Людмила Яковлева

Судьбы моей калейдоскоп

Серия «Русское зарубежье. Коллекция поэзии и прозы»

Художник

Анатолий Туманов

© Л. Яковлева, 2014

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2014

Моей маме

Вместо посвящения

Забыть смогу ли я? Сквозь лес мы шли,

Ты крепко за руку меня держала.

Шумели грозы, и года неслись.

Ты ж нежно ветки от лица мне отстраняла.

И все вокруг сияло и цвело,

За горизонт и солнце не спускалось.

И наше счастье было глубоко,

И мерой жизни вечность мне казалась!

Но все ушло, тебя со мною нет.

И тусклый день глядит подслеповато.

Ах, почему твоих на склоне лет

Руки родной не удержала я когда-то.

Целина

Осенью 1957 года я и несколько сот моих однокурсников, а также многие тысячи ленинградских студентов, после трехмесячного пребывания на казахстанской целине получили знак «Участнику уборки урожая на целине» и следующее удостоверение к нему. На одной его стороне его было написано:

КОМСОМОЛЬСКАЯ ПУТЕВКА

Выдана комитетом райкомом комсомола 1ЛМИ Яковлевой Людмиле Александровне в том, что он в ответ на призыв Центрального комитета ВЛКСМ изъявил добровольное желание и направляется на уборку урожая в районах освоения целинных и залежных земель в 1957 году.

Секретарь горкома (райкома) комсомола имярек.

Печать.

А на другой стороне:

Центральный Комитет ВЛКСМ выражает твердую уверенность в том, что юноши и девушки Москвы, Ленинграда, союзных республик с горячим желанием поедут на уборку целинного урожая и не пожалеют своих сил в борьбе за хлеб.

Ваше активное участие в уборке урожая явится тем прекрасным, ощутимым вкладом в общенародное дело, которое принесет радость вам и славу Отчизне.

(Из обращения Центрального Комитета ВЛКСМ)

Если говорить честно, то сейчас все это я прочла первый раз. И меня поразил цинизм этого текста. Никому из нас и в голову не пришло ехать в Казахстан «добровольно». Правда, в те времена говаривали, что это вы в комсомол (или в партию) вступали «добровольно», а после надо уже подчиняться партийной дисциплине. Впрочем, хочу еще раз подчеркнуть, что и в комсомол (и в партию) также вступали не так уж и добровольно. Если ты молодой человек и при этом не комсомолец, твоя жизнь становится очень трудной, а в некоторых случаях и невозможной. Некомсомольцу трудно поступить в институт. Его будут постоянно спрашивать, почему он не в рядах «самой передовой молодежной организации». И тут уж не отшутишься, надо отвечать чистую правду. Если же тебя исключили из комсомола, сразу исключат и из института. Точно также и с членством в партии. В данной ситуации был настоящий «запрет на профессию». Человек, не являющийся членом единственной партии Советского Союза, не мог преподавать в высшем учебном заведении, быть юристом, руководителем крупного учреждения, занимать более или менее значимые должности в армии. Так что и у нас, студентов Первого Ленинградского Медицинского института им. акад. И.П. Павлова, другого выбора не было. И мы поехали на целину.

Сейчас на аукционе в Интернете знак «Участнику уборки урожая на целине» продается за 200 рублей. Много это или мало? Это как посмотреть. Можно ли оценить жизнь с помощью шуршащих купюр? Я бы не отдала этот знак никому и ни за что. Я его честно заработала.

Понятно, что этот рассказ не исследование на тему о значении целины в истории нашей страны. Но для того, чтобы узнать, что думают об этом знающие люди, а также чтобы освежить в своей памяти события тех далеких лет, я заглянула на посвященную этому вопросу страницу Интернета. Броские заголовки типа «Триумф или авантюра?», «Шагреневая кожа Оренбургской целины», «Подвиг или ошибка?» говорят сами за себя и не требуют особых дополнений.

Позвольте мне привести несколько отрывков из самой коротенькой статьи «Подвиг или ошибка?», напечатанной в «Российской газете» № 3428 от 13 марта 2004 года.

«Непаханые гектары манили просто – «приди и возьми». Пришли и взяли. Первая радость: урожайность на новых землях оказалась очень высокой. Например, на Урале – 22 центнера с га против обычных 6–7. Первая ошибка: выяснилось, что хлеб легким не бывает. Статистика по Магнитогорску: 995 человек подали заявление о том, что хотят на целину, но только 140 из них имели хотя бы поверхностное отношение к сельскому хозяйству. Остальные – восторженная молодежь, которой казалось (и пропаганда только поддерживала эти настроения), будто неважно, что поднимать: Магнитку, очередную ГЭС или пашню.

Пашня отомстила. То негативное, что связано с целиной – и пыльные бури, и гибель пастбищ – все это месть богов тем, кто вошел в храм, не «помолившись».

Понятно, что подобные тексты можно цитировать еще долго. Я же перехожу к моей истории. Итак, в начале лета 1957 года, сдав экзамены за второй курс обучения, мы были отправлены в Казахстан на сельскохозяйственные работы – освоение целины. Для отъезжающих на целину студентов была составлена инструкция, в которой говорилось, какие вещи, какую одежду следует взять с собой. И правильно. Ведь большинство из нас и о сельской жизни, и о сельскохозяйственных работах не имели абсолютно никакого представления. Среди прочего рекомендовалось иметь при себе ватник, одеяла, простыни, наволочки, полотенца, а также чехол для матраса. Из активистов комсомольского движения был создан штаб отряда, бригадиры и прочие руководители, как это и полагается при проведении подобных мероприятий.

Я уже писала, избежать этой поездки было невозможно. Но, как известно на Руси, строгость законов смягчается необязательностью их исполнения. Поэтому многие сумели найти причину и не поехали «в дальние края». Из нашей группы не поехали на целину моя лучшая подруга Нелка Иоффе и Коля Пострелов. Уж не помню, почему им так повезло. Я также пыталась увернуться от своего комсомольского долга и «добровольного» порыва, принесла какое-то письмо моих родителей с подчеркнутыми строчками, но убедить руководство в своей непригодности не смогла. Поехала.

Путь наш лежал в город Курган. Ехали мы в товарных вагонах. Все оборудование этих вагонов состояло в том, что в них справа и слева от дверей настелили два ряда полатей, внизу и наверху, и покрыли их соломой. На этих полатях мы спали в жуткой тесноте вповалку. Было невероятно тесно и холодно. И то, и другое заставляло нас жаться друг к другу, а на другой бок поворачивались по команде. Я спала на втором этаже. Не помню, делили ли места на этих лежанках в зависимости от пола, но я спала с девочками из моей группы.

Дверь нашего телячьего вагона на протяжении всей дороги оставалась открытой. Днем мы сидели в ее проеме, свесив ноги. Должна сказать, что сама поездка не могла не произвести на нас грандиозного впечатления. Города и селения центральной Росси, привольные приволжские степи, могучая Волга, величественные Уральские горы, а затем бескрайние просторы Казахстана. Несмотря на то, что отправились мы в это путешествие совсем не добровольно, мы не были ни несчастными, ни жертвами. Мы были молоды, энергичны, природная веселость наша и жизнерадостность брали верх над неприятностями и неудобствами. Мы веселились, пели песни, шутили, а кое-кто влюблялся и был счастлив.

Кормили нас на станциях в военных столовых очень просто, но сытно. В меню чаще всего входила пшенная каша. Тут у нас никаких жалоб не возникало. У меня был огромных размеров фибровый чемодан, где помещались все мои пожитки. Я не помню, как было у других, но мне мой багаж доставлял массу хлопот и неприятностей. До сих пор при сборах в дорогу не могу ограничиться малым. У меня до сих пор проблемы с багажом. Ехали мы довольно долго, точно я не могу сказать, сколько, забыла уже. Как и полагается товарному поезду, ехал он не торопясь, долго стоял на переездах, пропускал другие поезда и грузы. На стоянках в поле мы выходили из вагонов, гуляли, собирали цветы. Когда прибыли в Курган, нас погрузили на грузовики и стали развозить по совхозам и колхозам – местам будущей работы.

Наша группа и еще несколько ребят попали на ток в совхоз Амангыльды. Сразу скажу, что Амангыльды – это герой казахского народа. Правда, что он геройского совершил, я не знаю и по сей день. Током оказалось пространство величиной с футбольное поле, чисто выметенное и засыпанное зерном. В нашу задачу входило периодически перелопачивать его для того, чтобы оно лучше сушилось. А во время дождя мы в авральном порядке сгребали его и закрывали брезентом, иначе вся работа пойдет прахом. Была у нас и механизация. Это очень похожее на снегоуборочную машину сооружение, которым раньше убирали снег на улицах города. Этот агрегат двумя «руками» загребал зерно на транспортерную ленту, с которой оно, в зависимости от поставленной задачи, либо грузилось на машину, либо разбрасывалось по полю для просушки.

Мы были бригадой, а бригадиром у нас был кореец, которого звали Ментаем. Раньше этот кореец вместе с семьей проживал где-то вблизи китайской границы. Но по страсти сталинских властей перемешивать народы и всех перемещать как можно дальше от мест их рождения и обитания, он был выслан в Казахстан. Для нас он был добрым и снисходительным начальником, правда, мы не испытывали его терпения и жили с ним мирно. Периодически он давал нам немного передохнуть, а потом ласковым голосом приглашал к работе: «Девчаты! Давайте айдайте, гуртайте!» И мы брались за свои лопаты. Другие работники совхоза звали нас девками. Я предполагаю, что, согласно деревенскому менталитету, это было обычное обращение к молодым женщинам. Но надо помнить, что все мы были девочками городскими, а в городском лексиконе слово «девки» имеет совсем другое значение. Мы обратились к директору совхоза и попросили, чтобы нас девками больше не называли. Наша просьба была уважена.

В связи с этим вспомнился еще один курьез. Возчик, который привозил нам воду и продукты на замученной лошаденке, материл ее почем зря. При очередном визите директора мы пожаловались на матерщинника. Директор при нас же строгим голосом сказал ему, чтобы при разговоре с лошадью он использовал только парламентские выражения. Возчик был потрясен и обижен до слез: «Да ведь она же другого языка не понимает! Она и работать не станет без крепкого словца!» Директор не поверил ему. Тогда мужичок решил продемонстрировать строптивость своей скотинки. Он начал ее понукать, лошадка ни с места. Тогда он, извинившись, покрыл ее трехэтажным матом. И что же, бедное животное резво побежало по дороге. «Вот видите!» – торжествующе воскликнул мужик. Этот вопрос мы оставили открытым. Но при нас возчик старался употреблять фольклоризмы как можно меньше.

Уж если я заговорила о мате, то доведу освещение этого вопроса до конца. В деревне, возле которой располагался наш маленький лагерь, жила местная дурочка. Это была симпатичная, круглолицая, крепко сбитая деваха с признаками отставания умственного развития. Вот уже если и говорить про матерщинников, то вот это про нее. В ее лексиконе, кажется, других слов и не было. Наши мальчики решили увеличить ее словарный запас и перевели весь мат на латынь. И теперь эта деваха кричала на все село: «Glans penis, mons pubis!» Или что-нибудь подобное.

Как известно, в Казахстан депортировали не только корейцев и финнов. В сталинские времена почти все приволжские немцы также оказались здесь. Но и вдали от родных мест они сохранили свой образ жизни, и их селения поражали красивыми, окруженными садами и обсаженными цветами домиками. Но меня больше всего удивляли местные ребятишки. Они еще не знали национальной розни, и все, и русские, и немцы, и казахи, играли вместе и общались на чудовищной смеси всех трех языков. Нас это особенно развлекало, так как мы и в школе, и в институте изучали немецкий.

Разместили нас в большой, человек на 15–20, палатке. Мальчики – в одной стороне, девочки – в другой. Спали прямо на земле. Вот тогда-то мы и узнали, зачем требуются чехлы для матраца. В эти чехлы мы напихали сено, которое нам привезли. Подушки также были набиты сеном. Вот так мы и спали. Для мытья привозили воду в бочках. Сначала нам привозили воду каждый день. Потом возчику, вероятно, стало лень ежедневно мотаться на ток, и нам объявили, что воду будут привозить через день. Вот тут-то мы взбунтовались и не вышли на работу. Приехал директор совхоза. Как всегда, разрешать наши проблемы. Вероятно, он был неплохой человек и хотел нам помочь. Мы сказали ему, что вполне согласны на наше скромное существование и весьма своеобразное питание в местной кухне, но от возможности помыться после пыльной работы на току ни за что не откажемся. Директор не стал с нами спорить, и с тех пор мы получали воду каждый день.

О своеобразности питания. Кормили нас вместе с казахами-механизаторами на большой кухне, которая находилась в нескольких сотнях метров от нашей палатки. Пища была очень однообразной, но в достаточном количестве. Каждый вечер и каждое утро повариха подавала нам манную кашу, приправленную жаренным на каком-то жире луком. Есть это было невозможно. Поэтому мы нашли выход – покупали в местном киоске сахар и все это варево приправляли большим количеством углеводов.

Позднее мы узнали, в чем секрет этого блюда. Как-то поварихе понадобилось отлучиться со своего рабочего места на одни сутки. Все хозяйство на это время она передала нам, девочкам. И тут мы узнали, что все блюда готовятся на свином сале. А я уже сказала, что столовались мы с казахами-мусульманами, религия которых запрещает есть свинину и свиное сало. И вот, чтобы замаскировать запах свиного сала, повариха сперва жарила его вместе с большим количеством лука, а потом приправляла им еду. А потому и мы все блюда ели с луком. Нас предупредили, что, если казахи догадаются об этом, и нам, и поварихе не сносить головы. Мы не подвели ее.

В результате такой диеты мы все поправились изрядно. Я, к примеру, потолстела на восемь килограммов. Маюся Турапова, которая до поездки на целину подавала большие надежды в легкой атлетике, взяла с собой тренировочный костюм и собиралась тренироваться и держать форму. Но все пошло прахом. Она была наполовину узбечка, высокая и стройная. Кожа ее слегка отливала оливковым цветом. Если учесть еще прекрасную, по-восточному вытянутую, как у египетских цариц, фигуру, то можно сказать, что выглядела она замечательно. Впрочем, я не сказала бы, что слегка округлившиеся от сахара формы ее стали смотреться хуже. Я много времени проводила с Майей. После работы, помывшись и поужинав, мы с ней уходили в степь и разговаривали. Мы говорили обо всем и хорошо понимали друг друга. Не могу сказать, что нам было скучно. Несмотря на полное отсутствие того, что принято называть культурой – телевизора, радио, библиотеки, жили мы хорошо, нескучно, дружно, тихо и неторопливо.

Я уже сказала, что девочек нашей группы направили работать на ток. Оставшихся же двух мальчиков, Валерия Воинова и Володю Гриценко, определили на работу на комбайн – отгребать солому из копнителя. Работа эта была жуткая. Копнитель – это какое-то хлипкое, состоящее из тоненьких жердочек, сооружение, постоянно находящееся в тряском движении. При этом работа эта производилась в тридцатиградусную жару в сплошном облаке густой черной пыли. Но на этой работе Валерий Воинов проработал около двух недель.

В начале августа у него был девятнадцатый день рождения. Мы всей группой решили устроить ему маленькое торжество. Что-то купили, приготовили весьма скромный стол, нарвали полевых цветов и пошли навстречу юбиляру. Но встретить нам его не удалось. Именно в этот день во время работы он упал с того сооружения, который называется копнитель, и сломал ногу. Позднее он рассказывал, что его отвезли в местную больницу, но врач даже не вышел, чтобы осмотреть его и назначить рентгеновское исследование. Медсестра на глазок кое-как наложила гипс и отправила в больничную палату. После нескольких перебросок его из одной больницы в другую, он все-таки был отправлен в Ленинград, где ему и оказали надлежащую помощь. Валерий и Володя стали профессорами и сейчас работают в нашей Alma mater. Сейчас, когда я рассматриваю старые институтские фотографии, удивляюсь, какими же мы все были молодыми и красивыми. Если бы пришлось все начинать снова, я влюбилась бы в наших мальчиков. Они были очень симпатичными.

Случай с нашим одногруппником не был единственным несчастным случаем. Другой наш однокурсник весь сезон проработал на заправочной станции. Спецодежды у него, естественно, не было. Тот ватник, который он взял из дому, весь пропитался бензином. Как-то он решил закурить, вдруг одежда на нем вспыхнула. Он побежал. Как рассказывали очевидцы, пламя тотчас хватило всю его фигуру. Потом он упал, начал кататься по земле, звать на помощь. Никакой техники безопасности не было, и другие ребята, работавшие с ним, не знали, как следует поступать в таких случаях. Скоро он затих и уже больше не поднялся. Мы все были потрясены и долго не могли забыть этого случая. Да и сейчас, раз я пишу об этом, значит, что я до сих пор не могу забыть этого мальчика.

Следует вспомнить статью, приведенную в начале рассказа. Ведь мы были еще детьми, городскими ребятами, и никто из нас не был подготовлен к таким испытаниям. Это сейчас много говорят о работе психологов, о стрессах, депрессии, критическом возрасте. Тогда обо всем этом мы и не слыхивали. Нам, на току, просто повезло с нашим Ментаем. Рассказывали еще о том, что в это же время двое ребят из другого института работали на элеваторе и утонули в зерне. Их тела нашли уже через несколько дней. К другим осложнениям, вызванным необычной обстановкой и непривычными условиями жизни можно отнести несколько детей, рожденных как в браке, так и вне его.

Как я писала, в нашей палатке девочки спали в одной стороне, мальчики – в другой. К этому времени уже стали образовываться пары. Наша одногруппница Клара Скоробогатова подружилась с Валерием Юрьевым. Потом они объявили всем, что будут спать вместе на половине мальчиков. Мы, естественно, возражать не стали, но переглянулись, а потом даже немного пообсуждали этот вопрос. По наивности мы не понимали, поженились они или еще нет. Через несколько дней, тем не менее, в одном из разговоров Валерий сказал, что он спит с Кларой «пассивно». Мы опять усмехнулись, но никто ничего не сказал: в конце концов, это их дело. Больше мы к этому вопросу не возвращались. Теперь Клара и Валерий уже давно женаты, у них двое взрослых детей и несколько внуков. Сразу после окончания института Валерия призвали в армию. Он стал военным рентгенологом, а Клара ездила за ним по военным городкам и работала хирургом.

Олечка Огуз в то же время начала дружеские отношения с Аркадием Маркманом. Олечка была маленькая, хрупкая. У нее – белая кожа, светлые волосы и брови, коричневые глаза и детский голосок, она вся светилась и казалась как будто прозрачной. Тоненькие ножки ее болтались в огромных резиновых сапогах, как два карандашика. Аркадий обычно и говорил ей: «Ну, давай, шевели карандашиками!» Когда казахи первый раз услышали, что ее фамилия Огуз, раздался громкий смех. Мы не поняли и попросили разъяснить, в чем дело. Оказывается, по-тюркски Огуз – это бык. Действительно, есть над чем посмеяться. Аркадий был полной противоположностью Олечки. Он был не очень высок, но крепок, коренаст, самбист с очень доброй и немного ироничной улыбкой. В дальнейшей своей жизни Аркадий стал хирургом-гинекологом. Однажды во время операции он порезался и заразился от своей пациентки гепатитом. А Олечка стала отоларингологом. Олечка и Аркаша сейчас живут в Израиле вместе с сыном и внуками.

Дел особых после работы у нас не было, и мы развлекались, как могли. Однажды, помывшись и пребывая в бездействии в ожидании ужина, мы с Люсей Шаповаловой поспорили, кто из нас двоих сможет дольше «крутить велосипед», лежа на спине. Почему-то наше соревнование никого не заинтересовало, и скоро все ушли ужинать. А мы лежали и дрыгали ногами. Потом к нашей палатке подошла корова и стала пить из бочки такую драгоценную для нас воду. Сначала мы кричали на нее и хлопали руками, но корова не обращала на нас никакого внимания, а вода в бочке убавлялась. Мы продолжали соревнование. Потом все-таки не выдержали – уж очень жалко было воду – вскочили и прогнали корову. После этого мы также побежали на ужин. Так что ничья. Как говорят, победила дружба.

Однажды мы закопали Олечку Огуз в зерно, положили поверх крестом лопаты, надели платочки и начали изображать плакальщиц. Уж не знаю, что это нам в голову пришло, и почему мы выбрали на эту роль Олечку. Но у меня сохранилась фотография об этом событии.

Где-то в деревне находился медпункт. Заболевший должен был доехать до этого пункта, обратиться к медсестре и получить освобождение от работы. Мне не повезло – я наступила на стерню, и на подошве началось воспаление. Диаметр гнойника равнялся ширине стопы. Долго я мучилась, а потом с попутной машиной отправилась в медпункт. Медсестра вскрыла мне гнойник и сказала, что все уже почти закончилось, и меня нет смысла освобождать от работы. Так у меня получился прогул. Я прогуляла еще два дня, когда был приступ мигрени.

Работы, которые выполняла наша группа, были очень дешевыми. Больше всего ценилась работа на копнителе. Где-то в середине нашего пребывания в совхозе Клара и Валерий решили перейти на эту работу. Я видела Клару в конце рабочего дня. Одета она была так, чтобы как меньше пыли и соломы попало под одежду, лицо до глаз завязано платком. И все равно она была черна от пыли. Но они хорошо заработали.

К концу сентября ночи стали холодными, пошли дожди. Спать в палатке было уже холодно. Дирекция совхоза решила перевести нас на другой ток, но мы так пригрелись возле Ментая, что не хотели менять место работы. Думаю, что в этом случае дирекция была права – прислали рабочих, которые просто разобрали нашу палатку. Нам ничего не оставалось, как собрать вещички, сесть в предложенную машину и ехать на новое место работы.

Новое место – это огромных размеров ток, а рядом с ним – такой же огромный сарай. Здесь уже были кровати, постель, а, может быть, и постельное белье, я точно не помню. И здесь мальчики и девочки спали в одном помещении, но сарай был таким огромным, что где там мальчики – видно не было.

Здесь, на новом месте произошло следующее происшествие. Дочь бригадира, ей было лет шестнадцать-семнадцать, сидела в палатке. Рядом с палаткой кто-то остановил трактор «Беларусь» и ушел по делам. Вдруг трактор поехал, наехал на палатку и подмял под себя девушку. Началась паника. Отец кричал, что она умирает. Другие тоже что-то вопили. Нашлась «Волга» какого-то начальника и меня, как будущего врача, снарядили сопровождать пострадавшую до больницы.

Девушка лежала на заднем сидении машины и стонала. При этом никаких признаков тяжелых повреждений на глаз не было видно. Я сидела возле нее на полу машины и смотрела на нее, ждала, когда ей надо будет оказывать первую медицинскую помощь. Должна сказать, что всю мою жизнь меня укачивает в машинах совершенно жутким образом даже тогда, когда я сижу в удобной позе на удобном месте. А тут около сотни километров на полу машины. Когда мы приехали в больницу и дверь машины открыли, больная уже оправилась от шока и чувствовала себя вполне удовлетворительно. Зато я, бледнее бумажного листа, вывалилась на дорогу и осталась лежать в таком положении. Естественно, что весь персонал, который уже был предупрежден о несчастном случае, кинулся ко мне. Я была очень злая. Как-то обругала их, уже и не помню, и вела заняться больной. У больной оказалась вывихнута ключица.

Ее осмотрели и скоро отправили домой. А я отлежалась на лужайке, но мне еще предстояло ехать назад в наш лагерь.

На новом месте время проходило быстро и незаметно, и не оставило в памяти никаких теплых воспоминаний. Опишу еще один, уже последний, эпизод. Я в молодости была очень горячей. Однажды я за что-то рассердилась на Люсю Шаповалову, да и на всех наших девочек, и ушла из лагеря в степь. Там я нашла большой стог сена, закопалась в него и так проспала всю ночь. Потом на этом же сене пролежала еще и весь день, мечтая, глядя в небо и думая о том, какой жестокий мир и как меня никто в нем не понимает. Затем вернулась в лагерь. Что во всем этом эпизоде занимательного, так это то, что я целые сутки не пила и не ела, и не чувствовала себя плохо. Ну, и также то, что никто не спохватился и не искал меня.

В это время за мной начал ухаживать местный шофер-казах. Он звал нас, девочек, на танцы в клуб, находившийся от нашего тока на расстоянии трехсот километров. В казахстанской степи такие просторы, что триста километров для них – не крюк. Можно было бы и развлечься немного. Не помню, но мне кажется, мы не воспользовались его предложением. Зато он возил нас к каким-то своим родственникам. Там мы пили местный плиточный чай со сливками и кумыс. Чай мне понравился. И еще я научилась управлять трактором «Беларусь» и лихо ездила на нем.

Впоследствии я показала этот рассказ своему бывшему однокурснику Валерию Воинову. К моим воспоминаниям он добавил следующее: «Ты не упомянула о комарах. Помнишь, как перед сном мы зажигали кизяк в ведре. Он нещадно дымил, его ставили в самом дальнем углу палатки, постепенно перемещая к выходу, и оставляли там на всю ночь – но это не очень-то помогало в изгнании этих вампиров. Помню так же, как мучили нас тучи комаров, когда мы на грузовиках возили зелёную массу на силос. Нам приходилось почти с головой зарываться в эту массу и таким образом спасаться от этой напасти. Причём в основе этой зелёной массы были не кукуруза и подсолнухи, а полынь, которая огромными кустами покрывала поля, лишь иногда давая возможность пробиваться других культурам. Потом на этих же грузовиках внавалку привозили нам хлеб, и за время пути он успевал вдоволь насытиться полынной горечью. Молоко коров, которые находились на этой «диете», также было нещадно горьким.

И еще, ходила ли ты на реку купаться? Это был, по-моему, Ишим, приток Иртыша. Там была наиболее озверевшая масса комариных полчищ. Нам приходилось внутри палатки отрабатывать алгоритм раздевания, чтобы через секунды оказаться в воде. Также тщательно надо было продумать последовательность одевания, чтобы сразу и бегом покидать это ратное поле. В общем, это действительно были весёлые деньки!».

Так закончилась наша целинная эпопея. Нам даже заплатили какие-то, но очень малые деньги. Я-то получила весьма небольшие деньги. Это случилось потому, что, во-первых, я работала на очень дешевых работах, во-вторых, у меня были прогулы и, в-третьих, из зарплаты вычли кругленькую сумму за питание. Не исключено, что на нашем труде кто-то нагрел руки. Ведь мы не видели всей системы учета. Клара и Валерий, по сравнению со мной, заработали очень неплохо.

Обратно мы ехали уже в плацкартных вагонах с той только разницей, что в купе кто-то спал и на третьей полке. По-моему, это была я. Можно было заказать постельное белье. Доехали без приключений. Единственное «но» состояло в том, что я не подумала о еде, а нас уже больше не кормили. Что-то смогла купить в дороге, но этого было мало. Мне было голодно.

Дома, в Ленинграде, мы получили значки «Участнику уборки урожая на целине», подтверждающие наше участие в освоении целинных земель, и постарались как можно скорее забыть о ней. Жизнь наша постепенно стала входить в обычное русло.

Что сказать в заключении? Может быть, привести цитату из статьи сотрудника Оренбургского государственного университета Е. А. Семенова, написанной к пятидесятилетию освоения целины: «…переселенцы так и не смогли привыкнуть, адаптироваться к местной целинной среде. Преобразовав степной ландшафт, они не смогли изменить свою внутреннюю природу….И если в период взлета освоения степных просторов для покорителей целины была популярной песня «Едем мы, друзья, в дальние края, станем новоселами и ты, и я», то впоследствии более актуальной становилась – «Вернулся я на родину, шумят березки встречные».

18 августа 2008 г.

Сашка

Каждый раз, когда вспоминаю этого доброго и хорошего парня, удивляюсь странной судьбе его. При всех положительных качествах, заложенных в нем, его жизнь сложилась нелепо, и также нелепо закончилась.

Он был старшим сыном в семье наших ближайших соседей, с которыми мы познакомились еще в 1965 году, в том году, когда мы переехали на новую квартиру. Наш кооперативный дом был заложен в первых числах ноября 1964 года, а в июне следующего года мы уже праздновали новоселье. Родители Сашки – мама, Валентина Григорьевна, была преподавательницей музыки, а папа, Виталий Андреевич, морским офицером, капитаном второго ранга.

Они поселились этажом ниже. Это была среднестатистическая ленинградская хорошая и хлебосольная семья. Мне в то время было двадцать восемь лет, и я ничего толком не умела делать, ни готовить, ни заниматься хозяйством. Случалось, что, поставив в духовку пирог или, скажем, жаркое из мяса, я призывала «спасать» мое неудачное кулинарное начинание наших соседей. И, хотя Валентина Григорьевна была старше меня только на одиннадцать лет, она терпеливо учила меня и никогда не отказывала в помощи. Поразительно, но моя нескладность и беспомощность в хозяйственных делах никогда не раздражали моих соседей. Я вполне допускаю, что наедине они подтрунивали надо мною, но наших отношений это нисколько не портило.

Когда мы познакомились, Сашка был школьником. Как большинство мальчишек, он был драчлив и непослушен, учился неважно. На его беду в школе нашелся преподаватель, который всегда видел в нем только плохое. Если что-то случалось, то преподаватель знал заранее, что виноват только Сашка, и никто другой. Сашка же был добр и несчастен. Если Валя приходила с работы домой и видела, что все белье постирано и развешано на веревках в прихожей, это означало – Сашка получил очередную двойку или заработал замечание в дневнике. В этом случае Валя не знала, что делать, ругать его или благодарить.

Однако школу Сашке все-таки пришлось оставить. Он поступил в производственно-техническое училище, потом – на работу. При этом он оставался таким же добродушным и сговорчивым парнем. Я долго чувствовала себя девочкой; иногда воображала себя пантерой и любила с разбега прыгать на него. В ответ он, легонько стряхивая меня, укоризненным баском говорил: «Ну, тетя Мила!» Думаю, что со стороны это было очень смешно – я тоже не маленького роста. Еще во время обучения его в училище ему попался очень «добрый» наставник, который хорошо понимал психологию своих учеников, помогал им в трудные минуты, а в день получки собирал с них деньги и добросовестно всё с ними пропивал. Вот тут-то у Вали и началась бурная жизнь. Она все собиралась пойти в дирекцию училища и пожаловаться на «добряка-преподавателя», но и Сашка, и другие ученики так его обожали, что об этом и речи не могло быть. Сашка буквально в ногах у Вали валялся, обещал больше не пить, только не надо «вредить» их обожаемому наставнику.

Так все и продолжалось. А Сашка все больше пристрастился к спиртному. Тут у него открылось новое качество: всегда тихий и покладистый, в подпитии он становился злобным и неуступчивым, чего-то требовал, а если получал требуемое, начинал просить что-то другое. Однажды я сама видела, как он нудно и бесконечно, как это умеют только пьяные, требовал от матери семьдесят пять рублей – эти деньги она ему была за что-то должна. Валя очень долго сопротивлялась, наконец не выдержала и отдала ему долг. Получив требуемое, Сашка сразу ушел, а три купюры по двадцать пять рублей остались лежать на полу разорванными, на две части каждая.

До получения отдельной квартиры семья моих соседей жила в небольшой комнате в коммунальной квартире. Эту комнату, с обстановкой, посудой, холодильником и всем необходимым, отдали Сашке, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Скоро он женился. Я удивилась, как такая милая и симпатичная девушка пошла за него. Правда, Сашка был совсем не уродом, но пьянство уже начинало накладывать на него свой отпечаток. А девушка была на редкость хорошенькая – блондинка, с лицом и фигурой куклы Барби, тихая и безответная. Как-то она сказала мне, что любит животных, и попросила принести ей белую крыску. При очередном поступлении в наш животник новой партии крыс я принесла ей молоденькую, чистенькую крыску-самочку. Крыска освоилась с новыми хозяевами, была умна и понятлива. Девушка сажала ее себе на плечо и так ходила с ней повсюду!

Сашка же постепенно вернулся к прежнему своему занятию и стилю поведения. Но теперь в его власти оказалось милое беззащитное существо, и тут уж он развернулся. В конце концов, дело дошло до побоев. Валя, при всем старании, в этой ситуации ничего не могла сделать. Как это обычно и бывает, молодая жена скоро забеременела. Сашка же продолжал пить, в пьяном виде буянил и избивал жену. Дело кончилось тем, что у нее после очередного скандала с побоями случился выкидыш, она ушла от Сашки и стала жить у родителей. Скоро они развелись.

Как-то у себя дома я спокойно принимала ванну. Вдруг – настойчивые звонки в дверь. Вылезаю из ванной, смотрю в дверное окошечко. На лестнице перед дверью стоит Лена, младшая дочь наших соседей. Впускаю ее в квартиру. Размазывая по лицу слезы и сопли, она рассказала мне, что прежняя жена Сашки решила начать новую жизнь, и у нее появился молодой человек. Жила она у своих родителей, дом которых стоит где-то рядом, и в настоящее время новый друг пришел к ней в гости. Сашка же, узнав об этом, в порыве запоздалой ревности схватил отцовский морской кортик и собирается устроить разборку со своим «соперником».

– Тетя Мила, помогите, дома никого больше нет!

Прямо на голое, розовое от жара тело я надела халат и пошла вниз. Действительно, Сашка, пьяный и злой, стоит в прихожей, зажав уже обнаженный кортик в руке, в позе, готовой для совершения колющих движений. Внутри я пришла в ужас – что будет его отцу, офицеру, за Сашкины «художества». Внешне же ничего не показала. Я только протянула в сторону Сашки руку и сказала: «Давай сюда кортик!» Пожалуйста, не думайте, что я какая-нибудь героиня или обладаю необыкновенной смелостью. Ничего подобного. Но в данной ситуации я совершенно ничем не рисковала! Я знала, что уж мне-то Сашка ничего плохого не сделает. Ко мне Сашка относился очень хорошо и уважал меня, несмотря на то, что я прыгала на него, как дикая кошка. Как я и ожидала, он покорно отдал мне кортик. Я прижала холодный металл к голому телу под халатом и ушла в свою квартиру. Дальше меня Сашка уже не интересовал. Кулаками он много не навоюет, да и драчун-то он не очень ловкий. Кортик же я хорошо спрятала. Он потом лежал в моем тайнике еще долгое время.

Однако Сашка и далее продолжал пить и буянить. Все чаще он приходил на квартиру к родителям, скандалил, кричал, чего-то требовал. Жизнь его родителей стала сплошным кошмаром. Однажды Виталий Андреевич сказал мне, что Сашка арестован. Он убил человека… Я своим ушам не поверила. Ну, буян, ну, хулиган, но не убийца ведь. Потом выяснилось, что Сашка напился, в пьяном тумане отправился бродить, зашел в какой-то совершенно незнакомый дом, позвонил в какую-то чужую квартиру. Хозяева квартиры, весьма пожилые и больные люди, окрыли ему дверь. Он пытался войти к ним, его не пускали. В процессе этой борьбы и Сашка, и хозяин квартиры, обнявшись, упали на пороге, а потом оказалось, что старик уже мертв. Сашку арестовали. Тут Валя сломалась. Я не знаю, смогу ли правильно объяснить, что произошло, однако попытаюсь.

Маленькие детки – маленькие бедки, большие детки – большие бедки. Когда я была молодой и неопытной, то никак не могла постигнуть смысл этой поговорки. Мне казалось, что нет ничего неприятнее «троек», записей классного руководителя в дневнике и порванных штанишек. Вот теперь-то я поняла, что такое настоящая беда. Когда Сашка сел в тюрьму, Валя впала в истерику, начала кричать, что ненавидит его, что не хочет знаться с ним и видеть его не желает. И, действительно, с тех пор она с ним больше не встречалась. Многие осуждали ее и говорили, что мать не может отказываться от сына. Но я этого и слышать не хотела. Уже тогда внутренне я почувствовала, что говорила в ней не ненависть к сыну, а огромная любовь и бесконечное страдание матери. Вот и теперь, когда мой сын «взрослеет» и «отрывается» от меня, делая это неумело и грубо, я также испытываю несказанную боль и полностью понимаю Валю, больше того, я даже могу сформулировать ее чувства. Ее сын Сашка и все, что с ним произошло, причинили Вале такие неисчислимые муки, такие нечеловеческие страдания, что нестерпимая боль за несчастья сына «зашкалила». В своей беде она дошла до самого апогея, когда дальше терпеть уже нет сил, и, чтобы хоть немного облегчить страдания, Валя отказалась от встреч с сыном. Она превратилась в сосуд, переполненный болью, и любое колебание этой боли было бы для нее невыносимым. Поэтому она как бы замерла в своих переживаниях. Встреча с сыном всколыхнула бы этот сосуд страданий, боль ужесточилась снова и захлестнула бы ее целиком. Она с первых слов прерывала все разговоры о Сашке. Валя так и не смогла пересилить свою муку и встретиться с ним до самой его смерти.

Виталий же Андреевич навещал заключенного, был и на суде, а также проводил его в отсидку. Позднее Сашка рассказал отцу, что во время совершения своего «преступления» был пьян и ничего не помнит. Как и зачем попал в этот дом, по планировке ничем не напоминавший дом родителей, зачем ворвался в чужую квартиру? Помнит только – был настолько пьян, что и стоять-то на ногах не мог, а потому и не мог никого убить. Следствие установило, что старик умер своей смертью в тот момент, когда на пороге его квартиры появился Сашка; так они вместе и повалились. Суд Сашкины действия расценил как хулиганство. Однако то, что он был в состоянии алкогольного опьянения, явилось отягчающим обстоятельством, и ему дали наибольший по данной статье срок – пять лет. Это решение судьи удивило даже государственного обвинителя, он не просил так много. Последнее слово заключенного состояло в том, что он попросил прощения у всех, и у своих родных, и у родных покойного.

Сашка отсидел все пять лет, от звонка до звонка. В тюрьме встретил каких-то знакомых «воров в законе», которые помогали и опекали его, и над ним тюремная братия не издевалась. Так что тюрьма, несмотря на все страшные ее обстоятельства, не сломила его. Однако пятилетнее отсутствие привело к тому, что соседи коммунальной квартиры, где ранее жил Сашка, разграбили и захватили его комнату. В те времена действовал закон о том, что человек, если он не живет постоянно в месте прописки, должен появляться там каждые полгода, иначе он теряет право на жилье. Совершенно очевидно, что, сидя в тюрьме, это условие выполнять невозможно. По этой причине после возвращения из тюрьмы жить ему стало негде. Семья собрала деньжат, продуктов и одежды. Виталий Андреевич неоднократно встречался с Сашкой, но говорить на эту тему в их доме было трудно: Валя сразу начинала плакать и кричать, а потому я не лезла в их дела.

Скоро я узнала, что Сашка оказался на работе где-то в Красноярске. И опять не удалось ни о чем поговорить и ни о чем расспросить. А через некоторое время мне сказали, что Сашка погиб, родные собрали и отправили деньги на его похороны… Началась перестройка, цены взлетели на недосягаемую высоту, а пенсии упали вниз. Билеты на самолет стоили очень дорого, и подобные путешествия пенсионерам были не по карману. Так трагически закончилась история Сашки, симпатичного парня, слабого, доброго и покладистого.

Лет через пятнадцать, когда уже не было в живых Вали – она скончалась скоропостижно от инсульта – Лена рассказала мне, что, находясь в заключении, Сашка работал на «химии». Прораб предложил ему свободное поселение, но за это ему пришлось бы отдавать «добряку» почти всю свою зарплату. Сашка отказался по двум причинам. С одной стороны, его задела наглая форма шантажа. Вторая причина была весьма обыкновенной, экономической: если всю свою зарплату он станет отдавать прорабу, на что же будет жить? Как все-таки ему везло на «добряков»!

21 июня 2002 г.

«…»

Несовместима с жизнью тяжесть снов,

И жалкий смысл дневных ее комедий,

Ненужность взятых на себя оков,

И ночи тьма, и боль ночных трагедий.

6 марта 2006 г.

Шерочка и Машерочка

Трамвай громыхал и подпрыгивал, как консервная банка, привязанная к автомобилю только что поженившихся молодых. На улице мороз за двадцать, и замерзшие окна изнутри покрыты ворсистым налетом льда. Час пик, трамвай забит до отказа, но Марина Петровна успела занять место у окна. На ней каракулевая шуба – униформа советских доцентов и профессоров, а также их жен. От окна веет ледяным холодом, но под сиденьем печка, и ногам тепло.

Убаюканная монотонным шумом множества голосов, она то ли подремывала, то ли мечтала. Ей уже за шестьдесят, но как быстро пролетела жизнь. Все, помнится, как будто было вчера, и вот уже все прошло. Прошли полные надежд шестидесятые, сонной улиткой проползли семидесятые, и уже отгремела несбывшимися надеждами перестройка. Сергей Юрский в своей книге «Четвертое измерение» на обложке написал: «Человек делает свою жизнь, готовит ее для себя, а она, жизнь, все никак не начинается. Прелюдия. Предисловие до самой смерти. Содержания нет. И даже при обилии наслаждений и побед голова человека опускается, и он видит только черную дыру Аида, куда безрезультатно стекается его пот и энергия…»

С точки зрения Марины Петровны это заявление все-таки чересчур пессимистическое. Нет, она не чувствует себя существом, сконцентрировавшим всю свою жизненную силу на рассматривании дыры Аида. Она идет по своей жизни с высоко поднятой головой. Однако иногда в голову приходят весьма неутешительные мысли. И память, память с удивительной точностью, с мельчайшими подробностями сохранила все эпизоды прошедшей жизни. Сейчас в тихом гуле голосов она вспоминает прошлое.

Несколько лет назад исчезла из ее жизни лаборантка и подруга Ольга, с которой Марина Петровна около пятнадцати лет проводила не только рабочее время, но и часы досуга. Прошли годы, но каждый раз, когда Марина Петровна вспоминает об Ольге, ее не покидает чувство вины. Она чувствует себя виноватой и перед своей лаборанткой, и перед ее детьми – что-то не сделала, что-то не договорила. А что, не знает, не помнит.

Ольга была несколько моложе. И хотя судьба свела их несколько необычным образом, союз их оказался долгим. В те дни Марина Петровна работала в отделе лучевой патологии, изучала влияние радиации на организм. Разумеется, исследователей интересовал вопрос о том, как влияет облучение на человека – ведь во многих медицинских учреждениях больным раком проводят лучевую терапию. Но, как известно, на людях эксперименты не ставят. А потому их проводили на животных.

Группа, в которой работала Марина Петровна, в основном состояла из женщин. Для присмотра за ними был поставлен единственный мужчина – Николай Николаевич, милейший человек, дружеские отношения с которым она поддерживала до самой его кончины. Все настолько привыкли к нему, что подчас забывали о том, что он мужчина, и делали при нем все, что следует и не следует – переодевались, примеряли купленные вещи, делились своими женскими тайнами и так далее. Все были очень дружны, и в праздники, и в будни много времени проводили вместе, ездили за город, устраивали вечеринки, знали всех членов семей и все семейные обстоятельства друг друга. Со многими бывшими коллегами Марина Петровна поддерживает дружеские отношения и сейчас.

Исследования свои она проводила на кроликах. Лаборантки у нее не было, и поэтому она испытывала большие затруднения – одной и кролика к станку не привязать. Дело в том, что у этого, казалось бы, безобидного животного длинные и очень сильные задние лапы, снабженные острыми когтями. Если обращаться с ним без достаточной осторожности, можно получить довольно значительные неприятности, так как, испугавшись, кролик способен сильно поцарапать вас своими когтями, а под ними всегда много грязи. Поэтому Марина Петровна постоянно просила себе помощницу. Но во всей группе в то время лаборантка была только у одной научной сотрудницы, которую все звали Маргошей. Она была биохимиком, производила какие-то сложные исследования на крысах, с которыми ей одной уж никак не справиться. Вот поэтому ей и дали лаборантку – Ольгу.

Маргоша была непростым человеком. Она очень гордилась тем, что получила высшее образование. Еще больше она гордилась званием младшего научного сотрудника, а всех прочих людей считала существами второго сорта. Сотрудникам группы было все равно – все они также были младшими научными сотрудниками. А вот лаборантке ее приходилось туго. Маргоша постоянно покрикивала на нее. При этом вела она себя крайне нетактично. Ольга часто плакала, и все ее жалели.

Однажды вся группа все-таки решила заступиться за лаборантку, все собрались и пожаловались шефу на грубость Маргоши. Как-то получилось, что вся тяжесть разговора легла на Марину Петровну. При этом Маргоша говорила, что Ольга неумелая и неуклюжая, а все остальные утверждали, что это Маргоша грубая и нетактичная. Шефу было некогда разбираться в этом деле, да он и не хотел вникать в бабьи склоки. Так как вела в этом деле Марина Петровна, он повернулся к ней и отрезал: «Вы ее защищаете, вот и берите себе в лаборантки!» И ушел. Так Марину Петровну «женили» на Ольге. В тот момент в глубине души она даже немного пожалела о том, что так получилось, она подумала: «А если Ольга действительно плохой и неуживчивый человек, что я с ней стану делать?»

Но случилось так, что новая лаборантка оказалась хорошим человеком, активным и инициативным помощником, и за все двенадцать лет совместной работы Марина Петровна ни разу не пожалела о том дне, когда взяла ее себе в лаборантки. Больше того, она многому у Ольги научилась. Экспериментальная работа имеет те особенности, что при ее проведении зачастую нет разделения на младшего и старшего. В данный момент надо делать то, что требуется, не замечая, грязная это работа или чистая. Лаборант – это еще две дополнительные руки, а иногда и голова. Поэтому не только Марину Петровну, но всех других исследователей в институте всегда видели только с лаборантом. Вместе работали, вместе пили кофе, вместе отдыхали и вместе проводили свободное время, вместе бегали по магазинам. Марину Петровну и Ольгу называли «Шерочка с Машерочкой». Получать животных, метить, рассаживать по клеткам, следить за их здоровьем. Как тут можно разделить обязанности и сказать, что делать лаборанту, а что научному сотруднику? Надо также и доверять друг другу.

Скажем, Марина Петровна случайно узнала, что в других исследованиях изучали динамику веса животных. Лаборантка, которой это поручили, брала кролика за холку, встряхивала его, примеряла на глаз вес и тут же записывала его в толстенную тетрадь. Потом другой лаборант обработал эти, с позволения сказать, «результаты» на компьютере. Все тихонько посмеивались, когда шеф докладывал эти данные на Ученом совете.

Для иллюстрации же отношений Марины Петровны с лаборанткой можно привести такой пример из обычных «будней» экспериментатора. На лето кроликов перевели из вивария в летний сарай. Служительница вивария, увидев, что Марина Петровна собралась за кроликами для исследования, предупредила: «В этом же сарае живет петух, который ненавидит людей в белых халатах. Биохимики регулярно берут у него кровь из гребешка, так он теперь на всех кидается». Марина Петровна легкомысленно ответила, что она в высоких сапогах, и ей бояться петуха нечего. Как же она ошибалась! Как только дверь сарая открылась, ей на голову, откуда ни возьмись, кинулся огромный, разъяренный комок рыжих перьев. Она пулей выскочила наружу. С тех пор она ходила в сарай только вместе с Ольгой. Одна из них – с коробкой для кроликов, другая – с большой палкой, которой немилосердно лупили петуха. Тем только и спасались.

Как-то, во время исследования, когда кролик был привязан к станку животом кверху, Ольга взяла карандаш и стала засовывать его в рот кролика. Тот быстро заработал своими острейшими резцами и быстро превратил карандаш в щепки. Ольга не успела вовремя отдернуть пальцы, которые оказались как бы продолжением карандаша, и также очутились между резцами. Вытащила она палец изо рта кролика уже окровавленным. Ей оказали соответствующую помощь и забинтовали руку. В заключение этого эпизода Марина Петровна сказала, что Ольга получила по заслугам – нечего зря мучить бедное животное.

Зато теперь все стали спрашивать, что у нее с пальцем. Ольга беззаботным тоном отвечала: «А! Ничего! Кролик укусил!» В ответ следовало молчаливое удивление, смешанное с ужасом. А один из сочувствующих все-таки выразил свое мнение и сказал: «Не понимаю, как это могло случиться. Ну, если бы вы работали с тиграми, тогда понятно. Но кролик…». О подробностях они старались не распространяться.

Ольга любила, чтобы все было красиво и аккуратно. К примеру, материалы исследования. Нельзя сказать, что они у Марины Петровны валялись кое-как, но Ольга сказала: «Посмотрите, как я все сделаю. Если вам понравится, так и оставим. А если нет – верну все в прежнее состояние». Она взяла на складе папки-скоросшиватели, обрезала их и аккуратно, в хронологическом порядке, подшила в каждую все данные одного кролика. Папки пронумеровала и сложила в отдельную, ею же приготовленную коробку. Получилась своеобразная картотека. Материалы исследования стали смотреться впечатляюще, и работать было удобно – все под рукой, и шефу показать не стыдно. Подобные демонстрации его впечатляли. Он сразу же зауважал их работу.

Случалось, что Марина Петровна говорила, вот надо сделать то-то и то-то. Ольга тотчас отвечала, что она все поняла, у нее появилась идея, и она сейчас ее осуществит. И, действительно, идея ее всегда была плодотворной. Они понимали друг друга с полуслова. Как-то им прислали реактивы в плетеной корзине, закрытой такой же плетеной крышкой. У Марины Петровны сразу возникла мысль сделать из этой плетеной крышки абажур на голую лампочку в их комнате. Она даже не заметила, как Ольга осуществила это намерение. Жаль только, что на другой день этот абажур в стиле «модерн» Николай Николаевич срезал с помощью больших кусанчиков. Разрушая такой продуманный дизайн, он исходил из противопожарных соображений.

