пребывал в чистилище с благородным посталкогольным синдромом, от которого нисколько не легче? Где же он на самом деле?.. Впрочем, шутки в сторону, надо открывать глаза и определяться, на каком находимся свете.

Но прежде чем открывать глаза, не мешало бы потихоньку ощупать себя, всё ли на месте. Неприятно, что дожил до такого состояния полной беспомощности, но куда денешься…

Вроде бы, всё в порядке, даже руки шевелились, правда, с трудом… Откуда же такая слабость? И ещё – очень тяжело почему-то дышать…

Яшка чуть приподнял тяжёлые веки и поводил глазами из стороны в сторону. Так оно и есть: больничная палата, счастье пребывать в которой в качестве пациента его до поры миновало, но он уже приходил в сии скорбные покои кого-то проведывать давным-давно. Теперь будут приходить и к нему. Печально это… Он же планировал в самом скором времени оказаться дома, принять душ и лечь спать, а теперь вот здесь…

Яшка тут наверняка не один, потому что за серыми матерчатыми ширмами, ограждающими его кровать, слышались чьи-то приглушённые голоса. Но что там говорили, разобрать не удалось из-за противного нестихающего шума в ушах.

Теперь пора приподнять голову и осмотреться по сторонам. Почему-то осматривать себя хотелось в последнюю очередь. Оно и в самом деле, наверное, пока ни к чему: резкой боли не было, руки худо-бедно шевелились, голова, хоть и с трудом, приподнималась с подушки, вот только мешала эта странная усталость… И дышалось всё ещё с трудом. Хорошо, хоть из прозрачной пластиковой трубки била в нос свежая прохладная струйка кислорода. Совсем как ветерок из приоткрытого окна машины, когда несёшься на полной скорости по шоссе…

– Ну, как ты? – донёсся знакомый голос, и на Яшкин лоб легла влажная прохладная ладонь.

Это Ира. Она сидела на краешке кровати и неотрывно смотрела на него. Когда жена успела примчаться в больницу? Кто ей сообщил?!

– Нормально, – попытался сказать Яшка, но горло только издало какие-то сиплые булькающие звуки. – Кажется, я малость того… Вот отлежусь немного…

– Что же ты так неосторожно? – Ира всхлипнула, но руку с Яшкиного лба не убрала. – Сколько раз тебе говорила: не гони на трассе. Всё делаешь по-своему, никого не слушаешь…

– Я не виноват. Это какой-то ублюдок на дороге попался…

– Да уже знаем! – отмахнулась Ира. – Полиция его разыскивает. Правда, пока не нашла, но обещает.

Некоторое время Яшка лежал молча, переваривая услышанное. Шарики в голове прокручивались гораздо медленней, чем обычно, но это его не пугало. Он раздумывал совсем о другом:

– Что со мной? Почему я свободно дышать не могу?

– Сотрясение мозга, переломы руки, ноги и рёбер. Но это не окончательный диагноз. Будет ещё рентген, и врачи тебя повторно осмотрят, – в голосе жены появились металлические нотки. – Пока с ними не переругаешься в пух и прах, они и пальцем не пошевелят! Что же это такое творится?!

Яшка попытался её рассмотреть, но в глазах всё предательски двоилось:

– Я вообще-то не собираюсь здесь надолго задерживаться. Мне уже надоело.

– Это как врачи решат.

– Ты не могла бы на них снова надавить?

– Вот ещё! – фыркнула жена. – Пускай тебя вылечат до конца. Мне муж-калека не нужен. Заодно попрошу чтобы твою язву посмотрели. Сам же жаловался, что болит иногда…

– А вот это, матушка, уже совсем к делу не относится! – искренне возмутился Яшка. – Ты ещё врачей попроси маникюр мне сделать на поломанной ноге!

– И попрошу, если потребуется! – Ира убрала руку с его лба и встала. – Сейчас позову медсестру. Она просила сообщить, когда придёшь в себя.

Пока её не было в палате, Яшка попытался встать с кровати. Это почти удалось, вот только нога, закованная в гипсовую колоду, сильно мешала передвигаться. Да ещё рука в гипсе – словно держишь под мышкой толстое тяжёлое бревно, и никак его от себя не отбросить. Ну да ничего, привыкнем и к гипсу, и к этому дурацкому бревну, потом будет легче.

– Эй, есть тут кто-нибудь живой? – подал голос Яшка, так и не дотянувшись до ширмы.

Голос его незнакомо заскрипел, как несмазанная дверь, от чего он и сам вздрогнул. Уже потом, спустя некоторое время, ему рассказали, что когда он был без сознания и эскулапы накладывали ему на руку и на ногу гипс, то в горло для чего-то засунули пластиковую трубку. Наверное, чтобы мог дышать и не задохнулся от восторга по поводу внимания к своей скромной персоне. При этом голосовые связки повредили, но жизнерадостно пообещали, что скоро это пройдёт. Такое случается со многими пациентами травматологии. А пока и так походишь. Чай, не Паваротти. Кому надо, тебя и так услышит.

– Что ты хочешь, дорогой? – донёсся из-за ширмы скрипучий, но знакомый голос.

– Кто ты? – удивлённо просипел Яшка и вдруг вспомнил.

Пару дней назад шеф, собрав охранников перед работой, сообщил, что один из их коллег вместо того, чтобы чинно и благородно сидеть в отведённой ему для работы будке, стал скакать по камням и грохнулся, оступившись, в какую-то яму. Происшествие, конечно, выеденного яйца не стоит, да и жертва падения не заслуживает ничего, кроме выговора за излишнюю прыгучесть и членовредительство, но парень и в самом деле серьёзно расшибся и теперь находится в больнице. Если кто-то из коллег хочет навестить его, то навещайте на здоровье, только подвиг его не пытайтесь повторить.

Яшка прекрасно знал, о ком шёл разговор, потому что работал несколько раз в паре с этим самым несчастным и неудачливым человеком, притом не только среди охранников, но и, наверное, на всём белом свете. Грузинскую его фамилию никто правильно выговорить так не смог, потому и звали его просто – Ицик Швили. Впрочем, он за это не обижался. Ицику не везло даже в самых беспроигрышных делах, как, видимо, и положено хроническому лузеру. Судьба у него такая.

– Эй, кто-нибудь! – снова прохрипел Яшка в проём раздвинутой шторы. – Не дайте человеку умереть от жажды!

– Чего орёшь как бешеная обезьяна? – опять донеслось недовольное ворчание Швили. – У меня и так голова раскалывается, а тут ещё ты со своими криками… Сейчас подойду.

Раздалось какое-то непонятное шуршание, видно, Швили сползал со своего скорбного ложа, и тут же послышался удар, сопровождаемый стоном «у-у, шакалы!». Наверняка бедняга обо что-то приложился. Этого и следовало ожидать, ибо лузеру по определению не должно везти даже там, где никаких проколов для остальных людей природой не предусмотрено.

А вот и он нарисовался собственной персоной, но вид у бедняги был такой, что даже самое мужественное сердце при его созерцании исторгло бы потоки горьких слёз. На тощее тело была натянута фланелевая больничная рубаха с неожиданно весёлыми диснеевскими мультяшными зайчиками. Если сказать, что рубаха просто велика Ицику, то это не так – она была непомерно гигантских размеров, притом настолько, что воротник, застёгнутый на верхнюю пуговицу, всё равно свисал вульгарным декольте, обнажая тощие ключицы. Но не это привлекало внимание. Голова Швили представляла собой нечто похожее на лунную поверхность, сфотографированную с близкого расстояния. Кратер на кратере, бугры шишек вперемешку с ссадинами, залепленными пластырем, горбина на носу ободрана и посинела, а тонкие лягушачьи губы уже не улыбались, как всегда, виновато, а лишь страдальчески подёргивались, изрыгая горестные проклятья этому жестокому миру и какому-то пресловутому шакалу, преследующему Ицика.

– Кто тебя так разукрасил? – неожиданно хмыкнул Яшка, сразу забыв о желании срочно отправиться в туалет. – С местными санитарами подрался?

– Издеваешься, да? – Ицик смотрел на него исподлобья, но, видимо, оценив масштабы Яшкиного ущерба как более впечатляющие, миролюбиво указал пальцем на его гипс. – Болит?

– Нет слов! – признался Яшка. – А ещё в туалет подпёрло. Притащи мне костыли откуда-нибудь, а то я тут всемирный потом устрою.

– У тебя же есть пластиковый флакон для этого дела и утка под кроватью…

– И журавль в небесах, – прибавил Яшка, но Ицик в такие шутки не врубался. – Давай, тащи костыли!

Пока Ицик отсутствовал, Яшка раздумывал о том, что случится чудо, если беднягу не поймают на краже чьих-то костылей. Какая-нибудь бяка с ним непременно обязана приключиться, иначе быть не могло. Но, как ни странно, через некоторое время Швили всё-таки притащил пенсионерскую трость с резной деревянной ручкой, и погони за ним не было.

– В соседней палате какой-то дед дрыхнет, – победно доложил он, – и палочка ему пока не нужна. Потом вернём.

Во всём, что не связано с возвратом занятых в долг денег, Швили был патологически честен. Видно, жизнь научила, что не с его удачей лезть в космонавты. Вот он и не лез. Правда, занятые деньги никогда не возвращал, а обеспокоенных кредиторов успокаивал рассказами о том, что у него некогда были несметные богатства, которые вам, братцы, и не снились, так что о таких ничтожных суммах и говорить неприлично. Но он отдаст. Непременно отдаст, едва снова разбогатеет.

Швили помог Яшке подняться с кровати, и тот, опираясь одной рукой о стариковскую трость, другой о тощую ключицу, выглядывающую из декольте, наконец выбрался из своего зашторенного закутка. Голова кружилась уже меньше, зато начала сильно болеть нога в гипсе. Мельком глянув на Ициковы ссадины, Яшка прикинул: хоть они и выглядят страшней его поломанной ноги, но на них хоть не нужно опираться при ходьбе…

Под вечер обезболивающие таблетки уже перестали помогать, а спасительный морфий обещали вколоть только перед сном. Яшка лежал на своей кровати и уже не помышлял никуда выходить.

– Яков, ты спишь? – раздался в тишине сдавленный шёпот Швили.

– Нет, думаю.

– О чём? – Ицик не очень любил предаваться размышлениям, так как считал себя человеком действия. Почесав неизраненный участок головы, он приковылял к Яшке за ширму и уселся на край кровати.

– О жизни.

