Тан Ци

Три жизни, три мира. Записки у изголовья. Книга 2

三生三世·枕上书 下

唐七

THREE LIVES THREE WORLDS. PILLOW BOOK 2

This edition is published by AST Publishers LTD arrangement through the agency of Tianjin Mengchen Cultural Communication Group Co., Ltd.

Copyright © Tang Qi

Cover illustration by Xiong Qiong through the agency of Tianjin Mengchen Cultural Communication Group Co., Ltd

All rights reserved.

© ООО «Издательство АСТ», 2025

© Воейкова Е., перевод на русский язык, 2025

* * *

Часть 1. Аланьжэ

Глава 1. Сон: внутри и снаружи

Ночной ветер обдавал холодом. По заводи Отраженной луны шла рябь, в которой дробился свет луны, что в полном соответствии с названием отражалась в темных водах. Растущие вдоль заводи деревья Белых рос, высокие и пониже, выделялись на фоне неба ломаной линией, отчего протяженный лес казался мрачным и пустынным.

Этот вид будто бы ничем не отличался от того, что открывался взгляду бесчисленное количество дней и ночей прежде.

Однако долину Песнопений круглый год устилал снег, и, по-хорошему, снежная пелена должна была покрывать также и заводь Отраженной луны, которая располагалась недалеко от главного города долины. Но сейчас снега там не было вовсе.

Ведь это был мир сна. Сна Аланьжэ[1].

Хотя этот Сон, словно перевернутая тень, походил на долину Песнопений, настоящая долина Песнопений все же была связана с четырьмя морями, шестью направлениями и восемью пустошами, простираясь до бесконечности. Сон же был скорее клеткой.

Прошло более трех месяцев с тех пор, как Дун Хуа и Фэнцзю оказались в ней заперты.

* * *

Когда Фэнцзю попала в Сон Аланьжэ, разрушился защитный барьер, в который она вложила все свои духовные силы. Как только Фэнцзю лишилась тридцати тысяч лет совершенствования[2], ее тело стало даже слабее, чем у простого смертного.

Говорят, если крыша протекает, дождь будет лить всю ночь – беда не приходит одна. Оказалось, что Сон Аланьжэ переполняли дурные мысли, которые породили множество мелких злых духов. Упавшая с неба Фэнцзю голодающим духам была как вкусненький блинчик с начинкой, и они с удовольствием вцепились в нее, высасывая жизненные силы. К тому времени, как Дун Хуа прошел магический змеиный строй[3], белая как снег Фэнцзю уже была на грани смерти.

* * *

Когда владыка ее увидел, в его голове на миг стало пусто.

Дун Хуа всегда знал, что Фэнцзю способна на любое безрассудство, но такого безрассудства он от нее не ожидал. Владыка не сомневался, что плетение Тяньган[4] легко защитит ее от любого несчастья. Такого несчастья он не предусмотрел.

Он знал, как далеко она могла зайти ради плода Бимба. Однако, судя по записям, которые принес ему Чун Линь, она зашла даже дальше только для того, чтобы удовлетворить желание вкусно поесть.

В записях говорилось, что, когда Фэнцзю была маленькой, один год в Цинцю не желали утихать дожди и ветра – выдался неурожай локвы. Однако она вырастила дерево локвы на заднем склоне горы, где располагалась пещера ее семьи, и то дерево дало немало сочных и вкусных плодов. Живущий по соседству жадный волчонок сорвал с того дерева несколько плодов, и за это Фэнцзю три года гонялась за ним с самыми кровожадными намерениями.

Оттого, когда Дун Хуа спросил, зачем ей плод Бимба, и Фэнцзю ответила, что никогда его не готовила и хочет попробовать, он тут же ей поверил. Более того, пробовать его она собралась вместе с Янь Чиу, который с каждым днем раздражал Дун Хуа все больше. Конечно, владыка был недоволен.

Поэтому, когда одним вечером взволнованная Цзи Хэн пришла к нему и жалобным голосом поведала, что только плод дерева Бимба поможет частично устранить яд Осенних вод, распространившийся по ее телу, и теперь она уповает на милость владыки, он, не вдаваясь в подробности, согласился отдать плод ей.

Тогда Дун Хуа даже не увидел необходимости вдаваться в подробности.

Тогда ум его бередил другой вопрос: как бы избавиться от Янь Чиу, не запачкав меч?

Не так-то просто было заставить демона исчезнуть из поля зрения Сяо-Бай, не вызвав у той подозрений.

* * *

Дун Хуа всегда ощущал, что Фэнцзю для него особенная. Однако долгое время ему не хватало ни времени, ни желания вникнуть в это ощущение.

Более того, осмыслять подобные чувства совсем не то же, что сверять тексты писаний и подготавливать разъяснения к буддийским сутрам. Не всегда долгие размышления помогают дойти до сути. Порой должен вмешаться случай.

Случай вмешался в день состязаний птиц-неразлучников[5]. Тогда осознание, кем стала для него Фэнцзю, и обрушилось на Дун Хуа как снег на голову.

Сидя на высокой террасе Сливовой долины, он опустил взгляд и увидел, как Фэнцзю в два-три движения сбрасывает соучеников со снежных столбов. Когда она вложила меч в ножны, губы ее изогнулись в легкой, едва заметной улыбке. Знающая свою силу, спокойная, неуловимая, что кружащийся снег в струящемся ветре[6], – впервые Дун Хуа вспомнил ее титул. Она была владычицей Цинцю, Бай Фэнцзю. «Исполнена достоинства» – вот что мелькнуло у него в мыслях.

Исполнена достоинства. Думать так о Фэнцзю было для Дун Хуа в новинку, но, вне всякого сомнения, любопытно.

Служанка из птиц-неразлучников с трепетом подала ему чашку теплого чая. Дун Хуа сделал глоток, а когда вновь посмотрел вниз, Фэнцзю больше не улыбалась.

Наверное, она подумала, что улыбка ее немного неуместна, и, пользуясь тем, что все поглощены обсуждением итогов состязаний, легонько закусила нижнюю губу и украдкой оглянулась, словно боясь, что кто-то заметил миг ее торжества. Оттого на губах ее, и без того ярких, проступил белый след, который медленно розовел, будто первый цветок вишни в начале зимы.

Дун Хуа подпер подбородок ладонью и вдруг подумал, что если и брать в супруги равную ему женщину, то Фэнцзю – неплохой выбор.

Когда он осознал это, то замер. Подумал еще немного.

Нет, «неплохой» – неверное слово. Во всех четырех морях и восьми пустошах она была единственно верным выбором. Другими словами, она была единственной, кто ему понравился.

Когда мысли его перетекли к этому выводу, Дун Хуа внезапно нашел объяснение всем действиям и поступкам, совершенным им за последние дни.

Оказывается, вот что он об этом думает. Вот что он думает о ней.

Оказывается, она ему нравится.

Но почему из тысяч женщин ему приглянулась Фэнцзю? Он долго размышлял над этим вопросом и пришел к выводу, что у него просто хорошее зрение. Он увидел ее, эту неограненную драгоценность, захотел ее полюбить и, естественно, полюбил. Верно будет сказать, что любовь пришла легко, но и что в то же время нелегко – тоже.

Как бы то ни было, он вошел за ней в Сон Аланьжэ. Теперь он будет рядом, а значит, с Сяо-Бай не случится ничего плохого.

* * *

По сравнению с безмятежностью, окутавшей Сон Аланьжэ, ситуация за его пределами складывалась весьма… щекотливая.

* * *

День, когда Верховный владыка Дун Хуа под вспышки молний и грохотанье грома без колебаний вошел в ловушку, в которую угодила Фэнцзю, оставил неизгладимое впечатление в сердцах и умах присутствующих, преклонявших колени за змеиным строем.

Верховный владыка десятки тысячелетий находился в уединении, и, хотя двести лет назад по какой-то неведомой причине он принялся часто давать в Долине уроки, оказывая птицам-неразлучникам большую честь, он никогда не показывал силу.

Героическая фигура владыки, который с мечом в руке стоял на необозримой высоте, окидывая бренный мир бесстрастным взором, осталась в легендах и на страницах исторических книг. О том, чтобы увидеть, как выглядел владыка на пике своего величия, неразлучники могли только мечтать. Кто бы мог подумать, что герой преданий, не покинувший Рассветный дворец даже во время восстания Темного владыки, которое семьдесят тысяч лет назад сотрясло небо и землю, вдруг спокойно отринет божественные силы и хладнокровно войдет в магический строй?

Никто.

Среди коленопреклоненных подданных имелось немало тех, кто был наслышан о владыке и Цзи Хэн. В прошлом все украдкой гадали: нет ли некой тайной связи между Дун Хуа и придворной наставницей по музыке? Кто бы мог объяснить, что за сцена произошла у всех на глазах?

Никто.

Потом потрясенных и сбитых с толку подданных вдруг озарило.

Помыслы досточтимого владыки высоки, как ясное небо; добродетель владыки сиянием затмевает солнце и луну. Как сей образец нравственности и добродетели может запятнать себя презренными желаниями пыльного мира? Разумеется, Цзи Хэн, как и пойманная в ловушку принцесса Цзюгэ, не имеет никакого отношения к владыке. Он рискнул всем, чтобы спасти принцессу Цзюгэ, не иначе как из милосердия, свойственного великому небожителю.

Как посмели они, с их ничтожным умом, приписывать непогрешимому владыке столь презренные мысли? Позор, страшный позор.

Пристыженные и жестоко корящие себя за собственную ограниченность неразлучники посмотрели наверх, чтобы проверить, не изменилась ли ситуация за магическим барьером в худшую сторону. Посмотрели. Протерли глаза и посмотрели еще раз, как тяжелораненый владыка, чья добродетель затмевает солнце, медленно поднял руку и коснулся лица принцессы Цзюгэ.

Пристыженные подданные затаили дыхание.

…Этот жест ведь можно расценить как заботу о младшем небожителе?

Через мгновение пришлось протереть глаза еще раз: владыка невозмутимо заправил выбившуюся прядь принцессе Цзюгэ за ухо, посмотрел на девушку, а после осторожно и нежно обнял.

Пристыженные подданные перестали дышать.

…Может, это такой новый способ проявлять заботу о младших на Небесах?..

Но им пришлось тереть глаза еще усерднее: владыка коснулся губами лба принцессы Цзюгэ и замер, будто успокаивая девушку. Затем сжал принцессу в объятиях еще крепче.

Стыд коленопреклоненных подданных развеялся без следа. Все судорожно втянули ледяной воздух. Грудь каждого из присутствующих лихорадочно вздымалась. Все думали об одном.

Неужели что-то может взволновать досточтимого владыку? Неужели сердце владыки дрогнуло? И прямо у них на глазах? О небеса, вот же удачи привалило!

* * *

Никто не узнал, случилось ли потом еще что-нибудь важное. В самый разгар всеобщего волнения откуда ни возьмись надвинулись плотные облака, которые заволокли источник Развеянных тревог. Взору теперь открывалась лишь густая тьма.

Когда чернильные облака разошлись, в магической сфере не осталось даже теней владыки и принцессы. Только четыре питона все так же упрямо сторожили эту похожую на стекло хрупкую пустую оболочку, с шипением выплевывая струи ядовитого воздуха.

В глазах огромных питонов отражались гнев и горе. Они неотрывно следили за магической сферой, будто ожидали, что в бледно-голубом сиянии вновь появится силуэт Аланьжэ. Из их огромных, будто медные колокола, глаз текли кровавые слезы. Кажется, питоны ждали очень долго. Эти чудовища пугали – но и вызывали жалость. От вида их сосредоточенного ожидания становилось больно сердцу.

* * *

Поскольку владыка вошел в магический строй, согласно порядку подчинения рангов среди небожителей у источника Развеянных тревог не осталось никого статусом выше, чем принц Лянь Сун.

Владычица неразлучников и ее подданные взирали на него в ожидании распоряжений. Третий принц долго смотрел вдаль, постукивая веером по ладони.

– Господа стоят на коленях так долго и наверняка устали. Вы можете идти. Однако надеюсь, что уважаемые господа помнят: сегодня они ничего не видели и ничего не слышали. Если в будущем до меня дойдут слухи… Полагаю, вы понимаете, что ответственность за содеянное… – Лянь Сун приподнял брови, будто говоря о чем-то незначительном, и закончил, – ляжет на весь клан.

Голос его звучал вежливо и мягко, но за этой мягкостью таилась сталь – в этом был весь его высочество принц Лянь Сун. Когда владычица неразлучников, подавая пример подданным, приняла указ и, поблагодарив за милость, поднялась с колен, ноги ее дрожали – и продолжали дрожать, даже когда она отошла довольно далеко.

Хотя о принце Лянь Суне ходила слава как о повесе и сердцееде и многие ошибочно полагали, что на него ни в чем нельзя положиться, старшие и более опытные небожители знали: когда случалось что-то серьезное, принц Лянь Сун действовал даже решительнее своего отца.

Среди трех сыновей Небесного владыки второй принц Сан Цзи считался самым смышленым и одаренным, потому что в день его рождения с горы Цзюньцзи к Небесам взлетели тридцать шесть разноцветных птиц, которые восемьдесят один день[7] кружили вокруг покоев Небесной владычицы.

Сторонники же Лянь Суна верили, что умом и талантом третий принц превосходит второго. Третий принц родился на дне Сияющего моря, и его появление на свет приветствовали плавающие в воде рыбы, которые считались таким же счастливым предзнаменованием, как и кружащие в небе птицы. Более того, когда принц Лянь Сун, будущий повелитель четырех морей, сделал первый вдох, наводнение, из-за которого Небесный владыка мучился головной болью уже много дней, утихло за утро, что тоже служило доказательством необычности рождения третьего принца. Третий принц не имел такого влияния, как второй, но лишь оттого, что почтительно и скромно не желал соперничать с братом из-за пустой славы.

Конечно, на самом деле ветротекучий[8] принц Лянь Сун никогда не знал, как пишется слово «скромность». Называвшие его скромником бесстыже лгали, но если говорить о достоинствах – Лянь Сун действительно превосходил Сан Цзи. В свое время третий принц отказался бороться с Сан Цзи за титул наследника оттого, что ему хватило ума понять: умелый трудится, знающий печалится[9], с неспособного же спрос мал. Притворившись бездарем, принц Лянь Сун сразу избавился от бремени забот суетного мира и теперь наслаждался свободой.

Но гром может грянуть и посреди ясного неба. Хотя принц Лянь Сун рано постиг законы Пути, дорога бессмертных широка и ведет в бесконечность. У кого не найдется на ней хоть одного друга? А ради друзей, бывает, приходится и жизнью рискнуть. Случается так, что от ответственности никак не уклониться.

Как, например, сейчас.

Если бы третий принц Лянь не пресек распространение слухов, весть о том, что владыка Дун Хуа тяжело ранен и, возможно, близок к развоплощению, всколыхнула бы восемь пустошей.

Пускай в последние годы Дун Хуа не вмешивался в мирские дела, само его пребывание в Рассветном дворце или на Лазурном море держало в большом страхе беспокойных демонов. К тому же древние боги времен первозданного хаоса ведали многие секреты о сотворении мира. Даже Лянь Сун не мог предсказать, как сложится судьба четырех морей и восьми пустошей, если с Дун Хуа на этот раз случится беда и слухи о том разойдутся по всему свету.

Третий принц Лянь убрал веер и вздохнул. Существование Верховного владыки имело для мира первостепенное значение. К сожалению, в глазах обывателей жизни не то что десятерых, а сотен Фэнцзю не стоили даже пальца владыки. Однако он так спокойно огласил свою последнюю волю, похоже совершенно не понимая, насколько невыгоден такой обмен для всех живущих под небом.

* * *

Хотя грозное повеление принца Лянь Суна и распугало птиц-неразлучников, для того, чтобы устрашить владыку демонов Янь Чиу, его было явно недостаточно.

Куда воителю Сяо-Яню было испугаться угроз третьего небесного принца – владыка демонов на угрозах вырос! К тому же Лянь Сун так тонко завуалировал свои угрозы, что Янь Чиу их попросту не разглядел. Он ушел лишь потому, что должен был проводить возлюбленную Цзи Хэн в ее покои.

* * *

За барьером Дун Хуа внезапно так нежно обнял Фэнцзю, что даже Янь Чиу обомлел, что уж говорить о Цзи Хэн. Когда Сяо-Янь пришел в себя, он заметил, что лицо Цзи Хэн бело как бумага. Принцесса так сильно закусила губу, что выступила кровь. В глазах Цзи Хэн застыли слезы, и она не спешила их стирать. Ее глубоко расстроенный вид очень расстроил и самого Янь Чиу.

Сяо-Яню была чужда тонкость. Упокоить – это да, это он умел, а вот успокоить – нет. Но ради возлюбленной Цзи Хэн он был готов попытаться.

Он нашел поблизости сосновый лесок и усадил Цзи Хэн на камень на опушке. Янь Чиу подумал, что от вида зеленой, полной жизни хвои у Цзи Хэн полегчает на сердце.

Но она все плакала – новые слезы бежали поверх высохших, и было их столь много, что у принцессы потек макияж. Сяо-Яню было больно на нее смотреть, но вместе с тем он гордился своей Цзи Хэн – даже с поплывшим макияжем она оставалась дивно хороша.

Он еще ломал голову над тем, как ее успокоить, как вдруг Цзи Хэн заговорила. На бледном лице принцессы еще оставались следы слез, и голос ее звучал приглушенно, когда она обратилась к Сяо-Яню:

– Думаешь, я очень смешна? В прошлом все так закончилось с Минь Су, теперь все так обернулось с Верховным владыкой. Ты, наверное, смеешься надо мной про себя, да?

Сяо-Яню очень польстило, что Цзи Хэн заботит его мнение. В редкие мгновения радости он всегда плохо собой владел, вот и сейчас уголки его губ поползли вверх. Цзи Хэн, конечно, расценила его улыбку как насмешку над ней.

Цзи Хэн опустила голову и долго молчала, уставившись на собственные руки. Наконец она заговорила:

– Ты и правда думаешь, что я смешна. И провожать ты меня пошел только для того, чтобы на мой позор полюбоваться, да? Если насмотрелся, уходи. Я и сама знаю, как жалко выгляжу.

После этого она крепко стиснула зубы и больше ничего не сказала.

Каждое слово Цзи Хэн, которым она ругала себя, ранило сердце Сяо-Яня все сильнее. Он приложил руку к сближению Дун Хуа с Фэнцзю, потому что оно полностью отвечало его желаниям, но так расстраивать Цзи Хэн ему все же не хотелось. Разумеется, в произошедшем сегодня он не виноват. Фэнцзю была его другом, и ее винить он не мог, а значит, во всем был виноват Дун Хуа.

У Сяо-Яня яростно загорелись глаза. Сжав кулаки, он разразился праведным негодованием:

– Почему это ты жалкая? Во всем виноват Ледышка! Это он обещал взять тебя в жены. Твой побег в день свадьбы его, конечно, вряд ли порадовал, но ты пошла на такое унижение, чтобы сохранить ему лицо! Если он и после этого не смягчился, то это значит, что он хорошее от плохого не отличает. Зачем ты по нему убиваешься?

Сказав это, Янь Чиу понял, что не придумать лучше момента отвратить Цзи Хэн от Дун Хуа, и поспешно добавил:

– Как-то один смертный брякну… Слыхал я в мире смертных одно хорошее выражение: «Прошлое оставь в воспоминаниях, взгляд свой обрати на тех, кто рядом»[10]. Может, и тебе пора отвести глаза от Ледышки.

Договорив, он влюбленно уставился на Цзи Хэн, лихорадочно размышляя, правильно ли припомнил стихи.

Увы, Цзи Хэн пропустила мимо ушей редкий проблеск его литературного дарования. Она немного помолчала, а потом вдруг сказала:

– По отцу и матери я не единокровная младшая сестра повелителя Сюй Яна. На самом деле мой отец – водный дракон с горы Байшуй. Возможно, ты слышал его имя. Мэн Хао – самый бесстрашный генерал, который во времена первозданного хаоса сражался под началом Верховного владыки Дун Хуа.

Слезы на ее лице чуть подсохли, но голос все еще звучал глухо.

Сяо-Янь растерянно смотрел на нее, не понимая, отчего именно сейчас она вдруг решила поведать ему свою родословную. Младшая сестренка Сюй Яна оказалась ему не родной, что само по себе было интересным известием. В другое время оно сильно бы потрясло Сяо-Яня, но не сейчас, когда он ждал ответа на свое признание. Отстраненное замечание Цзи Хэн его задело. Неужели им только что попросту… пренебрегли?

Разумеется, он слышал о Мэн Хао. Когда Дун Хуа вел войну ради объединения мира, непобедимый генерал Мэн Хао возглавлял десятки тысяч союзных войск. Когда Дун Хуа стал владетелем Неба и Земли, Мэн Хао остался при нем строить планы, снискав славу гениального стратега, чьи расчеты приносили победу, даже если сам он был от поля боя за тысячи ли[11]. Дун Хуа весьма его ценил. После, когда Верховный владыка затворился в Рассветном дворце, все сочли, что и Мэн Хао ушел в тень подобно другим чиновникам, служившим Дун Хуа.

Однако ходили слухи, что бывшие подчиненные Дун Хуа обосновались на исключительно красивых горах бессмертных в мире людей. Почему же владыка Мэн Хао, чей статус был столь высок, предпочел укрыться от мира на гиблой горе Байшуй?

Цзи Хэн, устремив взгляд куда-то вдаль, медленно проговорила:

– Отец полюбил мою матушку-владычицу, поклонился в последний раз Верховному владыке и отправился в Южную пустошь. Однако повелитель алых демонов тех времен использовал матушку, чтобы заманить отца на Байшуй. Он пробил его кости цепью-пленителем драконов и запер в Белой заводи, чтобы там отец годами стерег камфорное дерево. Матушка никогда мне об этом не рассказывала, но правда открылась мне триста лет назад, когда брат отправил Минь Су размышлять над ошибками на горе Байшуй, а я бросилась туда его спасать.

Постепенно история все же захватила Сяо-Яня, и он мигом позабыл о своей обиде, невольно начав кивать в такт словам Цзи Хэн. Неудивительно, что никто больше не слышал о местонахождении владыки Мэн Хао, – оказывается, прославленный генерал прошлых вех попал в ловушку из-за красавицы. Непобедимый стратег проиграл любви.

В застывших глазах Цзи Хэн отразилось горе, навеянное воспоминаниями, тугими комками выталкиваемыми из ее горла.

– Пока я пыталась вызволить Минь Су, на меня напало множество ядовитых тварей, живущих на горе Байшуй. Сотни и тысячи вгрызались в мое тело.

На этих словах она вздрогнула, и Янь Чиу мысленно содрогнулся вместе с ней.

Цзи Хэн продолжала:

– Жизнь моя повисла на волоске, и отец сломал цепи – пленители драконов, чтобы спасти меня. Но он… он был смертельно ранен, – она всхлипнула, – перед смертью отца мы встретили Верховного владыку. Отец доверил ему меня, умоляя позаботиться обо мне и вывести из моего тела яд Осенних вод, в который соединилась отрава тех сотен ядовитых тварей. – Не глядя на потрясенного Сяо-Яня, она все говорила и говорила: – Отец знал, что я люблю Минь Су, но был убежден, что мой брат Сюй Ян так же коварен и жесток, как его отец. Даже если бы я спасла Минь Су и сбежала с ним, мы попали бы в ту же ловушку, что и отец когда-то. Никто не оставил бы мне Минь Су. Отец умолял Верховного владыку согласиться жениться на мне, чтобы ослабить бдительность Сюй Яна. Так у нас было бы два месяца подготовки к свадьбе, чтобы устроить побег, продумав все до мелочей. Отец предвидел, что, если бы я вернулась домой, куда бы я ни пошла, за мной повсюду следовали бы соглядатаи Сюй Яна и только в брачную ночь он бы расслабился. Отец попросил владыку прикрыть наш с Минь Су побег в ту ночь.

Цзи Хэн подняла взгляд на Сяо-Яня:

– Владыка всегда ценил тех, кто сражался с ним плечом к плечу во времена первозданного хаоса. Он пообещал исполнить последнюю волю моего отца.

Голос ее дрожал и срывался, в глазах проявилась печаль, а на щеках застыли потеки слез.

– Прислужник владыки, бессмертный Чун Линь, знал кое-что о нашей ситуации. Он справедливо полагал, что я должна отплатить за милость его господина, поэтому часто просил меня позаботиться о владыке, когда тот посещал долину Песнопений для проведения уроков. Если бы не это, я, наверное, никогда бы не попала вновь в ловушку чувств. Двести лет день за днем я все глубже увязала в своей любви, доведя себя до нынешнего незавидного положения. Нет ничего проще в этом мире, чем влюбиться в Верховного владыку, но нет ничего сложнее, чем добиться его взаимности. На Небесах бессмертный Чун Линь всегда заботился обо мне, но как же я его тогда возненавидела!

Она закрыла лицо руками, слезы катились по ее пальцам.

– Если хорошенько подумать, я не так уж отличаюсь от Чжи Хэ. Забавно, ведь я всегда смотрела на нее свысока. Для владыки все женщины мира делятся на две части: на одну-единственную, что станет равной ему женой, и на всех остальных. Временами я размышляла: почему, по какой такой причине он не выбрал меня? Сегодня я наконец поняла, что нет никаких причин, нет никаких «почему». Все есть дело случая.

Сяо-Янь молчал. Он почти ничего не знал из того, о чем рассказала сегодня Цзи Хэн, и это выбило его из колеи. Он чувствовал, что ему нужно все еще раз хорошенько обдумать.

Дневной свет заливал мир. Холодная снеговая пелена застилала взор. Стройные зеленые сосны, казалось, погрузились в созерцание на долгие тысячелетия.

Спустя долгое время Цзи Хэн наконец подняла голову. С ее лица сошли печаль и уязвимость, но краска не вернулась на бледные щеки. Принцесса тихо обратилась к Сяо-Яню:

– Сегодня я столько тебе рассказала лишь для того, чтобы попросить: откажись от своих чувств ко мне.

Она опустила глаза.

– Какая же я жалкая, раз мне потребовалось столько размышлений, чтобы сделать такой простой вывод, да? – Она глубоко впилась ногтями в ладонь, но голос ее оставался спокойным. – Я влюбилась во владыку и упорствовала в своих чувствах более двухсот лет. Это ни к чему не привело, но все же я хочу попробовать еще раз. Я хочу испытать судьбу вновь. Вдруг и мне улыбнется удача? Вдруг и мне подвернется удобный случай? В конце концов, еще неизвестно, кого выберет владыка.

Сяо-Янь молча смотрел на кровоточащие ладони Цзи Хэн. Он хотел взять их в свои, но остановил себя. Когда он немного подумал, до него внезапно дошел смысл слов Цзи Хэн. Она знала, что Дун Хуа вовсе ее не любит, что ее несомненно ранило, однако она не собиралась сдаваться. Она была полна решимости сразиться вновь.

Сяо-Яня потрясло это осознание.

С одной стороны, нелепо было то, что Цзи Хэн, чья красота затмевала луну и цветы, не нравилась Ледышке. С другой стороны, это была радостная весть. На сердце у Янь Чиу полегчало. Казалось, тернистый путь к взаимности Цзи Хэн за одну ночь стал гораздо более гладким.

А раз так, то и спешить не стоило. Если Цзи Хэн не замечает его сейчас, он может подождать. Чем красивее кто-то, тем легче его запутать. Впрочем, никто не может заблуждаться всю жизнь.

Но Цзи Хэн была так прекрасна… Что, если она и правда еще долго не избавится от заблуждений? Сяо-Яня терзали сомнения.

Почесав голову, Сяо-Янь пришел к выводу, что сейчас он ничем не поможет запутавшейся Цзи Хэн. Если она твердо решила вернуть Дун Хуа, то ничего страшного не произойдет, если он пока оставит ее одну с этой мыслью. Ему самому требовалось прогуляться и развеяться.

Над восточными горами сияла луна. Если он не ошибался, прошло около шести часов с того момента, как Дун Хуа миновал змеиный строй. Вернул ли Ледышка Фэнцзю или нет? При этой мысли Сяо-Янь нахмурился и поспешил обратно к источнику Развеянных тревог, чтобы проверить.

Когда он добрался до источника, то был ошеломлен увиденным. Сяо-Янь вспомнил, что, когда оказался здесь впервые, все лежало в руинах, вода в ручье помутнела. Прошло всего несколько часов – а над мирной землей теперь плавало озеро, в середине которого были заключены четыре питона и Сон Аланьжэ.

Оказывается, крошечная долина Песнопений полнилась умельцами.

Сяо-Янь поднялся на облаке в воздух, чтобы взглянуть на выдающегося таланта, который это сотворил.

Выдающимся талантом оказался третий принц.

На пике самой высокой волны стояли стол из белого нефрита и белая скамья. На столе была разложена незавершенная игра в вэйци. Его третье высочество, держа в руках камень, неторопливо беседовал с молодым господином Мэном. Огромная волна покорно замерла под его подошвами, словно ручной ястреб. Сяо-Янь ненадолго задумался, потом подумал еще и наконец вспомнил, что третий принц Небесного клана был владыкой вод четырех морей. Что там призвание одного озера, заключившего в защитный барьер Дун Хуа и Фэнцзю? Призвание даже десяти озер для бога воды, управляющего четырьмя морями, – сущий пустяк.

Просто Янь Чиу всегда думал, что Лянь Сун не более чем сыночек богатых родителей. Его папенька, Небесный владыка, вполне мог подсуетиться и обеспечить сына высоким титулом. Теперь Сяо-Янь убедился, что Лянь Сун мог, что говорится, писать иероглифы двумя кистями – талант у третьего принца оказался чудовищным.

Владыка демонов подлетел к волнам и услышал, как господин Мэн докладывает Лянь Суну:

– Согласно легендам, можно спасти пойманного в ловушку, войдя в Сон, но на самом деле, как я слышал, Сон таит в себе непредсказуемые опасности. По слухам, был храбрец, который тоже вошел в Сон, но не знал правила, запрещающего магию. Он не только не смог спасти друга, но и уничтожил Сон и в итоге отправился в Загробный мир вместе с тем, кого пришел спасать…

Господин Мэн наморщил лоб и понизил голос до шепота:

– Я очень беспокоюсь. Конечно, владыка может одной рукой нагнать туч и заставить их излиться дождем – сила его неоспорима, но Сон Аланьжэ не терпит столь мощной магии. Шансы на то, что все завершится благополучно, были невелики с самого начала. Они там уже давно. Боюсь, владыку и принцессу Цзюгэ ждет скорее мрачное будущее, чем светлое.

Сяо-Янь споткнулся на волне и услышал только первые несколько слов господина Мэна. Он сердито сказал:

– Что это за Сон? Носитесь с ним как курица с яйцом. Худо будет и так, и сяк, так почему бы просто не разбить его молотком и не посмотреть, живы они или мертвы? В Ледышке ничего хорошего нет, кроме огромной силы. Вот пусть и приложит ее, чтобы защитить Сяо-Цзю, когда сон рухнет. Он прожил так долго, годом совершенствования больше, годом меньше – какая ему разница!

На эти слова Сянли Мэн ответил:

– Поскольку магия владыки бесполезна внутри Сна Аланьжэ, по сравнению с тем, что они оба умрут там, предложенный способ хоть и отчаянный, но, по крайней мере, он может… сработать.

Господин Мэн участвовал в придворной жизни уже более века, поэтому был немного наблюдательнее Сяо-Яня. Он очень беспокоился за Фэнцзю, но, видя, что Лянь Сун, похоже, доверяет Дун Хуа, добавил:

– Конечно, все будет, как скажет его высочество.

В одном говорило возмущение, в другом беспокойство. По сравнению с ними третий принц был неподвижен и спокоен, как скала. Он принялся собирать камни для вэйци и неторопливо изрек:

– Почему бы нам не поспорить? Мне правда интересно, сможет ли этот Сон удержать Дун Хуа. Но вы говорите, что он не сможет применить магию во Сне Аланьжэ, а без нее у него нет другого пути обратно. С этим я не очень-то согласен.

Третий принц сложил камешки вэйци в чашу и, вскользь взглянув на господина Мэна, сказал:

– Вы местный. В школе вы наверняка читали пару книг по истории. Вы не помните, о чем говорилось в летописях? Во времена первозданного хаоса Дун Хуа вел за собой семьдесят двух генералов.

Господин Мэн неуверенно кивнул. Вопрос о количестве генералов, следующих за владыкой, попался ему на одном из экзаменов много лун назад. Поскольку он на него не ответил, правильный ответ оставался в его голове и спустя годы.

Определенно, любой из тех семидесяти двух генералов стоил десятерых сегодняшних. Они были поистине могущественны.

Третий принц вежливо улыбнулся.

– Генералы тех времен склонялись перед Дун Хуа не только потому, что он был хорош в бою. Безграничной силы недостаточно, чтобы владеть небом и землей. – Лянь Сун указал на свою голову. – Нужно и здесь что-то иметь.

Договорив, он создал в воздухе поле для ставок, призвал свое копье Преодоления, указал его наконечником на имя Дун Хуа, потом улыбнулся господину Мэну и Сяо-Яню:

– Господа, ваши ставки?

Глава 2. Мне и этому тебя учить?

Фэнцзю не знала, сколько проспала.

Хотя все плыло, будто в тумане, и она ничего не понимала, время от времени она что-то чувствовала. Кто-то ее обнимал.

Ей казалось, что она знает того, кто это делает, но почему-то не могла вспомнить имя. В воздухе витал едва различимый аромат белого сандалового дерева – и он тоже был ей знаком. Но между ней и этими воспоминаниями будто встала пелена густого тумана, и оттого своим ощущениям она не доверяла.

После долгих объятий Фэнцзю ощутила, что ее укладывают на что-то мягкое. Почувствовав себя более уютно, она расслабилась в руках, которые ее держали.

Поскольку она плавала где-то по грани между сном и явью, а боль накатывала волнами, сил на что-то еще у нее не осталось. Лежать так ей нравилось, было удобно.

Однако боль не проходила.

Фэнцзю не умела терпеть боль. Она догадывалась, что всякий раз, когда терпеть не было мочи, она кричала, не жалея горла. Каждый раз, когда она доходила до предела, рядом оказывалась рука, которая уверенно приподнимала ее и вливала что-то ей в рот. Это что-то сильно пахло кровью, пить его было неприятно, но каждый раз, когда оно доходило до горла, боль значительно утихала, и Фэнцзю в конце концов решила, что вливают в нее что-то хорошее.

Когда она задыхалась, кто-то медленно похлопывал ее по спине. Когда она металась по кровати, кто-то крепко придерживал ее за руку. Когда она хныкала от боли, кто-то сжимал ее в объятиях. И она продолжала хныкать, даже если ничего не происходило.

Когда в голове начало проясняться, Фэнцзю изо всех сил попыталась определить, кто все же за ней ухаживает. Ее спаситель заботился о ней так тщательно и вдумчиво, явно с далекоидущими планами. Но чем больше Фэнцзю пыталась думать, тем сильнее затуманивался ее разум.

Время текло, словно ручей, в котором колебался отраженный поток лунного света. Утекало беззвучно, все дальше и дальше. Перед внутренним взором Фэнцзю, среди бессвязных мыслей, мелькало множество знакомых лиц. Наконец они остановились на женщине, которая была весьма со вкусом одета и двигалась тоже очень изящно. Это была мать ее матери, ее бабушка, старшая госпожа Фу Ми. На этом моменте у Фэнцзю совсем разболелась голова.

Бабушка сидела в гостевом зале их семьи и о чем-то разговаривала с матерью.

Хотя госпожа Фу Ми казалась вполне дружелюбной, на самом деле она была опасной и весьма придирчивой старушкой. Целью ее жизни было удачно выдать дочерей замуж. Благодаря тщательным расчетам семь ее дочерей действительно вышли замуж очень удачно. Но после того как она выдала замуж всех дочерей, жизнь ее потеряла былую полноту.

Госпожа Фу Ми маялась два тысячелетия, пока однажды отец Фэнцзю не решил собрать всю семью для празднования дня рождения мужа госпожи Фу Ми – дедушки Фэнцзю по матери. Отец привел Фэнцзю, чтобы угостить бабушку Фу Ми чаем. Почтенная госпожа, достигшая в устроении жизни родни высочайшего уровня и теперь мерзшая на вершине своей проницательности, с радостью обнаружила новую высоту – ее старшей внучке Фэнцзю исполнилось более тридцати тысяч лет.

А значит, ей уже можно было начать подыскивать мужа.

Почтенная госпожа обрела новую цель в жизни и стала частым гостем в доме своей старшей дочери.

* * *

Фэнцзю спряталась за оградой маленького сада и навострила уши, прислушиваясь к тому, о чем говорят ее бабушка и мать. Она услышала, как бабушка сказала:

– Я потому планирую свадьбу Цзю-эр так рано, что хочу предоставить ей хороший выбор. С ее внешностью и характером, Цзю-эр должна непременно выйти за сына знатного не менее чем в трех поколениях семейства. Однако не все сыновья знатных семейств – хороший выбор. Например, муж твоей второй младшей сестры советовал младшего сына владыки вод Южного моря. У него выдающаяся наружность и подходящее происхождение, но, к сожалению, в его руках нет никакой настоящей власти. Я считаю, что достойный Цзю-эр мужчина должен быть облечен большой властью – только тогда у него будет шанс. Более того, я не слишком люблю этих воинственных генералов. Возьмем, к примеру, мужа твоей четвертой младшей сестры. Он занимает высокий пост и впрямь облечен большой властью, но их с твоей сестрой союз всегда меня беспокоил. Если бы она не морила себя голодом, отказываясь выходить за кого-то, кроме своего вояки, я бы не отдала свою милую девочку этому грубияну. Мужья вроде него… все время на войне, все время кого-то убивают. Разве умеют они любить, разве умеют проявлять нежность? Как мать Цзю-эр, ты не должна повторять мою ошибку. Будьте осторожны, если Цзю-эр заговорит о воине в качестве жениха. Кроме того, не забывайте еще вот о чем. Молодые должны хорошо смотреться вместе. Наша Цзю-эр выросла настоящей красавицей, разумеется, мы должны найти ей такого же красивого мужчину, чтобы у них родились славные лисята. Иначе мы испортим репутацию алых и девятихвостых белых лисиц. Я пока только начала об этом думать; возможно, поразмыслив, я добавлю к этим требованиям больше деталей.

Мать похвалила бабушку за то, что та все так тщательно продумала, и заверила, что они обязательно найдут Фэнцзю хорошего мужа – с учетом каждого бабушкиного требования. Та может быть спокойна.

* * *

Слова матушки и бабушки навалились на сердце Фэнцзю камнями в тысячу цзиней. Она на цыпочках вышла из сада. Ее слегка шатало, а голова кружилась.

Хотя Дун Хуа всего добился сам и имел высокий статус, он не был выходцем из знатной семьи – уж тем более знатной в трех поколениях. Ее бабушка наверняка была бы этим недовольна. Хотя в прошлом владыка и был очень влиятелен, с тех пор он удалился в Рассветный дворец и теперь не обладал настоящей властью. Это еще больше не понравилось бы бабушке. Его победы на полях сражений вошли в исторические летописи, по которым учат следующие поколения. Если бабушке не нравился воинственный четвертый дядя, то как сильно ей не понравится владыка, который воевал больше тысяч дядей вместе взятых?

Владыка, несомненно, был красив, но только его красивое лицо бабушка бы и одобрила. Что же Фэнцзю оставалось делать?

За дорожкой вокруг дома трепетали на ветвях пожелтевшие листья. Промозглый ветер и осенние деревья нагоняли тоску, заставляли сердце Фэнцзю сжиматься в неизбывной печали. В груди у нее ныло. Она присела на корточки у дорожки в задумчивости. Попросить отца прислать кого-нибудь в Рассветный дворец для сватовства, скорее всего, не получится. В поисках взаимности владыки она могла рассчитывать только на себя.

* * *

В этот момент сцена изменилась, однако Фэнцзю даже не заподозрила, что все происходящее – сон. Напротив, смена сцен показалась ей вполне естественной, только случилось все, смутно чувствовала она, в очень-очень далеком прошлом.

Увы, Фэнцзю почти забыла, почему когда-то умоляла Сы Мина помочь ей войти в Рассветный дворец. Если бы она, несмотря на то что Дун Хуа не отвечал высоким требованиям семьи, рассказала о своих чувствах и попросила отца отправиться в Рассветный дворец для сватовства, как бы сложилась их история сегодня?

Когда в сознании всплыло слово «сегодня», Фэнцзю вдруг почувствовала себя странно. Сегодня, сегодня. Кажется, она была не очень довольна своим «сегодня», но каким же было это ее «сегодня»? В конце концов, что «сегодня» был за день?

Фэнцзю растерянно огляделась вокруг. Она лежала на брачном ложе с алым покрывалом. Мерцали высокие свадебные свечи, тихо светила в окно луна, и беспрестанно стрекотали сверчки. Так, значит, сегодня была ее свадьба с владыкой Цан И.

Отец все искал и искал ей мужа и наконец выбрал владыку Цан И с горы Чжиюэ.

* * *

Фэнцзю вспомнила, что, конечно же, выбор отца ее не устроил. Мгновение назад она стояла у главного входа и прямо около свадебного паланкина спорила с отцом, мол, если уж ему так нравится этот со всех сторон достойный Цан И, то пусть сам на нем и женится, а не заставляет ее. Вздорное предложение Фэнцзю так разозлило господина Бай И, что он тут же связал дочь пленяющими бессмертных путами и бросил в паланкин.

Но как она так быстро оказалась у Цан И на брачном ложе? Она смутно чувствовала, что по пути из Цинцю на гору Чжиюэ произошло что-то заслуживающее внимания, но как так получилось, что эта часть была словно вырезана?

Впервые Фэнцзю задалась вопросом, а не спит ли она. Но все вокруг настолько походило на правду, что она никак не могла поверить в обратное. В мерцающем свете свечей она вдруг услышала, как за воротами бессмертный отрок-прислужник четко объявил:

– Владыка прибыл!

Разумеется, владыкой, с которым Фэнцзю полагалось тогда разделить ложе в брачную ночь, был Цан И. Она вздрогнула. Она никак не могла вспомнить, когда же успела поклониться с ним Небу и Земле. Кроме того, брачное ложе?..

Фэнцзю перепугалась. Она выдернула из волос золотую шпильку, по наитию закрыла глаза и притворилась спящей. Подумала: заколка очень острая. Если Цан И осмелится приблизиться к ней хоть на шаг, то сегодня же она окрасит брачное ложе его кровью. Фэнцзю на мгновение растерялась. Если ей не изменяла память, когда она прибыла для совершения брачных обрядов на гору Чжиюэ, до брачной ночи дело, кажется, не дошло. Почему она помнила, что еще до поклонов Небу и Земле разрушила дворец владыки Цан И? Неужели ей тогда просто снился сон – неисполнимый, как мечты земных владык о единоличной власти в эпоху перемен?

Фэнцзю выдохнула и приняла решение: неважно, сон это был или нет, владыка Цан И не нравился ей с самого начала. От своих правил она отступать не собиралась. Даже во сне она не позволит ему коснуться ее и пальцем.

Уловив приближение мужчины, Фэнцзю слегка приоткрыла глаза. Зажатая в пальцах заколка была готова защищать целомудрие своей владелицы. Но удара не последовало – шпилька с глухим стуком упала на плотное одеяло.

Фэнцзю с широко распахнутыми глазами взирала на склонившегося к ней мужчину. Она растерянно моргнула, не в силах сдвинуться с места.

К ней пришел не Цан И, а тот, о ком она только что вспоминала, – владыка Дун Хуа.

Серебряные волосы, подобные снегу в лунном сиянии; пурпурные одежды, что переливались оттенками алой вечерней зари; строгие черты красивого лица того, кого Сяо-Янь в шутку называл Ледышкой.

Рядом с кроватью стоял сам Верховный владыка.

Когда владыка заметил, что она открыла глаза, он будто на миг замер, а потом положил руку ей на лоб. И потом так ее и не убрал. Он долго смотрел на Фэнцзю, прежде чем негромко спросить:

– Проснулась? Где-то болит?

Фэнцзю осторожно и безмолвно смотрела на этого владыку, некоторое время растерянно над чем-то размышляя, затем с серьезным выражением лица подняла руку, давая знак приблизиться.

Владыка понял ее жест и присел на край кровати, слегка наклонившись к ней. С такого расстояния она могла бы дотянуться до воротника владыки, но ее целью было отнюдь не это.

Совсем недавно в ее безвольном теле не было никаких сил. Просто приподняться было уже сложно, но теперь, когда владыка сам склонился к ней, все оказалось намного проще.

Владыка внимательно изучал ее лицо, его серебряные пряди ниспадали на плечи Фэнцзю. Он спокойно уточнил:

– Все-таки что-то болит? Где?

У Фэнцзю ничего не болело. Пока владыка задавал этот вопрос, она быстро свела руки у него за шеей и слегка потянула его вниз. А затем алыми губами безошибочно нашла губы владыки… Она обняла его, дернула, притянула к себе, поцеловала, и владыка замер, потрясенный, – а такое с ним редко случалось.

Фэнцзю сильнее обхватила руками шею Дун Хуа и крепче прижалась к его губам.

Еще мгновение назад она подозревала, что это сон, а в следующее мгновение Цан И превратился в Дун Хуа. Значит, она вправду спала и видела сон. А сны-то… сны и нужны для того, чтобы исполнять несбывшиеся мечты. В тот год, когда она покинула Небеса, единственное, о чем она жалела, так это о том, что вверила всю свою нежность не тому и не получила ничего взамен. Это был позор для Цинцю. Сегодня им удалось свидеться во сне, но сны так переменчивы, что, если она моргнет и больше не увидит Дун Хуа? Лучше не мешкать, воспользоваться моментом и поцеловать его. В прошлом этот любовный долг не был оплачен, было бы неплохо погасить его хотя бы так.

Губы Дун Хуа были такими же холодными, как Фэнцзю и представляла. Она так крепко к ним прижалась, но владыка даже не шевельнулся, будто с любопытством ждал, что она будет делать дальше.

Фэнцзю устраивало такое положение дел. Она беззастенчиво его соблазняла, он и должен был застыть деревянным истуканом. Вообще, прекрасно было бы, если бы он еще и покраснел, как полагается краснеть тому, кого так бесстыдно лобызают.

Она еще долго прижималась к его губам, потом неловко высунула язык и лизнула его верхнюю губу. Владыка, кажется, вздрогнул. Его реакция полностью отвечала задумке Фэнцзю: по ее телу разлилось то же удовлетворение, какое испытываешь, наблюдая за тем, как лоза неотвратимо оплетает дерево, подбираясь к его верхушке, или как капля росы закономерно скатывается по листьям лотоса.

Фэнцзю лизнула его губы еще несколько раз и отпустила. Остановиться на этом было довольно неплохо. Кроме того, с ее ограниченным опытом она попросту не знала, что еще можно с Дун Хуа сделать.

В глазах владыки мелькнуло что-то неподвластное ее пониманию, но выражение его лица оставалось спокойным. Видимо, даже если бы рухнула гора Тайшань, воображаемый владыка даже не обернулся бы, равно как и настоящий.

Фэнцзю немного разочаровало, что владыка не смутился. Но в этом не было ничего страшного: Дун Хуа всегда был толстокожим.

Фэнцзю разжала руки, обнимавшие владыку за шею, и нежно коснулась его лица. Довольная, она собралась было упасть на подушку, но ее удержала какая-то сила.

Прежде чем она успела сообразить, что происходит, спокойное лицо владыки оказалось совсем близко. В драгоценном камне чернильно-синего цвета, сверкавшем на его лбу, как утренняя звезда, отразилась она, ошеломленная и совершенно не поспевающая за ситуацией.

Владыка некоторое время смотрел на нее, почти касаясь кончиком носа ее, а затем невозмутимо наклонился и чуть потеплевшими губами мягко коснулся ее губ.

Фэнцзю услышала, как в ее голове лопнула струна.

Дун Хуа изучал ее глубокими темными глазами. Увидев, как дрогнули ее ресницы, он неторопливо углубил поцелуй, побуждая ее губы раскрыться, и легко нашел ее язык, дожидаясь неуклюжего ответа. Все это время владыка не сводил с нее глаз, наблюдая за ее реакцией.

На самом деле, кроме того, что Фэнцзю распахнула глаза, позволяя Дун Хуа делать с ней то, что он делал, никакой другой реакции она не выказала. Этот поцелуй превратил ее разум в мягкую рисовую кашу, и в этой каше кружилась только одна мысль: ее осторожный поцелуй по сравнению с его посягательствами был просто детским лепетом.

Владыка определенно был богом, который никогда не проигрывает и ничего не прощает. Его злопамятность находилась на совершенно никому не доступном уровне.

* * *

Фэнцзю слишком надолго задержала дыхание и теперь начала задыхаться. Она хотела оттолкнуть владыку, но ее руки словно превратились в желе. Поскольку в голове у нее клокотала рисовая каша, Фэнцзю совсем позабыла о возможности вернуться в свою первоначальную форму, чтобы выпутаться из сложившейся ситуации.

Владыка слегка ослабил хватку, но не отнял губ от ее.

– Почему ты задерживаешь дыхание? – спокойно спросил он. – Не знаешь, как дышать в такие моменты? Мне и этому тебя учить?

В его голосе слышалась хрипотца. С тех пор как Фэнцзю заняла трон Цинцю, ее первой и главной задачей стало сохранять лицо Цинцю. Что бы ни случилось, репутация Цинцю не должна была пострадать.

Слова Дун Хуа, однако, задели ее гордость. Она наконец вдохнула и решительно заспорила:

– Мы в Цинцю всегда так делаем. Обычай у нас такой. Нечего всяким миру не видевшим нас судить!

Каких же обычаев держались в Цинцю, когда дело доходило до поцелуев? Фэнцзю исполнилось всего тридцать тысяч лет, она была совсем юной лисицей. Естественно, ей даже соблюдение этих «обычаев» видеть не доводилось, что уж говорить о том, чтобы в них разбираться. Сегодня она вообще впервые узнала, что при поцелуях можно использовать не только губы, но и языки. Она всегда считала, что поцелуй – это только соприкосновение губ, и ничего больше. Чем сильнее любовь, тем дольше длится прикосновение, думала она. Например, она так долго прижималась губами к губам владыки, что ее любовь, должно быть, достигла морских глубин.

Оказывается, в ее мировоззрении имелось немало пробелов, которые не мешало бы заполнить.

Но если даже она, родившаяся и выросшая в Цинцю, не знала об этом обычае, то откуда о нем знать владыке? Она решила, что обмануть под этим предлогом владыку труда не составит. Не услышав ответа, она добавила:

– Вы ведь только что дышали? – Выражение ее лица стало торжествующим. – В Цинцю это строжайше запрещено. Брат Хуэй Лана[12], который жил с нами по соседству, потерял из-за этого невесту. Девушка будет презирать вас, если вы позволите себе дышать во время поцелуя.

Выслушав ее, Дун Хуа, похоже, и впрямь задумался.

Она мысленно похвалила себя за то, что так хорошо придумала эту чепуху. Умница, Сяо-Фэн.

Но Сяо-Фэн случайно забыла: на владыку временами находили приступы любопытства. И разумеется, любопытствующий владыка, недолго думая, заключил:

– Как интересен этот обычай. Раз уж я ему не последовал, давай попробуем еще раз, чтобы соблюсти все надлежащие церемонии Цинцю.

Не успев толком понять смысл сказанного, Фэнцзю толкнула владыку в грудь и порозовела, как персик.

– Как у вас язык поворачивается такое бесстыдство предлагать?!

На самом деле владыка сказал это просто так и явно не видел в своих словах что-то непристойное. Он напомнил ей:

– А кто первый начал?

Запал Фэнцзю мгновенно прогорел до половины. Да… это тоже был вопрос репутации.

Она долго думала, прежде чем неуверенно пробормотать:

– Признаю… признаю, это я начала, – она потерла нос, – но это мой сон, творю что хочу.