Ольга курила, а Марина Петровна не переносила запаха дыма. Но ей было неудобно ограничивать привычки своей лаборантки. Как только во время перерыва на чай та закуривала, Марина Петровна начинала икать

– молча подпрыгивала, сидя на своем высоком табурете. Ольга раздраженно говорила: «Ну вот, начали подпрыгивать!» И выбегала из комнаты.

Лаборантка была невысокая, белокожая, светловолосая, с огромными голубыми глазами. И вся она была светлая, сияющая. Когда они познакомились, Ольга ходила в очаровательной темно-серой шубке, которую носила с розовой шапочкой и розовыми же длинными перчатками

– по тем временам, когда в магазинах ничего стоящего купить было невозможно, впечатление было ошеломляющее. От нее шло сияние чистоты и красоты. В ее внешности был один недостаток – очень выпуклая родинка почти на самом кончике носа.

Мама Ольги была полной ей противоположностью. Родом она из Севастополя, и была настоящей южанкой – высокая, худощавая, с очень темной кожей, блестящими черными глазами и круто вьющимися темными волосами. Марина Петровна не могла понять, как они, такие непохожие, могли быть матерью и дочерью.

Жили они вдвоем в небольшой, но очень уютной, красиво обустроенной квартирке на Гражданском проспекте. Ольга и тут проявила свой вкус и любовь ко всему красивому. Мама Ольги вырастила и воспитала ее одна, без чьей-либо помощи. И как всегда бывает в подобных случаях, возможно даже совершенно бессознательно препятствовала всем попыткам Ольги обзавестись семьей. Она отваживала всех Ольгиных кавалеров. Поговаривали, что у Ольги был роман с хирургом-онкологом, который впоследствии стал профессором и знаменитостью в медицинском мире. И тут мама приложила руку к тому, чтобы они разошлись.

Ольгина мама прекрасно готовила, у нее переписывали рецепты южной кухни. Особенно замечательно у нее получались соленые баклажаны. Невозможно забыть, как это было вкусно. У нее Марина Петровна научилась закатывать вишню в своем соку в трехлитровые банки. А в канун Нового Года готовить из нее вареники – они так замечательно пахли свежей вишней, летом, теплом, солнцем! Незабываемо!..

В быту матери и дочери было много необычного. В этой семье Марина Петровна впервые увидела сиамскую кошку. Тогда это была большая редкость. В моду они вошли гораздо позднее. Необычный вид этого животного заставлял некоторых людей спрашивать: «Это кошка или собака?» Их сиамская кошка была необычным существом. Ночью она спала у Ольги на груди. Если Ольга во время сна поворачивалась на другой бок, кошка начинала злиться. Поэтому хозяйка часто появлялась на работе с оцарапанным лицом. Ее нельзя было, как других мягких, ласковых и податливых друзей дома, взять на руки, приласкать, почесать за ухом. Она была очень гордой и независимой. Эта кошка, к примеру, невзлюбила одну их знакомую, и, как бы та ни прятала свою сумку, кошка всегда находила возможность справить в эту сумку малую нужду. К счастью, к Марине Петровне эта кошка была совершенно равнодушна. Ее она просто не замечала.

Ольга училась на заочном отделении Ленинградского педагогического института и периодически выполняла курсовые работы. Как-то она попросила институтских химиков – сотрудников фармацевтической лаборатории, докторов и кандидатов химических наук, выполнить ее курсовую по химии. Преподаватель, проверявший впоследствии это задание, написал, что все сделано неправильно, и работу следует переделать. Потом все долго над этим смеялись.

Когда сын Марины Петровны пошел в школу, мальчишки их класса почему-то постоянно дрались. Как-то Ольга увидела его – глаза дико блестят, волосы взъерошены, половина пуговиц оторвана, остальные застегнуты косо, октябрятская звездочка вырвана «с мясом» – она воскликнула: «Ну и охламон!» Вообще-то, как и у всех людей, долго общающихся вместе, у них выработался свой особый язык. Некоторые слова просто нельзя здесь привести, но слова «охламонистый» и «наперекосяк» наиболее часто встречались в их лексиконе. Мандарин, скажем, они называли «мордарином» и так далее. Наиболее распространенным выражением было «зиг-зуг». Его употребляли и когда хотели сказать, что по дороге на работу забегут в магазин – сделаем зиг-зуг, и, если мужчина изменял жене, – то он также сделал зиг-зуг. Ну, и во многих других значениях.

Однажды Марине Петровне не с кем было оставить сына, и Ольга взяла его к себе домой. Ребенок сразу озадачил обеих женщин. Когда Ольга с мамой начали жарить картофель, он заявил, что ест только жареный на растительном масле картофель. Они начали звонить и спрашивать, что же им теперь делать? Марина Петровна ответила: «Жарьте на чем хотите, но скажите, что вы жарили на растительном масле». Вообще-то Ольга всегда возилась с чужими детьми. У них, к примеру, дневала и ночевала дочка их прежней соседки по коммунальной квартире Машка. Как-то Ольга привела Машку на работу. Весь день девочка выписывала лекарства для кроликов. Причем, все прописи начинались со слова «Репцепт».

В те времена все жили от получки до получки. В 1961 году зарплата врача была 72 рубля 50 копеек. Потом, правда, немного прибавили. Ставка медсестры была еще меньше. Всем до получки всегда не хватало «пятерки». Как-то накануне получки у Ольги с мамой остался всего один рубль. Они пошли в магазин и купили картофеля, который тогда стоил 10 копеек килограмм и трески, стоившей 37 копеек. У них еще остались деньги на буханку черного хлеба. Они поставили тяжелую сумку с картошкой в магазине на столик и отправились в хлебный отдел. Когда вернулись, на столике уже ничего не стояло. Так они остались без ужина. Но утром Ольга все это рассказывала со смехом. Все-таки они не голодали и как-то вышли из положения.

Для работы Марине Петровне в то время выдавали на месяц пять литров спирта. Они с Ольгой никогда его не пили, они сливали все в огромную бутыль. На праздники же приносили бутылочку сухого вина и выпивали ее с друзьями из соседних отделов. Вообще, тогда их все любили. Дело в том, что они ходили по институту с карманами, полными бутылочек со спиртом. Если они просили кого-то об услуге, то тотчас же расплачивались бутылочкой. На складе им откладывали все, что требуется, до того времени, пока они не оформят нужные документы. Столяры и водопроводчики только и ждали, когда появится для них работа. Даже начальник первого отдела любил «проверять», правильно ли они убрали на праздники печатную машинку – печатные машинки тогда считались средством массового распространения информации, и все были на особом учете. Начальник удовлетворенно хрюкал, когда ему показывали, как спрятали машинку, брал очередную бутылочку со спиртом и уходил.

В это время одна из незамужних сотрудниц их отдела, Ирина, ждала ребенка. Как-то, уже во время декретного отпуска, она пришла навестить друзей. Но про Ирину – это совсем особая история. Дело в том, что и тут Марина Петровна проявила свою неуемную активность. Когда Ирина узнала, что беременна, то собралась делать аборт. И шеф, как это и полагалось шефу, был против материнства своих сотрудниц. Он считал, что его сотрудницами надо не детей рожать, а диссертации писать. У Ирины уже было на руках направление в соответствующее учреждение. Но Марина Петровна уговорила ее оставить ребенка и родить. Последний раз они виделись в начале 2007 года. Ирина нисколько не жалела, что родила сына. Сыну ее тогда, при их последней встрече, было более тридцати лет, по всем статьям он оправдал ожидания своей мамы, и был ей и опорой, и поддержкой. А направление на аборт она все еще хранила в качестве сувенира. Так вот, Ольга, посмотрев на огромный живот Ирины, затянула на талии рукава толстого свитера, который она обернула вокруг, и решительно отрезала: «Мы пойдем другим путем!» Увы, для всех женщин мира в этом деле существует только один путь, путь, предопределенный Матушкой Природой еще много тысячелетий назад. И даже такому креативному человеку, каким была Ольга, не удалось придумать ничего нового.

К этому времени умерла ее мама. Последние годы жизни у нее появились какие-то жалобы. Ее положили на обследование в клинику Первого медицинского института, где она скоро и при крайне непонятных обстоятельствах скончалась. Ольге даже не дали ознакомиться с результатами вскрытия. Но самое удивительное, так это то, что в это же самое время, в тот же день, в далеком Севастополе сестру матери Ольги разбил паралич, и та, не приходя в сознание, скончалась. Так Ольга одновременно, в один день, потеряла самых близких ей людей.

Однако теперь она имела возможность, так или иначе, устроить свои личные дела. Скоро у нее появился друг. Это был весьма своеобразный человек. Он был «летним мужем», так как не носил нижнего белья и зимой старался не выходить из дому – мерз. В молодости он был спортсменом-лыжником. После того, как оставил «большой спорт», написал диссертацию. Что-то об исследовании нагрузок на стопу лыжника при беге. Вращался в кругах современных молодых ленинградских художников. В этот период их жизни и Марина Петровна немного приобщилась к современной живописи. Они с мужем посещали все выставки так называемых «молодых художников». Среди них были и интересные люди. Тогда у них было в моде подражание старым мастерам с детальным выписыванием мельчайших подробностей пейзажа или интерьера, что очень нравилось Марине Петровне.

И тут Ольга, несмотря на то, что собиралась избежать стандартных подходов к жизненным проблемам, забеременела. Марина Петровна очень переживала. После смерти ее мамы она, в какой-то мере, чувствовала ответственность за судьбу Ольги. Но что поделаешь? Может быть, это и оказалось к лучшему – несмотря на наличие «летнего друга», Ольга была очень одинока. Он то появлялся, то исчезал, вел себя странно и совсем не радовался будущему отцовству. Скоро стало ясно, что у нее будет двойня. Вот тут окружающие нисколько не удивились – ведь все работали с радиацией, облучали животных и исследовали их при помощи радиоактивных изотопов. Одним из результатов воздействия небольших доз радиации на организм может быть многоплодность. Вот у Ольги и получились двойняшки. Впоследствии она так и говорила: «один ребенок ее, другой – Марины Петровны».

К этому времени Марина Петровна закончила накопление материала для своей диссертации. Вернее, самый авторитетный в городе радиобиолог профессор Александров, ознакомившись с ее данными, сказал, что в жизни любого диссертанта приходит такой момент, когда надо наконец остановиться. Марина Петровна выпросила у своего научного руководителя творческий отпуск для оформления диссертации. И начала писать, а Ольга периодически заходила к ней домой, забирала пачку исписанных и исчерканных листков и печатала рукопись на машинке. Одновременно институт начал переезд на новую базу. Упаковка имущества и переезд также легли на Ольгины плечи. Марина Петровна периодически наведывалась в новое помещение, но помощи от нее не было никакой – все делала Ольга.

Наконец, текст диссертации был написан, Ольга его перепечатала и отдала в переплет так называемый «первый вариант». Рабочие будни продолжались, ставили новые эксперименты. В это время у нее уже был заметен живот. Марина Петровна с Ольгой спланировали и сшили для нее миленькое платье с белым воротником – в те времена было принято скрывать беременность, а хорошенький белый воротник отвлекал внимание от большого живота. Для этого и шились специальные платья. И вот однажды Ольга приезжает на работу в ярости. У нее уже был большой живот. Она ехала на автобусе. Мест свободных не было. Она стояла возле молодого мужчины, который не только не уступил ей место, но еще и заигрывал с ней. Вот, оказывается, как плохо скрывать беременность. Когда Марина Петровна ждала своего сына, у нее также было много подобных эпизодов – ведь она также шила специальное платье. Сейчас женщины натягивают на огромный живот футболку, чтобы все лучше было видно. Интересно, уступают им место в автобусе или нет?

Как и у всякого диссертанта, защита не прошла без шероховатостей. Всю жизнь самой замечательным направлением в медицине Марина Петровна считала кардиологию, а самыми необыкновенными людьми – кардиологов. И работа ее имела кардиологическое направление – ведь исследованию подвергались сосуды сердца. По этой причине Марине Петровне приходилось много вращаться в среде кардиологов. А они работали в отделе, которым заведовал молодой, но уже известный в своих кругах доктор Петров. Доктор Петров был необыкновенным человеком. От жизни он все брал по максимуму. Он был высок, тучен, слыл хорошим хирургом, любил выпить, поесть, обожал женщин. Женщин он не соблазнял, он их брал. Он считал, что хороший хирург во время операции должен быть груб и обязательно ругаться матом – чем лучше хирург, тем круче мат. Кроме того, он полагал, что приготовление еды – дело не женское, а потому еду готовил сам, а жена его только мыла посуду. К примеру, он запекал на костре всего гуся в перьях, предварительно обмазав его глиной. Он сам рассказывал, как это замечательно и вкусно. Марина Петровна не пробовала, потому своего мнения на этот счет не имела.

Доктор Петров был немного моложе Марины Петровны. Она знала, что он ее недолюбливает, но вела себя с ним свободно, смеялась и шутила вместе со всеми. Как-то он довольно грубо оборвал ее. С тех пор Марина Петровна сторонилось его, и в его присутствии помалкивала. И вот на предзащите диссертации произошло следующее. Доктор Петров опоздал и потому не слышал начала доклада, куда входил и перечень поставленных в диссертации задач. Несмотря на это, он сразу начал задавать вопросы, сформулированные в чрезвычайно агрессивной форме: «А неплохо было бы посмотреть вот то-то. А интересно, как происходит вот что-то другое»… На все это Марина Петровна отвечала, что все это крайне интересно, но не входит в задачу данного исследования. Тогда он выступил в прениях и сказал, что работа не отвечает требованиям, предъявляемым кандидатской диссертации, раз в ней не изучалось то-то и не исследовалось еще что-то и еще что-то. В конце предзащиты руководитель диссертационной работы выступил и показал, что оппонент не прав, что поставленные диссертантом задачи выполнены. Но Марине Петровне, тем не менее, пришлось изрядно поволноваться

По этой причине перед защитой диссертации она сильно нервничала

– их отношения с доктором Петровым не улучшились, и еще неизвестно, что он может сделать и сказать на Ученом совете. Доброжелатели объяснили ей, что доклад диссертанта длится всего двадцать минут. Обычно за этот период трудно полностью представить все полученные данные и показать достоинства работы. Поэтому диссертанты обычно заранее готовят вопросы, позволяющие расширить рамки доклада. Ответы на вопросы можно сопровождать демонстрацией диапозитивов, которые диссертант не успел показать во время доклада. Эти вопросы заранее раздают сидящим на заседании друзьям. Так я и сделала.

В день защиты на Ученом совете доктора Петрова не было. Он, как и в первый раз, пришел с опозданием и не слышал доклада. В это время Марина Петровна уже отвечала на вопросы. Вдруг доктор Петров поднял руку и задал вопрос. Это был один из тех вопросов, которые она сама заранее подготовила. В семье до сих пор хранится магнитная запись того Ученого совета. На записи отчетливо слышно, как после вопроса доктора Петрова диссертантка громким шепотом сказала: «Олечка, диапозитив!» Олечка начала показывать нужные диапозитивы, а Марина Петровна складно отвечать на поставленный вопрос. Доктор Петров был ошеломлен, а доброжелатели потом долго смеялись.

Защита прошла вполне успешно. Был один черный шар, и все знают, кто его бросил. В прежние времена после защиты полагался банкет в ресторане. Но именно в этот период проходила борьба с банкетами – в советское время постоянно с чем-то боролись, то с генетикой, то с вейсманизмом-морганизмом, то с кибернетикой, то с банкетами, то с винопитием. Именно в то время созрело мнение, что ужин в ресторане после защиты является взяткой членам Ученого совета. А потому банкеты запретили. В ресторан приглашать нельзя, но никто не мог запретить пригласить друзей домой. Марина Петровна так и сделала. Они с друзьями и дома хорошо повеселились. После защиты около недели Марина Петровна ходила, как в тумане, ничего не могла вымолвить и только глупо улыбалась. А потом началась обычная жизнь. Оформление документов и ожидание утверждения решения Ученого совета ВАКом – Всесоюзной Аттестационной Комиссией. Утвердили ее защиту приблизительно через полгода – это обычный срок для кандидатских диссертаций.

Впоследствии Марина Петровна помирилась с доктором Петровым. А случилось это так. Они были на каком-то совещании. В перерыве все уставшие и голодные стояли возле дверей совещательной комнаты и обсуждали услышанное на совещании. У Марины Петровны в сумке оказалась горсть карамели. Она достала конфеты и протянула их всем. Каждый взял по конфетке. И тут доктор Петров осторожно, как белочка, которая боится подвоха, протянул руку и взял конфетку. С тех пор они не стали друзьями, но их отношения наладились.

Диссертационная работа Марины Петровны и следующие за ней исследования состояли в изучении кровотока сердца с помощью радиоактивных изотопов. Для регистрации динамики прохождения изотопов использовался прибор, называемый радиоциркулографом. Их прибор был изготовлен в Венгрии приблизительно в 62–63 годы прошлого столетия. По тем временам это было чудо машиностроения для медицинских целей, а Марина Петровна была единственным в Ленинграде радионуклидным диагностом, который мог работать на подобном приборе. Она с Ольгой работала на циркулографе около пятнадцати лет. Уже в конце этого срока представители того предприятия, которое изготовило этот прибор, приезжали в Ленинград уже с другими, более современными разработками. Узнав, что прибор еще работает, они специально посетили наш институт, чтобы удостовериться, что это правда.

Долголетие прибора объяснялось не только аккуратностью обеих женщин, но и помощью и заботой инженера по имени Борис Штарк. Может быть, об этом человеке следовало бы написать особый рассказ. После семилетки он поступил в бывший тогда в Ленинграде техникум медицинского оборудования. Про это учебное заведение одна его бывшая ученица сказала, что здесь выдают не дипломы, а бумажки. Ну, это для кого как.

Когда Борису исполнилось шестнадцать лет, он повстречался со своей будущей женой, и они сразу же поженились. Трудно сказать, официально или нет, никто уже не помнит. В комсомольской же организации техникума на них оформили «персональное дело», устроили «суд» и исключили обоих из техникума. Так что Борис не получил даже и номинального технического образования, но он был специалист от Бога. Когда он по каким-то делам приезжал, все население института, работающее с любыми приборами, приходило в возбуждение, и из уст в уста передавалась весть: «Борис Штарк приезжает!»

Марина Петровна с Ольгой так же волновались и ждали его появления в своих апартаментах. Не следует забывать, что ведь все карманы у них топорщились от бутылочек со спиртом. Но Борис относился к ним хорошо и без бутылочек. Может быть, ему просто было интересно поддерживать «на плаву» такой старый прибор. Борис приходил к ним, спрашивал, в чем дело. С помощью пальцев они объясняли свои проблемы. Борис уже пообедал и, скорее всего, немного принял в другом отделе. В зубах у него отточенная спичка, которую он перекатывает от одного угла рта к другому. Он задумчиво смотрит на прибор, тронул пальцем тут, здесь. Потом достает изо рта спичку, сует ее куда-то. Прибор заработал. А Марине Петровне ведь все равно, работает он со спичкой или без нее. Лишь бы работал!

Однажды Марина Петровна с Ольгой проводили очень важные исследования. Вдруг прибор заглох. Штарка в тот день в институте не было, а работать ведь надо. Побежали по своим местным инженерам. Одного все-таки удалось уговорить, чтобы он глянул на прибор. Он осмотрел все очень внимательно и вынес заключение: «Прибор работает прекрасно. Это раньше он работал неправильно, а вот теперь он заработал, как следует». Марина Петровна в отчаянии. Надо провести срочные и очень важные исследования, прибор куролесит, а инженер говорит, что все в порядке. И тут ее осенило. Она обратилась к инженеру:

– Хорошо, я с тобой согласна! Прибор работает прекрасно! Но, пожалуйста, поломай его таким образом, как было до твоего прихода.

И что же вы думаете, ему даже не потребовалось на это много времени. Он «поломал» прибор, и они счастливо продолжили работу.

Как-то они с Ольгой закончили свои опыты, попили чаю, сходили по делам и уже возвращались в свой кабинет. Тут на дороге им попался какой-то металлический предмет. Они решили немного развлечься и разыграть одного из физиков. Тот сидел в своем кабинете за письменным столом. По всему было видно, что он уже пообедал и теперь, поглубже усевшись в кресле, подремывал. Проказницы показали ему найденную железку и стали уверять, что, вот, шли мимо его машины, и в этот момент из нее выпал этот предмет. Слегка приоткрыв один глаз, он отрезал: «Нет такой детали в машине!» Закрыл глаз и продолжил свой послеобеденный сон.

Не удалось. Но тут им попалась их старая приятельница. Это маленькая и очень энергичная женщина. Всегда на высоких каблуках, всегда в движении, она похожа на круто свернутую пружину, которая в любой момент может с силой выпрямиться. Увидев у них в руках железку, которая, дескать, выпала из ее блестящей «Волги», она пришла в крайнее возбуждение: «Не знаю, что это такое и откуда! Руль – знаю! Переключение скоростей – знаю! А что это – не знаю!» Она так разволновалась, что озорницам стало стыдно за их плоские шутки. Признавшись во всем и извинившись, они привели ее в свою комнату и принялись отпаивать кофеем. Но она еще долго подпрыгивала на табурете и вскрикивала: «Руль – это я знаю! А больше ничего и не знаю!»

Долго они с Ольгой вспоминали еще один эпизод, произошедший на исходе ее беременности. Однажды, в конце мая или начале июня, после работы они решили пройтись по магазинам. И тут им изрядно повезло – они купили первую клубнику. Счастью их не было предела. Ольга тут же начала есть купленную ягоду, и скоро съела все. Марина Петровна ягоду не ела и, в ответ на предложение последовать примеру Ольги, сказала: «Вам-то хорошо, ваша семья всегда с вами, в животике. А моя семья ждет меня дома». Это заявление очень развеселило Ольгу. Они часто вспоминали об этом происшествии уже тогда, когда и Ольгина семья также отделилась от нее.

Лето 1974 года. Москва и Ленинград задыхаются от дыма и гари в результате пожаров окрестных лесов. А Марина Петровна с сыном отдыхала в Севастополе. Они резвились в голубых водах среди скал Херсо-несской бухты, гуляли по тенистым улицам прекрасного белого города, объедались фруктами, по вечерам сидели в порту и наблюдали оранжевый закат и маневры боевых кораблей. Подумать только, какие названия те носили – «Смелый», «Благородный»… В то время у них была только одна проблема, это чтобы сын съедал в день не более одной порции мороженого – у него был хронический тонзиллит. Потом приехал муж Марины Петровны с новостями. Ольга родила мальчика и девочку весом 1 килограмм и 750 граммов, каждый – не удивительно, их же двое. Марина Петровна с семьей несколько лет отдыхала в Севастополе. И за эти замечательные времена они также должны благодарить Ольгу. Это она уговорила их поехать отдыхать в этот прекрасный город. Это она помогла им устроиться у школьной подруги ее мамы. Воспоминания остались на всю жизнь. В мире нет места лучше Херсонеса!

Но вернемся к сереньким осенним будням 74-го года. С двумя детьми Ольге, несмотря на ее невероятную жизнеспособность и энергию, было невыносимо трудно. Скоро она поместила своих детей в Дом ребенка и сама также устроилась туда на работу. Это несколько улучшило ее положение. Но все равно она все свое время проводила с детьми. Когда дети немного подросли, она вернулась на работу к Марине Петровне. Ольга билась, как рыба об лед. Марина Петровна старалась ей помогать, как только могла. Она обратилась к начальнику отдела кадров, и он всегда находил для нее дополнительный заработок. Папа детей почти не помогал ей – по его мнению, она сама во всем виновата. Ведь она по своей воле сохранила беременность, и потому дети – ее дело, ее забота.

Дети потихоньку росли, Ольга радовалась каждому зубику, каждому шажку, каждому успеху своих двойняшек. Они были совсем разные. Девочка – очень смышленая и развитая, видно в мать пошла, думала Марина Петровна. А мальчик – спокойный, увалень, тугодум. В 1976 году произошли перемены. Группу, в которой они работали, решили прикрыть. Марина Петровна переходила на работу старшим научным сотрудником в лабораторию изотопных методов исследования. Ольгу брали туда же лаборантом.

И тут вдруг Ольге и предложили работу на линейном ускорителе. Новая ставка давала право на добавку к зарплате в размере пятнадцати процентов, кроме того, здесь она могла работать на полторы и даже две ставки, и, самое главное, женщины здесь уходили на пенсию в 45 лет! Таким образом, проработав здесь семь лет, можно получать и пенсию, и зарплату одновременно. Для матери-одинчки с двумя детьми – это большое подспорье.

При ее-то скудном бюджете большая зарплата, возможность работать больше, чем на одну ставку, а потом еще и пенсия в сорок пять лет! Она не могла устоять, а Марина Петровна не чувствовала возможным ей препятствовать. Она очень хорошо знала Ольгины дела и ее трудности. Так они расстались. У Ольги появились новые обязанности, новый круг забот, новое окружение. Да и у Марины Петровны также было много трудностей на новой работе, в новом коллективе. Конечно, они встречались, обменивались новостями, но все реже и реже.

Вдруг кто-то сказал Марине Петровне, что Ольга начала выпивать. Та засмеялась: «Этого не может быть, мы получали в месяц огромное количество спирта и не пили его! Мы могли бы принимать спиртовые ванны!» Потом эти разговоры стали повторяться все чаще и чаще. Марина Петровна все еще не верила. Но однажды, когда она шла по территории института, вдруг боковым зрением заметила, что Ольга, увидев ее, спряталась в кустики. Потом она стала замечать, что Ольга сторонится ее – она в подпитии. А в подпитии теперь она была почти всегда. Инженерами на линейном ускорители работали бывшие летчики, вышедшие на пенсию по возрасту. Они-то и пристрастили Ольгу к спиртному. Марина Петровна очень переживала, но что в этой ситуации она могла сделать? Ольга очень быстро начала опускаться и уже выглядела, как настоящая пьянчужка. С прежней подругой она почти не встречалась, они уже не разговаривали, не советовались, как прежде. Марине Петровне было жалко и ее, и ребят.

Когда пришло время отдавать детей в школу, кто-то из умных людей посоветовал Ольге устроить их в интернат, в котором проводилось углубленное изучение китайского языка. Этот человек тогда сказал ей, что у Китая большое будущее, и в скором времени китайский язык будет весьма востребованным. Подумать только, были же люди, которые могли смотреть и предвидеть так далеко вперед!

Как-то, через несколько лет, Марина Петровна разговаривала с доктором, который как раз в то время облучал больных на ускорителе, а Ольга, в качестве медсестры, помогала ему. Он рассказывал о своей работе и вдруг у него вырвалось: «И еще эта вечно пьяная Ольга!» Марина Петровна не выдержала и стала защищать ее, говорить, что Ольга не всегда была такой, что она очень хороший человек. «Да бросьте вы!» – оборвал ее доктор. Марине Петровне было очень горько.

В конце восьмидесятых в их институте пошли разговоры о квартирах. Особо нуждающимся пообещали улучшить жилищные условия. Ольга подала документы в комиссию, решающую эти вопросы. Марина Петровна помогла ей в этом, чем смогла. Действительно, ее квартира, в которой они жили еще с мамой, имела такую планировку, что там не было места для двух детских кроватей – много окон и дверных проемов. Марина Петровна составила и подписала ходатайство, где говорилось и об этом.

Ольге все-таки дали двухкомнатную квартиру. Ее же прежнюю квартиру предоставили другой сотруднице, которая жила в одной комнате с дочкой и внучкой. После того, как Ольга переехала на новую квартиру, она сразу же уволилась с работы. Она не оставила своего нового адреса ни старым, ни новым друзьям и исчезла. Ольга пропала навсегда. Больше Марина Петровна ее не встречала. Где она и что с ней, и с ее детьми, она не знает. Жизнь развела их навсегда!

Старый ворчун Время тихо делает свое дело

И на всем оставляет свой неизгладимый след.

Судьба наказывает за ошибки,

А дорога жизни становится все уже и ухабистей,

И не свернуть с нее в сторону.

Кто кинул ее нам под ноги?

И почему именно эту, а не другую?

Вопросы… Вопросы…

Никому не избежать суда своей совести,

Который страшнее и неумолимей Божьего суда,

Потому что нет ничего страшнее душевных мук.

И не спасут отговорки и оправдания.

Всех ждет неминуемая встреча с Вечностью.

За все будет заплачено дорогой ценой.

Жизнь ушла в прошлое,

А впереди – тьма.

Подумав все это и перебрав события своей памяти, Марина Петровна горестно вздохнула, поднялась и стала пробираться по узкому проходу – на следующей остановке ей выходить.

19 июня 2013 г.

Бессонница

И вот я вновь во льдах постели,

Бьет ватный колокол в тиши.

И мысли вихрем налетели,

И нет покоя для души.

Проснуться ночью от мигрени,

Жизнь час за часом перебрать.

Толпятся в изголовье тени,

И боли в сердце не унять.

Читаю в сотый раз молитву,

Хочу забыть лихие дни.

Нет сил опять идти на битву

С тем, что осталось позади.

Уймитесь ямбы и хореи!

Хочу забвенья для души,

Хочу уснуть в тепле постели

И мирно, сладко спать в тиши.

Жорочка

Речь пойдет о Георгии Дмитриевиче Рохлине, рентгенологе, докторе медицинских наук, человеке, известном в своем кругу. Отец его, профессор Рохлин, в советские времена был знаменит на весь медицинский Ленинград, руководил кафедрой рентгенологии и радиологии и преподавал в Первом медицинском институте им. Акад. И. П. Павлова. Мне помнится, что и я у него училась. Сейчас, когда всюду академии да университеты, моя Alma mater также стала называться университетом, Медицинским. Итак, о Жорочке. Жорочка – невысок ростом, худощав, ножка его гораздо меньше моей, и по поведению, и по судьбе он – настоящий еврейский «шлемазл». Но он умен, начитан во всех областях знаний, знаток искусств. Случается ли у вас, что вы запамятовали какого-то автора или художника, и чем больше вспоминаете, тем в более безнадежное состояние попадаете? Не волнуйтесь, спросите у Жорочки, он все помнит. Правда, говорили про него, что он известный матерщинник, но я этого за ним никогда не замечала. Кроме матерного языка, он прекрасно владел английским, немецким и французским, и в своих научных докладах свободно, также как вождь нашей революции, переходил с одного языка на другой. Когда в наш институт приезжали именитые гости, Жорочка переводил.

Научные работы его, может быть, не искрились огнем, как фейерверк, но были основательны, добротны и фундаментальны. Если Жорочке надо было сделать научный доклад, он бегал по рядам присутствующих и просил кусочек бумаги – речи свои он никогда не писал, все держал в голове, но на трибуне ему необходимо смотреть в какую-нибудь пустую бумажку. Его все любили и относились к нему с юмором.

Я работала в лаборатории изотопных методов исследования, которая входила в состав рентгенологического отдела, так что мы встречались с ним на всех отделенических совещаниях и конференциях. В нашей лаборатории были две медсестры, которые дружили между собой. Трудно представить себе что-нибудь более непохожее, чем две эти сотрудницы. Общее у них было только то, что обе они были хорошими специалистами. Одна, лет после тридцати, высокая, стройная и красивая. В лице у нее было что-то диковатое, молдавское или кавказское. А фигура без всяких изъянов. Две торчащих, как яблочки, грудки. Очень тонкая талия и длинные, красивые ноги. Не такие, как модно сейчас, когда ноги растут от шеи, и кроме ног ничего нет. У нее было все, и все было совершенство. Она была очень сексуальна. Вторая, чуть постарше, относилась к типу женщин, о которых рассказывается в известном анекдоте: Мужчины хвастаются своими женами. Один восхваляет фигуру, другой – бюст и так далее. А последний говорит: «А у моей жены глаза голубые-голубые». Все вопросительно и удивленно поворачиваются к нему: «Ну и что?» – «Как что, а остальное – попа!». Да, у нашей медсестры были чудные, небесной синевы голубые, чуть навыкате глаза, а остальное… Она была кругленькая, аппетитная и соблазнительная. У нее также была относительно тонкая талия, но наши сотрудницы категорически запрещали ей надевать поясок. Потому что, если она надевала поясок… идти с ней рядом не было никакой возможности. Все мужчины выстраивались в ряд и шли за ней.

Так вот, Жорочка на вторую медсестру не обращал никакого внимания – больших женщин он боялся. Но в присутствии первой он дрожал от вожделения, как осиновый лист. Я не сказала, что Жорочка был сексуально озабочен. Жена ушла от него по неизвестной мне причине, а другие варианты также не всегда ему удавались. Но наша медсестра действовала на него неотразимо. Однажды на политучебе, когда мы всем отделом сидели в конференц-зале, Жорочка вдруг с горящими глазами поднялся и, шагая по ногам, стал пробираться на свободное возле нашей медсестры место. Так как это была политинформация, то ни докладчик, ни все остальные и не думали вникать в содержание говорившегося, все с интересом и сочувствием наблюдали за Жорочкой. Он уселся рядом со своим объектом, прислонился к ней через подлокотник, а потом, через несколько минут, поднялся уже совершенно равнодушный и опять, шагая через ноги, вернулся на свое место.

Жорочка знал, что я с большой симпатией отношусь к нему. Часто он делился со мной своими сексуальными фантазиями. Он любил приходить в ординаторскую нашей лаборатории и, используя латынь, обсуждать со мною сексуальные проблемы. Однажды при этом присутствовал другой доктор. Он очень заинтересовался нашей беседой, с участием поворачивал голову к каждому собеседнику, а в заключение сказал: «Я не понимаю, о чем вы говорите, но чувствую, что о чем-то матерном».

У нас с Жорочкой было две-три общих работы. Как-то он пришел ко мне обсудить очередную совместную статью. Может быть, вы складываете свои бумаги в аккуратную пачку, листок к листку, да еще кладете все в папку. Жора никогда этого не делал. Ось каждого листка его рукописи всегда была повернута под небольшим, 10–15 градусов, углом к предыдущему, а в итоге получалась растрепанная, неаккуратная пачка. Он пришел, прижимая одной рукой к груди эту кучу бумаг. Жорочка всегда так ходил. В лаборатории было время чая, все сидели в бытовке. Жорочку также усадили, дали чаю и выделили чьи-то бутерброды. Он же уставился на свою любимую медсестру и стал оделять ее неуклюжими, но весьма откровенными комплиментами. Я выпила свой чай и пошла в ординаторскую, ожидая, когда Жорочка закусит и присоединится ко мне. Прошло несколько времени, а Жорочки все нет. Вдруг раздался сильный грохот, как будто упал стул или даже стол. Потом истошный, на всю лабораторию, вопль второй медсестры: «Людмила Александровна! Когда к Вам приходят посетители, держите их возле себя!» Через несколько мгновений сконфуженный Жорочка, озираясь и прижимая к груди встрепанную пачку бумаг, неуверенно вступил в ординаторскую.

11 марта 2003 г.

Миллион алых роз

Моему сыну уже перевалило за сорок…

Он – высокий и стройный, вполне сложившийся мужчина,

Но выглядит несколько моложе своих лет.

Вот он, красивый и независимый,

Идет своей пружинящей походкой,

И в каждом движении чувствуются скрытая сила и энергия.

Но я хочу вспомнить совсем другое время

И совсем другого мальчика.

Я хочу вспомнить его трехлетним малышом,

Он смотрит на меня доверчивым взглядом,

Верит всему, что ему говорю,

Так как я для него – непререкаемый авторитет.

У него круглые, широко раскрытые от удивления перед всем миром Голубые глаза и толстые щеки.

И вообще, весь он кругленький и мякенький,

Хотя нисколько не толстенький, скорее всего, наоборот.

В то лето, так же, как и в предыдущее,

Мы отдыхали на даче у моих родителей.

Я любили приезжать к маме на ее или мой день рождения.

Мне было приятно проводить эти дни вместе с родными людьми.

Так случилось и в тот год.

В праздничный день мы с сыном отправились на рынок за покупками.

По пути, совсем не случайно, зашли в цветочный магазин.

И вдруг я вижу розы,

Которые продавались фантастически дешево.

Правда, они не были такими королевами,

Какие мы видим теперь в магазинах,

И ножки у них были коротковаты,

Но по тем временам это была замечательная находка.

Я подобрала огромный букет,

Можно сказать, целую охапку.

Естественно, что всю дорогу домой я несла цветы сама.

Но перед дверью квартиры моих родителей

Я вставила всю эту колючую охапку

В поставленные округло ручки моего сына

И втолкнула его в дверь.

Эффект был потрясающий,

А малыш от гордости даже споткнулся и упал.

Мама же сперва впала в полное ошеломление,

Но потом быстро сориентировалась

И стала деловито подбирать рассыпавшиеся цветы.

Часть роз, несколько штук,

Она сразу поместила в вазу на столе.

А остальные…

Остальные, к нашему общему удивлению,

Сложила в раковину, помыла

И начала ловко отрывать яркие лепестки.

– Что ты делаешь?! – вскричала я.

– Варю варенье, – хладнокровно ответила мама,

Не прекращая своего странного занятия.

И действительно, лепестки были сложены в медную миску,

Залиты сиропом и подверглись процедуре варенья.

Несмотря на мое возмущенье, варенье я ела.

Оно оказалось душистым и даже приятным.

Моя мама варила варенье и из арбузов —

Было если не вкусно, то, по крайней мере,

Вполне оригинально.

Я – дочь своей матери —

Продолжила этот ряд нестандартных поступков.

Может, кто-то помнит книгу писателя Носова

О Незнайке – озорнике и неслухе?

Если кто это и помнит,

То еще меньше читателей вспоминают

Варенье из одуванчиков, которое варили малыши – друзья Незнайки.

Я также варила варенье из одуванчиков.

Для этого требуется собрать четыреста цветков.

Одна моя знакомая сказала, что для нее

Это совершенно невозможное занятие.

Она в принципе не способна нагнуться четыреста раз —

Ее вес превышал сто килограммов.

Но чай с вареньем из одуванчиков она пила с удовольствием.

…Миллион, миллион алых роз

Из окна, из окна видишь ты…

Но одни, глядя на розы,

Восхищаются нежной красотой экзотических цветов,

А другие видят ряд баночек с вареньем,

Завязанных красивыми кружевными салфеточками.

У каждого своя точка зрения, я не берусь судить, чья лучше.

2004–2010 г.г.

Младшая сестренка Ниночка

Ранняя весна. Снег стаял. Кое-где уже начала пробиваться зеленая травка. На прогретых солнцем пригорках желтели крохотные звездочки мать-и-мачехи. Почки на деревьях набухли, но листочки еще не проклюнулись, и деревья гулко стучали на весеннем ветру своими ветками. Воробьи и синички, которые всегда знают все раньше нас, весело чирикали среди голых кустов сирени, предсказывая тепло, солнце, шум зеленых листьев и красоту ярких летних цветов. А большая тяжелая ворона взобралась на самую вершину еще голой березы и, глядя с высоты вниз, солидно каркала.

Полдень, довольно тепло, но солнечные лучи так и не пробились сквозь плотный слой низко висящих облаков, под которым, как под стеклянной крышей оранжереи, воздух был влажным и душным. Этот эффект парника давил и вызывал одышку даже у здоровых людей.

Марина Петровна толкала впереди себя коляску со своей внучатой племянницей. Девочка десяти месяцев от роду. У нее жесткие рыжие волосы, сколько бы их ни приглаживали, стоящие торчком на голове, и огромные, как две голубые пуговицы, глаза. Живая и любопытная, она походила на маленькую обезьянку, постоянно в движении, постоянно в работе познавания этого огромного и нового для нее мира.

Наконец, она все-таки угомонилась и, усталая, заснула в своем уютном гнездышке-коляске. А Марине Петровне предстояло встретиться со свое сестрой Ниночкой и племянницей Иришей, матерью малышки. Большую часть пути до места встречи она проехала на трамвае. Осталось пройти еще один или два квартала. Но вот тут она растерялась и никак не могла вспомнить, за каким углом нужный ей поворот.

На ручке коляски висела большая яркая сумка, украшенная фигурками розовых, с черной гривой, осликов, голубых, с зеленой кисточкой на хвосте, слонов и прочей занятной и невиданной живностью. Там лежало все необходимое для ребенка – подгузники, бутылочки и баночки с детским питанием, игрушки и погремушки. Там же был и телефон Марины Петровны. Она решила позвонить сестре и выяснить, куда следует идти. Начала рыться в бесконечной утробе сумки. Все перемешано, спутано, и телефон оказался где-то в глубине, на самом дне, под бутылочками и гремящими мишками.

Наконец она извлекла его и пришла в ужас. Сделанный из дешевой и непрочной пластмассы, от духоты и давления лежащих на нем предметов, телефон деформировался и стал похожим на шоколадку, которую долго сжимали в горячей и потной руке. Экран скукожился, и на нем ничего невозможно разглядеть.

От ужаса Марина Петровна так громко воскликнула, что находившиеся в строительном вагончике рабочие выскочили оттуда и окружили ее. Они пытались как-то помочь. Но все их усилия оказались тщетными. Клавиатура отслоилась, однако нужная Марине Петровне буква «Н» выступала и заметно вытарчивала над всем искореженным месивом испорченного телефона. Она упорно жала на клавишу с этой буквой, надеясь, что из памяти телефона все-таки выскочит нужный номер, но тот не реагировал

Все строительные рабочие тем или иным способом, правда, безуспешно, пытались помочь Марине Петровне – телефон молчал. И только один из них – в голубом комбинезоне, с очень бледным, как бы обсыпанным мелом, лицом, с длинными, подстриженными «под горшок», иссиня-черными волосами и невероятно большим угрюмым носом, бормоча что-то недружелюбное, скрылся в строительном вагончике. Потом и другие рабочие покинули ее.

Марина Петровна стояла, держась одной рукой за коляску, а другой рукой отчаянно, но безнадежно жала и жала на клавишу с буквой «Н», надеясь пробудить к жизни свой изуродованный телефон. И тут она проснулась, с облегчением поняв, что это был сон – накануне они с сестрой так нагулялись с девочкой, что и ночью снится прогулка.

Свою сестренку Ниночку, которая была на семнадцать лет моложе, Марина Петровна всю жизнь считала малышкой. И даже сейчас, когда Ниночке за пятьдесят, она на десять сантиметров выше, килограммов на двадцать тяжелее, и у нее уже трое взрослых детей, Марина Петровна продолжает считать маленькой, беленькой и пушистой, как в известном всем анекдоте. Ей хочется спрятать сестру на груди и оградить от бед и огорчений. Родилась Ниночка в тот год, когда маме их было сорок лет, а Марина Петровна уже была студенткой Первого Ленинградского медицинского института имени академика Ивана Петровича Павлова. Сейчас все это называется медицинским университетом. Но во время беременности мамы Марина Петровна была еще десятиклассницей. Тогда она меньше всего думала о своих близких, в общем, и, в частности, о маме, интересовалась в основном теми химическими и гормональными процессами, которые бурлили внутри нее, и очень стеснялась того, что школьные подруги называли ее маму «жирной свиньей». Однажды все-таки она вдруг заметила маму и увидела, что та стала еще больше. До сих пор Марина Петровна отчетливо видит мамин виноватый и жалкий взгляд, брошенный в ее сторону, когда она с презрением подростка и непринужденностью молодой нахалки, которая знает все о том, что следует делать другим, бросила ей: «А ты все толстеешь!»

Сколько Марина Петровна себя помнит, все, и она сама также, говорили, что будет врачом. После окончания школы ей настолько опротивел родительский дом и родительская опека, которая, кстати, была очень навязчивой и тягостной, что поступать она решила куда-нибудь подальше, в Ленинградский медицинский институт. Родители поняли, что этому уже ничто не может воспрепятствовать, поэтому мама, на восьмом месяце беременности, поехала ее сопровождать. Тогда это только раздражало девушку. Теперь же она хорошо понимает свою маму, которая, несмотря на тяжесть, самоотверженно решила помочь и хотя бы немного поддержать дочь в трудный и ответственный период жизни.

Надо сказать, что натерпелась и настрадалась мама в этой поездке с молодой и революционно настроенной Мариной Петровной изрядно. Сейчас-то она понимает, каково ей было, и что она перенесла. Достать билетов на поезд в деревне под названием город Сызрань, в котором они тогда жили, было невозможно. С помощью начальника железнодорожной станции их просто всунули в вагон. Сначала они всю ночь сидели на приставных местах. Потом кто-то сжалился над мамой и уступил ей свое место. Позже они получили плацкарту и следующую ночь спали нормально. Прямого поезда в те времена не было, и в Москве была пересадка. Мама очень устала от неудобств поезда. Она захотела пойти отдохнуть в комнату матери и ребенка. Марина же Петровна в этом увидела только ущемление своих прав, прав «уже взрослого человека», и категорически отказалась следовать за ней. Обессиленная мама потащилась бродить по окрестностям Казанского и Ленинградского вокзалов. А в ленинградских трамваях, как вспоминается, на нее неоднократно начинали кричать бабы, говоря, что она растолстела выше всякой меры и уселась на инвалидское место. Мама терпела и молчала. Она помогла дочери сдать документы, устроила ей жилье, вернулась домой, к семье и сразу по приезде родила девочку, малышку Ниночку.

Восемнадцатилетняя Марина Петровна хорошо помнит, какой была Ниночка в годовалом возрасте – маленькая, беленькая, почти прозрачная, со светлыми кудрявыми волосиками, с тоненькими, как куриные лапки, пальчиками, которые, как тогда ей казалось, постоянно непроизвольно шевелились. В те времена Марина Петровна не то что не любила свою младшую сестренку, она старалась держаться в стороне от этого хрупкого, сопливого и вечно плачущего существа. Видела она ее только во времена студенческих каникул, но в это время юная студентка постоянно была занята своими делами, поклонниками, и для Ниночки в ее жизни не было ни времени, ни места. Она ее не просто замечала.

Когда Ниночке было года четыре или пять, она заболела коклюшем. Болезнь выражалась в жутких приступах кашля, которые кончались рвотой и «петушиным криком». Это обстоятельство не прибавило любви старшей сестры к младшей. Узнав о болезни, позвонила бабушка, мамина мама, и пригласила обеих внучек к себе. Лечащий врач сказал, что приглашение пришло очень кстати, так как один из способов лечения коклюша – это перемена места, так называемая «сшибка». Сестры сели на пароход и поехали «в Саратов к тетке, в глушь, в деревню». Что касается коклюша, то верно, уже на пароходе приступы кашля значительно уменьшились, а потом и совсем прошли. В гостях у бабушки молодая девушка больше интересовалась прогулками, кавалерами, но Ниночку таскала с собой повсюду, и на пляж, и на свидания. Почему-то никто не принимал ее за дочку Марины Петровны. Как это обычно водилось у них в семье, гости и связанные с ними хлопоты и заботы бабушке скоро надоели, и она со скандалом отправила девчонок обратно к родителям – характер у нее был крутой. Но будущий эскулап вернулась домой со здоровым ребенком, была очень горда и уже чувствовала себя почти врачом.

Когда Ниночке было восемь лет, она фактически осталась единственной нянькой девятимесячного сына Марины Петровны. А случилось это так. В те времена послеродовой отпуск вместе с очередным составлял всего полгода, а затем нужно было идти работать. Мест свободных в яслях нет, и няньки нет. Тогда она и привезла сына к родителям, к мамочке. Но за день до приезда Марины Петровны мама попала в автомобильную катастрофу, получила сотрясение мозга и оказалась в больнице. Вообще-то за ребенком смотреть собирался папа, но папа не такой человек, чтобы заниматься чем-то по дому регулярно. Так что три месяца Ниночка «воспитывала» малыша.

У мамы был порок сердца. Когда случались сердечные приступы, она восклицала: «Ой, плохо с сердцем!» Эта фраза звучала довольно часто в их доме, может быть, даже слишком часто, особенно при неприятностях, стрессовых ситуациях, или когда дети не слушались, и мама хотела настоять на своем. Как-то три женщины, мама, Ниночка и Марина Петровна, пошли в летний душ. Это были тесные сарайчики с раздевалкой, все это располагалось в небольшом уютном дворике с садиком. Здесь же была бесконечная скамейка, на которой сидела очередь ожидающих. У Ниночки были длинные, тонкие и кудрявые волосы. Мыть эти волосы и вообще всю Ниночку было сущее мучение. Девочка капризничала, плакала и вырывалась. Марине Петровне это скоро надоело, она оделась, вышла из душевой и села ожидать маму. Мама же принялась за мытье Ниночкиной головы. Тут малышка начала визжать и кричать на всю округу: «Ой, не могу, плохо с сердцем! Помогите, умираю, плохо с сердцем!» Так как подобное представление Марина Петровна слышала и видела не один раз, то спокойно сидела и ждала, когда все это кончится, и они пойдут домой. Публика же, более и более подогреваемая и возбуждаемая истошными детскими криками, начинала волноваться: «Что там делают с ребенком, ведь ему плохо с сердцем!» Некоторые даже пытались заглянуть в маленькое окошко наверху. Марина же Петровна сидела с отсутствующим видом и делала вид, будто тут она совсем ни при чем.

