Кэтрин Дж. Адамс

Этой ночью я сгораю

Посвящается Тилли и Ноа.

Горите ярко

Хиты зарубежной эпической фэнтези

Katharine J. Adams

TONIGHT, I BURN

Печатается с разрешения автора и литературных агентств

Baror International, Inc., Armonk, New York, USA и Nova Littera SIA.

Иллюстрация на обложке dead white square

Copyright © 2023 by Katharine J. Adams

© Киштаева М., перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

Ничего хорошего мне не светило. Она могла бы и не говорить мне об этом

– Что же мне делать?

– Сгори.

Я помотала головой.

– Мы ходим по Смерти в одиночку. Элла уже там. Не могу я сгореть.

– Придется, или твоей сестры нам не видать. Смерть ее не отпустит.

– Не могу! Правила…

Вдруг на меня накатила паника. Мысли метались между всем тем, что могло бы пойти не так. Если наши с Эллой линии жизни перепутаются, она будет бесцельно блуждать по пустыне Смерти. Никто не укажет ей путь за Предел. И со мной произойдет то же самое. Либо мы запутаемся в завесе, как это случилось с Хейли, и нам на помощь отправят Золоченых. Мы напрочь забудем о том, кто мы такие и зачем мы здесь, – мы просто растворимся в тумане и мгле. От нас не останется ничего, кроме голода, который будет обращен на завесу.

Слегка нахмурившись, Прядильщица наблюдала за тем, как я паниковала. Она покачала головой.

– Правила не для тебя, Пенни.

Я уставилась на нее. Почему любимица Смотрителя так откровенно велит мне ослушаться его? Вдруг это проверка, чтобы убедиться в моей преданности?

– Никто мне не поможет.

Мой голос напоминал карканье. Ее – звучал слегка раздраженно.

– Сгори сама. Ты должна отыскать Эллу. Это вопрос жизни и смерти.

– Я…

Как же мне хотелось отказаться… Гореть в одиночестве – это невыносимо даже представить.

Взгляд Прядильщицы смягчился, словно она говорила мне «прости». Однако в нем не было ни сочувствия, ни жалости – лишь некая смиренная уверенность. Не знаю почему, но от этого я поверила ей.

Кто она, эта девушка, в глазах которой сияла полночь? Кем она была в прошлом? Однако я не стала ничего спрашивать. Вместо этого я прошептала:

– Когда?

Она мягко улыбнулась.

– Сегодня.

Пролог

Сказка о первых королевах-ведьмах

Темной ненастной ночью, когда почти все люди затворяют окна, на вершине утеса теплился крошечный огонек. Его поддерживала девушка: она разжигала тлеющее пламя при помощи похищенных чар. Рядом с ней стояли еще четыре девушки. На шее у каждой висел кристалл. В каждом из них также были заключены похищенные чары.

Юбки развевались на ветру. Мокрые края подолов хлестали девушек по икрам. Капли дождя покалывали кожу и ранили плоть.

До появления магии все было гораздо проще. Никто не умирал, не старился и не воевал. Магия пришла рука об руку со Смертью. Вместе они пробудили злобу в сердцах людей.

Смерть пахла грязью, гнилью, илом в пересохшем русле. Когда недуг охватил первого жителя деревни, все списали на некое досадное недоразумение. Однако потом расхворались и другие. С годами кожа стала выдавать возраст, как и хруст пальцев. Воспоминания тускнели, разум притуплялся. Испустив последний вздох, человек переставал дышать.

– Куда они ушли, когда глаза их остекленели, а сердца остановились? – вопрошали в молитвах богам выжившие.

Чародей ответил:

– К Смерти.

– Как нам это остановить? – взмолились люди.

Темная Мать ответила:

– Откажитесь от магии.

Однако магия оказалась слишком большим соблазном, а мужчины всегда были склонны заключать сделки со Смертью. Тогда они принялись перешептываться, строить планы и козни. Они обращались к зельям, травам и некромантии. Но когда у них ничего не вышло, они обратились к ней.

Они должны были принести жертву Смерти. Так им повелели старейшины. Ею должна была стать любая девушка, молодая и энергичная, полная сил и жизни. Это было прекрасное подношение. Вот только та девушка не собиралась поддаваться.

Остальные ковены сделали то же самое – выбрали девушек и провозгласили их своими спасительницами.

Но девушки не хотели умирать. Они умоляли богов смилостивиться, и боги ответили им:

– Разделите магию, и мы возведем вас на королевский трон.

Чародей дал им нож, такой острый, что им можно было разрезать воздух, а Темная Мать направляла их руку. Пять девушек выслушали их и согласились. Они похитили все чары и сбежали.

Вместе они оказались перед морем и грозой, которую сами же вызвали. Они могли бы выбросить чары в бушующее море, и тогда снова настал бы мир. Однако боги предложили им по короне, а перед властью так сложно устоять… Так что они взялись за руки и шагнули прямиком в грозу.

Они втягивали ее все глубже и глубже в свои сердца, пока в их глазах не засверкали молнии, а море не подняло над утесом огромную волну. Скалы дрожали и тряслись. Ветер стих. По склонам холма раскатилась тишина. Вокруг все загорелось.

В знак предупреждения из-за завесы раздался рев Смерти.

Девушки сложили похищенные чары на землю. В кучке сверкающих радужных кристаллов была заключена магия всего мира. Девушки разделили ее ножом Чародея и рукой Матери. Пять кучек волшебных кристаллов сияли красным, синим, зеленым, желтым и фиолетовым светом.

Уголь, гроза, прилив, руда и шипы.

Девушки вернулись в свои ковены, чтобы заявить права на власть, обещанную им богами.

За собой они оставили лишь выжженную тлеющую траву. В ней лежали два кристалла – черный, как полночь, и яркий, как радуга. Кинжал Чародея был воткнут глубоко в землю.

Глава 1

Сегодня сгорит одна из ведьм.

В этот раз не я.

В этот раз мне предстоит зажечь спичку.

Целый ковен ведьм мог бы придумать способ получше для того, чтобы разжигать огонь. Взмах руки – и с кончиков наших пальцев могли бы разлетаться искры. К сожалению, мы так не делали. Мой ковен, обладающий терновой магией, напрямую связан со Смертью. А угольные ведьмы не любят делиться. Уж точно не с нами.

С первого раза чиркнуть спичкой по коробку не вышло. Искры рассыпались и угасли на лету. А со второй попытки все удалось. Искры стекли в крошечный огненный шар, а затем вспыхнули. Блеклое дерево скручивалось и чернело. Огонь пожирал спичку.

Я взглянула на сестру. Вот кто должен дрожать, ведь это ее собирались сжечь заживо по приказу Смотрителя. Однако Мила уже много лет ходила по Смерти. Она была самой старшей из нас – трех наследниц Терновой королевы.

Сестра одарила меня ослепительной улыбкой. Той самой, с которой она по привычке взъерошила бы волосы, если бы не была прикована к железному столбу.

– Пенни, осторожнее, а не то обожжешься!

Отовсюду раздались приглушенные смешки двенадцати ведьм.

Только не мой. Мне не до смеха.

Я бросила спичку прямо в кучку соломы, сложенную у основания погребального костра. Ее тут же охватило пламя. Это дань уважения угольных ведьм нашему ковену.

Как же мне хотелось, чтобы был способ попроще… И чтобы он не был столь же бессмысленно жесток. Но если бы оставалось тело, это усложнило бы весь процесс. Не уверена, что такое вообще было возможно. В книгах заклинаний говорится, что горение – самый действенный способ пересечь завесу для тех, кто хочет вернуться. С другой стороны, все доступные нам книги заклинаний предварительно одобрялись Смотрителем или его советом стариков-садистов. В лучшем случае до нас доходят расплывчатые трактовки истины. Но я знаю, что в Холстетте истины не было и нет.

Улыбка Милы дрогнула и слегка поблекла. Она изменилась.

Боль была все ближе. Она это знала. Она уже так делала. Но этим вечером впервые разжигала костер я. Старшая сестра стала первой ведьмой, которую мне предстояло сжечь.

Дым клубился вокруг соломинки. Призрачные пальцы поднимались, чтобы обхватить лодыжки Милы.

От волнения босые пальцы ее ног едва заметно вжались в помост. Все мы это почувствовали, ведь все мы связаны.

Элла взяла меня за руку. В этом сестринском жесте выражалось наше единение.

– Дыши, Пен, – прошептала она. – Все будет хорошо.

Затем началось песнопение, которое поднимало завесу между Жизнью и холодными равнинами Смерти. В ушах раздался низкий гул магии. Я присоединилась к их голосам. Эти слова я выучила еще в детстве, и мне хотелось бы никогда их не произносить. И все же я повторяю их каждый вечер с тех самых пор, как тринадцать лет назад нас привезли в Холстетт.

Я не хотела быть странницей Смерти. Но я ею стала. Как говорила наша бабушка, невозможно побороть свою истинную сущность – мы лишь выбираем, как с ней поступить. Хотя выбор у нас был невелик. После заточения в стенах Коллиджерейта у тех, кто обладал особой силой вроде нашей, было всего два пути: служить Верховному Смотрителю в качестве странниц Смерти или примкнуть к его бездушной армии Золоченых. Других вариантов не было.

Бабушка протянула мне руку. Ее глаза засверкали тем самым королевским блеском, которого я не видела с тех пор, как Золоченые уволокли нас из деревни.

Когда-то бабушку уважали. Она была нестареющей красавицей и бесстрашно оберегала Смерть от тех, кто пытался бросить ей вызов. Теперь же она крепко схватила меня за руку узловатыми пальцами, и у костра замкнулся круг. Тепло покалывало ступни, хотя плиты под ними оставались холодными, как лед зимой. Запах паленого хлопка заполнил нос и горло.

Мила загорелась. Ее ноги покрывались волдырями, дым поднимался от обуглившейся кожи, и мне прямо в кожу когтями впивался обжигающий жар.

И все же мы продолжали шептать. И все же мы пели.

Я наблюдала за тем, как умирает моя сестра. Это жутко, почти как если бы я наблюдала за самой собой. У нас с Милой и Эллой было всего несколько лет разницы и почти одинаковый цвет волос, так что нас часто путали. До тех пор, пока они не стали странницами. Свет в их глазах померк, кожа потускнела и побледнела, а тела словно съежились.

Темно-рыжие волосы мерцали в огне. Граница между силуэтом Милы и языками пламени стерлась. Ее серебряные глаза закрылись, а пальцы впились в столб, к которому она была прикована.

Моя сестра горела, и мысленно мы горели вместе с ней. Вместе мы становились сильнее. Каждую секунду боли мы разделяли на тринадцать ведьм. Я представила, как ужасно было бы пройти через это в одиночку, без ковена, который облегчил бы переход.

Мила не кричала. Никто не кричал. Для нас Смерть должна была наступать тихо, без каких-либо эмоций. Крики пробуждают мертвецов. Страх вызывает туманных призраков, которые жаждут крушить и уничтожать.

Вместе с болью совершался переход.

Тихо вздохнув, Мила ушла.

Моя сестра умерла. Но это был обычный дозор – обход границы между Жизнью и Смертью. Дальше она не пойдет. Терновые ведьмы редко отходят далеко от завесы. Она вернется к утру. И тогда, завтра вечером, мы сделаем это снова. Это неестественный, жестокий образ жизни. Он постепенно забирает у нас по частице души каждый раз, когда мы туда отправляемся. И все равно, лучше уж так, чем стать Золочеными. Все лучше, чем быть ими.

Через два дня мне исполнится двадцать один год. И тогда впервые будет отдан приказ о моем сожжении.

Согласно ритуалу, ведьма, которая зажигала спичку, должна остаться. Она обязана снять со столба кандалы и удостовериться, что завеса за сгоревшей ведьмой опустилась. Но поскольку я еще не достигла совершеннолетия, я пока не ощущала завесу. Так что сегодня Элла взяла на себя эту роль.

Она слегка нахмурилась и кивнула, подтвердив, что переход Милы прошел нормально. Я осторожно сняла кандалы. Они укоризненно зазвенели по столбу – конечно, мне стоило быть аккуратнее. Элла по-прежнему хмурилась. Я бережно положила ключ на невысокий деревянный верстак в углу и стерла золу с кончиков пальцев о подол юбки.

Зал, предназначенный для сжигания, находился глубоко под крылом Коллиджерейта, в котором мы жили. Через вентиляцию сюда проникала свежесть осенней ночи. Она же фильтровала запах горелой плоти в клубах дыма, который поднимался по трубе к самому небу. Таким образом наша ежедневная кончина не помешает ежевечерней прогулке Смотрителя.

Элла сморщила нос, подернутый веснушками.

– У тебя на лодыжке пепел Милы.

Схватила со скамейки клетчатую тряпку и протерла ногу.

Я мечтала о ванне, о небольшом утешении – о тихом, уединенном уголке. Я бы окунулась в воду, закрыла бы глаза и представила бы себя где-нибудь в другом месте, подальше отсюда. Интересно, исчезнет ли это ощущение уюта, когда я стану странницей… Какая частица моей души останется там, когда я впервые пройду по Смерти?

Элла выдернула тряпку из моей руки. Глаза у нее как-то странно заблестели, и мне это совсем не нравилось.

– Пен, у меня к тебе просьба.

– Что за просьба?

Она потерла локоть, прижав к сгибу большой палец, и задумалась точно так же, как раньше, когда Мать давала нам зелья на пробу. Вдруг ее нахмуренные брови разгладились. В пристальном взгляде читалось удовлетворение.

– Помнишь, как мы раньше сбегали?

Мое сердце замерло, а мечты о ванне улетучились.

– Ты о том времени, когда мы были маленькими и из всех грозивших нам наказаний худшим был нагоняй? Да, помню. А что?

– Я кое-что забыла в библиотеке.

Элла скомкала тряпку и швырнула ее обратно на скамейку.

– Нам же нельзя в библиотеку, – запротестовала я, но она уже вытолкнула меня за дверь.

– Можно!

Она быстрее обычного побежала вверх по лестнице, а затем по коридору мимо дверей в бани.

– Что же там такое, что до завтра не подождет?

– Книга.

Я разочарованно фыркнула.

– Ладно, как скажешь.

Элла остановилась так резко, что я влетела ей в спину.

– Я не вру.

Совершенно точно, так оно и было.

– Просто экономишь правду?

Мы оказались у входа в крыло Тернового ковена. Перед нами возвышалась арочная дверь из серого полированного дерева. На золотых заклепках, образующих ромбовидный узор, отражался мерцающий свет лампы. В двери виднелась замочная скважина, ключа от которой в нашем ковене ни разу не видели. Я и не думала, что ее вообще запирали. За ней находились коридоры Коллиджерейта.

Серебряные глаза Эллы вызывающе засверкали. Такой моя сестра была еще до того, как впервые пошла за завесу. Когда мы постоянно тайком сбегали.

– Боишься, Пен?

– Нет.

Мой ответ был скорее непроизвольным, чем взвешенным. Пойти в библиотеку после звона колокола, который обозначал начало комендантского часа, – ужасная идея.

– Так ты со мной?

По тону Эллы и дерзко вздернутой брови, которая словно бросала мне вызов, стало ясно: дело куда серьезнее, чем поход в библиотеку. Я пожала плечами.

– Кто-то ведь должен за тобой присматривать. Кто знает, в какие неприятности ты вляпаешься в одиночку.

Элла ухмыльнулась, сверкнув белыми зубами и ямочками на щеках.

– Далеко не отходи. Как только начнется комендантский час, до следующего обхода стражи у нас останется ровно десять минут.

Не успела я спросить, откуда она это узнала, как Элла уже выскользнула за дверь. У меня не осталось другого выбора, кроме как следовать за ней.

Дверь захлопнулась за моей спиной под звон колокола. В ответ на этот сигнал по всему коридору померкли лампы. Потускнела и магия тлеющих углей в стеклянных фестончатых бра, висевших высоко на стенах. За окнами сгущалась и ползла по карнизам ночь. Звон колокола эхом раскатывался по каменным плитам до самого потолка; туда не проникал свет ламп. Когда колокол зазвонит в следующий раз, любой, кто окажется в коридоре без разрешения, будет отдан на милость Золоченых. Вот только милость и Золоченые несовместимы.

Все сооружения комплекса Коллиджерейт располагались на вершине холма посреди крепостной стены города Холстетта. Вторая стена окружала подножие холма, третья – сам Коллиджерейт. Думаю, когда-то здесь было святилище – место знаний и обучения. Но было это задолго до того, как Смотритель объявил истину вне закона и исказил историю, чтобы приукрасить собственный образ.

Точно по центру комплекса находилась библиотечная башня. От нее, словно нити паутины, расходились в разные стороны семь коридоров. У каждого ковена был отдельный коридор, ведущий к одному из пяти крыльев с башней.

Шестой коридор был шире и гораздо вычурнее. Устланный золотым ковром, он вел в роскошный дворец Смотрителя. Там он держал взаперти свою супругу и главную любимицу среди своих последователей. Этот коридор обогревался зимой и охлаждался летом. Здесь мы, три сестры – Мила, Элла и я, – прятались за гобеленами, когда в нашем крыле от холода немели пальцы. Как-то раз тетя Шара поймала нас, когда мы завернулись в гобелен и хихикали. Она преподала нам урок, который мы запомнили надолго: взяла нас с собой на ближайшее заседание суда, чтобы показать во всех подробностях, как могут наказать Золоченые, если обнаружат нас. До сих пор помню звук, с которым капли крови падали на каменные плиты во дворе, и шок на лице женщины, которая смотрела на собственный палец на земле.

И все же мы снова оказались вне закона. Святая Темная Мать, Элле стоило бы это понять! Как и мне.

Она замедлила шаг, вытянула руку назад и пальцем указала мне держаться ближе к стене. Мы оказались в кругу на перепутье коридоров Коллиджерейта. Если бы нас где-нибудь и поймали, скорее всего, это было бы здесь, у седьмого коридора. Он вел во двор за казармами Золоченых и за амфитеатром, где хранилось вечное пламя.

Я ненавижу это пламя, как и любая другая из знакомых мне ведьм. Холстетт был возведен там, где завеса истончалась. Там, где горит пламя, она тоньше всего. В этом месте магия перетекает от Смерти к Жизни. Она раздирает нашу кожу и проползает по линиям жизни, словно жук-падальщик, вгрызающийся в труп.

Мы укрылись в тени между лампами и прислушались. В абсолютной тишине мне все казалось резче: едва слышный стук сердца в ушах, шорох хлопковой ткани по ребрам на вдохе, а на выдохе – легкое хрипение, которое оставалось у всех нас после сожжения.

Элла сжала мою руку один раз. Это был знак ждать, не двигаться и не дышать.

Издалека послышался стук сапог, мужской смех и ответный низкий голос. Дворцовую стражу я представляла себе как пауков, которые ползали по нитям паутины в поисках добычи. Хоть бы это оказалась стража, а не Золоченые.

Мы прижались друг к другу. Я почувствовала запах дыма, который пропитал нас. Если Золоченые уловят этот аромат в сухом воздухе Коллиджерейта, они обратят на нас внимание. Когда они выходят на охоту, добыче от них не уйти. Золоченые способны воздействовать на линии жизни и управлять разумом. Так что заключенных они держали в сознании, даже когда приводили в исполнение наказания по приказу Смотрителя. Для тех, кто оказался в их руках, смерть становилась призрачной надеждой… несбыточной мечтой.

Они свернули за угол, и звук шагов растворился в тишине ночи. Оставшийся до библиотеки путь мы пробежали.

За все эти годы у Эллы появлялись плохие идеи, но эта была одной из худших. В тени при входе в библиотеку я прошипела ей на ухо:

– Что дальше, мудрила?

– Мы туда зайдем.

Элла достала из кармана ленту. К банту из черного бархата был привязан ключ размером с мизинец. От неожиданности у меня округлились глаза.

– Где ты достала…

– Не спрашивай, и мне не придется врать.

Она была так уверена в себе, настолько полна решимости – меня все это ужасно бесило. Я терпеть не могла, когда мне что-то недоговаривали, и Элле это хорошо известно.

Заметив мой хмурый взгляд, она смягчила тон.

– Сказать тебе по секрету?

По секрету? А не перебор ли это – убеждать меня обещанием раскрыть какой-то там секрет? Раз она зашла так далеко, значит, я ей нужна сильнее, чем она дала понять.

– Надеюсь, он того стоит.

– Еще как, – сказала она и замолкла. – Пожалуйста, Пен?

Я неохотно кивнула, и она открыла дверь.

Вместе мы вошли в царившую в библиотеке тишину. Я закрыла глаза, наслаждаясь запахом книг. Даже воздух здесь источал почтение, трепетное благоговение, которое было бы уместно в церкви или храме. А еще это единственное место во всем Коллиджерейте, куда не ступала нога Смотрителя и его Золоченых. Здесь мы в безопасности, в том числе и от Смотрителя с его приказами. Хотя бы на некоторое время.

Элла взяла меня за руку и сняла с крючка у двери фонарь. Прикоснувшись к нему пальцем, она активировала заклинание тлеющих углей. Вокруг все залило светом. Он озарил библиотечную стойку регистрации – островок из полированной вишни посреди моря черно-белых мраморных плиток на полу.

Библиотека принадлежала всем нам.

А некоторые из нас принадлежали библиотеке. Чтение – это религия, что требует восприятия письменной речи в святилище знаний и воображения. Истории питали мою душу. А слова могут быть острее ножей, если овладеть ими – и научиться слушать.

Здесь чары взаимодействовали между собой, даже если ведьмы, которые ими обладали, этого не делали. Бабушка говорила, что ковены питали друг к другу ненависть, и я ни разу не видела подтверждений обратного. Наши деревни были разделены лесом, водоемами и обширными дикими пустынями. В мирные времена мы собирались всего раз в сезон. Тогда, во время заседания совета, главы ковенов обменивались магией. Как все происходило во время войны, я не знаю. В единственной войне на моем веку мы потерпели поражение. У истории есть скверная привычка стирать со своих страниц тех, кто проиграл.

Однако ковены не собирались впадать в забвение. Магия руды была вплетена в камни библиотечной башни. Она переливалась в лунном свете и воплощала в завораживающую реальность невероятные спирали лестниц и площадок. Магия угля мягко сияла в дремлющих лампах вокруг каждой площадки. Магия грозы переливалась в стеклянных окнах, сквозь которые струился лунный свет. А магия приливов тихо гудела в вентиляции, вытягивая влагу из воздуха, чтобы сохранить древние фолианты. Здесь не было лишь терновой магии. Даже библиотека не рада Смерти.

Черные ступени чередовались с белыми и по спирали вели на самый верх круглой башни библиотеки. Во тьме над нами возвышались девять этажей. Мы прислушивались и молились, чтобы нас не заметили те, кто в ночи переставлял книги с полки на полку. Но ничего не услышали, и по короткому кивку Эллы мы тихо поднялись по лестнице на первый этаж. Здесь хранились пособия с заклинаниями для начинающих, а юные ведьмы собирались тут после занятий. Мы двигались осторожно. Легкие шаги едва отдавались на полукруглой площадке, ведущей к следующему лестничному пролету.

Полки на втором этаже заставлены сказками. Их так много, словно тут собраны сказки со всех уголков света. Каждый корешок был темного оттенка, наиболее близкого к одному из основных цветов радуги. Я задумалась о том, было ли известно Смотрителю и его советникам, что в библиотеке не следуют запрету на яркие цвета. Кожа темно-бордового, бутылочно-зеленого и темно-синего оттенка с тиснением из серебра и золота обрела яркость, которой у нее не было до того, как этот закон вступил в силу. Кожаные переплеты дороги, но образы, скрытые под ними, – бесценны.

Когда-то я мечтала жить в сказке. Теперь мне хотелось бы выиграть еще немного времени до того, как я начну ходить по Смерти и навсегда забуду о сказках.

Мила ходила туда целый год, прежде чем растеряла всю радость от рисования. Однажды она отложила кисть – и с тех пор больше не брала ее в руки. Элла продержалась чуть дольше. Она по-прежнему любила библиотеку, но перестала читать ради удовольствия. Я так и не свыклась с мыслью о том, что постепенно лишусь прибежища на страницах книг.

Подойдя к лестнице на цыпочках, мы с Эллой крепко взялись за руки. На этом этаже находился вход в кабинет мисс Элсвезер, украшенный розами. Она курировала занятия по литературе. Если этим вечером она задержалась допоздна и поймала бы нас, оправдываться перед ней за ночные блуждания было бы почти так же мучительно, как попытаться найти выход из той истории с бабушкой.

На третьем этаже Элла заторопилась и потянула меня за собой, хоть я и не знала почему. Это был самый скучный этаж. Большую часть этого дня я провела здесь, стоя на коленях у книжных шкафов и перебирая книги по военной истории при правлении Верховного Смотрителя – неточно задокументированной, с недостоверными деталями. Все книги были уныло-коричневого цвета. Названия на них проштампованы черными чернилами. Сюда никто и никогда не заходил, кроме заплутавших дворцовых стражников и библиотекарей, которые занимались уборкой. Сестра нервничала и заглядывала в каждый проход между стеллажами. Мне показалось, она даже не дышала, пока мы не добрались до четвертого этажа. На полках, с которых тщательно стерли пыль, были расставлены книги заклинаний в открытом доступе для всех ковенов.

Среди книг зияли пробелы. В некоторых сериях недоставало томов. На страницах, прошедших цензуру Смотрителя, целые строки были вымараны густыми черными чернилами. Книги, которым цензура только предстояла, были нетронуты и безупречны. Их надежно заперли от нас в кабинетах цензоров вдоль задней стены. Из кабинетов прямо к печи был проведен желоб, закрытый стальной крышкой. Здесь в дневное время работали последователи Смотрителя с тусклыми глазами. Они брали слова из книг и выкидывали их. Я ненавидела этот этаж, наполненный тем, что мы могли и должны были знать. Грубые рваные края выдранных страниц – словно раны на нашей магии. Раны, которые вряд ли когда-нибудь заживут.

На пятом этаже воздух стал тяжелее. Тьма становилась все чернее и гуще. Столы отбрасывали резкие, безобразные остроконечные тени. Стеллажи дрожали так, будто в них хранилось нечто большее, чем аккуратные ряды книг. Здесь бок о бок были расставлены сборники легенд, книги по истории заклинаний и мифологии. На полках не было обозначений, как и никакой системы хранения. Книги стояли там, где им самое место. Богато украшенное издание «Баллад о хребте Виверны» стояло рядом с «Передовыми методами пиромантии», а ветхий экземпляр «Эпидемиологии магии» с порванным переплетом прислонился как пьяный к блестящему твердому переплету книги «Знаменитые бури Западного побережья», с виду не читанной.

Я попыталась высвободить руку из хватки Эллы, но она потянула меня к лестнице. Я никогда не поднималась выше пятого этажа. Туда открыт доступ старшим библиотекарям. В прошлый раз, когда меня застукали в нише, где меня не должно было быть, с книгой, которую мне не было дозволено читать, мне закрыли доступ в библиотеку на целый лунный месяц. Вполне возможно, это было одним из самых действенных наказаний из всех, что мне назначали. Однако я сопротивлялась не только из-за страха перед последствиями. Мне не хотелось тревожить то, что обитало на верхних этажах. Элла говорила мне, что все это чепуха. Но все мы знали: там что-то есть. Нечто, созданное при помощи магии и заклинаний либо заключенное в них.

От страха у меня по шее пробежал холодок. Я не могла ступить ни на шаг вперед.

– Элла, остановись. Пожалуйста. Во что бы ты ни играла, все зашло слишком далеко.

Даже в свете фонаря она казалась бледной.

– Так ты хочешь открыть этот секрет?

– Не настолько.

Элла фыркнула, отпустила мою руку и оперлась на перила. В лунном сиянии ее волосы приобрели серебристый оттенок. Зеленая позолота на книжных переплетах отражала свет луны и выглядела так, словно из тени за нами наблюдали крошечные глазки.

– Это очень важно, Пен.

Я оперлась о перила рядом с ней так, что они вжались мне в позвоночник.

– Что значит важно?

– Я…

Она осеклась. Я подтолкнула ее локтем.

– Ни шагу наверх не сделаю, пока ты не объяснишь, зачем это мне.

– От тебя мне нужно только одно – посветить.

– Зачем?

Во имя Темной Матери, как же она меня бесила!

С нервным смешком Элла повернулась к лестнице на шестой этаж.

– Я кое с кем познакомилась.

Тут она сглотнула. Ухмыльнулась. И побежала.

– Черт возьми, Элла, – прошептала я. Не могу же я позволить ей подниматься туда в одиночку! Да и фонарь остался у нее… Я сделала вдох и поспешила за ней, перепрыгивая ступеньки через одну и стараясь не думать о правилах, которые нарушаю.

– Постой! С кем ты познакомилась?

Мы обежали по кругу площадку шестого этажа. Понятия не имею, какие книги здесь хранятся. Ни у одной из них на корешке нет названия. Нигде нет ни меток, ни надписей – от них исходило лишь завораживающе мерцающее сияние. Цвет его переливался от зеленого к оранжевому, от фиолетового к розовому, затем обратно к зеленому. Но у меня нет никакого желания ничего выяснять. Я вообще не хочу здесь находиться.

Элла с легкой одышкой остановилась на седьмом этаже. Никто не доходил до восьмого. Выше него находился девятый, и что бы там ни скрывалось, этого было достаточно, чтобы отвадить Смотрителя и не пускать туда Золоченых. Как-то раз я спросила мисс Элсвезер, что же там скрыто. Она ответила, что знание подобно пламени: в зимнем очаге оно не причинит вреда, но в преисподней принесет одну лишь погибель. За стенами Холстетта знание превратило весь материк в пустошь и уничтожило наш родной край.

Однако что бы там ни скрывалось, временами я это слышала. Когда я внизу выкладывала книги в кабину подъемника, из шахты лифта доносился скрипучий тихий шепот. Он звал меня по имени.

Седьмой этаж заполнен пыльными томами. Все они прикованы к полкам и заперты на висячие замки. На обшивке собрался толстый слой пыли, которая даже пахла иначе. Здесь суше, меньше книг и больше волшебства. Вероятно, тут собраны книги заклинаний, слишком мощные для того, чтобы Смотрителю было под силу их уничтожить во время магической чистки. Я взглянула на Эллу. Она не сводила глаз с семерки, что была отчеканена золотом на стене, обшитой панелями из черного дерева.

В цифру была вплетена крошечная паутинка, на которой сидел паучок. Его зеленые глазки сверкали в необычном свете. То ли здесь было светлее, то ли темнее становилось наверху – наверняка я сказать не могла.

– Постой здесь, – сказала Элла. Голос у нее шелестел, как рисовая бумага.

– Ты же это не всерьез?

Элла хотела отдать мне фонарь, но я его не взяла. Если бы я его взяла, она поднялась бы дальше, а ей не стоило этого делать. Она в отчаянии затрясла фонарем. На корешках позолоченных книг с тщательно выведенными, но неразборчивыми названиями заплясали тени.

– Подержи фонарь. Я быстро.

– Ты же не собираешься туда подниматься? Последний, кто туда ушел…

– Не вернулся? – закончила она за меня. – Ложь нужна им для того, чтобы держать нас в страхе.

– А кто-то вернулся?

Я увидела серебряный пояс ковена, обнаруженный после того, как пропала Скайла. Тогда еще говорили, что ступени на девятый этаж были залиты чернилами.

– Пенни, прошу тебя!

Вдруг мне стало ясно, что Элле хотелось находиться в этом месте не больше меня.

– Просто объясни мне, в чем дело, – сказала я, пристально глядя ей в глаза.

Элла рассеянно теребила родинку на внутренней стороне предплечья, вглядываясь в темноту наверху.

– Лучше тебе не знать.

– Если ты хочешь меня взять на слабо…

Я не стала продолжать, поскольку была уверена, что она не настолько глупа.

– Староваты мы для этой ерунды.

– Ладно, – сказала Элла. Она развела руки и расправила плечи, но от этого словно стала меньше. – Мне вообще не стоило тебя в это втягивать.

– Да во что втягивать? – чуть ли не закричала я.

Лифт лязгнул. Мы обе замерли, прислушиваясь к его эху. Затем все стихло.

С самого верха библиотеки темноту прорезало мигающее зеленое свечение. Может, освещение в лифте было неисправно? Иногда такое случалось. Чары для его запуска давно состарились, а заклинания были слишком мудреными.

В приглушенной тишине, среди книг, Элла наклонилась ко мне и прошептала:

– Может, так настраивают механизм?

Я сглотнула.

– Наверняка.

Но прозвучало это неубедительно.

Она сунула мне фонарь. Внутри меня все кричало схватить сестру за руку и бежать вниз по лестнице из библиотеки обратно, в относительно безопасное Терновое крыло. Но вместо этого я взяла фонарь и пробормотала:

– Не вернешься до того, как зазвонит колокол, – пойду за тобой.

Элла сжала мое плечо и кивнула, а затем развернулась и побежала вверх по лестнице, пока я не передумала.

Казалось, она растворилась среди теней, когда добралась до следующего этажа. Даже подняв фонарь повыше, я ее не увидела. Не было слышно ни шагов по ступеням, ни стука, ни шарканья… ничего. Она словно растворилась в воздухе. Чтобы держать себя в руках, я принялась считать вдохи и выдохи. Скоро зазвонит колокол, но уже не в знак предупреждения: на этот раз он обозначит начало комендантского часа.

На площадке выше засверкало что-то зеленое. Свет фонаря отражался от книги заклинаний или зеленой стеклянной чернильницы. Что бы это ни было, меня это встревожило. Я часто заморгала и прикрыла фонарь рукой, чтобы затемнить его. Но рука у меня дрогнула, и свет погас. Библиотека погрузилась во тьму. Она была настолько непроницаемой, что это действовало мне на нервы.

Наверху разбилось стекло. Я выронила фонарь.

Элла задыхалась.

Сердце у меня заколотилось так сильно, что мне стало плохо.

Присев, я лихорадочно пошарила руками по полу в поисках фонаря. Без света мне не добраться до лестницы, а мне нужно попасть к Элле. Пальцы нащупывали лишь пустоту. От этого хотелось кричать.

Я крепко зажмурилась и сделала вдох. «Понюхай розу, – говорила мне мама, когда паника начинала сжимать в тисках. – А теперь выдохни». Я выдохнула и щелкнула пальцами. Под ногами засиял фонарь, озарив теплым светом трещину на стекле и Эллу.

Она стояла внизу лестницы и смотрела прямо на меня… сквозь меня. Остекленевшие глаза широко распахнулись, а губы слегка приоткрыты.

Она молча протянула мне руку. Я схватила ее и потащила за собой.

Я была слишком напугана, чтобы заговорить с ней. А вдруг Элла не ответит? Я прочитала слишком много сказок о монстрах в облике друзей и слишком часто видела, как Золоченые похищали моих близких. Я не могу потерять еще и Эллу. Только не так.

Всю дорогу до первого этажа Элла молчала. Она не проронила ни слова, пока я вешала фонарь на крючок и тянула ее за дверь. Элла ее заперла и положила ключ в карман. Держась за руки, мы на цыпочках пробирались от тени к тени, а когда услышали голоса в коридоре, ведущем к казарме, укрылись в одной из ниш. Пальцы у Эллы были ледяные, но хотя бы начали дрожать. Даже такой признак жизни стал для меня облегчением.

Элла покачала головой с неизменным выражением лица. Ее пальцы по-прежнему дрожали.

– И далеко ты зашла?

Вместо ответа она просто посмотрела на меня. Взгляд постепенно фокусировался, но был слегка отстраненным, так что я ничего не могла понять.

Меня снедала тревога.

– Расскажешь мне обо всем завтра, Изабелла Олбрайт.

Бабушка называла ее полное имя, когда сердилась. Это ее напугало, и наконец, наконец-то Элла откликнулась. Между нахмуренных бровей пролегла борозда.

– Не буду, – грубо ответила она. – Не могу. Это сильнее меня.

Это я поняла примерно тогда, когда погас свет. Но этим вечером мне не хотелось слишком давить на нее, такую бледную. Я тихонько подтолкнула ее локтем.

– Ты обещала открыть мне секрет, но пока что рассказала лишь о том, что тайком с кем-то встречаешься. Завтра расскажешь мне, кто это и как вы познакомились в этом богом забытом месте. А заодно и о том, что ты будешь делать, когда бабушка обо всем узнает.

– Договорились, – ответила Элла. Она повернулась и уже было отправилась к себе в комнату, но вдруг остановилась. Я ни разу не видела ее такой серьезной. – Мне так жаль, Пен. Зря ты сегодня со мной пошла.

– Элс, что стряслось? – спросила я сжавшимся от волнения голосом.

– Ничего, – тихо сказала она в ответ. – Все в порядке. Все будет хорошо.

Она легонько поцеловала меня в щеку, а затем ушла, закрыв за собой дверь, и оставила меня в холле одну и в полной растерянности.

Элла играла с огнем. Влюбляться странницам по Смерти запрещено. Если бы нашим возлюбленным грозила смерть, у нас могло бы возникнуть искушение вмешаться в ее планы. Неизменным напоминанием о нашем долге по защите завесы между Жизнью и Смертью служили татуировки в виде бражника мертвая голова на плече. Нам говорили, это знак почета, символ нашей мнимой свободы. Когда мне было четырнадцать, я сказала, что все это чушь собачья, и получила от бабушки подзатыльник. Уж лучше татуировка и клятва, чем стать Золоченой, как все остальные ведьмы с серебряными глазами. Мы последний ковен странниц по Смерти – последние терновые ведьмы со свободной волей, хоть мы ею и не распоряжаемся.

Это место – тюрьма, но даже предполагать такое наказуемо. Мы – «почетные гости». Уйти мы не можем. Но я все равно мечтала о зеленых лугах и голубом небе, о пикниках на солнышке и об украденных мгновениях в сумрачном лесу, который сверкал светлячками. Я тосковала по дому, по тому, каким я до сих пор его помнила. По нашей деревне на краю леса и звенящему ручью, который вился посреди нее.

Теперь там не осталось ничего, кроме золы и пепла. Лес превратился в пустыню. Наш ковен стал личной стражей Смотрителя перед лицом Смерти. Мы охраняем его от разгневанных душ, которые сопротивляются притяжению Предела на линии жизни, и устраняем любой ущерб, какой они только способны причинить.

Такова правда о том, как мы здесь очутились и почему не были позолочены, как другие ковены ведьм, ходивших по Смерти, когда нас окружили и привели сюда. У каждого есть линия жизни – невидимая нить, которая тянется из груди. Она пронизывает Жизнь и ведет к Смерти, за последний ее Предел. И так у всех, кроме Смотрителя. Его линия привязана к завесе. Он подпитывает завесу своей жизненной силой. Если он умрет, завеса превратится в стену, которую не сможет преодолеть ни одна душа. Живым будет никак не умереть. Их души освободятся от тел и обернутся туманными призраками. Мертвые поглотят жизнь.

Ответственность за завесу была долгом Смотрителя. Но он был ранен, и его здоровье пошатнулось. Так что теперь каждую ночь мы платили за его просчет, сжигая по одной ведьме из нашего ковена. Магия бабушки сохраняла ему жизнь. Терновый ковен стал его щитом.

Верховный Смотритель – наш дар народу Холстетта. Бессмертный тиран, которому нельзя погибнуть.

Глава 2

На следующее утро холод отчетливо ощущался даже на солнце. За окном все затянула не по сезону морозная дымка. Еще не рассвело, а я уже выбралась из теплой постели и наспех оделась. Когда я непослушными пальцами заплетала волосы, раздался легкий стук в дверь.

Не успела я ответить, как в мою комнату просунула голову Мила. Меня охватило смешанное чувство досады из-за вторжения и облегчения от того, что сестра вернулась из Смерти целой и невредимой. Я спросила в замешательстве:

– Ты чего так рано?

Бабушка настаивала, чтобы после ритуала сожжения мы проводили все утро в постели для восстановления сил.

– Карлотта была на дежурстве.

– Ну и что?

Я перевязала косу черной лентой и закинула за спину. Но рыжие кудри уже успели выбиться наружу, и мне придется заколоть их шпильками перед тем, как отправиться на завтрак.

– С утра ей нездоровится. Мы пойдем вместо нее.

– Вдвоем?

Все обязанности по сбору крови обычно возлагались на одну ведьму.

Мила ухмыльнулась и поставила на мою кровать деревянный ящик.

– Да, в город.

Я так удивилась, что нечаянно поранилась заколкой.

Раньше мне уже приходилось заниматься сбором крови. Регистрация детей, рожденных в семьях ведьм, и сбор капель их крови – одна из повседневных обязанностей Тернового ковена. Это же стало одной из причин, по которым наш ковен особенно невзлюбили все остальные. Но мне было запрещено выходить за стены Коллиджерейта до тех пор, пока мне не исполнится двадцать один год. Хотя, судя по гиперопеке бабушки, сомнительно, что меня выпустят даже после этого. Через пару дней после того, как мне исполнилось восемь, мой мир сузился до паутины на подворье Верховного Смотрителя в Коллиджерейте.

Мила взяла у меня шпильку и поправила мне локон.

– Не волнуйся, Пен. Я за тобой присмотрю. А еще у нас будет конвой. Все будет хорошо.

Я нахмурилась. Меня смутили не только покровительственные нотки в ее заверении, но и упоминание о конвое. Это означало лишь одно: Золоченые.

Мила ухмыльнулась еще шире. Очевидно, этим утром она и не думала страдать.

– Рано или поздно к ним придется привыкнуть. Мы же действуем сообща.

Разумеется, она права. Золоченые содействуют нам по обе стороны завесы. Их странницы по Смерти, все их полки тоже могли пересекать эту границу. Они действовали иначе. Любое повреждение завесы могло бы стать непоправимым, если с ними не было бы терновой ведьмы, способной все починить. Но даже самой Смерти было не избежать Золоченых.

– Все будет как в старые добрые времена. Мы же так давно ничего не делали вместе, только ты и я! – продолжала Мила.

Я заколола последнюю шпильку.

– Только ты, я и этот чертов конвой.

– А ты не обращай на них внимания.

– Раньше мы никогда не занимались сбором крови по деревням.

– Ну, не совсем как в старые добрые времена…

– И мы должны будем сюда вернуться, когда закончим.

Лицо Милы омрачилось.

– Я хотела тебя порадовать. С таким трудом убедила бабушку… Ты столько раз намекала, что хотела бы посмотреть город за стенами Коллиджерейта, а ведь завтра у тебя день рождения.

Она перекатывала вверх и вниз по запястью тонкую фенечку. Раньше она была розово-белой. Я сплела ее для Милы, когда мне было десять. Для Эллы она сплела зеленую, а Элла сплела для меня желтую. Когда под запрет Смотрителя попали любые цветные вещи за исключением поясов нашей униформы, мы не стали снимать фенечки, а покрасили черными чернилами, украденными с бабушкиного стола. Спустя несколько недель чернила стерлись, но мы по-прежнему носили фенечки на запястьях. Свою я прятала под рукавом кардигана.

Может, Мила действительно не хотела ничего усложнять, и я сама все восприняла в штыки.

– Извини. Я просто устала.

Мила подняла бровь.

– Ну еще бы.

Сердце подскочило в груди. Она узнала о нашем с Эллой ночном приключении? Я пристально на нее посмотрела, но не заметила ничего особенного. И все же в последнее время я уже не знаю наверняка, с какой Милой общаюсь: с родной сестрой или с наследницей Терновой королевы.

– Погоди, пока не сходишь за завесу, Пен. Вот тогда узнаешь, что такое настоящая усталость.

По всему телу пробежало облегчение. Она ничего не знала.

Всю дорогу к главным коридорам, и даже уже проходя по ним, Мила болтала без умолку. Она рассказывала мне о том, как прошел ее вчерашний дозор. Это были факты, не связанные между собой. Я слушала, но все мои мысли вертелись вокруг девятого этажа и того, что там могло произойти.

Больше всего мне нравилось думать, что там хранятся самые могущественные гримуары. Во время чистки магических предметов Смотритель приказал их уничтожить, но книги не поддались. Он приказал бросить их в волшебное пламя в амфитеатре, но огонь выплюнул их, даже не повредив. Он приказал разорвать их в клочья самым сильным из своих воинов, но книжные переплеты оказались прочнее. Он приказал их закопать, но крупицы земли скатывались с обложек. Когда книги попытались утопить, море выбросило их обратно на берег. В отчаянии Смотритель запер их все на девятом этаже и запечатал его заклинанием, которое невозможно было снять. И больше никогда не заходил в библиотеку.

Мне нравилась эта история. Мысль о книжном бунте вызывала у меня улыбку.

А вот мысль о том, для чего Элле понадобился могущественный запретный гримуар, – совсем наоборот.

Через главный вход в Коллиджерейт обычно попадали только советники Смотрителя – мужчины, которые укрепляли основы его правления и соглашались с каждым его словом. Это была лестница для богачей. Каждая из белых ступеней отполирована до такого блеска, что в ней отражались низко клубившиеся облака. Во дворе нас уже ждал транспорт – сверкающий черный экипаж с лунями. Окна по обе стороны закрыты тонкими белыми шторками. По углам предусмотрены подножки для конвоя Золоченых, а сиденье кучера возвышалось ровно посередине крыши.

На каждом углу сидел болотный лунь. Четыре огромные птицы с когтями длиной с предплечье наблюдали за нашим приближением. В их блестящих черных глазах читалось презрение. Крылья у них были серебристо-черные, с блестящими перьями великолепного синего цвета; их размах превосходил вдвое самого высокого среди Золоченых. Птицы были запряжены в экипаж. Острые как бритва клювы были перевязаны золотыми лентами. На сиденье кучера между ними восседала грозовая ведьма. Синий пояс ее ковена сочетался с оперением птиц. В руках у нее покоились мерцающие синие ленты, прикрепленные к упряжи луней. Она смотрела на нас с Милой с таким же презрением, как и ее птицы.

Впереди, уставившись на землю, держали якорные канаты два дворцовых стражника в серебряных мундирах. Рядом с ними нас ожидали двое Золоченых. Золотые нагрудники сияли даже в столь облачное утро.

Они созданы Смотрителем. У сколоченной им бездушной армии не было собственной воли – ею обладал только он. Кисти в золотых перчатках сжимали рукояти мечей. Левая часть лица у каждого из них покрыта золотом. Они сверкали и казались непреклонными. Никто не смотрел Золоченым прямо в лицо. Возможно, потому что за золотыми полумасками скрывались глаза тех, кого мы знали раньше. В этих пустых глазах не осталось и следа прошлой жизни. Радужки в их глазах окружала волшебная темная кайма с серыми пятнами. Я на них не смотрела, но от этих ледяных взглядов волосы все равно встали дыбом.

Наш отец стал Золоченым. Однако мы не должны признавать это во всеуслышание. Когда я видела его в последний раз, его бездыханное тело утащили от нас.

Мила заблуждалась, если думала, что эта вылазка хоть чем-то меня обрадует.

Когда мы подошли к экипажу, один из конвоиров протянул руку. Это напоминало грубый извращенный фарс, в котором джентльмен помогал даме сесть в карету. Совсем как на иллюстрации к сборнику сказок, который я прочитала на прошлой неделе. Вот только в той сказке путь указывали лебеди, и там не было скотов в золотых масках, с мертвенно-пустыми глазами, которые следили за тем, как дама себя поведет. Я бы посмеялась над тем, насколько все это было нелепо. Однако при малейшем проявлении недовольства Золоченого я рисковала остаться без пальцев, а я к ним весьма привязана. Так что я забралась в кабину без посторонней помощи.

Золоченый, который протягивал мне руку, задернул шторки и занял свое место, схватившись за ручку. Внутри было темно. Даже несмотря на то, что прозрачные занавески колыхались на легком ветерке, меня охватил приступ клаустрофобии.

Мила села на черную лакированную скамью против движения. Ногой задвинув под сиденье ящик для сбора крови, она достала из кармана блокнот.

– Переживать нормально. В первый раз и мне было страшно. Но все это совершенно безопасно.

Ее покровительственный тон вызвал у меня раздражение. Она обращалась со мной, как с наивной маленькой девочкой, хуже бабушки!

– Я так уже ездила.

Она похлопала меня по тыльной стороне руки, приговаривая:

– Вряд ли.

– Мы с тобой и Эллой приехали в таком же экипаже. Ты что, забыла?

С совершенно растерянным видом Мила нахмурилась и отдернула руку. Зря я это сказала. Мне хотелось всего-то поддразнить, а не напоминать ей обо всем, что она забыла, став странницей Смерти.

Наши конвоиры встали на подножки: двое охранников впереди, двое Золоченых сзади – и экипаж дернулся вверх. От взмахов крыльев луней шторки сдуло внутрь кабины. Ткань облепила мне лицо и шею, как саван. С неимоверными усилиями мне удалось из нее выпутаться. Грозовая ведьма на крыше хохотнула и призывно свистнула. Вся эта махина вздрогнула и затряслась – взмахи крыльев болотных луней стали более мерными. Слегка заваливаясь, мы продвинулись к воротам Коллиджерейта и вылетели за них.

Мне хотелось отодвинуть шторки в сторону и выглянуть наружу, но я не осмелилась из-за близости Золоченых. Так что я довольствовалась тем, что мельком, сквозь сетку наблюдала за тем, мимо чего мы пролетали. И все-таки я вдыхала воздух за пределами Коллиджерейта и видела город Холстетт, который раскинулся до самого моря. Оттуда веял соленый бриз. Я скучала по этому аромату, да и по многим другим. По запахам усыпанного листвой леса за деревней и влажного тумана, который окутывал все побережье, и по свежести отступающего прилива.

В стенах Коллиджерейта нас окружали камни, дым и блеск металла. Отдушиной для меня стала библиотека с ароматами пчелиного воска и книгами. И, конечно же, ядовитый сад матери.

Почему-то мне казалось, что стены подворья были грифельно-серыми. Однако снаружи зубчатые стены с бойницами и узкими оконцами для лучников были покрыты золотом. В утреннем свете Коллиджерейт сиял, словно маяк, обозначая собой самую высокую точку на многие мили вокруг. Холм, на котором он стоял, был совершенно голым. На нем не было земли, и ничего на нем не росло. Здесь не было ни лиственного леса, ни покрытых росой лугов. Я думала, что под сенью крепостных стен раскинулись крестьянские угодья, но их тоже не оказалось.

Мы остановились в ожидании того, чтобы нас пропустили через нижние крепостные ворота в город, и я опустила взгляд на руки. Мне совсем не хотелось смотреть на стены с болтающимися на них телами повешенных.

От того, как карандаш заскрипел по бумаге, я вздрогнула. Этот звук показался мне таким резким – достаточно громким, чтобы привлечь внимание Золоченых. Но когда я осмелилась выглянуть, они были заняты лишь тем, что луни взлетели слишком высоко.

Мягким карандашом на свежей странице блокнота Мила написала:

«Мне нужна помощь. Их слишком много».

Я нахмурилась. Слишком много кого?

Мила провела линию вдоль носа и прижала руку к щеке. В детстве мы придумали такой знак для Золоченых.

Я нахмурилась еще сильнее.

«Конвоиры, их слишком много. Он встревожен», – вывела она идеально круглые и ровные буквы. Я всегда немного завидовала ее почерку. Мой выглядел так, будто голубь вляпался в чернила и принялся танцевать чечетку по всей странице.

Беззвучно, одними губами я спросила:

«Кто?»

Мила закатила глаза и написала:

«Смотритель! Может, мне еще и картинку нарисовать?»

Я фыркнула, выхватила у нее карандаш и указала на блокнот. Мила одарила меня самым выразительным из всех своих хмурых взглядов, но все же отдала его. Первым делом я стерла слово «Смотритель». Если нас поймают на том, что мы пишем о Высшем Смотрителе Холстетта, мы рискуем лишиться одного-двух пальцев. Я аккуратно вывела: «Какого черта?» и вернула ей блокнот.

«Прикрой меня! Мне нужно доставить послание», – написала Мила.

Она передала блокнот мне, и я написала:

«Кому?»

Мила криво ухмыльнулась – наконец-то, искренняя улыбка моей сестры!

«Бабушкиному поставщику».

«А ребенок вообще есть?»

«Родился вчера вечером», – написала Мила. У меня округлились глаза. Обычно мы ждали, пока детям не исполнится несколько месяцев, и только тогда регистрировали их.

«Так ты отвлечешь их или нет? Бабушке нужна имбирная трава для Карлотты, а ему как раз доставили новую партию».

Имбирная трава росла в лесу неподалеку от нашей деревни, но так и не прижилась в ледяной пустыне, которую оставили за собой Золоченые после волны завоеваний и разрушений. Даже в теплице матери не удавалось вырастить эту траву. Чтобы регулировать лунные циклы и фертильность, мы обращались на черный рынок. Это давало нам хотя бы некоторый контроль над жизнью, в которой все решено за нас.

Мила положила мне на колени блокнот, и я написала всего два слова:

«Само собой».

За последний год нашей кузине Карлотте пришлось многое пережить. Прошлой зимой ее сестру Хейли постигла ужасная смерть: в дозоре она повстречала туманного призрака и запуталась в завесе. После этого их мать так и не оправилась. Казалось бы, любая терновая ведьма хорошо знакома со Смертью. Совсем другое дело, когда тот, кого ты любишь, проходит точку невозврата и следует за Предел. После несчастного случая с Хейли все мы были опустошены. Я до сих пор горько тосковала по ней. Но Карлотте было гораздо тяжелее.

Мы облегчили ее ношу и избавили ее от самых трудных из наших обязанностей. Не от сожжения – от него нас не защитила бы даже моя бабушка, Терновая королева. Однако мы постоянно пополняли Карлотте запасы засахаренного миндаля и позволяли ей выбирать любые из наших общих заданий на день. А в последний раз, когда я оказалась у нее в комнате, то увидела на столе карандаши всех запрещенных цветов радуги.

Мила тщательно вымарала нашу переписку и припрятала блокнот в кармане. Мы держались за руки, прикрыв их юбками. Я гадала, знала ли она, как мне было страшно из-за завтрашнего сожжения. По словам бабушки, за всю историю Тернового ковена не было ведьмы строптивее меня. Когда я была маленькой, она говорила это с любовью, нежно потягивая меня за косичку. Но в последнее время это стало звучать как оскорбление или изъян, которому настало время положить конец.

Карета неслась по широким улицам через центр города. Я крепко держала сестру за руку и про себя радовалась, что в этот день со мной Мила, а не тетя и не двоюродная сестра. А еще тому, что мне повезло побывать за стенами Коллиджерейта до первого сожжения.

Все улицы были увешаны серебряными флагами, закрученными вдоль застекленных витрин. На сверкающей подставке за стеклом лавки сапожника была выставлена идеально отполированная туфелька на каблуке. Витрина галантерейного магазина была искусно выложена рулонами ткани всех мыслимых оттенков серого, а за стеклом лавки молочника возвышались огромные вощеные круги заморских сыров. Все лучшее из-за границы откладывалось для трапезной Смотрителя. Часть товаров скупали семьи торговцев, которые жили в престижном квартале у подножия холма. То немногое, что оставалось, расходилось среди горожан.

Когда мы проезжали мимо статуи Смотрителя, экипаж замедлил ход. Позолоченная статуя на постаменте завораживала точно воссозданными точеными мускулами, широкими плечами и волевым подбородком. Я уловила дрожь Милы и почувствовала, как по спине пополз холодок. Эта статуя изображала человека, которому перевалило за несколько веков, но тень возраста не омрачила его взгляд. До того как его поразил недуг, он был совершенен и ужасен в своей бескрайней жизненной силе. Мы ни разу не видели его без золотой маски, и мне стало любопытно, изменилось ли скрытое за ней лицо.

Мы плавно притормозили перед какой-то лавкой. За стеклом небольшой витрины виднелась черная шляпа. Надпись на табличке гласила: «Джолтс и Вара, шляпных дел мастера. Только по записи. Номер в торговом реестре: 72/21». Прямо перед лавкой на улице виднелась статуя легендарного Чародея, вырезанная из полированного желтого камня. Фигура казалась настолько живой, оборки его мантии словно колыхались на ветру. У него была тонкая переносица и высоко посаженные глаза. Они были полностью серебряные – ни белков, ни зрачков. Он уставился на меня, как только один из Золоченых конвоиров широко распахнул шторки экипажа.

Мила прошептала:

– Когда я дам тебе иглу, брось ее.

Я кивнула и последовала за ней в лавку. Внутри царила духота, воздух был спертый. По стенам были рядами развешаны шляпы всех оттенков от почти черного до почти белого. На них не было ни узоров, ни перьев, ни украшений. И никакого цвета.

Внезапно меня охватило разочарование. Я и не надеялась на буйство ярких и радостных радужных красок, но здесь вполне могли бы остаться какие-то цветные клочки. Хотя бы розовая ленточка, обрезок зеленого атласа или цветок из фиолетового шелка.

Мы поднялись по лестнице в задней части магазина и попали в крошечную комнатушку. В ней на низком диване сидела женщина. Рядом с ней в колыбели из хвойной древесины спал младенец. Это была ведьма. Взглянув на нее, я удивленно заморгала: она пристально на меня посмотрела. Темные волосы были перевязаны серой клетчатой лентой. На загорелых плечах блестели капли пота. На ней было простое прямое платье из серой шерсти. Когда мы с Милой протиснулись в комнатку, там едва осталось место для одного Золоченого.

При виде Милы мать повела бровью, а затем перевела взгляд на Золоченого, который встал поперек дверного проема. Она подалась вперед и немного подвинулась, чтобы оказаться между нами и ребенком. Идеальная маленькая ножка высунулась из-под одеяла, но мать ее укрыла.

Мила достала блокнот с деловым видом, словно не собиралась отвлекаться по мелочам. А я глаз не могла отвести от матери. Что это за ведьма? Почему она не примкнула ни к одному из ковенов Коллиджерейта и ее не заставили пройти церемонию золочения? Как этого не заметили Золоченые? Выдавали ее выразительные изумрудные кольца вокруг радужки. Она была приливной ведьмой. Мила с силой ткнула меня в ребра карандашом. Я вытянулась по стойке смирно, схватив блокнот и карандаш.

– Фамилия? – спросила Мила.

Тихо, чтобы не разбудить малыша, мать ответила:

– Вара.

– Имя ребенка?

– Мэ-ри-лин, – произнесла она по слогам, чтобы я записала имя правильно.

– Пол, присвоенный при рождении?

– Женский.

Младенец зашевелился, протянул крошечную ручку, чтобы сжать палец мамы, и зевнул, округлив ротик.

Мила понизила голос.

– Цвет глаз.

Мать сжала челюсти. На щеке дернулся мускул.

– Зеленый.

Услышав это, все мы выдохнули. Зеленый считался безопасным цветом. Некоторые дети рождались с нежданным серебром в глазах. У большинства сереброглазых ведьм будущее было незавидным. Но и скрыть это тоже невозможно: эта магическая мутация позволяет нам ходить по Смерти.

– Зеленый, – повторила Мила, но не стала ничего проверять, как это следовало сделать. Я бросила быстрый взгляд на Золоченого, но он стоял к нам спиной. Перегородив дверной проем, он не оставлял нам ни единого шанса на побег. Я все аккуратно записывала, следя за тем, чтобы руки не дрожали.

– В вашем роду были признаки магии?

Мать помотала головой.

– Ни разу после моей прабабушки. Ни у одного из ее потомков не проявилось никаких признаков.

Это была вопиющая ложь. Эта женщина, которая так нежно укачивала в люльке свое дитя, с легкостью могла пустить по лестнице такой бурный водопад, что он унес бы нашего позолоченного конвоира за входную дверь.

Мила пристально посмотрела на меня, стоящую с открытым ртом.

– Так и запиши, Пенни.

Так я и сделала. И тут она протянула мне иглу, которую принесла с собой. Я взяла ее. И выронила.

Мила громко выругалась:

– Черт побери, Пенни! Где запасная?

Я почувствовала, что Золоченый обратил на меня внимание. От его ледяного взгляда по шее пробежал холодок. Мне даже не пришлось притворяться, что я испугалась и сожалела об этом.

– У меня ее нет.

– И чего же ты ждешь? Сходи и принеси!

Мила подмигнула мне, и я поспешила вниз по лестнице, на свежий воздух.

Золоченый следовал за мной до самой входной двери. Экипаж находился там же, где мы его оставили. Дворцовая стража держала якорные канаты, второй Золоченый стоял по стойке смирно и наблюдал за грозовой ведьмой, которая заплетала поводья на коленях. Я уверенно шла по мостовой. Ведьма не сдвинулась с места, но скользнула по мне взглядом. Ее пальцы дернулись. Птица, которая была ближе всех к шляпной мастерской, широко расправила крылья и взлетела в воздух.

Нисходящий порыв ветра отшвырнул меня назад, прямо в Золоченого у меня за спиной. Экипаж заходил ходуном, и охранники закричали, хватаясь за якорные канаты. Руки в золотых перчатках схватили меня за плечи. Холодные пальцы впились прямо в кожу. Сердце сжалось, но Золоченый оттолкнул меня и пронесся мимо, чтобы удержать экипаж. Из дверного проема я видела, как он запрыгнул на подножку. Под его весом экипаж вернулся на землю. Грозовая ведьма на крыше махала поводьями и выкрикивала извинения. Клянусь, когда она успокаивала свою злодейскую птицу, разглаживая ее взъерошенные перья, то одарила меня отчасти вопросительной улыбкой. Лунь повернул голову и смотрел прямо на нее, клювом к носу, а она нежно почесывала его между глаз.

Экипаж выровнялся на мостовой. Стражники закрепили якорные тросы, а Золоченый спустился с подножки, хоть и не выпустил из рук заднюю ручку. Самый большой Золоченый повернулся ко мне. Я быстро опустила глаза, до того как он заметил, что я за ним наблюдаю.

– Хватит! – рявкнул он на ведьму, которая извинялась уже в пятый раз, и снова обратился ко мне: – Возьми то, что нужно.

Они наблюдал за мной через плечо, пока я искала ящик, который Мила оставила под сиденьем. В суматохе он съехал на сторону и застрял в дальнем углу, так что мне пришлось залезть внутрь и шарить по полу на коленях, чтобы вытащить его. Я возилась с защелкой на ящике, делая вид, что роюсь в его содержимом. Я перекладывала множество крошечных стеклянных трубок, маленьких острых лезвий и пакетов с иглами, чтобы дать Миле как можно больше времени, пока один из Золоченых не постучал рукой по крыше кареты так, что я чуть не подскочила до потолка.

Он что-то сказал, и, хоть я ничего не расслышала, смысл его слов был предельно ясен. Время, которое я могла выиграть для Милы, истекло.

Я схватила ящик и поспешила назад. Мила и мать остались в тех же позах, но по легкому наклону головы я поняла: она исполнила то, ради чего сюда явилась. Она сунула руку в карман, затем пригладила его и протянула руку к ящику.

Мне ничего не осталось, кроме как уколоть идеальную пяточку малышки, собрать крошечную каплю крови во флакон из тонкого стекла и забыть об этой семье. Уже сев в кабину экипажа, я задумалась о том, где отец ребенка и почему его не было рядом с матерью. Надеюсь, у нее был хоть кто-то – муж или партнер, который разделил бы с ней бремя появления ребенка в Холстетте и сокрытия ее магии.

– Ни слова, – прошептала Мила, когда мы снова поднялись в воздух. – Ни Элле, ни кому-либо еще. Обещай мне.

– Не одна и никому, – не раздумывая ответила я, используя наш тайный обет молчания из детства.

Мила покраснела. Я натянуто улыбнулась ей.

Шторки нам снова задернули. Меня сбило с толку, что Мила выполняла загадочные поручения, связанные с приливной ведьмой под прикрытием. А то, что все это происходило с ведома бабушки, вообще не имело смысла. Мила никогда не нарушала правила, а бабушка никогда не выступала против правил Смотрителя.

Кажется, секреты есть не только у Эллы.

Глава 3

Только я села за обеденный стол, как мне в лицо бросились два правила Смерти. Они были вырезаны на черной мраморной стене столовой ковена прямо над местом во главе стола, на котором восседала бабушка. Буквы высотой в тридцать сантиметров были обведены серебром.

Правило первое: ходить только в одиночку.

Правило второе: никогда не оглядываться назад.

Они были неразрывны и нерушимы.

На стеклянной витрине под правилами лежали кристаллы ковена – сверкающая горка розовых и фиолетовых самоцветов под защитой бабушкиных оберегов.

Наши жизни были связаны с этими тщательно отполированными камнями. Когда мы ходили по Смерти, на них держались наши линии жизни. Линия жизни каждой из нас ощущалась по-своему. У матери она всегда была мягкой, как теплые объятия. Но сегодня, когда она уселась рядом с бабушкой, линия казалась смятой и резкой. Линия жизни бабушки была цепкой, совсем как трава, семена которой пристали к моим юбкам по пути домой. Но этим вечером она казалась такой же колючей, как ошейник с серебряными шипами на шее бабушки. А линия жизни Милы была похожа на ежика – то нежная и любопытная, то острая и колючая.

Больше никто этого не заметил. Никто и не должен был ощущать линии жизни по эту сторону завесы между Жизнью и Смертью. Но я чувствовала их, как едва заметное прикосновение волоска. Или как невидимую нить, которая туго натягивалась, когда мои сестры ходили по Смерти. Иногда мне казалось, что за это бабушка меня ненавидит.

В первый раз я спросила ее о линиях жизни, когда мне было пять лет. Той ночью она отправила моего отца в Смерть, чтобы он создал для меня кристалл. Бабушка вынудила меня смотреть, как отца сожгли заживо. Она крепко держала меня за руку. Жар от костра высушил мне глаза, во рту пересохло. Долгие годы во снах меня преследовал образ умирающего отца с зажатой в кулаке каплей крови. Бабушка до сих пор с яростью вспоминала тот миг, когда он вернулся с обсидианом, выросшим из моей крови в песках Смерти.

Прямо за ней в золотистом вечернем свете, струящемся из окна, мерцали кристаллы ковена. Как и у всех потомков Терновой королевы, из моей крови должен был получиться аметист темного глубокого оттенка. Но этого не произошло. В действительности мой кристалл оказался невероятно редким обсидианом. По всей видимости, его хотел бы заполучить Верховный Смотритель. Так что я понятия не имела, где он. Я знала лишь то, что он находился в безопасном месте. Бабушка спрятала там кристалл, как только мой отец вернулся из Смерти. С тех пор я не видела свой кристалл.

Этим вечером бабушка почти так же непреклонна, как и тогда. Взгляд ее затянула мрачная пелена. Тяжелая белая коса была перекинута через плечо, побледневшие губы вытянулись в тонкую линию. Рядом с ней сидела наша мать. От волнения у ее серебряных глаз собрались морщинки. Наша мать была самой красивой женщиной во всем этом мрачном безбожном городе, в котором нам не повезло оказаться. Темные волосы, обрамлявшие ее сердцевидное лицо, сзади перевязаны серебряной лентой из нежного плюща. По скулам у нее рассыпаны веснушки, как и у меня.

Мать не сводила взгляда с кристалла, который висел на шее у бабушки. Поверх черного вязаного кардигана виднелся блестящий самоцвет глубокого фиолетового оттенка. Бабушка надевала его только тогда, когда ее вызывали для обработки раны Смотрителя. В последнее время это происходило слишком часто. Она отправится к нему сразу после вечернего сожжения.

Сегодня предстоит сгореть Элле. Это объясняло, почему ее взгляд так хмур, но я так и не поняла, почему она смотрела на мать так, будто вынуждала ее что-то сказать. Я очень люблю маму, но было бы здорово, если бы она не так беспрекословно подчинялась бабушке. Мне бы хотелось проводить с ней больше времени.

– Они весь день о чем-то спорили, – сказала Мила, попивая чай. – Но вот о чем – никто не знает.

Элла отложила вилку, даже не прикоснувшись к еде на тарелке. В этот вечер нам подали пирог из теста фило и курицу в бледно-сливочном соусе с крошечными кусочками сладкой кукурузы на гарнир.

Я не знала, откуда бралась наша еда. Она появлялась на столе, но я нигде не видела ни полей, ни крестьян. А наша сегодняшняя поездка в город еще больше сбила меня с толку. Я думала, где-то в стенах Коллиджерейта был склад, доверху набитый собранным урожаем. С башен ковена его не было видно. Повсюду простиралась серая скалистая пустошь без единой зеленой травинки. Помимо птиц в орлином гнезде на вершине башни грозовых ведьм, кошки мисс Элсвезер по кличке Джемайма и крыс, которых она держала, чтобы кошка на них охотилась, никаких других животных в Холстетте не водилось.

Я даже не знаю, кто и где готовит нам еду. Нам не разрешают разговаривать со слугами, которых мы время от времени видим в залах. Когда мы собирали кровь у детей, их приводила к нам стража. Когда я спрашивала маму, где находится кухня, она бормотала что-то неопределенное, а тети отмахивались от меня, когда я приходила с расспросами. За все годы, что я здесь прожила, и во всех коридорах, которые я осмотрела, мне ни разу не попалось и намека на плиту, прачечную или сад под открытым небом, где росли бы травы вроде зеленого эстрагона, который темнел в лужице соуса, застывшей на моей тарелке. Для ядовитого сада матери к мастерским пристроили теплицу, но она была предназначена для выращивания трав под строгим контролем, а не для еды.

Кажется, никого не волновало, откуда в наших ящиках взялась чистая, аккуратно сложенная одежда или откуда брался огонь. Всем было дело лишь до того, чтобы все шло своим чередом. С другой стороны, с наступлением комендантского часа я часто не могла заснуть, думая о том, откуда у нас взялись дрова. Ведь нам говорили, что за пределами стен Холстетта не осталось ничего живого, да и в нем самом не было ни намека на лес. Наверное, дрова привозили по морю?

У меня голова кругом от того, как мало я знаю о месте, которое нам было велено называть домом.

Аппетит пропал не только у Эллы. Я вытерла пальцы о салфетку, аккуратно положила вилку на тарелку и бросила взгляд на бабушку. Все ее внимание было по-прежнему сосредоточено на маме. Тогда я тихо сказала:

– Ты же будешь осторожна?

Мила проткнула вилкой последний кусок кукурузы и помахала им в мою сторону.

– Элла всегда осторожна. Она ни разу не ошибалась. Что тебя так встревожило?

Элла ткнула меня локтем.

– Она просто нервничает по поводу завтрашнего дня! Правда, Пен?

Я посмотрела на нее.

– Не знаю, Элс. Может, это все же из-за вчерашнего вечера?

Мила дожевала и проглотила кусок.

– А что произошло вчера вечером?

– Кое-что, чего не одобрила бы Терновая наследница, – лукаво ответила Элла.

Веселые огоньки в глазах Милы померкли.

– Ну и пожалуйста. Можешь не говорить. Только не приходи ко мне плакаться, когда натворишь дел.

Она со скрипом отодвинула стул и вышла из столовой, оставив свою тарелку нам с Эллой. Мы отнесли ее к тележке у двери, вышли из столовой и последовали к лестнице за Милой, но на безопасном расстоянии.

– Это было ни к чему, – прошипела я себе под нос.

– Думаешь? – грустно улыбнулась мне Элла. Чем больше времени Мила проводила с бабушкой, тем больше они с Эллой друг от друга отдалялись. Я скучала по былым временам, но казалось, что Элле их не хватало еще сильнее.

– Она у бабушки в кармане, Пен. Если бы она узнала, где мы были вчера вечером…

– Докуда ты поднялась? – выпалила я. Здесь не лучшее место для таких вопросов, но мне нужно услышать ответ до того, как она сгорит.

Элла оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что поблизости нет других ведьм из ковена.

– Хватит переживать! Я добралась только до восьмого. Со мной все будет в порядке.

– Откуда тебе знать?

Более того, почему она так чертовски спокойно об этом говорит? Ей предстоит сгореть на костре, после чего она может не вернуться. Однако, помимо ковыряния в тарелке, она не выказала никаких признаков тревоги. Это у меня в голове не укладывалось. Вот бы мне завтра так же спокойно спуститься по лестнице в Палату Пламени и Дыма… Временами я так горжусь своими сестрами, их смелостью перед лицом пламени и самоотверженностью в защите Жизни от туманных призраков, которые стремятся все уничтожить.

Но иногда я думаю о том, что лучше бы мы дали Холстетту сгореть, даже если за это мы будем прокляты.

Тревога по поводу завтрашнего дозора снова набрала полную силу. Я подумала: а что, если сестры сговорились отвлечь меня таким способом? Может, вчера вечером в библиотеке Элла так со мной играла? Она же знала, что я напугана… И все же вылазка на девятый этаж в неурочный час – это уж слишком. Гораздо менее рискованным способом отвлечь меня стала бы игра в карты.

Комната Милы была за стеной от моей, поэтому я не сомневалась, что она слышала мои крики в кошмарных снах. Ее я тоже временами слышала. Но устроить настоящую поездку в город? Не думаю, что даже Мила с ее привилегиями наследницы бабушки могла бы себе такое позволить.

Казалось, наша мать знала обо всех нас троих даже то, чего мы ей не говорили. Однако ее намерения были более чем очевидны. После того как мы вернулись из города и передали собранную кровь на хранение бабушке, остаток дня я бегала по ее поручениям.

У меня болели ноги. Я как минимум трижды прошла каждый квадратный метр Коллиджерейта. Я побывала в крыле каждого ковена и поднялась во все башни, чтобы передать сушеный паслен и белладонну для зелий и заклинаний. Смотритель пользовался ими для оплаты заморских товаров. Я отнесла банку, наполненную чем-то дурно пахнущим, в крыло Смотрителя, передала ее Золоченому стражнику у двери и поспешила прочь. Но худшим из поручений была доставка пасты для лечения ожогов после церемонии золочения и настойки от лихорадки в казарму. Видимо, заболел кто-то из дворцовых стражников. Вряд ли у Золоченых осталась хоть толика человечности, которая могла бы заболеть.

Единственным местом, куда мать меня не отправила, была библиотека, и я была этому рада. Однако это означало, что до ужина Элла могла бы чертовски эффективно избегать меня.

Когда мы дошли до лестницы в комнату, я ее ущипнула.

– Ты обещала открыть мне секрет.

Элла нащупала своими пальцами мои и сжала их.

– Ты и понятия не имеешь…

– Ты хотя бы нашла… то, что искала?

– Нет.

– Не возвращайся туда, Элс. Это небезопасно.

Она сжала мою руку так крепко, что костяшки пальцев захрустели.

– Бесполезно. Я… – Она резко остановилась, не договорив то, что собиралась сказать. – Держись подальше от верхних уровней, Пен. Дай мне слово.

– Во-первых, я бы и близко к ним не подошла, если бы не ты!

Элла закрыла рот и кивнула в сторону лестницы. Там, скрестив руки на груди и прислонившись к двери зала, стояла Мила. Рядом с ней виднелась надпись на латыни: «Flammae ac fumo». Пламя и дым. Моя мать вывела каллиграфическим почерком эти серебряные буквы, когда Терновый ковен осознал свое предназначение. Такова была наша судьба. Эта надпись стала первой попыткой сделать это место нашим домом. Однако об обратном напоминала табличка, прибитая ниже: «Посторонним вход воспрещен». Эти слова были написаны по трафарету красной краской на белой доске.

Мила приподняла бровь и спросила Эллу худшим из всех возможных театральных шепотов:

– Пен сказала тебе, что сегодня мы ездили в город?

Глаза Эллы округлились. Она явно понятия об этом не имела. Это было из ряда вон. Обычно все наши обязанности записывали на лист пергамента и прикрепляли его булавками к доске, висевшей в коридоре. Так кто угодно мог увидеть, где мы, и отыскать любую из нас. Это и раздражало, и давало надежду – в зависимости от того, насколько опасной была задача или сколько правил предстояло нарушить в любой отдельно взятый момент.

Мила продолжала, так громко, чтобы всем было слышно:

– Мы ездили на сбор крови, и она справилась. С нами отправили двух Золоченых. В прошлый раз был всего один.

– А сейчас? – Позади нас раздался голос бабушки, спускавшейся по лестнице. Мила вздрогнула. Все трое прижались к стене, чтобы пропустить ее. Она пронеслась мимо нас, молча распахнула дверь зала и, придерживая ее, сказала:

– Все внутрь!

Мы послушались, чувствуя себя как дети, пойманные на краже печенья из банки. Выстроились перед ней в ряд, понурив головы, с руками за спиной, и ждали. Бабушка встала в самом центре Палаты Пламени и Дыма и спросила Милу:

– Двое Золоченых?

Мила резко кивнула. Наши плечи соприкасались, и я чувствовала, как она напряжена.

– И все же ты не стала упоминать об этом в отчете?

Мила то открывала, то закрывала рот, но не проронила ни звука.

– Увидимся в моем кабинете, Мила. Сразу после сожжения.

Лицо Милы побледнело. Мне хотелось сжать ей руку и сказать, что все будет хорошо. Бабушка ничего не сделает Миле. Вряд ли. Ведь она была бесценной Терновой принцессой, наследницей разбитой короны.

Когда мы были маленькими, бабушка была совсем другой. Она неизменно оставалась королевой. С одной стороны, будучи абсолютно непреклонной, она так и не прогнулась под обстоятельства, в которых мы оказались. Однако нам и только нам, ее внучкам, принадлежала совсем другая ее частица. По-моему, она сгорела вместе с нашей деревней. Та самая бабушка, которая готовила нам горячий шоколад, укутывала нас в шали с фиолетовой бахромой и выводила из дома, чтобы показать нам звезды. Она перечисляла названия созвездий, рассказывала о них и пела их песни. А мы засыпали у нее на коленях, слушая, как она нашептывала в наши сны волшебство. Так было раньше. До того, как мы оказались здесь и все пошло не так.

Почти невозможно было поверить, что женщина, которая приветствовала других членов ковена, входящих в зал, чтобы посмотреть на то, как сгорит ее внучка… эта же самая женщина, которая завтра зажжет костер в честь моего дня рождения, когда-то дула нам на разбитые коленки и угощала ячменным сахаром. Эта же ведьма, которая проверила карманы и руки Эллы, а затем защелкнула на ее запястьях черные железные кандалы, – наша бабушка, которая так ловко пришила глаз моей любимой куколке, когда мне было пять лет.

Слава Темной Матери, этим вечером не мне придется разводить огонь. Сжечь Милу мне не под силу. Да и с Эллой у меня ничего бы не вышло. Эта обязанность легла на Карлотту. Когда она чиркнула спичкой, Элла улыбнулась, но эта улыбка была натужной и беспомощной. От рыданий меня удерживали лишь крепкие объятия мамы и Милы. Мне хотелось взмолиться, чтобы Элла прекратила…

Но вместо этого я слушала и ощущала все, даже боль, вместе с ней. Я принимала ее боль и разделяла с ней. Я пела, чтобы поднять завесу. Этим вечером я услышала вдали слабый отзвук – тихий, напоминающий журчание водопада глубоко под землей. Я хотела резко задернуть завесу. Я хотела сбежать и забрать Эллу с собой. С каждой минутой приближалась полночь. За ней меня подстерегал день рождения. Уже завтра мне предстояло услышать рев завесы во всем ужасающем величии.

Про себя я молилась Темной Матери, которая создала всех нас, сплела линии жизни для того, чтобы вести нас, и вдохнула тепло в наши тела. Я молилась о том, чтобы Элла вернулась из дозора в целости и сохранности. И чтобы все, в чем бы она ни запуталась и что привело ее на девятый этаж библиотеки, оказалось не таким ужасным, как я думала. Но даже мысленно подбирая слова молитвы, я сомневалась, что меня слышит хоть кто-то.

Темная Мать покинула нас, как и Чародей, памятники которому мы видели в городе. Если бы она существовала, она бы помогла своим детям. Она защитила бы нас от Смотрителя и его деспотичных правил. А если бы существовал Чародей, он защитил бы завесу, которую якобы создал. Магия, которую он нам подарил, помогла бы нам сбежать.

Боюсь, никто не слышит наши молитвы, чаяния и мечты – наши мольбы о лучшем будущем. Все лучше, чем быть ковеном плененных ведьм, быть прикованными к тирану, которому мы не можем дать умереть. Но я все равно молилась за душу Эллы, потому что больше ничего не поделать.

Как Чародей закрепил завесу

Первый осколок волшебства пробил крышу Дворца обучения и молитв, а затем попал в библиотеку. Не без некоторой доли везения (а может, благодаря божественному вмешательству) осколок не задел ни одну книгу. Он пронзил палисандровый стол библиотекаря, ввинтился в кафельный пол и стал уходить по спирали все ниже и ниже. Он углублялся в землю, пока не коснулся краеугольного камня всего мира, и там остановился.

В темноте под землей он начал расти. Неведомый кристалл постепенно поднимал дворец ввысь над всем городом, пока здание не оказалось на вершине идеально симметричного холма. Его исследовали ученые, о нем вели споры философы, а сказочники сочиняли небылицы.

Тогда появился Чародей. Он уколол палец, пролил на кристалл каплю крови, и тот закровоточил. Из него сочились чары; они вплелись корнями в землю под континентами и морями. Силовые потоки кристалла соединяли горы и ручьи, города и святыни. Они устремились повсюду, под каждое жилище и под бесплодную почву, пока паутина магии не распространилась под каждым клочком земли. Из этой паутины сквозь землю, море и воздух поднялась завеса – невидимая и непреодолимая, отделяющая Жизнь от Смерти. Она разделила живых и мертвых.

Итак, Чародей закрепил завесу на своей линии жизни, дабы следить, чтобы больше она никуда не сместилась. А чтобы она никогда не подвела, он защитил ее синим пламенем.

«День, когда магия упала с неба: мифы для детей до 12 лет»

Одобрено Высшим советом во второй год роста.

Выставлено на втором этаже Большой библиотеки.

Автор: Элспет Элсвезер.

Глава 4

День рождения начался с такой тишины, от которой страх пронзил меня до самых костей. Тревога щекотала нервы, отчего каждый звон утреннего колокола на часовой башне Коллиджерейта отдавался еще резче. Он словно обернулся вокруг меня, пока я вылезала из кровати, накидывала на плечи прямое платье из черного хлопка и подвязывала его серебряным поясом, который обозначал, что я – терновая ведьма. Я завозилась с узлом. Пришлось дважды его перевязывать, пока я не разобралась с несовпадающими концами и узелками на шелковом шнуре, которые могли бы привлечь внимание бабушки.

Мать всегда говорила, что я слишком много волнуюсь. Но я чувствовала: что-то пошло не так. Я слышала это в отзвуках шагов по коридорам крыла Тернового ковена, в шепоте из-под рук, прикрывавших рты, в голосах, которые приглушали все проходившие мимо моей двери. Я ощущала это той частью сердца, которая была связана с сестрой.

Мать постучала в дверь трижды, тихо и нерешительно.

Я не хотела откликаться. Ответ наделил бы мое беспокойство именем. Но имя у него и так уже было.

– Элла, – пробормотала я. По-прежнему пытаясь убедить себя, что я все это придумала, я вытащила из комода ленту, поспешно завязала ею косу и открыла дверь.

– Пенни? – устало и напряженно позвала меня мать. Всю ночь она провела в ожидании возвращения Эллы. Как и всегда, когда Мила или Элла уходили в дозор. Этим вечером она будет ждать меня.

Неизменно прямые плечи ссутулились от бессилия, серебряные глаза блестели. Белки вокруг радужки покрылись тонкими красными прожилками – как стекло, потрескавшееся после пожара.

– Это все Элла, – тихо сказала она. Голос у нее был напряжен, словно она пыталась проглотить комок в горле. – Пен, Элла не успела.

У меня перехватило дыхание.

– Терновые ведьмы никогда не задерживаются.

Этого и вовсе не стоило говорить, как часто бывает с правдой. Но Элла должна была уже вернуться. К рассвету она должна была быть здесь.

Взгляд матери заострился. Губы, похожие на бутон, растянулись в тонкую улыбку и слегка подергивались одним из уголков.

– И все же Элла опоздала.

Я потянулась к ней, но она отступила. От волнения вокруг ее рта расходились морщины.

– Сегодня утром состоится церемония золочения. Бабушка просит, чтобы ты ей помогла.

Сердце подпрыгнуло так, что застучало в диафрагме.

– Это же…

– Обязанность Эллы, – закончила за меня мать. – Но поскольку Эллы больше нет с нами, все перераспределили. Не подведи бабушку. Не сегодня, Пен.

Я кивнула и пробормотала что-то вроде обещания очень постараться, но в голове эхом раскатывались ее слова «больше нет с нами».

Мать считает, что Элла мертва. Не опоздала. Не попала в беду.

Умерла.

Ну уж нет. Этого не может быть.

По кристаллу Эллы станет ясно, что с ней. Кристаллы не лгут. Если Элла осталась в живых, в ее кристалле будет кружить радуга.

Я закрыла дверь спальни и поспешила в столовую за матерью, выпрямившей спину.

Кристалл Эллы висел рядом с моим. Ярко-розовый оттенок сочетался с темно-радужной сердцевиной. Слабые завитки серебряного тумана вились и клубились внутри него, словно дым от наших костров.

Напряжение, свернувшееся твердым комком под ребрами, ослабело.

Линия жизни Эллы привязана к кристаллу. Она мерцала и подрагивала, но не оборвалась. Она трепетала по краешку всех моих чувств, словно бражник, взмахивающий крыльями.

Я проскользнула на свое место. Мила бросила на меня взгляд. Глаза у нее покраснели так, будто она плакала.

Мила никогда не плакала.

Пустое место Эллы за столом зияло, словно зубастая пасть, которая угрожала съесть нас заживо, если мы будем слишком много на нее глазеть. Элла в беде, и мы ничем не можем ей помочь. По Смерти мы ходим в одиночку, иначе наши линии жизни перекрутятся. А спутанные линии жизни при пересечении завесы порвутся от натяжения. Интересно, кто сформулировал первое правило и так ли оно нерушимо на самом деле? Разумеется, если бы мы проявили осторожность…

Мила подвинула ко мне завтрак. От запаха сосисок и бекона у меня скрутило живот. Пересилив себя, я принялась жевать, но проглотить кусок бекона так и не удалось – он застрял у меня в горле. От беспомощности у меня сжималось нутро, все нервы от отчаяния были натянуты как струны… Однако завтрак шел своим чередом, словно никакой Эллы никогда и в помине не было.

Как быть дальше?

Кто знает…

Позабыв о дне рождения, я оставила бекон остывать на тарелке. Яичный желток превратился в оранжевое пятно. Все были в подавленном настроении. Я переводила взгляд с одной ведьмы на другую, а затем, сжав руки на коленях, произнесла:

– Она не умерла.

Эти слова прозвучали тише, чем я рассчитывала, но и так произвели должный эффект. Все, кто сидел за столом, окаменели, совсем как на картине. Под тяжестью взглядов одиннадцати пар серебряных глаз мне хотелось съежиться.

Бабушка отодвинула тарелку и натянула на плечи кружевную шаль, чтобы укрыться от прохлады ранней осени, проникавшей сквозь арочные окна.

– Не умерла?

Предупреждение во взгляде лишь подчеркивало вызов в ее голосе.

– Элла. Кристалл по-прежнему ее удерживает. Она не умерла…

Я замолкла. Раз мне предстоит помочь бабушке с церемонией золочения, у меня впереди целое утро вместе с ней. Возможно, мне стоило сказать это ей наедине, а не в присутствии всего ковена, чтобы бабушка не потеряла лицо в статусе Терновой королевы.

– Элла пропала. Нам ничего не остается, кроме как молиться, чтобы она ушла за Предел.

– Элла – твоя внучка!

– Как и твоя двоюродная сестра, – огрызнулась она. – Молитесь, чтобы Элла не устроила такой же бардак, как Хейли.

При упоминании сестры на другом конце стола нахмурилась Карлотта. Бабушка говорила так, будто наш ковен был не семьей, а какой-нибудь безделушкой на разок. Единственным, о ком она когда-либо действительно переживала, был ее сын, но об отце мы больше не вспоминали. Бабушка покачала головой и разгладила невидимую складку на скатерти.

– Эллы больше нет. К ночи она пересечет Предел.

Мать вздрогнула. Мила обхватила себя руками; с ее ножа на пол капал бобовый соус. Карлотта резко проткнула вилкой гриб. Я так крепко стиснула зубы, что челюсть заболела. После истинной смерти за Пределом обратного пути не было. Об этом нам говорили снова и снова, еще до того, как научили нас зажигать спички. Мы ни за что не должны приближаться к свету. Никогда. Только не доходить до самого конца. Если душа окажется за Пределом, оттуда ей больше не вернуться.

Невзирая на то что бабушка старалась не заострять внимание на участи Эллы, ее страх чувствовался весь день, пока она раздавала поручения. Когда она подошла ко мне, в ее глазах сквозило недоверие.

– Сегодня утром ты поможешь мне с золочением, Пенелопа. А после этого снова отправишься в библиотеку и работать будешь с улыбкой на лице. Ни слова о нашей ситуации за дверями ковена.

Я облегченно выдохнула. В библиотеке у меня будет время все обдумать в тишине, без посторонних. Я придумаю, как помочь Элле.

Я уже было встала, чтобы уйти, но вдруг мать едва уловимым движением взяла меня за запястье. Ее плетеный серебряный пояс небрежно завязан на талии, узкие плечи напряжены. В дозоре по Смерти она могла одним ударом уничтожить туманного призрака, созданного из магии и песка. Одним движением пальцев она могла изгнать призраков за Предел. Но сейчас она казалась такой хрупкой, будто ее переломил бы сильный порыв ветра.

– Не усложняй, Пен. Твои пререкания с бабушкой ничем не помогут.

С гораздо большей уверенностью в голосе, чем было во мне самой, я ответила:

– Элла не умерла.

– Пенни…

Мать покачала головой. Серебряные глаза были подернуты серой пеленой печали.

– С днем рождения.

– Она вернется.

Я бережно убрала с запястья ее руку и поспешила за бабушкой.

Казарма Золоченых косо смотрела на двор. Закрытые окна напоминали улыбку с выбитыми зубами. Вход зиял, как костлявая носовая полость; двери сужались кверху. Со всех стороны размещались Золоченые. Их линии жизни действовали мне на нервы – громоздкие и ломкие, все в зазубринах зловещих шипов, как напоминание об их силе.

Догнав бабушку, я опустила глаза и последовала за ней вверх по лестнице.

Согласно надлежащей истории, одобренной советом Смотрителя, процедуру золочения разработал Чародей. Она стала методом устрашения и контроля над заключенными, владеющими магией, без издержек на казнь.

Но вместе со своими Золочеными созданиями Чародей передал Смотрителю слишком много силы. Вот поэтому Смотритель и изгнал его прямиком в Смерть. После изгнания божества репутация Верховного Смотрителя стала еще более ужасающей, хотя он в этом не очень-то и нуждался. Но каким бы могущественным он ни был, это был всего лишь человек – обыкновенный мужчина, который писал книги по истории. А с бумагой и чернилами можно создать все что угодно. Ведь если легенду записать, она обретет жизнь благодаря тем, кто будет передавать ее из поколения в поколение. Даже не знаю, существовал ли вообще этот прославленный сказочный Чародей. А если он все-таки был, то как Смотрителю удалось его изгнать…

Думаю, Смотритель сам создал Золоченых.

До того как отравленная рана стала угрожать его линии жизни, у Смотрителя была возможность это сделать. По приезде в наш новый дом стольких ведьм позолотили… Тогда ему еще не помогали терновые ведьмы. Все началось не с них. И Чародея тогда тоже не было. Так что, вероятнее всего, это сделал Смотритель. Все остальное – полная чушь.

Двери казармы со скрипом открылись. Я прошла по вестибюлю с прямой спиной, выпрямив ноги в коленях и не показывая страх. Нас этому обучали для защиты от туманных призраков в Смерти. Но такое поведение защищало от чудовищ и по эту сторону завесы.

Золотые двери напротив входа поднимались ввысь под своды потолка, больше похожего на пещеру. Под грудиной – там, откуда тянулась моя линия жизни, – все дрожало. За этими дверями находился амфитеатр, посреди которого горело вечное пламя.

Я задержала дыхание, пока не оказалась за дверью мастерской ковена. Там было темно, но бабушка зажгла спичку и поднесла ее к фитилю светильника. Лампа горела ослепительно-ярко, освещая самую девственно-белую комнату, которую я когда-либо видела в своей жизни. На полках стояли серебряные канистры. На металлической поверхности были отчеканены алхимические символы. На столешнице уже были разложены измерительные приборы. В свете ламп сверкали весы и гири, а рядом с ними – шеренга скальпелей, таких острых, что они могли бы и душу разрезать ровно пополам.

Раньше я бывала на церемониях золочения, как и все мы. Бабушка называла это напоминанием о том, от чего она нас спасла. Но я понятия не имела, чего ожидать по другую сторону процесса. Элс никогда не говорила о том, чем занималась с бабушкой перед золочением.

Миниатюрным серебряным кинжалом к стене был прикреплен листок пергамента. Он был такой идеальной формы, что я задумалась, не применили ли к обычному свитку уменьшающее заклинание. По пергаменту тянулась вереница имен, выведенных тонким почерком Эллы. Рядом с каждым из них рукой бабушки отмечена магическая принадлежность. По стойке смирно у каждого имени выведены цифры. Три имени вверху списка перечеркнуты черными линиями. Четвертое принадлежало тому, кому предстояло стать Золоченым сегодня: Аарон Эдсон – 963 – семнадцать лет.

Бабушка ходила по комнате, шелестя черными юбками и звеня серебряными цепочками. Она разложила на деревянной разделочной доске пестик и ступку, взяла с полки канистру и рявкнула, чтобы я развела огонь и протерла мраморные столешницы, которые и так уже были отполированы до совершенства.

Когда я закончила, они засияли еще ярче. Под котелком размером не больше моего кулака горел крошечный огонек, который озарял отблесками пламени столешницу вокруг себя.

Бабушка одарила меня легчайшей улыбкой и жестом указала на дверь в задней части комнаты.

– Отопри ее, постучи четыре раза, и мы приступим.

Дверь была разделена надвое, совсем как ворота сарая в нашей бывшей деревне, но на этом сходство заканчивалось. Эта дверь была сделана из гладкого плоского железа: очевидно, к ее созданию приложила руку рудная ведьма. Щель между двумя половинками едва виднелась; по всему металлу гудели чары. Я осторожно отодвинула засов, постучала костяшками четыре раза и отступила назад. Из-за двери раздался скрежет шестеренок, а из-под нее повеяло жаром.

Бабушка прижала руки к столешнице, и температура упала. Наше дыхание стало морозным, как у дракона из детской сказки.

– Пенелопа, будь добра, займись костью.

Она произнесла мое имя так, будто оно поранило ей язык, и протянула мне небольшой деревянный сундучок. Затем она приступила к делу: открутила крышку канистры и аккуратно вытащила то, что было внутри. Это оказался живой бражник. Бабушка зажала его между большим и указательным пальцами. Чешуйчатые крылья дрожали, а усики на пушистой головке скручивались, пока бабушка прикалывала его и измеряла с помощью штангенциркуля.

Я моргала, чтобы не смотреть на это, но была не в силах отвернуться. Бабушка прошипела себе под нос:

– Пенелопа, кость! Ты с ума сошла, девчонка? Измельчи кость!

Она дважды проверила свои измерения, прикладывая мизинец, но из-за опухшего сустава он не мог выпрямиться.

– Для этого хватит всего одной, самой маленькой.

Задумавшись о мертвом бражнике, я отвернулась и открыла коробку. На черном бархате лежали три кости пальцев, высветленные добела. Я бросила в мраморную ступку самую маленькую из них и размеренно дышала, стараясь не думать о том, чей палец я вот-вот перемелю в порошок. От стука кости о камень я вздрагивала, словно от крика крошечного человечка. Когда я закончила и чаша была наполнена мелким желтовато-белым порошком, от этого звука у меня звенело в ушах.

От запаха паленых волос я сморщилась и едва удержалась от того, чтобы чихнуть. Бабушка бормотала заклинание. Маленького бражника поглотило мерзкое черное смолистое месиво, кипящее в котелке.

Затем в ход пошла измельченная кость. При погружении в котелок она зашипела. Черное месиво замедлилось, стало более жидким и обрело стойкий блеск. Над его поверхностью проскочила красная искра. За ней другая, на этот раз оранжевая. Следующая была рыжей, как осенний лист. Чары бабушки отступали. Температура колебалась от чересчур низкой до обжигающе высокой. В помещении за двустворчатой дверью заскрипели меха. Воздух наполнился горьким металлическим запахом расплавленного золота. Пот стекал по спине, от него на сгибах зудели локти.

Бабушка осторожно взяла котелок и понесла его к двери. Он пузырился, как вишневое вино.

– Открой, Пенелопа.

Я поспешила выполнить ее приказ. В зале для золочения была только рудная ведьма, одетая в толстый кожаный комбинезон. Она склонилась над тиглем, который переливался белым и зеленым. На стене у горнила с огнем висела форма в виде полумаски. Она смотрела на меня невидящими глазами. Я задержалась в дверях. Спину освежала прохлада нашей мастерской. Я ждала, пока бабушка соберет свои вещи, и готовилась приступить к делу.

В полумраке мерцал острый взгляд медных глаз рудной ведьмы. Пот блестел на черной коже и выступил капельками на изумруде, вставленном в ее висок. Угольная ведьма в бледно-серой тунике раздувала огонь. Чары клубились у нее прямо из пальцев, словно кристаллизованный дым. Не глядя на нас, она взяла котелок. Обычно ковены держались особняком. Рудные ведьмы с ногтями и зубами, облицованными металлом, не работали бок о бок с помеченным пеплом Угольным ковеном. Зловещие приливные ведьмы не объединялись с грозовыми. К счастью, церемония золочения была единственным регулярным поводом, по которому мы были вынуждены взаимодействовать в стенах Холстетта.

Посреди комнаты стоял железный стол с металлическими оковами, закрепленными в положенных местах. Мне не хотелось смотреть на стол. Я не желала быть свидетелем всего этого.

Я не знала мальчика, которого предстояло позолотить. Но наблюдая за тем, как бабушка вычеркнула его имя в списке черными чернилами, я все равно болела за него всем сердцем.

Бабушка отложила ручку и выбрала скальпель. Натянутая улыбка, предназначенная для меня, даже не коснулась ее глаз.

– Сегодня можешь посмотреть, Пенелопа. В следующий раз займешься делом.

Я не хотела никакого следующего раза. Мне хотелось, чтобы Элла вернулась домой.

Мы ждали в душном зале для золочения. Улыбка на лице бабушки была словно приклеенная. В кипящее золото добавили сверкающее смолистое зелье. Опустевший котелок стоял рядом с тиглем, приютившимся у печи. От нее шел такой жар, что у меня закрутились волосы на руках.

Трое Золоченых вошли из дверей с противоположной стороны зала. Между ними шагал мальчик на пороге взрослой жизни. Его шаг был нетвердым, а глаза остекленели. Линия жизни безвольно плыла позади него. Она была слегка расплывчатой, как тельце бражника, которого сожгла бабушка.

Он из тех счастливчиков, у которых в семье достаточно денег, чтобы заплатить за седацию и провести церемонию в тайне. И о нем настолько заботились, что были готовы расстаться с этими деньгами. Многих из рожденных с искрами магии вокруг радужки бросали, как только они впервые открывали глаза. Всего лишь месяц назад Миле не повезло: ей выделили место на публичной церемонии золочения. В тот день позолотили троих – двух девочек и мальчика. Седация им не полагалась, как и возможность попрощаться. Проститься им было не с кем.

Аарон, накачанный наркотиками безропотный мальчик, даже не сопротивлялся, когда Золоченые приковывали его к столу. Я гадала, было ли ему страшно, пытался ли он сбежать… Некоторые так и делали, но далеко уйти еще никому не удалось.

– Смотри внимательно, Пенелопа, – прошептала бабушка тихо, даже не пошевелив губами.

По моей шее скользнули костлявые пальцы. Колючая линия жизни бабушки пульсировала в такт с ее сердцебиением.

– Мы стольких потеряли на этих церемониях… Одно неверное движение – и они ни на что не годны, – сказала бабушка с отрешенным видом. – Говорят, когда-то существовал такой острый нож, что он мог рассечь душу ровно пополам. Его лезвием можно было управлять силой мысли. Но нож исчез вместе с Чародеем, который его выковал.

Она вздохнула.

– Тем хуже. С ним церемония была бы куда более эффективна.

Ее пальцы замерли у меня на затылке. Я попыталась представить, что в другой ее руке был нож еще острее скальпеля. Сверкающее лезвие и без того казалось настолько гибельно острым, что у меня ничего не вышло.

