Наталья Володина-Саркавази

Закон бабочки

© Н. С. Володина-Саркавази, 2011

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2011

* * *

Закон бабочки

Царь Горох

Мы стояли на краю картофельного поля.

Борозды уходили за горизонт. По ним вяло передвигались студентки педучилища. Они выковыривали из земли картофелины и складывали их в мешки. Солдаты военной части, прибывшей из далёкого Забайкалья, грузили мешки на полковые машины. Длинноногие аисты подбирали жирных червяков и зазевавшихся лягушек, а мы, преподаватели, осуществляли общее руководство. Картинка называлась – «битва за урожай». Мы бились за него уже месяц и конца-краю не было видно.

– А ну, кыш отсюда! – Люся замахнулась на аиста. – Расходился, длинноклювый!

– Что ты его гонишь?

– Это же аист! В прошлом году тоже всё вокруг студенток хороводились. А весной принесли нам ребёночка в выпускной класс. Кыш, я сказала!

Солдаты загрузили последнюю машину и повезли урожай в закрома Родины, которые находились неподалёку и представляли из себя полуразвалившийся сарай с худой крышей и гнилыми стенками. Осенью картошка поливалась дождями, зимой промерзала, а весной мы ехали в закрома и выбирали из подвалов чёрную, зловонную жижу, в которую превращался урожай. Всё мероприятие мы любовно называли – колхоз «Напрасный труд».

Мы присели на кучу разогретой солнцем картофельной ботвы и подставили лица лучам заходящего солнца.

– Люблю я деревню! – призналась Люся. – Простор, тишина. А небо какое! А воздух! Сейчас хорошо. В колхоз только осенью посылают. А раньше и летом гоняли нас, как сидоровых коз. Насобирают гнилой интеллигенции – и на поле. Лозунг был, помнишь? «Партия сказала – надо, комсомол ответил – есть!»

А мне нравилось! Мы девчата молодые были, здоровые, только после института. Смеху было! Помню, пригнали нас в деревню Жары. Жары особой, правда. не было: то дождь, то ветер. Но всё равно хорошо. Когда ж это было? – Люся задумалась. – Помню, плащи болоньевые только в моду вошли и все по ним с ума сходили. Да где ж достать? А плащи были – мечта! Лёгкие, тонкие, сейчас таких не делают. Ну вот. Послали нас на уборку гороха. Это нетрудно: идёшь по борозде, растения с корнем выдёргиваешь и складываешь в валки, комбайн следом подбирает.

Горох сладкий. Мы с утра его натрескаемся, вечером добавим. Ну, а ночью, сама понимаешь. Газовая атака. Другая как даст залп среди ночи, так все с нар попадают. И смех, и грех.

А момент был ответственный. Не до смеха.

Очередной съезд партии объявил компанию по борьбе с хищениями социалистической собственности. Строгости навели! Милиция на перекрёстках стояла, проверяла машины. Только что карманы у нас не выворачивали, чтоб не спёрли чего.

И на поле каждый день приезжали и разъясняли политику партии. Всё агитировали за ударный труд и чтоб не воровали. Однажды смотрим – целых три мотора на поле разворачиваются: милицейский мотоцикл, председательский «газик» и белая «Волга». Райкомовская!

Мы горох побросали, смотрим, выходит из «Волги» молодой инструктор. Красавец! В райком с кривой рожей не брали. Подбирали, как собак на выставку: чтоб с родословной и экстерьер богатый. И вот идёт он по полю, как царевич молодой, весь чистенький, напомаженный, в болоньевом плаще. И «Шипром» пахнет. Мы этого красавца как увидели, так от восторга чуть газы не выпустили. Сонька-бригадирша кулаком грозит: держитесь, падлы, не позорьте перед начальством. Ну мы зажались. Морды серьёзные сделали. Инструктора глазами стрижём: где ж они красоту такую взяли?

А он говорит так складно! Стоял бы, да слушал. Про съезд, про партию, и, главное, про борьбу с хищениями как главную задачу текущего момента.

– Чтоб ни один колосок! Ни одна картофелина! Ни один кочан капусты не потерялись по дороге с поля. Всё в закрома Родины!

Мы на ветру стоим, замёрзли. А он от речи своей распарился. Плащик распахнул, а ветер его раздувает, того и гляди, по полю, как по морю поплывёт. Вдруг он взмахнул руками, как дирижёр перед оркестром да как гаркнет:

– Вперёд! За дело партии!! К новым победам коммунизма!!!

Только в это время ветер дунул. Раздул плащ и закинул его весь на голову инструктора. Стоит он, как презерватив блестящий, ручкой двинуть не может. Зато обнажились внутренние карманы плаща, которые не задрались вместе с остальной болонью. Потому что были тяжёлые. Карманы битком были набиты горохом! Мы ахнули и разом выпустили газы, которые удерживали во время выступления. Это ж он, падла, сначала остановился на краю поля, надрал гороха, а потом припёрся к нам за честность призывать. Тишина на поле стояла! Никто не знал, что сказать.

Наконец председатель нашёлся:

– Так, товарищи, политику партии на современном этапе поняли?

– Поняли!

И как было не понять?

Репетиция хора

У нас был хор, которым меня назначили руководить.

Этот чудный, многоголосный и строптивый по характеру инструмент мне предстояло собрать, настроить и довести до возможной степени совершенства. Руками вылепить звук. Я гордилась своей задачей.

Дело происходило в захолустном сибирском городке, название которого происходило от глагола «тюкать» Имелось в виду топором по башке. Этот нехитрый промысел процветал когда-то в городе, возникшем на большом торговом тракте. Даже песню сложили: «…на большой тюкалинской дороге…» Смысл песни сводился к тому, что лучше на этой дороге лишний раз не появляться.

Приближалась годовщина Великого Октября.

Дата была круглой, и это обязывало. В подготовку праздника включилось всё сознательное население, начиная с малышей детского сада, которые учили стихи о преимуществах социалистического образа жизни: «…как я рад, что наяву не в Америке живу…»

Мы тоже были рады, что живём в самой свободной стране и готовились продемонстрировать свою радость на праздничном концерте, посвящённом юбилею.

В стенах педучилища подготовка шла полным ходом.

Чтецы, в алых блузах и пилотках, декламировали отрывки из Маяковского. Танцоры дробным топотом молодых ног раскачивали старенькое здание, разучивая эскимосские, украинские и узбекские танцы, к которым шились костюмы, мастерились юрты, мазанки и бутафорские дыни.

Нам предстояло продемонстрировать всё изобилие окружающей жизни, всю дружбу и сплочённость братских народов. Ударным моментом было выступление хора, с которым я разучивала кантату «Спасибо партии родной»

Наступил день, которого ждали и боялись: генеральная репетиция, «сдача» кантаты в присутствии директора, завуча и членов парткома.

Хоровой класс с трудом вместил присутствующих.

Хористки теснились на ступеньках уходящего под потолок амфитеатра. Волнение витало в воздухе, а груз ответственности давил на плечи. Как всё пройдёт? Наконец я поднимаю руки, требуя тишины, и даю вступление музыкантам. Звучит величавая, торжественная музыка, на фоне которой чтецы начинают рассказ о славных годах революции и гражданской войны.

Вступает хор. Я отмечаю некоторые неровности исполнения, но в целом звучит хорошо. Я успокаиваюсь. Моя уверенность передаётся хору, и, преодолев трудности кульминации, радостным, чистым мажором мы заканчиваем первую часть.

– Ну как? – я поворачиваюсь к директору.

– Как вам сказать, Наталья Сергеевна… – без энтузиазма отвечает директор. – Проделана, конечно, определённая работа. Слова вот выучили хорошо. Но надо поживее. И потом – вас не слышно!

– Не слышно… Как?! Сто человек хор и не…

– А я говорю не слышно! – заводится Галина Леонтьевна. Члены парткома согласно кивают головами.

– Галина Леонтьевна, главное, что девочки поют выразительно и чисто. Они ещё молодые, у них голосовые связки не окрепли, я не могу требовать…

– А я сказала не слышно! – хлопает ладонью по столу директор. – Вы не понимаете ответственности. Это торжественный концерт. Там будут члены райкома! Первый секретарь! Я требую, чтобы было громко. И не просто громко. Надо чтобы… – Галина Леонтьевна потрясает кулаками, подыскивая нужный аргумент. – Надо, чтобы штукатурка сыпалась! Я настаиваю!

– Ах, штукатурка?! – вспыхиваю я и разворачиваюсь к хору. Учить меня, как надо петь? Отчитать, как девочку, на глазах всего коллектива?!

В приступе раздражения даю вступление и с первых же тактов загоняю темп. Побыстрее-погромче? Пожалуйста!

– Вперёд! К победе! – орут студентки, а я только поддаю жару, сбрасывая с рук жёсткие акценты, которые летят, как головёшки в топку несущегося на всех парах паровоза революции.

– Партия! Родная! А – а–а!! – пение переходит в истерический крик. Пианистка колотит по клавишам, баянист раздувает меха, домра-контрабасист рвёт струны, а я ещё добавляю:

А – а–а – а!!!

И тут, на самом гребне кульминации, от потолка отваливается громадный кусок штукатурки, облако пыли накрывает хор, сыплется за воротники, но мои девочки, не дрогнув, продолжают славить партию. Гвозди бы делать из этих людей!

Довольная результатом, я останавливаю хор и разворачиваюсь к директору:

– Ну как?!

– Наталья Сергеевна, что ж это вы делаете? Что ж это такое, а? – чуть не плачет директор. – Это ж убытку! Мы только что отремонтировали. По смете провели. Кто теперь будет платить?!

– Ну не знаю, Галина Леонтьевна. То вам надо, чтобы штукатурка сыпалась, то не надо…

В компании с Мурзиком

Монолог учительницы

– Ну что, Мурзик, ну что ты смотришь на меня такими зелёными глазами? Колбаски хочется? Да где же взять? Ну ладно, не капризничай. Поешь картошечки – и спать. Ну ладно, иди, иди сюда… Заводи свою мусорную машину. Избаловала я тебя. И не возражай! Да кого ж, кроме тебя, мне баловать? Обязательно нужно помурчать на ушко! Без этого спать не пойдёшь. А помнишь, как мы в гастроном ходили? Я брала себе сто граммов докторской колбасы, а тебе – ливерной. Потом я брала себе немного кофе – его прямо при мне мололи – а тебе пакетик сливок. Мы пировали так каждое воскресенье! Ты делился со мной сливками – ты всегда был добрым котом – а я давала тебе шкурки от колбасы. Они были настоящие. Их можно было есть. Да, Мурзик, тогда всё было настоящее: сливки, кофе, колбаса. И деньги были настоящие! И цены.

Ты был таким верным котом! Ты никогда не засыпал раньше меня. Помнишь? Каждый день я приносила из школы две стопки тетрадей: сорок по русскому языку и сорок по арифметике. И, когда наша коммунальная квартира засыпала, я садилась их проверять. Включала настольную лампу с зелёным абажуром и ставила рядом будильник. Такой смешной будильник! Он был на ножках, а сверху шляпка, как у гриба. Он так громко тикал! С ним было веселее и не так сильно хотелось спать. А между лампой и будильником ложился ты и провожал взглядом каждую тетрадку. Ты три часа вертел головой! И как только у тебя шея не болела? Ну, да ведь ты тогда был молодой и сильный кот.

А я любила школьные тетрадки! Синие тетрадки с розовой промокашкой. Даже запах их помню. Это было совсем непросто, проверить их. Особенно у первоклашек. Нужно было внимательно всё прочесть, найти ошибки, исправить. Потом в каждой тетради нужно было написать завтрашнее число и образцы: на одной строчке палочки, на другой – крючочки, на третьей – крестики, на четвёртой – нолики. И образцы букв. И образцы цифр. Учить детей грамоте – это непросто, милый Мурзик! Но я любила свой труд. Я им гордилась. Сейчас так не говорят, сейчас засмеют, если так скажешь. А я, когда проверяла тетрадки, всё представляла своих малышей взрослыми, как они вырастут и станут большими, важными людьми. Всю жизнь они будут читать, писать, умножать и складывать, и всему этому научила их я! На всю жизнь! Представляешь?!

Потом, когда тетради были проверены, оставалось немного: написать поурочные планы по чтению, арифметике, естествознанию. И сделать проверочные карточки. И вырезать цифры и слоги для кассы цифр и слогов. Работа была тоже настоящей. Но, когда я принималась за планы, ты начинал зевать во всю свою кошачью пасть и клевать носом. Я прогоняла тебя, но ты не уходил. Ты был удивительный кот, Мурзик! Никто не верил, что сидишь со мной каждую ночь до самого утра. Но я знаю, тебе это было нетрудно, потому что кошка – животное ночное. А человек – дневное. Зато надо мной все соседи подшучивали: Мария Ивановна – животное круглосуточное! Смешно, правда? Мы весело тогда жили с соседями. Каждый день события: или именины у кого-то, или свадьба, крестины, праздники. Сколько праздников было! День строителя, день учителя, медицинского работника, лёгкой промышленности, пищевой, тяжелой! И все эти праздники отмечались, потому что в нашей квартире были представлены все эти профессии.

А теперь нам с тобой и в коридор выйти боязно. В одной квартире офис, в другой – шоп, в третьей и вовсе что-то непонятное, ченч какой-то, тьфу, и не выговоришь. Из жильцов только мы с тобой и остались. И то нас чуть не вымели! Ох, и натерпелись мы страху! Помнишь, как пришли трое в скафандрах, как космонавты? И ещё один с ними, в сторонке стоит, не подходит. Космонавты эти говорят: выметайся, бабка, в двадцать четыре часа, вот ордер на обмен. А я сразу поняла, что тот, в сторонке – главный у них. Я к нему – и обомлела! Это же ученик мой бывший, Сашенька! Он, оказывается, не только нашу квартиру, он весь дом купил! И он разрешил мне остаться в моей комнате. Я так обрадовалась! Как хорошо, что именно Сашенька наш дом купил. А потом подумала: как же так? Он же был очень слабый мальчик. Он каждое упражнение по три раза переписывал, и после уроков я с ним часто сидела. Особенно арифметика никак ему не давалась: ни сложение, ни вычитание, а уж как до умножения дошло, и вовсе дело встало. Но теперь, я вижу, научился Сашенька умножать и складывать. А мальчик он всегда был добрый. Он и теперь меня пожалел: доживайте, говорит, Мария Ивановна, в своей комнате, мы вас не тронем.

Я, Мурзинька, никого не осуждаю. И не завидую. Я и теперь живу не хуже, чем тогда. Я и сейчас могу позволить себе сто граммов колбаски. Только продавшицы ругаются. Мне и самой неловко, поэтому я на старости лет врать научилась. Это, говорю, для котёнка!

Здесь почти все наши ученики работают. Я всех их помню. А они меня не узнают. Или вид делают? Всё бабкой обзывают. Странно, почему они такие выросли? Какие-то жестокие. Ведь мы и сборы для них проводили, линейки, торжественные собрания. Горны, барабаны, знамёна – как красиво было! Правила октябрят учили, пионерскую клятву. Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут. Пионер – всем ребятам пример. Разве мы учили их плохому?

Вот видишь, Мурзинька, опять мы с тобой до утра досидели. Привычка, ничего не поделаешь! Сколько тетрадок мы с тобой проверили? А я ещё до тебя много лет работала. Сорок два года по восемьдесят тетрадей почти каждый день – это много, очень много! И за каждой тетрадью – живой человек. Ну ладно, киса моя, давай всё же поспим. Днём не получится, скоро народ в магазины пойдёт.

Шум, гам, ну да ладно, что ж делать? Хоть бы не зашибли в коридоре, и на том спасибо.

Лекция

Во времёна холодной войны все были обязаны читать лекции по гражданской обороне, и прежде всего, врачи, которые приходили в рабочие коллективы.

И вот врач-венеролог, отдежуривший сутки в кожно-венерологическом диспансере, пришёл с лекцией на пищекомбинат. Задержанные после смены рабочие мирно дремали в креслах красного уголка, в полуха слушая врача, который, заплетающимся от усталости языком объяснял поражающие факторы ударной волны и признаки отравления заманом и зарином.

Наконец, доктор с облегчением объявляет последний раздел лекции: средства защиты.

– Средства защиты, – бубнит врач, – бывают как групповыми, так и идивидуальными. К индивидуальным средствам защиты относится, прежде всего… – врач хотел сказать противогаз, но усталый мозг дал сбой, и он озвучил привычное: – к индивидуальным средствам защиты относится презерватив.

– Презерватив? – проснулись в зале. – А как же им пользоваться?

– Прежде всего, он должен соответствовать размеру вышей головы, – оживился врач. – А пользоваться им очень просто. Нужно достать его, хорошенько растянуть руками и натянуть на голову.

Закон бабочки

С причинно-следственными связами философы сильно намудрили, говорят, что всё в мире связано единой цепью. И трепет крыльев бабочки может вызвать землетрясение на другом конце планеты.

Другие говорят, что каждый получает по заслугам. То есть, сам себя наказывает, и тогда следствие само ищет причину. В последнем случае требуется некое связующее звено, катализатор, который приводит в действие причинно-следственную цепь.

Предположим, есть некий чиновник. Офицер военкомата. Хороший человек. Служака. Честный до того, что самому противно. Но в последнее время расслабился. Много говорит по телефону. Отвлекается. Документы подписывает, не читая. Что там читать? Рутина, однообразие, сто лет одно и то же: призыв, повестки, учения запаса…

А тут моя Маня. Катализатор. Служит секретаршей военкома. Чирикает целый день по клавишам, порхает по кабинетам. Старается. Но много машет руками, забывая о законе бабочки. А закон строгий. Махнёшь рукой в Сибири – в Москве бабахнет. И взрывная волна обратно в Сибирь прикатится. А, главное, не придавала Маня значения деталям. А детали – они мстят. Чаще другим.

Какая важность, скажем, что буквы «з» и «х» на клавиатуре пишущей машинки рядом расположены? А вот и важность!

Непростые они, эти буквы. Требуют внимания. Особенно «х». Шлёпнешь её не туда – смысл слова сильно меняется. «Утопающий схватился за буй» или «Утопающий схватился за…» Большая разница.

Врочем, всё по порядку.

В тот день Маня заложила в машинку чистый лист, собираясь отпечатать обычный текст служебного письма: «Командиру N-ской воинской части, дислоцированной в городе Орехово-Зуево…»

Только махнула Маня не туда, и в слове «Зуево» вместо «з» шлёпнула «х». С прописной, через дефис, всё как положено… Отпечатала текст и понесла на подпись военкому. Занятый телефонным разговором, он подписал, не глядя, и письмо ушло по назначению. А через месяц пришёл ответ. Выговор по Министерству Обороны: «… за халатность, проявленную при оформлении служебного письма… исходящий номер такой-то»

Подняли исходящие.

Это был тот редкий, уникальный случай, когда получатель наказания радовался, как ребёнок. Он так хохотал, что сбежались все работники учреждения: они подумали, что военком выиграл «Волгу» в денежно-вещевой лотерее. Но когда убедились, что причиной бурной радости является выговор…

Вот я и думаю: кто кого наказал? Что следствие, а что – причина? Теперь я с большим уважением отношусь к бабочкам. Кто его знает?

Поездка на юг

В молодости Маня была пышная и мягкая, как сдобная булочка.

У неё были высокая грудь, крепкие бёдра и тонкая талия. Вся эта красота опиралась на изящные, словно выточенные на токарном станке, ножки.

Маня была аппетитная.

Её хотелось съесть, и знакомые мужчины – соседи и сослуживцы – не стесняясь, ели её на завтрак, обед и ужин. Но только глазами. Страна строила коммунизм, и обжорство не поощрялось, как, впрочем, и восхищение женскими формами. Оно порицалось, как нездоровый интерес, а вопросы интимной жизни охранялись на уровне государственной тайны.

Маня была послушной маминой дочкой и не пыталась пока разгадать эту страшную тайну. Она работала секретаршей в отделе культуры, участвовала в художественной самодеятельности и собиралась поступать в пединститут.

Жизнь, между тем, приготовила ей неожиданный сюрприз: за отличную работу и участие в общественной жизни Маню наградили путёвкой, от которой отказался завотделом, старый язвенник. Путёвка была на воды, в Грузию.

Грузия!

Всё представление Мани о Грузии ограничивалось географическим атласом и поэмой Лермонтова «Мцыри»: «там, где, сливаяся, шумят, обнявшись, словно две сестры, струи Арагвы и Куры…» Были ещё неясные слухи о суровых местных обычаях и крутом нраве горцев, но Маня гнала их, как недостойные. Пятнадцать республик как пятнадцать сестёр жили единой и дружной семьёй, а в семье разве обижают друг друга?

И всё же, как ни храбрилась впервые покидающая родное гнездо комсомолка и красавица, был один пункт, который тревожил её в предстоящей поездке: пересадка. В Тбилиси, куда она добиралась скорым поездом, ей предстояло пересесть на местный и долгих восемь часов добираться до места назначения. Вдруг не повезёт? Не будет билетов в кассе или поезда в нужный день? Но выбора не было. Маня понимала, что этой поездкой начинается её взрослая жизнь. Она собрала чемодан, разместила в обширном лифчике деньги и документы, повесила на грудь комсомольский значок и отправилась в путь.

Чем ближе подъезжала она к столице солнечной республики, тем тревожнее шуршали у сердца бумаги, колыхаясь, как волны в штормовую ночь. Где искать кассы? Как закомпостировать билет? Обстоятельства, к счастью, сложились в её пользу, и, ободрённая первым успехом, она оправилась на поиски местного поезда.

Она зашла в мрачный вагон, полный сизого дыма и сырых вокзальных запахов. Вагон был полупустым, но места возле окон были заняты усатыми и носатыми грузинами в классических кепках «аэродром». Восхищёнными взглядами, возгласами и причмокиванием они приветствовали Маню, и кепки заколыхались, как палубы авианосцев, готовых принять пролетающий самолёт. Что делать? Ответить на приглашение и сесть?!

Это казалось ей верхом неприличия, бесстыдством и согласием на всё. Под словом «всё» она подразумевала ту страшную тайну, к разгадке которой собиралась как-нибудь приступить.

Спасение ждало её в последнем, рядом с туалетом, купе. Оно интересно припахивало, но зато было пустым! Только на верхней полке дремал, надвинув на глаза кепку, пожилой пузатый горец. Его простой домашний вид и тонкий запах овчины, исходящий от мягких полустоптанных сапожек, успокоил Маню. Она с облегчением плюхнулась на холодную клеёнку и забилась в уголок, как бабочка перед зимней спячкой. Не привлекать внимания и занимать поменьше места – вот всё, что хотелось ей в этот момент.

Поезд тронулся.

Маня совсем уже собралась свободно вздохнуть и расправить крылышки, когда рядом с ней приземлилась плотная мужская фигура. Фигура шлёпнулась рядом, хотя напротив была совершенно свободная полка! Это нашей путешественнице сразу не понравилось.

– На курорт едешь! – произнёс с удовлетворением мужчина. – Один!

Маня вклеилась в стенку. Что делать? Ответить? Промолчать? Сердечко затрепетало, как зажатый в кулак беспомощный воробьёныш.

– Один едешь на курорт первый раз! – повторил грузин и на сантиметр придвинулся к Мане. Он разглядывал её с жадным интересом, как будто перед ним была райская птица, случайно залетевшая в курятник. – Кишки лечить?

Сосед засопел, вдыхая волнующие ароматы молодой здоровой кожи, дешёвой пудры «Лебяжий пух» и духов «Серебристый ландыш», которыми благоухала тогда вся страна.

«Ландыши, ландыши, светлого мая привет…» – чихнув, запело радио голосом Гелены Великановой.

– Гоча, – представился сосед и облизнулся. – Зачем едешь так далеко? Такой молодой. Красивый. На курорте что делать будешь? Макароны кушать будешь? Кашу кушать будешь?

Гоча замолчал, предоставляя возможность оценить сказанное и придвинулся ещё на один сантиметр. Маня подобрала под себя всё, что могла и зажалась в комочек: отступать было некуда.

– Поедешь лучше со мной. Тут близко. Королева будешь. Царица! Шашлык кушать будешь, коньяк пить будешь!

– Что вы такое говорите, мужчина! – взвизгнула, не выдержав, Маня и соврала: – Я замужем!

– Замужем? – недоверчиво покачал головой сосед. – Такой молодой? Но если замужем – это нам не мешает. Это нам даже лучше. Козёл он твой муж. Такой молодой красивый кто один на курорт отпускает? Но раз он всё равно козёл твой муж, давай рога ему сделаем. Один раз ты ко мне приедешь, другой раз я к тебе приеду. В золоте ходить будешь! В мехах ходить будешь!

Он придвинулся вплотную, обжигая дыханием и шевеля усами возле самого уха. Мане хотелось ответить, сказать что-то резкое и обидное, но слова застряли в горле горячим комком – ни проглотить, ни выплюнуть. Она боялась заплакать.

Сосед, между тем, ослабил натиск. Как пиявка, насосавшаяся крови, он отвалился от жертвы и оглядел её оценивающим взглядом.

– Красавица! Клянусь! Клянусь, такой красивый никогда не видел! Такой лицо, фигура. А какой задница!

– Как вам не стыдно, мужчина? – вспыхнула Маня. – Что вы такое говорите?

– Зачем стыдно? Почему стыдно? Это радоваться надо. Гордиться надо! Такой задница… ца-ца-ца…

Манино лицо полыхало огнём, а слезинки закипали, испаряясь на щеках. За что? Почему она должна слушать всё это? Кто поможет?

Она подняла полные слёз глаза на соседа сверху. Отодвинув кепку, он посмотрел на Гочу и произнёс что-то коротко и грозно.

Гочу как ветром сдуло. Просто был – и нету.

– Он больше не придёт. Сиди спокойно.

– Ой, правда? – Маня не верила своему счастью. – Не придёт?

Спасибо! И что ж что ж вы ему сказали?

– Это тебе знать не надо, – хитро улыбнулся грузин. – Сиди спокойно, не переживай.

Всю оставшуюся часть пути Маня размышляла о случившемся. Каким ужасным оказался Гоча и каким благородным старик. Что ж он ему сказал? Почему Гоча испарился без единого слова? Ей мерещилось что-то сильное о женской чести и мужском достоинстве. Конечно! Горцы – благородные люди. Старый грузин уже представлялся ей могучим Мцыри, бесстрашным рыцарем, отстаивающим женскую честь.

Поезд прибыл на конечную станцию.

Сосед легко спрыгнул с верхней полки, готовясь на выход.

– Спасибо вам ещё раз, мужчина! Что б я делала без вас? Одно не могу понять – что вы ему сказали? – Маня умирала от любопытства.

– Это я тебе не скажу, – улыбнулся горец. – Не проси.

– Ну, пожалуйста! – Маня пустила в ход всё своё обаяние. – Скажите! Мы сейчас всё равно выйдем из вагона и я вас больше не увижу. Какая вам разница?

– Сказать? Хорошо. Только пожалеешь.

– Ну прощай, соседка. – Они вышли из вагона. – Хочешь всё же знать, что я ему сказал?

– Хочу!

– Я сказал: Иди вон отсюда. Это мой задница!

В аптеке

Надя только что закончила медучилище и по комсомольской путевке приехала работать на Север. Одна аптека на район. Зимой морозы, летом – влажность, духота, комары да мухи. Весь день на ногах. Все спрашивают одно и то же, и к концу рабочего дня голова гудит, как растревоженный муравейник.

Как-то раз, перед закрытием, зашёл военный. Молодой, красивый офицер. Вежливо поздоровавшись, спросил: девушка, у вас от комаров что-нибудь есть? Наде послышалось: от геморроя есть?

Такой молодой, – удивилась Надя, а уже геморрой… Штабной, наверно. И ответила: конечно, есть. Возьмите свечи.

Свечи? – удивился военный, разглядывая коробку. – А как же ими пользоваться?

Ой, мужчина! – вспыхнула Надя. Вот наказание! Такие вещи объяснять?! – Это же так просто. Нужно освободить свечу от оболочки и вставить в задний проход…

– Да что вы? – изумился военный. – И комары кусать не будут?!

Случай на «Огоньке»

О Новогодних «огоньках», устраиваемых преподавателями музыкально-педагогического училища, ходили легенды.

Все на них рвались. Но не всех пускали.

К огонькам готовились за год, как бразильцы к карнавалу.

Столы ломились от вин и закусок, паркет трещал от танцев и взрывы хохота перекатывались по этажам.

Сознаюсь в старом грехе: любили мы поизголяться над сильной половиной человечества. Но красиво. Мягкими лапками. Например, устраивали состязания по метанию в даль… куриного пера!

Со строгими правилами, судьями и желанным призом на горизонте – бутылью коньяка.

Коварство же заключалось в том, что каждому спортсмену выдавалось по три пера. В пылу спортивного азарта, – вспомним суровые «сухие» времена! – соревнующиеся непрерывно ссорились, выдавая бесподобные монологи: где мои три пера? У него ещё свои три пера не кончились, а он уже мои подхватил! И т. д.

Или, разбившись на команды, выбирали самого красивого, и, водрузив на стул, наряжали новогодней ёлкой – со звездой во лбу, мишурой по рукам и блеском на попе, с искрящимися шарами на ушах, в носу, в петлицах и ширинках.

История, о которой пойдёт речь, произошла на одном из таких «огоньков».

Всё шло как по маслу.

Уже отгремели тосты, прошли намеченные состязания (см выше), а всё ещё чего-то хотелось. Упарившись от танцев, все высыпали в прохладный коридор и задымили у распахнутых окон. Шутки, смех, анекдоты…

Тут меня и занесло. Ляпнула что-то ядовитое насчёт врачей.

– Ух ты, языкастая! – обиделся один из гостей. Оказался врач. – А учителя что? Лучше? Приходит недавно сын из школы…

И понеслось.

Он мне раз, я ему – два. Он мне – ах ты, языкастая, я ему – ах ты, носастый. Нос у него и правда был выдающийся. Он про школьный буфет, я – про больничный туалет, он про учительшу – злодейку, я – про врачиху-неумейку. Нас уже хотели разнимать.

И тут я ляпнула такое!

В скобках замечу, что я тут ни при чём. Это бурлило и рвалось наружу французское шампанское местного разлива в компании с чудненьким виски производства районного пищекомбината. И виски, и вискас там стряпали в одном цехе. Может, перепутали чего…

И вот произношу я свою коронную фразу.

И наступает тишина.

Носатый посерьёзнел сразу. Молча проглотил обиду и окинул меня пристальным врачебным взглядом.

– Ну подожди, языкастая. Мы с тобой ещё поговорим.

– Ой! Это где ж, стесняюсь я спросить?

– В моём кабинете. Вот придёшь на приём – там и поговорим.

– Хи-хи-хи! И по какой же специальности, если не секрет, будете?

– Зачем секрет? Кожвенеролог, – с гордостью ответил врач.

– Ой, не могу! Уж извините, но без вас я как-нибудь обойдусь!

Дело было тридцатого декабря.

Наутро просыпаюсь, иду по привычке в ванную.

И застываю на пороге.

Из громадного зеркала глядит, в моём, впрочем, халате, совершенно незнакомая мадам. И не мадам даже. А неизвестный науке гибрид.

То есть одна половина физиономии, если приглядеться, вполне может сойти за мою. А вот вторая, отделённая вертикалью носа, представляет собой хорошенькое, розовенькое свиное рыльце. Для поросёнка даже симпатичное.

Восточный глазик узенький блестит под складкой кожи. Нос пятачком. Аж хрюкнуть захотелось.

С эзотерической точки зрения всё правильно. Вела себя поросёнком – поросёнка получила. Но как обидно! Как же я пойду на новогодний бал? В Дом офицеров?!!

Я быстренько подхватилась, завесила физиономию полотенцем, понеслась в поликлинику и – бывает же такое! – врач-офтальмолог оказался на месте.

Не веря собственному счастью, разматываю полотенце, чтобы показать ему эту страшную красоту. Я спасена!

– А вы не по адресу пришли, – охлаждает мой пыл доктор. – У вас аллергический конъюктивит. Вам нужно к…

Уж лучше бы он послал меня на…!

Потому как мне что голову на плаху положить, что в пасть к тигру засунуть, что войти в кабинет к…

А только делать нечего.

…Когда я возникла в кабинете у носатого, он расхохотался так, что зазвенели игрушки на ёлке в приёмном покое.

Совершенно неприличное, бессовестное ржание – как можно смеяться над больными? – понеслось по гулким коридорам пустой в этот час поликлиники.

Вспомнив о врачебном долге, он умолкал и, надувая щёки, тужился, пытаясь загнать внутрь этот неуместный смех, но, глянув на меня, начинал ржать как молодой жеребец, впервые увидевший кобылу. Я за него даже порадовалась. Не каждый день можно так повеселиться.

Со скорбной физиономией, я ждала развития событий и изо всех сил прикусила язык, чтобы не ляпнуть: Ну что я говорила? Кто был прав? У него пациент на приёме, а он ржёт, как ненормальный…

Приступ веселья, наконец, иссяк.

Он взял мою историю болезни, полистал с сожалением.

– Рад бы вам помочь, но, к сожалению…

Я похолодела. Из носа хлюпнуло. Из глаза капнуло.

– Медицина-то у нас, как вы правильно вчера, – вернее, сегодня – заметили, слабая… вообще плохая.

– Хорошая!

– Врачи вот неумелые…

– Почему? Очень даже умелые! Советские врачи – самые лучшие врачи в мире!

– Да ну? А мне грешным делом что-то другое послышалось…

Он понаслаждался ещё немного моей вконец раскисшей физиономией и наконец улыбнулся.

– Ладно, языкастая. Не переживай! Дело поправимо. Дам тебе сейчас мази, капель, таблеток – вечером будешь как огурчик!

Носатый не обманул: вечером я и правда была как огурчик.

В летящем платье светло-зелёного шёлка, золотой полумаске и серебряных туфельках…

Мой кавалер, зелёный тоже, звенел медалями, как барбос на выставке, и шевелил усами, нашёптывая в ухо приятности и комплименты.

Проводив старый год и по-гусарски шумно встретив новый, все отвалились от столов и высыпали в прохладный вестибюль. Шутки и анекдоты полетели по залу… «Приходит ученик в школу, а учительница…» – донеслось от окна… Я по привычке навострила уши и раскрыла рот, готовая вступиться за честь мундира. И тут же закрыла. Я решила проявить на этот раз благоразумие и провести разведку, приглядевшись к знакам отличия говорящего. И не зря. Офицер, озвучивший анекдот, оказался танкистом!

Я мудро решила, что обойдусь на сей раз без боевых действий и с миром отвалила от компании.

Ну его, зелёного. Пусть живёт.

А то ещё встретимся где-нибудь на полигоне…

За сто рублей

Начало девяностых.

Ошалевший от роста цен потребитель потерял всякую ориентацию на рынке услуг и товаров. Ценники не менялись, просто время от времени подрисовывались нули. Вчера было 10, сегодня – 100, завтра будет – 1000… Никто не покупал, все ходили по магазинам и считали нули.

– Замок для гаража купил, – рассказывал приятель. – Знаешь, сколько отдал? Четыре тысячи! Раньше за эти деньги я машину покупал, а теперь – замок для гаража.

Разговор происходил во Владимире, куда мы приехали на праздник – день города. Оторвавшись от компании, гуляю, глазею по сторонам, и набредаю на палатку с таким родным, полузабытым названием: «Соки-воды»

На прилавке, опять же забытые, трёхлитровые банки с молдавским сливовым соком. И цена: 100 рублей. Я задумываюсь. Если за стакан – то это дорого. Если за банку – то дёшево, просто даром.

Продавщица подтверждает: за банку. Берите! Последние банки, больше молдавского сока не будет.

Помня о том, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, приглядываюсь к этикетке. И вижу, что срок годности продукта истёк ещё в советские времена. Гордая своим открытием – может жизнь кому спасу – сообщаю продавщице:

– У сока срок годности истёк! – Ну… – Так я ж отравлюсь! – Так за сто рублей…

Бах и макароны

В одном из классов детской школы искусств шёл урок фортепиано.

Здесь царствовал рояль.

Его по-акульи горбатая, хищно изогнутая спина занимала всё пространство кабинета, а распахнутая пасть нацелилась на хрупкую фигурку ученицы, которая сидела перед ним, как наживка на крючке, и, нещадно барабаня по клавишам-зубам, играла концерт Баха. Учительница, Женя Коновалова, сидела рядом, и, следя по нотам, привычно отмечала ошибки ученицы.

Внезапно отворилась дверь и в сверкающем плавнике отразилась всклокоченная голова Люськи Бубенцовой. Антенны шпилек торчали из Люськиной головы, придавая ей вид решительный и осведомлённый. Плавным дирижёрским жестом она изображала что-то длинное и тонкое.

– Сама знаю, – обиделась Женя.

Вечно эта Люська пристаёт со своими советами. Ясно, что ученица затягивает темп и тонкости не хватает, но что она, сама не слышит?

– Нет, – зашептала Люська. Она скорчила сладкую рожу, громко чмокнула и облизнулась – совсем как Женин приятель, приходящий кот Вася, который бомжевал по подвалам, но ежедневно, с королевской точностью и важностью, приходил на ужин.

И тут до неё дошло: макароны!

Этот Бах со своим концертом так заморочил ей голову, что она забыла про макароны!

Женя радостно вспорхнула со стульчика и встретилась взглядом с солидным господином в завитом парике.

Бах осуждающе посмотрел на Женю.

Она села.

Отметила в нотах неверно сыгранный мордент. Сколько можно повторять, что мордент играется в сильную долю! Серия небрежно сыгранных группетто, которые, плюясь, исторгал рояль, кучерявились, закручиваясь длинно-скользкой макарониной. Нет, это невозможно слушать на пустой желудок! И чем кормить старого бомжа Васю?

Она в упор посмотрела на Баха.

Интересно, а как он питался? – вдруг некстати подумалось ей. – Ишь, какой подбородок отъел! Чтобы к каждой службе да по новой мессе… Да через год по ребёнку… На морковке с чаем не разгонишься. Ничего страшного, – решила она. – Бах ждал триста лет, когда Оля его концерт сыграет – подождёт ещё немного.

Просторный вестибюль гудел органом.

Дробный топот танцевального класса, штормовые раскаты рояля и страстный шёпот саксофона с трудом продирались сквозь бравурные звуки оркестра, что репетировал где-то наверху.

– Представляешь, – хорошо поставленное Люськино сопрано перекрывало общий гул. – Привезли ещё бельевой трикотаж. И, пока не выгрузят панталоны – не будут давать макароны.

Макаронная очередь поспешно перестраивалась за трикотажем, наблюдая, как профорг Никонова – ведущий искусствовед, историк музыки и театра, – красиво складывает стопки: белые панталоны для женщин и синие кальсоны для мужчин. Эстетика! Сразу видно – человек искусства!

Возглавил очередь флейтист и дирижёр Мамонов, оркестр которого сыпал сверху блестящие мелодии знаменитых макаронников Россини и Доницетти.

– Трико только одного размера! – предупредила Никонова.

Все поняли: брали на директора. А у него внизу – как у контрабаса, только смычка на талии не хватает. Мамонов, который голосом и ростом напоминал свой деликатный инструмент, развернул великанские штаны, приложил их к подбородку и покраснел, как крепостная девушка.

– Бери, Мамонов, – советовали из очереди, – будешь под фрак носить. Главное, манишки не надо. Прицепишь бантик – и вперёд…

Мамонов вконец раскраснелся – ну флейтист, что с него возьмёшь – и кивнул в сторону белоснежной стопки:

– Тогда вот это. На супругу Веру Степановну.

– Размер? – торопила Никонова.

Мамонов ободрился. Кокетливо улыбнувшись, он приосанился и широко развёл руками, словно собирался грянуть «тутти» всего оркестра.

Очередь заволновалась: побыстрей нельзя?

– У нас дивертисмент заканчивается! – торопили хореографы.

Никонова решила помочь. Она вышла из-за стола, и, игриво подбоченясь, повела бедром: как на меня?

Мамонов заблагоухал. Он свысока – насколько мог – глянул на Никонову, сравнивая пышные формы супруги с корявым бедром профсоюзного лидера, и задумался, ища достойный эталон. Мужчины потеснились, облегчая Мамонову досмотр.

– Ну прямо «Суд Париса!» – смущённо хихикнула Люська и задвинула свой тощий зад за тумбоподобного Горяева.

– Вот! Как у Жени! – нашёлся, наконец, Мамонов.

– Тогда пятьдесят второй! – мстительно сверкнув очками, Никонова протянула коллеге что-то длинное и белое, с манжетами до колен.

– Как это пятьдесят второй? – вспыхнула Женя. – У меня всего пятидесятый!

Мамонов глянул на часы и засуетился, ища, куда спрятать интимный предмет. Не придумав лучшего, он сунул панталоны под свитер и заспешил наверх. Из-под свитера дирижёра торчала длинная белая штанина.

– Сейчас придёт в свой оркестр, взмахнёт руками…, – ехидно прокомментировала Никонова.

– Ты погляди, новенький-то наш! – зашептала Люська, показывая на хореографа Жулина. Отбросив ложную скромность, он разглядывал на свет панталоны гигантского размера, а затем, грациозно отставив ножку, приложил их к себе.

– Супруге? – полюбопытствовала Никонова.

Жулин утвердительно кивнул головой.

– Это он своей балерине? – ахнула Люська. – У неё же… – она стиснула кулачки, изображая бёдра Жулиной. – Нет, кроме шуток, на кого он их напяливать собрался?

Она завертела головой, ловя на антенны шпилек заинтересованный шёпот коллег.

– Нет, ты погляди, мужики сейчас все панталоны расхватают! А этот-то кому берёт? – Люська имела ввиду безнадёжного холостяка, скрипача Арсения Штивеля. Обернув скрипичный гриф всё тем же интимным изделием, он бережно, как любимую девушку, укладывал скрипку на бархатное ложе футляра.

Опанталоненные коллеги перестраивались в макаронную очередь, гудевшую, как настраиваемый оркестр. С ролью дирижёра легко справлялась буфетчица Варвара Тимофеевна, неповоротливая женщина в замасленном переднике, надетом прямо на пальто. Быть или не быть? – размышляла буфетчица. То есть, отоваривать все талоны или только за текущий квартал?

– У меня за три месяца не отоварено! – волновался Жулин.

– А вам вообще, мучное нельзя! – привычно собачилась буфетчица.

– Правильно! – поддержали крепкозадые баянисты. – Балеринам не давать! Сейчас налопаются макарон, а потом в па-де-де кто их на загривке таскать будет?

Жулин встал в третью танцевальную позицию. Он выпрямил спину и грозно сверкнул очами, превратившись в злого гения Рот-барда. Сверху грянул драматический финал Лебединого озера. Все поняли, что без макарон он не уйдёт.

– Шесть кило! – сокрушалась Варвара Тимофеевна. – А как другим не хватит? Ну ладно, давай свои талоны. А мешок? Мешок, говорю, где?!

– Господа! – взмолился Жулин и развернулся к очереди. – Я забыл мешок. О, как я мог? О, как я мог забыть мешок?

Все знали, что в драматические моменты Жулин начинал говорить стихами. Коллеги сочувственно зашелестели мешочками, но лишнего не нашлось.

– Да вот же, у тебя в кармане. Разве не мешок?

Буфетчица потянула нечто белое, торчащее из жулинского кармана. Это оказались панталоны шестидесятого размера.

– Сейчас перевяжем тесёмочкой, – по-матерински ворковала Варвара Тимофеевна, – он тот же мешок и получится. В каждую штанину по три кило… супруга-то обрадуется…

Воплотившись в доброго Санта Клауса, Жулин взвалил на плечо пикантный мешок и со счастливой улыбкой отвалил от очереди.

За окном густели сумерки, когда Женя вернулась в свой класс.

Она закрыла рояль, моментально превратившийся в мирный банкетный стол персон на двадцать, положила сверху макароны и показала язык солидному господину в завитом парике. Она представила, как красиво смотрелись бы на полированной поверхности керамические миски с дымящимся спагетти и облизнулась, предвкушая сытный ужин в обществе приходящего кота Васи.

Ночью работникам школы искусств снился коллективный сон.

Арсений Штивель метался в холостяцкой постели.

Он видел себя за кулисами грохочущего овацией концертного зала. Пора было выходить, а он, холодеющими от ужаса пальцами, всё крутил скрипичные колки, наматывая на них километры скользких, отвратительно переваренных макарон.

Угретый под боком Веры Степановны, Мамонов смотрел обрывки ничем не примечательных музыкально-гастрономических снов, какие-то спагетти-Доницетти, макарони-Альбинони… Временами он чувствовал, как, навалившись, его душит слава, и он отпихивал её, ощущая под руками трикотажно-мягкую, тёплую её поверхность.

Жулин, в паре с Варварой Тимофеевной, танцевал па-де-де из «Лебединого». В воздушной пачке поверх пальто, Варвара Тимофеевна сначала грозила ему из-за кулис, затем, неловко балансируя на пуантах подшитых валенок, подплыла для финальной поддержки, он напрягся, поднимая её, и в ужасе проснулся.

Жене снился великий Бах.

Он молчал. Он лишь укоризненно покачивал головой, роняя пудру на зеркальную гладь рояля, и наблюдал за Женей с Васей, которые, урча и чмокая, ели макароны из большой керамической миски.

Анна Каренина

В одном коммунисты были правы: мы были самой читающей нацией.

Зимнее утро. На платформе подмосковного Железнодорожного жду электричку. Снизу поддувает, за воротник сыплет колючим, жёстким снегом. Внизу, на рельсах, замечаю парочку бомжей. Грубо нарушая правила безопасности и рискуя жизнью, они пересекают полузасыпаные, скользкие ряды железнодорожных путей. Мужчина, с пакетом в руках, бежит впереди, женщина трусит следом. Видно, что они уже приняли с утра, и, отоварившись в ближайшем киоске, спешат добавить. Все с беспокойством наблюдают за ними: хоть бы поезд не прошёл… Они уже пересекли главные проездные пути, когда женщина поскользнулась и упала на рельсы запасного.

Она лежала, глядя в небеса со счастливой улыбкой человека, которому нечего не жалко. Даже жизни… А ну её в болото… Пробежав несколько метров, мужчина заметил отсутствие спутницы. Вернулся, полюбовался картинкой и легонько пнул её носком подшитого валенка: ну ты, Анна Каренина, чего развалилась? Вставай!

Выборы секретаря

Комсомольская организация преподавателей педучилища была небольшой. В списках значились всего шесть комсомолок и один комсомолец, пианист Сергей Минаев. В самом начале учебного года пришлось срочно переизбирать комсомольского вожака, так как он – вожак – уходил в декретный отпуск. Проводил собрание инструктор райкома комсомола Анатолий Михайлович Перевязкин. Люська сидела за председательским столом толстая и круглая, как кукла «баба на чайник» и поддерживала обеими руками живот, который периодически подпрыгивал. – На повестке дня у нас один, но очень важный вопрос, – начал инструктор, – Выборы секретаря комсомольской организации. Перевязкин сделал паузу и по-отечески тепло посмотрел на Люську. Он любил этот взгляд. Он редко им пользовался и знал, что взгляд действует. И точно. Люська расплылась в широкой благодарной улыбке и ахнула, получив пинка от неродившегося дитяти. А нечего было за футболиста замуж выходить… Инструктор перевёл взгляд на присутствующих, продолжая излучать добро. Партия знает. Партия всё понимает! Не карающий меч, но чуткий и строгий товарищ… Ему нравилось вот так начинать собрания в небольших коллективах. В больших – нет. Особенно в рабочих. Там нужно сразу брать быка за рога, говорить в темпе и вести собрание за собой, иначе сожрут, по кускам растащут и косточки обгладают. А здесь… Девчушки перед ним сидели хорошенькие! Как с витрины. Мордашки приветливые, улыбаются, кокетничают перед ним. Ещё бы! Завидный жених… Перевязкин спохватился, глянув на часы. Он отводил на собрание полчаса. Кандидатуры – основная и запасная – обсуждены в райкоме и фактически утверждены. Подготовлен голос из народа. Голоснуть – и по хатам. Но сначала – проповедь. За чем, собственно, и шёл. – К выбору секретаря мы должны подойти со всей ответственностью. Особенно сейчас, когда партия придаёт особое значение комсомольским кадрам. Почему? Да потому, что продолжается противостояние двух политических систем – социализма, за которым будущее, и отживающего свой век капитализма. Потому что продолжается обострение идеологической борьбы. Разве противники сидят сложа руки? Нет. На каждый шаг правительства, на каждое проявление заботы о трудящихся они отвечают злобными выпадами и клеветой.

Приведу пример. Не столь давно партией была принята продовольственная программа, расчитанная на десять лет. И что же? Из-за бугра тут же раздались злобные голоса: зачем принята программа? У вас что, продуктов нет?

Вот вы, члены комсомольской организации, педагоги высшей квалификации. Что вы ответите если, допустим, кто-то из студентов спросит вас, зачем принята программа. У нас что, продуктов нет?

Комсомолки молчали, переваривая информацию. Что ответить? Что продукты есть? Что продуктов нет?

Перевязкин не ждал ответа на столь каверзный вопрос. Не для женских мозгов. Тут лбы трещали.

– А ведь на вопрос можно ответить вопросом. У нас принята не только эта программа, но и много других, например, энергетическая. Что это значит? Что у нас нет электричества? Электричества, по производству которого мы занимаем одно из первых мест в мире? Вот почему мы придаём такое значение комсомольским кадрам. Разъяснять политику партии – вот задача комсомольского секретаря. Донести цели и задачи партии до каждого комсомольца и каждой комсомолки. Быть впереди. Не бояться трудностей. А мы, со своей стороны, поможем.

Пора было переходить к голосованию.

Имелся один самоотвод, очень кстати. Неплохой он парень, Серёга, и музыкант отличный. Но с идеологией у него… Музычка западная, диски из-за бугра, анекдотики. Сейчас за это головы не летят, но поработать с парнем надо. Перевязкин сделал в блокноте пометку.

– Я думаю, что собрание примет самоотвод комсомольца Минаева, который учится на последнем курсе консерватории и в настоящее время готовится к государственным экзаменам. Ну как, товарищи? Стоит голосовать?

Комсомолки с завистью посмотрели на Минаева и увидели, как громадный камень свалился с его покатых плеч. Сергей выпрямился, расправил крылья и улыбнулся по-детски широко и радостно.

Ширина улыбки далеко выходила за рамки соответствующего моменту приличия, и Сергей поспешил погасить её, придав лицу соболезнующее выражение – мол, рад бы…

Скатившийся с Минаевских плеч камень угрожающе завис над оставшимися комсомолками. Сергей же, чтобы не терять даром времени, положил на колени портфель, опустил на него кисти рук и занялся мысленной проработкой равелевской «Паваны», которую готовил к экзамену.

В очереди на заклание первой была Светка. Что сказать? Сейчас проголосуют – и… Светкино сердечко трепетало под тяжёлым комсомольским значком. Она собиралась замуж. Это не было тайной. Тайной было другое. То, что заставило Светкиного жениха, лейтенанта Вооружённых Сил, побежать в ЗАГС с заявлением в зубах. А как упирался! Тайна росла, собираясь стать явью, и ей уже приходилось ловить на себе заинтересованные взгляды.

– Не буду скрывать, мы с товарищами обсудили возможные кандидатуры. – Перевязкин в упор посмотрел на Светку, и сердечко ахнуло, провалившись в желудок. – Но выбор за вами. Какие будут предложения?

– Я предлагаю кандидатуру Светланы Сорокиной! – раздался голос из народа.

– Я не могу! – подскочила Светка. – У меня тоже…

– Что тоже?

– Самоотвод! Я тоже…

– Что?

– Беременна! – выпалила Светка и плюхнулась на стул. Кровь стучала в висках, а щёки пылали. Что она наделала? Ведь собиралась до свадьбы молчать…

– Беременна? – опешил Перевязкин. Вот чёртова кукла! Не могла предупредить? Был же разговор…

Собрание расцвело улыбками и зашуршало, обсуждая новость: так их, гусаров, на лету ловить!… молодец, Сорокина, покажи им, отомсти за всех нас… а Светик-то наш… из молодых да ранняя… в тихом болоте… Инструктор поставил вопрос на голосование, и самоотвод Сорокиной был принят единогласно.

Оставалась запасная кандидатура. Нужно провести её во что бы то ни стало. Без сюрпризов! Хватит на сегодня.

– Позвольте тогда мне, как инструктору райкома комсомола, курирующему данное учебное заведение, предложить свою кандидатуру. Маргарита Чижене!

– А я беременна!

– Что?!

– А что? Что странного? – Ритка нахально посмотрела в глаза инструктору, но не смогла подавить горестный вздох: беременность была её заветной мечтой. Однажды аист уже нёс им с Павликом ребёночка в клюве, но не донёс, и Ритка собиралась всерьёз заняться этим вопросом. Только секретарства тут не хватало…

Возникла внушительная пауза, во время которой все пытались осмыслить ситуацию. Ребёночка Ритке все от души желали.

Осталось всего три кандидатуры! Необсуждённые, непроверенные… Выбирать вслепую? Когда партия придаёт такое значение комсомольским кадрам? Перевязкин старался скрыть под улыбкой растущее раздражение. Не зря он недолюбливал женские коллективы. Куда проще с механизаторами или строителями. Там могут крепко сказать и даже послать подальше, но вопросы решают по-деловому. А с бабами. Пока гладишь по шерсти – мурлычут. Как против шерсти… На собрание впору вызывать гинеколога.

Затянувшуюся паузу прервало неожиданно мощное сопение Минаева и краткое «ох» сдающего полномочия секретаря. Глубоко погрузившись в проработку параллельных аккордов – этих хитрых, по-импрессионистски пустых и одновременно весомых аккордов – Сергей забылся и воссопел неожиданно громко, со страстью, Люська же, красная как рак, воевала с младенцем. Сейчас пнёт ещё разок и хлынут воды при всём честном народе…

Из оставшихся кандидатур наибольшую симпатию вызывала Тамара Божко. Но вот фамилия… Секретарь Божко? Это надо было обсудить с первым.

– Ольга Глухих?

– Я беременна…

Врёт поди, но это к лучшему. Её видели в церкви.

– Наталья Ляхова?

– А я как все… А что? Запрещается?

Бабы, суки… В строй бы вас, рожей в траншею! Перевязкин не мог поверить, что в такой ситуации оказался именно он. Лучший инструктор! Опытнейший оратор, которого привыкли посылать на самые трудные участки, в горящие коллективы, зная, что в любой ситуации он сможет повести собрание за собой! Впервые он понял, что водят его. В буквальном смысле. За нос.

Долго бушевали страсти в маленьком коллективе учительской комсомольской организации. Давно истекли отведённые на собрание полчаса, и ещё полчаса, и ещё…

В результате долгих обсуждений, споров, сравнения сроков, семейных положений и моральных качеств, на ответственный пост секретаря комсомольской организации был выбран единственный её член, который никак не мог находиться в состоянии беременности. Сергей Минаев.

Шампунь от перхоти

На рынке в Покрове.

Поздняя осень. Холодно. Сверху – мокро, снизу – грязно. Снежная пыль задувает в глаза. По базару тащится лысоватый мужичонка. Он ищет шампунь от перхоти, рекламу которого видел по телевизору.

Следом плетется бездомный пес – огромный, лохматый, со свисающей клочьями рыжей шерстью. Мужичонка плохо ориентируется в товаре и подходит к лотку, где торгуют товарами для собак. Оба – покупатель и пес – вопросительно смотрят на продавщицу.

– У вас есть шампунь от перхоти?

– Конечно, есть, – отвечает продавщица и с сочуствием смотрит на пса, который, воспользовавшись остановкой, остервенело чешет брюхо. – Есть, гражданин, но вам не только от перхоти нужно. Вы посмотрите: у вас и шерсть повылазила, и глазки слезятся, и блохи, смотрю, совсем замучали…

Рыбный день

Для собраний педколлектива было отведено особое место в сетке расписаний: четверг, после обеда.

Этот же день был объявлен «рыбным» в системе городского общепита.

Совпадение этих фактов привело к тому, что у преподавателей, как у собак Павлова, с годами выработался условный рефлекс, и все судьбоносные решения, касающиеся жизни коллектива, вызывали у них привычную отрыжку и изжогу, столь естественную после употребления минтаевой ухи, жареного хека, котлет «Дружба», в которых хитроумные повара пытались подружить рыбу с мясом неизвестного происхождения, и селёдочного винегрета, запитого плодово-ягодным киселём.

Наташа любила собрания.

Она приходила пораньше, забивалась в уютный уголок у батареи и «отпускала себя на волю», стараясь ни о чём не думать и созерцать.

Актовый зал понемногу заполнялся.

Педагоги группами возникали в дверном проёме и растекались по рядам, как воды Сыр-Дарьи по арыкам.

Первые ряды принадлежали солидным, заслуженным педагогам. Они внимательно слушали ораторов, вносили дополнения и голосовали единогласно. За их широкими спинами прятались классные руководители. Стараясь не шуршать, они украдкой заполняли классные журналы, и, подсчитывая в уме процент успеваемости, смотрели в потолок, забывали аплодировать и голосовали невпопад. Самые тёплые места, – а им были последние ряды у батареи, – занимала молодёжь. Она нахально жевала жареные пирожки с хеком, воплощая в жизнь радостный призыв у раздачи – «быть здоровым, сильным, смелым хочет каждый человек, и ему поможет в этом рыба серебристый хек», – и провоцировала новый приступ изжоги у собравшихся.