Когда старшая сестра, закончив институт, выходила замуж, Ниночке было шесть лет. Родители вместе с ней приехали в Ленинград на свадьбу. Марина Петровна купила для нее лучшее, что тогда было в продаже – белое воздушное платье с поясом из розовой бархатной ленты. Шестилетняя Ниночка, с золотыми кудрями и в белом платье, выглядела на свадьбе сущим ангелом. Ей очень нравился будущий муж Марины Петровны, она кокетничала и флиртовала с ним. Когда же перед свадьбой Марина Петровна гладила ему рубашку, Ниночка вдруг заявила во всеуслышание: «Гладь, гладь, работай побольше! Скоро состаришься, станешь морщинистой и некрасивой. Тогда я выйду замуж за твоего мужа!» Но замуж Ниночка вышла за красивого морячка с золотистыми чубом и пшеничными усами, высокого, стройного, с походкой морского волка. Пленили ее клеши, которыми морячок гладил мостовую. Однако позднее выяснилось, что морячок не прочь выпить, и, в конце концов, после появления на свет троих детей, им пришлось расстаться.

Училась Ниночка в английской школе, которую закончила отлично. Быть в числе первых для нее было делом чести. Школу она заканчивала в станице Динской, Краснодарского края, а затем училась в Краснодарском университете. Произошло это потому, что, выйдя на пенсию, родители тайком от Марины Петровны, в то время, когда та с мужем были на отдыхе в Крыму, переехали на юг. В то время Марина Петровна, ничего не ведая и не подозревая, безмятежно резвилась в голубых водах Херсонесской бухты. И вдруг получает приглашение на почтовый переговорный пункт для беседы со станицей Динской, о которой раньше и ведом не ведала, и слыхом не слыхивала. Только придя на почту, она и узнали, что у родителей новое место жительства. Средний брат Сережа, которому тогда было лет 25, ехать отказался. Ниночка также не хотела переезжать на новое место, но тогда она была еще несовершеннолетней, и выбора у нее не было.

Пошли на этот шаг родители потому, что семья, по российским понятиям, была многодетной, трое детей, денег всегда не хватало, отпуск чаще всего проводили среди родственников, обычно на Волге, так как корни семьи уходят в приволжские заливные луга. Заветнейшей же мечтой мамы была поездка «на юг», «на море». Об этом все с волнением говорили длинными, зимними вечерами, сидя у печки и глядя на пылающие и потрескивающие поленья. В те далекие времена «на юг» ездили только избранные, а затем до начала следующего сезона велись разговоры о море, о том, как выглядят там «дамы», как одеты, чем занимаются. Все детство для сестер слово «Ялта» связывалось с райскими садами и необычной, неземной жизнью. Поэтому, когда Марина Петровна впервые увидела тесный, грязный и запущенный ялтинский пляж, разочарованию ее не было границ. Она до сих пор не любит Ялту. Нет, она знает, и в Ялте, и в Никитском Ботаническом саду есть очень красивые места, есть прозрачные голубые бухты, но простому человеку доступа туда в те времена не было, эта зона была только для «слуг народа».

В то далекое сызранское детство Марины Петровны в маленьком дворе, который представлялся очень закрытым обществом, была семья, члены которой изображали из себя «аристократов». Каждое лето они выезжали «на юг». Это было грандиозное событие не только для самих отъезжающих, но и для всего двора, превращавшееся в настоящее театральное представление. Все жители дома также принимали активное участие в нем, и не только в качестве статистов. Сначала местные «аристократы» шили специальные туалеты и купальные костюмы (купить-то в те времена что-нибудь в магазине было невозможно), о чем долго и много говорилось в вечерних беседах на лавочке. Все женщины, которые никогда не были «на юге» и точно знали, что им никогда не доведется там побывать, тосковали и тихонько вздыхали. Затем «аристократическая» семья выходила из своей квартиры; дамы в огромных шляпах, обернутые в шифон и шелка, торжественно шествовали к такси.

Разумеется, все это ранило самолюбие мамы, у которой и на детскую одежду не всегда денег было достаточно. Поэтому мечта о «юге» занозой сидела в ее сердце. Может, кто-нибудь осудит ее, но Марина Петровна вполне все это понимала. Динская же находилась в 120 километрах от Черного моря, и в то время, когда родители жили там, Марина Петровна наотдыхалась и наплавались в Черном море вдоволь. Несмотря на то, что в Джубге, где они чаще всего бывали, на пляже яблоку негде упасть, она знавала места, где можно было плавать и без купального костюма.

Следует отметить, что характер у Ниночки был невыносимый, особенно на подросте. Основное чувство, которое она вызывала у Марины Петровны, можно назвать раздражением. В силу большой разницы лет, они находились в несходных стадиях развития. У младшей сестры был трудный переходный возраст, а старшая уже остепенилась, стала «взрослой» замужней дамой. Так, к примеру, Ниночка очень любила дачу своих родителей и могла жить там все лето безвыездно. Марина же Петровна была «асфальтовым цветочком», дача была ей в тягость. Ее тянуло в город. Однако во время отпускных поездок к родителям она с большим удовольствием вспоминала, как бродила в детстве по местным лесам, собирала грибы, ягоды. Леса эти были светлыми, сухими и солнечными. Дышалось в них хорошо и свободно. В них не было чего-то угнетающего – мрачного сумрака, сырости, хлюпающей под ногами черной болотной воды и лосиных блох, как, например, в Ленинградских лесах. Однако муж всегда подтрунивал надо нею, дразнил и говорил, что в окрестностях Сызрани, где тогда жили родители, нет никаких лесов. Марина Петровна с мамой решили показать ему настоящий лес. Ниночка же, которой тогда было лет пятнадцать, как всегда, хотела сделать наоборот – остаться на даче, капризничала и противоречила во всем. В таких случаях в их семье говорили, что «из нее мурзяшки лезут». Наконец мама просто приказала девочке следовать за ней. Но никакого леса они так и не увидели. Младшенькая, чтобы наказать общество за вынужденную прогулку, постоянно «терялась» – убегала подальше от всех. Мама волновалась, боялась за нее и, естественно, жаловалась, что у нее «плохо с сердцем». Марина Петровна с мужем боялись, что среди леса у мамы случится «приступ», бежали искать капризную сестру, находили ее сидящей на пеньке с книгой в руках. Она, видите ли, читала! Завидев преследователей издали, Ниночка убегала и садилась где-то в перелеске на следующий пенек. Может быть, в другой обстановке все это стало бы интересной игрой в прятки. Но за Мариной Петровной и ее мужем следовала, опираясь на где-то сломленную палку, мама, жаловалась на сердце и всеми способами показывала, что вот, сию минуту упадет в обморок. Скоро стало ясно, что из прогулки ничего не выйдет, они сели в автобус и уехали на дачу.

Водопровода на даче не было, за водой нужно было ходить, и посуду мыли холодной водой. Это создавало большую проблему. Маме не давали мыть посуду ради «вежливости». Марина Петровна посуду не мыла, так как у нее был маникюр. Папа вообще не интересовался хозяйством, он думал, что все в доме делается само собой. Ниночка не мыл потому, что не хотела. Оставался один муж Марины Петровны. Весь отпуск он мыл холодной водой посуду, и его руки покрылись аллергическими высыпаниями. За помощью Марина Петровна все же решила обратиться к своей младшей сестре. Но Ниночка, красивая, высокая и очень прямая, гордо повернувшись, сказала, что мыть посуду не станет. «Что же, муж мой приехал сюда мыть посуду?» – в сердцах воскликнула Марина Петровна. – «Конечно!» – спокойно ответила Ниночка и, зажав под мышкой книгу, пошла прочь. Если говорить честно, Марина Петровна совсем забыла этот эпизод и вспомнила о нем в связи с наблюдениями, которые она сделала тогда, когда однажды была в гостях у своей сестренки.

Опять история с посудой, но уже под другим знаком. Теперь у Ниночки красивая, стройная, с такой же, как у мамы, прямой спиной, своевольная дочь и еще двое мальчиков. Согласно имеющейся в семье договоренности, дети моют посуду по очереди. В этот день была очередь Ирины, младшей дочери. И хотя гора посуды возвышалась до потолка, той совершенно не хотелось заниматься ею. Ниночка пришла с работы усталая. Вид грязной посуды не улучшили настроения. И она занялась ею сама, а Ирине пригрозила какими-то санкциями. И вот Марина Петровна наблюдает следующую картину: сестра, злая и раздраженная, моет посуду, а дочь ее Ирина стоит позади, топает ногами и кричит, чтобы ей дали мыть посуду, не приближаясь, однако, близко к мойке. Когда все кончилось, когда Ниночка перемыла посуду, обе сестры сели в тишине попить кофе и успокоиться. Ниночка стала жаловаться на свою непослушную дочь. Вот тут-то и припомнилась давнишняя история. Ну, что можно сказать на это! Все повторяется в этой жизни, и повторяется один к одному, судьба даже не стремиться как-то отрежиссировать события или внести в них изменения. Позднее, когда пришло время, Ниночка, как и всякая мама, поехала поддерживать свою дочь при ее поступлении в Медицинскую академию в городе Ярославле. Марина Петровна своего сына никуда не возила, так как он поступил учиться в Ленинградский Политехнический институт, который находился на расстоянии двух остановок от дома. Сын ее учился в спокойной и теплой домашней обстановке. Свои революционные решения он примет гораздо позже, в сорокалетием возрасте, после того, как женится.

После окончания школы Ниночка поступила на филологическое (английское) отделение Кубанского университета. По причине слабого здоровья в школу она пошла сравнительно поздно, в восемь лет, в университет же поступила не сразу, а с третьего или четвертого раза. Поэтому она была старше своих сокурсников, что в том возрасте чувствовалась весьма ощутимо. Кроме того, родители к тому времени вышли на пенсию, и денег у них было немного, подчас они не могли купить даже необходимое, не говоря об излишествах. Это обстоятельство сильно ранило нежную девическую душу. В советские времена в магазинах было совершенно пусто, все, даже весьма обычные вещи, были дефицитом. Так что оборотистые люди приносили этот так называемый дефицит прямо на рабочие места, в аудитории институтов и университетов и по баснословным ценам продавали где-нибудь в уголке или в туалете обувь, кофточки, косметику и т. д. Из-за весьма ограниченных материальных возможностей родителей, Ниночке все это было недоступно, и она до сих пор не может забыть унизительное чувство своей ущербности и неполноценности по сравнению с более обеспеченными сокурсницами. На менее обеспеченных она, естественно, внимания не обращала и на них не равнялась.

Держали родители своего «последыша» очень строго. На окно ее комнаты поставили металлическую, правда, фигурную, решетку, что, впрочем, в тех краях было не редкостью из-за воровства. Но и она не давала передохнуть и расслабиться своим предкам. Однажды, когда ее не пускали к очередному «кавалеру», она выпрыгнула из окна. Мама с папой считали, что она так непреодолимо рвалась к поклоннику. Марине же Петровне позднее Ниночка призналась, что ее унизило ограничение свободы личности; и, выпрыгивая из окна, она пыталась протестовать против нарушения ее прав. Все эти строгости, однако, не мешали Ниночке наслаждаться жизнью, она и была, и по сей день остается веселым, жизнерадостным человеком, умным и приятным.

К тому времени, когда пришло время покидать университет, у Ниночки, как и полагается, появился молодой человек, высокий блондин с пшеничными усами, и это оказалось очень кстати. Кубань – это ведь на Северном Кавказе, а в Кубанском университете был обычай распределять симпатичных выпускниц в далекие горный селения. Горячие кавказские мужчины сразу влюблялись в светленьких северянок. При этом они нисколько не интересовались чувствами девушек, им вполне достаточно было того, что пылают они сами. Судьба девушки в такой ситуации была очень печальна. Ее либо насильно выдавали замуж за пылкого влюбленного, либо она была вынуждена бежать на север ночью, подчас в одной ночной сорочке. Ниночка же была отнюдь не дурнушка – голубоглазая блондинка с копной чудных, светлых волос, таких густых, что их в шутку называли паричком. Высокая, стройная и с хорошим вкусом. Выглядела она отлично даже в дешевых одеждах. К тому же, вся женская половина семьи любила принарядиться, шьет, вяжет и вышивает. Быть comme il faut до сих пор не мешает сестрам даже недостаток средств.

Это все предисловие, а вот на свадьбе Ниночки мама и Марина Петровна показали себя лихо пьющими дамами. Свадьба была устроена в доме родителей жениха. Деревенская, обильная гостями, едой и выпивкой. Уже по прежнему опыту общения с местным населением Марина Петровна знала, что отказываться от еды и, особенно, от выпивки здесь нельзя. Все равно заставят. Папа-то был всем доволен, а Марина Петровна с мамой шли на эту свадьбу со смешанным чувством. Из-за высокого давления и больного сердца принимать спиртное мама совершенно не способна. Ей может стать «плохо» даже от первой рюмки. Да и съесть такое количество еды, какое принято на Кубани, обыкновенный человек не способен. Потому там все «толсты, в сорок пуд».

Свадебный стол в форме буквы «П» расположился вдоль стен комнаты. Бросив быстрый взгляд, Марина Петровна сразу заметила, что на стол на равных расстояниях один от другого ставят графины с разведенным спиртом. Они с мамой в ужасе переглянулись. Теперь уже невозможно объяснить, как это получилось, но Марина Петровна вдруг обнаружила, что в одном из графинов была вода с лимонной кислотой, спирт в него налить забыли. Она сразу схватила этот графин и уже не выпускала его из рук на протяжении всей свадьбы. Вкус жидкости был препротивный, но это было даже хорошо, потому, что было невозможно не скривить лицо после каждой рюмки. Зато они с мамой вызвали неподдельное восхищение окружающих, особенно мужчин, когда лихо наливали в рюмки и каждый раз, не кобенясь, выпивали до дна, потом опять наливали и опять выпивали. И так много, много раз. И не пьянели. Марина Петровна только крепко держалась за свой графинчик.

Все шло совершенно замечательно, и они с мамой были вполне довольны. Омрачило свадьбу, в их глазах, следующее событие. Подвыпившие гости, вдоволь накричавшись «горько!», придумали себе другую забаву. Они стали заставлять новобрачную назвать мать жениха «мамой». В семье Марины Петровны считали, что такое происходит по внутреннему порыву, а не по приказу. Здесь же все стали громко скандировать «ма-ма!». Мама и Марина Петровна ничем не могли помочь своей «малышке», только жалели и сочувствовали ей. Правда, Марина Петровна попыталась пропищать что-то, но так как в этой ситуации она были стороной заинтересованной, ее быстро задавило горластое большинство. Ниночка, в конце концов, назвала свою свекровь «мамой», но от этого их отношения не улучшились. Они всегда оставались отношениями свекрови и невестки. Все последующие годы свекровь не стеснялась показать, что жена у ее сына могла бы быть и получше.

Марина Петровна еще один раз оказалась за столом в этом доме. Вполне возможно, что их с мамой считали кривляками. На самом деле они старались быть незаметными и вести себя, «как все», но пить и есть в таких количества не могли. Зато папа был на верху блаженства, гвоздем программы. Он немного подвыпил, пожилому человеку много не нужно, был весел, разговорчив. Марина Петровна сидела возле него. Он рассказывал фронтовые истории. Войну он закончил майором, но воодушевился так, что в этих историях за глаза стал называть себя подполковником. При этом он беспрестанно хватал дочь руками, которыми ел жирную курицу, и на ее розовом с оборками платье остались огромные жирные пятна. Но им было приятно, что отец весел, все смеялись, и воспоминания об этом дне остались очень хорошие. Особенно хорошо это вспоминается сестрами сейчас, когда ни мамы, ни папы уже нет с ними.

Ниночка с семьей живет в Мурманске, так как муж ее имеет профессию океанолога, а океанологу полагается жить на берегу океана. С годами симпатичный морячок начал все больше и больше пить. Характер у него компанейский, друзей в Мурманске много. Каждый день кто-нибудь приходил из моря или уходил в море, и все это надо «отметить». А сколько еще дней рождения, родин, крестин и так далее. Скоро дело дошло до рукоприкладства, и Ниночка, как ни любила своего морячка, решила с ним расстаться. Все это далось не так просто, с большой болью. Теперь все уже давно позади. А Марине Петровне до сих пор жалко симпатичного морячка, но покой сестры и ее детей для нее важнее.

В августе 1998 года произошло страшное. Этот год был тяжелым и бесконечно трудным. В этот год семья перенесла невосполнимые потери. В ноябре умерла мама… Но до этого, летом, Ниночка решила поехать в отпуск на машине вместе с одним из своих знакомых. Начало августа. Бессонное солнце совершает свой бесконечный круговорот по северному небу. Ниночка и их старый приятель Николай решили воспользоваться преимуществом белых ночей и выехать из дома поздно вечером. Они надеялись, что в это время на дороге будет меньше грузовиков и другого транспорта. Николай заехал за ними в десять часов вечера. Погрузили вещи и расселись. Старший сын Ниночки Лева выпросил место рядом с водителем. Сама Ниночка уселась позади Николая, а Ирина – рядом с ней. Поехали. К ночи небо затянуло тучами, свет солнца померк. Пассажиры сперва понемногу переговаривались, делились впечатлениями. Постепенно сон сморил всех. Ирина приткнулась к маме, а Ниночка, прислонившись к окну, сползла совсем вниз и чуть ли не лежала на сидении.

Водитель остался в тишине. Яркие лучи солнца изредка вспыхивали в разрывах облаков, редкие встречные грузовики на несколько мгновений покрывали мощной тенью и ревом маленький автомобиль, и сильно тянуло в сон. Первым очнулся Лева. Его как будто кто-то толкнул посреди дремы. Открыл глаза и не мог понять быль это или продолжение сна. На них с диким ревом несся огромный многотонный грузовик. Он даже не услышал звука столкновения и очнулся от оглушительной тишины. Не было ничего, ни свиста ветра, ни пения птиц, ни шороха шин по асфальту. Время как будто остановилось. Только тишина. Постепенно он стал приходить в себя и оглянулся.

Их автомобиль косо стоял посреди дороги, уткнувшись, как теленок в матку, в тяжелый грузовик. На месте водителя – окровавленное месиво. Кровь кругом и на Левиной одежде также. Тут он услышал, что Ириша плачет и зовет мать. Оглянулся. Ниночка сползла совсем на пол. Ее желтая футболочка усыпана осколками стекла и залита кровью. Они с Иришей со слезами стали звать и тормошить ее. Ниночка застонала и пошевелилась.

Возле них начали останавливаться автомобили. У кого-то оказался сотовый телефон – большая редкость по тем временам. Позвонили и вызвали скорую и милицию. Ниночка была жива, но двигаться не могла. Водитель их машины и грузовика погибли. Приехала скорая, забрала Ниночку. Николая пришлось доставать из машины при помощи сварочного аппарата.

Ниночку увезли, а дети взяли какие-то сумки и отправились в больницу своим ходом. Кто-то предложил их подвезти. Ирина и Лева, никому ненужные, сидели в коридоре приемного покоя, ничего не понимая и не зная, что с их мамой и что же теперь им делать. Они были в шоке, но ими никто не интересовался. Постепенно они начали что-то соображать и поняли, что надо связаться с близкими. Ирина отправилась на почту позвонить в Мурманск. Она долго плутала по незнакомому городу, расспрашивала о дороге. Навстречу ей шла средних лет женщина. И у нее она спросила, где почта. Женщина внимательно посмотрела на девочку и вдруг сказала: «Я тебя провожу». По дороге она стала расспрашивать Ирину и таким образом узнала обо всем, что с ними произошло. Новая знакомая оказалась учительницей местной школы. Она прекрасно понимала, что детям требуется помощь, а потому пригласила их пожить у нее, пока за ними не приедут. Они дошли до почты, позвонили отцу, который сказал, что тотчас же на машине отправляется за детьми. Дочь сердобольной женщины пошла с Ириной в больницу. Они навестили Ниночку, успокоили ее относительно судьбы детей и забрали с собой Леву. Брат и сестра жили у учительницы вплоть до приезда отца.

Врачи установили, что у Ниночки перелом нижней челюсти, выбиты передние зубы, множественный перелом костей левой кисти и анемия – она потеряла много крови. Все это сопровождалось сотрясением мозга и шоковым состоянием. Кроме того, у нее было множество ран на лице и на груди от осколков стекла. Потом выяснилось, что оказанная в местной больнице первая помощь была весьма плохого качества – очень неаккуратно поставили шины на выбитые зубы. Кроме того, рваную рану, которая тянулась от красной линии губ по всей щеке, зашили небрежно, и рот перекосился. Уже в челюстно-лицевом отделении мурманской больницы под наркозом ей сняли неправильно поставленные шины и плохие швы, и все сделали заново, как надо.

Когда Марина Петровна приехала в Мурманск, Ниночка еще была в больнице. Наложенные на челюсти шины не позволяли ей открывать рот, и есть она совсем не могла. Все это время она пила через трубочку только сок и кефир. Марина Петровна не могла долго оставаться в Мурманске, но пока она жила там, каждый день носила в больницу крепкий куриный бульон с протертым в пюре картофелем. Первый раз, когда она принесла ей поесть и открыла крышку термоса, Ниночка даже крякнула от удовольствия, так она наголодалась на кефире. В это время еще была жива мама, и Марина Петровна возила ее в больницу навестить Ниночку. К великой радости сестер на субботу и воскресенье доктор отпустил ее домой.

Но время и силы берут свое, Ниночка понемногу поправлялась, когда пришло время, ей вынули металлические штыри из мест переломов. Даже рубцы на лице со временем и с лечением начали выправляться. У нее не возникла боязнь автомобиля, и в этом же году она получила права на вождение машины. И вообще, жизнь продолжается, взрослые сестры очень привязаны друг к другу и жалеют только о том, что обстоятельства не позволяют видеться так часто, как им хотелось бы.

В конце этого же года семью постиг еще один тяжелый удар – умерла мама. С тех пор прошло уже более десяти лет, но Марина Петровна до сих пор чувствует себя виноватой перед ней. Накануне она звонила маме. Та жаловалась на нездоровье, на то, что задыхается. Марина Петровна посоветовала ей принять лекарства, поставить повыше подушки, а, если не поможет, вызвать неотложную помощь. На следующий день позвонила опять. Мама пила чай с Ириной и была всем довольна, они даже весело поболтали. А еще через день позвонила Ниночка… Марина Петровна без слов поняла, в чем дело. Начала плакать…. И опять поехала в Мурманск. Тут-то и подумалось, что, если бы она сразу, как только мама начала жаловаться на нездоровье, поехала к ней, может быть, она не умерла… Эта мысль преследует ее до сих пор.

Маму похоронили возле папы. Они прожили вместе пятьдесят восемь лет. И вот теперь опять вместе. Сестер долго мучило то обстоятельство, что могилка родителей не обустроена. У Ниночки трое детей и работа, а Марине Петровне трудно выбраться из Петербурга. Наконец этим летом Ниночка поставила памятник, посадила на могиле цветы. И, несмотря на то, что сестры уже давно вышли из юного возраста, время не смягчило тяжесть потери, и они скучают по своим родителям и сейчас.

2 апреля 2010 г. – февраль 2013 г.

Как я стала поэтом

(Верлибриада)

Кто в детстве не писал стихов? Я также писала. И эти стихи, как и полагается детским стихам, были наивными, неинтересными и вдобавок подражательными. Но писала я их с огромным чувством, переполненная такой большой любовью, которая не вмещалась в рамки обычных слов. Вот отрывок из одного из них. Все стихотворение я не помню, но в памяти сохранилось такое четверостишие:

Я по свету немало ходила

И немало видала столиц,

Но нигде не видала такой я,

Как (что-то забыла) моя Москва!

Закончив стихотворчество, я старательно переписала свои шедевры на большой лист бумаги и украсила все это фотографиями, иллюстрирующими текст. Довольная, прикрепила этот импровизированный плакат к стене. Увидев плоды моих стараний, мама так жестоко раскритиковала меня, что мне до сих пор стыдно вспоминать свои вирши. Она ядови-тенько спросила, это каких таких столиц я видала немало? Я ответила, что видала я Москву, Вильнюс, Ригу, и сникла. После этого я никогда ничего не рифмовала. Прожила тихую и спокойную жизнь научного сотрудника с медицинским образованием.

В самом начале девяностых годов прошлого столетия наша семья переехала в Финляндию. Семья – это мой муж, Урхо, наш сын, Миша, и я. Как знают все, кто был в нашем положении, эмиграция – это время трудное, и требует напряжения всех душевных, да и физических сил также. Материально все было не так уж и плохо. Жили мы в то время на пособие. Я получала пособие по безработице, а муж мой – социальное пособие. Через месяц мы получили двухкомнатную квартиру. Все это позволяло нам, если не роскошествовать, то, по крайней мере, не голодать.

А вот в социальном плане дела обстояли иначе. В Советском Союзе мы находились на довольно высокой ступени социальной лестницы. Муж мой был кандидатом технических наук, заведовал лабораторией. Кроме того, он был экспертом СЭВ (Союза экономической взаимопомощи) и, как крупный специалист в области станкостроения, разъезжал по так называемым странам народной демократии. Я была кандидатом медицинских наук, ведущим научным сотрудником и в последнее время замещала должность заведующего лабораторией. Поэтому, несмотря на то, что жили мы только на нашу заработную плату, а потому весьма скромно, чувствовали мы себя в том мире вполне комфортно.

А тут – эмиграция, падение с высот. В нашей новой жизни мы – никто. Жалкие просители, с опытом и пониманием жизни на уровне малых детей, от которых все стараются поскорее отвязаться. Тем не менее, постепенно мы стали искать свое место в этом новом, не очень нам знакомом и не совсем понятном мире. Почти сразу я начала работать на добровольной основе в библиотеке Русского купеческого общества в Хельсинки. Потом два раза по полгода проработала лаборанткой в Центре защиты окружающей среды города Хельсинки. Некоторое время помогала хозяйке-модельерше в ее маленьком магазинчике. Должна сказать, что в этот период жизни моей было всякое, и хорошее, и плохое, и радости, и горести, и взлеты, и падения. Но вместе с тем я приобрела опыт новой жизни, появились новые знакомства, новые друзья, а также и враги – все, как в любой жизни. Обо всех событиях я уже написала в рассказах, помещенных в книге «Записки дамы элегантного возраста».

Но я немного забежала вперед в описании событий моей жизни. Да, постепенно я начала писать рассказы. Но на самом деле все было несколько иначе. На самом деле сначала мне в голову пришла мысль, что судьба моего мужа, ингерманландского финна, с одной стороны представляет собой среднестатистическую судьбу любого российского финна. С другой стороны, мало кто как в нашей стране, так и за рубежом, знает, что пережил этот народ. Поэтому я начала уговаривать его записать свою историю, хотя бы для потомков. На уговоры ушло довольно-таки много времени, но к 1998 году жизнеописания моего мужа были закончены.

К этому времени крутые повороты моей судьбы выбросили меня за пределы уютного и милого мне мира библиотеки Русского купеческого общества, и я переживала это очень тяжело. Вот тут и пришла мне в голову мысль записать все, что со мной произошло, может быть, даже в психотерапевтических целях.

В начале двухтысячного года я заболела раком. Это было трудное испытание, которое потребовало от меня максимального напряжения всех моих сил и возможностей. Но боль и страдания взбодрили меня, побудили сконцентрироваться, подвигнули на борьбу. Я выжила, я выиграла эту битву. Этот опыт заставил меня понять цену жизни. Я ощутила, какое это счастье быть на этой земле, просто жить. Я просыпалась, видела солнце, деревья, цветущую сирень, слышала пение птиц, и ощущение полноты существования переполняло меня. Теперь мне даже кажется, что все это время длилась весна и светило яркое солнце. Я не помню ни темноты, ни холода зимы, ни осенней слякоти. Мне кажется, что постоянно стояли яркие, светлые дни.

Болезнь заставила меня как бы заглянуть по ту сторону бытия, отчетливо ощутить, что жизнь моя пройдет, превратится в пыль и утечет между пальцев, как песок. И все забудется, и после меня уже ничего не останется. Мои мысли, мои чувства, мои переживания, моя боль – все исчезнет, все пропадет без следа. Вот тогда-то мне захотелось рассказать и о своей судьбе. Но я не знала, сколько мне еще оставлено, сколько у меня времени. Успею ли я написать все последовательно, по порядку. Тогда я начала писать рассказы. Опишу один эпизод, перейду к другому с мыслью, что если моя жизнь прервется, то все-таки останется несколько законченных опусов.

Так я жила и жила, и писала, и писала, и постепенно у меня набралось этих рассказов целая папка. Я давали читать их своим знакомым. Добрые мои друзья хвалили, а кто-то из них сказал мне, что в Хельсинки есть Объединение русскоязычных литераторов. Быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Постепенно события развивались таким образом, что я стала членом этого Объединения, меня начали печатать в журнале «Иные берега», потом я стала составителем этого журнала и секретарем Объединения.

После первой публикации одного из моих рассказов во втором номере журнала «Иные берега» я с трепетом пошла на презентацию, которая проходила в кругу русскоязычных литераторов Финляндии и посетителей клуба «Садко». Так как это была моя первая публикация и первая презентация, я очень волновалась и все время ждала чего-то необычного.

В довольно тесном помещении клуба собралось человек двадцать-двадцать пять. В основном это были члены литераторской организации и участники клуба путешественников, которые планировали поездку в Италию. Вел собрание один из членов Объединения. Так как в этот день среди литераторов прозаиков оказалось в два раза меньше, чем поэтов, решено было выпускать по очереди, сперва двоих поэтов, потом одного прозаика. Вот в таком порядке литераторы выходили к стулу, служившему трибуной. Когда выступали поэты, все проходило очень замечательно. Стихи ритмичные, музыкальные, хорошо ложатся на слух и на душу. А один поэт – молодой и симпатичный мужчина – пел свои стихи, подыгрывая на гитаре. Тут публика вообще пришла в восторг, расслабилась, подпевала и притопывала ногами. А вот с прозой хуже. Длинное читать не станешь, да и с коротким также сложно.

Я подобрала три кусочка в жанре короткого рассказа. Немного текста с неожиданным концом. Публика доброжелательная, да еще и чаем поят. Смеялись, аплодировали. Но зависть к поэтам глубоко засела мне в сердце. В вечер презентации я устала и за компьютер не садилась, а вот на другой день включила компьютер, поставила «Времена года» Вивальди, сижу, смотрю на пустой экран, а зависть так и жжет мое сердце. Что же делать?

Может начать стихи мне писать?

Проза – все как-то обычно.

Трудно ведь в прозе яркою стать,

Пресно тут все и привычно.

Я разорву свое сердце в куски,

Брошу клочки вам под ноги,

Будут кровавые клочья топтать

Все, кто идет по дороге.

Но все спокойно в душе у меня,

Страсти кипеть не желают.

Тихие звуки весеннего дня

Гомоном птичьим пленяют.

Ровная проза ложится в слова,

Техника мир расширяет,

Тихо сижу у компьютера я,

Моцарт тихонько играет…

Ну, на самом деле, как я уже сказала, тогда был не Моцарт, а Вивальди. Моцарт просто легче рифмовался. Написала, а покоя все нет. Что еще?

Была вчера на презентации

Сборника «Иные берега»,

Впала я в такую ажитацию,

Что стихи писать вдруг начала.

Все поэты – баловни Фортуны;

Ритм пленяет уши и сердца.

Проза ж вечно остается втуне.

И кому теперь она нужна?

Сочиню и я лихие рифмы,

На гитаре звонкой буду я играть.

Все мои друзья воскликнут: «Ишь, ты,

Милка стала с Музой флиртовать!»

Зависть тоже чувство не плохое,

Если злобу из нее убрать.

С завистью я натворю такое,

Позже будет страшно вспоминать!

Вот теперь стало полегче, думаю, на этом можно и остановиться.

Однако писательницей я себя не считала никогда. Я чувствовала, что я многого не знаю, и мне надо еще многому научиться. При Объединении действовала поэтическая студия, вел которую поэт, филолог, профессор Роберт Винонен. Несмотря на то, что меня считали прозаиком, я начала посещать занятия этой студии. Пополнить словарный запас, посмотреть, кто, и что, и как? Потом ведущим стал замечательный поэт Алексей Ланцов, а студия уже называлась литературной, так как ее начали посещать и другие литераторы.

Алексей, филолог по образованию, пытался расширить кругозор своих слушателей. Он знакомил нас с новыми произведениями, новыми или малоизвестными поэтическими формами, с новыми именами. Это было и поучительно, и интересно. Я с удовольствием посещала эти семинары. Как-то одно занятие было посвящено верлибру. Я, честно говоря, о верлибрах ничего не знала, да и не очень интересовалась этим вопросом. Все мы со школьных времен помним стихотворения в прозе Ивана Сергеевича Тургенева о русском языке и о розах. Тем мои знания и исчерпывались.

Алексей рассказал нам о верлибре и прочитал стихотворения нескольких поэтов. Хочу заметить, что не только я, но и другие участники студии отнеслись весьма критически к новым для нас формам стихосложения. Мы пришли к выводу, что верлибры пишут те, кто ленится или не может рифмовать стихотворные строчки. Алексей слушал наши рассуждения, как речи малых детей, терпеливо и несколько снисходительно. В конце он дал всем задание к следующему занятию написать по верлибру.

Меня все это очень и развлекло, и развеселило. Придя домой, я сразу села за компьютер и написала верлибр о верлибре:

Верлибр

Я, кажется, догадываюсь,

Почему в англоязычных странах

В поэзии используется форма верлибра.

Несколько лет назад

У меня в гостях был художник.

Тогда я спросила у него,

Чем объяснить то, что в Финляндии

Уличная скульптура носит

Выражено модернистский характер?

Он мне объяснил, что финская культура —

Очень молодая. Она не имеет глубоких корней.

По этой причине все новое ложится

Почти на девственную почву, охотно принимается

И не встречает противодействия.

А потому в Хельсинки памятник Рютти —

Это нечто, похожее на экскаватор.

Памятник Паасикиви – две колобашки,

Большая и маленькая, а памятник Кекконену

Вообще не с чем сравнить.

Аналогичная история происходит

И с американской поэзией.

Страна молодая, культура находится

В процессе формирования.

Поэтому новые формы поэзии

Не вызывают противодействия

У читателя, опыт которого весьма невелик.

Я могла бы эту мысль зарифмовать,

Но стихотворный процесс труден

И требует большого напряжения душевных сил.

Если же все это можно выразить проще

И все равно назвать поэзией,

Тогда пишем верлибр.

Следующее занятие началось с предъявления домашних заготовок. Выслушав меня, Алексей неопределенно хмыкнул и спросил, есть ли у меня еще что-нибудь? Тогда я прочла строчки, написанные мною несколько лет назад. Но прежде чем привести их, я должна рассказать о том, что предшествовало их написанию.

В конце 2002 года в моей жизни произошла большая трагедия. Я испытала не только боль и страдания, весь мой мир в один миг рухнул. Исчез тот стержень, который поддерживал меня, был основой моего существования. Вся предшествующая моя жизнь была перечеркнута и выброшена на свалку. Все перевернулось, и не было ни солнца, ни цветов, ни радости – осталась одна черная дыра, в которую я проваливалась все глубже и глубже. Черная тоска заполнила все мое существо, и я опустилась на самое ее дно. Психологи говорят, что если вы достигли дна, то пришло то время, когда надо оттолкнуться от него и начать всплывать. Да, я всплыла, но сперва я два года пребывала в отчаянии и лежала, как камбала на этом самом дне. А затем более двух лет всплывала. В один из таких несчастных для меня дней проснулась я утром, увидела, что день серенький, темный, за окном все в черно-белом цвете, и вдруг в голову мне пришли следующие строки:

Я иду по своей судьбе босая и растрепанная.

Острые камни ранят мои ноги, ветер рвет волосы.

Серые льдинки впиваются в кожу.

Может быть, где-то тепло и светит солнце, но меня там нет.

Это я выбрала такой путь?

Или кто-то предопределил его?

Может быть, стоит свернуть, найти другую дорогу?

Почему же я не делаю этого?

Мне тяжело? Нет, мне не тяжело, мне невыносимо трудно.

В моей жизни одни вопросы и нет ответов.

У меня были и радость, и счастье, но за все я сполна заплатила

Жестокой судьбе страданиями и слезами.

Жестокой? Нет, она не жестокая, она равнодушная.

Она даже не знает о моем существовании.

Она гонит и гонит всех нас к краю, к краю,

За которым ничего уже нет.

Я посадила дерево, вырастила сына и создала дом.

Дерево выросло, у сына своя жизнь, а дом никому не нужен.

Зачем? Зачем все это?

Зачем я появилась на свет, зачем жила, мучилась,

Зачем теперь мне надо уйти в небытие?

Забытой и никому не нужной,

Не оставив после себя и следа?

Замечательная поэтесса Людмила Кирпу, читать и слушать которую я очень люблю, как-то сказала, что стихи снисходят сверху, от Бога. Уж не знаю, откуда они снисходят, но вот эти строчки как-то сразу излились из моей груди и запечатлелись в памяти. Мне только осталось сесть и записать их.

Эти-то стихи я прочла «на бис» в литературной студии. Выслушав меня, Алексей спросил, что я думала, когда писала эти строки, и как я их назвала? Я ничего не думала и никак не называла свой опус. Просто я таким образом излила свою боль. Более того, я вообще никак не называю то, что я пишу. Я не знаю, как это называется. Я считаю, что литературное произведение должно быть интересным, читабельным, а название – это дело самое последнее.

Потом случилось так, что мы с Алексеем поссорились. На почве литературы. Не поняли друг друга. Я считала себя правой, и обида моя была так велика, что не умещалась в рамки обычного письма в прозе. А потому я написала два верлибра и отправила их Алексею. Он также считал себя правым, ответ мне написал в прозе, но в конце добавил, что мои верлибры произвели на него впечатление. Тут у меня обида и прошла.

Все эти события не мешали мне продолжать писать прозаические произведения самого различного характера, которые я также никак не называла или называла просто рассказами. В 2008 году вышла моя первая книга, а в 2009 – вторая.

В 2009 году я первый раз побывала в Израиле, в Эйлате. Посетила Иерусалим. Увиденное произвело на меня большое впечатление. После посещения Храма Гроба Господня гид предоставила нам два свободных часа. Выпив чашку кофе, я прошлась вдоль лавок торговцев. Один из них стал показывать мне свой товар. Я заговорила с ним. Он начал что-то объяснять, пригласил в свою комнату, усадил на стул, а сам сел напротив. Выяснилось, что он бедуин. «Ты слышала что-нибудь о бедуинах?» Я ответила, что слышала, но он первый бедуин, которого я вижу вживую и с которым разговариваю.

Он поведал мне, что вот стоит он перед своим товаром и присматривается к проходящим мимо него людям. Так постепенно он научился в них разбираться. Когда он увидел меня, то сразу понял, что я или русская, или финка – я уже успела рассказать, что я из Финляндии. Дальше он уже импровизировал. Он сказал, что с первого взгляда понял, что я – человек творческий, врач, художник или писатель. И потому заговорил со мной.

Он хочет поговорить со мной, это будет символом того, что мы с ним посадили цветок. Когда мы продолжим нашу беседу, это будет означать то, что мы поливаем цветок, он расцветет и станет прекрасным розовым кустом. «У тебя есть десять минут?» Я смотрю на часы и вижу, что мне уже пора уходить. Я говорю ему об этом. Он просит меня не уходить. Мы посадим прекрасный розовый куст. Нам нужно поговорить.

Я напоминаю ему об автобусе, который не станет ждать, о гиде, который будет искать меня. «У тебя есть десять минут? Мы посадим цветок». У меня нет десяти минут. Я прощаюсь с ним и ухожу. Мы не посадим цветок. Наш розовый куст не расцветет никогда.

Вернувшись из поездки в Вечный город, я, усталая, можно сказать, рухнула в постель. Затем среди ночи проснулась, долго ворочалась с одного бока на другой, потом записала те строки, которые приводятся ниже, и заснула сном младенца:

В Иерусалиме

Мы встретились в Старом Иерусалиме.

Он стоял возле своего магазинчика,

А я шла среди равнодушной толпы

И бросала безразличные взгляды

На всю экзотику восточного базара.

Он выхватил меня из толпы и сказал:

«Я стою здесь и смотрю в лица проходящих людей.

Я увидел твое лицо и понял, кто ты.

Давай поговорим».

Он пригласил меня в свою комнатку,

Посадил на стул, а сам сел напротив.

Он сказал: «Давай поговорим.

Мы будем говорить и посадим цветок.

Мы будем говорить и поливать этот цветок.

Мы будем говорить, и вырастет розовый куст.

Дай мне десять минут!»

Но у меня не было десяти минут.

Он сказал: «Давай поговорим, и вырастет розовый куст.

И все люди будут жить в дружбе и мире.

Дай мне десять минут!»

Но у меня не было десяти минут, и я ушла.

Я успела на автобус и уехала.

У меня не было десяти минут, и мы не поговорили.

И не вырос розовый куст, и люди не стали братьями.

У меня не было десяти минут,

И не вырастет никогда розовый куст,

И никогда люди не станут братьями,

Потому что у меня не было десяти минут.

Он бедуин из пустыни Негель, что на Красном море.

Я – с берегов Балтии. Мы хотим посадить цветок,

Чтобы из него вырос розовый куст,

Но у меня нет десяти минут.

На свете мира нет. Нет мира на земле.

После этого я продолжала свою обычную жизнь. Писала прозаические произведения, посещала литературные семинары, принимала участки в вечеринках. Но временами мне в голову приходили какие-то мысли, которые я записывала в виде стихов в прозе. Чаще всего это были философские размышления или отражение моих ярких переживаний – у меня всегда очень яркие переживания. Так, понемногу начали накапливаться мои новые опусы. Но показать их было некому. Мой муж, прочитав очередной опус, с большим одобрением говорил, что все запятые на месте. Сестра моя вообще не одобряла мои поэтические занятия по той причине, что большая часть стихов была не очень жизнерадостной – ей хотелось бы, чтобы я все время радовалась. А Алексея мне было неудобно беспокоить по поводу каждого верлибра. Ведь ему и без того беспрерывно шлют всякие стихи типа «любовь-морковь». А тут еще и мои опусы. Но иногда я осмеливалась, и кое-что все-таки посылала ему, и, случалось, что получала вполне положительные отзывы. Это меня весьма подбадривало. После каждого доброго слова Алексея я принималась за стихи в прозе с новыми силами. Он меня вдохновлял. Как-то он сказал мне: «Вы – поэт. Правда, молодой поэт, со всеми свойственными молодому поэту недостатками». Я все-таки не совсем уверена в том, что мои стихотворения в прозе представляют какой-то интерес, и потому со смехом вспоминаю известные всем и ставшие классическими строчки:

Я поэт!

Зовусь я Цветик!

От меня вам всем

Приветик!

Не знаю, кто я, но общение с Алексеем расширило мои возможности и обогатило мою жизнь. Итак, привожу одно из последних моих стихотворений и на этом кончаю мое повествование:

Стихи

Облачно

Облачно. По куполу зонтика тихо и мирно

Шуршит дождь. Свежо, безветренно.

Сегодня – страстная пятница.

Ни звука на улице, ни души.

В такие дни создается впечатление,

Будто все жители,

Бросив свои дома и машины, покинули город.

Даже собачек не выгуливают.

Только гортанные голоса чаек

Нарушают покой утра —

В Хельсинки чайки гнездятся на крышах домов.

13 июня 2011 г.

Рождественский верлибр

Мужу моему Урхо Постонену посвящается

Ночь пред Рождеством. Темно. Тихо.

Отхлопали дверью, каждый удар которой

Отдается в нашей квартире, самые заядлые гуляки.

Тускло мерцают огоньки иллюминаций на балконах соседей.

В постели я и моя бессонница.

В ушах у меня наушники, в желудке – доза корвалола.

И я лечу, легкая и невидимая на волнах музыки.

Рождество – семейный праздник.

Но у меня нет ни семьи, ни детей, ни друзей.

Только Урхо. Он мирно похрапывает возле.

Это уже не мешает мне,

Я привыкла и совсем не замечаю храпа.

Я лечу, освобожденная, в вихре звуков.

Я беру с собой Урхо в этот виртуальный полет

Вместе с храпом, больной ногой и вороной,

Которую он съел в детстве во время блокады.

Четыре тенора, Il Divo.

Зачем им, успешным музыкантам,

Понадобилось бросить свои театры

И создавать музыку для людей среднего возраста?

Не будут истеричные девочки-тинеджеры

Визжать от наплыва чувств и падать в обморок,

Не будут следовать за ними толпы поклонниц,

Согласных на все, лишь бы находиться возле своих кумиров.

Их публика будет чинно сидеть на своих местах

И аплодировать. Кричать «Браво!» также будут.

Но никаких безумств.

Может быть, они записали эту музыку

Только для того, чтобы я, бессонная, лежала и слушала их?

Вот справа на высоком регистре рояля прозвучал

Только один аккорд, и тотчас же баритонального тенора

Сменил высокий голос и повел меня в пространство, Далеко, далеко отсюда…

Потом сухой и деревянный звук кастаньет,

И новый поворот мелодии.

Хорошо, невесомо, волшебно.

Я не люблю праздники.

Завтра с утра будет темный серый день.

После завтрака мы отправимся на прогулку.

Кругом – ни души.

В какую сторону ни смотри – ни одного человека.

И только сырой морской ветер с сухим треском

Будет катить по пустой площади вчерашние газеты.

Они, большие, растрепанные и бесформенные,

Будут цепляться за осветительные столбы,

Путаться в ногах, налепляться на ветровые стекла машин.

Тяжелые и сытые вороны будут низко летать над площадью

Или, усевшись повыше, кричать

Пронзительными хриплыми, почти человеческими, голосами.

Такое впечатление, что произошла какая-то космическая катастрофа,

И жители, бросив все, в спешке покинули этот город.

Никого. А может быть, я уже переселилась в Вечность

Или в какое-нибудь сюрреалистическое пространство,

Где одни и те же события повторяются с бессмысленной регулярностью?

Нет, я ошиблась. Четвероногие любимцы

Заставляют своих хозяев одеваться и выходить в сырость и темноту утра.

Но и животным этот день не по душе.

Они быстро завершают свой утренний ритуал,

Спеша скрыться в теплых домах своих обожаемых хозяев.

И все это повторялось, и будет повторяться,

И повторяться до бесконечности каждый праздничный день.

Всегда…

А волны волшебства опять несут и несут меня далеко отсюда.

Туда, где свет, цветы, море.

Нет грусти и одиночества, нет бессонницы, нет забот.

Вот божественный голос скрипки опять повел за собой мелодию.

Если только для этого объединились четыре тенора,

То я им благодарна, они достигли цели.

Где ты, моя жизнь? Куда ушла?

Как сейчас помню я все, что было.

Вот только недавно я, молоденькая и неловкая,

Приехала в большой город.

Вот я стала студенткой. И уже врач.

Материнство, счастье, молодость, красота.

Нельзя ли найти то место, где все это находится?

Нельзя ли вернуть?

Невозможно…

2007–2010 гг.

Русский кружок

Одиннадцатого ноября 2009 года

В институте Ренвальда состоялось

Занятие русского кружка.

Тема: «Поэзия и философия Даниила Леонова

В современной русской культуре».

Сообщение делал поэт и исследователь

Борис Романов.

Присутствовали в основном филологи,

Люди, знавшие или слышавшие

О Данииле Леонове. Я же услышала о нем

Две или три недели назад,

Тогда же, когда узнала о Борисе Романове.

По этой причине сообщение это

Мне было особенно интересно.

Докладчик оказался интересным исследователем

И прекрасным рассказчиком.

Слушали его очень внимательно.

Когда Романов сказал, что творчество Леонова

Было совершенно неизвестно его современникам

И что его произведения до сего времени

Никогда не печатались,

У меня возникли ассоциации с поэтом —

Акмеистом Вадимом Гарднером,

Который последние тридцать восемь лет

Своей жизни прожил в Финляндии

И похоронен в Хельсинки.

При жизни у него вышло только

Четыре сборника, два – в недавнее время.

Основная же часть его произведений

Никому не известна до сих пор.

К тому же меня поразило сходство имен —

У Даниила Леонова был брат Вадим,

А у Вадима Гарднера брат – Даниил.

Обо всем об этом мне захотелось поговорить

С докладчиком после окончания заседания.

Интересна и, в каком-то смысле, типична

Была судьба и Даниила Леонова.

Он – сын всемирно известного писателя.

Рождение его послужило причиной смерти матери.

Детство в московской интеллигентской среде.

Но это также было причиной того, что

Он не смог закончить своего образования,

Так как проповедовал

Взгляды и воззрения, несовместимые

С примитивным революционным энтузиазмом

Пролетарской молодежи тех лет.

Увлекался мистицизмом и теософией.

В роковые тридцатые он начинает писать

Роман о покушении на Сталина.

Во время войны, несмотря на болезнь,

Был призван на фронт. Но и там не задыхался

От казенного патриотизма. В событиях войны

Он увидел схватку двух чудовищ,

Одинаково жестоких и беспощадных.

После войны, когда пресс сталинского террора стал

Постепенно усиливаться, он продолжал писать свой

Антисталинский роман. Когда его арестовали,

То в качестве обвинения ему инкриминировали

События, представленные в незаконченной книге.

А свидетелей, как известно, найти не трудно.

В застенках Лубянки был уничтожен весь архив поэта…

Слушатели, и искушенные, и неискушенные,

Такие, как я, были захвачены рассказом и забыли про все.