И тут ее вдруг осенило. А ведь и правда, это был ее сон, и Дун Хуа тоже выдумала она. Ладно, она обычно никогда не выигрывала у него в споре, но как он мог наглеть в ее собственном сне? Какое неуважение к хозяйке сна!

Она воодушевилась и бесстрашно посмотрела на Дун Хуа.

– Вы!.. Вас… Я вас придумала! Это мой сон: хочу вас целовать – целую! Вообще могу делать с вами все что захочу. А вы со мной нет. – И не менее довольно продолжила: – Не надо рассказывать мне про законы вроде «вежливость требует взаимности», совсем не важно, кто первым начал, потому что в моем сне нет законов. Мое слово и есть единственный закон!

Словами Фэнцзю можно было бы крошить золото с нефритом как глину – так убедительно она говорила. А когда закончила, то сама испугалась, придавленная вескостью произнесенной речи.

Фэнцзю пристально посмотрела на владыку. Тот долго оставался безучастным. Пришлось задуматься: а не задавила ли и владыку тяжесть ее доводов? Фэнцзю помахала рукой у Дун Хуа перед носом.

Владыка крепко стиснул ее мельтешащую руку. Он явно смотрел на нее, но говорил будто бы сам с собой:

– Так ты думаешь, что спишь.

Пауза.

– А я гадал, откуда такая смелость. И никакой злости.

Фэнцзю отчетливо слышала каждое слово из двух фраз владыки, но связь между ними от нее ускользала.

– Что значит «думаю, что сплю»? – Она растерянно продолжила: – Разве это не сон? Если это не сон, то откуда вы здесь? – Совсем запутавшись, она добавила: – И почему я должна на вас сердиться?

Фэнцзю вздрогнула, скользнув взглядом по покрасневшим губам владыки; ее лицо побледнело, когда она сказала:

– Неужели я на самом деле целовала…

Фэнцзю не смогла выговорить «вас», ей было слишком стыдно. Рукой, которую Дун Хуа не держал, она начала тихонько натягивать одеяло на грудь, тщетно пытаясь закутаться в него с головой. Действительность оказалась жестокой.

Владыка перехватил ее руку, край одеяла повис в воздухе. Теперь обе ее руки были в его плену. Дун Хуа долго и сосредоточенно смотрел на нее, а потом наконец спросил:

– Ты помнишь, что делала перед тем, как заснуть, Сяо-Бай?

Что она делала перед тем, как заснуть? Фэнцзю обнаружила, что совершенно ничего не помнит. В голове будто пронесся осенний ветер, в котором затерялись слышанные ею печальные истории о потере памяти. Ветер этот выстудил тепло из сердца. Неужели она тоже потеряла память?

От растревоженного сердца холод пополз вниз. Фэнцзю почувствовала, как от пугающих мыслей коченеют руки и ноги. В этот момент ее похолодевшую руку сжали крепче, отчего по ней прошла волна тепла, а рядом с ухом раздался размеренный и мягкий голос владыки:

– Я здесь, не бойся. Ты просто задремала, вот и все.

Фэнцзю неуверенно посмотрела на владыку.

Владыка отвел пряди волос с ее намокшего лба и невозмутимо продолжил:

– Бывает такое, что после долгого сна не можешь вспомнить, что было до. Если ты еще помнишь последние события, то беспокоиться не о чем. – В его глазах зажегся мягкий огонек. – По правде говоря, даже если ты забыла вообще все, в этом нет ничего страшного.

Хотя слова владыки трудно было назвать утешением, услышав их, Фэнцзю чудесным образом успокоилась.

Только теперь она сумела рассмотреть все как следует. Хоть это и был не сон, она действительно лежала на просторной кровати. Но это не было свадебное ложе с красными покрывалами. Покрывало под ней и полог перед глазами – все они были чернильно-синие, как цветы кушу. За пологом не оказалось пары свадебных свечей дракона и феникса. Вместо них над кроватью парила ночная жемчужина величиной с гусиное яйцо.

Сквозь тонкую занавесь, сотканную из кисеи, небо напоминало широкий полог, а земля – длинную циновку. Сияли белые ветви лесных деревьев, создавая вокруг полога чарующую картину. Казалось, будто воздух пресыщен духовной силой. Конечно же, сильнее всего духовная сила ощущалась в боге, сидевшем перед ней.

Владыка сказал: «последние события». Последние события… Фэнцзю на мгновение задумалась, припоминая, потом прошептала:

– Если вы не сон, значит… моя свадьба с владыкой Цан И до вашего появления… сон.

Она задумалась о происхождении этого сна. Наконец Фэнцзю с задумчивым выражением на лице глубокомысленно изрекла:

– Два месяца назад мой старик, кхм… я хотела сказать, отец заставил меня пойти замуж за владыку Цан И с горы Чжиюэ. В брачную ночь я сделала все возможное, чтобы разгромить дворец Цан И, и свадьба не состоялась. Говорят, владыка Цан И потратил целое состояние на восстановление дома. Однако он даже не проклинал меня за то, что я сравняла его дворец с землей. Он даже просил для меня снисхождения, когда разозленный отец хотел меня наказать.

В заключение она сказала, понизив голос:

– Наверняка он заступился потому, что в мире людей ему приходится беспокоиться о множестве гор и рек и на такие пустяки, как разрушенный дворец, у него попросту не хватило душевных сил… Но как бы то ни было, он за меня заступился. Я очень хотела его отблагодарить. Меня терзала вина за то, что я разнесла его дом. Вина и стыд. Думаю, именно поэтому сегодня мне приснился такой странный сон.

Волосы Фэнцзю спутались во сне, владыка молча помог ей привести их в порядок. Пока она сбивчиво излагала свои выводы, он слушал ее краем уха, погрузившись в размышления о более серьезных делах. По словам Сы Мина, с тех пор как Бай И принудил Фэнцзю выйти замуж за хозяина горы Чжиюэ, прошло семьдесят лет, но сейчас Фэнцзю с полной уверенностью утверждала, что минуло всего два месяца. Похоже, она засыпала с серьезными ранами, ей не хватало духовных сил, и Сон Аланьжэ слегка перепутал ее воспоминания.

Она помнила только события семидесятилетней давности, поэтому и не сердилась на него за то, что он отдал плод Бимба Цзи Хэн. Владыка подумал, что способность Сна изменять память тяжелораненого оказалась очень кстати.

Фэнцзю вздохнула раз, потом другой. Все же оставалась пара моментов, которые она никак не могла понять. На ее лице отразилось сомнение, она негромко произнесла:

– И все же что-то не так.

Она посмотрела на владыку, и в ее глазах мелькнуло беспокойство.

– Если тогда я видела сон, а сейчас уже не вижу, то что это за место? И вы, владыка… Почему вы здесь? Чья это кровать?

Некоторое время владыка рассматривал Фэнцзю в раздумьях. Выходило, что Сяо-Бай помнит только те времена, когда в форме лисички жила на Небесах в качестве его питомца. Теперь все будет намного проще. С самым честным выражением лица Дун Хуа начал нести полную чушь:

– Это силовое поле, подобное Лотосовому пределу Десяти зол. Янь Чиу заманил меня в ловушку. Ты сильно за меня беспокоилась и поспешила на помощь.

Фэнцзю выразительно округлила рот и изумленно выпалила:

– Вот это Янь Чиу дает! Он поймал вас в ловушку дважды!

Владыка не изменился в лице.

– Он заманил в ловушку не только меня, но и тебя. Мы не сумели вырваться и в итоге застряли здесь.

– Подлец Янь Чиу! – пылая праведным негодованием, воскликнула Фэнцзю. Но тут же озадачилась: – Почему я совсем не помню, что Янь Чиу снова заманил вас в ловушку, а я самоотверженно бросилась вас спасать?

– Потому что ты слишком долго спала, – спокойно ответил владыка.

Видя, что в ее глазах все еще плещутся сомнения, он ласково погладил ее по щеке, пристально посмотрел в глаза и понизил голос:

– Сяо-Бай, разве не ты всегда спасала меня, когда я оказывался в ловушке?

* * *

«Разве не ты всегда спасала меня, когда я оказывался в ловушке?»

Фэнцзю будто одеревенела.

Этим вечером в ее голове все перевернулось вверх дном, отчего она вела себя то так, то эдак, без всякого порядка, путаясь и ничего не понимая. Но слова Дун Хуа, словно скользнувший по ее бровям очищающий снег, разгладили ее лоб и вымели из души все терзающие мысли.

В голове наконец прояснилось.

Воспоминания о Небесах сотни лет назад нахлынули на нее, и сердце вдруг сжала тоска.

Она вспомнила, как однажды беседовала с тетей о том, насколько непостижим этот мир. Непостижим он был потому, что в нем имелось множество вещей, которые казались похожими, но таковыми не являлись. Например, «любовь» и «желание». На первый взгляд они не сильно отличаются друг от друга, но на самом деле разница огромна. Она состояла в том, что желанием можно управлять, а любовью – нет. Вот почему красноречиво говорят смертные: «Чувство возникает неведомо откуда и становится все глубже»[13].

В ее с Дун Хуа случае речь шла не об управляемом желании, а о неуправляемой любви. Она думала, что вырвала свои чувства, но не ожидала, что их корни уходят так глубоко. Сначала ей казалось, что она выдернула огромную часть кустарника любви и на этом ему придет конец. Однако оказалось, что, если копнуть глубже, можно обнаружить продолжение чувств.

Она думала, что прошлое унесло ветром и все превратилось в пыль. Но Дун Хуа одной простой фразой смел все наносное, и она своими глазами увидела, как глубоко и надежно укоренились ее чувства.

Почему Янь Чиу снова заманил Дун Хуа в ловушку? Почему она не усвоила урок и вновь радостно поскакала его спасать? Больше не было нужды размышлять над этими вопросами.

Владыка сказал: «Разве не ты всегда спасала меня, когда я оказывался в ловушке?»

По прошествии более чем двухсот лет, кажется, он наконец-то понял, что она и есть та самая лисичка, которая когда-то спасла его из Лотосового предела, и она та самая лисичка, которая когда-то сопровождала его на Небесах. Знал ли он, сколько горечи выпало на ее долю?

Но что с того, если он знал, а что, если нет? Сейчас было не время для подобных вопросов.

* * *

Слезы вдруг навернулись на глаза и покатились по щекам Фэнцзю. Она будто со стороны услышала собственный хриплый голос:

– Значит, вы знаете, что той лисичкой была я. Но почему вы узнали об этом только сейчас?

Под пологом вдруг сгустились тени. Дун Хуа подушечками пальцев вытер слезы в уголках ее глаз и после долгого молчания сказал:

– Я виноват.

Она смотрела на Дун Хуа глазами, полными слез, и, кажется, впервые видела такое выражение у него на лице.

Фэнцзю знала, что он уступает ей. Признавая за собой вину, он обнажает слабость. Но она отчетливо понимала: незнающий не виноват. Дун Хуа не виноват, это Небеса не дали им общей судьбы. Извинения владыки не имели смысла.

Как и ее слезы. Бессмысленно с таким жалким и трагичным лицом его допрашивать.

Она слышала только, что улыбка может исчерпать вражду, но никогда не слышала, что слезами можно нажить новых врагов.

Она подняла руку, чтобы вытереть слезы, затем опустила взгляд и прошептала:

– Все в порядке. До появления Цзи Хэн в Рассветном дворце вы всегда были ко мне добры. Только после ее приезда ваше отношение изменилось. Но вам не стоит об этом беспокоиться, потому что я давно все обдумала и поняла. Цзи Хэн – ваша возлюбленная. Я в Рассветном дворце была в лучшем случае ручным зверьком. Я поцарапала Цзи Хэн, нет ничего такого в том, что вы заперли меня в наказание. И то, что вы не навещали меня, когда я сидела взаперти, тоже нестрашно, ведь вы были заняты приготовлениями к свадьбе с Цзи Хэн. Перед свадьбой нужно о многом беспокоиться, соблюсти церемонии. Вполне понятно, что вы забыли обо мне.

Она поморщилась и постаралась притвориться великодушной.

– Тем более вам не стоит беспокоиться о том, что ваш новый так полюбившийся вам зверь чуть меня не прикончил. Я давным-давно разобралась в причинах и следствиях тех событий. Если бы в тот день я послушалась Чун Линя и осталась на месте, то несчастья не обрушились бы мне на голову. Так что я не могу никого винить. В конце концов, судьба распорядилась так, что мне немного не повезло.

Она снова подняла руки, чтобы вытереть слезы, и серьезно сказала:

– Поскольку в вашем дворце я немало настрадалась, Небеса, возможно, пытались предупредить меня, что нам с вами не суждено быть вместе, вот почему я…

У нее над головой раздался голос владыки:

– Вот почему ты?..

Фэнцзю слегка приподняла голову. На подбородке у нее еще оставалась пара невытертых слезинок, когда владыка отвлек ее вопросом.

Вот почему?..

Она и сама не была уверена. Владыка нахмурился. Лицо его будто покрылось ледяной коркой. В глазах его, поняла Фэнцзю, стояла печаль.

* * *

Если бы он знал, что его любимая лисичка – это молодая владычица Бай из Цинцю, что бы он сделал тогда, на Небесах? Дун Хуа подумал об этом и решил, что, скорее всего, вернул бы Фэнцзю в Цинцю. За то, что лисичка спасла его в Лотосовом пределе Десяти зол, в знак благодарности он подарил бы Цинцю несколько сокровищ Девяти небесных сфер. Конечно, ему очень нравилась та лисичка, но все же было слегка неуместно держать при себе в качестве ручного зверька владычицу целого клана.

Безусловно, он многого не знал о прошлом, и, возможно, это незнание само по себе было ошибкой. Однако что прошло, то прошло, и сейчас было совсем не время об этом сожалеть.

На лице Фэнцзю все четче проступала усталость, взгляд ее рассеянно скользил по луне, которая будто запуталась в ветвях.

Она не спала уже почти половину большого часа. Время поджимало.

Погрузившись в Сон Аланьжэ, Фэнцзю растеряла все свое совершенствование, ее душа и тело были повреждены. Все эти три месяца Дун Хуа трижды в день поил ее своей кровью, чтобы затянуть раны ее души и восстановить тридцать тысяч лет совершенствования. Но ее тело все еще оставалось очень слабым и нуждалось в дальнейшем лечении.

Для бессмертных лучшим способом излечить тело было отыскать землю, полную духовной силы. Но в долине Песнопений, где жили земные бессмертные, почти не было таких чудесных мест. Дун Хуа использовал собственные духовные силы, чтобы создать печать восстановления, предназначенную для исцеления бессмертного тела Фэнцзю.

По правилам действия заклятья, как только Фэнцзю проснется, духовная сила вокруг ее тела придет в движение, сама начнет действовать созданная нарочно для нее печать восстановления и в течение большого часа тело Фэнцзю будет в нее встроено. Только что начала работать печать. Вот почему время поджимало.

Однако, хотя печать и была хорошим местом для восстановления бессмертного тела, душа не могла надолго в ней задерживаться. Стоило бы извлечь ее и поместить в другое место. В случае Фэнцзю лучшим решением было бы держать душу в живом человеке, из которого она смогла бы постоянно черпать жизненные силы для своего восстановления. Что до Сна Аланьжэ – покидать его было не к спеху.

* * *

Фэнцзю присела на краешек кровати, с отсутствующим выражением лица глядя на одеяло.

Дун Хуа молча нахмурился. Сяо-Бай наверняка сейчас ненавидит его в глубине души. По правде говоря, ее ненависть была не беспричинной, но оставалась всего половина большого часа до того, как она погрузится в печать восстановления. С учетом того, как слаба сейчас была Сяо-Бай, покинуть печать она сможет лишь через три месяца. Позволить ей ненавидеть его в этот последний час было бы слишком расточительно.

* * *

На мгновение внутри полога повисла тишина, только снаружи доносились звуки цикад.

Устроившаяся в уголке кровати Фэнцзю прижала к груди одеяло и нерешительно спросила у Дун Хуа:

– Что случилось, владыка?

Владыка очнулся, долго задумчиво смотрел на нее и наконец ответил:

– Что ты хотела сказать после «вот почему»?

Увидев, что она начала хмуриться, пытаясь вспомнить, он вдруг сказал:

– Нет никаких «почему». Правда в том, что мы уже поженились.

Раздался грохот – Фэнцзю ударилась головой о каркас кровати и недоуменно воскликнула:

– Как это возможно?!

Глаза владыки потемнели.

– Почему нет? – спросил он.

Фэнцзю потерла висок и ответила:

– Я совсем не помню…

Она совсем не помнила, чтобы они с Дун Хуа обменялись датами рождений, поклонились бы Небу и Земле или завершили брак… Конечно, нет ничего страшного в том, чтобы запамятовать о чем-то одном, но она не помнила добрую половину… Возможно, владыка пытался ее обмануть. Но его лицо в этот момент было таким честным… Она в недоумении смотрела на него.

Дун Хуа потер ей шишку на лбу, чтобы не получился синяк, и, не отрывая пальцев, сообщил:

– Ты не помнишь, потому что потеряла память. Я обманул тебя, сказав, что ты спала слишком долго. – И терпеливо добавил: – Я беспокоился, что ты испугаешься, если узнаешь. Правда в том, что ты потеряла память.

Потеряла память? Потеряла память!

Бессмертному, живущему в опасную эпоху, когда только ленивый не умел варить зелья забвения или творить стиравшие воспоминания заклинания, действительно было легче легкого потерять память.

Фэнцзю, запинаясь, спросила:

– Я… я настолько невезучая?

Она действительно много чего не могла вспомнить. Сопоставив провалы в памяти с тем, что произошло ранее, она поняла, что слова владыки вполне могут оказаться правдой.

И перепугалась.

– Но я… Как я могла согласиться на этот брак? Я…

Рука владыки над ее головой замерла, он посмотрел Фэнцзю прямо в глаза, голос его прозвучал глуховато:

– Неужели ты, Сяо-Бай, меня не любишь?

Вот, значит, какой взгляд у владыки, когда он собирается убивать. Сердце Фэнцзю заколотилось, и она прижала руку к груди, чтобы оно не выпрыгнуло. Она отчаянно сопротивлялась действительности:

– Точно не по этой причине. Если я согласилась лишь поэтому, то все, что я сделала…

Владыка невозмутимо поправился:

– Это лишь одна из причин. Решающей стала та, что я стоял на коленях, дабы вымолить у тебя прощение.

Конец.

Сопротивление бесполезно.

Спасения не будет.

Фэнцзю пораженно молчала.

Она потрясенно зажала рот кулаком.

Коленопреклоненный владыка, более того, владыка, который опускается на колени перед ней, – она изо всех сил пыталась представить себе этот образ, но поняла, что это невозможно.

Что-то настолько невероятное, что она даже не могла себе это представить. Событие тысячелетия. Но она все забыла. Она безнадежна.

Владыка сказал, что опустился перед ней на колени и умолял стать его женой. Если отбросить удивительную и невероятную историю, что сам владыка встал перед ней на колени, гораздо важнее узнать, почему он захотел на ней жениться?

Это действительно была загадка на века.

Любопытство пересилило шок, в сердце зашевелились нехорошие догадки, и Фэнцзю, недолго думая, выпалила:

– Вы были вынуждены на мне жениться из-за того, что со мной сделали? А как же ваша возлюбленная Цзи Хэн?

Владыка на мгновение остолбенел. Потом ответил в недоумении:

– Цзи Хэн и я? Как ты до этого додумалась? Наша разница в возрасте…

Он заглянул в глубокие темные глаза Фэнцзю и вдруг осознал, что разница в возрасте между ними двумя была еще больше. Он нахмурился и сказал как отрезал:

– Цзи Хэн не имеет ко мне никакого отношения.

Фэнцзю была потрясена, услышав это напрямую от Дун Хуа. Она была настолько потрясена, что даже пробормотала:

– Может, я все еще сплю?

Она сильно ущипнула себя, и из ее глаз мгновенно выкатились две слезинки. С блестящими от влаги глазами Фэнцзю заметила:

– О, значит, я не сплю, я правда потеряла память и забыла слишком много всего. Кажется, мир изменился настолько, что я его не узнаю.

Она озадаченно посмотрела на Дун Хуа.

– У меня есть еще один вопрос, но я не знаю, могу я его задать или нет.

Этот вопрос мог бы его обидеть, но ей было так любопытно, что она даже не дождалась, пока Дун Хуа кивнет, и заговорила раньше него:

– Если мы, как вы и сказали, поженились, то я все равно не понимаю, как мой старик согласился на этот брак, потому что…

У нее язык с трудом поворачивался это говорить:

– Потому что мой старик – поклонник старых традиций. Вы не из знатной в трех поколениях семьи и сейчас не обладаете большой властью. Вы не очень-то отвечаете его условиям выбора зятя…

Владыка немного помолчал.

– Значит, у Цинцю есть такие правила отбора зятьев. Я не знал.

Он немного подумал, а потом искренне сказал:

– Возможно, Бай И не считал, что у меня впереди блестящее будущее, но я преклонил перед тобой колени, и он был сражен моей добродетелью и искренностью, поэтому сжалился надо мной и согласился на брак между нами.

Выслушав эту историю из уст владыки, Фэнцзю подумала, что звучит она довольно странно. Но она не могла понять, что в этом странного. С ее точки зрения, довод владыки был вполне убедительным. В Цинцю все отличались мягким сердцем и легко проникались состраданием.

Похоже, владыка не лгал ей. Они с ним действительно поженились.

Неважно, как она дошла до того, чтобы выйти замуж за владыку. Важно то, что, раз она, пребывая в такой сумятице чувств, все же согласилась на брак, владыка приложил действительно много усилий. Должно быть, ему пришлось нелегко. Оказывается, они с владыкой в конце концов пришли к такому исходу.

Зря она столько путалась и терзалась. Волю небес действительно невозможно предугадать. Вы могли думать, она одна, а она другая. Однако это тоже было своего рода развлечением на долгом пути к бессмертию.

* * *

Ненадолго небесная непредсказуемость ввергла Фэнцзю в печаль. Когда она очнулась от оцепенения, то увидела, что владыка не сводит с нее взгляда темных глаз, и, сама не зная почему, почувствовала, как в сердце вдруг расцветает счастье.

Она откашлялась, изо всех сил пытаясь подавить воодушевление. Затем неуверенно повернулась к Дун Хуа и спросила:

– Владыка, вы уверены, что только встали передо мной на колени? Хотя я мало что помню, вы уверены, что не делали других постыдных вещей?

Несмотря на то что она задала два вопроса, а не давила громкозвучными фразами, в каждом ее слове отчетливо слышались сомнения. То, что в ответ владыка не проронил ни слова, лучше всего подтверждало, что они небеспочвенны. Да у нее талант проникать в суть вещей!

Она сдержала нахлынувшее желание воздать себе хвалы и гордо заявила:

– Не пытайтесь обмануть меня из-за того, что я все позабыла. Я согласилась только потому, что вы встали передо мной на колени? Не надо меня недооценивать. Я вам не верю!

Она добавила последнюю фразу только для того, чтобы услышать пару приятных слов из уст Дун Хуа, но по какой-то причине владыка, выслушав ее, надолго впал в задумчивость, пока сухая ветка не упала на полог кровати, нарушив тишину. Только тогда он очнулся и почти шепотом спросил:

– Если я хочу, чтобы ты мне поверила, – его голос зазвучал еще глуше и мягче, – что я должен сделать, Сяо-Бай?

Фэнцзю показалось, что владыка не ответил на ее вопросы, а перевел разговор в другое русло, устыдившись. И то верно, похоже, ему пришлось совершить немало выходящих за рамки приличия поступков, чтобы искупить свою вину перед ней, и теперь ему невыносимо об этом вспоминать. В глубине души Фэнцзю ликовала. Хотя она не совсем понимала, почему владыка желал заслужить ее прощение, – но разве она не забыла причину? Она позабыла так много, не стоит ведь ждать, что память вернется к ней всего за несколько мгновений?

Владыка все еще хмурился. Он казался погруженным в серьезные размышления, когда переспросил у нее:

– Что ты хочешь, чтобы я сделал, Сяо-Бай?

Поскольку Фэнцзю твердо верила, что Дун Хуа сейчас просто стесняется, и такой расклад полностью ее устраивал, она решила, что не стоит давить на владыку еще сильнее. Раз уж он решил сменить тему разговора, то можно ему подыграть. Она взъерошила волосы и неторопливо ответила:

– Что сделать? Я и сама пока не могу придумать, что бы я хотела, чтобы вы сделали. – Она помедлила. – Однако я слышала, что лучшее доказательство любви к кому-то – это вырезать для него свое сердце… О, вы, наверное, не слышали о подобном. По словам моей тети, такое в ходу среди смертных. Когда человек хочет заявить о своих чувствах, нет ничего более искреннего, чем вырезать свое сердце. Без сердца смертные умирают, гибелью подтверждая свои намерения, и тогда невозможно не поверить в их серьезность.

Увидев хмурое лицо владыки, она кашлянула и смилостивилась:

– Я сказала просто так, только потому, что вы спросили, чего я от вас хочу. Ответила первое, что пришло на ум.

Она почесала голову и добавила:

– Сейчас я не могу придумать ничего, чего я на самом деле хотела бы от вас.

Она бросила быстрый взгляд в угол полога и моргнула.

– Думаю, при благовониях мне будет легче заснуть. Сейчас зажгите для меня благовония, а когда я что-нибудь придумаю, то спрошу с вас. Раз уж мы муж и жена, не стоит так тщательно все просчитывать.

При словах «муж и жена» ее глаза блеснули, и она смущенно отвела взгляд.

Эти слова были для нее в новинку. Не то чтобы раньше она не выходила замуж. Однако за Е Цинти в мире смертных она вышла замуж от безысходности, и настоящими супругами они не были. Е Цинти никогда не называл ее женой, да и она сама никогда не считала себя таковой.

Вот, оказывается, каково это – выйти замуж по любви.

В глазах Дун Хуа застыла задумчивость. Но голос его не прозвучал странно, когда после долгого молчания он произнес:

– Хорошо, я побуду твоим должником. Потом ты с меня спросишь.

Договорив, он отвернулся и принялся зажигать для Фэнцзю благовония, что ее слегка смутило.

Они действительно были женаты. Владыка согласился со всем, что она сказала сегодня, и, даже полейся сейчас с небес алый дождь, она не удивилась бы больше.

Владыка сел на край кровати спиной к ней и тыльной стороной пальцев создал медную курильницу в форме треножника. Затем достал из рукава пилюлю для благовоний и кремень; движения его были быстрыми и плавными.

Фэнцзю улучила момент, чтобы погрузиться в воспоминания, как менялось лицо владыки сегодня. Хотя большинство выражений его лица казались вполне привычными, проскальзывали и довольно необычные. Выражения эти были сложны для понимания. Фэнцзю не могла разгадать их истинный смысл, да и не очень-то хотела этим заниматься. Вместо этого она на коленях придвинулась поближе к нему, желая посмотреть, какие благовония он возжигает.

Неожиданно затянутая в пурпур спина повернулась, и Фэнцзю оказалась застигнута врасплох. Глядя на лицо владыки, оказавшееся так близко… на его губы, которые наверняка будут холодны, если тронуть их легким поцелуем… с показным спокойствием она проговорила:

– Я хотела посмотреть, что за благовония вы жжете.

Поскольку она стояла на коленях, то оказалась выше сидящего владыки, чуть ли не впервые смотря на него сверху вниз. Фэнцзю начала невозмутимо выпрямляться, чтобы их лица оказались на одном уровне.

Но на полпути Дун Хуа ухватил ее за левое плечо и чуть потянул на себя. Теперь она склонилась над ним так, будто собиралась что-то сделать с владыкой.

Он слегка приподнял голову.

– Мне кажется, ты что-то задумала.

Когда владыка произнес это вслух, она ни о чем не думала. Но из-за того, что владыка так сказал, она кое-что вспомнила. Хлоп. От ее головы до шеи прокатился огонь.

Оттого, что они были слишком близко, владыка выдыхал слова почти что ей в губы:

– О чем ты думаешь?

Когда Фэнцзю увидела красивое лицо владыки настолько близко, она будто прозрела.

Дорога бессмертия их изменчивого мира существовала уже не первый десяток тысяч лет, и никому не суждено было увидеть ее конец. Казалось, ступая по ней, можно наслаждаться всем и вся. Но на самом деле те, кто так думал, заблуждались. Участь бессмертного такова, что на десятки тысяч прожитых лет ему выпадает всего один шанс встретить красивого мужчину или женщину по сердцу, есть совсем крошечная возможность встретить того, кто разделит твои помыслы и таинство этого мира. Если же такой шанс представится, ни в коем случае нельзя его упустить. Тем более что мужчина, встретить которого у нее был всего один шанс на десятки тысяч, уже оказался ее мужем.

Она протянула руки к лицу владыки. В безрассудной решимости она попыталась наклониться к нему, чтобы поцеловать… и тут же ощутила хватку владыки на руке. Фэнцзю резко опустила голову, впечатываясь в его губы.

– Значит, ты думала об этом. – В голосе владыки чувствовалась улыбка.

Она действительно думала об этом, но одно дело, когда об этом думала она, и совсем другое – когда он ее желания озвучивал. Сама она бы умерла, но не призналась.

Она вспылила, скрывая за гневом смущение:

– Кто об этом думал? Я только подумала, что раз уж мы женаты, то в первый раз… уж точно не я первая накинулась на вас с поцелуями. Совсем недавно… хотя все в свои руки взяла я, это было только потому, что я спала, а у спящего все в голове перепутано. Когда я бодрствую, я, вообще-то, очень сдержанная…

Владыка перебил ее:

– Ты права. Это я взял все… в свои руки.

Она хотела сказать что-то еще, но ее слова утонули в поцелуе.

Владыка закрыл глаза, и Фэнцзю обнаружила, что у него очень длинные ресницы.

Под пологом мерцала жемчужина Ночи, светились снаружи белые деревья.

Фэнцзю положила руку владыке на плечо, слегка наклонила голову и тоже закрыла глаза, медленно обнимая владыку за шею.

Она едва ли сознавала, что делает. В голове у нее смутно мелькали мысли. Судьба быть вместе – действительно удивительная штука. Даже в самых смелых мечтах она никогда не воображала, что однажды владыка станет ее мужем и будет сам целовать ее так трепетно. Что однажды он так осторожно придержит ее за затылок, так беззащитно закроет глаза, так нежно прикусит ее за губу.

Владыка, бог из богов, тот, кто вечно оставался на недосягаемой высоте Трех Пречистых, пребывая на чистой земле истинного прозрения. В мире не было никого, кто осмелился бы попытаться затянуть его в пыльный мир страстей, а она осмелилась. Осмелилась и преуспела. Она была так талантлива.

Она заманила его в сети любви, которой он никогда не испытывал прежде. Должно быть, он еще не привык к этому чувству. Но все же не растерялся. Дун Хуа все еще шел в своем темпе, по своим правилам. Он определенно был тем владыкой, которого она всегда знала.

Ей это нравилось.

* * *

Некоторое время спустя Дун Хуа посмотрел на Фэнцзю, спящую в его объятьях.

У девушки, которую он держал на руках, были тонкие, точно ивовые листья, брови, слегка изогнутые густые ресницы и припухшие розовые губы. Она выглядела намного лучше, чем когда только проснулась.

Большой час[14] пролетел слишком быстро. Хотя Дун Хуа поступил не слишком честно, не дав Фэнцзю обрушить на него праведный гнев во второй половине этого часа, ему было все равно, честно он поступил или бесчестно, допустимо или нет. Если это было полезно, значит, хорошо.

Сейчас важнее всего было извлечь ее душу и поместить тело в печать восстановления. Нельзя было упустить время.

Когда через несколько месяцев ее тело исцелится и она покинет печать, выправится ли ее спутанная память? Будет ли она ненавидеть его, вспоминая свое заточение во Сне Аланьжэ? Конечно, владыка думал об этом, и от подобных мыслей у него начала слегка болеть голова. Но, в отличие от военных построений, сейчас он не мог принять какие-то упреждающие меры. Ему оставалось только подстроиться под ситуацию, когда придет время. Как только он увидит, как отреагирует Фэнцзю после выхода из печати восстановления, он поймет, как заставить ее поверить ему.

Он отнес крепко спящую Фэнцзю к заводи Отраженной луны.

Луна холодным светом озаряла тихую ночь. Одной рукой придерживая Фэнцзю, владыка слегка приподнял рукава, и воды заводи разошлись, обнажив печать восстановления. Водяная завеса медленно стекла по незримым стенам печати, открывая взору ледяной гроб, излучающий слабое белое сияние.

Круживший вокруг гроба туман мгновенно распределился по водной глади. С первого взгляда становилось очевидно, что эта распространяющаяся пелена – на самом деле озеро могучей ци. Хотя туман светился не очень ярко, он вовсе не терялся в изумрудном блеске леса и ослепительном сиянии луны, наоборот, в сравнении с ним лес Десять ли белых рос будто выцвели. Плавающие в воде рыбы впитывали капли духовной силы. Достигнувшие сотни лет совершенствования, одна за другой принимали человеческий облик и поспешно падали на колени прямо в воду, чтобы выразить почтение божеству в пурпурном одеянии.

Владыка равнодушно прошел мимо них прямо в воду. Он осторожно уложил спящую в его объятьях Фэнцзю в ледяной гроб. Она нахмурилась и пожаловалась во сне:

– Холодно.

Осмелевшая маленькая рыбка-дух подалась вперед в попытках разглядеть лицо девушки в ледяном гробу. Ее спутник поспешно оттащил ее назад и надавил на затылок, вынуждая склонить голову. Но рыбке все еще было любопытно, поэтому она снова вскинула голову, пытаясь подглядеть.

Владыка тем временем снял верхние одежды и накинул их на Фэнцзю. Он держал ее руки в своих, пока те не перестали дрожать, а затем успокаивающе прошептал:

– Будь умницей и подожди здесь немного. Я вернусь за тобой чуть погодя.

Затем он пригладил ее растрепавшиеся волосы и повернулся к стоящим на коленях рыбкам-духам.

– Я доверяю ее вам. Присмотрите за ней.

Он не повысил голоса, но духи рыб в заводи склонили головы еще ниже в знак почтения, почти благоговения. Голоса их дрожали от страха, но говорили все, никто не посмел отмолчаться:

– Внимаем приказу достопочтенного владыки.

Круглая луна скрылась из виду. Духи рыб видели, как божество в белых нижних одеждах долго наблюдает за девой в гробу, затем дотрагивается пальцем до ее лба и вытягивает ее душу. Извлеченная душа белой лентой тумана мягко обвилась вокруг его пальца, испуская слабое сияние, сдержанное и прекрасное.

* * *

Для восстановления душу Фэнцзю полагалось поместить в тело живого человека. Но если использовать в качестве сосуда обычного человека, то силы Фэнцзю будут ограничены. Владыка опасался, что ее душа переплетется с душой носителя и разделить их будет очень и очень хлопотно. Лучшим выходом из ситуации было найти беременную женщину и поместить душу Фэнцзю в плод в ее чреве.

Дун Хуа осторожно извлек душу Фэнцзю и отвернулся. Позади него ледяной гроб медленно погружался в воду.

Сегодняшняя ночь была безветренной, и все же это был хороший день.

Глава 3. Обменяться телами и душами с Аланьжэ

Очнувшись от сладкого и глубокого сна, Фэнцзю долго и бестолково сидела на кровати.

Мгновение назад она прогнала служанок, стерегущих ее у кровати. О ней заботились девушки стройные и милые, ей очень нравилась их внешность. Кроме того, они выполняли свои обязанности со знанием дела и особой тщательностью, что Фэнцзю тоже вполне устраивало. Они также соблюдали церемониал и знали, что нужно проявлять уважение, – обращались к ней «ваше высочество». По-хорошему, Фэнцзю было не на что жаловаться.

Ее смущало только то, что, служанки хотя и величали ее «ваше высочество», однако была она не «ваше высочество Фэнцзю» и не «ваше высочество Цзюгэ». Ее называли «ваше высочество Аланьжэ».

Аланьжэ – она знала это имя. И знала, что Аланьжэ уже много лет как мертва. Ее могила наверняка поросла густой травой, а сокрытые в ней кости давно обратились в пыль. Фэнцзю еще помнила, как мгновение назад сражалась насмерть с огромными питонами за плод Бимба, а потом в наиболее опасный момент вдруг провалилась в пустоту. Она не знала, что произошло в пустоте, но, что бы в ней ни произошло, едва ли этого было достаточно, чтобы она открыла глаза уже будучи Аланьжэ.

В бронзовом зеркале, стоявшем у кровати, появилось ее отражение. Облаченная в алое дева могла похвастаться темными, будто нарисованными, тонкими бровями, светлыми глазами, высокой переносицей, тонкими губами и чистой белой кожей. Она нахмурилась, долго изучая себя. Несомненно, девушка в отражении была красавицей. Но вот была ли этой красавицей Фэнцзю?

Она забыла, как выглядит она настоящая.

Фэнцзю вовсе не потеряла память. За тридцать тысяч лет, как говорится, безбрежное море сменилось тутовыми рощами, она пережила множество взлетов и падений. Она отчетливо помнила все, начиная с того, как под палящим солнцем появилась на свет из материнской утробы, и заканчивая тем, как в одиночку ворвалась в змеиный строй, чтобы на волне лихой отваги украсть плод Бимба. Но такие воспоминания были похожи на сборник рассказов: она знала, о чем эти истории, но имела лишь смутное представление об их героях и пейзажах. Например, она помнила свою тетю Бай Цянь, но забыла, как та выглядела. Тридцать тысяч лет ее жизни были так же едва различимы, как переписанные набело слова.

Фэнцзю замерла, размышляя. В собрании тетиных книг ей попадались истории о путешествиях во времени, похожие на ту, что она переживала сейчас, однако они были не более чем выдумкой смертных. Во всем мире не существовало заклятья, способного запутать время.

Если служанки называли ее Аланьжэ, значит, она и есть та самая легендарная Аланьжэ из клана птиц-неразлучников, а это место, скорее всего, мир, воссозданный могущественным божеством по образу и подобию долины Песнопений времен, когда в ней жила Аланьжэ. Может, Фэнцзю и была молода и невежественна, но, как наследница Цинцю, кое-что слышала о другом заклинании, способном сотворить такое.

Похоже, в этот мир ее завела судьба и местные даже приняли ее за Аланьжэ… Фэнцзю нахмурилась. Неужели ее душа покинула тело и вселилась в Аланьжэ?

На лбу у нее проступили бисеринки холодного пота. Но если чуть-чуть задуматься, то подобное заключение могло иметь под собой основания. Допустим, сейчас она была в своем теле. Но если они с Аланьжэ не похожи как две капли воды, с чего бы служанкам, которых она сегодня видела, опускать глаза и величать ее «ваше высочество Аланьжэ»? Но если она действительно была похожа на Аланьжэ, то ладно молодой господин Мэн – почему ее не узнали старейшины птиц-неразлучников, когда она впервые пришла в долину Песнопений несколько месяцев назад?

А обмен душ-то не шутка. Если ее душа теперь обреталась в бренном теле Аланьжэ, то чья душа поселилась в ее теле? И что еще важнее: где сейчас находится ее тело? А главное – как оно, в конце концов-то, выглядело?

У Фэнцзю на миг кровь застыла в жилах. Вот уж правда: и рада бы найти, да не с чего начать. Вдобавок ко всему плод Бимба остался у ее тела. К счастью, когда Фэнцзю покинула плетение Тяньган, то предусмотрительно положила плод в парчовый мешочек. Без ее особого заклинания никто не смог бы его открыть, а значит, можно надеяться, что плод удалось сберечь.

Потратив немало времени на размышления о событиях прошлого, Фэнцзю поняла, что беспокойство ее по большей части было напрасным и пока не нужно ничего срочно предпринимать. Постепенно на сердце у нее полегчало.

Фэнцзю порадовалась своей смелости. Другая женщина, которой выпало несчастье попасть в это место, где она была бы совершенно одна, не зная, что ждет ее впереди, и не видя пути назад, наверняка бы давно залилась слезами. Конечно, на миг и ее захлестнула паника, но этот миг прошел, и она быстро успокоилась. Как говорится, раз уж ты оказался там, где есть, так устраивайся и будь что будет. Пока что она может спокойненько пожить здесь. Едва ли кто-то знает, что она попала в это место, не стоит ждать помощи. Так что Фэнцзю запретила себе волноваться.

Если таков ее рок, то ей от него не укрыться; если же нет, то рано или поздно ей выпадет шанс найти свое тело и выбраться из этого места. А значит, нет смысла сейчас метаться. К тому же Аланьжэ, похоже, родилась в богатой семье – Фэнцзю ничего не теряла. Пребывание в этом мире можно расценить как небольшой отдых и расслабиться. По сравнению с долиной Песнопений, где она жила под именем Цзюгэ, постоянно беспокоясь о деньгах, здесь все складывалось намного лучше.

Даже в какой-то мере выгоднее. Как там поэтично говорили смертные?

Я часто дохожу до той стремнины,

Где в вышине рождается река.

Присяду и смотрю, как из долины

Волнистые восходят облака[15].

Рождались же мудрецы среди смертных, вечно спешащих прожить свои короткие дни! И впрямь, волнения тщетны. Точнее и не скажешь.

* * *

Уже через несколько дней Фэнцзю, задвинув на задворки сознания свою прежнюю личность, вполне приспособилась жить и вести себя как Аланьжэ.

Было только одно но: змеи.

Судя по словам слуг и догадкам Фэнцзю, быт Аланьжэ почти не отличался от ее собственного. Фэнцзю не нужно было нарочно подражать настоящей обладательнице тела, и она была вполне этим довольна. Однако Фэнцзю и предположить не могла, что через несколько дней пара служанок, одетых в лазурное, принесут к ней повидаться толстого питона цвета своих одежд. Толщиной он был с пиалу для еды. Девушки чинно спросили:

– В последнее время ваше высочество не приглашали принца Цина. Он так разозлился, что проглотил трех быков. Мы подумали, что он соскучился по вашему высочеству, поэтому нарочно привезли его сюда, чтобы он увидел вас. Погода сегодня теплая, не хотите ли вы с ним прогуляться?

Пока они говорили, Фэнцзю смотрела на принца Цина в три чжана длиной. Огромная змеюка шипела ей прямо в лицо. От вида ее раздвоенного языка у Фэнцзю закружилась голова, и она с громким стуком рухнула со стула.

Из-за того, что в детстве мать Аланьжэ бросила ее в змеиную яму, оставив девочку змеям на воспитание, та очень любила змей. Говорили, что маленькая Аланьжэ спасла лазурного змееныша. Она относилась к нему как к младшему брату и ласково звала его А-Цин, что и означало «лазурный». Во дворце, начиная от старших слуг, устраивающих быт повелителя, и заканчивая слугами, которые заботились о мелких делах, все почтительно называли этого червя-переростка «принц Цин».

Слова «во дворце» означали, что Аланьжэ – принцесса. Повелителем неразлучники величали своего правителя, и это означало, что Аланьжэ – принцесса целого клана птиц-неразлучников. Фэнцзю не составило бы труда притвориться принцессой, но притвориться принцессой-червелюбом… Отойдя от испуга, она хорошенько подумала и снова сползла в обморок, не успела палочка с благовониями догореть и до половины.

Но страх перед змеями, эту яму, придется перешагнуть. Перешагнет – будет жить как настоящая принцесса Аланьжэ, ловить рыбку, есть крабиков и наслаждаться своим счастьем. Не перешагнет – однажды ее разоблачат, и тогда она станет той самой рыбкой, что на разделочной доске…

Три дня Фэнцзю растерянно размышляла, как можно справиться с возникшей проблемой. В полдень третьего дня на нее снизошло озарение. Помнится, в детстве она терпеть не могла морковь. Тогда ее тетя устроила в Цинцю морковный пир, и Фэнцзю давилась одной морковкой десять дней. На удивление, это способ оказался очень действенным. Возможно, сработает он и сейчас.

* * *

Через три дня Фэнцзю молча сидела в отдельном зале на втором этаже в старом славном «Хмельном бессмертном» и смотрела на стол, заставленный блюдами из змей.

На столе чашки громоздились за чашками, тарелки за тарелками. Здесь были и слегка обжаренные змеиные яйца, и полоски змеиного мяса с солью и перцем, и тушеное змеиное мясо, и суп из змей – всего десять блюд, приготовленных из змей от совсем маленьких до уже старых особей, ничего и никого не упустили.

В нескольких шагах от стола установили ширму, а за ней – таз для рвоты.

Фэнцзю просидела молча, казалось, добрые полдня, потом дрожащими руками взялась за палочки. Она откусывала кусочек, проглатывала, затем срыгивала. После дюжины кусочков ее чуть не вырвало желчью, и она сдалась. По крайней мере, на последних подходах палочки в ее руках перестали ходить ходуном, что можно было считать огромным шагом вперед. Не стоит торопиться, нужно делать шаг за раз. Еще не поздно продолжить битву завтра. С бледным лицом она толкнула дверь зала и поплелась к входу в заведение, собираясь отправиться домой.

Справедливости ради стоит заметить, что змеиный суп оказался очень вкусным блюдом. Если бы удалось пустить на суп принца Цина, то, если учитывать его внушительный размер, интересно, сколько бы чашек супа получилось? Вдруг перед ее мысленным взором всплыла его огромная шипящая морда с высунутым языком. Как наяву в лицо Фэнцзю пахнуло вонью из змеиной пасти. Фэнцзю перекосило, и, зажав рот рукой, она поспешила в укромную комнатку.

Слишком поспешно повернувшись, она не обратила внимания на девицу в белых одеждах, подошедшую сзади. Сбитая с ног, дева вскрикнула и полетела вниз по лестнице.

Фэнцзю ошеломленно пронаблюдала, как собиравшийся подняться по лестнице молодой мужчина в сюаньи[16] в самый опасный момент подхватил падающую девушку в белом и прижал ее к груди.

В глубине души Фэнцзю восхитилась тем, как четко было сработано «спасение девы в беде». Но не успела она разглядеть лицо героя, как в желудке у нее забурлило и она снова бросилась в комнату к тазику для рвоты.

По ощущениям проведя в обнимку с тазиком целую вечность, Фэнцзю наконец пришла в себя. Когда она снова толкнула дверь, ее слегка вело. Неровным шагом она вышла на верхнюю лестничную площадку – и натолкнулась на строгий ледяной взгляд.

С древних времен «спасение девы в беде» так и происходило. На глазах у всех дева падала в объятия спасителя, и взгляды их, разумеется, встречались. В них отражались поднявшиеся со дна души чувства, которые непременно приводили к браку. Но взглядами должны обмениваться благородный герой и спасенная красавица, только тогда подействует очарование момента.

Однако в этот момент безмолвными взглядами герой-спаситель обменивался с ней. Что бы это значило?

Фэнцзю не понимала.

Только когда она увидела, как спасенная дева держит левую ногу на весу, боком опираясь на молодого мужчину, до нее дошло: оказывается, от толчка красавица упала и повредила ногу. Должно быть, пристальным взглядом молодой мужчина выражал ей, истинной виновнице бедствия, немое осуждение.

И правда, она не очень-то подобающе справилась с ситуацией.

Фэнцзю поспешила спуститься с лестницы, казалось, три ее шага сливаются в два; на последних двух ступенях она, ощутив под ногой пустоту, чуть не рухнула на колени, однако все тот же мужчина поддержал ее. В это прикосновение он вложил сил не много, не мало – в меру. За его доброе дело, естественно, ей полагалось поднять голову и поблагодарить. Попутно она вложила в руку красавицы несколько золотых слитков. Она была принцессой, но не могла отдариться ничем другим, кроме кучи денег.

Красавица несколько удивленно посмотрела на врученные ей слитки. Фэнцзю сложила руки в знак приветствия и сказала:

– Я спешила и столкнулась с вами, госпожа, отчего вы пострадали. Увы, при себе у меня нет ничего, кроме этих низменных вещей, надеюсь, вы возьмете их в качестве оплаты целебных снадобий и услуг лекаря. Если вы их примете, то я буду считать, что вы меня простили. Если вам не нравится золото, – Фэнцзю достала туго набитый пухлый кошелек, – у меня также есть серебро, жемчуг, драгоценные камни и лучший нефрит. Что вам нравится, госпожа? Прошу, не стесняйтесь!

Когда она покончила с красноречивыми извинениями, оказалось, что юная дева так и не ответила, зато мужчина в сюаньи негромко позвал Фэнцзю:

– Ваше высочество.

За окнами внезапно хлынул ливень, капли дождя забарабанили по земле, как рассыпавшиеся нефритовые шарики. Фэнцзю недоуменно повернула голову.

С неба, словно белоснежный водопад, стекающий по карнизу, все лилась и лилась дождевая вода. Перед этим водопадом стоял высокий мужчина с волосами темными, что чернила, и будто нарисованным лицом. Когда они встретились взглядом, Фэнцзю ощутила, как ее обжигает холодом поздней зимы. Он назвал ее…

Ваше высочество?

В голове у Фэнцзю что-то взорвалось. Этот холодный мужчина в сюаньи, должно быть, хороший знакомый Аланьжэ. Было ошибкой уезжать сегодня без слуг. Обычно, когда она встречала знакомых настоящей принцессы, слуги помогали ей выиграть время. Перекинувшись с ними парой слов, она могла понять, кто пожаловал по ее душу. Но в сегодняшней ситуации… похоже, ей придется пойти по наихудшему пути: притвориться, что она его не узнала.

Фэнцзю натянула на лицо маску недоумения и обратилась к мужчине:

– Сегодня уже несколько человек обратились ко мне «ваше высочество». Вы, как и они, с кем-то меня перепутали?

Поначалу спокойные глаза молодого мужчины внезапно потемнели, он так и впился глазами в ее лицо. Наконец он медленно спросил:

– Вы меня не помните?

От его взгляда у Фэнцзю волосы встали дыбом. Этот мужчина выглядел так, будто с первого взгляда разоблачил ее ложь.

Она вздрогнула и попыталась успокоиться. В мире огромное количество похожих друг на друга людей. Откуда ей знать, поверил ли этот мужчина в ту чепуху, что она несла? Возможно, он задал вопрос, чтобы разоблачить ее обман, не стоит ему поддаваться.

Фэнцзю перевела дух, посмотрела на молодого мужчину и попыталась разъяснить:

– Неважно, помню я вас или нет. Мы никогда не встречались, и я не та принцесса, о которой вы…

Она не успела договорить, как он прервал ее. Все так же не отводя взгляда, он холодно сказал:

– Я Шэнь Е.

Он еще и упорствует до сих пор? Фэнцзю притворно рассердилась:

– Шэнь Е, Фу Е, какое мне де…

Она осеклась, ее сердце внезапно замерло. Шэнь Е. Она хорошо знала это имя. Настолько хорошо, что лучше него знала только имя Аланьжэ. Добрая половина легенд об Аланьжэ была связана с ним, с тем, кто стоял перед ней, – Верховным жрецом Шэнь Е.

А раз так, то чем больше она сейчас наговорит, тем больше совершит ошибок. Наилучшим решением было бежать прямо сейчас. Недолго думая, она сдержала очень некстати вспыхнувший гнев и жестко заявила:

– Раз сказала, что не знаю вас, значит, не знаю. Меня еще ждут дела. Дорогу!

Молодой мужчина оцепенел, но не стал ее останавливать. Наоборот, отступил на шаг, пропуская ее. Сердце Фэнцзю будто грозилось выпрыгнуть из груди, когда она проследовала к выходу из винного дома. Остановившись на пороге с зонтиком в руках, она зачем-то обернулась. Жрец в сюаньи по-прежнему стоял на нижней лестничной площадке первого этажа, одинокий и непреклонный, как растущая на скалах сосна. Когда он увидел, что она обернулась, в его глазах мелькнула боль. Фэнцзю потерла глаза. Должно быть, ей показалось.

* * *

В ту ночь водный владыка на небесах, похоже, задремал и забыл остановить дождь. С неба непрерывно лилась вода, щедро орошая землю.