Аарон молчал. Одним взмахом пальца рудная ведьма направила форму к столу. Полумаска нависла в воздухе над лицом мальчика. Когда угольная ведьма поднесла к нему тигель, он даже не вздрогнул. Бабушка присоединилась к тем, кто стоял вокруг стола.

Угольная ведьма поймала мой взгляд и приподняла бровь с тремя выжженными шрамами. На талии ее черная рубашка была перехвачена красным поясом. Волосы были коротко подстрижены, а в мочке уха виднелся пламенно-яркий гвоздик. Он мерцал, когда она поворачивалась к стоявшей рядом рудной ведьме.

Рудная ведьма с усмешкой щелкнула большим пальцем, заостряя ноготь. Я вздрогнула, хоть и не подала вида. Скрывая испуг, я с безразличным видом сосредоточила внимание на Аароне.

За секунду до того, как расплавленное золото полилось в форму, он встретился со мной взглядом. На его ресницах блестела одинокая слеза гнева. Он все понимал, даже под столькими седативными и обезболивающими. Это был осознанный и дерзкий взгляд. Мне хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы их остановить и не участвовать во всем этом. Здесь и сейчас я ненавидела бабушку за то, что она превратила нас в марионеток, поддерживающих режим Смотрителя.

Затем бабушка вытащила из складок платья свой кристалл. Ярко-фиолетовая сердцевина потемнела. Она провела костлявым пальцем вниз по груди Аарона и нащупала выемку, где седьмое ребро соединялось с грудиной. Отсюда тянулась его линия жизни. Когда лезвие коснулось его кожи, я почувствовала, как он задрожал и как она замерла и напряглась.

Одним движением скальпеля она отсекла свободу его воли. Одна-единственная капля сплава из тигля сожгла его связь с собственной душой и перевела его под власть Высшего Смотрителя. Золото, смешанное с бабушкиной магией, текло в форму, пузырясь и шипя. Зал наполнился удушающим запахом паленой плоти.

Жестоко оборванная линия жизни Аарона корчилась и извивалась, а затем сократилась и затвердела. Я ощущала, как она заострилась. На ней, как на стебле розы, проросли шипы.

Когда форму сняли, из-под ресниц Аарона пролилась последняя слеза. Золоченый под номером 963 открыл бездушные, мертвенно-опустевшие глаза. К лицу прилегала идеальная полумаска – зловещая золотая насмешка над чертами его лица.

Аарона Эдсона больше не существовало.

Он был уничтожен с таким же успехом, как если бы его убили.

И совершить это помогла я.

Глава 5

Бабушка велела мне помыться и переодеться в чистое платье, которое не пахло бы тлеющей плотью и разрушенными жизнями. Я молча повиновалась. Она осталась со мной в банной комнате. Я передала ей свое платье, чтобы бросить его в корзину с грязным бельем, села в ванну и сжалась в комок, прижав колени к груди. Перед глазами стоял взгляд этого мальчика, холодный и пустой. А ведь всего за несколько секунд до этого он был наполнен теплом и жизнью… Процедура золочения по своей сути необратима. Связь, разорванную таким образом, восстановить невозможно.

Как же я хотела, чтобы нашелся способ все исправить… Я задумалась о том, пытался ли хоть кто-нибудь это сделать. Раньше я так глубоко не размышляла, потому и не беспокоилась. Возможно, мне стоило бы переживать обо всем этом. Но при мысли о Золоченых я вспоминала об отце, и эти воспоминания причиняли мне боль.

Однако теперь мне стало не все равно. А что, если есть способ вернуть наших близких и восстановить связь с их душами? Я так сильно впилась пальцами в голени, что на коже остались глубокие следы в виде полумесяцев от ногтей.

Со скрипом в коленях бабушка опустилась на пол у ванны. По этому движению я заподозрила, что она поняла, какие воспоминания пробудила во мне церемония золочения. Легко касаясь пальцами моей косы, она развязала ленту и разгладила спутанные волосы.

– В первый раз с Эллой было то же самое. Потом станет легче.

Сомневаюсь, что мне это нужно. Если от такого станет легче, я превращусь в чудовище вроде Смотрителя и Золоченых… или вроде бабушки. Всякий раз, как ее призывали для лечения Смотрителя, она возвращалась оттуда, отрезав напрочь очередную нить сострадания. Возможно, ее смягчило бы возвращение отца. Если бы мы могли повернуть золочение вспять, может быть, нам удалось бы исцелить и бабушку, и Милу, и мать. Мы снова вдохнули бы жизнь в их медленно угасающие глаза. А что, если тот невероятный нож, о котором говорила бабушка, был у Смотрителя и он втайне использовал его, чтобы бабушка потеряла свое я? Это могло бы столько всего о ней объяснить – хотела бы я, чтобы это оказалось правдой… Но мысль о Смотрителе, владеющем таким оружием, страшила меня до дрожи даже в горячей ванне.

Бабушка заметила, как я дрожу, и положила руку мне на плечо.

– Ты неплохо справилась утром, Пенелопа. Гораздо лучше, чем я ожидала, если вдуматься.

А еще я не уверена, что жду от нее одобрения. И я точно не хочу, чтобы она была со мной в банной комнате. Но спорить с бабушкой – все равно что говорить со стеной. Если я попрошу ее уйти, она пробудет здесь еще дольше.

Она нежно провела большим пальцем по моему виску, совсем как в детстве. Зимой я сворачивалась калачиком у нее на коленях в кресле-качалке у горящего очага и мы слушали отцовские истории. Его сказки были окрашены в оттенки моего детства: цвета весенних нарциссов, летних персиков и бескрайнего голубого неба. В те времена запах древесного дыма был предвестником сказки, а не ежедневного сожжения одной из ведьм моего ковена.

У меня до сих пор сохранились ощущения от отцовских сказок. Я до сих пор вижу образы, которые он рисовал перед моим мысленным взором при помощи слов, но прикоснуться к ним не могу. Когда я погружаюсь в воспоминания, в глубине души я пробую печенье, которое мама с Милой нагрели на печи. Огонь в ней был разведен на чарах угольной ведьмы. Мы купили банку с этими чарами на зимней ярмарке объединенных ковенов и понесли домой в небольшой лодочке – ее приводили в движение штормовые ветра, запертые в зачарованной серебряной шкатулке.

Мила и Элла сидели у папиных ног на тростниковой циновке, которую соткали наши тети. Хейли и Карлотта прокрались к нам через сад с травами, разделявший наши дома, и спрятались под одеялом. Их босые ножки были покрыты росой и пахли вытоптанной мятой и тимьяном. Мы слушали рассказы отца о том, как тысячу лет назад королевы-ведьмы собрали развеянные чары и объединились, чтобы создать из пустошей леса, а из песка – океаны. Небеса были расписаны солнечным светом и украшены луной ради того, чтобы услышать, как об этом рассказывал отец.

Он создал настолько сказочную картину былых времен, что я очень долго верила: такое снова может произойти. Теперь же я не верю, что такая идиллия и гармония вообще существовала – как же все до этого докатилось? Ковены питают друг к другу ненависть, ведьм держат в заточении, и всеми нами правит тиран. Магия – одна из наших врожденных особенностей, а вовсе не дар божий.

Однако теми долгими зимними вечерами, рассказывая свои фантастические истории, отец открыл мне одну простую истину. Хоть он и бывал в Смерти чаще многих других, он так и не растерял частицы своей души и способность мечтать, когда отправлялся в дозор. Я и представить не могла его улыбку без этой искры жизни. Но когда его позолотили, всему пришел конец.

Я думала о том, опустели ли его глаза так же, как у Аарона, когда все закончилось. А еще о том, была ли ему проведена седация, если у бабушки была возможность заплатить за его удобство.

Бабушка заправила мне за ухо волосы. От раздражения я сжала челюсти: мне двадцать один год, а не двенадцать! Может, когда я пойду в дозор от нашего ковена, она наконец начнет принимать меня за взрослую, какой я, в сущности, уже и была.

– Элла… – начала она.

– Она вернется.

Раньше я не прерывала бабушку. Да и никто не смел.

– Возможно.

В ее голосе слышались нотки сожаления: за суровым фасадом скрывалась все та же бабушка. Со вздохом, обозначавшим, что этот разговор еще не окончен, она наконец оставила меня в одиночестве. Как только дверь захлопнулась, я задрожала от радости. Меня больше не тяготит ее удушающая компания.

Как только я закрыла глаза, передо мной возникло лицо Аарона с текущей по щеке слезой. Но я ведь не могла все прекратить… Я делала то, что мне было велено. То, что произошло с Аароном, было не в моей власти. Согласно доктринам Верховного Смотрителя, он был рожден, чтобы стать Золоченым. Его к этому готовили. Он принадлежал Смотрителю, так оно и было.

А как же Элла? Я не позволю, чтобы судьба Эллы оказалась вне моей власти. Я быстро вытерлась и оделась, чтобы поскорее попасть в библиотеку.

Библиотечная тишина встретила меня, словно старый друг. Я тихо выдохнула и вошла внутрь. Позволила дыханию скинуть напряжение с моих плеч и порадовалась, что днем библиотека не утратила ни капли покоя после того, как мы без разрешения заявились сюда прошлой ночью. За стойкой регистрации из вишневого дерева сидела мисс Элсвезер. Это была невысокая женщина, напоминавшая обтянутый кожей скелет. Своей пыльной бледностью она напоминала забытый том, который давным-давно забросили на самую дальнюю полку. Однажды, когда мне было одиннадцать, она нашла меня, зажатую между двумя книжными шкафами, и с тех пор присматривала за мной.

Сквозь ее тонкие завитые серебристые волосы просвечивала кожа. Очки в виде полумесяца опасно покачивались на кончике узкого носа, а пальцем она пробегала по странице. Не поднимая глаз, она произнесла:

– Второй этаж, Пенни. Проходы с тридцать седьмого по пятьдесят второй.

С этими словами она толкнула по столу в мою сторону банку пчелиного воска и ярко-желтую тряпку. Я положила банку в карман платья и, крутя тряпку в руках, направилась на второй этаж.

С каждым шагом вверх по ступеням банка с пчелиным воском стукала по бедру. Пока я добралась до второго этажа, так туго скрутила тряпку пальцами, что она свернулась в спираль. Поднявшись наверх, я остановилась, перегнулась через перила и посмотрела еще выше. Девятый этаж все так же скрыт в темноте, несмотря на полуденное солнце. С одной стороны библиотечной башни выстроились в ряд окна. Грозовое стекло смягчало дневной свет, но не перекрывало его. Все остальные этажи просматривались, а девятый – нет.

Взглянула на часы, которые назойливо тикали над арочными дверями. Ковен сообщит, если появятся новости об Элле. Может, она вернулась и кто-то уже спешит об этом рассказать? Но если бы она вернулась на равнину жизни, я бы об этом знала. Однако в той части моего сердца, которая была занята сестрой, воцарилась тишина.

Я протирала нижнюю полку в тридцать восьмом ряду, стоя перед ней на коленях в хлопчатобумажной юбке. Вдруг передо мной возникли сапоги. Они принадлежали военному и были натерты до такого блеска, что я видела в них отражение желтой тряпки, которая мерцала в моих руках, словно пламя.

– Странница Смерти Пенелопа Олбрайт?

От отрывистого громкого голоса, раздавшегося в тишине, я подскочила, а затем посмотрела в самые темные глаза, которые когда-либо видела. Надо мной возвышалась дворцовая стражница. Стража – одно из военных отделений на службе Смотрителя, но в ней никто не обладает магическими способностями. Запястье стражницы обвивала татуировка в виде полосы из переплетающихся серебряных треугольников. Такой браслет нельзя стереть, как и бражника на моем плече.

Я узнала ее. Кажется, мы с ней примерно одного возраста и прибыли сюда одновременно. Хотя из-за того, что она из военных, а я – ведьма, учились мы не вместе. Это было еще в те времена, когда нас отлавливали и приводили сюда силой, а затем проводили испытания и разделяли нас по способностям.

Самые сильные ведьмы приливов и гроз создали ковены, которые расположились в других крыльях Коллиджерейта по обе стороны от нашего. Они тоже колдуют по велению Смотрителя. Им подвластны ветер, течения и море. Ни одна капля дождя не может упасть без дозволения Смотрителя, ни одна волна не обрушится без его одобрения. Из-за того, что они попали в плен, повсюду распростерлась пустыня. Без их магии после пожаров земля превратилась в песок, из которого появилась. Также лучшие ведьмы из Рудного и Угольного ковенов получили крылья, которые могли бы считать своими. Рудные ведьмы выдолбили зал для сожжения ведьм нашего ковена и перепроектировали Коллиджерейт по плану Смотрителя. Угольные заставляют огонь плясать под его дудку. Оба этих ковена помогали создавать Золоченых.

Ведьмы, чары которых оказались недостаточно сильны, были позолочены. Они сотнями поступали в магическую армию Смотрителя. Тем временем за ними полыхал весь континент. Тех, кто провалил магические тесты, но хорошо владел клинком, заставили пройти военную подготовку.

Все остальные, кого не приняли на военную службу и кто не владел магией, были выброшены на улицы Холстетта. Там им пришлось всеми возможными способами зарабатывать себе на жизнь. Я гадала, как та приливная ведьма из комнатки над шляпной мастерской ухитрилась избежать кандалов Смотрителя и скольким еще удалось от него ускользнуть.

Год назад ходили слухи, что Золоченые сожгли последнюю деревню и Смотритель собирался отправить свои войска в далекие заморские края. Жители тех земель не владели магией. Они торговали с Холстеттом сахаром, чаем и шелком в обмен на зачарованные предметы. Взамен у приливных ведьм они брали волшебные зеркала, у грозовых – чары, влияющие на погоду, у угольных – семена огня, а у рудных – кварцевые стержни для поиска воды. Я с трудом верила, что во время войны против чародеев Золоченые уничтожили все за пределами стен Холстетта. Нам стоило дать им отпор еще раньше.

Однако в слухах, вероятно, есть доля правды. Больше сюда никого не приводили.

Интересно, было ли стражнице жаль меня, стоящую на коленях на полу библиотеки?

И знала ли она, что мне ее жаль?

Она щелкнула пальцами.

– Вставай, терновая ведьма. Тебя вызывает Прядильщица.

Вот черт. Что от меня нужно Прядильщице? Я тихо сглотнула.

– Насчет Эллы?

Стражница сузила глаза. Мне не следовало этого говорить.

Я спустилась вслед за ней по библиотечной лестнице и остановилась у стойки. Мисс Элсвезер пожала мне руку, а затем забрала тряпку и пчелиный воск.

– Все в порядке? А куда подевалась Элла?

Я выжала из себя улыбку и сказала:

– Я в порядке. Элла поздно вернулась из дозора. Она придет к вам завтра.

Мисс Элсвезер почувствовала, что я солгала, и сжала губы в нитку. Она была не терновой ведьмой, а одной из тех немногих не-ведьм и не-военных, кто занял собственную нишу внутри Коллиджерейта. Я понятия не имею, как она получила эту должность и кем она была раньше. Однако она осведомлена о терновых дозорных и знает, что к рассвету мы либо возвращаемся, либо нет.

– Будь осторожна с теми, кому доверяешь, Пенни, – произнесла она. Ее голос звучал ласково, как шелест страниц.

Я кивнула и поспешила за стражницей, которая не оглядываясь удалялась от дверей библиотеки.

Никогда не оглядываться назад.

Даже дворцовая стража следует этому правилу.

Дверь Прядильщицы ярко расписана красными цветами, пестревшими на зеленых лугах. Цветущие ветви окунались в сверкающий речной поток. По его берегам рассыпаны небольшие домики с радужными дверями и крышами из пальмовых листьев. Ведьма за этой дверью предвидит судьбу. Она ткет гобелены мечты и вышивает на них видения шелками цвета драгоценных камней. После столь долгого срока, проведенного в мире без красок, эти цвета кажутся ошеломительными.

На лестничной площадке по обе стороны от двери Прядильщицы стояли на страже двое Золоченых. Они закрывали собой свет, падающий из решетчатого окна. Про себя я подумала: они сторожат саму Прядильщицу или не пускают к ней других? Их доспехи и вооружение указывают на то, что за раскрашенной дверью скрывается нечто большее, чем провидица и любимица Смотрителя. Его диковинка. Всего лишь ведьма с ткацким станком.

Когда мы приблизились к Золоченым, они кивнули стражнице и пропустили нас. Она постучалась в дверь Прядильщицы и притянула меня поближе. Наверное, так она удерживала меня, чтобы я не удрала, хоть я и не поняла, как далеко, по ее мнению, мне бы удалось убежать. Золоченые схватили бы меня раньше, чем я поставила бы ногу на верхнюю ступеньку.

За дверью послышались шаги. Взгляд стражницы выдавал ее почтительный трепет. Прядильщицу боялись все. Стража верила, что она управляет будущим и играет с прошлым. Но если их страшило вмешательство, то ведьмы опасались узнать правду о том, что будет дальше. Бывает так, что лучше этого не знать.

Дверь открылась, и по коридору разлился аромат кардамона. Рука в металлической перчатке толкнула меня в окутанные дымом владения Прядильщицы. В центре стоял ткацкий станок Прядильщицы – внушительное, древнее, сложное устройство, которое приводила в действие магия. Основа ткалась из кошмаров, туго натянутых поперек. Челнок летал туда и обратно с неумолимым щелканьем. Из снов его нить пряла саму жизнь.

Я подавила кашель, и сквозь дымку раздался низкий смешок. Я не сразу заметила Прядильщицу. Она сидела на стуле с высокой спинкой и смотрела на меня как скорпион, оценивающий свою добычу. У нее были черные глаза – такие темные, что казалось, зрачки поглотили радужки, а на десерт принялись есть белки. Серебристо-светлые волосы обрамляли стройные плечи в черном облачении. На талии ее платье перевязано золотой тесьмой. Она выглядела как моя ровесница, но в то же время была старше на целую вечность. Нежные руки сновали, рисуя узоры и направляя неугомонное движение челнока по станку. Из-под раскачивающихся широких рукавов у нее на запястьях виднелись золотые браслеты – знак того, что она принадлежит Верховному Смотрителю.

Так будет и со мной, если он обнаружит, что в нашем ковене скрывается ведьма с черным кристаллом.

Тут до меня дошло, что и она окинула меня с ног до головы таким же оценивающим взглядом. Танец ее рук прекратился. Челнок замер посреди ее работы без конца и края.

– Пенни.

У нее оказался настолько обыкновенный голос, что от неожиданности я не смогла скрыть свое изумление. Прядильщица печально улыбнулась и сказала:

– Присаживайся.

Дар речи, с которым мы обычно были в ладу, покинул меня, и я осталась один на один с Прядильщицей.

Я села. Я смотрела. Я ждала.

Она удовлетворенно кивнула.

– У тебя были вопросы?

Нет. Да. Так много…

– О твоей сестре?

– Элла? Ты знаешь, где она? Она…

«В порядке» – не совсем то, что я хочу выяснить. Очевидно, что все совсем не так, иначе утром на завтраке она сидела бы за столом вместе с нами. Однако я не осмелилась спросить, умерла ли Элла. Ведь если она была мертва, я бы не вынесла такого ответа.

– Ей нужна помощь, чтобы вернуться.

Обсидиановый взгляд Прядильщицы отбросил все лишнее с моего разума и проник прямо в душу. Я обнажена перед ней, и ее станок раскрывает тайны будущего, которое я не хочу видеть. Шелк темнеет, как ночь, забирая цвет у мира в сумерках.

– Что же мне делать?

– Сгори.

Я помотала головой.

– Мы ходим по Смерти в одиночку. Элла уже там. Не могу я сгореть.

– Придется, или твоей сестры нам не видать. Смерть ее не отпустит.

– Не могу! Правила…

Вдруг на меня накатила паника. Мысли метались между всем тем, что могло бы пойти не так. Если наши с Эллой линии жизни перепутаются, она будет бесцельно блуждать по пустыне Смерти. Никто не укажет ей путь за Предел. И со мной произойдет то же самое. Либо мы запутаемся в завесе, как это случилось с Хейли, и нам на помощь отправят Золоченых. Мы напрочь забудем о том, кто мы такие и зачем мы здесь, – мы просто растворимся в тумане и мгле. От нас не останется ничего, кроме голода, который будет обращен на завесу.

Слегка нахмурившись, Прядильщица наблюдала за тем, как я паниковала. Она покачала головой.

– Правила не для тебя, Пенни.

Я уставилась на нее. Почему любимица Смотрителя так откровенно велит мне ослушаться его? Вдруг это проверка, чтобы убедиться в моей преданности?

– Никто мне не поможет.

Мой голос напоминал карканье. Ее – звучал слегка раздраженно.

– Сгори сама. Ты должна отыскать Эллу. Это вопрос жизни и смерти.

– Я…

Как же мне хотелось отказаться… Гореть в одиночестве – это невыносимо даже представить.

Взгляд Прядильщицы смягчился, словно она говорила мне «прости». Однако в нем не было ни сочувствия, ни жалости – лишь некая смиренная уверенность. Не знаю почему, но от этого я поверила ей.

Кто она, эта девушка, в глазах которой сияла полночь? Кем она была в прошлом? Однако я не стала ничего спрашивать. Вместо этого я прошептала:

– Когда?

Она мягко улыбнулась.

– Сегодня.

Что такое книжные спрайты и как они появились

Задолго до того, как появились ведьмы, во времена, когда магия еще не озаряла собой мир, а о Смерти не было ни малейшего представления, на самом краю Восточного побережья, где каждое утро солнце встречалось с небом и каждую ночь из моря появлялась луна, жила с Чародеем Темная Мать. Их единение плавно проплывало по всему свету, раскрашивая его цветами рассвета. От их счастья в ночном небе загорались новые звезды. Пока Темная Мать сеяла семена жизни и роста во всех мирах, Чародей уселся в тишине и принялся писать.

Он писал о потрясающих деревьях, на которых росло семь видов плодов, об алмазах, покоящихся в недрах гор, о кротах с нежным бархатным мехом, которые рыли под землей ходы, и об изогнутой в небосводе радуге. Темная Мать брала его слова, чтобы воплотить их в жизнь.

Наконец, они создали людей – миниатюрные копии самих себя. Темная Мать следила за ними с такой заботой, прилежанием и любовью, что при виде ее обожающего взгляда Чародей воспылал ревностью. Они повздорили. Из-за облаков доносились раскаты грома, по морям проносились ураганы. В порыве ярости Чародей расколол горный хребет.

Охваченный гневом, он разорвал надвое созданный ими мир, разделил его выросшей из-под земли завесой и половину забрал себе. Он рассеял с небес чары и одарил ими людей, чтобы переманить их на свою сторону. Однако Чародей забыл, кто его создал. Темная Мать появилась раньше всего остального. Она прокляла его половину мира, и она стала холодной безлюдной пустыней. Только лишь ручки составляли ему компанию, а бумага была его единственным другом. Поэтому он сам создал себе спутников из чернил. Это были призрачные существа, в которых вдохнули жизнь его слова. Чародей провел мост от Смерти к Жизни и отправил спрайтов обретаться по библиотекам, оберегая книги, истину и знания. Там они и остались по сей день.

«Мифология для широкого круга читателей: Истории о Сотворении».

Автор неизвестен.

Издание обнаружено на втором этаже Большой библиотеки.

Глава 6

Ужин проходил в тишине. Туман все так же клубился внутри кристалла Эллы, скручиваясь и разворачиваясь, только радуга потускнела. Глубокий цвет лепестков розы сменился персиковым. Проходя мимо застекленного шкафа, тетя Шара взглянула на кристалл и села за стол рядом с моей матерью. Мила закрыла глаза словно в молитве. У меня едва не вырвались слова, что это – напрасное занятие.

Пока мы ели, все наше внимание было сосредоточено на кристаллах. Мы ждали хоть какого-то изменения или знака. Я была рада, что мой кристалл – фальшивка, а настоящий хранится где-то в другом месте. Если я буду сожжена этим вечером, никакой радужный туман не выдаст мой переход.

Поверить не могу, что обдумываю это. Бабушка будет в ярости, если я пойду наперекор первому изначальному правилу Смерти. Я наблюдала, как за такое она выносила приговор. Я видела, как она разбивала кристаллы и бесстрашно выдавала Золоченым перебежчиков. Странница Смерти без кристалла подобна лодке, которой не при-швартоваться. Она дрейфует по течению, пока не сядет на мель среди скал. Так она будет скитаться без цели и смысла, пока ее разум не разрушится и она не потеряет себя.

Но я была внучкой своей бабушки. Она со мной так не поступила бы, а жизнь Эллы в десять раз дороже ее гнева.

Шатаясь, я закинула в рот последний кусок пирога с картофелем и сыром, а затем отодвинула тарелку.

– Пенни? – прошипела мать.

Черт! Она говорила со мной, а я все прослушала. Все вокруг уставились на меня. К шее и голове прилила кровь, и щеки вспыхнули румянцем.

– Прости, я…

– Не слушала? – продолжила мать смягчившимся голосом. – Я сказала, мне жаль, что нам пришлось отложить твой первый дозор.

Я попыталась принять разочарованный вид.

Бабушка видела меня насквозь. Ее голос прозвучал так же резко, как в тот раз, когда она приказала мне наблюдать за процедурой золочения:

– Пенелопа и не хотела отправляться в дозор. Она почувствовала облегчение.

– Ну уж нет. Только не за счет Эллы, – ответила я.

Взгляд бабушки ожесточился.

– Совсем скоро ты пойдешь в дозор.

Поджав губы, она продолжила:

– Элла была одной из лучших среди нас. Нам будет очень ее не хватать.

– Она не умерла! Мы можем за ней пойти!

Тихий гул болтовни за столом стих, совсем как за завтраком.

Мила покачала головой.

– Первое правило…

– Мы знаем правила, – оборвала ее бабушка.

Она старалась не хмуриться, но я уже давно научилась считывать ее настроение. Легкое подергивание челюсти выдавало, что бабушка недовольна.

– Тебя вызывала Прядильщица?

Не ожидала, что для упоминания об этом ей потребуется так много времени. В ответ я кивнула.

– Чего она хотела?

– Ничего.

Конечно, такой ответ бабушка не приняла.

– Прядильщица никого не вызывает просто так.

– Я дала ей обет молчания.

Бабушка оставила свои попытки не нахмуриться и со скрежетом отодвинула стул.

– Идите спать, – произнесла она угрожающе тихо. – Все вы. Нам с тобой, Пенни, давно пора немного побеседовать. С утра ты первым делом явишься в мой кабинет.

Весь ковен встал. Мы вышли, шурша подолами черных мантий по плитам. В столовой остались лишь мать и тетя Шара, сидевшие по обе стороны от бабушки. Уже в дверях я оглянулась, хотя делать этого не стоило. Это была дурная привычка, от которой мне придется избавиться, если я отправлюсь в дозор сегодня.

Мать уронила голову на руки. У моей сильной, несокрушимой, непоколебимой матери перехватило дыхание и затряслись плечи.

Я развернулась и зашагала прочь. Спички. Мне нужно найти спички.

Кабинет бабушки находился на четвертом этаже узкой башни в самом конце крыла Тернового ковена. Спички хранились там же, в запертом ящике. Но замки не представляли для меня особой сложности. Отец научил меня взламывать их вскоре после того, как вырастил мой кристалл. Помню, как в пять лет я крепко сжала в одной руке висячий замок, а в другой – шпильку. В тот день, потерянный во времени, как лицо моего отца, ветви цветущей вишни танцевали на ветру. Руки помнили тот урок, а в волосах у меня как раз была шпилька.

Я не рискнула зажечь свет. Вместо этого я подкралась к окну и отдернула шторы, чтобы выглянуть наружу. Ночь укутала Коллиджерейт в подернутую морозцем тишину. Обычно в это время года было тепло, однако теперь стены покрыты инеем, который нарядил плиты в сверкающие призрачные одеяния. Час назад колокольный звон возвестил об отбое. Во дворах нет ни души. Оттуда доносилось лишь звяканье сапог со стальными носами: дворцовая стража патрулировала Коллиджерейт всю ночь. Я задумалась, ходил ли ночной патруль по улицам города, раз те, кто живет за стенами, в плену точно так же, как и мы.

Под окном прошагали два стражника. Серебряные нагрудники сверкали в сиянии фонаря, которое растворялось в тенях между ними.

Я не то чтобы нарушила границы, однако мне не полагалось находиться в этом месте. Но я видела, как наказывали и за меньшие провинности, так что подождала, пока патруль не ушел из поля зрения, а затем опустила штору на место и поспешила к бабушкиному столу. Отец гордился бы тем, как быстро я справилась с механизмом замка. Я взяла всего один спичечный коробок – если взять больше, скорее всего, это заметят.

Я спускалась по лестнице, как вдруг до меня донеслось шипение и высокий шепот:

– Кто идет?

Вот черт! Нельзя, чтобы меня увидели. Только не со спичками в кармане: это запрещено. Если это Золоченый, мне, как и Элле, придет конец. Паника пронзила меня до костей, но я ее подавила. Если мне удастся убедить того, кто бы это ни был, что я выполняю поручение бабушки, мне все еще может сойти с рук.

Сердце бешено колотилось, но я свернула за угол. На лестничной площадке этажом ниже, глядя прямо на меня, стояла стражница, который провожала меня к Прядильщице. Она прислонилась к двери. Одета она была в свободные черные брюки с карманами в боковых швах и облегающий черный свитер. Она забрала волосы с лица в небрежный пучок. Сейчас она не при исполнении.

Узнав меня, она сузила глаза.

– Ты!

Она всем телом перегородила мне проход на лестничную площадку и скрестила руки на груди. Однако с ее телосложением никак не закрыть все пространство. Если я правильно все рассчитала, то смогла бы пройти мимо нее. Но пока я отсиживалась на занятиях о Смерти, слушая лекции о туманных призраках и обучаясь магии, ее так же усердно натаскивали в казарме. Она набралась сил и выносливости, освоила мастерство владения мечом и легко вывела бы меня из строя. Я тоже неплохо владею мечом, но у меня его нет. Стальной взгляд предупредил, что мне мимо нее не проскользнуть.

– Тебя здесь быть не должно.

Я скрестила руки совсем как она и сделала вид, что у меня есть какое-никакое преимущество: я стояла на лестнице выше нее.

– Тебя тоже не должно здесь быть. Ты же не при исполнении.

Вдруг откуда-то снизу башни послышались шаги.

На лице стражницы промелькнула нерешительность. Секунда колебания, за которую я было подумала о том, чтобы развернуться и сбежать обратно в кабинет бабушки, спрятаться там и надеяться, что меня не найдут. Я могла бы вернуть спички и скрыть улики. Но не успела я улизнуть, как она крепко схватила меня за руку и боком втащила в ту самую дверь, на которую только что облокачивалась.

Я уловила щелчок от поворота ключа, отчего сердце забилось еще быстрее.

– Что…

Она зажала мне рот ладонью. Острие клинка кололо меня с левой стороны, между пятым и шестым ребром. Одно движение руки – и стальное лезвие пронзит мне сердце.

– Тихо, – прошептала она. Это прозвучало как приказ, но в конце она словно запнулась.

Она была напугана.

Она оттолкнула меня к стене, отпустив руку и прижав предплечье к моей груди. Я по-прежнему ощущала лезвие ее меча и не стала сопротивляться.

Я ничего не слышала, кроме ее дыхания возле моего уха и своего собственного, слегка учащенного. От нее пахло хозяйственным мылом и жасмином. Чьи-то ботинки простучали по каменной лестнице и остановились на площадке.

Я моргала в темноте. Мы слушали, как стихал звук шагов. Каждый стук стальных носов по камню был тише предыдущего. Она отпустила меня и отступила назад вместе со своим острым клинком и ароматом жасмина.

На головке спички вспыхнул огонек, которым она коснулась фитиля свечи. Между нами задрожало коптящее пламя. Оно лишь подчеркнуло тревогу в ее глазах. Оказалось, мы были в чулане. Все полки были заставлены тяжелыми банками с травами. На нижней полке стоял деревянный ящик с этикеткой, на которой почерком моей бабушки было выведено: «Спички». Я запомнила это на потом; взломать чулан было гораздо безопаснее, чем кабинет бабушки.

Тишина затянулась. Дело плохо. Просто ужасно. Причем для нас обеих. Если ее застукают в чулане с ведьмой, она будет наказана. Я ждала, пока она заговорит.

– Пенни, – произнесла она. – Тебя ведь так зовут, верно?

Я не ответила, даже не шелохнулась.

Она выпрямилась, пронзив меня взглядом. При свете свечи он казался еще темнее. Прядь черных волос выпала у нее из пучка и слегка закрутилась, словно танцевала в мерцании огонька. Когда она вновь заговорила, ее голос зазвучал по-армейски, как в нашу прошлую встречу.

– Доложи о цели своего визита.

Я по привычке опустила глаза.

– Я проверяла, закрыла ли бабушка свой кабинет.

– И как, закрыла?

Я кивнула.

– А что бы ты сделала, если бы он был не заперт?

Стражница окинула взглядом мои руки, бедра, талию, карманы, на которых не было выпуклостей от ключей, выпирающих сквозь ткань, – и в одном из которых я спрятала украденные спички.

– Сказала бы ей, чтобы она сама его заперла, – сказала я тихо, но твердо и через силу подняла взгляд.

Она знала, что я лгала. А я знала, что здесь ей не место. Если она меня отпустит, то окажется в моей власти. Я буду знать. Не так уж много, но достаточно, чтобы остановить ее. Я не знала ее имени, но узнала ее номер, звание и полк.

– Призови тьму, – прошептала она. Это был не совсем вопрос, но в то же время она будто что-то спрашивала. Я в растерянности покачала головой, и она натянуто улыбнулась.

– Нам бы пригодилась еще одна терновая ведьма.

– Кому это – вам?

Она посмотрела на меня оценивающим взглядом.

– Сопротивлению. Нас весьма заинтересовала твоя встреча с Прядильщицей.

– Ну конечно…

Смотритель пресек бы сопротивление в зачатке задолго до того, как оно набрало бы силу.

– Мне пора. Если меня застукают…

Она прервала меня с застывшей улыбкой:

– Тебя уже застукали. Вот же я.

С такой же улыбкой я ответила ей:

– И поэтому мы прячемся в чулане?

Я пошла на огромный риск. Но так у меня появился шанс на спасение. Хотя бы сейчас.

Она прищурилась, а затем открыла дверь, выглянула на лестницу и отступила, чтобы пропустить меня.

– Убирайся отсюда. И ни слова…

Но не успела она договорить, как я уже бесшумно сбежала вниз по лестнице, все ниже и ниже, пока не добралась до нижней площадки. Я проскальзывала по коридору от тени к тени, стараясь избегать света, льющегося от ламп, пока не оказалась у себя в комнате.

Я тихо закрыла дверь, и на меня накатило облегчение. Здесь я в безопасности. В этой комнате едва хватало места для кровати и приставного столика, но она была моей. Под кроватью аккуратными стопками с ровно совмещенными корешками лежали книги. Стены были сплошь покрыты картинами, которые я рисовала углем и черной тушью. Деревья и птицы, озера и ручьи – настоящее буйство обрывочных воспоминаний, лишенных красок. Я скучала по нашему миру. Мне не хватало воды и света, но больше всего мне не хватало красок.

Когда я улеглась в кровать, у меня задрожали руки. Никак не получалось унять мысли о Сопротивлении. Неужели кто-то пошел против Смотрителя? На такое и надеяться страшно. Это похоже на сказку, только куда более невероятную, чем в любой из тех книг, что я находила на втором этаже библиотеки. Надежда наполнила все мое сердце, пустила в нем корни и продолжала расти.

А что, если это правда?

Вдруг надежда во мне сдулась, словно корочку пирога прокололи ножом. В голове раскатывались слова Прядильщицы:

«Ты должна отыскать Эллу. Это вопрос жизни и смерти. Сегодня».

Я сунула руку в карман и схватила спички – мой талисман от страха, и вышла из комнаты, пока не передумала, потому что замысел этот был просто нелепым. Вниз по коридору, вниз по узкой лестнице, к деревянной двери с надписью «Flammae ac fumo».

Заперев дверь, я осмелилась зажечь свет. В этом зале, погребенном глубоко под землей, не было окон. Костер был сложен. Все было готово к тому, чтобы разжечь огонь. Увидев это, я мысленно запротестовала.

Я настолько сосредоточилась на том, что мне нужно сделать, что даже не думала о том, как я это сделаю. Глядя на почерневший от дыма шест, я поняла: принять решение – одно дело, но довести все до конца – совсем другое. Каким-то образом мне нужно было приковать себя, зажечь спичку и распевать в одиночку и при этом не кричать.

Мне нужна была помощь.

Единственным человеком, способным мне помочь, была та, ради поисков которой я нарушила правила. Это была Элла.

Я не знаю, под силу ли мне это. Я прошептала ее имя – мой оберег от сомнений.

Если сперва разжечь костер, я не смогу на него взойти. Но чиркать спичкой руками в кандалах ничуть не легче. Да и я бы не решилась приковать себя к шесту, чтобы утром бабушка нашла меня в зале, где мне не следовало быть, с контрабандой в кармане.

Сначала надо развести огонь – так будет безопаснее всего. Затем я надену на себя оковы и буду молиться, чтобы мои нервы выдержали – и что я приковала себя достаточно крепко, чтобы не сбежать. Таков был план. Не очень хороший, но ничего лучше я не придумала.

Пока я не успела себя отговорить, зажгла первую спичку. Огонь занялся, вспыхнул и потух. Второй я чиркала так, что красная головка стерлась до бумажной палочки. От разочарования загорелась третья.

Я бросила ее в солому, и голодное пламя принялось лизать сухой хворост. Поскольку этим вечером сожжения не предстояло, утром никто не занимался уборкой зала. Если все пройдет как надо, я представила, как окажусь здесь после возвращения из-за завесы. По сравнению с этим прибраться и заново заложить костер будет куда легче.

Под ребрами тугим клубком свернулся страх. Я дрожала так сильно, что мне едва удалось проложить себе путь мимо взявшегося огня и взобраться на помост. Во имя пресвятой Темной Матери! У того, кто придумал правила перехода в Смерть, явно было садистское чувство юмора. Мне удалось застегнуть первый наручник на запястье в ту же минуту, как меня покинули последние крупицы смелости. Стальные оковы туго защелкнулись. Пути назад нет. Я оставила ключ на столе у двери.

Меня охватила паника. А что, если у меня ничего не выйдет? Что, если я забуду слова?

А вдруг мне не хватит сил, чтобы в одиночку пройти за завесу между Жизнью и Смертью?

Под ногами нагревался железный помост. В воздухе сгущался дым.

Я закашлялась, но прошептала слова, которые должны были пропустить меня. Они застряли в горле как комок, который появляется перед тем, как заплакать.

Огонь лизал лодыжки, пожирая меня заживо. С каждым вздохом жар обжигал легкие.

Однако в моей крови, словно ледяная вода, текла магия. Я устремилась к Смерти, и под влиянием моих слов, в точности так, как говорилось в книгах, раздвинулась туманная завеса.

Подол платья загорелся, кожа зашипела, но я продолжала нашептывать.

И я горела.

Горела.

Горела…

Боль была всепоглощающей. Она не прекращалась.

Из легких вырвался крик, но я его проглотила.

Если я закричу, то пропаду. Так же, как Элла.

Что я натворила? Мне не пережить этого в одиночку.

Вдруг раздался рев. Я зажмурилась. И передо мной предстала она – граница между Жизнью и Смертью. С бескрайней высоты в бездонную пропасть ниспадал серый туман. Я оказалась так близко к завесе, что могла протянуть руку и прикоснуться к ней. А еще в ней был зазор, ровно такого размера, чтобы я сквозь него проскользнула.

Мне нужно всего лишь сделать шаг.

Сперва мне необходимо отделиться от собственного тела и оставить его гореть в огне. Вот только душам не по нраву покидать бренные оболочки. Тела им нравятся не меньше, чем сама жизнь. Моя душа крепко вцепилась в тело, как и я. Пальцы вцепились в постамент. Один из ногтей сломался под корень, но я этого почти не почувствовала. Я боролась с желанием открыть глаза. Если я сделаю это, зазор захлопнется, и у меня не хватит ни сил, ни времени, чтобы запеть снова.

Я вырвала душу из тела со звуком, напоминающим глухой стук и резкий треск расколотого надвое бревна. От завесы исходила прохлада. Она несла освежающее облегчение после смерти в языках пламени. Меня охватило непреодолимое желание обернуться к своему горящему телу, чтобы попрощаться с ним.

Я зажмурилась еще крепче.

Не смотри назад. Не смотри назад!

Я сделала еще один шаг.

Глава 7

Замерев на пороге между Жизнью и Смертью, я заморгала в тусклом свете загробного мира. Внутри меня, как и снаружи, воцарилась тишина. Ребра вздымались, но воздух не наполнял легкие. Сердце за диафрагмой стало тяжкой ношей. Оно лежало мертвым грузом, освобожденным от прямых обязанностей. Меня тревожило и то, что привычных ударов пульса не было слышно.

Я осмотрела свою руку. Ногтевые ложа выглядели нежно-розовыми, но едва заметный шрам на ладони – напоминание о поражении на тренировке с Милой – разгладился и исчез. Даже кожа очистилась от прошлого.

Я думала, что знаю чего ожидать от Смерти. Но сколько бы книг я ни прочла, к реальности все равно оказалась не готова. В книгах Смерть описывали безмолвной. Однако меня окутала такая гробовая тишина, что у нее даже был свой собственный странный звук – легкий, пронзительный гул пустоты. В некоторых главах ландшафт подробно описывали как бесплодную пустыню с серым песком и прохладным неподвижным воздухом. Но у этого серого цвета было множество приглушенных оттенков радуги. Спокойствие двигалось без малейшего ветерка. В воздухе витали ароматы сосновой хвои, мха и только что прошедшего дождя. Это были воспоминания о следовавших мимо душах.

Это были пустоши эха и несбывшихся мечтаний. Они существовали вне времени, не ветшая и не изменяясь. Тишина липла к коже желанной лаской небытия. Она означала, что те, кто сегодня пересек завесу, приняли свою кончину.

Недавно почившие души следовали мимо меня. Вот прошаркала рука об руку пожилая пара: по мере ходьбы их шаги становились все увереннее. Молодая женщина с белокурыми волосами укачивала крохотное дитя. Вслед за ними скакала маленькая девочка, окутанная шелковистым туманом. Она сверкнула мне улыбкой. Глубокие впадины под острыми скулами позволили мне предположить, что голод сожрал ее заживо.

Я следила за тем, как они направляются прямо к Пределу, мерцающему вдалеке. Белое сияние превращало серые дюны в серебристые волны. Я наблюдала за тем, как они исчезали, и решила проверить свою связь с Жизнью. Призрак моего кристалла висел на шее на серебряной цепочке. Линия жизни вела к нему, и я с облегчением выдохнула. Я привязана: другой конец прикреплен к моему кристаллу в Жизни.

До сих пор мне удалось безошибочно пройти четыре этапа: я сгорела без крика, открыла завесу, отделила собственную душу от тела без посторонней помощи и удержала свою линию жизни, не оборвав ее. Это хорошее начало.

Но это только начало.

Завеса сверкала вдаль в обе стороны – безмолвный водопад, сотканный из тумана. Каждая нить была текучей и переменчивой. Если бы я ушла в дозволенный дозор по Смерти, я бы свернула налево и держала бы завесу закрытой, осматривая ее на предмет повреждений, пока в Жизни не наступил бы рассвет. Возможно, мне бы пришлось иметь дело с потерянной или сопротивляющейся душой и отправить их все за Предел, куда им и дорога. Ведь не все души спокойно идут по направлению к истинной смерти. Некоторые из них нужно подтолкнуть, чтобы они не поддавались искушению и не оглядывались назад.

Если же они оглядывались, то превращались в туманных призраков, и задачей Тернового ковена было изгнать их. Сегодня мне совсем не хотелось выяснять, чем это на деле отличается от описанного в книгах.

Представила себе черную униформу вроде той, которую военные носили не при исполнении. Одна магическая вспышка – и вместо платья на мне уже камуфляж. Приятно наконец-то воспользоваться чарами. Я зарылась пальцами ног в прохладный и влажный песок, совсем как на берегу реки в нашей деревне на рассвете. Затем опустилась на корточки и торопливо нарисовала кончиком пальца изогнутый кинжал. Удерживая в сознании его образ, я снова прибегла к магии, и настоящее, осязаемое оружие легло мне прямо в руку.

Одетая и вооруженная должным образом, я сосредоточилась на недостающей частице себя – Элле. Ее линия жизни тянулась вдаль от завесы. Она была почти невидимой и слабой, как взмах крыльев бражника в пустой комнате. Я последовала за ней, хотя оставлять завесу за спиной было крайне безрассудно. Я шла медленно и осторожно. Если наши линии жизни перепутаются, мы обе погибнем.

Линия жизни Эллы трепетала. Ее вибрации эхом разносились в тишине камер моего сердца. И тогда я пустилась бежать. Шаги отдавались по сырому песку, волосы развевались по ветру. Мне бы стоило их заплести, чтобы убрать с лица. При этой мысли волосы заплелись в тяжелую косу, которая спускалась по спине. Я улыбнулась. Несмотря на ту боль, что мне пришлось пережить, оказаться здесь, на свободе, стало в своем роде утешением.

В этом нет ничего удивительного. Во всех книгах о дозорах по Смерти, которые я прочитала, говорилось, что терновым ведьмам смерть необходима точно так же, как угольным ведьмам необходимо пламя. Без нее мы пропадем. Впервые за многие годы я почувствовала, что оказалась на своем месте.

Линия жизни Эллы вела меня вперед, все дальше и дальше по нескончаемому морю серого песка. Я остановилась, чтобы сориентироваться – осторожно, не оглядываясь через плечо – и осмотреть Предел, оценивая медленное течение душ. Все они выглядели слабыми и тонкими, ни одна из них не казалась плотной или старой.

Вдруг на песчаные дюны легла тень – какое-то пятно возникло посреди пустоты. Я заморгала и протерла глаза. Это мираж? Игры моего разума? Стая призрачной нежити мчится к завесе? А может, ко мне? Но я ни в чем не нарушила правила. Я не оглядывалась назад, не выказывала ни сомнения, ни страха…

Сердце в груди задрожало, словно забыв, что здесь в нем нет нужды. Я сжала кинжал покрепче. Мне стоило бы создать оружие побольше, поострее и пострашнее. Я вышла из себя в нарастающем приливе чувств.

Я осторожно двигалась к темному участку. Он не отступал, но и не приближался. Он не сдвинулся с места, но определенно был реален. С каждым моим шагом он приобретал все более четкие очертания. Он становился все явственнее, камень за камнем, пока примерно в ста метрах от меня не выросла черная крепость.

Я снова остановилась, сопротивляясь желанию присесть на корточки и уменьшиться, и смотрела на то, чего здесь не должно быть. Черные стены вздымались вверх из самой пустыни. За ними сверкала зелень, а над ней возвышались блестящие красные вершины, увенчанные рваными черными флагами. Здание в Смерти. Деревья за стенами. Я сильно ущипнула себя за руку, едва сдержав писк. Что бы это ни было, оно реально – и совсем не то, что создала бы я при помощи воображения и чар.

В стенах нет ни ворот, ни входа, ни дверного проема. Внутрь не попасть. Но линия жизни Эллы вела прямо туда. Она насквозь пронизывала сплошной черный камень. Голова шла кругом от того, насколько все это невероятно: стены, которых быть не должно, запертая за ними Элла и дверь, которой нет. Дерзость зеленой дымки листьев по ту сторону стены – дерзость жизни в Смерти.

Вдруг по стенам разнесся крик, взбаламутив песок у моих ног. Линия жизни Эллы извивалась и дрожала.

– Элла! – выкрикнула я ее имя и тут же зажала рот рукой.

Моя привязь к Жизни натянулась в знак предупреждения. Там приближался рассвет – а значит, мое время в Смерти истекло.

Мне хотелось броситься к Элле. Я хотела стучать по стенам, пока меня не пропустят внутрь, и греметь зачарованными камнями, посаженными в песок. Если бы я могла нарисовать нужную вещь, воплотить ее в жизнь, у меня получилось бы создать свой собственный дверной проем. Но мне нужно было действовать осторожно, а не очертя голову. Мне следовало быть умнее, а не вспыльчивее. Я понятия не имею, что там, и если бы я туда попала, это могло бы еще больше навредить Элле. И у меня нет времени. Только не сейчас. Скрепя сердце я отвернулась.

Я бросилась к завесе, но меня настиг очередной крик.

«Не оглядывайся», – прошептала я себе, когда крики Эллы стихли. Пусть мне этого и хотелось.

Когда я приблизилась, туман взревел, но я пробормотала слова, которые позволили мне пройти обратно. На этот раз завеса ощущалась на коже не прохладной, как шелк, а липкой, как патока из кастрюли на плите. Струйки тьмы и света цеплялись за пальцы, впивались мне в горло, обхватили запястья и талию.

Я сделала что-то не так. Наверняка так и есть. От паники у меня свело мышцы. Пульс остановился, и испуг пронзил меня насквозь, как ледяная вода.

Смерть не хочет меня отпускать. Домой, мне пора возвращаться домой… Я держала в уме это слово и шаг за шагом пробиралась обратно к жизни. Моя линия жизни вибрировала от напряжения. Боль пронзила грудь. Недолго думая, я схватила линию жизни, чтобы уменьшить давление. На мгновение ока она возникла в поле зрения. Она была черной и сверкала. Я изумленно моргнула, и она исчезла.

Я пробралась сквозь туман и упала в темноту. Вернулась к жизни, но бросила Эллу.

Глава 8

Я совсем забыла. Возвращаясь обратно к жизни, нам положено представить себе свою кровать, но из-за паники это вылетело у меня из головы. Когда я проснулась от того, что пыль щекотала нос, сквозь дрему послышался шепот матери с мягким упреком:

«Не паникуй, а не то пропадешь, Пенни».

Я запаниковала и почти пропала. А может, так оно и было? Я оказалась не в своей кровати, а на твердых половицах. Это не моя комната.

Здесь царит кромешная тьма, а воздух застаивался десятилетиями. Однако в нем таятся знакомые запахи кожи, бумаги и пчелиного воска.

Книги.

Я попала в библиотеку.

Это плохо, но могло быть хуже.

Тени слева от меня рассекла зеленая искорка. Другая сверкнула справа. Раздался тихий шелест, словно кто-то перевернул страницу. Должно быть, у меня разыгралось воображение. Попыталась встать, как вдруг что-то дернуло меня за подол. Я вздрогнула и задела стопку книг. Они упали на пол и рассыпались с таким грохотом, что у меня сердце в груди замерло. Тени рассыпались по полу к стеллажам, и тьма немного рассеялась.

Моя линия жизни натянулась, а значит, близится рассвет. Мне нужно проникнуть в кабинет мисс Элсвезер, где хранятся запасные ключи, и вернуться в Терновое крыло, чтобы меня не застукали.

Изумрудные искорки сверкали в темноте, а не в моем воображении – в этом я была почти уверена. Они мерцали, освещая нарисованную на стене восьмерку и отполированные до блеска перила. Я стояла в самом низу лестницы, ведущей на девятый этаж. Неужели я думала о девятом этаже, пересекая границу? Почему я здесь оказалась?

Я бросилась вниз по лестнице. Вдруг кто-то прошептал мое имя, умоляя меня вернуться, оглянуться назад.

Элла пропала после попытки попасть на девятый этаж. Нельзя, чтобы то же самое произошло и со мной.

Свернув на второй этаж, я прошмыгнула в кабинет мисс Элсвезер. Ключи от библиотеки хранились в верхнем ящике ее стола. Я схватила один из них и побежала вниз по последним пролетам, перепрыгивая через ступеньки. Я ощутила укол вины, но собиралась вернуть ключ уже завтра и надеялась, что она ничего не заметит.

В пустом голубом небе за арочными окнами таял рассвет. Я молча мчалась по коридорам. Колокол на часовой башне Коллиджерейта прозвонил шесть раз. В любую минуту из-за угла появится утренний патруль дворцовой стражи.

Я забежала в крыло Тернового ковена, когда последний звон эхом раскатился в ушах. Дверь захлопнулась за моей спиной, я с облегчением выдохнула и поспешила к себе в комнату. Меня не застукали. Никто не знает, что я в одиночку ходила по Смерти. И теперь я знаю, где Элла.

Сердце колотилось. Свернулась калачиком на кровати и зарылась в одеяло из гагачьего пуха, чтобы согреться от холода, пронизывающего до костей. Я и не думала, что смогу уснуть, но настолько вымоталась, что вскоре забылась во сне. В этот раз сновидения меня не потревожили.

Я проснулась от того, что щеку щекотали темные волосы. Надо мной с обеспокоенным видом склонилась мать. Когда я открыла глаза, она выпрямилась.

– Ты заболела?

– Я… Нет?

Я пыталась найти другие слова, но на ум так ничего и не пришло.

– Ты пропустила завтрак.

Это звучало как ненавязчивое требование объясниться.

– Мне жаль, я…

Я искала правдоподобное оправдание, но в голове у меня было пусто.

– Вставай, Пенни. Вчера вечером кто-то ворвался в зал для сожжения, и теперь ваша бабушка жаждет крови. Она хочет тебя видеть.

Тонкие морщинки вокруг маминых глаз стали резче от чего-то вроде подозрения. Я пыталась не показывать, как была напугана, ведь после сожжения я забыла убрать за собой пепел. Как я могла забыть такую незначительную мелочь?

Мать покачала головой и отвернулась.

– Будь осторожна. Сегодня утром ей еще исцелять Верховного Смотрителя.

Из всех ведьм только матери и бабушке доверено следить за раной нашего безликого повелителя. Немногие в Холстетте желали бессмертия. Смерть пела сладкие песни на голодных задворках. Если Смотритель умрет, не будет ни спасения, ни выхода, ни конца. Ни для кого из нас.

Поэтому мы хранили его жизнь, хоть и не могли его исцелить. И по мере того, как усугубляется его загадочный недуг, о котором нам запрещено говорить, завеса страдает от недуга вместе с ним.

Я сбросила с себя одеяло.

– Элла? Она что…

Мать прервала меня, печально покачав головой. Она сдалась, очевидно. Мне хотелось рассказать ей обо всем, что я делала прошлой ночью, и дать ей надежду. Но я обошлась объятиями. Я уткнулась лицом ей в плечо и почувствовала ее дыхание с ароматами ландыша и душистого горошка. Она была у себя в теплице. Надеюсь, она была не одна.

Мать нежно разгладила пальцами мои кудри.

– Одевайся, мой лепесточек. Не заставляй бабушку ждать.

Она ушла. Я осторожно выбралась из постели. Желудок протестующе заурчал из-за того, что я пропустила завтрак. В остальном же я чувствовала себя вполне нормально.

Я ходила по Смерти. Я нарушила первое правило, и ничего страшного не произошло.

Я быстро оделась в черное хлопчатобумажное платье с длинными рукавами и подолом в пол, а затем подвязала его серебряным поясом. Через приоткрытое окно повеяло ледяным горным воздухом, так что я захватила плащ, висевший с обратной стороны двери. Завязав волосы черной лентой, я поспешила в кабинет Терновой королевы. Заставлять бабушку ждать всегда выходило себе дороже.

Бабушка сидела за столом, в который я залезла вчера вечером. При виде меня взгляд ее стал резче. Мама молча стояла в углу. Мила сидела у окна, скрестив руки. Судя по выражению ее лица, ее уже допросили и она выдержала это с честью.

Бабушка жестом подозвала меня к себе. Когда-то волосы у нее были такими же рыжими, как у меня и у моих сестер, но теперь они потускнели от возраста и поседели от хождения по Смерти. Она посмотрела мне прямо в глаза и сказала:

– Ты побледнела, Пенелопа. Где ты была прошлой ночью?

Я ждала этого вопроса, я к нему готовилась, но солгать бабушке в лицо было почти невозможно. Поэтому я ответила уклончиво:

– Мать сказала, кто-то ворвался в зал для сожжения.

– У него был ключ. Тот, кто зажег костер, оставил этот ключ на столе.

Бабушка наблюдала за моей реакцией, но я себя не выдала.

– Что-то сломали?

– Он нарушил закон, – ответила она. – Кто бы это ни был, он прошел за завесу.

Я постаралась раскрыть глаза пошире, но не переусердствовать. В этом я была до ужаса слаба, так что бабушка сузила глаза. В отчаянии я бросила взгляд на мать, затем на Милу.

– А что насчет Эллы? Она… Никто не пострадал?

– Нет, Пенелопа, никто. Но колебания завесы были, так что этим утром Смотрителю потребовалось мое присутствие.

Бабушка поджала губы, бросила на меня еще один пронзительный взгляд и отпустила меня.

От облегчения я едва не обмякла. Если бы она что-нибудь заподозрила, мне пришлось бы рассказать все и о стенах, и о крике Эллы. А это звучало нелепо даже для меня, хоть я это видела. В Смерти нет зданий. Возможно, за Пределом они есть, но никто из тех, кто туда ушел, так и не вернулся, чтобы раскрыть эту тайну.

Бабушка отпустила меня, махнув рукой в сторону двери.

– Иди есть. Тебе оставили тарелку с завтраком.

– А как же мои обязанности? А библиотека?

Дрожь пробежала по спине, когда я подумала о шепчущих огнях возле девятого этажа.

Бабушка покачала головой.

– Тебя вызвала Прядильщица.

Мать оттолкнулась от стены.

– Снова? Матушка, это неслыханно!

Терпеть не могу, когда мать так ее называет. Это слово кажется слишком родным, словно их связывает нечто большее, чем то, что мать вышла замуж за сына бабушки.

Каждый год из шестидесяти восьми бабушкиных лет проявился на ее лице, когда она сказала в ответ:

– Я в курсе, Агата. Но перед приказами Прядильщицы я бессильна. Пока она продолжает ткать будущее, Смотритель потакает ее прихотям. Скажи против нее хоть слово – и он обратит свой взор на нас. А Пенелопа и так привлекает достаточно внимания, чтобы я еще выводила из себя любимицу Смотрителя.

Тут бабушка хмуро уставилась на меня, будто не понимая, почему я до сих пор не ушла.

– Иди же! Дворцовая стража ждет тебя, чтобы сопроводить. Я не стала освобождать тебя до того, как прозвонят одиннадцать, так что у тебя всего пятнадцать минут. Там остались блины.

– Блины?

Она кивнула и снова махнула рукой на дверь.

Удача, которая уберегла меня от неприятностей с бабушкой, длилась недолго. В коридоре ждала та самая стражница, которая заперлась вместе со мной в чулане. Я не посмела взглянуть на нее, боясь того, что могу увидеть. Вдруг она разозлилась, что я узнала ее секрет? Или волновалась, что я о нем кому-нибудь расскажу? А может, опасалась последствий, если я это сделаю?

Я следовала за ней по сверкающим мраморным коридорам, которые заледенеют, когда зима войдет в полную силу. Ковены тоже замерзнут, и всем придется сгрудиться у огня, которого было недостаточно для обогрева наших великолепных комнат. Все это было насмешкой над нами.

Когда я приподняла юбки, чтобы подняться по лестнице, стражница тихо сказала:

– Спасибо.

Она была выше меня ровно настолько, что мне пришлось запрокинуть голову. Мы встретились взглядами. Я пожала плечами, не осмелившись ответить.

– Ты не сказала, – сказала она, снова пытаясь начать разговор.

– И ты тоже, – ответила я тоном, пресекающим дальнейшие расспросы, и опустила глаза. Было утро, в залах было людно, а она слишком сильно мной заинтересовалась. Мне не стоит привлекать к себе внимание.

Вдруг она отвлеклась на топот сапог со стальными носами по камню. К нам приближался патруль. Она так резко повернула голову, что у нее хрустнула шея. Глаза смотрели четко вперед, плечи выпрямились, шаг стал твердым – и тут я поняла, как сильно отличались ее повадки, когда мы шли вместе, от четких движений, принятых у военных.

Я сцепила руки на подоле перед собой. Мимо прошагали двое Золоченых. Мы обе проявили покорность, и на одну бредовую секунду мне показалось, что мы участвуем в каком-то спектакле забавы ради.

Но нет, все это абсолютно реально. Нарушение правил влечет за собой губительные последствия. Поэтому меня мучил вопрос: зачем она вообще со мной заговорила? Ради чего стоило рисковать нашими шкурами?

Мы зашли в устланное коврами крыло Смотрителя. На стражу его покоев отбирали Золоченых чудовищных размеров. На плечах их черных туник закручивались петли золотых шнуров, отполированные золотые нагрудники сияли, а на поясах висели кинжалы.

Стражница прошла вперед, чтобы о чем-то пошептаться с Золочеными. Один из них посмотрел на меня. Зрачки в серебряных радужках сузились. Золотая полумаска мерцала. Он приподнял бровь, и от этого у меня по рукам пробежали мурашки.

– Сейчас она тебя примет, – сказал стражник так, словно это я просила об аудиенции, а не была призвана сюда по прихоти Прядильщицы.

Дверь со скрипом отворилась, и меня снова втолкнули внутрь. Споткнувшись, я ощутила раздражение. Я бы и так послушно зашла, можно было просто подождать.

В темной комнате были задернуты шторы. От аромата благовоний запершило в горле; глаза защипало, они заслезились. Как она это все выносит, еще и взаперти, без солнца?

– Мне нравится темнота, – проскрипела Прядильщица из угла.

Ткацкий станок клацал и щелкал. Он ткал не переставая.

Мой вопрос прозвучал слишком громко:

– Наверное, тебе не хватает солнышка?

Прядильщица, посмеиваясь, вышла из тени и направилась к своему стулу, чтобы на него взгромоздиться. Сегодня она куда меньше похожа на скорпиона – скорее, на змею, которая свесилась с ветки и гипнотизировала добычу своим завораживающим взором.

– Какая ирония, правда? Даже несмотря на то, что ты связана со Смертью, ты стремишься к солнечному свету. А я, накрепко связанная с Жизнью, нахожу утешение в темноте.

Это прозвучало как вопрос, на который нет правильного ответа, так что я промолчала. Я неловко шарила взглядом по комнате, чтобы не смотреть ей в глаза.

На полке в нише возле камина были разложены безделушки: серебряная шкатулка с крохотной замочной скважиной, синяя, как сапфир, книжка, название которой было отпечатано золотыми буквами, и фарфоровая пастушка в сиреневом платье.

Прядильщица следила за моим взглядом. Улыбка смягчила ее черты, но пальцы продолжали свой легкий танец.

– Даже не взглянешь? – кивнула она на ткацкий станок, с которого сходил яркий гобелен. – Почему?

– Он предназначен для Смотрителя, а не для меня.

– Как хорошо ты научилась лгать. Почему, Пенни? Почему ты не смотришь? Другие продали бы душу, чтобы взглянуть хоть одним глазком.

– А ты им позволишь?

– Продать души? О, они их и так продают, но не мне. Мое дело – жизни, а не души. Так почему же?

Я покачала головой.

– Я не хочу этого видеть.

– И все же ты последовала моему совету и отправилась прямо в Смерть.

Прядильщица, с угловатыми конечностями, в черных развевающихся шелках, соскользнула со стула и преклонила колени перед переплетениями нашей жизни.

– Я этого не делала.

– Ты снова лжешь. К тебе прилипла Смерть. Ты ходила в дозор.

Прядильщица пропустила сквозь нежные пальцы ткань, которая казалась мягкой, как масло. Она перекладывала ее с руки на руку, ища что-то, а затем взяла так, чтобы я все видела.

– Ты это видела?

Она похлопала по полу рядом с собой, и я встала на колени, но по-прежнему не смотрела на узоры. Я не могла.

Ничуть не смутившись, она принялась описывать особняк с черными стенами посреди моря серого песка. Это было здание, которого не должно было там быть.

Я неохотно кивнула.

Ее вздох был легким, как поцелуй крыла бабочки.

– Ты туда вернешься.

– Я…

Я запнулась. В глубине души я сгорала от желания рассказать ей, что видела летнюю зеленую дымку деревьев над черными стенами – оазис среди унылого пейзажа Смерти. Мне хотелось рассказать ей о сердцебиении Смерти и о том, как оно пульсировало сквозь песок под моими ногами. Мне хотелось сказать ей, что слышала крик Эллы.

– Я не знаю, к кому она попала, – ответила она, хотя я и не спрашивала. – Все, что происходит за стенами, скрыто от моего взгляда.

Она встала на ноги и протянула мне руку. Я взяла ее, и ее прохладные пальцы обхватили мои. Вдруг по венам пробежал сигнал. Мы с ней оказались близко. Так близко, что за приторными благовониями я разобрала ароматы весеннего солнца и первоцветов. Ее зрачки расширились, и глаза стали как полуночное небо, усеянное серебром звезд. В этих глазах можно было утонуть и не вынырнуть на поверхность даже затем, чтобы набрать воздуха. В этом не было нужды.

Я была совершенно сбита с толку. Когда я пришла к ней в первый раз, то ожидала увидеть чудовищное создание, которое удерживала лишь сила Смотрителя. А увидела девушку, от которой у меня перехватило дыхание. Она была не менее привлекательна, чем стражница, с которой мы столкнулись в башне прошлой ночью. Прядильщица сделала медленный вдох, словно вдыхала меня саму. Интересно, почувствует ли она запах могильной земли и пепла?

– Лилии, – произнесла она. – Лилии и зимние ночи, пропитанные древесным дымом.

Она прочитала мои мысли? О, Святая Темная Мать! А вдруг она услышала мои мысли о том, как она привлекательна? Или мои подозрения о том, что она – чудовище?

– Может, перестанешь уже?

Она отшатнулась, будто я дала ей пощечину, и прошелестела обратно к стулу.

– Ты отправишься туда снова. Этим же вечером.

От ее приказного тона во мне вспыхнул гнев.

– Гореть в одиночку? Ты не представляешь, чего требуешь. Мне нужна помощь, но никто не пойдет против Терновой королевы.

– Ты уже пошла, Пенни. Посмотри вокруг повнимательнее. Ты слишком долго скрывалась. Нам нужно вернуть твою сестру.

Прядильщица откинулась назад, словно моя компания ее утомила. Бледные волосы ниспадали на талию. Один завиток выбился на лицо и зацепился за густые ресницы. Я чувствовала себя ужасно из-за того, что огрызнулась на нее.

Она казалась такой молодой и уязвимой… Хотя это может быть частью созданного ею образа. Прядильщица – порождение Смотрителя. Но если бы не она, я бы ни за что не сгорела прошлым вечером. Она дала Элле надежду. Возможно, эта девушка с полуночью в глазах на нашей стороне. Может, она так же сильно нуждается в ком-нибудь близком, как и я. Раньше у меня не было друзей не из Тернового ковена.

– Я попробую. Но если меня поймают…

– Завтра, – сказала Прядильщица, скривив лицо в ироничной улыбке. В ее темном как смоль взгляде отражалась печаль. – Вернись ко мне завтра. Я пошлю за тобой.

Я сглотнула, тщательно подбирая слова для ответа.

– Ты привлекаешь ко мне внимание. Если я буду выделяться, ходить по Смерти станет невозможно.

В ответ она сказала нараспев, будто читала стихотворение:

– Вместе мы сила. Разделимся – падем. Раньше мы были сильными, Пенни. Он разделил всех нас.

Прядильщица посмотрела на свои запястья в широких золотых наручниках. Ее чары подчинялись им точно так же, как Золоченых контролировали их полумаски. Не так жестоко, но не менее действенно. Одну ведьму подчинить легче, чем легион.

– Меня звали Алиса. Смотритель отобрал мое имя. Не дай ему забрать твое. Береги его, Пенни.

Она закрыла глаза. Черные ресницы опустились на щеки и больше не распахнулись. Казалось, что она заснула, но ее пальцы по-прежнему танцевали, а ткацкий станок продолжал трещать, пока шелк переплетал мои мечты в кошмары.

– До свидания, Алиса.

Я тихо постучала в дверь, чтобы стражники выпустили меня, и услышала довольный прощальный вздох.

Я собиралась пойти туда снова этим же вечером. Но как? В Палату Пламени и Дыма больше не попасть. Пока я ела блины, до меня донесся невнятный разговор о том, что бабушка наложила на дверь в зал запечатывающие чары. Никому из терновых ведьм не было разрешено ходить в дозор, пока Элла не вернется либо пока свет в ее кристалле не погаснет. У нее будет еще день-два, чтобы уйти за Предел, как это было с Хейли. Если же она не уйдет сама, изгонять ее отправится поисковый отряд Золоченых, а устранять повреждения – одна из терновых ведьм. Утрата Хейли стала для меня незаживающей раной. До сих пор было больно даже думать о ней. Мне страшно ее не хватало.

Завесу необходимо защитить любой ценой, но я не могу допустить, чтобы этой ценой стала Элла.

Я приведу ее обратно. Осталось только придумать способ сгореть.

Глава 9

После обеда обязанности в библиотеке стали моим благословением и проклятием. Если бы меня все-таки допустили к дозору по Смерти, весь оставшийся день мне предстоял строгий постельный режим. И теперь я начинаю понимать почему. В глаза будто попал песок, и за десять минут я трижды сдерживала зевоту. Дрожащими пальцами я устало складывала в тележку книги, которые надо было вернуть на третий этаж.

Серебряные колеса тележки зацепились за шаткий подъемник. Я чертыхнулась себе под нос и посильнее толкнула тележку бедром. Она с грохотом опрокинулась в зарешеченную кабину, и по полу рассыпались книги с распахнутыми кожаными переплетами и смятыми страницами. Глаза защипало от слез. Я присела и попыталась сгладить урон, аккуратно перекладывая книги и морщась при виде уголков, загнутых из-за моего нетерпения.

Дверь в виде гармошки из сплетений металла скользнула и бесшумно вернулась на место. Она не издала ни звука, даже когда я подергала ее, заперев снаружи. Десять кнопок расположились вдоль стенки. Цифры были отмечены потертой серебряной краской. Я нажала кнопку третьего этажа. От цифры «3» осталась только половинка в виде перевернутой буквы «С».

Вдруг к моему локтю прикоснулась легкая рука. Мисс Элсвезер сверкнула мне улыбкой.

– Тебе не повредит чашечка чая.

– Некогда. Я только что отправила тележку на третий этаж.

Она похлопала по плечу младшего библиотекаря, незнакомого мне темноволосого мальчика. Он испугался. Его глаза наполнились страхом, а скулы с ложбинками словно стали еще острее. Интересно, откуда он? Я не стала спрашивать. Иногда лучше ничего не знать.

Мисс Элсвезер что-то ему сказала так тихо, чтобы я ничего не расслышала, и он убежал вверх по лестнице.

– Он займется книгами. За пять минут работа никуда не убежит.

Большую часть двери кабинета мисс Элсвезер занимали две панели из матового стекла. Их разделяла табличка с напечатанной на ней надписью «Наблюдатель за исследованиями литературы». В кабинете чайник на дровяной горелке издавал тонкий свист. Пар валил в полуоткрытое окно.

Она махнула рукой, указывая мне на золотое кресло с жесткой спинкой, которое знавало лучшие времена еще в прошлом веке, и принялась наливать воду в заварочный чайник из белого фарфора.

– Итак, – начала она, сунув мне в руку блюдце. – Ты из-за визита к Прядильщице выглядишь так, будто Смерть тебя разжевала и выплюнула? Или дело в чем-то еще, Пенни?

Чай выплеснулся в блюдце. От удивления я села прямо.

– Просто я не выспалась.

Она приподняла бровь.

– Помощь рядом, но тебе самой решать, просить ли о ней.

– Я… Спасибо?

Я старалась не показывать своего замешательства. Мне всегда нравилась мисс Элсвезер, но я внезапно поняла, что не знаю, стоит ли ей доверять.

– Элла была ценным активом для библиотеки.

Я сделала глоток чая, и он обжег мне горло до самого желудка. Меня взбесило, что она говорила так, будто Элла пропала навсегда. Даже у матери пропала надежда. Но Элла по-прежнему была привязана к своему кристаллу – это я проверила за завтраком, а потом еще и в обед. Линия жизни Эллы потускнела и истончилась, но никуда не делась.

Мне нужна помощь, и мисс Элсвезер никогда меня не подводила. Я сделала вдох, подумала еще немного, а затем сказала:

– Я нашла ее.

Мисс Элсвезер пристально посмотрела на меня поверх своих очков-половинок. Казалось, она ничуть не удивлена.

– Ты туда ходила.

Я уставилась на свой чай.

– И мне нужно пойти еще раз, но из-за бабушки теперь это невозможно.

Мисс Элсвезер выдвинула ящик, порылась в нем и прижала ладонь к столу.

– Допивай чай и возвращайся к работе. – Она провела рукой по дереву, и что-то царапнуло столешницу.

– Оставь себе ключ от библиотеки. Элла что-то искала, Пенни. Если тебе удастся это найти, дай мне знать. Призови тьму.

У меня расширились глаза. Прошлым вечером в чулане дворцовая стражница сказала то же самое.

Мисс Элсвезер заговорщицки улыбнулась мне и ушла, взмахнув юбками из лавандового и серого хлопка. На столе, там, где она провела ладонью, лежал свернутый в трубку клочок пергамента.

Задумавшись, я допила оставшийся чай, пока он не остыл. Терпеть не могу холодный чай. Затем я развернула пергамент, и на блюдце зазвенел серебряный флакончик. Он был теплым на ощупь, с металлической крышкой вместо пробки, которыми бабушка обычно закрывала флаконы. На его основании тончайшими, изящными потускневшими линиями была выгравирована роза. Флакон я положила в тот же карман, где лежал ключ. На пергаменте была схематически изображена карта библиотеки. Место, на котором я сидела в кабинете мисс Элсвезер, было отмечено крестиком. За ним, на месте стены, была нарисована лестница, ведущая глубоко под землю.

Посреди маленькой комнатки у подножия лестницы было написано: «Сожги меня». Я задумалась, что она имела в виду: записку или меня саму?

За ужином каждая вилка риса застревала у меня в горле. С обеда кристалл Эллы выцвел, а ее линия жизни мало чем отличалась от потрепанной нити. Она уходила все дальше. Если я не найду ее сегодня, она пропадет навсегда.

Если бы был хоть малейший шанс на то, что бабушке удалось бы вернуть Эллу домой, я рассказала бы ей все, не боясь последствий. Но она бы этого не сделала. Огонь, горевший в сердцах ведьм моего ковена, давно угас. Я силилась разглядеть в женщине, сидящей под радугой наших кристаллов, Терновую королеву моего детства, которая правила всеми ковенами Восточного побережья. В те времена она была великолепна. Она восседала на терновом троне со сверкавшей на огненно-рыжих волосах обсидиановой короной. А теперь она пытается удержаться за власть, которой ее наделил Смотритель.

Лучшее, что я могу сделать, – отыскать помещение, отмеченное на карте мисс Элсвезер, и молиться, чтобы флакон, который лежал у меня в кармане, отправил меня прямиком в Смерть.

Костер в Терновом крыле был единственным одобренным в Коллиджерейте способом пересекать завесу. Однако были и другие способы сгореть: яды, выжигающие тело изнутри, и зелья, от которых в венах загоралась кровь. Надеюсь, мисс Элсвезер дала именно то, что мне было нужно.

Потому что в другое место, где я еще могла бы сгореть, мне не попасть. Это вечное пламя в яме посреди казармы Золоченых.

Я вышла из столовой последней. Мать, проходя мимо, погладила меня по плечу и легко поцеловала в волосы.

– Ложись пораньше. Если зачитаешься допоздна и не уснешь, Элле это не поможет. Ты выглядишь измученной.

Я выдавила из себя улыбку и пожелала матери спокойной ночи. Прозвучало это так, словно я прощалась навсегда. Но мать была слишком рассеянна, чтобы это заметить.

– Люблю тебя, – произнесла она, не отрывая глаз от витрины с кристаллами. Было непонятно, кому она это сказала – Элле или мне.

– А я люблю тебя, – прошептала я, когда за ней закрылась дверь.

Вопреки теплу, исходящему от фонарей, по коридорам распространялась ночная прохлада. Тени плясали на стенах, словно сломанные марионетки, у которых были подрезаны нити. Колокол на часовой башне зазвонил в знак предупреждения. Прошло два часа с наступления комендантского часа. Если меня поймают за пределами Тернового крыла, у меня не найдется никаких оправданий, кроме нечестно добытого ключа и серебряного флакона, из-за чего обвинения станут еще более тяжкими.

Впереди за углом загрохотали сапоги: дворцовая стража патрулировала коридоры. Я проскользнула в нишу. Дыхание эхом отдавалось в ушах, а сердце стучало о ребра так громко, что разбудило бы и покойника. Но топот сапог отдалялся, даже не приблизившись ко мне. Когда он растворился в тишине, я бросилась к библиотеке. Остаток пути я бежала.

Ключ повернулся с тихим щелчком, и дверь беззвучно распахнулась. Я прокралась внутрь. Вот бы уменьшиться и стать не такой заметной! Лампы не горели, свечи на окнах были потушены. Библиотека окутана мраком. Окутана. Я прикусила губу. Это слово вызвало в воображении образы гнусных существ, которые стерегли давно забытые пыльные фолианты, изъеденные временем.

Я подняла глаза. На девятом этаже сверкнул свет – зеленая искорка в темноте. Другая искра вспыхнула на восьмом, еще одна – на седьмом.

Вдруг все они погасли.

Я замерла, колеблясь между борьбой или бегством. Спасать собственную шкуру или искать Эллу?

Ради Эллы. Я повторяла это про себя, как благословение. Не успев дрогнуть, я пустилась бежать, хватаясь за полированные перила, но запнулась на первых же ступенях.

– Пенни.

Мое имя скрипом разнеслось по пыльной полуночной библиотеке.

Я перескочила последнюю ступень и упала на площадку первого этажа. Над подъемником со звоном загорелась лампочка. Стрелка указывала на цифру девять. На самом верху библиотеки открывались и закрывались дверные решетки. Под звуки вихря и грохот стрелка подъемника со скрипом передвинулась к цифре восемь.

Изумрудное сияние освещало весь девятый этаж. Блестящие глаза выглядывали сквозь перила. По спине пробежал холодный пот, и я бросилась вверх по лестнице. У меня галлюцинации, не иначе.

Добралась до площадки второго этажа. Стрелка подъемника дернулась к цифре пять. Со сбившимся дыханием я помчалась к кабинету мисс Элсвезер. Я влетела в дверь, когда подъемник со скрипом открылся и из щели под ним выползло что-то, повторяющее мое имя.

Я возилась с ключом в замке. Зеленое сияние расползалось по матовому стеклу. Я уперлась руками в дверь, ожидая, что ручка задребезжит. Но ничего не произошло. Только тихим шепотом, напоминающим шелест страниц, меня снова и снова звали по имени.

Наверное, лучше бы я пошла в казармы Золоченых. По крайней мере, чудовища вроде них мне хорошо знакомы.

С колотящимся сердцем я повернулась к шепоту спиной и на цыпочках пошла по ковру к книжному шкафу. На его месте на карте мисс Элсвезер была отмечена лестница.

Я нажимала на книги, снимала их с полок, но ничего не менялось. В отчаянии я стучала по книжному шкафу. Хоть что-то должно было произойти. Не могу же я вернуться в библиотеку, где зеленый свет с каждой секундой становился все ярче. И на ковре в кабинете мисс Элсвезер я тоже не могла сгореть.

Провела дрожащими кончиками пальцев по полкам, следуя за резным узором колючих стеблей к распустившемуся бутону розы. Один из лепестков на ощупь оказался более гладким и отполированным, чем все остальные. Я нажала на него, и весь книжный шкаф выехал наружу. За ним зияла бездна.

Из-под двери кабинета раздался вздох, и свет погас, погрузив меня во тьму. Дверь заскрипела. Я открутила крышку флакона, вылила в рот его содержимое и шагнула в темноту, успев закрыть за собой книжный шкаф. Шагнула мимо верхней ступеньки и споткнулась.

Когда я упала, изнутри меня охватило пламя.

С дымящейся кожей я спустилась по лестнице и едва успела выдавить из себя слова, чтобы раздвинуть завесу перед тем, как мне обожгло горло. Тело превратилось в пепел, и душа вырвалась на свободу.

В кабинете мисс Элсвезер разбилось стекло. Послышался сухой, как бумага, шелест моего имени. Кто-то следовал за мной в Смерть.

Глава 10

Я умерла слишком быстро. От шока все чувства притупились.

Я горела желанием оглянуться.

Я присела, погрузила пальцы в прохладный песок и прислушалась к пустыне, заставив себя сосредоточиться. От внезапного безмолвия сердца звенело в ушах, но я ничего не чувствовала. Никаких линий жизни. Эллы нигде нет.

Наконец я ее почувствовала, словно вдалеке запорхал мотылек. Линия жизни Эллы стала слабеть и распадаться. Мне стоило бы нарисовать себе оружие или другую одежду, но руки дрожали слишком сильно.

Я еще глубже погрузила пальцы в песок и замерла. Из-под рук причудливой паутиной тьмы вырвались темно-серые струйки. От ужаса у меня по спине побежали мурашки. Струйки стали черными, как эбеновое дерево. Я видела такое на картинках в учебниках: под песком проснулись туманные призраки.

Я была напугана, и Смерть учуяла мой страх.

Паутина сжималась и разгоралась, заливая пустыню тенями. Тишину разорвал пронзительный визг.

Я вскочила на ноги, отвернулась от завесы и побежала еще дальше в Смерть, следуя за линией жизни Эллы.

Если бы мое сердце по-прежнему билось, оно бы заколотилось сейчас. Если бы мне нужно было дышать, легким не хватало бы воздуха. Но Смерть заключается во многом, и иногда она проявляет доброту. Она бывает милосердной. В этом месте я могла бежать без остановки, даже не напрягая мышцы. Черные юбки запылились и слились с песком, а рыжие волосы потускнели в ответ на мои мольбы стать невидимой.

Я взобралась на дюну. У ее подножия в пустыне возвышались черные стены. Я скатилась вниз. Чем ближе я подходила, тем выше они становились. Камни усеивали песок, и мне приходилось их обходить.

Я бежала, а дюны колыхались. Они поднимались и опускались, скрывая меня на бегу.

Смерть бывает обманчивой.

Земля накренилась, и я упала вперед. Зыбучие пески тут же поглотили мои руки по запястья. Они засасывали их и затягивали еще глубже, но мне удалось высвободиться.

Из песка просачивался туман. Он схватил мою лодыжку чем-то вроде пальцев. Содрогнувшись, я вырвалась из него и вскочила на ноги.

Иногда Смерть бывает голодна.

Из пустыни поднимались темные фигуры наподобие человеческих, только кривые и угловатые. Песок прилипал к конечностям туманных призраков, вырывающихся из дюн. Я думала пробраться за стены, обойти их по периметру и найти вход. Но передо мной выросли огромные ворота с подъемной решеткой, вбитые глубоко в песок. Постучаться в главные ворота было моей последней надеждой. Тем самым я отдавалась на милость тому, кто (или что) был за стенами.

Я потрясла решетку ворот.

Иногда у Смерти есть план.

Ворота подняли, когда меня настигли призраки тумана. Костлявые пальцы схватили меня за платье. Мне следовало создать себе оружие, надо было раньше об этом подумать. Ткань порвалась, и я нырнула под ворота. Они с грохотом опустились. Я была спасена, но оказалась в ловушке.

Мне хотелось оглянуться через плечо на призраков тумана. Раньше я не видела ни одного, не считая цветных картинок в энциклопедии.

Не оглядывайся назад.

От страха я не могла встать с четверенек. Послышались приближающиеся шаги. Перед моими руками остановились черные отполированные сапоги для верховой езды. Я попыталась подняться, чтобы встретить свою судьбу, но в затылок ударила боль, а в глазах почернело.

Меня разбудил солнечный свет, проникающий в широко открытое окно. От яркого света жгло в глазах. Когда я попыталась сесть, вокруг все закачалось и поплыло. Я была в гостиной. Яблочно-зеленые кресла стояли возле незажженного очага. По обоям вилась цветущая сирень, а на низком столике стояла ваза с алыми розами. Должно быть, мне это снилось. Свет и краски нахлынули на меня со всех сторон, и я зажмурилась.

Но когда я открыла глаза, комната никуда не исчезла. Пыльца шептала на ветру, который плясал на серебристом тюле, расшитом розами.

Это не сон. Сны так приятно не пахнут. И во сне не бывает больно, а у меня болит голова.

Я сделала медленный вдох и снова попыталась сесть, но череп пронзила такая боль, что у меня вырвался всхлип. Мои попытки встать прервал тихий мужской голос, в котором сквозило легкое любопытство:

– На твоем месте я бы еще немного полежал. Ты сильно пострадала.

– Ты меня ударил!

В голове пульсировало в такт сердцу. Мысли спутались, я была сбита с толку: я же в Смерти, у меня не должно биться сердце…

Я почувствовала на груди прохладу кристалла и прикоснулась к нему. Линия жизни не повредилась.

– Бить женщин не в моих правилах.

Обладатель голоса приблизился ко мне, до ужаса тихо проскользнув по бархатному ковру в тех самых сапогах. На фоне окна вырисовался силуэт широкоплечего мужчины.

– Ударом по затылку твой череп обязан туманному призраку и довольно большому камню.

Легким движением мужчина уселся на низкую кушетку, закинув на спинку руку, в которой лениво крутил стакан. Мужчина был ненамного старше меня и безупречно одет. Черная рубашка свободно заправлена в темные брюки; закатанные рукава обнажали мускулистые предплечья. Серебряные спирали обвивали его запястья, как браслеты.

Это самый идеальный из мужчин, которых я когда-либо видела. Если бы меня попросили изобразить мужскую красоту, я бы нарисовала его.

Как он здесь очутился? Ведь в Смерти никто не жил. И тем более ни у кого здесь нет гостиной с занавесками, вышитыми розами! В Смерти был способен жить только легендарный Чародей, создавший ее. А я в него не верю… или уже верю?

Но это невозможно! Терновые ведьмы не могли годами патрулировать Смерть и не заметить в пустыне даже ряби, указывающей на то, что здесь обитает кто-то настолько могущественный. Однако его особняк раньше тоже никто не замечал.

Мы встретились взглядами. У него были темные глаза, в них таилась угроза. На его губах медленно расползлась улыбка.

Тут до меня дошло, что я на него засмотрелась, и у меня покраснели щеки.

– Спасибо. За то, что впустил меня.

– Было бы невежливо поступить иначе. Тебя преследовало не меньше семи туманных призраков.

Он скользнул взглядом по моим губам и шее, немного задержался на кристалле и снова посмотрел мне в глаза. Что-то в нем было не так, чего-то не хватало, но я не могла понять, чего именно.

– Скажи мне, что тебя подвигло привести нежить, вопившую у меня за дверями?

Я села, не обращая внимания на то, что голова у меня раскалывалась, а комната вращалась перед глазами.

– Я ищу свою сестру.

– О! Должно быть, это Изабелла?

Он сделал глоток из стакана, не сводя с меня глаз. «Он опасен!» – раздался крик в уголке моего сознания, который отвечал за выживание.

– Изабелла совершила досадную ошибку. Но поскольку сейчас я в добром расположении духа, то позволю тебе увидеться с ней.

Я покачала головой.

– Элла не допускает ошибок.

Его улыбка стала напряженной.

– Изабелла оглянулась, и ты наверняка знаешь, что это означает. Не так ли?

Второе первоначальное правило Смерти было нарушено. Если душа оглянется назад, то обернется туманным призраком, а если это сделает терновая ведьма, Смерть овладеет ею полностью и навсегда. Тогда станет невозможно ни пересечь Предел, ни вернуться за завесу.

– Отпусти ее.

Он издал сухой горький смешок.

– И это все, на что ты способна? Ты нашла сестру в плену, в особняке, которого быть не должно, из всех возможных мест в Смерти, и первым делом просишь отпустить ее? Ох, Пенелопа… Изабелла о тебе рассказывала. Когда ты появилась у меня на пороге, я думал хоть немного развлечься, но это… это так скучно. Я думал, ваш Верховный Смотритель пришлет кого-нибудь позанятнее. Девушку с искрой, а не какую-то заурядную пустышку.

– Я не пустышка!

– И все же я не собираюсь тратить на тебя свое время. Убирайся.

Я склонила подбородок. Упрямство пересилило страх.

– Ты сказал, что я могу повидаться с Эллой.

– Я передумал.

– Нет.

– Нет?

Он встал и двинулся ко мне. Я тоже заставила себя встать. Мы встретились на середине пути. Он возвышался надо мной, мрачный и грозный, с точеными мускулами и пронзительным взглядом, под которым я старалась не съежиться. Не для того я рисковала навлечь на себя гнев Терновой королевы, чтобы меня так просто выгнали. И не затем я дважды в одиночку сожгла себя заживо, чтобы замяться у него на глазах. Я выпрямилась как струна и ждала.

Глубина его глаз ужасала. Они были нечеловеческими: черными, как у Алисы, но дикими, как море после шторма. У меня сжался желудок. Если он и был Чародеем – тем самым, который считался создателем Смерти и был в нее изгнан, – он мог превратить меня в прах, привидение или нечто похуже.

С раздраженным вздохом он схватил меня за руку и развернул к двери. Сопротивляться бесполезно. Возможно, даже опасно. Но я все равно боролась и извивалась, чтобы попасть ему локтем в ребра.

– Без нее я не уйду.

– Тогда можешь остаться с ней здесь.

Он держал меня так, чтобы я до него не дотянулась. Крепко сжав мою руку, он вывел меня в просторный коридор с белыми завитушками лепнины, которая украшала потолок. Сверкающие канделябры рассеивали радужные блики солнечного света на бледно-желтых стенах.

Я дергала рукой, пытаясь вырваться на свободу, но уперлась спиной в стену. Он поставил руки по обе стороны от моей головы. Поймав меня таким образом, он меня успокаивал.

– Что ж, в тебе действительно есть огонь.

Голос у него был убийственно нежным. От него пахло дождем, темным шоколадом и горьким миндалем в коричневом сахаре.

– Когда твоя сестра появилась у меня на пороге, я думал, это она. Но, как оказалось, ваш Смотритель прислал мне еще и тебя.

Его острый взгляд хитро заблестел. Я вжалась в стену: он был таким большим, а я такой маленькой. Его присутствие подавляло и опьяняло: мне одновременно хотелось оттолкнуть его и прижаться к нему. Но вместо этого я посмотрела прямо ему в глаза.

За кого он меня принимал? С чего он взял, что я подчинялась Смотрителю? И почему он до сих пор не избавился от меня?

– Прекрасно, Пенелопа. Ты меня заинтересовала. Но я соблюдаю законы Смерти, а твоя сестра их нарушила. Взыскание за это – одна жизнь. Одна из вас может уйти. Я позволю тебе решить, кого из вас отпустить.

Я и думать не стала. Линия жизни Эллы не продержалась бы до конца ночи – моя же была прочной. У меня есть время – у Эллы уже нет. Я сама добралась до Смерти и я смогу вернуться.

– Отпусти ее.

Мой ответ был встречен полуулыбкой.

– Если ты думаешь, что сможешь сбежать, забудь. Она тоже пыталась.

Конечно, она пыталась.

– Почему ты решил, что я подчиняюсь Смотрителю?

Он поднял бровь, выпрямился и пальцем потянулся к моему кристаллу, но тут же опустил руку.

– Потому что Смотрителю нравятся игры, а вы с ней – из тех игр, которые он обожает.

Он с бесстрастным лицом ждал, что я на это отвечу.

– Я ему не подчиняюсь.

Сглотнув, я раскрыла все карты, надеясь на то, что не ошиблась.

– Я ненавижу Смотрителя. Не знаю, за кого ты меня принял, но ты ошибаешься. Я всего лишь хочу вернуть свою сестру.

– Жизнь за жизнь, – произнес он. – Это закон. Правила Смерти не подлежат обсуждению. И все же, похоже, ты нарушила первый закон и тебе не пришлось за это платить.

Он умолк, и мы оба застыли в напряжении. Я наблюдала за тем, как вспыхивал его расчетливый взгляд.

Он наклонился ближе, и от его слов у меня по шее пробежал холодок.

– Тридцать ночей.

Он провел большим пальцем по моему горлу и спустился вниз по цепочке, но замер, не касаясь кристалла. Его прикосновение оставляло за собой ледяной след. Он был таким холодным…

– Мы с тобой заключим сделку. Ты ко мне вернешься, Пенелопа. Еженощно в течение тридцати ночей ты будешь приносить мне сведения о Смотрителе и его дворе. В качестве залога я заберу твою душу. Ты нарушила второй закон – оглянулась назад, как и Изабелла, – так что твоя душа теперь принадлежит мне. Не явишься хоть одну ночь – твоя душа станет моей. В конце срока, если ты захочешь уйти и больше не возвращаться, я освобожу тебя.

– Хочешь, чтобы я стала твоим шпионом при дворе?

В горле у меня пересохло, как от пыли. Он улыбнулся, и меня охватил страх.

– Я хочу, чтобы ты, по твоему же грубому выражению, шпионила за Смотрителем.

– А как же Элла?

– Элла вольна идти, как только ты согласишься на мои условия.

Мне повстречался демон, и он просил меня шпионить за кем-то еще более ужасным.

Я кивнула, хоть и осознавала, что загоняю себя в западню, а не вытаскиваю оттуда Эллу. Про себя я взмолилась, чтобы этот мужчина не оказался Чародеем.

– Через тридцать дней Самайн.

Не может он быть Чародеем, так ведь?

– А что с ним не так?

Я покачала головой, сердце колотилось.

– Просто вспомнилось.

Он отвернулся, как мне показалось, со смешком и повел меня в кабинет. Там он положил на стол из красного дерева лист пергамента, изящным курсивом написал на нем условия нашей сделки и протянул мне нож. Я непонимающе на него посмотрела.

– Те, кто заключает сделки в Смерти, скрепляют договор кровью. Раз ты собралась раздумывать, Элла останется у меня? Впрочем, я к ней так привязался… Мне будет даже жаль наблюдать за тем, как сгинет ее линия жизни.

Вот сволочь! Он загнал меня в угол. Злобно вздернутые уголки его губ говорили о том, что ему это известно.

– У меня вопрос.

У меня было много вопросов, но сейчас мне нужен был ответ лишь на один из них.

– Тогда задай его.

Прикусив губу, я внимательно посмотрела на него.

– Кто ты?

Он прижал острие ножа к большому пальцу, так что на подушечке появилась вмятина, но пореза на коже не было. Он все так же смотрел на меня.

– А как ты думаешь, кто я?

Я судорожно выдохнула, жалея, что спросила его об этом. Но не могла же я заключать сделку, не узнав, с кем имею дело.

– Ты в Смерти.

– И это тебе просто вспомнилось?

– Ну… в Смерть же изгнали Чародея?

Я собралась с духом. Мне хотелось закрыть глаза, но вместо этого я окинула взглядом его руки, нож, большой палец и ждала ответа. У него были такие чистые руки, такие идеальные ногти…

– Разве? Я столько времени провел в Смерти, но ни разу не видел, чтобы где-то здесь бродил Чародей. А если бы я встретил его, то обязательно пригласил бы на чай. Здесь бывает ужасно одиноко.

Я удивленно заморгала, но он казался абсолютно невозмутимым. Он так надо мной издевается?

– Значит, Чародей… существует?

Он кивнул.

– Думаю, да.

У меня закружилась голова. Не знаю, что и думать.

– Но ты не он?

– Нет, Пенелопа. Я определенно не Чародей.

Его голос прозвучал сдавленно, будто он смеялся. Я взглянула на него, но выражение его лица не изменилось. Он и не думал улыбаться, просто смотрел на меня так, будто я была занятным жуком, которого он хотел бы поймать в банку и изучить.

– Откуда мне это знать? – спросила я.

– Из-за уловок и лжи сделки становятся недействительными. Думаю, ты поймешь, как это действует, когда наш договор вступит в силу.

Я посмотрела ему в глаза и не увидела в них ни намека на ложь.

– Ты не ответил на мой вопрос. Кто…

– Нет, – перебил он меня. На его лице не осталось и следа веселья. – Это не я.

Он развернул нож, взяв его за рукоятку, и пальцами поманил меня в знак того, чтобы я подала ему свою руку.

– Линия жизни Изабеллы угасает.

Я так и не выяснила, кто он, но хотя бы узнала, кем он не является. Пока что и этого достаточно.

– Ладно.

Я неохотно протянула ему руку. Он нежно взял ее и осторожно надрезал острием ножа краешек моего запястья. Красная капля набухла и задрожала; он направил ее на наш договор, и она упала, скрепив его. Я молча наблюдала, как он проделал то же самое со своей рукой.

Две яркие рубиновые линии переплетались друг с другом, образуя завитки буквы «М», в которой была заключена буква «П», написанная моим почерком. Чернила из нашей крови блестели, пока не высохли.

Он свернул пергамент и положил к себе в карман так быстро, что я и моргнуть не успела.

Он протянул мне носовой платок, чтобы замотать запястье, а затем открыл дверь и, взмахнув рукой, выпроводил меня.

– Вниз по коридору, третья дверь справа.

Когда я пыталась проскользнуть мимо него, он схватил мою руку и сказал:

– Завтра отдохнешь. Отсчет начинается со следующей ночи.

– Спасибо…

Слова замерли у меня на устах. Я отписала ему свою душу, но так и не узнала имя того, кто ее приобрел.

– Лорд Малин, – договорил он за меня и отпустил мою руку. – Доброй ночи, Пенелопа. С нетерпением жду твоего первого доклада.

Я повернулась, чтобы спросить, как мне вывести сестру из особняка. Но его уже и след простыл.

Элла лежала на кровати с балдахином, словно сошедшей с картинки из сборника сказок. Смерть высосала из нее все соки. Волосы, рассыпавшиеся по сиреневым подушкам, были самого бледного из всех возможных оттенков клубничного блонда, а кожа – белее пергамента, на котором лорд Малин написал наш договор. Вокруг запястья обвилась фенечка, сплетенная Милой.

Я взяла Эллу за руку. Она была обмякшей и холодной. Кристалл на шее подернулся трещинами. Линия жизни потускнела и напоминала невесомый взмах крыльев в тишине. Я звала ее по имени и трясла за плечи, но она не пошевелилась и не открыла глаза.

Повинуясь импульсу, я прижала пальцы к ее запястью, чтобы нащупать пульс. Я нашла его, и меня охватило облегчение, а за ним смятение: я вспомнила, где мы находились. У меня в груди сердце колотилось, словно забыв о том, что здесь ему не положено стучать. Воздух со свистом вырвался из груди, когда до меня дошло, насколько ненормально все, что происходит со мной. Я не могла снова сделать вдох, и легкие жаждали воздуха.

Но мне ведь не нужен воздух. Я же мертва.

Грубый удар по руке привел меня в чувство. Сильные руки поставили меня на ноги и накинули плащ на плечи. Лорд Малин молча подхватил Эллу на руки и вышел.

Я поспешила за ним следом, спустилась по лестнице и вышла в сад, утопающий в алых розах среди арок, увитых жимолостью.

При его приближении решетка ворот поднялась. За ней показались тусклые песчаные дюны, где все живое замерзало и гибло. На пороге я замялась, не желая уходить от цветов, красок и ароматов лета. Я не хотела покидать оазис жизни среди Смерти и возвращаться в угасающий Холстетт.

Мы шли по дюнам. Он тихо сказал:

– Я могу донести ее только до границы. Переправить ее за завесу придется тебе самой.

– Я справлюсь.

Он посмотрел на меня, изумленно приподняв бровь.

– Я в этом не сомневаюсь.

Между нами повисло неуютное, тревожное молчание. Поникшая голова Эллы покоилась у него на груди. Нам нужно поторопиться: ее время на исходе. Если кристалл расколется, он отвяжется от линии жизни, и Элла умрет. Но на этот раз ее будет не вернуть. У меня не останется выбора, кроме как отправить ее за Предел. Я увязла в игре, в которой у меня почти нет шансов на победу. Все казалось совершенно невыполнимым и складывалось против меня. Ни одна терновая ведьма так часто и так долго не ходила по Смерти.

Малин наблюдал за тем, как я наблюдаю за ним. И его это забавляло, судя по приподнятым уголкам губ.

Когда мы приблизились к завесе, Элла зашевелилась: ее разбудил рев тумана. Она открыла глаза. Серебристые радужки посерели. Когда она поняла, кто ее держит, на лице у нее промелькнуло замешательство. Но когда она увидела меня, оно сменилось страхом.

Малин поставил ее на ноги в нескольких метрах от завесы. Я обхватила ее за спину одной рукой, схватившись за плечо, и мы вместе поковыляли обратно к Жизни.

– Что ты натворила, Пенни? – хрипло прошептала Элла.

– Я пришла, чтобы найти тебя.

– Ты не понимаешь. Я пыталась тебя от этого защитить.