Занятая созерцанием, Наташа не заметила, как на соседнем стуле приземлилась Нинка-секретарша. И эта с хеком!

– Нет, ты глянь! – тихо хрюкнула Нинка и ткнула в пространство масляной ладошкай с завёрнутым в промокашку пирожком. – Да не туда. На сцену посмотри!

А на сцене, прямо под новым, гигантских размеров лозунгом утверждающим, что «Партия – это ум, честь и совесть нашей эпохи» рассаживалась руководящая тройка предприятия: парторг, профсоюзный лидер и директор.

Под словом «ум» уселась парторг Валентина Ивановна, кроткая и пугливая женщина. Главным её достоинством было полное отсутствие вышеуказанного качества, что не только не мешало, но даже помогало успешно проводить в жизнь политику партии, читай: указания директора.

Под словом «честь» сидела увядающая блондинка Ангелина Степанована, умная женщина и знающий педагог. Но давала всем подряд. А под словом «совесть» разместился сам директор, старый взяточник.

– Уважаемые товарищи! – заблеяла Валентина Ивановна. – Нам с вами выпала большая честь. Нам поручили выдвинуть кандидатом в депутаты городского совета нашего уважаемого руководителя, директора педучилища Клюева Игоря Петровича.

Успешно озвучив первый пункт, парторг перешла ко второму:

– Какие будут предложения по выдвижению кандидатур?

– Я предлагаю кандидатуру нашего уважаемого руководителя… понеслось с первого ряда.

Собрание покатило по накатанным рельсам.

Одной рукой Наташа голосовала, заранее соглашаясь со всеми решениями, а другой писала письма. Чтоб время не терять. Ответить матери было труднее всего. Учёба! Это была главная, неосуществлённая мечта матери. По окончании десятилетки она блестяще сдала экзамены в Омский медицинский институт. А через неделю началась война. Мама была старшей дочерью в семье. Выбора не было. Учись, доченька, учись… всю жизнь твердила мать. Выучилась… И что? Пять лет в общежитии. А в общежитии жизнь какая? Общественная. Личной нет.

«Наташа, – писала мать. – Твоя очередь на получение квартиры подойдёт через пятнадцать лет. Ты думаешь, что получишь квартиру, заработаешь денег, купишь мебель, – и начнётся жизнь. А ведь жизнь идёт сейчас…» Вот ведь умеет мать задеть самое больное. Вроде бы мягкими лапками… Впрочем, мать интересовало всё, и, чтобы не касаться больных вопросов, Наташа начала писать об уроках, зачётах, экзаменах…

Взрыв хохота потряс собрани.

Наташа подняла глаза. У трибуны стояла уборщица тётя Таня. Держась за веник, похожий на разорённое воронье гнездо, она угрожающе потрясала им – и пыль тучами оседала на плечах заслуженных педагогов.

– А я никого не боюсь! Ни критики вашей, ни самокритики.

Как любая уважающая себя актриса, тётя Таня сделала паузу, а руководящая тройка расцвела улыбками: полюбуйтесь-ка этой стихийной народной силой, этой бесстрашной революционеркой. Вот вам и критика кстати!

– Ага, – наслаждалась вниманием тётя Таня. – А то поищите другую за семьдесят рублей веником махать.

– Татьяна Ивановна, – отозвался директор, – вам известно, что тарифные ставки утверждаются министерством и мы не вправе…

– Да не про деньги я! – уборщица ткнула веником в директора.

– Вы тут всякое умное говорите, а веником таким разве можно убирать? Смешно вам? А у меня четыре этажа. Пять туалетов.

– И есть преподаватели…

Зал умер. От тёти Тани можно было ожидать всё.

– Есть преподаватели…

Напряжение в зале росло, а потрёпанный веник превратился в карающий меч. Уж если тётя Таня припечатает…

– Есть преподаватели, которые не смывают за собой в туалете! Хотите скажу – кто?!

– Нет!!! – разом выдохнуло собрание.

– Татьяна Ивановна, мы завтра же решим все ваши производственные вопросы, – занервничал директор, – и, я думаю, премию по итогам соцсоревнования – никто не будет возражать?

– Нет!!! – ещё более единодушно завопили присутствующие.

– И мою отдайте, и мою! – доносилось с разных концов зала.

Такого единодушия не помнило собрание. Решение занесли в протокол, а тётя Таня, довольная, покрасневшая, как пиявка, насосавшаяся общественной крови, отвалила от трибуны.

Так, на неожиданно бодрой ноте, как в баховской прелюдии, закончилось собрание.

Экскурсия в театр

Молодой человек, вы уходите?

А вы за кем? А он? А она? А оно? Спасибо. Значит, я буду за ним держаться. А вы держитесь за мной. Нет, вы держитесь за мной, а я – за дедушкой, потому что молодой человек уходит.

Как это я здесь не стояла? Как это я… вы сами здесь не стоите. Не стоите, и всё! Я вас тоже не видела! Я за этими итальянскими макаронами уже полчаса… Как не макароны?! Вы же сказали, что здесь выбросят итальянские мака… да что вы говорите?!!! Махровые халаты!!! Девушка! Есть сорок четвёртый размер?.. а сорок шестой?.. а сорок восьмой?.. а пятидесятый?.. только пятьдесят второй… а вы уверены, что это итальянский? Ах, ивановский… так бы сразу и сказали… Выпишите мне. Какая вам разница, может, я на вырост беру. Отложите вон тот, в полосочку. Как простыня? А халаты? Закончились… так бы сразу и сказали… Давайте простыню, что ж, я зря стояла?

Женщина, подождите! Можно вас спросить? Вот странная… да постойте же, не бегите, я так быстро не могу! Я только спросить хочу! Где вы макароны брали? Их свободно дают или по карточке москвича? Свободно? По три метра в одни руки?! А во вторые? Ой, простите, женщина, ну вы так быстро бежите, я не поняла, в одну руку можно три метра и во вторую тоже, или обе руки считаются как одна? Спасибо. Спаси… ой, подумаешь, какие нервные, уже ответить по-человечески нельзя.

Пустите меня… Пустите, не нужно мне в этот отдел. Да не стою я здесь, дайте выйти! Не знаю, за кем вы стояли, говорю, не за мной! Ну и что – похожая спина! Говорю – не моя. Нет, у меня моя сейчас, а за которой вы стояли, была не моя. Помогите! Караул!! Милиция!!! Сами такие, на себя посмотрели бы! Девушка! Можно мне примерить… ой, простите. У вас же на спине не написано. Ну хорошо. Бабушка, дайте мне примерить вон те туфли. По приглашениям? Так пригласите меня! А при чём здесь загс? Мне замуж не надо, мне туфли надо! Хорошо, отложите, я сейчас сбегаю, до скольки у вас загс? Ах, жених… Молодой человек, вам нравится этот костюм? Мечта? Не расстраивайтесь, бежим скорее в загс! Да при чём тут жена? Вам костюм нужен или нет? Так разведитесь! Девушка, до скольки у вас суд работает? Отложите нам туфли и костюм, мы сейчас… Что?! У вас паспорта нет?! Что ж вы мне голову морочите со своим костюмом?!

Театр… Хорошо-то как! Люсь, а наши где? Уже сидят? Сумки в автобусе? Колбаса бы не испортилась. Сколько действий в спектакле? Одно? Ну, за одно не испортится. Пьеса современная, быстро закончится. Прошлый раз на Островского взяли билеты, помнишь, у всех куры попортились? Я вообще классику меньше люблю.

Бабуля, программки по чём? По сколько в одни руки? Как это – хоть сколько? Непорядок… И без талонов? Без приглашений?! Без прописки?!! С ума сойти… Одно слово, театр. Люсь, пошли, сядем, ты прямо вприсядку идёшь, а руки по паркету тащатся. Неудобно. В зеркало глянь! Это мы с тобой, подруга. Что, не узнала? Ну австралопитеки…

А всё ж люблю я в театр ездить! Без культуры – как? Столько событий, впечатлений! Такое увидишь! Такое… кое… ко… хр-рррр…

Блинчики по-покровски

Возьмите сетку, авоську, литровую банку, дюжину мешочков и положите всё это в сумку на колёсиках. Купите билет до Москвы и также положите его в сумку. Смажьте колёсики жиром, а виски – тигровой мазью. Не забудьте капли валерианы или пустырника (по вкусу).

Через три часа займите очередь за мясом, так как именно мясной фарш является традиционно любимой начинкой для русских блинов.

Мяса вам, скорее всего, не хватит.

Не огорчайтесь! Пройдите в молочный отдел.

Займите сразу три очереди: за сыром, творогом и в кассу. Не переживайте, если творога вам также не достанется. В этом случае мы советуем приготовить начинку из мягкого, нежирного сыра. Если последний кусок сыра исчезнет перед вашим носом, сделайте открытые блинчики и полейте их сметаной (если хватит).

Теперь займёмся овощами.

Ходите по торговому залу с равнодушным видом, не упуская из виду дверь подсобки. Будьте бдительны: конкурент не дремлет! Не прозевайте момент появления контейнера с капустой! Нужно быстро, в два прыжка достичь его и схватить самый лучший, без гнили и плесени, кочан. Возможно, конкурент вцепится в тот же самый кочан. Деритесь до последнего! Если в результате борьбы кочан не треснет и не развалится на мелкие кусочки, – значит, он отличного качества и иделально подходит для начинки. Не забудьте зелень и морковь.

Не стоит тратить время на поиски сахара. Его дают москвичам по предъявлению паспорта с пропиской и справкой на наличие отсутствия сахарного диабета. Поэтому, не теряя времени, встаньте в очередь за плодами сахарной свёклы. Следуя древней российской традиции, вы сможете сварить сахарный сироп в домашних условиях, и, не дожидаясь процесса кристализации, охладить его до комнатной температуры – это съэкономит вам массу времени.

Теперь, когда блинчики почти готовы, нужно правильно разместить продукты. На дно сумки сложите овощи, сверху поставьте молочные бутылки, затем решётки с куриными яйцами. Не перепутайте! В авоську сложите молочные продукты, а в сетку – кондитерские. Свяжите сетку с авоськой в узел и перекиньте через плечо.

Через три часа замесите тесто, напеките блинов и начините их мясом, творогом и овощами (или тем, что досталось). Полейте блинчики сметаной, сладким сиропом, и, горячими, подавайте на стол.

Попробуйте! Домашние скажут вам спасибо!

Как вас теперь называть?

В тот год акции моего здоровья несколько пошатнулись, но, едва оправившись от очередного «больничного», я спешила в Москву, в театр Евгения Петросяна.

Евгений Ваганович – щедрая душа – не жалел для меня времени. Я слушала его часами, открыв рот и напоминая себе время от времени фразу великого Райкина: закрой рот, дура…

Евгений Ваганович готовит сюжет обо мне в своей телепередаче «Смехопанорама» и, обсуждая детали, говорит:

«Наташа, ты, как писатель… Тебе, писателю…». Наконец, я не выдерживаю:

– Евгений Ваганович, пожалуйста, не называйте меня писателем!

– Почему?

– Чехов – писатель. Толстой – писатель. А я?!

– Хорошо, Наташа но ты, как драматург…

– И драматургом не надо! Что я – Шекспир?

– Но как тогда мне назвать тебя в передаче?

– Скажите просто: литератор.

– Тогда – как Ленин.

– Почему?

– Ленин в графе «род занятий» писал: «Литератор».

Право на очередь[1]

Я требую, чтобы в Конституции РСФСР была принята следующая статья: КАЖДЫЙ ГРАЖДАНИН ИМЕЕТ ПРАВО НА ОЧЕРЕДЬ!

Очередь ругают. С ней борются.

Её пытаются растворить в в огромных аквариумах универсамов, расчленить в «Столах заказов», спрятать в спецзалах распределителей. Спрашивается: зачем?

Столичный житель может пойти в театр. В цирк. В ресторан, на худой случай. Житель провинции может пойти только в очередь. И, стоя в ней, не возмущается, ибо сознаёт, что она заменяет нам цирк и театр, ипподром и агитпункт, фарс, трагедию и комедию одновременно.

О, Шекспир! Зачем ты не родился в нашем городе? Ты б увидел, как местный Отелло душит у прилавка бедную Дездемону. Ты б описал кровную вражду семейств, не поделивших квартиру и трагедию влюблённых, расставшихся навек из-за прописки.

Давайте будем объективны: разве нет в очереди ничего положительного? Раньше как было: придёт хозяйка в магазин и с равнодушным видом, не затратив душевных сил и эмоций, совершит надоевший, пошлый в своей обыденности акт купли мыла. Скрипки не поют в её душе. Восторг не заполняет сердце. Ей не хочется удочерить продавщицу. Мысль её спит, потому что она не знает научно обоснованной нормы расхода мыла на один помывочный метр кожи. А сейчас? Постоит, конечно, но обратил ли кто внимание на это буйство эмоций, пиршество языка, на здоровый дух конкуренции, исходящий от очереди? «Так ведь и заставят нас радоваться каждому куску», – произнесла женщина, прижимая к груди упаковку мыла и всё возлюбленное человечество вместе с ним.

Разве не стала очередь фольклорным элементом? А, став им, разве не нуждается в защите? «Если очередь – значит, что-то дают» – вот он, сгусток народной мудрости. С ней связаны и новые приметы: если в очереди стоят дети – значит, дают мороженое, если мужчины – лезвия, если женщины – всё остальное.

Сердце обливается кровью, когда видишь, как гибнет очередь. Государственные мужи, как видно, поняли, что очередь – лишь следствие, а причина – товар. Решили бороться с причиной.

В нашем городе давно нет очередей. Как в Америке. В магазине простор. Прилавки сияют незапятнанной свежестью. Продавщицы от скуки улыбаются. Подходи спокойно к любому прилавку, бери что хочешь. Хочешь – «Буратино» за полтинник, хочешь – соль или спички. Не хочешь? Ну и не бери. У нас свобода выбора. Как в любой цивилизованной стране.

А так защемит иногда стосковавшееся по коллективу сердце! Так захочется врезаться в густую, спрессованную ожиданием массу и, спросив крайнего, выяснить, что дают, и обсудить достоинства товара, и визит президента, и подробности недавнего пожара. И, потолкавшись час – другой, на собственной шкуре ощутить, что у нас действительно сложилась небывалая в истории общность – советский народ. Что у нас давно стёрлись грани не только между городом и деревней, рабочими и интеллигенцией, но также между мужчиной и женщиной – ибо какая разница, кто сел на тебя и на ком лежишь ты, если осталось только пол-ящика?!

Я хочу в очередь. Дайте мне это право!

Пусть я потрачу время. Пусть мне не хватит. Пусть этот пылесос мне вовсе не нужен, так как за неимением ковров и диванов пыль не живёт в моём доме: ей некуда сесть. Но я должна иметь право постоять за ним, если мне этого так хочется!

Я мечтаю встать в очередь:

– на холодильник

– на путёвку в Японию

– на детский велосипед

Кто за этим последний? Я за вами!

Не скрою: детские велосипеды у нас недавно были. Для ветеранов и инвалидов. Но я знаю: мой племянник тоже захочет на нём покататься. Их пока нет – ни племянника, ни велосипеда, но, в отличие от последнего, малыш появится точно в срок, согласно законам природы. Вот я и хотела бы встать за велосипедом заранее. Пока дитя родится, пока на горшке своё отсидит, ходить-бегать научится – глядишь, и очередь подойдёт. Кто скажет, что это неразумно?

Предки в очереди знали толк. Дитя ещё до рождения записывали в гвардию. Не худо б возродить традицию. Главное, культурно: подают молодые заявление в ЗАГС и тут же, без всяких проволочек, будущее дитя во все очереди записывают: на пелёнки, ванночку, мотоцикл, свадебный костюм… что ещё ему, паршивцу, понадобится? Пусть сразу привыкает! А то что ж это получается? Приходит сестра, мать будущего племянника, в ателье. Хочет заказать широкое, соответствующее положению, платье. Врать не буду – обслужили её культурно, видят же, беременная женщина. Сесть даже предложили и по-доброму, с улыбкой, объяснили: приходите через пол-годика, примем ваш заказ. А если б она вовремя подумала и пионеркой ещё записалась на такое платье? Была бы проблема? То-то же. Если б соседка до свадьбы записалась в очередь на ясли, пришлось бы теперь молодой маме дома сидеть? Им место в следующей пятилетке обещают. Куда хочешь потом сына отдавай: хочешь – в школу, хочешь – в ясли согласно очереди. Соседка сама воспитательница, но сидит дома, потому что в садике группа закрыта: нет няни, медсестры и воспитательницы. Они дома с детишками сидят.

Я должна иметь право встать в очередь на жильё, если у меня его нет! Думаете, это просто? Дудки! Проживите в городе три года, тогда и вставайте. То есть в жилье я уже сегодня нуждаюсь.

И право на него у меня есть. А вот права на очередь нет. Потому что в Конституции не записано. Вот я и предлагаю принять в Конституции новую статью: КАЖДЫЙ ГРАЖДАНИН ИМЕЕТ ПРАВО НА ОЧЕРЕДЬ!

В тумане

Создаст же Бог такое чудо!

Сентябрь. Влажно падают листья.

Ранним утром я плыву на работу. Плыву, разгребая руками туман, такой густой, что его можно зачерпнуть ложкой. Туман щекочет нос и падает пеленой на глаза, и я отвожу его рукой, как паутину. Плыву в тесном тоннеле кленовой аллеи, образовавшей круг замкнутого пространства: внизу – сплетение корней, вверху – ветвей, по сторонам – стволы деревьев. В середине – я. Ёжик в тумане. Легко-легко и нереально. И хочется чуда. Ну хоть немножечко!

Туман впереди загустел, уплотнился и из него соткалась, вылепилась, выплыла, как Афродита из пены морской… белая лошадь!

Совсем кино! Сейчас появится медвежонок и мы начнём считать звёзды…

Мы встретились. Лошадь была сказочно хороша. Она так приветливо и кротко глянула на меня, что я не удержалась и сказала: здравствуй, лошадь!

Лошадь кивнула, соглашаясь. Потом развернулась и пошла рядом со мной. Наверно, ей тоже хотелось чуда. Может, она шла и мечтала чтобы кто-нибудь сказал ей «здравстуй, лошадь»?

И вот плывём мы с ней в тумане близко-близко, ноздря к ноздре, и нам очень хорошо. Мы молчим, но мыслим сообща, что вот, мол, как хорош мир Божий и как хорошо брести утром в тумане и в хорошей компании. Доходим до ворот педучилища. Я говорю ей «спасибо» и «до свидания». Лошадь возражает и протискивается вместе со мной. Мы заходим во двор, цокая по асфальту. Сворачиваем к музыкальному корпусу. В окнах – ошарашенные физиономии: ой, смотрите… Мы доходим до крыльца. Я ставлю на крыльцо ногу, а лошадь – копыто. Меня охватывает беспокойство: через десять минут начинается лекция по методике музыкального воспитания, всё же это не очень удобно – прийти в аудиторию с лошадью. Как сказать ей, чтобы не обидеть?

Но разве нужно что-то объяснять о такому совершенному созданию? Она и не собиралась идти дальше, просто проводила до крыльца. Лошадь покивала головой и тихо что-то пробормотала, как выдохнула. Наверно, она сказала «спасибо» и «до свидания».

Вечно живые

Несколько лет назад я лежала в кардиологической клинике г. Владимира.

Больница – не самое веселое место. Но не терять же даром время? Я учила английский и писала юмористические рассказы.

Как раз в эти дни проходили выборы в Государственную Думу. В соответствии с законом о выборах РФ, к нам в отделение пришли представители избиркома. Составили списки. Раздали бюллетени.

За процедурой выборов наблюдала одна выздоравливающая – въедливая старушонка, предъявившая мандат наблюдателя от Компартии РФ.

Выборы закончены. Председатель комиссии оглядывает зал:

– Ну что, товарищи, все проголосовали?

– Все… – нестройным хором тянем мы.

– А вот и не все! – возражает старушка. – Реанимация не голосовала.

– Может, не стоит? – засомневался избиркомовец.

– Еще чего! – отрезала старая коммунистка. – Пока живые – пусть голосуют!

Юбилей профессора

Мединститут. На кафедре офтальмологии празднуют юбилей любимого профессора. Студенты приготовили сюрприз: красочную стенгазету и фотографию-коллаж: огромный человеческий глаз, а внутри зрачка – фотография профессора. Красиво, умно и со вкусом. Растроганый, профессор берёт ответное слово, благодарит студентов, и напоминает:

– Спасибо, дорогие ученики! Вы несказанно меня порадовали. Особенно фотографией. Но не забывайте, что у моего друга, профессора-гинеколога, тоже скоро юбилей…

Сны о загранице

Я всё про заграницу.

Про то, как все попасть туда стараются. Всё это от незнания! Вы вот, например, знаете, что всякая заграница на картинке в сто раз лучше смотрится, чем на самом деле? А главное – ностальгия. Страшное дело! Я всё это на себе испытала, потому и говорю. И обхожусь теперь без путёвок. Зато везде была: в Китае, Франции, Алжире. Во сне, конечно. А что? Мне нравится. «Клуб кинопутешествий» вечером посмотрю, журнал «Вокруг света» полистаю, закрыла глаза – и полетела!

Одного не пойму: почему во всех этих странах я всяким паскудством занимаюсь? С чего мне приспичило в Лондоне, на берегу матушки-Темзы семечками торговать? Уселась с мешком прямо на мосту. И что интересно: по-английски ни бум-бум, а туда же:»Ледиз энд джентльменз, плиз вам семечек!» И холодно мне, и стыдно перед англичанами – семечки-то у меня грязные, мусор один, у меня кот на них всю зиму спал, – а остановиться не могу. «Плиз вам семечек!» Так всю ночь прокукарекала, пока мешок не продала. А в Париже?

Зашла, помню, в магазин. А там платьев понавешано! И все с приветом. Одно – крапивный мешок. Это для любителей острых ощущений. Другое – ещё лучше. Тонкое, прямое, всё насквозь светится, а на пупе огромный глаз нарисован. И подмигивает. Крапивный мешок, думаю, я и сама свяжу на досуге. От козы Машки сколько крапивы остаётся?

А вот с глазом на пупе – этого у нас в Покрове точно нету. Как мигну глазом – все женихи мои! Но если по-английски я хоть одну фразу выучила – плиз вам семечек-то по-французски и этого не знаю. Объясняла, как могла, пальцем тыкала и в результате купила лыжный костюм нашей же, покровской швейной фабрики. В палец толщиной, с начёсом и на манжетах. И вот иду я с этим костюмом и реву на весь Париж.

А всё ж один раз я действительно за границей была. Ещё по комсомольской путёвке в Югославию ездила. Тогда меняли на всю поездку тридцать рублей. Хитро это было придумано! Это чтобы ходил человек по загранице и страдал. Чтоб слюной исходил возле ресторанов. Чтоб в музее не на картины чуждых художников пялился, а думал, куда ему последний динар потратить: то ли пива попить, то ли в туалет сходить. А нечего вдали от родины жизни радоваться! Да только не придумалось ещё такого закона, чтоб наш человек трижды его не обошёл. Мы всё с себя попродавали! Умельцы умудрялись гостиничные полотенца на рынке толкать. Другие с собой привезли ложки-матрёшки, икру, сигареты. У одного комсомольца были ржавые часы, которые, если их потрясти хорошенько, тикали минут десять. И вот стоял он на рынке и тряс часами. Главной задачей было – смыться после продажи, пока они ещё тикают. Пока тикают – тикать!

И я туда же.

Не успела день в Белграде прожить, как попалась на гнилую удочку коммерции. Была у меня в гардеробе единственная юбка, но зато замечательная: тонкая, ажурная, оборки в три ряда! Я сама её из простых катушечных ниток связала. И сразу заметила, что второй такой юбки во всём Белграде нет, потому что все на меня оглядываются и пальцем показывают. А в универмаге цыганка пристала: продай да продай юбку! И предлагает хорошие деньги: триста динаров. Это три рубля по-нашему. Я бы рада отдать, да как же я без юбки-то останусь? Она и говорит: добрэ, дам я тебе сто динаров и впридачу куплю джинсовую юбку, в ней и пойдёшь по холодку. Зашли в примерочную. Я юбку сняла, отдала, а цыганка пошла за юбкой.

И – пропала! И вот стою я в примерочной час, стою два и вижу, что магазин закрывается и мне предлагают освободить помещение. Я погоревала, конечно, да только думаю: ну и что? Мы всю жизнь без штанов но в шляпе. Не привыкать! Блузка есть на мне? Есть! И, главное, комбинашка красивая. Праздничная. В ней ещё мама замуж выходила. Я поясок кожаный из сумочки достала, подпоясалась, и, как ни в чём не бывало, вышла на улицу.

Смотрю – никто и внимания не обращает. Как будто у них так положено, чтобы дама в одном белье по городу расхаживала.

А, между тем, устала. Денегто на автобус нет.

Добрела до какойто площади, прислонилась к фонарному столбу и стою, платочком обмахиваюсь. По сторонам огляделась – вижу, у других фонарей тоже девушки стоят, и, что интересно, одеты точно как я. Тоже в одном бельишке. Чудно! И вот стою себе под фонарём, отдыхаю, смотрю – подходят ко мне двое. Один – жирный такой господин, седой и в белых штанах. Другой – молоденький и чернявый. Руку мне жмут, улыбаются. Ну, я ж не дикарка какая-нибудь. Тоже улыбаюсь, знакомлюсь – Люся, мол. Но ведут они себя загадочно. Мне смешно. Старый всё молчит и щёки надувает, квасится, а молодой трещит без умолку. Я ничего не пойму и только слышу два знакомых слова. Одно – динары, а другое – интересное такое слово, которое на всех языках звучит одинаково. И вот, когда у меня в голове эти слова соединились – вот тогда я всё и поняла! Аж вспотела сразу. Сказать-то ничего не могу, потею от возмущения, а старый, между тем, одной ручкой молодому сто динаров отдаёт, а другой по комбинашке меня оглаживает. Маминой! Тут я уж не выдержала и как заору! «Ах ты, – ору, – скотина старая! Думаешь, раз я, простая советская учительница, стою без гроша под фонарём в одной комбинашке, так меня за сто динаров купить можно?!» Меня цена тоже возмутила. И – хрясь ему по физиономии. Это я, конечно, не подумала. У них, оказывается, не положено, чтобы дамы своих клиентов почём зря по роже колотили. Это мне чернявый объяснил, когда догнал в подворотне.

Разозлилась я – не передать! Мне уж плевать, что я в одной комбинашке и с фонарём под глазом. Я уж и туфли сняла до кучи. Шлёпаю босыми пятками по Белграду и почём зря заграницу эту проклятую крою. Чтоб так издеваться над человеком! Чтоб за сиротское своё жалование, за свои же кровные денежки, которые пять лет копила, такой позор принимать! Иностранцы поганые.

И так мне сразу домой захотелось!

Так вспомнилась мне и хатка моя кособокая, и палисадничек малиновый, и ребятушки-поросятушки, которых я на чужих людей бросила. И так проняла меня эта самая ностальгия! До соплей. Ой, хоть криком кричи, хоть волком вой посреди Белграда – домой хочу!

Вот вам и заграница.

Это на картинке красиво, а как попробуешь… Так что я сама туда ни ногой и вам не советую. Мне во сне путешествовать гораздо больше нравится. И что интересно – во сне не мучает ностальгия. Жаль только, что вместо того, чтобы по музеям ходить, я там всяким паскудством занимаюсь. А почему? Кто знает…

Жертва перестройки

Хватит глядеть на заграницу! Хватит им завидовать!

Особенно дамам тамошним. Я их – жалею!

Неприспособленные они. Случись что – вымрут в одночасье, как мамонты.

Ну что они могут, эти изнеженные мисс или фройляйн?

Кредитные карточки вынимать да розовым пальчиком на кнопочки давить? Это все умеют. А ты попробуй жить, ежедневно решая: где взять деньги и что на них купить? где достать продукты и как похудеть? Как одновременно стоять в трёх очередях и при этом числиться на работе?

Я бы посмотрела, как какая-нибудь мадемуазель с Монмартра приспособилась к нашей действительности. Взять бы её просто для интереса, запихнуть в автобус, когда народ, как чумной, с работы ломится, сетку с помидорами второй свежести на шляпу ей поставить да поддать сзади, чтоб лучше утрамбовалась. Ну, и что от вашей парижанки останется, кроме шляпки?

А что они умеют?

Спросите итальянскую синьору: она хоть пару варежек для своего синьора свяжет? Остановите американочку где-нибудь в Нью-Йорке, в районе сорок шестой улицы, и спросите: скажи-ка, миссис, как сварить сыр в домашних условиях, если из продуктов у тебя только соль, а до ближайшего супермаркета сто километров? Представляю, что она ответит…

А взять английскую леди?

Она, может, трижды леди, и газон у неё двести лет в одно и то же время подстригается, и она знает, как один бифштекс тремя вилочками кушать, но спросите её: как из старых кальсон своего сэра сшить себе новую юбку? Как подушку постирать и пылесосом её высушить? Как тем же пылесосом одновременно размораживать холодильник, сушить дочке волосы и комаров с потолка собирать? Тут главное дырки не перепутать – под какую дочкину голову совать, а под какую – комара. Я думаю, что весь какой-нибудь Берн или Цюрих обойди – не дознаешься, как из жидкой и кислой, трижды разбавленной сметаны за одну всего ночь сделать густую и вкусную?

А я – знаю.

Потому как я не просто женщина. Я – продукт длительной селекции, результат многочисленных опытов. Надо мной, как над мухой-дрозофиллой, семьдесят лет экспериментировали и вывели такую породу женщин, что нас хоть на Луну без скафандра, хоть на дно морское без батискафа – выживем! И не просто выживем, а уют наведём, клопов-тараканов повыведем и через час у нас в кастрюльке забулькает. Я на мужчин наших смотрю и удивляюсь: с такими женщинами реформы завалить? Да вы, любезные, в самом начале, как перестройку эту затеяли, объяснили бы, что надо перестроить и как. И шли бы себе пиво пить, честное слово, больше толку было бы. Не зря говорят, что рыба гниёт с головы. А баба – с мужика.

Ну ладно, у себя мы как-нибудь разберёмся.

А вот подруг зарубежных спасать надо. Им, представьте, не разрешают вволю, как мужчинам, работать! Разве у нас так? У нас, пожалуйста, хочешь – работай, не хочешь – всё равно работай. Но это не значит, что у нас ограничена свобода выбора. Свободу нам дали давно, когда объяснили, что свобода – это осознанная необходимость. Осознай, что это необходимо: дневная смена на работе, вечерняя – дома, ещё ночная вахта с мужем – и свободна! И, впихнувшись в раздутое брюхо автобуса, стоя на одной ноге, и то чужой, судорожно вцепившись в уплывающую от тебя сумку, ты задохнёшься от свободы, потому что поймёшь, как это необходимо!

Разве выдержат это худосочные леди?

Неприспособленные! Как я утром из дому выхожу? У меня всё продумано. Юбка такой длины и ширины, чтоб, с одной стороны, на хвост не наступили, с другой – чтоб ногу на подножку было удобно задрать. Пуговицы проволокой прикручены, шляпа – на тесёмке, очки – на цепочке. Взгляд – соответствующий. Мне ж приятно сознавать, что ничем меня не возьмёшь. Ни лаской, ни грубостью. Ни ценами, ни дефицитом, ни суверенитетом – ничем. Меня государство и так и эдак на зуб пробует, на прочность ломает, и ничего. Живу.

За себя я не боюсь.

А вот зарубежным подругам сочуствую. И очень их жалею. Объяснить им всё надо. И помочь – немедленно.

Зарисовки с натуры

Записная книжка для автора – то же, что блокнот для художника. Простой выход на базар дарит уйму впечатлений: чей-то взгляд, случайно услышанная фраза, подсмотренная сценка, и даже грубый толчок способны пробудить фантазию. Всё это собираешь и складываешь на всякий случай. Авось пригодится. Откроешь однажды старую, потрёпанную, замусленную по сумкам и карманам книжку, глянешь – а там чего только нет! Приметы времени стираются довольно быстро, – а ведь когда-то было неотъемлимой частью повседневности. Мы в этом жили, этим дышали, от этого страдали, над этим смеялись. Эти зарисовки я начала в 1993 году. Большинство из них переросло в рассказы, привожу только те, что так и остались миниатюрами.

Зарисовка первая: рынок

Рынок, рынок!

Только и слышишь со всех сторон. А кто б объяснил, – чем отличается рынок от базара? Поясняю: базар – это частное дело гражданина. В отличие от рынка, в который мы попёрли внезапно всей державой без подготовки и не в базарный день.

– Аукцион недвижимости! Продаётся лагерь!

– Пионерский или социалистический?

– А вам какой надо?

– Яйца Фаберже! Яйца Фаберже! Настоящие! Подлинные.!

– Свежие?

– Свежие!

– Где вы видели воровство? – оправдывался пойманный с по-личными карманник. – Это не воровство! Это первоначальное накопление капитала!

Спросить, как жить дальше – не у кого.

Исчезли даже будки справочных бюро. Поэтому, если повезёт увидеть ларёк, отдалённо напоминающий справочный, бросаешься к нему с криком радости:

– Наконец-то! Девушка, это справочное бюро?

– У нас все справки платные.

– Согласен. Но это, кроме шуток, – справочное бюро?

– Да. С вас две тысячи.

– За что?!

– Я же предупредила: у нас все справки платные!

Реклама не даёт покоя.

Реклама действует сильнее слабительного.

А они удивляются, что во время демонстрации рекламных роликов увеличивается расход воды и электроэнергии.

– Сжигатель жира! Жир сгорает на вас, а не на сковородке!

Реклама – это когда нет денег, нельзя и не хочется, – а купишь. Реклама – это когда двухлетний карапуз теребит за подол свою маму:

– Мам, ну купи ты мне этот олбит бес сахала!

Вся страна превращается в Думу.

Никто не работает. Все думают. Одни думают, что работают.

Другие работают, но не думают. Третьи не работают, но думают, как бы так пойти и поработать. Если страна и входит в рынок, то разве что в Птичий.

Помятый гражданин стоит возле детского манежа, в котором пищат лохматые щенки всех цветов и оттенков.

– Продаются щенки лайки! Всех пород! С родословной!

– А какие есть?

– А вам какую надо?

– Нет, вы скажите, какие есть!

– Ыы сначала скажите, какую надо!

– Самоедскую!

– Вот.

– Европейская?

– Вот.

– А сибирская?

– Пожалуйста!

– А карелофинская?

– Да вот же!

– Извините, вы только что предъявили этого щенка как лайку породы самоедская!

– Сам ты рожа самоедская! Не морочь голову! Сначала реши, какая лайка тебе нужна – а потом спрашивай!

И не говорите, что правительство не знает дорогу к рынку.

Знает. Только стесняется сказать. А мы стесняемся спросить. Национальный характер такой. Застенчивый. И всё же многие пытаются эту дорогу объяснить, только объяснения напоминают рассуждения некой фольклорной бабуси, у которой спросили, не знает ли она, как пройти в Ивановку.

– Знаю, милый, знаю. Как не знать? Видишь, во – он там, за полем, Дыркин лес? И тёмен же! Опасен. Только надо весь его пройти. Потом увидишь снова поле, пройдёшь его, потом река, болото и омут чёрная грязь. И только потом увидишь высокую гору, а на ней деревня. Только ты, милый, туда не ходи. Это Семёновка. А Ивановка – совсем в другой стороне.

Зарисовка вторая: транспорт

Нигде не кипит так народная жизнь, как в транспорте.

Нигде не развивается так чувство локтя, колена, бедра и ягодиц! Вот где можно воспарить не только духом, но и телом. Причём не обязательно своим. Вот где открывается второе дыхание и раскрывается третий глаз, появляется четвёртое измерение, ощущается пятая точка и расцветает шестое чувство, в просторечье именуемое чувством юмора.

– Водитель, водитель! – кричала черноокая кондукторша в одном из южных городков. – Ты что, тронулся? Подожди! У меня пассажир в заднем проходе застрял!

«Граждане пассажиры! – верещало радио в разбитом и загаженном по самые окна вагоне электрички. – Соблюдайте чистоту и порядок! За нарушение – штраф!» Услышав это, один из пассажиров смачно выругался.

– Не ругайтесь матом! – предупредили его.

– Где вы видели мат? – вступился за матершинника представитель вагонной общественности. – Это он для связки слов так сказал.

Троллейбус нервно тащится по неровной брусчатке столичного предместья.

На лицах пассажиров усталость и раздражение. Водитель или неопытен или просто зол сегодня: без всякой надобности он резко тормозит и так же резко дёргает вагон. Пассажиры, как марионетки на ниточках, устало мотаются из стороны в сторону. Обстановка накаляется, и одна из пассажирок, не выдержав, кричит:

– Да что ж это такое, водитель? Вы что тут, баранов везёте?

Водитель, в микрофон, спокойно:

– Кто зайдёт – того и везу.

– Газеты и журналы! Покупайте газеты и журналы! – молоденькая продавщица продвигается между пассажирами, стоящими в проходе электрички. – Комсомолка! Работница! Спид-инфо!

– Девушка, а у вас СПИД свежий?

– Вчерашний!

Народ вообще заботлив и милосерден в транспорте, как нигде.

В автобус входит немолодой аккуратно одетый мужчина с маленьким рюкзачком за плечами. Осторожно сняв рюкзачок, он ставит его на пол и лезет в карман за кошельком. В этот момент автобус, радостно фыркнув, дёргает изо всех своих лошадиных сил.

Мужчина не успевает схватиться за поручень и с размаху садится на рюкзачок. Гримаса муки и отчаяния искажает его простое доброе лицо. Наблюдавшие эту сцену пассажиры сочувственно завздыхали, и кто-то участливо спросил:

– Что у вас там, гражданин? Наверно, яйца?

– Нет, – ответил мужчина. – Гвозди!

Зарисовка третья: магазин

Наверно, в России одна я любила очереди. Не потому, что нравилось часами топтаться на одном месте, а потому что именно в очередях наблюдался поистине шекспировский размах страстей – от братской любви до лютой ненависти. В результате многолетних наблюдений я написала монолог «Право на очередь», с которым получила Гран-при Международного конкурса юмора «Подмосковье-91», миниатюру «Чехову и не снилось», за которую получила диплом и утюг за победу в конкурсе Клуба потребителей газеты «Комсомольская правда», а затем написала серию коротких юморесок под общим названием «Магазин».

Верёвочка

На площади перед баней торгуют «с колес» куриными яйцами.

Народ хватает по три решетки. В баню вбегает потный мужчина в распахнутой дубленке. Он беспомощно оглядывается по сторонам и обращается к кассирше:

– Девушка, дайте мне веревочку!

– Какую?

– Любую. Мне только яйца перевязать!

Чехову и не снилось

В конце восьмидесятых мы с подругой приехали в Таганрог на курсы повышения квалификации преподавателей музыки. Поселились в общежитии, сдали документы и отправились за покупками.

Обежав пол-города и не найдя в нём ни чая, ни сахара, ни кофе, мы впали в полное уныние. Как можно представить жизнь без этого? Местные жители получали всё по талонам, а мы входили в разряд бесталонных, хоть и не бесталанных приезжих. Если учесть, что вода в городе так же была большим дефицитом, то жизнь нам представилась совсем чёрной, что подтверждали немытые с утра руки… Решили поехать на рынок. Мы тряслись в пустом троллейбусе, без всякого энтузиазма глядя по сторонам. И вдруг подруга вскрикнула: «Смотри: Чай! Сахар! Кофе!» Мимо проплывала роскошная вывеска с написанными крупно желанными словами. В неописуемом волнении мы соскочили с мест, дождались остановки, и, сшибая прохожих, понеслись назад. Добежали, и, задыхаясь от возбуждения, прочли:

«ЧАЙ. САХАР. КОФЕ и другие колониальные продукты.

Музей «ЛАВКА ЧЕХОВА»

Не съедим – так хоть посмотрим, – решили мы. Купили билеты, осмотрели экспозицию и, облизнувшись на красивые коробки, вернулись в общежитие. С тех пор я неоднократно предлагала подруге пойти пошарить насчёт сладкого, но она всякий раз любовно посылал меня: а ну тебя в музей.

Зарисовка четвёртая: в больнице

Вечно живые

Я лежала в кардиологической клинике г. Владимира.

Больница – не самое веселое место. Но не терять же даром время? Я учила английский и писала юмористические рассказы.

Как раз в эти дни проходили выборы в Государственную Думу. В соответствии с законом о выборах РФ, к нам в отделение пришли представители избиркома. Составили списки. Раздали бюллетени. За процедурой выборов наблюдала выздоравливающая – въедливая старушонка, предъявившая мандат наблюдателя от Компартии.

Выборы закончены. Председатель комиссии оглядывает зал:

– Ну что, товарищи, все проголосовали?

– Все… – нестройным хором тянем мы.

– А вот и не все! – возражает старушка. – Реанимация не голосовала.

– Может, не стоит? – засомневался избиркомовец.

– Еще чего! – отрезала старая коммунистка. – Пока живые – пусть голосуют!

Утро в больнице

Утро в неврологическом отделении.

Ночь была трудной: многие больные затяжелели, поступили новые. Молоденькая медсестра, похожая на колокольчик в своём туго перетянутом белом халатике, делает утренние инъекции. Даже бессонная ночь не способна испортить прелесть юного лица, и, ожидающие очереди больные невольно любуются ею.

Шаркая тапочками, в процедурную вползает очередной пациент. Новенький. С трудом разогнувшись от скрутившей поясницу боли, он поднимает глаза на медсестру и, крякнув от неожиданности – красота-то какая! – протягивает листок с назначением. Прочитав листок, медсестра кивает на кушетку:

– Больной, ложитесь.

– Куда?

– На живот.

– На чей?!

На приёме у диетолога

С трудом отдышавшись от переноса собственных килограммов, в кресло усаживается внушительных размеров дама и начинает жалобы:

– Доктор, помогите! Что мне делать? Я набираю вес. Я не могу отказаться от сладкого. Я сахар ем – ложками!

– Ложками? хм… тяжёлый случай. А вы попробуйте – вилками…

В клубе кожевников

В зрительном зале клуба кожевников было мрачно и сыро, и как-будто накурено, хотя никто не курил. От свежевымытых досок деревянного пола тянуло дождиком. Зрители сидели в пальто и шубах и многие, не боясь простуды, сняли шапки.

Наконец на сцене возник режиссёр.

– Друзья мои! – с жаром начал он. – Наш театр далёк от развлечения. От созерцания. Пустого времяпрепровождения.

Мы предлагаем вам спектакль-диалог, спектакль-размышление. Не только нравственные проблемы, но и реальная жизнь, повседневность – да, друзья мои! – голос режиссёра поднялся на высшую ступеньку пафоса – Жизнь, настоящая жизнь!

Конфликтные ситуации, замешанные на повседневности и пропущенные через призму высокого искусства стали содержанием нашего спектакля, в котором немалую роль играет голос зрителя.

Он вытер сопревшую лысину, поправил очки и продолжил:

– Спектакль не прост по форме. Экспериментален. Частые обращения героев к зрителям – по сути приглашения к диалогу, который, мы надеемся, возникнет по окончании спектакля. Пьеса задевает за живое. У нас были случаи – режиссёр доверительно улыбнулся – когда дискуссия возникала не после! – внушительная пауза и поднятый указательный палец подчёркивали важность момента – а во время спектакля.

Зал ошарашено молчал. Где-то в посёлке тоскливо взвыла собака, а в фойе прогремела ведром уборщица.

– Это что ж, – спросил, наконец, самый смелый из зрителей, молодожён Витька Жуков, – по ходу действия говорить разрешается?

Витька первый раз был на людях с молодой женой и потому вёл себя нахально.

– Ну, говорить – режиссер сложил на животе пухлые ручки и ласково улыбнулся, – может, не стоит, но, если во время представления возникнет стихийный диалог о реальных ценностях жизни – мы будем его только приветствовать. За дело, друзья!

Режиссёр принял аванс в виде вежливых аплодисментов, раскланялся и исчез за кулисами.

С первых же реплик стало ясно, как глубоко и тайно влюблён рационализатор Саша в красавицу Валю. Она собирается замуж за начальника, который на корню губит рацпредложения и занимается приписками. Видя наплевательское отношения начальства к научно-техническому прогрессу, Валя разочаровывается в нём и возвращает ключи от квартиры и машины, которую начала уже понемногу водить.

Зрители вежливо слушали, а один раз даже засмеялись, когда Валя, в порыве негодования, подошла к окну и с шумом его распахнула. Это символизировало порыв к новому, но… подоконник предательски зашатался, стенка скособочилась и Вале пришлось, рискуя жизнью, подпереть её плечом, пока с той стороны декорацию не подперли отнятой у уборщицы шваброй. В ответ на протестующий вопль уборщицы послышался угрожающий шип режиссёра – и спектакль покатил по накатанным рельсам.

Ударной сценой была финальная, происходившая в квартире начальника, куда Валя пригласила голодного Сашу, чтобы по-матерински его накормить и ободрить. Чемодан с Валиными вещами и стопка книг ожидали у выхода.

Героиня достала из холодильника каральку краковской колбасы и хрустальную салатницу, полную свежевымытых, в искринках изморози, овощей. Зрители вытянули шеи, разглядывая плоды невиданого деселе разноцветного перца, огурцы и помидоры.

– Настоящие! – ахнули в первом ряду.

– Сами вы настоящие. Муляжи. – прошипели во втором.

В холодном воздухе по-весеннему запахло огурцами.

– Я же сказал – настоящие! – обрадовались в первом.

Внимание зрителей сосредоточилось на кончике ножа, которым, как кистью, создавался натюрморт, достойный голландцев. Из невзрачной каральки возникла полоска нежно-розовых и мокрых, как пятачки молочных поросят, кружочков колбасы. Хрустнул под ножом огурец-переросток, брызнули кровью томаты, зажелтели полоски перцев, и зелёно-розовая, сияющая сметанной вершиной Фудзияма была перенесена, под одобрительные возгласы зрителей, на середину стола.

– Артистка! – ахнул Жуков и ткнул в бок жену: учись, мол.

Раздражённый начальник и счастливый Саша, позабыв разногласия, захрустели огурцами.

– Вот и до правды жизни добрались, – мрачно пошутили на галёрке.

Зал оживился. Режиссёр не врал: спектакль задел за живое. Не отрываясь, все следили за начальником, который гонял по тарелке последние бусинки горошка, готовясь к финальному монологу. Кто-то неделикатно чмокнул. Возникла пауза, и Валя спросила, обращаясь не то в зал, не то к Саше: ещё?

Саша нерешительно глянул в зал. Видно было, что он хочет ещё.

– Давай, – шепнула молодая Жукова и ласково глянула на мужа. – Пусть покушает.

Обрадованная героиня застучала ножом, а влюблённый Саша откашлялся и открыл рот, чтобы начать свой сильный монолог.

– Сметана-то московская? – неожиданно громко спросил вконец обнаглевший Жуков.

Смутившись, Валя показала банку.

– Наша! – ахнули в зале. – Только в театре и увидишь.

– Ага. – поддержали с балкона. – Чтоб на сметану посмотреть, билет купить надо. Саша закрыл рот. – Колбасу-то не в железнодорожном брали? – послышался голос Жуковой тёщи. – Тише вы! – зашумела галёрка. – И так не видно! – А что, пусть скажут. – интеллигентный мужчина поднялся со своего места и снял шапку. – Нам всё говорят: не хлебом единым. Но без хлеба тоже не может человек.

Директор хлебозавода подпрыгнул от возмущения и завопил по-бабьи звонким голосом:

– Как вам не стыдно, товарищ? Вам что, хлеба не хватает? Единственный продукт, который всегда есть в продаже!

– Валя, давай уйдём отсюда! – гаркнул, наконец, Саша. – Как ты можешь сидеть за этим столом?

– Ишь какой, – осуждающе загудели со всех сторон. – Наелся колбасы и пойдём, говорит. Сам-то её прокормишь? Такой красавице сколько всего надо… Скажи лучше, где продукты брал. Если в дежурном, то мы ещё успеем. Актёры ошалело глядели в зал. Из-за кулис выпорхнул режиссёр. – Друзья мои! Высокое искусство не ограждает нас от проблем повседневности. Но – возвысьтесь! Оторвите глаза от стола вашего! Нравственные проблемы – вот что волнует нас в этом спектакле.

– Вот и я говорю – безнравственно это, – подал голос клубный сторож. – Одни икру ложкой кушают, а другие на хлебе сидят.

Не дожидаясь окончания сцены, пунцовая, как помидор, Валя схватила чемодан и рванула со сцены. Следом, не выходя из образа, важно прошествовал начальник. Воспользовавшись заминкой, Саша нацепил на вилку последний кружок колбасы. – Я ж говорил – в дежурном магазине. Как раз перед спектаклем машину разгружали. – Поторопитесь, граждане, скоро закрывают…

Через минуту зал был пуст.

Жизнь наша…

Витька приподнялся в постели и прислушался. За стеной тихо шваркала швабра, сестра-хозяйка свистящим шёпотом отчитывала кого-то за простыню… тихий час.

Пристроившись на край тумбочки, он вытащил тетрадный лист, авторучку и задумался.

«Заведующему горторгом. Заявление.

Прошу три ящика водки…»

Простой процесс ведения ручкой по бумаге отнял последние силы. Он откинулся на подушки. Пустая, как яичная скорлупка башка, уже не болела, но обида так крепко держала у горла, что не давала дышать.

Стоило ли переться с того света?

Приподнявшись на локтях, он глянул в мутное больничное зеркало и покрыл тихим матом жуткую, в нашлёпках пластыря башку. Бледные уши, как наспех припаянные кастрюльные ручки, гляделись чужими на кое-как отскобленной, в швах и скобках, черепушке.

Башка – чёрт с ней. Заживёт. Но три ящика водки! Костюм! Галстук! Витька застонал, перечисляя потери. Он лежал, распластавшись, и не ушами даже, а всеми оголёнными нервами ощущал знакомые звуки: вот отшваркала швабра в конце коридора, вот простучала каблучками-копытцами дежурная врачиха и следом хлопнула дверь.

Теперь – никого! Только медсёстры да нянька. Выждав ещё немного, он встал, накинул тёплый байковый халат и перемахнул через подоконник своё лёгкое, бесчуственное от вливаний тело.

В приёмной горсовета было тихо.

Поток посетителей давно иссяк. Лишь настенные часы шуршали минутами да главный, в своём кабинете, бубнил по телефону. Витька вошёл не сразу. С минуту постоял у дверей, собирая мысли, которые не держались в разбитой черепушке. Пробежав глазами график, висевший на двери «Кабинет советской работы», узнал, что советская работа проводится ежедневно с девяти до двух. Без всякой цели поднял глаза на доску объявлений:

«Городской пищекомбинат оказывает населению дополнительные услуги:

1. Рытьё могил.

2. Установка памятников…

«Едрическая сила! – ругнулся Витька. – А пироги им кто стряпать будет? Могильщик с лопатой?»

С этим и переступил порог приёмной.

Хорошенькая секретарша, котороя собственноручно оформляла документы на его, Витькины, похороны, лишь ахнула и осела снежным сугробом, когда мимо прошлёпала, загребая просторными больничными портами, жутковатая фигура бывшего одноклассника. Витька отыскал нужную дверь, коротко стукнул: можно? Потом поздоровался, и, не дожидаясь приглашения, уселся у краешка сверкающего моря полированого дерева, на дальнем конце которого громоздилась внушительная фигура заведующего горторгом товарища Завражного.

Завражный писал, не поднимая головы. Наконец поднял тяжеловатый взгляд – и вздрогнул.

– Здравствуйте, товарищ…

– Алиханов буду.

– С промбазы? – наугад спросил Завражный.

Витька развалился в кресле, заложив ногу за ногу и поигрывая драным шлёпанцем – ему нравилась та жутковатая роль, которую приходилось играть в последнее время.

– С того света я.

Псих, – догадался Завражный. – Как же он прошёл, зараза?

– Ольга Александровна, – он нажал кнопку переговорного устройства, – кого вы ко мне направили?

– Не направляла я его. – последовала пауза, и, сквозь сдавленный всхлип: – Алиханов это. Покойник. От окна потянуло холодком, звякнула форточка, и пронзительный холодок огладил ледяной ладошкой вспотевший затылок Завражного.

Он помолчал. Потом спросил бодренько: – Ну и как там? На том свете? – А нормально. Весело. Птички поют. – Птички, значит. Это хорошо, что птички. А к нам-то по какому поводу? Он пробежал глазами заявление:

«Прошу три ящика водки, выданых на мои похороны, вернуть мне. Так как я не помер и хочу с друзьями отпраздновать это событие» А ведь где-то мелькала эта фамилия. Не то в сводках УВД, не то… – Постойте, постойте, – смутная догадка прояснила закоченевшие черты заведующего горторгом. – Вы, наверно, после взрыва на заводе? Попали в больницу…

– Ну да! – обрадовался Витька. – Без сознания. И без документов, главное. Три дня в реанимации. Общежитский я сам-то. Детдомовский. И в сводку попал как погибший. А эти дурики из профкома схватили в морге мужика с разбитой рожей, бича какого-то, и в моём костюме закопали. В новом! В старом не могли положить? Я в нём, может, жениться хотел. Где я теперь такой возьму? Импортный, главное, тройка. Знаете, сколько переплатил? А туфли? Рубашка? Всё там.

Он рубанул рукой, отсекая от себя безвременно ушедшие вещи. Дела…, – вздохнул Завражный. – Рассказать – не поверят. Ну, а от нас-то что хотите? Мы на ваши похороны… – он порылся в бумагах, – вот! На ваши похороны выдано три ящика водки! Завражный радостно помахал бумажкой.

– Вот, и подпись моя! Квитанция об оплате, расписка в получении. Не подкопаешься! Причём, обратите внимание, именно водка, а сейчас, прости, Господи, шампанским поминаем – нет водки, выбрали лимит до конца года. – Так я ж не помер! – Ну, знаете, это ваши проблемы – ой, простите, я не хотел вас обидеть.

– Как это мои проблемы, – обиделся всё же Витька. – Это же шестьдесят бутылок! – Вот именно что шестьдесят. А у нас каждый литр на счету. В стране дефицит, понимаете? Нет денег. Не хватает элементарных товаров. Предприятия выдают зарплату собственной продукцией. У меня гора заявлений, вот, полюбуйтесь:… прошу отоварить талоны на рис и сахар за прошедший квартал и разрешить оплатить товар велосипедными шинами из расчёта одна шина за десять килограммов сахара. С этим что прикажете делать? Впрочем, если хотите талоны дополнительные – на сахар, мыло, это можно. Завражный захлопнул папку, припечатав её тяжёлым утюгом ладони, и встал, показывая конец аудиенции. – Подождите, – не унимался Витька. – Вот если помер человек – положена ему выпивка?

– Положена. – А если – воскрес? – Нет у нас такой статьи, понимаете? Эдак, простите, все воскресать повадятся! – А на сорок дней выдаёте?

– В виде исключения. – У меня как раз сорок дней скоро! – похвастался несостоявшийся покойник. – Может, подпишите? – он моргнул в сторону заявления. – Не могу. И не просите! – Завражный снова хлопнул по папке и повысил голос на протестующий жест посетителя. – И не вздумайте снова помирать. Никто вам второй раз не подпишет. Он отвернулся к окну, забарабанил нервно пальцами, глянув на часы, повернулся решительно – и поперхнулся застрявшим в горле казённым словом. Витькина невыразимо-скорбная фигура, могильным холмиком возвышающаяся над праздничной гладью стола, поникшая голова, похожая на разбитый и кое-как склееный горшок необожжённой глины, напомнили что-то Завражному. Он сел. Вздохнул сочуственно. – А что, правда говорят, что на том свете что-то есть? Как в книжках пишут?

– Если бы как в книжках…

Нехотя подбирая слова, он рассказал, что никакого тоннеля не увидел, а только ощутил себя внутри туго закрученной спирали. Себя он видел как бы икринкой, и вокруг таких же тысячи. И всем надо наверх. Но не всех пустят. И, выдавливая себя из себя, задыхаясь и умирая на каждом витке, он ввинчивался в эту новую неизвестность, а душа в это время плакала и тосковала. И он свою душу успокаивал: ну ладно уж… ну что уж… И вдруг всё кончилось, и вселенский простор, голубой и холодный, разлился вокруг, и зажурчала вода, и какие-то чудики в серебряных балахонах манили к себе и радовались.

– А дальше что? Что ж не остался?

– А выпть захотелось. И закурить напоследок. Так захотелось! Последний раз. Аж скулы свело. А эти чудики в балахонах, как поняли, так полиняли разом и чувствую, что вниз башкой лечу и потом как будто колом мне грудь припечатали. Это я в реанимации очухался.