Фэнцзю прислонилась к перилам, размышляя. Она припоминала когда-то услышанные истории об Аланьжэ и Шэнь Е. И впрямь, этих двоих связывали действительно сложные отношения. Но что же это были за отношения? Увы, в тот день, когда Фэнцзю узнала о принцессе и жреце, она не успела посплетничать вдоволь, так что ей не удалось подловить молодого господина Мэна и выведать у него больше подробностей.

К счастью, днем ей хватило сметливости, и, казалось, ей удалось отделаться малой кровью, но если этот Шэнь Е действительно был близок с Аланьжэ…

Да, дела. Сейчас ей удалось притвориться незнакомкой, но второй раз этот трюк не сработает. Если они встретятся еще несколько раз, вряд ли он не распознает подмену. Кроме того, сегодня она вколотила в сердце Шэнь Е огромный гвоздь на глазах у других гостей винного дома. Неважно, возникли у него сомнения на ее счет или нет, завтра он непременно должен явиться в ее дворец, чтобы доискаться до причин. И тогда…

Она содрогнулась и немедленно позвала свою самую близкую служанку – Чачу. Нахмурившись, Фэнцзю распорядилась:

– Если досточтимый Верховный жрец Шэнь Е придет разузнать, куда я сегодня ходила, и потребует встречи со мной, скажи ему, что я провела весь день во дворце.

Чача долго молчала, а потом вдруг напряженно проговорила:

– Уважаемый господин Шэнь Е и ваше высочество никогда не были дружны. Если он вдруг изъявит желание поинтересоваться вашими делами, неужели… неужели это оттого, что вы вызвали какие-то несчастья?

При слове «несчастья» служанка затрепетала.

Фэнцзю не обратила внимания на дрожь Чачи и удивилась:

– Говоришь, мы с Шэнь Е не дружны?

Это было странно. Насколько она помнила, взгляд, которым Шэнь Е буравил ее сегодня в «Хмельном бессмертном», отнюдь не походил на взгляд равнодушного незнакомца.

Поразмыслив, Чача мрачно спросила:

– Неужели ваше высочество имеет в виду дружбу детства?

И продолжила с возмущением:

– Когда ваше высочество были маленькой, вы, памятуя о том, что господин Шэнь Е – ваш двоюродный брат, пришли поздравить его с днем рождения. Но он, наслушавшись гадостей первой принцессы и третьей принцессы, сказал, что вы слишком грязны, и выбросил ваш подарок. Разве после этого вы не перестали приходить на его дни рождения и больше никогда не общались с ним?

Глаза служанки покраснели, но она продолжила:

– Принцесса, вы очень добры, раз считаете такое дружбой, но, на мой ничтожный взгляд, господин Шэнь Е вовсе не заслуживает такого отношения.

Фэнцзю помолчала. Ей с лихвой хватило этой речи, чтобы понять: Чача – действительно верная служанка, которая относится к госпоже со всей душой.

Со старшей сестрой, с которой у них была одна мать, но разные отцы, и младшей сестрой, с которой у них были одна мать и отец, Аланьжэ никогда не ладила. Фэнцзю знала об этом. Молодой ныне действующий жрец по имени Шэнь Е приходился племянником ее матери и мог считаться двоюродным братом Аланьжэ. Это Фэнцзю тоже знала. Из трех принцесс первую принцессу Цзюйно обожала мать, младшую принцессу Чанди – отец, а Аланьжэ, которую, едва она родилась, бросили расти в змеиной яме, не жаловали ни отец, ни мать. Из трех сестер ей не повезло больше всех. Ведала Фэнцзю и об этом. А вот про Шэнь Е она всегда думала, что он с Аланьжэ в одной лодке. На деле же оказалось, что близким другом детства, о каких говорят «зеленые сливы и бамбуковые лошадки», он был только ее сестрам. Этого Фэнцзю не знала.

Как все, однако, запуталось.

Фэнцзю всю ночь ломала голову над тем, какие же отношения связывают принцессу неразлучников и ее двоюродного брата. Тщетно. Когда за окном забрезжил рассвет, ее так сильно повело в сон, что она уже ничего не соображала. Фэнцзю зевнула и легла спать. Проснувшись, она увидела в окно, как Чача с разрумянившимся лицом, придерживая юбку, спешит в дом. Фэнцзю вздохнула и мысленно похвалила себя: воистину, у нее дар предвидения. Она протянула руку за чашкой холодного чая и, отпив, спросила Чачу:

– И о чем же спрашивал Шэнь Е, когда приходил сегодня?

Чача покачала головой, сияя от радости.

– Господин Шэнь Е не заходил сегодня, но я пришла с вестью, которая точно порадует ваше высочество.

Она продолжила, не скрывая ликования:

– Ваш наставник вернулся! Господин Мо вернулся! Он ждет ваше высочество в переднем зале!

Фэнцзю выплюнула чай Чаче в лицо.

Та утерлась рукавом и сказала:

– Ваше высочество, должно быть, очень удивлены. Когда господин Мо уезжал, он точно предупреждал, что вернется только через полгода. Но не прошло и месяца, а он уже здесь. Я сама не знаю, что и думать!

Фэнцзю и правда удивилась. Когда она пришла в себя, ей показалось, что сегодня она глотнула невезения на восемь жизней вперед.

И если уж говорить о невезении, имеет смысл проследить судьбу Аланьжэ.

Ни отец, ни мать не баловали Аланьжэ заботой, поэтому, хотя Фэнцзю и заняла тело Аланьжэ, ей еще не довелось повидаться с двумя ее самыми близкими родственниками. Фэнцзю спокойно наслаждалась жизнью, не боясь разоблачения.

Но, кроме родителей, в жизни Аланьжэ имелся кое-кто столь же близкий. Наставник. Когда мать Аланьжэ бессердечно бросила дочь в змеиное логово, той повезло, и змеи ее не сожрали, а вырастили. Змеи не дали ей погибнуть – но не более того. Аланьжэ в то время даже не походила на человека. Проходивший мимо наставник пожалел ее, вызволил из змеиного логова и взял к себе на воспитание.

То, как Аланьжэ говорила, то, как держала себя, – все это было плодами кропотливой работы ее наставника. И теперь этот ее наставник, собиравшийся отправиться в далекое странствие, отчего-то вернулся до срока. Чем еще это назвать, как не черным невезением? И разве не поймет этот так не вовремя подвернувшийся наставник, что она самозванка?

Фэнцзю с болезненным выражением лица прижала руку ко лбу. Затем, попытавшись изобразить радость на своей страдальческой физиономии, произнесла:

– Возвращение наставника – это, конечно, очень радостное событие, но, кажется, прошлой ночью я совсем не выспалась, и теперь от утреннего ветра у меня разболелась голова. Ты пока устрой наставника со всем удобством, а я зайду позже, чтобы поприветствовать его и повиниться.

Чача, эта верная служанка, едва заслышав из уст Фэнцзю «голова разболелась», немедленно изъявила желание со всех ног мчаться за лекарем.

Вдруг во дворе раздался негромкий смех. Фэнцзю выглянула в окно. Кто-то отвел ивовую ветвь изумрудной флейтой-дунсяо[17], и из-за дерева показался краешек белых одежд.

Фэнцзю скользнула взглядом вверх. Молодой мужчина в белых одеждах изогнул губы в улыбке:

– Больше месяца не виделись, но едва встретились, как у тебя разболелась голова. Что же это за недуг? Не стоит ли этому наставнику срочно тебя подлечить?

На словах «этому наставнику», прозвучавших из уст настолько молодого мужчины, Фэнцзю впала в ступор. В ее воображении слово «наставник» сочеталось только со словом «старый». Конечно, наставник ее тети, высший бог Мо Юань, был исключением, но ведь не может быть так много исключений под небесами? Наставники должны походить на белобородого и беловолосого Верховного небожителя Тай Шана – вот уж кто точно заслуживал почетного звания «наставник». Но неужели этот очаровательный господин в белых одеждах в самом деле был наставником Аланьжэ? Тем наставником, который обучил и воспитал вторую принцессу? Мировоззрение Фэнцзю пошатнулось.

Молодой мужчина стремительно преодолел расстояние, разделявшее их, и встал перед ней. Увидев, что она застыла на месте, он выразительно посмотрел на Чачу. Верная Чача тут же поклонилась ему и бодро удалилась.

Фэнцзю, отчаянно стараясь сохранить спокойствие, сложила руки в знак приветствия:

– Наставник, присаживайтесь…

Вытерев со лба выступивший пот, она налила чай в чашу и почтительно преподнесла ее мужчине. Затем налила чай себе, чтобы успокоиться.

Мужчина немного задумчиво улыбнулся, затем посмотрел на нее и после долгой паузы произнес:

– Надеюсь, вы в добром здравии, ваше высочество Фэнцзю. – И добавил: – Меня зовут Су Мое.

Фэнцзю выплюнула чай ему в лицо.

* * *

Кем же был сей Су Мое? А был он вторым принцем Западного моря.

Известный на весь мир обходительный и богатый чаровник, хороший друг ветротекучего владыки Лянь Суна. Последнее неудивительно – при такой-то общности интересов и схожем складе характера. Кроме того, Су Мое ладил с младшим дядей Фэнцзю Бай Чжэнем, часто навещавшем его для совместных возлияний.

Су Мое хорошо заваривал чай. Фэнцзю часто посещала Западное море, и им случалось переброситься со вторым принцем парой слов. В какой-то мере их можно было считать приятелями. Но разве достаточно было этого поверхностного знакомства, чтобы Су Мое ворвался в Сон Аланьжэ, чтобы спасти ее? По скромному впечатлению Фэнцзю, второй принц не был таким уж праведником. Кроме того, поскольку она потеряла память, вполне естественно, что она не узнала хорошо знакомого ей Су Мое. Удивляло и пугало другое – он с первого взгляда понял, что она обретается в теле Аланьжэ.

Но даже если и так, встретить на чужбине старого знакомого всегда приятно. Как только они уселись, Фэнцзю, не удержавшись, засыпала второго принца вопросами.

Су Мое с насмешливым блеском в глазах достал из рукава белый платок из прекрасного шелка и, неторопливо вытерев чай с лица, заговорил:

– Вот какое дело… Вы провалились в это опасное место и долго не возвращались, к тому же вас день и ночь сторожили питоны. Владычица птиц-неразлучников вспомнила, что богиня, повелевающая всеми змеями, возможно, сумела бы отогнать их от вас. Лянь Сун самолично явился ко мне с просьбой вас выручить.

Повелевающая всеми змеями богиня была белохвостым питоном, родившимся после эпохи первозданного хаоса. Она совершенствовалась, черпая сущность Неба и Земли, и спокойно жила, вновь и вновь плавя свой изначальный дух, пока не обрела бессмертие. В Девяти небесных сферах подтвердили, что она достигла ступени познания владыки Тай И[18], и сам Небесный владыка присвоил ей ранг изначальной владычицы. Она носила титул богини Цишань. И эта богиня Цишань была матерью Су Мое.

Фэнцзю со стыдом произнесла:

– Этот мир сна, возможно, очень опасен, но вы, как добрый и праведный бессмертный, нисколько не сомневаясь вошли в него, чтобы спасти меня. Прежде я вас недооценивала, простите меня.

Теплая, как весенний ветерок, улыбка вдруг скользнула на лицо Су Мое. Он опустил голову, крепко сжав чайную чашку и глядя на всплывавшие пузырьки. В конце концов он сказал:

– Аланьжэ действительно была моей ученицей. Ей было пятнадцать, когда я вытащил ее из змеиной ямы. Я сам воспитывал ее до шестидесяти лет. Хотя мы не были кровными родичами, я считал ее костью от моей кости и кровью от моей крови.

Описание Су Мое заставило Фэнцзю остолбенеть. Из всех наследников водного владыки Западного моря Су Мое был самым утонченным и любвеобильным. Таких, как он, звали «шелковые штанишки», намекая, что он избалованный сынок богатых родителей. Говорили, он разбил не менее восьмисот сердец, если не тысячу. Однако никто не ведал, что принц никогда не собирал эти цветы с умыслом. Не господин Мо искал общества красавиц, а красавицы приходили к нему. Поэтому его выражение «кость от кости, кровь от крови» потрясло Фэнцзю.

Су Мое бросил на нее взгляд, погладил флейту в руке и продолжил:

– В Западном море возникли дела, и я покинул долину Песнопений на два года. Когда я вернулся, от провожавшей меня жизнерадостной девушки осталась только поросшая травой могила. Все неразлучники твердили как один, что она повесилась…

Он замолчал.

– Более двухсот лет я доискивался до причины ее смерти, но неразлучники тщательно скрывали детали произошедшего. Потом пришел Лянь Сун и попросил спасти вас, сказав, что вы попали в Сон Аланьжэ. Поскольку это ее сон, я, естественно, захотел прийти и увидеть все собственными глазами.

Он посмотрел на Фэнцзю невыразительным взглядом и сказал:

– Спасти вас я уже решил по ходу дела. Так что не считайте, что вы мне чем-то обязаны.

На его спокойном лице вдруг появилась улыбка.

– К тому же здесь, в долине, мне потребуется ваша помощь.

Фэнцзю подняла голову и посмотрела на Су Мое, будто видела впервые. Про него говорили, что порой он ведет себя странно. Воистину, молва не солгала. Когда Су Мое хотел улыбнуться тепло, он совершенно искренне улыбался тепло. Когда Су Мое желал улыбнуться холодно, от его улыбки смерзалось все внутри. Когда он хотел показаться приятным собеседником, он становился таким. Еще удивительнее было то, что он мог за одно и то же время сменить все эти три выражения и в каждой личине был совершенно честен.

Воистину Тысячеликий бог!

Фэнцзю не привыкла не воздавать за доброту. Она задумчиво кивнула:

– В прошлом я выпила немало вашего хорошего чая. Если вам что-то понадобится, я обязательно вам помогу.

Су Мое, кажется, удовлетворил ее ответ. Он медленно огляделся и заметил:

– Вы, наверное, и сами догадались, что кто-то, скорее всего, создал этот мир на основе эпохи, когда жила Аланьжэ. Какие люди и виды были в долине прежде, такие появятся здесь и сейчас. Кроме того, если кто-то из жителей долины Песнопений попадет в этот мир, он заменит своего двойника. – Он указал на себя. – Например, изначально я был наставником Аланьжэ, и тот «я», который был создан в этом мире, мгновенно исчез, как только я здесь появился.

Фэнцзю запнулась:

– Хотите сказать, я слилась с телом Аланьжэ, потому что я и есть Аланьжэ, а она – это я?

Все это было уму непостижимо. Фэнцзю почувствовала, как у нее в голове загрохотал гром и сверкнули молнии, отчего у нее из глаз посыпались искры.

Су Мое некоторое время рассматривал ее, затем покачал головой:

– Что до вас… Думаю, магии создателя этого места не достало совершенства, поэтому он допустил возможность некоторых сбоев. То, что некоторые, попав в это место, теряют память об изначальной действительности – одно из таких упущений. Вы, я. Можно сказать, мы – сбой этого мира.

Он выглянул в окно.

– Душа Аланьжэ давно превратилась в пепел и развеялась. Несмотря на то что любой в клане неразлучников может перевоплотиться, Аланьжэ – нет. В этом мире любого можно заменить на двойника из настоящей долины Песнопений, кроме Аланьжэ.

Услышав слова Су Мое, Фэнцзю почувствовала, как ослаб тугой узел у нее в груди. Подняв взгляд, она посмотрела на фигуру Су Мое, неотрывно глядящего на плакучую иву за окном. В сердце у нее шевельнулась жалость, и поэтому она произнесла:

– Вы сказали, у вас есть ко мне просьба, так что мы могли бы поговорить об этом прямо сейчас. Что я должна сделать? Так я смогу понять, что мне нужно подготовить. Как только решим ваши проблемы, можем вместе поискать выход из этой долины.

После длительного молчания Су Мое почти прошептал:

– Возможно, когда этот мир был только создан, он ничем не отличался от долины Песнопений того года. Однако по мере того, как он начал действовать, он разорвал связь с настоящей долиной Песнопений. Создатель этого мира, вероятно, хотел обратить вспять трагедию, произошедшую в долине в том году, и наконец полностью освободиться от сожалений.

Он посмотрел на Фэнцзю:

– Аланьжэ давно мертва. Неважно, полностью освободишься от сожалений или нет, – все это самообман. Теперь, когда вы играете роль Аланьжэ, я надеюсь, что вы сможете придерживаться совершенных ею действий, чтобы этот мир сумел воспроизвести события, произошедшие в долине Песнопений ее времени, а я мог узнать истинную причину смерти Аланьжэ.

* * *

На самом деле Су Мое не просил от Фэнцзю чего-то сложного. В жизни Аланьжэ произошло несколько серьезных событий, которые определили ее конец. Что бы Аланьжэ ни выбрала в те годы, Фэнцзю нужно было сделать тот же выбор. Су Мое вошел в положение Фэнцзю, прекрасно понимая, что она не потерпит притеснений, и ограничился только просьбой не менять выбора, повлиявшего на ход истории, оставив решение мелких затруднений на ее усмотрение.

Фэнцзю поняла, что, хотя повелитель и повелительница клана птиц-неразлучников, иными словами, ее недородители, ни во что не ставили дочь, они высоко ценили Су Мое. Таким образом, при поддержке очень понимающего Су Мое Фэнцзю все больше убеждалась, что жизнь ее ожидает свободная, счастливая и беззаботная.

Лишь одно ее не устраивало – слуги изо дня в день приносили принца Цина к ней во двор, умоляя с ним пообщаться и нежно!.. нежно его утешить. У Фэнцзю болела голова. Более полумесяца она терпеливо ела змей, но до сих пор, когда требовалось дотронуться до головы принца Цина, ее рука начинала дрожать.

Как бы она могла открыто держаться подальше от принца Цина, не вызывая сомнений… Фэнцзю не могла придумать решение, и это отравляло ей жизнь, лишая дни былой легкости и погружая ее в пучину переживаний, которыми не с кем было поделиться. А потом наступил день рождения матери Аланьжэ.

День рождения родной матери Аланьжэ, госпожи Цинхуа, всегда отмечался по-разному. Поскольку госпожа Цинхуа была образованной и талантливой женщиной, обычный пир с танцорами и певицами пришелся бы ей не по вкусу. Поэтому отец Аланьжэ, желая угодить супруге, каждый год на ее день рождения старался выдумать что-то новое. Согласно последним вестям, в этом году он собирался выкупить большое судно, чтобы сплавиться с женой на юг по реке Сысин. Они направлялись в южный загородный дворец Созерцания суеты, чтобы полюбоваться камелиями.

Аланьжэ была их дочерью. Хотя ее сторонились и никогда не баловали, отец все же обмакнул в киноварь кисть и внес ее имя в список приближенных, отправлявшихся вместе с ними.

Фэнцзю выбрала пару нарядов в путешествие и задумалась, кого взять в свою свиту. Поскольку принц Цин был огромной змеей длиной в три чжана, разумеется, путь на судно ему был заказан. Тревога, отравлявшая жизнь Фэнцзю, полностью рассеялась, и на душе у нее полегчало. За два дня до отплытия слуги вновь привезли принца Цина к ней во двор. Чувствуя покой и умиротворение, Фэнцзю не поскупилась на проявление нежности к этой огромной змеюке, притворяясь, как больно ей с ней расставаться. Она даже выдавила пару скупых слезинок, отчего слуги еще больше убедились, что их принцесса ничуть не изменилась и им просто показалось, что в последнее время она не слишком рада принцу Цину.

Кто бы мог подумать, что Фэнцзю сыграет так достоверно. Именно этот момент выбрал много лет не заходивший к дочери повелитель неразлучников, чтобы осчастливить ее своим присутствием. В эти дни повелитель пребывал в хорошем настроении и время от времени вспоминал о своей дочери Аланьжэ. Пожалуй, он слишком долго пренебрегал этим ребенком, за что чувствовал некую вину, поэтому и решил навестить дочь. Увидев трогательную сцену прощания с принцем Цином, повелитель нахмурился и ненадолго задумался, а затем одарил Фэнцзю добрым взглядом.

На третий день они отплывали. Фэнцзю посмотрела на возвышающуюся позади драконову лодку и перевела взгляд на расписную лодку поменьше. Слуги, ухаживающие за принцем Цином, откинули занавеску и улыбнулись ей. Принц Цин тоже высунул из-за занавески голову и ласково зашипел на хозяйку. Фэнцзю как стояла на берегу, так и застыла, пошатываясь под порывами речного ветра.

Чача со стопкой парчовых одеял направилась к разукрашенной лодке. К Фэнцзю потихоньку возвращался дар речи, и она просипела ей вслед:

– Зачем ты туда идешь?

Чача обернулась и просияла.

– Ваше высочество забыли? Принц Цин робок. Ему страшно покидать дворец, поэтому вы должны сидеть с ним по ночам. На реке сильный ветер, я боюсь, что вы замерзнете, поэтому нарочно прихватила одеяла.

У Фэнцзю подкосились ноги. К счастью, Су Мое вовремя ее поддержал, уберегая от позорного падения. Фэнцзю крепко ухватилась за руку Су Мое и жалобно попросила:

– Господин Мо, помогите мне, пожалуйста. Вырубите меня к ночи и отнесите на эту лодку. Благодарю вас от имени всей моей семьи.

* * *

Сгустилась темнота, на реке завыл ветер. Жемчужины Ночи освещали главный зал судна, отчего казалось, что наступил яркий день. Вокруг пиршественного стола сидела дюжина фигур, конечно же, с родителями Аланьжэ во главе. Под ними, в соответствии с распределением рангов, сидели три принцессы и несколько высокопоставленных придворных. Первое место среди придворных занимал Шэнь Е, с которым Фэнцзю уже имела неудачу познакомиться. За ним следовал Су Мое.

Фэнцзю впервые видела принцесс Цзюйно и Чанди и теперь внимательно наблюдала за ними: обе были белы как снег и прекрасны, как цветущие цветы. Их взгляды были очаровательны, а движения исполнены изящества, одним словом – красавицы. Хотя впечатлений от изначального мира у Фэнцзю осталось немного, ей подумалось, что мало кто на Небесах смог бы превзойти их красоту. Фэнцзю громко вздохнула. У госпожи Цинхуа и впрямь удались прекрасные дети.

В середине зала танцевали и пели прелестные девушки. Фэнцзю же погрузилась в свои мысли. Звуки влетали и вылетали из ее ушей, так что она едва ли различала, о чем поют те девы.

А они пели:

– Из туманных облаков стена – мы с тобой на расстоянии сна…

Фэнцзю опрокидывала в себя одну чашу за другой, желая напиться. Так, когда Су Мое в назначенный срок вырубит ее, она будет слишком пьяна, чтобы испытывать боль. Постепенно взгляд ее расплывался. Она смотрела на танцовщиц, напоминавших распустившиеся в тумане гортензии, выхватывая из винного тумана лишь нечеткие лица.

Внезапно кто-то заслонил свет жемчужины справа от нее. Фэнцзю медленно обернулась. В зале, полном света и красок, вдруг появился молодой мужчина в пурпурном и сел рядом с ней.

От этого мужчины веяло ледяной свежестью, что резко выделяло его среди гомона и пестроты зала. Его длинные волосы отливали серебром, а на лбу сиял по виду очень дорогой чернильно-синий драгоценный камень. В его холодном облике сквозило что-то до боли знакомое.

И ледяное лицо казалось ей знакомым. Фэнцзю заторможенно подумала, что на сегодня выпила достаточно вина.

Пока она размышляла, кто он такой и почему так запросто сел рядом с ней, танцовщицы и певицы взяли перерыв, а повелитель на своем высоком сиденье воспользовался паузой в представлении и улыбнулся им. Его громкий голос разнесся по залу:

– Си Цзэ наконец прибыл. Аланьжэ так пьет, что я решил было, причина тому – ваше долгое отсутствие. Хотя в этот раз вы покинули гору из-за болезни Цзюйно, вы давно не виделись с Аланьжэ. Мужу и жене тоже ведь стоит как следует поговорить.

В зале на мгновение угасли все звуки. Сидевший рядом с ней мужчина, которого звали Си Цзэ, негромко отозвался:

– Стоит.

Фэнцзю мгновенно протрезвела.

* * *

Выдалась ясная ночь, на волнах качалось лунное отражение. Вода и небо слились воедино, незамаранные мирской пылью. На небе ярко сияла одинокая круглая луна, а под ней, на корме судна, сидели друг напротив друга Фэнцзю с Су Мое, чистили орехи и вели разговоры. Орехи – просушенные под жарким солнцем и оттого хрустящие и ароматные мелкие грецкие орехи. Разговоры – о вдруг нарисовавшемся муже Фэнцзю, достопочтенном Си Цзэ.

Аланьжэ едва достигла совершеннолетия, отчего у нее уже есть муж? Двумя словами не расскажешь. Су Мое велел Фэнцзю чистить орехи, а сам предался воспоминаниям о прошлом.

По словам Су Мое, этот Си Цзэ играл при дворе немалую роль.

В долине Песнопений имелся храм-дворец Разветвления дорог. Его возглавлял Верховный жрец. С древних времен жрец всегда избирался вышними небесами, а день его рождения являл собой настоящее чудо. Должность жреца не требовала большого труда, так как обычно он не вмешивался в дела управления долиной. Однако, если повелитель вел себя недостойно, жрец мог направить прошение на Небеса о низложении такого правителя, тем самым обеспечивая в долине Песнопений порядок и добродетельность правления на долгие годы. Другими словами, жрец исполнял роль надзирателя и наместника Небес в долине Песнопений. Вот почему жрец всегда был первым, кого свежеиспеченный правитель стремился перетянуть на свою сторону.

Нынешним хозяином храма-дворца Разветвления дорог был Шэнь Е, а прошлым – Си Цзэ. Именно по этой причине отец Аланьжэ устроил ее брак с Си Цзэ, едва ей исполнилось тридцать с небольшим лет. Аланьжэ была камнем, который отец желал навесить на Си Цзэ.

К счастью, принцесса была еще молода, и, хотя эти двое поженились, они никогда не жили под одной крышей. Через два года, по слухам, из-за тяжелой болезни Си Цзэ подал прошение на Небеса и оставил пост Верховного жреца. Он укрылся на заднем склоне горы Цинань, объявив своим преемником Шэнь Е.

Су Мое смотрел на круглую луну в небе.

– С тех пор как Си Цзэ ушел в отставку и покинул дворец Разветвления дорог, он также не проявлял интереса к Аланьжэ. Более того, они никогда не жили вместе, поэтому никто больше не говорит о браке, предпочитая притворяться, как будто его и не было.

Он окинул Фэнцзю взглядом и сказал:

– С тех пор как он уединился за горой Цинань, хотя Аланьжэ все еще оставалась его главной женой, до самой ее смерти он ни разу не спустился с горы, чтобы ее навестить. Вот почему я не рассказал тебе об этом раньше. Из-за моего недомыслия ты натерпелась сегодня страху.

Затем он хмуро сказал:

– Я не знаю, почему в этом кем-то созданном мире нам с вами довелось увидеть, как Си Цзэ покидает гору. – И добавил: – Я никогда не видел этого Си Цзэ. Сегодня я тоже впервые с ним встретился.

Фэнцзю задумалась и все же решила напомнить:

– Мой отец, кажется, говорил, что он спустился с горы из-за болезни Цзюйно.

Су Мое ее слова, кажется, застали врасплох, и он медленно произнес:

– Си Цзэ действительно выдающийся врачеватель, но, если я ничего не путаю, Цзюйно мучают только сопутствующие беременности «радости»…

Из рук Фэнцзю на пол посыпались ореховые скорлупки. Она удивленно воскликнула:

– Цзюйно еще не замужем, как она может быть беременна? Ваш внушительный возраст уже сказывается на памяти?

Су Мое натянуто улыбнулся, достал флейту и взвесил ее в руке.

– Что там у меня внушительное, говоришь?

Фэнцзю неестественно улыбнулась и почтительно протянула ему горсть очищенных орехов, с кристальной честностью заверив:

– Говорю, вкус ваш внушает уважение, это надо отметить.

Су Мое без всяких церемоний сграбастал орехи. На губах его играла задумчивая улыбка.

– Когда придет время, ты поймешь, говорил ли я глупости о Цзюйно или нет.

Он поднялся и разгладил одежды.

– Время позднее, может, вырубить тебя и отнести к тому лазурному питону?

Фэнцзю вздрогнула и состроила печальное лицо.

– Луна высоко, небо беспредельно. Как можно упустить такую красоту? Дайте мне половину большого часа подышать речным ветерком, а потом бейте.

Су Мое рассмеялся и неспешно ушел с флейтой к себе, оставив Фэнцзю на корме наслаждаться речным ветром в одиночестве.

* * *

Днем ее напугал принц Цин, потом она пережила испуг на пиру. Вдобавок они долго болтали с Су Мое. Сияла луна, дул приятный ветерок. Веки слипались. Чем дольше Фэнцзю сидела на корме, тем сильнее ей казалось, что она уплывает в сон. Судно все мчалось вперед. Пребывая на грани сна и яви, Фэнцзю услышала разговор в нескольких шагах от нее.

Чей-то звонкий голос выговаривал:

– Сестра, ты съела на пиру совсем немного, а теперь тебя вытошнило почти всем, что ты съела. Господин Си Цзэ сам пожарил сладкий картофель и велел слугам тебе его передать. Попробуй, может, тебе понравится? – Девушка продолжила: – Я всегда думала, что такой знатный господин, как уважаемый Си Цзэ, избегает кухни, как все отпрыски высокородных семейств. Не ожидала, что он так хорошо пожарит картофель.

Более мягкий голос ответил:

– С тех пор как достопочтенный Си Цзэ уединился за горой Цинань, он не желает, чтобы другие нарушали его покой, и уже много лет не нуждается в помощи слуг. Разумеется, ему не составляет труда справиться с таким пустяком, как жарка картофеля.

К этому моменту Фэнцзю уже поняла, кто говорит. Без всяких сомнений, это были сестры Аланьжэ. Изначально она вовсе не собиралась подслушивать в углу. Возможно, так получилось, что для задушевных бесед они с Су Мое выбирали уголок поукромнее, да и небо было темным, поэтому сестры не заметили лишних ушей.

Продолжать слушать их было неправильно, но и выходить тоже казалось неверным решением. Пока она колебалась, не зная, что делать, раздался хрустальный смех Чанди.

– Боюсь, ты единственная, кто знает такие подробности о господине Си Цзэ. Насколько я понимаю, достопочтенный спустился с горы только ради тебя. За десять дней, проведенных во дворце, он не удостоил Аланьжэ и взглядом. Похоже, молва не солгала: ему действительно безразлична Аланьжэ. Возможно, ты, сестрица, заметила, что сегодня вечером на пиру Аланьжэ следила за выражением лица господина Си Цзэ. Когда она услышала от отца, что господин спустился с горы из-за вашей болезни, я отчетливо увидела, как ее лицо побелело, что лист бумаги. Она была так зла.

Мягкий голос Цзюйно понизился до шепота:

– Сестра, твои слова неуместны. Не повторяй таких глупостей, вдруг тебя услышат.

Чанди хмыкнула:

– У сестрицы доброе сердце, вот ты и не замечаешь, как заносчиво Аланьжэ себя ведет в последние дни. Думает, что-то изменилось, раз отец позволил ей ехать вместе с нами. Вот еще! Что о себя возомнила эта грязнушка, воспитанная змеями?! Да окажись она сейчас рядом, я скажу ей это в лицо! – Затем она добавила: – Одного только не понимаю. Если господину Си Цзэ она безразлична, почему они не разведутся? Она только пятнает собой его доброе имя!

Эти слова достигли ушей Фэнцзю вместе с ночным ветром. Продолжить слушать или показаться? Фэнцзю больше не раздумывала. Она зевнула и неторопливо вышла из-за угла.

– Какой удачный выдался вечер, – со смешком начала она. – Не ожидала, что, ловя речной ветерок на корме, услышу, как мои родные сестры открыто обсуждают мою семейную жизнь. Неужели теперь драгоценные родичи не боятся говорить бесстыдные слова и совершать бесстыдные поступки, словно позабыв, что и у стен есть уши?

Внезапное появление Фэнцзю застало Цзюйно и Чанди врасплох. Чанди очнулась от ступора первой. Ее губы искривила холодная усмешка.

– Ты навязалась господину Си Цзэ, а теперь завидуешь, что в его сердце есть место только для старшей сестры? Чтобы говорить о стыде, нужно обладать соответствующим положением и образованием. А о каком стыде можешь говорить ты, с твоим-то воспитанием?

Младшая сестра осмелилась так бойко высмеять старшую. С одного взгляда становилось понятно, кому не хватало воспитания. Фэнцзю приучила к уважению весь Цинцю. Хотела бы она повоспитывать еще кого-нибудь, но за столько лет таких счастливцев на ее пути не попадалось. Чанди же так кстати пыталась насадиться на копье ее остроумия. Признаться, Фэнцзю испытала радостное волнение.

Она понимающе покивала и улыбнулась:

– Так, значит, из-за того, что воспитание пока не позволяет сестрице Чанди вести беседы о стыде, она может говорить и вести себя, как последняя бесстыдница. Сегодня ты расширила кругозор своей сестры Аланьжэ.

Чанди задохнулась и закричала с ненавистью:

– Ты!

Однако ее оборвала Цзюйно, негромко проговорив:

– Господин Си Цзэ уже распорядился, что сейчас самое время проверить мой пульс. Возвращайся со мной.

Ее взгляд как бы невзначай скользнул по Фэнцзю, однако слова ее были обращены к Чанди:

– Бывает, ведя бессмысленный спор, мы лишь позорим себя.

С этими словами она развернулась и увела Чанди с собой.

* * *

В узком боковом зале, на вытканным парчой коврике у искусно отделанного золотом стола, Су Мое налил себе чашу вина. На столе мягко поблескивала одна устричная жемчужина, заливая светом все пространство. Птицы-неразлучники были всего лишь земными бессмертными, их богатство не шло ни в какое сравнение с богатством водных владык четырех морей.

Су Мое бессознательно вертел в руках чашку. Все в один голос уверяли его, что Сон Аланьжэ родился из ее одержимости. На самом же деле она сама давно умерла, исчезнув без следа. Что за одержимость? Какой Сон? Жаль, что, услышав эти слова впервые, он позволил сердцу дрогнуть в глупой надежде. Он почти поверил.

В тот момент он почувствовал огромное облегчение. Если, как говорили старейшины неразлучников, Сон родился из одержимости Аланьжэ и едва он в него войдет, как столкнется с ее внутренним демоном, он не мог ждать. Каков ее внутренний демон? Есть ли в мире ее грез место для него, Су Мое? Он не прояснил этого в прошлом, не знал и сейчас. Но он хотел узнать.

Но когда он действительно проник внутрь и осмотрелся, то понял, что этот мир – лишь подделка настоящего, существующая рядом, но никак с ним не соприкасавшаяся. Он не мог сдержать разочарования.

Явившись спасать Фэнцзю, он действительно заботился о личных интересах. Он еще помнил, что сказал ему Лянь Сун, когда обратился за помощью в тот день:

– Если Дун Хуа будет рядом, он, безусловно, обеспечит безопасность Фэнцзю. Насчет этого я не волнуюсь. Дун Хуа наверняка должен быть где-то подле Фэнцзю. Найдешь его – найдешь и Фэнцзю. Твоя первоочередная задача – найти этих двоих.

Найти Фэнцзю оказалось проще простого. В тот день, выпивая в винном доме, он стал свидетелем встречи Аланьжэ и Шэнь Е. Что-то заподозрив, он нарочно отправился к ней на следующий день и устроил представление. Она забрызгала ему лицо чаем, о чем он не мог забыть по сей день. Но насчет Дун Хуа Лянь Сун угадал не совсем верно. Дун Хуа не появлялся до сегодняшнего вечера. Его не оказалось рядом с Фэнцзю.

Нельзя сказать, что он обманул Фэнцзю, рассказывая ей о Си Цзэ. Су Мое действительно никогда с ним не встречался. Из-за сбоя, случившегося при сотворении этого мира, он не мог вспомнить, как выглядел Верховный владыка Дун Хуа, и, возможно, по этой же причине тот не вспомнил его, Су Мое.

Однако несколько дней назад он навестил храм-дворец Разветвления дорог ночью и нашел портрет Си Цзэ в тайной комнате. На этом портрете у Си Цзэ не было ни пурпурных одежд, ни серебряных волос, которые они с Фэнцзю и семьей принцессы Аланьжэ имели честь лицезреть.

Если Дун Хуа решил завладеть личностью Си Цзэ, то ему явно не составило труда задействовать технику выправления и заменить воспоминания неразлучников о внешности Си Цзэ на свою собственную. Техника выправления не относилась к сильным чарам и не вредила этому миру. Воистину, в манере владыки было скорее подправить воспоминания целому народу, чем принять облик Си Цзэ и тем самым завершить это грандиозное представление.

Су Мое нахмурился и вновь воспроизвел в голове всю эту историю от начала до конца. Похоже, Фэнцзю была серьезно ранена, и ее душу, возможно, потребовалось отделить от тела для восстановления. Любой что-то смыслящий в совершенствовании бессмертный знает, что лучше всего душе лечиться в утробе беременной женщины. Неужели… владыка поместил душу Фэнцзю в утробу Цзюйно?

Если так, то это объясняло, почему Верховный владыка Дун Хуа так внимателен к Цзюйно. Но неожиданно что-то переменило ход заклятья, и душа Фэнцзю в итоге очутилась в теле Аланьжэ. Похоже, владыка об этом еще не знал. Это представление становилось все интереснее.

Су Мое улыбнулся. Наконец кое-что прояснилось, но с Фэнцзю и владыкой он своими озарениями делиться не спешил. Ему еще нужна была помощь Фэнцзю, как он мог позволить им воссоединиться? Не то чтобы ему недоставало праведности или он был плохим другом. Путь к бессмертию не имеет ни конца ни края, и любое соприкосновение с багровой пылью мирских страстей всегда в итоге приводит к рождению одержимости. Эта одержимость оплетала его год за годом, и только Фэнцзю могла освободить его от нее.

До встречи с Аланьжэ никто не мог достучаться до его сердца. Он до сих пор помнил тот теплый ветреный день, когда еще совсем юная девушка в темно-красных свадебных одеждах и с красивым макияжем постучала тонким, словно луковые перышки, пальчиком по доске для вэйци и голосом, подобным звучанию древних песен, спросила:

– Что за горестные мысли омрачают ваш ум, наставник? Вас беспокоит то, что я выхожу замуж в столь юном возрасте? Если проблему решить можно – к чему беспокоиться? Если проблему решить нельзя – к чему беспокоиться? Посмотрите, как прекрасен весенний пейзаж. Лучше позвольте сыграть с вами в вэйци, наставник, пока не прибыл свадебный паланкин.

Как могла повеситься та, кто рассуждал подобным образом?

Чаша для вина все сильнее нагревалась от его рук. В бледном свете жемчужины мужчина в белых одеждах отвел взгляд, наполнил чашу, после наклонил ее, как делают, воздавая умершим последние почести, и прошептал:

– Биляньчунь, Изумрудные лотосы весны… вкуснее всего, если пить его чуть теплым после дождя, когда особенно четко слышен аромат лотосов. Попробуй. Это ведь тот вкус, который тебе так нравился?

В его мягком голосе слышалась тоска. За окном нарастал речной ветер. Если прислушаться, в его свисте можно было различить тихий плач.

Глава 4. Не судьба цветам вместе быть с луной

Наутро следующего дня Фэнцзю сидела у изголовья кровати и осмысляла свою жизнь.

К счастью, прошлой ночью Су Мое вырубил ее, и она смогла спокойно провести ночь с принцем Цином на расписной лодке. Ей сказали, что принц Цин всю ночь крутился вокруг ее бессознательного тела, но все зря. Только под утро, когда закричал золотой фазан, он уполз отдыхать к себе.

Фэнцзю радовалась и беспокоилась одновременно. Радовалась она оттого, что сегодня ей не придется встречаться с принцем Цином, это было замечательно. Беспокоил же ее вопрос: неужели к ночи ей придется вновь просить Су Мое ее вырубить? Конечно, Су Мое вырубал ее со знанием дела, и она не приходила в себя всю ночь, однако на следующий день у нее ужасно кружилась голова и болела шея. Если так будет продолжаться, ни к чему хорошему это не приведет.

Ее верная служанка Чача, глядя на задумчивое лицо Фэнцзю, тоже радовалась и беспокоилась одновременно. Радовалась она потому, что в эти дни ее госпожа все больше завоевывала расположение отца-правителя. Вчера вечером он даже приказал господину Си Цзэ чаще проводить с ее высочеством время. Можно было предположить, что ее госпоже после долгих страданий наконец улыбнулось счастье. Но Чачу беспокоило, что вчера господин Си Цзэ не выполнил приказ правителя и не провел с ее высочеством ночь. Может быть, она приоткрыла дверь недостаточно широко? Может быть, сегодня вовсе не закрывать двери, а только опустить занавески? Но на реке дул холодный ветер, вдруг ее высочество просквозит?..

Пока служанка и госпожа терзались каждая о своем, снаружи кто-то сообщил, что принц Цин проспал половину большого часа. Наверняка его хозяйка уже проснулась. Памятуя о том, что они должны вместе позавтракать, он проснулся в приподнятом настроении и теперь ждет снаружи.

Фэнцзю вздохнула: этот дурацкий принц Цин! Помрет, а продолжит надоедать. Но это она произнесла про себя. Для слуг же она с самым озабоченным видом сказала:

– Разве достаточно поспать половину большого часа? Он метался всю ночь, откуда только силы взялись. Пусть отсыпается. Идите, убаюкивайте его. Если мой братик вконец себя измотает, я буду очень-очень грустить.

Чача изумилась:

– Вы уже два дня не виделись с принцем Цином. Обычно ваше высочество зовет принца Цина и позволяет лечь поспать у ваших ног. Почему же сегодня…

У Фэнцзю бешено заколотилось сердце.

Чача внезапно замолчала. На ее лице появился странный румянец. Наконец она робко спросила:

– Неужели… неужели сегодня вы хотели бы провести время с господином Си Цзэ и не желали бы, чтобы ваш обожаемый принц Цин вам мешал?

Она сжала руки в кулаки, ее лицо налилось багрянцем.

– Господин Си Цзэ – ваш муж. Если сравнивать его с принцем Цином, то, конечно… конечно, есть разница.

Она о чем-то задумалась и с красным от смущения лицом проговорила:

– Вы сейчас же идете в покои господина Си Цзэ, чтобы позавтракать вместе? Ах! Конечно, нам нельзя мешкать. Я такая глупая, только сейчас поняла вас. И что за чушь только молола! Ваше высочество, не волнуйтесь. Я сейчас же доложу господину Си Цзэ о вашем приходе!

И умчалась быстрее кролика.

Фэнцзю не успела сказать «нет», как Чачи уже и след простыл.

Фэнцзю немного посидела неподвижно, а затем молча опустила руку, поднятую, чтобы остановить Чачу.

Что ж. Из двух зол выбирают меньшее. Общаться с принцем Цином или общаться с Си Цзэ? Даже если бы она думала пальцами ног, Си Цзэ все равно оказался бы лучшим выбором.

В прошлом ее тетя хлебнула немало горя из-за маленькой змеи. У Фэнцзю было нехорошее предчувствие, что рано или поздно этот беспокойный принц Цин тоже ее доконает. Лисицы Цинцю со змеями несовместимы на звездном уровне.

* * *

Поскольку они находились на судне, выделенные господину Си Цзэ покои не могли похвастаться размерами. Комнату разделяла ширма с написанными на ней озябшими в зимнюю стужу воронами у воды. Фэнцзю замешкалась у порога, нехотя толкнула дверь и увидела, что Цзюйно и Чанди уже сидят за столом из красного дерева и чинно едят кашу. Си Цзэ устроился перед столиком с благовониями в нескольких шагах от них и возился с курильницей.

На входе она подняла немало шума, но Си Цзэ не потрудился поднять голову. Чанди выгнула уголки губ и дразняще посмотрела на Фэнцзю, в то время как Цзюйно скромно продолжала есть кашу.

Фэнцзю приподняла брови. Даже если предположить, что Цзюйно больна и Си Цзэ нужно постоянно присматривать за ней, именно Си Цзэ стоило пойти в покои Цзюйно. Сестры же будто совершенно не заботились о том, чтобы избежать подозрений. Они плевали на приличия с еще большей высоты, чем она сама. Фэнцзю искренне ими восхитилась.

Чанди увидела, что Си Цзэ не обратил на якобы Аланьжэ никакого внимания, и почувствовала огромное удовлетворение. Она ожидала, что сестре станет неловко и она определенно не задержится здесь ни на мгновение. Сердце Чанди билось спокойно: все шло гладко, и она улыбалась все шире.

Но уже через мгновение улыбка застыла у нее на лице.

Чанди действительно недооценила степень бесстыдства Фэнцзю. У нее изначально имелась хорошая основа. Кроме того, в долине Песнопений она училась у самого Дун Хуа и могла своими глазами наблюдать его мастерство. Может, она пока и не достигла такого же уровня непрошибаемости, когда отскакивает даже острый клинок, справиться с подобной ситуацией она могла так же легко и не встречая препятствий, как разделывает тушу нож в руках познавшего дао[19].

Держа себя так, будто рядом никого не было, Фэнцзю невозмутимо отыскала себе стол и сиденье, все так же не обращая ни малейшего внимания на присутствующих, сама наложила себе еды. Отныне все ложка за ложкой ели одну и ту же жидкую безвкусную кашу, и только сидевшая чуть в стороне Фэнцзю без всяких стеснений ела с большим удовольствием, будто завтрак приводил ее в настоящий восторг.

Чанди недоумевала. Аланьжэ так настойчиво приставала к Си Цзэ, наверняка он был ей небезразличен. Но день только наступил, а Си Цзэ уже окатил ее холодным равнодушием, где же ее обида на несправедливость? Где ее недовольство? Где возмущение? Расстроенное лицо, в конце концов? С другой стороны, Аланьжэ всегда умела притворяться. Кто знает, не подделка ли эта ее милая улыбочка? Если так, то следовало немного ее подстегнуть.

С этими мыслями Чанди криво усмехнулась:

– Я слышала, сестрица Аланьжэ пришла позавтракать с господином Си Цзэ. Раз уж ты закончила, тебе лучше уйти, чтобы не мешать господину осматривать сестрицу Цзюйно.

Фэнцзю достала из рукава книгу и ответила:

– Ничего. Лечитесь. Я просто немного почитаю. Не нужно столько церемоний, вы мне не мешаете.

У Чанди на лице и шее резко обозначились вены.

– Бесстыдница! Это кто кому тут мешает?!

Цзюйно тихонько кашлянула и вмешалась:

– Не груби.

Затем она повернулась к Фэнцзю:

– Сестрица, должно быть, не знает, но недавно у меня слегка кружилась голова. Приди ты навестить меня в обычные дни, я бы, конечно, радовалась тебе безмерно. Но в комнате сейчас так много народу…

Она говорила с Фэнцзю, но ее взгляд будто невзначай скользнул к Си Цзэ.

Фэнцзю со всей искренностью ответила:

– Точно! Раз сестрице так нездоровится, ей нужно поскорее вернуться в свою комнату и прилечь отдохнуть. Твои покои, кажется, далеко отсюда, дайте мне мгновение, я пришлю двух слуг, чтобы они проводили тебя обратно.

Договорив, она сделала движение, будто собирается подняться.

Цзюйно была поражена. Чанди с ненавистью стиснула зубы и повернулась к Си Цзэ.

– Только посмотрите на нее!..

– Младшая сестренка, – скромно начала Фэнцзю, – хочешь похвалить меня за предусмотрительность? Ну что ты! Какая же ты все-таки вежливая и почтительная.

Чанди так и проглотила невысказанные неприятные слова, которые собиралась обрушить на Аланьжэ. Высказаться означало выставить себя невежливой девицей. Промолчать означало стерпеть обиду. В голове Чанди все завертелось, младшая принцесса протянула руку, чтобы поддержать стоявшую рядом Цзюйно, и растерянно вскрикнула:

– Сестрица Цзюйно, что случилось?

Сестры мыслили как одна. Цзюйно поднесла руку к виску и ответила:

– Внезапно закружилась голова…

Представление было разыграно превосходно.

Называлось оно «Взывая к сочувствию». Его придумали нарочно для того, чтобы вызвать сочувствие. Фэнцзю узнала сценку с первого взгляда, потому что в детстве, когда она навлекала беду на свою голову, сама всегда любила разыграть это представление. С самого детства и до сих пор она не могла сказать, сколько раз ей случалось исполнить в нем ведущую роль. В глубине души она посетовала на плохую игру Цзюйно и Чанди. И все же старшая принцесса вынудила Си Цзэ взять на себя труд оставить курильницу в покое и сделать к сестрам несколько шагов. Он поддержал Цзюйно, приложил пальцы к ее руке, считывая пульс, а его взгляд, казалось, случайно скользнул по ее животу.

А такое развитие событий означало трудности. Судя по выражению лица «бесценного» мужа Аланьжэ, он действительно заботился о Цзюйно. Неважно, собирается он в самом деле щупать той пульс или нет, он точно попросит гостей на выход. Фэнцзю мысленно простонала. О пресветлые небеса! Если бы принц Цин уснул, конечно, ей не пришлось бы здесь оставаться, но если принц Цин не спит… Стоит ей выйти за двери, как ее окружат заботливые слуги, которые наперебой начнут уговаривать ее поиграть с принцем Цином… Фэнцзю обливалась холодным потом. Может, если она прямо сейчас упадет в обморок, то сможет еще немного побыть в покоях Си Цзэ?

Но Фэнцзю не успела воплотить задуманное. В дверь постучала верная Чача. Служанка полагала, что Фэнцзю обожает принца Цина, поэтому, что бы с ним ни случилось, о том нужно немедленно докладывать госпоже. Поэтому она скоренько наклонилась к ее уху и отчиталась:

– Принц Цин спит, причем очень крепко. Не волнуйтесь, ваше высочество.

Вместе с тем Си Цзэ, слушавший пульс Цзюйно, в самом деле поднял голову и будто между делом сказал Фэнцзю:

– Вы…

Не успел он договорить, как Фэнцзю уже вскочила с сияющим лицом:

– Надо же, запамятовала. Совсем из головы вылетело, что сегодня утром мы с господином Мо договорились насладиться речным ветерком. Вам ветерок противопоказан, так что, пожалуйста, никуда не выходите и хорошенько лечитесь. До свидания, до свидания. Будет время, загляну к вам еще.

В дверях она снова просунула голову, расплылась в широченной улыбке и искренне пожелала:

– Береги себя, сестрица Цзюйно. Лечись, раз больна, вовремя принимай лекарства. Скорее выздоравливай!

У Цзюйно на миг позеленело лицо.

Си Цзэ ненадолго замолчал. Затем он повернулся к Чанди и сказал ей, как будто заканчивая то, что ранее говорил Фэнцзю:

– Вы – донесите сверток с лекарственными порошками до двери.

* * *

Судно хоть и было велико, но искать Су Мое имело смысл только в двух местах. Либо в его покоях, либо на носу судна.

Фэнцзю отправилась к последнему. Ее взору предстали красная глиняная печь, светло-зеленые, цвета листвы тысячи деревьев в горах, чаши для чая и господин Мо, который переливал чай из чайника в чахай, где держат заваренный чай перед разливом в чашки для достижения равномерности настоя. Он посмотрел на Фэнцзю с натянутой улыбкой:

– Пробудившись от весеннего сна, не могу читать книги – мне они теперь безынтересны. Отныне единственная мне отрада – опереться на перила да испить горький чай. Госпожа явно спешила, может, она не откажется разделить чай с этим смиренным Су?

Фэнцзю наконец поняла, почему весь мир называл господина Мо чаровником. Разве он не наивернейший пример ветротекучего господина? К счастью, она постоянно совершенствовалась. У нее всего лишь чуть дернулся глаз. Но разве смогла бы устоять обычная женщина, когда ей предлагал чай столь обходительный мужчина?