Тут у нее подогнулись колени, и я зашаталась под ее весом.

– Тише, Элла. Береги силы. Все в порядке.

– Ох, Пен, – сказала она, едва не рыдая. – Что ты наделала…

Вместо ответа я нараспев повторила пропускающее заклинание. Про себя я молилась о том, чтобы трещина, которая разбила ее кристалл изнутри, не расколола его надвое. Я сосредоточилась на мыслях о своей спальне, о кровати с ярким лоскутным одеялом, которое я прятала под покрывалом стального серого оттенка, о наволочке с вышитыми звездами… И шепотом велела Элле поступить так же.

Ведьма, которая оглянулась

Когда родилась эта девочка, ее будущее было предопределено. Она была принцессой – единственной наследницей короны Тернового ковена. Но ни одно будущее не бывает столь определенным, как вы могли бы подумать. Ни одна судьба не высечена столь глубоко, чтобы ее было невозможно изменить.

Однако второе правило Смерти было высечено достаточно глубоко, и ей стоило бы получше его запомнить.

«Не оглядывайся назад». Это предупреждение было написано на стенах деревни, на ступеньках храма и в крохотном здании школы на опушке леса. Они распевали его каждое утро, когда звенел школьный звонок, а вечерами повторяли во время молитвы. Их предупреждали об этом, когда они приносили жертвы на алтари Темной Матери и Чародея. И все же они играли в «бабушкины шаги», подкрадываясь друг к другу со спины в тени деревьев. На ярмарке их научил этой игре ребенок какой-то угольной ведьмы.

Девочке следовало быть умнее… Как-никак, она была дочерью самой королевы – к тому же королевы странниц Смерти. Но вот девочка стала женщиной, а женщина – некоронованной наследницей. Все было хорошо, насколько это было возможно, до того дня, как она взошла на трон и впервые отправилась в Смерть. Сгорая, она вспомнила все правила. Она вспомнила, что нельзя оглядываться на собственное тело, когда душа его покинет, и что при входе в Смерть следует смотреть вперед, чтобы сосредоточиться на будущем, а не на прошлом. Она шла вдоль завесы и обратно, как того требовала церемония.

Она встала перед завесой, чувствуя облегчение от выполнения долга, и произнесла пропускающее заклинание. Улыбаясь, она шагнула вперед…

Вдруг у нее за спиной раздался крик.

Она споткнулась и оказалась наполовину в Смерти, наполовину в Жизни.

Ей стоило понять, что это было искушение – зов пустыни Смерти, провозглашающий ее королевой. Пораженная, она оглянулась через плечо. Ведьма, которой следовало быть умнее, оглянулась. Завеса взревела и вцепилась в нее мертвой хваткой. Ее линия жизни тут же окаменела и рассыпалась в прах, а кристалл разбился. И так она оставалась наполовину в Смерти, наполовину в Жизни, пока не растворилась в пустоте, из которой мы все явились на свет.

«Поучительные сказки для юных ведьм».

Одобрено Высшим советом на восьмом году роста.

Выставлено на втором этаже Большой библиотеки.

Автор: Эмили Уимлер.

Глава 11

На этот раз мне все удалось. Я проснулась на рассвете в своей постели. Место, занятое в сердце Эллой, снова казалось мне теплым, наполненным и целым. Но на запястье, там, где лорд Малин уколол меня ножом, красовалось черное пятно. Оно было похоже на бутон розы с плотно закрытыми лепестками.

В животе заурчало. Две ночи странствий по Смерти без сна взяли свое. Чтобы выползти из постели, мне потребовалось больше усилий, чем обычно. Когда я одевалась, мне казалось, будто я иду по зыбучим пескам. Я накинула на плечи поверх рубашки шерстяной серый кардиган и пошла в столовую, одергивая рукав, чтобы скрыть след на запястье.

У двери столовой стояли мать и Мила с глазами, покрасневшими от слез облегчения. Мать обняла меня и крепко прижала к себе, и я ощутила запах жимолости у нее в волосах. В ее объятиях забылась и прошлая ночь, и сделка, которую я заключила, – и тот, с кем я ее заключила. От матери исходило счастье. После еще одного крепкого объятия она сказала:

– Элла вернулась. Она снова дома.

– Знаю, – ответила я.

Мать отодвинулась на расстояние вытянутой руки и посмотрела на меня. Радость в ее взгляде затмило беспокойство. Покачав головой, она повела меня по коридору. Когда она приоткрыла дверь в комнату Эллы, та еще спала. Она была такой бледной, а на серых простынях казалась еще бледнее… Зато она жива и восстанавливается.

Бабушка не пришла на завтрак. Глотая кашу ложка за ложкой, Мила прошептала, что ее вызвали на заседание старших ведьм к Верховному Смотрителю. Она ушла со звоном колокола на рассвете и еще не знала, что Элла жива.

Когда она явилась, выражение ее лица было твердым, как гранит. Ее взгляд блуждал по всему ковену, дольше всех задержавшись на мне. Элла была по-прежнему прикована к постели. Бабушка исчезла в ее комнате, а затем появилась снова, но вид у нее был еще суровее, чем до этого.

Она оттащила мать в сторонку. Я услышала, как она говорила:

– Ничего! Она говорит, что ничего не помнит, Агата. Она врет. Я не позволю одному камешку выбить почву у нас из-под ног.

С этими словами она бросила взгляд на меня и вышла из столовой.

Я ждала, прислушиваясь к беспокойному ропоту, который прокатился по комнате, и мысленно проследила за тем, как бабушка шла по коридорам и поднималась по лестнице на верх башни. Рассчитав, что она должна была уже оказаться у себя в кабинете, я вышла из столовой до того, как тетя Шара начала раздавать дневные обязанности. Впервые в жизни мне не хотелось получить назначение в библиотеку. У мисс Элсвезер явно возникнут вопросы по поводу разбитого окна в кабинете. Да еще и этот лязг шестеренок подъемника с сухим, как бумага, скрипом с моим именем до сих пор звучал в ушах.

Я спряталась в мастерской ковена, примыкающей к теплице матери. Там я обнаружила список ингредиентов, которые у нас заканчивались. Я прошла за двери теплицы, где влажный воздух стоял стеной. Всегда терпеть не могла эту жару, но воспоминания о пальцах туманных призраков до сих пор леденят душу. Зудящее покалывание влажного воздуха и умиротворенное безмолвие внимательно слушающих растений стало бальзамом для моих взвинченных нервов. Этим утром я на всех нападала. Что неудивительно, учитывая бессонную ночь. Но как же меня раздражало дергаться всякий раз, когда где-то неподалеку хлопали дверью громче обычного. За завтраком Мила дважды уронила нож, и во второй раз я чуть не вскочила со стула и не швырнула в нее ложку.

Теплица была излюбленным местом матери. На двери висела серебряная табличка, на которой было изящно выведено: «Эти растения смертельно опасны». Вокруг надписи нарисована кромка из крошечных синих цветков аконита. Внутри было темнее, чем обычно бывает в помещениях из стекла. А еще эта теплица больше, чем любая другая. В центре расположен тенистый туннель из ядовитого плюща. От главной дорожки в стороны под причудливыми углами расходились грядки. Здесь встречались сотни разновидностей ядовитых растений, которые насыщали воздух отравой. Рядом с азалиями цвел розовый олеандр, рядом с рябчиком шахматным – смертоносный паслен. Каждое растение содержалось в собственном небольшом шаре, в котором поддерживались идеальные для него условия.

После того как мы здесь очутились, мать потратила долгие месяцы на совершенствование заклинания, чтобы создать эти шары. А когда ей это удалось, она убедила бабушку попросить у Смотрителя семена, из которых пустила корни вся ее коллекция. И Смотритель позволил ей выращивать ядовитые растения, полагая, что она ищет лекарство для исцеления его ужасной раны. Теперь наша мать могла бы одарить кого угодно тысячей всевозможных смертей, и каждая из них была бы неповторимо прекрасна и ужасна. Но у нее не было достаточного количества ингредиентов, необходимых нам для того, чтобы устроить переворот.

Даже целая теплица не остановила бы армию Золоченых. Да и бабушка не позволила бы матери рискнуть и отравить самого Смотрителя. Они часто ожесточенно об этом спорили.

Я нахмурилась, коснувшись кончиками пальцев цветка жасмина, и задумалась о том, почему бы матери не выращивать имбирную траву для нашего цикла. Мне подумалось, раз Смотритель разрешил матери прорастить семена ядовитых растений, но отказал ей в просьбе об этой траве, значит, наш цикл беспокоит совет Холстетта больше, чем целая теплица растений с убийственными цветами и смертоносными листьями. Но я слишком устала, чтобы размышлять о двойственной природе этой мысли, а от аромата недавно подстриженного лаврового куста у меня тяжелели веки… так что я выбрала пять самых свежих цветков алламанды слабительной, которую мы называли золототрубником, и вышла из душной теплицы.

Золототрубник соответствовал своему названию: от тычинки посреди цветка в стороны закручивались длинные золотые лепестки. Из срезанных стеблей сочился вязкий белый латекс. Я сложила их в маленькие стеклянные баночки, аккуратно выставленные в ряд на подоконнике, чтобы собрать вытекающий латекс. Позже цветы повесят сушиться, а латекс отправят в Рудный ковен, чтобы добавить в расплавленную смесь для золочения.

После этого я вымыла руки, тщательно вычистив все из-под ногтей, и занялась более монотонной работой. Сидя на табурете за деревянным столом, изрезанным ножом, я спокойно и ритмично принялась отрывать листья с пучка сушеной периллы красной, а затем раскладывать их по банкам.

Подписывая этикетки, я наконец-то расслабилась. Вдруг за ухом что-то задребезжало. У меня чуть сердце из груди не выскочило. Я вскочила, размазав чернила по бумаге.

Мила помахала мне пучком периллы, гремящей семенами, как потревоженная змея. Она с улыбкой бросила сушеные листья на стол и сказала:

– А ты этим утром особенно прыгуча, Пен?

– Только когда ко мне подкрадываются назойливые старшие сестры.

– Ты же должна быть в библиотеке.

Она отодвинула табуретку и воссела на ней со всем величием императрицы, правящей городом из стекла.

Я присела рядом с ней, схватив заляпанную чернилами этикетку. Мила подозрительно улыбнулась.

– Где ты была прошлой ночью?

– В постели.

– Неправда.

– А ты откуда знаешь? Нас же не выпускают из комнат после комендантского часа!

Смяв в кулаке этикетку, я посмотрела на Милу. Взгляд у нее ожесточился. Мила неплохо научилась у бабушки силовым играм. Этот навык ей понадобится, когда она станет королевой ковена. Вот только я не поняла, зачем она пыталась так обращаться со мной. Это разозлило бы Эллу, но на меня она может глазеть сколько вздумается.

Она закусила губу, и ее взгляд смягчился. Было на удивление больно видеть, как она разрывалась между обязанностями наследницы ковена и тем, что была моей сестрой.

– Мне приснился кошмар.

Ее признание застало меня врасплох. Мы говорили о том, что нам снилось, только по ночам, находясь в безопасном пространстве наших спален.

– Страшный?

Свет в ее глазах померк.

– Жуткий. Никак не избавлюсь от чувства, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

Я протянула ей веточку периллы красной и подала банку.

– Будь осторожна. Начнешь говорить, что у тебя возникают чувства, и окажешься взаперти, как Прядильщица.

Мы молча собирали листья, и воцарилась тишина – самая дружественная, благодатная тишина, какой мне уже давно не приходилось слышать. Облака проносились за окном мимо высоких башен, которые стояли на высшей точке Холстетта.

Рядом с нашей башней расположена башня Приливного ковена. Стены из белого мрамора были украшены золотыми завитками. Они поднимались вокруг башни, образуя волны и течения. Приливные ведьмы колдовали на открытой платформе наверху, откуда открывался вид на береговую линию. По приказу Смотрителя они управляли морскими приливами и отливами. Я ощутила укол зависти. Как же давно я видела море…

С другой стороны возвышалась башня Грозового ковена. Иссиня-черные стены были украшены серыми облаками и серебряным дождем. На самом верху башни грозовые ведьмы управляли погодой прямо в небесах.

Я потрясла стеблем в сторону окна.

– А ты не хотела бы, чтобы мы были больше похожи на них?

Мила прервала работу и нахмурилась.

– В каком смысле?

– Ни Смерти, ни кристаллов, ни туманных призраков. – Пожав плечами, я взяла очередной цветок. – И у них отличный вид, а у нас – отвратительный.

– Мы любимицы Темной Матери. Хождение по Смерти – наш священный долг. Желать иного означает ослушаться ее воли.

Мила процитировала пропаганду, одобренную ковеном, и швырнула в меня цветок периллы. Он отскочил от моей руки.

– Да. Каждый божий день. Я все это ненавижу, Пен. Думаешь, тебе плохо? А представь, что ты – наследница Терновой королевы и ты должна говорить и делать все правильно. И ты с Эллой… Вы так близки. Она со мной больше почти не разговаривает. Раньше мы втроем были против целого мира. Ты что, забыла? Что случилось?

Она часто заморгала и раздавила сорванный листок.

Я не стала извиняться, но почувствовала себя ужасно.

– Случился Холстетт. Прошло тринадцать лет с тех пор, как сгорела наша деревня, Мила. Мы оказались здесь. Мы выросли.

Хотя, конечно, я все помню. Я помню, как Элла покрылась зудящими укусами, когда мы слишком близко подошли к болотистой местности у устья лимана, и как Мила целый час промакивала каждый укус настоем ромашки. Помню, как проиграла в прыжки через ручей и приземлилась в мутную воду. Мила и Элла тоже туда прыгнули, так что не я одна получила взбучку, когда мы вернулись домой по колено в грязи и в мокрых юбках, капающих на вымытый мамой пол.

А еще как-то раз к волосам Милы прилипла древесная смола, и бабушка велела коротко ее остричь. Тем вечером мы выскользнули из дома, украли все свечи с Тернового алтаря и закопали их назло бабушке. Мила забрала все спички и бросила их в ручей, а мы с Эллой выпустили из банок все угольные чары. Оно плясали, как светлячки над болотом, а мы крепко держали друг в друга за руки, едва дыша, чтобы нас никто не заметил. Ковену пришлось неделю использовать трут и стекло для розжига, чтобы попадать в Смерть, а бабушка с той поры всегда носила в кармане юбки коробок спичек. За это нас так и не наказали. А бабушка долго еще не могла понять, откуда у нас столько волшебных запасов.

Мила прикусила нижнюю губу. Она пыталась на что-то решиться. Когда она наконец наклонилась ближе ко мне, веточка у нее в руках превратилась в голый стебель.

– У Эллы проблемы? – прошептала Мила.

Хоть мне и было плохо и я терпеть не могла оказываться между двух огней, но я не стала раскрывать ей секреты Эллы. Я покачала головой.

– Без понятия.

В хмуром взгляде Милы промелькнула тревога.

– Завеса повреждена. Смотритель, да и бабушка, в отчаянии. Я знаю, что ты ходила за Элс.

Я молчала.

– Пен?

Мила коснулась пальцами моего запястья, словно упрашивая меня сказать, что это не так. Но я не могла этого сделать.

– Кто-то еще знает?

От моего подтверждения у нее поникли плечи.

– А ты как думаешь?

Я думала, что это подозревал весь ковен. Но никто не знал наверняка (уже не считая Милы), и никто не станет указывать на меня, пока мы будем хранить молчание.

– Не поднимай голову. Если Смотритель узнает, что ты нарушила первое правило Смерти и выжила…

Она замолкла, сглотнула и продолжила:

– Он потребует показать ему твой кристалл. И если он это сделает, бабушка тебя сдаст.

– Знаю.

Мила права. Не поднимать голову – именно так мне и нужно было поступить. К несчастью, мне предстояло лавировать еще тридцать предательских ночей.

Так одиноко я себя еще никогда не чувствовала. Как мне пересекать завесу без чьей-либо помощи в течение целого лунного цикла? А что, если после очередного кошмара в полночь в мою дверь постучится не сестра? Мне хотелось свернуться клубочком и сделать вид, что этого разговора не было, как и всей прошлой ночи.

Мила бесшумно наводила порядок на столешнице. На ней не осталось и следа нашей работы, кроме десяти баночек, аккуратно выставленных в ряд на полке. Закончив, сестра положила руку мне на плечо.

– Элла спрашивала о тебе. После того как навестишь ее, тебе следует поспать. Ты бледная как смерть. Я прикрою тебя, скажу, что у тебя заболела голова или что-то в этом роде.

– Ты не расскажешь?

– Я же твоя сестра, – просто ответила она.

Только постучав в дверь Эллы, я поняла, что Мила мне вообще ничего не ответила.

Элла сидела на кровати. У нее на коленях лежала раскрытая книга заклинаний. Она была одета в серую ночную рубашку; рыжие кудри блестели на плечах. Ее комната была точно такой же, как у меня: в том же углу стояла кровать, а рядом с ней – тумбочка со стаканом воды и масляной лампой.

Она вложила в книгу закладку, которую я сделала ей на день рождения несколько лет назад. На ней было изображено вишневое дерево, вышитое из оставшихся у меня в запасе цветных нитей. Это было еще до того, как Смотритель издал указ с запретом на цвета. С одной стороны закладка была потрепана от использования. Шелковые стежки слегка испачкались, словно она слишком часто терла их большим пальцем. В детстве мы – Элла, Мила и я – играли под вишневым деревом у себя в деревне. Каждую весну мы играли в опадающих лепестках, танцевали в лунном свете на праздник цветения, посвященный тому, что ночи становились короче, а завеса укреплялась.

Книга заклинаний с грохотом шлепнулась на тумбочку. Это означало, что Элла была в ярости.

– Сядь, – тихо сказала она. Элла в гневе была почти так же страшна, как тот человек в Смерти, который поставил на кон мою душу. При свете дня вчерашняя ночь показалась мне поистине кошмарной. А может, так я пыталась защититься от потери разума.

– О чем ты думала? – прошипела Элла.

Я присела на край ее кровати. Она подвинула ноги, чтобы освободить для меня место.

– Я думала, что моя сестра попала в беду и никто ничего не сделал, чтобы ей помочь. А ты полагала, я буду сидеть на месте и ничего не делать?

– Именно так тебе и следовало поступить! Я должна была защитить тебя, Пен, а не наоборот!

Вдруг в серебряных глазах Эллы загорелся огонек.

– Как тебе это удалось?

Я одернула рукав кардигана, чтобы скрыть черную метку на запястье.

– Мисс Элсвезер помогла.

Легкий румянец на щеках Эллы угас, а искра гнева во взгляде сменилась тревогой. Мне захотелось сказать ей, что все в порядке, она в безопасности, а остальное было уже неважно.

– Вот дерьмо!

Элла никогда не ругалась.

– Пресвятая Темная Мать! Тебя несколько месяцев пытались подтолкнуть к тому, чтобы ты к ним присоединилась.

– Кто?

– Сопротивление. Я их сдерживала, но после трюка, который ты выкинула, сегодня вечером мне приказали привести тебя на встречу.

– Что… Сопротивление существует?

Вот дерьмо! Стражница, которая заперла меня в чулане, не лгала. И предложение помощи мисс Элсвезер внезапно обрело смысл. Они обе говорили одни и те же слова: «Призови тьму».

– И ты к ним присоединилась?

Элла кивнула. Если бы сейчас она не казалась такой чертовски уязвимой, я бы ее встряхнула. Или кинула бы в нее что-нибудь.

– Проклятье, Элла! Бабушка тебя прикончит!

Но сейчас прикончить ее хотелось мне самой! Как она могла держать такое в секрете?

Она вздохнула и покачала головой. Рыжие кудри рассыпались по ее плечам.

– Кто-то должен противостоять Смотрителю. Ты себе не представляешь, что он собирается натворить!

– Так просвети же меня, – рявкнула я.

– Не могу!

Элла потирала руку, обхватив локоть пальцами в странном жесте.

– Кто приказал тебе привести меня на встречу? Как тебе передали сообщение?

Я оглядела комнату, сама не зная зачем. Окна в наших комнатах невозможно было открыть настолько широко, чтобы через них пролезать и передавать приказы Сопротивления. Наверное, кто-то мог закинуть в окно записку? Или… другая терновая ведьма могла легко зайти…

– Кто еще в этом участвует?

– Никто.

Она моргнула. Элла всегда моргает, когда лжет. Это ранило меня больше, чем могло.

– Ну конечно.

Элла потянулась к моей руке. Я отдернула ее, и она вздрогнула.

– Прости.

Я пожала плечами, и мы замолчали. Молчание с Эллой казалось мне резким и ломким. Все перевернулось с ног на голову. Мила волновалась, Элла злилась, а я была слишком раздражена из-за недостатка сна, чтобы со всем этим справиться.

Элла внимательно посмотрела на меня, положив руку мне на колено.

– Сколько раз ты туда ходила?

– Дважды, – пробормотала я.

Ее брови взлетели вверх.

– Одна? Неудивительно, что ты выглядишь так, будто Смерть тебя просто выплюнула.

– Да ты и сама выглядишь не лучше.

Я умолкла, обдумывая следующий вопрос, и вспомнила обвинение лорда Малина. Элла не совершала ошибок. А если бы было наоборот, уже давно бы заметили, что она участвует в Сопротивлении, но она скрывала это даже от меня. Я была потрясена и тем, что она с кем-то познакомилась и не рассказала мне. Никогда бы не подумала, что она сохранит в тайне нечто подобное. Это ранило меня так глубоко, что даже не причинило боли.

Я подумывала рассказать ей о сделке, которую заключила (хоть она и взъелась бы на меня за то, что я сделала это ради ее спасения), но придержала язык.

– Ты ведь не оглянулась, правда? – Элла покачала головой. – Что случилось?

– Как ты меня вытащила? – сказала она вместо ответа, не желая отвечать мне, как и я ей. Затем она схватила меня за запястье, притянула к себе и прошептала мне в волосы: – Спасибо.

– Я люблю тебя, – ответила я, вдыхая ароматы сирени и горелого меда, а затем осторожно высвободилась из ее объятий.

Ее линия жизни трепетала невидимым порханием мотылька.

– Ты придешь на встречу?

– А у меня есть выбор?

– Ни у кого из нас его нет. Едва ли, – сказала она. – Я так старалась не втягивать в это тебя…

Весь мой гнев улетучился. Элла выглядела потерянной и побледневшей. Точно такой же я видела ее в Смерти, когда она неподвижно и тихо лежала на кровати.

– Думаю, ты втянула в это и Милу. Она знает, что я сделала.

Элла напряглась.

– Она знает, что тебе помогла мисс Элсвезер?

– Нет, не это. Но ей известно, что я ходила за тобой.

Мы долго смотрели друг на друга, пока Элла не сняла напряжение, похлопав по кровати рядом с собой. Я залезла под одеяло, и мы свернулись калачиком с ней вдвоем, как в детстве. У каждой из нас была своя кровать и отдельная комната, но они нам были не нужны.

От усталости содержательный разговор не клеился. Поэтому я задала вопрос, который не давал мне покоя с тех пор, как я очнулась в Смерти и там на меня смотрел небывало красивый мужчина.

– Кто он, Элс?

– Я не знаю.

Элла прижалась ближе ко мне, обхватив мои пальцы своими. Я слышала, как она сглотнула.

– Сперва я подумала, что это Чародей… – сказала она и замолкла.

– Это не он, – прошептала я. – Я его спросила.

Элла попыталась улыбнуться.

– Конечно, спросила. Но поверила ли ты ему?

Я кивнула, и вдруг она судорожно и неуверенно выдохнула.

– Он настоящий? Там был мужчина? Ты его видела?

– Он настоящий.

«До ужаса настоящий», – добавила я про себя. Совсем как договор, который я подписала. Я сжала ее руку, пытаясь успокоить, и ее глаза сузились.

– Черт, Элс! Как никто раньше не увидел этот особняк? Как ты оказалась там в ловушке?

Она попыталась слегка отстраниться, но я сильнее сжала ее руку.

– Мне нельзя.

– Что нельзя?

– Говорить тебе что-то еще. Только после встречи. Как только они узнают тебя получше, я постараюсь получить разрешение рассказать тебе все. Обещаю.

Я было открыла рот и уже собиралась настоять на том, чтобы она все мне рассказала прямо сейчас. Но она выглядела так устало и виновато, что у меня не нашлось сил на споры.

– Все в порядке, Пен, – сказала Элла дрожащим голосом, что не придавало уверенности ее словам. – Я позабочусь о том, чтобы все было хорошо. Просто держись подальше от его владений. Увидишь еще раз его особняк – не приближайся к нему.

У меня по рукам побежали мурашки, и я соврала:

– Не буду.

– Я обязана тебе секретом, – произнесла Элла с напускной веселостью.

И я позволила ей отложить его, радуясь, что она больше не спрашивает о лорде Малине. Я с облегчением поняла, что мне не пришлось рассказывать о сделке, заключенной с ним. Но теперь я отчаянно беспокоилась об Элле и ее участии в Сопротивлении.

Спрятавшись под ее пуховым одеялом, я крепко держала ее за руку и слушала ее рассказ. В Сопротивлении она познакомилась с одним парнем. Он оказался добрым, веселым и заботливым, они были вместе уже несколько месяцев, и ей кажется, что она в него влюбилась. Она с таким облегчением наконец рассказала мне об этом, что я перестала обижаться на то, что она хранила эту тайну. Это был их секрет. Она рассказала мне, что они находят минутку, чтобы побыть вдвоем на третьем этаже библиотеки. Поэтому она так странно вела себя в тот вечер у стеллажа с книгами по военной истории.

Часть головоломки встала на место.

– Так вот зачем мы пошли в библиотеку! Но что понадобилось Сопротивлению на девятом этаже?

Элла зажала мне рот рукой.

– Замолчи.

Я разжала ее пальцы, подвинулась так, чтобы видеть ее глаза, и прошептала:

– Это они тебя туда отправили, так ведь?

Она со вздохом кивнула.

– Чуть позже. Все вопросы задашь на встрече, а я больше ничего сказать не могу.

– Зачем ты к ним присоединилась? Хоть это ты можешь мне объяснить?

Она пожала плечами.

– Мы умираем. Каждый раз, когда мы сгораем, безвозвратно уходит частичка нас самих. Раз уж я умираю, я хочу, чтобы это что-то значило.

– Мы защищаем Холстетт. Удерживаем Жизнь от Смерти.

Элла подняла бровь.

– Ты правда в это веришь? – Я недоуменно на нее посмотрела, и она снова вздохнула. – Ну, я защищала тебя.

Я в замешательстве сморщила нос.

– Ты имела в виду нас.

– Нет, Пен. Только тебя.

Я хотела задать ей другие вопросы, но глаза у нее слипались, и она прибавила:

– Если ты поскорее не заснешь, то не сможешь задать никаких умных вопросов на этой встрече.

Я села. Элла открыла глаза, и ее лицо помрачнело.

– Не уходи.

– Я разбита, Элс. И ты тоже.

– Не уходи, – сказала она. – Пожалуйста. Не хочу оставаться одна.

Я тоже этого не хотела.

– Я скучала по тебе.

– Я тоже тебя люблю, – сказала она в ответ.

Мы заснули, рука в руке, и мне снилось, что я горю. Мне снились розы, особняки и темноглазые лорды. Мне снилось, как Алиса плела на ткацком станке картину. На ней я стояла на коленях перед Смотрителем – и с золотыми оковами на запястьях.

Глава 12

Через час после отбоя Элла тихо постучала в мою дверь. Я застегнула плащ, натянула капюшон, чтобы прикрыть волосы, постаралась успокоить нервы, а затем вышла в коридор. Только у меня в голове уложилось, что Сопротивление существует, что его удалось организовать тайно, да еще и прямо под носом у Смотрителя… Все это казалось совершенно невероятным.

А если кто-нибудь обнаружит, что в нем замешана Элла…

– Это слишком опасно, Элс, – прошипела я себе под нос, пока мы пробирались из покоев Тернового ковена на встречу с Сопротивлением.

Элла усмехнулась и заправила под капюшон выбившийся локон. Она ничуть не беспокоилась, а в ее движениях чувствовалась уверенность. Она вела меня по темным ночным коридорам, проскальзывая от тени к тени.

– Все будет хорошо, Пен.

Я сделала вид, что не поняла ее.

– Если нас поймают…

Она прервала меня, сжав мою руку.

– Нас не поймают, – сказала она, похлопав себя по карману. – Вот здесь лежит расписание дворцовой стражи с именами, званиями и временем. А все Золоченые сейчас со Смотрителем.

Когда Верховный Смотритель узнал о чудесном возвращении Эллы, он послал своего Золоченого прочесать пустыню в Смерти. Из-за нарушенного правила бабушку и маму задержали до рассвета. Золоченые могли пересекать завесу в большем количестве, чем мы, но зазубренные шипы на их линиях жизни разрывали ее. А чтобы восстановить завесу, была необходима более сложная магия терновых ведьм. Сопровождение патрулей Золоченых было единственным случаем, когда терновых ведьм допускали к более быстрому проходу в Смерть через вечное пламя в казармах.

Устранять повреждения за Золочеными было утомительным трудом. Первую половину ночи этим занималась мать, вторую – бабушка. Для этого им требовалась смекалка и острота чувств. Если пропустить хоть одну поврежденную в завесе нить, весь мир вокруг нас сгорит. Золоченые не смогут надолго удержать полчища туманных призраков. Им удастся прикрыть Смотрителя и доставить его в безопасное место. Однако без защиты и без того потрепанные жители Холстетта будут уничтожены за считанные часы.

Элла отпустила мою руку в тени чудовищной статуи Смотрителя. Его лицо, закрытое золотой маской-черепом, смотрело вниз из тени арочных потолков. От одного массивного кулака протянуты четыре нити: огонь и лед, камень и воздух. Каждая из них обозначает один из ковенов, а вместе они символизируют абсолютный контроль Верховного Смотрителя над всеми ведьмами. Пятая нить из черных обсидиановых витков над головой статуи обозначала свободу, предсказанную Терновому ковену. Шестая нить обвилась вокруг пятой. Она прозрачна, как воздух, и сверкает, как радуга, но никто не знает, что она обозначает.

Элла нажала на завиток на пятке ботинка статуи, и стена за статуей открылась. То, что путь к Сопротивлению скрывался за статуей Смотрителя, было восхитительно иронично, вот только встреча в катакомбах под Коллиджерейтом казалась до смешного банальной: подпольная организация буквально собралась под землей.

Элла закрыла за нами проход, и нас поглотили туннели, заполненные столетиями смертей. Вдаль уходили факелы, мерцающие через равные промежутки. Языки пламени отражались на пыльных бедренных и плечевых костях, уложенных в нишах вдоль стен. Между выбеленными временем ребрами лениво плел сеть один паук; другой висел в центре пустой глазницы.

Без промедления углубляясь в темноту, Элла прошептала:

– Сопротивление не знает, что произошло в Смерти. Не говори им. А если спросят, лучше я с этим разберусь.

Я до сих пор так и не выяснила, что с ней случилось в Смерти, да и сама не рассказала ей о сделке с лордом Малином.

– Я не скажу ни слова.

– Да если бы.

Пальцами Элла пробежала по стенам, вырезанным в скале под городом, в окружении переполненных костями мест упокоения предков жителей Холстетта. Она вела нас по прикосновениям, не глядя. Мы свернули за угол, и пронизанный пылью воздух резко остыл. Мороз проник мне под платье. Я сжала челюсти до скрежета зубов, чтобы они не застучали.

– Эти туннели находятся под охраной.

Элла крепче схватила меня за руку и потянула в густую и удушающую, как дым, темноту. Она вела меня за повороты, которых я не видела. Чернильные тени скрывали в нишах черепа с бесплотными ухмылками. Но не видеть их, следуя мимо, было даже хуже.

– Глотай, Пенни.

Шепот Эллы рассеял тьму, а может, мы просто свернули за очередной угол. Я потеряла ориентацию в пространстве несколько поворотов назад. Я сглотнула, и тьма рассеялась.

– Мы почти пришли.

– Чьи это чары?

Несмотря на безобразие ледяной тьмы, эта палата производила впечатление.

– Рудные ведьмы вплели магию грозовых в кварц внутри этой скалы. Это прекрасное заклинание.

Элла говорила об этом так, будто на свете нет ничего привычнее взаимопомощи рудных ведьм с грозовыми. Только я открыла рот, чтобы задать вопрос, как Элла остановилась, прижав руку к тому, что выглядело сплошной стеной. Она облокотилась на стену, и тьму прорезал теплый оранжевый свет. В стене распахнулась дверь.

Вот и все. Я вот-вот встречусь с участниками Сопротивления, которое, как по мне, было пустыми мечтами о восстании против тирана. Казалось, это еще более невероятно, чем попасть на страницы сказки. Неужели это настоящее тайное общество тех, кто выступил против Смотрителя?

Элла затащила меня внутрь. Дверь захлопнулась, и мы оказались в тишине. Лишь пламя свечей плясало на сквозняке.

Я изумленно заморгала.

Во тьме пещеры я ожидала увидеть сборище мрачных фигур в черных одеяниях – убийц, головорезов и бродяг. Чего я не ожидала, так это увидеть безупречный чайный столик посреди мавзолея. Он был таким огромным, что в нем хотелось приглушить голос и склонить голову. Благопристойное послеобеденное чаепитие посреди ночи.

Чаепитие в гробнице! Я поджала губы в усмешке.

С причудливой железной люстры, подвешенной в воздухе, лились каскады света. Вдоль белых гранитных стен расположены альковы. В каждом из них покоился гроб из черного мрамора под охраной гримасничающих каменных существ. Единственный богато украшенный гроб стоял на мраморном пьедестале за чайным столиком. На крышке балансировал серебряный канделябр со свечами, с которых капал воск.

Окинув взглядом ведьм за столом, Элла расслабилась. Мои плечи были напряжены. Я ни разу не видела, чтобы ведьмы из разных ковенов собирались добровольно. Так было на собраниях старейшин со Смотрителем еще до того, как мы сюда пришли, и на собраниях совета ведьм, и мы вместе проводили церемонию золочения, но… Мне казалось, ковены друг друга терпеть не могут. Я думала, все остальные ковены ненавидят наш.

Грозовая ведьма со светлыми вьющимися волосами улыбнулась Элле, а мне помахала в знак приветствия приливная ведьма, выражение лица у которой напоминало озерную рябь. Рудная ведьма, в виске у которой красовался изумруд размером с ноготь, покрутила в воздухе пальцем. По волшебству кварцевые жилы поползли по скале и двери, заперев нас внутри. Когда она отпила глоток чая из фарфоровой чашки с изображением цветущей сирени, на сгибе ее локтя и на краю запястья засверкали самоцветы.

Она смотрела на меня, слегка наклонив голову. Медный ноготь нервно постукивал по белой кружевной скатерти. Я узнала ее: это была рудная ведьма с церемонии золочения. Я одарила ее легкой улыбкой, а она неожиданно усмехнулась. Угольная ведьма рядом с ней тоже тогда была на церемонии: я узнала ее по брови, рассеченной тремя шрамами от ожогов, и коротко подстриженным темным волосам.

На столе стояла многоярусная фарфоровая тарелка с канапе и маленькими розовыми и желтыми кексами, которые были обсыпаны сахаром.

С потрясением я отметила, что моя кузина Карлотта тоже здесь. Она была поглощена тем, что расковыривала сэндвич крошка за крошкой.

А во главе стола сидела мисс Элсвезер.

– Спокойно, Элла, – произнесла она, взмахнув рукой. – Сядь, ради всего святого. Мы собрались узким кругом – так будет безопаснее. Пенни, думаю, ты уже познакомилась с Эвелин и Беатрис.

Эвелин, угольная ведьма, которая и не моргнула с тех пор, как мы появились, признала мое присутствие хрупкой улыбкой, а Беатрис, рудная ведьма, радостно помахала мне рукой.

Мы уселись на свои места, и мисс Элсвезер продолжила меня со всеми знакомить. Я никогда не запоминала имена, если не записывала их. Вот бы у них были бейджи…

– Приливная ведьма, которая закапала водой весь пол – и я была бы весьма признательна, если бы ты этого не делала, дорогая, – это Сибил, а грозовая ведьма – Гейл. Ее мать обладала прекрасным чувством юмора, – сказала она с печальным смешком. – Чаю, дорогая?

Из носика розового чайника поднимался пар. Карлотта передала мисс Элсвезер расписанную бледно-зелеными листьями чашку на блюдце.

Эвелин, угольная ведьма, которая так до сих пор и не моргнула, повернулась к Элле.

– Ты уверена, что она не расскажет?

– Сейчас-сейчас, Эвелин.

Мисс Элсвезер сделала ей замечание мягким, как бумага, голосом, который тревожно напомнил мне ее же шепот в библиотеке той ночью. Она всмотрелась в глаза Эллы поверх очков-половинок, балансирующих на ее носу, и поджала губы. Кожа вокруг них сморщилась, как порванный книжный корешок.

– Его здесь нет, Элла. Как и ее.

Элла слегка успокоилась от ее заверения, смысл которого я не поняла.

– Пенни не станет к нам присоединяться.

Мисс Элсвезер пальцем поправила очки на носу и налила себе в чашку чай.

– Мы ведь позволим Пенни самой решить, не так ли, дорогая? Сэндвич?

– Мы поели.

Элла сама на себя не похожа. Ее голос звучал так жестко и бескомпромиссно, что какими бы словами я ни собиралась разбавить эту неловкую беседу, они испарились, не успев сорваться с моих губ.

– Разумеется, вы поели.

Мисс Элсвезер оперлась локтями на стол, сложила пальцы домиком и посмотрела на Эллу.

– Тогда перейдем прямо к делу. Невзирая на мою помощь, недавние злоключения Пенни заварили такую кашу, от которой я всех берегла более десяти лет.

– Вы же ей помогли! – воскликнула Элла.

Мисс Элсвезер пристально на нее посмотрела.

– Так и есть.

– Но вы обещали…

– Обстоятельства изменились.

Угловато, как палочник, мисс Элсвезер передала через весь стол чашку чая сперва мне, затем Элле. Скатерть всколыхнулась волной складок.

– Пенни привлекла к себе внимание. У тебя вышло время, Элла. Ей придется принять решение, и как можно скорее.

Из моей чашки поднимался пар с ароматами меда и ромашки.

– Какое решение?

Угловатые движения мисс Элсвезер смягчились, и она снова превратилась в библиотекаря, который помогает внимательному читателю выбрать новую книгу.

– Присоединиться к Сопротивлению или же выступить против нас.

Она положила на стол флакон с выгравированной розой, содержимое которого я выпила той ночью.

– Вы хоть знаете, как трудно было объяснить, почему окно в библиотеке разбилось?

– А вы знаете, что в вашем подъемнике живет призрак? – выпалила я в ответ.

Мисс Элсвезер подняла бровь.

– В подъемнике?

Я кивнула, и она вздохнула.

– Пенни, ты как торчащая нить. Один рывок – и все Сопротивление распустится. Либо ты будешь вплетена в нашу организацию, либо тебя отрежут.

Элла резко вздохнула. Чашка в ее руке задрожала.

– Вы так не поступите.

– Это не мое решение. Карлотта сообщила нам, что Пенни нарушила первое правило Смерти и выжила. Она пересекла завесу, и вот ты здесь. А может, Карлотта ошибается?

От взгляда Эллы наша кузина поникла. У меня сжалось сердце. Элла покачала головой, и мисс Элсвезер тихо сказала:

– Она нам нужна. Ты сама знаешь, это так. Вместе с Пенни у нас впервые за долгие годы появится надежда.

Элла огрызнулась:

– Она не хочет к нам присоединяться!

Лицо мисс Элсвезер окаменело.

Лучше бы я отказалась сюда идти. За последнее время я и так приняла достаточно решений, перевернувших всю мою жизнь: отписала душу загадочному лорду, чтобы спасти сестру, и согласилась шпионить за безликим тираном, который держал в гнилом кулаке весь Холстетт.

– Надежда на что?

Элла поставила чашку чая и сильно ущипнула меня за бедро.

– Надежда избавиться от Смотрителя, – прямо сказала мисс Элсвезер.

– Нельзя же его убить! Завеса…

– Мне прекрасно известно о том, как он связан с завесой, и у нас нет намерения его убивать. Не раньше, чем мы отрежем его линию жизни от тех, кто его опекает. А вы слышали истории о чрезвычайно неуловимом ноже? О том, кто им владел и кто создал его?

– О ноже Чародея?

Я не ткнула пальцем в небо: бабушка упомянула нож Чародея на церемонии золочения. Она сказала, что он заколдован. Сила мысли направляла лезвие, и было оно настолько острым, что могло рассечь душу пополам.

Мисс Элсвезер кивнула Беатрис:

– Скажи ей.

Элла громко выругалась.

– Беа, не смей!

Беатрис криво улыбнулась, будто извиняясь.

– Слишком поздно, Элс. Слишком поздно стало уже тогда, когда ты провела ее через защитные барьеры в туннеле.

Я понятия не имела, о чем они спорили. Элла ударила рукой по столу так, что чашки подпрыгнули и зазвенели на блюдцах.

– Хватит, Элла!

Упрек мисс Элсвезер отскочил от гроба за ее спиной.

Беатрис обратила на меня свой медный взор и прочитала вслух, совсем как доклад:

– Когда-то у Чародея был кристалл, как у терновых ведьм. Но был он черным, как беззвездная полночь, и таким могущественным, что в нем содержалась половина всей магии мира. У Темной Матери тоже был такой кристалл – прозрачный, наполненный цветами радуги, и в нем содержалась вторая половина магии.

Я старалась не хмуриться. Мне не понравилось, к чему она ведет. Если они узнали про мой кристалл…

– Нож, – сказала Эвелин без улыбки. – Чародей использовал свой кристалл, чтобы создать этот нож. Смотритель украл его, а затем использовал, чтобы отрезать от завесы линию жизни Чародея и изгнать его в Смерть. А нож, направленный на его создателя, разбился.

Беатрис пнула ее под столом и покачала головой, а затем продолжила.

– Долгие годы члены Сопротивления пытались воссоздать нож Чародея. А поскольку вся наша магия происходит от Чародея, мы выяснили, что для воссоздания ножа потребуется ведьма из каждого ковена, но все наши попытки по сей день были тщетны. Мать Гейл умерла в прошлом году во время очередной попытки, как и ваша кузина Хейли.

При упоминании о кузине я метнула взгляд на Карлотту, но она не стала смотреть на меня.

– Заклинание, которое мы используем, – всего лишь копия. Мы не имеем понятия ни о самом первоисточнике, ни о доступе к нему. Но мы думаем, в транскрипции что-то было утрачено.

Я обвела взглядом женщин за столом.

– Вы все верите, что Чародей из книжек со сказками существует?

Мисс Элсвезер изящно отложила сэндвич.

– Конечно, он существует, дорогая. Он так же реален, как ты или я. С какой стати ты думаешь иначе?

Прошлой ночью лорд Малин сказал то же самое. Но у меня все еще оставались сомнения.

– Я… думаете, Смотритель изгнал Чародея?

Она кивнул с абсолютно серьезным видом.

– Но… не мог же человек изгнать такого могущественного колдуна.

Большинство шокировало бы даже предположение о том, что мужчина, почитаемый в Холстетте как божество, на самом деле смертный, но мисс Элсвезер и глазом не моргнула.

– Уверяю тебя, Пенни, большинство историй о Чародее правдивы. А сейчас они стали еще правдивее, чем когда-либо, как полагают некоторые. Мне понятно твое нежелание верить в то, что происходило задолго до твоего рождения. Но он наконец снова набирает силу. Всего несколько ночей назад его чары просачивались сквозь завесу.

Я заморгала, пытаясь замедлить вращение в голове. Несколько ночей назад через завесу прошла я. Если Чародей существует, а Малин сказал, что в Смерти его нет, тогда где же он? А если он набирает силу, то чего же он хочет?

Мисс Элсвезер внимательно и задумчиво наблюдала за мной, и мне нужно было что-то сказать, хоть что-нибудь.

– Вы с пятью ведьмами пытаетесь воссоздать нож, созданный легендарным Чародеем?

Эвелин усмехнулась. Я так и не поняла, что такого сделала, чтобы так ее разозлить.

– С нами куда больше пяти ведьм. Это далеко не все Сопротивление, терновая ведьма.

Я покраснела, моментально почувствовав себя глупо. Конечно, это не так. Я должна была это понять.

– А как это касается меня?

Элла моргнула. Она собиралась солгать, но перед этим оставила мне безмолвное предупреждение: «Не реагируй».

– Первичное заклинание для того, чтобы выковать нож, должно быть в гримуаре Чародея. Мы думаем, он спрятан в Смерти вместе с кристаллом, достаточно темным, чтобы его магия подействовала. Чем больше терновых ведьм мы привлечем, тем больше вероятность, что мы его найдем.

Выходит, Сопротивлению ничего не известно о моем кристалле. Я не показывала никаких эмоций, скрыв облегчение.

– С помощью перекованного ножа мы сможем отрезать линию жизни Смотрителя от завесы и заменить ее на чью-то другую, – сказала мисс Элсвезер. Она положила на стол серебряный пузырек, щелкнула по нему, чтобы он вращался, и сменила тему разговора так быстро, что у меня закружилась голова.

– Возможно, нам стоит уточнить дозировку. Дорогая, это могло бы тебя убить не меньше пяти раз. Должно быть, это было мучительно.

– Это было быстро.

Пять доз? Если бы я знала, сейчас у меня было бы средство для перехода в Смерть на пять ночей, еще и относительно безопасное. У меня замерло сердце. Мисс Элсвезер монотонно продолжала:

– Если тебе случится встретить гримуар во время странствий, мы всего лишь попросим тебя передать Элле сведения о его местонахождении.

В ее просьбе явно скрывалось нечто большее. Элла побледнела, но слегка кивнула мне, показывая, что мне стоит согласиться.

– Если найду, я ей скажу.

Мисс Элсвезер швырнула пустой флакон через весь стол, и я его поймала. Я почти скучала по грустной улыбке, которой она одарила Беатрис.

По мановению руки Беатрис кварцевый свет потускнел. Она встала и потянулась ко мне.

Элла схватила меня за запястье, выбив чашку у меня из рук.

– Нет!

Мисс Элсвезер сделала еще один глоток чая, будто мы с ней обсуждали, как правильно хранить энциклопедии.

– Не будь такой драматичной, Элла. Это всего лишь гарантия, чтобы она не заговорила. Мы не заставляем ее присоединиться к нам.

Я посмотрела на пятно от пролитого чая, растекающееся по скатерти. Все взгляды были устремлены на меня: и острые серебристые глаза Карлотты и Эллы, и яркие медные глаза Беатрис. Синие искры окутывали радужку Гейл, а в глазах у Сибил переливался бездонный оттенок океанской зелени. Они молча ждали, когда одна из нас заговорит.

Эвелин щелкнула пальцами, и у меня по спине пробежал жар от прошедшего по ней огня. Беатрис заперла дверь кварцевыми жилами.

– Ладно!

Побежденная, Элла подняла меня на ноги и развернула лицом к гробу позади мисс Элсвезер.

– Я сама это сделаю. Мне очень жаль, Пен.

Я в замешательстве покачала головой, глядя на нее.

– Что сделаешь?

– Докажу, что ты не станешь разоблачать Сопротивление, – сказала она с легкой улыбкой. – Больно не будет.

Беатрис фыркнула и добавила:

– Не очень.

В ответ Элла нахмурилась.

Я не стала сопротивляться, когда Эвелин взяла меня за запястье (и про себя поблагодарила ее за то, что она выбрала не ту руку, на которой стоит метка Малина). Она закатала мне рукав и крепко сжала мою руку своей. По сравнению с моей кожа у нее слишком горячая и слишком сухая. Элла сделала порез на сгибе моего локтя нестерпимо длинной булавкой. Беатрис призвала рудные чары, и в воздухе распространился запах серы. Каменная крышка гроба задрожала и закружилась. На мраморе в облаке костной пыли внезапно появилось углубление. Мы наблюдали за тем, как бусинка крови просочилась из моего локтя в ямку в камне. В голове зазвучали слова лорда Малина: «Те, кто заключает сделки в Смерти, скрепляют договор кровью».

– Обещай, Пенни, – сказала мисс Элсвезер, не вставая из-за стола. – Ни слова о Сопротивлении никому за этими стенами, кроме тех, кто состоит в нашей маленькой организации.

– Ни единого, – заверила я ее. Что значило еще одно обещание? После сделки с Малином оно ничего не стоило. Отверстие в крышке гроба зевнуло, как разинутый рот, и моя кровь исчезла в нем. На коже осталась черная точка, которую легко было принять за веснушку. Если бы лорд Малин оказался таким же сдержанным… Если бы Элла рассказала мне о Сопротивлении раньше… Если бы я не использовала яд, которого хватило бы на пять ночей, чтобы пересечь завесу всего один раз…

Если бы… У меня так много вариантов, чтобы закончить это предложение. Слишком много. Я пробежалась по ним, пока остальные допивали чай. Все они были увлечены непринужденной дружеской болтовней. Элла расслабилась. Они говорили о ком-то, кого я не знала, до тех пор, пока от кексов не остались только крошки, а все канапе не были съедены. Тогда мисс Элсвезер нас отпустила.

Эвелин закрыла за нами дверь гробницы. Карлотта поспешила прочь до того, как я успела заговорить с ней. Голова у нее была опущена, плечи сгорбились. Гейл и Сибил взялись за руки и исчезли в туннелях, склонив друг к другу головы и о чем-то беседуя. Странно было видеть настолько дружелюбных ведьм из двух разных ковенов.

Беатрис схватила меня за запястье. Медные ногти расцарапали мне кожу.

– Добро пожаловать в Сопротивление, терновая ведьма.

Вопреки своей сияющей улыбке она так сильно сжала пальцы, что у меня хрустнули кости.

– Я к нему не присоединялась, – подчеркнула я.

– Еще успеешь. Когда выяснишь, где Чародей спрятал гримуар, они об этом позаботятся.

Элла ткнула меня локтем под ребра, чтобы заставить замолчать. Но я не послушалась, и ухмылка Беатрис стала еще шире.

– С чего ты взяла, рудная ведьма, что я это сделаю?

Эвелин ответила за Беатрис:

– Потому что мы это видели.

Сказав это, она покрутила пальцем в воздухе, и в лампах вдоль туннеля с кварцевыми прожилками зажглись огни. Миг – и она исчезла в темноте.

– Скажи спасибо, что Смотритель не видит, чем мы занимаемся.

Глава 13

Полдень следующего дня застал меня в библиотеке. Я расставляла книги на третьем этаже. После вихря последних дней стоило бы порадоваться успокаивающей рутине, но я и близко не была к тому, чтобы найти сведения о Смотрителе и передать их лорду Малину. А еще я так и не придумала, как мне пересечь завесу этим вечером.

В библиотеку зашла дворцовая стража. Про себя я попрощалась с обедом. Если Алиса не перестанет обращать на меня внимание, станет лишь вопросом времени, когда то же самое сделает Верховный Смотритель. Точно так же мне придется попрощаться и со своей свободой.

Когда я вошла, Алиса молчала. Она не встала со своего внушительного стула, чтобы поприветствовать меня. Более того, она еще сильнее ушла в себя, рассеянно переплела пальцы на коленях. Челнок на ткацком станке отсчитывал время. У меня возникло желание широко раздвинуть шторы, чтобы убрать тени, нависшие под глазами Алисы. Но вместо этого я села на подоконник и выглянула за портьеры с золотой бахромой.

Внизу простирался двор до казарм Золоченых. Дым от вечного пламени поднимался к низким послеполуденным облакам. Мимо лестницы прошла рудная ведьма; легкий ветерок развевал ее желтый кушак. Она дернула пальцем, и ее медные глаза ярко сверкнули, когда она склонила голову и увернулась с пути двух Золоченых патрульных. Плита поднялась, Золоченый зацепился за нее сапогом и споткнулся. Ведьма поспешила прочь. У нее дрожали плечи, как мне показалось, от смеха. Но тому Золоченому было не смешно. Он наблюдал за ней, пока она не скрылась из виду, и наклонился, чтобы осмотреть плиты, а затем они промаршировали обратно в здание.

Я не поняла, к чему был этот мизерный акт неповиновения под небосводом, затянутым дымом. Этот поступок мог стоить ей пальца, а то и чего посерьезнее. Я не представляла, зачем было идти на такой риск ради столь небольшой выгоды.

Содрогнувшись, опустила шторы. Возможно, с закрытыми шторами Алисе удается игнорировать постоянные напоминания о силе Смотрителя. Возможно, она тоже его ненавидит.

Она выдохнула, и окутанная благовониями тишина закружилась вихрем.

– Он повсюду.

Ресницы Алисы блестели так, словно она плакала, но в глазах у нее не было ни слезинки. Интересно, осознавала ли она, что сказала это вслух.

– Ты нашла Эллу.

– Ты же знала, что я ее найду.

К моему удивлению, она покачала головой. Сегодня ее волосы не напоминали серебристый шелк. Когда она заправила прядь за ухо, они путались и цеплялись за пальцы.

– Будущее по-прежнему раскалывается. Смотрителю не нравится, когда это происходит. Ты раскалываешь его, Пенни, и скрывать это становится все труднее.

Она выглядит изнуренной и хрупкой. И совсем не напоминает ту дерзкую Алису, которую я здесь увидела в прошлый раз.

– Сон не приносит покоя, – ответила она на мой невысказанный вопрос, и я снова задумалась, может ли она читать мои мысли. Пятнышки звездного света освещали ее взгляд и ямочку от полуулыбки на одной щеке.

– Я вижу будущее. Я вижу множество вопросов, которые ты собираешься задать, но я не умею читать мысли. Представляешь, если бы в распоряжении Смотрителя оказалась такая сила?

Я не хотела это представлять.

– Я тоже, – прошептала Алиса, и мы замолкли, слушая ритмичный щелчок челнока, который ткал новую картину, на которую я не хотела смотреть. Там, где она запуталась в будущем, я запуталась в прошлом, цепляясь за воспоминания о зеленой траве, прохладных лесах и брызгах водопада на коже. Воспоминания угасали, затуманенные дымом, разрушениями и кровопролитием, огрубевшие от золота.

Нет ничего хорошего в том, чтобы тосковать по тому, что прошло. Но знать будущее и видеть, куда приведет то, к чему мы только приступили, не оставляет места для надежды. Я не знаю, как Прядильщице удавалось успокоиться, раз она обладала таким знанием на кончиках пальцев.

– Меня зовут Алиса, – мягко упрекнула она.

– Алиса, – прошептала я, пробуя на вкус ее имя. Ее зрачки слегка расширились, губы приоткрылись при вздохе.

От моего шепота она задрожала. Я же задрожала от того, как ярко сияли ее звездные глаза, когда мы встретились взглядами. Ее пальцы продолжали плести. Ткацкий станок остановился. Тишина обволакивала и сгущала ароматы благовоний. Мое дыхание замедлилось до ритма ее вдохов и выдохов. В ее глазах я увидела не только уверенность. В них загорелась искра страха, незнания, тоски и чего-то еще, что невозможно выразить словами.

– Пенни, – сказала она в ответ, и мое сердце замерло.

Ее пальцы дрожали. Она боролась с влиянием ткацкого станка. У меня возникло желание положить ладонь ей на руку и поделиться с ней силой, но я не осмелилась. Алиса дернулась, нахмурилась и сдалась; ткацкий станок снова заработал. Я отвела от нее глаза. По шелку скользила первая картина: деревянная колотушка и молоток, флаги серых оттенков над двенадцатью дряхлыми членами совета и Верховный Смотритель, восседающий над ними в своей маске-черепе на золотом троне из разбитых лиц. Поперек верхней части картины вился курсив: «Двенадцать голосов за, ноль против. Предложение принято».

Алиса тихо сказала:

– Я видела договор. Ты его подписала?

Сегодня я надела серый свитер Эллы: длинные рукава наполовину прикрывали руки. Я подняла руку и развернула запястье, чтобы Алиса увидела метку в виде бутона черной розы.

– Мне жаль, – сказала она и отвернулась от меня к задернутым шторам. – Это хорошо не кончится.

– Мы в Холстетте. Тут ничего не заканчивается хорошо.

– Но Смерть не принадлежит Холстетту.

– Она принадлежит Верховному Смотрителю.

Ее пальцы запнулись, споткнувшись о невидимую нить. Челнок задрожал и зацепился за крошечный шелковый узелок.

– Смерть не принадлежит никому. Никто не принадлежит Смерти.

Лорд Малин явно не показывался в ее видениях. Если кто-то и принадлежит Смерти, так это он. Алиса не ответила, и я поняла, что сегодня не собиралась рассказывать ей о Малине. Интересно, насколько далеко в будущее заглядывала Алиса? И как много ей известно на самом деле?

– Это все? – тихо спросила я, не желая покидать ее и отчаянно силясь уйти.

Мне необходимо вырваться из гнетущей темноты и от ткацкого станка, который постоянно за нами наблюдал. Но не меньше я хотела посидеть с ней у окна и рассказать ей о своих сестрах. О том, как изменилась Элла – она стала жестче, и у нее появились секреты, – и насколько хрупкой она мне показалась, когда я нашла ее в Смерти. О том, как Мила сопротивлялась своим обязанностям Терновой принцессы и как я все больше и больше застревала между двух сестер. О том, как бабушка рассказала мне о ноже Чародея, и о том, что Сопротивление пыталось его воссоздать. Но затем разговор бы дошел до рассказа о Малине и о сделке, которую я с ним заключила. Я не готова высказать это вслух.

Интересно, что Алисе было известно о прошлом и о том, что было правдой, а что не было. А еще мне хотелось узнать, так ли она одинока, как я?

Алиса смотрела не мигая, словно читая раздирающие меня мысли.

– Я больше не буду тебя вызывать.

Все пространство под моей диафрагмой заполнило разочарование.

Она его отсекла:

– Мне не придется.

Я взглянула на ее запястья, на то, как сверкали золотые оковы Смотрителя, пока она пряла свою нескончаемую песню из шелка – там был мальчик. Он был еще младше того, кого я помогала золотить. Он раскинулся на столе, полумаска вот-вот окажется у него на лице…

Я отвернулась от ее картины будущего, взглянув на дверь. Я не хотела знать, что она видит.

Но она мне все равно сказала.

– Сегодня во второй половине дня совет примет предложение о снижении возраста золочения до шестнадцати лет.

Алиса закрыла глаза в знак того, что аудиенция окончена.

Пока стражник провожал меня обратно в крыло Тернового ковена, я думала о том, зачем она вообще меня позвала.

Этим вечером в Смерть отправилась Мила. Она сгорела час назад. У меня на коже еще не остыл жар от ее перехода.

Золоченые патрульные объявили, что ничего не обнаружили в Смерти. Бабушка и мама слишком устали, чтобы туда идти, и вместо них отправили Милу. Мою первую церемонию перенесли, поменяв меня местами с другими ведьмами. Так что я мне предстояло шагнуть в Смерть с помощью Тернового ковена через пять дней. Это означало, что меня ждали пять ночей перехода в одиночку, без посторонней помощи. Никто не разделит мою боль. И у меня не было легкого способа сгореть.

Я не могла использовать для этого зал. Сегодня там дежурила мать, которая с нетерпением и тревогой ждала возвращения Милы. У меня остался один путь в Смерть. И он мне совсем не нравился.

Колокол прозвонил десять раз: комендантский час начался. Я юркнула за дверь. На скользких от дождя дорожках пятнами проливался свет фонарей; между ними сгущались тени. Я натянула капюшон плаща, чтобы получше закрыть лицо. Я стала темнее тени, превратилась в шепот под дождем. Черные стены казарм Золоченых сливались с ночью. Хоть я и не в первый раз выходила из дома после ночного звона колокола, я впервые бежала к Золоченым, а не от них. «Посмотри вокруг повнимательнее», – сказала мне Алиса; даже не знаю, куда уж внимательнее, чем сейчас.

Со двора под окном Алисы доносились голоса. Кто-то шлепал по лужам. Я нырнула за невысокую каменную стену, и мелкая морось тут же превратилась в капли размером со стеклянный шарик. В сторону пролива Пенрит надвигалась буря. Должно быть, Смотритель приказал Грозовому ковену направить ее к нам. Погодой он управлял так же, как и всем остальным.

Мимо промаршировали двое дворцовых стражников. По серебряным нагрудникам струился дождь, на каждом шагу к ним прилипали промокшие плащи. Они были увлечены напряженной беседой. Нахмурившись, они смотрели только друг на друга. Я следила за тем, как они проходили мимо, не осмеливаясь дышать и проклиная то, как громко у меня стучало сердце, пока они не скрылись из виду.

Дверь в казарму Золоченых была открыта. Свет изнутри искаженным мерцающим прямоугольником отражался в воде, которая медленно затапливала двор. В этот час охраны здесь не было. В залах царила тишина.

Золоченых также сжигали, однако это были не повседневные плановые мероприятия, а церемонии, и их для этого не запирали. Их сжигали в центре амфитеатра, над ямой с синим пламенем, которое никогда не гасло. Не знаю, чем Золоченые занимаются в свободное время, но вполне уверена, что слоняться по амфитеатру не входило в их планы. Там никого не должно было быть. Тем не менее я прижалась к стене, уповая на ее защиту от неудачи и молясь об успехе.

Святая Темная Мать, защити меня! Должен же быть другой путь в Смерть, лучше, чем этот! Но у меня нет доступа к угольной магии, чтобы поджечь себя спичкой и без костра. Возможно, мне стоило навлечь на себя гнев Эллы и присоединиться к Сопротивлению. Тогда я подружилась бы с ведьмами из других ковенов и попросила бы их о помощи. Или попросила бы еще яда у мисс Элсвезер. Про себя я застонала из-за потраченного позавчера впустую яда, которого мне бы хватило на пять ночей легкого прохождения за завесу. Подозрительно, что доз было столько же, сколько ночей мне предстояло провести в одиночестве.

Но мисс Элсвезер и так уже слишком много знает, а Элла… ну, Элс взяла на себя звание чрезмерно опекающей сестры, когда Мила его оставила, но она всегда была склонна к лицемерию. Для нее одно правило, для меня другое.

Я тянула время. Но у меня нет никакого желания так легко отдавать свою душу в распоряжение Малина. Только не этим вечером. Не сегодня, когда передо мной столб и пламя без присмотра – единственная незапертая дверь между мной и выполнением моей части нашей сделки.

Я посмотрела по сторонам в последний раз, но здесь не было никого, кроме меня и грозы. Никаких оправданий у меня не осталось. Я выбралась из-под защиты стены и побежала. Юбки промокли от дождя, ткань липла к ногам. Я мчалась вверх по мостовой и по ступенькам прямо в черный гранитный зал.

Напротив главного входа возвышались огромные двойные двери. За ними горело вечное пламя.

В тени порога я резко остановилась и застыла, не в силах сделать больше ни шага. Сквозь решетчатую дверь в подземелье стонал поднимающийся ветер, который дул снаружи. Сзади на меня обрушился проливной дождь. За решеткой стоял запах страха. Он просачивался в зал, расползаясь по полу. В темницах и камерах Золоченых никто не кричал и не издавал ни звука.

При всей своей неуклюжести Золоченые умели заходить за завесу. Но они использовали возможность управлять Смертью для другой, более деликатной цели. Жизнь как казнь: такое наказание более болезненно, чем сожжение, а такое будущее – более разрушительно, чем его отсутствие.

Мы все видели заключенных. Они не восстанавливались полностью и больше не могли избежать того, что происходило за этой дверью. Я тяжело сглотнула, пытаясь избавиться от комка страха в горле. Надо было все рассказать Элле: она помогла бы мне. Она бы отругала меня, но помогла бы мне – а взамен навредила бы себе. Нет, возвращаться нельзя, как и втягивать в это Эллу.

На дворе за моей спиной раздался крик, который прервал мой побег.

– Стой! Кто идет?

О, Святая Темная Мать, только не это! Я не собиралась дать им себя поймать, но и прятаться было негде.

Я бежала, а капли с промокших юбок оставляли на полу мокрые следы. Сердце колотилось о ребра. Времени на размышления не осталось. Я захлопнула за собой дверь в амфитеатр. Шум эхом отскочил от сидений из резного камня и резко поднялся к потолку. Амфитеатр рассчитан на пять тысяч зрителей, которых собирали ради развлечения или предупреждения, в зависимости от того, кого сюда приглашали.

Я распевала, задыхаясь на бегу к яме и столбу. Я потянулась к завесе и нашла ее.

Столб оказался шире, чем у нас. Наручники свисали с заостренного крюка, но платформы, на которой можно было бы стоять, не было. Как не было и круга из двенадцати сестер по ковену, которые помогли бы мне.

Я остановилась на краю ямы. Стальная решетка обожгла пальцы на ногах. Я посмотрела вниз, и смелость меня покинула. Синее пламя закручивалось водоворотом. Жара колыхалась в воздухе. Такой жар за секунды сжигал плоть до костей. По крайней мере, все пройдет быстро.

Я закрыла глаза и подпрыгнула, проскользнув сквозь завесу. Кровь испарялась из моих вен.

К тому времени, как Золоченые добрались до амфитеатра, чтобы схватить того, кто ворвался в их священные чертоги, мои кости превратились в пепел, а следы испарились со стальной решетки.

Я вступила в прохладную тьму Смерти. На этот раз я не пойду одна.

Глава 14

У меня не было времени привыкнуть к тому, что сердцебиение остановилось, а в легких не стало воздуха. Я бежала по песку, отбросив страх в сторону. Туманные призраки стали бы непреодолимым препятствием, пока за мной гнались Золоченые.

Не обращая внимания на медленное шествие душ по пустыне, на бегу я слушала. Я ощущала линию жизни Милы. Она тоже препятствие, на которое у меня сейчас нет сил. Бабушка меня убьет в буквальном смысле слова, если узнает, что я наделала. О, Святая Темная Мать, что я натворила?

Туман взревел. Я покатилась от завесы к темному пятну, где меня ждал в своем особняке лорд Малин. Но я сомневалась, что это лучше, чем быть пойманной Золочеными. Вернувшись, я выполнила часть сделки, но шпионить за Смотрителем… я и понятия не имею, как это выполнить.

Я услышала, как кто-то пересекался со струей бурлящей воды. Еще и еще один, и мне не терпится оглянуться назад.

Не оглядывайся назад!

Особняк вырос передо мной быстрее, чем в прошлый раз. Может, он стал ближе? Не знаю, как это работает с невероятными зданиями в Смерти. Все-таки надо было рассказать Элле о сделке с Малином; по крайней мере, так она знала бы, где я, если я не вернусь. Но все мы хороши задним умом. Легко сожалеть, когда сталкиваешься с последствиями. Я была почти уверена, что, если бы все рассказала Элле, сейчас бы об этом сожалела.

Пустыня колыхалась и вздыхала. Передо мной выросла дюна, так что я потеряла равновесие и откатилась назад. Она поднималась выше и выше, пока особняк не исчез. Позади меня звенела броня. Топот сапог отдавался по песку, и в воздухе, которого не было, шепотом разносилось заклинание. Я почувствовала, как чары цепляются за мои юбки. Черт! Сама Смерть управляла Золочеными, чтобы замедлить меня.

Карабкаться по песчаным дюнам и так нелегко. Но подняться на ту дюну, что пошла против меня, оказалось и вовсе напрасной затеей. Назад я откатывалась так же быстро, как бежала.

Паника пробрала меня до костей. В голове раздался шепот матери: «Понюхай розу, Пенни. И выдохни».

Вдох.

Выдох.

Воздуха нет, но так даже лучше. Одним рывком я добралась до вершины. У подножия дюны виднелся особняк. Его территория напоминала палитру художника, забытую на пыльном полу. Стены окружали лес, который казался бескрайним, а решетчатые ворота были уже подняты. У входа стояла темная фигура со скрещенными руками и широко расставленными ногами. Его взгляд был прикован ко мне; всем своим видом лорд Малин показывал, как он разгневан. Я тут же едва не рухнула вниз, но земля качнулась, сбив меня с ног, и я скатилась с дюны на попе.

Песок хватал меня пальцами чар Золоченых, но мне удалось вскочить на ноги, не останавливаясь. И вот я уже была у входа. Споткнувшись о порог лорда Малина, я приземлилась на колени в траву у его ног. Кажется, у меня это вошло в привычку. Если он думает, что я буду падать ниц каждый раз при встрече с ним, его ждет горькое разочарование.

Решетка опустилась.

– Твое прибытие, Пенелопа, весьма занятно, – сказал лорд Малин. Из-за его бархатного голоса казалось, что я принесла еще больше песка и бардака. Он продолжил: – Настоятельно советую остаться на месте и закрыть глаза.

Но я не собиралась ни закрывать глаза, ни стоять на коленях у его ног. Попыталась встать, но у меня закружилась голова. Кусты роз, растущие вдоль дорожки, склонились друг к другу и свернулись внутрь. Я зажмурилась и вцепилась в траву; у меня свело живот. В ушах звучал шорох смятой бумаги, а в носу стоял запах пролитых чернил.

Мои кости сгибались, хоть я и не ощущала боли. Кожа сморщилась, а волосы закрутились вплотную к коже головы.

Тишина отсекла шорох мятой бумаги.

Весь мир замер.

Лорд Малин заговорил, и голос его был полон сарказма:

– Теперь каждое твое появление будет таким же драматичным, Пенелопа? Если да, это будут невероятно долгие тридцать ночей.

– Двадцать девять, – ответила я, удивляясь, что мой голос звучит настолько нормально и что мне не больно говорить. Разлепила веки, которые словно слиплись в водовороте из… того, чем бы это ни было.

– Тебя преследовали трое Золоченых.

Он подал мне руку, но я ее не взяла, вскочила на ноги и оступилась назад, чуть не помяв недавно распустившийся розовый куст. Когда я выпрямилась, он сказал, подергивая губами:

– Я был вынужден переехать. В лучшем случае переезд доставляет неудобства, а в худшем – прямо-таки раздражает.

– Так вот что это было?

Если особняк переехал, как мне найти обратный путь к завесе?

Он наклонил голову.

– Действительно.

– Они меня рассмотрели?

– Золоченые? Кто знает, что увидели эти бездушные создания вашего Верховного Смотрителя? Они увидели, как кто-то исчез из виду. Подозреваю, они сообразили, что этот кто-то был женского пола. Даже не знаю, узнали ли они в этом ком-то Пенелопу Олбрайт, внучку пресловутой Терновой королевы. Но мой особняк они не увидели. А теперь, когда я его переместил, они даже не догадываются, что он вообще там был. А они вообще способны мыслить?

Он задал мне вопрос, но я понятия не имела, как на него ответить. Я молча покачала головой.

– Значит, не способны?

– Не уверена.

– Твоя сестра была уверена в обратном.

– Элла?

– А как по-твоему, со сколькими сестрами я имел удовольствие познакомиться? У меня тут не приют для терновых ведьм-неудачниц, хоть я и понимаю, как все на это похоже.

Он поднял идеальную, возмутительно насмешливую бровь и развернулся на каблуках.

– Ты опоздала. Да, и в наш уговор входил отчет.

Дорожка, усаженная розами, вилась к входной двери. Цветы персикового, розового и желтого оттенка кивали головками на ветру, которого не было. Я могла поклясться, что в прошлый раз они были красными. Пока мы шли, нас сопровождало пение птиц. Из щебетания складывалась мелодия, которая звучала до странного знакомо. Она вызывала жуткое ощущение, что я все это уже переживала: и прогулку, и наш недавний разговор, и то, как дверь открылась еще до того, как лорд Малин поднялся на самый верх лестницы из белого мрамора.

Я остановилась внизу. Мне не хотелось входить в его заколдованный особняк и подвергать себя опасности попасть под его чары, как какая-нибудь сказочная принцесса. Мне нужно вернуться. Если бы я исчезла в небытие, как сказал лорд Малин, Золоченые вернулись бы в Жизнь и сообщили бы о нарушении, а заодно и о том, что упустили свою цель. Они обратятся в Терновый ковен, чтобы починить завесу, и этим займется бабушка. Если мою комнату проверят, а меня там не окажется, мне придет конец.

Я осознала это так внезапно, что прислонилась к стене, чтобы отдышаться.

Лорд Малин посмотрел вниз из дверного проема.

– Может, зайдешь?

– А в договоре написано, что я должна это сделать?

– Если бы ты его прочитала, то знала бы, что нет. Ты меня тормозишь. Причем весьма неуклюже. Ты подготовила отчет?

Я подняла подбородок и ответила:

– Насколько мы далеко от завесы?

– Ответишь на мой вопрос, и я отвечу на твой.

– Конечно, у меня готов отчет.

Конечно, у меня его нет.

– Тогда мы находимся точно на таком же расстоянии от завесы, как и всегда.

Он метнулся вниз по лестнице. Я оттолкнулась от стены.

– Как именно ты сегодня перебралась в Смерть?

– Либо ты услышишь отчет о Смотрителе, либо о моих способах пересечь завесу. Не все сразу.

Я едва удержалась, когда он потянулся к моему призрачному кристаллу, висевшему на цепочке. Малин замер, не прикоснувшись к нему. Его пальцы оказались так близко, что от их ледяных кончиков по коже пробежал мороз. На один удар моего теперь уже непослушно бьющегося сердца мне захотелось к нему прижаться.

Черные глаза засверкали легким весельем.

– Очень хорошо, – сказал он так ласково, что волоски у меня на загривке вздыбились. – Какие же у тебя есть сведения о Верховном Смотрителе?

Я попыталась повторить то, что узнала о существовании Сопротивления. Наверняка подпольное сообщество тех, кто объединился ради того, чтобы лишить власти Смотрителя, будет достаточно на сегодня для выполнения нашего уговора. Но оказалось, что клятвы крови, принесенные в Жизни, действовали и в Смерти. Когда я открыла рот, слова зачахли у меня в горле. Точка на сгибе локтя покалывала, а разум окончательно и бесповоротно опустел.

Лорд Малин улыбнулся.

– Тик-так, Пенелопа. Я думал, ты спешишь.

Так и есть. Я ухватилась за наш с Милой разговор в мастерских.

– Завеса ослабевает, – ответила я, ругая себя за то, каким тихим стал мой голос и как ничтожно я прозвучала.

– Любой, у кого есть глаза, заметил бы это.

– Смотритель впал в отчаяние. И моя бабушка тоже.

Я схватилась за соломинку.

Он взял меня за запястье и осторожно закатал рукав свитера Эллы, обнажив отметину бутона черной розы.

– Это не информация. Тебе дать словарь, чтобы найти определение этого слова?

Про себя я перебирала все, что знала о Смотрителе. Должно же быть что-то достойное внимания лорда Малина… То, что остановит его большой палец, скользящий по внутренней стороне моего запястья так сокрушительно нежно, что я уже готова признать поражение и умолять остаться с ним.

Но тут я вспомнила о шелковом гобелене Алисы, и мне захотелось обнять ее за проницательность. Она дала мне именно то, что нужно, но сразу я этого не поняла.

– Сегодня он принял новый закон.

Большой палец Малина замер, скрыв отметину.

– Уже лучше. Какой закон?

– Совет проголосовал за снижение возраста для золочения до шестнадцати лет.

Он выронил мое запястье.

– Завтра я был бы признателен за менее драматичное появление, желательно без Золоченых на хвосте. Подберись к Смотрителю поближе, Пенелопа. Мне нужно нечто большее, чем объедки с его стола. Мне нужен нож с его тарелки.

Вдруг я потеряла самообладание.

– В сделке говорилось об информации. Никакого пункта о ее качестве не было. Даже если я скажу, что он носил синие туфли во второй половине дня, я все равно выполню свою часть уговора.

– Ты читала договор?

Я… не читала. И он это знал.

Он щелкнул пальцами, и решетка с грохотом поднялась вверх.

– Неужели ты не выяснила ничего поважнее?

Еще как выяснила! Но я была слишком зла, чтобы отступить. Я злилась на него за то, что он был таким нестерпимо самодовольным, и ругала себя за то, что не прочитала договор и не проверила в нем каждое предложение. Могла бы и получше подготовиться…

Малин сложил руки и смотрел на меня с полуулыбкой, насмехаясь над моей нерешительностью. Я повернулась и побежала от стен его особняка через устрашающе тихие пески пустыни, следуя за своей линией жизни обратно к завесе. Я нараспев повторила слова, чтобы раздвинуть пелену, и огляделась по сторонам, чтобы проверить, не было ли рядом Милы и не задержались ли в Смерти Золоченые. Сегодня переправа показалась мне мягче, легче – должно быть, у меня стало получаться гораздо лучше. Я представила свою кровать, серое одеяло, книгу на прикроватной тумбочке и серую хлопчатобумажную ночную рубашку.

Я открыла глаза, и дверь распахнулась. Я притворилась, что протираю глаза ото сна.

На меня смотрела Карлотта, но я не могла прочитать, что было написано у нее на лице. Не успела я заговорить, как она сказала:

– Что-то произошло. Завеса разорвалась, и туманные призраки заполонили казармы. Мила вернулась: ее допрашивают. Элла с бабушкой.

Я взглянула на нее, и у меня упало сердце. Это все из-за меня. Золоченые, которые гнались за мной, порвали завесу. Я волновалась только о себе: о моей душе и лорде Малине, о моей встрече с Золочеными, если бы они меня поймали. Но меня не остановило даже то, что родная сестра была в дозоре по Смерти.

– Мила не пострадала? – проквакала я.

– Она в порядке.

– Сколько призраков?

– Пять. С ними разобрались. Но…

Она сделала паузу, сняв мой ночной халат с обратной стороны двери.

– Кто-то использовал вечное пламя, чтобы пройти. Всем было приказано явиться в казармы на перекличку, и даже Золоченым.

– И у нас нет времени, чтобы одеться?

Она понизила голос до шепота, помогая мне надеть ночной халат.

– Каждый, кто не явится в ближайшие пять минут, окажется под подозрением… Мне бы не хотелось, чтобы о тебе узнали.

Она знала. Из всех, кто мог бы меня застукать, это оказалась Карлотта. Я завозилась со своим поясом так, что пальцы онемели от завязывания узла. Она потуже затянула его на мне и вытолкнула меня в коридор.

– Ты нашла Эллу. Это понял бы любой дурак. Только я не понимаю, зачем ты снова туда пошла. И почему бабушка этого не поняла. Куда ты ходила, Пенни?

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Ну, я думаю, все ты понимаешь.

К счастью, она сказала это, но тут же сузила глаза, когда мы вышли из коридора в ночную темноту.

Дождь лил не переставая. Мы пересекли двор под окном Алисы. Там горел свет: теплый прямоугольник сиял посреди самой мрачной из ночей. Штора в окне дернулась, и в ярком ореоле показалась ее фигура. Она прижала пальцы к стеклу, светлые волосы блестели. Мы встретились взглядами сквозь стену дождя. У нее в глазах было облегчение, у меня – наверное, тревога. Алиса едва заметно мне помахала. Браслет сверкнул, как маяк, что предупреждает о приближающейся скале во время шторма. А затем она задернула штору.

Казарма ухмылялась в темноте, словно беззубый череп с голодным взглядом. Карлотта прижалась ближе ко мне. Мы зашли внутрь и направились к дверям амфитеатра. Капли дождя капали с ее волос мне на плечо; наши ночные рубашки промокли. Там, где совсем недавно были только мои мокрые следы, теперь прошли десятки босых терновых ведьм, вытащенных из кроватей, и сотни отпечатков сапог Золоченых. Скользкий пол превратился в сплошное мокрое пятно.

Карлотта похлопала меня по плечу – воплощение обнадеживающей кузины.

– Скоро мы вернемся в постель.

Если меня узнали, когда я бежала по Смерти, мне больше никогда не вернуться в постель.

Золоченый придерживал дверь. Мы вошли в амфитеатр. Места, которые раньше были пусты, ряд за рядом заполнили лица в полумасках. У вечного пламени стоял Золоченый с завитком на маске. Он выкрикивал цифры со свитка, который развернулся до самой земли и обвился вокруг сапог со стальными носами. В ответ на каждое названное число раздавался скрежет металла и поднималась рука в золотой перчатке.

Одна сторона арены была заставлена выставочным оборудованием: трехметровыми объемными рамками с закрепленными в них колесами, цепями на спицах, столбом для порки, который можно было прикрутить к полу, и множеством разноцветных флагов. Рядом с ними стоял помост, на котором Смотритель восседал в тех редких случаях, когда появлялся на публике. Этой ночью его трон пустовал, однако у подножия помоста выстроились рядами потрепанные ведьмы Тернового ковена. Их серые ночные рубашки почернели от дождя.

Мы поспешили к ним присоединиться, когда громадный Золоченый зачитал номер 237.

Никто не откликнулся.

Он снова зачитал номер. Тысячи пустых лиц молча смотрели на него. У меня по коже пробежали мурашки.

Золоченый, у которого на маске мерцал жуткий синий свет, ответил:

– Солдат два-три-семь находится с Верховным Смотрителем, как и вся его личная охрана.

Тот сделал пометку на пергаменте и продолжил выкрикивать цифры. Золоченый, который держал дверь открытой, запер ее на огромный металлический засов. Он встал на место, отрезав нам выход: ни одна терновая ведьма не смогла бы поднять его и выпустить нас.

Я сглотнула и почувствовала привкус страха. Прибегнуть к вечному пламени было ошибкой. Огромной ошибкой.

Карлотта переплела свои пальцы с моими, когда к нам приблизился Золоченый с завитком на маске. Паника проникла мне в горло, обхватила ребра и крепко их сжала.

Он неторопливо шагал вдоль нашего ряда и по очереди спрашивал у всех имена.

– Пенелопа Олбрайт, – прошептала я, когда он приблизился ко мне.

– Пенелопа Олбрайт, этим вечером ты покидала свои покои?

Я покачала головой и уставилась на носки его сапог. Они были отполированы до такого блеска, что в них отражалось мерцание голубого пламени. Окованный металлом палец подцепил мой подбородок и поднял так, что мне пришлось посмотреть в его глаза. Они были серебряными, но не выглядели мертвыми и бездушными. От отвращения они сузились. Я сглотнула и, выдержав его взгляд, заставила сердце биться ровнее. Я его знаю.

Этот чудовищный Золоченый с завитком на маске – мой отец.

Умом я понимала, что отец умер в тот день, когда у него отобрали половину лица, но видеть его было больно и горько. Он это знал. С холодной жесткой улыбкой он повернул мое лицо влево, а затем вправо. У меня перехватило дыхание чуть ниже горла. Воображение меня обманывало, убеждая поверить в невозможное из-за того, что он был моим отцом. Золоченые не улыбаются.

Он еще крепче схватил меня за подбородок.

– Где ты была, когда колокол возвестил о начале комендантского часа?

– В постели.

Я снова сглотнула, отчаянно стараясь не задрожать.

– Хорошая девочка, – произнес он так тихо, что если бы я закрыла глаза, то представила бы, что снова стала ребенком и отец поднял меня, чтобы я дотянулась до банки с печеньем.

Но я не могла закрыть глаза. И он больше не был моим отцом. Теперь это монстр в его шкуре и с его голосом. Он отпустил меня, и я едва не скорчилась от облегчения. С Карлоттой он обращался так же. Ее рука все крепче и крепче сжимала мою, пока она отвечала на его вопросы.

Казалось, наши ответы его удовлетворили, и он ушел. Бросив на меня прощальный пронзительный взгляд, он отправился обратно к Золоченым, собравшимся у вечного пламени. Оттуда он пролаял последний приказ:

– Проводите их обратно по покоям и заприте двери. Освободите их утром.

Глава 15

Наутро Элле и мне досталось дежурство в библиотеке. Мы отправились туда, склонив головы и не проронив ни слова. Интересно, знает ли она, что я вторглась в вечное пламя Смотрителя? После завтрака она не раз поднимала бровь, глядя на меня.

Она набрала воздуха, словно собиралась задать вопрос, но вдруг кто-то взял меня за плечо и развернул к себе.

– Черт, – прошипела Элла, а я третий раз в жизни услышала, как она выругалась.

Беатрис усмехнулась, прижав свой локоть к моему. От такой близости мне было не по себе. Запах расплавленного металла пропитал ее кожаные бриджи и черную рубашку, перевязанную желтым поясом. В руке с медными ногтями была сжата книга. Я в удивлении уставилась на нее: рудные ведьмы не славились пристрастием к чтению.

– Еще не нашла гримуар, терновая ведьмочка?

Я покачала головой и снова взглянула на книгу под названием «Полное иллюстрированное собрание мифов и легенд».

– Ты читаешь?

Ухмылка Беатрис обострилась от обиды.

– А ты думала, мы не умеем? Эти несравненные терновые только кривляются и строят из себя невесть что. По крайней мере, королева нашего ковена не прыгнула в постель к Смотрителю при первой же возможности!

Ее слова больно укололи меня: я совсем не это имела в виду. Просто я была удивлена, увидев у взрослой ведьмы сборник сказок.

Беатрис бросила раздраженный взгляд на Эллу.

– Разберись со своей сестрой. С таким отношением у остальных с ней будет короткий разговор.

– Мне просто стало интересно, что ты читаешь… Я не думала… Я не…

Я застыла под взглядом медных глаз Беатрис.

– Терновые ведьмы вообще не думают, – насмешливо сказала она и ушла по коридору, не оглядываясь.

Я повернулась к Элле и увидела, что она раздражена не меньше.

– Так друзей не заводят.

– Я не имела в виду… Такое терновые ведьмы не читают. Просто я удивилась, вот и все.

– Удивилась тому, что она читает.

Элла нахмурилась и потащила меня в библиотеку.

– Беатрис обеспокоена, как и все мы. Бабушка принимает подлые решения, которые вредят всем нам.

Элла не совсем честна. Бабушка натворила сомнительных и ужасных дел, но она сделала непростой выбор, чтобы его не пришлось делать нам.

– Она нас защитила!

– Она защитила себя и свою корону, Пенни. Если ты этого не понимаешь…

– Конечно, понимаю, как и все остальные. Но она так поступила и ради ковена!

Насколько я понимала, корона, трон и ковен – части единого целого. Или нет? Я хваталась за любые аргументы в защиту бабушки.

– Она помогает скрываться ведьмам в городе, Мила не говорила тебе об этом?

Элла усмехнулась.

– Бабушка этим занимается уже много лет. Тоже мне новость. В этом участвуют все ковены. Так мы получаем доступ к черному рынку. Как ты можешь быть такой наивной? А как ты думала, откуда берется имбирная трава?

Я сдержалась, когда она назвала меня наивной. Я пыталась строить мосты, а не сжигать их.

– Она же наша бабушка! Отец велел ее уважать. Он взял с нас обещание, Элс. Перед тем как он…

– Перед чем? Перед тем как мы его потеряли? Перед тем как он от нас отказался и канул в забвение? – сказала она, вскипев от ярости. – Что бы мы там ни пообещали отцу, теперь это не имеет значения. В ней не осталось ничего достойного уважения. Если мы не пойдем против бабушки, мы будем ничем не лучше нее.

– Я пошла против нее! Но ты помешала мне вступить в Сопротивление!

Элла потянула меня за собой и поспешила к библиотеке, пока нас не отметили как опоздавших.

– Я пыталась тебе помочь, но из-за твоих вчерашних выкрутасов это стало невозможно.

Теперь я вскипела от ярости. Мне надоело то, как она уходит от ответа.

– Так какого же черта ты не говоришь мне, чего ты от меня добиваешься, Элла?

– Все гораздо сложнее, чем можно представить, Пен, – сказала она, слегка сжав мой локоть. – Смотритель велел Золоченым патрулировать Смерть. Раз в неделю.

Я замерла, и она резко остановилась рядом со мной.

– Но… это же ставит под угрозу завесу.

Элла вздохнула.

– Именно поэтому Беатрис на грани. Все ковены обеспокоены – не только терновые ведьмы переживают из-за завесы. Хотя, если верить бабушке, тебе простительно так думать.

Она пристально посмотрела на меня, что-то обдумывая.

– По правде говоря, я должна рассказать Сопротивлению.

– Что рассказать?

Она стукнула меня по тому месту на локте, где виднелась маленькая черная веснушка – знак моего обета молчания.

– О месте, где, как мне кажется, спрятан гримуар. О цвете твоего кристалла. Им будет интересно узнать об этом.

Я смотрела на нее, пока она снова не повела нас вперед. Неужели она настолько им доверяет? Элла не могла рассказать им обо мне.

Она разочарованно покачала головой и понизила голос, когда мы подошли к коридору, соединяющему два крыла.

– Конечно, я бы не стала им ничего рассказывать. В заклинании, которое они используют, есть слово – это из-за него в прошлом году Хейли запуталась в завесе. Но они думают, что это слово – о черном кристалле. Вот поэтому я и пыталась найти исходное заклинание в подлинном гримуаре до того, как я тебя во все это втяну.

Я вздрогнула, когда Элла невзначай упомянула о смерти нашей кузины, и прикусила губу, чтобы не сорваться. Я знала, что она скучает по Хейли так же сильно, как и я. Но тут все встало на свои места, и у меня округлились глаза.

– Думаешь, гримуар хранится на девятом?

Элла повернулась на пятках и побежала прочь, не ответив мне. Я побежала вслед за ней.

– Элла…

Она меня прервала.

– Стой.

– Скажи, что я ошибаюсь!

Она покачала головой.

– Пенни, забудь.

Но я не могла это забыть.

– Он лежит на девятом.

– Может быть.

Элла прижала меня к стене и нырнула за гобелен, на котором было изображено, как Чародей впал в немилость Темной Матери.

– Что бы ни случилось с Чародеем из Холстетта, раньше наша библиотека принадлежала ему. Все забыли об этом. Он собирал книгу за книгой и пускал чары в камни, в глубины земли под Коллиджерейтом. Думаю, он спрятал свои магические книги на девятом этаже и выставил на нем действенную защиту, чтобы никого туда не пускать. А чтобы нас отпугнуть, дополнил ее крохотными темными стражами со светящимися зелеными глазами.

Я скрыла дрожь, вспомнив зеленые огоньки. Они знали мое имя, забрались в подъемник и подмигивали мне из-за полок.

– Ты тоже их видела?

Элла кивнула, и у нее покраснели щеки.

– Они начали появляться после того, как я впервые отправилась в дозор. Чаще всего это случалось по ночам. Они шныряли между полками и подкрадывались из-за книг. Один из них беспрестанно двигал закладку в книге заклинаний, которую я пыталась прочесть. Мне кажется, это книжные спрайты.

Я прищурилась.

– Ты веришь в книжных спрайтов?

– В библиотеках обитают легенды. Они здесь были еще задолго до того, как Холстетт остался единственной искрой жизни среди пепла на всем материке, – сказала она, нахмурившись. – Так говорила мисс Элсвезер.

– Но мисс Элсвезер знает библиотеку от и до. Если бы гримуар был здесь, ей было бы об этом известно.

– Она не знает, что на девятом этаже, Пен. Этого не знает никто.

Я обдумала слова Эллы. Где бы ни был Чародей из Холстетта, куда бы ни подевался гримуар и заклинание, позволяющее выковать нож, в одном она права. Наиболее вероятное его местонахождение – девятый этаж библиотеки. Там мы отыщем все, что нам поможет.

И кажется, я поняла, как туда пробраться. Поскольку теперь по ночам Коллиджерейт патрулируют Золоченые, нам нельзя рисковать и нарушать комендантский час, но я придумала другой способ. Это бредовая, просто ужасная идея. Но, по-моему, она должна сработать.

Вот только я не уверена, что мне хватит смелости осуществить это в одиночку.

– Нам нужно еще раз попробовать попасть на девятый этаж.

У Эллы сделался такой вид, будто ей хотелось со мной поспорить. Но она не стала.

– Вместе? – уточнила она.

– Вместе.

До недавнего времени моя жизнь была обычной, пусть и не такой, как я мечтала. Я жаждала солнечного света, лунного сияния и любой погоды, которой не управлял бы тиран. Я мечтала о будущем за стенами Холстетта. Но выбор зависел не от меня.

С тех пор как серые пустоши достигли окраины нашей деревни, а Золоченые уничтожили нашу защиту и утащили нас в безопасный Холстетт, я делала только то, что мне приказывали. Я собирала кровь, чтобы регистрировать ведьм, разводила костры и помогала гореть ведьмам из нашего ковена, прилежно училась на занятиях, ухаживала за ядовитым садом в теплице матери, работала в библиотеке. Голову я опускала, а рот, как правило, был закрыт. Я могла бы с этим не согласиться, я могла бы задаваться вопросами, когда не следовало, но я подчинялась правилам. Я встретила свою судьбу и приготовилась отправиться в Смерть в день, когда мне исполнится двадцать один год.

А теперь… теперь я заключила договор и оставила душу в залог за жизнь сестры. И связалась с Сопротивлением, в существование которого не верила всего две ночи назад. Внезапно мне захотелось постучать в раскрашенную дверь Алисы и узнать у нее ответы, к которым мне никак не подобрать правильные вопросы.

Я вздохнула, и над книгой по мифологии, раскрытой у Эллы на коленях, поднялось облако пыли. Мы должны были расставлять возвращенные книги по полкам на втором этаже. Но сегодня сказки, полные хитроумных чар, книжных спрайтов и принцесс, которые боролись за жизнь, не составляли нам приятную компанию. А чтобы вывести нас на новый уровень дискомфорта, мисс Элсвезер наблюдала за нами всю первую часть смены. Она выбрала потертое кожаное кресло под стеклянной лампой и открыла книгу на соседнем столе, но ни разу на нее не посмотрела.

Как только внимание мисс Элсвезер переключилось на что-то другое, Элла исчезла в справочном разделе. Один стеллаж забирал чары из сказок и истощал их. Каждая из книг была высушена, как те черепа в катакомбах под Коллиджерейтом.

Элла вернулась с выцветшим томом. Судя по слою пыли на обложке, он тут простоял не меньше года. В волшебной библиотеке пришлось бы приложить немало усилий, чтобы найти еще более ненужную книгу, чем эта.

Элла осторожно провела рукой по странице и снова села рядом со мной на колени. Она коснулась кончиками пальцев цветной таблички. На вставке из более плотной бумаги были изображены витражные розы всех цветов радуги.

– Что именно ты помнишь?

Этот вопрос мог означать очень и очень многое, поэтому я молча ждала, чтобы не омрачать ее мягкий взгляд. В сказочной дымке воспоминаний палец Эллы вдруг замер на изображении розы с колючим стеблем.

– Я считала их выдумкой. Я думала, что Золоченые – это такие чудовища, которых бабушка спрятала под кроватью, чтобы мы не ушли ночью, или грязевой монстр, о котором отец рассказывал нам, чтобы мы держались подальше от илистых отмелей в устье. Помнишь то утро, когда монстры ожили?

– Помню, Элс, – ответила я. – Тот туман, ту кровь и крики. И ту тишину.

С облегчением во взгляде Элла кивнула и не спеша, осторожно перевернула страницу книги, лежащей у нее на коленях. Между страницами оказался выцветший розовый лист бумаги для записей. На нем проступали глубокие контуры стертого рисунка растения, похожего на белладонну. Лист был исписан почерком Эллы. Она передала его мне и молча ждала, пока я прочитаю.

Вверху стояла дата. Элла написала это два года назад, накануне своего двадцать первого дня рождения, перед первым дозором по Смерти. Под датой она написала: «Ни за что не забуду». Дальше следовал ее рассказ. Ее почерк был таким красивым, изящным, аккуратным, с ровным наклоном… Он так резко контрастировал с описанными ею зверствами.

«Они явились с утренним туманом».

Мне не хотелось это читать. Не хотелось видеть туман, покрасневший от пламени. В лучах восходящего зимнего солнца наше устье заполнила позолоченная сталь.

Но и забывать это я тоже не хотела. Совсем как Элла, написавшая эти строки.

«Сперва на краю деревни послышался приглушенный крик. Он был глухим и искаженным. Тот крик оборвался, не успев начаться. Повезло ему, как сказала потом тетя Шара. Человек умер в собственной постели в доме, который его дед построил из дубовых бревен, зачищенных рубанком. Рядом с ним погиб его муж, убитый тем же ножом. Рука, которая держала нож, была золотой. Это мне тоже сказала тетя Шара. Называть его имя она отказалась.

Второй и третий крики слились воедино. Оборвались они тоже вместе, и тишина после этого стала еще более жуткой. Мы с Милой наблюдали, как огонь трещал на соломенной крыше и облизывал защищенные чарами глиняные стены на краю леса. Пенни уткнулась лицом в плечо Милы. Ей было всего восемь. Никому не стоит видеть, как заживо сгорают родные и друзья. Только не в восемь лет. И не в десять, и не в двенадцать – столько было Миле.

Но я не смогу забыть так же, как Мила. Как она забыла?

Помни, Элла. Помни, как мы нарушили тишину, все громче распевая заклинание. Голоса из хижин присоединялись к нашим. Двери распахнулись настежь. Ковен вышел навстречу угрозе нападения. Часовые, застигнутые врасплох, погибли быстро. Их души аккуратно выбрались из пламени, пока тела превращались в прах и пепел. Они не вернулись. Я поняла, что у них ничего не выйдет, еще когда наблюдала за тем, как они умирали. Никому не под силу нарушить первое правило Смерти и выжить.

Я помню и тот момент, когда Золоченые разрушили защиту. Земля дрожала и тряслась, словно горы за лесом разделились на две части. Один дуб даже раскололся. Помню ад, который обрушили на нас Золоченые. Привычная угольная магия превратилась в нечто отвратительное, с удушающим горьковато-сладким запахом дыма. Помню тех, кто погиб, чтобы нам удалось выжить.

Тем утром я услышала завесу из дверного проема нашего дома. Смерть подошла к Жизни так близко, что ее рев стал оглушительным. Больше я его не слышала до сегодняшнего сожжения. Интересно, слышала ли его Пен? А Мила? Или Хейли с Карлоттой? Они говорят, что не слышали. Так почему же его слышала я?»

Я вдавила ноготь в страницу с такой силой, что пальцы Эллы дернулись, чтобы защитить воспоминания, которые она доверила на хранение бумаге и чернилам два года назад.

– Ты слышала завесу? – прошептала я.

Она прикусила губу, едва не засосав ее между зубами. Взгляд затвердел, ртуть ее глаз обратилась сталью.

– А ты нет?

– Я… Я не знаю.

– Тебе стоит записать все, что тебе хочется сохранить. До того, как пойдешь туда…

Я посмотрела на нее, и она добавила:

– Снова.

– Мила когда-нибудь говорила об этом? – тихо спросила я.

– Разве об этом хоть кто-то говорил? – выпалила Элла в ответ.

И она права. Никто не говорил о том утре. Никогда. Эта тема закрыта – так же как и разговоры о том, как отец стал Золоченым.

– Дочитай до конца. Мне нужно, чтобы кто-то еще это увидел, на всякий случай… если со мной что-нибудь произойдет.

Ничего с ней не может произойти! Я этого не допущу.

– Прочти это, Пен.

Элла взяла книгу со стоящей рядом тележки и поставила ее на полку.

– Пожалуйста.

Текст Эллы пробирал изнутри: читая его, я ощущала вкус дыма, чувствовала жар, оживляла в памяти разрушения. Мне нужно было подышать и успокоиться, прежде чем читать дальше. А еще укрепить свои воспоминания перед тем, как погружаться в ее.

До того как нашу деревню сравняли с землей, она защищала своих детей, сохраняя нашу наивность до последнего… до тех пор, пока ей хватало смелости. Но я помню тот день, когда нас перестали оберегать.

Мне было семь. Бабушка вернулась с совета королев ковенов и призвала нас всех собраться перед Терновым храмом. Опасность подползает все ближе, сказала она. Ее не остановить. Это – армия из золота.

Я слушала, сидя на коленях у тети. Родители вместе с бабушкой и старшими членами ковена сидели на помосте при входе в храм. Она рассказала, что ближайший к нам угольный ковен отступил за защиту своих стен, а рудные ведьмы спустились глубоко в пещеры, запечатанные чарами. Все ковены отгородились от внешнего мира. Мы никогда не были рады незнакомцам, но теперь нам внезапно запретили уходить.

Ковены в глубине страны перешли под управление Золоченых. В лесах поднялись пыльные бури. Угольные и рудные чары выжгли зеленую землю и превратили плодородную почву в серый песок пустыни. Магия приливов и гроз иссушила реки и удерживала дожди под контролем Смотрителя. Терновые преподнесли ему величайший из даров: армию бессмертных.

Тогда мы ничего этого не знали. Нам было известно только то, что сказала бабушка: опасность минует. Это не наша война. В нашей деревне безопасно. Лишь ветер приносил жару, которая означала то, что нам еще только предстояло.