– Да… жизнь наша. Гроша не стоит. Живёшь, крутишься день-деньской, туда-сюда, добро копишь, деньги собираешь, а зачем? Я после работы один вот так останусь, как подумаю обо всём, аж жуть разбирает. Добро надо делать, а не копить. Людей любить. Ну всё, думаю, завтра жить начну. А с утра опять закрутишься… Он встал. Открыл холодильник, замаскированый под книжный шкаф, поставил на стол поллитровку и початую банку импортной говядины. Засомневался: тебе-то как? Потом махнул рукой: а, всё одно, туда же… Налил по маленькой:

– За твоё воскресение! Витька выпил без радости, а от вида беззащитного, дрожаще-розового кусочка убитого животного его чуть не вывернуло. Тоже ведь живая душа была. Жить хотела.

– Теперь куда? – спросил Завражный. – После больницы?

– Не знаю, – безразличным тоном ответил Витька. Ему вдруг стало всё равно. – Я в общаге был уже. И что вижу? Лежит на моей койке какой-то жлоб и мою же «Яву» – блок новый был припрятан у меня – мои же сигареты курит! Аж скосорылился весь, как меня увидел. Из общаги выписали, с работы уволили, как покойника. Валька моя, – до гроба, клялась, любить буду – так вот же он, гроб, где ж ты, Валька-Валюха? И на похороны не пришла!

– Не пришла? – ужаснулся Завражный.

– Не пришла. Мне всё рассказали. Теперь хоть снова туда. – Витька показал глазами в потолок.

– Ты это брось! Ишь, что надумал! И, второе заявление, – сказал он и осёкся. – А, была не была. Пиши. Он махнул листок бумаги, и тот полетел, как чайка, по зеркальной поверхности стола – Пиши заявление на сорок дней. На водку. И это… с костюмом-то как? Пиши второе. Да не пункт второй! Ещё одно заявление! Так, не перепутать: водка – на поминки, а костюм, рубашку, туфли, пару белья – это тебе как молодожёну. Как будто женишься, понял? В салоне для новобрачных купишь, можно и в кредит. Так и пиши – в связи с заключением брака прошу… Давай, и подпишу сразу. Такое дело, ядрёна мать…

И секретарша, уже успокоившаяся и кое-что уразумевшая, шлёпнула печать на два удивительных заявления, с которыми предстояло Витьке начать новую жизнь.

Любкина любовь

И не спрашивайте, никогда и никого не спрашивайте, что такое любовь. А что – ненависть. И где заканчивается одно и начинается другое.

В тот год мы так и не увидели зимы, и в конце её была всё та же изматывающая круговерть, бесконечная сырость, вечно торчащие над головой тучи, которые не в силах были разогнать штормовые порывы неблизкого моря. Наконец запасы холода иссякли. За ночь разволокло куда-то тучи – и незнакомое солнце грянуло с небес. С утра пригладились сугробы, прояснился воздух и лишь сосульки хлюпали, оплакивая свою недолгую жизнь, а прохожие медлили шаг, бледно щурясь на это невозможное светило.

Мы брели неровной брусчаткой бывшего восточно-прусского городка, до последней минуты оттягивая момент возвращения в сырой каземат общежития. Ольга, подруга по работе, шла, как всегда, впереди, я плелось следом, стараясь впитать лицом как можно больше света. Внезапно Ольга остановилась. Широко распахнув свои и без того большие глаза с умело накрашенными ресницами, она стояла, окаменев, и лишь кивнула в сторону: смотри! Вдоль кирпичной ограды больничного городка, держась за руки, медленно шли двое: черноглазая женщина и мужчина – худой и бледный особой, выстраданной больничной бледностью.

Свободной рукой он пытался пригладить небрежно отросшие светлые волосы, а глаза его сияли такой голубизной, что казалось – ему больно смотреть. Женщина не отводила от него взгляда, в котором застыли любовь и нежность с горем пополам. Медленно, едва касаясь ногами безмолвной брусчатки, они поравнялись с нами, медленно, словно это причиняло ему боль, мужчина повернулся в нашу сторону, по его лицу прошла тень как будто удивления-узнавания, и я не сразу ощутила вонзившийся в ладонь алый Ольгин коготок: они! Неужели не узнают? Неужели?! Мужчина повернулся к женщине, полуобняв, шепнул ей что-то, они засмеялись беззвучно и уплыли, растаяли, растворились в невозможной синеве предвесеннего полудня.

Но ведь полгода назад…

– Девчата, ну что..? Отпустите? – Никитка нахально смотрел на нас, пожёвывая соломинку – К молодой жене. Вы жену мою видели? То-то же. А утречком я – как штык. С первым автобусом. Лады? И – никому!

То был наш первый послеинститутский год.

Получив распределение, мы приехали на самый краешек страны, и попали не в музыкальный класс, а прямиком на колхозную барщину. Приезжая на несколько дней, мы менялись по графику, а Никитка жил в колхозе постоянно, то и дело сбегая к жене. Так получилось, что в последнюю ночь мы остались одни вместе с полусотней вверенных нам студенток.

Жарко-душный, безветренный день клонился к вечеру. Мы прошлись кривой деревенской улочкой, разметая пыль, под которой угадывалась брусчатка. Посидели у памятника немецким солдатам, погибшим в первую мировую войну. Делать было решительно нечего, но по углам, в кустах, за амбарами уже густели сумерки, дыша прохладой и обещая близкую холодную ночь. Пора было возвращаться в наш сельхозтабор, который размещался в старинном здании кирхи, приспособленном под клуб. Соломенные тюфячки плотно устилали вековые плиты церковного пола. К утру этот каменный мешок переполнялся невыносимым смрадом от несвежей обуви и отсыревшей соломы, разогретой жаром молодых горячих тел. Промучавшись первую ночь, мы перетащили наши тюфячки в крохотное помещение колхозной конторы, находившейся здесь же. Электричеством нас не баловаловали, и мы спешили до темноты разложить пожитки в уютном закутке между высокой печью-голландкой и председательским столом.

Закат ещё полыхал последним жаром, но внутри, под нависающими сводами, было пугающе темно и мрачно. Спотыкаясь о выступающие отовсюду готические нзыски, мы добрались, наконец, до заветного уголка.

– Ой! – вдруг напугала меня Ольга. – Стой, Сергевна. Здесь кто-то есть.

И правда: печная жесть смутно белела. Застыв, как пара зайчат на мушке, мы прислушались: неясное бормотание, жалобные по-лувсхлипы явственно доносились из угла. Я взмокла. Звуки оформились в протяжный стон.

– Кто здесь? – с трудом выдавила я.

– Ой, плохо мне… плохо мне… плохо…

Наконец глаза справились с темнотой, а закатный луч высветил угол, где, согнувшись в неестественной позе, стоял мужчина. Одной рукой опираясь на печь, другую он держал внизу живота, словно сдерживая рвущуюся наружу невыносимую боль. Мужчина наклонил еще ниже свою светлую голову с едва отросшей щёточкой волос, и я похолодела, увидев на полу лужицу натёкшей крови, которая медленно сочилась сквозь пальцы.

Подруга метнулась к телефону:

– Я вызову скорую!

– Нет! – неожиданно громко вскрикнул мужчина и скорчился в новом приступе боли. – Нет, нет, нет… – стонал он всё тише и жалобней, – нельзя мне скорую, нельзя… я только оттуда… я сейчас уйду девчонки миленькие не выдавайте меня… не выдавайте пожалуйста…

Он поднял глаза на Ольгу.

– Миленькая подойди ко мне… не бойся… дай обопрусь о тебя… разогнуться бы.

Он положил руку на Олгино плечо и с трудом распрямился.

– Вот так получше… сердце только прихватило, от сердца есть у вас что-нибудь?

У меня с собой были таблетки валидола. Я вытряхнула на стол содержимое сумки. Стеклянный тюбик, звякнув, покатился по столу, я схватила его – и в этот момент под каменными сводами тускло засветилась лампочка. Она высветила весьма жуткую картину: средневековые мрачные стены, позеленевшая медь на стрельчатых проёмах окон, бледный незнакомец с окровавленной рукой и… я похолодела от ужаса: рядом с ним, в решётке бывшего окна белело жутким привидением незнакомое женское лицо. Закричав ужасным, потусторонним криком, привидение выскочило из-под арки.

– Вот ты где! Я знала, знала, знала! К сучкам своим приполз…

С силой отпихнув Ольгу, привидение, воплотившись во вполне земную, крепкую женщину, размахнулось – и сильный удар пришёлся прямо в переносицу мужчине. Он рухнул. Я бросилась на помощь. Повернув ко мне бескровное, искажённое ненавистью лицо, она схватила и больно дёрнула меня за руку. Это разозлило меня. Извернувшись, я огрела гостью меж лопаток – и мы сцепились.

– Звони скорее! – орала я, бестолково молотя воздух и получая в ответ вполне весомые удары.

– Скорая! – кричала Ольга. – Приезжайте скорее!

– Что у вас? – бесконечно спокойный голос отчётливо доносился из трубки.

– У нас мужчина! В крови! Это колхоз «Мечты Ильича».

– Обращайтесь в фельдшерский пункт.

– Какой сейчас пункт? Вы знаете, сколько времени?

– Сходите к ней домой. Кто у вас фельдшер?

– Откуда я знаю? Приезжайте, пожалуйста, скорее, – умоляла Ольга, уворачиваясь от толчков и слушая подробные разъяснения, которые сводились к тому, что городская скорая не обслуживает район, а районная выезжает только по личному вызову фельдшера, поэтому нужно найти фельдшера, в случае необходимости она сама вызовет скорую и тогда…

Что будет тогда – мы так никогда и не узнали.

Отшвырнув меня, как паршивого котёнка, к подножию каменного столба, разъярённая фурия набросилась на Ольгу. Телефонная трубка зависла над полом. – «Мечты Ильича», что у вас там, – забеспокоились в трубке. Мужчина тем временем поднялся, сморкнулся кровью и присоединился к компании. Теперь мы колошматились вчетвером, размазывая по стенкам кровь, подбадриваясь криками, пока мужчина не упал и не затих в углу. В окне сверкнули фары. Скорая! Откуда-то набежали деревенские, мужчину выволокли под руки, чертовка пропала, а мы, измождённые, рухнули на наши растерзанные тюфячки. Придя на раннюю планёрку, конторские нашли нас на заплёванном, затоптанном кровью полу, посреди небывалого побоища. Они не удивились, лишь позубоскали насчёт бойцовских качеств молодых пианистов и прислали уборщицу. Гремя ведром, она принялась скоблить захватанные стены.

– Из-за неё ведь, паршивки, сидел. Ведь только вышел, только вышел! – сокрушалась старушка. – Вот вы девки молодые. Скажите: что это за любовь такая? Ведь почитай со школы лупятся, а друг без друга жить не могут. А ревнивые оба! Он и тогда по ревности подрался. Киномехаником у нас тут один работал.

Как не убил! Отсидел за драку. Любка ждала его. На зону ездила. А ревнивая, стерва, почище его. Как девчат ваших гуртом привезли, совсем сдурела. Убью, говорит, если с кем увижу.

Мы молча складывали сумки, слушая этот рассказ.

– Сергевна, – вдруг вспомнила Ольга, – у нас хлеб дома есть? Давай купим. Всё равно автобус ждать.

Мы зашли в магазин. Пристроились в хвосте недлинной очереди.

– Давай тогда и масла… – начала было Ольга, но умолкла на полуслове. По ту сторону прилавка стояла она, наша недавняя противница! Аккуратно причёсанная, спокойная, она молча взвешивала товар и лишь лицо белей халата да тонкие бескровные губы напоминали вчерашнее. Кто-то спросил масла. Длинющий тонкий нож с полуистёртым хищным лезвием лежал на прилавке. Потянувшись к ножу, она увидела нас. В глазах блеснул знакомый огонёк, тонкие ноздри затрепетали – и мы с визгом покинули помещение.

Долго мы переживали случившиеся. От знакомых врачей узнали подробности. Парня привезли в безнадёжном состоянии и положили в коридоре умирать. Но он выжил. Пырнула его Любка тем самым ножом для масла, когда он зашёл за ней после работы. Долго он метался у краешка жизни. Потом начал выкарабкиваться. Потом начались осложнения и новые операции.

Потом нас закружила новая жизнь, друзья, работа, и мы всё реже вспоминали историю, которая вихрем пронеслась перед глазами сейчас, когда я стояла на разогретой брусчатке бывшего восточно-прусского городка и смотрела, как растворяется в невозможной синеве предвесеннего полудня эта бесподобная парочка.

Что это? Любовь? Или – ненависть? И где заканчивается одно и начинается другое? Кто ответит? Поэтому не спрашивайте, никогда и никого не спрашивайте, что это такое – любовь.

Лягушиная охота

Мы давно собирались в Сосновый Бор.

Но всё не ехали.

Хотелось как-то подготовиться к встрече с непростым этим местом. Настроиться. Подтянуть свои душевные струны до той чистоты и ясности, что позволяет зазвенеть им блаженной музыкой любви.

А струны – не звенели. Разладилось что-то внутри и снаружи. Размокли дороги, раскисли небеса, и до одурения надоело сидеть в своём отсыревшем жилище, не смея высунуться под мелкосекущий, надоедливый дождик, и вопиющим диссонансом цветущему лету воспринимались аляповато-бесцветные тучи, густо облепившие небосвод. Ветер непрерывно обдувал их, рвал с треском на части, но тучи перестраивались в спешке и вновь смыкали плотные ряды.

Не было ни грустно, ни весело, а – никак.

Потоки машин старались поскорей проскочить наш незаметный город, выросший на большом торговом пути. Главными достопримечательностями города остаются церковь да тюрьма, построенные ещё при Екатерине. Между двумя этими полюсами проходит жизнь: одних притягивает плюс, других – минус. А середины будто бы и нет…

Машины шли и шли через город.

Откуда-то из туманной пелены сыпались леденцами прозрачные легковушки. Тяжеловато пофыркивали фургоны, пропуская вперёд элегантные автобусы зарубежных турфирм, несущих за плотно запаянными стёклами кусочек бесконечно-далёкого мира. Загипнотизированные красным оком светофора, машины застывали, чтобы через минуту рассыпаться и никогда более не повториться в этом причудливо-пёстром узоре.

А мы всё не могли выбраться в Сосновый Бор…

И вдруг решилось в одночасье: едем!

Решилось это вечером. А утром, раскаявшись, я долго прислушивалась к занудной трескотне дождливых капель, пока решилась разомкнуть жаркие объятия пухового одеяла. Неужто и вправду едем?!

Откуда-то из полусна выплыло нежнейшее шаляпинское: «О, если б навеки так было? О, если б навеки так было…» Фёдор Иванович любил приезжать в Сосновый Бор к своему другу и меценату Сергею Ивановичу Зимину. А теперь и мы вот едем!

Лиля уже ждала на автостанции.

Эх, Лиля! Рубенса на тебя нету. Я всегда с подозрением гляжу на Лилю: откуда бы взяться в среднерусских краях натуральной фламандке с белоснежной, никогда не загорающей кожей, со свободно вьющейся гривкой рыжеватых волос, с улыбчивыми ямочками на щеках и природной мягкостью округлых форм, которая говорит лишь о законченности художественного образа – и ни о чём больше?

– А я подумала, что ты проспишь, – обрадовалась Лиля и расцвела ямочками. – Но где автобус?

Лиля присматривалась близорукими глазами к стайке разномастных автобусов, облепивших, как пчёлы матку, неказистое здание автостанции. Автобусная мелочь, жужжа, роилась на задворках, и не сразу отыскался несерьёзный, расписанный под колорадского жука, автобусишко, который попукивал трубой и топал ножкой. Наш транспорт! Мы забрались внутрь. Ледяное сидение ахнуло. Автобусишко задрожал, фукнул под нос «икарусам» лиловам дымом и запрыгал по дороге, весело посвистывая лобовым стеклом. Чисто российская, от века неизменная эта езда, с дребезжанием и взбрыкиванием на каждой ямке – а из них только и состояла дорога – растормошила сонных пассажиров. Мы веселились, заваливаясь то на правый, то на левый бок, поминутно взлетая и группируясь в полёте. На взлёте мы успевали свернуться ёжиком, а на посадке, напротив, расслабиться, чтобы помягче приземлиться в заданном районе. Незаметно автобусишко шмыгнул куда-то вбок. Деревья понеслись навстречу, кружась, сгущаясь, всё резче подхлёстывая веткой железный круп лихого скакуна и постепенно превращаясь в тот знаменитый Сосновый Бор, имя которого носит санаторий.

Автобус встал. Чихая бензином, мы выбрались на воздух – и оглохли от внезапной тишины. Крепкоствольные сосны стояли на страже тишины и порядка. Тончайшая водяная пыль стояла в воздухе, сгущаясь, по мере отдаления, до сплошной молочной белизны, и тем пронзительней прорисовывались, гуашным росчерком пера, силуэты молоденьких ёлочек, что выбежали из-под материнских лап – и замерли в испуге. Седая пыль свисала клочьями с еловых веток, и крепкий хвойный дух, настоянный на влаге, вошёл внутрь и расправил лёгкие. Видно было, как медленно и важно набухает капля на конце еловой ветки, тяжелеет и неспешно шлёпается в траву. Лишь это медленное шлёпанье да шуршание гравия нарушали немыслимый покой лесного дома. Отдыхающие разбредались после завтрака, и пейзаж мгновенно засинел тренировочными штанами, этой непременной униформой отпускников-туристов, небогатых дачников, плацкартных пассажиров и воспитанников детских учреждений.

Породили революцию синеблузники. Похоронили – синештанники.

Именно синим тренировочным штанам выпала честь стать скромным символом эпохи. Кто скажет, что незамысловатое изделие трикотажной промышленности – это обычная одежда, род подштанников, ставших, по недоразумению, штанами? Как бы не так! Треники – это воплощённая мечта о простом советском человеке. В то время как на другом конце планеты мистер Леви осуществил в клёпаных, надёжных брюках мечту об американском парне, изобретатель треников сочинил штаны, которые одинаково подчёркивали тучность толстых и худосочность тощих, которые укорачивали коротконогих и вытягивали длинных, безмерно потешались, выставляя на всеобщее обозрение все корявости, отвислости и неровности, присущие как мужской, так и женской фигуре. В этих условных штанах простому советскому человеку не полагалось чувствовать себя вполне одетым – как, впрочем, вполне сытым и довольным. Недаром треники уходят вместе с породившей их эпохой, и только в таких вот санаториях средней руки они ещё живут, как в заповеднике.

Пейзаж так густо засинел, что мы не сразу увидели Пашу, который не посмел нарушить традиции, и, замаскировавшись под безобидного отдыхающего, выходил из столовой, держа в руке нечто блестящее.

– Девчонки приехали! – улыбнулся он тихой своей улыбкой. – Вот здорово! А мы чуть на охоту не ушли. Держи!

Он протянул мне стакан, полный восхитительно-жёлтого, размягшего в тепле коровьего масла. Стакан сиял хрустальным солнышком, и я с трудом удержалась от соблазна немедленно запустить в него палец. Я лишь облизывалась, пока мы шли к корпусу, и совсем не слушала Пашу, который всё говорил о предстоящей охоте, и о том, как нам повезло, потому что их тут – видимо-невидимо.

– Представляете? – он распахнул перед нами дверь. – Я думал, что их жарят на подсолнечном масле, но граф сказал – только на сливочном!

– Подожди, Паша. – Лиля во всём любили ясность. – Кого ты собрался жарить на сливочном масле?

– Я разве не сказал? – удивился Паша. – Лягушек! У нас сегодня – лягушиная охота!

Лягушиная охота?

Мне представилось холоднокровное, лупоглазое существо, уныло барахтающееся в стакане с маслом. Хрустальное солнышко погасло с тихим хрустом и превратилось в насыщенный жир – источник холестерина и старческого маразма.

И он ещё улыбается! Он ещё смеет воображать себя английским лордом, пригласившим благородных дам затравить не менее благородного оленя!

– Я не буду ловить лягушек! – Я протянула Паше стакан. – И вообще. Мы, кажется, приехали осмотреть усадьбу.

– Это как раз по дороге!

– Куда?

– На охоту!

Мы с Лилей обречённо переглянулись: уж если Паша что задумал…

Не верьте Паше! – говорил Лилин взгляд. Не верьте никогда этому мягкому голосу и тихой улыбке. Нет ничего обманчивей Пашиной старообрядческой внешности: эдакий странничек Божий, мухи не обидит.

Обидит, ещё как обидит! Пашины прозрачной ясности глаза и несуетные манеры надолго вводят в заблуждение, и лишь крутой лоб с давно покинувшими его волосами выдаёт характер. Сбежавшие с макушки волосы широкой волной накрыли всю нижнюю часть лица, придавая Паше вид несколько дремучий и загадочный.

– Ну что вы разнервничались? Во-первых, я, как биолог, сумею совершенно профессионально лишить лягушку жизни. Она и ахнуть не успеет!

Во-вторых, не всех лягушек едят. Не станете же вы есть остромордую лягушку?

– Не станем! – дружно подтвердили мы.

– Ну вот. А здесь водится съедобная лягушка. Эскулента! Представляете? – Паша всё более одушевлялся. – Мне граф рассказывал, что в Париже блюдо из лягушки стоит просто бешеных денег. И вот этот деликатес мирового класса совершенно бесплатно прыгает у нас под ногами. И вы не хотите попробовать?

– Короче, Паша, ты просто предлагаешь нам сэкономить пару сотен франков? – Лиля начала сдаваться.

– Конечно!

Мы вышли во внутренний дворик, весь облитый солнечным светом. Солнце! Откуда оно здесь? Свежеумытые, безбрежно-чистые небеса простирались над нами, и солнечный диск сверкал на донышке этой огромной аквамариновой чаши. Дворик был пуст. Лишь одинокая мужская фигура темнела на дальнем его конце.

– А вот и Александр Илларионович! – объявил Паша.

Встречаются люди, которые невольно тормозят наш взгляд. Навстречу нам шёл пожилой, пожалуй, очень пожилой и красивый мужчина.

Красота молодости даётся нам в подарок.

Красоту старости можно нажить с годами, как богатство, если повезёт не растрясти её на ухабах жизни. Всё как будто было обычным в этом человеке: сухая ломкая фигура, прозрачно-пепельные, истончённые временем волосы, взгляд, устремлённый как бы в себя, а не наружу – и всё же я не решилась бы назвать его простым пенсионером. Как штучное изделие природы, он неуловимо отличался от привычной стайки синештанников, высыпавших во двор. Тонкие запястья схватывали запонки со стразами, которые осыпали нас праздничными брызгами, когда он протянул Паше руку для приветствия.

– Здравствуйте, милые барышни! – обратился он и к нам с холодновато-вежливой улыбкой. – Очень рад вас видеть. Ну что ж охота? Идём?

Тропинка петляла к усадьбе.

От неё, собственно, почти ничего не осталось. Сработаные на века постройки были разметены, как водится, до основания. Мы обошли кругом бревенчатого дома управляющего. Остатки липовой аллеи указывали нахождение барского дома, а из окон конюшен доносились голоса: там начинались водные процедуры. Мы постояли немного, призвав на помощь воображение, и послышалось вдруг приглушённое ржание… и из лёгкого облачка неизвестно откуда взявшейся пыли соткался лёгкий экипаж… и белая перчатка на костяной ручке кружевного зонтика промелькнула так явственно, что я невольно отступила, уступая дорогу… И наступила на Пашу.

– Не переживайте! – поторапливал он. – Сейчас мы быстренько наловим лягушек и будем отдыхать. А сюда ещё вернёмся.

Мы вошли в тенистую прихожую лесного дома.

Сосны стояли, сомкнувшись кронами и протянув друг другу свои загорелые руки, но солнечный нож порезал лес на длинные куски; в местах разреза клубился пар и в нём роилась, посверкивая крылышками, лесная мошкара. Зелёно-мшистые, напитанные влагой бугорки легко пружинили под ногами и было боязно ступить на эту живую грудь Земли. Было по-прежнему тихо, лишь резко каркнула ворона да дятел, не обращая на нас внимания, дробил над головой.

Наконец мы остановились в самой таинственной низинке, поросшей бледным ивняком и осокой. В зарослях пустыми страшными глазницами белела вода. Подвернув штанины, Паша пошёл прямо по глазам. Я приготовила мешочек. Лиля отвернулась. Скоро Паша вернулся, озадаченный.

– Их здесь нет! Представляете?

Мы представили.

– Нет – так нет! – обрадовалась Лиля. – Пусть живут земноводные. А масло мы с булкой съедим.

– Как это – с булкой? – возмутился Паша. – Это чтоб биолог лягушки не поймал? Да надо мной вся кафедра смеяться будет.

– И не жалко тебе бедных тварей?

– А почему, собственно, их нужно жалеть? – откликнулся Александр Илларионович. – Животные – это простые существа с элементарными инстинктами. Бог дал их в пищу человеку так же, как и растения. Разве нами это придумано?

Паша возразил. Они заспорили. Мне же меньше всего хотелось спорить в этот день, который, как дар Божий, расцветал перед нами. Угомонились деревья. Лишь хлопотливые осинки ещё дрожали от вчерашнего холода. Умолкли сосны, оглушённые солнечным светом, вздохнули примятые травы, и видно было, как суетятся обитатели нижнего этажа лесного дома, спеша закончить дела, отложенные из-за непогоды. Мы поднялись на берег Киржача. Недавно рухнувшая громада подмытого течением песка образовала здесь чудесный пляж. Песок струился теплом и светом. Паша пошёл осматривать охотничьи угодья. Мы с Лилей плюхнулись в песок. Со всех сторон пекло немилосердно, и не было сил оторваться от кучи песка, которая притягивала магнитом. Мириады песчинок сверкали, слепя и переливаясь, но склон, казавшийся пустым, оказался густо заселён. На его поверхности кипела работа.

– Смотри! – Лиля указала на крохотную пчёлку, которая сосредоточенно рыла песок. Сверкающие глыбы песчинок вылетали из-под крепких пчёлкиных ног, и в результате работы появилась пещера, которая росла, углубляясь на глазах.

Скоро пчела скрылась в недрах пещеры, и лишь фонтанчики песка взмывали над её отверстием.

– Это пчела-аммофила, – пояснил вернувшийся ни с чем Паша.

– Зачем ей пещера?

– Для личинки. Сейчас она её выроет, потом отыщет гусеницу, парализует и затащит в пещеру. Потом отложит личинку. Личинка будет расти, питаясь гусеницей – живой, но неподвижной.

– И личинка всю гусеницу съест?

– В том-то и фокус, что не сразу. Удовольствие будет растянуто. Сначала она съест кожу, потом мышцы, внутренности, и лишь в последний момент – мозг.

– То есть гусеница – это как бы консерва для личинки? Кошмар какой. – Пчела уже не казалась Лиле такой симпатичной.

В самом деле, мы присутствовали при первом акте драмы, разыгрываемой в пещере, которой суждено стать колыбелью для одной жизни и могилой – для другой. Но кто автор сценария?

Мы отряхнулись от песка и пошли утоптанной тропинкой, петлявшей вдоль реки.

– Александр Илларионович, – Лиля шла, насквозь просвечиваемая солнцем, в ореоле золотистых волос. – Вот вы говорили об инстинктах. Всё правильно. Но инстинкты-то разные. Почему? Почему одна пчела для продолжения рода берёт нектар и пыльцу, – и тем самым способствует жизни растений, – добавил Паша.

– Вот именно, а другая пчела для тех же целей устраивает жуткий спектакль поедания живого существа. Почему это так?

Александр Илларионович улыбнулся неожиданно яркой, озорной улыбкой.

– А это – великая тайна.

– Тайна?

– Ну да. И нам не дано её понять. Более того – нам знать её не надо.

– Почему же не надо? Человек стремится всё познать…

– …и поставить себе на службу? – поддразнивая нас, развеселился собеседник. – Нет, милые барышни. Не всё так просто. Разве не так же разрушает человека – его мозг и тело – само время? Кто может объяснить, почему это именно так, а не иначе? Разве дано человеку понять эту великую тайну? Мне иногда видится, что человек в своём земном бытии находится как бы между двух глядящих друг в друга зеркал – и в ту и в другую сторону – бесконечность… И лишь слабый отблеск этой таинственной бесконечности отражается в некоторых наших чувствах. Но именно он и является источником настоящей жизни. Её сутью. Это и есть настоящая реальность жизни, а не тот скучный разрушающий материализм, к которому мы привыкли. Мы можем только приближаться к разгадке тайны всего сущего. И каждый раз, когда мы делаем шаг навстречу разгадке – она отодвигается от нас на это самый шаг.

– Но есть ли тогда смысл в науке?

– Конечно. Ведь человеку дан мозг. Но разве только он нужен для познания? Есть и сверхчувственное познание. Прислушайтесь к себе. Доверьтесь чувствам – и вы много услышите. Чуткий сердцем человек подобен антенне, вбирающей весь океан человеческих знаний. Но, милые барышни, позволю себе напомнить вам известную фразу, – Александр Илларионович усмехнулся. – Чем больше знаю – тем больше понимаю, что ничего не знаю. А почему так?

Мы поднялись на ровную, как будто срезанную ножом макушку невысокого холма. Песчанный островок желтел среди цветущей зелени.

Паша отломил сухую ветку, стал задумчиво водить ею по песку, а мне вспомнился случайный пляжный знакомый. Посреди черноморского пляжа, среди шашлычного чада и непрерывных криков: Пахлаву берём! Шашлык берём! Семечки берём! – он заговорил вдруг о необычном. Он также взял сухую веточку и очертил круг.

– Смотри. Это – Вселенная. Это – человек.

Он поставил в центре точку.

– Это его духовный мир. – Он обвёл точку небольшой окружностью.

– Это духовный мир обычного, не стремящегося к познанию человека.

Сколько у него точек соприкосновения со Вселенной? Немного. А вот другой человек, стремящийся к познанию – и его духовный мир.

Он поставил рядом другую точку и обвёл её большой окружностью.

– Видишь, сколько у него точек соприкосновения со Вселенной? Во много раз больше. Во столько раз больше вопросов он будет задавать себе.

– Ну прямо расширяющаяся Вселенная, – лениво пошутила я.

– Вот именно. Чем больше знаю – тем больше не знаю.

Погрузившись в воспоминания, я не заметила, как мы выбрались на самую высокую точку – открытый, бугристый берег Киржача. Тишайший ветерок шелестел травами, раскачивая метёлки полыни, сеявшей горечь, а низкорослые берёзки тихонечко позвякивали листьями, будто сыпали серебром. И хорош же был мир Божий! Река лениво посверкивала на солнце, исчезая за поворотом и возникая за тёмным частоколом ельника.

«О, если б навеки так было? О, если б навеки было…»

Но Паше не стоялось.

Не стоялось и не сиделось ему на этом сухом открытом берегу, куда ни одной, даже самой сумасбродной лягушке не взбрело бы в голову карабкаться по знойным кручам.

– Пойдёмте во – он туда, – и он махнул рукой куда-то вдаль.

Великая сила – охотничья страсть.

Преследующий оленя и преследующий лягушку одинаково охотник.

Мы покорно шагали за Пашей. Озерки стоячей воды, образовавшиеся после разлива, к июлю обрастают осокой и превращаются в настоящий курорт для лягушек. К этим-то озеркам, пружиня шаг, подкрадывался Паша, и, обратившись в слух, долго вглядывался в водную гладь. И ясно виделась мне жирная, отменных вкусовых качеств лягуха, что сидит себе на дне водоёма, пережидая жару, смотрит на Пашу и думает себе о чём-нибудь – но наверх не торопится. И правильно делает.

Мы присели отдохнуть в тени столетней ивы, что сидела, согнувшись, и мочила в речной воде седые космы. Видно было, что наш спутник устал. Граф Александр Илларионович Воронцов-Дашков уже не первый раз приезжал в Россию. Екатерина Романовна Дашкова, не имевшая, по причине глубокого разлада с детьми, прямых наследников, испросила в своё время высочайшего разрешения присоединить свою фамилию детям любимого племянника Михаила Семёновича Воронцова, – «дабы не затерялось имя Дашковых в истории». И вот – не затерялось.

– Ну что, милые барышни, вы что-то хотели спросить у меня?

К началу революции мои родители были уже в разводе. Они не верили в серьёзность Октябрьского переворота. Тогда многие в это не верили. Не верилось, что такая громадная империя может рухнуть в одночасье, как та груда песка. Что кучка оборванных матросов, как нам тогда представлялось, может захватить власть. Мы все чего-то ждали. Ничего не делали. Неделание порой бывает хуже преступления. И – дождались. Я был ребёнком, но слишком хорошо всё помню. Мы надеялись переждать смуту в имении деда Ново-Томниково, под Моршанском. Кругом всё уже горело. Нашу семью лично вывез в своей коляске генерал Шкуро.

– Вы помните генерала Шкуро? – изумилась я.

– Я ведь многих помню, – как бы извиняясь, улыбнулся граф. – Помню царя Николая, его семью, великих княжён и наследника. Мы ведь родственники: моя сестра сочеталась браком с одним из великих князей. Мы долго скитались: Турция, Греция, Франция…

– Как вам живётся во Франции?

– Там жить удобно.

– А здесь?

– Здесь хорошо.

Что-то дрогнуло в голосе старого графа.

Он замолчал и посмотрел поверх деревьев, туда, где, совсем недалеко отсюда, сохранилось родовое поместье Воронцовых – Андреевское. Господский дом вырастает, как мираж, среди хаотичных построек новейшего времени.

Дом всё помнит. Нужно только настроится на волну его памяти. И послышится голос Екатерины Романовны Дашковой, руководящей разбивкой липовых аллей, и запахнет ананасами из распахнутых окон оранжереи, и заскрипят протезы офицеров и солдат двенадцатого года, которых привёз после Бородина Михаил Семёнович, сам раненый в бедро, поправляться на вольном андреевском воздухе.

– Я никогда не думал, что увижу Россию. И не могу больше без неё. Буду приезжать, пока хватит сил. Пока хватит сил, – повторил он, поднимаясь. – А сейчас я должен оставить вас, милые барышни. Увидимся вечером, хорошо?

Мы расстались. Александр Илларионович пошёл вниз, к санаторию, а мы – наверх, навстречу Паше.

– Невероятно! Удивительно! – сокрушался он. – Понятно, что в жару лягушки прячутся. Но не сквозь землю же они провалились. В тени, у воды, они просто обязаны быть.

Мы шли всё дальше вдоль реки.

Уже остались позади уютные пляжи, полные распаренных, блаженно расслабленных тел, уже разбежались и пропали в траве тропинки, уже солнце катилось с горки, а мы всё шли и шли, обдираясь о стерню свежескошенных трав, обжигаясь по локти крапивой, оступаясь в выдолбленные коровьим копытом колдобины, полные осклизлой и затхлой воды. Наконец мы вошли в парадный зал лесного дома – по-особому нарядную круглую полянку. Высокие кусты цветущей сныти белели по краям. Мучнисто-белые головки кашки, дурманя ароматом, сыпали пыльцу на жёлто-синие метёлки Иван-да-Марьи, а золотистоголовые лютики парили на невидимых стебельках, готовые к полёту.

Мы с Лилей рухнули в траву. Мы давно хотели есть, хотели пить и совсем не хотели лягушек.

Из кустов доносились горестные восклицания Паши:

– Их здесь нет. Прямо наваждение какое-то.

Он сделал стойку, пристально вглядываясь в противоположный берег, и лицо его внезапно озарилось.

– Вон там, я знаю. Я знаю тот берег: там они точно есть! Здесь есть отличный брод, мы со студентами стояли тут лагерем, и не раз.

– Паша, мы не пойдём, мы не хотим, мы сразу утонем! – запричитали мы на два голоса.

– Не бойтесь! Здесь самое большее – по грудь!

– Это тебе, Паша. А – мне?!

– Я тоже не умею плавать! – поддержала Лиля.

– Плавать не надо. Я сейчас перенесу на тот берег ваши вещи, а потом переведу вас.

Пока мы с Лилей горевали, поминая недобрым словом разжёгшего гастрономические страсти графа Воронцова и крутой нрав местных лягушек, Паша сложил в мешочек наши сумки и туфли и ступил в неприветливые воды Киржача. Он шёл, равномерно удаляясь от берега. Крепкий торс уверенно рассекал мутноватые речные воды, и мы совсем уже успокоились, как вдруг произошло непонятное. Собственно, ничего и не произошло. Просто на том месте, где только что маячила Пашина спина, теперь слабым поплавком темнела макушка.

– Паша! – разом запричитали мы. – Возвращайся! Ну их к бесу, этих лягушек!

– Здесь яма, – взахлёбку комментировал Паша. – Дно топкое. Корни. Ноги цепляются, не могу вытащить.

С упавшим сердцем наблюдали мы, как бултыхается Паша на середине реки. Наконец ноги обрели опору и пол-Паши показалось из воды.

– Возвращайся! – тянули мы извечную женскую песню, не зная, как выманить его на берег. Моё срывающееся сопрано и Лилино певучее меццо образовали удивительный дуэт, красоту и мелодичность которого привычно отмечало ухо. Паша удалялся, попадая из одной ямы в другую, отфыркиваясь и комментируя рельеф дна, а мы метались на берегу испуганными перепёлками. Вот он снова оступился, только рука с мешочком торчала из воды, потом показалась голова, и мы поняли, что на сей раз дело серьёзно. Топкое, захламленное дно крепко держало пленника. Стена воды неумолимо надвигалась на него, рука с мешочком всё ниже, ниже клонилась к её поверхности, ещё мгновение – и Паша захлебнётся. Мы потеряли голос от ужаса, в горле пересохло, и с внезапной ясностью вдруг пронеслось: вот ТАК и тонут…

Наконец Паша выдернул себя из гиблого места.

– Я всё понял, – объяснял он, выливая воду из лучшей моей сумки. – Река сильно поднялась после дождей, поэтому брода нет.

Темнело, когда добрались мы до санатория.

Нас ждали. На берегу трещал костёр. Громадная общепитовская сковорода, шипя, плевалась маслом и румянила кружочки молодого картофеля, позаимствованного с ближайшего поля. Тихонько звенела гитара, журчало вино по стаканам… Мы спустились к реке, чтобы умыться. Трава вокруг зашевелилась. Лягушки брызнули из-под ног. Лягушата кузнечиками прыгали по песку, большие жирные лягухи шлёпались рядом. Их лаковые спинки блестели среди травы: они вышли на вечернюю охоту.

– Ну что, Паша, где твой мешок? Доставай! – поддразнивала Лиля. – Вон сколько лягушек. Наловим?

Паша ничего не ответил. Он долго наблюдал игру лягушек, потом улыбнулся своей загадочной улыбкой и отошёл к костру.

Учи языки, Петька!

Недавно в нашем доме произошло неприятное событие.

Наш сосед, мастер производственного обучения Владимир Иванович Загорулько, возвращаясь с работы, заглянул на один из базарчиков.

Владимир Иванович очень устал.

Он устал бороться с собственным желудком, этой многоголовой гидрой, самопроизвольно извивающейся где-то внутри. Напрасно он обшаривал прилавки безумным взглядом вегетарианца. Напрасно алкал, напрасно жаждал. Увы! Даже продовольственный талон, этот фиговый листок, призванный прикрыть срамоту дефицита, не отоваривался согласно физиологическим потребностям организма.

И тогда Владимир Иванович наступил на горло собственной песне. Он, ежевечерне негодующий по поводу пиратской торговли и поклявшийся скорее умереть, чем купить хоть что-нибудь у «этих», – он свернул в ближайшую подворотню, сунул в розовую лапищу униженно примятые рубли и получил взамен увесистую банку. «Гуманитарная помощь из Германии», – пояснил, дохнув клубничной жвачкой, сопливый продавец.

Дома Загорулько едва разделся.

Нетерпеливо вспоров податливое жестяное брюшко, он глянул внутрь – и улыбнулся. Нежнейший слой оранжевого жира предстал перед его счастливым взором. Жир был немедленно намазан на хлеб и съеден. Владимир Иванович копнул поглубже – и разочарованно причмокнул. Вместо полноценного куска говядины он подцепил сморщенную, с детский кулачок, котлетку, которая плавала в мутноватом бульоне. Но пахла она восхитительно! В один присест сжевав котлетку, он запил её бульоном и победно выскреб ложкой внутренность жестянки.

С чувством глубокого удовлетворения он отвалил от стола и водрузил на нос очки, удачно купленные в доперестроечное время.

– Ну с, что мы съели? – мурлыкал он, разглядывая банку.

Но как ни скрёб по сусекам памяти – длинное немецкое слово, аппетитно рассевшееся на этикетке, никак не читалось. Зато котлетка отозвалась противнейшей отрыжкой.

– А жир? – заволновался вдруг Владимир Иванович. – Жир-то почему был оранжевого цвета? Ведь это сразу было подозрительно!

Мгновенный жар пронзил его до самых пяток. Он сел, внимательно прислушиваясь к себе. Внутри кольнуло.

– Мама! – всхлипнул Загорулько и вытер лоб кухонной тряпкой. – Мама, что я съел?!

«Промедление смерти подобно!» – блеснуло в мозгу.

Он метнулся в детскую, круша всё на пути и увеличивая всегдашний Петькин бардак. Не сразу отыскался школьный словарик сына. Буквы прыгали перед глазами, и первая часть большого слова не нашлась, но вот вторая, вторая… вот! И разом помертвевший палец отчеркнул в конце страницы: «желудок, брюхо».

Брюхо! Он съел какое-то брюхо! Собачьи консервы? А если – кошачьи?

Не в смысле «для», а в смысле – «из»?

В один прыжок достигнув ванной, он запустил в рот холодеющие пальцы и с криком, стоном и слезами исторгнул из себя зловонную отраву. В глазах мелькало, а ноги дрожали на кафельном полу. Но лучше ему не стало. Напротив, желудок уже сам по себе корчился, требуя всё новых и новых жертв. Яд, видимо, уже начал своё губительное действие. «Клятвопреступник», – шевельнулось в подсознании. «Так тебе!» С трудом передвигая ноги, он добрёл до высокой железной кровати, с трудом взобрался на неё и лёг, ожидая последних судорог и удивляясь, что всё происходит так буднично и просто.

Душа больного уже готовилась покинуть безжизненное тело, когда грубый толчок вернул её на место. Валентина Семёновна, его дородная супруга, возвышалась над ним с кувшином разведённой марганцовки в руках и полотенцем, скрученным удавкой. В отдалении грозно маячил клизменный аппарат.

– Нет, – слабо выдохнул умирающий. – Дайте мне спокойно…

– Я те дам! – пригрозила супруга. – Падаль всякую покупать…

Через час Владимир Иванович, вывернутый наизнанку и униженный безжалостной клизмой, лежал под тёплым пуховым одеялом, пытаясь согреть холодеющие ноги. Жена выпроваживала куда-то сына.

– Куда ты его, Валь?

– Я ему банку дала. Пусть к училке сходит по немецкому. Знать хотя бы, чем отравился…

Скоро сын вернулся со злополучной банкой, от одного вида которой больного немедленно вырвало бы, если б было чем.

Ну как? – спросил он, с трудом удерживая рвотный рефлекс. – Перевела?

– Перевела! – бодро отрапортовал сынишка. – Это сделано в Германии. Мясной деликатес. Называется – «Услада желудка»! Состав: мясо молодой индейки, соль…

– Не надо, – прервал его отец. Он вздохнул прерывисто, хотел сказать что-то – и не смог.

Петька наклонился над отцом.

– Учи, – шепнул он, но голос его прервался и Петька увидел, как чистая слеза пробороздила измученное лицо родителя. Петька приблизил ухо к самым его губам и наконец услышал тихое:

– Учи языки, Петька!

Сюрприз

Новогодний сюрприз не получился.

Иван Петрович Новиков, учитель пения средней школы, грустно возвращался домой. Декабрьский снежок вкусно хрумкал под ногами, как кролик капустой, а в пустую авоську задувал ветерок.

Подарка не было. Не получилось! И что толку сожалеть и раскаиваться?

Зато какая ночь, Боже праведный! Как на заказ. Морозная и тихая. Святая. А звёзды сияют так, как будто кто-то зачерпнул совок горящих углей, да и шваркнул на небо. Иван Петрович задрал повыше голову, любуясь звёздами, – и ахнул.

Прямо над головой, на ветке дерева, сидел попугай. Что за чертовщина? Он снял перчатки, протирая глаза. Видение не исчезло. Точно попугай! И не какой-нибудь волнистый карлик, а крупный – и наверняка дорогой – заморский красавец, расписанный от клюва до хвоста всеми цветами радуги.

– Живой? – засомневался Новиков.

Словно прочтя его мысли, попугай встрепенулся, потом закрыл глаза, распушил перья и приготовился дать дубу. И всё же он был скорее жив, чем мёртв.

С трудом оторвав от ветки заиндевевшие лапки, Иван Петрович распахнул пальто, сунул туда птицу и прикрыл пуховым шарфом.

Сапоги Новикова весело заскрипели по снегу.

– Вот это сюрприз! – радовался он – Нет, бывает же – повезёт? Прямо с неба свалился. Вот удивится старая! И вообще: спасти от гибели благородное создание, да ещё в Новогоднюю ночь! Это здорово! – Новиков всё больше воодушевлялся. – Не зря говорят – как встретишь Новый год, таким он и будет. Верка, конечно, съест потом: сколько стоит, зачем столько отдал да где деньги взял… А мне для любимой ничего не жалко! – он радостно потирал руки, придумывая, какие грехи можно списать под эту птицу.

Вдвоём они быстренько дошагали до дома.

Жена, уже нарядная, но ещё в переднике, подставила щёку для поцелуя и привычно проворчала:

– Ну где ты бродишь? Давай скорее в столовую. Скоро гости, а у нас винегрет не готов…

– Постой, дорогая. Ты как муженька встречаешь? Который так старался! Просто с ног сбился и приготовил такой СЮРПРИЗ!!!

Новиков наслаждался минутой.

Многозначительным жестом фокусника он распахнул пальто.

Попугай высунулся из-под шарфа, моргнул ожившим глазом и отчётливо произнёс, глядя прямо на Верочку:

– Дурра!

– Что? – выдохнула жена.

– Дурра! – подтвердил попугай и добавил: – Моррда!

– Что это такое? Что?!

– Это… попугай, – смутился Новиков.

– А я думала – страус! – раскипятилась Верочка. – Где ты его взял? Купил?!

– Понимаешь, – замялся Новиков, – так получилось. Иду сейчас по улице, смотрю – попугай на дереве сидит. Я так удивился!!!

– Ах, удивился? Замечательно! А пальмы с верблюдом там случайно не было?

Всё понятно, – аккуратно рыдала Верочка, глядя в зеркальце и не давая туши попасть в глаза. – Вот где ты шлялся! – Она с подозрением понюхала воздух – Ну-ка, дыхни… Да не отворачивай нос!

– Верочка, ты пойми, – Новиков старался не дышать на жену. Вот вляпался! – Дорогая, успокойся! – он поспешил за женой на кухню.

– Ах, успокойся? Так просто? Это ж надо! Привести в дом незнакомую птицу, не поговорив с ней, не выяснив, что у неё на уме! И уж если ты вправду считаешь меня дурой, можешь прямо сказать, а не устраивать представление. Ну ладно, – внезапно успокоилась Верочка, досушив последнюю слезу. Она припудрила нос и провела по губам ярко-алой помадой. – Делать-то что будем? Сейчас гости придут, порядочные люди. Завуч, директор…

– Дирректор дуррак! – радостно завопил попугай, услышав знакомое слово.

– Нет, ты послушай. Послушай! – глаза жены в ужасе округлились. – Все скажут, что это он за нами повторяет. Немедленно выбрось его вон!

– Куда?

– Куда хочешь!

– На мороз? Ещё чего! Убить птицу? За что? За то, что ругается? Давай тогда поубиваем всех учеников в нашей школе!

Он решительно прошёл в спальню, вытряхнул бельё из большой коробки, сунул туда попугая и задвинул коробку в шкаф.

С минуту было тихо. Супруги облегчённо прислушались к тишине, потом на цыпочках пробрались в кухню и взялись за ножи. Не успели они очистить пару луковиц, как из недр шкафа донеслась отборная ругань. Попугай взялся за освещение политических вопросов… Он крыл по-чёрному российского и американского президентов, орал, что в стрранебаррдак! а в заключение страстной и не лишённой смысла речи предложил чокнуться.

Вера извлекла его на свет.

– Придурок, чучело гороховое, ну как не стыдно?

– Попка дуррак! – согласился пернатый.

– Вот именно. Про себя и говори. А других зачем позорить?

Попугай покивал нарядной головкой, потом потянулся к Верочке и шепнул ей прямо в ухо:

– Водочки хочешь?

Праздник удался на славу.

Гости веселились до утра. Магнитофон и телевизор трещали на полную мощность, а попытки гостей убавить звук встречали дружный отпор хозяев. В критические моменты, уловив доносящийся из спальни знакомый басок, Новиков хватался за баян, и, раздувая меха, заводил: ой мороз, моро-о-оз, не морозь меня…

– Не морозь меня-я-аа, моего коняяя! – подхватывали одуревшие от какофонии гости.

– Ну, и куда мы денем твоего пернатого друга? – домывая вчерашнюю посуду, спросила наутро жена.

– Не знаю… Что-нибудь придумаем. Может, отдадим его в живой уголок – детский сад или школу…, – начал было Новиков, но осёкся под ироническим взглядом жены.

– Ты зря на него сердишься. Он неплохой парень. Ну, не повезло с компанией, не виноват.

– Скажи ещё, что у него было трудное детство и плохие родители.

– Вот именно! Я только это и хотел сказать. А, может, сделаем по-другому? Купим ему на рынке подругу…

– …они разведут деток, и папаша выучит ругаться всю семью. Твоей сообразительности нет конца!

Шло время.

В доме то и дело ругались – то попугай, то супруги из-а него.

– Да, – чесал в затылке Новиков, – не зря говорят: как встретишь Новый год…

Приближался февраль, а с ним и семейный праздник – день рождения Верочки.

Новиков нервничал.

Он прятал попугая от жены и подолгу беседовал с ним, запершись на кухне или в ванной.

Только б не проболтался раньше времени!

Наступил день праздника.

Новиков с утра приоделся и вышел на улицу, прихватив пернатого друга.

Купив букет цветов, он вернулся и позвонил. Жена, уже нарядная, но ещё в переднике, радостно ахнула, принимая букет, но не удержалась от привычного: ну где ты бродишь?

– Постой, Верунчик! – Новиков притянул к себе жену. – Погоди ворчать. У нас для тебя знаешь что? Сюрприз!

– Может, не надо… – засомневалась Верочка.

Новиков распахнул пальто. Попугай высунулся из-под шарфа, распушил примятый хохолок и радостно воскликнул:

– Веррочка доррогая пррости!

Мир в доме был восстановлен.

Гусюха

Жизнь – это путешествие, в которое нас отправляют, не спрашивая.

Время и место не выбирают.

Но ведь кто-то придумал всё это. Господь? Судьба? Родители?

Но их тоже не спрашивали.

Человек очень рано задумывается над этим. Когда моя племянница Виктория была маленькой, она все время пела – громко и фальшиво, за что получила прозвище « певица погорелого театра». Виктория обижалась, а, повзрослев, стала-таки певицей – Московской Новой Оперы. Так вот, будучи двух с половиной лет от роду, она спросила, глядя на стайку купающихся гусей:

– Тёть, а вот эту гусюху кто родил?

– Её мама.

– А маму кто родил?

– Другая мама.

– А маму гусюхиной мамы – кто родил?

– У неё тоже была мама. Своя.

– Тёть, – не выдержала бестолковости разговора Виктория, – ну самую первую гусюху – кто родил?!

Глядя на меня бездонно-ясными глазами, она молчала, ожидая ответа на вопрос, который можно адресовать только Создателю.

Я буду слабой

Всё! С сегодняшнего дня буду слабой.

Буду слабой. Буду нежной. Буду женщиной-загадкой.

Ну нет в наших женщинах тайны. Загадки – нет!

За примером далеко ходить не надо. Посмотрите, как выходит женщина из хозяйственного магазина: в рюкзаке сливной бачок тащит, унитаз впереди себя толкает, а деревянную деталь вроде хомута на шею повесила. Ну какая в ней тайна? Все тайны на ней крупными буквами написаны, можешь читать, как газету.

И я не лучше.

Стала считать – а тайна у меня всего одна! И ту все знают. Что у меня муж ревнивый. А самое смешное, что сама я об этом не догадывалась. Потому как не простое это дело – мужчину раскусить. Не фундук. Пока раскусишь – без зубов останешься. А без зубов, опять же, кому ты нужна?

И хорошо ведь мы с Ванечкой жили! Весело. Ну, налетишь, бывало на мужнин кулак. Не без того. Но у меня бодяга всегда наготове. Замажешь сей природный макияж и подумаешь: а чтой-то он кулак растопырил? Может, съел чего? У них же настроение напрямик с кишками связано! А уж психология тонкая! Ну тоньше комариной струи!

Звоню я мужу с работы. Интересуюсь настроением и видами на урожай. Слышу – сопит в трубку неприветливо. Без энтузиазма. – Что, Ванечка, не в настроении? Чем занимаешься? – Он посопел немного, потом как выдаст: – Рога, – говорит, – пилю!

– Да что ты, солнышко? Какие рога?

– Обыкновенные. Которые ты с юга привезла.

– Да ты не Анкла Бенса ли объелся? Там оленей нету. У нас в санатории, так разве кобеляки приблудные бегали.

Сопение смолкло.

– Кобеляки, говоришь?

– А что? Что тут особенного?

– Да нет! Конечно! Продолжай!

– А что продолжать-то? Они такие привязчивые, сам знаешь. Один раз дашь – потом не отвяжется. Один весь месяц за мной бегал, – такой хорошенький, молоденький, совсем щенок. А как до отъезда дошло, прям в автобус за мной прыгнул. Я чуть с собой его не привезла.

– И что ж не привезла? За чем дело встало?

– Так намордник же нужен, и справка о прививках. Чумка, что ли… – Может, чума? – Нет, чумы в этот раз не было. Холера, помню, была, но не в нашем корпусе, в соседнем. Насчёт заразы ты не беспокойся. Чистая я.

– Тогда зачем намордник? Он что, опасный был? – Не очень. Но с характером! Сопение возобновилось и перешло в ласковое журчание:

– Ну, и чем же вы занимались с этим щенком без намордника?

– А ты сам не знаешь? Погуляешь, подурачишься, не без того Скучно же! Иногда из столовой что ему принесёшь.

– Так он что, ещё и голодный к тебе приходил?

– Да он вечно голодный. Молодой же! Сколько ни дашь – всё мало. Зато сколько благодарности! Всю ладошку, бывало, оближет. До локотка. Потом в парк гулять пойдём. С ним не страшно. Чуть кто ко мне – он как щёлкнет зубами! Идём, а он рядышком бежит, и на меня преданно глядит, и хвостом помахивает.

– Хвостом, говоришь? Ты там не сбрендила на солнцепёке?

Ну ничего от тебя, Вань, не скроешь! У этого, точно, не было хвоста. С хвостом другой был. Рыженький. Тоже от меня не отходил. Я из корпуса – он за мной. Я на процедуры – а он сидит и ждёт. И вздыхает. Совсем как человек! – Так вы что же, такие-сякие, и за людей их не считали?! И вот тут меня как ананасом по маковке стукнуло. Ой, думаю, а чтой-то я наговорила? Уж не с ревнивцем ли живу? Вот это клюква!

Мужчина, доложу вам, тот ещё фрукт. Застрянет в горле – ни проглотить, ни выплюнуть. Так и живёшь с перехваченным горлом и выпученными от напряжения глазами. Но не это в них главное. Главное в другом: мужчина – это вечный ребёнок. Он никогда не взрослеет! Заметили, что летом все мужики поголовно стали бегать в коротких штанишках? В панамках, распашонках, маечках? Нет, я понимаю в Африке. Там и в набедренной повязке сопреешь. Но у нас? Ведь посмотрите, что получилось: женщины взяли себе мужской гардероб, а они себе – детский!

Нет, в мужчине как явлении природы ещё надо разобраться.

А для этого полезно понаблюдать за мальчиком в игрушечном магазине. Как он кричит, как требует новую машинку! Дома полюбуется ею и начинает загружать. Грузит, грузит, уж валится всё с машинки, уже трещит она, уже заклёпки с неё посыпались, а он знай себе подкладывает. Ещё и сам сверху усядется. И смотрит: доедет до порога или развалится? А когда игрушка надоест и сломается – тут же её забросит и требует новую.

Мы, женщины, этого не понимаем.

И охотно подставляем свои хрупкие плечи: грузи, милый! И любуемся на наших неповзрослевших мальчиков, которые действуют одинаково везде – от дома и до Думы, всё нагружают и ломают, ломают и нагружают. И смотрят: поедем или развалимся?

Ещё и тайну им подавай! «Женщина должна быть вечной загадкой для мужчины!», изрёк один со следами былого ума на лице. Милые! Раскройте глазоньки. Все тайны на нас аршинными буквами написаны. Приглядитесь – и увидите, как мы спим и что едим, сколько работаем и где отдыхаем, сколько наши лысые или лохматые в получку приносят и сколько в заначке себе оставляют. Спросите вашу не таинственную, каким она хочет вас видеть, и она ответит: «Мужчина должен быть неприхотлив и полезен!» Запомнили? Тогда и о тайне поговорим!