Верховный владыка Дун Хуа и Су Мое оба были любителями чая, но с первого взгляда становилось очевидно, что они совершенно разные. Если бы чай заваривал владыка, то, кроме изящной формы, в его речи не осталось бы ничего от той очаровательной велеречивости, что предпочитал господин Мо.

Владыка только скупо бы обронил:

– Будете?

Фэнцзю мягко улыбнулась.

На миг она растерялась. По правде говоря, в последнее время она редко вспоминала о владыке. Сначала мысли ее занимала необходимость украсть плод Бимба. Потом вместе с тем плодом она провалилась в этот мир. Она понятия не имела, что случилось с владыкой и Цзи Хэн впоследствии. Возможно, они разрешили свое недопонимание и теперь были неразлучны. Прямо как сказала Цзи Хэн – на безбрежном пути к бессмертию их ждала вечность.

Фэнцзю со вздохом облегчения подышала на руки. Конечно, еще случались моменты, когда она думала о владыке, – но он, он уже принадлежал прошлому. Ей не нужно было прикладывать усилия, чтобы о нем не думать. Отныне словосочетание «Верховный владыка Дун Хуа» будет для нее всего лишь чьим-то именем и титулом.

Су Мое подвинул ей коврик, приглашая присесть.

– Я просто пошутил, – сказал он. – Неужели я навеял на вас печаль?

Его слова застигли Фэнцзю врасплох.

– Я еще так молода, какая у меня может быть печаль?

А потом, не в силах сдержать любопытство, сдвинула брови и спросила у Су Мое:

– Вы и Аланьжэ так же на чай приглашали, как меня только что?

– Аланьжэ?

Су Мое нахмурился.

Фэнцзю продолжила:

– И как Аланьжэ вам ответила?

Рука Су Мое, разливавшая чай, дрогнула. Словно наяву, перед ним предстала юная девушка. Она свела брови, а потом улыбнулась и, подмигнув ему, поманила рукой танцовщиц.

– Наставник всех зовет разделить с ним чай. Сестрицы, чего же вы ждете?..

И отошла в сторону, чтобы полюбоваться, как наставника обступила толпа девиц, зажав его у чайного столика так тесно, что у него не было ни шанса ускользнуть или хотя бы позвать на помощь.

Су Мое перестал разливать чай и дерзко улыбнулся:

– С чего бы мне вам рассказывать?

Фэнцзю некоторое время изучала выражение его лица, а потом буркнула:

– Ну и ладно. – Немного подумав, она продолжила: – На самом деле я пришла к вам за помощью, у меня есть одна просьба. Вы вырубили меня прошлой ночью, но так продолжаться не может. Я слышала, что сегодня вечером мы причаливаем. Там есть место с прекрасными пейзажами, которыми я бы очень хотела полюбоваться. Но если появится А-Цин, будет уже не до веселья. По дороге сюда придумала идеальное решение. Послушайте.

Су Мое с сочувствием произнес:

– Вы, конечно, очень стараетесь сбежать от принца Цина.

* * *

Фэнцзю и правда очень постаралась придумать толковый план.

Принц Цин не очень хорошо видел. Он всегда отыскивал хозяйку по запаху.

Вечером их драконья лодка должна была пристать к берегу у горы Дуаньчан. У горы располагался утес с тем же названием, а у его подножия – залив Минси.

Этим вечером Фэнцзю собиралась в залив Минси, чтобы полюбоваться лунными цветами. Она уже подумывала обсыпаться порошком, скрывающим запахи, чтобы сбежать от принца Цина, но с учетом его характера он наверняка бы метал громы и молнии, не найдя ее. Тогда он вполне смог бы проглотить всю драконью лодку.

Фэнцзю много размышляла. Прекрасно было бы найти кого-то, кто надел бы юбку с ее запахом и подменил ее в покоях принца Цина. И все же, когда она вспоминала устрашающую морду змея, у нее не поднималась рука отправить кого-то ему на откуп. Но, как говорится, Небеса не разочаруют усердного. Как раз в миг ее самых что ни на есть усердных размышлений перед ней явилась Чанди…

Фэнцзю сказала Су Мое:

– Насколько я могу судить, Чанди, похоже, питает тайные чувства к Си Цзэ. Сегодня вечером я оставлю ей письмо от имени Си Цзэ и приглашу встретиться у реки. Господин Мо, телосложением вы не слишком отличаетесь от Си Цзэ. Если переоденетесь, никто не заподозрит подмены.

Она сделала паузу, затем вдумчиво добавила:

– Мы заранее выкопаем яму в нескольких шагах от вас на берегу, наберем в нее немного речной воды, а затем накроем ее заклинанием. Когда Чанди подбежит к вам, она непременно упадет в яму. Я подготовлю одежду на расписной лодке. Когда вы выловите мою сестренку из воды, то отведете ее на лодку переодеться. Как дело будет сделано, вы будете считаться моим величайшим благодетелем и я поведу вас смотреть на лунные цветы.

Су Мое понаблюдал, как Фэнцзю окунает палец в чай и совершенно серьезно рисует для него карту местности. Он рассмеялся:

– Ваш четвертый дядюшка часто говорил, что вас, как единственную внучку Цинцю, слишком избаловали. С таким мятежным нравом вы постоянно нарываетесь на неприятности. Раньше я ему не верил, но теперь вижу, что ваша слава появилась не на пустом месте.

Фэнцзю вспыхнула от возмущения:

– Друг отца младшего дяди во всем ему потворствует, так что этот дядя сам только и делает, что нарывается на неприятности. Еще хватает наглости меня ругать! – И обиженно добавила: – На самом деле, когда мы с тетей впутывались в неприятности, мы трижды все взвешивали. – Она горестно вздохнула. – Но сейчас тетушке во всем потворствует ее муж, поэтому она может расслабиться. А вот мне все еще приходится все трижды взвешивать.

Су Мое поперхнулся чаем и воскликнул:

–…это полезная привычка!

Затем он потер лоб меж бровей и продолжил:

– Ваш план, конечно, хорош, но вы собираетесь втянуть в дело господина Си Цзэ… – Лицо его приняло сложное выражение. – Достопочтенный Си Цзэ не из тех, кого легко обмануть. Если он узнает, что вы его использовали, боюсь, вас будут ждать неприятности.

Фэнцзю с серьезным лицом задумалась. Потом подумала с еще более серьезным лицом. Наконец она очень торжественно и важно произнесла емкое:

– Его проблемы.

* * *

К ночи Фэнцзю нацепила на лицо маску, затаилась в прибрежных густо-зеленых камышах и приготовилась во все глаза наблюдать за происходящим.

Уперевшись в гору Дуаньчан, река Сысин медленно разливалась, образовывая спокойный залив. В его водах плавало множество запущенных жителями горы речных фонариков с записанными на них желаниями. Фонариков было так много, что казалось, будто в залив упали все звезды небосвода.

Сегодняшний вечер совпал с праздником в честь дня рождения Нефритовой девы, который с размахом отмечали местные жители. В день рождения Нефритовой девы, по тысячелетнему обычаю, мужчины и женщины находили свои половинки. В ночь праздника незамужние юноши и девушки надевали маски, наряжались и выходили гулять. Меж молчаливых трав и полевых цветов они кто песней, а кто танцем признавались спутнику в чувствах, и эти сердца образовывали крепкие и счастливые союзы на целую жизнь.

По слухам, из-за такого грандиозного события гора Дуаньчан закрывалась для посещений.

Фэнцзю потеребила маску на голове и хмыкнула про себя. Хвала врожденным задаткам и ее проницательности: если бы она не взяла с собой этой ночью маску, кто знает, проскользнула бы она к горам так же просто?

С реки подул ветер, вырвав из Фэнцзю предательский чих. Она нащупала в рукаве платок, вытянула парчовую ткань и вытерла сопли. Когда она подняла голову, то увидела, что Су Мое в пурпурных одеждах, исполняя роль Си Цзэ, уже занял свое место перед ямой с водой, которую она подготовила днем.

Как написал один смертный поэт:

Под ивами и полною луной

Мы свиделись, укрывшись темнотой[20].

Через мгновение на сцену, грациозно ступая, вплыла дева в лазурных одеждах и, дойдя до самого края скрытой заклятием ямы с водой, остановилась. В свете фонариков и огней рыболовных лодок встретились их с Су Мое взгляды.

Фэнцзю сжала кулаки и беззвучно взмолилась:

– Еще один шаг, ну же, еще один…

Но Чанди не пошла дальше. Со стыдом и смущением она слабым голоском попыталась выразить свои чувства:

– Господин Си Цзэ прислал мне письмо, и я его прочитала. Вы написали, что давно и страстно меня любите, и часто мысли обо мне лишают вас покоя, и ночь напролет вы не в силах сомкнуть глаз…

Фэнцзю заметила, что Су Мое слегка дрожит на ночном ветру.

Чанди застенчиво подняла глаза.

– Ваше превосходительство также сказали, что днем вокруг слишком много людей и вам не пристало останавливать на мне слишком долгий взгляд. Оттого, что вы никак не можете на меня насмотреться, вы и пригласили меня сюда, чтобы облегчить тоску, но боялись, что ваше приглашение может меня задеть…

Су Мое дрогнул вновь.

Чанди бросила на него нежный взор, надула губки и проворковала:

– Но вот я и пришла, отчего же вы только смотрите на меня, не одарив и словом? Вы так смотрите на меня… М-мне п-правда очень неловко…

Фэнцзю проследила за тем, как Су Мое вновь покачнулся и отступил на шаг. Беспокоясь, Фэнцзю про себя подбодрила его: «Держись, господин Мо!»

Чанди так и впилась глазами в Су Мое. Ее обольстительный взгляд ласкал его, как нежнейший шелк. Она мягко улыбнулась.

– По правде, вам незачем бояться того, что ваше приглашение может меня задеть. Я тоже вас…

Не в силах сдержать чувств, она шагнула вперед, и…

– А-а-а!

Чанди угодила прямо в яму с водой.

Фэнцзю на миг застыла, потом пришла в себя и вытерла выступивший на лбу холодный пот. Увидев, что Су Мое так и замер перед ямой, она стремительно выскочила из камышей и жестом показала ему, что, мол, их красавица уже пожаловала в котел[21]. И хотя красавица пожаловала в котел с запозданием, Су Мое пора было уже отмереть и нырнуть следом, чтобы спасти ее. Заметив ее, Су Мое на мгновение замешкался, а затем превратил свою флейту в шест длиной в два чжана и начал простукивать пространство в яме.

Из ямы раздался обиженный голос Чанди:

– Ваше превосходительство, вы бьете меня по голове…

Су Мое поспешно замедлил тычки и ответил:

– О, простите-простите. Забирайтесь по шесту. И почему вы не смотрите под ноги? Я отведу вас переодеться.

Присев на корточки, Фэнцзю созерцала сквозь камыши мокрую Чанди, которая выбралась по флейте Су Мое и, всхлипывая, побрела за ним к причаленной расписной лодке.

Да, случились заминки, едва не поставившие предприятие под угрозу срыва, но сейчас заговорщики все равно оказались на полпути к успеху. Вот только после случившегося господин Мо вел себя как-то неуверенно. Фэнцзю задумалась. Неужели она выбрала слишком смелые слова, когда, подделывая почерк Си Цзэ, писала любовное послание Чанди? Настолько смелые, что даже господина Мо, далеко не скромника, они покоробили? Интересно, как же скрутит Си Цзэ, если он узнает, что писали от его имени?

Фэнцзю протяжно выдохнула. Как раз в миг, когда она набирала воздух для вдоха, рядом с ней прозвучал чей-то приятный голос:

– Что вы здесь делаете?

Фэнцзю обернулась. Когда она разглядела, кто к ней подошел, то улыбнулась и сказала:

– Вас жду, разумеется. Разве я не обещала после всего отвести вас полюбоваться на лунные цветы?

Она бросила взгляд на маленькую лодку вдалеке.

– Быстро же вы обернулись. Неужели только проводили Чанди до лодки и сразу вышли?

Затем, оглянувшись, она спросила:

– Почему вы все еще в облике Си Цзэ? Меняйтесь обратно, никто не видит.

Отойдя от камышей на пару шагов, она вернулась, вытащила из-за пазухи кипарисовую маску и протянула руку к красивому лицу Си Цзэ.

– Чуть не забыла. Если собираемся пойти в горы смотреть на лунные цветы, придется надеть маски. Я и для вас приготовила. Вы дорогу не знаете, так что держитесь рядом.

Затем похлопала его по плечу.

– Кстати, если незнакомая девушка будет завлекать вас песней, держите в уме следующие слова: первоначало береги и корни духа защити. А если незнакомый паренек захочет увести меня, вспоминайте такие слова: никаких церемоний, вбить наглеца в землю. На пути у нас, что называется, спереди волки, а позади – тигры, другими словами, полно трудностей. Нужно держаться друг друга! Заботиться! Кхе-кхе, но вообще, конечно, больше вам обо мне заботиться придется.

Су Мое только вздохнул.

– Ладно.

Фэнцзю наклонила голову:

– Почему ваш голос так похож на голос Си Цзэ? Разве я не просила вас сменить облик?

Но тут она посмотрела на небо и заторопилась:

– Ладно-ладно, поздно уже, надо торопиться, а то не успеем.

* * *

Как только они углубились в горы, свет постепенно угас. На ночном небе не зажглись звезды. Фэнцзю достала жемчужину Ночи, чтобы осветить дорогу. Вдоль нее очень кстати росли деревья и стройный бамбук, что само по себе составляло изумительный вид.

О таком прекрасном месте в заливе Минси Фэнцзю узнала из древней книги, найденной во дворце. Тот, кто ее написал, подошел к делу с душой, даже сопроводив записи подробной картой. Эту карту Фэнцзю и держала в руках, выбирая дорогу.

* * *

На горе Дуаньчан устроили веселое празднество, но Лунный старец[22], кажется, не пожелал дополнить пейзаж. Небосвод будто накрыли огромным черным колпаком, за которым и спрятался Старец – даже усов не казал! Его стараниями Фэнцзю и спотыкалась всю дорогу.

Чем глубже они уходили в горы, тем тише и пустыннее становилось вокруг. Изредка до них доносилось рычание тигров и вой волков. Фэнцзю тяжело вздохнула. Все же мудро она поступила, захватив с собой Су Мое, в котором изначально видела не более чем обузу.

Чистые голоса певцов остались далеко позади. Когда путники добрались до залива Минси и остановились, их взглядам предстала сплошная темнота, а ушам – мертвая тишина. Безмолвная пустота эта совсем не походила на праздник жизни в начале их пути.

Фэнцзю спрятала жемчужину в рукав, легла на покрытую ночной росой траву и позвала Су Мое прилечь рядом. В нескольких шагах от нее послышался негромкий шум. По-видимому, господин Мо последовал ее совету.

Сегодня ночью он хранил какое-то мрачное спокойствие. Сперва Фэнцзю решила, что причина тому любовное письмо, которое озвучила ему Чанди. Однако по дороге сюда она услышала песню без музыки, доносившуюся из лесной чащи. Фэнцзю расслышала только начало и конец, вместе образовавшие четыре строки:

Как волосы сплели, был брак свершен,

И на двоих жар сердца разделен.

Коль буду жить, всегда вернусь к тебе,

А коль умру, то вечной быть тоске[23].

Едва эта протяжная песня достигла ушей Фэнцзю, как ее будто озарило. Только сейчас она все поняла.

Кто таков господин Мо? Он тот, кто «прошел сквозь заросли тысяч цветов, но к телу его не пристал ни один лепесток»[24], чаровник и сердцеед. Неужели какое-то излишне смелое любовное письмо могло выбить его из колеи настолько, что он не нашел в себе сил вымолвить и слова за весь их путь? Господин Мо молчал, потому что, встретив множество счастливых пар в этот приятный день и такую прекрасную ночь, он вспомнил об ушедшей Аланьжэ и онемел от боли.

* * *

Как друг, Фэнцзю не могла оставить господина Мо наедине с его горем, поэтому поспешила как можно скорее найти тему для разговора, чтобы отвлечь его от печальных мыслей.

Вглядываясь в безмолвную темноту, Фэнцзю прочистила горло и нарушила тишину, обратившись к господину Мо:

– В книге пишут, что лунные цветы не цветут до конца часа Собаки. Возможно, нам придется подождать еще немного. Есть одна народная песня о лунных цветах, вы когда-нибудь слышали о ней?

С этими словами, она, отбивая себе ритм пальцем о траву, тихонько запела:

Есть цветы, словно снег —

Миг сиял, вмиг поблек.

Тех цветов краток век.

Тщетно к небесам

Рвались за мечтой,

Не судьба цветам

Вместе быть с луной.

Им бы в миг успеть

Жить и умереть.

В юности Фэнцзю часто ленилась. Она плохо успевала по всем основным предметам, отчего у Верховного владыки Бай Чжи постоянно болела голова. Зато у нее был талант к пению и танцам. Ребенком она обожала покрасоваться. Лишь позже, прочитав в тетушкиных книгах о том, что петь и танцевать для кого-то – путь певиц и танцовщиц, Фэнцзю бросила это дело. Сегодня же она без колебаний пошла по этому неприличному пути, чтобы утешить Су Мое. В конце концов, ради друзей она бы и нож себе между ребер вонзила. Такой она была – отважной и преданной.

Та народная песня выражала печаль, и Фэнцзю хорошо передала ее чувства, но Су Мое, послушав ее, лишь негромко заметил:

– Ты неплохо поешь.

И больше ничего. Этой ночью понять господина Мо представляло определенную сложность. Но раз он так себя вел, значит, еще больше нуждался в ее утешении. Вглядываясь в ночь, Фэнцзю продолжила как ни в чем не бывало:

– Мне всякие цветы не так уж интересны, но лунные цветы так красочно описаны в книге, что мне захотелось взглянуть. Вы, возможно, не знаете, что, по легенде, лунные цветы распускаются только на праздник Нефритовой девы. Когда они распускаются, не видна луна, поэтому каждый год в этот день всегда темно. На самом деле, словно лунные цветы, вы с А…

Фэнцзю вовремя остановила себя.

Имя погибшей принцессы чуть не слетело с ее губ. Господин Мо печалился, и причиной тому была Аланьжэ. По опыту, в такие моменты лучше не упоминать имен. Подумав, Фэнцзю решила заменить ее имя неопределенным «она». Мысленно похвалив себя за сообразительность, она сказала:

– Уже очень хорошо, что у вас есть с ней общие воспоминания. Взгляните на лунные цветы. Говорят, их мечта – увидеть лунный свет. Но когда луна восходит, не цветут цветы. Когда цветы распускаются, не видно луну. Им так и не суждено встретиться, а их любви не суждено случиться. Разве это не печально?

Су Мое не ответил. После недолгого молчания Фэнцзю собралась заговорить снова, но ее голос растворился в постепенно разгоравшемся свете, а глаза на мгновение расширились.

Постепенно усиливающееся сияние залило окружающий пейзаж. Казалось, поток воды огибал безбрежное цветочное поле. Меж деревьев крошечные двойные соцветия лунных цветов собирались в гроздья, испуская неяркий белый свет. Они легко отделялись от ветвей и уносились в небо, отчего пустота казалась наполненной лунным светом, сверкающим, словно иней. Цветочное поле будто обратилось частичкой небосвода, где парящие в воздухе цветы разлились, точно ослепительный Млечный Путь.

Вот как, оказывается, распускались лунные цветы. Такого великолепия Фэнцзю не видела ни в Цинцю, ни на Небесах.

Фэнцзю взволнованно повернула голову и посмотрела на Су Мое. Господин Мо, подложив руку под голову, по-прежнему хранил тишину, и молчание его можно было трогать рукой. Фэнцзю не могла не вздохнуть. Чтобы закаленный множеством любовных сражений сердцеед так горевал даже спустя два столетия… У Аланьжэ определенно имелся талант.

Фэнцзю не могла смотреть на такого безучастного, молчаливого и одинокого господина Мо. Она придвинулась поближе, оказавшись от него на расстоянии чайного столика, и указала на лунные цветы, скользящие в воздухе, словно хлопья снега. Она заговорила, желая довести спасительное дело утешения до конца:

– Посмотрите, почему лунные цветы так красивы, когда распускаются? Потому что сегодня больше ничего нет вокруг, и только они ярко светятся во тьме. Мы видим только их, и оттого для нас они воплощение совершенства.

Повернувшись, она посмотрела на скрытое под маской лицо Су Мое и искренне посоветовала:

– Столько лет прошло, а вы не в силах ее забыть оттого, что не оставили в памяти ничего, кроме нее. Вы своими руками отмели все иное, как пыль, и только ее светлый образ все глубже пускает корни в душу, терзая все сильнее. – Она взмахнула руками, пытаясь добавить словам весомости. – Но по правде говоря, это неправильно. Кроме нее, полно других людей, других вещей. Иногда одержимость застит нам глаза. Господин Мо, дело не в том, что вы не видите очевидного. Вы просто не хотите видеть.

Если до господина Мо, с его-то проницательностью, не дойдет и после этих слов, значит, она выполнила свой долг и может с чистой совестью умывать руки.

Внезапно господин Мо взял слово. Лунные цветы распускались и исчезали один за другим, словно медленно уносящийся вдаль поток света. Под этим потоком господин Мо холодно сказал:

– Разве плохо хранить в памяти кого-то одного? Разве стоят другие того, чтобы я обратил на них внимание?

Если честно, то, что господин Мо оказался способен на такие речи, заставило Фэнцзю преисполниться к нему искренним уважением. Но с уважением пришло сострадание, и она не могла не смягчиться:

– Такая верность, как ваша, – большая редкость. Но вместо того чтобы мучиться от боли, вспоминая о ней…

Господин Мо прервал ее, и в голосе его сквозило нечто невыразимое:

– Когда это я мучился от боли?

Фэнцзю понимала, что господин Мо упрям. Он не мог допустить, чтобы другие увидели его уязвимость, поэтому с пониманием ответила:

– Я знаю, знаю. Пусть это боль, но это не обычная боль, а сладостная. Я понимаю, правда. Но сладостная боль сокрушает сердце еще вернее. Ни в коем случае нельзя закрывать на нее глаза, потому что такая боль, стоит ей добраться до сердца, и даже смерть…

Господин Мо снова перебил ее:

–…Не думаю, что ты действительно понимаешь.

Фэнцзю нахмурилась:

– Ай! Ну больно и больно, вы ж мужчина, чего спорить, просто признайтесь!

Внезапно она вспомнила, что утешать нужно все же ласковее. Так что она постаралась не хмуриться и с прискорбием заключила:

– Ну, вы просто все отрицаете. Если вам не больно, то почему за сегодняшний вечер слова мне лишнего не молвили?

Господин Мо бросил на нее взгляд, затем отвернулся и больше ничего не сказал.

Сердце Фэнцзю бешено заколотилось. Неужели она настолько догадлива? Уж не заглянула ли она в самое пламя? Уж не залезла ли мимоходом в глубины его души, отчего господин Мо прикрывает смущение вспышкой гнева?

Ну что ж, раз он уже разозлился на нее, не стоило больше осторожничать. Кое-что давно не давало ей покоя. Она слышала множество историй об Аланьжэ, но до сих пор не поняла, какой Аланьжэ была на самом деле. Почему бы не подловить его в момент злости и не добиться пары правдивых слов?

Не меняясь в лице, она будто бы между делом поинтересовалось:

– Вы сказали, что хотите сохранить в памяти только одного человека. Что же она за человек?

Тишину ночи прорезала долетевшая откуда-то с переднего склона горы песня, смутная и едва различимая. Когда Господин Мо наконец заговорил, голос его был тих, но Фэнцзю различила каждое слово.

– Очень красивая, – сказал он, – а когда вырастет, станет еще красивее.

Он сделал паузу и добавил:

–…Чудесного нрава, – он помедлил, будто припоминая, – ладная. И все у нее ладится. – И наконец заключил: – Само совершенство.

А после добавил, говоря уже будто с самим собой:

– Я ее выбрал, разумеется, она совершенство.

Фэнцзю задумалась над словами господина Мо. Красивая, нрав чудесен, талантливая – неудивительно, что Аланьжэ умерла совсем юной, а душа ее скорбит, как души тех, кто льет слезы на Небесах Скорбящих в разлуке. Есть старая поговорка: Небеса завидуют выдающимся женщинам. Таких женщин небеса всегда изводили. К счастью, и она, и тетя, хоть и были хороши собой, не отличались ни чудесным нравом, ни особыми талантами.

Однако господин Мо так искренне и откровенно говорил об Аланьжэ, что нехорошо было бы просто отмахнуться. Правда, она не знала, как вернуть ему что-то столь же личное. Поэтому негромко сказала то, что первым пришло в голову:

– Я тоже кого-то любила. Мне кажется, он был очень красив и очень ужасен. – Затем она добавила: – Так что он определенно проживет долгую жизнь.

Господин Мо рассеянно ответил:

– Со мной она прожила бы очень долгую жизнь.

Фэнцзю вздохнула про себя. Хотя в голосе господина Мо не слышалось и следа боли или сожаления, но как же должна быть сильна боль, что ее уже не распознать, лишь взглянув на чье-то лицо? Будь господин Мо рядом в тот год, с его-то способностями, он смог бы уберечь Аланьжэ. Воистину, происки злого рока. Как, наверное, винит себя господин Мо, раз говорит такое.

Как же ослепила господина Мо любовь. Как же он несчастен.

* * *

На их глазах лунные цветы уносились по ветру и пропадали, словно падающие звезды. Расцвели на миг – и тут же погибли. Вот уж правда: «Им бы в миг успеть жить и умереть».

Су Мое поднялся и сказал:

– Пойдемте.

Фэнцзю тоже встала и расправила юбку. Но когда она подняла голову, то замерла в отсвете увядающих лунных цветов. Лежа на траве, она не слишком приглядывалась к собеседнику, но сейчас, оказавшись с ним лицом к лицу, с удивлением обнаружила, что, хотя лицо Су Мое скрыто искусно украшенной маской, пряди волос за маской по-прежнему отливают лунным серебром.

Догадка обрушилась на нее как удар грома. Фэнцзю вздрогнула.

Она долго молчала. Потом в мягком сиянии, напоминающем рассветную дымку, потянулась к лицу мужчины в пурпурном и дрожащими руками распустила завязки маски. Следуя ее движениям, маска спала.

Отблески цветов превратились в пятна света и окутали деревья, травы и их двоих. Когда мерцание погасло, Фэнцзю глухо, будто голос отказывался ей подчиняться, спросила:

– Господин Си Цзэ?

Он не ответил, и она снова спросила:

– Зачем вы меня обманули?

Мужчина поймал рукой соскальзывающую маску и спокойно ответил:

– Я никогда не называл себя вашим наставником, господином Мо.

Глава 5. У правившего небом и землей тоже есть чувства

Хоть Фэнцзю и умудрилась ошибиться спутником для любования цветами, она была рада, что ей хватило ума не ляпнуть чего-нибудь неподобающего, что могло бы выдать Си Цзэ ее личность.

На первый взгляд господин Си Цзэ напоминал ледяную гору, но кто бы мог подумать, что его чувства к Цзюйно настолько глубоки. Недаром у смертных есть поговорка: каждому любимая – как Си Ши красивая.

Однако, засыпая, Фэнцзю немного беспокоилась за Си Цзэ. Насколько же ослеплен был этот мужчина, что нашел в Цзюйно чудесный нрав и какие-то таланты? Такой красивый мужчина – и с таким кошмарным вкусом. Достойно сожаления.

Повздыхав, она закрыла глаза, предвкушая сладкий сон, но стоило ей смежить веки, как заорал возвещающий рассвет петух. Пришлось вставать и умываться.

Прошлой ночью она подло оставила Су Мое в одиночку разбираться с Чанди. Теперь Фэнцзю гадала, с какими трудностями довелось тому справиться. Возможно, сегодня рано утром он явится для расправы, поэтому она, как благовоспитанная девушка, уселась его ожидать, надеясь, что ее умильный вид смягчит сердце Су Мое и он не сильно ее поругает.

С этой мыслью она оправила полы одежд и чинно уселась, ожидая наставника.

Не успел Звездный владыка Мао Жи расплескать солнечный свет, как пожаловал господин Мо. Пожаловав, он, однако, не стал жаловаться на то, как гадко она поступила. Лишь сказал, что прошлой ночью принц Цин гнался за душераздирающе вопящей Чанди через четыре леса, совершенно ее измучив. В итоге она потеряла сознание, как только вернулась на лодку. Это несчастье перепугало повелителя и повелительницу. Договорив, Су Мое обеспокоенно предупредил Фэнцзю, что Чанди отнюдь не образец великодушия; кто знает, какие хлопоты доставит ее месть.

Только сейчас Фэнцзю осознала, отчего господин Мо так любезен с ней.

Ему даже не придется ничего делать ради мести. Неприятности сами найдут ту, что бросила его на растерзание. Ему оставалось только тихонько присесть на бережку и смотреть на ее страдания, а пока можно было и притвориться добряком. Господин Мо такой господин Мо.

Однако обиды обидами, а к его предупреждению Фэнцзю прислушалась.

Она думала, что гордячка Чанди ни за что не выставит такой позор на всеобщее обозрение, но разве могла она просчитать, что правитель и правительница случайно на нее натолкнутся?

В ее словаре фраза «создавать неприятности» была записана огромными иероглифами на первой странице, а вот понятия «разгребать последствия» не существовало вовсе. Прежде ей, как владычице Цинцю, достаточно было знать только, как создать проблему, устранение же последствий никогда не входило в ее список обязательных предметов для упорного освоения.

Поразмыслив над этим, она с надеждой спросила Су Мое:

– Как бы то ни было, Аланьжэ родная дочь их величеств. Даже если ее и накажут, то, скорее всего, не слишком строго, верно?

Су Мое озабоченно нахмурился, что было ему совершенно несвойственно.

– Трудно сказать.

* * *

Семь дней спустя, сидя на корточках в сломанной клетке в подземной тюрьме дворца Созерцания суеты, Фэнцзю на своей шкуре испробовала, как жестоко воспитывали Аланьжэ ее родители. Теперь она поняла, почему в тот день Су Мое был так озабочен.

Клетка Цзюцюй была сделана из камня, из которого была сложена одноименная гора. Это действительно была клетка, и сидеть в ней действительно получалось только на корточках – малейшее движение приводило к немедленному соприкосновению со стенками. Фэнцзю не знала, что мастер сделал с ними, но каждое прикосновение ощущалось словно порез клинком. Настоящая пытка.

И это еще Су Мое заступился за нее, согласившись просидеть в медитации лицом к стене десять дней, чтобы хоть как-то разделить ее наказание. Если бы не помощь господина Мо, вряд ли бы дело кончилось заключением в клетку.

Бывало, ее тоже запирали, когда она сердила Бай И и тогда она еще страшно обижалась на эти наказания. Только сегодня она поняла, что по сравнению с родителями Аланьжэ ее отец Бай И был воплощением родительской любви.

Сидеть на полусогнутых с выпрямленной спиной само по себе было неудобно, не говоря уже о том, что такое положение требовалось поддерживать постоянно. Хотя в кем-то воссозданном мире, в отличие от настоящей долины Песнопений, можно было повсюду применять магию, в клетке использование магии было ограничено, и Фэнцзю не могла даже наложить на себя заклятье обездвиживания.

Благодаря хорошему здоровью она продержалась целый день, но к ночи не выдержала и, задремав, привалилась спиной к каменной стене. Однако она даже на мгновение не смогла перевести дух: ее пронзило чувство, будто ее режут клинками и кромсают тысячей топоров. От боли она моментально проснулась.

Одна и та же пытка повторялась снова и снова. В первый день Фэнцзю еще упорно думала, что все будет хорошо, если она только перетерпит. На второй день пот пропитал одежду, и Фэнцзю оставалось только мечтать, чтобы кто-нибудь пришел и спас ее. На третий, четвертый, пятый день она поняла, что, как бы она ни боролась с болью и сном, ее страдания не прекратятся и никто не придет ее спасать. Она не знала, какую глубочайшую ненависть питали родители к Аланьжэ, чтобы так безжалостно с ней обращаться.

Утопая в боли, Фэнцзю впервые в жизни захотела умереть.

Едва такая мысль мелькнула в ее голове, как из глубины души к ней вдруг пришла редкая ясность сознания. Однако, прежде чем Фэнцзю успела всерьез испугаться своего желания, дверь в подземелье, которая была заперта уже много дней, вдруг со щелчком отворилась. Свет ударил в спину казавшейся хрупкой фигуре.

С трудом подняв веки, Фэнцзю посмотрела на Чанди. Та стояла на границе света и тени и улыбалась.

В тусклом сумеречном свете, достаточно насладившись жалким состоянием сестры, младшая принцесса самодовольно подошла к ней и взглянула сверху вниз. Голос ее был ласков:

– Сестрица, как тебе живется в клетке?

Слушать ее было трудно, не говоря уже о том, чтобы ответить.

Чанди подождала мгновение, а затем рассмеялась еще веселее:

– Разве сестрица не любила сыпать остротами? Отчего сегодня ты так тиха? Неужели боль не дает тебе говорить?

Она присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Фэнцзю, и сказала:

– Эта твоя выходка была просто нечто. Надо же, позволила своей тупой змее издеваться над младшей сестрицей. Но когда ты в тот день придумывала свой план, ты же не думала, что я безмолвная бодхисаттва, которая снесет все обиды? Не думала, что рано или поздно я отплачу тебе тем же?

Она еще раз внимательно посмотрела на клетку и прошептала:

– Когда отец велел заточить тебя в каменной клетке, чтобы ты усмирила свой мятежный нрав и поразмыслила над ошибками в тишине, я подумала, что обычная каменная клетка не подойдет, поэтому тайно попросила сменить твою клетку на клетку Цзюцюй. Не правда ли, она хорошо тебе послужила?

Из-за того, что ноги онемели, Фэнцзю снова привалилась всем телом к стене, и резкая боль, словно от удара мечом, заставила ее вскрикнуть. Чанди подперла подбородок и невинно поинтересовалась:

– Сестрица думает, отец не настолько жесток к ней и она, выбравшись отсюда, сможет упрекнуть меня при нем?

На лице ее проступило отвращение, и она зло проговорила:

– Смешно! Только потому, что я называю тебя сестрой, ты решила, будто и правда моя сестра? Отец разок взял тебя в поездку ко дворцу Созерцания суеты, а ты уже забыла свое место? Даже заруби я тебя мечом, отец всего лишь велел бы меня запереть. Неужели ты думаешь, что отец убьет свою любимую младшую дочь только для того, чтобы отомстить за тебя?

Она усмехнулась.

– Аланьжэ, ты с рождения была лишней.

До слов Чанди Фэнцзю думала, что первой поддразнила сестренку, а та оказалась достаточно талантлива, раз нашла способ помучить ее стократ сильнее в ответ. Фэнцзю была готова признать поражение. Но когда Чанди договорила, Фэнцзю порадовалась, что такие жестокие слова услышала она, а не Аланьжэ. Даже ей, чужой, слышать такое было обидно.

За приоткрытой дверью тюрьмы вдруг раздался шум. Издалека послышались удары гонга.

– Небесный огонь, это небесный огонь! Дворец горит! Дворец горит! – закричал кто-то.

Шум нарастал. Чанди внезапно дернула Фэнцзю за воротник. Та, не удержавшись на ногах, снова прислонилась к стене клетки. Ее тело вновь пронзила боль. Когда она пришла в себя, в подземелье валил густой дым. Чанди зажала нос, ее глаза блестели в дыму, и она легко рассмеялась:

– Дворец горит. Не успеешь ты и глазом моргнуть, как огонь доберется сюда. Сестрица, похоже, небеса сжалились над твоей бессмысленной жизнью и даровали тебе освобождение пораньше.

Фэнцзю с трудом перевела дыхание, а затем мертвой хваткой вцепилась в так неосторожно просунутую сквозь прутья руку Чанди, улыбнулась краем губ и жестко прижала ее к стене клетки, давая ощутить, каково это – когда тебя терзают клинками. Чанди тут же закричала, и Фэнцзю, тяжело дыша, спросила:

– Даже разок потерпеть не можешь? И это все, на что ты способна? Твоя болтовня очень раздражает. Если наговорилась, проваливай.

Чанди, баюкая руку и спотыкаясь, побежала прочь. Взгляд, брошенный ею на дверь тюрьмы, был полон злобы и ненависти.

* * *

Густой дым заволок темницу и просочился в клетку. Фэнцзю закашлялась, пытаясь вспомнить. О чем она думала перед приходом Чанди?

Точно. О смерти. Это правда, что для бессмертного не существовало перерождения. Когда бессмертный прекращал существование, и тело, и все его души обращались в прах. Только дуновение их божественных сил и могло случайно задержаться в огромном мире. Однако сейчас тело принадлежало Аланьжэ. Кто знает, вдруг, когда эта оболочка обратится в ничто, душа Фэнцзю наконец освободится и вернется в свое изначальное тело? И в то же время существовал риск, что ее душа слилась с телом Аланьжэ так крепко, что они разделят и жизнь, и смерть.

У лисиц острый слух. Теперь, когда разум ее был опустошен, слух Фэнцзю обострился еще сильнее. В беспрестанном шуме где-то на задворках отчетливо звучал только голос Си Цзэ. «Драгоценный» муж Аланьжэ всегда был спокоен, что бы ни делал. Словно древнее озеро, гладь которого никогда не тревожат волны, его не трогали никакие мирские волнения. Оказывается, бывали случаи, когда и его голос звучал встревоженно.

Но его беспокойство не имело к ней никакого отношения. Голос Си Цзэ плыл где-то в отдалении. Он спрашивал:

– Где первая принцесса?

Она не знала, к кому он обращается. Фэнцзю на мгновение стало жаль Аланьжэ. Небесный огонь был клинком, приставленным к ее горлу и к горлу Цзюйно одновременно. Но ее мужа, ее единственную надежду, заботила только безопасность старшей сестры Аланьжэ. Какая трагедия. И снова ей не на кого было положиться.

Огонь разгорался все сильнее, теперь он лизал дверь подземелья.

Как говорится, от сухого хвороста вмиг разгорается страшный пожар. В этот роковой момент Фэнцзю почувствовала небывалое спокойствие. Ее боль словно испарялась с каждой новой волной жара.

Она вдруг вспомнила, как на Небесах угодила в когти однокрылого снежного льва Цзи Хэн. Ни разу у нее в голове не мелькнула мысль, что Дун Хуа придет и спасет ее. Когда она украла плод Бимба и попала в змеиный строй, ей было страшно, но и тогда она даже не подумала о нем.

И хорошо, что не подумала. Если не надеешься, не разочаровываешься снова и снова.

В тетушкиных книгах говорилось, что если людям суждено полюбить друг друга, то для девушки в беде обязательно найдется господин, который придет ей на помощь. Она выросла с этой мыслью и, возможно, именно поэтому и влюбилась в Дун Хуа, который однажды спас ее на горе Циньяо. Но, кроме того единственного раза, Дун Хуа больше никогда не приходил на помощь, когда она в ней нуждалась. Каждый раз она выживала сама. Каждый раз она справлялась сама. Каждый раз она действительно справлялась сама. Интересно, повезет ли ей на этот раз.

Есть одна фраза: чувства глубоки, а судьба поверхностна. Часть про глубокие чувства относилась к ней, а про поверхностную судьбу – к ним с Дун Хуа. Иначе говоря, всегда будут те, кому не повезло. И вот ей – не повезло. Потому что она встретила его. Ему – не повезло. Потому что он ее упустил.

На мгновение Фэнцзю показалось, что этим вечером она рассуждает как стихотворец. А еще – что она совершенно безнадежна.

Она беспощадно решила, что Верховный владыка стал для нее всего лишь титулом и именем, но в миг, когда ее жизнь повисла на волоске, все еще невольно думала о нем.

Но если бы Фэнцзю действительно умерла сегодня ночью, опечалился бы он, когда весть об этом дошла бы до его ушей? Вздохнул бы он: «Никогда не думал, что в юном возрасте ее постигнет такое несчастье. Как-то в долине Песнопений ей посчастливилось жить со мной в одном дворе. Она трижды в день готовила мне еду и неплохо обо мне заботилась».

Если бы ей удалось обменять свою двухтысячелетнюю любовь и одержимость на эти его слова, это можно было бы считать благословением, не так ли?

* * *

Языки пламени лизали балки, время от времени дерево не выдерживало, и какие-то балки падали. Фэнцзю посмотрела на потолок, где виднелся полыхавший свет от огня, – это зрелище заставило ее оцепенеть, словно придавило неподъемной тяжестью. Огромный кусок дерева загорелся и упал, продолжая полыхать. Фэнцзю закрыла глаза. Сердце ее отвердилось – непоколебимая стойкость укрепила его. Сейчас все и определится: вернется прах к праху, земля к земле – или придет спасение.

Ей повезло.

Спасение пришло.

Но не оттуда, откуда она предполагала.

Мужчина сумел отбросить в сторону грозящий придавить его кусок дерева. Увидев облепившие ее лоб пряди мокрых от пота волос и посеревшие щеки, он потрясенно спросил:

– Они правда заперли тебя в клетке Цзюцюй?

В его холодных глазах мгновенно вспыхнул гнев. Он выхватил меч и резким движением разрубил каменную клетку на четыре части. Миг Фэнцзю чувствовала облегчение, но затем боль вернулась, цунь за цунем распространившись по плоти и коже. Она вскрикнула и чуть не упала, но мужчина успел ее подхватить.

Ее с головой закутали в плащ, защищающий от огня.

– Шэнь Е? Почему ты пришел спасти меня? – пробормотала Фэнцзю.

Он не ответил, только крепче прижал ее к себе, ища выход в пламени. И так невеликое подземелье превратилось в море огня. Фэнцзю подумала, что здесь, должно быть, никогда не было так светло. Перед глазами полыхал чудовищный пожар, но кончиком носа, однако, ощущалась прохлада. Тело еще помнило о боли, и сердце быстро колотилось, но обморок… Да, она могла его себе позволить.

Спустя много времени она почувствовала дуновение прохладного ночного ветра. У нее над ухом кто-то сказал:

– Я создал это место только для того, чтобы вернуть тебя к жизни. Хотя ты и не она, но, если это тело будет уничтожено, какой смысл во всем, что я сделал? Я обязательно верну тебя, Аланьжэ. Я задолжал тебе. Они все тебе задолжали. Ты должна вернуться и взять свое по праву.

Когда голос произнес «Аланьжэ», Фэнцзю почувствовала скрытую в нем боль.

Но она не могла понять, приснилось ей все это или нет.

* * *

Когда она очнулась, далеко в небе висела круглая серебряная луна. Вокруг не было ни души, и только несколько увядших цветов неподалеку приветствовали ее. После пожара в горле стоял запах гари.

Фэнцзю бездумно посмотрела на укрывавший ее ноги огнеупорный плащ. В конце концов в голове у нее щелкнуло. Загородный дворец охватил Небесный огонь, который перекинулся на подземелье. В миг опасности вдруг явился Шэнь Е и спас ее ничтожную жизнь.

Подняв глаза, она оглядела пустырь. На три чжана вокруг нее из живых существ виднелась только пара полудохлых сверчков.

Похоже, ее спаситель передумал на обратном пути и бросил ее на дороге. На языке еще горчило от каких-то лекарств, боль в теле утихла почти полностью. Похоже, прежде чем бросить, ей дали очень действенное обезболивающее. Как мило со стороны ее спасителя.

Прохладный ветерок дул прямо в лицо, отчего Фэнцзю несколько раз чихнула. За дни пыток ее тело значительно ослабело. Добавить ко всему холодный ветер… Если она простудится, начнется лихорадка, и, когда этот день наступит, она будет страдать еще сильнее.

Фэнцзю прекрасно понимала, чем грозит ей промедление. Она плотнее закуталась в плащ, нашла благодаря ослепительному лунном свету узкую дорожку и, пошатываясь, направилась к своему весьма отдаленному двору.

Чем дальше она шла, тем меньше видела следов пожара. Когда она добралась до двора Рассветного холода, где жила как Аланьжэ, то не увидела никаких признаков того, что совсем недавно во дворце бушевал Небесный огонь. Похоже, жизнь вдали от всех имела свои преимущества.

Толкнув ворота, Фэнцзю вошла во двор. Стараясь держаться ровно, она пересекла его и оказалась перед входом в главный зал. На лбу Фэнцзю выступили крупные бисеринки пота. С одной стороны, она восхищалась тем, как она, истерзанная и ослабевшая, героически добралась до дома. С другой стороны, у нее начали дрожать ноги, и все, чего она хотела, – это увидеть кровать, чтобы тут же на нее рухнуть.

До входа в главный зал оставалось всего ничего. Она уже вскинула руку, собираясь войти, как вдруг услышала донесшийся из-за резных ворот вскрик. Рука ее застыла в воздухе.

Фэнцзю слегка вытянула шею и заглянула внутрь. Взгляду ее открылся квадратный стол в середине комнаты, на котором горела длинная свеча. За свечой стояла кровать. На ней возлежала Цзюйно, которая никак не могла здесь находиться. Рядом с кроватью, на табурете, спиной к двери сидел муж Аланьжэ Си Цзэ. Наклонившись к Цзюйно, он перевязывал ей рану на руке.

Возможно, оттого, что он когда-то был жрецом, муж Аланьжэ совсем не походил на птиц-неразлучников. Он по-особенному жестикулировал. В его обычной отстраненности проглядывала безучастность, в безучастности – небрежность, а в небрежности – безразличие. В этот момент, когда он перевязывал рану Цзюйно, в его движениях появились серьезность и сосредоточение, которые он редко проявлял в обычные дни.

Фэнцзю оцепенела в дверях. Возможно, от пыток в клетке Цзюцюй у нее помутилось в голове, и она пришла не туда. Она неслышно отступила и, развернувшись, направилась к выходу тем же путем, как пришла. Внезапно она увидела Чачу, показавшуюся из круглого прохода.

Едва верная Чача подняла голову и увидела госпожу, как сразу же бросилась к ней. Остановившись рядом, она, не в силах сдержать восторг, схватила Фэнцзю за рукав.

– Ваше высочество, наконец-то вы благополучно вернулись! Только что в главном дворце и нескольких боковых дворцах случился сильный пожар. Я боялась, что огонь перекинется на подземелье. Ваше высочество, у вас что-нибудь болит? – Не дожидаясь ответа, она поспешно добавила: – Когда начался пожар, господин Мо прервал свою медитацию лицом к стене и поспешил на ваши поиски. Вы с ним разминулись?

Фэнцзю смерила взглядом Чачу, затем проглядывавший сквозь деревья край пристройки. Она задумчиво произнесла:

– Значит, я не заблудилась. Но мне кажется, я только что видела Цзюйно…

Чача скривила губы.

– Дворик, где жил господин Си Цзэ, и прилегающий к нему дворец первой принцессы находились ближе всего к главному дворцу. Оба пострадали в пожаре. Поскольку первая принцесса нездорова, повелительница велела пока поселить ее у нас.

Она осторожно следила за выражением лица Фэнцзю.

– Господин Си Цзэ заботится о ней… тоже по приказу повелительницы…

Фэнцзю, естественно, знала, почему глаза Чачи так вспыхнули. Под предлогом, что она хочет подышать свежим воздухом и выпить горячего чая во дворе, Фэнцзю отослала служанку за чашками. По правде говоря, все, о чем она сейчас мечтала, сводилось к кровати, на которой можно было бы вытянуться. Фэнцзю прекрасно обошлась бы и без чая. Однако двор Рассветного холода имел два этажа, и ее спальня находилась прямо над главным залом. Сейчас у нее не было сил разбираться с теми двумя в главном зале. Во дворе было много цветов и прочих растений. Если прижаться к ним покрепче, они сойдут за защиту от ветра. Ее тело тоже, пожалуй, перетерпит. Почему бы и не присесть под цветущим деревом, выпить горячего чая и немного вздремнуть в ожидании Су Мое?

Дремота перешла в глубокий сон. Засыпая, она отчетливо чувствовала легкий холодок, а когда открыла глаза, ее окутывало тепло. Опустив голову, она увидела, что на ее тело накинуто верхнее мужское одеяние. До ее слуха донеслось:

– Проснулась?

Она подняла голову и увидела Су Мое, сидящего на каменной скамье рядом с цветущим деревом.

Некоторое время Фэнцзю бесцельно смотрела на него, а потом сказала:

– Вы ведь заранее знали, что сегодня ночью в загородном дворце случится пожар и Аланьжэ окажется в ловушке?

Су Мое, кажется, предвидел, что она задаст ему этот вопрос. После долгой паузы он ответил:

– Я знал, что сегодня будет пожар, но в прошлом, когда случился пожар, Аланьжэ не выходила со двора Рассветного холода. Поэтому я даже не задумался о том, перекинется ли огонь на подземелье. – Он посмотрел на нее и сказал: – По правде говоря, она никогда не навлекала таких бед, чтобы ее заперли в подземелье. Вы с ней разные, поэтому, естественно, жизнь ваша протекает неодинаково.

Фэнцзю смутно предполагала такой ответ. Она тихо спросила:

– Раз я в любом случае не смогу воспроизвести ее жизнь, как же вы узнаете причину ее смерти?

Су Мое беззаботно ответил:

– Действительно, в начале пути отступишься на один хао – промахнешься на тысячу ли. Переменных столь же много, как лепестков у лотосов, что растут в море Ароматов. Возможно, кто чихнет громче, тот и вызовет в этом мире более сильное отклонение от изначального. Но знаешь ли ты, что среди стольких переменных изменить гораздо сложнее?

Увидев ее растерянный взгляд, он спросил:

– Помнишь, в пруду Белых лотосов перед Рассветным дворцом растут белые лотосы, которые образуются из сердец людей? Лотосы в Нефритовом пруду бесконечно меняются с изменением времени года, ночь сменяется днем, но десятки тысяч белых лотосов в пруду Белых лотосов остаются неизменными.

На мгновение его голос зазвучал отстраненно, словно он спрашивал себя:

– Что неизменно – лотос или сердце?

– Сердце, – ответила Фэнцзю.

Су Мое восхищенно посмотрел на нее.

– Да, только сердце человека не так легко изменить. Посмотри, как Цзюйно относится к тебе, как Чанди, как повелитель и повелительница. – Он устремил взгляд к небосклону. – Этот пыльный мир людских страстей всего лишь плывущие облака, а то, что я хочу увидеть за этим пыльным миром, – их подлинные сердца, которые определяли их отношение к Аланьжэ. Так я узнаю причину ее смерти.

Меняя тему разговора, он добавил:

– Поэтому ты можешь делать что хочешь без оглядки на характер Аланьжэ в прошлом. Одно прошу накрепко помнить: во всех важных случаях делай тот же выбор, что и она.

Фэнцзю немного подумала, затем кивнула. Попутно оправила плащ, прислонилась к старому абрикосовому дереву и, подняв голову, посмотрела на полную луну в небе.

– Вы идите. Я еще хочу полюбоваться луной.

Су Мое некоторое время смотрел на нее, затем протянул руку, чтобы помочь ей подняться, и сказал со смехом:

– Чача сказала, ты сидела на ветру в саду только потому, что преданно ждала меня, твоего наставника. Раз уж этот наставник вернулся, то ни к чему и дальше мерзнуть в ночи. Вставай, я провожу тебя в дом.

Двор заполонили абрикосы, под лунным светом их цветы белели, точно снег. Фэнцзю будто не заметила протянутую ей руку и продолжила смотреть на яркую луну, напоминающую нефритовое блюдо. После долгого молчания она вдруг спросила:

– Вы слышали о нашей истории с Верховным владыкой Дун Хуа?

Едва слова вылетели изо рта, как Фэнцзю поняла, насколько неуместен был вопрос. Она неловко поправилась:

– Что-то я сегодня долго сидела на ветру, вот и расчувствовалась. Вы ничего не слышали, ладно? Идите, я еще посижу.

Улыбка в уголках губ Су Мое угасла, он потянулся к чайнику на каменном столе, заставил воду вскипеть. Сунул ей в руки горячую чашку.

