Татьяна Нелюбина

Ноша

© Т. Нелюбина, 2017

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017

* * *

I

Декабрь 2016

Людмила

Мы тут в Берлине уже все перегрызлись – украинцы с русскими, западники с патриотами, демократы с альтернативщиками[1], хоть на улицу не выходи. Дома сиди!

Но и дома не посидишь – муж достал! Разведусь! А что? Многие развелись или разводятся.

Ещё и бриксит случился.

Потом – Трамп.

Про Сирию уж не говорю.

А началось всё с Олимпиады.

– Не, – сказала подружка. – Раньше.

Вот видите? Уже и с подругой нормально не поговоришь, любое замечание принимает в штыки.

Ну, может, и не с Олимпиады, но меня муж начал доставать конкретно с неё.

– Ненаглядная! – кричал муж. По-русски. Он немец. – Ты была моя ненаглядная, а теперь стала наглядная!

Я прыснула. Глупо, конечно. Типа «наглядная агитация». У него проблемы с нашей частичкой «не».

Он тощенький, длинный, а я…

Я выскочила и припустила, насколько позволяли лишние килограммы, по улицам. Приземлилась в кафе. Не внутри, а снаружи, где мёрзли курильщики. Заказала кофе. Укуталась в плед. Зажигалку нашла, сигарет нет. Здесь не принято сигареты стрелять. А, плевать, попросила. Поблагодарила. Затянулась. Тошно. Холодно. Мерзкий декабрь, то дождь со снегом, то снег с дождём. Кому рассказать, никто не поверит.

Кому рассказать?

Проклятье, и телефон не взяла. Сыну бы позвонила.

Сынок у меня ничего. Копия папы. Не моего, к сожалению, своего.

Разведусь!

Да, разведусь с ним, достал, надоело!

Не кипятись.

Легко сказать: не кипятись! Достал меня Украиной! Что у них там перманентный майдан, это ладно, но Олимпиада в Сочи при чём? Мы смотрели её по немецким каналам, российские почему-то нам её не транслировали. Смотрим мы Олимпиаду, и вот я замечаю, тут что-то не то. Про геев почему-то заговорили. Я у мужа спрашиваю, о чём они? Муж отвечает, что Путин однополые браки запретил. Я не понимаю, причём здесь это? Ведь запрещают то, что было разрешено? А ведь не было. Вот интересно, а почему тогда про Францию не говорят? Когда правительство хотело браки разрешить, французы вышли на улицы – не допустят такого! Мне подружка француженка рассказывала, она тоже за сохранение традиционных устоев. Ну, дальше смотрим Олимпиаду, радуемся достижениям спортсменов, я – русским достижениям, муж – немецким. Красота! Но открытию Сочинских олимпийских игр мы радовались вместе – грандиозно, ново, поразительно, волнующе, удивительное зрелище! Но вот какие-то горы мусора стали показывать, свалки на стройплощадках, покосившиеся хибарки. Что-то не припомню, чтобы всё это показывали, когда транслировали Олимпиаду в Афинах. А в Греции, кто там был, знает, мусорных гор по одной на квадратный метр. Согласна, утрирую – по одной на квадратный километр. Да вот что-то ни одной не показывали!

Но вот немецкие спортсмены собираются в студии, и модератор задаёт им наводящие вопросы. Даже не наводящие, а такие, прямой наводкой:

– Вам тут в Сочи неуютно живётся, сидите на ограждённом участке, с исконным населением не общаетесь.

И микрофон подставляет одному из немцев-олимпийцев. А тот отказывается чушь подтверждать, всё хвалит, всё ему нравится, про русскую старушку рассказывает, как она ему подарила матрёшку на память, такая сердечная, как и все русские, с которыми ему доводится каждый день встречаться. У модератора лицо, будто лимон съел.

В общем, одни сплошные придирки. Я ещё подумала, ой, как им завидно, что у нас всё так замечательно получается. Что ни день, победа! Что президент Гаук по каким-то своим причинам на Олимпиаду не приехал, его дело, что канцлерша Меркель своих спортсменов не приветствовала, потому что тоже не приехала, её дело, хоть и странно мне всё это было.

Сейчас и не припомню, каких ещё гадостей тогда наговорили, но самая пакостная была такая – рано утром муж, послушав свои новости, вбежал в спальню:

– Вся ваша сборная, все ваши золотые чемпионы были… под наркотиками!

– Да брось, – я только посмеялась, и вечером выяснилось, что это была всего лишь «утка».

Тогда. А потом из этой «утки» такое раздули! Отстранили наших спортсменов от всех последующих чемпионатов-олимпиад, паралимпийцев дисквалифицировали.

Я расплатилась за кофе и побрела по Шлоссштрассе, которая переходит в Райнштрассе, та – в Хауптштрассе. Улица-то одна, только у неё на отдельных отрезках названия разные. Эта улица издавна связывала Берлин с Парижем на юге и с Кенигсбергом на севере – Bundesstraße 1.

Теперь не связывает – напрямую не связывает, теперь виза нужна. В 1945 году Кенигсберг был передан под юрисдикцию СССР, в 1946 переименован в Калининград.

Да, подружка права, не с Олимпиады всё началось, а ещё раньше – с лета, когда Москва приютила Сноудена. Просто я этих перемен не замечала.

Как слепая жила!

А сейчас и того хуже. Глухонемой хочу стать! Не слышать, не знать! Сирия, беженцы, бриксит, Трамп.

Обама, хромая утка, в Берлин притащился. Центр оцепили, не пройти, не проехать три дня. Мне-то ладно, я не в центре живу, но почти. Из окна телевышку видать. Чего опасаются, террористов? Демонстрантов, как в Афинах, куда он поначалу нагрянул? Зачем? Убедиться, что колыбель демократии ещё не рассыпалась?

А в Берлине никто не вышел на улицы. Здесь его любят. До сих пор. Здесь он душой отдыхал. На пресс-конференции заявил… я ушам своим не поверила, но поверить пришлось, я думала, как тут говорят, mich tritt ein Pferd, лошадь меня копытом ударила.

В самую грудь. Он, оказывается, эти восемь лет… демократию в мире распространял.

Я взвилась.

Муж – тоже:

– Вы о нём ещё с благодарностью будете вспоминать!

Ирак, Сирия, беженцы, хаос…

То есть что получается, а? Идея выше человеческой жизни?

Мы это уже проходили! Советский Союз тоже глобальную идею в мире распространял – социализм.

СССР больше нет, теперь они свою идею проталкивают. Опять цель оправдывает средства?

Опять с мужем в пух и прах разругалась.

Опять тащилась по нашему Штеглицу. До соседнего Шёнеберга дотопала. Мы живём на самой границе между этими берлинскими районами. Давно живём. Но досконально я их изучила за последние два года, когда, как сейчас, скиталась по улицам. Чтобы успокоиться после наших разборок. Мы же с ним по всем вопросам расходимся.

Расходимся, расходимся, разойтись всё не можем.

Я же надеялась, он со временем сам во всём разберётся.

Но не тут-то было. Как Крым наш стал, он перестал думать самостоятельно, повторяет то, чем их немецкие медиа пичкают.

Что тогда было! Брат позвонил:

– Крым наш!

Безумно радовался, хотя раньше говорил: «Зачем нам Крым? Одни проблемы».

– Я по Крыму соскучилась, – сказала его жена. – Давно там не была. А в детстве мы туда каждый год ездили. Геленджик, Ялта, Евпатория, Гурзуф. «Артек».

А мой Аксель (муж) Третью Мировую войну ожидал. В том году 100 лет исполнилось, как началась Первая.

Илья, племянник, тоже был мрачно настроен. Я спросила, как у них дела?

– Плохо, – сказал он. – Снова холодная война, железный занавес. Такая пропаганда ведётся массированная.

Я сказала, что здесь тоже ведётся. Всё в России, если верить немецким журналистам, не то и не так, и те русские, которые выходят на улицы, чтобы продемонстрировать свою солидарность с Крымом, выходят поддержать «режим», ведь они всего лишь «масса, привыкшая к подчинению и выполняющая волю власти».

Ничего нового в таких утверждениях нет – привычная пропаганда. Ведётся уже много веков, Европа расписывает свою картину о России и русских, не жалея чёрной краски.

Правда, во времена Горбачёва преобладала радужная палитра.

И, будто всю её изведя, Европа вернулась к мрачным цветам. Снова их щедро выплёскивает – идёт отвратительное промывание мозгов, факты подтасовываются до такой степени, что порой не знаешь, плакать или смеяться.

Потом позвонил папа.

– У вас в Берлине весна? – спросил.

– Весна! Нарциссы, тюльпаны лезут. А у вас?

– У нас холодно. Снег выпал.

– Как настроение?

– Двойственное. С одной стороны, радуемся, что Крым наш, с другой… страшно, конечно. Но мы надеемся, что политики всё же договорятся.

Эти два года… почти уже три… как мы их вынесли? Как три десятилетия прошли.

Я заглянула в кондитерскую. От пирожных решительно отказалась, взяла чай, села за столик у батареи, полистала прессу. Аксель (муж) читает газету Tagesspiegel (каждый день) и журнал Spiegel (раз в неделю). Я туда, естественно, тоже заглядываю. Чтоб быть в курсе, о чём врут немецкие медиа. С победы Трампа врут конкретно о: нём (какой он бяка) и Сирии (как войска режима и российские самолёты губят детей, женщин и умеренную оппозицию).

Как меня это бесит.

А ведь Аксель поначалу очень поддерживал наши операции в Сирии. Теперь поёт как и все. И, понятно, как все, ополчился против Трампа.

И дался им Трамп. Образцовый капиталист. Воплощение американской мечты – успех, красавица жена, много детей. Уж как его ни обзывают, ни поливают.

Они так к Обаме привязаны. Медиа, я имею ввиду. О читателях такого не скажешь, если их отзывы почитаешь. Это первое, что я читаю, и радуюсь, когда мнения немцев совпадают с моим.

«Обама и Меркель, – написал Дитмар из Кемница, – восхваляют друг друга, воскуривают фимиам, и наши медиа им вторят. А основание для этого есть? Мир за время их правления стал не лучше, а хуже. Евросоюз демонстрирует признаки разрушения; разрыв и напряжённость с Россией больше, чем в Холодную войну; национализм в большинстве стран на марше; террористические атаки крайне усилились; в Средиземноморье всё так же гибнут беженцы. Голову надо посыпать пеплом, а не курить фимиам».

Под каждым словом подписываюсь.

Я подождала, пока чай настоится, вынула пакетик, положила два сахара, решила: эх!., и ещё два положила. Может, когда-нибудь и посажу себя на диету, но не сейчас, не зимой. Настрадаешься, исхудаешь, а толку? Рождество грянет, гуся есть будем (если до рождества не разведусь), а там и оливье и прочие новогодние вкусности… и православное рождество… и Старый Новый год… Я встала, прошла к продавщице, попросила творожник. Со сливками.

Ой, вкусно!

И с удовольствием прочла ещё одно письмо. Хайнц из Бад Райхенхалль тоже круто высказался::

«Вот простились два политика, которые на открытой сцене с помощью взаимных похвал вселяли мужество друг в друга. Но что они оставили миру? Во внешней политике Обама не сумел смягчить последствия войн своего предшественника Буша на Ближнем Востоке. С преждевременным выводом войск из Ирака он создал свободное пространство для исламского государства. Вместо того, чтобы своевременно начать поход против ИГ, он, с помощью НАТО, создал вооружение на границах с Россией. Ну, теперь Европа может позаботиться о потоках беженцев. И его высоко расхваливаемая канцлерша своим своевольным решением вопроса о мигрантах направила поток в нашу страну».

Приятно сознавать, что не все немцы думают, как мой муженёк (пока ещё мой).

Я закрыла журнал и глянула на обложку – на ней, само собой, Трамп.

И вдруг до меня дошло, почему они его все чихвостят, а я читаю и слушаю и не понимаю, почему. Меня достали некоторые деятели, как русские так и немецкие ходоки по политическим передачам, своими инсинуациями про либеральные ценности. Свобода слова, кричат, демократия и прочее. Про гуманизм забыли. О том, что в центре всего стоит человек, вовсе не вспоминают. И вот сегодня, сейчас, конкретно в эту секунду, до меня дошло, почему они так цепляются за неолиберализм. Неолиберализм прикрывает красивыми словами капитализм. Это последняя идеологическая система, которая уже на ладан дышит, ведь другая – социализм – уже почти отдала богу душу.

А без идеологии как? Как людей оболванивать и держать в узде?

И на Трампа потому взъярились – образцовый капиталист отбрасывает красивые слова о демократии и свободе.

Мне три года понадобилось, чтобы хоть это понять.

Аксель

Пришла.

Вернулась!

Закрылась у себя: не входи.

Не войду!

Ну, вспылил. Сказал что-то, не помню, что, обидел. Но сбегать-то зачем? Сядь, объясни всё спокойно, по пунктам: так и так, ты не прав. Дай и мне возможность объяснить по пунктам, в чём ты не права. И не ссора, дискуссия будет.

А она сбежала.

Нет, что я сделал?

Свою точку зрения изложил. Всего-то! Имею право на свою точку зрения? Не при диктатуре живём, в демократии. Убеди меня, что я не прав. Или согласись принять мою точку зрения, а сама при своей оставайся, кто же мешает.

Ну, как-то вот так.

Как-то вот так, в общем.

Нет, ну что за привычка – сбегать, а потом у себя запираться?!

Мне к лекции надо готовиться. Мы с Людмилой слависты. Только я на работу мотаюсь – преподаю, а она дома сидит – переводами занимается.

Постучать к ней, спросить: ужинать будем?

Не откроет.

Извиниться? Не знаю, за что?

Тема лекции: демократия.

Мне эссе интересное попалось, не успел проштудировать, где оно? Я порылся в стопке журналов, нашёл. Прочёл по диагонали. Муть какая-то. Европе не демократии нужно побольше, нет, Европе нужна оборона, защита. Как будто великая опасность грозит ей извне. Но не Россия угрожает сегодня Евросоюзу, а он сам себе угрожает сильнее всего. И причина тому – всё больший разрыв между гражданами и Брюсселем. Пришло время, когда граждане сами должны решать наши дела. Каждые пять лет бросать записочку в избирательную урну – недостаточно. А где европейцы могут получить всю возможную информацию, чтобы совместно ангажировать и вместе определять своё будущее? Где граждане могут взять в свои руки судьбу общества? Уж точно не в избирательной кабине.

Мы должны вернуться к центральным принципам афинской демократии: мы должны кидать жребий.

Я засмеялся. Жребий! Хотел жене прочитать, вспомнил, что мы в ссоре, не мог вспомнить, почему, снова в работу погрузился.

В древних Афинах большая часть общественного устройства определялась путём жеребьёвки. Княжества в ренессансе, такие, как Венеция и Флоренция, тоже кидали жребий и тем самым обеспечивали стабильность на долгое время.

Жеребьёвку вернуть?

Идея состоит в том, чтобы часть населения, избранная по воле, углубилась в проблему и приняла достойное решение. Люди, достаточно информированные, действуют разумнее, чем всё не информированное общество.

Да?

Ах вот как?!

Я походил, постоял, посидел, тупо не вникая в тему. Возьмём ту же Ирландию. Ирландия – самая инновационная демократия Европы. Там путём жеребьёвки избрали сотню граждан в Народное собрание. Ирландия доверяет своим гражданам, доверяет, а не боится их.

Народное собрание выдвинуло свои предложения, и затем было проведено голосование на национальном референдуме. Это случилось впервые в истории современности – были внесены изменения в конституцию благодаря группе случайно избранных граждан. Так функционирует демократия XXI века.

Почему бы не организовать нечто подобное и в Евросоюзе? Каждая страна избирает путём жеребьёвки по сто граждан, и они в течение четырёх дней совещаются по одному большому вопросу: как сделать Европейский Союз до 2020 года демократичнее? Участники, как в Португалии, так и в Эстонии, получают одну и ту же информацию. Каждая страна формулирует десять предложений. Через три месяца делегаты, избранные жеребьёвкой, собираются в Брюсселе, чтобы составить окончательный список из важнейших пунктов будущей политики.

Вот собственно в чём суть эссе…

Ну… это же перебор… или? Что-то уж чересчур новенькое… которое, как мы знаем, хорошо забытое старенькое…

Возможно, я пессимист. Жена, во всяком случае, так и считает. Она-то – оптимист. Она бы наверняка все эти предложения одобрила. Ведь это сулит настоящие изменения.

Лично мне никаких изменений не надо.

Они только к худшему приведут.

И так, как я, думают многие граждане, ведь рейтинг Меркель снова растёт. Она выведет нас из любых затруднений, в которые сама же и завела. Кому ещё, если не ей? Она, а не граждане, всё решает. За нас.

Автор же – автор эссе – явный романтик. Верит, что граждане определят будущую повестку дня, сумеют провести изменения снизу наверх.

Граждане сформировали бы новую Европу?

Это возможно?

Возникла бы новая динамика между странами Евросоюза и Брюсселем.

Демократия, так заканчивалось эссе, это не только господство народа и господство для народа, она и господство посредством народа.

Я удивился – господство?

Что-то в наших мозгах не то.

Ну… И что?

Я включил компьютер и взялся за лекцию. Писал и прислушивался. Вышла? Чемодан собрала и ушла?

О нет, нет, не уходи!

Я же люблю тебя… безответно!

Людмила

Аксель уехал, и я окончательно проснулась.

По-царски позавтракала. Как говорит моя мама: завтрак съешь сам, обедом поделись с другом, а ужин отдай врагу. Я так и делаю, а вес, что ни день, прибавляется.

Аксель не завтракает, только пьёт кофе, а вечером ест за двоих. И – как жердь, худой. Не в коня корм.

Сын и невестка плотненькие, внук на аппетит не жалуется, но тощенький.

Когда его приводят ко мне – а чаще всего приводят спонтанно, без долгосрочных каких-то планов, – я впадаю в форменное уныние. Снова рано вставать, рано ложиться, никакого порядка. А тут ещё муж зудит. Свои воспитательные методы мне навязывает. Внук – бывает же такое! – очень на него смахивает. Серьёзный товарищ.

– Люся, – говорит удивлённо, – ты так по-научному мою мысль объяснила, даже я бы так не смог!

Пять лет пострелёнку! На днях исполнилось.

У моей подружги – внучка. Вся из себя девочка-девочка, бусы навешивает, на каждый пальчик – по колечку, накидки надевает, платочки, короны, такая прелестная! А мой… молоток, плоскозубцы, кусачки, я и слов таких не знаю, в словарь то и дело заглядываю: Hammer, Flachzange, Beißzange. Если гуляем, то он – полицейский, строго следит, чтобы я правила уличного движения соблюдала. Втолковывает на каждом перекрёстке:

– Сначала налево смотри, потом направо, даже когда загорится зелёный, смотри обязательно.

– Налево пойдёшь, – внушаю, – коня потеряешь, направо пойдёшь, смерть найдёшь, а прямо…

– Люся, – он бровки хмурит, – ты опять за своё.

Не хочет приобщаться к сказкам. Ни в какую.

А я гвозди не хочу забивать или из себя добропорядочного пешехода разыгрывать.

– Пойдём-ка, мой друг дорогой, прямо.

– Ну хорошо. Только сначала налево погляди, а потом направо.

– Уговорил.

Мы добрались до детской площадки и надолго там приземлились. Он в машину забрался, рулит, фыркает, «мотор барахлит», кричит, того и гляди гаечный ключ потребует, а где я его возьму? Я устроилась на скамейке, но недолго сидела, холодно.

– Пойдём, Мить?

– Пойдём. Я буду полицейский, а ты будешь моя полицейская машина.

– Кто я, блин, буду?

– Когда ты говоришь «блин», ты сердишься.

– Да?

– Да. Поэтому не говори.

– А ты мне не говори, что я машина!

– Полицейская.

– Ладно, уговорил.

По комплекции я вполне сойду за машину. Похудеть что ли? Да что я, с ума сошла, йогуртами питаться? С утра наварила борща, они есть будут, а я – слюнки пускать? Да я совсем тогда озверею, загрызу мужика, что он всю вину на мою Родину валит. За всё! Во всём Россия одна виновата! Уже и Третью мировую войну ожидал! По нашей вине! Заранее, наверное, труса праздновал. Кто кому накостылял во Второй? То-то же.

– Аксель! – закричал Митька и бросился к деду.

Дед, длинный, худой, раскинул руки, подхватил внука. Оба голубчика так и сияли.

И что-то мне так жалко стало его… Но это всегда так, когда внук с нами. Мы, когда внук с нами, все условия перемирия соблюдаем. Митька, наблюдательный парень, даже как-то сказал:

– С дедушками-бабушками лучше, чем с родителями, они спокойнее.

Я все его меткие замечания записываю. И родителям советую, но им некогда. Эту Митькину мысль я им не озвучила, ещё обидятся.

Папа, мы с ним по скайпу говорим каждый день, позвал маму, и они выслушали подробный Митькин отчёт про полицейского и машину. Потом поделились своими новостями, а под конец папа свой сон рассказал.

Он будто бы включил телевизор и увидел на экране Обаму. Тот про санкции против России говорил. Вдруг замолчал. Флаг за его спиной всколыхнулся.

Лицо у Обамы печальное.

– Граждане мира, – обратился он к нам. – Граждане Америки… я не выполнил своих обещаний. Я хотел, но мне не дали. Те, кто действительно правит страной, – не дали. Я не стану называть их фамилий, они и так всем известны. Я – всего лишь марионетка в их руках. Поэтому и слагаю с себя все полномочия.

Фрау Меркель в испуге таращится.

Растроганный Путин тоже выступает перед народом:

– Граждане мира! Граждане России! Граждане Крыма! Уж на что два таких разных человека, как Кеннеди и Хрущёв, смогли договориться, не допустили… ну тогда, на Кубе. А мы тогда были на волосок от Третьей войны.

Ну и мы договоримся! Не будет гонки вооружений!

Не стану вспоминать и про Горби, который вывел наши войска отовсюду, поверив обещаниям Запада не расширять зону НАТО, но слово они не сдержали…

Папа проснулся.

И очень пожалел, что сон свой не досмотрел.

А сейчас подумал, уж не провидец ли он, ха-ха? Сон-то ему давным-давно приснился! А Третьей войны не случилось. Политики договорились между собой!

Обама, правда, свой пост не покинул, но теперь-то ушёл. А когда его избрали, мы рукоплескали.

Аксель закивал:

– Ещё очень рано оценить его достижения, но я верю, что во главе США долгих восемь лет был чувствительный человек.

Господи!

– И долгих восемь лет во главе ФРГ – чувствительная женщина, – папа мне подмигнул. Он у нас человек с юмором. Тонким настолько, что Аксель не врубается, о чём речь. Папа подарил мне календарик анекдотов с приколами, так Аксель ещё ни один прикол, ни одного анекдота не понял.

Аксель

Мы, конечно, шокированы. Помню, пока ждал электричку, дамы на скамейке предвосхищали события:

– О, замечательно будет – три женщины станут править миром! Меркель, Мэй и Клинтон!

Их ожидания не сбылись. Но Клинтон не сдаётся, на что-то надеется, признаётся: я стала жертвой общей уверенности, что меня изберут.

Я в электричке не сажусь. Чтобы не вставать. Встанешь, место уступишь, а женщина оскорбится. По многим причинам или по какой-то одной:

что я её за старушку держу;

что нарушаю её право неравноправие;

что я…

Я езжу в Потсдам, преподаю в университете славистику. Преподаю, а не дискутирую. Устал отстаивать свою точку зрения и считаться с чужой! Молчу. Молча всех слушаю. Молчальником стал. Дома. На работе. В гостях. Про Украину вообще больше ни слова.

Про неё, впрочем, медиа будто забыли, молчат в тряпочку. А раньше что было! С утра и до ночи. Я за завтраком слушаю новости по радио, по каналу «Kultur», где единственная, на мой взгляд, здравомыслящая команда. Я один завтракаю, Людмила любит поспать. Когда это всё началось, помню, одна фрау из партии зелёных, член Европейского парламента, распространялась про «Русскую империю» и про «забитых русских», которые ну ни в чём без её советов не разберутся.

– Русская империя, – вещала фрау, – вмешивается в дела Украины!

Ей возражал господин профессор Гумбольтского университета:

– Конфликт начался не вчера и не внезапно. Пять лет назад, когда пошла речь о включении Украины в ЕС, Россия была отстранена от обсуждений, исключена из диалога. Россия! Которая больше всех остальных заинтересована в делах своего соседнего государства.

– Но украинцы, – талдычила фрау, – не хотят попасть в русскую империю, они настроены на европейскую демократию, на наши ценности!

– И русские настроены, – заверял профессор, – и мы, и вы, как и вся интеллигенция, но население состоит из крестьян, рабочих…

– Я не из интеллигенции, я как раз из…

– …и учитывать настроение всех слоев населения – необходимо. Но западная политика привела к тому, что сейчас происходит. Политические лидеры сами преподнесли Путину решение на блюдечке с голубой каёмочкой, и теперь его поддерживает большинство русских, ведь затронуты не только их интересы, но их гордость, достоинство, самосознание. Вот к чему привело неуважение к ним.

Фрау гнула своё:

– Но Украина сама должна определиться…

– Сама? Белград бомбили – будто так и надо. Косово, тысячелетием связанное со своей страной, отделилось под «всеобщее одобрение». Чехословакия разделилась. Вскоре Шотландия воспользуется своим правом на самостоятельность. Надо понять русскую сторону – не только сторону Путина, но и либерально настроенных русских.

Этот профессор – смельчак. Я вспомнил о нём, потому что знаком с ним лично и потому, что в глубине души, в самой-самой глубине души, разделял его точку зрения. Пока его слушал.

А потом меня снова брали сомнения. До тех пор, пока кто-нибудь знающий не высказывал своё, отличное от других, от многих-многих в то время других, мнение. Так Тельчик, бывший советник канцлера Коля, напомнил, что объединение Германии произошло благодаря русским. Сетовал, что в окружении Меркель мало специалистов международников. На вопрос, что сделал бы Тельчик в нынешней ситуации, он ответил:

– Я бы во что бы то ни стало сохранял достигнутое во времена Коля взаимопонимание между Германией и Россией.

И добавил:

– Но, очевидно, проблемы с квотами сейчас важнее…

Он имел ввиду всю эту полемику насчёт того, сколько женщин (30 %) должно быть в руководстве (на любых уровнях).

Тут дело вообще дошло до абсурда – предлагалось обращаться к профессорам в университетах так: госпожа профессорша и… господин профессорша.

И это пока что самое смешное, что мне из того времени помнится.

Мир в то время трещал по швам, а кто-то сочинял Бранденбургский закон о высших школах. Новый проект, учитывающий вопросы полов, переходил всякие границы. В § 31 говорилось: «Преподавательницы и преподаватели институтов должны вызываться к эксперткам и экспертам и к экзаменаторшам и экзаменаторам для получения степени доктора наук».

(Мне повезло, успел защититься до сих нововведений).

Страница за страницей были заполнены этими словесными гирляндами. В текстах уничтожались все места, в которых можно было заподозрить мужское превосходство.

Да… (Я сейчас выскажу крамольную мысль: американцы потому не избрали Хиллари Клинтон, что ещё не созрели для того, чтобы ими правила женщина).

Ну а земля Бранденбург, старинное ядро Пруссии, подготавливала свои пионерства. Наш Потсдамский университет переписывал все обращения таким образом, чтобы все титулы были только в женской форме: господин докторша и господин доцентша.

– Господин докторша! – заливалась Людмила. – Ой, не могу, ха-ха-ха!

Это был замечательный вечер!

Неужели мы могли беззаботно смеяться?

Разучились!

Схватываемся из-за всякого пустяка. Из-за подзаголовка в газете: «Бывшему канцлеру Шредеру исполнилось 70, но он не поумнел».

– За что же его так? – вскидывалась Людмила. – За то, что выступил в защиту Путина?

Глаза – колючие.

Дальше больше:

Гизи, глава левых, заявил, что присоединение Крыма – дело решённое, и с этим все вскоре смирятся. Вопрос только в том, вопрос к госпоже Меркель, почему Европа молчала, когда Турция ополовинила Кипр? Потому что Турция, в отличие от России, член НАТО? «Всё, что НАТО и ЕС могли сделать неправильно, они сделали неправильно», – заключил Гизи.

И в таком духе – все дни напролёт по радио, теле, в интернете, на улицах, в гостях… голова пухла.

Длинный сегодня был день. Домой не хотелось.

Пойду-ка пройдусь.

Я сошёл не на своей остановке, шёл, шёл и оказался на кладбище. Оно усыпано бурыми листьями.

Я не хочу, чтобы на моей могиле было надгробие. Я хочу, чтобы меня – когда придёт время – похоронили анонимно.

Людмила не выносит таких разговоров.

И на кладбище – ни ногой. А я здесь охотно брожу. Здесь тихо, покой. Для них – вечный.

Я, Ганс Иоахим Мартин Рудольф, родившийся 30 мая 1930 года,

в прошлом доцент Свободного Берлинского университета –

не награждённый ни какими-либо медалями Федеративной республики

Германия, ни какими-либо другими заслуженными или выслуженными орденами и знаками почёта – умер в четверг 13 марта 2014 года.

Панихиды не будет, так как смерть не является причиной для празднования. Выражения сочувствия не нужны,

так как я сам не смогу их выслушать. К сожалению.

Ведь они мне были бы очень интересны.

Это объявление о смерти я нашёл в нагрудном кармане своего пальто. Надел сегодня вместо куртки пальто. В кармане шуршало что-то, думал, квитанция старая. А это объявление такое. Не знаю, зачем я его вырезал из газеты, зачем в карман положил. 2 года и 8 месяцев оно лежало в кармане. И столько же времени пальто провисело в шкафу. Прошлой зимой я его не надевал?

Этого человека я не знал.

Мне его юмор понравился.

Нам тогда не до юмора было. Во всяком случае, мне. Обстановка тогда была дай боже. Ситуация накалялась. США и ЕС грозили России изоляцией. Обама самолично про меры против России говорил. Про список русских политиков и бизнесменов, которым на полгода запрещался въезд в США.

А Людмила… хмыкала:

– Ой, напугал.

Я укорял её в легкомыслии. Она удивлялась:

– Но как же без юмора? Без юмора пропадём. Народ у нас весёлый, живо отреагировал. Вот например:

«В нашем магазине Обаму не обслуживают»; «На нашей заправке бензин Обаме не отпускаем».

И так далее.

Меня это злило. Я их русского юмора не понимал.

Меня бесило это их «авось пронесёт».

Людмила

В субботу, с утра пораньше я поехала на чтения к одной немке-писательнице, у неё дом на краю Берлина, сад огромный. Не хотела ехать, но по работе надо, я переводчик. Приходится всякую муть переводить, чтобы на кусок хлеба заработать. Без масла.

Писательницу Розвитой зовут. Она, на вид, приятная, лет тридцати, густые брови, румяный рот, пышные каштановые волосы, двое детей, муж приятный, программист, или физик, забыла, вежливый, тихий, чай-кофе готовил, поленья в камин подбрасывал.

В первый раз я была здесь весной 2014 года, тогда не только Розвита, другие авторы свои произведения читали. Мы с ней пошли в сад покурить, там повсюду трава, цветы, чего только ни лезло. Красота, одним словом. А она, почесав свои густые брови, сросшиеся на переносице, вдруг заявила:

– У меня совершенно чёткое мнение о ваших событиях!

– Да? И какое?

– Я против Путина!

Я сигаретку притушила, улыбнулась:

– А я против Меркель, и что?

Она растерялась.

– Н-н-ничего…

– И, кроме Путина и Меркель, – напомнила я, – есть ещё мы, русские и немцы, и наши страны – Россия, Германия.

Это, кажется, очень удивило Розвиту. Прямо-таки озадачило. Она заторопилась к гостям.

Пока мы пили кто чай, кто кофе, Отто, писатель, поведал мне доверительно:

– В эти трудные времена можно порадоваться только тому, что вы живёте в стране, не заставляющей вас говорить на государственном языке и не преследующей за использование родного.

Я напрягла извилины, чтобы извлечь смысл из его слов. У меня получилось примерно следующее: я живу в Германии, которая не заставляет меня говорить на государственном немецком языке и не преследует за использование русского, тогда как на Украине запрещают русский язык, и это, естественно, к добру не приведёт.

– И больше пока радоваться нечему, – подытожил он, – ибо будущее наше туманно, так что будем уповать на Бога, которого нет. Как заверял ваш классик, «это медицинский факт».

– И всё же надеяться на Него надо, – подключилась к нам немка-писательница, я её имя забыла. – Тем более сейчас, когда Россия Крым захватила.

Я про себя решила, что уж кого, кого, а её переводить не стану, пусть мне грозит голодная смерть, и со всей любезностью, на какую была способна в тот момент, сообщила:

– Моя подруга-крымчанка рассказывала, что люди крестили бюллетени голосования перед тем как их опустить. И – что ничего не проплачено. Войска называют «зелёными человечками» – любовно. Их мало. В Ялте их вообще не было – референдум возник спонтанно. Реально люди поднялись – так их достали хохлы со своей мовой, нищетой и фашистским майданом. В музыкальных школах запрещена русская классика, Чайковский и… В библиотеках нет русских авторов. Преподавание только по-украински, язык бедный, терминологии нет, научной тем более. Бабульки голосовали и говорили, что теперь можно умереть спокойно. Листовки сами печатали, кто как подключался… И всем миром сказали: ДА. Крым опять наш!

Что тут началось.

– Прекратите немедленно! Всё это – ложь! И – ваша российская пропаганда!

– Мы не на майдане, – напомнила я и потом всё это Акселю пересказала. Я тогда ему ещё всё рассказывала. И даже, как мне теперь кажется, обходительно спорила с ним.

Он взорвался:

– Как можно! Как можно!

– Да, представь себе! – я была растрогана, что он так за меня переживает. Навалились все на меня одну!

– Ты не понимаешь! Ты не понимаешь! Ты ЗАХВАТ защищаешь!

Я оторопела.

А он ткнул в меня пальцем:

– Ты, ты, ты!.. Ты и ТВОЙ Путин!

Я засмеялась. Ой, куда его нанесло.

Он замкнулся в себе. Сел смотреть новости.

Я, помню, своим глазам не поверила. Думала, может, это я русскую программу смотрю? Там по RTL показывали – по немецкому телевидению! – неонацистов в Киеве.

Про всё это дружно молчали, только про «оккупацию русскими украинских земель» талдычили.

Дальше – репортаж из Нидерландов, где встречалась теперь уже не «Восьмёрка», а «Семёрка». Один из журналистов задал Обаме вопрос:

– Вы «уменьшаете» Путина, чтобы себя «большим» почувствовать?

Обама скривился так… пол-лица к левому уху ушло.

– Путин – региональная власть, – сказал он.

Модератор новостей RTL обратился к нам, к телезрителям, с улыбкой:

– С той стороны земного шара, может, и региональная… но с нашей стороны Россия – большая, великая держава.

Я ахнула. Ни своим ушам, ни глазам не верила. Неужели это немецкие новости? Что приключилось?

В следующем сообщении нашлось объяснение происходящему – оказывается, в Карлсруэ был судебный процесс, и его выиграли журналисты RTL.

Ах, вот оно что! Радостная новость! Наконец-то! А то меня уже достала эта их хваленая свобода слова.

Аксель заглянул в интернет.

– Благодаря НАШЕЙ свободе слова такое и стало возможным. Речь идёт об Aufsichtsrat[2], сколько в нём должно быть государственных и партийных представителей.

– Гораздо, гораздо меньше, чем раньше! Я же и ликую из-за этого!

– Из-за чего?

– Из-за того, что теперь у журналистов будет больше свободы!

Он был со мной не согласен, про западную свободу слова говорил, винил меня в зашоренности. В том, что я под действием русской пропаганды…

– Может, – спросила я, – и ты находишься под воздействием вашей пропаганды?

– Я не могу с тобой согласиться. Не желаю, не хочу.

– Ты же знаешь, я смотрю и наши, и ваши новости. Пытаюсь разобраться.

Настроение у меня было приподнятое, я себе даже слово дала, что не буду больше цепляться к Акселю (сцепляться с мужем), вспомнила шутку моего друга, русского писателя-сатирика[3] про самосознание мужчин:

«Мужское самосознание определяется жёнами. У тебя – жена-украинка, ты за Украину. У меня жена – русская, я за Россию».

Он хмыкнул.

Добрый знак. Я не стала упрекать его в том, что хоть у него и русская жена, он не за Россию… Продолжала:

– Понимаешь, граждане Украины осознают себя нацией, ратуют за национальное государство и готовы его защищать. А если русские ратуют и защищают свои национальные интересы, то это «пост-имперский синдром».

Он отмалчивался.

– А, может, – предположила я, – в нас, в русских, тоже проснулось национальное самосознание. Мы же – при моей коротенькой жизни – ещё не были русскими. Мы были советскими, а после – гражданами СНГ.

Он спросил с опаской:

– И что теперь?

– Да, так что теперь – стенка на стенку? Упаси боже. Про реализацию национальной идеи в Германии мы не забыли. И про интернациональную в Советском Союзе – про счастье во всём мире – тоже.

Он думал, думал и ничего не сказал.

Я, помня о своём обещании не цепляться к нему, поинтересовалась:

– А твои студенты тебя расспрашивают?

Он тоже поинтересовался:

– Как ты себе это представляешь? Что кто-то посреди лекции обращается ко мне: «Господин профессор…

– …господин профессорша… (Это я с юмором вставила).

– …вы за Россию или за Украину?»

– И что ты им отвечаешь?

– Они не задают мне таких вопросов.

– Странно. Ведь если так дальше пойдёт, они останутся без работы.

– Почему?

– А кому будет нужна славистика?

– Не утрируй.

И, слово за слово… от моих благих намерений не осталось и следа. Я заверила поначалу, что не утрирую. Он заверил, что ещё как утрирую и что Путин оттяпал Крым!

А я ему:

– И правильно сделал!

– Ты в своём уме?! – вскричал он.

Я попыталась ему объяснить, что этот придурок Хрущ подарил Крым – вот так вот взял! и подарил! – своей любовнице!

А он мне про суверенную Украину начал и прочее.

– А теперь ещё, – он сказал, – всплывает вопрос о Новороссии! Целые украинские области вы уже называете Новороссией!

Я хотела ему объяснить, что такое Новороссия, исторически объяснить, а он мне:

– Ты целиком и полностью находишься под воздействием вашей пропаганды!

– А ты не находишься?!

– У нас не пропаганда, у нас – свобода слова!

Вот тогда-то я, кажется, в первый раз и вылетела из дома и, пылая, долго прочёсывала все окрестные улицы.

Ну, а сегодня Розвита, хозяйка дома, пока мы с ней перекуривали, возмущалась американцами: как они могли, до чего они дошли, избрали Трампа! Она такого никак, ну никак не ожидала от великой нации! Была уверена, что Клинтон изберут!

– А я, представляешь, так и знала, что не изберут.

Она глазами, полными ужаса, вытаращилась на меня.

А мне-то что, пусть таращится. У них тут как всегда, точнее, как в эти три года, кого-то демонизируют: сначала Путина, нынче Трампа.

Аксель

Суббота! Я отрывался по полной. Читал, спал, не выползал из постели. Только когда Людмила приехала, я пошёл принять душ. Мы собирались на музыкальный вечер к друзьям, на суаре. Я очень надеялся, что обойдётся без политики. Очень рад был, что Людмила лишь в двух словах рассказала про чтения. Я устал от поляризации общества и моей семьи, от вечных споров и своей беспомощности… Я безуспешно пытался понять, что происходит. Я подозревал, что меня, что нас водят за нос, и ловил себя на традиционной симпатии к американцам. Они помогали берлинцам, изолированным в 48-ом году от всего мира, не умереть с голоду.

– Сначала они разбомбили ваши промышленные города.

– Была война, – сказал я и замер. Я что, уже вслух рассуждаю?

Или она мои мысли читает?

А что ж, такое случается с теми, кто долго вместе живёт.

А мы долго жили!

И верю, что долго ещё проживём!

– Был конец войны. А они выжидали. Кто кого. Когда стало ясно, что мы побеждаем, они…

– Они что?

– …присоединились к нам, к победителям.

Так говорит, будто сама лично сражалась.

Я промолчал. Сам я не видел, но сестра рассказывала про «Rosinenbomber»[4]. Эти самолёты союзников снабжали продовольствием и другими предметами первой необходимости западные секторы Берлина по воздушному мосту во время блокады Западного Берлина в 1948 году.

«Изюмными» их прозвали после того, как по собственной инициативе американские экипажи перед посадкой в Темпельхофе стали сбрасывать берлинским детям небольшие пакеты со сладостями на самодельных маленьких парашютиках. В этих пакетиках был изюм, шоколад и жвачка. И моя шестилетняя сестрёнка их ловила. И с другими детьми играла в воздушный мост.

Идея сластей на парашютиках возникла у Гейла Хелворсена. Он первым начал привязывать носовые платки как парашютики к шоколадным вафлям, он получал их в посылках с родины, и сбрасывать этот груз перед посадкой в Берлине. Когда о тайных «бомбардировках» узнал командир, к акции подключились и другие пилоты, а сбор сладостей, получивший название «Operation Little Vittles»[5], охватил всю Америку.

В «сладких» бомбардировках участвовали преимущественно американские самолёты С-54 «Скаймастер».

А в доставках продовольствия по Берлинскому воздушному мосту были задействованы пилоты и самолёты из нескольких стран, и заходили они не только в Темпельхоф, но и в аэропорт Тегель, построенный во время блокады. На Хафеле в районе Кладов садились британские гидросамолёты. Маршруты воздушного моста пролегали над густонаселёнными кварталами, где после школы собиралось много-много детей, ожидавших пакетики на парашютиках. И моя сестрёнка зачарованно в небо глядела. Своими огромными голубыми глазищами.

Галина, хозяйка, всех предупредила: никакой политики!

Гости мирно рассаживались вокруг рояля. Народу пришло ещё больше, чем обычно, и стулья поставили в двух комнатах. Кому мест не хватило, устраивались в третьей. У Галины и Петера большая квартира. Я вслед за Людмилой пошёл на балкон, где толпились курильщики и, увы, назревали первые разногласия: Алексей был за Трампа, хотя и не предполагал, что тот победит, а Зиги возмущалась недальновидными Amis[6], голосовавшими за него.

– А за кого вы будете? – спросил Алексей. – Вы ведь за свою Меркель будете голосовать, ведь правда?

– Естественно.

– Да нет, – вмешался Клаус, – её не переизберут. Из-за её политики «Добро пожаловать, беженцы».

– Переизберут, – заверил Алексей, – вот увидите. Вы не любите перемен, это раз, вам нужна Мамочка, это два.

– Кто нам нужен?

– Ваша Muti, вы же её мамочкой называете?

К нам заглянула Галина:

– Начинаем!

Суаре вёл Андреас, пианист, дирижёр. Он обычно рассказывал о композиторах, играл что-либо из их произведений. В программу включал, кроме классики, мюзиклы и музыку к кинофильмам. Сегодня мы слушали Баха и Моцарта, Шопена и Рахманинова, а в конце «Говорите тише» Нино Роты из «Крёстного отца».

Мне так разбередило душу, что я едва справлялся со своими эмоциями.

Мы бурно хлопали, вызвали Андреаса на бис. Он поклонился.

– Сегодня в метро, когда мы с Ириной сюда ехали, мне пришла мысль. Я поделюсь с вами. Вы заметили, многие писали музыку для клавира, но клавир был лишь вспомогательный инструмент, а Шопен придал фортепиано главную роль – Шопен писал музыку только для клавира, исключительно для клавира.

Андрее сыграл прелюдию.

Ему преподнесли цветы.

Галина и Петер поблагодарили его.

Мы – тоже.

Изумительная традиция. Как в добрые старые времена собираются люди на домашний концерт. Слушают, сопереживают, делятся впечатлениями, о прекрасном говорят.

Не на голодный желудок, разумеется, Галина на кухне устроила шведский стол. Каждый принёс что-то своё – салат необычный, пирог, холодец, жена Андреаса Ирина, она из Тбилиси, приготовила потрясающе вкусные хачапури и лобио, пальчики оближешь.

Пока я облизывал пальцы, Алексей спросил Вероник, нашу француженку, кто у них там победит, правые или левые? Но Галина, хозяйка, всеми нами горячо любимая сибирячка, призвала всех к порядку.

– Алексей! – строго напомнила. – О политике ни слова!

Что нам, в самом деле, больше не о чем говорить? Есть о чём! В нашей компании – за редким исключением – русские жёны и мы, их мужья из Берлина. Мы встречаемся на концертах, чтениях, вернисажах, на днях рождения, по праздникам или просто так, потому что давно не виделись. Мы разговариваем, много смеёмся, поём, пляшем, в общем, радуемся жизни и друг другу.

– Мы, – говорит Петер, муж Галины, – обрусели, а наши жёны… ха-ха-ха!., не онемечились.

– Нет, – соглашаюсь я, – и это, может, хорошо, ха-ха-ха!

Мы с ним крепко сдружились и можем часами «чесать языки», что и делаем время от времени, засев в «нашем» кафе. К счастью, мы живём по-соседству.

– Засядут и ля-ля-ля, – смеётся Галина. – Хотелось бы знать, что они обсуждают?

Мы с Петером, конечно, сообщаем жёнам в общих чертах, о чём «балаболили», но только в общих, разве перескажешь суть мужского разговора, ха-ха-ха?

– Мы бы и чаще встречались, – заверяет Петер, – но здоровье не позволяет пить столько пива, сколько в нас раньше вмещалось.

Сначала мы, само собой, досконально обсуждаем свои дела, а их!., не счесть. Потом строим планы на будущее. С нашими русскими жёнами планировать будущее – гиблое дело:

– Авось пронесет, считает Галина…

– Вот-вот, и Людмила всё про этот «авось»… Живёт сегодняшним днём, «ведь неизвестно, что будет завтра».

– Но это, действительно, так… никто не знает, что будет завтра. Я пытаюсь планировать, но…

– И я, но…

Мы тяжко вздыхаем. «Умом Россию не понять»…

Но мы хотим понять!

Помогите!

«Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать –

В Россию можно только верить»,

написал Фёдор Тютчев 28 ноября 1866 года.

Мы верим!!!

Людмила

С утра сынок позвонил:

– Мам, возьмёшь Митю на воскресенье?

А я глаза продрать не могу.

– Возьму, приводи.

– Уже привёл.

Я – к двери.

– Люся, Люся! – Митька прижался ко мне, будто сто лет не виделись.

И – к деду:

– Аксель, Аксель, вставай, я пришёл!

Он бодро вскочил, вспомнил, что сегодня второй адвент, прошлёпал на кухню, зажёг две свечки на еловом венке, и сели мы завтракать. Планы на сегодня ковать: поедем в Шарлоттенград[7], говорят (Аксель говорит), там самая лучшая рождественская ярмарка.

– Кто за? – Митька поднял руку.

Мне не хотелось ехать. Но два против одного. Пришлось подчиниться.

Ярмарка оказалась скучной. Всё те же стройные ряды длинных палаток перед дворцом Шарлоттенбург, дворец – в лесах, народу – тьма. Мы выпили глинтвейна, Митька покатался на каруселях, попросил засахаренный миндаль, погрыз, отдал кулёчек нам. И всё.

Под дождём вернулись домой. Построили дом из картона, мы новый холодильник купили, от него огромная коробка-упаковка осталась, мы крышу сделали, окно, дверь, разрисовали стены, Митька забрался в него и заревел:

– Не хочу домой…

А я не хочу рано вставать, хочу выспаться.

– Митя, тебе завтра в садик, тебя там друзья ждут.

– Не хочу…

– А завтра вечером тебе нужно будет чистить свои башмачки.

Митя высунулся:

– Почему?

– Забыл, что послезавтра придёт Николаус?

– Нет, не забыл… Люся, а давай сделаем так. Я сегодня останусь у вас, а ты меня завтра в сад отведёшь. Я плакать не буду.

– Договорились. Дед тебя отведёт, ему всё равно потом на работу.

Дед согласился и предложил заглянуть к его сестре.

Мы живо собрались, в ближайшей кондитерской набрали пирожных и дальше потопали. До ателье Астрид, она художница, минут пятнадцать идти. Она снимала бывшую оранжерею в промышленном районе неподалёку от вокзала Зюдкройц в Шёнеберге.

Промышленный район – громко сказано. Там размещались небольшие фирмы, склады, мастерские ремесленников.

Оранжерея – высокая, гулкая, заставленная и завешанная произведениями из разного хлама, найденного Астрид на толчках и заботливо притащенного её молодыми и сильными почитателями. Вплоть до кузнечного молота. Если я не ошибаюсь. Я эту полутораметровую ржавую железяку и разглядеть-то не успела, когда Митька меня к колесу потащил. Огромное велосипедное колесо – из позапрошлого века. Неизгладимое впечатление произвело на Митьку. А на меня – крохотная бронзовая свинка, приклеенная к колесу. Если бы колесо вдруг покатилось, конец бы пришёл животинке.

– Нет, – сказал рассудительный Митька, – она бы спрыгнула.

Я залилась. Он ещё не умеет читать, а то бы прочёл, как Астрид назвала свою композицию: «Will kommen»[8].

Давно я так не смеялась!

С одной стороны, если колесо вдруг покатится, хрюшку расплющит. С другой стороны, она не дура, успеет вовремя спрыгнуть.

Я расцеловала Астрид. Спасибо за юмор!

Без юмора пропадём. Вот всё, кажется, всё, дальше некуда, и вдруг что-то такое… как это велосипедное колесо с хрюшкой… ха-ха-ха!

Астрид сделала кофе – ничего другого видеть пока не могла, вчера гости были, перебрали малость…

– Мы тоже, – простонал Аксель, потирая головушку, – ой, хорошо вчера повеселились.

Мы с Митей налегли на пирожное. Чёрт с ними, с лишними килограммами. Брат и сестра, глядя на нас, тоже пожевали немного. Он худой, она стройная. Он длинный, она невысокая. Ей 73, но по её виду не скажешь. Просто ни за что не поверишь. Акселю 63, скоро на пенсию, даже не верится. А мне 59, и моих лет мне тоже не дашь.

А если кто даст, я тому головомойку устрою.

Я чуть не наступила на кусок старинного зеркала, подняла его, огляделась. Повсюду батареи бутылок стояли, пробки валялись, бокалы и рюмки в раковине горой возвышались.

Я, хоть и не была готова на подвиги, но всё же перемыла посуду под вялые протесты «да ладно… да брось… да не надо…»

Митька, молодец, мне помогал, улицу перед дверью подметал, окурки щёткой собирал в кучку.

Удивлялся туману.

Вчера, когда я и Аксель возвращались домой, мы месяц видели, тоненький, жёлтый, в сказочном ореоле – так месяц в детских книжках рисуют.

А сегодня ничего не видели, туман всё скрадывал. Только огоньки расплывались, трепетали на балконах и окнах – многие уже гирлянды повесили, а у нас руки ещё не дошли.

– Руки? – удивился Митька. – Не дошли? Руки не ходят.

Мы остановились на мосту – в тумане под нами плыла электричка.

– Электрички не плавают.

– А эта – плывёт.

В никуда уплывает. В беловатость белёсую. Ничего там, впереди, нет. Город исчез.

Густые леса подступили. А мы… Но Митька не купился на мои фантазии:

– Там дома, я точно знаю.

– А помечтать?

А вот фигушки.

– Пошли, – сказал Аксель. – Нам завтра рано вставать.

Митя всхлипнул. Но заверил стоически:

– Я не буду плакать.

– Конечно, не будешь, ты у нас молодец.

– А когда я у вас надолго останусь?

– Там посмотрим. С мамой и папой поговорим.

– Хорошо, я поговорю. – Митька зажмурился. Весь в слезах и соплях уткнулся в мои колени.

Аксель

Вчерашний туман инеем обернулся. Мёрзлые испарения, сырость в воздухе стали кристаллами. Кристаллы инея, если внимательно поглядеть, приняли форму шестиугольных призм. Завораживающие. Иней облепил деревья, траву, крыши, зимой повеяло. В моём детстве зима была снежная. Люблю зиму. Повезет, к рождеству снег выпадет. А вдруг повезёт. Людмила говорит, радостные люди дольше живут. Что мне мешает радоваться. Радуйся. Деревья стоят в инее, красота. В Австрии крайне правые провалились, ура. Во Франции пока ничего неясно, но Оланд не будет переизбираться. Придётся Мамочке без него отстаивать демократические ценности. Если её переизберут. Я надеюсь, что переизберут. Она из наших, из гэдээровских. Отец был священником. Мой был пацаном, когда его на фронт заграбастали. Был в российском плену. Вернулся домой убеждённым социалистом, о русских вспоминал с любовью и благодарностью. С чистосердечной. Перевёз дочь и жену из Западного сектора в Восточный, который в 1949 сделался ГДР. Вступил в партию, строил новое общество.

О его крахе уже не узнал, мы похоронили отца в 1981. Мама умерла в 1988.

Мама мне часто снится. Она обнимает светловолосого мальчугана. Я кричу ей: «Мама, это не я, это чужой мальчик, не обнимай, это не я!» И просыпаюсь.

Людмила

Я заглянула в последний Шпигель – должна же я знать, о чём супруг думает. Он перестал думать своей головой, он, сам того не ведая, придерживается общественного мнения. А что ему ещё остаётся? Журналисты перестали снабжать информацией, они формируют мнение.

На автобусной остановке под нашим балконом – огромный плакат:

DIR

DEINE

MEINUNG!

Реклама газетёнки какой-то: ТЕБЕ ТВОЁ МНЕНИЕ!

И никого не возмущает, не удивляет такое бесстыдство.

Аксель

Людмила затеяла генеральную уборку. Знал бы, не торопился домой. Всё перевернула вверх дном.

На моём столе кипы старых подшивок.

Ангела Меркель уведомляет, что нужно пересмотреть всю немецкую энергетическую политику из-за Украинского кризиса, ведь Германии угрожает зависимость от русского газа и нефти. Но вето на запланированные немецко-русские миллиардные проекты наложено не будет.

54 % немцев – за Россию.

В Киеве зарегистрировались 27 кандидатов на пост президента.

В Крыму состоялось выездное совещание Российского правительства.

Подождите, подождите, что это я читаю?

Газета за 31 марта 2014.

Зачем Людмила мне её подложила?

Ах да, чтобы я порядок навёл.

Я вообще-то храню старые подшивки. А Людмила считает, что нам скоро жить негде будет. Она без всяких сожалений избавляется от журналов, «Иностранную литературу» за много-много лет выбросила. Теперь же всё, что хочешь, в интернете можно найти. А я люблю запах печатных страниц, ломкость пожелтевшей бумаги… и совершеннейшую отчётливость связанных с ними воспоминаний.

Но от этих я хочу поскорее избавиться! Забыть все те тяжёлые дни. Тот страх, с каким следил за развитием событий, вычитывал, выслушивал выступления европейских и американских политиков, бизнесменов, учёных, политологов. И каждый вечер задавал себе один и тот же вопрос: что будет завтра?

– Что будет? – Людмила к моим переживаниям всерьёз не относилась. – День Смеха будет. Брат каждый год шлёт смс: «У тебя спина белая».

– Да? И что?

– Ничего… просто традиция. А папа по скайпу зачитывает что-нибудь из «Нарочно не придумаешь». Что-нибудь, например, такое:

«Продаю трёх гусынь и одного гусака. Все несутся». Ха-ха!

«Продаю трёх поросят, все разного пола». Ха-ха-ха!

Мы вчера на ярмарке видели клоуна. Он сотворял для детей зверьков из длинных воздушных шариков. На его костюме было написано:

«Wer als letzte lacht,

hat zu lange nachgedacht»[9].

Это очень, очень смешно!

Людмила

Мы тогда ещё смеялись, тогда, Первого апреля, а двенадцатого в Славянске захватили горотдел милиции, провели антитеррористическую операцию. Тринадцатого украинское правительство начало «освобождать» Юго-Восток от «прорусских террористов».

Второго мая… Что творилось в Одессе.

Я отказывалась понимать. Я не верила. Аксель тоже не верил… нашим журналистам. Стоял на том, что я вся в пропаганде. А он – нет. Ведь немецкие СМИ не врут, только наши.

Я ревела белугой. Германия со своим враньём, предвзятостью, враждебностью к русским, Германия, которая столько лет была моим домом, стала, оборотень, просто местом жительства, отвратительным, и я погибала от бессилия. Хотела сбежать.

Аксель

Я вспылил. И жена вспылила. Она меня уже достала этой Украиной! И Россией!

– А ты меня – своей Германией!

– Врут и украинцы, и русские!

– А ВАШИ не врут?! Если я, как ты говоришь, нахожусь под «русской пропагандой», то ты – под немецкой!

– У нас – свобода слова!

– Что?! СВОБОДА СЛОВА? Вы же слова никому не даёте сказать, гнёте своё, не могу больше слушать!

Она выбежала на улицу. Часа два где-то ходила. Я был рад, когда она вернулась. Мы заключили соглашение – больше не говорить о политике.

Она перестала читать немецкую прессу, я перестал смотреть немецкие теленовости (давно уже не смотрю).

Людмила

Мы придерживались нашего соглашения. Переживали и боялись поодиночке. Москаль, кацап… москаляку в могиляку.

Аксель прав, и мы на пороге Третьей Мировой?

Ему лучше знать, он, пруссак… он, как уроженец бывшей провинции Пруссии… Да какой он пруссак, он славянин. Пруссаки на 93 % славяне.

Аксель мне не поверил – полез в интернет информацию проверять.

Информация достоверная, на днях прочитала.

Тот же «Потсдам» – «Подступими», «Подступ» к, очевидно, Берлину. А «Берлин» – это «бер», «Bär», медведь. И Бисмарк, умный пруссак, на 93 % славянин, предостерегал, основываясь на исторической памяти: «Не будите русского медведя»!

– Твоя логика, – буркнул Аксель, – сводит меня с ума.

– Ой! Будто твоя меня не сводит.

Я пошла забирать Митьку из садика.

Он обиженно буркнул:

– Я тебя жду-жду.

– А я вот она.

– Я, – повторил он упрямо, – тебя долго-долго ждал.

– Но, радость моя, сейчас три, я всегда в это время за тобой захожу.

– Долго-долго ждал!

– И ведь дождался! Пойдём, скажем Петре, что я тебя забираю.

Петра, воспитательница, сказала по-русски (она русский в школе учила, она из ГДР):

– А, так ома пришла!

Митька хмуро поправил:

– Не ома, а бабушка, и не бабушка, а Люся.

Я строго сказала:

– Митя! Взрослых не поправляют.

– Почему?

– Есть же какие-то правила поведения. – Но распространяться про них мне не хотелось. – Ну, расскажи, что тебе Николаус принёс?

– Сладости. Много-много. – Митя их перечислил.

Мы обошли с ним все детские площадки, какие нам попадались на пути домой, и он вывозился в песке, как чёрт. Не понимаю, зачем нужно засыпать детские площадки песком? То ли дело в Москве – постелено такое приятное, упругое покрытие, даже падать приятно, ни ушибов, ни ссадин. Впрочем, я вообще не люблю детские площадки. С сыном, помню, изнывала от скуки, пока он крутился, вертелся, носился, а потом неизменно просил:

«На качели! Только ты меня сильно толкай. Долго-долго!»

– Люся, пойдём на качели, только ты меня посильней качай. И долго.

– Есть, мой командир!

Я до изнеможения раскачивала Митьку, поражаясь такой преемственности. Что сын, что внук… а у меня не только руки отваливались, но и ноги подкашивались от страха (за них) и головокружения.

– Может, пойдём?

Митька смилостивился:

– Ладно.

К нам подошли два немца. Один был в строительной каске. Он спросил:

– Вам нравится эта площадка?

– Очень! – ответили мы. – Только вон там, – я показала рукой, где, – опасное место. Высоко, без перил, ребёнок может упасть.

– «Опасность», как вы говорите, запланирована – дети должны учиться обходиться с опасностью.

Они оказались проектировщиками детских площадок. Сейчас у них был тут осмотр. Они искали «новые пути решения».

– Знаете, что, – сказала я. – С опасностью и риском пусть разбираются родители. А нам, бабушкам-дедушкам, что делать? Вы уж запланируйте площадку для нас, специальную, чтобы мы, бабушки-дедушки, за внучат не дрожали, ведь нам нужно сдать детишек родителям целыми и невредимыми.

На глаза Митьки навернулись слёзы.

– Не хочу домой.

– Господи! Да не идём мы домой! Скажи дядям: Tschüs!

– Tschüs, – Митька им помахал, вцепился в меня, и на щеках обозначились две мокрющие дорожки. – Не хочу домой, хочу к тебе.

– Не ко мне, а к нам с дедом.

Дед, правда, сегодня со своим другом Петером встречается.

Митька перестал разводить мокроту:

– Я к вам?

– Да, но только на один вечер.

Митька как сиганул. Я за ним. И на фитнес не надо ходить, бесплатно до костей исхудаешь.

Мы поужинали, мультики посмотрели, спать завалились.

Поздно ночью Аксель пришёл.

Тишайшей сапой улёгся рядом с нами.

Садик мы, понятно, проспали. Умываться не стали, так побежали, на ходу проглотили сосиски и булочки.

Уф.

Аксель отсыпался. У него сегодня нет занятий, имеет право.

Позвонила Галина:

– Удивляюсь, и о чём только наши мужья говорят? Петер после их встреч приходит умиротворённый, любвеобильный, в любви признается: «Галинка, я люблю тебя!»

А мой мне не признаётся…

Любить, как-то сказала Галина, значит жалеть.

А я жалею! Себя! Очень жалею!

Аксель

Людмила, забравшись с ногами на диван, штудировала «Россию на перекрёстках истории»[10]. Я её уже пролистал. Сплошные спекуляции: «Татаро-монгольское иго, которое отбросило Россию назад, вырвав из общего европейского развития, могло бы сократиться на 100 лет, если бы…»

Не вижу смысла в альтернативной истории.

– Да? А мне как раз интересно поразмышлять об упущенных возможностях.

– И что это даст? Всё равно ничего не изменишь.

– Ну да, ну да…

Людмила

Я не могла оторваться от книги. Читала как увлекательнейший роман. Оказывается, иго могло бы укоротиться на целых 100 лет, если бы между национальными и местечковыми интересами московская элита не выбрала местечковые.

Если бы! Если бы…

В 40-е годы XIII века, когда Великороссия попала под монгольское иго, на окраине Киевской Руси возникло новое государство – Литовское княжество, ставшее позднее Великим княжеством Литовским и Русским. Союз литовской знати, восточнославянского боярства и горожан позволил не только остановить продвижение немецких рыцарей на Восток и Орды на Запад, но и освободить в будущем большую часть русских земель от татарского ига.

Литовские князья взяли на себя роль, которую в других частях Руси выполняли Рюриковичи.

В те годы московские и тверские князья, оспаривая в Орде Владимирское великое княжение, ещё не помышляли о решительной схватке с Ордой. Именно Великое княжество Литовское и Русское стало при Гедимине центром борьбы с ордынскими ханами.

При Гедимине в состав княжества вошли русские земли: Полоцк, Гродно, Брест, Витебск, Минск, Туров, Пинск, Волынь. Гидемин влиял на политику Пскова, Новгорода, Смоленска, Киева. Он заключил союз с Тверью, титуловал себя «королём литовцев и многих русских». Пятеро из его семи сыновей приняли православие.

В 30-е годы XIV века смоленский князь Иван Александрович заключил с Гедимином договор о взаимопомощи. Он признал себя «младшим братом», то есть вассалом литовского государя. Разгневанный этим союзом хан Узбек послал на Смоленск в 1339 году свою рать. В этом конфликте русских и татар московский князь Иван Калита поступил так, как уже не раз поступал: оказал помощь татарам.

Встретив мужественное сопротивление смолян, поддержанных литовцами, татаро-московские войска не сумели взять город. Орде пришлось смириться с тем, что Смоленск отказался выплачивать дань. Хан потерял власть над Смоленщиной. Тем самым и был положен окончательный предел распространению власти Золотой Орды на западных русских землях.

Дело Гедимина продолжал его сын Ольгерд. Он – за два десятилетия до Дмитрия Донского – одержал блестящие победы над ворогом, объединив под своим скипетром большую часть исторической территории Киевской Руси.

При активной поддержке Твери он был способен освободить и Северо-Восток.

В 1358 году Ольгерд и его брат Кейстут выдвинули программу объединения под властью Великого княжества Литовского и Русского всех балтских и восточнославянских земель, чтобы защитить свои владения от Ордена и Золотой Орды.

Для победы над объединённым рыцарством, за плечами которого в то время стояла вся католическая Европа, требовалась поддержка боярства русских земель. В 60-е годы XIV века походы Ольгерда и разгром татар на реке Синие воды расширили границы Литовской Руси до устья Днестра и Днепра. В состав государства вошли Киевское, Чернигово-Северское, Волынское княжества, Подолия. Эти успехи были возможны, потому что местное население, боровшееся за свою независимость, тесно сотрудничало с литовской династией.

Для укрепления своих позиций Ольгерд, помимо военной силы, использовал влияние православной церкви и династические браки.

Но ни мирным, ни военным путём Ольгерду не удалось объединить все русские земли в единое государство: он натолкнулся на сопротивление северо-восточных княжеств, сплотившихся вокруг регионального центра – Москвы.

Но если бы!.. Если бы такой союз состоялся, то свержение татарского ига над Северо-восточными русскими княжествами случилось бы на 100 лет раньше.

И выход к Балтийскому и Чёрному морям был бы обеспечен уж в XIV веке, а не в XVIII.

Однако же княжества Северо-востока Руси не пошли по этому пути. И ждало их столетнее, до самого 1480 года, рабство. Национальное унижение, разорение…

Политика великого московского князя стала тому причиной.

В августе 1382 года хан Тохтамыш сжёг Москву, Владимир, Звенигород, Юрьев, Можайск, Дмитров, Переславль, Коломну.

Последствия этого поражения продолжались ещё 98 лет! И, может, дольше, ведь как оценить последствия того, что в рабстве прожили 4-5 поколений россиян.

В 1385 году была подписана Кревская уния Литвы и Польши.

В 1387 году население Литвы окрестили по католическому обряду.

Вот так! Вот так… Я вышла на балкон, покурила, заглянула к Акселю, он, ура, разбирался с подшивками, видимо, всё-таки комнату свою разгребёт.

Во второй половине XIV – первой трети XV веков существовали две альтернативы развития:

– объединение Северо-восточной (Великое княжество Владимирское, позже Московское) и Западной Руси (Великое княжество Литовское и Русское) в единое мощное, развитое в экономическом и военном отношении государство;

– отказ от объединения и самостоятельное развитие русских земель в границах Московского и Литовского государств.

Сторонниками первой альтернативы были правящая в Литовской Руси династия (Гедимин, Ольгерд, Кейстут, Ягайло, Витовт), литовская знать (видимо, частично), восточнославянское боярство и городское население (выражало своё мнение через институт вече) западных русских земель, бояре и горожане Новгородской и Псковской республик, Смоленского, Тверского и некоторых других княжеств.

Литовская Русь превосходила Московскую как по территории, так и в военном отношении. Витовт назначал и свергал ордынских ханов, успешно боролся с Ливонским орденом. В 1381 году был подготовлен проект Договора о добровольном воссоединении Москвы и Вильно.

Но!

Но основными противниками первой и сторонниками второй альтернативы были московские князья и бояре, а также русская православная церковь.

А против объединения под властью Москвы выступали правящая династия Гедиминовичей, феодалы и горожане Великого княжества Литовского и Русского, ведь они (горожане) обладали большими, чем феодалы и тем более горожане Владимирской Руси, правами и привилегиями. И они не собирались терять свои свободы, а это было бы неизбежно в случае победы Москвы. Силой присоединить к себе земли Западной Руси московские князья не могли, так как даже в небольшом регионе Северо-востока Руси они с трудом удерживали лидерство, которое оспаривали Новгород, Тверь, Галич, другие княжества, и уже более столетия не могли противостоять Орде. И не было у Москвы военной силы, чтобы подчинить себе мощное Литовское государство.

Перед Московскими князьями стоял следующий выбор:

– согласиться на формирование единого российского государства под властью Вильно и потерять статус регионального лидера;

– противодействовать этому процессу, открывавшему блестящие перспективы для Руси, обособить развитие Северо-восточных княжеств от других земель некогда единого Киевского государства, но сохранить при этом и в будущем укрепить статус регионального лидера.

Между национальными и местечковыми интересами московская элита выбрала местечковые.

Ей активно содействовала и русская православная церковь. Её больше устраивало почтительное послушание московских князей, нежели небрежное покровительство Гедиминовичей. В политической жизни единого государства она бы уже не играла столь заметной роли, как в Московской Руси.

Но если бы! Если бы такой союз состоялся, то:

– вместо самодержавия развивалась бы сословно-представительная монархия, какая была в Литовской Руси;

– освобождение от ордынского ига произошло бы на 100 лет раньше;

– были бы восстановлены разорванные ордынским нашествием связи с Западной Европой.

Иго ордынских ханов принесло не только смерть, разорение и унижение, не только затормозило развитие страны и изменило направление её движения, но и значительно сократило потенциал свободы во всех слоях общества. Князья Северо-восточной Руси вынуждены были раболепно подчиняться ханам и постепенно утратили свои права и привилегии. Княжеско-подданические отношения взяли верх над вассально-дружинными. Князь больше не был «первым среди равных» в отношениях со старшими дружинниками – вассалами (боярами). Уже во второй половине XV века стандартным обращением феодалов к Ивану III стало:

«Яз холоп твой».

Горожане, пожертвовав своими вечевыми вольностями, пошли на союз с князем, потому что консолидация, а не противоборство князей и горожан, позволяло давать отпор захватчикам.

Свободы и вольности крепнут там, где развиваются товарно-денежные отношения, ремесло, торговля. Разрушая города, татары разрушали ту среду, в которой эти вольности могли существовать. И на основе которых в будущем начнут формироваться буржуазные свободы.

В первой половине XV века многочисленные государственные образования Северо-восточной Руси представляли собой три силы:

– Новгород и Тверь, богатевшие на транзитной торговле с Западом и Востоком;

– Север и отчасти в Поволжье – Галич, Вятка и Устюг, – где бурно росли города, развивалась соледобывающая промышленность, существовало свободное крестьянство, и где намечались пути предбуржуазного развития России;

2 центральные области Московского княжества, мало связанные с торговлей и не имевшие естественных богатств. Одновременно с ростом городов на западных и северных окраинах приходили в упадок Владимир, Переславль, Ростов, Суздаль. Города в центре по мере роста земледелия становились аграрными.

И снова возникла ситуация выбора:

– Москва или Галич;

– укрепление феодальных отношений, потеря свободы как элитой, так и народом, или путь предбуржуазного развития страны.

Борьба длилась 28 лет и закончилась победой Москвы.

А Москве противостояла северная вольница промысловых людей и свободных крестьян.

Падение Галича повлекло за собой падение Твери и Новгорода, а затем и опричнину.

Победа Москвы во многом повлияла на то, что Великое Владимирское княжество, оказавшись на развилке путей, пошло не по предбуржуазному, а по крепостническому пути развития, пути несвободы.

Цена, которую заплатил весь народ – и господа, и слуги – невелика: всего лишь утеряна свобода.

Да помилуйте, нужна ли она вообще?!

И была ли она когда-нибудь на Святой Руси?

Может, и не было, но после подчинения русских земель Москве градус несвободы повысился.

Герцен, анализируя подчинение Новгорода Москве в 1478 году, писал:

«…Свободный от монгольского ига, великий и могучий Новгород всегда ставил права общины выше прав князя. Москва – удел, верный своим князьям, поднявшаяся милостью монголов на развалинах древних городов, заселённая племенем, никогда не знавшим настоящей общинной свободы Киевского периода. Россия могла быть спасена путём развития общинных учреждений или установлением самодержавной власти одного лица. События сложились в пользу самодержавия, Россия была спасена; она стала сильной, великой – но какой ценой? Это самая несчастная, самая порабощенная из стран земного шара; Москва спасла Россию, задушив всё, что было свободно в русской жизни».

Аксель

И какой исторический вывод мы делаем?

Что свободолюбивый Киев последние годы добивается воли, а Москва обещает стабильность в обмен на её потерю? Крым оторвала, войну на Востоке разожгла. А россиян уверяет, что у них-то в стране стабильность. Обеспеченная полной потерей свободы.

Людмила

Так бы и послала его куда-нибудь подальше.

Держится, держится, а потом вдруг сказанёт что-нибудь такое…

– Что, правда глаза колет?

Да пошёл ты! Я реально послала его куда подальше и пожелала, чтобы он оттуда не выбрался!!

Хлопнула дверью и понеслась.

По проторённому маршруту.

Остановилась. Возле бюро путешествий. Это в моих силах – маршрут изменить, вон, прочь куда-нибудь улететь. Хоть на недельку в жаркие страны смотаться.

Я ухватилась за эту идею, подёргала ручку, закрыто. Заглянула в окно. Запустение.

Вот те на, бюро больше нет… Нету туристов. Туристы из России не едут.

Я могла бы позлорадствовать. Да не того было. Я здесь годами визы домой оформляла. Теперь придётся в центр ездить… время терять. А здесь удобно было – под боком.

Но всё что ни делается, делается к лучшему. Не надо будет с хозяйкой этого бывшего бюро встречаться. В мае 2014 года, когда я к ней забежала, я чуть не попала как кур (курица) в ощип.

– Как дела? – спросила.

– Как? – она кивнула на огромный украинский флаг. Раньше его не было. Карта Европы с флажками, куда могут ездить туристы, раньше была на русском, а теперь на украинском. – Вот так, чтобы все сразу знали, на чьей я стороне.

– Понятно.

– Я, – продолжала она, – год назад своим говорю, когда домой, в Украину приехала: вы что, с ума посходили, русский язык вздумали запрещать? А сейчас…

– А сейчас?

– Я ничего в политике не понимаю, но федерация Украины невозможна.

– Почему? Германия – федеративная, Бельгия…

– Это нецелесообразно, не экономично, бюрократию только плодить.

– А кровь проливать?

– Да пошли они все, эти работяги с Донбасса, алкаши, русские прихвостни. В порошок их стереть и дело с концом.

Эта женщина – мать двоих детей, бабушка пятерых внуков… Господи, спаси и помилуй.

Зазвонил телефон. Я его на этот раз не забыла. Сын.

– Мам, как насчёт выходных?

– Без понятия. А есть какие-то предложения?

– Вдвоём бы побыть… – ответил сынок. – Мам, ну ты ж понимаешь…

Понимаю… Никаких жарких стран не предвидится.

– Мам, ты гуляешь?

– Да, дышу свежим воздухом.

– А папа в библиотеку уехал. Можешь домой возвращаться.

Вот спасибо за добрую весть! Я как цуцик замёрзла.

До чего ж приятно пройтись по чистой квартире!

Справа – гостиная, слева – кухня, за ними – моя комнатка, правда, Митя её считает своей, (раньше она была детской Антона) и кабинет Акселя, заваленный сверху донизу журналами, газетами, книгами, папками, вырезками. Ни с чем не может расстаться. Плюшкин.

Ах, какая неожиданность. Он всё же разгрёб свой кабинет.

Есть у нас ещё одна комнатка, крошечная, Mädchenzimmer[11], нам она служит кладовкой. Там полно всякой всячины, надо бы выбросить половину, да руки всё не доходят. Пылесос, ведро, гладильную доску – оставлю, гвозди, молотки, плоскогубцы – по ящичкам разложу, на стремянку залезу и верхние полки освобожу. Что это? Блин. Так вот куда Аксель старые подшивки припрятал. Я думала, в мусорку снёс. В контейнер с надписью «Бумага-картон». Думала, не один контейнер заполнил.

Я всё решительно скинула вниз. Только вырезки оставила, в папку сложила, села на стремянку и прочитала одну. Это была статья Евгения Руге. Он – писатель. За свой дебютный роман «In Zeiten des abnehmenden Lichts»[12] получил Немецкую Книжную премию 2011 года.