За русских баб!

Нет, что ни говори, женская душа – загадка! Тайна. Вась, ты со мной согласен? Нет, ты посмотри на неё, посмотри! В одной руке сумка, в другой – две, а как идёт. Как идёт! Она и под сумками как под парусами. Это наши с тобой алые паруса, помнишь, из книжки? Вот за это, Вась, я русских баб и уважаю. За осанку, за поступь, за то, что не гнутся под сумками. А слово-то какое хорошее, открытое: баба! Родное слово, привычное. Потому что сначала с тобой старая баба нянчится, потом – молодая. Потом бывает и третья баба, и четвёртая… И каждый раз она всё моложе и моложе… Ну что ты не врубишься? Третья баба, говорю, всегда моложе, чем вторая. Я ж говорю: бабы – загадка! И как они вот так умудряются всё моложе и моложе? Ну, давай за них по маленькой.

Я их, не поверишь, даже за капризы ихние уважаю. И вообще считаю, что баба имеет право на каприз! Это в конституцию записать надо… Вот ты, например, что делаешь, когда твоя закапризничает: хочу, мол, в путешествие! На Канарские острова! Что? Посылаешь? Ты что, Вась, прямо на острова?! А, куда поближе… А я стараюсь всякое её желание уважить. Например? Ну вот недавно моя раскапризничалась: хочу ремонт в квартире сделать! Пятнадцать лет не чищено не крашено! А я что? Хочешь – делай. Я не возражаю. И уж стараюсь не мешать. С работы приду тихонечко, тапочки в зубы, как барбос, в уголок забьюсь, газеткой накроюсь, пошуршать лишний раз боюсь. Потому что нервная! У нас теперь пароль: Маша, ты меня любишь? Ответ: отойди, зашибу. Это когда я к ней с лаской, с нежностью, а она холодильник двигает. Одной левой. Ногой. А рукой она меня вместе с холодильником куда хошь задвинет. Я ж говорю – загадка. У баб этих пол только слабый, а сами они знаешь какие сильные?

Да! Представь только, сколько баб вообще без мужиков маются. Я свою никогда не брошу. И твою, Вася, тоже. Ты что, сдурел? Чего помидором замахиваешься? В беде, говорю, не брошу бабу, ни свою, ни твою. Ни соседскую. От неё недавно мужик сбежал, как в беде такой бросишь?

Нет, что ни говори, а бабы – тайна. И если тайны этой не поймёшь, от доброты своей и пострадаешь. Ни за что ни про что. Ты вот думаешь, почему я шепеляво говорю? От природы? А вот не угадал. Не от природы это, а от Маши. Я ей совет добрый дал, а получил дырку в зубе. Я как считаю? Не знаешь что – спроси. Совет добрый слушай. Я прав? Он на то и добрый, что от избытка доброты даётся. Знаешь, что она придумала? Плитку в ванной электродрелью отдирать! Кто так делает? Я ей ласково – бабе ласка главное – спокойно так, с улыбкой говорю: Маша, ты не права! Не права ты, Маша, в этот раз! Хочешь обижайся, хочешь – нет, а только я правду в глаза тебе скажу. Не делают это дрелью. Не для того она дана. Нужно взять тебе стамесочку, зубило, молоточек, и спокойно так: тюк-тюк… тюк-тюк… Ну, она и тюкнула. Как ещё отскочить успел, вообще без зубов бы остался.

А всё равно я их люблю, баб наших.

У телевизора вчера нахохотался. Американец дом свой в Калифорнии показывает: тут у меня кухонный комбайн, пылесос, посудомоечная машина, гладильный автомат, стиральный комплекс! Всё у меня есть! А у меня что? Нету? Всё то же самое. И от сети, главное, электричество не мотает.

Да ты хоть куклы наши сравни. Взять ихнюю Барби сухоногую и нашу матрёшечку-неваляшечку. Тебе какая больше нравится? Кукла-неваляшка – это только у нас есть! Это только русский ум мог додуматься. Ты её и так и сяк, и гни, и ломай, и на пол кидай, а она раз – и подскочила. И улыбается. И колокольчиком звенит. Или матрёшка. Это как шампунь, три в одном. То есть и баба она тебе, и работница, и добытчица. А Барби, – что? С граблями в койке искать будешь. Я вот чем больше на свете живу, тем больше убеждаюсь, что бабы наши – клад. И каждому мужику, кто клад такой откопает, я бы 25 %, как положено, платил. А ты как считаешь? Если баба загадка, то мужик – отгадка? Что на нас посмотри, и всё ясно станет? А что? Мы мужики справные, хорошие. Потому и бабы у нас такие. Так что за них, Вася! За наших баб!

Пикник

Монолог счастливой женщины

– Ну что, Наташка, разливай, что ли. Да не гляди на дорогу. Не пришли – и чёрт с ними. Мужики, ядрёна корень… Мой-то, с удочками, думаешь, не слышит? Дорвался до свободы. Даже не курит, шакал, чтоб не обнаружили. Да не защищай ты его! Врать-то зачем? «Я к вашему приходу рыбки наловлю!» Отравить хочет. Точно говорю. У меня с неё кот чуть когти не отбросил. Несло его с тех карасей! А что удивляться? Комбинат что в речку сливает, знаешь? И ведь учуял, что дрянь воняет, а всё равно сожрал. Жадный, гад, как твой Костя.

Тусь, что костёр-то? Не горит? Толку с тех дров. Дым да слёзы. Как от Коли твоего. Сушинку надо. Пошли, спилим. Да не нойте, бабы! Это чтоб советская женщина сушинку не свалила?! Не позорьтесь, сказала. На Таньку вон посмотрите: ёлку с корнем выдрала – и ничего. Смотрю не неё и радуюсь. Молодая, красивая. Счастливая. А сила! Силища-то! На кой ей мужик сдался? Слюни подтирать?

А что я? Тоже счастливая. А что, заметно? Нет, серьёзно? Глаза горят? Нет, не от того. Любовник – что… Берите выше. Я, бабы, машину навоза достала! Ну что? Съели? Вы вон к Соньке на свадьбу не пошли – а там директор пригородного совхоза был. Он на меня сразу глаз положил. А как потанцевали – рассопелся, хвост распустил да и прижал в уголку за печкой. «Ты, – говорит, Маша, какие запахи любишь?» Я не врублюсь. Какие такие запахи? У меня от мужика если портянками не сильно воняет – вот тебе и запах. Лучше не бывает. А он за своё: «Цветочные? Древесные? Ты не стесняйся, я тебе Шанель какую хочешь достану!» Тут я допёрла. Ну, думаю, пришёл твой звёздный час, Маша. Когда ещё повезёт, чтоб вот так, в уголку, по-простому, с главным коровьим начальником потолковать? Я воздуху полный рот набрала и шепчу ему в ухо, жарко так, со страстью, что, мол, родней навозного запаха для русской женщины не бывает, и если б мне навозцу свеженького тонн пять кинуть на приусадебный участок, то с удовольствием его бы нюхала и вас бы добрым словом вспоминала. Он прямо ошалел от радости: хоть десять! И давай лапать в открытую. А я думаю: не мыло, не смылится. Лапай на здоровье, только без навозу теперь от меня не отделаешься. За выходные весь его лопатой перекидала, а на работу утром вышла – чувствую, попахивает говнецом-то, куда той Шанели. А девчата как запах учуяли, завистью изошли. Нам бы тоже, говорят, хоть по тонне, может, достанешь? А я думаю, обойдутся. У меня самой за тот навоз ещё плачено. Ну что? Попилим? Или притопить для разминки по маленькой?

Эх, и открыть некому! И штопора не взяли? Что значит, мужиков нет! Я их за одно только и уважаю, что без штопора из дома не выходят. Ну ничего, у нас Танька зато есть. Она пальчонком пробку внутрь продавит, и штопора не надо. Ну, бабы, за нас! Мужики, ядрёна корень… Мой с удочками – понятно, где-то в камышах сидит и не дышит, с Костей тоже ясно, это чтобы дам угощать не пришлось. Но где Женя? Евгений-то наш! Хоть бы на культурную физиономию посмотрели. Всё ж на скрипочке играет. Сам не пришёл и Ленку не пустил.

Она, дура, всё из-за «Тойоты» переживает. Спрашивается, зачем было губу раскатывать? Тойоту, говорит, продам, квартиру поменяю, мебель куплю, ковёр, лифчик новый! Бабушке зубы справлю, дедушке оградку новую! Зачем было так замахиваться? Я вон с навозу счастливая, а ей всё мало. Ой, да вы что, историю эту не слышали? Тусик, а ну, бросай пилу! Иди историю слушать.

Короче: поехал он в Японию с оркестром. Ленка ему сухофруктов полную сумку напихала, чтоб с голоду не помер. А при чём тут продукты? В Японии их навалом, да только артистов это не касается. Им суточных выдают, только чтоб штаны фрачные на бёдрах задержались. А штаны-то эти без ремешка, вот проблема. Потуже не затянешь. Японцы радуются: ах, Свиридов, ах, Чайковский! Банзай! А скрипач на сцену выходит – одной рукой смычок держит, а другой штаны, чтоб по дороге не потерять. Один чудак с кларнетом однажды таки не удержал, не заметил, как они вниз поехали, ахнулся во весь рост и всю ударную группу к ядрёной фене разметал. Тарелки с литаврами потом по всему залу собирали. Потому что экономят все. Иены складывают, чтобы на помоечную машину насобирать. Да не поломоечную, дуры, а помоечную. С помойки, значит. Евгений наш туда же. Месяц не пил, не ел, не гулял, только на диване в номере лежал, силы берёг и чтоб кушать не хотелось.

Иены складывал. Купил Тойоту, – помятую, но на ходу. К Октябрьским вернулся, а Ленка у матери в деревне гостила. Женька машину получил – и сразу к тёще. А она его увидела и в слёзы. Что ж, это, кричит, заграница с тобой сделала? Капиталисты проклятые! Сами не жрут и людям не дают. Женька в подробности вдаваться не стал. Что ж, говорит, к акулам капитализма ездил. А акула – она и в Японии акула. Денёк он на тёщиных блинах пожировал, а утром домой засобирался. Тёща ему весь багажник кастрюльками уставила: салаты, винегреты, заливное-разливное. И кота своего любимого, Васю, посадила. Я, говорит, скоро в гости приеду, возьми кота, чтоб не мять его по электричкам. Уж она его любит! Какого Женю? Васю любит, говорю до умопомрачения. Он у неё давно при коммунизме живёт, то есть по принципу «от каждого по способностям, каждому по потребностям.» Она решила построить коммунизм хотя бы для одного отдельно взятого кота. Зачем? А приятно смотреть на счастливую физиономию. Хоть одну! Ну вот. Получил Женя кота с полной инструкцией по уходу за животным, и поехали. Да только скрипач, видно, слабый был ещё после гастролей. Или от винегретов голова закружилась, – короче, на полной скорости прислонился к берёзе. Как жив остался! Представьте картинку: машина – вдребезги, ёлки в холодце, берёзы в салате оливье до самой макушки, а на макушке сидит кот и орёт дурным голосом. И Женя с помятой фотокарточкой. Но на ходу. А вот Вася… С ним случился шок и он наотрез отказался слезть с дерева. Я кота понимаю: как он может доверить свою жизнь такому водителю? Тёща как узнала про аварию, поскакала на почту звонить. Я откуда всё знаю? Сидела на почте, переговор ждала. Слышу из кабинки душераздирающие вопли: « Женя, ты убил Васю… скажи правду! Как ты мог? Как ты мог оставить Васю в лесу одного?!» Народ, как услышал про убийство, милицию позвал. Смеху было! Только пришлось обратно в лес ехать. Тёща сама на берёзу лазила. А Женя – ничего. Ему нос поправили, брови зашили, язву ещё бы вылечить да сутулость исправить – и мужик хоть куда. А она из-за машины переживает. В нашей жизни главное – губу заранее не раскатывать. Повезёт, как мне с навозом – и хорошо. А нет – и не надо.

А вы говорите – мужики… Морока с ними! Танька вон одна живёт – и правильно делает. Зато всё умеет. И пирог испечёт, и кран починит, и печку сложит. На кой ей мужик? Зимой, правда, свели её с одним. Таньк, ну не сердись! Свои же все. Дай историю расскажу. А ты иди лучше сосенку какую выдерни, а то костёр совсем потух. Ну, значит, познакомились. А он перебрал. Не сразу, конечно. Сначала пел про чувства и про то, что встретил женщину своей мечты. И всё тосты за будущее счастье поднимал, но когда до провожания дело дошло, совсем расквасился. Что делать? Женщина его мечты взяла мужика под ручку и поволокла. Да только, как на грех, встретились им пара охотников-промысловиков. Это пацаны, которые шапками промышляют. Они кавалера ткнули в бок – он и свалился. Ну, Танька им дала, охотникам этим! Спасибо, не убила. А что ей сопливые пацаны, когда она мешки с крупой на горбу таскает. Но хохма не в том. Пока она промысловиков под котлету уделывала, кавалер-то уснул! Она и трясла его, и пинала, – скажи хоть, где живёшь? А он – ни бу-бу. Проводил, ядрёна вошь. Танька давай шарить по карманам, нашла паспорт с пропиской. Как она его поднимала, как пёрла на себе, сколько раз уронила – это другой рассказ. Но к утру добрели. Допёрла она мужика до квартиры, к стеночке приставила, одной ручонкой, значит, кавалера придерживает, а другой на звоночек давит. Ну и растворяется дверь… А из двери на неё бабища в бигудях и с мясорубкой наперевес. Баба, без лишних слов, двинула мясорубкой Таньке под правый глаз, а мужику – под левый. На том и расстались. Так что вы ей про женихов пока не говорите. Не ровен час, схлопочете.

Ой, кто нарисовался! Люсьена Петровна! А твой где? Да не ругайся на весь лес, люди услышат. Кто-кто. Мой с удочками где-то в камышах. Может, и с твоим, кто их знает. А ты своего два дня не видела? Во жизнь! К родному мужу в общагу не пускают! Откуда только дети берутся? А, Люсь? Ну, расскажи, поделись опытом, как у вас близнецы-то получились? Только без мата. Через форточку, что ли? Да хватит крыть-то! Большевики-то тут при чём? От неё мужик через форточку сигает, а она советскую власть кроет. Совсем баба спятила. Советская власть тебе право на жильё дала? Дала. Значит, пользоваться им пока не умеешь. И выгоды не видишь. Ты с мужем не живёшь, зато пожрать ему раз в день носишь. Ты кастрюльку-то поставь. Мы её враз оприходуем. Чем мужика кормишь? Вкуснота! От такого борща, шакал, бегает!

Ну вот, времечко и прошло. Даже не заметили. А славный пикничок у нас получился! Тусь, шашлыки обалденные у тебя. Шампуры где брала? Сама сделала? И уксус – сама? Из яблок? Вот это баба, я понимаю! Ты посмотри: и сыр сама сварила, и хлеб испекла. Где только Коля твой шляется…

Глядите, кто идёт! Благоверный с удочками! Шашлычок почуял. Что без карасей? Не клюют… А сам, гляжу, наклевался. Люсь, не наливай ему. Дай ему один шашлык и пусть проваливает. Нет мужиков – и не надо.

Письмо Розе

Роза моя! Здравствуй!

Ну что сказать тебе о моей семейной жизни? Не знаю, право. Скажу лишь, что семейная жизнь – не пряник. Но ты попробуй. Какие книги почитать на эту тему? Понятия не имею. Я их в глаза не видела. Только пошла я в нашу гарнизонную библиотеку и набрала популярных брошюр по истории войн всех стран и народов. И, знаешь, как помогло! На личном фронте всякое бывает, но воевать не советую. И не думай! Знай только, что без умения выработать чёткую стратегию и тактику, предвидеть ход событий, а при случае отступать и капитулировать – в браке делать нечего.

Поясню всё на примерах.

Пришла я недавно с работы такая счастливая, такая радостная! И с порога объявила:

– Дорогой, скоро мы купим старинное пианино со свечами!

Я ожидала взрыва восторга и благодарности, но вместо этого муж повернулся ко мне и спокойно сказал, глядя поверх очков:

– Хорошо, дорогая. Я могу дать тебе деньги только на свечи.

Роза моя! Не могу описать, что тут со мной было!

Сначала я вспомнила Александра Невского, построилась «свиньёй» и пошла в атаку. Вижу – не помогает. Противник окопался, занял оборонительную позицию и не думает сдаваться.

Думаешь, я стала кричать, настаивать, кидать посуду? Ничего подобного! Я с достоинством отступила и занялась разработкой новой стратегии.

Для начала я провела артподготовку, забросав его мелкими снарядами типа « А ВОТ»: а вот наши сотрудники все пианино имеют, кроме нас… а вот сосед рояль купил, ему для жены ничего не жалко! Затем я собрала союзную армию в лице друзей и родственников. Нам удалось окружить противника и взять его длительной осадой с применением подкопов и мелких набегов в стан врага.

Ничего, купил-таки пианино. А я дала ему деньги на свечи.

Или другой пример.

Не успели мы пожениться, как муж мой запел:

– Надя, ты не экономная! Надя, ты мотовка!

Роза моя! это я не экономная. Это я – мотовка?! Да мне только на питании удалось сэкономить кучу денег и купить на них бусы «тигровый глаз». Расстроилась до слёз. А он опять за своё.

– Денег не проси. Питаемся отдельно. Лично я перехожу на общепит.

Ты думаешь, Роза, я стала обижаться, кричать, кидать посуду? Я торжествовала! Села за стол, разложила карты и, как настоящий стратег, составила план военных действий под кодовым названием операция «Дичь»

Начал дражайший питаться в столовой.

Позеленел, конечно – даже быстрее, чем выходило по предварительным расчётам, пуговицы на шинельке потеснее пришил.

Я на него без слёз смотреть не могла! А раз так и всплакнула. Это когда он дырки новые на ремне дырявил. Я уж ему и белую тряпочку для флага постирала, и морально поддерживала, как могла, только смотрю – пора давать решающее сражение, пока он на ногах ещё держится.

Денег, Роза, я не пожалела и взяла на рынке такую курицу, что светилась жиром, как мороженый ананас. Нафаршировала её гречкой с яблоками и черносливом, сметаной всю умазала, зеленью обсыпала и в серебряной фольге запекла. Достала заветную бутылочку, бусы «тигровый гла» на шею привязала и сижу, умираю от волнения, как новобранец перед боем. Дело серьёзное. Операция «Дичь».

Только милый на порог – я курицу из духовки достала, разломала на куски, и ем, а сок из неё так и брызжет!

Сначала муж разогнался на запах, как кальмар на крючок. Потом опомнился, затормозил резко – и в комнату. Шагает там, как страус по пустыне, и песню поёт. Только слышится мне, что песня немного странная и больше смахивает на голодный вой. Ничего, думаю. Не соловей. Песней сыт не будешь.

И точно. Не успела я доесть второе крылышко, как на пороге возник мой повелитель. Я брови кучкой собрала:

– Куда?!

А он:

– Так ведь кушать хочется!

– Иди в столовую, покушай. Или вас на службе не кормили?!

– Кормили. Только ещё больше хочется. А после столовой…

Тут он замолчал и ухватился за портьеру. А в кухне ветерок гулял. Я нарочно форточку открыла, чтобы он ещё в подъезде куриный дух учуял. Так вот, поверишь ли – стоит он и вместе с портьерой колыхается: туда-сюда, туда-сюда… Я внутренне рыдала! А он кинулся к столу, схватил куриную ножку, как гранату, – «Не подходи!» – кричит. «Подорву!» Но силы-то были неравные. Куда ж ему после общепита со мной тягаться. Я кусок из зубов его достала:

– Не смей! Не на твои деньги куплено!

– Надя, дай же хоть гузку куриную!

– Пять евро.

– Так ведь дорого!

– Иди в ресторан. Там дешевле накормят. Если не отравят.

Тут он рухнул, как саблей подкошенный:

– Надя, накорми! Спаси! Я на всё согласный!

Это был апофеоз! Полная и безоговорочная капитуляция!

Быстренько заключили мир. Я не стала мелочиться и взяла с милого контрибуцию в виде клятвенного обещания отдавать не только жалование но также все махорочные и портяночные. А какие территориальные уступки! Все ящики рабочего стола! Пол-шкафа! Я и не мечтала о таком успехе.

Как видишь, Роза, на личном фронте всякое бывает.

Но ты попробуй. Главное – уметь маневрировать, применять военную хитрость, и, если надо, отступать и сдаваться. Открытым боем не увлекайся. И – да будет мир в твоём доме!

Уважаемый товарищ министр!

Уважаемый товарищ министр!

Обращаюсь к вам с горячей просьбой: помогите! Верните назад мою жалобу! Только сейчас я поняла, как была неправа и нет у меня других желаний, кроме одного: передать спасибо всем врачам, проявившим заботу о нашей семье. И пусть всё будет по-прежнему!

Напомню: я писала, что живём мы с мужем и грудными близнецами Лизой и Наташей в общежитии, на двенадцати метрах вчетвером, на одном койко-месте. В посёлке нет молочной кухни, а к продуктам нас не прикрепляют как малодетных. Ещё я писала, что поликлиника у нас далеко, ездить с двумя я не могу, а врач бывает редко, и т. д.

Дорогой товарищ министр! Я не знаю, как вернуть эту жалобу, только я не раз уже проклинала не только тот день, когда послала её, но и тот, когда впервые взяла ручку и научилась писать.

Вскоре после того, как вы прислали ответ, к нам домой пришла целая бригада врачей. Они долго измеряли, выслушивали и выстукивали детей и нашли много отклонений, которых не было раньше.

Так, у Лизы обнаружился какой-то шумок в сердце, и, поскольку в посёлке нет фонокардиограммы, нас направили в область. А это два часа электричкой и по городу автобусом. Я ужас как расстроилась, но делать нечего. Поехала с обеими, так как вторую оставить не с кем. И так дети намаялись по жаре, что Наташа заболела. Тут, как на грех, медсестра пришла. Они теперь через день ко мне ходят. Только уложу близнецов – они тут как тут. И очень ей не понравился стул у моей девочки. Выписала направление в кишечный кабинет. А это в райцентре – час автобусом и по городу пешком.

Не могу передать, как я расстроилась, но делать нечего: поехала с обеими, так как вторую оставить не с кем. Взяли у девочек анализы, и так я намучалась, что чуть живая домой приехала.

Это бы ещё ничего!

Но, когда мы вернулись, нас ждала медсестра с направлениями: к хирургу – одной, фтизиатру – другой, и обеим биохимический анализ крови с полным набором компонентов. Этого я уже не выдержала и свалилась с сердечным приступом. Увезли меня на «скорой». Там отнеслись ко мне внимательно, сделали укол со снотворным, и, засыпая, я слышала, как один врач говорил другому, что вот она, попалась, которая кусалась (это он про жалобу), и нужно её хорошенько пролечить. Так что уложили надолго. Для ухода за детьми мужу дали больничный, но оплата у него только пятьдесят процентов, так что мы теперь даром что на одном койко-месте, на двенадцати метрах вчетвером, так ещё и без денег. Меня начали колоть в ягодицу, нечаянно занесли инфекцию и начался гнойный процесс. Перевели в хирургию, где мне вскрыли рану и лечат теперь от абсцесса. Врать не буду: сердце больше не болит. Забыла даже, где оно у меня находится. Так что прошу передать большое спасибо врачам нашего кардиологического отделения. И рана почти что не тревожит. На животе спать вполне можно. Боюсь только, что от абсцесса колют теперь в вену, не занесли бы ещё чего.

Да что я о себе-то? Душа изболелась за маленьких. Как они там, доченьки мои, без продуктов, без денег, на одном койко-месте? А если с мужем что? Пропадём!

Дорогой, любимый наш товарищ министр!

Нет дня, чтоб не ругала я себя за эту жалобу. И всё-то было у нас хорошо: и дети здоровые, и я на ногах, и муж зарплату целёхонькую носил. И, хотя молочной кухни в посёлке нет, но своего молочка вполне хватало. А теперь оно пропало почти от волнений. Одна надежда на вас. Дайте обратный ход жалобе, пропади она пропадом, объявите благодарность всем врачам нашей детской поликлиники, и врачам-кардиологам поселковой больницы, и хирургам, которые так хорошо лечат меня от абсцесса.

И пусть всё будет по-прежнему!

Остаюсь с надеждой и благодарностью – Татьяна Климова.

Роковая женщина

Я вам одно скажу: судьба – она и есть судьба.

Если звёзды тебе на сегодня удачу начертали – будь спокоен.

Неудачу – тем более. И не стоит вообще в гороскоп смотреть и только лишний раз настроение себе портить.

Я этого раньше не понимала. А потом устроилась на работу в техникум, лаборанткой в кабинет астрономии. И стала к звёздам присматриваться. А они – ко мне. И тут такое началось!

Вот просыпаюсь я как-то утром такая счастливая, такая счастливая, что даже глаза боюсь открывать. И думаю: ну от чего я такая счастливая? Потом вспомнила: я же вчера машину навоза по случаю достала! Он же мне просто как снег на голову, неожиданно свалился. А главное – на дворе весна, скоро отпуск! Картошку посажу, капусту, весь навоз вилами по дачному участку разбросаю! Я с дивана бабочкой вспорхнула, кофе желудёвого попила, бутерброд с искусственной икрой съела – и так мне стало хорошо! На работу – как на праздник!

И дёрнуло же меня посмотреть в гороскоп.

Развернула журнал и читаю: «Близнецам день не предвещает хорошего. На работе возможен конфликт с начальством. Ссора в семье. Резкие перемены в настроении. Отдайте старые долги. Возможны травмы, ожоги, потеря сознания».

Я журнал закрыла и думаю: сразу сознание терять или подождать до вечера? А у самой руки-ноги дрожат, слёзы сами по себе закапали и я вижу, что резкая перемена в настроении налицо. Вернее, на лице. Всё сбывается!

Нет, вы скажите, люди добрые, что делать при таком гороскопе? Куда бежать? Кому жаловаться? Может, у них там в небесной механике что приключилось, а мне травмы с ожогами принимать? Ведь это ж надо знать мой характер. У меня ж такая сильная энергетика, что от меня лампочки перегорают! Я в своём кабинете астрономии только для каждой звезды лампочку вкручу, дотронусь до выключателя – а они и потухнут вместе с луной. На меня завхоз устал докладные писать директору, а сам директор знаете, как меня зовёт? Роковая женщина! Я и при хорошем гороскопе что-нибудь да сотворю: то астрономические координаты перепутаю, то кислотой на кого плесну. Недавно астролябию на голову уронила. Директору. А пусть не суётся под горячую руку! Ой, он у нас такой мнительный! Рыба по гороскопу, что хотите… Он меня теперь как увидит, так у него на лысине, в том месте, куда астролябия упала, сам по себе шишак выскакивает. Я сначала удивлялась: что это у него за вечный такой шишак? А наш психолог всё мне научно объяснил. Это, говорит, у него неадекватная реакция на внезапный раздражитель. Аллергия, короче.

Ну вот, заметелилась я! За всё хватаюсь, а из рук всё так и валится. И одно понимаю: при таком гороскопе на работу идти – верное смертоубийство. И всё директор плавает перед глазами. Плавниками шевелит, губами шлёпает. Жалко!

Бухнулась на ковёр и реву. А в это время мужичок мой, Ванечка, из ванной выходит. И видит, что я сижу на полу, зарёванная, с телефоном в руках и подряд все номера набираю: 01, 02, 03… Пусть, думаю, приедут, может, ещё спасут. Ваня у меня Лев по гороскопу. Он как выхватит у меня трубку из рук да как стукнет меня ею по темечку! А в трубке в это время: «Алло, скорая помощь слушает». «Приезжайте, – кричу, – скорее!» « А что у вас?» « У меня плохой гороскоп!» Тут Ванечка опять трубкой меня по темечку: «Дура, – кричит, – сухоногая! Что ты меня позоришь?» Разругались в пух и прах. Лев – он в гневе страшен. Это он у меня в постели Овен. А проснётся – сущий Лев.

Умчался Ваня в гневе на работу, а я села зализывать раны и подбивать бухгалтерию: перемены в настроении – есть, ссора в семье – есть. Два пункта выполнены. Но как глянула, сколько всего ещё осталось! Тапочками за ковёр держусь, руками – за диван, а встать не могу!

«Ой, – причитаю, – режьте меня на куски, ешьте меня с маслом – не пойду на работу! Лучше дома отсидеть, чем в кутузке!» Подползла к телефону и подруге звоню, Клавдии. Она в соседнем кабинете работает, анатомии и физиологии.

– Клав, – шепчу, – спасай! Прикрой, чем можешь. Такой гороскоп!

Клавка сначала сырком прикинулась.

– Чем же, – говорит, – я прикрою, если кто зайдёт в твой кабинет?

– Придумай! Поставь в мой кабинет скелет, что поприличней. Накинь на него халат мой рабочий да платок на голову. У меня там всё есть – и халат, и тапочки, и платок павловский с кистями. Поставь его в уголку возле астрографа да тряпочку дай. Как будто он пыль вытирает.

Ну, всё! Договорились мы с подругой, и сразу я успокоилась и повеселела. Всё, что ни делается – всё к лучшему. Спокойно денёчек дома посижу. Звёздный каталог почитаю. А про себя отмечаю: опять перемена в настроении! И только я ресницы просушила, красиво так, по эллипсоиде, прошлась, раскрыла звёздный каталог – тут меня и полоснуло: ОТДАЙТЕ СТАРЫЕ ДОЛГИ! И опять у меня, согласно гороскопу, упало настроение, потому что я стала вспоминать, когда последний раз платила за квартиру. И – не вспомнила.

В жилконтору я собиралась, как на собственные поминки. Не знаю, дойду ли, нет ли. Паспорт на всякий случай положила в сумочку. Присела на дорожку. Ванечку вспомнила. Хорошо всё же, думаю, мы с ним жили. Всё у нас было, дом – полная чаша! И ковёр, и хрусталь, и навозу полная машина. Вот вы улыбаетесь, а не знаете, какая это проблема – добыть навоз в нашей великой навозной державе.

У нас дача в старой деревне. Там всего пять дворов осталось, ну, и соответственно, пять коровёнок пасётся возле наших дач. Так городские в очередь за бурёнками ходят. Списки составляют, с утра отмечаются. Ну не может наш человек без номерка на ладошке. Умора! Идёт коровка по полю, а за ней трое с совочками. Процесс отлажен. С одного конца коровы, там, где морда, подаётся кусок хлеба, а с противоположного – тут же подставляется совок.

И вот вспоминаю я это всё, сижу, горюю, а сама в окошко поглядываю. Как бы мне, думаю, такую траекторию движения проложить, чтобы незаметно, огородами пробраться. Не встретить бы кого. Особенно профсоюзную богиню, Аделаиду Олимпиевну. Она на меня неровно дышит с тех пор, как я у неё поработала в кабинете гражданского права.

И что ж вы думаете? Сто метров не прошла – вижу, Аделаида Олимпиевна собственной персоной нон-грата! То есть де-юре она вроде как на работе находится, а де-факто – вот, среди капусты с кошёлкой, пробирается огородами в гастроном. Я средь капусты заметалась зайчишкой, хлоп за кусты – и села, согласно закону всемирного тяготения. Сижу. Только чувствую, что промахнулась с посадкой. В крапиве сижу. Молодая, однако, крапива, ядрёная и вся в утренней росе. Вот тебе и ожог.

До жилконторы кое-как доковыляла. Вернулась домой. Слышу – телефон трещит, аж разрывается. Я даже успокоилась. Осталось всего два пункта выполнить – конфликт с начальством и потеря сознания. Поэтому я спокойно, без всякого выражения на лице, сняла тапочки, легла на диван и взяла трубку.

Ну, всех Клавкиных выражений передавать не буду. Запутаетесь в терминах. Перескажу суть.

Есть такие люди – что им нельзя, то больше хочется.

На что у него аллергия – то ему и подавай. Это директор наш. Фаталист недоделанный. Дня без меня прожить не может, хоть и расцветает шишаками при встрече. Что в кабинете было – Клавка не видела, хоть и простояла целый урок у замочной скважины в положении буквы «зет». Только слышала, что директор спрашивал несколько раз у скелета, когда у него отпуск по графику и не хочет ли он перейти работать к нему секретаршей. А уж когда на крик вбежала, то увидела, что лежат они, сердешные, на полу рядышком, ноздря к ноздре, и такие, говорит Клавка, похожие! Оба бледные, востроносенькие, и у обоих по шишаку на лысине! Только у скелета в руке тряпочка, а у директора – мой павловский платок.

Я аж подскочила, как это услышала. Это зачем же он трогал мой павловский платок? Что ему нужно?! И тут же рухнула. Гляжу на свои ноги – и не узнаю. Правая – точно моя. А левая – вроде как от другого комплекта. Как чурка осиновая. Э, нет, – думаю, – меня не проведёшь! В гороскопе про ноги ничего сказано не было. И вспомнила – травма. Про травму-то я и забыла! А вот она – это я ногу подвернула, когда приземлялась в крапиву.

Ну наконец-то! Отстрелялась на сегодня. Ещё легко отделалась. Стала итог подбивать: перемены в настроении – есть, ссора в семье – пожалуйста, конфликт на работе, травма, ожог и потеря сознания у директора. Вот с последним пунктом неувязочка. Как— то неконкретно написали. Зато какая травма!

Через эту травму только всё и обошлась. Пока на больничном отсидела, пока директор в больнице отлежал, – всё и рассосалось само собой.

Но какая сила в гороскопе!

Сцены из семейной жизни

1

Звонок в дверь. Татьяна открывает и видит соседку с нижнего этажа.

– Здравствуй, милая. Уж ты не обижайся, но я пришла пожаловаться на твоего мужа.

– На мужа? – недоумевает Татьяна. – Он что-то натворил?

– Вот именно! Натворил. Он, знаешь что сделал?

– Что?

– Пододеяльник мне прожёг! Новый, главное, пододеяльник.

Один раз только постирала.

– Ничего не понимаю. Как же он это сделал?

– Известно как. Курил – и прожёг.

Татьяна хватается одной рукой за сердце, другой – за дверной косяк и слышит, как за её спиной с тихим звоном рушится счастливая семейная жизнь. Дожить до такого?!

Но надо что-то сказать, и, собрав всё своё мужество, она уточняет:

– Он, что же… курил у вас в постели?

– Зачем? У вас на балконе!

2

Малыши – Мишка и Серёжка рассматривают свадебный альбом своих родителей.

– Смотри: это мама, это – папа. Это – баба. Это – деда. А мы?!

– Что – мы?

– Мы с Мишкой – где?!

– Ну, где, – мнётся мать. – Вас ещё не было.

– Не было?

– Не было.

– Опять? Вот видишь, Мишка! Вот что я тебе говорил?

Вечно сами куда-нибудь пойдут, нас вечно с собой не возьмут…

3

Сын, пятиклассник, вернулся со школьной дискотеки мрачнее тучи.

– Ну что, сын, натанцевался? – спрашивает мать.

– Нет… – вяло отнекивается сын.

– Что, не было настроения? Не хотел?

– Почему же… Хотел. Я Таню хотел обнять.

– Обнять? – теряется мать от неожиданной откровенности.

– Сын, а не рано?

– Где рано? Темно было уже.

– Как темно? Вы что же, свет выключили?

– Зачем? Мы под лестницу ушли.

– О Боже… И что? Что сказала тебе Таня?

– Она сказала: нечего всякими глупостями заниматься.

– Молодец, девочка! – воодушевляется мать. – Умница! Как хорошо сказала! И, главное, вовремя. Надо её обязательно в гости пригласить.

– Ну да. Она сказала: нечего глупостями заниматься. Все уже давно целуются, а ты всякими глупостями занимаешься…

Плащи… За ромашки

У нас в стране всего хватает. Но не всем. И не всегда. То есть иногда бывает всем, но это не всегда. И всегда не всем. Но хватает. А как хотелось бы посмотреть на одного человека! Или узнать, хотя бы, как служба его называется. Того самого, кто распределяет, кому что положено, а кому – нет. В каком городе съесть килограмм сахара, в каком – два. Кому дать шубу, кому – пальто, кому ватник и кирзовые сапоги. Кому лечиться в Карловых Варах, а кому в Больших Грязях. Сложное дело! Приходишь в магазин. Всё вроде бы есть. Ну, не всё, конечно, но вот этот плащик я бы взяла… Только что это за табличка у него на шее болтается, как у американского безработного, которым нас в детстве пугали чаще, чем Бабой Ягой? Ах, вон что! «На сдачу лекарственного сырья!» То есть, к своим трудовым сотням нужно приложить ещё стожок зверобоя или ромашки. Кому что больше нравится. Костюм – ветеранам, торшер – инвалидам, велосипед – афганцам, ковёр – чернобыльцам. Стенку – на мясо, диван – на картошку. Новые книги – на старые тряпки, новые тряпки – на старые книги. Гречка – диабетикам, масло – многодетным, вафельница – на пай, пепельница… – нет, пепельницу так можно. Надо взять, пока дают. И всё вроде бы справедливо! Но всё, не тебе. Ибо, не обременённый ни инвалидностью, ни многодетностью, ни личным подворьем, ты ничего не собираешь, а, напротив, сеешь. Разумное, доброе, вечное. Ибо ты – учитель! Попрошу не хихикать. Стыдно смеяться над чужой бедой. Невыгодное это дело – растить детей. Даже своих. А чужих – и подавно. Другое дело поросёнок. Ест всё подряд. Быстро вес набирает. А ребёнок? Пока подрастёт! Пока ума да веса наберётся! А главное – за негоничегонедают. Нишубу, нидублёнку, нигречку, нисечку – ничего!

Только родные деревянные, за которые, опять же, получишь шиш в лучшем случае. Конечно, с поросёнком работать трудно. И грязно. Дети чище. Но с исчезновением моющих средств разница эта постепенно стирается. Зато мясо нынче не обычный продукт питания, а валюта. Сдавай 500 кг, приплачивай столько же рублей – и бери холодильник. Куда оставшееся мясо и положишь. Выгодно! А дити? Говорить даже не хочется. По правде сказать, учитель в натуральном обмене тоже поучаствовать может. Никто не мешает ему связать в узел весь свой гардероб, снести его в макулатуру и получить взамен словарь Даля. Чтоб не забыть окончательно, что означают такие слова, как «наставник», «учитель», «духовность» и прочие устаревшие. И будет у него дома, как и должно быть у истинного интеллигента: стол, стул и Даль.

Невыгодно нынче растить детей, ох, невыгодно! Кого угодно: рыбок, собачек, боевых петухов, беговых тараканов – но не ребят! Вот персидскую кошку заводить не советую. С персидской кошкой беда. Даром что тварь бессловесная, а за версту чует, что ей в миску положено – научно сбалансированное питание или варёная колбаса. Ей пирожок с таком не сунешь. Сдохнет, а жрать не будет. Нежная тварь! Сквозняков не выносит, от хлорки дохнет! Тут дети, безусловно, выигрывают. Наше дитя хоть сквозняком выветривай, хоть хлоркой трави, маргарином изводи – он только злее становится. Иногда подумаешь: ну всё, конец ребятам. Утром в классе по головам пересчитаешь – живые, черти! Пересчитаешь их, родимых, по списку проверишь и подумаешь: ну почему? Почему на весах распределения материальных благ поросёнок так сильно перетягивает дитя? По живому весу – понятно, тут возражений нет. Но и этот вопрос можно решить по справедливости. Пусть поросёнка уравновешивает пяток ребят. Или десяток, в зависимости от возраста. Давайте оценивать учительский труд по живому весу, раз уж других критериев не придумано. Раз считается, что эфимерный, не выраженный в тоннах, километрах, процентах жирности учительский труд стоит столько – то есть, ничего. А что? Золотая идея! Сдаёт крестьянин бычка – ему талон на мебель. Выпускает учитель класс – соответственно. По числу голов и центнеров живого веса. Норму упитанности предлагаю в расчёт не брать – дети всё же. А иначе справедливости учителю не дождаться!

Это так же трудно, как увидеть того госчиновника, что материальный блага распределяет. Или узнать хотя бы, как работа его называется. И на какую чашу весов ставит он себя с домочадцами – к ребятам поближе или к кабанчику, когда эти самые блага распределяет.

Извольте ответить человеку

Любили тебя без особых причин.

За то, что ты дочь. За то, что ты сын.

За то, что ребёнок, за то, что растёшь.

За то, что на маму и папу похож.

И эта любовь до скончания дней

Останется главной опорой твоей.

Признаюсь: я забыла имя поэта, автора этого замечательного стихотворения, совершенного по форме и содержанию. И всё же решила привести его, потому что нельзя сказать лучше.

Международный день защиты детей с успехом можно было бы назвать днём любви и надежды.

Почему все так любят маленьких человечков? Потому что видят в них собственное прошлое и будущее? Потому что они ежедневно удивляют нас, радуют, доводят до крайней степени восторга – а порой и бешенства – своими бесконечными проделками и выдумками? Детство бескончно. Оно всегда с нами, стоит только заглянуть себе в душу. Или посмотреть повнимательней в зеркало – и мы увидим того маленького чертёнка, который сводил с ума родителей и учителей. Куда девался чертёнок? А никуда. Тут он.

В моей педагогической практике не обошлось без детского сада. Помню всех своих малышей. Я прошла с ними возраст от двух с половиной до пяти лет за то время, что «растила» их в одном из детских садов города Обнинска. Меня поразило то, как рано человек начинает задумываться о главном.

Вот Андрюшка. Глядит на меня громадными, как блюдца, голубыми глазами, готовыми вобрать в себя весь океан человеческих знаний. Характер у Андрюшки задумчивый, и говорит медленно, безбожно растягивая слова:

– Наталья Сергеевна, а девочки папами быва-а-ают?

– Нет.

– Почему?

Извольте ответить человеку, то есть кратко изложить весь курс биологии, генетики и происхождения видов. Андрюшка ждёт. Как могу, излагаю ему суть проблемы. Андрюшка слушает внимательно, кивая головой и хлопая тяжёлыми ресницами.

– Ну как, понял?

– Понял. А мальчики мамами быва-а-ают?

Близнецов Пашку с Аркашкой путала даже мама, и я с трудом научилась различать их через год. А вот характеры разные. Аркашка – маленький солдатик. Всегда вооружён. Любит команды, дисциплину и терпеть не может нежностей. Пашка – мечтатель. Девочек обожает до такой степени, что садится в сторонке и наблюдает, как они играют в куклы, за что получает тумака от Аркашки: опять Пашка к бабам пошёл?

В последние дни Пашку как подменили. Обычно спокойный и ласковый, он кричит, нервничает, ничего не хочет – совсем ничего, отвяжитесь, оставьте человека в покое! Я вижу, что Пашке плохо. Не просто плохо, а невыносимо. Самое худшее, что он не идёт ни на какой контакт. Мама говорит тоже самое – как подменили сына, не разговаривает, дома всё бьёт и ломает, выдрать его, что ли?!

И всё же я улучаю момент, ловлю и прижимаю к себе этот комок нервов:

– Паша, скажи мне, что с тобой?

В ответ – неожиданный плач, крик, переходящий в истерику:

– Меня мама не любит!!

– Не любит? Как? Откуда ты знаешь?

– Мне Аркашка сказал!!

Бедный Пашка. Как же он настрадался за эти дни.

– Паша, а ты у мамы спрашивал?

– Нет!

– Как же так? Надо обязательно спросить… Вот придёт вечером и спросим, любит она тебя или нет. Хорошо? Как мама скажет – так и будет. А пока вытри слёзы.

Надо было видеть напряжение, в котором находился ребёнок до конца смены. На Пашку просто страшно было смотреть. Он ждал и боялся прихода матери. Зато каким счастливым оказался конец этой маленькой драмы! Сколько слёз, поцелуев, объятий:

– Да как же я могу не любить тебя, Паша?! Конечно люблю!

Вечером дети играют, а я готовлюсь к завтрашнему дню. Готовлю наглядные материалы к занятиям, леплю, рисую, вырезаю. Возле стола всегда торчат любопытные, которым интересно наблюдать что и как я делаю. Вопросы сыплются один за другим. Это момент задушевных разговоров, сама я его в шутку называю – спрашивайте, – отвечаем.

Пашку как всегда интересуют глобальные вопросы.

– Наталья Сергеевна, а женщина – это как?

И смотрит внимательным недетским взглядом. Я аж смутилась.

– Как тебе сказать, Пашка… Пока маленькая – девочка. А подрастёт – будет женщина.

– Нет, Наталья Сергеевна, это не так…

– А как?!

Совсем засмущал меня Пашка. Сейчас начнёт объяснять…

– Вот моя мама – девочка.

– Это кто ж такое сказал?

– Папа. Он всегда маме говорит: ах ты моя девочка!

Они сводят с ума. Преследуют, жужжат, как комары у носа, подстерегают в самых неожиданных местах. Почему? Нет, ты не увиливай. Скажи, почему? Почему Земля вертится вокруг Солнца, а звёзды светят ночью? Куда деваются днём? Их не видно? А почему? Не знаешь… Почему?

В группе дежурство. Одни дежурят по кухне – то есть помогают накрывать на стол, другие в живом уголке.

– Таня, ты цветы полила?

– Полила.

– А рыбок накормила?

– Конечно. И накормила, и напоила!

Сашина мама приносит портрет сына с дарственной надписью, и Сашка торжественно вручает его мне.

– Ну и нахохотались мы вчера вечером! Приехал дед из деревни. Сидит, важно так с внуком разговаривает – как дела в садике, что учишь, чем занимаешься. Сашка отвечает, важный тоже.

– Ну а друзья у тебя есть?

– Есть. Андрюшка, Ваня, Славка…

– А девочка любимая есть?

– Есть. Наталья Сергеевна!

Сегодня этим детям 23 года. Представляю, сколько детей народилось в моей группе! Теперь они уж точно знают, откуда берутся дети и почему мальчики мамами не бывают. А я могла бы рассказывать о них бесконечно. Иногда думаю: я их учила или они – меня? Кто от кого ума набирался?

Моя Греция

цикл рассказов

Мой первый день в Афинах

– Зачем ты едешь в Афины? Оставайся с нами!

Янис, муж подруги, с недоумением смотрит на меня. – Что ты там будешь делать одна? Где остановишься?

– Подруге позвоню. Галине. Остановлюсь у неё. Потом сниму квартиру, найду работу…

– Но работу ты и здесь можешь найти. Зачем тебе Афины?

Зачем мне Афины – золотая мечта моего детства?

Мы жили очень скромно, почти бедно. Единственная роскошь, которую могли позволить родители – это книги: пятьдесят томов Большой Советской Энциклопедии, собрания сочинений Пушкина, Некрасова, Мамина-Сибиряка… Не знаю, как попали в дом «Легенды и мифы Древней Греции», но я зачитывалась ими до самозабвения. Что я могла понять?

Что почувствовать? Но со страниц звучала музыка – Олимп, Афины, Дельфийский оракул, Лернейская гидра, и имена богов, и географические названия… Зачем мне мечта?

Мы выехали в ночь. Лена и Янис ехали на фабрику за товаром. Приехали на рассвете. Афинский район « Филадельфия». Холод пробирает до костей, глаза слипаются, но я всё вглядываюсь в даль: где же Акрополь?

– Какой тебе тут Акрополь? – смеётся Лена, – успеешь!

К обеду с делами покончено. Я звоню подруге, но телефон не отвечает. Что делать? Янис заводит знакомую песню, и они полны решимости везти меня обратно. Я отказываюсь.

– Ну хорошо, предположим, подруга сейчас на работе и рано или поздно ты дозвонишься. Как ты объяснишь ей, где находишься? Где будешь ждать?

– А я сейчас поеду на Акро…

– Ну хватит про Акрополь! – злится Лена. – Ненормальная. Там только ждут таких дур с чемоданом.

Я оглядываюсь по сторонам: глазу зацепиться не за что. Однообразные кварталы, киоски, магазины. Наконец мы находим вполне примечательное место, а именно – кладбище « Красная мельница». Не самое подходящее место для встреч, но выбирать не приходится. Я стояла на ветру, пока добрая женщина не пригласила меня в павильон, где я скоротала время в окружении венков, херувимов и прочей похоронной атрибутики. Наконец звоню подруге.

– Наташка! Наконец-то! – смеется Галина. Мы вместе жили на Санторине, делили комнату в подвале, от неё я узнала первые греческие фразы. Я неимоверно донимала подругу с вечным «а как это будет по-гречески?» Спастись она могла только в ванной, но, пока мылась, я стояла под дверью и орала сквозь шум воды: давай просклоняем – я моюсь, ты моешься, он моется…

– Ты в Афинах? Где находишься?

– На кладбище! – радостно ору я в трубку.

– Боже! На каком еще кладбище?

– Красная мельница!

– Что ты там делаешь?

– Тебя жду!

– Ну спасибо, подруга, – обиделась Галина. – Ну обрадовала. Она меня на кладбище ждёт. Получше место не придумала? Я вот принципиально туда не поеду. Ты можешь взять машину?

– Да тут какие-то чёрные стоят…

– Дура! – орёт Галка. – Это катафалки! Такси в Афинах жёлтые!

– Ну жёлтые – так жёлтые. Что орать-то?

Я ловлю такси и еду к подруге. Так заканчивается мой первый день в Афинах.

Жертва искусства

Если вы купили билет на концерт в афинский Дворец Музыки, то это ешё не значит, что непременно туда попадёте. Не спешите радоваться. Помните, что искусство требует жертв. И у вас есть все шансы стать этой жертвой. В прямом смысле.

Я работала в пиццерии. Сил после работы оставалось на тупое сидение у телевизора и жевание пиццы, с работы же и принесённой.

Пикантный запах жареного – «Жанель № 6» – так прилип к одежде, что бездомные псы облизывались, провожая меня голодными взглядами.

«Что это от неё так вкусно пахнет?» – читалось на смышлённых физиономиях. Я видела, что они хотят меня попробовать. Так прошёл месяц, в конце которого душа взбунтовалась. Она потребовала праздника.

В Афины привезли тогда Баварскую оперу с «Лоэнгрином» Рихарда Вагнера. Дирижёр Мишель Плассон.

Идти или не идти?

Я собрала военный совет в своём лице и тщательно взвесила все «за» и «против». Проверила наличие соответствующей одежды. Просчитала последствия столь легкомысленной траты денег. Я учла всё, кроме одного: Дворец Музыки находится как раз напротив американского посольства. Этот факт, на первый взгляд незначительный, привёл к некоторому смешению жанров, и, уверенная, что иду в оперный театр, я попала совсем в другой – театр военных действий.

Из дома выехала задолго до спектакля.

Троллейбус тащился еле-еле, застревая в в узких переулках и бесконечных пробках, и, наконец, встал, намекая, что дальше следует добираться на своих двоих.

Вокруг творилось что-то непонятное.

Группы возбуждённых людей с плакатами и транспарантами, обилие полицейских и солдат в боевом облачении, чёрные «воронки», приветливо распахнувшие свои бронированные двери, внушали беспокойство, которое витало в воздухе и отражалось на лицах. Толпа густела по мере приближения к Дворцу, и, наконец я увидела демонстрацию, которая совсем не напоминала праздничную. Она надвигалась на меня как лавина, готовая смести всё на своём пути. Людское море направлялось вниз, к площади Конституции, и лишь я – вверх. У меня билет в театр. Я поднималась, как форель в горном потоке, преодолевая немыслимое сопротивление людской волны, продираясь сквозь ряды полицейских и лавируя между воронками.

Я поняла, что опаздываю. Скоро начнётся увертюра!

На театре же военных действий начался первый акт, обозначенный взрывом ручной гранаты.

Хлопнули выстрелы. Засвистели булыжники – орудие пролетариата, а протестующие крики демонстрантов слились в один протяжный рёв. Кто-то плеснул бензин и чиркнул спичкой. Я успела отскочить и ещё быстрее заработала ногами, что не дало, впрочем, ожидаемой прибавки в скорости. Вон они – спасительные ворота Дворца Музыки! Осталось проскочить пару полицейских кордонов и шеренгу солдат – и я в храме искусства! Высоченный полицейский, который с интересом приглядывался ко мне, вдруг широко раскинул руки, словно хотел поймать рыбку в потоке воды. Что он хочет? Мне некстати вспомнилось, что нахожусь я на территории Греческой Республики незаконно, и объятия полицейского, безусловно, приятные в другой ситуации, не сулят ничего хорошего. Вон и «воронок» рядышком. Но ворота ещё ближе! Я выхватываю из кармана билет, и, махнув им перед носом ошеломлённого блюстителя порядка, кидаюсь к спасительным воротам.

Они закрыты! Как же так?! У меня билет на спектакль! Просунув руку сквозь прутья решётки, я машу билетом, как белым флагом, готовая сдаться на милость секьюрити театра. Охрана, за стеклянными, наглухо закрытыми дверями, делает ответные пасы, показывая то на часы – я опоздала – то на толпу за моей спиной. Я их понимаю. Если демонстранты ворвутся в театр, то Лоэнгрин – легендарный рыцарь германского эпоса – может хоть замахаться своим волшебным мечом. Но мне-то что делать?!

Силы порядка, между тем, приступили ко второму акту: разгон демонстрации. Чёрные фургоны, набитые участниками событий, отходили один за другим. Взвыли сирены. Солдаты, в касках и со щитами, начали теснить демонстрантов, дробно топая ногами и стуча дубинками по щитам. Атака была устрашающей. Я вцепилась в прутья решётки, готовая отстаивать своё право на культурный отдых. Шеренга солдат прокатилась, не причинив мне существенного вреда. Толпа поредела. Я облегчённо вздохнула: скоро антракт.

И тут пустили слезоточивый газ.

Это было уже лишнее. Газ оказался не столько слезоточивым, сколько удушающим. Что случилось? Может, они там баллончики перепутали?

Газ обжигал горло, не позволяя дышать. Куда деваться? Бежать? Отступить сейчас, когда до начала второго акта остались считанные минуты?! На склонах небольшого холма, окружающего театр с тыльной стороны, я заметила красиво подстриженные шарообразные кусты с блестящими плотными листьями. Кашляя и обливаясь слезами, я рванула к кустам. Забралась внутрь одного из них, и, – о чудо! – там был воздух. Внутри куста было уютно и красиво. Там можно было жить! Раздвинув ветви, я высовывала нос, и, как кошка, нюхала воздух: ещё воняло. Сизый дым застилал проспект, а машины скорой помощи подбирали пострадавших, которых мучали и судороги и рвота.

Наконец всё успокоилось. Ветер разогнал газ, машины увезли пострадавших и задержанных. Можно покидать уютное убежище.

Когда я вновь приблизилась к воротам и помахала билетом, работники театра посмотрели на меня… скажем так, очень странно.

– Иди и посмотри на себя в зеркало, – сказал охранник, отрывая корешок билета.

А вы как бы выглядели, попав в газовую атаку при полной вечерней расраске? Я умылась, расчесалась и прослушала второй и третий акт оперы, которая, право же, заслуживала такой жертвы.

Когда зазвучал антракт ко второму действию, с замечательным, потрясающим соло трубы, слёзы хлынули по щекам, заливая программку. Эту увертюру я знаю наизусть: она попалась мне для анализа на экзамене в институте. Вспомнились студенческие годы, беззаботная, бестолковая молодость, так быстро пролетевшая.

– Ну вот, – ругала я себя под звуки музыки, – под пулями не ревела, а от музыки расквасилась…

Неисповедима душа человеческая.

Наутро я увидела репортаж о прошедших событиях. Услышала выстрелы и взрывы гранат. Увидела шеренги солдат и полицейских, всю эту устрашающую машину подавления, и свой розовый пиджак, мелькнувший в гуще заварухи.

И вот тут я испугалась.

Как только хватило ума?!

Спасибо, неизвестный гражданин!

Кем угодно могла представить себя в жизни, но только не стряпухой. А вот – пожалуйста. В зеркальной витрине пиццерии «Белиссимо» я вижу физиономию, разукрашенную всеми видами соусов и приправ, используемых в итальянской кухне, и понимаю, что это я.

Фирменная кепочка съехала набекрень, руки по локоть в тесте, грудь – в муке. Трудовой пот щекочет нос. Пытаясь смахнуть его, я мастерским движением наношу последний штрих, размазывая по щеке кусочек теста. Красавица! Видели бы меня сейчас мои студенты…

К ночи на Афины нападает жор, как клёв на вечерней рыбалке. Мы работаем на заказ, и наши мотоциклисты – неопрятные, патлатые школьники, – едва успевают развозить их.

Заказы сыплются один за другим. В кухне – чад от кипящего масла и горящего хлеба, а огромная печь полыхает Везувием, исторгая из себя ароматные, горячие пиццы. Телефон трещит непрерывно, и мы не ходим, а летаем по кухне, с трудом соображая от духоты и усталости.

– Порция бифштексов! – кричат от телефона. – Быстро!

Я выхватываю из холодильника бифштексы, бросаю их на сковородку. Тем временем готовлю заказ: беру фирменную коробочку, кладу в неё листочек салата, половинку лимона и посыпаю специями. Осталось положить бифштексы – можно звать мотоциклиста.

– Готово? – Адонис, самый шустрый из них, хватает коробку и исчезает в ночи.