Но тут вдруг откуда-то явилась пожилая дама и объявила,

Что времени осталось всего пять минут!

Лектор успел лишь сообщить дату смерти поэта,

А одна из слушательниц умолила позволить ей задать

Только один вопрос, который мучил ее после

Прочтения поэмы «Роза мира».

У всех было ощущение досады, неудовлетворенности

И боли в нижней части живота,

Какие бывают после прерванного полового акта.

Не глядя друг другу в глаза, все очень быстро

Оделись и разошлись по домам.

12 ноября 2009

В Иерусалиме

Мы встретились в Старом Иерусалиме.

Он стоял возле своего магазинчика,

А я шла среди равнодушной толпы

И бросала безразличные взгляды

На всю экзотику восточного базара.

Он выхватил меня из толпы и сказал:

«Я стою здесь и смотрю в лица проходящих людей.

Я увидел твое лицо и понял кто ты. Давай поговорим».

Он пригласил меня в свою комнатку,

Посадил на стул, а сам сел напротив.

Он сказал: «Давай поговорим.

Мы будем говорить и посадим цветок.

Мы будем говорить и поливать этот цветок.

Мы будем говорить, и вырастет розовый куст.

Дай мне десять минут!» Но у меня не было десяти минут.

Он сказал: «Давай поговорим, и вырастет розовый куст.

И все люди будут жить в дружбе и мире.

Дай мне десять минут!»

Но у меня не было десяти минут, и я ушла.

Я успела на автобус и уехала.

У меня не было десяти минут, и мы не поговорили.

И не вырос розовый куст, и люди не стали братьями.

У меня не было десяти минут,

И не вырастет никогда розовый куст,

И никогда люди не станут братьями,

Потому что у меня не было десяти минут.

Он бедуин из пустыни Негель, что на Красном море.

Я – с берегов Балтии. Мы хотим посадить цветок,

Чтобы из него вырос розовый куст,

Но у меня нет десяти минут.

На свете мира нет. Нет мира на земле.

«Нет мира в маленькой церкви…»

Нет мира в маленькой церкви,

Поделенной между шестью конфессиями.

И каждый представитель своей церкви

Верит, что только он правильно славит Бога.

У них нет десяти минут, чтобы сесть друг против друга

И поговорить, и между ними вырос бы розовый куст.

Нет мира в Старом Иерусалиме, разделенном

На еврейский, христианский и арабский кварталы.

И на площади перед Стеной Плача

Дежурят молодые солдаты, юноши и девушки.

Они шутят, смеются и любят друг друга,

Но у каждого за спиной автомат.

Потому что у представителей

Трех религий нет десяти минут,

Они не могут сесть друг против друга

И поговорить так, чтобы везде расцвели розы.

И даже близкие люди в твоей и моей семье

Не имеют десяти минут, чтобы

Поговорить друг с другом и посадить цветок.

И если мы, старшее поколение, не нашли десяти минут,

Чтобы поговорить друг с другом,

То я хочу, чтобы эти прекрасные молодые люди,

Которые с автоматами дежурят у Стены Плача,

Нашли десять минут и сели рядом с христианами,

Католиками и православными, рядом с мусульманами,

Шиитами и суннитами, и всеми прочими

И поговорили. И тогда вся земля покроется цветами.

Вот тогда-то на земле наступит мир.

20 ноября 2009 г.

Осень

Призрачным оранжево-красным светом

Волшебного фонаря

Освещают деревья окружающий мир.

Воздух звенит тысячью серебряных

Колокольчиков-свиристелей.

Синички с вопросительным чириканием

Заглядывают в каждую щелку, каждый уголок.

А пунцовые гроздья калины

Каплями крови умирающего лета

Падают на мокрый асфальт

После яростного налета пернатых.

Упругая, как пружинка, белочка

Стремительно перебежала дорогу

И взобралась на дуб.

А его высохшие жестяные листья

Кладбищенским скрежетом шумят

Под холодными порывами ветра.

И только тяжелая синяя муха,

Выбрав укромное местечко с подветренной

Стороны теплой стены,

Широко расставив лапки,

Наслаждается теплом лучей

Еще не совсем остывшего солнца.

И ветер, ветер несет и гонит

Вдоль дороги стаю желтых листьев,

Которые старательные старушки-Парки

Сметают и аккуратно укладывают

В черные мусорные мешки.

Тело лета, как тело Озириса,

Осень разорвала на мелкие куски

И разбросала по всей земле.

Кто соберет их?

30 октября 2010 г.

Виндсерфинг на озере Гарда

Горное озеро в Альпах!

Холодное и чистое, как слеза!

Ветер слетает с гор и гонит волны на озере.

Оранжевое солнце мерцает в волнах,

И его блики яркими вспышками

Пробегают по лицам сидящих на берегу людей.

Холодный ветер, холодные волны, и купаться нельзя.

Но зато тысячи легкокрылых бабочек

Одним крылом легли на воды озера,

Другое же подняли вверх.

Кровеносные сосуды просвечивают

В лучах яркого горного солнца.

И они, легкие, полупрозрачные,

Скользят в волшебном танце по волнам

Прекрасного горного озера в Альпах.

Прекрасное горное озеро в Альпах!

Забуду ли тебя когда-нибудь?

Забуду ли этот ветер?

Забуду ли стайки воздушных бабочек?

21 октября 2010 г.

Зима

Я не люблю зиму.

Раньше мне казалось,

Что она длится

Бесконечно долго,

И я торопила время,

Молила, чтобы зима

Кончилась поскорее.

Сейчас я по-прежнему

Не люблю зиму,

Но время уже не тороплю.

Оно само летит

Невероятно быстро,

И зима пролетает

Также стремительно,

Как и лето.

3 марта 2010 г.

Весна

Сегодня – настоящий весенний день.

С утра было немного пасмурно,

Потом распогодилось, и солнышко

Засияло в полную силу.

Кругом лужи, проталины.

На прогреваемых солнцем местах

Снег стал черным, но сверкает

Бриллиантами многочисленных сосулек.

Уже пахнет весной, и птички,

Которые все знают гораздо раньше нас,

Радостно щебечут веселыми весенними голосами.

А ветер приносит откуда-то

Ожидание чего-то необыкновенного

И непонятное беспокойство.

В зоопарке проснулись медведи

И принимают ванны

В глубоком снегу прошедшей зимы.

Весна.

3 марта 2011 г.

Вопросы

А, может быть, ядра атомов —

Отдельные планеты, и на них также есть жизнь?

А вращающиеся с бешеной скоростью

Вокруг них электроны – спутники планеты?

А столкновение протонов и электронов

И поглощение их ядром —

Космические катаклизмы?

А, может, внутри каждого человека,

Который, как известно, состоит из мириада атомов,

Ключом бьет, нет, не микробно-бактериальная,

А разумная жизнь?

Впрочем, мы так мало знаем

О микробах, вирусах и бактериях.

Но, судя по тому, как успешно те борются с нами,

Они не так уж и просты, как мы думаем,

Относя их к простейшим группам живых существ.

Однако, кто знает, какие страдания

И муки испытывает морковка,

Когда мы трем ее на терке

Или пережевываем во время завтрака?

7 марта 2011 г.

Верхом на палочке

(Когда перевалило за восемьдесят)

Каждый раз, когда подходим к дому,

Ты спрашиваешь, на чем поедем?

И каждый раз я отвечаю:

«Верхом на палочке!»

Сегодня после такого ответа

Ты шел за мной и долго рассуждал о том,

Что ехать верхом на палочке тебе нельзя —

В твоем возрасте надо много двигаться,

А потому лучше идти пешком.

20 декабря 2010 г.

«Они прожили вместе более пятидесяти лет…»

Они прожили вместе более пятидесяти лет.

Два дня назад ему исполнилось восемьдесят.

У него была трудная, сложная жизнь,

И в последнее время память начинает подводить его.

Каждый вечер он спрашивает, нужно ли ей на ночь второе одеяло.

Она много раз объясняла, что летом не нужно.

Но он все спрашивает и спрашивает…

До перестройки они и не слыхали о лакричных конфетах.

Теперь же он, кладя себе в рот конфетку,

Спрашивает: «Хочешь?»

Сначала она отвечала, что терпеть не может лакрицу.

Потом стала отвечать просто: «Нет!»

Она то сердится на него за беспамятство, то просто вздыхает.

И вдруг к ней пришло прозрение.

И она вдруг поняла, что придет время, когда никто не спросит у нее, Надо ли ей на ночь второе одеяло

И не предложит пососать противную черную конфетку.

Никто. Вот тогда придет

Холодное и беспощадное одиночество.

15 мая 2010 г.

Мой интерес

Однажды, прекрасным летним солнечным днем

Я искала нужный мне адрес.

Должна сказать, что ранним утром в воскресенье

На улицах города Хельсинки

Не встретишь ни одного человека.

Куда идти, я не знала, оглянулась

И заметила фигуру мужчины

Весьма крепкого телосложения,

Накачанного, в майке без рукавов,

Со сплошь покрытыми татуировкой руками

И в огромных темных очках.

Преодолевая испуг,

Я все-таки решила обратиться к нему.

Спросила нужную мне улицу.

Мужчина обернулся ко мне и снял очки.

В этот миг я увидела добрые глаза

И весьма располагающую улыбку.

Он толково объяснил мне дорогу,

Я быстро все отыскала.

Но потом долго думала о том,

Какая, должно быть, интересная история

Скрывается за зверским видом

И доброй улыбкой этого качка.

Вот бы узнать!

С тех пор у меня возник огромный интерес

К простым историям простых людей.

Оказалось, что эти люди и не такие уж простые,

А их истории настолько замысловатые,

Что не каждому романисту под силу придумать такое.

Но меня все-таки больше интересуют женские судьбы.

Женщина – существо нежное, прекрасное

И возвышенное, как экзотический цветок.

Она и слабая, требующая защиты, покровительства.

Она и сильная, собирательница рода,

Держательница и хранительница семейных традиций.

Ей самим Господом Богом

Написано на роду стоять насмерть за детей,

За семью, за продолжение жизни на Земле.

Как живется ей, мягкой и ранимой,

В этом жестоком, устроенном только для мужчин мире?

6 ноября 2010 г.

«Как-то сразу на деревьях…»

Как-то сразу на деревьях

Появились листья.

И теперь они мерно шумят

Под порывами ветра

И вселяют какое-то необыкновенное,

Весеннее умиротворение.

Зимой у ветра совсем другой голос.

Зимой он будоражит душу,

Рождая страх и волнение.

Зимний ветер – зло,

Ветер весной – надежда.

15 мая 2011 г.

Одуванчики

Ранняя весна – затяжная весна.

Холодно, пасмурно. Глухо

Шумит в листве ветер.

В зонтик мелкими иголочками

Втыкается бесконечный дождь.

И одуванчики закрыли свои цветки.

19 мая 2011 г.

Памятник Андрею Дмитриевичу Сахарову

Он возвышается над площадью,

Закованный в кандалы,

Одинокий, усталый, непонятый

И все-таки непобежденный.

Кругом ни души. И это хорошо.

Мы стоим перед ним одни,

Наедине с прошлым и будущим нашей,

Так и непознанной нами, страны,

Хоть мы и прожили в ней всю жизнь.

Может быть, он больше знал о ней?

Ученый парит над всеми,

Над нами, над буйно цветущей сиренью,

Над многоэтажными домами,

И над прозой нашей простенькой жизни.

Он поднимается и вот сейчас

Оторвется от куска полированного гранита,

Которого едва касаются его ступни

И с которым он совсем не связан.

Скованный и небывало свободный.

12 июня 2011 г.

«Я хочу выпить бокал шампанского…»

Я хочу выпить бокал шампанского

И слушать тихий шорох волн.

Нет, я не хочу внимать музыке симфонической поэмы Сибелиуса

С бурей, грохотом волн, с неотвратимой регулярностью

Набегающих на безлюдный скалистый берег,

С металлическим звоном падающих вниз

Обледенелых брызг соленой воды,

Со скрипом скрюченных, как бы протягивающих

К небу свои ветви-руки сосен.

Я не хочу вздрагивать под повторяющимся вновь и вновь

Камнепадом звуков прелюдий Сергея Рахманинова.

Я не хочу погружаться в страдания одиночества

И боль непонимания Дмитрия Шостаковича.

Я даже не хочу наслаждаться тихой

И умиротворяющей сладкой скорбью адажио Альбинони.

Я хочу выпить всего один бокал шампанского

И потом сидеть на тихом берегу моря.

Я хочу смотреть на белый песок, голубые ласковые волны

И раствориться в их мерном шорохе.

Я хочу внимать гортанным голосам белоснежных чаек

И дышать покоем.

2 августа 2011 г.

«Осень. Идет мелкий серенький дождик…»

Осень. Идет мелкий серенький дождик.

Я сижу на переднем сидении автобуса

И сверху смотрю на пробку, в которую мы попали.

Впереди – дружелюбное мигание бесконечного ряда

Красных огней стоящих перед нами машин.

Из репродуктора звучит дождевая песенка.

Певица поет по-английски, я не понимаю слов,

Но я знаю, что эта песенка для дождя.

По крыше автобуса с приятной нудностью мирно

Шуршит дождь. Мигают огоньки проходящих мимо машин.

Тихо, на цыпочках от нас уходит лето.

21 сентября 2011 г.

Кошки

Предо мною три статуэтки кошек.

Та, что в середине – из фарфора.

Это кошечка. На мордочке

Выражение мягкой застенчивости.

Она как бы просит

Полюбить ее и пожалеть.

Вторая – керамический кот.

Уши торчком, взгляд

Маленьких глаз решительный.

Он знает, что хочет.

Третий персонаж

Из полированного темного дерева,

По-собачьи поджарый, с выраженной

Мускулатурой. Кажется, что пришел он к нам

Сквозь века, из древнего Египта.

Все трое молча стоят передо мной.

Поклонение кошкам досталось нам от фараонов,

И их глазами на меня смотрит вечность.

«Все имеет конец…»

Все имеет конец.

Имеет конец всем надоевшая зима.

Имеет конец цветущая весна.

Имеет конец свет,

Имеет конец тьма.

Имеет конец надежда,

Имеет конец мечта.

Имеет конец плохое.

Имеет конец счастье,

Имеет конец горе.

И жизнь наша в одночасье

Также имеет конец.

«Я чувствую, как сокращается мой путь…»

Я чувствую, как сокращается мой путь,

Короче счастье, горести длиннее.

Когда же час придет навеки мне уснуть,

Пусть Мойры будут в этот миг добрее…

И вспомнятся прекрасные мгновенья,

И сгинут в Лету горе и тоска,

И к Небу полетят о милости моленья.

Все зря. Уж сжала горло жесткая рука…

1 июля 2013 г.

Музыка Анд

Недалеко от пляжа, заполненного праздной публикой,

Четыре перуанца дают концерт,

А многочисленные слушатели

Сидят на парапете или просто стоят вокруг.

Но денег в футляр музыкального инструмента

Не бросает никто.

Перуанцы одеты в национальные рубашки

Из искусственной трикотажной замши с бахромой.

Главный объект деятельности перуанцев —

Продажа тех музыкальных инструментов,

На которых они тут же играют.

А вот музыка… Музыка необыкновенная.

В стороне стоит и порыкивает генератор,

Питающий осветительные лампы

И большой музыкальный центр.

Музыка записана на диски,

А продавцы подыгрывают на своих инструментах.

Главный из них – флейта Пана, сделанная из многих,

Уменьшающихся по размеру бамбуковых трубочек.

Она издает приятный, глуховатый, очень деревянный звук.

Особый оттенок мелодии придает большая,

Покрытая темным лаком труба,

Внутри которой с сухим шорохом перекатываются шарики.

При ее переворачивании слышен шорох или шум,

Напоминающий завывание ветра

В дождливый день или плеск набегающих волн —

Что-то тревожное и волнующее.

И еще ударный инструмент

В виде свободно висящих металлических полосок.

Периодически музыкант проводит по ним рукой

И в мелодию вплетается нежный мелодический перезвон.

Композиции – очень волнующие,

В них чувствуется что-то бесконечно грустное,

Как весть из далекого никогда.

Кажется, что одинокий горный дух

В тоске и печали сидит на вершине

И ищет родственные души,

Ловя звуки из другого, астрального мира.

На самом деле музыка, как и рубашки музыкантов,

Искусственная.

Это – мастерски обработанные популярные песни.

Но шорох волн, шум ветра в Андах обманывают,

Пленяют, создают неземное звучание

И уносят вас далеко, в невиданные страны,

В неведомые миры

1 января 2012 г.

«Снег и пурга…»

Снег и пурга,

И я гуляю среди ветра,

Среди снегов под желтым,

Как солнышко, зонтиком.

И снегопад перечеркивает

Мою фигуру в черном пальто

Широкими и короткими,

Белыми черточками,

Похожими на треки альфа-частиц.

А вокруг – никого.

И только мои одинокие следы

Теряются в белесой дымке

Зимней бури.

28 февраля 2012 г.

«Последний день февраля…»

Последний день февраля.

Ярко-синее небо.

Ослепительно сияет солнце.

Сугробы как-то сразу осели,

И из-под них потекли ручьи.

Воробьи совсем потеряли голову

И вытворяют немыслимые кульбиты,

Устроив веселую кутерьму

Среди голых веток сирени.

И над всем этим висит

Тонкий ломтик молодого месяца.

29 февраля 2012 г.

«У весны непостоянный характер…»

У весны непостоянный характер,

И настроение меняется также быстро,

Как у юной, легкомысленной девушки.

С утра ярко светило солнце.

Дул штормовой ветер,

И мой шарф шел рядом,

На некотором расстоянии от меня.

Потом, как декорации в театре,

Все быстро поменялось.

Небо затянули плотные облака,

Начался редкий дождь.

Огромные капли, как ракеты,

Неслись с бешеной скоростью

Почти горизонтально,

Заливая мои очки как снаружи, так и изнутри.

И вдруг опять засияло солнце.

Когда же мы, придя домой, выглянули в окно,

То не увидели за ним ничего —

Густой снег сыпал плотной стеной,

Покрывая белой пеленой все вокруг.

К концу дня опять ярко и весело светило солнце.

Здравствуй, красавица-весна!

Добро пожаловать на наш суровый север!

13 марта 2012 г.

Про белую мышку

Это было очень давно,

В те времена, которые сейчас

Принято называть советскими.

Я ехала с работы домой.

Трамвай был, как его называли в Ленинграде,

Американский – вдоль стен тянулась

Длинная скамья, пассажиры сидели

Лицом друг к другу и внимательно рассматривали

Друг друга. Я выглядела замечательно —

На мне было цвета пенок малинового варенья

Пальто, белая, с небольшими полями, шляпка,

Белый шарфик и белые нейлоновые перчатки.

На коленях я держала изящный портфель.

В нем лежали бумаги, научные статьи,

А также стеклянная, прикрытая

Марлевой салфеткой, баночка,

В которой сидела маленькая мышка.

Мышка была белая,

С розовой мордочкой, лапками и хвостиком.

Все пассажиры и я, в том числе,

Рассматривали друг друга и думали о своем.

Вдруг я боковым зрением заметила,

Что мышка выбралась из своего плена,

Уселась на крышку портфеля

И спокойно чистит свою розовую мордочку.

Не моргнув глазом, изящным движением

Взяла я ее за очаровательный хвостик

И водрузила на место в банку.

Ни один человек напротив меня

Не пошевельнулся

И не подал вида, что что-то видел.

А трамвай, отчаянно гремя на стрелках,

Продолжал лететь вперед, сквозь праздничное

Сияние весеннего солнца.

28 марта 2012 г.

«Весна никак не решится вступить в свои права…»

Весна никак не решится вступить в свои права.

Небо затянуто тучами.

Целый день идет бесконечный дождь.

Смелые крокусы, любопытно высунувшие

Лиловые и желтые головки

Из глубин теплой земли,

Закрыли свои цветы.

Ветер яростно рвет голые ветки деревьев,

Пестрые зонтики

И непослушные шарфики прохожих.

И только синички верят в весну,

Тепло, цветы. Их веселые голоса

Будят уснувшую от холода природу

И рождают слабую надежду в сердцах

Безнадежно забывших о тепле горожан.

20 апреля 2012 г.

Воскресная ярмарка

Воскресенье. На площади в Мальми —

Ярмарка. Но и продавцов, и покупателей мало —

Сбылся прогноз, и полил долгий дождь.

Чтобы спрятаться от потоков воды,

Мы зашли в обширную палатку,

На которой написано «блины».

Купили одну чашку кофе и тем самым

Получили право сидеть за столиком во время дождя.

На стыках тента вода капала за воротники посетителей,

Но мы выбрали сухое место и удобно,

Хотя и не очень уютно, устроились там.

Столики застланы пластмассовыми салфетками

И украшены искусственными цветами.

Было хорошо и тихо. Мерно и умиротворяющее

Шуршал дождь по полосатому тенту палатки.

Я пила несладкий кофе, а ты грыз сахар.

Вполне упитанная, в красном фартуке хозяйка

Взяла длинную палку и с ее помощью начала

Выпускать дождевую воду, накопившуюся

В провисших частях палатки.

Потоки воды полились на нее и на посетителей.

Ты, испугавшись, поспешно вскочил со своего места

И пролил весь кофе на стол и на салфетку из пластика.

Под потоками дождя мимо прошел средних лет мужчина

В коротких штанишках. Капюшон был так плотно надвинут

На его голову, что из-под него торчала только полуседая,

Внушительных размеров борода.

Как мне показалось, он с завистью посмотрел на нас.

Испуганный и промокший воробей с отчаянным писком

Залетел под тент. Лихо и радостно закричала хозяйка.

Воробей в смятении шмыгнул наружу.

Поблагодарив наш временный приют,

Мы отправились сушиться

И пить кофе дома в тепле —

Закрыто облаками, и нет конца ненастью.

17 июня 2012 г.

Гроза ночью

Ночью проснулась без девяти минут двенадцать.

Стояла мертвая тишина. Ни птичьих голосов,

Ни звуков города. Вдруг где-то

Глухо прогрохотал далекий раскат грома.

Затем послышался мощный, ровный,

Как бы на одной ноте, звук – начался летний ливень.

И тут гром загрохотал прямо над головой.

Сверкнула молния. Начала считать секунды.

Дошла до десяти. Значит, гроза бушует

Приблизительно в трех километрах от нас.

Я включила свет. По комнате бешеной тенью

Заметалась заблудившаяся бабочка-монарх.

Теперь надо осторожно, чтобы не повредить

Нежную структуру и пыльцу крылышек,

Поймать ее и выпустить на улицу.

Дождь так же внезапно кончился. Все стихло.

Гроза ушла куда-то далеко,

Были видны только всполохи голубого света.

А поднявшийся ветер немилосердно трепал

Стоящую за окном рябину.

30 июля 2012 г.

«Ночью, когда мир спит…»

Ночью, когда мир спит,

Все шумы перекрывает оглушительная тишина.

И тогда круг замыкается,

Тишина превращается в грохот,

Поглощающий все другие звуки.

17 августа 2012 г.

«День сегодня светлый и солнечный…»

День сегодня светлый и солнечный,

Дождя нет, но дует

Сильный северный ветер,

А потому очень холодно.

С севера прилетели синички.

Они с вопросительным чириканием

Заглядывают в каждый уголок —

Знакомятся с новым местом.

Неужели лето уже прошло?

Синички ведь знают все

Гораздо раньше нас.

И, несмотря на то,

Что сейчас середина августа,

На все уже наброшен флёр увядания.

Цветы на клумбах как-то посерели

И больше не радуют глаз,

Хотя впереди еще бабье лето.

20 августа 2012 г.

«Всю ночь шел дождь…»

Всю ночь шел дождь.

Но утром засияло солнце,

И начался прекрасный осенний день

С пожаром рябин, желтизной берез,

Железным шорохом листьев дуба И бешеным ветром.

Позвонил сын. Он сказал,

Что у них дождь льет как из ведра.

Потом спросил, какая погода у нас?

Я ответила, что за окном прекрасный день.

Через несколько минут

После окончания разговора,

Взглянув на улицу, я увидела, что там

Осенняя буря, ветер рвет листья на деревьях,

А потоки дождя с бешеным шумом

Несутся навстречу прохожим.

Мы решили отложить прогулку

И дождаться конца бури.

Дождь кончился также неожиданно,

Как и начался, но буря не кончилась —

Остервенелый ветер уже сорвал

Почти все листья с дерев.

Осень!

16 октября 2012 г.

«Сегодня чудный осенний день…»

Сегодня чудный осенний день.

Яркое солнце, но ночью был мороз.

Крыши домов и машин,

Сухие, свернутые трубочкой листья,

Трава и асфальт покрылись изморозью.

Теперь в лучах яркого солнца

Все подтаяло, с крыш капает,

А в траве сверкают бриллианты росы.

26 октября 2012 г.

«Первый день декабря…»

Первый день декабря,

Наступила настоящая зима.

Мороз до десяти градусов.

Все завалено снегом,

Но дороги уже почистили

И ходить по улицам возможно.

На дереве увидела невиданных птиц

И долго смотрела на них.

Только позднее сообразила,

Что это стая свиристелей,

Распушивших от холода свои перья

И потому ставших неузнаваемыми.

Когда мы возвращались после прогулки домой,

То возле двери нашего подъезда

Также было почищено.

Настроение мое не улучшилось.

Все ненадежно и неустойчиво.

Ничего не хочется. Зачем живу, не знаю.

Уверенности в себе нет.

И даже суббота меня не радует.

1 декабря 2012 г.

Моему сыну

Амбар, амбарная книга,

Амбарный замок.

Поэт ушел

И навеки замолк.

Работа есть,

Но нету тяги к ней.

Сизиф не может

Любить своих камней.

Дочери Даная, бочка без дна где?

Никогда от нее не уйти.

Позабыть бы дорогу к воде,

Но начертаны жизни пути.

Пятьдесят лет,

И не найден жизни смысл.

Как найти ответ,

Для чего мы на свет родились?

Не найти ответ,

Только камни катятся вниз.

И вечно течет вода

В Стикс…

26 января 2013 г.

Четыре стихотворения на тему текста егора мирного «Угол»

Маленькая голая надежда…

…маленькая голая надежда

падает в колючие кусты…

Егор Мирный

Маленькая, голая надежда

В городе неведомом живет.

Маленькая голая надежда

Счастья в этой жизни не найдет.

Бедная, несчастная надежда

Мечется средь мира пустоты.

Маленькая голая надежда

Отрастила острые шипы.

Мудрая посредственность вещает,

Что добро должно быть с кулаком,

Но мечта, обросшая шипами,

Все же потихоньку станет злом.

Маленькая, нежная надежда,

Тоненький обломочек мечты,

Не дает несчастным рухнуть в бездну —

Это помню я, и помнишь ты.

16 мая 2013 г.

Вглядываясь в смерть как в перспективу…

…вглядываясь в смерть как в перспективу

приближенья сизого тепла…

Егор Мирный

Вглядываюсь в смерть, как в перспективу

Знаю, все пройдем через нее,

Как страшусь я этот мир покинуть,

Как страшусь уйти в небытие.

Сизое тепло меня поглотит

Синяя прохлада озарит.

Сила жизни меч борьбы отложит —

Не проснется тот, кто вечно спит.

И умчат нас кони в неизвестность,

Не свисти хлыстом – не помешать.

Дантов Ад, а, может, просто вечность

Будет мое тело поглощать.

16 мая 2013 г.

«Я пишу, пишу, не уставая…»

…складывать пустячно под рутину

В полость червоточную стола…

Егор Мирный

Я пишу, пишу, не уставая,

В полость червоточную стола.

Несмотря на это, точно знаю,

Что моя работа не нужна.

Не нужна она моим коллегам,

И моим любимым не нужна.

Но не заниматься же мне бегом

Вкруг изъеденного плесенью стола.

16 мая 2013 г.

Угол

…падают кусты за ним угол

тоже выпадает из всего…

Егор Мирный

Острый угол движется навстречу,

От него никак мне не спастись,

Всю меня тот угол изувечит,

Поломает мою серенькую жизнь.

Валятся несчастья друг за другом,

Нет спасенья от лихой судьбы.

Буду сизым и холодным трупом

На столе лежать средь гнили густоты.

Заслоню глаза рукой от света,

Света истины и жизни красоты,

И не быть мне никогда отпетой,

И не видеть сбывшейся мечты.

В миг накроет меня мгла густая,

И замолкнут птицы в небесах,

И надежда жалкая, нагая,

Не проснется у меня в руках.

И пророки про меня не вспомнят,

Не просохнут слезы на глазах,

Со святыми никогда не упокоят,

И добром не помянут в речах.

18 мая 2013 г.

Жизнь и сны Марины Петровны

Толпа

Марина Петровна бредет по дорогам Чечни. Босые ноги ее по щиколотку утопают в жидкой серой грязи. Вокруг – толпа чеченских женщин. На них темные одежды, головы повязаны серыми пуховыми платками. К их ногам жмутся и стараются быть незаметными дети. Марина Петровна знает, что где-то далеко скрываются мужчины, но их не видно, они прячутся за спинами женщин.

По обе стороны дороги – раскисшие от обилия влаги поля, а на горизонте – голые безлистные деревья, в вершинах которых запутались низкие черные тучи. Идет бесконечный, унылый дождь. Все вокруг серо и неприглядно. И только белая короткая рубашка Марины Петровны и длинные, ничем неприкрытые бледные ноги ее разнообразят этот скучный пейзаж. Растрепанные мокрые волосы прядями прилипли к плечам, и капли дождя стекают с них тонкими струями.

Толпа медленно движется в полной тишине. Вдруг все заволновались, шепот пронесся по рядам – впереди военный блокпост. Дорога перегорожена джипами, свободным оставлен только узкий проход. Рослый омоновец в полной амуниции преградил путь. Женщины расступились, и Марина Петровна первая приблизилась к великану. Накануне ей провели полный курс противораковой химиотерапии. Омоновец остановил ее и объявил, что она нарушает закон – цитостатики нельзя проносить через блокпост в любом виде, даже внутри организма. Нарушение карается расстрелом.

Толпа окружила Марину Петровну – женщины и дети впереди, мужчины – сзади. Все молча, с осуждением, смотрели на нее. Некоторые крутили пальцем у виска. Никто не вступился за нее. Ей было очень плохо. От лекарств тошнило, и кружилась голова, она еле стояла на ногах. Упав перед омоновцем на колени и сжав на груди кулаки, она в отчаянии воскликнула: «Убей меня! Я все равно не могу жить с такой огромной дозой цитостатиков! Мне плохо! Убей меня!»

Омоновец отступил, а затем повернулся спиной и ушел. Марина Петровна, заламывая руки, громко кричала ему вслед. Никто не обращал на нее внимания. Толпа молча двинулась дальше.

Мечта

Сын женился поздно, в сорок лет. Зато по большой любви. Радоваться бы, но у Марины Петровны с первых же дней не сложились отношения с невесткой. Впрочем, чему удивляться? Как Марина Петровна уже давно поняла, никто из ее приятельниц не смог подружиться и войти в доверие к молодой жене сына. Правда, принимая во внимание чужой опыт, она думала, что вот у нее-то все пойдет иначе. Она сразу полюбит невестку, будет ей помогать. Вместе они будут пить кофе, есть торт и разговаривать обо всем на свете. А еще лучше устраивать семейные обеды по воскресеньям и праздникам! Увы, для подобных затей нужно желание двоих.

В настоящее же время они, Марина Петровна с мужем и новая семья сына, поселились в одной квартире. Квартира состояла из двух спален, а между ним – гостиная. Комната Марины Петровны была небольшая, но очень светлая, с огромным арочным окном. Это нравилось ей и компенсировало все прочие неудобства. Дело в том, что дом их – сущая развалюшка, был сооружен из неструганых досок, выкрашенных поверх мелом. Сквозь тонкий слой побелки явственно проступала грубая фактура плохо обработанного дерева. При этом грубые черные волосы, выпавшие из кисти в процессе побелки и прилипшие к стенам здесь и там, весьма неприятно разнообразили интерьер их жилища. Утлое жилище их находилось позади Московского вокзала на задворках заброшенных огородов. Там постоянно дул сильный ветер, всегда лил дождь, никогда никто не ходил, и вообще это – забытое Богом место. Как выглядит комната невестки и сына, Марина Петровна не знала, так как никогда в нее не заходила. Она не имела никакого представления о том, какого она размера и как меблирована. В комнате Марины Петровны стояла только одна кровать. Для остального места не нашлось.

Гостиная же была большой. Там был телевизор, и стояло несколько кресел. Как-то Марина Петровна с мужем сидели в креслах и смотрели телевизор. Вдруг стены и крыша их дома куда-то отъехали, и они поняли, что их гостиная, при желании, может превращаться в террасу. Это несколько улучшило их настроение, хотя частые дожди и отсутствие солнца превращали это удовольствие в весьма сомнительную радость.

Она очень сожалела о том, что послушалась сына и позволила ему продать их с мужем квартиру. Сын также продал и свою квартиру, и вот на эти-то деньги он и купил те хоромы, в которых они теперь жили. На что пошли остальные деньги, Марина Петровна не знала. Но жить так было невозможно, и Марина Петровна решила, что каждый день будет ходить к социальным работникам, плакать навзрыд, объяснять, что у нее совершенно невозможная жизнь, что с невесткой у них плохие отношения. Может быть, им выделят новую квартиру. В этот день она гуляла вдоль железнодорожного полотна с Мамой и делилась своими горестями. Рассказывала, жаловалась, плакала. Кругом – никого, только металлический шорох высохшего бурьяна да проступающая при каждом шаге сквозь мох, настоявшаяся на торфе темная болотная вода.

На обратном пути они набрели на маленький домик из трех стен – общественную уборную. Внутри никого не было, только на вешалке висело мужское пальто рисунком в елочку, а поверх – черная, мужская же, шляпа. Рядом стояла весьма элегантная сумка. Марина Петровна и Мама заглянули внутрь – там находилась прекрасная старинная люстра. У обеих сразу мелькнула мысль о том, что эта люстра была бы прекрасным украшением для их жалкого жилища. Вот если на стены повесить ковры и ими закрыть корявые доски, а посередине будет сиять антикварная люстра, то, может быть, все будет выглядеть не так уж плохо и уныло. Они подхватили сумочку и быстро, поминутно оглядываясь, поспешили к своему дому.

На другой день они с Мамой гуляли в районе площади Восстания, а потом зашли в здание вокзала. На скамейке сидела молоденькая девочка в обтягивающих ее формы розовых брючках, розовой курточке и розовым язычком лизала розовое мороженое. У стены стоял мусорный контейнер, а над ним висел почтовый ящик. К нему подошла средних лет женщина. Она сняла с плеч рюкзачок, достала из него пачку писем. Просматривая каждый конверт в отдельности, женщина начала поочередно бросать письма то в мусорный контейнер, то в почтовый ящик.

Мама окинула взглядом огромный зал и вдруг увидела, что в стороне стоит прислоненная к стене половая щетка. Вероятно, ее оставила уборщица. В ворсе щетки что-то блестело. Мама подошла ближе и увидела, что к ворсинкам прицепилась брошь. Это блеск ее камушков привлек Мамино внимание. Она хотела поднять брошь, но та запуталась в щетке, и оторвать ее не было никакой возможности. Мама начала возиться со щеткой, а Марина Петровна посоветовала ей взять щетку с собой и дома, в спокойной обстановке, с помощью ножниц высвободить безделушку. Они так и решили. Мама взяла щетку и, держа ее на расстоянии от себя, чтобы не запачкаться, направилась к выходу.

И тут она нос к носу столкнулась с уборщицей:

– Так вы решили украсть у меня щетку! Милиционер! Здесь воры! – закричала та.

Марина Петровна подошла к уборщице и стала объяснять ей, что Мама случайно уронили свою брошь на пол, та закатилась под скамейку. Мама пыталась достать ее с помощью щетки, но брошь запуталась в ворсе. Со всех концов сбежались уборщицы и плотным кольцом окружили обеих женщин. Ушлые бабы, они быстро догадались, как все было на самом деле. А первая уборщица с эрудицией амстердамского торговца алмазами начала объяснять всем ценность каждого камня. Оказывается, все эти блестящие камушки – настоящие бриллианты большой цены. А один из них – всемирно известный камень под названием «Око неба» – оценивался в целое состояние. Сзади уже слышались возгласы: «Вот счастливчики. Повезло же им!» Уборщица начала помогать Маме высвобождать драгоценность из ворса щетки. И вдруг все уборщицы, как одна, исчезли. Марина Петровна и Мама оказались одни в громадном зале, а вокруг – никого.

Марина Петровна поняла, что их ловко обманули и что они не получат броши, которая им и не принадлежит. Она взяла Маму под руку, и они вместе тихонько побрели через слякоть огорода, мимо размытых грядок с остатками пожелтевшего лука, гнилых тыкв и прочей растительности в свой полуразвалившийся дом.

Острая боль вдруг пронзила Марину Петровну до самых костей. Она проснулась. Голова сползла с подушки и свешивалась за край постели. И тут она поняла, что впереди у нее целый день, который она потратит на борьбу с жестоким приступом мигрени.

18 сентября 2009 г.

Танец

День обещал быть хмурым и ветреным. Да и что в этом удивительного – ноябрь. Уже в середине дня темно. Но сейчас первые лучи низкого северного солнца весело золотили ветки тополя, росшего напротив окна. А под окном была рябина. В этом году урожай ягод небывало богат. Но дрозды и свиристели уже склевали почти все ягоды. Нежный свист свиристелей несколько дней слышался под самым окном и создавал приятный фон для домашних событий. Дрозды же иногда с размаху влетали в стекло, принимая отсветы в окне за голубое небо, которое отражалось в нем. В такие дни Марина Петровна подбирала под окном маленький, холодный трупик.

Сейчас ветки рябины совсем голые. Ни ягод, ни листьев. Остался только один красный зубчатый листик, который под ударами осеннего ветра мелко дрожал от стужи. Никому не нужный, неинтересный и бесполезный, он походил на одинокого старого человека, страдающего от болезней, холода и бесприютности.

Марина Петровна живет в Финляндии вместе со своей семьей уже пятнадцать лет. Трудный период адаптации прошел, и жизнь как бы вошла в свою размеренную колею. Она достигла пенсионного возраста, и ей уже не надо искать работу, выслушивать отказы и выстаивать очереди в бюро по безработице. А в те, уже прошедшие, времена она постоянно ощущала себя неполноценной. Теперь же нет причин для волнения, она – пенсионерка. Можно предаться спокойным занятиям. Например, подумать о прожитых годах. Рассказать кому-нибудь или самой себе о прошлом, о счастье и горе, о радостях и неудачах. О том, что она пережила и передумала за свою жизнь. Может, кто-нибудь и заинтересуется, может кто-нибудь и прочтет. А если и никто и не прочтет, то все равно есть занятие. Есть интерес в жизни.

Марина Петровна стала писать рассказы. Ее приняли в местное литературное сообщество. Там она занялась общественной работой и почувствовала себя как-то на своем месте. В описываемый день в Русском культурном центре были праздничные дни с концертами и интересными встречами. Марина Петровна собиралась пойти на концерт, в котором принимало участие и сообщество, членом которого она состояла.

Концерт длился долго, чуть ли целый день. Одни уходили, другие сменяли их, третьих вызывали на сцену. Марина Петровна также несколько раз выходила из зала. Пообедать, встретить друзей, поговорить, сделать дела. К концу она снова вернулась в зал. Было удивительно тихо. На сцене танцевала красивая бледная девочка-подросток. Танец был необыкновенно изящен и волновал чем-то непонятным, неведомым. Было совершенно очевидно, что девушка не профессионалка, но в каждом движении ее чувствовался нечто затаенное, как будто танцовщица хочет подать зрителям какую-то неведомую весть. Зал замер, и ни один звук, ни шорох, ни кашель не нарушали священной тишины. Не в силах оторвать взгляда от ее танца, Марина Петровна на ощупь пристроилась в самом последнем ряду рядом с молодым человеком-осветителем. Он напряженно и с болью смотрел на артистку. Когда девочка закончила, то подошла к ним, села рядом с осветителем. Тот представил Марину Петровну ей: «Это Марья Львовна, она пишет рок-н-ролл!» Марина Петровна не стала возражать, хотя она и не Марья Львовна, и не пишет рок-н-ролл. Просто на один ее текст была написана музыка, и певец накануне ее исполнил. Какая разница, как кого звать? Какая разница, что она пишет? Марина Петровна смотрела на девочку. Та стала еще бледней, потом откинулась на спинку дивана, закинула руки за голову и сказала: «А я больше никуда не поеду. Я останусь здесь навсегда. У меня рак. Жить мне осталось всего несколько дней!»

4 ноября 2009 г.

Выстрел

Они молча вошли в бесконечно длинный подвал. Было темно, пахло пылью. Слышался тихий шорох текущей по фановым трубам воды, да где-то с размеренностью метронома капало из крана. Конец помещения терялся далеко в полумраке и поглощался голубоватым пыльным маревом.

Марине Петровне не было страшно. Она была уверена, ее спутник в любой ситуации не потеряет присутствия духа. Они знают друг друга более тридцати лет. Он был небольшого роста, худощав, энергичен, с острым, как лезвие ножа, профилем. Весь он походил на сгусток энергии, крепко свернутую пружину, которая в любой момент может распрямиться с огромной силой.

Познакомились они в заграничной поездке. Для Марины Петровны это была первая поездка за рубеж. Она долго к ней готовилась, но все равно то, что она увидела, произвело большое впечатление. Да и вся обстановка путешествия была праздничная и, может быть, вот этот исключительный и необычный настрой создал фон для длительной дружбы уже семьями. Оказалось, что у него милая и симпатичная жена, с которой они скоро подружились. Да и что удивительного? Они принадлежали к одному классу, у них были сходные жизни, интересы, проблемы и мечты…

Вдруг какое-то едва различимое движение отвлекло ее от мыслей, тихо роящихся в ее голове. Что происходит? И тут они одновременно заметили, что впереди что-то блеснуло. Затем они явственно разглядели, на них наставлено дуло оружия. Кому предназначалось оно? Пахнуло холодом. Ствол медленно двигался вправо и влево от Марины Петровны к ее спутнику. Они не испугались, не закричали, не задохнулись от страха. Они замерли и стояли, не шелохнувшись, не дыша.

Раздался выстрел. Низкие стены подвала гулко усилили звук его многократным эхом. Когда осела пыль, и уши привыкли к тишине, Марина Петровна увидела лежащий у ног труп ее спутника. Кто-то с шумом смыл воду в фановую систему, затем наступила тишина, в которой зачастила метрономом капель.

Негритянка по имени Бет

Она проснулась утром рано. Ее мальчики еще спали. Она не торопилась отправлять их в школу. Еще успеют. В школе им не нравится. Дейв и Майк – погодки. Мужа у нее нет, и никогда не было. Отца детей она уже давно не видела. Так жило большинство женщин ее круга. Мальчишки были ее радостью, ее горем. На их детское пособие она жила так же, как и все ее соседки. Жили очень скудно, тихо и скучно, отказывая себе во всем.

Потом обстоятельства несколько изменились. Как-то по телевидению в новостях она услышала, что владельцев одного ресторана обвиняли в том, что они готовили обеды для своих посетителей из просроченных продуктов, собранных в мусорных баках на заднем дворе магазина. Эта новость заставила Бет задуматься. А потом она заглянула на задний двор ближайшего магазина и убедилась, действительно, в мусорные бачки выбрасывают просроченые продукты. Правда, зачастую там дежурит охранник.

С этих пор жизнь ее сильно изменилась. Теперь она очень редко совершает покупки в магазине. Нет, магазин она посещает по-прежнему каждый день. Смотрит, что и как. Что в уцененных товарах. Затем идет на задний двор, внимательно наблюдает за охранником и, выбрав момент, быстро подбегает к мусорному баку, без разбора набирает все, что там лежит и бежит домой. Только дома она узнает, что ей попалось. Часть улова приходится выбрасывать. Случалось, что Бет набирала полную сумку кошачьей еды и приносила все это домой. Она научилась по запаху и по другим признакам определять качество приносимых продуктов. Больше того, теперь они стали употреблять более дорогие продукты. Дело в том, что дешевые товары раскупаются быстро. Обычно невостребованными и просроченными остаются дорогие продукты.

И вот тут зажила Бет со своими мальчишками совсем неплохо. Теперь у нее оставались деньги, и она могла кое-что себе позволить. Они ездили отдыхать на море, иногда заходили в кафе, изредка посещали театр. При этом Бет никогда и никому не рассказывала о своей тайне. Сидя с приятельницами, она, так же, как и они, сетовала на скудость и бедность, но никогда и никому не говорила, что теперь уже не так сильно страдает от всего этого. Дейв и Майк ни о чем не догадывались. Да это им ни к чему.

Сегодня у нее на обед был хороший кусок лосося. Она приготовила его, почистила и уже положила на сковородку. Обжарить его она решила, когда мальчишки придут домой. Дейва и Майка она нашла на стадионе. Они торчали здесь почти каждый день. Здесь проходили тренировки боксеров. Часто устраивались тренировочные бои. А мальчишек из соседних домов сюда обычно пускали бесплатно – пусть лучше смотрят на спортсменов, чем болтаются на улице. После окончания тренировок все пошли к ним домой, обедать.

Бет побоялась подавать детям уже готовый кусок лосося. Ей показалось, что он начал издавать неприятный запах. Но это ее нисколько не обеспокоило – она ведь ничего не покупала. Уже готовый кусок она выбросила в мусорное ведро, а на сковороду положила два другие куска лосося, которые она принесла еще вчера. Никто не должен догадаться о ее тайне, тем более дети. Тогда ее мальчишкам в школе не будет житья. Она тщательно проветрила кухню и позвала детей к столу.

Компьютерная смерть

За последнее время жизнь наша сильно изменилась, стала интересной и волнующей. Все достижения современной технологии очень интересуют меня. И если я не могу их освоить полностью, то использование компьютера, сотового телефона, МРЗ-проигрывателя и прочих чудес современной техники доставляют мне большое, почти физической наслаждение.

Как-то я работала за компьютером со сравнительно молодой женщиной. Вероятно, она в таком же восторге от достижений современной науки, как и я. Когда мы закончили работу, та воскликнула: «Как же мы все хорошо сделали! А ведь я помню время, когда и сотовых телефонов-то не было!» Я поддержала ее и разделила с ней радость бытия. Но про себя усмехнулась и подумала: «Что сотовые телефоны! Я помню время, когда и электричества не было. Во время войны мы с мамой сидели при коптилке!» Но вслух ничего не сказала – все равно она, такая молодая, ничего не поймет.

Достижения нашего высокотехнологичного общества дошли до того, что уже нет проблемы жизни и смерти. Когда человек почувствует, что ему пора уходить в «лучший мир», он уходит тихо и спокойно, без боли и страдания. Надо только в окне компьютера выбрать нужную строчку, нажать на нее мышью – и вот, тебя уже нет. Ты переселился в Небытие.

Мы с мужем сидим в кинотеатре. Я каким-то образом поняла и приняла решение, пришло время моего переселения в другой мир. Компьютерное изображение проецируется на экран кинотеатра. Мышь у меня в руках. Я выбрала нужное окно и медленно передвигаю стрелку по длинному ряду служб. Не торопясь читаю каждый ряд и ищу тот, который решит мою судьбу. Почему-то я не очень уверена, что хочу уходить в небытие. Тем не менее, я достигла нужной строки и нажала на кнопку мыши. Еще в то время, когда я выбирала нужную службу, муж мой, который на все происходящее смотрел вполне спокойно и считал это совершенно нормальным, сел мне на колени. Ему больше нравилось мое место. А ведь сейчас, через мгновение, меня не станет. Вот он и решил сразу перебраться на него – вдруг кто займет раньше?

Итак, я нажала эту самую нужную кнопку, меня уже нет. Обычному человеку невозможно понять и представить, что будет после его смерти. Никто еще не приходил из того мира небытия, из «лучшего мира» и не рассказывал, что там. Хорошо там или плохо? Что будет, когда тебя совсем-совсем не станет. Да и может ли человек представить, что его нет, а жизнь продолжается, солнце все также восходит и заходит, и освещает, как ни в чем ни бывало, этот прекрасный, но оставшийся без тебя мир. Все также цветут цветы, люди любят, дети рождаются – нет, этого просто не может быть! А, может быть, с моим уходом уже ничего не останется? Погаснет солнце, засохнут деревья, высохнут моря, остановится вся жизнь? Ну, это не оригинально. Об этом уже много говорили люди поумнее меня.

И вот, я знаю, что меня нет, что я невидима. Хожу по своей квартире, занимаюсь домашними делами. Перестирала все свое белье, все свои вещи. Они пестрой кучкой лежат в углу дивана. Остановилась в раздумье, что мне с ними делать, куда положить? Решила, что я возьму сумку, сложу все и напишу, что это вещи, оставшиеся после моей смерти. Как-то одиноко мне было. Одна, никому не нужная, невидимая. Муж мой еще сидит в кинотеатре и смотрит фильм. Начала складывать вещи. Дошла до красненького японского халатика, украшенного рисунком, изображающим ветку цветущей сакуры. Оставила его себе. Я люблю этот халатик. Буду надевать его. Буду невидимым приведением в красном шелковом японском халате.

Что-то веду я себя не как привидение. Те ведь никого и ничего не любят. Я же говорила, что человеку невозможно представить, что будет после него!