Статья называлась «Der Krieg gegen Russland»[13], он её написал после тех страшных событий в Одессе.

Он вынужден, прочла я, прервать свою работу, потому что выбит из равновесия, потому что спрашивает себя, зачем писать книги, если будущего, возможно, не будет. Он знает, это звучит патетично. И такие, как он, кто к чему-то зовёт, кто напоминает о чём-то, не воспринимаются всерьёз. Только не забудем: политическая эскалация, которая чуть не привела к войне между супердержавами, возникла в 1962 году, когда Советский Союз собрался разместить атомное оружие на Кубе и угрожал США. То же происходит и сегодня. Только с точностью наоборот. Ситуация в Украине взрывоопасна, и не нужно быть пророком, чтобы предсказать: эскалация ускоряется. Проевропейский политик Юлия Тимошенко предложила взять «Калашников» и перебить всех русских. Её предложение на Западе не особенно критиковали. И – не избранное – украинское правительство пытается осуществить это предложение.

В Одессе убиты майдановцами 40 человек. Но немецкое радио так преподносит сообщение, так формулирует, пережёвывает, что оно каким-то образом, неизвестно, каким, превращается в свою противоположность. Повсюду трубят о влиянии и вмешательстве Путина. А что с вмешательством Кэрри? Что делает шеф CIA в Украине? То, что население Крыма проголосовало за выход из Украины, обозначается не иначе, как «аннексия». То, что не избранное правительство ведёт военные действия против населения, называется «мерами против прорусских сепаратистов». А «прорусские сепаратисты» – это «вражеские группировки, против которых необходимо выступать».

Нечто подобное, писал дальше Руге, он уже пережил в ГДР – у него в ГДР тоже было такое чувство, которое сводило с ума, потому что простейшие вещи, факты «не замечались». Как теперь в ФРГ. Ни слова о том, что кризис в Украине был вызван Европейским Союзом. Мануэль Барросо, и никто другой, сформулировал весной 2013 года, что «Украина должна решить»: или, или. Или Евросоюз, или Таможенный Союз с Россией.

Но ведь ясно было заранее, что такое давление на расколотую страну, в которой прорусские и проевропейские силы примерно равны, приведёт к разрыву. Почему же Евросоюз тем не менее всё равно давил?

Всё во имя и ради горячо провозглашаемой свободы, свободы инакомыслия, то есть свободы думать по-другому – такая аргументация постоянно и весьма охотно использовалась против ГДР, против социализма. По праву. Россия и сегодня всё что угодно, только не образцовая демократия, и он, Руге, если бы жил в России, был бы, очевидно, противником Путина.

Но ценности, которые представляет этот Евросоюз, которые с риском войны насаждаются на другие культуры и народы, он ставит под сомнение. Он, гражданин бывшей ГДР, понимает тех, кто живёт в недостатке и бедности, тех, кому Евросоюз издалека представляется большой красочной витриной. И в сущности так оно есть – несмотря на попытки Брюсселя сгладить противоречия, разрешить проблемы, связанные с темпом роста и глобализации, нельзя не видеть, что Евросоюз в своей основе и есть то самое: сообщество к востребованию темпов роста и глобализации. И эти темпы роста мы дорого оплачиваем – ухудшение окружающей среды снижает качество жизни. Возникает вопрос: кому эти темпы роста принесут что-то хорошее?

Когда Руге бежал из ГДР в Западную Германию, он не мог упрекнуть ФРГ в том, что она склонна к экспансии. Пусть даже ФРГ и считала свою экономику сильнее, свои ценности и свою демократию лучше, чем в большинстве других стран мира, она не пыталась навязывать эти ценности другим народам. После возникновения Евросоюза всё изменилось. Евросоюз расширяется, распространяет свою систему ценностей на всё новых и новых членов, которые рано или поздно становятся членами НАТО. Поэтому переговоры по включению Украины в ЕС были и переговорами по её будущей принадлежности к блоку НАТО.

Франк-Вальтер Штайнмайер[14] исключал её вступление в НАТО. Но насколько это правдоподобно? Ведь всё говорит о противоположном: и опыт со вступлением в НАТО восточно-европейских стран, и характер переговоров с Украиной («или-или»), и то, что сам ЕС в его нынешнем виде – близнец НАТО и верный вассал США.

ЕС не в состоянии повлиять на украинских политиков. Стратегию уже давным-давно определяют США. Было бы глупо верить, что украинское руководство действует против так называемых прорусских сепаратистов (отказываясь от переговоров с ними) без одобрения и поддержки своего великого партнёра, от которого Украина десятилетиями будет зависеть в военных и экономических вопросах. По существу США уже ведут войну против России. В этой войне не будет победителей, а шанс ЕС ещё хоть как-то повлиять на события очень мал. И уменьшается с каждым днём.

В 2014 году мы вспоминаем Первую Мировую войну, разодравшую Европу. Нам нельзя забывать и о конце этой войны, о том, что поверженная Германия и последствия Версальского договора стали причиной следующей войны.

Аксель

Я вернулся с полными сумками, крикнул:

– Это я!

И никто не откликнулся! Не поспешил мне навстречу! Я крикнул погромче:

– Я всего накупил! Приглашаю на ужин!

Из кладовки вышла Людмила с таким отчуждённым лицом, будто уж кого-кого, а меня-то она и не ожидала увидеть, постояла мгновение, свыкаясь с моим прямо-таки неожиданным появлением, глаза отвела.

– Я убирала.

Пока она что-то там убирала, я нарезал хлеб, сыр, колбасу и ни сном, ни духом не ведал, что это с ней, а спрашивать не хотел – чревато. Надоели мне все эти выяснения, перепады настроения, никогда не знаешь, что ждать. Уходил – кипятилась, вернулся – холодом обдаёт.

Не то чтоб я ожидал, жена на шею мне бросится, ах, это ты, скажет, но всё же… в глубине души, в самой, в самой глубинке, надеялся.

Всего-то несколько слов: это ты! Милый ты мой!

Но нет, не дождался.

Людмила

Длинный, тощий, взъерошенный, в этой своей шапке-ушанке, которую я ему давным-давно подарила. Широко улыбается. Приглашает на ужин.

Я же его куда подальше послала, а он вид делает, что не посылала.

Может, и мне сделать?

А, может, как раз потому, что послала, он стал таким шёлковым?

Да кто же их знает!.. Галина рассказывала, как Петера обругала, правда, по-немецки, и на него это так подействовало, что он потом только и повторял: «Галинка, Галинка!»

А что она такого сказала? Сказала: «Ты – дырка в заднице!»

И в самую, в ту самую, точку попала. Это страшнейшее ругательство для немца. Для наших ушей пустячное, а для них!..

– Почему обругала?

– Довёл! Крым, Украина, «аннексия», «оккупация». Чья бы корова мычала, а его бы молчала!

– И ты его аршлохом назвала.

– Ты меня знаешь, я «отборных» слов не люблю, а тут вырвалось. Я сама потом испугалась. Лежу, реву, сама себя не узнаю. Но, видишь, подействовало! А то у них такая над-позиция, всё нас поучают, всё лучше нас знают.

– Да.

– Тяжело. Позвонила подруге, теперь уже бывшей, в Одессу, спросила про Дом Профсоюзов. А она мне: «Погорели алкаши и наркоманы, о том же, сколько работяг погибло на Донбассе – по вине агрессора! – так Россия молчит!» Тут Петер со своими советами: не надо трубку бросать, не руби с плеча, успокойся. Не могу!! Уйди, говорю, уйди от греха подальше! Он, родной мне человек, а не понимает!

– А ты?

– А я, когда сил хватает, объясняю, втолковываю. А когда не хватает, задыхаюсь от несправедливости, во мне ненависть поднимается к ЗЛУ, к его адептам, лжецам, пустобрёхам, слепцам. К старухе Европе, которая делает вид, что нигде ничего не горит и фашисты из всех прорех не повылазили.

Да, да, да…

Я, не помню, когда, спросила у Акселя, почему в Германии не запрещены подобные партии?

– Потому что у нас демократия, все имеют право на…

– …на убийства, на преступления?

– Что?

– То-то и оно, что преступления и убийства караются законом, то есть «право» ограничивается.

Ему крыть нечем, он заводится.

И я завожусь.

Видеть его не могу.

– Сударыня, прошу к столу! – Он в кладовку ко мне заглянул.

Я всё ещё в кладовке сидела. Газетные и журнальные вырезки сортировала, с пола подбирала, по стопкам раскладывала. Ведь это его, его вырезки! Его подборка! Он всё это читал, думал о чём-то, сопоставлял, собирал статьи, интервью, эссе, очерки, в которых была иная, не общепринятая точка зрения на события.

Но, блин, упорно придерживался последней.

Почему?

Спрошу. Спокойно спрошу, спокойно выслушаю.

Неважнецкий я собеседник.

Аксель

Я понимал, что моя затея с «ужином при свечах» провалилась. Людмила хотела о чём-то спросить, но не спрашивала. Я тоже не лез на рожон, только, упреждая вопрос, заверил, что вынесу из кладовки «макулатуру», завтра же вынесу, пусть не волнуется.

Надо было её в кафе пригласить. В ресторан. Но она б отказалась: ах, я не готова!

Надо было не с сумками заявляться, а с цветами.

В следующий раз букет принесу.

А как хорошо мы вчера с Петером посидели! Наговориться не могли! И, слово за словом, выяснилось, что мы росли… в одном дворе! Меня он не помнил, я пацан был, а сестру мою вспомнил!

Нет, ну бывает такое? Росли в одном дворе!

А 13 августа 1961 года появились солдаты. Одни, с автоматами, никого не подпускали, другие, из стройбата, устанавливали бетонные плиты. Мне было четыре, но я помню, какое смятение началось. Кто-то выпрыгивал из окон на ту, на Западную сторону, потом окна-двери и все щели замуровали.

Петер тоже туда махнул.

И нас разделила Стена.

Западный Берлин, обнесённый Стеной, стал островом посреди ГДР. «Островитяне» сообщались с «материком», с ФРГ, только по специальным коридорам.

К нам они могли приезжать только по специальным пропускам, только через специальные контрольные пункты и только за плату – 25 западных марок в сутки.

А нас к ним не пускали. Заперли в ГДР.

Сестра вырвалась – вышла замуж. Если бы бежала, она не смогла бы к нам приезжать, бежавшим запрещался въезд в ГДР. Но она не бежала и поэтому к нам приезжала. Сколько было радости! Даже отец смирился, несмотря на их политические разногласия и на неприятности по работе – связи с западниками не поощрялись.

Но у всех почти там были родственники. Все с нетерпением ожидали посылок, особенно на рождество – эти сверкающие ёлочные игрушки, блестящие пакеты с подарками, коробки необычайно вкусных конфет, пряников, коржиков, марципана… сказка! Рождественский сон!

Люблю рождество.

О чём мы ещё с Петером говорили? О путешествиях. Петер с Галиной побывал в Сибири, на Байкале, в Новосибирске, откуда Галина родом. Этим летом они поедут по Транссибирской дороге.

А я не рвусь в Зауралье, на родину Людмилы. Она туда каждый год ездит, «домой», как она говорит. Оставляет меня одного на целый месяц. И каждый раз я боюсь, а вдруг она там останется?

Людмила

Мы с Митей добрались до детской площадки, где должны были встретиться с Настей и Машей. Мы так давно их не видели! Целых две недели! Они отдыхали на море. А мы скучали, очень по ним соскучились.

Маша со всех ног припустила к нам, а Митя не побежал навстречу, спрятался за меня.

Я возмутилась. Что за пацан? Ведь мечтал с Машей встретиться. А теперь, когда мечта – вот она, сдрейфил.

– Что, друг дорогой, домой пойдём?

– Нет, – Митя шагнул к Маше. Безоговорочно сообщил: – Мы будем играть, как я скажу.

Здрасьте вам с кисточкой. Да с такими замашками диктаторскими вряд ли он найдёт понимание у милой Машуни.

– Хорошо, – согласилась эта славная девочка. – Сначала мы поиграем, как ты хочешь, а потом как я.

Пока дети, по желанию Митьки, в полицейских играли – а в кого же ещё? – и то один другого в тюрьму сажал, то этот другой сбегал, мы с Настей не могли нарадоваться, наглядеться друг на друга.

Прибежал Митя:

– Я не хочу играть в лошадей.

– А ты через «не хочу», дорогой. Ведь теперь Машина очередь.

– Я люблю скакать, – Маша фыркнула по-лошадиному, – я скакаю быстрей, чем бабана.

– А я, – заверил Митя, – ещё быстрей.

Они ускакали, и я посмеялась:

– Полиглоты. Уже и по-турецки чешут: бабаанне. Но это бабушка по отцу. А ты ей – аннеанне.

Настя тоже засмеялась:

– Я – баба На. Маша просто сокращает. Вторую бабушку, Лизу, Маша зовёт не ома Лиза, а О'Лиза.

– Да? А почему не просто по имени?

– Дочка против. Дочка хочет, чтобы всё было правильно: «баба Настя», «ома Лиза».

– Попробовал бы Митька меня «бабой Люсей» назвать, я бы ему!.. Ну, расскажи, как отдохнули?

Настя с Кришаном и Машей были в Турции. Там – почти никого, немцы туда перестали летать, боятся терактов и Эрдогана. Но одна наша знакомая турчанка запротестовала: ах, ерунда! Это пропаганда! Там (на Турецкой Ривьере) тихо, спокойно, солнце, море – тёплое, ещё и купаться можно.

Дети набегались и пошли кататься на горке. Я с изумлением наблюдала за перевоплощением Мити – он по-рыцарски помогал Маше забраться наверх, за ручку держал, когда они вместе скатывались.

Ну и дела. В считанные минуты Маша превратила пацана в «рыцаря».

Мы, кстати, были единственные бабки на всей огромной площадке. Да нам с Настей медали нужно дать! Здесь бабки и дедки, за исключением турецких, не очень-то с внучатами носятся.

Может, и носились бы, если б им деток давали.

Здесь мамаши рожают, когда им самим впору бабками быть, вот детишек от бабок и ограждают, чтоб конкуренции избежать!

– Одно плохо, – пожаловалась я, – Митька вечно ревёт, не хочет домой…

– И у нас то же самое, – пожаловалась Настя.

Настин рассказ

– Ich bin ein Mensch[15], – сказала Маша, и я запомнила дату: 25 ноября 2016 года. Мы втроём были в Аланье, на турецкой Ривьере. Я думала, тяжело будет с четырёхлетним ребёнком. Но все страхи оказались напрасны. Маша не унывала, если был ливень:

– Ничего, наденем плащи, сапоги и пойдём гулять, я обожаю дождь и лужи.

Мы пошли и, став «лягушонками», квакали все втроём в унисон. Не просто так квакали, как вскоре выяснилось, выводили мелодию «Эх, полным полна моя коробушка, есть и ситцы, и парча…»

Маша всплёскивала ручонками и повторяла:

– Как красиво! Море! Пальмы! Ещё, ещё погуляем!

– Темно уже…

– Да, в темноте!

Мы пошли к светящимся фонтанам, цветникам, на детских площадках в кого только ни играли… Вернулись в отель.

Тихо легли, читали шёпотом (Кришан сразу заснул), у меня тоже глаза закрывались, но Маша попросила:

– А теперь расскажи сказку своим ротом.

С утра, пока мы собирались на пляж, Маша рисовала кошек и подписывала: ГОР. На четвёртом рисунке она написала: ГОРА.

Это первые слова, которые Маша написала сама.

Построили дом из песка. Маша спросила:

– А зачем тебе вымечки?

– Титечки. Я кормила твою мамочку молоком.

– Да, я раньше была мамочка, а теперь я стала детка.

Мистика. С учётом, ха-ха, «ГОР», «ГОРА»…

Мы сидели в кафе. Маша ела пирожное, пила турецкий чай, рассказывала:

– Когда ты была маленькая, я кормила тебя. Я была твоя мама. В коляске тебя тащила. Из вымечки (показала на свою левую грудку) кормила. И деду тоже.

Маша перешла на немецкий язык и всё это пересказала Кришану, показывая на правую грудку.

– Als du, Djeda, klein war, ich habe dir Milch gegeben. Ich war deine Mutter[16]. И дала ему, – рассказывала Маша дальше по-русски, – котлетку. Он съел, а ты не хотела есть. Я построила вам… нет, я построила нам ваш красивый старый дом. Фотографировала вас много-много. Покажу потом фотографии.

Я слушала и думала про Гора. Всё закономерно, во всём цикличность – ребёнок, ещё не умеющий читать (мы ещё только-только буквы в слоги складываем) и писать, подписывается «ГОР» и знает априори наши корни.

Гор – египетский бог с головой сокола, он – высота, небо, крылатое солнце.

Гор есть в нашей книге «Семь чудес света». Маша, как и я, любит эту книгу с картинками, и мы её перед сном разглядываем, читаем.

В музее Машу поразил Геракл. Маша его долго разглядывала.

– У него мускулы, – заключила.

Вечером в отеле Маша рисовала меня и себя с мускулами…. Ха-ха! Это мы с ней спортом занимаемся. Мускулы – кружочки на плечах, по одному на каждом.

– Замечательный рисунок, – говорю. – Подарим его деде на рождество?

– Подарим! А тебе я подарю украшение! Бусы! И браслет!

На следующий день они с Кришаном зашли в магазин и купили мне серёжки-снежинки.

И весь день потом Маша готовила подарки. Заворачивала в салфетки изюм, орешки, морские камешки.

То, что для других, может, обычно: ребёнок говорит на двух языках, для меня всё ещё – чудо. Дочка, незадолго до рождения Маши, мне вдруг объявила: зачем ей русский, если она в Германии? Я рыдала неделю. Не поговорить с родной внучкой по душам? Пушкина не прочесть? Наши песни не спеть? Но дочка перерешила:

– Мы поговорили с мужем. Он сначала сказал: «Я не буду вас понимать!» А сам учил русский в школе. И да, это было бы грустно, если ребёнок не будет знать языка своей матери.

«Зарницы», – говорит Маша, имея ввиду: «жениться».

– Тут зарницы, – она показывает на свадебный кортеж.

– Баба На, это чьи зоки?[17]. Деды?

– Да, это его носки.

– А эти зонненбрылы?[18].

– Эти солнцезащитные очки тоже его.

– А где наши?

– Где наши, не помню, давай поищем.

Долго искали, нашли, надели. На море пошли. Маша пела:

– Я на солнышке лежу, Я на солнышко гляжу…

Я зашивала дырки на колготках. Маша подавала мне нужные нитки, ножницы, спросила:

– Что это?

– Это метр. Сейчас покажу, как им измерять.

Час или два Маша измеряла высоту и ширину стола, стульев, наших ног и прочего.

Я пошла в душ, вернулась, смотрю, Маша сделала пару стежков.

– Ты шила?

– Да… – Маша глазки опустила, не знала, плохо это или хорошо.

Вдела я нитку в иголку, дала ей, и мы обе, как сказала Маша, работали. Я подшивала штанишки, Маша одежку для куколок… Занималась словообразованием:

– Вкусно – вкуснятина. Дружно… нужно сказать: дружнятина.

Дружно рисуем. На пляже. Я – отдыхающих, Маша – «Гору в Аланье». Над горой – две фигуры.

– Это ты, баба На, а это я.

– А деда где?

– Вот он! На солнышке греется!

И правда, внизу у горы – третья фигурка.

Маша хохочет.

Радостный человек!

– Мы здесь долго-долго будем жить, ещё одну Wochenende[19] и ещё одну…

То есть она, ха-ха, отмеряла время выходными.

Мы бродили по берегу, набирали воду в ведёрко, строили крепость для лошадок.

«Advent, Advent, das erste Lichtlein brennt!»[20] – написала дочка.

До нас дошло, что зима!

А мы – загораем!

И даже купаемся! В декабре!

Поехали в крепость, почти всю её обошли, забрались наверх, и Маша, раскинув ручки, кружилась «как принцесса, ведь здесь раньше танцевали принцессы и пираты!» Шли пешком вниз. Любовались кактусами, скалами. Маша – молодец! Весело топала. И мы не подкачали, насилу дошли по этим крутым склонам, многочисленным лестницам, высоким ступеням… не успели присесть, как я стала «пиратом», Маша – «принцессой».

– У нас сейчас будет свадьба,

– Что, Маш?

– Свадьва. Пират и принцесса женятся.

– А деда?

– Деда будет петь.

– О nein, nein… – Кришан тяжко вздохнул, но всё же напел «Свадебный марш» Мендельсона.

На берегу собака залаяла. Маша обрадовалась:

– Sie singt mit![21]

Сколько радости в Маше! Всему радуется человек! Проносится по фойе, тормозит возле ёлки. В нашем отеле ёлку поставили! А в городе рождественскую ярмарку устроили.

– О, будет много, много подарков! Дед Мороз мне принесёт…

– Маш, всё тебе да тебе. А ему что ты подаришь?

– Кому?

– Деду? Маме? Папе?

– Я всем всё приготовлю! Я нарисую!

Рисуем.

– Ну тогда, – Маша сердится, – я заберу у тебя свою кисточку!

– Забирай, я другую возьму. Только не понимаю, почему ты на меня сердишься. Я же тебя так люблю.

– И я тебя люблю, баба На, сильно-сильно!

– И деду.

– И деду, – Маша побежала к Кришану. – Djeda, ich liebe dich! Sehr! Und wir werden Russisch lernen. Einverstanden?

– Gut. Einverstanden[22].

– Хорошо. Согласен.

Маша взяла его за руку, повела по номеру, остановилась.

– Деда, скажи: часы!

– Часы, – повторил он послушно.

– Ну видишь, деда, ты можешь. А теперь смотри, – Маша принесла свою музыкальную азбуку, показала все буквы от «А» до «Я», объяснила, что делать. – Нажимаешь на кнопочку, – Маша нажала, – и слушаешь. «Буква Э. Экскаватор. Эскимо. Эскимос». Тут всё нарисовано, – она поводила пальчиком по картинкам. Потом объявила: – Сейчас мы будем играть в цирк. Баба На, иди сюда!

– Пожалуйста.

– Баба На, иди сюда, пожалуйста.

Маша усадила нас в кресла, устроила на полу арену, вывела на арену всех своих лошадок, и представление началось.

Я всё ещё с замиранием сердца слушаю, как она говорит по-русски. Мне всё ещё в это не верится. Маша ходит в немецкий детсад и по-русски говорит только с мамой и со мной.

И как бы я ни уставала играть с Машей во все её игры, я играю – чтобы она учила русский язык.

Когда мы идём гулять, Маша в кого-нибудь перевоплощается, сообщая при этом:

– Я – маленький козлёнок. Ты – коза. А деда – коз.

После обеда Маша спит на пляже под зонтиком. Просыпается:

– А давай, баба На, ты будешь лошадкой, а я буду…

– Маша! То ты коза, то лягушка, то ещё какая-нибудь зверушка, а когда же ты просто Маша?

– Баааба На! Когда я сплю.

Маша гладила маленьким утюжком одежку поросёнка.

– Баба На, мы – свинюшки. Ты – пша. – свинюшка, я – мама.

Она усадила себе на коленки поросёнка и сообщила:

– У нас родился ребёнок.

– Какой хорошенький у нас поросёнок.

На обед «кормили» его пюре и курицей, уговаривали морковку погрызть, соком поили, долго спать укладывали.

Маша проснулась радостная, хохочет.

Пошли гулять под дождём, наш «ребёнок» – с нами.

Маша не нарадуется – всё ей нравится, дождь, мокрые кусты, зонтик, поросёнок, она ему сказки рассказывает. Заворачивает на детскую площадку. Там – ни души.

Бежит к качелям:

– Это наши кареты! А кони удрали! Удрали! – Маша ругает коньков, призывает: – Назад! – Ждёт. Сообщает: – Мы сейчас войдём во дворец и увидим… увидим… принца!

– Лягушонка-королевича?

– Да! – Маша входит «во дворец», поднимает «королевича», держит в ладошках.

И… их (лягушат) становится всё больше и больше, они даже «падают» с потолка…

– Мы разбогателись! – кричит Маша. – У нас много лягушонков! В отеле Маша становится мамой. Моей.

– Ты мой золотой ребёнок, – Маша чистит меня своей зубной щёткой. – Я покрываю тебя золотым кремом. А я твоя золотая мама, – себя Маша тоже щёткой почистила.

Пока я душ принимала, Маша перевоплотилась в принцессу – с короной, с колечком, волшебной палочкой. Осмотрела себя в зеркале, сказала:

– Вот теперь я красавица.

Мы спустились в ресторан ужинать. Я взяла нам с Машей жареную форель. Не успела оглянуться, в моей тарелке нет хвоста.

– Ой, Маша, а хвост где?

Маша на ротик показывает: съела и не знает, хорошо это или плохо?

Мне смешно. Оказывается, не только я, но и Маша тоже всё в рыбке подъедает, плавники, хвост, глаза… Зубки форельи разглядывала, тоже съесть хотела, но… ха-ха!

Потом она совершила ежевечерний обход. Всем доброго вечера пожелала, побеседовала с каждым величественно.

Она у нас в отеле единственный ребёнок, и все, немцы и турки, её обществом наслаждаются. Одной бабушке Маша подарила корону. Бабушка до слёз растрогалась. Но брать не хотела.

– Das ist Geschenk, – сказала Маша. – Darf man nicht nein sagen[23].

Бабушка потом хотела тайком вернуть мне корону, я засмеялась: подарки назад не берём.

Маша приплясывает от радости, что мы поедем в древнегреческий город на скалах, где живут черепахи.

Мы туда насилу въехали, такой серпантин… припарковались, и Маша, раскинув ручки, закружилась:

– Ура, ура, я научусь лазать по скалам!

Мы влезли. По всем правилам лазательного искусства. Обошли руины, черепах не нашли. Маша меня успокоила:

– Ничего, Нануся, черепах я видела в зоопарке. А где храм?

Вон он! Но там ни одной колонны. Только остов храма. Устроили на нём пикник. Маша поедала йогурты, любовалась ромашками, ковыль её «щекотил». Нашли крокусы, фиалки и гвоздики.

В декабре! Спустились, ставя ножки не параллельно, а перпендикулярно тропинке.

По дороге домой Маша, пока не заснула, разглядывала книжку про Анатолию, нашла скульптуру Николауса и долго о чём-то думала.

– Не понимаю, – сказала. – Детей много. Как же Николаус ко всем приходит?

– Да, как?

– Ты не знаешь?

– Не знаю.

– И не представляешь?

– Нет. А ты?

– Гномы что ли ему помогают?

– Вполне может быть.

Маша поразмышляла.

– Николаусы ходят не только к детям, – сообщила. – Гномы им не помогают.

– А я думала, помогают, он – один, а гномов – много.

– Не помогают, их, Николаусов, много, они на цыпочках ходят.

Мы сдали машину, сели в тенёчке чаю попить. Маша разговорились с турчанкой-бабушкой. Бабуля, как и многие здесь, говорила по-немецки. Предложила Маше:

– Bleib hier mit mir. Oma und Opa kommen wieder in Frühling[24].

Маша перевела глаза на меня:

– Она шутит.

Я кивнула, и Маша меня обняла, расцеловала разноцветными поцелуями:

– Это голубой, как небо! Это розовый, как заря! Это синий, как море! Это зелёный, как травушка-муравушка! – И всё говорила, как сильно она меня любит. До радуги!

– И я тебя, детонька, сильно-сильно люблю, до неба.

– До солнышка!

– До солнышка и до самых звёздочек.

– А я тебя до луны!

После ужина мы свалились без задних ног.

Вторую ночь Маша к нам забирается. Прошлой ночью я проснулась, понять не могу, где я, тут вроде Кришан, а тут? Проснулась окончательно – это тут Маша лежит. Я её погладила, подождала, когда она заснёт, перенесла в её кроватку.

А сегодня хотела перенести, она же заснула, так нет, мгновенно проснулась, издала протестующий звук, соскочила со своей кроватки и нырнула к нам.

– Маш, – говорю ей утром, – нам тесно втроём.

– Я не буду мешать, обещаю, буду спать с краюшку, потому что с вами так хорошо, тепло, тёплым боком.

Что за день! Солнце! Как нам повезло! Мы шлёпали по волнам, плескались, купались, кувыркались, спортом занимались – прямо на пляже поставлены спортивные снаряды для всех.

Я впала в перманентное состояние счастья!

Маша «варила» суп из песка, «пекла» блины – без устали замешивала «тесто» в ведёрке, раскатывала его на столе и уговаривала нас съесть ещё один блин. И ещё. Мы так насытились, что и пошевелиться больше не могли. Маша занялась своим поросёнком, кормила его, купала, качала в гамаке, обнимала, ласкала:

– Ах ты мой миленький, славненький, прелесть!

Ждём Николауса. (Нашего, ведь их много). Маша почистила кроссовки Кришана и свои башмачки да ещё и пинетки (Кришан на ярмарке для поросёнка купил) поставила, чтобы Николаус мнооооого сладостей положил…

Маша заснула, улыбаясь. И смеялась во сне.

Утром она пробралась к подаркам. И была поражена:

– Николаус, как дед Мороз, подарки принёс, а не только сладости!

– Что ты говоришь!

– Да, смотри! Жёлтенький единорог! Как моя жёлтая лошадь!

– И правда!

– Как же Николаус узнал, что мне этот жёлтенький единорог вчера в магазине сильно-сильно понравился? Нануся, это ты сказала ему?

– Нет, я не говорила!

– А как тогда?

– Ну… он такой вездесущий.

– «Везде»… какой? Не понимаю.

– Всеведущий. Всевидящий.

– А, понимаю! Николаусы ночью были везде. Мы спали, их не видели. Они живут на высокой горе. Там дверь.

– Дверь в самой горе?

– Да. И окошки. Поэтому Николаусы всё видят.

Картина постепенно проясняется. Завораживающая картина. Сверкающая белоснежная гора, в ней разной формы окошки, жёлтые, нет, разноцветные, радужные. Дверь открывается, Николаусы разлетаются. На санках с оленями. Там ещё олени живут. И разные звери. Какие? Лошади и единороги. Наплывает воспоминание. Мы с Машей пришли на рождественскую ярмарку, покатались на всех каруселях, на поезде. Вдруг снег пошёл. Нет, не настоящий, из какой-то машинки вылетали «снежные» хлопья. Сквозь них проступила карета. С кучером на облучке. Конь в яблоках фыркнул. Настоящий! А не из папье-маше.

Кучер пригласил нас садиться.

Мы забрались в карету.

Поехали.

Притихшая Маша завороженно следила за кучером, за крупом коня, переводила глазёнки на карету, колёса, кожаную обивку сидений, мы бесшумно катили по улочкам…

Сказочный сюжет для рисунка.

И снова солнце! Просто невероятно! Как повезло с погодой! Весь день были на пляже, купались. Вода – лазоревая, прозрачная, тёплая.

– Я плыву! – радовалась Маша. – Я научилась плавать!

В отель возвращались по берегу, смотрели, как солнце садится.

– Но как же, – поражалась Маша, – если оно растаивает в море, то завтра…

– Оно снова взойдёт. Оно не тает, оно просто закатывается за горизонт.

– Я знаю, я смотрела фильм по телевизору, там тоже говорили: горизонт.

Хорошая память у Маши. Всё запоминает, что видит и слышит. Узнаёт «в лицо» на фотографиях храм Аполлона в Сиде, амфитеатр. К Гераклу и к Зевсу относится как к родным, обожает маленького проказника Гермеса:

– Нануся, смотри, я кто? Я лечу!

– Крылатый конёк?

– Нет, смотри, у меня сандалики. На них крылышки. Значит, я кто?

– Гермес?

– Да! Когда он был маленький!

И понеслась.

Эти ножки в сандаликах…

Дочка написала:

«Дорогие наши! Поздравляем и вас с Николаусом! Надо же, как здорово, купались! А здесь +4… Я простыла, плашмя лежу».

Маша выбрала красивую открытку и попросила написать родителям:

– Я желаю вам прекрасного дня для лежания и выздоровления и красивого дня для работы.

Вот это да! Снова купались!! Весь день провели на пляже, весь день играли с дочкой хозяина пляжа, её зовут Dolunay, хозяин объяснил, что оно означает: «Полная луна». Чем мы только ни занимались! И печенье пекли, и единорога купали, и каналы прокладывали, пили чай, благодарили:

– Чок тешекир эдерим!

Девочка хохотала, не понимала, что мы говорим. А мы, кроме «большое спасибо», ничего по-турецки не знали. Объяснялись с ней руками-ногами и отлично находили общий язык.

Когда из громкоговорителей на мечети понёсся протяжный призыв к молитве, Маша сказала:

– Это Аллах поёт.

Девочка повторила:

– Allah.

– Нет, Маша, это мулла возносит молитву Аллаху.

– Да-да, я забыла, они… я забыла, кто…

– Мусульмане.

– Да, у них Аллах, а у нас Бог.

Девочки умчались, а вечером Маша спросила:

– А знаешь, почему сегодня хорошая погода?

– Почему?

– Я утром вышла на балкон и попросила Аллаха, Бога и Зевса, чтобы он все тучки разогнал.

Ах вот почему!..

Мы проголодались, и Маша стала раздумывать, что на ужин возьмёт:

– Я залюбила каламари!

– Ой, и я! Я тоже люблю кальмаров.

– И деда! Djeda! Isst du gern Calamari?

– Tintenfisch? Natürlich. Ich mag alles, was meine liebe Frau und meine liebe Puppi mögen[25].

Маша удивилась:

– Деда – твой муж?

– Да, а я его жена. Твой папа – муж мамы, а мама – его жена.

– А мой муж где?

– Ты ещё маленькая. Вырастешь, и будет у тебя муж.

– Но жить я буду с мамой. Потому что я её люблю.

– Ты соскучилась по мамочке?

– Да, соскучилась. И по папе.

– Я тоже соскучилась. Через два дня увидимся!

Слава богу, ничего не случилось, не приключилось, не, не, не, привезём Машу отдохнувшую, загоревшую, здоровую.

– Почему мы должны уезжать… – Маша меня обняла и заплакала.

– Отпуск заканчивается. Зато скоро маму увидим! И папу! Они тоже по нам соскучились!

– Хочу с тобой…

– Я никуда не денусь, Маш, приезжать буду. А в детском садике как тебя ждут! У вас будет рождественский утренник!

Утешала Машу, заговаривала, радость вселяла – в будущее, грусть гасила – по прошедшему. Сказку про какое-то существо рассказывала:

– Жил-был зайчонок. Он хотел подружиться с лисёнком. Пошёл друга искать. А навстречу ему… какое-то существо.

Маша радостно затаилась.

– Я знаю, я знаю, закричал зайчонок, ты – лисёнок! Ха-ха-ха, засмеялось существо. У лисёнка – шёрстка, а у меня – иголки!

– Это ёжик, ёжик! – обрадовалась Маша.

– Верно! Пошли зайчонок и ёжик дальше по лесу, идут, идут, а навстречу им… какое-то существо.

Дочка написала:

«Здесь солнечно, +4. А у вас? У меня странная температура, вечером 37,2, а днём 35».

Я забеспокоилась:

«Это нехорошая температура, детка, бронхитная. Надо что-то делать. А мы опять купались. Маша сказала: соскучилась по мамочке. И по папе тоже».

«Ах ты господи, дитёнышек маленький. Мы тоже соскучились. Как вам хорошо, так тепло! Бронхитная, говоришь? А врачиха ничего не сказала. Тогда пойду завтра к «ухо-горло-носу». Приятного вечера! Целуем».

На пляже мы снова что-то «пекли».

– Проходите, гости дорогие, – зазывала Маша, – угощайтесь, вот вам торт и кусочек вина.

Рисовали, читали. Маша сочиняла стихи, искала рифму:

– Колено-полено!

Разглядывала мою кофточку:

– Это сабля!

– Где?

– Вот!

– А! Это цапля.

– Я и говорю: сапля.

– Цапля.

– Цабля.

Перед сном – и это одна из тех картин, которые остаются в памяти – Маша баюкала своего поросёнка-ребёнка и пела ему колыбельную:

– Спи, а-а-а, спи, мой миленький, спи, славненький, а-а-а…

Я пошла умываться.

– Баба На-а-а-а-а-а!

– Что, Машенька?

– Не хочу домой… – Маша заплакала. – Не хочу завтра домой…

Я легла рядом, погладила спинку, провела по Машиным крошечным позвонкам, по лопаточкам, ладошки поцеловала. Как же так получилось? Мне кажется, ни мои братья, ни дочка так меня не любили, как Маша. И не то чтобы мне грустно – я же Машу учу не грустить, что прощаемся, а радоваться, что снова увидимся, – но и, конечно, не весело. Я целую Машины щёчки, носик, глазки, губёшки и думаю, какая же я счастливая.

Людмила

Я Настю утешила:

– Митька тоже ревёт, не хочет домой. Конечно, у меня приволье, делает, что хочет… Так Маша папу и маму ещё не видела?

– Нет, оба свалились, у дочки бронхит, у зятя ОРЗ.

– Бедняги. Ничего, отлежатся, главное, Машу не заразить.

Маша и Митя потянули нас с этой площадки на следующую, я им уже счёт потеряла.

– Хорошо, но так и знайте, это последняя! Потом пойдём обедать.

– Я не хочу, – затянул Митька, – после обеда спать…

– Спать – дело святое!

Митька знал, что спорить бесполезно, и сдался без боя. И не потому, что я такая поборница сна, но его мама завёрнута на режиме дня. Будь её воля, мы бы жили строго по расписанию. Будь она моя дочь, я бы забила на весь этот ворох ЦУ, но жену сына я отшить не могу. Вдруг непрочно пришито? Уйдёт, Митьку с собой заберёт, только его и видели…

Я осадила себя, не накаркай! И позавидовала Насте от всей души:

– У вас с Кришаном всё так гармонично. Кришан надёжный, спокойный, не суетный. А мой! Из-за всего схватываемся. Знаю, знаю, ты скажешь, что и у вас разногласия, но Кришан – западник, они тикают по-другому! А мой-то – восточник! А туда же…

– И пусть. Пусть по-своему думают, а мы по-своему.

– Я так не могу. Не могу я молчать в тряпочку. Мне сопереживание нужно, понимание. Единомышленники нужны.

– Я твой единомышленник.

– Слава богу.

Мы пошли в пиццерию, взяли кто что, и Маша показала фотографии в телефоне, которые сама сделала.

Митя свои показывал, тоже любит снимать.

Хотел, ха-ха, Николауса сфотографировать. Сын рассказывал: Митька затаился в прихожей, но заснул. Утром поначалу расстроился, а потом издал радостный вопль: «Он приходил, он не забыл, значит, он был!»

В том смысле, что он, и правда, существовал. А то Аксель развёл свою тягомотину:

– Митя, ты же понимаешь, что все эти Николаусы, деды Морозы и Санта Клаусы – сказочные персонажи, а подарки готовим мы, взрослые.

Митя стоял на своём:

– Николаус был на самом деле! Он жил в Турции!

– Что?! – Аксель оторопел.

– Да, – подтвердила я, – в античном городе Мира.

Нам Настя про него написала. Николаус бросал через трубы мешочки с деньгами в дома, где были девушки на выданье, чтобы они могли выйти замуж, а не шли на панель. Этот обычай – через трубу подарки бросать – переняли англичане и американцы, сотворив своего Санта Клауса.

Аксель был вне себя:

– Чепуха, ерунда!

– В IV веке он был архиереем Миры в малоазиатской Ликии. Сегодня город называется Демра и находится в Турции.

Я показала ему его же газетёнку за 6.12.16, где на 28-ой странице была колонка «Никто не хочет к Николаусу». Прочитала:

– «Обычно тысячи паломников устремляются 6-ого декабря в античную Миру. Но в этом году почти никого не ожидается на Турецкой Ривьере».

– Да-да, – сказал он (против своей медиальной пропаганды не попрёшь), – я что-то когда-то слышал, будто Николаус откуда-то из Турции, но…

– Он свершил много добрых дел и чудес, и был причислен к лику святых.

– Скажи ещё, что он православный.

– Православный грек по имени Николаос. По-русски – Святой Николай угодник.

– Ах.

– Вот тебе и ах.

– Теперь понимаешь, – спросил Митька, – что он был?

Аксель не переносил, когда его уличали хоть в каком-то незнании.

Но меня уличал повседневно.

– Он же – «ноэль баба», – договорила я, – «рождественский дед» по-турецки. По-английски «Сайта Клаус».

Аксель что-то пробормотал и ушёл в интернет.

Я тоже углубилась в историю. (В газетную колонку на 28-ой странице). Николаос родился в портовом городе Патара. Римский император Диоклетиан преследовал его за христианскую веру. Николаос, став первым архиереем Миры, прославился своими чудотворными деяниями (воскресил трёх парней, которых убили и спрятали в солевой бочке) и помощью бедным – он, оставаясь не узнанным, забрасывал мешочки, полные золотых монет, через печные трубы в дома, где были девушки на выданье, чтобы они могли вступить в брак. Так как он спасал девушек от проституции, он стал также патроном дев.

После смерти архиерея, он был похоронен в своей церкви в Мире, легенды о нём распространились по всему христианскому миру. В XI столетии итальянские пираты выкрали останки Святого и привезли их в Бари. Лишь те косточки, которые итальянцы проглядели, хранятся сегодня в музее Анталии. Для Демры (античной Миры), родины Святого на Турецкой Ривьере, он, святой Николаус, остаётся и до сегодняшних дней благословением: сюда приезжает много туристов.

Во всяком случае, так было до сих пор, но в этом году туризм в регионе рухнул. Причина тому – теракты в Стамбуле и Анкаре, война в соседней Сирии и вооружённые конфликты в курдских областях Турции.

Не увеличит число туристов и новый аттракцион – новый музей ликийской культуры в Андриаке, античном порту Миры. Апостол Павел на своём пути в Рим выходил здесь, чтобы пересесть с одного корабля на другой. И вот впервые открыты портовые сооружения, термы, синагоги и церкви того времени. Выставлены находки раскопок в реставрированном римском зернохранилище. Но напрасно ждёт музей своих посетителей. И мусульманским жителям Демры в день Николауса позволительно молить-просить Святого о лучших временах.

Аксель

– Пап, – спросил сын, – у тебя всё в порядке?

– Да… А у вас?

– И у нас. Собирайся.

– Куда?

– Сегодня третий адвент! Приглашаем к нам!

Третий? Уже? Рождество скоро. Ёлку нужно купить. Шампанское. Красную капусту. Клёцки. Нет, готовые клёцки невкусные, сам сделаю. За гусем 23-его поеду. Мы гуся в деревне заказываем. Уже много-много лет. Но последние года мы никогда точно не знаем, какие планы у наших детей. Они всё решают спонтанно. Как сейчас, с третьим адвентом.

Я собрался, и мы отправились. Здесь недалеко, они рядом живут. Прошли мимо садика, и Митя спросил:

– Люся, ты меня завтра заберёшь?

– Ну только не завтра.

– Почему?

– Мне надо работать.

– А когда? Но только, чтобы надолго.

– Не знаю.

– Мам, ты забыла? – спросил сын. – У них в садике каникулы со следующего понедельника.

– А… да… забыла.

Митя подпрыгнул выше головы, Антон его подхватил, усадил на плечи, легко взобрался на третий этаж.

Как говорит Людмила, «силушки в нём немерено». Крепкий, круглолицый, добродушный увалень. Курносый, как мать.

Повезло нам с сыном.

И с Юлей повезло – румяная, улыбчивая, гостеприимная. Всё так красиво устроила. Три свечки зажгла на адвентском венке. Пирог испекла.

– Очень вкусный, – нахваливали мы и просили ещё по кусочку. И ещё. Митя, завладев всеобщим вниманием, рассказывал, что научился сидеть под водой долго-долго, Люся засекала…

– Где сидеть? – спросила Юля.

– В ванной, когда я купаюсь. Люся засекает время, я долго выдерживаю. Это нужно, чтобы спасать людей, когда я буду…

– Спасателем?

– Мама, ты меня перебиваешь, – строго заметил Митя.

– Ну хорошо, хорошо, извини. Так кем ты будешь?

– Я буду защитник.

– А! Полицейским станешь, защитник ты мой!

– Мама! Ты не понимаешь. Я не твой, у тебя есть папа, – Митя показал на Антона, – он твой защитник. А я защитник Маши.

Юля засмеялась, обняла Антона.

Да… Не успеют оглянуться, как… я не твой, мама, я её.

Но каков мальчуган, прямо зрит в самую суть: он защитник. И его папа тоже. А я? Да меня бы, ха, ха, самого кто защитил.

Людмила

Автор, которого я переводила, жил в Карлсхорсте[26]. Я поехала к нему, мы обо всём переговорили. Он хотел подать заявку на чтения в «Литературном шатре». Он был наш. Даже с сыном поссорился. Лгут, сказал сын, и те, и другие, но ты, отец, стопроцентно под русской пропагандой.

Я пошла прогуляться. Нечасто здесь бываю. Дождь перестал, солнышко появилось. Мы были здесь летом, когда проходил Русско-немецкий фестиваль, с Настей и Кришаном, Машу и Митю тоже с собой взяли.

Народу, к моему радостному удивлению, было очень много, даже больше, чем в прошлом году. Что вполне соответствовало лейтмотиву «Встреча двух народов».

Я не ахти какая любительница народных гуляний, но меня проняло. Я же думала, что раз Россия такая-сякая, пусто будет на празднике. А народу!., не протолкнуться. Митька и Маша неутомимо катались, скакали и прыгали на всех аттракционах, слушали всех музыкантов, танцевали и пели в толпе детишек. Поедали шашлык, мы, само собой, от них не отставали – настоящий грузинский шашлык! И плов, пирожки, беляши, ой, я наелась! Кришан меня окончательно и бесповоротно потряс. Он пил… «жигулёвское».

– Ты что, – говорю, – Аксель его терпеть не может, обзывает «дрянью несусветной», давай немецкого возьмём, или чешского!

Нет, он хотел русского, он его пил и… нахваливал!

То есть я ничего вообще не понимала. Немецкие медиа поливают Россию напропалую, а немцы что, им не верят? Или по старой гэдээровской привычке сюда наезжают? Потому что ностальгия заела?

Но Кришан – западник, а вон как радуется. Как ребёнок, честное пионерское, глаза блестят, рот до ушей, хоть завязочки пришей. Это что, немцы выходят из-под контроля официальной политики? Ну, Кришан, положим, никогда под контролем не был, он Настю так любит, что понимает, Россия – мать, была, будет и есть, это для некоторых она в мачеху превратилась.

– Не она, – возразила Настя, – эти некоторые в ней мачеху видят.

Всё, всё, молчу! Так, мне больше не наливать, а то у меня от алкоголя, хоть и жигулёвского, язык развязывается! У немцев же нет такого понятия, как Родина-мать, у них Vaterland, Отечество, поэтому они в своей Muti нуждаются, души в своей Мамочке не чают.

Всё, молчу.

Я в программку фестиваля уткнулась. «Фестивали служат для диалога между культурами двух стран, для взаимного понимания граждан России и Германии. Сегодня, как никогда, важно сохранить и активно использовать имеющиеся гуманитарные контакты и постараться обеспечить продолжение общественно-гражданского диалога между нашими странами в самых различных областях жизнедеятельности», – подчеркнул председатель правления общества Deutsch-Russische Festtage[27].

«Яркие концертно-развлекательные программы, насыщенные российской и немецкой музыкой, зажигательными танцами и выступлениями популярных исполнителей ожидают гостей фестиваля в течение трёх дней».

Мы усадили Митьку и Машу в тележку и пошли к «Литературному шатру», где свои произведения читали русские и немецкие прозаики и поэты. Боря, мой друг, писатель-сатирик, нас уже ждал.

Писателей, как водится, было больше, чем читателей, в смысле, слушателей, но мы громко хлопали, смеялись в нужных местах, создавали, в общем, соответствующую атмосферу. Боря попросил меня помочь с переводом, я, конечно, согласилась, хотя переводить в живую стихи и афоризмы непросто, но я была в ударе и справилась с тяжёлой задачей, даже не ожидала, что так смогу, так, сходу, слёту, сама себе удивлялась, очень жалела, что Аксель не видит. Две дамы-немки после сказали, что без меня ничего бы не поняли, очень благодарили, они каждый год приезжают сюда, им нравится, как звучит русская речь. Меня попросили и назавтра приехать, здесь почему-то переводчик не полагается, предполагается, что слушатели владеют обоими языками, но это не так.

Ох, я расхвасталась!

Но скромно замечу, что и назавтра приехала, и следующим летом тоже приеду. Аксель меня высмеивает: только такие бессребреницы, как я, работают без гонорара.

И ладно.

Я шагала по зимнему бесснежному Карлсхорсту и решительно вспоминала про мой скромный вклад в дело русско-немецкой культуры, про ярмарку «Москва книжная» вспомнила. Я, страстная читательница, со всей своей упёртостью бросилась выбирать что-нибудь себе по душе и, пока выбирала, послушала зажигательную речь какой-то издательницы – нет, честно, речь мне и правда понравилась. Я окопалась возле её стенда и обратила внимание на одного из писателей, гладенького, кругленького, курносого, с импозантной бородкой. Он был вполне в моём вкусе – люблю добрых, пусть и с виду, мужчин. Но он, увы и ох, меня не заметил, он вёл высокоинтеллектуальный разговор с одной из поклонниц. На любовницу она не тянула, хоть и углублялась в интим, я не декольте имею ввиду, а словесное погружение в сферы, скажем так, взаимной приязни полов. Я не пропускала ни слова. Для конспирации спиной к ним встала. Но можно было и без этих мер предосторожности обойтись, русские за границей уверены, что их не понимают, и в открытую говорят та-а-акое… мало не покажется. А эти двое пока в рамках держались.

Он:

– Да, так ты обещала рассказать о немецких мужчинах. Какие они.

Она:

– Культивированные.

– А в любви как. – Он не ставил вопросительные знаки в конце, и его вопросы звучали как реплики.

Да и зачем ему задавать вопросы, он, писатель, по роду своей деятельности сам всё знает, а разговор ему помогает проверить свои тезисы.

– Не знаю, – сказала она без тени кокетства.

– Ты! – сказал он.

Комплимент хотел сделать. Я же сразу подумала: добрый!

А она могла и не знать, что уж очень походила на крыску Лариску. Кто на такую польстится. Узкогубая, востроносая, в декольте ничего, кроме рёбер. Но то, что не притягивает русских мужчин, прельщает немецких.

– Я, – сказала она, – не знаю национальных особенностей немецких мужчин в любви, только отдельных их представителей. А ты можешь мне рассказать об особенностях русских женщин?

Я сделалась вся одно ухо.

Он засмеялся:

– Наверное, нет… разве что об отдельных представительницах.

Они взяли кофе, сели за столик, я, сосредоточенно листая какую-то книжку, тоже присела и, подслушивая в наглую, обогащалась его опытом, из которого (он излагал опыт тезисно) следовало:

Если женщина не возбуждает мужчину, он видит в ней человека.

Если женщине мужчина не нравится, она в нём и человека не видит.

Если женщина чувствует, что её не воспринимают как женщину, она пытается его обольстить, чтобы показать, как он слеп. Или теряет к нему интерес, потому что он полный болван, коли не видит в ней женщины.

Если женщина чувствует, что мужчина видит в ней только человека (прежде всего человека), она оскорблена.

Если женщина чувствует, что мужчина видит в ней женщину, она оскорблена, что в ней не видят человека.

– Как тут достигнуть гармонии… – сказала она.

– А так вообще, – поинтересовался он, – есть какие отличия между русскими и немецкими мужчинами.

– Есть. Мне нравится разговаривать с немцами. Они меня изначально принимают всерьёз. А нашим я сначала должна доказать, что меня можно воспринимать всерьёз. В немцах нет чувства паши. А в наших всё-таки ещё сквозит домострой.

– Тебе верить, так будто бы наши…

– Я и не хотела обобщать, ты меня вынудил. Продолжаю. Русские мужчины избегают сложных разговоров. Но они не боятся больших слов, немцы же осторожничают: доволен вместо счастлив, ты мне нравишься вместо люблю.

– И как они в любви признаются? (Писатель поставил в конце вопросительный знак).

– Неохотно. Скорее говорят о практическом – не съехаться ли нам и прочее.

– Как – съехаться! Нашего уж точно в кабалу не затянешь!

– Потому что кабала, а они видят в этом союз.

– Надо же.

– И что мне ещё нравится в немецком мужчине. Он ищет в женщине партнёра, любовницу, друга, гордится её достижениями, её внешним видом, её воздействием на других мужчин. А русские ревнуют. Русские, как мухи на мёд, липнут к ярким женщинам, загодя вынося ей приговор: только в любовницы, а жена… жена должна быть тихая, неприметная, своя.

– Мда… – сказал писатель, поглядев на меня. – А мы сейчас у девушки спросим, что она думает.

И как рентгеном в моих извилинах прошуршал.

Писатели, конечно, народ прозорливый, но и мы, читатели, не лыком шиты.

Я извлекла из своей мозговой Тмуторокани ответик:

– Я скажу, раз уж вас и моё мнение интересует, что у меня всё это связано с возрастом. До сорока мне хотелось, чтобы во мне видели человека, а теперь хочется, чтобы – и в первую очередь! – видели женщину. (А не девушку. Он меня, во как, девушкой назвал). (Но спасибо, конечно, за девушку).

Аксель

Я изумлялся славному слову «Тмуторокань». Я его откопал в тоненькой книжке «Краткое пособие по Русской истории» В. О. Ключевского. Я же думал: Тьмутаракань. Глушь значит, «тьма» и «таракан». Ан нет.

«Второму сыну Ярослава, Святославу, досталась область днепровского притока Десны, земля Черниговская с отдалённой Муромо-Рязанской окраиной и с азовской колонией Руси Тмутороканью, возникшей на месте старинной византийской колонии Таматарха (Тамань)».

Старший Ярославич, «Изяслав, сел в Киеве, присоединив к нему и Новгородскую волость; значит, в его руках сосредоточились оба конца речного пути «из варяг в греки».

Я столько учился, а не знал про:

а) Тмуторокань;

б) путь Руси «из варяг в греки».

Так и хочется сказать себе и другим (моим студентам): читать надо, развиваться.

Я провёл, как мне кажется, занимательный семинар, дал задание на каникулы (с 19 декабря каникулы) и в электричке по дороге домой читал про Тмутаракань – древнерусский город на Таманском полуострове (современная станица Таманская). Основан в 965 году князем Святославом I на месте хазарской Таматархи (античного Гермонасса). Сохранились остатки кирпичных стен X века, домов, собора 1023, мемориальная надпись (Тмутараканский камень). Оставлен жителями в XII веке.

Тмутараканское княжество, просуществовавшее с конца X до начала XII веков, борясь с половцами и Византией, приказало долго жить… вместе со своей прекрасной столицей Тмутаракань. Она была известна как крупный торговый город с хорошей гаванью. Через Тмутаракань поддерживались экономические и политические связи между русскими княжествами, народами Северного Кавказа и Византией. В городе жили зихи, греки, аланы, хазары, славяне и армяне.

Что было с древнегреческим Гермонассом и каков был путь «из варяг в греки», узнаю сегодня вечером.

Дома у нас теперь тишина – Людмила с головой ушла в перевод, – и я оттягивался по полной.

Неделя пролетела как один день.

В пятницу я забрал Митю к нам, а в субботу Юля решила отвезти его к своим родителям. Он – ни в какую. Она уговаривала:

– Но и с моими ты тоже должен побыть. Ведь забудешь, как выглядят.

– Не забуду… – парень зажмурился, удерживая слёзы.

– Только на три дня!

– Три дня!.. – он прерывисто всхлипнул и заревел.

Я, как мужчина, его понимал – ещё три дня не увидится с Машей.

Людмила

Аксель готовил ужин и два часа, пока готовил, слушал радио. Битых два часа вещали про Трампа – про руку Москвы, которая его избрала, про кибератаки Кремля и манипуляции общественным мнением в сетях.

И вторая тема – Алеппо.

Казалось бы, радуйтесь, что игиловцев гонят. Нет, наперебой клеймят Асада и русских, из-за которых страдают мирные жители.

Такая параллель – в защиту граждан Мосула никто не выступал.

Алеппо освобождён! Запад крайне удручён. Аксель помалкивает – не поймешь, что думает.

А я думаю, что цепляюсь за какую-то систему ценностей – не западных, а общечеловеческих, не христианских, я не верующая, а гуманистических. Незыблемых, как мне казалось, а теперь мне кажется, мы – те, кто цепляется, – вымирающие динозавры. Произошло крушение гуманизма, а я не заметила, когда случилось крушение. Ему на смену пришёл обещательный глобализм… кто же так говорил? А я только сейчас поняла это ВСЕОБЪЁМНО.

Солженицин так говорил! Вспомнила! Он говорил, что не противостояние Запада и прочего мира – проблема. Но – северных и южных стран. Самоограничение, он говорил. Ограничение потребления? Гуманизм не мог решить эту задачу и потому стал указующим глобализмом.

Аксель позвал на ужин.

Не при свечах, слава богу.

Мы поговорили о том, о сём, о важном не заикались. О важном пока невозможно.

Пока!

Всё то же: пока.

Я ещё надеюсь, что мы ПОТОМ разберёмся?

Когда остынут эмоции, угаснут обиды… Ведь когда-то же станет полегче?

Он отправился почитать, я убрала со стола, загрузила мойку, оттёрла плиту, пошла смотреть новости и сначала не поняла, что показывают – вроде церковь Памяти, рождественская ярмарка вроде, всё оцеплено полицией, комментатор что-то рассказывает, министр внутренних дел выступает, говорит, причина ещё не известна, может, авария… Мне минут несколько потребовалось, чтобы понять – это вторая Ницца. Я включила программу euronews. Грузовик протаранил ярмарку, врезался в людей. 9 погибших, 48 тяжело раненых.

Какая «авария», это теракт.

Подскочила, позвонила детям.

Они дома!

Тоже смотрят новости.

Позвонила Насте, они дома. Дочка и зять хотели пойти после работы туда, на ярмарку, они там рядом работают, хотели с друзьями глинтвейна попить, но устали, домой поехали.

А если бы пошли?

Меня мороз по коже продрал.

Господи, спаси и помилуй.

Звонили и писали родные, друзья:

«Кошмар какой! Вы дома?»

«Людочка, надеюсь, с вами ничего не случилось?»

«У вас всё в порядке?? Беспокоимся из-за новостей про рождественскую ярмарку. Мы с вами».

«Ужас! Как вы? Нет слов выразить возмущение! Целуем и обнимаем».

«Вы где?»

Дома! Мы все дома…

В кабине грузовика было двое, один мёртв, второй, сидевший на месте шофёра, бежал, но его задержали у колонны Победы. «Угроза миновала».

Утром кинулись смотреть новости. Да, это теракт, мигрант (пакистанец) застрелил польского шофёра, въехал в гущу людей, 12 убитых, 50 пострадавших.

«И виноват во всём, само собой, Путин? А не их М.?» «Всё это ужасно! В сердце Берлина! Как они допустили такое?!» «Теперь они понимают, почему мы давим этих в Алеппо?» Какой ужас. Оказывается, тот пакистанец, которого вчера задержали, «не тот», а настоящий террорист укрылся в Тиргартене…

Меркель, по своему обыкновению, молчит, приехала на богослужение в церковь Памяти и потом, наверное, сделает заявление.

«Не того» пакистанца поймали в двух километрах от ярмарки, но не спецслужбы, а добровольцы гнались за ним. Пока нас уверяли, что «угроза миновала», убийца сумел уйти.

Аксель

– Если бы между ярмаркой и дорогой поставили бетонные тумбы, а не эти хлипкие заграждения, грузовик бы не…

Если бы, если бы!

Я поехал туда. Я хотел быть со всеми.

Я повторял про себя как молитву:

«Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит замок твой или друга твоего; смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе»[28].

Людмила

– Люся?

– Да?

– Почему ты так долго молчишь?

– Размышляю, как мне тебя на улицу выковырять.

– Никак.

– В кафе посидим, пирожное съедим.

– Не хочу.

– На Рождественскую ярмарку заглянем, на карусели покатаешься.

– Не хочу.

Правильно, мы теперь туда ни ногой, в отличие от мужественных берлинцев, решивших не поддаваться страху. Город не затих, не опустел, на улицах, кажется, ещё больше народа.

– Так и быть, на детскую площадку пойдём.

– Не хочу.

– А чего же ты, дорогой мой друг, хочешь?

– С тобой дома играть.

– А если мы поиграем на большой-большой детской площадке и Машу позовём?

– Хорошо. Только я сам позвоню.

Я передала ему трубку.

Мы встретились с Машей и Настей на перекрёстке «Кайзерайхе», у «Дуба кайзера», который был когда-то посажен в его честь.

И там же увидели Галину и Петера, остановились поговорить. Петер не одобрял Настину поездку в Турцию, как это всё-таки опасно. И посла нашего позавчера убили.

Настя возразила:

– А на ярмарку пойти в Берлине, – спросила Настя, – неопасно?

Петер не нашёл, что ответить.

Я начала про меры безопасности – рамы, тумбы, Петер сказал:

– Нет денег.

– Мы видим, – продолжала я, – это вторая Ницца, а министр внутренних дел лепит про аварию, что пока ничего неясно, панику вызывать не хотел, про Мергерет Тэтчер вспомнил, она, мол, считала, что не нужно расстраивать население.

– Да, это правильно, – сказал Петер, – не надо паниковать.

Он отошёл купить газету, а Галина выдала:

– То-то их население не знало, что творится в концлагерях, не хотели население беспокоить!

Я невольно на детей посмотрела, не хотелось нашим почемучкам после всё разъяснять. Но они были заняты своей мирной беседой.

Митя лепил про то, что он зарабатывает деньги в интернете. (Практичный товарищ. По следам папы пойдёт, Антон – компьютерщик). Маша делилась своими достижениями:

– А я хожу в танцевальную школу. У меня-то был экзамен. У меня есть медаль.

Митя был восхищён:

– Давай поженимся.

Маша зарделась:

– Давай.

Мы свадьбу сыграли. В песочнице. Митя включил музыку в моём телефоне, пригласил Машу и повёл её, как взрослый, в танце. Мы их поздравляли.

Они забрались в домик, где будут вместе жить, стали устраиваться.

Настя показала мне в телефоне свою новую карикатуру. Меркель, в костюме крестоносца, неслась на коне к пропасти. Внизу стоял, задумавшись, Путин, рядом со спящим медведем, которого, как советовал Бисмарк, лучше не будить.

Дети узнали и Путина, и Меркель, очень, ха-ха, получилось похоже.

Я очень смеялась… сквозь слёзы.

Настя… ну как это у неё получается? Как бы ни было тяжело, какая-то часть её всё равно остаётся радостной, а когда чувства в карикатуру выплёскиваются, возвращается оптимизм, пусть и беспочвенный, но как сказал Бернард Шоу:

У оптимистов сбываются мечты,

У пессимистов – кошмары.

Аксель

Я пошёл к сестре. Её подруга Бербель не пострадала на ярмарке, у неё лоток в торговом ряду, она продаёт свои авторские украшения из войлока, у неё тяжёлый характер и на всё своя точка зрения. Полиция ни к чёрту не годится, правительство боится, что поднимется новая волна против мигрантов, а Меркель наивная.

– Наивная?! – вскинулась сестра, она её ни на дух не выносит. – Расчётливая и… – она сбавила обороты. – Тогда понимаю, почему мы за свою Маму цепляемся. Доверчивые! Поверили в её женские качества.

– Да, нельзя сбрасывать со счетов влияние личности на ход истории. Нами правят не партии, не кланы, а какие-то личности.

– В том-то и дело, что какие-то. Если бы Личности правили, не дожили бы мы до такого.

Я их слова не воспринимал. Не представлял, что чувствует человек, избежавший смерти. Я глубоко уважал Бербель за силу характера, не знаю, что было бы со мной, окажись я на её месте. Грузовик-фура с полуприцепом въезжает на Брайтшайдплатц, пробивает торговый ряд, давит людей. Паника, кровь, покалеченные, умирающие, мёртвые.

Благодаря таким, как несгибаемая Бербель, Берлин не даст себя запугать.

Беда сплачивает.

Ярмарка снова открыта, на месте Беды цветы и свечи. Люди идут и идут.

– …упустили террориста, а нас кормят уверениями, полиция вышла на подозреваемого! – Бербель, крупная, решительная, неуступчивая, была ярой поборницей справедливости, в конце 60-х (1968) участвовала в протести ом движении и не раз сталкивалась с полицией.

Своё отношение к ней она не переменила.

– …сокращают социальные выплаты, оболванивают народ! И те же цели сейчас преследует Евросоюз своей диктатурой.

– Это неслыханно! – вскричала сестра. – «Диктатура ЕС»!

– Да, – подтвердила Бербель, – диктатура, но иначе и нельзя управлять таким огромным союзом.

Я вспомнил про «тройку», о которой думал, что это три лошади в одной упряжке. «Святая наивность», – сказала Людмила и объяснила мне значение слова. Я тогда был озадачен, почему в Евросоюзе «тройка». Не знали про «тройку» Сталина?

– Народ – глуп, – сказала Бербель. – Нуждается в своей Мамочке.

– Мы с тобой, – напомнила сестра, – по многим пунктам сходимся, кроме этого – народ не глуп. Народ – это история, культура…

Бербель кивнула:

– Да-да, мы договорились различать два понятия: «народ» и «масса». И народная масса – консервативна. За левых голосовать не станет.

– Я буду голосовать за левых, – пообещала сестра.

– Ничего другого не остаётся.

А я останусь верен социал-демократам. Один раз, правда, я голосовал за либералов[29]. Но они себя дискредитировали. Поэтому у них больше нет власти.

Обама был последним. Демократ – по принадлежности к партии. А по всем приметам – либерал. Излишняя терпимость, снисходительность, вредное попустительство, мягкотелость, половинчатость, беспринципность. Полный набор.

Пока мы с сестрой готовили кофе, Бербель говорила про захватническую политику Америки. Мы отмалчивались (помня об «изюмных бомбардировщиках» и пакетиках со сладостями на парашютиках). Германия должна перестать идти у неё на поводу. Блок должен создаваться сильный: Евросоюз, Россия и Китай.

– Но мы испортили отношения с Россией! Таких дел наворотили! Наша «наивная» теперь в растерянности. Ученица Коля, архитектора Евросоюза, забыла, на каком фундаменте Коль его строил – в тесном союзе с Россией! И её ошибки сотрясают мир.

Сестра разложила пирожные, налила кофе, спросила, может, чего покрепче?

– Покрепче.

Мы выпили коньяку и продолжали слушать про публичное сознание, которое, ни больше, ни меньше, помрачённое сознание, мастерское спекулирование нашим сознанием, извращение перспективы из-за Крыма, из-за гражданской войны на Востоке Украины, из-за Сирии и Ирака (Ангела Меркель в своё время был за эту войну, как и Хиллари Клинтон, но Клинтон потом извинилась, Меркель – нет). Туманно говорится о распаде глобального порядка, расплывчато – о войне против Исламского государства, вяло – о страхах перед военизированными мусульманами.

При этом угроза Исламского государства, практика пыток и сам украинский конфликт маркируют фатальные ошибки и заблуждения американских политиков. Назвать Путина Мировым врагом номер один – это триумф лжи, целенаправленных коммуникаций.

Никто из политиков, никакие СМИ, сформировавшие общественное мнение – никто! нигде! – не говорит о скандалах NSA. Бесцеремонность, с которой США защищают своё право на полное контролирование мировых коммуникаций, признана de facto.

Это удар по цивилизации. Это так возмутительно, что заслуживает жёстких санкций сообщества государств против США.

– Cheers! – сказала сестра.

Я было хмыкнул, но потом подумал, а почему бы и нет?

Великие кризисы несут на себе неизменно американский почерк. Что Исламское государство в Сирии и Ираке смогло взрасти, натворили США – благодаря трём войнам. В первой, с 1980 по 1988 год, Америка воодушевила диктатора Саддама Хуссейна к походу против Ирана, помогла ему изготовить и использовать химическое оружие. Во второй войне, когда Саддам напал на Кувейт в 1991 году, потому что верил, США стоят на его стороне, иракец был пощажён. Только в третьей войне 2003 года он был свергнут, а Ирак так разрушен, что сунниты, подкармливаемые США и их арабскими союзниками, которые должны были удерживать шиитский Иран, вновь смогли организоваться в Исламское государство, ещё куда более опасное. Оно завладело не только американским оружием, но и остатками химического, которое в своё время было вручено Саддаму.

Американцы обнаружили остатки в 2003 году, когда брали Ирак, засекретили обнаруженное, а при отходе просто оставили всё там, где лежало. Ну а Исламское государство воспользовалось ядовитыми газами.

– Одним словом, янки, – подытожила сестра.

Но Бербель ещё не выговорилась:

– И за конфронтацию с Россией США несут ответственность. Весь нынешний конфликт с Украиной вызревал в 2008 году. На встрече НАТО в Бухаресте США потребовали включить Украину и Грузию в Западный союз. Наше правительство воспротивилось расширению НАТО на Восток. И Штайнмайера[30] так обругала его американская коллега, что он этого никогда не забудет.

Переворот на Украине не обошёлся без США. Вспомним тот скандальный звонок Виктории Нуланд американскому послу в Киеве. Она посоветовала сделать главой правительства «Yafs», Яценюка, и отклонила «Klick», Кличко. Европа? «Fuck the EU!»

Всё это, как и систематические пытки в тайных тюрьмах по всему глобусу, а также чудовищная трещина в мировой цивилизации – Америка.

Но все пальцы указывают на Путина.

Людмила

– А чем мы будем завтракать? – спросил Митька.

– А что приготовишь, тем и будем.

– Я?

– Ты.

Я вручила ему миску, вилку, яйцо:

– Дерзай.

Когда Аксель проснулся, завтрак был готов, Митька рассказывал, что сам омлет делал, сам взбивал яйцо с молоком, окунал в миску хлеб, выливал масло в сковородку и смотрел, чтобы не сгорело!

Аксель не любит омлет, ест бутерброды, но попробовал, похвалил:

– Вкусно.

Митя пообещал, что завтра он омлет на нас всех приготовит.

Аксель поехал «отовариваться», а мы сели вырезать снежинки. И так вошли во вкус, что десять штук сделали – полуметрового диаметра.

У нас получилось очень даже ничего. Во всяком случае, Митька меня похвалил:

– Это ты хорошо придумала. Даже я бы не смог.

А я падка на похвалу, пообещала:

– То ли ещё будет!

– А что, что?

– Поздравления будем писать.

– Кому?

– Всем.

– Не хочу.

– А Маша пишет.

– Ладно, давай.

Мы, высунув языки, заражали друг друга личным примером – я у него что-то срисовывала, он у меня.

Вдруг вспомнила, что в детстве рисовала куколок, одежку для них раскрашивала, вырезала, потом надевала шапочки, сапожки, шубки из бумаги. Ничего же тогда не было, мы с братом сами свои игрушки мастерили – из картонок, спичечных коробков, проволоки, ваты.

Креативность, как я теперь понимаю, развивали. А нынешние детки довольствуются всем готовым. Много теряют. С раннего детства – вот так, незаметно – становятся потребителями.

– Готово! – сказал гордый Митя. – А когда к нам все придут?

– Послезавтра. Завтра Аксель поедет за гусем, а мы ёлку нарядим.

– И подарки под ёлку положим?

– Нет, их ночью Рождественский дед принесёт.

– Люся! Я же уже понимаю, что его нет.

– Так уж и нет?

Митька с сомнением на меня посмотрел.

А что? Николаус был, почему бы и Деду не объявиться?

– Его нет, – решил Митя окончательно и бесповоротно.

Какой он у меня… реалистичный. В свои пять уже готов все выдумки развенчать.

И тут оказалось, что это я, я сама развенчала! Митя привёл тому доказательства:

– У тебя под диваном стоит коробка, и её не Дед принёс, а ты. Я его не просил, я тебе говорил, что хочу. Ты купила для меня этот подарок, потому что я тебе про него говорил.

Было дело… не стану отпираться. Хоть мне и жаль, что коробку получше не спрятала, не учла, что он такой глазастый.

– Ладно, Мить, один ноль в твою пользу.

– Люся, ты не расстраивайся. Счёт ещё может сравняться. Ты мой молоток.

– Кто? – я захохотала. Митька обиделся. – Да брось ты, Митяй, ну что ты такой серьёзный.

Митька ещё больше обиделся:

– Ты мне всегда так говоришь.

– Как?

– Что я твой молоток.

Неужели? А я – не замечала!

– А когда я говорю, ты смеёшься.

– Ну извини. Да? Извиняешь? Ты у меня молоток.

Митька, в знак примирения, поднял ладошку с растопыренными пальцами, я прихлопнула её своей, но этого ему показалось недостаточно (крепко парня обидела), и мы, сцепив наши мизинцы, дружно покачали руками.

После дневного сна к нам пришли Маша и Настя. Мы с Настей сразу, несмотря на дождь, пошли на балкон покурить, потом на кухню поговорить.

Дети занимались своими делами: Маша «лечила» Митю, а он её.

– А теперь мы – докторы Айболиты и лечим бедных зверей.

Часа два лечили, Митя прибегал к нам, рассказывал:

– Заболел мышонок, у него было заражение козявок. Всегда сопли. Ну вот, я их всех вылечил.

Маша принесла ему письмо – листик бумаги, на котором были только волнистые линии.

Митя «прочёл»:

– Дорогой доктор Айболит, все весёлые, все выздоровели. Мы тебя благодарим.

Он сложил письмо и сказал:

– Я никогда таких писем ещё не получал.

Аксель

Людмила и Митя наряжали ёлку, развешивали и наклеивали повсюду полуметровые квадратные снежинки. Я съездил в деревню за гусем. Завтра сочельник. Я всегда, сколько себя помню, любил Рождество – праздничную суету, запах ёлки (теперь они, правда, почему-то не пахнут), мессу в церкви и глубокие раздумья, что кому подарить и как на этот раз приготовить гуся? С начинкой? Если да, то с какой? Людмила смеялась:

– Как бы ты ни приготовил, будет очень, очень вкусно.

– Да, – поддакивал сын, – по-любому вкусно.

Сейчас и Митя заверил:

– У тебя всё получится. Я после прогулки тебе помогу.

Он понёсся в прихожую, сорвал с вешалки шарф, подпрыгнул, сбил шапку, нахлобучил, в мгновение ока куртку напялил.

Я усмехнулся. На свидание с Машей торопится.

Под дождём.

Снега нет. А в моём детстве было снежное рождество.

Налицо глобальное потепление.

Я климат имею ввиду.

Включаю радио, берусь за гуся. Отрезаю-вынимаю жир, готовлю топлёное сало. Полчаса.

Отрезаю шею, кончики крыльев, вынимаю сердце, печень – всё варю, полтора часа, густой бульон мне понадобится назавтра. У нас так сложилось, что мы празднуем в сочельник, 24-ого, а в рождество, в первый день рождества, 25-ого, дети едут к тем родителям.

Удобно, без обид.

Но в прошлом году они спонтанно решили уехать на каникулы в Гарц. Да ради бога, пожалуйста! Поезжайте 26-ого, не нарушайте традицию. Юля путано объясняла что-то про домик, про, про.

Мы были огорошены. Мы с сестрой и Людмилой остались одни, без Антона и Мити. Мы впервые сидели со своим гусем одни. Грустно было. И в этом году планы на рождество были расплывчатые. Антон, Юля и Митя в сочельник собирались к её родителям на обед, Антон и Митя после приехали бы к нам, а Юля там осталась. 25-ого Антон и Митя снова поехали бы к ним.

Столько сложностей.

Так что я тихо сердился.

Когда же Антон позвонил, чтобы сообщить радостную весть, что Юля с нами будет, что там недоразумение вышло, что Юля хотела сделать своей маме приятное, а мама, оказывается, пойдёт с отцом в филармонию слушать Девятую симфонию Бетховена, я не сразу отошёл, даже сказал:

– Делайте, как хотите!