– О ней, дорогой, сколько ни раздумывай, всё равно ничего не придумаешь. Так уж она хреново устроена.

– А ты чего не спишь? – Яшка скосил глаза на друга, но его лицо оставалось непроницаемым.

– Не спится. Тоже о жизни думаю…

Уж кого-кого невозможно было заподозрить в подобных размышлениях, так это Ицика. Если он над чем-то действительно регулярно ломал голову, так только над тем, где бы перехватить очередную сотню-другую. Мысли о жизни и её превратностях – не его епархия.

– Тебя что-то в этой жизни не устраивает? – Яшка наконец повернулся к нему и даже включил лампу рядом с кроватью.

– А что меня в ней может устраивать? Живу как шакал последний, и просвета никакого не видно. Ни семьи, ни денег. И мама болеет… Хорошо, хоть сразу по приезду квартиру успел купить – и то банк платежами по ссуде замучил. Каждый месяц бегаю к ним и уговариваю, чтобы с очередным платежом подождали и большой процент на него не накручивали. Да ещё надо минимум раз в неделю идти к кому-нибудь из родственников на свадьбу или на день рождения. А как пойти без конверта, в котором наличными не меньше трёх сотен лежит? У нас с этим строго. В тетрадку приход записывают. Вот и пытаюсь выкручиваться. Не успеешь зарплату получить, а её уже нет…

Ицик печально пошевелил тощими ключицами, выглядывающими из декольте:

– А неприятности мои, поверь, начались не вчера. Я тебе никогда свою историю не рассказывал?

– Давай, рассказывай. Всё равно сейчас делать нечего, – Яшка удобно устроился на подушке и вдруг почувствовал, как боль в ноге заметно ослабла, а в голове стал светлей. Даже стало слышно, как кислород тихонько шипел в трубке, воткнутой в нос. Всё-таки общение с Ициком приносило какую-то пользу.

– Я не всегда был таким бедным, как сейчас. Ведь у себя в Кутаиси я работал таксистом – понимаешь, что это такое? Кое-какие деньги привёз оттуда. А приехал в Израиль, осмотрелся и думаю: зачем мне искать другое занятие? Таксисты везде нужны. Тут же устроился в одну компанию, поработал в ней несколько месяцев и понял, что это не Кутаиси. Можно вообще без штанов остаться. Сам посуди – ездишь на хозяйской машине, за смену устаёшь как последний шакал, а в конце дня больше половины выручки обязан отдать хозяину за аренду, да ещё сам оплачиваешь бензин, ремонт, мойку машины… Нет, думаю, надо, пока не поздно, своё дело раскручивать. К тому времени я уже почти все деньги растратил, что привёз с собой. Квартиру купил, да и мама разболелась – знаешь, сколько денег на лекарства для неё каждый месяц уходит?.. Но для раскрутки собственного дела большие деньги нужны, а где их взять? Не подумал я своей головой о том, что завтра может случиться, зато решил, что руки у меня есть, баранку вертеть могу – что ещё надо? Как-нибудь выкручусь. Другие же выкручиваются… Пошёл в банк и взял ссуду на покупку аж трёх мерседесов для такси!

– Как тебе дали такую большую ссуду? – удивился Яшка.

– Дали… – Ицик горестно махнул рукой. – Смеяться будешь, но начальник отделения банка свой оказался – грузин, и к тому же земляк из Кутаиси. Лучше бы был каким-нибудь аргентинцем или индусом, у которых зимой снега не выпросишь!

– Что было дальше, догадываюсь. Бывшие кореша по баранке из друзей превратились во врагов, так? Конкуренция… А ещё ссуду выплачивать надо и за квартиру отстёгивать. Ситуация знакомая, не ты первый в неё попал… Сам себя развёл на хорошие бабки!

– Всё так, дорогой, как говоришь! Кроме того ещё и со всеми родственниками перессорился, у кого денег в долг на бизнес занимал. У нас же принято своим помогать, не то что у ваших «русских». Не поможешь – обида на всю жизнь! Лучше бы уж, как ваши, не помогали…

– И как думаешь выкручиваться?

– Откуда я знаю? – Ицик печально развёл руками, и его тонкие лягушачьи губы растянулись, будто он вот-вот заплачет. – Мерседесы в итоге банк конфисковал, счёт до сих пор арестован. Да с него и снимать нечего – глубокий минус… Как ещё сам до сих пор хожу по земле?

Спустя некоторое время он неловко поднялся и тихо пробормотал:

– Ладно, хватит печальных историй. Пойду к себе, спать лягу. Поздно уже. А то поговорил с тобой и сам расстроился…

13. Бедуин Мусса

Эх, хорошо бы сейчас и в самом деле найти костыли, но таковых в пределах досягаемости не наблюдалось. Трость у Яшки утром отняли родственники старика, разыскивавшие пропажу по всему отделению. Похитителя Яшка не выдал, и все их упрёки принял на себя. Что ж, придётся пока обходиться без костылей и повторять подвиг легендарного лётчика Маресьева. Или, ещё лучше, вспомнить, как в безусом детстве скакал на одной ножке, играя в великую дворовую игру «классики». Хоть с тех времён у Яшки и несколько подрос живот, а мозг загрузился тоннами никому не нужной информации, он очень надеялся, что излишний вес не помешает ему продемонстрировать мастерство передвижения по квадратным плиткам больничного пола.

Яшка спустил ноги с кровати и попробовал встать, только не очень-то это получилось. К тому же кружилась голова и воздуха по-прежнему не хватало. Ей-богу, всё это напоминало давно забытый, но накануне померещившийся стойкий похмельный синдром в лучшем своём проявлении…

И тут шторка уползла в сторону, и появилась жена в сопровождении бодрой востроносой дамы в белом накрахмаленном халате. Это, вероятно, была медсестра – главная вершительница больничных судеб. Насколько Яшка успел заметить, настоящие врачи появлялись в палатах лишь в исключительных случаях. Если тебе приспичило с ними пообщаться, то их можно достать только в собственных кабинетах. И то если повезёт…

– Уже встал?! – заохала Ира. – Ложись и не смей даже думать о прогулках!

– А если мне на горшок понадобилось? – недовольно заворчал Яшка.

– Есть утка под кроватью. Окрепнешь – тогда топай куда хочешь. Дай косточкам срастись!

– Мне бы приятеля проведать. Он тут, за ширмой. А то умру в полном одиночестве, и никто мне на прощанье счастливого полёта в преисподнюю не пожелает…

Последние его слова почему-то вывели медсестру из себя, и она громко заверещала противным писклявым голосом:

– Перестаньте, больной, паясничать! Думаете, я по-русски не понимаю? Дома будете свои шуточки шутить, а здесь вам больница, а не цирк! Людям и так несладко, а тут ещё вы со своим кладбищенским юмором…

В чём-то она несомненно права. В больнице, юдоли скорби и страданий, шутить и в самом деле как-то не к месту. Хоть Яшка и абсолютно уверен, что любые невзгоды и даже боль легче переносить с юмором: он несомненно продлевает жизнь, а вот отсутствие его – как раз укорачивает… Однако вступать в идеологические споры с этой строгой дамой пока рановато. Она тут на своей территории и имеет право диктовать порядки. Пускай заканчивает необходимые экзекуции и катится на все четыре стороны. Дальше самостоятельно разберёмся, чем заниматься.

Яшка послушно улёгся на опостылевшие простыни, с трудом затянул гипсовое бревно поломанной ноги на кровать, и без интереса принялся наблюдать, как медсестра подкатила стойку с медицинскими приборами, измерила ему пульс, давление и ещё что-то. Движения её были точны, отработаны, и можно было бы что-то пошутить по этому поводу, только едва ли это было бы к месту. Она и без того на взводе от нетерпеливого Яшки и попрыгунчика Швили.

– Слушай, – попросил Яшка жену, – если уж мне тут париться неизвестно сколько времени, то принеси хотя бы мой ноутбук. А то со скуки помру!

Ира вопросительно посмотрела на медсестру, но та уже скорее по инерции отрицательно покачала головой. Что может быть плохого от ноутбука?

– Тогда дайте мне яду, – потребовал Яшка желчно, – чем медленно загибаться от безделья, лучше сразу…

– Долго загибаться не дадим, – впервые криво усмехнулась медсестра, – домой отправим. С вашим здоровьем вам ещё лет пятьдесят загибаться, не меньше. И, судя по вашему поведению, ровно столько же времени другим будете головы морочить.

– Вот спасибо, благодетельница вы наша! – Яшка попытался приподняться, но медсестра погрозила ему пальцем как непослушному ребёнку:

– А вот этого вам и в самом деле пока нельзя! Поймите же наконец, что кости неправильно срастутся, хромота на всю жизнь останется.

Аргумент, конечно, веский, не поспоришь. Убрав свой волшебный аппарат в угол, медсестра поменяла капельницу и величаво удалилась, а жена снова уселась на край кровати и попыталась водрузить руку на Яшкин лоб.

– Ой, не надо, а то заплачу от жалости к самому себе! – огрызнулся Яшка. – Ты же слышала, что сказала эта грымза: всё не так плохо, пациент будет жить. Лучше отправляйся домой, отдохни. Я уж тут сам…

Ира некоторое время молчала, потом согласилась:

– Хорошо. Я к тебе вечером приду, поесть принесу. Видела я, чем вас здесь кормят.

– И ноутбук захвати, а то я без него и в самом деле загнусь со скуки…

После её ухода некоторое время в палате стояла тишина. Яшка принялся снова раздумывать, где достать костыли. Но тишина в палате длилась недолго, потому что спустя минуту штора, отгораживающая Яшкину кровать от внешнего мира, отъехала в сторону, и к нему вместе с мыльной лужей вплыло жёлтое пластиковое ведро с водой, а следом за ним пожилая смуглая тётка с шваброй. Молча и не глядя на Яшку, она начала широко по-матросски драить пол, постукивая шваброй о стены и ножки кровати.

– Уважаемая, – окликнул её Яшка, – я где-то забыл свои костыли, не могли бы вы принести мне ещё одни?

Тётка исподлобья глянула на него, потом неохотно выдала на ломаном иврите:

– Русский нет, иврит нет, только испанский…

– Угораздило же! – пробормотал Яшка. – Как сказать костыли по-испански? А заодно и по-таиландски?

Закончив мыть, тётка молча удалилась, но штору за собой не задёрнула. И на том спасибо. Хоть какой-то луч света остался в тёмном царстве здравоохранения.