– Лянь Сун что-то упоминал об этом, – сказал он, а потом добавил: – Бай Чжэнь всегда говорил, что, с твоим нравом, ты никогда не попытаешься запереть тоску в сердце, но сейчас ты выглядишь именно так, будто пытаешься пережить печаль в одиночку. И твой настрой меня беспокоит. Если что-то тебя тревожит, скажи мне, я выслушаю, ничего страшного. Может, от моего титула наставника тут и одно название, но я все же считаюсь твоим старшим.

Фэнцзю долго безмолвствовала, а потом сказала:

– Чанди заменила каменную клетку, в которой повелитель приказал мне успокоить сердце, на клетку Цзюцюй.

Рука Су Мое, державшая чайник, дрогнула.

– Что?

Фэнцзю искоса взглянула на него и быстро сказала:

– Все хорошо, я приняла обезболивающее, так что теперь не больно.

Она снова посмотрела на небо.

– Просто, когда меня пытали в клетке, я все думала, почему это происходит со мной. Тетушка рассказывала, что, когда высшая богиня Яо Гуан заперла ее в водной темнице, ее спас высший бог Мо Юань. И когда она попала в плен во дворец Пурпурного света, почтенный Мо Юань снова ее спас. Выходит, высший бог Мо Юань спасает ее каждый раз? Неужели тетушка исчерпала всю нашу семейную удачу? Поэтому каждый раз, когда я оказываюсь в опасности, я всегда остаюсь одна?

Она говорила удивительно спокойно, в ее голосе не слышалось ни малейшей печали. Кажется, ее действительно озадачивал ее вопрос.

Су Мое прошептал:

– Каждый раз?

Ему показалось, что в глубине абрикосового сада мелькнула тень, но, присмотревшись, он никого не заметил. Даже сгустив божественные силы, он не уловил никакого дуновения чужой ци.

Фэнцзю запрокинула голову и пробормотала:

– Ну, случилась у меня пара раз, когда я чуть не рассталась с жизнью. Но если бы не те испытания, я, наверное, не смогла бы выдержать пытки в клетке Цзюцюй. Поскольку я единственная внучка семьи Бай из Цинцю, меня баловали с самого детства. Позже, когда я полюбила владыку Дун Хуа, я испытала горечи и стала намного сильнее.

После небольшой паузы она продолжила:

– А, нельзя сказать, что никто не приходил меня спасать. Например, в этот раз меня спас Шэнь Е, пусть он и бросил меня на полпути. Но поначалу я думала: ничего страшного. Большинство не выдержало бы в клетке Цзюцюй пять дней, верно? А я выдержала и даже домой сама вернулась. Первое время я чувствовала себя счастливой, очень собой гордилась.

Су Мое взял чашку, выплеснул остывший чай, подлил горячего и протянул чашку Фэнцзю.

– А потом?

– А потом?

Она на мгновение задумалась, прежде чем медленно ответить:

– Когда я вернулась, то увидела, как господин Си Цзэ перевязывает рану Цзюйно. Честно говоря, я не думала, что рана Цзюйно настолько серьезна, но господин Си Цзэ так осторожно ее перевязывал, что мне вдруг стало немного грустно.

Она поднесла руки к глазам.

– В тот момент мне показалось, что я и есть Аланьжэ. В то же время мне было жаль ее. Если бы она увидела ту сцену, то наверняка опечалилась бы еще сильнее меня. И мне стало грустно, потому что я увидела, как выглядит девушка, о которой хорошо заботятся. Я презираю Цзюйно, у которой и ран-то всего ничего, а она строит из себя невесть что. И все же я ей завидую.

Она подняла руки, чтобы прикрыть глаза.

– Владыка… Почему его никогда нет рядом, когда я особенно нуждаюсь в нем? Вот что я думала. Когда мне грозила опасность, а он не появлялся, я говорила себе: это оттого, что мы не связаны с ним судьбой. Но если честно, я тогда в это особо не верила. Я думала: я ведь прикладываю столько усилий, рано или поздно мои старания растрогают небеса. Но сейчас я верю. Если бы Шэнь Е не спас меня, я бы умерла. Прежде я не верила в то, что нам с владыкой не суждено быть вместе, возможно, потому, что еще не до конца разочаровалась.

– Значит, ты его ненавидишь? – спросил Су Мое после долгого молчания.

Фэнцзю опустила ладони, посмотрела, как лунный свет расплескивается по цветущим абрикосовым деревьям, и с усилием моргнула.

– Наверное, нет. Просто я устала. Владыка замечательный, просто нам с ним не судьба быть вместе.

– Ты еще очень молода, – мягко сказал ей Су Мое. – Ты еще встретишь кого-то получше.

Фэнцзю рассеянно кивнула.

– Вы правы, я еще встречу кого-то получше.

Су Мое поднял уголки губ в улыбке:

– Какого мужчину ты хочешь встретить?

Фэнцзю на миг задумалась.

– Хотя я не настолько хрупкая, чтобы умереть на месте, если кто-то не придет и не спасет меня от опасности, я надеюсь встретить того, кто бросится спасать меня, когда я попаду в беду. Того, кто, вызволив меня, не бросит потом. И утешит, когда мне будет больно.

Су Мое понизил голос:

– Неужели ты даже не думала о том, что встретишь того, кто не позволит тебе страдать, кто не позволит тебе попасть в беду?

Она промолчала.

Су Мое продолжил:

– Ты вечно запрокидываешь вот так голову, шея не болит? Кто сказал тебе, что, если запрокинуть голову, слезы не будут капать? Тебе солгали, ты не знала? Зачем ты пытаешься сдержаться?

Подул прохладный ветер. Фэнцзю все еще смотрела в небо, будто находила луну крайне интересной. Прошло много времени, прежде чем из ее глаз потекли две струйки слез, а затем раздались тихие всхлипывания. Спустя, казалось, еще целую вечность она разрыдалась так безутешно, будто сердце ее рвалось на части.

Из ниоткуда налетел сильный порыв ветра. Цветы абрикоса посыпались вниз и закружились в безумном танце, словно бесчисленное множество снежинок, грозящихся заслонить небо и солнце. В разлетающихся лепестках Су Мое снова увидел пурпурную тень. Значит, то был не обман зрения.

В нескончаемом дожде лепестков бог, закутанный в пурпур, был смертельно бледен, у его ног валялась опрокинутая чаша с лекарством. Пальцами он крепко впился в ствол старого абрикосового дерева. Он не сводил глаз с Фэнцзю. Фэнцзю ничего не замечала, только плакала все сильнее и сильнее. Он хмурился и молча смотрел на нее. Казалось, он хотел подойти, но не мог сдвинуться с места.

* * *

Из-за пожара во дворце десятидневное покаяние Аланьжэ окончилось ничем. Фэнцзю не стала поднимать шум из-за попытки Чанди похоронить ее. Как справедливо заметила Чанди, в ситуации с Аланьжэ, даже если бы она предала происшествие огласке, младшая принцесса отделалась бы пустяковым наказанием. К тому же, пусть никто об этом и не знал, Фэнцзю все же смогла выкарабкаться из ямы. Если Чанди снова ее туда толкнет, она сможет выкарабкаться вновь. Посмотрим, кто в итоге останется погребенным и чья яма окажется глубже.

После Небесного огня загородный дворец лежал в руинах. Пострадала большая часть горных камелий, и место для празднования дня рождения повелительницы теперь представляло собой удручающее зрелище. Повелитель гневался, но небесный огонь – это гнев небес, огонь, начавшийся, быть может, от молнии, и поскольку виновника найти не представлялось возможным, ему некуда было выплеснуть гнев, а вид обвалившихся стен только сильнее портил его настроение. Решив, что если он чего-то не видит, то этого нет, отец Аланьжэ приказал за ночь снарядить драконью лодку и поспешил вернуться с семьей в главный город.

* * *

Над рекой Сысин стоял густой белый туман, на мачте горели фонари, на посветлевшем небе мерцали последние звезды. Светало.

Фэнцзю лежала под мягким одеялом и слушала, как волны разбиваются о нос судна. Приятный аромат благовоний растекался из курильницы в виде цилиня, успокаивая. В голове у нее медленно крутился вопрос: что делают обычно, проснувшись в кромешной тьме и обнаружив у кровати знакомого незнакомца?

Разумно ли было закричать, натянуть одеяло, забиться в угол кровати и дрожащим, но строгим голосом крикнуть:

– Бесстыжий распутник! Что ты задумал?

Но того, кто оказался перед ней, нельзя было назвать распутником – он уделял ей внимания не больше, чем деревянному столбу. Пусть вокруг царила кромешная тьма, можете ли вы представить себе, чтобы кто-то решил развратничать с бревном под прикрытием темноты?

Подумав так, Фэнцзю резко почувствовала облегчение. Она медленно села в постели, прислонилась к изголовью и зажгла свечу. Поднеся свет в сторону сидевшей на ее постели фигуры, она с удивлением убедилась, что ее лицо действительно принадлежит тому, о ком она подумала.

– Господин Си Цзэ, вы… ошиблись комнатой?

При свете свечей оказалось, что Си Цзэ выглядит не лучшим образом. Он долго молчал, изучая ее взглядом. Казалось, он хочет раствориться в ее глазах. Но за все время Си Цзэ не двинулся ни разу, и она не знала, о чем он думает.

Фэнцзю понятливо откинула тонкое одеяло, чтобы встать с кровати, и сказала:

– Я достаточно выспалась. А вот вы, похоже, очень устали, досточтимый. У вас не было сил искать свою комнату и вы пришли посидеть в моей? Тогда я пойду, подышу свежим воздухом. Будете уходить, не забудьте оставить мне дверь…

На самом деле, она сказала так, потому что хотела избежать подозрений. Пусть Аланьжэ и Си Цзэ звались мужем и женой, она Аланьжэ не была, им нечего было обсуждать с Си Цзэ. Сейчас ночь, и, если можно чего-то избежать, лучше избежать.

Она успела откинуть одеяло лишь наполовину, прежде чем Си Цзэ твердо уложил ее обратно. Набросив ей на плечи плащ, господин Си Цзэ нахмурился и протянул ей чашку с подслащенной водой, от которой еще поднимался пар.

– Боль прошла? Выпейте это.

Хотя ни один мускул не шевельнулся на его лице, в голосе Си Цзэ все же слышалась забота.

Фэнцзю со смешанными чувствами взяла протянутую чашу. Разве он не должен был припасти такое лицо и заботу в голосе для пострадавшего мизинчика Цзюйно? А он почему-то сидит с ней и даже пытается о ней позаботиться. Уж не одержим ли он злыми духами?

Фэнцзю поднесла подсвечник к лицу Си Цзэ и с искренней заботой спросила:

– Досточтимый… вы не ошиблись? Я Аланьжэ, а не Цзюйно. Или… вам, одержимому, наверное, кажется, что я Цзюйно. Но я все же Аланьжэ. Вы видите во мне Цзюйно только потому, что вы одержимы…

Си Цзэ долго молча смотрел на нее.

– Я не одержим.

Фэнцзю после этих слов засомневалась еще сильнее и забросила пробную удочку:

– В таком случае вам стоило бы сейчас заботиться о Цзюйно.

Взгляд Си Цзэ остановился на ее лице.

– Разве плохо то, что я забочусь о вас?

Фэнцзю на мгновение задумалась. И тут ее осенило.

– А, так это Цзюйно попросила вас присмотреть за мной, чтобы загладить вину Чанди, которая велела заточить меня в клетку Цзюцюй? Как же сестрицы заботятся друг о друге. Так вот, я и не думала доводить это дело до сведения повелителя. Раз уж вы потому так мной озаботились, то не смею принять такую честь. Вообще-то, Чача подает мне и воду, и чай, и все остальное. А если Чачи нет, то я и сама справляюсь, не нужно, чтобы вокруг меня еще кто-то хлопотал.

Она вернула ему чашу с подслащенной водой и, тщательно взвешивая каждое слово, произнесла:

– Я знаю, что мы с вами не настоящие муж и жена, но ты, Си Цзэ, всегда так помогаешь им двоим. Мне кажется, это несколько… неуместно.

Она сказала «несколько неуместно», но на самом деле подобное отношение вовсе не лезло ни в какие ворота. Ей было невероятно обидно за Аланьжэ, но, учитывая обстоятельства, она могла выразиться только так.

Фэнцзю спокойно перевела взгляд на Си Цзэ и с удивлением обнаружила, что он, замерев, смотрит на чашку с подслащенной водой в ее руках. Наконец он ответил:

– Они тут ни при чем.

Затем поднял голову и посмотрел на нее.

– Теперь ты даже не хочешь выпить воды, которую я тебе налил?

На лице Си Цзэ по-прежнему ничего не выражалось, но, когда эти слова донеслись до ее ушей, Фэнцзю почувствовала, будто на нее навалилась некая тяжесть. Поначалу она отказывалась потому, что не хотела, чтобы он возвращал ей таким образом долг Чанди, но, раз уж он сказал, что это с той не связано, отказывать дальше было уже некрасиво. Еще подумает, что она ломается. Поэтому она взяла чашу и медленно проговорила:

– Раньше не хотела, да, а теперь хочу. – После чего осушила всю чашку залпом.

Вода определенно была сладкой, но на языке почему-то сразу раскрылся привкус крови. Она не знала, не испортилось ли ее восприятие вкусов из-за пыток, перенесенных несколько дней назад.

Кстати говоря, о пытках: от лекарства Шэнь Е боль уменьшилась только наполовину. Прошлой ночью, пока Фэнцзю разговаривала с господином Мо в абрикосовом саду, боль ощущалась во всем теле. Теперь же, как будто безо всякой на то причины, во всем теле появилась необыкновенная легкость. Конечно, говорят, что в молодости кости крепки, но не мог же обычный сон вылечить все недуги?

Пока она размышляла, Си Цзэ взял у нее из рук фарфоровую чашку и поставил на стол. Затем помог ей лечь, подоткнул одеяло и сказал:

– До рассвета есть время. Поспи еще.

После выпитой воды Фэнцзю действительно немного клонило в сон, но действия Си Цзэ не давали ей покоя. Когда он склонился к ней, она ощутила от него слабый аромат сандалового дерева, который показался ей очень знакомым. Но если Си Цзэ не был одержим и не пытался заступиться за Чанди, то как объяснить его сегодняшнее поведение? Голову дверью прищемило?

По комнате плыл нежный и легкий аромат благовоний, помогающих уснуть, что сейчас для Фэнцзю было очень полезно. Хотя у нее еще остались вопросы, поиск ответов на них явно уступал необходимости поспать. Она уже почти задремала, как вдруг услышала голос Си Цзэ:

– Той ночью ты сказала, что когда-то любила кого-то?

Пауза.

– Он очень сильно тебя разочаровал, да?

Сердце Фэнцзю учащенно забилось. В тот вечер она приняла Си Цзэ за Су Мое и повела его любоваться лунными цветами. Она рассказала ему, что кое-кого любила, но ее любимый оказался просто ужасен.

С тех пор прошло более десяти дней, и теперь она понятия не имела, почему этим вечером Си Цзэ вдруг поднял эту тему. Да и совсем не в его манере было задавать подобные вопросы. Досточтимый Си Цзэ был возвышенным бессмертным, воздух рядом с ним так и дрожал от божественной ци. Не то что среди птиц-неразлучников, но даже среди знакомых ей суровых старейшин было бы трудно найти кого-то настолько же отстраненного от мирских забот, как досточтимый Си Цзэ. Позже, когда Фэнцзю узнала, что ему нравится Цзюйно, она все еще сомневалась в искренности этих чувств. Ей всегда казалось, что от этой так называемой любви господина Си Цзэ надежно отделяет стена его божественной силы. По правде говоря, его любовь даже не походила на любовь мира багровой пыли. Так что она никак не ожидала, что досточтимый Си Цзэ задаст такой обычный вопрос с привкусом беспокойств простых смертных.

Хотя он уверял, что не одержим злыми духами, она опасалась: а вдруг все-таки одержим, а?

Видя, что она долго молчит, Си Цзэ сказал:

– Он и впрямь сильно тебя разочаровал.

Фэнцзю вздохнула, кутаясь в одеяло, и несколько смущенно поправила:

– На самом деле неважно, разочаровалась я или нет. Просто иногда любовь нуждается в предопределении. Я потратила немало времени, поставив на судьбу, но так и не выиграла. Только недавно я осознала глубину трагичности попыток настоять на судьбе, которой у нас нет. Мне многое открылось. Если вам не открылось, мы можем обменяться опытом.

Ночь была тиха и темна, но она чувствовала, что взгляд Си Цзэ прикован к ней. Он спросил:

– Если он сейчас появится перед тобой, ты поверишь, что вам все-таки суждено быть вместе?

Фэнцзю рассмеялась. Она правда очень устала, бороться со сном становилось все трудней.

– Между нами никогда не существовало слова «судьба». Я так долго делала ставку на себя, что пора об этом забыть. Так что нет никакой разницы, появится он теперь или нет. Пожалуй, ему лучше не появляться: я не очень-то хочу его видеть.

Прошло немало времени, прежде чем Си Цзэ коротко сказал:

– Вот как.

– Вот так, – спокойно ответила Фэнцзю.

Затем она повторила:

– На самом деле я понимаю, почему вы завели об этом деле разговор сегодня вечером. Хоть мы и поженились, я знаю, что вы всегда были против этого брака и боялись, что я не буду давать вам прохода. Так что вы надеетесь, что я как можно раньше налажу с кем-нибудь хорошие отношения, да? Тут уж вы не волнуйтесь, у каждого есть судьба. Сейчас мне очень хочется спать, если вы желаете обсудить что-то еще, давайте сделаем это завтра. Когда будете уходить, закройте, пожалуйста, двери.

Си Цзэ больше ничего не сказал. Фэнцзю показалось, что он смущен оттого, что она разгадала его мысли. Сегодня ей вдруг подумалось, что она действительно способная – людские сердца прочесть ей на один зуб. Но почему-то в комнате царила такая печаль, что у нее перехватило дыхание. Си Цзэ сидел у ее кровати до тех пор, пока она не уснула. Она не слышала, как закрылась дверь после его ухода. По воздуху сквозь ладан плыл запах сандала и не думал развеиваться.

Фэнцзю проспала до тех пор, пока время не перевалило за полдень. Она была так голодна, что уже не могла выносить голод. Очень кстати за дверью Чача получала устные указания Су Мое, приглашавшего ее на нос лодки отведать жареной рыбы. Сонливость Фэнцзю как рукой сняло, стоило только ей услышать про рыбку.

Прежде чем закрыть дверь, она оглянулась и увидела, что кровать, столы и стулья в ее комнате приведены в порядок. Маленькая вышитая табуретка, которую Си Цзэ вчера придвинул к кровати, стояла в изножье. Чашка с подслащенной водой, из которой она вчера пила, пропала без следа. Похоже, прошлой ночью она не просыпалась и разговор с Си Цзэ ей приснился.

* * *

Она подошла к носу лодки и огляделась. Су Мое держал в руках прутик с насаженной на него рыбиной, стоя у сломанной печки, и, весь перемазанный в саже, смотрел на нее.

Ветротекучий господин Мо лучше всех умел заваривать чай на мелких углях. Похоже, он полагал, что запекание рыбы и приготовление чая мало чем отличаются – знай себе только огонь разведи. Разумеется, он не знал, что печка для заваривания чая совершенно отличается от кухонной.

Когда любящая вкусно поесть Фэнцзю увидела, какой беспорядок учинил господин Мо, она поняла, что про обещание ее покормить можно забыть. Ту сценку нужно было переиграть. Ее не пригласили поесть жареной рыбки, ее пригласили приготовить жареной рыбки и накормить пригласившего.

Господин Мо указал на стоящий рядом ящик из красного дерева. Смущенный и покрытый сажей, он, однако, сохранял изящные манеры.

– Я знал, что ты голодна, так что поспешишь сюда, поэтому нарочно приготовил для тебя каши.

Фэнцзю порадовалась, что у господина Мо сохранились остатки совести, и бесцеремонно взялась за ложку. Это была сладкая каша, вязкая и ароматная, но почему-то всякий раз, когда она попадала в горло, на кончике языка ощущался привкус крови. Если не считать его, в остальном каша вышла замечательной.

Су Мое проследил, как она доедает кашу, затем указал на бадью у своих ног, все еще улыбаясь очаровательной улыбкой.

– Раз доела, научи меня, пожалуйста, жарить рыбу. Такую рыбку нелегко достать. Господин Си Цзэ особо уточнял, что ее нужно пожарить, только тогда она будет тебе полезна. Жаль только, я, конечно, мастер кисти и меча, но жарщик рыбы из меня…

Услышав имя Си Цзэ, Фэнцзю поперхнулась последней ложкой каши. Господин Мо быстро протянул ей воды. По вкусу она напоминала ту же подслащенную воду, что в нее влили прошлой ночью. Фэнцзю выпила воду, с трудом проглотила кашу и, смаргивая выступившие слезы, посмотрела на Су Мое.

– Эту рыбу тоже принес господин Си Цзэ? Вчера вечером мне показалось, что с ним что-то не так, он будто одержим. Похоже, его и правда сильно чем-то приложило, если он до сих пор не оправился. Однако вместо того, чтобы отдать рыбу поварам, он с чего-то оставил ее вам. С каких это пор вы с ним так подружились?

Су Мое на мгновение растерялся, что с ним редко случалось.

– Господин Си Цзэ ничего не сказал тебе после того, как принес тебя на лодку прошлой ночью?

Фэнцзю растерялась еще сильнее него. Она уставилась на чашку с водой в своей руке и ответила:

– Прошлой ночью на меня что-то нахлынуло, и я плакала в абрикосовом саду… Разве не вы отнесли меня в покои, когда я наплакалась и уснула?

Су Мое спокойно вручил ей рыбу на палочке:

– Ну, скажем так, нет.

* * *

Так вот, прошлой ночью.

Прошлой ночью действительно произошло немало событий. Как только Фэнцзю безудержно разрыдалась, в тихий абрикосовый сад ворвался порыв ветра. Су Мое не был уверен, отражение ли это настроения скрывавшегося за деревьями Верховного владыки Дун Хуа или просто случайность. Накатившее смятение сменилось холодом. Может, беззаботный принц Западного моря и нечасто посещал Девять небесных сфер с визитом почтения, однако прекрасно знал, что о Верховном владыке Дун Хуа ходит слава бессмертного, обладающего сильными духовными корнями и при этом не имеющего ни страстей, ни желаний. Впервые он обнаружил, что у некогда правившего небом и землей тоже есть чувства.

А Фэнцзю плакала, вкладывая в слезы все сердце и душу. Постепенно ее рыдания начали затихать. Прислонившись к дереву, совершенно измотанная девушка закуталась в верхние одежды Су Мое и уснула. Он уже собирался действительно отнести ее в дом и уже вставал с каменной скамьи, как бог в пурпурном подошел к абрикосовому дереву, наклонился и подхватил Фэнцзю на руки. Казалось, все это время он ждал момента, когда она уснет.

Еще в детстве Су Мое встречался с владыкой Дун Хуа, но только единожды. Смертные жили в нижнем мире багровой пыли, бессмертные – в иллюзорном мире Трех Пречистых. Тогда ему показалось, что этот недосягаемый владыка давно выше и мира смертных, и мира бессмертных. В его глазах отражалось безразличие, будто все сущее для него действительно было не более чем пустотой.

Тогда он подумал: может, так и должен держать себя всевладыка неба и земли?

Оказавшись в этом мире, он понял, что увиденный им владыка отличается от прошлого, но из-за того, что их всегда разделяло расстояние, он не мог понять, в чем разница. Теперь же, когда Дун Хуа стоял прямо перед ним, держа на руках спящую Фэнцзю, и в его глазах легко читалась нежность, Су Мое понял, что изменилось. В глазах владыки пустота сменилась миром.

Что до того, когда он успел, как сказала Фэнцзю, подружиться с Си Цзэ… Владыка только спросил перед уходом:

– У Аланьжэ был учитель по имени Су Мое. Вы не Су Мое из этого мира, а из долины Песнопений. Вы пришли и заменили прежнего?

Раньше он мог что-то утаить от Дун Хуа лишь потому, что беспокойство путало его мысли. Теперь же, когда Фэнцзю раскрылась прямо при владыке, таиться дальше не имело смысла, поэтому, естественно, он ответил «да».

Владыка уточнил:

– Это Лянь Сун попросил вас прийти сюда, чтобы отыскать меня и Сяо-Бай?

Разумеется, сначала Су Мое пришлось притвориться, будто он не знал, что господин Си Цзэ на самом деле сам Верховный владыка Дун Хуа. Затем он рассказал, что к нему действительно обратился Лянь Сун с просьбой помочь им выбраться из сложившейся ситуации.

Раньше Су Мое делал все возможное, чтобы Дун Хуа и Фэнцзю не узнали друг друга, что было продиктовано заботой о собственных интересах. На этот раз, увидев, что они вот-вот узнают друг друга, он не стал их останавливать, потому что ему было жаль Фэнцзю. Ничего страшного, если Дун Хуа пожелает немедленно забрать Фэнцзю. Искать правду о смерти Аланьжэ он просто будет другим путем.

И внезапно за душевный порыв его вознаградили. Владыка долго смотрел куда-то за деревья, а затем сказал ему:

– Это я первый утаил от нее правду. Духовной силы здесь, может, и немного, но она чище, чем во внешнем мире, так что Сяо-Бай сможет восстановить силы. Мы пока не уйдем, вам также нет нужды возвращаться. Присмотрите за ней, когда меня не будет рядом.

На этом их «дружба» с Верховным владыкой и заканчивалась.

Звук чихания выдернул Су Мое из воспоминаний. Фэнцзю потерла нос и продолжила их беседу:

– Вы спросили, не сказал ли мне что Си Цзэ, когда отнес на лодку. Я долго думала, и, похоже, он болтал какую-то чушь, я ничего не запомнила. Он сказал что-то вам?

Су Мое задумался, потом многозначительно улыбнулся и ответил:

– Ничего.

Глава 6. С господином Си Цзэ что-то не так

На восток текла широкая река, что звалась Сысин. К востоку от нее стоял главный город. Поскольку на этот раз они плыли вниз по течению, обратный путь прошел гораздо более гладко. Всего за три или четыре дня они уже добрались до горы Дуаньчан.

Залив Минси, что у горы Дуаньчан, – как могла Фэнцзю забыть те тонкие чувства, что связали ее там с Си Цзэ, когда они вместе любовались лунными цветами? Тем не менее шел третий день, когда Си Цзэ не показывался с тех пор, как они разговаривали ночью в ее покоях. Фэнцзю считала, что редко поступает вразрез со своей совестью; после того как съела данную им рыбу и выпила присланную им воду, она хотела выразить благодарность лично и поинтересоваться, избавился ли Си Цзэ от терзавших его злых духов. Она не видела его, и сердце сжимало легкое сожаление.

Заботами господина Мо Фэнцзю ела, спала, потом, после пробуждения, снова ела. В общем, жизнь ее текла неспешно и приятно. Раны, полученные в клетке Цзюцюй, не просто зажили – от них не осталось и следа, зато появились две жировые складочки. Теперь у Фэнцзю прибавилось дел – она могла грустить и пощипывать себе живот.

Верную Чачу очень беспокоило то, что она видела.

– Ее высочество, кажется, скучает по принцу Цину, – обеспокоенно сообщила она господину Мо. – Она каждый день держится за живот и без конца вздыхает. Возможно, она узнала, что принц Цин спит не просыпаясь с тех пор, как его перед рассветом навестил господин Си Цзэ. Ее высочество всегда так заботилась о принце Цине, однако она не спрашивает у меня о его состоянии из опасения, что я начну винить себя, ведь я отвечала за принца Цина, а с ним стряслось такое несчастье…

В глазах Чачи блеснули слезы.

– Наша добрая принцесса всегда так обо всех заботится.

Су Мое выглянул в окно и подумал про себя: ваша добрая принцесса сейчас ответственно бездельничает. А о принце Цине она беспокоится столько же, сколько о какой-нибудь отвалившейся ветке на Небесами забытом холме. Ее печалит лишь то, что она поправляется во всех смыслах.

Вслух же он вежливо заметил:

– Неудивительно, что ты, Чача, самая верная служанка Аланьжэ. Толковая и сметливая, сразу все скрытые намерения госпожи разгадываешь. Если ты уже знаешь, чего она хочет, тогда следуй ее желаниям, как и полагается верному слуге. Если ей будет неудобно спросить тебя, она всегда может спросить у меня, и тогда я подробно ей все растолкую.

Успокоенная столь высокой похвалой, Чача восторженно поблагодарила его и убежала, оставив Су Мое наедине с собственными мыслями. Владыка, как всегда, был тщателен в делах. Перед уходом он даже вспомнил, что Фэнцзю боится змей, и позаботился о принце Цине. Неудачливый бедняга принц Цин. Неизвестно, проснется ли он от того сна…

Су Мое печально вздохнул.

* * *

В других комнатах от гнева кипел повелитель неразлучников, которого весьма расстроил пожар в загородном дворце. В следующие дни к тлеющему его недовольству добавилась скука – на лодке не имелось особых развлечений. Очень кстати ведающий церемониалом предсказал, что сегодня небо украсят мириады звезд и вечер выдастся прекрасным. Повелитель немедленно воодушевился и приказал придворным привести в порядок смотровую террасу для развлечений на палубе и подготовить вечером пир.

Фэнцзю такие события обычно не интересовали, но за последние несколько дней она посещала лишь два места – свою комнату да нос судна. И маячили перед ней лишь двое – Су Мое да Чача. Ходить туда-сюда, взад-вперед – вот была скукотища. Именно поэтому она впервые в жизни собралась заранее и поспешила на званый ужин.

К тому времени, когда владыка неразлучников, его супруга и две принцессы поднялись по ступеням на террасу, Фэнцзю уже выпила две чашки чая, съела три тарелочки сладких печений и рассыпала повсюду кожуру от орехов и дынных семечек.

Взгляд Чанди скользнул в ее сторону. В глазах младшей принцессы мелькнула жестокая насмешка. Фэнцзю преспокойно отправила в рот половинку печенья и притворилась, что ничего не заметила.

Сегодня Чанди изысканно нарядилась. В руках она держала цинь, речной ветер трепал подол ее белых одежд, а лицо девушки украшал тщательно сделанный макияж. Но каким бы важным ни был ужин, это все равно был просто ужин. Как играть на нем могли позвать саму принцессу?

Сначала Фэнцзю действительно не понимала, к чему все эти приготовления. Только прислушавшись краем уха к перешептываниям придворных, сидевших неподалеку, она разгадала загадку. Оказалось, что господин Си Цзэ был большим ценителем музыки. Один из придворных даже многозначительно добавил, что принцесса Чанди и господин Си Цзэ на редкость единодушны в этом увлечении.

* * *

Однако до самого начала пиршества большой ценитель музыки господин Си Цзэ так и не появился, и Чанди осталось только сильнее сжать цинь и с непроницаемым лицом сесть, прикинувшись придатком к своему циню. Фэнцзю не могла не позлорадствовать, но и не могла не пожалеть ее.

Тем не менее сегодня господин Си Цзэ вдруг потребовался всем и сразу. Не только Чанди чаяла его дождаться, даже повелительница справилась о его самочувствии. Как только на террасе собрались все присутствующие и вступительный танец подошел к концу, до Фэнцзю донесся сдержанный голос повелительницы:

– Я уже несколько дней не видела Си Цзэ. Разве он не должен был вернуться сегодня? Пиршество уже началось, почему его до сих пор нет?

Фэнцзю ошеломленно внимала ее словам. Вот, значит, почему в последние дни она не видела Си Цзэ – он вовсе отсутствовал на лодке. Она не ведала, когда он ушел, и уж тем более не знала, когда вернется, поэтому она даже не сразу поняла, как солгать половчее, поэтому, основываясь на словах самой повелительницы, отделалась туманным:

– Боюсь, на обратном пути что-то его задержало, поэтому он не поспел вовремя. Прошу прощения за то, что заставила матушку волноваться.

На террасе и за ее пределами каждый мог похвастаться проницательностью, устроит ли присутствующих ее двусмысленный ответ?

– На крутых склонах гор Куншань обитают свирепые звери, стерегущие траву-защитника духа, – внезапно вмешалась Чанди. – Господин Си Цзэ отправился за ней для сестрицы Цзюйно и мог пострадать. Думаю, мне стоит заранее извиниться перед сестрицей Аланьжэ. Боюсь, из-за того, что господин уезжал в спешке, он не успел с тобой попрощаться. Ты, наверное, и не знала, где он?

Затем она повернулась к повелительнице и сказала:

– Это я попросила господина съездить в Куншань. Я беспокоилась за сестрицу Цзюйно, боялась, как бы потрясение, пережитое во время пожара, не сказалось на ее хрупком здоровье. Господин сказал, что я редко о чем-то прошу и потому он исполнит мое желание, и ушел. Но господин не вернулся, и я не могу не беспокоиться. Похоже, я зря обратилась к нему с этой просьбой…

Повелительница изумленно посмотрела на Чанди. Фэнцзю тоже была немного удивлена. Внезапно издалека раздался негромкий голос Су Мое:

– Си Цзэ не встречался ни с кем из сестер с тех пор, как сел на лодку. Не слушайте ее глупости.

Наблюдая за тем, как Чанди изображает обеспокоенность и смущение, Фэнцзю задумчиво крутила чашку в руке. Ситуация становилась все занятнее.

Хотя Фэнцзю всегда медленно соображала, в детстве она часто устраивала с тетей целые представления, чтобы обмануть отца, так что происходящее было ей хорошо знакомо. Она на раз угадывала все уловки и скрытые течения. Когда господин Мо заметил, что Чанди говорит глупости, он дал понять, что у нее была причина так поступить. А что могло ее на такое сподвигнуть?

Она хотела намекнуть на то, что между Си Цзэ и Аланьжэ размолвка и их отношения не идут ни в какое сравнение с привязанностью Си Цзэ к самой Чанди и Цзюйно. Песенку о семейных размолвках и ревности изящней было бы исполнять за закрытыми дверями – нагло распахивать дверь и орать эту песню во все горло было попросту некрасиво. Но если Чанди своими речами пыталась ее разозлить… не мог же уровень ее умственного развития пробить пол?

Фэнцзю надолго задумалась, когда на ум ей пришли слова молодого придворного, сказанные несколько мгновений назад. Ее будто озарило светом истинного буддийского учения. Она все поняла.

Судя по словам и действиям Чанди, она действительно отчаянно хотела выйти замуж и придумала план.

Не то чтобы раньше двух принцесс не выдавали за одного влиятельного сановника.

У Си Цзэ, казалось, были чувства к Цзюйно, но Цзюйно не приходилась родной дочерью повелителя неразлучников. Более того, говорили, что она помолвлена с Шэнь Е. Они могли нравиться друг другу, но их отношения были бы так же долговечны, как роса в ветреный день. Они бы ни к чему не привели. Кроме того, чувства Чанди к Си Цзэ развились не за один день. Зная ее, можно было предположить, что она уже обратилась к отцу с просьбой, но либо тот не упоминал о такой возможности при Си Цзэ, либо упоминал, но получил отказ.

Хотя Си Цзэ давно ушел в отставку, он продолжал играть важную роль в храме-дворце Разветвления дорог. Даже Шэнь Е не уважали так, как его. Поскольку владыка весьма ценил бывшего Верховного жреца, он, конечно же, хотел его поддержки.

Как же повязать того узами брака? Разбить о него девичью невинность – вот каким был самый быстрый путь… Похоже, Си Цзэ всегда был осторожен, поэтому Чанди никак не могла совершить задуманное. В итоге она могла лишь пойти на крайние меры – опорочить себя при всех в ходе застольной беседы.

Самое умное в этом плане было то, что Си Цзэ отсутствовал. Оправдаться он сможет лишь после, когда до него дойдут слухи. Но если упустить возможность отстоять свою честь сразу, дальнейшие оправдания бессмысленны. Создается впечатление, что чья-то совесть действительно нечиста. Сплетни о Чанди и Си Цзэ расползутся, как лесной пожар, и тогда, в наиболее неприятное для бывшего жреца время, повелитель во имя сохранения репутации дочери пустит в ход все средства, чтобы выдать Чанди за Си Цзэ.

Фэнцзю могла лишь скрести пол в почтительном поклоне перед таким хитроумным расчетом.

Несмотря на то что чиновники, последовавшие в путь с владыкой, смотрели на Фэнцзю с сочувствием и пониманием, сама она беспокойства не испытывала. Куда больше ее тревожило то, что Си Цзэ мог потребовать исполнения супружеского долга. Что же ей тогда делать? Его женитьба на Чанди стала бы прекрасным выходом из сложившейся ситуации.

Сердце Фэнцзю пело. Если вдаваться в подробности, в случае удачного исполнения плана Чанди она и правда теряла лицо, но в целом задумка Чанди открывала для нее путь в светлое будущее – и Фэнцзю даже не придется ничего делать самой. Прекрасно. Отрадные вести! Что за чудо этот мир.

После слов Чанди за столами поползли шепотки. Но все присутствующие были достаточно умны. Что бы они на этот счет ни думали, лица их хранили невозмутимость.

Как и ожидала Фэнцзю, повелитель никак громкое признание Чанди не поддержал. Он лишь негромко заметил:

– Разве мог Си Цзэ пострадать в каких-то там горах Куншань? Зато я слышал, один почтенный лекарь намерен преподнести сегодня очень ценный подарок…

Несколькими простыми словами он мгновенно перевел разговор в другое русло. Из толпы мгновенно выступил старый лекарь и подтвердил, что сегодня он прибыл с очень ценным даром.

Старик согнулся в поклоне и, не разгибаясь, начал:

– Как-то я слышал, что повелитель говорил, будто принцессы легко простужаются. Сегодня я случайно наткнулся на несколько плодов дерева Цзибо[25]. Их стоит есть в день весеннего равноденствия – в этот день они наиболее полезны. Я поручил ученику сварить из них кашу для принцесс в качестве средства от холода. Мой повелитель, велеть подать немедленно?

Едва повелитель кивнул, как со стороны деревянной лестницы донесся звук уверенных шагов. Раздался чей-то голос:

– Плоды дерева Цзибо? Сейчас Аланьжэ их нельзя.

Фэнцзю обернулась. Над лестницей наполовину показалась фигура мужчины. Пурпур одежд, серебро волос – разве это не достопочтенный Си Цзэ, которого она не видела вот уж несколько дней? Тот самый Си Цзэ, увидеть которого срочно возжелали все и каждый?

Присутствующие тоже повернулись на звук.

Зелень гор терялась вдали, с реки дул слабый ветерок. Господин Си Цзэ держал плащ, его собственные одежды явно покрывала дорожная пыль, но на лице его не отражалось ни капли суетливого беспокойства. Он остановился на террасе, непринужденный и величественный, затем кивком поприветствовал властвующую чету. После этого он неторопливо подошел к Фэнцзю, поставил на стол горшок с супом, накинул на плечи ей плащ, который держал в руке, и спросил:

– От воды дует холодный ветер, почему ты ничего не накинула, когда выходила?

Голова Фэнцзю еще не показалась из-под плаща, а господин Си Цзэ уже спокойно сел рядом, взял ее чашку с чаем, поднес к губам и осушил одним глотком. Вокруг них раздалось несколько невнятных вздохов.

Фэнцзю с трудом выбралась из-под плаща, и все ее спокойствие, с которым она разбирала план Чанди, испарилось без следа. Взгляд ее остановился на ее чашке у его губ. В голове Фэнцзю что-то взорвалось. Она быстро протянула руку, пытаясь остановить его:

– Нет, господин. Это моя чашка!

Си Цзэ повернул голову с неким удивлением.

– Что твое – мое. Какая же разница?

В голове Фэнцзю раздался очередной взрыв. Избегая взглядов окружающих, она прикрыла рукой одну сторону лица и серьезно спросила:

– Вы приняли не те лекарства? Вы никогда так раньше себя не вели…

Си Цзэ недолго помолчал, после емко ответил:

– Не те лекарства я пил раньше.

Затем он перелил суп из горшочка в пиалу и протянул ей:

– Вот, выпей.

Сегодня господин Си Цзэ вел себя совершенно непредсказуемо – что в словах, что в делах. Сбитая с толку Фэнцзю озадаченно взяла суп.

– Что это? Вы приготовили?

Она принюхалась и восторженно спросила:

– Вы в самом деле заходили на кухню? Никогда бы не подумала. Больше всего меня восхищают те, кто умеет готовить! Давайте при случае обменяемся опытом.

Чашка в руке Си Цзэ дернулась, зато ничто не дрогнуло в его лице, когда он ответил:

– Я… заходил на кухню посмотреть, как готовит Чача.

* * *

Поскольку застолье было почти семейным, рамки церемоний стискивали присутствующих не слишком сильно. Из-за тюлевого полога доносились звуки струнных и духовых инструментов, гости начали неторопливо переговариваться. Обмен колкостями между Фэнцзю и господином Си Цзэ прошел незамеченным.

Но Чанди уже подготовила почву для сплетен. Кто-то сказал будто бы между прочим:

– В прошлый раз я брал у вас книгу и увидел ваши исключительные заметки. Действительно, что ни слово, то жемчужина, шедевр! Я восхищен!

Ему в тон отвечали:

– Как могут знания, которые я получил в своем захолустье, сравниться с вашими? Не смею, выучив пару иероглифов, звать себя образованным, дабы не выставить себя в глазах уважаемого брата посмешищем.

Казалось, говорящие с удовольствием беседовали и пили вино, но на самом деле оба не отводили глаз от Си Цзэ и Фэнцзю.

Поскольку Си Цзэ не убоялся трудностей далекого пути, чтобы успеть на застолье, повелителю неразлучников, естественно, следовало парой вежливых слов выразить заботу о его самочувствии. Он посмотрел на Си Цзэ, затем с на редкость озабоченным лицом повернулся к Аланьжэ.

– Си Цзэ сказал, что сейчас тебе нельзя есть плоды Цзибо. Почему?

Почему? Да Фэнцзю понятия не имела. Она посмотрела на Си Цзэ и рискнула предположить:

– Может… может, оттого, что плоды Цзибо – чудесное лекарство? Цзюйно больна, ей бы этих плодов побольше, а мне, соответственно, поменьше?.. А, честно говоря, я…

Она собиралась сообщить, что по доброте душевной отдаст болезненной сестрице плод и это ничуть ее не обеспокоит, но Си Цзэ оборвал ее еще до того, как она о том заикнулась:

– Аланьжэ съела траву-защитника духа, а эта трава несовместима с плодом Цзибо. Поэтому сейчас плоды ей нельзя.

Фэнцзю подумала про себя: ты же на стороне Цзюйно, вот и будь на стороне Цзюйно. Я же молчу, что за чушь ты несешь?

Она так глубоко ушла в свои мысли, что, не особо думая, выпалила:

– Когда это я съела траву-защитника духа?

Си Цзэ посмотрел на нее и подпер пальцем подбородок.

– Вместе с супом?

Фэнцзю неверяще посмотрела на пиалу.

– Разве это не уха с имбирем?

Си Цзэ искоса посмотрел на пару кусочков имбиря, которые она выловила ложкой.

– Трава-защитник духа растет в местах с наивысшей инь, поэтому запах сырой рыбы[26] очень…

Он не договорил, когда кое-что смыслящая в готовке Фэнцзю все уже поняла:

– О, так для этого блюда вы сначала использовали запах рыбы, чтобы скрыть вкус травы-защитника, затем положили имбирь, чтобы избавиться от запаха рыбы? Очень ловко, но есть и другой способ. Вот, послушайте, интересно, что вы скажете. Хотя запах травы-защитника и силен, думаю, баранина могла бы его…

Си Цзэ немедленно согласился:

– Попробуем баранину в следующий раз.

Чача, стоявшая рядом с ними, не выдержала и вмешалась:

– Господа, это ж не просто блюдо…

Постепенно гул толпы смолк. Цзюйно и Чанди сидели с пепельно-серыми лицами, а придворные внизу склонили головы и обменялись многозначительными взглядами. Наконец задумчивый повелитель неразлучников нарушил молчание, повернулся к Си Цзэ и сказал:

– То есть вы отправились за травой-защитником духа не для Цзюйно?

Голова Фэнцзю потяжелела. Она совсем забыла об этом.

Так, значит, она не видела Си Цзэ потому, что он отправился рисковать собой в далеких горах, чтобы добыть траву-защитник духа для нее. Какими только талантами и добродетелями она заслужила подобную заботу? Да, они были супругами, но каким же образцовым мужем надо быть, чтобы так заботиться о жене из простейшей вежливости?

Мысли Фэнцзю заполошно метались, так же, как и ее взгляд. Она увидела, как Си Цзэ мельком взглянул на Цзюйно, а затем снова посмотрел на повелителя и повелительницу. Выражение его лица было нечитаемым.

– Если не ради Аланьжэ, зачем бы мне совершать это долгое и опасное путешествие в Куншань?

Он на миг задумался, затем сказал:

– Повелитель действительно попросил меня определить причины недомогания первой принцессы. Насколько я могу судить, она здорова и не нуждается в моем лечении. А вот Аланьжэ… Она меня очень волнует.

Фэнцзю поперхнулась чаем.

– Что за бред вы несете? Вы же раньше обо мне только на расстоянии и волновались. Насколько не те лекарства вы выпили?

Си Цзэ наклонился и заботливо похлопал ее по спине. Он еще долго хлопал, пока наконец неторопливо не выдал:

– О, я нечасто спускаюсь с гор во дворец, а ты все не заходишь повидаться со мной.

Фэнцзю не уловила никакого зерна здравого смысла в его словах, нахмурилась и указала на очевидную несостыковку:

– Это вы ко мне не заходите, нет?

Си Цзэ слегка поморщился, обдумывая, как на это ответить, затем самым честным образом солгал:

– Я приходил к тебе, но ты меня даже не заметила. Проводишь время с этим своим наставником с утра до ночи. Честно говоря, я нарочно избегал тебя, потому что ревновал.

Су Мое мгновенно уловил ход беседы и вскинул руки в защитном жесте.

– Досточтимый, не возводите напраслину…

Фэнцзю была слишком ошарашена, чтобы хоть как-то ответить.

У нее так закружилась голова, что она не расслышала ни слов Си Цзэ, ни слов Су Мое, ни слов повелителя неразлучников. Фэнцзю даже не заметила, когда подошел к концу ужин. К тому часу, как она пришла в себя, на террасе остались только она и Су Мое.

От реки доносился прохладный ветерок. Фэнцзю вздрогнула и сказала Су Мое:

– Господин Мо, вам не кажется, что сегодня Си Цзэ какой-то… какой-то… Не знаю, как описать…

Су Мое улыбнулся и спросил:

– Какой-то знакомый?

Знакомый? Одно это слово вдруг взволновало Фэнцзю. Порой Си Цзэ действительно напоминал Дун Хуа. Он выкидывал такое, что… если бы владыка Дун Хуа каким-то образом оказался здесь, Си Цзэ точно стал бы ему лучшим другом на всю жизнь, потеснив на этом месте третьего принца Лянь Суна. Если владыка Дун Хуа перестанет искать общества последнего, чтобы разделить кувшин вина да партию в вэйци, разве Лянь Суну не будет очень одиноко? Одиноко до слез? Едва ли: Лянь Сун всегда может навестить Су Мое.

Казалось, эти двое могли бы припеваючи жить и без женщин.

* * *

К тому времени, когда она засобиралась спать, час Свиньи уже подошел к концу. Благодаря траве-защитнику духа Фэнцзю спокойно проспала всю ночь. Проснувшись на следующее утро, она с недоумением обнаружила, что перед ее кроватью стоит кушетка, а вокруг царит полнейший беспорядок. Когда позвали Чачу, та поведала, что господин Си Цзэ провел ночь в этой маленькой комнате и неизвестно когда встал с постели, чтобы пойти на кухню еще до рассвета. Говорят, он учился готовить кашу с несколькими поварятами.

Не удержавшись на ногах, Фэнцзю кубарем покатилась с кровати. Чача застенчиво спросила:

– Ваше высочество расстроены тем, что господин остановился у вас и поставил отдельную кушетку, хотя кровать у вас есть?

Чача покраснела и продолжила:

– Я тоже хотела бы знать, почему он принял такое решение, но потом все поняла. Владыка заботится о вашем здоровье. Он поставил отдельную кушетку и отказался делить с вами постель вовсе не потому, что не хотел…

У сидевшей на полу Фэнцзю по вискам покатился холодный пот.

– Помоги-ка сперва мне подняться, – сказала она Чаче дрожащим голосом.

Делить постель. Фэнцзю на самом деле не совсем понимала, что это значит, и ее ненадежные мать и тетя никогда ей этого не объясняли. Но она смутно понимала, что за простыми словами вряд ли скрывается что-то безобидное. А угадать, о чем думает Си Цзэ, было просто невозможно. В этой ситуации, возможно, единственное, что она могла сделать, – это найти всезнающего Су Мое и посоветоваться с ним по этому поводу.

Но перед тем, как отправиться искать господина Мо, нужно было поесть. Сытый желудок – залог успеха во всех начинаниях.

* * *

Однако сегодня господин Мо, казалось, прочитал ее мысли. Только она умылась, а еще не подали на стол, как наставник Аланьжэ уже появился в ее каюте. В глазах его плескались смешинки.

– Отчего сегодня рано утром в моей комнате было письмо от тебя с просьбой зайти? Ты даже особо просила поговорить со мной наедине. Не боишься ревности господина Си Цзэ?

От этой ситуации, от этой сцены у Фэнцзю закружилась голова. Совсем недавно она чувствовала себя прекрасно и бодро, ее мысли занимала ароматная каша с мясом, но едва она увидела входящего в комнату Су Мое, как сознание начало затуманиваться.

Она смутно слышала, как господин Мо упоминал что-то о письме в его комнате. Она не оставляла никаких писем в его комнате, не говоря уже о том, чтобы приглашать его в свою.

Но сейчас она смотрела на него и видела только то, что мужчина перед ней безбожно красив. Он был тем, кого она искала тысячи лет, взлетая то к пределам Трех Пречистых, то падая в багровую пыль мира смертных. Она приложила столько усилий – только для того, чтобы его добиться.

Увидев, что Фэнцзю оцепенело смотрит на него и взгляд ее меняется, Су Мое постепенно перестал улыбаться. Он только успел спросить: «Что с тобой?» – прежде чем молодая девушка бросилась к нему и крепко обвила его шею.

Пусть это была ложь. Но у лжи было лицо Аланьжэ, тело Аланьжэ, и это дыхание Аланьжэ опалило его ухо.

* * *

На главном судне, в комнате для чаепитий, Чанди сидела напротив Цзюйно, нетерпеливо скрестив руки на груди, и в пятый раз спрашивала:

– Сестрица, разве не пора?

Цзюйно неторопливо налила из чайника горячего чая. Затем взглянула на Чанди и сказала:

– К чему такая спешка? Как и при заваривании чая, в таком деле нужны правильный нагрев и подходящее время. Делать все нужно ни быстро, ни медленно. Вовремя.

Чанди фыркнула и встала.

– Не так-то просто было опоить их любовным зельем. Я не знаю, почему господин Си Цзэ в эти дни по-другому относится к Аланьжэ. Я не могу ждать. Интересно, какое у него сделается лицо, когда он увидит небезразличную ему девицу в постели с другим?

Она усмехнулась:

– А Аланьжэ, эта нелюбимая дочь? Да даже люби ее отец всем сердцем, он все равно не простил бы ей такого преступления, как прелюбодеяние.

Цзюйно неторопливо вернула чайную посуду на место.

– Верно. Мы толкнем ее в пропасть, из которой она не выберется. Наш удар будет точным и быстрым.

Она с улыбкой поднялась с места.

– Почти время. Прошлой ночью она опозорила нас на глазах у большой толпы. Как мы можем появиться сегодня одни?

Когда они вышли из комнаты, по реке Сысин катились белые волны. За окном маленькой расписной лодки, в чистом небе, сияло солнце. Внутри, над кроватью, высоко висел полог. Несколько дней назад Чача, чтобы защитить хозяйку от ветра, заменила легкие занавески у кровати на более плотные. Теперь, когда полог был опущен, они не пропускали утренний свет.