Мой отец плел обереги. Мы с сестрами и кузинами, сжав в руках свои кристаллы и раскрыв рот, наблюдали, как серебристые терновые чары пронизывали глиняные кирпичи стен наших домов. С этого дня никто не покидал нашу деревню. И ни одна живая душа не прошла через наши ворота. Пока не явились Золоченые.

Я сглотнула и снова посмотрела на записи Эллы.

«Смерть должна была оказаться пустыней. Она должна была стать концом. К нам она явилась волной острых клинков под серебряными и золотыми знаменами. Терновая королева наблюдала за их приближением. Она видела, как ее обереги падали. Сама она стояла на ступенях храма и позволила нам всем сгореть. Изувеченные ведьмы с золотыми полумасками на лицах вырвали отца из объятий матери. Когда бабушка достала коробок спичек, ее старший сын погиб. Когда она вытащила оттуда одну спичку, отец пал под позолоченным кулаком. А когда закрыла коробок, мать и теток утащили, а кузин затолкали в экипажи, запряженные ужасающе огромными птицами с золотыми манжетами на лапах. Моя семья безропотно приняла свою судьбу.

Мила с этим боролась. Она пыталась нас вытащить. Сейчас она это отрицает, но я понятия не имею, по какой причине. В прошлый раз, когда я упомянула об этом, она целую неделю не хотела со мной разговаривать. Но я не забыла. Думаю, отец спрятал лодку. Он накрыл ее мертвыми ветвями и поставил на нее защитные чары, которые снял кристалл Пенни. Лишь втроем нам удалось опустить ее на воду. И только Пенни смогла туда проникнуть.

Золоченая, которая меня поймала, когда-то была угольной ведьмой. Но теперь за золотой полумаской скрывался взгляд, лишенный эмоций. Она подожгла лодку, пока Мила отчаянно пыталась отвязать ее. Золоченая, которая поймала Милу, была приливной ведьмой; она разбила лодку о берег. Я не видела, кто схватил Пенни, но слышала, как в этот момент закричала мать.

Бабушка наблюдала за всем этим в окружении десяти истуканов наподобие статуй из чистого золота. Она всего лишь на мгновение закрыла глаза, вдохнула зловоние своего горящего мира и подожгла себя.

Когда нас уводили, она перешла в Смерть. Я следила за тем, как она уходила, и за тем, как вслед за ней ушли Золоченые. А дальше я уже ничего не помню.

Бабушка предпочла Смерть своему ковену, отец предпочел золочение мне, а Мила предпочла ковен нам. Завтра я встречусь со Смертью, но я не оставлю Пенни одну.

Мы можем выбирать друг друга, а не режим Смотрителя. Однако если я пойду по этому пути, я должна кое-что сделать. Я никому не доверяю: бабушка в кармане у Смотрителя, Мила обитает в тени бабушки, да и мать ни за что не пойдет против них. Есть только одно направление, куда мне повернуть. Призвать тьму. Сдаться свету».

В конце Элла подписала письмо росчерком буквы «Е» и крошечным изображением розы на колючем стебле.

Я смахнула слезы, глядя на сестру.

– Ты присоединилась к Сопротивлению ради меня?

Она не смотрела на меня. Все так же прикусив губу, она засунула лист обратно между страницами и закрыла книгу. С обложки на нас обеих смотрело название, с долей иронии обвиняя нас обеих: «Исследование тематической коммуникации в мифологии».

– Самая нудная книга, которую мне удалось найти, – сказала Элла с дрожащей улыбкой. – Никому она не нужна. Я спрятала ее между полок и никому не собиралась показывать.

Она встала и поспешила прочь, оставив меня одну. Я сидела на коленях в библиотеке, полной книжных спрайтов.

Огляделась вокруг. Мое сердце колотилось как бешеное. Однако никто не выглядывал из книжных шкафов, и никакие темные фигуры не прятались под столами, не перешептывались на лестнице. Вздохнув с облегчением, я почувствовала себя ребенком из-за того, что позволила так легко себя запугать.

Когда я вернулась к тележке с книгами, которые мы должны были расставить по полкам, там осталась всего одна, и она была открыта. Я ее так не оставляла. Я напряглась и снова огляделась, но по-прежнему была одна; рядом не было никого, кто мог бы ее сдвинуть. Я осторожно взяла ее, провела пальцем по странице и посмотрела на обложку. «Алфавитный указатель к Магическим Мифам». Казалось, так много сказок уже сбылось – так почему бы не поискать ответы на страницах книги по мифологии? Я вернулась к цветной табличке с изображением книжного шкафа. Он был весь в темных фигурках с крошечными зелеными глазками, которые озорно выглядывали между томами.

На полке рядом со мной упала книга. Я едва не подскочила до потолка, но там никого не оказалось. Я тяжело сглотнула и быстро прочитала запись о книжных спрайтах – крошечных стражах старинных библиотек. Предания гласили, что «…они похожи на сверкающую цветную радугу, если знать, как их увидеть, и если ваши глаза широко открыты».

Я вполне отчетливо увидела особняк в Смерти. Малин подтвердил, что Золоченые его не видели. Ни одна терновая ведьма, кроме Эллы, не сталкивалась с ним во время дозора.

Интересно, как у меня открылись глаза? И как они открылись у Эллы?

В первую ночь, как я туда пошла, а затем проснулась на восьмом этаже, там были те же самые искорки. Светом, который вчера пронесся по подъемнику и разбился о дверь мисс Элсвезер, могли быть книжные спрайты, защищающие свою территорию?

Все еще держа книгу, я сложила руки на коленях и опустила голову, наслаждаясь моментом покоя, пока еще можно. Возникло ощущение, что я целыми днями не переставала думать, и одной Темной Матери известно, где я могу отыскать хоть один шанс перевести дух. Пусть книжные спрайты и обитали в библиотеке, но она была и моим местом.

Может, я услышу их снова, если буду вести себя тихо.

Как появилась Темная Мать

Сначала она была всего лишь мыслью, парящей в пустоте. Она состояла из всего, что было до, и всего того, что когда-нибудь станет возможным. Она покоилась в тишине, что являла собой момент изумления в отсутствии времени, и в тишине ее мысли становились глубже.

В кромешной черной пустоте она представила себе свет. Звезды кололи тьму; неведомые покалывания освещали землю под ее ногами. Она представила себе солнечный свет и облака, леса, ручьи и землю, и все это создалось по ее воле. Дубы выросли из плодородной почвы, горы поднялись в синее небо, а цветы раскрыли лепестки навстречу солнцу. Ее смех стал утром, а ее вздох перерос в осень на ветру от взмаха ее руки. Она носила радугу в волосах, лунный свет – в глазах, а ее юбки струились из тумана над морем.

Но ей было одиноко. И так она создала его, и вместе они населили мир волшебством своих мечтаний.

«Мать творения: Сказки для юных читателей».

Получено в библиотеке Тернового Храма

на пятнадцатом году после падения.

Автор неизвестен.

Глава 16

Мои глаза распахнулись, когда чьи-то шаги послышались на площадке второго этажа и остановились рядом со мной. Сапоги дворцовой стражницы. Секунду я смотрела на них и не двигалась, собираясь с духом. Алиса говорила, что не будет меня сегодня вызывать. Возможно, она передумала. Я взглянула на стражницу в серой тунике, отделанной серебром, и с кинжалом на поясе.

Я молча поставила книгу на полку и встала на ноги.

– Прядильщица?

Вместо ответа она развернулась. Бросив тележку, я поспешила за ней из библиотеки по безмолвным утренним коридорам.

Мы шли по коридору к дворцу Смотрителя, как вдруг она толкнула меня в дверной проем и сделала шаг вперед, чтобы не дать мне сбежать. Это пустой класс. Ставни закрыты после вчерашнего шторма. Столы с откидными крышками и маленькими личными чернильницами были сдвинуты в затененный угол. Вокруг них вразброс сложены стулья.

В одной из чернильниц вспыхнуло пламя, затем в другой и в третьей. Чернила горели, как свечки, рассеивая мрак и освещая две фигуры, которые в нем скрывались.

Дверь заперлась со зловещим щелчком. Я отступила назад и уперлась в облицованный металлом нагрудник дворцовой стражницы. Она поддерживала меня, положив ладонь мне на руку, но я ее не помнила. Я забыла, что она сделает, если я пойду ей наперекор.

– Ты же сказала, что я иду на встречу с Алисой!

– Нет, Пенни. Это сказала ты, а не я.

Она одарила меня полуулыбкой.

– Алиса сказала тебе свое имя. Мне было любопытно, станет ли она это делать.

Я бы немного отодвинулась от нее, но она заработала толику моего доверия ежедневными совместными походами в покои Алисы. Теперь это доверие подверглось риску рассыпаться, но она представляет меньшую угрозу, чем тот, кто выжидает в тени.

Она протянула мне руку, и я вздрогнула.

– Меня зовут Клэр.

– Мне все равно. Выпусти меня.

– Тебе не должно быть все равно. Смотритель отбирает имена. Лишает нас их. Держись за свое имя.

Она взяла мою руку и мягко ее пожала. Но меня так взволновали силуэты, стоявшие в тени, что я вцепилась в ее пальцы крепче, чем стоило.

Имя сделало ее настоящей. Клэр. Она была человеком, а не номером, выбитым на серебряном нагруднике. Это была та самая девушка из чулана в ту ночь, когда я украла спички. Она пахла жасмином и хозяйственным мылом и точно так же, как и я, старалась скрыть свои тайны. Мне это скорее не нравилось.

– Ты уже назвала мне свое имя, которым я никогда не смогу воспользоваться. Теперь ты меня отпустишь?

Клэр покачала головой.

– Я не могу этого сделать.

За моей спиной раздались шаркающие шаги. Я развернулась, высвободив руку из хватки Клэр.

Эвелин, угольная ведьма с немигающим взглядом, вытащила из угла стул и стукнула им об пол.

– Нам нужно поговорить.

Улыбка Беатрис сверкнула, как нож.

– Так, чтобы нам не помешала твоя сестра.

Эвелин выдвинула еще три стула и поставила их в уютный кружок.

– При всей моей любви к Элле, когда дело доходит до тебя, Пенни, она превращается в занозу в заднице.

Об этом мне совсем не хотелось разговаривать. Я перенесла вес назад, глядя на ключ от двери, который Клэр крутила на пальце. Если правильно рассчитать время, у меня получится схватить его и убежать. Но тут Клэр сказала кое-что, чего мне не хотелось услышать:

– Золоченым известно, что прошлой ночью в казармы ворвалась ты.

– Черт!

У меня замерло сердце. Надо отсюда выбираться, надо предупредить Эллу, пока за мной не пришли. Я посмотрела на Клэр, потом на Беатрис, которая проскользнула к ней, словно удержать меня от побега можно было только вдвоем.

– Откуда?

– Тебя видели, – сказала Эвелин. – Ты оставила капли на полу. Ты правда думала, что им не выяснить, кто это был?

– Ну…

Эвелин приподняла бровь, я запнулась и умолкла. Взгляд ее был язвительным, радужки сверкали огнем, а вызов в ее глазах пробудил мой норов.

– Раз я сейчас не в темнице у Золоченых, скорее, это подразумевает обратное.

Взгляд Эвелин засиял еще ярче, Беатрис подавилась смешком, а Клэр тихо сказала:

– Сядь, Пенни.

Я села на стул напротив того, который дымился под хваткой Эвелин.

– Если им известно, что это была я, почему меня не арестовали?

Клэр села между мной и дверью.

– Тоби вмешался. Тебе повезло, что доклад получил именно он. Он задержал его и выиграл для тебя как можно больше времени, но скоро оно закончится.

– Кто, черт возьми, такой Тоби? – сказала я, качая головой. – Хотя можешь не отвечать. Мне не нужно этого знать. Просто скажи то, ради чего вы привели меня сюда, чтобы я…

Эвелин меня перебила:

– Чтобы ты что, ушла в Смерть? Карлотта все нам рассказала о твоих ночных экскурсиях за завесу. Что ты там делаешь?

Беатрис пнула ножку стула Эвелин.

– Мы должны убеждать ее, а не допрашивать!

Она обменялась с Клэр странными взглядами и подцепила медным ногтем изумруд, который украшал тыльную сторону ее руки, а затем повернулась ко мне.

– Слушай, твоя бабушка – невыносимая…

Клэр схватила Беатрис за запястье и потянула ее, чтобы усадить на стул.

– Оскорбления бабушки ее тоже не переубедят.

Беатрис усмехнулась. Глаза у нее сверкали.

– Я не сказала ничего такого, чего она бы не знала! Элла прекрасна, а вот Терновая королева… ай, хватит! Ты мне руку сдавила!

Она высвободилась и легко толкнула Клэр в плечо.

– Я поняла, – сказала я, снова обратив на себя их внимание. – Моя бабушка невыносима и ужасна. Элла чрезмерно заботлива, а Мила…

– Стерва? – усмехнулась Эвелин.

Я прищурилась.

– Полегче, речь о моей сестре.

Беатрис кашлянула.

– Клэр права, мы здесь не для того, чтобы оскорблять семью Пенни.

Сказав это, она обратила на меня всю силу своего медного взгляда и тихо спросила:

– Зачем ты пересекаешь завесу?

А я-то думала, она объяснит, зачем они устроили мне засаду.

– Я… ну, линия жизни Смотрителя подпитывает ее, – заикаясь, сказала я. – А он заболел, так что мой ковен…

Я замолчала. Беатрис, явно недовольная моим ответом, покачала головой.

– Куда ты ходишь, когда пересекаешь ее?

Я пожала плечами.

– В Смерть! Она находится прямо по ту сторону завесы. Хотите, чтобы я наизусть повторяла мифы о сотворении мира? О том, как завеса разделяет Жизнь и Смерть? Если бы я знала, прихватила бы для тебя книгу на выходе из библиотеки.

Эвелин закатила глаза.

– Полагаю, по вашей версии считается, что Темная Мать, выделяя терновых, одарила ваш ковен магическими кристаллами и способностью пересекать завесу прежде всех остальных.

Собственно, именно так мне и говорили. Но я не собиралась доставлять ей удовольствие от чувства собственной правоты.

К несчастью, по всей видимости, замешательство отразилось у меня на лице: Эвелин разразилась безудержным смехом, чего я от нее совсем не ожидала.

– Боже, какая несусветная чушь, – еле выговорила она.

От раздражения я сжала пальцы на коленях. Клэр обманом привела меня сюда и сказала, что Золоченым известно, что я нарушила правила и прошла по их коридорам, а теперь еще надо мной издевается Эвелин. Гнев вскипел у меня внутри. Я вся задрожала, когда Клэр неловко повертела ключом, как бы напоминая мне, что мне отсюда не уйти.

– Я вне себя от радости, что мне удалось вас развлечь. Но что бы это ни была за чушь, можете ее ляпнуть, и я пойду отсюда? Мне здесь больше делать нечего, – холодно сказала я.

Взгляд Беатрис стал жестче. Радужки в ее глазах засияли ярким медным светом.

Эвелин скорчилась от смеха. Огоньки выпрыгнули из чернильниц, разбросанных по всему столу. Беатрис пнула Эвелин, на этот раз ногой.

– Правда, Эв! Перестань!

Беатрис мотнула головой, и пламя вернулось в чернильницы. После этого она доброжелательно посмотрела на меня.

– Не обращай на нее внимания. Нас всех учат одному и тому же: ваш ковен отличается от других, он лучше остальных, он – избранный, так или иначе…

Я с удивлением посмотрела на нее.

– Почему?

– Что почему? – в замешательстве спросила Беатрис.

– Почему ты решила преподать мне урок истории вместо того, чтобы объяснить, зачем я здесь?

Беатрис разжала кулак. Оказалось, в ее ладони лежал пузырек с ядом.

– Храни свои тайны, я тебя не осуждаю. Без веской причины ты не стала бы создавать себе столько проблем. Может, мисс Элсвезер слишком мила, чтобы шантажировать тебя, но я не такая. Если тебе нужна легкая переправа, вступай в Сопротивление. Гримуар находится в Смерти, и нам нужно, чтобы ты его нашла.

А вот Элла считала иначе.

– Что вы вообще знаете о Смерти? – спросила я.

Беатрис открыла рот и закрыла его. Клэр нахмурилась. Эвелин медленно моргнула.

– Смерть – это пустыня. Единственное место, где можно спрятать книгу, – это песок, и если кто-то ее там закопал, у нас нет никаких шансов ее отыскать. Там ничего нет.

– Раз там ничего нет, ради чего подвергать себя риску, проходя туда через вечное пламя и Золоченых, Пенни? Вот в чем вопрос, – сказала Эвелин, уже не смеясь. – Первый раз ты пошла туда ради Эллы. Зачем же ходить туда снова?

Я продолжила говорить так, будто не слышала ее.

– Если гримуар существует, наверняка он спрятан в библиотеке вместе с остальными книгами заклинаний?

– Мисс Элсвезер рассортировала все содержимое библиотеки. Дважды, – ответила Клэр. – Один раз для Смотрителя, второй – для Сопротивления. Если бы он был в библиотеке, она бы его нашла. Разве что он на девятом этаже, тогда нам чертовски не повезло. Нам никогда его не заполучить.

Но я хотела лишь отвлечь их. Как только Беатрис предложила мне яд, я сразу решила согласиться. Просто мне не хотелось, чтобы они узнали, как отчаянно я в нем нуждаюсь.

– Элла убьет меня, – прошептала я.

Беатрис молча протянула мне флакон.

Эвелин пожала мне руку. Сделка состоялась.

– Элле не обязательно знать.

Я сделала вид, что на секунду задумалась, а затем резко кивнула.

– Где мне поставить подпись?

Хитрая улыбка показалась на губах Эвелин.

– Подписывать ничего не нужно, терновая ведьма. Достаточно выпить яд сегодня вечером. Ты принимаешь наше предложение и наши условия, и теперь ты связана с Сопротивлением так же прочно, как и все мы. Как только все будет готово, Элла ничего не сможет с этим поделать.

Элла столько всего может поделать… Они определенно не знают ее настолько хорошо, как им кажется. Я выдавила улыбку и протянула руку за флаконом. Беатрис отдала его, и меня окатила волна облегчения. Сегодня вечером у меня получится сгореть.

Но потом я вспомнила, что у меня может и не быть сегодняшнего вечера. Золоченые выяснили, что я ворвалась в их казармы. В Холстетте я ненадолго останусь в безопасности.

Беатрис и Эвелин ушли; прощание с ними было куда менее язвительным, чем приветствие. Но тут меня задержали.

– Я пыталась тебе сказать, – произнесла Клэр, когда они вышли.

– Что сказать?

– Той ночью в чулане я пыталась сказать тебе, что я из Сопротивления. С тех пор я чувствую себя ужасно, потому что не смогла это нормально объяснить.

Она сунула мне в руку сложенный из шелка квадрат.

– От Алисы. Она сказала, это поможет. Призови тьму, Пенни.

Глава 17

Наступила ночь. Я вернулась к себе в комнату после сожжения со всем ковеном. С тех пор как Клэр передала мне шелковый квадрат от Алисы, я развернула его раз сто. Алиса передала мне сведения для передачи Малину – изображение Золоченого с завитком на маске, поверх которого были вышиты слова: «Эта метка дает им больше силы». Они сами по себе вызывали беспокойство, но не из-за них я с такой неохотой думала о сегодняшнем переходе в Смерть. А из-за того, что было написано на кусочке пергамента, который Алиса прикрепила к квадрату стежком золотой нити.

«У пути, на который ты ступила, всего один конец – мой. Будь осторожна, Пенни. Всегда. Алиса».

Что она имеет в виду под своим концом? Это значит, что она умрет? Или что я окажусь в таком же положении, как и она? Если бы только она не была такой загадочной. Если бы только я могла ее спросить.

Если бы только… эти три слова отравляли мне жизнь.

Со звоном колокола наступил комендантский час. Времени на раздумья не осталось.

Я тихонько засунула кусок шелка в карман и скатала в рулон серый тряпичный коврик на каменном полу моей комнаты, стараясь не думать о том, что позже мне предстоит счищать с него свой прах. Может, у меня получится его прикрыть. Я открыла крышку флакона и, сделав небольшой глоток, закатила его под кровать. Во время перехода я крепко сжала кусок шелка от Алисы. Я надеюсь, что поступила правильно: мне удастся перенести его через завесу, и он заново воспроизведется, как и я.

Огонь пробежал по венам, опаляя изнутри. Я снова горела, но на этот раз я вступила в ожидающую тишину Смерти с признательностью, держа в кармане шелк Алисы. Здесь я в большей безопасности, чем в Холстетте. Приближаясь к воротам особняка, я почувствовала себя ближе к дому, чем за все последние годы.

К своему крайнему ужасу, я осознала, что мои глаза жжет от слез.

Лорд Малин ждал. Его силуэт выделялся на фоне света от садов. Руки у него были сложены, ноги широко расставлены. На нем был костюм из угольно-серой парчи с узором более глубокого цвета тьмы. Из-под распахнутой куртки виднелась черная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, а на бедре висел кинжал с золотой рукоятью.

– Ты не захватила своих приятелей? Так действительно гораздо лучше.

У меня высохли слезы.

За грохотом опустившейся решетки он не расслышал, как я фыркнула. А когда Малин пошел по тропинке, я показала ему в спину кое-что неприличное. Мне показалось, он усмехнулся, хоть я и понятия не имела, как он увидел мой жест.

Сады окружили нас буйством красок. Бархатно-фиолетовые розы кивали на легком летнем ветерке, розовые гладиолусы гордо возвышались над книпхофией, или раскаленной кочергой. Цветы у нее были такие алые, как это им и полагалось по названию.

Малин остановился у подножия лестницы, раздражающе изогнув бровь.

– Ты собираешься заходить, Пенелопа?

– Меня зовут Пенни.

– Это не ответ.

Мне хотелось сказать ему, что он может засунуть свой вопрос туда, где солнышко не светит. Однако в Смерти нет настоящего солнечного света – только свет такого же загадочного происхождения, как и сам Малин. Так что я кивнула, а он улыбнулся так, будто выиграл партию в игре, об участии в которой я понятия не имела. В прихожей он подождал, пока я молча сниму плащ, и спокойно наблюдал, как я повесила его на крючок. Затем он щелкнул пальцами, дверь закрылась и замок защелкнулся. Когда Малин снова заговорил, его голос был бархатно-мягким, прямо как розы в его саду.

– Ты вернулась.

Выбора у меня нет. Однако он произнес это с таким же облегчением, какое ощутила я, ступив прямиком в Смерть.

Прежде чем я успела ответить, он исчез за той же дверью, что и в первую ночь. Только теперь за ней оказалась другая комната.

– Сядь.

Я пренебрегла резкостью его приказного тона, списав все на то, что Малин – высокомерный засранец, и выбрала мягкое красное кресло у окна. Затем неторопливо уселась, поджав ноги, и принялась впитывать краски. Обои над панелями из вишневого дерева расписаны бледно-лимонными цветами. На барельефах с двух сторон камина из розового мрамора были изображены персонажи легенд: Чародей и деревенский мальчик, роза и принцесса, убитая одним-единственным шипом, и книжные спрайты, охраняющие некий шпиль. По краям камень инкрустирован крошечными кристаллами. Они сверкали разными цветами: красным, желтым, фиолетовым, зеленым и синим.

На каминной полке высился постамент с шестью фигурками фламинго. Все они стояли на одной ноге и были самого яркого оттенка розового, который мне только доводилось видеть. Над ними висело зеркало в золотой раме. Оно отражало солнечный свет, струящийся сквозь невесомую вуаль шторы, и рассеивало его по всей комнате.

Пока я рассматривала интерьер, Малин не двинулся с места. Взглянув на него, я поняла, что улыбаюсь. Но он был полностью сосредоточен, и когда наши взгляды встретились, моя улыбка угасла. Его глаза горели ярче пламени костра. В ответ у меня вспыхнули щеки.

– Полагаю, у тебя появились сведения о Смотрителе?

Голос Малина был уравновешенным и спокойным. В нем не было ни намека на то, что Малин понял, какое замешательство вызывал во мне. Моя кровь так и не определилась, горячей быть или холодной.

– Лучше, – бодро ответила я, улыбнувшись еще шире. – Я принесла тебе картину.

Сказав это, я протянула ему шелковый квадрат Алисы. Записку от нее я спрятала у себя под матрасом.

Он напрягся и вырвал ткань из моей руки. Но развернул он его аккуратно, почти благоговейно. Я старалась не обращать внимания на то, какие у него были изящные пальцы.

Он рассматривал картину в напряженном молчании.

– Ты прекрасно справилась, – наконец проговорил он.

– Это комплимент?

– Наблюдение.

– Тогда приму его за комплимент.

– Как тебе будет угодно.

Он осторожно опустился в кресло у камина. Когда он сел и расправил гобелен Алисы у себя на колене, кожа протестующе скрипнула.

– Где ты это взяла?

Я не стала говорить ему об Алисе.

– У дворцовой стражницы.

Он наклонил голову.

– Ты украла это у стражи?

Я вспомнила о том, как утром меня обдурила Клэр, и прибегла к ее способу. Я пожала плечами, как будто в этом не было ничего особенного. Не наврала. Не сказала правду.

– На этот раз мне удалось подобрать подходящее определение к слову «сведения»?

– Действительно.

Он посмотрел на меня, и мне захотелось отпрянуть или хоть немного уменьшиться.

– А ты и впрямь весьма занятна, Пенелопа.

– Пенни, – сказала я, следя за тем, чтобы мои плечи оставались в таком же положении, как и его. – Меня зовут не Пенелопа, а Пенни.

Пропустив это мимо ушей, он провел кончиком пальца по словам на гобелене Алисы.

– Тебе известно, что это значит?

Я понятия не имела, но была уверена, что он тоже этого не знал.

– Полагаю, это означает ровно то, что написано. Смотритель дает Золоченым еще больше силы, без чего вполне можно было бы обойтись. Они и так кошмарны.

– Это значит, что твой Смотритель использует магию, чего ему делать не следует.

– Он не мой Смотритель. Может, перестанешь так его называть?

– Последствия… – пробормотал Малин, словно забыв, что я здесь. А что, если он сошел с ума от одиночества? – Риски. Пробуждать силу Чародея – использовать ее…

Он снова переключился на меня, и я едва сдержала восторженный вздох. Теперь его глаза казались еще темнее и бездоннее.

– Он заходил в библиотеку?

– Я… нет. Не заходил годами, – выдала я.

– А его Золоченые?

Я покачала головой и посмотрела в окно, желая лишь в него выскочить.

Он скользнул взглядом по моему кристаллу.

– Если твой Смотритель…

Тут он осекся и продолжил:

– Если Смотритель проявит к библиотеке необычный интерес, мне бы очень хотелось об этом узнать.

А мне больше нравилось, когда он вел себя как засранец. По крайней мере, тогда я хотя бы понимала, на чьей я стороне.

– Это будет считаться сведениями?

– Будет. А теперь не желаешь ли чашку чая, прежде чем уйти, или ты торопишься вернуться?

Я сомневалась, что его предложение действительно было таким же простым, как оно звучало. Но в этом человеке не было ничего простого.

По правде говоря, я бы выпила чашечку чая. Мне хотелось побродить по его садам, полежать в траве и позволить аромату цветов окутать меня. Может, даже почитать какую-нибудь книгу. Но он скользнул взглядом по моей ключице, и кожу в ответ на это начало покалывать. Я прикусила губу, пытаясь скрыть прерывистое дыхание. Я не могла ни секунды провести не смущаясь и не переживая о том, как ляпну что-нибудь, о чем потом пожалею.

– Мне пора.

– Воля твоя.

Он встал и протянул руку, чтобы помочь мне встать на ноги, но я ее не взяла. От смеха у него раздулись ноздри. Я уже было собралась уходить, как вдруг он легко схватил меня за локоть. Я замерла, как испуганный кролик.

– Если это правда… – сказал он, протягивая мне гобелен Алисы. – И если ты отправишься на девятый этаж, все это кончится весьма ужасно, Пенелопа. Нельзя тревожить магию Чародея. Обещай мне… обещай, что и близко не подойдешь к девятому этажу.

Похоже, он беспокоится. Обо мне.

Я хотела ответить ему твердо, но он мягко провел большим пальцем вниз по внутренней стороне моего локтя, и у меня задрожал голос.

– Это было в нашем договоре?

Засмеявшись, он сомкнул в кулак мои пальцы с гобеленом Алисы.

– Напомни мне, когда придешь в следующий раз. Я дам тебе его прочитать.

После этих слов он снова превратился в холеного высокомерного хозяина особняка. Мы встретились взглядами, и у меня перехватило дыхание. На радужках у него сверкало серебро: полуночные глаза были обрамлены звездным кольцом магических кругов. Это была магия странников смерти. Море ярких созвездий вместо пустоты бескрайней ночи. Я закрыла глаза, не понимая, что именно увидела.

– Пенелопа, – сказал он слишком тихо, слишком осторожно.

Когда я открыла глаза, он стоял так близко, что от его дыхания у меня на щеке приподнялись волоски. По спине пробежал холодок. Я заметила, как напряглись его плечи.

Я сделала шаг назад, но он сжал мое запястье. Я почувствовала себя мотыльком с широко распростертыми крыльями, над которым нависла энтомологическая игла.

Малин был убийственно неподвижен, он держал меня за руку стальной хваткой. Однако жесткая линия его губ смягчилась, а подбородок в темной щетине подергивался.

Птицы перестали щебетать. Цветы сложили лепестки и отвернули головки от небесного сияния.

Страх сковал меня изнутри, лишив голоса. Но шепот все же вырвался:

– Кто ты?

Легкий поворот головы подчеркнул нечеловеческую мудрость в его серебристом взгляде.

– Как же так, Пенелопа… Тебе потребовалось столько времени, чтобы вернуться к такому насущному вопросу?

Я открыла рот, закрыла его и сжала зубы, чтобы нижняя губа не задрожала.

– Более того, – продолжал он низким завораживающим голосом. – Мне хотелось бы знать, из-за чего ты снова спросила об этом сегодня?

Он притянул к себе мою руку, развернул запястье и отодвинул фенечку, которую подарила мне Элла, с метки в виде черного бутона розы. Он аккуратно обвел пальцем лепестки, стебель и каждый шип. Его прикосновение было таким легким, что я его почти не ощущала, и все же чувствовала только его. Он настолько заполнил мое сознание, что вытеснил оттуда все, кроме самого себя и его ласки, его дыхания на моей коже, его пальцев на моей руке. Я сделала вдох, и меня оглушил аромат ночного дождя, переплетающийся с запахами темного шоколада и горького миндаля. На место переполнявшего меня страха пришло томление – опьяняющее и сладкое…

– Стой, – прошептала я. Мне потребовались все силы, чтобы закрыть глаза и вырваться из-под его власти.

– Малин, – сказала я еще громче. – Остановись.

Ослабив хватку, он отступил назад, держа меня на расстоянии вытянутой руки, как любопытную рыбу, которую он выловил из ручья.

– А по-твоему, кто я?

Я не сводила глаз с впадины у основания его шеи, где виднелся шрам в форме полумесяца.

– Понятия не имею…

Я запнулась. Столько всего произошло с той ночи, когда мы с ним заключили договор, а мне хватило одного его заверения в том, что он не Чародей.

Он наблюдал за мной так, словно я собиралась сбежать. Словно, если я так и сделаю, он больше никогда меня не увидит.

Я чувствовала себя такой молодой, глупой и чертовски усталой.

– А до этого ты говорил мне правду? Ты не Чародей?

Прочитать, что у Малина на лице, было невозможно.

– Отправляйся домой, Пенелопа.

– Кто ты, Малин?

Голос у него стал хрипловатым.

– Никакой я не Чародей. Тебе не стоит этого опасаться.

– Я не боюсь! – огрызнулась я.

– Нет, – ответил он. – Полагаю, нет.

Он сделал паузу и покачал головой словно для того, чтобы мысли прояснились.

– Иди домой. Держись подальше от девятого этажа. И не опаздывай завтра.

Малин отпустил мою руку. Больше меня не волновало, кто он и что он обо мне думает. Я развернулась и побежала, крепко сжимая в кулаке гобелен Алисы. Смех Малина пронесся со мной до ворот и даже за ними, по пустыне и до самой завесы.

С чувством глубокого удовлетворения я пересекла ее, представляя себе лестницу на девятый этаж. Мне надоело ничего не решать.

Я отправилась на девятый этаж, чтобы отыскать гримуар Чародея для себя.

Глава 18

Я очнулась, свернувшись клубком на восьмом этаже. Колокол на часовой башне Коллиджерейта пробил поздний час, но я не разобрала который. Лестница на девятый этаж зияла темнотой на вершине.

Собравшись с духом, поднялась на ноги и посмотрела вниз, на седьмой этаж. Я вслушивалась в безмолвие книг, что покоились на своих местах по полкам в призрачном лунном свете, и в затишье приглушенного шелеста страниц. На восьмом этаже сгущалась мрачная, зловещая тьма. Несмотря на то что здесь нет ни души, повсюду мелькали тени.

Блестящие глазки выглядывали из-за книжных шкафов.

Это книжные спрайты. Теперь я в этом уверена.

Тени окутывали мои юбки. Озаряя темноту, повсюду сверкали зеленые глазки. Они шептали мое имя и велели мне спрятаться.

– Почему? – спросила я тихо, чтобы не нарушать царящую вокруг нас тишину.

Вдруг чья-то рука зажала мне рот, и меня потащили между полками.

Я пыталась убрать руку, я старалась изо всех сил, но она еще крепче зажала мне рот. Извернувшись, я нанесла ему удар назад локтем, другой – под ребра. Мимо уха со свистом пронесся воздух от чьего-то резкого выдоха, но его рука схватила меня, как тиски, и не отпускала. До меня донеслись запахи корицы и полироли для металла – и, Пресвятая Темная Мать, какими же сильными они были! Я попыталась высвободиться и отодвинулась, чтобы вытащить одну руку. Но тут прямо у виска раздался шипящий мужской голос:

– Призови тьму.

Я замерла.

Из-за корешка книги рядом с моей головой на меня заморгали глазки, сверкающие наподобие изумрудов. Маленькая темная рука потянулась к ленте в моих волосах.

Нападавший прошептал мне на ухо:

– Постарайся не вести себя по-идиотски. На лестнице кто-то есть.

В тишине раздались шаги, и я почувствовала, как существо позади меня напряглось. Его запах снова меня поразил: в нем ощущалось гвоздичное масло, казармы и нечто гораздо более глубокое и старинное.

Глаза книжных спрайтов мерцали вокруг. Тени сомкнулись вокруг и спрятали нас.

По лестничной площадке кралась какая-то фигура. Мужчина в черном плаще остановился у подножия лестницы, ведущей на девятый этаж. Силуэт вырисовывался на фоне лунного света, который пробивался из окна этажом ниже. Он повернул голову и посмотрел из-под капюшона прямо на нас.

Тот, кто стоял позади меня, замер. Он не дышал; я тоже. Последовавшая за этим минута длилась вечность. Это было безмолвное противостояние. Силуэт на лестнице понимал, что что-то не так, но до него еще не дошло, что мы тоже здесь были.

У моих ног засиял книжный спрайт. Глаза у него сверкали глубочайшим из аметистовых оттенков. До этого я видела только зеленые глазки. Он удрал, окутав чернильными тенями одежду незнакомца и потянув его обратно к лестнице, ведущей на седьмой этаж.

Тот пнул спрайта ногой в ботинке.

Глаза загорелись алым.

Мужчина за моей спиной ослабил хватку и убрал руку с моего рта.

– Глупец, – послышался тихий голос. – Теперь и он это сделал.

Одни за другими глаза сотни книжных спрайтов загорелись кроваво-красными огоньками, которые начали стекать с лестницы на девятый этаж. Злоумышленник отшатнулся и нерешительно отступил назад. Тут-то они на него и набросились. Тьма окутала его, как дым, и просочилась ему под ноги, как чернила на промокательной бумаге. Тени расползлись по его ногам, затянулись на поясе и расцарапали его плечи. Они сорвали с него капюшон, под которым были скрыты темные волосы, собранные в низкий хвост, и грубый мужской подбородок со щетиной. Золотая маска закрывала половину его лица.

В библиотеку попал Золоченый.

Алые глаза ярко загорелись. Когда первое щупальце теней подползло к его левому уху, у меня перехватило дыхание от страха.

Мужчина закричал.

Я вздрогнула в объятиях своего похитителя. Ослабив хватку, он обнял меня обеими руками.

– Смотри, Пенни. С тобой все в порядке.

Я заметалась между растерянностью от того, что этот человек знает мое имя – что он, по всей видимости, входит в Сопротивление и знает, где меня найти, – и ужасом из-за того, что происходило на лестничной площадке.

Чернила стекали по шее мужчины, а его колени подгибались. Он не падал. Книжные спрайты держали его в вертикальном положении и разрывали на части тысячами крошечных ручек, пожирая его тело по частям.

С их пальцев стекали чернила. Черная паутина оплетала человека и затягивалась все туже, медленно разрывая его. Только кровь у него не текла.

Не знаю, что хуже: крики, которые эхом раскатывались по библиотечному атриуму, или тишина, наступившая, как только они прервались. Тени душили Золоченого, накрывая беззвучием смерти.

Я почувствовала, как линия жизни отделилась от его груди. Она свернулась на полу, и на нее тут же набросились спрайты. Спустя три удара сердца ее не стало.

При этом огни в глазах книжных спрайтов разгорались все ярче и ярче.

Я считала вдохи, чтобы не впасть в слепую панику. Смерть я уже видела, но только не такую. Это необратимо. Их не остановить. Даже Золоченые, искушенные в удерживании заключенных от Смерти, не смогли бы сохранить ему жизнь.

В библиотеке наступила тишина. Вокруг нас раздавались шепоты. Я наблюдала за тем, как багровая волна откатилась обратно вверх по лестнице. Неестественный водопад смерти тек вспять на девятый этаж.

– Вот почему никогда не следует пинать книжного спрайта.

Я моргала, не в силах отвести глаз от места, где только что находился незваный гость. На полу не осталось ни следа крови, внутренности не были разбросаны по каменной лестнице. От него не осталось даже полумаски.

– Золоченые не заходят в библиотеку. Он искал нас?

– Не ты одна пытаешься попасть на девятый.

Он дал мне время собраться с духом, прийти в себя и восстановить размеренное дыхание, а затем отпустил меня.

Я повернулась, чтобы посмотреть, кто мне помог, и едва не закричала.

Он улыбался половиной лица. Другая половина была покрыта золотом.

Я в ужасе отпрянула назад и врезалась в перила. Меня защитил Золоченый! Золоченый знал пароль Сопротивления, а что еще хуже, он знал, что я здесь буду!

– Пенни, – осторожно сказал он. – Я на твоей стороне. Я в Сопротивлении, и я знаю Эллу.

Он сделал паузу. Возможно, он надеялся, что я заговорю. Я не стала.

– Меня зовут Тобиас, – продолжил он.

У Золоченых не бывает имен.

Я встретилась взглядом с его серебряными глазами. Он тоже был странником смерти. Интересно, из какого тернового ковена он происходил… Выражение его лица невозможно прочитать: золото с бесстрастным блеском покрывало жесткие линии подбородка и мощной скулы. Другая половина хмурилась, как у человека… почти.

Я тряслась так сильно, что никак не могла унять дрожь. Должно быть, я выгляжу жалко. Но я так устала. Четыре перехода в Смерть за пять дней истощили меня. В глазах все плыло, у меня покатилась крупная слеза, но я и не думала ее вытирать.

Я прочитала номер, выбитый на нагруднике Золоченого в знак отказа от имени: рядовой два-три-семь.

– Тобиас, – повторил он. – Сожжение в казарме было самым глупым и самым прекрасным событием на моей памяти. Однако этим вечером все было просто глупо.

Я не реагировала. Я не посмела. Я заставила себя дышать. Я старалась звучать уверенно, хотя мое сердце так сильно колотилось о ребра, что его, должно быть, услышало пол-Коллиджерейта.

– Той ночью я была у себя в постели. Это была не я.

– Пенни…

Он очень тихо произнес мое имя. Я посмотрела на него, на этот раз как следует. Я была в ужасе, и мне было жаль его. Однако глаза Тобиаса сияли теплым блеском. И даже тот, что виднелся из-за золотой полумаски, светился жизнью.

Это всего лишь иллюзия. Золочение отсекает душу – этого не избежать. Я видела, как это произошло. Я помогла этому случиться.

– Пожалуйста, это не я…

– Я был там. Я видел тебя.

Я попала в западню, как насекомое в паутине. От страха у меня задрожали колени; пришлось опереться на перила.

Он понизил голос.

– К сожалению, я был не один. До сих пор мне удавалось задержать их отчеты, но с такими выходками… – сказав это, он указал туда, где находился незваный гость и где должна была быть его кровь. – Помочь тебе будет нелегко.

Тобиас. В памяти всплыло это имя. Может, он говорит правду. В глазах моего отца тоже скрывалось нечто большее.

– Тоби? – прошептала я. Клэр упоминала о каком-то Тоби.

Он улыбнулся, и у него оказалась теплая дружелюбная улыбка, наполненная облегчением.

– Ты говорила с Клэр?

Один из уголков его губ опустился.

Я кивнула. У меня была тысяча вопросов.

– Как ты узнал, что я здесь буду?

– Я не знал, – ответил он. Однако я была уверена: он чего-то не договаривал. – Когда этот Золоченый не вернется, целая уйма заполонит библиотеку. По всей вероятности, когда это произойдет, нам здесь быть не стоит.

Я ему поверила. Как и в то, что он связан с Сопротивлением, а не с цепочкой военного командования, действующего по приказам Смотрителя. Вот чего я не понимаю – как ему удалось избежать изъятия души во время золочения? И раз он этого избежал, был ли на это хоть один шанс у моего отца?

Тобиас потянулся ко мне, и я отскочила назад.

– Я пойду.

– Позволь мне проводить тебя. По ночам в коридорах Коллиджерейта можно повстречать кого-то похуже Золоченых и книжных спрайтов.

Я посмотрела на то место, где погиб Золоченый. Мне поистине отчаянно не хотелось ему верить.

– Что может быть хуже, чем то, что натворили книжные спрайты?

– Видимо, ты ни разу не бывала в темнице казармы. И не имела счастья оказаться в тронном зале Смотрителя, когда туда приводят пленника, чтобы с ним поиграть.

Тобиаса слегка передернуло, и от этого жеста он почему-то показался мне более человечным. Я содрогнулась, и тогда он кивнул в сторону лестницы. Я зашагала с ним в ногу.

По пути к покоям Тернового ковена он тихо говорил со мной. Он рассказал, что происходит по вечерам в тронном зале; о вине, что течет рекой, и о других излишествах. Он описал трон, выкованный при помощи рудной магии из полумасок, снятых с лиц павших Золоченых. О помосте, на котором трон возвышается над двором, за которым мертвые наблюдают глазами из драгоценного обсидиана. О том, как Прядильщицу заставляют вставать на колени перед Смотрителем ночь за ночью, а Тобиасу приходится охранять ее.

Я была благодарна и за защиту, и за то, что он меня отвлекал. Тобиас не спрашивал, что я делала у девятого этажа, и за это я тоже ему благодарна. Но мне совсем не нравилось то, что он рассказывал. Было похоже на то, что он делится со мной информацией, которая может мне пригодиться позже, пока у него есть такая возможность.

– Спокойной ночи, Пенни. Рад, что мы наконец познакомились, – сказал он у входа в наше крыло. – И спасибо.

– За что?

– За то, что ты видишь не только маску, но и то, что под ней.

Он криво улыбнулся, и от этого меня охватило чувство вины. Вряд ли я хоть что-то увидела под маской. Я была весьма озадачена. И вообще, странно было ощущать себя в безопасности в присутствии Золоченого.

– Тобиас, – осторожно сказала я. – Если ты действительно знаком с моей сестрой, пожалуйста, не говори ей, что я сегодня была на восьмом.

Он хохотнул себе под нос.

– Мы очень хорошо знакомы с Эллой. Перестанешь появляться там, где тебе не следует быть, тогда и поговорим.

Глава 19

Элла с самого завтрака не сводила с меня глаз. А когда я зевнула, всмотрелась в меня еще пристальнее. Мила же усмехнулась и протянула мне метлу и совок с длинной ручкой.

– Подметай, Пен.

Терпеть не могу обязанности по уборке. Хотя они не так уж и плохи по сравнению со вчерашним отмыванием пола в моей спальне от моего же пепла.

Я небрежно махала метлой, как вдруг Мила бесшумно заперла дверь и налетела на Эллу.

– Вы вступили в Сопротивление!

Ой! Я старалась мести, не сбиваясь с ритма. Но Мила заметила, что я запнулась, и вздохнула.

– Так и знала.

Закатив глаза, Элла продолжала перебирать прутья на столе.

– Нет никакого Сопротивления. С кем ты разговаривала, Мила? Верить слухам или общаться с теми, кто их распространяет, так на тебя не похоже.

– Я ни с кем не общаюсь, но даже до меня кое-что доходит. Я – наследница Тернового ковена, если ты об этом забыла.

– Может, если бы ты дала нам забыть об этом хоть на миг, тебе было бы с кем общаться. – Элла сломала прут напополам.

Мила прислонилась к двери, покрутив ключ на пальце.

– Что произошло в Смерти?

– Понятия не имею, о чем это ты.

Элла была непоколебима, как замерзшая вода.

Я перестала делать вид, что подметаю. Мила вспыхнула от гнева.

– Ты исчезла, а затем чудесным образом появилась вновь. И как будто этого было недостаточно, чтобы меня напугать, теперь Пенни в одиночку начала странствовать по Смерти. Что-то произошло. И никто из вас не говорит мне, что именно!

Элла пожала плечами.

– Ты все выдумываешь.

Казалось, Мила вот-вот либо взорвется, либо расплачется. Мне захотелось ее обнять, но даже за попытку она могла бы дать мне пощечину. Вместо этого в момент затишья в их перепалке я тихо спросила:

– Тебе это напугало?

– Конечно, дурочка! Я же вас люблю!

В глазах Милы заблестели слезы. Она разочарованно сжала ключ в пальцах.

– А вы продолжаете меня отталкивать.

– Не будь ты такой идеальной маленькой наследницей королевы ведьм, еще и так далеко за спиной бабушки, что совсем забыла о главном… возможно, нам не пришлось бы этого делать, – огрызнулась Элла.

Мила открыла рот, но тут же его закрыла, плотно сомкнув губы. Я поняла, что слова Эллы глубоко ее ранили.

– Прекрасно. Тогда не рассчитывайте на мою помощь, когда все рухнет.

– Мила…

Я бросила совок и подошла к ней, когда она открыла дверь. Однако Мила выскользнула и захлопнула ее у меня перед носом.

Я повернулась к Элле, размахивая метлой.

– Мила права! Она вынуждена вести себя определенным образом, но ее вины в этом нет. Она все-таки наша сестра!

– Она не входит в Сопротивление. Попробуй заговорить с ней – и сама увидишь, как мало тебе позволит рассказать тот обет. И перестань трясти надо мной прахом тети Шары!

– Даже из-за этого тебе не стоило быть такой жестокой.

Я опустила метлу и встретилась с ней взглядами.

– Что с тобой случилось в Смерти?

Я думала, она снова огрызнется, но ее ярость испарилась, а плечи опустились. Мгновение спустя она села на стол. Скрестив ноги, она похлопала по месту рядом с собой. Но поскольку меня взбесило то, как она говорила с Милой, я села не к ней, а на платформу у основания столба. Элла вздохнула.

– Это долгая история.

– А мы не торопимся.

– Ладно.

Она схватилась за нитку, которая торчала у нее из пояса, и потянула за нее ткань на другом конце. Когда Элла задумывалась, она всегда что-нибудь теребила.

– После того как я попыталась попасть на девятый и у меня опять не вышло…

– Опять!

Она нахмурилась и выронила пояс на колени.

– Ты будешь слушать или нет?

– Сколько раз, Элс?

– А какая разница?

В ответ я нахмурилась. Мне надоело встревать в споры двух сестер.

– Разница в том, что раньше мы все друг другу рассказывали!

Пальцы Эллы застыли на столешнице.

– А у тебя нет секретов от меня?

– Я…

– Что ты делаешь в Смерти каждую ночь?

Она умолкла и, положив руки на колени, снова взялась за пояс.

– Элс…

– Ты возвращаешься к нему, так ведь?

Лучше бы я ушла за Милой вместо того, чтобы начинать этот разговор. Хотя, судя по выражению лица Эллы, мне так просто отсюда не выбраться.

– Элла, – осторожно сказала я, и у нее слегка сузились глаза. – Зачем ты пошла в особняк Малина, скажи честно?

Элла заморгала.

– Я искала гримуар.

Я наблюдала за ней – за тем, как она сглотнула, за тем, как в углу ее глаза появилась небольшая складка, когда она встретилась со мной взглядом.

Я знаю, что она лжет. И ей это известно.

Она снова моргнула и потерла шею.

– Я увидела особняк прошлой весной…

– Прошлой весной!

Вот уж чего я не ожидала от нее услышать!

– Кто еще его видел? Бабушка знает?

Элла скривила губы.

– Больше никто его не видел. Лишь немногие ведьмы из Сопротивления знали, что он там был. Он исчез, когда весна сменилась летом, и больше я его не видела, пока утренний воздух снова не стал морозным. Мисс Элсвезер знала, что я собиралась постучать в ворота следующей ночью. Она настаивала на том, что откликнется кто угодно, но не Чародей.

Элла катала фенечку по запястью то вверх, то вниз. Я потянулась к своей и погладила ее большим пальцем.

– Выходит, ты просто подошла и постучала в двери?

– Ты не понимаешь.

Теперь она не моргала. Моя сестра так озлобленно скручивала пояс у себя на коленях, это настолько явно причиняло ей боль, что я забыла о том, как сама была расстроена, и села рядом с ней на стол.

Я положила ладонь ей на руку, поглаживая ее пальцы, и просто сказала:

– Поделись со мной.

Элла сдавленно усмехнулась и прижалась ко мне плечом к плечу.

– Пытаюсь. Но ты все так же меня перебиваешь.

– Я больше не буду.

Она кивнула, сделала глубокий вдох и начала:

– Когда лорд Малин открыл ворота, он оказался таким вежливым, таким гостеприимным… Он предложил мне выпить чая в очаровательной гостиной и показал мне свои сады. Мы так увлеклись беседой о его растениях и о том, с какими затруднениями наша мать выращивает трупные цветы, что на его предложение показать мне один ботанический справочник я ответила согласием. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было слишком просто: я искала книгу, и вот он уже приглашает меня в свою библиотеку. Затем его взгляд скользнул вниз, на мой кристалл, и от его улыбки, Пен, у меня кровь застыла в жилах. Тогда-то я и поняла, что что-то здесь не так. У меня заколотилось сердце.

– Тебе надо было бежать.

Я видела эту улыбку лорда Малина. Видела, как она расплывалась от осознания и как его глаза сияли от предвкушения.

– Мне был нужен гримуар.

– Сопротивление для тебя важнее твоей безопасности?

– Ты важнее моей безопасности.

Элла оттолкнулась от меня, соскочила со стола и вернулась к работе. Собрав прутья в пучок, она ткнула им в мою сторону.

– Я хочу воссоздать этот нож так же сильно, как и все остальные, но люди все так же умирают. При прошлой попытке прямо на наших глазах сгорела в собственных чарах сестра Би, а Хейли… – Элла, запнувшись, обхватила себя руками. – Кристалл Хейли разбился.

– Ох, Элла!

В горле у меня встал ком, а пальцы вжались в грудину. Кристаллы удерживают нас в Жизни. Без них наш разум постепенно разрушается, а магия улетучивается.

У Эллы перехватило дыхание. Мне хотелось обнять сестру, но напряженные плечи говорили о том, что трогать ее не стоило.

– Заклинание вышло из-под контроля. Оно схватило Хейли и утащило ее за завесу, но лишь наполовину. Ее линия жизни запуталась в завесе. Мы не смогли ничего поделать, чтобы ей помочь. Я даже не смогла пройти туда, чтобы подержать ее за руку. Забрезжил рассвет…

Элла зажмурилась. Я потянулась к ее руке. Я была в Смерти, когда солнце уже вставало над Холстеттом, и чувствовала, как натянулась моя линия жизни. С Эллой было то же самое. Наверняка это стало мучением для Хейли.

– Это было ужасно, Пенни. Она не могла ни отправиться за Предел, ни вернуться. Никому в ковене не разрешили переходить в Смерть, чтобы ей помочь. Даже тогда нам не позволили нарушить правила. В конце концов ее линию жизни отрезали Золоченые. Бабушка велела нам никогда об этом не говорить. Она сказала, что Хейли – дура, ее перехитрил туманный призрак, а она не ушла за Предел, как это следовало сделать.

– Ведьмы Сопротивления считают, что нам нужен более темный кристалл, если мы хотим заполучить хоть шанс на то, чтобы выковать нож. Если они обнаружат, что у тебя он черный, они не остановятся, пока ты не согласишься помочь. А я не собираюсь смотреть, как ты умираешь. Ни за что.

Она меня отряхнула и принялась разжигать костер.

– Так что сама понимаешь, почему было так важно отыскать исходное заклинание. Поэтому я пошла к особняку и постучала в двери.

Я соскользнула со стола и подошла к ней, чтобы закончить уборку.

– Что было в библиотеке?

– Понятия не имею, – тихо сказала Элла. Она складывала дрова для костра все выше и выше, пока не добралась до платформы. Теперь ее голос звучал более нерешительно. – Кажется, я потеряла сознание. Последнее, что я помню, – это прогулка в лес. Лорд Малин громко ругался и говорил, что он так близко, спустя столько времени, он так чертовски близко…

Она сглотнула и посмотрела на меня.

– Он потряс меня и спросил, есть ли у меня сестра. Следующее, что я помню, – то, как я очнулась у завесы, а лорд Малин смотрел на тебя с таким волчьим оскалом, будто хотел сожрать тебя заживо.

В коридоре наверху хлопнула дверь. Элла тут же сменила тему, понизив голос.

– Что нам делать с Милой? Она задает сплошь неправильные вопросы.

– Может, попробуем ей довериться? – прошептала я в ответ. Даже после своей исповеди Элла говорила о Миле так, словно жалила врага. Я же люблю обеих. – Она – наша сестра.

Я быстро поставила совок в шкаф и повесила метлу на крючок.

– А Терновая королева – наша бабушка. Может, ты и ей хочешь довериться? Как насчет нашего Золоченого отца, ему мы тоже поверим?

– Это не одно и то же.

– Бабушка тебя согнет в бараний рог и сдаст начальнику тюрьмы, если узнает, что ты спуталась с Сопротивлением.

Голос Эллы звучал так же устало, как и мой.

– Только отец мог пойти ей наперекор. Жаль, что он решил стать Золоченым.

– Отец не хотел, чтобы его позолотили! – нахмурилась я, и Элла вскипела:

– Повзрослей, Пенни! Отец выбрал легкий путь, вырвался отсюда и оставил нас в этом хаосе.

– Как ему было всему этому противостоять?

– Ты же знакома с Тобиасом.

Элла посмотрела на меня так, будто надеялась, что я стану это отрицать. Хотелось бы, но…

– Он не должен был тебе об этом говорить.

– Он и не говорил, – сказала она с оттенком грусти. – Но это тут ни при чем. Тобиас сопротивлялся. Если он выжил и остался невредимым самим собой, почему отцу это не удалось?

Однако я видела отца. Его глаза не были абсолютно пустыми. Может, мы не потеряли его настолько, как нам казалось. Сама идея о том, что такое возможно, казалась ошеломительной.

Элла отвернулась в сторону.

– Отец был самым сильным человеком в моей жизни. Если бы сопротивление было возможным, он бы сопротивлялся. Вместо этого он выбрал ничего не чувствовать.

– Ты думаешь, может…

– Я видела отца. У него внутри ничего не осталось. Спустись с небес на землю.

На глаза Эллы навернулись слезы.

– А что, если есть способ убрать позолоту? Сопротивление могло бы нам помочь?

– Если бы способ был, они бы его уже нашли. Не ты первая задалась этим вопросом.

Наверху лестницы послышались шаги. Элла тут же схватила со стола горсть щепок.

– Не вступай в Сопротивление, Пен. Только не сейчас. Пообещай мне.

Я вздрогнула и призналась:

– Я уже это сделала.

Дверная ручка повернулась. Кажется, я ни разу не чувствовала такое облегчение, увидев бабушку.

Она осмотрела место для костра и чисто выметенный каменный пол вокруг него. Затем она взглянула сперва на меня, а потом на Эллу. Даже если она заподозрила, о чем мы только что говорили, она и виду не подала. Голос у нее был веселый, а глаза блестели.

– Мы внесли некоторые изменения в график дозоров. Твоя очередь идти, Пенни. Сегодня вечером.

Глава 20

Гореть вместе с ковеном – облегчение. Конечно же, за тем, чтобы я вернулась, проследят, бабушка потребует отчета, а придерживаться условий сделки с Малином будет труднее. Но мне впервые предстоит сгореть не в одиночестве и без страха, что меня заметят, когда я отправлюсь за завесу.

Мои сестры по ковену пели, пока разгорался костер, который мы с Эллой разложили чуть раньше. Мне не придется заставлять себя умирать. Я просто… уйду. Путь за завесу открылся, едва пламя коснулось моих костей. Я погрузилась в Смерть, и она приветствовала меня так, будто осознавала, что мне нужен отдых.

Первым делом – обязанности ковена. Я повернулась налево и пошла, следуя инструкции бабушки. Пронизанная туманом завеса мерцала в сером свете Смерти. Она была целой и блестела. На ней не было ни потертых пятен, ни обтрепавшихся нитей. Мертвые уходили за Предел в точности так, как полагалось. Никто не отклонялся от своего пути к свету. Никто не оглядывался назад.

Сегодня душ было больше, чем в те ночи, когда я сюда переходила. Среди них были мужчины со сгорбленными спинами и обожженной одеждой. Волдыри на их руках и лицах заживали с каждым шагом. За ними шли дети в ночных рубашках и женщины в закопченных юбках. В доках случился пожар? Пожары на сухих как листья складах были нередки. Линии жизни тянулись до самого Предела. Они вели домой души, которые мирно напевали на ходу вопреки моим ощущениям.

Все, кроме одного.

Одна душа отшатнулась вбок и оторвалась от остальных. Этот мужчина спотыкался, шел зигзагами. Я ощутила его линию жизни, обугленную и изношенную. Отрезанную.

У меня по спине пробежал холодок.

Он остановился, расставил ноги и дернул рукой.

Я присела.

– Не оглядывайся, – прошептала я, рисуя нож на песке. Чары потекли с кончиков моих пальцев, и в руку лег холодный металл – длинное, изогнутое, убийственно-острое лезвие.

Он медленно повернул голову.

Он оглянулся назад.

Черт.

У него в щеке дыра, а все лицо покрыто щербинами. Его глаза горели гневом – чистой яростью, безжалостной и бесстрашной.

Щупальца тьмы поднялись из песка и обхватили его лодыжки. Они выели сущность из его силуэта, вытянув его ноги. Если бы у душ были кости, у него бы они сломались.

Он встретился со мной взглядом и улыбнулся. После этого его поглотил туман.

Крепче обхватив рукоять кинжала, я побежала навстречу туману, который до этого был душой. Огонь пробежал по моему кинжалу. Туман собирался в антропоморфную форму – искаженное воспоминание о том, каким должен быть человек. У него было круглое лицо, белые глаза и чересчур много зубов во рту.

Меня остановил занос из осыпавшегося песка. Нельзя было допустить, чтобы дух закричал. Один звук – и пробудятся другие. Они помчатся сквозь Смерть, чтобы прийти ему на помощь. С одним новоиспеченным призраком я бы еще справилась, но мне не устоять перед целой ордой.

Вдруг неестественно длинные пальцы схватили меня за руку, но я от них отмахнулась. Ногти с ядовитыми кончиками порвали рукав. Вода закапала с юбок. Чья-то рука подергивалась у меня под ногами.

Еще два взмаха руки – и мне удалось его сдержать. Свободной рукой я ухватилась за его линию жизни. Она прилипла к моей ладони и оказалась горячей, как свежепролитая кровь.

Он широко открыл рот. Я дернула его за линию жизни, и он завизжал.

– Иди, – сказала я.

Он посмотрел на меня. Я попробовала еще раз, избрав более приказной тон. Его линия жизни извивалась у меня в руке.

– Иди!

Он дернулся, как сломанная марионетка. Я отпустила его линию жизни и добавила своему голосу магии.

– Иди, – приказала я.

Он неохотно сделал один шаг, затем другой. Я смотрела, как он уходил, и про себя шептала благодарственную молитву, пока он исчезал в сиянии Предела. Когда он его пересечет, вернуться уже не сможет. Тогда я прочитала вторую молитву, чтобы его душа упокоилась в загробной жизни за Пределом.

По крайней мере, мне будет что доложить бабушке.

Но сейчас мне нужно что-нибудь доложить Малину. Я думала на ходу, ломая голову в поисках хоть какой-то информации. Однако когда ворота с грохотом открылись, к моему разочарованию, на ум так ничего и не пришло.

Малин ждал. Он встретил меня медленным оценивающим взглядом с головы до пят. Тот явственно зацепился за мокрое пятно от изгнания туманного призрака у меня на подоле, за изогнутый кинжал в моей руке и за дыру в рукаве.

Малин нахмурился, и мое сердце заколотилось невпопад.

– Весьма небрежно, Пенелопа, – сказал он вместо приветствия и пошел по тропинке к особняку. Я поспешила за ним, борясь с желанием то ли извиниться, то ли огрызнуться, а может, и все сразу.

На этот раз гостиная была зеленой. Стены расписаны яблоневым цветом, а диваны были бархатного оттенка весенних лугов. Когда я зашла, Малин обошел меня вокруг, осторожно взял за запястье и аккуратно закатал рукав. Я ощущала на коже прохладу от его пальцев.

– Яд туманных призраков – самый неприятный способ умереть. Тебе повезло. Кожа не повреждена.

Его улыбка была холодной и острой, как нож.

– Полагаю, ты изгнала его?

– Конечно.

Он еще сильнее сжал мою руку.

– Ты проследила за ним до самого Предела?

Я подняла подбородок, борясь с нестерпимым желанием вырваться из его хватки и в то же время прижаться к нему.

– Я – терновая ведьма. Как по-вашему, чему меня учили последние десять лет? Печь торты?

У него задергался левый глаз, и мне показалось, что я выиграла один раунд в этой загадочной игре, в которую мы, по всей видимости, с ним играем.

Ухмыльнувшись, я приступила к докладу, прежде чем он потребовал это сделать. Я рассказала ему обо всем, что произошло в библиотеке прошлым вечером с Золоченым и книжными спрайтами. Я так увлеклась, что не замечала, как он меня отпустил и впился ногтями в спинку бархатного кресла, пока он сам меня не прервал:

– Ты ходила на девятый этаж.

Черт.

– На восьмой, – поправила я его и посмотрела на каретные часы на каминной полке. Сделала вид, что сверяю время, которое в Смерти и в Жизни не совпадает.

– Мне пора.

Я направилась к двери, но не успела дойти до коврика, как он уже подскочил туда, преграждая мне выход.

– Зачем ты ходила на восьмой этаж, Пенелопа? – спросил он с деланым терпением.

– Меня зовут Пенни.

Я закатила глаза, не показывая, что в груди все затрепетало от ужаса, и выдавила из себя полуулыбку с таким видом, будто мне все равно, что он собирается делать. Хотя меня чрезвычайно волнует, что он собирается делать. Мне и впрямь стоило прочитать наш договор – я понятия не имею, что он может сделать, точнее, что ему полагается сделать по условиям нашей сделки, если я ему не подчинюсь.

– Зачем ты пошла на восьмой?

Он терял терпение. Свет в гостиной потускнел. Весеннее солнце сменилось тенью надвигающейся грозы. От этого углубления у него под скулами стали еще темнее, как и дымка щетины на подбородке.

Мне хотелось отступить, но я стояла на своем, не уступив ему ни пяди.

– Пыталась попасть на девятый этаж.

Его глаза засверкали. Он разозлился. Однако за этой яростью скрывалось беспокойство.

Во имя Темной Матери, о чем же беспокоиться ему? Он в безопасности у себя в особняке, свободном от ограничений Холстетта. Он может гулять по прекрасным садам и зеленому лесу с цветущими растениями и танцующей на ветру пыльцой. Я чуть не обиделась на него за такую свободу и неограниченный доступ к цвету и свету! Совсем чуть-чуть.

У него дернулись пальцы; большой согнулся к середине ладони. Мышцы предплечий напряглись, и на запястьях показались серебряные браслеты, сверкающие в быстро угасающем свете.

– Ты не слушала, что я говорил вчера вечером?

– Слушала. Ты так и не сказал мне, кто ты такой. А еще сказал, что наш договор не распространяется на то, куда мне можно и нельзя ходить на территории Холстетта.

Внутри я дрожала, но скрестила руки на груди, чтобы это скрыть.

Малин согнул руку и подергал пальцами, словно призывал чары, глядя на меня. Между нами повисла тишина. Она затянулась, и я подумала, что он вот-вот взорвется. Но он выбежал из гостиной, заперев дверь у себя за спиной – заперев меня.

Я совершенно уверена, что и этого тоже нет в нашем договоре. Он не может запереть меня здесь и помешать мне уйти. Я огляделась вокруг, не зная, что теперь делать. Раньше он не оставлял меня одну. Без него комната казалась просторнее. Своим присутствием он занимал так много места, что было трудно увидеть что-либо еще, кроме него. Обои потускнели, лепестки яблоневого цвета мягко опадали на пол. Я провела пальцем по каминной полке: ее блеск тоже угас, а медный павлин с блестящими эмалированными перьями сложил хвост. Воздух стал спертым.

Я отдернула руку и поспешила к окну, с облегчением отметив, что оно не заперто. Рывком подняла его, и по комнате заплясал ветерок. Я высунулась, вдыхая свежий воздух. Снаружи зеленели лужайки, а маленькие пухлые облачка скользили по голубой бескрайней глади неба. Не знаю, от чего так помрачнела гостиная. Но что бы это ни было, оно не повлияло ни на сады, ни на лес за ними. Я могла бы выскользнуть, сбежать в лес и попытать удачи в поисках. Элла упоминала, что была рядом с лесом, когда Малин предложил отвести ее в библиотеку…

В коридоре послышался звук захлопнувшейся двери. Мне казалось, сердце заколотилось в горле. Я медленно забралась на подоконник и услышала, как открылась и закрылась еще одна дверь. Я высунула ногу из окна, но тут меня схватили за руку и потащили обратно внутрь. У меня замерло сердце. Я даже не слышала, как он открыл дверь.

Малин бросил на журнальный столик стопку листов бумаги. Он так меня и не отпустил.

– Любопытно, как по-твоему, насколько далеко ты бы ушла?

Я посмотрела в окно на загадочный темный лес, который лежал за лужайкой и хранил тайны в мшистых глубинах. На щеке Малина дернулся мускул. Он щелкнул пальцами, и по всему краю лужайки проросли шипы. Они извивались и сплетались в узловатую стену, которая скрыла из виду лес. Ничего безобразнее этого я еще не видела, а я ведь тринадцать лет провела в Холстетте.

– Ты испортил себе вид из окна, – процедила я сквозь зубы.

Малин приподнял бровь и снова щелкнул пальцами. На шипах распустились розы, и он мрачно мне улыбнулся.

– Так лучше?

– Гораздо.

– Прекрасно, – сказал он. – А теперь читай.

И тут я поняла, что на столике лежал наш договор. В нем было что-то около пятидесяти страниц.

– Но я подписывала всего один лист.

– Позволь предположить, что в следующий раз, когда ты будешь что-то подписывать, прочитаешь и то, что написано мелким шрифтом.

Он ткнул пальцем в сторону стола, и я раздраженно опустилась на диван.

– Вот мелкий шрифт. Читай.

– Мне пора возвращаться.

– Значит, читай быстрее.

– Если я опоздаю, моя мать будет волноваться. После того, что ты сделал с Эллой…

– Я ничего не делал с Эллой. Она оглянулась.

Очередная ложь. Это была его версия, но я не стала его поправлять.

Малин с ловкостью кошки устроился в своем любимом кресле. Он всегда сидел рядом с камином, даже если в нем не горел огонь. Сомкнув пальцы в замок на колене, он спросил:

– Что тебе нужно было в лесу? Ты что-то ищешь, Пенелопа?

По-моему, он точно знает, что я ищу. По его сузившимся глазам стало ясно, что я права. Будь он проклят! Может, стоит прямо его спросить, что он прячет у себя в лесу? Но, судя по стене из колючек, если я так и сделаю, он будет не очень любезен. Я взяла договор и пролистала первую страницу, вздрогнув при виде выведенной моей кровью буквы «П» рядом с его «М».

– Пенелопа, я задал тебе вопрос.

– Ш-ш-ш, – ответила я. – Я читаю.

Я продиралась сквозь завитки чернил, которыми были написаны многословные пункты о случаях неудач и абзацы о качестве информации от меня. Я едва справлялась с подергиванием брови от нелепости некоторых условий, как то: «Пенелопе не разрешено приводить с собой в Смерть любых домашних животных, а также проносить любые предметы, представляющие собой значительную личную ценность».

Как будто я собиралась притащить с собой кошку мисс Элсвезер или мамино обручальное кольцо! Кому это вообще придет в голову? Я пролистнула подпункт про золотую рыбку, но один раздел довел меня до того, что я подавилась смехом: «Пенелопа согласна никогда и ни при каких обстоятельствах не носить резиновые сапоги в присутствии лорда Малина. Несоблюдение этого требования ведет к ее немедленному выдворению из помещения вне зависимости от того, повлияет ли это на ее способность выполнить условия данного договора».

Малин поерзал на кожаном кресле. Я с усилием подавила смех.

– Терпеть их не могу, – сказал он и, щелкнув пальцами, наколдовал чайник и две чашки. – Они просто ужасны.

– У меня их никогда и не было.

Он посмотрел на меня, сидящую на стуле, и мои босые ноги, а затем протянул мне чашку с блюдцем.

– У тебя вообще есть обувь?

– Хотите, чтобы я прочитала договор, или же обсудим мои предпочтения в обуви?

– Читай.

Голос его звучал нежно, как шелк. Я скрыла ухмылку, с наслаждением отхлебнув глоток идеально заваренного чая с бергамотом.

В договоре был раздел о том, что произойдет, если я решу остаться. Я подняла бровь и взглянула на него. Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся. У меня возникло отвратительное чувство, что он точно осознает, как сильно сбивает меня с толку. Зачем мне здесь оставаться? При одной лишь мысли об этом мне стоило бы ужаснуться. А вместо этого я стояла на пороге особняка и горела желанием не уходить. Даже сейчас я боялась того, что мне придется снова окунуться в бесстрастный режим Смотрителя. А ведь я могла бы выбрать свободу и остаться во владениях Малина, которые представляют собой крошечный красочный оазис.

Этот момент был разъяснен в подпункте «Б» сорок второго раздела: «Если до полуночи в день истечения договора Пенелопа Элизабет Олбрайт решит остаться в Смерти после рассвета в Холстетте, она откажется от своей способности пересекать завесу, как и от своей смертной формы, однако сохранит все права на собственную душу до тех пор, пока она будет оставаться в стенах особняка».

Это повторялось и в других местах. Он постоянно напоминал мне об искушении выбора. Я могла бы выбрать это место. Даже если бы кроме Малина здесь никого со мной не было, здесь куда лучше, чем в Холстетте. Этого особняка не должно существовать, однако в его стенах царит странный покой. Здесь я чувствую себя в безопасности.

Я была бы свободна от Смотрителя, который управлял моим ковеном, от членов Сопротивления, которые хотели меня использовать, и от пустынь Смерти.

Только не от сестер и матери. Не от теток и кузин, не от Алисы с Тобиасом, Клэр и Беатрис, не от мисс Элсвезер и других ведьм. От них я отказаться не могу.

Я помотала головой, чтобы прояснить мысли, и продолжила чтение. Там было подробно описано, куда мне можно идти, а куда нельзя, что, собственно, и подтверждала выращенная Малином стена из колючек и роз: «Пенелопа не будет покидать сады в непосредственной близости от поместья без разрешения, данного ей лордом Малином, и не будет заходить ни в какую комнату, в которую ее не приглашали».

Интересно, какие такие комнаты он не хотел мне показывать… Я нахмурилась и принялась читать дальше, хотя у меня уже чесались от напряжения глаза. Было непросто прочитать столько слов, написанных таким витиеватым каллиграфическим почерком. К моему стыду, почерк Малина куда изящнее, чем у меня.

Все это время он молча наблюдал за мной. Я добралась до последнего предложения и с трудом сглотнула.

«В свою очередь лорд Малин соглашается отказаться от всяческих притязаний на душу Пенелопы в полночь в канун Самайна. Если же она не выполнит свои обязательства, указанные в договоре, он подтверждает, что проявит превосходную заботу о ее душе, как только она перейдет в его собственность». И в этом вся суть моего залога в обмен на сестру. Я ни о чем не жалею. Я бы подписала этот договор снова, окажись я перед тем же самым выбором. Однако когда я его увидела перед собой, черным по белому… реальность глубоко впилась в меня, и зубы у нее были остры.

Я посмотрела на Малина, на мгновение застав его врасплох. Он был более мягким и задумчивым, а не вызывающим и погруженным в расчеты. От грусти уголки его рта были опущены. Он витал где-то далеко в своих мыслях, положив большой палец на запястье в том самом месте, где поставил мне метку.

Его глаза были полны сожаления. Когда мы встретились взглядами, он улыбнулся, и это была искренняя улыбка: в ее изгибе не таилось никаких скрытых мотивов. Он слегка приоткрыл губы, и холодный фронт тут же вернулся обратно.

– Ты закончила?

Я сложила листы бумаги на стол.

– И даже все запомнила.

Он усмехнулся.

– Сомневаюсь.

– Ты меня недооцениваешь.

– Подозреваю, Пенелопа Олбрайт, внучка Терновой королевы, что, когда дело касается тебя, это не редкость.

Он открыл дверь, но я все еще ломала голову, что, черт возьми, он имел в виду и был ли это комплимент или оскорбление. Мы прошли через сады в тишине, но когда он поднял ворота, я спросила его:

– Почему ты все так усложнил?

– Договор?

А когда я кивнула, он ответил:

– Я хотел, чтобы ты осталась.

Это не совсем ответ. Я открыла рот, чтобы потребовать объяснений, но он наклонился ближе и коснулся пальцами моей скулы. Я тут же замолчала, ощущая трепет и тепло в районе пупка. Он не спеша заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо.

– Иди домой, Пенелопа.

– Меня зовут Пенни.

Погладив меня по подбородку большим пальцем, он выпрямился и отступил назад, указывая на серые просторы пустыни за порогом.

– Иди домой, пока не поздно.

Я хотела ему сказать, что у меня нет дома, но сердце заколотилось слишком сильно, а линия жизни провисла. Было ли у меня время? Я посмотрела в его глаза. Взгляд его был наполнен голодом, от которого мои пальцы ног поджались на песке. Такую тоску я себе позволить не могла. Только не после того, как я прочла наш договор.

За моей спиной загрохотала решетка, и я отправилась по песчаным дюнам к завесе. Я вернулась к Жизни, оставив Малина позади. Я чувствовала, что он наблюдал за тем, как я уходила.

Я была весьма озадачена. Никогда раньше я не чувствовала ничего подобного к мужчине. Клэр была куда более безопасным увлечением, но когда мы с ней столкнулись в чулане в Коллиджерейте, это не могло повториться. Теперь Малин занимал все мои мысли. Тень от его пальцев до сих пор скользила по моей щеке. Больше мне никто был не нужен.

Мне бы хотелось поговорить об этом с Эллой или Милой. Я подумала об Алисе, и мне в голову пришла мысль, что, возможно, я могла бы с ней поговорить. Она бы хранила мои секреты. Своих у нее тоже немало. Было что-то доверительное в ее манере слушать мои рассказы и в том, как она произносила мое имя. Я отвлекалась даже когда шептала слова, приоткрывающие завесу, и шагала в пропасть, представляя себе Палату Пламени и Дыма, как сказала мне мать.

Но этой ночью завеса была липкой. Он пристала к моей коже липкой лентой и обхватила мои запястья.

Я вырвалась из ледяных тисков Смерти. Очнулась я уже в Жизни. Меня подняла на ноги рука в золотой перчатке.

Глава 21

Я очнулась в Палате Пламени и Дыма, но матери там не оказалось. Только бабушка.

А еще не меньше пяти Золоченых.

– Пенелопа Олбрайт?

Имя выкрикнули мне в лицо. От смущения я отшатнулась назад; кровь застыла в жилах.

– Это она, – сказала бабушка ровным тоном.

– Прекрасно.

На щеке Золоченого, который меня держал, была метка в виде завитка. Глаза у него не были бездушными и мертвыми, но кто бы ни скрывался за этим взглядом, он меня презирал.

Неужели он не стал опустошенным и сломленным, как остальные Золоченые? Надежда затрепетала в глубине моей души. Я смотрела на него, пытаясь заглянуть за маску, но у него во взгляде сквозила ненависть, а верхняя губа скривилась от отвращения. Надежда разбилась об улыбку моего отца, и теплой она не была.

– Та самая маленькая ведьма, которая ворвалась в мои казармы и осквернила мое вечное пламя.

Я покачала головой. От страха язык прилип к небу.

– Мне подали четыре отчета, в которых утверждается обратное.

Он притянул меня ближе и прошипел так тихо, чтобы не услышала бабушка:

– Ты заплатишь за каждый шаг, пройденный по моим холлам, и за каждую каплю на песке амфитеатра. Ты пожалеешь о том дне, когда вторглась в мои холлы. С тобой я никуда торопиться не буду.

Он шептал мне свои жуткие угрозы так близко, что забрызгал мне щеку слюной.

Я не буду его бояться. Не буду.

Но я боялась.

– В твои холлы? – прошептала я.

– В мои, – подтвердил он и так широко улыбнулся, что мне показалось, его маска вот-вот расколется.

Он выпрямился и протянул руку бабушке. Не глядя на меня, она передала ему небольшой бархатный мешочек. Ее губы вытянулись в презрительную нитку, а глаза светились яростью. Я не поняла, это было из-за меня или из-за вторжения Золоченых на ее территорию. Меня бы ни удивило ни то, ни другое. Вероятно, на нее повлияло все сразу.

Мешок исчез в кулаке отца. От страха мысли спутались. Что она ему дала? Что было в этом мешочке? Если она отдала кристалл, мой настоящий кристалл, мне конец. Смотритель уничтожит меня. В Жизни меня ждет провал. Но поскольку я и не собиралась побеждать, то испытывала мрачное удовлетворение. Я осознала, что если этим вечером я не появлюсь в Смерти, все закончится. Если моя душа перейдет во владение Малина, Смотрителю я буду не нужна. От меня не останется ничего, с чем было бы некуда торопиться нашему Золоченому отцу. Выбора у меня не останется, и я останусь в особняке.

Мне было жаль терять только Эллу, Милу и мать. Хотя, может быть, я смогу с ними видеться, когда они будут переходить?

А ведь было еще и Сопротивление, которому я могла бы помочь. Вот бы моя кончина хоть что-то значила – и поставила Смотрителя на колени.

Жаль, что я не нашла гримуар с заклинанием и не попыталась воссоздать нож.

Жаль, что я не помогла Алисе, запертой в своей комнате, одной-одинешенькой, совсем как Малин.

У меня вышло ни разу не споткнуться, когда меня вели по лестнице и по коридорам ковена, наполненным тишиной и предрассветной прохладой. У дверей каждой спальни на страже стояло по одному Золоченому; еще двое перегородили выход. Рука отца – та, что раньше оберегала меня и помогала мне сохранять равновесие, когда я перескакивала с камня на камень через ручей, – так крепко сжала мою руку, что завтра на этом месте появится целый ряд синяков. Как же глупо было надеяться… Я вообразила себе, что в отце сохранилось хоть что-то человеческое.

Дверь распахнулась, и его остановил голос матери.

– Ну ты и сволочь! Это же наша дочь!

Он медленно развернул меня лицом к ней.

– Это твоя дочь, Агата.

Не знаю как, но от того, что он назвал ее по имени, происходящее показалось мне более реальным. Мой отец, тот самый мужчина, который рассказывал мне сказки и укладывал меня спать, передавал меня Смотрителю. Остатки надежды, которая у меня появилась после слов Эллы о том, что Тобиас не поддался позолоте, от холодной речи отца исчезли насовсем. Он занимал слишком много места позади меня, и все это пространство заполнял холод. Я не могла ни дышать, ни даже расплакаться.

Глаза матери горели от ярости.

– Предатель!

Не обращая на нее внимания, отец повернулся к бабушке.

– Смотритель оценил твою помощь, мать. Но не соблаговолишь ли ты держать в узде и остальных ведьм своего ковена?

Бабушка кивнула, но я разглядела в ее стальных глазах сожаление.

Отец всегда был ее любимчиком.

Мать попыталась обойти Золоченого, который не пускал ее к двери. Я видела, как она вырывалась из его хватки, пока отец меня выводил. А когда мы были уже у двери, я расслышала, как она тихо пригрозила бабушке:

– За это я тебя уничтожу, стерва.

За топотом сапог Золоченых я расслышала и тихий ответ Эллы:

– Мама, перестань.

Мы ушли. Золоченые последовали за нами. По коридорам Коллиджерейта разносилось эхо их шагов. В просторных роскошных холлах крыла Смотрителя его приглушали мягкие ковры и шторы.

Я опустила голову и взмолилась Темной Матери, чтобы в мешочке в кармане отца не было моего кристалла. После стольких усилий, которые бабушка приложила, чтобы меня покрывать, это маловероятно. Но и я сделала столько всего, чтобы себя разоблачить, так что… ничего другого там быть не может.

Меня повели вверх по лестнице. Я бросила взгляд на дверь Алисы, расписанную яркими цветами и деревьями, но меня тут же затолкали в соседнюю комнату.

Внутри темно. Шторы задернуты, закрывая комнату от дневного света. Воздух тяжел от пыли. Это не библиотечная пыль, которая нашептывала нам о забытых историях и мирах за пределами нашего. Эта пыль говорит о тайнах, зарытых так глубоко, что их никто и никогда не найдет. Она пахнет костями, тленом и катакомбами в подземельях Коллиджерейта.

Отец отпустил меня.

– Убедитесь, чтобы эта ведьма была как следует связана, – пролаял он. – Смотритель вызовет ее, когда будет готов.

Дверь захлопнулась. Кто-то чиркнул спичкой и зажег фитиль лампы. Я отпрянула от света к стене, в тень. Осторожно посмотрела на стражника, и меня накрыло волной облегчения.

Тобиас покачал головой и сказал:

– Я пытался это остановить.

Я не знала что сказать.

Он посмотрел на дверь и тихо поведал:

– Одна из заключенных сдала тебя. Она все рассказала о твоем кристалле. Я ничего не мог поделать.

У меня упало сердце.

– Никто за пределами Тернового ковена не знает о моем кристалле.

Тобиас не должен знать о моем кристалле.

– Та пленница была терновой ведьмой.

– Была?

Мысли спутались. Кто из моего ковена получил бы хоть какую-то выгоду, сдав меня Смотрителю?

– Она уже мертва или скоро умрет. Сведения о тебе стали платой за прекращение ее мучений.

Он сделал шаг в мою сторону. Я еще сильнее вжалась в стену, желая провалиться сквозь нее. Будь я рудной ведьмой, могла бы заколдовать ее так, чтобы она поглотила меня.

– Этим утром твоя бабушка передала тебя им. Как и твой кристалл.

Раз уж бабушка бросила меня на произвол судьбы, мне предстоит нечто худшее, чем смерть. По крайней мере, умерших оплакивают. А меня забудут. Вычеркнут из жизни. У меня по спине пробежала дрожь.

Тобиас вытащил из кармана наручники. Я бросилась в сторону и перелетела через низкий карточный столик и схватилась за шторы, чтобы не упасть. Глаза защипало от пыли, которую я с них стряхнула.

Я не стану игрушкой Смотрителя, как Алиса. Ни за что. По приказу Смотрителя Алису заперли в комнате, где он принудил ее непрерывно ткать будущее. Что же он заставит делать меня?

– Тобиас, пожалуйста! – Я сорвалась на рыдания. От страха в горле встал ком. – Ты помог мне прошлой ночью. Пожалуйста, прошу, не делай этого.

Он сделал паузу. На одно нелепое мгновение я подумала, что сейчас он, возможно, поможет мне еще раз.

– Мы тебя вытащим, – сказал он, но его в предложении ощущалась некая подоплека.

– Отсюда некуда бежать, – ответила я.

– Есть одно убежище.

Мое сердце замерло и сжалось в надежде.

– Где?

– Я не могу тебе этого сказать.

– Оно в стенах Коллиджерейта?

Тобиас вздохнул.

– И этого я тоже не могу тебе сказать.

Я с трудом сглотнула.

– Насколько там безопасно?

Тобиас расслабил плечи и с грустной улыбкой сделал еще шаг ко мне.

– Если бы это был кто-то другой, Пенни, я бы сказал, что там достаточно безопасно – было бы достаточно безопасно, если бы это была не ты… Но тебя будут выслеживать и не остановятся, пока не найдут. Не знаю, как долго это место будет безопасным.

Он протянул ко мне наручники. Они зазвенели, и от этого звука он в негодовании скривил губы.

– Или ты позволишь мне это сделать. И мы поможем.

– Кто мы?

– Сопротивление. Твоя бабушка сделала эти наручники. Она использовала те же самые чары, которые управляют Золочеными. Беа сообразила, что это и зачем, и заменила обычное золото на зачарованное. Тебе просто надо притвориться, что ты находишься под контролем Смотрителя.

Я так сильно прикусила губу, что почувствовала на языке металлический привкус крови. Тобиас предложил мне сделать выбор, предоставил право голоса в собственной судьбе. Стану диковинкой Смотрителя – и каждый вечер меня будут выставлять напоказ перед его придворными; то же самое Тобиас рассказывал об Алисе. Если я найду способ пересекать завесу, я буду слушать то, что потом смогу доложить лорду Малину. Если же я сейчас убегу, у меня не будет ни единого шанса скрыться.

На самом деле выбора у меня нет. Я молча кивнула.

– Ты уверена?

Нет.

Я снова кивнула.

– Давай покончим с этим.

Тобиас по очереди расстегнул наручники. Он осторожно надел мне на руку первый и крепко его застегнул.

Мне хотелось вырвать у него руку.

Он подхватил меня за другое запястье и замер в ожидании моего окончательного, хоть и неохотного кивка. Затем он закатал мне рукав. Черный бутон розы словно подмигнул нам, сверкнув в пыльном свете. Однако он ничего не сказал, только достал нож и срезал фенечку, которую сплела Элла. Было больно потерять эту часть себя.

– Я отдам ее Элле. Она спрячет ее в надежном месте.

Он положил фенечку в карман и надел второй наручник на то самое место, где раньше была она.

Наручники защелкнулись. Отныне я принадлежала Верховному Смотрителю, покровителю Холстетта.

У меня задрожали уголки губ. По крайней мере, наручники закрывали метку лорда Малина, и теперь я добуду сведения поважнее цвета обуви Смотрителя или отрывков из предсказаний Алисы. Две проблемы решены, однако ноша у меня на плечах стала еще тяжелее. Как переходить в Смерть незамеченной, если моим кристаллом завладел Смотритель? И как мне теперь гореть?

Жалость, которую я раньше испытывала к Алисе, отразилась в глазах Тобиаса. Терпеть этого не могу. Терпеть не могу и его, и Сопротивление. Но больше всех я ненавижу Смотрителя.

– Вперед, – произнес он тихо и заботливо. – Можешь подождать у Прядильщицы. Я прикажу убрать твои покои, чтобы предоставить тебе еще немного времени.

Когда я зашла к Алисе, она молчала. Она знала, что со мной сделали, еще до того, как меня затолкали в ее покои. Она попыталась предупредить меня своей запиской.

Не проронив ни слова, она подошла к шторам и широко их распахнула. Затем она отперла окно и распахнула створки. И нежно, как же нежно она подтолкнула меня к сиденью у окна.

– Дыши, Пенни.

Всего два слова. Она сказала их так тихо. И я послушалась.

Она присела на уголок огромного кресла рядом со мной и поджала ноги под себя, подоткнув к коленям черные юбки. Сегодня она не походила ни на змею, ни на скорпиона. Сегодня она – обычная девушка с понимающим взглядом. Сегодня она такая же, как я.

Ее пальцы продолжали прясть в воздухе, а ткацкий станок работал по волшебству. На полу стопкой складывались сотканные картины из шелка. За спиной девушки с рыжими волосами до колен в лесу мерцали языки пламени. На запястьях у нее были золотые оковы, а по коже ползла тьма. Она вырывалась из пальцев девушки и тянулась к возвышавшемуся над ней череполикому тирану.

Смотритель читает сотканные ею картины; он видит то, что она предсказывает.

– Он видит то, что я хочу, чтобы он увидел, – тихо сказала Алиса. – И этого он не узнает.

Я замкнулась в молчании и смотрела в окно.

– Говорят, время лечит.

Она осмотрела свои браслеты, проводя пальцем между кожей и металлом.

– Это не так. Алиса. Меня зовут Алиса, я тебе это говорила. Не забывай свое имя, Пенни. Он его заберет.

– Ты привлекла его внимание к моим дверям.

Даже когда я огрызалась на нее, то знала, что была к ней несправедлива. Это была моя ошибка. Решения, которые я принимала, привели меня сюда.

– Ты пробралась в казармы Золоченых и сгорела в их яме с пламенем. Они тебя видели. Ты думала, не будет никаких последствий? Они проявили милосердие по сравнению с требованиями Золоченых и предложением вашей бабушки.

– Чего они требовали? – заставила себя спросить, хоть и боялась услышать ответ.

– Золоченые хотят, чтобы твои мучения были бесконечны, – напряженно сказала Алиса, скривив губы. – Терновая королева сама предложила уничтожить твой кристалл и отправить тебя в Смерть. Смотритель был против всего этого. Мы с тобой будем как две подставки для книг, стоящие на коленях возле его трона: странница по смерти и прядильщица жизни, принадлежащие ему одному.

Горечь сочилась из ее слов. В черных глубинах ее глаз разгорелось пламя.

– Но тебе дано услышать, Пенни. То, что не предназначено для наших ушей. Он забывает о нашем существовании. Для него мы – украшения. Полезные, но все равно лишь украшения.

Я провела пальцем под золотым наручником.

– Мой кристалл у него, а мне нужно попасть в Смерть, Алиса.

Мне показалось, когда я назвала ее по имени, что-то внутри нее раскрылось. В ее взгляде загорелась искра надежды, и я подумала, сколько же времени она уже провела одна, запертая в этой комнате.

– Мне было пять, – сказала она, дав ответ на вопрос, который я не произносила вслух. – Шестнадцать лет. Но больше я не проведу здесь ни одного года. Как и ты. Помоги мне жить, Пенни, а я помогу тебе умереть. Возможно, вместе нам удастся пережить его. Дальше этого я ничего не видела.

В Алисе ощущалась сила. Я знала, что за этими стенами ее представляли слабой и достойной жалости. Но она человек, а не вещь, и в этот момент даже больше, чем я.

Ткацкий станок замедлился по мановению ее пальцев, которые подрагивали в воздухе. Теперь они не танцевали, а ласкали и убеждали. Это был ритм сказочника, а не того, кто записывает кошмары. Она смотрела назад, а не вперед. Прошлое вмещало в себя гораздо больше боли, чем будущее. Человеку свойственно надеяться. Какими бы суровыми ни были обстоятельства, все мы держимся за надежду. Мы убеждаем себя, что способны изменить будущее, тогда как прошлое уже устоялось и застыло.

– Это была неделя после моего пятого дня рождения. Говорят, время лечит, но это неправда. Они пришли после полуночи. Они отрывали мать от ребенка, мужа – от жены. Я видела, как все произойдет, за неделю до этого, Пенни. Но никто не стал слушать пятилетнюю девочку, которая говорила что-то непонятное о златолицых мужчинах. Я умоляла мать спрятаться, а отца – собрать наши вещи и бежать. Сперва он смеялся, приняв мою болтовню за детские выдумки. Но я без умолку повторяла одно и то же, и тогда он разозлился. Он выбежал и больше не вернулся.

Когда Золоченые выломали нашу дверь, было темно. Брат вытащил меня из постели, и мы побежали так быстро, насколько хватило сил моим ногам. Я не знала, что они охотились за мной.

Мы спрятались за полусгнившим бревном и видели, как нашу деревню сравняли с землей. Затем лес заполнили Золоченые. Брат пытался защитить меня, но так и не смог оградить меня от мужского уродства. Я надолго возненавидела его за это… В объятиях брата я наблюдал за тем, как убивали наших родителей. По ночам во сне я вижу у себя на руках их кровь.

Она умолкла. Ее пальцы изливали печаль. На гобелене появилась маленькая девочка с серебристо-светлыми волосами. Она пряталась за бревном вместе с мальчиком на несколько лет старше нее.

Алиса вздохнула.

– Ночь сменилась алой зарей. Между деревьями вился дым от нашей разрушенной деревни. В конце концов они нас нашли. В ту ночь брат преподнес мне в дар гнев. Больше я его никогда не видела. Меня приковали к ткацкому станку и заперли здесь; с тех пор я отсюда не выхожу. Лишь по ночам меня выставляют напоказ перед двором Смотрителя.

– Мне жаль.

Мой бесцветный голос сочетался с печалью в сердце.

Алиса склонила голову набок. Ее пальцы замерли, прижавшись кончиками друг к другу.

– Почему тебе жаль, Пенни?

Ткацкий станок остановился. Она потянулась ко мне и положила прохладную ладонь на тыльную сторону моей руки. Я накрыла ее другой рукой, и ее пульс затрепетал у меня под пальцами.

– Не ты сожгла мою деревню. Не ты меня здесь заточила.

Ее придавило горем. В глазах у нее пылала ярость. Она заслуживала не жалости, а уважения.

– За то, что не увидела тебя.

Она отдернула пальцы и снова принялась ткать.

– Тебя они вскоре тоже не увидят, – сказала она, сверкнув ядовито-приторной улыбкой, нежной и убийственной. – А когда ты станешь невидимкой, тебе вручат нож, чтобы выпустить им кишки.

В комнате стало тихо. Я обдумывала ее слова. Ее лицо приняло бесстрастное выражение, глаза потускнели, а в уголках губ показалась улыбка. Ткани рассыпались со станка и лежали цветастой горой у ног Алисы. Я наблюдала за ее работой, за тем, как лежали ее локти. Она встала на колени, чтобы плавными движениями отрезать часть ткани золотым ножом. Она аккуратно сложила отрезок, положила его под ткацкий станок и заправила волосы за ухо. Когда ее пальцы снова заплясали в воздухе, в полуночных глазах загорелись зловещие огоньки. Челнок все щелкал и щелкал. С ткацкого станка падал чистый шелк цветов радуги без изображений, по которым можно было что-то прочитать.

Когда за мной пришли, распахнув дверь без стука, сообщающего о прибытии, Алиса пристально на меня посмотрела.

– Мне тоже жаль, Пенни.

– Увидимся на другой стороне, – прошептала я.

– Вместе, – ответила она. – Вместе мы выживем.

Глава 22

Шестеро облаченных в золото скотов столпились на площадке рядом с Тобиасом. Он приказал мне покинуть комнату Алисы.

Я не знала, чего от меня ждал Смотритель, но предполагала, что я его разочарую. Я была не хуже и не лучше любой другой терновой ведьмы.

Раз уж на то пошло, я последняя из них.

Меня приводила в ужас даже мысль о том, что сделает Смотритель, когда узнает об этом.

Трое Золоченых выстроились впереди, трое позади, а между ними Тобиас поставил меня, и мы спустились по лестнице. Теперь его взгляд стал жестким и холодным. От того человека, которого я мельком увидела за маской, не осталось и следа.

Прислуга расступалась перед нами, прижимаясь к стенам и поглядывая на нас с Тобиасом глазами, полными страха. Другие Золоченые весьма рассудительно отходили с нашего пути, но взгляды их были пусты: я была пленницей и никем более. В отличие от взглядов дворцовой стражи: одни испытывали ко мне отвращение, другие смягчились от жалости.

Еще вчера я была внучкой Терновой королевы, третьей в очереди на наследование ее короны. Не то чтобы я этого хотела – ничего хуже я и представить себе не могла.

Меня зовут Пенни, и этого ему у меня не отнять. Я ему не позволю.

Коридоры опустели, и мы приблизились к огромным черно-серым дверям тронного зала. Пока мы ожидали приема, к нам присоединился отец. Двери распахнулись. Тобиас сжал меня еще крепче и рявкнул:

– Глаза в пол!

Я послушно опустила взгляд, и он подтолкнул меня вперед.

Внутри царила настолько тягостная тишина, что мне казалось, к ней можно прикоснуться. Суд наблюдал за тем, как я вошла в зал. Немагическая знать, которая входила в совет Смотрителя, надевала поверх серых шелковых одежд церемониальные серебряные цепи. Они все смотрели на меня, пока я проходила мимо них, разглядывая с ног до головы новую зверушку, приобретенную Смотрителем.

Я шла, слыша биение сердец и ощущая запах пота, проступившего у них над бровями.

Я чувствовала запах Смотрителя: потускневший металл, пролитая кровь тысяч жертв и гноящаяся рана, которая не собиралась заживать.

От плитки из серого мрамора мои босые ноги замерзли. Тобиас сопровождал меня мимо рядов начищенных до блеска ботинок и бледно-серых юбок, шелестевших по полу. Я хотела вырваться на свободу, убежать и стучаться в двери, пока меня кто-нибудь не выпустит.

И вот мы добрались до первой ступени, ведущей к помосту и трону Смотрителя, собранному из полумасок. Тобиас толкнул меня на колени и придержал, схватив за плечо – причем так быстро, что я вполне могла бы представить это как небольшое успокаивающее пожатие.

Я слышала, как Смотритель встал. Он приближался ко мне; на каждом его шагу слышался щелчок, как от кнута. Никто не осмеливался посмотреть на безликое чудовище, которое вознесло себя на трон, без его явного разрешения, но даже при этом он скрывался за маской. Ближе всего к тому, чтобы увидеть его лицо, я оказалась, когда смотрела на статую в коридоре Коллиджерейта.

Носки его черных атласных туфель были украшены золотыми завитками. От зловония его раны желчь подступила к горлу. От Смотрителя несло разложением. Оно расползлось по его коже и проникло в кости.

Я услышала тихий хриплый шепот, но так и не разобрала слов.

Тобиас рявкнул:

– Всем выйти из тронного зала! По приказу нашего Великого покровителя, святого верховного Смотрителя Холстетта.

Святой? Я едва не рассмеялась. Смотритель уничтожил все святое, что осталось в Холстетте, еще несколько веков назад.

Тронный зал опустел с поразительной скоростью. По нему прокатилось эхо от двери, которая захлопнулась за тем, кто вышел последним. Тобиас еще крепче схватил меня за плечо и поднял на ноги. У него перехватило дыхание.

По полу расползался холод. Я почувствовала, как они вошли в зал. Над нашими головами протянулись три линии жизни: одна колючая и позолоченная и еще две порванные. К горлу подступила тошнота – горькая желчь, которую я не могла проглотить.

Я едва не посмотрела на них, но Тобиас рявкнул голосом Золоченого:

– Глаза в пол!

Он впился в меня пальцами, то ли чтобы успокоить, то ли чтобы предостеречь. Мне стало интересно, почувствовал ли он эти линии жизни. Я никогда не ощущала ничего подобного. В них частил неровный пульс, и я чувствовала его так остро, что у меня чесалась кожа.

Они не были закреплены.

Это было неестественно.

Они змеились все ближе. Их сопровождало шарканье шагов. Двое заключенных упали на колени у моих ног. У каждого из нас есть линия жизни, и все они ведут к Пределу, за исключением Смотрителя: его линия жизни привязана к завесе Смерти.

Но эти линии жизни были оборваны. Их уничтожили пытками и жестокими чарами. Это была работа Золоченых.

Если линия жизни запутывалась, терновые ведьмы распутывали клубок. Так поступали мама с бабушкой, когда лечили рану Смотрителя. Золоченые не сглаживали линии жизни, они их дергали. Излюбленным методом пыток для них было не позволять своим жертвам освободиться в смерти до самого конца. Для тех, кто попал к ним в руки, никакого конца не было. Золоченые давали им мельком увидеть пустыню, прохладу песков, а затем возвращали обратно к Жизни. Если снова и снова вытаскивать душу обратно из Смерти, она неизбежно разрушится.