И вдруг жуткая мысль пронзила Яшку. Если жена не оставила его сотовый телефон, то это полная труба. Как же стало привычно, что этот крохотный аппарат всё время под рукой, и мы уже не можем обходиться без него даже самое короткое время! Наша жизнь так или иначе сегодня сконцентрировалась вокруг этого дурацкого и благословенного изобретения двадцатого века. Автомобили, ракеты, компьютеры, атомная бомба – всё это чепуха на постном масле. Мобила – вот главное достижение человечества! Многие из нас даже в туалете не могут расстаться с ним, а иначе там неуютно! Человеческое общение, без которого никто из нас не в состоянии прожить на этом свете, как бы мы от этого ни отнекивались, сегодня сузилось до бесед по этому аппарату. Отбери у современного человека сотовый телефон, и всё – он умрёт от одиночества…

Яшка дрожащими руками полез в тумбочку, и – слава всем компьютерным богам! – в пакете с яблоками и апельсинами обнаружил свой маленький и ненавистный, но такой любимый и необходимый мобильник. Теперь он на коне, сломанная рука и нога не помехи, ведь у него осталась возможность общаться со всеми, с кем только захочется! И телефон тоже обрадовался встрече со своим хозяином – тотчас разразился бурным ржанием моцартовского «Турецкого марша» – такой звонок Яшка установил на нём.

Но кому он понадобился спозаранку? Все последние дни никто не звонил, и вот…

– Аллё-у, – раздался вкрадчивый бархатный голос. – Яков? Ты меня узнаёшь?

– Нет, – признался Яшка честно.

– Это Мусса тебя беспокоит. Наверное, не ожидал?

Мусса – один из работников Яшкиной охранной фирмы.

Но не простой охранник, а старший над группой бедуинов, работающих у нашего шефа. На ответственные места, где необходимо находиться с оружием или есть вероятность прямого контакта с враждебными арабами, их, естественно, не ставят. И в религиозных поселениях их на дух не переносят, потому что поселенцы достаточно натерпелись от мусульман, изучая историю арабо-израильского конфликта не по книгам, а на собственной шкуре. Оттого и не идут даже на самый невинный компромисс с ними. Это понятно и объяснимо. Хотя бедуины – вовсе никакие не арабы. Даже несмотря на одну веру и один язык. С настоящими арабами они не очень-то ладят.

Шеф чаще всего ставит бедуинов на объекты внутри города – магазины, учреждения, увеселительные мероприятия в ресторанах. В городе к бедуинам относятся лояльней, чем на территориях, к тому же не везде в городе требуется оружие. И хоть шеф прекрасно общается с ними на арабском и берёт на работу только тех, кто прошёл службу в израильской армии, он тоже не доверяет им до конца. При кажущейся простоте и наивности, бедуины всё равно сами себе на уме. И тут ничего не поделаешь – свои суровые шейхи значат для них куда больше, чем самый разлюбезный хозяин со своими щедротами. К деньгам они относятся совсем не так трепетно, как остальные израильтяне.

Поначалу Яшка вёл себя с коллегами-бедуинами настороженно и старался их избегать. Что между ним и бедуинами, спрашивается, общего? Пресловутое братство народов, вдалбливаемое советскому человеку с детства, здесь не прокатывало никак. Если даже шефу, привезённому ребёнком из Марокко и впитавшему арабский язык и арабскую ментальность с младых ногтей, общаться с ними не всегда комфортно, то что говорить о репатриантах из бывшего СНГ? При этом наши даже между собой то и дело с завидным постоянством принимаются выяснять, кто «русский», кто «украинец», кто «кавказский», кто «бухарский», и выяснять вовсе не из дружеских побуждений. Что тогда говорить о бедуинах?!

Но коли уж мы вынуждены сосуществовать вместе, рано или поздно всё-таки приходилось определять место бедуинов в собственной шкале приоритетов. Что касается Яшки, то он успел не раз убедиться, что они не самые плохие экземпляры среди человеческих особей, встретившихся на его пути. К сожалению, попадались похуже и среди соплеменников…

– Как дела, Мусса? – поинтересовался он вежливо. – Давно с тобой не общались. Как живёшь, как здоровье?

– Всё нормально, – ответил Мусса. – У тебя, я слышал, проблемы? Сам в больнице, машину разбил… Как себя чувствуешь?

– Скоро, надеюсь, выпишут, – распространяться о собственных болячках Яшке не хотелось, тем более перед ним.

Мусса некоторое время помолчал, посопел в телефонную трубку, потом проговорил:

– Слушай, у меня к тебе небольшое дельце. Нам бы встретиться…

– Нет проблем! – беззаботно ответил Яшка, а сам уже помимо желания насторожился: какие у них могут быть общие дела, если они за всё время общались максимум два-три раза, не больше? – Вот меня выпишут, тогда созвонимся и встретимся.

– Нет, это поздно, – голос Муссы был всё ещё мягок, но в этой мягкости было уже не стремление к компромиссу, а всего лишь стандартная вежливость. – Ты не против, если я к тебе в больницу сегодня приеду?

– Такая срочность?

– Да, лучше не откладывать. В твоих же интересах. Договорились?

– Ну, если такая срочность, то приезжай. Друзьям я всегда рад.

– Вот и замечательно. Через час буду у тебя. До свиданья!

Что ему всё-таки от Яшки понадобилось? Странно всё это. Ничего общего у него с Муссой никогда не было, да и по работе они почти не пересекались. Но чего голову ломать: может, человек искренне сочувствует чужой беде или вообще по натуре добрый самаритянин! Бывает, наверное, такое в нашем жёстком и до предела рациональном мире. Даже среди совершенно посторонних людей…

А сам Яшка? Смог бы, например, посочувствовать постороннему человеку, попавшему в автомобильную аварию? Тому же самому бедуину? Позвонил бы, узнав о такой беде? Приехал бы в больницу его проведать?

Ох, лучше не задавать себе таких вопросов! Он и так не очень высокого мнения о своих достоинствах. Конечно, не при посторонних это будет сказано…

14. Новая глава в жизни

Наверное, Яшка немного прикорнул, потому что вздрогнул, когда над головой неожиданно раздался вкрадчивый голос Муссы:

– Я уже пять минут смотрю на тебя, а ты меня не заметил. О чём, брат, задумался?

– Ой, Мусса, привет! – Яшка попытался приподняться, но тот его жестом остановил. – Я и в самом деле, наверное, задремал и не слышал, как ты пришёл.

– Ничего страшного. Тебе сейчас надо много спать, чтобы поскорее выздороветь.

– Всё у меня почти в порядке, вот только с рукой и ногой не повезло, и дышать трудновато…

– Всё будет хорошо! – Мусса легонько покачнулся на стуле, неизвестно откуда взявшемся в палате. – Расскажи, брат, как у тебя всё произошло. Как ты попал в аварию?

– Ого, ты сюда раньше дорожной полиции явился, – улыбнулся Яшка, – следствие ведёшь. Только зачем тебе это надо?

Мусса тоже улыбнулся в ответ, и его смуглое широкое лицо посветлело. Но ответил не сразу:

– Напрасно смеёшься. Если надеешься, что дорожная полиция тебе в чём-то поможет, то ошибаешься. Максимум что они сделают, это подготовят документы для получения страховки. А потом через некоторое время закроют дело и забудут про тебя.

– Почему ты так думаешь?

– Так делается всегда. Ты не первый. И никого они разыскивать не станут. Бумажки – да, это они сделают.

– Ну, хотя бы бумажки…

– Думаешь, за твою старую машину тебе много по страховке заплатят? Копейки! Ты даже не сможешь купить такую же, как разбил!

Самоуверенность Муссы начала Яшку раздражать.

– Такую, естественно, не куплю, – запальчиво сообщил он, – но ведь что-то всё-таки заплатят? Заплатят! Добавлю и куплю что-нибудь поновее. В крайнем случае, возьму ссуду в банке… Но тебе-то какое дело до всего этого?!

Мусса снова улыбнулся, не отводя от Яшкиного лица взгляда. Его чёрные с коричневатыми белками глаза глядели в упор, и уже непонятно, сочувствовал ли он ему или, наоборот, за что-то осуждал.

– Сейчас полиция обещает найти машину, из-за которой ты пострадал. Тебе это сказали?

– Сказали.

– И, как ты думаешь, они кого-то найдут?

– Мне-то какая разница? Я ничьей крови не жажду. Мне б своё вернуть. Есть порядок, пускай его соблюдают.

– Это точно! Если найдут хозяина той машины, ты сможешь подать на него в суд, и тогда, может быть, получишь деньги от него и от страховой компании не только за машину, но и за ущерб здоровью. А это деньги немалые.

– Вот и отлично! Значит, пускай ищут. Это их работа.

Мусса торжественно выпрямился на своём стуле и поднял указательный палец кверху:

– Так знай – они никого не найдут!

– Почему ты так решил?

– Знаю! – Мусса снова ласково улыбнулся и почти нараспев выдал: – У нас своих не выдают. А как его полиция иначе сможет найти?

– Вот даже как! – теперь Яшка разглядывал Муссу почти враждебно. – И что ты предлагаешь? Ведь ты пришёл сюда вовсе не за тем, чтобы меня этим порадовать?

– Конечно, нет! – Мусса оглянулся по сторонам и почти вплотную наклонился к Яшке. – Давай выйдем в коридор. Там спокойно выкурим по сигарете и заодно поговорим…

В отличие от неудачника Ицика, он тотчас раздобыл где-то уже нормальные костыли, на которых Яшка довольно резво доковылял до выхода из отделения, а там они устроились на широких подоконниках напротив лифтов, и Мусса принялся неспешно излагать свой план:

– Мне не трудно было выяснить, кто этот шофёр, я даже знаю его семью и из какой он деревни. И могу назвать его имя в полиции… Как я это узнал? Я многое могу узнать, если понадобится… Главное в другом: если я его попрошу, то он сам придёт и всё расскажет в полиции. Напишет чистосердечное признание.

– Ну, и сделай так! – почти обрадовался Яшка. – Буду тебе по гроб жизни благодарен.

– Благодарен? – хитро прищурился Мусса. – Вот это другой разговор! На какой сумме сговоримся?

Яшка даже вздрогнул от неожиданности:

– Не понял… Я тебе что-то должен буду за это заплатить?

– А кто же выдаёт своих людей бесплатно? – Мусса зажмурился, как сытый кот, и выпустил изо рта круглое колечко табачного дыма. – Всё имеет свою цену. И потом, мне же нужно как-то уладить с его родственниками.