Сейчас занавески у кровати были в беспорядке, на постели лежал мужчина в растрепанных одеждах. На молодой девушке рядом с ним осталась одна тонкая нательная рубашка, верхняя ее часть почти соскользнула, обнажив точеные плечи. Девушка держала мужчину обеими руками, взгляд ее затуманенных глаз блуждал по его телу. Наполовину она лежала на нем, переплетясь с ним ногами. Обнажились ее изящные лодыжки.

Весна затапливала комнату.

Фэнцзю ошеломленно смотрела на мужчину, лежащего под ней. Она была по-настоящему озадачена. Что именно она делала и что нужно было делать дальше?

Мужчина же под ней, напротив, был очень спокоен. Его взгляд на мгновение задержался на ее лице, как будто он что-то обдумывал.

– Затащить в кровать, сорвать одежду, повалить, прижать.

Фэнцзю не поняла. Молодой мужчина не сводил с нее глаз.

– Четыре шага – все без малейшей запинки. – Он вздохнул. – Но не припомню, чтобы учил тебя этому. Так откуда?..

Фэнцзю показалось удивительным, что этот всегда величественный мужчина оказался под ней и теперь еще так скорбно вздыхает. Она отражалась в его глазах, сияющих, как звезды в ночи. Их свет был холоден, но по какой-то необъяснимой причине согревал сердце.

Она наклонилась и прижалась губами к его векам, почувствовав, как задрожали его ресницы. Это было так интересно.

– Из книг, – почти не разжимая губ, выдохнула она. – В книгах есть и яшмоликие красавицы, и золотые чертоги[27]. В книгах все есть.

– А руководство к дальнейшим действиям?

Голос мужчины был очень тихим. Не будь их лица так близко, она бы его не услышала. Она слегка отодвинулась от него, чтобы заглянуть ему в глаза, и кивнула.

– И оно.

На самом деле Фэнцзю мало что помнила. Раз она не могла вспомнить, значит, ни к чему сейчас себя мучить. Ей хотелось только плотнее прижаться к мужчине, лежащему под ней.

– Нужно задуть свечи. И наступит утро, – сказала она ему со всей серьезностью. Затем приподнялась и с сомнением спросила: – Но где же свечи?

Молодой мужчина по-прежнему сохранял свою уязвимую позу, позволяя ей прижимать себя к кровати руками и рассматривать, как охотник оценивает наконец пойманную добычу. Он некоторое время внимательно смотрел на нее, а затем сказал:

– Думается, в твоей книге кое-что пропустили.

Фэнцзю пробормотала:

– Ту книгу мне подарила тетя, я уверена, что там ничего не пропустили.

Все это время она крутила головой по сторонам, высматривая свечи. Ничего не обнаружив, она хорошенько подумала и пришла к выводу, что даже тетина книжка могла быть несовершенной. Она с любопытством спросила:

– А что могли пропустить?

Глаза мужчины слегка потемнели.

– Не могу сейчас тебе сказать.

Фэнцзю заметила, как слегка подрагивал его кадык, пока он говорил. Она никогда раньше не обращала на это внимания, потому что никогда не была так близка к этому мужчине. Или, возможно, были времена, когда они могли быть так близки в прошлом, но у нее просто не хватило той же смелости, что сегодня.

Ее больше не интересовали упущения в книгах. Она что-то уклончиво пробормотала, потом отпустила мужчину, потянулась к вырезу у него на груди и ослабила всегда наглухо запахнутые одежды. Ее рука замерла. Открытый вырез обнажил красивые ключицы. Глаза Фэнцзю загорелись.

Мужчина не оказал никакого сопротивления, безропотно отдаваясь на волю ее любопытства. Она осторожно провела по ключице рукой, затем чуть задержала на ней пальцы и с завистью сказала:

– Ключицы… Нет их у меня. – Она с сожалением вздохнула. – Я в детстве всегда о них мечтала, – печально сообщила она ему. – Но, в конце концов, у меня их до сих пор нет. Мама сказала, что очертания тела у меня округлые, поэтому и ключицы не видны, но они есть.

С этими словами она поднесла руку к тому месту, где предположительно скрывалась ее ключица, и потянула одежды, желая показать ключицы молодому мужчине. Она замерла, нащупав их, чихнула и сказала:

– Кажется, у меня они есть.

Мужчина мог двигать только одной рукой, но с легкостью вытянул одеяло и уверенно поднял его, чтобы накинуть ей на плечи. Глаза его все так же затапливала темнота, когда он объяснил ей:

– Просто это не твое тело. Но и на твоем теле можно разглядеть очертания ключиц.

От его движения ворот распахнулся еще сильнее, обнажив бледный шрам под ключицей, похожий на рану от клинка.

Слов мужчины Фэнцзю не поняла. Она только дотронулась до шрама, моргнула, затем осторожно погладила его и спросила:

– Все еще болит?

Мужчина напрягся и чуть наклонил голову. Очевидно, это была старая рана, нанесенная давным-давно, но он все же выдохнул:

– Болит.

Фэнцзю осторожно приблизилась, прижалась алыми губами к шраму, немного помедлила, затем высунула язык и лизнула. Нечаянно она прихватила зубами ключицу. Мужчина сдавленно застонал. Фэнцзю обеспокоенно спросила:

– Все еще больно? Даже после того, как я облизала?

Мужчина ответил ей в тон, в голосе его не слышалось никаких чувств:

– Возможно, это из-за того, что появились новые раны.

Фэнцзю переместилась чуть ближе к распахнутому вороту мужчины и долго искала раны, но обнаружила только следы зубов у его ключицы. Она провела по ним кончиком пальца, слегка приподняла голову и, коснувшись губами его ушей, мягко спросила:

– Здесь? Давай полижу, и пройдет…

Прежде чем Фэнцзю успела договорить, она каким-то образом оказалась под ним. Она в замешательстве распахнула глаза, глядя на красивого мужчину сверху.

Он перехватил ее руку и прижал к себе. Одеяло, которое изначально было накинуто на нее, теперь лежало у него на плечах. Под одеялом властвовала тишина.

Она не давила на него так сильно, подумала Фэнцзю, не прижималась так, что не было и шанса пошевелиться. Но и сопротивляться ей не хотелось.

Молодой мужчина спокойно смотрел на нее, находясь достаточно близко, чтобы она слышала его дыхание – совсем не такое спокойное, как выражение его лица. Он смотрел на нее, но, казалось, видел кого-то другого. Отражавшаяся в его глазах девушка тоже, кажется, была другой.

Фэнцзю наклонила голову и с любопытством спросила его:

– О чем ты думаешь?

Он помолчал.

– Возможно, о том… что хочу быстрее поменять вас двоих местами.

Она не знала, что он имел в виду, но притворилась, что поняла. Тем же мягким голосом она спросила:

– Почему «возможно»? Неужели сосредоточиться не можешь, потому что из головы все мысли вымело?

Заметив, что мужчина на мгновение оцепенел, она неловко покрутила запястье и спросила:

– Ты устал? Мне холодно, приляг же рядом и согрей меня.

* * *

Во главе с принцессами Цзюйно и Чанди в комнату ворвалась целая толпа служанок. Из-за тяжелых занавесей со стороны кровати донесся ласковый шепот:

–…Мне холодно, приляг же рядом и согрей меня.

Пара последующих слабых вздохов завершила картину происходящего за пологом разврата.

Принцессы переглянулись и растянули губы в улыбочках, очень довольные собой.

Они пришли как раз вовремя.

Существовало две техники поимки прелюбодеев: захват словами и захват силой. Словесный означал громогласные воззвания к небу, земле и общепризнанным истинам, дабы уточки-мандаринки, предававшиеся удовольствиям за занавесками, сами вышли и во всем признались. Силовой захват предполагал оружие. Уточек-мандаринок согнать с постели можно было и палкой.

Конечно, последний способ обещал принцессам больше личного удовлетворения, но они сомневались, что смогут победить Су Мое. Кроме того, разве прилично было двум незамужним девам лезть в чужую кровать? Так что им оставался, увы, только первый способ.

Перед кроватью валялись сбившиеся набок белые верхние одежды, у изголовья небрежно бросили черный пояс. Чанди подцепила пальцем рукав и изобразила недоумение.

– Разве это не одежда господина Мо?

Затем она приняла испуганный вид.

– Неужели за занавесками господин Мо?

Теперь на ее лице проступил праведный гнев. Казалось, у нее даже язык не поворачивается дать определение творящемуся беспорядку.

– Аланьжэ, выходи. Как ты посмела прелюбодействовать с наставником посреди бела дня? Даже муравьи знают о стыде больше тебя. Как ты могла так опорочить имя нашей семьи?

Чанди прекрасно отыграла роль строгого поборника приличий, и Цзюйно, трепетно прижав руку к голове, будто она вдруг закружилась, немедленно присоединилась к игре. Она велела служанке, стоявшей рядом с ней:

– Иди, позови отца, мать и господина Си Цзэ. Скажи им, что есть важное дело, которое требует их срочного присутствия. Мы пришли справиться о здоровье сестрицы Аланьжэ и совсем не предполагали, что столкнемся с подобным бесстыдством. Я не знаю, что делать…

Пока две принцессы слаженно пели свои песни, служанка, получившая указания, уже выскочила наружу и припустила, как перепуганный кролик. Сразу было видно мастера техники «принеси-подай».

Все, кто надо, уже давно стояли на местах вокруг расписной лодки. Любовников за пологом поймали так же просто, как черепаху в кувшин[28]. Множество чиновниц стояли перед пологом кровати наготове; им только оставалось дождаться правящую чету и Си Цзэ.

Представление было разыграно блестяще.

Главное судно и крохотную лодку Фэнцзю разделяло всего ничего. Как Цзюйно и полагала, их отец очень скоро ступил на лодку Аланьжэ, а после прошествовал к ее покоям.

За плотно скрытой кроватью послышался шелест ткани. Поскольку две принцессы стояли на коленях и были слишком заняты, устраивая представление для повелителя, они не услышали этих звуков и, таким образом, не поняли, что нужно торопиться.

Цзюйно была талантлива, Чанди – еще талантливее. Всего мгновение назад она едва ли не брызгала слюной перед задернутым пологом, жалея, что вылетающие из ее рта слова не могут обратиться серебряным клинком и вбить Аланьжэ в пол на месте. Однако едва отец сделал шаг в каюту, как серебряный клинок ее остроумия мгновенно обратился в жалобные стенания.

Не вставая с колен, она заявила, что ни в коем случае не желала бы потревожить отца-повелителя, однако, узнав о том, что Аланьжэ и Су Мое опорочили священную связь наставника и ученика и тайно предались низменным страстям, она не могла поступить иначе. Сейчас эти преступники лежат вместе в постели. Они с Цзюйно, две незамужние добродетельные девы, столкнувшись с таким бесстыдством, даже не знали, что делать.

Поскольку представление полностью отвечало желаниям Чанди, она играла от души и с удовольствием.

Подняв голову, она увидела, что отец смотрит на кровать и его глаза полны плохо сдерживаемого гнева. Казалось, мрачные тучи постепенно сгущаются над крошечным пространством, и это ее более чем устраивало. Гордая собой, она снова взглянула на повелителя и увидела, что он смотрит ей за спину, но теперь его гнев растаял, как глиняный бык растворяется в воде[29], обратившись в удивление.

Из любопытства Чанди не смогла удержаться и обернулась.

От одного взгляда ее тело обмякло, и она осела на пол.

Она не уловила момент, когда занавески позади них открылись. Аланьжэ лежала на внутренней стороне кровати. С краю сидел сребровласый мужчина, который неторопливо обувался.

Но это был никакой не Су Мое.

Не составляло труда узнать того, кто сидел на кровати, пусть сегодня он и изменил своим излюбленным пурпурным одеждам, сменив их на чисто белые. Тот, кого с порога заклеймили прелюбодеем, на деле оказался законным мужем Аланьжэ – господином Си Цзэ.

Покои на миг окутала гробовая тишина. Повелитель неразлучников искоса взглянул на помертвевшую Цзюйно; невозможно было угадать его настроение.

Служанки выстроились в два ряда, опустив глаза. Они не осмеливались даже выдохнуть. Те, кто стоял дальше, быстро размышляли: их хозяйки нередко высмеивали ее высочество вторую принцессу за закрытыми дверями. Говорили, что она не заслуживает положения супруги Верховного жреца, поскольку так и не смогла завоевать его благосклонность. Однако солнце поднялось так высоко, а жрец только встал с постели, не значит ли это, что вторая принцесса все же… угодила ему?

Господин Си Цзэ только проснулся, и его серебристые волосы были слегка растрепаны. Хотя на вид его одежда казалась опрятной, ворот был запахнут не так наглухо, как обычно. В лучах утреннего солнца он представлял собой прекрасную картину.

Картина была красивой, но воздух в покоях, казалось, сгустился от напряжения.

Досточтимый Си Цзэ тоже молчал. После того как спокойно обулся, он не одарил застывших в комнате гостей и взглядом, только повернулся к кровати, плотно завернул Фэнцзю в одеяло, легко поднял ее, встал сам и прошел мимо квадратного стола рядом с ширмой, слегка кивнув повелителю неразлучников.

– Тут слишком шумно. Извините нас.

Повелитель неразлучников пристально посмотрел на Чанди и Цзюйно, которые не смели подниматься с колен. Даже ему, главе целого клана, было тяжело подобрать приличное описание произошедшему. Он только кивнул в ответ и сказал:

– Я тщательно расследую это дело и дам вам четкое объяснение.

Пожалуй, из уст главы целого клана это звучало даже уничижительно. Неожиданно Чанди, побледнев, прошипела:

– Он не Си Цзэ, он, должно быть, сменивший облик Су Мое. Поскольку он знает, что не сможет скрыть свою порочную связь с Аланьжэ, то пошел на крайние меры. Су Мое прекрасно владеет техникой иллюзий, возможно, даже вам, отец, не разглядеть его истинной личины, но можете мне поверить…

За время, пока она произносила эту тираду, выражение лица владыки неразлучников сменилось несколько раз. Он закричал на дочь:

– Молчать!

Испуганная Чанди отшатнулась, прикусив губу и побледнев еще сильнее. В домике на мгновение повисла мертвая тишина; единственными оставшимися звуками были шаги уходящего с Аланьжэ на руках Си Цзэ. Чанди опустила голову и впилась ногтями в ладони, оставив несколько глубоких ранок. Как смеет поддельный Си Цзэ оставить ее слова без внимания?

Повелитель неразлучников казался немного уставшим. После некоторого молчания он внезапно повернулся к входу.

– Что вас сюда привело?

Чанди была застигнута врасплох и тут же недоверчиво подняла глаза. Тело принцессы вновь обмякло, как будто ее разом покинули все силы, и даже на коленях стоять она не могла. Даже в самом кошмарном сне она не ожидала, что в дверях покоев будет стоять Су Мое в белом одеянии с изумрудной флейтой в руке. Но как это мог быть Су Мое?

У входа против света действительно стоял господин Мо, изящный, как и всегда. На его лице сияла подобающая улыбка, он поприветствовал повелителя неразлучников подобающим образом, все это время мысленно ругаясь подобающими проклятиями.

Владыка… Кто вообще мог помыслить о том, чтобы подставить Верховного владыку? Очевидно же, что это его ж величие походя столкнет врага в вырытую для его величия яму, а в конце ускользнет по своим делам, оставив его, Су Мое, исполнять последний номер в представлении. Вот же древний негодяй.

Впрочем, про себя Су Мое мог ругаться любыми словами, однако на губах его расцвела улыбка, и, чуть повысив голос, он заметил:

– Я не ожидал, что ваше величество тоже окажется здесь. Сегодня рано утром я получил письмо от Аланьжэ, в котором она приглашала меня встретиться с ней в ее покоях в конце часа Дракона. Но именно я научил Аланьжэ писать. Кто-то может перепутать ее почерк с чужим, но я – никогда. Так что я решил выбрать более подходящее время и расспросить Аланьжэ о произошедшем. Кто бы мог подумать, что встречу повелителя и двух принцесс, пожелавших навестить Аланьжэ. Я действительно не вовремя.

Когда отзвучали его слова, даже распоследний дурак мог бы догадаться, при каких обстоятельствах сегодня произошла шумиха в покоях Аланьжэ.

На лице Чанди проступил страх. Она опустилась на колени и ухватилась за ногу отца.

– Отец, не верь ему. Он лжет!

Су Мое, казалось, не понял, в чем причина такого поведения.

– Принцесса, не стоит бросаться обвинениями. У меня сохранилась часть письма, которую я и принес в качестве доказательства.

И без того бледное лицо Чанди стало меловым. Она повернулась к Цзюйно за помощью, но та только молча поклонилась. Руки принцесса прятала в рукавах и двигалась так скованно, что казалось, будто ее крепко связали.

Разъяренный взгляд владыки неразлучников переместился с Цзюйно на Чанди, затем обратно на Цзюйно. Рокочущим голосом он приказал:

– Отведите двух принцесс обратно в их комнаты. Им запрещено выходить без моего разрешения.

* * *

Уходя, повелитель так взмахнул рукавом, что стало очевидно: он не на шутку разгневан. Была ли между Аланьжэ и Су Мое связь в самом деле, или Цзюйно и Чанди подставили Аланьжэ и Су Мое, позор лежал на всей семье. Если бы он не знал об этом деле, последствий никаких бы не было. К сожалению, две его глупые дочери втянули его в свою игру и привлекли к ней его внимание. Скрыть это происшествие было несложно, проблема заключалась в том, как умилостивить Си Цзэ и сохранить лицо. От такой задачки у повелителя сильно разболелась голова.

Су Мое пристально посмотрел вслед чиновницам, следовавшим за уходящим повелителем неразлучников. Взвесил флейту в руке. Улыбка медленно сползла с его губ. Несколько мгновений назад Чанди, перепугавшись, наговорила всякой чуши и обвинила его во лжи. Однако, ткнув пальцем в небо, она угадала. Су Мое действительно солгал. Принцессы хорошо поработали, подделывая почерк Аланьжэ; даже он повелся. Он в самом деле взял письмо и отправился на встречу с Фэнцзю.

Лишь когда она бросилась ему на шею, он почувствовал, что с девушкой, похоже, что-то не так.

Он испытывал глубокую привязанность к Аланьжэ. Именно из-за этой глубокой привязанности Су Мое на мгновение принял Фэнцзю за нее. Не изучай он сам техники иллюзий, и впрямь сыграл бы роль, отведенную ему Цзюйно и Чанди.

Как только он понял, в чем состоит план, первым делом он, конечно же, отправился на кухню за Верховным владыкой. Изначально он хотел поменяться с ним местами и позволить сорванному плану стать уроком для принцесс.

Владыка выслушал его план, стоя перед небольшой печью. На этот раз в руке, привычной к буддийским сутрам, покоилась деревянная ложка, которой он медленно помешивал густую кашу на огне. Владыка спросил:

– Ваш противник – женщина, и потому у вас рука не поднимается? Забыли, как пишется слово «безукоризненность»?

Лицо владыки во время его речи, как всегда, хранило спокойное выражение, но от холода в голосе по коже Су Мое побежали мурашки.

Су Мое был наслышан о том, как устрашала безукоризненность владыки в делах, но все те его свершения касались судьбы целого мира. Сегодняшнее же дело было скромным семейным междусобойчиком. Хотел бы господин Мо увидеть, как владыка проявит свою знаменитую тщательность.

А проявил ее владыка очень скупо. Он всего лишь предоставил принцессам шанс пригласить к ним их отца и при нем устроить сцену с поднятием занавеса.

Тем не менее Су Мое оценил, с каким знанием дела было выбрано время для этого. Если бы владыка поднял занавески раньше, самое большее – две принцессы потерпели бы досадное поражение. Учитывая нынешнюю личность Верховного владыки, тому пришлось бы позаботиться о репутации повелителя неразлучников и не настаивать на суровом наказании для его дочерей. Но стоило поднять занавес позже – и повелителю неразлучников пришлось ублажать господина Си Цзэ, лично преподав урок невежественным дочерям. По сравнению с первым подходом этот смог заставить обеих принцесс выучить уроки без каких-либо усилий со стороны владыки. Блестяще сработано, просто блестяще.

Утренний свет скользил по столам и стульям в покоях. Су Мое искоса взглянул на неубранную постель и слегка приподнял брови. Неудивительно, что, когда он сейчас видел владыку, тот не пребывал в том состоянии ледяной ярости, что Су Мое имел честь лицезреть на кухне. Принцессы, сами того не предполагая, обеспечили Верховному владыке просто замечательное настроение на весь день.

Часть 2. Души в тенях

Глава 7. Ее и его прошлое (Часть 1)

Цветы в главном городе всегда зацветали позже, чем камелии во дворце Созерцания суеты на юге. Полюбовавшись камелиями во дворце Созерцания суеты, семья правителя неразлучников вернулась на судне в столицу, как раз поспев ко времени, когда спорили красотою поздно расцветшие вишни и магнолии. Улицы города утопали в цветах, и смотреть на них было отрадно.

Однако замечательный весенний пейзаж совсем не способствовал духовному росту Фэнцзю над собой или появлению у нее каких-либо благородных порывов. С тех пор как она вернулась во дворец, она заперлась у себя, размышляя, как ее сестрицы Цзюйно и Чанди собираются выползти из ямы.

В клетке Цзюцюй Чанди объявила ей войну. Затем, не дав Аланьжэ передышки, Цзюйно влила в нее любовный яд.

Впервые за свою долгую жизнь Фэнцзю падала в одну и ту же яму, пострадав от одних и тех же злодейских рук. Ее самооценка страдала.

Повелитель неразлучников запер обеих принцесс. Он не обещал, что накажет их, но и обратного не говорил. Учитывая привязанность повелителя неразлучников к Чанди, Фэнцзю полагала, что это дело разрешится через несколько дней. Очевидно, такая расплата ее не устраивала, и она с нетерпением ждала освобождения принцесс, прикидывая способы вновь отправить их в заточение.

В расчеты Фэнцзю вкладывала всю душу и кровожадный настрой, на пальцах считая дни в ожидании возвращения сестриц. Но оказалось, что ждала она зря.

Двадцать седьмого дня третьего месяца года по дворцу расползлись слухи о том, что принцесса Цзюйно позабыла правила благопристойного поведения женщин, опорочила себя добрачной связью с мужчиной и зачала от него ребенка, чем сильно опозорила властвующую семью. Она будет казнена, ее бессмертное имя навсегда вычеркнут из книги заслуг, и сегодня приговор будет приведен в исполнение.

Насчет Чанди приказов не последовало, но некоторые сплетни все же просочились. Говорили, что принцесса Чанди несколько дней назад разбила любимую лампу отца и будет сослана в пустынное приграничье размышлять над ошибками.

У Фэнцзю от этих новостей глаза на лоб полезли.

Цзюйно еще не замужем, а уже беременна… Но прежде ребенок в утробе матери, казалось, пользовался благосклонностью отца и матери Цзюйно. Сначала Фэнцзю сомневалась. Неужели у птиц-неразлучников более широкие взгляды, чем в Цинцю?

Расспросив Су Мое, она узнала, что ребенок Цзюйно не был обычным ребенком – он должен был стать следующим Верховным жрецом. На протяжении всей истории жрецы неразлучников рождались от незамужних дев, которые поглотили духовную сущность неба и земли. Поэтому Цзюйно, будучи беременной непонятно от кого, могла выходить в свет и даже попросить уважаемого Си Цзэ покинуть горы для заботы о ее здоровье. Фэнцзю до сих пор помнила тот день, когда сокрушалась, что Цзюйно слишком удачливая. Но почему тогда теперь все говорят, что ее нерожденный ребенок – плод прелюбодеяния?

Не успела она послать слуг разузнать подробности, как Чача привела к ней Су Мое.

Со дня, когда Фэнцзю отравили любовным ядом, господин Мо редко встречался с ней наедине, чтобы избежать ненужных слухов. И все же сегодня он появился так внезапно, что было очевидно: его дело не терпело отлагательств.

На этот раз господин Мо, кажется, растерял былое спокойствие. Причитающиеся случаю вежливые фразы он проговорил невежливо быстро, отпил теплого чая, чтобы прочистить горло, и перешел прямо к делу:

– Я сказал тебе в прошлом месяце, что произошло несколько важных событий, определивших конец Аланьжэ, и мне нужно, чтобы ты сделала тот же выбор, что и она. Помнишь?

Фэнцзю сжала чашку и кивнула. Господин Мо был задумчив.

– Вот и первая развилка.

Фэнцзю прочистила горло, пытаясь его приободрить.

– Возможно, тебе это не понравится, – заметил господин Мо, нахмурив брови, – но сейчас тебе придется смотреть на ситуацию в целом.

Он бросил на нее взгляд и понизил голос:

– Спаси Цзюйно.

Фэнцзю вытаращила на него глаза.

* * *

Она была истинной дочерью Цинцю. Уважала тех, кто уважал ее, за великодушие воздавала десятикратно. За каплю презрения она пусть и не платила десятикратно, но спуску обидчикам никогда не давала. Месть непременно будет свершена – капля за каплей.

Девятихвостые лисы Цинцю всегда пестовали высокую нравственность и никогда не терпели невежества. Они не прощали предательства и тем более не платили добром за подлость.

На Западном море не было никого умнее второго принца Су Мое, а среди бессмертных его поколения едва бы нашелся кто-то более сведущий в стратегиях, чем он. Что касалось дела Аланьжэ, то он проницательно понял: судя по ходу событий в этой жизни, как и в прошлой, повелитель неразлучников рано или поздно накажет Цзюйно и ее казнь будет только вопросом времени. Он сделал вывод, что повелительница неразлучников приняла недостаточно мер предосторожности, что и привело к разоблачению беременности Цзюйно. Принимая это во внимание, он думал оставить Фэнцзю достаточно времени, чтобы она успела отомстить Цзюйно и Чанди. Затем, когда Цзюйно таки соберутся казнить, он попросит Фэнцзю сдержать обещание и спасти ее. С ее незлобивым нравом, вряд ли бы она была против.

Однако все тысячи и тысячи расчетов господина Су Мое разбились о Верховного владыку Дун Хуа.

В прошлом беременность Цзюйно обнаружили семнадцатого дня четвертого месяца, но на этот раз исходящее сообщение из дворца пришло на целых двадцать дней раньше. Когда это произошло, он вдруг вспомнил, о чем негромко напомнил ему владыка на той маленькой кухне. Безукоризненность.

Теперь он наконец понял, что тот имел в виду под этим словом.

* * *

Владыка, должно быть, уже знал тайну властвующей семьи неразлучников.

Где в их огромном мире есть место власти и женщинам, там будут споры и тайны. У каждой властвующей семьи есть подобная тайна, и в тайне клана неразлучников не было ничего нового. Все всегда сводилось к власти и женщинам.

Запутанное прошлое легко распутывалось. Говорили, что ныне правящий повелитель неразлучников когда-то отнял трон у своего брата. Его любимая жена, госпожа Цинхуа, на самом деле приходилась ему невесткой, которую он украл у старшего брата.

По рассказам, госпожа Цинхуа была верна первому мужу и хотела последовать за ним в могилу, но к тому времени уже носила под сердцем Цзюйно. Ослепленный любовью, Сянли Цюэ поклялся, что, если она будет жить, он сохранит кровь брата. Как и хотела, Цинхуа родила Цзюйно, которую растила как величайшую драгоценность. Позже она родила Аланьжэ, плоть и кровь Сянли Цюэ. Но поскольку в те дни она ненавидела Сянли Цюэ, то своими руками бросила новорожденную девочку в змеиную яму. Так и начались злоключения Аланьжэ.

Однако Сянли Цюэ согласился сохранить Цзюйно в порыве отчаяния. Наблюдая за взрослением девушки, которая с каждым годом становилась все умнее и красивее, повелитель неразлучников чувствовал, как растет заноза в сердце. Вскоре заноза переросла в решимость избавиться от неродной дочери.

К его сожалению, госпожа Цинхуа слишком тщательно оберегала первую дочь. Однако позже Цзюйно сама вырыла себе могилу. Она влюбилась в своего учителя каллиграфии, вступила с ним в любовную связь и понесла. Неразлучники обладали особым телосложением; им было трудно забеременеть, а еще труднее прервать беременность. Небольшая ошибка забирала две жизни. Если бы они попытались избавиться от ребенка, итогом стала бы смерть, и, если бы Сянли Цюэ узнал о содеянном, итог тоже был бы печален. После долгих раздумий госпожа Цинхуа, желая спасти дочь первого мужа, распространила вопиющую ложь о непорочном зачатии будущего жреца.

* * *

Су Мое вздохнул. Так случалось всегда: как плотно ящик ни закрывай, все равно дурной запашок просочится. Пожелай владыка найти хоть одну слабину, хоть тень былого преступления – он бы нашел.

Каждый день Дун Хуа либо сажал деревья, либо ловил рыбу, отчего все думали, будто владыка давным-давно позабыл о мирском. Однако когда-то Дун Хуа правил миром железной рукой. Разве мог Су Мое усомниться в том, что тот, кто стоял выше всех, разберется в причинах и следствиях событий мира, в который попал?

В малом видеть большое, знать конец, едва увидев начало, – таким был Верховный владыка. В тот день на маленькой кухне владыка говорил только о безукоризненности в делах, но, вероятно, уже предвидел в уме сегодняшний исход.

Су Мое рассеянно всмотрелся в чашку с изумрудно-зеленым чаем. Цзюйно ни в коем случае нельзя было умирать. Если она умрет, никакого представления им уже не разыграть. Поскольку именно владыка поднял дело Цзюйно и вдобавок помахал им перед глазами повелителя неразлучников, именно владыка желал наказать Цзюйно клинком господина Сянли Цюэ. Значит, тот, кто спасет Цзюйно, станет врагом владыки?

И впрямь, как бы то ни было, он мог положиться только на Фэнцзю.

Когда господин Мо очнулся от своих мыслей, то увидел, что Фэнцзю сидит и смотрит на него, а меж бровей у нее залегла глубокая складка. Она недоумевающе спросила:

– Хотя Аланьжэ не доставляла столько хлопот, сколько я, разве она не враждовала с Цзюйно в прошлом? Зачем ей понадобилось спасать Цзюйно в такой судьбоносный момент? Не вижу для того причины. Если убедишь меня, я тебе помогу. Нет – еще подумаю.

Господин Мо мысленно порадовался тому, что она хотя бы сознает, сколько доставляет неприятностей. Он сел на первый подвернувшийся под руку круглый табурет, налил себе полчашки чая и с видом «разговор затянется надолго» начал:

– Аланьжэ хотела спасти не Цзюйно, а Шэнь Е. – Он помедлил, а затем спросил: – Сколько ты знаешь об Аланьжэ и Шэнь Е?

Фэнцзю подняла мизинец, поставила большой палец на его кончик и кивнула Су Мое.

– Вот столечко.

Господин Мо подержал чашку и после долгого молчания сказал:

– Тогда я расскажу тебе вот на «столечко» больше.

* * *

Все бессилие мира укладывается в слова: если бы тогда.

По воспоминаниям господина Мо, «тогда» началось в двадцать седьмой день четвертого лунного месяца года много лет назад на помосте, где собрались казнить Цзюйно. «Если бы» – стоило ему привести Аланьжэ посмотреть на казнь.

Когда смертные воспевают четвертый месяц в стихах, в них неспешно сквозят тоска от разлуки, запах увядающих цветов и горечь расставания разделенных жизнью и смертью. По словам Сы Мина, четвертый месяц был месяцем-убийцей.

Хотя долина Песнопений находилась вдали от беспокойного пыльного мира, в четвертый месяц того года воздух был напоен ароматом крови.

Сначала в школе правящей семьи казнили наставника, обучавшего первую принцессу каллиграфии. Затем во дворце разобрались с несколькими слугами, которые прислуживали первой принцессе. Вскоре после этого на террасе Духовного гребня должны были казнить саму принцессу.

На ней были два преступления: одно – обман правителя, другое – добрачное прелюбодеяние.

Кто отец ребенка первой принцессы? Хотя члены клана, знавшие правду, молчали много лет, даже они теперь задавались вопросом: не сам ли повелитель составил такой жестокий план? Те, кто правды не знал, с одной стороны, кляли принцессу за пренебрежение обрядами и бесстыдство, с другой – хвалили повелителя неразлучников за строгое соблюдение законов и беспристрастность. Догадки и тех и других только шли на пользу репутации господина Сянли Цюэ.

Хотя в казни принцессы не было чести, это событие тоже надлежало внести в летопись. Чиновник ведомства судебных дел, которому вменили эту повинность, выдернул добрый клок волос из козлиной своей бородки, ломая голову над тем, как бы покрасивее завуалировать неблаговидную правду для будущих поколений. Все присутствовавшие в тот день на казни были членами клана; место было выбрано со смыслом – терраса Духовного гребня близ храма-дворца; даже палачи, исполнявшие приговор, были отобраны не без умысла. Все они происходили из семей палачей, насчитывающих не менее трех поколений.

Ни на Западном море, ни на Небесах не подходили к казни так вдумчиво.

Зрелище для Су Мое ожидалось редкое. В день казни он с большим воодушевлением приготовил мешочек с дынными семечками и привел Аланьжэ к месту действа, отыскав им проход в первый ряд.

Он ждал зрелища с жадным любопытством, в то время как с лица Аланьжэ не сходило выражение почтительной строгости. В руках она держала сутру о перерождениях, будто в самом деле пришла проводить в последний путь сестру, с которой вечно ругалась.

Изначально на террасе Духовного гребня, где теперь собирались казнить принцессу Цзюйно, Верховный жрец испрашивал благословения у неба. Сама терраса Духовного гребня парила над землей. За ней и немного выше вырисовывался храм-дворец, зависший в воздухе. Под ритмичные звуки буддийских песнопений казалось, что мир вокруг обратился в туманную обитель небожителей. То был храм-дворец Разветвления дорог.

Ветер доносил аромат диких цветов, по небу плыли маленькие облачка. Цзюйно стояла на террасе Духовного гребня, одетая во все белое. Она напоминала не преступницу, ожидающую смертной казни, а скорее прекрасную танцовщицу, которая вот-вот сорвется в пляс по облакам. Хотя плечи приговоренной к казни обреченно опустились, на лице ее отпечаталось горделивое выражение, свойственное знатной деве.

Зрители заняли свои места. На помосте для казни палачи выстроились в два ряда. Они держали внушительный клинок длиной в три человеческих роста, из которого периодически слышался тигриный рык. Этот клинок – священное орудие, принадлежавшее ведомству наказаний. Из запястья приговоренного брали кровь, которой распечатывали клинок, тем самым высвобождая его хранителя – двукрылого белолобого тигра. Зверь сжирал плоть и кровь приговоренного, после чего душа преступника попадала в клинок, где, запертая на долгие годы, лишалась надежды на перерождение. Хотя летописец описал действо словом «казнь», происходящее отличалось от привычного смертным отрубания голов.

Как только клинок установили и напоили лезвие кровью из запястья Цзюйно, кружащий вокруг ветерок мигом превратился в стелющийся по земле яростный ураган. Раздался рев. На слепящем блеском клинке показалось четкое отражение тигра. Сгустились темные тучи, заслонив солнце. Свирепый тигр вырвался из лезвия. Цзюйно смертельно побледнела и пошатнулась. Вдруг мелькнула белая вспышка, и по ушам собравшихся ударил свист рассекающего небо меча.

Звук стих – длинный меч вошел в голову тигра на семь цуней, безукоризненно точно загнав зверя обратно в клинок.

Как бы ни исполняли пьесу «Герой спасает красавицу», она всегда будет хороша и никогда не устареет.

Небосвод затянула густая тень, со всех сторон дул свирепый ветер, словно пытавшийся содрать с присутствовавших на казни кожу. Раненый тигр тяжело дышал внутри клинка. После того как небеса переменили цвет, с громким скрипом распахнулись некогда закрытые врата храма-дворца Разветвления дорог.

Черные крылья отбрасывали тонкую и едва заметную тень на террасу Духовного гребня. На террасе с самым холодным и отчужденным выражением на лице стоял молодой Верховный жрец. Еще не успев сложить за спиной крылья, он заслонил собой дрожащую Цзюйно и посмотрел вдаль, на помост для наблюдения за казнью, где сидел повелитель неразлучников. Голос жреца звучал ясно и сдержанно:

– Этот подданный изучил свод законов о наказании преступных деяний и наткнулся на раздел о казни священным клинком. В нем было сказано, что, если после извлечения клинка приговоренный смог запечатать тигра до того, как его душа рассеялась, это означало, что небеса проявили милосердие и независимо от того, насколько серьезное преступление совершил оступившийся, он заслужил помилование. Мудрость повелителя не знает границ. Не ведаю, можем ли мы применить то же решение к наказанию принцессы Цзюйно?

Герой-спаситель не был безрассуден. Он не только проявил ум и отвагу – он знал, когда наступать, а когда отступать. Повелитель неразлучников кивнул с холодным выражением лица. Законы в своде установили предки, и все присутствующие свидетели были членами клана. Разумеется, правитель не мог отказаться от соблюдения закона при своих драгоценных чиновниках.

Однако двукрылый белолобый тигр всегда славился упорством. Стоит лишь извлечь клинок – и заключенный внутри зверь ни за что не сдастся, пока не выпьет достаточно крови приговоренного. Хотя предки неразлучников установили условия для помилования и было немало тех, кто пытался их выполнить, вот уже сколько тысяч лет никто в самом деле не смог вывернуться из-под острых клыков белолобого тигра, растущих у него в два ряда. Хотя острый меч героя смог оттеснить его, тигр вовсе не смирился с поражением. Это был лишь вопрос нескольких мгновений, прежде чем он восстановит силу и снова вырвется из клинка.

Сумеет ли отважный и умный герой все же спасти красавицу, зависело от его удачи.

Свистел ледяной ветер. Взмахом длинного рукава жрец в сюаньи призвал меч обратно. Белолобый тигр снова выбрался из клинка. Цзюйно, поставленная в безысходное поражение, не могла пошевелиться. Сидевший на троне повелитель неразлучников молча погладил бороду. Напротив, те, кто пришел наблюдать за казнью, возбужденно смотрели на разворачивающееся перед ними представление.

Бой молодого мужчины и тигра затягивался. Свет меча обжигал холодом, крылья били по воздуху. Трудно было различить, кто сражается лучше, а кто хуже: каждый уже получил ранения. Выдался действительно блестящий и интересный бой. Однако белолобый тигр был порожден вредоносной ци, которая всего лишь приняла форму тигра. Его ранения вовсе не были такими серьезными, как казалось. По сравнению с ним жрецу приходилось гораздо хуже, хотя каждый свой удар он проводил по-прежнему очень достойно. Воистину, Шэнь Е не опозорил дворец Разветвления дорог.

Аланьжэ откинулась на спинку стула и сказала наставнику:

– Ему приходится не только биться с этим белолобым чудовищем, но и искать способ его запечатать. Шэнь Е нелегко сражаться так в одиночку.

Су Мое покрутил в руках чашку и улыбнулся.

– Не то чтобы не было способа. Белолобый тигр кровожаден. Если Цзюйно захочет сама напоить его половиной своей крови, Шэнь Е сможет запечатать его духовной силой, и тогда, возможно, у них появится шанс выжить. Но поскольку Цзюйно беременна, будет трудно сохранить ей жизнь, если она потеряет половину крови.

Он чуть рассеянно постучал по чашке.

– Вы с Цзюйно – дочери одной матери, у вас схожая кровь. Но если ты ее жалеешь и хочешь ей помочь, лучше тебе этого не делать. Во-первых, оскорбишь и расстроишь отца. Во-вторых, тот досточтимый жрец на террасе всегда избегал тебя из-за того, что ты выросла в змеиной яме. Боюсь, как бы он не отказался принимать твою милость.

Аланьжэ покивала, улыбаясь, а потом до нее будто дошло.

– О? Значит, так я расстрою отца? Тем более нельзя упустить этот шанс.

Прежде чем Су Мое протянул руку, чтобы ее остановить, стремительно раскрылись белоснежные крылья, и в мгновение ока девушка оказалась на затянутой облаками террасе Духовного гребня. Су Мое так и замер на месте. Когда он пришел в себя, единственное, чего ему хотелось, – это убиться о тофу.

* * *

Аланьжэ любила носить красное, и даже в этот несчастливый день она тоже была в красном. Однако от рождения ее отличала несколько холодная красота. Кто-то другой в красном выглядел празднично, на ней же красный будто нарочно обнажал ее одиночество. Но даже если так, красный всегда бросался в глаза. Едва Аланьжэ, всплеснув крыльями, взлетела, даже жрец, безостановочно сражавшийся с белолобым тигром, отвлекся на нее.

В соответствии с сюжетами пьес мира смертных, в такой опасный момент летящая красавица и крылатый герой должны были взглянуть друг на друга с нежностью, с обещанием вечной любви, которая отныне, даже взойди они на небеса или спустись под землю, переплела бы их судьбы. Увы, эта пьеса разворачивалась не так, как обычно. Пока молодой герой смотрел на красавицу, она вложила стрелу в лук, не сводя взгляда глубоких, как вода, глаз с взбешенного зверя. Две стрелы понеслись вперед, словно подхваченные стремительным потоком, и, пробившись сквозь яростный вихрь, вонзились прямо в глаза белолобого тигра. Зверь взревел от боли, начав атаковать без разбора. Однако этого тигра оружие бы не убило. Этим выстрелом Аланьжэ пыталась выиграть для них немного времени на поиск выхода.

Ветер резал глаза, тигр оглушительно ревел, а молодая девушка парила в нескольких чи над землей. Она склонила голову и, посмотрев на жреца в сюаньи, подлетела ближе.

– Она предала тебя, а ты все равно хочешь ее спасти?

Молодой мужчина, будто рожденный с печатью надменности на лице, слегка нахмурился.

– Она моя нареченная и младшая сестра, с которой я вырос. Пусть даже она оступилась, пока есть хоть малейший проблеск надежды, как я могу бросить ее на произвол судьбы?

Девушка на миг опешила. Потом в ее глазах засветилась улыбка.

– Хорошо сказано. – Она понизила голос: – А ты помнишь? Хотя я и не росла вместе с тобой, как Цзюйно, я тоже твоя сестра. В детстве ты сказал, что я грязная. Раз меня вырастили змеи и я грызла гнилую траву, чтобы выжить, во мне течет грязь. Я принесла тебе подарок на день рождения, а ты его выбросил.

Некоторое время молодой жрец молчал.

– Я помню тебя, Сянли Аланьжэ.

Девушка изогнула уголок рта и внезапно приблизилась к его уху.

– Дай угадаю: ты еще не нашел способ вновь запечатать белолобого тигра?

Тигр, кажется, наконец-то приспособился к слепоте и боли от нее и понял, как определять местоположение противника по звукам. Он дико взревел и взмахнул острыми когтями. Мужчина притянул девушку к себе и отступил на несколько шагов назад. Когда они приняли более или менее устойчивое положение, между пальцев Аланьжэ вдруг появилось сломанное лезвие. Взметнулись длинные рукава. Воспользовавшись тем, что он крепко держит ее левой рукой, переплетя их пальцы, она разом пробила лезвием обе ладони. Хлынула кровь.

В лице мужчине что-то дрогнуло. Они почти по наитию уклонились от атаки тигра, все так же не расплетая пальцев. Между маневрами девушка посмотрела жрецу прямо в глаза, и на ее невозмутимом лице появилась улыбка.

– Говорят, кровь Верховного жреца обладает способностью очищать от скверны. Интересно, станет ли чище моя кровь милостью досточтимого господина?

Их кровь соединилась в одном месте и потекла по сжатым ладоням. В воздухе запахло кровью. Мужчина непонимающе смотрел на нее, однако даже не попытался отдернуть руку.

– Зачем хочешь меня разозлить? Ты не из тех, кто выясняет отношения в такие моменты.

Девушка оглянулась и безразлично заметила:

– Сколько же лет потрачено зря. Оказывается, и не знала, что я не из «тех».

Заметив, что, уклоняясь, они приблизились к огромному клинку, она посерьезнела и, встраиваясь в поток ветра, ладонью оттолкнула мужчину. Затем с усилием повернулась и, взмахнув крыльями, метнулась к клинку. Мужчина тоже взмахнул крыльями и бросился за ней, однако внезапно клинок вспыхнул красным светом, преградив ему путь.

Внутри красного свечения девушка крепко сжала священный меч своей недавно пронзенной правой ладонью. К старой ране добавилась новая. По лезвию непрерывно текла свежая кровь. Белолобый тигр внезапно прекратил наступление и издал низкий удовлетворенный рык. Хотя девушка мертвенно побледнела, в глазах ее мелькнула смешинка, когда она посмотрела на внезапно ставшего послушным свирепого тигра и сказала:

– Умница, думаю, этой крови тебе пока хватит. И веселью должны быть пределы, скорей возвращайся.

Тигр мотнул головой, вильнул хвостом и действительно втянулся в клинок. Поскольку выпитая им кровь также содержала очищающую от скверны кровь жреца, когда тигр вошел в лезвие, клинок мгновенно запечатался.

Красное свечение погасло. Темная ци, кружившая вокруг клинка во время резких атак тигра, тоже исчезла. Священный клинок, казалось, потерял опору и упал.

В смятении Цзюйно укрылась за Шэнь Е. Шэнь Е посмотрел на длинный клинок, лежащий на земле, и увидел Аланьжэ, вышагнувшую из-за лезвия. Слегка пошатнувшись, она пошла вперед, держась так, как будто ничего не случилось. Мимоходом она оторвала край рукава и, кое-как обернув порезанную до кости правую руку, завязала узел.

Следящие за казнью зрители подобрали попадавшие нижние челюсти. Похоже, они жаждали много чего сказать по поводу такого замечательного поворота событий, но как придворным им приходилось проявлять почтительность и учитывать гнев повелителя, так что они подавили горячее желание немедленно излить друг другу душу.

Повелитель сидел с совершенно непроницаемым лицом, но мысленно, предполагали придворные, он уже потерял сознание от гнева. Желание убить Цзюйно возникло у него не день и не два назад. И вот, когда он наконец мог осуществить свою мечту, нежданно-негаданно заявился Шэнь Е и вырвал приговоренного к казни из рук палача. Повелитель, видимо, возлагал большие надежды на белолобого тигра, полагая, что тот убьет и Шэнь Е. В конце концов, Верховный жрец надзирал за повелителем неразлучников от имени Девяти небесных сфер. Надменный и прямолинейный по своей природе, Шэнь Е давно превратился в занозу. Кто бы мог подумать, что на полпути к смерти его вытащит Аланьжэ. Как ему только так повезло?

Теперь все, естественно, ждали дальнейших указаний повелителя.

Тот с ледяным выражением лица величественно обвел взглядом террасу. Затем разомкнул уста и выдал глубокомысленное умозаключение.

Хотя принцесса Цзюйно избежала смертной казни, простить ее преступление нельзя. Она будет изгнана из клана и низложена до простолюдинки, ей навсегда запрещено входить в главный город. Хотя, спасая преступницу, Верховный жрец Шэнь Е не нарушил законов предков, он вмешался, преследуя свои цели. Его обязанностью было надзирать за правлением, однако он пошел на злоупотребление в погоне за личной выгодой, тем самым презрев священный долг. Этим же днем должно доложить о его проступке Небесам и изгнать бывшего жреца из дворца Разветвления дорог. Он будет низложен до простолюдина и больше никогда не войдет в главный город. Что касается Аланьжэ, то она, будучи принцессой, подняла шум на месте казни средь бела дня, что само по себе верх неприличия. Ее содержание будет урезано, а самой ей надлежит поразмыслить над собственными ошибками.

Повелитель неразлучников все тщательно обдумал. Если бы однажды в его дворце умерла принцесса или в храме-дворце Разветвления дорог умер Верховный жрец, их смерть рассматривалась бы как значительное событие. Однако смерть парочки простолюдинов не будет стоить и упоминания.

Избежать смерти уже было великой удачей. Цзюйно в последний раз сложила руки в жесте почтения, как это, согласно церемониалу, полагалось делать принцессе, и глубоко поклонилась. Шэнь Е устремил взгляд в пол, на его лице ничего не отразилось. Однако Аланьжэ повернулась к повелителю неразлучников и с беспечной улыбкой сказала:

– Сегодня я проявила такой героизм во имя сестринской любви, что, по правде сказать, надеялась на похвалу от государя-отца. Мне кажется, удерживать мое содержание несправедливо. – Прежде чем повелитель неразлучников успел бы воскликнуть «Как смеешь!» – она продолжила: – Более того, вынуждена замолвить слово и за досточтимого Верховного жреца. Несколько дней назад Си Цзэ прислал мне письмо. В письме он просил Верховного жреца изготовить стеклянное зеркало, которое можно было бы передать посланнику Девяти небесных сфер, когда он в следующий раз прибудет в нашу долину. Тот бы вручил его наследному принцу Небес в качестве подарка на день рождения. Кстати говоря, Си Цзэ и сам сетует на излишнюю вежливость. Когда он в последний раз посещал Небеса, где предстал пред светлыми очами Небесного владыки, он хвастался наследному принцу умением господина Шэнь Е изготовлять зеркала. Кто бы мог подумать, что его высочество запомнит.

Она беспомощно вздохнула и продолжила:

– Си Цзэ поручил мне пригласить господина Шэнь Е в наше имение, чтобы там он мог сосредоточиться на изготовлении зеркала, но теперь государь-отец издал указ о вечном изгнании досточтимого Шэнь Е… Разумеется, священный указ государя-отца неоспорим, но и против указаний мужа я пойти не могу. Поэтому прошу вас разрешить мои сомнения. Мне перенести имение за пределы главного города? А также – откуда взять деньги на переезд?

Повелитель неразлучников потер виски и спросил:

– Почтенный Си Цзэ действительно отправил письмо? Где оно?

Аланьжэ, не меняясь в лице, ответила:

– Он действительно отправил письмо, но сейчас у меня его с собой нет. Однако мой наставник тоже был там, когда доставили письмо.

Она искоса взглянула на место рядом с повелителем неразлучников.

– Матушка тоже как раз приходила навестить меня. Они все видели письмо. В нем Си Цзэ кратко упомянул некоторые материалы, необходимые для изготовления зеркала, и подготовить их он просил меня. Но поскольку я мало что поняла из письма, то передала его наставнику и попросила у него совета.

Повелитель неразлучников перевел гневный взгляд на Су Мое. Господин Мо, удача которого, похоже, заплесневела на ближайшую жизнь, дернул уголками рта и кивнул.

– Все верно, однако я не из клана неразлучников и некоторые материалы знал плохо, поэтому я передал письмо повелительнице с просьбой взглянуть.

Желая спасти племянника, она также слегка кивнула.

После долгих раздумий повелитель неразлучников постановил, что из заботы о казне Аланьжэ нет нужды переезжать из дома. Осужденный Шэнь Е войдет в имение Аланьжэ для изготовления зеркала. Ему будет запрещено покидать имение до его завершения. Как только зеркало будет готово, он должен немедленно выехать из главного города.

Вот так вопрос был исчерпан.

Представление подходило к концу. Стражи проявили снисхождение и не схватили Цзюйно немедленно, позволив ей опуститься на колени, чтобы промыть раны Шэнь Е. Терраса Духовного гребня теперь опустела, однако девушка в красном не выказывала никакого намерения уходить. От чрезмерной кровопотери лицо ее было бело, но она шла к ним самой непринужденной походкой. Затем она присела возле несчастных влюбленных и встретилась взглядом с Цзюйно.

Наконец Аланьжэ растянула губы в ледяной усмешке.

– Воистину, нареченная, достойная жалости и уважения. Однако с этого дня вас ничего не связывает. Запомни: держись от него подальше.

Она положила израненную правую руку на плечо Шэнь Е.

– Я его спасла. Он мой.

Цзюйно ответила со слезами на глазах:

– Шэнь Е не твой. Я знаю, что не заслуживаю его, но и ты тоже.