Смотритель что-то прошипел Тобиасу, и заключенные поникли, как сломанные стебли пшеницы. Тобиас откашлялся.

– Убей одного, – приказал он мне.

Я в замешательстве заморгала. На челюсти Тобиаса дергался мускул: он тоже не ожидал такого. Он передал мне нож рукоятью вперед.

– Убей одного, – повторил он абсолютно бесстрастно.

Это была простая инструкция, а меня научили владеть клинком, чтобы защищать завесу. Но оборвать жизнь – совсем другое, нежели следить за тем, чтобы мертвые оставались в Смерти, где им самое место.

У меня скрутило живот. Я не стану орудием казни заключенных. Ну уж нет.

Отец усмехнулся.

– Тебе нужна мотивация, терновая ведьма? – сказал он и повернулся к стражнику у двери. – У нее есть две сестры. Старшая была включена в условия сделки с Терновой королевой.

Он говорил о сделке так, будто это была шутка для своих. И я ненавидела его за это. Это уже не мой отец. Элла была права. Теперь это Золоченый с его лицом.

Смотритель залился тонким хриплым смехом. Я сжала руками бока, а отец продолжал. Из каждого его слова сочилось наслаждение от того, в каком положении я оказалась.

– А у младшей сестры такой защиты нет. Приведите ее.

Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что он имел в виду Эллу, и у меня тут же замерло сердце. Шипы страха горели и обжигали меня где-то под ребрами.

– Нет!

Пальцы Тобиаса впились мне в плечо так сильно, что у меня хрустнула ключица. Отец улыбнулся.

– Нет?

– Я… Я сделаю это.

У меня дрожала рука, но я заставила себя взять нож. Наконец я посмотрела на заключенных, и когда я это сделала, мне потребовалась вся сила воли, чтобы меня не вырвало. Теперь я вцепилась в этот нож. Их губы были прошиты толстой серебряной нитью. Тряпки, которые когда-то были одеждой, болтались на исхудавших телах. Они были сломлены, и это было необратимо. Под слоями грязи и крови я чуяла их поражение. Они дышали, их сердца качали кровь по венам, но ими овладела Смерть. Их линии жизни были уничтожены.

Тот, что покрупнее, прижался к полу. Его дыхание было влажным и прерывистым. Та, что поменьше, оказалась женщиной. Она шарила рукой по камням, пока не коснулась мизинцем его руки. Он стал жестким. Он обхватил ее палец своим, словно давал клятву на мизинцах. Затем его дыхание замедлилось, а плечи обмякли.

У меня разрывалось сердце. Я призвала все силы, чтобы сдержать слезы. Не могу же я расплакаться перед Смотрителем.

Одной Темной Матери известно, сколько раз эти двое умирали и возвращались к жизни. Нож, который я держу в руке, освободит их.

Во всяком случае, именно так я пыталась это оправдать.

Я сделаю это ради Эллы. Не могу же я смотреть, как ей причинят боль. Я не буду наблюдать, как с ней случится то же самое: как ею будут манипулировать, а ее кожа покроется шрамами. Я не могу повернуть вспять то, что Золоченые сделали с заключенными, но я могу это остановить. Я могу это прекратить. Отказ сделать это ни к чему не приведет и принесет еще больше боли. И все же слезы горели в горле, и хотя бы на миг я задумалась, не направить ли мне лезвие на себя.

На меня смотрели две пары глаз. Одни были ярко-серебряными. Нож в моих пальцах задрожал. Она была терновой ведьмой, а я знала всех непозолоченных терновых ведьм в Холстетте, потому что все они проживали в Коллиджерейте рядом со мной.

Но затем я вспомнила поездку в город и ведьму, которая нелегально скрывалась в комнатке над шляпной мастерской. Может, и другие странницы смерти где-то прятались? Ведьму, которая оказалась передо мной, было не узнать из-за шрамов на лице. Завитки и геометрические фигуры покрывали все щеки и подбородок. Одни зияли открытыми ранами, другие представляли собой корявые белые линии. Вокруг серебряных швов, которыми были связаны ее губы, виднелась засохшая кровь.

У мужчины нет правого уха, но нет боли острее той, что скрывалась в его взгляде. Он покрепче обнял женщину и, подняв подбородок, без слов попросил меня покончить с ним.

Я с трудом сглотнула и прошептала:

– Мне жаль.

Моя рука не дрогнула, когда я вонзила острие кинжала в то место, где пульс бился в горле. Пальцы сжимали рукоять. Мне не пришлось надавливать: это оказалось до ужаса легко. Лезвие скользило, как горячий провод сквозь масло. Кровь ярко брызнула и заблестела на моих руках. Все закончилось мгновенно. От слез мне жгло глаза. Тело мужчины с влажным стуком упало на мрамор.

А затем, за секунду до того, как его линия жизни исчезла, она принялась переливаться алым и синим. Я заморгала, и другие линии жизни воплотились прямо в зале. Они прорастали из каждого сундука и поднимались в воздух, танцуя, как струны воздушного змея на ветру. Линии Золоченых пульсировали серебром. У пленницы, оставшейся в живых, линия жизни была блеклого серебристо-фиолетового цвета. Этот шелковый шнур тянулся от ее груди и заканчивался почерневшим потертым краем, зажатым в кулаке моего отца.

У меня округлились глаза. Я слишком поздно поняла, что именно этого они и ждали – моей реакции.

Он выхватил нож. Под его золотой маской сверкала злоба.

– А теперь убей ее.

– Как? – спросила я. Мне хотелось плюнуть ему в лицо.

– Вырви у нее линию жизни и привяжи ее к Смерти.

Я смотрела, как кровь мужчины растекалась по полу. Я замедлила дыхание и заставила себя посмотреть на женщину.

Она попыталась улыбнуться. Серебряные швы натянулись, а рана на подбородке превратила улыбку в искривленную гримасу.

Медленно, почти не контролируя себя, я потянулась к ее обугленной линии. Она дергалась, словно подхваченная призрачным ветром. В Жизни ее ждало нечто куда более худшее, чем любая Смерть.

Ее линия жизни обвилась вокруг моих пальцев. Она была хрупкой, как пыльная паутина. Меня передергивало от отвращения к тому, что я собиралась сделать. Никто не должен обладать этой властью – жизнь или смерть на кончиках пальцев.

Никто в тронном зале не дышал.

Глаза женщины словно отлиты из серебра. Слеза текла по грязи на ее изуродованной щеке.

Она кивнула, разрешая покончить с ней. Это была мольба об освобождении.

У меня потемнело в глазах. Я слышала, как она вздохнула. Магия забурлила у меня в крови и заструилась из пальцев. Я осторожно потянула ее линию жизни. Шрамы прорезали новую бледную кожу. Линия жизни была гладкой и свежей, как яблоко, только что сорванное с ветки, как серебро, пронизанное зеленью. Серебряные стежки осыпались с ее губ, как могильные черви, сползающие с трупа. Заключенная, стоявшая на коленях, снова стала целой и невредимой. Я ее исцелила. Ее линия жизни, сверкающая у меня в руке, пульсировала с новой силой. Глаза у нее расширились от ужаса.

Я ее знаю.

Это моя кузина Хейли, родная сестра Карлотты. Но ведь Элла говорила, что ее линия жизни запуталась в завесе, когда она пыталась воссоздать нож Чародея, и Золоченые изгнали ее за Предел!

Мы смотрели друг на друга. Скрыть обуревающие меня чувства было невозможно. Я не могла дышать. Сколько времени она провела в заточении у Золоченых? Сколько раз они причиняли ей боль? Убивали ее? Тащили обратно в Жизнь? Я пыталась сказать хоть слово, но вышел лишь сдавленный вздох.

Смотритель сделал медленный вдох. Его дыхание было шипящим, но удовлетворенным. А еще я впервые услышала его голос.

– Прекрасно.

Из меня вытекала магия. Я чувствовала себя опустошенной от того, что она иссякала. Я старалась дотянуться до Хейли, но Тобиас накрыл мои руки своими, чтобы я не отошла от ее линии жизни. Она скручивалась в моих ладонях. У меня задрожали колени.

Тобиас удержал меня на ногах. Я его чуть не ударила, но заметила, что Смотритель наблюдает за нами, наслаждаясь каждой каплей моей боли. Мне хотелось сесть на пол и обнять кузину. Я хотела защитить ее.

– Хейли, мне очень жаль. Мне так жаль! Я все испортила, но я так скучала по тебе! Бабушка сказала…

– Тихо! – приказал отец. – Каким бы трогательным ни было воссоединение семьи, ваше время вышло.

– Это была не я, – прошептала Хейли так, словно кто-то процарапал мелом по доске. – Я им ничего не говорила. Это не я.

В ее голосе слышалось отчаяние: она меня предупреждала. Меня сдал кто-то другой.

– Прикончи ее, – рявкнул отец.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Я помотала головой. Все тело дрожало. Я попыталась отстраниться от Тобиаса, но он слишком крепко меня держал. Мне было не справиться с ним. Я не смогла ему помешать: он отдернул мои руки от Хейли так быстро, что я их не разжала и с корнем вырвала ее линию жизни. Она растворилась у меня в руках. Шелковая нить распалась, когда душа прошла за завесу. Мне хотелось последовать за ней, отвести ее к Пределу. Линия жизни была необходима, чтобы указать путь туда, но у Хейли ее не было. Я ее оторвала.

Я тупо смотрела на Тобиаса. Затем перевела взгляд на Хейли. Кузина лежала на полу и смотрела на меня пустыми глазами. Ее линия жизни исчезла. Один локон в ее волосах потемнел от крови мужчины, которого я убила.

– Ткачиха Смерти.

Голос Смотрителя прервал мои мысли, а то, что он сказал дальше, сломило мою волю к сопротивлению.

– Отныне это станет твоим именем. Ты моя, Ткачиха Смерти. Повтори.

Я обмерла. Я оцепенела так, что не смогла ничего сделать, кроме как ответить скрипучим шепотом:

– Да.

Он расхохотался резким и мерзким смехом. Его линия жизни обвивалась по ноге. Гной сочился на мрамор: по каменному полу растекалась лужа. И линии жизни Золоченых в шипах и колючках, которые рвали нити, – выглядело это мучительно. Я вспомнила об Аароне, которого помогала позолотить бабушке.

Тогда я думала, что магия бабушки отвратительна. Но ведь она использовала чары для золочения по злонамеренному приказу Смотрителя. А теперь я сама убила кузину без оружия, выдернув линию жизни прямо у нее из груди. Я до сих пор ощущаю ее в руках. Вряд ли это липкое, невесомое ощущение когда-нибудь сотрется.

Я и не думала, что линию жизни можно вырвать с корнем. Никому не следует вообще иметь такую возможность.

Комната закружилась. Казалось, меня сейчас стошнит.

Смотритель отпустил меня по щелчку пальцев. Я не реагировала, и тогда Тобиас схватил меня под руку и увел прочь.

Глава 23

Тобиас стоял у двери спальни и наблюдал за тем, как я устроилась на краешке кровати. Он дал мне пространство, в котором я так отчаянно нуждалась.

Мне хотелось обхватить голову руками и закричать. Я только что убила свою кузину. Я отказалась от своего имени. Я подчинилась требованиям Смотрителя. Надо было выбрать убежище; тогда боль причинили бы только мне, а не Хейли с тем парнем. Может, мне стоило повернуть острие на себя и избавить мир от чудовища… Ни у кого не должно быть силы убивать таким образом.

Вздох застрял в горле. Меня душили рыдания. Паника нарастала, мне хотелось сбежать. Но я не смогла бы убежать так быстро и так далеко, чтобы скрыться от себя самой.

Впервые в жизни я всем сердцем жажду отправиться за завесу.

– Не стоит, Пенни. У тебя не было выбора, – мягко сказал Тобиас.

– Я их убила, – ответила я не своим голосом.

– Ты освободила их.

Тобиас не отступал от дверного проема, но и не уходил. Мне хотелось бы найти слова, чтобы поблагодарить его за это. У меня в горле встал ком. Если я попытаюсь выдавить из себя хоть словечко, плотина, сдерживающая слезы, прорвется, и остановить этот поток вряд ли удастся.

Тобиас тихо говорил со мной, разгоняя невыносимую тишину. Даже ужас, который нагоняли его слова, лучше этой тишины и одиночества.

– Хейли сказала бы тебе за это спасибо. За то, что ты с ней сделала…

Он притих, и я засомневалась, кого из нас он утешал – себя или меня – последовавшими за этим словами:

– Я и понятия не имел. Я бы попытался ей помочь. И Чарли тоже. Мне стоило бы догадаться…

Он выругался себе под нос, упершись рукой в стену. Давление было таким сильным, что швы золотых рукавиц протестующе заскрипели.

– Чарли был рудным магом. Он бы сделал ради Хейли все что угодно. Он был готов целовать землю, по которой она ходила. Они познакомились в Сопротивлении и не так уж сильно зацикливались на различиях между ковенами, чтобы это им помешало… Черт!

Он поджал губы. Мне показалось, он старался не расплакаться.

– Они смогут… смогут ли они пересечь границу? – тихо спросила я. Тобиас посмотрел на меня растерянными серебряными глазами, полными непролитых слез, и мне захотелось его обнять. Но я не посмела.

– За Предел. Я же отобрала у них линии жизни.

Тобиас кивнул, и ужас внутри меня немного поутих.

– Они отыщут путь.

– Правда?

Он кивнул.

– Этим вечером в дозор пойдет Элс. Я расскажу ей, что произошло. Она их найдет.

Я тяжело сглотнула. Слезы катились по щекам.

– Тоби, прости.

– Не стоит. Я должен был предупредить тебя, что такое вполне возможно. Несколько лет назад в одной деревне поймали мага; его подозревали в том, что у него был черный кристалл. С ним произошло то же самое. Но ничего не вышло: на самом деле его кристалл не был черным. И когда он оказался бесполезным, его позолотили. А ведь он был всего лишь ребенком.

Тобиас вздрогнул.

– Я просто не думал, что это произойдет так скоро.

Он покачал головой. Взгляд у него стал еще более тяжелым и обеспокоенным, чем раньше, но я чересчур оцепенела, чтобы волноваться или сказать еще хоть слово.

– Постарайся поспать. Понимаю, звучит как что-то невозможное, но ты выглядишь ужасно. Я не могу остаться… если бы я мог…

– Я в порядке, – пробормотала я. Больше сказать мне нечего.

Он пристально посмотрел на меня и мрачно ухмыльнулся.

– Ну уж нет. И я чертовски рад, что это не так. Любой, кто был бы в порядке после того, что произошло с тобой, был бы чудовищем не лучше Смотрителя.

Тогда я шепотом задала вопрос, от которого сжалось горло:

– Ты считаешь меня чудовищем?

– Нет, Пенни. Ты не такая.

От сочувствия Тобиас смягчился. Это была не жалость, а искренняя симпатия, отчего я едва не разрыдалась.

– Мне пора. Прости. Попробуй поспать. И не делай глупостей, пока я не вернусь.

Затем он вышел и запер дверь, а я вынудила себя осмотреться.

Кто-то навел уборку. В покоях слегка пахло полировкой. Они величественнее и изысканнее, чем моя спальня в крыле терновых ведьм. Постель мягче, простыни – свежие, из голубовато-серого шелка, а пуховое одеяло расшито белыми лилиями. Но, несмотря на всю вычурность, это была тюремная камера. Уйти отсюда я не могу, равно как и уснуть здесь.

Убийца. Это слово никак не выходило из головы. Оно звучало и как обвинение, и как напоминание о силе магии. Когда я закрывала глаза, передо мной возникала Хейли.

Я убила свою кузину. А что еще хуже, сперва я ее исцелила.

Мне было нечем отвлечься от того, что я натворила, от воспоминаний о том, как в моей руке рассыпалась линия жизни кузины и как остекленели ее глаза, когда она умерла. Я выскользнула из кровати и на цыпочках подошла к окну гостиной. Обхватив руками колени, устроилась на подоконнике. За окном день уже переходил в вечер.

На стол накрывал к ужину Золоченый с глазами цвета гранита, но аппетита у меня нет. Мне плохо, а еще тут слишком тихо. В столовой ковена за столом собиралась вся моя семья. Сегодня вечером кто-то из них будет гореть, но меня там не будет, и я не смогу разделить это с ними. Интересно, найдут ли мне замену так же быстро, как было после пропажи Хейли? И посчитают ли меня досадной ошибкой, назовут ли дурой, как ее тогда назвала бабушка?

Какую ложь выдумают обо мне?

Всю свою жизнь я была терновой ведьмой. Теперь же я не знаю, кто я, кем мне быть дальше и как, черт возьми, я переживу то, что потребует от меня Смотритель.

Наступила ночь. Вдруг я услышала щелчок в гостиной возле камина. Верхняя часть стен была обклеена обоями с черными цветами на белом фоне. В темноте они казались призрачными силуэтами, которые взирали на все вокруг с осуждающим взглядом. Внизу стены были обшиты деревянными панелями, такими же черными, как ночь за окном.

Одна из этих панелей распахнулась. За ней показались бледные волосы и огромные глаза.

Это была Алиса.

Когда я увидела ее, застывшую у входа в комнату, у меня замерло сердце.

По комнате разнесся ее шепот:

– Я все знаю.

Конечно, Алиса все знала и все видела. Я опустила голову в приступе стыда.

– Нет, – прошептала она, беззвучно закрыв панель в стене. – Ты сделала то, что должна была, Пенни.

Она села рядом со мной, похожая на привидение, вся в черном и в таких же золотых браслетах, как у меня.

Мне необходимо выговориться, высказать вслух свои преступления.

– Я…

– Тише, – сказала она, поглаживая пальцами мое запястье под браслетами Смотрителя и остановившись на пульсирующих сосудах. – Меня тоже вынудили совершить убийство, чтобы я их увидела. Больше никто их не видит. Даже те, кто столько убивает.

– Ты тоже видишь линии жизни?

Мне стоило бы расстроиться, что она не сказала об этом раньше, но я ощутила только облегчение. Что бы со мной ни было не так, Алиса об этом знает, и она пришла ко мне. Она с пониманием смотрела на меня в темноте.

– Твою не вижу, – тихо сказала она.

Ее линию жизни я тоже не видела.

Я слегка наклонилась к ней, и она прижалась щекой к моим волосам.

– Я вижу, каким путем они следуют. Я наблюдаю за ними во сне. Они не дают мне покоя, Пенни. Мне приходится их ткать. Иногда мне кажется, что я теряю разум.

Она понизила голос до едва слышного шепота.

– Меня зовут Алиса.

– Алиса, – прошептала я, и у нее перехватило дыхание. Она заикнулась на вдохе.

Она нежно выводила мизинцем узоры на моем запястье. Я подумала, не рисует ли она так мое будущее.

– С тобой все в порядке?

Я открыла рот, чтобы сказать «да». Чтобы быть в порядке, мне нужно набраться сил. Но это не так. Здесь и сейчас, казалось мне, притворяться глупо. С Алисой я чувствую себя в достаточной безопасности, чтобы ослабить бдительность и признать свою слабость. Так что, когда глаза защипало от предательских слез, мне даже не было стыдно.

– Нет, – ответила я коротко и грустно.

– Расскажи мне, – тихо сказала Алиса. – Расскажи мне все. Может, так тебе станет легче.

Я хотела засмеяться, но вместо этого разрыдалась.

– Ты и так уже все видела!

– Не про тебя, Пенни.

От того, как она произнесла мое имя, по спине пробежала дрожь. Мне хотелось, чтобы она повторила это еще раз, точно так же, с этой же интонацией.

– Расскажи мне, – велела она.

Так я и поступила. Я рассказала ей все, начав с малого. Я рассказала об Элле и Миле, о том, как они спорили, о Тобиасе с Клэр и как они помогли мне. Я рассказала про Сопротивление, мисс Элсвезер и девятый этаж библиотеки. Я рассказала о своем отце и о том, как я надеялась, что нам удастся исцелить его и других Золоченых. О том, как было больно потерять надежду на это. Как родной отец передал меня Смотрителю.

От каждого нового признания в груди словно раскручивался очередной виток страха, и дышать становилось все легче. По щекам текли слезы, а глаза болели. Я рассказывала ей о Смерти и о том, каково было гореть ночь за ночью, без перерыва. Мне показалось, что Алиса тоже расплакалась, когда я наконец рассказала ей о человеке в особняке за стенами и о сделке, которую я с ним заключила. Вот только я так и не смогла заставить себя назвать его имя.

– Ох, Пенни, – прошептала она. – Тебя связали еще крепче, чем меня.

Я отстранилась от нее и вытерла глаза тыльной стороной руки.

– Кто связал?

Алиса провела пальцами вверх по моему предплечью, слегка надавив на черную веснушку, которую поставила Эвелин. Затем ее рука опустилась на колени, и пальцы снова пустились в пляс по подолу юбки под аккомпанемент ткацкого станка.

– Сопротивление.

Я заморгала мокрыми от слез глазами и шмыгнула носом, а про себя пробежалась по нашему разговору и всему, что я ей сказала.

Алиса пристально наблюдала за мной, заправляя волосы за ухо. Она упустила одну прядь. Мне хотелось ее поправить, но я не осмелилась.

Мы встретились взглядами, и у меня екнуло сердце.

– Я же не могла рассказать тебе о Сопротивлении. Я дала обет, который должен был меня остановить. Только если ты не…

Я замолкла и посмотрела на Алису, а она просто сказала:

– Я к ним присоединилась. Члены Сопротивления попросили об одолжении, и меня устроили их условия. Мне было всего шестнадцать. Не уверена, что я ошиблась.

Она пожала плечами, коснувшись моего плеча своим.

– Странно не быть уверенной. Такое бывает только с тобой, Пенни, и это меня пугает, – поведала она с улыбкой и широко открытыми глазами. – Кажется, мне это нравится.

Она немного подвинулась, и ее колено прижалось к моему бедру. Внезапно я ощутила тонкие слои шелка между нами, ее тепло и аромат первоцветов в ее волосах.

– Алиса?

Она задрожала. Я заморгала, ни в чем не уверенная и потерявшая равновесие.

– Что нам делать?

– Выжить, – ответила она.

Алиса закрыла глаза, опустив на щеки темные ресницы.

– Или… – тихо проговорила она, загадочно улыбаясь, – мы можем вступить в схватку.

Когда она открыла глаза, они были черными, как межзвездное пространство.

– Но с кем? С кем нам сражаться? И за что мы боремся?

Я немного отодвинулась, чтобы получше рассмотреть ее – пленную ведьму, о которой никто не догадывался. Все видели в ней Прядильщицу, мастерицу, напоминающую паучиху, которая ткала мечты и желания Смотрителя. Но в ней скрывалось нечто большее.

И это подтвердил ее ответ:

– Ты – Ткачиха Смерти, терновая ведьма, библиотекарь, сестра, дочь и кузина, третья в очереди на корону Терновой королевы. Все это – ты. Но прежде всего ты – Пенни, и я на твоей стороне.

– А я на твоей.

И это прозвучало как более нерушимая сделка, чем та, что я заключила с Малином. Это куда важнее пятидесяти страниц, подписанных кровью. Так началась наша дружба.

– Этой ночью я помогу тебе пройти за завесу. Мы его переживем, – сказала она, выпрямившись и склонив голову набок. – А сейчас мне пора.

После этих слов она взяла и исчезла в шелесте черных юбок и мягких шелковистых волос. Панель со щелчком встала на место.

Аромат первоцветов и весеннего солнца окутывал меня. Больше я не чувствовала себя так одиноко.

Я бесшумно задернула шторы во тьме, свернулась калачиком на подоконнике и слушала, как к двери приближались чьи-то шаги.

Тобиас без стука вошел в мою комнату и бросил на стул черное платье.

– Смотритель повелел устроить празднование. Ты – почетная гостья.

Я медленно завернулась в кокон штор. Человек, который благополучно доставил меня в крыло Тернового ковена прошлой ночью, был тем же, кто видел, как я убивала. Хейли умерла из-за меня. Тобиас помог мне стать убийцей.

Он нахмурился.

– Я на твоей стороне.

– Ты Золоченый.

– Мы уже это прошли.

Он был одет в цвета Верховного Смотрителя. Поверх черной туники с золотой отделкой красовался нагрудник с выбитой посередине единицей. Я не видела его линию жизни.

– Меня назначили твоим телохранителем, – сказал он.

Я настороженно на него посмотрела.

– Как?

– Потянул за кое-какие ниточки.

Тобиас шагнул в мою сторону. Я отшатнулась назад, и он замер.

– Послушай, мне надо было раньше постараться все объяснить. Я из тех Золоченых, что входят в личную охрану Верховного Смотрителя. Высшего ранга…

– Ты ведь не можешь быть настолько старше меня! Как тебе, такому молодому, досталась эта должность?

От этого вопроса в глазах Тобиаса вспыхнул гнев, но я уже не могла забрать свои слова назад.

– Мне двадцать четыре.

Он вздохнул, и гнев рассеялся, будто его и вовсе не было. Возможно, так оно и было: я больше не уверена, что умею читать по лицу.

– И да, ты права: я натворил немало зла, чтобы заслужить эту честь. Но я также спас много жизней и защитил многих людей. Я действительно пытаюсь помочь тебе, – сказал Тобиас, раздраженно качая головой. – Я думал, ты видишь не эту проклятую маску, а то, что под ней. Сделай нам обоим одолжение: когда мы выйдем, прими поверженный вид. Мне было приказано убедиться, что ты окончательно сломлена. Изобрази это, или нам обоим придет конец.

Он кивнул на платье, брошенное на кресло. Из-под черной ткани выглядывала золотая кисточка.

– Переоденься. Я отвернусь.

Я молча надела черное шелковое платье и завязала на талии золотой пояс. Тобиас выполнил обещанное, встав лицом к двери.

Этим вечером коридоры опустели. Никто не слонялся по ним в праздничную ночь. Смотритель обожал такие забавы. Были нередки случаи, когда он приказывал привести первого попавшегося в холлах человека для того, чтобы наказать его за только за то, что он существует.

Пока мы шли, Тобиас молчал. Другая сторона его лица была такой же гладкой и бесстрастной, как и та, что скрывалась за золотой маской. Серебряные глаза были обведены черной краской, которая покрывала веки и утяжеляла ресницы.

Он остановил меня. Я встала перед дверями, и сердце заколотилось быстрее. Он повернулся, услышав приближающиеся шаги: Клэр привела Алису и поставила рядом со мной. Клэр тоже выглядела иначе. Девушки, которая передала мне послание от Алисы в заброшенном классе, больше не было. У нее было такое же бесстрастное лицо, как у Тобиаса. Ее серебряный нагрудник сверкал, а рукоять кинжала блестела еще ярче.

Это дворцовая стражница Клэр – такая же суровая, как и Золоченый Тобиас.

Я опустила глаза и вспомнила слова Алисы. Говорят, время лечит. Но это неправда. Я так не хочу. Мне не хотелось, чтобы происходящее стало для меня нормой. Я не позволю этому произойти.

Алиса усмехнулась. Она была во всем белом. Золото сверкало у нее на талии и на запястьях.

Вместе мы представляли собой свет и тьму. Жизнь и смерть.

А еще вместе нам удастся его пережить.

– Мы сделаем это, – прошептала Алиса.

Дворцовая стражница Клэр прошипела:

– Тише! Глаза в пол, вы двое!

Двери распахнулись, и перед нами предстали придворные. В углу струнный квартет играл ритмичную мелодию, от которой в сердце закралась грусть. Нас проводили мимо пьяных дворян, одетых в серые мантии совета, и мимо купцов в атласных рубашках серых тонов, которые потягивали вино из золотых кубков. Над всеми ними плыли линии жизни – радуга шелковых нитей, которые мне лучше бы было не видеть.

Мы с Алисой взошли на помост и молча опустились на колени: она с одной стороны от трона Смотрителя, я с другой.

Мы стояли так близко, что вонь от его раны была невыносима. Она буквально сшибала с ног. Я сглотнула, стараясь не подать вида. Клэр подвинулась к пустующему трону королевы-консорта, а Тобиас присоединился к Золоченым, которые собрались позади Смотрителя.

Я опустила глаза в пол и прислушалась к легкому хрипящему дыханию Смотрителя. Краем глаза я заметила, как его пальцы в перчатках схватились за подлокотник трона. Сквозь смрад от раны я чувствовала запах его страха и боли.

Советники приходили и уходили, волоча по полу серые мантии, однако ничего важного никто из них не сказал. Двор переполнен до отказа, и далеко не одна я навострила уши.

Внезапно в тронном зале воцарилась тишина. Приближались чьи-то легкие шаги. Розовые юбки остановились передо мной, стоящей на коленях. Этот цвет был живым всплеском эмоций.

Смотритель поприветствовал женщину сквозь стиснутые зубы.

– Как мило с твоей стороны присоединиться к нам, дорогая.

Розовое облако подплыло еще ближе. Шифон, усыпанный серебряными треугольниками, коснулся черного шелка моего платья. В тишине тронного зала раздался голос королевы-консорта, в котором сквозило презрение:

– Ты завел себе новую зверушку, Реджинальд. Было бы невежливо не представить ее высшему обществу.

Она наклонилась ближе и слегка поцарапала мне щеку ногтем до самого виска, чтобы я подняла на нее глаза. Темные локоны были зачесаны назад алмазными гребешками и ниспадали ей на плечи. Ее лицо скрывалось за маскарадной маской в виде клубка змей со сверкающими самоцветами вместо глаз. Как и у Золоченых, эта маска придавала ей бесстрастный вид. В отличие от них, она могла снять свою маску, которая удерживалась на лице золотыми лентами, вплетенными в волосы.

Ее линия жизни была серой и темной, почти бесцветной, в противоположность ее наряду. Она казалась мертвой и холодной. Возможно, золотые глаза супруги Смотрителя были теплыми однажды, но что-то глубоко внутри нее разрушилось.

– И эта красивая. Но на сколько ее хватит, пока ты ее не испортишь?

Пальцы скользнули вниз по моей шее. Она выдохнула и отпустила меня. Я услышала тихий шорох подушек: она уселась на трон.

– Полный комплект, Реджи. Первая прядет тебе будущее, но зачем тебе новая? Хочешь повелевать Смертью? А я думала, для этого и нужны твои легионы изуродованных скотов в полумасках.

– Она – внучка Терновой королевы.

– Петля, на которой повесят эту ведьму?

– Не совсем. Но с ней будет занятно поиграть.

От унижения у меня горели щеки. Такой ничтожной я себя еще ни разу не чувствовала. Внутри все сжалось от чувства вины: то же самое мы говорили о Прядильщице до того, как я с ней познакомилась. До того как я узнала, что ее зовут Алиса.

С восьми лет я ничего не хотела больше, чем вернуться домой, обратно в нашу деревню с цветущей вишней на берегу ручья. Мне хотелось, чтобы все было как раньше.

Теперь у меня появилось новое желание. Я жажду убить Смотрителя.

Его линия жизни кольцами обвивала мои колени. Она была изумрудной, твердой и блестящей, словно от влаги. Я сомневалась, что ее получится выдернуть, как у Хейли. Вспомнив об этом, я сглотнула ком в горле.

Мне нужно помочь Сопротивлению воссоздать нож Чародея. А еще найти гримуар. И, конечно же, поверить словам Алисы о том, что мы обе выживем.

Алиса пошевелилась, и я попыталась незаметно бросить на нее взгляд.

У меня не вышло.

Смотритель запустил руку мне в волосы и поднял мою голову так, чтобы я смотрела ему в глаза. Маска закрывала все его лицо; на золотом черепе не было плоти. Череп Смотрителя снимался, как и маска его супруги. Он принимал выражение его лица: между бровями образовывались морщины, взгляд хмурился, а веки были покрыты так, что даже ресницы были окаймлены золотом. Темные волосы вились вокруг черепа и скрывали ленты, которые удерживали его на месте. Если бы я не знала, я бы поверила, что это была его кожа.

Теперь я понимаю, почему все боятся его, как бога.

Черные глаза Смотрителя приковали меня к месту. Мне хотелось закрыть глаза наперекор ему.

Его гневный рык прервал музыку. Болтовня прекратилась. Смех оборвался.

– Тебе не объяснили правила, Ткачиха Смерти?

Я закусила губу и молчала, глядя на трон сквозь него. Трон словно смотрел на меня в ответ. Он был отлит из масок Золоченых, погибших на службе. С них очистили плоть, а Рудный ковен превратил их в это кошмарное творение. В глазницах сверкало обсидиановое стекло.

От резкого вздоха Алисы у меня замерло сердце.

Смотритель щелкнул пальцами. Лицо на золотом черепе совершенно ничего не выражало.

– Поднять их.

Алиса вызывающе усмехнулась, когда один из Золоченых вышел вперед и поставил ее на ноги. Тобиас проделал со мной то же самое.

В нестареющей маске с острым подбородком Смотритель выглядел на двадцать лет. Но он был старше. Намного старше. От боли его взгляд обострился. И какими бы навыками я ни обладала, мне его не исцелить. Бабушке под силу поддерживать его существование, наполненное болью.

Я улыбнулась. Мне не стоило этого делать, но иначе я не могла.

Он сжал челюсти и махнул рукой Тобиасу.

– Научи их.

Тобиас переминался.

Смотритель откинулся на спинку бархатного трона. Его супруга с отвращением покачала головой, но ничего не стала делать.

Губы Алисы беззвучно шевелились, но я разобрала ее слова:

– Я же говорила, что помогу.

Тобиас достал из кармана два серебряных флакона. Когда он взглянул на меня, в его глазах читалось извинение. В тот момент (из-за выражения, которое ему было слишком рискованно показывать) я решила, что ему можно доверять. Он отвинтил крышку флакона, прижал его к моим губам и велел мне проглотить. Я так и поступила.

У жидкости был вкус имбиря и лимона, а не обугленного перца, как у яда из флакона от Сопротивления. Я словно проглотила лед и в замешательстве заморгала.

У меня в крови разгорелся огонь. Он зажегся внутри, за пупком, и принялся распространяться с каждым ударом сердца.

Алиса задыхалась. От ее резкого вскрика у меня в крови вспыхнуло пламя.

Какая же Алиса умная! Сообразительная, манипулирующая, замечательная Алиса.

Колючая магия Золоченых вцепилась в мою линию жизни, чтобы я не сбежала навстречу Смерти, когда огонь поглотит меня изнутри. На этот раз нам не позволялось попасть туда.

Я должна была кричать, корчиться в объятиях Тобиаса. Но меня научили не реагировать на боль. Я ведь уже сгорала.

Ни за что не доставлю Смотрителю такого удовольствия.

Тобиас толкнул меня коленом в спину, выбив из-под меня мои же ноги. Я беззвучно сложилась, но он не дал мне упасть на пол.

Смотритель наблюдал за нами с нескрываемым любопытством. Я ведь была его диковинкой, и я его не разочаровала.

Он щелкнул пальцами. Тобиас ослабил власть над моим сознанием. Тьма поглотила мой разум. Я сопротивлялась, но он тащил меня в темноту, прошипев мне в ухо:

– Сгинь!

Я закрыла глаза и обвисла у него на руках. Но я отчаянно цеплялась за сознание ногтями и зубами. Если я позволю себе ускользнуть, у меня не останется способа открыть завесу и освободить свою душу. Я не могу сгинуть. Нет уж.

Смотритель удовлетворенно вздохнул.

– Убери их с моих глаз.

Тобиас поднял меня на руки и унес из тронного зала.

Когда мы уходили, нас сопровождало бормотание и шепот. Эхо от шагов Клэр резко и прерывисто раскатывалось по коридорам и вверх по лестнице. Рядом шагал Золоченый, который нес Алису.

Дверь в мою комнату с грохотом захлопнулась, и Тобиас уложил меня на стол. Я была удивлена, что он вынес прикосновение ко мне. У меня начала дымиться кожа, легкие покрывались волдырями, а кипящая кровь обжигала кости.

– Как Алиса? – пробормотала я.

– С ней все будет в порядке.

К моим губам прижался холодный металл, но я отвернулась.

– Пенни, это противоядие.

Я покачала головой.

– Мне нужно перейти за завесу.

– Ты хочешь перейти в Смерть?

В вопросе Тобиаса послышалось осуждение. Я открыла глаза, и мне показалось, будто я раскалывалась.

– Пожалуйста.

– Если меня застукают… А что другой сделал бы с тобой на моем месте? Тебя же уничтожат.

– Я заключила сделку.

Мой голос прозвучал так слабо… Но я не могу позволить себе слабость. Алиса сама прошла через это, чтобы помочь мне пересечь границу.

– Я должна соблюдать условия.

Должно быть, у Тобиаса возникла еще сотня вопросов, но он задал лишь один:

– На сколько?

– До рассвета.

Интересно, говорила ли ему Элла об особняке, о садах в Смерти и о лорде Малине с опасными глазами и очаровательной улыбкой?

Дым поднимался над столом у меня из-под пальцев. В воздухе запахло тлеющей древесиной.

Тобиас кивнул.

– Не говори Элле. Будь осторожна, Пенни. Беа сделала с наручниками все, что смогла, но я не знаю, как они подействуют на тебя в Смерти.

Я попыталась ободряюще улыбнуться, а затем закрыла глаза и прошептала слова, раздвигающие завесу. Тобиас тоже их прошептал, схватив меня за запястье. Он разделил мою боль.

Со вздохом я покинула свое горящее тело и погрузилась в прохладу Смерти.

Как был разделен мир

После того как была создана Смерть, мир погрузился во тьму. Темная Мать сидела на вершине самой высокой горы западного хребта Виверны и наблюдала за Чародеем, сидевшим в пещере далеко за восточными морями. Она наблюдала за тем, как слабели взращенные ею человечки. Слабеющие руки сжали кристаллы силы, а лед наполнил ее бессмертное сердце.

Ее печаль лилась дождем с небес, а гнев обрушивался на небеса, пока она не истощилась. Наконец она посмотрела на то, как люди бесцельно бродят по свету, потерянные и одинокие, и увидела их прошлые неосмотрительные поступки. В конце концов, они были людьми. Они проявили слабость перед искушениями Чародея. Но она не могла отменить то, что было сделано. Итак, она села и начала плести первую линию жизни из нитей радуги и свежих облаков. Она пряла снова и снова, пока не наполнила подол, а затем встала на вершину горы и сделала так, чтобы солнце засияло.

С глубоким вздохом она разбросала свои чары по небосводу. Радужные нити, невидимые глазу смертных, падали с небес. Каждая из нитей нашла своего человека и бесшумно, безболезненно пробралась прямо в сердце. Это были линии жизни, которые направляли человеческие судьбы, указывали людям путь. И хотя все пути в конечном итоге вели к Смерти, ее люди вновь обрели счастье. Волшебные кристаллы Чародея растворились в их коже, а сила перетекла в их кровь – и так были созданы ведьмы.

Ни один смертный не должен был видеть то, что сделала Темная Мать. Но одна ведьма наблюдала за всем этим. Она увидела, как дул ветер и падали линии жизни. Она почувствовала, как радужная нить из цвета и света прижилась в ее сердце. Она наблюдала из тени деревьев, которые росли в предгорьях хребта Виверны, и доложила обо всем Чародею, который обратился к ней за помощью.

Чародей улыбнулся. Он показал ей терновый шип, которым она уколола себе палец, отнесла каплю крови в холодную пустыню Смерти и вырастила из песка волшебный кристалл. А затем он показал ей, как вернуться.

«Классика Ковена: Басни хребта Виверны».

Найдена в Терновом храме на десятом году после падения.

Глава 24

Когда я пересекла границу между Жизнью и Смертью, она размылась. Прохождение в Смерть напоминало погружение в ледяную воду. Огонь в моей крови погас, но мышцы ослабели, как отсыревшие струны, а лихорадочная боль словно размазалась по коже, и я не могла понять, жарко мне от нее или холодно. Запястья отяжелели так, будто все еще были связаны с золотом Смотрителя. К счастью, наручники никуда не делись.

В тишине я ощутила едва заметное движение песка – и линию жизни терновой ведьмы на пределе чувств. Гладкая и свежая, как зеленое яблоко, только что сорванное с ветки. Она принадлежит Карлотте.

Пустыня простиралась до самого Предела. К нему неторопливо брели души. Я с трудом отошла от завесы, и у меня резко упала температура. Пальцы онемели, хоть я и спрятала их под мышками, и мне никак не призвать достаточно магии, чтобы переодеться.

Дрожа, я прошла сотню шагов, пока посреди серой пустыни не показалось темное пятно, которое предшествовало появлению особняка. Спустя еще сто шагов бедра у меня горели так, будто я только что отработала три часа практики обращения с оружием. Ноги проваливались во влажный песок, между пальцами ног хлюпал серый ил.

Усталость защищала меня от мертвецов, которые противились окончательной смерти. Я слишком изнурена, чтобы бояться. Из-за отсутствия эмоций я слилась с пейзажем. Ни один туманный призрак не заметил, что я прошла мимо них.

В двадцати шагах от ворот у меня подкосились колени и я упала на песок. Мороз пробирал до костей. Я едва не подавилась ироничным смешком: в Жизни я горела, а теперь замерзала в Смерти. За решеткой переливались краски, розовые и лиловые клумбы цвели так, словно наступило лето. Даже свет там казался теплее.

Но я была слишком близко, чтобы сдаться. Стиснув зубы, я заставила себя подняться на ноги как раз в тот момент, когда ворота с грохотом поднялись.

Лорд Малин наблюдал за тем, с каким трудом я добралась до его порога. Черные завитки волос закручивались у него на лбу и за ушами. Он подхватил меня, когда я споткнулась, и прижал меня к груди. Руки у него были твердыми и неожиданно теплыми. У меня защипало в глазах от облегчения. Возможно, у Малина есть планы на мою душу, но он не представляет угрозы.

Позабыв о нашем договоре, о неравных силах и о том, что я понятия не имею, кто он такой на самом деле, я потянулась к нему, и он обнял меня еще крепче. Обычно меня раздражает, когда за меня заступаются, но сейчас я этому рада.

Он молча помог мне пройти по тропинке и подняться по ступенькам, подхватив меня за спиной и придерживая за талию. Больше мне не требовалось быть сильной.

Он проводил меня в гостиную – в этот раз она была в серых и лиловых тонах, которые совпадали с моим настроением. Я не стала сопротивляться, когда он усадил меня в уголок мягкого дивана. Он осторожно уселся рядом, не сводя с меня взгляда. Этим вечером он открылся с другой, более нежной стороны.

И с гораздо более опасной.

– Что ты наделала, Пенелопа?

Осторожность в его голосе не вязалась со сжатыми челюстями. Ощущение безопасности, которое от него исходило совсем недавно, исчезло без следа.

– Привлекла к себе нежелательное внимание.

Мне было нечего ему рассказать. Я ничего не выяснила о Смотрителе. Я проиграла по всем фронтам: и как человек, и как шпион. Мне хотелось убежать, но силы иссякли. Мне хотелось закрыть лицо ладонями и расплакаться, но я не осмелилась. Однако больше всего на свете мне хотелось спать.

Глаза у него потемнели.

– Насколько все плохо?

Я пожала плечами, не желая признаваться, что даже здесь всю кожу жжет от смерти, а на запястьях она особенно чувствительна и раздражена – там, где в Жизни меня сковывали наручники Смотрителя.

Слабость – это поражение; слабость – это крах.

– Позволишь мне? – спросил он, указав на мою руку, и я кивнула в знак согласия. К моему запястью прикоснулись мозолистые пальцы: похоже, он был привычен держать в руках оружие.

– Он способен и на худшее, – пробормотал Малин себе под нос, почти про себя. Он придвинулся немного ближе, и его бедро прижалось к моему колену. Я так отвлеклась, что чуть не пропустила его дальнейшие слова: – Еще пара дней, и твоя магия приспособится, чтобы все восстановить. Тебе повезло.

Малин явно понимал под везением не то же, что и я. Если бы я не была настолько истощена, то съязвила бы что-нибудь в ответ. Вместо этого я прикусила губу и держала свои мысли при себе, пока он продолжал осмотр. Малин нежно провел пальцами по изгибу моего запястья. От этого у меня по спине пробежала дрожь, которая сосредоточилась где-то под пупком. Ему нет до меня дела, напомнила я себе. Ему важны лишь мои способности: я ведьма у него на службе – причем весьма бездарная в шпионаже.

Но Малин выглядел так, будто хотел выследить того, кто меня обидел. От беспокойства его глаза потемнели, а челюсти сжались от гнева. От запястий его проверка медленно перешла вверх по моим рукам. Он нежно прошелся пальцами по моим предплечьям к внутренней стороне локтей. У меня замерло сердце, когда он провел загрубевшей подушечкой пальца по черной веснушке – метке Сопротивления. Но он никак на это не отреагировал. Он не остановился и не выказал ни малейшего намека на хоть какие-то подозрения.

Время шло, но он не проронил ни звука. Я слышала лишь его тихий вдох, свое собственное сбившееся дыхание и тиканье часов над камином.

Ощущая на коже прохладу его руки, я напомнила себе, что это – человек, который выторговал у меня душу за сестру. Если я допущу ошибку, тому мужчине достанется моя душа, а следовательно, и я сама.

– Ты убила.

Это был не вопрос. Его тон не был ни осуждающим, ни обвиняющим.

Наклонив голову, я наблюдала за тем, как он водит большим пальцем по моей ладони. Он исследовал линии, словно читая какую-то историю. Меня охватило неприятное ощущение, что именно этим он и занимается.

– Свою кузину.

– От этого у тебя открылись глаза?

Мне следовало бы отдернуть руку, но он обхватил пальцами мое запястье. Я почувствовала себя мышью, которая попала в капкан – причем не совсем против воли.

– Посмотри на меня, Пенелопа.

– Меня зовут Пенни.

Он улыбнулся, но уже не той маслянистой улыбкой, которая обычно появлялась у него на губах. Хотя в этой улыбке тоже не было жалости.

– Что ты видишь?

Я не знаю, что на это ответить. Я не знаю, что он хочет услышать.

– Мужчину, – сказала я. – Он опасен, глаза у него как полночь, а слова мягче шелка.

Малин усмехнулся себе под нос, не убирая большой палец с моей ладони. Он наклонился ближе, так близко, что его дыхание касалось моей кожи. Мне нужно было отодвинуться и оттолкнуть его.

«Берегись!» – кричал разум, но тело не слушалось. Малин не сводил с меня глаз, а я дрожала от его прикосновений и ничего не могла с собой поделать. Он казался таким уверенным, таким надежным…

Но он не такой.

Не такой.

Я знаю, что это не так, но мне все равно. В этот момент я просто хотела забыться.

Я не доверяю ему – человеку из особняка в пустыне Смерти, которого и быть не должно нигде, кроме как в сказках. Но мне так хочется, чтобы он снова провел большим пальцем по моему запястью. Я хочу, чтобы он меня обнял.

Он приближался ко мне так медленно, что мое сердце билось учащенно, ускоряясь и возвращаясь в привычный ритм. Его зрачки были расширены, губы – слегка приоткрыты. Мне хотелось прижаться к нему и выяснить, так ли он приятен на вкус, как и на запах.

Вдруг он отстранился и взял меня за плечи. С моих губ сорвался тихий звук, что-то между хныканьем и рыданием.

– Еще рано, – сказал Малин – не мне, а себе. Он отпустил меня, и я совсем запуталась. Я почувствовала одновременно и облегчение, и разочарование. Сердце замерло, когда он откинулся на противоположный угол дивана и закинул руку за спинку.

– Ты устала, Пенелопа. У тебя был тяжелый день.

Я с недоверием посмотрела на него. И это еще слишком мягко сказано!

– Отдыхай, – тихо сказал он. – Должно быть, ты очень устала. До рассвета еще есть время, и здесь ты в безопасности. Я разбужу тебя заранее, ты все успеешь.

Кажется, Малин – самый невероятно притягательный мужчина, которого мне не повезло повстречать на жизненном пути. Но ведь именно с ним я заключила договор, который обрекает меня на изнурительную бессонницу. Мне следовало бы вернуться, но сама мысль о той комнате, одиночестве и стоящих на страже Золоченых терзала мне душу.

– Как же мне спать, если ты еще здесь?

Малин встал и пошел в другой конец комнаты. В том углу стояло пианино – клянусь, до этого я его не видела. Лакированная поверхность насыщенного черного цвета блестела в свете утреннего солнца, который струился сквозь окно. Я удивленно заморгала. Уверена, минуту назад его там не было. Его там определенно не было, когда я садилась на диван.

Малин откинул крышку, беззвучно опустился на сиденье и нажал на одну-единственную клавишу. Нота прозвучала чисто, и он начал играть. Мелодия танцевала с бризом. Сперва это была колыбельная, напевная и нежная, а потом она сменилась неспешной и печальной сказкой. У меня слипались глаза, путались мысли. Я погрузилась в тишину, а затем заснула…

Я напряглась и, вздрогнув, проснулась. Уже стемнело. В Смерти не должно было темнеть, но и цветы не должны были здесь расти, так что я без вопросов приняла это. Пока я спала, Малин накрыл меня одеялом.

На столе с горящей лампой звякнуло блюдце.

– Я заварил тебе чай, – сказал Малин. – И собирался тебя разбудить.

– Скоро рассвет?

– Не совсем. Ты успеешь выпить чая.

Он сидел напротив меня. Я тоже села, протерла глаза и закуталась в одеяло, как в шаль.

– Что ж, – тихо сказал он. – У нас в договоре есть пункт, который не был выполнен этой ночью.

Холодный ветер ворвался в окно с ароматами роз и росы на траве.

– Ты подготовила доклад о Смотрителе?

– Я…

У меня не было ничего, кроме того, что этот мужчина – невообразимый придурок. Я отпила чай с бергамотом, шиповником и ложкой меда. Ничего более вкусного я уже годами не пробовала.

– Мне жаль.

– Завтра ты принесешь вести о Верховном Смотрителе и его дворе.

Он задумчиво, почти с сожалением посмотрел на меня. Я пила чай, чтобы скрыть потерю самообладания.

– Уверена, что хочешь продолжать эту игру? Просто скажи, и ты останешься здесь, со мной. У тебя достанет сил, чтобы пережить это. Я бы защитил тебя.

На губах у него играла улыбка. Не то что во взгляде.

Я попыталась засмеяться, но меня затрясло.

– Мне надо вернуться.

Его улыбка стала жестче, а взгляд скользнул вниз, к призрачной тени кристалла у меня на шее.

– Давненько я не видел такого кристалла, как у тебя. Принеси его завтра, Пенелопа.

– Он у Смотрителя.

Взять с собой в Смерть кристалл – все равно что бросить отвязанный якорь за борт. Даже если бы он был не у Смотрителя, я бы ни за что не принесла его сюда. А тем более не стала бы показывать Малину.

– Тогда я настоятельно рекомендую тебе вернуть его, – сказал Малин, будто это так же просто, как намазать маслом кусок хлеба. – Но будь осторожна, Пенелопа. Мне бы не хотелось, что ты пропустила хоть одну ночь. Я бы предпочел, чтобы ты осталась здесь по собственному выбору, а не из-за ошибки.

– Я приду, но не останусь. Повторяю в сотый раз: меня зовут Пенни.

Реальность изо всех сил ударила меня. Он снова стал таким же, каким был раньше, а я этим же вечером упустила возможность. Надо было воспользоваться тем, что он был в добром расположении духа, уговорить его разрешить мне побывать в лесу и расспросить о библиотеке, о которой он говорил Элле.

Недогадливость легла на меня тяжким грузом. Но на сегодня с меня хватит. Больше мне не справиться ни с чем.

Малин протянул мне руку, чтобы помочь подняться на ноги. Всего на мгновение мне подумалось, что он снова обнимет меня и прижмет к груди. А когда он этого не сделал, на миг мне захотелось, чтобы он так и поступил.

– Завтра я встречу тебя, когда ты перейдешь. Ходить по Смерти с золотыми наручниками Смотрителя на запястьях – к неприятностям.

Если меня увидят в Смерти с ним, это принесет гораздо больше неприятностей. И все же, когда Малин накинул мне на плечи плащ, дал мне руку и наши пальцы переплелись, я крепко их пожала. Я была благодарна за то, что он проводил меня до границы.

Сон взбодрил меня. Ноги стали сильнее, чем в последние дни, а ум был ясным и острым. Я справлюсь. Я смогу довести сделку до конца, найти гримуар и помочь Сопротивлению воссоздать нож Чародея.

– Будь осторожна, Пенни, – мягко сказал Малин.

Он назвал меня Пенни.

Мне хотелось оглянуться назад. Но завеса закрылась раньше, чем я успела это сделать.

Глава 25

Я погрузилась в чуткий сон, наполненный обрывками разговоров, которые не сходились друг с другом. За мной наблюдали серебряные глаза, остекленевшие от смерти: Эллы и Милы, матери и Хейли. Во сне я так же не смогла уберечь ее от смерти, как и в реальности.

Было еще темно. Меня разбудило легкое прикосновение чьей-то руки к моему лбу.

Я ощутила ее запах еще до того, как открыла глаза. Это были ароматы весеннего солнца и распустившихся первоцветов.

Алиса.

– Я не могла заснуть, – прошептала она. – Я тебя не видела.

– Я в порядке.

Когда я это сказала, язык еле ворочался во рту. Кто-то – возможно, Тобиас – оставил у моей кровати большой стакан воды. Прополоснув горло, я снова заговорила, теперь уже отчетливо:

– С тобой все в порядке? Что ты…

– Я сгорела не в первый раз и не в последний. Боль бывает разной. Все, что нормально, никогда не изменяется. А мне нравится другое.

– Это могло убить тебя!

– Это и впрямь тебя убило.

Она хихикнула. Вышло слишком громко. Я шикнула на нее и схватила за руку, чтобы притянуть к себе. Она прошептала мое имя мне в волосы и немного сдвинулась, так что мы оказались почти нос к носу. Я позволила ей обнять себя и неуверенно обняла ее в ответ. Она показалась мне такой маленькой, будто и вовсе ничего не весила.

Когда ее лоб уперся в мой, в груди разлилось тепло. Меня охватило ощущение покоя, которому я не могла найти объяснение, да и не хотела. Какое-то время мы не двигались. Я сидела на своей кровати, а она – рядом со мной, в обнимку. У нее заблестели глаза.

– Не забывай. Что бы ни случилось, не забывай, – выдохнула она медленно и нежно. Это напоминало дуновение ветра, пронизанное предвкушением, подобное затишью перед тем, как разразится весенняя буря.

– Пообещай мне.

Я кивнула и провела пальцами по ее руке, пытаясь успокоить ее.

– Обещаю.

Я не совсем поняла, что именно пообещала, но, казалось, Алису это устроило. Ее волосы переливались серебром в лунном свете, который пробивался сквозь щель в шторах. Я отстранилась, чтобы получше ее рассмотреть, и от ее улыбки мое сердце затрепетало.

Мне не хотелось все усложнять. Дружба с Алисой была для меня бесценна. Она мне нужна – наверное, как и я ей. Я никогда не ощущала ничего подобного. Но раньше у меня и не было друзей вне Тернового ковена.

– Мне надо поспать, Алиса. Завтра мне нужно будет вернуть свой кристалл и…

Она сунула мне в руку шелковый сверток. Как только я сомкнула пальцы, сила пронзила меня насквозь. Он тонко завибрировал в ладони, и от этого моя линия жизни загудела, как туго натянутая тетива. Сердце едва не выскочило из груди.

Я аккуратно развернула шелк. Алиса наблюдала за моей безмолвной реакцией.

Это был мой кристалл – обсидиан глубокого черного цвета, цвета беззвездного полуночного неба.

Я в изумлении уставилась на него. Я не видела его с восьми лет.

– Алиса! Откуда он у тебя?

– Мне помогла Клэр, – тихо сказала она.

– Но я думала… он у Смотрителя.

Алиса усмехнулась.

– Он был у Золоченых. Я спросила ткацкий станок, как его заполучить. Сегодня днем Эвелин подожгла позолоту в мастерской, Беатрис проделала брешь в стене, пока все отвлеклись, а Клэр проскользнула внутрь и нашла его.

Я была в ужасе от того, насколько безрассудно они рисковали своими жизнями.

– Алиса, как ты могла? Если бы вас поймали…

При одной только мысли об этом меня передернуло.

Она перевела взгляд на дверь.

– Мы знали, что все получится. Это наплел нам ткацкий станок. Мы не сказали остальным членам Сопротивления, что кристалл вернулся к тебе. Еще не пора. А Золоченые, которые охраняли твой кристалл, до последнего не признаются Смотрителю в том, что потеряли его.

– Все равно!

Я прикусила губу. Столько людей подвергало себя опасности, чтобы помочь мне. И никто ничего не просил взамен.

– Премногим обязана всем вам.

– У друзей не бывает долгов.

На слове «друзья» ее голос дрогнул. Я задалась вопросом, были ли у нее когда-нибудь друзья.

– Только Клэр, – сказала она, как всегда прочитав мои мысли. – Теперь есть ты. Когда-то давно у меня был еще один друг. Он исчез в ночи.

Она задрожала. После недолгих колебаний я приподняла покрывало, чтобы она погрелась вместе со мной.

– Это ненадолго, особенно если тебя найдут не в твоей постели, а в моей.

– Не волнуйся, Пенни, – прошептала она нараспев. – Ткацкий станок не отпустит меня так надолго, чтобы меня поймали.

Мы свернулись калачиком. Она обвила руками мою шею, я – ее. Наши ноги переплелись под простынями. Вместе с ней так хорошо. С ней боль от тоски по сестрам отступила, как и воспоминания о пальцах Малина на запястье. От того, как стук ее сердца отдавался в моей груди, меня отпустил лихорадочный озноб, не унимавшийся с самой Смерти. Под нежными прикосновениями ее пальцев, что ласково поглаживали меня по голове, я заснула.

Когда я проснулась, уже рассвело. Алиса ушла, но место рядом со мной было еще теплым. Из-под подушки выглядывал отрез шелка. Вытащив его, я улыбнулась. На нем были вышиты самоцветными нитями две фигуры, стоящие рука об руку посреди поля в алых цветах. Одной из них была Алиса в серебряном венце, другой – я в золотой короне. На нас развевались юбки цвета синего сапфира и аметиста.

Я сунула ткань под подушку, чтобы потом перепрятать ее под половицами, и быстро вскочила с кровати. Сон восстановил мои силы – а может, и то, что мой кристалл теперь так близко. Возможно, дело в Алисе. Сознание прояснилось, и все сумбурные мысли теперь разложены по полочкам.

Вчера Смотритель заставил меня стать убийцей. Он поплатится за это. Там, где раньше были только отчаяние и страх, теперь посеяны семена гнева.

Хорошо, что я не Алиса и не могу увидеть, что из этого выйдет. Я рада, что образ моего будущего не сойдет с ее ткацкого станка. Я буду сражаться, каким бы ни был итог. Но я бы предпочла не видеть своего поражения.

На сегодня передо мной встали две проблемы. Мне необходимо найти способ сгореть так, чтобы это не пришлось делать Алисе. А еще мне нужно добыть сведения о Смотрителе, с которыми я потом отправлюсь в Смерть. При воспоминании о Малине сердце забилось чаще, но при мысли о провале снова замерло. Он предоставил мне так много шансов, словно и сам желает мне успеха.

На первый вопрос есть удручающе простой ответ. Флакон с ядом, которого хватило бы на четыре ночи, спрятан у меня в подушке в крыле Тернового ковена. Вот только я не могу вернуться в свою комнату и забрать его. Элла помогла бы мне, но у меня нет возможности связаться с ней так, чтобы не затянуть петлю у нее на шее. Второй вопрос, по моему предположению, должен решиться сам собой, так что я отложила его на потом и провела большую часть утра в попытках открыть панель, через которую вчера вечером прошла Алиса. Я надеялась, что за ней окажется проход, ведущий в катакомбы. Тогда я оказалась бы достаточно близко к крылу Тернового ковена, чтобы пробраться к себе в комнату. Но мне ничего не удалось обнаружить. Там не было никаких потайных насечек, скрытых пружин или защелок.

К обеду меня охватила скука. У меня не было ни книг, ни работы, ни единого способа сбежать. Я пересчитала все черные розы на белых обоях спальни. Я пересчитала все белые розы на черных обоях в гостиной. Я выглянула в окно и вычеркнула его из возможных путей к отступлению: на стенах не было ни поручней, ни решеток, ни водоотводов. Спрыгнув вниз, на мощеный двор, я переломала бы все кости.

Я смотрела в окно, а день проходил без моего участия. Дождь начался с огромных капель, которые так подходили моему настроению. Мимо казармы прошла приливная ведьма. Дождь расступался перед ней, и ее волосы остались сухими. Она заметила на другой стороне двора стражников, едва заметно улыбнулась и, покрутив пальцем, направила на них дождь, который полил еще сильнее.

Ближе к вечеру на моих глазах один за другим начали происходить неприметные акты неповиновения. Грозовая ведьма наслала порыв ветра на кипу бумаги, и она разлетелась во все стороны. Угольная ведьма погасила фонарь возле казармы. Рудная ведьма одарила горгулью на крыше казармы каменной ухмылкой. Это были лишь мелочи, небольшие отличия.

Я увидела, как Мила второпях поднималась по лестнице в казарму, крепко обняв себя. Над ней извивалась серебряная линия жизни.

Я нахмурилась. Миле нечего делать в казарме в этот час. Однако она исчезла внутри и не появлялась. Меня вновь охватило беспокойство, и я опустилась в самый центр ковра в гостиной. Узор из треугольников образовал звезду, большую часть которой скрывала моя черная ночная рубашка. Я была бы не против, чтобы они оставили мне сменную одежду. А еще я бы хотела поговорить с Алисой. Она была так близко, что я слышала щелканье ткацкого станка за дверью – мерное звучание метронома, который отсчитывал минуты и часы. Кроме того, я прислушалась к грохоту доспехов и сапог на лестничной площадке и насчитала четверых Золоченых между нашими покоями.

Четверо солдат на страже двух девушек – это показалось мне излишним. А вдруг кто-то еще увидел возможность, вытканную на гобелене Алисы? Но ведь были и другие, менее точные методы гадания. В покоях угольных ведьм мерцали хрустальные шары, грозовые ведьмы бросали кости с рунами; тироманты гадали на сыре, а флориографы – на языке цветов. У каждого ковена были свои пути в поисках истины, и Смотритель контролировал их все. Любой легко бы понял, что именно Алиса вплела в паутину своих снов: рыжая девушка, стоя на коленях, тянулась к Смотрителю.

Меня окатило ледяным ужасом, и я задрожала. Мне нужно было сосредоточиться на том, что мне подвластно, а не на всем остальном. А сейчас мне необходимо спрятать свой кристалл. Это нужно было сделать прежде всего.

Я скатала ковер и проверила половицы. Я посмотрела под кроватью и остальной мебелью. Наконец я нашла незакрепленную доску за сундуком с ящиками. Она была покрыта метками, словно кто-то вычеркивал дни. Со вздохом облегчения я развернула кусок шелка от Алисы.

Мой кристалл оказался таким черным, что казалось, будто он поглощает свет. Глубоко внутри него искрилась магия. Я потерла его кончиком пальца, и холодный камень отреагировал на прикосновение мощным разрядом. Магия потекла сквозь меня, покалывая множеством булавок и иголок. Будущее больше не казалось мне таким мрачным, как раньше. На месте пустоты теперь блистали возможности.

Я свернулась калачиком в кресле у окна и смотрела, как дым из трубы поднимался над казармой навстречу дымке стелющихся облаков. Вдруг открылась дверь. Я напряглась, дыхание сбилось, но я не стала оборачиваться. Вместо этого я перевела взгляд на отражение в стекле. Золоченый в сияющих доспехах закрыл за собой дверь.

– Элла рассказала мне, что ты сделала ради нее, – тихо сказал Тобиас.

У меня дрогнул подбородок. Я посмотрела в его серебряные глаза.

– Ее допросили?

У него на щеке дернулся мускул.

– Я бы этого не допустил.

– А ты мог бы это остановить?

– Да, – тихо сказал он.

В руке у Тобиаса лежал сверток из коричневой бумаги. Сегодня на нем не было рукавиц, а вместо нагрудника он надел черный комбинезон с короткими рукавами и золотой окантовкой. Он бросил плащ на спинку стула. Он был не на службе.

– Не беспокойся об Элле.

– После того как она исчезла и связалась с тобой, пока я за ней не следила, как-то трудно не беспокоиться.

– Она волновалась о тебе, Пенни. Она рассказала мне все, даже про то, как ты нашла ее в особняке в Смерти. Она винит себя за то, что ты здесь.

– Она здесь ни при чем.

– Я сказал ей ровно то же самое. Она попросила меня передать тебе это.

Он вручил мне посылку. Я развернула ее, осторожно разорвав бумагу. Внутри лежал домашний халат самого глубокого из оттенков серого, самый мягкий из всего, что я когда-либо трогала. А еще у него были карманы. При всей этой нежности он пах жимолостью с нотками золы. Он принадлежал Элле. Святая Темная Мать, как же я по ней соскучилась!

Я соскочила с подоконника, закуталась в халат Эллы и притулилась в кресле у камина.

– Когда я смогу ее увидеть?

– Еще нет.

Тобиас, неподвижно сидевший на черном бархатном диване, прижал большой палец к виску и сильно потер его.

– Нам надо поговорить о том, что произошло прошлой ночью. Гореть вот так…

Я понизила голос:

– Мне нужно снова пересечь дорогу.

Он покачал головой, словно не мог поверить в то, что услышал.

– Ты еще более безумна, чем она!

– Кто она? Элла?

– Прядильщица.

– Ее зовут Алиса. И она не сумасшедшая.

Он смягчился.

– Я про трюк, который она выкинула вчера вечером. Зачем ты отправилась в Смерть?

Стараясь ничем себя не выдать, я ответила:

– Моя сестра попала в беду, и больше некому было ей помочь.

– Но это объясняет только первую твою вылазку. А заодно напрашивается вопрос: как ты ее вытащила?

Он посмотрел на мое запястье. Я хотела засунуть руки в карманы, но он подскочил, схватил меня за руку и с обвиняющим видом поднял ее к моему лицу. А затем сдвинул браслет и поднял мою руку ровно настолько, чтобы бутон розы от Малина выглянул наружу.

– С кем ты заключила сделку?

Я убрала руку и сдвинула браслет на место.

– Элла умирала.

– И вы заключили сделку? – договорил он, но я не ответила. Похоже, Тобиасу хотелось меня встряхнуть. – Как он представился?

Я даже не успела рассказать Элле о сделке, которую заключила в Смерти. Возможно, о ней не стоит говорить и Тобиасу, но мне нужна помощь.

– Малин, – прошептала я.

Тобиас побледнел.

– Что он заставил тебя делать?

– Шпионить за Смотрителем.

Он со свистом втянул воздух сквозь зубы.

– Всего одна ошибка… Ты хоть понимаешь, что с тобой сделает Смотритель, если ты допустишь ошибку, Пенни? А если он узнает, что ты за ним шпионишь?

Я попыталась отшутиться:

– Меня запрут в какой-нибудь комнате и наденут золотые наручники?

– Он тебя позолотит.

Тобиас плюхнулся на диван и следил за тем, дошли ли до меня его слова. И они дошли. Золотая полумаска будет гораздо хуже всего этого.

– Каковы были условия? Насколько он тебя подловил?

– На тридцать дней.

Когда я сказала это вслух, этот срок показался мне невозможно долгим.

– Какой залог?

– Я. Послушай, я читала договор, прежде чем подписать его. Я знаю, во что меня втянули.

И хоть тогда все было совсем не так, но теперь я действительно все знаю, поэтому позволила себе солгать.

– Я вовсе не такая уж наивная девочка, как считает Элла.

Он поднял бровь – ту, что не была скрыта под золотой маской.

– Сомневаюсь.

Он сделал паузу, что-то обдумывая.

– И ты должна отчитываться перед ним каждую ночь?

– Да.

Я почувствовала облегчение от того, что поделилась с ним. Эту ношу было легче разделить на двоих.

– Надо было попросить яд у меня, а не втягивать в это Алису. Я помогу тебе, – сказал он грубо и тихо. А потом добавил: – Спасибо.

– За что?

– За то, что спасла Эллу. Несколько недель назад я сделал ей предложение.

Я в изумлении уставилась на него.

– Так вот с кем она встречалась!

– Она говорила, что рассказывала тебе о нас.

Он стряхнул с колена воображаемую пушинку. Его привычная уверенность внезапно исчезла, а к щекам прилила краска. Это было так мило, что я вдруг поняла, почему моя сестра в него влюбилась.

– Она сказала мне, что встретила кое-кого. Я не знала, что это ты. – Я улыбнулась ему и спросила: – Что Элла ответила на твое предложение?

– Она не дала мне ответа. Слишком много всего произошло.

Он криво мне ухмыльнулся.

– Ты не шокирована тем, что чудовище сделало предложение твоей сестре?

– Ты точно не чудовище, Тоби.

– Я же Золоченый.

Его улыбка ожесточилась.

– Ты другой.

Я теребила пояс на халате Эллы, вспоминая наш разговор об отце. Тогда она рассказала мне, как Тобиас сопротивлялся позолоте.

– Как тебе это удалось?

– Не дать им разорвать связь с моей душой?

Я вздрогнула от его прямоты и кивнула.

– Ты видела сам процесс золочения?

– Конечно. Разве в Коллиджерейте хоть кто-нибудь этого не видел?

– Прежде всего следят за тем, чтобы ты подчинился, угрожая тому, кого ты любишь. Они угрожали моей сестре, но я не мог оставить ее одну. Только не здесь. Кроме меня у нее никого не осталось. Поэтому я сделал вид, что подчинился им. Я притворился сломленным. Поначалу было больно, как пламя… это невозможно описать. Сначала горит кожа, затем огонь продирается глубже, прямо в грудь, и я… я почувствовал, как моя душа открылась.

Тобиас сжал губы, заблудившись в прошлом. Затем он встретился со мной глазами, и его взгляд прояснился.

– Помнишь ощущение, когда ты горишь? В тот момент, когда ты заставляешь себя сделать шаг и покинуть собственное тело. Похоже на то, только наоборот. Я просто… сосредоточился. Держался. Устоял. А когда все было кончено, я никуда не делся.

Я не могла себе представить, как он себя чувствовал и в каком отчаянии он, вероятно, был.

– Как по-твоему, кто-то еще так сделал? Может, другие Золоченые поступили так же?

– Возможно. Но если бы ты хоть отчасти представляла, как это тяжело… Не знаю. Я живу с ними, мы вместе тренируемся. Я никогда не видел ни намека на это. Я бы сказал, это маловероятно.

Он покачал головой, будто знал наверняка, зачем я задала этот вопрос.

Я подумала, не было ли у Эллы таких же вопросов, такой же надежды на отца… Тобиас подвинулся на диване вперед, и меня снова изумила его линия жизни. Раньше я ее вообще не видела, а теперь она была туманной и как будто исчезала.

– Прости, Пенни. Мне пора.

– Ты расскажешь Элле о моем договоре с Малином?

– Нет. Но мне кажется, тебе следует сделать это самой.

Надев плащ, Тобиас достал из его складок книгу и подвинул по столу ко мне.

– Элла говорила, ты любишь читать. Это лучшее, что мы могли для тебя сделать. Может, это поможет тебе скоротать время.

– Тоби? Мои родные…

Этот вопрос застрял у меня в горле. Тобиас неловко похлопал меня по плечу.

– Когда я видел Элс, она была в ярости. Ей не позволили повидать тебя. Мила не поднимала голову.

– А мать? – сказала я, и мой голос сломался. – Вчера вечером она пошла против бабушки и Золоченых…

– В качестве наказания ваша бабушка удвоила ее обязанности по сжиганию. Она в порядке. – Тобиас покачал головой. – Золоченый придет за тобой в час. Смотрителю нужны твои услуги прямо в его покоях.

Я дернулась в сторону.

– В его покоях? Зачем?

Появляться перед Смотрителем на публике и без того ужасно. Но при мысли об аудиенции в его личных покоях меня чуть не вывернуло.

– Он хочет, чтобы ты его исцелила, – сказал он, вздрогнув и понизив голос. – Я думаю, тебе известно – несмотря ни на что, тебе это не удастся.

Сказав это, он ушел, оставив меня наедине с книгой и страхом, переполнявшим мое сердце.

Я посмотрела на книгу. Точно такая же была у Беатрис, когда мы встретились с ней возле библиотеки, – «Полное иллюстрированное собрание мифов и легенд».

Я закрыла глаза и вдохнула запах библиотеки: страницы, кожа и пчелиный воск.

Свернувшись в халате Эллы, убаюканная таким родным запахом, я раскрыла книгу и выбралась из клетки этой комнатушки.

Я была посреди метели, на вершине горы, с молодой Угольной королевой, как вдруг из книги вылетела записка, спрятанная между страниц. Почерк Эллы изящно петлял по странице. Прежде чем прочитать записку, мне пришлось смахнуть слезы.

«Какая же ты глупая! Ты смелая, но невероятно бестолковая дурочка. Делай все так, как сказал Т. Он хороший человек, даже если он такой… какой есть. Я его люблю. Я думала, у нас в запасе больше времени, иначе я бы все рассказала тебе о нем раньше. У него не было выбора в том, что с ним сделали. На самом деле ни у кого из нас не было выбора. Но мы пытаемся найти способ все переиграть.

Я приду, когда смогу. Когда угрозы не будет. Когда от этого тебе не станет еще хуже. Пожалуйста, прошу тебя, будь осторожна. Я знаю, что ты делаешь, вот только не знаю зачем. Об этом нам тоже стоит поговорить с глазу на глаз. Не поддавайся искушению остаться. Смерть не удержит тебя; еще рано. Я не позволю. Я тебя люблю. Как же я тебя люблю…

Э.

P. S. Сожги это».

Слезы стекали по моему носу на страницу, размывая торопливо нацарапанное Эллой послание.

Я осознавала, чем рискую, когда вбежала в казарму и сгорела прямо в ставке Золоченых. Даже если бы я знала, к чему это приведет – что я допущу ошибку, меня обнаружат и запрут, – я бы все равно пошла за Эллой. Ради обеих моих сестер я бы сделала это снова и снова.

Я перечитала записку, чтобы запомнить каждую строчку и каждую завитушку почерка Эллы. Затем я спрятала листок в карман, уселась в кресло и взяла книгу, чтобы пересказать эти истории Алисе, когда увижу ее снова, – а заодно спросить ее, не видела ли она, где спрятан гримуар. Надо было раньше вспомнить об этом. Но, в свою защиту, я была слишком занята тем, чтобы выжить.

Я пробежала глазами по странице и нашла то место, на котором остановилась. «Угольная королева подняла свой огненный кристалл и осветила тьму ночи в горах…»

Я нахмурилась и перечитала эту строчку еще раз.

Почему здесь написано, что у угольной ведьмы был кристалл? Ведь если верить извечным мифам о творении, ни у одного другого ковена, помимо тернового, кристаллов не было.

Я перешла к иллюстрации на следующей странице. Прямо на ней пером и чернилами было изображен ярко-красный кристалл с горящим внутри огнем. Я перевернула несколько страниц, пока не обнаружила изображение приливной ведьмы. И не только ее: на цепочке на шее ведьмы висел зеленый кристалл.

В конце книги под обложкой была изображена грозовая ведьма с голубым кристаллом, за спиной у которой небо рассекала молния. А на форзаце красовалась ведьма с желтым кристаллом, который свисал с ее руки.

Я закрыла книгу и положила руку на обложку. В голове все перепуталось.

Сколько в этой книге легенд, а сколько реальных историй, которые с течением времени превратились в сказки?

Раз у других ведьм бывают кристаллы, какой же силой они обладают?

А если у других ведьм бывают кристаллы, есть ли они у Золоченых?

А что еще более важно… можно ли использовать эти кристаллы, чтобы закрепить их души?

Глава 26

Личные покои Смотрителя облицованы черным мрамором и украшены золотом, как и тронный зал. Сопровождающие Золоченые отвели меня на серый коврик у камина, держа за запястья. Я послушно встала как вкопанная, хоть и было почти невозможно стоять с опущенными плечами и смотреть в пол. Мне хотелось с криком выбежать. Как Алисе удается быть такой убедительной, еще и так часто? Как она смогла все это выдерживать столько времени?

В ожидании я рассматривала линии жизни Золоченых, стараясь сохранить ровное дыхание. Они были серебряными, как у Хейли, но без цветных крапинок. Они были жесткими и холодными, как шелковый шнур, брошенный в снег. По всей их длине, разрывая нити, проросли черные зазубрины. Интересно, смогу ли я восстановить их линии жизни, как получилось с Хейли? Я задумалась о том, останутся ли они Золочеными, если я это сделаю, и смогут ли воссоединиться с собственными душами.

А что, если я смогу исцелить отца? И того мальчика, которого помогла позолотить. Смогу ли я вырастить кристалл из капли его крови, а затем прикрепить его душу обратно к телу? Хотя у отца был кристалл, и наверняка он находится у Смотрителя…

Меня передернуло. Золоченые еще крепче сжали мои запястья.

Вдруг кто-то хлопнул дверью, и я вздрогнула. Смотритель бесшумно прошел к низкому дивану под окном и уселся на него. Скрипнув черной парчой, диван подстроился под его вес.

В ночнушках и пижамах все кажутся меньше. Смотритель же занимал куда больше пространства. Он излучал уверенность, выглядел свирепо и могуче даже в халате из черного атласа. Однако его линия жизни пульсировала хаотично.

– Наконец-то, – тихо сказал он. – Вот и ответ на вопрос всей моей бесконечной жизни.

Я уставилась на край ковра и с трудом сглотнула. Линия жизни змеилась вокруг его ног.

– Отпустить ее, – рявкнул он на Золоченых, которые все еще держали меня. – Теперь она – мое детище. Она целиком и полностью сломлена. Преклони передо мной колени, Ткачиха Смерти.

Я повиновалась его приказу. На лице у меня не дрогнул ни один мускул. Я не вздрогнула и тогда, когда его скользкая извивающаяся линия жизни обвилась вокруг моей ноги. Порез на задней части икры, из которого сочился черный гной, начинался от лодыжки и исчезал под одеждой у колен. Смотритель подхватил ткань, обнажив рельефные мышцы бедра и всю рану от проклятия сверху донизу.

Она была глубокой и расширялась, обвиваясь вокруг колена. Угольно-черные вены петляли в стороны из разорванных краев. Я не была уверена, что смогу ее вылечить, даже если захочу. Но я и не хотела. Я не стану его лечить.

Он взял меня за подбородок ледяными пальцами, чтобы я на него посмотрела.

Я старалась не реагировать. Он был без маски. Никто не видел Смотрителя без маски. Никто не видел его истинного лица. Я не собиралась выказывать никаких эмоций, но когда я его рассмотрела, у меня округлились глаза. Он оказался таким молодым! Пять столетий должны были отразиться на лице любого человека, но его лицо словно высечено из гладкого белого мрамора. На остром подбородке темнела отросшая щетина, а взгляд был наполнен болью.

– Исцели меня.

Руки, которые я сложила на коленях, задрожали.

– Я не умею.

От слез в глазах помутилось. Одна слезинка упала, скользнув по щеке. Он еще крепче сжал мой подбородок.

– Слезы для слабаков, Ткачиха Смерти, – прорычал он. – Слабость меня не исцелит.

Я пошевелила рукой, и у меня перехватило горло. Положила ладонь поверх его линии жизни, и живот скрутило. Разложение проникло сквозь мою кожу. Горькая тьма присосалась к его душе и испражнялась ему в кровь. Я думала, меня стошнит. Магия свернулась и засела так глубоко внутри меня, что я засомневалась, проявится ли она вообще снова.

– Не могу, – прошептала я.

– Ты же так замечательно исцелила свою кузину.

Внутри все замерло и похолодело от его улыбки.

– Может быть, мои Золоченые преподадут тебе урок? Всего несколько дней с ними вдохновят тебя, моя маленькая Терновая принцесса. Какая мне польза от Ткачихи Смерти, которая не может меня исцелить?

– Пожалуйста… прошу, я не хочу, чтобы твоя рана расширилась. Я еще никого не исцеляла намеренно.

Это была жалкая попытка оправдаться. Но, кажется, пока что ее хватило.

Он отпустил мой подбородок и откинулся назад, задернув халат. Черные глаза так пристально впились в меня, что я не могла отвести от него взгляд.

– Так практикуйся. Какое великолепное предложение.

Такого я не предлагала. Сердце заколотилось в груди. Я не хотела практиковаться. Но он уже забыл обо мне и прошипел дальнейшие приказания Золоченым, которые привели меня сюда.

– Отведите ее в казарму. Пусть начнет с осужденных. А когда она наберется опыта, отведите ее к лорду Асфоделю. Уже нет сил слушать о его вросшем ногте. Она предстанет передо мной снова через неделю. А пока приведите королеву ведьм. До той поры я продержусь ее стараниями.

Он снова надел на себя маску. Она обтекала его лицо, словно ртуть. Казалось, она держалась на нем исключительно благодаря усилию воли.

Смотритель отпустил нас, махнув рукой в сторону двери. Я с облегчением выдохнула. Он дал мне неделю передышки. У меня появилось время на план. Повесив голову, я наблюдала, как мои босые ноги бесшумно двигались между блестящими сапогами Золоченых, и незаметно улыбнулась.

Но когда дверь в казарму распахнулась и они проводили меня в подземелья, наполненные гниющими телами и гноящимися линиями жизни, моя улыбка исчезла.

Когда меня передали отцу, повторив ему приказ Смотрителя, я не могла совладать с собой. Стоило бы относиться к этому как к средству для достижения цели. Как к кривой обучения, но не для исцеления Смотрителя, а для его убийства.

Однако когда распахнулась дверь первой камеры и я увидела в ней заключенного, меня вырвало прямо на отцовские сапоги.

К тому времени, как меня проводили в личные покои, я вспотела так, что платье прилипло к коже. Я вся дрожала. Я исцелила пятерых заключенных. Пятерых! Но когда я закончила, всех их страшно изувечили. От магии все болело. Челюсти сводило от того, как сильно я их сжимала. Ноги были покрыты коркой из засохшей крови. Я стояла посреди комнаты, ошеломленно слушая тишину. Ткацкий станок Алисы остановился. Прядильщица не ткала.

Уже поздно. За окнами ночь поглотила день. Шторы задернуты. На столе под серебряной крышкой меня, по всей видимости, ждет ужин.

Неужели вечером меня снова представят на суд Смотрителя? От этой мысли я едва не сползла на пол. Вряд ли мне под силу это выдержать.

Хотя другой вариант – тот, в котором Алиса стояла там одна, лицом к лицу с ним, – казался настолько же невыносимым.

Сделала медленный вдох, чтобы взять себя в руки, – и наконец заметила запах мыла и пар из ванной комнаты, примыкающей к спальне. От облегчения я чуть не расплакалась.

Что бы ни предстояло дальше, теперь мне необходимо смыть с кожи пот и кровь, а с рук – следы маслянистой, ядовитой линии жизни Смотрителя. Если вечером меня вызовут ко двору, не могу же я явиться туда в таком состоянии.

Ванна на ножках с золотыми когтями стояла на полу, выложенном белой плиткой. На поверхности воды блестели пузырьки. Пар лениво поднимался в воздух. Я сняла с себя платье, бросила его на пол и окунулась в воду. Я отмокала, пока у меня не сморщились пальцы, а все пузырьки не полопались. Когда я вылезла из воды, в ванне осталось мутное пятно грязи из подземелья.

Я завернулась в огромное пушистое полотенце и отвела взгляд от грязи, которую затягивало в слив. Когда колокол на часовой башне Коллиджерейта возвестил, что прошел час, я переоделась в чистое платье, которое мне оставили на кровати, но волосы высушить не успела. Было поздно. Гораздо позднее, чем я думала.

Тобиас явился со вторым ударом колокола после полуночи и с первым утомленным щелчком ткацкого станка Алисы. От усталости у него под глазами виднелись круги, а от отчаяния вокруг рта пролегли морщины.

Он протянул мне флакон и проводил в ванную.

– Там легче скрыть улики, – решительно заявил он.

Судя по настроению, задавать ему вопросы не стоило, но спрашивать мне больше было некого. Я посмотрела на флакон, который дал мне Тобиас, и тихо сказала:

– Сегодня вечером… Мне нужна будет помощь, чтобы вернуться.

– Я не могу перейти в Смерть, Пенни. Об этом узнают.

Он придерживал меня, пока я забиралась в ванну и вставала на колени.

– Вернуться из библиотеки…

Тобиас покачал головой. Один из темных локонов выбился из-за уха. Он выглядел так, будто уже сдался.

– Гримуар?

Я кивнула.

– Если я использую завесу, чтобы добраться до восьмого этажа… – Я замолчала, поскольку в его взгляде промелькнул гнев. – Без тебя мне сюда не вернуться.

– Ладно, – процедил он сквозь зубы. – Встретимся на восьмом этаже. Не опаздывай. После рассвета я не смогу тебе помочь. Если ты облажаешься, то рискуешь разоблачить всех и вся.

– Не облажаюсь. Обещаю.

– Ловлю на слове.

Я выдавила улыбку и попыталась открыть флакон, но он был закручен слишком туго. Тобиас снял крышку, посмотрел за тем, как я выпила яд, и крепко взял меня за руку. Огонь проник глубоко во внутренности, но я повторила слова, раздвигающие завесу. Его голос присоединился к моему, и он принял на себя боль. Во всей полноте. Я хотела поблагодарить его, но не могла. Поэтому я закрыла глаза, освободила душу от рассыпавшегося в прах тела и шагнула сквозь дыру в завесе. Тобиас остался, чтобы убрать пепел от моего перехода.

– Ты опоздала, – рявкнул Малин, когда моя душа воплотилась в теле.

– Меня задержали, – ответила я, не удосужившись переодеться. Когда он попытался взять меня за руку, я отмахнулась от него. – Мир не вращается вокруг тебя.

Он развернулся, взмахнув фалдами, и большими шагами направился в пустыню, прочь от завесы. Мне пришлось чуть ли не бежать, чтобы не отставать от него. Помня о том, как ограничено мое время, я попыталась начать свой доклад.

– Смотритель…

– Не здесь.

У него напряглись плечи. Темная парча смялась на мускулистой спине.

– Я переживал.

От его признания все негодование улетучилось. Я открыла рот, но так и не придумала, что сказать.

Мы шли молча. Каждые несколько шагов я переходила на бег, чтобы не отстать от него, пока позади нас не захлопнулась решетка. Холодные просторы Смерти остались запертыми за воротами.

Он остановился на тропинке и спросил:

– Может, ты хотела бы прогуляться?

– По саду?

– Да.

Он предложил мне руку и одарил натянутой улыбкой. Я приняла и то, и другое.

Я пожалею об этом. Может, не этим вечером, однако в глубине души что-то подсказывало мне: это худшая идея с тех пор, как я пробралась к вечному пламени Золоченых. И все же я взяла его руку.

Когда я прикоснулась пальцами к его ладони, он улыбнулся мне так, что это стоило любых предстоящих сожалений.

– Я ненадолго.

– Значит, прогулка будет небольшой.

В лесу за стеной из роз и переплетенных стеблей с шипами щебетали птицы. В воздухе раздавалось низкое жужжание насекомых. В этот летний полдень я рассказала ему об ужасе, охватившем меня на аудиенции у Смотрителя.

Малин молча выслушал мой рассказ. Он не смотрел на мой кристалл, не пытался ко мне прикоснуться или перебить меня. Он был само почтение, живое воплощение джентльменского поведения. Я почти захотела, чтобы он так себя не вел. Из головы не выходили воспоминания о прошлой ночи – о том, каким он был предупредительным, когда я была совершенно измотана и сломлена. Этой ночью он оказался таким же, а вовсе не холодным и саркастичным. Я ломала голову над тем, каким Малин был в действительности и когда надевал маску.

Он слушал так внимательно, что я рассказала даже больше, чем следовало. Сперва я хотела сообщить ему лишь о том, как Смотритель приказал мне исцелить его, но я отказалась и меня принудили практиковаться. Но в итоге рассказала и о том, как Золоченые изувечили заключенных сразу после исцеления, и о своей ненависти к Смотрителю, и о том, как из-за него моя семья распалась. Я рассказала ему, как убила свою кузину, каково было держать в руках ее жизнь и как мне стало страшно от того, что я превратилась в чудовище.

– Это не так, – тихо сказал Малин.

Он держал мою руку в своей, и от него исходила обнадеживающая уверенность.

– Ты хотела ее убить?

Я в ужасе покачала головой.

– Конечно нет! Я никого не хотела убивать!

– Тогда ты не чудовище, Пенни. В твоем рассказе им был Смотритель.

– Одно время я думала, что им был ты.

Я одарила его робкой улыбкой, сомневаясь, как он на это отреагирует. Однако он показался мне слегка удивленным.

– Я заставил тебя подписать отказ от собственной души, и ты все равно не считаешь меня чудовищем?

– Уже нет. И давай уже договоримся: ты не заставлял меня, а предоставил мне выбор. И я выбрала сестру. Я бы сделала то же самое, если бы она в этом нуждалась, и в гораздо более худших обстоятельствах, чем те, в которых мы оказались.

Я сжала его руку, а он сжал мою в ответ. Высказать все это вслух стало для меня облегчением, и Малин, кажется, понимал это всей душой.

– Смотритель не оставил мне выбора. Он заставил меня убить. И я намерена убить его.

Прикусив губу, я осознала смысл того, что и кому я только что сказала.

Мы остановились у розового куста, усыпанного разноцветными бутонами, – обещание жизни в Смерти. Малин провел рукой по темным взлохмаченным волосам и, взъерошив их во все стороны, посмотрел на меня.

– Тебе его не убить.

– Еще как убить, – прошептала я.

Пальцы Малина повисли в воздухе над моим призрачным кристаллом, и я замерла. Он провел по линии ключицы; плечом я почувствовала прохладу его ладони. Еще немного, и я ощутила бы на коже прикосновение его пальцев… Еще чуть-чуть.

Мы встретились взглядами. От него было глаз не отвести.

«Позволь мне остаться. Защити меня».

Глубоко в его груди раздался какой-то тихий шум. Я слишком боялась заговорить: вдруг я скажу еще что-то такое, о чем пожалею. У меня оборвалось дыхание.

Вдруг он отдернул руку и как ни в чем не бывало вернулся к прогулке.

Ничего и не произошло.

Но сердце у меня колотилось, под кожей заметно бился пульс. А когда я посмотрела на Малина, то заметила на одной щеке легкий намек на улыбку.

Когда он заговорил, его голос был таким тихим, задумчивым и ласковым, что совершенно не вязался со столь непомерно внушительной фигурой.

– Ты по ним скучаешь? По своим родным?

Я попыталась пожать плечами. Не вышло. Срывающимся голосом я ответила:

– Я же ведьма. Без ковена я никто. Это и мать, и сестры, и кузины, и тети. Даже бабушка, хоть я и не в восторге от того, какой она стала.

– Ей ни в коем случае не стоило привозить тебя в Холстетт.

– Нет, – сказала я, снова задумавшись о том, сколько всего было ему известно. – Может, и не стоило, но Смотритель со своими Золочеными превратил весь наш материк в серые песчаные пустоши. Либо Холстетт, либо вековечная смерть. Я скучаю по дому.

– Расскажи мне о нем. О твоем доме.

Я до сих пор так и не пришла в себя от того, как Малин прикоснулся ко мне – почти прикоснулся, – и от выражения глаз, с которым он на меня смотрел. Он по-прежнему на меня смотрел.

Я затараторила, чтобы поскорее переключить его внимание, да и свое. Я рисовала картины словами, представляя нашу деревню на берегу ручья и раскрашивая вишневые деревья в нежные оттенки розового. Праздник цветения не был опасной темой: так я не допущу ошибки и не расскажу слишком много. Когда мы вернулись назад к воротам, я закончила рассказ.

– Я… – сказав это, он умолк, а его губы слегка подергивались в нерешительности. – Оставайся здесь, Пенни. Позволь мне защитить тебя.

– Если я останусь здесь, ты заполучишь мою душу.

Он резко выдохнул.

– Я не хотел, чтобы это произошло.

Мне хотелось узнать, что он имел в виду: сделку, которую мы заключили, положение, в котором я оказалась в Жизни, а может, и что-то еще. Может, он скучал по мне, когда я уходила…

Но вместо этого я тихо сказала:

– Мне пора. Кое-кто ждет меня, и у него будут проблемы, если я опоздаю.

– Ты собралась на девятый этаж?

От беспокойства вместо ямочки от улыбки вокруг его рта расходились линии.

– Откуда ты узнал?

– Ты только что сказала мне, что собираешься убить Смотрителя. Где бы ты еще нашла способы это сделать?

Я посмотрела на стену из шипов, которая закрывала лес, и Малин напрягся. Взгляд у него стал стальным.

– Обещай, что будешь осторожна.

– Обещаю.

А что мне еще сказать, когда он так на меня смотрит? Он будто бы бросает вызов завесе в том, чтобы помешать мне сделать то, о чем я вскоре пожалею.

Малин взял меня за руку и провел по запястью большим пальцем.

– Хотел бы я, чтобы мы встретились в каком-нибудь другом месте.

Я хотела того же, но не стала это озвучивать. Я не посмела даже взглянуть на него: тогда он увидел бы, какой эффект на меня произвело нежное касание его пальца. Я посмотрела на локон волос, едва касавшийся его воротника. В предательском, сбивающем с толку сознании тут же возник образ, как я смахиваю его с шеи и накручиваю на палец.

Отстранилась и потерла запястье, чтобы стереть воспоминания о его прикосновении, а затем засунула руки поглубже в карманы.

– Раз уж ты не отказываешься от мысли попасть на девятый этаж, заклинание для создания ножа Чародея находится на семьдесят второй странице девятой книги на девятой полке девятого ряда.

Я в изумлении заморгала.

– Откуда ты, черт возьми, это знаешь?

Вопросы проносились в голове с такой скоростью, что было невозможно выбрать, какой из них задать. Я просто смотрела на Малина с открытым ртом. Что еще ему известно? Кто он? Откуда он?

– Потому что его использовали на мне, – ровно и бесстрастно произнес Малин. – И я запомнил эту страницу.

– Кто это сделал?

Я шагнула к нему, но он отступил ровно на то же самое расстояние, которое было между нами до этого.

– Поэтому ты здесь оказался? В этом особняке, в Смерти?

Взгляд у него стал опустошенным.

– Я все объясню, Пенни, обещаю, но не сегодня. Пожалуйста.

– Но… почему ты теперь мне помогаешь? В прошлый раз, когда я упомянула о девятом этаже, ты велел мне держаться от него подальше!

– И тебя это остановило?

Я покачала головой.

– А на этот раз остановит?

Я одарила его полуулыбкой.

– Тогда мне ничего не остается делать, кроме как помочь тебе, раз уж я хочу, чтобы ты вернулась.

У Малина сорвался голос. Он отвел взгляд. Из-за него у меня разрывалось сердце. Мне хотелось обнять его и крепко прижать к себе. Я хотела ему сказать, что все будет хорошо, я скоро вернусь, и мы со всем этим разберемся вместе. Но раз уж я собиралась на девятый, вполне вероятно, что сюда я могу и не вернуться. А я никогда не была в восторге ото лжи.

Малин вложил мне в руку маленький металлический значок – розу с фиолетовыми лепестками оттенка полуночи, покрытыми эмалью с одного конца. Она переливалась в полусвете Смерти.

– Тебе это пригодится. Прочитай заклинание полностью, а затем призови тьму. Увидимся завтра.

Он повернулся к особняку под грохот решетки и ушел не оглядываясь.

Я встала перед завесой и поступила точно так же.

Я была рада избежать замешательства, в которое он меня приводил. Пенни в Жизни и Пенни в Смерти разделились. И чем дольше это все будет продолжаться, тем глубже разверзнется пропасть между ними. В Смерти я была счастлива, но если я склонюсь к этому, то потеряю другую частичку себя. Навсегда.

Когда в ковене меня учили ходить в дозор по Смерти, все книги предупреждали именно об этом. Каждый раз, когда странница смерти пересекает завесу, она теряет частицу души. Я знала, что это произойдет. Такова судьба любой терновой ведьмы.

Вот только я не знала, что частицы моей души останутся в розовом саду мужчины, которого мне даже не понять.

А еще я не знала, что сама захочу там остаться.

Глава 27

В Жизни я очнулась на восьмом этаже. Тобиас помог мне встать на ноги еще до того, как я окончательно пришла в себя, подхватив меня под руки.

– Чем быстрее мы со всем этим разберемся, тем лучше.

Я спотыкалась: ноги меня почти не слушались. Тогда я крепче сжала в руке булавку в виде розы, которую дал мне Малин. Это меня немного успокоило.

– Долго меня не было?

Даже если бы у Малина была часовая башня, в Смерти минуты и часы шли иначе и никогда полностью не совпадали с течением времени в Жизни.

– Час, – отрывисто ответил Тобиас. Он был напряжен. – Я пришел сюда сразу после того, как все почистил.

Всего час? Мне показалось, что прошло намного больше времени.

Собираясь с духом, чтобы подняться на девятый, я высвободилась из его хватки и положила руку на перила внизу лестницы.

– Тоби. – Мой шепот был приглушен книгами и темнотой. Она казалась такой осязаемой, что я ощущала на языке ее вкус. – Спасибо.

– Пока рано благодарить. Скажешь мне спасибо, когда мы выберемся отсюда.

Книжные спрайты возникали из небытия. Они выглядывали из-за книжных стеллажей, освещая крошечными глазками пространство между полками. В прошлый раз, когда я оказалась здесь, они убили человека.

Но когда они шептали мое имя, это звучало не как предупреждение, а как приветствие.

Тишина воцарилась вдоль полок. Мы стояли, вглядываясь в темноту девятого этажа. Сердце колотилось так сильно, что его, наверное, слышно даже Тобиасу.

– Ты в порядке? – тихо спросил он.

Я сглотнула.

– Не совсем.

Он ухмыльнулся.

– Я тоже. Вперед.

Мы сделали первый шаг вместе, и меня тут же кто-то дернул за юбку. Струйка тени потянула меня вверх по лестнице, все выше и выше. Радужные глаза освещали нам путь. Крошечные фигурки наблюдали за нами, сидя на перилах, болтаясь между ними и свисая с них. На полпути воздух стал холоднее и окатил нас льдом, как обереги Сопротивления у гробницы. Я взяла Тобиаса за руку. Он был таким теплым, уверенным и надежным… Неудивительно, что Элла в него влюбилась.

Одной ногой я ступила на девятый. Радуга бдительных глаз канула в небытие. Воздух был напоен магией. Она искрилась на коже и покалывала в волосах. Мы были одни во тьме. В этой тишине я покрепче сжала руку Тобиаса, пока наши глаза привыкали к темноте. Здесь, на девятом этаже библиотеки, казалось, не было ничего, кроме тишины, теней и пыли.

Постепенно холод отступил. Тьма растворилась в слабом сером свете Смерти. Я заморгала и рассмотрела девять рядов полок, которые мягко светились в темноте. Здесь было меньше места, чем на других этажах. Полки стояли далеко друг от друга. Безжизненные кристаллы лежали рядом с элегантными ручками из перьев и чернильницами, наполненными блестящими чернилами. На чашах латунных весов лежали обсидиановые гирьки; пестики и ступки были сделаны из стекла. Еще здесь была картинка в рамке, тоже сделанной из латуни. А еще здесь были книги, аккуратно расставленные в ряд. Среди них и миниатюрные, в обложках всех цветов радуги, которые поместились бы у меня на ладони, и огромные, в серебряных и золотых переплетах, которые под силу снять с полки лишь паре Золоченых.

Я сделала еще один шаг.

По корешкам прокатился низкий рык. Какие-то чары, от которых не было оберега, заполнили девятый этаж, как солоноватая вода в шахте. Это напомнило мне о том, как я отрубила руку туманному призраку.

С трудом сглотнула и уперлась ногами в пол, чтобы не сбежать.

Тобиас еще крепче сжал мои пальцы.

Девятый ряд, как сказал мне Малин. Девятая книга на девятой полке девятого ряда. Как аккуратно и точно… Хотелось бы, но нет.

Корешки снова задрожали. Книги двигались по полкам.

Тени сгущались и превращались в пепельно-черный туман. Он дотянулся до нас щупальцами тьмы, осматривая и изучая нас. Мне хотелось отступить, поджать хвост и броситься вниз по лестнице. Вместо этого я сжала булавку от Малина так сильно, что она впилась мне в ладонь.

Черные ленты скользили по воздуху, поглаживая мои локти. Ощупав золотые наручники у меня на запястьях, они отступили. Туман распался надвое, затем на четыре части, которые вытянулись в тщедушные человекообразные фигурки. Они были одновременно везде и нигде.