– Слушай, Мусса, – Яшка еле сдерживался от захлёстывающего его гнева, – тебе не противно говорить такие вещи? И своих сдавать – не омерзительно?

– А что такого? Обычный бизнес! – пожал плечами бедуин. – Что в этом странного? Ну, арестуют этого парня, два дня в каталажке продержат – что с него взять? Он бедный, у него ничего нет. Даже машина, на которой он тебя подсёк, чужая. Так что он ничем не рискует. А тебе в любом случае за разбитую машину страховая компания какие-то деньги заплатит. И за поломанную ногу и руку – Институт национального страхования… Но, чтобы это не растянулось на долгие годы и тебе не пришлось тратиться на адвокатов и бесполезные судебные заседания, нужно, чтобы этот шофёр, во-первых, сам пришёл в полицию, во-вторых, дал нужные показания. Ясно теперь?.. Так вот, ты мне выписываешь чек на сумму, скажем, десять процентов от того, что получишь в итоге, – это немного, – а я завтра же иду в полицию и сообщаю, что знаю этого парня… Есть даже свидетели – пассажиры такси, которые видели, как ты перевернулся. Они подтвердят.

Минуту Яшка размышлял над его словами, но ничего, кроме изумления, сейчас не испытывал. Даже злость куда-то испарилась.

– Всё у тебя просто и гладко, – только и пробормотал он осипшим голосом, – продумано и разложено по полочкам. Обычный, как говоришь, бизнес…

Мусса улыбнулся ещё шире:

– Если откажешься, те же пассажиры из такси сами придут и скажут в полиции, что этот несчастный парень не виноват, а подсекал его на дороге именно ты. Тогда вообще ничего не получишь. Более того, штраф заплатишь за неаккуратное вождение. Я понятно изложил?

Яшка медленно сполз с подоконника, опёрся на костыли, и вдруг глаза его застила какая-то чёрная пелена гнева. Горло, исцарапанное трубками, когда он был без сознания, захрипело ещё больше, но он изо всех сил закричал, да так громко, что люди в коридоре начали оборачиваться:

– Пошёл вон отсюда! Уходи, а то я за себя не ручаюсь! Видишь эти костыли – сейчас ты ими получишь!

Кажется, он даже попробовал замахнуться костылями, но тут же потерял равновесие и упал. И больше ничего вокруг него не стало, лишь какая-то удушливая вязкая слизь и воздух, которого теперь не хватало ещё больше…

Перед глазами только неподвижные рифлёные плафоны, отвести взгляд от которых почему-то не получалось. Но Яшка ни на что другое смотреть сейчас не мог. У него резко поднялась температура, и уже, не переставая, болела ушибленная в аварии и при падении на пол грудь.

Он мог лишь бессмысленно крутить в руках сотовый телефон, который, на удивление, сегодня молчал. Яшка думал поначалу, что друзья и знакомые, которых у него, конечно, не столько, сколько было раньше, но всё равно достаточно много, начнут звонить наперебой и интересоваться самочувствием, ан нет – тишина. Не может быть, чтобы слухи о его беде не разнеслись среди них… А может, это вовсе не друзья, а так – прохожие? Потому и не звонят…

Но даже это сейчас не беспокоило его. Всё это чепуха и условности…

Может, что-то изменилось для него в этом мире после разговора с Муссой? Тоже вряд ли. Не настолько он был знаменателен, этот разговор, чтобы Яшке открылись какие-то новые, ранее неизвестные гнусные горизонты. Дело в чём-то другом, пока ускользающем из внимания.

Вдруг он и в самом деле дошёл до какого-то предела, за которым начинается переоценка ценностей, и только сейчас человек наконец открывает себя настоящего, без наносной шелухи и стыдливого приукрашивания собственных грешков? Начинаешь вдруг понимать, что врать самому себе – это совсем уже никуда не годится. Но разве мы привыкли к чему-то иному, кроме собственного вранья? Что мы умеем кроме него?

Какие причины подтолкнули его к этому открытию? Нет никаких внешних причин…

Опять начинает болеть голова. Видно, необходимо хотя бы разок в жизни как следует приложиться ею о что-то твёрдое, чтобы начать задумываться о подобных вещах.

На часах уже далеко за полночь, и шум за шторами стих. Из-за полуоткрытой двери в палату слышно, как кто-то переговаривался вполголоса, но всё равно всё живое постепенно погружалось в сон. Хорошо, что поблизости нет тяжёлых больных, которые стонами мешали бы спать. Даже Швили, тяжело вздыхавший весь вечер, и тот уже спал и тихонько похрапывал.

Будем спать и мы. Яшка не раз мечтал прежде о том, что вот бы когда-то хоть на короткое время забыть обо всех проблемах, выключить опостылевший будильник, завалиться на подушку и выспаться всласть. Так, чтобы ни одна живая душа не мешала… Сейчас, пожалуйста, всё в твоей власти – больничная тишина, удобная койка, тихо журчащий кондиционер над головой, медсестры и нянечки, которые порвут любого, кто осмелится нарушить твой покой… Они, кстати, Яшкины коллеги – своеобразные охранники, берегущие чужой сон, а это ещё та работка. Утром надо поблагодарить их. Кто-нибудь, кроме него, додумался это сделать?..

Ох, как нелегко крутиться на подушках, пытаясь поудобней устроить свои гипсовые колоды! Всё вроде бы хорошо и комфортно – и кровать замечательная, и кондиционер разгоняет приятную прохладу по палате, и тишина… Только не спится. И дышать отчего-то всё ещё тяжело, несмотря на кислородную трубку…

Позвать медсестру, что ли, чтобы принесла снотворного? Вколотый вечерний морфий-зараза не помог… Нет, не нужно её беспокоить, пускай тоже отдохнёт. Ей от таких беспокойных пациентов, как Яшка, за смену достаётся будь здоров…

До первых рассветных лучей он метался в своих измятых простынях, а под утро, когда больница начала потихоньку просыпаться, провалился в глубокий сон. Провалился отчаянно и безоглядно – будто прыгнул с высокой скалы в чёрный бездонный и стонущий от боли омут…

Впору и в самом деле задуматься, размышлял Яшка, о бесцельном прожигании своей драгоценной жизни, когда отсиживаешь время в охране или лежишь на больничной койке. Хотя это прожигание и не такое уж бесцельное – от того и от другого наверняка есть польза. Положительный результат – это когда день в охране прошёл без происшествий, а больничный день хоть на йоту уменьшил твои или чьи-то страдания. Значит, не всё так безнадёжно.

Но… очень не нравилось ему об этом раздумывать, а то, чего доброго, захочется стать совсем положительным и до тошноты правильным. Как сахарный петушок на палочке. Чутьё Яшке подсказывало, что подобному типу людей никогда нельзя доверять до конца. Что-то в их поведении противоестественное. Более честно – осознавать, что в каждом из нас живёт тайная чертовщинка, которую мы скрываем ото всех и даже от себя до поры до времени. Насколько хватает терпения, умения и хитрости. Воспитание, культура – это одно, это наша кожа и панцирь, а чертовщинка – она, как нерв, где-то глубоко в нас, и чем сильнее стараешься её скрыть, тем сильнее она рвётся наружу, дикая и необузданная. Лишь дав ей вырваться, мы становимся настоящими, такими, какими бываем, совершая свои самые экстремальные поступки, даже порой не подозревая о том, на что способны.

Яшкино стремление хохмить и ёрничать по поводу и без повода – это вовсе не поза и не желание показать кому-то свою эрудицию или заткнуть собеседника за пояс. Иногда это происходит помимо желания. Вероятно, в юношеском возрасте, когда необходимо было самоутверждаться, это имело какое-то значение, а сейчас? Сейчас он более или менее уже понимал, на что способен и выше чего не прыгнет, то есть необходимость в самоутверждении отпала. Что же тогда происходит с ним сегодня, и почему он никак не может успокоиться?

Когда ему становилось совсем плохо, он терзал себя вопросом: кто я, чёрт возьми, на самом деле? Маленький, слабый и застенчивый человечек, прячущийся внутри каждого из нас, смущённо просил тогда: оставь, не отнимай у себя последнюю защиту от окружающего, не лишай возможности смеяться и тем поддерживать себя на плаву, ведь нет у тебя сил на что-то иное… Яшка и не собирался ничего в жизни менять: кожа и панцирь – этот привычный и не очень весёлый юмор, – нисколько больше не защищали его, ведь он уже понимал, что единственная его настоящая защита – та самая крохотная горькая чертовщинка, не дающая с головой погрузиться в пучину серости и безысходности, возврата из которой уже не будет…

Жена сразу заметила, что Яшка чуть ли не в одночасье стал каким-то другим – молчаливым и строгим. Таким, каким она его ещё не знала. Ира оказалась достаточно мудрым человеком и поняла, что причина этой перемены вовсе не в болезни и даже не в потрясении от разговора с бедуином Муссой, о котором он упрямо старался не рассказывать ей, а она всё равно каким-то женским чутьём догадалась, что произошло что-то неприятное.

Хоть врачи не советовали, но принесла в больницу ноутбук.

«Может, хоть это отвлечёт его от мрачных мыслей?» – рассуждала она, Яшка так ничего тогда не сказал ей, но по его благодарному взгляду чувствовалось, что Ира попала в точку. Может быть, он даже сам пока не осознавал, насколько это ему было нужно. Именно сейчас, не дожидаясь выхода из больницы, он примется писать книгу, о которой давно мечтал и копил сюжеты для неё в своих блокнотах и в памяти.

И вот уже каждую свободную минуту он сидел с ноутбуком. Когда не было сил сидеть, то ложился на кровать и клал его перед собой.

Новая глава началась в его жизни. А предыдущая – она-то хоть закончилась?

15. Блокноты

Глава-то новая началась, но самого себя не переломаешь, верно? Яшка и не собирался ломать. Долго печалиться и сетовать на судьбу он не мог. Не тот у него был характер. Какие бы тучи над ним ни сгущались, рано или поздно, на его горизонте всегда выглядывало солнышко, а с ним жилось намного легче и веселее, и всё, за что ни берёшься, в руках спорилось. Это он уже прекрасно знал.

После больницы работать в охране он больше не мог Просто курс, который раз в году обязан проходить каждый охранник, он уже не осилил бы. Километровый бег на время, рукопашный бой – всё это осталось для него в прошлом.

Невозможность продолжать работу – это, конечно, было плохо, зато появился другой плюс – у него стало много свободного времени, когда в самый бы раз сесть и разобрать свои исписанные блокноты. А их скопилась довольно приличная стопка. Как раз именно то, что необходимо для будущего романа.