Я расправляю плечи, собираясь передохнуть, но вздох облегчения застревает в горле: я вижу бифштексы, которые пофыркивают на сковородке. Боже! Что я натворила! Отправила на заказ пустую коробку. То есть не совсем, конечно – лимон и салат вещи вполне съедобные, но заказчик хочет бифштексы. А вот они – шипят себе на сковордке, как издеваются. Что делать? Куда девать вещдоки? Съесть?! Только бы не увидел повар, Фотий. Мы и без того, в пылу бесконечных разборок, хватаемся за сковородки, а тут ешё это… Давясь и обжигаясь, я уничтожаю улики.

Не успеваю проглотить последний кусочек, как на меня коршуном налетает Фотий:

– Бифштексы отправила?!

– Отправила, отправила… – уверяю я, с удовлетворением поглаживая себя по животу. Он же не спросил – куда…

Самое поразительное в этой истории, что заказчик, получивший коробку с лимоном, не пожаловался. Я продолжала работать, зарабатывая на хлеб, и всякий раз, готовя бифштексы, мысленно повторяла: спасибо, неизвестный гражданин!

Счастье

Работаю в отеле и дома у Косты и Дины. Работы много, но зато мой отель «Тритон» сияет как стёклышко и все туристы меня благодарят, выражая благодарность кто как может – словесно или деньгами.

С утра мыла холодильник и по неосторожности отломила пластмассовую детальку, что поддерживает полки. Мелочь – а неприятно. Главное, не забыть сказать Дине. Чтобы этого не произошло, решаю положить детальку на самое видное место. Не успевает Дина переступить порог, как я сообщаю: Дина, извини, но я сломала…

– Что? – беспокоится Дина.

– Сейчас. Я покажу.

– Как это называется?

– Я не знаю. Одну минуту…

Я напрягаю все свои умственные способности, пытаясь вспомнить, куда положила злосчастную детальку. Мы мрачно шествуем по комнатам.

– Натали, – вопрошает Дина, – что ты сломала? Телевизор?

– Нет.

– Телефон?

– Нет.

– Стиральную машину?

– Нет.

– О, Натали, – чуть не плачет Дина, – ты сломала сейф?!

В небе сгущаются тучи. Пахнет грозой. Наконец я радостно восклицаю: вот! – и протягиваю Дине пластиковый осколок.

– О, Натали! – восклицает Дина, и я вижу, что в душе её распускаются фиалки. – Ты сломала это? Только и всего? Не беспокойся, дорогая, мы скажем Косте – он купит новую.

Дина улыбается. Я – тоже. Мы обе счастливы, как никогда.

Плохой арбуз

Сегодня в отель приехала пара из Австрии, Франц и Хельга. Молодые и счастливые, совсем дети. Я не пожалела для них лучший номер с прекрасным видом на море. С утра поболтали, как водится, посмеялись, а вечером я встретила их в супермаркете. Вижу – Франц мнёт бока здоровенному арбузу. Увидел меня, обрадовался:

– Натали, как хорошо, что мы тебя встретили! Скажи, хороши ли арбузы на Санторине? Советуешь купить?

Я задумалась. Арбуз они, конечно, съедят. А кто будет корки выносить?

– Пожалуй, нет, – говорю я. – Не советую.

– Почему?

Я, тихо, чтобы не услышали продавцы:

– Химия…

Франц в ужасе роняет арбуз к ногам подруги.

– Что же нам тогда купить?

Я оглядываю полки:

– Возьмите лучше виноград.

– Какой?

– Без косточек…

Мой первый учитель

Страна – это язык.

Без языка чувствуешь себя младенцем и непостижимым образом впадаешь в возраст «почемучек», донимая окружающих неизменным «что это?» и «почему?»

Моим первым учителем греческого был Йоргос, человек двух лет. Я была для него загадкой: взрослая тётя, а говорить не умеет!

– Что это? – спрашиваю я, увидев бабочку.

– Петалюда! – радостно сообщает Йорго.

– Пента…лида?

– Нет, Натали. Петалюда!

– Петалюююда! – согласным дуэтом тянем мы.

Наш восторженный дуэт слышит вся улица. Мы оба счастливы: я – учителем, Йорго – ученицей.

– Что это?

– Алого! – (лошадь)

– Это?

– Лагос! – (кролик)

– Это? – я протягиваю ему очередную игрушку и Йоргос сообщает мне новое, интересное слово. Слово не запоминается, и мы на два голоса повторяем его, поём, выкрикиваем, пока на наш дуэт не прибегает Дина. Она шлёпает «учителя» по попке и говорит по-английски:

– Натали, забудь это слово. Это очень плохое слово. From sex.

Хороший учитель даёт прочные знания. Слово не забылось.

Лошадь или кролик?

Продолжаю работать и учить язык. Очередным учителем греческого стал дед Янис, у которого работаю по утрам. Голова набита словами, как опилками и я чувствую себя настоящим Винни-Пухом: «в голове моей опилки, и свистелки, и сопилки». Слова ещё не обрели плоть, они не пахнут, не ощущаются на вкус и цвет. Просто набор звуков.

Теперь вопросы задаёт учитель.

– Что это? – дед тычет себя пальцем в лицо, имея ввиду подбородок: «пигуни».

– Это? – напрягаюсь я. – Тигани! – (сковорода)

– Нет, Натали, – смеётся дед, – Тигани мы имеем на кухне. А это…

– Пируни! – догадываюсь я. – (вилка).

Наконец слово найдено. Мы долго смеёмся, затем дед интересуется: что у нас сегодня на обед?

– Алого! (лошадь), – сообщаю я, имея ввиду кролика: лагос. Эти два слова, близкие по звучанию, я путала безбожно.

– Лошадь? – удивляется дед. – Ты пригласила на обед лошадь?

– Почему пригласила? Я её сварила!

– Олоклиро алого? Целую лошадь?

– Почему целую? Половину!

– И где же мы взяли эту лошадь?

– На рынке, – нервничаю я. Сбрендил дед, как пить дать – крыша поехала. Сам же купил алого и сам спрашивает, где взяли. Вот он, старческий маразм…

– И с чем же мы съедим половину алого?

– С томатом, луком, перцем! – кипячусь я.

– Натали, так лошадь или кролика?

Мы бросаем вилки, и соседи слышат не просто смех, а безудержное ржание, как будто кто-то щекочет большую весёлую лошадь.…

Гости из Австрии

Туристический сезон продолжается.

Я работаю в отеле – одна! – и в доме его владелицы Дины. Однажды вечером Дина встречает меня в необыкновенно радостном настроении.

– Натали! Я жду сегодня гостей из Афин. Помоги мне, пожалуйста, убраться на балконе.

Балкон в греческом доме – это целая комната, только без крыши.

Мы дружно принимаемся за работу. Малышей – Йоргоса и Элени – замачиваем в ванной, чтоб не путались под ногами. И им весело, и нам хорошо.

– Они такие давние мои друзья, – рассказывает Дина, – но дома у меня ни разу не были. Даже не видели ещё моих детей! Мы должны произвести впечатление. Они приедут в семь, а в восемь ты пойдёшь в отель и встретишь гостей из Австрии, хорошо?

Мы разбираем игрушки, моем столы и кресла, отскребаем присохшую повсюду жвачку и не замечаем, как проходит время. В ванной подозрительно тихо. Дина идёт проверить детей, и я слышу внезапно раздавшийся вопль: А-а-а! Натали! На помощь, скорее!

Я бегу на крик и застаю потрясающую картину: из всех имеющихся в доме кранов хлещет вода, пол залит по колено, Дина вопит, и двое голых детей скачут по квартире.

Вы когда-нибудь пробовали ловить голых, намыленных детишек на залитом водой мраморном полу? Мы безуспешно пытаемся поймать скользких, как рыбки, малышей. Выскользнув из моих объятий, Йорго с размаху врезается в этажерку. Я мужественно подставляю под неё свою спину и оказываюсь погребённой под грудой книг, а подо мной с криком радости барахтается Йоргос.

И в это время раздаётся звонок.

Я выбираюсь из-под завала и отворяю дверь.

Вода бурным потоком обрушивается на ноги гостей и устремляется вниз по лестнице, увлекая за собой обувь, игрушки, тетради… За порогом – афинские гости с тортом и… австрийские туристы с чемоданами и в белых тапочках. Они в ужасе подхватывают багаж и, пытаясь изобразить радостную улыбку, объясняют ситуацию. Произошла ошибка. Они приехали раньше и, найдя отдел регистрации закрытым, пришли в дом Дины – хозяйки отеля.

– Проходите пожалуйста, – невпопад предлагаю я. На Дину нападает истерический хохот: Куда?!

В доме натуральный потоп, а дети в приступе буйной радости довершают погром. Белые тапочки австрийцев моментально промокли, и они пытаются спасти не менее белоснежные брюки, одной рукой подворачивая штанины, а другой прижимая к груди чемоданы.

– Ната, – хохочет Дина, – пожалуйста, пойди в отель и посели гостей. Пусть выберут лучший номер! А я… ой не могу… что-нибудь придумаю.

Я беру ключи. Мои туфли уплыли в неизвестном направлении, искать их некогда. Я мужественно шлёпаю босиком по раскалённому асфальту, ощущая, как мокрые следы с шипом закипают и испаряются прямо под пятками. Мокрая юбка хлещет по ногам, а за мной, прижимая к груди чемоданы и оставляя цепочку мокрых следов, послушно, как утята за уткой, шествуют австрийцы.

Уезжая через неделю, гости признались, что увозят из Греции самые поразительные впечатления и порекомендуют всем наш восхитительный отель.

Янис и Джуля

Джуля – небольшая болонка темно-серого цвета.

Вместе с хозяевами она эмигрировала из Краснодарского края, но в Греции ее судьба сложилась непросто. Она переходила из рук в руки, ни к кому особенно не привязываясь, и, наконец, попала к нам. Мы все завидовали Джуле: в нашей компании она была единственной законной гречанкой с паспортом.

Однажды, гуляя по берегу Термического залива, мы встретили Яниса, молодого инженера-электронщика, и поняли: Джуля пропала.

Это была любовь с первого взгляда, причем, заметим, взаимная. Они бросились друг к другу, как брошенные, никому не нужные дети. Янис вырос в компьютерном мире и ориентируется в нем гораздо лучше, чем в окружающей жизни. Нужно хорошо знать Яниса, чтобы не удивляться его странным речам и неожиданным поступкам.

Получив собаку, Янис несказанно обрадовался и на радостях повез ее стричься в собачью парикмахерскую. Помывшись и подстригшись – Янис за компанию – они поехали домой, но по дороге попали в аварию. Машина сгорела вместе с новым ошейником и Джулькиными документами.

Янис скоро забыл о машине и купил новую, а вот из-за собачьего паспорта переживал. В конце концов, как законопослушный гражданин, он пошел в полицию, чтобы заявить о потере документа и справиться насчет нового.

– Зачем вашей собаке паспорт? – строго спросил полицейский.

– Ну у нее же был…

– Был. Когда она ехала в Грецию. А сейчас он зачем?

– А вдруг она захочет вернуться?

– Куда?!

– В Россию…

* * *

Женщина, из русских греков, принесла анкету на получение российской визы. В графе: ПОЛ/SEX значилось: ДВА РАЗА В НЕДЕЛЮ!…

Прости, Морелли!

Есть ли на свете люди, которым не нравится весна?

Очень может быть!

Но Деспина за тринадцать лет своей жизни таких не встречала. Весной всё легко! Легко дышать, легко бежать, и ноги не идут, а сами прыгают по дороге. И хочется задрать повыше юбку, а вырез опустить пониже. А ещё лучше – совсем без выреза: одни голые плечи и немножко ткани на животе. Ткани должно быть совсем немножечко, чтобы голый пуп сиял издалека. Круто!

Именно так она и вырядилась сегодня, хотя бабка, старая Эленица, всё утро ворчала, грозила пальцем и даже плюнула в сторну внучки, когда увидела её в этом наряде. Сама Эленица круглый год ходит в чёрном, как и большинство старух на острове, а повязанный тюрбаном платок никогда не покидает головы.

– О кей, – соглашается Деспина. – Не для работы нарядец. Но очень хочется! И потом: кто её увидит, кроме Морелли? А ему, старому ослу, что, не всё равно?

Да и работа не тяжёлая. Только долгая и нудная: возить оливки. Ох, и надоели оливки! Но Деспина знает: без них было бы хуже. Без оливкового масла, которое старая Эленица продаёт на рынке, родители не давали бы ей денеги даже на такой вот наряд из двух тряпочек. Легко ли одевать трёх дочек?

Оливки растут высоко, на склонах холма, и снизу, от дома, кажется, что это не оливковая роща, а листок из тетрадки в клеточку: так ровно и красиво посадил их отец. На острове не подстригают деревья, как в других районах Греции, и они вырастают высоченные. Оливки падают на землю по мере созревания, и поэтому их собирают всю зиму и весну. А за прошедшие дни, когда дул северо-западный ветер Маэстро, их нападало особенно много.

Сёстры с матерью собирают оливки и укладывают в мешки, Деспина с Морелли возят их домой, а старая Эленица перебирает и раскладывает по сортам: на еду и на масло. А отец? Отец в море.

Деспина остановилась. Спускаться с горы – ничуть не легче, чем подниматься. Ноги дрожат от напряжения, скользят на непросохшей земле, цепляются за корни, и она не раз уже съезжала вниз на своей условной юбочке. А тут ещё Морелли. Совсем не шевелится сегодня. До ночи мешки таскать?!

– Эй, Морелли, пошевеливайся, ослина старая!

Морелли глянул на неё странно, как будто с обидой, хотя почему?

Осёл – он и есть осёл. Что тут обидного? Наверно, он устал Пора бы ему передохнуть, но некогда. Некогда!

Деспина отряхнула юбочку и запрыгала вниз по камням-ступенькам. Морелли отставал. Тяжело дыша, он изо всех сил перебирал своими тонкими ножками, а мешки тёрлись и скрипели на его спине.

– Ну давай же, Морелли, пошевеливайся!

Только сейчас Деспина заметила, что морда у осла совсем поседела.

Интересно, сколько ему лет?

Сколько помнит себя Деспина – осёл всегда был во дворе. Отец расказывал про него много забавного. Совсем малышом он был привезён из Италии греческими рыбаками и скоро прославился на весь остров не только невероятной выносливостью но и столь же невероятной гордостью. О грубости не могло быть и речи! При хорошем обращении он готов был свернуть горы, но при плохом… В ответ на грубость осёл застывал там, где эта грубость его настигала и мог стоять часами, не обращая внимания на просьбы, уговоры и сигналы машин, застрявших на узкой горной дороге. Сдвинуть с места его можно было только с помощью подъёмного крана. Однажды пришлось-таки вызывать кран, что обошлось семье в круглую копеечку… А что оставалось делать, если из-за него остановилось всё движение на осторове?

Но всё равно, что бы не вытворил осёл, отец всегда был на его стороне. Морелли – такой же член семьи, учил он дочек и всегда следил, чтобы осёл был накормлен, напоен и ухожен.

Погрузившись в воспоминания, Деспина не заметила, что Морелли снова отстал.

Да что это творится сегодня?

Друзья пойдут на набережную пить кофе – а она оливки таскать? Наверху гора мешков!

Вот он показался, ваше благородие. Еле копыта переставляет. Разозлившись, Деспина дала Морелли хорошего пинка. Потом взяла в руки уздечку и повела в поводу: может, скорее получится… Не успела она сделать пару шагов, как почувствовала боль, которая пронзила известное место чуть пониже спины.

– Ой! – закричала Деспина. – Отпусти! Отпусти сейчас же, осёл противный! Мне больно!

Было не столько больно, сколько обидно.

Так глупо вляпаться! Паршивый осёл! Долго он собирается её держать? Горячее ослиное дыхание обжигало задницу: он и не собирался её отпускать. Ну если узнают в школе! Хоть бы по тропинке никто не прошёл…

Вслед за раздражением пришла растерянность: что делать? Скоро стемнеет! Сумерки в горах густеют быстро, стоит только солнцу коснуться макушки холма. Сёстры с матерью могут спуститься к дороге и вернуться автобусом, как часто и бывало. Что делать?! Предупреждал же отец… Нужно искать какой-то выход. Вспомнить, что говорил про него отец. Что он делал, когда Морелли застывал по стойке «смирно», а подъёмного крана не было поблизости?

Всю свою молодость Морелли проработал на стройке.

На острове только начал тогда развиваться туризм.

Строились дороги и гостиницы. Осла купил богатый афинянин, капитан Вангелис, который решил построить виллу на склонах холма. Дорогу к холму только собирались прокладывать, а стротить нужно было сейчас. И вот Морелли на своих тонких ножках перетаскал наверх строительный материал целой виллы! Все кирпичи, цемент и песок, все гвозди, доски, плитку, черепицу… Только с огромными стёклами, которые не помещались на спине, не смог справиться Морелли, и их перевезли в новый дом по новой дороге. Сколько же силы было в этом маленьком животном! А сейчас он пыхтит под тяжестью двух мешков.

Превозмогая боль, возникавшую при малейшем движении, Деспина оглянулась, чтобы посмотреть на осла.

Интересно, о чём он думает?

В глазах Морелли застыла жгучая обида. Он чуть не плачет! Деспине стало совестно. Хорошо же ей прыгать налегке, а каково ему с мешками? Осёл старается изо всех сил, работает с утра до ночи, – а она, вместо того, чтобы остановиться лишний раз передохнуть, дала ему пинка. За что?

– Морелли, – начала было Деспина и замолчала, подбирая слова. Что ему сказать? Она вспомнила, как замечательно разговаривал с ослом отец, находя полное понимание. Но самой ей как-то не приходилось с ним говорить.

– Я нехорошо поступила. Опусти меня. Выплюнь меня, пожалуйста. Я больше так не буду!

Осёл слегка ослабил хватку.

Деспина облегчённо вздохнула и задумалась, подбирая слова. Ей никогда ещё не приходилось просить прощения у осла.

– Правда, Морелли, миленький. Уж ты не обижайся. Мы все тебя любим. Ты хороший! Пожалуйста, прости меня. И это… отцу ничего не говори. Хорошо?

Деспина всегда подозревала, что Морелли только прикидывается ослом, а на самом деле всё понимает.

Полуобернувшись, она протянула руку, провела ладошкой по тёплой морде животного и почувствовала, как под рукой слабеют и разжимаются железные челюсти.

– Свобода! – закричала радостно Деспина и горное эхо повторило это слово, самое лучшее из слов. На радостях она обняла осла и чмокнула его прямо в нагретую закатным солнцем макушку. Морелли покивал головой, соглашаясь, что свобода всегда лучше неволи, и его тонкие копытца вновь застучали по каменистой дороге.

Бывают же культурные люди

Я ужасно нервничала, собираясь первый раз на работу в таверну. Не знаю, откуда появилась дурная традиция устраивать в первый день на новом месте какой-нибудь подвох, но она имелась.

Я не могу предвидеть размеров катастрофы, знаю лишь, что она неизбежна. Традиция, ничего не поделаешь…

С утра помогаю на кухне и вникаю понемногу в суть дела.

И вот – первый заказ. Двое приятелей заказали обычный обед: закуски, рыбу и вино. Я застилаю стол белоснежной скатертью, ставлю приборы. Мне, конечно, не хватает пока привычной ловкости профессионала, но ложки-вилки я разложила очень красиво. Довольная собой, иду за закуской: фасолью в красном соусе.

Наверно, я перестаралась с соусом.

Или не заметила ногу, торчащую из-под стола. Впрочем, не важны слагаемые, важен результат: свой первый выход в зал я ознаменовала тем, что вылила соус на брюки посетителя. «Ну, блин, покушал» – огорчился он, наблюдая, как ярко-алый соус растекается по белоснежной штанине.

Я готова провалиться сквозь землю Растяпа! Надо же под ноги смотреть! Из кухни выбегают хозяин с хозяйкой, рассыпаясь в извинениях, трут пятно. Да куда ж оно денется? Я уныло торчу возле стола, потом возвращаюсь на кухню. Что делать? Сразу вещички собирать или дадут доработать до вечера? Я вижу, как возмущён хозяин.

– Безобразие! – кипятится он, переворачивая рыбу, заказанную прятелями. – Зима. Февраль. А он брюки белые напялил! Нет, вы видели, чтобы зимой носили белые брюки? Ещё и ногу свою длинную на километр выставил. Кто ему виноват? Человек, если не умеет себя вести, всегда имеет проблемы. А ты не переживай! Ты у меня будешь лучшей официанткой!

Эти ноги, вечно торчащие в самых неожиданных местах, сводили меня с ума. Сколько я их поотдавила, пока приучила публику сидеть смирно! Но и без профессиональной хитрости, неизвестно откуда взявшейся, было не обойтись.

Бегу по залу с подносом, полным тарелок, и цепляюсь ногой за чей-то ботинок. Теряя равновесие, падаю на грудь хозяина ботинка и поднос плавно въезжает дяде прямо в ухо. Близко-близко я вижу искажённое гневом лицо, рот, готовый выкрикнуть что-то гневное… Опережая события, я страстно шепчу в ухо, пострадавшее от подноса:

– О, только тебя увидела – и закружилась голова!

– Красавица моя! – радостно восклицает дядя, и, освободившись от неожиданных объятий, лезет за кошельком.

«Бывают же культурные люди, – удивляюсь я, пряча деньги. – Получил в ухо да ещё и заплатил. Нет, иногда чаевые совсем нетрудно заработать…»

Что наша жизнь? Театр!

Вся жизнь – театр. И люди в ней актёры.

Не помню, кто из великих сказал это. Но сказал здорово.

Каких только ролей не предлагает нам жизнь! А жизнь за границей – тем более. Горничная, нянька, сиделка, журналист, музыкант, повариха, сборщица оливок – чего только не перепробовала я за годы странствий!

Роль официантки далась мне с трудом, и всё из-за языка, который не был уже враг мой, но ещё и не товарищ.

Как бы вы отреагировали, если б вам предложили отведать салат из… комаров? Каких? Варёных, конечно. С лимоном и оливковым маслом. Очень вкусно!

Этим монологом, блестяще разыгранным в интерьерах таверны «У Илиаса» я снискала себе славу Сары Бернар.

А всё из-за ничтожного, маленького «ди», слога, который я упустила в конце слова, сказав, вместо «кунупиди» – «кунупи». Сильно ли отличаются на слух эти два слова?

По смыслу же – весьма. Если первым называют цветную капусту, которую мы едим, то вторым – комара, который сам не прочь нас попробовать. На вкус и цвет товарищей нет.

Предложив, в изысканно-вежливых выражениях, отведать наши фирменные блюда: рыбу, запечённую на углях, каракатицу в красном соусе и салат из… комаров, я не поняла: что случилось? Я жду, когда посетители озвучат заказ, а они, вместо этого, развеселились, как дети – рот до ушей, хоть завязочки пришей. Я что-то сказал не так? Я так старалась! Всё утро учила роль… пардон, меню. Ища поддержки, оглядываюсь на хозяина заведения. Дождёшься от него поддержки, как же! Схватился за живот, за своей стойкой, и трясётся от смеха. Аж лысина покраснела.

Возникла пауза. Мне вспомнился «Театр» Соммерсета Моэма: «не бери зря паузу. А уж если взяла – держи». Ну, я и держу… А что ещё мне остаётся делать?

Моя фраза, передаваемая от столика к столику, расходится волнами смеха и докатывается до господина Косты, доброго друга нашей таверны. Он неожиданно хлопает в ладоши: «Браво, Натали!» Я раскланиваюсь. Занавес.

Пусть скажет спасибо!

Лена домывала посуду.

Ночная смена близилась к концу, и горькие мысли не давали покоя.

Стоило ли уезжать из Ташкента? Бросать дом, друзей, работу, чтобы мыть тарелки в Греции? Если б она знала, что невозможно найти приличную работу в тридцать лет, с двумя детьми да ещё без языка. Если б знала! «Голос крови, чёрт бы его побрал!», – чертыхалась Лена, домывая кастрюли. Хорошо хоть, что повезло с жильём. Хозяйка, кирия Анна, пустила её почти даром. По вечерам она присматривает за детьми и каждый день даёт им деньги на хлеб. А если есть хлеб – то жить уже можно…

Теперь молчит он, голос крови. Греки кажутся ей чужими и непонятными людьми. То ли дело было в Ташкенте? Дочь политэмигрантов, она никогда не имела российского гражданства, но это не помешало закончить институт и работать экономистом на заводе.

Её портрет красовался на Доске Почёта. Премии, путёвки, летний лагерь для детей… Всё было в прошлом. До тех пор, пока греки не потянулись на Родину, освободившуюся от власти чёрных полковников. Поехала и она.

От тяжёлой работы ныла спина. Буквально всю смену ей приходилось стоять, согнувшись над глубоченной алюминевой мойкой, и вылавливать со дна посуду, которую непрерывно сыпали официанты. Её бесили их масляные взгляды и пошлые намёки, но каково было убедиться, что и хозяин, старый козёл, туда же! Привыкнуть к этому было невозможно.

Лена высыпала в мойку последнюю порцию посуды и включила горячую воду. Превозмогая боль в натруженной пояснице, она согнулась, вылавливая увесистую поварёшку. Внезапно она ощутила, что тяжёлое мужское тело навалилось, прижимая её к мойке, сильные руки облапали её сзади и услышала над ухом сладострастный шёпот: дитя моё! О, как ты прекрасна!

Гнев и отчаяние захлестнули её горячим потоком. Лена развернулась, размахнулась и треснула хозяина поварёшкой по башке, вложив в удар всю горечь несостоявшейся судьбы. Удар был сильным. Хозяин крякнул от неожиданности, потом вытащил из кармана бумажную салфетку и приложил к лысине. Салфетка моментально пропиталась кровью.

Лена не помнила, как домыла посуду и вернулась домой.

Ей казалось, что этим случаем её низвели до уровня, ниже которого падать уже некуда.

Наутро хозяин не сказал ей ни слова. Она продолжала работать, но через некоторое время получила повестку в суд. Ей было предъявлено обвинение в оскорблении и нанесении телесных повреждений. Справка из больницы подтверждала показания жертвы.

Суд длился не более получаса. Не зная, что сказать, путаясь в простейших выражениях, Лена поняла лишь одно: ей присудили штраф в двести тысяч драхм! Обливаясь слезами, она вернулась домой и рассказала всё кирие Анне.

– Почему же ты молчала? – недоумевала добрая женщина. – Почему пошла в суд одна? Я этого дела так не оставлю. Пойду к мэру. Он хороший человек, должен помочь.

Мэр и вправду оказался хорошим человеком. Назначили повторное слушание. Лене предоставили адвоката. Хозяин таверны не мог ответить на простой вопрос: почему Лена решила ударить его по голове? Что, просто так подошла и стукнула?

– Да, просто так подошла и стукнула, – оправдывался хозяин. – Я так удивился!

На сей раз дело выиграла Лена. Хозяину присудили штраф за моральный ущерб. Он был уже рад, что не дали ход делу о сексуальных домогательствах на работе. Обрадованная решением суда, поддержкой мэра и адвоката, Лена попросила сказать последнее слово.

– Пусть скажет спасибо! – на ломаном греческом произнесла она.

– За что?

– За то, что я успела домыть сковородки!

– Почему?

– Потому что у меня в тот момент была в руках поварёшка. Если б была сковородка – я б его убила!

P.S. Эта история произошла много лет назад.

А недавно я встретила Лену. Она приехала в Салоники в связи с приятным событием: дочь поступила в университет, нужно было снять квартиру и купить всё необходимое. Многое вспомнилось, и эта история в том числе. И у меня бывали дни, когда я не знала, где буду спать сегодня и что есть завтра. Тогда я шла к Лене. Разве это забудешь?

Посо? Икоси!

Каждый день учу греческий. Трудно. Почему-то очень долго мучалась с числительными. Вроде бы выучила, знаю по порядку, но в нужный момент они вылетают из головы, как стайка испуганных воробьев, хватаешь первое попавшееся, и…

Прихожу в супермаркет за сыром.

Мне нужно двести граммов для тостов.

– Сколько? – спрашивает продавец: Посо?

– Икоси граммария, – выдаю я: 20 граммов.

– Посо? – смеется продавец.

– Икоси! – повторяю я, не сомневаясь, что прошу двести. Я устала после работы. Я целый день собирала оливки в деревне. Что за глупый смех?

– Посо? – еще громче хохочут за прилавком.

– Икоси! – настаиваю я. – Двадцать! – И порежьте хорошенько.

Мучения с числительными на этом не кончились. Подруга Настя торговала на рынке гранатами и попросила однажды заменить ее за прилавком на пол-часа.

– Настя, я не умею торговать!

– Ну это же так просто! Вот эти гранаты, получше, триста драхм за килограмм, а эти, похуже – двести. Что здесь трудного?

Действительно, что здесь трудного?

Настя уходит, а я остаюсь с товаром. Гранаты лежат ярко-алые, крутобокие, готовые взорваться от сока и спелости. Никто на них не кидается, я мечтаю, глядя в небо, и вдруг слышу:

– Посо? Сколько?

Возле прилавка стоит дед с огромной корзиной в руках и допотопными очками на носу.

– Вот эти, получше, триста, – я вспоминаю Настины слова, – а эти похуже… я мучительно вспоминаю, как будет по-гречески «двести» и наконец выдаю: – Энякося!

Я ошиблась, и вместо двести сказала «девятьсот».

– Посо?! – возмущается дед.

Я снова объясняю: «Вот эти, получше, триста, а эти, похуже…»

– Как?! – негодует дед.

Вот зануда, – ругаюсь я и в который раз, терпеливо объясняю, что вот эти получше, – триста, а эти похуже – девятьсот…

У деда аж очки на носу подпрыгнули от возмущения:

– Почему!?

– Да потому! – злюсь я – Эти триста, потому что получше, а эти похуже, поэтому девятьсот!

– Безобразие! – кричит дед и потрясает кулаками. От негодования он не находит слов и призывает в свидетели базарную общественность. Дело пахнет скандалом. Говорила же я Насте, что не умею торговать… Вокруг собираются люди. Я на пальцах объясняю, что почем – и тут выясняется моя ошибка.

Женщины смеются, но дед отказывается, что-либо понимать. Он еще долго возмущается, призывая в свидетели продавцов, покупателей и всех святых, и уходит, так и не поняв, почему я хотела продать ему хорошие гранаты за триста драхм, а плохие – за девятьсот.

Перепутала

Едва приехав в Грецию, Надя влюбилась.

Она знала по-гречески несколько слов, и их хватило, чтобы объясниться в любви, получить предложение и ответить согласием. Едва она кивнула головой, как Манолис подскочил, обхватил её железными лапищами и закружил, восклицая: Эльпида моя! Эльпида – по-гречески «Надежда». Так молдаванка Надя Коротенко стала важно именоваться кирией Эльпидой Феодориду.

Надя посидела месяц дома, подучила язык и вышла на работу: смотреть за бабкой. Бабка получала пенсию, как незрячая, но непостижимым образом замечала каждую соринку на полу и крошку на скатерти. Весь день бабка мучительно соображала, как бы сэкономить побольше денег, и Надя слышала, как скрипят её старые мозги. Экономическая теория бабки сводилась к простому: мыть всё без мыла, жарить без масла и вообще, решительно ничего не расходовать! Как? – удивлялась Надя. А так! – отвечала бабка.

С утра Надя убиралась в доме, ходила за продуктами и готовила обед. Однажды бабка послала её в кондитерскую за печеньем. Надя шла и думала о муже, о том, что он уже вернулся с работы, ждёт, скучает. Чем бы его порадовать? Он такой сладкоежка! Она не удержалась от соблазна и взяла коробочку пирожных – его любимые кремовые горки, облитые фруктовым желе. А, проходя мимо рынка, купила себе новые тапочки. Она вовсе не собиралась их покупать, но они были такие хорошенькие – жёлтые и пушистые, как суточные цыплята. Как не взять? Когда начинаешь новую жизнь, всё кажется таким значительным. Она представила, как замечательно они будут пить чай с пирожными и в новых тапочках…

Закончив дела, Надя засобиралась домой под ежедневное бабкино нытьё, что вот ты какая, оказывается, нехорошая, а я и не знала. Уходишь, бросаешь бабушку, сейчас придёт кто-нибудь и стукнет бабушку, придёшь завтра – а бабушки нету… и работы нету, где работать будешь? Уходя, Надя берёт мешочек с кухонным мусором и выбрасывает его на углу в контейнер. И вот Надя выходит от бабки. В руках у неё два мешочка. Один она запускает в мусорку, а второй приносит домой, и, радостная, объявляет с порога:

– Любовь моя, смотри, что принесла тебе твоя жёнушка! Скорее ставь чайник!

Греки чай практически не пьют, но Манолис привык понемногу. Довольный, он берёт мешочек, идёт на кухню, напевая, но неожиданно оттуда доносится недоумённый вопль:

– Надя, что это? Что ты принесла? Зачем?!

Надя бежит на крик и ничего не понимает. Наконец до неё доходит. Царица небесная! Она мешочки перепутала! Пирожные с тапочками метнула в мусорку, а мусор принесла домой! Муж с возмущением смотрит в мешок: представляете, какие там пирожные? А на Надю нападает безудержный смех: она не знает, как объяснить, что она мешочки перепутала. Она ещё не выучила это слово!

Муж отнёсся к происшествию с полной серьёзностью.

– Что это? – строго спросил он.

– Это мусор.

– Вижу. А где пирожные?

– Я их выбросила.

– Куда?

– В мусорку!

– Зачем?

– Не могу!

– Что – не могу?

– Не могу объяснить!

– Почему? – упавшим голосом спрашивает Манолис. – Почему ты не можешь объяснить? Это что – тайна?

Манолис пристально посмотрел на Надю и умолк, сражённый внезапной догадкой. Он понял, что женился на клинической идиотке. Он ведь совсем мало её знает. Как же они будут жить? И какие у них будут дети?!

Кое-как, собрав весь свой словарный запас, жестикулируя и разыгрывая в лицах бабку, пирожные, тапочки и мусорный контейнер, Надя объясняет ситуацию.

Муж смотрит на неё со страхом и недоверием, но постепенно лицо его проясняется, он улыбается и говорит «забудем». Они пьют чай с сухарями и в старых тапочках. Вечер проходит, как обычно, но Надя видит тень на лице супруга и ловит иногда его странный, растерянный взгляд. Что-то его мучает… что? Наконец она спрашивает его об этом. Манолис долго отнекивается, пытается отшутиться, и, наконец, выдаёт:

– Ты выбросила пирожные? Я понимаю. Может, они тебе не понравились. Но зачем ты мусор домой принесла?!

Греки – народ вспыльчивый

– Натали! – возмущается Илиас. – Я тебя выгоню! Ты уже всех кошек в таверну собрала!

– Неправда!

– Как это – неправда?!

– Ещё не всех! Ещё Рыжая не обедала, и Вася полосатый, и Серая с котятами…

Кошки – моя слабость.

Не знаю, за что я так люблю этот хвостатый народец: лично мне они ничего хорошего не сделали. Напротив, среди моих котов встречались всё больше обманщики и ворюги. Но недаром говорят: любовь зла. Если я вижу за окном грустную кошачью физиономию, то не могу удержаться, чтоб не выбежать и не бросить усатому кусочек повкуснее.

– Я сойду с ума! – сокрушается Илиас. – За что я тебя держу? Ты не обслуживаешь клиентов, а только смотришь, как бы кошки покушали!

– Естественно! Человек может сесть за стол и заказать обед. А кошка?

– Что – кошка?!

– Может сесть за стол и заказать обед? У неё хоть деньги есть?

– Люди добрые! – Илиас приглашает в свидетели обедающих. – Послушайте, что она говорит! О, зачем я всё это терплю?

Монолог Илиаса я дослушиваю в подсобке. Смена закончена, я переодеваюсь и собираюсь домой.

– Господин Илиас, завтра у меня выходной.

– Слава Богу!

– Вы можете не кормить всех моих кошек…

– … и не подумаю…

– … но, пожалуйста, в полдень, когда придёт Серая, у которой котята в подвале…

Конец фразы я озвучиваю за дверями. Илиас с угрожающим видом хватается за сковородку и я предпочитаю убраться восвояси: греки – народ вспыльчивый.

Любопытство

Салоники.

Бегу на остановку. Я очень тороплюсь, почти опаздываю. Ощущая за спиной дыхание приближающегося автобуса, лечу по узенькому, шириной в одну плиточку, тротуару. Тут необходимо сделать лирическое отступление, чтобы пояснить, что представляет из себя тротуар в Греции. Мало того, что он узок. Его скользкая, отшлифованная до зеркального блеска беломраморная поверхность – Греция же! – была бы идеальной трассой для горнолыжного слалома Цветочные горшки, деревья, рекламные щиты всех видов, столбы, фонари – чего только не встретишь на пути! И, если рассекаемый тротуар не заставлен столиками ближайшего кафе или таверны – считайте, что вам круто повезло.

И вот, поминая добрым словом коммунальные службы и привычно обходя знакомые препятствия, лечу по тротуару. Последнее препятствие – огромный вяз, занимающий не только всё пространство тротуара, но и часть проезжей полосы. Это чтоб водителям жизнь тоже мёдом не казалась. Подлетая к дереву, замечаю свеженькое объявление. Яркое, красочное, оно зовёт: прочти меня! Читать мне некогда, но где-то на задворках подсознания шевелится: а вдруг? Вдруг это неспроста? Может, это объявление содержит нечто, что изменит мою жизнь? Или, по крайней мере, какую-то полезную информацию? И вот, в то время, как правая нога загребает за автобусом, левая тормозит у вяза. И тут я понимаю, что законов инерции никто не отменял. Я мощно врезаюсь в дерево. Пострадавший при столкновении вяз возмущённо шелестит листьями, а я жду, когда рассеются праздничные фейерверки и отзвучат колокольчики в ушах. В последних вспышках фейерверка вижу зад удаляющегося автобуса, и, поняв, что в ближайшее время мне делать всё равно нечего, углубляюсь в чтение:

«ЕСЛИ ВАС МУЧАЮТ ГОЛОВНЫЕ БОЛИ РАЗЛИЧНОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ, В ТОМ ЧИСЛЕ ТРАВМАТИЧЕСКИЕ, ПОЛУЧЕНЫЕ В РЕЗУЛЬТАТЕ УШИБА… и т. д… Звоните по телефону № …»

Отметав последние искры, достаю блокнот и записываю номер. Что ж, информация и впрямь оказалась полезной. Самое время звонить.

Орёл, змея и солдат

… Монастырь Святой Анастасии в горах над Салониками.

У его стен, на вырубленной в скале площадке расположилось кафе. Наслаждаюсь крепчайшим «греческим» кофе. Покой, простор, тишина… И жизни нет конца…

Со стороны ущелья медленно и торжественно приближается… самолёт? Нет, это орёл. В когтях его извивается внушительных размеров змея. Орёл приближается, планируя над нами, делает один круг, второй, третий…

– Что ему нужно? – спрашиваю официанта.

– Он высматривает площадку. Чтобы не возиться со змеёй, орёл бросает её вниз, на асфальт, и подбирает потом уже «готовую».

– Надеюсь, он не бросит нам её на голову?

– Почему? Знаешь, что произошло здесь однажды? Солдат стоял на дороге, поджидая автобус. Такой же орёл бросил змею. Змея упала парню прямо за воротник. Смерть была мгновенной…

От этих слов мне не становится уютней. Ну его к бесу, этот кофе со змеёй впридачу. Я прячусь под навес монастырской стены. Но история не идёт из головы. Как встретились, пересеклись они в одной точке – орёл, змея и солдат?!

Подражание Михаилу Зощенко

Я, братцы мои, заказчиков, которые из бывших наших, не люблю.

Привередливые. То то не так, то это. Дверь в ванную ему не подходит. Не закрывается. А сам подумал бы, куриная голова, с чего бы ей закрываться, когда она из другого заказа? Мы ж тебя получше хотели обслужить, побыстрее. Ну и прихватили чужую дверь.

А заказчик нервничает, ручками машет: я, говорит, чтоб дверь не закрывалась, нипочём не согласен. Сквозит сдуть может.

А чтоб подумать? Если под дверь тапок какой положить, то дверь вполне закрыться может. И до сидения недалеко. В случае необходимости одной рукой можешь себя обслуживать, а другой за ручку держаться.

Беда с бывшими нашими!

Забыли, как раньше жили. Помните, какие у нас в старых домах бачки были, самопальные над головой? Народ ушлый был. Изобретатели. Наварят бачков из всякой дряни. Ну, человек дёрнет за верёвочку – а бачок ему на голову и свалится. Неудобно. Прибежит в ЖЭК такой, бачком зашибленный – может он профессор или народный артист – а мне, Феде, в ножки кланяется. Уговорит к концу смены. Придёшь, проволоки всякой навяжешь – а он и рад! Счастливым человека сделаешь простым движением руки! Потому как ему теперь только вода на голову льётся, всё ж веселее, чем бачком по темечку.

А тут сразу все капризные стали. Разбираются.

Дверь входную ему привезли. Европейский стандарт! Металл, пластик, дерево, а под деревом – броня. Не берёт! Почему, кричит, замок не врезали? Как это почему?! Забыли! К двери-то самой претензии есть? Нету. Опять не берёт. Мне, говорит, без замка неинтересно. Это ж у меня воры туда-сюда шастать будут, все кастрюльки перетаскают. Свозили дверь на фирму, замок врезали. Опять не берёт! Петельки, на которые дверь вешают, отсутствуют. Замаялись мы с этим клиентом. Привезли петельки, дверь повесили, так он, зануда, очки на нос нацепил, всю дверь, как ищейка, обнюхал, и нашёл, что мы ободочек вокруг ручки не поставили! Ободочек – что это? Дрянь одна, мелочь. Так он нам из-за этой мелочи всю кровь выпил.

На других бы поглядел. Человек третий месяц без кухни!

Почему без кухни? Потому что мы старую уже сломали, а новую ещё не привезли. Но ведь привезём же! Вот в отпуск ещё схожу, отгуляю что по закону положено – и сделаем! И человек пусть семью свою тоже куда-нибудь повезёт, потому как без кухни что в доме делать? Неинтересно. Но заказчик ждёт, не возмущается.

Культурного человека сразу видно. С бородой и в очках. Из вновь прибывших. Не успел ещё забыть, как раньше жили.

Вы хоть общежития наши пэтэушные помните? Жили-то как? Вообще без кухонь. Я, когда в ПТУ учился, это прочувствовал.

Кухни у нас не было. А плитки в комнатах запрещались по технике безопасности. И все розетки повыдирали, чтоб мы себе чего тайно не стряпали. А мы «жучков» напаяли. Это вывернешь лампочку, вставишь «жучок», а в нём – розетка. То есть розетка у тебя не в стенке, а на потолке. Ну, у нас тогда много чего с ног на голову поставлено было. И вот у тебя кухонный комбайн: стол, на нём стул, на стуле табуретка, а на ей пять томов «Капитала» Маркса и учебник по истории КПСС. Это у нас самые толстые книги были и библиотекарша всё гордилась, что ребята весь «Капитал» расхватали. Читают. А мы просто Марксовым идеям практическое применение нашли. И вот взгромоздишь на эту теоретическую базу коммунизма плитку, на ней – кастрюлька, а в ней какой-нибудь хвост свинячий варится. Чтоб посолить или там перцу добавить – так это жизнью рискуешь! Во как жили!

Это надо молодым рассказать, чтоб помнили. Чтобы крик не поднимали из-за всякой ерунды.

Окна им сделали. Пять штук. Все на заказ, по индивидуальным меркам: рамки, подрамнички декоративные. Красота! В двух только окнах подрамнички эти чёртовы забыли припаять. Так от хозяйки молодой чего только не наслушались. А там делов-то: шторки поширше купить да рюшечки приделать, оно и не видно. И даже красиво. А то всё придираются. То им нессимитрично, то криво, то косо, то инструмент забудешь прихватить, то совсем не придёшь, как договорились, – обижаются!

Одно не понимают. Нам в капитализме жить неинтересно. Скучно всё это: заказал, заплатил, привезли и поставили. Нам это непривычно. Фирму, где я работаю, наши же ребята основали. И некоторые привычные методы работы на капиталистическую почву перенесли. О своих же заботятся. Это чтоб человек Родину не забыл!

А так мы хорошо работаем. Не подумайте чего. Благодарности имеем и вообще отзывы хорошие. Только вот иногда клиенты привередливые попадаются.

Рифирамбы

Звонок. В трубке тяжёлый вздох.

– Это я, Лариса. Не знаю, что делать…

– Что, заняться нечем? Это мы поправим.

– Да нет. Не в том дело. Голова не варит. Родной язык совсем забывается. Может, ты знаешь? Есть такое слово – рифирамбы?

– Может, дифирамбы?

– Точно! Что ж это творится, совсем отупела…

– Ещё не совсем!

– Спасибо, утешила…

– Не переживай! Одна ты такая? Я вот тоже третий день не могу вспомнить, аж голова трещит.

– Теперь поняла. Ты только трубку сняла – а в ней как затрещит!

– Вот-вот. Может, ты вспомнишь. Это когда живые существа под воздействием неблагоприятных условий изменяются – как это называется?

– Это я знаю! Метаморфоси.

– Это по-гречески.

– Серьёзно? А я думала по-русски тоже. Ну вот зачем ты спросила? У меня теперь тоже голова будет трещать…

– Уже трещит!

– Да нет, это не голова. Это сын с игрушкой пришёл. Как же она называется? Сейчас вспомню, у солдат она есть…

– Игрушка?

– Какая игрушка? Настоящая! Стреляет! Коста, деточка, скажи, как игрушка твоя называется? Как? Периволо? А по-русски – как? Не знаешь… Да не стреляй, пожалуйста! Тут и так две головы трещат, да ещё ты со своим периволом…

Игра слов

Больше всего забавных историй случается со словами. Они играют с нами, как хотят, причём игра происходит в наши ворота.

Только родным языком мы пользуемся автоматически. При пользовании чужим в работу включается внутренний переводчик, который часто даёт осечку. По этой причине я долго не любила ходить по магазинам. Когда любезные продавщицы спрашивали, – что хотите? – я начинала мучительно соображать, что ответить. Я знаю, что хочу, но вот как это называется?

По окончании летнего сезона я решила подготовиться к зиме. Купить себе что-нибудь тёплое – платье с длинными рукавами или юбку с жакетом. Я заранее выписала нужные слова и шла в магазин, повторяя: платье – «форема», юбка – «фуста», и так далее.

– Что вы хотите? – спросила продавщица.

– Юбку! – ответила я, уверенная, что спрашиваю платье.

– Какую?

– С длинными рукавами!

«Малако» означает мягкий, слабый, а вот «малака» – весьма обидное слово, которое лучше не произносить в приличном обществе.

Лида недавно приехала из Молдавии и устроилась на работу в таверну. Хозяин таверны попросил её купить пачку сигарет в ближайшем киоске. Он подробно объяснил, что нужно сказать киоскёру.

– Скажешь: дай мне «Мальборо» малако.

Пока Лида шла к киоску, слова подзабылись. Она протянула в окошечко деньги, и произнесла фразу, от которой киоскёр долго не мог прийти в себя:

– Дай мне «Мальборо», малака.

Русский турист зашёл в супермаркет, расположенный прямо на пляже. Он хочет купить себе купальник, но, не зная, как объяснить, показывает на себе.

– О кей, – понимающе кивает продавщица и раскрывает перед ним коробки с бельём.

Турист отрицательно машет головой и начинает жестикулировать, показывая, как плещутся рыбки и летают чайки. Продавщица понимает, но на всякий случай уточняет, произнося по-гречески слово купальник:

– Майо?

– Нет, – возражает турист и добавляет, поясняя, что хочет именно мужской купальник: – Не твоё, а моё.

– Я поняла. Вы хотите майо.

– Да нет же, – нервничает турист, удивляясь бестолковости продавщицы. – Не твоё, а моё.

– Я и говорю – майо!

– Не твоё, говорю, а моё!

Моментально собравшаяся очередь полчаса слушала это бесконечное твоё-моё, пока не выяснилось, что они говорят об одном и том же.

«Хелидони» – ласточка, «хелона» – черепаха. Я очень удивила маленькую Нефели, когда, гуляя с ней по набережной, сказала, мечтательно глядя в небеса:

– Смотри, Нефели, черепахи по небу летают!

Приятель-армянин жалуется на сложности в освоении русского языка, в частности, падежных и родовых окончаний:

– Слушай, в русском языке зачем столько рода? У нас его нет. Она нам не нада!

Немолодой понтиец, недавно приехавший из Грузии, жаловался приятелю:

– Что за люди эти греки! Я вот сам грек, а не понимаю! Воды, слушай, не допросишься. Не дадут!

– Ну уж насчёт воды это ты заливаешь.

– Точно тебе говорю! Без языка где работу возьмёшь? То там, то здесь. Нашли мне в одном доме крышу чинить. Я на жаре, слушай, как на сковородке жарился. Горло пересохло. Спустился вниз к хозяйке, дай, говорю, воды попить. Так её аж затрясло всю от страха. Руками машет, нет, говорит, воды, и не проси! Так и не дала.

– Ну не может быть. Не верю. Ты как спросил?

– Дай мне воды.

– Это по-русски. А по-гречески как?

– Дай мне рено!

– Ну, «Рено» я и сам бы тебе не дал, даже если б он у меня был. А вода по-гречески будет – неро!

Два текста

Три года назад в греческой газете «ТА НЭА» были напечатаны два текста. Один из них – мой. Другой, тот, что был опубликован первым, принадлежит госпоже Домне. Других данных об авторе не сообщалось. Тексты появились в колонке известного писателя и поэта Левтериса Паподопулоса «Взгляд» с перерывом в несколько недель.

Госпожа Домна вспомнила случай, произошедший 35 лет назад, когда она была ученицей первого класса. В небольшой сельской школе не было ни буфета для учеников, ни двора для прогулок.

Каждый день дети ждали господина Никоса, который торговал пирогами со шпинатом и фаршем. Тот день, – вспоминает госпожа Домна, – был настолько холодным и снежным, что в школе отменили занятия, но большинство детей всё равно пришли. Не пришёл, однако, господин Никос, и учительница, госпожа Ольга, забеспокоилась, что дети останутся голодны. Она собрала деньги и послала старшего ученика в магазин за мукой, сахаром и другими продуктами, необходимыми для того, чтобы испечь кекс. Прямо на учительском столе она замесила тесто, послала ученика в ближайшую пекарню, и через час ароматный, горячий кекс с ванильным запахом был в классе. Учительница взяла нож, разрезала кекс и раздала детям. Пригласила учительницу из соседнего класса, угостила и её, и та, пробуя кекс, всё восхищалась кулинарными способностями госпожи Ольги. Оставшийся кусок учительница завернула в салфетку и положила в сумку. Мы, 3–4 ребёнка, что не имели в тот день денег, – продолжает госпожа Домна, – смотрели, как другие едят кекс. Помню подругу, Марию, которая спрашивала соседку: Вкусно? Вкусно?

Много событий с тех пор прошло и забылось, но этот случай стоит перед глазами, и запах того кекса я не забуду никогда. Если моя учительница, госпожа Ольга, ещё жива, то я хотела бы спросить её: Был ли вкусным тот кекс?

История задела за живое. Мне не давала покоя эта маленькая голодная девочка. Можно написать госпоже Домне, но ту девочку нельзя утешить ничем и никогда. Многое вспомнилось, прошли перед глазами забытые лица, события, запахи… И запах яблока, чудесного, принесённого с мороза яблока воскресил давнюю историю. Яблоко просилось на бумагу, и я решилась написать – впервые – на греческом языке. Текст был напечатан в той же рубрике.

… И в моей жизни случилась подобная история, и я помню её так же, как госпожа Домна – свою. Куда девается маленький ребёнок, глазами которого мы смотрели на мир? Вырастает и исчезает бесследно? Нет, он живёт внутри нас, мучается своими детскими страхами и требует ответа на вопросы, заданные тогда. И когда умирает старик, вместе с ним умирает тот нежный ребёнок, что плакал по ночам.

Была зима холодная, но обычная для Сибири: – 25. Помню нашу маленькую сельскую школу, что сияла чистотой. Помню наш шумный третий класс и учительницу Зою Александровну. Урок был математики. Тема – дроби. Чтобы объяснить эту трудную тему, учительница принесла в класс огромное яблоко. Такого яблока я не видела никогда! Где нашла она это чудо среди зимы и метели? Мы не мёрзли и не голодали, но найти живое яблоко зимой было невозможно.

Учительница берёт нож и делит яблоко пополам: видите? Одна вторая плюс одна вторая вместе составляют целое. Потом режет яблоко на четыре. Вместе опять составляют целое! Понятно? И как же не понять, когда объясняют так замечательно!

Яблоко притягивает взгляды. Фруктовый аромат заполняет класс до самых замороженных окон. У нас текут слюнки, и все начинают, как котята, облизываться, не в силах отвести глаз от яблока. Учительница озадаченно смотрит на нас. Затем берёт нож и делит яблоко на тридцать частей! Кусочки были тонкими, как листок из тетрадки. Каждый ребёнок получает свой ломтик, который тает во рту.

Много воды утекло с тех пор. Много фруктов пришлось попробовать, но такого вкусного яблока я не ела больше никогда. Я объелась этим яблоком, а урок математики и тема дроби запомнились на всю жизнь.

История имела продолжение. Я получила открытки от читателей с тёплыми словами в мой адрес. Пришло письмо и от госпожи Домны: «Дорогая Натали! Как жаль, что в моей жизни не было такого опыта. Если б ваша учительница, Зоя Александровна, могла прочесть эти строки, как бы она порадовалась за вас, как гордилась бы своими учениками!» Я не знаю, как сложилась судьба моей учительницы, так же, как и большинства одноклассников.

Знаю лишь, что то чудесное яблоко не зря появилось в нашей жизни, и там, в детской памяти, мы навсегда вместе. Одно целое.

Вот такой был текст.

Написав по-гречески, я перевела его на русский и послала в районную газету р. п. Москаленки Омской области, откуда родом.

И вот я дома. Изменилось ли что-то вокруг?

Конечно. До неузнаваемости. Но не это бьёт по глазам, нервам и потрясает до глубины души. Люди.

Одних уж нет. Другие народились. Иные выросли, состарились, разбрелись по свету, как и я…

И в родном посёлке, где, без преувеличения, каждая собака меня знала, меня никто не узнаёт… Я иду по улице – и никто со мной не здоровается!

И вдруг – а вы, наверно, Володина?

– Да, но я, простите…

– Вы меня не знаете. А я вас по фотографии в газете узнала!

Ой, а Зоя Александровна вас так ждёт!

– Зоя Александровна?! Вы что же… хотите сказать – она здесь?

– Ну конечно! Вот и адрес, и телефон, запишите.

Подходя к дому учительницы, я испытываю странные чувства.

Во-первых: учитель – это навсегда. Я вдруг ощущаю себя маленькой, чрезвычайно шустрой и проказливой девочкой, которой не раз доставалось от учительницы. И не два… В те времена никто не звал меня по имени. У меня было прозвище: Кнопка, которое прилипло не только из-за маленького роста. Имелась в виду та кнопка, на которую лучше не садиться.

Во-вторых… в каком состоянии я найду её? Прошло столько лет! Этот коктейль из чувств едва не обращает меня в бегство. Стоит ли ворошить прошлое? Иногда оно лежит себе спокойно, никого не трогает, пока не разворошишь, разбередишь, и оттуда такое посыплется…

И всё же я мужественно берусь за дверную ручку…

И – как же я была рада, как счастлива, когда мне открыла красивая, статная, полная душевного и физического здоровья женщина. Моя учительница!

Описать тот вечер невозможно. Да и ни к чему. Всё, что было сказано – осталось между нами.

Мы перелопатили столько лет!

Уже в конце, перед моим уходом, Зоя Александровна заметила:

– Знаешь, Наташа, а я не помню тот случай…

А я не удивляюсь!

Разве это было событием для учительницы? Обычный день, рядовой урок. Подумаешь – яблоко… Подумаешь – угостила детей. Разве можно было поступить иначе? Но в том-то и состоит отличие взрослого человека от малого. Детское восприятие похоже на увеличительное стекло, огромную лупу, сквозь которую он смотрит на мир. Учится понимать, отличать доброе от злого, получает понятие о справедливости. И запоминает на всю жизнь.

Как запомнила свою историю госпожа Домна. А я – свою.

Две встречи

Всю жизнь мы пытаемся разгадать головоломку нашей судьбы.

Решить этот кроссворд, пустые клеточки которого заполняются именами, событиями, названиями городов и стран.

Людские судьбы переплетаются в нём, а случайно возникшее желание осуществляется самым фантастическим образом.

Много лет назад судьба подарила мне удивительную встречу. Граф Александр Илларионович Воронцов-Дашков приехал тогда, после более чем 70-летнего отсутствия, на родину. Выбор места пребывания – г. Покров Владимирской области, – не был случайным.

Его отдалённый предок, первый Владимирский губернатор Роман Воронцов, владел имением Андреевским близ Покрова. В Андреевском, прекрасно сохранившимся до наших дней, родилась Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова. На её сыне Павле Михайловиче пресеклась линия князей Дашковых, и Екатерина Романовна испросила высочайшего соизволения присоединить свою фамилию детям любимого племянника, «дабы не затерялось имя Дашковых в истории». И вот – не затерялось.