В конце концов год назад они разрешили проблему просто – просто уехали на все праздники в Гарц, прочь от всех нас. На все праздники! На рождество и на Новый год. Что ж, хорошо, никаких хлопот, не нужно возиться с гусем, даже ёлку ставить не надо, сумки на себе таскать…

– И ёлку поставим, – сказала Людмила, – и гуся есть будем, а на Новый год друзей пригласим. Раньше всегда приглашали. Очень весело было.

Да! Раньше нам весело было.

Я убавил огонь, поставил таймер, послушал новости.

Что-то изменилось за этот год?

Всё то же. Только теперь «все пальцы указывают» на Трампа. Только теракты теперь происходят не где-то там, а рядом – в центре Берлина. Террориста, им оказался тунисец, ликвидировали в Милане. Как ему удалось беспрепятственно добраться до Милана? Кто отвечает за это? Виноватых, как всегда, нет?!

Людмила

Митька надел фартук, поставил миску на стул и погрузил обе руки в тесто для клёцек (мука, яйца и молоко). Клёцка – немецкое слово, обозначает «комочек». По сути клёцки и есть комочки теста, но только на первый, непросвещённый взгляд. Когда же они попадают к нам в рот, мы жмуримся от удовольствия и – в который раз! – понимаем, что клёцки клёцкам рознь: так, как Аксель, их больше никто не готовит.

Но, возможно, тайный рецепт он передаст Митяю. И даже, что тоже возможно, внук овладеет кулинарным искусством деда.

А всё к тому и идёт – наш поварёнок, весь в муке, пробует тесто (сырое!) и слова непонятные говорит: индигриенты.

Мне и не выговорить.

По слогам повторяю:

– Ин-гре-ди-ен-ты.

И не передать, как же я радуюсь, что Митя с нами. Рождество без него безмолвно, безгласно, беззвучно, бесцветно.

Надо же было такое придумать, увезти Митьку в Гарц. И хоть бы предупредили заранее, мы, может, успели бы свыкнуться. А то так, с бухты-барахты Юля мне говорит:

– Я так устала, столько работы, так хочется отдохнуть, я нашла маленький отель в Гарце, может, снег выпадет между годами…

– Какими годами?

– А ну да, тут так говорят – между рождеством и Новым годом, я хотела после рождества, но ничего не нашла и…

– Подожди, подожди, так рождество…

Юля зачастила:

– Мы тут сидели с Антошей в кафе, вошли две женщины, сели за соседний столик, мы весь разговор слышали, они ругались, мать и дочь, из-за рождества, меню не могли утрясти…

– Какое меню… мы не утрясаем, Аксель гуся готовит… Юля, это так неожиданно…

– Митя почти всегда у вас. Может он недельку пожить с нами? Всего-то недельку несчастную!

Меня, блин, обида взяла. Будни – вместе, праздники – врозь?

Мы думали, мы искренне верили, что ей хорошо с нами, и вот выясняется, что у неё своя семья и они имеют право на отдых.

А мы – не семья?

Что-то я совершенно запуталась, очень расстроилась, и праздники потускнели.

Ну что я, как ребёнок, за праздник цепляюсь?!

Ну, посидим одни, подумаешь… зато русское рождество и старый Новый год будем вместе, наверное?

Сообщила новость Акселю. Думала, он разведёт руками, типа того: ну и что?

А он сам расстроился.

– Ну да, я их понимаю, все проблемы долой.

Ну а я не понимала, хоть и старалась не пороть горячку. Только не получалось.

Юдина беда в том, что она не может осознать силу чужой любви, потому что сама никого так сильно не любит. А моя беда в том, что я вечно забываю об этом. Чихать ей на нас, на ту радость, с которой связана подготовка к празднику, ёлочку выбрать, поставить и нарядить, подарки приготовить. Главное, что ей, Юле, хочется отдохнуть, и все должны это понимать. У меня такая заторможенная грусть, я себя уговариваю, как это важно, чтобы они отдохнули своей маленькой семьёй, но мне жалко Митю, ведь спрашивать будет: а где Люся? А где дед? А, может, и не будет. С родителями будет хорошо. А на Новый год, сказал Аксель, мы куда-нибудь уедем. И вот это было бы хорошо, меня расстраивает, что Юля нами манипулирует. Тёток каких-то приплела, мать и дочь, которые из-за меню ругаются.

Было грустно, очень грустно.

Кажется, радуйся: какое облегчение, ни о чём не надо заботиться, не торчать в очередях и на кухне… Но до чего же обидны её аргументы и эта фраза: «Митя у вас практически живёт». Мне бы посмеяться: «И трудовые будни – праздники для нас!» Да не до смеху было. И Юля бы не поняла, что «мы везде, где трудно, дорог каждый час». Они таких песен не знают. Это мы на них росли.

И так мне жалко стало себя, нас, их… Но что это меня куда занесло.

Дети скоро придут.

Приодеться нужно, подкраситься.

Включи Юля нас в свои планы пораньше – ведь, насколько я её знаю, она долго этот домик в лесу искала и не один вечер потратила, чтобы Антона убедить, – не так было бы обидно, что от нас (и от тех родителей) попросту избавляются.

Да ладно, проехали.

А Митька тогда на меня смертельно обиделся:

– Ты забыла меня.

– Я?! Ну ты и сочиняешь.

– Я тебя ждал, а тебя не было!! Я ждал, ждал, а ты…

– А как ты себе, интересно, это всё представляешь? Что я бы к тебе на метле прилетела?

Ладно, с метлой я загнула, у них там в Гарце, говорят, ведьмы живут[31].

А Митька в восхищении поглядел на меня. Типа того, захотела бы, прилетела.

Он очень преувеличивает мои возможности.

Аксель

Людмила накрывала на стол, а мы с Митей хозяйничали на кухне. За гусем в духовке приглядывали. Гусь без начинки запекается три часа, с начинкой – четыре. Мы с Митей решили сделать с начинкой. Через час, два будет готов.

– А теперь, – объявил Митя, – музыкальная пауза! Но не по радио! Петь буду я!

И запел:

– О Tannenbau, о Tannenbau,

Wie treu sind deine Blätter!

Он снова пел treu (верный), а не grün (зелёный), как обычно поётся, и у нас возникла дискуссия.

– Но в книжке рождественских песен, – сказал Митя, – написано treu, и мне так нравится больше.

Я заглянул в книжку. Действительно. То есть получается:

– О ель, о ель,

Как верны (тебе) твои листья.

– Но, – сказал Митя, – у ёлки не листья, а иголки, и надо петь Nadeln или Stachel[32].

– Ну только не Stachel, – сказал я.

– Почему? – спросил он. – Stachel – это же тоже иголки.

– У ежа – да, но не у ёлки.

Митя подумал и согласился, что он будет петь Nadeln.

– Но надо петь Blätter, – сказал я.

– Почему?

– Потому, – вмешалась Людмила, – что из песни слов не выкинешь.

Этот аргумент показался Мите убедительным. С одним условием:

– А, понимаю. Все листья падают осенью, а листья-иголочки нет, они остаются на ёлке, потому что они ей верные. Как верный друг. Поэтому я и пою treu, а не grün.

Убедил!

Я с небывалой гордостью подумал: Митя чувствует слово. Возможно, пойдёт, как говорится, по нашим стопам? Не сын, так внук?

Сын – спец по технической части, электронщик.

Он у нас долго учился. В Берлине не захотел, в Магдебург уехал. Мы к нему наезжали. Если точнее, это Людмила на него наезжала. Его друг диплом защищал, Людмила радовалась, поздравляла, а сын в сторонке стоял.

– Антон? – удивилась она.

Он что-то буркнул, она начала дальше выспрашивать, он ощетинился, она, естественно, не отступала, он сдался и всё выложил. Запустил учёбу, зачёты и госэкзамены не сдал, ещё год ему нужен, чтобы диплом получить. Или два…

– Понятно, – сказала она. – Здесь это так – контроля никакого, как в наших вузах, за студентами нет, учись не хочу, хоть лет десять живи «вечным студентом».

– И что? – спросил он.

– А то, – сказала она и вынудила сына составить план, распорядок, график, чтобы со всеми «хвостами» в самое короткое время разделаться.

Я бы так не смог. Я бы всё пустил на самотёк. Он – взрослый парень, сам во всём разберётся. Но Людмила – русская мать, готова сынка за ручку по жизни вести. Сынок воспротивился:

– Почему я всегда, всегда должен тебе подчиняться? Почему ты всё, всё решаешь за меня?

Она отрезала:

– Не всё. Этот институт ты сам выбрал. Четыре года учился. Получишь диплом и делай что хочешь.

У Антона иногда бывает такое лицо… что лучше не смотреть.

Поздней ночью мать и сын всё же договорились.

Я был тогда на стороне сына. Я его молча поддерживал. Я абсолютно против всякого принуждения.

И, кстати, это я настоял, чтобы мы перевели на его счёт пару тысяч, чтобы он не чувствовал себя, хотя бы в материальном плане, зависимым от нас.

Должен сказать, что сын все договорённости выполнил. Защитился, начал работать в Потсдаме. И я там работал, но мы всё реже пересекались. Как-то раз я ему позвонил, он буркнул что-то вроде: ты меня везде достанешь!

Я отключился. В смысле, телефон выключил. Через неделю, другую он позвонил, спросил, почему мы ему не звоним и как дела, как мама и Астрид? Я рассказал, и слово за слово выяснилось, что он сидит на мели.

Прав один мой коллега, он армянин: «Если дети не звонят, значит, у них всё хорошо. А как проблемы, они объявляются».

Сын на это сказал, что ему вовсе не хочется у меня денег просить, он обойдётся. Я сказал, что и мне не хочется их давать, потому что он заявит, как однажды уже заявил, что мы от него откупаемся.

Поговорили мы с ним в таком духе часа два, с перерывами, и обнаружилось, он взял кредит. На много тысяч. Я своим ушам не поверил. Он пожаловался, что вот, зарплата у него аховая, ни на что не хватает, я съязвил: «Ты же один, семеро по лавкам у тебя не сидят, да и старики-родители тоже как-то без тебя управляются».

Он хмыкнул: «Когда я неделю сейчас у стариков своей подружки провёл, я просто мечтал, чтобы мне скорей стукнуло 67, и я вышел на пенсию, чтобы дом, сад и собачка были в наличии, чтобы всё, всё, работа, безденежье было уже позади». Я спросил, а почему у него язык заплетается, он сказал, что коли выпьешь на голодный желудок три бокала вина, так и… но не станет же он отказываться, если его угощают. Я спросил, есть ли у него хоть пара монет, чтобы до нас доехать? Да, сказал, есть, но не сегодня, а лучше завтра, и не он приедет, а я к нему.

Я приехал. Поглядел на комнату, которую он снимал у родителей подружки. У неё имя такое интересное было: Хедвиг. (Означает предрасположенность к жизни подвижницы. Способна на жертву, даже не ради какой-то высокой цели, а просто потому, что «может себе это позволить». Отдать любимую игрушку. Отказаться от личного счастья ради счастья другого).

– Ну что, – сказал я, – давай Авгиевы конюшни разгребать. Начнём с тех тысяч, которые мы с матерью перевели на твой счёт.

– Ты теперь всю жизнь будешь про них вспоминать?

– Не увиливай от ответа.

– Хм. Растренькал.

– Ты говоришь без капли сожаления. Но это не какое-то там наследство от богатой тётки из Америки, это заработанные нами…

– Аппарат купил, за копии заплатил, за еду на всех, это нормально, за три четверти года такую сумму потратить.

– За четыре месяца.

– За четыре? Хм.

– Ты не признаешь своих ошибок?

– Нет. Неохотно. Что мне теперь, всю жизнь…

– Ты бы хоть раз сказал: «Извини, пап, дерьмово получилось».

– Мне это не приходило в голову. Но если так, извини.

– А я приехал не для того, чтобы извинения выпрашивать. Итак, тех тысяч больше нет. А эти, которые ты взял в кредит? За них же проценты нужно платить.

– Мне хотелось погреться. Мы с Хедвиг летали на Канарские острова.

– На Кана…?!

– Да, два раза. И два раза во Францию.

– Погреться и в Греции можно было бы. Дешевле.

Выражение его лица было красноречивым – глупости говорю.

Я спросил, и что же он хочет?

Ничего, сказал. Он был на защите у одноклассника, подумал, может, стипендию получить, диссертацию писать?

Я спросил, сколько книг он после защиты диплома не читал? А дисс – это же из библиотек не вылазить. Да, сказал сын, хорошо бы сносную фирму найти, не с таким долбаным шефом, как его нынешний. Я сказал, что везде будет какой-нибудь шеф, и, может, если ему материальная сторона так важна, сменить профессию? На такую, где он мог бы достаточно зарабатывать. Тогда и домик к шестидесяти семи сумеет купить. И садик с собачкой. Только вот…

– Что только вот?

– А вдруг спохватишься, что ещё не жил, и начнёшь навёрстывать.

У сынка склонность к мещанству всегда была. И потом, ему же хотелось быть, как все. Ну и стал. Я спросил:

– И какие выводы ты сделал?

– Ну… нужно работать, чтобы с долгами расплатиться.

Долг за Bafög[33] – тоже много тысяч. У нас, конечно, таких денег нет. Сын сказал, что он сам будет расплачиваться, просто так получилось, что машина, квартира (комната) и прочее «съели» его деньги на конто. Что теперь он будет жить скромно – без поездок и удовольствий… слёзы на глазах выступили. Я спросил:

– Каких удовольствий?

– Ну… присущих, как мама говорит, «золотой молодежи».

Я попросил рассказать о них поподробнее. Он объяснил, употребляя незнакомые мне термины, что удовольствия, «присущие золотой молодёжи» – это так называемая организация досуга: водные лыжи, клубы, центры какие-то.

– И среди всех этих удовольствий времени не нашлось на нас?

Жалко получилось. Не хотел я такой жалкий вопрос задавать.

– Ты имеешь ввиду последние восемь месяцев?

– Нет, последние три года.

– Хм. Чаю, пап?

– Нет, я пошёл.

– Как? Почему?

– А что ещё делать… Семьсот евро вот, на стол тебе положил.

– Спасибо.

Я вышел.

Стоял на остановке, ждал трамвая.

Он прибегает. Обнимает, льёт слёзы:

– Затянувшееся детство, да?

Пришёл трамвай.

– Я поехал, Антон.

– Да, пап. Маме не говори.

– Не скажу.

Но почему я об этом вспомнил.

Сейчас у нас всё хорошо. Антон и Юля друг в друге души не чают.

А мы – в них!

Звонок. Я пошёл открывать.

– Дорогие родители, – объявил сын, входя, – позвольте представить вам мою новую жену!

Я врос в пол.

Людмила

И я вросла. Со стремительной скоростью, как перед смертью (Митьку отнимут), пронеслись видения прошлого, все эти Анчи, Луизы, Эльки и кто там у него ещё был.

Не мог времени другого найти, чтобы пассию очередную к нам привести.

Аксель

Антон широко распахнул дверь и…

– Юлечка! – вскричала Людмила и бросилась к ней, это была она, наша Юля, в новых очках, с новой причёской, в новом платье, приталенном, она похудела. – Какая красавица! – причитала Людмила, обнимала её, целовала, сына к себе прижимала, смеялась: – Шутник! Шутник! Ах, шалопай! Какой ты у нас шалопай!

– Юля, – выдавил я. – Тебя не узнать. Очки тебе идут. – Я расцеловал нашу дорогую невестку, нашего любимого сына и, заверяя их, что розыгрыш удался, пошёл надевать бабочку. Я всегда на рождество бабочку надеваю, подарок сестры.

А вот и она!

Тоже нарядная, тоже красивая, наша дорогая любимая Астрид! С полными сумками сладостей и подарков – как всегда! Моя сказочная фея из детства!

Я передохнул, огляделся – да, всё, всё, как всегда!

Мы собрались в гостиной, погасили свет.

– Огоньки, зажгитесь! – вскричал Митя, нажал на кнопку, и вспыхнули все гирлянды на ёлке, на окнах и на балконе.

Он попросил нас садиться, поклонился и, теребя бабочку на шейке, запел:

– О Tannenbau, о Tannenbau, Wie treu sind deine Blätter!

Меня захлестнула любовь. Я думал, что мы каждый день совершаем преступление, потому что не говорим друг другу (мы все) добрые слова, не выражаем нашу любовь словами, думая, что другие и так обо всём догадываются.

– Дети! Сестра! Жена! Я хочу вам сказать, как я вас люблю, как я вас уважаю и восхищаюсь вами! Вам всё интересно, с вами можно всем поделиться, вы всегда рядом, вы верные, красивые, добрые, умные.

– А я? – Губёшки у Мити задрожали.

– Митя! И ты верный, умный, добрый…

– Красивый.

– Как ясное солнышко! Гусь! Наш гусь! – я кинулся на кухню.

Людмила

– А мы вас! – первой опомнилась Юля, кинулась следом, остальные за ней, мы набились на кухне, славили Акселя, гуся, Митю, естественно, ведь он помогал, а я другими глазами смотрела на Юлю. Если бы не Юдин порыв, грустно бы было, Аксель так о любви говорил, а мы ему не ответили, не вскричали: а мы-то! а мы-то как любим тебя, какой ты у нас верный, красивый, добрый, умный. Нас его признание скорее ошеломило. Или только меня. Всё равно что немой вдруг заговорил.

Чудесный праздник у нас получился, весело было, бесшабашно, подаркам, как дети радовались, Юля нам диско-лампочку подарила, Антон вкрутил, и по всей комнате понеслись разноцветные пятна, музыку поставили, отплясывали, хохотали, гуся до косточек обглодали, начинку, клёцки и красную капусту умяли, каким-то поразительным вином запивали.

– Что, мам, рада? – спросил сынуля.

– Очень!!!

Сынуля у меня не похож на отца – кряжистый, круглолицый, нос вздёрнутый, добрейшие карие глаза «с поволокой», трогательно приподнятые на переносице густые брови. Длинные ресницы. Щетина. Густые поросли в разрезе свитера.

Безмятежная улыбка. Чувственные губы.

Ноги – отцовские, короче туловища.

Счастливый я человек. Сынуля у меня. С чувственной оленьей улыбкой. Если олень может быть чувственным и улыбчивым.

Глупости, да, но ощущение такое – улыбчивый плюшевый олень, конечно, безрогий. Юля их не наставляет, любит – по всему чувствуется. Да и некогда ей, она трудоголик, профессию обожает, а профессия трудная – психолог-советник по подбору кадров. На крупные фирмы работает.

Она тоже вся кругленькая, уютная, улыбчивая, непонятно, в кого Митька у нас такой серьёзный мужик. Всё требовал, чтобы ему инструкцию к игре прочитали, какой-то насос к какому-то бассейну приделали.

– Да ни за что! – я наотрез отказалась, но Астрид, слава богу, заинтересовалась всей этой сложной конструкцией.

Ей вообще всё интересно, она любознательная, часами может слушать другого, люди к ней тянутся. Открытая. Сильная. Мужа потеряла и так нелепо. После вечеринки, все уже разъехались, он подошёл к торшеру, хотел подкрутить лампу, лампа мигала, он хотел лампу подкрутить, не заметил, что босыми ногами встал в лужу – вино пролилось из бутылки. И…

Назавтра все звонят поблагодарить за отменную еду, напитки, а она…

Годами потом не прикасалась к кистям. Бродила по улицам, по барахолкам, собирала хлам, однажды хлам сложился в поразительную композицию.

Так она, забросив живопись, стала инсталятором. Её «скульптуры» – проникновенные, неожиданные, без трагизма, с юмором.

Очень меня трогают.

Аксель

Митя проснулся первым, забрался к нам, выдохнул:

– Как хорошо было… столько подарков…

– Да… – пробормотала Людмила. – А сколько красивых пакетов, бантиков, обрывков обёрточной бумаги не только в гостиной, по всей квартире валяется… Про кухню, про грязные кастрюли, сковородки, чашки-плошки и думать не хочется, – она закрыла глаза. – Дайте поспать, а?

Я приложил палец к губам:

– Т-с-с!

Мы на цыпочках вышли из комнаты, затворили дверь, побрели кашу варить.

И… ой-ё-ёй, какой сюрприз там нас ожидал! Кастрюли помыты, тарелки, бокалы, ложки, вилки, ножи заботливо в посудомойку составлены.

Это кто же так постарался? Юля? Антон? Когда успели? А, когда я Астрид пошёл провожать.

Я включил радио.

– Т-с-с! – прошептал Митя. – Люся спит.

Я сделал потише.

Авиакатастрофа. Разбился Ту-154 под Сочи. На борту 92 человека – 84 пассажира и 8 членов экипажа. Ансамбль Александрова, доктор Лиза, журналисты…

Мы выбрались из дома, пошли по пустынным улицам.

Колокола в кирхе зазвонили. Мы вошли. Нам вручили библии. Народу было непривычно много. У алтаря – ясли с Марией, младенцем, Иосифом. Рядом – ёлка. Священник начал рождественскую службу. Митя слушал. Когда надо было, серьёзно смотрел в библию, будто умеет читать, повторял слова молитвы.

Мы вставали, молились, садились, слушали проповедь.

Под конец запели «О Tannenbaum».

Я и забыл (давно здесь не был), что эту детскую песенку, в церкви поют.

Священник направился к выходу, там он напутствовал прихожан, каждого прихожанина. Многие плакали.

У меня тоже глаза были на мокром месте, я украдкой их вытирал, не хотел Митю волновать, у мальца – радостный праздник, а у нас…

Я отвёл Митю к Антону и Юле, они только встали, радио ещё не включали, и я не стал ничего говорить, сами скоро узнают… Они собирались к Юдиным родителям на рождественский праздник.

Я побрёл домой. Мне всех было мучительно жаль.

Людмила ещё не вставала.

Я убрал в гостиной, вытряхнул скатерть, постелил новую, снова к жене заглянул. Она тяжело дышала, лицо горело, её знобило. Я дал ей выпить аспирин, накрыл вторым одеялом, спустился к соседу на первом этаже, он врач. Тут же пошёл со мной. Осмотрел Людмилу, сказал, это гриппозная инфекция, выписал рецепт, я сломя голову понёсся в ближайшую дежурную аптеку, а Людмиле становилось всё хуже.

И всё холодней – ухнуло отопление во всём доме. По неизвестной причине. Которую в праздники так и так нельзя было найти.

Два дня мы жутко мёрзли. Я нырял к жене под одеяло, чтобы согреть и согреться, от неё, как от печки, жар шёл. Знобило. Температура 39.

Меня охватила паника. Решил, что завтра же с утра устрою разнос всем коммунальным службам.

Позвонил в дверь соседа. Хорст был в свитере, шапке, толстых носках и сходу меня успокоил. Отопление только что починили – благодаря председателю нашего домового комитета, чья дочь, на наше счастье, живёт в нашем доме. Если бы не жила – кранты нам! Не пришёл бы мастер – и когда! На второй день рождества! Он пришёл, обнаружил причину – дело было в каком-то вентиле, в какой-то маленькой детали, но на складе вентиля нет, так как теперь вообще нет складов, надо заказывать и ждать. И ждали бы у моря погоды, если бы не дочь председателя, живущая в нашем доме. Он всё организовал, вентиль срочно доставили, на место поставили, и теперь всё в порядке! Скоро снова будет тепло.

Отличная новость! А то я, как осиновый лист дрожал, когда выходил на кухню чай жене заварить, бульон приготовить.

Я снова забрался к ней под одеяло.

– Ты… – пробормотала она. – Ты, а я… ты мой самый близкий человек, а я твой… Ты просто меня обними, просто пойми…

Я обнял её, она по-детски вздохнула, затихла.

Январь 2017

Аксель

– Люся, ты осторожно иди, – переживал Митя, – не спеши, а то температура поднимется.

Я был против этой прогулки, но большинством голосов (два против моего одного) решили, что подышать свежим воздухом обязательно нужно, а потом Митя снова станет «Люсю лечить».

Мы добрались до «Дуба кайзера», и Митя спросил, почему он так называется? Я заглянул в телефон (сам не знал) и рассказал: дуб посадили в 1879 году к дню рождения (82) Вильгельма I и к его золотой свадьбе с Августой.

Раньше здесь была площадь под названием «Рондель», а сейчас это оживлённый перекрёсток без названия.

В 1883 дубок пришлось заменить – его сильно повредили противники закона о социалистах, принятого канцлером Бисмарком.

В 2004 у дуба был юбилей – «за свои 125 лет он пережил две войны и берлинское уличное движение» (цитата).

Но «юбиляру» было только 121 год, ведь он был высажен спустя 4 года после первого.

Франц Фридрих принц фон Пруссия сделал подарок дубу – памятную табличку из меди и и столбик с историческим названием улицы: «Kaisereiche».

Митя вздохнул мечтательно:

– Когда же у меня будет мой телефон…

Мы свернули на тихую улочку, и у него возникло ещё одно желание:

– Хочу купить дом.

Я напомнил, что он уже получил к рождеству большую коробку «Лего» и может строить, что хочет.

Митя серьёзно-сосредоточенно на меня посмотрел:

– Ты не понял. Не игрушечный, настоящий дом.

Благие намерения… как у Антона. Дом, садик, сторожевая собачка. Я обозначил ближайшие и отдалённые цели:

– Вырастешь, выучишься, начнёшь зарабатывать и купишь.

– И ты, и Люся со мной будете жить. Все вместе.

Голубая мечта… я не нашёл, что возразить. Всё лучше, чем доживать свой век в Доме для престарелых.

Вскоре Митя нашёл свой дом:

– Этот купим.

Ничего себе такой дом, двухэтажный, уютный. С палисадником. Вполне даже ничего. Заведём кошку, собаку. Мы, старики, внизу будем жить, дети – наверху, Митя…

– Ой, нет, – Людмила разбила наши мечты. Камня на камне не оставила от нашей крепости. Мой дом – моя крепость. Синонимы: прочность. Нерушимость. Непоколебимость наших семейных уз. Узы – цепи, канаты, верёвки, нити. У кого что.

– Почему? – спросил Митя.

– Да, почему? – спросил я. Почему мы с Митей – за, а она – против? А?

– Столько забот. То крышу чинить, то фасад красить. И бояться, что воры залезут.

– Воры! – вскричал Митя. – Я их поймаю и – палкой, палкой!

Нам на днях позвонили, сообщили, что к подруге-певице залезли воры, украли ноутбук со всеми фотографиями… украшения фамильные и концертные… Митю история потрясла. Он теперь только и говорит, что поймает воров и палкой их, палкой!

Людмила вынула из кармана пакет с сухарями:

– Пойдём коз покормим, давно к ним не заглядывали.

– Да, к ним, к ним, – воспрянул Митя и забеспокоился: – Они мне обрадуются? Они меня не забыли?

Не забыли. Били копытами по забору, требуя хлебца!

Я показал на табличку:

– Нельзя животных хлебом кормить.

– А мы с Люсей всегда кормим, – возразил Митя с нажимом. И не только коз, но и кроликов покормил сухарями. Они, к моему крайнему удивлению, грызли сухари. Кролики! Сухари грызли. А крошки бросил курам и уткам.

Дети любят этот живой уголок. Его устроили во дворе Дома сеньоров. Кто-то добрый устроил – старики и старушки могли не только на живность глазеть, но и с малышами сообщаться. А малыши – с ними. Связь поколений. Постепенно утрачиваемая.

Всё постепенно утрачивается.

Не постепенно, стремительно!

Да, Людмила права, какой, к чертям, дом, когда всё так шатко?! Евросоюз трещит по швам, а с ним и наши евры. Мы и так половину потеряли, когда наши надежные марки на евры меняли. Ещё доживём до того, что наши счета совсем обнулятся. Бездомными станем. С беженцами за пособием в очередь встанем. Но если средства на пособия иссякнут, то и поток беженцев схлынет? Он и так может схлынуть, если перемирие состоится. Перемирие в Сирии якобы началось в полночь на 30 декабря. Сирийская армия и вооружённая оппозиция сумели договориться?

Берлинские полицейские получили в новогоднюю ночь автоматы.

Парни-беженцы подожгли спящего бездомного.

А так ночь прошла спокойно. Мы с балкона смотрели на салют.

Нужно подключать Катар, Ирак, Иорданию, сказал Лавров. Эрдоган с Путиным добились размежевания группировок.

5 лет войны.

Обама на прощание пытается протащить свои санкции против России из-за кибератак. Муть какую-то говорил: «Не понимаю, почему многие даже в наших кругах поддерживают Путина. Он не наш, он не из наших кругов». Выслал российских дипломатов.

А мы в страхе сидим: что будет?

– Но когда же, когда, – спросил Митя, – выпадет снег?!

Жаль мне мальчонку. В каком мире жить предстоит.

А снег выпал седьмого. И поехали мы с Митей по заснеженным просторам земли Бранденбург. Видели… гусей! Гуси с югов возвращаются!! В январе? Чуют, что весна будет ранняя?

Или только сейчас на юга полетели?

Или вообще никуда не улетают?

Ничего не смыслю в орнитологии.

Заехали в Парец, там Митя вдосталь навалялся в сугробах парка перед дворцом. Стемнело, зажглись огоньки на ёлке перед церковкой, освещение праздничное зажглось и у ресторанчика готического.

Так, может, всё ещё обойдётся?

Я, как тот воробей:

Жил-был однажды серый воробей,

который высоко-высоко на крыше сидел,

а внизу уже долго-долго сторожила его киска.

Тут сказал себе воробушек лихо:

«Уж кого, кого, а меня каналья не перехитрит!»

Бум-бух, прилетел ястреб и прихватил оптимиста.

Так может со всеми случиться,

кто верит, одни они умные.

Нельзя только вниз пялиться,

надо и наверх хоть изредка взглядывать[34].

То-то и оно! Надо, надо наверх взглядывать!

Я взглядывал.

Ездил на работу, возвращался домой, Людмила выздоравливала, читала, спала. Дни текли, похожие один на другой. По вечерам дети заходили.

Снег выпал.

Выброшенные ёлки стояли в снегу. Бедные ёлки. Зачем их покупают, если сразу после рождества выкидывать начали? Общество потребления. Я ждал автобуса на перекрёстке «Дуб кайзера». Раннее утро. Уже светло в это время, не то что месяц назад.

Автобус подъехал, я поднялся наверх. А наша ёлка ещё стоит, до старого нового года будет стоять. Как, наверное, у всех русских. Они переняли эту старо-германскую традицию по указу Петра и верны ей. С ёлки уже все иголки осыпались, но остов до 13-ого января будет стоять. Нарядно украшенный, в огоньках. А берлинцы уже на второй день рождества избавляются от зелёных пышных красавиц. Даже слоган появился, не вспомню дословно, «берлинец, не любишь ёлку, не ставь».

Любишь, не любишь, кто об этом думает.

Сейчас все только о Трампе думают. В университете только о нём говорят. О конце мира.

Я вышел. У меня библиотечный день. Удивлялся, сильно удивлялся, что по центру ещё бродят туристы. Весь центр перерыт, перегорожен уже много лет. Не центр, а вечная стройка. Сплошной долгострой.

Я шёл мимо будущего дворца (решили бывший городской дворец восстановить), мимо будущей академии Шинкеля, а возле его церкви (не будущей, церковь сохранилась во время войны и во времена ГДР) остановился как вкопанный. Я об этом читал, но не подозревал о масштабах катастрофы: в десяти метрах от церкви по обе её стороны возводились элитные жилые дома… Эти здания не только закрывали вид, что само по себе уже преступление, но и грозили непоправимыми разрушениями памятника. Церковь трещала по всем швам. Не в фигуральном, прямом смысле.

Может мне это кто-нибудь объяснить? Там возводят дворец, повреждённый во время войны и уничтоженный во времена ГДР, а здесь приводят в негодность чудом сохранившуюся церковь, памятник архитектуры, произведение великого Шинкеля!

Не понимаю.

Рядом остановилась пожилая женщина – тоже не понимала.

– А раньше!.. – начала. Я вежливо слушал. Про времена ГДР, как всё тогда было лучше. – Страха не было. Мы не боялись завтрашнего дня. Работа была, квартира, денег не было, занимали.

Я невежливо взглянул на часы, она замолчала, мы попрощались.

Снег – я извинился сам перед собой за тривиальное сравнение – накрыл белым саваном город.

Пусть тривиально, но – точно.

Я и забыл, зачем шёл в библиотеку.

Да ни зачем. Просто порыться хотел. Просто побыть среди книг. Побродить по залам. Когда писал диссертацию, не вылазил отсюда.

Нет, нет, я не впал в ностальгию по юности и, как та женщина, по ГДР. У меня не было «остальгии»[35]. Это слово теперь всё чаще встречается. Всё больше восточных немцев тоскуют по социалистическому прошлому.

А я, вспоминая про юность, думал о шестидесятых, о движении хиппи, веночках-цветочках, о свободной любви. В высшем, разумеется, смысле слова. Но никогда не задумывался о «старшем брате» – о СССР, где в то же время была оттепель. Всплеск молодых сил, расцвет в искусствах, свобода, лёгкость – и сколько великих имён!

Как-то заговорили с Людмилой об этом и… разошлись во мнениях. Она «моего энтузиазма» не разделяла. В её воспоминании о той великой эпохе (расцвет, выброс энергии, достижения) остались только… треугольные столики и массивные тумбочки на хлипких скошенных ножках. И ощущение неустойчивости, чего-то временного, что потом и превратилось в «эпоху застоя» при Брежневе.

Спрашивается, кто же из нас оптимист?

Пришёл оптимист на кладбище, а там одни плюсы,

И ничуть не смешно.

Я поддержал себя другими картинками – яркими! Девушки в юбках колокольчиками!.. Их, кажется, сменили маленькие платьица трапецией. Короткие. Мини. Умопомрачительные мини!

Помню свою одноклассницу, мы вернулись после зимних каникул. Холод, помню, был страшный. А она – в коротенькой, в супер-коротенькой юбочке, ноги… раньше лично я не замечал, что у неё широченные бёдра и ноги в обхвате капроновых чулок (моими ладонями бы не обхватить) все 30 см диаметром. И – на платформах. 15 см высотой.

Впечатляло.

А какие, интересно, впечатления останутся у моих студентов от нашего нынешнего времени? И как, интересно, это время потом назовут?

Меркель-изм, ха, ха. Всё-таки первая женщина-канцлер. И сколько лет уже правит. Восемь долгих лет. И снова выставляет свою кандидатуру.

В прошлую субботу, когда дети были у нас, разговор крутился вокруг Трампа («трампизм» – конец света?), А Людмила спросила Юлю про Меркель. Юля ответила, что очень хорошо к ней относится, ведь она спасительница, защитница, отвела беду с кризисом и прочее.

– А что с беженцами?

– Мы должны им помогать. За свои ошибки она извинилась, мы её извинения приняли.

Да… мы верные люди.

Антон налил нам вина, мы русское рождество отмечали, выпили по бокалу, другому, Юля рассказала про свою работу, она форменная молчунья, тушуется в нашем обществе, побаивается, но не меня, а Людмилу с её дотошностью. Я-то у неё ничего не выпытывал, просто слушал, любовался её гладким круглым лицом, наивной улыбкой, прядкой волос, которая падала на румяную щёку в пушке, Юля её то и дело заправляла за ухо с простенькой серёжкой, прядка цеплялась за камушек, какое-то время оставалась на месте и снова оказывалась на щеке.

– …мы на работе едва за стол помещались…

– Кто, – спросила Людмила, – «мы»?

– Я и Митя, – ответила Юля, – из-за живота клавиатуру толком не видела, и декретные шли, но мочи не было дома сидеть, столько работы…

Юля дальше рассказывала, смеялась, хохотала, хорошо было. Очень легко было. Я потом всё повторял, как мне вечер понравился, всё понравилось, особенно Юля, я ей так и сказал:

– Ты сегодня мне особенно понравилась!

А они, вернувшись домой, как Юля потом рассказала, веселились до шести утра:

– Что-то вздумали танцевать, у меня до сих пор бока болят от всех «па», которые мы выделывали.

Очень хорошая мама у Мити, очень!

– Юля замечательно управляется с Митей, – сказал я Людмиле, – сколько я за ними наблюдаю, замечательно. Лучше, чем ты.

Людмила оторвалась от книжки:

– Юля – мама, ей сам бог велел лучше управляться с сыном, чем бабушка.

Ну да, да, я пожалел, что не удержался от колкости.

Она закрыла книжку, спросила:

– Сколько тебе было лет, когда твоя сестра уехала?

– Девять. А что?

– Подумала, как ты по ней скучал.

Да, очень. Но ей исполнилось девятнадцать, ей было уже не до меня. Они там, за Стеной, хипповали, всё отвергали, кроме социальной справедливости, которая торжествовала в великом Советском Союзе, я даже учиться поехал туда, я выучил русский, и чем всё закончилось? Торжеством общества потребления.

– Что?

Ничего.

Я вообще уже ничего не знаю, не понимаю.

Никому не доверяю.

Да, это вопрос: почему сестра и её подруга Джени думают, как Людмила, а я думаю, как я?

Ещё один вопрос: почему Людмила не думает, как я думаю?

Мы – противники?

А что делают противники? Воюют, или договариваются.

О временном перемирии?

Мрак.

Полный мрак.

Плыву по течению, что будет, то будет.

Я – верующий, утративший веру.

И она, она мне говорит:

– Так нельзя. «Все лгут», «никому нельзя верить», «всё – дерьмо». Я так не могу.

А я, я могу?!

– Нет, – повторяет она, – так нельзя. Надо что-то делать.

– Что, например?

– Не знаю! Пойди в церковь, обратись к Богу.

Пошёл! Но не обратился! Ха-ха-ха. Нашла выход из положения.

А как просто всё было! Жили себе, жили, всё было в норме, была нормальная жена, не завёрнутая ни на чём, нормальная женщина, весёлая, умная, красивая – была, а сейчас вдруг неожиданно выяснилось, что она русская.

– Ну, сказанул. А то ты раньше не замечал, что я русская?

Замечал! Но мне это не мешало!

– Не мешало? Ах. Ну расскажи, расскажи, что же тебе не мешало?

Да ничего! Ничего не мешало! А теперь одна политика на уме! Ни о чём другом думать не может!

– Могу. Я, например, думаю о причёске. Сменить мне причёску?

– Зачем?

– Чтобы тебе понравиться.

– Ты и так мне нравишься.

– И всё же сменю. И ты смени.

– Что?

– Причёску. Ты с длинными волосами был привлекательней. Твои густые пшеничные волосы… драные джинсы. Горящий взгляд. – Людмила отыскала старую фотографию.

– Мне здесь пятнадцать. 1968 год.

– Мне было одиннадцать. Я видела таких мальчиков на море.

– Где?

– В Гурзуфе.

– Ты в свои одиннадцать уже на мальчиков заглядывалась?

– Выходит, что да.

– А Гурзуф, это, конечно, в Крыму?

– Да.

– Где же ещё!

Она, взглянув на меня, попросила:

– Только не начинай, пожалуйста, всё сначала.

Молчу!

Нем как рыба!

В оттяпанном Крыму!

Она прикусила губу.

Снова крик, снова шум. Я устал!!

Длинные волосы, драные джинсы, горящий взгляд.

Этот 1968 год – предзнаменовал что?

Погружение общества в мир потребления.

И она мне советует обратиться к Богу!!

Людмила

Настино интервью по радио мне понравилось. Всем понравилось, я всем сообщила. Мои родные и друзья тоже послушали – по интернету, им «очень-при-очень понравилось!» Журналист вёл разговор легко и непринуждённо, вот что значит профессиональная выучка. Я с ним познакомилась три года назад, он был зажатый. Я его в лоб спросила:

– Ты за кого?

– Журналист должен нейтралитет соблюдать.

Мы тогда так надеялись на перемирие.

Бабье лето было. Солнце. А на Украине кровь льётся. Как такое возможно в XXI веке? В центре Европы!!

– Я никому больше не верю, – сказал журналист. – Мне страшно. Там такое творится. А если Путин совершит ошибку, сорвётся?

– Не совершит. Будем надеяться. Он трезвый, рациональный политик.

– Будем надеяться.

Будем. Я убеждала себя, что страшнее, чем уже было, ничего не случится. А «перемирие» продолжалось полным ходом – продолжались обстрелы, гибли люди.

Разговорились мы с одной женщиной. Она родом из Донецка, здесь замужем, в конце октября должен был родиться третий ребёнок.

Донецк пережил очередную ночь ожесточённого перемирия. В полночь был нанесён мощный удар. Над аэропортом валил густой дым. В Куйбышевском районе пропало электричество.

Дети вернулись из отпуска, усадили нас перед компьютером, показывали фотографии, в подробностях знакомили нас с жизнью в Тоскане, с ослицей по имени Изольда, с мышами в мышеловке, жабой, которая сидела… под столом на террасе, и когда Юля попыталась её оттуда прогнать, она… эта жаба… упиралась!

В таких лоскутных воспоминаниях текли мои зимние дни. Я прилежно исполняла все предписания (жена, выпей куриный бульон! прими антибиотик! съешь хотя бы сухарик), старалась быть милой, покладистой, но сегодня я была тихо счастлива, что закончилось наконец моё затворничество.

Сегодня мой первый выход в свет. Я долго красилась, выбирала наряд, в 15.00 вышла из дома, доехала до Бранденбургских ворот, встала в очередь перед российским посольством. Обычно мы могли взять кого-то с собой, но на этот раз пропускали строго по списку. Я думала, это какие-то меры безопасности, но кто-то сказал:

– Да денег нет.

Моя очередь подходила, я отошла на секунду, чтобы выбросить окурок в урну. Слева и справа от входа стояли двое мужчин, один спросил:

– Имя.

Другой сказал:

– Девушка, вообще-то у нас здесь очередь.

– Я стояла! Вот батюшка подтвердит.

Батюшка подтвердил, и меня пропустили «по списку литераторов». Я могла бы взять с собой Акселя, но в этом году мы были без сопровождающих.

Повезло! (Тем более, в такой день – пятница, тринадцатое, – когда нас подстерегают неприятности и неудачи).

Как же там было красиво! Ёлка – высоченная! Возле неё – дед Мороз со Снегурочкой, я сфотографировалась с ними и тотчас разослала всем поздравления со Старым Новым годом.

Краем уха послушала речь посла. Раньше он выступал в актовом зале со сцены, теперь же он стоял среди нас. Демократично устроено. Или, действительно, нет денег. А мне именно так нравилось. Рядом с ёлкой. Перед нами переливался витраж со Спасской башней, от звезды шёл рубиновый свет. Посла сменила председательница «Соотечественников», потом дети выступали, музыканты, танцоры.

В залах слева и справа были накрыты столы. Старожилы ворчали: «Раньше икру подавали! И шампанское». Я таких времён не застала, у меня и так от всего слюнки текли. Пельмени, пирожки, оливье очень вкусный, поросёночек с гречкой, рыба… глаза разбегались, всё хотелось попробовать.

Очень вкусно! Очень красиво! Залы высокие, а люстры!

Ко мне подошла бывшая знакомая. Та, у которой было туристическое бюро, а теперь, за неимением русских туристов, закрылось.

Интересно, что она здесь забыла? Пусть идёт в своё, Украинское посольство.

Да ладно, от нас не убудет. И мы – незлопамятные.

Я представила её своим друзьям.

А они не могли нарадоваться:

– Какое у нас хлебосольное посольство! Как вкусно всё!

Мы вернулись к нашей ёлке. Вокруг рояля собрался народ. К пианисту присоединился аккордеонист, все запели «Подмосковные вечера».

– А теперь «Калинку» давайте!

Мы завели:

– По-о-од сосною, по-о-од зелёной…

Какие-то мужчины скинули пиджаки и в пляс пустились.

Люстры уже погасли, а мы всё веселились.

Последними вышли на улицу. К входу подъехал автобус, в него заходили артисты, мы их благодарили, они из Дрездена к нам приехали.

– Спасибо! Приезжайте ещё!

– И вы к нам приезжайте!

Как мне было хорошо.

Вот и закончились праздники. Будем надеяться, что этот год будет получше. Будем надеяться, мы стали умнее, закалённее, выдержаннее. Будем надеяться, я повторяла как заклинание, будем надеяться.

Я пообещала себе, что не буду цепляться к Акселю. Ну думает он так, как думает, и пусть думает. Мне-то что.

Аксель

Мы с утра размышляли, что будем делать, и решили большинством голосов (Митя был против), что поедем в городок Beskow.

Снег растаял. Хорошо, что хоть дождь не шёл.

Мы пообедали на берегу речки Шпрее – Митя ковырялся в форели, но с аппетитом съел жареную картошку.

Пошли в крепость. Долго разглядывали доспехи рыцаря и платье королевы. Забрались в башню на самый верх. Спустились в подвал, где, как нам сказали, костюмы для карнавала. А это оказалась камера пыток. Жутко.

– Что это? – спрашивал Митя.

– Ммм… кровать.

– А это?

– Ммм… трон.

И повсюду, действительно, костюмы развешены – ведьм, скелетов, колпак на «отрубленной» голове. Я сообразил, что это не карнавальные костюмы, а наряды для Хеллоуина. Какой кровожадный ассортимент. И с каждым годом всё хлеще. А раньше просто весёлые тыквы всех цветов и размеров выставляли.

У Мити был костюм привидения. Они с Людмилой сделали его из старой простыни, вырезали глаза, нос, рот. Митя накинул его на себя и стал летать по квартире:

– Бойтесь, бойтесь меня!

Мы ужасно боялись. В дверь позвонили. Я открыл. Там – женщина с девочкой.

– Здравствуйте, – говорю, – вы, наверное, ошиблись дверью?

– Не ошиблись, – говорит мать сурово, девочка к ней жмётся. – Мы за сладостями. Не дадите, солью ваш порог посыплем.

Ах, вспоминаю, это же одна из присказок Хеллоуина: «Мы хотим сладкого, иначе будет кисло». Что-то в этом роде. Иду за пряниками.

Тут из глубин квартиры вылетает привидение, требует от них сладостей, не то им не поздоровится! Испуганная девочка визжит, несётся по лестнице вниз, мамаша за ней, я за ними, с пряниками, а Митя доволен:

– Здорово я их напугал?

– Здорово, – говорю.

Мы выбрались из крепости, пошли гулять по городу.

Обошли всю городскую стену с недавно отреставрированными башенками.

Обратный путь Митя сладко проспал. Проснулся, когда мы съехали на заправку. Попросил включить музыку. Включили. Митя сообщил:

– Я знаю эту музыку.

Узнал музыку Чайковского из «Щелкунчика».

Я спросил, какие инструменты играли?

– Скрипки.

– А сейчас?

– Флейты.

Хороший слух у мальчугана.

Дома он сел играть на пианино. Я хотел его поучить, но он мягко отклонил моё предложение. Импровизировал.

Закрыл крышку, спросил:

– А завтра мы куда поедем? Давайте в Шпреевальд.

– Там сейчас холодно, сыро.

– А может, там снег.

– Вряд ли.

– А давайте, – предложила Людмила, – не сходя с места, там побываем.

– Как это?

– Фотографии посмотрим.

Митя не купился.

– Ярко, красочно, живо вспомним вслух или молча наши впечатления. Поглядим, у кого их больше.

– У меня!

– Это ещё бабушка надвое сказала.

– Чья бабушка?

– Пословица есть такая – бабушка гадала, да надвое сказала: то ли дождь, то ли снег; то ли будет, то ли нет.

Я включил комп, нашёл фотографии и ярко, красочно, живо вспомнил про солёные огурцы – Шпреевальд славится своими солёными и маринованными огурцами.

А Митя вспомнил, что речка Шпрее, на берегу которой мы сегодня обедали, ещё течёт по Берлину. Она течёт не только по Берлину, но и по лугам, полям, лесам, и один лес, где много-много рукавов речки, называется лес Шпреевальд. Там шёл дождь, и Митя боялся, раз дождь, нас не прокатят на лодке. Но один приятный капитан сказал: «Минут через двадцать поедем». Тогда мы съели по сосиске и по солёному огурцу. Забрались в плоскодонку. Расселись. Ждали, может, кто ещё подойдёт. К счастью капитана, подошли ещё люди.

Я слушал и думал, что Митя неплохой рассказчик.

Я с гордостью думал об этом. И всё реально себе представлял. Митя глядел по сторонам то так, то в бинокль. Он прихватил с собой бинокль и смотрел на птиц – то так, то наоборот, когда бинокль не увеличивает, а уменьшает.

Мы плыли по тихой воде между пойменных лугов, пригибались под мостками, увёртывались от мощных веток с жёлтыми, красными, оранжевыми листьями, заглядывались на сказочные домики, крытые камышом. Фахверковые и кирпичные, и из просмолённых бревен, только не круглых, а квадратных. Вместо коньков на крышах – змеи с коронами. Змей-король – герой здешних сказок. Это земля сербов, все названия здесь на двух языках, на немецком и сербском. По-сербски эти места называются «Biota» – «болота».

Наш капитан сказал, что если сложить все рукава речки и каналы в длину, получится полторы тысячи километров!

К некоторым домам нельзя подъехать на машине, только на лодке. И почту ко всем домам развозят на лодке.

Тем временем распогодилось. Солнце засияло, листья вспыхнули и жёлтым, и красным. Мы выбрались на берег и решили прогуляться до музея. По чавкающей дорожке, по ковру из листьев, среди болот с осокой, камышом, кочками шли.

В музей под открытым небом свезены избушки со всего Шпреевальда. Мы заглянули в первую. Мне пришлось пригнуться – потолки низкие. Прокопчённые – на «чёрной» кухне. В жилой комнате – длинный стол, буфет, прялка, высокая кровать с занавесками, детская кроватка, люлька.

– Вы говорите по-русски? – спросила нас красавица в народном костюме. Она сидела у печки. У пышущей жаром печки. Очевидно, смотрительница. – Я учила русский язык в школе. Но в России ещё не была.

Она рассказала Мите, что здесь, в одной комнате, раньше жили бабушка, дедушка, отец, мать и дети.

– Хорошо им! – сказал Митя. – Я тоже хочу так жить, все вместе. – Он вздохнул. Внимательно оглядел платье красавицы, её кружевной фартук и необычный головной убор с вышивкой.

Нам всё несказанно понравилось.

Следующий дом был побогаче – там уже три поколения не спали вповалку; у молодых – своя спаленка, у стариков – своя. В общей комнате – длинный стол с лавками, стульями, посудная горка, печка, люльки. Кухня – отдельно, с выходом в огород.

– Тыквы! – сказал Митя. – Разнообразные. Эта – как змея длинная. Нет, как король-змей.

Мы прошлись по пристройкам, разглядывая разную утварь, заглянули в свинарник, в курятник, в коровнике стояла… корова. Пластмассовая, с мягким выменем. Её можно было «подоить».

Митя сел на табуреточку, взялся за сосок. Надавил, дёрнул, вода в ведро брызнула. Митя усердно трудился.

Людмила его фотографировала. К ней обратился один приятный мужчина.

– Здравствуйте! – сказал он, немец, по-русски. – Я работал в Советском Союзе. В Тольятти. А вы откуда?

– Я из Кургана. Из Зауралья.

– Да-да, знаю, Урал!

– Восточнее Урала, – принялась объяснять Людмила, – точнее: между Уралом и Западно-Сибирской равниной.

Раскраснелась вся, глаза заблистали, радости сколько, с ней кто-то заговорил!

Я об этом никогда всерьёз не думал: а может ли она нравиться? Может, естественно, раз мне нравится.

Я ей всегда доверял.

Да будь у неё кто, она бы сказала! С её прямотой – не стала бы скрываться, юлить.

Бухнуться на колени, признаться: люблю! Всегда буду любить!

Жутко мне стало. Фильм вспомнился… как же он называется… С Майклом Дугласом и Кэтлин Тернер, они разводились, они – Оливер и Барбара Роуз, фильм называется «Rosenkrieg» («Война роз»?). Оливер не может понять, что происходит, а Барбара его видеть больше не может, её раздражает, как он ест, говорит, ходит.

Какая жуть лезет в голову.

Людмила

Я пошла к Насте. Мы с ней сейчас работали на одного издателя – Настя делала иллюстрации к книжке, которую я переводила. Он цеплялся то ко мне, то к ней, достал нас обеих. Названивал, разглагольствовал, всезнайка такой, семи пядей во лбу. С залысинами. Тощий, злой, горел, можно сказать, на работе. Издательство у него маленькое – он да его секретарша. Расплачивался с нами не из своего кармана – доил спонсоров, которых не он, авторы находили. В такой богатой стране, как Германия, спонсоров днём с огнём не сыщешь.

Да ладно.

Вот, лёгок на помине, звонит:

– Я против надписей на иллюстрациях. Уберите!

– Они вам чем-то мешают?

– Они на русском!

– Автор русский.

– Но книга на немецком!

– И что?

– Немецкий читатель не поймёт, что вы там пишите!

А надписи на рисунках – коротенькие: Это я. Это мама. Это бабушка. Буковки крошечные, в лупу не разглядеть! Эти несчастные буковки вписаны в рамочку, было б, ей богу, о чём говорить.

Буковки соскоблить, конечно, дело плёвое, но зачем потакать мелочным придиркам издателя? И под русской избушкой в снегу, где стоит мальчонка, закутанный до бровей в мамину шаль, вывести: Das bin ich.

И так далее. Всего десять иллюстраций. Про обложку просто молчу. С обложкой он нас совсем доконал. Вместо цвета слоновой кости (или, пожалуйста, старой бумаги) предложил свой – ядовито-лимонный.

Настя наотрез отказалась.

Вот он и бесится. Да плюс ко всему, он считает, что автор (спонсор) Насте переплатил. Со мной же он уважительно разговаривает, цветисто, ведь никто, кроме меня, за такие гроши работать не будет. Хорошего иллюстратора пойди поищи, а нас, переводчиков, пруд пруди.

Хлыщ, одним словом. Но издаёт русских авторов на немецком, честь ему и хвала.

Я набрала его номер. Он сразу взял трубку:

– Людмила! Как поживаете? Что скажете про Трампа? – И сам всё сказал: ужас, кошмар и так далее.

– Да, – протянула я, – наступают бурные времена, и за изменениями нам придётся теперь неусыпно следить, в том числе, и за переменами в отношениях с Россией.

– Вся Германия против Трампа! – И пошёл, и пошёл.

Я поддакивала, да, да, Германии придётся перейти на самостоятельное существование, впервые за всё время Германия критикует Америку. В лице Трампа, естественно, и ему Германия напоминает об европейских ценностях, ведь мы в XXI веке очень беспокоимся, чтобы Америка не пропала, а она не пропадёт, ведь какое протестное движение поднимается, какие демонстрации намечаются, звёзды Голливуда поднялись против избранного президента!

– Но я заболтался, – сказал он наконец. – А вы, надо полагать, из-за книги звоните?

И мы с ним ещё полчаса обсуждали, почему обложка не должна быть ядовито-зелёной (простите, лимонной) и почему русские буковки надо оставить.

– Насчёт обложки согласен, насчёт русских подписей нет. Если они останутся, я обязан их перевести, а то читатели не поймут, будут спрашивать, что тут написано.

– Не будут.

– Почему вы думаете, что не будут?

– Потому что полно иллюстраций с иероглифами, и никто из-за них не дёргается.

– Как вы сказали? – он долго молчал. – Ну что же. Вы меня убедили.

Тут Настя как начала хохотать.

– Иеро… ха-ха… глифы, – выдавила.

– И с обложкой всё улажено. Она будет изысканного цвета проверенной временем старинной бумаги.

– Как… ха-ха-ха… тебе удалось?!

– Ну… Он мужчинка с прибабахом. Любит свои инициативы.

Но, как говорится, все при деле: одни выступают с инициативой, другие ее подхватывают, третьи – хоронят.

На Настю напал новый приступ смеха, я, расслабившись, тоже хихикнула.

Аксель

Я купил в киоске свою газету и полистал Штерн за 19 января. На обложке – Трамп. Белые буквы: император. Жёлтые буквы: как Дональд Трамп хочет изменить мир и почему это так опасно для нас.

На восемнадцатой странице нашёл двухцветную диаграмму. Читателям задавался вопрос:

Сближение между Дональдом Трампом и президентом России Владимиром Путиным скорее хорошо или скорее опасно для мира?

52 % немцев ответили: хорошо!

И только 38 % – опасно.

Завтра инаугурация Трампа.

В университете только и разговоров об этом. А у меня другие заботы, дедовские. Юля позвонила Людмиле, Людмила – мне:

– У Митьки зуб шатается, надо дёргать.

– Как, дедовским способом? (В том смысле, что дед я, мне и дёргать). Нитку привязать, другой конец – к ручке двери, дверь дёрнуть…

– Юля об этом и слышать не хочет. К зубному, говорит, надо ехать. А то новый зуб криво вырастет.

– Хорошо, если я не зубодёр, то какую роль должен сыграть в этом процессе?

– Тебе хиханьки да хаханьки, а Юля в себя придти не может, что время летит, а она не замечает, а у ребёнка уже зуб. Договорись с Матиасом.

Матиас – мой друг, зубной врач.

– Так не делается, – возразил я, – нужно заранее договариваться.

– Хорошо. Позвони Юле и скажи, что ты против.

Я позвонил Матиасу, он мне перезвонил: да, можем приехать.

Я как раз успевал к назначенному времени а) добраться из Потсдама, б) забрать Митю, в) влететь в приёмную.

Мы влетели, и Митя показал себя как стойкий оловянный солдатик. Сел в приёмной, встал, взял детский журнал, листал. Я свой журнал читал.

Ждали, естественно, долго.

Я всё успел вспомнить. Я жутко боялся зубного врача. Но ещё пуще – его бормашину. До сих пор озноб пробивает.

Митю позвали.

Мы пошли в кабинет. А я Мите сказал, что доктор – наш друг, да, Митя его узнал.

Сел в кресло, рот открыл. Матиас осмотрел зубы.

– Хорошие зубки. Ты их чистишь, наверное?

– Да.

– Что будем делать? Дёргать?

– Да.

– Смотри, это ватка, это обезболивающее (охлаждающее, он скал). Понюхай, хорошо пахнет?

– Да.

– Теперь подождём немного. Берём щипчики, смотри, расшатываем зубик, удаляем. Кладём тампон, держишь пятнадцать минут.

Матиас предложил Мите банку с подарками, он выбрал жвачку в виде смешарика.

– Сегодня ночью к тебе Зубная фея придёт, зуб заберёт, – пообещал Матиас.

Митя зажмурился и заревел. Я поспешно заверил:

– А мы не отдадим, мы его спрячем хорошенько.

– Да, спрячем! – Митя зажал в кулаке свой выдранный зуб.

Ватку мы через пятнадцать минут выкинули, позвонили Юле, Митя обстоятельно всё рассказал.

– Классно было.

«Классно» – Митино новое слово.

– А ты знаешь, что такое классно?

– Нет.

– Классно – это…

Митя, мы на скамейке сидели, взял мою голову ладошками:

– Деда, успокойся.

Хотя я нисколько не нервничал.

Мы пришли домой. Митя показал зуб Людмиле, они куда-то его спрятали, чтобы Фея не нашла.

– Ах да, – сказала Людмила, – пока не забыла, Юля попросила, чтобы Митя остался у нас, детский сад завтра будет закрыт – воспитатели бастуют.

– Как, – вскрикнул я, – и они против Трампа?!

Людмила засмеялась:

– Ценю твой юмор.

Я тоже засмеялся, а потом уж узнал, что воспитатели требуют повышения зарплаты.

Людмила

Сегодня Крещение. Два года назад в этот день начались бои. Тяжёлые бои за Донецкий аэропорт. Мы были прикованы к сводкам. «Украина вернёт себе Донбасс и возродит на его территории украинство!» Сволочи.

– Это ваш Путин во всём виноват! – прошипел муж.

– А ваша Меркель? – прошипела я. – Когда война, виноваты политики! Они не имеют права доводить до войны! И раз уж она началась…

– Что, что?

– …люди поднимаются, чтобы защитить свою семью, свой дом, свою землю! Почему вы этого не понимаете?!

Я вылетела из кухни, заперлась у себя и подумала в отчаянии, что нет никого, ни одного человека, который мог бы остановить это безумие.

Мне вспомнились все эти их лживые ток-шоу, бесконечные политические беседы «за круглым столом». Все эти нападки на нас, «искорёженных пропагандой», всё это их «разочарование» нами – мы, оказывается, не такие, как эта группа «Пусси-Райт», мы стадо, слепо следующее за… На любую попытку что-либо объяснить, ответ один. Нет, два: «Это ложь!» и «Это пропаганда».

– Нет, – вопят (и Аксель – в первую очередь!), – Украина должна развиваться по Польской модели, тогда все увидят, что наши ценности ценнее!

Ненавижу всех этих узколобых болтунов! Идеалистов (в самом плохом смысле слова). Вырабатывают какие-то модели и носятся с ними до опупения, ничего не видя вокруг!

– Ты меня достала твоей Украиной!

– Украина не моя! Была да сплыла! Тебя достало, блин, что я русская!

– А тебя – что я немец!

Куда удрать?!

Я успокоилась, огляделась – на балконе сижу, курю. Аксель заботу проявляет:

– Ты же болела, я беспокоюсь!

– Да, да…

– Сколько сигарет ты уже выкурила?

– Вот только не надо о вреде курения.

– Ну прошу тебя.

– Ты иди. Я скоро приду.

Лил дождь, я сидела на балконе под зонтиком, думала: было бы похолоднее, снег бы пошёл.

Утро наконец наступило.

Снежное!

Снег выпал!

Крыши, деревья, газоны, кусты, тротуары, дороги – всё белое!

Белоснежное рождество.

Вчера ещё на балконе сидела, лил дождь, я думала, стало бы холоднее, снег бы пошёл!

И – пожалуйста, вот он!

Митя проснулся, засыпал деда вопросами:

– Фея приходила? Зуб не унесла? Что сказала? Как выглядела? Какие у неё глаза?

Аксель ко мне повернулся:

– Может, ты про фею расскажешь? – И шепнул: – У меня фантазии не хватает.

– Поднапрягись, – шепнула я. – А мне надо завтрак готовить.

Он на работу поехал, а мы в снег вышли. Но Митю не снег, а зуб занимал. Он его в красивую коробочку с надписью Erster Zahn[36] спрятал, а коробочку с собой взял, в карман положил. Из другого кармана вынул мишку с шарфиком, на котором было написано Cola, и задумчиво сообщил:

– Cola, это что любят дети, а им нельзя.

– Да? Почему?

– Мама сказала.

– Ну, раз мама сказала, то так и есть. Давай в снежки поиграем.

– Нет, пойдём в магазин.

– А что нам там надо?

– Cola,

– Э нет, дорогой, раз мама сказала, мы её будем слушать. Да и неохота мне в магазин пилить.

– Тогда на автозаправку, она близко.

Вчера бы ещё я не заморачивалась, купила, раз хочет, но Юля мне выдала новые ЦУ (то не есть, это не пить, голой, когда Митя в ванне ныряет, не ходить, и чтоб Митя один спал, а не с нами). Я отмахнуться хотела: «Да не парься ты!» Но обидно стало, вот ведь как за жабры взяла. В купальнике Митю мыть? Дискуссии разводить: «Митя, ты должен спать один» – «Почему?» – «По кочану».

– Только Антону не говорите… – попросила она.

– Естественно! – Должны же быть у нас наши бабские тайны.

Чок-чок, молчок. Я шёлковой стала. Скрываю, что колючая, как верблюжье одеяло.

По струнке хожу.

Из-за паршивой колы.

– Ладно, пошли.

Мы купили колу, открыли, Митя сделал два глотка, третий не смог:

– Горько… И с газом. Я не люблю с газом.

Я допила колу – не выбрасывать же – и сказала:

– Мне тоже не понравилось. Какой вывод делаем?

– Это не то, что любят все дети, хоть им и можно.

– Глубокая мысль. Даже я бы до такого не додумалась.

Мы насилу дождались, когда придут Настя и Маша, Маша взяла с собой… Щелкунчика. Умрёшь со смеху. Деревянного, пол-метра высотой, Щелкунчика взяла на прогулку, потому что «очень его любит, а он очень любит снег». Митя свой зуб показал. Обстоятельно рассказал про доктора, про фею, которую так и не увидел, хотя не спал, зуб сторожил, чтобы не утащила.

Мы перекусили в кафе, Щелкунчика тоже, естественно, накормили. По дороге домой на качелях покачали, раз «дневной сон». В моём детстве его «тихий час» называли.

И как Митя ни уговаривал, я не поддавалась отменить мой заслуженный «тихий час», а повезёт, так и два, это святое. Полежать, почитать, покоем насладиться по полной.

В субботу у Акселя была встреча с друзьями, а мы с Настей, Машей и Кришаном поехали в лес, где они осенью обычно грибы собирают.

Я (из-за моих габаритов) сидела с Кришаном впереди, а Настя – сзади, между двумя детскими сидениями. Митька и Маша решили, что мы – лисья семья. Дружно тявкали всю дорогу.

Приехали в лес, оставили машину на обочине, пошли хрустеть по снежку вокруг озера.

Кришан рассказал нам невероятную историю.

В начале ноября он приехал сюда один, в этот лес, шёл этой тропинкой, по которой мы шли, но вот здесь, где мы сейчас остановились, он свернул направо, долго шёл по кромке поля и забрёл… в чащу.

– В чащу?! – ахнули мы.

– В чащу! – подтвердил Кришан. – Я не знал, не ожидал, что у нас есть такие места!

И я не знала, не ожидала, что в часе езды от Берлина есть такие леса. Заповедные.

– Иду. Сосны, ели, лес всё гуще становится. Впереди – взгорок, деревья поваленные, мшистые камни в мой рост. Я с трудом забрался туда, мох, бурелом, тишина, камни скальные, и среди них что-то светится. Белым.

– Что?!

– Гриб!

– Гриб?!!

– Гриб-баран! Я наклонился, дотронулся до него… он рассыпался. Как ни бывало. И продолжает светиться!

– Что продолжает светиться?

– Грибной прах.

– Вот это да.

– Я пошёл дальше. В лесу стемнело, сосны, ели – плотно стоят, как в заколдованном лесу. Цвет – только один, холодный зелёный: хвоя, мох. Ни одного листка – ни одного, ни жёлтого, ни красного листка, только этот холодный зелёный цвет. И вижу – светится что-то, тёплым охровым цветом…

– Что, что?

– Гриб-баран.

Дети, хохоча, начали выводить:

– Ко-ко-ко!

А не «бе-е-е», потому что Кришан рассказывал историю по-немецки, а по-немецки гриб называется «Krause Glucke» – «курчавая курица».

Вот дети сейчас и соревновались, кто громче «споёт» – Маша кудахтала, Митя кукарекал. Ну а мы с Настей блеяли, хоть «гриб-баран» и назывался по-научному как-то сложно: «спарассис курчавый».

В воскресенье сын позвонил:

– Мам, как вы там?

– Хорошо, а вы?

– И у нас всё хорошо. Мам, может, не надо сегодня Митю домой приводить? Реветь начнёт. Я утром его заберу и в садик отведу.

– Да, хорошо.

– Ой, мам, спасибо!!!

На ужин у нас был борщ. Митя уплетал его за обе щеки. На десерт – клубника. Митя поковырялся в ягодах и взялся за конфеты. Аксель смотрел недовольно, смотрел, смотрел и высказался:

– Ребёнок ест слишком много сладостей.

Я возразила: только две конфетки.

Он ка-а-ак стукнет по столу миской с клубникой.

Я даже вздрогнула.

А Митя встал, забрал у него миску с клубникой, открыл холодильник, поставил туда. Не сердясь, не пугаясь, не ворча, не делая замечаний, просто – раз Аксель стучит миской по столу, значит, клубники не получит.

Ха, ха.

Есть чему поучиться у внука.

А я-то, я! Почему вспыхиваю как спичка?

Искупала Митю (без купальника), почитала, постирала его вещички – к утру высохнут.

Я подумала: Настя – герой, Маша у них по две недели живёт, а я за три дня вымоталась.

Мне хотелось выспаться – раз. Отвлечься от семейных забот – два. Поработать спокойно – три. Спортом заняться, сесть на диету – я твёрдо решила сбросить килограммы, а то шкаф зазывает: наряжайся! А я ему: так ничего же не налазит! Он мне: выброси всё, купи новое! Да прям, не на ту напал, что есть, то и буду носить.

В понедельник, передав плачущего Митю Антону и пообещав, что в среду я его после садика заберу и мы погуляем, я набрала в магазине йогуртов, творогу, фруктов и овощей (Аксель будет борщ доедать) и вплотную взялась за себя. Голова поначалу, конечно, кружилась от голода, но я не сдавалась и развлекала себя чтением женских журналов в женском фитнесе (fitness от глагола to fit – соответствовать, быть в хорошей форме).

Позвонил папа по скайпу, я как раз педали крутила. Все тренажёры ему показала. Последние события с ним обсудили, про Трампа и Меркель поговорили. Папа Меркель «Кофточкой» называет:

– У неё всегда такие красивые кофточки. Одного покроя, но разноцветные.

Кофта, блейзер, жакет, пиджак – не знаю, что она носит.

Я дальше свои педали крутила, листала журналы.

Позвонила Юля, вся в слезах, извинялась за всё, что мне наговорила, сама не знает, что на неё нашло:

– Вы меня, пожалуйста, извините!

– Да я уже всё забыла, Юля, дорогая, не бери в голову!

– Спасибо!

Папа, когда в моём далёком детстве сердился на меня, говорил:

– Вот кому-то свекровь достанется.

Да ни за что! Костьми лягу, а классической свекровкой не стану.

Так, не расслабляться!

В журнале, Petra называется, я наткнулась на текст:

«Вы любите друг друга – и всё равно ругаетесь иногда? У нас есть волшебные слова для того, чтобы помириться».

А ну-ка, ну-ка, это же самое то – волшебные фразы!

Я слезла с велосипеда, под присмотром тренерши проделала всё, что нужно, в сауне полежала и присела в комнате отдыха.

Что за волшебные фразы Petra нам предлагает?

Я буду лучше ругаться с тобой, чем другого любить.

Ах.

Домой приду, подожду, когда ругаться начнём, и нежно скажу:

– Я буду лучше ругаться с тобой, чем другого любить.

Огорошу его, так сказать.

Он пальцем у виска покрутит, заявит:

– А я лучше буду другую любить, чем с тобой вечно ругаться!

Ой, напугал!

И таких одиннадцать волшебных фраз.

По одной в день буду произносить.

Через одиннадцать дней, ха-ха, посмотрим, что будет.

– Чувствуешь ли ты себя достаточно мною любимым?

Это дословный перевод вопроса «Fühlst du dich von mir genug geliebt?»

Другими словами:

– Чувствуешь ли ты, как я тебя люблю?

Об этом я Акселя и спрошу, когда приду домой с Митькой. Посмотрим, сработает ли.

Я забрала Митю из садика и задала волшебный вопрос:

– Дорогой, чувствуешь, как мы с Митей тебя любим?

– А я вас.

Смотри-ка. Сработало!

– Иди сюда! – позвал Аксель.

Я прильнула к окну.

Только что сидела на балконе под дождём, курила и думала: было б похолоднее, снег бы пошёл.

И вдруг… за окнами… всё бело! Снег повалил крупными хлопьями.

Сейчас в самый раз было бы задать следующий волшебный вопрос:

– Помнишь наш первый вечер?

Не задала. Я сама его не помню. Мы слишком давно женаты.

Я включила настольную лампу, взялась за очередной перевод. (Не требующий сосредоточения, я переводила справки, документы, свидетельства).

Но что-то же было в нём, отчего я запала?

Да от того и запала, что он немец был! Ни на кого из наших не похож, такой… иностранный. Совсем, совсем другой, нежели наши.

И следующую волшебную фразу я тоже напрочь отвергла:

– Ты всё ещё тот, в кого я когда-то влюбилась.

Неправда!

Ложь!

Он изменился! Он не особенным оказался, он – на всех похож! Это в Москве он особенный был, а здесь – как все!

А я в Москве была похожа на всех, но он заметил меня! А теперь я – не такая, как все, и это выводит его из себя.

Губы мне не даёт красить:

– Только русские пользуются яркой помадой.

И что? Хочет видеть рядом с собой серую мышь?

И хлоп! Мышеловка захлопнулась.

Пришёл Митя, потёр глазки кулачком.

– Люся, пойдём спать. Я проснулся, а тебя нет. Я испугался.

– Мне надо поработать…

– Ну, пожалуйста, Люся.

– Пойдём.

– Ты мне спинку погладь.

– Поглажу.

И гладила, пока сама не задремала.

Но встала, поработала час, два.

Аксель тоже корпел за своим столом.

Подойду и скажу:

– Du gehörst zu mir. Ты принадлежишь мне.

Да он взбесится!

Я бы взбесилась. Не выношу собственников.

Но, возможно, в этой немецкой фразе есть какие-то нюансы, нам, русским, непонятные? Даже если мы здесь долго-долго живём?

Наступлю сама себе на горло и выдавлю:

– Я благодарна тебе за всё.

Но звучит, как при прощании. Он превратно поймёт. И цель будет достигнута – совсем не та, ради которой я тут ужом извиваюсь…

– Я тебя уважаю.

Вот этого мой точно не оценит.

– Ну-ну! – зубоскалить начнёт. – Вы, русские, как за воротник заложите (а то сам не закладывает), так и выпытываете друг у друга: ты меня уважаешь?

А я ему в ответ последнюю волшебную фразу:

– Яне могу без тебя.

Едва я это скажу, он отпрянет. Узрит в этих словах мою зависимость от него. А это ему не понравится. Ему нравятся независимые, самостоятельные женщины. Немки, скорее всего.

И так мне обидно стало. Я тут роюсь в женских журналах, выискиваю волшебные фразы, а он!..

– Мне в браке с тобой стало дискомфортно, – он сказал.

Я спросила:

– Что ты предлагаешь? Развод?

– Развод?! Почему у тебя всегда только крайние меры?!!

Да, почему?

Я и моргнуть не успела, как он схватил куртку и выбежал на улицу.

Теперь-то я знала, что не то говорила, мне надо было к нему подплыть, в глаза заглянуть и выдохнуть ещё одну волшебную фразу:

– Keiner küsst wie du,

И меня смех разобрал. Иду я этак вальяжно к нему и шепчу на ушко: Никто так не целует, как ты,

– Что?! – вскинется муж. – А сколько их у тебя было?!!

Типа того: есть с кем сравнивать?

Есть!!!

Аксель

Я проснулся в страхе. Чего вчера наговорил жене, почему её нет рядом? А, она Митю в сад повела.

«Ребята, давайте жить дружно», – простонал я про себя, не помню, из какого мультика Мити.

«Чем больше видишь стран, тем родина милее». Это я помню откуда. Дю Беллуа, трагедия «Осада Кале».

Это напрямую о Людмиле. Чем дольше она здесь живёт, тем…

Она уедет.

Оставит меня.

А сын? Сына не оставит!

Не оставит, в отпуск будет к нему приезжать.

Но Митю не оставит!

Нет, Митю не оставит, никуда не уедет.

А тебе, брат, пить надо меньше, не будет всякая чепуха лезть в голову.

О, моя голова! Дайте мне крепкого кофе!

Не надо было вчера в бар заглядывать. Но я замёрз. А там весело было. Молодые художники мне ликбез преподали. Жалко, я всего не запомнил, одни столбики в голове, как его, конспект:

постмодерн – начало 1978 постмодернизм – по сей день перепостмодерн деконструктивизм дизайн и время Лакшми Бхаскаран поп-арт (банки пепси)

оп-арт (оптические эффекты)

космический стиль анти-дизайн (Дали) (красные губки)

хай-тек (центр Пампиду – восхищение технической конструкцией, всё, что раньше пряталось, выставляется, выносится наружу, высвобождается площадь для выставок)

Вазарели – техно-стиль – вытаскиваем каркасы, нержавеющие плоскости, стекло, металл

– Вы счастливы? – спрашиваю. Молодые, красивые, всё впереди.