Чемодан

Марина Петровна с трудом пробиралась между корпусами своего родного института – вокруг невероятная грязь! И вовсе не такая, какая бывает весною или осенью, когда талый снег перемешан с водой. Все пространство вокруг покрыто мелкодисперсной грязью серого цвета, которая покрывает сапоги до щиколотки. Она чавкает и удовлетворенно хлюпает, поглощая все, что вступает в нее. Наконец Марина Петровна, вместе со своим огромным чемоданом, выбралась из этой слякоти и вошла в один из корпусов. Это было общежитие студентов и аспирантов, где поселили и ее. Длинные, темные коридоры, конец которых виден неотчетливо и теряется в сероватой дымке. Все двери, как это сейчас принято, из светлого дерева. И все они, согласно современному кичевому вкусу, несколько зачернены потому, что прижарены при помощи паяльника. И на каждой – номер из циферок, изготовленных из латуни. Почему-то это считается весьма элегантным.

Марина Петровна живет в комнате вместе с невероятно музыкальной молодой женщиной. Лица ее она никогда не видела, но знает, что та очень красива. Если эта женщина держит в руках ноты или думает о каком-то произведении, сразу, без усилий, без оркестра и прочих исполнителей начинает звучать именно эта музыка. Когда Марина Петровна вошла в комнату, исполнялся концерт для фортепьяно с оркестром Грига.

Обе они днями должны ехать в Прагу для участия в конкурсе. За свою соседку Марина Петровна нисколько не волновалась, но вот ей-то самой нужно петь, а голос ее уже давно пропал, да и слух был не очень хороший. Она уже отчетливо видела, как стоит на сцене, издает какое-то кошачье мяуканье, а весь зал смеется. Тогда она решилась, подошла к своей соседке по комнате, протянула ноты и попросила прорепетировать с ней. Ведь такой талантливой женщине не требуется даже инструмента – достаточно только взглянуть на ноты, и сразу зазвучит музыка. Но Марина Петровна получила отказ – у нее и так все прекрасно получится. Но она-то знала, что ее ждет позорный провал.

Кроме проблем с голосом и слухом, была еще одна – чемодан. Непонятно почему, Марина Петровна взяла с собой в дорогу большой, элегантный чемодан из черной лакированной кожи, который был чрезвычайно моден в шестидесятые годы прошлого столетия. Был он большим, тяжелым и неудобным.

Тогда она решила зайти в соседнюю комнату и у девочек-студенток одолжить на два дня небольшой чемодан на колесиках. Заходит в одну из комнат. Здесь полно юных девушек. Студентки, согласно современной моде, длинноногие, узкобедрые, легкие, воздушные, как бабочки, почти полупрозрачные – видно, все сидят на диете. И тогда она произносит следующую речь: «Девочки! Я проработала в этом институте двадцать семь лет. Меня тут знают все, не только каждая собака, но и каждая мышка. Дело в том, что я работала немного и с мышами. Так что человек я надежный. Не может ли кто-нибудь из вас одолжить мне на два дня небольшой чемодан на колесах?» Видит в руках у одной из них прелестный и элегантный чемоданчик из джинсовой ткани. Та уже начала было опорожнять его от своих вещей. Но потом что-то задумалась и отказала.

Тогда Марина Петровна решила пойти в другую комнату. Стучит. Заходит – там живут мужчины. Извинилась и вышла. Подумала немного. Заходит в следующую комнату – там также мужчины. Почему мужские комнаты в общежитии так отличаются от женских? Речь уже не идет о том, что там пахнет не косметикой и духами от Шанель, а несвежими носками? Почему в них так темно и неуютно? Посреди комнаты, закрывая свет окна, спиной к Марине Петровне стоит невысокий мужчина в бриджах. Его кривоватые, торчащие из бридж крепкие икры, несомненно, принадлежат человеку, не чуждающемуся физического труда и уверено стоящему на земле. Остальные также не выглядят компьютерными гуру.

– А почему бы мне не попросить чемодан у мужчин? – подумалось ей.

Произнесла свою речь про мышей и небольшой чемодан. Подумала немного и добавила:

– Если я испорчу ваш чемодан, то оплачу его стоимость.

– Естественно, – услышала в ответ.

После этого один из мужчин протянул ей свой чемодан. Да, он был немного странноватым, этот чемодан. Из двух частей и не такой элегантный, как тот джинсовый, девичий, но вполне подходил для короткой поездки. Марина Петровна поблагодарила и ушла. Одна проблема отпала.

Теперь она думала только о том, что ей делать с пропавшим голосом. Марина Петровна направилась в свою комнату. Уже открывая дверь, услышала легкие и волшебные, как легкокрылые стрекозы, звуки камерной музыки. Первая и вторая скрипки как бы соревновались с низким, минорным звучанием виолончели. Ее соседка по комнате сидела спиной к ней за письменным столом. Роскошные темные волосы ее разметались по плечам, в руках она держала ноты сонат Россини и наслаждалась музыкой.

Цветы жизни

Наступила осень. Рано темнеет, идут беспрерывные дожди. Как-то Марина Петровна возвращалась с работы домой. День был хмурый, смеркалось. Дождик закончился, но она брела в задумчивости, держа над головой раскрытый зонтик. Шедший за ней молодой человек обратился к ней:

– Мадам! Вы зонтик держите от солнца или от дождя?

Марина Петровна очнулась и рассмеялась шутке:

– И от того, и от другого!

Все это было давно, еще во времена ламповых компьютеров. Один из них, громоздкий и неуклюжий, величиной с письменный стол дедушки Марины Петровны, стоял в ее комнате, тихо порыкивал и вздрагивал. Изготовлен он на Украине и носит громкое название «Проминь», хотя в момент описываемых событий он уже не соответствовал своему названию. По этой-то причине мальчики из вычислительного центра, с которыми у Марины Петровны были очень хорошие отношения, перетащили громоздкий и ненужный им прибор в ее комнату. Больше того, они составили программу и перфорировали пластинки для работы с ней. Дело в том, что этот компьютер работал при помощи перфорированных медных пластинок.

Вообще-то Марина Петровна очень хорошо приспособилась проводить расчеты результатов своих исследований на логарифмической линейке. Но компьютер, хотя и такой допотопный, все-таки облегчал работу. К тому же, подумайте, одно дело, когда она напишет в статье, что материалы обработаны на логарифмической линейке, другое – на вычислительной машине. Не важно, какой. Престижно!

Так вот, Марина Петровна тихо и спокойно сидела в своей комнате и шуршала на «Промине», вдруг зазвонил телефон. Обыкновенный, проводной, о сотовых в то время никто и не слыхал. Звонила ее старая приятельница. Когда-то та работала у Марины Петровны лаборанткой, потом у нее появился друг, и она перешла работать вместе с ним, в другую лабораторию. Ленка, как все ее звали, была симпатичной, общительной, дружелюбной, к тому же очень талантливой художницей и скульптором, и собиралась поступать в Мухинское училище.

За последнее время она сильно растолстела, тем не менее, выглядела очень симпатичной, молодой и аппетитной пышечкой. Ленка частенько забегала к Марине Петровне. Когда они виделись в последний раз, Марина Петровна была занята и не имела возможности уделить ей внимание.

Это никого не обескуражило, женщины были старыми друзьями, Ленка чувствовала себя в лаборатории, как дома, и говорила без остановки:

– Я совсем не знаю, почему я такая толстая. Я ведь совсем ничего не ем! Можешь поверить? Марина, что это у тебя на столе? Это хлеб? Можно я попробую?

– А это что, конфеты? Я посмотрю, какой-то новый сорт!

Ленка болтала без перерыва. Когда она ушла, а Марина Петровна освободилась, то увидела, что на столе ни буханки хлеба, ни пакета конфет не было – Ленка все съела. И почему это она такая толстая? Непонятно!

Они не виделись более полугода. Ленка прибежала с грудным ребенком на руках и огромным букетом белых лилий. За это время в жизни молодой женщины произошло много перемен. Она родила девочку, а сегодня у них с другом регистрация в ЗАГСЕ – они станут настоящей семьей. Ленка оставила у Марины Петровны букет и спящую дочку, а сама побежала в ателье за платьем, которое еще не готово.

Несмотря на то, что Марина Петровна была занята и совсем не собиралась выступать в роли няньки, она не возразила старой приятельнице. Да та и не спрашивала ее мнения. Девочку устроили на диване, задвинув ее еще и креслом, чтобы та не упала, а цветы положили на стол. А затем, если честно говорить, Марина Петровна забыла обо всем.

Через некоторое время она все-таки вспомнила о ребенке и решила посмотреть, что с ним. Увиденное очень удивило ее. Девочки-лаборантки из ее и соседних лабораторий раздобыли где-то ванночку и, мокрые до последней нитки, весело купали в ней ребенка. Все пребывали в полном восторге. Лаборантки играли с младенцем, как с живой куклой, а тот совершенно не скрывал своего удовольствия – жизнерадостно шлепал ладошками по воде, гукал и улыбался всем, в том числе и донельзя удивленной Марине Петровне.

Успокоившись, Марина Петровна бросила взгляд на цветы и пришла в ужас. Лилии пропали – их, как затем выяснилось, раздарили членам литературного объединения, победившим в конкурсе. Что она скажет Ленке, и с чем та пойдет на свою регистрацию? В задумчивости перебирая лежавшие на столе бумаги, ленточки и пожухлые листья, Марина Петровна натолкнулась на роскошные красные гвоздики. Вероятно, их-то и приготовили для литераторов. Она собрала гвоздики в букет, завернула в лежавшую там бумагу и решила предложить их Ленке, когда та вернется. Потом задумалась. Белые лилии – символ невинности, а красные гвоздики – совсем другое дело.

Но Ленка выходит замуж с прелестным ребенком на руках. Дети – не символ невинности. Дети – цветы жизни, и Ленка войдет в новую жизнь с цветами – дочкой на руках и роскошным букетом гвоздик.

Собачки

Как всегда, и в это утро Марина Петровна проснулась около восьми. Зимнее утро тускло светилось в окне. В квартире тихо, но что-то все-таки заставило ее насторожиться. Сегодня у нее гости – сестра спит рядом на раскладушке, а сын – в соседней комнате на диване. Однако неприятное чувство исходило не от гостей, что-то другое нарушало покой утра. Марина Петровна встала, вышла в другую комнату и вздрогнула от ужаса. На первых порах ей показалось, что там, на засыпанном грязным снегом полу, разъезжал колесный трактор. Но потом она сообразила, что это были чьи-то следы. Только вот чьи? И белое одеяло, которым был накрыт сын, также было засыпано грязным снегом и испещрено следами. Вдруг она услыхала под диваном какое-то сопение. Она сунула руку и вытащила оттуда белую лохматую собачонку. Вот это номер! Но сопение не прекратилось. Короче говоря, она вытащила из-под дивана целых три собачки – белую, черную и белую в черных пятнах – все маленькие, лохматые, беспородные и грязные. Это они натащили откуда-то серого снега и истоптали все вокруг. Когда Марина Петровна вернулась в свою комнату, то с ужасом заметила, что и там все засыпано грязным, чуть подтаявшим от тепла комнаты, снегом.

Марина Петровна не верила в чудеса и знала, что всему есть разумное разъяснение. И в данном происшествии есть какой-то резон. Она привязала собачек в углу комнаты и стала думать, что же ей делать. Вернее, за что приняться сначала. Надо расчистить снег и грязь в обеих комнатах, прибраться в квартире, застелить постели, накормить гостей завтраком и позвонить в полицию, чтобы забрали собачек. Вышла на балкон. Там они и зимой поддерживали чистоту. Пол застилало покрытие, имитирующее траву. Тут она заметила, что соседний балкон, весь заваленный снегом, слишком близко подходит к их балкону. И там также полно собачьих следов. Неужели дрянные собачонки натащили грязи и снегу к ним в квартиру с соседнего балкона? Надо поскорее от них избавляться. И Марина Петровна начала звонить в полицию.

12 октября 2011 г.

Свадьба

«Свадьба должна запомниться на всю жизнь!» – провозгласил отец жениха. Мозговой центр в составе брата невесты и двух братьев жениха, за деятельностью которого в качестве бухгалтера и аудитора в одном лице наблюдала мать невесты, постановил: никаких банальностей! Церемонию решили проводить в заливе на морском трамвайчике. Основные гости будут также на трамвайчике, все прочие – на катерах, тесно окружающих главное судно.

Все было продумано до мельчайших подробностей. Никаких неожиданностей и форс-мажорных ситуаций! В дополнение к цветам, шампанскому и рису кто-то предложил заказать погремушки из высушенных мочевых пузырей быка, наполненных горохом. Предполагалось, что, когда закончится процедура регистрации, все гости начнут дружно и весело греметь ими, создавая приятный шум радости и усиливая тем ощущение счастья.

Погода стояла прекрасная, ярко светило оранжевое солнце, небо было голубое, а по нему в строго продуманном порядке и с определенной очередностью проплывали белоснежные, воздушные, как платье невесты, облака. Церемония проходила на палубе трамвайчика. Там установили столик для регистрации, вокруг столпились родственники. В центре внимания прекрасные, как спустившиеся с небес боги, молодые. Невеста в роскошном белом платье на кринолине в стиле мадам де Помпадур, с прической, дополненной накладными волосами и украшенной целым кустом натуральных роз, напоминала Флору. Жених красив и строен, как Давид.

Но взоры всех мужчин были обращены к чиновнице ЗАГСА. Ее роскошные, потрясающей округлости формы едва сдерживал тугой шелк темно-зеленого платья. Казалось, что вот сейчас ткань разойдется по швам, и всему миру явится настоящая красота зрелой женщины. Другие дамы, хоть и не были так прекрасны, но тем не менее восхищали белизной плеч и искусством макияжа. Маленькие лодочки и катера плотно окружили основное судно, и чиновница ЗАГСА приступила к торжественной процедуре. Стояла мертвая тишина, только в руках некоторых нетерпеливых гостей вздрагивали и сухо шуршали горохом бычьи мочевые пузыри.

Вдруг тишину разорвал не то треск, не то взрыв. Звук его долго перекатывался от одного берега залива к другому. А трамвайчик с родственниками вдруг осел и начал медленно погружаться в воду. Но пассажиры окружающих катеров нисколько не растерялись, быстро и споро, без паники подбирали людей из воды. Невеста сначала держалась на своем вздувшемся кринолине, как на белоснежном шаре. Потом юбка начала намокать, и бедняжка поплыла кролем, высоко вскидывая руки в белых, украшенных искусственными бриллиантами перчатках. Накладные волосы намокли и съехали набок, мокрыми прядями закрывая ей лицо, а розовый куст плыл, не отставая, вослед. Жениха не было видно нигде. Потом выяснилось, он спасал свою будущую тещу, бухгалтера и аудитора в одном лице, которая не умела плавать.

Через некоторое время все утихло и успокоилось. Намокших завернули в одеяла и напоили чаем. Тещу отогрели, дали ей изрядную дозу валериановых капель, и теперь она улыбалась почти счастливой улыбкой. В заливе все тихо, и только резкие порывы ветра гнали от одного берега к другому оранжево-розовые, ярко раскрашенные бычьи мочевые пузыри, которые мелодично шуршали наполняющим их горохом.

20 ноября 2011 г.

Подарок

Это лето Марина Петровна провела в деревне у своих дальних родственников. Были они почти незнакомы, последний раз бабушка видела пятилетнюю Мариночку на какой-то семейной встрече, свадьбе или крестинах.

Однако приняли ее хорошо и радушно. Поместили в светлую, веселенькую комнатку, праздничную от белых накрахмаленных салфеточек и покрывал с оборочками. Ее не беспокоили назойливым вниманием, и время она провела хорошо, тихо и спокойно. Отдохнула, отвлеклась от суеты повседневности и шума большого города.

Уезжала она с большим сожалением, а на прощанье ей дали какой-то шуршащий и пищащий сверток, который она, не глядя, засунула в сумку, расцеловала всех и села в вагон. Уже дома вспомнила о свертке. Начала осторожно разворачивать его, так как в нем что-то продолжало шуршать и двигаться. Когда она приоткрыла край бумаги, то к ней сразу потянулись два черных утиных клювика. В память о деревне ей подарили утят!

Что с ними делать? В городской квартире нет места для утиного выводка, да и у Марины Петровны нет времени заниматься сельским хозяйством. Она поспешно завернула сверток и подогнула под него концы бумаги, в которую все было завернуто. Пакет засунула куда подальше и старалась о нем не вспоминать.

Время шло. Шум и писк в свертке все усиливался, а шуршание становилось таким сильным, что удержать содержимое уже не было никакой возможности. И Марина Петровна решила все-таки развернуть бумагу и посмотреть, что там внутри.

Тихонько отогнула край. Оттуда сразу с шумом и громким писком выбрались два утенка-подростка. Оба с головы до пят черные. Клювы, лапки, еще детский пух, сквозь который по краям маленьких крылышек уже пробивались пестики будущих перьев – все было черное. Марина Петровна беспомощно вздохнула, села прямо на пол и стала с тревогой наблюдать за проявлениями этой бурной и стремительной жизни.

Бумага снова зашевелилась, и через некоторое время из нее высвободилась ослепительно белая кошка с удивительно симметричными рыжими, почти красными разводами на мордочке. Она была необыкновенно красива и, сознавая это, села неподвижно, глядя прямо в глаза Марине Петровне, как бы усиливая тем эффект своего неожиданного появления.

Но шевеление в пакете на этом не закончилось. Через некоторое время, потягиваясь каждой лапкой в отдельности, оттуда появилась вторая кошка. Была она светло-серой, вся в крутых завитках, как каракулевая шуба, и без хвоста. Марина Петровна всегда считала, что бесхвостая кошка – это уродство. Но у этой кошки все было ладным, хорошо устроенным и красивым. Даже кудрявый бесхвостый зад. Эта нежданная гостья начала старательно умываться, слизывая с мордочки черные перышки.

20 января 2012 г.

Зимний отпуск

Середина ноября. Недавно выпал обильный снег. Тусклое солнце вяло освещает зимний день, и еще чистый, ослепительно белый снег тускло поблескивает белым жемчугом. Марина Петровна идет по узенькой тропинке, протоптанной в глубоком снегу. Путь ей преградил яркорыжий кот, усевшийся посреди тропинки. Внутренность ушных раковин у него выкрашена зеленкой. Сочетание белого снега, рыжего кота и ярко-зеленых ушей весело разнообразило пейзаж. Кот сидит, не двигаясь. Марина Петровна осторожно обошла его стороной.

Этой зимой Марина Петровна с мужем и сыном в отпуск решили съездить в южные страны к теплому морю. Наступил день отъезда. Чемоданы собраны, такси заказано, содержимое сумки проверено: паспорта, билеты, деньги, отпускные документы – на месте. Все стоят в прихожей у выходной двери – последний момент.

Вдруг из гостиной послышался звон разбитого стекла. Марина Петровна решила выяснить, в чем дело. Сразу с порога ей бросились в глаза пивная бутылка на ковре и разбитое окно. Она вышла на широкий, больше похожий на веранду, балкон. Шаги глухо застучали по деревянному покрытию пола. Марина Петровна оглянулась. На соседнем балконе в ярко-оранжевой, похожей на униформу водителя трамвая, куртке сидел их сосед. Рядом стояла длинная картонная упаковка, содержащая восемь пивных бутылок, которая в Финляндии называется «таксой». Он наслаждается жизнью – пьет пиво. Первая выпитая бутылка кучкой темно-коричневых стеклышек лежала под его балконом. Вторую он бросил вверх, та задела за сухую ветку рябины, нависшей над их балконом, и рикошетом отлетела в окно гостиной. Теперь она лежит на ковре. Марина Петровна с интересом наблюдала за судьбой третьей бутылки.

7 февраля 2012 г.

Комплимент

Закончился рабочий день, и Марина Петровна отправилась домой. По дороге она заглянула в магазин. В рыбном отделе на выщербленном и пожелтевшем от старости мраморном прилавке были разложены тушки лосося. Марина Петровна начала присматриваться. На многих рыбинах явно проглядывали следы тления – сквозь кожу проступали лиловые пятна гниения. Ее сосед, молодой человек, ходил вдоль прилавка, трогал тушки и постоянно вытирал пальцы о свои красные с белыми лампасами спортивные штаны. Штаны были грязными, в сальных пятнах. Вероятно, он постоянно использовал их вместо носового платка.

Из прежнего опыта она знала, что соседу потребуется ее помощь в приготовлении ужина из лосося, а потому внимательно наблюдала за его действиями. Молодой человек выбрал рыбину и отправился домой. Марина Петровна последовала за ним.

От магазина до ее дома две автобусных остановки. По дороге, разбитой, в рытвинах и лужах после прошедшего дождя, двигался автобус, такой же разбитый и разболтанный. Представив себе, как она будет болтаться, раскачиваться и вдыхать воздух внутри автобуса, состоящий в основном из выхлопных газов, Марина Петровна решила идти домой пешком.

Жила она в боковом крыле старинного бывшего барского особняка с белыми колоннами, на которые опирается небольшой балкончик. Она прошла через светлый, обширный двухсветный вестибюль, открыла дверь в маленький изящный зрительный зал, прошла мимо ряда старинных белых с золотом кресел, спускающихся амфитеатром вниз, мимо груды полых копий античных статуй из алебастра, наваленных без всякого порядка, спустилась на открытую сцену и вошла за кулисы театра. Навстречу ей выскочила пожилая костюмерша, вся обвешанная пачками, которые она несла в костюмерную. Мимо, стуча пуантами, пробегали молоденькие девочки в розовых трико. Увидев Марину Петровну, костюмерша повернулась к ней и требовательно сказала: «Комплимент!». Марина Петровна, выворачивая ступни, как настоящая балерина, низко поклонилась. После одобрительного кивка костюмерши, она отправилась восвояси.

Наконец она дома. Марина Петровна с облегчением вздохнула, опустила тяжелую, набитую книгами и историями болезни, сумку на пол и расслабилась. До того, как придется помогать соседу в разделывании лосося, а затем пить чай и вести длинные разговоры о театре и балете с усталой костюмершей, можно немного передохнуть – все мы заложники наших друзей и той социальной среды, в которой обитаем.

Мы переходим улицу

На улице мороз ниже двадцати. Солнце тусклое. Марина Петровна с Шефом идут по Невскому проспекту по направлению к Московскому вокзалу. Оба очень тепло одеты. На Шефе длинное черное суконное пальто и меховая ушанка. Марина Петровна в черной каракулевой шубе. Из-за морозов проезжая часть Невского проспекта превратилась в поток ледяной воды, над которой курится туман. Противоположная сторона улицы почти не просматривается. Марина Петровна с Шефом дошли до Московского вокзала и намеревались перейти улицу по направлению к метро. Для переправы на другую сторону Невского над бурлящим потоком протянут длинный, толщиной в руку, деревянный брусок. Марина Петровна осторожно ползет по этому обледенелому, скользкому импровизированному мостику, крепко держась за него. Полы длинной ее шубы свешиваются и полощутся в ледяной воде. Она старается как-то подобрать их. И тут вдруг боковым зрением она увидела, как Шеф, ползущий в своем черном суконном пальто следом за ней, начинает медленно соскальзывать в ледяную воду. Она кожей ощутила испытанный им пронзительный холод и вздрогнула. То ли полицейские, то ли спасатели начали обвязывать его руки толстыми канатами и тянуть вверх.

Шефа вытащили, но его протез утонул. Прыгая на здоровой ноге и размахивая костылем, он кидался на своих спасателей – Шеф был очень гневлив. Марина Петровна подумала, что им следовало бы спуститься в метро на станции Маяковская.

Три медвежонка

Марина Петровна живет в этом районе уже более двадцати лет. Когда она идет по улице, навстречу ей почти всегда попадаются одни и те же люди. С некоторыми она уже познакомилась, она здоровается с ними, справляется о самочувствии, гладит и треплет за холку собачек.

Но иногда ей кажется, что все эти люди статисты. Что живут они совсем в других районах, далеко друг от друга, а сюда приезжают рано утром на работу. Пока Марина Петровна не появилась на улице, они сидят где-нибудь за углом на трехногих табуретах, завернувшись в пледы, и пьют кофе из бумажных стаканчиков. Зимой страдают от холодного ветра, летом – от жары.

Когда же Марина Петровна выходит из дома, то рыжая, с круто завитыми волосами женщина-режиссер тычет желтым от постоянного курения, с длинным ногтем, пальцем в сценарий и дает отмашку статистам. Те, сняв пледы и побросав стаканчики, тянутся в разных направлениях на улицу. Когда Марина Петровна скрывается в дверях ближайшего магазина, те снимают накладные носы и волосы, бросают бутафорские очки и отправляются в кассу за гонораром.

Марина же Петровна последнее время заинтересовалась новой телевизионной программой. Ее героями были два медвежонка. Маленькие, пушистые, с блудливыми мордочками, они под светом ярких софитов, непосредственно перед телевизионными камерами, безобразничали в квартирах. Забирались на кухню, вытаскивали продукты, потом, перепачканные вареньем и маслом, обвалявшись в муке, засыпав пол крупой и сухофруктами, влезали в платяные шкафы, вываливали оттуда белье, обувь, били посуду и устраивали потрясающие безобразия и настоящие погромы.

Нельзя сказать, что Марину Петровну слишком занимали эти бесчинства, но ее удивляло, зачем это делается. После окончания очередной передачи она стояла на балконе своей квартиры. Вдруг она увидела, что продюсер этой телевизионной программы, стоящий внизу под балконом, бросил ключи от очередной, подлежащей разгрому квартиры Марине Петровне. Это означало, что пришло время и ей стать статистом. Теперь ей придется изображать впавшую в отчаяние от горя и возмущения хозяйку разграбленной и обезображенной квартиры.

На следующий день она уже сидела на скамеечке возле подъезда означенной квартиры. Тихий безветренный вечер. Кругом покой. Солнце садилось за крыши соседних домов, а ярко-красный закат говорил о том, что завтра будет ветреный день. Сидящие рядом на скамейке старушки вели мирную беседу. А вот и медвежата. Их уже трое. Привыкшие постоянно безобразничать, они тихонько шли по улице, задевая и хватая все, что ни попадалось им на пути. По дороге они уже искупались в фонтане, мимо которого проходили, мокрая шерсть прилипла к груди и животу, а потому лапы их казались невероятно длинными.

Марина Петровна протянула к одному из них руку, потрепала его по спине и начала чесать за ухом. Он откликнулся на ласку, открыл пасть, показывая еще молочные острые желтоватые зубы, и начал игриво покусывать руку Марины Петровны. Она понимала, что хоть медвежонок и маленький, но играть с ним следует осторожно. Ведь в азарте игры он может сильно укусить. Ну, что ж, пора начинать работу.

17 марта 2012 г.

Весенний этюд

Ранняя весна. Ярко светит солнце. Накануне был теплый, весенний день, и хотелось верить, что зима кончилась, что наступила настоящая весна, что пора убирать в дальний шкаф теплые вещи и уже можно ходить без шляпы. Но сегодня вдруг похолодало, ударил легкий морозец, и весна отступила. Но яркий, ослепительный солнечный свет позволял надеяться, что она еще порадует всех своими дарами.

Марина Петровна медленно шла по огромному и почти пустынному песчаному пляжу. Песок мокрый, тяжелый и такой плотный, что на нем совсем не остается следов. Впереди видна длинная полукилометровая песчаная коса, ведущая в море. Марина Петровна свернула туда и опять пошла, не оставляя за собой следов.

Навстречу ей вырвалась толпа играющих в футбол ребятишек. Они гоняли мяч с таким азартом, что песок вокруг был взрыт, как будто здесь прошел трактор. Раза два их мяч подкатывался к ногам Марины Петровны, и она, неожиданно для себя, делала очень удачную подачу. Тогда мальчишки радостно и восторженно кричали ей вслед: «Хурра, казака! Хурра, казака!»

А она все шла и шла, тихо и спокойно, совсем не оставляя за собой следов. Наконец она достигла конца косы. Там, у самой кромки воды, стояли три небольших игрушечных кораблика высотой в ее рост. Периодически волна покрывала кораблики, захлестывая их до самого верха. На морозе вода замерзла, и кораблики в лучах яркого солнца сверкали, как будто сверху донизу были облиты серебром. И не просто серебром, кое-где в металл были вставлены чистой воды бриллианты, которые ослепительно сверкали, бросая вокруг разноцветные блики.

Детские голоса доносились громко и отчетливо. Весной воздух приобретает какие-то необыкновенные свойства. Речь идет не только об особых запахах, запахах талого снега, просыпающихся почек, готовых проклюнуться сквозь ворох прошлогодних сухих листьев цветков мать-и-мачехи. Звуки также становятся отчетливыми, звенящими и несучи-ми, они летят вдаль и будят в душе мечты и желания.

И Марина Петровна подумала: «Откуда эти ребятишки знают, что я русская? Что, у меня это на лбу написано?»

18 марта 2012 г.

Встреча однокурсников

Марина Петровна и ее однокурсники в прошлом году весело и торжественно отпраздновали пятидесятилетие окончания института. Все прочие, «не круглые», даты отмечались не шумно, но никогда не пропускались. Просто у всех была договоренность, каждый, кто находится в Петербурге в первую субботу июня, приходит в институт и ожидает сокурсников возле «семерки» – седьмой аудитории. В этом году получилось так, что у Марины Петровны в конце мая были семейные дела в Петербурге. В связи с этим они с мужем и решили, покончив с делами, остаться в городе еще и для того, чтобы принять участие во встрече однокурсников.

Накануне стояли теплые летние деньки, но этот день выдался тусклым и темным. Было холодно, моросил бесконечный дождь, но это никому настроения не испортило. Все получилось так, как и задумано. Встреча была назначена на двенадцать, но Марина Петровна с мужем приехали раньше и заглянули на кафедру к хорошему приятелю профессору Вовке Мирославскому. Поболтали с ним, а затем вместе отправились к «семерке». На этот раз там собралось одиннадцать человек. Курс их состоял из шестисот человек. К пятидесятилетнему юбилею в иной мир уже ушли сто человек. Но в таком возрасте многие больны, многие не в настроении, многие живут в других городах, так что одиннадцать человек – это не так уж и плохо. От дождя и ветра спрятались в вестибюле «семерки».

Поговорили, обменялись новостями, пофотографировались, а затем профессор Мирославский пригласил всех на свою кафедру выпить по чашечке чаю. У профессора на кафедре был не только чай. Когда посиделки закончились, долго не могли разойтись. Кто-то предложил позвонить Вере Шумерской и напроситься к ней в гости. Тем более, что та не пришла на встречу. С Верой Марина Петровна поддерживала хорошие отношения еще со студенческих лет. Одно время они вместе работали. Теперь, приезжая в Петербург, Марина Петровна всегда встречалась с ней. И на этот раз они уже успели повидаться, поговорить, рассудить и обсудить. Но напрашиваться к ней в гости еще раз Марине Петровне не хотелось, поэтому она предоставила эту возможность другим.

Вера была симпатичным человеком с трезвым и прагматичным взглядом на жизнь. Она была лишена слащавости и сентиментальности, характеристики давали точные и беспощадные, никогда не лгала и не старалась выглядеть добренькой в чьих-то глазах. Марина Петровна любила поговорить с ней, они имели сходные точки зрения по многим вопросам и называли все вещи своими именами. Кроме того, она была замечательным кардиологом.

А еще Вера была многодетной матерью – у нее семеро детей. В советские времена мама ее была руководителем крупного института в Ленинграде. У них была прекрасная квартира, вполне подходящая для семьи из семерых детей и нескольких взрослых. Во все времена они жили в достатке и благополучии.

Марине Петровне нравилась их просторная, полная света и воздуха квартира, хотя и походившая несколько на спальни в пионерском лагере. Комната для мальчиков. Комната для девочек. Комната для малышей. И еще комната для старшего сына Ванечки. Затем спальня родителей и гостиная. И везде много света и мало порядка. Туалет и ванная комната также были просторными и напоминали общежитие с большим количеством умывальников и унитазов, но все было устроено уютно и по-домашнему.

Посидев, поговорив и съев изрядное количество салатов и салатиков, на которые Вера была большая мастерица, все начали расходиться. Часть общества направилась к Марине Петровне. Конечно, квартиру родственников Марины Петровны нельзя было сравнить с Вериными апартаментами – совсем другие масштабы, да и возможности не те. Но она имела одно преимущество – расположена была на острове, попасть на который можно было только на лодке. И вид из окон был замечательный – кругом вода, заросли ив и ирисов, повсюду гнездятся перелетные птицы. Воздух дрожит от писка и свиста. Шум кругом невообразимый! Нежно и мягко крякают селезни, гортанными голосами оглашают окрестности утки-самочки. А по ночам невозможно заснуть от пения соловьев.

Посидели и у Марины Петровны, а потом все погрузились на две весельные лодки и торжественно отплыли от берега. Марина Петровна стояла на маленькой пристани, грустно и растрогано махала рукой. Последним отплывал старший сын Веры Ванечка. Он объявил, что едет в магазины для покупки «аксессуаров к рыбалке», и отплывал на третьей лодке.

10 июня 2012 г.

Однокурсникам

Ты спросил:

– Спасибо за что?

Я ответила:

– Спасибо за все.

За то, что ты есть,

И за то, что мы есть.

За то, что светит солнце.

За цветы, за счастье,

За пение соловьев

В парке Лесотехнической Академии.

За то, что мы живы

И почти здоровы.

За наши встречи,

И за наши расставания.

За то, что у нас позади,

И за то, что у нас впереди!..

6 июня 2012 г.

В Охотском море

Очень давно, еще в советские времена, Марина Петровна видала документальный фильм о морских выдрах – каланах. Тогда, когда билеты в кинотеатр стоили от тридцати до пятидесяти копеек, в кино ходили один, а то и два раза в неделю. Перед началом сеанса всегда был короткий десятиминутный фильм. Чаще всего это была хроника – «Новости дня», а иногда и более интересные фильмы, как, например, этот, о каланах. Зверьки лежали, вернее, болтались в водах Охотского моря на спине, держа на животах детенышей или раковины мидий, которые пытались вскрыть.

И теперь Марина Петровна вдруг увидела себя лежащей на льдине размером немного больше ее тела, болтающейся в морской воде. Ярко светило солнце, и от этого вода отливала сталью. Море слегка покачивало. Многочисленные водоросли торчали из воды и придавали его поверхности неровные очертания.

Она не намокла и не замерзла потому, что одета была в непромокаемые, подбитые натуральным мехом одежды. И под спину было подстелено что-то очень теплое. Где-то вдалеке она заметила еще несколько таких же льдин с людьми. Она знала, что скоро их всех подберут, но чувство страха и неуверенности от этого не уменьшалось.

Марина Петровна лежала на спине, ждала помощи и смотрела на облака, друг за другом пробегавшие по сине-серому небосклону. Каждое облако казалось ей огромным воинственным зверем, с огромной головой, круто и агрессивно закрученным хвостом. Они смотрели сверху на беспомощную женщину, скалились, угрожали, насмехались. Вот приплыло новое облако, еще более страшное и угрожающее, чем предыдущие, оно разинуло свою гигантскую, с острыми зубами, пасть, спустилось низко над ней и вот-вот поглотит ее целиком, вместе с теплой шубой и хрупкой, как подмоченный кусок сахара, льдиной. Ждать… Как это трудно и страшно…

Все это время она думала, что льдина может перевернуться, и она окажется в воде. И даже если она очень хорошо плавает, ей не спастись по той причине, что ее меховая и без того тяжелая одежда намокнет и потянет ее на дно. К тому же ей казалось, что количество льда под ней постоянно уменьшается. Льдина крошилась и уменьшалась на глазах.

Вдруг она услышала какой-то шум. Обернулась – к ней, гоня впереди себя волну и любопытно выпучив свои огромные влажные глаза, приближалась нерпа. Этого еще недоставало. Не хватало еще того, чтобы та опрокинула хрупкую льдину, на которой болталась Марина Петровна. Выпростав из кокона, в который она была завернута, одну руку, она стала махать ею и громко кричать на любопытное животное, придавая своему голосу оттенок силы и уверенности. Нерпа исчезла в глубинах Мирового Океана.

Льдину же все несло и несло куда-то, а помощь так и не приходила. Тут она услышала какие-то предостерегающие крики уже в свой адрес. Присмотревшись, увидела, что в воде на поплавках из черного пенопласта лежал черный канат, вдоль которого было несколько лодок с черными людьми в них – на фоне стального моря в лучах яркого северного солнца все выглядело черным. Эти люди кричали на Марину Петровну и махали руками, приказывая ей отплыть подальше. Оказывается, течение принесло ее к государственной границе. А в лодках – пограничники. Вот они и отгоняли ее подальше от запретной зоны.

Это показалось ей и глупым, и немилосердным. Она болтается в морских водах на хрупкой льдинке, которая того и гляди совсем исчезнет из-под ее спины, а им важнее всего не спасение людей, а нерушимость границ. Осторожно, стараясь не нарушить хрупкого равновесия своего ненадежного убежища, Марина Петровна начала грести, потихоньку отплыла подальше от этих ретивых людей и продолжала ожидать помощи.

Потом послышался характерный шорох набегающей волны, и она увидела многотонный пласт воды, который мощно и спокойно, с деловитой неизбежностью надвигался на нее, а затем накрыл полностью, с головой. Стараясь не делать лишних движений, Марина Петровна смотрела вверх сквозь массивный желтоватый, испещренный мелкими воздушными каплями, слой морской воды на слабо просвечивающий мутный диск солнца и не знала, увидит ли она его воочию еще хоть раз. Чтобы не захлебнуться, она надолго задержала дыхание. Но бывшего в легких воздуха ей не хватило, и пришлось вдохнуть еще раз.

К ее удивлению, при вдохе вода не попала в легкие, и она не захлебнулась. Скорее всего, она вдохнула воздух из одного из подводных водяных пузырей. За первой волной последовала вторая. И опять ее накрыла огромная масса воды, и опять она успела задержать дыхание. На сей раз воздуха ей хватило, она не захлебнулась и благополучно вынырнула на белый свет.

Эти две волны почти вплотную прибили льдину Марины Петровны к пристани, и ее наконец вытащили из воды. На небе все также ярко и равнодушно светило солнце, и отблески его, ослепительно сверкая, играли на морских волнах. Нерпы, подплыв почти вплотную к пристани, с любопытством наблюдали за действиями людей, но Марина Петровна уже ни на что не обращала внимание. Все это время она оставалась совсем сухой и нисколечко не замерзла, но была сильно напугана и никак не могла прийти в себя.

На лекции

Если бы можно было повернуть время вспять или, как теперь говорят, начать все с чистого листа, единственное, что Марина Петровна изменила бы в своей жизни, так это – обучение в институте.

У них на курсе были и старательные студенты, которые не пропускали ни одной лекции. Они записывали каждое слово преподавателя и по этим конспектам готовились к экзаменам. Теперь, когда после окончания института прошло уже много лет, Марина Петровна упрекает себя в лености и нерадивости. Она пропускала лекции. Случалось, что они всей группой бегали в кинотеатры. На Петроградской стороне возле их института были кинотеатры «Арс», «Свет», в котором шли документальные фильмы, ну, и «Великан», в котором они всей группой стояли в очереди на кинофильм «Карнавальная ночь», а потом возвращались домой потрясенными. Эти кинотеатры считались аудиториями их института – восьмой, девятой и десятой. Зато впоследствии ей приходилось наверстывать упущенное, но она не была полностью уверена, что это ей удалось полностью.

Правда, тема, которой Марина Петровна занималась всю свою жизнь, по которой впоследствии написала кандидатскую диссертацию, а потом читала лекции другим врачам, была очень узкой. Она заняла всего две недели в ее шестилетнем институтском курсе. Но жить, работать и заниматься любимым делом ей было весьма интересно.

Теперь они с мужем на пенсии. Внуков нет. Дел особых также нет – чтение, Интернет, прогулки, путешествия. Вот Марина Петровна и решила исправить ошибки молодости, то есть вновь поступить в университет на медицинский факультет. Вспомнить основы, тряхнуть стариной.

Перед началом учебного года она получила из деканата письмо с инструкциями, в которых говорилось, в каком виде следует приходить на лекции, что с собой приносить, как себя вести. Инструкция была огромная, на несколько страниц, и очень удивила и Марину Петровну, и ее близких. На каждую лекцию надо было приносить постельное белье и ночную рубашку, а также книги, тетради, и прочее, и прочее… Уж не будет же она приходить на лекции для того, чтобы спать? Она ведь решила относиться к учебе очень серьезно.

Собравшись на первую лекцию, она увидела, что у нее в руках оказались большая сумка с постельным бельем, сумка поменьше, но не менее тяжелая, с книгами и тетрадками и еще маленькая сумочка с документами, кошельком и косметикой. Тащить все это даме в ее возрасте было не так уж и просто. На первую лекцию пришла заранее. Аудитория была большая и представляла собой амфитеатр. Столы из светлого лакированного дерева, такие же стулья. Очень напоминала «семерку» в Первом медицинском институте, только позади каждого места, как в театральной ложе, за пыльными бархатными занавесками была комнатка для переодевания. Из комнатки позади кресла Марины Петровны был еще и выход на улицу.

Она устроилась не очень высоко, рядом со своей подругой Тамарой, с которой они учились еще в юности. Та также решила возобновить свои профессиональные знания. Дело в том, что еще в молодые годы Тамара очень ответственно относилась к учебе. Она считала, что специалист должен знать все, касающееся его профессии. Поэтому на экзаменах, когда видела, что отвечает не совсем четко, и отличной оценки ждать не приходится, просила поставить себе «неуд». После чего приходила на экзамен другой раз. Правда, основываясь на этом принципе, некоторые экзамены Тамара сдавала по пять, а то и по шесть раз. Зато знала предмет отлично! Марина Петровна надеялась, что общество требовательной Тамары поможет ей и поддержит в трудную минуту.

Подруги пришли на лекцию значительно раньше, расстелили постели, переоделись в ночные сорочки – на обеих они были почти одинаковые, длинные белые, весьма благопристойные. И приготовились внимательно слушать то, что скажет профессор. Он оказался маленьким, лысым, толстеньким, и был похож на шарик на коротеньких ножках. У него была очень плохая дикция – почти половину алфавита он не выговаривал. Особенно трудно давались ему латинские названия. При каждом непонятном слове студенты, сидящие в нижних рядах, просили повторить или написать непонятное слово на доске. Доска висела довольно высоко. К ней вели три ступени. Каждый раз профессор на своих коротеньких ножках с усилием взбирался на это возвышение, а потом одышливо спускался вниз. Наконец ему надоела эта эквилибристика, и он объявил:

– Я вам не квоун, чтобы пвыгать туда и сюда!

В аудитории зашумели.

Название лекции несколько удивило всех, но Марина Петровна решила не оценивать, не рассуждать, а быть старательной и аккуратной – все записывать и ничего не пропускать. Лекция называлась «Инвентаризация оборудования». Ну, инвентаризация, так инвентаризация. Значит, так и нужно. Записала в своей тетради заголовок. А потом вдруг все стало отвлекать ее от лекции: то постель сползла, то кто-то что-то спросил, то еще что. Марина Петровна расстроилась – вот уже пропустила часть лекции. Посмотрела в тетрадь Тамары – у нее также ничего, кроме заголовка, не записано, и немного успокоилась.

Наконец, лекция закончилась, но и у нее, и у ее подруги записано не так уж и много. Это немного расстроило и разочаровало – ей мечталось, что у нее будут большие и толстые, плотно заполненные текстом тетради. Вместе с Тамарой Марина Петровна стала быстро собирать постельное белье. Времени мало – надо бежать в другую аудиторию, на следующую лекцию. А тут еще столько дел надо сделать! Начала складывать простыни, кое-как, хоть она и не любит неаккуратности – нет времени подбирать уголок к уголку. В одной сумке смятая постель. В другую засунула тетрадки. Время подпирает. Уже стали собираться студенты на следующую лекцию, а Марина Петровна еще не переоделась.

Зашла в заднюю комнатку. А там выход на улицу. Слепое полутемное помещение без окна с железной винтовой лестницей, спускающейся сверху и ведущей во двор университета. Все время ходят люди, гремят и топают на лестнице, та гудит, как орган. Сперва Марина Петровна пряталась от проходящих мужчин, но потом поняла, что не успеет, и уже, ни на кого не обращая внимания, начала быстро переодеваться. Тамара ей помогала. На первую лекцию она надела красивую модную кофточку с вырезами и шнуровкой на рукавах. Поспешно натягивает ее на себя, пальцы и кольца мешают – цепляются и застревают в дырках. Мимо проходят мужчины, а она путается в своих одеждах.

Тем временем в аудитории зазвучала музыка – концерт перед началом следующей лекции. Марина Петровна начала спешить и судорожно дергаться, но с надеждой подумала, что и в той аудитории, куда им с Тамарой надо еще добежать, наверное, также идет концерт. Так что есть надежда, они еще успеют.

Все. Кажется, успели, прибежали, нашли следующую аудиторию. Заняли места. Нельзя пропустить ни одной лекции, она ведь дала себе слово! Только зачем стелить постель и переодеваться? «Посижу и так – первое нарушение правил в первый же день учебы. А что дальше? Опять побег в соседний кинотеатр?»

Прошло несколько дней. Марина Петровна приспособилась к ритму студенческой жизни, не так сильно уставала и не боялась опоздать на каждую лекцию. Постельного белья она с собой уже не носила, зато сегодня решила взять компьютер. Он тяжелой гирей висел у нее на плече в специальной сумке. В последние дни к их с Тамарой компании присоединилась еще и Татьяна со своим малышом в колясочке. Теперь надо помогать ей, чтобы и она везде успевала и не пропускала лекции. Малыш спокойный, и большую часть времени спит.

Марина Петровна живет в восьмиквартирном доме. Это двухэтажное здание белого цвета с красной черепичной крышей, квартиры в нем небольшие и удобные. Соседи приятные. К дому пристроена обширная веранда. Там всегда есть кто-то из жителей – читает, играет в шахматы или просто сидит. Сгибаясь под тяжестью сумки с компьютером, Марина Петровна вышла на веранду и остановилась в ожидании Татьяны. Оглянулась. На столах разбросаны книги, шахматные фигуры, кофейная посуда, вазочка с печеньем. Из жителей дома только Лина, сидя в кресле и глубоко задумавшись, склонилась над шахматной доской. У Марины Петровны в голове проплыла строчка: «Глаза и кудри опустив…» Волосы у Лины после болезни круто закудрявились.

Подошли Татьяна с Тамарой, и они, дружной стайкой, толкая впереди колясочку, отправились на лекцию. Опять спешка, беготня из одной аудитории в другую. Но все прошло хорошо, они справились со всеми трудностями, и ребеночек вел себя спокойно, никому не мешал.

Домой Марина Петровна вернулась, уже когда стемнело. На веранде полно народу. С потолка свисает тусклая лампочка, облепленная стаей мелких мошек. Часть из них уже прижарилась к стеклу, сделав свет еще слабее, часть еще нетерпеливо толкалась, ожидая своей печальной участи. Все чем-то занимаются. Муж Лины Роберт сидел в одиночестве возле столика, на котором разбросаны шахматные фигуры. Он пригласил Марину Петровну в партнеры. Уселись, расставили фигуры. Игра шла вяло, Марина Петровна довольствовалась тем, что «съела» одну или две фигуры. Вдруг Роберт широким фронтом прошелся по всей доске и снял с нее половину фигур Марины Петровны.

– Что же вы пропускаете свои возможности? – спросил он с упреком. – Так можно все проспать!

– Вы знаете, ведь я не вижу всей картины в комплексе. Я лишь замечаю отдельные ее части, и в глаза мне бросается только то, что у меня под самым носом, когда я могу снять одну-две фигуры. Я плохой игрок.

Роберт Иванович был очень недоволен таким партнерством. А Марина Петровна тихонько подремывала. Она устала – тяжелый компьютер, коляска, ребеночек, подгузники, лекции, занятия, лабораторные, шахматные фигуры – все неслось перед ее глазами в бешеном танце…

22 июня 2012 г.

Ритуал

Конец дня. Немилосердное солнце уже давно выжгло все следы жизни в округе – последние дожди прошли года два назад. Однако кое-где виднеются как бы наколотые иголочками дорожки следов навозного жука, да вдруг, разбрасывая в стороны горячий песок, пробежит юркая ящерка. От жары воздух дрожит маревом. Вдалеке кучкой зеленых пальм виднеется деревня. К ней бредет сгорбленная, на кривых ногах, фигура. Песок так уплотнился от жары, что она почти не оставляет следов. Горячий ветер развевает спутанные седые волосы. Рваная повязка прикрывает естество.

Старуха с трудом дотащилась до селения. Она тяжело дышала, ноги ее тряслись. Присев на придорожный камень, она решила отдохнуть и собраться с мыслями. Дни ее подходили к концу, и это последнее усилие она должна была сделать в завершение своего жизненного пути. С трудом приподнявшись, она направилась к дому своей двоюродной сестры, которая знала о ее приходе и уже приготовилась к этому.

Крытая пальмовыми листьями хижина сестры стояла почти в центре селения. От палящего солнца большой двор прикрывали широкие листья пальм, в центре был круглый бассейн. Сестра сидела на скамеечке в стороне. Возле нее стоял приемник, из которого неслась уныло-тягучая древняя мелодия. Единственная девушка, которая согласилась принять участие в ритуале, понуро сидела рядом и с любопытством смотрела по сторонам. Возле бассейна стояли два выдолбленных из дерева сосуда. Старуха взяла в руки один из них, другой приказала взять девушке и начала медленное кружение вокруг бассейна. Девушка уныло и без энтузиазма повторяла ее движения. Доброта и покладистость ее не позволяли отказать столь почтенным членам общины.