Я приезжала к Александру Илларионовичу в санаторий «Сосновый Бор», бывшее имение мецената Сергея Ивановича Зимина, и мы беседовали, гуляя по бесконечным аллеям Соснового Бора. Это был незабываемый урок истории, преподанный участником событий, потрясших минувший век.

– Мы надеялись переждать смуту в имении деда Ново-Томниково под Моршанском, – рассказывал Александр Илларионович. – Мои родители не верили в серьёзность Октябрьского переворота. Тогда многие в это не верили Не верилось, что кучка оборванных матросов, как нам тогда представлялось, может захватить власть. Все чего-то ждали. Ничего не делали. Неделание бывает порой хуже преступления. И дождались. Я был ребёнком, но слишком хорошо всё помню. Нашу семью вывез в своей коляске генерал Шкуро. Мы долго скитались: Турция, Греция, Франция.

В Греции их приютила тогда Софья Воронцова-Дашкова, жена последнего царского посланника в Греции Павла Демидова.

– В Афинах, – добавил Александр Илларионович, – до сих пор живёт моя родственница Шереметьева.

И гд-то в подсознании промелькнуло: вот бы с ней встретиться…

Видимо, у судьбы есть свои планы на наш счёт.

Прошло время, и я тоже оказалась эмигранткой в Греции. Помня давний разговор с Александром Илларионовичем, я думала о встрече с Ксенией Николаевной Шереметьевой. Но не было случая. Между тем в селе Ракитное Белгородской области готовились отметить его славное 300-летие. Какое отношение имеет Ракитное к нашей истории? Самое прямое. Дед Ксении Николаевны, Феликс Николаевич Юсупов, отбывал там ссылку после убийства Распутина.

Уроженка Ракитного Лидия Ковалёва приехала в Грецию на отдых и искала, с кем передать Ксении Николаевне приглашение на праздник. Наши желания встретились. Воистину тесен мир Божий – во времени и в пространстве. Дед Лидии Павловны был кучером, и его нанимали к Юсуповым, когда они приезжали в своё имение.

И вот я в Афинах.

Начался день замечательно: фотоаппарат «зажевал» плёнку, батарейки в диктофоне сели, а кондитерская на улице Букурестиу – место условленной встречи – оказалась закрытой на ремонт и обнесённой глухим забором. Что делать? Я располагаюсь в ближайшем кафе, мрачно мурлыча под нос «… трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете…» Вся надежда на мобильный телефон. Наконец раздаётся долгожданный звонок и появляется Ксения Николаевна. Я смотрю на эту красивую, подтянутую женщину с недоумением: кажется, я где-то её видела…

Родословная моей собеседницы удивительна. Беглый взгляд на генеалогическое дерево потрясает воображение: имена Романовых, Воронцовых, Юсуповых записаны на его ветвях. Основоположник древнейшего рода – князь князей, султан султанов и ханов Абу-бекир бен Райок был потомком пророка Али – племянника Магомета. Его отдалённый потомок, князь Юсуф, правил Ногайской Ордой. Дочь Юсуфа, отважная Сюимбике, царица Казани, воевала с Иваном Грозным, а её правнук принял православие и получил титул князя Юсупова. Суровые ветры перемен разметали родовое гнездо и разнесли по свету родственников моей собеседницы. Мне было интересно узнать, кем же считает себя Ксения Николаевна, русская дворянка, родившаяся в Риме, вышедшая замуж в Греции и живущая большую часть года в Париже?

– В Греции я гречанка, – улыбается Ксения Николаевна, – а в Париже я русская. И в Санкт-Петербурге, конечно, там я совершенно русская.

История, которую мы изучали в школе, имела два цвета: чёрный и белый. Без полутонов. Все богатые были плохими, все бедные – хорошими. В это мало верилось, но не было фактов. Информация была закрытой. Не случайно в России наблюдается сейчас небывалый интерес к прошлому. Не случайно так интересуют нас факты, которые могут добавить ещё один штрих к портрету истории.

Я рассказала Ксении Николаевне о моей давней встрече с её родственником.

– О да, – оживляется моя собеседница. – Я хорошо знаю Александра Илларионовича. Софья Воронцова, о которой он говорил, – сестра моей бабушки Шереметьевой, урождённой Воронцовой-Дашковой. Благодаря ей мы оказались в Греции. Когда Софья Воронцова умерла, моя бабушка уехала в Рим, а мы с мамой остались. Отец был моряк, когда у него был отпуск, он приезжал в Афины.

– Тогда, в России, Александр Илларионович рассказывал, что его семья бедствовала в Париже. Их материально поддерживал Феликс Николаевич Юсупов, он буквально кормил их.

– Это действительно было так. Мои бабушка и дедушка на собственные деньги кормили эмигрантов, ведь большинство бежали из России с пустыми руками. Дедушка никогда не говорил об этом, и этого не знают. Дед ходил в госпиталь к умирающим. Он проводил с ними последние часы, чтобы человек мог с миром уйти из этой жизни. Об этом знали, и ему звонили, когда это было необходимо.

У него было сердце. Я не помню, чтобы о ком-нибудь он плохо говорил. Такой же была моя мать.

– Вы помните бабушку и дедушку?

– Конечно. Впервые увидела их в пять лет. Потом, когда выросла, часто гостила у них в Париже. Когда дедушка умер в 1967 году, мы приехали в Париж и жили с бабушкой. Бабушка ненадолго пережила Феликса Николаевича. Она не хотела жить без него. Она очень любила мою мать, меня и внучку, но главным человеком в её жизни был дедушка.

Наш разговор приобретает всё более непринуждённый характер.

Мы беседуем, потягивая кофе, и я всё чаще выключаю диктофон, чтобы поговорить на отвлёченные темы. Ксения Николаевна интересуется моей историей – как я попала в Грецию, как ощущаю себя в этой стране. Мне кажется, что я давно её знаю. Невозможно не попасть под обаяние этой необыкновенно красивой женщины. Гены прабабушки, первой московской красавицы З. Н. Юсуповой и бабушки Ирины Александровны, великой княжны Романовой, не пропали даром. Я внезапно понимаю, где видела это лицо – на старинных фотографиях четы Юсуповых.

– Да, – улыбается Ксения Николаевна, – мне многие говорили, что я похожа на бабушку.

– Мне кажется, что вы счастливы в семейной жизни. Это правда?

– О да, я очень счастлива.

– Знаете, почему я спросила об этом? У вас счастливая улыбка. Скажите, что нужно, чтобы прожить счастливую семейную жизнь?

– Нужно уметь давать. Но нужно уметь и спрашивать. Это пятьдесят на пятьдесят. Семья – это труд. Если хочешь иметь счастливую семью, надо трудиться.

– Расскажите о вашей семье.

– Мой муж с острова Итака. Мы вместе уже больше сорока лет. Дочери Татьяне 35 лет.

Всё хорошее когда-то заканчивается. Ксения Николаевна спешит по делам, а я – на ночной автобус. Пятьсот километров до Салоников – путь немалый. Мы прошаемся, расцеловавшись, как старые и добрые знакомые.

– Даст Бог, встретимся, Натали. Может, в Париже?

В Париже, Афинах или Санкт-Петербурге – я надеюсь на встречу.

Надеюсь, что мы встретимся, поговорим об истории семей Юсуповых, Воронцовых, Шереметевых, и добавим ешё один, пусть небольшой, штрих к портрету истории.

На золотом крыльце

«На Золотом крыльце сидели: царь,

царевич, король, королевич, охотник,

портной – кто ты будешь такой?»

Детская считалка

Я сижу в гостиной скромнейшего афинского дома, слушаю собеседника, ради встречи с которым приехала из Салоников, и задаю себе вопрос из детства. Кто ты будешь такой? Я задаюсь этим вопросом не потому, что ничего не знаю о сидящем передо мной человеке, а потому что затрудняюсь определить его словами. С чего начать? Что-то подсказывает обстановка. На корешках книг вижу знакомое имя: господин Манолис – журналист, редактор газеты, автор книг по лингвистике, защите окружающей среды и нетрадиционным источникам энергии. Витрина с коллекцией минералов подтверждает его увлечение геологией и звание почётного профессора нескольких университетов. Когда-то в его коллекции был редкостный камень. Гора. Целая. Возможен ли лучший подарок геологу?

– Да, Натали, была на Кавказе гора, названная моим именем. Сначала мне её дали. А потом отобрали. – Господин Манолис вздыхает, вспоминая о горе.

Далее мой взгляд привлекает картина, на которой собеседник изображён в наручниках. Она напоминает о том, что за его плечами шестнадцать лет тюрьмы и ссылок, три смертных приговора. Три! Что чувствует человек, слыша ТАКОЙ приговор? А второй? А – третий? Его сажали при фашистах, королях и хунте. Объявляли национальным героем и иностранным шпионом. Из тюремных застенков избирали в парламент. Что было бы с правительством, если б оно посмело привести в исполнение смертный приговор? Оно перестало бы существовать на следующий день. Эта аксиома спасла ему жизнь.

Он не поддавался классификации. Это раздражало. Настолько, что однажды его напрямую спросили в парламенте: Скажи, наконец, кто ты такой?

– Я уроженец своей деревни, значит – Апарафитис, своего острова – Наксиотис, архипелага – Кикладитис, Грек, Балканец, Европеец, Землянин, и принадлежу Солнечной системе!

Мой собеседник – Манолис Глезос.

Мы росли с его именем. Помню колхозы, школы и пионерские лагеря, носящие его имя, фотографии «товарища Глезоса» на страницах «Пионерской правды». В мае 1941 года, вместе с Апостолисом Санда, он сорвал фашистский флаг с Акрополя. Представьте ночной оккупированный город, патрули, и, гулкий в тишине, звук шагов, каждый из которых мог оказаться последним. Едва начавшие жить, они решили подняться на Акрополь, который мог стать Голгофой. Там, в детской памяти, он навсегда остался недосягаемым героем, мифом, в одном ряду с Гераклом и Одиссеем. И вот он сидит передо мной – невысокого роста худощавый господин. Если б сила души выражалась во внешнем облике – он был бы огромен. Его имя, столь популярное в Советском Союзе, было предано забвению после 1968 года, когда он выразил свой протест вторжению советских войск в Чехословакию.

Он родился борцом. Школьником, в родной деревне, организовал тайное общество за свержение диктатуры Метакса. Почему один мальчик идёт играть в футбол. а другой – на собрание организации, ставящей целью свержение антинародного режима? Вопрос остался без ответа.

– В советском Союзе была провозглашена власть народа, но на деле она принадлежала партии. Я считал это большой ошибкой, и своё мнение высказал Хрущёву на нашей встрече в 1963 году. Он ответил дежурной фразой: не позволяет капиталистическое окружение. Я ответил тогда, что социализму угрожают не внешние обстоятельства, а внутренние, и, если он разрушится, то под тяжестью собственных противоречий. У меня были сложные отношения с партийными и государственными руководителями России. Брежнев считал меня ревизионистом, Горбачёв – слишком коммунистом, Ельцин – ещё более ярым коммунистом.

Но были те, с кем меня связывала многолетняя дружба. Помню, в Афины приехал как-то Борис Полевой. Я был тогда в опале – в Советском Союзе и Греции, и, чтобы свести концы с концами, открыл книжный магазин. И вот Борис Полевой – тайно – пришёл, чтобы встретиться со мной. Это был поступок!

Отношения с руководством Советского Союза осложняло то, что Манолис Глезос никогда не был «твердолобым» коммунистом, отстаивающим догмы, опровергнутые временем. В настоящее время он входит в блок левых сил, отнюдь не симпатизируя компарии Греции, одной из самых «ортодоксальных» в Европе.

Свято веря в демократическое общество, он решил построить его в отдельно взятой деревне.

– В 1986 году я был избран председателем сельской общины в родной деревне на острове Наксос. Первое, что сделал – передал власть народу. Гласность была абсолютной. Ни одно важное решение не принималось лично мной, а только на общем собрании. Результат? Скоро в деревне была полностью побеждена безработица, более того, рынок труда настолько расширился, что к нам стали приходить рабочие из других деревень. В деревне, насчитывающей 1000 жителей, было открыто 4 музея, 3 библиотеки, 2 отделения университета, крупный культурный центр, дендропарк на 3000 деревьев. Проводились международные конференции, посвящённые защите окружающей среды и поискам нетрадиционных источников энергии. Характерно, что ни одна из левых партий не заинтересовалась моим опытом, как будто этого не существовало. Я воплотил в жизнь то, во что верил, и, заметьте, – господин Глезос весело смеётся, – в условиях капиталистического окружения.

То, что в деревне проводились международные конференции, посвящённые защите окружающей среды, – не случайно.

«Не закрывай створки своей души,

ослеплённый отражением правды,

которой сочится это космическое откровение.

Ты выжал до капли богатство знаний,

но не почувствовал вулканического взрыва

той лавы, что клокочет в недрах земли…»

Стихи, в моём вольном переводе, принадлежат Манолису Глезосу.

Мог ли он, борец и защитник, не встать на защиту Земли? Он был в числе тех, кто первыми поняли опасность насилия над природой и подняли свой голос в её защиту. Как будто предвидя катастрофические наводнения последнего времени, он более сорока лет посвятил изучению феноменов засухи, недостатка воды и наводнений. Если б люди слушали тех, кто первым звонит в колокол…

Легко любить человечество, но как трудно проявить милосердие к ближнему. Сможем ли мы полюбить нашу планету – как ближнего своего? Как достучаться до человека? Об этом мы говорили с господином Манолисом. Об этом он не устаёт говорить и писать, принимая участие в акциях протеста и добиваясь решения проблем. Только за последние годы он успел побывать в Палестине и Сербии, Арменни и Западной Сахаре. Нет ни одного месяца, ни одной недели, чтобы он не выступал перед молодёжью – школьниками и студентами, перемещаясь непрерывно по всей стране. – Неправда, что дети ничем не интересуются. Недавно у меня было выступление на тему народного самоуправления. После окончания беседы ко мне подошли два подростка с вопросами. Я поразился подлинности их интереса. Спросил: что вы поняли, что главное? Они ответили: то, что никто не имеет права решать за человека его судьбу. И я понял, что не зря живу на свете…

В марте 1996 г. Манолис Глезос был избран почётным профессором университета в Патре. В ответном слове он сказал:

– Принимая профессорскую мантию, я нахожусь в затруднительном положении. Имеем ли мы право на почести и знаки отличия, в то время как есть люди раздетые и голодные, незащищённые перед лицо природных катастроф и человеческой жестокости? Жестокости, оправдываемой законом, моралью и идеологией. Услышим ли мы голоса замученных, истреблённых, согнанных со своих земель? Я долго раздумывал, могу ли принять этот знак, и согласился принять потому, что исходит от вас, и потому, что это не даёт мне никаких привелегий… Обладая ясным зрением и слухом, я не могу не слышать голос боли и не видеть ран. Я стараюсь и буду стараться быть рядом со страждущими и делать, что в моих силах, для более человеческого завтра.

– Господин Манолис, всю жизнь посвятив борьбе, вы не можете не видеть, что силы зла не отступают. Что происходит с человечеством? Существует прогресс, или мы скатываемся в бездну неразрешимых противоречий?

– Я убеждён, что прогресс, как поступательное движение истории, существует. Ошибаясь и отступая, мы продвигаемся. Не так, как говорил Ленин – шаг вперёд, два шага назад, а – два шага вперёд – один назад Это нормально…

Фестиваль

Национальная самокритика – замечательное лекарство, но при передозировке оно превращается в яд.

Феликс Разумовский

Ноябрь для меня – особенный месяц.

В ноябре в Салониках проводится Международный кинофестиваль, в работе которого я участвую как корреспондент газеты «Афинский курьер – Московский комсомолец»

Фестиваль – событие значительное по масштабу и сложное с точки зрения восприятия. Помня о том, что нельзя объять необъятное, я не пытаюсь его объять. У меня есть своя тема, своя больная мозоль, на которую все, кому не лень, наступают.

Фестиваль – это не только фильмы.

Это люди. Встречи, интервью, пресс-конференции… Обмен мнениями, общение с актёрами, режиссёрами и кинокритиками. Всё это попадает в золотую копилку воспоминаний, мой банк, единственный, в который стоит что-то вкладывать.

В банке идут проценты: мудреешь. Узнаёшь что-то новое о жизни. Или поймёшь, в очередной раз, что ничего о ней не знаешь.

Фестиваль – событие не сиюминутное. Праздник заканчивается, улетучиваются мимолётные впечатления, и где-то на самом донышке души оседает что-то важное. Впечатления наслаиваются, спрессовываясь с годами, и появляется ТЕМА.

Здесь, на фестивале – да и в обществе в целом – существует два взгляда на «русскую» тему. Один – это Россия «материковая», далёкая и малопонятная страна. Другой – это эмигранты. Русские, живущие здесь… В двух словах это можно обозначить так: они и мы. А как хотелось бы написать просто: мы! Мы, жители Земли, разумные обитатели Вселенной! Но пока не получается.

Мы ищем жизнь на других планетах, но жизнь, которая рядом – что мы знаем о ней? Как отражает кинематограф эту, непохожую жизнь? Пытается ли вникнуть в то, что греки подразумевают под словом «ноотропия» – способ мышления другого, непохожего человека или группы людей? Эти вопросы, ответы на которые я пытаюсь найти на каждом фестивале.

На одном из государственных каналов несколько лет просуществовала передача, посвящённая проблемам эмигрантов. Помню выпуск «Эмигранты и кино», куда была приглашена и я. Немножко волновалась, путала знакомые греческие слова, но всё же сказала, что меня глубоко задевает то, как отражает кинематограф тему эмигрантов. Мошенник, вор, путана, домработница – вот, пожалуй, и весь «джентльменский набор» на роль эмигранта. Никогда нас не показывают вместе, в одной семье, бригаде или команде. Всегда есть «они» и «мы». Всегда между нами граница, невидимая черта. Вот до этих пор ступить можно, дальше – нельзя. Ни в одной пьесе или фильме не захотели авторы переступить через эту черту.

Вот типичная сцена из телесериала.

Домработница, русская, развалясь в неприличной позе, дует из горла водку. В это время по лестнице спускается мадам: золотце моё, сделай мне, пожалуйста, эту работку! Едва исчезает хозяйка, как домработница набрасывается, – но не на работу, а на мужа мадам с понятными намерениями. Перепуганный муж с трудом отбивается от сексуальных домогательств служанки.

Помню первую встречу с «соотечественницей» на сцене театра «Пероке» в Афинах. Придурковатая Тамара, домработница – как же иначе? – донимает хозяев бесконечными глупостями, замешанными на фамильярности и безделье, а в свободную минуту пляшет на кухне «Калинку». Благородные хозяева снисходительно терпят выходки домработницы, похожей на балаганного медведя, – ну русская, что с неё взять…

За пределами Родины всё воспринимается острее. На сцене провинциального российского театра я бы посмеялась над проделками глупой, но доброй Тамары. Но не в Европе… Каждый из нас здесь не просто гражданин такой-то, но представитель России. По нам судят о нации. Точно так же в сознании массового зрителя «впечатывается» образ русского, увиденный на сцене или экране. Образ преобразуется в шаблон, шаблонное восприятие переносится в жизнь. Такой вот круговорот идей в природе…

Мне давно хотелось обсудить эту тему с одним из гостей фестиваля. И разговор состоялся.

Мой собеседник – Сергей Лаврентьев. Киновед, историк кино. Закончил ВГИК, работал в Госфильмофонде. В годы перестройки активно работал критиком, потом, с исчезновением кинопроката, работал на телевидении. С 1999 по 2006 год был программным директором международного кинофестиваля в Сочи и кинофестивала «Лики любви» в Москве.

– Не ошибусь, если скажу, что наши читатели немного знают о такой экзотической профессии, как кинокритик. Работа редкая. Расскажите о ней.

– Что должна делать критика? Она должна смотреть всё что снимается, обдумывать это, описывать и как бы осмыслять кинопроцесс. Давать людям – и тем кто делает кино, и тем кто смотрит – некие ориентиры. Не прямо, но всё же направлять кинопроцесс. Сейчас, к сожалению, эта профессия исчезла. Везде, и не только в России, господствует реклама. Фильм нужно раскрутить. Как, что – непонятно. Создатели фильмов смотрят на пишущих людей как на таких пиар-агентов. Давайте расскажите о нашем актёре, какая у него жена, какая машина, квартира. И за всеми этими разговорами о машинах и дачах совершенно исчезла настоящая критика. Общее плачевное состояние российского кино и упад критики – всё это связано. Мне ещё повезло: я успел застать её последний всплеск во время перестройки. Был у нас молодёжный номер Советского экрана, я написал статью о цензурных сокращениях в иностранных картинах – и это, может, самая моя большая гордость в кинокритике – после неё было принято постановление об отмене сокращений. Конечно, это произошло не только благодаря статье, время пришло. Это был 87 год, самый разгар перестройки. Но какой был отклик! Я получил два мешка писем. От Калининграда до Владивостока и от Кушки до Архангельска. Некоторое время я вёл телепрограммы – «Парад фестивалей» на первом канале, потом «Киномарафон» на втором – это было связано со 100-летием кино. Мы показывали киношедевры и рассказывали о них.

– То есть, ваша задача посмотреть фильмы и написать о них и о нашем фестивале?

– Да, будет репортаж в газете Культура.

– Сколько же фильмов вы посмотрели за всю жизнь?

– Я, кстати, недавно об этом задумался и решил что где-то от 5 до 10 тысяч.

– !!! Ну и как? Есть ли что-то, чем вас ещё можно удивить?

– Думаю, что нет. На мой взгляд, золотой век кино уже позади. И вот смерть Бергмана и Антониони, почти в один день, произвела на всех именно такое впечатление.

– Сколько кинолент создано за более чем столетнюю историю кино? Сотни тысяч? Миллионы? Всё уже сказано обо всём. В чём же тогда, на ваш взгляд, состоит движущая сила в развитии кинематографа?

– Новое – это хорошо забытое старое. Можно сказать о том, о чём давно не говорилось. Можно делать какие-то формальные вещи. Из представленных на фестивале российских фильмов мне понравилась картина «Простые вещи». Алексея Попогребского Не могу сказать, что она мне что-то новое сказала, просто напомнила хорошее советское кино 60-х годов.

– Не могу не согласиться с вами. А вот фильм «Груз»… У него очень верное название. Этот груз психологического давлении трудно вынести. Это самый жуткий фильм, уведенный в моей жизни. В связи с этим возникает вопрос – есть ли предел в демонстрации беспредела?

– В одном из интервью после этого фильма Балабанов сказал – и я с этим согласен – что нормы вообще не существует. Показывать можно всё что угодно. Другое дело как. Чтобы зритель, сидящий в зале, не задавался вопросом – а зачем нам всё это показывают. И, к сожалению, в этой картине, как и в трёх последних картинах Алексея Балабанова, которого я очень люблю и всегда считал его лучшим режиссёром постсоветского кино – есть некий перебор в показах ужасов советского периода. Советский Союз был ужасен не этим. Не тем что были маньяки, милиционеры-садисты – они были и есть во всём мире.

– А у нас, живущих за пределами России, есть свой взгляд на проблему, который можно выразить одним словом: за Родину обидно. Я не критик и не знаток киноискусства, мой взгляд – это взгляд обычного зрителя. Создаётся впечатление, что современные режиссёры боятся, стесняются показывать светлую сторону жизни. Боятся показать свет, радость, любовь и верность – всё то, к чему естественно стремится каждый человек, то, что они желают себе и своим детям. Из года в год, на протяжении десятилетий, суют под нос зрителю вонючие портянки убогой, грязной, вшивой, вечно пьяной Руси. На фестивале были представлены три фильма. Везде пьют по-чёрному. Создаётся впечатление, что без бутылки душевные переживания героя показать нельзя. А, может, это режиссёр хватается за бутылку как за привычный приём? Зачем изобретать что-то новое, когда половину экранного времени можно занять простым бульканьем из горла?

– С одной стороны это можно понять как ответную реакцию на то, что столько лет в России показывали только светлое, хотя в жизни была сплошная тьма. Но самое хорошее – это вот как в фильме «Простые вещи» Там тоже достаточно сложная и драматичная история. Но там нет никакого сгущения красок. Смотришь, понимаешь как сложна человеческая жизнь – но тебе не хочется застрелиться.

– В том-то и дело. Если бы я не была россиянкой, а гречанкой, из года в год посещающей фестиваль, у меня бы сложилось представление о России как стране пьяных идиотов. Заметьте: в каждом фильме присутствует сумасшедшая бабушка. И выступает она не как престарелая мадам такая-то, а опять же, как символ. Или новая мода: если герой не помочится в камеру – ситуация не прояснится. В своих новых, на их взгляд, исканиях, в попытках отрицания отрицания режиссёры скатились до повторения одних и тех же, безумно надоевших, и ничего не дающих ни уму ни сердцу штампов. Был штамп света – стал штамп тьмы. Здесь бывает уже неловко признаться, что ты из России. «О, Россия? Водка!»

Приведу пример. Была недавно на приёме у врача. «Вы из России? У вас там пьют!»

Мне в тот момент было не до дискуссий. Но возникает вопрос. Доктор никогда не был в России. Кто вдолбил в умненькую головку молодого и на вид цивилизованного профессора Мюнхенского университета эту мысль? Да мы же с вами. Не знаю, станем ли мы нравственней, если будем продолжать рыдать над нашим прошлым, размазывая по щекам пьяные слёзы. В фильме «Груз» речь идёт об изнасиловании. На самом же деле там насилуют целую страну.

Не говоря о том, что фильм А. Балабанова – сущий бальзам для наших недругов. Таких, как аналитик журнала «�W�o�r�l�d����A���f���f���a���i���r���s���»��������Н����и�����-�колас Эберстадт, опубликовавший недавно статью «Пьяная нация», суть которой сводится к следующему: нечего Обаме тратить время на переговоры с русскими: они вымирают, а уцелевшие рождают исключительно ублюдков. Наша газета не раз писала о том, что»… образ России вымирающей, спившейся и самоуничтожающейся очень удобен тем, кто не видит нашу страну равным партнёром в международных отношениях». (А. Гришин, «АК – МК», 8.05.09) Первая заповедь врача гласит: не навреди. Не лишним было бы об этом помнить и режиссёрам, снимающим кино.

Можно ли показывать всё? Думаю, что показ сцен крайнего, не поддающегося разуму цинизма сам по себе становится актом цинизма. Не потому что этого не бывает! В жизни бывает ещё не такое. Но… попробуйте – без душераздирающего крика, без анатомических подробностей и надругательства над трупом погибшего солдата – завернуть сюжет так, чтоб у нас мурашки по коже побежали? Чтобы от одного взгляда насильника похолодело внутри и стало ясно ВСЁ что будет? Это трудно. Куда проще взять невинную девушку и бросить её на растерзание маньяку. Мы узнали что-то новое? Зато зритель доволен: вот она, Россия! Ату их, бешеных!

Создаётся впечатление, что на фестиваль сознательно отбираются именно такие фильмы.

– Это довольно верное замечание. У каждой страны существует какой-то свой образ. И образ России для мирового фестивального движения – вот он такой. Кошмарная, убогая жизнь, лишённая каких-либо бытовых удобств, люди не то чтоб сумасшедшие – но придурковатые. Но существуют при том ещё и очень хорошие люди, которые вопреки всему умудряются сохранять в душе золотые россыпи. И в этом загадка русской души. Такой вот образ. И картины, которые ему соответствуют, с охотой берутся на фестивали. А картины, которые ему не соответствуют, даже очень талантливые, берутся менее охотно.

– Давно задавалась вопросом: как происходит отбор фильмов? Кто их выбирает?

– Выбирает приглашающая сторона.

– То есть, это их взгляд?

– Безусловно. Дело ещё в том, что Россия не входит сейчас в число главных кинематографических держав. Был у нас такой звёздный час во время перестройки, когда каждый фестиваль считал своим долгом показать российский фильм. Но надежды, которые возлагались на наше кино, мы не оправдали. И ничего значительного, художественного, кроме «Маленькой Веры», по-моему, так и не было снято.

– Я посмотрела несколько фестивальных фильмов. Большинство удручающе действуют на глаз. Непрерывно дрожащая, прыгающая камера, неоправданно крупные, долгие планы, когда пару минут любуешься ухом героя, потом пару минут бедром героини, потом снова ухом героя… Теряется ощущение пространства, взаимодействия людей и предметов. Извините за дерзость, но такое кино и я могу снимать!

– Современное кино в лучшем случае повторяет то, что оно когда-то уже изобрело. И в технике тоже. Когда разрабатывалась эстетика кино в 20-е годы, это всё уже было – и уши, и ноги, и руки – всё это уже показывалось. А сегодня кто-то это делает, полагая, что ничего до него не было – сейчас же нередко снимают люди необразованные, не знающие историю кино, – и вот я пришёл и сейчас всё вам покажу.

Когда-то принцип дрожащей ручной камеры был абсолютной революцией в кино. Это произошло в конце 50-х годов в фильме «Летят журавли.» И во всём мире он стал знаменит именно благодаря этому изобретению. За этим приёмом стояло то, что нужно выйти на улицу, нужно приблизить камеру к человеку, как можно глубже в него вглядеться. Суть современных дрожаний в том, что камеры стали лёгкими, кино снимается на DVD и только потом переводится на плёнку, кино уже может снимать любой человек, и в этом, на мой взгляд, большая опасность Она у него трясётся не потому, что так задумано, а потому что он не может иначе. У новой генерации кинематографистов, выросших перед видеомагнитофоном, выработалось отношение к кино как к чему-то очень простому.

Если кино – это такая маленькая коробочка, а в ней маленький диск, который в любой момент можно запустить и в любой момент остановить, если он тебе не понравится, прогнать вперёд или назад, – это совсем другое отношение к кино. Разное. Одно отношение как к чему-то волшебному и другое – как к чему-то обыденному.

Мне хотелось до бесконечности продолжать наш разговор.

Но уважаемому собеседнику нужно было идти на очередной просмотр.

Он ушёл, а я долго ещё сидела за чашечкой кофе, обдумывая услышанное.

За окном шумел фестиваль. Сколько различной информации, идей, эстетик, взглядов на жизнь и искусство перевариваются здесь ежедневно! Меня больно задело то, о чём я столько думала: образ России в современном кино. Образ никчёмного, убогого, пьяного русского, который, с упорством, достойным лучшего применения, навязывается зрителю. Каков же образ Греции, тиражируемый местным телевидением и кино?

Огромные, чаще многоярусные, квартиры. Мебель от лучших дизайнеров. Роскошные наряды. В каждом эпизоде новые. У всех домработницы. Русские. Путаны – тем более. Путана – гречанка? Как можно?!

Молодёжь проводит время исключительно в барах, куда приезжает на дорогих машинах. И всегда свободный паркинг! И сияющая чистота! Вы видели хоть в одном фильме самую отличительную черту городского пейзажа – забитый до верха, истекающий зловонием мусорный бак? Что до проблем – они есть, конечно. Например, с кем переспать. Увидим ли мы на экранах реальную жизнь? Одинокую мать, которая продаёт себя, чтобы выжить, наркомана, умирающего у помойки на центральной афинской площади Омония, бастующих рабочих, вдову с пятью детьми, которую никто не принимает на работу, бомжиху, ночующую зимой на газоне, потому что дом ушёл за долги? Я не случайно выбрала эти примеры. Это не выдумка. Эти сюжеты я увидела в программах греческого телевидения за прошедшие дни. То есть, в жизни это есть. Но не на экране. Соотношение: искусство – жизнь, по сравнению с Россией, прямо противоположное. С точностью до наоборот.

Образ Греции в кино – это не реальность, конечно. Это скорее мечта Греции о себе самой.

Но образ тиражируется, навязывается и потихоньку входит в подсознание. По принципу: а в Греции всё есть! И если уж отмыть от плесени такое старое, избитое и немодное понятие, как идеологическая борьба – то вот она! В чистом виде.

Такой вот, немножко грустный, по принципу начали за здравие, а кончили за упокой – получился репортаж – интервью о Международном Салоникском кинофестивале. Я мечтаю – и буду мечтать об этом целый год – что следующий репортаж будет иным по содержанию. Что мы увидим на экране достойных русских. За которых не стыдно. Не врите, что их нет! Если вы их не видите – то это ваши проблемы. Я верю, что увижу на экране Россию Пушкина и Достоевского, Рахманинова и Свиридова, Цветаевой и Пастернака… Что кинематографисты найдут силы, чтобы осмыслить и передать огромный пласт российской культуры. Чего нам всем желаю!

Успех российского кино

Опустился занавес Международного кинофестиваля. В Салониках Закончился он большим успехом российского кино: «Серебряного» Александра получил фильм Марины Разбежкиной «Время жатвы». С кинорежиссёром Разбежкиной мы встретились в пресс-центре фестиваля. Накануне состоялся конкурсный показ её фильма, относящего нас к событиям 50-х годов. Рассказ ведётся от лица мальчика, вспоминающего свою жизнь, историю семьи и матери, передового комбайнёра.

«У матери было две мечты. Чтоб отец вернулся с фронта и ситец. Отрез в цветочек на платье. Денег не было.

Купить было ничего нельзя. Мне кажется, что и работала она хорошо в надежде, что её наградят ситцем.»

Простой этой, «ситцевой» мечте не суждено было осуществиться. Лучшему комбайнёру вручили «самое дорогое, что у нас есть» – переходящее Красное знамя. С тех пор Антонина потеряла покой. Где хранить знамя? В доме, полном мышей, участь его была предрешена. Не помогли ни кот, ни старания матери, занятой бесконечной штопкой. История, произошедшая на самом деле, была рассказана Марине старушкой, главной героиней событий.

Задумывает фильм режиссёр, а создаёт коллектив. В том, что он получился по-настоящему красивым, большая заслуга художника Р. Сафиуллина и оператора И. Уральской. Внешность героини относит нас к картинам Петрова-Водкина, а цветовое решение, пластика, элементы костюма к творчеству Венецианова.

М. Р.: С самого начала мы решили, что фильм должен быть красивым. Проще всего было сделать его в стиле «ретро», но мы отказались от этого. Это рассказ ребёнка, а в детских воспоминаниях мир остаётся красивым, какой бы трудной ни была жизнь. Это, кстати, очень спасает нас в жизни, это наша опора на всю жизнь. Что запоминает ребёнок? Рассвет, закат, животных, какие-то красивые детали. Не случайно поэтому мы выбрали Чувашию как место съёмок. Я сама родом из Казани и знаю поволжские республики очень хорошо. Один из иностранцев, побывавших там, сказал, что Чувашия – это Швейцария наоборот, с той разницей, что в Швейцарии горы, а здесь овраги. Эти овраги, эти линии горизонта, по которым мы выстраивали зрительный ряд – всё это создало особую пластику фильма. Жизнь трудна, но мир прекрасен.

За несколько месяцев жизни фильма Марина объехала с ним ряд стран: Канада, Франция, США, Чехия, Китай. Получила приглашение ещё на десять фестивалей, котрые состоятся в ближайшие три месяца. Успех не случаен. Марина – опытный режиссёр-документалист. Ею снято около 30 документальных фильмов, многие из которых отмечены международными премиями.

«Время жатвы» – первый игровой фильм, снятый режиссёром. Почему она решила обратиться к игровому кино?

М. Р.: В последнее время в игровое кино пришло несколько очень хороших документалистов. Это мне кажется симптоматичным, т. к. документалисты не поспевают сегодня за стремительно меняющейся жизнью. Зачастую мы не можем «поймать» формы этой новой жизни, – а ведь это призвание документалиста следить за тем, как меняется жизнь. Поэтому многие документалисты, и я в том числе, решили попробовать себя в игровом кино.

Темы моего документального кино схожи с темой фильма «Время жатвы». Это человек, который старается не зависеть от государства и построить самому свою жизнь. Это как бы человек на острове, человек, который одинок не потому, что нет никого рядом, а потому, что человек одинок по сути. Меня всегда интересовало, как человек сам, вне государства, существует. Интересует обыденная жизнь, потому что с ней гораздо труднее справляться, чем с праздниками. Люди, живущие этой трудной жизнью, – не убогие, не нищие, они сопротивляются. У нас часто не понимают разницы между бедностью и нищетой. Бедность может сочетаться с очень достойным человеческим состоянием, вот нищета – да, это падение. До кино Марина работала журналисткой. В свободное время ходила с рюкзаком по России. Обошла весь Север, Поволжье, была в Сибири.

М. Р.: Там я видела одиноких и бедных старушек, но они не были нищими, потому что сохраняли своё достоинство. Достоинство их заключалось в том, чтобы дом был чистым, чтобы дом был тёплым, как-то украшен, – пусть это будет чистая ситцевая занавеска. Я не хотела рассказывать о нищих людях, о павших, я рассказала о людях, которые насыщенно живут, пытаются сопротивляться, но обстоятельства таковы, что уничтожают человека, это те обстоятельства, которым невозможно сопротивляться.

Н. В.: Во время просмотра я наблюдала за реакцией зрителей, основную массу которых составляла греческая молодёжь, по всей видимости, студенты. Признаться честно, переживала: как воспримут они эту тему – советский колхоз пятидесятых? Не повалят ли из зала, как нередко бывает? Внимание зала было абсолютным, и это о многом говорит.

М. Р.: После просмотра подошёл один молодой грек и сказал, через переводчика, что давно хотел начать изучать русский язык, а теперь, после фильма, решил это окончательно.

Если б я была в оргкомитете фестиваля, то учредила бы особый приз, которого не имеет ни один фестиваль: за лучшие «актёрские» работы животных. В фильме – кот, коза, мыши в массовке и совершенно гениальная гусыня. Смотришь, как она пьёт воду, и понимаешь, что перед тобой факт искусства. Смотришь, с какой искренней любовью ласкается коза к Антонине – и недоумеваешь, как можно было это поставить.

М. Р.: О том, как работали животные, надо было снимать отдельный фильм.

Н. В.: Почему же не сняли?

М. Р.: Не было плёнки. Бюджет фильма очень маленький, 90.000 долл, на такие деньги никто в наше время кино не снимает. Поэтому в фильме нет спецэффектов, и вообще, мы снимали его камерой военных лет, она снимала ещё фронтовую кинохронику.

О животных хочется сказать особо. Гусыню было не так просто взять из стаи. Она старая и вожак стаи, ей 8 лет. Мы взяли её, поместили в отдельный сарай, дали еду и воду, но она нервничала.

И вот один из помощников садился – вернее, ложился рядом с гусыней и часами с ней разговаривал. Он объяснял, что ничего плохого с ней не случится, она будет сниматься в фильме а потом вернётся в стаю. В конце концов он гусыню убедил. Надо было видеть, как по вечерам, после съёмок, гусыня выкрикивала что-то из своего сарая, а они все хором ей отвечали. И сколько было радости, просто ликования, когда она вернулась в стаю. Коза же не просто полюбила главную героиню, она ходила за ней по пятам.

Надо заметить, что в фильме занята только одна профессиональная актриса, Людмила Моторная, исполняющая главную роль. Все остальные – непрофессионалы, жители деревни Шумерля. Трудно поверить, что актёр, играющий мужа Антонины, вернувшегося с войны без ног – непрофессионал. А между тем это деревенский портной Вячеслав Батраков. Как же работалось с непрофессионалами?

М. Р.: Приходилось подолгу ждать подходящего момента. Ждать, когда успокоятся дети, успокоятся животные, займут свои места и настанет тот единственный момент. Обычно мы не использовали традиционную «хлопушку», отмечающую начало эпизода, чтобы не спугнуть всех. Просто я давала знак оператору, и съёмка начиналась незаметно, как продолжение текущего момента.

Когда же нужно было повторить эпизод 3–4 раза, и в конце концов он удавался, все радовались, то животные, и особенно гусыня, смотрели на нас с недоумением: что ж вы сразу-то не объяснили?!

«Время жатвы». Время подведения итогов – как исторических событий, так и отдельной человеческой жизни. Что остаётся после нас? К чему приводят труды и старания целой жизни? Фильм не даёт ответов, да это, видимо, и не задача искусства – давать готовые ответы. Фильм подвигает к размышлению. Становится, как и всякое настоящее произведение искусства, частью мировоззрения.

Нам, жителям Греции, особенно приятно, что почётный приз фильм получил в Салониках. Мы поздравляем с этим счастливым событием съёмочную группу фильма, актёров, и, конечно же, режиссёра Марину Разбежкину.

Новых успехов!

Альтов

С Семёном Альтовым мы встретились в день концерта в холле гостиницы «Эгнатия паллас».

– Журналисты вам, наверное, надоели? – спросила я после короткого рукопожатия.

– Вы – нет.

– Ну это пока, – пообещала я, и так, с шутки, начался наш разговор.

Для начала я предупредила писателя, что он приехал в страну, где не существует юмора как литературного жанра и факта общественной жизни. То есть нет известных писателей-юмористов, специальных изданий, не проводятся юморины, КВН-ны, конкурсы и так далее. И уж тем более невозможен авторский вечер писателя-юмориста.

– А телепередачи есть?

– Есть. Но юмор в Греции крутится вокруг двух тем: политики и секса. Сами греки признают, причём публично, что юмор у них находится в штанах. А над чем смеются, – и смеются ли вообще – в России?

– Вы правы, юмор во всём мире крутится вокруг политики и секса, и, так как Россия начинает выходить на международный уровень, то и у нас он постепенно опускается в штаны. В России юмор стал коммерческим. Так было не всегда. Вспомните 60-е годы, когда поэты – Рождественский, Евтушенко – собирали стадионы. Этого не было ни в одной стране мира. Потом пришли барды – Высоцкий, Дольский, Розенбаум. Потом, во главе со Жванецким, появились писатели-юмористы. Это был умный. тонкий, интеллигентный юмор, свойственный тому времени. Сейчас ещё есть остатки, но, если говорить о процентном соотношении юмора, расчитанного на голову, и юмора, расчитаного на штаны, то такое плавное опускание происходит.

– С одной стороны, юмор – продукт скоропортящийся. То, над чем смеялись вчера, сегодня уже не вызывает улыбки. С другой стороны, есть классика жанра, которая вечна. Ваш рассказ «Взятка», который М. Жванецкий назвал лучшим юмористическим рассказом советского периода, «ДТП», «Концерт хора» и многие другие входят в это число. Помню, когда несколько лет назад я купила книгу с этими рассказами, то не просто зачитывалась, а спала с книгой под подушкой.

– У вас была прекрасная компания!

– Без сомнения. Есть в России молодые писатели, готовые с честью продолжить ваше дело?

– Вопрос сложный. Время от времени они появляются, но постепенно переходят к чистой коммерции. Я понимаю, всем надо жить, и эстрада даёт быстрый заработок. Появилось даже такое слово – спич-райтер, это человек, который пишет репризы, но это другой жанр, это шоу. О литературном уровне говорить трудно. Текст должен заканчиваться там, где кончается мысль.

– Когда-то я прочла интервью с Лионом Измайловым. Он признался, что в своё время его мучили угрызения совести – достойно ли смеяться, в сущности, над людскими бедами. Вспомните очереди, дефицит, всю эту безнадёгу и безысходность недавнего времени. С этим вопросом он обратился к отцу А. Меню, который был не только священником, но и выдающимся мыслителем. Отец А. Мень ответил: «Юмор – это дар Божий. Используй его во благо.» Что это для вас?

– Для меня это – дар, это работа, профессия, радость. Это огромная усталось и чувство удовлетворения в итоге. Я не могу сделать всех счастливыми, но, когда я вижу, с какими лицами люди приходят в зал и с какими его покидают, я понимаю, что не зря прожил эти два часа. Невозможно всё время думать, как свести концы с концами, и, если человек хотя бы на пару часов забыл об этом, о это уже хорошо. Нужно протирать мозги периодически.

– Мне очень нравится жанр афоризма. В Москве я была членом Московского клуба писателей-юмористов. Это была замечательная компания чрезвычайно остроумных, интересных людей. Мы собирались в Центральном Доме журналиста, обменивались идеями, читали свои произведения. У нас была очень сильная группа афористов: Б. Крутиер, Б. Замятин, Т. Клейман. Мне особенно нравятся афоризмы моей подруги Тамары Клейман, которая сейчас является председателем Московского клуба афористов: «Это ещё хорошо, что не всё плохо», «Слово – не воробей. Нагадит – не отмоешься». Обычно человек пишет или афоризмы, или рассказы.

Как вы относитесь к этому жанру?

– А я прошёл путь как раз от афоризма к рассказу. Я начинал с афоризмов, они печатались в «Литературной газете». Были довольно симпатичные – «Наследники никак не могли разделить постигшее их горе», «В одно ухо вошло, а в другое не вышло» и т. д. Я с большим уважением отношусь к афоризму. Нет жанров недостойных. Важно, как это сделано.

– Бывают ли моменты, когда вам плохо, тяжело, но нужно выходить к публике, которая ждёт от вас улыбки?

– Думаю, у всех бывают такие моменты. Когда, в таком состоянии, я выхожу в зал, то через некоторое время получаю положительные эмоции зала, и становится легче. Происходит как бы взаимный обмен энергией. Когда я говорю публике – спасибо – я говорю это искренне. Смех – он что-то отодвигает внутри.

– Я не случайно спросила об этом. Мне пришлось говорить с одним очень известным артистом, и он сказал примерно то же самое: происходит как бы взаимная подзарядка батарей. Ты даешь людям положительные эмоции, а потом получаешь их назад.

В Московском клубе юмористов председательствовал Александр Тарасов, врач, специалист по суициду, то есть состояниям, приводящим к самоубийству.

– Интересное сочетание…

– Так вот, в своё время он защитил диссертацию о влиянии смеха на организм человека. Эксперименты проводились по всем правилам науки. Собирали людей, страдающих тяжёлыми заболеваниями, брали у них анализы, затем проводили два часа «смехотерапии». Затем снова брали анализы и наблюдалось мощное улучшение всех жизненных показателей. Заметим: без лекарств и врачебного вмешательства.

Время за беседой летело незаметно. Я посматривала на часы. Не хотелось задерживать писателя, которому предстояло выступление на концерте. Я рассказала ему о нашей газете, о том, что мы, пожалуй, единственное издание в Греции, которое поддерживает, в меру сил, развитие жанра. Что читатели с удовольствием откликнулись на призыв поделиться забавными историями и что среди них есть исключительно талантливые авторы. Люди живут нелегко, но находят силы и время для хорошей шутки. В основном это, конечно, смех сквозь слёзы.

– Но всё же лучше смех сквозь слёзы, чем одни слёзы, – согласился писатель.

В заключение Семён Теодорович поделился планами, сказал, что буквально через неделю выходит в свет его новая книга, в которой будет собраны новые рассказы, избранное, а также короткие зарисовки, воспоминания и впечатления от путешествий.

Исскуство плюс утопия

Так называется выставка работ из собрания выдающегося коллекционера Георгия Костакиса, что проходит в морском порту г. Салоники. Почему в порту? Уже много лет в городе ведётся работа по сохранению исторического пространства. Старые, обречённые на слом производственные помещения – мельницы, склады, фабричные корпуса – превращаются в клубы и выставочные залы. В одном из таких залов разместилась выставка. Рядом скрипят портовые краны, отпраляются в путь корабли. Всё это создаёт совершенно особенную, неповторимую атмосферу, а старая идея единства труда и искусства находит непосредственное воплощение.

Георгий Костакис сохранил для нас целое направление российского искусства – классический авангард. Он родился и прожил большую часть жизни в Москве. Молодым человеком начал собирать произведения искусства, сначала фарфор и серебро, потом – картины. «Собирал» в буквальном смысле, не только покупая у художников, но и разыскивая по чердакам и подвалам, в рзвалах у старьёвщиков. Всю жизнь Костакис мечтал вернуться в Грецию, но, когда сделал соответствующее заявление, получил условие: оставить в России ту часть коллекции, которую отберут эксперты Третьяковской галлереи.

Лучшие работы Малевича, Шагала, Ларионовой, Гончарова остались в Москве. Остальнаю часть картин, среди которых оказались и настоящие шедевры, не замеченные экспертами, оказалась в Салониках.

То, что мы называем авангардом, включает в себя множество течений. От крайней партийности школы Уновис и мастерской революции П.Филонова до супрематизма Малевича, заявлявшего:

«..мы запечетлеваем только свет, объём, звук музыки, ритм стиха…» Это было время бурного расцвета искусства, возникновения течений, поиска новых форм, всего того, что было впоследствии запрещено и заменено монументальностью и железной партийной дисциплиной. На выставке представлены не только композиции Татлина, фарфор Кандинского, конструктивистские работы Поповой и Родченко, но и афиши, программки, страницы рукописей и манифестов. Старая афиша приглашает на лекцию Казимира Малевича «Государство, общество, критики и новый художник. Сбор поступит в пользу Западного фронта.» Поражает страница дневника К. Малевича, датированная 1916 годом: «Матери и отцы всего мира, уберите отечество, ибо оно пожрёт мясо и выпьет кровь ваших детей, а с костей их поделает заборы своих границ. Чем крепче утвердим нашу идею, тем труднее будет свергнуть её.»

На выставке представлена драгоценная частица культурного наследия нашей Родины. Неуловимый аромат прошлого здесь, в старых стенах портовых складов, волнует и наводит на размышления. Если б не Костакис – всего этого не было бы? Вполне возможно. Одной из находящихся в собрании картин Л.Поповой было когда-то заколочено окно, а программкам и афишам вовсе не придавалось значения. Коллекция российского авангарда, собранная Г.Костакисом, принадлежит двум странам – Греции и России, как принадлежал обеим странам он сам, грек, родившейся в России. Здесь, в Салониках, находится значительная – а по мнению многих лучшая – часть собрания.

В год 90-летия со дня рождения коллекционера Третьяковская галлерея намеревается провести вечер его памяти, хотя событие заслуживает гораздо большего Любители искусства ждут крупномасштабной выставки, в каторой были бы представлены работы, находящиеся в музеях двух стран, частных коллекциях и у родственников Георгия Костакиса.

Мешок тюремных апельсин

С Ниной я познакомилась в поезде.

Долгий путь располагает к беседе. Мы разговорились.

– От сумы да тюрьмы не зарекайся, – вздохнула Нина, глядя в окно, за которым мелькали бедные постройки и заброшенные пустыри, на которых резвились чумазые, оборванные детишки экономических эмигрантов.

– Подумать только! Лет двадцать назад, когда я была вся такая крутая – могла ли представить, что эта пословица имеет прямое отношение ко мне? Я вот хлебнула того и другого. Сумы – в России, тюрьмы – в Греции. Рассказать?

Свою первую тюрьму я помню плохо. Ревела непрерывно. От слёз потеряла сон и аппетит. Это оказалось к лучшему: кроватей всё равно не хватало, а кормили неважно. Это было на острове Крит, куда я приехала из Салоник. Взяли меня прямо на автобусной остановке, едва сошла с корабля. Как говорится, приплыли… Остановилась патрульная машина, полицейский спросил документы. Что я могла предъявить? Достала, как Маяковский, из широких штанин родной серпастый-молоткастый с давно просроченной визой. Полицейский обрадовался: наш клиент! Мне – горе, а ему удача. Выполнил задание.

Не успела опомниться, как захлопнулась за мной тюремная дверь. Обыскали, отобрали документы, лекарства, пилки-ножнички. Даже пинцент для бровей не разрешили взять. Всё требовали сдать деньги и не верили, что у меня всего два евро в кармане. Я ведь ехала работать в таверну, всё было обговорено, только бы доехать.

Камера была большая, народу ещё больше. Кого там только не было! Весь наш бывший соцлагерь: болгарки, румынки, русские, украинки, албанки. Я сидела и думала: когда коммунисты наш интернациональный союз назвали лагерем, они, может, это и имели ввиду? Помню болгарку Марию, сотрудницу министерства иностранных дел. Она приехала навестить свою замужнюю дочь, но в момент проверки при ней не оказалось документов. С нами, из бывших соцстран, не церемонятся. Хлебнула и она тюремной баланды, пока выяснилось, что к чему.

Но дух интернационализма из нас не выветрился. а хороших людей везде можно встретить. Я подружилась с Иркой-москвичкой, такой же бедолагой, как и я. Она уступила мне свою кровать. Кровать в тюрьме много значит: все же немного человеком себя чувствуешь. Меня, новенькую, многие старались поддержать. Всё совали какие-то сладости, печенье.

Просидела я в этой тюрьме почти месяц. Однажды утром вывели нас во двор, построили в колонны и повели «на выход». Мужчины все были в наручниках. Привезли в порт. Как народ на нас смотрел! Кто с сочувствием, кто со злорадством, кто с радостью: попались! В Афинах привезли нас в знаменитую тюрьму «Коридаллос». Эта тюрьма оказалась получше, если к тюрьме вообще применимо это слово. Но проблема всё та же: переполненность. Я на греков не обижаюсь. Жили они себе спокойно. Тюрем хватало. Кто ж знал, что мы сюда рванём?

Состав камеры оказался ещё более интернациональным: здесь были и турчанки, и филиппинки, африканки с малышами на руках. Малыши были нарасхват. Все хотели их поняньчить. Когда я прижимала к груди чёрного, кудрявого африканского малыша, с таким родным детским запахом, я верила, что всё обойдётся. Насмотрелась всякого. «Криминалки» нас не задевали, но вели себя нагло. Были такие моменты, о которых противно вспоминать, а говорить – тем более. Но мне опять повезло. Не знаю, как устанавливается иерархия в тюремной камере, но она есть. Была у нас там Ленка, малолетка из Иванова, между прочим, дочь милиционера. Она давно сбежала из дома и колесила по Европе без денег и документов. Ленка была авторитетом. Она стала опекать меня, может, потому, что я была одной из самых старших по возрасту. У меня внучка в Николаеве. О ней я и думала всё время: эх, Настенька, посмотрела бы ты сейчас на свою бабулю… Я ей обещала: поеду в Грецию, заработаю денег, куплю тебе компьютер. Заработала тюремный срок. Были и маленькие радости: прогулки во дворе, душ и ящик апельсин, который каждый день доставляли в камеру. На этот ящик мы слетались, как чайки. Но тут уже действовал закон джунглей – кто успел, тот взял. Я стала собирать апельсины для внучки, потому что чувствовала: засиделась, скоро будут отправлять. Каждую ночь, примерно в двенадцать, нас выстраивали, проверяли по списку и зачитывали имена тех, кто завтра будет оправлен домой. Настал и мой день. Полетела домой за счёт Греческой республики. Приехала, добралась до Киевского вокзала и задумалась: дальше как? Пешком по шпалам? В родном отечестве не существует службы, которая могла бы помочь в такой ситуации. Куда ни обращалась, все отмахиваются. Но, видно, есть у меня ангел-хранитель. Когда совсем уже оголодала и завшивела, мелькнули в толпе знакомые лица подруг. Они глазам не поверили: Нина, ты уже вернулась? Так быстро? Наверно, кучу денег привезла. А где твои вещи? Какие вещи, ребята, вот апельсины тюремные везу да два евро в кармане, с которыми меня взяли на Крите. Купили мне девчата билет, всю дорогу проговорили, да проплакали.

Поезд подошёл к конечной станции. Мы попрощались, как добрые знакомые.

– Дай Бог, чтоб всё у тебя сложилось в этой стране, – сказала на прощанье Нина. – Но от сумы да от тюрьмы – не зарекайся…

Жизнь замечательных котов

Если мы не понимаем язык животных, то это не значит, что его не существует.

Мы подходим к животным со своими мерками, а они к нам – со своими. Отсюда непонимание.

Ваш кот никак не может взять в толк: почему вам можно спать на кровати, а ему – нет. Он-то чем хуже? Он, может, себя считает гораздо лучше вас. И умнее.

Усатый не умеет красиво выражаться, но рассуждает примерно так: хозяин – недоумок. Он не понимает.

ОН НЕ ПОНИМАЕТ, КТО ДОЛЖЕН СПАТЬ НА КРОВАТИ!!!

Но если напомнить ему сто раз – он поймёт. Он поймёт, кто в доме главный!

Судите сами: зачем коту хозяин?

Чтобы обслуживать его, любимого. Хозяин ходит в магазин, варит суп и кормит кота Кто кого обслуживает? И кто тогда в доме главный? Это же коту понятно!

Усатый вообще уверен, что вы должны ежедневно благодарить его за то, что живёт с вами. А вы не благодарите.

Кот обижается. Более того: устраиваете возмутительные сцены из-за мяса, которое пропало из кастрюли. Никто его не воровал! Коты не воруют. Просто, как верный мичуринец, кот считает, что нельзя ждать милостей от природы.

Взять их у неё – наша задача…

И почему нужно сидеть на полу, а не в кресле? Кресло лучше!

Объясните всё это коту, если вы такой умный.

А если не получается, то, может быть, кот прав?

Дохлый кот

Я работаю в отеле на прекрасном греческом острове Санторин.

Прихожу утром в отель и вижу принеприятнейшую картину: на клумбе с геранью валяется дохлый кот. Рыжий, в белую полосочку. Я подхожу поближе – может, жив? Но нет, кот лежит в неестественной позе, а остекленевшие глаза ничего не видят. Я топаю, хлопаю руками – никакой реакции.