– Что счастье, – отвечают философически, – счастье – мгновение. А радость – длительное состояние.

арт-нуво – конец XIX начало XX века – очень активный, роскошный декор Обри Бёрдсли предвестник модерна – плоскости, стекло, металл

– А я, – говорю, – не могу отличить инсталляцию от перформанса.

Парни подумали. Объяснили доступно:

– Инсталляция – стучат, открываешь дверь, а на коврике дерьмо. Перформанс – стучат, открываешь дверь, а там сидит и кладёт.

софт – направление в интерьере, фабричные помещения или подделка где истина, а где игра в истину вот мы иллюзию и продаём

Людмила

Я глаза подвела, рот обозначила, расчёской по гриве (у меня пышная медная, благодаря парикмахеру, грива) прошлась.

Вот, уже лучше.

Платье надену.

Ой, шик-блеск-красота.

Может, причёску сменить?

Не причёску, а мужа надо сменить.

– Ты куда?

– На кудыкину гору.

– Я могу тебя подвезти.

– Нет, спасибо, я на автобусе.

Снег ещё не растаял. Вкусно хрустел под ногами. Я набрала горсть и съела.

Свернула к подземке. Так будет короче.

Литературная тусовка может кого угодно от литературы отвадить. Каждый своё гнёт, другого не слушает.

Но я езжу, чтобы с переводчиками сообщаться.

Один мой знакомый немецкий автор жаловался, что российские издательства не заинтересовались его произведением, не хотели за перевод платить. А немецким фондам не хочется средства выделять на русские переводы.

В эти тяжёлые для нас годы.

– Людмила! – меня отыскала издательница. И затараторила: – Офис, всё белое, блестящее, и сидит мурло какое-то, спонсор книги, а писатель такой прилипчивый, он не понимает, что всё закончено.

Я с умным видом кивала.

Погрязла в самой себе, от своей привычной среды оторвалась.

– Орлам случается и ниже кур спускаться, но курам никогда до облак не подняться, – витийствовал этот писатель, стараясь чокнуться с издательницей. – За мудроту!

Его позвали:

– Вас хотят!

– А я вас не хочу!

– А я не предлагаю себя, многоинтеллигентный.

Издательница подтолкнула писателя:

– Идите, идите! Книги подписывайте, – и передёрнула плечами, будто освобождалась от старой кожи.

Писатель стоял на своём:

– За вашу мудроту и ваше здоровье!

– Ой, да оставьте меня в покое с этим здоровьем, я занимаюсь спортом в постели и гуляю, или наоборот, но как раз если я работаю и «гуляю», то выгляжу свеженькой, как огурчик, понимаете? Работа мне к лицу.

Писатель наконец отвалил, и она сморщилась:

– Сунул меня в кислую капусту трагизма.

Она поставила бокал, сняла с плеча объёмистую сумку.

– Ты кого сейчас переводишь?

– Никого. Техническими текстами занимаюсь.

– На вот, взгляни, – она порылась в сумке, достала пару листков. – Через два дня звякни, согласна ли переводить.

– Согласна не глядя.

– А что так? – она уставилась на меня. – Но ты знаешь, я больше двадцати не даю. У меня в Польше есть переводчик, за десять возьмётся. А тебе я по старой дружбе предлагаю.

– Возьмусь за двадцать.

– Поторгуемся?

– За десять не буду.

– Пятнадцать. Курс рубля, сама знаешь, жуткий.

– А объём какой?

– Большой, – она вынула диск, протянула мне. – Замётано?

– Да.

– Через два дня встретимся, посидим, я знаю один пафосный ресторан. Через три дня в Штутгарт лечу, к этому автору, – она постучала ногтем по диску. – Оттуда домой.

Она ушла, я в текст заглянула.

Прихватизация.

В бандитском прикиде. Клёвый прикид.

Ботатъ по фене.

Офигеть.

Ну что, я погрузилась в свою среду. Вслушивалась в свой язык:

– У меня ощущение, что если я уйду из этой жизни, то в интернете всё рухнет.

– Моему сыну три недели. Памперсы меняю, он ручками, ножками туда-сюда, радуется! Какие дети мудрые – радуются каждому новому дню.

– Радуются каждый своему.

– Саша, а кто эти люди?

– Что? Я только сейчас их заметил.

– Алё, алё! Это ты, дорогой? Я два часа ходила по магазинам, купила плащ, платье, блейзер и туфли цвета…

– Что же вы замолчали? Мы вас внимательно слушаем.

Девушка с телефоном чуть до потолка не подпрыгнула:

– Я имею право! Это моё право!

– Имеете! Конечно! А у нас – обязанность вас слушать! Так какого цвета туфли?

Но она обществу не рассказала об этом. Сбежала.

– А я хочу знать, какого цвета туфли у этой длинно-волосатой!

– Конечно, это классовое общество – одни одеваются у

Hennes&Mauritz, другие – γ Jil Sander.

– Я могу жить в этом мире, если у меня есть моя картина этого мира, поэтому меня так привлекает древняя философия.

– Когда я стану старой и мудрой, мне и Эпикур не поможет.

Я уже собралась уходить, но меня задержал немец-писатель, чтобы сообщить:

– Ваш Путин – лис.

– Хорошо, что не осёл, как некоторые. – Я не только его имела ввиду, поэтому поправила себя: – Как многие.

Ко мне поспешила моя старинная приятельница, тоже переводчица, взяла меня под руку и увела, как она сказала, «от греха подальше»:

– Я, чтоб ты знала, тоже так думаю, просто сейчас признаться в этом смерти подобно, из всех кругов общества исключат.

Мы вышли на улицу.

– Мне этих дискуссий дома хватает, – сказала она, – сил моих больше нет, развожусь.

Тема на злобу дня заинтересовала меня.

– Вчера случилось такое… – она поискала зажигалку, я свою сразу нашла, мы закурили. – Двадцать лет женаты.

– А что случилось?

– Обозвал меня патриоткой и путинисткой.

– И как ты его отделала?

– Как следует не могла, в постели были, сказала: а сам дурак.

Я засмеялась, не могла удержаться, но нашла оправдание:

– Это нервное, извини.

– Понимаю, тоже на одних нервах живу. Он снова завёлся, и у меня… как бы душа начала колыхаться. Он не понимает. Он абсолютно эмоционально деревянный, комочек… брусочек из трёх чувств.

– Он умный.

– Он умный, да, и хоть мозгом своим понимает, что я ему говорю. Я иногда говорю тяжёлые вещи, тяжёлые для души, и пока до него достучишься… не тюкается своим чувством, чугунная печка, никогда не топленная.

– Ха-ха-ха!

– Тебе почаще надо со мной встречаться, весело тебе.

– Извини.

– Ничего.

С нами поравнялась женщина наших лет:

– Вы говорите по-русски…

Мы остановились:

– Да, говорим.

– Подскажите, как пройти к ближайшей наземной станции?

Мы объяснили, поинтересовались, откуда она, у неё был сильный акцент.

– Я из Литвы.

– И вы заговорили с нами, с русскими?

– Не понимаю?

– Вы же нас так не любите.

Женщина удивилась. И просветила нас: оказывается, 82 % литовцев не склонны считать русских врагами.

Отрадно.

А с другой стороны, какая нам, блин, разница, любят нас, или не любят.

Аксель

О, какая новость… администрация Трампа якобы подготовила документы об отмене санкций против России. Очередной фэйк, наверно.

Мисс Мэй посоветовала ему: с Москвой нужно взаимодействовать с позиции силы.

Сегодня, в эту субботу, 28 января, состоится разговор Трампа и Путина по телефону.

Трамп решительно выполняет свои обещания. Население (половина?) негодует. И Берлин возмущён, Меркель заявила: эти действия (ограничение и запрет въезда в США) противоречат правам беженцев.

Что же она теперь делать будет без своего лопоухого друга?

Это ж разрыв такого масштаба, которого не было с 1949 года!

Есть ли выход из этой Трамп-катастрофы? Немецкая элита в ауте.

Разногласия и в партийной смычке: шеф CSU[37] вдруг сообщил, что мы должны сближаться с Россией в этом году.

А Меркель с улыбкой приветствует Шульца, нового выдвиженца социал-демократов. Уже заранее всё разложили – образуют коалицию…

Наконец-то позвонил Дитер: они с женой уже на вокзале, через полчаса будут у нас. Они из Хеппенхайма-на-Рейне, это очень красивый городок, расположен прямо на «Винной улице». Сколько вина мы с Дитером выпили!.. Вспомнить приятно.

Пока мы обнимались и заверяли друг друга, что ничуть не изменились, сохранялась иллюзия, будто всё как раньше, Людмила улыбалась, Лило тоже, но недолго. У Лило умер отец, она пыталась не плакать, но плакала, Людмила её утешала.

Мы с Дитером прошли на кухню. Отцу исполнилось 94, он не болел, умер дома, в своей постели, чего и мы бы себе, когда придёт время, пожелали.

Я заглянул в духовку, через полчаса мясо будет готово, а мы пока начнём с закусок, бокалы наполним.

Лило успокоилась, мы сели за стол и заговорили о нынешних событиях. Лило возмущалась:

– Я голосовала за Меркель, два раза отдавала свой голос за неё, но теперь…

Я слушал в пол-уха. У Лило зуб на Меркель из-за её политики «Добро пожаловать».

– Мы помогаем беженцам, мы, граждане, помогаем, чем можем, но мы, граждане, не можем повлиять на причины, из-за которых так стремительно растёт их число. Повлиять могут политики! А этого они как раз и не делают! Ни у кого нет концепции! Никаких предложений не выносится на обсуждение! Разве это демократия?

– Нет, не демократия, – согласился Дитер. – Нас никто не спрашивает, всё решают за нас. Идут на поводу США, испортили отношения с Россией.

Я с удивлением взглянул на него. Дитер, мой друг, социолог, профессор, убеждённый (до нынешнего дня), что у нас в стране демократия, камня на камне от неё не оставил, заключив, что всё это называется просто: капитализм.

– Делаем всё, как велит Старший брат (он США имел ввиду), не возражаем, что НАТО расширяется, с нами делают, что хотят, какая уж тут демократия.

Ещё пару лет назад он бы так не сказал, не усомнился бы, что у нас демократия, а теперь он считает, что у нас тут капитализм. В чистом виде.

Вот тебе и раз. Мои иллюзии, можно сказать, тоже развеялись, но я, в отличие от Дитера, всё ещё хватался, утопающий, за соломинку.

– С нами делают, что хотят, – продолжал Дитер, – прикрываются «волей народа», манипулируют им, и народ выбирает того, кто побольше пообещает. Результат – Трамп. А демосу – некого избирать. Нет больше крупных политиков. А мелкотравчатые ведут нас к войне, возможно, не только Холодной.

Да, я тоже так думал. Сирия, Украина…

Людмила вскочила, но снова села, а Дитер спросил:

– Что сделал бы крупный политик, такой, как Вилли Брандт[38], чтобы сгладить конфликт вокруг Украины?

– Что?

– Он бы не допустил этого конфликта.

Я признал:

– Не допустил бы.

– А наши нынешние чем занимаются? Сказали сначала: Путин, руки прочь от Украины. А потом ожидали, что Путин призовёт сепаратистов к порядку. А сами? Кто позаботится о том, чтобы нынешнее правительство в Киеве образумилось? Только вместе можно добиться того, чтобы оружие было сложено.

Я принёс жаркое. Нарезал. Разложил всем по тарелкам. Вкусное мясо, лично мне очень понравилось.

– Да, вкусно! – нахваливали мои сотрапезники и с Украины перешли на Сирию. Дитер припомнил, что говорила Меркель: Россия бомбит Алеппо, из-за чего растёт поток беженцев, который, естественно, течёт к нам, а о том, что причина – это войны, развязанные США, ни слова!

Людмила горячо его поддержала во всём, что-то про «модель, насаживаемую по всему миру» говорила и заключила:

– Нет демократии – мы живём в обществе выборных кампаний.

– Долго думала? – я рассердился.

– А ты, – предложила она, – разделай меня под орех за такое кощунственное утверждение.

Дитер встал на её сторону:

– Но это так. – И долго их точку зрения обосновывал.

Я спросил:

– А как дети?

У них две дочери, старшая замужем. Но живёт одна, потому что её муж так и не может расстаться с родителями. Занимает в их доме верхний этаж. Сейчас мать потребовала, чтобы он начал платить за квартиру. Он уже год ходит к психоаналитику.

– Год?! – ужаснулась Людмила.

– Год. Посмотрим, что будет. А пока Нора полетела одна в Ла Пальму. Он сильно встревожился, что она одна полетела.

Поздним вечером Дитер и Лило в отель поехали. Завтра у них встреча с родственниками.

Людмила убирала со стола, я загружал посудомойку. Спросил:

– Хорошо посидели, да?

И сам почувствовал, что у меня получилось заискивающе.

Она кивнула. То есть она со мной не разговаривает.

Но почему?!

Людмила

Я не могла заснуть. Всё пережёвывала наш разговор с Дитером и Лило. Пробралась на балкон, покурила. Снег ещё не растаял. Я не решусь. Эх, так и не узнала, чем закончился телефонный разговор двух глав. В интернете посмотрю. Да, сегодня же Новый год в Китае. Наступил год огненного петуха. В Японии тоже. И у меня новая жизнь должна начаться. Нужно квартиру искать. Цены взлетели, а раньше в Берлине было дешёвое жилье – по сравнению с другими столицами. Пока Muti будет у власти, отношения с Россией не наладятся. Что говорил Дитер о Вилли Бранте? Я прошмыгнула к себе (пробралась, прошмыгнула – только чтобы Аксель не услышал, не прицепился с какой-нибудь… с чем-то обидным), забралась под одеяло, согрелась, включила планшетник, набрала «Вилли Бранд», про его политику «Изменения путём сближения» пару слов прочитала. Идея этого сближения с Восточной Европой принадлежала Эгону Бару[39].

Я нашла интервью с ним под названием «Путин – рациональный человек»[40].

Я вспомнила, как мы с Митькой присели в кафе, конечно, на улице, он уплетал шоколадное пирожное, я курила, и мы оба наблюдали за лохматой собачонкой, хозяин которой сидел за соседним столиком.

– Я слышу, вы говорите по-русски, – сказал он с сильным акцентом. – Я из Сирии. Мы вам благодарны. И у меня лично есть кумир. Ни за что не догадаетесь, – он улыбнулся.

Я, естественно, тоже: – Кто?

– Говорить об этом в Германии непопулярно, но я скажу. Путин.

Аксель, а он тоже был с нами и тоже поедал какое-то пирожное, не поперхнулся, не подавился, не… Он корректен с беженцами.

А и шут с ним. (С Акселем).

Итак, интервью:

– Господин Бар, Вы всё ещё считаете, что Путину можно доверять?

– Об этом можно спорить. Но на него можно положиться.

– В самом деле? На чём зиждется Ваше заключение?

– Вашингтон и Москва договорились, что войны между ними не будет. Не из-за Сирии, не из-за Украины и уж не из-за Крыма. Это означает de facto: Украина не может быть членом НАТО. К тому же и заявление Брюсселя: Украина ещё (и ещё на долгое время) не созрела для членства в ЕС. Из этого я могу заключить, что ни Россия, ни Запад не посягают на территориальную целостность Украины.

– Вы принадлежите к тем, кто с самого начала был за диалог, и немецкая политика следует этому о существенном. Но где же результаты этой стратегии? Конфликт только разрастается,

– Даже если так будет продолжаться и следующие пол-года, главное: никакой войны между Востоком и Западом! Ну как долго ещё мы будем друг друга испытывать, кто сможет вынести больше?

Мы что, хотим, чтобы русские прекратили нам помогать при выводе нашей армии из Афганистана? Вашингтон хочет, чтобы русские перестали доставлять астронавтов на космическую станцию? Это было бы сумасшествием.

– Но западный взгляд таков, что это Путин вызвал эскалацию…

– Я так не считаю. Я считаю Путина рациональным человеком. Он не может быть заинтересован в хаосе в Украине. Я думаю, он имеет прежде всего одну цель: федеральную Украину, которая не «принадлежит» ни к какому блоку, со своим статусом, таким, как федерация Австрии или Финляндии.

– Что можно сделать, чтобы сотрудничество с Россией снова укрепилось?

– У нас уже есть один газопровод, что касается меня, так можем ещё и второй проложить, охотно и в Чёрном море, лишь бы обеспечить совместную безопасность. Им нужны наши деньги, нам нужен их газ. Всё, что востребует наши общие интересы, укрепит нашу общую безопасность.

– Но в настоящее время это рассматривается как величайшая беда, что Запад так зависит от русского газа.

– Это величайшая глупость.

– Кажется, старшее поколение реагирует на Путина скорее мягче, чем…

– Нет, мы реагируем реалистично.

– Это связано с Вашим военным опытом во Второй Мировой войне или с Холодной войной?

– Нет, это связано с опытом, как мы закончили Холодную войну. Без этой политики мы сегодня не имели бы ни объединения Германии, ни объединения Европы.

Вот именно.

Интервью было опубликовано 9-ого мая 2014 года, почти за год до смерти Эгона Бара.

15 мая 2014 года 89 % немцев на вопрос «Одобряете ли вы политику Путина» ответили «Да».

64 % – по одним данным и по другим – 85,9 % русских на тот же вопрос ответили «Да».

Тяжело о том времени вспоминать. Но и нынешнее легче не стало. Три года! Внуки за это время ходить-говорить научились! Наши. А там? Сколько внучат, бабок, дедок, мамок, папок погибли, покалечены…

Страшно.

Моя подруга из Санкт-Петербурга фото-репортаж прислала:

«Люсь, погляди, вот мы с мужем заходили после одного мероприятия на Литейном – заведение называется «Сало», корчма. Я повесила фотки в интернете, и все спрашивают: где это? Я отвечаю: в Питере. Молчат. Лишились дара речи. Ну прям путинский режим лютует… вот умыла я их этим «Салом», что в центре Петербурга есть украинская ресторация, и это когда все орут про агрессию Москвы. Не стыкуется. Какая уж тут агрессия? Я сомневаюсь, что в центре Киева есть русская кухня – окна давно бы повышибали. Там и до всех этих майданов особо не было русского ничего.

У них в корчме хрюшка комнатная живёт на входе – паспорт есть, зовётся Жорж. Заметь, не Тарас и не Микола, ЖОРЖ, умора. Спит в кошачьей постельке под одеялом, и водят его на поводке. Вышиванки по 50 евро продают. Официанты в национальном, шаровары атласные. Конечно, это просто стиль малоросский, такой, как в кино, чечевички, хохлов нету, но «Ты ж меня пидманула» музыка играет. Очень убедительное место. Возвращает в реальность. Кто есть кто. А за окошком с рушниками и подсолнухами – Литейный проспект.

Ели борщ в хлебе и картофельные драчены с малосольной семгой мелкими кубиками и сметаной. Сало сумасшедшее к борщу, в такой вот вощёной бумажке в ведёрке маленьком. Корочка чесночная. Вкусно до обморока. А кофе! Немецкий ничто в сравнении с этим! Хотя немецкий и шведский кофе я обожаю. Хлеб попросили завернуть с собой, из-под борща. Люся, это сказка.

Вышли. Идём. Навстречу – китаец. И нам кое-как говорит: С новым годом! Сьсясьтя вам и сдоровья! Китайский Новый год, оказывается! Погода – гаже не бывает. Лёд-вода-лёд-вода, ветер, сырость, ужас».

Да… Выходные я провела со своим планшетником под одеялом. Переводила. Аксель у себя лекции составлял. Мы молча пересекались на кухне, когда я за йогуртами заходила. За новостями следила. Резкое обострение на Донбассе, пока Меркель встречается с Порошенко в Берлине. Твердит своё: санкции надо продолжать. Украинские войска почти год хозяйничают в серой зоне.

По всей линии фронта обострение.

А в Киеве снова требуют исключить русский язык. Доброхоты ходят по книжным лавкам, выискивают литературу на русском, освобождают полки для украинских сочинений о майдане и прочем.

Снова «укропы» и «колорады».

Господи! Когда же это всё закончится.

Аксель с работы приехал. Вызвался сделать Flammkuchen. («Тарт фламбе» – популярное блюдо в Эльзасе и на юге Германии, плоский открытый пирог, отчасти напоминает пиццу).

Запах с ума сойти, но я худею.

Порошенко прервал свой берлинский визит (он и так собирался уехать, визит однодневный) из-за событий на Юге-Востоке – весь день продолжались бои на Донбассе. Фронт – 50 км. Die Deutsche Zeitung опубликовала разгромную статью (надо бы найти, почитать), разнесла Порошенко и его политику.

Неужели розовые очки сняты?

Февраль, 2017

Аксель

В четверг у меня командировка в Виттенберг, связанная с важной датой – в 2017 году исполняется 500 лет реформам Лютера. Его 95 тезисам.

В 2017 году – годовщина Великого Октября. И «невеликой» февральской революции.

Занимательное совпадение.

Людмила тоже захотела поехать. С Митей.

Так вот – выпал снег!! Мы ехали по прекрасным заснеженным ландшафтам.

В Виттенберге, пока я был в музее-церкви, они с Митей играли в снежки и катались по свежему снегу, Митя «делал ангелов» – падал на снег, водил руками-ногами, вставал, и на снегу оставался отпечаток, в самом деле, похожий на ангела.

В музей Лютера мы, к сожалению, не попали. Но внимательно, скрупулёзно оглядели всю Mutterkirche.

В кафе Tante Emma, где мы обычно обедали, не было мест, и только поэтому мы оказались в отличной пивоварне, ели жареную картошку кто с чем, я – с холодцом, очень вкусно.

Возвращались через вечерний Потсдам, я-то вижу его почти ежедневно, а Людмила давно здесь не была и широко раскрытыми глазами смотрела по сторонам – всё отреставрировали, всё сияет и красочно поражает.

По шпионскому мосту въехали в Западный Берлин. Митю крайне заинтересовал этот мост, и я рассказывал ему про те давние времена, когда здесь обменивали шпионов.

Митя, не знаю уж почему, по какой ассоциации, представил себе мост в виде радуги, и в ней было две белых полоски.

– Две белых? Почему?

– Потому что голубой цвет теперь не в ней, а внизу, видишь – всё белое и голубое!

Поэтому на месте голубой полосочки – белая.

Я не совсем понял, но решил, что это не из-за Митиного невразумительного объяснения, а из-за моего недостатка воображения.

В новостях показали, что творится в Гамбурге – наводнение! На юге Германии – снежные завалы. В Турции – снег!

Людмила

Мы с Настей пасли внучат на детской площадке, а они кувыркались в снегу.

К нашим распаренным детям присоединились другие. Все куда-то неслись, с криками лезли в кусты, площадка на миг опустела, крики, там, где народец спрятался, усилились.

Прибежал Митька:

– Der sagt, dass ich Wurst bin! Сосиской меня обозвал!

– Скажи ему, что он редиска.

– Почему редиска?

– А почему сосиска?

Митька убежал и вернулся довольный:

– Я ему сказал, что он картошка!

Молодец. Не повторил за мной, как попугай, проявил выдумку.

Площадка в раз опустела. На ужин пора?

Митька и Маша подошли к нам озадаченные:

– А русские на всех нападают, да?

Вот оно. Вот чего я боялась.

– Митя, смотри, вон там палка лежит, подай её мне. Знаешь, что это такое?

– Что?

– Это меч. Кто с мечом к русским войдёт, от меча и погибнет.

Митя сделал свои выводы:

– Мы нападаем на всех, кто к нам с пистолетом приходит, а кто без пистолета, того не трогаем.

– Ты правильно меня понял. А теперь мы пойдём ужинать.

Я не хочу, чтобы Митя стеснялся, что у него русская бабушка.

Мы это уже в ГДР проходили!

Помню, какой-то хлыщ сказал: «Ненавижу вас, оккупантов!» А Настя вспомнила, как они сидели в кафе с маленькой Ирой, мужчина услышал, что они по-русски разговаривают, встал демонстративно, отсел от них. Ира притихла, покраснела как рак. И долго ещё потом отказывалась на улице по-русски говорить. Но началась перестройка, и все нас полюбили. «Горби! Горби!»

Я вспомнила живо и ярко про 9 ноября 1989 года. Этот день, когда нас выпустили из ГДР, самый счастливый день в моей жизни. Объединение Германии, как считала та и другая стороны, произошло слишком быстро. Нужно было бы поэтапно, не сразу и прочее. Когда мы вышли из ГДР через Бранденбургские ворота в Западный Берлин… разве такое забудешь? Мы все целовались, обнимались, пели, танцевали, пили шампанское. Эта радость до сих пор с нами. Её не омрачили все последующие трудности – потеря работы, квартир, домов (теми, у кого были дома), стремительное повышение квартплаты и всех коммунальных услуг и прочее, и прочее.

– Не случись Объединение, – сказала Настя, – мы бы с Кришаном не встретились. Так и жили бы по разные стороны от границы.

– Но Стена пала, и вы встретились!.. А если бы и не пала, то всё равно встретились бы.

– Где? Как?!

– Встретились бы, – повторила я убеждённо. – Вы бы встретились всё равно.

– Вы залюбили, – сказал Митя.

Это у него новое словцо:

– Я залюбил Машу!

Маша, вывалявшись в снегу, пропыхтела:

– Я Снежная баба.

Митя был очарован. А когда Маша в Золушку превратилась, совсем с ума сошёл пацан. Правда, принцем не стал.

– Я защитник, – сказал.

Аксель

Белым-бело на улице. Минус 2,5. Я замёрз, пока к станции топал. Сел в электричку, пол-часа ехал, снег повсюду лежал. К Потсдамскому вокзалу подъехали… дождь пошёл. Пересел на трамвай, доехал до своей остановки, в парк углубился, от снега пар поднимался, сугроб покрывался ледяной корочкой. И дорожки покрылись. Едва-то-едва я добрался по гололёду до кампуса. Похвалил себя, что не на машине поехал, чего доброго занесло б где-нибудь. Юзом каким-нибудь. А так всё чин-чинарём, своевременно финишировал, меленькими шажками, как старичок. Пару секунд балансировал у самого входа, но не растянулся. Похвалил себя за устойчивость.

После занятий уже нормально шёл – дорожки присыпали.

Тем не менее снова себя похвалил – за предусмотрительность и за свой маленький вклад в дело охраны среды: не на машине, а на общественном транспорте ездил.

Перебирал в уме свои достижения и неудачи. Снова себя похвалил: первых было всё же побольше.

Пока домой ехал, не терял времени зря – планы семинаров разрабатывал. Предложу студентам вспомнить англицизмы в русском языке. Раньше человек, немного смущаясь, говорил: «Я ездил в торговый центр за покупками». Теперь, благодаря англицизмам, он не стесняется: «Я делаю шопинг!» И всей семьёй загружается на целый день в какой-нибудь центр. «Я на фитнес» тоже куда круче звучит, чем обыкновенное: «Спортом пошла заниматься».

А не так давно вышучивала несчастных, потевших на беговом тренажёре. Лучше бы, говорила, по парку пробежались, свежим воздухом подышали. Теперь сама там как непонятно кто на непонятно какие дистанции бегает. Уверяет, правда, там одни женщины будто бы, но… Продолжим:

«Фейк» – вместо «ложного вброса»;

«Кликни» – вместо…

Или вот ещё мода пошла – добавлять суффикс ка: наличка, оборонка, гуманитарна, нечто ласкательное получается, опасность снижается, проблема, если есть таковая, выеденного яйца не стоит.

Агрессивная тотальная идеология штампует мозги с… 68 года?

«Нацики». Но что-то я не туда перепрыгнул.

Да, я же об англицизмах думал.

Или о чём-то ещё?

Да, о Людмиле. Тоже моду взяла, непонятками меня ошарашивать. Не немецкий язык перешла, по-русски со мной больше не говорит. Если вообще она со мной говорит.

– Du siehst heute super aus. (Ты выглядишь сегодня супер), Я обалдел.

Именно – обалдел, другого слова не подберу.

– Только сегодня? – спросил. – Ты наконец заметила, как я выгляжу? И что это значит: супер. Это не твоё слово.

– Поэтому я и решила, что последнюю фразу не произнесу.

Совсем меня с толку сбила. Какая последняя фраза? Раз я супер выгляжу, она мне не скажет прощай?

Людмила

Последняя спасительная фраза произносится под, на, возле, около, без одеяла: ты супер-любовник! Давай ещё раз!

А может, сказать? Ведь это правда.

Аксель

Обложка нового Шпигеля[41] мне не понравилась. Трамп держал в левой руке окровавленный нож, в правой – голову Статуи Свободы, с неё капала кровь. AMERIKA FERST. Некорректно. Трамп объявил о том, что надо бороться с ИГИЛ, а его изображают как джихадиста, обезглавливающего неверных.

Я собрался и сообщил:

– Ухожу! Мы с Петером сегодня встречаемся.

В кафе я пришёл заранее, занял столик, и вовремя, минут через десять ни одного свободного места не было. Петер пробрался ко мне, мы обнялись, о многом надо было поговорить. Главные темы: Трамп, Евросоюз, судьба евро, повышение цен, элитное жильё в Берлине. Потом мы всесторонне обсудили вопрос, как американцы снимают квартиру. Чтобы снять квартиру, нужно столько бумаг собрать… чуть ли не доказать свою благонадёжность.

– Но больше всего меня потрясло, – продолжал я, – что американцы нормально воспринимают повсеместную слежку – камеры видео-наблюдения и прочее. Google закупил конторы, которые продают холодильники… Зачем?! Чтобы знать, когда человек возвращается домой! Открыл холодильник, значит, дома. Одна американка показывала план своего посёлка: «Смотрите, где крестик, там живёт педофил. А второй крестик – там живёт бывший заключенный».

О какой демократии они говорят?! Полицейское государство!!

И теперь ещё выясняется, почему фрау Меркель молчала, когда узнала, что её телефон прослушивается. Потому что все граждане нашей страны прослушиваются! За всеми нами ведут наблюдение тайные службы (Geheimdienst) и организация по защите конституции (Verfassungsschutz) нашего государства!

Неприятные новости.

А мы тут разводим полемику, надо ли на улицах и в метро устанавливать камеры видео-наблюдения.

На остров хочу!

Не реальный, естественно, дома хочу остров создать – ничего не слышать, не знать, заботиться о своей семье, жить в любви и согласии.

– Дело говоришь, – сказала женщина за соседним столиком. – Я давно уже радио не слушаю, ящик не включаю, газеты и журналы не читаю.

Я посетовал:

– Мне бы ещё жену убедить!..

– Нет, наших не убедить, – Петер заказал ещё по бокальчику.

Людмила

3016 раз обстреляли Донбасс. Макеевка, шахта Глубокая, Ясеноватая, Авдеевка, Коментерново.

Снова заседание по Минским соглашениям… Снова призывы… к обеим сторонам… о прекращении огня…

Украинские власти боятся, что забудут о них. То, что было нужно Обаме, Трампу ни к чему: Вашингтон, комментируя события, забыл назначить виновных.

А в остальном всё, как и было два года назад, в феврале 2015.

Никакого просвета.

Я тогда не могла поверить в свою догадку. Проснулась среди ночи из-за неё.

Так недальновидная Кофточка – бывшая гражданка ГДР, пионерка, комсомолка[42], к оппозиционно настроенной молодёжи не относилась, ровесница Акселя (1953) – очень даже дальновидная? В год 70-летия Победы она, её лопоухий друг и вся эта компания выставляли Россию, победительницу, агрессором, чтобы ослабить и свести на нет ООН, где ТРИ победителя и примкнувшие к ним побеждённые.

Недаром народ её любит, устал быть побитым. Россия ей как кость в горле.

Я предполагала, что она – и её соратники, которые всё носились с моделью для устройства Украины, – идеалисты: пусть Украина развивается как Польша, и тогда мир увидит, что «демократическое устройство» привлекательнее, чем «пророссийское». То есть идеология была важней, чем реальная политика.

Нет, как раз реальная политика и рвалась вперёд: «70 лет назад мы проиграли, но теперь мы в фарватере экономики!» А Россия, как сказал лопоухий друг, с разодранной в клочки экономикой что-то пыжится, поддерживая своего президента (83 процента населения тогда), который «не учитывает современного расклада сил, состояния дел» и всё доказывает, что Россия – великая держава. А нам хочется быть гражданами великой страны.

– Укрепляйте свою экономику, – посоветовал Аксель, – и будете.

Он тогда читал книгу «Мистер Путин» Фионы Хилл и доставал меня своими комментариями:

– Он пришёл к власти в конце 1999 года, во времена упадка, после декады политического и экономического коллапса. В своей декабрьской речи он пообещал защитить и восстановить государство. Он задел нерв, это соответствовало чаяниям многих русских.

Аксель сделал паузу и вывод:

– Он себе не изменил – обещал служить Отечеству, а не его гражданам, и слово своё держит.

Пятого февраля вдруг вспыхнула надежда: Меркель и Оланд летят в Киев к Порошенко. Потом – в Москву к Путину.

Неужели?!..

Шестого февраля, ровно два года назад, мы ждали известий об их встрече. Состоится ли? Никто ничего не знал, только журналисты высказывали свои предположения.

Но вот Меркель прилетела во Внуково, минут через десять Оланд появился.

Они уединились в Каминном зале – втроём, без советников, без никого, только втроём.

Через 5 часов сообщили, что они удалились на ужин.

Через полчаса, что Меркель и Оланд покинули Кремль.

У меня сердце упало. Так ни о чём и не договорились?

Испарились без каких-либо сообщений для прессы, 70 журналистов ждали. И мы – миллионы.

Наконец-то появился пресс-секретарь и зачитал по бумажке, что соглашение достигнуто, результаты будут известны через два дня, после телефонных переговоров, в нормандском формате. Я, блин, чуть не расплакалась.

– Новогодняя речь, – просвещал меня Аксель, цитируя миссис Хилл, – была посланием русскому народу, прежде всего русской элите. Путин говорил тогда о «русской идее», на основе которой он хотел строить своё правление. В его представлении «Мать Россия» больше, чем каждый отдельный человек. Индивидуум служит Отечеству, оно играет сверх-роль. В России это поняли. На Западе, к сожалению, нет.

– Что весьма странно, – заметила я. – Американцы тоже служат Отечеству, играющему сверх-роль.

– А! Ну да. У вас во всём американцы виноваты.

Я промолчала.

Он подъел:

– У вас индивидуум ничего не значит.

– Индивидуализм, – парировала я, – это самомнение. (Которого у Акселя, кстати, хоть отбавляй). Это фантазия. Иллюзия. Ведь наблюдаемая тенденция такова: вместо уникальности индивидуума – заурядность.

Аксель задумался:

– Повтори. Не понял.

– Не мои слова. Мой любимый писатель Мишель Уэльбек сказал.

Ну, раз Уэльбек сказал… Аксель замолк.

Но ненадолго.

– Путин страстный историк, много читает. Интересуется Петром Столыпиным, который хотел провести великую реформу, чтобы спасти русскую империю. От этой империи Путин проводит прямую линию через СССР в сегодняшнюю Россию. – Аксель поглядел на меня. – В свою империю.

Если он донимал меня миссис Хилл, чтобы со мной поругаться, я не оправдаю его ожиданий. Мы по разные стороны баррикад, и неизвестно, кто первым выбросит белый флаг.

Ему – неизвестно, а я знала, что не выброшу.

Господи, думала, хоть бы встреча в Минске не сорвалась!

И одиннадцатого февраля она состоялась.

Первым прилетел Оланд, его встречали на красной дорожке хлебом-солью. Потом прилетела Меркель и ждала в своём самолете Оланда, он поднялся по трапу к ней, она его, как дорогого друга, приветствовала, обняла, поцеловала. Ей тоже предложили хлеб-соль, она сначала хотела взять поднос (не дали, ха-ха), отломила кусок, пригласила гостеприимно и Оланда к краюхе.

Во дворце их встречал Лукашенко, вручил ей букет цветов, очень сердечно о чём-то с ней поговорил.

Они перешли в зал для «узкой встречи», президенты не присаживались, пока женщина не села, а она пошла к Лукашенко, о чём-то его попросила – по-русски.

Встреча началась.

Много часов мы ждали хоть какой-то информации. Спать я, конечно, не могла.

Когда Порошенко вышел из зала, я с ужасом подумала, всё. Но он вернулся через несколько минут.

Они перешли в другой зал, для «расширенной» встречи – с дипломатами, представителями, на пол-минутки запустили журналистов. Порошенко направился к Меркель и с натянутой улыбкой демонстрировал свою «добрую волю», хотя перед тем, как отправиться в Минск, такого наговорил своим приспешникам… про нэдэлимую Украину.

И снова потянулись часы ожидания. Лавров будто бы сказал кому-то из журналистов, что всё «лучше, чем супер».

Наступило затишье – они отправились на ужин.

И снова – вчетвером, снова – в расширенном составе, снова – в узком… В три ночи я заснула.

В шесть утра (берлинского времени) вскочила – встреча продолжалась.

В восемь – продолжалась.

И вот наконец, после шестнадцатичасового марафона к журналистам вышел Путин:

– Вы что делали? Мы-то работали. Да, ночь была не… Но ДОБРОЕ утро.

Гора с плеч свалилась.

Прекращение огня с 00.00 часов 15 февраля. Слава тебе, Господи.

Аксель

Я тогда тоже следил за событиями. К Меркель проникся. Медлительный человек Меркель использовала средства, которых раньше избегала. Она проявила инициативу и, что ей совсем несвойственно, взялась за миссию с неизвестным исходом.

И стиль её политики резко изменился. Никогда мы её такой не видели, такой эмоционально ангажированной, как в те дни. В Минске многое было поставлено на кон. Велось обсуждение по демаркационной линии, по локальным выборам, но главные усилия были сосредоточены на том, чтобы остановить кровопролитие на Востоке Украины. По сути решались глобальные вопросы. Речь шла о России и Европе, о том, удастся ли избежать длительной конфронтации с Россией Путина. О том, как обходиться с агрессором: можно ли идти с Путиным на уступки? Где границы компромисса?

Что может дипломатия?

И, если уж на то пошло, решался вопрос об эмансипации Европы, о том, в состоянии ли Европа сама, без помощи Вашингтона, решить свои конфликты?

Германия (в лице Меркель) осознала свою ответственность перед Европой и всем миром.

Украинский кризис изменил немецкую политику, и он изменил Меркель.

Иногда ничего уже больше не помогает – только ожидание лучшего будущего, если не сказать, чуда, как со Стеной. Кто мог в такое поверить.

Меркель попыталась что-то сделать. Уже это считается. Она хотела предотвратить эскалацию войны на Востоке Украины. Она противостояла американским намерениям вооружить украинскую армию.

И я, лично я до сих пор благодарен ей за это. Оружие должно молчать.

Как бы то ни было, цена за реальную политику высока. Её платит Украина. Меркель сказала Порошенко, что Запад не станет ради Киева втягиваться в войну. Сейчас уже ясно, что Запад примет деление Украины de facto. Не только Крым, но и Восток потеряны для Киева.

Но именно это меня возмущает до глубины души!

Людмила

Аксель послушал по радио передачу о том, как лгут немецкие СМИ.

Я сделала удивлённые глаза:

– Да что ты.

Он никак не мог придти в себя от такого «открытия». Перечислил примеры, связанные с телеканалом ARD: в новостях передали, как сепаратисты обстреливали Донецк. Оказалось – утка! Немецкий журналист слышал в гостинице, как русский журналист передавал сообщение: «Донецк обстреляла украинская армия». Решил, что это пропаганда и послал своё сообщение: «Донецк обстреляли сепаратисты». ARD потом принесла свои извинения, но…

Ещё бы. Утку запустили, укоренили в сознание то, что и так годами укоренялось, а потом принесли извинение, которое уже никто не услышал.

Или вот ещё, продолжал потрясённый Аксель, этот американский сенатор, который вечно трубит о русских войсках на Востоке Украины, так он заявил: «Русские труппы вторглись на территорию Украины», что и передала ARD. Вскоре выяснилось, что…

– Да-да, – сказала я.

– Откуда ты знаешь, как было? По вашим русским каналам передавали? – Аксель насторожился. Раз по русским, значит, липа.

– Мы с тобой об этом уже говорили. При такой технике, как сейчас, сверху, – я ткнула пальцем в космос, – видно, как трава растёт. И уж передвижение двенадцатитысячной армии с её орудиями, полевыми кухнями, аппаратурой явно бы засекли.

Но зачем нам с ним снова копья ломать. Мы с ним – как два государства с различным устройством – не воевать должны, а договариваться.

Между нами как между двумя государствами – у нас разные мнения, но это не повод для разрыва.

– С тобой невозможно спорить.

Спорить? Искусство спора вконец утрачено. Одни затыкали рот другим: «Да замолчите, это русская пропаганда!» Но что меня просто бесило, просто доводило до белого каления, так этот слитный хор, который всё сводил только к одному человеку. На нём, кажется, сошёлся клином белый свет. Вот, пожалуйста:

– А всё ваш Путин!

У меня, против моей воли, против принятых мною решений – молчать – вырвалось:

– Чёрт возьми, ну почему всё вертится вокруг него? Речь, блин, идёт о России, о нас.

Аксель, будто только и ждал сигнала, взвился, но… даже странно… язык прикусил. Процедил:

– Ты меня провоцируешь.

Я! Его!

– Я хотел бы дослушать передачу, – сказал он.

– Да, – сказала я.

И даже похвалила себя за покладистость. Начну – в одностороннем порядке – осваивать искусство спора.

Кто-то по-прежнему требовал санкций против России и силового решения конфликта – показать ЕМУ, где раки зимуют. Снова говорили о Чечне, о Крыме, о том, что только с позиции силы можно чего-то добиться (чтобы ОН хвост поджал. Ну, или чтобы Россия хвост поджала). Критиковали тех, кто сел за стол переговоров. Один историк напомнил, что Путин ещё когда предлагал диалог (в свой первый, во второй и в третий период), но не был услышан. На вопрос, как помочь Украине, немецкий политик с киевскими корнями ответила: «Не говорить, а делать».

Хороший призыв, почему бы самой ему не последовать? С утра до ночи рассуждают про демократические ценности, за которые можно и нужно кровь проливать. Не свою же!

– Вы носитесь со своим Путиным, как…

– А то вы со своей Меркель не носитесь.

– Сравнила!

Я приструнила себя. Не сказала: ну, сравнила, и что? Всё познаётся в сравнении. Не хотела в искусство спора по маковку погружаться. Тем более, что я его ещё не освоила.

– Дался вам наш президент. Да вы нам завидуете.

– Что?!

– Умный, спортивный, образованный, языками владеет, прекрасно одет. А как говорит. Заслушаешься.

– Да уж, обхохочешься!

– Ты это тоже заметил?

– Что?

– Что шутить он умеет. Высоко ценю это качество.

Позвонил Боря, мой друг-писатель, его кто-то из коллег оскорбил: «У тебя массовое сознание».

– В смысле? – спросила я.

Боря объяснил: если 85 % россиян за Путина, то оставшиеся 15 % – интеллигенция, а значит, Боря, не разделяя мнение меньшинства, не интеллигент.

– Боря, – сказала я, – у тебя не массовое сознание, а народное.

Боря помолчал и обрадовался:

– Да!

Потом, правда, загнул:

– Вспоминаю свою юность… Я – советский человек. Пусть обзывают, как хотят, наше время, я – «совок».

– Ты не совок. Ты человек.

Боря горячо согласился:

– Впервые за последние сто лет чувствуем себя русскими.

Поговорили про Украину:

– Слышала? Сотрудничество украинских журналистов с российскими СМИ преследуется законом: «российские журналисты своим присутствием угрожают целостности страны».

Запредельная история.

Ну уж совсем невероятная – про средневековое европейское государство «Украина-Русь», основанное князем Владимиром-Красное солнышко.

«Крым» – это, оказывается, «к рим», то есть что-то, ведущее к Риму.

Аксель

Я считал дни до конца семестра и дождался! Не надо будет ездить в Потсдам каждый день, только на консультации и экзамены. С понедельника, с 13 февраля начинается сессия (и до конца марта)!

Высплюсь.

Читать буду. Лёжа в постели. Днями не буду вставать. Мечтать буду о пенсии!

А пока поехал Светлану встречать. Она из Цюриха. На один день прилетела – специально, чтобы нас повидать:

– Я решила, что так нельзя! У меня был день рождения…

– Мы не забыли, мы…

– …написали, но не позвонили!

– Но вы где-то далеко в отпуске были, дорого звонить.

Светлана пропустила это мимо ушей:

– По скайпу недорого.

Да мы, честно говоря, не думали, что это так важно: звонить. Светлана прислала сэлфи – она с мужем на фоне какого-то океана, оба счастливые.

Но для полного счастья нашего звонка не хватило.

– И в день моего рождения я решила, что нельзя нам так долго не видеться. Поэтому прилетела. А вы весной к нам приедете.

Людмила загорелась:

– Все вместе приедем! С Антоном, Юлей и Митей! На пасхальные каникулы!

– Я их увижу?

– Обязательно, вечером придут.

Светлана – миниатюрная, красивая, энергичная – работала в фирме, которая занималась моделями пенсионного обеспечения, и я посмеялся: не чаял уже, когда наступит и мой, как говорится, glücklicher und erfühlter Lebensabend[43].

Светлана непонимающе взглянула на меня. Потом улыбнулась, будто я отпустил классную шутку. Придвинула к себе лист бумаги и начала рисовать схемы нашего счастливого заката.

Если учесть, что я скоро пополню тесные ряды сеньоров, а нас всё больше и больше становится и жить при закате мы собираемся долго, то вопрос о нас, конечно, стоит остро. Прямо-таки злободневный вопрос. Дома для престарелых граждан Германии размещаются всё чаще в странах, где уровень жизни ниже и обслуживающий персонал дешевле.

С этими странами Светлана тоже работает – вся её жизнь в командировках, не знает, когда спит. В самолётах. Но занимается она, естественно, не частностями, не последним прибежищем для синьоров, а глобальным распределением денежных средств, услуг, накоплений.

Она мимоходом прошлась по Трампу: «Идиот, не учитывает глобальности со своим протекционизмом» и рассказала о своей старенькой маме – мама с племянницей живут в Севастополе, Светлана всё организовала для мамы через собес. По совету Людмилы.

Та обрадовалась:

– Хорошо, что Крым теперь наш.

Светлана её радости не разделила:

– Мне стало трудней туда добираться. И знаешь, сколько я плачу за сиделку, врача, лекарства, памперсы? Тысячу евро.

Людмила тоже помогала своим родителям, но уже лет десять они обходятся без нашей финансовой поддержки.

– Ого, – сказала она. И нашла объяснение: – Украинское наследие.

Светлане не хотелось спорить:

– В твоём Зауралье всё по-другому. От губернаторов, наверно, зависит.

Она показала фотографии мамы и видео. Снова про Трампа вспомнила: Трамп будто бы заявил, что пока Крым не станет украинским, санкции останутся.

– Что? – насторожилась Людмила. – Я ничего такого не слышала.

– Вчера это было!

Затренькал телефон.

– Извините, работа, – Светлана надела наушники, микрофон, ушла в другую комнату и долго с кем-то переговаривалась.

Людмила тем временем вся ушла в свой телефон, перерыла, как она сказала потом, весь интернет, просмотрела все немецкие новости, швейцарские тоже, ничего не нашла. Заглянула к украинцам – уж они-то должны о таком сообщить. Но – нет.

– Я слышала, – сказала Светлана, – что, я выдумываю?

– Было одно сообщение, – сказала Людмила, – министр, ещё Обамы, такое заявил, но это не считается.

– Но я слышала!

– Это фэйк.

А если нет, то рухнут русские надежды на Трампа.

Дети пришли. Светлана привезла Мите познавательную игру, они сели с ней разбираться. Антон и Юля горячо одобрили нашу пасхальную поездку в Цюрих. Жить мы будем все вместе или в центре, там у Светланы с мужем большая квартира (два уровня), или на окраине, где у них дом, оставшийся в наследство от родителей мужа. Светлана хотела (это она финансируют семью, муж, как я, профессор, мало зарабатывает) дом продать, его содержание обходится дорого, но муж не даёт, снедаемый ностальгическими и сентиментальными чувствами. (Родовое гнездо). Светлана предложила в нём поселиться, а хоромы продать, всё равно там никто не живёт, муж ездит работать в Италию, сын снимает квартирку, и уже покупатель нашёлся, но накануне сделки (два дня назад), муж отказался – столько воспоминаний связано и с этими дорогими стенами…

Мы ели борщ, чебуреки и соленья-варенья из русского магазина. На десерт был «Наполеон» и фрукты. Светлана расспрашивала Антона и Юлю о работе, я тоже что-то рассказывал и тихо радовался, что семестр наконец-то закончился.

Высплюсь.

Буду читать. Одну книгу за другой, «Покорность» прочту, ещё один шедевр Уэльбека.

– Я устал, – сказал Митя, – и хочу спать.

Какая неожиданность. Обычно его в кровать не загонишь.

– Посидим немного и пойдём, – сказала Юля.

– Но я же здесь могу спать?

Ах, вот в чём дело! Если он здесь уснёт, его домой не потащат.

– Какую книгу перед сном почитаем? – спросил я и подмигнул мальчугану: раскусил я твои хитрости!

Митя взял меня за руку:

– Почитай мне какую ты хочешь книгу.

– Пожалуйста.

– Пожалуйста, почитай.

– Но сначала нужно умыться, зубы почистить.

– Да, конечно.

Прямо шёлковый мальчик.

Будущий дипломат. Умело всё разрулил.

– А у меня ещё один зуб шатается, хочешь посмотреть?

– Хочу.

– Вот, – Митя открыл рот. – Но и его я фее не отдам.

– Какой фее?

– Зубной, ты разве забыл?

– Их столько… Всех не упомнишь.

– Но Зубная только одна.

Логично.

Мы прочли пол-странички, и он заснул.

Я вернулся к столу, веселье было в самом разгаре – соседи пришли. Хорст – с Рейна, Славия – со Шпрее, оба знали толк в вине, принесли с собой две бутылочки.

– Вкусно, – Светлана посмаковала красное, поглядела на этикетку: «Assmannshauser Höllenberg». – Прямо с Рейна?

– Прямо с него, – Хорст налил мне белого «Winkler Hasensprung».

Юля попробовала и этого, и того:

– Какие смешные названия! Winkel – это что? Городок? Hasensprung – заячий прыжок, – она засмеялась. – «Винкельский заячий прыжок» – вкусный! Теперь «Ассманнсхаузенская пещерная гора»… тоже, ха-ха-ха, вкусная!

Я хотел объяснить, что «Höllenberg» не гора, это название виноградника, и «Hölle» не пещера, пещера – «Höhle», а «Hölle» – ад… но! Но вовремя сообразил, что это во мне преподаватель заговорил, и я его приструнил: семестр закончился, дорогой, а сессия, ха-ха-ха, ещё не наступила.

Людмила

Антон молодец, заехал с утра, и мы успели показать Светлане Берлин и отвезли её в Тегель.

Попрощались до пасхи.

Погуляли в парке. Два моих пацана бой затеяли. Митька, считая, что он победил, закричал:

– На колени!

– Не дождёшься.

Мне вспомнился анекдот из папиного календарика приколов: Нас не поставить на колени!

Мы лежали и будем лежать!

– Мама, – сказал сынуля.

Уж не знаю, как это у него получается, но я сразу всё поняла: он меня любит, я нужна ему.

Он смотрел на меня, подперев плечом дерево, одна нога – вперёд, руки в карманах. «Мама», сказал сдержанно, по-мужски.

Я отреагировала чисто по-женски. Прижалась к нему, уткнулась лицом в куртку, чуть не разревелась.

Дальше пошли. Сын с одной стороны, Митька с другой.

Митька балдел – ни завтра, ни послезавтра в садик не надо, забастовка.

К воротам его садика был привязан оранжевый транспарант:

РАВНУЮ ОПЛАТУ ЗА РАВНЫЙ ТРУД!

Утром мы пошли с ним на спорт.

Хайке, тренер, заулыбалась:

– Привет! Пополнение привела?

– Забастовка в садике…

– Да? Я ничего не знаю, я вообще больше ничего не слушаю, не смотрю, не читаю, скрываюсь на своём островке, в своей семье. Ничего другого больше не остаётся. Только любить и понимать друг друга хотя бы в маленьком семейном кругу.

– Да, да, – сказала я, разбежимся все по своим островам, по семейным кругам, мой дом – моя крепость. Я не я, и хата не моя!

Белорусская пословица?

И украинская – моя хата с краю, ничего не знаю.

Мы с Митей покувыркались в большом зале, на скакалке попрыгали, в мяч поиграли, пока тут очередной курс не начался, перешли в другой зал, где тренажёры стояли, Митя полез на шведскую стенку, я педали крутила.

Вышли – Аксель навстречу. Прогулялись. На улицах полно детишек – лафа! Целых два дня! А каково родителям? Им надо работать, куда-то детишек пристраивать. Аксель мне объяснил, что это всё как-то улажено, кто-то из воспитателей и учителей (они тоже бастуют) водят детей в музеи, в парки, то есть дети без присмотра не остаются.

У Акселя радость:

– Я не заплатил за стоянку, и никто не пришёл со штрафом – бастуют.

– Кто? Те, кто следит за порядком?

– Не только они, все Angestellte.

– Beamte?

– Нет, только Angestellte.

Аксель мне объяснил, какая разница между тем и другими. Angestellte – просто служащие, а Beamte – государственные служащие. Так вот, бастуют сейчас только служащие. Все, какие есть, в том числе и работники (но не стражи) порядка. Кайф для детишек и для нас – бесплатно паркуемся.

Встретили Петру, нашу воспитательницу, я спросила, что они требуют, равной с мужчинами оплаты?

– Да что вы! – она махнула рукой. – Мы об этом и не мечтаем! Мы требуем равной с западниками оплаты. Они всё ещё получают больше, чем мы.

С западниками!

А мы – всё ещё восточники.

Спустя столько лет.

Но и там, на «западе», женщины всё ещё получают меньше, чем мужчины.

– Фрау Меркель, – возмутилась я, – женщина, а за восемь лет правления не почесалась, чтобы расправиться с неравенством.

– Именно так! У нас в ГДР такого не было, и мужчины, и женщины зарабатывали одинаково.

– И у нас в СССР тоже.

Я бы с удовольствием ещё поговорила об этом, но Аксель всем своим видом выражал крайнее нетерпение.

И что он увязался за нами? Сидел бы дома!

Мечтал о пенсии.

Тепло стало. Утром было минус 6, и вот – солнце, плюс 8.

– Слушайте, – предложила я, – поиграйте на детской площадке, воздухом подышите.

– А ты, – Аксель недовольно поморщился, – торопишься к своим новостям. Украина, Украина, Украина!

– Не можно! – заныл Митька.

Я, кстати, обратила внимание, что он повадился это «не можно» вместо «нельзя» говорить. Сколько бы я его не поправляла, он своё:

– Но так не можно делать!

Или:

– Это не можно есть.

Вот так украинское «не можно» вытесняет наше «нельзя».

– Люся! Не можно смотреть новости!

– Митя! – сказала я непреклонно. – Льзя! Понял? Льзя.

Аксель

Опять не оторвать её от этих вестей, новостей, вся насквозь пропиталась пропагандой!

А я не хочу, знать ничего не хочу про весь их раздрай!

О чём они думали, когда это всё начинали?! Думали, им с рук сойдёт?! Захватили чужую территорию и не знали, что мир возмутится?

Я, лично я возмущён!

Меня до сих пор возмущает, что Кипр, например, ополовинили, и все молчат!

Я остановился. Первый подснежник увидел. В маленьком парке. И ещё, и ещё. Забрался под ель, набрал букетик.

Отнёс сестре.

Она их в кружку поставила, не могла наглядеться.

Я рассказал, что познакомился в баре с молодыми художниками, они мне много интересного открыли.

Сестра посмеялась вместе со мной. Протянула свой каталог, спросила:

– Как он тебе?

– Впечатляет.

– Надо было фотографии увеличить за счёт текста.

– Нет, текст несёт нужную мне, профану, информацию.

– Ты так считаешь? – Астрид надела очки для чтения и вгляделась в страницы. – Ты не профан.

– Спасибо на добром слове.

– Я сказала бы тебе ещё больше добрых слов, ты в них нуждаешься.

– Скажи.

– Но я не сильна в словах, я визуал, оперирую образами. Ищу непривычные сочетания предметов и свойств, а объяснить словами не берусь. Это твоя стихия.

Вот и ещё одно отмежевание: я – со словами, сестра – с образами. Я с горечью думал об этом. А смычки, мосты между нами?

– Попробуем? – спросила сестра.

– Давай.

Она показала мне новую композицию и, закурив, ждала. Но я не сумел проникнуть в тайные связи между кувшином для умывания, молочным бидоном и маятником.

– А как ты её назвала?

– Пока без названия. Подскажешь?

– Время течёт, вечность неизменна?

– Длинное.

– Латинское крылатое выражение.

– Красивое, – Астрид отошла на пару шагов, оглядела композицию. – Не хватает чего-то. «Вечность неизменна», говоришь? С пафосом, но в самую точку.

Я, как дитя, возрадовался. Не безнадёжен!

Сестра погладила меня по руке.

– Я жду Ингрид. Хочешь увидеться с ней?

– Хочу. Если я вам не помешаю.

Астрид рассмеялась:

– Ты? Нам?

Ингрид, тоже художница, ей 80, сдержанно поприветствовала меня:

– Рада встрече с вами.

Ухоженная, элегантно одетая, с неизменной косой, не поседевшей, не поредевшей, она всех называла на «вы». Держала дистанцию.

Но, увидев подснежники, расчувствовалась:

– Как в Мазурии! Снег ещё не растаял, а они уже пробивались!

И не могла успокоиться, леса, озёра, нетронутый край! Всё повторяла, это её родные до боли места! Она, тогда семилетняя, должна была покинуть Мазурию. Немцев после войны выселяли оттуда (как и из других областей). Про «польский коридор» вспоминала, как поляки документы у них проверяли, как унижали их, она не любит поляков. (Про русских ничего не говорила). Когда Калининград был Кенигсбергом, а Мазурия – южной частью Восточной Пруссии, то в Померанию они ездили по польскому коридору. Она туда больше никогда уже не возвращалась. Мазурия стала областью Польши – между низовьем Вислы и границами Калининградской области и Белоруссией. С XI по XIII век Мазурию населяли пруссы. Зимой 1708 года шведская армия Карла XII двигалась на Россию через Мазурию. Местное крестьянское население встретило шведов партизанской войной.

Но это, так, историческая справка.

Я шёл домой и думал, думал. Да, мы были во всём виноваты, мы развязали войну, но семилетняя девочка этого не понимала. Навсегда покинула дом, добралась с матерью до Берлина.

В чём она виновата?

В чём я виноват?

Почему это «мы» довлеет над нами?

Я не несу никакой ответственности за то, чего не делал! Я не воевал! Не захватывал!

Я, в конце концов, из ГДР, мы строили справедливое общество!

Уж кому, как не нам, знать, что такое захват и захватчики.

Да только представить себе, что мы проведём там «народный референдум» и по его результатам объявим: «Мазурия – наша!»

Нет, и представить такое нельзя.

Мы создали стабильное, демократическое государство и не претендуем на чужие территории.

Мы создали Евросоюз, чтобы никогда больше не воевать, не делить, конец положить междоусобицам. И уже 72 года живём в мире.

Мы им дорожим и не хотим развала.

Почему Людмила, образованная, умная, этого не понимает?

Непонятеа. Ещё одно слово вспомнил с суффиксом ка.

Неотложка.

К неотложке мы привыкли.

Привыкнем и ко всему остальному.

Два года про Украину не слышали, полагались на Минские соглашения. И – снова сбой. Всё идёт к тому, что и Донбасс «откалывается». Та самая Малороссия. А я говорил, говорил? Говорил, что и Малороссию к рукам приберут! Людмила меня не слушала!

Я не верю, что народ Донбасса восстал, без вмешательства России не было бы раскола. Я помню, на какой-то сходке старушка – я тогда ещё смотрел русские новости – спрашивала: а мы-то как, нам-то что делать? А глава посёлка просил: потерпите, всё будет, дома восстановим. А на ток-шоу коллективно решали, за какие ценности восстала старушка, «против фашистов» избу свою, землю свою защищать.

Вспоминаю, как женщины и старики окружили украинский танк, не давали ему дальше проехать.

Матери перекрыли дорогу Одесса-Киев, требовали вернуть сынов живыми домой.

Фронтовой танк-34 – тридцать-четвёрка – помню. Он съехал с постамента, 70 лет простоял в Антраците. И вот ехал по улицам Перевальска, воодушевляя ополченцев: как никак орудие Победы. Цепи навесили впереди, по бокам – решётки.

Народ добровольно пошёл в ополчение? Да не бывает такого! Чтобы движение – без управления? Без организаторов?

Да, но и майдан, в таком случае, не возник без внешней поддержки. Две Силы столкнулись, и в мясорубке гибнут люди.

Кому, кому это нужно?!

Когда это всё закончится?

Политика – грязное, сверх-грязное дело, и можно сказать, я умываю руки, но что делать, если битва идёт в твоём доме?

И в моём – не кровавая, но режет по живому, отталкивает нас друг от друга, отчуждает.

Если любящие не могут примириться, что говорить о тех, кто ненавидит?

Людмила

Я поздравила всех с Мужским днём, «побывала» дома за праздничным столом, бокал вина с ними выпила.

К нам зашёл Хорст, сосед, и рассказал, что сегодня, оказывается, Weiberfastnacht – Женская масленица. Он с упоением вспоминал, как они раньше в этот день праздновали! В Берлине не празднуют, а в его городке Krefeld на Рейне так веселились! У них дома, в их двухкомнатной квартире собиралось человек 40 народу. В этот день дамы надевали маски и такие наряды, чтобы не понять было, какая фигура. И, чтобы по голосу не узнать возраст красоток, дамы писали на карточках, заказы писали: шампанское, пиво, шнапс. Мужчины были в обыкновенной одежде. Если кто-то галстук надевал, его отрезали ножницами «с мясом». Женщины в этот день правили, всё могли!

И только в полночь маски и наряды снимались. Только в полночь обнаруживали мужики, с кем целый вечер… ха-ха-ха!., за кем ухаживали. Если повезло – молодая, при формах! Если неудача… ха-ха-ха!

Мы смеялись, Хорст заверял:

– О, это был самый лучший праздник! Основательно веселились!

Но и здесь энтузиасток хватало – на улицах появились кошечки, лисы, феи, принцессы, разноцветные дикобразы, одна девочка вся была в белых шарах, я спросила, кто она? Она – пена в ванной.

Карнавал начался.

Аксель

Я вовсю сачковал. Отсыпался. Съездил на пару экзаменов, отлично время провёл.

Так, что у нас?

Трамп требует платы за членство в НАТО. Меркель прогнулась, ведь «это не только в интересах Европы, но и Америки, наша безопасность». И про борьбу с ИГИЛ вспомнила и даже – про «разумные» отношения с Россией.

Натовский междусобойчик такой.

Демонстрации: NEIN NATO NEIN MERKEL.

Интересная игра слов в переводе: НЕТ НАТО НЕТ МЕРКЕЛЬ.

Закрытая встреча Нормандской четвёрки.

Впервые за много лет европейцы выясняют отношения друг с другом, а не с русскими.

Неопределённость в рядах. Остались без американской указки, растерялись.

Во Франции поливают кандидатов на пост президента, у нас превозносят Шульца, говоруна, просидевшего в Евро-парламенте много лет и надумавшего возглавить социал-демократов, чтобы заменить, если повезёт, Меркель. Полная эйфория в прессе.

Я отбросил газету, закрыл айпад, хватит.

Выйду на пенсию, укроюсь от всего на маленьком острове в Греции.

Красивейший остров Агистри – «крюк» в переводе. На этот «крючок» все попадаются, кто там хоть раз побывал. Сестра там летом живёт. И другие художники. Мы нередко туда наезжали с женой и маленьким сыном.

Но они не прикипели к нему, как я. Их туда не заманишь:

– Что, снова на остров счастливых бабушек?

– Шутите?

– Ничуть. Бабули повсюду, напевая, толкают коляски с внучатами вверх-вниз по горам, вперед-назад по набережным, налево-направо по узким улочкам городков.

Спелись.

А сейчас Антон рад, что есть кому Митей заняться. Превратил мать в счастливую бабушку.

На острове четыре городка – Милос, где мы жили, Митохи, куда в гости ходили, Скала, где крошечные пляжики и многочисленные магазины для туристов, и Лиминария, где сестра писала церковь Св. Василия, которая поражает своими пропорциями. И тенями на ослепительно белых стенах.

Агистри можно обойти за один день, такой он маленький. 12 км в длину, 9 км в ширину. Остров зелёный – его две горы покрыты пиниями. Там, где не покрыты, растут оливы. На набережной – тамариски. Но ни они, ни оливы, ни пинии, ни церковь Св. Василия не поразили жену и сына так сильно, как счастливые бабушки.

Ну где таких ещё можно увидеть?

В Берлине? Берлинские бабушки не заняты так внучатами, чтобы забыть о себе. Или им не доверяют внучат по каким-то причинам. Знакомая Юли, например, не подпускает детей к старикам, чтобы не обнимали, не целовали, она ребёнком терпеть не могла, когда её на колени усаживали.

– Дети сами решат, когда вырастут, к кому им идти.

Я видел вчера молодую мамашу с коляской, на которой она написала: «Не трогать, не смотреть».

На остров хочу.

Пришла Людмила.

Передала мне привет от Бори, её закадычного друга-писателя, и, смеясь, рассказала про «хохму» его внука:

– Автобус, набитый битками.

Его спросили:

– Так кто же там ехал?

– Ну я, мама, папа, ома, опа и чужие народы,

Людмилу почему-то эта «хохма» очень развеселила, а я ничего смешного в ней не нашёл:

– Мы для вас чужой народ?

Она отмахнулась:

– Да ну, он про чужих дяденек-тётенек говорил.

– Я так не думаю.

Она перестала смеяться.

Ушла.

А если он имел ввиду беженцев?

И то, и другое плохо.

Плохо, что мы чужие.

Людмила

А мне всё равно было смешно! Ну надо же, «набитый битками»!

– Давай поговорим, – сказал Аксель.

– Давай.

– Только не дома. Пойдём куда-нибудь. В бар, в кафе.

– Пойдём.

Мы пошли к станции Feuerbachstraße, там есть кафе, где можно курить, Аксель не возражал, а то бы мне пришлось то и дело на улицу выскакивать, мокнуть, мёрзнуть, погода была мерзкая.

Мы нашли столик в закутке, заказали пиво и пока ждали, Аксель осматривался.

– Бросать не собираешься?

– Нет.

– Сколько сигарет ты за день выкуриваешь?

– Меньше, чем раньше, когда мы с тобой вместе курили.

– Я больше не курю.

– Ты подаёшь мне хороший пример.

– Не иронизируй.

– Не буду.

– И я об этом больше не буду. Я вот о чём. Я считаю, что мы слишком много времени проводим с Митей.

– Настя больше проводит, Маша уже умеет читать и писать

– Это не наша задача. Это задача родителей. Мы свою выполнили. И нам никто не помогал, сами справлялись.

– Нам помогали – и очень! – Астрид, мои родители, брат, друзья, а то совсем бы туго пришлось.

– Они нам помогали, но не заменяли нас, а ты…

– Что я?

– Ты затмеваешь собой и Юлю, и Антона. Доминируешь, как Мать.

Я взглянула на него. Мне показалось, или он в самом деле произнёс Мать с большой буквы?

– А я и есть Большая Мать, если буквально перевести с немецкого Großmutter.

– Не передёргивай. Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

– Нет, честно, не понимаю.

– Да Юля тебя боится, как чёрт ладана.

– В самом деле? Не замечала.

– А ты вообще кого-то, кроме себя, замечаешь?

Я отхлебнула пива и расслабилась. Ну, кажется, мы добрались до главного. Перечень моих недостатков займёт, как минимум, полчаса. Я: балую Митю, как и Антона баловала; всё ему разрешаю, чего нельзя; на поводу у него хожу (у внука или у сына, не поняла, но лень было спрашивать); потакаю во всём, и он плаксой растёт; не слежу за лексикой, фразеологией, культура речи хромает в обоих языках. И что-то ещё.

Нет, вроде бы всё.

Ах да, любые замечания принимаю в штыки.

Если бы мы не в пивнушке сидели, я бы решила, что мы на комсомольском собрании, как в старые добрые времена, когда меня почти за всё прорабатывали, в том числе и за курение (я курю с пятнадцати лет, но, естественно, не афиширую такой ранний порок).

(Да, и ещё целовалась в подъезде с мальчиком, которого очень любила, но и об этом никто не знает, кроме нас двоих).

Я закурила, уже не помню какую по счёту, сигарету и глотнула пива. Аксель тоже глотнул. Почему, продолжал, мы все праздники делим на ваши и наши и не приглашаем к себе Юдиных родителей? О нет, нет, он не в претензии, ему даже лучше, не надо участвовать в семейном мероприятии, стараться всем угодить и следить, чтобы Митя равное время проводил с нами и с ними, чтобы не вспыхнула ревность между двумя бабушками, одна из которых во что бы то ни стало должна доминировать, чуть не силком держит Митю при себе, на колени усаживает, Митя вырывается…

Я свой чёртов бокал чуть не выронила. Представила, как бы он разбился вдребезги, а я бы вскочила, выбежала, с силой хлопнув дверью.

В моём гороскопе – вот и не верь им после этого – стояло грозное предупреждение: в начале года меня подстерегают неприятные неожиданности, и нужно просто их пережить, быть стойкой, потом будет лучше.

Но это ж потом, а пока-то что делать?

Я заставила себя остаться на месте и выслушивать всю эту муть про мою хитроумность. Юдин отец… чёрт, кем он мне приходится, вылетело из головы… сват! Сват тоже меня уличал в каких-то хитросплетениях моего разума, ну, выпил лишнего, и полезло из него, когда мы праздновали день рождения Юли. Я сказала ему:

– Не нужно искать в моих словах подвоха. Я говорю, что думаю. А если не хочу обидеть, то молчу.

А он мне бросил:

– Du bist bescheuert.

Он – русский немец и часто переходит на свой второй язык. «Bescheuert» – это отвратительное слово, его и не переведёшь адекватно, а буквально: «ты пристукнутая мешком из-за угла». И тут уж я стала собираться домой. Когда он вышел за мной в прихожую, чтобы, наверное, извиниться, я взяла себя в руки, сказала:

– Ничего, я всё равно тебя люблю, ведь ты дед нашего Мити.

Он мне на это сказал:

– Выкрутилась. Du bist schlau[44].

Вот ведь какой упрямый. Задолбал меня этим своим «schlau».

– Нет, – сказала я, – просто умная.

Что само по себе непростительно – умной себя называть, в перепалку ввязываться, букашкой, наколотой на картонку, себя ощущать, пялиться на эту булавку, крылышками напоследок взмахивать.

Но и представить, что он назавтра вздумает извиняться… Или не будет, и трещина между нами начнёт расширяться, углубляться и станет пропастью, через которую уж и не перепрыгнешь… было выше моих сил.

Поэтому спустим на тормозах.

Поговорили, высказались, и ладно, в следующий раз до этой границы не дойду и не подпущу. А пока что мирно расстанемся.

– Не надо было… – пролепетала Юля. – И вы… вы не… – она подошла, белая как мел, руку мне на прощание протянула, рука холодная, влажная.

Я обняла её машинально, по долгой привычке, и отчалила.

– …прошу только, – говорил Аксель, – не пичкать ребёнка политикой, не нагружать всеми этими дурацкими темами насчёт чужих народов, Украины, войны и Путина, это жуть, как всё потом выплёскивается из ребёнка. Ему пять!!! И прошу не настаивать на том, чтобы Митя пошёл в немецко-русскую школу, на эту тему тоже очень странные вопросы ставятся.

Ну всё.

Хватит с меня.

Ужас.

Я такую обиду проглотить не могу. Да пусть всё катится в тартарары. И дышать не могу.

Всё. Всё, всё, всё!

– Вот! – сказал он. – Ты в своём амплуа!

Я набросила куртку, шапку напялила, зонт взяла и пошла.

Долго кружила по улицам, то погружаясь в жалость к себе, то выныривая. Слова утратили смысл. Стёрлись границы важных понятий. Манипулировать – убеждать. Промывать мозги – отстаивать своё мнение. Разводить демагогию – высказывать свои взгляды, искать единомышленников. Тщетно порою.

Ты, говорит, манипулятор. И демагог.

Слова – трескучие, не наполненные понятным мне смыслом, но важные для него.

«Демагог», в моём старинном Большом толковом словаре иностранных слов за 1995 год, это «человек, старающийся создать себе популярность лживыми обещаниями, извращением фактов, лестью и прочим».

Я?!

Меня снова охватило чувство беспомощности. Я, как букашка, насаженная иголкой на картонку, шевелю лапками, усиками, спасаюсь, но никуда не денусь из коробки с другими жуками и бабочками.

Почему, интересно, такие ассоциации? Бабочек в детстве я не ловила, гербариев не делала никаких, цветочки не засушивала в тетрадках.

Да и сама я, хоть похудела, на бабочку не тяну.

Но дались мне эти чёртовы бабочки.

Нет, ну как он мог такое сказать, что я Митю чем-то там «пичкаю»! Я смотрю новости всегда одна и в наушниках, Митю высылаю из комнаты, чтобы не спрашивал, кто с кем воюет. Придёт время, сам всё узнает.

Я не люблю, когда Митя играет в войну, но все мальчики играют в войну. Митя «выстрелил» в меня, я упала и лежу, «убитая». Митя просит:

– Вставай!

Не встаю, раз убитая.

Чтобы запомнил.

Про «чужие народы» – вообще глупость несусветная. Он явно погорячился. Он всё напрочь забыл. Как бы не хаяли СССР, но нас учили интернационализму, меня, во всяком случае, мои родители, учителя. Нас в школе учили, мы с фашистами воевали, не с немцами, а с фашистами. За эти семьдесят два года мы научились хорошо к ним относиться, мы ценим их культурные, экономические и прочие достижения. А теперь уже можно сказать: ценили, всё коту под хвост! С этой их русофобией.

И он будет мне ещё говорить что-то про школу! Чтобы я ни на чём не настаивала! Митя ходит в немецко-русский детсад, но только потому, что он рядом с домом. И рядом с домом – немецкая школа, куда, как я теперь понимаю, Митя пойдёт, потому что немецко-русская школа от дома далеко, и Митю нужно будет туда возить, а они не будут.

Я, я буду возить! Каждое утро рано вставать, а я с утра никакая, но ради Мити буду!

Да нет, это не мне решать, тут Аксель прав, как Юля с Антоном решат, так и будет.

И нечего мне лезть со своими советами.

Молчать буду в тряпочку, чтобы не «доминировать». Это их дело, что двуязычный ребёнок может стать косноязычным.

Да не могу я с этим согласиться!

Папа, когда сердился на меня, приговаривал:

– Ну, кому-то свекровь достанется!

Я костьми лягу, но не стану «классической» свекровью!

Что-то я часто вспоминаю об этом.

А про мои «странные разговоры о школе» ничего не могла вспомнить.

Я села на какую-то лавку.

Вспомнила! Саша, внук Бори, ходит в немецкую школу с русским языком. Он выступал на утреннике: «У лукоморья дуб зелёный, золотая цепь на дубе том». Боря ему потом:

– Перевираешь Александра Сергеевича. У него «златая».

Саша ему:

– Какая разница, они всё равно не понимают.

– Но учительница понимает.

– Она немка, она хуже меня по-русски говорит.

И всё. Вроде ничего «странного»?

Но я уже не знаю, из какой мухи Аксель может сделать слона.

Я поплелась домой, готовая ко всему, но только не к тому, что меня там ожидало.