Ноги старухи были узловатыми и неуклюжими. Двигалась она с трудом, с натугой переставляя их. Темная, сморщенная кожа с годами приобрела сероватый оттенок, как бы покрылась пыльным налетом. Груди висели как два пустых мешочка и даже не вздрагивали при движении. Она вслушивалась в ритм мелодии и медленно двигалась в такт.

Постепенно ритм движений убыстрялся, музыка звучала все громче. В дверь стали заглядывать соседские девушки, начали присоединяться к танцу и включились в общий ритм движения. А музыка уже гремела на все селение, и от черных тел пространство вокруг бассейна дрожало и вибрировало бешеным танцем, затем ритм захватил всех.

Тело старухи покрылось потом. Кожа стала упругой и блестела бронзой в тусклых лучах пробивающегося сквозь пальмовые листья солнца. Ноги выпрямились, двигались быстро и естественно, подчиняясь бешеному ритму. Мышцы напряглись и отчетливо вырисовывались под темной кожей. Груди торчали в стороны и упруго подрагивали при движении. Все вертелось и кружилось вокруг нее. Тела девушек не поспевали за ритмом музыки, они бессмысленно махали руками и сталкивались. Вдруг музыка резко остановилась. Все замолкли и стояли в немыслимых позах, как толпа бронзовых статуй. Старуха пропала. В центре круга была молодая женщина с прекрасным телом и сияющим лицом.

13 октября 2012 г.

День потерь в аэропорту

Поздняя осень, конец ноября. В наших широтах в это время уже наступает зима. Снега еще мало, но воздух морозный – температура ниже нуля. Деревья сбросили все свои листья. Только стоящие в ряд неподалеку от дома Марины Петровны четыре дуба сохранили лиственный покров. Но листья пожелтели и теперь шуршат на ветру металлическим шорохом, как венки на кладбище.

А Марина Петровна возвращается из теплых стран. Здесь – темно, холодно, дует ветер, а там – цветы, синее море, зеленые пальмы и яркие цветы. Она сидит в зале ожидания аэропорта вместе с другими членами финской туристской группы. Уже зарегистрировались и сдали багаж, в руках у нее небольшой изящный японский чемоданчик на четырех колесиках, в котором компьютер, планшет и огромный фотоаппарат.

Марина Петровна села на скамейку рядом с двумя подругами, достала из чемодана свежий огурец, сняла с него ножом кожуру и начала есть. Потом, оставив чемодан в зале ожидания, отправилась в кассовый зал. Решила в буфете купить в качестве сувенира и подарка коробку конфет. Но буфетчица отказалась продавать ей конфеты, сославшись на какие-то запреты. Расстроившись, Марина Петровна начала бродить по залу, остановилась возле двух красивых стюардесс в черных, подчеркивающих их стройные фигуры, отороченных мехом пальто и разговорилась с ними. Речь зашла также и о том, что ей не удалось купить в буфете конфеты. Стюардессы удивились таким странным запретам и выказали желание помочь ей. Втроем они подошли к буфету. Глядя только на стюардесс, буфетчица без слов протянула Марине Петровне конфеты. Конфеты стоили пять евро, но у нее было только сто. Буфетчица отсчитала сдачу девяносто пять евро и уже было протянула их Марине Петровне, но потом задумалась и сказала: «Пожалуй, я эти деньги оставлю себе!», а затем повернулась спиной.

Несмотря на возмущение и настойчивые требования, денег так и не удалось получить. А тут объявили посадку. Марина Петровна побежала в зал ожидания за своим чемоданом. За время ее отсутствия чемодан превратился в надорванный мешок из плотной светло-коричневой оберточной бумаги на колесиках, из которого торчал недоеденный огурец. Схватив чемодан, она побежала в зал посадки.

Пробегая мимо буфета, она подумала: «Самолет вылетает в двадцать десять. Сейчас без пяти восемь. Успею забежать в буфет, может, продавщица все-таки вернет ей деньги, и она еще успеет попасть в самолет?» Подбежав к буфету, она увидела, что прежней, средних лет, продавщицы уже нет на месте. За стойкой стояла молоденькая девушка с веселыми блондинистыми кудряшками.

«Надо успеть на посадку!» – мелькнуло в голове у Марины Петровны, и она бросилась вон.

Бронзовая статуэтка

Маленький черненький паучок, тонко перебирая шестью волосатыми лапками, поправлял свою натянутую между двумя веточками сеть. Серебристые нити паучьего произведения искусства блестели на солнце серебром. День был яркий, солнечный, хотя лето уже заметно клонилось к закату. С легким шорохом с соседних кленов начали опадать первые желтые листья. И дышащий холодом ветер напоминал о будущих снежных бурях, хотя яркие хризантемы на клумбе пока ни о чем не подозревали.

Сидящая на парковой скамейке Марина Петровна с большим интересом наблюдала за поведением насекомого. Она целый день бродила по новому городу. Ноги ее гудели от усталости, и она вытянула их вперед, отдыхая и наслаждаясь теплом и покоем. Участь туриста все осмотреть, все узнать и все посетить порой весьма обременительна.

Город, с которым она знакомилась, был небольшим, старинным, провинциальным. Центр его застроен еще позапрошлого века барскими особнячками и купеческими домами. Все они были выкрашены в яркие цвета и радовали своей свежестью и простодушной красивостью. Вот один из них украшен колоннами, на которых покоится массивный балкон. Кажется, что вот сейчас на него выйдет тучный хозяин особняка в персидском халате и турецкой феске с вилкой в руках. Посмотрит на собравшихся внизу смердов и скажет свое отеческое слово. Но нет, все тихо. Народу на улицах мало, машин не видно совсем. Только на противоположной стороне улицы медленно, с агрессивным выражением лиц брели три девочки-тинейджера в боевой раскраске, одна в шароварах, другая в немыслимо рваных джинсах, у третьей на тоненьких ножках – розовые брючки.

Марина Петровна еще наметила посетить местную церковь, про которую много слышала. Посидев немного, она направилась к рынку, возле которого находился храм. Здание церкви было большое, белое, с округлым золотым куполом. Крест ослепляюще светился на ярком солнце. Все пространство вокруг церкви было заставлено множеством небольших статуэток – фантастические животные, химеры или человечки в очень динамичных позах с помощью специальных штырьков воткнуты в черную землю.

Женщина вошла внутрь и вздрогнула от восхищения. Горит огромное количество свечей. Внутри все было светло, празднично и радостно. Отовсюду струился солнечный свет, это создавало впечатление свободы и полета, дышалось здесь легко. Церковь была полна молящимися. Служба уже заканчивалась. Батюшка в парадном облачение обходил всех с кадилом. Потом народ высыпал во двор, но никто не расходился. Марина Петровна также не торопилась.

Все направились в соседнее церковное здание. Там был небольшой, также ярко освещенный зал. Все расселись на стулья, которые, уже на западный манер, стали появляться в православных храмах. Затем свет погас, освещенной осталась только передняя часть помещения, как бы сцена, на которой скоро появился снявший облачение батюшка, и начался вечер поэзии. Батюшка читал стихи. Да как! Все слушали, затаив дыхание. Стояла мертвая тишина, и голос чтеца достигал самых дальних уголков помещения. Никто даже не кашлял.

Потом волшебство кончилось, свет погас, и публика направилась к выходу. Только тут Марина Петровна смогла перевести дыхание. Она молча вышла во двор. И вдруг заметила, что в руках у нее бронзовая скульптура какого-то необычайного насекомого со многими ногами и крыльями на шарнирах, которые двигались, как при полете, когда статуэткой взмахивали. Марина Петровна с удивлением посмотрела на статуэтку, забеспокоилась, подняла руку вверх и стала искать кого-то, кому можно вернуть диковинное насекомое, попавшее в руки ей таким странным и непонятным ей образом.

26 октября 2012 г.

Пахло кулисами

Пахло кулисами, звучала музыка жеманного менуэта, мимо пробегали, шурша шелковыми юбками, стайки молодых женщин в туалетах времен Людовика XIV. Марина Петровна шла по коридору киностудии, с любопытством и огромным интересом поглядывая вокруг. Она первый раз попала в загадочный мир кино.

К ней подошел средних лет мужчина, представился помощником режиссера, отметил, что у нее подходящий типаж внешности, и предложил принять участие в съемках фильма из французской жизни. Немного задумавшись, Марина Петровна согласилась. Почему нет?

На нее надели платье с огромным кринолином и фижмами, туфли с алмазными пряжками и усадили за гримерный стол. Гример натянул на голову парик, который засыпал пудрой кружевные оборки платья. Костюмерша стала оскорблено стряхивать ее, совершено не обращая внимания на то, что царапает кожу на груди у Марины Петровны. Гример наложил яркий макияж, рассчитанный на освещение свечами, который при ярком электрическом свете казался грубым и вульгарным, приклеил пикантные мушки и слегка отстранился, чтобы полюбоваться своей работой. Наконец все готово, ее втолкнули в небольшую залу. Там было около полутора десятка женщин, которые, как прекрасный яркий букет, удобно располагались в креслах, полулежали на козетках или восседали на стульях с изящно выгнутыми спинками.

Шумный помощник режиссера вбежал, предложил всем подняться и изобразить движение в соседнюю залу. Стуча красными каблучками и поскрипывая корсетом, Марина Петровна прошла в соседнюю комнату, которая оказалась столовой. Кружева на ее юбке случайно зацепились за изящную виньетку на тумбочке. Вспомнив ревнивый взгляд костюмерши, которая к туалетам относится, как к своим детям, она осторожно отцепила платье и пошла дальше. Звучала тихая музыка, при виде дам кавалеры склонились в поклоне. Затем все расположились за столами, изображая обед. Галантный слуга разливал в бокалы шампанское. Сосед справа, повернувшись в изящной позе и рассыпая стразы с кружевного жабо, завел разговор о развлекательной поездке верхом. Марина Петровна сказала, что верхом ни за что не поскачет, так как она никогда в жизни и близко к лошади не подходила. Она не может сесть на спину огромного животного, от которого не знаешь, чего можно ожидать.

И вдруг она проснулась в своей постели с ощущением сильной сухости во рту – надо выпить воды. Марина Петровна поднялась. Ей предстояло пройти между кроватью и книжным шкафом. Она хотела взяться за край своего кринолина, приподнять его, чтобы протиснуться в узкий проход, но ухватилась за край длинной хлопчатобумажной ночной сорочки и с удивлением начала ощупывать ее. Пройдя на кухню, она осторожно, чтобы не повредить пудреный парик, налила в стакан воды и начала пить маленькими глотками, сохраняя грим. Наконец она проснулась окончательно, поняла, что находится у себя дома в своей небольшой квартире и может свободно двигаться, не задевая кринолином мебель, не боясь растерять мушки и насыпать в стакан с водой пудры.

9 февраля 2013 г.

Оранжевый шарф

Лерочка ведет свою маму на работу. У мамы первый рабочий день, и Лерочка вместе с мамиными друзьями ведет ее в театр. Мама у Лерочки балерина. Она красивая, тоненькая и длинноногая. Лерочка тоже тоненькая и длинноногая. Они вместе с мамой сегодня утром выпили по стакану апельсинового сока и съели по одной морковке.

А теперь они идут по улице, держа за углы огромный оранжевый шарф. У кого-то из друзей на шее висит небольшой барабан, и он отбивает четкий ритм. Кто-то играет на дудочке простенькую мелодию. Огромный, тяжелый трамвай остановился, пропуская их. Водитель, улыбаясь, смотрит, как яркий оранжевый шарф и небольшая кучка людей проплывают мимо. Пассажиры также с любопытством поглядывают на маленькую процессию.

Мама и раньше танцевала в больших балетах. Она танцевала партию Красной Шапочки в Щелкунчике, маленького лебедя в Лебедином озера и еще что-то, но сегодня она первый раз идет на работу. Сегодня она настоящая балерина и будет танцевать в Дон Кихоте, правда, не главную партию.

А вокруг прекрасная весенняя погода. Голубое небо, кажется, просвечивает до самой бесконечности и оттуда смотрит на Лерочку сама Вселенная. Яркое солнце слепит и освещает этот необыкновенный мир. Снег уже растаял, зацвели цветы белой и лиловой ветреницы, почки на деревьях набухли и вот-вот лопнут. Но на улице еще холодно и дует сильный ветер. Он все время вырывает уголок яркого шарфа из тоненьких пальчиков Лерочки, и она отдала его маминому другу. А вот и театр. Процессия остановилась. Мама, держа Лерочку за руку, торжественно поднялась по широкой лестнице, по которой они ходили уже много раз. Но сегодня они идут по этой лестнице совсем другим образом. Они идут на работу. Прежде чем скрыться в проеме огромных дверей, две маленькие хрупкие фигурки повернулись и махнули стоявшим внизу людям, которые уже начали складывать в сумку огромный, яркий оранжевый шарф.

Почешу спинку о былинку

(Рассказы из редакторского портфеля)

Марина Петровна переехала вместе с семьей на жительство в Финляндию около двадцати лет назад, в начале девяностых. Прошли трудные годы адаптационного периода, подучила язык, обжилась, приобрела друзей и круг общения и вдруг начала писать рассказы. Через некоторое время вступила в Объединение литераторов, а затем приняла активное участие в издании литературного журнала этого Объединения «Чужая сторона». Она стала его составителем. Но официально должность ее называлась громко: «заместитель главного редактора». Марина Петровна разбирала журнальную почту, отвечала авторам, компоновала номер журнала и готовила его к печати. Тут ей весьма пригодились навыки научного сотрудника – систематичность, аккуратность и настойчивость.

Так как была она фармацевтом, а не филологом и не литератором, то сначала все это делала с робким почтением по отношению к своим коллегам. Но постепенно освоилась (а кто-нибудь, может, скажет, обнаглела) и стала предлагать авторам вносить изменения в рукописи, а то и исправлять ошибки. Зачастую в этой работе ей требовалось и большое чувство юмора, так как в некоторых ситуациях без него никак не обойтись.

Скажем, присылают ей как-то стихи:

Еще, дорогая, не вечер.

Вздымается солнце в зенит.

Прижму я усталые плечи

К мать-мачехе – пусть сохранит.

К цветку припадаем губами.

Такая вокруг благодать!

Пьянит благодарная память,

И юность – рукою подать.

Марина Петровна не была специалистом не только в области литературы, но и в области растениеводства также. Это обстоятельство, тем не менее, не мешало ей каждую весну с восторгом наблюдать, как на слегка подсохших пригорках появляются желтенькие звездочки мать-и-мачехи, этого неказистого вестника тепла. Поэтому пожелание поэта прислониться спиной к этому цветку не нашло у нее ни понимания, ни сочувствия. Прислониться к нему может разве только что муравей. Все это она, с характерным для нее простодушием, высказала в телефонном разговоре автору.

В этот же день в их Объединении состоялся литературный семинар. По дороге, где-то у заборчика, Марина Петровна заметила желтый глазок цветка мать-и-мачехи, безжалостно выдрала его с корнем, завернула в салфеточку, принесла на семинар и подарила автору с предложением прислониться. Через несколько дней поэт прислал ей другой вариант стихов:

Еще, дорогая, не вечер.

Вздымается солнце в зенит.

Кипрей еще в рост человечий

Малиновым буйством пленит.

К цветку припадаем губами.

Такая вокруг благодать!

Пьянит благодарная память,

И юность – рукою подать.

В таком виде стихотворение и напечатали.

Затем одни из авторов Объединения прислал рассказ. Славный такой рассказ. Про войну, про плен, но с юмором. Задуматься заставила фраза: «А еще поглядывают на меня из травы полуметровой высоты анютины глазки». Марина Петровна задумалась. Интересно, при каких условиях анютины глазки могли вымахать в высоту аж до полуметра? Нет, даже когда они растут на куче с перегноем, стебли у этих цветов мягкие. Если они в благоприятных условиях и вырастут очень длинными, то стоять вверх на полметра все равно не станут. Тогда Марина Петровна решила предложить автору не подчеркивать длину стеблей анютиных глазок. В конце концов, это не имеет никакого значения, он же пишет не пособие по цветоводству, а военный рассказ. Исстрадавшемуся от голода и плена герою все равно, какой длины стебли у цветов. Но автор не унимался: «Никогда у вас дачи не было. Если семена цветов занесло ветром в высокую траву, цветы вытягиваются к солнцу». В данном случае все-таки нашли компромисс. Не стали подчеркивать длину стеблей анютиных глазок. Просто написали о цветах, которые бросились в глаза герою рассказа.

Следующий эпизод произошел года через полтора. Неизвестный автор прислала два рассказа. Причем, она сразу сообщила, что пишет под псевдонимом, и потому биографической справки не дала. Нельзя сказать, что рассказы очень уж понравились Марине Петровне, но она не стала умничать, а послал их рецензенту – специалисту-литературоведу.

Следующий раз для печати в рубрику рассказы для детей прислали материал о том, что можно увидеть в лесу во время прогулки. Рассказывалось, в частности, об ондатре, для нее был придуман целый монолог, который она могла бы произнести для самой себя, если бы умела говорить. А затем были такие строки:

«Следующими обитателями стали лягушки. Никогда бы не подумал, что они бывают так любопытны! Сразу три крупных лягушки… Нет, правильней будет – жабы… Причём, одна из них притащила на спине своего детёныша – жабёныша… Так вот, приползли по сырому берегу прямо к нам. И выпучили четыре пары круглых глаз на наш пышущий жаром гриль. «Та-ак! Эти устроились в партере цирка посмотреть представление», – подумал я. Они и сидели так несколько минут, таращась на нас, двуногих».

Рассказ был сырой, текст плохо проработан, много ошибок и орфографических, и синтаксических. Марина Петровна сконцентрировалась на правке текста, не вникая особенно в его содержание. Закончила работу уже поздно вечером. Выключила компьютер и легла спать. Легла, но сон никак не шел к ней. Что-то мешало. Тогда она решила прибегнуть к неоднократно испробованному средству и включила свой MP3- проигрыватель. Итак, звучит любимое ею анданте для фортепьяно и струнных инструментов Франца Шуберта. Диалог скрипок и рояля в этом произведении всегда и восхищал, и успокаивал ее. Но сейчас мелодия никак не могла отвлечь ее от чего-то. Какое-то слово мешало ей наслаждаться музыкой. Да, слово. И это слово – жабёныш, написанное через букву «ё». Жабёныш! Что же это такое? Ведь нет такого животного! Поворочавшись некоторое время в постели, она опять включила компьютер. Набрала в Яндексе «Размножение жаб» и стала читать статьи. Конечно, она и без того знала, как размножаются жабы, да и лягушки также. Еще в раннем босоногом детстве набирала она в соседнем пруду огромное количество головастиков и содержала их дома в банках. Потом, когда из них получались лягушки, они разбредались по всему дому. Мама с папой ругали маленькую Мариночку и горстями выносили несчастных земноводных на улицу. Подумав немного, она стала составлять письмо автору:

Боюсь, что в рассказе о жабах Вы вводите детей в заблуждение. Дело в том, что такого животного, как жабёныш в природе и в биологической науке нет. Жабы размножаются икрой. Из икры выводятся головастики, которые плавают в водоеме. Потом у них отрастают передние, а затем и задние лапки. После этого хвост отпадает, и животное превращается в жабу. Просто в жабу. То, что Вы наблюдали и описали в своем рассказе, относится к той части жизни животного, которое называется размножением. В этот период самец обхватывает самку лапками, это называется амплексус, и они находятся в таком состоянии длительное время. Причем, самка и передвигается, и ест, и, может быть, делает еще что-то, я не знаю, с самцом на спине. Самка обычно крупная, а самец – субтильный. Так что тогда, в лесу, самка притащила Вам самца, а не жабёныша. Можете все это посмотреть сами в Интернете. Если бы Вы были более внимательным, тогда увидели бы, как самка выпускает нить икры, а находящийся сверху самец поливает ее семенем. Так что жабы не наблюдали за Вами, а занимались тем, что детям обычно не показывают. Жабы находились в любовном томлении.

Отправив письмо, Марина Петровна сразу спокойно заснула и проспала всю ночь до утра без сновидений.

А наутро с нетерпением стала ожидать от авторов новых сюрпризов. И не зря. Через день получила ответ от обиженного любителя природы:

Вы хотите, чтобы я написал для детей: приползли две жабы, занимающиеся размножением? Или это имеет такое принципиальное значение в рассказе для детей? Или, может быть, это научное пособие для юных любителей земноводных? Нет. Ни то, и ни другое. Прошу не морочить мне голову. Если Вам нужны подробности из жизни и размножения жаб, то это не ко мне. У меня такой цели не было. Не подходит рассказ – так и скажите, чего темнить.

Получив это, Марина Петровна задумалась. Зачем люди берутся писать о том, о чем они понятия не имеют? Вот Андерсен в сказке «Дюймовочка» пишет о жабе и ее сыне. Тут он переносит схему человеческих социальных отношений на животных. Но ведь наш автор, как будто бы, собирается сеять «разумное, доброе, вечное». Он собирается возбудить интерес ребенка в природе, побудить его к наблюдательности и к размышлениям. Зачем же писать глупости и называть партнера по спариванию жабенышем? Допустим, что он не пишет пособие по размножению земноводных. Почему же, однако, ему не написать: «приползли две жабы, ну, три, ну, четыре»? Какая ему разница? Нет ответа!

В следующей редакторской истории Марина Петровна была не участница, а жертва. А дело было так. Когда готовилось издание ее книги «Псевдонаучные записки», материала было так много, что она дала издателю карт-бланш и позволила делать любые сокращения. Один рассказ начинался так: «Минтту по-фински означает мяту. Минтту – белый карликовый пудель женского пола, тонкая и изящная». Начало, независимо от того, хорошее оно или плохое, в стиле Марины Петровны. Но издатель сказал, что «пудель женского пола» – это на самом деле пудель-кобелёк, поменявший свою сексуальную ориентацию. А так как еще никто не слыхал о пуделях, меняющих сексуальную ориентацию, то и надо писать обо всем этом иначе. Ну, скажем, по аналогии со словом «кобылица» следует писать: «Минтту – белая карликовая пуделица, тонкая и изящная».

Марина Петровна была несколько ошарашена. Подумав, она решила, что издатель занимается своим делом уже десять лет, у него больше опыта, и…согласилась. Прошло время. Марина Петровна получила гранки книги – последний взгляд на текст, когда еще можно что-то исправить. Начала вычитывать материал. Нельзя сказать, чтобы ей все очень нравилось, но известно, что проводить кардинальные изменения в таком случае нельзя – только небольшие, да и то в случае крайней необходимости, чтобы не было явных глупостей.

Читает она свои, уже порядком надоевшие рассказы, и вдруг, как конь на полном скаку, спотыкается и вываливается из седла на слове «пуделица». Ну, что за нелепость, пуделица, где это слыхано? Начинает заглядывать в справочники и расспрашивать умных людей – специалистов. Из всего этого Марина Петровна узнает, что в русском языке есть слова, которые не имеют женского рода – переводчик, профессор, ну, и многие другие. К ним можно отнести и породы собак – пудель, доберман-пинчер, колли и даже водолаз. Ну, скажем, никто в здравом уме и твердой памяти не напишет: доберман-пинчерица, пойнтерица или биглица. Правда, вот с таксой мужского пола вопрос остается открытым. Но не будем отвлекаться, ведь Марина Петровна пишет про пуделя. В заключение она с удовольствием вернула в текст прежнее свое начало и выделила исправленное красным для наборщицы, с которой предварительно все оговорила.

Следующий эпизод случился, когда Марина Петровна подготовила к печати свою следующую книгу. Аннотацию к ней она написала в форме верлибра. Издатель решил несколько подредактировать текст книги. В таких случаях Марина Петровна обычно не протестует. Она по опыту знает, что обычно пороху у радактирующего немного и хватает на первые две-три страницы – волноваться не стоит. Так было и на сей раз. Но больше всего досталось именно аннотации в форме верлибра. Бросив взгляд на первый лист, она увидела, что над текстом основательно поработали. Уже не тот подбор слов и не тот их порядок. Это основательно меняет ритм и настрой стихотворения в прозе, лишая его главного смысла. И уже нет никакого стихотворения, нет ритма, нет поэтики, а так, сухой текст. Марина Петровна со смехом объявила издателю, что тот изуродовал ее стихотворение. А он в ответ: «Аннотация – это документ для библиографа, а не лирическое произведение. Вы бы еще текст железнодорожного билета зарифмовали!» Марина Петровна смеялась до слез.

Местные достопримечательности

Я живу в одном из районов Хельсинки, носящем название Мальми, уже двадцать один год. Мальми по-фински рудник. Так как в Финляндии шесть процентов населения – шведы, то вторым государственным языком является шведский. И все названия улиц, станций метро и железнодорожных вокзалов, даже надписи на тюбике с кремом или с майонезом, сделаны на двух языках. Правда, иногда одна и та же местность на финском носит одно название, а на шведском – другое. Например, один из районов города, называемый по-фински Пасила, по-шведски зовется Бёле. Мальми же и по-фински, и по-шведски – рудник. Видно, действительно, когда-то здесь был рудник. Прожив более двадцати лет на одном месте, мы с мужем, естественно, присмотрелись к местным жителям, завязали какие-то связи, заимели знакомых. О некоторых из них мне захотелось поведать в этом рассказе.

Мне нравится наш торговый центр. Здесь огромное количество магазинов, ресторанов, кафе, лавочек, лавчонок и прочих заведений, в которых что-то продается, предлагается, оказывают помощь, разрешают проблемы и так далее. Вероятно, администратор торгового центра знает лучше, сколько здесь чего и где.

В торговом центре светло, чисто, днем не очень шумно, можно встретить всех жителей Мальми, развлечься, поесть, выпить чаю или чего покрепче, сделать массаж, получить косметический уход, подобрать очки, оплатить счета, застраховаться… Зимой, когда в наших широтах темно с утра до вечера, здания торгового центра сверкают огнями, как бриллиант. Мой муж, указывая на него, напоминает мне о высокой цене электричества. А я отвечаю, что он может не волноваться, за все платим мы, посетители. Одинокие люди, как мы заметили, приходят сюда утром и проводят здесь весь день, встречая друг друга, беседуя, распивая кисловатый финский кофе. Народу здесь, как на Невском.

Однажды я, стоя в сторонке от оживленного людского потока, разговаривала по-русски с одной из своих приятельниц. На ней была широкополая черная шляпа, на мне – бордовая. Вдруг мы обратили внимание на пожилого мужчину, который, постепенно сужая круги, начал ходить вокруг нас. Мы решили, что его раздражает наш русский, и стали говорить потише. Когда старичок в своем кружении приблизился к нам вплотную, то резко спросил: «Вдовы?» – «К счастью, нет!» – ответила я. Но мужчину такой ответ не обескуражил. Он стал расспрашивать нас и рассказал о себе. Узнав, что в прошлом я – врач, он сообщил, что покойная жена его также была врачом. Потом был несчастный случай, она получила травму головы, долго болела и, в конце концов, умерла. Но он не прочь снова жениться на враче. Ушел от нас он с большой неохотой. А мы потом в наших разговорах долго подсмеивались над ним.

А уж что касается моего мужа, то ему вообще нет отбоя от ухажерок. Дело в том, что он не очень любит ходить в магазины. В Мальми есть очень удобная гранитная скамья под часами. Там мы обычно назначаем встречи. На этой скамье я усаживаю своего мужа, и он ждет моего возвращения. Так вот, как только он остается один, сразу к нему подсаживается какая-нибудь старушка с вероятно обычным здесь вопросом: «Вдовец?» Разочаровавшись, она не уходит, а долго разговаривает и рассказывает о себе. Подсаживаются и мужчины, поболтать. Можно сказать, что наш торговый центр – большой клуб одиноких людей и тех, кому не с кем поговорить.

В одном из недорогих кафе есть два стола, которые никогда никто из обычных посетителей не занимает. С утра и до вечера здесь сидят мужчины, только мужчины. Это своеобразный мужской клуб. Взяв по чашечке кофе, они обсуждают мировые проблемы. Как и в дорожащем своими традициями английском клубе, здесь никто никогда не видел ни одной женщины.

Вечером наш торговый центр принимает совсем другой облик. Вечером – это царство тинэйджеров. Они сидят на уже заплеванном полу, на подоконниках, на лестницах, перилах, везде, где можно, и где даже нельзя сидеть. Пьют, ругаются, пачкают, бьют стекла и делают все остальное, что у нормальных людей называется вандализмом.

Как-то мы с мужем ехали в электричке. Молоденькая и хорошенькая соседка по купе, услышав, что мы говорим по-русски, включилась в нашу беседу и украсила ее своим очаровательным шведским акцентом. Когда нить нашего разговора коснулась того, что мы живем в Мальми, она с невинной непосредственностью воскликнула: «А, это то самое место, где безобразничает молодежь?!» Мы живо закивали головами. Оказывается, это место известно не только нам. Но мы по вечерам обычно сидим дома и ничего этого не видим. А утром, когда мы совершаем наш ежедневный обход магазинов, там уже все прибрано, почищено, помыто, а окна, если они разбиты, заклеены липкой пленкой, чтобы никто не повредился.

Здесь же более двадцати лет назад я встретила нашего первого героя. Сейчас возраст его уже приближается к шестидесяти. Он – высок, строен. Несмотря на то, что он с полным правом может быть отнесен к местным пьянчужкам, у него нет так называемого «пивного живота». В его облике даже есть какой-то шик. Он опрятен, одет со щегольством уличного бродяги. Его густой бас выделяется в ровном гуле человеческих голосов, где бы он ни находился.

Первый наш контакт произошел ясным солнечным летним утром. Я, в белых брюках и белой блузке, летящей походкой прошла мимо. Не забывайте, что тогда и я, и он также, были почти на двадцать лет моложе. Он оценил меня взглядом самца и крикнул вслед: «Moi, kultaseni!» Дословно это переводится, как «Привет, мое золотце!» Но для себя я это перевела как «Привет, дорогуша!» и обиделась. Я не люблю фамильярности, с какой это стати «дорогуша»? Что он воображает о себе? Но, как человек воспитанный и считающий, что каждое приветствие заслуживает ответа, кивнула ему.

Потом мы встречались, как я уже сказала, почти каждый день. Торговый центр – область его пребывания. Здесь он тусуется целый день, встречается с друзьями-собутыльниками, они распивают напитки в укромных уголках, флиртуют с женщинами, ссорятся, кричат хриплыми голосами на всю округу, сходятся и расходятся.

А мы с мужем, всегда вдвоем, также каждый день обходим магазины, также, но уже своим способом, спасаемся от одиночества. Как я уже сказала, у нас принято здесь, на гранитной скамейке под часами, назначать встречи со знакомыми и делать наши маленькие дела.

Через некоторое время наш герой стал здороваться со мной уже совсем иначе: «Paiva, rouva!» Ну, вот это уже совсем другое дело, так как это можно перевести «Здравствуйте, мадам!» Теперь я встречаю его почти с удовольствием. Должна сказать, что, когда мой знакомец пьян, он меня не замечает и не здоровается – стесняется.

На самом деле он – настоящий бабник. Почти каждую неделю у него новая женщина. Как-то он пленил нашу соседку, живущую двумя этажами выше, и целую неделю мы внимали могучим раскатам его баса над нашими головами. Однажды я видела его в обществе довольно молодой женщины. Она была так счастлива, что все время, мелко семеня, отставив локотки в сторону, вихляя бедрами, бежала впереди него и с видом победительницы поглядывала на окружающих. Но бегала она так всего дня два – видно, надоела ему.

Сегодня я также видела его возле знаменитой гранитной скамьи, но он меня не заметил и не крикнул: «Paiva, rouva!» Значит, уже с утра был пьян. Ничего, завтра он компенсирует свою невнимательность ко мне, и мы с ним еще поговорим о сильных морозах, которые стоят в наших краях уже целую неделю.

Если имени прежнего моего героя я не знаю, так как им никогда не интересовалась, то о втором моем герое и местной знаменитости района Мальми я знаю довольно много. Звать его Армас. Он – скульптор и художник. В роду у него есть русские корни, кажется, бабушка у него русская. А потому каждый раз, встречая нас, он говорит нам: «Траствуйте!»

Армас невысокий, плотный, не красавец, но внешность у него очень располагающая. Сквозь черты его лица явственно просвечивают ум, интеллект, интерес и активное отношение ко всем проявления жизни. Его волнуют глобальные проблемы, судьбы мира, движение народов, направление мировой мысли. Он возвышенно парит над вселенной, обозревает ее, ставит перед собой и человечеством задачи объемно, с большой высоты и решает эти проблемы широкими взмахами своей неспокойной мысли. И все это происходит темпераментно, с бурными переживаниями, либо с бурным восторгом, либо с еще более бурным неприятием происшедшего.

Жена его – полная противоположность ему. Все, что не касается еды, просто выше ее понимания. Поэтому, когда говорят о другом, она стоит в стороне, молчит и откровенно скучает. Зато стоит заговорить о еде, она оживляется, лицо ее расцветает, она подходит к вам ближе, и с ней даже можно интересно поговорить. Я думаю, что она – якорь, который мешает Армасу воспарить слишком высоко и навсегда покинуть нас. Подобные пары я встречали и раньше, хотя, должна сказать, единение до такой степени несхожих людей все-таки встречается не часто.

Правда, эта жена у него не первая и не вторая. Я знала прежнюю его жену. Та совсем не походила ни на Армаса, ни на теперешнюю его подругу. Это была весьма активная женщина, также имевшая обо всем свое мнение, но оно всегда резко и кардинально отличалось от мнения мужа. Особенно критично относилась она к своим соотечественникам и объявляла об этом на каждом шагу. Армас не возражал ей. Но в такие минуты молчал таким образом, что было ясно, он не согласен. Вообще-то Армас любит эту жизнь, этот мир, свой народ, а также и других людей, и всем желает добра. Поэтому-то он и не одобрял весьма критический и не всегда добрый ум своей прежней жены.

И он, и обе его известные мне жены имели детей от прежних браков, которые они заключили в очень для них далекой молодости. Теперь у них и внуки, и правнуки, о которых они заботятся, которым дарят подарки по праздникам и с которыми, как и все добропорядочные финны, встречают Рождество, Пасху и Иванов день.

Мы живем в многоэтажном доме на одной стороне улицы, а он – в собственном доме, окруженном садом, на другой стороне улицы. Я в шутку говорю, что в многоэтажных домах в Финляндии обычно живут пьяницы и безработные. Люди, имеющие достаток, обычно живут в собственных домах. У Армаса вполне благополучный и хорошо, по финским понятиям, благоустроенный дом, какой может быть у представителя среднего класса. Благоустроенная кухня, просторная гостиная и несколько спален. Но больше всего он гордится своим подвалом и водит туда всех своих гостей. Армас обустроил свой дом таким образом, что он может обогреваться дровами, электричеством, у него масляное отопление и паровые батареи.

А в глубине двора – склад, по размерам напоминающий вокзальный зал. Как рассказывали мне пожилые финны, еще до первой мировой войны в Хельсинки было завезено большое число китайцев. Они построили вокруг города окопы и бетонные укрепления. Остатки этих сооружений до сих пор поражают всех, кто их посещает. Сразу возле нашего дома, например, огромный железобетонный дот высотой около шести метров, с большим количеством помещений, переходов и ячеек. У Армаса во дворе врыт в гору огромный сарай из бетона, такой огромный, что в нем он хранит свою машину, мотоцикл, велосипеды, запас дров на всю оставшуюся жизнь, свои картины и часть скульптур.

Другую часть своих скульптурных произведений он установил на заборе своего дома, и они окаймляют его по периметру к восторгу и диву прохожих. А мы с мужем периодически с удовольствием обходим вокруг и любуемся его обнаженными женскими фигурами, сплавщиками бревен, лодочниками, лесорубами, конями и парусниками. Скульптуры его, с моей точки зрения, очень интересные и в какой-то степени перекликаются с работами Карла Милесса. Разве что немного попроще. Зато художник он никудышный. На его картинах и руки, и ноги нарисованы таким образом, что создается впечатления, будто они вывихнуты. Ну, естественно, ему я этого не говорю.

Прежняя его жена умерла от рака. Перед смертью она пригласила меня к себе, попрощалась и подарила на память небольшую статуэтку. Она была уже слаба и не вставала с постели, но на боли совсем не жаловалась. Думается, в это время она уже была сильно зависима от обезболивающих средств. А Армас, не дожидаясь развязки, уже нашел себе новую подругу. Прежняя была Аника, а эту зовут Аней. Вот с ней он до сих пор и живет, выглядит довольным и счастливым. Единственное, что его беспокоит, так это судьбы всего мира, судьба человечества и будущее цивилизаций.

Есть у меня в Мальми еще и лучшая подруга по имени Ритва. Ей уже за восемьдесят. Периодически она приезжает на площадь Верхнего Мальми, на небольшом автомобиле, раскладывает свой немудрящий базарчик из старого платья, никому ненужных мелочей и торгует. Если покупатели обходят ее развал, она зазывает их криком:

– Подходите. Не надо ничего покупать. Давайте поговорим!

О! Пожалуйста, не думайте, что она – бедная одинокая старуха, которая нуждается в обществе, и выходит на площадь, чтобы хоть с кем-то поговорить. Ничего подобного. У нее собственный дом. Есть дома и у детей, и у внуков, которых она безумно обожает. И тот автомобильчик, на котором она развозит свой товар, несколько лет назад подарил ей сын. Дело было так. Сын вместе со своей семьей пришел к ней в гости, чтобы отпраздновать Рождество. Поговорили о том и о сем, а потом он предложил выглянуть во двор. Все высыпали на крыльцо и увидели, что там стоит зеленого цвета машина, обвязанная, как и всякий подарок, широкой красной лентой. А наверху – огромный бант – рождественский подарок от сына.

И кем только она ни работала за свою жизнь! И медсестрой, и помощницей психолога, и социальным работником. Одно время она содержала небольшой магазин свадебных туалетов в центре города на Аркадьев-ской улице. Интересно то, что я видела этот магазинчик, только постеснялась заглянуть в него. Если бы я тогда знала, что хозяйка – такой симпатичный и доброжелательный человек, каковым является Ритва, я заходила бы к ней каждый день. Самые главные и основные качества ее это – общительность и безграничная доброта, ну, и разговорчивость. Каждый раз, когда я вижу ее, я подхожу и говорю: «Здравствуй, моя дорогая подруга и самая красивая в Мальми женщина!» Мы тепло обнимаемся и обмениваемся новостями. Она рассказывает, где была, про своих внуков и прочих новостях.

Однажды я застала ее очень расстроенной. В чем дело? Оказывается, ее лучшая подруга, с которой она дружила еще с детского сада, обидела ее. Ритва пришла к ней в гости. Это был не самый лучший день в ее жизни, и она надеялась на поддержку и сочувствие близкого человека. Вдруг подруга внимательно посмотрела на нее и сказала: «Вообще-то волосы – это корона женщины! А что за птичье гнездо у тебя на голове?» И попала подруга в самое яблочко. Ритва была обижена до глубины души и стала горько жаловаться. Мне было очень жаль ее. Я пыталась утешить расстроенную женщину, приговаривая, что самую сильную обиду мы всегда получаем от близких людей, которые нас хорошо знают, которым известны наши слабые стороны и которые по этой причине умеют кольнуть посильнее в самые чувствительные места. Я сказала, что у меня также случается такое.

А другой раз мы с ней в полный голос смеялись на всю площадь Нижнего Мальми. Муж мой, который в это время был где-то далеко, подбежал к нам и испуганно спросил, что произошло. А произошло то, что Ритва показала мне свою фотографию, где она танцевала на вечеринке со старичком ее же возраста. Я посмотрела фотографию – оба они выглядели так трогательно – мне захотелось сказать ей что-то теплое, подбодрить ее. И я сказала, что они смотрятся прекрасно, и выглядят как зрелая пара. И тут моя собеседница громко засмеялась: «Очень зрелая, даже, сказала бы, несколько перезрелая!» Я поняла комичность ситуации, и мы обе залились веселым, на всю округу, смехом.

Со следующей героиней моего повествования мы познакомились в прекрасный, ослепительный по своей голубизне осенний день. Ночью термометр показывал минус десять градусов. Лужи замерзли, и, как было написано кем-то ранее, «женщины и дети катались на них». Мы с мужем отправились на прогулку и за покупками. Обошли все продуктовые магазины, я собралась зайти еще в один магазин, в который мой спутник ходить не любит. Поэтому мы принялись весьма заинтересованно обсуждать, где нам предстоит встретиться после. Так как не раз случалось, что мы не находили друг друга на оговоренном месте, тема для нас была чрезвычайно актуальная, и мы предались ей полностью и с большим увлечением.

Вдруг совершенно неожиданно шедшая нам навстречу женщина средних лет повалилась на меня, попросила помочь ей добраться до дома; она сказала, что у нее эпилепсия. Что касается эпилепсии, то, как я заметила, в настоящий момент эпилептического припадка, как такового, у нее не было, но алкоголем от нее несло изрядно. Впрочем, и эпилептик может хватить лишнего, и даже с утра. Мы спросили, где она живет, она ответила, что недалеко.

Исподволь я начала рассматривать нашу встречную. Она была, как здесь говорят, «приличная женщина». На ней было красивое длинное красное пальто, черный кокетливый берет, да и прочие аксессуары и макияж были в порядке. В Мальми, где мы проживаем, таких женщин встретишь не часто.

Так как у нас с мужем свободного времени до конца дней наших, для нас не являлось трудностью проводить ее. Муж взял ее сумку на колесиках, и она повисла на мне тяжелым грузом. К счастью, мы с ней оказались в одной весовой категории, и я смогла дотащить ее до самого ее дома, который, кстати сказать, оказался не таким уж близким.

Как интеллигентные люди, всю дорогу мы вели светскую беседу. Начали мы на финском языке. Услышав наш акцент, она стала периодически спрашивать: «Sprechen Sie Deutsch?» Я ответила утвердительно. Однако, как я поняла впоследствии, ее познания в немецком, скорее всего, ограничились этой фразой. Она сообщила нам, что ее отец швейцарец, а мама – финка. Вот откуда фраза на немецком языке! По профессии наша спутница оказалась пианисткой. У нее много учеников – целых двадцать. Много, заметила я. Кроме того, она еще разрисовывает камни. В Финляндии многие люди расписывают камни. Сначала это мне казалось странным, я считала, что камни не следует украшать, что они и так красивы, а потом понравилось. Я решила ей польстить и сказала, что она – человек искусства; по-фински это звучит очень хорошо.

Потом, по мере приближения к ее дому, она стала переходить на английский и говорить, что она так нам благодарна за помощь, что люди такие черствые, все спешат и от них не получишь сочувствия. Когда я сказала, что я врач, она резко повернулась ко мне, и криком «О, mamma mia!» бросилась меня обнимать. Если бы я знала о такой реакции, я бы назвала какую-нибудь другую профессию. Впрочем, не известно, как бы она отреагировала на другую специальность. Далее опять на английском. По мере приближения к ее входной двери благодарности усилились. Она сказала, что никогда нас не забудет. На том мы и порешили. Наша спутница стала нас обнимать, я, задыхаясь от винного перегара, повернула ее спиной к нам, лицом к двери дома и легонько подтолкнула вперед: «Have a nice day! Bye, bye!»

В заключение могу сказать, что наша бывшая подопечная нас все-таки забыла. Но нас это нисколько не задело. Тем более мы периодически встречаем ее возле магазина ALKO. С годами внешность ее стала меняться, и она все более и более походила на человека, увлекающегося алкоголем. Жаль… Все-таки она – человек искусства.

15 февраля 2011 г.

Родос, постскриптум

По правде сказать, вначале я хотела написать совсем другой рассказ и назвать его «В ту же реку, да во второй раз!» Дело в том, что в 2000 году я заболела раком. Пережила это одна, никому ничего не рассказывая, лишь с поддержкой самых близких людей. И только восемь лет спустя написала рассказ – об операции, химиотерпии, плохом самочувствии, высокой температуре, выпадении волос, резком снижении иммунитета, и прочее, и прочее, и прочее. Несмотря на то, что время борьбы с заболеванием уже отступило в прошлое, я не забыла ни своей боли, ни своих страданий и написала такой рассказ, что одна из чувствительных моих подруг, читая его, заплакала. Мне казалось, что я уже «отработала» эту стезю, и с болезнями покончено навсегда, но одиннадцать лет спустя у меня обнаружили два раковых заболевания сразу в двух местах. Так что, вопреки расхожему мнению, я все-таки вошла в эту реку во второй раз. Но теперь я не испытала особенно сильного потрясения – у меня уже был опыт борьбы с раком, так что и писать об этом, вроде бы, нечего.

В то время, когда оперировали меня, на отделении было много других пациентов, которые переживали то же или почти то же, что и я. Известно, что медицину ругают не только в России. В Финляндии также говорят о трудностях и проблемах, с которыми сталкивается пациент в обычной своей жизни. Но если уж вы попали, как я выражаюсь, на «конвейер», вам сделают все, что нужно. Вы пройдете через все муки ада, но получите весь комплекс современной терапии, и вас, может быть, и вылечат.

Также и я. Из разговора с хирургом, который оперировал меня, я поняла, что впереди у меня лучевое лечение, шестнадцать или двадцать пять курсов, и химиотерапия, со всеми последствиями этих не очень обычных и не очень приятных способов лечения. Приблизительно через месяц после того, как мне сделали операцию, меня пригласили на прием к онкологу. Уже до моего появления в кабинете этого специалиста врачебный консилиум изучил мою историю болезни и определил, что в моем случае можно ограничиться и шестнадцатью курсами лучевой терапии. Я очень обрадовалась тому, что в этих испытаниях мне достался не самый худший вариант. Доктор спросил меня, когда мне удобнее ходить на сеансы облучения, с утра или вечером? Я сказала, что утром лучше – с утра я бодрее и энергичнее. Доктор отправился составлять расписание сеансов. Когда он протянул мне расписание, я увидела, что все облучение будет проходить вечером. Ну, что делать!

Рассмотрев весь список составленных для меня процедур, я обнаружила, что между началом лучевого лечения и последним посещением одного из специалистов, у меня ровно неделя свободного времени. И тут в голове у меня родилась шальная идея. А почему бы мне не развлечься и не отвлечься от тяжелых мыслей в связи с предстоящими трудностями лучевой терапии и не отправиться в поездку в прекрасные, южные края, на берег теплого синего моря, над которым летают белые чайки, в обстановку, где кругом благоухают цветы, растут экзотические деревья, всегда тепло и не бывает дождей? Близкие мои поддержали эту мысль. Мы с сыном уселись за компьютер и стали выбирать из того, что предлагают финские туристские бюро. У меня была мысль об Италии – там все-таки не так жарко. Оказалось, что в такие узкие сроки Италия не вмещается. Подвернулся остров Родос. Но за счет большой срочности поездки я получила хорошую скидку – не каждый человек сможет так вдруг, за три дня, побросать в чемодан вещи и отправиться в путь. На острове Родос я уже была, в городе Родос, бродила по камням Старого города, смотрела в морские дали с высоты стен крепости, лазала среди колючек Акрополя.

Теперь судьба вела нас с мужем моим Урхо в город Каллитея. В Хельсинки накануне всю ночь шел дождь, иногда – настоящий ливень. Но в тот момент, когда мы садились в машину, ехали в аэропорт и выгружались у терминала, дождь почти прекратился. Зато сыну нашему, который отвозил нас, не повезло, и, возвратившись, он долго сидел в машине возле нашего дома – вода с неба лилась сплошным потоком.

В самолете нам достались места у окна, а я люблю у прохода. Сначала сильно разочаровалась, но потом заметила, что в нашем ряду на шесть мест четверо пассажиров – две пары. Я сразу предложила разделиться. Таким образом, мы вдвоем сидели на трех местах. С удовольствием уселась на место возле прохода. Было удобно и просторно. Позднее, когда мы закусили, я положила голову на колени мужа, вытянула ноги на два сидения, накрылась одеялом и заснула. Поспала я хорошо и благодаря этому весь день чувствовала себя бодрой. Кстати, будильник в этот день я поставила на четыре часа, а проснулась после двух и больше уже не заснула. Так что сон в самолете пришелся весьма кстати.

Между прочим, наши соседи по местам к концу полета так набрались, что уже плохо реагировали на окружающее. Дело в том, что компания, которая нас перевозила, датская, а стюардессы – шведки, и говорили только на шведском и английском. Когда они первый раз провозили мимо нас напитки, то говорящие только по-фински соседи, выбирая напитки, показывали пальцем в каталоге на желаемое. Но к концу полета они уже весьма отчетливо артикулировали «джин-тоник» и так наджи-нились, что впали в прострацию.

Когда я заметила, что у подруги расстегнута сережка и того гляди упадет, то сказала ей об этом. В ответ она посмотрела на меня мутным взглядом и начала выделывать странные движения руками. Я отвернулась. Минут через пятнадцать она тронула меня за рукав и горячо поблагодарила.

После посадки самолета на острове Родос все пошло, как по маслу. Быстро доехали до отеля. Вот тут я немного поволновалась. Едем мы в автобусе. Дорога поднимается вверх все выше и выше. Кругом пыльные, серые, замученные сухим летом и ветром пальмы, моря не видно, а я платила за номер с видом на море. Начала беспокойно оглядываться. Вдруг дорога изменила направление, резко пошла вниз, и впереди заголубело море.