Затем раздались шепоты. Они эхом разносились по библиотеке, и у меня шел мороз по коже.

– Это она.

– Мы должны удостовериться.

– Не может быть.

– И все же так и есть.

Настала пауза, которая длилась вечно и закончилась за пару секунд.

Эти четверо слились воедино, приняв человеческую форму. Темная рука пробежала по моей щеке, а затем потянулась к Тобиасу. Я чувствовала, как он дрожит, стоя рядом со мной. Теперь зазвучал только один голос, грубый и резкий:

– А этот в маске… Он не должен ее носить… Он за ней прячется.

Руки и ноги свернулись обратно в тень, распавшись при движении. В тишине с шипением раздалось лишь одно слово:

– Проходите…

Я не сразу вспомнила, зачем мы сюда пришли. С дрожью в коленях я потянула за собой Тобиаса и поспешила к девятому ряду, чтобы отыскать девятую полку. Девятая книга на ней меня разочаровала. Она оказалась маленькой, в невзрачном переплете из черной кожи и была обернута плоскими металлическими полосками сверху вниз и из стороны в сторону. Там, где они пересекались, выступал металлический замок в виде розы. Точно посередине располагалась замочная скважина в виде глаза.

Это гримуар.

Я потянулась, чтобы снять его с полки, и чары тут же вцепились мне в пальцы, врезались в локоть и плечо. Сердце сжалось. Я отдернула руку, и гримуар с грохотом упал на пол. Он оказался намного тяжелее, чем обычная книга такого же размера.

Сила забурлила у меня в крови. Под кожей словно лопались пузырьки.

Я никогда не чувствовала себя такой живой. Терновая магия, которая просыпалась только после смерти, побежала по венам. Если бы я нарисовала у себя в уме какой-либо образ, я бы смогла пробудить его к существованию. Я могла бы создать монстра, чтобы он сражался за меня. Мне никогда больше не придется гореть. Я могла бы нарисовать дверь в Смерть и пройти через нее. Я могла бы воссоздать свой дом, ручей, коттеджи и Терновый храм.

Наручники Смотрителя превратились в лед. Магия утекла, оставив меня желать большего. По полкам пробежала дрожь, по книгам – шепот, повторяющий мое имя. Я снова потянулась к гримуару.

Передо мной вырос Тобиас. Я хотела оттолкнуть его с дороги и прижать руки к обложке. Этот гримуар предназначался для меня, а не для него.

– Полегче, Пенни, – тихо сказал Тобиас.

– Не трогай его, – прорычала я. – Он мой. Я нашла его. Малин сказал, где он, мне, а не тебе.

Тобиас положил ладони мне на плечи, держа от себя на расстоянии вытянутой руки.

– Посмотри на меня.

– Пусти.

Я не смотрела на него, он же помешает мне… Внезапно я смутилась и нахмурилась. В голове все перепуталось. Что он помешает мне сделать?

Тобиас пробился сквозь мое замешательство благодаря своему спокойствию.

– Пенни, у гримуара есть какой-то оберег. Это все не по-настоящему. Что бы ты там ни увидела, на самом деле все было не так.

Судя по лицу, он был обеспокоен.

– Хвала Темной Матери, что ты коснулась его первой. Если бы я навредил тебе… – сказал он, покачав головой, и толкнул меня за собой. – Элла бы выпотрошила меня, как рыбу! Когда я сказал ей, где мы с тобой встречаемся этим вечером, она едва не сожгла меня.

Он подтолкнул гримуар сапогом. Книга лежала как ни в чем не бывало. Ничего не произошло даже тогда, когда Тобиас подхватил ее одной рукой так, будто она ничего не весила. Тобиас взял меня за запястье и потащил через лестничную площадку, чтобы спуститься по лестнице на восьмой этаж. Он не останавливался, спеша по пролетам. На втором этаже я отвела его в кабинет мисс Элсвезер и заперла дверь.

На ее столе лежала книга записей. Я вытащила оттуда листок бумаги и взяла ручку, которая лежала рядом. Я до сих пор так и сжимала в руке булавку Малина, причем так крепко, что с пальцев капала кровь.

Я потянулась, чтобы нажать на резную розу в углу полки. Она утопала в листьях и вьющихся лозах. Это была точно такая же роза, как и в гримуаре, – и такая же, как на булавке, которую дал мне Малин.

С тихим скрипом книжный шкаф выдвинулся наружу. За ним зияла бездна. Но с меня хватит темноты, хватит загадок и интриг. Все, чего я хотела, – лечь спать и проспать много дней. Я хотела вернуть себе книгу, которая теперь лежала в руке у Тобиаса. Мне хотелось снова ощутить эту магию. Но мы вместе шагали вниз по винтовой лестнице, ведущей в глубины подземелий Коллиджерейта.

Когда мы спустились вниз, вспыхнули свечи. Казалось, прошло столько времени с тех пор, как я пришла сюда в отчаянных попытках отыскать сестру, которая исчезла в Смерти. Тогда мои проблемы тоже казались непреодолимыми, но все вышло иначе. Я спасла Эллу. Вспомнив о том, как выпила целый флакон яда, я вздрогнула. На полу у подножия лестницы темнели контуры моего тела.

Тобиас посмотрел на этот след.

– Хочу ли я об этом знать?

– Скорее всего, нет.

Он покачал головой, и мы вместе толкнули дверь в маленькую комнатку. Стол и стулья в ней были покрыты пылью. Сюда никто не заходил на протяжении веков. Сдержав чихание, я увидела, что Тобиас положил на стол гримуар. Он осмотрел розу, выступавшую на металле.

– К ней нужен ключ.

Я молча протянула руку и показала ему красную от крови булавку в виде розы. Не сказав ни слова, Тобиас осторожно отлепил ее от моей ладони. Волны магии вздымались из гримуара, вытекали из кожаной обложки. Оказавшись не в тех руках, он стал бы смертельно опасным. Я никогда и близко не видела столь могущественных книг.

– Ты знаешь, что искать?

– Мне сказал Малин, – прошептала я.

Его глаза сузились, и у меня возникло ужасное ощущение, что когда-то в прошлом между Тобиасом и Малином произошел какой-то неприятный случай. Но в тот момент я не могла собрать детали этой головоломки, так что оставила свои вопросы при себе и наблюдала, как Тобиас вставил булавку в замок.

Раздался еле слышный щелчок, моя кровь забурлила. Не проронив ни слова, Тобиас осторожно откинул металлический переплет и открыл гримуар.

Магия обрушилась на меня стеной ледяной воды, и я оперлась о стол. Тобиас перелистывал страницы дрожащими руками. Я не хотела снова прикасаться к гримуару, и все же мне отчаянно хотелось схватить его.

Тобиас вымученно спросил:

– Какая страница?

– Семьдесят вторая, – ответила я, дрожа всем телом. – Тоби, я не могу к нему прикоснуться.

– Тебе и не нужно. Вот.

Он перевернул ко мне гримуар так, чтобы я могла его читать как положено. Сбоку семьдесят вторая страница была отмечена знаком в виде завитка, напоминавшего тот, что украшал полумаску отца. На ней был изображен нож. В рукояти у него было пять кристаллов: красный, желтый, зеленый, синий и фиолетовый. Они были переплетены сверкающей черной нитью. Рядом выцветшими чернилами было написано заклинание для того, чтобы создать этот нож.

Я скопировала и картинку, и заклинание, но застряла на последней линии. У меня замерло сердце. Всякая магия имеет цену. И, если я правильно прочитала, у этих чар цена слишком высока.

В сомнениях я заморгала. Кончик ручки дрожал над последним зыбким словом.

– Ты закончила? – спросил Тобиас. Он отошел и прислонился к шкафу, внимательно наблюдая за мной.

Закончила, только в ухе раздался искушающий шепот магии. Я заполучила заклинание, чтобы воссоздать нож, но что еще таится на страницах гримуара? В словах скрыта сила, а в этих словах она мощнее, чем где бы то ни было. Возможно, в гримуаре есть заклинание, которое помогло бы Алисе освободиться от ткацкого станка. Может, с ним я могла бы освободить Малина, помочь Тобиасу избавиться от маски, а отцу – от позолоты. Даже у одного гримуара возможности безграничны, а ведь на девятом есть и другие книги…

Осторожно перевернула кончиком ручки страницу, затем еще одну. Не помню, когда я отложила ручку. Больше меня не наполняли никакие чары. Никаких всплесков силы не последовало. Я гладила бумагу пальцами, пробегая по строчкам. Я упивалась ими, словно до этого блуждала по пустыне и в конце концов добралась до воды, чтобы утолить жажду. Я остановилась на заклинании, которое связывало линии жизни, записала его и перевернула страницу. Пока я его переписывала, в голове созрел план. Элла говорила про свои догадки о том, что способ исцелить Золоченых все-таки был. И Тобиас – живое подтверждение тому, что это возможно. Если это заклинание подействует и окажется, что у всех ведьм есть кристаллы, думаю, мне известно, как это осуществить.

– Хватит, Пенни.

Тобиас осторожно взял меня за запястье. Сухожилия у него на шее были натянуты от напряжения. Он захлопнул гримуар. Со страниц поднялись клубы пыли. Я снова услышала, как чары прошептали мое имя. Тобиас вытащил из замка на обложке булавку в виде розы, и гримуар запечатался. Затем он поставил книгу в шкаф, к которому прислонялся до этого, запер дверцы, положил себе в карман ключ, а мне протянул булавку Малина.

– Так будет надежнее, – сказал он. – Лучше, чтобы у нас обоих было по ключу.

Он пытался убедить в этом не только меня, но и себя.

Мы медленно поднимались по лестнице под соблазнительное пение гримуара. Только оказавшись в главном фойе библиотеки, мы снова обрели дар речи.

Мы сели бок о бок на нижнюю ступеньку, чтобы успокоить расшатанные нервы.

– С тобой все в порядке? – спросил меня Тобиас.

– Да. Нет. Не знаю.

Он ткнул меня локтем в ребра.

– Ты неплохо справляешься. Элс так тобой гордится! Ты пошла против Смотрителя, а он даже ничего не заподозрил.

Я покачала головой.

– Меня заклинило. Это не совсем то же самое.

Между нами повисло молчание. Часы тикали на стене, отсчитывая минуты до того, как нам придется уйти.

– Ты его нашла?

Я кивнула. Заклинание для воссоздания ножа было спрятано у меня в кармане, но я не хочу его применять.

– А ты сможешь это сделать?

Я молча передала ему заклинание. Он медленно прочитал его, затем еще раз.

– Вот дерьмо.

– Вот именно.

Он вернул мне листок, и я сложила его. Провела ногтем по сгибу, потом еще и еще раз, потом снова и снова, как будто в сгибе можно похоронить эти слова. Словно если бы этот листок стал меньше, написанное на нем стало бы менее ужасным.

Ценой чар, позволяющих выковать нож Чародея, была линия жизни, ведущая к черному кристаллу. Моя линия жизни.

– Пенни, – тихо сказал Тобиас. – Тебе нельзя этого делать.

– Кто, если не я?

– Не говори Элле.

Вот уж чего я не ожидала от него услышать, так этого, и тут же выпалила:

– Как здорово, что вы нашли друг друга!

Сказав это, я прислонилась плечом к его плечу. Мне необходимо утешение и его тепло. Взамен я предложила ему свое.

Он рассмеялся, но грустно и немного подавленно.

– Если она узнает хоть слово из того, о чем мы говорили, мне предстоит провести остаток своих дней в танце на границе между Жизнью и Смертью. Хотя Элс стоит любого риска.

Я почувствовала легкий трепет его линии жизни.

– Да, – ответила я и нахмурилась. – Ты читал письмо, которое она мне написала?

Он покачал головой.

– Конечно нет!

Следующий вопрос было бы легче задать, если бы он все же прочитал письмо.

– По-моему, золочение обратимо.

– Это очень маловероятно.

Тобиас немного отстранился и пристально на меня посмотрел.

– Ты видел, сколько заклинаний было в гримуаре? Там может быть и такое…

– Я тебе кое-что не рассказал.

Я натянуто улыбнулась ему.

– А это связано с тем, что я почему-то смутно вижу твою линию жизни? У всех остальных они четкие и яркие, а у тебя какая-то размытая. И я вообще не вижу линии жизни ни у себя, ни у Алисы.

Тобиас сунул руку в карман и протянул мне небольшой квадрат из белого шелка. Развернув его, я получила ответ. Там лежал самоцвет глубокого темного блеклого серого цвета, наполненный клубами дыма. Он был нетронутым и неотшлифованным – и он не принадлежал Смотрителю.

– Ой! – сказала я, округлив рот под стать этому слову. – Так это был ты! Ты был тем самым колдуном с черным кристаллом, которого Золоченые, как им казалось, нашли. Тем, кого Смотритель пытался… ох, Тоби. Мне жаль.

– Не стоит. Это было давно. Много воды утекло, – сказал он, но боль в его глазах говорила об обратном. – Оказалось, все к лучшему. Благодаря этому я занял высокое положение в вертикали власти Золоченых. И спас больше жизней, чем отнял.

– Они считают, что ты могущественнее всех остальных?

– Так и есть, – сказал он. – А как еще я бы попал на девятый этаж? Чародей оставил на этом этаже обереги, которые можно обойти только с черным кристаллом. Мой был вполне близко.

– А Элла об этом знает?

– Да.

Тобиас взглянул на часы, и уголки его губ скривились.

– Спиши заклинание и отдай его мне до завтрашнего собрания членов Сопротивления. Я со всем разберусь. Только дай мне сперва поговорить с Эллой.

– Но гримуар…

– Нет! – перебил меня Тобиас. – Больше не приближайся к нему, Пенни. Я сам использую это заклинание, чтобы создать нож. Сначала избавимся от Смотрителя, а потом уже подумаем, как освободить Золоченых.

– Тоби, не надо! Там же сказано…

– Я знаю, что там сказано. Оно того стоит. А если это не сработает – что ж, все лучше, чем потерять тебя.

Тобиас вскочил на ноги и протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Он так быстро перескочил с одной темы на другую, что у меня голова пошла кругом.

– У Алисы он радужный и преломляет свет.

– Что у Алисы?

Тобиас ухмыльнулся.

– У нее тоже есть кристалл. Смотритель использовал его, чтобы привязать ее к ткацкому станку, и поймал ее в ловушку Жизни, чтобы она никогда не умерла.

Договорив, он снова принял стойку Золоченого и взял меня за руку. А я ломала голову, откуда он все это узнал.

Тобиас вел меня по коридорам, которые погрузились в ночную темноту. Его уверенный шаг наводил на мысль, что именно здесь и сейчас его место – вместе со мной. Он так точно рассчитал время, что нам никто не перешел дорогу. Он знал график ночного дежурства, ведь он сам его составлял. Мы без происшествий дошли до статуи Смотрителя, проскользнули в туннель за сапогом и не останавливались, пока не добрались до потайного входа в мои покои.

Тобиас отпер механизм и сказал:

– Здесь есть выемка, но она предназначена только на крайний случай. Мы не можем позволить себе поставить под угрозу всю сеть туннелей.

После этих слов он распахнул панель в мою гостиную, где нас ждала Алиса.

Она забилась в угол. Ее пальцы кружили в воздухе. От страха ее глаза потемнели.

Тобиас отрывисто ей кивнул.

– Не попадайся, – сказал он и ушел, оставив нас наедине.

Панель со щелчком закрылась. Алиса поднялась.

– Пенни?

Я протянула ей руку, и она скользнула в мою сторону. На плечи она накинула ночной халат из черного шелка с золотым поясом на талии.

– Тебя не должно здесь быть, Алиса.

– Я кое-что увидела, – прошептала она.

– Расскажи мне.

Я затащила ее в спальню, и мы вместе уселись на кровать.

– Пенни, я видела, как ты умерла.

Ужас пополз по моему позвоночнику, как паук. В кармане задрожало заклинание.

– Конечно видела, Алиса. Я умираю каждую ночь.

Ее круглые и глубокие черные глаза расширились.

– На этот раз ты не вернулась. Нити изменились: даже когда я ткала, они выскальзывали у меня из рук. Они рвались, цеплялись и завязывались в узелки. Я тебя не вижу.

Бледные волосы прилипли к ее лбу. Я пригладила их одним пальцем и заправила ей за ухо. Я хотела что-то сказать, но она коснулась большим пальцем моих губ и сказала:

– Тише, Пенни. Тише. Мне не понятно, в каком направлении ты идешь. Я допустила ошибку…

Она меня пугала. Свет в ее глазах казался все более далеким.

– Алиса, прошу тебя. Я ходила на девятый этаж с Тоби. Я в порядке. Честное слово.

– Ты нашла его, – прошептала она. – Гримуар с заклинаниями.

Она провела пальцами от моей шеи к грудной клетке и остановилась так близко к линии жизни, что я чувствовала тепло ее прикосновения. Внутри меня разливалось мерцание сияющих звезд. Раньше никто не прикасался к моей линии жизни.

– Но ты еще не определилась. Поэтому мне ничего не видно.

Она отстранилась. Я задыхалась, потеряла дар речи и окончательно запуталась.

Ее взгляд заволокло безоблачное ночное небо, полное угасающих звезд.

– Они уже близко.

– Алиса?

– Мне пора.

Она отстранилась от меня и юркнула за стенную панель. Я осталась одна, охваченная тревогой, от которой сердце бешено колотилось. Как бы я хотела пойти за ней…

Никто не пришел. Не послышалось ни стука в дверь, ни щелчка ключа в замке. Ни один Золоченый не ворвался в мои покои, как я ожидала после того, как Алиса сбежала. Я не могла уснуть. От усталости все конечности отяжелели, а кровь словно превратилась в свинец, но заснуть так и не вышло.

Мне так хотелось набраться смелости и попытаться открыть панель между нашими покоями. Вот бы рядом была Элла… Я бы хотела поговорить с Милой. Я знаю, что она закрутила интрижку, хоть так и не выяснила, с кем именно. Лучше было не говорить об этом. Но мне необходим чей-нибудь совет, потому что я понятия не имею, как мне со всем этим справиться.

Я переживаю за Алису. Мне не хотелось все испортить. А еще мне кажется, что наша дружба перерастает в нечто большее. Из головы не выходит то, как ее пальцы замерли прямо у моей линии жизни, едва не коснувшись ее. Это было восхитительно неожиданное ощущение.

А еще есть Малин – неотразимый и смертоносный, опьяняющее зелье, перед которым так сложно устоять… Я так его и не поцеловала, но мы были к этому близки, и Святая Темная Мать, иногда меня тянет и к нему. Я хотела, чтобы он схватил меня и…

Я судорожно выдохнула. Если бы все ограничивалось учащенным пульсом всякий раз, как я его видела, все было бы куда проще. То, что я приняла за чистое влечение, становилось все глубже по мере того, как я больше узнаю о Малине.

Мне стоило бы просмотреть заклинания из гримуара, отвлечься от назойливых мыслей об Алисе и Малине, сосредоточиться на поиске способа освободить ее от ткацкого станка, а его – от Смерти… но я не смогла себя заставить перечитать их еще раз. Итак, я распахнула шторы и взяла книгу, которую прислала Элла. Пальцы пролистывали страницы, строки сказок сливались в серые тени в серебристом лунном сиянии.

Картинки размывались, слова прыгали перед глазами. Я искала картинку, которая зацепила бы внимание. Одну я нашла: на ней был изображен лес за стеной из роз и шипов, подозрительно похожей на ту, что наколдовал Малин.

«Кинжал во тьме». Эта история была мне известна как поучительная сказка для детей, но сейчас я перечитала ее другими глазами.

«Давным-давно в стране, где не было смерти, на ферме на опушке дремучего темного леса жил один мальчик. По утрам он вставал с рассветом, кормил свиней, поил коз и собирал у куриц яйца. Когда со всеми делами было покончено, мальчик играл на краю леса. Он выдумывал разные приключения: палка становилась могучим мечом, упавшее дерево превращалось в грозного дракона. Но он всегда помнил, о чем его предупреждала мать: никогда не ходить в лес. Она рассказывала ему, что глубоко в чаще среди деревьев жил чародей, который питался маленькими мальчиками вроде него. Но как-то раз в канун Самайна мальчик, который уже почти стал мужчиной, забрел в древний лес».

Я читала дальше и добралась до того места, где мальчик нашел чародея. Тот пообещал наделить его силой, если мальчик выполнит его задание и добудет волшебный кинжал из пещеры в горах.

Я перевернула страницу и окинула взглядом цветную картинку с горами. Она напомнила мне о доме: вниз в предгорья бежал точно такой же ручей.

«В пещере было темно. По ней разносились шепоты, похожие на шелест страниц. Тени плясали вокруг его ног. В темноте загорелись крошечные глазки».

Моргнув, я еще раз перечитала эти строки, наклонив книгу так, чтобы лунный свет попал прямо на них. В них говорилось о книжных спрайтах?

«– Пойдем, – шептали они. – Идем. Скорее. Поторопись.

Мальчик улыбнулся: это было то самое приключение, о котором он мечтал. Туннель вел в пещеру, которая выходила в зал. Он был таким высоким, что мальчик не видел потолка, который уходил в темноту. Вдоль стен возвышались полки, которые исчезали во мраке. На них рядами выстроились стеклянные банки. Мальчику показалось, что черные как полночь глаза, широко раскрытые от отчаяния, вглядывались в него из-за банок. Ему послышался скрежет ногтей по стеклу. Однако в центре пещеры он увидел кинжал, который сиял изнутри и нараспев повторял его имя до тех пор, пока этот звук не оглушил его, а жажда власти не проникла глубоко в его сердце.

Мальчик взял кинжал. Изгиб рукояти идеально лег в его ладонь. Он с гордостью преподнес кинжал Чародею. Но тот проявил коварство. Он предложил мальчику гораздо больше, чем власть над землями и людьми. Чародей предложил ему власть над Жизнью и Смертью – бессмертие в обмен на обет, который обозначила метка на коже.

Он пообещал мальчику трон.

Мальчик с фермы устал носить воду для коз и яйца из курятника. Ему надоело спать на узкой койке у огня, ложиться спать голодным и просыпаться с ознобом, от которого зудели пальцы ног. Он хотел жить, а не существовать, и поэтому согласился. Острием кинжала Чародей нанес метку ему на голень. Кожа затянулась, и на ней остался след из черных линий. А мальчик отправился предъявлять свои права на трон, даже не подозревая о том, чего ему это стоило».

Глава 28

Два дня спустя свет полуденного солнца заливал мои покои в Холстетте. Вдруг панель в нижней части стены со щелчком распахнулась, и из нее появилась Клэр. К ее аккуратно заплетенному пучку прицепилась паутина. Ее линия жизни была ярко-желтой. Она придерживала панель. От неожиданности я закрыла рот рукой.

Элла.

Я выронила книгу на пол, вскочила и бросилась к ней в объятия, и только тогда перевела дух. Я вдохнула, и от такого родного запаха сирени и меда на мои глаза навернулись слезы.

– Элс, ты пришла…

Но мой шепот оборвался рыданиями. Элла здесь. Это и правда она – с веснушками, рыжими волосами и светлыми серебряными глазами. Ее серебряная линия жизни была усеяна сиреневыми блестками и так ей шла.

Элла убрала с моего лба прядь спутанных волос и посмотрела на меня.

– Я должна была тебя увидеть и во всем удостовериться сама.

Клэр недовольно вздохнула. Губы Эллы изогнулись в улыбке. Она подмигнула Клэр. Кажется, я впервые в жизни увидела, как Элла кому-то подмигнула.

В ответ Клэр криво усмехнулась и нырнула обратно в пространство между стенами.

– Я буду у Алисы. Оставь панель открытой. Услышишь хоть намек на то, что кто-то приближается, – сразу же убираешься отсюда. Все ясно?

Она дождалась кивка Эллы и исчезла, оставив меня наедине с сестрой.

Как только она ушла, я прижала Эллу к стене и, понизив голос так, чтобы тихое щелканье станка Алисы заглушило его, прошептала:

– Когда ты собиралась рассказать, что Тоби сделал тебе предложение?

– Это непростой разговор. Я не знала, как его начать, – ухмыльнулась Элла.

Я легонько ущипнула ее за руку.

– Уж мне-то могла бы сказать!

– Он Золоченый. Ты бы пошла на что угодно, лишь бы меня остановить. До того как я повстречала его, в случае с тобой или Милой я поступила бы точно так же. Я люблю его, Пен, – тихо сказала она, оттолкнув меня. – И я отвечу ему согласием.

Я надулась. Так просто ей это с рук не сойдет.

– Ну еще бы! Кажется, я в жизни не встречала никого лучше него.

Элла смягчилась. У нее заблестели глаза.

– Даже не представляешь, насколько это для меня важно.

Еще как представляю.

– А Мила знает?

– Мила…

Элла замялась. У меня замерло сердце.

– Что она натворила на этот раз? Мне бы хотелось, чтобы вы с ней перестали ссориться. Она старается изо всех сил.

Элла нахмурилась. Я ожидала услышать очередную тираду.

– Тут она даже перестаралась.

– Превзошла сама себя?

Она кивнула.

– После той ночи, когда тебя забрали Золоченые, все изменилось… Что сделала бабушка… Теперь в наказание мать горит еще чаще. Мы все за нее переживаем, Карлотта тоже в некотором роде попала в неприятности, а когда тебя забрали…

– Вы с Милой помирились?

– В некотором роде.

Мне показалось, груз беспокойства стал чуть легче.

– Я терпеть не могла ваши стычки.

– Знаешь, она присоединилась к Сопротивлению, – лукаво сказала Элла.

– Что сделала Мила?

Элла расхохоталась.

– А чему ты так удивляешься? Это же наша сестра, – сказала она, встряхнув головой. – И ей тоже кажется, что мне стоит принять предложение Тоби.

– Она задала тебе жару за то, что ты тайком встречалась с Золоченым, да еще и влюбилась в него?

– Еще как!

– Пока что это удалось лишь одной из нас.

Элла улыбнулась, и мы завалились на пол, прижавшись друг к другу плечом к плечу.

– Ну что, мир?

– Мир. Но тебе не следует здесь быть, Элс. Это слишком опасно, – прошептала я. – Как же я рада, что ты здесь.

– Я дежурю в библиотеке, мисс Элсвезер меня прикроет. А ты, дуреха, не сбежала, хотя Тоби дал тебе такую возможность.

Несмотря на ласковый тон, это прозвучало как порицание.

– Ничего бы не вышло. Они бы меня нашли, и я стольких людей подвергла бы риску.

Сделав паузу, я с легкой улыбкой продолжила:

– Расскажи мне все. Как Мила вступила в Сопротивление? Почему бабушка отдала меня Смотрителю? Что ты имела в виду в том письме насчет снятия позолоты?

– Как же много вопросов.

Она отвернула от себя мою голову и зарылась пальцами в мои волосы, как будто мы снова оказались дома, в своей деревне, и свернулись калачиком перед камином в вечер купания, а рядом Мила грызла одну из засахаренных груш, которые у нее никогда не заканчивались. Хорошо быть любимицей бабушки… А может, она просто припрятала их на празднике цветения и растягивала на подольше.

– Когда Мила выяснила, что тебе помогали члены Сопротивления, мне разрешили привести ее на встречу с мисс Элсвезер по всем правилам. Подозреваю, Эвелин имеет какое-то отношение к тому, что ее запрос о вступлении одобрили. После первого собрания, на котором присутствовала Мила, они ушли вместе, хихикая, а прошлой ночью я обнаружила их наедине в потайной нише в катакомбах.

– Эвелин и Мила!

Мне было и не припомнить, когда я в последний раз слышала, чтобы Мила хихикала. Элла продолжала, разделяя мои волосы на пряди:

– Мать в этом не участвует, но знает про нас. Она скучает по тебе, Пен, и просила передать, что любит тебя и сделает все, что в ее силах. Я и впрямь подумала, что мама убьет бабушку в тот вечер, когда тебя забрали. Пришлось вмешаться тете Шаре. Она всю ночь провела в маминой комнате. А бабушка так часто стала лечить Смотрителя, что сжигать ее перестали.

– Значит, в ковене стало меньше на две ведьмы? Как ты справляешься?

Элла с силой щелкнула меня по затылку.

– Уж кто бы говорил! По-моему, я справляюсь получше тебя, маленькая мисс Каждую-ночь-гуляю-по-Смерти!

– Тебе рассказал Тоби?

– Да, рассказал. – Она обхватила меня за плечи, крепко обняла и снова принялась плести мне косу. – Спасибо, не нужно портить это.

– Я думал, ты убьешь меня, – признаюсь я.

– Я хотела. К счастью для тебя, мы заключили перемирие.

Она немного дергает меня за волосы и продолжает заплетать мне косу. Это успокаивает – нежное давление, ритм ее пальцев, – но затем она неохотно говорит снова:

– Сопротивление сомневается, что это бабушка выдала тебя Смотрителю.

– И ты им веришь?

– Не знаю. Кто-то же это сделал. Тоби утверждает, что это была терновая ведьма.

Тобиас все так же считает, что это была Хейли. Святая Темная Мать, надеюсь, Элла так не думает. Она умолкла, и пока она собиралась с мыслями, время тянулось бесконечно. Затем она завязала одну косу и, начав заплетать другую, сказала:

– Это не могла быть терновая ведьма. Никто из нас не пропал, а все, кто знал о твоем кристалле, поклялись на крови сохранить это в секрете. Тоби говорил, кто-то был в подземельях, но так и не сказал мне, кто это был. Он велел поговорить с тобой.

– Это была Хейли.

Пальцы Эллы перестали плести косу.

– Хейли умерла в прошлом году.

– Нет, не умерла.

Элла так схватила меня за недоплетенную косу, что мне было не опустить голову.

– Элс… меня заставили убить ее, – сказала я, и глаза обожгли слезы. – Но перед смертью она сказала, что меня сдал кто-то другой.

– Да ну на хрен!

Элла никогда не использовала это слово.

Я рада, что стояла к ней спиной, и она не видела, как мне больно. То, что я сделала с Хейли, уже стало не самым худшим. Этим утром отец заставил меня исцелить пятерых заключенных. У меня перед глазами до сих пор стояли их увечья. Зараженные раны зажили, а линии жизни ярко засияли. Я видела, как им было больно, когда он обратил исцеление вспять. Он обещал, что, если я не буду подчиняться, все обернется еще хуже. С каждым днем его улыбка становилась все жестче.

Вздрогнув, я отбросила мысли о Хейли и обо всем, что произошло позже, и прошептала:

– Мне страшно.

– Мне тоже.

Элла молча доплела мне косу и выпустила ее из рук. Она болталась как веревка вдоль моей спины до талии рядом с другой косой.

– Мне жаль, Пен. Я тебя подвела.

– Нет.

– Ты разбиралась со всем этим совсем одна. Мне следовало быть рядом.

Мы прислонились спинами к стене. Совсем скоро Элле предстоит уйти, и над нами нависла близость разлуки. Напряжение медленно нарастало, и от этого мне хотелось схватить ее за руку и умолять ее не уходить, больше не оставлять меня. Элла подтолкнула меня, прижалась ко мне поближе и тихо спросила:

– Тоби сказал, что прошлой ночью вы нашли гримуар на девятом этаже?

– Мы нашли его. Я переписала заклинание для того, чтобы создать нож.

Я с улыбкой попыталась перевести разговор на другую тему. Нельзя говорить Элле, чего нам это будет стоить.

– А еще… по-моему, я также выяснила, как спасти Золоченых. Если бы нам удалось их исцелить, мы бы увели у Смотрителя его армию.

– Что? – воскликнула Элла, резко подскочив. – Пенни, это… это бы изменило все. Но как это сделать?

– Кажется, кристаллы есть у всех ведьм, – ответила я, делая вид, что я тоже взволнована. – Просто ведьмы из других ковенов не могут проходить в Смерть, чтобы создавать их.

Элла нахмурилась.

– Но зачем им кристаллы? Разве есть хоть какая-то польза от того, что наша магия привязана к предмету? Ведь кристаллы можно разбить.

Раньше я не считала кристаллы слабым местом. Так вот почему Эвелин так смеялась в тот день, когда меня уговорили вступить в Сопротивление! Казалось, это было так давно. С тех пор я обрела совершенно новую личность и стала Ткачихой Смерти Смотрителя.

– Позолота обрывает связь Золоченых с их душами, правильно? Значит, если у них появятся кристаллы, у нас будет возможность использовать их так же, как в дозоре по Смерти. Мы прикрепим души обратно к их телам.

Я слегка покачала головой, теребя юбку.

– В гримуаре я нашла еще одно заклинание. С ним можно будет связать линии жизни. Но я еще не продумала детали. Пока что это просто мысль.

– Это… это имеет смысл, хоть и весьма любопытный, – сказала Элла, и ее глаза заблестели так, словно она принялась продумывать план. – Если Золоченых не станет, возможно, у Сопротивления наконец-то появится реальный шанс уничтожить Смотрителя.

А может, нам удастся вернуть отца.

– Элс, я хочу домой.

– Может, нам удастся и это. Когда все закончится? Тогда мы сможем вернуться и все отстроить заново.

От шороха шагов за дверью ее руки застыли у меня на плечах. Она вся подобралась.

– Мне пора.

Элла крепко сжала меня в объятиях. В ответ я обняла ее еще крепче.

– Я тебя люблю, Пенни. Я так сильно тебя люблю! Сегодня вечером состоится собрание членов Сопротивления. Тоби тебя на него приведет. Не делай глупостей. Ни на что не соглашайся. Сперва нам нужно выяснить, кто тебя предал. Если это был кто-то из Сопротивления…

– Передай маме, что я люблю ее. Элла…

Мне так не хотелось, чтобы она уходила. Я вцепилась в нее, пока она не выпустила меня из объятий.

– Я тебя люблю.

В замок вставили ключ, и мы разбежались в стороны. Я едва успела шепотом попрощаться с ней. Элла ушла. Панель встала на место со щелчком скрытого за ней механизма. К тому времени, как открылась дверь, я уже сидела на диване, свернувшись в клубок, и поглаживала страницы книги.

В дверном проеме вырос Золоченый. Он окинул подозрительным взглядом всю комнату. Ни одна нитка не выбилась из подушек, ни одна щель в панелях не показывала, что здесь была Элла. И все же он сверлил меня взглядом, от которого я теряла самообладание. Та ноздря, которая не была скрыта золотой полумаской, раздувалась. Я знала, что он почуял: сирень и копченый мед. Запах Эллы.

Я постаралась ничем себя не выдать.

Золоченый ушел, захлопнув за собой дверь. Когда ключ повернулся в замке, я сжалась в комок на диване, обхватила руками колени и позволила себе всего разок тихо всхлипнуть от облегчения.

То, что не было известно Сопротивлению, убивало его участников. Было глупо даже пытаться применять заклинание для создания ножа Чародея, располагая лишь его копией. Недостающие фрагменты были спрятаны за комодом, под половицами рядом с припасенным мной ядом, булавкой-розой от Малина и сном Алисы, изображенном на куске шелка. Они считают, что все делают сообща, но это не так. За воссоздание ножа придется заплатить не только мне.

Когда солнце опустилось за горизонт, за мной пришел Тобиас в облачении Золоченого. Этим вечером двор был полон людей. В воздухе повисло напряженное предвкушение. Все линии жизни были тревожно натянуты.

Алиса вела себя безупречно. Она тихо присела на колени рядом с расшитыми золотом туфлями Смотрителя и аккуратно сложила руки. Бледные пальцы подергивались на белом шелке подола. Я поступила точно так же: я сидела не шелохнувшись со сложенными на черном шелке руками. Ни одна из нас не могла себе позволить вызвать гнев Смотрителя. Конечно, если мы собирались посетить собрание Сопротивления.

Кучка советников потягивала дорогой виски и изысканный бренди. От взмахов бокалов звенели церемониальные цепи. Пепел от сигар с запахом могильной земли разлетался по мраморной плитке.

Мои бедра сковало от судороги, а колени напряглись. Стрелки часов тикали, медленно приближаясь ко времени вечернего звона колокола. Я старалась забыться в собственном воображении, притвориться, что я оказалась где-нибудь подальше отсюда, и заблудиться в хитросплетениях истории Холстетта.

Раз Смотритель взошел на трон при помощи магии, за что же он так ненавидит ведьм, владеющих ею? Раз Чародей привел его к власти, почему Смотритель изгнал его? И куда он его сослал, если не в Смерть?

Я старалась унять дрожащие пальцы. Мысли путались и отвлекали меня, пока Смотритель не поднял руку.

Придворные замолкли. Председатель совета Смотрителя, у которого тряслась челюсть от осознания собственной важности, повысил голос и объявил:

– В честь нашего Пресвятого Смотрителя в ночь Самайна состоится бал. Каждая ведьма старше восемнадцати лет, проживающая в стенах Холстетта, каждый придворный и каждый Золоченый обязан принять в нем участие и воздать должное нашему вождю – самому выдающемуся из всех правителей.

По залу разнесся ропот. Неслыханно, чтобы ведьмы вращались в одних кругах с дворянами, а Золоченые присутствовали на светских приемах. В Холстетте не бывает светских приемов! За те тринадцать лет, что мы находились здесь в заключении, Смотритель никогда не устраивал балов.

В ночь Самайна завеса истончается, и возникает угроза того, что туманные призраки ворвутся в Жизнь на самом ее пике. Это была единственная ночь в году, когда Золоченым надлежало удвоить количество дозорных. Но они будут присутствовать на празднике. Как и я.

У меня упало сердце. До сих пор мне удавалось избегать того, чтобы в моем ковене узнали, что Смотритель понизил меня до Ткачихи Смерти. Но раз присутствие на балу обязательно, мой позор предстанет во всей своей презренной славе перед каждой из ведьм.

Смотритель склонился над подлокотником трона. Холодные темные глаза за бесстрастной золотой маской сосредоточились на мне. Он ласково провел пальцем по моему лицу, рисуя линию ото лба к скулам, и сказал тихо – так тихо, что никто больше этого не услышал:

– А к Самайну, Ткачиха Смерти, я исцелюсь, и завеса будет моей. Наконец-то я избавлюсь от кары Чародея и от него самого вместе с его магией.

Мне едва хватило сил, чтобы не показать вида, не вздрогнуть от его дыхания на моем лице. Но я спрятала все глубоко внутри. Абсолютно все. Я сама спряталась за собственным взглядом, чтобы себя не выдать.

Безмолвный злобный смех сотряс плечи Смотрителя.

– Вскоре, Ткачиха Смерти, тебя ждет небольшая игра, которую я устроил специально для тебя.

Он не перестал смеяться, пока Тобиас поднимал меня на ноги. Когда меня выпроводили из тронного зала, я ощущала горящий взгляд Смотрителя у себя между лопаток.

Этот человек на золотом троне заставил меня убивать. Он причинил мне боль. Он похитил мой дом, мою семью и мою свободу. Он разрушил мой ковен и испортил мою бабушку.

Я не позволю ему уничтожить нашу магию.

Тобиас отвернулся к окну, пока я переодевалась из шелкового платья, в котором была при дворе Смотрителя, в более практичный наряд.

– Что это там такое было у Смотрителя? – спросил он.

– Ничего.

– Пенни? Если ты что-то скрываешь…

– Мы оба что-то скрываем, Тоби.

– Но не мне предстоит впервые встретиться лицом к лицу со всем Сопротивлением. Всем захочется знать, что он говорил. У них повсюду глаза и уши.

– Сопротивление хочет слишком многого: то каких-то сведений, то смертоносных чар…

С башни Коллиджерейта донесся звон ночного колокола. Он прервал мою реплику, однако плечи Тобиаса напряглись.

– Можешь повернуться. Я переоделась.

– Ты списала заклинание?

– Нет.

– Пенни!

– Я не хочу об этом говорить, – сказала я, указав на панель. Я знала, что веду себя грубо, но не могла заставить себя переживать об этом. – Элла будет волноваться, если мы задержимся.

Он покачал головой.

– Глупышка, я же пытаюсь тебе помочь.

– Нет, Тоби. Ты пытаешься защитить меня, а это совсем другое дело. И мне это надоело. Особенно когда…

Тут он и взвился:

– Думаешь, раз ты прошлой ночью забралась на девятый – это означает, что я тебя защищал?

– Ну…

– Или когда я помог тебе сгореть, а потом убрал за тобой весь этот беспорядок? Если бы я пытался защитить тебя, как по-твоему, я бы доверил тебе прочитать гримуар в одиночку? Да я бы не позволил тебе прикоснуться к нему! Я не собираюсь тебя защищать! Я выполняю свою работу.

Он прошептал это так громко, что было удивительно, как его не услышали охранники за дверью. А еще Тобиас никогда раньше на меня не злился.

Я пожала плечами, чтобы он не заметил, как сильно его слова ранили меня.

– Ты хоть представляешь, как тяжело наблюдать за тем, как тебе причиняют боль снова и снова? – спросил он, но уже тише.

– Почему тебя это вообще волнует?

– Потому что, – сказал он, толкнув панель, и потянул меня за собой в темноту, – в отличие от многих из тех, кто здесь обретается, я не придурок.

По стенам раскатился смешок. Пальцы Алисы прикоснулись к моим в темноте, а Клэр прошептала:

– Примерно половина Сопротивления не согласна с этим утверждением, Тоби. Вы чего так долго?

– Ничего.

Тобиас чиркнул спичкой и прикоснулся ею к фитилю свечи. На его маске замерцал огонек. Он освещал одну сторону его лица; с другой стороны тени словно сгустились. Он улыбнулся Клэр.

– Вперед. Сами знаете, как ее раздражает, когда собрание начинается не вовремя.

Клэр спускалась по лестнице, освещая себе путь. Подтолкнув нас с Алисой вперед, она сказала:

– Учитывая обстоятельства, можем предполагать, что она отнесется к нам с пониманием.

Мы стояли у той самой стены туннеля, куда меня в прошлый раз приводила Элла. Алиса крепко сжала мою руку и пробормотала мне прямо в ухо:

– Здесь я не Алиса.

– Почему?

– Он же забрал мое имя.

Не успела я ответить, как дверь открылась, и в коридор выскользнула Беатрис. Она молча поприветствовала Тобиаса, потянулась к нему и положила ладонь на его маску. В глазах у нее засверкала магия. Золото почернело и вытекало у нее из-под руки, как волна на пляже. Металл оплавился по краям, стал жидким и растекся по всему лицу Тобиаса, полностью его покрыв. Закончив с этим, она послала Клэр воздушный поцелуй и исчезла внутри. За ее спиной осталась открытая дверь и покрасневшая Клэр, стоящая рядом со мной.

Я совершенно не была готова к тому, что произошло на моих глазах. В прошлый раз я ждала увидеть неведомое подпольное Сопротивление, а попала на чаепитие. Теперь я оказалась в зале, заполненном людьми, одетыми в черное. По мраморным гробам не отплясывал свет от канделябров, и нигде не было ни намека на канапе. На том месте, где в прошлый раз висел огромный гобелен, зиял туннель. Оттуда доносился гул голосов собравшихся.

Когда мы туда вошли, все обратили на нас внимание.

– Призови тьму, – проскрипел один из них голосом, похожим на стук гравия, взболтанного в чашке. Его лицо было скрыто за маской из черного камня. У карикатурной физиономии был нос картошкой и гладкие круглые щеки. Вероятно, она должна была производить комический эффект, но оказалась куда более устрашающей, чем сверкающие полумаски Золоченых.

Тобиас ответил за всех нас:

– Откажись от света.

– За вами не следили?

Клэр усмехнулась.

– Хватит нести всю эту чушь о плащах и кинжалах. По-твоему, мы вчера на свет появились? Если бы кто-то хоть что-нибудь заподозрил, нас бы здесь не было.

– Хватит, – тихо сказал Тобиас. – Она готова нас принять?

– Там яблоку негде упасть. Все уже ждут, – ответил из-под маски Нос Картошкой.

Лица у всех были скрыты, зато я видела их линии жизни. На его линии жизни были золотые крапинки, как у Золоченого, но без зазубрин. А еще она мерцала, когда он говорил.

– Все пришли своими глазами посмотреть на Ткачиху Смерти и Прядильщицу Жизни.

– Меня зовут Пенни.

У меня дрожал голос, но я терпеть не могла, когда меня называли Ткачихой Смерти. Пускай мне было никак не помешать Смотрителю отобрать мое имя. Но будь я проклята, если позволю участникам Сопротивления поступать так же.

– А это Алиса.

Из дверного проема, который скрывал гобелен, послышался голос Беатрис:

– Мы не называем друг друга по именам, балда. Только совету известно, кто кем является на самом деле. Иначе не имело бы совершенно никакого смысла надевать маски. Хотя, как я понимаю, сложно не догадаться, кто вы с ней такие. Поторопитесь. Она вас ждет.

Она едва заметно взмахнула рукой, немного сдвинула маску, чтобы улыбнуться мне, и исчезла в стенном проходе.

Среди каменных стен разнесся шепот Клэр:

– Не дайте маскам вас напугать. Их делает Беатрис. Не все так отвратительны, как у этого… Просто он ее разозлил.

Я подавила улыбку.

Мы прошли по арочному туннелю. Мне потребовалось усилие, чтобы не потянуться к руке Алисы, когда проход вывел нас в пещеру, полную людей в черных плащах и с выверенными движениями военных.

Серый свет плясал по стенам, освещая проход, который вел к алтарю из костей. Пепельно-черные завитки темнели на блестящих белых плечевых костях. В основании лежали бедренные кости, а на выступах тазобедренных костей покоилась массивная плита из чистого золота.

Эта пещера оказалась храмом, переполненным до отказа. Он был больше мавзолея, через который мы прошли сюда. Влажность смешивалась в воздухе с теплом тел, но я не стала закатывать рукава. Я не хотела выставлять напоказ браслеты Смотрителя.

Под множеством взглядов мы проследовали к алтарю. Вслед за нами доносилось перешептывание. На вершине алтаря сложены блоки черного воска. Следы от огня выжжены в золоте. Металл пульсировал так, будто его расплавили и теперь он охлаждался. А в середине располагался прямоугольник из серого песка. Рядом с ним лежала железная крышка с зубами и крошечными косточками из запястий, которые были вделаны в металл в виде завитка. От внезапного озарения у меня по спине пробежали мурашки.

Это храм Смерти и того, кто ее создал. Эти залы принадлежали Чародею.

По обе стороны от алтаря стояли две колонны. Они были высечены из черного мрамора, в котором поблескивали серебряные прожилки. Между ними была перекинута платформа. К ней по скале поднималась зигзагом шаткая деревянная лестница.

Пока мы по ней поднимались, мне хотелось уменьшиться в разы. Каждый следующий шаг казался еще более неуверенным, чем предыдущий. То ли я теряла устойчивость, то ли дрожь в коленях становилась сильнее. Я чувствовала себя такой уязвимой… Каждый из тех, кто наблюдал за происходящим, представлял собой угрозу. Любой из них мог бы донести Смотрителю обо мне и Алисе. Но я вспомнила, как пыталась рассказать Малину о Сопротивлении, и мой разум тут же опустел – слова просто не складывались. Я прошептала Клэр:

– Все они дали тот же самый обет?

Она кивнула, и напряжение в моей груди спало.

– А нам нельзя было сделать это в более камерной обстановке?

– В Сопротивлении так не принято. Мы приглашаем всех на каждое собрание.

Я оступилась мимо ступеньки и полетела в пространство между Клэр и каменноликим. Пришлось схватить ее за руку, чтобы удержаться на ногах.

– Но ведь людей здесь, вероятно, даже больше, чем живет в Коллиджерейте. Ничего не понимаю!

– Они пришли из города, – сказала Клэр.

Море лиц в каменных масках казалось бескрайним.

– Но как все сюда попали? Не прошли же они через главные ворота!

Клэр почувствовала, что я нервничаю, и сжала мою руку.

– Катакомбы проложены под городом до самого моря. Один туннель выходит в пещеру на обрыве утеса. Там так красиво на закате…

– И конечно, их охраняют Золоченые?

– Этим занимается преимущественно дворцовая стража. И не одна я среди стражников присоединилась к Сопротивлению.

Она мотнула подбородком в сторону платформы.

– Например, он. Вон тот громила – мой командир. Берегитесь его. Ведьмы тоже обладают немалой силой, да и Элсвезер попала сюда не за то, что мастерски готовит печенье.

Тобиас и Клэр по-военному резко остановились на краю платформы. У нее не было ни перил, ни чего-либо еще, что удержало бы того, кто споткнулся, – или того, кого столкнули.

На стене за платформой висела огромная картина в серебряной раме. На ней была изображена роза; выглядела она крайне неуместно. За длинным столом на возвышении сидели шесть человек без масок. Все они смотрели на меня. За мной с разной степенью интереса наблюдали четыре ведьмы. Они представляли все ковены, кроме тернового. Дворцовый стражник откинулся на спинку стула и скрестил массивные руки, глядя на меня так, словно я зря трачу его время, а мисс Элсвезер отхлебывала чай из фарфоровой чашки маленькими глотками, глядя на меня поверх очков. Рядом с ней стоял чайник. Несмотря на то что все остальные были напряжены, она казалась расслабленной.

– Привет, Пенни. Рада тебя видеть, дорогая. Ну что же, давайте приступим?

– Ткачиха Смерти здесь? – раздался голос позади нее.

И тут я поняла: то, что я приняла за висевшую на стене картину, на самом деле было ширмой, и за ней кто-то стоял.

Мисс Элсвезер поправила очки на носу.

– Оставь Прядильщицу там. Можешь отпустить ее руку. Тебе не о чем беспокоиться, у совета к тебе есть всего лишь несколько вопросов.

Я пошла вперед одна и предстала перед советом, не зная, чего от него ожидать. Меня до ужаса пугало то, что за спиной остался обрыв.

– Ее зовут Алиса, – ответила я, вступившись за Алису. Отвоевав ее имя, я ощутила силу. Колени перестали дрожать, а страх, от которого по спине бежали мурашки, унялся.

– Даже сейчас?

Женский голос из-за ширмы был скрипучим и слегка приглушенным. Он звучал так, будто женщина говорила сквозь несколько слоев ткани, чтобы никто ее не узнал.

– А ты – Пенелопа Олбрайт?

– Просто Пенни, – ответила я, удивляясь тому, как уверенно прозвучали мои слова.

– Она присоединилась к Сопротивлению?

Этот вопрос был адресован не мне.

Смуглая рудная ведьма с рубином, вживленным в кожу на плече, и с шестью шипами на каждой руке ответила ей:

– Ее завербовала моя племянница.

Угольная ведьма рядом с ней подтвердила ее слова:

– Тому есть два свидетеля: грозовая и приливная ведьма. Телохранителем ей был назначен Тобиас – как Сопротивлением, так и Смотрителем. Это сыграло нам на руку.

Приливная ведьма по другую сторону от мисс Элсвезер вела протокол заседания в огромном гроссбухе, страницы которого пожелтели от времени. С бледных кончиков ее пальцев капала вода. Она просачивалась сквозь небольшую чернильную подушечку до кончика ручки. Вдруг скрип прекратился, перо зависло над бумагой, и голос спросил:

– Тебе объяснили, зачем ты нам нужна?

Я кивнула. Грозовая ведьма на другом конце стола ободряюще улыбнулась:

– Она тебя не видит, дорогая. Придется говорить погромче, – и тут же повысила голос, который разнесся по залу словно далекий рокот грома, раскатившийся над морем: – Для протокола – Пенни кивнула. Ей известно, зачем она здесь.

Я с трудом сглотнула.

– Вам нужно, чтобы я нашла гримуар, – тихо сказала я. Это был не вопрос. Никто не стал отвечать. Но дворцовый стражник поднял темную бровь и пристально посмотрел на Клэр. – Я уже его нашла. Как и заклинание, которое поможет воссоздать нож.

По залу разнесся глухой ропот. Я сказала это недостаточно тихо: все услышали.

– Тобиас? – с нескрываемым нетерпением спросил голос. – Это правда? Ты прочитал это заклинание?

Я взглянула на картину с угрюмым видом. На секунду над ширмой взвилась тусклая бледно-серая линия жизни, но тут же свернулась обратно. Алиса тоже ее видела; я услышала ее резкий вдох. Рядом с ней замер Тобиас. Я вспомнила эту сцену: я уверена, что уже видела все это раньше, но не могу вспомнить, где именно.

Тобиас с неохотой ответил:

– Да, прочитал.

Я продолжила:

– Мне понадобится помощь – магия всех ковенов.

Самое неприятное во всем этом то, что риску от заклинания подвергаюсь не только я.

Грозовая ведьма внимательно наблюдала за мной. Глаза у нее потемнели.

– У нас есть добровольцы.

– Пенни!

Это была Элла. Я слышала, какая из-за нее поднялась суматоха в зале под нами. Мила тоже повторяла мое имя. Шум становился все громче.

Мне потребовались все силы, чтобы не обращать внимания на сестер, встать напротив картины и сказать то, ради чего я сюда пришла:

– Мне подвластна эта магия.

Выдержав паузу, я бросила на стол перед ними последнее из того, что мне удалось выяснить. Это была вырванная из книги по мифологии страница с историей об Угольной королеве и ее огненном кристалле. А еще там было изображение ножа Чародея, которое я срисовала из гримуара. Рукоять ножа была инкрустирована пятью кристаллами, которые были связаны черной нитью.

– Я это прочитала и… По-моему, в давние времена у ведьм из всех ковенов были кристаллы.

Члены совета не смотрели друг на друга. Рудная ведьма вонзила медный ноготь глубоко в стол.

Я не обратила внимания на ее безмолвную угрозу.

– Чтобы выковать нож, вам нужен кристалл от каждого ковена.

Из-под пальцев угольной ведьмы над столом поднимался дым.

– Согласно легенде, у первой Угольной королевы был кристалл. Но, насколько мне известно, больше ни у кого из угольных ведьм кристаллов не было с той поры, как мир разделили и Темная Мать вплела в нашу кровь магию.

Рудная ведьма сказала:

– Такая же легенда есть и у нас. На шее статуи Рудной королевы в нашем святилище был инкрустирован желтый кристалл. Сомневаюсь, что он был настоящим, иначе Золоченые не сожгли бы его дотла вместе со всем остальным городом, – с горечью призналась она.

Приливная ведьма перестала вести запись.

Рудная ведьма покачала головой.

– Кристаллы – это слабое место.

Дворцовый стражник, которого не затрагивало то, о чем мы говорили, спокойно спросил:

– И откуда же ты предлагаешь нам взять эти кристаллы?

– Терновая ведьма возьмет по капле крови у ведьмы из каждого ковена и вырастит кристаллы в песках Смерти, – тихо ответила я. – Я все сделаю, если вы позволите. Если же вы не доверяете мне, уверена, Элла или Карлотта справятся с этим во время следующего дозора. Но вам потребуется по кристаллу от каждого ковена и ведьма с черным кристаллом, чтобы выковать тот самый нож.

Наступила глубокая напряженная тишина.

Голос из-за ширмы спросил:

– Ты уверена, что справишься с этим заклинанием, Пенелопа?

Не глядя на Тобиаса, я ответила:

– Справлюсь.

Члены совета встали как один и исчезли за ширмой.

Алиса бесшумно поднялась и встала так, что ее плечо коснулось моего. Рядом с ней я почувствовала себя увереннее. Понятия не имею, согласятся ли они на то, чтобы их кровь унесли в Смерть. Да и не была уверена, что хочу этого.

Члены совета молча вернулись на свои места. Взгляды у них были обеспокоены, а плечи поникли. Грозовая ведьма сказала:

– У всяких чар есть цена. Какова цена этого заклинания, Пенни?

Я с силой прикусила губу и отстранилась от Алисы. Затем неуверенно подошла к столу, встала прямо перед мисс Элсвезер и наклонилась так близко, чтобы никто, кроме членов совета, не услышал мой шепот:

– Линия жизни ведьмы с черным кристаллом.

Глаза мисс Элсвезер округлились за стеклами очков. Дрожащими руками она поставила на стол чашку чая. У нее сорвался голос. Она покачала головой и тихо сглотнула, а затем снова заговорила:

– Ты уверена, Пенни?

– Да.

Секунду они смотрели на меня, но тут в толпе на платформе позади нас поднялось бормотание. Я не понимала, можно ли мне уже уйти и закончилось ли собрание. Гул стольких голосов был невыносим. Я оперлась о стол, пытаясь прийти в себя, но гул становился все громче и громче. У меня задрожали колени.

На помощь мне пришла мисс Элсвезер.

– Иди, Пенни. Можешь уходить. Тебе стоит еще немного подумать о том, на что ты соглашаешься. Никто не будет заставлять тебя делать это, если ты передумаешь.

Дворцовый стражник усмехнулся.

– Я буду. Она сама согласилась. И я не вижу здесь никого, кто был бы на такое способен.

Он что, издевается надо мной? Я в отчаянии посмотрела на Клэр. Она махнула рукой, указывая, чтобы я покинула платформу. Я с благодарностью развернулась и услышала, как мисс Элсвезер сказала:

– Заткнись, Данте! Что я тебе говорила?

Но его ответа я не услышала.

Я взяла за руку Алису, чтобы унять дрожь, и поспешила вниз по шаткой лестнице.

Тобиас схватил меня за локоть, чтобы задержать.

– Ты самая непредсказуемая из всех…

– Оставь это. Вытащи меня отсюда.

Элла пробиралась сквозь толпу. Тобиас поспешно меня выводил, расталкивая собравшихся вокруг нас людей в черных плащах. За спиной у Эллы была Мила. В их серебряных глазах сверкал страх, а у Эллы – еще и злость. Такими я никогда раньше их не видела.

Когда мы добрались до выхода, я высвободила руку из хватки Алисы и побежала.

Глава 29

Я свернула за угол туннеля, ведущего в покои, и внутри все похолодело. Свет погас, и я осталась одна в темноте. Я продрогла и понятия не имела, куда идти дальше. Убегать было глупо, но я вспомнила взгляд Эллы и выражение лица Милы… Сейчас я бы ни за что не стала с ними разговаривать. Они напуганы, прямо как я. Я люблю сестер, ради них я бы пошла на все. Но без магии пустошам за пределами Холстетта никогда не излечиться от гнили Смотрителя. Жизнь останется такой же серой и пустой, а вишневое дерево в нашей деревне никогда больше не расцветет.

Я обязательно с ними поговорю. Я позабочусь о том, чтобы они все поняли, только не этим вечером. Если в ближайшее время я не перейду в Смерть, то пропущу встречу с Малином.

Я дрожала, прислонившись к стене. Вдруг тьму рассеял огонек свечи.

Сначала мне показалось, что Тобиас был один, но потом из его тени вышла Алиса. Она была прекрасна в сиянии свечи. Светлые волосы переливались так, словно она явилась в наш мир откуда-то извне. В ее глазах не было ни осуждения, ни злости. Она просто дотронулась до моей руки и прошептала:

– Тебе нужно перейти?

Мне нужно время и чуть больше свободы. Но в Жизни этого не смогла бы мне дать даже Алиса. А вот в Смерти я нашла выход, пускай и ненадолго. Да, она права: мне нужно было перейти. Так что я взяла ее руку и подошла к ней поближе. Тобиас молча вел нас во тьму. Бесплотные тени разбегались по скалистым стенам.

– Ты вернешься? – спросила Алиса, когда мы добрались до панели. Ее голос звучал неуверенно и дрогнул, когда она задала этот вопрос.

– Вернусь, – пообещала я.

– Я никуда не уйду, – тихо сказала Алиса. – Пенни, вместе мы все переживем. Я помогу тебе заплатить за заклинание.

Тобиас открыл панель.

– Уже поздно. Поговорим завтра.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он перебил меня, положив руку мне на плечо, и подтолкнул меня в мои покои.

– Завтра. Тебе пора сгореть, Пенни. А мне меньше чем через час заступать на ночное дежурство.

Тобиас помог мне перейти. Он держал меня за руку, пока яд обжигал изнутри. Он принял на себя половину моей боли и повторил слова, раздвигающие завесу. Переход не в одиночку стал облегчением, но еще большее облегчение ждало меня, когда я споткнулась, а меня подхватил Малин.

Я измотана до предела. Когда я входила в Смерть, душа трепетала. Биение сердца настолько замедлилось, что я его почти не замечала. Тело не понимало, живо оно или мертво.

– Ты встречалась с Сопротивлением? – спросил он, поставив меня на ноги.

Я кивнула.

– Я согласилась применить заклинание.

– Ну разумеется.

Пока мы шли к особняку, молчание Малина меня раздражало. Он так и не высказал свое мнение по поводу заклинания. Он вообще не собирался это обсуждать, разве что удостоверился, что я благополучно его нашла и осознала, чего мне это будет стоить. А я думала, он примется меня отговаривать и убеждать, что цена слишком высока. Но он не стал. Даже когда решетка с грохотом опустилась.

Туман обволакивал сады, окутывая розовые кусты серебряными искрами, и скрывал стену из колючек. С каждым шагом его клубы становились все более густыми и непроницаемыми. Влага ласковыми прикосновениями оседала на коже. Я едва видела Малина, не говоря уже о ступеньках, ведущих к дверям особняка. Меня почему-то успокоила приглушенная тишина, в которой не было ни звуков, ни птиц, ни ветра, и все было скрыто из виду.

– Пенни, – произнес Малин так осторожно, словно это не имя, а нечто гораздо более важное. – Ты мне доверяешь?

Такого вопроса я услышать не ожидала. Не успев обдумать ответ, я выпалила:

– Да.

Он вздохнул и отступил назад, растворившись в тумане.

Вдруг мне на юбки приземлился клочок бумаги. Этот обрывок был не больше ногтя на мизинце. Другой, с красной линией посередине, упал мне на руку. Из тумана на меня налетела бумажная метель. Она поглаживала меня по коже и закручивалась вихрем, окутывая меня сухим шелестом.

Я стояла посреди торнадо фрагментов бумаги, исписанных обрывками слов. Сады за бумажным штормом потемнели. Рассекая серебристый туман, вокруг роились тени. Я задрожала от резкого похолодания.

– Дай мне обещание, – донесся отовсюду и ниоткуда голос Малина. – Пообещай, Пенни, что никогда не исцелишь Смотрителя, и я со всем этим покончу.

– Со всем чем?

Я окончательно запуталась. Этим вечером мне хотелось сбежать, чтобы хоть ненадолго перестать бояться. А вместо этого Малин говорит со мной загадками и только все усложняет.

– Наш контракт, – пояснил он. – Тот кол, что я вонзил в твою душу. Я пытался уничтожить его, но ты сама видишь, что произошло. Обрывки весь день кружат по моим владениям. Смерть не отпустит тебя, если ты не заплатишь.

Я заморгала, пытаясь рассмотреть его сквозь туман. Неужели он меня отпускает?

– У всего есть цена.

– Ты права, – сказал он настолько тихо, что эти слова прозвучали как выдох.

Бумага кружилась все быстрее и быстрее, пока у меня не закружилась голова.

– Пообещай, что ты никогда не исцелишь Смотрителя.

Мне хотелось закрыть глаза, но я не посмела.

– Я же говорила, что не буду.

– Вот именно, – ответил он.

Из вихря клочков разорванного договора вылетел лист пергамента. Рядом с ним парила ручка.

– Я не могу уничтожить первоначальный договор, если мы не заключим новый. Так что я составил его. Подпиши.

Он сделал паузу. Бумажный вихрь остановился: в воздухе зависли крошечные обрывки.

– Пожалуйста.

– А где мелкий шрифт?

– Его здесь нет. Не в этот раз.

Я внимательно его прочитала. Затем еще раз. И еще. Я перепроверила каждое из девяти слов.

«Я, Пенелопа Олбрайт, обещаю никогда не исцелять Реджинальда Холстетта».

Я подняла ручку в воздух и аккуратно подписала собственной кровью над пунктирной линией: Пенни.

И тут раздался вздох.

Из-под земли вырвалось пламя. Бумага, на которой был написан старый договор, сгорела в потоке жара и дыма. Пепел осыпался мне на юбки, как конфетти. Я покрепче схватила новый контракт и моргала. Свет рассеял темноту.

С небес падал не пепел.

Это лепестки вишни.

Их ряды наполнили воздух. С ветерком до меня доносился аромат дома.

В центре лужайки росла моя вишня. Каждый сучок на стволе, каждая ветка в точности такие же, как в моих воспоминаниях. А под деревом стоит Малин. В волосах у него застрял одинокий бледно-розовый лепесток.

Мы сидели в траве, прислонившись к стволу. Мы почти касались друг друга плечами и не проронили ни слова. Время пролетало, как лепестки вишневого цвета, танцующие под полуденным солнцем. Рука Малина лежала рядом с моей. Маленькая черная роза, знак нашей сделки, все так же виднелась у него на запястье.

Моя метка тоже на месте, и я этому рада. Мне хотелось подвинуться так, чтобы прикоснуться к его метке. Чтобы отвлечься от этих мыслей, я подобрала лепесток с юбки и подняла его на свет. Прожилки разветвлялись по нежному полупрозрачному розовому лепестку и переплетались друг с другом, как линии жизни. Всего одно движение пальцев – и он превратится в комочек.

Я выронила лепесток.

Малин смотрел туда, куда он упал. Крошечная розовая лодка плыла по морю травы.

– Кто ты на самом деле, Малин? И почему ты здесь оказался?

Умиротворение разлетелось вмиг. Нет, не испарилось и не растворилось в тишине. Его осколки вонзились мне прямо в нервы. Малин напрягся: я чувствовала, как окаменел его бицепс.

– Ты больше не вернешься.

Мне хотелось наклониться к нему, переплестись наши пальцы и заверить, что ничего не изменится, если он скажет мне правду. Но я не из тех, кто будет лгать.

– Я вернусь.

У меня здесь остались незаконченные дела, кем бы он ни был. К примеру, библиотека в лесу.

Он взял мою руку так, будто она была хрустальной и он опасался меня разбить или выронить.

– Завеса крепится к морскому дну, как рыболовная сеть. Первым ее хранителем стал Чародей. Его магия питала и укрепляла завесу, но он хотел освободиться от этого бремени. Он нашел мальчика с фермы, который впустую тратил магию в сарае со свиньями. Чародей предложил ему трон и вечную жизнь в обмен на обязанность охранять завесу.

– Я все это слышала, Малин. Это сказка из книги с моего прикроватного столика. Мальчик согласился на сделку, стал смотрителем Холстетта и новым стражем завесы. Но это не дает мне ответа на вопрос, кто ты и зачем ты здесь.

Он сжал мою руку.

– Каждое новолуние Смотритель заново давал клятву Смерти. Но после того, как он изгнал Чародея, он перестал переходить. Он потерял уверенность в том, что завеса выпустит его. А поскольку он нарушил клятву, Смотритель ослаб. Он стал разлагаться, как и его линия жизни, и на завесе появились повреждения. Смотритель не желал отказываться от вечной жизни и своего трона, поэтому ему понадобилась еще одна линия жизни. Так что… он забрал себе мою. Он отрезал линию жизни от моего кристалла и…

Заикаясь, Малин остановился и посмотрел на стену из шипов, которая загораживала леса. Он пропал, затерялся в прошлом. Его пальцы сжимали мои.

– А линии жизни… они кровоточат. Они истекают магией, когда их вот так отрезают. И боль…

Он с трудом сглотнул. На его подбородке задрожал мускул. У меня защемило сердце. От того, как крепко он сжал мою руку, кости протестующе хрустнули, но в ответ я сжала его руку настолько же крепко.

– Когда ваш ковен прибыл в Холстетт – и это стало завершающим элементом защиты Смотрителя от Колдуна, – он в последний раз вошел в Смерть с армией Золоченых, приколол конец моей линии жизни к завесе и оставил меня здесь, чтобы сдержать свою клятву. Без кристалла, к которому бы нить крепилась в Жизни, я не мог вернуться обратно. Моя магия подпитывает завесу и поддерживает жизнь Смотрителя. Я привязан к ней, как и он.

Я едва не задохнулась, глядя на Малина широко открытыми глазами, и спросила его:

– Какого цвета твой кристалл?

– Он был черным, – сказал он. – Как у тебя. Он разбился, когда я оказался заперт в этой ловушке. Даже если бы я мог найти путь обратно в Жизнь, я бы сошел с ума.

– Малин, – спросила я, не желая получить ответ, но отчаянно в нем нуждаясь. – Кто ты?

Он попытался высвободить свои пальцы из моих, но я крепко его держала, не отпуская от себя.

– Смотритель – мой отец. И я во всех отношениях такое же чудовище, как и он.

Внутри у меня все сжалось.

Он сын Смотрителя? Как отцом Малина может быть бессмертный тиран, который уничтожил наш мир, подчинил себе мой ковен и заковал нас с Алисой в кандалы, чтобы мы ему служили? Глаза покалывало, и я проглотила эмоции, отчаянно пытаясь ничем себя не выдать, пока Малин за мной наблюдал. Он застыл в напряжении, готовясь к тому, что я его отвергну. У меня задрожала губа.

Смотритель использовал собственного сына, чтобы себя защитить. Мне показалось, что меня вот-вот стошнит.

– Я думала…

Я посмотрела на свою руку, из которой так и не выпустила его ладонь.

Может, Малин бредил? Его слова не имели никакого смысла.

Между нами повисло мучительное напряжение. Я должна была что-то сказать. Ну хоть что-нибудь.

– У Смотрителя нет сына, Малин.

Что угодно, только не это.

Он вырвал свою руку из моей и вскочил на ноги.

– Тебе нужны доказательства?

Резким движением он стянул рубашку через голову и медленно повернулся ко мне спиной. Гладкая кожа цвета слоновой кости блестела в пятнах света, который пробивался сквозь листву. Тени пролегли между рельефных мышц на плечах и делали глубже ямки вдоль позвоночника.

Мне хотелось закрыть глаза. Я не хотела видеть золото, вплавленное в его кожу. По сравнению с тем, как золото оскверняло тела Золоченых, спина Малина выглядела гораздо, до ужаса хуже. Если его слова правда, это с ним сделал родной отец.

Разбитые звезды вились вокруг его плеч, а золотой шпиль – знак Верховного Смотрителя – поднимался от ямочек на бедрах к основанию шеи.

Я встала. Малин замер, когда я осторожно потянулась к его спине. Металл изгибался в такт движениям его ребер и замирал на месте, когда я провела кончиками пальцев по выпуклым линиям. Напряжение медленно сползло к его мускулистым плечам. Он позволил мне завершить этот деликатный осмотр, а затем отвернулся.

– В Холстетте хоть кто-нибудь знает о твоем существовании?

Его глаза потемнели, словно скованные холодом перед тем, как разразится буря.

– Полагаю, это известно моей матери.

– Супруга… – сказала я, но меня прервало щелканье его челюсти. – Может, мне удастся все отменить? Я… я нашла еще одно заклинание на девятом этаже…

– Это не так просто.

– Малин…

– Оно не сработает.

Он снова прервал меня и поднял брошенную на землю рубашку, которая скрывала доказательства того, что он был лишен свободы. Расстояние, которое он сам между нами установил, казалось пропастью, перейти которую я никак не могу. Но учитывая то, как он на меня смотрел, как от его взгляда у меня душа уходила в пятки, даже если бы я могла, то не стала бы этого делать.

Лепесток плыл вниз по течению. Малин на мгновение поймал его ладонью, а затем дал ему упасть обратно.

– Я собирался тебя использовать, чтобы самому освободиться. В первую ночь, когда ты пришла сюда, я хотел отвести тебя в свою библиотеку в лесу. Я собирался сделать это следующей ночью, потом следующей и следующей за ней, но так и не смог. Особенно после того, что библиотека сделала с Эллой.

– А я так и не поверила, что она оглянулась.

– Она и не оглядывалась. Ее не пропустил лес. Этот отказ повредил ее линию жизни, причем очень сильно. Она и близко не подошла к библиотеке; я не был уверен, что она это переживет. Тебя он пропустил бы, но… Я не могу пустить тебя туда.

Он сжал кулаки.

– Иди, Пенни. Уходи, пока я не причинил тебе еще больше боли, чем до этого.

– Нет.

Он приблизился ко мне, все его черты заострились. И мне стоило бы отступить. Каждая клеточка внутри меня кричала об опасности.

– Я не буду смотреть на то, как это тебя уничтожит. Только не от моей руки. Уходи из Смерти, беги из Холстетта без оглядки!

– Я не оставлю тебя здесь одного.

– Хочешь узнать, как я собирался с тобой поступить? Точно так же, как мой отец со мной. Когда Смотритель впервые привел меня сюда, я легко прошел все уровни защиты, которые Чародей установил около завесы и ее источника. Ни один оберег не подействовал, когда я вошел в лес. Ни одна лоза не дотянулась до моей линии жизни и не попыталась ее оторвать. Книжные спрайты приветствовали меня в своей волшебной библиотеке. Я был ребенком, совсем еще мальчиком. Это казалось мне приключением. Я чувствовал себя таким особенным и любимым. А я никогда раньше не чувствовал, что меня любят. Мать бросила меня, когда мне было всего несколько часов от роду, что придает некоторый смысл этой истории… Позже я узнал правду. Мой отец приказал ей проследить за тем, чтобы я вовсе не родился, – сказал он и сделал паузу, нахмурившись от боли. – Может, так и впрямь было бы лучше. Она отдала меня купаться в роскоши на Западном побережье. Меня вырастила купеческая семья, принадлежавшая к грозовому ковену. Они и не подозревали о том, кем я был и откуда явился.

В течение долгих лет я оставался в стороне от обязательств, придворных интриг и политики. Но потом Смотритель обратил свой взор на Западное побережье. Я рос, играя в высоких башнях. Я помогал грозовым ведьмам в их работе. Я наблюдал за тем, как они изучали климат, меняли характер ветра и располагали дождевые облака там, где это требовалось для урожая, пока серые пустоши не захватили наши земли. Затем я наблюдал, как они беспомощно и безрезультатно бились за урожай, но год за годом ничего не выходило. Песок засыпал зеленые поля, туман застил солнце, а испорченная армия Смотрителя стерла все хорошее с лица земли.

Малин задержал дыхание. Его взгляд на секунду смягчился, но пока он приходил в себя, глаза его тяжело сверкали серебром. Он взял меня за плечи. Сердце обливалось кровью и за того мальчика, которым он был, и за мужчину, в которого превратился. Затем он продолжил, и его голос стал холодным. Словно какой-то мужчина безучастно сообщал о некоем происшествии.

– Когда Золоченые Смотрителя закончили жечь поселения на Западном побережье, меня вместе с оставшимися выжившими вывезли из города. Мою приемную мать казнили прямо у меня на глазах, а мой приемный отец в обмен на осведомленность получил доступ к власти. Он передал меня Смотрителю в обмен на место в совете.

Малин возвышался надо мной. Он все крепче сжимал мои плечи и стоял так близко, что я чувствовала прохладу его кожи на своей груди. Мне хотелось запустить руку ему в волосы и сказать, что все в порядке, что он больше не один. А затем я бы обхватила его лицо руками и притянула к себе. Но я не осмеливалась шелохнуться. Он был таким потерянным. Он увяз в прошлом. Он смотрел на меня так пристально, что мне было не отвести от него взгляда: если бы я отвернулась, то потеряла бы его навсегда.

– Если бы тебя приняли книжные спрайты, я собирался освободиться от завесы, привязать к ней твою линию жизни и следовать по ней обратно в Жизнь. Там я бы забрал себе твой кристалл. А потом я планировал убить своего отца.

После его признания наступила тишина. Я смотрела на него, прямо в его серебряные глаза. Передо мной стоял пленник, который задумал заключить в плен меня. Мужчина, который так и не смог этого сделать. Мальчик, так подло преданный всеми, кому полагалось его любить. У меня по щеке скатилась слеза.

– Но ты же этого не сделал.

– Я не смог. Это был мой единственный шанс уничтожить Смотрителя и отомстить, и я его упустил, – сказал он и посмотрел в сторону, на лес позади меня. – Когда дошло до дела, я не решился причинить тебе вред.

Это прозвучало как признание вины.

– Тебе не обязательно причинять мне боль. Мы можем сделать это вместе. Кажется, я знаю, как убить Смотрителя и защитить завесу.

– В заклинании для воссоздания ножа Чародея требуется линия жизни. Если ты его произнесешь, Пенни, ты не умрешь, а просто перестанешь существовать.

– Знаю, – тихо сказала я. – Но кем бы я была, если бы не сделала этого?

– Настолько же плохим человеком, как я.

– Нет.

Я потянулась к нему и прикоснулась пальцами к его груди. Я чувствовала биение его сердца под шелковой рубашкой. Оно было быстрым, жестким и болезненным.

– Мне есть что доложить.

– Не надо никакого доклада. Ты мне ничего не должна.

Его рука скользнула вниз к моей пояснице, и он притянул меня ближе к себе.

– Благодаря тебе моя сестра выжила.

– Но из-за меня ты оказалась в лапах Смотрителя.

Он коснулся большим пальцем моего подбородка, затем провел пальцами по шее, и я растаяла. Я готова предложить ему целый мир на серебряном блюде, пообещать что угодно, если он просто обнимет меня, крепко прижмет к себе и поцелует…

Святая Темная Мать, как же он меня отвлекает.

– Я оказалась в руках Смотрителя, потому что допустила ошибку.

Я пыталась вспомнить заклинание для того, чтобы связать наши линии жизни, прицепить к себе Малина и вернуть его обратно в Жизнь.

– Смотритель намеревается уничтожить магию, Малин. Одной мне его не остановить.

Он наклонился ближе. Нас разделяла пара сантиметров. Даже меньше.

– Что тебе нужно?

Я с облегчением выдохнула и почувствовала, что он слегка задержался на вдохе.

Дыхание Малина мягко смешивалось с моим. Его губы так близко, что я почти их ощущала. Они рядом. Но не совсем. Мне хотелось встать на цыпочки и встретиться с ним посередине. Он прошептал мое имя. Прозвучало это так, будто меня соблазняла сама тьма.

– Я нашла заклинание, связывающее линии жизни, – прошептала я, полная решимости довести этот разговор до конца.

Малин застонал.

– Ты меня с ума сводишь!

Он осторожно положил руки мне на плечи и оттолкнул меня.

– Ты просишь, чтобы я наблюдал за тем, как ты себя уничтожишь.

– Но это же освободит тебя! Кто-то должен стать Хранителем завесы, когда Смотрителя не станет. Иначе все обрушится.

– Найди кого-нибудь другого.

– Больше никого нет.

– Я не позволю тебе привязать себя ко мне.

– Ты не можешь позволять мне что-либо делать, Малин.

Он улыбнулся, и искорка света снова загорелась у него в глазах.

– Нет, – сказал он и нежно поцеловал мои волосы. – Но я же могу решать, как тебе поступить с моей линией жизни, Пенни. И тебе действительно пора возвращаться.

Он прав. Рассвет уже совсем скоро туго натянет мою линию жизни, я уже чувствую, как она дрожит.

– Я вернусь. Обещаю.

– Я не дам тебе упасть. А если это произойдет, я тебя поймаю. Не забывай об этом.

Его голос был таким безнадежным. Он держал меня за руку всю дорогу, пока провожал до завесы. А когда я вернулась в Жизнь, то оставила ему еще одну частицу своей души вместе с частицей сердца. Но на этот раз я взяла с собой огонек надежды.

Я смогу помочь Малину. Я в этом уверена.

Глава 30

Когда я вернулась, было еще темно. Шторы были открыты настежь. Алиса свернулась калачиком на подоконнике. Ее пальцы подергивались, чтобы вернуться к ткацкому станку. В ее глазах вспыхнуло желание, но я так и не поняла, по отношению ко мне или к тому, чтобы поскорее выткать будущее, которое она видела.

– Пенни?

От ее резкого прерывистого шепота я зарылась обратно в подушки.

– Тебя разделило ровно посередине. Половина тебя осталась здесь, со мной. Другая половина осталась там. Я все понимаю.

Я посмотрела на нее.

– Ты знаешь…

Я запнулась. Все было проще, когда Малин казался мне придурком. Соблазнительно прекрасным, но все-таки придурком.

Ласково улыбаясь, Алиса покачала головой, с уверенностью глядя на меня.

– Когда ты счастлива, там, где проходит твоя линия жизни, сверкает воздух. Когда ты вернулась, он сиял.

– Прости, – прошептала я.

– Не стоит. Куда ты ходишь в Смерти? Я ничего не видела за теми стенами и никогда не расспрашивала об этом, но и ты мне ничего не рассказывала. Однако судьба Смотрителя вонзила зубы в твое будущее. Еще немного, и она больше никогда тебя не отпустит. Я не хочу тебя терять.

В ответ я принялась защищаться, причем несправедливо.

– Тебе ничего не видно за стенами, но ты послала меня за Эллой. Почему?

Глаза Алисы стали черными, как чернила. Совсем как в первый раз, когда я ее увидела: Прядильщица восседала на своем стуле как жестокая властительница, правящая раздробленным королевством.

Она вздохнула. Плечи у нее поникли, а пальцы сплелись в замок, чтобы не дать будущему вырваться на свободу. Передо мной снова стоит Алиса. И я только что причинила ей боль.

– Пути будущего разошлись. Если бы я не отправила тебя туда, Элла умерла бы в тех стенах, а правление Смотрителя стало бы бесконечным. Я… Я не могла этого допустить, даже если бы ценой этому стала ты.

– Тебе следовало предупредить меня.

– Тогда я тебя еще не знала. Я увидела… – сказала она, и ее щеки побледнели. – А ты пошла бы?

– Элла – моя сестра. Конечно, я бы пошла. Алиса, что ты видела?

Она закрыла глаза и облокотилась на подоконник, обхватив себя руками.

– Наше будущее весьма запутано. Три нити переплелись в одну. Тебя я не вижу, Пенни. Точно так же, как и себя. Я уже не понимаю, чем это все закончится.

Она сделала паузу, закусив губу, и переместилась с подоконника в мою сторону.

Мне хотелось дотянуться до нее и обнять, но вместо этого я похлопала по кровати рядом с собой и ответила на ее вопрос:

– За стенами расположен особняк. Я заключила сделку с человеком, который там заключен. Сегодня он разорвал наш договор и освободил меня, Алиса. После этого я чуть его не поцеловала.

– Ты влюбляешься в него.

– Я уже влюблена в тебя.

– А я в тебя, – ласково сказала она, хотя ее взгляд стал жестче. – Мы влюбились друг в друга. Так же будет и с вами. Вот почему в видении было трое.

Я ее не поняла.

– Трое кого?

– Тех, кого я видела. Я ткала эту сцену из шелка много раз. Три линии жизни перекрутились, но я так и не увидела, куда они идут. Три нити сплелись вместе и исчезли из вида.

Ее черные глаза потускнели, а внимание рассеялось. Наши пальцы переплелись. Теперь ее порывы что-то выткать превратились в танец на тыльной стороне моей руки.

– Три линии жизни: твоя, моя, его. Наверное, так.

– Он в ловушке Смерти, Алиса. Его линия жизни оборвалась: благодаря ей Смотритель привязал его к завесе. Он не позволил, чтобы я ему помогала. Я думала, это и есть Чародей, но это не он.

– Кто бы он ни был, он тебе нужен.

Она наклонилась так близко, что меня окутал запах весеннего солнышка, совсем как дома.

– Я не вижу нитей твоего будущего, но вижу тебя, и ты ускользаешь. Если ты будешь заставлять себя выбирать между нами, он тебя заберет.

– Я не из тех, кого можно забрать.

– Скажи это Верховному Смотрителю.

Алиса встретилась со мной взглядом. Она была сосредоточена на том, какой я была в тот момент, не в прошлом и не в будущем. На меня накатило облегчение, за которым последовал укол вины. Мне показалось, она говорила о Малине.

– Я знаю, – прошептала она. – Я понимаю.

– Мне жаль.

– Не стоит. Любовь – это не слабость, а сила. У нее нет никаких границ, и честность – единственное ее правило. Отгородиться от него было бы нечестно. От нас не убудет, если ты будешь и с ним вместе.

– Я едва его знаю. Еще несколько ночей назад я считала его придурком.

Алиса усмехнулась.

– Но этим вечером он тебя освободил.

– Да, так и было. Он все мне рассказал, и кое-что изменилось.

– Что будет с нами, Пенни? С тобой и мной?

– Мы же вместе, Алиса. Правда?

Она кивнула. Ее глаза засияли от облегчения. От блеска ее слез у меня в груди пробились ростки надежды.

– Мне так страшно, когда я тебя не вижу, – тихо сказала она. – Но раз он защищает тебя и заботится о тебе, мне не придется так сильно о тебе переживать. Это мне нравится. Где ты, с ним? Человеком в тех стенах.

Прежде чем дать ей ответ, я ненадолго задумалась.

– С тобой все просто. Когда мы вдвоем, мне больше никого не надо. Я могу быть собой. Мне не нужно обдумывать каждое слово.

Я замолчала.

– Ты уверена, что хочешь о нем услышать?

Алиса кивнула. Прикусив губу, я пыталась сообразить, как составить из всего, что со мной произошло, внятный рассказ. Она положила голову мне на плечо.

– Просто скажи правду, Пенни.

С трепетом вздохнув, я постаралась все изложить как можно понятнее.

– Он неотразим. Сперва мне казалось, что между нами чисто физическое влечение – мы притягивались друг к другу, как два магнита. Я не придавала этому значения: всего-то капля похоти, тут – прикосновение руки, там – взгляд. То он теплый, то холодный. Когда я с ним, он занимает столько пространства… Он как одна-единственная звезда в полуночном небе. Мне казалось, что он мной манипулирует. Но… оказалось, он этого не делал. В глубине души он такой нежный и заботливый, и ему причинили такую боль… Его все подвели.

Алиса улыбнулась.

– Ты влюбилась в него.

– Думаю, да, – призналась я. – Прости меня.

– Не извиняйся. Раз он тебя осчастливил, я только рада. На твоей стороне не так уж много людей, а я видела, что он появится. Ты мне дорога, Пенни.

Она казалась такой искренне счастливой, настолько уверенной в себе и в своих чувствах, что, казалось, у меня сердце выскочит из груди. Оно было переполнено надеждой и тем, что когда-то сможет перерасти в любовь, если все мы до этого доживем. Но потом я вспомнила, о чем меня просил Малин, и снова почувствовала тревогу.

– Он хочет, чтобы я принесла в Смерть свой кристалл.

– Тогда тебе стоит его забрать.

Она наклонилась так, что кончики наших носов соприкоснулись, и прошептала:

– Мы с тобой одно целое. И я допустила ошибку, которая угрожает нам обеим.

– Это не так, – попыталась я успокоить ее. Она обняла меня; я шеей почувствовала жар от ее щеки.

– Бывало и так, что у меня возникало искушение остаться в Смерти. Но мысли о тебе помогли мне закрепиться здесь куда крепче, чем за любой кристалл.

– Меня зовут Алиса. А ты – Пенни. Не забывай об этом. Не забывай меня.

Ее речь так отчаянно оборвалась, но пальцы словно прошептали вопрос прямо по моей коже. Она провела по моему подбородку большим пальцем. От моего ответа у нее перехватило дыхание. Я нежно поцеловала ее.

У ее поцелуя вкус мяты, солнечного света и разбитых надежд. Я прильнула к ней, а она – ко мне. В ее объятиях уже не важно, что я оставила в Смерти частицу себя. Половина меня с той половиной ее, которую не удалось уничтожить Смотрителю, – и две половинки составили одно целое. Вместе мы совершенны такими, какие мы есть.

Я провела рукой вниз по ее талии, чувствуя тепло под тонким хлопком ночной рубашки. Алиса прижалась ко мне; она была легкой и теплой.

– Ты есть у меня, – прошептала она.

Вот. Именно поэтому мне никак не остаться в Смерти.

– Мы есть друг у друга.

– Вовеки.

Она прошептала это слово мне в губы как обещание.

Я вздохнула и отстранилась от нее, запыхавшись.

– Мне нужно с ним поговорить.

Алиса кивнула.

– А когда поговоришь, возвращайся ко мне, Пенни.

– Вовеки, – ответила я.

Мы сплелись на темной стороне утра, но слишком быстро погрузились в сон. Она мне приснилась. Вместе, рука об руку мы шли по пейзажу, сотканному из шелка. Малин был с нами: кажется, мы были в Смерти. Вдруг песок зашевелился, и на нашем пути проросли колючие цветы. Розы с шипами прочертили линию в нереальном свете Предела.

Алиса разбудила меня, нежно взяв за руку. За открытым окном неумолимые ветви рассвета уже пробивались сквозь остаток ночи. Я замерзла даже под пуховым одеялом. Пальцы Алисы постукивали в танце на моем плече.

– Мне снились розы, – прошептала она. – Он был здесь, Пенни. Его зовут Малин. Он тоже здесь жил.

– Алиса, я…

Она усмехнулась. Раньше я не видела, чтобы Алиса усмехалась. Но этим утром она напоминала кошку, которая добралась до сметаны.

– Тебе приснился тот же самый сон.

Она выскользнула из постели и задрожала.

– Ему тоже приснился этот сон. Поговори с ним сегодня вечером. «Возьми свет там, где ты нашел это. Еще некоторое время будет темно». Так соткал мне шелк.

И Алиса вернулась к ткацкому станку, оставив меня в одиночестве.

Я еще немного полежала в теплом коконе одеяла. Я должна была вконец запутаться, мне пора было подумать о ноже, линиях жизни и всем остальном, но этим утром я почувствовала себя счастливой. Алиса поцеловала меня, и я хотела поцеловать ее снова. Мне хотелось провести пальцами по ее волосам и…

Я заморгала, дыхание участилось, и я впилась ногтями в ладони: из-за разыгравшегося воображения в душе царит полный раздрай.

Скрип открывающейся панели привел меня в чувство. С мрачным видом, сложив руки на груди, на меня смотрела Клэр. Ее линия жизни, которая в прошлый раз показалась мне солнечно-желтой, теперь свернулась кольцами у нее над головой – тонкая, холодная, бледно-голубого цвета.

Я вскочила на ноги, и подушки разлетелись во все стороны.

– Что случилось?

Клэр покачала головой, приложив к губам палец. Тишина звенела, как сигнал тревоги.

В покоях Алисы все стихло. Треск ее ткацкого станка был постоянным фоновым шумом с тех пор, как меня сюда заточили. Она не сможет долго оставаться в стороне. Я заметила, что она пыталась остаться на рассвете и как тревожно она морщила нос, когда неохотно выскользнула из моей кровати сегодня утром.

– Где Алиса? – прошептала я, выпрямившись.

Клэр оперлась о стол. Темная рука так сильно прижалась к дереву, что кожа на костяшках пальцев была натянута. От ее настойчивого шепота у меня по спине пробежал трескучий мороз.

– Тоби вошел в ее покои и повел ее в казармы Золоченых с таким видом, будто он выполнял приказ.

– Я не понимаю.

– Я тоже, – сказала она. – Их поймали в катакомбах.

Мой мозг изо всех сил пытался наверстать упущенное.

– Тоби сбежал в открытую?

Она кивнула, крепко сжав челюсти.

– Судя по всему, с ними была Элла.

– Элла не ушла бы отсюда без меня.

Стол под хваткой Клэр застонал.

– Все эти обвинения – полная чушь, Пенни. Тоби ни за что не стал бы рисковать Эллой или Алисой. Тем более с таким идиотским планом. Каждому, кто вступает в Сопротивление, предоставляется шанс сбежать из Холстетта. Если бы Тоби захотел уйти, Сопротивление помогло бы ему.

– Смотрителю не нужно лгать, чтобы получить то, что он хочет. Он просто это берет!

Я расстегнула браслет на запястье. Я хотела сорвать его, но не могла. Я оказалась в ловушке и ничем не могу помочь, а Смотритель схватил Эллу, Алису и Тобиаса.

– Где они?

Мне не нужен был ее ответ. Я не хотела этого знать.

– Золоченые забрали Тоби, – сказав это, Клэр сглотнула и опустила глаза. – Элла в казарме. Алиса… Она у Смотрителя.

У меня язык прилип к небу, в горло словно попал песок, но я с трудом выдавила:

– Она жива?

– Едва ли. То, что с ней сделали…

Я была слишком потрясена, чтобы плакать, и слишком напугана, чтобы даже пошевелиться.

– Пенни, я думаю… – Тут голос Клэр надломился. – В Сопротивлении есть предатель. Смотритель знает, что вы нашли гримуар. Он хочет его заполучить.

Казалось, весь мир вокруг меня рушится.

– Почему он не послал за мной? Зачем ему преследовать Тоби и Эллу? Зачем ему Алиса?

– Честно говоря, не знаю.

Она покачала головой и опустилась на обеденный стул.

– Данте, мой командир, входит в совет Сопротивления. Он говорит, что все заискивают перед Терновой королевой и что Смотрителю нужен был железный заряд, чтобы привязать к себе Эллу. Поэтому он его создал.

– Бабушка лечит его рану.

– Но у него есть ты.

– Я не лечу его.

Клэр тяжело сглотнула.

– Мы думаем, что предательница – терновая ведьма.

Я в замешательстве посмотрела на Клэр, но встретилась с обвиняющим взглядом. Неужели она думает, что это я? Три человека, которые мне небезразличны, попали в беду, а я еще и предатель?

– Думаешь, вас предала я?

Она заморгала, и обвинение во взгляде исчезло. На смену ему пришло облегчение.

– Я так не думаю. Как не думаю и на Эллу с Милой.

– Тогда на кого?

Я прижала подушку покрепче к груди, и она смялась. Мне хотелось спрятать в нее лицо, как ребенку, который спрятался за занавеской.

– Ты же не подозреваешь Карлотту? Она бы так не поступила, особенно после того, что случилось с Хейли.

– Не знаю. Все возможно. В последнее время она сама не своя, – сказала Клэр, покачав головой. – Мы их найдем.

– Тоби, ему дадут…

– Смотритель не даст умереть ни ему, ни Элле. Еще не пришла пора. Они оба слишком ценны как рычаг давления. Он что-то замышляет. Нам просто нужно выяснить, что именно.

Ее заверения убеждали ее даже меньше, чем меня. Мы обе знаем, что бывает кара гораздо хуже смерти.

Клэр напряглась, когда снаружи зашаркали сапоги.

– Этим вечером тебе понадобится помощь, чтобы перейти в Смерть?

Я покачала головой, радуясь тому, что спрятала яд прямо у нас под ногами. Я шепотом попрощалась с ней, и она направилась к панели в стене.

– Будь осторожна! Не могу же я потерять и тебя.

– И ты, Пенни. Призови тьму.

Кивнула, но отвечать не стала. Я еще не готова отказываться от света.

Глава 31

В полночь за дверью зашаркали сапоги Золоченых. Смена караула означала, что пришла пора переходить в Смерть.

Я откатила ковер и бесшумно открыла свое тайное укрытие за комодом, а затем уставилась на инициалы, вырезанные на деревянной поверхности позади ящиков. М. Х. Я провела по ним пальцем. Малин Холстетт. Как я не заметила их раньше? История Малина тут же обрела всю недостающую достоверность. Меня держат в его бывших покоях, я сплю в его постели.

Окинула взглядом комнату. При мысли об Алисе у меня сжалось горло.

В казармах я в красочных подробностях увидела, как Смотритель поступает с теми, кто бросает ему вызов. Алисы, которая поцеловала меня этим утром, не станет. Все, что останется после него, – Прядильщица, привязанная к ткацкому станку.

Я подергала половицу, и меня охватила паника. В темноте мерцал мой кристалл. Я надела на шею цепочку и сложила в карман квадраты шелка от Алисы. На одном была вышита девушка в золотых оковах и тени, тянувшиеся к горлу Смотрителя; на другом мы с Алисой держались за руки.

Медленно открыла серебряный флакон и прислушалась.

Ткацкий станок Алисы не издал ни звука.

От этой тишины мое сердце сковало льдом, но яд опалил его одним огненным глотком. Когда я потянулась к завесе, никакого сопротивления не было. Она поддалась моему прикосновению и расступилась перед магией, усиленной кристаллом.

Этим вечером я упала в объятия Малина, схватила его за руку и потянула к особняку через пески. Даже в Смерти чувствовалось что-то не то. Страх покалывал затылок, будто за нами следили.

Мы шли, и пустыня менялась. Туманные руки пробивались сквозь корку песка. Пальцы со сломанными ногтями тянулись к моим юбкам.

Малин пытался замедлить меня, но от этого я лишь ускорилась. Я уже почти бежала, и ему пришлось меня останавливать.

– Тебе стоит успокоиться. Ты вызываешь мертвых из темноты, Пенни.

Бесцветная дымка окутывала окрестности. Из глубины песков раздавался шепот туманных призраков.

– Неужели ты не чувствуешь? За нами наблюдают!

Малин покачал головой и окинул взглядом Предел.

– Там нет ничего, кроме того, что пробуждаешь ты сама.

– Пожалуйста.

Потянула его за руку. Он поддался мне, и мы поспешили к особняку. Я вздохнула с облегчением, когда решетка с грохотом открылась, но не замедлила шаг, даже когда она упала, заслонив собой холод Смерти.

Сегодня гостиная снова зеленая. По всем обоям парили цветы яблони, камин из белого мрамора был украшен бледно-зелеными цветами. Но когда я принялась ходить до окна и обратно, обои стали малиновыми, а лепестки замерцали то белым, то черным, закружились так, будто попали в бурю.

Я остановилась у окна, крепко вцепившись пальцами в шторы, которые не могли определиться, какими им быть: то ли из прозрачной белой ткани, то ли из черного бархата. Этот эффект сбивал меня с толку. Комната закружилась. Когда грозовые облака затянули небо, я прислонилась к стене с криком:

– Останови это!

– Это не я, Пенни, – сказал Малин с тревогой в глазах. – Ты озадачила особняк. Тебе нужно привести себя в чувство.

Я уже проявляла здесь эмоции, но особняк ни разу так не реагировал.

– Это же твой особняк.

Его дыхание коснулось моих волос.

– Больше нет. Ты ему понравилась.

Цветная рябь на стенах, что менялась от красного к зеленому и обратно, напоминала круги на воде от брошенного в пруд камня.

– Попроси его перестать. Мне никак не сосредоточиться.

Он выкрикнул приказ:

– Хватит!

Комната поменяла цвет с зеленого на красный и остановилась на алом с белыми цветками. Это был некий компромисс.

– Смотритель причинил тебе боль?

По спине пробежала дрожь. Руки Малина обхватили мою талию и притянули меня к его груди. Я не сопротивлялась. Я прижалась к нему спиной и все ему рассказала.

Я говорила об Алисе, о том, как она стала для меня важна, и о том, как она исчезла. О том, что Элла была заточена в темнице Золоченых. О том, что Верховный Смотритель мог бы сделать с ними обеими. Выливая все это на Малина, я не смотрела на него. Я говорила о Смотрителе и его жестокости, о его плане уничтожить магию в канун Самайна. Закончив, я выпустила из мертвой хватки шторы и обернулась к Малину прямо в его объятиях.

– Смотрителю известно, что я нашла гримуар.

Малин помолчал пару секунд.

– Ты уверена?

Я кивнула.

– А нельзя было начать с этого? – сказал он ровным голосом.

Я не стала отвечать. Выскользнула из его объятий, подошла к журнальному столику, упала на колени и высыпала содержимое своих карманов на блестящую поверхность черного дерева. Это были шелковые квадраты Алисы и страница с завитком, вырванная из «Полного иллюстрированного собрания мифов и легенд». Выложенные в ряд на столе, они не представляли из себя ничего особенного, пока я не пронесла над головой свой кристалл, осторожно положив его на сложенный шелковый квадрат Алисы.

Я отошла к черному бархатному дивану, села на него и принялась ждать.

Мой обсидиановый кристалл поглощал свет. Однако в глазах Малина вспыхнул огонь, когда его рука нависла над ним, нежно лаская воздух. От этого у меня по спине побежали мурашки.

Он положил руку на стол рядом с кристаллом, не касаясь его, но почти вплотную.

– Ты принесла его.

– Ты же сам меня попросил.

Он через силу перевел взгляд на остальные предметы на столе: заклинание, страницу и квадраты из шелка. Ни малейшее движение на лице не выдало его мысли. Я молча ждала, выпрямляясь все сильнее. Покалывание в затылке вернулось с новой силой. Оно уже не говорило, а вопило, что за нами наблюдают; что кто-то нас видит. Шелест ветра в кронах деревьев усиливал мое беспокойство. Но на безупречно подстриженной лужайке Малина никого нет.

Мне захотелось закрыть окно. Когда я в спешке отдернула шторы, то почувствовала укол страха. Обои стали черными, как эбеновое дерево; их усыпали болезненно-желтые лепестки. Сидя на корточках у стола, Малин наблюдал за тем, как я с грохотом опустила створку окна, задвинула защелку и на всякий случай закрыла шторы.

В руке Малина был шелковый квадрат, на котором были вышиты мы с Алисой. Другой лежал на столе. Когда он встал, его плечи пульсировали от напряжения.