Я размышляла над котом, пока не подул ветерок и от него ужасно завоняло. Фу, как противно! Когда же он успел протухнуть?

Вчера ещё был совершенно целый кот. Мы ещё славно с ним помурлыкали на солнышке…

Но делать нечего. Это, конечно, не положено, чтобы в отеле первого класса дохлые кошки на клумбах валялись. Кому понравится? Я иду за мешками и перчатками, на ходу соображая, куда девать погибшее животное. Подхожу к останкам, хватаю кота за лапы – и в этот момент он подпрыгивает, а я с размаху сажусь на молодой кактус и мы оба вопим от боли и обиды.

Я ничего не понимаю. Кому из нас головку напекло – коту или мне?

Кот убирается восвояси, а я провожу служебное расследование. И вижу: кот наловил ящериц и прикопал их на клумбе, сделал впрок небольшую заготовку. Потом откопал, но, так как ящерицы, как и осетрина, второй свежести не бывают, есть их не стал. Во время этих манипуляций кот нанюхался герани, котороая обладает снотворным эффектом. Вот он и отключился, как после дозы. А тут я с мешком. Кот обиделся, но вечером, за блюдцем молока, мы помирились и славно помурлыкали на солнышке.

Мой Барсик – дегустатор

Ешь, доченька, – сказала мать, подвигая тарелку. – ешь это вкусненькое!

Бяка! – возразила дочь.

Это картошечка, – настаивала мать. – А это подсолнечное масло. Открой ротик… ам!

Что тут у вас? – спросил отец, садясь за стол. – Что она не ест?

Да вот, всегда просила картошку с маслом, а сегодня не хочет.

Масло? – удивился отец. – Откель деликатес?

Дедушка купил. На улице с машины торговали.

Отец тряхнул бутыль, разглядывая на свет, понюхал и обрадовался: – Машинное! Ну надо же! Сто лет его ищу.

Да что вы, с ума все посходили? Растительное это. Такое дорогое.

Муж сунул бутыль под нос супруге:

Понюхай. Нет уж. не верти носопыркой. Понюхай и скажи, где ты видела растение, которое так пахнет? Мать, мне такое в гараже во как нужно. Отдай!

Ты долго думал? Пахнет ему. Конечно, его же машины делали, вот и припахивает. А я утром ела – и ничего. Господи, Андрюшка, сыночка, что там у тебя?

Кот надул! – донесся из спальни счастливый голос сына. – Целую лужу!

Да что ж он орет, как резанный?

Я его носом тыкаю, чтоб знал! А теперь он лапой скребет. Закопать хочет.

Ну хватит мучить животное. Иди обедать!

Собравшись на четырех кухонных метрах, все заговорили, рассаживаясь, и не заметили, как злополучная бутыль скатилась со стола, и, крутнувшись волчком, исторгла из себя густую масляную лужу.

Ну вот, – огорчилась мать. – Такое дорогое…

Не вытирай! – предупредил отец. – Пусть Барсик слижет. Кис-кис…

Но кот не отзывался.

Он обиделся и спит теперь на батарее, – объяснил Андрей.

Ишь, барин какой. Обиделся. Давай его сюда!

Очутившись на полу, кот разлепил глаза и хмуро глянул на хозяев. Потом он внимательно обнюхал лужу и задумался. Поразмыслив, кот выпустил когти и принялся скрести линолеум, аккуратно огребая лужу со всех сторон. Все озадаченно переглянулись.

Ешь, Барсик, это масло. Ты же любишь масло!

Отвернув морду от лужи, кот продолжал старательно скрести линолеум.

Это он спросонья не разобрал, – предположила мать.

Ага. Это тебе спросонья показалось, что это можно есть. А кота не проведешь. Кот знает, что всегда нужно закапывать то, что плохо пахнет. Инстинкт!

Ну уж извини! Ты что ж, считаешь, что это масло пахнет, пардон, не к столу будет сказано, кошачьей мочой?

Это не я. Это Барс так считает.

Бяка! – подтвердила дочь.

Тогда голосуем! – развеселился отец. – Андрей, ты – судья. Значит так: мама считает, что это растительное масло, я – что машинное, Катя говорит, что это – бяка, а кот…

Все посмотрели на кота. Он влез передней лапой в лужу, и теперь, растопырив когти, с омерзением обнюхивал собственную пятерню. Он не хотел даже облизнуть её!

Дегустатор чертов! – ругнулась мать.

Это несъедобное, – решил Андрей. – У Барса самый лучший нюх.

Идите вы со своим нюхом. – Мать с сожалением посмотрела на бутыль. – Такое дорогое! Ну ладно уж… раз кот решил. Бери.

Пушок

Однажды летом к нашему дому прибился кот.

Три дня бродил он вокруг дома, и по тому, как внимательно вынюхивал завалинку, осматривал забор, подходы к чердакам и сараям, стало ясно: кот собирается здесь жить. Незаметно прошмыгнув в дверь, он осмотрел кухню, и, найдя условия подходящими, остался в доме. Это был молодой пушистый кот с жёлтыми, не лишёнными нахальства глазами. Кот был не просто чёрный, а даже какой-то синий: ни единого светлого волоска нельзя было найти в струящейся по бокам шелковистой шерсти.

Вопрос – как назвать гостя – обсуждался недолго. Желая произвести впечатление, кот решил показать свои достоинства. Прикрыв разбойничьи глаза, он выгнул спину, засопел, и, мягко ступая, поднял и распушил свой роскошный хвост, как павлин в заезжем зоопарке. «Пушок, конечно, Пушок!» – решили мы, но скоро поняли, что выбрали не совсем подходящее имя: это был кот-неряха, драчун и бродяга. Попытки призвать его к порядку наталкивались на тихое упорное сопротивление, и, если кот находил давление чрезмерным, то просто исчезал на несколько дней.

Возвращение Пушка сопровождалось неизменным ритуалом: через окно проникнув в детскую, он шёл в гостиную, и, взобравшись на диван, начинал терзать свой роскошный хвост, доставая из него колючки репейника и череды. Соорудив небольшой курганчик из клочьев шерсти и колючек, он некоторое время любовался содеянным. Затем прыгал на пол, с наслаждением точил когти о диванную ножку и лишь после этого, подняв исхудавший хвост, с важным видом шёл на кухню. «Своих дурных привычек не поменяю ни за что!» – было написано на его хитрой физиономии. Можно было сколько угодно возмущаться, ругать кота и тыкать мордой в изуродованный диван – он оставался верен заведённой привычке. Из уважения к нам он мог вынести процедуру расчёсывания, но вид кота, тихо страдающего под расчёской, был невыносим, и мы оставили это занятие. Зато, когда мы попытались его вымыть, он завопил таким жутким голосом, точно его режут на мелкие кусочки. С душераздирающим криком кот выскользнул из рук, опрокинул таз, больно стукнувший его по макушке, и пулей вылетел в окно, сбив по дороге горшочек с рассадой. Через день он явился – седой от высохшего мыла, со свалявшейся валенком шерстью, худой и несчастный.

Не беда, что Пушок был последним по чистоте.

Зато был первым в воровстве. Соблазнившись куском мяса, он мастерски расправлялся с ним и заваливался за сундук спать. После хорошего куска он мог проспать почти сутки, и мы начинали опасаться, не помер ли он от обжорства. Все так и знали: если кот дрыхнет за сундуком – значит, что-то стащил. Когда совесть его была чиста, – факт редчайший – он спал на подстилке.

В нашем доме, где никакие двери не запирались на ключ, пышным цветом расцвели его способности мелкого взломщика. Тихонько зайдя на кухню, можно было застать его за любимым занятием: просунув лапу в щель, кот изо всех сил упирался, пытаясь расширить её и открыть дверцу кухонного шкафа, что и удавалось с неизменным успехом.

Так и вёл Пушок безалаберную вольную жизнь, пока в нашем доме не появилась Разноглазая Кошечка.

Однажды утром мы нашли на крыльце элегантную стройную кошечку, почти котёнка – она пугливо глянула на нас и замерла, словно ожидая решения своей участи. Когда она снова с надеждой и тревогой глянула на нас, мы заметили, что глаза у неё разные: словно два прозрачных леденца – голубой и жёлтый – сияли на белоснежном блюдечке мордашки. Мы позвали кошку в дом, она подняла лапку и долго не решалась переступить порог, словно не веря, что её приглашают жить в этом большом уютном доме.

Пушок не заметил появления разноглазой гостьи: ему было не до неё. В тяжких битвах с соседскими котами он отвоёвывал право на обладание приобретённой территорией. Это был самый разгар Большой Котовской Войны, и вопли победителей и побеждённых оглашали ночами посёлок. Покинув поле битвы, Пушок приходил домой, валясь с лап от усталости, и долго зализывал раны. Потом он ел, отсыпался и снова исчезал.

Разноглазая Кошечка безропотно подчинялась ему, уступала место возле миски, матрасик, одного не могла простить коту – его неряшливость. Когда кот, раздобрев после еды, отдыхал на подстилке, она садилась рядом и начинала умываться, вылизывая и без того чистую шерсть. Но Пушок был не из тех, кого можно увлечь личным примером. Тогда Разноглазая Кошечка поступила по-другому: она подошла к коту, села рядом и стала осторожно вытаскивать из его шерсти застрявшие там колючки. Пушок зашипел, но, сообразив, что неплохо бы избавиться от досаждавших колючек, милостиво согласился на процедуру. Скоро он привык к этому, и, возвратясь с ночных похождений, уже не безобразничал на диване, предоставив кошке заботу о своей внешности.

Со временем Пушок приобрёл вполне пристойный вид, но этого было мало кошке. Однажды, когда кот, по обычаю, валялся на подстилке и благодушествовал после сытного завтрака, она подсела к нему и принялась робко вылизывать шерсть у него за ухом. От неожиданности кот подскочил и со всей силы ударил кошку. Она отошла в сторонку и опустила голову, кончик хвоста её вздрагивал: она обиделась. Пушок повернулся мордой к стене и сладко зевнул в предвкушении сна, но не тут-то было. Переждав обиду, кошка снова подсела к коту, и её шершавый язык заскользил по другому уху кота. Это было слишком! Подскочив, как ошпаренный, Пушок залепил оплеуху кошке и выскочил вон. Он так обиделся, что не показывался сутки: невозможно было оскорбить его больше, чем, заставив мыться. Это повторялось ежедневно. Едва Пушок ложился передохнуть, как кошка садилась рядом и принималась вылизывать эту не знавшую чистоты шерсть. Кот злился, шипел гадюкой и ругался на всех кошачьих наречиях, но спасения не было. С поразительным терпением она вновь и вновь усаживалась рядом и продолжала своё нелёгкое дело.

Настал день, когда кот вытерпел процедуру без ругани и позволил вымыть себе морду и спину. В другой раз он даже прикрыл глаза и засопел простуженным носом, изображая мурлыканье. Но истинным праздником стало утро, когда по дому тихим шёпотом пронеслась весть: Пушок умывается! Сам! Боясь поверить в случившееся, мы тихонько прошли в прихожую и замерли: Пушок и Разноглазая Кошечка сидели рядышком и умывались, как и положено порядочным котам утром после завтрака.

Я вспомнила эту историю, когда, разбирая старые фотографии, наткнулась на изображения героев этой правдивой истории. Разноглазая Кошечка помогла мне что-то понять в этой жизни.

Шарик

Во времена моего детства жил у нас во дворе великолепный пёс чистокровной дворняжьей породы. Это был настоящий собачий красавец, похожий на медведя. Звали его Шарик, но был он столь умён, что нам было как-то неловко звать его собачьим именем, и мы часто звали его «Шурик», на что пёс охотно отзывался. Перед красотой Шарика не могли устоять окрестные дворняжки, и мы с удивлением стали замечать, что во многих дворах появились пушистые чёрные щенки, похожие на медвежат.

Пёс был не просто умён. Он умел улыбаться и разговаривать, чего не умела даже маленькая короткошёрстая Чапа, жившая в доме и известная многими достоинствами. Когда на Шарика находило болтливое настроение, он вздыхал и произносил свою коронную фразу: «Гау…ввауу…аауу…аф!» Иногда, желая привлечь внимание к разговору, он начинал её с короткого «аф!». Можно было подойти к Шарику, затеять диалог, и он охотно поддерживал его, меняя порядок слов в своей фразе. При этом пёс морщил нос, показывая зубы и улыбаясь всей своей огромной пастью.

Всем хорош был Шарик, но водился за ним один серьёзный недостаток, почти сводивший на нет достоинства: он любил поймать иногда на обед себе курочку. Ни усиленное питание, ни наказание не действовали. Куриное стадо редело на глазах. Это бы ещё полбеды, но одна из куриц села на гнездо высиживать цыплят и скоро должна была появиться с пушистым семейством. По этому поводу всё наше семейство пребывало в волнении, и дома без конца обсуждался вопрос – что делать с собакой. Отец хотел отдать кому-нибудь Шарика, но при упоминании об этом в детской поднимался страшный рёв. Между тем время шло, а вопрос оставался открытым.

Все сомнения разрешила мама:

– О чём мы спорим? Конечно, Шурику этих цыплят на один завтрак не хватит, но не убивать же пса за то, что он любит свежую курятину? Нужно объяснить ему, что нельзя есть цыплят!

– Но как это сделать?

Мама ужасно обиделась:

– Неужели вы думаете, что педагог с двадцатилетним стажем не сможет объяснить собаке такое простое понятие? Нужно только подождать, когда появится первый цыплёнок.

С волнением ожидая это событие, мы без конца бегали к наседке и так надоели ей, что она всякий раз пребольно клевала руку, шарящую по гнезду в поисках претендента на главную роль. Наконец он появился. Когда птенец обсох и осмотрелся в окружающем мире, мы взяли его из гнезда.

Шарик беспечно грелся на солнышке и ничуть не испугался, когда мама подошла к нему с цыплёнком в одной руке и палкой – в другой. Он знал, что палка – это непедагогично и в доме не практикуется. Пёс даже не поднялся навстречу хозяйке и ограничился ленивым похлопыванием хвоста по пыльной дорожке. Приблизившись к нему, мама напустила на себя грозный вид и приказала: «Иди ко мне!» Шарик неторопливо поднялся, зевнул, с наслаждением потянулся так, что косточки захрустели, и, гремя цепью, вразвалочку подошёл к хозяйке, словно говоря всем своим видом: «Ну, что ещё? Ходят тут…»

Мама дала ему понюхать цыплёнка, потом палку и заговорила сердитым низким голосом:

– Вот я тебе! Попробуй только тронуть хоть одного цыплёнка!

Не ожидавший такого поворота событий, Шарик сначала присел, потом подобрал на всякий случай хвост, опустил уши и попятился к будке. Хозяйка наступала не него, тыча в нос цыплёнка, громко стуча палкой и приговаривая:

– Только тронь цыплёнка! Смотри у меня! Я эту палку о тебя сломаю! Нюхай цыплёнка. Теперь палку. Запоминай! Нюхай, тебе говорят!

Мигом потерявший всю самоуверенность и прижатый к самой будке, пёс отворачивал морду от птенца, показывая, что ему противно даже нюхать его, вилял задом и приседал. В порыве чистосердечного раскаяния он мотал мохнатой головой, словно говоря, что никогда не посмотрит в сторону курятника и жалобно скулил, прижимаясь брюхом к земле. Всем своим видом, просящим голосом, страдальческим выражением глаз Шарик давал обещание никогда в жизни не есть кур, цыплят, индюков, воробьёв и прочих представителей птичьего царства. Внушение продолжалось минут десять, после чего мама оставила цыплёнка возле Шарика и отошла в сторонку. Отвернув морду от постылого птенца, пёс юркнул в будку и не высовывал нос до самого вечера.

Внушение подействовало. Когда наседка, наконец, вывела во двор своё бестолковое семейство, Шарик бросился в будку и растворился в ней.

Сопровождаемая пушистой свитой, курица подошла к собачьей миске, деловито глянула в неё, вытащила корку хлеба и заквохтала, созывая цыплят на кормёжку. Она давала им первый урок обращения с пищей. Цыплята суетились возле миски, путаясь под ногами у курицы, которая по рассеянности то наступала на одного из них, то отбрасывала сильной лапой в сторону. Пёс замер. Мы с тревогой наблюдали за происходящим, готовые в любой момент прийти на помощь наседке.

Постепенно Шарик привык к цыплятам и уже не спасался в будке, завидев их, а отходил от греха подальше.

Эта история имела продолжение.

Через пару недель, когда птенцы окрепли и стали совершать дальние прогулки с наседкой, ясным днём хлынул неожиданно дождь, да такой сильный, что мы со всех ног бросились искать семейство. Обежали весь двор, сад, огород – цыплят не было.

– Ищите, – кричала мама, – цыплята пропадут в такой ливень!

Мы сами вымокли до нитки, но продолжали поиск: заглянули под каждый куст, под каждый лист лопуха и капусты – нет цыплят, как растворились! Дождь на мгновенье утих, мы остановились передохнуть и неожиданно услышали цыплячьи голоса – но не пронзительный писк потерявшегося цыплёнка, а тихий говор засыпающих птенцов и ласково-ворчливый голос наседки.

– Да где же они? Где-то рядом, а найти не можем.

– Что это с Шариком? – спросила мама.

Мы глянули на пса и ничего не поняли: грязный, вымокший до последней шерстинки, он стоял возле будки, опустив нос и переминаясь с лапы на лапу.

– Шарик, в будку! – скомандовала я.

Пёс не послушался, только глянул на нас и остался под дождём, виновато улыбаясь. И тут мы всё поняли.

– Шарик, миленький, какой же ты умный!

Подбежав к нему, мы благодарили пса, гладили мокрую шерсть и обнимали. Ведь он совершил благородный поступок: в дождь пустил в будку куриное семейство, хотя этому его никто не учил.

Браво, Васька!

Никто не заметил, как он появился в нашем дворе.

Васька не был красавцем: обычный гладкий белый кот, слегка пыльноватый.

И рожа у него была простая, деревенская. Скуластую физиономию украшали только раскосые, жёлтые, как у рыси, глаза. Эти глаза сверкали таким недобрым блеском, что никто из дворовых котов не решился вступить с Васькой в единоборство, чтобы показать от ворот поворот. Только мой Мусич подбивал котов на драку, но желающих не нашлось. Среди животных тоже есть выдающиеся личности, и все это понимают. Я имею в виду котов. Людям все они кажутся одинаковыми.

Время от времени какая-нибудь сердобольная старушка пыталась усыновить Ваську. Кот отчаянно флиртовал с бабушкой, нежно глядя в глаза и обещая любовь и преданность. Пару дней он отдыхал, пользуясь всеми коммунальными благами, наедался от пуза, но неизменно покидал гостеприимную квартиру. Никакие коврижки не могли удержать его в доме: Васька любил свободу. Но как тогда питаться? Кот начал думать.

В нашем доме – восемь подъездов, пять этажей. В каждом подъезде проживает как минимум три кошколюбивых семейства. Трижды восемь – двадцать четыре. Прокормиться можно. Кот быстренько всё это вычислил, со всеми перезнакомился и начал мыться: он знал, что грязного, а тем более, вонючего, кота никто на порог не пустит. Васька яростно драил шкуру, пока не вылизал её до зеркального блеска, а пятки порозовели, как у котёнка. Только на макушке, куда не доставала лапа, остался серый треугольник, как платочек. Платочек очень шёл Ваське.

С утра кот обходил все подъезды, начиная с первого, и вежливо скрёбся в нужные двери. Через две квартиры на третью ему открывали. Ко мне, в седьмой подъезд, он приходил уже порядком объевшись и шёл в гостиную – валяться на коврах. Ему нравились мои простые старые ковры. Упав на брюхо, кот закатывал глаза и впадал в экстаз. Он перекатывался с боку на бок, покусывая кончик хвоста, гладил ладошками ковёр и тёрся щеками о его мягкую поверхность. Сопя и подвывая, кот славил жизнь, свободную и сытую одновременно, такую, какой и была счастливая жизнь в его представлении. Это был настоящий гимн жизни, просто финал Девятой Симфонии Бетховена в интерпретации молодого одинокого кота. Он валялся на коврах минут двадцать и уходил. Я никогда не могла удержать его дольше.

Баба Валя, которая всё-таки считала Ваську своим, уезжала на лето в деревню, километрах в десяти от города. Там у неё был старый дом, огород, подвал и в подвале мыши. Не знаю, как уговорила она кота залезть в сумку, но всё же как-то его упаковала и увезла в деревню. Кот вернулся через день. В деревне он вылез из сумки, полакал воды, задрал хвост, как восклицательный знак и потопал в город. И не учите кота, как надо жить! Васька сам знает.

Вернувшись в город, он пришёл ко мне. Я в это время варила сосиску. Кот заскрипел, требуя еды. Я дала ему каши. Он пожевал из вежливости, потом забрался на табуретку и заныл, поглядывая на кастрюлю. Я объясняю, что сосиска всего одна, и вообще, приличные гости, тем более незваные, так себя не ведут. Эту воспитательную речь я закончила стоя у крана, где студила в проточной воде сосиску: очень хотелось кушать. Я ещё не знала, что кот решил во что бы то ни стало добыть колбасное изделие. Положила сосиску на тарелочку и несу к столу, возле которого сидит на табуретке и возмущается кот. Он внимательно следит за траекторией движения тарелки: вот она ближе… ближе… вот она непосредственно над котовской головой… бац! Взмыв «свечой», как баскетболист на площадке, он ударяет башкой в дно тарелки с такой силой, что сосиска выскакивает из неё, в головокружительном пируэте ловит на лету добычу, толкает плечом дверь – и был таков. Всё это я сообразила позднее, а в первый момент не поняла: была сосиска – нет сосиски. Васькино коварство озадачило меня. Но потом я поняла, что именно такие животные – сильные, ловкие, смелые – выживают в природе, и дают сильное потомство, и оберегают кошачий род от вымирания. А потому – браво, Васька!

Антоновское яблоко

Антоновские яблоки не рождаются каждое лето.

Разродившись плодами, деревья долго собираются с силами, чтобы дать новый урожай. Но и среди урожайных бывает особенный год, когда из-за плодов не видно листьев. Когда, обременённые сладкой ношей, стоят яблони, не смея шелохнуться, и ломаются со стоном по ночам.

Вот и в тот год осень стояла золотая, драгоценная. Золото сыпалось с ветвей, шуршало под ногами, и всюду, среди листвы, лежали яблоки. Сладковато-кислый привкус носился в воздухе, и прохожие ходили по улицам, глотая слюну и облизываясь, как котята. А я сбиралась в Москву. По делам, на один день Зная, что за этот день столица из меня все соки выжмет, пережует, а потом выплюнет на платформу Курского вокзала, прямо в мутный поток людской реки. Захваченная этим потоком, я вольюсь вместе с ним в вагон электрички, прилеплюсь где-нибудь у стеночки, и буду ждать, когда рассосётся поток по остановкам, чтобы где-нибудь в конце пути занять освободившееся место.

Но что делать? Дела…

Перематывая в воображении эту невесёлую картинку, я собирала сумку. И как было не вспомнить слова моей мудрой сестры? Чтобы не пропасть, – учила сестра, – в Москву, нужно брать с собой три вещи: термос, бутерброд и горшок. – И что ты есть там будешь? – заглянувшая спозаранку соседка ревниво наблюдает за сборами. Сейчас начнутся советы.

– Что-нибудь. Бутерброд, пирожок, не знаю. – Бутерброд? Это ж разве еда? А пирожок с чем? С таком? И потом, не забывай, милая. Это ж москвичи! Они ж разве дадут человеку поесть? Летят как ненормальные! Я вон давеча на ярманку ездила. И что? Чебурек с мясом взяла на Курском… – Ну и как чебурек? Вкусный?

– А я почём знаю? Я и руку да рта донести не успела. Гляжу, летит один чокнутый с рюкзаком на плече. Как даст по чебуреку. Зря только рот растворяла. Тьфу! А ты ещё у нас такая…

– Какая? – Мелкая! Тебя чемоданом зашибут и не заметят! – Ой, тётя Нина, ну вы наговорите! – Точно говорю. Вот помяни моё слово. Возьми, говорю, с собой что-нибудь. Вон хоть антоновское яблоко.

Антоновское яблоко? И то правда. Я выбежала во двор. Одного взгляда на сад было достаточно, чтобы проснулись и радостно запели все органы чувств. В носу защипало от крепкого яблочного духа. Едва дотронувшись до ветки, сняла тяжёлое, в холодной росе яблоко, которое с облегчением плюхнулось мне в руку.

Яблоко грело.

Всю дорогу до Москвы я ощущала его спокойную тяжесть. А в толпе, в вагоне метро, развлекалась, наблюдая, как вокруг меня все начинали инстинктивно облизываться и оглядываться по сторонам, ища источник этого волнительного духа.

Покончив с делами, стала искать достойное место. Не бродить же по бульвару с яблоком в руке? Его ещё укусить попробуй! Я пожалела, что не взяла с собой ножа. И не поленилась дойти до сада «Аквариум» Там, в глубине, в тенистой тишине, на старой садовой скамейке, я нашла, наконец, место, достойное для моего антоновского яблока. Села, с облегчением вытянув ноги, достала пакет… В воротах сада, между тем, показалась компания, которая состояла из двух мирных московских старушек и пса. Они привлекали внимание своей забавной похожестью. Низенькие, полные старушки, – они шли медленно, переваливаясь, как уточки на своих широко расставленных, разбитых полиортритом ногах, – и пёс, – французский бульдог, который отличался от них разве что своей молодостью. Такой же крепкий и коротконогий, блестя молодецкой грудью и поигрывая бицепсами, он бежал впереди, с хозяйским видом поглядывая по сторонам.

Цвет у него был замечательный: болотно-рыжий, как у десантника. Только берета на башке не хватает. Мне, впрочем, не было до них никакого дела. Я достала из сумки яблоко и широко раскрыла рот.

Пёс увидел меня. Сделал стойку, нюхнул воздух – и помчался в мою сторону. Я боязливо огляделась: может, он преследует кошку? Но в обозримом пространстве кошки не было, и вообще никого не было вокруг! Мне стало не по себе. Мики, назад, Мики! – вопили перепуганные старушки. Изо всех сил перебирая ногами, они трусили вслед за псом, который в несколько прыжков достиг скамейки и плюхнулся рядом со мной. Ну и рожа! – Что тебе? – спросила, съёжившись под взглядом громадных выпученных глаз. Сейчас как тяпнет…

Мня-мня-мня… – захныкал пёс. Он чмокнул, облизнулся, и, роняя слюни, уставился на яблоко. Я не верила своим глазам. – Ты что? Яблоко хочешь? Мня! – радостно взвыл пёс.

Я с опаской протянула яблоко. Он хряпнул половинку и посмотрел на меня, сложив складочки на роже в самую умильную гримаску, которую можно вообразить на бульдожьей физиономии. Вежливый, собака… Я повернула фрукт другим боком.

Старушки, между тем, достигли цели. – Простите, пожалуйста, простите! Господи, стыд-то какой! Что делать? Мики, безобразник!

Они суетились, не зная, как загладить вину.

– У вас, наверное, антоновское яблоко?

– Было… А вы откуда знаете?

– Он только антоновские ест! И откуда напасть такая? Такой хороший пёс, культурный, воспитанный, но за антоновское яблоко душу продаст. – Да уж…

Я подождала, когда улягутся страсти, простив псу его странный грех. А что мне оставалось? С сожалением повертев огрызок яблока – это был лучший экземпляр с лучшего дерева, – я бросила его в урну. Эх, права была тётя Нина. Это ж москвичи! Разве они дадут человеку поесть?!

Мой кот – токсикоман

Зима в Сибири долгая и холодная.

Печка в доме – большая и тёплая. Если протопить её хорошенько, то она долго держит тепло, обогревая сразу несколько комнат. В детстве, когда все предметы кажутся живыми существами, печь представлялась мне заботливой курицей-наседкой. Набегавшись на морозе, мы, как цыплята, жались к её тёплым бокам и, приложив отмёрзшее ухо, слушали, как она гудит-ворчит низким голосом, как будто выговаривает за то, что не побереглись на морозе.

В печи пекут хлеб и готовят еду. Для этого в чугунной плите сделаны специальные круглые отверстия. Хозяйки рано, ещё до наступления больших холодов, начинают понемногу протапливать печь.

Мы все любили печку. Любили смотреть, как мама закладывает внутрь душистые берёзовые поленья, чиркает спичкой, разжигая огонь, который бежит золотистой змейкой по поленьям и они, разгораясь, отдают людям тепло, которое получили от солнца, когда были деревьями. То, что деревья получили от солнца – превращалось в жар и поднималось наверх, на небо, то, что получили от земли – превращалось в золу и возвращалось обратно в землю. Всю долгую жизнь деревья копили тепло и теперь жарко и радостно отдавали его людям.

Вот и в это осеннее утро, ещё по-летнему солнечное, но уже по-зимнему морозное, мы, три маленьких сестрёнки, смотрели, как мама разжигает огонь. Вот побежала огненная змейка, закурился дымок, затрещали поленья. Огонь завораживал… Невозможно было отвести взгляд, хотелось стоять и смотреть бесконечно и слушать эту тишину, нарушаемую лишь сухими щелчками разгорающихся дров.

Мама уже собиралась захлопнуть чугунную дверцу, когда непонятно откуда грянул крик, такой страшный, как может кричать только погибающее в муках животное. Мы остолбенели. Ужас смерти холодной ладошкой пробежал по коже. Что это? Откуда раздаётся этот кошмарный звериный вопль, достигший последней степени отчаяния? Вопила… печь. Мама быстрым движением распахнула пошире дверцу и начала выбрасывать горящие поленья, затем схватила кочергу и выволокла разом всю дымящуюся кучу. Дымом заволокло всю комнату, поленья трещали и сыпали искрами. Как мы не сожгли тогда дом?

Наконец, вслед за последним поленом, из чёрного жерла печки, как из преисподней, выскочило жуткое чудовище, отдалённо напоминающее кота. Некогда рыжий – а теперь чёрный, – дымя и воняя палёным валенком, он задрал дымящийся хвост и полетел по деревне. Обгоняя собственный крик, кот мчался по дороге, и искры сыпались из него, как бенгальские огни на новогодней ёлке. Такого деревня ещё не видела: картинка напоминала неудачный запуск ракеты на космодроме «Байконур». Псы разинули рты, а деревенские старушки крестились и качали головой, наблюдая это небывалое явление природы.

Мы пережили шок. Шутка ли – мы чуть не сожгли в печи живого кота! Но как он там оказался? И вообще – кто он такой?

Через пару дней, когда мы, так ничего и не поняв, немного успокоились, история повторилась. Теперь мы соображали быстрее, и, едва печь взвыла, быстренько повыбрасывали поленья. Кот успел лишь слегка задымиться. Он взвыл погромче и знакомой дорогой поскакал по деревне.

Соседи заподозрили неладное.

– Что это вы, Романовна, делаете с котом? Печёте его в печи, что ли?

– Ну конечно, – отшучивалась мать, – новое блюдо готовим. Называется – «Кот печёный».

Но нам было не до шуток.

В следующий раз, прежде чем растопить печь, мама вооружилась кочергой, пошарила в глубине, и выволокла, вместе с кучей головёшек, старого знакомого! Кот шлёпнулся на пол, получил головёшкой по башке и открыл глаза. Он был невменяем. Если бы коты пили водку, то можно было бы сказать, что он пьян в стельку! Страшнее чёрта, с обгоревшими ушами, без усов и бровей, кот, между тем, был в прекрасном расположении духа. Глядя на нас блуждающим взглядом, он встал, отряхнулся от золы и замурлыкал простенькую песенку. Он любил нас, как никто в мире не любил нас в эту минуту. Пошатываясь на нестойких лапах, кот глядел на нас с нежностью, недоумевая: ну что рты разинули? Котов не видали? В порыве чувств он задрал палёный хвост и потёрся ласково о мои коленки, окрасив их в приятный чёрный цвет.

Так мы стали обладателями уникального животного – кота-токсикомана.

Неизвестно как он пристрастился нюхать угарный газ, который выделяет остывающая зола. В небольших количествах этот газ может вызвать эйфорию. В больших – лучше не пробовать. Через отверстия в плите, которые мы, дети, часто оставляли открытыми, он проникал в печь, устраивался в глубине и ловил кайф. Потом засыпал тяжёлым наркотическим сном. Вот почему он не слышал, как мама закладывает дрова. И лишь когда огонь подбирался под бока, кот просыпался, и просыпался в настоящем аду. Такого пробуждения никому не пожелаешь.

Ни один пожарный не посоветовал бы держать в доме это пожароопасное животное. Мы поселили его в курятнике, вызвав переполох среди кур и бурный протест петуха. «Кто-кто-кто?» – возмущался петух, налетая на незваного гостя. Он наступал на него боком, распустив крыло, как матадор красный плащ и устраивая время от времени настоящую корриду с котом в роли боевого быка и курами в партере.

Всю зиму кот мышковал в сарае.

Там хранился бидон с керосином, и он пристрастился нюхать керосин, что нам совсем не нравилось, но не представляло особой опасности. «Прячьте спички от кота!» – шутили в доме. Кот засыпал в обнимку с бидоном, а просыпался неизменно в боевом настроении. После керосина его тянуло на подвиги. Ему срочно требовалось набить морду какой-нибудь собаке, что удавалось с переменным успехом. Обратно во двор он влетал, преследуемый сворой собак, с покусанной мордой и драными боками. Кот позорил нас перед всей деревней, но что было делать? У животных, как и у людей, бывают пагубные привычки. Мы терпели. Видимо, керосин не давал такого кайфа, как угарный газ. Постепенно кот потерял к нему интерес, отдышался на свежем воздухе, отъелся и отрастил растительность на морде. Он перестал дебоширить и превратился в добропорядочного дворового кота. Только обгоревшие уши напоминали о тёмном прошлом кота-токсикомана.

Знает Мурка, что делает

В одной из деревень Уэлса, в Англии, есть памятник собаке.

Стоит он уже не одну сотню лет.

Жил-был рыцарь с семьёй – женой и ребёнком. Была у него собака. Однажды родители удалились из дома, оставив малыша с четверононогим сторожем. Вернувшись, застали страшную картину: их встретил пёс с окровавленной пастью, и покусаный, но живой ребёнок. Схватив ружьё, отец застрелил пса. И увидел возле детской кровати загрызенного насмерть волка. Рыцарь безмерно горевал о собаке, и, в память о верном друге поставил памятник, который стоит до сих пор.

Я расскажу другую историю.

Случилось так, что Наташа и Мурка рожали в один день.

Промучавшись не один час, Наташа родила слабенькую, необычайно красивую девочку. Старая акушерка ахнула, увидев голубые глаза и высокий лоб в обрамлении белокурых локонов: уж больно на ангела ребёночек похож, ой, не к добру… Мурка, всеми забытая и едва не затоптанная в панике, забилась в уголок за печкой и принесла четырёх котят.

Через неделю Наташа вернулась домой и начались тревожные будни молодых родителей: дочка плохо ела, плохо спала, и часто кричала. Что-то её мучало, но что? Врачи поселковой больницы ничего не находили, а в город везти пока боялись: куда с такой слабенькой? Пусть подрастёт, окрепнет немного.

Наташа потеряла сон от расстройства, да, к счастью, подоспела «скорая помощь» в лице бабы Тани. Она была, кстати, совсем не старой, а вполне крепкой, здоровой и простой русской женщиной, поднявшей с десяток чужих детей.

Баба Таня долго смотрела на девочку, потом помолилась на образа и принялась отпаивать её по старинным, одной ей известным рецептам. Как раньше в деревнях детей поднимали? Вот так и поднимали, – объясняла тётя Таня, колдуя над травками и крупами, которые перетирала в ручной мельнице. Что-то подсыпала, заваривала, настаивала, и получался чудесный навар, который с удовольствием сосала из бутылочки девочка. Вскоре она начала поправляться, щёчки порозовели, округлившись, и всё было бы чудесно, если бы не сводящий с ума крик.

Про Мурку забыли. Разве что кусок не забывали бросить. Когда забывали, кошка вылазила из закутка и вежливо, но настойчиво требовала своё: завели кошку, так кормите…

Наташа с утра уходила по делам, Коля – на работу. Оставшись с Лидочкой, тётя Таня шла на кухню колдовать над травами. Через дверной проём она поглядывала на детскую кроватку: хоть бы поспала девочка. Опять ночью плакала. Она поставила на медленный огонь кастрюлю, засыпала перетёртые крупы и стала помешивать с молитвой. Тут главное не спешить и лишнего не думать… Дурная мысль что яд. А молитва силу даёт. И простая еда через молитву лекарством делается. Каша забурлила, поднимаясь, и тётя Таня представила, что вот так же поднимается девочка, и хорошеет, и крепнет, и розовеет личико… И вздрогнула от крика. Да что ж это, Господи? – запричитала добрая женщина. – Лидочка, дочка, потерпи минуточку, сейчас баба Таня тебе кашки принесёт. Пресвятая Богородица, помоги… Крик внезапно прекратился. Тётя Таня процедила отвар, разлила по бутылочкам и прошла в комнату. И ахнула, застыла что тебе соляной столп на пороге.

В детской кроватке была Мурка. Обернувшись венком вокруг Лидочкиной головки, она её мяла, то есть легонько массировала всеми четырьми лапами и мурлыкала прямо в правое ушко: мурр… муррр… Тётя Таня стояла в растерянности, глядя на блаженно расслабленное, спокойное личико, по которому блуждала мимолётная улыбка. Лидочка улыбалась первый раз в жизни.

Что делать? Прогнать кошку, когда ребёнок так сладко спит в её объятиях? Ещё чего, решила женщина. Мурка знает, что делает. Ей что? Что котёнок, что ребёнок, без разницы. Дитя – оно и есть дитя. Плачет – надо успокоить… Тётя Таня взяла стул, поставила возле кроватки, села, и не заметила, как задремала под сладкое Муркино мурлыканье… Так и выходила Мурка маленькую девочку. Стоило ей заплакать, как в кроватку тут же прыгала кошка. Что успокаивало ребёнка – живое тепло? Мурлыканье? Что нашёптывала Мурка в детское ушко? Спросить некого, но история запомнилась, как маленькое чудо. Как сказка со счастливым концом.

Тигра Львовна

Какими разными бывают кошачьи характеры! Почему одна кошка не слазит с хозяйских рук, мурлычет и ластится, – а другая остаётся грозной и независимой, подтверждая своё родство с тиграми и львами?

Неля не любила зоопарки – эти звериные тюрьмы. Но дочка добилась своего. Нет, она не просила и не клянчила, но, ежедневно, возвратясь из садика, рассказывала что все – и Таня, и Валя, и Дима – все в зоопарке были, и зебру видели, и лося, и медведя. А она в своей жизни ещё ни разу в зоопарке не была!

В будни в зоопарке тихо. Наташка залипала возле каждого манежа, возле каждой клетки, и продивигались медленно. Потихоньку добрели до клеток с хищниками. Пока Наташка причитала у клетки с тиграми, Неля отвела взгляд, любуясь жёлто-красными кронами деревьев, и увидела под оградой маленького рыжего котёнка.

Кроха – не больше месяца на вид, он выглядел вполне благополучно: весьма упитаный, круглый, как мячик и чистый котёнок. Почему он здесь? К котёнку побежали малыши, он сердито фыркнул, юркнул меж прутьев ограды и затрусил по дорожке, ведущей к остановке. И в этот момент все увидели, как от остановки отделился громадный пёс и помчался ему навстречу. Неля рванула к себе дочку: она не хотела, чтобы Наташа увидела, как лохматое чудовище разорвёт в клочки этот комок рыжей шерсти. Киска, бедная! – ахнул кто-то за спиной. Помочь рыжему было невозможно.

Котёнок увидел врага. Подскочив на цыпочки, он выгнул спину коромыслом, ощетинился и угрожающе зашипел: только подойди, глаза выцарапаю! Пёс резко затормозил, потом присел на передние лапы и с изумлением уставился на соперника. А ведь и вправду без глаз останешься, – читалось на морде. Они стояли нос к носу – крохотный Давид перед громадным Голиафом, и никто не хотел отступить. Фыркнув для храбрости, малыш подскочил ещё раз и с шипением, боком пошёл на пса. Из глаз его летели искры. Котёнок был похож на маленькую бомбу с зажжёным фитилём – не подходи, взорвётся! Он источал такую угрозу, что пёс не выдержал, и, посрамлённый, затрусил по дорожке, оглядываясь и показывая всем своим видом, что, мол, не больно и хотелось… Победа котёнка была поразительна! Малыш, с кулачок размером котишка одолел врага не физической силой – силы там было с гулькин нос – а исключительно силой духа и храбростью.

Долго – совместными усилиями сторожей и посетителей зоопарка – ловили котёнка. Загнав в угол между клетками, стали думать, как его взять? Тут не только без глаз останешься. Привлечёные шумом львы и тигры лениво наблюдали за своим достойнейшим родственником, который шипел, плевался и замахивался лапой, готовый отразить любую атаку. Тигрёнок, настоящий тигрёнок! – смеялись вокруг. Неля сняла с плеч шёлковый платок и бросила в угол. Котёнок умудрился-таки куснуть её за палец и расцарапать запястье. Укутаную в шёлк фыркающую и воющую, поминутно взрывающуюся бомбу запихали в дамскую сумочку и сели в автобус.

Дома вытряхнули рыжего из сумки. Наташа положила на блюдце кусок колбасы, придвинула поближе, и, получив в ответ грозный фырк, возмутилась: это не кошка, а настоящая Тигра Львовна! Котёнок схватил колбасу, уполз под тахту и просидел там три дня, продолжая выть и угрожать.

От воспоминаний Нелю отвлекли выразительный вой и причитания дочери:

– Ты на кого лапу поднимаешь? Мам, она опять дерётся!

Ох, уж эта тяжёлая Тигрина лапа! Понятно, когда кошки кусаются, но когда дерутся?! Не раз гости протягивали руку, чтобы погладить хорошенькую кошечку, и получали в ответ бойцовский удар крест-на-крест: хрясь-хрясь, получил и отходи. Только вышла ей эта привычка боком.

Мать и дочь живут на первом этаже пятиэтажного дома, а прямо под их окнами расположен козырёк – крыша видеосалона, куда по деревьям залазят окрестные коты. Здесь у них кошачий клуб. Здесь решаются важные вопросы: выборы нового вожака и свержение старого, разборки и выяснение отношений. Иногда – исключительно в полнолуние – у них бывают особо многочисленные собрания, когда кошки мирно сидят на крыше и просто смотрят на луну. Неля заметила, что на собрания приходят коты из отдалённых кварталов. Тигра Львовна часами сидит на подоконнике и наблюдает за женихами, которые прохоживаются по козырьку, демонстрируя свои достоинства, – выбирай, киса, мы все твои! Однажды Тигра разорвала-таки сетку на форточке и выскочила вон. Неля увидела картину, которой не могла найти объяснение. Коты, с десяток, по очереди подходили к Тигре, проворчав вежливую фразу, получали по морде и отходили прочь. Этот знакомый Тигрин удар крест-накрест: хрясь-хрясь, и отходи, следующий! Что означал этот обычай? Так им, кисонька, отомсти за всех нас! – смеялась Неля. Ни одна морда не осталась небитой, а, намахавшись вдоволь, кошка через форточку вернулась домой. Только на следующий день захромала. Дальше – хуже. Пришлось везти к врачу. Осмотрев пациентку, врач спросил:

– Признавайтесь, что делали с кошкой? Тот, кто её мучал, должен немедленно это прекратить. У неё серьёзный вывих лапы.

– Никто её не мучал, – призналась Неля. – Это она котов по морде колотила.

– Зачем? – строго спросил врач.

– Не знаю. Вы сами у неё спросите.

Коллектив, в котором работает Неля, состоит из одних кошколюбов. О том, что Тигра Львовна вывихнула лапу, что болезнь осложнилась простудой, знали все. А вскоре Неля заболела сама и внезапный приступ уложил её в больницу. Забрав с утра Наташу, свекровь позвонила на работу, чтобы сообщить: Неля легла в больницу.

– С кошкой?! – ахнул директор.

– Почему же с кошкой? Сама…

Так и не стала Тигра Львовна ручной и домашней. Никто и не пытался её перевоспитать. Зачем? Своими бойцовскими привычками и независимым характером она доставляла немало хлопот, зато с ней невозможно было соскучиться. Как невозможно было забыть, что кошка – родственница тигров.

Дунькино счастье

«В тот год осенняя погода

Стояла долго на дворе

Зимы ждала, ждала природа

Снег выпал только в январе…»

Настя отвела глаза, повторяя заданный отрывок из Пушкина и глянула в окно. Тишина. День пасмурный. Серо-белый. Зима! Природа припорошилась снегом, припудрилась, засыпав белоснежной пеленой морщины-рытвины перепаханной земли, развороченный асфальт у подъезда, кучки смёрзшейся ботвы и сарай во дворе, что стоял, покосившись, со съехавшей набекрень крышей и раздумывал: упасть, наконец, или постоять ещё немного?

Малыши, как цыплята, возились под окнами, сгребая-разгребая снег, словно искали там зёрнышки. У них своя забота: расти! – Познавать свойства предметов», как учили их в педагогическом классе. Вот они и познавали, сгребая снег, уталкивая его в ведёрки и снова разбрасывая. «Хоть бы сарай на них не упал», – подумала почему-то Настя. Внезапно малыши побросали лопатки и сбились взъерошенной стайкой. Кто-то плачет! Жанночка? Накинув наскоро платок, Настя выбежала во двор.

Кто-то выбросил на мороз сиамского котёнка. Потомок знаменитой кошачьей династии, выращенной в незапамятные времена специально для охраны и развлечения тайских принцесс, погибал на жестоком российском холоде. Тощий головастик, с присохшей к рёбрышкам прозрачной шкуркой, он был похож на сушёного карасика. Котёнок даже не плакал, только смотрел на детей застывшим взглядом и непонятно было: жив он ещё или уже окоченел, превратившись в ледяную фигурку?

Внезапно котёнок сжался в комочек, качнулся вперёд-назад и прыгнул на стоящую рядом Оксанку, вцепившись коготками в мех искусственной детской шубки. Он уцепился за ребёнка, как за надежду. Надежда была последней. Жанночка, Оксанкина сестра, заплакала ещё горше. Она ещё не научилась говорить, но её чистая душа страдала. Она понимала горе котёнка.

Настя взяла за руки малышей. Так и ввалились они в квартиру ближайшей Настиной соседки: плачущая Жанночка и молчаливая, растерянная Оксана с висящим на ней тощим кошачьим скелетиком.

– Что случилось? Зачем вы принесли котёнка? – Надежда, молодая бабушка сестёр, которую все принимали за мать, оторвалась от швейной машинки. – Где вы его взяли?

– Он сам нас взял… нашёл… прыгнул! – как могла, объясняла Оксана.

Котёнок разжал коготки и шлёпнулся на пол: его силёнки на этом закончились. Он сделал всё, что мог, для собственного спасения. Жить или не жить – решайте сами…

– Только котёнка нам не хватало! Что мы будем с ним делать? Да не ревите вы все разом! Раздевайтесь. Что-нибудь придумаем…

В доме было холодно. Кое-как сваренная блочная пятиэтажка не держала тепло, а электричество вырубалось под натиском электроплит и обогревателей. Одежды не хватало. Сбылись пророчества гения философской мысли кота Матроскина: на дворе конец двадцатого века, а у нас одна пара валенок на двоих.

– Киска, дунька такая, ну что мы с тобой будем делать? – размышляла Надежда, наблюдая, как котёнок, словно пылесос, втягивает в себя молоко. – Самим есть нечего…

Так и прилипло к кошке это имя: Дунька.

Дунька мёрзла. Весь день она сидела на батарее отопления, подобрав под себя хвост и лапы: так лучше сохранялось тепло. Она требовала еды. Молодому кошачьему организму требовался полноценный белок… Ммяусса! Ммяусса! – требовала кошка, теребя Надежду за юбку и сверкая хищным звериным взглядом.

– Подрастёшь – пойдёшь мышей ловить, – объясняла Надежда. – А сейчас ешь, что дают.

– А я хочу, чтоб была курица, – поддержала разговор Оксана. – И вся – моя.

– Вся твоя? А не объешься? Но одну на всех, так и быть, купим.

Сказано – сделано. Дичь принесли с базара, поместили в маленький чугунок без крышки и поставили на электроплитку. Курица варилась в бурлящем кипятке, высовываясь соблазнительным боком и расточая аромат, от которого, согласно учению академика Павлова, немедленно срабатывал рефлекс на слюноотделение. Все ждали. Но было в доме существо, которое ждать не могло. Ждать было – невыносимо! И опасно. Останется ли что-нибудь на киски-ну долю?

История умалчивает, как умудрилась тощая кошчонка, сама с кулачок, выудить из бурлящего кипятка целую курицу, и всё же факт, достойный упоминания в книге рекордов Гиннеса, факт, столь же печальный, сколь и удивительный, имел место. Дунька сообразила, что совершила не тот подвиг, за который дают медали, и уволоклась с добычей под ванную. Забившись в уголок, она пировала до вечера, оглашая дом сладострастными воплями и клацаньем зубов.

– Ба, – забеспокоилась Оксана, – она, может, объелась там под ванной?

– Да пусть подавится нашей курицей, зараза такая. Пригрели змею на груди…

Кошка всё же объелась и до утра мучилась отрыжкой. Наутро она выползла из-под ванной, с боками, раздутыми как дирижабль, довольная и без тени раскаяния на морде: спасаюсь, как могу. Пока у вас жизнь наладится – кошка с голоду сдохнет!

Между тем время шло, и подошло незаметно к Новогоднему празднику.

Решено было пригласить гостей и повеселиться на славу. «Кто лучше всех встретит Новый Год – тот будем самым счастливым, – объясняла Надежда, накрывая на стол. – Давайте загадаем!»

Аппетит гостей ни шёл ни в какое сравнение с Дунькиным. Салаты и закуски больше перемяли, чем съели. Ночью, проводив гостей, Надежда принялась убирать со стола. Большое блюдо с холодцом не помещалось в холодильнике, и она решила оставить его до утра на столе, прикрыв лёгкой пластмассовой крышкой. Будет чем позавтракать…

Наступило утро. Оксана, которой не терпелось посмотреть, какие подарки оставил Дед Мороз, поднялась раньше всех. Слышно было, как она прошлепала босыми ножками и зашуршала под ёлкой, как ёжик.

– Баба, баба, Дунька, смотри! – взволнованно зашептала вдруг Оксана. – Дунька, лучше всех!

– Что – лучше всех, Оксана?

– Лучше всех встретила Новый Год!

Надежда знала по опыту, что её могут обмануть любые предчувствия, кроме дурных. И точно: Дунька лежала посреди праздничного стола в блюде с холодцом. Она съела, сколько могла – а могла она много, – остальное же сгребла в кучку и спала невинным сном, обхватив лапами лучшую в мире подушку.

Надежда почувствовала, как мгновенная ярость поднялась волной и ударила в голову: убить гадину! Детям есть нечего! Рука сама собой поднялась, чтобы схватить негодяйку и вышвырнуть на мороз… и зависла в воздухе.

На Дунькиной морде было написано счастье.

Надежда задумалась. А ведь у неё, у Дуньки, тоже есть своё представление о счастье. Счастья, как ни странно, хочется всем. И находится оно здесь, в этом блюде. Поднятая для удара рука поскребла нерешительно в затылке и шлёпнула кошку по заднице, показывая направление полёта. Дунька мухой слетела со стола и до вечера не высовывала носа из-под ванной, демонстрируя несомненное знание поговорки «знает кошка, чьё мясо съела».

Добытые продукты пошли Дуньке на пользу: она расцвела, как китайская роза. Мордашка залоснилась чёрным бархатом, глазки заголубели. Она стала много воображать о себе. Теперь ей нравилось возлежать в прихожей на тумбочке среди меховых шапок и пуховых шарфов. Слившись с пуховой массой, она дремала, свернувшись клубочком, и блестящий мех великолепного качества вводил гостей в заблуждение: Дуньку неоднократно пытались примерить в качестве норковой шапки. За что и получали соответственно.

– С такой кошкой собаки не надо! – прихлёбывая валерьянку, уверяла очередная гостья после очередной «примерки»

Всю зиму Надежда подрабатывала шитьём. Богатые дамы, жёны состоятельных мужей, приходили на примерки. Сегодня ожидалась Марина, которая хотела сшить что-то особенное к празднику влюблённых – дню Святого Валентина. Надежда открыла дверь и ахнула: на Марине была длинная, до пят, норковая шуба, – Дунькиной расцветки, – заметила про себя Надя, и пушистая шапка, из-под которой сыпались по плечам серебристые локоны. Запах дорогих духов, здоровья и свежести заполнил прихожую. Марина подошла к зеркалу, снимая шапку, и увидела Дуньку, которая возлежала, как Шемаханская царица, на меховой перине.

– Ой, какая красавица! – восхитилась Марина. – Где вы её взяли?

– Где взяли – там уже нет, – объяснила Надежда.

Дунька почуяла носом, что наступил её звёздный час. Она сделала стойку, как борзая, нашедшая дичь. Дичь была крупной. Дунька задрожала, качнулась вперёд-назад и взлетела на грудь Марины, вцепившись острущими крючками в мех драгоценной норковой шубы.

– Кисонька, да мы же с тобой одинаковые! – ахнула Марина, увидев отражение в зеркале.

И правда: Марина и Дунька были похожи, как родные сёстры.

Запах богатства ударил Дуньке в голову. Она возбуждённо сопела, обнюхивая Марину и ещё крепче прижимаясь к ней.

– Нет, я без этой киски не уйду! Сколько вы за неё хотите?

– Да мы вам сами за неё приплатим! Забирайте! Нам эту прорву всё равно не прокормить.

– А мышей она не хочет, – подтвердила Оксана.

Марина всё же дала за кошку приличные деньги: иначе не приживётся. Нет, уж пусть лучше приживается, – решила Надежда и купила на Дунькины деньги полную сумку продуктов, в том числе курицу и новый чугунок с крышкой. На всякий случай.

Вечером, плотно поужинав и вспомнив добрым словом кошку-кормилицу, уселись все перед телевизором. Жанночка, которая переживала из-за её отсутствия, моргала ресничками и пыталась спросить что-то на непонятном детском языке.

– Баба, – спросила Оксана, – а какая Дунька будет, когда вырастет?

– Она будет большая и красивая.

– А мы какие будем, когда вырастем?

– Внучки мои милые, – Надежда прижала к себе две пушистые головки. – Я всё время думаю об этом. Я хочу, чтобы вы выросли здоровыми и честными. А в остальном… Берите пример с Дуньки!

Легендарная Мурка

Я начинала новую жизнь в новом городе.

Город был вообще-то старым, если не сказать – древним, и имя у него было замечательное – Покров.

Мы с городом приглянулись друг другу. Под покровом тишины и размеренности провинциальной жизни я почувствовала себя спокойно, как будто вернулась домой, и очень скоро, как ракушка водорослями, обросла новыми дружбами, знакомствами, просто хорошими людьми. Жизнь не была лёгкой, но была – замечательной…

Я размышляла о привратностях судьбы рано утром… как описать раннее летнее утро в уездном городке средней полосы России? Воздух не просто свеж и прозрачен, он так упруг, что поднимает, вместе с влажными испарениями земли куда-то вверх, и ты не идёшь, а паришь над пространством, и видишь всё как бы сквозь увеличительное стекло – крупно и выпукло.

Вот так, паря-переступая, я приближалась к дому доброй старушки тёти Нины, у которой «арендовала» грядку в огороде. Я сильно сомневалась в своих земледельческих способностях и не надеялась на урожай, но мне нравилось возиться с растениями.

Особенно восхищал горошек. Вот в этой белой и твёрдой, как галька, горошине записана вся будущая жизнь растения – рост, цветение и увядание. Растение вырастет и запишет, в свою очередь, в плодах жизнь будущих поколений. Нравилось наблюдать, как разрезают землю остроконечные побеги с плотно прижатыми листьями, как раскрывают ладошки навстречу солнцу и выпускают усики, изучая пространство, как два нашедших опору растения протягивают руки третьему, лежащему на земле, и помогают подняться. Возмёмся за руки, друзья…

Огород тёти Нины – необъятен. Царство Флоры.

И фауны, представленной кошкой Муркой.

Я никого не вижу, но откуда-то из глубины субтропических зарослей огуречника раздаются знакомые голоса.

– Ну что, милая, что ты за мной ходишь?

– Ммяя… я… я…

– Чем я тебе помогу?

– Ммяя… я… я…

– Сама виновата. Что, не так? Нечего было маленьких обижать. Сто раз тебе говорила. Теперь что? Плачь-не плачь, слезами горю не поможешь.

– Ммяя…я…я…

– Хватит ныть. Ну тебя в баню. Надоела. Мурка, иди в баню, говорю!

Мурка справедливо считала, что в бане кошке делать нечего, и продолжала свою скрипучую песню.

Наконец зелёные заросли раздвинулись, как занавес в театре и на авансцене появилась плотная фигура тёти Нины, преследуемой Муркой.

Муркин огромный, мокрый от росы живот едва не волочится по земле, а заплаканная физиономия вызывает сочуствие.