Отель Sunwing Resert – это город с ресторанами, магазинами, супермаркетом, кафе, бассейнами, пляжами, расположенными в цветущем, подобном райскому, саду… Сад – огромная территория на разных уровнях с большим количеством лестниц и лесенок, ведущих то к коттеджам, то к бассейнам и бассейнчикам, то к спортивным площадкам и шахматным полянкам, то к укромным уголкам прекрасного парка. Номер наш мы нашли не так уж сразу. Дошли до какого-то места и остановились перед ведущей вниз в три пролета лестницей. Муж тяжело вздохнул и уже, было, собрался поднять наш чемодан, и стучать колесами его вниз по ступеням. Но шедший за нами по своим делам сотрудник отеля крикнул нам, чтобы мы этого не делали, указал правильную дорогу и даже немного проводил.

Номер славненький, беленький, чистенький, с небольшой кухонькой и, конечно, балконом с видом на море. Как только мы расположились, и я развесила свои платья в шкафу, пришло время обеда. Муж принял душ. И я, было, собралась сделать то же, но вдруг подумала, что море ведь рядом, вот оно, под балконом, почему бы мне не искупаться прямо сейчас.

Пляж оказался не так уж и рядом. Наш коттедж стоит довольно высоко. Пришлось спуститься еще на две террасы, чтобы оказаться на пляже, усыпанном мелкими камушками, среди которых я сразу же нашла причудливо обточенный морскими волнами спиралевидной формы камень. Уже вечером я сделала еще более интересную находку – большой зуб травоядного животного, скорее всего, коровы, обточенный морскими волнами, пропитанный морской солью и превратившийся в камень – весьма оригинальная находка. Я усадила Урхо в тень раскидистого дерева на живописную корягу, вероятно, специально предназначенную для любителей тишины и покоя, а сама зашла в воду.

Вода в Средиземном море сине-зеленого цвета, чистая, прозрачная настолько, что и на глубине просвечивало каменистое дно; и довольно соленая. Медленно, с большим удовольствием, поплыла. Возле буйков подпрыгивал на волнах, как я тогда подумала, спасательный катер. Я легла на спину и медленно, ни о чем не думая, с наслаждением, двинулась по направлению к нему. Через некоторое время почувствовала за своей спиной что-то необычное, то ли странную тишину, то ли какой-то необычный шум. Обернулась и чуть было не уперлась носом в борт катера.

После купания отправились обедать и долго то спускались, то поднимались по многочисленным лестницам вверх и вниз, с одной террасы на другую в поисках того ресторана, который обслуживает нас. Наконец нашли. Тут нами занялся сам менеджер. В его компьютере указано, что в нашем номере живет Густав то ли Линдштрем, то ли Бергштрем. Ну, это не моя проблема, пусть выясняет. Я стояла совершенно безучастная и ждала. Выяснил. Вошли в зал. И вот тут началось. Еду накладывали в тарелки небывалой величины. Вино, в полном смысле этого слова, лилось рекой. Его посетители сами наливали из крана. Я выпила три бокала. Кстати сказать, очень приятное вино. Потом пили кофе. А под конец, уже выше наших возможностей, съели по шарику мороженого.

Дыня оказалась совершенно безвкусной, и я сказала об этом официантке, которая убирала тарелку с несъеденной дыней. Та очень разволновалась, побежала к менеджеру. (Тут я уже пожалела о своих словах). Менеджер разволновался еще больше, быстрым шагом направился к витрине с фруктами, стал пробовать дыню. Тогда я решила загладить свою вину и сказала этой же официантке – очень симпатичной натуральной блондинке, что вот вино здесь хорошее. Она опять направилась к менеджеру. Конечно, вино в Греции должно быть хорошим. Ведь это же греки придумали отжимать виноградный сок. Правда, греки вино на две трети разводили водой. Неразбавленным вином поили только рабов, чтобы показать, насколько отвратительно пьянство. Это мне в назидание.

В результате, напились мы и наелись так, что еле добрались до своего номера, и сразу завалились спать. Затем опять на пляж, плавать в море, которое я очень люблю. Вода чудная, теплая, прозрачная до невероятности. На сей раз я проплыла вокруг катера, который вначале посчитала спасательным, и догадалась, что это не спасательное судно, что его держит здесь, может быть, кто-то из сотрудников отеля.

Песочный пляж, как мне показалось, искусственный. Скорее всего, скалы и есть первоначальный берег этого моря. Глыбы скал, образованных застывшей лавой, убрали, а пляж засыпали мелкими камушками. Дно каменистое. На некотором расстоянии от берега я нашла подводные скалы, выступающие высоко вверх. Заметила, когда ударилась об одну из них ногой. Взобралась на самый высокий камень, и муж сфотографировал мою фигуру, выступающую из моря где-то далеко от берега.

Несколько в стороне от пляжа – живописная груда скал. Вот к этим скалам мы и решили направиться. Я люблю плавать среди камней, люблю сидеть или стоять на камнях, выступающих из моря. В Суоменлин-на у меня была такая скала. Я сидел на ней где-то среди моря, и все проходящие смотрели на меня с удивлением.

Нечто подобное я решила проделать и здесь. Я шла и рассматривала скалы. В нагромождениях застывшей лавы были видны лагуны и пустоты, образованные попавшим в складки воздухом. Теперь скалы разрушаются, и края камней – острее ножа, ходить по ним можно только в обуви.

Пока я пробиралась среди всего этого в сандалиях, все шло более или менее нормально. Но в воду надо заходить босиком. И вот это оказалось выше моих сил. Идти босыми ногами по острым камням совершенно невозможно, тогда я поползла к воде на четвереньках. В этот момент я увидела на дне множество мелких и очень округлых камушков. Потрогала их, они оказались мохнатыми и мягкими растениями, по форме напоминающими грибы. Другие растения, также мягкие и подвижные, походили на створки белоснежных ракушек, в беспорядке рассыпанных по дну. Проползая таким образом по скалам, я порезала коленку. Затем произошло неприятное. На одном поросшем зелеными водорослями камне поскользнулась, а чтобы сохранить равновесие, схватилась рукой за другой камень и порезала в нескольких местах руку. Рана защипала от соленой воды: не сыпь мне соль на рану… Я решила, что вот этого уже достаточно, и, пока не повредила себя еще больше, надо выбираться из этих опасных мест. Рука мужа, которую он подал мне, чтобы я смогла подняться, оказалась в крови.

В этот вечер мы решили больше не нагружать таким ужасным образом свои желудки и только попили кофе в своем номере – чайник, кофеварка и микроволновая печь стояли в нашей кухоньке. Затем погуляли по отелю и вокруг, купили в магазине сухого вина. И вот я сижу в вестибюле гостиницы. Играет музыка. Многочисленные ребятишки и их родители очаровательно танцуют и кривляются под музыку, а я пишу эти заметки.

На другой день проснулись в половине восьмого, и сразу раздался телефонный звонок – звонил наш сын. Мы обменялись новостями. После такой сложной работы мы еще немного понежились в постели, затем решили, что до завтрака я еще смогу немного поплавать. Быстренько, до буйков и обратно. Я по-деловому доплыла до буйка и, как полагается в спорте, дотронулась до него – и сразу обратно.

За завтраком закусили изрядно. Обращает на себя внимание то, что весь персонал ресторана работает быстро и споро. Грязная посуда убирается тотчас после ухода посетителя, после чего стол и все стулья тщательно протираются. Только уборщица привела в порядок соседний столик, к нему, с пачкой салфеток в руках, подошла японка. Она начала аккуратно протирать стол, и не только столешницу, но и боковую его часть, а также и все четыре кресла, и спинки, и сидения – вот она, японская тяга к чистоте. Проделав все это, села и стала ждать. Еду, вероятно, принесут другие члены семьи. Эта дама отвечает только за чистоту.

После завтрака отправились на пляж, но другой, более длинной дорогой. И тут мы вышли к скалам, с которых я пыталась поплавать вчера. Где-то вдалеке, в море, на самом конце скалы двое мужчин принимали солнечные ванны. В сандалиях по этим скалам передвигаться, вроде бы, возможно. Я решила сделать несколько снимков. В конце концов, снимков я сделала более чем несколько. Снимала скалы, лагуны, озерца, вода в которых высохла и все дно которых покрылось солью.

Дошла до загорающих мужчин. Один из них предложил сфотографировать меня на фоне скал. Рассказала ему, как вчера пыталась плавать среди камней и повредила руку. Показала порез, он также показал мне свои раны. Пришли к выводу, что эти скалы острые, как нож, и очень опасные. Распрощались, и я направилась к мужу, который ждал меня на берегу. Мужчины о чем-то переговаривались. Почему-то мне показалось, что они говорят по-шведски. Я вернулась и спросила, откуда они. Оказывается, из Испании. Мой собеседник некоторое время жил в Швеции, в Мальме. Знает шведский. Еще раз сфотографировал меня. Потом замахал руками, приглашая моего спутника, и предложил сфотографировать нас вдвоем. «Он не придет, он боится», – сказала я, распрощалась и отправилась дальше.

Каждый раз, когда я подходила к этой паре, второй мужчина как-то странно поворачивался ко мне спиной и уходил в сторону, как будто ревновал своего друга ко мне – я никогда не видела его лица. Они загорают, смазывают друг друга кремом, плавают в стороне от всех. Я решила, что они сексуальные партнеры.

После всех этих «приключений» пошли уже на «наше» обычное место. Муж устроился в тени, на своей любимой коряге. Кстати, позади него я обнаружила густые заросли какой-то бахчевой культуры с плодами не более огурца. На сей раз я поплавала не торопясь, в свое удовольствие.

Выходя из воды, увидела двух счастливых родителей. Мама поддерживала в воде крохотную голенькую малышку в белой ажурной шляпке. Малышка была такая очаровательная, такая бело-розовая, с огромными голубыми глазами. Она напомнила мне мою внучатую племянницу Викторию, я не выдержала и заговорила с родителями, осведомилась о возрасте малышки. Ей семь месяцев, и звать ее Марьяна или попросту Мария. Я даже потрогала ее. Вернулась на свое место, и так мне захотелось ее сфотографировать, что я опять пошла в воду, но уже с фотоаппаратом. Спросила разрешения сделать фотографии. Вдруг ко мне обратилась мама девочки:

– По-русски говорите?

– Еще как!

– Недаром я слышу у вас русский акцент!

– По-моему, вы мне слишком польстили мне с моим английским!

Я была очарована, восхищена малышкой, сделала несколько фотографий. Девочка очень радовалась купанию и, как будто, делала плавательные движения. Мама ее из Новосибирска, а папа – швед. Живут они в Швеции. Он некоторое время работал в Москве, в шведской фирме, там они и познакомились. Я сказала папе, что он говорит по-русски лучше, чем сами русские. Он был польщен, но шутку понял.

И опять сине-зеленое море, вода теплая, прозрачная. Даже на глубине, возле буйков отчетливо просвечивает каменистое дно. Когда я плавала после завтрака второй раз, решила проверить, сколько времени требуется, чтобы проплыть до буйков и обратно. Получилось, что десять минут. Мне казалось, что до буйков метров 70–80, но на воде очень трудно определять расстояние. Так что или я плаваю слишком быстро, или до буйков слишком близко. А муж мой сказал, что я побила мировой рекорд.

Теперь я ношу только три одинаковых серебряных браслета на правой руке. Когда я плыву к берегу, то в косых лучах солнца и браслеты, и все девять моих колец сверкают так, как будто они сплошь усыпаны бриллиантами. После дневного отдыха опять, конечно же, пошли на пляж. Теперь каждый раз, подплывая к берегу, я сворачиваю к подводным скалам, встаю на камень и машу руками своему Урхо. Камни покрыты растительностью и потому очень скользкие. Сперва я старательно и тщательно устанавливаю обе мои ступни, чтобы они не скользили по округлостям камня. Потом начинаю осторожно поднимать заднюю часть тела. При этом я совершенно отчетливо ощущаю разницу ее веса в воде и в воздухе. В воде она легкая и подвижная. Но как только она поднимается над водой, то сразу становится очень тяжелой. В этот момент надо быть очень внимательной, чтобы она не потянула меня вниз и чтобы удержать равновесие на скользком камне.

После плавания мне вдруг пришла в голову мысль, что мы можем съездить в термы Каллитеи. Термы – это вторая, после Старого города Родоса, достопримечательность острова Родос. Пошли на остановку такси, это совсем близко, у входа в главное здание отеля. Спрашиваю, сколько стоит поездка до терм – семь евро. «Семь евро за поездку длиной в километр?» Водитель даже немного обиделся. Впоследствии я увидела, что термы расположены на другом конце города, так что путь туда гораздо больше одного километра.

Доехали. Спросила водителя, сколько стоит вход в термы. Он не знает, но думает, что это бесплатно. Потом захотела узнать, как нам вернуться. Он показал, где остановка автобуса. Водитель ошибся, вход в термы стоит три евро с персоны. Действительно, можно сказать, что не зря это место является достопримечательностью, очень красиво и очень интересно все вокруг.

Небольшая мелководная бухточка, в которой организован пляж. Везде, где только можно, рестораны. Возле столиков диваны, на которых, как в древности, во время принятия пищи возлежат посетители. Тут же проходила свадьба. Вместе с официальными фотографами жениха, невесту и их гостей фотографировала и я. Затесалась среди гостей, когда новобрачных посыпали рисом и лепестками цветов.

Погуляв, отправились на остановку автобуса. Стоим под зонтиком и ждем. Жара, с точки зрения нас, северян, жуткая, за тридцать. Потихоньку подходят такси и забирают наиболее нетерпеливых путешественников. Я дала себе слово, что если сейчас не подойдет автобус, уедем на первом же подошедшем такси.

Автобус подошел раньше. Попросила водителя объявить, когда будет наш отель. Нам с Урхо уступили место, хотя мы в этом не очень-то и нуждались – публика очень вежливая. Водитель громко объявил нашу остановку. Я поблагодарила, и мы вышли. И тут я сплоховала. Надо было бы спросить, но я этого не сделала – слишком понадеялась на себя. Короче говоря, мы заблудились. Потом я спросила дорогу, мы немного поблуждали и все-таки вышли к нашему отелю. По крайней мере, ознакомились с местностью. В результате такой прогулки мы очень устали, хотелось пить. Я купила бутылку чая. Попили. Муж мой едва тащился за мной. Сразу пошли на ужин. Сели за стол, посидели, немного отдохнули. Только после этого приступили к еде.

Как всегда, наелись до отвала. Потом сидели, разговаривали, пили вино. Официантки, быстрые, ловкие и приветливые. Среди них много блондинок. Решили выяснить, кто они, гречанки или приезжие. Согласно нашим представлениям, гречанки должны быть брюнетками. Подхожу к двоим из них, они занимаются обустройством сладкой витрины. Когда я рассмотрела их поближе, то увидела, что старшая – крашеная блондинка. Поэтому она и оказалась гречанкой. Зато вторая, беленькая, с белоснежной кожей, голубыми глазами и светлыми ресницами – шведка. Она здесь на стажировке после курсов официанток. Осталась еще одна молоденькая официантка, очень симпатичная, с волнистыми волосами, явно натуральная блондинка. Она – из Словакии, очень славненькая девушка. Поговорили немного с ней, а потом отпустили – у нее ведь очень много работы.

Сидим, пьем вино, разговариваем. Затем обратили внимание на семью за соседним столом. Женщина – явно европейского происхождения, красивая, стройная, элегантная. Муж – из юго-восточной Азии, мы решили, что он японец. У них четверо детей. Младшему что-то около года. К ним мы не решились приставать с расспросами. Сидим, пьем вино, наблюдаем, обсуждаем.

И тут я вспомнила одно обстоятельство из моей жизни. Моя сестра Марина – профессиональный переводчик. Однажды она переводила инструкцию для отелей и ресторанов о том, как определить потенциального террориста. Обычно террорист – это человек, который сидит в кафе или ресторане, что-то пьет, но больше присматривается. Расспрашивает официантов, посетителей. Может достать блокнот и что-то записать – но это же я! Вот сестра и предупредила меня, что веду я себя подозрительно, как потенциальный террорист, и мне надо быть осторожной – могут и арестовать. Кстати, в Нью-Йорке, в музее Гуген-гейма, после осмотра экспозиции, устав, села я на диванчик, положила в рот конфетку, достала блокнотик и стала записывать впечатления. И вот тут-то мной очень заинтересовался охранник. Он начал описывать вокруг меня круги. Последний круг оказался таким узким, что он задел мои колени – все заглядывал в блокнотик.

Короче говоря, посидели мы, выпили вино в наших бокалах и решили отправиться домой, в свой номер. И вот тут я поняла, что в пакете к ужину с вином должен быть еще и провожатый! Но мы все-таки добрались до своего номера, хотя было темно, и дорога не близкая, сквозь проходы, переходы, лестницы вверх и вниз. Я уже говорила, что отель это – большой город. Наш номер 751, но где-то на указателе я видела номер 1754. Так что, если прикинуть, что в каждом номере проживают по два человека (а на самом деле, как мы уже видели, в некоторых семьях до четырех детей), то в нашей гостинице живет более четырех тысяч туристов.

Собираясь в душ, я вдруг заметила, что сильно загорела. В хорошем же виде я предстану перед врачами на лучевой терапии! На самом деле, я совсем не загорала, я стояла возле Урхо в тени раскидистого дерева. Тем не менее, все детали моего купальника запечатлелись на моей спине. Ну, что же, это говорит о том, что я хорошо провела время. Должна сказать, что здесь очень хорошо. Я совершенно отвлеклась и совершенно не вспоминаю о своих заболеваниях и предстоящих неприятностях и трудностях. Сейчас мне хорошо, а что будет дальше, то пусть оно и будет! О будущем не стоит думать, оно и без нас придет.

Не понятно, почему у меня столько впечатлений. Как-то зимой мы были на литературных встречах в Турку. Одна из присутствующих женщин сказала, что в Финляндии такая тихая и спокойная жизнь, ничего не происходит. О чем можно писать? Почему это у меня столько впечатлений, что едва успеваю их фиксировать?

Следующий день для меня начался не очень хорошо. Спала плохо, с трудом заснула. Проснулись поздно, в девять часов. Купаться в море до завтрака уже не успеем. После завтрака отправились на пляж. Усадила мужа в тени, где такая густая тень, что даже холодно. Тем не менее, вечером я заметила, что загорела еще больше, уже под другой купальник – в нем вся спина открыта. Вот вся спина и загорела. Утром, когда во время купания плыла к берегу, заметила в воде что-то большое, круглое, красное. Уж не батискаф ли? Подплыла поближе. Нет, не батискаф, это большой буй. Я решила оттащить его к берегу и положить где-то в стороне. Вот будет здорово! Толкаю я буй, толкаю, а он ни с места. И вот только тогда я поняла, что он на якоре. Что это место якорной стоянки катера, который в настоящее время где-то путешествует. В этот день мы и на обед не пошли, выпили в номере чаю с сухофруктами – сколько же можно есть!

После сна я предложила съездить на автобусе в город Родос. В расписании очередной автобус в 16.10. Вышли за двадцать минут до прихода автобуса. По пути к автобусной остановке я увидела свободное такси, ну, мы в него и погрузились. Я пристегнулась ремнем безопасности. Водитель посмотрел на меня, подумал и также пристегнулся. То же самое произошло и на обратном пути.

Мы едем в Родос, из Каллитеи в Родос, в Старый Город.

Водитель автобуса, услышав мой английский,

Отвечал мне на своем,

Через каждое слово повторяя «спасибо» по-русски.

Мы едем в Родос, из Каллитеи, в Родос, в Старый Город.

Водитель автобуса включил тягучую греческую мелодию,

Одновременно поет, хлопает в ладоши,

Раскладывает мелочь по ячейкам своей кассы и ведет автобус.

Если бы это был мой сын, я велела бы ему еще держаться за руль.

Мы едем в Родос, из Каллитеи, в Родос, в Старый Город.

Водитель подпрыгивает на своем сидении в такт музыке,

На крутом повороте машет другу во встречном такси

И дружелюбно шутит с выходящей на следующей остановке

Симпатичной пассажиркой.

Так мы едем в Родос, из Каллитеи в Родос, в Старый город.

И все-таки мы доехали до Старого Города,

Мы выходим из автобуса, благодарим водителя

За приятно проведенное время,

А он кричит нам по-русски вслед «спасибо»!

Нас подвезли к Морским воротам Старого города. И как же прекрасен Старый город! Мы бродили среди лавочек, заглядывали на узкие кривые улочки, где местные жители мирно сидели возле дверей своих домов, здоровались с ними, желали добра. Я фотографировала кошек Старого города. Как же мне было хорошо! Я была счастлива! В порыве счастья купила себе еще одно ожерелье из бирюзы. Красивое, необычное. Очень довольна. Я пишу эти заметки, а оно лежит рядом со мной.

Познакомились с молодой женщиной родом из Сербии. Ее тесть – владелец ювелирной лавки, в дверях которой она стоит в роскошном вечернем платье. Все уговаривала нас зайти в нее, обещала скидки. Это было еще до покупки ожерелья, когда я еще могла удерживать себя от излишних приобретений. А под конец зашли в меховую лавку, которой владеет симпатичная финская женщина. Я с ней познакомилась еще в прошлое посещение Родоса. Поговорили с ней, пожелали успехов, удачной торговли и отправились в Новый город.

Тут муж мой заскучал и стал проситься домой. Стал спрашивать, где то такси, которое повезет нас домой? А мне очень хотелось показать ему самую верхнюю точку острова Родос, его ветреную и тихую стороны. Показала, но он вроде бы не очень заинтересовался. Затем мы зашли в вестибюль отеля Mitsis, в котором я жила два года назад. Дежурил все тот же портье. Но он меня не узнал.

После этого мы направились к центральным улицам города. Скоро нам удалось остановить такси. Улочка, на которой это произошло, была узкой, а движение довольно интенсивное. Чтобы посадить нас, водитель остановил все движение. Мы погрузились, а он съехал совсем на узенькую, но зато пустую, боковую улочку, чтобы поговорить с нами и узнать, куда нам нужно попасть.

Далее все пошло, как по маслу. Приехали к нашему отелю, выгрузились. Затем опять лукуллов ужин в ресторане. А теперь уже и сил нет что-то делать, и даже думать. Я, было, предложила искупаться при луне, но Урхо категорически отказался.

Вспомнила историю, рассказанную Марией Тенишевой, одной из богатейших женщин в дореволюционной России. Однажды она принимала у себя японского посла. Стол ломился от яств. Посол съел весь обильный русский обед, а потом опорожнил содержимое своего желудка в роскошное японское блюдо, которое принес ему слуга. На вопрос, что сие значит, ответил: «Обед был так хорош, что я могу начать все сначала!»

А теперь мне хочется порассуждать о византийстве. Когда в современной России происходит что-нибудь несусветное, что случается сплошь и рядом, умные люди говорят: «Что вы хотите, Византия!» Но что может быть более византийским, чем Греция? И, тем не менее, на примере нашего отеля можно сказать, что Греция – это современное цивилизованное европейское государство. И стиль жизни также современный европейский. Я уже говорила, что отель – это целый город. В то же время вся система работы и обслуживания посетителей функционирует, как хорошо отлаженный механизм. Нигде нет очередей, каждый находит себе место по душе, кто на солнце, кто в тени, лежаков и зонтиков хватает всем, туалеты на пляже чистые, в комнатах для переодевания зеркала в человеческий рост, никаких сложностей и неудобств. Кафе и ресторанов достаточно, и проблем с питанием нет. Персонал услужлив, приветлив, улыбчив. Я хочу такую Византию!

Сегодня свергли диктатора Ливии Муамара Кадаффи. Премьер министр Франции Николя Саркози – герой дня, по этому поводу устроил в Париже конференцию. Целый день БиБиСи говорит только о нем. Все говорят, что вот теперь Ливия будет демократической страной, что теперь надо там провести свободные выборы. Ну, это просто смешно. Может, нам в России также стоит повернуться к демократии и устроить свободные выборы? Я знаю, что не являюсь большой оригиналкой, естественно, что к подобной мысли пришла не я одна.

Опять приснился плохой сон. Раньше я записала в дневник свой прежний плохой сон, повторявшийся из раза в раз, о том, как я брожу по лаборатории, в которой я проработала не один десяток лет, никому ненужная и не имеющая никаких дел. После этого сон не повторялся. Теперь же мне приснилось, что я, все такая же никому ненужная, присутствую на заседании ограниченного круга лиц. Скорее всего, это директор института и руководители лабораторий и подразделений, и заседание проходит в конференц-зале. На повестке дня стоит вопрос о повышении в должности ученого секретаря института и моего давнишнего друга Николая Николаевича Бессонова, которого мы звали Ник-Ником. Ему предоставляется какая-то весьма престижная должность. В группе же, в которой работаю я, одна сотрудница умерла, другая – уволилась. Поэтому в такой обстановке я одна не смогу выполнять тот объем исследований, который запланирован. В глубине души я надеялась, что получу освободившееся место Ник-Ника, но на самом деле знаю, что это мне не светит. И вот сижу я на этом заседании, никому ненужная, где-то в уголке. Меня не прогоняют, но и не обращают внимания на меня.

Вот с таким грузом унижения и ненужности я проснулась утром. Но, как только выглянула с балкона, увидела синее море, зеленые лужайки, яркие цветы и истрепанные ветром лохматые вершины пальм, настроение сразу улучшилось – значит, не зря я сюда приехала. Как всегда, до завтрака отправились на пляж. Там тишина, посетителей нет. Поплыла к буйкам. На обратном пути заметила, что сбоку от пляжа, на каменистом берегу сидит рыбак и ловит рыбу среди тех камней, на которых я обычно сижу или стою.

Он так счастлив своим уловом, что периодически достает садок и любуется несколькими мелкими, прыгающими на его дне серебряными мальками. Я плыву к «своим» камням. Рыбак сначала махал в мою сторону рукой, чтобы я уходила – рыбу ему пугаю. Все это мне показалось смешным, и я плыла дальше. Рыбак сидел на огромном белом ведре с крышкой. Он вскочил со своего сидения, достал из ведра подкормку и бросил в меня. Тут мне стало настолько смешно, что я расхохоталась в голос, и свернула в сторону. Рыбак успокоился. Но ловить рыбу на пляже, куда уже начала сходиться публика, и дети, которые в масках постоянно крутятся среди этих камней, немножко странно. Но видно там, действительно, водятся рыбешки. Я вышла на берег, и мы отправились завтракать. Завтракали мы долго. Сперва поели, потом посидели и выпили вина. Только после этого, наблюдая за тем, что происходит вокруг, приступили к кофе. У каждой семьи по нескольку ребятишек. Они мелкими камушками рассыпаны по всему ресторану, и приходится быть очень осторожной, чтобы не споткнуться о них, как о камушки на берегу. Есть уже знакомые лица.

Потом мы отправились в номер, немного отдохнули, а затем, куда же – на пляж. Когда я вошла в воду, то увидела, что рыбак все еще сидит на берегу. В садке, который он по-прежнему любовно достает через каждые пять минут, рыбешек прибавилось. А среди камней уже плавает группа ребятишек в масках. Мне стало интересно, чем кончится дело. Рыбак сначала энергично махал руками. Потом плюнул, забрал садок, свое огромное белое ведро и ушел. Ведь в детей навозом из белого ведра не побросаешь! Когда я плыла от буйков к берегу, то заметила, что он в порыве гнева и раздражения забыл свой складной стул. Вот как нехорошо злиться!

Как-то Урхо, наблюдая вид, открывающийся с балкона нашего номера, сказал, что ради этого стоило сюда приехать. Это заявление дорогого стоит. А мне вдруг подумалось, что как несправедливо устроен мир – мы объедаемся выше всяких возможностей, а кого-то даже хлеба и воды нет. Зачем мир устроен так, что мы с Урхо, после длительной экономии, можем пожить одну неделю в средней руки номере, а кто-то один живет всю жизнь в беломраморном дворце на берегу моря. Нет, я не призываю все отнять и поделить, ни в коем случае. Я просто констатирую факт, что нет в мире справедливости! Господу Богу надо было бы сразу, с Адама, установить такой порядок, что все дружно живут в одном мраморном дворце, и у всех достаточно еды. Тогда такой порядок считался бы нормальным и естественным, тогда никому бы и в голову не пришлось забирать все себе одному.

Перейдем к чему-нибудь попроще и попонятней, по крайней мере, мне. По-видимому, изначально весь берег в месте расположения отеля был каменистым, из вулканических пород, из застывшей лавы. Вероятно, скалы взорвали, а пляж засыпали мелкими камушками. Но я, перебирая эти камушки, не перестаю удивляться их виду. Большинство их, естественно, отполированные морем куски скал. Но здесь очень много того, что можно назвать строительным мусором – куски бетона, кафель, бетон с включениями, строительное, бутылочное стекло, битая посуда. Но все это отполировано, отшлифовано морем так, что имеет даже более привлекательный вид, чем природные камушки. Куски фарфоровой тарелки, принявшие причудливую, даже экзотическую форму, образования из бетона с включениями бирюзовой эмали, зеленое бутылочное стекло, отшлифованное под изумруды… Ручка от обычной чайной чашки после длительного пребывания в море, становится похожей на причудливую раковину.

Но я-то везде ищу «куриного бога». Сегодня я нашла округлой формы камень с дыркой посредине – цель достигнута! Еще, кроме двух, отшлифованных волнами зубов крупного травоядного животного, камень в форме трубочки с каналом внутри. Туда можно вставить шнурок носить его на шее.

Мы живем в той части отеля, которая носит название Посейдон. Все коттеджи и дома лицом повернуты к морю. Противоположные стены совершенно глухие с небольшим окном, ведущим в ванную комнату. У всех балконы с прекрасным видом на море, на скалы, на далекий город Каллитея. Проходят катера, яхты, день и ночь под постоянным здесь ветром развевается огромных размеров греческий флаг, закрепленный среди моря на небольшой платформе.

Каждый день во время уборки горничная раскладывает мою ночную сорочку в форме розового цветка. Здесь так жарко, что оба мы спим нагишом. Если бы я знала о таких исключительных способностях и склонностях нашей горничной, взяла бы красивую кружевную сорочку. Можно только представить, какие шедевры создавались бы из нее!

На обед не ходили. Пили чай с сухофруктами. После сна, как всегда, на пляж. Подходим, видим, что хозяин лодки, которая все эти дни стояла на рейде и на которую мы постоянно ориентировались – муж все время ругал меня за то, что я заплывала за катер, и он терял меня из виду, готовился в рейс. Я начала торопиться, чтобы поближе рассмотреть хозяина, но опоздала. Лодка ушла. Вдруг стало как-то пусто. Чего-то не хватало. Я беспрепятственно доплыла до буйков, ничто не скрывало меня от контролирующего взгляда Урхо, который сидел на берегу. На обратном пути заметила, что рыбак так и не вспомнил о своем стуле, и тот по-прежнему одиноко стоит среди скал. Затем на том же месте появился закованный, как средневековый рыцарь в черные латы, пловец. Он старательно прилаживал на свои ноги черные ласты, потом надел маску, трубку и черным облаком ушел под воду.

После купания решили обследовать наш пляж и дойти до его конца в другую сторону – камни мы уже все облазали. Оказывается, вдоль всего пляжа проложена выстланная деревянными дощечками дорожка. В этой части пляж был песчаный, из крупного песка. Там же находилась станция спортивных занятий, катер, который катает по морю желающих, самым зверским образом привязав их к надувному дивану. У хозяйки этой станции крохотная лохматая собачка. Она лежала на коврике в живописной позе. Я уже было пристроилась фотографировать ее, но та вдруг сорвалась со своего места, бросилась ко мне и начала ласкаться. Так что, как заметил муж, фотосеанс оказался сорванным.

Есть такой анекдот:

– Вам чай с сахаром?

– Да, положите четыре ложечки, только не размешивайте – не люблю сладкого!

Все это про моего мужа. Так что надо купить сахару. Отправились в супермаркет на территории отеля – один килограмм сахару-песку стоит два евро. Круто. И тут я вспомнила, что во время нашего блуждания вокруг отеля мы видели огромный универсам. Предложила сходить за сахаром туда. Килограмм сахару в обычном магазине стоит одно евро! Вот это наценки в отеле! По пути в магазин я сделал несколько снимков, которые впоследствии будут называться: «когда б вы знали, из какого сора растут цветы…»

На следующее утро, просыпаясь, во всех подробностях увидела эпизод из романа «Анна Каренина». То место, где Левин опаздывал на свое венчание с Кити, потому что не мог найти чистую рубашку. Не помню, кем в той ситуации была я. Я не была ни Левиным, ни Кити, ни его нянькой. Скорее всего, зрителем.

Если и есть Рай, то это Греция. Помнится, много лет назад я побывала на Крите. Жила в подобном же отеле – огромный сад, а внутри белые коттеджи, бассейны, цветы, экзотические растения. В рассказе, написанном по поводу жизни в этом отеле, я сравнила окружающее с обстановкой волшебного сада Чудища из сказки ключницы Анисьи у Багрова-внука.

На этот раз на пляже было уже три рыбака. И опять они ругали плавающих и кидали в них подкормкой для рыб. В один из заплывов я вдруг увидела впереди, далеко-далеко в море две человеческие фигуры, стоящие на поверхности воды. В голове немного помутилось – ходят по воде аки посуху. Позднее я увидела, что люди, так смутившие меня, попрыгали в воду. Подумалось, что стояли они, вероятно, на матрасах.

Далее впечатления свои не описываю – сломался фотоаппарат. Все мои замечательные фотографии пропали. Я очень несчастна. Мне начинает казаться, что несчастья и неудачи повалились на меня разом, и все это кончится для меня плохо. И ни разу не стояла на «своем» камне. С утра там ловили рыбу рыбаки. Затем, когда они ушли, я все-таки добралась до этих камней, но не смогла даже усидеть на камне – он очень скользкий, да и вода в море колебалась, так что никак не удавалось сохранить равновесие. А к вечеру я так расстроилась из-за фотографий, что было уже не до камней.

В эту ночь я долго не могла заснуть, спала очень плохо. И сон приснился какой-то странный. Приснилось мне, что какая-то молодая женщина дала мне подержать своего грудного ребенка и роскошный букет белых лилий. По-видимому она собиралась на какое-то торжество. И букет, и ребенка я оставила где-то на диване и отправилась по своим делам. Когда я вернулась, то увидела, что девочки-лаборантки усадили ребенка в ванночку. Моют его, играют с ним. Все, и девочки, и ребенок смеются, им весело. А цветы в качестве подарка раздали участникам литературного конкурса. Я расстроилась: «Что я буду возвращать матери?»

С самого начала жизни в этом отеле я заметила двух молодых, лет сорока, мужчин. Оба с крепким тренированным торсом и оба в инвалидных колясках. Они не выглядели несчастными, потерянными и неполноценными. Они ловко передвигались среди людей на своих колясках, крутились на одном месте, набирали в тарелки еду. Потом я увидела их в компании двух женщин и кучи детей. Здесь у всех куча детей. Как-то я собиралась дотянуться до кувшинчика с медом, чтобы полить сверху булочку. На моем пути оказалась коляска одного из этих инвалидов. Тот галантно, с некоторым изяществом откатился и уступил мне дорогу. Улыбнулась, поблагодарила. С тех пор мы с ним стали здороваться.

Когда случилось это ужасное несчастье с фотоаппаратом, я стала обращаться за помощью ко всем людям, держащим в руках аппарат – вдруг кто поможет! Проехал мимо и мой новый знакомый в своей инвалидной коляске. Обратилась и к нему, хоть он был и без аппарата – у него такой спокойный, уверенный вид, а я – такая несчастная. Он ответил мне, что разбирается в этом деле не так уж много, а вот его жена – эксперт в области фотографии. Договорились встретиться в ресторане за завтраком. Но и «эксперт» не смог мне помочь. Зато из разговора я узнала, что у моего знакомого есть дочка. Позднее я увидела девочку лет семи, сидящую у него на коленях.

У меня была еще одна неразрешенная проблема. Из-за воспаления, чтобы вода не попала в ухо, плавать мне предписано только в купальной шапочке. Собираясь в путь, я заметила, что резина моей прежней шапочки от старости начинает разъезжаться. Заметила я уже накануне отъезда, так что покупать новую времени не было. Мне бы взять с собой хотя бы шапочку для душа, но не догадалась.

И вот здесь в моей шапочке стали появляться одна за другой дырочки. Я заклеивала их лейкопластырем и одновременно во всех магазинах спрашивала новую шапочку для плавания или для душа. Все напрасно. Ни в магазинах Каллитеи, ни в магазинах Родоса ничего такого не было. Потому-то я и зашла в отель Mitsis. Попросила помощи у портье, так как знала, что он говорит по-фински. Тот написал мне на бумажке по-гречески название требуемого предмета, но и это мне не помогло. Теперь шапочка моя заклеена вдоль и поперек, одна заплата наложена на другую. Но еще держится. Надеюсь, что смогу проплавать в ней оставшиеся два дня.

За обедом, как всегда, наелись до полуобморочного состояния – и зачем только столько есть. По этой причине на ужин мы выпили по чашечке чаю с маленьким кусочком торта и по бокалу вина.

Во второй половине дня решили еще раз съездить в Родос, в Старый город, но уже на автобусе. Позднее мы поняли, что стоило затеять эту экскурсию только ради самой поездки в автобусе. Водитель, как только услышал мой, так называемый английский, через каждое слово стал говорить нам «спасибо». Вообще, водители здесь очень доброжелательные, но этот превзошел всё. Он включил на полную мощность греческую музыку, одновременно разговаривал с выходящими из автобуса пассажирами, пел, хлопал в ладоши, курил и раскладывал мелкие деньги в специальные ячейки. Проделывая все это, он пружинисто подпрыгивал на своем водительском сидении. Позднее я написала об этом верлибр:

Мы едем в Родос, из Каллитеи, в Родос, в Старый Город.

Водитель автобуса, услышав мой английский,

Отвечал мне на своем,

Через каждое слово повторяя «спасибо» по-русски.

Мы едем в Родос, из Каллитеи, в Родос, в Старый Город.

Водитель автобуса включил тягучую греческую мелодию,

Одновременно поет, хлопает в ладоши,

Раскладывает мелочь по ячейкам своей кассы и ведет автобус.

Мы едем в Родос, из Каллитеи, в Родос, в Старый Город.

Водитель подпрыгивает на своем сидении в такт музыке,

На крутом повороте машет другу во встречном такси

И дружелюбно шутит с выходящей на следующей остановке Симпатичной пассажиркой.

Так мы едем в Родос, из Каллитеи в Родос, в Старый город.

И все-таки мы доехали до Старого города,

Мы выходим из автобуса, благодарим водителя

А он кричит нам по-русски вслед «спасибо»!

Если бы за рулем был мой сын, я обязательно напомнила бы ему, что надо бы еще держаться за руль, но в данном случае я промолчала. Тем не менее, мы вполне благополучно доехали до места. Выходя из автобуса, спросила водителя, где остановка, чтобы ехать в обратную сторону. Он дал расписание движения автобусов и обстоятельно объяснил, что ждать рейса надо на этом же месте, где мы вышли. На самом деле все оказалось не совсем так. На обратном пути мы встали на этой же остановке, но водитель подошедшего автобуса сказал нам, что посадка совсем в другом месте, и бесплатно довез нас до нужного места. Вероятно, наш общительный водитель, беспрерывно говоривший «спасибо», на то и рассчитывал.

Мы с огромным удовольствием еще раз погуляли в таком прекрасном месте, как Старый город Родос, потолкались среди разноязычной публики, заглядывали в магазинчики и лавочки, разговаривали с продавцами, в общем, весьма хорошо провели время. Хочу заметить, что в Старом городе повсюду звучит русская речь, в то время, как на территории отеля, как мне показалось, все говорят по-шведски. Там даже телевидение принимает шведский канал. Кстати, вчера, когда я обращалась к разным людям за помощью в обуздании фотоаппарата, всех смущало то, что все команды на русском языке. Я быстро переводила их на шведский, что вызывало бурные восторги.

До ужина еще успела окунуться в море. Каждый раз в ресторане слышу музыку. То это колыбельная Моцарта, то фортепьянная музыка. Пошла выяснить, откуда. За невысокой загородкой небольшой амфитеатр, скамьи которого устланы матами или, вернее сказать, большими, очень большими подушками. На них, пока родители принимаю пищу, сидят, кувыркаются, прыгают, стоят на голове и смотрят «Том и Джерри» в режиме нон-стоп дети всех возрастов. Я присоединилась к ним – люблю мультики. Скоро я стала своим человеком в этой разношерстной и разноязычной компании. На меня опирались, меня трогали, гладили, клали головы на колени, принимали за маму. Мне было приятно – ребятишки такие трогательные, мягкие и нежные!

Про фотографии я больше не пишу – в доме повешенного про веревку не говорят. В настоящее время фотографирую на телефон. Сегодня очень сильный ветер – на Родосе всегда ветер. Когда мы были в Старом городе, ветер взметал мое платье, полотна которого не сшиты по бокам, выше головы. Но на мне была еще коротенькая юбочка. Что видно было во время ветра под моей юбочкой, я не знаю. А вот позднее я увидела молодую девушку, ветер так развеял ее юбочку, что все увидели ее кругленькую аппетитную попочку. Только я успела подумать, что она совсем без трусиков, ветер взвил ее юбочку еще выше, и я заметила черные трусики-стринги. Нет, я ошиблась, трусики на ней все-таки были.

И вот уже предпоследний день. Вечером будем собирать чемодан. А так все идет своим чередом. За завтраком съели только фруктовый салат и выпили кофе со слоеной булочкой. На пляже мне очень хотелось, чтобы Урхо сфотографировал меня, стоящей на камне. Я все залезала и залезала на этот камень, а у него ничего не получалось. Он жал все кнопки, позвонил даже нашей знакомой. Потом я подошла к одному из молодых людей, объяснила ситуацию. Он все понял, и теперь у меня есть этот снимок! Только я напрыгалась с этим камнем до того, что устала больше, чем от плавания до буйков и обратно.

Сильнейший ветер с берега, такой сильный, что в ушах свистит. В каком месте моей головы образуется свист, я не поняла. Может быть, где-то в моей, много раз клееной, шапочке. Ветер отогнал веревку, на которой закреплены буйки, дальше в море, так что мое пространство для плавания несколько увеличилось. Когда плыла обратно, мелкие соленые волны одна за другой набегали на меня, и в горле запершило. Что ж, на Родосе всегда ветер!

После обеда мы с мужем посидели вместе с малышами за перегородкой, посмотрели несколько серий «Тома и Джерри». В компании ребятишек мы чувствовали себя своими. Один малыш дал мне желтый шарик, а потом, когда Том и Джерри начали награждать друг друга тумаками, взял этот шарик и изо всех сил стал колотить по голове своего соседа. Когда мы вышли из ресторана, температура воздуха на табло была 36 градусов по Цельсию.

Вечером – опять пляж. Сильнейший ветер свистит в ушах, соленые брызги вышибают слезу из глаз, а в голове мысль: вот на Дальнем Востоке акул не было, а теперь появились и нападают на людей. Вдруг одна белая акула протиснулась сквозь Геркулесовы Столбы и поселилась в Средиземном море, а в настоящее время плывет за мной. Сначала я мысленно высмеяла себя, но потом начала оглядываться – не разрезает ли поверхность моря острый агрессивный треугольник акульего плавника? Оглянулась. Нет, на море все спокойно.

Последний день нашего отдыха и самый трудный день. Вчера я еще раз просмотрела ту папку, в которой описан порядок сдачи номера и время подачи автобуса. Отъезд из отеля в 21.00, и я подумала, что это слишком поздно, мы не успеем пройти все процедуры, ведь отлет в 23.15. Согласно международным правилам номер освободить следует в 12.00. Уже собралась уходить, но зачем-то обратилась к портье. А та вдруг говорит мне, что в период с 9.30–10.30 фирма-перевозчик будет check luggage.

Я удивилась, почему фирма не предупреждает своих клиентов об этом? Спасибо портье. Интересно, что бы было, если я не поговорила с портье? Нас так и оставили бы здесь навсегда? Это мне не понравилось.

Спалось плохо, проснулась в шесть. Вероятно, волновалась перед отъездом. Жаль, перед таким трудным днем надо бы поспать хорошо. Все время думала, что же собираются контролировать в наших чемоданах? Вот если бы они сразу и забрали у нас наши чемоданы. Но это было бы очень хорошо для того, чтобы было бы в действительности.

Собрали все свои вещи, покатили чемодан. Но все оказалось правдой, нас зарегистрировали, выдали билеты и забрали чемодан. Вот почему такой поздний отъезд из отеля!

После всего возвращаемся в наш номер. Издали вижу, что возле двери уже стоит тележка горничной. Муж мой – советский человек до мозга костей – сказал, пойдем отсюда. Я же знаю, что у нас время до двенадцати часов, а в нашем возрасте два часа отдыха – дорогого стоят. Подбежала к горничной бегом, она все поняла без слов, сказала, что еще не убирала, и мы можем спокойно отдыхать.

Мужа уложила отдыхать, а сама решила искупаться – программу ведь надо исполнять! Несмотря ни на что, поплавала с огромным удовольствием. С утра был такой сильный ветер, что из щели под дверью нашего номера раздавался свист. Но сейчас на море тихо, вода голубая, прозрачная, даже на глубине виден каждый камушек.

К сожалению, я так и не смогла заснуть до двенадцати, а муж мой храпел за троих. Распрощались с нашей симпатичной и заботливой горничной. Она весьма внимательно выслушала все мои добрые пожелания. Затем отправились на пляж – последние встречи с морем. Потом, по пути в ресторан, оставили полотенца и все вещи на лежаках, стоящих в тени огромных деревьев, которые здесь зовутся альмира. Стволы их причудливо изогнуты, старые ветви отмирают, на их месте вырастают новые. И так длится вечность. Эти деревья старше христианства, они еще видели коней Гелиоса.

В ресторане, как всегда, полно детей. Путешествуют даже с грудными детьми, не чувствуя никаких затруднений, как и мои знакомые с маленькой и очаровательной Мишелькой. Возле витрины с мороженым – столпотворение. Дети всех возрастов влезают туда по грудь. Мы с менеджером переглянулись, и он сказал: «Им и еды никакой не надо, было бы мороженое!» Беспрерывно что-то падает, рассыпается. Впереди меня шла девочка лет пяти, несла в тарелке котлеты и картофель фри. Вдруг она что-то вспомнила и резко повернулась назад. И котлета, и картофель фри веером легли на пол – никакой паники. Девочка убежала к маме, официант с помощью салфетки быстро поднял котлету, а над картофелем поставил стул. В зале постоянно находится уборщица. Она деловито смела все в совок и вытерла пол.

В связи с этим я вспомнила эпизод нашей жизни, произошедший более сорока лет назад. Сыну нашему в то время было лет шесть. Мы отдыхали в Евпатории. Решили съездить в Ялту. В то время туда ходили троллейбусы. Во время поездки сына укачало. И вот, когда мы только вошли в зал ресторана, чтобы пообедать, его вдруг вырвало. Прибежала уборщица, начала на нас кричать, велела мыть пол. На мне было красивое белое кружевное платье на атласной голубой подкладке. И я в этом красивом платье вымыла пол в ресторане. Спасибо уборщице, что тряпку дала, сначала она и тряпки не хотела дать.

После обеда пошли на занятые нами лежаки. Место оказалось хорошее, тень, ветерок, сквозь просветы в листве альмиры просвечивает голубое, как бирюза, небо и синее море. Муж часа полтора скрипел своим лежаком – все устраивался. И все-таки, несмотря ни на что, мне удалось поспать минут двадцать или тридцать.

Затем искупалась последний раз, простилась со «своим» камнем – посидела и постояла на нем. Да наконец увидела рыбешек, на которых покушались рыбаки. Самые большие из них не более пятнадцати сантиметров длиной. Очень красивые, серые, блестящие с черной полоской вдоль туловища. Другие, поменьше, с большой головой, похожие на сомиков, имели серо-зеленый цвет.

И еще в последний день я разгадала «тайну» тех людей, которые, как мне казалось, где-то далеко в море ходят по воде аки посуху. Я уже писала, что на одном из буйков установлен большой флаг Греции. Чтобы он хорошо держался на воде, установили небольшую платформу. Вот на ней-то и стоят эти, так удивившие меня в первые дни, люди. А потом прыгают в воду.

Ну вот, я простилась с морем, с Родосом, наверное, навсегда. Впрочем, никогда не говори никогда. Еще в прошлом веке, когда не было шенгенской зоны, я собиралась в Афины. Визу получала в греческом консульстве. Консул, молодой, красивый, как Аполлон, брюнет. Видно, я чем-то не понравилась ему или мне показалось, что он не очень любезен со мной. Тогда я сказала себе: «Вот съезжу в Афины и больше никогда не поеду в Грецию!» Теперь же я в Греции уже четвертый или пятый раз.

Сегодня набрела на плакат, провозглашающий, что отель Sunwing Resort – первый в Европе отель, который получил от Европейского сообщества знак экологического цветка. И, действительно, мусор здесь собирают раздельно, смывные бачки в туалете имеют две градации спуска воды. С уходом из номера забираешь с собой карточку, и электричество во всем номере выключается. В главном здании свет в помещениях включаются автоматически, когда заходишь в помещение, и выключается, когда выходишь.