Терраса Духовного гребня величественно парила в вышине. Порывом ветра к ее краям прибило несколько трепещущих облаков. Девушка в красном, будто бы пребывая в хорошем расположении духа, неторопливо дошла до края террасы и погрузила руку в облака.

– Мир полон непредсказуемости. Все зависит от того, слушаешь ли ты свое сердце. Если не можешь следовать велениям сердца, будешь следовать велениям судьбы. Не последуешь и им, придется подстраиваться под ситуацию. Оглянись, какова нынешняя ситуация?

В изначально спокойных глазах жреца медленно застывало нечто, похожее на лед.

* * *

Чай остыл, история остановилась. Теперь понятно, почему господин Мо страдает всякий раз, как вспоминает об Аланьжэ.

Фэнцзю понимающе заменила в чашке остывший чай на свежий. Дождавшись, когда господин Мо придет в себя, она вежливо задала вопрос, который крутился у нее в голове:

– Любовь – такая штука… Похожа на дерево Дитя и матери, растущее на Небесах. Оно приносит сотни плодов, и я знаю, что все они разные. Но Аланьжэ уже была замужем за Си Цзэ. Разве уместно ей было давать своим чувствам к Шэнь Е принести плоды?

В последнее время она много общалась с Си Цзэ и уже подсознательно считала его своим хорошим знакомым. Ей было обидно за то, как несправедливо с ним обошлись.

– Не то чтобы они с Си Цзэ были супружеской парой, – сказал господин Мо. – Скорее парой старых друзей. Жизнь земных бессмертных, таких, как, например, птицы-неразлучники, очень коротка, как говорится, «на рассвете родились, в сумерках встречают гибель». По сравнению с нами они куда более хрупки. По-видимому, из-за этого они больше предаются удовольствиям. Но по правде говоря, этот Си Цзэ даже больше понимает в отсутствии желаний и стремлений, чем некоторые бессмертные за пределами этой долины. Он куда больше достоин зваться наставником Аланьжэ, чем я.

Фэнцзю долго не могла вымолвить и слова, а потом уточнила:

– Вы сейчас о том Си Цзэ, который раньше был близок с Цзюйно и Чанди, а теперь отчего-то решил позаботиться обо мне?

Господин Мо кашлянул и сказал:

– Ну, это место кто-то воссоздал по своей воле, так что, возможно, возникли какие-то ошибки, поэтому характер досточтимого несколько изменился. Кхм, раньше… раньше досточтимый Си Цзэ правда являл собой образец воздержания…

Фэнцзю стерпела и не стала расспрашивать господина Мо о том, как вернуть досточтимому его прежний характер, переведя тему на то, что теперь интересовало ее куда сильнее:

– Поскольку впоследствии Аланьжэ и Шэнь Е столкнутся еще не раз и Аланьжэ спасла его в тот раз, значит ли это, что он хоть немного, но влюбился в нее?

Су Мое посмотрел в даль за окном.

– В клане неразлучников придают большое значение целомудрию. По правде, Шэнь Е не одобрял то, что госпожа Цинхуа вышла замуж во второй раз. Из трех сестер только на Цзюйно он смотрел с подобием хоть какой-то приязни. Он видеть не мог Аланьжэ и Чанди, которых госпожа Цинхуа родила во втором браке. И в списке самых нелюбимых Шэнь Е личностей Аланьжэ занимала первое место.

Фэнцзю удивилась:

– Но она спасла его, разве это не великая услуга, за которую нужно расплатиться собственной жизнью?

Господин Мо ледяным тоном ответил:

– Шэнь Е был холоден и горд. С его точки зрения, из-за того, что когда-то он посмотрел на Аланьжэ свысока и оскорбил ее, теперь она из мести заперла его у себя в качестве игрушки, желая наказать обидчика. Чем сказать, что он был ей благодарен или даже немного в нее влюбился, честнее будет сказать, что он ее тогда возненавидел.

Помолчав, он продолжил:

– Иногда я вспоминаю слова Аланьжэ: будь то человек или бог, каждый следует велению своего сердца, судьбы и ситуации. Она глубоко понимала это утверждение, но, возможно, когда ее сердце оказалось связано с Шэнь Е, судьба и ситуация оказались не на их стороне.

Выслушав его, Фэнцзю горестно вздохнула.

Глава 8. Владыка в пурпурном сражается с многохвостым драконом

Су Мое отпил глоток чая, смочив горло, и сказал:

– Ты подумай. Если готова помочь, пусть Чача пришлет мне сообщение.

Небо затянули тучи, мелкий дождик моросил уже большой час и еще три четверти. На исходе часа Козы из имения пришло письмо. Господин Мо сидел, прислонившись к оконной раме, и готовил чай под шум дождя. Взяв письмо за уголок, он лениво развернул бумагу и пробежался взглядом по чернильно-черным иероглифам. Фэнцзю согласилась. Как и ожидалось. Губы господина Мо изогнулись в улыбке.

Кто создал этот мир? Некогда Су Мое подозревал Шэнь Е. Но с Фэнцзю, выдававшей себя за Аланьжэ, тот обращался ровно так же, как и всегда. Если мир и правда создал Шэнь Е, то, согласно тому, как описывали его после смерти Аланьжэ, если бы ему удалось вернуть ее, он должен был бы лелеять ее, как жемчуг, как самое драгоценное сокровище, пусть даже зная, что оно поддельное. Его же хладнокровный и безучастный вид наводил на размышления.

Более того, Верховный владыка не появлялся уже несколько дней. Хотя подчас предсказать, где он находится, представлялось невыполнимой задачей, бесследные исчезновения тоже были не по его части. Что бы такого грандиозного ни замышлял владыка, господин Мо запрещал себе предполагать. В последнее время владыка, кажется, наловчился его использовать, скидывая на плечи Су Мое большую ответственность. На день позже узнаешь замыслы владыки, считай, выгадал себе несколько дней душевного спокойствия и пару дней без головной боли.

Су Мое эгоистично надеялся, что владыка исчезнет на гораздо, гораздо больший срок.

* * *

А в другом здании тосковала Фэнцзю, отправившая письмо.

В воспоминаниях господина Мо Аланьжэ невозмутимо сжала обнаженное лезвие голой рукой и совершенно непринужденно разорвала свой рукав. Фэнцзю нашла топорик-мачете для рубки дров, чем-то похожий на легендарный священный клинок. Но, посмотрев сперва на него, потом на свою руку, чуть не лишилась чувств еще до того, как лезвие коснулось кожи. Вместо этого она решила потренироваться для сцены с разрыванием рукава для перевязки раны, однако все кончилось тем, что руки у нее раскраснелись, а от рукава даже краешек не оторвался.

Фэнцзю подумалось, что Аланьжэ, конечно, была настоящей героиней, но сколько же эта выдающаяся личность доставляла хлопот! Может, если пустить кровь заранее и наполнить ею мешочек, то, играя в спасительницу на террасе Духовного гребня, она сразу кинет этим мешочком в клинок? Рабочий это способ, нет? Не слишком ли она торопит события?

Она думала об этом день и ночь, совершенно измучившись.

Казнь Цзюйно назначили на седьмой день четвертого месяца года.

Во второй день четвертого месяца Фэнцзю смотрела на звезды и тяжело вздыхала. Три Ограды[30] и Двадцать восемь созвездий[31] были разбросаны по небосводу. В ограде Тайвэй сиял лунный ореол. Хотя познания Фэнцзю в чтении звезд оставляли желать лучшего, она все же поняла, что это знак прощения вины, и немного расслабилась.

Расслабившись, она вдруг поняла, что в пьесе господина Мо досточтимый Си Цзэ также сыграл важную роль. В прошлом Си Цзэ никогда не спускался с горы, поэтому Аланьжэ могла спокойно лгать повелителю неразлучников, прикрываясь именем мужа, однако на этот раз Си Цзэ постоянно шатался рядом с отцом Аланьжэ. Стоит ли сперва поговорить с ним, прежде чем начать нести чушь?

Кстати, где вообще господин Си Цзэ пропадает в последнее время?

Погруженная в свои мысли, Фэнцзю вдруг увидела, как вдали на горизонте появилось серебристо-голубое свечение. Она знала, что у этого мира есть границы и предел; горизонт, естественно, не мог быть настоящим горизонтом. Судя по направлению, что-то происходило у заводи Отраженной луны в лесу Белых рос.

В изначальной долине Песнопений заводь Отраженной луны была закрытым горячим источником, куда могла заходить только владычица неразлучников. К заводи Отраженной луны этого мира запрещалось подходить даже членам правящей семьи, что делало ее еще более таинственной. Как-то господин Мо вскользь обмолвился, что заводь Отраженной луны подобна проходу, соединяющему мир настоящий и мир воссозданный. На заводи не действуют ни законы этого мира, ни законы вновь созданного, так что это очень опасное место, в котором все перепутано.

И над таким-то местом пусть всего и на мгновение, но вдруг появился магический строй, что было явно чем-то из ряда вон выходящим. Однажды господин Мо весьма метко описал Фэнцзю: ужасно любопытная. Одно беззвучное заклинание – и эта ужасно любопытная девушка уже стояла на валуне посреди заводи в лесу Белых рос.

Не успела она крепко стать на ноги и оглянуться, как услышала позади себя жужжание, похожее на комариное:

– Госпожа, госпожа, вы мне обзор заслоняете. Отойдите, пожалуйста.

Фэнцзю чуть не подпрыгнула и обернулась. В нескольких шагах позади оказалась связка лотосовых листьев, каждый размером с большой зонт. Она напоминала щит, установленный рядом с заводью. От необычайно яркой густой зелени зарябило в глазах. Фэнцзю окликнули именно оттуда.

Она сделала несколько шагов вперед и, раскрыв лист лотоса, обнаружила под ним детское личико. Ахнув, ребенок некоторое время удивленно смотрел на нее, затем сразу же отступил в сторону, пропуская ее, и застенчиво сказал:

– Я и не заметил, что старшая сестрица такая красивая. Иди, иди, садись рядышком. Все хорошие места в этом ряду уже заняты, но, к счастью, я достаточно мал и могу подвинуться…

Фэнцзю на самом деле не понимала, чем они занимаются, но, увидев свободное местечко, которое ей так щедро предлагали, сама собой уселась, не желая терять такой прекрасный шанс поживиться за чужой счет. Оглядевшись, она заметила, что все места вокруг заполнены детьми. Все держали черенок листа лотоса, прячась под ним, и с благоговением взирали на небо.

Фэнцзю щелкнула по листу лотоса перед собой.

– Для чего вам это?

Сидевший рядом мальчик оживленно объяснил:

– Это? Это чтоб спрятаться. Обитающий в этом озере господин многохвостый дракон сражается с грозным божеством. Битва такая зрелищная, что все духи рыб из нашего клана выбрались поглазеть. А листья лотоса держим, чтоб нас не заметил господин дракон, вот так вот.

Фэнцзю дернула уголком рта. Господину дракону, наверное, тяжело было делать вид, что он не замечает такое скопление ярко-зеленых листьев. Кажется, она уже догадалась, отчего вспыхнул тот свет, который она заметила несколько мгновений назад, но все же любознательно спросила:

– Кто же тот бог, который сражается с драконом? Этот дракон… Господин дракон в чем-то серьезно провинился?

Маленький мальчик протянул Фэнцзю пригоршню вареных соевых бобов и подсел к ней поближе. Он указал пальцем в сторону дальнего конца заводи Отраженной луны.

– Вот как все было, – начал он. – На дне этой заводи находится ледяной гроб, от которого исходит огромная духовная сила. В том гробу спит красавица. Я ее случайно увидел, когда играл неподалеку. Как-то духовная сила вытекла из гроба и привлекла дракона, живущего на другой стороне заводи. Поскольку гроб охраняется превосходными чарами, господин дракон поначалу только осмелился затаиться поблизости и поглотить вытекшую силу. Но потом он подумал, что ему мало, и попытался разбить ледяной гроб, чтобы разом высвободить всю духовную силу. Но господину дракону в тот день не повезло. Только он ударил в ледяной гроб, как рядом оказалось то грозное божество и вступило с ним в бой. Они уже два дня сражаются. Сейчас они, скорее всего, сражаются в воде на дальнем берегу, так что мы ничего не увидим. Но они еще вернутся. А пока давай сделаем перерыв и поедим земляные орехи и соевые бобы.

С этими словами Фэнцзю вручили еще одну горсть бобов.

Очищая боб, Фэнцзю подумала про себя, что история со спящей на дне заводи красавицей довольно увлекательна, но удовлетворять любопытство сейчас – дело небезопасное. Лучше она дождется, когда дерущиеся выйдут из воды, и спустится посмотреть.

Пережевывая безвкусные соевые бобы, Фэнцзю вздохнула, подумав про себя, что эти рыбешки вполне понимают, как наслаждаться жизнью. Сидя на чужом месте и лопая чужие бобы, она не удержалась и решила дать духам пару советом по готовке:

– У вашего клана найдется травка Семи ароматов? Высушите ее на солнце, потом измельчите до порошка и запечатайте в горшочке. Когда будете варить земляные орехи, соевые бобы или жарить тыквенные семечки и каштаны, добавьте в них ложку порошка. Получится намного вкуснее, чем сейчас.

Мальчик хлопал восхищенно блестящими глазенками и почтительно внимал ее наставлениям.

Довольно скоро, как и ожидалось, вдали к небу взметнулась стена воды, отчего закачались листья лотосов перед ними. Как раз вовремя – от этого движения образовалась щель, и Фэнцзю, воспользовавшись шансом, выбросила накопившуюся рядом лузгу. Маленький мальчик ухватился за черенок листа лотоса и взволнованно сказал:

– Смотри, они вернулись!

И протянул ей новую горсть бобов.

Фэнцзю подняла голову и глубоко вздохнула.

От высоких деревьев, растущих на заводи, исходил ослепительный свет, раскрашивая ночной лес в дневные краски. Струящаяся дымка тумана окутывала изумрудные кроны. Издалека в них было что-то от нефритовых террас Девяти небесных сфер.

Теперь сцену захватил тяжело дышащий серебристый дракон. А напротив него, в сиянии лунного света, завис мужчина в развевающихся одеждах с мечом в руке… Неужели это был владыка Си Цзэ, которого она не видела несколько дней?

Владыка в пурпурном с непоколебимым спокойствием встал на вершину самого высокого дерева Белых рос. За его спиной виднелся полумесяц, свежий ветерок раздувал широкие рукава.

Фэнцзю впервые увидела Си Цзэ с мечом в руках. Когда они встречались, он большую часть времени возился с травами, и поэтому она мысленно определила его в мужчин благовоспитанных и утонченных… Одним словом, в слабаков. Теперь, созерцая его застывшую напротив дракона фигуру, исполненную силы и величия, она подумала, что такой образ подходит ему намного больше.

В этом его образе сквозило что-то красивое и родное.

Серебристый дракон давно жил в заводи, поэтому управлялся с местной водой особенно искусно. Он протяжно закричал, и с его криком поднялась почти половина всей воды, что была в заводи, прямо в воздухе превращаясь в острые ледяные стрелы. Смертоносный дождь обрушился на владыку в пурпурном.

Фэнцзю оцепенело наблюдала за битвой, в глубине души радуясь, что Си Цзэ, к счастью, принадлежал к исконным жителям этого мира и мог создать защитный барьер. Для бессмертных вроде нее, пришедших с той стороны, действовало ограничение в магии. Если она еще могла применять обычные заклинания, то сильные чары были под запретом. Окажись она сейчас на месте Си Цзэ, стрелы превратили бы ее в решето.

Град стрел устремился в сторону Си Цзэ, но он даже не попытался создать защитный барьер. Вместо этого он развернулся и выхватил меч. Шальные стрелы разлетались от белоснежных вспышек клинка. Когда сияние от меча в руке Си Цзэ ослабло, Фэнцзю увидела, что последние несколько стрел он отбил легким поворотом лезвия меча, запустив их обратно в разъяренного серебристого дракона.

Тот изогнулся всем телом, уклоняясь, и владыка в пурпурном, мгновенно заметив, что противник открылся, спокойно ударил мечом, отрубив дракону хвост.

Серебристый дракон заревел от боли. Отрубленный хвост рухнул на лес Белых рос под ними, ломая деревья и марая верхушки кровью. Какая-то его часть попала и в воду, запах крови ощущался даже издали.

У сидящих в одном с Фэнцзю ряду рыбешек покраснели глаза от волнения. Взбудораженный мальчик подле Фэнцзю даже забыл почистить боб. Он крепко обхватил руками колени девушки и торопливо пояснил:

– Господин дракон – многохвостый водный дракон-цзяо. Его хвост может отрасти сорок девять раз. Последние сорок девять раз, когда его отрезали, он тут же вырастал, а теперь, видать, больше не отрастает!

Фэнцзю оторопела. Опасаясь что-то неправильно понять, она нерешительно спросила:

– Мгновение назад мне показалось, что тот владыка не использовал ни капли магии. Хочешь сказать, он остановил дождь стрел и отрубил хвост вашему господину дракону, полагаясь исключительно на меч?

Мальчишка сжал руки в кулаки и закивал.

– Они так два дня и сражались. Если бы то грозное божество использовало магию, битва бы настолько не затянулась. Мама говорила, что в схватке самое большое табу – это когда противники и близко не равны. На что смотреть, если исход определяется за два-три приема? Удовольствие от боя получаешь только тогда, когда неясно, кто победит. Жизни бойцов, сердца зрителей – все повисли на волоске! Долг каждого ответственного бойца – сражаться так, чтобы зрители не могли отвести от схватки глаз. То грозное божество такое ответственное!

Убить водного дракона мечом – все равно что поймать тигра голыми руками. Насколько извращенцем надо быть для такого? У Фэнцзю надолго отнялся язык. После длительного размышления она отдала должное победителю:

– Тот владыка очень ответственный. У вашей матушки глаз-алмаз.

Мальчик выглядел довольным. Вдруг он удивленно закричал:

– Ого! Да господин дракон улизнул в воду!

А затем с тревогой добавил:

– Разве он не знает, что кровь из открытой раны в воде вытекает еще быстрее?

Услышав его голос, Фэнцзю про себя восхитилась образованностью рыбешки и повернула голову в сторону поля боя.

Пока она оглядывалась, из заводи внезапно поднялась большая волна, и вместе с ней вынырнул ранее рухнувший в воду дракон со сгустком белого света на голове. При ближайшем рассмотрении стало понятно, что сгусток имеет форму гроба.

В лице всегда спокойного господина Си Цзэ что-то дрогнуло. Фэнцзю задумалась, не является ли эта штука на голове серебристого дракона ледяным гробом со спящей красавицей, о которой рассказывал дух рыбки. В приступе любопытства она вытянула шею, желая рассмотреть поближе.

Меч Си Цзэ излучал жажду крови. Даже когда он совсем недавно отрубил хвост дракону, в нем не ощущалось такого подавляющего желания убивать. Кажется, серебристый дракон тоже его ощутил, потому что торжествующе затряс головой. В следующий миг меч вошел ему в брюхо.

Ледяной гроб начал падать с огромной высоты.

В какой-то момент Фэнцзю показалось, что она очень ясно увидела лицо лежащей в гробу девушки, но не успела она удивиться, как ощутила удар, будто выбивший все души из тела. Перед глазами все померкло. К тому времени, как Фэнцзю пришла в себя и ее голова перестала кружиться, она с удивлением обнаружила, что, кажется, падает.

Чья-то рука обхватила ее за талию, прижав к пропахшей сандалом и кровью груди. В ушах Фэнцзю свистел ветер, но сердце в груди под ее головой билось ровно.

Фэнцзю попыталась поднять голову и, посмотрев наверх, встретилась взглядом с парой глубоких глаз. Мгновение назад в этих глазах стыло ледяное, как замерзший снег, спокойствие, но, когда в них отразилось лицо Фэнцзю, они внезапно расширились.

Как это было красиво. Даже заснеженные равнины Цинцю, озаренные первыми лучами весеннего солнца, не сравнились бы с этим зрелищем.

Задумавшись, Фэнцзю пропустила момент, когда хватка на ее талии усилилась, а дыхание, касавшееся ее уха, сбилось.

А владыка Си Цзэ… утратил самообладание.

Неужели видеть ее так волнующе? Фэнцзю чувствовала себя странно.

Взвыл ветер, но это продолжалось всего несколько мгновений, прежде чем на ухо ей хрипло прошептали краткое:

– Спрячься.

И ее оттолкнули. Хотя момент был опасный, в толчок вложили ровно столько силы, чтобы она, упав на ветку дерева Белых рос, не испытала никакого неудобства.

Когда она снова подняла глаза, Си Цзэ уже унесся с ветром очень далеко, уводя серебристого дракона прочь от заводи и, очевидно, собираясь устроить новое поле битвы на лысой горе по другую сторону заводи.

Сидевшая на ветке Белых рос Фэнцзю поднесла руку ко лбу и посмотрела в направлении лысой горы. Она ничего не увидела, зато услышала, как несколько раз с той стороны донесся драконий вой, полный боли. В победе Си Цзэ она не сомневалась, поэтому особо не беспокоилась. Молодая луна была похожа на крюк, а заводь – на зеркало. Когда она уже собиралась слезть с ветки, то, случайно взглянув вниз, обнаружила красивую женщину, отразившуюся в воде. Фэнцзю повнимательнее присмотрелась к прекрасному лицу и рухнула с ветки.

Когда Фэнцзю, дрожа от холода, выбралась из воды на берег, она чуть не заплакала. Наконец она поняла, почему Си Цзэ так удивился. Оказалось, что красавица из ледяного гроба проснулась.

Куда же подевалась проснувшаяся красавица? Мгновение назад она замирала в объятиях Си Цзэ, а теперь лежала на берегу, готовясь разрыдаться.

Готовившаяся разрыдаться Фэнцзю подумала, что сегодня несчастья ходят за ней по пятам. Кому еще во всем необъятном мире везло так же, как ей? Она хотела немного развлечься, а в итоге ее душа переселилась в другое тело. Господин Мо предупреждал, что в этом месте все перепутано, но она и подумать не могла, что все перепутается настолько. Теперь она оказалась в теле красавицы из ледяного гроба и даже понятия не имела, как она, собственно, в нем оказалась. Более того, она покинула тело Аланьжэ и не знала, что случилось с ним.

Прежде чем она успела расплакаться, из-за деревьев Белых рос донеслись горестные стенания. Она поняла, что рыдал мелкий рыбеныш, сидевший рядом с ней. Две другие рыбки, окружившие его, тоже молча вытирали слезы. На земле между ними лежало застывшее тело Аланьжэ.

Рыбеныш, с которым они были едва знакомы, рыдал так, что чуть не терял сознание.

– Милая сестрица, как же ты так перепугалась? Как ты могла умереть от страха?

Маленький рыбеныш дрожал и чуть не падал, из носа у него текло.

– Мама говорила, когда кто-то умирает, надо зажечь ему две палочки благовоний. Но у нас нет благовоний, так что мы дадим тебе две горсти соевых бобов…

Остальные рыбешки последовали его примеру, и вскоре тело Аланьжэ было покрыто вареными земляными орехами и соевыми бобами.

Преданность маленьких духов рыбок была так трогательна. Фэнцзю стояла и умилялась ровно до тех пор, пока они не достали кремень, собираясь сжечь Аланьжэ. Прежде чем огонь разгорелся, Фэнцзю спряталась за дерево и быстро произнесла заклинание, издали столкнув тело Аланьжэ в воду. Как только тело рухнуло в воду, она вытерла холодный пот со лба и спокойно нырнула следом.

По расчетам Фэнцзю, как только она приблизится к телу Аланьжэ, был шанс, что они сразу поменяются обратно, а значит, они с девушкой в ледяном гробу вернутся каждая в свое место.

Она взяла Аланьжэ за руку под водой. Ничего не произошло. Она обняла Аланьжэ. Ничего по-прежнему не менялось. Она произнесла заклинание, отделяющее душу от тела, и на этот раз ощутила, что три ее души-хунь и семь душ-по словно заключены в теле красавицы из ледяного гроба и засели так крепко, что достать их оттуда нет никакой возможности.

Что ж, проблема назрела серьезная…

Разумеется, она не была настоящей Аланьжэ, поэтому не особо переживала из-за того, что не могла вернуться в ее тело. Однако с лицом Аланьжэ Фэнцзю не нужно было беспокоиться о расходах на еду и одежду. Может ли так быть, что с лицом красавицы из ледяного гроба ей придется каждый день питаться соевыми бобами этих духов рыбок? Но соевые бобы такая штука… Ешь их понемногу, думаешь – какой особенный вкус. Но есть их каждый день – это же кошмар наяву. Кроме того, она пообещала господину Мо помочь ему в качестве Аланьжэ, и не в ее правилах было сдаваться на полпути.

Фэнцзю задумалась под водой. Поскольку она не могла вернуться в тело Аланьжэ, как еще можно было заставить всех продолжать верить, что она Аланьжэ?

А. Техника выправления. С ее помощью можно заменить воспоминания неразлучников о внешности Аланьжэ на воспоминания о внешности красавицы из ледяного гроба.

Фэнцзю вспомнила знаменитую присказку своей тети Бай Цянь: действительно умны лишь те, кто плохо учился в школе. И впрямь: в такой-то ситуации Фэнцзю мгновенно сообразила, что делать. Фэнцзю мысленно погладила по головке такую действительно умную себя и похвалила проницательность тети. Но у плохой учебы в школе все еще была обратная сторона. Фэнцзю как раз задремала, когда наставник объяснял технику выправления. Что там, говорите, произнести надо?

Ледяной гроб, извлеченный серебристым драконом, теперь вновь покоился на дне озера прямо у нее под ногами. Фэнцзю кое-как запихнула Аланьжэ в ледяной гроб, кое-как, опираясь на смутные воспоминания, применила технику выправления, затем кое-как утешила себя, что ей, такой по-настоящему умной, какая-то техника выправления на один зуб. После она тут же позабыла обо всех неприятностях и, ступая по плавающим в воде пузырькам, поплыла наверх, намереваясь проследить за тем, как сражается Си Цзэ.

Любопытные духи рыбок давно разбежались, оставив на берегу только ряд увядших листьев лотоса, все еще сильно бросающихся в глаза. На лысой горе вдали тоже, казалось, не было никакого движения. Фэнцзю на мгновение ощутила необъяснимую пустоту.

Она снова посмотрела вниз, на озеро. У отражения девушки в воде были длинные волосы, укрывавшие ее, словно плащ. Поверх ее белого платья были накинуты мужские пурпурные одеяния, которые показались ей смутно знакомыми.

В голове Фэнцзю внезапно вспыхнул белый свет. Что, если девушка в ледяном гробу была ее настоящим телом? Она не могла вернуться в тело Аланьжэ, потому что случайно вернулась в свое собственное? Эта мысль заставила ее неуверенно отступить на шаг.

Но размышлять уже было поздно. На горизонте небо вдруг разорвала яркая вспышка молнии, за ней последовал раскат грома, как случается, когда злой дух покоряется воле заклинателя. И впрямь, с вершины голой горы раздался болезненный рев. Хлынул холодный дождь. Сквозь яркое сияние леса Белых рос было видно, что капли яростного дождя алы, как кровь.

Фэнцзю с тревогой подняла голову, высматривая фигуру Си Цзэ. В моросящем дожде и горном тумане она наконец разглядела вдалеке силуэт владыки в пурпурном. Вокруг него по-прежнему не было никакого защитного барьера, ветер развевал его длинные серебристые волосы. Меч в его руке, казалось, выпил достаточно крови и теперь тускло алел, излучая неодолимую силу.

Тело свирепого дракона заливала кровь, под которой уже нельзя было разглядеть некогда серебристую чешую. Однако в его глазах горел яростный свет воинственности, обнажая нутро беспощадного хищника.

Фэнцзю невольно вздрогнула.

Разъяренный загнанный зверь вскинул голову и взревел. Между вспышками молний он изогнулся и, словно безумный, метнулся в сторону облаченного в пурпур владыки. Дракон будто позабыл о магии и решил вложить в последний определяющий удар чистую силу. С колотящимся в горле сердцем Фэнцзю закричала Си Цзэ:

– Берегись!

Однако вместо того, чтобы уклониться, владыка в пурпурном принял удар громадного тела на клинок. Удар был уверенным и быстрым. Будто вся карающая мощь природы вошла в его меч – одним движением он отсек голову дракона. Однако, встретив силу силой, он подставился и сам. Твердый рог дракона беспрепятственно вонзился в его тело. В это мгновение ее зрение странным образом обострилось. Фэнцзю увидела, как владыка в пурпурном обрубил рог, вошедший в плечо, и лишь нахмурился, ничем другим не выказав свою боль.

В мгновение ока сияние леса Белых рос угасло, перед глазами опустилась темень. Фэнцзю показалось, что она ощутила сильную дрожь, когда голова водного дракона упала на землю. Она выкрикнула имя Си Цзэ, но никто не откликнулся. Спотыкаясь, она запрыгнула на маленькое облако и полетела к лысой горе. По мере того как она приближалась к склону, запах крови становился все более насыщенным. Она все звала и звала Си Цзэ, но ей по-прежнему никто не отвечал.

* * *

На небе появилась полная луна – странное зрелище для второго дня четвертого месяца. Дождь пошел сильнее, на этот раз обычный, не кровавый. Напитавшись влагой, маленькое облачко Фэнцзю двигалось все медленнее и в конце концов остановилось у входа в пещеру на лысой горе.

Фэнцзю вымокла до нитки. Холод, казалось, добрался до самого ее сердца.

Где же Си Цзэ? Как сильно он ранен? Или он уже?.. В последнее время он неплохо к ней относился. Отправился в Куншань, чтобы раздобыть для нее траву-защитник духа, послал ей рыбу и выручил, когда она попала в ловушку своих сестер.

Она не знала, почему так испуганно бьется ее сердце – из сочувствия или от чего-то еще. Не знала, почему так дрожит ее тело – от холода или страха перед чем-то еще. Она не думала, что может дальше ждать в пещере. На улице лило не переставая. Неважно, ранен он или… что-то еще, она должна была его найти.

Только она уже собиралась снова выбежать под проливной дождь, как в пещере позади нее раздался тихий шум. В такой старой пещере глубоко в лесу наверняка обитала парочка необычайных существ. Цепляясь за стену, Фэнцзю сделала несколько шагов внутрь, но так и не услышала дыхания редкого зверя. Она сделала еще два шага, и до кончика ее носа донесся знакомый запах крови.

Уже не заботясь о том, чтобы осторожно держаться за стены, Фэнцзю дрожащим голосом неуверенно выкрикнула имя Си Цзэ и почти пробежала до конца пещеры.

У входа в пещеру было намного светлее, там она хотя бы могла смутно различить чью-то фигуру, но теперь, глубоко в пещере, было темно, как в чернильнице. Фэнцзю всегда боялась темноты. С тех пор как в детстве она шла по ночной дороге и упала в змеиную яму, она не осмеливалась снова выходить на улицу с наступлением ночи. Она не знала, откуда сейчас в ней взялась смелость. Тьме, казалось, не было конца, в сырой пещере ни виделось ни одного огонька. Дрожа от страха, Фэнцзю приготовилась достать из рукава жемчужину Ночи, чтобы осветить путь. Если бы она подумала об этом еще у входа, то не скатилась бы в пещеру так позорно. Она не знала, почему забыла об этом тогда.

Как только ее пальцы коснулись жемчужины в рукаве, Фэнцзю вдруг ощутила огромную силу, потянувшую ее назад. Она вскрикнула от удивления, жемчужина покатилась по земле, упав по склону в небольшой пруд. От воды хлынул слабый поток света, но он достигал только ее ног. Только сейчас она обнаружила, что стоит рядом с лежащим на земле драконом. Еще один шаг – и два клыка вонзились бы ей в ногу. Теперь дракон лежал, разрубленный надвое.

Кто-то обнял ее за талию и крепко прижал к себе. Хотя Фэнцзю и была юна, она все же немало лет пробыла владычицей Цинцю и смогла впитать немного учености своей семьи. Она знала, что в такие моменты ее спасителям необязательно быть друзьями, а не врагами. Необходимо проявить больше бдительности. Она вернула себе самообладание. Используя прием, который мог бы использовать смертный гадатель, ориентируясь по форме костей человека, она как бы невзначай задела руку, обнимавшую ее за талию, желая узнать личность ее хозяина.

Рука была очень гладкой, а в акупунктурной точке на указательном пальце отсутствовала чешуя, значит, ее спаситель не был ни горным духом, ни духом места. Кончик его мизинца был гладким и круглым, значит, что он также не принадлежал ни к клану темных, ни к клану демонов. Его ладонь была намного больше ее собственной, так что он, должно быть, мужчина. Тонкие пальцы, нежная кожа, – похоже, он оказался знатным богатым господином. На ладони она нащупала небольшую мозоль. Ого, а этот знатный богатый господин иногда берется за клинок.

Как раз в тот момент, когда она собиралась прикоснуться к нему еще раз, она вдруг ощутила, как у стоявшего за спиной сбилось дыхание. Неодолимая сила снова куда-то ее повлекла. К тому времени, когда Фэнцзю запоздало отреагировала, ее уже прижали к каменной стене.

Со сталактитов в верхней части пещеры стекали капли воды, которые падали вниз, где собирались в маленькую лужицу. Кап-кап.

В тусклом свете ее руки были подняты и сжаты у нее над головой. Знатный богатый господин прижался к ней вплотную, изучая ее невыразительным взглядом. Его сухие пальцы коснулись ее щеки так же, как касалась она, изучая его, скользнули по бровям, уголкам глаз, переносице. Будто случайно. Почти безразлично.

Она не знала, что такие касания разжигают в крови огонь. Если бы знала, не посмела бы его коснуться, даже вбери в себя всю храбрость на свете.

Ах да, знатным богатым господином был Си Цзэ.

Она не сразу догадалась, что это Си Цзэ, потому что его рука была теплой и сухой. Никаких липких пятен крови, чистая настолько, что возникают сомнения, этой ли рукой совсем недавно убили дракона. Если так подумать, они с Си Цзэ встречались несколько раз, но ни разу она не заставала его уязвимым. Судя по всему, приводить себя в порядок сразу после боя вошло в его привычку.

Его пальцы остановились у ее губ, скользнули дальше. На лице Си Цзэ появилось выражение спокойного сосредоточения, будто он стоял перед ширмой, полностью поглощенный созданием бесподобной картины. Не помня себя, Фэнцзю тяжело и часто задышала. Пальцы, обводившие контур ее губ, замерли. Фэнцзю нервно облизнула губы. Глаза Си Цзэ, всегда спокойные, как древние воды, внезапно потемнели. Почувствовав, что что-то не так, Фэнцзю попыталась отстраниться. В тот же миг ее еще теснее прижали к стене, а губы Си Цзэ накрыли ее.

Ее запоздалое восклицание безжалостно запечатали, чужой язык разжал ее зубы и скользнул в рот. Мужчина закрыл глаза. Каждое действие его было изысканно-невозмутимым, но заключенная в нем сила сметала, подобно урагану. Фэнцзю пыталась бороться, но мужчина крепко держал ее за руки, пресекая всякое сопротивление. Она уловила запах крови и сандала. Ее изначально ясный разум внезапно затуманился.

У Фэнцзю закружилась голова.

От силы касания она чуть не застонала, но, к счастью, смогла взять себя в руки. Только в месте соединения их губ затаился протяжный вздох, что все же вырвался, когда мужчина ослабил напор.

Ее руки, сцепленные над головой, отпустили. Он обнял ее за талию одной рукой и притянул ближе. Другой рукой он провел по ее плечу, поднимаясь вверх цунь за цунем, пока не добрался до затылка, где и остановился, поддерживая на случай, если ноги откажутся ее держать и она соскользнет вниз.

Руки Фэнцзю сами собой обвились вокруг его шеи. Она забыла о сопротивлении. Он углубил поцелуй. Она не понимала, почему ей казалось, что нечто подобное уже происходило, и откуда она знала, что в такие моменты руки нужно держать в этом положении.

В голове у нее было пусто. Его губы спустились к шее. Теплое дыхание коснулось мочек ее ушей. Ей казалось, в ее теле посадили лотос, а он зажег его, и кармический огонь взметнулся к небесам. Это было так похоже, так похоже…

У нее внезапно разболелась голова, казалось, дождь наконец достучался до ее сознания. Туман мгновенно рассеялся, принеся с собой легкий ветерок.

Она пришла в себя.

В уши снова ударил шум мира вокруг, по сталактиту соскользнула капля воды и, упав, разбилась с легким звуком, будто кто-то рассеянно задел струны циня. Фэнцзю уперлась в грудь Си Цзэ руками, отталкивая его изо всех сил, но сдвинуть его не смогла. Его губы задели ее ключицу, когда он болезненно охнул. Он уткнулся головой в ее левое плечо и, все еще обнимая за талию, прошептал:

– Замри. У меня кружится голова.

Ее рука, упершаяся ему в грудь, с чего-то вдруг оказалась влажной. Когда Фэнцзю поднесла ее к глазам и присмотрелась в теплом свете скатившейся в лужу жемчужины, она судорожно вдохнула прохладный воздух. Глядя на окровавленную ладонь, Фэнцзю сумела выдавить только:

– Было бы странно, если бы у тебя не кружилась голова после того, как ты потерял столько крови.

Мужчина, опирающийся на ее плечо, казалось, обмяк.

– Не двигайся, позволь ненадолго опереться на тебя.

Запах крови становился все сильнее. Фэнцзю стиснула зубы и сказала:

– Просто прислониться ко мне не получится, тебе нужно лечь. Ты даже рану не перевязал?

Си Цзэ понизил голос:

– Я собирался перевязать, когда ты пришла.

Фэнцзю деревянным голосом пробормотала:

– Зато к стенке меня прижал без спроса.

Си Цзэ как ни в чем не бывало ответил:

– Тогда не болело. – И добавил: – Не говори со мной. Чем больше я говорю, тем больнее.

Оказав помощь тяжелораненому Си Цзэ, Фэнцзю рассеянно спросила себя: что это вообще было?

Ею воспользовались. Воспользовались основательно.

Само собой разумеется, она должна была разозлиться. Любая решительная девушка дала бы негодяю пощечину и сказала бы, что он легко отделался. Но посягнувший на нее мужчина и так был серьезно ранен. Он и без пощечины уже лег к ее ногам на грани обморока. Как с ним можно было выяснять отношения?

Она одно не могла понять: откуда в нем взялась подобная сила?

Их схватка и впрямь несколько ее напугала. Фэнцзю и в самых смелых мечтах не могла вообразить себе поцелуя, который можно было бы описать таким словом – схватка. Сегодня она, можно сказать, расширила кругозор.

* * *

Под слабый мягкий свет они внимательно прислушивались к шелесту непрекращающегося дождя снаружи. Их отражения застыли на стене пещеры.

Фэнцзю слушала стук капель и думала.

В Цинцю девятихвостая лиса тридцати тысяч лет от роду считалась юной, почти подростком. В ее возрасте она уже могла задумываться о любовных делах, но узнавать о том, что происходит между мужчиной и женщиной во внутренних покоях, ей было еще рановато. Вот через несколько тысяч лет – в самый раз. Кроме того, когда она была совсем маленькой лисичкой, у которой еще и мех-то был короток, она видела одного только Верховного владыку Дун Хуа. Однажды она услышала, как Чжэ Янь сказал, что владыка, вероятно, предпочитает дев невинных, и с тех пор задалась целью стать настолько невинной, насколько это возможно.

Когда она училась в школе, парочка ее соучеников-безобразников принесла в школу такие же безобразно непристойные книжонки и пригласила ее почитать с ними. Не будь у Дун Хуа таких высоких запросов, она бы согласилась. Но стоило ей подумать о невинной девушке мечты владыки… она забрала книги и, как они были, так все и подарила тете.

Когда отец вынуждал ее выйти замуж за Цан И, она могла бы таки узнать наконец о делах во внутренних покоях. Само собой разумеется, перед свадьбой ее матушка должна была поделиться с ней некоторыми знаниями, но из-за суматохи, которую устроила сопротивляющаяся Фэнцзю, и ее последующего связывания с запихиванием в свадебный паланкин весь Цинцю напоминал бурлящий котел, где все смешалось. Ее матушка, накричавшая на нерадивую дочь и ничего этим не добившаяся, держалась за голову. Очевидно, глядя на нее в те дни, она думала, что проживет на пару лет меньше, если скажет ей хоть слово. Естественно, матушка забыла все ей объяснить.

Когда Фэнцзю отправилась в мир смертных, чтобы отплатить за спасение жизни, император по фамилии Сун и Е Цинти верили, что, даже подержав ее за мизинчик без разрешения, бросят тень на ее честное имя. Естественно, до таких тем они не дошли.

Теперь Фэнцзю с удивлением обнаружила, что в ее-то возрасте уже трижды побывала замужем: за императором Суном, за Е Цинти и теперь вот за владыкой Си Цзэ. Брак с Цан И так и не состоялся; и сейчас, будучи еще вдовой, она была вынуждена выйти замуж за другого.

Конечно, для бессмертной в таком опыте не было ничего странного. Странным было то, что она до сих пор ничего не знала о делах внутренних покоев.

Когда-то она так настойчиво преследовала Дун Хуа и при этом искренне с высоты своего небольшого опыта верила, что ее любовь можно назвать страстной. Но скажите на милость, разве существует такая страсть?

Раньше она об этом не задумывалась, но сегодня, сравнив и вникнув, она пришла к выводу, что среди бессмертных богинь история ее невинной «страстной» любви и брак ее тети в возрасте ста сорока тысяч лет и впрямь были чем-то из ряда вон выходящим. Эдакими диковинками.

Ее тети по материнской линии часто сетовали, что, несмотря на красивую внешность, Фэнцзю не владела решительно никакими навыками обольщения и не разбивала мужские сердца с той же легкостью, что щелкала семечки. Племянница в их глазах была настолько безнадежна, что тетушки вздыхали снова и снова каждый раз, когда видели ее. Сегодня Фэнцзю наконец поняла, что действительно опозорила клан алых лис. В прошлом, когда ее тетушки беспомощно вздыхали, она думала о том, что, если бы ей удалось завоевать лишенного чувств и желаний Дун Хуа, это было бы достижением, о котором не могла мечтать ни одна обольстительница. Она смогла бы восстановить репутацию алых лисиц, и все молодые лисицы в клане приходили бы к ней на поклон. А когда погоня за владыкой не увенчалась успехом, она поняла, что стать лучшей обольстительницей поколения, возможно, не так-то просто. Но тогда Фэнцзю уже к тому и не стремилась, позабыв обо всем.

После стольких раздумий она поняла, что все эти годы вела себя слишком невинно. Когда у нее будет время, стоит сходить на рынок и купить пару сборников весенних дворцов[32]. Вопрос только в том, где именно их продают.

* * *

Хворост потрескивал в горящем пламени. Фэнцзю только что просушила магией несколько вязанок мокрого хвороста снаружи. Половину разожгли, чтобы защититься от холода и отогнать змей, вторую слегка размяли и постелили на землю, накинув сверху пурпурные одежды, что были на ней, устроив таким образом временную постель для Си Цзэ. На миг ей показалось, что это пурпурное одеяние очень похоже на то, что было на Си Цзэ, но она не придала этому особого значения.

Пламя ярко осветило пещеру. Может, над заводью Отраженной луны и правда властвовал хаос, но все же это место можно было назвать благословенным. Холмы вокруг отличались необычайной красотой, и даже пещера, послужившая им временным прибежищем, теперь казалась приятнее, чем на первый взгляд.

Пещера была довольно высока и просторна. По стенам ее ползли лозы глицинии, мерцающие отраженным от костра светом. Рядом с небольшим прудом удивительным образом выросло дерево аньчань, которому наверняка было трудно обзавестись такой пышной кроной в месте, куда не проникали солнечные лучи. В пруду плавало несколько то ли белых, то ли алых восьмилепестковых лотосов. Казалось, что это место создано для медитации и занятий самосовершенствованием.

Владыка Си Цзэ, который лежал на временной подстилке, сооруженной ею, все еще был бледен, но после того, как она перевязала кровоточащую рану, оставленную драконом у него на плече, настроение его заметно улучшилось.

Фэнцзю порадовалась, что драконий рог пробил только плечо. Отсев подальше, она спросила:

– Тебе еще больно? Или теперь я могу с тобой поговорить?

Заметив, что она сидит почти на другом конце пещеры, Си Цзэ нахмурился.

– Можешь. – И добавил: – Но на таком расстоянии тебе, возможно, придется кричать.

Фэнцзю медленно придвинулась на несколько цуней и остановила взгляд на его кровоточащем плече. Вид раны причинял боль и ей. Она спросила:

– Почему ты не уклонился от удара?

Си Цзэ тихо повторил:

– Я тебя не слышу, громче.

Фэнцзю надула щеки и придвинулась еще на несколько цуней, раздраженно заметив:

– Уверена, ты прекрасно расслышал.

Но Си Цзэ продолжал хладнокровно смотреть на нее, всем своим видом показывая, что не заговорит с ней, пока она не сядет рядом. Ей было действительно любопытно, поэтому Фэнцзю подхватила соломенную подстилку, смущенно пододвинулась к нему и спросила вновь:

– Почему ты не уклонился?

Си Цзэ посмотрел на нее.

– Зачем? Я два дня ждал этой возможности. Не подвергая опасности себя, как обречь противника на гибель?

Он произнес эти слова как нечто совершенно очевидное, но у Фэнцзю от его спокойствия дрогнуло сердце. Она разумно возразила:

– Многие выходят на поле боя и побеждают, но не такой ценой, как ты. Ты слишком безрассуден.

И все же в глубине души она знала, что Си Цзэ поступал отнюдь не безрассудно. Он хладнокровно просчитал каждый удар, иначе рог дракона задел бы не только его плечо. Пусть Фэнцзю никогда не бывала на полях сражений, она кое-что смыслила в планировании боя. Например, в словесной перепалке важнее всего было, конечно, выбить противника из привычной колеи и заставить начать оправдываться. Тогда кто победил, тот и молодец.

Однако Си Цзэ вовсе не рассердился, напротив, в его глазах мелькнуло недоумение.

– Неужели в последние годы небольшую потасовку начали именовать боем? Это просто детская возня. Эту схватку тоже боем не назовешь. Убить того водного дракона – небольшое дело.

Фэнцзю сухо ответила:

– Раз ты такой способный, то и магию применить мог бы на раз-два. Почему тогда не применил?

Си Цзэ на мгновение задумался над этим вопросом и предположил:

– Хотел доказать, что хорош в бою?

Фэнцзю подобрала маленький камешек, желая добавить кое-кому повреждений, но Си Цзэ поймал ее за руку, изучая ее лицо. Он понизил голос:

– Ты злишься, потому что я недостаточно хорошо тебя целовал?

Фэнцзю держала маленький камешек, в голове у нее опустело. Она понятия не имела, как разговор перешел на эту тему. Разве они только что не говорили о чем-то серьезном? Она на мгновение растерялась, вся кровь в теле прилила к голове. Она стиснула зубы и спросила:

– Разве тебя не называют бессмертным без чувств и желаний?

Си Цзэ задумался и ответил:

– Меня отравили. Ядовитой кровью змеи.

Фэнцзю вгляделась в его лицо – красивое, бледное и абсолютно искреннее. Что ж, это заявление звучало вполне правдоподобно. В последнее время по какой-то причине Си Цзэ действительно относился к ней неплохо, но, если вспомнить тот день, когда Цзюйно отравила ее любовным зельем и Фэнцзю сама соблазняла его всеми возможными способами, досточтимый владыка в ее объятиях не воспользовался ситуацией. Хотя порой она совсем его не понимала, очевидно, он был благороден.

В глубине души Фэнцзю верила, что это было выше его сил. Пусть ею и воспользовались, он, должно быть, чувствовал себя еще хуже. Она сжалилась:

– Я читала в тетушкиных книгах, что некоторые отравленные ведут себя и похуже. Если так ты пытался обезвредить яд в своем теле, что ж, я не какая-нибудь бессердечная бессмертная, которая пожалеет вывесить тыкву-горлянку[33] для спасения больного. Я не стану тебя винить, и ты себя не вини. Просто забудем о том, что произошло.

Си Цзэ согласился:

– Хорошо, постараюсь себя не винить.

Он повернулся боком и сказал:

– Спой мне.

Фэнцзю опешила.

– Зачем?

– Слишком больно, не могу уснуть.

Хотя владыка нес полную чушь, Фэнцзю поверила ему без малейших сомнений, и слово «больно» мгновенно пронзило ее сердце.

Когда тот, кто всегда привык быть сильным, проявляет слабость, он выглядит еще несчастнее. Она не могла ему не посочувствовать. Фэнцзю отметила, что Си Цзэ все еще держал ее за руку, но больше не чувствовала, что он как-то на нее посягает. Напротив, ему наверняка сейчас очень больно, и он просто ищет поддержки.

И едва она пустила жалость в свое сердце, как оно перестало ей подчиняться. Поняв, что Си Цзэ неудобно держать ее за руку, она встала со своей подстилки и пересела к нему. Она знала, что Си Цзэ еще пребывает в неважном настроении, так что выбрала пару нежных детских песенок.

Слабое эхо плыло по пещере, как туман. Голова Си Цзэ покоилась у нее на коленях, он прижимал ее руку к груди. С закрытыми глазами он казался очень умиротворенным.

Она думала, что он заснул, и перестала петь, но вдруг он негромко произнес:

– В детстве я тоже слышал детские песенки. Другие, не такие, как твои.

– Ты же все равно не поешь, – ответила Фэнцзю.

Си Цзэ, не открывая глаз, возразил:

– Кто сказал, что не пою?

И он негромко запел:

Ночь, луна так полна,

Вся гора под ней видна.

У подножья той горы

Сеет девушка бобы.

Обовьет лоза плетень,

Расцветут цветы за день.

Дева все их соберет

Приготовит сладкий мед.

Даже отец Фэнцзю не пел детские песенки, убаюкивая ее, когда она была ребенком. За тридцать тысяч лет жизни она и представить себе не могла мужчину, поющего детские песни. Но стоило Си Цзэ запеть, как у нее создалась иллюзия, что детские песенки на самом деле должны петь мужчины. У него уже был очень приятный голос, а когда он пел, размеренно и низко, песня превращалась в древний гимн, с которым люди взывали к небесам. Однажды она слышала, как бабушка пела эту песню, но ее пение не рождало таких образов.

Минуло много времени, прежде чем она пришла в себя и мягко сказала:

– Я слышала эту песню, но последняя строчка в ней не такая. В ней девушка собирает цветы для приданого. Дева все их соберет, в дар их мужу принесет. Ты нарочно изменил эту строчку, да? Тебе нравилось есть в детстве сладкое?

В пещере ненадолго воцарилась тишина, костер почти догорел. Фэнцзю прислонилась к дереву аньчань. Голос Си Цзэ звучал еще тише, чем ее собственный:

– Наверное, оно бы мне понравилось. Но у меня не было родителей, никто не готовил мне сладости. Наверное, я завидовал, когда смотрел, как другие их едят.

Фэнцзю уже клевала носом, но, когда услышала его слова, сердце у нее сжалось. Она не смогла удержаться и сжала его пальцы. Сегодня вечером она много узнала о Си Цзэ.

– Приготовишь мне как-нибудь?

Услышав его вопрос, она мягко кивнула. Тут до ужасно сонной Фэнцзю дошло, что он не увидит кивок с закрытыми глазами, и она погладила его по руке, как будто уговаривая ребенка.

– Хорошо, я приготовлю тебе сладости. Они получаются у меня лучше всего.

В угасающем свете костра мерцание глициний на стенах пещеры постепенно угасло, восьмилепестковые лотосы в пруду тоже закрылись.

Владыка в пурпурном открыл глаза и посмотрел на лицо спящей девушки. Ее волосы цвета воронова крыла свободно ниспадали до земли подобно черному шелку. Когда волосы не были собраны в пучок, лицо девушки казалось нежным и по-детски невинным. Алый цветок Пера феникса на ее лбу будто раскрыл перья-лепестки, изысканно украшая белоснежное лицо. Это была Фэнцзю, равная ему жена, которую он выбрал.