– Беда мне с Муркой, Наташа. Ты посмотри: старая уже, песок сыплется, а рожать надумала. Второй день мучается. Ходит за мной. А чем я ей помогу? А Белка с Барсиком только и ждут, только и ждут…

Это была давняя, застарелая вражда между Белкой и Муркой.

Всем хороша молодость, кроме одного: она проходит.

И у животных тоже.

Давно ли была Мурка молодой, красивой кошкой, настоящей царицей в царстве Флоры? Талант отважного крысолова – редкой по нынешним временам кошачьей специальности – позволил ей занять совершенно особое место в мире людей и животных.

Муркины охотничьи угодья огромны.

Они простираются во все стороны от хозяйского дома, включая сад, огород и хоздвор старинной больницы, построенной на деньги земского купечества сто лет назад. Тогда же были возведены складские помещения. амбары и конюшни.

Строительство больничного городка горячо приветствовалось местной крысиной колонией, не замедлившей заселить новую территорию. У нас своя стройка, а у них – своя.

Прямо под больничным городком был вырыт другой город – с разветвлённой сетью улиц и переулков, площадями и многочисленными квартирами. С этого плацдарма, основательно укреплённого за годы напряжённой работы, совершались опустошительные набеги на близлежащие дворы. Зимой крысы протаптывали траншеи в снегу, окапываясь, как солдаты на поле боя: только усы чернели на снегу. Надень каску на башку – и готов солдат неприятельской армии. Бороться с несметными полчищами грызунов могла только сильная и смелая кошка. Такой и была Мурка. Очень скоро она поняла свою цену и стала требовать признания заслуг, выработав, с годами, жуткий ритуал демонстрации крысы.

Поймав крысу, Мурка совершала круг почёта по больничному двору, затем несла добычу домой, пугая прохожих. Она считала своим долгом показать зверя всем домашним, и каждый должен был сказать: молодец, Мурка!

Без похвалы кошка не уходила. Она настаивала, демонстрируя крысу со всех сторон – может, плохо видно? – и требуя морального вознаграждения за свой труд. Её совершенно не волновал случавшийся при этом переполох, когда слабонервные гости роняли чашки с горячим чаем, обливая друг друга и умоляя кошку скрыться с глаз подальше – ритуал демонстрации крысы никогда не нарушался, и чем скорее Мурка получала привычную похвалу, тем скорее уходила, а если вам нравится орать и визжать, то ничего, кошка может подождать. С крысой в зубах, она ждала, пока улягутся страсти, всем своим видом показывая, что доброе слово кошке не только приятно, но и необходимо.

Крысы были самыми лютыми, но далеко не единственными её врагами. Мурка не была бы Муркой, если б не перессорилась со всеми собаками.

Драка – дело хорошее. А как быть с разницей в весовых категориях? Очень скоро, на собственной шкуре, она поняла, что драться с собаками опасно.

Но разве можно оставить врагов без отмщения? Мурка долго думала, пока не придумала невероятно хитроумный и коварный способ мщения: она ходила по утрам дразнить собак.

Окраины нашего городка – это чисто деревенские улочки, с большими, деревянными или каменными домами, окружёнными палисадниками. У ворот имеются скамейки, на которых любят сидеть по вечерам соседки, а за забором бегает по цепи собака. Без собаки – нельзя. Кто смотрит за домом, когда все уходят по делам? Собака.

Почему-то именно по утрам Мурку тянуло на подвиги.

Вот она подходит к соседскому дому, взбирается на скамейку и, шипя, просовывает лапу с растопыренными когтями сквозь доски забора. Собака видит вторжение на собственную территорию и бросается вперёд, чтобы схватить вражескую лапу. Не тут-то было! Мурка проворно отступает, и вот тут начинается самое главное. Продолжая шипеть, она воинственно размахивает хвостом, выполняющим в этот момент роль боевого флага и совершает оскорбительные пасы перед самым носом собаки, которая не может её достать.

Оскорблённая до глубины души собака визжит от обиды, беснуется, рвётся с цепи, и, в надежде схватить-таки обидчицу, просовывает нос сквозь доски забора. Молниеносным движением Мурка наносит сокрушительный удар, вонзая зубы в собачий нос. Такого оскорбления не в силах вынести собачье сердце. Криком несчастного животного оглашаются окрестности, а Мурка, желая добить врага на его же территории, взбирается на дерево, и уже сверху, в самых оскорбительных выражениях, завершает разгром неприятеля.

Мурка пакостила собакам, как могла.

Незнакомый пёс, лениво спешащий по своим, только ему известным делам, трусит по тропинке, не обращая на Мурку никакого внимания: мало ли кошек в округе? За всеми бегать лап не напасёшься… Мурка внимательно следит за неприятелем: она видит, что пёс настроен мирно и нападать не собирается. Вот он поравнялся с кошкой… вот пробежал впрёд… Подскочив, как воздушный шарик, в котором сделали дырку, Мурка неожиданно бьёт собаку по заднице, и, не дожидаясь положенной сдачи, белкой взлетает на дерево. Обалдевший от возмущения пёс захлёбывается лаем: он такого в своей жизни не видел. Одно дело – сцепиться с противником в честной драке, и совсем другое – получить по заднице от какой-то паршивой кошки.

Несмотря на дурной характер, Мурка была большим авторитетом. Сама же она строго следила за соблюдением законов, принятых в кошачьем общесетве, главный из которых гласит: уважай чужую территорию.

Что такое забор в понимании человека?

Межа, разделяющая соседние участки.

Для кошек забор – это граница суверенного государства, бдительно охраняемого котом-хозяином, и соплеменники не имеют никакого законного права вторгаться в чужие пределы. Случаются, конечно, тайные набеги, но кот-нарушитель понимает, что нарушает границу и может быть наказан.

Меня всегда интересовал один вопрос: зачем коту власть?

Я этого не знаю, но вопрос – кто тут главный – всегда остро стоит в кошачьем обществе. Беда в том, что каждый кот считает себя главным, и поэтому между ними случаются суровые разборки, но вы никогда не увидите, чтобы кот обижал кошку. В отличие от людей, у них не принято поднимать лапу на даму. Кошки, в скою очередь, не заводят подруг, считая дружбу совершенно лишним занятием и соперничают без всякой видимой причины.

Долгие годы Мурка была абсолютным лидером на обширном участке. Одни её боялись, другие уважали, третьи ненавидели. А соперниц не было и быть не могло: соседские кошки за версту обходили скорую на расправу Мурку.

Но случилось непредвиденное.

Соседи, имевшие пса, который регулярно получал по морде от Мурки, принесли однажды домой крошечного котёнка необыкновенной красоты. Это была маленькая, с ладошку, белоснежная пушистая кошечка с голубыми глазами. Она была такая пушистая, что казалась «поперёк себя шире», как выразилась соседка, а тонкий хвостик тонул в пуховом облаке: хвост у пушистых котят распускается позднее.

Мурка не поверила собственным глазам, когда увидела это чудо красоты: соперница, да ещё под самым носом?! Мурка люто возненавидела Белку, но тронуть не смела: уважая законы, она не вторгалась на чужую территорию. Мурка ждала. Она знала, что глупый котёнок, везде сующий свой любопытный нос, рано или поздно нарушит границу, и тогда она покажет, кто тут хозяин.

Так и случилось. Плохо пришлось бы Белке, если б на её отчаянный крик не прибежала хозяйка, которой с большим трудом удалось вырвать полузадушенного котёнка из зубов профессионального крысолова.

Прошли годы.

Мурка всё реже гонялась за крысами и всё чаще дремала у печки. Белка же превратилась в настоящую красавицу. Её любили. Ею восхищались. Белкины котята были нарасхват. Одного из них, Барсика, такого же белого и пушистого, оставили в доме. Как сумела Белка внушить Барсику ненависть к Мурке? Это был тот редкий случай, когда кот обижал кошку. Он мстил за маму. Вдвоём они преследовали теперь Мурку.

– Смотри, – тётя Нина показала в сторону соседского сарая: на его крыше, как часовые на посту, сидели Белка и Барсик.

Через неделю я снова пришла на «свою» грядку.

Из пустой собачьей будки, приспособленной под кошкин дом, доносился тонкий писк и задушевное мурлыканье: там была Мурка с котятами. Три новорождённых котёнка слепились в тёплый клубок, и Мурка вдохновенно вылизывала его, облизывая то, что попадётся под язык: то ухо, то нос, то лапу. Я заметила, как изменилась Мурка: передо мной была не грозная охотница, драчунья и скандалистка, а разомлевшая от близости котят счастливая мамаша.

Не успела я протянуть руку, чтобы погладить котят, как кошка поднялась и ушла.

– Куда это она?

– Погулять. Старая уже, устаёт с котятами. Она же их ни на минуту не оставляет. А Белка с Барсиком только и ждут…

– Они что же, могут утащить котят?

– Ещё как! У котов, милая, всё как у людей. Уж если война, то до последнего. Барсик может утащить новорождённого кота, а Белка – кошку. Кому нужны соперники?

– Ну и дела! Настоящая мафия. Что делать? Я пришла грядки полить, а кошачьим бэби-ситтером как-то не собиралась…

– Посиди с котятами, пока Мурка придёт. Она ж их тебе доверила. Да она скоро придёт. Погуляет, поест немного. Смотри, какие забавные.

Вот этот Вася: слепой ещё, а всё вперёд лезет, командует. А эта маленькая, точь-в-точь Мурка, и зубки острые, всё укусить старается.

Эта будет крысоловка. Дай-то Бог, из Мурки теперь какая охотница…

Это были последние Муркины котята.

Когда они подросли, кошка заболела.

Она перестала есть и стала уходить всё дальше от дома.

– Мурка, милая, ну что ж ты? – найдя кошку где-нибудь в лопухах за сараем, тётя Нина несла её в дом. – Разве ж кто гонит тебя?

Но Мурка ничем не хотела омрачить покой родного дома, – даже собственной гибелью. Так и нашли её однажды за забором – неподвижную и неживую.

Как-то я стала свидетельницей разговора соседок, поджидающих коз на вечернюю дойку.

– Как плохо без Мурки-то! Совсем крысы обнаглели. Цыплят уже из-под носа таскают. Разве б Мурка позволила?

– Смотри, что получается, Семёновна: бывает, человек умрёт – и забудут. А Мурки вот не стало, и все её вспоминают, все жалеют. Эх, Мурка! Другой такой нет.

Р.S. Одного из последних Муркиных котят – того с острыми зубками, что тётя Нина называла Васей – я взяла себе.

Назвала Мусичем. Следующий рассказ – о нём.

Мой Мусич

В жизни случается всякое.

Бывает, что живёшь долгие годы с человеком и теряешь с ним всякое взаимопонимание.

Бывает, что долго живёшь с котом, и развивается такое взаимопонимание, что рассказать – не поверят.

Зима. Холодно. Одеть не то чтобы нечего, но хочется чего-то мягкого и пушистого, чтобы грело, а не вставало колом на морозе.

История случилась в те времена, когда товар от покупателя прятали. Он лежал не на прилавке, а – под. Товар из-под прилавка нужно было достать. Так и говорили: я вчера достал полотенце… или: ты опять ничего не достал?!

То есть пойти в магазин и купить тёплую кофту было нельзя. Но иногда на прилавок что-то выбрасывали. Бросали, как кость собаке. И тогда все бежали в магазин и хватали то, что выбросили.

В тот день в универмаге выбросили… в это трудно было поверить. Заграничную пряжу. Мохер! И вот, счастливая обладательница нежно-розовых, пушистых, как альпийские козочки, комочков пряжи, я приступаю к вязанию кофты.

Ни одно дело не обходится без Мусича. С энтузиазмом, достойным лучшего применения, он помогает мне разматывать пряжу. То есть я сматываю нитки в клубки, а Мусич гоняет их по квартире, разматывая обратно. Потом мы вяжем кофту, и мой котик работает, не покладая лап. Весь розовый, он валяется на кофте, и, упираясь, тащит на себя спицы, а, вытащив, распускает часть рукава: что-то узорчик не туда пошёл, надо поправить…

И всё же дело продвигается, и нежно-розовое чудо растёт на глазах. Мне осталось довязать второй рукав, и – готово! О том, как нам идёт этот цвет, разговор особый: у меня глаза серо-голубые, а Мусич весь такой, и розовый нам – просто мяу! Из оставшихся ниток я свяжу ему беретик. Так и сфотографируемся: я в новой кофте и Мусич в берете. Радость творчества захватывает, и всё свободное время я посвящаю рукоделию. Вязальщицы знают этот азарт, это нетерпение – скорей бы закончить и надеть! Не надо забывать, что коридор в нашем, преимущественно женском коллективе, выполняет функции подиума, а учительская – редакции модного журнала. Новые модели обсуждаются, оцениваются и я живу в предвкушении фурора, который произведу своей кофтой.

И вот, на самом гребне энтузиазма, я обнаруживаю недостачу. Пропал последний клубок. Подозрение падает на Мусича. Кто гонял клубки по квартире? Не могу же я подозревать того хмурого дядю, с которым утерян последний контакт… Я беру кота за шкирку, поднимаю и провожу допрос: где клубок? Мусич смотрит мне в глаза с недоумением: не знаю! Прямой и честный взгляд кота приводит в замешательство. Когда он нашкодит, то прикрывает глаза и отворачивает морду. Но кто мог взять, кроме него? Доигрался! Я принимаюсь за поиски. Мусич ищет вместе со мной. Мы двигаем мебель, опустошаем ящики, шкафы, сметаем всё с полок – нет клубка! Я вновь беру кота за шкирку и учиняю допрос с пристрастием. Не брал! – возмущается Мусич. Кот обижается, я нервничаю, и обстановка в доме накаляется. Всего один раз в году я могу позволить себе новую вещь – на большее учительской зарплаты не хватает – и вот, я лишена и этого! Мусич, лучше сознайся, куда девался клубок! Ведь знаешь!

После очередного допроса я падаю на диван с газетой. Нужно успокоить нервы, иначе с ума сойдёшь с этой кофтой. Что делать? Распустить почти готовое изделие? Не привязывать же зелёный рукав к розовой кофте!

Мусич орудует в спальне. Он сопит и кряхтит, я слышу, как что-то падает, что-то катится. Мусич ищет клубок. Наконец, весь в пыли и паутине, он предстаёт предо мной, с важным видом кивая на дверь: пошли. Я не смею ослушаться. Кот ведёт меня в спальню. Подходит к окну, и, встав на задние лапы, передней тянется за батарею отопления, показывая, что там что-то есть. Там лежит клубок! И тут меня осеняет. Однажды Мусич закатил клубок в ванную, конкретно – в лужу на полу. Я положила его просушиться, и забыла! Просохнув, клубок провалился за батарею, и лежать бы ему там вечно, если б не Мусич. Вытащив клубок, я вижу, что с одной стороны он разлохматился. Кот пытался достать его. Вот почему он так долго пыхтел и сопел, собрал всю пыль за батареей, но вытащить не смог. В порыве радости я обнимаю Мусича. Чихая, мы отряхиваемся от пыли, идём на кухню и устраиваем роскошный ужин на двоих. Мне, конечно, немного неловко перед Мусичем за недоверие и допросы, но, если б я не давила, он не взялся бы за поиски. Жаль, что кот не смог выцарапать клубок из-за батареи. Представляю, с каким видом он прикатил бы его обратно…

Из жизни Мусича

В нашей семье принято придавать значение народным приметам. Одна из них гласит: если кот утепляется к зиме, то есть отращивает на пузе особенно густой и длинный мех – значит, зима будет холодной. А если мех при этом начинает желтеть и кучерявится – жди беды вроде лопнувших батарей и промёрзших кранов. Не знаю, почему кот желтел к холодам, но примета действовала, и мы всю осень наблюдали за процессами, происходящими на котовском животе.

В ту зиму кот особенно тщательно подготовился к зиме.

Он так распушился и раскучерявился, что мы заранее подоставали с антресолей валенки и навязали тёплых шарфов. И не напрасно. Зима выдалась суровая. По случаю жестоких морозов не рекомендовалось лишний раз выходить на улицу, но кот никого не слушал. Невзирая на запреты и предупреждения синоптиков, он гулял все ночи напролёт. Зря, что ли, шубу отращивал? И всё же случилось то, о чём мы не раз его предупреждали: кот заболел. Соблюдая строгий постельный режим, он лежал весь день на батарее отопления и потел. Глаза при этом у него были грустными, а нос сухим и горячим. Кот отказывался от еды, жаловался на жизнь и требовал сочувствия. Упарившись на батарее, он спрыгивал на пол и бродил по комнатам, тихонько бормоча что-то под нос и чихая на всю квартиру.

Что делать холодными зимними вечерами?

Время тянется медленно. Я лежала на диване, закутавшись в плед, и читала «Историю государства Российского». Кот сидел в прихожей, с любовью глядя на дверь. Ему очень хотелось гулять, но он понимал, что это было бы сущим безумием. Наконец он подошёл ко мне и застыл в своей любимой позе. Когда кот ставит лапы в третью танцевальную позицию и поднимает хвост, как восклицательный знак, это означает «Послушай!»

– Что тебе, Мусич?

– Мяу! – говорит кот и кивает на дверь: пошли.

Мне ужасно не хочется вылезать из пледа, но у нас принято уважать капризы больных. Я поднимаюсь и иду вслед за Мусичем. С выражением необыкновенной важности на морде и по-прежнему поднятым хвостом, кот ведёт меня за собой. Представляю, как он хвастается перед дворовыми котами: «хозяйка у меня… послушная… что хочу – делает.»

В прихожей, на перекрёстке всех дорог, кот останавливается и думает. Иногда он просится в ванную. Иногда – в спальную, где любит посидеть в книжном шкафу. Мусич, конечно, не умеет читать книги, но зато может их нюхать. Это так интересно! Просто видишь, кто их читал! Мой котик напоминает одного знакомого, который выбирает книги в библиотеке… по запаху! Взяв книгу, он раскрывает её веером и быстренько пронюхивает. Я говорит, понимаю таким образом, какие люди читали эту книгу. Злые или добрые, умные или глупые. Чем старее книга, тем больше информации хранит на своих страницах. Усатый «читает» так же.

Поразмышляв, Мусич ведёт меня на кухню, где у нас также два маршрута: к холодильнику, поинтересоваться насчёт мясного или к буфету, где хранится сухое кошачье питание. Минуя то и другое, он подходит к подоконнику, встаёт на задние лапы и тянется к блюдцу, на котором лежит большая чёрная редька. Странное желание! Что может быть горше чёрной редьки?

– Мусич! – говорю я коту. – Я понимаю, что ты болен, и нос у тебя не работает. Но коты редьку не едят! Согласен? Ты видел, чтобы кто-нибудь из твоих друзей ел редьку? То-то же.

Оставив кота, я возвращаюсь к книге. Мусич снова подходит ко мне, поднимает и ведёт на кухню. Может он, наконец, проголодался? Я предлагаю ему еду. Оставив без внимания любимые деликатесы, усатый тянется к блюдцу. Он требует, возмущается, настаивая на своём: дайте коту редьки!

Вот чудеса! Что случилось с моим котом? У больных бывают причуды, но не до такой же степени! Всё же кот, не коза. Я решаю исполнить котовскую просьбу, с единственной целью: показать, кто из нас был неправ. Отрезаю тонюсенький, хрустящий ломтик, аромат которого вышибает слезу, и протягиваю Мусичу. Как можно это есть? Кот собирает всё своё мужество. Набирает полную грудь воздуха, закрывает глаза, и, давясь, чихая и обливаясь слезами, начинает жевать редьку! Сжевав кусочек, он открывает глаза, из которых ручьём льются слёзы и хватает ртом воздух, как рыба на берегу. Я вижу, как ему плохо.

Запей, говорю, водичкой. Кот соглашается, дует воду и с самым трагическим выражением, какое я видела когда-либо на кошачьей физиономии, просит добавки. Я скормила ему ещё два куска.

На поверхности редьки я замечаю следы кошачьих зубов. Как видно, он попытался откусить, но, не справившись с задачей, пришёл просить о помощи.

Наутро мой котик был здоров. А я до сих пор не могу понять: откуда он знал, что редька помогает при простудных заболеваниях?

Кошкотерапия

Пёс умирал.

– Тихон, Тишечка, дружочек, – Андрюшка гладил родную мозолистую лапу.

Весь день он старался не плакать. но, видно, где-то внутри переполнилась та чаша, в которую стекают невыплаканные слёзы, – и внезапно они хлынули неудержимым потоком.

Тихон открыл глаза. Внимательно и грустно посмотрел на маленького друга. Он прощался! Это было так понятно и так невыносимо, что Андрей, не выдержав, с криком бросился к отцу.

– Не плачь, сынок. Ну что мы можем сделать? – Сняв очки и потирая переносицу, отец наклонился над псом.

Если бы он пил! Если б можно было раскрыть сведённые судорогой челюсти и влить хотя бы каплю влаги!

Но в том-то и заключалось коварство болезни, что он не пил, и умирал от жажды, лёжа рядом с полными мисками. Восхитительные ароматы свежих бульонов – мясного, грибного и рыбного витали в воздухе, и было совершенно ясно, что распростёртое у порога безжизненное собачье тело уже не имеет к этому никакого отношения.

Внезапно потемнело. Непрерывно лопотавшие деревья замерли в испуге – и на землю обрушился густой тяжёлый ливень. Треснул гром. Казалось, что кто-то большой колотит кулаком по небу и под его ударами трещит и рушится небесный свод. И стало вдруг темно и холодно. И страшно.

Вспомнили, что принесли когда-то Тишку в такой же точно ливень. Всю ночь грохотал тогда гром. Всю ночь щенок плакал, и они по очереди вставали к нему, утешая и подкармливая.

Зато наутро малыш повеселел, с аппетитом позавтракал и запросился на улицу. С радостным визгом скатился он с лестницы. Асфальт клубился паром. Кругом всё сияло: лужицы, осколки стёкол, капли на траве кололи глаз весёлым лучиком, а дворовые кошки сушили на солнце отсыревшие за ночь шубы.

Огромный рыжий кот выбрался из подвала. Он был не в духе – и сверкающие лужи, и не в меру раскричавшиеся воробьи, устроившие баню в самой тёплой из них, не радовали его, а ещё больше злили. Хвосты бы им поотрывать! Да разве угонишься… Кот обошёл кругом цветочной клумбы, выбирая место потеплей да посуше, да чтоб цветами не воняло – и улёгся, накрывшись хвостом.

Тишка покатился по двору, приложив нос к асфальту – всё же потомок гончих псов, хоть и полукровка – и наткнулся на рыжего зверя.

От неожиданности щенок присел, потом радостно завертел хвостиком и, сопя от возбуждения, принялся обнюхивать незнакомую морду. В ту же секунду, подскочив как надувной шарик, в котором сделали дырку, дико шипя и брызжа слюной, кот набросился на щенка. Тишка отчаянно завопил, а кот наседал на него, оттесняя к клумбе, и, пока Андрюшка бежал через двор, кот всё колотил щенка большой и сильной лапой.

Бедный маленький Тишка!

Он не знал, что это был Барс, злющий дворовый кот, некоронованный отец кошачьей мафии.

С Барсом не связывались даже взрослые собаки, а девчонок он быстро отучил от привычки таскать себя за хвост.

Лишь совсем маленьким детям позволял он иногда пройтись ладошкой по задубевшей шкуре, но при этом делал такую морду, что становилось понятно: лишь из особой милости терпит он это варварское вторжение в личную жизнь. И на этого зверя нарвался Тишка в свой первый выход.

– Что ж ты, сын, не доглядел? – выговаривал отец, смазывая зелёнкой распухший, мокрый от слёз щенячий нос.

С этого дня Тихон стал панически бояться кошек.

А они, почуяв его слабость, наперегонки гонялись за ним.

Завидев кота, Тишка со всех ног бросался к хозяину.

– А ты не бойся, – наставлял тот. – Возьми и гавкни! Рррр… гав! – показывал он, как нужно разговаривать с котами. Тишка вздрагивал и ещё теснее жался к ногам.

– Вот паршивый кот! Испортил нам собаку.

Шло время.

Тихон рос. Ему давно пора было лаять на чужих, ворчать и злиться, но он только пищал, как игрушечный мопсик, да ныл обиженным голосом. Иногда отец давал ему уроки художественного лая.

– Тиш, – звал отец. – Иди сюда.

Он становился на четвереньки, набирал полную грудь воздуха и, жутко тараща глаза и шевеля усами, показывал: рррр… Тишка собирался в комочек и отступал, испуганно моргая.

– Рррр… – наступал хозяин, и, зажав его в углу, выдавал: гав! Взвизгнув, щенок бросался к тёплым ногам хозяйки.

– Ну что ты пугаешь его? – мать гладила Тишку, а он всхлипывал, преданно глядя в глаза и ища сочувствия.

Хозяйка посадила щенка на круглый стульчик от пианино. Потом взяла шнурок и помахала им перед собачьим носом. Он ухватил шнурок и потянул к себе. Не тут-то было! Тишка бросил шнурок и захныкал.

– Не реви!

Мать погладила щенка – и пёстрый шнурок вновь замелькал перед носом. Он мелькал так соблазнительно! Ну, как удержаться? Тишка цапнул шнурок. Тот не поддавался. Щенок сердито зарычал – то пугают, то дразнят, это же чёрт знает что такое! Вконец озлясь, Тишка дёрнул шнурок – и залаял!

– Лает! Лает! – взявшись за руки, все принялись танцевать вокруг стульчика какой-то невообразимый дикарский танец, а Тишка, войдя в раж, одурев от собственного голоса, облаивал всех подряд, пока не свалился прямо в руки счастливого хозяина.

Не переставая лаять, он вылетел во двор и столкнулся с полосатой Мурой, которая, бывало, не упускала случая поизголяться над щенком. Коротко фыркнув, она поспешила убраться с дороги. Щенок остолбенел. Ещё не поняв, что случилось, он бросился за кошкой. Мура проворно вскарабкалась на дерево и уселась там, шипя и ругаясь, как торговка, у которой украли бублик.

Тихон победил! Он преодолел свой младенческий ужас перед кошкой – этим таинственным зверем с мягкой поступью и леденящим взглядом. Перемена, произошедшая с ним, была так очевидна, что скоро все заметили: Тихон стал ярым кошконенавистником. Теперь он сполна отплатил всем обидчикам своего недавнего детства. Стоило ему выбежать во двор, как даже духу кошачьего не оставалось в обозримом пространстве. Не раз пытались примирить его с кошками. Не раз ему подсовывали, на предмет знакомства, безобидного маленького котёнка. Тихон свирепел, злобно рыча и показывая, что кошкам нет места в его собачьем сердце.

Сколько всего было за три года! И вот теперь любимец семьи умирал от страшной и непонятной болезни.

Ливень стих. Лишь отдельные капли тяжко шлёпались о подоконник. За окном гасло солнце, растекаясь в грозовом облаке, и Андрею казалось, что вместе с ним угасает жизнь в глазах собаки. Отец то выходил на балкон, глядя вниз и напряжённо о чём-то думая, то возвращался к сыну. Наконец предложил:

– Ну что, сын, попробуем последнее средство?

– Какое?

– Кошкотерапию.

Отец спустился вниз и скоро вернулся. Но не один. Отцовскую шею по-братски обнимал старый кот Вася.

Вася прожил большую и бурную жизнь.

Когда-то он был храбрым крысоловом, спасавшим от грызунов подвал родного дома. Теперь он был туговат на оба уха, тощ, клочковат – и вечно голоден. К старости у Васи развился зверский аппетит и на каждый кусок он бросался с боевым рыком, как на крысу в дни молодости.

Очутившись на полу, Вася равнодушно огляделся.

Чем можно было удивить старого, видавшего виды кота? Даже валяющаяся под ногами полудохлая собака не произвела на него должного впечатления. Он покорно стоял у двери, с философским видом ожидая дальнейших событий.

Но вот старый нос почуял божественные запахи, исходящие от мисок.

Вася ожил. В глазах зажглись потухшие лампочки. Кот сделал стойку, и, не сводя горящих глаз с добычи, прямо по собачьим лапам двинулся к мискам.

Он не стал задавать лишних вопросов и окунул морду в рыбный суп.

Пёс лежал, закрыв глаза и не подавая ни малейших признаков жизни. Только нос, чуткий нос охотника ещё связывал его с окружающим миром. И вот этот нос уловил ненавистный, отвратительно-тошнотворный запах кошачьего хвоста.

Пёс застонал.

Кот не ответил.

Войдя в экстаз, он громко загундел, елозя по полу вмиг опустевшей миской. Кот выудил рыбий хвост и взвыл, как взлетающий бомбардировщик. Давясь и громко чавкая, Вася принялся терзать добычу у самого Тишкиного носа.

Шерсть на собачьем загривке медленно поднялась, а лапы дёрнулись в бессильной злобе.

Кот тем временем слопал первое блюдо и принялся за второе.

Не веря ни ушам своим, ни носу, пёс открыл глаза. И что же предстало взору несчастной, измученной собаки? Какой-то вонючий, жуткий, как привидение, кот, жрёт из её любимой миски! Собравшись с силами, пёс глухо зарычал. Кот скосил удивлённым глазом: как, эта дохлятина ещё рычит? – но на всякий случай быстрее заработал челюстями. Он с жадностью поглядывал на последнюю миску и даже прикрыл её лапой, показывая, что и эта миска, безусловно, принадлежит ему. Тишкины глаза потемнели от ярости: это чучело ещё и закрывает от него его же собственную миску?! Пёс взвыл от непереносимой обиды и начал подниматься.

С превеликим трудом оторвавшись от пола, он встал и расставил пошире лапы. Всё плыло перед глазами, но в плывущем мраке он ясно видел усатую харю, с неописуемой скоростью пожирающую его любимый грибной суп.

– Пап, – улыбнулся Андрюшка, – кошки ведь не едят грибы, ты знаешь?

– Я – то знаю. Да Вася, видно, не знает.

Наконец пёс справился с дрожью.

Он собрал все свои силы, вздохнул полной грудью и рявкнул прямо в нахальную морду.

Кота как ветром сдуло.

Так и стояли они по разные стороны миски: шатающийся от слабости пёс и всё ещё голодный кот с горящими жадностью глазами. Оценив обстановку, кот решил, что вернувшаяся с того света собака не опасна, и двинулся к миске. Пёс в ответ зарычал с такой нешуточной угрозой, что кошачьи нервы не выдержали. Кот отступил, а пёс, не сводящий с него полыхающих ненавистью глаз, опустил морду – и начал пить! С каждым глотком к нему возвращалась жизнь. Усохшие бока на глазах надувались. Андрей то благодарно смотрел на отца, то, восхищённо – на собаку. С невыразимым разочарованием кот наблюдал молниеносное опустошение последней миски. «Эх, не успел!» – читалось на морде. Андрею осталось только сбегать на кухню и долить бульон в пустеющую миску.

Так с помощью кошкотерапии был спасён наш верный Тихон, а Вася награждён большой куриной ножкой и пожизненным пенсионом.

Крысолов

Санторин. Чудесный остров, рождённый прихотью взорвавшегося вулкана. Закончился туристический сезон – закончилась и работа. Мы ищем новую.

Первой, как всегда, устроилась Ирка. Она нашла хлебное место: публичный дом. Устроилась, правда, не по профилю заведения, а на кухню. Должен же кто-то кормить работниц? Девчата в коллективе подобрались хорошие, работящие и на аппетит не жаловались.

Ирке дали комнату, которая всё лето пустовала.

Но не совсем.

В комнате, наслаждаясь тишиной и покоем, жила крыса. И вот пришла Ирка. Крысе это не понравилось, и она стала вытеснять соседку, используя старые крысиные методы: по ночам бегала, свистя, топая, стуча хвостом и наводя жуткий ужас на Ирку. Подруга нашла крысиную нору, собрала все имеющиеся в округе газеты и заткнула дыру, протолкнув газеты поглубже и утрамбовав для верности палкой. Приходит ночью с работы и видит: крыса сожрала газеты, разбросала клочки и сидит возле своей норы, посмеивается. Что делать? Ирка пошла на кухню и взяла самого толстого кота: попугать крысу.

Кот увидел крысу и потерял дар речи.

Он распластался на полу, зажмурил глаза и моментально описался. Огромная лужа, потекла, расползаясь, из-под обширного брюха кота. Потом он уполз под кровать и заголосил, как баба на поминках. Кот прощался с жизнью. Он решил, что его принесли на съедение крысе. За что? – вопрошало животное.

Вооружившись шваброй, подруга долго выволакивала его из-под огромной кровати. Кот снова увидел крысу – и тут уже обкакался. Извиваясь и царапаясь в Иркиных руках, он уделал всю комнату, а крыса, привстав на задние лапки, с интересом наблюдала за происходящим.

– И вот, – плакала наутро Ирка, – представляешь? Глубокой ночью я в обществе кота и крысы. Комната уделана до потолка, на полу – лужа, и даже подтереть нечем, потому что все газеты сожрала крыса.

Загадка природы

Всякое в жизни видела. Но чтобы кот на голову надул?!

Спасибо, не мне. Я выступала свидетелем на процессе.

Я живу в центре Салоников, на первом этаже большого старинного дома. Прямо подо мной, в полуподвале, живут ребята – албанцы, Леонардо и Христо. А напротив окон, почти вплотную, возвышается трёхметровая стена старинной кладки. На этой стене весь день дрыхнет молодой чёрный кот. Всю ночь он дерётся с котами, а днём отдыхает от ратных подвигов.

И вот рано утром, у распахнутого окна, я потягиваю кофе. Кот – напротив, на своей стене. Внизу хлопает дверь и показывается голова Леонардо. В это самое мгновение кот подхватился, выставил задницу во двор и ссыканул прямо на парня! Чуть до меня струя не долетела.

И тут я впервые порадовалась, что не понимаю по-албански. Чуть поостыв, Леонардо перешёл на греческий. Из речи пострадавшего выяснилось, что усатый проделывает фокус не первый раз.

За что воюет с человечеством?

Загадка природы.

Кукушонок

Странное и непонятное происходило во дворе большого, полускрытого деревьями дома.

Какой-то шум и треск, собачий визг и родной сердитый голос – неужели мамин? – совсем сбили с толку.

Давно отшумела за спиной электричка, а Ната всё стояла, медленно поджариваясь на полыхающей зноем насыпи и подтягивала сетку, которая ёрзала по ноге и царапала кожу.

– Уеду, – решила она. – Вот сяду сейчас в другую электричку и уеду. Пусть потом ищут!

Бревенчатые дома железнодорожников прилепились к самой насыпи: вон, даже газету в ящике видно. А вон Люська – танцует и кривляется на своём крыльце. Люська! У Наташи потеплело внутри. Перед самым отъездом они крепко поссорились, но кажется, уже помирились! Словно прочитав её мысли, Люська радостно замахала руками и скорчила рожу.

Но где же мама?

Если б она знала! Если б знала, как скучно было в этот раз у бабушки! Как поторапливала её внучка и ворчала, беспокоясь, – не опаздать бы – когда рано-рано, ещё в темноте, провожала её бабушка на электричку. Как билось сердце в такт колёсам! И вот теперь мама её даже не встретила… Уеду – решила она окончательно и шмыгнула носом. Но вместо этого ухватила поудобней сетку с гостинцами и, обрушив крохотный камнепад, съехала с насыпи.

«Скри-и-ивет!» – пропела калитка и Ната остановилась на бетонной дорожке, вывалившейся, как язык, из распахнутой двери. Как будто дом разинул рот от удивления и высунул язык. Горячая волна радости совсем смыла обиду, но ей хотелось ещё немного посердиться, поэтому она изо всех сил вцепилась в тяжёлый якорь сетки, чтобы не броситься навстречу матери.

– Кто приехал! Доченька! Наташечка моя!

Но что у мамы в руке? Палка! Зачем ей эта громадная хворостина, похожая на усохшую руку с коряво дрожащими пальцами? Не дойдя до Наташи, мама вдруг резко развернулась, и, забыв про дочку – новая обида! – грозно закричала, пристукивая палкой:

– Вот я вам! А ну, кыш отсюда! Пошли вон, бесстыжие!

Из лопухов визгливым мячиком выскочила Чапа. От изумления Наташа потеряла контроль над сеткой, и та, коврно процарапав кожу, шлёпнулась на бетон. Чтобы мама шлёпала свою любимицу, капризулю и привередницу Чапу? Её никогда не наказывали! Даже в тот раз, когда она умудрилась облаять по телефону важного начальника, который, кстати, терпеть не может собак. Не попало ей и зимой, когда они на пару с Кисой стащили с вешалки и слопали новёхонькую шапку. Что же произошло?

– Замучалась я с ними, – оправдывалась мама.

– С кем?

– Да ты ведь не знаешь. А ну, иди сюда. Смотри!

Поманив дочку к зарослям акации, мать раздвинула их, как занавес в кукольном театре – и Наташа ахнула от восторга.

Прямо перед ней, на круглом столбике забора сидело неизвестное птичье существо. Это был птенец. Но чей? Совершенно круглый и ни на кого не похожий, он важно восседал на троне – лишь клюв торчал из кружевной пены серо-крапчатых узорных перьев – и весь мир был у него под ногами. Блестящий глазок глядел капризно и без страха. Вдруг птенец встрепенулся и растворил клюв.

– Ой, мама! – выдохнула Ната.

Это была настоящая птичья пасть, жарко-малиновая и огромная. Казалось, что птенец проглотил кусочек солнца и растворил клюв, чтобы остудить внутренности. Он весь состоял из полыхающего провала гортани, над которым зависла крохотным вертолётиком невесомая птичка. С бесстрашием циркового дрессировщика она сунула головку прямо в пасть и отлетела, а птенец, довольный, захлопнул клюв.

Как зачарованная, смотрела Ната на происхожящее, пока мама не тронула её за рукав: смотри!

По острым досочкам забора, не сводя с птенца огромных глаз, кралась Киса. Она вся застыла, и только полусогнутые лапы механически переносили тело с одгой дощечки на другую, как в замедленной киносъёмке. А по земле, с видом разведчика на особые задания, высунув язык и не дыша, ползла Чапа. Так ползли они – сверху Киса, снизу Чапа – как две неумолимые прямые, готовые пересечься в одной точке, обозначенной птенцом.

– Чапа! – не выдержала Ната.

С любезным видом – мол, что случилось-то? – собака отошла от забора, а Киса нырнула в кусты и пропала.

– Ну что мне с ними делать?

Мама отпустила ветки и они сомкнулись, закрыв сцену, на которой чуть было не разыгралась настоящая драма.

– Замучалась я с ними, Наташа. Утят забросила, отца не кормлю. Вторую неделю пасу кукушонка. Охотников-то!

– А вдруг поймают? Чапа, бесстыжая!

Она бросилась к собаке. Не больно-то напуганная, Чапа отскочила в сторону, и, уменьшив обороты хвоста, нахально посмотрела на хозяйку: а ну, поймай! догонишь?

– Мам, что же мы будем делать?

– Сторожить кукушонка Хоть ты приехела! Кису мы сейчас поймаем и запрём в чулане, а Чапа одна его не поймает. Пойдём, посмотришь огород.

Тоько сейчас Наташа заметила, как всё выросло за три недели.

Солнце старалось вовсю. Зной наседал, подминая всё живое, выбеливая краски и глуша звуки. Всё замерло. Капуста, разомлев, ещё пыталась сохранить остатки влаги, а тонконогие помидоры, выстроившись в затылок, послушно предъявляли солнцу свои зелёные ладошки. Как первоклассники перед санитаром! Пионы уже выбросили вверх тугие кулачки бутонов и подсолнух, радуясь, подставил лучам свою конопатую рожицу. Всё цвело и благоухало, и, привлечённые жарким ароматом, в цветах копались пчёлы.

– Мам, а откуда он взялся?

– Кто?

– Кукушонок.

– Да ты забыла? Помнишь, в смородине…

– То самое гнёздышко?

Как же она могла забыть!

Весной, когда расползлись по швам смородиновые почки и обнажились туго свёрнутые бледные листья, появилось в глубине куста крохотное гнёздышко. И всё неясно было: кто хозяйка? Потом смородина раскинула свои широколапчатые листья и закрыла гнездо. Потом Наташа уехала к бабушке и забыла о нём.

Тем временем в гнезде разыгралась настоящая драма: кукушка отложила в гнезде своё яйцо и хозяйка высидела его вместе со своими птенцами. Подкидыш рос быстрее всех. Он вытолкнул из гнезда братьев и остался один.

– Бедная птаха! Не успевала его кормить. Целый день, без устали – туда-сюда, туда-сюда, только и видишь, как порхает. То комара притащит, то муху. Сначала сядет вот сюда, на ветку – грудка вздымается, дышит тяжело. Она так похудела! Сама-то не успевала поесть. Что значит мать, Наташа. Хоть неродной, но всё равно – ребёнок. Надо кормить. А этот уже кричит из гнезда: кушать ему давай! Мы как услышали этот крик, так сразу поняли, что в гнезде кукушонок.

– А потом?

– Потом он уже не помещался в гнезде. Не для него ведь строили. Видела, какой толстый? Откормила его мамка, даром, что подкидыш.

От забора послышался пронзительно-резкий крик.

– Ну и голосок у него! Такой маленький и так громко кричит?

– Да, голос что надо. Издалека услышишь. Вот ведь как всё устроено в природе. Если б не голос, птаха давно бы потеряла его. Летать-то не умеет, так только, короткими перелётами. Сначала на яблоньке посидел, потом на клёне. Теперь вот на забор уселся, и это хуже всего. Чапа-то с Кисой времени даром не теряют. Охотятся.

Да что ж это я дочку не кормлю? – спохватилась мама. – А всё кукушонок. Пойдём скорей на кухню. Я и коржиков твоих любимых напекла, и борщ сварила. Нужно только кошку поймать. Кис-кис…

Но Киса не отзывалась.

Зато как вкусно пахло на кухне!

Укропная зелень топощилась в блюдце, рядом с огромной кастрюлей борща, и коржики вкусной кучкой дымились на блюде.

Ух, поедим!

Наташа села у окна, чтобы видеть ту часть забоора, по которой кошка могла подобраться к птенцу. Дверь оставили открытой: когда киса проголодается, сама придёт. Наташа уже поднесла ко рту дымящуюся ложку – и вздрогнула от ужасного, резкого звука. Кто-то натачивал нож, но не обычный кухонный, как это делает мама перед обедом, а громадный, заржавленный великанский ножище – таким громким и противным был звук.

Но Киса! Тут-то она и попалась!

Задрав хвост, Киса пулей влетела на кухню и завопила дурным голосом: ммяяусса… ммяяусса…!

Кошка давно жила в семье и, путём несложных умственных операций, сумела понять и вычислить некоторую полезную для себя закономерность, а именно:

Хозяйка часто режет мясо и перед этим точит нож.

Заточка ножа сопровождается звуком: вжжик!

Если поторопиться и успеть до закладки продуктов в кастрюлю, то всегда можно выпросить кусочек.

Поэтому, каким бы важным делом не была занята в этот момент Киса – грелась ли на солнце, проверялал ли птичьи гнёзда на чердаке, ссорилась ли с Чапой из-за пухового матрасика – бросив все свои дела, она быстрее ветра неслась на кухню. Вот и сейчас кошка возмущённо нюхала воздух, не понимая: где мясо? и как не стыдно обманывать? Между тем заточка гигантского ножа всё продолжалась, Киса вопила дурным голосом, а Наташа, побросав ложки-вилки, давилась от смеха:

– Киса! Глупая! Сколько раз тебя обманывают, а ты всё попадаешься!

Для успокоения кошачьих нервов она бросила в чулан кусочек колбасы и захлопнула за кошкой дверь. Пусть посидит, поразмышляет о жизни.

Вдоль забора, за домом, растут кустарники и деревья. Больше всех деревьев Наташа любит большую старую берёзу.

Если подойти к ней, обнять руками и прижаться щекой к морщинистому, изрытому временем стволу, то можно услышать, как берёза дышит. Она задумчиво раскачивается, шуршит и поскрипывает, точно разговаривает со своими голенастыми внучками, выросшими по другую сторону забора. Как-то весной отец приладил к ней скворечник, и Наташа всё бегала смотреть: не прилетели скворцы? Она очень удивилась, заметив, что Киса тоже проявляет большой интерес к птичьему домику, пока не поняла причину. Скворечник заняли воробьи!

– Пап, ну не для них же строили, – жаловалась она отцу. – Скажи им!

– Ничего, – посмеивался отец. – Вот прилетят настоящие хозяева, тогда увидишь.

Зато Киса дежурила у домика, с интересом наблюдая за птичьей вознёй. Воробьи обживали скворечник, непрерывно таская в него сухие травинки, пух, перья и прочий материал, пригодный для утепления гнезда, ведь ожидаются дети! А детям должно быть мягко и тепло. Киса ходила кругами вокруг берёзы и даже пыталась карабкаться наверх, проверяя силы. Сможет ли достать птичий домик?

Надо сказать, что полное имя её было Киса Воробьянинова.

Получила она его не столько из-за радикального чёрного цвета, слегка размытого оранжевым и белым, сколько из-за страсти к воробьям. Киса была великая охотница. Воробьиный чирк заменял ей всю музыку мира, а от зрелища воробьиной драки её нельзя было оттащить даже за хвост. Птичьи гнёзда проверялись ежедневно, и воробьям приходилось строить их на самых недоступных балках крыши.

Наконец прилетели скворцы.

Прежде всего они вытряхнули из домика воробьёв вместе со всем их домашним скарбом. Весь день продолжалась битва. Весь день под свист, чириканье и заинтересованное Кисино мяуканье летели пух и перья, травинки и целые блоки почти готового гнезда. Воробьи отчаянно защищались, но к вечеру в скворечнике было пусто. Наташе стало жаль их.

– Пап, ну разве это справедливо? Скворцы всю зиму на юге отдыхали. На солнышке грелись. А воробьи вместе с нами мёрзли. Помнишь, всё в сарай залетали погреться, а голуби их прогоняли. Что их все гонят-то? И откуда скворцы знают, что этот домик для них?

Обиженные воробьи разлетелись по чердакам, а скворцы принялись обживать скворечник.

Только со временем стало твориться что-то непонятное: вдруг отчаянно запищит цыплёнок.

– Опять потерялся! – крикнет мама. – Наташа, быстро искать!

– Да что они вечно теряются? – огрызнётся Ната. – Сидели бы с наседкой. Сто раз в день искать…

Обыщет двор. Найдёт наседку, пересчитает цыплят – все на месте.

– Не может быть, – не верит мама. – ты плохо посчитала. Иди ещё раз сосчитай.

А писк всё продолжается. Такой жалобный! Квочка собьётся с ног, собирая цыплят, а петух недовольно покрикивает на неё, призывая к бдительности. Только стали замечать, что крик слишком громкий для цыплёнка и раздаётся вроде бы сверху. Что за чудеса? Летающий цыплёнок?

То раздастся совсем невыносимый звук скребущего по стеклу железа.

– Ната, прекрати! – крикнет из кухни мать.

– Что прекратить-то? – обидится дочка.

– Прекрати немедленно! – рассерженная мать, войдя в детскую, замрёт на пороге: дочка, выпятив губу, готовится заплакать, а из окна доносится этот ужасный скрежет.

И совсем потеряла покой Киса.

Заслышав сладостное «вжжик» она распушит хвост, роняя на бегу слюни, влетит на кухню и завопит обманутым голосом: ммяусса… ммяусса…, а на кухне не то что мясом – хлебной коркой не пахнет.

Как-то вечером, закончив дневные дела, все сидели на крылечке, наблюдая, как тихо гаснет закат, как темнеют деревья, как громадный паук-кресовик плетёт под крышей сеть, готовясь к завтрашней охоте.

А вон и первая звезда. Зажглась и сразу попала в паучью сеть и паук, довольный добычей, оплетает, оплетает её, прекрасную небесную пленницу… Тишига зависла в воздухе.

И вдруг откуда-то сверху упало это ужасное, со скрипом и оттяжкой, – вжжик!

– Нет, это невозможно слушать!

Мама ушла в комнаты, следом ушёл отец. Вечер был испорчен. Наташа подняла голову, прислушиваясь: звук шёл от клёна. Она долго всматривалась в черноту, пока не различила тёмный силуэт на угасающем розовом. На ветке сидел скворец и самозабвенно натачивл: вжжик! вжжик!

Так выяснилось, что в скворечнике поселилась не простая птица, а скворец – пересмешник.

– Повезло нам, – ворчал отец. – У людей скворцы как скворцы. А у нас?

Чтобы не слушать очередной концерт, Наташе приходилось читать, заткнув уши, потому что для исполнения скворец подобирал исключительно разнообразный и приятный для уха – его, разумеется, – репертуар.

А приятными и милыми его сердцу были самые резкие, звеняще-скрипяще-скребущие звуки.

Каждый день артист выдавал что-нибудь новенькое: вдруг застонет старой берёзой. Или взвоет пожарной сиреной. Или стукнет топором. А однажды весь день напролёт все наслаждались, слушая, как скрипит и бухает заржавленная дверь: крррааа…бух! крррааа… бух! крррааа… бух! К концу сезона скворец выучился свистеть электричкой, лязгать железом и бухтеть паровозом, благо, дорога рядом, учись – не хочу.

Надоедал он за лето ужасно.

Но осенью, когда деревья роняли листья а трава, поникнув, жалась к земле, когда тоскливым клином пролетали над домом журавли и шумной, сварливой стаей грачи, когда линяли краски, запахи и звуки, и, проснувшись поутру, все понимали, что песен больше не будет – становилось как-то пусто и неожиданно выяснялось, что песни были не столь уж плохи.

– Пусть бы спел сейчас! – вздыхала Ната, глядя, как ветер, припечатав к стеклу зелёно-жёлтый лист, лупит его холодной кашей из дождя и снега.

Зато весной, когда вздохнёт окоченевшая земля и расправит морщины и складочки, когда поплывёт над садами густой и белый дым – как радостно услышать знакомое: крррааа…бух! крррааа… бух!

– Мам! – обрадуется Наташа. – Слышишь? Наш скворец прилетел!

А скворец, подтверждая, старается: крррааа…бух! крррааа. бух!

В это лето он прилетел уже в третий раз.

– Мам, – доедая борщ, интересуется Ната, – а где наш скворец зимует?

– Наверно, в Испании.

– В Испании… как? Откуда ты знаешь?

– Помнишь, в газете писали. Скворцов, окольцованных в нашем районе, нашли именно там. В Испании. Наташа, ты куда? А чай? А коржики?

Какие коржики! Новость бурлит и распирает, как газировка. Донести бы до Люськи!

– Люсь! – кричит она с крыльца. – Иди сюда. Скорее! Что я тебе скажу!

– Что? – Люськины глаза горят от любопытства.

– Наш скворец зимует в Испании!

– А наш? – недоверчиво спрашивает Люська. – У нас тоже скворечник. Даже два.

– Ну и что же, что два. У нас один, зато поёт как красиво!

– А наш… а наш чернее!

– А у нас кукушонок!

– Нет, правда, – в Испании? С ума сойти. Так далеко! Они летят, наверно, вместе – наши скворцы и ваши.

– Ну конечно! Они же соседи. И, представляешь, в Испании какие-нибудь синьоры…

– … и синьориты, – перебивает, хохоча и кривляясь, Люська.

Она задирает край юбки, и, трепеща воображаемым веером, прохаживается по крыльцу, изображая синьориту.

– Синьоры и синьориты, – захлёбывается от восторга Ната, – слушают, как свистит наша электричка…

– … и как бухтит наш паровоз! И как твоя мама, – пищит Люська, – ой, не могу… как твоя мама…

– … точит нож!

Подруги без сил падают на траву и хохочут.

В трудах и заботах шло время.

Кукушонок рос на глазах. Киса дни и ночи сидела в чулане.

Лишь трижды в день её, как заключёную, выводили на обед и прогулку. По утрам подруги стелили в саду карту Европы и ползали по ней, прокладывая маршруты птичьих перелётов.

– Наш скворец здесь не полетит! – Люська тыкала пальцем в север Италии.

– Да где ж им лететь-то? – спорила Ната. – Вечно ты! Тебе лишь бы поперёк сказать.

– Сама ты такая… поперечная! – обиделась Люська.

Дело пахло ссорой, и, чтобы не заводить подругу, Ната предложила:

– Пошли смотреть кукушонка!

– Пошли.

– Тише только. Спугнёшь ещё.

С таинственным видом погрузив руки в листву, она раздвинула ветки. Столбик был пуст.

– Может, не этот?

– Этот! Я же знаю, он сидит всегда здесь!

Подруги продрались сквозь кусты и оглядели забор. Страшная догадка молнией пронзила их: где кошка?!

Дверь чулана была раскрыта, и кошки в нём не было.

– Мама! – закричала Наташа. – Иди сюда. Скорее!

– Кошки нет! И Чапы! И кукушонка! – наперебой кричали подруги.

– Как же так? – Мама обошла все кусты, проверила все столбики забора. Птенца не было нигде.

– Эх, девочки… Не уберегли мы кукушонка. Кроху нашу маленькую…

Подруги ревели в голос. Обняв обеих, мать задумчиво гладила их по острым вздрагивающим лопаткам. Что тут скажешь?

– Я убью её! – зло сказала Наташа.

– Кого?

– Кошку эту проклятую!

– Что ты Наташа! Что ты говоришь? Кошка не виновата.

– Как это не виновата? Как?

– Да так. Она ведь хищница. Ей инстинкт велит охотитиься. Это мы с вами виноваты. И больше никто.

Мать замолчала.

И в эту самую секунду – эта золотая секунда много раз потом вспоминалась и обсуждалась на сто ладов – в это самое мгновение откуда-то сверху раздался глухой и ухающий крик. Все разом подняли головы. Прямо над ними, на ветке клёна сидела молодая красивая птица.

– Ой, мамочки… – не веря глазам своим, шептали девочки. – Это же он. Это же наш… кукушонок!

Они совсем обессилели от слёз и только моргали заплаканнами глазами, боясь спугнуть это диво дивное, это чудо чудное – своего родного кукушонка.

– Смотрите, – сказала мать и показала глазами: на соседней ветке сидела его приёмная мать.

Весь день просидел кукушонок на клёне.

Изредка он подавал голос. Это был уже не резкий крик птенца, но ещё и не голос взрослой кукушки. Тело его вытянулось, весь он похорошел и как-то пригладился. И только малиновая складочка у клюва напоминала прежнего малыша.

И ещё раз увидела Наташа кукушонка.

Вечером, ложась спать, она глянула в окно и увидела, как серая тень скользнула от клёна. Он пролетел совсем близко, у самого стекла – словно прощался, словно хотел что-то сказать напоследок. Ната ясно увидела светлое брюшко и когтистиые лапки.

Кукушонок сделал круг над садом, в котором вырос, облетел вокруг клёна и улетел на заход солнца.

Примечания

1

Гран-при Международного конкурса юмора «Подмосковье–91, Москва (пред. оргкомитета Марк Рудинштейн).

Content

Наталья Володина-Саркавази
Закон бабочки

Закон бабочки

Царь Горох

Репетиция хора

В компании с Мурзиком Монолог учительницы

Лекция

Закон бабочки

Поездка на юг

В аптеке

Случай на «Огоньке»

За сто рублей

Бах и макароны

Анна Каренина

Выборы секретаря

Шампунь от перхоти

Рыбный день

Экскурсия в театр

Блинчики по-покровски

Как вас теперь называть?

Право на очередь

В тумане

Вечно живые

Юбилей профессора

Сны о загранице

Жертва перестройки

Зарисовки с натуры

Зарисовка первая: рынок

Зарисовка вторая: транспорт

Зарисовка третья: магазин

Верёвочка

Чехову и не снилось

Зарисовка четвёртая: в больнице Вечно живые

Утро в больнице

На приёме у диетолога

В клубе кожевников

Жизнь наша…

Любкина любовь

Лягушиная охота

Учи языки, Петька!

Сюрприз

Гусюха

Я буду слабой

За русских баб!

Пикник Монолог счастливой женщины

Письмо Розе

Уважаемый товарищ министр!

Роковая женщина

Сцены из семейной жизни

Плащи… За ромашки

Извольте ответить человеку

Моя Греция цикл рассказов

Мой первый день в Афинах

Жертва искусства

Спасибо, неизвестный гражданин!

Счастье

Плохой арбуз

Мой первый учитель

Лошадь или кролик?

Гости из Австрии

Янис и Джуля

Прости, Морелли!

Бывают же культурные люди

Что наша жизнь? Театр!

Пусть скажет спасибо!

Посо? Икоси!

Перепутала

Греки – народ вспыльчивый

Любопытство

Орёл, змея и солдат

Подражание Михаилу Зощенко

Рифирамбы

Игра слов

Два текста

Две встречи

На золотом крыльце

Фестиваль

Успех российского кино

Альтов

Исскуство плюс утопия

Мешок тюремных апельсин

Жизнь замечательных котов

Дохлый кот

Мой Барсик – дегустатор

Пушок

Шарик

Браво, Васька!

Антоновское яблоко

Мой кот – токсикоман

Знает Мурка, что делает

Тигра Львовна

Дунькино счастье

Легендарная Мурка

Мой Мусич

Из жизни Мусича

Кошкотерапия

Крысолов

Загадка природы

Кукушонок

Примечания