А что устроено в подвале главного здания, диву даешься. Я только теперь, когда сдали номер и надо и помыться, и туалет посетить, все разглядела. Комната хранения багажа, комната со стиральными машинами и гладильными принадлежностями, туалеты, душевые комнаты. Когда я разглядывала все это, мимо меня быстрой рысью пробежал огромный, сантиметров шесть или семь, коричневый таракан!

5 ноября 2011 г.

Соперник Венеции

Первая моя поездка за рубеж, в Венгрию и Югославию, состоялась в 1976 году. Тогда мне крупно повезло, страны интересные, и попасть в них в те времена было не так уж и просто. Кроме того, Югославия считалась почти Западом. Сами югославы, как и все прочие народы Восточной Европы, находили свои страны оккупированными, говорили, что свободы их ограничены, и живут они хуже, чем жители Западной Европы. Но мы-то, советские люди, всем им завидовали. Каждая поездка за рубеж, даже социалистический, была большой удачей и возможностью взглянуть и ознакомиться с другой, невиданной у нас и гораздо лучшей, чем наша, жизнью. Югославы свободно выезжали в так называемые капиталистические страны на отдых, учебу и на работу. Даже нам, туристам, когда мы были в Риеке, предлагали поездку в Италию, в Триест, на такси. Мы, конечно, отказались. Это было бы неслыханным нарушением дисциплины, после которого о зарубежных поездках можно забыть на несколько лет. Ведь перед поездкой на предварительном собеседовании нас всех весьма строго предупреждали, что ходить нам по этой самой загранице можно только тройками, и друг от друга не отрываться. Да и вообще, следует присматривать за своими соотечественниками и, если что, доложить все соответствующим органам.

Группа наша ехала на автобусе из Венгрии, от Веспрема и Секешфехервара, что неподалеку от Балатона, пересекла северную границу и, минуя Загреб, свернула к Любляне. Привожу сложные названия венгерских

городов только потому, что мне приятно и писать, и слышать их. Для сюжета моего рассказа они не имеют абсолютно никакого значения.

Любляна расположена среди гор в низине и потому большую часть времени в те времена (не знаю, как сейчас) тонула в дыму и тумане. Мы попали туда в самый темный, мрачный и туманный день, когда из автобуса, из которого мы знакомились с городом, не было видно почти ничего. Нас отвезли на знаменитый стадион, потом мы пообедали и отправились дальше, на юг.

Дорога наша проходила в горах, по сторонам, как грозные стражи, стояли огромные, вековые ели. К вечеру еще более потемнело, вокруг тишина, встречных машин нет. Вдруг наш автобус с ревом обогнал огромный грузовик, и тут раздается громкий хлопок или, как нам показалось, взрыв. Лицо водителя, крепкого человека средних лет, бывшего борца, стало белее листа бумаги. У меня внутри все задрожало. И тут мы увидели, что переднее стекло автобуса с тихим шорохом осыпается мелкими осколками. В автобус пахнуло холодом – была середина ноября. Потом шорох прекратился, и опять мертвая тишина. Несколько успокоившийся водитель смел осколки с приборного щитка машины. Туристы собрали ему теплые шарфы, которыми он закутался, и автобус двинулся дальше.

Поздно вечером, добравшись до гостиницы, все сразу отправились спать. А наутро нас встретила солнечная, прекрасная, теплая, южная, по-праздничному яркая Риека, прекрасный город, из-за которого веками спорили Италия и Хорватия. В конце концов после второй мировой войны Триест достался Италии, а Риека – Югославии. Здесь российские туристы, на диво всему городу, пытались искупаться в водах, как нам показалось, теплого Адриатического моря. Я также надела купальный костюм и пыталась войти в воду, но силы воли хватило только на то, чтобы замочить ноги выше колен. Моя приятельница пошла дальше, она смогла окунуться полностью, но наступила на морского ежа, о чем жалела даже вернувшись домой – тысяча иголок, обломавшись в ее коже, воспалились и беспокоили ее еще долгое время.

Затем дорога повела путешественников вдоль побережья Адриатического моря на юг, минуя такие прекрасные старинные города, как Сплит и Трогир. Особенно запомнился мне и даже поразил Трогир. Это – небольшой, расположенный на узкой береговой полоске, старинный средневековый город. В центре – костел с высокой колокольней, а вокруг, тесно прижавшись друг к другу, стоят белые, под красной черепичной крышей, дома. Узкие кривые улочки, по которым я бы бродила всю жизнь, и повсюду нас сопровождал крепчайший запах кофе. К сожалению, в этой поездке до Дубровника мы не доехали, а свернули к славному старинному Мостару, знаменитому своим мостом, построенным еще во времена османского владычества. Глянули на мост, а затем направились в Сараево.

Так, много лет назад, мне не удалось посетить Дубровник. Я только знала, что когда-то это был средневековый город-государство, по объему морской торговли способный соперничать с могущественной Венецией. Путешествие в него – подобно путешествию в век Высокого Возрождения. Это – мраморный музей под открытым небом. Во времена войны в Югославии в 1991 году я с ужасом и с удивлением перед людской жестокостью и недальновидностью наблюдала по телевизору за обстрелом этого удивительного города. Потом город восстановили. Ну вот, наконец и для меня пришло время посетить его, увидеть эту жемчужину Средиземноморья, которая носит название Адриатической ривьеры.

И начался мой отпуск. Все идет как положено, до аэропорта меня довез мой сын. Встала в очередь на регистрацию, но боковым зрением замечаю, что очередь небольшая, а все люди крутятся возле каких-то автоматов, получают в них документы и рулоны липкой ленты, которую обычно прикрепляют к багажу. Подхожу к стойке. Оказывается, теперь в аэропорту новшество. Мне также следует повертеться у этих автоматов, зарегистрироваться, получить билет и рулон бумаги, который я позднее прикрепила к своему багажу. Только после этого можно сдавать чемодан у стойки регистрации. Все автоматизировано, в дальнейшем, видимо, и багаж будем сдавать автомату.

Подошла к автомату. Наблюдаю, что делает мужчина рядом. А мужчина сунул в автомат карточку Finair Plus. Я сделала то же. Даже и паспорта не требуется. Получила все, что надо, но к этому времени очередь на регистрацию увеличилась в несколько раз. Встала. Тут позвонил сын. Говорит, что в городе идет сильнейший дождь. Посмотрела на окна аэропорта – там все черно от туч.

Наконец прошла все проверки и посты и оказалась «за границей». Далее все, как по маслу, то есть согласно правилам. Как все-таки замечательно чувствуешь себя, когда знаешь, что все пройдет без эксцессов, без неожиданностей и неприятностей. Вошла в лайнер, села на свое место и вдруг чувствую, что спать хочу смертельно. Даже нет сил наблюдать такое интересное событие, как взлет самолета. Достала свой МР-3, включила и начала дремать. Очнулась от какого-то шевеления и шороха вокруг меня. Вижу, возле меня стоит тележка стюардессы, она уже открыла мой столик, положила на него гамбургер и опрашивает окружающих, что те будут пить. Я спросила кофе. Оказывается, на сей раз нас кормят не стандартным самолетным набором на подносике, а гамбургером с кофе или чаем. Потом стали развозить соки. Я попросила апельсиновый.

Вдруг мои соседи, которые сидели ближе к окну, оба одновременно и очень живо вскочили и объявили, что им надо в туалет. У меня на столе лежат мусор в виде бумажки от гамбургера, сахара и баночка от молока, стаканчик кофе и стакан сока, а на ногах – плед. И вот в таких обстоятельствах мне надо подняться и пропустить моих соседей в туалет. Как я ни пыталась изловчиться, но сок все-таки пролила. Соседка побежала в туалет – видно сильно приспичило, а сосед взял у стюардессы несколько салфеток и протянул мне. Я стала вытирать столик, ноги, руки. Несмотря на то, что сока было всего полстакана, я ухитрилась вымочиться вся, да еще замочила плед, сидение и так далее.

Тут же вскочила женщина, сидевшая в креслах через проход. Когда она выбиралась со своего места, я обратила внимание на ее огромных размеров живот. Но, когда она повернулась ко мне задней частью своего тела, я вообще впала в прострацию. Наконец все угомонились, посетили туалеты и уселись на места. Но тут в туалет пошел мужчина, бывший впереди. Он вышел, и вдруг я увидела, что сидящей рядом с ним женщине плохо. Я отчетливо понимаю, что вот сейчас у нее начнется рвота. А это значит, что и я последую ее примеру. Наконец и ее закрыли от моих взоров. Все угомонилось, но заснуть я больше не могла. Все-таки, судя по количеству прошедшей музыки, я поспала минут пятнадцать-двадцать.

Вот мы и в Дубровнике, объявили посадку. И опять все идет по накатанному сценарию. Никаких неожиданностей. Мы едем в отель, я сижу на первом сидении и пытаюсь фотографировать все, что ни попадись. В Европе комнаты в гостиницах обычно готовы для новых жильцов после часу дня. Так что все поставили свои вещи в кладовку и отправились погулять. Кто куда, а я – на пляж. Походила, посмотрела. Пляж маленький, но удобный. Народу много. Купила мороженое. Съела. Тихонько пошла обратно в отель. Решила взять из кладовки компьютер и подключиться к Интернету. И тут мне навстречу первый кавалер – мужчина, и сразу с интересными предложениями. Я, дескать, хорошо выгляжу. Немолодой, но также хорошо выглядит. Наверное, местный пляжный Альфонс. Спросил, не профессиональный ли я фотограф – на моей шее висело тяжелое черное чудовище с огромным объективом. Представился. Уже забыла, как его звать. Спросил, буду ли я посещать пляж. Да, буду. Значит, увидимся.

Придя в гостиницу, сразу получила номер и сразу спать, спать, спать. Устала. Проспала приблизительно полтора часа. Потом решила пойти на пляж, хоть разок искупаться в первый день. Но вода оказалась такой приятной, что я плавала и плавала. Когда первый раз заходила в воду, та мне показалась прохладной. Но потом было очень приятно. Пляж маленький, народу много, вода мутная не только у берега, но и на глубине, дна не видно. Во время плавания с удовольствием смотрела, что вокруг. Все, как в прекрасной сказке. Маленькая бухточка, стиснутая каменистыми берегами, застроенными белоснежными домами в средневековом стиле с красными черепичными крышами, между которыми величаво раскачиваются на ветру темно-зеленые пирамидальные кипарисы и лохматые пальмы. Очень красиво! Вошла воду и тихо поплыла на спине. Было время заката, и повернуться лицом к заходящему на горизонте солнцу я не могла – ослепительно сверкала поверхность воды, так сильно, что у меня слезились глаза. Море слегка покачивало, настолько, чтобы только ощутить приятное чувство. Позднее волнение усилилось, волны почти полностью покрывали ту узенькую часть пляжа перед волнорезом, на которой расположилась я и те люди, к вещам которых, уйдя в плавание, я прислонила свою сумочку. Все начали собирать свои подстилки. Я поблагодарила соседей и пошла в отель. Проходя через парк, обратила внимание на очень громкое стрекотание кузнечиков, больше напоминавшее визг пилы по металлу. Этот звук сопровождал меня весь отпуск.

Потом, несмотря на усталость первого дня, я все-таки решила отправиться в Старый Город. Не сразу. Сперва я просто прогулялась, дошла до местного магазина – гипермаркета Томми. Осмотрела его, выбрала, что следует купить на обратном пути, и пошла в крепость пешком, но увидев остановку автобуса, решила продолжить путь на нем. До крепости около трех километров. Я все мечтала преодолеть это расстояние пешком, но мне так и не удалось это сделать – не хватило времени

Сразу при входе в крепость я обратила внимание на странные, очень резкие и пронзительные звуки, которые, как мне казалось, не могут издавать живые существа. Но присмотревшись, я заметила стаи стрижей, стремительно мелькавших в небе над крепостью. Они-то и издавали те непонятные мне звуки. Стало темнеть, но посетителей не убавилось, напротив, приходят и приезжают все новые. Но я уже ничего не вижу, плохо ориентируюсь, и мне пора домой. Чтобы найти выход, пришлось несколько раз обращаться за помощью, спрашивать.

Наконец дошла до шестнадцатигранного фонтана Онофрио, заполнила его водой опустошенную бутылку для воды и вышла из крепости. Народ же все валил и валил в нее валом! А я села в шестой автобус, попросила водителя объявить мне, когда доедем до моего отеля. Сижу, смотрю по сторонам, разглядываю город. Вдруг слышу крик шофера: Grand Hotel Park. Поблагодарила и выскочила наружу. Зашла в гипермаркет, купила вина и пирожных. Устала, но все-таки просмотрела сегодняшние фотографии и переместила их в компьютер. После этого сразу легла спать; д//ша не принимала, кремами не мазалась, зубы не чистила. И холка спины болит – весь день таскала на плече то тяжелую сумку с компьютером и планшетом, то фотоаппарат.

На следующий день проснулась еще до семи. Не спится. Сразу хотела включить компьютер и слушать «Свободу» – это меня усыпляет и весьма помогает при бессоннице. Но если я выйду в Интернет, меня сразу заметят и начнут звонить по Скайпу мои родственники. В общем, так оно и получилось. Долго не могла заснуть и все-таки включила радио, а это значит, что меня стало «видно» в сети, и тут же зазвонил Скайп – мой сын Миша. Поговорила с Мишей. Потом позвонила сестра, поговорила и с ней. Показала ей новые фотографии. Потом немного подумала, решила пойти на пляж и до завтрака искупаться. Вода прохладная, еще не взмучена купальщиками и потому почти прозрачная. На пляже никого, только несколько очень пожилых хорватов. Поздоровалась. Тот, с кем я говорила, спросил выходящего из моря пожилого человека: «Добра вода?» Тот ответил «Добра!» По-хорватски выход – ulaz, киоск называется Tizak, а вход zalaz.

Вошла в воду. Навстречу мне двинулся очень пожилой, коротко стриженый старик со старчески сутулой спиной. Вдруг я увидела на нем лямки лифчика. Старуха! Старуха повернулась к морю и вдруг быстро поплыла от меня мощным кролем. Я также поплыла, но не так профессионально. Вода «добра», прозрачная, приятная. Солнце на сей раз светит мне в спину, и я увидела буйки. Они поставлены довольно далеко. Было хорошо, я с огромным удовольствием и не торопясь поплыла на спине. Теперь солнце было по другую сторону и светило мне в спину, а потому плыть к буйкам не мешало. Зато к берегу плыла, ослепленная светом восхода.

Плыву и чувствую, что кто-то осторожно трогает меня за пятку. Кто бы это мог быть? Вокруг – никого. Оглядываюсь и вижу болтающийся на поверхности желтенький пластмассовый стаканчик. Взбодренная утренним купанием и очень довольная, пошла в номер, переоделась к завтраку. Захожу в ресторан, одетая, как девочка, в коротенькое платье с талией под грудью и с рукавчиками фонариком. Навстречу мне метрдотель. Говорю: «Добрый день!» Он поправляет меня: «Доброе утро!» Потом мы все дни разговаривали с ним на смеси русского с английским, больше по-русски.

После завтрака в вестибюле гостиницы увидела гида моего туристского бюро и записалась у него на поездку в Мостар. Очень долго сомневалась, расспрашивала, но затем все-таки решилась. Попросила себе место на первом сидении автобуса, убедилась, что дорога туда хорошая, не серпантин. Но при этом выяснилось, что в самом городе жара, как выразилась гид, Мостар находится в горах, не на море.

Сидящие рядом финны, муж и жена, любезно проводили меня и показали, где посадка на автобус. Наконец-то я поняла, о какой улице с ресторанчиками и кафе еще вчера говорила гид, когда рекомендовала нам прогуляться в ожидании номера. Я, оказывается, ходила совсем по другой улице. А эта улочка очень красивая, пешеходная, зеленая и людная, ведет прямо к пляжу. Отправилась прогуляться по ней и дошла до моря. Посмотрела со стороны на тот пляж, на котором я плавала. Потом увидела пешеходную дорожку, идущую вдоль моря, и пошла по ней под оглушительный металлический звон кузнечиков. Место это очень красивое. Дорожка как бы нависает над морем, большая часть ее проходила в тени окружающих деревьев, но все равно, время приближалось к полудню, и было очень жарко. А я шла и делала фотографии. Тут я поняла, зачем я ношу с собой фотоаппарат. Я же одна, а с фотоаппаратом мои прогулки приобретают какой-то смысл, это мой партнер. Но вообще-то гулять по таким местам очень приятно. Кругом зелень, цветы, маленькие и большие особнячки-гостиницы. Спуски вниз к каменистым пляжам. Спустилась по одной лестнице на такой пляж. Лестница крутая, без перил. Я боюсь высоты и очень старалась не упасть. Заметила, что всегда сперва боюсь, но, как только увижу что-нибудь интересное, сразу забываю о своих страхах. И в данном случае было также. Вдруг я увидела опунцию, пробившуюся, как сорный цветок, среди камней. Когда-то я за такой кактус полжизни бы отдала. А тут он растет сам по себе, без всякого ухода, никому не нужен, торчит среди ступенек и мешает проходу. Далее мне попалась огромных размеров агава, вся исписанная автографами типа: здесь был Вася. Коричневый сок выступил в разрезах и застыл, тем самым делая эти бессмертные надписи вечными.

Так вот, иду я, смотрю по сторонам, а жара такая, что все на мне надетое стало мокрым. Надо идти назад, в отель, переодеваться и на пляж, купаться. Еле сняла с себя мокрое платье. Пришлось идти в душ, невозможно без этого, жарко. Зато потом очень хорошо поплавала на глубине, возле буйков. На сей раз солнце светило над головой и нисколько не мешало плыть ни к буйкам, ни к берегу. Иду к отелю, думаю о том, как сейчас займусь своим планшетом, и что с ним буду делать. Вдруг слышу, что кто-то меня окликает – мой вчерашний поклонник. Говорит, что искал меня, но не нашел. Предлагает встретиться завтра. Соврала, что завтра поеду в Черногорию, и быстренько избавилась от него.

Возле самого отеля на ступенях мраморной лестницы я нашла одного из тех сверчков, которые целый день услаждают нас своим пением, то есть металлическим скрежетом. Подобрала, хотела сходить за фотоаппаратом и сфотографировать его. Но он впал такой шок, что совсем перестал шевелиться. Положила его на травку и долго ждала, когда он очнется, но не дождалась. Так и отпустила. Многие животные, когда их переворачивают на спину, впадают в гипноз. Так, вероятно, и произошло с моим сверчком. Очнется через некоторое время.

Что-то я веду слишком интенсивную жизнь и чувствую себя усталой. Надо немного сбавить темп и отдохнуть. Но вечером, несмотря на то, что устала, опять отправилась в Старую Крепость. Мне это место настолько понравилось, что меня туда просто тянет. Мне не хочется бродить по музеям, не хочется заглядывать в справочники, сверять и справляться об истории этих мест, вдумываться в даты и исторические события. Еще раньше я прочитала в справочнике о крепости и оставила путеводитель дома. А теперь мне хочется только бродить там, смотреть и наслаждаться. В этом месте какая-то особая атмосфера. Вот я и отправилась в Старый Город. Погуляла с большим удовольствием и уже не спрашивала дорогу. Там, действительно, очень хорошо. Я вполне понимаю тех людей, которые толпами стекаются сюда по вечерам. Как хорошо сидеть в гавани, свесив ножки вниз, к воде, ни о чем не думать, а смотреть в небо на торжественно восходящую огромную полную луну.

Дубровник. Старый Город.

Удивительное место. Неповторимое.

Совсем не странно, что люди

Приезжают сюда по вечерам,

Сидят в кафе или просто на лестницах,

Смотрят на море, на лодки и катера.

Кто-то кормит белым хлебом мальков,

И вода вокруг кипит от спин рыбешек.

А рядом сидит кошка

И плотоядно наблюдает за происходящим.

У ворот на страже стоят молодые люди

В средневековых костюмах с лицами,

Напоминающими античные статуи.

За многие сотни веков

Камни главной улицы Старого Города

Так отполированы ступнями жителей,

Что блестят, как зеркало,

И отражают силуэты стоящих по сторонам домов.

Но лица молодых людей

Не изменились и являют собой

Тип средиземноморской мужественной красоты.

Вдруг вспомнила, что в России время опережает европейское на два часа, а в Хельсинки – на час. Надо поспешить к компьютеру, чтобы пообщаться с близкими, но все равно опоздала. Скайп молчит. И в России, и в Хельсинки все уже отправились спать.

Когда села в автобус, то сразу обратила внимание на водителя. У него желчное лицо человека, ненавидящего весь мир. По крайней мере, совершенно очевидно, пассажиров он терпеть не может. Отъехал от остановки, даже не подобрав всех желающих. У мужчины, мимо которого он проехал и не взял в рейс, было такое обескураженное лицо, что мне стало его жалко. А тут еще и я со своим отелем, места расположения которого я никак не могу запомнить. Мне он сказал, что и отелей много, и пассажиров. Ему всего и не упомнить. Я ответила: «Спасибо ни за что». Но потом поняла, что, как всякие желчные люди, меня он не забыл и периодически поглядывал на меня. Когда я почувствовала, что приближаюсь к своей остановке, он сразу заметил, как я взялась за сумочку (я села на первое сидение) В ответ на мое движение он сделал такой жест, из которого я поняла, что рано. На следующей остановке он показал мне, пора выходить. Я поблагодарила, а выйдя на улицу, дружески ему помахала. От моего дружеского жеста он так расчувствовался и даже на переходе меня пропустил, а уже потом поехал дальше. Так что этот водитель все-таки неплохой человек. Ну, может, немного уставший и потому сердитый.

Устала смертельно. Вернувшись в номер, выпила чаю. Ну, все, спать. Я уже высмотрела место, куда можно пойти гулять завтра. И это недалеко от отеля.

На следующий день получила от сына письмо. Пишет, что потерял он меня, просит выйти в Скайп до девяти. Но все-таки решила сперва искупаться, а потом уж и компьютер включать. Быстренько побежала на пляж. Народу – почти никого, только пожилые хорваты. Вода чистая и у берега, и на глубине. Когда заходила в воду, из-под моих ног прыснула стайка рыбешек. Видела рыб и на глубине, там они на фоне светлого дна казались совсем черными.

Впереди меня был плотного телосложения мужчина в темных роговых очках с часами. Он, мощно загребая, кролем ринулся к буйкам. Потом поплыл вдоль буйков в одну сторону, затем – в другую. За это время я, также достигнув буйков, легла на спину и, наслаждаясь тишиной, покоем, морем и утренним солнцем, медленно поплыла. Мужчина очень внимательно, долгим взглядом посмотрел на меня и также лег на спину, несколько мгновений полежал, слегка двигая руками и поглядывая на меня. Только живот огромной глыбой возвышался над ним. А затем не выдержал и снова начал мощно бороздить пространство между берегом и буйками.

В отеле сразу включила компьютер и поговорила со своими близкими. Затем отправилась на завтрак. Наелась свыше всяких возможностей, решила прогуляться и немного растрясти завтрак. Под стрекот сверчков пошла по той же тенистой дорожке вдоль берега моря. Прошлый раз я увидела длинную, ведущую вверх лестницу. Решила посмотреть, куда же все-таки она ведет. Поднималась, поднималась по крутой лестнице, но на сей раз с перилами. Оказывается, лестница ведет к надписи: «Zabranjen prolaz!» Вот это да! Присела на ступеньки, посмотрела вокруг, на солнышко, на домики под черепичными крышами, на окружавшую меня чахлую пыльную растительность, на далекое, синее море внизу, сделала снимки и пошла вниз.

Переоделась и опять на пляж, плавать. Плыву, а сама смотрю на те самые места, где я только что прыгала, как коза, по крутым каменным ступенькам. Вдруг слышу какой-то шум. Недалеко от лестницы, где я сидела и смотрела вниз на море, на еще пустующем участке работает небольшой подъемный кран и экскаватор. И в такую погоду, когда, как мне кажется, единственно возможным вариантом существования может быть только беззаботное болтание в морских волнах, кто-то работает в жаре и пыли! Разве это возможно? Но ведь построили же люди все это красно-белое великолепие, которым я пользуюсь в настоящее время!

А в море творится что-то невероятное. У буйков, где в прежние дни обычно плавала я одна, теперь просто не протолкнуться, как на Невском. К примеру, эта пожилая пара болтается поплавками у самых буйков. У него иссиня-черные, вероятно, крашеные, волосы, а на ней ярко-желтая бейсбольная шапочка, надетая таким образом, что козырек закрывает не только шею, но и часть спины. Дама беспрерывно жует. Наверное, приплыла сюда завтракать. Может, у нее в лифчике спрятана и чашечка горячего кофе?

Вот за буйками другая, еще более пожилая дама. Она держит в руках какой-то кусок материи. Может, собирается постирушку устроить? Нет, она сняла с себя купальник и плавает нагишом. Когда-то и я делала так же. Теперь же боюсь, что не смогу снова надеть костюм, а то еще и потеряю его в морских глубинах! Как из воды-то выходить буду?

Вокруг все кипит и бурлит от огромного количества спин. А уж выйти спокойно из воды вообще невозможное дело. Какой-то молодой человек, отчаянно колотя по воде руками и ногами, несется прямо на меня и вот-вот стукнет меня по голове. Я не умею свистеть, когда хочу обратить на себя внимание, начинаю визжать. И в данном случае, чтобы меня не стукнули с размаху по голове, я громко завизжала. За создаваемым им шумом пловец ничего не услышал, но мне все-таки удалось избежать удара и следующего за этим сотрясения мозга.

Вот у самого берега молодое дарование, специалист по подводному плаванию на мелководье, несколько раз пытался схватить меня за ногу. Я лягнула его, увернулась и вышла из воды. А другой мальчик просто сидит на берегу и бросает камушки в воду – печет блины. И это на переполненном пляже. Но, тем не менее, никто ничего ему не говорит. Смотри в оба, чтобы тебе не попали камнем в голову.

В номере гостиницы включила компьютер, и тут мне сразу стали все звонить. Переговорила со всеми родственниками, а потом все-таки решила несколько убавить прыть – устала. Буду вести себя тихо и спокойно. Поспала, почитала. Потом опять поплавала, потом погуляла в окрестностях. Отдыхаю.

У меня уже стало правилом до завтрака отправляться к морю. И, как всегда, народу в раннее время мало. Пожилые хорваты попарно стоят по пояс в воде и решают мировые проблемы. Причем, не только мужчины, но и женщины. Вода чистая, прозрачная, каждый камушек на дне видно. Рассмотрела, наконец, дно. У самого берега небольшая полоса из мелких камней. Потом начинается очень мелкий и светлый песок. А на глубине оно каменистое, и там растут темные водоросли. Яркое солнце бросает на дно свои блики, оно расчерчено на золотистые многоугольники и выглядит, как шкура жирафа. Возле буйков тишина, никого нет, и я с большим удовольствием поболталась там одна.

Когда вышла из воды, навстречу мне попался пожилой хорват, с которым я вчера поздоровалась. Он подошел ко мне, весело поздоровался, сказал, что вода добрая и вид у меня добрый. В ответ я сказала, что и у него вполне добрый вид. У него, действительно, замечательный вид с его прекрасными зубными протезами, которым может позавидовать любой человек с собственными зубами. Расстались с ним мы очень тепло, пожав друг другу руки.

День у меня сегодня неудачный. Что-то не сложилось. Грустно. После обеда проспала часа полтора, а потом и подниматься не хочется. Вот и решила я себя немного развлечь – отправиться в Старый Город и подняться на гору на фуникулере.

Это было очень правильное решение. Один вид Старого Города делает меня счастливой. К фуникулеру долго шла позади городских стен. Так долго, что уже показалось, будто иду не туда. Спросила – все правильно. Дошла. Мне кажется, что раньше я никогда и нигде на фуникулере не поднималась. Билет стоит восемьдесят семь кунов – более десяти евро. Но сам подъем – очень интересный и поучительный опыт. Я фотографировала и во время подъема, и на обеих смотровых площадках, и при спуске.

После подъема опять отправилась бродить по Старому Городу. Чтобы попасть туда, прошла через какой-то небольшой мост, перекинутый надо рвом, и оказалась где-то высоко наверху над самой главной улицей Placa (Плаца). Это та, которая больше всего отполирована и блестит, как мокрая. Начала постепенно спускаться вниз. На каждой площадке ресторанчики, кафе, магазинчики.

Спустилась. Иду, смотрю вокруг, наслаждаюсь шумом и суетой вокруг, прекрасными видами, звоном колоколов и криками птиц и тем, что я там нахожусь. Вдруг мое внимание остановилось на киоске с мороженым. Зашла внутрь, осмотрелась. Продавец обратил на меня внимание, и я попросила шоколадного мороженого. Мне в рожок положили столько, что стоя все это есть нельзя. Села на ступени бывшего как раз напротив Францисканского монастыря. Начала есть. Мороженое тает, капает. Тут прилетела оса и принялась летать вокруг. Моему примеру последовали и другие люди. Так что у нас получилось нечто вроде кафе на ступенях. Потом гид, проводящая экскурсию по Старому Городу, подвела к монастырю, то есть к нам, целую толпу. Рассказывает, показывает, объясняет. Экскурсанты делают фотографии. А это означает, что мое изображение, то есть дамы, сидящей на ступенях памятника культуры и алчно поедающей огромный рожок с мороженым, разойдется по всему свету.

Сижу я таким образом, облизываю рожок, мороженое капает на юбку, и мне не встать. Мимо проходит мужчина. Я протягиваю ему свой фотоаппарат и прошу меня сфотографировать. Он сделал прекрасные фотографии, самые лучшие за этот день.

Когда я закончила, пошла к фонтану Онофрио, помыла руки, затем задрала юбку и помыла закапанный шоколадом подол. Потом обошла несколько ювелирных лавочек, думала купить серебряный браслет. Но все очень дорого. Мне нет нужды покупать такие дорогие вещи. Вышла из крепости и с очень хорошим настроением отправилась домой.

Следующий после всех этих очень интересных приключений день был без особенностей. Все, как обычно. С утра, еще до завтрака, поплавала. Весьма удивилась чистоте и прозрачности воды. Плыла и рассматривала рыбок. На самом дне рыбки черные с белыми пятнышками на хвосте. А подо мною все время шныряли красно-коричневые рыбки.

Когда выходила из моря, у самой кромки воды увидела молодого мужчину, который играл со своей малюсенькой дочуркой. Оба они лежали нос к носу на самом мелководье. Он, обращаясь к ней, говорил: «Ах, ты моя красавица. Ты – моя принцесса!» Я с умилением смотрела на эту трогательную семейную сцену. Потом повернулась всего на несколько градусов в другую сторону и остановилась, неприлично раскрыв рот. Так я стояла до тех пор, пока на меня не стали обращать внимание окружающие. А дело было в том, что я вдруг увидела двух очень молодых женщин в весьма открытых бикини. Они сидели в воде на самом мелководье, завернувши голову и верхнюю часть туловища в огромные шарфы. Что это означало, я так и не поняла, и такая непонятная отправилась в гостиницу.

Остальную часть вечера меня очень беспокоили мысли о предстоящей поездке в горы. Я собирала вещи, вспоминала, что мне может еще понадобиться, и очень волновалась – как я перенесу такую жару, и правильно ли я сделала, что решилась на это путешествие.

И вот, несмотря на то, что я очень волновалась перед поездкой в Мостар, все прошло как нельзя удачно. Теперь уже я уверена, что совершила бы большую ошибку, не посетив этот замечательный город. И это несмотря на то, что я чуть не расплавилась там, и до сих пор пью и пью, и никак не могу остановиться. Итак, все по порядку.

Ночь я спала очень плохо. Сперва долго не могла заснуть. Читала, слушала музыку. Потом все-таки заснула, но просыпалась через каждый час и окончательно проснулась в шесть часов. За завтраком от волнения даже есть не могла, хотя понимала, что перед поездкой следует хорошо подкрепиться.

Первый раз в жизни я рассчитывала свои действия таким образом, чтобы побольше посидеть в автобусе, где работал кондиционер. Обычно я с нетерпением жду конца поездки, мечтаю как можно скорее выскочить из машины или автобуса по той причине, что в машине всегда чем-то пахнет, и меня сильно укачивает. В данном случае все было наоборот.

Проехали две границы. Везде на вопрос пограничника водитель отвечал, что едут финны, и нас не задерживали для лишних проверок. На границе между Хорватией и Боснией с Герцеговиной пограничники приказали собрать паспорта и хотели вызывать туристов и смотреть каждому в лицо. Но пограничник подошел к автобусу, глянул на всех, и ему стало лень с нами возиться. Он сказал, чтобы паспорта вернули – жара. Пограничнику также жарко. Кроме нашего очаровательного финского гида был еще и хорватский гид, говоривший по-английски. Так вот он пояснил нам, что по-хорватски слово «финн» означает послушный, хороший. Вот пограничники и не чинили нам никаких препятствий.

Среди дороги была остановка в кафе, где посетили туалет и выпили кофе. Очередь в туалет была просто невероятной, но я все-таки выстояла в ней, чтобы не иметь неприятностей посереди дороги. Когда прибыли в Мостар и вышли из автобуса, у меня было такое чувство, что я вступила в раскаленную печь и вот сейчас задохнусь в духоте и погибну. Тем не менее, я резво побежала за нашим очаровательным гидом, так как где-то замешкалась и отстала от группы. В соседнем кафе нам быстренько сунули по бутылке холодной воды, и мы опять побежали бегом.

Быстро прошли христианскую часть города, добежали до Старого Моста и промчались по мусульманским кварталам. Целью пробежки была мечеть. Плавиться начали уже в мечети. К счастью, мечеть считалась музеем, и нам не было нужды снимать при входе обувь и закрывать головы платками – в платках мы бы просто задохнулись. Потом гид нам объясняла еще что-то во дворе мечети. После этого мы с ней расстались. Она предложила нам пообедать в каком-нибудь ресторане, сделать покупки и через два с половиной часа вернуться к автобусу. Первым делом я ринулась к колодцу во дворе мечети, возле которого верующие производили омовение. Я также немного омылась и набрала воды в уже опустевшую бутылку. Затем посидела на парапете возле реки и немного обсохла, и фотографировала видневшийся вдали Старый Мост.

Естественно, что в такой обстановке не могло быть речи ни о каких-либо походах, ни о покупках. Тем не менее, я успела забежать в попавшийся мне на пути ювелирный магазин и купила себе серебряный браслет. Более того, я еще смогла выторговать себе три евро. Потом решила заглянуть в какой-нибудь ресторанчик и перекусить. Ресторан я выбирала по принципу, где прохладнее. С кондиционером заведений я не заметила, тогда стала искать прохладную веранду. Зашла в ресторан под названием «Европейский». Решила, что уж в европейском ресторане мне будет удобнее. Приняли меня в европейском ресторане весьма холодно. За обычный стол мне сесть не позволили, а указали место возле двери за низеньким столиком. Позднее я поняла, что они ждали большую группу французских туристов, которые скоро появились и заняли весь ресторанчик.

Но все равно и дальше, как мне показалось, обращались со мной весьма нелюбезно. Дали меню, в котором я ничего не поняла, и начала расспрашивать официантку. Та предложила мне какое-то традиционное блюдо. Я заказала его и попросила воды. Официантка обиженно вскинула голову. Воду мне принесли сразу, откупорили бутылку и налили в бокал. А вот это традиционное блюдо пришлось ждать. Уже начали обслуживать появившихся к тому времени французов. И мне показалось, что вот их-то обслуживают любезно. Я даже подумала, не положить ли деньги за воду и уйти из этого нелюбезного ресторана? Наконец принесли и мою еду. Это была огромная тарелка, на которой лежало довольно много небольших котлеток, рядом – салат, резаный лук, рис, картофель фри. И все это было накрыто большой лепешкой. Нет, это было неплохо, и я начала есть с удовольствием. Но котлеток было много, я поняла, что мне их не съесть. Кроме того, сперва вкусные котлетки, затем показались мне очень солеными. Три котлетки я положила в сумочку, остальное решила не есть и попросила счет. Все это стоило пять евро. Из дальнейшего я поняла, что здесь, в Мостаре, все очень дешево.

Я вышла из-под навеса веранды и опять погрузилась в эту невыносимую духоту. Впоследствии гид сказала, что по официальным данным термометр показывал сорок три градуса, но на самом деле на солнце температура превышала пятьдесят. Я не помню, чтобы когда-то мне было так невыносимо жарко. Я быстренько пробежалась по восточному базару. Кое-что даже сфотографировала, купила подарок для своей знакомой, а потом села в тени на какую-то большую и холодную мраморную ступеньку возле самого моста, неподалеку от торговца шляпами.

Прямо вплотную возле меня остановилась англоязычная гид, которая распустила своих подопечных на пять минут, чтобы они за пять минут бросили взгляд на Старый Мост и тотчас же к ней вернулись. При этом она крикнула им: «Jump, jump, jump!», и они побежали, или, скорее всего, поскакали. А она стоит надо мной и покрикивает на них, чтобы те не мешкали. Я решила воспользоваться ее энергией и попросила сфотографировать меня. Фотографии получились вполне приличные. К этому времени большая часть подопечных этого гида собралась вокруг нее, а значит, и вокруг меня. Они с любопытством разглядывали меня и спросили, поеду ли я с ними в Гон-Конг? Я в ответ: «Нет, в Гон-Конг я не поеду. А вы, следовательно, из Гон-Конга? А я из Финляндии!» По-моему, они не очень знают, что такое Финляндия, но расстались мы по-дружески.

Соленые котлетки еще стояли у меня во рту комом. Я очень осторожно, по краешку, так как мраморные плиты на мосту были отполированы до блеска и были невероятно скользкими, перешла мост и сразу наткнулась на кафе-мороженое. Здесь порция стоит пятьдесят центов. Съела, на сей раз, небольшой рожок. Посмотрела на прыгалыцика с моста, который все ждал, кто заплатит ему за прыжок сорок евро. Это был уже немолодой мужчина, но очень спортивный, стройный и мускулистый. На предплечье яркая татуировка.

Дело в том, что традиционное развлечение, которым потчевали туристов в этом городе, было прыжки с моста. Еще в 1976 году, когда я посетила Мостар первый раз, нам рассказывали, что мальчишки прыгали с моста в воду за долларами, которые бросали американские туристы в воду. И говаривали, что мальчишки успевали схватить монету еще до того, как она коснулась воды. Времена изменились, и теперь профессиональные пловцы уже не летят вслед за брошенной монеткой, а, заранее получив сорок евро, прыгают в воду с высоты двадцать-двадцать пять метров.

Ну, а я побежала дальше. В каком-то магазинчике купила сока, опять подивилась дешевизне, пожалела, почему мало купила, но жара гнала меня вперед и вперед к автобусу с кондиционером. Возле Францисканской церкви, с одной и другой стороны от нее, дети лет четырех-пяти просили милостыню. Девочка была в парчовом брючном костюмчике. Мимо проходил автобус, водитель остановился и протянул ей бутылку воды. Это было очень кстати – дети сидели на самом солнцепеке. Когда я вижу такую картину, я просто теряюсь и не знаю, что делать. Подавать что-то нищим или не подавать. И кто только посылает таких малышей побираться?

И опять я побежала, переходя с одной стороны улицы на другую, чтобы всегда быть в тени. Добежала до автобусной станции. Прыгнула в автобус. И это при всей моей-то нелюбви ко всем двигающимся агрегатам с дизельным мотором. Мне всегда кажется, что они чем-то пахнут, что меня тошнит от одного вида машины и прочее, и прочее. Тут я уж ни о чем не думала, а только уселась на свое место и была несказанно рада, когда мы поехали. И пила, пила, пила. К тому времени, когда мы доехали до места технической остановки для посещения туалета и питья кофе, я выпила уже две бутылки. В ресторанчике я купила еще одну бутылку сока, выпила чашку кофе, а пустую бутылку от воды заполнила в туалете и остаток дороги опять пила.

Теперь надо написать несколько слов о нашем очаровательном гиде. Мало того, что она – настоящая красавица, черноглазая брюнетка с изящным носиком, очень стильно стриженая. Всю дорогу она наполняла нас самыми разнообразными знаниями о Хорватии, Боснии и Герцеговине, Черногории и бывшей Югославии. Я слушала ее и думала, что я все это видела своими глазами и потому я это знаю. Но ведь она – совсем молодая женщина. Сколько ей надо прочесть, раскопать, перекопать и выяснить, чтобы потом втиснуть в наши головы! Кроме того, звать ее Тая Кузьмин. Тут уж я не выдержала, извинилась за бестактность, но я ничего не могу поделать с моим любопытством, и спросила о происхождении. Ее родители – карелы. Переселились в Финляндию после революции и по-русски не говорят. Я выразила восхищение ее осведомленностью. Она ответила, что также очень любопытна, и ей интересно все это выискивать, а затем сообщать туристам. Ей тридцать лет, но ощущает она себя на восемнадцать.

Но вот мы и доехали до нашей гостиницы. Я поблагодарила нашего очаровательного гида за удовольствие и замечательную поездку. Домой пришла очень уставшая, но и, как я уже сказала, очень довольная.

И тут наступил последний день моего отдыха. Завтра в 8.25 автобус увезет нас в аэропорт. Все хорошее кончается, и даже очень быстро. Последний мой день был вполне обычным. Как всегда, с утра вода чистая, море приятное, доброе. Сегодня оно слегка волнуется, грудь его приподнимается, как бы дышит. Но «девятый вал» все-таки шлепнул меня по уху, и в него попала вода, а вот это мне врач категорически запретил. После завтрака нашла прямо над морем нависший камень и посидела над ним. Если моя нога поехала бы вниз, я бы свалилась с обрыва.

К вечеру море разыгралось. Не то, чтобы буря, но волны одна за другой энергично набегали на берег, нагромоздили вал камушков. Вода замутилась, и дна не видно уже ни на мелководье, ни на глубине. Так как берег каменистый и ходить босиком там трудно, в проспектах рекомендуют взять с собой пляжные сандалии. Все так и сделали, и я также. Заходя в воду, все оставляют сандалии у кромки воды. И я свои красненькие вьетнамки бросила в эту же кучу. Когда выходила из воды, увидела, что волны уже добрались до этой кучи обуви. Я выхватила свои сандалии и спасла от волн чьи-то огромные, больше похожие на лапти. Обратила внимание на семью из юго-восточной Азии. Все они плавали в ярких спасательных жилетиках. Такие похожие, такие одинаковые и такие дружные – всегда вместе.

Да, кстати об обуви. Когда я ехала в отпуск, моя сестра напомнила мне, что у меня в поездках всегда проблемы с туфлями, постоянно что-то отрывается, и всегда в неподходящее время. На этот раз я тщательно подбирала обувь. И вот, в последний день по дороге в отель после купания, я заметила, что на пляжных сандалиях оторвалась подошва. Но теперь я предусмотрительно беру в поездку клей. Я благополучно приклеила оторванную подошву, и все, казалось бы, в порядке. Но вечером, после последнего купания, засовывая ногу в туфлю, оторвала ремешок. Так что и на этот раз моя поездка не обошлась без проблем с обувью.

Надо собирать вещи. Самый неприятный и болезненный для меня процесс. Во-первых, это грустно, кончилось время отпуска. А во-вторых, у меня всегда много барахла, укладывать его трудно, и жалеешь, зачем столько набрала. Но вещи все-таки сложила. Несмотря на трудности с закрыванием чемодана, сходила в магазин и купила пакет вина – вино здесь и хорошее, и дешевое.

После этого решила в последний раз прогуляться по набережной и посмотреть на море. На веранде стоит метрдотель, с которым мы всегда во время завтрака здороваемся и перебрасываемся несколькими словами. Но сегодня утром мне не хватило круасанов, и я обратилась к нему. Он куда-то побежал, но вернулся с пустыми руками. Видно, все кончились – был уже конец завтрака. А тут он, увидев меня, очень обрадовался, протянул руку и стал расспрашивать. Я сказала, что сегодня у меня последний день, и завтра утром я улетаю. Он стал уговаривать пойти с ним распить бутылочку вина. Но я только что поужинала, да еще запила ужин бокалом вина. Ну, совсем не расположена ни с кем разговаривать и пить вино. Еще один бокал был бы для меня лишним. Да и настроение уже не то. Отговорилась. Посидела на набережной, посмотрела на море, почитала книгу. По дороге на набережную встретила женщину, которая отдыхала здесь с пятимесячным ребенком. С ним она ездила в Мостар. Малыш очень славный, с веселой мордочкой и лысенькой головкой. Он очень славненько улыбался мне, махал ножками и весело взвизгивал. Так этот день и закончился. Так закончился и мой отпуск в Хорватии.

Ну, а уж о путешествии в Хельсинки совсем сказать нечего. Все так хорошо организовано, что никаких проблем не было, и не на чем остановить внимание. Утром я распрощалась с метрдотелем, пожелала ему всего лучшего.

А дальше автобус, аэропорт. В такс фри купила мужу в подарок бутылку виски, а для себя – CinZano. Я никогда не пила CinZano, помню только песенку, которую в мультипликационном фильме пели итальянские бандиты: «постоянно сыто-пьяно, постоянно пьем CinZano. Держим в банках миллионно и плеванте на законы!» При посадке на самолет со мной случилась небольшая путаница. У меня было восьмое место, а я отчего-то решила, что это восьмой выход. А восьмой и девятый выходы были расположены отдельно, наверху, на втором этаже. Поднялась, посидела в буфете, затем смотрю, все уже выстроились в очередь на посадку. Пошла и я, но вдруг заметила, что у всех чужие лица, ну, совсем не финские. Прочитала на табло и узнала, что этот самолет летит в Лондон. Отправилась искать «своих». Спустилась вниз, увидела маму с пятимесячным ребеночком, других людей, с которыми общалась, пила кофе, обрадовалась и тотчас пристроилась к ним. Потом достала билет и увидела, что выход для меня пятый. Полет прошел без особенностей. Читала, дремала, слушала музыку.

Так закончилась моя вторая поездка в Хорватию, удивительную страну, протянувшуюся от Загреба вдоль Адриатики на юг, страну с богатым культурным наследием, в которое внесли свою лепту и греки, и римляне, и венецианцы, и турки, австро-венгры.

Август 2012 г.

Молитва

Господи!

Если ты есть в этой огромной, вечной

И такой непонятной вселенной.

Ты создаешь в качестве инструкций

Для всего мира физические законы,

По которым движутся как гигантские планеты,

Так и невидимые глазу пи-мезоны, протоны

И прочие электроны,

Помоги мне достойно прожить

Те годы жизни, которые ты предопределил мне.

Дай силы простить тех,

Кто нанес душе моей неизлечимые раны

И лишил меня безоблачного счастья смотреть чистым

И радостным взором на мир,

Который ты, Вездесущий, создал.

Дай силы мне и дальше тащить за собой

Тот тяжкий груз грехов моих,

За которые я никогда не просила у тебя

Прощенья и никогда не стану просить.

И, если ты назначил срок моего ухода в мир иной,

Не дай лишиться разума

До последних дней жизни моей.

Помоги мне, хотя я знаю, ты так велик,

Что думаешь о сбившейся на далекой земле

Тесной кучке людей столько же,

Сколько я думаю о прижавшихся друг к другу

Муравьях, спящих сейчас где-то в холодной

Зимней глубине своих подземных муравейников.

7 марта 2011 г.

Content

Людмила Яковлева
Судьбы моей калейдоскоп

Моей маме Вместо посвящения

Целина

Сашка

Шерочка и Машерочка

Бессонница

Жорочка

Миллион алых роз

Младшая сестренка Ниночка

Как я стала поэтом (Верлибриада)

Стихи

Облачно

Рождественский верлибр

Русский кружок

В Иерусалиме

«Нет мира в маленькой церкви…»

Осень

Виндсерфинг на озере Гарда

Зима

Весна

Вопросы

Верхом на палочке (Когда перевалило за восемьдесят)

«Они прожили вместе более пятидесяти лет…»

Мой интерес

«Как-то сразу на деревьях…»

Одуванчики

Памятник Андрею Дмитриевичу Сахарову

«Я хочу выпить бокал шампанского…»

«Осень. Идет мелкий серенький дождик…»

Кошки

«Все имеет конец…»

«Я чувствую, как сокращается мой путь…»

Музыка Анд

«Снег и пурга…»

«Последний день февраля…»

«У весны непостоянный характер…»

Про белую мышку

«Весна никак не решится вступить в свои права…»

Воскресная ярмарка

Гроза ночью

«Ночью, когда мир спит…»

«День сегодня светлый и солнечный…»

«Всю ночь шел дождь…»

«Сегодня чудный осенний день…»

«Первый день декабря…»

Моему сыну

Четыре стихотворения на тему текста егора мирного «Угол»

Маленькая голая надежда…

Вглядываясь в смерть как в перспективу…

«Я пишу, пишу, не уставая…»

Угол

Жизнь и сны Марины Петровны

Толпа

Танец

Выстрел

Негритянка по имени Бет

Компьютерная смерть

Чемодан

Цветы жизни

Собачки

Свадьба

Подарок

Зимний отпуск

Комплимент

Мы переходим улицу

Три медвежонка

Весенний этюд

Встреча однокурсников

Однокурсникам

В Охотском море

На лекции

Ритуал

День потерь в аэропорту

Бронзовая статуэтка

Пахло кулисами

Оранжевый шарф

Почешу спинку о былинку (Рассказы из редакторского портфеля)

Местные достопримечательности

Родос, постскриптум

Соперник Венеции

Молитва