А параллельно – и это никак не помешает написанию романа – неплохо, наверное, было бы какое-то время поработать в газете. А что ему ещё оказалось бы по силам? Эта идея пришла в его голову совершенно случайно. Отточить, так сказать, мастерство и вообще – многие писатели начинали репортёрами или фельетонистами. Зачем изобретать велосипед?

Внимательно изучив подшивки местных русскоязычных газет, он решил, что работа в них ему вполне по плечу. Более того, прикинул, что прозябать на последних ролях, то есть в сочинителях коротких заметок и «репортажей с полей», ему не интересно, а лучше сразу замахнуться на журналистский Олимп. И даже способ достижения этого Олимпа он придумал: выбрал тему, отношение к которой в обществе уже более или менее сложилось, и разночтений вроде не наблюдалось, но сварганил статью с диаметрально противоположным и даже откровенно вызывающим взглядом на проблему. А так как способностью убеждать и пробивать он обладал ещё с комсомольских и музыкальных времён, то ему не составило большого труда уломать главного редактора одной из местных газет напечатать статью, правда, в разделе «Частное мнение». Вершиной его надежд был грядущий скандал, который непременно разразится через некоторое время и, соответственно, спровоцирует бурную газетную дискуссию с читателями. То есть он продуманно собирался вызвать огонь на себя, чтобы привлечь к своей доселе неизвестной персоне широкий общественный интерес. А дальше – куда кривая выведет.

Недели через две, когда он зашёл в редакцию, попахивая свежевыпитым в предвкушении будущей славы коньячком, его встретило гробовое молчание сотрудников.

– Как реакция масс? – жизнерадостно поинтересовался он у насупленного главного редактора.

– Никак, – ответил тот, – молчат массы.

– Так уж и молчат? – усомнился Яшка.

– Более того, – вдруг вспыхнул редактор, – газету практически перестали покупать! Ты знаешь, что это такое для нас?! Наши зарплаты! Наши спонсоры! Наше существование, наконец!!!

Яшка задумчиво почесал нос и неуверенно предложил:

– Могу написать ещё одну скандальную статью, но противоположного содержания. Тогда диаметрально иной подход к проблеме вызовет интерес у читающей публики. Начнутся споры…

– Да пошёл ты со своими скандальными статьями! – взвился главный редактор. – Вон отсюда! Чтобы ноги твоей здесь больше не было!

…На том и закончилась, так и не начавшись, бесславная журналистская Яшкина карьера. Лучше писать романы, здраво рассудил он, и работать на вечность, а газеты – это тьфу, разовое чтиво, которое завтра уже никто не вспомнит. Тем более, сейчас у всех Интернет, и газеты никто, кроме совсем уже замшелых пенсионеров, не читает.

Он был, конечно, совершенно не прав, но писать отныне в газеты больше не стал. Более того, даже перестал их читать…

Первую свою книжку, а затем вторую он выпустил в местных издательствах крошечными тиражами, часть которых – нераздаренная и нераспроданная – до сих пор пылится в коробках у него дома. Но это нисколько не охладило Яшкин пыл, а наоборот, раззадорило ещё больше: писать книги нужно такие, чтобы ими зачитывался стар и млад. И тогда коробки с книгами постепенно рассосутся. Вот только как это сделать?

Круг его читателей складывался очень тяжело. В литературные студии он больше не ходил, считая, что это пустая трата времени, которое следует посвятить исключительно сочинительству. А однажды даже произошёл совершенно удивительный случай, после которого Яшка почувствовал, как сладкий озноб пока ещё далёкой писательской славы впервые прокатился по его хребту…

Копаясь в развалах одного из букинистических магазинов Тель-Авива, он неожиданно наткнулся на собственную книжку – замусоленную, с порванной обложкой, растрёпанную. И вдруг Яшке открылась удивительная истина: видеть свою новую книгу на прилавках магазинов, конечно, приятно, но самый огромный кайф получаешь именно тогда, когда убеждаешься, что её всё же прочли, зачитали до дыр. Такая книжка с букинистического развала намного дороже новой, пока ещё никем не прочитанной…

Значит, не напрасно он тратил время и силы на сочинительство. Аж впервые в жизни себя зауважал. Эта купленная на развале книжка до сих пор стоит на его книжной полке самой первой и на самом почётном месте…

…С Шмуликом, соседом по лестничной площадке, они не были большими приятелями, но ничего против него Яшка не имел. Человек он безвредный и добродушный, правда, немного нудный, но тут уже ничего не поделаешь: местечковость из характера не вытравишь, как ни старайся. А сосед и не старался – даже гордился своей причастностью к носителям «маме лошн» – языка идиш, на котором даже в Израиле почти никто уже не разговаривал, за исключением, конечно, стариков, религиозных людей и таких чудаков, как он.

Когда Яшка его встречал, всегда здоровался и вежливо раскланивался, но в дебаты старался не вступать, так как знал, что только дай повод – и потом соседа не остановишь. Поговорить тот любил, особенно про родные Бельцы, откуда уехал лет сорок назад и до сих пор о них тосковал. Яшка же в ностальгических беседах участвовать не любил, и сосед это сразу подметил.

Но однажды Шмулик неожиданно позвонил ему по телефону, чего раньше никогда не было.

– Здравствуй, дорогой, – донёсся его вкрадчивый голос, – как себя чувствуешь?

Это был один из тех риторических вопросов, отвечать на которые не требуется, поэтому он сухо пробормотал:

– Извини, брат, я страшно занят. Если у тебя что-то срочное, то говори, не тяни резину.

На самом деле Яшка занят не был, но какое-то шестое чувство предостерегало его от более тесного контакта с соседом. Только этому чувству он почему-то в тот момент не внял, о чём потом основательно пожалел.

– Я тебя давно хотел попросить об одной услуге. Знаю, что ты очень хороший писатель…

– Ну уж прямо так… – засмущался Яшка, хотя ему и в самом деле очень хотелось стать хорошим писателем. Однако никто, кроме Шмулика, ему об этом пока не говорил.

– Нет-нет, – запротестовал сосед, – хороший, все это знают! Так вот, мне хочется с тобой посоветоваться. Я тут кое-что нацарапал и хотел бы услышать твоё мнение. Мнение профессионала о моей графоманской писанине…

Когда тебя называют профессионалом, да ещё живо интересуются твоим мнением, кому же такое не понравится? Естественно, Яшка – как это говорится? – поплыл:

– А что там у тебя?

– Да так, мелочи. Короткие юмористические зарисовки. Я их про себя «дурками» называю.

– Как-как?!

– «Дурками», потому что ничего серьёзного в них нет. Просто это картинки из моего прошлого, и, как мне кажется, очень смешные…

Дурки так дурки, решил Яшка про себя, ему виднее, как определить жанр своих опусов. В конце концов каждый из нас хозяин собственной судьбы: хочет – травится, хочет – давится. Может, лучшего названия они и в самом деле не заслуживают. Как корабль назовёшь, так он и поплывёт.

– Так вот, – продолжал Шмулик, – написать-то я их написал, но чувствую, слог кое-где хромает, и стиля маловато. Не мог бы ты их на досуге посмотреть и поправить?

После того как тебя назвали хорошим писателем, как-то уже неудобно отказываться от такой мелочи, как правка чужой рукописи.

– А объём большой? – на всякий случай спросил Яшка.

– Нет! Каждая дурка максимум полстранички, а всего их штук десять.

– Итого пять страничек, – подсчитал Яшка, – что ж, приноси, посмотрим, что из них можно сделать. Только заранее предупреждаю…

– Это тебя, дорогой, ни к чему не обязывает, – поспешно отреагировал Шмулик, – если что-нибудь из рассказиков совсем никуда не годится, выбрасывай без сожаления.

На том и порешили. Напоследок сосед спросил:

– Ах да, совсем забыл. Скажи, пожалуйста, как пишется слово «г*вно» – через «а» или «о»?

Тут бы Яшке насторожиться и поинтересоваться, для чего потребовались такие слова в коротких рассказиках, но он легкомысленно ответил:

– Честно говоря, не знаю. Лично я стараюсь не употреблять подобные слова. Всегда можно их как-то обойти. А то, как бы это сказать поточнее, каждое слово имеет свой аромат, и этот аромат распространяется на весь текст…

– Ну, ладно… А слово «г*вняшки» тоже не знаешь, как писать – через «а» или через «о»?

Этого Яшка тоже не знал, в чём чистосердечно признался. Ему бы понастойчивей расспросить новоиспечённого писателя, для чего потребовалось правописание именно этих слов, но Яшка постеснялся. Авось как-нибудь удастся обойти их, выправляя писания приятеля.

Не прошло и десяти минут, как Шмулик явился в гости собственной персоной.

– Вот, пожалуйста, – протянул он скатанные в трубочку листки, – тут, правда, написано от руки и много исправлений, но смысл уловить можно.

От его слов Яшке стало нехорошо, потому что одно дело править грамматические ошибки и кое-где менять слова местами в отпечатанном компьютерном тексте, а тут, по всей видимости, требовалось сперва разобрать каракули, потом самому перепечатать текст на компьютере, да ещё уловить по смыслу, что автор хотел сказать. Но отказываться было уже поздно – не отправлять же человека ни с чем!

– Прежде чем начнёшь читать, расскажу содержание своими словами… – приступил к экзекуции Шмулик.

– Не надо, – заупрямился Яшка, – хочу иметь дело только с текстом! Если что-то будет не ясно, позвоню и спрошу.

– Это понятно, но я всё равно объясню, чтобы ты потом голову не ломал. Есть у меня одна родственница, тётя Бася. Жили они с мужем бедно, в маленькой однокомнатной квартирке, и было у них четверо детей. Как они ни бились, ничего не получалось, всё равно не было достатка. И вот однажды раввин из нашей синагоги посоветовал им купить козу. «Где нам её держать?!» – удивилась тётя Бася. «Купите, и всё тут! Дома у себя держите!» – настаивал раввин…

– Стоп! – оборвал Яшка Шмулика. – Это я уже раньше слышал. Есть такой бородатый еврейский анекдот, который настолько стар, что даже не жив, а скорее мёртв.

– Ничего подобного! – запротестовал автор. – Никаких анекдотов я не знаю. А происходило этот на самом деле у нас в Бельцах! Есть свидетели…

– Понимаешь, – попробовал объяснить Яшка, – одно дело жизнь, а другое дело – литературное произведение, и не всегда…

– Моё литературное произведение о жизни! – стал выкручиваться Шмулик. – Я ничего не выдумываю! Могу поклясться!