Аксель, в мирном настроении, приготовил холодный томатный суп, вкусный, со сметаной, ещё рыбку купил, разную, стол красиво накрыл, рассказывал про экзамены, про удачные ответы студентов, их находчивость, он очень ценит находчивость, самый лучший пример – Марк Твен, пусть это и анекдот, пусть старый, но ничего лучше сейчас он вспомнить не может. Марк Твен беседовал с одной не очень приятной дамой, всё же решил сделать ей комплимент:

– Вы очаровательны!

На что грубиянка ответила:

– Не могу сказать о вас того же самого.

Марк Твен улыбнулся:

– А вы сделайте, как я – соврите!

Я от души смеялась.

А он вдруг, ни с того ни с сего, а может, не вдруг, но для меня было вдруг, объявил:

– Я тебя больше не узнаю. Ты не тот человек, каким ты была. С тобой больше невозможно говорить.

– Будто с тобой возможно.

Он вскочил:

– Я всё приготовил, думал, посидим, как раньше. Но нет! Можешь всё это выбросить!

– Зачем же выбрасывать. Очень вкусно.

– Пропал аппетит! И что ты с ним носишься?! Ты мне ответь, зачем вы в Украине?! Зачем Крым захватили?!!

Я всё перепробовала – убеждала, ругалась, призывала к толерантности, типа того что позволь другому иметь иное мнение, не разделяй его, просто позволь!

И он всё перепробовал – убеждал, ругался, призывал к толерантности, типа того что позволь другому иметь иное мнение, не разделяй его, просто позволь!

Но результат отрицательный, толерантности ноль.

Ай-я-яй, выпал град, это Путин виноват.

Аксель

По всем каналам: карнавалы из Кёльна, Дюссельдорфа, Майнца. Веселье, пиво, красивые женщины, мужики в шутовских колпаках.

– Не помешал? – спросил сын.

– Что ты, нет! – я его приходу обрадовался.

– Читаешь? – он сел, обвёл глазами книжные полки. – Что у вас происходит? Вы расходитесь?

– Да, мы с мамой расходимся во взглядах на…

– Ты не понял. Вы разводитесь?

Я был потрясён.

– Мы?!!

Разве можно пустить под откос всю жизнь?! Из-за расхождений во взглядах?!

Что за крайности!

– Это тебе мама сказала?

– Это я сам вижу.

– Так ты видишь больше, чем я!

– Получается, что да.

– Да вы все с ума посходили!

– Получается, что да.

– Что «да, да»?!

– Что мы все с ума посходили, один ты у нас нормальный.

Нормальный! Заурядный! Среднестатистический!

– Пап. Ну что ты с пол-оборота заводишься.

– Я?!

– Да. Чуть что, в бутылку лезешь.

Куда, куда я лезу?

Я встал. Говорить с собственным сыном о своих личных делах не желал.

Ни о чём вообще говорить не желал!

Пойду-ка я прокачусь.

От всего, от всего отвлекусь.

Да нет, это абсурд! Из-за Украины разводиться? Из-за Донецкой и Луганской народных республик? Из-за Минска 1 – сентябрь, Минска 2 – февраль? Из-за Майдана? Который случился три года назад. Абсурд!

Журавли, гуси – в небе и на полях-лугах, сотни! С юга возвращаются. Весна скоро!

Я оставил машину на обочине, пошёл по берегу озера, углубился в лес.

Дождь пошёл.

Да пропади всё пропадом.

Людмила

Я Насте сходу всё выложила. Она долго не думала:

– Это он, конечно, загнул, что мы детей политикой пичкаем. Они всё слышат, видят, замечают, у них же антенки.

И дети тотчас это продемонстрировали. Маша была тётя ежиха, а Митя – дядя енот. И нарисовали себе на дощечках мобильники и перезванивались:

– Дзинь, дзинь, кто говорит?

– Это я, тётя ежиха. Мне позвонила косуля из Украины, она голодает. Её дом разрушили…

– Давай, тётя ежиха, посылку ей собирать.

– Давай. Сено…

– Хлеб, молоко, яблоки…

Собрали, отправили по почте, косуля всё получила, позвонила, поблагодарила.

Мы вошли в Бонический сад. Под соснами и елями кое-где ещё снег лежал, рыхлый, озерца были комковатым ледком затянуты.

В теплицах – если высокие просторные сооружения из стекла можно назвать таким прозаическим словом – что только ни цвело! Маленькие птички какие-то бегали. Дети наблюдали за ними, потом азалии нюхали.

– Цветы нельзя рвать, – Маша вздохнула. – В лесу можно. Мы с папой ездили в лес, там есть Örtchen…

– Что есть? – спросила Настя.

– Я не знаю, как по-русски.

– Деревушка?

– Нет.

– Местечко?

– Да! Местечко! – Маша присела на лавочку. – Папа кричит, но я делаю всё равно, как хочу.

– А что, например?

– Я вынула, как ты мне сказала, эти… – она показала на сапожки.

– Стельки?

– Стельки, чтобы сушить, а он кричит, что ты делаешь? Я всё равно вынула, сказала ему: уходи, иди, работай. Он ушёл к компьютеру, а я пошла в свою комнатку и закрыла дверь. Но их, эти…

– Стельки.

– Стельки снова в сапожки засунула.

– Не просушила?

– Ничего, вернёмся с прогулки, просушим.

Мы с Настей переглянулись. Знали бы наши дети, что их дети всё нам рассказывают, мы знаем, кто на кого кричит, кто кому что говорит. Маша, думая, будто она «делает всё равно, что хочет», несчастные стельки снова в сапожки засунула, потому как папа – кричащий авторитет. Мама – шипящий. Об этом Митя поведал:

– Я играл на пианино. Маме не понравилось. Я расстроился.

– Это ты так решил, что не понравилось?

– Да, это я так решил.

– Почему?

– Она так на меня взглянула. Solchen Blick hat geworfen. Такой взгляд бросила.

Я про себя похвалила Митю. Хорошо переводит. Идентично. Не пропадёт пацан На кусок хлеба (когда вырастет) заработает.

– Да ладно, не бери в голову. Сегодня не понравилось, завтра понравится.

– Это не сегодня было, а вчера.

– Вчера?! И ты всё ещё помнишь об этом?!

– Да, я такой памятливый.

Мы прошли в следующий павильон, где были кактусы всех размеров и форм, один по песку тянулся, как гигантский питон, и не колючками был покрыт, а чем-то вроде белесых волос, ой, гадость.

Митя за него заступился:

– Я люблю кактусы.

– Ой, какой ты! Любвеобильный мальчик.

– Не понял. А как по-немецки?

– Liebreich, liebevoll. (Дословно: богатый любовью, полный любви).

– А я? – спросила Маша. – Я тоже люблю кактусы.

– А ты, – ответила Настя, – наше счастье.

– Щастье? Что это?

– Это когда я смотрю на тебя. И мне становится очень хорошо.

– Да! А ты – моё щастье!

Митька поджал было дрогнувшие губки, но я своевременно заверила, что он, и никто другой, моё счастье и свет в моём окошке.

Мы устроились на ступеньках, откуда открывался вид на всё это колючее царство, и мне стало понятно, почему дети так любят кактусы – мультиков про них насмотрелись. Со знанием дела перечисляли названия, имена, фабулы обсуждали: «Привет, Кактус, прикольно, а тот ещё, классный!»

Спрашивается, сколько времени у них на всё это уходит?

А меня Юля неизменно предупреждает: «Только проследите, чтобы Митя не просиживал часами перед компьютером».

Нам что, нечем больше заняться?

Ну вот, снова из меня «классическая» свекровь попёрла.

Мы попили сока, и Маша сообщила:

– А у моей мамы было много пап.

– Да что ты говоришь. И как же это так получилось?

– Моя Нануся много раз женилась.

Настя засмеялась:

– Не много, а три.

Митя выжидающе посмотрел на меня: а чем я его порадую? Сколько раз я «женилась»?

Блин! Зачем детям об этом рассказывать? Что им (родителям) делать нечего? В те редкие часы, которые они проводят с детьми, можно о чём-то достойном поговорить?

Маша тем временем вот что решила:

– Но мой деда теперь папа моей мамы навсегда.

– Точно. Ну, пошли дальше.

В центральном павильоне, самом высоком, были скалы и водоём с толстенными рыбами. На них можно было смотреть, проходя по круглякам. Маша и Митя забирались в скалы, спускались, переходили озерцо, бегом возвращались много-много раз.

Сколько воспоминаний, благодаря им, всплывает. Мелочи, может, но такие… такие… тёплые. Митя не любит кисель, а сынуля любил. Сухой кисель, он грыз этот брикет, я сварить не успевала, он его так поедал.

Песенку «Топ-топ, топает малыш» пела маленькому сынку, а потом – Мите. За ручки держала, водила по полу. Юля смотрела настороженно, он же ещё грудничок был. Но потом она спросила у педиатра, можно ли водить малыша? Конечно, сказал педиатр, если малышу нравится.

А Настя вспомнила про стиральную машинку, как они щипцами вылавливали из бака бельё, просовывали между валиками, крутили валики ручкой, и бельё, сплющенное, падало в ванну с водой. Они его полоскали, изо всех сил отжимали, выносили на мороз, развешивали, и оно мгновенно высыхало – замерзало, звенело, они по нему стучали.

И у нас такая была! Я про неё напрочь забыла, но вот вспомнила.

Мы с папой раз в месяц выносили ковёр во двор, папа набрасывал его на перекладину, и мы лупили по нему палками, всю пыль выбивали. Зимой на снег бросали, веником снег наметали и, пшик-пшик, во все стороны. Запах был обалденный. В комнате. Когда ковёр на чистом, вымытом полу расстилали.

Мне с Акселем таких – родных, до боли родных – картин не хватает. И запахов из самого-самого детства. Детства у нас чересчур разные были.

Ладно, пусть это всё мелочи.

Мои мелочные придирки, пусть.

И хватит, всё, хватит.

Я напрочь забыла, как мы с ним познакомились. Такое важное событие в моей жизни, а на задворки куда-то задвинулось. Не пробраться.

И незачем. Я решилась на развод. Если он согласится, всё быстро получится. А если нет, то нужно идти к адвокатам, то да сё, на пол-года затянется.

Блин! А как раньше всё просто было! Пришёл в загс, заявление подал, и раз-два, развели.

– А куда дальше? – дети, наглядевшись на рыб, прибежали.

– Перекусим в кафе, а там видно будет.

Сад большой, в нём 22000 видов растений, он входит в тройку важнейших ботанических садов мира. Хорошо, что Аксель не с нами, а то замучил бы всех информацией.

Мы умяли по куску пирога, оделись и пошли к альпинарию.

Здесь созданы каменистые сады, «миниатюры» разных горных областей мира. Вот где детям раздолье – они бежали по тропинкам наверх, по мосткам переходили ручьи, а мы с Настей таблички читали: Альпы, Карпаты, Кавказ.

И мне смутно припомнилось… февраль, конец сессии. Мы устроили студенческую вечеринку, Аксель, наш немец из ГДР, тоже пришёл. Мы веселились, танцевали, болтали и разъехались на каникулы.

После каникул иду я по коридору. А навстречу Аксель идёт. Увидел меня и…

– Что и? – спросила Настя. – Со всех ног к тебе бросился?

– Как бы не так. Он убежал.

Увидел меня, резко свернул в сторону и, не сбавляя шага, двинул назад.

Я – за ним. Не узнал? Быть такого не может. Догнала его, говорю:

– Аксель, это же я!

А он глаза опустил и молчит.

Что это с ним, думаю, не рад меня видеть?

Ну ладно, не рад и не рад, пошла.

Он глаза поднимает и отчаянно говорит:

– Ты такая красивая, что…

Я была сражена наповал. Так он поэтому дёру дал? Вот это реакция. Не ко мне бросился, а прочь побежал.

А я-то, я! Ну зачем я его догнала? Зачем мне надо было догонять такого, который при виде меня резко сворачивает в сторону?!

– Не может быть, – Настя была удивлена. – Он так задел твоё самолюбие, что ты до сих пор не забыла?

Задел – не то слово! Он ранил моё самолюбие! А я забыла! Начисто стёрлось из памяти! А теперь – вспомнилось!

Так его ослепило, что он зажмурился и сбежал! А то как же, у него же невеста! Он ей обещал!

– Что?

Что женится! Что ещё обещают невестам?!

Я задохнулась от возмущения, даже говорить не могла. Но подышала, пришла в себя и удивилась, чего на меня такое нашло? Я же тогда и глазом, можно сказать, не моргнула, гордая была, не уронила достоинства, когда он признался, что влюбился в меня, но у него в Берлине невеста, что делать, не знал.

У меня спрашивал! Типа того что «не могу без тебя, у меня невеста, сама решай».

Я и решила! Да пошёл ты, решила! Только подумать, что он у этой у своей Марты, или как там её звали, разрешение испрашивать будет на то, чтобы быть со мной!.. Нет, это что? А? Это уж совсем! Я спокойно, достойно, гордо и крайне великодушно послала его к!.. К Марте послала.

Чтоб ему ни дна, ни покрышки!

– Но… – У Насти глаза стали по блюдцу.

Никаких но. Он женился, всё как положено, я замуж вышла.

– Ты?!

Да, я. А чему удивляться?

– Всему!.. Ты никогда не рассказывала.

Вот такая я вся из себя таинственная.

Как бы, если не рассказываю, так и не было ничего. Вычеркнула из жизни и всё. Было и быльём поросло.

– Но что было, что?

– Не могу, не хочу вспоминать.

– Знаешь ведь, что не отстану.

Я засмеялась. Знаю. Только слов не подберу. Жутко было. Нас недоступность жгла. Я не сдавалась. Пропаду к чертям, сгорю, пропади всё пропадом, но не сдамся. Защитились, разъехались. Извелись оба. Приехал он. Они же, немцы, завоевать должны. Нет, не хочу обобщать, пусть не немцы, он такой, завоевать должен. Измором взять.

– А ты?

– Я, если просто, без экивоков, без ума была от него. Безумно любила. Его нет, и тоска смертная. Высушила меня.

Как трудно об этом рассказывать.

Но, и это странно, легче мне становилось.

Нужно только пересилить себя, распахнуть окна, впустить свет, воздух, глубоко, полные лёгкие набрать и избавиться.

Митя и Маша мимо пронеслись, в прятки играли.

Блинов надо напечь, последний день Масленицы.

Мой милый мальчик, с которым мы целовались в подъезде, мой жених, мой муж, всё понимал, он добрый, хороший, замечательный друг, мы переписываемся, у него уже двое внуков.

Я подвела итог своей жизни:

– Я развелась, Аксель развёлся, мы поженились. Вот и вся история.

– Ещё не вся.

– А что я упустила?

– Конец истории.

– Да всё тот же: развод.

– Он согласится?

– Пусть только не согласится! Я ему всё, всё припомню!

– Что?

– Как он не мог с нами двумя разобраться…

– С кем?

– С той со своей и со мной…

– Но это же когда было.

– А навалилось так, будто вчера! Встретились, полюбили, так нет, невеста у него, он обещал!

– Порядочный.

– Да, есть в нём такая черта, но я-то причём? Сам решай!

– Вы вроде вместе решили?

– А не надо было со мной советоваться! Он мужик? Или кто? Позеленел, пошёл, той всё выложил… Вот к чему привела его лабильность! Вот до чего довела его… когда он с нами двоими, не мог разобраться в себе, уезжал туда на все праздники, на каникулы, я…

Ах, ерунда. Что я, действительно, в прошлом копаюсь. Захлёбываюсь от старых обид, когда новых хоть отбавляй.

Я размечталась:

– На остров хочу…

– На необитаемый?

– Нет! Он густо заселён. Это остров счастливых бабушек.

Мы там раньше часто бывали. А теперь одна полечу!

Настя прихлопнула себя по коленкам.

– Какое название для рисунка!

Я загорелась:

– Ты нарисуешь? Ты уже сейчас видишь картину? Что ты видишь? А потом, когда картина готова, она такая, какой ты её вначале видела? Как у тебя возникают картины?

– Ой… надо подумать.

– А ты не думая, сходу.

– Ну разве что сходу…

Настя (в отличие от меня) покладистая, «сходу, не думая», рассказала, как они с Кришаном ехали однажды по горам Жюра[45]. Дождь лил. Сумерки. А на зеленых склонах, на этих горных лугах – кольца подлеска, восьмёрки кустов, вытянутые по горизонтали, как знаки бесконечности. Насте нужно было срочно всё это зарисовать, но не было никакой возможности остановиться, они по каёмке ущелья ехали, хлестал дождь.

И эти пейзажи мучили её, по-настоящему мучили, не выраженные. Недели через две она проснулась с готовой картиной.

– В голове готовой? – спросила я.

Да, ответила Настя, это была «Мать-земля». На её груди – осень, на беременном животе – зима, на коленках – весна. Настя её всю в деталях увидела!

Я помню эту картину – лежит плодородная Женщина, над нею – небо в сеточку, такого необычайного цвета, какой, наверное, только и есть в горах Жюра. А на Женщине – кольца деревьев, золотых, красных, бордовых, на осенних плечах и груди.

Эту картину (три метра длиной!) на выставке кто-то купил.

Настя так тосковала по ней, что написала ещё одну – для себя. Поменьше. Помельче.

Тоже такую хочу. Попрошу, чтобы Настя мне копию сделала. Вставлю в красивую рамку.

Вопрос только в том, где я её повешу.

Квартиру надо искать…

Аксель

У нас на углу жил Ларош, портной из Венгрии. Он обшивал весь квартал, к сроку никогда не успевал, придёт кто-то, сердится, а Ларош улыбается, успокаивает:

– Пойдём, кофе попьём, примерим.

Всех умел успокаивать, улыбчивый, обходительный, всем помогал – старушке улицу перейти, ревущего малыша успокоить, кошку с дерева достать, тяжёлую сумку донести.

Для всех доброе слово находил, и некогда ему было портняжничеством заниматься. Ателье его прогорело, он не горевал, разве что жалко было трёх своих мастеров отпустить. Он продолжал шить в своей комнате с эркером, большая комната, светлая, вход сразу с улицы. Проходишь мимо, он машет – у окна за швейной машинкой сидит.

Там я познакомился с Керстин, мне семнадцать было. Баронесса фон Домер. Она была пацан в девчачьем обличье. Ни матери, ни отца – на фронте погиб, молодым совсем, 34 года.

Керстин работала воспитательницей, тут же рядом, детский сад был за углом.

Вся наша жизнь, кажется проходила на этом перекрёстке.

Мы, денег ни у кого не было, гуляли, ходили в кино, она старше была на два года, в парке сидели.

Это была платоническая любовь.

В восемнадцать я получил права, и на отцовской машине мы поехали на Узедом[46]. Жили в палатке на берегу, булочки покупали, рыбу ели. И ничего не было.

Мы вернулись в Берлин, я учиться начал, мы дружили, я не был влюблён, но очень к ней привязан, и как-то раз мы сидели у нас дома, не знаю, где была мама, наверное, не было, в гости ушла или уехала. Мы сидели в моей комнатке, раньше это была комнатка для прислуги, каморка с одним окошком наверху. Мы начали целоваться, ласкаться, нежно, я щемящую нежность испытывал.

Вот когда я влюбился.

Так прошёл год, и она мне сказала, что уезжает в Прагу работать. Давно мечтала.

Мы переписывались, нежные письма писали, а потом она сообщила, что выходит замуж за графа, «Медного барона», и улетает в Боливию.

Адская боль.

Через Лароша я узнал, что у неё трое детей, что разводится и перебирается в Австрию.

Я ей позвонил. Предложил свою помощь. Она сначала молчала, сдавленным голосом отказалась – не захотела со мной увидеться.

Я проснулся сегодня, явно тону, едва выплыл, Керстин вспомнил.

Почему я не умчался в Боливию?

Нас из ГДР не выпускали.

Меня спасали великие романы о любви и Яна, сокурсница. Сразу ко мне переехала. Это были семидесятые годы. Я боялся всего. Краха всех устоев. В общем научно-техническом прогрессе крылось нечто, унизительное для человека, неуважение к нему. Кто не боялся, выходил на демонстрации, жизнеощущение и здесь, и на Западе было такое, многие немцы середины семидесятых молились, постились, чтобы предотвратить атомную смерть. Зелёные, вышедшие из этого апокалипсического десятилетия как превосходная политическая сила, держатся до сих пор этим воспоминанием, благодаря им Федеративная республика была спасена от гибели.

И опять в Германии это ощущение заката. Снова люди – в страхе за будущее – ищут друг друга. Страх только иной – нынче нам грозит и атомная катастрофа, и глобальное изменение климата. Мы пропадём, если мы не восстанем против правительства, поэтому «Альтернатива для Германии» стала той партией, у которой есть шансы противостоять, утвердиться в партийной системе. Последние, кто это сумел, были зелёные.

Что объединяет приверженцев «Альтернативы для Германии»? Часто слышим о том, что в эту новую партию хлынули те, кто социально отброшен. Но изыскания говорят о другом: треть «альтернативщиков» составляют хорошо оплачиваемые граждане, то есть люди, которые зарабатывают больше, чем 80 % всех немцев. Такое высокое число обеспеченных имеет в своих рядах только СДП. (Свободно-демократическая партия). (Либералы).

Так что же, если не социальная ситуация, обеспечивает «Альтернативе» такой приток?

Ощущение заката, вот что. Дух времени: взрыв на атомной станции, нуклеарная война, изменение климата, катастрофа с беженцами, последствия которой мы ощутим, когда будет слишком поздно.

Да, возможно, я преувеличиваю, но меня покидает жена, мои чувства обострены. И не надо быть ясновидящим, чтобы предсказать, как изменятся – и уже меняются – правила совместной жизни. Из тактичности по отношению к беженцам мы в школе отказываемся от рукопожатия, исключаем свинину из меню в столовых. А там и шариат в конце.

Страхи, страхи… Современник, подверженный апокалипсическим настроениям, боится: наряду с атомной смертью, вымирания лесов, рака, евро-кризиса, обвала биржи. Одного камня хватит, чтобы обрушить здание цивилизации. Когда на родину и нацию нельзя больше положиться, каждый предоставлен сам себе, полагается только на себя, когда грянет.

Это неслучайно, что литература «Survival» («Выживание в кошмаре») празднует своё второе рождение. Первое случилось в середине семидесятых, и Рюдигер Неберг, специалист по выживанию, стал величайшей звездой. Он рассказывал читателям, как практически пережить любой коллапс, даже глобальный. Его блюда из насекомых не каждому нравились. «Кого тошнит от саранчи, личинок или термитов, тот лишь жертва собственного заблуждения и общественного изыска».

А я ребёнком, сестра на днях вспомнила, землю ел.

Значит, есть шанс выжить.

Ха, ха.

Но, если серьёзно, тот, кто больше не доверяет государству, СМИ и полиции, должен своевременно задуматься, как он сумеет пережить крах цивильного порядка. Нельзя быть чрезмерно чувствительным. Жеманным.

Не будем жеманиться, вся жизнь впереди…

Керстин улетела в Боливию.

Я учился. К оппозиции, как Яна, не примкнул.

Окончил училище, поступил в МГУ.

Встретил Людмилу.

«Очи чёрные, очи страстные…» – это про неё.

«Чернобровая казачка…» – тоже.

Волны волос. Густых, каштановых, с медью.

Губы… с ума сойти.

Весь набор моих представлений о русской красавице.

Я был парализован.

Страх меня обуял.

Экзистенциальный.

Или мне это сейчас так представляется? Что я уже тогда предпочитал это иррациональное направление в литературе, прежде всего французской и немецкой, в центре которой был человек и его существование – экзистенциальное, – направленное в ничто и осознающее свою конечность в смерти.

Но с начала Перестройки и Гласности, я помню, нас захватил всеобщий подъём, а с падением Стены мы, немцы, восточные и западные, и россияне, сблизились, ликовали.

А теперь рушится всё. И мой брак.

Не люблю это слово с двойным значением. Будто в браке уже заложен брак.

II

Март, 2017

Кришан

Настя и Маша рисовали. Настя – кота Мурра, Маша – кошек. Я принёс из мастерской столик, отчистил его, теперь это Машин столик для рисования.

Маша вскричала отчаянно:

– Не получается у меня! Не получается! Не выходит, как у тебя!

– И не надо, как у меня, рисуй, как у тебя.

– Нет, хочу, как у тебя!

– Но, Маш, это неинтересно, чтобы одинаково было. У меня будет так, у тебя по-другому. Krischan, was meinst du?

– Ich meine auch so[47].

– Я тоже так думаю.

Я по-русски не говорю – исключительно по-немецки, чтобы Маша осваивала два языка.

Она долго не говорила, но когда начала!.. И для Насти, и для меня это всё ещё чудо.

Настя носила Машу-младенца на руке, как тигрёнка, животиком вниз, и без устали повторяла:

– Это кисточки. Это картины. Это книги. А это капитель.

Бруно, наш зять, от неё не отставал:

– Das ist Computer, Lautsprecher, Kabel und Internetkabelanschlussdose[48].

Как-то Маша куда-то ползла, доползла до капители, поднялась и сказала:

– Капитель.

Но это было ещё не всё. Маша обняла нашу гипсовую капитель как родную, провела пальчиками по завитку:

– Волюта.

Если это не чудо, то что?

Поехали мы выбирать машину. Долго выбирали. Выбрали. Маша в коляске спала. Проснулась и говорит:

– Das kann doch nicht wahr sein[49].

Мы уставились на неё. Не поверили, что ребёнок может такую сложную фразу произнести.

Произнесла! Выразила своё отношение к тому, что мы наконец определились с машиной.

Так сложилось, что Маша жила у нас одну-две недели, две-три недели – с Ирой и Бруно.

(Когда Маша у нас, мы её в садик не возим).

Первое время я возражал, но потом привык.

Первое время возникали проблемы. Маша болела, поправилась, а Бруно возмущался:

– Я слишком долго Марию не видел! (Он её не Маша, а Мария зовёт). Слишком долго не видел!

– Приехал бы, посмотрел.

Такая мысль ему в голову не приходила.

Первое время Ира переживала, что Маша и Настю мамой зовёт. Даже сердилась:

– Маша, я мама! А это баба Настя!

Но всё утряслось.

Мы договорились не придираться друг к другу, они воспитывают, как они, мы, как мы.

– Djeda, – позвала меня Маша, – komm! Nachrichten![50] – И забралась с ножками на диван. Она обожает смотреть вечерние новости. Уж не знаю, что она там выглядывает, но зрительная память у неё замечательная. Мы с ней гуляли, она вдруг закричала:

– Там папа! Папа!

Мы огляделись, где папа? А Маша подбежала к киоску, пальчиком в фотографию Римского Папы тычет:

– Вот он, вот он!

Народ вокруг – смеётся.

– А это, – Маша показала на другую фотографию в газете, – Ангела Меркель, наша королева.

Поднялся оглушительный хохот.

Мы посмотрели новости и пошли ужинать. Пожелали на двух языках друг другу приятного аппетита, поговорили о планах на завтра. А какую книжку будем читать перед сном?

– Спасибо, – Маша, по-русски, в пояс, поклонилась Насте. – Vielen Dank, – поклонилась мне. И про себя не забыла: – Vielen Dank и спасибо, Маша, тебе тоже!

Она подбежала к Keyboard, включила и начала играть. Она быстрее нас научилась разбираться в этой сложной технике – нажимает на какие-то кнопки, извлекает мелодии, уменьшает или усиливает звук, слушает, какие инструменты звучат, объявляет: гитара! флейта! саксофон!

Я хотел было учить её играть по-настоящему, но Маша, нежно улыбаясь, отклонила моё предложение, ей пока нравится импровизировать.

Когда Маша у нас, по квартире не пройти – там у неё дом, здесь сад, а тут озеро, она рыбу ловит. Сидит в бельевой корзине, это у неё лодка, держит удочку, палку с привязанной на конце верёвкой, рыбу выглядывает. Рыбин она вырезала из бумаги, красочно разрисовала.

– Щуку поймала! – кричит она, насаживая зубастое чудище на верёвку. Улов в ведро укладывает.

Когда Настя готовится к выставке, по квартире вообще не пройти. Возле мольберта эскизы валяются (не валяются, говорит Настя, вылёживаются), рамы повсюду стоят, из папок паспарту извлекаются, белые, палевые, бежевые, серые, бордовые и сиреневые. Настя их к рисункам прикладывает, у меня с Машей выспрашивает, какой цвет к «Нити», например, подойдёт? Мы с Машей, два специалиста по цвету, интуитивно угадываем один из трёх (минимум) вариантов. Настя соглашается с нами, и начинается колдовство – для меня, по крайней мере. Настя кладёт выбранный паспарту на стол, лицевой стороной вниз, нарезает клейкую ленту, окунает эти бумажки в блюдце с водой, приклеивает ими рисунок, протирает бумажной салфеткой, прижимает каким-нибудь грузом, в данном случае – толстенными книгами по искусству, и той же салфеткой начинает чистить стекло в раме. Когда всё высыхает, приклеивается, Настя осторожно вставляет паспарту с рисунком в раму, устанавливает зажимы на место, иногда с помощью маленького молотка. Водружает раму на мольберт, и рисунок, Настя их называет «картинками», приобретает совсем другой вид. Теперь картина живёт, светится, детали, до этого незамеченные, проявляются, общее воздействие глубже.

Если рисунок за ночь не отклеится, а такое бывает, раму мы относим в прихожую, к другим, уже готовым картинам. Тридцать, сорок картин будет. Галерея вместительная, а это сейчас редкость. Цены растут, галереи всё меньше становятся. Но их число увеличивается – Берлин стал притягательным для художников со всего почти света.

Я, берлинец, этому радуюсь.

Я радуюсь Настиной выставке.

Мы с ней познакомились на её выставке 26 лет назад. Она меня не заметила.

– Что?! – ахает Настя. – Я тебя сразу заметила! Попробуй-ка такого, как ты, не заметить!

– Ты сидела с каким-то художником и была поглощена разговором.

– Я сидела с художницей и тебя, не успел ты войти, сразу увидела.

– Он был в шляпе.

– Да, она была в мужской шляпе. Ты сел напротив за наш длинный стол. У тебя были такие радостные глаза.

– Да, я не мог на тебя наглядеться.

– А я на тебя. И ты говоришь, я тебя не заметила. А помнишь, что было потом?

– Что?

– Ты пил из моей туфли шампанское.

Я засмеялся. Да, хорошо помню. Я читал про такой обычай, русские пьют шампанское из туфельки возлюбленной.

– И всех сразил наповал, ну а меня в первую очередь. Встал на колено, снял мою туфлю, налил шампанского, пил… ха-ха-ха!., до дна.

– Это потом уже было. А в тот, в первый день ты была отстранённой.

– А мне кажется, я к тебе сразу прониклась доверием. Великодушный, добрый, открытый, с чувством достоинства, очень притягательный.

Настя принесла альбом с фотографиями. Маша, забыв про рыбалку, выбралась из лодки-корзинки, внимательно разглядывала каждую.

– А где я? – спросила.

Маша верит, что она была всегда. Мои объяснения, что она тогда ещё не родилась, Маша не воспринимает: Деда, я была, была!

Настя её поддерживает:

– Ну, конечно, Машенька, ты всегда с нами была – в наших мечтах, ожиданиях… Идеях.

Маша, как ни странно, воспринимает такую сложную философию:

– У меня идея! Я спала, в той комнатке, – она бежит туда, укладывается под стол. – Поэтому меня не видно на фотографии.

Сдаюсь. Смеюсь. Если ребёнку это важно – быть всегда, – не стану же я разрушать детскую веру.

Настя

Сразу после Падения Стены мы с друзьями пошли на вернисаж в Западный Берлин.

Пошли! Пешком. По Инвалиденштрассе, там жил один из друзей, всю жизнь жил прямо у границы. Улица была наглухо закрыта, он жил на тихой окраине Восточного Берлина, а там, с другой стороны, был самый центр Западного. И теперь мы туда вошли. Просто вошли и шли, и шли и свернули на Кудамм. Влились в людской поток, и всё нам было в диковинку на этой яркой праздничной улице с её кафе, театрами, магазинами, ресторанами, галереями. Поднялись по величественной лестнице, оказались в великолепном парадном, вызвали старинный, обитый бархатом, лифт. Он остановился на третьем этаже, залитом светом. Нарядные женщины, представительные мужчины с бокалами шампанского смеялись, дефилировали, обсуждали картины, коллажи. Вернисаж уже начался.

Всё было как в кино.

Огромные залы, изысканная публика, дамы в мехах… Лысая художница из Москвы. Наголо обритая. В чёрном балахоне. Босиком.

Никаких других деталей мне не запомнилось, только – праздничная суета, смех, разговоры и радостная доброжелательность немцев к нам, к русским. Я познакомилась и со временем подружилась с очень хорошими людьми. Через них – с галерейщицей, которую заинтересовали мои работы. Мы встретились у неё дома.

Я впервые была в гостях у западных немцев.

Огромный дом в два этажа, милая женщина в зале с эркером, где был накрыт стол к чаю. Пока мы к этому столу шли, я оглядела много произведений искусства, и одно заинтересовало меня особенно – красочная композиция с преобладанием чистых цветов, красного и зелёного. Посмотрела в нижнем правом углу фамилию автора.

С ним, а я тогда ещё не знала, что это он, я увиделась на своей выставке. С ним, с Кришаном!

Удивительно! Я сначала увидела произведение Кришана, а потом познакомилась с ним.

И как вскоре выяснилось, мы с Ирой в тот день, когда прошли из Потсдама в Западный Берлин, присели в кафе на перекрёстке Кайзерайхе – Дуб кайзера. Неподалёку от него и жил Кришан. Мы с Ирой заказали кофе komplett, как это было принято в ГДР. Официантка нас не поняла. Несколько раз переспрашивала. Оказывается, на Западе не нужно говорить komplett – кофе и так подают с сахаром и молоком.

Нам так смешно было. Но ещё смешнее стало, когда Кришан рассказал, что в день нашего с Ирой похода на Запад, его в Берлине не было. Он отдыхал в Баварии. Ни о чём не подозревая, среди ночи услышал страшное тарахтение. Встал, открыл окно, глаза протёр – что такое? И запах странный. Принюхался, вгляделся, ничего понять не может. Что такое? «Трабанты». Так и ползут по всем дорогам сплошной вереницей.

Границу открыли!

Третий день идёт дождь. Маша… ПИШЕТ. Сначала просто выводила каракули, похожие на спирали разной величины, а потом написала: МАША, МАМА, БАБА, ДЕДА.

– Машенька! Да какая же ты умница!

– Нужно только внимательно смотреть. Смотреть, как написано слово. Deda, schau mal!

Деда подошёл, посмотрел. Маша побежала за Азбукой, прибежала, усадила его на диван, села рядом, начала «обучать» его русскому языку.

После ужина я села смотреть новости. Маша тоже хотела присесть, я не разрешила.

– Почему?

– Маш!.. Поиграй, почитай с дедой книжку.

– Не хочу.

– А я не хочу, чтобы ты пялилась в телевизор.

– Почему? Потому что там, – Маша ткнула пальчиком в экран, – война?

У меня сердце упало.

Война.

Пыталась рисовать, мучилась над одной «картинкой», она высосала из меня все соки, если не кровь, я была нервная, слабая, и вот наконец рисунок готов, показала его Людмиле и поразилась – какая бледная тень того, что мне представлялось.

Мир вокруг – чёрно-белый. Цвет исчез. Остались одни линии. Я их отчётливо вижу. Контуры домов. Абрис деревьев. Штрихи лиц.

Я бегу назад и страстно закрашиваю лист яркими красками.

Может, завтра их смою, но сегодня пусть мир будет ярким.

Кришан

Мы поехали в Пергамский музей, встали в очередь за билетами, а Маша ручки раскинула:

– Колонны!

– На которых покоится крыша, – договорила Настя.

И обе хохочут. Сколько радости! Сколько не утихающего удивления. С моей стороны. Четырёхлетняя Маша знает Зевса, Афродиту, Геракла, Гермеса. Просит:

– Нануся, расскажи мне про детство Гермесика. Как он коров украл у… у…

– У Аполлона.

– Да, у него, он пришёл к Зевсу жаловаться, а Зевс всё видит!

А чему удивляться? Дети разбираются в сказочных персонажах лучше, чем мы, и если знают, кто такой Дональд Дак, диснеевский утёнок, то почему бы им не знать проказника Гермеса?

Сам я четыре года назад так не думал. Сам я четыре года назад думал, как мой друг Вальтер. Он сказал:

– Вы, на мой взгляд, слишком много сил и времени тратите на ребёнка.

– Подожди, внучка появится, посмотрим, как ты…

– Нет, пусть сын сам разбирается.

Я от души рассмеялся.

Настя

Я смотрела, смотрела, смотрела на свой рисунок. Он проявлялся как фотография в ванночке с раствором. Из моего детства. Только я уже знала, то, что получится после, ничуть не будет походить на эту «фотографию», ведь своё будет требовать бумага, а кисти – своё, краски – третье, а руки будут повиноваться глазам, а глаза откажутся или согласятся с тем, что появится, но если откажутся, я буду искать компромисс, буду сама с собой договариваться и искать, искать, пока решение, окончательное и бесповоротное, не найду.

Маша тоже ещё пока не нашла:

– Не получается у меня!

– Мне твои кошки очень нравятся.

– Ты не понимаешь? У меня не получается твой кот!

Оказывается, Маша долго, упорно, молча срисовывала кота Мурра, девять раз начинала…

– Дался тебе этот кот! Да я его сейчас сотру, – я взяла резинку и стёрла. – Всё. Теперь снова начнём. Каждая своё.

У меня получался «кошкин рай». Когда умер наш Мурзик, я три дня слёзы лила. Один друг рассказал, что и его кошки не стало, он до сих пор в себя не придёт. Я начала его и себя утешать, что наши кот и кошка, может, в своём кошачьем раю сейчас. Друг долго молчал, я даже подумала, может, обидела его чем, а он сказал:

– Наоборот, это… это ты хорошо придумала.

И стала я думать, как же он выглядит, этот кошачий рай? Что любят кошки? Молоко. Не все. Его кошка молоко не пила, наш Мурзик мордочку воротил от сметаны. На солнышке любил спать. Да, кошки любят тепло. Друг друга, конечно. По крышам любят бродить. Я тоже люблю крыши. Мне давно хотелось крыши нарисовать. Трубы. Башенки разные. Стала я к ним приглядываться. Остроконечные, закруглённые, со шпилями, с часами, барочными завитушками.

И повсюду кошки нежатся. Кот Мурр не обращает на них внимания. На свою мамашу, правда, взглянул, но рыбкой не поделился. Даже рыбий скелет пожалел для своей единственной матери!

Но я увлеклась. Про суть романа[51] забыла.

Маша, высунув язычок, раскрашивала своих кошек фломастерами. Шёрстку нарисовала, платья, у каждой на голове – шляпка с цветком, бусы – на шее, на хвостах – бантики.

Девять кошек, одна краше другой, мне было чему поучиться у Маши.

– Вот это да! Ну, видишь, всё у тебя получается. Главное, не сдаваться.

– Они тебе нравятся?

– Очень!

– Честно?

– Честно!

– Djeda, gefallen dir meine Katzen?

– Sehr toll, Puppi![52]

– Очень! Великолепно, малышка!

Кришан

Ира и Бруно уже неделю не разговаривали друг с другом, мы и решили вмешаться. Я позвонил Бруно, Настя – Ире, так и так, давайте где-нибудь посидим в Женский день?

– Нет, – наотрез отказался Бруно. – Она должна извиниться.

Что ему Женский день. Его здесь отмечают лишь официально.

Ира сказала, что она не собирается извиняться.

Утром Настя с Машей проснулись и… подарки увидели. Я своих любимых с двумя праздниками поздравляю – с Женским днём и с Muttertag[53].

После танцевальной школы отвезём Машу домой. Раз в неделю по средам мы водим Машу в танцевальную школу.

Настя с Машей позанимались, почитали, посчитали, даже каверзную задачку решили про углы: сколько углов в квадрате, треугольнике и круге?

– У круга нет углов!

Умница Маша!

Подарок маме нарисовала, красивыми печатными буквами написала: МАМА 8 МАРТА.

Надело пальтишко, вынула перышко:

– Пусть у вас останется, чтобы думали обо мне.

– Машенька, мы всегда о тебе думаем! Утром просыпаемся и думаем: как там Машенька? Вечером думаем: как Машенька денёк провела?

Маша улыбается грустно.

– Нануся! – чуть не плачет.

– Ма-а-аша! Мы не грустим, мы радуемся, что снова увидимся! Тебя мама ждёт! А потом и папа приедет.

Маша улыбается.

Папа с работы поздно приедет. Поздно встаёт, поздно возвращается. Я пытался с ним поговорить, но он объяснил, он сова, утром думать не может.

Пошли мы в школу, посмотрели, как дети танцуют.

В Кройцберг поехали. Двадцать минут езды, если без пробок.

Ира стояла у ворот с двумя букетами, маленький – Маше, большой – Насте, анемоны и мимозы.

Настя растрогалась:

– Детством запахло! Мы мамам тоже дарили мимозы.

– Их не так-то просто было найти, – сказала Ира.

Но она нашла!

Мы её тоже поздравили, вручили подарки, расцеловались, обнялись.

Маша спросила:

– Djeda, wenn ich nicht bei euch bin, denkt ihr an mich?[54]

Кришан

Мы, конечно, думаем о малышке.

Как Ира привезла её к нам на «перевоспитание», а то, говорит, сил больше нет.

Как поехали на концерт – слушали струнный оркестр из Токио. Маша глаз не сводила с музыкантов. В антракте сказала, что когда вырастет, тоже будет играть… на барабане.

Как вели наблюдение за чечевицей. На пиратском балу в танцевальной школе пираты собирали чечевицу (коричневые мячики), а Маша не знала, что это такое (Linsen). Мы её дома нашли, высадили на ватку, полили водой и каждый день смотрели, что происходит. Сначала появились белые ростки, потом – зелёные. Видно и корешок, и росток одновременно.

Настя

Сегодня день рождения нашей Галины.

Наша Галя из Сибири. Вышла за немца в девятнадцать лет, уехала с ним в ГДР. У неё трое детей – Марк, Майя и Соня. С мужем не заладилось, она тяжело перенесла их развод. Однажды мы что-то отмечали в «Гегеле», мы обычно там собирались, у Лучинки, у неё всегда были пельмени, борщ, русские музыканты играли. Немцы тоже любили туда заходить. И Петер зашёл. Высокий, плечистый, с густыми, совершенно седыми волосами. Весёлый, общительный. По-русски понимал. И так всё началось.

Первое время отношения были сложные, по праздникам и выходным он смывался к своей разведённой жене и сыну. Сынок избалованный, мог среди ночи позвонить папе: «Помоги с математикой!» И папа тут же ехал помогать.

Галя – открытый, прямой, честный человек. Педагог, работает с отсталыми детьми. За эти годы она провела «среди Петера» воспитательную работу. «Среди Петеров» – Галя считала, что в нём уживаются самые разные Петеры. Восточный и западный, романтик и прагматик, мечтатель и сухарь-аналитик, щедрая душа и эгоист. Галя всех их не примиряла, она умаляла одних, нещадно с ними воюя, и распрямляла других, терпеливо взращивала, лелеяла и холила важные для неё умения: не заклиниваться на себе, на своих целях и устремлениях. Быть добрым. Сочувствовать и сопереживать. «Он умный, высокообразованный, но эмоционально – глух и слеп!» – в сердцах говорила Галя. И – о чудо! Чудо свершилось. Даже и в таком возрасте (он старше нас всех) человек, оказывается, может пересматривать свои установки и отказываться от привычек. Петер – предприниматель, купил жилой дом неподалеку от нас, огромную шестикомнатную квартиру не смог сдать, и они с Галей сами туда переехали. Жениться он, правда, не хотел, из-за чего Галя переживала и ругала себя обывательницей. Заставила Петера купить мою работу «Свадьба в Эльзасе», повесила на кухне, чтобы «он каждый день об этом думал»!

И ведь надумал!

Праздник получился просто прекрасный. Много гостей. Петер всех представил. Мы бокалы подняли, спели «Заздравную» с текстом, который Галины дети специально сочинили и раздали нам, а потом завели «Пусть бегут неуклюже». Пошли поздравления – кто песню дарил, подыгрывая себе на рояле, кто фокстрот исполнял, друзья Петера подарили… полет на воздушном шаре. Дети тоже приготовили подарок: воплотившись в рок-звёзд, исполнили под общий хохот, вопли восторга «Rock Around The Clock», а когда «Twist And Shout» выдали, мы заголосили, задёргались, извиваться, крутиться начали так, что только держись: твист, твист!

Утихомирились и стол облепили, необъятный, плотно заставленный разными вкусностями, уж Галя постаралась, всего наготовила! Набрав полные тарелки, мы кто куда растеклись, я и Людмила, удачно лавируя, выбрались на балкон. И Галя пришла:

– А я к вам, кумушки-голубушки. За подарки хочу поблагодарить, спасибо!

– От всей души, с любовью и уважением!

– Что бы я без вас делала…

– А мы без тебя?!

Излив друг другу свои горячие чувства, мы успели, пока были одни, переговорить о важном:

– Настя, мне очень жаль, что мы на твоём вернисаже не будем, в Грецию улетаем, Петер задумал дом строить… В его возрасте!

– Да он среди нас самый активный! Распевает и отплясывает почище всех, невероятно энергичный!

– Я ему говорю, угомонись! Неугомонный ты мой.

– Как построит, в гости к вам будем летать.

– Это единственное моё утешение, дорогая Людмила! Надеюсь, что с Акселем! Забудь про развод!

– Нет.

– Сдашься без боя? Над мужем надо работать, неустанно, как пчёлка, трудиться!

– Не хочу, не могу.

– А ты через не могу!

– Он сказал своему другу по телефону, что я превратилась в патриотку.

– Не превратилась, всегда была. Это наша суть, а для них – пустые слова.

Людмила вздохнула:

– Мне бы твою… непоколебимость.

– Я не умом, я нутром знаю, – Галя погладила её по руке. – Сын лучше бы всё объяснил, он умный, много читает.

– И откуда же он такой? – засмеялась я. – Весь в маму. И твои девочки – тоже.

Галины дети души в ней не чают. Уважение друг к другу – полное. Они разделяют все мамины счастья-несчастья. И Петера сразу приняли.

– По-другому и быть не могло.

– Да! Не могло. – Я помню, как поразили меня слова Гали о своей любви. «Частичкой, крошечной, махонькой-махонькой хочется стать, жить в нём, никогда, никогда не покидать».

В гостиной продолжался концерт. Лора и Саша пели романсы, Нанэ играла на рояле.

Петер произнёс тост, изумительный, мы подняли бокалы за нашу Галину.

Наталья выдала на ура частушки, мы со смеху покатывались.

– Девочки, покурим! – позвала нас Нанэ, мы пошли на балкон, и она разразилась тирадой:

– Он всё врёт, говорил, в Крыму не было русских войск, говорит, что и на Донбассе нет, а там… Я понимаю, Россия противодействует США, и это хорошо, но русские – рабы, всегда хотели царя!

И так далее.

Мы с Людмилой переглянулись и отключились от содержания, музыку её красивого голоса слушали.

Она закончила монолог и диалог востребовала:

– Я ещё не выучила немецкий, но в основном понимаю медиа. Что, скажете, что в России демократия?

– На стадии становления, – сказала Людмила. Но её сдержанности ненадолго хватило:

– Какая к чертям демократия, когда европейским странам с разной историей, опытом, культурой навязывается универсальная модель так называемой демократии, когда никто и пикнуть не смеет без указки ЕС.

Нанэ, не ожидавшая отпора, она думала, что рассуждает в кругу своих, беспомощно поглядела на меня, ожидая поддержки.

Людмила спросила:

– Что, скажешь, в Грузии демократия?

Нанэ (она из Тбилиси), нервно притушив сигарету, ретировалась.

– Каша в голове, – констатировала Людмила и замолчала. Аксель пришёл.

Он очень нас удивил:

– Вы держите меня за учёного сухаря. Я апеллирую фактами, цифрами. Примерно так. Годовой доход типичной американской семьи снился с 1999 года на 5000 долларов. Верхушка, 0,1 процент, имеет столько, сколько весь «нижний» слой. Семейство Walton владеет состоянием 149 миллиардов долларов – столько, сколько 42 процента «нижних». Это – равный шанс на успех? Признание различий – составная мышления в этой стране, и успех соседа восхищает американца больше, чем немца. Но за последние годы «американская мечта» – каждый может добиться успеха – воспринимается самими американцами как гротеск и разрушает мораль общества. Это угроза для их демократии. Но я сюда за пивом пришёл.

Ящики с пивом стояли на балконе. Он достал бутылку, открыл, из горлышка пить не стал, пошёл за стаканом, вернулся.

– Богатые и есть de facto сильнейшая партия США. Возможности политического влияния возрастают параллельно наличному капиталу. Большинство супер-богатых против повышения налога для супер-богатых, против достойной минимальной зарплаты, против гарантированного государством здравоохранительного обеспечения, против инвестиций в доступную для всех систему высшего образования. Они против всего, что могло бы помочь «нижним».

– Да уж… – дружно вздохнули мы. Пришли, называется, на день рождения, а сами… Всё время на балконе сидим.

Аксель подвёл итог своей речи:

– Политическая система США во многом сегодня обнаруживает существенные черты олигархии, так как мизерное число миллиардеров определяет не только экономическую жизнь, но и политику. Это полный обвал политической системы. США – только лишь олигархия.

Людмила многозначительно взглянула на меня, но никакой колкости себе не позволила. («Прозрел? Ведь носился с ними, как с писаной торбой!»)

Аксель, по-видимому, положительно оценил её молчание, кивнул, взял ещё одну бутылку и вышел.

Мы – за ним.

Снова взяли тарелки, снова набрали еды и устроились в уголке напротив рояля.

Нанэ играла и пела.

Мы хлопали.

И снова пошли покурить.

– Я вас так люблю! – говорила Нанэ.

– А мы тебя, – говорили мы.

Пришёл Кришан, и с ним – тот французский журналист, который был в ДНР и ЛНР, но его репортаж ни в Париже, ни в Берлине так и не напечатали. Он снова туда поедет. Он надеется, что дело сдвинулось с мёртвой точки. Он сказал, что число немцев, хорошо относящихся к России, упало на 10 процентов. И объяснил это влиянием немецких масс-медиа.

– А ты, – спросила Людмила Кришана, – как?

– А я всегда говорил, что нас с русскими связывает больше, чем с американцами.

Галя, просившая нас не вести разговоров про политику, потеряла терпение, когда они с Петером были в гостях, там к ней пристали: «Россия, агрессор». Она не выдержала:

«Вы про свою агрессию не забывайте».

«Но если так дальше пойдёт, Третья Мировая неизбежна!»

«Да! И тогда уж мы от вас камня на камне не оставим!»

Я была сражена наповал:

– Так и сказала?

– Так и сказала.

– А Петер?

– Пытался меня образумить, но я его куда подальше послала: «Победа будет за нами».

Я в немом восхищении смотрела на бесстрашную Галю. Галя – глыба, монолит. Само воплощение нашей незыблемости.

– Не преувеличивай, – отмахнулась Галя. – Я слабая стала, плачу и плачу… Эти годы… как Мамай по душе прошёлся.

Кришан

У меня после вчерашнего твиста каждая косточка ныла.

А Настя мучилась с котом. Рисовала, стирала, ставила лист на мольберт, смотрела, ходила кругами, вскричала, как Маша:

– Не получается у меня этот кот!

Я с готовностью предложил:

– Давай съездим куда-нибудь.

Она с готовностью согласилась.

Настя

Прекрасный солнечный день. Поехали в Виттенберг.

И я обнаружила, что впервые увидела картины в цвете, а не в линиях. Вдруг увидела цвет!

Глаза рыщут по небу, полям, лугам, лесам, робкие весенние краски различают, тончайшие оттенки улавливают… Чёрно-белая графика – со всеми нюансами серого, – к которой я уже так привыкла, что и замечать перестала, сменилась завораживающими акварелями, размытыми, нежными, пока ещё неустойчивыми… глаза закрыла, боюсь, открою, всё пропадёт.

Нет! Цвет – вот он!

Только надо ещё привыкнуть к нему, что он вокруг разлит, повсюду, а не только на моих листах, которые я, приедем домой, отмою, таким искусственным кажется он, приторным, по сравнению с тем, что я начала видеть внезапно.

В каждое дерево, в каждый дом вглядываюсь. Этому дубу 500 лет. Кряжистый. Пережил Кранаха, Дюрера, Лютера. И Тридцатилетнюю войну.

Зашли в церковь – «мать реформации». Если бы Лютер знал, что его проповеди приведут к расколу, к войне… Стал бы он проповедовать? Он считал, что бог с человеком повсюду, а не только в церкви, что не надо… Но вот прошли столетия, и хоть индульгенций больше не продают, Ватикан существует и процветает, католики соседствуют с протестантами.

Всё-таки между «революцией» и «эволюцией» я выбираю последнее.

Я вольна что-то ещё сама для себя выбирать. Люди в ДНР и ЛНР не могут. Им бы – выжить.

Они выживают, а я живу. Поражаюсь краскам… всему. А сколько людей уже никогда ничего не увидят.

Кришан

Настя рисовала крыши, башни с головокружительной перспективы, которая только с колокольни открывается. Далеко внизу виднелись узкие горбатые улочки, крошечные площади с фонтанами и тупички. Ни одного «человечка», только коты и кошки с котятами. Я хотел их сосчитать, но сбился со счёта. Но кота Мурра среди них сразу узнал – по заносчивому горделивому виду. Его бедная мать грызла хвостик бывшей селёдки.

– Как тебе? – спросила Настя, поставив лист на мольберт.

Я показал большой палец.

Она всё это, всё-всё, каждую черепицу, каждое слуховое окно, каждую трубу и всех кошек обвела ротрингом. На это ушло два дня.

На третий с утра, едва солнце встало, она размешала краски и лихо нанесла их на лист колонковыми кисточками разной толщины.

Показались залитые светом оранжевые крыши, холодные серо-голубые тени, фиолетовые переулки, сине-зелёные деревца.

Теперь, как я уже знал, начнётся детальная прорисовка такими кисточками, в которых только три волоска.

Но, о ужас. Настя берёт лист, несёт в ванную. Открывает кран. Всё смывает. Промокает бумажными полотенцами. Вешает лист, как белье, на верёвку. Снизу грузики прицепляет прищепками, чтобы не скручивался.

Такое зрелище не для меня.

Ира и Бруно наконец примирились. Прилетает Лара, школьная подруга Иры, они поехали её встречать.

Вечером встретились все в итальянском ресторане «La Marianna» – поздравили Бруно с днём рождения. Позвонил Настин брат Коля, передал самые сердечные пожелания от всей семьи, Бруно прямо прослезился… Мы произносили тосты. Бруно под конец сказал, что это был прекрасный день рождения, прекрасно, что блюда приносили с задержкой (хозяин уехал в отпуск, и в ресторане был некоторый хаос) – можно было спокойно, не торопясь, наслаждаться вечером.

Настя

Маша бежала впереди, кружилась, подпрыгивала.

Дождь пошёл, мы забежали в кафе.

– Нануся, там по-русски говорят.

– Да, Машенька.

– Нануся, ты русская.

– Да, Машенька, я русская.

– И я тоже.

Дождик перестал, мы дальше пошли.

– Дождик нужен, все хотят пить, и деревья, и цветочки, и травушка-муравушка. А солнышко будет, поедем на озеро.

– Лето придёт, и поедем.

Прошлым летом мы на наше озеро ездили, купались до посинения, Кришан учил Машу плавать – сначала на траве. Они улеглись на неё и стали работать руками и ногами… умора!

– Нет, Нануся, летом мы в Россию поедем. Как всегда. А зимой – в Аланью, да?

Маша – любительница крепких устоев. Раз что-то однажды случилось, то обязательно должно повториться.

– Мы с мамой об этом поговорим, хорошо? И с папой, конечно.

– Сегодня поговорим?

– Сегодня не получится, сегодня мама и Лара идут на концерт.

Сегодня ровно три года как Крым с нами. Три года Крымскому референдуму.

– Да, русская весна, а что дальше?

– А дальше хоть камни с неба, зато дома. (Аксёнов?)[55]

Харьков – против МОГИЛИзации.

Я тогда позвонила подруге в Москву, спросила, как они?

– Как… Переживаем. Сын, он юноша восприимчивый, перестал спать. Мы его убедили обратиться к врачу. Две недели не спал. Врач снотворное прописал, успокоительное, запретил за новостями следить, недалеко было до нервного срыва. В девять вечера ложиться. Регулярно, режим не нарушать. Ни слова о войне. Я всех попросила, при нём о страшном не говорить.

– Помогло?

– Да. Ему значительно лучше.

– А вы?

– А мы с мужем более устойчивы к встряскам. Сколько пришлось пережить – развал страны, дефолт, обнищание. А теперь у нас наконец порядок в стране, мы наконец начали жить как люди. Мама получает достойную пенсию и больше в моей помощи не нуждается. В материальной. Без нашей с мужем поддержки… не знаю, как бы она всё это выдержала.

– А Крым?

– Крым наш.

– А Донецк и Луганск?

– Они выстоят. С нашей помощью и нашими молитвами.

– Когда-нибудь мы будем умирать, – сказала Маша.

– Когда-нибудь, – сказала я, – зачем нам сейчас думать об этом.

– Не будем!

К нам приезжал журналист, он сделал фильм о Сан-Суси, привёз показать. Мы сидели на кухне, ели пельмени, разговаривали о Старом Фрице. Маша внимательно слушала. Вдруг горячо возразила:

– Он не умер! Я видела! Он – скульптура! Он в Сан-Суси стоит!

– О мой бог, – сказал журналист, – как романтично! Мы не умираем, становясь скульптурами.

На следующий день Маша и Кришан посмотрели этот фильм. Кришан Маше всё разъяснил… Я готовила обед, не слышала его объяснений, не то бы вмешалась.

А что бы я сказала?

Мы смертны. Те, кто не станет скульптурой.

Маша после ко мне подошла:

– Нануся, ты старая.

– М… да.

– Ты умрёшь.

– М… да.

– И я буду старой…

– М…

– И тоже умру.

– Ну, это будет не скоро, ещё поживём!

Я попросила Кришана не говорить с Машей об этом. Пусть Ира и Бруно говорят.

Когда я была маленькая, я невероятно страдала, узнав, что мы все умрём. Годами! Не могла успокоиться.

Я понимаю, сейчас вопрос о жизни и смерти мучит нас, как никогда, погибают дети, старики, безвинные люди, и никто, никто не может помочь!..

А как я говорила с дочкой о смерти? Она спросила: «Все умрут, для чего тогда это всё?»

Я не знала ответа и долго искала его.

Мне кажется, я нашла. Он простой: люби ближнего своего. Это единственное, что зависит только от нас, что мы, каждый, можем сделать.

Кришан

Утром мы заехали к Ире за Ларой и отправились в Потсдам. По дороге показали Ларе Грюневальд, где я, когда был школьником, купался. Погуляли по Сан-Суси, по Голландскому кварталу, проехались по деревушкам. Ларе не верилось, что это деревушки, что это крестьянские дома:

– Да это же помещичьи усадьбы!

Прошлись по Шёнебергу, я рассказывал про своё детство. Ларе хотелось попробовать Käsekuchen, творожник, и… его нигде не было! Только в одиннадцатом кафе наконец нашли! Снова гуляли.

Мы приехали к нам, и пока женщины вели свои разговоры, я готовил «типичный», как хотелось Ларе, немецкий ужин, чтоб сосиски, квашеная капуста и сладкой горчицы побольше!

Настя

Мы с Ларой поехали на русский праздник в Машином садике. Ира попросила нас помочь.

Г аби, воспитательница, сама подобрала музыку, свою любимую: «Очи чёрные» и «Подмосковные вечера». Ира принесла «Крылатые качели» и так обо всём рассказывала:

– Мой муж от этой песни тает, вот не знала. Я заказала Ларе русские наряды – сарафаны и кокошники для меня и Маши. Я их в интернете нашла, адреса магазинов нашла, но Лара не успела съездить, поэтому я сильно напряглась, напрягла дядю Колю, он поднапрягся, всё нашёл, послал скорой почтой, и позавчера я ещё не знала, в чём мы с Машкой пойдём, но вечером получили посылку! Лара удивилась немного, она бы ни за что такие сарафаны не надела. А я и мои немецкие подружки надевали на нашем русском празднике к Тысячелетию Потсдама. Я себе тогда очень понравилась. Я про них вспомнила, представила, как мы с Машкой их наденем, и вчера мы в них вырядились. Муж был потрясён. Прямо было видно по нему, он даже сглатывал, так ему хотелось немедленно. Он у меня страстный.

Про русский праздник они с воспитательницей давно уже говорили. Турецкий праздник в садике провели, французский, итальянский, шотландский. Папа Шэнон (немец) в шотландской юбке пришёл, потому что мама Шэнон из Шотландии. Ире, тем более она председатель родительского комитета, тоже не хотелось ударить в грязь лицом. Поэтому она так рада, что мы с Ларой поможем.

Мы повесили красочные репродукции Москвы и Екатеринбурга, расставили на столиках русские расписные подносы с пряниками, сушками, бубликами и конфетами, положили деревянные ложки. Усадили детей. Ира рассказала про Россию, фотографии показала. Маша обрадовалась:

– Красная площадь и Урал!

Красной площадью Маша почему-то называет собор Василия Блаженного. Когда мы там были и всю площадь уже обошли, Маша спросила:

– А когда мы пойдём в Красную площадь? – и показала на собор.

Маша с Ирой были в потрясающих нарядах! А эти кокошники с бусинками… боже мой, какие умильные.

Дети угостились сладостями, и мы повели хоровод. Габи тоже примкнула, а другие воспитательницы стояли в дверях и хлопали. Мы поклонились. Габи завела «Очи чёрные», это был наш с Машей выход, но дети вдруг повскакивали, побежали к нам, взялись за руки и снова повели хоровод. Так он им, очевидно, понравился.

Мы провели бег в мешках, поиграли в разные задорные игры.

Праздник прошёл без сучка, без задоринки.

Нет, с задоринкой – нам было весело!

Ира запустила фотографии в «Одноклассников» и весь вечер получала восторженные отклики со всех сторон:

«Знай наших!»

«Мо-лод-цы!»

«И это – в Германии?! В такие тяжёлые для нас времена?! СПАСИБО!»

Приехал Кришан. Маша всё ему рассказала подробно и спросила про свой новый наряд, он ответил: бесподобно!

Ира и Лара настряпали чебуреков. Бруно обожает чебуреки, жалуется, что Ира его не балует – жарит только по большим праздникам, а он готов их есть каждый день.

Ира подложила ему ещё парочку:

– Потому и готов, что это редкое удовольствие.

Маша допытывалась:

– А когда мы поедем в Россию?

– Надо подумать, – Ира заглянула в календарь. – Где-то в середине июля садик закрывается на лето, полтора месяца каникулы… о боже ты мой, а через год уже школа!

Глазёнки Маши наполнились слезами.

– Не хочу в школу… Я хочу оставаться маленькая.

– Машка, ты что! Все мечтают о школе! Я… – Ира засмеялась. – Я хотела быстрей стать октябрёнком. Быстрей стать пионеркой. Там и комсомолкой. Я про это мальчишке на пляже рассказывала. Он мне предложил: давай поженимся! А я ему: ну что ты, сначала я должна стать октябрёнком, потом пионеркой, потом комсомолкой, а там… ха-ха-ха!., а там посмотрим.

На Иру такой смех напал, что и Маше весело стало. А Ира, хохоча, продолжала:

– Вы бы видели лицо моей мамы! Потому что на неё весь пляж смотрел: ну и доченьку она воспитала! Мне четыре всего было, как Машке! На маме было написано: клянусь! я ничего такого дочке не говорила!

Ира захохотала, Кришан и Бруно – тоже, хоть ни слова не понял:

– Что, что?

– Сейчас… ха-ха-ха!., переведу… ой, не могу, ха-ха-ха, мам, ты переведи!

Я перевела, и мы переместились на балкон. Бруно, вытирая глаза, свернул сигаретку, он те, что из пачки, не курит.

Ира снова залилась:

– Нет, мам, ну правда, ты бы видела своё лицо!.. А всё так и получилось: сначала учёба, работа, потом – он, поздний муж… сколько лет не хотел жениться!

– Муж? – спросил Бруно. – Что, что? Я не говорить по-русски.

– А я – не переводить!

– Ира!

– А что, мам? Хочет понимать, пусть учит. Он в гэдээровскую школу ходил, у них был русский.

Ира обратилась к Ларе:

– Мне про него при маме ничего плохого нельзя говорить, потому что он муж и потому что он отец Маши! Мама и Бруно вообще спелись! Бруно не изменил своим социалистическим убеждениям, с уважением относится к нашей России-матушке, как и к СССР, он же наш потсдамский, из нашей Гэдээрушки, и симпатизирует, это его слова, Путину!

– А я нет, – сказала Лара, – сыра нормального не стало, я сыр люблю. Я скорее симпатизирую вашей Фрау.

Мы с Ирой переглянулись и, ничего не поделаешь, захохотали.

Кришан

Мы ездили по Берлину, показывали Ларе всё, что любим, и те здания, которые были восстановлены, отремонтированы или отреставрированы моей фирмой, когда я ещё работал.

– В этой швейцарской гостинице мы стену в два этажа серебром покрывали, серебряными пластинками. А крест на той церкви мы золотили. 24 карата, чистое золото.

Лара дизайнер, ей интересно, она хотела ещё больше увидеть, но пора было в аэропорт.

Маша сказала, что ей грустно… Лара сказала, что мы в Москве скоро увидимся.

Простились.

Поехали с Машей в лес.

Маша неслась по тропинке и распевала песенки.

Устроили пикник. Маша сидела на пеньке и чистила яйца, она любитель варёных яиц. По дороге домой она заснула в своём детском креслице.

Проснулась и заревела.

– Хочу у вас долго-долго жить…

– Так скоро снова приедешь.

– Ты обещаешь?

– Обещаю.

– И мы всё на белом свете будем делать. В деревню поедем, в кафе пойдём, в бассейн.

Через пол-часа Ира позвонила:

– Знаете, что Машка учудила? Сказала, она Диана. Я спросила, богиня охоты? Она кивнула и с величественным видом удалилась.

Настя

Я отложила «кошек» в сторонку. Кришан с непередаваемой грустью на них посмотрел.

– Ничего, полежат, и я их отмою.

– Как?! – вскричал Кришан. – Снова?

Я его успокоила:

– Не под краном. Отмывкой займусь.

А пока взялась за другую «картинку». Ещё не знала, какую, но память услужливо мне подсказывала, что хотела. То есть мои руки рисовали, глаза следили за ними, всё ли так, как надо, и одновременно умудрялись смотреть «фильм», который память показывала. Мы с Кришаном поехали на юг Германии, в Альгой. Я попросила о хорошей погоде, так, от радости и для смеха – и все две недели светило солнце, мы загорели даже, а такого ещё не бывало, ведь весной в Альгое то дождь, то гроза. Причём, дождь был, но в 20 км от нашей деревушки Аах, а у нас там, над нашей деревушкой Аах, ни капли не выпало. Только уехали, там погода испортилась, дождь зарядил. А в Берлине солнечно было, мы хорошую погоду с собой привезли. Зевс, ха-ха, мою просьбу услышал!

Мы жили в крошечном отеле на границе с Австрией. В деревушке Аах ремонтировали дорогу, поэтому мы были в отеле совершенно одни, не считая хозяйки и её сына, который прекрасно готовил. Мы так привыкли, что одни, даже странно было, когда на Первомай понаехали гости. Завтракали уже в компании. По вечерам то следопыты гудели, то пожарники свой праздник устраивали. В церкви Ааха – 300-летняя скульптура Марии, и паломников много было. Мы гуляли по долинам поначалу часа 3-4, а потом и по 5-6 часов. Вскарабкались на одну гору, на другую заехали и гуляли по гребню. На подъёмнике поднялись на ещё одну очень высокую гору, правда, тут же спустились, холодно было, но зато полюбовались панорамой высоких Альп. Однажды через перевал – на высоте 1700 м – съехали в Тироль, Кришан спросил: заедем в Инсбрук? Решили, что нет, неохота было тащиться по горному автобану.

Но подумать только – вот так вот, раз, и «заедем в Инсбрук?»

Нет, мы поехали в Линдау на Бодензее. Солнце, всё цветет, корабли, кафе на берегу… ах, красота! Вернулись загодя, чтоб в темноте не ехать по серпантинам, и поужинали в своем отельчике олениной с шампанским. У Кришана болела спина, но за эти дни боли совершенно прошли, очень браво ходили. В 8 подъем, зарядка, завтрак и – вперёд. Брали с собой воду и яблоки, ужинали в отеле и сваливались в 9-10, дрыхли как сурки. Много смеялись – шли под пихтами, увидели изъеденные шишки, Кришан бросил мимоходом:

– О,аккорд.

Я не поняла.

Он остановился и, став белкой, изобразил, как белки с этими шишками расправлялись – с такой скоростью, что движения были просто неуловимые.

Я полчаса хохотала. И потом часто просила показать мне этот «аккорд».

Мы очень интересовались ремонтом дороги – следили за всеми этапами строительных работ, беседовали с прорабом.

Две недели пролетели, мы домой поехали. Ночевали во Франконии, где сплошные виноградники, на Майне. Утром погуляли по ним и вечером были в Берлине – «Снова цветут каштаны», сирень, «золотой дождь», даже акация уже зацвела.

Я вижу это так ясно, будто мы только вернулись.

И у меня получилась «Весна».

Быстро и неожиданно «Весна» получилась.

Мирная!

Апрель, 2017

Кришан

Мы с Настей в апреле всегда куда-нибудь уезжали. Подарок себе устраивали на наши дни рождения. Но с появлением Маши всё изменилось, конечно. С Машей мы зимой в Аланью летали. Я не думал, что с ребёнком можно будет на античные города посмотреть. Но Маша не скучала, ей было всё интересно! Подрастёт, махнём с ней в Трою, а то ни я, ни Настя до Древней Лидии ещё не добрались.

Давным-давно – в прошлом веке! – мы полетели на Крит. Джип напрокат взяли, маленький «судзуки». С благодарностью вспоминаю об этой юркой надёжной машинке. На ведущих двух осях. Однажды дождь полдороги размыл, мы практически на двух колёсах, на двух левых, выбрались. Насилу отыскали пещеру, где родился Зевс. Мы нашли её по наитию и по Гомеру, а не по указателям. Никаких указателей нигде не было. Ни на греческом, ни на английском. Мы добрались до пещеры. Она была огорожена сеткой, вход в неё запрещён. Ни следа каких-либо проводимых работ – из-за чего пещера была огорожена – мы не увидели. Я был готов рвать и метать. А Настя прокопала себе лаз под сеткой и пролезла к священной пещере. Ей непременно хотелось увидеть эту пещеру, спуститься вниз, в темень, в которой мать Рея скрывала младенца Зевса от Крона. А потом она должна была выбраться из пещеры, осторожно выползти наверх, чтобы всё, всё представить, что чувствовал маленький Зевс, поднимаясь на ножки и впервые выходя на солнечный свет.

Когда она выбралась, она была счастлива как ребёнок.

И я был счастлив.

Мы нашли и то место, куда Зевс, превратившись в быка, привёз на холке Европу. Мы вскарабкались на скалу, где Зевс, обратившись в орла, зачал первых европейцев.

Там, по преданию, росли вечнозелёные платаны.

Они там – росли!

Мы сфотографировались рядом с этими могучими деревьями. К нам обратился запыхавшийся бельгиец, увешанный камерами.

– Что вы фотографируете?

Мы, радостно смеясь, рассказали ему легенду.

Он, потрясённый, долго молчал, с благоговением всматривался в платаны, а потом начал всё, что видел, снимать – снимал долго, до самого вечера, мы за ним из таверны в гавани наблюдали.

А следующей весной мы полетели на Пелопоннес. Ранним утром приземлились в аэропорту и автобусом поехали в Афины. Когда Настя увидела Акрополь… у неё не просто слёзы из глаз брызнули, они ручьями лились, бедняжка тихо рыдала всю дорогу до отеля. Подумать только, вот он, Акрополь, вот Афины, вот она, древняя Эллада…

Я был до глубины души потрясён. Не представлял себе, что это значит – вдруг всё увидеть, о чём только мечтал, но даже не надеялся когда-нибудь здесь побывать, ведь их из ГДР не выпускали. Я это только тогда и понял. И сам заразился Настиной страстью. С волнением следил, как она стремительно зарисовывает капители, колонны, оливы, камни, коз, стариков, детей, плющ, мраморные обломки.

Мы побывали на родине Гермеса, облазили тропинки, по которым нынешние греки всё ещё пробираются верхом на ослах. Мы отыскали храм Аполлона, сохранившийся до наших дней, – высоко в горах. Когда мы добрались до него, я тоже готов был рыдать, только теперь уже с горя… Храм был накрыт высоченной «палаткой» – взят под охрану ЮНЕСКО. То есть тот самый величественный вид, так поразивший нас на старинной фотографии, нам не открылся… И дверь, ведущая в «палатку», в охранную зону, была заперта. Я чуть локти себе не кусал. Куда ни приедешь, всё закрыто. Всё огорожено. Ну что за страна!

Но это полбеды – мы всё равно пробирались внутрь, карабкались по загородкам, рискуя сломать шею, и спрыгивали вниз, на запретную территорию.

Но как попасть в «палатку»? Не резать же её…

Нам повезло. Дверь открылась, и к нам вышел юный грек.

– Проходите, – сказал.

Мы оторопели. Думали, ослышались.

Но он нас пропустил. Он даже денег за вход не взял. Мы ему деньги протягиваем, он – не берёт.

– Кала Пасха, – говорит. Светлой вам Пасхи.

– И вам! Кала Пасха!

Мы вошли.

О, величественный Аполлон.

Так вот какое вместилище для тебя отстроили древние.

Поразительные чувства нас охватили. Мы были вдвоём во всём храме. И пусть над нашими головами не было неба – скрыто «палаткой», – связь бога-солнца со вселенной была волнующе ощутима.

Любовь к богам у Насти языческая. Откуда, как возникла? Настя не понимала, о чём я её спрашиваю. Из сказок, наверное? Она обожала сказки, любые, все, что были в её распоряжении, у отца великолепная библиотека, и «освоение» всех этих сокровищ началось со сказок. В пятом классе они «проходили» (мы не проходили) мифологию – им повезло с учительницей, она так увлекательно рассказывала, что просто дух захватывало. Как же Настя любила этот урок. Любила богов. Долгое время думала, была просто уверена в том, что сначала было Средневековье, а потом – Древняя Греция. Она просто не могла постичь, что всё было наоборот, что сначала была античная красота, а потом…

А потом мы побывали на Крите, чтобы познакомиться, ни много, ни мало, с Афродитой.

Богиня любви мне представлялась легкомысленной вертушкой – такой, какой её изображали художники Возрождения и Барокко. Но всё изменилось за считанные дни. Мы увидели скалу в море, из которого вышла богиня. Скала – окаменевшее семя Урана – открылась нам за очередным поворотом дороги, петлявшей по краю высокого берега. И снова – никаких указателей. Мы сверились с картой, да, это та самая скала, и стали искать хоть какую-то тропку, чтобы спуститься вниз. Обдирая руки и ноги, скатываясь иногда кубарем, мы очутились на пляже – покрытом чёрной галькой. Чёрные скалы с красными прожилками, красные камешки. Чистейшая солёная вода зелёного цвета, синее небо без облачка, никого из людей… как тогда, когда родилась Афродита. Крошечные волны пенились у скалы – «потери Урана», по Гесиоду. По Гесиоду Афродита – дочь звёздного неба Урана, а не Зевса, как у Гомера.

Сверху кто-то закричал. Мы подняли головы и увидели двух полицейских. Они махали руками: эй, вы, давайте наверх, выбирайтесь оттуда!

Не вовремя их принесло.