– Это выткала Алиса?

– Алиса…

– Я знал о ней, Пенни. Ты разговаривала во сне. Для меня это не проблема, если тебя все устраивает. Насколько я знаю Алису, она сказала бы то же самое обо мне… о нас… – Внезапно мне показалось, что он в себе не уверен. – Если мы вообще есть.

– Откуда ты знаешь Алису?

– Она была заключена в Холстетте, как и я, но в соседних покоях. Она вышивала картинки на квадратах из шелка и передавала их мне через панель в стене. Тогда она была еще совсем ребенком.

Малин постучал идеально ухоженным ногтем по изображению завитка.

– Где ты это взяла?

– В книге.

– Это я понял.

Он потянулся к моему кристаллу.

С моих губ невольно сорвался тихий отрицательный возглас. Я отступила назад, и в его глазах промелькнула боль.

Вжалась спиной в обои, провела пальцем по пушистому флоку. Постаралась удержаться, чтобы не броситься через комнату и не выхватить у него кристалл.

Я действительно доверяла ему. Я не лгала, когда говорила это ему. Но мой кристалл – частичка меня. Глубинная, очень личная часть моей сущности. И я столько времени прожила без него, что теперь мне слишком трудно его отдать.

Малин выпрямился.

– Пенни, пожалуйста. – Тут он широко взмахнул раскрытой ладонью, указывая на стол и мой кристалл. – Забери его. Я не собираюсь причинять тебе боль.

– Знаю.

– Так почему же ты так напугана?

– Просто будь с ним осторожен.

– В том, что касается тебя, Пенни, я всегда был очень осторожен.

Он ободряюще улыбнулся, но не сдвинулся с места, пока не дождался моего резкого кивка. Я смотрела, как аккуратно Малин складывал шелк, прежде чем взять в руки кристалл, и как он следил, чтобы он не касался кожи, когда положил его на ладонь.

Глубоко у меня в груди зазвучал шепот его силы. Она просачивалась в мой кристалл сквозь шелк вместе с пульсом, совпадающим с биением моего сердца. Я выдохнула, но вдохнуть не вышло.

– Малин, – прошептала я. – Пожалуйста.

Тогда он посмотрел на меня, сверкая серебряными глазами.

– Это реально.

– Конечно, это реально.

Я не понимала, что происходит. Голова кружилась, но это чувство не было неприятным. В крови словно забурлили пузырьки, и мне не очень-то хотелось, чтобы это прекратилось. Я моргнула и прислонилась к стене. И тут же прямо передо мной вырос Малин, протягивая мне на раскрытой ладони кристалл.

Я могла бы его взять, и тогда все прекратилось бы. Но когда я потянулась к нему, моя рука внезапно замерла и зависла над ладонью Малина.

– Пенни?

Я одарила его дрожащей улыбкой.

– Что ты делаешь?

На секунду Малин показался мне растерянным, затем у него потемнели глаза, а зрачки расширились. Он молча взял меня за запястье, перевернул мою руку и переложил в ладонь кристалл. Когда он заговорил, его речь текла, словно расплавленный шоколад.

– Однажды, когда все это закончится, если ты меня очень вежливо попросишь, я покажу тебе, что именно я делал. Но на данный момент, пожалуйста, будь уверена: у меня не было намерения это осуществлять.

Я положила кристалл в карман, испытывая облегчение, смешанное с разочарованием.

– Спасибо, – пробормотала, не зная, что тут еще сказать.

– Всегда пожалуйста, – сказал он с грустным смешком. – Спасибо за то, что доверилась мне. Для меня это большая честь. Но сегодня вечером перед нами стоят куда более серьезные проблемы. Думаю, пришло время отвести тебя в мою библиотеку. Тебе стоит узнать, где она находится, чтобы ты нашла ее, когда заполучишь нож.

– Я не переживу…

Малин прервал меня – взял за руку и повел в зал.

– Еще как переживешь. Ты справишься с этим. Я не хочу, чтобы тебя просто не стало. Мы найдем обходной путь. Мы создадим нож, и потом ты принесешь его сюда.

– Малин, у нас нет никаких обходных путей. Это просто смешно. Одно твое желание не значит, что так оно все и выйдет!

– Вот и посмотрим.

Он торопил меня вниз по входной лестнице к лужайке. Я перепрыгивала через ступеньку, чтобы не отставать. Мне удалось ненадолго забыть о тревоге по поводу того, что за нами следили, но когда мы вышли из-под крова особняка, она вернулась с новой силой. За нами по пятам следовали тени. Взгляды невидимых глаз сверлили мой затылок. Но Малин не колеблясь шагал к лесу, крепко держа мою руку в своей.

Мы приблизились к стене из шипов. Она расступилась и снова сомкнулась за нами, когда мы вошли в лес. В прохладной темноте под деревьями неприятное чувство отступило, и мне стало немного легче. Свет пробивался сквозь листву на землю, усыпанную сосновыми иголками. Пятна теней танцевали под музыку ветра, сквозящего между деревьями. Стволы деревьев окружали крошечные мухоморы. С ветвей свисали виноградные лозы с гроздьями ярких цветов. Каждый ствол был испещрен бороздками и покрыт вековыми мхами.

Я нигде и никогда не ощущала себя настолько безоговорочно живой.

Мы шли, пока у меня не заболели ноги. Моя ладонь, которую Малин держал, вспотела. Просвет между деревьями сузился, свет на лесной подстилке потускнел. Теперь мох так густо покрывал стволы, что не различить, где заканчивается одно дерево и начинается другое. Это древняя часть леса; земля дышала под нашими ногами, а ветви нашептывали тайны на незнакомом мне языке.

Я не видела ни стен, ни дверей, пока Малин не остановил меня. За покрытой мхом корой сверкнул бледный камень. Выцветшую синюю дверь скрывал плющ и вьющиеся лозы. Малин щелкнул пальцами, и лозы расползлись, открыв латунную ручку в завитушках.

– И что дальше?

– А теперь постучись.

– И все? Без крови, ножей и заклинаний?

Малин судорожно выдохнул.

– Там только книжные спрайты.

Сглотнув, я вспомнила, что они сделали со злоумышленником на девятом этаже.

Не дав себе времени на размышления, подняла руку и постучала. Ручка повернулась. Дверь со скрипом отворилась. За ней показались мерцающие зеленые глазки. Сухим, как бумага, шепотом спрайты повторяли мое имя. Вниз по лестнице разлился поток света, освещая их на ходу.

Пенни.

Глаза мерцали, но свет не угас. Зловещее сияние освещало лестничную клетку. Я сделала глубокий вдох и еще крепче сжала руку Малина.

– Так вот что происходит, когда ты сюда приходишь?

– Даже не близко.

Легкая гримаса Малина пресекла мои дальнейшие расспросы.

Несмотря на то что в лесу сыро, а стены искрошились, внутри сухо и пыльно. Я почувствовала знакомый утешительный запах пчелиного воска, кожи и книг. Крошечные синие, зеленые и фиолетовые глазки блуждали по стенам и прятались в тени книжных стеллажей. Книжные спрайты собрались по краю моего подола и потянули меня вниз по лестнице из витражного стекла, ведущей в библиотеку. Красные розы вились по стеклу вокруг зеленых колючих стеблей, обрамляя сцены из прочитанных мною книг. Мифы, басни и сказки уживались бок о бок. Легенда о «Кинжале во тьме» была увековечена в хрустальном стекле на полпути вниз по лестнице.

Сверкающие самоцветы, которыми были инкрустированы стены, заливали библиотеку каскадами радужного сияния. Здесь сотни кристаллов цвета каждого из пяти ковенов.

Эта библиотека больше и древнее Холстеттской. В центре, там, где должен был находиться стол библиотекаря, над поверхностью приподнята платформа. Она была окружена рвом, наполненным черным небытием.

Я остановилась и заморгала. Это не платформа, а кристалл, растущий из скалы под Смертью. Он такой же черный, как мой. Наверху установлен золотой шпиль с гербом Верховного Смотрителя. Это была башня с маленькой башенкой наверху. Она точь-в-точь как та, где была заключена Угольная королева в сборнике мифов, который мне прислала Элла. Примерно как та, что изображена на спине Малина на уровне талии.

Башенка была настолько острая, что разрезала тьму на полосы. Вокруг нее запуталась привязанная к ней линия жизни Смотрителя. Она пульсировала болезненно-зеленым цветом и скручивалась, теряясь из виду. Желтоватая сукровица сочилась из ее нездоровых завитков и стекала по шпилю. Она застыла на хрустале; ручейки медленно растекались в стороны.

Тени книжных спрайтов потянулись к моей руке, обхватывая пальцы прохладными ладошками. Они шаг за шагом вели меня через мост. Он был бестелесным, как свет звезды, но прочным, как камень. Я наступила на кристалл, и из пропасти взвилась вверх сила. Он обвивалась вокруг лодыжек и шипела на коже. Вблизи оказалось, что поверхность кристалла была покрыта трещинами, а в сердцевине у него плясал свет. Он пульсировал в такт с ритмом моего сердца – слишком быстрым, слишком жестким. Он сбивался, и эхо магии разносилось у меня в крови.

Мой кристалл застыл в безмолвном ответе.

Я присела и прижала руку к поверхности, гладкой, как стекло. С обратной стороны к моей ладони прикасались щупальца тьмы, словно нас разделяло окно. Она не могла до меня дотянуться, но я чувствовала ее силу. Она оказалась такой мощной.

Книжные спрайты вздохнули, и их глазки исчезли. Кристаллы растворились.

Тьма надвигалась, и я была совсем одна.

Тишину нарушил шепот Малина. Он схватил меня за руку и поднял на ноги.

– Корни этого кристалла разветвляются под всей пустыней. Они повсюду: это целая подземная сеть в Жизни и Смерти. К нему прикреплена завеса. Когда-то давно линия жизни моего отца питала эти кристаллы. Теперь он болен, и завеса погибает.

Он сделал паузу и провел пальцами по моему запястью.

– Открой глаза, Пенни.

– Они не закрыты.

– Тогда ты должна все видеть.

Я заморгала, и кристаллы на стенах вновь ожили. Прямо рядом со мной сверкала черная обсидиановая линия жизни Малина, нанизанная на ось шпиля.

У меня она такая же черная.

Малин не привязан к завесе, а беспощадно приколот к ней.

Я нащупала в кармане заклинание, которое связывало линии жизни. Алиса говорила о трех линиях жизни, которые переплелись в одну. Если Алиса хочет выжить, он ей нужен. Он нужен мне.

– Возвращайся в Жизнь, Малин. Пожалуйста. Позволь мне забрать тебя отсюда.

Малин развернул меня и взял за плечи, удерживая на расстоянии вытянутой руки. В его глазах промелькнуло нечто, похожее на сожаление.

– Не могу.

Он притянул меня к себе, и там, на вершине кристалла, под покровом ночи, среди шепота книжных спрайтов, я перестала сопротивляться. Малин обхватил меня руками и прижал к груди. Его сердце стучало мне прямо в щеку.

– Ты хочешь связать мою линию жизни со своей, Пенни? Я же говорил вчера вечером, что не позволю тебе этого сделать.

Я собираюсь поступить не совсем так, но если он и на это не согласится, то ни за что не примет мой настоящий план. Я хочу связать его линию жизни и прикрепить к своему кристаллу. Когда я отдам свою линию жизни, чтобы воссоздать нож, линия жизни Малина останется. Было бы глупо позволить моему кристаллу пропасть зря. Его сможет забрать Малин.

– Если открепить твою линию жизни, это повредит завесе?

Он медленно вдохнул, вздрогнув от слова, которое я выбрала: «открепить».

– Не сразу.

– По эту сторону Самайна?

Я намеревалась воссоздать нож до запланированного Смотрителем празднования в честь похищения всей магии.

Малин неохотно покачал головой. Я закрыла глаза и попыталась сдержать раздражение в голосе.

– Так ты предпочитаешь остаться здесь и стать мучеником Смерти, отделенным от Жизни?

– Я предпочитаю, чтобы выжила ты. Ты достаточно упряма и сильна. Но если на твоей линии жизни будет пассажир…

У Малина задрожал голос. Он прижался губами к моей макушке. По его плечам пробежала дрожь.

– Нет.

– Пожалуйста, – прошептала я. – Алиса сказала…

– Нет, – ответил он. – Поверь мне. Что бы ни случилось дальше, верь мне, Пенни. Способна ли ты на это?

Я решила оставить этот разговор. Пока. Он еще не закончен.

– Я тебе верю.

– Я всегда тебя найду, – тихо сказал он.

Мне хотелось спросить, что это значит, но его руки скользнули по моим плечам, почти не касаясь. Я замерла, не в силах дышать и шевелиться, боясь, что он вдруг остановится. Малин будто тлел по краям; будто был охвачен пламенем глубоко внутри. Если бы я приподняла краешек брони, которая так прочно на нем держалась, я бы тоже загорелась.

Но я не уверена, что на этот раз мне удастся вернуться. Меня поглотил блеск его глаз. Его кожа обжигала: он меня почти не касался, но от его пальцев исходило тепло. И мне плевать, кто он и в какой опасности я окажусь, – этим вечером я хочу сгореть.

Медленно, мучительно нежно Малин провел пальцем по черному сверкающему шелку моей линии жизни. Его взор омрачила нужда. В моей душе затрепетало ощущение того, что мы вместе. Я забыла, где заканчиваюсь я и где начинается он. Приблизилась к нему, не сделав ни шагу, и закрыла глаза. Его губы врезались в мои.

На вкус он как шоколад и полуночный дождь. Он – всегда, никогда и все, что между этим.

На один миг, в эту тихую паузу в темноте, я принадлежала ему, а он – мне.

Малин гладил меня по спине, перемещаясь к шее. Он обхватил ладонями мое лицо, слегка отстранившись, и прошептал мое имя так, будто кроме меня и него ничего вокруг не было. Затем он снова поцеловал меня, на этот раз медленнее, сильнее, глубже, и я потеряла себя. Я растворилась в нем. Моя спина выгибалась; я прижималась к его плечам, шее, зарывалась пальцами в его волосы.

Но он выпустил меня из объятий, и то, что казалось бесконечным, внезапно оборвалось. Я открыла глаза. Кристалл под нашими ногами пульсировал сильнее, быстрее и ярче.

– Не позволяй ему сломить тебя. Приходи завтра, Пенни.

В голосе Малина слышалась сбивающая с толку тоска. Он нежно обнял меня и повел вверх по витражной лестнице библиотеки обратно в лес. Я так и не успокоилась, мое сердце все так же колотилось, пока мы шагали по влажному лесу. Меня никогда так не целовали, и мне хотелось, чтобы он сделал это снова. Все еще дрожа, я медленно выдохнула и вцепилась в его руку. Прямо сейчас я хочу, чтобы он отвел меня обратно в особняк, уложил и…

Вдруг боль пронзила мою грудь, и изнутри вырвался тоненький всхлип. Стена из шипов расступилась, и моя линия жизни туго натянулась. Малин мчался к воротам. Он обнял меня за талию и едва ли не понес на бегу к границам.

– Я не замечал времени.

Я тоже. Он снова поцеловал меня, когда я шептала слова, открывающие завесу. Мягкое касание его губ было исполнено сожаления и сладости. На вкус это было как прощание. Я заморгала, когда он отстранился, и снова принялась петь. Он начал мне подпевать. Когда завеса открылась, я все еще обнимала его за шею.

Я замешкалась.

Ощущение, что за мной наблюдают, ударило прямо в спину.

В приглушенной гробовой тишине раздался крик – приказ командира. Золотые маски переливались в сером свете. По песку застучали сапоги. Слова, которые должны были держать завесу открытой, умерли на моих губах. В тишине шепотом прозвучало другое заклинание: то, которое закрывает и запирает завесу.

Малин отодвинул меня, крепко сжав мои запястья, чтобы я не могла к нему прижаться.

– Иди!

– Тебе не удастся вернуться.

– Мне это и не нужно. Иди, Пенни. Я найду тебя. Я всегда найду тебя, несмотря ни на что.

Он то ли оттолкнул, то ли отбросил меня назад, за завесу. Рев тумана наполнил мои уши; Малин отвернулся и наколдовал два пламенно-ярких меча. Он перехватил их за рукояти. Изогнутые лезвия погрузились в песок, когда он принял выжидающую стойку.

Туман сомкнулся, и я с криком отправилась в темноту.

Глава 32

Очнулась я в тишине. Я слышала ее дыхание, и это действовало мне на нервы. Ткацкий станок Алисы молчал. Стражники не ходили по коридорам. Возможно, Золоченых отправили в Смерть, чтобы отыскать меня и поймать с поличным во время неразрешенного дозора по Смерти. А я оставила Малина с ними один на один.

Эта мысль разрушила тишину. Она сморщилась по краям, и у меня в ушах застучала кровь.

Свернувшись калачиком на кровати, я закрыла глаза. А вдруг Золоченые одолели Малина?

Каждое утро я исцеляла заключенных и видела, что Золоченые делали с ними после этого. Возможно, сейчас они точно так же поступают с Эллой, Тобиасом и Алисой. А я в это время была в Смерти и целовалась с Малином в библиотеке. Я зажмурилась и обхватила голову руками.

В мыслях мелькали кошмарные образы, один хуже другого: закованный в цепи Малин; сломленная Алиса; кричащая Элла; Тобиас, отмеченный завитком Чародея.

Я отчаянно желала, чтобы Алиса оказалась здесь и помогла мне собраться с силами. Я бы все отдала, чтобы тихо сидеть с ней в темноте, вдыхать ее весенний аромат. Она нужна мне, чтобы удержаться в Жизни. И она ранена.

Утро сменилось днем, день перешел в вечер, но я так и не слышала ни звука, кроме своего сердцебиения и тиканья часов. В мои комнаты не принесли никакой еды. Стража за дверями так и не стала меняться. Никто не патрулировал двор под окном, а моя дверь была плотно заперта, так что я не могла выглянуть в коридоры и убедиться, что я не единственная, кто остался в живых.

Мне нужна Алиса. Мне необходимо выяснить, что с моими родными все в порядке.

Я пыталась открыть панель в стене, но так и не нашла выемку.

Тогда я подняла половицу под комодом и достала заклинания. Я перечитывала их снова, и снова, и снова, закрепляя в памяти, до тех пор, пока я не смогла бы написать каждое из них с закрытыми глазами. Я уже должна была проголодаться, но желудок и так был наполнен страхом.

Мне никогда не хотелось ходить по Смерти. Теперь же я считала минуты до того, как завеса начнет ослабевать с приближением полуночи. Я отчаянно стремилась отправиться в серую пустыню и освободиться. И я в ужасе от того, что произойдет, когда я это сделаю.

Полночь застала меня на коленях. В одной руке я сжимала припрятанный яд, в другой – свой кристалл.

Смены караула за дверью так и не было. Мне показалось, караульных там и вовсе нет, хотя они должны там быть. Это одиночное заключение играло с моим разумом.

В этот раз яд не обжигал. Он стек в глотку и растопил мою душу, которая весь день медленно замерзала, а с наступлением ночи и вовсе обледенела.

Этим вечером я не горела. Сегодня я безболезненно вступила в ласковые объятия Смерти. И это было даже хуже, чем сгореть.

Малин меня не встретил. В одиночку Смерть обняла меня еще крепче. Песок предостерегающе шептал. Где-то вдалеке визжали туманные призраки. Как терновая ведьма, я должна была выполнить свой долг по защите завесы. Но желание найти Малина разорвало последние нити ответственности, которые привязывали меня к ковену. Я присела, нарисовала пальцем кинжал и вызвала его к жизни с помощью потока магии.

Я почувствовала знакомую линию жизни сестры – мягкую и колючую. Она была там же, где туманные призраки. У меня вырвался безвоздушный вздох: Мила способна в одиночку справиться с несколькими туманными призраками. И все же в глубине души саднило чувство вины от того, что я оставила сестру и поспешила по дюнам к особняку.

Тьма, за которой обычно появлялись стены, выгорела, как картина, слишком долго провисевшая на солнце. По пескам, извиваясь, простиралась пустота, от которой у меня в животе все сжалось. Вблизи стало еще хуже: решетчатые ворота были подняты, тени окутывали черные стены, а из трещин на граните просачивался песок. Дальше от входа сам особняк был одет в тени, как в траур. Сады, всегда залитые волшебным солнцем, теперь тускнели под затянутым облаками небом.

Покрепче взяв в руку наколдованный кинжал, я прошла внутрь. Розы вдоль дорожки засохли; лепестки были покрыты льдом и выглядели как засахаренные фрукты при дворе Смотрителя. Если бы я прикоснулась хоть к одному из них, он наверняка разбился бы. Пауки оплели сады паутиной, которая затянула газон и засохшие цветы.

Малин не встретил меня в Смерти, потому что его здесь нет.

А может, страшно изувеченный, он лежит внутри.

Распахнутая входная дверь висела на одной петле. Следы серебряной жидкости вели по ступенькам за дверь.

Я звала его по имени. Эхо раскатывалось по потолкам. Со стен облезли обои. Похоже на то, как шелушится плоть. Под обоями обнажился скелет из балок и потрескавшаяся штукатурка. Гостиная окутана пылью. Мебели в ней нет. Окно затянула паутина.

Мое небьющееся сердце сковала печаль.

Я поняла, что его здесь нет, еще до того, как прошла через ворота. Но после того, как я в этом убедилась, во мне угас последний проблеск надежды. Ощутив свое поражение, я упала на колени, в лужу шелковых юбок, и уронила голову на руки. Кинжал растворился в песке.

Смотритель отдал Алису, Эллу и Тобиаса в лапы Золоченых, а я оставила Милу один на один с туманными призраками. Я провалилась как сестра, как влюбленная и как подруга. А еще я потеряла Малина. Я все потеряла. Я чувствовала себя слабой, беспомощной и никчемной.

Я не знаю, что делать.

В груди болело, в ушах стучало. Я рыдала взахлеб и даже не могла набрать воздуха, хватая его ртом.

Не знаю, как долго я пролежала на полу, свернувшись клубочком в пыли. Постепенно мои рыдания перешли в икающие всхлипывания. Голова болела, в глазах щипало. Вдруг я почувствовала, как кто-то легонько прикоснулся к юбке, тихонечко надавил мне на колено, едва заметно провел по волосам.

«Пенни?»

Я рывком села, но никого не увидела. В комнате была только я.

Тени сгущались и двигались. Я поднялась на ноги, пожалев о том, что позволила кинжалу исчезнуть. Крошечные огоньки мерцали снаружи на лужайке. В гостиной мягко светилась люстра. На песке, там, где исчез мой кинжал, кто-то написал: «Не сдавайся».

Книжные спрайты.

Я смотрела на маленькие огоньки, которые плясали в паутине на лужайке. Постепенно печаль, страх и опустошение уступили место ярости, и горела она ярко. В этот день не я все потеряла, а Смотритель все у меня отобрал. Он причинил боль моим друзьям и родным, чтобы добраться до меня. Он сломил и сокрушил их, чтобы удовлетворить свои потребности. Я не оставлю их в его лапах.

Вот бы представить себе Эллу и пересечь завесу в то место, где ее держат… Но для этого мне нужно знать наверняка, где она находится, а не питать смутные надежды. Если бы это было так легко…

Я вытерла глаза юбкой. Мне необходим план. Гостиная превратилась в серо-голубое отражение моих эмоций. На окнах безвольно повисли светло-серые шторы. Зеркало в серебряной раме над потухшим камином покрылось инеем. К зеркалу был прислонен конверт, на котором идеальным почерком Малина было написано мое имя. Завитушка на букве «П» попала мне в самое сердце.

Внутри затеплилась вспышка надежды, искра жизни. Магия в особняке Малина еще оставалась, на это мне указали изменившиеся обои. А стук моего сердца дал надежду на то, что он мог выжить.

Трясущимися руками я открыла конверт и прочитала письмо.

«Пенни,

Если Золоченые поймают тебя здесь, они сами с тобой расправятся. Держись подальше от Смерти, пока я сам тебя не найду. Я всегда найду тебя. Мы зашли так далеко; мы дойдем до конца. Мы выступим против него вместе: ты, Алиса и я. Обещаю. Пожалуйста, постарайся довериться мне. Я хочу, чтобы ты выжила.

Малин

P. S. Я знаю, о чем ты думаешь. Не ходи в библиотеку, Пенни. Прошу тебя».

Раз Малин написал это, значит, он был готов ко вчерашнему нападению или имел подозрения на этот счет. А еще он знал, что после этого предприму я. Интересно, было ли ему известно, что я не собиралась его слушаться?

Бесшумно вышла из особняка. Когда я покинула его, он испустил вздох. Я не стала оглядываться и не видела, как со стен скатывались обои, а по оконным стеклам расползались трещины. Замерзшие розовые кусты распадались, когда я проходила мимо. Лепестки рассыпались в пепел, который парил и кружил вокруг моих юбок.

Со стены из шипов осыпались розы, но толстые стебли были так же плотно переплетены, а шипы смыкались так, что мне никак через них не пробраться. Малин говорил, что я понравилась особняку. Оставалось надеяться, что это распространялось и на стену из мертвых роз.

Я положила руку на стебли и прошептала:

– Пропустите меня. Пожалуйста.

Стена не стала расступаться, как перед Малином, а раздвинулась с неистовым ревом. Я шепотом поблагодарила ее, проскользнула в просвет и побежала.

Между деревьями метались тени. Крошечные глазки освещали мне путь и шептали мое имя сквозь листву. Я ни разу не видела, чтобы хоть один книжный спрайт выходил из библиотеки. Хотя до недавних пор я вообще не видела книжных спрайтов.

Когда я подошла к входу в библиотеку, они стихли. Дверь была открыта, и за ней мерцал свет. Малина не было рядом, и от этого у меня защемило сердце. Мой пульс бился в такт с сиянием кристаллов. Я поспешила вниз по лестнице, пока не передумала.

Перебежала по мосту и остановилась на кристалле. Вдруг из-под земли раздался грохот. Извилистая и перекрученная линия жизни Смотрителя была точно такой же, как и вчера. А вот линия жизни Малина была неразличима – может, ее там и вовсе не было. Я закрыла глаза и взмолилась, чтобы она появилась, когда я их открою. Если я ее не увижу, мне ничем не поможет то, что я знаю заклинание, которое свяжет наши линии жизни.

Холодные пальцы схватили мою руку и подняли ее. Я попыталась открыть глаза, но их будто заморозили.

– Тише, Пенни.

Этот шепот меня напугал. Мне было не вздохнуть. Я ничего не видела.

Тогда я ощутила кончиками пальцев его линию жизни, а в душе пронеслось ощущение того, что мы вместе. Меня охватило облегчение. Малин жив.

– Прости, – прошептала я.

Я не должна так поступать без его согласия. Он четко и недвусмысленно просил меня этого не делать. Возможно, Малин никогда не простит мне того, что я ослушалась. Но Алиса видела, как его линия жизни соединилась с нашими, и я ей доверяю.

И я не знаю, что мне еще сделать.

Я произнесла заклинание, и мой голос вошел в ритм песнопения. Он становился то выше, то ниже, вращался и вился.

– Я найду тебя, – повторял Малин снова и снова.

После этого заклинания ему это не составит никакого труда. Мы будем связаны так крепко, что ему надо будет всего лишь закрыть глаза, и я окажусь рядом. И так будет, пока мы не воссоздадим нож, а меня не станет. Может, он будет рад, когда я перестану существовать. Может, я сделаю ему одолжение тем, что настолько подорвала его доверие, и он почувствует облегчение, когда меня не станет.

Я заставила себя открыть глаза, и заклинание замерло на языке. Я увидела его линию жизни. Она была такой же обсидиановой, как у меня. Две темные нити паучьего шелка переплетались друг с другом на ветру. Нити высвобождались из его линии жизни и вплетались в мою, связывая их все крепче и крепче. Давление за грудиной нарастало, сжимая меня изнутри. Блестки заструились из моей линии жизни цвета обсидиана: она кровоточила магией – медленно, затем все быстрее и быстрее. Она булькала темно-черным и превратилась в постоянный поток. Это был осмос магии от Малина ко мне и обратно.

Такого я не ожидала. Он делился магией со мной, а я с ним.

Линия жизни Малина подергивалась в месте прикрепления к завесе; моя вторила ей. Я осторожно, очень аккуратно сняла со шпиля его линию жизни и освободила Малина.

Я уколола палец об ось шпиля. Боль пронзила руку. Я ощутила ее укол в груди. Одна-единственная капля крови брызнула на кристалл и исчезла в нем.

Книжные спрайты вздохнули.

У меня задрожали колени.

Дело сделано.

Линия жизни Малина тяжело осела глухой болью под ребрами и обременила мою душу. Воздух в легких сгущался, сердце колотилось сильнее, чтобы поддержать нас обоих. Моя магия вздрогнула и замерла.

Даже если бы я проспала тысячу лет, то все равно была бы изнурена, когда проснулась.

Моя линия жизни колебалась, напряжение приглушалось вплетенной в него линией Малина.

Мне нужно вернуться в Жизнь.

Спотыкаясь, я перешла мост, поднялась по лестнице из витражного стекла и вышла в тихий лес.

Стена из шипов пропустила меня в сады через просвет, и я поспешила выйти за ворота, оставив позади сгоревшие руины.

Пустыня вздохнула так, словно сочувствовала мне. Тишина благоухала ароматом цветущей вишни и засахаренных груш. Я шла и думала, какими еще воспоминаниями моя душа раскрасит пустыню Смерти. Удастся ли мне перейти обратно без линии жизни? А если нет, то куда мне идти?

Я была почти у завесы, когда меня вдруг осенило.

Вишня цвела не только в нашей деревне, а вот фестиваль проходил только у нас. Засахаренные груши были любимым угощением Милы. Раз я ощутила в воздухе запах ее воспоминаний, она рядом. И она была в беде.

По песку разнесся визг. За ним еще один – и еще громче. Тихо постанывала терновая ведьма.

Мила.

Там, у подножия завесы, туманные призраки роились вокруг помятой фигуры в черном с волосами рыжего оттенка, переходящего в тускло-серый цвет Смерти. С ее кинжала стекало пламя, и я упала на колени, чтобы заново нарисовать себе оружие. Два кинжала изогнулись у меня в руках. Пламя с них падало на песок. Кристалл у меня в груди превратился в лед.

С тех пор как я прибыла в Холстетт, я обучалась фехтованию и зубрила заклинания, пока не могла бы повторить их даже во сне, просыпаясь со вкусом волшебства на губах.

Я – ведьма с черным кристаллом, и даже под бременем линии жизни Малина я сильнее, чем они.

Если эти туманные призраки думают, что заполучили мою сестру, им предстоит встреча с Темной Матерью.

Я втянула воздух, которого не было, и побежала к ней. Ноги болели, колени дрожали, но магия непроизвольно вспыхнула у меня в крови, хоть я и сомневалась, что она только моя.

Четыре туманных призрака прижали Милу к завесе и протянули к ней когти, с которых капал серебряный яд. Он разбрызгивался по песку, очертив Милу по кругу в знак проигранного ею сражения. Кровь стекала из раны на ее руке; запястье опоясали черные вены, а на шее виднелся след от прокола.

– Пенни, – прошептала она.

Туманные призраки замерли и медленно повернулись ко мне. Я холодно улыбнулась.

– А ну, отошли от моей сестры!

Глава 33

Тишину разорвал визг туманного призрака.

Из песка, корчась, появлялись серые фигуры. Вслед за пальцем возникала рука, которая высвобождала одну за другой расчлененные колючие конечности. Они нас окружали, придвигаясь все ближе. Нельзя позволить им встать между нами и завесой.

Я покрепче схватила рукояти кинжалов и расслабила колени.

Мила встала, понемногу приближаясь, пока туманные призраки сосредоточили внимание на мне.

Мне нужно взять ее за руку, чтобы вытащить через завесу. И чем скорее, тем лучше, а не то призраки проскочат вслед за нами.

Я не двигалась и старалась не смотреть, как Мила подкрадывалась ко мне. Я не вздрогнула, когда она споткнулась. Туманные призраки скользили по песку угловатыми движениями в постоянном и неудержимом темпе. Как наживка на крючке, я ждала, когда меня съедят, и молилась, чтобы меня не съели. Я тихо призвала магию и прошептала слова, раздвигающие завесу. Если я хоть немного ее приоткрою, нам удастся проскользнуть сквозь нее.

Корявые пальцы схватили меня за руку, и я отрубила эту кисть. Она бросилась на подол, схватилась за него и вскарабкалась мне на талию. Вспышка магии оставила от нее лишь влажное пятно на моей юбке. Но я отвлекалась, и у меня нарушилась концентрация. Брешь, которую я оставила в завесе, закрылась, и нам некуда стало бежать.

Вдруг появился второй призрак – когтистый, оскаливший зубы. Смрадное дыхание долетело до пушка на моей щеке. Я отскочила и вырвалась из его хватки. Юбки закружились: я выкрутилась, скрестив кинжалы над головой. Я не встретила сопротивления, когда наносила яростные двойные удары сверху вниз, рассекая поганый туман. Голова с пустыми глазницами покатилась к моим ногам и рассеялась.

Но когда пал этот призрак, на смену ему из дюн выползли еще трое. Нужно их замедлить.

Магия вырвалась из моих пальцев и потекла к кинжалам, забрызгивая песок черными как чернила нитями. Они сплелись в круг, который поднялся вверх: между ними и нами повисла волшебная сеть. Под давлением моя линия жизни застонала.

Я не могу поддерживать чары. Связав линию жизни Малина со своей, я ослабла. Неохотно отбросила один кинжал, и он рассыпался песком. Покрепче взялась за рукоять другого и направила магию, которая сотрясала кинжал и укрепляла мой щит.

Туманные призраки врезались в паутину. От их яростных воплей сердце едва не выскакивало из груди. Магия пульсировала; из-за отяжелевшей линии жизни я едва не рухнула на колени. Из последних сил ко мне бросилась Мила, и я ее поймала. Магия ускользала сквозь пальцы, пока я удерживала ее на ногах. Мой щит разбился. В отчаянии я прошептала слова, которые приоткрывали завесу.

К нам приближались туманные призраки. Голос Милы присоединился к моему. Наши линии жизни запутались. Вот дерьмо! Если мы с Милой допустили ошибку, нас ждет разлука.

Завеса открылась.

Глаза Милы открылись так же широко, как у меня. Она была так же напугана, как и я. Наши линии жизни перепутались – именно от этого нас и предостерегали. Она обхватила пальцами мое запястье.

– Нам нужно перейти.

– Мне жаль!

Она права. Если сейчас завеса закроется, я не смогу открыть ее снова. Ни у меня, ни у нее нет на это сил.

Наш единственный вариант… У меня замерло сердце. Мила подавленным шепотом подтвердила мою догадку.

– Сторожевая башня Золоченых.

– Нет, Мила!

– Если мы этого не сделаем, под угрозой окажется весь Холстетт. Я больше не могу драться, Пенни, да и ты тоже. Когда мы перейдем, туманные призраки рассеются. Нам нужны Золоченые.

Если мы перейдем к Золоченым в карауле, меня разоблачат. Если мы перейдем куда-нибудь еще, то совершим величайшее преступление и выпустим туманных призраков в Жизнь. Но у нас нет вариантов. Если мы останемся здесь еще дольше, Милу ждет ужасная смерть, да и меня тоже. Хоть наши линии жизни и перепутались, мы все равно могли бы перейти.

– Вместе? – прошептала Мила.

Я сжала ее руку.

– Вместе.

Из песка появился очередной призрак. Мила потянула меня назад, но мы запнулись и упали.

Ледяная рука схватила меня за запястье. Завеса вырвала у меня последний кинжал. Нам было не остановить монстров, которые нас преследовали.

Мила притихла, у нее дрожал голос. Я ни разу не слышала, чтобы он так звучал. Уж если Мила напугана, дела у нас действительно плохи.

– Мне жаль.

Я представила себе сторожевую башню, и она тоже. Я схватила за руку ее, она – меня. Если мы пройдем сквозь завесу по отдельности, наши спутавшиеся линии жизни разорвут нас на куски. Все крепче и крепче прижимаясь к сестре, я закрыла глаза.

Я врезалась в камень спиной. Мы возродились в сторожевой башне в казармах Золоченых. Вслед за нами прорвался призрак. Он взмахнул когтем, и на моей икре зашипел яд. Призрак бросился на нас, и я отшатнулась назад, потянув за собой Милу. Он смотрел прямо на меня белыми мрачными глазами, питаясь моим страхом. Позади него еще больше когтистых лап прорывались сквозь завесу, расширяя разрыв, который открыли для прохода мы.

Внезапно шею призрака пронзил золотой кинжал.

Руки, закованные в металл, оттолкнули нас от разрыва в завесе. В воздухе завис разрыв, за которым открывался путь в Смерть. Кто-то протрубил в костяной рог. На часовой башне Коллиджерейта раздался непрерывный звон тревоги.

Когда призраки хлынули в Жизнь волной отравленного серебра, Золоченые принялись за дело. Ведь для этого они и созданы. В сторону сторожевой башни прогрохотали сапоги. Мы прижались к стене: теперь нас защищала преграда из золотой брони и сверкающей стали.

Мила всхлипнула. Там, где у меня были синяки, она истекала кровью. Там, где у меня текла кровь, у нее была разорвана и изрезана кожа. Она лежала с обмякшими руками и закрытыми глазами там, где ее бросили Золоченые. Ее линия жизни исчезла, а моя отцепилась от нее, когда она вновь замерцала. Мила выдохнула сквозь приоткрытые губы, но вдохнуть не смогла. Я прижала пальцы к ее запястью, но так и не нашла пульс.

– Мила!

Она не отвечала.

Я схватила ее угасающую линию жизни: с кристаллом на шее сделать это оказалось так легко… Слишком легко. Даже несмотря на то, что линия жизни Малина связана с моей.

Сияющие, черные, как чернила, чары вырвались из моих пальцев. Линия жизни Милы превратилась в крепкую аметистовую нить. Сердце в ее груди забилось. Один раз. Второй. И вот оно уже ритмично застучало. Серебряный яд горькой дымкой вытек из ее ран. Она исцелялась: кожа стягивалась, пока от ран не осталось и следа.

Мила открыла глаза. Со вздохом облегчения я огляделась вокруг.

От туманных призраков остались лишь влажные пятна на полу.

Завеса больше не ревела, а это значит…

Подагрические пальцы бабушки сняли мою руку с линии жизни Милы.

– Уже второй раз за два дня мне приходится чинить завесу, и все из-за тебя, – прошипела она. – Глупая маленькая ведьма.

На ноги меня поставил отец.

– Я позабочусь о том, чтобы Верховный Смотритель был уведомлен о твоем добровольном участии, Мила Олбрайт.

Мила отмахнулась от бабушкиной руки и вздрогнула, когда увидела, кто меня поймал.

– Пен!

Меня увели от сестры – единственной из нас, на кого не надели цепи.

У меня голова шла кругом. Кто-то выдал меня Золоченым; Клэр считала, что в Сопротивлении завелся предатель. Я подозревала Карлотту.

Но я и представить не могла, что меня предаст Мила.

Отец вел меня вниз по лестнице. Его голос проскрипел вплотную к моей щеке:

– Честно говоря, я не думал, что ты на это купишься, Пенни.

Он прижал меня плечом к стене и встал ко мне лицом к лицу так близко, что я видела шрамы под маской.

– Ему будет интересно это увидеть.

Отец провел пальцами в холодных перчатках по моей шее, подцепил цепочку и снял с меня кристалл. Казалось, мое сердце, и без того пораженное предательством Милы, вот-вот разобьется.

Он потянул меня вниз по лестнице, к холлу казарм, как вдруг мне выпал шанс.

И я им воспользовалась.

Вырвавшись на свободу, я выскользнула у него из-под руки и побежала. Я схватилась за дверную ручку и с облегчением обнаружила, что дверь не заперта. Но все пропало, когда я врезалась в стену из черной брони и вышибла весь воздух из легких.

Это были Золоченые в новой броне темно-обсидианового оттенка. Прямо над сердцем у них были нанесены оттиски в виде паутины. Этот неизвестный мне волшебный черный металл каким-то образом защищал их линии жизни; они пульсировали у меня в руках, но мне было никак до них не добраться. У меня нет над ними никакой власти.

За их спинами ночь пролетала по двору вместе с легким ветерком. Луна над дворцом мерцала серебристо-голубым сиянием. Я попыталась сделать вдох, но меня развернул Золоченый. Я не сопротивлялась. В этом нет никакого смысла. Они схватили меня за руки, и мы направились к амфитеатру. Синяки на коже завтра станут фиолетовыми, но, скорее всего, от меня останется не так уж много, чтобы об этом переживать.

Я молчала. Меня вывели на арену, покрытую песком. Оказавшись лицом к лицу со Смотрителем, я сохраняла невозмутимый вид.

Но внутри я кричала.

Глава 34

Синее пламя пылало в яме для костра, отбрасывая зловещие отблески на трибуны. В амфитеатре не было никого, кроме Верховного Смотрителя и его Золоченой стражи. Посреди арены на песке стоял огромный ящик, накрытый тканью.

От тошнотворного страха желудок скрутило. Обсидиановый стражник подтолкнул меня вперед. Сопротивляться ему бесполезно, и я это понимала. И все же я упиралась, испытав мрачное удовлетворение от того, что вести меня потребовалось двоим стражникам. Я высоко держала голову, пока они силой поставили меня перед Смотрителем в маске-черепе. Он окинул меня долгим пристальным взглядом.

– Ткачиха Смерти, ты бросила мне вызов.

Он казался удивленным, а не разгневанным. Но отчего-то это даже хуже.

– Меня зовут Пенни.

Золотые губы скривились в жестокой улыбке. Не отрывая от меня взгляда, он отдал приказ, мотнув пальцем.

Дверь открылась, и по песку застучали ботинки. Вместе с ними слышались мягкие шаги босых ступней.

Дверь захлопнулась, и над зловонием затхлой крови от казней, окрасившей арену, ветерок донес до меня аромат первоцветов.

Это была Алиса.

Она шла, опустив голову, в сопровождении двух Золоченых стражников. Белоснежные волосы падали ей на плечи, скрывая лицо. Она шлепала босыми ногами по песку и споткнулась, когда ее поставили сбоку от Смотрителя. Рядом с его тушей она казалась такой хрупкой.

Смотритель аккуратно закинул ее волосы за плечи и повернул Алису лицом ко мне.

Желчь подступила к горлу. Дыхание перехватило.

Он наделил ее маской, изящно выполненной из золота, на которой были отмечены все мучительные подробности. Она сидела вокруг глаз, совсем как маски, которые в нашем ковене принято надевать на маскарад в честь Самайна. Ее скулы обвивала бабочка.

Маска могла бы быть красивой, если бы не была так ужасна… если бы вокруг нее не виднелись незажившие раны на коже. Под маской не осталось и следа от самой Алисы. Но уголок ее губ задрожал, когда она увидела мои заплаканные глаза.

Теперь я поняла, почему она не ткала. Пальцы у нее сломаны, выгнуты и деформированы.

Медленно, но верно страх внутри меня превращался в жестокость. Горло отпустило, а за ними и ребра: я снова могла дышать. От ярости мышцы перестали дрожать. Гнев укрепил мою решимость. Я вспомнила заклинание из гримуара.

Алиса видела, как три линии жизни слились в одну. Но, возможно, она неправильно это истолковала. Может быть, она видела линию жизни Смотрителя. Я могла бы связать ее со своей – я знала заклинание. При этой мысли сердце сжалось, но моя линия жизни стала такой тяжелой под грузом линии жизни Малина, что еще одна потянула бы меня прямиком в Смерть. Золоченые не смогли бы остановить меня во время перехода. Туманные призраки разорвали бы Смотрителя на части и попировали бы его линией жизни. А заодно и моей.

И линией жизни Малина, которую я привязала к своей.

Смотритель провел пальцем по маске Алисы.

– Моей Прядильщице понадобилась капелька убеждения, чтобы подчиниться. Тебе, моя маленькая Ткачиха Смерти, необходимо то же самое, – сказал он, приподняв золотую бровь. – Настало время игры.

Свое заявление Смотритель подчеркнул рыком ярости. В центр арены вытолкнули Тобиаса, который боролся на каждом шагу.

С него сорвали броню. Под маской в одной из глазниц зияла черная кровавая дыра.

Он бросился на Смотрителя, и сдержать его смогли лишь четверо Золоченых.

Смотритель улыбнулся, вытащил из ножен свой нож и медленно надавил острием на горло Алисы. Тобиас замер. Он был до ужаса спокоен. У него был взгляд ходячего мертвеца, у которого на глазах умерла надежда.

У меня сжалось сердце.

«Я найду тебя», – говорил Малин. Я укрылась его обещанием как щитом от того, что меня ждало дальше. Что бы ни случилось, он найдет меня. Он найдет меня. Он обещал.

Смотритель рявкнул на Тобиаса:

– Ты собирался жениться на ней?

Глаза Тобиаса широко распахнулись. Он посмотрел на меня с отчаянной мольбой во взгляде: «Не спорь. Не выдавай Эллу». Ухмылка Смотрителя расколола его маску надвое. От уголков губ разбежались золотые морщинки.

– Вы думали, я не узнал бы об этом? Глупцы! Я узнаю обо всем, что происходит в моем городе. Мне обо всем докладывают.

Золоченый, который держал Тобиаса, вытащил кинжал. Мое сердце забилось медленнее. Вместе с ним замедлилось время.

– А теперь покажи мне, моя любимица, насколько ты хороша в исцелении после всех тренировок, которые я для тебя устроил.

Кинжал сверкнул. Я вскрикнула.

Рукоять торчала из груди Тобиаса – оттуда, где располагалось сердце.

Золоченый медленно вытащил кинжал. Тобиас упал на колени. Жизнь вытекала на песок вместе с кровью.

– Тик-так, Пенелопа. Твой жених умирает.

Смотритель зашагал ко мне. Его челюсть дергалась от раздражения, потому что я не отскочила в ужасе.

– Исцели его.

Я отчаянно дергала Золоченого, который по-прежнему меня не отпускал.

– Мне нужно подойти к нему поближе! Отсюда мне никак ему не помочь.

Слезы затуманили глаза, но я их смахнула.

В глазах Смотрителя загорелись коварные огоньки. Он отошел в сторону. Золоченый отпустил меня, но следил за моими движениями. Я поспешила к Тобиасу.

Краска сошла с его лица, а свет в единственном оставшемся глазу потускнел. Я нигде не видела его линию жизни. Упав на колени, вместо нее я схватила его за руку.

– Пожалуйста, – прошептала я. – Прошу тебя, Тоби. Позволь мне помочь тебе.

– Отпусти меня, – сказал он. – Все в порядке, Пенни.

Ничего не в порядке! Как он мог такое сказать, истекая кровью на песке? Это тот самый мужчина, который всем сердцем любит мою сестру. С тех пор как мы встретились, он помогает мне на каждом моем шагу. Он доверял мне, хранил мои секреты и без вопросов встретил меня на девятом этаже. Он даже предложил воссоздать нож вместо меня, зная, что это будет стоить ему всего.

– Я не могу… – начала я, задыхаясь от рыданий. – Я не позволю тебе умереть. Тоби, пожалуйста, ты мне нужен.

Он быстро угасал. Ни один из Золоченых не собирался тащить его обратно.

А я до сих пор не видела его линию жизни. Я пыталась дотянуться до нее, потрогать ее в воздухе, но ее там не было. Там было пусто. Тобиас схватил меня за запястье, останавливая. Он с таким упорством старался не стать тем, кем его заставлял быть Смотритель. Кровь пузырилась на губах, заглушая его слова.

– Сыграй в их игру. Мы позаботимся о том, чтобы ты победила.

– Мы?

Его пальцы дернулись и расслабились. Я схватила его за руку, я цеплялась за нее.

– Не смей оставлять меня.

– Доверься ему, – проговорил он слабым голосом.

– Кому?

Но глаз Тобиаса закрылся. Он распростерся на песке, и его кровь пропитала мои юбки. Он умирал. Я держала его за руку до последнего удара сердца… но не услышала шепота завесы, когда он проходил через нее. Я не чувствовала холода смерти в его пальцах, пока меня не оторвали от него Золоченые.

Меня подняли на ноги и заставили смотреть в лицо Смотрителю. Разум затуманили страх, горе и растерянность. Как так вышло, что я не почувствовала его линию жизни? Почему ее там не было? И кому мне теперь доверять?

Улыбка Смотрителя застыла в оскале стиснутых зубов. Моя магия тряслась и содрогалась. Мне казалось, что я раскололась точно посередине. Это невыносимо. Мою душу словно мучительно раздевали. Подступала тошнота; силу словно выкачивали у меня из костей. Но только когда Смотритель медленно раскрыл ладонь, я поняла, в чем была причина. У него на ладони лежал мой кристалл.

По щелчку пальцев Алису подняли на платформу позади него.

– Как же все это сложно… Вы вдвоем со своей странной магией. Но моя Прядильщица сдалась и согласилась на маску. Тебе предстоит то же самое. Либо ты перестанешь играть в свои детские игры и исцелишь меня.

– Нет.

Он хочет меня подчинить, чтобы потом позолотить, лихорадочно думала я. Не об этом ли говорил Тобиас?

Смотритель словно прочитал мой вопрос и тут же на него ответил:

– Ох, но ты ведь уже согласилась, Пенелопа.

– Нет!

– Боюсь, это неправда. Разумеется, ты можешь сопротивляться. А я позабавлюсь тем, что сломлю тебя.

Смотритель убрал мой кристалл в карман и вытащил еще один. Он болтался у него на кулаке на серебряной цепочке. Глубокий розовый оттенок переливался фиолетовым в свете вечного пламени.

Это кристалл Эллы.

Золоченые молча вынесли колоду мясника, установленную на широкую стальную раму. Над ней висел железный молоток. Смотритель положил на колоду кристалл Эллы.

– Ты можешь меня остановить еще до того, как что-то произойдет, любимица моя. Подчинись, и я отпущу твою сестру. Исцели меня, и я освобожу всех вас после Самайна.

В Холстетте не существует понятия свободы. Верховный Смотритель не узнал бы свободу, даже если бы она ударила его по лицу.

Кристалл Эллы сверкал и переливался жизнью.

Я могла бы остановить это прямо сейчас. Я могла бы спасти свою сестру.

Я и не думала, что мое разбитое сердце может разбиться еще раз. И все же я медленно покачала головой.

Смотритель взял молоток.

– Нет!

Я задыхалась. Слезы стекали по лицу и капали на песок.

Смотритель улыбнулся и грохнул молотком по колоде.

Осколки драгоценного кристалла разлетелись в воздухе и упали на песок, усыпав его блестками. Я заплакала. Мне хотелось бережно их собрать и соединить обратно, но свет уже угас. То, что связывало Эллу с Жизнью, разрушено.

Я застыла и почти не реагировала на то, как Смотритель осторожно провел пальцем вокруг моих глаз по контуру, совпадающему с маской Алисы, и повернулся ко мне спиной.

Всего один взгляд на молоток над колодой – и я схватила его, тут же запустив Смотрителю в затылок. Молоток успел крутануться один раз, но Золоченый поймал его на лету. Ярость затуманила мой разум, и я схватилась за зловонную зеленую линию жизни, которая тянулась за Смотрителем.

Но она выскользнула у меня из рук. Смотритель развернулся на пятках и в два счета оказался рядом со мной. Сжав пальцами мой подбородок, он сказал:

– Неужели ты хоть на миг вообразила себе, что я подставился бы под твою магию, зная, какой силой ты обладаешь? Моя линия жизни нерушима. Против нее бессильны мечи: никакая сталь ее не перерубит. Тебе не удастся вырвать ее с корнем, даже если соберешь всю магию, которая таится в твоей жалкой душонке, до самой последней капли.

– Я убью тебя, – прорычала я.

– Нет, моя маленькая Терновая принцесса, ты этого не сделаешь. К тому времени, как встанет солнце, ты будешь плясать под мою дудку, как и все остальные, – сказал он с улыбкой. – Что ж, если ты хочешь поиграть в эту игру…

Он хлопнул в ладоши, и Золоченые схватили меня за локти.

– Сжечь ведьму!

Облегчение рухнуло на меня сплошной стеной. Меня прикуют к столбу и сохранят мне жизнь, пока я не буду окончательно сломлена и не дам присягу Смотрителю. Больше никому не причинят вреда. Золоченые схватили меня еще крепче, и я набралась решимости, готовясь к боли от сожжения.

Я уже делала это раньше – справлюсь и на этот раз.

Но мою решимость подорвал негромкий вскрик Эллы. Она сопротивлялась; ее вытащили на арену и отнесли к яме. Ее лицо было покрыто синяками. Широко округлив глаза, она смотрела на скрюченное тело Тобиаса, прошептав одними губами: «Я тебя люблю».

Смотритель заметил нерешительность в моем неповиновении и воспользовался этим.

– Я буду планомерно разлучать тебя со всеми, кого ты любишь, со всеми, кто может тебе помочь, до тех пор, пока ты не падешь на колени и не будешь умолять меня стереть воспоминания обо всем этом.

Я еще не пришла в себя от того, что Алиса была позолочена, а Тобиас погиб. У меня не было сил смотреть, как это произойдет с Эллой. Раз ее кристалл разбит, она уже не вернется. Я выторговала свою душу за ее жизнь. Она принесла себя в жертву Смерти, чтобы защитить меня.

Взгляд серебряных глаз Эллы был ясен, как всегда, даже в лапах у Золоченых. Даже у столба, даже при виде возлюбленного, который замертво лежал в песке у ее ног.

– Не надо, Пен.

Я потянулась к ней. Слезы обжигали, пальцы подергивались в жесте отчаяния. Склонив голову, я прошептала Золоченому стражнику, который меня держал:

– Пожалуйста, хватит.

Он поднял руку, и Золоченый повел Эллу к столбу.

Смотритель засмеялся.

– Вот так просто, Пенелопа?

– Отпусти мою сестру.

Он улыбнулся.

– Ты же слышал мою Ткачиху Смерти. Отпусти ее сестру.

Теперь Элла сопротивлялась еще сильнее, чем когда ее поставили к столбу.

– Пенни, нет! Не сдавайся!

Золоченый зажал ей рот рукой и утащил ее. В наступившей тишине я повернулась лицом к ящику с фиолетовой драпировкой. Сердце замерло, когда ткань с него убрали. Под ней находилась рама с механизмом из зубчатых колес, которые крутили и вращали огромное деревянное колесо. К круговому сечению стальными болтами были прикреплены металлические ограничители.

Смотритель схватил меня за запястья и отвел их назад. Взгляд у него был холодным и твердым. Колесо уткнулось мне в позвоночник. Он поднял мое запястье и, крепко зажав его, надел первый наручник. То же самое он повторил с другим запястьем, а затем с лодыжками.

Затем колесо стало наклоняться назад до тех пор, пока я не оказалась распростертой на нем, лежа и глядя в потолок. Меня окутывал дым вечных огней. Грубые руки закрепили у меня на горле ошейник. Я почувствовала запах древесного дыма и металла, нагретого до кипения.

Как же мне хотелось умереть… Я так хотела, чтобы Смотритель позволил мне это сделать.

Двери амфитеатра распахнулись в последний раз, и внезапно сквозняк окатил меня запахом полуночного дождя. Это же Малин! Он пришел! Я повернула голову, чтобы отыскать его, и меня захлестнуло облегчение. Он нашел меня, как и обещал! Мне не стоило в нем сомневаться…

Он ворвался на арену и зашагал прямо к Смотрителю. Черный плащ оставлял за ним след на песке.

– Нет! – крикнула я, чтобы предупредить его. Мой кристалл лежал у Смотрителя в кармане, и Малин был так же уязвим, как и я.

Но Малин на меня и не взглянул. Почему он не смотрел на меня?

А потом он посмотрел на меня, и я потеряла последнюю надежду. Половину его лица закрывала обсидиановая маска. От скулы до брови на ней красовались розы, покрытые яркой рубиновой эмалью. Он щелкнул пальцами, и моя линия жизни появилась и затвердела. Черная нить переливалась синим в отблесках вечного пламени.

Его линия жизни так крепко обвилась вокруг моей, что им уже не расплестись.

Мое сердце разорвалось. Я сама это сделала – связала нас друг с другом. Он говорил мне этого не делать, но я все равно сделала по-своему. Он говорил, чтобы я ему доверилась, – я так и поступила. Какой же я была дурой… Он показал мне, как именно мне добиться собственного уничтожения, а я поцеловала его в ответ.

Я потерпела поражение в этой игре задолго до того, как узнала, что играю в нее. Это случилось под вишневым деревом в объятиях Малина. А может, даже раньше, когда я встретила Малина в его гостиной, наполненной светом, яркими цветами и надеждой.

Под ребрами возникла неприятная пустота. Смотритель взирал на меня сверху вниз, словно стервятник, который собирался полакомиться свежим мясом. Черные глаза Малина были такими же холодными и расчетливыми, как и у его отца.

Он обещал найти меня, и он это сделал. У меня возникло ужасное желание рассмеяться. Но от того, что дальше сказал Смотритель, у меня внутри все заледенело до костей.

– Должен тебя поблагодарить, Пенни, за то, что вернула моего сына.

Малин похлопал Смотрителя по руке.

– На пару слов? Наедине, если ты не против?

Смотритель отпустил Золоченых взмахом руки. Все они разом отступили, оставив их с Малином наедине, как он и просил.

– Ты обещал, что она останется в целости и сохранности.

Он сжимал мое запястье чуть выше оков, закрывая метку. У меня на коже по-прежнему красовался след нашей сделки.

– Считай это небольшой доработкой, незначительной деталью. Как только ее позолотят, можешь ее забирать.

Золотые губы маски-черепа Смотрителя изогнулись в злобную ухмылку.

– А может, ты и вовсе ее не получишь. Я верну тебя в особняк и выброшу ключ. Я построю вокруг такую высокую стену, что ты никогда оттуда не убежишь, не выйдешь и никогда не заговоришь с другой живой душой до конца своей долгой бессмертной жизни. Думаешь, я привел тебя обратно, чтобы вести переговоры об этом ведьминском отродье и ее кристалле?

– Переговоры? Нет, отец. Я хотел только быть удостоенным чести разрезать ее линию жизни.

Он посмотрел на меня. Его взгляд стал жестче: он искрился гневом из-за обсидиановой маски, которая закрывала половину его лица. На щеке блестели розы, покрытые красной эмалью.

Почему-то эти розы стали моей погибелью.

Поражение оказалось сокрушительным. Оно заполнило легкие так, что для воздуха места не осталось. Я целовала его. Я доверяла ему. Я усложнила для себя все ради того, чтобы он заполучил мой кристалл, когда оборвется моя линия жизни. Я думала, что небезразлична ему. И вот чем он мне отплатил.

– Я тебя ненавижу, – глухо сказала я.

– Уверен, так и есть, – не дрогнув, ответил Малин.

– Неужели все это было ложью?

Я ненавидела себя за этот вопрос, но во мне теплилась надежда на разумное объяснение всему этому.

– Не все.

Смотритель усмехнулся.

– Как же приятно на вас посмотреть! Но перенесем ваше воссоединение на потом. Скоро ее ждет еще больше радости от встречи с тобой.

Малин презрительно поднял бровь.

– Я тебя ненавижу, – снова прошептала я.

Он поднял бровь еще выше.

– Ты уже мне это говорила. Не скажу, что в чем-то тебя виню. – Он заморгал так, будто его не интересовала ни я, ни мои детские проблемы. – А теперь, дорогая, тебе осталось всего лишь подчиниться. Вслух, если ты не против. Так, чтобы все это услышали.

Мое сердце замедлилось, а в груди стало пусто.

– Контракта не будет? И даже никакого мелкого шрифта?

Сарказм был не самой действенной защитой, но что еще я могла в него бросить? Мы все знали, что я подчинюсь. Чтобы защитить свою сестру и Алису, я бы отказалась от всего, что у меня было.

– Поверь мне, – сказал Малин. Свой сарказм он подал холодным, с подчеркнуто жесткой улыбкой, которая ударила мне прямо в сердце. – Больше никаких неудобств с мелким шрифтом.

– Я уже тебе поверила. За всю историю Холстетта не было ни одной другой ведьмы, которая приняла бы столько идиотских решений.

– Значит, ты дура, – ответил Малин.

Смотритель наклонился еще ближе.

– А теперь назови мне свое имя, – сказал он мне своим опустошающим голосом. – Скажи, что ты моя Ткачиха Смерти. Скажи, что ты мне подчиняешься.

От шепота Малина у меня по спине пробежала дрожь.

– Скажи это.

Поражение оказалось горьким на вкус.

– Подчиняюсь.

Смотритель усмехнулся и протянул Малину скальпель.

– Режь глубже.

Он ушел. Я слышала, как его сапоги зазвенели по ступеням, ведущим к платформе. Я видела рядом с ним Алису. Она стояла на коленях у подножия его трона. Малин встал между нами, держась спиной к Смотрителю, и прошипел:

– Ты что, не могла мне довериться?

Он сжал зубы, оборвав свое обвинение. В нашу сторону с лязганьем направился Золоченый, и голос Малина смягчился.

– Закрой глаза. Постарайся довериться мне, Пенни.

Он произнес мое имя так, будто на вкус оно было как мед. Глаза щипало от слез, но плакать было уже поздно.

Он обхватил мое запястье и крепко сжал. Приглушенный стук и запах кипящего металла ощущались все сильнее. Я слышала, как Золоченые сняли рукавицы и бросили их на песок. Они прижали к моим вискам свои холодные пальцы; колючая магия впилась в мой разум. Последней моей мыслью перед тем, как все началось, стало осознание того, каким нежным был Тобиас, исполняя приказы Смотрителя.

Я ждала, что сгорю. Я ждала обжигающих линий, которые опалят мою плоть.

Но ощутила прикосновение мягкой кисти, которая рисовала узоры металлом вокруг глаз, по щекам и бровям. Я ощущала запах горящей кожи, но не чувствовала боли. Дыхание Малина сбилось, зубы скрипели, а рука была крепко сжата у меня на запястье.

Он забирал себе мою боль, хоть и не мог остановить магию позолоты.

Каждая изящно нарисованная линия погружала меня все глубже, ломала меня и отделяла от самой себя. Воспоминания отслаивались, обнажая меня. Я осталась голой и пустой, как страница еще не написанной книги. Я цеплялась за разлетающиеся куски, но лицо Эллы расплылось, и прикосновение металла к виску оторвало ее. Мазок по брови – и шепот Алисы на темной стороне утра превратился в пепел.

А Малин… Его имя причиняло мне боль, но я не понимала почему. На меня накатила паника. Металлические наручники впивались в запястья и горло, пока я пыталась от них избавиться.

– Хватит, – приказал Малин. Его слова пробежали по всему телу и успокоили меня. Я послушно обмякла. Я заперта у себя в голове и не могу даже закричать.

Что-то острое уперлось мне в грудину. Малин дотронулся пальцем до моей – вернее, нашей линии жизни. У меня в душе затрепетало слово «вместе». Наступило осознание того, что он будет делать дальше, – то, что делала моя бабушка, когда я наблюдала за ней. Всего один крошечный порез, и я перестану быть собой. Я открыла глаза и встретилась с полуночным взглядом Малина.

Он был так близко, что локон его волос танцевал над моим дыханием. Я чувствовала рядом с ухом нежность его слов.

– Отпусти, Пенни. Я найду тебя. Обещаю.

Его пальцы дернулись, и холод в моей груди исчез. От замешательства я лишилась сил. Мысли разбежались, а слезы высохли.

– Кричи, – прошептал Малин.

Я закрыла глаза.

– Нет.

Вместе с последним мазком расплавленного металла был выброшен ключ от моей новой клетки.

Золоченые освободили мое сознание. Я падала все ниже и ниже в пропасть. А когда достигла дна, оказалась в ловушке.

Яма небытия настолько глубока, что мне отсюда никогда не выбраться.

Глава 35

Я перестала быть собой.

Это я знаю абсолютно точно.

Я принадлежу Смотрителю.

Это я тоже знаю.

Все остальное туманно и скрыто в дымке. Его слова – моя воля, его просьбы – мои желания. Когда он приходит в мои покои, он называет меня Ткачихой Смерти.

Он говорит, что я – его спасение.

Я погружаюсь в темноту и выбираюсь из нее. Кажется, идет дождь. Кто-то ласково проводит мозолистыми пальцами по моей брови. Сквозь прерывистый сон доносится запах шоколада и миндаля. Я открываю глаза, и меня приветствует ночь с ароматом примулы. Светловолосая девушка в золотой маске шепчет, чтобы я возвращалась.

Я не уверена, что хочу этого. Я закрываю глаза. Здесь спокойно, безопасно, тепло и пусто.

Приходит еще одна девушка, с рыжими волосами. Она шепчет тихие мольбы о прощении. Она говорит мне, что не знала о ловушке и ничего не подстраивала, что это была не она. Я хнычу. Мужской голос мягко просит ее уйти. Я спускаюсь по спирали в сновидения, наполненные песком и засахаренными грушами.

Кажется, я кричу. Мужчина заботливо будит меня. Он уверяет, что я в безопасности. Говорит, чтобы я ему доверилась. Он меня найдет.

Он всегда так и делает.

Я протягиваю руку, и ее ловят теплые пальцы. Я фиксирую, что реально и чего на самом деле нет.

Мне не разрешают вставать с постели в течение трех дней после того, как я пробудилась как следует. Мне говорят, что я проспала еще три дня. Тот мужчина не выходит из моей комнаты. Когда я сплю, он спит в кресле в углу, когда просыпаюсь – рассказывает истории о колдуне, который пожаловал трон мальчику с фермы, и о девушке с рыжими волосами и серебряными глазами, которая подожгла этот трон.

Я лежу на спине и прислушиваюсь к тихому щелканью. Оно разлетается по комнате в неровном ритме.

На четвертый день мне приказывают встать с постели. Я послушно сажусь в фарфоровую ванну. Двое слуг моют меня. У двери стоит дворцовая стражница. Мне на спину льют теплую воду, вспенивают в волосах мыло с ароматом жимолости, и все это время стражница молчит. Когда ей кажется, что я на нее не смотрю, она кривит рот в странной гримасе. Таких темно-карих глаз, как у нее, я никогда не видела. Ее волосы зачесаны назад в аккуратный пучок, а запястья обвивают серебряные треугольники, которые ярко сияют на фоне ее черной кожи. Мне кажется, я ее знаю. Пытаюсь ухватиться за воспоминания, но они ускользают.

Я одета в платье из белого шелка с глубоким вырезом на спине и с вырезом лодочкой спереди. Талию опоясывает золотой шнур, а юбки сшиты из полос шелка. Они развеваются и кружатся.

Я смотрю на себя в зеркало. Завитые в кудри волосы заколоты на затылке. Завершает прическу золотой ободок. Маска мерцает в последних лучах заходящего солнца. Одну бровь оплетают завитки. Они похожи на черную паутину, которая бережно обвивает мои скулы.

Все готово. Мужчина осматривает меня и осторожно вешает мне на шею обсидиановый кристалл на тонкой серебряной цепочке. Затем он оставляет меня наедине с Золочеными.

Прерывистое щелканье, которым сопровождались дни, проведенные в постели, замедляется. Оно останавливается, а затем и вовсе прекращается. Без него воздух кажется пустым.

Я прикасаюсь к лицу кончиками пальцев и провожу ими по маске. Меня ведут к тронному залу. Девушку в черном платье, похожем на мое, ставят рядом со мной. Волосы у нее белокурые, маска сделана в виде золотой бабочки. Руки у нее опущены; сломанные, деформированные пальцы порхают в воздухе.

Объявляют наши имена. Наступает тишина. Я узнаю, что другую девушку зовут Прядильщицей Жизни. Нас подводят к помосту, где на тронах восседает семейство Смотрителя. Вокруг их ног обвиваются две линии жизни: ядовито-зеленая и безжизненно-серая. Я рассеянно думаю о том, где же третья. У Смотрителя на лице позолоченная маска смерти. Вокруг глаз его супруги обвиваются змеи. На темноглазом наследнике Холстетта надета полумаска из обсидиана, покрытого розами из эмали. Это и есть тот самый человек, который рассеял мои кошмары и привязал меня к реальности.

Воспоминания покалывают, но Смотритель манит меня к себе.

– Ткачиха Смерти, надеюсь, ты побалуешь меня демонстрацией своей силы.

– Ваша воля. Она будет исполнена, – шепчу я.

Я даже не моргаю, когда Прядильщицу ставят на колени. Золоченый протягивает ее запястья, выставляя на всеобщее обозрение сломанные пальцы.

– Исцели ее.

Я осторожно кладу руки на ее сломанные пальцы. Подчиняясь инстинктам, я тянусь туда, где должна располагаться ее линия жизни. Она светится звездным сиянием в моей ладони. Прямо в сердце бьет поток воспоминаний. Я помню, какая у нее кожа. Ее боль ранит мое сердце. При виде искалеченных рук у меня скручивает желудок. Магия разворачивается. Кончиками пальцев я пробегаю по ее линии жизни, чтобы отыскать сломанные края костей и собрать их воедино.

Она тихо вздыхает. Я уже слышала, как она издает этот звук. Внутри меня разворачивается нечто другое. Оно теплее и темнее. Это тайна. Ее зовут Алиса.

– Прекрасно.

Голос Смотрителя щелкает, как кнут. Золоченый переводит на меня взгляд и убирает руки с ее линии жизни. Мысли разлетаются, словно снежинки на ветру. Они смущают меня, от них я задыхаюсь. Пальцы Прядильщицы снова идеально прямые.

Смотритель окидывает их взглядом. Улыбка на его лице становится шире. Он машет мне, указывая на пол. Мы с Прядильщицей сворачиваемся у его ног по обе стороны от трона, как подставки для книг.

Проходят часы. Мы неподвижно сидим на полу. Смотритель подает нам виноград, сыр и несколько глотков вина, пока слушает новости о своем дворе. Вчера вечером в квартале у стен был бунт. Терновая ведьма принесла вести о Сопротивлении. Гримуар так и не обнаружен.

Постепенно придворные расходятся. Супруга желает Смотрителю спокойной ночи и удаляется в водовороте жжено-оранжевой тафты и бирюзового кружева. Остаемся только мы: Смотритель с сыном, Прядильщица и я.

Я подавляю зевок в надежде, что скоро мне дадут поспать. Однако лорд Малин подходит к роялю, который стоит под золотым балконом. Он поднимает полированную крышку и начинает играть. По залу льется тихая, грустная песня. Пространство освещается свечами в хрустальных люстрах. Они проливают свет одна за другой так, что по углам вьются тени, испещренные радужными блестками.

Волосы Прядильщицы сияют золотом, а идеальные пальцы сложены на коленях. Ее глаза под маской непроницаемо-черны. Я вижу в них свое отражение. Моя обсидиановая маска сверкает в тусклом мерцании свечей.

Смотритель наклоняется вперед и говорит под ритмичные звуки музыки:

– Завтра моя Ткачиха начнет меня исцелять.

Он выпрямляется и рявкает через тронный зал:

– Пусть их обеих приведут ко мне за час до полуденного звона колокола, Малин. Меня утомила их компания. Уведи их с глаз долой.

Музыка резко обрывается. Крышка пианино захлопывается. Малин подходит к отцу и железной хваткой берет меня за запястье. Он шагает к дверям и распахивает их. Он тащит меня за собой. Прядильщица спешит за нами.

Я не оглядываюсь назад.

Но не знаю почему.

Он проводит нас мимо наших покоев вверх по большой винтовой лестнице с блестящими золотыми перилами. Наверху находится площадка с тремя дверями. На левой видны витиеватые золотые буквы «Р. Х.», на средней – «А. Х.», а на той, что справа, еще не высохла краска на инициалах «М. Х.». Я хмурюсь. Я уже видела эти инициалы. Они были вырезаны на комоде, выведены чернилами в письме.

Он тащит нас внутрь и запирает дверь. Затем вежливо указывает Прядильщице на диван и ведет меня в спальню. Это его спальня. Он подталкивает меня к кровати, чтобы я села. Я улыбаюсь ему, а сама думаю, чего же он хочет.

– Прекрати, – рявкает он, хватает мягкий халат и бросает его в меня. – Прикройся!

Мои брови немного нахмурены, а маска стягивает кожу. Я разглаживаю лоб, надеваю на себя халат и затягиваю пояс на талии.

Он кивает мне, стиснув челюсти.

– Оставайся здесь. Мне нужно поговорить с Алисой.

С Алисой? Он уходит на пять минут, а когда возвращается, выглядит уже спокойнее. Я поджимаю колени к груди и жду, пока он заговорит.

– Пенни?

Это слово наводит меня на мысли о только что отчеканенных медных монетах с лицом Верховного Смотрителя на одной из сторон.

Он качает головой и с резким выдохом говорит скорее себе, чем мне:

– Это пройдет. Все должно пройти.

Я моргаю и тоскующим взглядом смотрю на подушку.

Малин садится рядом со мной и поворачивает меня за плечи – так, чтобы я оказалась к нему спиной. Он снимает с моей головы золотой ободок и кладет его на тумбочку. Затем он вытаскивает из моих волос шпильки и выкладывает их рядом с ободком в аккуратную линию. Он разглаживает пальцами мои кудри, выпрямляя их.

– Алиса уже вот-вот закончит. Можешь остаться на ночь тут. Я посплю на диване.

– Алиса?

Он слегка вздрагивает.

– Прядильщица.

Он произносит ее имя так, будто у него есть острые углы.

Я поворачиваюсь и тянусь к нему, пока он еще сидит.

– Пожалуйста, – шепчу я, – не уходи.

Он был рядом со мной с тех пор, как я проснулась. С ним я чувствую себя в безопасности. Ощущаю некоторое раздражение: возможно, мне не стоит ему доверять. Но и эта мысль ускользает прежде, чем я успеваю додумать ее до конца.

– Я не уйду, – бормочет он. – Я обещал, что найду тебя. Просто я не думал, что сделать это будет так сложно.

– Я же здесь.

– Нет, тебя здесь нет.

Он не прав, успеваю подумать я, и он толкает меня на кровать, чтобы я легла. Он натягивает мне на плечи покрывало и вздыхает.

– Я буду рядом, за дверью.

Мгновение спустя он уходит. Прядильщица забирается в кровать рядом со мной. Она ложится набок и сворачивается так близко, что я щекой чувствую ее дыхание.

Она не говорит, просто тихо тянется ко мне за руку и крепко держит.

– Ты же помнишь?

Серебристая прядь волос держится за уголок ее маски-бабочки. Я смахиваю ее, осторожно отцепляю и заправляю ей за ухо.

– Как только я пытаюсь вспомнить, все начинает дрожать. У меня не получается.

Ее губы изгибаются в легкой улыбке.

– Получится. Обещаю.

Мне нравится ее обещание. Она постепенно погружается в сон. Идеально зажившие пальцы танцуют на тыльной стороне моей ладони.

Но первая же мысль, в которой я уверена, пробуждает изменчивые воспоминания. Они не дают мне заснуть еще долго после того, как ее дыхание становится ровным.

Я не я.

Может быть, я – Пенни.

Глава 36

Часы перетекают в дни. По утрам осень присыпает двор белым. Я забыла, что такое нормальность, но знаю, что не это. А значит, теперь я знаю три вещи.

Я не я.

Я принадлежу Смотрителю.

Нормальность меня покинула.

Все остальное – размытое пятно, затерянное в дымке, которая затуманила мой разум. Оно держится там на крошечных колючих шипах. Ритм нашей рутины – единственное из того, что мне привычно. Я за него держусь.

Каждое утро Смотритель вызывает нас в свои покои из черного мрамора с позолотой. Мы встаем рядом, Прядильщица и я. Наши головы склонены, руки сложены на подоле. Мы – противоположности. Тьма и свет. Смерть и жизнь.

Я не понимаю, почему он улыбается, когда Прядильщица протягивает ему шелк. Почему он так нежно проводит большим пальцем по ее щеке и хвалит ее за усердие? Ведь каждый день шелк остается пустым.

Потом он подходит ко мне. Там, где Прядильщице все неизменно удается, меня снова ждет провал. Он приказывает мне исцелить его, но у меня не выходит. Я исцеляю других – тех, кого он представляет моему вниманию: советников со стертыми до плоти мозолями от новой моды на остроносые сапоги, кухарку с обожженной рукой, которая схватилась за печь, и даже дворцового стражника с клинком в груди, которого неудачно пронзили на тренировке. Потоки магии стекают с моих пальцев по их линиям жизни. Их кожа заживает идеально и безупречно.

Но когда я прикасаюсь к блестящей изумрудной линии жизни Смотрителя, моя магия зарывается вглубь костей и прячется. Я говорю ему, что его рану отравляет какая-то необычная магия. Но на самом деле я не могу разжечь искру силы, чтобы исцелить его. С каждым днем его хмурый взгляд становится все мрачнее. За золотой маской вспыхивает гнев.

Этим утром он подзывает меня к себе щелчком пальцев.

Его улыбка – предвестие игры, в которой мне не победить, вопрос, на который мне не ответить, задание, которое мне не выполнить. Болезненно-зеленая нить его линии жизни туго натянута. Если я по ней щелкну, она завибрирует, как струна арфы.

– Сегодня у тебя все получится, любимица моя?

Это не вопрос, но из-за его интонации в конце слышится знак вопроса. Смотритель не спрашивает.

– Меня беспокоит твоя уклончивость.

Он требует от меня ответа. Но у меня его нет.

Я слышу мягкие шаги по ковру. Нежные пальцы ложатся на руку Смотрителя. Прядильщица роняет ему на колени квадрат серого шелка.

– Дайте ей время. После Самайна. Так говорит ткацкий станок.

Смотритель поворачивает шелк лицевой стороной к нам.

– Ты это видела?

Прядильщица шепчет:

– Ее магия вырастет. Я не тку того, чего не вижу.

На шелке ничего нет. Она ничего ему не показала. Я ничего не говорю.

Он откидывается назад. Я тихо вздыхаю с облегчением, когда он машет нам рукой на дверь, чтобы отпустить. Когда нас молча ведут обратно к покоям, Прядильщица улыбается. Я вижу трещину в тусклом блеске ее глаз. Там, в глубине, кто-то есть. Кто-то вроде меня, потерянный во тьме, и его оттуда не достать.

После обеда я провожу время в своей комнате с книгами, которые приносит мне Малин из частной коллекции Смотрителя. Это книги заклинаний, посвященные исцелению, рецептам зелий, настоек и противоядий. Я поглощаю их страницу за страницей, отчаянно пытаясь исцелить сернистую рану Смотрителя. За стеной слышится щелканье и треск ткацкого станка Прядильщицы. Обычно Малин наблюдает за тем, как я читаю. Но сегодня он никак не успокоится и расхаживает по комнате из угла в угол. Каждый раз, как он садится, тут же вскакивает обратно и что-то бормочет про себя. Иногда он смотрит на меня, беспокойно морщит лоб и яростно трет висок.

Аккуратно отметив страницу закладкой, я кладу гримуар и наблюдаю за ним. Чем старательнее я гонюсь за своими мыслями, тем мельче осколки, на которые они разлетаются. Я научилась позволять своему разуму блуждать. Я и близко не была к тому, чтобы вспомнить, но иногда я становилась ближе к пониманию.

Малин выплескивает нервную энергию. Она ползет мурашками по моим рукам и зудит до кончиков пальцев ног.

– Перестань! – рявкнула я и в ужасе прижала руку ко рту.

Малин замирает на полпути и поворачивается на пятке.

Я склоняю голову, складываю руки на колени и шепчу:

– Прости.

Он встает на колени и тянется к моей руке. Я не раздумывая ее отдергиваю. О, Святая Темная Мать, что я творю?

– Я знаю, что ты здесь, – осторожно говорит он.

– Конечно, я здесь.

Он сгибает палец под моим подбородком и нежно поворачивает мое лицо так, чтобы мы встретились взглядами. У меня по спине пробегает гневная дрожь. Открываю рот, чтобы велеть ему меня отпустить, поднимаю руку, чтобы оттолкнуть его. Но разум словно сковывает льдом. Я не сопротивляюсь. Так проще и безопаснее. Я улыбаюсь. Лицо Малина вытягивается, и он меня отпускает.

В полуночной тишине я беру осколки себя и собираю их заново.

Малин думает, что я сплю, но я не могу заснуть без него или Прядильщицы. В одиночестве сны наполняются лихорадочными образами особняка с черными стенами и шепотом девушки, который мне не разобрать. Свернувшись клубком у окна в спальне, я смотрю на звезды, мерцающие в темноте.

Час назад, вскоре после того, как Малин привел меня с собрания при дворе, в гостиной началось какое-то бормотание. Из-под двери доносятся упоминания о девятом этаже, гримуаре и ноже. Я слышу слово «Пенни» и сильнее прижимаюсь к шторам, хватаясь за рябь воспоминаний.

Малин назвал меня Пенни.

Бесшумно ступая, я приседаю у двери и прислушиваюсь.

– Она его не исцелила; она все еще там, – говорит Малин.

Низкий мужской голос отвечает:

– Но она не контролирует себя и не в состоянии согласиться на колдовство. У нас заканчивается время.

Малин раздраженно вздыхает.

– Ничего не понимаю. Тобиас говорил ей, как именно противостоять позолоте. Она должна была остаться собой.

– Послезавтра канун Самайна, – отвечает незнакомец с низким голосом. Я тихонько приоткрываю дверь и выглядываю в щель. Напротив Малина сидит огромный мужчина. Его силуэт вырисовывается на фоне огня.

– У нас нет другого выбора, кроме как вернуть гримуар.

– Как только гримуар покинет библиотеку, он лишится защиты книжных спрайтов. Вы хоть понимаете, на что будет способен Смотритель, если заполучит такую книгу заклинаний? – Малин повышает голос, и я вздрагиваю.

– Тебе придется позволить нам забрать ее, Малин. Или отвести ее туда самому. Они никого не подпустят ближе.

Мужчина делает глоток из стакана с виски и качает головой.

– Тобиас дал нам один ключ, но у нее есть другой.

– Хватит!

Теперь голос Малина стал сердитым, и мне это не нравится.

– Она придет в себя. Ей придется это сделать.

Незнакомец огрызается:

– Ну, пока что этого так и не произошло!

Девушка, которая прислонилась к очагу и скрывалась от меня за креслом, отвечает таким же мелодичным голоском, что и Прядильщица:

– Ты не веришь тому, что я напряла?

Это Прядильщица. Меня захлестывают воспоминания. Ее зовут Алиса. А ключ – я знаю, где он. Он сделан в форме розы.

– Нам нужна армия, а не коврики на стену, – рычит мужчина.

Женщина в очках-полумесяцах на носу шепчет голосом, напоминающим шелест страниц:

– Что ты показываешь Смотрителю, Алиса?

– Его предает его высокомерие. Он ни за что не признается, что не умеет читать сотканное мной. Я приношу чистый шелк, а он треплет меня по голове.

Алиса протягивает квадрат шелкового полотна, вышитого черной нитью.

– Спрайты приняли ее, Малин. Мы должны его выпустить.

Я хмурюсь. Выпустить кого?

Малин одаривает ее острой улыбкой.

– Еще не пришла пора. Дайте ей время.

Незнакомец меняет позу и хватается за обитый бархатом подлокотник кресла.

– У нас нет времени, Малин. И тебе это известно. Перестань уже ее защищать. Она согласилась выковать нож до того, как все это произошло. Завтра у нас будет последний шанс.

Наступила тишина.

На запястье девушки в военной форме сверкают серебряные треугольники. Она накручивает на палец кудряшку, которая выбилась из пучка.

– Пенни об этом не просила.

Ее зовут Клэр, внезапно озаряет меня. Ох! Я ее помню. Она пахнет жасмином и хозяйственным мылом. Когда-то она мне помогла.

– Никто из нас об этом не просил, – отвечает Малин. Их голоса становятся тише. Я больше не слышу, о чем они говорят, из-за треска дров в камине. Я не слышу ничего, кроме биения собственного сердца и своего же легкого дыхания. Закрываю глаза и постепенно собираюсь с мыслями, цепляясь за зубцы в сознании.

Закончив, я поднимаюсь на ноги, распахиваю дверь и прерываю их беседу. Все взгляды обращаются на меня. Малин вскакивает и шагает мне навстречу. Я поднимаю руку, чтобы остановить его. Алиса встречается со мной взглядом и улыбается. Я тихо говорю:

– Меня зовут Пенни.

Глава 37

Малин пытался убедить меня вернуться в мою комнату. Он извинялся и шептал, что нам нужно поговорить. Но отчего-то мне казалось, что безопаснее сейчас не быть в моей опочивальне. Я вспомнила все, во всех жестоких подробностях. Это мне нужно извиняться перед ним, ведь я связала наши линии жизни без его согласия. Но когда я попробовала заговорить, мысли не складывались в слова. Зубцы Золоченых зарывались в глубины сознания, угрожая снова оторвать меня от себя самой.

Так что я стояла, схватившись за дверной косяк, и не могла пошевелиться, пока Малин не повернулся к Клэр.

– Ты можешь привести его?

Клэр слегка вздрогнула и кивнула.

– Малин? – пробормотала я. Его имя у меня на языке казалось каким-то не таким.

– Иди, Клэр. Пожалуйста.

Малин помог мне сесть в кресло. Мысли перепутались и ускользали. Я хваталась за них, вплетая их вплотную в сознание, чтобы бережно хранить. Алиса открыла окно. От свежего ночного воздуха стало немного легче, но голова все равно болела, а в глазах пульсировали черные круги. Клэр вышла, и даже от тихого щелчка панели я стиснула зубы.

Мисс Элсвезер нежно похлопала Малина по плечу.

– Я сообщу остальным. Дело срочное, иначе я бы дала ей еще немного времени. Клэр скоро вернется: он ждет в туннелях.

Малин рассеянно кивнул. Мисс Элсвезер и другой мужчина исчезли за той же панелью в стене, которая поглотила Клэр.

Алиса тихо и напряженно прошептала:

– Помоги ей.

Малин обхватил пальцами мое запястье. В глазах у него потемнело, и боль тут же утихла.

Реальность слишком надолго покинула меня. Теперь я это поняла, и меня ослепила беспощадная острая скорбь, которая шла с ней рука об руку.

Тобиас погиб. Нам никак не перековать нож. Нужно было отнести в Смерть кровь, взятую у ведьм из других ковенов, и вернуться с кристаллами с их магией внутри, но теперь я не могу этого сделать. Я снова попыталась заговорить, но паника сдавила мне горло. С подоконника Алиса ответила на вопрос, который мне не пришлось задавать.

– Сопротивление продолжало действовать без тебя.

– Кристаллы уже готовы?

– Еще нет. Вызвалась Мила.

– Но Мила…

Я замолчала. Мысли вихрем проносились в голове.

– Мила нас предала. Если она отправится за кристаллами, Смотритель обо всем узнает.

Алиса слабо мне улыбнулась.

– Нас предала не она.

Диван запыхтел. Малин сел рядом со мной, долго и пристально глядя на меня с непроницаемым выражением лица.

– Ему нужно поторопиться.

– Кому? – спросила я.

– Увидишь, – прошептала Алиса, не поднимая глаз. Жесткое выражение лица Малина смягчилось.

– Он здесь.

Губы у нее как-то странно дернулись. Она повернулась к панели, которая распахнулась с тихим щелчком.

Из-за нее вышел покойник.

Я знаю, что он мертв, потому что видела, как он погиб.

Он встал у стены, скрестив руки. Все его мышцы были напряжены. Это был Золоченый, но его маска была изрезана неровными линиями, а глазница представляла собой месиво из почерневших царапин. Волосы у него были взъерошены, будто он только что встал с кровати. На той половине лба, что не была позолочена, бровь была слегка нахмурена.

Это Тобиас. Я помню его смерть так же ясно, как чувствую боль от зубцов Золоченых. Она никуда не делась из моей головы и пыталась затащить меня обратно в безвольное ничто.

Я вырвалась из объятий Малина и перелетела через всю комнату. Мне было все равно, что боль не прошла. Зато Тобиас жив.

Слезы текли у меня по щекам. Он распахнул объятия, и я бросилась к нему. Он был таким крепким, теплым и надежным. Он сердечно прижал меня к груди, и на меня накатило еще одно воспоминание. Мое дыхание больше напоминало влажный хрип. Мне удалось проронить всего одно слово – точнее, я шепнула, вновь обретя надежду:

– Элла?

– Ее кристалл был уничтожен. Но с ней все в порядке. Мы отвели ее в безопасное место.

Волна облегчения накатила и поглотила меня.

– Ты же умер.

Я так тихо прошептала это и сама удивилась, что Тобиас меня расслышал.

– Нет, не умер. Малин скрыл от тебя мою линию жизни. Если бы ты к ней прикоснулась, то исцелила бы меня и все испортила бы. Умирать таким образом чертовски больно. Однако Смерть мне не чужда: я зацепился за свою душу еще до нее, поэтому и выжил. Малин помог и Элле. Благодаря тому, что ты сделала, Пенни, он получил доступ к твоей магии…

Малин закашлялся, перебивая его.

– Я бы хотел обсудить это с Пенни наедине, если не возражаешь, Тобиас.

Тобиас вздохнул.

– Мне очень жаль, Пенни. Предупредить тебя было некогда. Нам нужно было, чтобы Смотритель поверил, что ты позволишь мне умереть. Что ты не станешь поддаваться его угрозам. Мы пытались защитить Эллу.

– Но у вас это не вышло.

Зубцы позолоты вонзились в мое сознание еще глубже, и я вздрогнула от боли.

Тобиас заговорил с Малином поверх моей головы.

– Ты обещал, что она будет в безопасности. Ты сказал, это сработает.

– Это сработало! – огрызнулся Малин. – Взгляни на нее!

Я развернулась в объятиях Тобиаса. Малин резко протянул ко мне руку, но схватился за край подушки. Затем он выдохнул, чтобы успокоиться, и продолжил:

– Если бы я встал на пути у Смотрителя, он бы все равно ее позолотил. – Он указал мне на лицо, и я до боли закусила губу. На языке почувствовался металлический вкус крови. – Все, что я мог сделать, – защитить ее линию жизни и надеяться, что она оправится. С тех пор он к ней не прикасался.

Тихий звук, слегка напоминающий рыдание, донесся со стороны подоконника, на котором сидела Алиса. Бицепсы Тобиаса отвердели, а серебряные глаза засверкали. Он отстранился от меня и взял мои руки; пальцы исчезли в его ладонях. Мозоли царапали мне кожу. По спине пробежала дрожь, когда боль перетекла из моей головы в его руки. То же самое, что и он, делал Малин, когда меня подвергли позолоте.

– Ей больно. А ведь ты мог бы ей с этим помочь.

Тобиас сказал это так резко, что будь его слова еще чуть резче – и у Малина от них пошла бы кровь.

Шепот Алисы прошелестел как лист на зимнем ветру:

– Он помог ей, Тоби. Ей не было больно. Но Пенни нужен ты. Сделай с ней то же, что и со мной.

Я попыталась вырваться, но Тобиас еще крепче схватил меня.

– Перестаньте говорить обо мне так, будто меня здесь нет, – огрызнулась я.

Я повернулась к Алисе, и раздражение улетучилось, как только я увидела ее опустошенный взгляд.

– Алиса?

Она слегка улыбнулась.

– Тоби умеет останавливать боль. Мне тоже было больно, когда я пришла в себя. Золоченые так глубоко впиваются когтями в сознание, что в одиночку тебе недолго удастся противостоять им. Только ему понадобится твоя помощь.

– Что мне нужно делать? – тихо спросила я.

– Не сопротивляйся, – сказал Тобиас. – А не то будет еще хуже. Садись, Пенни. Будет больно.

Я не стала спрашивать, насколько больно, и позволила ему отвести меня назад и усадить на диван. Он медленно выдохнул и сжал мои руки так, чтобы большие пальцы прижимались к каждому запястью.

– Не кричи.

Я кивнула.

Это было похоже на нож, который разрезал слои моего разума и выкалывал крючки, встроенные в мои мысли. Боль ослепляла, она была мучительной, но эта боль отмыла меня дочиста.

Все закончилось за считаные минуты. Стучащая в моей голове пульсация пропала. Тобиас сжал мою руку.

– Мне пора. Держи себя в руках, Пенни. Еще немного, и все это закончится.

Тобиас ушел. Обхватив себя руками, я наблюдала за тем, как Алиса выскользнула за ним сквозь панель в стене. Мы остались наедине с Малином.

Он – предательство и ложь, безопасность и надежда. Эта мешанина сбивала меня с толку.

Я хотела, чтобы он обнял меня и сказал, что все в порядке.

Мне хотелось оттолкнуть его и убежать.

Но я не сделала ничего, только покрепче обхватила себя руками.

Малин молчал. Он сидел за обеденным столом и ждал в тишине, пока мое дыхание выровняется.

Когда мне удалось на него взглянуть, в его глазах было столько сожаления, что я снова стала задыхаться.

– Дыши, Пенни, – сказал он. – Просто дыши. Все будет хорошо. Обещаю.

Не знаю, как он смеет давать такие обещания. И не думаю, что могу их принять.

– Неужели все это было ложью? Все было лишь уловкой, чтобы заставить меня связать наши линии жизни и сделать так, чтобы я приняла это за свою идею? Или…

Я так и не договорила. «Ты тоже хотел меня?» Звучит так слабо и жалко, особенно сейчас.

– Я не хотел, чтобы так получилось.

Я думала, мое сердце больше не заболит; судя по всему, я ошибалась. Он не хотел, чтобы так получилось? Как же наивна я была, полагая, что являюсь для него чем-то большим, нежели средство для достижения цели.

– Пенни, не надо. Я не хотел причинять тебе боль. Я не хотел в тебя влюбляться. Я не жалею о том, что было между нами, – я хотел этого даже больше, чем ты можешь себе представить.

– Никаких нас нет, – ответила я ровным голосом.

– Нет, – грустно сказал Малин. – Я и не думал, что есть. Ты мне не доверилась. Я собирался отказаться от своей линии жизни, когда ты воссоздашь нож. Все было улажено, книжные спрайты пришли на помощь. И…

Он щелкнул пальцами, и в воздухе появились наши линии жизни, слитые воедино.

– Ты сделала это. Я просил тебя этого не делать, но ты все равно поступила по-своему. Все по своему усмотрению. Без моего разрешения.

– Мне очень жаль, – сказала я, опустив голову от стыда. – Я не знала, что еще делать. Я не могла тебя потерять.

Я думала, что перековать нож Чародея – самая трудная часть этой затеи, и что отказ от линии жизни причинит мне боль. После этого разговора прекратить существование казалось чем-то умиротворяющим.

– Почему ты не говорил мне, что у тебя есть план?

– Я говорил, что найду тебя. И я недвусмысленно сказал тебе, что не хочу связывать наши линии жизни. То, что ты сделала…

Он остановился и прижал руки к столу, словно пытаясь успокоиться. Я впилась ногтями в ладонь, чтобы сохранить спокойствие. Нам нужен этот разговор. Но у меня разболелась голова. Я так долго была потеряна во тьме, что теперь, когда я очнулась, правда оказалась ослепительно, беспощадно яркой.

У Малина вырвался стон. Смягчившимся голосом он сказал:

– Пенни, то, что ты сделала с нашими линиями жизни, неизменно. А я хотел поколдовать и выковать нож. Мне нужно было только заклинание.

– Малин…

– Не надо.

Он не двигался и не приближался, но он все мне объяснил. Он рассказал, как книжные спрайты помогли ему организовать побег из Смерти. После того как мы с Тобиасом добрались до девятого этажа, спрайты передавали послания между библиотеками в Жизни и в Смерти. Так они согласовали план. Мила оказалась наживкой в ловушке Смотрителя. Но до сих пор так и не выяснили, кто сдал ему наши планы.

Пока Малин говорил, мне стало легче дышать. Груз вины у меня на душе стал легче. Я никого не подвела, сказал он мне, кроме себя самой. Кроме него, хотя он больше не станет тыкать меня в это носом.

– Беатрис, Эвелин, Гейл и Сибил добровольно отдали свою кровь, чтобы создать новые кристаллы. Они боролись за то, чтобы это позволили сделать именно им. Нож все еще можно воссоздать, но…

Ну конечно, должно быть какое-то «но».

Малин подошел к окну и выглянул сквозь щель в шторах. Я напряглась.

– Но что, Малин? Нельзя же так все оставлять!

Шторы опустились, заслоняя собой ночь. Он покачал головой.

– Я собирался освободить тебя. Но теперь я не могу уступить свою линию жизни, чтобы выковать нож, ведь с ней придется отдать и твою.

Я в ужасе посмотрела на него.

– Ты имеешь в виду…

Слова не складывались – все было слишком мрачно. И все же я продолжила:

– Я думала, когда я уступлю свою линию жизни, ты мог бы забрать мой кристалл. Вместо этого я все испортила. Я не знала, что магия заберет и твою линию жизни.

Малин подошел ко мне и поставил меня на ноги. Я оказалась у него в объятиях.

– Пенни, – прошептал он мне в волосы. – Мы со всем разберемся. Ты уже преодолела все преграды, и теперь я не собираюсь тебя терять. Мы придумаем, как все исправить.

Он провел пальцами вверх по моей спине и нежно запустил их мне в волосы.

На мгновение я позволила себе побыть в его объятиях и представить, что могло бы произойти дальше… Но затем высвободилась и упала обратно на диван.

– Надо было довериться тебе.

Он чинно уселся рядом со мной.

– Когда я почувствовал, что ты впервые пересекла завесу… когда увидел тебя в ту первую ночь – рыжую ведьму, которая шла в одиночестве среди серых песков… Ты разожгла пламя в моей проклятой душе. Я думал, что потерял тебя, и ничего страшнее со мной не случалось. Когда тебя позолотили, я не прикасался к твоей линии жизни. Может, ты сопротивлялась?

– Я… – Я попыталась вспомнить, но в памяти все было размыто. – Когда я увидела тебя… когда я подумала, что ты на стороне Смотрителя, мне было так больно. Я тебе доверяла и не понимала, как это остановить. Я сдалась.

– Мне жаль.

Я одарила его дрожащей улыбкой.

– Почему ты меня не предупредил?

– Потому что Смотритель должен был поверить, что я так же холоден и безжалостен, как он. Было необходимо убедить его в том, что я пойду на все, лишь бы выбраться из Смерти. А чтобы все сработало, тебе тоже нужно было в это поверить. Смотритель знал, что ты каждую ночь являешься к воротам особняка. Золоченые следовали за тобой в Смерть, наблюдали за тем, как ты исчезала, и сообщали об этом. Мы не знали об этом, пока не стало слишком поздно. Он причинил бы тебе гораздо больше вреда, если бы я тогда не пришел.

– Из-за этого все были так уверены, что нас предала терновая ведьма? Золоченые рвут завесу, когда пересекают ее. Им понадобилась бы терновая магия, чтобы ее залатать.

Но остальное никак не укладывалось у меня в голове.

– И все же я не понимаю, почему Смотритель позволил тебе снова надеть корону, будто ты к нему вернулся, как блудный сын? Он же сам изначально заточил тебя в Смерти?

– Он предложил мне сделку: я сдал ему тебя в обмен на королевские привилегии. В ночь Самайна он собирается запечатать завесу. – Малин потер виски большими пальцами. – Он окончательно отрежет свою линию жизни и уничтожит всю магию, чтобы ее невозможно было воссоздать.

– Но тогда Жизнь наводнят призраки! Ведь никто не сможет перейти за завесу.

Малин вздрогнул.

– Смогут те, кого он бросит в вечное пламя. Эти ворота закроются только в том случае, если пламя погаснет. А когда люди будут умирать, от них станут избавляться Золоченые. Смотритель уже запечатал бы завесу, если бы не Алиса со своими предсказаниями. Она убедила его дождаться ночи Самайна при помощи пустых квадратов из шелка.

Он слегка посмеивался, но в его глазах было заметно восхищение.

Я тоже улыбнулась. Смотритель предоставил Алисе ткацкий станок, но она использовала инструмент, чтобы сплести оружие против него самого. Алиса с полуночными глазами и нежными пальцами казалась такой хрупкой, но в ее руках было бремя будущего, и с его помощью она защищала всех нас. И все же я оставалась в замешательстве.

– А в чем выгода Смотрителя от того, что ты оказался здесь?

Взгляд его стал слегка напряженным.

– Когда я был заточен в Смерти и привязан к завесе, я мог держать ее открытой. Даже без кристалла я мог бы взять на себя обязанности Хранителя завесы и продержаться достаточно долго, пока не вмешался бы кто-нибудь еще.

Я потеряла дар речи, осознав, насколько ужасным был план Смотрителя.

– Но когда ты оказался здесь, все стало совершенно необратимо.

Малин кивнул.