– Как хочешь, но старые анекдоты переделывать не буду, – отрубил Яшка. – И тебе не советую.

Его последние слова озадачили Шмулика не на шутку. Он задумчиво почесал затылок и уже без прежней уверенности заявил:

– Ну, хорошо, я сам эту дурку доработаю. А как тебе вот эта… Решил мой старший брат Зися пошить новые брюки у знакомого портного Хаима. Тот снял с него мерки и сказал, чтобы брат пришёл за брюками через неделю. Однако ни через неделю, ни через месяц брюки готовы не были. Когда Зися стал ругаться на Хаима, тот ему ответил…

– Стоп! – опять оборвал его Яшка. – Это мы тоже проходили. Портной ответил, что Всевышний сотворил землю за неделю и ничего хорошего из этого не получилось, а тебе брюки качественные через неделю подавай.

Казалось, бедного автора хватил удар. Он замер с открытым ртом и уставился на Яшку, как на диво дивное:

– Ты и это знаешь… Ну ты даёшь! Правильно люди говорили, что ты большой писатель и огромный умница! Или, признайся, ты своим писательским чутьём улавливаешь каждый раз, как будет развиваться сюжет? Я, конечно, маленький человек, и разгадать меня несложно, но…

Яшка был настроен решительно и слушать, вернее, читать анекдоты в таком неказистом переложении не хотел. Каким бы великим он кому-то ни казался (чего наверняка не было), но издеваться над собой не позволял.

– Слушай, Шмулик, – строго сдвинув брови, сказал он, – давай поступим так. Ты ещё поработай над сюжетами и постарайся придумать или вспомнить что-нибудь совсем оригинальное. Такое, о чём анекдот не сочинили. А потом подумаем вместе, что из этих сюжетов можно сделать. Хорошо? И… не называй их «дурками», ладно? А то к ним и соответствующее отношение будет.

Бедняга молча стоял, тиская в руках рулончик с рассказами, потом вздохнул и стал собираться. Уже когда он стоял в дверях, Яшка неожиданно вспомнил:

– Кстати, а зачем ты интересовался, как пишутся некоторые… ну ты помнишь, какие слова – через «а» или через «о»?

– А, ты про это… – Шмулик грустно улыбнулся. – В рассказе про козу этим самым добром она завалила всю квартиру тёти Баси. Да и Зися в конце концов таким словом портного обозвал… А как эту штуку иначе назвать? Только своим именем. Из песни ведь слова не выкинешь…

Яшка уже не раз убеждался на собственном опыте, что чаще всего человеку вспоминается из прошлого не самое хорошее или самое плохое, а то, что произвело на него наиболее яркое впечатление. Иногда это эпохальное событие, каковых в жизни всегда немного, а иногда совсем незначительный эпизод, не замеченный никем, кроме него, но всколыхнувший в душе что-то сокровенное и кольнувший в самое сердце, отчего и запомнившийся в крохотных деталях и занявший самый интимный уголок памяти. Трудно это объяснить не то что постороннему, а иногда даже самому себе…

Яшка жил в этой новой стране уже четверть века, но большую часть жизни прожил всё-таки в России. Однако совершенно не хотел превращаться в Ивана, не помнящего родства. Много раз он встречал людей, клянущих прежнюю родину за неустроенность, вспоминающих какие-то мелкие бытовые неурядицы и обиды, поливающих всё, что было там, удивительно одинаковыми газетными штампами. Положение вечно обиженных устраивало этих людей настолько, что ничего по большому счёту менять им не хотелось. Окружённые собственноручно возведёнными стенами глупой ненависти и злоязычия, эти люди понимали, что сами себя программируют на будущие неудачи, но ничего с собой поделать не могли. В итоге новой родины они так и не обретали, а старую утрачивали. Такой публике везде плохо… Яшка всегда брезгливо сторонился их, каких бы бесспорных аргументов в оправданий своих обид они ни приводили.

Что же всё-таки для него самого Родина? Долгие дни, которые приходилось просиживать в охране где-нибудь на окраине поселения, он разглядывал расстилающиеся вокруг дикие холмы и долины и задавал себе безответный вопрос: это ли моя Родина? Что меня с ней связывает? Есть ли между нами кровная связь или это что-то надуманное? Почему он до сих пор не перестаёт вспоминать оставленную Россию с болью и… любовью? И почему там, в России, он никогда не задавал себе подобного вопроса, а здесь – задаёт всё чаще и чаще?

И вдруг ему в голову пришла одна странная мысль. Когда живёшь на какой-то земле, и она была, есть и будет, но тебя не волнует, что можешь лишиться её однажды, это не совсем твоя Родина. У тебя так и не возникло чувство хозяина этой земли и какого-то, почти интимного, но необходимого единения с ней. И лишь тогда, когда тебя беспокоит её судьба, и ты опасаешься, что ей, как твоему любимому ребёнку, может стать плохо и больно, а ты не сумеешь вовремя помочь и подать руку, тогда-то и начинаешь понимать, что никакого другого уголка земли тебе больше не надо – именно это и есть твоя настоящая и единственная Родина, без которой ты уже не проживёшь и никуда от неё не денешься, в каком бы уголке земли не очутился.

Всю жизнь мы что-то ищем и что-то выбираем. Не грешно время от времени задавать себе вопрос: не ошибочен ли твой сегодняшний выбор? Когда Яшка уезжал в Израиль, уже не было особых препятствий для отъезда. Отправляйся куда хочешь, лишь бы тебя приняли. А если бы… из Израиля погнали куда-то дальше? Что бы с ним было? Трудно такое даже представить! Какие бы мысли тогда вертелись в его голове?

В одном он сегодня уверен абсолютно. В этой стране, всё ещё неуютной и пока им до конца необжитой, он останется до конца своих дней и никогда её не покинет. Наверняка в этом есть что-то мистическое, не нуждающееся в объяснении. Такое принимают просто как данность. Никаких логических объяснений этому нет. А прежняя родина – она никуда не исчезнет из его сердца, всегда будет в нём…

Больше раздумывать об этом не хотелось, потому что Яшка уже ответил себе на эти не дающие покоя вопросы. А всё остальное, – он невольно улыбался, – к этому непременно приложится…

16. Роман с продолжением

Всё, сказал он себе однажды, хватит заниматься ерундой. Пришло время писать настоящую нетленку. Всё, что было до этого – подготовка, разминка, проба пера. А то – ни книги серьёзной, ни славы, ни денег. Изображаю из себя перед окружающими невесть кого, а если разобраться по существу, ничего ещё не сделал. Не только гениального, но и такого, за что кто-то просто похвалил бы. Та же самая супруга. А ведь она между прочим не раз уже замечала, мол, сидишь, как Ленин на пеньке в Разливе, что-то строчишь в тетрадку, называешь это романами и повестями, а разве это кто-нибудь прочёл? Или хотя бы согласился прочесть? Ты даже собственным друзьям преподнести себя не можешь!.. А издатели? Что-то не видно очереди к тебе из этих ушлых жучков, предвестников писательской славы…

Ничего другого по большому счёту кроме как писать, делать Яшка не умел. Если гвоздь забивал в стену, то обязательно что-то потом нужно было ремонтировать – или стену заново штукатурить, или отбитые пальцы мазать йодом и бинтовать. Если на работу куда-нибудь очередной раз устраивался, то вылетал оттуда со свистом самое большое через месяц-два, но вовсе не потому, что он человек склочный или бездельник, а из-за того, что у него, как говорила жена, голова вечно в облаках. И всё из рук постоянно валилось. Вот и прокалывался он на какой-нибудь мелочи, притом на глазах у начальства, а уж логика начальника проста: раз этот работничек способен накосячить в такой чепухе, то как ему можно поручить что-то более серьёзное и ответственное?

Короче, плюнул Яшка на всё и решил, не откладывая в долгий ящик, сесть и, не вставая, написать действительно гениальный роман, чтобы доказать: он – человек не бесполезный, и рано махать на него рукой. Не получится роман – выйдет повесть, по крайней мере, рассказ, которым будут зачитываться стар и млад. Да ещё книжку рвать друг у друга будут из рук.

Пожелание, безусловно, нахальное, но кто же садится играть, не надеясь на джек-пот?

Не может быть, чтобы не удалось. Должно же когда-то наконец повезти?! Диалектика утверждает, что количество обязательно переходит в качество. Яшка бы ещё прибавил, что количество его неудач давно перевалило критическую массу и сложилось в этакую высоченную пирамиду, на вершине которой осталось место только для потрясающего успеха и ни для чего больше. И он теперь обязан вскарабкаться на эту пирамиду до самого верха, кровь из носа.

И вот однажды он как следует выспался, заблаговременно сообщил всем друзьям и знакомым, чтобы не беспокоили, потому что он приступает к написанию шедевра. Затем сварил полный кофейник крепчайшей арабики, расположился на кухне и вперил взор в чистый лист бумаги. Гусиного пера у него под рукой, естественно, не оказалось, а здорово было бы начинать роман так, как это делали классики прошлого. Компьютер, ясное дело, выглядел бы сейчас не так торжественно. Но и он пригодится, когда роман допишем, перепечатаем, выправим ошибки и начнём рассылать по издательствам…

Ждать пришлось недолго. Стоило написать первую фразу – и понеслось.

Кто-то скажет, что существуют какие-то многократно упоминаемые муки творчества, когда тебя распирает от желания высказаться, перо торопится за мыслью, а она, подлая, тут же ускользает проворной змейкой, посему слова никак не хотят укладываться на бумагу ровными строчками. У Яшки – наоборот. Стоило ему лишь написать первое слово – и он сразу заводился, кровь закипала в жилах, пресловутая мысль помимо желания водила рукой, так что за один присест он запросто выдавал страничек восемь-десять текста. Уже потом, спустя некоторое время, первые пять страничек без сожаления уничтожались, а из оставшегося, если как следует вычитать и исправить грамматические ошибки, глядишь, что-то и получалось… Правда, до последнего времени с этим было туго. Всегда кто-то мешал или просто не хватало времени. А то и мысль изначально оказывалась неплодотворной и пустой.

Итак, Яшка уселся на кухне и принялся безостановочно писать. Однако не успел ещё добраться до заветной пятой странички, после которой начнётся действительно что-то стоящее, как в напряжённой тишине вдруг раздался оглушительный телефонный звонок.