Но мы всё же здесь побывали. Настя успела всё зарисовать. Я, с не меньшей страстью, фотографировал ландшафты, капители, обломки скульптур, колонн, храмов, оливковые террасы и рощи, греческих мужчин, женщин, детей.

Мы отправились к источнику Афродиты, дарующему молодость, и довольно быстро его нашли. Нужно было оставить машину на стоянке, пройти пешком по тропинке и, пожалуйста, вот он. Настя благоговейно окунула в него руку, устроилась в тенёчке и замерла. Тут набежала группа американских туристов, одна полная женщина, крикнув «yes», шлёпнулась рядом с ней и погрузила обе ноги в прозрачный источник. Она восторженно болтала этими своими ногами, пока со дна не поднялся песок, взбаламутила воду, и источник утратил всякую прелесть.

Туда, куда мы теперь собирались пойти, никто, слава богам, не пошёл. Путь предстоял долгий, день стоял жаркий, так что мы шли по тропинке вдвоём, трусили друг за другом, изредка останавливались, чтобы полюбоваться маками – поле ярких алых маков до самого горизонта, – или чтобы запечатлеть очередную козу – белую, с кокетливо загнутыми рогами, загнутыми на одну сторону, кончики рогов переплелись, как кудряшки.

Вдруг мы услышали чьи-то голоса.

Значит, не мы одни шли к колодцу Афродиты, дарующему любовь.

– На ту тропинку нужно перейти, – сказал мужчина по-русски, и женщина по-русски ответила:

– Да, перейдем.

Нам было очень приятно, что это были русские.

Да и кто ещё пойдет искать колодец Афродиты?!

Мы его нашли. Правда, он был закрыт, и крышка намертво привязана цепями к бортику.

Но это ничего. В щели мы видели дарующую любовь воду.

И это значит, что наша любовь не уйдёт.

Я это сейчас серьёзно говорю.

Тоже, ха-ха, язычником стал.

– Мы к источнику любви припадали! – рассказывал я. – Афродита, богиня любви, нас хранит!

Ира и Гундольф смеялись, но верили!

Мы, хранимые ею, в Никосию приехали. За руку по городу шли. Меня остановил красивый парень. Спросил по-русски:

– Подскажите, пожалуйста, как пройти в центр?

Настя так смеялась:

– Кришан! Тебя принимают за русского! Ты стройный, высокий, светлый, голубоглазый. Как не принять! Вылитый русский!

А её отца все принимали в Берлине за немца. Он никого не торопился разубеждать. Кивал, сдержанно улыбался. Когда выяснялось, что он русский, тут же находилось объяснение:

– Всё понятно, при Петре и Екатерине в Россию много немцев уехало.

Я же знаю, что мы похожи! У нас – душа общая!

Нечего нам делить!

Никосия, по-турецки Лефкосия, столица Кипра, с 1974 года разделена. Настя, несмотря на запрет, сфотографировала границу. К нам направился пограничник. Турецкий. Настя ка-а-ак сиганёт. Она убежала, не дала засветить плёнку.

На фотографиях видны опустевшие дома с той стороны, стена, ров, мешки с песком. Всё, как когда-то было в Берлине.

– Так что: КАЛА ПАСХА! – Мы пасху отмечали. Пасха в этом году была общая, и протестантская, и православная, и католическая.

А то мы обычно сначала одну, потом другую отмечаем.

Настя

На этот раз мы были на даче. Дача не наша, друзей. Ира и Бруно красили яйца, пекли кулич, Кришан за гриль отвечал, мы с Машей вырезали и раскрашивали заячьи маски – мы все станем Пасхальными зайцами, когда пойдём искать в саду шоколадные сладости.

Дача – это бывший дом лесника. Кирпичный, в два этажа, черепичная крыша. Перед домом – мощёный двор, с одной стороны – забор, с двух других – хозяйственные постройки. Вокруг – сосновый лес. И – ни души.

Но мы эти дни не бездельничали, мы занимались «семейным» подрядом: косили траву, собирали, вывозили на тачке в лес, Маша нам помогала – цапкой забрасывала травинки в тачку. Потом освобождала сад от улиток. А их развелось… несметное множество. Одновременно затаптывала норы кротов. Заливала их водой из шланга и цветы поливала. Устроила «гонки» двух мокриц. На террасе. Глаз с них не спускала. Набралась терпения. Этого у Маши не отнимешь – умеет ждать. Нашла лягушонка и часа три с ним играла – опускала его в чан с водой, вынимала, усаживала на камни, горько заплакала, когда лягушонок ускакал домой.

Пошли с ней к зверятам в деревню. Познакомились с детишками, насмотрелись на овечек, ягнят, коз, лошадей, крольчат. Видели мёртвого лягушонка… Маша покачала головкой:

– Бедный. Другие лягушонки плачут по нём…

Смотрели, как боронят пашню. Маша нам всё описала:

– Потом посеют хлеб, он вырастет, и хомячки прибегут за колосками и зёрнышками, за щёчку набьют.

Нашли следы кабана, косули, лошади. Когда принимали душ, Маша показала на полотенце:

– Смотрите, от нас отделились следы. Schau, Djeda, unsere Abdrücke haben uns verlassen[56].

Как образно.

Гуляли в кромешной тьме по саду, искали светлячков, не нашли.

Бруно и Ира прокатились на велосипедах – 16 км проехали!

Здесь не было связи, все телефоны молчали, как вдруг затрезвонил домашний:

– Настюш, как вы там, комары ещё не заели?

– Ой, Вера! Привет!

Вера, наша подруга из Ростока, самая наша давняя подруга ещё из Потсдамских времён, скучала, бедная, дома одна:

– У мужа Mucke[57], сын на праздники приехал и сразу, само собой, по друзьям. Поросёнок. Но – любимый! Пасхальные каникулы длинные. Позавчера какой-то Gründonnerstag был, вчера Karfreitag, а там и Ostersonntag, и Ostermontag[58] пролетят как один день. И снова на работу. Слушай, я приеду на вернисаж!

Я очень обрадовалась.

– У тебя, правда, получится? Ведь какие-то трудности были?

– Ты про моих беженцев? В нашем лагере вечные трудности. То одно у них, то другое… И напарница уже месяца два на больничном, а я отдувайся. Позвонила ей: так и так, со вторника тоже уйду на больничный, как хочешь, выкручивайся, не то надорвусь. А врач мне, действительно, справку дал – полное нервное истощение. Ну, хорошо, Настюш, всех за меня поцелуй, наговоримся потом, я обязательно приеду! Frohe Ostern и светлой вам пасхи!

– И вам! Ждём с нетерпением!

Кришан

– Нануся, – сказала Маша, – я люблю тебя и мамочку!

– И я, – сказала Ира, – люблю свою мамочку!

– Ой, – растрогалась Настя, – правда?! Ну вот, какой у меня счастливый день!

Про меня они тоже не забыли:

– Djeda, dich lieben wir auch! Sehr, sehr!

– Ach, habe ich heute auch Glück![59]

Мы встретили Веру, прокатились по Берлину, сели за стол, Маша показала, как она читает:

– Это мягкий знак.

– О! А это какое слово?

– У-г-о-л.

– Угол? А ну-ка, Манюня, покажи, где угол.

Маша побежала выбирать один из углов.

– А теперь смотри внимательно, что здесь написано: уголь. Мягкий знак на конце. Ты знаешь, что такое уголь?

– Нет.

Настя нашла у себя в закутках уголь для рисования, Маша провела несколько линий и увлеклась, а мы наше застолье продолжили. Вспоминали Потсдам, где я с Настей на её выставке познакомился, Сан-Суси, где Вера и Настя встретились.

– Почти тридцать лет назад! Да, Кришанчик, – Вера вздохнула, – мы тогда были… ого-го! Ира ещё в школе училась. Стихи писала.

– Хотите послушать? – Ира достала телефон. – Я искала определённые бумажки и нашла свои стихи.

Мамочке

Пушистые золотистые волосы,

нежные энергичные пальчики,

длинные реснички чёрные,

из-под них весёлый лучистый взгляд карих глаз,

одна серёжка украшает ушко,

браслетик просишь на запястье застегнуть,

мамулечка любимая, нежная и сильная,

маленькая и тоненькая, большая-большая тёплая птица моя,

я очень люблю тебя.

– Я помню, – сказала Вера, – вы всё записочки друг другу писали: я там-то и там-то, не теряй меня.

Я оставил женщин и пошёл проверить, всё ли приготовил на завтра. Настины работы, уже запакованные, стояли в прихожей. С утра Бруно приедет, поможет. Нужно взять с собой полиэтиленовую плёнку, если будет дождь. Из кладовки вышла Маша, обмотанная этой плёнкой.

– Dedja, wie sehe ich aus?

– Hervorragend, Puppü[60]

Маша оглядела себя в зеркале и сообщила, что она мусор.

– Кто, кто ты? – спросила Вера.

– Я мусор. Я сижу в мусорке. Я енот.

– Так ты мусор или енот?

– Я енот в мусоре. Я ищу еду. Нашла! Яблочко! – Съела. – Корочка хлеба! – Съела. – Картошка!

А остальной «мусор» она просто по «лесу» разбрасывала.

– Ай-я-яй, – сказала Вера.

– А что? – удивилась Маша. – Я енот, я не понимаю, что делаю!

Водительница сказок, правительница снов. Всё может. Назад в детство (наше) может вернуться. В ландшафты войти и выйти.

– Слушайте, – вспомнила Вера, – мне приснился сон, муж и сын почему-то в воде плескались, картины – компьютерные, движущиеся молекулы, то есть на фоне неподвижных картин двигались пульсирующие молекулы, сжимались, разлетались, сообщая, что все мы – из одного материала. Который, выпущенный на волю, может навредить предметному миру, рассыпав его в первоначальное состояние. Народ – во сне – уже рассосался, остались пустые бокалы, мусор, подруга сына.

Бруно приехал. Настя ещё раз проверила, не забыла ли что – клейкую ленту, ножницы, если вдруг картинка отклеится, бумажные салфетки и средство для чистки стекла, цифры, список работ, рулон полиэтилена, плащевые накидки.

Дождь лил всю ночь, но с утра перестал.

Мы, в несколько заходов, снесли работы на улицу, уложили в багажники наших машин, сумки на задние сиденья поместили. Благополучно доехали, припарковались, перенесли всё в галерею. Составили столы, накрыли их пледами, разложили небольшие картины. Большие к стенам приставили, а Настя их разносила по периметру в одной ей известной последовательности. Это не первая выставка, которую мы оформляли, поэтому работали слаженно. Бруно забирался на стремянку, я подавал раму. Но вешали пока «на живульку» и позже решали, нравится нам композиция стены или нет. Всё-таки, каков бы ни был замысел, а только на месте можно было увидеть, не перегружены ли стены, гармонируют ли друг с другом цветовые пятна, сочетаются ли акварельные работы с рисунками тушью. Мы совещались, заменяли одни работы другими, пили кофе, курили на улице, советовались с доктором Мюллером, куратором выставки.

Часов через несколько всё было готово. Настя чистила стёкла рам, приклеивала номера, заносила в список работ.

Я был под сильным впечатлением. Теперь, когда картины были развешены, меня поразили не только графика и цветовая гамма – все цвета, от интенсивных до лёгких, воздушных, впечатляли своей слаженностью. Меня поразила любовь Насти к своей Родине.

Часа через три всё было готово. Настя чистила стёкла рам, приклеивала номера, а я вносил в список работ изменения.

Я был под сильным впечатлением. Теперь, когда работы были развешены, меня поразили не только графика и цветовая гамма – все цвета, от интенсивных до лёгких, воздушных, тщательно подобраны и впечатляют своей слаженностью, – меня поразила любовь Насти к своей Родине.

Я и раньше знал, мы знали, о широте русской души, но только теперь ощутил её крепкую связь с бескрайней, необъятной страной.

Нам здесь это трудно понять. Мы живём в густонаселённой тесной Европе, вечно делим её… делили. А у них такая ширь. Им бы со своими землями справиться. Зачем им чужие? А мы приписываем им свои представления. Они укоренились в нас с давнишних пор. С греческой «колыбели». С Зевса, похитившего Европу.

Да, европейцам трудно понять. Живём кучно, дерёмся за расширение и дальше своего пупка не видим, не понимаем, что Россия – огромная, всем места хватит с избытком.

Я долго стоял перед работой «Моя Родина».

Это скромный, чёрно-белый рисунок. Травы, цветы, камни, избушка. Ветерок, ели, скалы с соснами. Настин седой Урал.

– Щемящий… Настя, ну как так у тебя получается? – Вера огляделась. – А вот здесь? И плакать хочется, и смеяться, – она показала на «Взаимность».

Я рассказал, как на одном вернисаже слышал шутливую речь, в ней давались десять советов, первый: ни в коем случае не говорить с художником о картинах, если бы художник мог объяснить картину словами, он был бы писателем.

Вера засмеялась:

– Понятно. Попытаюсь сама разобраться. Он, огородное пугало, поёт любовную песню Ей, тоже пугалу. Под каплями дождика. Никакого другого смысла нет, только любовь и взаимность. Но подоплека какая?

– Что же тут понимать?! – пробасил Бруно. – Он, она, химия!

– Дошло! Тут глубокий смысл. Даже огородное пугало может любить! А мы – и подавно.

Рассказ Веры

– Папа, когда я вырасту, то стану знаменитым певцом!

– Постучи по дереву,

– Или лучше я стану художником…

– Постучи по дереву.

– Нет, я стану великим писателем!

– Постучи по дереву.

– Ну почему я должен всё время стучать по дереву?!

– Потому что мы с тобой – потомственные дятлы.

Это про меня. Я – потомственный дятел. Не обладаю никакими талантами, кроме одного – меня, как муху на мёд, влекут чужие таланты. Я восхищаюсь талантом мужа – он поразительный музыкант. Я поражаюсь таланту Насти – как она всё это видит, чего бы я без неё никогда не увидела?

Моё единственное достижение в жизни – мой сын.

Он у меня!..

Я, наверное, на нём зациклена. Причём, задолго до его рождения!

Я вбила себе в голову, ещё когда была юна, одинока и без всяких перспектив на замужество, что мне нужен ребёнок. Сын. Чтобы в старости меня защищал.

А он умотнул в Барселону к своей любимой девушке.

Хорошо, что у меня муж, мой Ральф, есть. Плохо, что он – музыкант! – зациклился на политике. Как началась вся эта заваруха в Украине, так и… Меня все эти разборки уже достали. Только у нас всё ровно наоборот: я – за Украину, а он… немец!., за Россию. Цапаемся дай боже.

Он у меня – мятущийся. Разрывается между покоем и… чем? Забыла. А должна помнить, он мне ещё из армии об этом писал. И перед тем, как предложение сделал, рассказывал, какой он весь из себя противоречивый. Я так часто об этом думала, что наизусть почти выучила все его заморочки, а за двадцать лет жизни с ним во всех них тысячу раз убедилась.

Он между ними всеми, между заморочками своими, что ни день, разрывается.

Но, смотрите-ка, между Украиной и Россией не разрывается! Россия – да!

А сына вся эта политика не интересует. Он не то чтобы пофигист, нет, но у него другие проблемы, в смысле, заботы. Он – менеджер по отельным делам, специальную Школу окончил. Его профессия сложно как-то по-английски называется. Когда он мне сообщил, куда пойдёт после школы учиться, я неделю расстраивалась. Потом поняла, что во мне всё ещё совок крепко сидит – если образование, то высшее, если высшее, то литературное, художественное или… в общем, где-то такое. А когда сына в отеле увидела – он практику у нас в Ростоке проходил – обомлела. Красивый. Представительный. Вумный-вумный… Копия своего отца.

А он, отец его, украинец.

Я по нему сохла. Когда в Потсдаме работала. Коллектором военной газеты. С ним, с этим украинцем, в Доме офицеров познакомилась. Какая любовь была! А он мне потом сказал, что женится. Я бегала по Потсдаму, вынашивая всякие планы мщения, и так устала, что двое суток проспала. Проснулась и решила не мстить. А когда он через три месяца появился, женатый, я про всё позабыла. Мне уже не он нужен был, я хотела сына.

Меня, на девятом месяце, выслали из ГДР.

А Ральф, я с ним в Сан-Суси познакомилась, мне письма писал.

Я ему отвечала, конечно, но без всяких авансов, просто, как другу. Поддерживала. Он – меня. «Сколько начатых и незаконченных разговоров, – он мне писал, – беглых знакомств. И я буду петь, раз никто не берётся завести что-нибудь общее, петь всякую дешёвку, чтобы всем было весело, громко и навязчиво исполнять русские романсы. Хочу сказать, что я ненавижу поверхностность и болтовню, но сам достаточно не уверен в себе».

Но сейчас, после двадцати лет жизни со мной, ха-ха, он стал очень даже уверен, более, чем.

Что я в нём нашла?

Послушаешь женщин, так что нас только ни возбуждает!

Меня возбуждают черноволосые украинцы. Они, говорят, самый темпераментный народ в мире. Я обожаю карие глаза и большие руки, покрытые чёрными волосами. Как представишь, что они будут тебя ласкать, так сразу хочется. Страстные и ласковые украинцы. Чтоб мне никогда больше не встретить папашу моего Андрюшки.

Я приехала с Андрюшкой к Насте в Потсдам, она тогда русскую программу к Тысячелетию Потсдама готовила, и сын, увидев Ральфа, вскрикнул:

– Папа!

Он всем мужикам «папа» кричал, но я не стала вдаваться в подробности, Ральф на седьмом небе был от счастья.

Ральф шёл рядом со мной, держал Андрюху за руку, и я задирала голову, чтобы взглянуть на него. Высоченный! А я раньше и не замечала, что у него чёрные волосы (на голове, на груди, на руках). Чёрные ресницы, чёрные брови, и щетина пробивается, от этого лицо кажется мужественным.

Весь он был таким мужественным!

Пока молчал. А потом начинал:

– Той гармонии, о которой ты говоришь, у меня нет. Во мне противоборствуют, наблюдают друг за другом, критикуют друг друга два начала.

И что-то нёс про тело и душу, про жажду жизни и спокойствия одновременно, про признание и страх перед бренностью мига, про отрицание и стремление к Вечному, страсть и разум, чувство и рассудок…

– Если бы я не покорялся внутреннему призыву к умеренности, основательности, у меня ничего светлого в жизни не было бы. Если бы я прислушивался к своим страстям, я давно бы уже сбился с пути. Увы, гармонии нет. Может, поэтому и любви нет у меня.

Сказанул!

Я вся воспламенилась, а он мне такое бабахнул.

Его главный бзык в том, что он – математик. Учился в Москве, институт не закончил, вернулся в Потсдам, возил туристические группы и чем только ни занимался. Но он – музыкант. Любит играть на гитаре, петь душераздирающие русские романсы, а в хоре – Шуберта. В церковном хоре. Он считает, что мы от страха обращаемся к Богу. А он не может к Нему обратиться.

Он любит музыкальные инструменты и может рассказывать о них часами. Больше всего он любит самый совершенный инструмент – человеческий голос. Ему нравится, что его голос теряется в общем хоре. Ему нравится, что его голос сливается с общим хором. Ему нравится, что и его голос составляет общий хор.

У него бывают периоды, когда он не в состоянии слушать музыку. Неделю, две, месяц. Потом какие-то мелодии вдруг задевают, проникают вглубь, в груди натягиваются струны, вот-вот лопнут. Но, когда мы с ним бродили по Потсдаму, они звучали все разом и очень согласно.

Мы с ним всё шли и шли, он молчал, я упивалась собственными монологами. Начался дождь, и мы оказались у Ральфа.

У нас не получилось.

А он улыбался:

– Ничего, когда-нибудь получится. – Взял гитару. – Я буду петь тебе грустные романсы. О любви.

Я, замученная Андрюшкой, болезнями, карантинами, добыванием пропитания, слушала.

– Вера. Сколько в тебе заложено чувства и любви, безумия и кротости, красоты и внутреннего богатства. Я ношу тебя на руках, Вера.

Я помню каждое слово, каждую интонацию, его улыбку и своё воспарение. Я парю и сейчас, когда вспоминаю. А тогда проза жизни заела – на меня голод напал. Пошли в кафушку, набрали вкуснятины, а мне ничего в горло не лезло, так нервничала. Мне, я до сих пор в этом уверена, нужен мужик, который меня бы лупил, как Сидорову козу: ешь, гадючка такая! А я бы в него тарелки метала. Как это у моей мамы было заведено. Поэтому я люблю ласковых мужиков.

– Открой ротик, бедняжка, – сказал Ральф. Я открыла, скорее от полного удивления. Он скормил мне апельсин, фрукты, сыр какой-то итальянский, французскую колбасу.

Взявшись за руки, мы с ним гуляли, и я уже знала, что влюбилась. Мы целовались на всех лавочках, целомудренно и взасос.

Закрою глаза и вижу, во всех деталях, как на прекрасной картине, его убежище. Бывшая табачная лавка с полками и вывеской, на полках – книги, пластинки, кассеты. Потолок и стены – чёрные от времени. Старинная витрина с жалюзи – будто на улице сидишь, кошка пробежит, слышно. Кафельная печь с гнутыми ножками. Стол, три кресла вокруг, стул, тахта в углу. Дверь в другую комнатёнку, узенькую, как пенал, – там пианино. Узкий коридор, узкий туалет, длинный, где-то в конце перспективы унитаз сломанный, раковинка крошечная. Кухонька с буфетом, газовая плитка, кран с холодной водой.

– Если тебе скучно, я включу музыку.

– Нет, нет, Ральф. Я влюбилась.

– В кого?

– В тебя. По уши.

– Вера, я должен тебе сказать…

Так я и знала. У него кто-то есть. И он собрался жениться. Мы же так долго не виделись. Андрюшке пять лет. Пять лет Ральф мне письма писал. Как друг. Не монах же он! И угораздило же меня влюбиться в монаха! Если он всё же монах!

– Вера, ты меня потрясаешь своей естественностью. За эти дни я начал верить в гармонию. В твою гармонию, Вера. Я хотел бы, чтобы мы поженились, чтобы мы жили вместе.

Мы с Андрюшкой тогда жили у Насти. Я сынка на неё оставляла, когда на свидания бегала. Настя, всё в той же неудобной позе, знакомой мне до мелочей, пахала – коленками на стуле, локтями и животом на столе, выписывала кисточкой, вырисовывала ротрингом «картинку». Андрюшка, пристроившись рядом, тоже что-то там раскрашивал. Пообещал, что, как и Настя, станет художником.

Кстати, он весьма недурно рисовал.

Настя меня всегда поправляла: «писал».

Андрюха писал хорошие акварели. Но… стал менеджером по отельному делу. Получил диплом, уехал работать в Лондон. Познакомился с испанкой, они там университет окончили по экономике и отельному бизнесу. Я уже не так от разлуки страдала, как раньше – мы по скайпу общались. Они с Лаурой жили в крошечной комнатке, не вставая с пола – они на полу спали, – можно было рукой до всего дотянуться. Мы с Ральфом к ним на выходные смотались. Лаура нам очень понравилась. Она тосковала по своей чудесной Испании – мы с шестилетним Анрюшкой как-то съездили в Андалузию и прекрасно её понимали. Она после университета вернулась домой, и мой сын за ней поехал. С работой там не ахти, теперь он ищет работу в Берлине. Найдёт, Лаура сюда к нему переедет.

У молодых с этим легко – живут там, где есть работа, мобильное поколение, не чета нам, или, если конкретно, мне: я вросла в Росток, и хоть он ничуть Питер не напоминает, но я не могу жить без моря.

И Ральф теперь тоже не может. Прижился в Ростоке, забыл математику, играет по вечерам в престижном отеле «Высокие дюны», поёт, наслаждается обществом русских. А кто ещё может позволить себе такой отель?

Хорошо зарабатывает, мы не бедствуем. Я работаю с иммигрантами. С беженцами. Работаю в другом городе, домой возвращаюсь на выходные. Не знаю, на сколько меня хватит, но работа мне нравится. Время от времени разные нации – весьма темпераментно! – выясняют отношения. По-немецки или по-английски никто из них не говорит, на пальцах объясняемся, на всех двадцати, включая те, что в сандалиях. Сообщаюсь с ними методом жестов. И звуков. Я пригласила к нам туда Ральфа, он весь вечер пел и играл. Неделю потом в нашем лагере было мирно.

Я подсчитала, сколько мы уже здесь живём? 27 лет назад меня вытурили из Германии, 22 года назад мы с Андрюшкой приехали к Насте в гости, увиделись с Ральфом и стали семьёй.

Столько лет уже вместе живём! Дружно живём. Первое время я переживала, что будет, когда сын подрастёт и про отца спросит. Я нервничала до колик, когда всё это себе представляла.

А получилось проще некуда. Приходит он как-то из школы и говорит:

– Учительница родителей вызывает. Мать или отчима.

Я похолодела. Отчима? Какого отчима? Спросит сейчас, кто отчим, где отец?

Учительница, вот дура, так сказала, потому что у Андрюшки и Ральфа фамилии разные, я дала Андрюшке свою фамилию, а когда мы с Ральфом поженились, мы каждый остался при своей, чтобы кучу документов не менять.

Сижу ни жива, ни мертва, думаю, что Андрюшке про отца сказать? Ну, офицер, ну украинец, знать не знает про сына. Его Ральф воспитывал. И я, разумеется, тоже. Ральф для него… всё! И авторитет – в первую очередь. У них страсти одни и те же – музыка, футбол-хоккей, путешествия. С палаткой. А я отели люблю, с минимумом хотя бы комфорта.

Нет, от меня Андрюхе тоже кое-что перепало. Он у меня одевается как денди. Ха, ха, «как денди лондонский одет». И обувь хорошую ценит. Ральф ко всему этому равнодушен.

И что теперь? Что я скажу сыну? Что очень хотелось ребёнка, что я тогда себе вбила в голову: время проходит, не успею родить, некому будет подать мне стакан воды в старости.

Нет, об этом я тогда, кажется, не думала, просто время пришло, и я на ребёнке зациклилась. А потом – что надо его вывозить из Питера, чтобы в армию не загремел. Андрюшка, зараза, стал такой любитель телевизора, не знала, как с ним бороться. «Надо выбираться отсюда», – сказала себе. И выбралась.

И ни о чём не жалею!!

– Мама, так кто в школу пойдёт, ты или папа?

– Папа.

И всё.

И всё!!

И никогда после он эту тему не трогал. Вообще никогда.

А я ещё с ума не сошла, чтобы лезть к нему со своими рассказами.

Так что, проехали.

Ральф, кстати, тоже из-за отца не тужил. Ральфа воспитывала бабушка. И он к родителям не в претензии. В отличие от многих и многих, которые всех собак на своих папаш-мамаш навешивают. «Не додали! Не доглядели! Не довоспитали!» Так и хочется ответить: «Так займись самовоспитанием».

Этакая простая мысль им и в головы не приходила.

А Ральф в своей бабуле души не чает, как и я, дай бог ей здоровья и долгих лет жизни.

Сестрица Ральфа другая – стервозная до невозможности. Что ни день ссорились, пока он жил в Потсдаме, а как в Росток переехали, так и перестал с ней видеться. Открытки друг другу напишут к Рождеству и Пасхе и всё.

Чему я рада до бесконечности.

Я бокал подняла:

– Настя, Кришан! Мы так давно дружим, что я с полным правом могу сказать: вы – моя семья.

Мы расчувствовались, выпили.

– Я тоже хочу сказать! – Манюня подняла свою рюмочку с яблочным соком. – Мы живём хорошо и всегда будем жить дружно!

В шесть мы уже были в галерее, ничего, слава богу, не свалилось, не разбилось, к семи народ стал подваливать. В 19.15 доктор Мюллер (доктор философии) толкнул речь – душевно говорил! Я чуть не прослезилась, а когда запел Ральф, мне вообще пришлось выйти, так меня всё взволновало. Но когда я вернулась, Настя и Маша плясали, я тоже, конечно, не могла устоять. Ой, какие па мы выделывали. Маша потом она с гордостью всем рассказывала:

– Я танцевала!

Наша плясунья Манюня.

Настина новая карикатура, где Меркель, верхом на коне, с копьём наперевес, мчится внедрять демократию, вызвала бурные споры. Ещё бы. По кресту фрау скакала, по опрокинутому, ещё немного и… в пропасть слетит. В облачении крестоносца. Крестоносица. Доктор Мюллер признался, что влюбился в эту работу. Чем подлил масла в огонь.

Когда доктор Мюллер во вступительной речи выражал своё искреннее восхищение Настиным творчеством, я, ещё до того, как прослезилась, смотрела на Кришана. Он лучился. Его глаза – большие серые глаза, радостно и удивлённо распахнутые – не отрывались от Насти.

Замечательный он, наш Кришанчик. Чудесная они пара. За ручку не держатся, он в одном конце зала, Настя в другом, а чувствуется, как флюиды между ними летают, токи душевной энергии от одного к другому идут.

А я их ещё когда ощутила, только-только он в первый раз появился, я Насте сразу: ЭТО ОН!

Интуиция!

Я лопалась от гордости за свою прозорливость и искала, с кем бы мне этим всем поделиться, и выбрала достойную слушательницу: Людмилу. Она разглядывала Настины карикатуры, давнишние, из того самого времени. Горбачёв, при галстуке и в лаптях, соединял две Германии наспех вшитой молнией.

– Очень сильная карикатура, – сказала она. – «Горби, Горби!» – радовались мы тогда, а сегодня невесть в чём его обвиняем.

Я поспешно заверила, что ни в чём его не обвиняю!

Вторая карикатура, «Wessi und Ossi», и сейчас весьма, весьма актуальная. Западник и восточник оттягивали один у другого свою часть воссоединённой Германии. Восточная Европа кровоточила, вся в пушках, могилах, горящих городах, битвах. (Украина!) А наверху летел давно оторванный листок календаря, на нём – Бранденбургские ворота, рушится Стена, народ пляшет, смеётся, шампанское пьёт.

– Надеется! Народ. А восточники, – сказала Людмила, – до сих пор получают меньше западников, женщины – меньше мужчин. Такая дискриминация!..

– Верно! – поддакнула я, вспоминая про свои мизерные доходы. – А про Стену мы уже все давно забыли.

К нам подключился Ральф:

– Мы не забыли, что исчезла наша маленькая Гэдээрушка, в которой мы гордились великим Братом и не так страдали из-за преступлений старшего поколения.

Я потянула его за рукав:

– Опять ты за своё…

– Исчезла Югославия, – продолжал Ральф. – А мы ею восхищались, у них при Брос Тито была свобода.

– Какая свобода, Ральф!

– Исчезла Организация Варшавского договора, а НАТО вплотную подбирается к России.

– Ну, завёл…

– И Россию обвиняют в нарушении конвенций, заклеймили агрессором: «Она оторвала от Украины Крым».

– Но это же так и есть, – сказала я и попала под пресс их представлений.

Ну надо же, нашли друг друга!

Я сбежала.

Притормозила у чёрно-белой карикатуры «Шаблон» – люди, все такие разные, проходили через шаблон и, став одинаковыми, послушно дальше шагали.

Зрители гадали, что изобразила Настя. Выдвигали свои версии. Пока я там стояла, попивая вино, я насчитала девять вариантов прочтения. Одни утверждали, что это ИГИЛ, другие считали, что это:

– школьная реформа;

– оболваненные церковью овечки;

– члены правящей партии;

– сталинизм;

– гитлеризм;

– потребительство;

– глобализация;

– Евросоюз.

Вот так!

О чём это нам говорит?

О том, что карикатура животрепещущая!

У меня был десятый вариант:

– Это российские СМИ и оболваненные ими креатуры.

Я мгновенно нашла поддержку в лице Акселя, мужа Людмилы:

– Точно.

– Мой Ральф, – пожаловалась я, – пройдя через «шаблон», перестал самостоятельно думать! Молится на Россию и Путина! Да у него уже совсем крыша поехала!

– А у тебя? – спросил он.

– Со мной всё в порядке! Мне никакие СМИ ничего не впаривают – я ни те, ни другие не смотрю, не слушаю, не читаю!

– Похвально.

– А то, – я улыбнулась, несколько озадаченная. То есть Аксель и я понимаем друг друга, а Людмила и Ральф тоже спелись.

Нет, меня такой расклад не устраивал, и я поспешила к своему фавориту – «Коту Муру». Мне это в Настиных выставках так нравилось! Кому – политическая карикатура, а кому – сказочная иллюстрация.

Я – горячая поклонница Насти. В её карикатурах, даже самых язвительных, нет ни грана сарказма. Настя не презирает, не издевается над своими героями, скорее сочувствует. (Даже всем этим верноподданным на «Шаблоне», которые поклоняются мнимым и самозваным авторитетам). Сочувствует обывателям, которые, раскрыв рты, ожидают подачек сверху. И бравым юношам тоже сочувствует – как радостно они распевают, связанные общими «принципами»-колодками, тупо маршируют себе в неизвестность. Люди, ещё живые, добровольно и с любопытством идут к шаблону на их пути. И выходят оттуда одинаково сфабрикованными роботами.

А рядом с ними, на другой стене – сказочный мир, завораживающий, яркий, добрый, юмористичный. Меня поражает «Кот Мурр», смешит «Ёрш Ершович», «Нить» притягивает своей филигранностью. Меня изумляет этот мир представляемого, полный красоты и гармонии – пусть всё это и существует только в нашей фантазии. И здесь круг замыкается – от едкой карикатуры-реальности к сказочной иллюстрации-представлению, во всё Настя, что и понятно, вкладывает так много от своей русской души.

Я переходила от картины к картине и чуть не отдавили ногу (утрирую) черноволосой красавице, разглядывавшей «Дождь».

– Извините, пожалуйста!

– Ничего, – улыбнулась красавица. – Мы с мужем гадаем, что изобразила художница?

Я словоохотливо объяснила, как не люблю рассказывать о том, что кроется в картинах Насти – у каждого зрителя своё представление, – но у меня оно такое:

– Эти четверо балансируют в пустоте, а дождь их к земле прибивает, только это не земля, это женщина. Спасительница.

– А я, – сказал муж, – увидел совсем другое… Юноша, ещё романтик, постепенно превращается в старика… здесь четыре возраста, и мужчина, взрослея, иначе относится к женщине и к любви.

– Все картины эротичны, – сказала красавица.

– Да, – подтвердил муж.

Как интересно… Я что, одна такая слепая? Не вижу, хоть убей, никакой эротики. Или я уже вышла из того возраста, когда эротика всё заслоняет, и мои сексуальные чувства прежде времени притупились?

– И проскальзывает, – продолжала красавица, – некоторое ущемление женщины.

– Нет! – вырвалось у меня. – Этого нет и в помине!

– Посмотрите, – красавица повела меня к картине «Прыжок». Недоразумение быстро выяснилось – она приняла мужчин, изображённых Настей, за женщин.

– Они, возможно, не так мужественны, – заметила я. – Но всё же крылаты!

Красавица призадумалась.

– Да, наверное, я увидела, что хотела увидеть… Я борюсь за права женщин.

Она говорила с акцентом, и я всё это время думала, что она турчанка – миниатюрная, черноволосая, большеглазая, с «закруглёнными», как у турчанок, чертами лица.

– Я литовка, – пояснила она, – активно занимаюсь вопросами феминизма.

И наш разговор принял совсем другой оборот. Естественно, про русофобию (заслуженную) в Прибалтике, про агрессию русских, про… Ну нет, про это я слушать не желала, я – русская, и мне за державу обидно.

Я сразу расставила точки над i, чтобы они на мой счёт не заблуждались. (И не вздумали обвинять меня во всех наших русских грехах).

Красавица переменила курс:

– Я не принимаю того, что в Германии и в Евросоюзе происходит последнее время. Меркель вообще не выношу.

Муж красавицы был за Меркель, изложил аргументы, почему Германии с ней повезло, она стабильный политик и только она сумеет противостоять непредсказуемому Трампу, этому воплощению зла.

Красавица, выслушав мужа, сказала:

– У меня к Меркель две серьёзные претензии. Пункт первый: деньги должны работать, а её «политика бережливости» процесс тормозит. Нет средств на школы, детские сады, на помощь малоимущим. Пункт второй: она – женщина, первая женщина на посту канцлера, почему же за все годы правления она ничего не сделала для женщин? Женщина продолжают получать меньшую, чем мужчины, зарплату. Её права ущемляются. А немки-феминистки – из-за женской солидарности? – таких вопросов фрау Меркель не ставят!

– Меркель, – напомнил муж, – одна, без своей партии, ничего не решает, а курс её партии…

– Когда она, – напомнила красавица, – пригласила беженцев в страну, она со своей партией не считалась.

Беженцы – моя стихия. Они меня хоть и сводят с ума, но обеспечивают работой. Говорят, правда, в этом году их поток уменьшится, но, вместо шести, ожидают семь миллионов. Да я из солидарности с ними буду голосовать за фрау!

Но я такую свою точку зрения не озвучила. Из свойственного мне духа противоречия (жаль, что Ральф не слышал) выдала:

– Я на предстоящих выборах отдам свой голос за левых. (Мне свойственны крайности).

Тут моя пара (что меня изумило) несказанно обрадовалась:

– Мы обожали Гизи! И Сара Вагенкнехт нам очень нравилась! Пока не связалась с Лафонтеном.

Эти имена мне ни о чём не говорили, но я не собиралась расписываться в своей некомпетентности, предположив, что это какие-то лидеры левых, а моя пара симпатизирует правящей в Берлине коалиции[61], и мы на радостях пошли выпить шампанского.

По дороге меня перехватила Ольга с Украины, симпатичная, стройная, высокая, доброжелательная девушка, она училась менеджменту по культуре. Я видела её в первый раз и с удовольствием с ней поболтала, пока не поняла, что она принимает меня за Настину галерейщицу:

– Нельзя ли нам всё это увязать? Кино, литературу, живопись?

Да за ради бога! Я познакомила её с живописцем Корнелиусом.

Он сидел один, грустил, но сразу воспрянул духом, показал Ольге свой флаер с картиной, сообщил, как она называется, как она ему нравится:

– «Красная повозка»! Я люблю эту свою картину!

И следующие пол-часа они сидели плечо к плечу в уголочке, пили вино, он приговаривал:

– Я счастлив. Я просто счастлив.

А я-то как была счастлива! Может, они, благодаря мне, нашли друг друга!

Ральф изливал моря обаяния на какую-то развесёлую блондинку.

Я вышла на улицу.

Там гуртовалась молодёжь, в том числе и некурящая. Ира и Бруно дымили как паровозы и, громко хохоча, что-то рассказывали. Ральф тоже вышел. Я спросила, как сложились его отношения с блондинкой?

– Изумительно! Мы признались друг другу в любви.

– Ой, я рада! – сказала Ира. – Я от радости даже покрылась гусиной кожей.

– Почему?

– Это фрау Брюке, у неё галерея! Мама могла бы там выставиться.

– Так ты, Ральф, – признала я, – сослужил Насте хорошую службу!

Я была выжата как лимон. А что говорить о Насте? Ей-то приходилось вести ещё больше разговоров, чем мне.

Я с ног валилась, точнее, с каблуков, пришлось переодеть туфли, ступни жутко гудели.

А наша неутомимая Манюня носились по выставке автономно.

Кришан в обществе трёх расфуфыренных немок стоял перед картиной «Лето в Берлине».

Там был представлен полный интернационал – азиаты, папуасы, русские, индейцы, арабы (мои, хи-хи, беженцы) предавались полноценному отдыху в кроне мощного дуба.

Я ещё раз оглядела Настины картины. Я видела их на столе, на полу, на диване. Они висели в ванной, вместо белья, с прищепками внизу, чтобы листы не закручивались. И теперь эти листы, мытые-отмытые-перемытые, – в строгих паспарту, в красивых алюминиевых рамах, на стенах высокого светлого зала – производили совершенно неизгладимое впечатление. Крепкое такое, торжественное. Но когда глаза сосредотачивались на листе, на деталях, становилось смешно. И печально, и грустно.

Я рухнула в кресло.

Всё.

С места не сдвинусь.

Хорошо, что Ральф и фрау Брюке нашли общий язык. А то эта галерея, где Настя столько лет выставлялась, закрывается. Так жалко! В самом центре Берлина. Раньше (в ГДР) она была молодёжным клубом, после Объединения стала тем, чем стала: здесь устраивались не только выставки, здесь проводились чтения, конференции, семинары.

У правительства, красно-красно-зелёного, денег нет на культуру.

Ко мне подсел кубинец, мы с ним поговорили про Кастро, но только минут через десять я поняла, что для него нет никаких «Вива Куба!» и прочего, он здесь в эмиграции (мой контингент). Нас позвали – когда схлынули посетители, – и мы переместились из зала в кафе, человек двадцать самых стойких разместились за столиками. Ральф пел, мы подпевали, пили шампанское, доктор Мюллер произнёс замечательный тост, сказал, что Настины вернисажи были самые интересные, многочисленные и весёлые. Всегда было много гостей. Был большой резонанс. Горячие обсуждения.

Так жаль!

Мы позавтракали, проводили Ральфа, ему сегодня петь, а я вечером поеду, вернисаж обсуждали, цветы подрезали, Насте всегда дарят много цветов, воду в вазах меняли, расставляли по всей квартире букеты, настоящие произведения искусств!

Пришла Людмила, мы устроились в ателье, она рассказала о своих впечатлениях, ей тоже, как и мне, «Кот Мурр» необычайно понравился:

– Сделай мне, пожалуйста, копию!

– Сделаю, – пообещала Настя, – через месяц.

– А почему так долго?

– Могу и быстрее, – Настя засмеялась, – но за качество не ручаюсь.

– Нет, что ты!.. Ты меня неправильно поняла, я – про копию из Copyshop!

– Я с удовольствием нарисую, ты меня никогда не просила, я не знала, что…

– И мне! – попросила я. – И тоже просто копию! Их так сейчас делают, от оригинала не отличишь.

Ведь есть же люди, которые украшают свои квартиры репродукциями любимых картин, а у нас дома в Питере ничего не висело, были голые стены до потолка на четырёхметровой высоте. Было огромное зеркало в золочёной барочной раме, поделённое перегородкой пополам, у нас была одна половинища, у соседей – другая, и никто не был в обиде, дружная была коммуналка. Одиннадцать человек смотрелось в наше зеркало! Я до сих пор не могу равнодушно мимо зеркала пройти, обязательно в него загляну, так и заглядываюсь на себя – с детства осталось! И любовь к кошкам с детства живёт, наша дружная коммуналка была едина в этом вопросе: никаких кошек в квартире! Никакой живности. А я о кошке мечтала! Я такая кошатница!

И нас таких много, заверила я, Настя замучится для всех рисовать, а нас совесть замучит, если Настя из-за нас сделается копиистом.

Мы Настю так уболтали, что она покорно достала из-под дивана папку, раскрыла, нашла вожделенные копии, пробормотала:

– Они, правда, рабочие, немного помяты…

Людмила вцепилась в своё сокровище, я – в своё, заставила Настю поставить автограф, написать, если ей будет нетрудно, несколько добрых слов с упоминанием её имени, а можно вписать и Ральфа, ему тоже будет очень приятно.

«Кот» – это по мне. Одна сплошная гармония. Тёплые черепичные крыши оранжевые, где-то далеко внизу – сиреневые улочки узенькие. Я, как кошка, вниз смотрю, с кошачьей перспективы сладкую жизнь воспринимаю. На крышах греются коты, крадутся, мяукают, на кошек вожделенно поглядывают, кошки кокетничают, а матери котят вылизывают, в общем полное торжество уютной обывательской жизни: после нас хоть потоп.

Мяукают, на кошек вожделенно поглядывают, кошки кокетничают, а матери котят вылизывают, в общем полное торжество уютной обывательской жизни: после нас хоть потоп.

Именно этого я и жаждала, измочаленная политикой до последней клеточки.

– Настя! – вскрикнула я всполошено. – А в «Коте» нет какого-то тайного смысла? С подспудной политикой?

Настя развела руками, засмеялась.

Ну-да, надо «Мурра» перечитать…

На вернисаже вчера оказалось много кошатников. И кошатниц. Я лоб в лоб столкнулась с одной. Как водится, извинилась за неуклюжесть, она – за свою. Она из Польши. Она мне сказала, что любит русских. Я удивилась:

– Нынче это явление редкое. Нас, кажется, весь мир ненавидит.

– Вы судите по политикам, а мы, люди, любим. Я вам больше скажу, я люблю Путина.

Ах. Он, кажется, стал самой популярной фигурой в странах бывшего соцсодружества и всего прочего капмира.

Чтобы не поранить её нежные чувства, я, недолго думая, свела её с Людмилой.

Немцы, кстати, западные, расспрашивали нас про Украину, Россию, Крым, Путина.

– У нас впервые, – отвечала Людмила, – президент, за которого хотя бы внешне не стыдно. Это не Брежнев с его… сами помните. Не Ельцин, который хватал за зад… сами помните. У нас – образованный президент, с достоинством держится. Хорошо одет. Подтянут. Спортивный. С юмором.

– Мне это очень, очень нравится! – заверила полячка.

– Начитанный, – продолжала Людмила, – сдержанный.

– Сексуальный, – добавила полячка.

– Что?! – вскрикнула я.

– Да! – засмеялась полячка с таким знанием дела, что я окончательно скисла. Чего же они видели и ощущали такого, к чему я стала катастрофически невосприимчивой?

Полячка мне всё разъяснила:

– Он излучает силу, а сила сексуальна.

Вон оно что…

Я оставила их, к зеркалу подплыла, не предвзято, критически оглядела себя.

А я постарела. Мужики проявляют ко мне чисто человеческий интерес, без сексуальных выкрутасов. Потому что я силу не излучаю? Или эта сермяжная правда касается только мужчин, а в женщинах слабость притягивает?

Меня этот вопрос уже второй день занимал. Да… как в том анекдоте:

Проснулась жена утром, подошла к зеркалу, смотрела на себя, смотрела… Потом взглянула на спящего мужа и злорадно прошептала:

– Так тебе и надо!

Настя прихлопнула себя по коленкам и залилась.

Прибежала Манюня, и вопрос сексуальной озабоченности был снят с повестки дня.

– А эта галерейщица, – спросила я, – как её… блондинистая такая… Есть перспективы, у неё выставиться?

– Фрау Брюке, – ответил Кришан, – свой человек. Бокальчик за бокальчиком, под конец… нет, она ещё держалась на ногах, но язык заплетался. Она меня убеждала, чтобы я непременно купил Настины работы. Непременно! Потому что это такая графика, такая!..

То есть эта фрау Брюке прилепилась сначала к моему сычу, потом к Кришану переметнулась – ещё бы! к такому мужчине! – и, вся из себя сексуальная, в возбуждении не разобралась, что Кришан – муж. Набралась и убеждала его купить картины!

Да, свой в доску человек!

Мы, как и обещали, пошли с Манюней гулять, побывали на всех детских площадках, я так устала, попросилась домой. Маша взмолилась:

– Ещё, ещё, ну, пожалуйста!

– Сил моих нет…

– Тогда вы отдохните, а я одна побегаю, можно?

Мы рухнули на скамью. Я сказала:

– Настюш, ты так много с ней занимаешься. Я бы не смогла.

– Подожди, появится у тебя внук или внучка, сможешь.

– Не смогу. Всю себя на сынка выплеснула.

– Придёт второе дыхание, – сказала Людмила. – Только сразу нужно поставить вопрос ребром: ребёнок должен ходить в немецко-русскую школу.

– Зачем? У него тогда будет расщеплённость.

– Ты о чём?

– Дети здесь родились и живут, они, хотите вы этого или не хотите, немцы.

Людмила посмотрела на меня так, будто я с другой планеты свалилась.

И Настю, кажется, задела за живое:

– А двуязычное обучение? У Маши в садике есть мальчик, он говорит на трёх языках: с мамой по-итальянски, с папой по-французски, в садике – по-немецки. А другие дети – на двух: по-немецки и по-турецки, по-немецки и по-английски. Их родителям и в голову не приходит, что их дети «расщепятся».

Я не нашла, что сказать.

Ральф меня тоже пилил, что я не обучаю сына русскому. Сын по-русски говорит, но с акцентом. Зато по-английски, дай боже, чешет. По-французски и по-испански – тоже. А вот кем он себя считает… Он считает себя немцем. И я не вижу в этом ничего плохого.

По квартире витали завораживающие ароматы – Кришан готовил choucroute, французское блюдо (эльзасское?) из квашеной капусты со всевозможными сортами мяса, сосисок, колбасок, под конец всё это поливается шампанским, слюнки текли!

Мы устроили пир на весь мир!

Маша тихо-тихо играла и время от времени подбегала к Насте:

– А я снова к вам приеду?

– Конечно, малышка!

– Ты мне обещаешь?

– Обещаю.

– Точно?

– Точно.

– Точно обещаешь?

– Точно обещаю.

Ну всё, я собралась.

Смотрю, а Маша мой подарок забыла.

– Нет, она мне объяснила, – сказала Настя, – это чтобы вернуться.

Повезли меня на автовокзал.

– Настя, ты уж меня извини, если что было не так…

– Вера! Я так рада, что ты приехала, что вы были со мной. После вернисажа обычно такая пустота…

– А я её заполнила!

Стали прощаться.

Из Ростока я послала смс:

«Доехала. Спасибо за всё. До встречи. Ты обещаешь, точно? Целую».

Настя

Я всё на дверь поглядывала. Ждала, он войдёт, раз на вернисаж не приехал. Он же всегда на вернисаж приезжал. И вспоминала, что его больше нет. Нет нашего Юргена, нашего Петра Первого, он на Тысячелетии Потсдама Петром был. А Ральф – мишкой. Парился в шкуре, голову потерял. Не свою – медвежью. Пришлось ему лицо раскрашивать, в волосы гель втирать, чтоб на шерсть было похоже. У Юргена длинные волосы, их в косичку заплели. Бороду по такому случаю он сбрил, только усы оставил. Шёл впереди русской процессии, за ним – мишка, цыганка, группа «Соловушка» в красочных уральских нарядах. Юрген так часто потом говорил:

– Этот праздник, эти дни с вами – самое счастливое время в моей жизни.

Мы с Кришаном не понимали, почему? Почему самое счастливое время – в 1994 году? У него же подруга, юная, красивая, певица, моложе Юргена вдвое.

Он и его Аня жили в Потсдаме, ездили на работу в Бранденбург, в музыкальной школе работали. Четыре дня в неделю. Юрген радовался, что выходит на пенсию. С 1-ого апреля вышел. Живи не хочу, и вот… пять месяцев пожил, месяц пролежал в больнице. Конец.

Нельзя строить планы на жизнь после работы.

Да он бы и продолжал работать! Он же – музыкант! Саксофонист. Руководитель джазовой группы. Устроитель джазовых фестивалей земли Бранденбург. Джаз для него… всё. Как он играл на саксофоне! Саксофон самый эротический инструмент. Заслушаешься, поплывёшь и назад, к себе назад, уже не вернёшься.

Похоронами занимался Биргер, старший сын Юргена. А двое других после того, как Юрген развёлся, не хотели видеть отца. И теперь уже никогда не увидят, будут жить с невыносимыми муками совести.

– Мы с Юргеном познакомились в музыкальной школе, – рассказывала Аня, – он для меня был… Я и не мечтала. Всё думаю, как же я не разглядела вовремя, не поняла, что он болен.

– И мы не… но…

– Да-да, мы надеялись до последнего. Но я же могла почувствовать… Он в последнее время ушёл в себя, как медведь в берлогу забрался. Я приду и вместо того чтобы полежать с ним рядом, приласкаться, понежиться, температуру ему меряю, про давление спрашиваю… А ему, может, надо было просто меня к себе прижать.

– Не вини себя, – взмолилась я, – это самое страшное, угрызения совести.

– Страшнее, чем пустота?

– Не знаю… Не знаю, как помочь.

– Просто будьте рядом и всё.

– Мы рядом.

– Юрген хотел, чтобы его похоронили в море.

Биргер всё устроил. Через Чехию. Урну должен был бы сопровождать священник, но это дополнительные полторы тысячи евро, лучше мы их, предложил Биргер, вложим в наш прощальный ужин, это было бы в духе отца. Урну, когда она прибыла из Чехии в Берлин, Аня и Биргер сами забрали, это нелегально, поэтому лучше никому больше не говорить.

– И ещё я узнала, в Швейцарии делают из праха «диамант», можно носить как кулон или кольцо. Но стоит очень дорого.

Я запротестовала:

– Нет, нет, неужели бы ты стала носить…

– Как просто в Америке, – сказала Аня, – ставишь урну на камин и… А в Германии запрещено. Без Биргера я бы ничего этого не сумела.

Мы с Кришаном, Ирой и Бруно выехали рано утром, через три часа уже были в Штральзунде, где живёт Биргер и откуда родом был Юрген.

Ральф и Вера уже ждали в отеле. На берегу Балтийского моря. Постепенно все подъезжали. Друзья. Сестра с мужем. Племянница с женой. Племянница так и представилась:

– Я – Кристин, а это моя жена Скай.

Подошёл Биргер, и я снова ахнула. Редко такое встречается, чтобы сын настолько походил на отца. Не только одно лицо, та же причёска, те же руки, рост, комплекция, но и сама манера говорить, двигаться, улыбаться, чуть наклоняясь вперёд и вглядываясь в глаза собеседника.

Я всё никак не могла успокоиться, какое сходство!.. Задумаешься о чём-то, поглядишь по сторонам, его увидишь, примешь за Юргена – за того, каким Юрген был двадцать лет назад. А это не Юрген, это Биргер… С ним – его жена Сюзен и трое детей, одному сыну восемнадцать, другому пятнадцать, дочке пять лет.

Биргер пригласил всех пройти в зал. Там нам подали бокалы с шампанским. Выпили за Юргена не чокаясь.

Пошли к причалу, стали садиться в парусную лодку с мотором. Но не все, в лодке почему-то могли быть только двенадцать человек – вместе с капитаном. Мы старались, держались, но слёзы лились. Ветер дул ледяной. Мы согрелись горячим глинтвейном. Биргер стоял на носу, обхватив мачту, рыдал. Аня включила любимую музыку Юргена. Вгляделась в наши лица, вынула из сумки камеру, сфотографировала:

– Наверное, не получится, раз против солнца.

Вынула из сумки урну.

– Я взяла себе немного. Петра, сестра Юргена, тоже взяла. А Биргер отказался.

– Что взяла?

– То, что в урне. Хотите посмотреть?

– Нет!

– Ма-а-ама, – сказала Ира.

Урна – белый шар из соляного раствора с круглым отверстием, закрытым крышкой.

Аня открыла урну. Я в неё заглянула. Ещё вчера, когда решался вопрос, кто с кем поедет, меня обволакивал тошнотворный страх, жуткий, что Юрген… что его прах… с нами поедет в синей холщовой сумке.

А Ира взяла эту сумку у Ани:

– Дай-ка я Юргена понесу!

Я только тогда и осознала, что от него осталась горсть пепла в соляном шаре.

Он теперь был на коленях Ани, Аня придерживала его ладонями, доверительно, ласково, нежно.

Парусник остановился. Аня закрыла шар, тянула мне.

Я его взяла:

– Вот и всё, Юрген. Прощай.

Мы передавали шар из рук в руки, прощались, Биргер и Аня опустили его в море. Стали бросать цветы, Аня – красные розы, Ира – белые, она хотела бросить в море ромашки, но ромашек в это время года не было. Из цветов получилась дорожка на волнах.

Ральф, пересиливая спазмы в горле, сказал Биргеру:

– Спасибо тебе, – и не стал говорить, за что спасибо, и так было понятно за что, за такое прощание с Юргеном, за его соединение с морем, за то, что не было сегодня чужих, не было пространных, обязательных речей, просто небо, просто солнце, волны, солёные слёзы на солёных губах.

Парусник тронулся в обратный путь. Мы смотрели на дорожку из цветов, пока она не скрылась из виду.

Бруно ждал нас на пирсе.

– Ты здесь так эти два часа и простоял? – спросила Ира. Он был бы в нашей парусной лодке тринадцатым. Такой обычай, брать в парусник только двенадцать.

Мы прошли в зал, где был накрыт стол.

Нам подали томатный суп. Потом – кому жареную рыбу, а кому мясо с гриля. На десерт – мороженое со сливками и с горячей вишней.

Кришан после всё порывался заплатить, но Аня пресекла его порывы, объяснила, что ужин организовал Биргер на те самые деньги, которые сэкономили, отказавшись от услуг священника.

– Отец это бы одобрил, – сказал Биргер, – он любил посидеть с друзьями. Он ценил хорошее общество, хорошую кухню и хорошие вина.

Мы вышли на улицу.

Стемнело. Сестра Юргена и её муж стали со всеми прощаться. Биргер не обнял их, довольно холодно и сухо пожал руки. Оказалось, что он видел свою родную тётю впервые в жизни.

– Как?! – поразились мы.

У неё, да и у всей семьи были сложные отношения с Юргеном. Юрген не признавал авторитетов от власти, а вся семья состояла из убеждённых членов ведущей партии ГДР и партийных функционеров. Юрген жил не так, как полагалось: «пиликал, дудел», а не зарабатывал деньги, не копил их, не, не, не… не жил понятной бюргерской жизнью, а занимался джазом, никому ненужной «бессмыслицей».

Кристин, его племянница, тоже занималась «бессмыслицей», абстрактной «мазнёй», и вообще не знала о существовании Юргена, «белой вороны». Она познакомилась с ним на похоронах бабушки.

– Мы сразу полюбили друг друга, я сразу почувствовала в нём родственную душу, мы… – Кристин заплакала.

И мы за ней.

Биргер предложил зайти в пивнушку погреться.

Это была старинная, ещё гэдээровская пивнушка в фахверковом домике. Мы втиснулись за длинный стол, разглядывали прокопчённые балки, плакаты с серпом и молотом, дедушкой Лениным и знаменитым «поцелуем»: Брежнев взасос целовал Хоникера.

Биргер заказал пиво, и все заказали кто что.

Я спросила, а когда он впервые увидел отца?

– Проблема Юргена в том, – начал Биргер, – что он выбирал в чём-то одинаковых женщин. Моя мать, как и мать моих сводных братьев, настраивала меня против отца. Говорила о нём гадости, запрещала с ним видеться. Но мне удалось выбраться из-под её влияния, чего ещё не удалось моим сводным братьям.

– На похороны не приехали. Ужасные, злые…

– Нет, они не виноваты. Они ещё не научились думать. Я с ними говорил, они приедут. Вместе с их матерью.

– С матерью?

– Это нужно, нужно, чтобы она приехала. А то я тут с ними, с братьями, поговорю, они вернутся домой, и мать снова завладеет их умами, сотрёт всё, что они услышат от меня. Поэтому важно, чтобы она была здесь. Она будет выдвигать свои аргументы, я буду их опровергать. Она, задолго до того, как они расстались, не любила отца, ни во что не ставила, ясно, чем это могло закончиться. Она молится на сыновей, обволакивает своей любовью, отравляет их ненавистью к отцу. Я всё это очень хорошо знаю – моя мать поступала так же. Пока однажды я не решил: всё, должен увидеть отца.

– Когда ты его увидел?

– В тот день, когда ему исполнилось пятьдесят. Я приехал, позвонил в дверь. Мне открыли. Вся семья сидела за столом. Думаю, они шок испытали.

– А Юрген?

– Он ко мне приглядывался.

– А ты что испытал?

– Не могу сказать. Сумбур чувств.

– Но потом вы… ты и Юрген…

– Да, мы были очень близки. Хотя никаких художественных поползновений во мне не наблюдается. Я хороший организатор, строитель.

Очень хороший. Отель, в котором мы поселились, его рук дело, его детище.

– Да, – повеселел Биргер, – моя история типично американская: из мойщиков тарелок – в предприниматели.

– И к тому же, – сказала Ира, – трое детей. Я думала, от одной жены. А у них у каждого своя мать? Как это тебе удалось?

Биргер задумался.

– Длинная история. Но я добился того, что дети меня не чураются. Они со мной.

Старший сын, восемнадцатилетний, учился в Берлине. Второй, пятнадцатилетний, жил с Биргером и его третьей женой Сюзен. Она рассказала, как это получилось:

– Та женщина родила ребёнка, вручила его Биргеру и уехала – оставила и младенца, и мужа.

– Как же он справлялся с сынком?!

– Вот так и справлялся… Друзья очень помогали. А когда сыну пять исполнилось, она вернулась, потребовала ребёнка себе. Но суд ей отказал. Ребёнок живёт с нами, каждые две недели видится с матерью.

– А малышка?

– Малышка живёт со своей матерью и каждые две недели видится с Биргером.

– Как?! – ахнули мы. – Так и она не…

– Да, – засмеялась Сюзен, – я получаюсь четвёртая.

– А мы думали, ты – её мама! Она от тебя не отходит.

– Я к ней тоже очень привязана.

– А вы с Биргером хотите детей?

– Конечно.

– Двух, – сказал Биргер.

К нам подошла Аня:

– Смотрите.

На фотографии, которую она сделала в парусной лодке, рядом с нашими лицами была маленькая радуга – три полосочки-дуги, тёмно-синяя, сине-голубая и голубая.

– Мне немного не по себе, – сказала Аня. – Не знаю, что это. Блики какие-то, я против солнца фотографировала.

– Это не блики, – сказал Ральф.

– А что? – мы покрылись мурашками.

– Юрген. Он был с нами на паруснике.

– Этой… маленькой радугой?

– Этой маленькой радугой.

– Ой, не надо, – сказала Вера и просмотрела свои фотографии. – Ничего нет, никакой радуги.

– Это зависит от того, – сказал Ральф, – кто фотографировал, кто воспринимал. Радуга есть у Ани.

Аня повторила, что снимала против солнца, поэтому рядом с нашими лицами такие голубые пятнышки.

Ира тут же заглянула в свой телефон:

– А я в темноте снимала, без солнечных бликов – наш стол, после ужина, когда все ушли. Видите?

Мы посмотрели. Над столом была маленькая голубая радуга.

– Это душа, – сказал Ральф, – это её особая энергия.

– Это мистика, – сказала Вера.

– Завтра, – сказала Ира, – сороковой день.

– То есть?.. – мы уставились на неё, огляделись. То есть получается, что, по русскому обычаю, душа Юргена пока с нами, а завтра она нас покинет?

Ира заглянула в википедию, нашла «сороковины»:

– Душа умершего пребывает на земле, возвращается в свой дом, витает вокруг могилы (над морем), посещает места, в которых бывал умерший, ходит по мытарствам, а в сороковой день окончательно покидает землю.

Мы оцепенели.

Ральф вывел нас из ступора:

– Юрген не был верующим, но мы пойдём завтра в церковь.

Все согласились.

А я-то годами гадала, как душа выглядит? Как человек, в котором живёт? Или как птица? А душа – маленькая сине-голубая радуга из трёх полосок.

Ральф вычитал, что здешняя церковь Марии была в своё время самой высокой в мире.

Церковь была открыта. Мы закинули головы – высоко наверху парил свод, высоко-высоко. Поставили свечку. Помолились кто как умел. Увидели за алтарём картину «Морское погребение».

На палубе – двенадцать человек. Мы сосчитали, да двенадцать. Мы думали, двенадцать, потому что рыбачья лодка вмещает двенадцать. Но на картине был изображён большой корабль. Почему же двенадцать?

Двенадцать апостолов?

– Двенадцать человек, – объяснил Биргер, – свидетельствуют, что умерший, действительно умер, чтобы, не дай бог, не похоронили живого.

Мы вышли.

Биргер показал нам средневековый дом, который всегда открыт для посетителей. Этот дом, построенный как складские помещения, был полной руиной, и один энтузиаст за последние 30 лет его восстановил – сам, своими руками.

Дом представлял собой одно высокое помещение этажей на четыре этажа, а справа, на подиуме, этот энтузиаст устроил свою квартиру.

В доме были собраны и аккуратно разложены старинные кирпичи, балки, кувшины, черепица, скатерти, полотенца, подсвечники.

В маленьком саду мы увидели кости животных, на ограде – черепа косули, оленя, кабана, свиньи, то есть хряка с гигантскими клыками. Я не знала, что у хряка такие клыки. Их, оказывается, выдирают.

– А сейчас зайдём к нам, – сказал Биргер. – Мы с Сюзен, не собирались покупать жильё. Гуляли однажды, увидели пустующий дом, узнали, что он продаётся, сделали вид, что хотим его купить.

– И?

– И купили.

И три года уже в нём работают – не покладая рук. Три года живут на стройке. Есть кухня, спальня, детская комната, а всё остальное – в стадии медленного становления.

Сложная планировка средневекового дома с балками, низкими потолками, внезапными лесенками открывала сказочные возможности для внутреннего убранства. Где-то стоял «трон» у буржуйки, где-то было спрятано необычайное ложе с подсвечниками, где-то красовался буфет, втиснутый в проём бывшей двери, а вместо слухового окошка вставлена фотография Юргена в старинной раме.

Во внутреннем дворе был ещё один дом.

– Тоже ваш?

– Тоже наш. В нём, мы думали, будут жить Юрген и Аня. – Биргер развёл руками тем неповторимым жестом, каким разводил руки Юрген.

– Мой дедушка, – пояснила дочка, – и моя бабушка.

Мы посмотрели на Аню.

Трудно было представить Аню бабушкой, но ещё трудней, что дедушки больше нет.

Всё случилось так внезапно.

А перед глазами стояла только одна картина: как мы в первый раз увидели их вдвоём – Юргена и Аню. Он хотел нас познакомить.

Мы ждали на улице. Холодно было, дождь шёл, мы в кафе хотели встретиться. И вот они появились – высокие, статные, красивые, счастливые.

Кришан вспомнил, что Юрген любил русское застолье – когда вся компания сидит за одним столом, все видят глаза друг друга, и все ведут общую беседу.

И правда! А я совсем забыла об этом. Как-то само собой получалось – усаживались на кухне, пили чай, разговаривали… Видели глаза друг друга и больше никогда не увидим.

Рассказ Веры

А мне больничный продлили. Лафа.

Сижу перед телевизором, с программами поигрываю, по одной говорят: «Восстание мещан». Мне интересно стало, хоть я и не мещанка. Там мужики сидят, одни – оторви да выбрось, с другими бы я ничего, согласилась. Один такой свою мысль развивает:

– Они любят делать шопинг.

Я тоже люблю, хоть и не мещанка, но сижу, внимательней слушаю. Правда, не понимаю, зачем по телевизору говорить, а по телевизору играть надо, фильмы показывать, концерты, спектакли, а говорильню пусть по радио передают, которое я так и так никогда не включаю. По телефону все новости узнаю. От друзей. От сестры и племянника.

С сеструхой мы цапаемся, а у племяша я в друганах. Девятнадцатого выборы были… сколько же это лет назад? Я ездила в Питер проветриться, племяш и рассказывает:

– Друг спросил: «Хочешь заработать три тысячи рублей?» Я говорю, что хочу.

– Ещё бы! – Это я ему говорю.

– Мы пришли на избирательный участок, поставили свои крестики вместо тех, кто голосовать не пришёл…

– Деньги вам дали? – Это я у него спрашиваю.

– Дали и…

– Молодец ты у меня! – Я от гордости за племяша просто лопаюсь.

– …в бюллетенях крестики ставили чернилами, которые потом исчезали, и новые крестики уже нормальными чернилами ставили – за Единую Россию.

По телевизору нам ничего такого не показывали, может, такое только в Питере было? В колыбели революции всё может быть, а в Москве и подавно.

Дай, думаю, посмотрю в интернете. Я в него часто заглядываю – подарки и другие необходимые позарез вещи ищу по сниженным ценам.

А в интернете демонстрацию показывают, которая будто бы в Москве происходит. Сорок тысяч, говорят, народу, но, я так думаю, много больше, конечно, весь центр был запружен.

И что людям неймётся? Холод, слякоть, в такую погоду дома надо сидеть, в уюте домашнего очага, тем более, по выходным, а не на мостовую Красной площади выходить, своим не праздничным видом красивый вид катка с нарядной ёлкой портить.

– …вкус мещанина стал вкусом масс, – говорят по телевизору, а я нить разговора утратила. О чём там речь шла?

Про другое вспоминается. Про восстание.

То есть сорок тысяч людей, которые вышли на митинг против неправильных выборов, – восстали? Сорок тысяч мещан? Нет, на глаз больше гораздо. И они, любящие шопинг, отказались от праздничных магазинов, вышли на мостовые снег месить?

Я – не с ними, так как не мещанка.

Я себе хлебушек маслом намазала, колбаску в рядок уложила. Книжку открыла. Люблю почитать, когда ем. Но одним ухом про мещан слушаю.

– …из-за них общий культурный уровень снизился, – один говорит.

Я так понимаю, из-за мещан снизился, но не понимаю, почему и чей «общий» уровень?

– Тёть Вер, – племяш звонит, – ты новости смотришь?

– Нет, я…

– Те, ха-ха-ха, кто не Единую Россию голосовал, агенты, оказывается, Америки!

– Что?

– Глава, ха-ха-ха, так объяснил, что фальшивые результаты выборов – это происки США!

– Так я тебе и поверила.

– А другой Глава на Европейском собрании объявил, что всё это наше личное дело, а дело Евро-парламента свои щи расхлёбывать.

У меня совсем всё спуталось в голове.

– Я, племяш, книжку читаю, приедешь, поговорим.

Трубку положила, страничку перелистнула, вспомнила, как к нам одна дружная семейная пара на днях заглянула и один очень образованный доктор искусствоведения.

– Я сейчас такую книжку читаю, – говорю им с упоением, – две страницы осталось, дам вам почитать.

– Спасибо, – говорит семейная пара, а потом она замолчала, а он продолжал: – Я ни одного романа не прочёл. – Не то чтобы с гордостью говорит, но и без стеснения или стыда. – Когда в школе писали сочинения разные, я комментарии к романам просматривал и обычно выкручивался. Когда сдавали экзамены, понимал, что не выкручусь, читал, что полагалось. Сдавал!

Я так удивилась. Я его за начитанного человека держала – в институте преподаёт!

А он книги, представьте себе, не читает. Мещанин!

С надеждой смотрю на доктора искусствоведения. Уж он согласится взять мою книгу. Уж очень хотелось его мнение о книге услышать.

– Я книги только по диагонали читаю, – он говорит. – Столько рецензий писать приходится.

– Как?! – Это я вскрикиваю. – Я думала, те, кто пишет рецензии на книги, в эти книги внимательно вчитываются.

– Нет! – он смеётся.

Жена институтского преподавателя – она крупный специалист по компьютерам – объясняет:

– Быстро читать – приобретаемый навык. – Это она так доктора искусствоведения поддерживает. – Он читает по диагонали – шутка, конечно. Он просто быстро читает. И тем быстрее, чем больше прочитывает.

– Нет! – Это я снова вскрикиваю. – Я с шести лет читаю, – я невольно краснею, – я запоем читаю, – у меня щёки горят от такого признания, – но так и не научилась быстро читать, наоборот, чем мне интереснее, тем медленнее.

Так значит, раз эти трое книг не читают, они – мещане? И не стыдятся в этом признаться!

В этом и кроется суть восстания? Все былые ценности побоку, да здравствуют новые?

После этого вечера, должна сказать, я охладела к этой своей книжке. Она хоть и бестселлер и целый месяц была на первом месте, а Умберто Эко на четвёртом, но что-то в ней всё же было не то, раз один критик написал:

«Интересная композиция, складный слог, но это не значительная литература».

Разговор за столом между тем зашёл о живописи. Я, как могла, эту тему поддерживала. Иванов, Серов, Петров-Водкин – наши классики, а то, что сейчас делается, это ширь-потреб, да и не мудрено, в век массовой культуры…

– Массовая культура ни при чём, – заверил доктор искусствоведения. – Тон задают галерейщики.

Галерейщики?!

О, святая наивность.

Если бы галерейщики задавали…

– …тон задают в наше время мещане, – сказали по телевизору, и я с этим дяденькой согласилась, уж очень он отвечал моим мыслям. А почему, сама не знаю.

Соседка Аннетте пришла:

– Идём к нам чай пить.

Я люблю к ним ходить, они такие дураки, столько денег тратят на выпивку, в смысле, на чай и сухарики, что я, вернувшись домой, щедрой себя ощущаю. Люблю, чтобы мой стол ломился от угощения. Поэтому люблю в гости ходить – всё думаю, а вдруг и у других ломится?

– Спасибо, – говорю, – не могу. Умную передачу слушаю. Жду, чем всё закончится.

– А долго ещё будет?

– Не знаю. Да ты садись, у меня почаёвничаем.

Она, смазливая немочка, села и постепенно выяснилось, что у них с мужем драма:

– Об этом все, все уже знали, одна я не знала и ни о чём не догадывалась! Он и моя подруга уже давным-давно…

Я растерянно слушала, уже не надеясь на то, что узнаю, в чём заключается восстание мещан.

Один-единственный раз решила послушать интересную передачу, но не дают!

– Он не работает, без дела слоняется, живёт за мой счёт, я за квартиру плачу, за машину, за всё, а он с моей лучшей подругой!.. Я подала на развод.

– Как?! Вот так сразу и…

– Не хочу его видеть! Мне сейчас все говорят, что удивлялись на меня! Столько лет терпела! Нас уже развели.

– Уже?! Когда?

– Вчера. А сегодня он прислал мне мейль…

– Прислал? Так он у тебя уже не живёт?

– Нет! Я его сразу выгнала. Он у моей подруги теперь живёт.

– И пишет письма… Назад просится?

– Нет! Он требует… – Аннетте вскочила, подбежала к окну, будто ей воздуха не хватало, и она его возле фрамуги заглатывала.

Я осторожно спросила, что же он требует? Мебель? Денег?

– Он требует встречи с мопсом.

– С вашей собакой?

– С моей! Мопса мы покупали вместе и, к сожалению, оба в бумаги мопса вписаны, но платила за него я!

– Квитанция сохранилась?

– Нет… Думаешь, мне придётся согласиться?

– С чем?

– С его условиями! Он требует регулярных встреч с собакой! Если я не соглашусь, он обратится в суд!

– Не может быть… соглашайся…

– Не могу!

– Придёт, погуляет…

– Он требует, чтобы пёс жил у него неделю! Неделю у меня, неделю у него.

– Что?! – я даже подскочила. – Это же вам не ребёнок!

– А ребёнок причём?

– Пёс, в отличие от ребёнка, который может жить то там, то здесь, должен жить на одном месте!

– Правильно!!

– Поэтому придётся ему пса навещать.

Так мы решили, и это решение не показалось нам абсурдным.

Нет, подумать только, пса навещать!

Вот с жиру бесятся.

А мы с сеструхой… Поехали мы с ней в Москву к нашей кузине. Едем, болтаем. Она вдруг накинулась на меня:

– Верно мать говорила, что ты как флаг – тебя несут и передают из рук в руки.

Не поняла.

Витиевато она начала выражаться.

– Какой флаг? – спрашиваю. – Кто, куда, кому передаёт?

– Спать давай.

– Слушай, а ты за кого голосова…

– Ни за кого. Я устала, спать хочу. – Одеялом с головой накрылась.

Я в окно гляжу, стук колёс слушаю. Думала, наговоримся с ней в дороге, а она отбрила меня. Невозможная стала.

С тех пор, как решили расширить Москву, а на выборах победила «Единая Россия» и президент с главой правительства обменялись местами, жить в Москве стало невозможно. И раньше было невозможно, а теперь ещё невозможнее.

Кузина и решила свалить из Москвы. Я её к нам в гости сманивала. Позвонила в посольство, так мол и так, когда можно за визой подъехать? А они мне… никогда! Никогда, говорят.

– Что?! Как?!! Почему?

– Потому, – и положили трубку.

Думаю, шутка, наверное.

Собралась, села в метро, кругом толпы народа. Поэтому не «села», конечно, а висела между двух тётенек. Одна другой говорит:

– Кошмар. Столько чёрных да жёлтых, весь Казахстан, вся Киргизия здесь и кто там ещё от нас отделилися. В коммунисты вступлю.