– Она больше никогда не откроется.

– Тебе следовало вернуться.

– Я не мог оставить тебя здесь один на один со Смотрителем, – сказал Малин, глядя на свои пальцы.

– Значит, на самом деле книжные спрайты на стороне Смотрителя?

Раз они помогли Малину вернуться, а его возвращение помогло планам Смотрителя пройти как по нотам… но и тут что-то не срасталось. Ведь книжные спрайты помогли и мне. А еще это самая устрашающая мелюзга во всем Холстетте. Будь они на стороне Смотрителя, ему вряд ли понадобились бы Золоченые.

– Книжные спрайты принадлежат Чародею. Им не выйти из библиотеки. Очень жаль, ведь их могло бы использовать Сопротивление, – сказал Малин со вздохом. – Все наши планы лишь сыграли на руку Смотрителю.

– Но ведь Чародею наверняка под силу починить завесу…

Мои слова растворились в гневном взгляде Малина.

– Ты же знаешь, где он, правда?

– Да.

Малин бесшумно сел рядом со мной и принялся осторожно распутывать прядь моих волос, которая зацепилась за маску.

– Спрошу еще раз. Ты мне доверяешь?

– А по-моему, вопрос стоит иначе: доверяешь ли мне ты?

– Я и не переставал, – ответил он с улыбкой и вызывающе приподнял одну бровь. – Пенни, Чародей скрывается на девятом этаже библиотеки.

Честно говоря, меня это уже не удивляло.

– Отлично. Вот оттуда и начнем.

Малин нахмурился.

– А что мы начнем?

– Думать, как справиться со всей этой неразберихой.

Я наклонилась к нему и закрыла глаза. Он секунду подождал, а затем медленно, осторожно обвил рукой мои плечи. И мы остались сидеть вдвоем, только я и он, наслаждаясь коротким затишьем перед бурей.

Когда Мила, первая из членов Сопротивления, появилась из-за панели на стене, я была готова встретиться лицом к лицу с тем, что ждет меня дальше.

Глава 38

Оказалось, у негласной игрушки наследника Холстетта, совершенно не способной решать за себя, были определенные преимущества. Пусть это крайне унизительно, если слишком долго думать, зато за моей дверью больше не стояли Золоченые стражники. Малин мог ко мне приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. А поскольку больше нас никто не подслушивал, мои покои стали местом встречи товарищей Эллы по Сопротивлению.

Обеденный стол был завален чертежами. На ковре у камина под пресс-папье лежали раскрытые старинные книги заклинаний. Между ними по всей комнате сидели мы с тенями на лице от разных степеней усталости. Мисс Элсвезер заняла обеденный стул с жесткой спинкой. Держа в руке, как казалось, бездонную чашку чая, она тихо переговаривалась с огромным дворцовым стражником, который назвал гобелены Алисы ковриками на стену.

Алиса сидела с Малином на диване. У нее сияли глаза; его плечи были тверды и напряжены. Клэр вернулась полчаса назад с перекинутой через плечо черной холщовой сумкой. Она сидела на полу рядом со мной и Милой, накручивая на палец прядь волос. Мила закусила губу и что-то строчила в блокноте, задавая мне вопросы о моей последней вылазке на девятый этаж.

Мне нужно придумать, как исправить то, что я натворила. На девятом заточен Чародей – тот самый Чародей, по следам которого из земли выросли горы хребта Виверны и который возвел мальчика с фермы на недавно завоеванный трон.

– Ты уверена, что хочешь это сделать? – спросила Мила в пятидесятый раз.

Я натянуто улыбнулась. Частично мое внимание было обращено на Малина и Алису. Я гадала, о чем они говорят.

– Другого пути я не вижу.

Мы спорили об этом уже десять минут. Я была уверена, что Чародей поговорит со мной и нам с ним удастся договориться. Мила же пребывала в нерешительности. Она заявила, что, кто бы ни был заточен на девятом этаже, он, должно быть, давно потерял рассудок. Клэр считала эту затею абсурдной. Она со вздохом перевернула план библиотеки.

– Тебе придется убедить в этом Малина.

Мила пожала плечами.

– А он может пойти с ней?

Я взяла чашку чая, обхватив ее ладонями, чтобы согреться.

– Я пойду с Алисой. Ему меня не остановить. Он сам сказал, что там заточен Чародей. Даже если он не согласен, нет таких аргументов, на которые он мог бы опереться.

Клэр злобно усмехнулась.

– Совсем как его зловонный отец.

От смеха у меня носом пошел чай.

– Клэр!

Мила ухмыльнулась.

– Смотрителю становится все хуже. Бабушка предложила ему ампутацию, но он предложил ампутировать ей голову, если она еще хоть раз это предложит.

Ухмылка на ее лице сменилась грустной улыбкой.

– Еще год, и его было бы легко поставить на колени.

– Но года у нас нет, – сказала я, вытирая пролитый на юбку чай. – У нас есть время до Самайна или до того, как Смотритель уничтожит магию и завесу – и все это за одну кошмарную ночь. Если есть хоть какой-то шанс его остановить, мне необходимо попасть в библиотеку.

Мила скривила лицо. Она прекрасно знает цену этого заклятия: Малин ввел их всех в курс дела, пока я находилась под влиянием позолоты.

– Все остальные хотят, чтобы ты вырастила их кристаллы, Пен. Я сказала, что спрошу.

– Конечно.

Раз они готовы довериться мне, это меньшее, что я могу для них сделать.

– Когда?

– Малин все равно завтра перейдет в Смерть…

– Он по-прежнему туда переходит?

Мила кивнула, но в ее серебряных глазах промелькнула тень. Она волновалась.

– Смотритель не в курсе.

Я скрестила руки на груди и посмотрела на нее.

– Мне уже кажется, всякий раз, как мы так думаем, ему известно все до чертовски мельчайших подробностей. Ты уверена, что это безопасно?

– Ничего безопасного в этом плане нет. Но завтра я отправляюсь в дозор от нашего ковена. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя.

Клэр потянулась к моему запястью, но я вздрогнула от ее внезапного жеста. Она тут же изменила направление и вместо меня погладила ворс ковра.

– Я могу сопроводить тебя до дверей библиотеки. Но Малину не понравится, что ты пойдешь туда без него.

– А ему и не должно это нравиться.

Я мрачно взглянула на свои юбки, усыпанные бриллиантами. Хотелось переодеться во что-нибудь более подходящее для того, чтобы красться по темным ночным коридорам.

– Не могу же я пойти в этом! Как только приближусь к первой же лампе, сразу засверкаю, как люстра.

Клэр рассмеялась.

– Как будто я об этом не подумала. Ты серьезно, Пенни?

Она открыла сумку и выложила черный камуфляж, сложенный в две аккуратные стопки.

– Кто скажет Малину?

Судя по тому, что Малин крепко сжал пальцы на подлокотнике дивана, думаю, Алиса с ним уже это обсудила.

– Я разберусь с Малином.

Мисс Элсвезер подозвала меня и аккуратно поставила чашку на блюдце, звякнув об него.

– Пенни, дорогая! Если ты собираешься пойти в библиотеку, пожалуйста, постарайся больше не разбивать мои окна.

– На этот раз она не будет их бить, – бросила Алиса через мое плечо.

Мисс Элсвезер окинула Алису пристальным взглядом поверх очков.

– Как скоро, дорогая, Золоченые заметят твое отсутствие?

Улыбка Алиса стала еще шире.

– Времени вполне достаточно.

– Замечательно, – ответила ей мисс Элсвезер. Она щелкнула пальцами мужчине, который сидел рядом с ней. Не сказав ни слова, он встал. Он задел стол, и чайная ложка стукнулась о чашку так, что мисс Элсвезер неодобрительно цыкнула.

– Теперь будущее в ваших руках, девочки. Именно так и должно быть. Полагаю, ты не знаешь, чем это все закончится, дружочек?

В ответ на вопрос мисс Элсвезер Алиса покачала головой.

– Будущее раскололось в тот день, когда вы нашли Пенни в библиотеке. Она должна была умереть. Так и случилось. С тех пор я больше не вижу ее будущего. Нам нужен легион, легиону нужен нож, а нож требует, чтобы ему принесли жертву.

У ее слов слишком много значений, чтобы в них разобраться. Но казалось, мисс Элсвезер поняла ее, в отличие от всех остальных.

– Собери свои легионы, Алиса. Их не получится соткать из ниоткуда. Мы не в сказке живем. Пойдем, Данте. Раз уж мы собираемся воссоздать этот нож, нам следует подготовиться.

Она все еще посмеивалась себе под нос, когда Данте, тот военный с лукавым взглядом, закрыл за ними панель в стене.

Мы с Алисой удалились в спальню, чтобы надеть камуфляж от Клэр. Когда мы вернулись в гостиную, Малин стоял у окна и смотрел в ночное небо так, словно считал звезды. Когда он повернулся, я заметила, что у него подергивается мышца на подбородке.

– Вы с Алисой собрались на девятый этаж? – Он раздраженно покачал головой.

– Ради всего святого, Малин, перестань. Вы с Алисой так много значите для меня. Я хочу, чтобы между нами все сложилось. Но если я туда не пойду и не найду этого Чародея, заточенного на девятом этаже, только один из нас доживет до следующей недели, и это будем не мы с тобой. Я должна попробовать, – сказала я твердо, а затем взяла за руку Алису и залезла за панель вслед за Милой и Клэр в темноту между стенами.

Туннели выплюнули нас за огромным каменным ботинком Смотрителя. Оставив Милу и Клэр, мы прокрались к библиотеке. Мы не разговаривали, пока шли. Нам достаточно быть вместе, наедине. Свобода так близка, что мы практически ощущали ее вкус.

Мы поднялись по лестнице на восьмой этаж. В тени ночной библиотеки я едва не забыла, что Смотритель позолотил меня и Алису и что он пытался свести нас к сумме нашей магии.

И все же мы легко отделались, если смотреть на вещи шире. По сравнению с Золочеными и людьми, которых он убил, всеми семьями, которые он разрушил и целым континентом, который он превратил в руины…

– Он проиграл, – сказала я тихо. – Он пытался подчинить нас себе, но ему это не удалось. Сопротивление с ним покончит.

– Он неизменно шел к поражению.

Алиса остановилась у подножия лестницы на девятый этаж и улыбнулась вихрю теней наверху.

– В конце каждого из сотканных мной предсказаний он терпел неудачу. Кроме одного.

– Кроме того, в конце которого ты ее отпустила.

Этот голос стекал вниз по лестнице и тихим эхом отдавался от стен. Мне хотелось спросить Алису, что он имел в виду, но я была слишком напугана, чтобы заговорить.

– Вот тогда-то он и потерпел неудачу, не так ли, дитя, прядущее еще не прожитое будущее? Каково это – прокладывать пути к их ногам и смотреть, как они уходят? А ты, Алиса, задумывалась о том, стали бы они выбирать тот же самый путь, если бы ты не давала им карту?

Это был голос всеми забытого Чародея, которого Смотритель заточил на девятом этаже. Неудивительно, что нога Смотрителя не ступала за двери библиотеки. Он заключил Чародея в библиотеке, где нет ничего, кроме книг заклинаний, а единственным спутником была его ярость. Но о нем не забыли книжные спрайты.

Улыбка Алисы было словно соткана из паучьего шелка.

– Он потерпит неудачу, – сказала она мелодичным голосом Прядильщицы. – Мать показывает мне то же, что хочет показать всем им. Пути, которые я прокладываю, принадлежат не мне, а ей.

– Так ли это, Дочь Жизни?

Сгустки чернил стекали по перилам, между которыми подмигивали глазками книжные спрайты. Тьма сгущалась, принимая человекоподобную форму. Из нее под странными углами вырастали веретенообразные ножки. Сверкающие белые глаза глубоко посажены в голову неправильной формы. Черты рябью слились в лицо.

У меня дрогнуло сердце. Я уже говорила с ним раньше, с этим существом, созданным из деформированных чернил. Я думала, это оберег, поставленный Чародеем для защиты заклинаний, но не сам Чародей, прародитель всей магии.

– И ты привела Дочь Смерти. Занятно. Вы пришли ради просьбы. Спрашивай, Пенни.

Я сглотнула и попыталась заговорить, но не смогла проронить ни слова. Алиса прошептала:

– Ну же, Пенни! Спроси его.

Я смотрела на чернила, которые стекали на лестницу с ног Чародея. Слова складывались по мере того, как капли падали на каждую следующую ступень: «Спроси. Спроси. Спроси».

– Мы хотим перековать твой нож, – прошептала я.

– Заклинание уже у вас. Вам останется только заплатить за него.

– Я… ну… Я допустила ошибку и хотела выяснить…

Я запнулась. Слова у меня иссякли. И вот я здесь, стою лицом к лицу с божеством во плоти и чувствую себя такой глупой, такой непоследовательной. Не просить же его о том, чтобы он воссоздал свой собственный нож!

Меня выручила Алиса.

– Она не может за него заплатить. Она связала свою линию жизни с чужой и с тех пор не владеет ею. Если мы принесем ингредиенты вам, не могли бы вы его наколдовать?

Тишина трепетала. От вдоха Чародея задрожал пол.

– Для этого ножа требуется линия жизни.

Книжные спрайты заморгали в унисон. От этой вспышки в кромешной тьме у меня встал ком в горле. Их призрачные силуэты соскальзывали вниз по лестнице и собрались вокруг нас. Они поглаживали серебристо-светлые волосы Алисы и нежно касались моих кудрей. Один из них уселся на плечо Алисы. Он выглядывал из-за нее и смотрел на меня. Еще один спрайт моргал, сидя на перилах.

Глаза Чародея сузились в убийственные щелочки.

– Кому-то придется за это заплатить.

– Но это означает, что и он тоже должен заплатить.

– К несчастью.

Похоже, он не считал, что это прискорбно.

– Но я не могу колдовать. Это заклинание больше мне не принадлежит. Что еще ты хотела спросить, дитя? Я вижу в твоих глазах еще один вопрос.

– Я… существует ли какой-то способ отвязать наши линии жизни друг от друга? – заикаясь, сказала я.

Чародей взмахнул рукой, с которой капали чернила, и в глубине моей груди что-то оборвалось. Оно скручивалось, сжимая мои легкие и выкачивая силу из коленей. Я изо всех сил пыталась удержаться на ногах.

Вдруг появилась моя черная сверкающая линия жизни. В нее была насквозь вплетена линия жизни Малина. Чародей расхохотался.

– Ты привязала себя к его сыну, глупая девчонка!

Алиса тихо сказала:

– Хоть ты и назвал Пенни глупой, она тебе нужна. Больше никто не исправит то, что натворил Реджинальд Холстетт. Дай ей инструменты, и она сделает для тебя ключ. Помоги нам. Расскажи нам, как тебе помочь.

– Входят трое, возвращается один.

Алиса напряглась.

– Я соткала на станке три линии жизни.

– Она их перепутала. Все три вьются вокруг нее.

– Там, где ткала я, они исчезли.

– Входят трое, выходит один. Когда нож будет держать она, один будет освобожден.

Чародей плыл вниз по лестнице. Молочно-белые глаза без зрачков впились в меня взглядом и принялись вращаться с едва сдерживаемой силой.

Мне хотелось удрать, сбежать и вырваться за двери библиотеки, но Алиса взяла мою руку, придав мне сил.

– Пожалуйста, – сказала я дрожащим голосом. – Пожалуйста, помоги мне.

– У меня нет магии, дитя. У меня нет сил. Нет заклинания, которое отменило бы то, что ты наделала. За нож придется заплатить. Я заплатил, когда создал его. Но мне не заплатить за него еще раз, даже если бы я был на свободе. Или ты заплатишь, или найдешь кого-то еще, кто сделает это. Вернись с ножом, Пенелопа, отпусти меня, и я одолжу тебе легион, чтобы стереть Реджинальда Холстетта с лица земли. А пока я ничего не могу поделать.

Я знала, что шансы на помощь Чародея невелики. Но от его слов меня накрыло новой волной страха. У меня не было другого выбора, кроме как пожертвовать Малином и выковать нож, чтобы спасти наших друзей. Иначе мне пришлось бы наблюдать за их падением, когда Смотритель уничтожит их магию и запечатает завесу.

Алиса склонила голову набок, и у меня возникло ужасное ощущение, что она прислушалась к чему-то, чего не слышала я.

– Хорошо, – тихо произнесла она. – Мы вернемся, когда нож будет готов. Но если хочешь, чтобы мы тебя освободили, предложи нам условия получше.

Она взяла меня за руку и развернула ее к Чародею.

– Давай, Пенни.

Я чувствовала, как дергались ее пальцы, когда она меня держала. Издав тихий разочарованный вздох, она сказала:

– Ткацкий станок выкрикивает мое имя.

Когда мы спускались по лестнице, она не оглядывалась. Я тоже, хотя это скорее был страх, чем скрупулезная подготовка бабушки. Не думаю, что за всю историю Холстетта многим довелось повернуться к Чародею спиной и выжить. Возможно, мы стали первыми.

Книжные спрайты перескакивали ступени. Крохотные чернильные тени метались вокруг наших юбок и скатывались по перилам.

– Мы скучаем по тебе, Пенни, – шептали они. – Приходи еще, Пенни. Приходи поскорее. Приходи на другую сторону.

– Тише! – шикнула я, и мне в ответ засверкали зеленые глаза.

Один из них исчез и снова возник на плече Алисы.

– Алиса, – шептали они. – Мы скучали по тебе, Алиса. Мы скучали по тебе больше всех. Возвращайся.

– Уже скоро, – ответила Алиса. – Мы обе скоро вернемся.

Их глаза стали аметистовыми и залили лестницу розовым лунным сиянием.

– Приведите третьего, – зашипели они. – Освободите нас. Заставьте его выпустить нас.

Их голоса разрывали тишину, а глаза стали алыми. Они стали исчезать один за другим, пока не осталось всего два книжных спрайта. Они перекрыли лестницу, вынуждая нас остановиться.

– Пенни, – сказали они напряженными голосами. – Пожалуйста, вернись.

– Не знаю…

– Пожалуйста, – прошептали они, а затем исчезли.

Когда мы добрались до гостиной Малина, он бросил на нас один-единственный взгляд, чтобы убедиться, что мы целы, покачал головой и уселся на диван.

– Он не станет нам помогать?

Я почувствовала, как у меня задрожал подбородок. Мне не хотелось признавать свое поражение, и все же я была повержена.

– Он не может.

– Все в порядке, – тихо сказал Малин. – Завтра, когда будешь создавать нож, ты не останешься одна.

Я должна была отказаться, но не смогла. Мне стоило с ним поспорить, сказать ему, что должен быть другой способ, но я не стала этого делать. Однажды я не приняла выбор Малина, и больше я не собираюсь так поступать. Так что я тихо его поблагодарила, и он преподнес мне последний подарок перед тем, как весь наш мир расколется на части. Это было время с Алисой. Он протянул руку к двери своей спальни. Он предложил мне немного покоя и безопасности. Это была возможность попрощаться. Алиса мягко улыбнулась ему, взяла меня за руку, и мы удалились.

– Он хороший человек, – прошептала Алиса, когда мы забрались в постель. Уютно, привычно и безопасно. Раньше мы уже здесь спали, забывшись и свернувшись калачиком в объятиях друг друга.

– Знаю, – ответила я.

Алиса нежно поцеловала меня.

– Мы будем вместе, Пенни. Всегда. Не забывай.

Я с ней не спорила. Мне хотелось лишь провести побольше времени вместе. За это время мы увидели бы, куда и насколько далеко все это может нас завести. И насколько глубоко мы упадем…

– Расскажи мне сказку, – прошептала мне в плечо Алиса.

И я рассказала. Я рассказала ей о двух девочках, выросших в темноте, где не было ни единого огонька, за которым можно было бы следовать. А может, им так казалось. Я рассказывала ей, как они повели друг друга на свет. Я рассказывала Алисе сказку про нас: о том, как мы познакомились, как мы выросли и изменились. Но потом я изменила концовку.

– Они вырвались на свободу, – прошептала я ей в волосы. – И обратили лица к солнцу.

– Ты мое солнце, Пенни.

Она нежно и ласково вздыхала в моих объятиях. Она прощалась со мной.

– А ты мои звезды.

Я дышала ею. Выдыхая, я безмолвно прощалась с ней. Словами этого было не выразить.

Мне хотелось остановить это мгновение, забыться в послевкусии в объятиях друг друга в темноте. Я чувствовала каждый удар ее сердца. Мы шептались обо всем и ни о чем, и о том, что было между этим. Время, которое мы провели вместе, сошло на нет, как звезды, исчезнувшие в утреннем небе.

Быть может, наши судьбы всегда были связаны, а наши нити были спрядены неразрывно еще до того, как Темная Мать соткала наши души и вдохнула в нас жизнь. Быть может, наш выбор не имеет никакого значения и будущее невозможно изменить. Как ни странно, но меня успокаивала мысль, что мы были созданы друг для друга.

Глава 39

Я продержалась до конца следующего дня: Смотритель так и не заметил никаких изменений. Он был слишком высокомерным, чтобы допустить даже возможность того, что его планы сорвутся и мне удастся найти выход. Я старательно поддерживала отсутствующий вид, вспоминая каждый поступок, совершенный им против нас, каждую несправедливость и потерю. Их оказалось так много, что к полудню я потеряла счет. Каждый мой шаг был решительным; каждый раз, как я моргала, это было точно просчитано. Я ждала Малина у входа в храм Сопротивления, завешенного гобеленами, но внезапно замялась.

Как мы пришли к этому? Все не должно было закончиться вот так. Да и сейчас все тоже не должно закончиться.

Я вознесла безмолвную молитву Темной Матери. Трудно не поверить в нее после всего, что я видела. Однако я до сих пор не уверена, что она слушает меня, что ей есть до меня дело. Я взмолилась, чтобы моя семья пережила то, что вскоре произойдет. Я просила, чтобы Элла полностью восстановилась, Мила оказалась в безопасности, отец пришел в себя, а мама стала счастливой. Чтобы бабушка смягчилась и снова стала любящей. Я закрыла глаза и представила себе нашу деревню. Мои сестры сидели у ручья и плели венки из ромашек, мать ухаживала за садом с травами, а отец стоял у плиты и готовил ужин.

Деревни больше не было, но мой ковен мог восстановиться. Горы возвышались там же: хребет Виверны никогда не переломится. Никому из смертных не одолеть гору.

Но также выяснилось, что одной ведьме не спасти весь мир.

Отец всегда говорил: чтобы разжечь огонь, нужна всего одна искра. Однако чтобы разжечь такой огонь, требуется гораздо больше одной ведьмы. Сегодня вечером я сожгу себя в последний раз, и на этот раз вместе со мной сгорит Малин.

За этим гобеленом меня ждут друзья. Раньше у меня никогда не было друзей. А это означает, что теперь в случае неудачи мне есть что терять. На кону, если у меня сдадут нервы, стоит нечто гораздо большее.

Я приняла свою судьбу, как и Малин. Но насчет Алисы я не так уверена. Надеюсь, кто-нибудь подхватит ее, когда я ее оставлю.

Малин мягкими шагами приближался ко мне в пыльной темноте. Он вручил мне коробку для пожертвований, которую дала ему Мила.

– Готова? – тихо спросил он, положив руку мне на поясницу. Так он поделился со мной силой, и от этого прикосновения у меня в груди запорхали бабочки.

– Вряд ли я когда-нибудь буду к этому готова.

Через силу улыбнувшись, я собралась с духом и отодвинула гобелен.

В храме Сопротивления холодно и гулко. Никто не знает, что мы пришли, кроме нас самих и мисс Элсвезер: она дала Клэр ключ. Этим вечером никто не сидел за картиной с розами, а на шаткой платформе не собирались члены Совета. Здесь как-то странно пахло Смертью. На каждом вдохе ноздри заполняло ощущение холодной сырости. Я была рада, что на ходу Малин все так же держал меня в объятиях.

Мои подруги собрались вокруг алтаря, одетые в черные рубашки. Вокруг талии у каждой затянут пояс цвета ее ковена: цветные полосы выделялись на темном фоне. Наверху алтаря из цельного золота восседала Эвелин. Она играла с пламенем свечи, заставляя его перескакивать с пальца на палец. В тыльную сторону ее запястья инкрустирован гранат – это могла сделать только Беа. Пояс у Эвелин завязан небрежно, концы у него неровные и потрепанные, а по юбке тянется красная нить.

Беа прислонилась к стене позади нее. Ее губы изогнулись в легкой ухмылке. Линия из крошечных изумрудов протянулась по внутренней стороне ее руки. Кончик желтого пояса обуглился. Все ее внимание было сосредоточено на перестановке камней, которыми украшены колонны. Праздные взмахи пальцев напомнили мне о том, как Алиса ткала на станке.

Беа знала, что мы приближаемся. Нефритовая спираль спустилась по колонне с потолка, а топазовая поднялась с пола и вращалась, пока от одного ее вида у меня не закружилась голова. Посмеиваясь, Беа выложила из кварца улыбающееся лицо на стене между колоннами. Оно мне подмигнуло. Я не удержалась и улыбнулась ему в ответ.

Молнии Гейл сверкали от вершины одной колонны к другой, освещая скалы розовыми, оранжевыми и синими вспышками. Глаза у нее горели так ярко, что сапфировые радужки казались серебряными. А Сибил просто смотрела на свои ноги. Она сидела на полу, прислонившись спиной к алтарю и обхватив руками колени. Вода капала у нее с пальцев и стекала на пол. Лужица рядом с желтым песком, рассыпавшимся по каменным плитам, напоминала миниатюрный пляж.

У меня болело сердце за них. Как только нож будет воссоздан, как мы предполагаем, все они лишатся магии. В тексте заклинания не было сказано ничего определенного. Однако если оно сработает, а мне удастся вырастить кристаллы из их крови в песках Смерти, то их магия будет заключена внутри этих самоцветов. Это как если бы часть нас самих навсегда была бы отделена от наших тел. Я и не помню, как бывает иначе. Мне было всего пять лет, когда вырастили мой кристалл. Я и понятия не имею, каково это – знать, что вся магия содержится в моей душе.

А они это знают.

Малин сжал мое плечо.

– Я подожду здесь.

– Спасибо, – ответила я.

Он пошел занимать место через несколько рядов от алтаря, чтобы предоставить нам достаточно места. Беа усмехнулась и взмахнула пальцем в воздухе. Плитка на полу слегка приподнялась и выбила стул из-под Малина, когда он собирался сесть. Он резко дернулся, послал Би уничтожающую ухмылку и прижал стул к полу так, чтобы спокойно сесть и не дать сбросить себя на пол.

Эвелин еще хихикала, когда я поставила на алтарь ящик для сбора крови. На крышке из черного дерева вырезаны звезды, а внутри он обит красным бархатом. В нем лежали новые острые иглы. Беа щелкнула пальцами и сказала:

– Мила говорила, что вчера вечером вы ходили к Чародею! Кто бы мог подумать, что все эти годы тайна девятого этажа заключалась в нем. Судя по твоему лучезарному виду, никакой радости ты от этого не испытала?

– Только зря потратили время, – ответила я и протянула ей первую иголку, вытаскивая из ящика крошечный стеклянный пузырек.

– Прости, Пенни. Оно того стоило.

Беа уколола палец и выдавила в пузырек каплю крови. Эвелин поднесла огонек свечи, стекло подплавилось, и Би сжала горлышко, запечатав внутри рубиново-красную каплю.

Эвелин достала из коробки еще одну иголку, осторожно сжала ее большим и указательным пальцем.

– Не облажайся, странница смерти.

– Я хоть в чем-то хоть раз облажалась, девочка-огонек?

Эвелин усмехнулась и уколола палец. Она подняла бровь, указывая на Малина, который сидел и молча за нами наблюдал.

– Ходят слухи, что ты облажалась с ним.

– Ходят слухи, что ты встречаешься с моей старшей сестрой.

– Выходит, не все местные слухи – вранье.

Она сдавила свой палец. Кровавые бусинки на подушечке переливались в сиянии свечей.

– Не волнуйся, я ее не обижу.

– Даже не думай.

Эвелин наклонила палец. Кровь медленно стекала по коже.

– Думаешь, это сработает? Вырастить кристаллы, выковать нож?

– Очень на это надеюсь.

– А их не нужно как-то пометить? – спросила она, указывая на кровь Беа в тонкой стеклянной пробирке у меня в руке.

– Твой кристалл должен стать красным, а у Беа – желтым, – ответила я, с улыбкой наморщив нос. – Даже я способна отличить друг от друга два основных цвета.

– Я тебя недооценивала, – сказала Эвелин привычным резким тоном, но с извиняющейся улыбкой. Она накапала в пробирку крови, запечатала ее над пламенем и передала мне.

– Увидимся в конце, Пенни. Мы все будем здесь, с тобой, до самого конца.

Она посмотрела на меня, и ее радужки вспыхнули красным, а на ресницах заблестели слезы. Уголок губ дернулся в улыбке; она снова подожгла фитиль свечи и ушла, не оглядываясь назад.

Затем пришла очередь Сибил. Когда она уколола себе палец, у нее дрожала нижняя губа. Протянув мне пузырек с кровью, она обхватила меня руками и крепко обняла.

– Пускай прилив нахлынет тебе во благо, – сказала она. – Пусть течение отнесет тебя домой.

Она подождала Гейл. Когда та сдала кровь, они взялись за руки и ушли.

Беа бесшумно закрыла ящик для сбора крови.

– Клэр передала, что увидится с тобой позже. И будь осторожна.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Если бы был другой способ сделать это… Я бы так хотела, чтобы вам не пришлось рисковать своей магией.

– Все лучше, чем рисковать всей магией.

Беа с грустью взглянула на четыре маленьких пузырька, которые выстроились в ряд у меня на ладони. Она крепко обхватила их моими же пальцами и сжала мою руку в своих.

– Будто ничего и нет.

– Там есть все, Беа, и тебе это известно.

– Возможно.

Она посмотрела на Малина через мое плечо.

– Позаботься о ней. Верни ее. И без глупостей!

Она через силу улыбнулась. Когда она выпустила мои руки, у меня в ладони оказался крошечный черный кристалл. Она стянула с моей кисти наручник Смотрителя.

– Не забывай, Пенни. Мы здесь, как сказала Эвелин. Мы с тобой до самого конца.

После этого она тоже от нас ушла. В храме Сопротивления остались только я и Малин.

Он протянул мне пузырек с ядом. Он был готов сгореть рядом со мной. Он смотрел, как я отпила, после чего сам сделал небольшой глоток, а затем обнял меня. Я обхватила руками его шею и зарылась лицом ему в плечо. В моей крови разгоралось пламя. Мы сгорели вместе, вдвоем, и от нас остался лишь прах на полу храма.

Этим вечером завеса казалась мне шелком, а песок пустыни под ногами был прохладным и мягким. Безветренный воздух был пронизан ароматами темного шоколада, древесного дыма и вишни в цвету. Смерть приняла нас с распростертыми объятиями. Приятно снова оказаться дома. Я рада, что Миле осталось всего раз пойти в дозор, чтобы попрощаться. Смерть проникает тебе под кожу. А еще я рада, что снова могла сюда перейти.

Я проверила все, как мне говорили. Мой кристалл висел у меня на шее, линия жизни была закреплена. Держа в руках кровь подруг, я закрыла глаза и выдохнула. Я вдохнула прохладу песков и немного отдалилась от Малина, чтобы выйти из-под его защиты. Отныне все этапы перековки ножа Чародея я буду проходить сама, хоть и держа его за руку.

Я отошла от завесы, оставив между нами небольшое пространство, и встала на колени. Кожа словно растворялась в песке, как будто здесь, так близко к концу, уже нет различий между пустыней и мной. Я не думала о том, что надеть сегодня вечером, но Смерть окутала меня бледно-серебристым светом звезд. Юбки разметались по темно-серому песку и сверкали, как полная луна. Отчего-то мне показалось уместным, что в этой главе моей истории я одета как сказочная Терновая королева. Из таких штрихов складываются легенды. Я задумалась: а что, если однажды какая-нибудь маленькая терновая ведьма прочтет истории обо мне и моих друзьях на страницах книги? И воздаст ли должное реальности цветная вклейка?

Я провела пальцем по песку вокруг себя, и поток магии поджег этот круг. В Жизни я не умела разводить огонь, но здесь и сейчас я могла бы поджечь даже дождь, который начинал накрапывать.

Капли дождя вращались вокруг меня. Они превратились в полупрозрачный купол из воды, который навис надо мной и над кругом из пламени. Внутри него я оставалась совершенно сухой, а огонь продолжал гореть. Я представила себе, как в песке появляются углубления, и от одной мысли возникли четыре маленькие дырочки. Прошептав слова благодарности, я взяла по очереди каждый из четырех пузырьков, сломала их пополам и вылила из них в ямки рубиново-красную кровь.

Затем я засыпала их песком, чтобы закопать ведьмину кровь. Прижав их сверху руками, я принялась молиться. Я молилась Темной Матери, которая создала всех нас и сплела наши линии жизни из сияния звезд и солнечного света. Так я указывала расти каплям крови в песке. Я молилась Чародею, чтобы он принял магию крови и капли затвердели. Я молилась самой Смерти, чтобы она приняла наше подношение. Магия вытекала из моих ладоней в песок. Дождь прекратился. Огонь угас. Песок под моими пальцами задрожал и замер. Дело было сделано.

Я крепко зажмурилась и приподняла ладони; под ними, прямо у моих ног, лежали на песке четыре идеальных кристалла. Я с благоговением смотрела на них. Как бы мне ни хотелось верить, что это сработало бы, сколько бы картинок с кристаллами других ковенов я ни видела в книгах, это… увидеть радугу сверкающих кристаллов в полумраке Смерти…

Это было невозможно, но прекрасно.

Вместе с этими кристаллами у всех нас появились возможности и надежда на спасение жизней – возможно, даже жизни моего отца.

Кристалл Беа был желтым. Рудная магия кружилась золотым вихрем, а внутри ярко сияла. У Эвелин кристалл был алым, и в середине горел огонь. Казалось, целая гроза поместилась внутри сапфирового кристалла Гейл. А приливная магия Сибиллы выглядела как водоворот в стремительном потоке, заключенный внутри изумруда.

То, что настолько маленькие предметы имели столь великую силу, превосходило мои самые невероятные фантазии. А ведь у меня уже с пяти лет был кристалл.

Малин нежно похлопал меня по плечу, а затем протянул мне четыре бархатных мешочка и четыре шелковых квадрата. Вышивка Алисы окаймляла шелк. На ней были изображены миниатюрные цветы радужных оттенков самоцветов. На мешочках она также вышила имена: оттенки шелковых нитей подходили под цвет кристаллов.

Я медленно брала каждый кристалл квадратом шелка, чтобы он не касался кожи, и тщательно его заворачивала, а затем надежно паковала в мешочек и туго завязывала его сверху ленточкой. Затем я положила их в карман и позволила Малину помочь мне встать.

– Что дальше? – спросила я, глядя на завесу. Я еще не готова вернуться в Холстетт. Не готова распрощаться с пустыней, особняком и песками. И с Малином.

Он отвернул меня от завесы. Коснулся пальцами бражника, вытатуированного на моем плече.

– Пенни, – сказал он. – Ты любишь танцевать?

– Люблю что?

Я взглянула на него и заморгала, совершенно сбитая с толку. Его улыбка была такой теплой, такой искренней…

– Хочешь потанцевать?

Я покраснела, вспомнив наш поцелуй в библиотеке на вершине кристалла, погребенного в глубинах нашего мира. Кровь забурлила, а сердце учащенно забилось, хотя здесь такого категорически быть не могло. Но я его в этом не винила: еще немного, и я утону в бездонных серебряных глазах Малина.

– Здесь?

– Возвращайся домой, Пенни. Потанцуй со мной под звездами.

Он наклонился ближе и понизил голос, хотя вокруг никого не было.

– Или, если хочешь, я покажу тебе свою башню.

– Какую еще башню? Это эвфемизм?

– Ту, у которой наверху флаг! – рассмеялся Малин. – Если бы я предлагал тебе нечто подобное, я бы придумал что-нибудь куда более романтичное.

– Значит, ты ко мне не подкатываешь?

Я приподняла бровь и притворилась, что расстроилась. Он снова хохотнул, но на этот раз выразительнее, и не стал ничего отрицать.

– Всего одна восхитительная ночь?

– Все ждут нашего возвращения.

Он издал низкий гортанный стон и тяжело выдохнул.

– Так пусть подождут, Пенни.

Я кивнула и посмотрела на серые просторы пустыни. Я ждала, когда там появится особняк, не в силах взглянуть на него.

– Малин… мне страшно.

– Знаю, – ответил он убийственно нежно. – Мне тоже.

Я поднесла пальцы к щекам и провела ими по прохладной металлической маске, которую вплавили мне в кожу.

– Я боялась так долго, что уже забыла, каково это – жить без страха. Даже когда позолота действовала на меня, я все равно боялась. Просто этот страх накрыла абсолютная пустота и подавила его. Я знала, что чего-то боюсь, страх никуда не делся, но мне было к нему не прикоснуться и никуда от него не убежать. Я хотела бы забыть все плохое и забыть свой страх, хотя бы ненадолго.

– Я помогу тебе с этим, – сказал он, сжав мою руку. – Если ты мне позволишь?

Я крепко зажмурилась, кивнула и открыла глаза. Вместе с Малином мы точно так же, как в течение множества ночей, пошли через пустыню в сторону подъемной решетки. За черными каменными стенами танцевал на ветру потрепанный флаг.

Особняк снова был цел, совершенен и наполнен волшебством. Этим вечером гостиная почернела. Темные бархатные шторы обрамляли окно, за которым наступала ночь. На серых обоях были изображены убитые на лету вороны. Кованые люстры свисали на цепях, отбрасывая тени сквозь дымчатое стекло на пол из серого мрамора. Все окрасилось мрачностью Малина, а узоры взялись из моего страха. У настежь распахнутых дверей в патио стоял рояль, покрытый черным лаком.

Малин сел за рояль и легкими движениями заиграл по клавишам сильными пальцами. Его руки были нежны, плечи расслаблены, но напряжение было заметно по сжатым челюстям. Я ожидала услышать что-то между похоронным маршем и драматическим произведением, воодушевляющим, как перед началом сражения. Но первая нота оказалась тихой и трепетной, как слеза, которая вот-вот упадет. Вторая нота присоединилась к первой, пока она еще звучала, а за ней еще и еще… Они выстраивались друг за другом, словно потоки, несущиеся в стену плотины.

Темные волосы вились на его беззащитном загривке, наполовину прикрытом воротником черной рубашки. Мне хотелось его погладить, встать позади него и вдыхать его запах. Я наблюдала за тем, как танцевали его пальцы, и завидовала клавишам рояля. Я представляла, каково это было бы, если бы он ласкал меня так же мягко, нежно и бережно. Каково это, когда с тобой обращаются с таким глубоким почтением.

Я бесшумно пошла по паркетному полу к дверям патио. Юбки развевались вокруг моих ног.

Малин сменил темп. Он опустил подбородок. Верхняя часть его золотой метки сияла чуть ниже завитка. Понятия не имею, как мне удастся завтра стоять на коленях у подножия трона Смотрителя, не выдавая себя. Как же мне хотелось, чтобы для убийства ублюдка, который сделал это с Малином, нам не нужен был нож Чародея. Будь моя воля, я бы вырвала линию жизни из груди Смотрителя и уничтожила его. Посмотрев на лес за лужайкой, я отбросила эту мысль.

Открыв глаза, я прислонилась к дверному косяку и посмотрела вдаль сквозь сумерки. Если бы на небе еще показались звезды, все было бы идеально. Роса уже рассыпалась по траве за верандой. Бархатные лепестки роз сверкали в свете, который лился из окон гостиной. Тропинку в лес посеребрило сияние так и не показавшейся луны. Сам лес был темным, тенистым и окрасился в множество оттенков серого.

Вокруг меня витала музыка Малина. Мелодия мне знакома, но я так ее и не вспомнила. Терновым ведьмам музыка не нужна, а Смотритель не славился любовью к искусству. Мне так ее не хватало, а я и не знала об этом.

Когда-то отец играл на скрипке. Это было еще до того, как он надел золотые перчатки. Так что я упивалась музыкой Малина до тех пор, пока не опьянела.

Рояль пел без слов. Он без холста нарисовал сверкающими красками извилистый ручей, бегущий по лесным долинам, и поляны колокольчиков между зелеными лиственными деревьями. Все было настолько реально, что мне захотелось плакать.

Ритм изменился, и лес сменился садом с искрящимися фонтанами и орхидеями, высаженными в ряд. Затем мелодия перешла в вальс, и ритм взял верх над историей. Я вздохнула: магия стала понемногу исчезать. А еще с удивлением обнаружила, что мои щеки стали мокрыми. Я не хотела плакать.

Меня напугало прикосновение к плечу. Я обернулась. За мной стоял Малин. Он был так близко, что я кожей ощущала его дыхание. Я заморгала, бестолково глядя то на него, то на рояль в другом углу гостиной и снова на него.

– Кто же играл?

– Особняк, – ответил Малин, которого это явно позабавило. Теплота его голоса сияла у него во взгляде.

– Потанцуешь со мной?

Я снова заморгала, и он тихо фыркнул.

– Ты же умеешь танцевать?

Да, но я все еще пытаюсь вспомнить эту музыку. Она вызвала у меня столь ясные воспоминания, что я почти ощущаю их вкус, но не могу зацепиться за них. Вот я пробую миндаль в сахарной глазури, чувствую ароматы карамелизированного сахара, глазированных яблок, кремового зефира и пряного сидра, который готовили из первых собранных летом груш. А вот я вижу бабушку в короне с серебряными шипами – она танцует вальс с отцом под звездным небом. Я слышу собственный смех – и отец кружит меня среди мелькающих платьев оттенков самоцветов и вращает вокруг дерева, которое никогда не отцветает…

– Пенни? – тихо проговорил Малин, выдернув меня из прошлого. Он предлагал мне руку, перевернув ладонь вверх.

Комната закружилась. Он притянул меня ближе к себе, держа руку на моей пояснице. Я положила пальцы ему на плечо, ощущая биение его сердца. Это напомнило мне о том, что с ним сделали и как он себя чувствовал, когда его здесь заточили, такого живого, полного сил – и в таком ужасно ограниченном состоянии. Мы танцевали не в такт. Нам не пришлось успевать за музыкой или задерживаться. Особняк танцевал вместе с нами, подстраивая ритм под наш предположительный темп, и играл нам мелодию на основе нашей тихой беседы.

Свет потускнел. Теперь стены были сплошь покрыты зеркалами, в которых отражались свечи, как тысячи серебряных звезд. Мебель исчезла, а над распахнутыми двойными стеклянными дверями были отдернуты в стороны шторы из бирюзового бархата с серебряной бахромой.

Мы танцевали, пока не забыли обо всем, что нас ждало дальше.

– Можно я тебе кое-что покажу? – прошептал Малин.

– Свою башню? – усмехнулась я.

Он крепче сжал мою талию и притянул меня к себе. От этого в груди вспорхнули бабочки.

– Мы когда-нибудь уже забудем об этом?

– Маловероятно, – задыхаясь, ответила я.

– Если позволишь, я бы хотел показать тебе свой дом.

В голове тут же возник миллион вопросов, но Малин казался таким беззащитным, словно только что скинул броню, о которой я и не подозревала. Я улыбнулась и позволила ему увести меня. Фортепианная музыка стихла. Мы шли по коридору, сверкающему волшебством. В конце него была старенькая дверь, выкрашенная красной краской. Серебряные и черные закрученные линии из точек, вероятно, когда-то были узором. Краска выцвела. На дереве были нацарапаны маленькие фигурки человечков. Мужчина и женщина держались за руки, а рядом с ними стоял человечек с огромной детской улыбкой.

Эта дверь была настоящей, а не иллюзорной, как весь остальной особняк. Эта дверь не стала бы меняться в зависимости от настроения Малина. У меня перехватило дыхание, и от этой легкой заминки плечи Малина содрогнулись.

Он отпер замок ключом с выгравированной розой и придержал дверь открытой. За ней находилась настоящая лестница, высеченная из бледного камня, словно из цельной скалы, нетронутой и безупречной. Я вышла на темную лестницу. Малин пригнулся и прошел вслед за мной, закрыв дверь. Мы остались без света. Угольная чернота застилала глаза, но я слышала, как он двигался, как его ноги шаркали по камню.

Он нашел мою руку в кромешной тьме и начал подниматься все выше и выше на вершину своей башни. За окном все затянуло облаками, которые скрывали вид за заиндевевшими стеклами. В камине ревел огонь, наполняя комнату уютным теплом. Здесь не было места никаким безудержным фантазиям. Под окном стоял письменный стол со столешницей из вишневого дерева. Она была гладкой, как атлас: так и хотелось провести по ней рукой. Лампа из дымчатого стекла стояла на коричневом кожаном коврике. В ней отражался свет пламени, хотя масло не горело. Рядом с ней лежала книга в тканевом переплете, а закладкой в ней служила лента из красного атласа.

Малин наблюдал за тем, как я обходила его комнату. Кровать была придвинута к стене. К столбикам по ее углам были привязаны тяжелые портьеры из черного бархата. Дерево было таким темным, насколько это было возможно.

– Долгие годы это было единственное место, где я чувствовал себя в безопасности, – сказал он. – Когда одиночество становилось слишком сильным, я приходил сюда и вспоминал, что я настоящий. Это место всегда оставалось настоящим. А все, что за его стенами, – нет.

Он посмотрел на меня с таким интересом, таким нежным и долгим взглядом, что у меня перехватило дыхание.

– А теперь, – сказал он, – и ты тоже настоящая.

Малин улыбнулся и притянул меня к себе. Он так ласково, так бережно обхватил мое лицо ладонями, так нежно поцеловал меня, будто я исчезну, если он закроет глаза…

– У тебя очень красивая башня, Малин, – улыбнулась я ему в губы.

Он застонал. Желание в его взгляде сменилось влечением.

– Я хотел быть с тобой честным.

– А я – с тобой.

Я поднялась на цыпочки и прижалась к нему. Низкое рычание в груди Малина завибрировало по всему моему телу. Мои пальцы запутались в его волосах, и наши губы встретились.

На вкус он был как смесь шоколада, надежды и будущего, которое не станет нашим. Малин еще крепче обнял меня и запрокинул мою голову назад, заявляя свои права на меня. Влечение становилось все глубже и темнее. Мне хотелось большего. Большего, чем поцелуй на вершине кристалла. Большего, чем танец в темноте. Мне хотелось гораздо большего. Я прогнулась, и мозолистые пальцы коснулись моей щеки. Он хотел меня так же сильно, как и я его.

– Пожалуйста, – прошептала я.

Он резко выдохнул и убрал мои руки со своей шеи, схватив мои запястья так, чтобы я не обняла его снова.

– Ты уверена?

– Я никогда и ни в чем не была так уверена. Пожалуйста, Малин.

– Пенни, – сказал он тихо, но его глаза, Пресвятая Темная Мать… В его глазах я растворялась, как в ночи. Их наполняла отчаянная тоска и голод. В хриплом голосе, низком и гортанном, прозвучало то же предупреждение, что было и в его взгляде.

– Ты сюда приходила каждую ночь… это была пытка – не говорить тебе о моих чувствах и не спрашивать тебя о твоих. Когда я подумал, что потерял тебя из-за позолоты, страшнее этого со мной ничего в жизни не было. Как только ты станешь моей, я тебя не отпущу и никому не позволю снова причинить тебе боль. Скажи же, что ты тоже хочешь меня.

Он наклонился ко мне и прижался губами к чувствительной точке под ухом. Его дыхание ласкало мою шею. Он отпустил мои запястья. Тонкая ткань платья едва ли была преградой между нами. Его губы замерли почти вплотную к моим.

– Скажи, что хочешь меня, – сказал он снова прямо мне в губы.

Я пробовала его. Вдыхала его. Втягивала его в себя.

– Конечно, я тебя хочу. Я хотела тебя с тех пор, как впервые повстречала.

Со стоном он поцеловал меня сильно, нежно и испытующе. Он мягко подтолкнул меня спиной к кровати, но засомневался. Трясущимися пальцами я скинула с плеч платье. Оно соскользнуло на пол к моим ногам, и теплый воздух заструился по коже.

Малин тяжело сглотнул, упиваясь мной. Он не спеша пожирал взглядом изгибы моего тела.

– Прекраснее тебя я никого не видел.

Он нежно взял меня за плечи и усадил на край кровати.

Я схватилась за покрывало, чтобы перестать обхватывать себя руками и прикрывать грудь. Никто и никогда не смотрел на меня так, как он. Выражение его глаз пугало меня и воспламеняло что-то глубоко внутри. От этого жара кровь наполнялась огнем, жизнью и жаждой. Я в ужасе осознала, что никогда не хотела ничего больше, чем его.

Он стянул через голову рубашку, расстегнул ремень, и штаны упали на пол. Я скользила взглядом по его коже, осматривая его так же, как он меня. Свет от камина освещал впадины между мышцами, тени плясали вдоль канавки, которая шла от его бедер к… ого!

У меня слегка расширились глаза. Я втянула губу между зубами и услышала, как он мягко надо мной посмеивался. Я еще сильнее смяла в руках покрывало.

Малин склонился надо мной и накрыл своими пальцами мои, запутавшиеся в простынях. Между нами распространялось тепло. Он царапал щетиной мою щеку, а от его шепота по невидимой нити, соединяющей сердце с пупком, пробегала дрожь томления.

– Пенни.

Он произносил мое имя как молитву, как будто от него на языке чувствовался привкус меда.

– Пожалуйста.

Едва ли это считалось словом. Но больше я ничего сказать не могла.

Его выдох звучал как рычание вперемешку с мурлыканьем. Он осторожно высвободил мои пальцы из ткани.

– Я пообещал себе, что не буду этого делать.

Он уложил меня на кровать, прижал мои руки к подушке и встал надо мной на четвереньки.

– Сколько же ночей я говорил себе, что не буду, не смогу. Что ты никогда меня не захочешь. А теперь… – сказал он, приблизившись и коснувшись большим пальцем моей нижней губы. – Теперь ты хочешь меня.

В горле застрял приглушенный вздох. Я потянулась к нему, запустила пальцы в волосы и притянула к себе. Этот поцелуй не был нежным или пытливым. Он меня взял. Овладел мной. Я рухнула в самые его глубины с прикосновением его языка, касанием руки, которой он гладил мои бедра.

Я не могла дышать. Я не хотела дышать. Мои пальцы впивались в его предплечья. Я тихо постанывала, когда он спускался вниз по моему животу, целуя меня.

И вот я уже парила, но Малин удерживал меня. Я сжала в пальцах его запястья и разлетелась на осколки, повторяя его имя.

Он двигался так, что его губы впивались в мои то жестко, то нежно, чтобы я не успела прийти в себя. Когда он расслабился и прижался ко мне, я вся затрепетала. Его губы были в паре сантиметров от моих, и мне хотелось поцеловать их снова.

– Ты уже занималась этим раньше?

Я засмущалась и покачала головой.

– По-другому.

– Уверена, что ты этого хочешь?

Я кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Я буду нежным.

Он ласково поцеловал меня. Он начал двигаться и погладил меня по подбородку. Задыхаясь, я напряглась от резкой боли, и он замер. Спина под моими пальцами стала твердой, как гранит. В тишине слышалось лишь наше быстрое прерывистое дыхание. Его сердце колотилось о ребра, я ощущала это всем телом.

– Хочешь прекратить?

Я покачала головой и постаралась восстановить дыхание, но мои ребра сковало желанием, отчаяньем и страхом, что станет еще больнее.

– Расслабься, – прошептал он.

Так я и поступила. Он ждал. А затем, убирая прядь волос с моей щеки, он прошептал:

– Больно больше не будет.

Он улыбнулся убийственно нежно.

Ох! Мои глаза распахнулись, и мы с ним встретились взглядами. Он был нежен и внимателен. Шорохи удовольствия клубились вокруг нас, сквозь нас, привязывая меня к нему, а его ко мне еще крепче, чем наши линии жизни. Он подвел меня к краю, с которого я уже падала. Мимо него. И вот я уже закрыла глаза, впилась ногтями ему в спину и упала. Он поймал меня, прижал к груди, и мы разбились вместе.

Дыхание у нас замедлялось. Капли пота холодили кожу, когда он осторожно отстранился от меня. Я натянула одеяло и повернулась так, чтобы прижаться спиной к его груди. Мы подходили друг другу, будто были созданы для того, чтобы лежать вот так. Словно некое высшее существо задумало, чтобы мы вот так свернулись в мерцающих отблесках огня в камине. Он провел пальцами по моей руке, и я вздрогнула.

Глаза слипались от усталости и удовлетворения. Я засыпала в его надежных объятиях. Он прошептал мне в волосы:

– Прости меня…

…Он разбудил меня еще до рассвета, поднялся с кровати и наклонился за одеждой. Застегивая рубашку, он накинул сверху куртку.

– Нам придется вернуться.

Я протерла глаза и села, наблюдая за его движениями и за тем, как контуры его мышц ловили свет и цеплялись за тени.

– Я не хочу возвращаться.

– Я тоже. Всего лишь на день.

– И тогда мы перестанем существовать.

– И тогда все закончится. Нож будет создан заново, и больше никто не причинит тебе боли.

Малин посмотрел на часы на каминной полке и вздохнул. Он выглядел таким взволнованным, что у меня не хватило духу признать очевидное и сказать ему, что я бы предпочла боль, чем вообще перестать существовать.

– Поторопись, иначе нас начнут искать.

– Малин?

Он поднял мое платье с пола, проверил, что кристаллы в кармане, и протянул мне. Я надела его через голову, внимательно наблюдая за Малином.

– Откуда ты знаешь, сколько у нас времени до того, как нас хватятся?

– Потому что, – ответил он, галантно придерживая дверь, – я спросил Алису. Тебе и впрямь стоило бы почаще с ней разговаривать.

– Ты сказал ей, что собираешься показать мне свою башню?

Он фыркнул от смеха, спускаясь по лестнице.

– Нет, Пенни, я и не упоминал о башне.

– Спасибо, – хихикнула я в ответ и схватила его за руку. – За то, что показал мне. Мне все очень понравилось.

Мы спустились по винтовой лестнице в темноту, и наш смех постепенно угас в тишине.

Глава 40

Только мы вернулись, как в мою дверь тут же постучали. Ответил Малин. Его волосы были растрепаны и очаровательно торчали в разные стороны. И он был совершенно голым, не считая простыни! Вот идиот. Почему он не представил себе одежду, когда мы переходили обратно? Этим утром на мне надета самая приличная ночная рубашка с глубоким карманом для кристаллов, которые мы вырастили в Смерти. Однако Малин, похоже, ничуть не расстроен тем, что на нем абсолютно ничего нет. Я слышала, как он ответил на стук, и попыталась вернуть самообладание. Любой, кто увидел бы меня, сразу бы понял, что именно произошло между ним и мной прошлой ночью… и что это значило.

Мне было положено стать Золоченой любимицей Смотрителя, бесчувственной и пустой игрушкой Малина. У меня ничего не должно было остаться во взгляде. Но этого не произошло. У меня во взгляде есть я, и я больше не могу скрываться.

Малин повысил голос. Я положила под матрас кристаллы в бархатных мешочках, а затем свернулась на боку, закрыла глаза и притворилась спящей. Дверь спальни распахнулась, и в нее прошагал Золоченый в обсидиановых доспехах.

Это был мой отец.

Он вытащил меня за руку из постели.

– Приказ Смотрителя, – рявкнул он холодным, как лед, голосом.

Малин проворчал:

– Она моя до обеда. Таким был уговор.

– Не сегодня, – ответил Золоченый, который раньше был моим отцом. – Он велел передать тебе, что ты получишь ее сегодня вечером.

По спине пробежал холодок, и я уставилась в пол. Уж если кто-то и заметит, что под маской скрываюсь я, это будет мой отец. Он отпустил меня и рявкнул:

– Одевайся!

Малин расправил плечи и встал между нами.

– Убирайся!

Золоченый выпрямился. У меня замерло сердце. Он был такого же роста, как Малин. Они пристально смотрели друг на друга. Я уставилась себе под ноги. Мне хотелось сказать Малину, чтобы он успокоился и что мы были слишком близки к развязке, чтобы всем рисковать из-за последствий этой стычки.

Первым не выдержал Золоченый:

– Смотритель приказал…

– В данный момент меня не волнует ни один, даже самый ничтожный, приказ, – холодно сказал Малин. – Я совершенно голый, ты разбудил меня на час раньше, чем это для меня приемлемо. Да и мой отец вряд ли поблагодарит тебя за то, что ты приведешь ему Ткачиху Смерти в ночной рубашке еще до того, как она почистит зубы. Так что убирайся из моих покоев и жди в холле. Я приведу ее к тебе, когда сам с ней закончу. Ты меня понял?

Я никогда не слышала, чтобы голос Малина был так похож на тон его отца. И никогда я так этому не радовалась.

Мой отец сжал челюсти. Он громко сглотнул и крепко сжал в кулак руку, висевшую вдоль тела. Я украдкой бросила на него взгляд из-под ресниц; он смотрел на Малина, и в его глазах сверкала злоба. Но Малин уже от него отвернулся и, кажется, выбирал в шкафу рубашку.

Отец рявкнул:

– Пять минут!

– Пошел вон! – весело ответил Малин.

Отец вышел в коридор, хлопнув дверью. От облегчения я обмякла, лежа в постели. Малин развернулся. Всеми чертами его лицо выражало беспокойство.

– Об этом мне Алиса не говорила, – прошептал он. – Почему она этого не увидела?

Он снял с вешалки чистое белое платье и бросил его на кровать.

– Что изменилось? Должно быть, что-то изменилось.

Его тревога передалась мне, но не могу же я выйти отсюда со страхом в глазах.

– Прекрати! – тихо прошипела я. – Прошу тебя, Малин, перестань. Мне предстоит идти разбираться со Смотрителем, но если он увидит меня в таком состоянии… Это и вчера было весьма непросто. Если Смотритель заметит разницу хоть в чем-то, все будет кончено. Нам следовало бы выковать…

Малин прервал меня взмахом руки, сжав челюсти.

– Иди в ванную.

Я услышала, как в гостиной скрипнул стул: кто-то на него сел. Я поспешила в ванную и заперла дверь, чтобы поскорее закончить со своими утренними ритуалами. Заставила себя успокоиться, аккуратно заколола волосы назад и почистила зубы. Когда я вышла, глаза у меня были абсолютно пустыми и лишенными эмоций. Малин окинул меня взглядом с ног до головы и прошептал:

– Будь осторожна.

– Они под матрасом, – тихо ответила я, указав пальцем себе на грудь. На этом месте висел бы мой кристалл, если бы мне разрешили его носить. Малин кивнул в знак того, что все понял, и вытолкнул меня за дверь.

Мой отец сидел за обеденным столом. Когда я вошла, он встал, молча взял за руку и увел меня.

– Приведи ее обратно, когда он с ней закончит, – прорычал нам вслед Малин. – Я хочу, чтобы она вернулась целой и невредимой.

– Ублюдок, – пробормотал мой отец, и у меня закатились глаза.

Отец посмотрел на меня. Я бестолково заморгала.

– Глаза в пол, маленькая Ткачиха Смерти, – приказал он, но не таким ледяным тоном, как прежде. Да и за руку он меня держал совсем не больно. Какого черта тут произошло? Похоже, пока я бродила по Смерти прошлой ночью, без меня этот мир стал вращаться в другую сторону.

Не успела я оправиться от замешательства, как он уже втолкнул меня в кабинет при покоях Смотрителя. Я все еще пошатывалась, когда Смотритель приказал мне подойти. Алисы здесь не было, как обычно. Я послушно упала на колени, сложившись на полу у его ног, и склонила голову, стараясь не закрыть рот от вони вблизи от его раны.

Этим утром Смотритель был в пугающе прекрасном расположении духа. Его маска лежала на диване рядом с ним. Я старалась не смотреть ему в лицо.

– Доброе утро, Ткачиха Смерти, – сказал он; голос у него звучал бодрее, чем обычно, когда меня вызывали для его исцеления. – Ты должна простить мне это небольшое изменение в нашем привычном распорядке. Что касается предстоящих нам забав, то в оставшуюся часть дня я занят другими делами. Но я подумал: наверняка моя маленькая Терновая принцесса меня чем-нибудь побалует. Не ошибся ли я, любимица моя?

– Я в вашем распоряжении.

Я его ненавидела. Никогда и никого я не ненавидела так сильно, как его.

– Прекрасно, – сказал он. Диван протестующе заскрипел, когда он наклонился вперед и схватил меня за подбородок, чтобы я посмотрела прямо ему в глаза. Я скрыла страх, повторяя про себя слова заклинания – того, которое я собиралась использовать, чтобы выковать нож и прикончить его. Это того стоит. Любой ценой стоит сбросить с трона этого тирана.

– Я даже немного буду скучать по тебе, когда все закончится, – сказал он маслянистым зловещим голосом. Страх пронзил мне ребра, когда он пристально взглянул мне в глаза. Я через силу мягко улыбнулась ему, притворяясь настолько потерянной девушкой, насколько это возможно. Явно удовлетворенный увиденным, он откинулся на спинку и с улыбкой приподнял халат, обнажив рану, которая со вчера загнила.

– Исцели меня.

Я закрыла глаза и положила руки на его линию жизни, но почувствовала сильный толчок. Обязательство, которая я дала, заключив с Малином сделку в Смерти, все еще действует. Я пыталась отыскать пути обхода клятвы в том, что я никогда не буду исцелять Смотрителя. Теперь мне все равно, даже если бы моя душа перешла к Малину. Пускай он ее забирает. Нам нужно лишь выиграть время, чтобы выковать нож и дать шанс на победу остальным.

Пот струился по спине, голова болела от усилий, но мне удалось найти нить волшебства, искру силы, которая ускользала от меня раньше, когда я брала в руки линию жизни Смотрителя. По милости некоего божества, в которое мне бы хотелось снова не верить, мне удалось отыскать достаточно магии, чтобы смягчить хрупкость недуга Смотрителя. Возможно, этого будет достаточно, чтобы убедить его в моем усердии. И чтобы он удовлетворился тем, что сделала со мной позолота.

Я села на пятки, задыхаясь. У меня тряслись руки. О, Пресвятая Темная Мать, пускай этого будет достаточно… Нам осталось пережить сегодня, всего один день. У меня болела грудь, щипало глаза, а магия обжигала мою кровь в болезненном протесте против того, к чему я ее принудила.

Смотритель похлопал меня по голове, покровительственно подбадривая, и извинился за то, что мне нужно вернуться в свои покои.

– Возможно, попозже я найду для тебя время, – сказал он, и скрип гравия в его голосе как будто бы исчез. Его голос стал сильнее. – Тебе бы хотелось этого, любимица моя?

Я кивнула и прошептала, как я ему признательна. Он рассмеялся.

– Верните ее моему своенравному сыну. Пусть он наслаждается ею, пока еще может.

У меня в жилах застыла кровь, а голова закружилась слишком сильно. Мой Золоченый отец поставил меня на ноги и едва ли не вынес прочь. Как только я оказалась за дверью, ноги тут же подкосились. В глазах потемнело; мир вокруг меня плыл и покачивался. Я собралась с силами и заставила магию в моей крови действовать вопреки данному обещанию.

Меня приподняли; я застряла между мыслями во сне и наяву. Мне слышались сбивчивые слова и бормотание голоса, который когда-то принадлежал моему отцу. Кто-то велел мне держаться. Еще немного.

А потом все потемнело.

Когда я открыла глаза, я лежала в постели Малина, а Алиса сидела рядом со мной. Небо за окном посинело. Свинцовые сумерки нависли в ожидании звезд. Алиса сжала мою руку в своей, и я разрыдалась.

Уже поздно, а мне нужно выковать нож, который лишит меня жизни. У меня не осталось времени, чтобы побыть собой.

Мои последние часы были потрачены на потворство больному монстру и на то, чтобы оправиться от побочных эффектов этого потворства. Я тяжело сглотнула, смахнула слезы и обвила руками шею Алисы.

– Вот бы я успела со всеми попрощаться… С мамой, с Эллой и…

– Пенни, все в порядке. Даю тебе слово.

Она провела руками по моей талии и прижала меня к себе.

Мне не хотелось ее бросать.

– Кажется, наше время вышло.

– Сегодняшний вечер для нас не последний.

Ее голос звучал так уверенно, но она еще ни разу так не заблуждалась. Нам с Малином не удастся все это пережить.

– Не надо, Алиса. Пожалуйста. Не делай все еще хуже. Нет никакого выхода.

– Всегда есть другой способ, Пенни.

– Всегда.

Всего лишь пустое обещание без надежды на выполнение.

– Прости меня.

Алиса отстранилась, чтобы нежно поцеловать меня, и слегка прижалась своим лбом к моему.

– Не извиняйся. Ты и раньше сожалела о том, в чем не была виновата. И сегодня твоей вины ни в чем нет.

Я завернулась в шаль, которую Алиса положила на край кровати.

– Где Малин?

– Он скоро будет здесь.

Алиса играла краем шали. Бахрома щекотала мне руку.

– Все будет хорошо.

Я нахмурилась. Мысли до сих пор оставались расплывчатыми после сна. Мне не хотелось, чтобы так настал конец.

– Это несправедливо.

– Знаю, ты мне не веришь, – тихо сказала Алиса, поглаживая пальцами мою скулу чуть ниже маски, там, где кожа стала влажной от слез. – Но когда-нибудь у нас с тобой будет все время во всех мирах, чтобы быть вместе. И когда станет тяжело. Сегодня вечером. То, что настанет после. Помни об этом. Мы обязательно все переживем. Все трое. Обещаю.

– Ты это соткала?

Она покачала головой.

– Мне тебя не увидеть, Пенни. Как и себя, и Малина. Я в нас верю.

Мне бы хотелось ей поверить, правда.

– Перестань, – велела Алиса и еще раз поцеловала меня.

– Что будет дальше? После жизни. За Пределом.

– Этого я тоже не вижу, – сказала она со вздохом, и ее глаза засветились надеждой. – Что-то получше, чем сейчас. Но конца не будет. И сегодня вечером он не настанет ни у тебя, ни у меня, ни у Малина. Иди сядь у окна и подыши.

Я вздохнула и обнялась с ней на подоконнике; перестала спорить и просто держала ее за руку. Мы наблюдали за Золочеными, который шагали в ночном дозоре. Смотрели, как первая звезда пронзила темнеющее небо. Данте и Клэр вышли из казармы и пересекли двор. Данте споткнулся о каменную плиту. Казалось, прошли долгие годы с тех пор, как я видела бунтующую рудную ведьму, которая ее приподняла.

Губы Клэр подергивались от сдерживаемого смеха. Она подняла взгляд на наше окно. Мы смотрели, как они прошли внутрь. Мы наблюдали за тем, как остаток сумерек перешел в ночь. После этого Алиса тихо сказала:

– Уже почти пора.

Я наклонилась, чтобы Алиса могла надеть мой кристалл мне же на шею, пока мы ждали полуночного звона колокола и стука в дверь от одного из членов Сопротивления.

Когда он все-таки явился, это был не Тобиас, Данте или Клэр. С другой стороны панели оказалась моя мама. Ни разу в жизни я не испытывала одновременно такого облегчения и испуга.

У нее были уставшие глаза. Кожа была очень бледной, а тусклые волосы были заплетены в неряшливую косу. Она выглядела так, будто могла бы проспать целую неделю, но была такой же сильной, как и всегда. Она обхватила меня руками и крепко обняла. Я закрыла глаза, сдерживая слезы. В ее объятиях из меня вышло все напряжение. На мгновение я снова стала ребенком. Мама – это безопасность, это дом. Запах теплицы пристал к ее коже. Ароматы прекрасных смертоносных цветов, которые филигранно скрывают в себе смертельные яды, смешанные с лавандовым парфюмом матери.

Я разрыдалась. У меня вздымались плечи.

Мама потерла мне спину, совсем как в детстве, когда я разбивала коленки.

– Ох, Пенни! – У нее перехватило дыхание. – Не плачь.

– Мне страшно, – призналась я ей в плечо. Ее рубашка стала мокрой от моих слез.

– Не бойся.

Она сглотнула, и я почувствовала, как у нее сбивалось дыхание.

– Скажи Элле, что я ее люблю.

– Ты скажешь ей это сама.

Мать отступила, чтобы взять меня за плечи и как следует посмотреть на меня. В ее взгляде вспыхнула боль, и я попыталась отвернуться. Я не думала, что мне будет больно видеть, как мать изучает меня в маске и позолоте. Но я забыла, что она уже делала это раньше.

– Пенелопа Олбрайт, – твердо начала она, – посмотри на меня.

Я послушалась. На этот раз я не увидела ничего, кроме любви ко мне, которую она излучала.

Мать выпустила меня из объятий и вытерла мои слезы черным кружевным платком. Пальцами она обвела контур моей маски.

– Ты – самая храбрая и самая красивая ведьма, которую я когда-либо видела. Я еще никогда так сильно тобой не гордилась. Ты столкнулась с невозможным и победила. Ты снова одержишь победу.

– Я попробую, – сказала я и прикусила губу, чтобы снова не расплакаться. – Не уходи.

Она грустно мне улыбнулась.

– Нет, лепесточек. Я буду здесь до самого конца.

Стук в дверь обозначил собой начало конца.

– Пенни, – тихо сказала она, когда Алиса пошла впустить Малина. Голос у нее был тверд, а серебряные глаза сверкали гневом. – Заставь этого ублюдка за все заплатить.

Я вцепилась в руку матери. Мы шли по туннелям катакомб к храму Сопротивления, где собирались выковать нож. Когда мы дошли до дверей, она снова сказала, что любит меня, и велела не бояться, а затем улыбнулась Алисе.

– Это не конец.

– Я говорила это Пенни, но она не хочет слушать.

– Пенни всегда была настолько же упрямой, насколько бесконечен этот день. Ты еще к этому привыкнешь.

Малин присоединился к нам у входа. Мать почтительно кивнула ему, а затем поцеловала меня в лоб.

– Будь сильной, дорогая моя. Когда придет время, тебе придется прощаться и отпускать. Отпускать – нормально. Постарайся это не забыть.

Сказав это, она пошла занимать место, но я заметила в ее глазах суровый блеск.

Если до этого я не боялась, то теперь мне стало страшно.

Я отодвинула гобелен в сторону.

Этим вечером храм был заполнен лишь наполовину. Члены Сопротивления в черных масках собрались ряд за рядом, чтобы посмотреть, как будет воссоздан нож Чародея. Я и не думала, что у нас будет публика. Ее было не так много, как в прошлый раз, когда я здесь оказалась. И все же сотни людей заполняли ряды сидений, ближайшие к алтарю. Мне показалось странным желание увидеть, как кто-то умирает.

– А что, если с магией что-то пойдет не так? – прошептала я Малину.

– Я этого не допущу, – сказал он суровым, но также обеспокоенным голосом. – Ты не будешь делать это в одиночку.

– А вдруг…

Малин взял меня за руку и крепко ее сжал.

– Может, сказать им, что я изменил свое решение?

Я покачала головой.

Алиса схватила другую мою руку.

– Пенни, ты мне доверяешь?

Я кивнула.

– Это начало его конца, а не твоего. Ты выживешь.

– А все остальные?

Глаза Алисы засияли слишком ярко, и она отвела взгляд.

– Все, кому это нужно.

У меня упало сердце, когда она коснулась губами моей руки.

– Малин!

Я искала у него успокоения, но так его и не нашла.

– Просто сосредоточься на нас, – сказал он хриплым голосом. – Мы сделаем это сейчас, или только скажи – и мы уйдем, Пенни. Я увезу тебя так далеко отсюда, что Смотритель никогда больше тебя не тронет.

Я судорожно выдохнула. Такого места не существует, но мне хватит и того, что он в это верит. Казалось, что, отказываясь от безопасности, я сама сделала выбор. Я не брошу всех остальных. И у меня есть счет к Смотрителю.

– Ну что, приступаем? – спросил Малин.

Это был деликатный вопрос. Если я откажусь, он все отменит и уведет меня от всего этого – от ножа, Чародея, Сопротивления. Он встанет между мной и ними, если я его попрошу.

Но я кивнула.

Мы вошли внутрь, и воцарилась тишина. В этом безмолвии раскатилось бы эхо даже от песчинки. Мы с Малином и Алисой шли по проходу к алтарю. Остальные ведьмы уже были здесь. Каждая из них держала свой кристалл.

Данте, тот самый огромный дворцовый стражник, положил точную копию ножа Чародея, вылепленную из черного воска, на поднос в центре алтаря. Он был наполнен песком из пустыни Смерти – то, чего не было во время наших предыдущих попыток. Мила принесла его вчера ночью. Беатрис и Эвелин стояли по одну сторону от меня, Гейл и Сибил – по другую, а Мила – прямо передо мной. Кристаллы лежали у них на ладонях.

На рукояти воскового ножа были вырезаны пять маленьких полукругов.

Гейл положила свой кристалл в ближайшее к навершию углубление. Синий, как небо, кристалл мерцал молниями; в нем клубились белые облака грозовой магии. Положив его, она вздрогнула. Ее магия была заключена внутри этого кристалла. Она схватилась за край алтаря, чтобы удержаться и не забрать его обратно.

Эти ведьмы переживут перековку. Кристаллы не связаны с их линиями жизни. Они не закрепляют их, чтобы странствовать по Смерти, как это бывает у ведьм Тернового ковена.

Однако если эти кристаллы разобьются, они навсегда лишатся своей магии. Кажется, это настолько же ужасно, как быть брошенной на произвол судьбы и остаться непривязанной.

Сибил была следующей. Ее кристалл был зеленым. Внутри него волны разбивались о пенистые бездонные глубины.

Положив свой кристалл, она схватила за руку Гейл и уставилась на рукоять ножа.

Беатрис олицетворяла собой деловой подход. Она просто положила на место свой кристалл и скрестила руки. Однако свет в ее глазах потускнел, а ресницы задрожали. В сердце желтого кристалла переливались медь и золото.

Эвелин вдавила свой кристалл в воск с такой силой, что копия чуть не треснула. Он был огненным, как и ее глаза. Он покоился там и мерцал, точно ожидая, что будет дальше.

Мила тяжело сглотнула. Когда со всем этим будет покончено, в дальнейшем у нас не станет дозоров в Смерти, а у нее – Тернового трона. Когда она в следующий раз пересечет завесу, то умрет, как и все остальные. Она не сможет вернуться в Жизнь; единственным выходом для нее станет яркая линия Предела.

Меня отпустило, когда я заметила у нее на лице облегчение. Она аккуратно положила кристалл в углубление, ближайшее к лезвию. В некотором роде она сбросила бремя, которое и не просила на себя взваливать.

Ее кристалл излучал фиолетовое сияние. Внутри него вихрем кружилась радуга, словно она даже здесь была в дозоре по Смерти.

Мы оказались так близко, что я почти ощутила прохладу безвоздушного ветерка Смерти.

Линии жизни моих подруг мерцали и искрились, а сами они смотрели на свои подношения на алтаре.

Я провела рукой по восковой рукоятке, проверяя кристаллы. От каждого из них необычными волнами магии исходила сила.

Кроме кристалла Милы.

Я проверила его еще раз.

И ничего не почувствовала.

Она нахмурилась.

– Пенни? В чем дело?

Я в ужасе посмотрела на нее из-за алтаря.

– Твой кристалл. Это подделка! Мила, что ты наделала?

Она в замешательстве отступила назад.

– Я взяла его из бабушкиной стеклянной витрины, Пен. Он не может быть подделкой. Не знаю, как так вышло, но это правда.

И все же я ей верю. Она не была такой уж хорошей актрисой, чтобы изобразить замешательство и шок, исказивший черты ее лица.

Но ей не поверил Данте.

Он схватил ее за руку.

– А я с самого начала говорил, что предатель – ты! – Я бросилась к ней, но он увел ее подальше от меня. – Проклятые терновые ведьмы…

– Отпусти мою сестру!

Элла попыталась вскочить со своего места, но Клэр схватила ее за запястье. Беа пристально смотрела на Эвелин безмолвным предупреждающим взглядом.

На помощь нам с Милой пришла Алиса.

– Это не она, Данте. Мы признали, что Мила верна Сопротивлению. После того, что она сделала, я ей доверяю.

Алиса подошла ко мне, провела пальцами по кристаллам, и все ведьмы одна за другой поежились от нежного прикосновения Алисы. Она смотрела прямо в лицо смертельно побледневшей Милы.

– Ты взяла его в кабинете?

Мила кивнула. В ее глазах стояли слезы.

– Это подделка, – сказала Алиса. – Думаю…

– Что ты думаешь, дорогая? – ободряюще спросила мисс Элсвезер.

Алиса не обратила на нее внимания.

– Пенни, я должна была увидеть это раньше.

– Увидеть что? – спросила я, стараясь не паниковать.

– То, насколько велика власть Смотрителя над вашей бабушкой.

Мила обвисла в руках Данте, упираясь руками в алтарь. От этого прозрения у нее расширились глаза.

– Так вот почему она отдала ему Пенни без боя?

Алиса взглянула на меня черными глазами.

– Все кристаллы терновых ведьм у Смотрителя, Пенни. В кабинете одни подделки.

У меня закружилась голова. Мне нужно было присесть. Внезапно все обрело смысл. Так вот почему бабушка хранила кристаллы за стеклом под оберегами. Вот почему она беспрекословно подчинялась Смотрителю и так бесповоротно от меня отреклась. Беатрис попыталась меня утешить, похлопывая по плечу, но я отмахнулась от нее, отталкивая вместе с ней десятилетия секретов и лжи бабушки.

– Нам необходим кристалл терновой ведьмы. Без него нам не воссоздать нож.

Вдруг мисс Элсвезер вложила мне в руку холодный черный кристалл.

– Держи.

Я в замешательстве посмотрела на него. Он мой? Но этого не может быть! Мой кристалл висит у меня на шее на серебряной цепочке, и наши с Малином линии жизни его утяжеляют.

– Откуда вы…

– Не задавай вопросов, дорогая, – сказала она. – Это долгая и донельзя личная история. Будь уверена: тот, кому он принадлежит, дал на это согласие, причем в здравом уме.

– Раз тут нет терновой ведьмы, которая могла бы поделиться с нами своей магией, этому заклинанию не поможет даже самый черный кристалл.

– Он уже в пути. Данте, прошу тебя, отпусти Милу. Мила, дорогая, посиди рядом со мной и Алисой.

Алиса увела дрожащую Милу.

Мне не нравился этот загадочный черный кристалл, но я вложила его в рукоять. Он был глубже полуночи, а магия внутри него кружилась еще более темным вихрем, чем мой обсидиан. Внутри него искрились всполохи магии и вьющиеся нити, напоминающие стебли роз Малина в Смерти. Хотел бы я знать, чей он, но когда я взглянула на мисс Элсвезер в поисках ответов, она лишь покачала головой. Мы смотрели, как Беатрис закрыла крышку ящика с песком и осторожно засыпала еще немного песка Смерти в отверстие в верхней части, заткнув его небольшой металлической палочкой.

– Готовы? – спросила Беатрис сквозь стиснутые зубы. Ведьмы, стоящие вокруг алтаря, одна за другой кивнули ей в ответ. Сибил шепотом попрощалась со своим кристаллом и магией. Взгляд Эвелин был суров, но она держалась за край алтаря дрожащими руками. Гейл покачивалась на ногах. Магия Беа начала действовать.

Внутри у меня все было охвачено паникой. Золотой алтарь таял по краям; я ужасно испугалась, что в чем-то ошиблась. Я не забыла, что произошло, когда это пыталась сделать Хейли. Если я все испорчу, мои подруги запутаются в завесе…

Потоки расплавленного золота бежали к отверстию в крышке и текли внутрь, расплавляя воск. Весь храм, все Сопротивление задержало дыхание.

Я смотрела, как дрогнули мои подруги, когда жар охватил их кристаллы. Магия трепетала в их глазах. Сверху ящика пузырилось расплавленное золото.

Холод магии распространялся по всему помещению. Он разлился по алтарю и сковал наши запястья.

Данте резко выдохнул:

– Мы еще никогда не заходили так далеко.

– Мы еще никуда не зашли, – услужливо ответил Малин.

Беатрис молча отсоединила крышку и убрала ящик. Гейл аккуратно счистила песок, а Сибил начисто отерла нож. Эвелин подняла его с песка. Он идеально воссоздал то, что изображала картинка в гримуаре.

Это был неуловимый нож Чародея.

Он прекраснее всего, что я когда-либо видела. Кристаллы сверкали в мягком пульсирующем ритме. Лезвие было убийственно острым.

Осталось лишь воссоздать его магию.

Но терновой ведьмы, кристалл которой покоится в рукоятке ножа, здесь нет.

Мисс Элсвезер кивнула нам в знак того, что нужно продолжать. Но без этой отсутствующей ведьмы нам никак к этому не приступить.

Словно услышав мое беспокойство, Малин положил руку мне на поясницу.

– Не волнуйся, он придет.

Рука Алисы скользнула в мою ладонь.

– Сосредоточься, Пенни, – прошептала она. – Вместе?

Я с трудом сглотнула, сдержав слезы, и ответила:

– Навсегда.

Слова обладают силой, если уметь с ними обращаться и слушать их. Всю свою жизнь я провела, зарывшись в слова.

Сперва было тяжело. Я разрывалась между повторением заклинания, которое зубрила до тех пор, пока не смогла бы повторить его и во сне, даже задом наперед, и страхом перед тем, что произойдет дальше. Голос Алисы присоединился к моему: наши чары переплетались друг с другом и соединялись в заклинании. Я хотела ей сказать, чтобы она отошла, но заклинание уже меня захватило, и мне было не остановиться. Если я перестану, сила хлынет мне в кровь и просочится к моей линии жизни. А если бурление в руках, переполненных магией до краев, зацепится за что-то твердое, рухнет весь храм.

Я словно убегала от мощной приливной волны, разучившись плавать. Сибил прошептала:

– Поймай волну, Пенни. Не сопротивляйся течению.

Эвелин обхватила рукой мое запястье. Беатрис протянула мне нож и взяла меня за предплечье. Дрожащая Сибил выдохнула и взялась за руки с Беатрис и Гейл. Круг замкнулся, и я оказалась в его центре.

Однако терновой ведьмы, которая отдала свой кристалл, до сих пор не было.

Слова заклинания сползали с ножа мне в руки и распространялись по коже, оборачивая руки моих подруг, словно чернила стекали из-под пера на страницу. Но оставался пробел, который мне ничем не заполнить.

Вдруг с грохотом распахнулась дверь. Из-за алтаря показались двое Золоченых. Рука в металлической перчатке схватила меня за плечо.

Мила вскрикнула и бросилась вперед. Мать и Элла подскочили, и мы тут же узнали Золоченого.

Это был наш отец.

Взгляд у него стал прежним. Он больше не был холодным и бездушным. Отец улыбался, и его улыбка была теплой, а прикосновение руки у меня на плече – ласковым. С ним был Тобиас. Почему-то это успокоило меня даже больше, чем взгляд отца.

Заклинание проникло под отцовские доспехи и оставило след от чернил на его щеке.

Черный кристалл принадлежит ему.

Мне хотелось спросить, как это произошло, но у меня не вышло. Я посмотрела на Алису, а затем на Малина. Они были удивлены не меньше меня. Алиса не предвидела такой концовки. Сердце сжалось и забыло, как стучать. Слова заклинания продолжали слетать с моих губ.

Отец коснулся большим пальцем щеки матери, и по его лицу потекли слезы.

– Я люблю тебя, – сказала она, и в этом шепоте слышалась бесконечная любовь. Сверкнуло обручальное кольцо: она схватила в охапку Милу и Эллу, а затем оттащила их.

У меня возник миллион вопросов, но в крови бушевала магия. Сердце пронзила боль. У меня не было слов, чтобы о чем-то спрашивать. Я хотела поприветствовать отца, сказать ему, что я его люблю, мне кажется, я смогу его спасти. Но вышло у меня лишь бессловесное прощание.

Вот и все. На этом все закончится. Первая нить из моей линии жизни выпала из рук и попала прямо в нож, связывая кристаллы в золоте. Языки синего пламени вырвались из центра алтаря и сожгли мою линию жизни, пока она обматывала рукоять. Новый нож Чародея ковался в огне, боли и магии.

Обсидиановые нити моей линии жизни тлели и опалялись друг за другом. Они вплавлялись в металл и самоцветы, и эта боль меня губила.

Жжение было мучительным, но не бесконечным. Эта боль ослабила мою душу, чтобы я покинула телесную оболочку.

Эта боль меня привязывала. Она скрутила меня, растворилась в крови и не отпускала.

Внутри скопился крик, но мне не вздохнуть, чтобы издать его. Слезы жгли глаза. Малин прошептал, чтобы я расслабилась. Я почувствовала на плечах тяжесть его рук. Его линия жизни сплелась с моей. Раз они связаны друг с другом, то и сгореть им предстоит вместе. У меня подогнулись колени, и он меня обнял. Я ускользала, и он ускользал вместе со мной.

В глазах начало темнеть, но Тобиас прогнал это ощущение, коснувшись рукой моей щеки. Однако этого было недостаточно. Ничто не смогло бы это остановить. Онемение хлынуло по моим рукам. Последние нити моей линии жизни оборвались, и я отделилась от себя самой.

– Сопротивляйся, – прошептал Тобиас.

Но мне нечем сопротивляться. Части меня разлетались по ветру. Они горели на углях Малина целую вечность. Боль захватила все мои чувства. Боль забрала мое имя.

Но его вернула Алиса.

– Расслабься, Пенни, – прошептала она.

Но я не могу. Не могу. Не могу.

Я ничего не чувствовала. Ничего не слышала. Ничего не видела. Я стала ничем. Но затем в пустоте что-то появилось. Чья-то линия жизни обернулась вокруг последней нити моей. Боль смягчилась, когда мне в грудь впилась линия жизни. Я открыла глаза. Ко мне вернулся слух.

Отец тихо сказал:

– Расслабься, Пенни. Расслабься. Все хорошо. Я с тобой.

Слезы текли по щекам, пока внутри меня восстанавливалось мое я. Глаза Малина были ясными, а у отца потускнели. Малышка, которой я когда-то была, та самая девочка, которой хотелось вернуться домой, прильнуть к отцу и забыть, что я должна быть взрослой ведьмой, прошептала:

– Папа?

Он провел большим пальцем по моим щекам, вытирая слезы.

– Я так тобой горжусь, милая. Тобой, Милой и Эллой. Передай это им от меня. Отпусти меня, Пенни. Позволь мне положить этому конец. Я люблю тебя.

– Я хотела тебя исцелить. Я думала, что смогу…

Но отец, тот самый человек, которого я так хотела вернуть, убрал мою руку с ножа.

Моя линия жизни обвилась вокруг линии жизни Малина. Она изменила облик и погрузилась в такие глубины моей души, откуда ее было уже не вырвать. Отец вырвал из груди свою линию жизни и обвил ею рукоять ножа вместо моей. Шипы заросли, как и прежде, а серебро потемнело и превратилось в черный обсидиан. Его линия жизни сверкнула, а затем исчезла. Отец уступил ее, чтобы я осталась в живых.

Отец кивнул матери, и она тихо сказала:

– Дочитай заклинание, Пенни.

Но я не могу убить отца.

На мгновение у меня забрезжила надежда на то, что отец к нам вернется вместе с домом, который мы потеряли, и мы снова будем все вместе. Но затем, хоть я и знала, что будет больно, я очень осторожно отпустила все это. Открыв рот, я произнесла последние слова:

– Flammae ac fumo.

Прижав руку к груди, отец упал на колени. Золотая маска отвалилась. В последний раз я видела лицо отца целым и невредимым, а затем его очертания исчезли. Но я не знала, куда он делся. Магия стремительно убегала, высасывая силу из моих костей. Я чуть не упала, но Малин меня подхватил. Алиса пробежала пальцами по моим волосам и прошептала:

– Три нити в одной. Я думала, третья – моя.

В ее глазах была печаль, а на ресницах – слезы.

– Я думала, что спасу тебя.

Малин сказал напряженным голосом:

– Ты и так это сделала, Алиса. Посмотри.

Нож был в руке Беатрис и мерцал силой. Вокруг нее дрожал воздух. Беа протянула его мне, но я не хотела к нему прикасаться. Он украл моего отца. Он должен был забрать меня.

– Нет, – ответила Алиса, широко раскрыв глаза. – Никого я не спасла. Они уже близко.

В зале раздался грохот. Гобелен, закрывающий дверной проем, развевался на ветру. Часы пробили полночь.

И воцарился хаос.

Первая волна Золоченых строем вошла в храм. Их руки извергали огонь, который перекидывался на пол. Стражники Сопротивления у дверей были нейтрализованы еще до того, как успели среагировать. На задних рядах всех сжигали так точно, что даже стулья не обгорали.

Я попыталась отойти, но у меня затряслись колени. Шатаясь, я забралась в алтарь. Малин убрал руку у меня со спины. Он встал между мной и приближающейся резней.

Тобиас закричал:

– Выведи их отсюда. Черт возьми, выведи их!

Члены Сопротивления пытались нанести ответный удар. Вдруг кто-то схватил меня за руку. Еще один ряд превратился в дым и прах на ветру, влетевшем в храм вместе со второй волной Золоченых.

Ветер с ревом кружил по храму. Меня оттащили в сторону. Глаза Золоченых сверкали синим цветом грозовой магии. Рука Алисы вырвалась из моей. Я ее не видела. Я не видела Малина. Я попыталась отойти подальше, потому что пол зарябил. В ход пошла рудная магия. Но от кого она исходила: от очередного полка Золоченых или от контрудара Сопротивления? Дым ослеплял и душил меня.

Твердый голос прокричал мне в ухо:

– Пошла, быстрее!

– Нет, – задыхаясь, ответила я. – Нож!

– Слишком поздно, – прорычал голос. – Тебя надо отсюда вытащить.

Меня схватили за руку, как вдруг сверкнул первый золотой меч. В дуновении магии Золоченых дым рассеялся, и я увидела его – Смотрителя. Он наблюдал за происходящим с улыбкой на устах. Мне показалось, рядом с ним стояла одна из терновых ведьм. Он меня не видел. Пока не видел.

Беа прокричала:

– Ах ты, сука! – и тут же умолкла.

Я тоже закричала. Наконец-то, после всего, что произошло, я кричала.

Кто-то закрыл мне рот рукой. Я кричала сквозь пальцы, сквозь смятение, хаос. Я не видела, кто схватил меня и вытащил оттуда. Он увел меня, вынес за алтарь и за дверь, откуда пришли отец с Тобиасом всего несколько минут назад.

Уже в коридоре он толкнул меня к стене. Это был Данте – грубый дворцовый стражник, который угрожал моей сестре. Он с силой закрыл мне рот рукой, едва не перекрыв мне воздух. Мимо нас бежали люди в отчаянной попытке выбраться. Он наклонился ближе.

– Криком ты им не поможешь.

Я кивнула, и он меня отпустил. Задыхаясь, я спросила:

– Где Алиса?

– Не знаю.

– А Малин?

Данте усмехнулся.

– Неважно.

Но Малин цел и невредим. Я чувствую это по нашей линии жизни. Алисе невозможно причинить вред – я этого не допущу. Только я открыла рот, чтобы спросить о Миле и Элле, Беатрис и Эвелин, Сибил и Гейл, Тобиасе и Клэр, как в туннеле раздался взрыв, и нас отбросило к стене. Данте защитил меня от взрывной волны: он удержал меня на ногах, ругаясь себе под нос.

Под звон в ушах после взрыва он тихо сказал:

– Будь у меня хоть один шанс на то, что мы могли бы помочь, я бы вернулся. Поверь, я бы вернулся. Там остались мои люди. Но я ничего не могу поделать. И я поклялся, что вытащу тебя, если что-то пойдет не так.

Я хотела возразить, но терновой магии не сравниться с силой Золоченых в Жизни. Словно услышав мои мысли, конец всякой надежде, которая у нас оставалась, положил чей-то крик:

– Нож под надежной защитой, и ведьмы тоже!

По туннелю эхом разнесся приказ Смотрителя:

– Запереть их здесь. Пусть они все сгорят.

Я поднырнула под рукой Данте, вырвалась у него из рук и побежала обратно к Малину, Алисе, Беа, сестрам и матери. К моим родным и друзьям. У меня болели ноги, голова раскалывалась, но я бежала.

Рудные Золоченые обрушили скалу. Туннель был завален.

Наступила тишина. Мне ничего с этим не поделать.

Все в храме погибнут зря.

Я воссоздала нож, но Смотритель его забрал.

Сильные руки схватили меня за плечи, развернули и повели по туннелю. Я отдалялась от всего, что имеет для меня значение.

Этим вечером горит Сопротивление. А я не могу им помочь.

Спотыкаясь, я шла вместе с Данте по туннелю, который уходил все ниже и ниже. Мы проходили мимо напуганных членов Сопротивления с пустыми глазами. Земля была усеяна масками, которые они сбросили. Я в отчаянии оглядывалась по сторонам, тщетно пытаясь разглядеть их во тьме и выяснить, кому удалось сбежать.

Я потерпела неудачу. Я сделала все только хуже.

Я снова споткнулась. Данте поставил меня на ноги и тихо сказал:

– Это еще не конец.

– Как ты можешь такое говорить?

– Потому что все только начинается. Мы создали нож.

– Нож у Смотрителя!

– Это пока.

Туннель завел нас в тупик. Данте куда-то нажал, и скала отъехала назад. За ней была пещера, забитая людьми. А за ними было небо, полное звезд. Шум океана разносился эхом далеко внизу снаружи пещеры, которая выходила прямо к морю.

– Зато у нас есть ты, – сказал он и кивнул в сторону. – И Алиса.

– Алиса?

И тогда я увидела ее. Светлые волосы потемнели от пепла, а глаза остекленели от шока. У меня слегка сжалось сердце. Она нашарила в темноте мою руку и крепко ее сжала.

А потом я увидела Малина. Он пробирался к нам сквозь толпу выживших. Он был жив. На щеке темнела кровь, руки были обожжены, но он был жив. Он потянулся к нам с Алисой, прижал к груди нас обеих и, задыхаясь, сказал:

– Я думал…

– Знаю, – прошептала я ему в плечо.

Он напрягся, а затем обнял нас еще крепче.

– Спасибо, – сказал Малин над нашими головами. – Ты ее вытащил.

Данте хмыкнул.

– Я сделал это не ради тебя.

За нашими спинами с грохотом вернулась на место скала. Я слышала сдавленные рыдания других ведьм; одна из них впала в шок и судорожно задыхалась. Малин отпустил нас, когда Данте указал ему на противоположную сторону пещеры, где спиной к нам стоял Золоченый и вглядывался в ночную темноту.

– Я сделал это ради них.

Сперва мне показалось, что это Тобиас. Но затем он повернулся.

Это тот мальчик, которого я помогла позолотить. Номер 963 был отпечатан у него на нагруднике, а на шее висел фиолетовый кристалл. Он остался собой, там, за серебряным взглядом. И с ним тихо разговаривала Мила.

Она одарила меня легкой улыбкой. Свет в ее глазах потускнел, будто луна зашла за облако.

Мила выжила. Я тоже. Наверное, выжила и Элла. Я не чувствовала, где именно она была. Но я не смогу спокойно дышать, пока не увижу ее снова.

Данте холодно ухмыльнулся.

– Вы, терновые ведьмы, – сила, с которой стоит считаться. И это далеко не конец.

Я сделала большой глоток соленого воздуха.

Он прав. Наши потери огромны. Нам нанесли глубокую рану. Нож Чародея забрал Смотритель.

Однако у нас в руках его армия.

Сегодня вечером мы проиграли. Но завтра мы восстанем. И когда мы это сделаем, то подожжем мир, который он построил.

Благодарности

Первые три строки книги «Сегодня ночью я сгорю» пришли мне в голову посреди ночи. Я собирался оставить кое-какие заметки на будущее и закончить набросок другой истории. Но у Пенни были другие планы, и она выбралась на страницы. Спустя несколько недель я допечатала первый черновик до слова «Конец». С того самого момента множество людей помогали мне превратить песочницу, наполненную идеями и словами, в эту книгу.

Мой замечательный агент Эрни Кьяра – ты молодец. Без твоего бескрайнего терпения, чувства юмора и поддержки это издание не увидело бы свет. Ты понимала меня и то, что я написала. Как же я рада, что так оно и было! Пенни и мечтать не могла о лучшей награде!

Спасибо моему редактору, Приянке Кришнан, за любовь к Пенни, Алисе и Малину, а также за то, что смешила меня своими правками. Ты поняла, во что я хотела превратить эту историю, и благодаря тебе она засверкала! Работать с тобой, Дженни Хилл и командами Orbit US и Orbit UK – воплощение столь многих мечтаний! Сколько у нас было волшебных моментов с тех пор, как я впервые увидела обложку Лизы Мэри Помпиллио (и моя дочь Тилли назвала ее «самой красивой на свете!»), и до того, как Келли Фродель принялась редактировать смесь моего британского и новозеландского письма, превратив его в нечто логичное. Спасибо и всем остальным по обе стороны Атлантики – тем, кто остался за кулисами.

Кейт Стивенсон и все в Moa Press – мне до смешного повезло, что вы оказались в одной лодке с Пенни у нас дома, и для меня большая честь внести свой вклад в ваш дебютный год. Жан-Мари Морозен и Hachette Australia – спасибо вам, что присматривали за нами из-за канавы.

Мне так повезло, что меня поддержало замечательное сообщество писателей! Если бы я попробовала перечислить всех, я бы точно кого-нибудь упустила, но знайте – я вас всех очень ценю.

Кэти, которая познакомилась с Пенни сразу же, как я отправила ей среди ночи сообщение с теми самыми тремя строками, которые не выходили из головы, а уже через час из них вышла целая глава о ведьмах, спичках и сожжениях. Ты держала меня за руку задолго до того, как у меня появились первые слова этой книги. Никаким словам благодарности не выразить, насколько я тебе признательна.

Дженн Р., как же я хотела бы напечатать на этой странице эмодзи в виде осьминога! Ты не раз спасала мой рассудок (и мои романтические сцены). С тобой это путешествие стало ярче, а кататься на американских горках вместе с тобой всегда не так уж страшно.

Эшли и Венди за то, что одними из первых прочитали о Пенни, и за вашу безграничную поддержку. Дэни, Мэгс и Джесс Х., которые читали самый ужасный первый черновик моей самой первой рукописи и не стали смеяться, когда я рассказала им о своих мечтах об издании книги. Джулии, которая слушала относящиеся к моей истории бессвязные жалобы во время прогулок в школе, два раза в день, пять дней в неделю, в любую погоду, в течение многих-многих лет. Без тебя я не нашла бы свой путь.

Маме и папе, благодаря которым в моем детстве были лодки, приключения и выдуманные истории в открытом море темной ночью в грозу. Папа, грязевой монстр полностью твой. Сэм, отношения между братьями и сестрами всецело на твоей совести; Айла и Изобель, ваш отец лучше всех!

Моей маленькой семье: Тилли и Ной, спасибо, что поделились мамой с волшебным народцем, который живет у меня в голове. Вы столько ночей засыпали под мои плейлисты для работы над книгой, пока не начали узнавать миры, в которых я находилась, исходя из порядка песен. Я бы отдала за вас душу снова и снова. Бен, как бы тебе хотелось увидеть тебя здесь! Здесь не хватит места, чтобы перечислить все способы, которыми ты меня поддерживал, поощрял и верил в меня. Ты – мое навсегда и навечно.

И наконец: каждому, кто возьмет в руки эту книгу и шагнет за завесу с Пенни, – спасибо, что разделили с ней этот путь. Без читателей, книготорговцев и библиотекарей, которые помогают книгам найти свое место в мире, все это не осуществилось бы. Книжные спрайты тоже благодарят вас.

Об авторе

Кэтрин Дж. Адамс – фэнтези-писательница из Англии, которая обосновалась в Новой Зеландии. Ранним утром, пока все ее домашние спят, вы найдете ее засевшей в кабинете. Где бы она ни оказалась, никогда она не бывает так счастлива, как в те моменты, когда ее полностью захватывает писательство и она переносится в царство, где ведьмы сгорают, будущее ткут из шелка, а Смерть – нечто гораздо большее, чем кажется.

Узнайте больше о Кэтрин Дж. Адамс и других авторах Orbit по подписке на бесплатную ежемесячную рассылку на сайте orbitbooks.net.

Content

Кэтрин Дж. Адамс
Этой ночью я сгораю

Ничего хорошего мне не светило. Она могла бы и не говорить мне об этом

Пролог Сказка о первых королевах-ведьмах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Благодарности

Об авторе