Это оказался старый приятель Рафик. С ним Яшка познакомился ещё в самолёте по пути в Израиль, а так как никаких особых планов на обустройство у них не было, то и решили они семьями держаться друг за друга, поселились в одном городе, потом учили иврит в одном ульпане, вкалывали изначально на одной и той же стройке, не переставая искать более приличную работу для себя. Рафику повезло почти сразу – он устроился в мастерскую по ремонту компьютеров и, кажется, удовлетворил свои амбиции в поисках счастья. А вот Яшка ещё долгое время был в поиске. Да и сейчас – разве достиг желаемого?

– Слушай, ты в самом деле роман пишешь или как?

– Откуда ты знаешь?

– Все об этом только и говорят. Мол, был раньше пацаном правильным, а теперь крыша окончательно поехала – писателем заделался.

Такой ответ Яшке крайне не понравился, и он обиженно буркнул:

– Пишу роман. Тебя не обманули.

– Ну ты даёшь! – искренне изумился Рафик. – Разве на этом можно заработать?

– Ничего я не хочу на романе зарабатывать!.. Слушай, я же попросил всех, чтобы меня не беспокоили. Если тебя не предупредил, то сейчас говорю.

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! – ещё больше изумился он. – Тоже мне Грибоедов! А я хотел тебе ценную идею подбросить. Когда мне сказали, что ты роман писать начал, я даже сон потерял, всё раздумывал, чем бы тебе помочь. Нужно друга выручать… хоть он по большому счёту полной хреновиной занялся. Мог бы и посоветоваться предварительно.

Вообще-то за такие откровения бьют морду даже друзьям, но Рафик был очень близким другом, и грех было на него обижаться. Откуда ему, технарю и электронщику, знать, что творится в душе у человека творческого, особенно когда его муза посещает? К тому же он не со зла такие вещи выдаёт, а только из самых добрых побуждений.

– Ну, и что ты мне собираешься предложить? – поморщился Яшка. – Только кратко говори, времени жалко.

– А хотел я тебе сказать вот что. Раз уж начал писать, то пиши голую правду. Всю, как есть. Не бойся употреблять крепкие словечки – сам знаешь, как они помогают в трудную минуту. Опиши нашу жизнь репатриантскую во всех её гнусных проявлениях, ничего не скрывай и не приукрашай.

Никого не бойся – гадов называй гадами. Пусть им тошно станет. Угрожать станут – помни, что у тебя есть друзья, которые за тебя постоят. Мы их всех порвём на лоскуты!

Яшке стало немного стыдно за то, что хотел лучшему другу морду бить в ответ за его нелестные высказывания о писательском труде. Выходило, что тот беспокоится о друге и готов за него горой постоять.

– Ты это о ком говоришь? – немного оттаял Яшка. – Кого имеешь в виду?

– Сам знаешь кого. Мне ли тебя учить? О дерьме напиши, которое мы тут не ложками – полными лопатами хлебали, пока худо-бедно куда-нибудь на приличное место не устроились…

– Это, брат, декламации! Кому про такое интересно читать? Тебе, что ли?

– Я, предположим, не стану, потому что знаю тебя как облупленного и в любой момент могу к тебе зайти с бутылочкой, чтобы по душам поболтать без всяких книжек. Ты мне и без того своими словами расскажешь всё, что написал.

– А другим репатриантам, которые не меньше нашего хлебнули, думаешь, стоит обо всём пережитом лишний раз напоминать?

– Им, может, тоже не нужно, а людям, которые ничего о нашей жизни не знают, наверняка интересно будет. Ведь для них Израиль – это море, бананы, Хава Нагила, пальмы, верблюды, знойные восточные красавицы… Пусть не строят иллюзий!

– Ох, не знаю, – вздохнул Яшка и посмотрел на часы. – Неподъёмная это тема – бананы да верблюды… Вообще-то я поработать собрался, а ты мне мешаешь!

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! – обиженно выдал Рафик ещё раз и повесил трубку.

Благословенная тишина продолжалась ровно десять минут. За это время Яшка успел написать полстраницы, а потом телефон зазвонил снова. На сей раз он услышал голос ещё одного своего хорошего знакомого – бывшего тбилисца Георгия.

– Э-э, дорогой! – сочный баритон Георгия, казалось, не доносился из трубки, а бил из неё, как вода из брандспойта. – Почему со мной не захотел посоветоваться и спросить, о чём люди любят в романах читать? Я что, не человек?! Я, может, тоже читать люблю, только никому об этом не говорю. Один ум хорошо – а два лучше…

Между словами у Георгия был настолько маленький зазор, что вклиниться в него было невозможно, но Яшка всё же сумел:

– Если хочешь что-то посоветовать, то советуй сразу, а то у меня времени мало…

– Э-э, куда торопишься? Людей насмешить хочешь? Ещё вся ночь впереди – успеешь… Главное, пиши так, чтобы люди читали запоем и оторваться не могли. А потом чтобы по твоей книжке кино сняли и балет с оперой поставили…

В целом, Георгий – мужик нормальный, добросердечный и всегда на выручку придёт, если надо. Но очень уж прямолинейный и без полутонов. Всё, что ему нравится, любит до умопомрачения, а если что-то не нравится, то просто разорвать готов. Короче, настоящий кавказский джигит со всеми его плюсами и минусами.

– Герыч, дорогой, я не хочу, чтобы по моей книжке балет ставили…

– Дремучий ты человек, хоть и писатель! Ты хоть раз на балете был, а? – жизнерадостно захохотал Георгий. – Представь себе, главный герой твоей книги под музыку выбегает на сцену в одних колготках и тапочках, а навстречу ему главная героиня тоже в колготках и в короткой юбочке. Все смотрят только на их ноги, а что будет дальше, неважно. Пиши хоть пять томов… Как тебе?

– Я балетных либретто никогда не сочинял.

– И не надо самому – специалисты напишут!.. Под этой маркой ты детектив сочини, ведь детективов ещё никто не танцевал! И чтобы с ужасами, погонями и сексом… А сейчас я скажу тебе самое важное, о чём вообще никто из вашей писательской братии не додумался: детектив должен быть из нашей репатриантской жизни!

Яшка чертыхнулся про себя, мол, ещё один поклонник репатриантской чернухи нарисовался, но вслух пробормотал:

– Это в нашей-то скучной жизни – ужасы, погони и секс?

– А как же! Разве не знаешь, что всего этого у нас в избытке! Сам прикинь: на ту ставку, что тебе на стройке платили, когда ты вкалывал до посинения, кого-то из местных на такую работу заманишь? Да они за тройную ставку не пойдут! Это ли тебе не ужас?.. Погони? Вспомни, как носился за чиновниками из любой конторы, чтобы выколотить самую пустяковую справку. Вот тебе погони… Таких страстей никаким Конан Дойлам и Акуниным не придумать!.. Про секс вообще говорить не хочу. Разве так, как с нашим братом-репатриантом поступают, это не секс в самом извращённом виде?! Вот тебе и готовый роман, дорогой! Учись, пока я жив!

Возразить ему был нечего, и Яшка усмехнулся:

– Ну ты, брат, всё так ярко нарисовал, что тебе самому впору романы писать!

– И написал бы, только, сам знаешь, с русским языком у меня нелады, а иврит не настолько хорошо выучил, чтобы на нём книжки писать.

– На грузинском пиши!

– Что я тебе – Шота Руставели? – Георгий неожиданно вспыхнул и, перед тем как бросить трубку выпалил. – А ты, я вижу тоже не Шолом-Алейхем!

После разговора с ним телефон молчал почти полчаса, и Яшка успел написать целых две странички. В голову всё ещё лезла всякая чушь, но он знал, что спустя некоторое время, если никто не помешает, в голове посветлеет и начнёт складываться что-то стоящее. И если написанное окажется на уровне Гомера или Шекспира, чего Яшка вовсе не исключал, то он великодушно простит жену и друзей, убеждённых в его никчёмности и полной неприспособленности к жизни. Ведь история не упоминает, умели ли забивать гвозди в стену Гомер или Шекспир, зато они остались в памяти человечества благодаря совсем другим своим способностям… И он надеялся на то же самое.

Яшкины мечтания нарушил очередной телефонный звонок. На сей раз это оказалась Софа, подруга жены. После долгих мытарств на стандартных репатриантских галерах она наконец устроилась на престижную работу продавщицы в русском книжном магазине. Затем сразу же сделала умопомрачительную стрижку в дорогом салоне, купила модные очки-хамелеоны в золотой оправе и определила себя в крупные специалисты не только в области книгопродаж, но и в литературе.

– Муж сказал, что ты звонил и просил тебя не беспокоить, потому что пишешь книгу, – сразу взяла она быка за рога. – Я не ошибаюсь? Хоть каждый интеллигентный человек и знает, что нельзя отрывать автора во время творческого процесса, но ты уж прости, что я решила побеспокоить тебя и дать несколько полезных советов. Поверь, лучше меня никто не знает, какие книги сегодня покупает читающая публика. Чтобы ты время понапрасну не тратил и не писал всякую ерунду.

– Писать на потребу? – моментально взбеленился Яшка. – Ни за что на свете!

Софа хрипло хохотнула, будто он изрёк что-то крайне неприличное, сам не понимая, что сказал.

– Ты новичок в этом деле и не чувствуешь конъюнктуру! Твои любимые Гомер и Шекспир – можешь мне поверить как специалисту! – тоже работали на тогдашний рынок. Если бы их произведения не были актуальными, кому бы они тогда, спрашивается, были нужны? Кто бы их покупал, и на какие шиши они существовали бы?

– Их финансовое благополучие меня не интересует! – упрямо заявил Яшка. – Мне вполне хватает и собственных проблем.

– Так ведь и я про то! – обрадовалась Софа. – Финансовая часть дела – это следствие, а важней всего, чтобы тебя узнали, запомнили и стали покупать. Возможно, при жизни. Уловил мысль?

– Не очень. Хотя до тебя мне звонили Рафик с Георгием и вещали нечто подобное. Уже в копилку для сбора чужих пожеланий превращаюсь…

– Вот и замечательно! Умные люди глупостей не посоветуют. Ну-ка быстренько колись: что пишешь? И я скажу, станут ли покупать это или нет.

– С вами, советчиками, что-то напишешь! Мешали бы меньше и не отвлекали – больше толку было бы…

Но Софу так легко, как Рафика или Георгия, не отошьёшь. Свою линию она гнула, невзирая ни на что.