– Тебя не примут туда, расистка. – Это я говорю. Язык мой – враг мой и так далее.

– Я не!.. Но при коммунистах был порядок. Чистота в Москве была, красота, народ в метро пах приятно, а теперь иначе, чем в респираторе, не проедешь.

Я, чтоб отвлечься, всё думала, что в Америку не поеду. Хоть там и запрещено «чёрные» говорить. Надо: «афроамериканцы».

А кузина думала, куда свалить? В Англию? Францию? И насчёт загранпаспорта думала, когда его выдадут? Думала, с Кремлём хоть проститься, давно в нём не была. Мы с ней снова в электричку, уже другую, впихнулись, снова висели в толпе, но в разговоры больше не встревали. Она слёзы глотала: Москва златоглавая! Звон колоколов! Гимназистки румяные! Такая ностальгия напала.

Льёт слёзы и льёт.

– И маму жалко. И папу. Вечерком к ним загляну. Каждый вечер – до того как свалю – буду к ним заезжать.

Толпа нас на перрон вынесла. Не одни мы, видать, с Кремлём прощаться приехали.

Там полиция, демонстрантов, говорят, от хулиганья охраняют. Демонстранты скандируют:

– Папа не голосовал за! Мама не голосовала за! И я не за, а Единая Россия победила!

К Кремлю не пробиться. Говорю одному:

– Пропустите! Нам проститься!

– Не пропущу, – он говорит, – вставай в ряды.

А мне что, мне плевать, кто вами править будет. Встали в ряды. Ждали, ждали, к мавзолею пришли. Да мы не с ним проститься хотели! Он тоже сколько всего обещал, а оказался такой же, как все другие, нисколько не лучше, то есть всё, решено, к Кремлю пробиваемся, окропляем слезами прощания наши святыни и сваливаем.

Тут выясняется, что мы никуда не свалим. Вообще никуда. Даже домой! Знаете, почему? Потому что центр Москвы… оцепили. Стену вокруг центра воздвигли.

Стену, какая в Берлине была!

Вот те на.

– Вера! – вскричал Ральф. – Почему слёзы льёшь?

– Это ты?

– Я.

– А который час?

– Два.

– Дня?

– Ночи.

– Отыгрался?

– И отыгрался, и отпелся. Русской публики в ресторане всё меньше.

– С таким курсом рубля… кто же на Запад поедет. Хлебушка маслом намазать?

– Нет, спасибо, я сам.

– У меня борщ есть, котлетки, Андрюшка любил.

– Из-за него плачешь?

– Нет, что ты. Мне Стена примерещилась. Будто Стену снова воздвигли.

– При таком количестве беженцев…

– Нет, вокруг Кремля.

– Холодной войны не будет. Запад одумается. Иди сюда.

Я прильнула к нему.

Он расчехлил гитару.

– Спою тебе грустный романс.

– Ой, давай. – И я от души наплакалась.

Ральф всегда мне грустные романсы поёт, когда реветь хочется.

Настя

Вера позвонила:

– Настюш, это я. Слушай, Андрюха в Питер собрался, с Лаурой, на неделю. Я ему говорю: отель закажите. Сеструха страдать будет, что у неё так бедно, убого.

– Что?!

– Он меня тоже на смех поднял. Короче, жить будут у сеструхи. Но это не всё. Он посадит Лауру на самолёт, а сам останется ещё на три недели, всю родню хочет объездить.

– Замечательно.

– Зачем это ему? Один дядя алкаш, другой алкоголик, это те, которые в Казани. С ним поеду!

– Ха-ха-ха!

– Ну да, ты права, он большой мальчик.

Я смеялась, не могла успокоиться. Вера – это Вера! Другой такой нет.

С Людмилой и детьми мы снова ходили в Ботанический сад, как тогда, когда подснежники появились и крокусы – целые ковры были «разостланы» по лужайкам. Забирались в «горы» – кавказские, альпийские. Гуляли по Японии, Китаю, Калифорнии, неожиданно в густой, «дремучий лес» забрели, где Митя стал медведем, а Маша, понятно, «непослушной проказницей».

Вдруг стало холодно, мы замёрзли, поехали к нам и вчетвером готовили ужин – Маша выдала всем фартуки, они с Митей резали морковку, накрывали на стол, смотрели, как варится картошка, свечки зажгли, позвали Кришана. Наперебой рассказывали, как играли в дремучем лесу, они были…

– Мы были аисты, на нас напали пеликаны, мы их победили, sie sitzen und sind praktisch tot[62].

Я со смеху померла, представив себе эту картинку… хоть и жаль мне было, конечно, «практически мёртвую» птицу… практически… ха-ха-ха!

В воскресенье светило солнышко, но теплее не стало, и мы поехали в Eisenhüttenstadt, Кришану уже давно его хотелось увидеть, я тоже там ещё не была, и мы вместе подивились этому городу – образцовому во времена ГДР, после Объединения запущенному, серому, а сейчас отреставрированному – очень красивый, необычный, добротный город. Вообще места там поразительно красивые. Холмистые, среди лесов деревни, очень красивые, богатые. Там организован Природный парк, мы видели Камень, который принесло из Прибалтики во времена оно (Ледниковый период).

С нами ездила зайка, которую Маша в пасхальной витрине увидела. Как увидела, так и обмерла. Но не просила купить. Мы на эту пасху сами подарки делали. Разрисовывали скорлупки (после каждого омлета у нас оставалось по скорлупке), и как Маша своими пальчиками осторожно работала! Разрисовывала фломастерами, приклеивала ниточки.

Купили мы зайку, Маша назвала её Морковочкой. Водит за лапку, она «растёт» и снова становится маленькой (в ножках какое-то приспособление) – как мало нужно ребёнку для счастья!

– Ты, – говорю, – моё счастье!

– Щастье – это когда я смотрю на тебя, и мне хорошо?

– Да!

– А ты – моё счастье!

– А деда – наше!

– Da bin ich aber froh![63]

Вечером Митя возил Машу на тележке. Потом на эту тележку они поставили бельевую корзину, в неё положили пледы, полотенца, подушки и поехали на море. Ловили рыбу, каждый своей удочкой. Жарили её на костре. Мололи кофе… Кришан дал им старинную кофемолку, они мололи, кипятили воду в чайнике. Разложили полотенца и загорали.

А мы с Людмилой на балконе под дождиком мокли и о любви говорили.

– Ушедшей! – сказала она.

Кришан

После обеда и обязательного дневного сна мы отправились на «наши надувные аттракционы». Я нашёл подходящий шезлонг, снял рубашку, улёгся и загорал, пока Настя с Машей неутомимо прыгали, скатывались, снова забирались наверх. С нетерпением ждали кукольный театр. Посмотрели. Всё облазили. С высоченной горки Маша спускалась много-много раз, заползала на неё не по лесенке, а по самой горке – как муравей приклеивалась. Скатывалась – волосёнки торчком. Уморительно.

Мы вернулись домой, я сел почитать, а они играли.

Настя взмолилась:

– Всё, Маш, не могу больше.

– Ну, Нануся, ну, пожалуйста!

– У меня перерыв!

– А у меня только две руки.

– Позови деду, и у вас будут четыре.

Я поднялся, подошёл к столу, на котором стоял дом. Маша объяснила мне мою задачу – у неё праздник, «женщины» (деревянные ведьмы) и «мужчины» (кукла Антошка и кот) танцуют, то есть, двоих водит она, а двоих мне водить.

Я тоже любил играть в дом. Мама сделала мне тряпичную куклу, я её очень, очень любил.

– Ты?! – Маша мне не поверила. – Деда, ты играл в куклы?

– Да, играл.

– Но мальчики играют машинками, самолётами… А, знаю, знаю, ты, как всегда, шутишь!

– Нет, не шучу.

Маша поразмышляла, недоверчиво разглядывая меня, поняла, что и в общих правилах бывают исключения, и попросила:

– Деда, расскажи, как ты был маленьким.

Ах, малышка. Моя мама сшила из лоскутков куклу, и я её к себе прижимал, когда было страшно, когда горели и обрушивались дома, я баюкал свою куклу и не мог вспомнить, как её назвал.

Но об этом, малышка, я тебе когда-нибудь потом расскажу.

Май, 2017

Настя

Весна была поздняя, и всё цвело одновременно – нарциссы, тюльпаны, незабудки, ландыши уже кое-где появились, сакура цвела, вишни, яблони, изумительный запах сирени витал по всем улицам, каштаны «свечки» выбросили, магнолия распускалась, юная листва лезла и свежая трава с одуванчиками. Весь Берлин цвёл. А Кришан рассказывал про конец войны.

Мы шли с ним, выбирая солнечные стороны улиц – был ветряный холодный день, но на солнышке можно было даже согреться. Берлинцы сидели в кафе по всему Штеглицу и Шёнебергу, где Кришан родился, жил и работал всю жизнь.

– В этой церкви была моя конформация. Мне четырнадцать было. А здесь стоял наш дом.

Их дом разбомбили, чудом уцелел только фонтан с детскими фигурками в центре площади Барбароссы.

– Кришан, а в школе… Вам, детям, жутко было узнать, что немцы войну начали?

– Мы эту тему быстро проскочили, сначала – про кайзеровскую Германию, про Веймарскую республику, про Вильгельма Первого, Второго, про 1933 год, Гитлера и про окончание войны. Полтора часа – на всё. А здесь, – он остановился, – мы с ребятами играли. Денег ни у кого не было, но заработать можно было – бутылки сдавали, цветной металл в руинах выискивали. На Бельцигер Штрассе стоял только фасад здания XIX века, мы залезли, медные трубы нашли. И оловянные.

Разрушенный город, груды щебня, песка, кирпича – детские площадки уцелевших маленьких берлинцев.

– Мы забирались на стены, на самую верхотуру и… прыгали вниз! – с мальчишеской удалью рассказывал Кришан.

А мамы тем временем проходили денацификацию. Всех берлинцев денацифицировали.

– В городе никого, кроме ребят, мам и стариков не осталось. Почти у всех отцы не вернулись или сидели в лагерях. Смотри.

На уличных фонарях были памятные доски. Я прочла первую и вторую, и третью. Меня мороз по коже продрал.

«Во вновь создаваемые в обязательном порядке автоклубы евреев не принимать. 1.10.1933».

«Евреи не могут быть членами Немецкого Красного Креста. 1.1.1938».

«Только достойные уважения народные товарищи немецкой или родственной крови могут стать владельцами садовых участков. 22.3.1938».

«Загранпаспорта евреев необходимо проштамповать буквой Е. Паспорта евреев, выезд которых не желателен, изымаются. 5.10.1938».

«Запрет на работу для еврейских зубных врачей, зубных техников и персонала. 17.1.1939».

«Евреи обязываются к принудительному труду. 4.3.1941».

«При больших скоплениях народа евреям не разрешается пользоваться общественным транспортом. Им разрешается занимать сидячие места только тогда, когда никто из пассажиров не стоит. 18.9.1941».

«Организованные аресты на рабочих местах для депортации. 26.3.1943».

«У нас была канарейка. Когда нас достигло постановление, что евреям запрещено держать домашних животных, мой муж не мог с ней расстаться. Наверное, кто-то донёс на него, так как он получил повестку о явке в гестапо. После многих недель, прожитых в страхе, я получила извещение из полиции, что после оплаты налога в 3 марки я должна забрать урну с прахом моего мужа. Сообщение из 1943».

Такое потрясение, что и не осознать, в моей голове только одно стучало: никогда больше, никогда больше, никогда больше.

Нельзя забыть!

Эти щиты памяти не дадут забыть.

– Чудовищная война развела детей и отцов, – сказал Кришан, – мы испытывали к ним отвращение. Я испытывал к отцу отвращение. Он меня порол. Не просто ремнём, но с начищенной пряжкой. Пока в школе не заметили. Хоть я уверял, что упал, ушибся, родителей вызвали и предупредили: в следующий раз вопрос будет разбираться в полиции.

Отец испугался. Маленький, толстенький, стал изводить меня словами.

После школы я хотел дальше учиться, он запретил: ты будешь работать в моей булочной, а для пекаря образование ни к чему. Я наотрез отказался. Он с отвратной улыбочкой заверил: всё равно ко мне приползёшь.

Я не приполз.

Он ушёл от нас с мамой к любовнице.

Увиделись мы уже только в больнице, он умирал. Ему было 73 года.

– Понимаешь, Настя, мы никогда больше не допустим диктатуры, никогда. Никакой. Альтернатива ей только одна – демократия.

Кришан

В 1959 году вышел роман Гюнтера Грасса «Жестяной барабан». Он произвёл фурор. Сколько мне тогда было? Шестнадцать. Тон тогда задавали реакционеры. Обрушились на книгу. Порнография! Поношение государства и церкви, опасное для юношества! Злобствовали, клеймили роман: «сатанинская книга», «каскады грязи», «свержение всех авторитетов», «обвал гражданской морали».

И всё это – после того, что сами натворили в мире!

«Жестяной барабан» – мы им зачитывались – помешал и тем, кто занимался чистым искусством и желал оторвать искусство от политики.

В 1965 году, когда Грасс читал в Мюнхене, правый «Свободный немецкий студенческий союз» распространял листовки: «Освещайте свои политические и порнографические представления в западной колонии Москвы!» Под ней подразумевалась ГДР, тогда её ещё называли СЗО – советская зона оккупации.

А мы, жители Западного Берлина, размещались в самом сердце Восточной Германии, окружённые стеной со всех сторон. Западные немцы считали, что Германия заканчивается где-то в районе Брауншвейга, и Берлин – не только Восточный – лежит как раз на границе Германии с СЗО.

В 1979 году вышел фильм «Жестяной барабан», потрясающий, выдающийся, я смотрел его много раз. И снова, и снова смотрю.

Фильм получил «Оскара». Это был первый немецкий фильм, получивший «Оскара».

В 1999 году Грасс становится нобелевским лауреатом.

В книге-воспоминании «Луковица памяти», это 2006 год, он сообщает, что был в СС. Его обвиняют в двойной морали.

Для меня это тяжёлая проблема. Почему он так долго молчал? Почему обвинял, как моральный апостол, других? Ему было семнадцать, когда он вступил в СС, шли последние месяцы войны, почему он до сих пор молчал об этом? «То, что я проделал из глупого тщеславия своих юных лет, я после войны хотел умолчать из-за всё возрастающего стыда».

Кажется, он и не представлял, что потом будет. Это же «не доминирующая тема моей книги». Он явно не ожидал, что последует после такого признания, запоздавшего на 60 лет. Ему сразу всё припомнили. Как он в 1969 году потребовал от Карла Шиллера[64], чтобы тот признался, что был членом НСНРП[65]: «Это бы стало для Вас облегчением, а для общественности благодеянием, подобным очищающей грозе». А в 1979 году он писал, что другие народы «счастливее, то есть забывчивее», только немцам «не разрешено послабление».

Мой отец вернулся домой из английского плена. И всё говорил: «Да вы посмотрите, кто в Бонне сидит! Все бывшие наци».

Он чувствовал себя непричастным к чудовищным преступлениям немцев, как и те, кто попал на войну в её последние дни, кто обслуживал зенитную пушку, кто был юным (как Грасс) солдатом. Но виноватыми всё равно были все.

Нам повезло – нам, детям, оставшимся в живых. Мы играли среди обломков разбомблённого города, и всё равно нам повезло – мы были предоставлены сами себе, не было никаких детских и молодёжных союзов (в которые загоняли наших отцов), только походы скаутеров, их устраивали христианские общины. Без давления. Мы могли «на свой фасон» верить или нет, и это была – поэтому для меня это понятие, это состояние так важно – это была демократия, мы сами вырабатывали свою точку зрения, учились самостоятельно решать и выбирать альтернативу. Это – демократия, это гуманизм.

У нас были замечательные учителя, с одним из них, с Клаусом Хазе, ему исполнилось 88, мы до сих пор встречаемся.

Он был нашим классным учителем, преподавал два предмета: изобразительное искусство и биологию. Он мне говорил: «Кришан, твой путь предрешён твоей природой – ты будешь художником». Я им не стал, но в юности самозабвенно занимался живописью – в ателье Ханса Байермана[66].

И он, и я, и Клаус Хазе восхищались графикой Грасса. Я с Грассом встречался у него дома на вилле, когда он жил в Штеглице. Мы сидели в его ателье, пили красное вино, немецкое, курили трубки. Говорили о живописи вообще и в частности – о моей, о его графике, он показывал мне свои работы, скульптуры. Он учился на каменотёса и скульптора, в 1949 году поступил в Академию художеств в Дюссельдорфе, переехал в Берлин и прошёл школу у известного скульптора Карла Хартунга. «Всему, что я не могу потрогать, – говорил он, – понюхать или попробовать на вкус, всему, что связано лишь с идеей, я изначально не доверяю».

Долгое время работы Грасса-художника были практически неизвестны. Только в 2004 году в замке Оберхаузен он впервые показал 220 работ: рисунки, графические циклы, акварели, скульптуры.

Задолго до того, как Грасс написал роман-сказку «Камбала», он зарисовал всех персонажей.

А рисунки к «Дневнику улитки» он сделал после того, как написал текст.

«Зачастую рисунок предваряет прозу, первое слово рождается из рисунка, из графического образа – и наоборот. Эскизы проверяются словами, в свою очередь, написанный текст либо написанная метафора проверяются рисунком».

Он говорил: «Как писатель я самоучка». И считал, что обе стороны его творчества нераздельны.

«Люди любят болтать, и интерпретаций слов очень много, в отличие от однозначной линии рисунка. Словарная метафора, переведённая в чёткий графический вид, проходит свою проверку на прочность».

Но почему он так долго молчал? Почему свою вину выискивал у других, а под конец – у всего народа?

А я? У меня хватило бы сознания и сил плыть против течения? Не стать «Верноподданным»?

Меня утешает мысль, что человек всё же не сосуд, который можно наполнить тем или иным содержанием.

Есть же данное от природы, от Бога, обострённое чувство справедливости. Уважение к Живому, которое согласно природе станет Мёртвым, но не от моей руки.

Otto Дике, мой любимый художник, написал картину «Игроки в скат», безногие, безрукие калеки, вернувшиеся с войны, режутся в карты. Он не искал, кто же орал-то, толпа или Геббельс.

Настя

Арнульф, давнишний друг Иры, юрист, устраивал раз в год в своём офисе Event – для коллег, клиентов, друзей. И связывал его с вернисажем – приглашал художников, как правило двоих. Ира спросила меня, не хочу ли и я у него выставиться?

Я хотела.

Арнульф заехал на мою выставку, оглядел работы, про одну (Справедливость держала весы, с добром в одной чаше и злом в другой) сказал мимоходом:

– Справедливости нет.

Это меня удивило. Он же юрист. Он же, собственно, ради справедливости старается?

То же самое сказали мне после и его коллеги в офисе, когда мы приехали туда посмотреть помещения.

Как сговорились:

– Справедливости нет.

Офис – это необъятная квартира в огромном доме на Кудамме. С величественными колоннами, богатой лепниной.

Арнульф показал нам свою коллекцию картин и скульптур. Он покупает то, что ему нравится, а не то, что модно или за чем все охотятся, видя в искусстве выгодное вложение капитала. Он покупает и на блошиных рынках, на толчках, где торгуют предметами искусства. Бережно развешивает на стенах офиса и расставляет в своём кабинете, в длиннющем коридоре, ведущем к его кабинету. Три зала, один другого больше, где проводятся совещания-заседания, пока были «свободны» от картин.

Приглашённая Арнульфом галерейщица возбуждённо прохаживалась по офису:

– Интересная концепция: живопись и графика. Художников (живописца и меня) объединяет тема: человек. Главный герой и живописных, и графических произведений – человек. Его окружение. Его социальная среда. Его взаимоотношения с себе подобными…

– С себе не подобными… – дополнил Кришан.

– Да! – она согласилась, не заметив подвоха. – С деревьями! С конями!

Она, очевидно, уже готовила вступительную речь, а мне не давало покоя утверждение юристов – «Справедливости нет».

Этим, наверное, и отличаются от них мои «братья-художники». Без справедливости – как? Мой друг, польский художник, писал мосты:

– Это связь между нами! Мы должны строить мосты, строить, а не разрушать!

Немка-скульптор мастерила кресты, заботливо надевала на них распашонки, ставила перед ними чаши с горсткой ржи, пшеницы, риса, надеялась:

– Увидит богачка какая-нибудь мою композицию, домой вернётся, сядет перед трюмо, украшения начнёт снимать и задумается. «У меня бриллианты, а детям нечего есть». Отошлёт деньги в фонд.

Наивность? Детская вера в справедливость?

А как без неё?

После Объединения нам пришлось вживаться в другие условия. Выставка – это уже не был показ работ, это была продажа. Если никто ничего не покупал, галерейщик терял к тебе интерес и больше не брался тебя выставлять. Популярными стали независимые от продаж презентации в банках и офисах. Для одних статус, для других – просто хоть где-то показать, над чем ты год, два бился.

Я как-то была в одном из берлинских театров, зарисовывала как обычно интересные лица в блокноте. Директор увидел, спросил, не сделаю ли я портреты артистов для афиши? Конечно! Я с радостью согласилась. Привезла ему готовую афишу, он её взял, отослал меня к секретарше. Секретарша протянула мне 50 ДМ. Вместо 500, как мы договаривались.

– Шеф дал мне такие указания.

– Верните мою работу.

– Не можем. Уже отдали в печать. Возьмите, что вам дают, не ломайтесь, – она придвинула мне банкнот.

Я отодвинула.

– Как хотите. – Она отсчитала мелочь. – Возьмите хотя бы пять марок.

– Пять марок?

– Ваши расходы на дорогу.

Я, конечно, не взяла. Развернулась и пошла. Гордо.

И это не единственный случай.

Но последний запомнился больше всего. Мне позвонили, предложили оформить брошюру. Я назвала цену, они согласились.

Сдала работу, но деньги на конто не перевели. А он, владелец строительной фирмы, так мою работу расхваливал, что обещал плюс ко всему премиальные. Но не платил. На звонки ни он, ни его секретарша не отвечали. А у нас было не просто устное соглашение, у нас был подписанный договор.

Месяц прошёл.

Кришан потерял терпение. Договорился со своим юристом, и тот начал действовать.

Владелец не торопился платить, в суд не явился, тянул как мог.

К нему в конце концов пришли понятые, арестовали имущество, и в результате я получила не только обговорённую сумму, но и возмещение – за моральный ущерб.

Всё-таки есть справедливость?

Всё-таки есть.

Кришан

В Карлсхорсте сотни людей. Сегодня День Освобождения.

– Спасибо вам, – сказал, обращаясь к русским, немецкий делегат. – Освобождение от фашистов – это большое благословение для нас. – Он плакал.

Страна капитулировала, ей нужно было правительство и нужен был некто, кто подпишет капитуляцию. Ганс-Георг фон Фридебург по заданию Карла Дёнитца, преемника Гитлера, отправляется в Берлин. Он уже семь дней генерал-адмирал, это второе по рангу звание во флоте, после Первого адмирала. Фридебургу 49 лет, он из офицерской семьи, из Бадена, отец был генерал-майором. Его девиз: «Мы знаем, кто мы. Мы остаёмся теми, кем были».

Он и остался тем, кем был с юности, – немецким моряком. В 1914 – кадет, в 1918 – лейтенант, 1933 – капитан, 1939 – штабной офицер при Карле Дёнитце, коменданте флота подводных лодок. С 1945 – его преемник. Война на море уже потеряна. 27 000 из 41 000 немецких подводников мертвы.

Мир Фридебурга погиб. И он должен поставить свою подпись в капитуляции.

В аэропорту Темпельхоф уже стоят наготове машины Красной Армии. В немецкой делегации кроме Фридебурга – генерал-фельдмаршал Кейтель, шеф командного состава вермахта, и генерал-полковник люфтваффе Штумпфф. Они едут в Карлсхорст, в офицерское казино. Над рейхстагом развевается красное знамя, канцелярия рейха в руинах, на улицах никого. Кайтель поражён, Кайтель не узнаёт свой Берлин: «Я должен с содроганием констатировать, как сильно разрушен этот город».

Фридебург знал и ценил столицу, как и господ «Третьего рейха» – Гебельса, Гитлера, Геринга, иначе бы он не был генерал-адмиралом. Он уже думал о том, какие выводы должен сделать. Он говорил об этом с женой, о том, что лично для него означает поражение и капитуляция.

Они прибывают в Карлсхорст. Полдень. Их отправляют в пристройку. Снабжают всем необходимым, нужно ждать. В русском тексте договора не хватает некоторых строк, британцы и американцы тоже желают кое-что изменить, переводы должны быть согласованы всеми сторонами.

В полночь немецкую делегацию проводят через боковую дверь в столовую офицерского казино. Офицеры альянса, в середине маршал Георгий Жуков, сидят за длинным столом. Для немцев предусмотрены три места за маленьким столом. Кайтель, с моноклем в левом глазу, бросает свой маршальский жезл на стол. Фридебург подавленно смотрит вперед. Жуков спрашивает, читали ли они договор о капитуляции.

Фотографы щёлкают со всех сторон, когда немцы и союзники подписывают договор. В 0.16 9-ого мая всё завершается. Бумаги были заранее датированы восьмым мая. Жуков говорит: «Немецкая делегация может покинуть зал».

Фридебург едет назад в Фленсбург, чтобы доложить Дёнитцу. Там заседает правительство, в Морском училище, это мощное кирпичное здание в городском районе Мюрвик. Речь идёт о важных вещах, о таких, например, уместно ли сейчас приветствие «хайль Гитлер». Нет.

В порту и на вокзале Фленсбурга – корабли и поезда с сотнями узников из Заксенхаузена и Нойенгамме. Они – в вагонах для перевозки скота, они просят воды. Некоторые горожане приносят кувшины с водой. Крики такие нечеловеческие, что вызывают ужас.

Дёнитц получил приказ от Гитлера вести тотальную войну до тотального конца.

Бессмысленный приказ. Дёнитц вскоре это понял и отправил Фридебурга на переговоры по капитуляции.

Фон Фридебург поехал в Люнебурге Хайде и ранним утром 3-ого мая прибыл туда. Вокруг были беженцы, на велосипедах или лошадях, с узелками в руках или за спиной. Женщины, дети, старики, изредка попадались парнишки. У Квикборна его «мерседес» пересёк английскую линию. Восточный Гамбург был в сплошном огне, союзнические бомбардировщики сравняли рабочий квартал с землёй.

В Тимелоберге британский генерал Монтгомери приказал поднять рядом со своим жилым прицепом английский флаг. Когда Фридебург в 11.30 вышел из своего «мерседеса» и отдал военное приветствие, Монтгомери спросил иронично: «Чего желаете?»

Фридебург предложил капитуляцию трёх немецких армий между Берлином и Ростоком. Монтгомери потребовал, чтобы все немецкие труппы на северо-западе Германии, в Шлезвиг-Гольштейне, Дании и Голландии сложили оружие. Переговоры проходили под открытым небом – в знак презрения.

Фридебург ответил, что должен посоветоваться с Дёнитцем об условиях англичан. После чего отправился в обратный путь, а Монтгомери приказал отменить бомбёжки на всех направлениях в Рендсбург. 4-ого мая после обеда немецкий переговорщик снова приехал. Монтгомери пригласил прессу на 17.00 часов.

В 18.30 Монтгомери зачитал текст о безоговорочной частичной капитуляции немецкого вермахта. Зачитал в два микрофона Би-би-си.

Фридебург тотчас же выехал в Раймс к американцам. Снова начались переговоры. Американские офицеры сообщили Фридебургу о чудовищных горах из трупов, об истощённых выживших. Фридебург был крайне возмущён. Он не хотел верить тому, что слышал, и чувствовал себя оскорблённым, глубоко задетым в своей чести немецкого офицера.

Фридебург вновь настаивал на частичной капитуляции, чтобы как можно больше солдат и гражданских сумели бежать с востока на запад. Но американцы не пошли на уступки.

Немцы подписали полную капитуляцию вермахта. Время подписания – 23 часа 01 минут 8-ого мая.

С последней подписью в первых минутах 9-ого мая правительство рейха в Фленсбурге свою задачу исполнило. Оно ещё будет действовать до 23-ого мая, а потом Морское училище в Мюрвике перейдет к британцам. Отныне Дёнитц и Фридебург – военнопленные. Им было позволено взять с собой пару личных вещей, прежде, чем отправиться в лагерь. Никакой спешки. Фридебург попросил позволения пройти в душевую.

Время шло, солдаты курили перед Морским училищем. Забеспокоились. Они нашли умирающего Ганса-Георга фон Фридебурга в туалетной кабине, глаза широко раскрыты. Он раскусил капсулу цианистого калия.

Настя

Я с утра поздравила всех с Днём Победы и поехала к моим девочкам, чтобы увидеться с Ирой до работы. Бедный Кришан дома остался. У него вчера так прихватило плечо, что он и пошевелиться не мог.

Ира и Маша ждали меня в кафе.

– С Днём Победы, мамулечка!

– И вас, мои дорогие!

Мы позавтракали, Маша спросила, какой праздник, Ира сказала:

– Пусть баба Настя тебе объяснит.

– Была тяжёлая война против фашистов. Моя мама работала девочкой на заводе, а мой папа окончил лётную школу, но война, нам на радость, закончилась. Мы победили.

Ира проводила нас до «подземки», поехала на работу, а мы – к ратуше Нойе Кёльн. Там уже народ собирался, группа немецких ребят спросила у меня, как дальше ехать, мы пристроились к русским женщинам, и так, отрядом, пошли к автобусу 104. Ребята-немцы говорили по-русски, у всех – георгиевские ленточки, российские флаги. Мы спросили, откуда они? Из Гамбурга.

Подошёл наш автобус, Маша первой запрыгнула, радуясь: праздник, карусель! Как узнала, что не будет карусели, расстроилась. Но снова развеселилась, ведь с Людмилой и Митей увидится.

У входа в Трептов-парк[67] уже было много людей. Ждали байкеров. Нам сказали, что ещё двоих из них выдворили из Берлина.

Мы их сначала услышали, потом и увидели. Все кричали:

– Молодцы! Ура!

Полиции было… пруд пруди. Но на территории самого мемориала не было ни одного полицейского.

Мы подошли к Родине-матери.

Пошли к Знамёнам. К Солдату. Все несли сирень и гвоздики.

Сколько было цветов!

Сколько людей!

Мы медленно поднимались по ступеням. Вошли вовнутрь. Раньше здесь горел вечный огонь. Сейчас лежали цветы. Мы тоже положили.

Спустились.

У Стелы увидели наших. Расцеловались, поздравили с праздником. Маша бросилась к Мите, потом оба – к Саше. Саше, внук Бори, вдвое старше их, но не скучает с ними, учит их рисовать на планшетнике, показывает свои необычные сооружения из «лего». Когда приезжает в Берлин на каникулы. Саша живёт с родителями во Фрайберге, где учился Ломоносов горному делу, и там ему поставили памятник. Недавно.

Папа Саши – немец, очень хороший человек, мама – дочь Бори, Инна, тоже очень, очень хорошая. Они улыбчивые, открытые, душевные люди.

И Саша такой же.

– …по поводу Крыма, – сказала Инна, – моё мнение не совпадает ни с папиным, ни с мнением мужа. Но я считаю, мы должны быть благодарны немцам, что они нам позволяют устраивать такой праздник.

– Что?! – вскричала я. – Это НАШ ОБЩИЙ праздник! И мы не позволим забыть.

Здесь были тысячи людей. Русские с георгиевской ленточкой – значит, НАШИ, единомышленники, как говорила Людмила, а Боря всё с противниками сталкивался, почти со всеми переругался.

Немцы держали самодельные плакаты:

«НЕТ войне с Россией! ДА миру с Россией».

Подошла какая-то христианская американская организация, они несли огромный венок:

«Russian! We love you! Русские! Мы вас любим!»

Одна женщина спросила:

– Это там украинский флаг?

– Украинский, но у тех, кто его несёт, на груди георгиевские ленточки.

Флаг подняли, с обеих сторон подняли российские флаги.

– Мы – едины, – сказала женщина. – Бальзам на израненную душу.

Боре нужно было ехать в Российское посольство на торжественную встречу, Инне и Саше – домой во Фрайберг, мы проводили их до машины, попрощались.

Пошли искать походную кухню, встали в очередь, взяли борщ и пельмени. Подошла старушка:

– Борщ украинский? А которых украинцев?

– Ни тех, ни других, немцы борщ и пельмени готовят.

Все столы были заняты, мы сели на траву. Начался концерт. Польский хор исполнял русские песни на трёх языках. Маша и Митя внимательно слушали. Когда запели «Калинку», они вместе с другими детьми побежали танцевать. Рядом со сценой висел огромный транспарант, тоже на трёх языках: «Мы солидарны с Россией».

Людмила головой покачала:

– А как же с русофобией в Польше? Нет и в помине.

– Ура!

Дети дорвались до батута, мы – до пирожных и всё наших выглядывали, многие хотели приехать после работы, другие после того, как пройдут с «Бессмертным полком» через Бранденбургские ворота.

Мы пошли к реке, кораблями полюбовались, присели в кафе, взяли шампанского. И кого же мы увидели? Иру!

– Я подумала, ну чё мне в бюро сидеть, когда такой день!

Позвонил Бруно, он тоже хотел к нам, уже где-то здесь поблизости был, Ира терпеливо и долго объясняла, как нас найти.

Наконец-то и он пришёл!

Мы выпили за Победу.

И снова пошли к Солдату.

На входной аллее уличные музыканты всех национальностей пели русские военные песни.

Мы останавливались, слушали. Встретили Галиных детей, Марка и Майю.

Холм, на котором стоял Солдат с девочкой, с утра ещё зелёный, теперь был сплошь, снизу доверху покрыт принесёнными цветами. А люди всё шли и шли.

Танцевали девочки в солдатской форме и пилотках.

Под берёзками, под плакучими берёзками, сидели семьи с детьми.

Было тихо, радостно, грустно, МИРНО.

«Дорогие наши! – написала моя подруга из Москвы. – Мы участвовали в марше «Бессмертный полк» – тысячи людей шли с Белорусского вокзала до Красной площади с портретами близких. Саша сделал фотографию, где он молодой офицер после окончания института с папой. Правда, красивая фотография?

А это мы уже прошли Красную площадь. Сколько людей и никто не наступил на ногу, не обругал.

Спасибо, наши дорогие русские берлинцы и ещё один очень дорогой немец, что помните, любите. Незабываемый день, незабываемое зрелище. Пол-миллиона людей и у каждого в руке портрет близких из разных поколений, людей, жизни которых, так или иначе, коснулась война.

Мы вас любим и ждём как праздника в Москве!»

Кришан

Я поехал на компьютерную томографию – из-за болей в плече. 20 минут меня «вводили» в трубу. Обнаружили нарастание косточки, его надо будет убрать (отшлифовать). В понедельник положат в больницу. Плечо резать не будут, вставят «спицу». В среду вернусь.

Резко похолодало, плечо ещё сильнее заныло. Зря ходил на уколы через день целый месяц.

– Деда! – мне навстречу бежала Маша.

Я забыл про плечо, подхватил её, чуть не взвыл от боли.

– Бедный, бедный деда, – Маша и Настя меня пожалели, долго дули на «бедную косточку».

Настя

Собрала Кришана в больницу, проводила, вернулась домой – боже, какая здесь пустота без него.

Ира заехала ненадолго, снова Машу привезла, чтобы мне не было грустно. Ире завтра рано вставать, в командировку летит, а работы ещё непочатый край. Она рассказала подробно про работу, бюро, коллег.

Мы с Машей проводили её до остановки, прошли до следующей, позвонили Людмиле, все вместе забрали Митю из садика и завернули на детскую площадку.

Они долго рыли канал, заполняли его водой из колонки, от пят до макушек покрылись песком, пришлось отмывать их в ванной.

Пока я готовила ужин, Людмила провела соревнование – кто под водой дольше продержится. Выиграл Митя, но Маша, молодец, не расстроилась.

Мы перенесли их на диван, смотрю, у Мити крупные слёзы текут.

– Что с тобой?

– Не хочу домой.

– А я не плачу, – сказала Маша, – потому что не надо грустить, надо радоваться, что снова встретимся.

– Всё равно не хочу…

Маша предложила:

– А давай играть!

– Не хочу… А во что?

– Будем играть в День Победы!

Слёзки высохли.

– Но сначала должна быть война, – резонно возразил Митя.

Он стал вертолётчиком, Маша – зенитчицей, сказал он, или кем-то ещё, кто на танке ездит с «ракетными установками». Я – просто солдатом. Правда, Митя звонил в штаб, а я ему оттуда отвечала. Всё подгоняла к победе. Чтоб бой наконец закончился. Митя сидел в кресле, Маша – на табуреточке, а я передвигалась между ними. Вдруг Митя сообщил:

– Штаб разбомбили.

– Ужас, – вскрикнула я, – а как же теперь… Может, живой кто остался?

– Два солдата осталось, я вижу их сверху.

Слава богу! Кое-как довели бой до победного конца, и начался парад Победы – Митя летел над Красной площадью, Маша ехала на ракетной установке, а я просто маршировала.

«Привет! – написала подруга из Сочи. – Погода нежаркая, в куртке хожу. Были в горах. Тут очень ярко справляли День Победы. Народ гулял на машинах с флагами «На Берлин», разные другие флаги ещё, с надписями на капотах и дверцах. Т-34, некоторые на верхнее окно в машине водрузили «пушки» и стали «танками», ха-ха! Такой подъём в народе! Катера гудели минуту под звёздами. Свеча памяти – все шли по набережной со свечами горящими – с детьми, с колясками, школьники, пожилые люди. Сейчас в интернете идёт вражий поток, что все эти портреты и фотографии дедов наших – всё подстроено. Вот уроды, разве такое можно подстроить, обязаловку сделать – Насть, это невозможно. Ещё не все вышли. Вот мы, например, не выходили в Бессмертный полк, ты тоже не вышла – а то 20 миллионов было бы. Тут в Сочи – на окна машин фото дедов вывесили без всяких акций. Ну а от парада в Москве все обделались, «демонстрация силы», столько визгу. А я до чего люблю, Насть, парады с детства – красиво же! Парад отменили при продажном Горбачёве, фильмы про войну не показывали. При Ельцине вообще никто не понимал, как страна называется, не то СНГ, не то ещё как, и никто не знал, как расшифровать… всё восстановилось при Путине, страна воспряла, развалу конец, опять у нас Россия.

Привет Кришану и Манюне-булочке! Манюня так вытянулась, что уже не булочка, а французский батончик».

Мы спать укладывались, Маша сказала:

– Я закрываю глаза и вижу узоры.

– Ой, здорово.

– А ты, когда маленькая была, что видела?

– Когда я была маленькая, я весь свой день «просматривала».

Маша снова глазки закрыла.

– Я как фотографии вижу. А теперь как фильм.

Один русский на моём вернисаже заговорил о ностальгии по России:

– Да нет такого понятия! – его почему-то уела работа «Моя Родина». – Нет! Мы вспоминаем детство, юность, а не родину!

– Моё детство и юность связаны с конкретным местом – Уралом, Россией, Москвой.

Это его взбесило:

– Ваши работы – чистая пропаганда!

– Ну, слава богу, что хоть не грязная, – вмешалась Вера. – Я, знаете, о чём вспомнила? Сколько же мне было? Но я уже стала пионеркой, мы готовились к Майской демонстрации. Вожатая подозвала меня:

«Пойдёшь за нашим знаменем».

Я и ещё один мальчик, подняв руки в пионерском салюте, шли за нашим знаменем. Мы шли мимо трибуны. Я лопалась от гордости. Какая честь мне выпала! Идти за знаменем!

Мы прошли. Отнесли знамя, плакаты, флажки, лозунги в школу. Кто-то спросил у вожатой, про меня спросил:

«А кто эта девочка?»

У меня ушки, конечно, на макушке.

«Не знаю, но милая, чистенькая, с большими бантами».

Я была убита горем. Я же думала, меня за достижения выбрали – отличница, спортсменка, член редколлегии.

– Вы к чему клоните? – спросил этот русский. – Что с того момента начали критически ко всему относиться?

– Ой, не говорите!.. С того самого. А сейчас я ещё вспомнила, что говорил наш выдающийся писатель Распутин:

«Государство и Отечество не одно и то же. Государство – порядок, сложившийся на сегодняшний день. А Отечество – наша тысячелетняя культура».

Наш русский не мог вспомнить ни одной подходящей цитаты и отчалил.

Кришан сегодня вернётся домой. Закончились три одинокие ночи, когда вся квартира скрипела, шуршала, стонала и ухала. Я и забыла, как жутко стонут старые половицы и ухают столетние створки. Пороги скрипят. В углах шебуршат точно не крысы. Двери шкафов сами собой открываются, ужас. Сказать себе, что это гномики развлекаются, юмора не хватает. Я пробираюсь по комнатам, лампы одну за другой выключаю, ныряю в спальню, дверь закрываю, чувствую себя в относительной безопасности, главное, дотянуть до утра. Вспоминаю, что я не одна, Маша со мной! И никаких леденящих шорохов больше не было. Дом не был враждебным. Удивительно, как крошечный человек все ужасы разгоняет, в сказку всё превращает.

Как хорошо, скоро мой дорогой приедет домой, мы пойдём в танцевальную школу. Пока дети танцуют, мы погуляем, вернёмся, рассядемся в зале, нам покажут, чему они научились, мы будем радостно хлопать. Пойдём к нам. Маша раскинет ручки, пробежится по всей квартире, заглянет в свои любимые уголки, устроится в ателье под столом, сообщит, что ворона выходит замуж за аиста, у них скоро вылупятся «красивые детки в пушинках»:

– Очень красивые, потому что мама-ворона красивая.

Кришан

Зацвели тамариски – полным своим цветом. Обычно такие непритязательные, скромные деревья сейчас от пят до макушки в чарующем розовом ореоле. За ними – пронзительно жёлтые рапсовые поля.

Если бы я сейчас всё это написал, невероятный Kitsch[68] получился.

– О чём ты думаешь? – спросила Настя.

– Я по своей природе не общественный человек и думаю, что и тогда (если бы не ребёнком, а парнем был во время войны) оставался один – я ненавижу объединения (гитлерюгенд), ни в ложу (каменщиков) не вступил, ни в… какую-либо ещё организацию. Не хотел, чтобы меня для чего-нибудь использовали. Но я бы не был ни диссидентом, ни бойцом сопротивления.

– Я об этом тоже мучительно думаю. Я бы в революцию первой умерла на баррикадах. За справедливость.

Но «если бы» не считается. Нам бы как-то с нашим временем разобраться.

– Что такое справедливость? – спросила Маша.

Да, что? Очень сложный вопрос. Справедливость – это справедливость, а несправедливость…

– Жить по-доброму, – ответила Настя. – Любить.

– Да-да, ты уже говорила. Любить это дерево, эту травинку, эту букашку. И всех-всех любить. Знаете, что мне приснилось?

– Что?

– Я сегодня во сне летала.

– Да?! А как? Ручками махала?

– Нет, крыльями. Я была птица.

– Птица?

– Да. Я была дятел.

Не клювом, ха-ха, по стволу стучала, а летала.

Мне так весело стало. Маша летала во сне! Она, ха-ха-ха, была дятел! Не долбила клювом ствол дерева, а летала!

А мне приснилась музыка. И странные слова: «До бьют, а ре поют».

Настя

Приятель Кришана, художник Бен Варгин[69], жил в старом-старом доме Тиргартена. Это самый центр Берлина. Четырёхэтажное здание уцелело во время бомбёжки. Когда-то оно было роскошным – колонны с пышными капителями украшали фасад, фигурки, балясины, картуши. Всё соответствовало архитектурному духу конца XIX века.

Сейчас дом был обнесён лесами – ремонт-реставрация началась.

С Беном мы встретились в парадном. Оно поражало размерами. И запустением. Реставрировать такое парадное – никаких денег не хватит. Штукатурка отлетела, лепнина осыпалась, краска отслаивалась. Кое-где проглядывало былое великолепие – стены раньше, как чудо-шкатулка, были сплошь покрыты цветочным узором. Что с ним делать?

Восстанавливать? Нереально.

За парадным – лестничная «клетка».

Клеткой её, конечно, никак нельзя назвать, это высоченный холл с чуть ли не парящей лестницей. Свободная металлическая лестница, эллипсообразный пролёт.

Бен хотел бы написать дерево – на всю высоту холла.

Мы забрались наверх, разглядывали то там, то здесь маленькие квадратики исторических срезов – цветовых слоев на стенах, окрашенных в разные годы разными красками.

Бен предложил сделать лоскутную реконструкцию.

И он, и Кришан сошлись на том, что реконструировать нужно «окнами», а между ними должно быть нечто связующее, посредничающее…

– А как, – спросил Кришан, – ты себе это «нечто» представляешь?

– Соответствующий красочный тон, – ответил Бен, – но не старого стиля, а что-то современное… связующую форму какую-то… Моё дерево – снизу вверх, на всю высоту холла.

Кришан спросил, а что я думаю?

А я металась между двумя полюсами.

С одной стороны – в городе, разрушенном во время войны, каждое уцелевшее здание должно быть отреставрировано, пусть оно и построено по всем канонам (нелюбимого мною) эклектизма[70] с его механическим соединением разнородных стилей, с нагромождением деталей, которые имели качественно иные смысл и назначение.

С другой стороны – на реставрацию всё равно никаких денег не хватит (даже в самом центре Берлина!)

Но как бы то ни было, реставратору, свободному от собственных пристрастий, видится полноценная реставрация, а художнику, раз уж появилась такая возможность, хочется сделать что-то своё.

(Дерево в правом углу на всю высоту лестничного холла).

И если уж выбирать между цветочной шкатулкой и произведением художника, я, конечно, за дерево. В конце концов тот, кто создал эту великолепную современную (до сих пор!) лестницу, тоже не придерживался канонов царившего тогда эклектизма, в котором уже зарождался новый (мною страстно любимый) стиль – модерн[71], а если бы придерживался, то и модерна не было.

И к этой лестнице в стиле модерн дерево Бена ещё как подойдёт.

Не только подойдёт, а ещё и усилит общее впечатление. Свободная планировка, своеобразный декор, необычная игра света и тени, простор – всё пространство только выиграет благодаря таланту художника.

Бен отнёс эскизы в ателье и вышел с нами на улицу. В кепочке, в старых джинсах и ботах. Каждый день он идёт или едет высаживать дерево в Берлине. Уже много-много лет.

– Да, он стойкий оптимист, – сказал Кришан.

Каждый день, надев боты, он отправляется высаживать дерево.

А я смотрю «Вести». Под обстрел попали Горловка, Донецк, Ясиноватая, Докучаевск, Еленовка, Коминтерново, Саханка.

Два года назад началась война на Донбассе.

Смерть, разруха, зачем?!

Запретили язык, возненавидели русских, всеми силами отторгались от нас. Кому от этого лучше?!

Мой любимый Куинджи – из Мариуполя. Так кто он? Украинец? По происхождению он – грек.

Его называли «добрым Зевсом». Очень похож он на Зевса. Красивый. А добрый – потому что помогал бедным художникам. Заработал много денег, а сам с женой жил в скромной квартирке. После его смерти жена жила в той же квартирке, ведь деньги он завещал всё тем же бедным художникам.

И он, грек, родом из Мариуполя, считал себя русским.

Ill

Июнь, 2017

Ира

Я вскочила в пол-пятого, потому что чижик и хорошо думаю утром, но беда в том, что моё тело отказывается так рано вставать, хочет спать, я же его поздно ночью спать укладываю. Муж – сова, мы и сидим, ведь Маша у мамы, не боимся проспать, не надо в садик бежать. Но я всё равно проснулась пол-пятого и наслаждалась – солнце вставало, на улицах никого, в бюро мне никто не будет мешать, зудеть, сопеть. Я собиралась и громко распевала с Тото Кутунья:

– Феличита!.. та, та, та!

В бюро я живо справилась со всем, с чем нужно было справиться, почувствовала, что даже и не хочу из бюро уходить. Переговорила с одним, как я думала, болваном, а он оказался отзывчивый и добрый и помог с нужными бумажками. Всё мне нравилось в этот день, я ощущала общий подъем. А потом…

Мне поручили фасад небоскрёба! В Эмиратах.

Я буду заниматься фасадом первых семи этажей и стилобатом! Заказчик, двадцатитрёхлетний миллионер, которого мы обзывали всякими нехорошими словами, вечно менял свои представления о фасаде – то был в Париже, ему что-то понравилось, эскалатор какой-нибудь, и нужно было всё переделывать, а тут он нашёл в архитектурном журнале такой фасад, как пчелиные соты, только не шестиугольные, нормальные, а вытянутые ромбы, и я должна буду выдумывать одно из его «или»:

– или фасад, как общее пятно,

– или отдельные фасады,

– или модуль из ромбов-сотов и стёкла с печатью.

Я спросила, а это ещё что такое.

Это, объяснил возбуждённый заказчик, такое стекло на плёнке с рисунком, если оно ломается, то не осыпается, а остаётся на плёнке. Он пришлёт мне сейчас свои пожелания и ценные указания.

В обед, как всегда, пошёл дождь.

– Что будем делать?

– А зонтик есть?

– Нет.

– Будете пережидать или будете мокнуть?

Пока мы стояли под аркой, у всех вдруг ожили телефоны. Мне подружка прислала мейль, что она в Италии безвылазно у бассейна! Жара! Рисует виды с террасы!

Я написала, что у нас тепло, но не жарко, идёт дождик, что мы бежим в пиццерию.

Она написала: ну как, уже высохли?

Не, промокли до ниточки.

В пиццерии мы взяли ножки рябчиков, и наш старший коллега сказал: будем, буржуи, их жевать и часа последнего ждать. Ведь на Украине такое…

Но мы договорились, эту тему не трогать.

Ему дочь написала (на Лазурном берегу отдыхала), что у них холодно, мокро, всякое мужество пропадает отдыхать.

– Ничего себе, – сказали мы, – хоть обратно перебирайся.

– Да нет, им там есть что посмотреть. Столько памятников архитектуры.

Мой дядя Юра написал, что они в Новом Афоне, купаются, завтра поедут в Сочи на концерт Меладзе.

Везёт им!

– Да, – сказал наш старший коллега, – приятно думать, что они рядом на соседнем море.

– Ничего себе, рядом.

– Но мы-то от обоих морей далеко.

Перерыв закончился, мы вернулись в бюро. Настроение гадостное.

Через два часа мы пошли покурить, и у всех сразу заработали телефоны. Подружка прислала из Италии «капельку солнца от нас – вам, капельку моря и счастья – много-много».

И только я написала, что солнышко получили, как мне позвонили из бюро господина Кима, оно теперь американско-корейский концерн, сидят на Лейпцигской площади. Проектируют центр конгрессов во Франкфурте. В понедельник пойду представляться.

Мда-а-а, приятно, когда тебя не забывают (я у них проходила практику), а когда зовут, значит, можно будет заработать, сидя не на задворках, как в этом бюро, а рядом с Потсдамской площадью. В центре Берлина! Буду надеяться, что чёрт, правда, краше, чем его малюют, хи-хи. И пошлю двадцатитрёхлетнего миллионера с его пчелиными сотами на высотке куда подальше.

Сегодняшний день был, действительно, необычным!.. И только лишь потому, что я в пол-пятого встала.

Мда-а-а… Я до конца рабочего дня представляла, как всё будет, если меня возьмут, он же сам зовёт, господин Ким, то есть речь пойдет о постоянной работе, а в этом бюро я уже полтора года работала «временно». Но я ещё не знала, что именно мне там надо будет делать, поскольку всё туманно, сколько он собирается платить. Информацию о центре конгрессов я добыла в интернете и сопоставила этот проект с его, господина Кима, тогдашними начинаниями, когда я у него практику проходила. А это было очень, очень давно.

На перекуре наш старший коллега прочитал нам мейль дочери, что они где-то там на корриде – весь городок на рогах, оркестры наяривают всю неделю.

– На рогах, мы надеемся, в переносном смысле? Быки на арене или прямо по городу бегают?

– Прямо по городу, жуть, быков гонят ковбои на лошадях к арене. На арене одиннадцать человек, четверо отвлекают быка на себя, а остальные, пробегая мимо, стараются заполучить кокарду, кокарды – на рогах. Парни прыгают, как олимпийские чемпионы, даже не прыгают, а летают, унося ноги от разъяренного быка.

Он показал фотографии, но мы и без них уже всё представили, так образно он всё описал.

А мой дядя Юра мне написал, что они приехали в Сочи, олимпийские объекты осматривают. Грандиозно.

– На будущий год тоже туда полечу, – пообещал наш старший коллега, – устал я от Лазурного берега. Там всё, как на открытке. Кич, кажется, но так всё и выглядит! Там есть одно место, не знаю, почему его так люблю – виноградники, пинии, лагуны, высокий тростник, фламинго, вальдшнепы, один всё садился перед нами, взлетал и снова садился. Мне стало не по себе.

Мне тоже не по себе стало, как подумала, что расстанусь с коллегами… Но, может, господин Ким меня и не возьмёт.

Когда мы через два часа снова пошли покурить, я намекнула, очень туманно, что возможно, вполне может быть, очевидно, покину это бюро…

– Мы бы тоже покинули!

– Сил нет здесь сидеть!

– Пашем и пашем!

– Рабы!

– Всё это фигня, что мы делаем!

– Не всё!

– Всё!

Мы ещё какое-то время поговорили о ненужности всех этих футуристических направлений и всех этих сотовых био-структур на гнусном фасаде и о необходимости реального проектирования, которому нас шесть лет обучали в институте.

В разных институтах.

– Нас неправильно обучали. Ерунде какой-то учили.

Мы вернулись в бюро, уткнулись в компьютеры, разрабатывали свои этажи и шипели вполголоса, что учёба нам ничего не дала:

– Нас не учили полёту.

– И нас не учили.

– А нас учили. Мы два года Золотое сечение проходили.

– А что это такое? С чем это едят?

– Утончённой архитектуре нас учили.

– Нас нет.

– Стили нужно давать студентам серьёзно, научно.

– Нет, легко! Без зауми! Начнём с пирамид…

– Пирамида, дамы и господа, – вмешался наш старший коллега, собаку съевший на стилях, – это монументальное сооружение, имеющее форму пирамиды, ступенчатую или башнеобразную. Это гигантские гробницы египетских фараонов 1-ого, П-ого тысячелетий до нашей эры – высота пирамиды Хеопса в Гизе 146,6 метра, – а также древне-американские постаменты храмов в Мексике, Гватемале, Гондурасе, Перу.

– Вот дал! – дружно и тихо захихикали мы. – Вбил окно в скорлупу нашего незнания.

– А что? – наш старший коллега хмыкнул. – Архитектура – это скорлупа, которая защищает от непогоды и врага.

– А окно, – догадались мы, – всё то, что связывает с непогодой и врагом?

Мы дико, но тихо, почти беззвучно захохотали.

Наш трудовой день закончился.

А неофициальный и неоплачиваемый продолжался.

Только уже без страха, что вызовут на ковёр и устроят беспричинную головомойку. Наш шеф, русский, с одной стороны, был известным на весь Берлин архитектором, а с другой, известным и за пределами Берлина холериком с ещё более известным набором русских нецензурных высказываний.

Мы помалкивали и пыхтели, работали по двенадцать часов и без выходных, переделывая и переделывая фасады и планы по желанию двадцатитрёхлетнего заказчика.

А у нас были ещё и другие проекты.

Какая там Италия, Франция, на озеро искупаться не съездишь.

Дядя Юра написал:

«Завтра отъезжаем домой».

«Грустите?»

«Нет, уже накупались».

А мы в скорлупе архитектурной томились… с окнами в другие миры! Зарешеченными.

Секретарша в своей стеклянной будке сделала нам знак: шеф ушёл.

Мы расслабились.

Уже не скрываясь, вели переписку со всеми, кто жил на воле.

Мои глаза устали от компьютерных чертежей на синем фоне. Мне стало казаться, что я далеко-далеко где-то, плыву по обоим морям. В скорлупке, мхом выложенной.

Всю субботу и воскресенье, корпя в бюро над фасадами, я думала, что будет в понедельник на собеседовании. Мне скажут, на каких условиях берут? Или я сама свои должна выдвинуть?

Дядя Юра написал:

«Поехали домой».

«Счастливого пути!»

Сразу после окончания института я нашла работу в Потсдаме, мы с мамой тогда ещё жили в Потсдаме. Я училась в Берлине и хотела работать в Берлине, но ни я, ни мои сокурсники работу в Берлине не нашли. Стена пала, всё было сложно, неясно, восточные фирмы закрывались одна за другой, а западные не торопились брать нас, восточников, ведь тогда выявляли тайных агентов штази, а ими, кажется, был каждый третий гражданин ГДР (так нам тогда казалось). В общем, я не верила, что меня возьмут, а меня взяли. Мама сказала, что это моё личное обаяние роль сыграло, я же не портфолио им послала, сама в контору пришла.

Это была красивая вилла в парке.

Двухэтажная. В полуподвальном этаже стояли чертёжные доски, кульманы, возле каждого – красивые девушки и юноши делового вида.

На втором этаже жил шеф со своей семьёй. Наверное, из тех, кто вернулся после Объединения на свои бывшие территории. В Потсдам тогда хлынули бывшие хозяева вилл, коттеджей, усадеб, домов, квартир, всего, что ими было когда-то потеряно.

Я положила перед шефом диплом, ответила на вопросы.

– Gut, – сказал он. – Карашо.

Он, решила я, наверняка из тех, кто восхищается Горби.

Меня включили в проект, познакомили с архитекторами.

Когда до меня дошло, что мне дали работу, я спросила, сколько мне будут платить? Меньше, чем западникам, и меньше, чем мужчинам, потому что женщины в ФРГ за тот же объём работ получают меньше мужчин. Я не стала размышлять про дискриминацию, припустила домой.

Мы с мамой – и это было именно так, что мы: я и мама – погрузились в работу. Облазили и обмеривали военный городок, где размещалась советская армия, составили, вычертили и раскрасили разные карты, подосновы, то есть проделали всё то, чему маму в советском институте учили.

Дядя Юра написал: «Мы в 360 км от Сочи». Мы, то есть наша контора, делала проект благоустройства бывших советских казарм.

Казармы с выбитыми окнами (кирпичная кладка, штукатурка отслаивалась) размещались в сосновых лесах за бетонной оградой, на которой было намалевано то там, то здесь: «Посторонним вход воспрещен», «Идут учения».

«520 км, Ростов, тепло», написал дядя Юра, я по карте следила за его передвижениями.

«615 км. Поворот на Волгоград».

Теперь, проезжая мимо, мы любуемся красивыми зданиями в пастельных тонах, дорожками, лужайками, цветниками – как должным, будто всегда всё так и было. Но нет, всё – мы с мамой придумали.

«Ночевка в Волгограде, 978 км. Дорога хорошая, погода тёплая».

Так и прошла суббота.

В воскресенье была жара. Мы едва дышали у кондиционеров, выходили на улицу покурить, мучились над планами и фасадами, вели переписку с отдыхающими на морях в Италии, Франции и мечтали о дождике.

«Под Саратовом, 1300 км. Едем на Уфу».

Пришёл шеф.

Мы дружно вздрогнули и уткнулись в компьютеры. Я стремительно «поправила» седьмой этаж. (Оставалось ещё пятьдесят три этажа).

«Вчера не было связи. 2240 км, Уфа. Домой – завтра, сегодня – к тёще».

Я скосила глаза на карту.

– Ира! – позвал шеф.

Меня вообще-то Ириной зовут, но две лишние буквы «на» ему выговаривать долго, и я решила, что «Ира» нормально звучит, даже красиво и, больше того, гармонично. Рокочущая «р» удерживает равновесие между двумя нежными гласными, между большой и маленькой. Это же наша общая задача – несмотря ни на что, удерживать равновесие. То есть, не стремиться быть выше, но и ни в коем случае – ни в коем случае! – ниже. Я не позволю себя unterbuttern, (Со страху не могла вспомнить, как это будет по-русски, но это первое, что мне пришло на ум. Не позволю из себя масло взбивать?)

Шеф, огромный как шкаф, возвышался над своим столом.

Он много лет назад приехал из Питера, звонил во все звонки всех архитектурных бюро, его взяли в одно, и в этом бюро он сделал головокружительную карьеру.

Стоило кому-то из нас сказать, где мы работаем, у всех расширялись глаза.

У нас суживались.

Скоро и вовсе так слипнутся, что уже не раскрыть вовсе.

Шеф и в хвост, и в гриву разнёс все чёртовы соты, придуманные двадцатитрёхлетним придурком-заказчиком, за которого я сейчас отдувалась.

Я чуть дверью не хлопнула, когда выходила.

Села, демонстративно положила перед собой телефон.

А! Дядя Юра написал: «Мы дома. 3020 км».

Я написала:

«Уррраа! С благополучным прибытием!»

«Спасибо».

Я написала дедушке на Урал:

«Привет! Как ваша погода?»

«Gut», дедушка написал.

Дядя Коля в Москве как почувствовал, что мы переписываемся, тоже мейльку прислал: «У нас просто жара, поедем после работы куда-нибудь погулять. Тебе к двум на собеседование?»

«Да!»

Я всем громко сказала, что поехала на объект, но поехала к господину Киму. Я почему-то нервничала. Меня все поддерживали мейлями, особенно мама:

«Ещё чего не хватало, детка, нервничать, ты строила школу в Потсдаме! Виллу в Берлине! Небоскрёб, наконец, самый высокий в Европе на Красной Пресне тоже возник не без твоего участия! Ни пуха, ни пера!»

«К чёртику. Спасибо!»

Я вышла. Позвонила маме.

– Ну что, – вскрикнула мама, – ну как?

– Если хочу, то могу начать у господина Кима с первого сентября… Работа постоянная. Договор он пришлёт. Если я улучшу английский, меня пошлют в Дубай…

– Ку… ку…да? В Ду… Ду… – мама лишилась дара речи и так и сказала: – Я лишилась дара речи. Дубай – богатейший (и по архитектуре тоже) город! Ура!!!

– Гостиницу буду строить в Дубае… Шестидесятиэтажное здание. И ещё центр конгрессов.

– О-о-о. Ты согласилась?

– Я пока сказала «да».

– Пока? Что тебя смущает?

– Я окончательно решусь, когда мне пришлют договор и я своими глазами увижу сумму…

В следующие полчаса я получала мейли от всей семьи. Сначала от дедушки:

«У-р-а!?»

Потом от Юры:

«Папа говорит, что получил плохое сообщение от Насти, работа дала дуба, но перед тем она потеряла речь?..»

От мамы:

«Я по ошибке послала папе моё письмо для тебя, где выражала свой крайний восторг, мол, потеряла дар речи, что Ира будет проектировать для Дубая».

Дедушка:

«Разобрались, ура!!!»

Коля:

«Поздравляем!»

Я:

«И я тебя поздравляю с днём рождения! Желаю той самой гармонии, к которой мы дружно стремимся и которую сами себе и выстраиваем. Как празднуете?»

«Большое спасибо! Сегодня празднуем втроём, в субботу придут друзья. А в следующую субботу будем праздновать опять – с родными».

«Три раза будете праздновать?! Я вечером позвоню».

«Gut».

Мы, по обычаю нашей семьи, отмечаем все дни рождения, независимо от того, где находимся. Я торчала в бюро, но вовремя смылась и позвонила вечером.

– Мы, – сказал Коля, – сидим за столом, очень вкусно, пирог прекрасный. Мне подарили толстую энциклопедию по Петербургу и красивую модную рубашку. А как твой праздничный ужин?

– Тоже прекрасно! Я красиво оделась, жду мужа, сижу на балконе, смотрю на закат, облака, звёзды и думаю о вас. Ой, появились перистые облака… О чём это говорит по дедушкиной теории? Погода ухудшается? Но ничего, всё равно в бюро сидеть.

– Бедная. Но теперь уже недолго. Полетишь в Дубай…

– Ха-ха-ха! – Приятно, что вся семья в меня верит.

Я прокрутила свой разговор с господином Кимом. Мало я попросила, надо было больше загнуть, ведь он и глазом не моргнул. Но кто знает, он азиат, он бы, если бы я больше просила, и бровью не повёл, но не взял бы меня. Он спросил:

– Вы готовы путешествовать?

Я уклончиво помалкивала, ожидая, когда он разовьёт свою мысль. Он развил:

– Никого в Дубай не отправишь, то дети, то здоровье не позволяет.

– Я поеду! Муж – за, а с дочкой родители посидят!

– Как у вас с английским?

Я так неопределенно кивнула, то есть можно было понять: что за вопрос, кто в наше время не владеет английским?

Я владела. Но плохо!

Мама мне на это сказала:

– Ты способная девочка, немецкий освоила. И ещё более трудным языком владеешь – русским. А уж английский-то!

– Ой, мам, мне никто не верит, что я русская, так хорошо говорю по-немецки, что они считают, я в совершенстве овладела русским!

– Ну видишь.

– Мам, хочешь Чилентано послушать? – я завела «Феличиту» в исполнении Чилентано, а не Тото Кутуньи, и мы завывали втроём: он, мама и я.

Мы в моём детстве вечно Чилентано слушали. Я нигде не могла найти его записи. И вот однажды слышу в бюро, коллега что-то знакомое напевает. Я спрашиваю:

– Ты что напеваешь?

Он:

– А что, устарело, не модно?

– Да я же его ищу повсюду!

На следующий день он подарил мне диск Чилентано.

Шеф вызвал меня:

– Я продлю договор с вами ещё на полгода.

Гад, эксплуататор. Ещё на полгода. Каждые полгода продлевает договор на полгода. А я дрожи – продлит или уволит?

– Нет, спасибо, не надо, – сказала я. – Я в Дубай сваливаю.

Он изменился в лице:

– Ой, как, что же, я вас чем-то обидел? Не хотим ли поговорить?

– Почему бы и нет, давайте.

Я села.

– Всё было прекрасно, – сказала.

Неохота было его критиковать, он как раз ждал очередного заказчика.

– И даже, – добавила я, – что касается вашего характера, то характер ваш не так уж и страшен, как о нём рассказывают.

Я вышла, и в бюро поднялся переполох: Ира уходит! Все рыдают. Я счастлива, надоело мне всё до смерти, эти неоплачиваемые внеурочные, хаос, работа по выходным, я и так дольше продержалась, чем думала.

Зарядил дождь.

Дочь нашего старшего коллеги возвращалась домой:

«Въехали в жуткую грозу, сейчас мы в департаменте Bresse, известном своими курами – они гуляют по лугам. Коровы – белые (антрекоты)».

Мы сглотнули.

Я с мамой и Кришаном тоже там была, потом мы в Jura въехали (окорока и другие свиные вкусности, орехи, фруктовые водки). Мы ночевали в природном парке на бывшей водяной мельнице среди гор. Лило как из ведра. На следующий день солнышко выглянуло. Вот что значит счастливое число «13»! Там, правда, его избегают, не пишут «13», пишут «103» – мы ночевали в номере «103». Слева комната «12», справа – «14». Мы сначала ничего не поняли. Потом сообразили, что под «103» завуалировано Юрино любимое число «13».

А в Италии число «17» несчастливое.

Мы ехали по Jura, часто останавливались – мама ландшафты зарисовывала. Мы ехали вдоль кипучих речек по дремучему лесу среди скал. Орешники, луга с коровами, козами, овечками. (Сыры из Jura). Jura известна ещё своими часами и трубками.

– А я, – сообщил коллега, – поеду в Эльзас.

– Где, – подхватили мы, – вина, deftiges EssenP[72], вонючий сыр «мюнстер» и chucroute.

– Какие вы знатоки. А я не знаю, что такое chucroute.

– Это кислая капуста, кровяная колбаса, печёночная колбаса, – мы сглотнули, – свиная нога, сосиска, сарделька, грудинка, – снова сглотнули, – копчёно-варёная корейка. И всё это полито шампанским.

– Всё, хватит, не надо больше рассказывать. Я бы всего этого мог съесть кастрюлю.

– И я.

– А мне Эльзас не по карману.

– Эльзас? Где это? Это почти Германия?

– У тебя по географии неуд был?

– Тройка.

– Хочу chucroute кастрюлю. И молодым вином этого года запить. Сладким. Это ещё виноградный сок с градусами, сахар ещё не перебродил в алкоголь.

– У тебя запросы. А просто водки не хочешь?

– Хочу.

Мне грустно было расставаться с моими коллегами.

Но у господина Кима тоже работали русские, хоть и не так много, как здесь.

Мы все здесь оканчивали разные институты – кто в России, кто в Украине, кто в Германии.

(Про Украину не говорим, чтобы не перессориться).

Я училась на архитектурном факультете Берлинской академии искусств.

Меня туда, к моему удивлению, сразу приняли.

Мы там, к маминому удивлению, не изучали золотые сечения и греческие древние стили. Современной архитектурой довольствовались.

Да и зачем мне золотые сечения, если я чёртовы ромбы на фасаде черчу?!

– Чертишь? – поразился наш старший коллега. – Это мы чертили! Рейсфедером. А сейчас что? Сплошные компьютеры. Архитекторы не знают, как карандаш в руке держать.

Разговор опять пошёл про древнюю и модерновую архитектуру, про ту самую скорлупу, которая призвана от непогоды и врага защищать.

– Древнегреческая не защищала. Соединяла!! С пространством, солнцем!!

– Друг с другом.

– С богами!!

– Романская защищала и соединяла с привидениями.

– Слушайте, кто-нибудь из вас привидения видел?

– Неа.

– Я видел!

– Расскажи.

– Неохота.

Мы стали просить.

Он рассказал.

Ему не поверили:

– В дрезину пьяный был?

– Не без того. Но я её видел. Я видел даму в белом.

Оказалось, что некоторые другие тоже видели!

Посыпались рассказы один за другим с комментариями:

– Может, и не так всё было, но я так всем рассказываю и сам даже в это поверил.

Я тоже рассказала свою историю, как мы с мамой и моим Vati[73] влезли, едва дыша, на высокую-высокую гору, на которой красовался замок Гогенцоллернов. Его стройные башни с зубчиками были видны за сотни километров. Выяснилось, когда мы влезли, что это был не музей, а владения принца Георга Фридриха фон Пруссия.

– Реальные? А что, есть ещё такой принц? И в его замок вас не пустили?

– Пустили. Принц молодой, за сорок. Он учился во Фрайбурге, изучал экономику и организацию производства. Его отец погиб в 1977 году на маневрах. Принцу принадлежат две трети владений, а треть – швабским Гогенцоллернам. Замок отстроил[74] Фридрих Вильгельм IV, так называемый «романтик на троне». А Старый Фриц никогда не был в этом швабском замке, откуда происходят его предки.

– И там вы видели привидения?

– Не там, а рядом. Все отели были забиты – пятница. Темнеть стало. Мы спросили у прохожего, а где ещё есть гостиницы? Он подумал и говорит: «Есть одна, в замке у барона. У него там не очень уютно, но и не очень дорого. Передавайте барону привет от меня, директора музыкальной школы». Мы поехали. Ехали, ехали, не могли найти замок. Уже почти сдались, но тут увидели указатель, скромненький. Про отель – ни слова, то есть сами бы мы его не нашли. Вот мы его нашли… ну, точь-в-точь как тот, Гогенцоллернов, только раз в десять поменьше.

С трёх сторон обстроенный двор, а с четвёртой – ворота в глухой стене. Мы позвонили. Нам открыли. Да, сказали, есть свободный номер. Повели нас туда. Там спаленка и крошечная гостиная. Три окна выходили во двор, одно – в лес. Камин. Рядом с ним – кованая железная дверь, маленькая, с меня, в толстой стене.

– Что за дверь?!

– Куда-то в подвал… с привидениями.

– Но фамилия барона хоть не фон Дракула?!

– Нет, хи, хи. Мы поужинали в ресторане, где питались разные крупные политики…

– С вами питались?

– До нас, их фотографиями все стены украшены. А мы ужинали совершенно одни, оставив там наши отпускные до последнего цента. Вернулись в номер, заснули.

В два ночи я просыпаюсь, включаю свой ночник, читаю. Слышу щелчок наверху. Мне стало жарко, я откинула одеяло, дальше читаю. Чувствую на спине круг, а в нём холодок.

– Ужжжас…

– Я не испугалась, просто снова одеяло на себя натянула. За завтраком рассказала родителям об этом. Мол, привидения.

Едем в Берлин, солнышко светит. Останавливаемся кофе попить, кости поразмять, словом, всё отлично. Навигатор спасает нас от пробок – уводит с автобана на сельские дорожки. Приезжаем в Берлин. Садимся ужинать, и у меня пропадает голос. Совсем. Потом боль лёгкая началась в груди – будто бронхит или, что ещё хуже, воспаление лёгких, которым я никогда не болела, но помню, как это было ужасно, когда болел Юра, мой дядя. Но дядей я его так, в шутку зову.

– И что твой бронхит?

– А бронхит у меня был один раз двадцать лет назад – тоже отвратительно. Я выпила аспирин, мама натёрла меня какой-то мазью, дала понюхать китайское масло – продирает. Нюхаю и всё думаю, да что же это такое? Не болела ничем уже давным-давно. Если простуда, так она у меня начинается просто – с насморка.

– И? И? Что дальше было?

А дальше? Голоса нет, сижу, молчу. Мой Vati рассказывает, что в замке ему приснился давний сон, он этот сон раньше постоянно видел, но уже лет двадцать не видел. Он в этом сне скачет куда-то по каким-то степям, а навстречу – монголы. Я сиплю:

«Какой сон-провидение! Вот и впал ты в монгольское иго (я маму, конечно, имела ввиду), и сон перестал тебе сниться. Не снился, не снился, а в замке снова приснился».

И я тут свой сон припомнила – а я и забыла, что мне тоже в замке сон приснился! Я видела совершенно отчётливо свою детскую комнату, я смотрела на неё не с кровати, а из угла, где стоял шкаф и где я никогда не сидела. Одна стена, за которой спала мама, стала прозрачной, и появились прозрачные мужчины и женщины, одного роста, очень красивые, стройные, в серебристо-голубоватых скафандрах, обтягивающих тела как кожа. Я не испугалась, наоборот, очень хорошо было, как и всем, кто видел инопланетян. Я рассказала сон Юре, и Юра дал мне почитать диссертацию про НЛО. Так я тогда и заинтересовалась этой тематикой.

Мой Vati меня выслушал и припомнил почему-то Weise Dame – даму в белом. Об этой даме нам рассказывал экскурсовод во дворце Гогенцоллернов. И вообще о ней постоянно говорят. Так вот, мой Vati видел эту даму. Он сидел с друзьями где-то в горах, и дама появилась. На расстоянии метров двадцать. Тут я припомнила, что мой дедушка тоже видел женщину в белом. Он не испугался, она стояла спокойно в углу комнаты.

В общем, всё свелось к тому, что в замке на меня подышало привидение. Поэтому я на спине холодный круг чувствовала. И, наверное, хи, хи, я бы так легко не отделалась, но на мне были бабушкины сережки с изумрудами и крестик. Они меня оберегли.

Потом к нам заглянула мамина подруга, ой, спросила, что это с твоим голосом? Я ей выложила эту историю, а она – серьёзно – рассказала, что с ней тоже такое случалось. Она и её муж уже восемь лет спали в разных комнатах, он её разлюбил, а она ещё на что-то надеялась. Она лежала, не могла заснуть, и обратилась неизвестно к кому, к какой-то высшей силе, чтобы ей хоть кто-нибудь помог. Вдруг слышит шаги – тяжёлые мужские шаги по скрипучим половицам. Она подумала, неужели муж к ней тащится? Накрылась с головой одеялом, минут через пять скинула его – никого. Встала, прошла по коридору, заглянула в его комнату – он дрых спокойно.

То же самое случилось и с её сыном. Он тоже слышал шаги – шлёпающие шаги по линолеуму. Сын теперь об этом много читает.

«Он всё это хорошо может объяснить, – сказала мамина подруга, – лучше, чем я. Но что касается тебя и твоей мамы, я вот что думаю. Так как у вас дома вечно что-то падает, скрипит, шуршит и шебуршит, это души вас не принимают».