– Чувствую, ничего существенного у тебя пока не выходит. Оттого и злишься… Тем лучше. Меньше придётся переписывать… – она слегка замялась, но тут же перешла с нейтрального «ты» на безоговорочное «мы». – Будем писать сентиментальный роман в стиле латиноамериканских телесериалов, нон-фикшн и чернухи с рабочих окраин. На такое чтиво всегда повышенный спрос, и издатели на него слетятся как мухи… И не возражай!

От подобной перспективы у Яшки моментально началась икота. А ещё от того, что уже нашёлся соавтор, критик и цензор в одном лице, хотя от гениального романа пока не существовало ни одной строки. Уже написанное, естественно, не в счёт. Софа его, не читая, забракует.

– Сюжет возьмём такой, чтобы пробирал читателя до самой печёнки. Из жизни униженных и оскорблённых. Но бразильские фазенды, бедные рыбаки и обманутые адвокатами деревенские дурочки уже всем надоели. Другое надо…

Яшка припомнил советы Рафика и Георгия и ехидно предложил:

– Есть ещё несчастные репатрианты в Израиле…

– Вот-вот, самое оно! – обрадовалась Софа. – Это свежо и необычно. Такой категории униженных и оскорблённых мировая литература ещё не знала… Умница ты, сам всё сообразил! Хоть здесь тебе подсказывать не надо… Значит, так. Идём дальше и выбираем главных героев. Пускай это будет многодетная семья, приехавшая в Израиль, предположим, год или два назад откуда-нибудь из Бердичева или Жмеринки…

– Почему именно оттуда?

– А откуда же ещё им приезжать?..

Яшке показалось, что ещё минута разговора с Софой – и он или сойдёт с ума, или в самом деле согласится писать дурацкую мыльную оперу про многодетную семью. Помимо желания его рука потянулась к телефону, он размахнулся и швырнул аппарат о стену…

Теперь душа его была спокойна – никто не помешает работать. По крайней мере, идиотскими советами по телефону. А дверь открывать, если постучат, Яшка просто никому не собирался.

Он вылил остатки холодного кофе в унитаз и вернулся к своим листкам. Новый кофе потихоньку закипал на плите. Но – удивительное дело! – на ум ничего больше не приходило, и даже самую первую фразу на новом листке он почему-то уже не мог написать. Вдобавок сильно разболелась голова, а от выкуренных сигарет начало подташнивать.

Ничего не остаётся, печально решил Яшка, раз уж мои сердобольные друзья испортили всю малину, то никуда не денешься – пойдём спать. Толку уже не будет, как ни тужься. Завтра утром попробуем начать всё заново.

Заснул он сразу же, едва голова коснулась подушки. Сперва ему снились какие-то розовые облака, в которых он витал, и за руки его поддерживали пухлые ангелочки с крылышками. Босые пятки приятно холодил ароматно пахнущий голубой дымок. Фимиам, догадался Яшка. Какая-то стройная надменная дама, очень похожая на античную скульптуру из музея, большой белой птицей кружила надо ним и всё пыталась пристроить на макушку колючий лавровый венок. И без слов было ясно, что это Муза.

И вот летал он себе от облачка к облачку, и так ему комфортно было в компании с Музой и ангелочками, как никогда в жизни не было. Лавровый венок не жал, хоть и жутко кололся, фимиам приятно обдувал пальцы ног – спать бы так сладко до самого рассвета. Так нет, начали ему неожиданно сниться герои из будущего эпохального романа – многодетная репатриантская семейка из Жмеринки.

Папа – откровенный сталинист, сумевший пронести свою безумную веру через двадцать лагерных лет. Обхитрив таможню, в довесок к своей вере он провёз в Израиль комплект зубоврачебного оборудования и портрет Ленина в полный рост, который надеялся продать, чтобы безбедно существовать на вырученные деньги остаток жизни.

Мама – чисто одесская бандерша, которая никак не могла найти своё место в израильском обществе и потому вынуждена была сутками напролёт вкалывать на уборке вилл и уходе за богатыми стариками. И все её имели самым беззастенчивым образом. Конечно, в переносном смысле, потому что в прямом смысле имели её белокурую дочь от первого брака Оксанку, занимавшуюся древнейшей профессией ещё до приезда сюда. Она единственная, кто не изменил своей прежней специальности. В отместку за свою неудавшуюся карьеру мамаша беспрерывно пересыпала свою речь отборными одесскими хохмочками, при этом курила и пила крепкие алкогольные напитки, как лошадь.

Дед с бабкой, как и положено в их возрасте, пускались во все репатриантские тяжбы – копались на мусорных свалках в поисках сломанной японской бытовой техники, торговались на рынке с арабами за каждый грошик, экономили на транспорте – ходили на марафонские расстояния пешком и вдобавок всеми доступными способами нарушали святость Субботы.

Сын попал в банду буддистов-наркоманов и, обуреваемый идеями пацифизма, уехал в Катманду заниматься беспошлинной переправкой наркотиков в разные уголки мира, а там встрял в детективную историю с перестрелками и погонями. Убегая от неизвестно откуда взявшейся гонконгской мафии, долгое время скрывался в непроходимых джунглях Амазонки, где встретил прекрасную аборигенку, с которой беспрерывно занимался красивым безопасным сексом, потом построил из бамбука каноэ, на нём спустился по реке Хуанхэ в Индийский океан и уже оттуда приплыл на реку Иордан, чтобы наконец после долгих и нелёгких странствий явиться со своей суженой в родимое общежитие центра абсорбции новых репатриантов для воссоединения со своей большой дружной семьёй.

Младшая дочь, как и положено, стала очередной жертвой богатого негодяя-адвоката, который конфетами, бусами и зеркальцами склонил девушку к внебрачной связи, после чего бросил её, не заплатив даже половины обещанного. Плюс ко всему он нагло нарушал параграфы израильского законодательства об оплате проделанной работы в соответствии с минимальным почасовым тарифом.

Остальные дети оказались жертвами всеобщей компьютерной грамотности, запросто взламывали секретные коды Пентагона и Моссада, в результате чего едва не разгорается конфликт между Израилем и республикой Конго со столицей в Браззавиле. Сюда же можно приплести какого-нибудь шпиона, работающего на Афганистан или, скажем, на Буркина-Фасо, который подбивал к ним клинья как к талантливым программистам…

Вот какие персонажи помимо желания родились в Яшкином воспалённом воображении этой ночью.

Конечно, он не полный фраер и прекрасно понимал, что из этой дурацкой идеи не только гениального романа не слепишь, но даже не напишешь и средненького, за который не стыдно было бы перед собственной женой, Рафиком и Георгием. Про Софу и говорить нечего – для неё шаг влево и шаг вправо – расстрел за уклонение от выбранной ею темы…

Впрочем, не хотелось больше об этих доброжелателях вспоминать. Творчество – процесс индивидуальный, почти интимный и коллективного участия не терпит, как бы этого добровольным помощникам ни хотелось.

А роман, пусть и не гениальный, а просто хороший, Яшка рано или поздно напишет. Кровь из носа, напишет. И тему найдёт без посторонней помощи…

Только о чём же, скажите, ещё писать, как не о своих братьях – новых репатриантах? Даже возразить никому из советчиков было нечего – выбора-то нет. Придётся садиться и писать…

Но уже не бежать, а писать наперегонки с самим собой – без остановки, уже до самого конца…

* * *

Неужели так, на полуслове, нам и заканчивать наше повествование? А где финальная сцена с катарсисом или, того хуже, с моралью и прописными истинами? Читатель перелистнёт последнюю страницу, зевнёт, похлопает ладошкой по рту и отложит книгу, чтобы больше к ней никогда не возвращаться…

Финал романа долгое время не давал Яшке покоя. А потом на него неожиданно снизошло откровение: а ведь никакой финал и не нужен! Ни катарсис, ни мораль… Помните, друзья, чем закончилась последняя четвёртая часть романа замечательного чешского писателя Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка»?

А вот чем:

«И пошёл бравый солдат Швейк в плен, повернувшись задом к империи и чёрно-жёлтому двуглавому орлу начинавшему терять свои перья…»

Мне возразят знатоки, что преждевременная кончина автора не позволила ему дописать книгу, а то бы он ещё дал жару. Может, оно и так, но мне почему-то кажется, что никогда не следует ставить точку в жизнеописании героя, который ещё жив, полон сил, энергии и, тем более, не собирается останавливаться в своём беге наперегонки с самим собой. Да он уже и не остановится никогда, потому что по-другому просто существовать не может.

…В завершение – любимая Яшкина фраза, кажется, из Талмуда:

«Если перед тобой закрываются одни ворота, значит, непременно откроются другие…»

А значит, флаг ему в руки. Потому и мы никогда не поставим завершающую точку в нашем повествовании. Максимум – многоточие…

Content

Лев Альтмарк
Калейдоскоп, или Наперегонки с самим собой
Роман

Часть 1 Наперегонки на одной ножке

1. Возвращение домой

2. Сын зэка

3. Золотистые кудряшки

4. Ягоды детства

5. Двухчасовой праздник

6. Фронтовые треугольники

7. Идиш

8. Открытое письмо

9. Дедово наследство

10. Картофельная страда(ние)

11. «Кант бай ми ло…»

12. Псевдоним

13. Антиармейские песни

14. Первый отдел

15. Стукач

16. Начинаем гонки

Часть 2 Наперегонки с комсомолом

1. Комсорг завода

2. Характеристика

3. Персональное дело

4. Партийное задание

5. Ромашкин

6. Судилище

7. Прощание с комсомольским билетом

8. Испытательная лаборатория

9. Комсорг Барков

10. Житейская мудрость

11. Райком рекомендует

12. Спуск в ад

13. Бермудский треугольник

14. Пятиминутка

15. Проверяющие

16. Неприятности

Часть 3 Наперегонки к неясной цели

1. Новый ансамбль

2. Поездка

З. Шма

4. Пэтэушники

5. Немузыкальный Клондайк

6. Сашка и Антон

7. Сирийская командировка

8. Педсовет

9. Разборы полётов

10. Художник Вовка

11. Картина для отъезжающих

12. Воздушное создание

13. Не в стае

14. Рыжий Ицик

15. Культурный центр

16. Подходящая погода

Часть 4 Наперегонки к финишу

1. С ивритом хорошо

2. Ульпан

3. Добровольно за решёткой

4. Новый год

5. Сосиски и ведьма Барби

6. Волшебная Каббала

7. Ласточки над Синаем

8. Старый добрый парабеллум

9. Цви-боливиец

10. Сын

11. Авария

12. Бедный Швили

13. Бедуин Мусса

14. Новая глава в жизни

15. Блокноты

16. Роман с продолжением