«Кто? – спросила я. – Привидения, духи и прочее?»

«Нет, души».

Тогда я её заверила, что моя мама с ними живо разделалась – развесила картины, расставила книги, цветы, и им (душам) пришлось потесниться. Время от времени, правда, что-нибудь падает. Или пропадает. Я, помню, искала свисток от чайника – лежал и исчез. Я даже мусорное ведро перерыла. Не нашла. Туда же куда-то отправились ножницы и кое ещё что.

«Да, – сказала мамина подруга, – это они, души».

Она подумала и добавила:

«Но вы их потеснили».

– Тут я пас, – сказал наш старший коллега. – Может, и существуют другие миры. Наше восприятие ограничено. Мы не видим того, что видит та же пчела, – он кивнул на мои чёртовы соты. – Мы не слышим того, что слышит кошка. Мы не видим и не слышим того, что, наверное, существует рядом с нами.

– А что твоя дочь? – спросили мы. – Рейн переехала?

– Ой, – он схватил телефон. – Да! Они уже в Шварцвальде. Там повсюду в ландшафтах припрятаны маленькие красивые предприятия, и все, кроме лесозаготовительных, всемирно известные: Schneider (шариковые ручки и писчебумажные принадлежности), Junghaus (часы), TRIGEMA (трикотаж).

– Ой, – спохватилась и я, позвонила маме, как они там, как Маша?

– У нас всё хорошо, гуляли под дождиком, сейчас рисуем.

Говорят (моя бабушка говорила), что внучат любят больше, чем своих детей. Но я знаю, я уверена, что мама любит меня и любит Машу – как моё продолжение. И вопрос, кого из нас мама любит больше, просто не стоит.

Что это, ревность?

– Мам…

– Да, детка?

– Нет, ничего… хотела о чём-то спросить, забыла. Вспомню, позвоню. Ах да, как иллюстрации?

– Вырисовываются.

– Маша тебе не мешает?

– Нет, что ты!

Да, я знаю, я маме тоже никогда не мешала, я тоже вместе с ней рисовала.

Я не хотела после школы поступать в институт. Я была влюблена в Марко, а он хотел поехать со мной во Францию.

– Нет, – сказала мама. – Франция никуда не убежит, а годы улетят.

– Никто сразу после школы не поступает.

– Попробуешь, не поступишь, тогда поверю, что никто.

Я волынила как могла, но мама вынудила меня сделать папку.

Я надеялась, что папку не примут.

Папку приняли, и наступило кошмарное время, когда мама меня «натаскивала». Заставляла делать разные упражнения, об архитектурных стилях рассказывала, которые и выеденного яйца не стоили – в моих глазах, так я была влюблена.

Я решила сама, что буду архитектором, да, но не сразу же…

Перед первым экзаменом меня тошнило со страху. Я сказала, что и стоять не могу.

– А сидеть? – мама запихнула меня в машину, и мы поехали.

Первый экзамен проходил во дворе – нужно было вырисовывать «Человека в природе».

Я села в траву. Сидеть-то я могла. Мама в кустах спряталась. Когда преподаватели уходили, мама выбегала, быстро мне рисовала природу и какую-то отвратительную девчонку, которая, изогнувшись, вымеряла натуру карандашом. Отставляла этот карандаш, зажатый в правой руке, то вертикально, то горизонтально и высчитывала соотношения.

Постепенно все расслабились, мама перестала прятаться в кустах, потому что среди абитуры были гораздо более пожилые дамы, чем мама. В общем, маму приняли за поступающую.

«Человека в природе» я закончила, сдала, а после перерыва мы должны были рисовать велосипед в помещении. Лежащий. Это значит, что вместо колёс – два эллипса. Со спицами.

Мама спряталась в туалете. Я справилась с эллипсами, пошла к маме, показала, она одобрила, только ещё что-то там подрисовала, что-то усиливающее. И заверила:

– Если бы ты не заболела, хорошо себя чувствовала, тебе моя помощь не понадобилась бы.

На следующий день по дороге в институт мама гадала, какие нам могут дать темы.

– Если будет «Охрана природы», что ты нарисуешь?

Я не знала. Голова у меня не работала.

– Ну давай подумаем!

Мы думали, думали, и придумали нарисовать сухое дерево, к нему листья на щепках подвешены, на ветках заводные птицы поют. Как это ни странно, но тему мама правильно предугадала.

Я разрисовала дерево.

Мама уже больше не пряталась – сидела во дворе на скамейке.

К ней подошел профессор, председатель комиссии:

– Что вы здесь делаете?

– Сижу.

– А вы знаете, что посторонним здесь сидеть запрещено?

– Ой, нет, я не знала!

– Ваша дочь – талантливая, она и без вас справится.

(Мне было приятно слышать об этом, когда мама в лицах мне всё пересказывала).

Короче, мама ушла и два часа ходила вокруг академии, веря, что я справлюсь со следующим заданием: «Лестница». Она умоляла меня:

– Получишь задание, не паникуй, что нет ни одной мысли. Сядь и сиди, жди. Мысли появятся.

Я сидела и ждала. Лестница. Казалось бы, просто. Ступени.

Пролёты. Винтовая лестница. Что тут можно придумать?!

Я придумала!

Мама мне потом сказала:

– Отлично! Я бы ни за что до этого не додумалась.

Через неделю вывесили результаты.

Мама шла к ним на нетвёрдых ногах.

Мои чувства раздвоились. Я хотела поступить. Но одновременно так же сильно хотела, чтобы мама убедилась, что никто сразу после школы не поступает. И зря она не отпустила меня во Францию.

А Марко с друзьями уехал!

Я нашла себя в списках.

Мама стала меня обнимать, целовать, расхваливать:

– Молодец! Здорово!

Моя радость удвоилась. А потом удесятерилась, когда все принялись названивать и меня поздравлять. Только бабушка просто сказала:

– А я ничего другого от своей внучки и не ожидала.

Ну и я начала думать, что ничего другого быть не могло.

Нет, у меня не было желания «наследить», что-то такое после себя оставить, близкое к вечности. Что-то такое создать.

Семью разве создать, так, между делом?

Так, между делом, подойти к нему и спросить:

– А сколько, ты говоришь, у нас будет детей?

Он съёжится.

Заговорит про какой-нибудь архитектурный объект, а я ему расскажу, как люблю прекрасные «клювы» оперного театра в Сиднее.

Я проехала мимо своего будущего места работы. Красивое здание. В центре. Всё рядом. Потсдамская площадь, Бранденбургские ворота, парламент.

Из окна что только ни видно. Гляди, не хочу.

Мы не знали, куда пойти пообедать. Везде уже побывали, всё надоело. Даже ножки перепёлки на листьях салата.

– Бройлер возьмём и в бюро на кухне сжуём?

Взяли бройлер и булочек, вернулись в бюро, чай заварили.

Мужчины постепенно заговорили на важную тему: как помогать рожающей жене? Один сказал, что ему было так плохо, он вообще ничего не помнит, его едва в чувство привели.

– Эх ты, не пережил весь ужас, который я пережил, крепко держа руку жены, чтобы не упасть.

– А я всё сфотографировал.

– Весь процесс? Сфотографировал?!

– Мы живём в такое время. Меня семилетний сын спросил: «А где фильм, как я рождался?» Я руками развёл.

– Главное, ровно дышать.

– Если кто-то из родных помогает при родах, дети быстрее рождаются. Нам врач сказал.

– Дети никогда вовремя не рождаются. На две недели раньше, на две недели позже. Лучше раньше.

– Почему?

– Если позже, то сплошной стресс – все звонят, спрашивают, ну как, когда, что. Поэтому лучше никому не говорить, какой срок, две недели к нему добавлять. К тому сроку, который врач установил, добавлять две недели.

Мы жевали курицу и слушали отцов, их советам жадно внимали.

Мужчина, из-за которого я готова с утра до ночи распевать «Феличиту», спросил всполошено:

– Кто-нибудь что-нибудь слышал о Каролингском ренессансе?

– Нет!

– Да!

– Про итальянский слышали.

– Каролингский раньше был. В VIII–IX веках.

– Уже тогда? Но тогда…

– Тогда! На территории Франции и Германии.

– Туманно припоминаем… Культурный подъем в империи Карла Великого?

– И в королевствах династии Каролингов.

– В чём выразился?

– В чём? В организации школ, к королевскому двору были привлечены образованные деятели, культура расцвела – литература, изобразительные искусства, архитектура. Центром Каролингского возрождения был кружок при дворе Карла Великого, «Академия».

– Архитектура процветала? Хм.

– Надо обязательно съездить туда, – он на меня посмотрел.

Я поняла, что он хочет поехать со мной.

И поехал!

Я до сих пор не знаю, как так получилось, что мы с ним «залюбились», ха-ха, по выражению нашей дочки Маши.

Июль, 2017

Антон

Сумки, куртки, шляпы, башмаки ехали по конвейеру на проверку, пассажиры в синих бахилах выкладывали в синие пластмассовые корзинки телефоны, ключи, вынимали ремни, поддерживали спадающие брюки, вокруг некоторых витал «новый мужской аромат от Кензо» (не мой, мама мне TERRE D' HERMES подарила), растворялся в воздухе, оставлял шлейф элегантного и мужественного присутствия. «Вдохните глоток свежего воздуха».

– Пусть ребёнок снимет сандалии, – велела сердитая тётенька.

Я спросил, что в них можно спрятать и где? В ремешках, в тоненькой миллиметровой подошве?

– Шифровку, – сказал Митька, насмотревшись модерновых мультфильмов, и живо разулся.

Мы прошли контроль, взлетели, заснули с Митькой, проснулись в Тюмени, проспав все 6 часов 35 минут и одолев 3 287 километров. Пересели на другой самолёт и ранним утром приземлись в Кургане. Мама схватила свой чемодан с красным бантиком, обнаружила, что не одни мы такие умные, кое-кто тоже бантики привязал, тоже красные. Мы вернули владельцу его собственность, дождались своей и пошли на выход.

Мой двоюродный брат Илья (кузен, но мама не любит это определение) не возвышался над толпой встречающих. Мой двоюродный брат вовремя не приезжает. Но мама сохраняла спокойствие. Когда опаздываю я, она даёт волю чувствам: «Пунктуальность – вежливость королей!»

Да, да… но пробка… но задержали заказчики… но трудный случай, пришлось попотеть, сбой в программе, лептоп клиента на ладан дышал… Мой кузен тоже найдёт много причин, он тоже, как и я, программист, только я разъезжаю по фирмам, а он на одной зарплату получает. Мы с ним на связи. Он, по своему обыкновению, дулся на мою маму. Она ему вроде что-то не то сказала.

Я ему сказала, вспомнила мама, что прилечу с тобой и Митькой, – он не обрадовался.

Илюша, спросила мама, а почему ты молчишь, не рад разве?

Он промолчал. Не знал, что ответить.

Уже потом он узнал (от меня), как моя мама расстроилась, что Илюша не выказал радости. Уже потом он мне объяснил:

– Я боюсь, что что-нибудь произойдет. А если не произойдет, тогда я и радуюсь.

– А что может произойти? – спросил я.

Он не сказал.

Он ненавидит подарки: всегда нужно за каждый благодарить, да я, он говорит, ночь не сплю, от радости ёрзаю, как завтра всё на работу надену.

Жена ему непременно скажет:

– Тебе это всё не идет!

Мама вмешается:

– Почему?

– Потому что всё большое!

Мама возразит:

– Но он сам, наверное, знает, что надеть. Вкус у него хороший.

Мы садимся за стол, ужинаем.

– Вкусная рыба! – говорит мама. Ей всегда хочется сказать что-то приятное.

– Это не рыба, – объясняет жена. – Курочка.

Мама краснеет со стыда. Илья не приходит ей на помощь, хотя мог бы сказать, что есть такие рыбы, которые по вкусу напоминают курицу. Это я говорю:

– Есть такие рыбы, которые по вкусу напоминают курицу.

А Илья отмалчивается, потому что не может простить вечного вскрика:

– Какой ты худой.

Он бежит, встречает её, свою тётю, и первое, что она говорит:

– Какой ты худой!

Он всегда опаздывает минут на двадцать. Вся толпа уже разбежалась, мы стоим, пасём чемоданы. Митька не хнычет: «Люся, папа, я устал, хочу пить», стойко держится. Таксисты подходят:

– Куда подвезти?

Люся качает головой:

– Спасибо, нас встречают.

Хотя мы спокойно могли бы взять такси и хоть раз доехать самостоятельно.

– Привет, – говорит Илья.

– Илюша! – вскрикивает Люся и бросается ему на шею.

Та же история повторится позже с маминым братом Семёном.

– Сёмушка! – вскрикнет Люся и повиснет на нём. Если бы она была младшая, он бы стерпел. Но она – старшая, на пять лет всего старше, и только потому, что водилась с ним, так и будет до конца своих дней видеть его в коротких штанишках.

– Здорово, – говорю я Илье.

– Здорово, – говорит Илья, берёт чемоданы и катит к машине. Заталкивает.

Мы садимся.

Митька жмётся к Люсе. Бабушкой он её не зовёт. Да и какая она бабушка! Она – наша Люся. А бабушка у нас – Люсина мама. Для Митьки она, моя бабушка, прабабушка, но к чему такие сложные уточнения.

– К нам не заезжаем, – говорит Илья, – ремонт. Бабушка решительно сказала, чтобы я сразу вёз вас к ним домой.

– Да-да, конечно, – говорит Люся.

– Тогда я вас сразу к ним домой и отвезу.

– Да-да, конечно, – говорит Люся.

Едем.

Новостей никаких особенных нет. Мы же каждый день почти сообщаемся. И если на то пошло, скажет Семён, Люся приехала вовсе не к родне, а по родному городу соскучилась, по своей школе и, в первую очередь, по своим друзьям. Он, Семён, когда-то мечтал, чтобы сестру унесло куда подальше.

И её унесло. Он вздохнул свободно.

Да какая свобода!

Ну и семейка, он повторял. Ну и семейка. Как мы все ему надоели. Пожить спокойно не даём. Ну и жизнь. Как заведённый с утра до вечера, на работу, домой. На работу, домой. Никакого просвета. Он пожаловался мне: «Моя сестра постоянно ошарашивала меня, начиная с рожденья. То напяливала свитеры мне на голову, то…» Перечень был длинный.

Я, сказала Люся, может, на подарках завёрнута, а Семён, может, завёрнут на том, что я ему отравила всё детство, напяливая свитеры на его голову, поэтому я ему сейчас джемпер привезла – с молнией. Он его даже не примерил, в сторону отложил. Ничего ему больше не привезу.

Мне вспомнилась фраза то ли из фильма, то ли из книги, и я её озвучил:

– У всех людей запас души разный. А тебе бы хотелось, чтобы у Семёна он был больше.

– Да, – согласилась Люся. – В этом, наверно, проблема. Моя.

– Он же не виноват, что такой. А так он внимательный, заботливый, тактичный…

– Ой, нет, не надо, со мной он не тактичный.

– Мы все с родственниками расслабляемся, а на работе-то мы тактичные.

Люся прыснула:

– Да ты у меня!.. Зришь в корень.

Дедушке мы подарили спиннинг, и ему подарок понравился. Он весь вечер рассказывал, как удить, подсекать и какая рыба водится в Тоболе.

Митька выдал:

– А у нас тоже есть речка. Шпрее. Шпрее впадает в Хафель, Хафель в Эльбу, Эльба в Северное море. А у вас?

– «А у нас в квартире газ»… – начал дедушка, но, посерьёзнев, расстелил на столе карту, показал Митьке Тобол, левый и самый многоводный приток Иртыша, длина 1591 км. – Тобол впадает в Иртыш, Иртыш – в Обь, Обь – в Карское море.

– Ого, сколько рыб, – сказал Митька. – Много рыб наловим.

Илья, прислонившись к косяку, слушал радио. Семён ходил по квартире. Митя сидел у него на плечах и громко распевал вместе с Пугачёвой:

– Нас бьют, Мы летаем!

Бабушка рассказывала, как она с маленькой Люсей ночевала в рижском отеле. Люсю поразило, что в ванной были шампуни и фен. Утром, когда они уезжали, Люся решила: «Шампуни возьмём!»

– Я, – сказала бабушка, – не поняла, о чём это она. А Люся мне: «Шампуни с собой возьмём, раз уж фен оставляем».

Бабушка с Люсей захохотали. Поняли, что никому не смешно, и перестали.

Семён спросил:

– А где я был, когда вы ездили в Ригу?

– Ты ещё не родился, – ответила бабушка. – Для нас это было большое путешествие. Сейчас мы к этому проще относимся. Сегодня здесь, завтра там.

Бабушке восемьдесят пять. Маме шестьдесят (будет). Семёну пятьдесят пять. Илье двадцать пять. Мне тридцать.

– Юбилейный год у нас, – сказала бабушка.

– Так мы поедем? – спросил Илья. Он с женой жил на даче и заехал за Митькой.

Семён снял Митьку со своих плеч, ему на работу было пора, обеденный перерыв заканчивался. Они ещё поговорили о том, как с Митькой отдыхать будут.

– Без нас, – сказала Люся с обидой, когда мы пошли собирать Митькин рюкзак. – Илюша решил наше общение до минимума свести. Я хотела ему предложить: «Давай сведём на нет!»

Но у него такая стрессовая неделя была. Он час про эту неделю рассказывал. Хорошо, что Люся не дала волю чувствам, не выдвинула предложение вообще не встречаться.

Я напомнил, что бабушка тоже всегда жила в стрессе. Мы ей: «Бабушка, отдохни, попей чаю». Она нам: «Нет, пока тесто не замешу, не успокоюсь».

Люся такая же – не умеет расслабиться.

Я спросил:

– Бабушка, так Люся взяла твои гены?

– Да, и гены забрала!

Она это с несчастным видом сказала, будто у неё все всё забирают.

Люся, поглядев на неё, на меня, захохотала.

У нас бабушкины высказывания в обиходе. Про то же платьице. Дедушка купил Люсе на выпускной красивое платье. Бабушке оно не понравилось:

«Какое-то там платьице с подмоченной репутацией… подмышками».

Пришлось сдавать, искать новое.

Мы собрали рюкзак, вернулись на кухню, заговорили о чём-то, Илья с раздражением отмёл какую-то мою мысль, я сказал, хорошо, и замолчал. Минут через пять он себя преодолел и спросил нормальным тоном:

– Ну и что дальше?

Я дальше рассказывал.

Позвонил отец, и на лице у Ильи появилась гримаса радости, щёки отошли к ушам, так рад он был нашему Акселю.

Про фотовыставку в Доме культуры рассказал. Очень красивые фотографии, Илья их уже с женой посмотрел и замечательно рассказывал о своих впечатлениях, а из-за одной фотографии ему «хотелось прыгать от радости».

Я не мог представить, как он от радости прыгает.

– Так мы поехали, – сказал он, а мама после сказала:

– Было хорошо, как раньше, когда я верила, что нас связывает взаимная приязнь.

Я не понял, про кого она – про Илью? Про отца?

– И про Илью… и про твоего отца… и про Семёна. – Она прикусила губу.

Нам никто не мешал, мы сидели вдвоём, и она могла наконец рассказать о том, что её мучило.

– Сама во всём виновата… в своих с ними конфликтах. Не знаю, когда начались наши расхождения. Илья что-то сказал про плохую страну, понимай: про Россию, и меня это уело. Аксель с ним солидарен. Если уместно в этом случае говорить о солидарности… Для меня солидарность – совсем, совсем другое. Ну а Семён… у него крен в совсем, совсем другом направлении.

Я догадывался, в каком, и ждал продолжения.

Люся боролась с собой. Материнский инстинкт взял верх – она решила не нагружать сына своими проблемами.

Я попросил:

– Мам, нагрузи. Я крепкий. Выдержу. И, ты знаешь, я солидарен с тобой.

– Да, знаю.

Обычно Люся мне говорила: не держи в себе, выскажи, легче станет! Теперь я просил маму об этом.

Но она всё ещё боролась с собой. Чего же такого наговорил ей Семён? Отец? Илья?

– Но с дедушкой вы на одной волне?

Люся просияла:

– Да, с папой – да! И с мамой, конечно, тоже. А с другими… – и она снова начала покусывать губу. Она всегда так делала, когда нервничала.

Я ждал.

– Лучше помалкивать и обходить острые углы… я стараюсь, но не всегда получается. Неожиданно натыкаешься на… Там, – Люся мотнула головой куда-то, как я понял, на запад, – нам постоянно приходится вести такие разговоры, объяснять немцам, что «не так уж у нас в России всё и плохо». Протестовать, когда наши, наши русские, живущие там, хают нашу «плохую страну». Одни её поливают почём зря, другие чихвостят «этих немцев», «немчуру». И «хохлов». Украинцы – «кацапов». Я встретилась с одной знакомой. Разговор оставил во мне чувство ужаса. У меня мелко дрожало сердце. «Поможет только одно, – сказала та, – ковровая бомбардировка». Я содрогнулась, пролепетала: «Представьте себе, что вы там живёте, что замужем за ополченцем, у вас дети». А она отрезала: «Я бы не вышла замуж за работягу. Проблему можно решить, только стерев этот Донбасс с лица земли».

Мама и сейчас дрожала, вспоминая об этом. Она – тонкокожая. Я – толстокожий. На меня такие «высказывания» не действуют.

– Илюша сказал, – продолжала мама, – про холодную войну. Что это мы, мы сами во всём виноваты. Потому что мы… В общем, всё в России не так, и все мы не такие, типа неотёсанные, раболепные и прочее. Тяжело такое слушать.

– Мама.

– Этой пропаганде уже много веков – Европа так и созидает эту картину о России и русских, непотребную, злостную. Идёт отвратительное промывание мозгов, такая подтасовка ведётся, такая… кошмарная русофобия. Тяжело.

– А давай пока забудем об этом?

Мама на меня посмотрела, собираясь возразить. Но лихо решила:

– А давай.

– Вот и хорошо. Иди сюда, я тебя пожалею.

Такая жара. Я сидел, ни о чём думать не мог, просто сидел. Делал вид, что занимаюсь компьютером дедушки. Нужно почистить, перезагрузить…

+ 38 на термометре.

И вдруг может резко похолодать, до – 3,5. В июне!

Я посмотрел прогноз погоды. Минусовой температуры не будет. Климат здесь умеренно-континентальный. С особенностями, свойственными лесостепной зоне всего Южного Урала. Холодная малоснежная зима и жаркое сухое лето. Уральские горы препятствуют прохождению влажных воздушных масс, отсюда – периодически повторяющаяся засушливость.

Курган находится практически в центре Евразии.

А Берлин практически – в центре Европы.

Я практически сижу в одном центре, моя Юля – в другом. Из центра в центр мы шлём свои послания.

Юля не может взять такой длинный отпуск, какой могу взять себе я. Её работа требует физического присутствия. Моя – нет, я управляюсь со своими делами и отсюда.

Только мне необходимо физическое присутствие жены.

«Я по тебе так скучаю!» – «Я тоже!»

Впереди ещё три недели.

Хотя сейчас я чувствую себя спокойней. Пару дней назад, очевидно, была брешь в броне. Но сейчас броня снова плотная – я же толстокожий.

Просмотрел новости. Саммит Двадцатки в Гамбурге. 100 000 антиглобалистов. Брандспойты, потасовки. Путин встретился с Трампом. Вместо протокольных тридцати минут два часа проговорили.

Мы устроили гриль на даче, загорали, купались, Люся очень повеселела.

Жена Семёна Нина ездила прошлым летом в Екатеринбург на Крёстный ход. Мне хотелось узнать об этом побольше, но я не знал, можно ли её порасспросить?

– Ну конечно! – и она рассказала, что паломники собираются шестнадцатого июля у Храма на Крови, стоят всенощную. Семнадцатого идут на Ганину яму – сорок пять километров идут. Все идут легко, даже старики. Хорошее чувство – чувство просветления.

– Да уж, – сказала бабушка и поглядела на свою ладошку. – Это что?

– Крошки от торта, – сказал я. – Ты собрала.

– Я собрала? Так я ещё соображаю что-то. Или наоборот, не соображаю.

Люся взяла её руки в свои, поцеловала:

– Мамочка.

– Девочка моя, – сказала бабушка. – Ты не бери в голову. Всё хорошо.

Дедушка её позвал:

– Твой сериал начинается. Включить?

– Не надо. Я уже запуталась, кто на ком женится.

И бабушка вспомнила, как поженились Илья и Лиля:

– Илюша после института начал работать в отделе под началом Лилиного отца. Он-то и свёл Лилю с Илюшей, так Илюша ему понравился.

Лиля искренне удивилась:

– Мой папа? Нет, он ни при чём.

Бабушка тоже искренне удивилась, что её версия оспаривается – и кем! участницей событий! – и продолжала:

– И вот Илюша нам говорит: «Есть Лиля, но папа у неё мой начальник».

Лиля посмотрела на Илью:

– Как? А мне ты такого не говорил.

Илья признался:

– И я не помню такого.

У меня вырвалось:

– Ха-ха-ха!

Все засмеялись. Бабушка предложила нам пряников. Лиля добавила:

– Илья был такой ветряный.

Илья распрямился и, донельзя поражённый, ткнул в себя пряником: – Я?

Мы все, и бабушка с нами, захохотали.

Бабушка сказала:

– Какие же вы у меня счастливые.

– Кому чаю? – спросил Илья.

– Нам, – Семён и Митька вернулись с рыбалки. Много рыбы принесли.

Мы с дедушкой парились в теплице, помидоры пасынковали.

Бабушка и Нина прятались от солнца под зонтом.

– Смотрю я на вас, – говорила бабушка, – какие вы счастливые. Только бы не было войны. Папка ушёл на фронт и не вернулся. Хлебнули мы горюшка.

Бабушка, взглянув на меня, заверила:

– Всё будет хорошо. Как не быть, когда у меня там дочка, зять и внучек живут. И правнучек. Да, всё хорошо.

Всеми мыслями, говорила бабушка, она с нами.

Я знаю по Люсиным рассказам, как тяжело бабушка переживала отъезд дочки в «неметчину».

В Берлин, который находится в центре Европы. Из Кургана, который в центре Евразии. На Западно-Сибирской равнине. На берегу Тобола. Преимущественно на левом, северном берегу.

Курган основан в 1679 году, но русское поселение на этом месте существовало с 1553 года. Именовалось Царёво Городище. А с 1738 года по 1782 – Курганская слобода.

Промышленность – химическая, лёгкая и пищевая, среднее машиностроение, военно-промышленный комплекс.

Есть здесь Российский национальный центр – «Восстановительная травматология и ортопедия имени академика Г. А. Илизарова».

И ещё в Кургане производятся автобусы и боевые машины пехоты БМП-3. И медикаменты.

– …я вам предсказывала, – говорила бабушка Семёну и Нине, – что у вас будет вундеркинд.

– Да, – говорила Нина, – предсказывали! Помню, Илюшка топнул ножкой, а вы ему: «Своенравный, с характером!»

– Да, – пробормотала бабушка, – он упрямый… как папа и я.

– Как какой папа? – спросил дедушка.

– Как папа Семён, – объяснила Нина. – Который похож на свою маму.

– Да уж… – сказала бабушка. – Пойду-ка я уху варить.

– Я вам помогу, – Нина поднялась.

Дедушка сел и долго думал о чём-то.

Потом признался:

– Я был упрямый.

И уточнил:

– Когда был маленьким. Мать хочет меня умыть. А я не хочу. Или уже умывался. Мать меня умыла, я – на пол. Выбрал самое грязное место на полу и – хрясть, щеками об него, чтобы запачкались.

Я не поверил:

– Ты?! Ты доставал свою маму?

– Да, – подтвердил дед. – Доставал. Не помню сейчас, из-за чего, но я выбежал во двор, мама – за мной. Я бегаю вокруг бочки с водой, мама догнать не может, бегает, бегает и вдруг как засмеётся. Радостно, громко смеялась.

– А ты?

– И я смеялся. А что ещё оставалось делать?

Мы помолчали. Он продолжал:

– Однажды я так довёл мать, что она в сердцах выкрикнула: «Я же тебя высрала, гадёныш!»

Я протянул:

– У-у-у… Довёл.

Дед подтвердил:

– Довёл.

Я спросил:

– Не лупила тебя?

– Что ты. И отец не лупил. Двое детей умерли до меня, я для них…

– Очень баловали?

– Да, баловали. В детсад меня повели, я не хочу в детсад. Мать мне говорит, там и барабаны, и мячи, а я не хочу. А мать на работу пошла.

– На какую?

– Агитатор на фабрике. Я в рёв. Мать меня пожалела, вернулась домой. На следующий день снова детсад, барабаны, мяч. Я удрал.

– И что?

– В детсад больше не посылали.

– Любили.

– Конечно, любили, – сказал дед с непоколебимой уверенностью.

Так эта уверенность у меня от него – я тоже ни на секунду не сомневался, что мои родители любят меня.

Супер-важная составная моей жизни.

Нет, не составная, а базис, фундамент, основа, опора.

– Но я, – сказал дед, – был не только упрямый, я был ещё эгоист. Мы пошли с Васей удить… Вася – муж моей старшей сестры Кати… он выловил большого окуня. Сварили, на стол подали. Я хватаю самого большого. Катя меня по руке: «Не твой!»

– Ты её послушался?

Дед подумал.

– Нет, Катю не слушался.

– А Васю?

– Слушался.

– Почему, интересно?

– Не знаю. Слушался.

Я предположил:

– Чувствовал, что Васе до фига…

– Не до фига, – поправил он, – а по фигу.

– По фигу. Это тебе не отец, не мать, не сестра.

Дед согласился:

– Да. Вася был шутник. Взял меня с собой на охоту, спрашивает: «Выстрелить хочешь?» Хочу. «Стреляй». Но не предупредил, что будет отдача, что ноги нужно расставить. Я выстрелил, упал в одну сторону, ружьё в другую.

– А Вася?

– Смеялся.

Васю и Катю я знаю только по фотографиям. Они воевали. Вася погиб. Катя вернулась, но недолго его пережила.

Дед дальше рассказывал:

– Отец брал меня на охоту с семи лет. Когда мне исполнилось тринадцать, он подарил мне бердянку. Что такое бердянка, знаешь?

– Нет.

– Ружьё – разламывается, а бердянка – с затвором. Я героем стал среди деревенских ребят. Своё ружьё! Повёл их в лес – показывать. Объясняю всё – где утки, как их поднимать, когда стрелять. Затаились, лежим, ждём. Вдруг слышим шелест шагов. А это мать. Меня за шкирку и домой.

– Ты подчинился?

– А куда бы я делся.

– Но в детстве с тобой сладу не было, а теперь тебе тринадцать, крепкий. Вырваться мог.

– Подчинился.

– Боялся, что бердянку отнимут.

– Боялся.

– Поэтому подчинился.

– Поэтому.

Мы с дедом между тем подвязали все помидоры в теплице и вышли, затащив туда шланг, чтоб сам их поливал.

Сели на скамейку. Дед вспоминал, как ходил с отцом на охоту:

– Лежим, ждём. Тишина. Вдруг отец мне: «Там волк». И выстрелил. Наша собака думала, что там козёл, мы на козла ходили.

– На козла?

Дед пояснил:

– Козёл – косуля. Мы видим, собака подбегает к волку, хвост поджимает и наутёк.

– А волк?

– Убежал.

– То есть, отец не попал в волка?

– Если бы хотел, то попал. Но отец его только пугнул. Он стрелял без промаха.

– А ты?

Дед подумал, но хвастать не хотел, заметил скромно:

– Попадал чаще, чем промахивался.

Из малины выбрались Илья, Лиля и Митька – с полными ведёрками.

– А где Люся? – спросил Митька.

– Салаты готовит, – ответил я. – Вон там.

Митька проследил за моим пальцем, строго сказал:

– Пальцем не можно показывать.

– Забыл! Люсе не говори.

– Скажу! – пообещал Митька. – Она тебя заругает.

Он побежал, но вернулся:

– Ладно, пап, не скажу.

– Правильно, не ябедничай, – одобрил дед и проводил Митьку взглядом. – Любит Люсю.

– Любит. – Мне тоже вспомнилась одна история, которую я слышал от Люси. – Когда она была маленькая, она ехала с тобой и твоим отцом на телеге.

– На дрожках, – поправил дед. – Дрожки – ходок. Волки завыли. Я Люсе говорю: «Не бойся».

– Вы остановились, – продолжал я, – ты пошёл в одну сторону, твой отец – в другую. А Люся должна была сидеть под дрожками. Она не боялась. Она сидела под дрожками и вдруг увидела трёх медведей.

– Медведей?!

– Один был синий, другой красный, а третий жёлтый.

– Привиделось.

– Люся и тогда знала, что этого не может быть, но до сих пор отчётливо это помнит. Лошадь, телега, то есть, дрожки, ты с ружьём справа, твой отец слева, а впереди синий, красный и жёлтый медведи.

Дедушка посмеялся и заверил меня, что Люся с детства была бесстрашная:

– В автобусе едем, тряхнуло, Люся ударилась зубками о металлическую ручку сиденья, было видно, что сильно ударилась, но не заплакала.

– Заплачешь тут, – ввернул я. – Она собралась зареветь, но ты сказал всем, кто рядом сидел: «Она не заплачет! Ни за что не заплачет! Она не рёва». Не могла же Люся тебя разочаровать.

Дед вытер глаза платком, улыбнулся:

– Она была такая маленькая. Не верится, что всё это помнит.

– Помнит.

Митька сорвался с места, громко крича:

– Люся, Люся, я тоже не рёва!

Дед огляделся, и в нём проявилось то качество, с которым он боролся, – вредность:

– А ведь он Люсю любит больше, чем тебя.

Укол – мимо. Я не измеряю любовь числами: больше, меньше. Она или есть – в качестве величины постоянной, – или её нет.

Дед почесал подбородок, пробормотал:

– А медведи-то… синий, красный, жёлтый. Чей это флаг?

– Не имею ни малейшего представления.

– Посмотри в телефоне. Интересно.

– Сигнала нет. Я думаю, маленькая Люся очень, очень боялась и поэтому всё превратила в сказку. Воду закрыть?

– Да, закрой.

Я закрыл кран, вытащил шланг из теплицы, притворил дверь, сел на скамейку, спросил:

– А на кого вы с отцом ещё охотились?

– Мы ходили на зайца, на косача…

– На кого?

– Ты не знаешь, кто такой косач?

– Не знаю.

– Каких птиц ты знаешь?

– Люся рассказывала, что ты приносил домой куропаток, рябчиков, глухарей.

– Косач – тетерев. Тетёрка. Глухарь – глухарка-копалуха. В Курганской области рябчиков мало.

Прибежал Митька:

– Нас приглашают на ужин.

– Ну, раз приглашают… – дед, кряхтя, встал.

На столе дымилась уха, красовались закуски – яйца с майонезом, помидоры с сыром и базиликом, пупырчатые огурчики с мелко порезанным луком и укропом. Люся раскладывала ножи-вилки-ложки и чем-то непоправимо раздражала Илью, я это сразу почувствовал, когда подошёл.

Мы расселись, Лиля поставила ведёрко малины на стол, Люся его убрала, «чтобы не нарушать красоту» (накрытого ею стола).

Илья вскинулся:

– Что, где?

И не притронулся ни к чему, что Люся приготовила.

Заговорили о фильме «Игрушка» с Пьером Ришаром, который Люся «годами мечтала посмотреть и здесь в магазине заказала, но так и не получила, несмотря на все уверения продавщицы, что его привезут со дня на день».

– И ещё я заказала «Обыкновенное чудо». Давным-давно подарила Антону книжку Евгения Шварца, а он, оказывается, не читал, не любит читать пьесы.

Илья, положив ложку на стол, выпрямился:

– А есть такие, кто любит?

– Есть, – растерялась Люся. – Я и…

– И кто? Ты и больше никого.

– Но ты же с удовольствием читаешь пьесы Шекспира на английском.

Лиля живо заметила:

– Вот вас уже двое.

– Я не могу сказать, – возразил Илья, – что читаю их с удовольствием.

– Поэтому я и хотела купить фильм «Обыкновенное чудо», чтобы Антон и Митя посмотрели. Я хотела найти фильм с Олегом Видовым – из моей юности. Но не было, есть с Абдуловым.

– Замечательный, – сказала Лиля.

– Обязательно посмотрю, – сказал я. – И Шварца прочту. Шекспира – не обещаю.

Мы помолчали. (Я думаю, мы молчали согласно).

Митька плескался в бадье с дождевой водой, дед возился с тыквами, я, под его присмотром, боролся с крапивой, Люся, по его заданию, грядки полола.

– Пап, тут припекает, давай я пока там прополю.

Дед пожал плечами:

– А почему бы и нет?

Люся разогнулась, потёрла спину и, я уверен, без всякой задней мысли, просто ей было интересно, спросила:

– Почему ты отвечаешь вопросом на вопрос?

Дед сделал удивлённое лицо и тоже, я уверен, без всякой задней мысли спросил:

– А как я ещё должен ответить?

Люся улыбнулась устало:

– Да, Люся, нет, Люся.

Дед взъелся:

– Я и сказал: «А почему бы и нет?» У тебя сейчас будет истерика.

Я замер. От неожиданности. Но Люсе, кажется, всё это было привычным.

– Не будет, пап.

Дед заверил строптиво:

– Будет!

И затих в ожидании.

Люся, само спокойствие, сообщила:

– Если будет, ты её не увидишь. Я убегу.

Дед сдался:

– Не понимаю, что я такого сказал. У нас в деревне всегда так говорили!

– У них в деревне! – отозвалась бабушка с того конца огорода.

– Но, Люся, как я должен ещё с тобой разговаривать?

– С любовью. Ведь я твоя дочка, твоё детище.

Бах! Я расслабился.

Дед долго молчал. Потом предложил:

– В следующий раз, перед тем как задать вопрос, ты меня предупреждай: «Папа, я хочу спросить…» А я предложу три варианта ответов: «Да», «Нет» и «А почему бы и нет?» Договорились?

– Договорились! – Люся пересела в тень.

Дед принёс табуретку и присел рядом с ней.

– Я вчера как начал вспоминать… И вот одна очень, очень грустная история. Я был в пионерлагере.

– И ты оттуда сбежал? – спросили мы с Люсей одновременно.

– Я не убежал, мне понравилось. Но я вспомнил самую грустную историю из своего детства. Мне уже столько лет, а я до сих пор вспоминаю об этом и… – у дедушки на глаза навернулись слёзы. – Там за поскотиной был лес… Поскотина – забор, чтобы животные не уходили портить посев.

Он палочкой нарисовал на земле четыре вида поскотины.

– И вот приближался родительский день. Я так ждал папку и маму… Всё думал, что же я им подарю. Земляника пошла. Я набрал букетик. Маленький букетик с ягодками. Самыми спелыми. Поставил букетик в стакан, налил воды, спрятал в тумбочку. Приехали родители. Мы гуляли, разговаривали, чудесно прошёл день. Им уезжать. Я стою, машу. Всё, они уехали. И только тут я вспоминаю про букетик. Что делать? Родителей уже не догнать.

– Как грустно, пап…

– Да, мне до сих пор грустно. Но сейчас я знаю, что мой букетик их бы не тронул.

– Не тронул? Почему?

– Они всё равно бы не оценили.

– И что ты сделал?

– Съел ягодки, букетик выбросил.

– Плакал?

– Да, плакал.

Люся обняла деда.

– Расскажи ещё что-нибудь.

– Грустное? – дедушка улыбнулся.

– Что хочешь, нам всё интересно.

– Папка подарил Кате часы, они встали. Он взял их в Москву, отремонтировал. Подложил Кате. Катя проснулась, кричит: «Папка, папка, часы отлежались!»

Я засмеялся. Сфотографировал деда и снял маленький фильм. Я хотел заснять, как он рассказывает, но он молча смотрел в объектив и, когда я убрал телефон, продолжал:

– Мы смеялись над одной девочкой, она была совсем маленькая, меньше меня. Я вежливо интересуюсь: «Вы, говорят, посылку получили?» Она морщится: «Да нет… Мы думали, посылка, распечатали, а там просто крупа». Все смеялись, в том числе, и я.

– Громче всех?

– А как же. Даже я понимал, что крупа – это!.. А то всё жарёха да жарёха.

– Жарёха?

– Люся! Ты не знаешь, что такое жарёха?

– Папа! Когда я была маленькая, я боялась тебя о чём-нибудь спрашивать, хотя была очень любознательная…

– Ты и сейчас любознательная.

– …потому что ты, вот так, как сейчас, меня переспрашивал – со строгим лицом.

– Вот с таким? – дедушка «страшно» нахмурился, мы засмеялись, и он продолжал:

– У Васиного друга был пёс. Мы его взяли с собой в деревню. Мы ехали на полуторке. Это была первая машина в нашей деревне. Наутро весь забор был облеплен народом. И что делаю я? Что делаю я? Ну вот что делаю я?

Дед посмотрел на меня, на Люсю.

– Я сажусь на кабину и сижу, машу ногами. Вот какой хвастун. Хвастун! Но я это изжил, полностью и целиком изжил из себя хвастовство.

– Ты к себе строг, – сказал я. – Ты тогда был мальчишкой. Естественно, что гордился… А пёс?

– Мы с псом всё лето провели. Бегали с ним наперегонки, в лес ходили… Возвращаемся на машине. Я держу его за верёвочку. Верёвочка была намотана на моей руке. Дверь открылась, пёс выпрыгнул и попал под колёса. Я этого ещё не знал. Увидел его, он ещё крутился так, кругами, я думал, живой! А он умер. Я ревел белугой. Долго.

Бабушка, слушая его, сказала:

– У меня в голове забулькали мысли. – Она подумала и добавила: – Это значит, котелок ещё варит, – и постучала себя по лбу.

После работы подъехали Илья и Лиля.

Мы приготовили свекольник, поужинали.

Илья – будто у него две души в груди – был опять улыбчивый, предупредительный. Мы хорошо посидели.

– Ну ладно, детки, – бабушка встала, – пойду-ка я спать.

К нам заглянула Лена, соседка по саду, с дочерью Инной.

Лена решила, что помирает, так как у неё возьмут кровь на анализ и «наверняка найдут что-нибудь ужасное».

Мы стали расспрашивать, что с ней случилось?

Лене на работе стало плохо. Фельдшерица повела её в кабинет, уложила на кушетку и, сама страшно напугавшись, напугала Лену.

Мы сказали, что ничего страшного, это низкое давление, и каждый припомнил парочку таких случаев из жизни. Мы говорили, говорили, потом спросили:

– Мы тебя немного успокоили?

– Нет.

– Как?!

– Нет, не успокоили, – повторила Лена. – У меня страх необъяснимый и другие ужасные симптомы.

Мы дружно обрисовали свои необъяснимые страхи и «другие ужасные симптомы». Мы были уверены: как только Лена узнает, что она не одна, мы тоже такие, тотчас успокоится. Но Лена не успокаивалась, и тогда мы переключились на Инну.

Инне остался одиннадцатый класс, хочет изучать языки, но пока не знает, где. Не знает, что, куда, она на распутье, поздно ложится, проблема – рано вставать.

– А почему ты поздно ложишься? – спросил Илья. – Телевизор смотришь?

– Я? – удивилась Инна. – Не смотрю. Тем более – сейчас.

– А что сейчас?

– Ужасно всё, война, террористы.

– А чем ты допоздна занимаешься?

– Рисую.

– Неправильно рисует, – заметила Лена.

Илья посмотрел на неё:

– А кто решает, что правильно, а что нет? Учительница по рисованию? – Он перевёл взгляд на Инну. – А почему ты не хочешь туда, куда тебя влечёт?

– Потому что… – Инна запнулась. – Потому что я могу по два месяца не рисовать. А это несерьёзно.

– Я хочу, чтобы у неё была серьёзная профессия, – сказала Лена.

– А художник, – у Ильи желваки заиграли на скулах, – это несерьёзно?

Дедушка посоветовал:

– Ты, Инна, пойди в библиотеку, книги посмотри. В интернет загляни – собери информацию про разные институты, почитай, а там уж интуиция тебе подскажет, что хочется.

– Да, так и сделаю.

Лена и Инна пошли к себе. Лиля сказала:

– Как хорошо поговорили. А то они варятся в собственном соку.

В саду не было связи, и мы уже давно не говорили ни с Акселем, ни с Юлей. Но вдруг её смс ко мне прорвалась: «Лобастик ты мой!»

Я, «лобастый», весь день улыбался. (Здесь говорят: лыбился).

Мы колесили по краю, навещали многочисленную родню. Дяди, тёти, братья, сестры, бабушки, дедушки, двоюродные и троюродные, называли друг друга «Зойка, Санька, Инка, Нюрка», и разобраться, кто кому кем приходится, было непросто.

Когда мы вернулись, я решил прояснить для себя, чтобы не путаться, наши родственные связи – вычертил «родословное дерево».

Дедушка очень мне помогал, поэтому «дерево» начиналось с его родни: бабушки Любавы, он её очень любил, и с деда Степана, его он побаивался.

– Так у Митьки эта черта от тебя? – спросил я.

– Какая? – спросил дедушка.

– Митька тоже очень любит свою бабушку Люсю.

Дедушка долго думал, сопоставлял и согласился:

– Да, от меня.

Бабушкина родня присоединилась к «дереву» в 1956 году, когда бабушка с дедушкой поженились. Этот «ствол» начинался с Дмитрия и Варвары.

Бабушка мне подсказывала, а я вписывал красивые имена: «Арина, Татьяна, Надежда, Александр, Василий, Спиридон».

С дедушкиной стороны тоже имён прибавлялось: «Аля, Руфа, Лина, Женя, Игорь, Антон».

Так я узнал, что этот Антон был сыном Тисы, которая была дочерью Павлы, а Павла – это сестра любимой бабушки Любавы.

Кроме него и меня, других Антонов не было.

Я ввёл имена моих родителей, тестя и тёщи, затем своё, жены и сына:

– Молодец, – похвалила меня бабушка. – Только не «Митя», а «Дмитрий» напиши. И «Людмила» вместо «Люси». Это в дедушкиной семье принято укорачивать имена. Торопыги. Не только отчество выбросили, но и имя наспех проговаривают.

Дедушка не согласился:

– Пусть всё так остаётся! Молодец Антон! Только вот «дерево» у тебя перевёрнутое. Корнями кверху. А нужно наоборот:

Бабушка возмутилась:

– Не слушай его! Он всю жизнь учительствовал, привык всех поучать! А то ему невдомёк, что мы читаем не снизу вверх, а сверху вниз и слева направо!

Дедушка перечить не стал:

– Да, у некоторых народностей Древо Мировое изображается корнями наверх.

– Именно! – сказала бабушка. – Люся, я тебе говорила, что Антон вундеркинд? Какие внуки у меня! Два вундеркинда!

– А я кто? – обиделся Митька.

– А ты вундеркинд в квадрате!

Митька подумал и решил:

– Нет, я вундеркинд в круге. Вы садитесь вокруг меня, я буду вашим учителем.

Я, сославшись на то, что у меня много работы, остался сидеть у компьютера, а Люся заторопилась на кухню. Но бабушка с дедушкой послушно водили головами туда-сюда, не отрывая глаз от учителя – Митька, заложив руки за спину, ходил по кругу и рассуждал:

– Математика. Что такое цифры?

Он умно нахмурился.

– Самая первая цифра какая? Ноль. Правильно. Ноль – это дыра, полная пустоты. Но так только кажется. В ноле живут все цифры.

Пауза.

– Следующая цифра – это цифра один. Что такое цифра один? Ничего. Но если она встанет рядом с нолём, получится совсем, совсем другая цифра. А если рядом с цифрой один поставить ещё один ноль, и ещё ноль, и много, много нолей, то будет триллион.

Зоя, двоюродная сестра Люси, оглядела меня с высоты своего роста и прихлопнула по плечу.

– Ух, какой ты стал! Настоящий казак!

– Папа не… – начал Митька.

– А ты не знал?! Бабка у тебя казачка, и ты – казак! Люсь, ты чо, не сказала малому, что мы казаки?!

– Да ну… – отмахнулась Люся.

– Здрасьте! А шо таке?

Зоя замужем за украинцем. Когда я его спросил, что он думает обо всём, он пожал плечами, не хотел говорить. Но и молчать вроде было неудобно, и он рассказал про рыбаков. Сидят два рыбака. Один говорит: «Что-то меня Гондурас беспокоит». А другой ему: «Так не чеши».

– …ты даёшь! – возмущалась Зоя. Люся отмахивалась:

– Да ладно тебе. Нынче столько казаков развелось. Каждый второй – казак. В лампасах.

– Где развелось? В Берлине? – Зоя захохотала. – Зов предков. Знай наших! Ха-ха-ха!

– Ты о чём?

– Люсь! О нас! О казаках, которые ворвались в Берлин, Фридрих Второй хотел застрелиться, но Елизавета Петровна скончалась. – Зоя запела: – Едут, едут по Берлину наши казаки!

Я заглянул в википедию, прочёл:

Казаки – древне-русское козакъ, украинское козак, польское kozak, а также в русских летописях: черкасы – представители казачества сложной этносоциальной культуры, сформировавшиеся из военно-служивого сословия (приписное реестровое казачество), а также «людей гулящих» (вольное казачество).

Казачество зародилось на окраинных землях Русского и Польского государств в XV–XVII веках. Первоначально проживали в степях и лесостепях Восточной Европы, преимущественно на территории современной Украины и России; впоследствии расселились в Среднем и Нижнем Поволжье, Предуралье, на южном Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке.

Российская империя требовала от казаков преданности и часто шла против их вольного образа жизни, что приводило к восстаниям – Баловнева, Балаша, Разина, Булавина и Пугачёва.

Емельян Пугачёв, донской казак, был предводителем Крестьянской войны 1773-1775 годов. А до этого, он, солдат царской армии, участвовал в Семилетней войне 1756-1763 (про которую говорила Зоя: в 1761 году Пруссия была на грани поражения, в 1762 умерла Елизавета, и Пётр III спас Фридриха II) и в Русско-Турецкой войне 1768-1774.

Я не знал, что Пугачёв был казаком. И не знал, что моя бабушка казачка.

– Бабушка, так ты казачка?

Бабушка сердито посмотрела на Зою:

– Не мели, Емеля! Мой дед Дмитрий…

– …оренбургский казак! – заверила Зоя.

– …был крепкий хозяин, – продолжила бабушка, – удачно женил сыновей, объединил хозяйство, купил трактор.

Их раскулачили и сослали сюда. Отец бабушки устроился на завод, купил избушку, зерно, засыпал его под крышу. А дед ходил по деревням, клал печи.

– Он был мастер на все руки, – закончила бабушка. – Так мы и жили, ниже травы, тише воды.

Я спросил:

– Мне показалось, когда я читал «Тихий Дон», что казаки пренебрежительно относились к «мужикам» и «хохлам». Это так?

– Ну… – бабушка поразмышляла, как бы ей обойти мой вопрос. – Мы все перемешались… Главное, чтобы не было войны. А там, – она показала на телевизор, – такое! Не понимаю ничего.

Зоя сообщила, что вступила в партию.

– В коммунистическую? – ахнула бабушка.

– В «Единую Россию»!

– Но ты же пенсионерка… Что ты там делаешь?

– Взносы собираю. Хожу по своему округу и собираю.

– Ты у нас всегда была активная… В комсомоле, в профсоюзе. А теперь в церковь ходишь.

– Куда все, туда и я, – Зоя засмеялась. – Но в душе я осталась комсомолкой.

– Ну, поехали! – Зоя подняла рюмку, выпила и пустилась в воспоминания о комсомольской юности.

Они прерывались взрывами нашего хохота.

Аля, дочь Зои и Миколы, перехватила инициативу у матери:

– Мама что-то там такое отмечала на кафедре, я звоню: «Пошла рожать».

– Я сразу побежала! – заверила Зоя.

– Мама пьяная, медсестра пьяная, тоже что-то отмечали…

– Так Майские праздники!

– Мне обидно, они пьяные, конструктивного разговора нет. Мама вызвонила папу, он тоже отмечал, мужа где-то разыскали, все приходят, все зелёные, в зелёных штанах, с жёлтой розой.

– Почему зелёные?

– А то сами не знаете? Про Зелёного змия забыли?!

– Так мы ж с демонстрации, – оправдывался Микола, – и не зелёные, мы в строительных комбинезонах были, в синих!

– А по мне хоть в каких, – парировала Аля. – Мне не то что б обидно, а ненависть была – для меня мучение, для них повод!

– Да? А мы не заметили.

– Я ребёнку пела: «Тёмная ночь» и «Широкая степь». Не «Баю-баюшки-баю» же петь, так обидно было. У меня там кафедра спилась, пока я лежала в роддоме.

– Да шо ж ты такое говоришь, – захохотала Зоя. – Шо о нас добрые люди подумают!

– Мама пришла, сердобольная, и на всю палату: «А ночью ребёнок не орёт?» Меня разбудила, ребёнка разбудила.

– Так шо ж, радость какая. Пока к тебе докувыркались, да ждали, мы ж не думали, что это так продлится.

– Докувыркались они. Под окнами маёвку устроили.

– Не мы одни, там много мужей и родни ждали. Вот, присоседились.

– А муж, мой собственный муж, знаете, что мне сказал?

– Что?

– Он изрёк: «Я понял, в чём проблема. Нельзя трахать свой идеал».

– А не надо было брать его в родилку! Я против этих… как их… партнёрских родов! Там наглядишься, так и не такое ещё изречёшь!

– Да он сбежал из родилки, к вам присоседился!

Час спустя Зоя горько жаловалась:

– Когда мы начинали, мы не думали, что это так продлится. Моя профессорская жизнь прошла бесполезно.

Аля попросила:

– Расскажи свой эротический сон.

– Не догоняю?

– Тебе сон сексуальный приснился.

– А! Да. Мне снилось, я спроектировала кубы, нарезала новые, и вдруг вижу моржей, да что ж такое, опять фаллические темы, как у студенточки первого курса…

– И?

– Шо и?

– Вывод какой?

– Вывод? Много ты хочешь от меня. У меня этих выводов… ой-ё-ёй!

– Ну, давай, мам, хоть один.

– Один? Но самый важный. Для меня стакан полон наполовину, для него он наполовину пуст.

А потом мы пели душевные песни:

Дивлюсь я на небо та й думку гадаю:

Чому я не сокіл, чому не літаю,

Чому мені, Боже, ти крилець не дав?

Я б землю покинув і в небо злітав,

Люся простыла, слегла с высокой температурой, бабушка переполошилась, дедушка хотел вызвать скорую, но Люся всех успокоила: само всё пройдёт, выпьет аспирин, отлежится и встанет.

– Я Люсю вылечу, – пообещал Митька, принёс «докторскую сумку», деловито разложил «инструменты», «закапал» Люсе уши, залепил ногу пластырем, на горло вату положил, «микстуру» дал, показал, как её принимать.

Дедушка читал анекдоты, бабушка поила горячим молоком с мёдом и маслом, Илья приехал, сел и смотрел на Люсю так, будто не верил в исцеление. Семён малину привёз. Люся спросила, как там у него на работе, он работает инженером в Жилищном управлении.

– Нормально, – ответил Семён. – Я же за компьютером в основном сижу. Лучше спроси, как у Ильи ремонт продвигается.

– Да, Илюша, как, вы же хотели полы красить?

– Красить?! – Илюша встрепенулся, брови взлетели наверх, округлились глаза. – До покраски ещё далеко! Мы пол чиним. Это… – он полистал фото в телефоне, показал. – Вот, половицы сняли. А там лаги картонками подперты. Выровняли. Всё это ходуном.

– Ну как картонками и бумажками-то… Вот заразы.

– Кто? – спросил Семён.

– Горе-строители, халтурщики!

– Фонд обветшал.

Пришла Света, Люсина подруга с первого класса. Сразу в тему включилась:

– Муж в Сочи. Я тайком, пока его нет, тоже за пол взялась. Это пц. Извините, конечно, за выражение. Теперь я сплю сидя! Дочки пока у мамы. Книги!! Погром. Торопимся, чтоб к его приезду было всё сложено и запихнуто. Он меня убьёт. Я выкинула его книжный шкаф. Он был морально изношен и физически тоже. Сейчас покажу, – Света протянула нам телефон. – Мы в медицинских масках мокрых. Пылища бетонная серая. А всего-то хотели пол подновить! Но как стали открывать, сомнения пропали. Так жить нельзя. Помогает Гоша, друг моей старшей. Я одна бы не справилась… всё это… Это кухня.

– А это кто?

– Кошак наш. Совсем охренел. Пролазит бочком, как и мы.

– Стойкий… Бедняга.

– Вчера ему шесть исполнилось. Отметили. Бухали армянский коньяк, десятилетний.

– Бедняги… Ха-ха!

– Так значительно легче переносятся невзгоды.

– Не говори!

– Главная задача – это снять, вынести и вымести.

– Да, ха-ха!

– Ну вот сняли. А вынести и вымести оказалось долго… Потом надо понять, чем покрываем.

– Ха-ха!

– И можно отмываться.

– Ха-ха!

– Дети очень выдержанные. Я давно б психанула. А они колупаются и меня вдохновляют этим. Вы, – обратилась Света к Илье и ко мне, – наша радость и наше спасение.

– И я, – Митька ткнул себя в грудь.

– И ты! Потрясающая сила духа… А я ваще уже не знаю, плакать или что… всё грязное. ВСЁ!

– Н-н-не всё… – Семён, отсмеявшись, вытер ладонями глаза. – Душа-то чистая.

Света уставилась на него:

– Слава богу, что напомнил, про душу-то я вовсе забыла. Душа!.. Муж всю душу вымотает, если не успеем. Мужа сюда нельзя. Никак. Мы даже не говорим ему. Ждали так долго, пока уедет. И, значит, надо успеть придать божеский вид этому безобразию.

– Но… ха-ха-ха!., пол провалился и порвался ковёр.

– Ну до такой степени… Просто безобразный образ жизни.

Бабушка вглядывалась в Люсю.

– Что, мам?

– Ничего. Всё хорошо. Я любуюсь тобой, твоей красотой.

– А я твоей, мамочка.

Бабушка вспомнила, как приезжала к нам и провела со мной неделю на Узедоме.

– Ты меня позвала, чтобы я помогла, повлияла на… – она умолкла, спохватившись, что, может, не то вспоминает.

– Ты на меня очень хорошо повлияла, – сказал я.

Бабушка оживилась:

– А то как же, ты учился на последнем курсе, и вот те на, не захотел институт оканчивать!

Было дело… Но Люся взяла меня в такой оборот!

Отец не хотел вмешиваться, считал, что спасение утопающих дело рук самих утопающих.

Не тут-то было! Мама и бабушка мне никакого выбора не оставили, вынудили взяться за ум.

Море было очень холодным, но бабушка купалась. Плавала с таким удовольствием, что заразила не только меня.

– Да уж!.. – гордая бабушка засмеялась.

Люся, как и обещала, «отлежалась», и на выходные мы поехали в сад. Ехали на двух машинах. В первой – Илья, Лиля, бабушка с дедом и я. Во второй – Семён, Люся и Митька.

Мы приехали, начали разгружаться. Семён, с хмурым лицом, отнёс спящего Митьку в дом, уложил на диван. Я спросил, а где Люся?

– Люся! Люся! – раздражённо сказал он. – Она тебе мать, а ты всё: Люся, Люся.

– У тебя тоже есть мать, а ты её всё: бабушка, бабушка! Она Илье и мне бабушка, а не тебе.

– Да пошли вы!.. – он сунул руки в карманы и вышел.

Люсю я отыскал за баней.

– Мама! Что случилось?

– Ничего, сейчас приду.

– Ты плачешь?

– Нет, иди, я сейчас.

Глаза у неё были красные. Нос тоже.

– Не пойду.

– Тогда я разревусь.

– Реви, – я подставил своё плечо.

– Нет, нас хватятся. Иди, я сейчас успокоюсь.

Я отошёл.

Из-за чего могут поссориться брат с сестрой?

Муж с женой.

Дети с родителями.

Из-за всего!

Но, как я потом узнал, дело было куда хуже, чем я думал.

Люся, перед отъездом сюда, просила меня не ввязываться в разговоры про политику. Я не ввязывался. Я вообще мирный человек и не спорю по пустякам. Если Илья считает, что живёт в недостойной его стране, так засучи рукава, сделай её достойной. Каждый может сделать хоть самую малость, и если мы все за дело возьмёмся, результат будет ощутимый. Наш двор (в Берлине) был невозможно замусорен. Мы с мамой вышли на субботник (больше никто не пришёл) и собрали мусор, подстригли кусты, посадили цветы, полили. Я ещё хотел написать объявление: «Пожалуйста, не бросайте из окон что ни попадя», но отец отсоветовал: «Хватит у нас всяких запретов».

И теперь, смотрим, то один двор польёт, то другой листья старые соберёт, третий куст посадит.

Или Света, подруга Люси. Ругала всех подряд (власти), что подъезд у них такой грязный, вонючий. Люся ей предложила от ругани перейти к созиданию. Света очень рассердилась, но подумала и согласилась. Обошла всех соседей, собрала по 100-200 рублей, наняла маляров, даже потом репродукции в красивых рамах на стены повесила. Цветы поставила.

Результат – поразительный. Даже в лифте – а Света самолично его отмыла – перестали мочиться и писать гнусности.

Брат с сестрой улыбались, делали вид, что всё в полном порядке, но друг к другу не приближались.

Только вечером, когда все спать разошлись, я хватился Люси.

Она курила в беседке.

К ней подошёл Семён.

Я обрадовался, думал, он мириться пришёл, и на цыпочках, пока меня не заметили, отступил.

– Вы там совсем уже!.. – тихо сказал Семён.

Я остановился.

И не врубился поначалу, о чём это он.

А он будто бы продолжал давно начатый разговор.

– …без Сталина не победили бы.

– Сём! Мы победили не благодаря, а вопреки ему, сколько народу извёл.

– Что ты несёшь! – сдавленно, чтобы никто не услышал, вскрикнул он. – Повторяешь за (он назвал чьё-то имя, чьи слова Люся якобы повторяет).

– Не знаю такого, – сказала Люся. – И не повторяю, сама так думаю.

– Повторяешь! Это его утверждение!

– Что я, попугай, повторять? У меня своя голова на плечах.

– Повторяешь!

– Слушай, Сём, я… Да, меня тревожит, что сталинисты поднимают голову.

– Поднимают?! Мы её и не опускали!

– Подожди, подожди… не так быстро… Год назад мы так же сидели с тобой, о том же говорили, но тогда ты не…

– Год назад ещё не.

– А теперь ты… сталинист?

Я чуть не выпрыгнул из своего укрытия. Забился в угол, с ужасом и отвращением смотрел на него.

А он попросил:

– Только, сама понимаешь, Илье не говори. Никому не говори.

– Ты… подожди, очухаться не могу. Но как же так… Дед был арестован. И бабушку увезли. Да ни одной семьи, наверное, не найдётся, которую сталинцы не затронули. А ты…

Люся закурила, Семён взял у неё сигарету, затянулся, сказал наставительно:

– Мы победили только благодаря ему. Советские солдаты шли в бой, взывая: За Родину! За Сталина!

– Да? – Люся выпустила облако дыма. – А как же, интересно, мы без него с Наполеоном справились?

– Что?

– Как же, говорю, мы без вождя в 1812 году управились? Помнишь, ещё в школе учили «победоносное шествие Наполеона к мировому господству было пресечено Россией».

Семён вскочил:

– Даты!.. Ты!..

– Что я?

– Немка ты!

– Казачка, Зоя сказала.

И понеслось.

– Ты наезжаешь раз в год и командуешь! Всё рушишь!

– Как ты разговариваешь с сестрой. Старшей.

– Да какая ты старшая! Ты – там, а здесь старший я! А ты мне указываешь, что я должен делать, чего не должен, но ты нам больше никто!

– Тебе, может, и нет, а…

– Значит, так, всё, прекрати! Ты – немка, там у себя распоряжайся!

Я и дышать перестал.

Кулаки крепко сжимал.

– И, чтобы ты знала, я прекращаю с тобой всякие отношения, отныне ты мне больше не сестра!

– Не-е-ет, дорогой. Не ты, а я…

– Ну, конечно, последнее слово всегда должно быть за тобой!

– …прекращаю с тобой отношения. Ты верующий, тебе такой грех нельзя брать на душу. А я, атеистка, как-нибудь переживу.

– Ты? Ты атеистка?!

Я вышел из своего укрытия.

– Всё, конец разговору.

Семён был ошарашен. Но связываться со мной не стал.

Только мы улеглись, мама заплакала. Слёзы лились и лились, но без рыданий. Я бы рыдал. Сонный Митька сполз с кровати, сел на горшок.

– Я полицейский, – сказал, – а Люся моя полицейская машина.

– Господи! – выдохнула мама. – Хоть что-то осталось без изменений.

Я спросил бабушку:

– Ты веришь в бога?

– Нет, – и бабушка три раза перекрестилась.

– А что там где-то с твоими родителями встретишься?

– Эта фантазия не для меня.

Дедушка свой сон рассказал. Как стих: Взгорками всполохи запах свежести, снега, чистого поля.

Вода удочка щель в помещении струи воды кювет коляска фонарь сломанный белка я оказываюсь в детской коляске с верхом, и меня кто-то везёт, а я кричу:

– Вася, Вася!

В результате я ломаю все какие-то плиты лес по берегу озера охота на уток шеренга охотников больше ста человек и с другой стороны – шеренги утки огромные стаи гусей бах-бах скала затряслась происходит землетрясение мне неинтересно, не хочу дальше смотреть и сон прекращаю.

– Как это, прекращаешь? Ты можешь свой сон по своему желанию прекратить? – я был поражён.

– Могу, – сказал дедушка. – А следующей ночью могу свой сон, который захочу, досмотреть.

Дед у нас поразительный. Не цеплялся за прошлое, не заглядывал в будущее, с детской радостью жил настоящим. Продал ружьё, купил «Лейку», занялся – когда ещё силы позволяли – фото-охотой. Освоил компьютер. Сейчас восхищался скороваркой – суп, тушение, выпечка, варка, томление, жарка, это мультиварка, паштет, рулет, пирог, творожник, а рыбу как приготовили: голец, пальчики оближешь!

История – «а что было бы, если бы…», мама зимой этой «альтернативной» книгой зачитывалась – приняла свой возможный вариант в романе Джоржа Оруэла «1984».

Лучшие книги говорят тебе то, что ты уже сам знаешь. Война – это мир. Цель высших – остаться там, где они есть. Цель средних – поменяться местами с высшими. Цель низших – отменить все различия и создать общество, где все люди должны быть равны.

«Ты – немка!» – брат родной сестре говорит.

«Ты – русская!» – мой отец моей матери говорит.

Что же нас так по полюсам разбросало?

А я и не подозревал.

Слепо любил и вдруг прозрел?

«Я вас жду! – написал отец. – Уже не дни считаю, часы! Минуты, секунды».

Я зашёл в его кабинет, думал, побудем вдвоём, он выскажется, ему станет легче. Что ему нелегко, это я видел. Но видел, что и маме несладко.

Отец устроился на диване, я – в кресле напротив. Это моё место с раннего детства. Разговор начинался примерно так: «Что, сын, поговорим?» И он ожидал от меня подробного отчёта, что нового в школе, что в музыкалке. Какую книгу прочёл. Кем хочу стать. Я по природе молчун. Так мама считает. Отец считает, что я скуп на проявление чувств. У него-то их – хоть отбавляй. Поэтому разговоры проходили по схеме: его вопросы, как правило, развёрнутые, и мои ответы «да», «нет». После обязательной программы мы расслаблялись, и каждый возвращался к тому, что любил: я – слушать, он – рассказывать.

Он так умеет рассказывать – заслушаешься. Он наблюдательный и в тончайших деталях передаёт обстановку, описывает действующих персонажей – тётенек на рынке, ворону с орехом, который она старается расколоть, длинную таксу, медленно выползающую из-под скамейки. И о прочитанном он рассказывает, будто сам там побывал, видел всё своими глазами. Он выхватывает суть, я много раз в этом убеждался, и насыщает её подробностями, как очевидец событий. Даже статьи из журналов, в которые я никогда не заглядываю, в его изложении звучат интересно.

– Хочешь, – предложил он, – поговорим про границу, которой не должно быть?

Я хотел поговорить о них с мамой, но сказал:

– Конечно. – Начнём разговор с прошлого века. С Берлинской Стены.

Отец часто про неё вспоминал. Как мечтал, чтобы её не стало, но не верил, что такое случится при его жизни. Он был заперт. А по ту сторону жили свободные люди. Его сестра Астрид. Как он ждал встреч с ней. Ненавидел границу. Подходил к Берлинским воротам. Смотрел издалека. Была же не одна Стена, их было две – на расстоянии 145 метров, – а между ними пролегала ничейная полоса. Бетонные блоки, бурая пашня с грязным снегом, будто её перерыли гигантские кроты. Сторожевые башни, овчарки, прожекторы, колючая проволока, вооружённая охрана, готовая стрелять на поражение. Сестра, проезжая через КПП, должна была показывать документы, открывать багажник под дулом оружия. Однажды её машина, антенна на её машине задела флаг ГДР, и ей пришлось ночь просидеть в полицейском отделении.

– Театр абсурда! Кафка! – возмущался отец. – На одних границах в Европе нет даже шлагбаума, на других проверяет таможня, а на этой? Ноль понимания, по каким законам она функционирует.

Функционирует? Я внутренне подобрался, сообразив, что речь шла совсем не о той границе, которой не стало.

– Она проходит прямо по тебе! – сказал отец и расстроился. – Поверь мне, поверь, я же всё понимаю! Не должно быть этой границы!

Он замолчал, ожидая, что я скажу.

Но я тоже молчал.

Неинтересный я собеседник.

– Так что же ты думаешь? – спросил отец.

– Что нужно бороться.

– Бороться?

– За свою семью.

Он понял, о чём я. Пусть и наполовину.

Я, русский по матери, немец по отцу, не веду битв между двумя народами, я внутри себя тикаю очень просто: МИРУ МИР.

Сноски

1

AID – партия Альтернатива для Германии.

2

Совет по надзору, контролю.

3

Борис Замятин.

4

Raisin bombers – «Изюмные бомбардировщики».

5

Малый провиант».

6

Америкашки.

7

Так называют район Берлина Шарлоттенбург, там живут русские.

8

«Добро пожаловать» – политика Меркель в отношении беженцев.

9

«Кто смеётся последним, тот чересчур долго думал».

10

А. Г. Данилов.

11

Комната для женской прислуги.

12

«Во времена убывающего света».

13

«Война против России», Eugen Rüge, 8 Mai 2014, Die Zeit № 20.

14

Тогдашний министр иностранных дел ФРГ.

15

– Я – человек.

16

Когда ты, деда, был маленький, я давала тебе молоко. Я была твоя мать.

17

Socken.

18

Sonnenbrille.

19

Выходные.

20

К первому адвенту зажигают одну свечку на венке с четырьмя свечками.

21

Она тебе подпевает!

22

Деда, я тебя люблю! Очень! И мы будем учить русский. Согласен?

23

Это подарок. Нельзя нет говорить.

24

Оставайся здесь со мной. Бабушка и дедушка приедут снова весной.

25

– Деда, ты с охотой ешь каламари?

– Кальмары? Конечно. Мне всё нравится, что нравится моей любимой жене и моей любимой Куколке.

26

Район Берлина, где ежегодно проходит Русско-немецкий фестиваль.

27

Немецко-русского праздника.

28

Эпиграф к роману Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол» (буквальный перевод: По ком бьёт набат), вышедший в 1940 году. Название восходит к проповеди английского поэта и священника XVII века Джона Донна, отрывок из неё и стал эпиграфом к роману.

29

FDP – Свободная Демократическая Партия.

30

Министр иностранных дел.

31

Самая высокая гора Гарца Броккен (1141 м над уровнем моря) считалась в средневековье самым известным «местом встреч ведьм» в Европе. Гёте описал её в «Фаусте».

32

Rолючка, шип, игла, жало.

33

Пособие от государства, которое получает студент и которое потом он государству выплачивает назад.

34

«Der Spatz», Heinz Erhardt.

35

Ostalgie, Ost – восток.

36

Первый зуб.

37

Христианско-социальный союз.

38

В 1969-1974 гг. канцлер Германии, социал-демократ. Род. 18.12.1913, умер 8.10.1992.

39

Эгон Бар – немецкий политик, социал-демократ. В 1972-1974 – федеральный министр по особым поручениям, в 1974-1976 – федеральный министр по экономическому сотрудничеству.

40

Egon Bahr „Putin ist ein rationaler Mensch, 9 Mai 2014, Frankfurter Rundschau, № 108.

41

№ 6/4.2.2017.

42

Член Союза свободной немецкой молодёжи.

43

Счастливый и наполненный «вечер жизни».

44

Хитрая, ловкая; умная, толковая.

45

Регион во Франции.

46

Остров на Балтийском море, напротив устья реки Одер, разделяющий Германию и Польшу.

47

Кришан, как ты думаешь?

48

Это компьютер, колонки, кабель и розетка для подключения кабеля к интернету.

49

Да этого просто не может быть.

50

Деда, иди сюда! Новости!

51

Сатирический роман писателя-романтика Э. Т. А. Гофмана «Житейские воззрения кота Мурра вкупе с фрагментами биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера, случайно уцелевшими в макулатурных листах».

52

– Деда, тебе нравятся мои кошки?

53

День Матери.

54

– Деда, если я не с вами, вы думаете обо мне?

55

Председатель Совета министров Республики Крым.

56

Смотри, деда, наши следы покинули нас.

57

Халтура.

58

Зелёный (Пальмовый) четверг, Страстная пятница, Пасхальное воскресенье, Пасхальный понедельник.

59

– Деда, тебя мы любим тоже! Очень, очень!

– Ах, так я сегодня тоже счастлив!

60

– Деда, как я выгляжу?

– Замечательно, Лялечка!

61

rot-rot-grün – красно-красно-зелёные; социал-демократы, левые, зелёные.

62

Они сидят и практически мёртвые.

63

– Как же я рад!

64

Политик Социалистической партии Германии.

65

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

66

Hans Beyermann, известный берлинский художник, 1923-1999 гг.

67

В Берлине три мемориала советским воинам-освободителям – в Трептов-парке, в Тиргартене и в Шёнхольцер Хайде берлинского округа Панков.

Мемориал в Трептов-парке создан в 1947-1949 годах. Скульптор – Е. В. Вучетич, арх. – Я. Б. Белопольский. Родина-мать, скорбящая о своих сыновьях, и Солдат-освободитель, установленный на холме с мавзолеем, – два символических полюса, определяющих драматургию всего комплекса.

68

Пошлость, безвкусица.

69

Ben Wagin, Bernhard Wargin (1930 in Jastrow), художник, скульптор, галерейщик и защитник окружающей среды. Его проекты – за сохранение природы и за лучшее отношение человека к природе и специально – к деревьям. В 1990 году заложил на бывшей пограничной полосе Парлмант деревьев – мемориал, посвященный жертвам Берлинской стены.

70

(эклектика) – от греч. eklektikos – выбирающий. Использование исторических стилей в архитектуре и художественной промышленности второй половины XIX века.

71

Франц. moderne – новейший, современный («ар нуво», «югенд-стиль»). Конец XIX – начало XX вв.

72

Плотная еда.

73

Папа.

74

В 1850-1867 гг.

Content

Татьяна Нелюбина
Ноша

I

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Настин рассказ

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

Людмила

Аксель

II

Кришан

Настя

Кришан

Настя

Кришан

Кришан

Настя

Кришан

Настя

Кришан

Настя

Кришан

Настя

Кришан

Настя

Кришан

Настя

Кришан

Мамочке

Рассказ Веры

Настя

Рассказ Веры

Настя

Кришан

Настя

Кришан

Настя

Кришан

Настя

Кришан

Настя

Кришан

Настя

Ill

Ира

Антон

Сноски