Однако технику выправления она применила слишком уж небрежно. На таком уровне исполнения магия могла бы обмануть разве что Чачу и других земных бессмертным с низким уровнем совершенствования.

Он погладил отметину в виде цветка у нее на лбу и довел до ума технику выправления. Девушка что-то пробормотала, но не проснулась. Девятихвостому белому лису и алой лисице нелегко дать потомство. То, что Фэнцзю, дитя подобного брака, единственная девятихвостая алая лисица в мире, выросла такой красивой, – на редкость удачное стечение обстоятельств. Какое же отличное у него зрение.

* * *

Но кое-что было странно.

Он не сомневался, что лично поместил душу Сяо-Бай в утробу Цзюйно, но в итоге она вошла в тело Аланьжэ. Ранее он приписывал это ошибкам, допущенным при сотворении этого мира, но сегодня ее душа самостоятельно вернулась в свое первоначальное тело.

Такое, скажем так, не каждый день случается.

Но если предположить, что Сяо-Бай – это Аланьжэ, а Аланьжэ – это Сяо-Бай…

Владыка легко провел пальцами меж бровей Фэнцзю, накладывая сонное заклинание, затем встал и вышел из пещеры с ней на руках.

Рана на плече все еще болела, но к такой боли он был привычен. Это в пещере он охотно притворялся перед Фэнцзю, потому что понял, как любит Сяо-Бай жалеть несчастных. Как бы чудовищно он ее ни рассердил, достаточно показать свою слабость, и любая проблема будет решена. Он не беспокоился о том, что другие бессмертные мужчины воспользуются этой слабостью Сяо-Бай. Даже если бы подобное пришло им в голову, они бы не посмели – слишком боялись потерять лицо. Иногда он правда не понимал: стыд, лицо – все это такой пустяк, неужели для кого-то они настолько важны?

Небо над горами усеяли звезды, холодный дождь прекратился.

Через некоторое время он обнаружил тело Аланьжэ в ледяном гробу на дне заводи. Удерживая Фэнцзю в объятиях, владыка призвал облако, чтобы унести гроб. Когда он покинул заводь, в пределах которой не действовали законы этого мира, и вновь заглянул в гроб, то смог убедиться в правильности своих предположений: тело Аланьжэ постепенно исчезало. Через несколько мгновений красавицы в ледяном гробу не стало.

Фэнцзю во сне обняла его за шею и поерзала. Он нашел старое дерево, чтобы присесть и позволить ей удобнее устроиться в его объятиях. Слегка нахмурился, задумавшись.

Это замена.

Поскольку Сяо-Бай – это Аланьжэ или Аланьжэ когда-то была перерождением Сяо-Бай, ее душа не обратила никакого внимания на его духовную силу и вошла в тело Аланьжэ, заменив душу принцессы неразлучников.

Если бы он не поместил тело Сяо-Бай в заводь Отраженной луны для восстановления сил, если бы ее тело также подпало под действие законов этого мира, она бы полностью заменила Аланьжэ – от души до тела, как это случилось теперь.

Но если Сяо-Бай действительно была Аланьжэ…

Если ему не изменяла память, Аланьжэ родилась двести девяносто пять лет назад, на пятый год после восшествия на престол принца Удэ, Сянли Цюэ, правление которого пришлось на закат эпохи процветания клана неразлучников.

Триста лет назад пошатнулись печати на пределе Чудесного смысла, чье падение грозило огромными неприятностями существующему миропорядку. Он потратил большую часть своего совершенствования на укрепление печатей и погрузился в сон на сто лет, чтобы восполнить утраченные силы. Когда родилась Аланьжэ, он должен был спать без сновидений. Хотя он не знал, что произошло за это время, согласно основным событиям мира бессмертных, о которых позже доложил ему Чун Линь, Сяо-Бай в то время должна была совершенствоваться в Цинцю.

Выдающийся сплетник Сы Мин также упомянул, что за последние триста лет единственный раз, когда Сяо-Бай надолго покидала Цинцю, произошел двести двадцать восемь лет назад, когда она почти на десять лет отправилась в мир смертных, чтобы отплатить за чью-то милость.

Таким образом, когда Аланьжэ появилась на свет, Сяо-Бай не могла находиться в долине Песнопений: время не совпадало. Как не совпадала и внешность.

Сяо-Бай и Аланьжэ, несомненно, были связаны, но что это была за связь, прямо сейчас выяснить не представлялось возможным.

Будь здесь Зеркало Чудесных цветов, он смог бы заглянуть в прошлую и настоящую жизни Аланьжэ, разрешив все сомнения, но, увы, Зеркало Чудесных цветов находилось на Небесах.

Он всегда думал, что от этого зеркала, созданного в виде водопада, нет другого проку, кроме как украшать помещение. Кто бы мог подумать, что однажды оно пригодится.

Руководствуясь интересами сегодняшнего дня, ему придется изобретать что-то из подручных материалов. Для этого их надо будет поискать. Он припоминал, что в долине Песнопений есть несколько гор, богатых духовной силой. Он давно не делал зеркала, и Зеркало Чудесных цветов смело можно назвать одним из самых сложных в изготовлении зеркал. Времени на него уйдет немало.

Глава 9. Ее и его прошлое (Часть 2)

Не успела Фэнцзю и глазом моргнуть, как наступил седьмой день четвертого месяца года. День казни Цзюйно.

Фэнцзю смутно припомнила стихотворение смертного, которое тетя Бай Цянь однажды прочитала ей, надеясь воспитать в племяннице нравственность. В тех строках чувствовался большой напор:

Сгущается темень, я вижу

В ней стержни сосновых стволов,

Что с силой могучей пронзают

Слой буйных в ночи облаков[34].

Фэнцзю очень сожалела, что тетя не увидела, в какой непоколебимой манере, с какой «могучей силой» ее племянница выступила на террасе Духовного гребня, где собирались казнить Цзюйно. Пусть даже ее непоколебимая манера и была слегка вымучена.

Как оказалось, священный клинок оказался тем еще привередой и никогда не пил ничего, кроме свежей крови. Так что блестящий план Фэнцзю с метанием в него заранее сцеженной крови воплотить не удалось. Когда дело дошло до решающего момента, действовать ей пришлось, что называется, отвердив кожу головы[35].

Однако она вышла и сразилась с тигром, чтобы перехитрить повелителя неразлучников. Хотя, когда она взялась за лезвие голыми руками, холодный пот катился по ее лбу ливнем, она не отступила на полпути и с видом победительницы спасла парочку уточек-мандаринок, что можно было считать большим успехом.

Единственное, на заводи она забыла договориться с Си Цзэ о необходимости дать поручение о сотворении зеркала, и это было прискорбно.

К счастью, повелитель неразлучников не собирался встречаться с бывшим жрецом в ближайшее время. В тот день, когда Фэнцзю рассталась с Си Цзэ у входа к заводи Отраженной луны, Си Цзэ сообщил, что отправляется в далекое путешествие и возвратится в храм-дворец Разветвления дорог через десять дней. Если ей что-то понадобится, она может пойти во дворец и поискать его.

Мгновение поразмыслив, она решила, что нужно сперва написать письмо и попросить Чачу отнести его Си Цзэ, как только он вернется в храм-дворец. Только когда они состыкуются с Си Цзэ в форме исполнения их вопиющей лжи, проблему можно будет считать решенной.

Более того, в дополнение к письму Си Цзэ требовалось написать Шэнь Е.

И не одно, а много-много писем.

Она посмотрела на раненую правую руку, завернутую на манер паровой булочки, и вздохнула, чувствуя, как начинает пульсировать от боли голова.

* * *

Конечно, Фэнцзю знала, что Аланьжэ не щадя жизни спасала Шэнь Е на террасе Духовного гребня отнюдь не только для того, чтобы досадить своему отцу.

По словам господина Мо, Аланьжэ отличалась переменчивым нравом. Порой она казалась сдержанно-безмолвной, порой – резко-оживленной, а иногда и легкомысленно-небрежной. Но если бы кто-то заглянул в ее сердце, то понял бы: любовь и ненависть она разграничивала очень четко.

Например, она с детства не нравилась ни повелителю неразлучников, ни его супруге и платила им той же монетой. Господин Мо заботился о ней с детства, и память о его доброте она пронесла через всю жизнь. Но причина, по которой на террасе Духовного гребня Аланьжэ бросилась спасать Шэнь Е, который никогда ее не любил, все еще оставалась за гранью понимания Фэнцзю.

Иными словами, вполне возможно отыскать истоки всех существующих под небом чувств, однако любовь, извечная, как ветер, цветы, снег, луна[36] и смена четырех времен года, возникала безо всякой разумной на то причины.

И, возникнув, забирала жизнь.

* * *

Что же произошло после того, как Цзюйно чуть не казнили на террасе Духовного гребня?

По словам Су Мое, в двадцать восьмой день четвертого месяца года Шэнь Е один вошел в дом Аланьжэ, и старый управляющий поселил его в боковом дворике.

В тот день до полудня Аланьжэ занималась каллиграфией, после – слушала музыку. С наступлением вечера обсуждала с господином Мо тонкости чань-буддизма. Со своим гостем она не встретилась. На следующий день она, прихватив несколько свитков, праздно провела день в беседке на воде, так и не навестив Шэнь Е. На следующий день пошел дождь. Поскольку под дождем сидеть в беседке было малоприятно, Аланьжэ осталась в садовом павильоне, играя сама с собой в вэйци, и снова не пришла к нему.

С наступлением темноты старый управляющий доложил, что в первый же день передал досточтимому жрецу слова принцессы о том, что он особый гость в ее доме. Если боковой зал ему не по нраву, в имении найдется еще несколько дворов, которые могут для него освободить. Помимо внутренних покоев принцессы, гость волен, если ему угодно, прогуливаться в поисках приятных видов, способных разогнать тоску.

Однако за последние три дня господин ни на шаг не выходил за пределы бокового зала и временами хмурился, явно пребывая в скверном настроении.

Более того, хотя управляющий, следуя распоряжению принцессы, заблаговременно посетил храм-дворец, дабы осведомиться о вкусах досточтимого жреца, тот едва притронулся к приготовленным в соответствии с его вкусами блюдам.

Что делать в таких случаях, управляющий не знал, а посему пришел отчитаться.

Теперь он стоял, спрятав руки в рукавах и навострив уши, в ожидании указаний принцессы.

Аланьжэ мгновение помолчала, а затем взяла чистый лист, обмакнула кисть в тушь и написала письмо.

Это было первое письмо, которое она написала Шэнь Е.

За свою жизнь Аланьжэ в общей сложности написала Шэнь Е двадцать писем. Когда их отношения разорвались, эти письма вернулись к ней. После ее смерти их передали Су Мое. Однако он сжег все двадцать писем еще до того, как душа Аланьжэ полностью отделилась от тела.

Дружба длиною в полжизни уместилась в тоненькую струйку зеленоватого дыма.

Однако многие фразы из письма господин Мо мог пересказать и по сей день. Например, начало первого письма:

Недавно услышав, что в имение Ранней весны прибыл новый гость, спешу передать ему поклон. В былые времена три года довелось мне там прожить, ныне боюсь: не изгладились ли там после моего отъезда следы человеческих ног? Не пришел ли некогда живописный двор в запустение? Теперь сердце мое утешилось: ведомо мне, что ныне в том доме живете Вы.

В письме Аланьжэ выдавала себя за женщину-ученую, которая когда-то гостила в имении принцессы и годом ранее покинула его, поступив на службу в школу правящей семьи птиц-неразлучников. В свободное время та ученая любила готовить чай и вино. Живя в имении Ранней весны, она закопала во дворе немало хороших вин. Особенно она отмечала сливовое вино, что оставила у беседки Волнения сердца. Женщина уже покинула имение, увы, ей не посчастливилось насладиться тем напитком, так что она дарит его Си Цзэ. Памятуя о том, что гости зачастую страдают от одиночества, она надеялась, что он найдет утешение в вине.

На этом письмо заканчивалось. Простые, незатейливые фразы. И больше ничего.

Внизу Аланьжэ подписалась: Вэнь Тянь. Вэнь Тянь действительно была ученой, служившей в школе неразлучников. В бедные годы она написала два свитка стихов и тем заслужила покровительство принцессы. По просьбе Аланьжэ Си Цзэ помог Вэнь Тянь устроиться в школу. Однако она никогда не жила в имении Ранней весны.

Как и следовало из названия, красивее всего дом становился ранней весной. Каждый год в это время Аланьжэ приезжала сюда на несколько дней, выращивала чай и готовила молодое вино.

Вот и запечатано письмо. Старый управляющий почтительно принял его. Аланьжэ кое-что вспомнила и приказала:

– Если Шэнь Е спросит, откуда пришло письмо, скажи ему, что его отправил ученый из школы. Обо мне… обо мне ни слова.

Старый управляющий поклонился, но, как бы озадачен он ни был, на его лице ничего не отразилось. Аланьжэ налила себе чашку чая и добавила:

– Если бы он знал, что это от меня, он бы даже читать его не стал. Ему наверняка неприятно сидеть здесь взаперти. Когда есть с кем поговорить – чем не утешение? Но боюсь, не так уж много тех, кто мог бы с ним побеседовать. Возможно, разве что пара ученых из школы могли бы ему приглянуться.

Письма от имени Вэнь Тянь действительно принесли плоды. На третий день после отправки письма старый управляющий вернулся и сообщил, что за последние два дня досточтимый жрец съел немного больше, чем в предыдущие несколько дней. Вчера вечером он даже прогулялся до беседки Волнения сердца. Слуги не осмелились подойти слишком близко, но досточтимый жрец не задержался там надолго. По возвращении он написал ответ и попросил передать его госпоже Вэнь Тянь из школы неразлучников.

Аланьжэ вскрыла письмо. То был обычный лист. Превосходной каллиграфией Шэнь Е сдержанно донес довольно простую мысль: он благодарен. Напиши подобное письмо кто-то другой, и такую краткость можно было бы истолковать как дань обычной вежливости. Однако, если бы кому-то вроде Шэнь Е пришло в голову отделаться показной вежливостью, он бы вовсе не утрудился написать ответ.

Уголки губ Аланьжэ чуть изогнулись, на ее лице появился намек на улыбку. Старый управляющий, заметив выражение лица госпожи, поспешно подал все четыре драгоценности ученого[37], призывая ее писать.

Во втором письме Аланьжэ намеренно упомянула покои для работы в имении Ранней весны, чтобы помочь Шэнь Е скоротать время. Эти покои могли похвастаться гораздо большим собранием книг, чем комната, которую она сейчас занимала. О тех книгах она всегда заботилась сама, а вечером накануне прихода Шэнь Е добавила несколько новых. Среди собранных там книг ей особенно нравились путевые записки. Написаны они были мощно и вдохновенно, отчего ее собственные краткие заметки сверху сильно выделялись. Она положила их на нижнюю полку, куда обычно никто не заглядывал.

Естественно, Аланьжэ и словом не обмолвилась о тех записках в письме, только посоветовала гостю несколько редких старинных книг. Но когда Шэнь Е прислал ответ, состоящий всего из двух фраз, он упомянул, что заметки к путевым запискам свежи и интересны. Он предположил, что почерк принадлежал ей, и в обмен посоветовал пару своих любимых путевых записок.

Однажды Су Мое предложил Аланьжэ разгадать изящную игру в вэйци под названием «Узор тысячи книг». Она долго ломала над ней голову, но безуспешно. Когда старый управляющий принес шестой ответ от Шэнь Е, она тут же описала эту изящную игру в письме к нему. В тот же день она получила седьмой ответ. Два листа бумаги: на одном Шэнь Е расписал ответ на загадку Су Мое, на другом – описал не менее изысканную игру, которую предлагал ей разгадать.

К концу весны количество слов в его письмах постепенно увеличилось. Хотя писал он все еще очень сдержанно, сдержанность эта вовсе не походила на отстраненность первых писем.

Как докладывал старый управляющий, хотя в последнее время на лице досточтимого жреца ничего особо не отражалось, он все же казался более радостным, чем в начале. Разумеется, он не покидал имения Ранней весны, но иногда решал партии вэйци или делал наброски руководств по игре. Иногда приносил книги, чтобы посидеть в беседке Волнения сердца. Порой прогуливался и останавливался во внутреннем дворе. Только последним действиям досточтимого жреца – прогулкам с этими странными замираниями – управляющий не находил объяснения.

Но Аланьжэ знала, что делал Шэнь Е. В одном из последних писем он кратко обмолвился, что обнаружил глиняный горшок, который она закопала во внутреннем дворе. Шэнь Е разлил их по четырем кувшинам из белого фарфора. Вчера вечером он выпил полкувшина за игрой в вэйци. Он предположил, что она собрала пережившие морозы ягоды и дала им перебродить в горшке, затем запечатала его под землей на три четверти года. После этого высушила на огне семена выращенной осенью горчицы, замочила их в вине на полмесяца, чтобы добавить напитку аромат. В конце концов она запечатала его под землей еще на два года. Он спросил: угадал он или нет?

Разумеется, он угадал, точнее и не скажешь.

Старый управляющий также вручил ей белый фарфоровый кувшин вместе с этим письмом, сказав, что досточтимый жрец приказал доставить это вино госпоже Вэнь.

Это было двадцатое письмо от Шэнь Е.

* * *

Темной ветреной ночью Аланьжэ, прихватив белый фарфоровый кувшин, прошла весь путь до имения Ранней весны. Затем одним легким движением запрыгнула на камфорное дерево, росшее за пределами двора.

Это дерево стояло напротив комнаты Шэнь Е. Внутри еще тихо горела непогашенная лампа, в свете которой вырисовывался силуэт Шэнь Е в окне. Аланьжэ нашла местечко, где можно безмятежно улечься между ветвями, открыла кувшин и, попивая вино, посмотрела в закрытое окошко.

Когда она опустошила кувшин наполовину, то увидела Су Мое, очень кстати забравшегося на то же дерево. Он лениво сел на соседнюю с ней ветку и с ходу припечатал:

– Я наставляю тебя не первое десятилетие, но ты так и не поняла разницу между «глупо» и «романтично». Письма – еще куда ни шло, но пить вино под окнами возлюбленного – это уже совсем безнадежно.

Аланьжэ как раз устроилась очень удобно, ей было лень шевелиться.

– Неверно говорите, наставник. Если время неподходящее, место неподходящее и человек не тот, то пить в одиночестве – вынужденная мера. И сегодня я здесь от безысходности – ничего не могу поделать ни с временем, ни с местом, ни с собственными чувствами. В целом-то ничего необычного, все так же естественно, как рассвет и закат, цветение и увядание.

Она рассмеялась, подняла кувшин и сделала большой глоток.

– Безнадежно? Романтично? Конечно, романтично.

Едва слово «романтично» сорвалось с ее губ, как маленькое окошко внезапно открылось и оттуда быстро шагнула черная фигура. Веки Аланьжэ дрогнули. Когда Шэнь Е встал у стены лицом к ним, белый фарфоровый кувшинчик был уже надлежащим образом упрятан в рукав.

Верховный жрец в сюаньи стоял против ветра, а Су Мое с Аланьжэ одна лежала, другой сидел на ветвях самым грубым и неприличным образом. Шэнь Е нахмурился, обвел взглядом их двоих и бесцветно сказал:

– Вы двое явились столь поздним вечером, наверняка вам угодно дать мне ценные указания.

Су Мое поднялся и встал на верхушку дерева.

– Боюсь, я недостоин давать вам советы. Стоит такая дивная ночь, так и тянет обсудить труды древних мудрецов в чудесном месте. – Помедлив, он добавил: – Слышал, досточтимый жрец весьма сведущ в сокровенном учении чань-буддизма, не окажете ли нам честь скрасить время за беседой об учении?

Аланьжэ рассмеялась:

– Наставник, хотите, чтобы досточтимый жрец обсуждал с нами учение, сидя на стене?

Су Мое совершенно серьезно заявил:

– К обсуждению учения требуется подходить со всей искренностью. Слышал, Гаруда, что подле Шакьямуни, когда еще не обратился к буддизму, сел со своим заклятым врагом на одно и то же дерево, и ему вдруг открылись причины их вражды…

Шэнь Е смотрел на Аланьжэ в упор. Он вдруг спросил:

– Что за вино ты пила?

Она на миг опешила, но через мгновение к ней вернулось ее обычное выражение лица.

– Друг подарил, но только один маленький кувшинчик. Только что я его как раз допила. Боюсь, досточтимый жрец появился невовремя.

Су Мое посмотрел на них двоих, приподнял брови и улыбнулся.

– Друг, подаривший это вино, как раз завтра посетит имение. Если ваше превосходительство заинтересовалось этим вином, почему бы вам завтра самому не встретиться с тем другом?

Шэнь Е посмотрел на него.

– Кто же подарил вино?

Су Мое не успел ответить, как раздался невозмутимый голос Аланьжэ:

– Ученая Вэнь Тянь из школы правящей семьи.

Когда прозвучало это имя, холодное и строгое лицо Шэнь Е, казалось, слегка изменилось.

По словам господина Мо, он совершенно случайно обнаружил, что Аланьжэ переписывается с Шэнь Е от имени Вэнь Тянь. Однако представление с вином он в ту ночь разыграл совершенно намеренно, даже зная, что Аланьжэ изо всех сил пыталась скрыть от Шэнь Е правду.

Тогда Су Мое еще не понимал собственных чувств к Аланьжэ и просто думал, что, раз она желает заполучить Шэнь Е, он поможет ей в этом. Сама же она слишком много думала о Шэнь Е и так переживала за него, что наставник уже не мог смотреть, как она путается все сильнее. Когда он произносил эти слова, то думал только о том, чтобы Вэнь Тянь поскорее предстала перед Шэнь Е и Аланьжэ наконец разрубила этот узел.

Либо она признается Шэнь Е, что она и есть та Вэнь Тянь, которая писала ему письма, и расскажет ему все как есть. Тогда то, что произойдет с их отношениями дальше, будет зависеть от удачи, но, по крайней мере, так у них хотя бы появится шанс. Или она превратится в сваху для Вэнь Тянь и Шэнь Е, уступив той последнего и обрубив самой себе все шансы на возможное счастье. Что бы она ни выбрала, это было лучше того, чем тянуть время, как сейчас.

Господин Мо полагал, что его ученице не должно заимствовать чужую личность, чтобы ввязываться в любовную интригу и страдать от нее самой.

* * *

Поразмыслив, Фэнцзю пришла к выводу, что на месте Аланьжэ выбрала бы первый вариант. Все оттого, что она как-то услышала: сведешь кого-то дважды – самому будет сложно связать себя узами брака. Если так посчитать, однажды она уже помогла Дун Хуа и Цзи Хэн. Если снова возьмется за это дело, жизнь ее будет кончена.

Однако, похоже, саму Аланьжэ, которая уже была замужем, трудности не пугали. Вероятно, она никогда не работала свахой и ей захотелось попробовать.

В общем, поломав голову всю ночь, она выбрала второй вариант. Едва рассвело, она пригласила Вэнь Тянь. К удивлению Вэнь Тянь, сама принцесса протянула ей двадцать писем, присланных Шэнь Е. За исключением того, что она чувствовала к Шэнь Е, Аланьжэ рассказала Вэнь Тянь всю историю от начала до конца и спокойно выдала полную чушь:

– Когда Цзюйно изгнали, она умоляла меня позаботиться о Верховном жреце. Вы знаете, у меня доброе сердце, и я, естественно, согласилась. Но мы с ним никогда не ладили. Если бы я писала ему письма от своего имени, наверняка он возненавидел бы меня еще сильнее, поэтому я только и могла, что позаимствовать ваше имя. Но в последнее время в имении столько дел, что я при всем желании не успеваю о нем позаботиться. Поэтому я пригласила вас поговорить с ним. Не могли бы вы взять на себя труд позаботиться о нем? Нет нужды писать что-то особенное, довольно рассказывать о каких-нибудь случаях из жизни.

Вэнь Тянь многим была ей обязана и, будучи девушкой благодарной, естественно, пообещала помочь благодетельнице, ни на миг не усомнившись в чепухе, которую та несла.

Аланьжэ наблюдала, как Вэнь Тянь просматривает письма Шэнь Е одно за другим и время от времени хвалит:

– Я раньше и не замечала, что досточтимый жрец на самом деле такой удивительный. Он составил довольно занятные партии в вэйци.

Аланьжэ улыбнулась.

– Вы хороши в вэйци: когда вы бывали у меня, я редко вас побеждала. Как прекрасно, что вам будет что обсудить с господином-жрецом. – Она сделала паузу, затем продолжила: – Но когда будете отвечать ему, вам придется подделывать мой почерк. Я тогда об этом как-то не подумала. Хотя я подписывалась вашим именем, я писала своим почерком.

Вэнь Тянь поджала губы и ответила:

– Это нетрудно.

* * *

На следующий день Шэнь Е действительно присоединился к их маленькому собранию.

Аланьжэ особым вниманием к деталям не отличалась, зато им отличался господин Мо, поэтому встречу решено было провести в беседке посреди озера.

Эта беседка была гордостью господина Мо. С берегом ее соединял только узенький мост. Сама она стояла в сердце озера, со всех сторон окруженная лотосами. Издалека беседка напоминала бутон, распускавшийся среди густых листьев лотоса. На каждом из шести загнутых углов крыши висели колокольчики. Когда дул ветер, колокольчики звенели, отчего сердце будто открывалось для восприятия буддийской истины. Эту беседку можно было назвать совершенным образцом изысканности во всем мире – ничто в ней не требовало улучшения.

Но название беседке дала Аланьжэ. Словно нарочно закрыв глаза на все тщательно подобранные изысканные детали, она без обиняков назвала ее Озерной. Господин Мо, немного поразмыслив, решил, что это название занятно в своей простоте, и смирился. Аланьжэ взяла нелакированную доску из красного дерева, обмакнула кисточку из шерсти хорька в водостойкую «тяжелую тушь», выписала на деревянной доске «Озерная беседка» и сделала таким образом вывеску. Господин Мо дернул уголком рта и решил, что вывеска получилась очень естественной в своей безыскусности, и снова смирился.

Когда Шэнь Е подошел к беседке, он замер, не сводя глаз с иероглифов вывески, выписанных на доске из красного дерева с изящной небрежностью, которую поэтично зовут «взлет дракона и пляска феникса».

Сидевшая в беседке девушка в простых белых одеждах бросила взгляд на Аланьжэ, что-то поняла и, повернувшись к подошедшим, сказала:

– Эту надпись ваша покорная Вэнь Тянь начертала мимоходом, не задумываясь о будущем. Безмерна доброта принцессы – ее милостью эта надпись висит здесь до сих пор. Должно быть, я рассмешила вас, господин.

Взгляд Шэнь Е устремился в ее сторону. Вэнь Тянь можно было назвать разве что утонченной, но, когда она вот так сидела в беседке, одетая в простые одежды из небеленого полотна, туманный водный пейзаж оттенял ее облик, добавляя ему благородства и умиротворения.

Взгляд Шэнь Е чуть смягчился. Он понизил голос:

– Госпожа Вэнь Тянь?

Девушка слегка улыбнулась и поднялась.

– Это я.

* * *

Позже Су Мое спросил Аланьжэ, что она почувствовала, глядя на эту сцену. Но это позже было не намного позже.

Едва Шэнь Е подошел к беседке, Вэнь Тянь пригласила его сыграть в вэйци на берегу озера.

В беседке остались только он и Аланьжэ. Один принялся заваривать чай на маленькой печи из красной глины, другая чистила апельсины, смотря в пустоту нечитаемым взглядом.

Господин Мо, откровенно говоря, задал безжалостный вопрос. Безжалостный настолько, что он ранил ее сердце.

Мужчина в сюаньи и женщина в белом на берегу озера выглядели как пара, совершенная, словно нефрит. Аланьжэ очистила апельсин и бросила его господину Мо. Она улыбалась, но в этой улыбке сквозила беспомощность.

– Вэнь Тянь – хорошая женщина. Ее знания и таланты сравнимы с его. Хотя ее семья не самого знатного происхождения, его положение сейчас тоже незавидно. Если сейчас она завяжет с ним отношения, это докажет, что она скромна в желаниях и не стремится к славе. Если они сойдутся, можно будет считать, что я сделала доброе дело.

Су Мое нахмурился.

– Слова, которые ты сказала Цзюйно на террасе Духовного гребня в тот день, расходятся с твоими сегодняшними действиями.

Аланьжэ приподняла брови.

– Тогда я хотела только поддразнить Цзюйно.

Она посмотрела на берег озера, туда, где черная и белая фигуры играли в вэйци, и почти прошептала:

– Он холоден и горд, но хорош собой, может похвастаться внушительной духовной силой, блестяще обращается с мечом, его каллиграфия превосходна, он хорошо играет в вэйци, а также обладает отменным вкусом и обширными знаниями. Он кажется холодным и высокомерным, но при этом очень притягательным.

Она снова улыбнулась.

– Вы не задумывались? Не его вина в том, что он меня презирает. Матушка вышла замуж во второй раз и родила меня с Чанди. Это измена. Оттого моя кровь и кровь Чанди нечиста. По правде, это просто мнение. В необъятном мире существует десять тысяч вещей – каждый вправе составить о них собственное мнение. Нельзя сказать, кто прав, а кто нет. Но если его мнение таково, естественно, нам не суждено быть вместе. Если честно, я немного завидую тому, как он смотрит на Вэнь Тянь.

Погодя, она добавила:

– Но и надеюсь, что он будет счастлив.

Су Мое протянул ей чашку чая.

– Не стоит зацикливаться на невзаимной любви. К счастью, в тебе еще остались крупицы здравомыслия. Раз ты дошла до таких размышлений, перестань оттягивать неизбежное.

Аланьжэ взяла чашку и поблагодарила его.

На этом тема, казалось, была закрыта, больше они не обмолвились о ней ни словом. Наставник и ученица болтали о домашних делах, убивая время в ожидании, пока пара закончит игру.

* * *

Как сказал старый управляющий, после встречи в Озерной беседке Шэнь Е и Вэнь Тянь обменялись друг с другом четырьмя письмами. К своим письмам ученая Вэнь приложила два небольших подарка: плетеного белоголового воробья и подвеску на веер с вручную вышитыми благоприятными узорами. В ответ Шэнь Е подарил ей две книги.

Шэнь Е сам их выбрал и послал управляющего купить их на рынке. То были два свитка путевых записок. В это время Аланьжэ кормила рыб у пруда с чашкой чая в руках. Она даже не заметила, как глотнула чай и обожгла язык. Когда она пришла в себя, то сказала старому управляющему больше не докладывать ей о развитии отношений той парочки. В конце концов, Шэнь Е был ее гостем, а не пленником. И велела управляющему купить для нее те же две книги, что Шэнь Е подарил Вэнь Тянь.

В какой-то степени Фэнцзю немного восхищалась Аланьжэ. Когда она сама вспоминала о своих сердечных ранах, она плакала и выпивала немного вина. Аланьжэ своими руками свела возлюбленного с другой, но ни плакала, ни пила. Даже не вздохнула ни разу. Просто каждый день делала что должно. Когда Фэнцзю сравнивала себя с Аланьжэ, она ощущала, что сравнение далеко не в ее пользу, и ей становилось немного стыдно.

Но воля неба не подчиняется ничьим желаниям. Когда в мгновение затишья разражается буря, то и есть воля неба.

Через три-четыре дня Шэнь Е отправился вечером в беседку Волнения сердца. Случайно он увидел две строчки слов, начертанных на дереве ормозии рядом с беседкой. Той каллиграфии было уже несколько лет, иероглифы глубоко врезались в дерево. Воистину, черты как из железа, тушь пропитала дерево на глубину трех фэней – превосходный почерк, проникновенная манера. Очень похожим почерком были написаны письма, которые он хранил в ящичке для книг.

Луна сияет среди Млечного Пути,

Гуляет ветер по густому лесу.

Напьемся вдоволь, сможем наконец

Тревог рассеять пыльную завесу.

Внизу под строками стояла подпись.

В лунном свете он разобрал иероглифы, и лицо его побледнело. То было не время написания, только имя.

Одно-единственное имя.

Сянли Аланьжэ.

* * *

Фэнцзю навострила уши, с нетерпением ожидая продолжения, но Су Мое только постучал по своей изумрудной флейте и, нагнетая, поинтересовался:

– Правда ясна как день. Окажись ты на месте Шэнь Е и узнай, что тебе писала не Вэнь Тянь, а Аланьжэ, что бы ты почувствовала?

Фэнцзю ненадолго задумалась и предположила:

– Большое-большое счастье?

Господин Мо улыбнулся.

– И я. Я был бы очень счастлив узнать, что есть девушка, которая так обо мне заботится. К тому же несравненная красавица. Со всех сторон выгода.

Фэнцзю будто встретила родственную душу. Она придвинулась и воскликнула:

– Скажите, а?!

Су Мое помолчал и сказал:

– К сожалению, Аланьжэ имела дело с Шэнь Е, а Шэнь Е – это не я и не ты.

Разгневанного Шэнь Е Аланьжэ встретила в покоях для работы. Она чистила тыквенные семечки, облокотившись на низкую кушетку, и читала новый выпуск путевых заметок Цанлан-цзы, когда перед ее глазами тяжело упал кусок коры с начертанными на ней словами. Проследив, откуда он прилетел, она наткнулась взглядом на черные одежды и внешне холодное лицо Шэнь Е, в глазах которого бушевала сдерживаемая ярость.

Он смотрел на нее сверху вниз, о холод в его взгляде можно было обжечься.

– Это ты писала письма, готовила вино и разгадывала партии. Весело было развлекаться со мной, как с какой-то игрушкой? Разве не занятно было делать из меня дурака?

Он шагнул вперед, глаза его горели все ярче.

– Смотрела, как я, одураченный тобой, искренне отвечал на каждое твое письмо, и думала, что настанет этот день. Приятно на душе было, да?

Аланьжэ долго смотрела на темнеющие иероглифы в своей книге, затем внезапно заговорила:

– Наставник сказал мне: либо я борюсь за эту привязанность, либо рву ее. Я порвала ее, не следовало тебе приходить сюда.

Она подумала еще немного и продолжила:

– Даже если ты узнал правду, тебе следовало притвориться, что ты ничего не знаешь. Разве не следовало нам, как и прежде, относиться друг к другу так, словно мы чужие?

Шэнь Е смотрел на нее. Слова его были холоднее льда:

– «Словно мы чужие»? Вот как. Может, ты хотела сказать, словно мы друг друга презираем?

Аланьжэ тронула книгу дрогнувшими пальцами и тихо сказала:

– А может, ты просто никогда не думал, что я не презираю тебя так, как презираешь меня ты? Может, ты мне даже нравишься и все, что я сделала, я сделала для того, чтобы тебя порадовать?

Она подняла голову.

– Скажи, разве не был ты очень счастлив до того, как узнал, что письма писала я?

Он отступил на шаг.

– Ты смеешься надо мной.

Она с некоторым волнением сказала:

– А если не смеюсь?

Он закаменел лицом.

– Мы много кем можем стать друг другу. Незнакомцами, врагами, заклятыми врагами и кем-нибудь еще, но те отношения, о которых ты говоришь, между нами невозможны.

Аланьжэ долго смотрела на него, затем сказала с улыбкой:

– Может, я сказала правду, а может, солгала. Может, я тебя люблю, а может, просто дразню.

После этого Шэнь Е и Вэнь Тянь больше письмами не обменивались. Однажды Вэнь Тянь написала Аланьжэ, спросив, что случилось. Та просто сказала, что Шэнь Е узнал правду, и извинилась за то, что втянула ее в это. Вэнь Тянь на это ничего не ответила, только написала пару утешительных фраз.

На этом моменте Су Мое заметил, что уже поздно, и ушел к себе отдыхать.

Фэнцзю не раз думала о том, что случилось между Аланьжэ и Шэнь Е, но совсем не ожидала, что у их истории будет такое печальное начало. На сердце у нее стало тяжело и даже как-то горестно. Переев пампушек перед сном, она не могла заснуть. Сделав кружок по саду, погруженная в воспоминания о том, что рассказал ей Су Мое днем, она несколько раз глубоко вздохнула и, только промокнув в ночной росе, вернулась в постель и уснула.

Глава 10. Ты действительно не она

Рана на руке зажила, и Фэнцзю уже могла держать кухонную лопатку.

По ее подсчетам, владыке Си Цзэ было самое время вернуться в храм-дворец Разветвления дорог.

У заводи Отраженной луны она хвалилась перед Си Цзэ, что лучше всех готовит сладости. Среди пяти пустошей Цинцю в самом деле никто не умел готовить лучше нее. Жаль, несколько дней назад она повредила руку и не смогла проявить себя. Невозможность пользоваться рукой просто убивала. Когда лекарь наконец снял повязку, Фэнцзю вихрем бросилась на кухню.

Но какую форму выбрать для сладостей?

Что ж, под этим бескрайним небом любой, у кого есть вкус, выбрал бы, разумеется, лису. В глубине души она считала, что вкус у Си Цзэ есть. Она не сомневалась в совершенстве своей изначальной лисьей формы, поэтому вылепила форму по собственному образу и подобию. Дождавшись, когда сироп выварится, она вылила его в форму, напевая песенку. Когда сироп остыл, то превратился в забавную маленькую засахаренную лисичку. Фэнцзю нанизала каждую сладость на тонкую палочку, чтобы ее удобнее было есть.

Всего она приготовила десять лисиц, аккуратно завернула их, затем приложила их к письму, что написала несколько дней назад, прося Си Цзэ прикрыть ее ложь, и велела Чаче незамедлительно отнести все в храм-дворец Разветвления дорог, где передать Си Цзэ лично в руки.

Фэнцзю подчеркнула:

– Письмо важнее сладостей. Если что-то случится, можешь бросить сладости, но защити письмо.

Она посмотрела, как в глазах Чачи сперва появилось сомнение, затем внезапное облегчение и радость.

Она услышала, как служанка, которая шла с Чачей, ничего не поняв, спросила:

– Почему письмо важнее?

Чача уже дошла до лунного прохода и отвечала чуть приглушенным голосом. Фэнцзю не была уверена, что расслышала верно, но, кажется, она сказала:

– Ее высочество впервые пишет такое письмо досточтимому владыке, конечно, письмо важнее.

Фэнцзю почесала в затылке и, вернувшись в спальню, снова легла. «Такое» письмо – это какое? Оказывается, у маленькой дворцовой служанки кругозор был пошире, чем у нее, раз она знала какое-то «такое» письмо. Вот и Фэнцзю теперь было очень интересно: что же в том письме было «такого»?

* * *

Су Мое явился в час Петуха, явно спеша. Он сообщил, что Си Цзэ вызвал его по срочному делу и ему нужно немедленно отправиться в храм-дворец Разветвления дорог. Он предполагал, что Фэнцзю до сих пор не села за письма, которые Аланьжэ писала Шэнь Е, так что за последние дни он написал их все за нее.

От нее требовалось только отправлять по одному письму каждые два-три дня в имение Ранней весны.

Фэнцзю действительно не написала ни одного письма. Она вздохнула про себя: господин Мо действительно был ее родственной душой. Однако кое-что в происходящем вызывало вопросы. Например, за пределами долины Су Мое имел высокое положение, даже повелитель неразлучников выказывал ему уважение, как же так вышло, что Си Цзэ достаточно было его позвать – и тот немедленно срывался с места? Но один взгляд на двадцать готовых писем – и охватившая ее радость снесла все вопросы.

В детстве она особенно ненавидела уроки буддизма. Еще сильнее она ненавидела письменные домашние задания, которые наставник выдавал в огромном количестве.

Благородный поступок господина Мо вознес его в сердце Фэнцзю на высокий пьедестал. Провожая его из имения принцессы, она чуть ли не подпрыгивала от счастья.

* * *

Когда лунный свет коснулся макушки ивы, Фэнцзю вызвала старого управляющего и велела ему отнести первое письмо во двор Ранней весны.

За ужином она съела миску каши и половину лепешки. Когда она уже собиралась спать, в ее дом, спотыкаясь, ввалился маленький мальчик-служитель. Всхлипывая, он сообщил, что во дворе Ранней весны большие неприятности.

Фэнцзю аж вздрогнула от неожиданности. Что за большие неприятности так напугали кроху из водных духов? Мальчик потер шишку на лбу и так разревелся, что едва не задохнулся.

Неужели в ее доме кто-то смеет издеваться над слабыми и притеснять маленьких? Кто бы это ни сделал, он потерял человеческий облик! Фэнцзю крепко взяла мальчика за руку и свела брови в праведном негодовании.

– Пойдем, сестрица за тебя заступится.

* * *

Кажется, вся прислуга двора Ранней весны собралась в покоях Шэнь Е. Судя по мелькающим в окне теням, там действительно творился какой-то переполох.

Фэнцзю задумалась. Строго отчитать виновных в произошедшем слуг, руководствуясь доводами разума? Или говорить мягко, играя на привязанностях? Большая часть ее гнева рассеялась по дороге, и, немного подумав, она решила, что следует вести себя ласковее.

Как только она с добрым лицом переступила порог, прямо в ее доброе лицо прилетела фарфоровая чашка.

Чашка упала на пол, а находившиеся в комнате замерли, шокированные. Старый управляющий, ответственный за урегулирование подобных ситуаций, тут же бухнулся на колени, вытирая пот со лба и каясь:

– Я не… не знал, что ваше высочество почтит нас своим присутствием. Этот… этот старый слуга…

Фэнцзю спокойно вытерла рукавом суп с лица и оборвала его:

– В чем дело?

Хорошо обученные слуги проворно подскочили к ней быстро и бесшумно. Кто-то подал ей платок, кто-то смел осколки.

Старый управляющий вздрогнул и поспешно ответил:

– Господин Шэнь Е так напился этим вечером. Этот ничтожный старик не мог уйти, чтобы доложить вам. Я боялся, что вы забеспокоитесь, если от меня не будет вестей, поэтому велел Цюйшэну вам доложиться. Не хотел вас тревожить, этот старый слуга заслуживает десять тысяч смертей…

Только сейчас Фэнцзю увидела лежащего в постели Шэнь Е.

Кровать окружали слуги. Кто-то сидел на полу и, казалось, сидел там до ее прихода; кто-то убирал осколки разбитой фарфоровой лампы с пола; кто-то принес новую пиалу с отваром для Шэнь Е.

Так Шэнь Е напился. Ну, напился, и ладно, пустяк. Будь она Фэнцзю, она бы бросила платок, которым вытирала лицо, и ушла.

Но теперь она была Аланьжэ.

Аланьжэ, которая очень заботилась о Шэнь Е. Один его хмурый взгляд надолго ввергал ее в беспокойство, и она тут же садилась писать письмо, чтобы утешить его и осчастливить. Напившийся Шэнь Е для нее отнюдь не пустяк.

Старый управляющий взглянул на выражение ее лица и осторожно сказал:

– Поскольку господин Шэнь Е пьян, настроение его… несколько неустойчиво. Ваше высочество… ваше высочество, если вы здесь останетесь, точно поранитесь. Меня одного тут хватит. Может, вы выйдете и отдохнете снаружи?

Фэнцзю оценила сложившуюся ситуацию. Будь она Аланьжэ, то сейчас ее бы так и снедала тревога. Придя к такому выводу, она тут же подбавила беспокойства в голос и воскликнула:

– Как это выйти? Я пришла его навестить, но он сейчас так напился, как я могу спокойно его оставить?

С этими словами, не дожидаясь ничьего ответа, она поднесла руки к груди и потерла, будто ей стало трудно дышать.

Выслушав ее, старый управляющий, кажется, понял, что она хотела сказать. Набравшись храбрости, он поднялся, помог ей сесть на стул рядом и заверил:

– Хотя господин пьян, он довольно спокоен. Просто, когда мы пытаемся напоить его супом от похмелья, он немного сопротивляется. В начале некоторые слуги неосторожно приблизились, и господин разбил пиалу. И продолжает их бить. Даже не знаю, сколько сейчас их разбито… Эх…

Пока он говорил, разбилась еще одна фарфоровая пиала. Две служанки и слуга присели на корточки перед кроватью Шэнь Е. Одна женщина уже привычно сметала осколки, другая протягивала жрецу еще одну миску с супом, а сильный слуга подошел, чтобы помешать Шэнь Е снова ее опрокинуть.

В это время, чтобы показать свою снисходительность и привязанность к Шэнь Е, Фэнцзю как можно естественнее сказала:

– Если он хочет разбить их, пусть разбивает. Зачем ты его останавливаешь?

Слуга отдернул руку, как от огня. На лице старого управляющего проступило одновременно несчастное и печальное выражение.

– Ваше высочество, возможно, не знает, но все фарфоровые изделия, которые разбил господин, – из дворца, высшего сорта. Чаша, которую он только что расколотил, стоила по меньшей мере десять жемчужин Ночи…

Сердце Фэнцзю кровью облилось, но она должна была показать, что благоволит Шэнь Е, так что процедила, идя на сделку с совестью:

– Ха-ха, то-то же, когда их бьешь, они так приятно звучат.

Управляющий посмотрел на нее и, казалось, в своем прозрении преисполнился еще сильнее.

Заботливая служанка поспешно скрутила горячий платок, смоченный в целебном отваре, чтобы приложить его к покрасневшему лбу Фэнцзю.

Внезапно Шэнь Е, лежавший на постели, подал голос:

– Пусть они все уйдут.

Веки Фэнцзю дрогнули. Эти слова прозвучали совершенно трезво.

Все слуги и служанки повернулись к ней. Под прицелом стольких глаз Фэнцзю немедленно бросила платок на пол и в два-три шага оказалась у кровати, где тут же с беспокойством принялась нести всякую чепуху:

– Тебе получше?

Старый управляющий велел слугам удалиться во внешний зал и ждать, а сам остановился снаружи за углом на случай, если у Фэнцзю возникнут для него какие-нибудь указания.

Шэнь Е открыл глаза и посмотрел на нее. Фэнцзю впервые видела, чтобы кто-то напивался до такой смертельной белизны. Хотя его голос звучал ровно, взгляд мужчины оставался затуманенным. Похоже, он и правда был очень-очень пьян.

Шэнь Е долго смотрел на нее, а потом наконец заговорил:

– Я знал, что это место уже не будет таким, как раньше, что многое изменится. Но пока ее тело здесь, совсем не важно, насколько все поменяется. Даже к лучшему, если все будет не как прежде, тогда я не…

Он не договорил, казалось, пытался что-то сдержать. В его голосе слышалась огромная боль.

– Но тело – это всего лишь тело. Как оно могло написать письмо? Нет, лучше бы письма не было, лучше…

Он взял ее за руку, затем отпустил, словно в изнеможении.

– Ты не должна быть ею. Ты не можешь быть ею.

Затем спустя очень долгое время сказал:

– Ты действительно не она.

От этих слов Фэнцзю растерялась. Потом тихо спросила у него:

– Кем, по-твоему, я не должна быть?

Шэнь Е уставился на полог кровати, но ничего не ответил. Его лицо было ужасно красивым, ужасно холодным и ужасно ошеломленным.

– Однажды я сказал ей, – хрипло начал он, – что мы много кем можем стать друг другу. Незнакомцами, врагами, заклятыми врагами и кем-нибудь еще, но только не возлюбленными. Она рассмеялась. Скажи, над чем она смеялась?

Фэнцзю довольно долго молчала.

– Может, ты слишком круто завернул?

Шэнь Е никак ей не ответил. Вместо этого он пристально посмотрел на нее со сдерживаемой болью в изумленных глазах. Спустя время он улыбнулся:

– Ты сказала, что, возможно, дразнишь меня, а возможно, любишь. Но ты ведь имела в виду последнее, правда?

Случайная радость в океане его боли расцвела подобно редчайшей белой паучьей лилии.

Фэнцзю наконец поняла, почему Аланьжэ влюбилась в Шэнь Е. Господин жрец действительно был хорош собой. Некоторое время она молчала, не зная, что ему ответить, затем все-таки сказала:

– Эм, ладно.

Шэнь Е, очевидно, не понимал, о чем она говорит. Она и сама не понимала. На ум ей пришли рассказы Су Мое о прошлом, ее сердце бешено колотилось, в голове царил сумбур. Увидев, что Шэнь Е, помедлив, собирается что-то ей сказать, она не сдержала охватившего ее раздражения и ударила его ребром ладони по тому месту, где шея переходила в плечо.

Воцарилась тишина.

Фэнцзю уже собиралась собраться с мыслями, когда нечаянно подняла глаза и увидела старого управляющего, который, сжавшись, стоял у двери, пораженно глядя на нее.

Фэнцзю внезапно поняла, что ударила слишком резко. Когда она увидела Шэнь Е, рухнувшего на кровать без сознания, уголки ее рта дернулись, и она мгновенно попыталась спасти положение:

– Он не пил суп против похмелья и не лежал спокойно. Разве шло ему это на пользу? Конечно, бить его так – плохое решение, но зато очень действенное. Тем более, ударила я его, а попала будто в свое сердце. Смотрю на него, и оно прямо сжимается от боли.

Потрясение на лице старого управляющего сменилось тревогой и сочувствием. Он робко попытался утешить ее:

– Ваше высочество…

Фэнцзю схватилась за грудь и перебила его:

– Порой боль, будто тебя крюком подцепили, разрывает все внутри. Сейчас она, будто острая игла, пронзает мое сердце цунь за цунем. Как же мне больно! Лучше я пойду отдохнуть, подожду, пока эта боль утихнет. Прошу, позаботьтесь обо всем остальном за меня!

С этими словами она, держась за грудь, шаг за шагом отступала к двери.

Между бровей старого управляющего залегла глубокая складка, выдавая его глубокую к ней любовь и глубокую же обеспокоенность. Он поспешил высказаться со всей преданностью:

– Ваш покорный слуга обязательно будет изо всех своих скромных сил заботиться о досточтимом жреце, чтобы разделить бремя вашего высочества…

Выскочив за дверь, Фэнцзю с облегчением выдохнула и утерла пот со лба. Актерская игра также требовала значительных усилий. К счастью, она располагала богатым опытом и не растерялась перед возникшими в моменте трудностями.

Помнится, однажды Су Мое выпил две лишних чаши вина и вздыхал в два раза больше. Он говорил, что любовь – таинственная, не поддающаяся объяснению штука. Как может она связывать два никак не связанных сердца так, что когда она счастлива, то и ты счастлив, она печалится – и тебе грустно? В тот момент саму Фэнцзю переполняли самые разные чувства. И правда, как же объяснить следующее: что бы Аланьжэ с Шэнь Е ни думали друг о друге, между ними сохранялась некая связь. Когда он был счастлив и не донимал ее, она тоже была счастлива. Когда он грустил и приходил помучить ее, ей тоже становилось грустно.

Она вздохнула, затем оглянулась на комнату, где снова кричал Шэнь Е. Вспомнив, какие несусветные непотребства она наговорила управляющему, Фэнцзю вздрогнула и поспешила прочь.

Уже лежа в своей собственной спальне, она вертела в руке маленькую чайную чашечку. Это была ее давняя привычка – задумавшись, крутить в руках какую-то вещицу.

Фэнцзю знала, что Су Мое задавался вопросом о том, кто создал этот мир. Однако раньше создатель мира никак не выдавал себя – вплоть до сегодняшнего вечера, когда напился Шэнь Е. Вино… и впрямь паршивая штука.

Но если окажется, что Шэнь Е создал этот мир, чтобы наладить отношения с Аланьжэ, почему тогда Шэнь Е не обращал на нее никакого внимания с тех пор, как она вошла в Сон? Совершеннейшая бессмыслица. Да и сегодня он наговорил всяких странностей вроде того, что она не должна быть Аланьжэ, что она просто тело и прочее.

Господин Мо однажды сказал, что создатель этого мира не так уж силен. Любой, кто попадет в его мир, заменяет первоначального его обитателя. Само собой разумеется, о подмене знает только собственно подменивший, даже создатель не может этого знать. Другими словами, Шэнь Е не мог знать, что она Бай Фэнцзю, а не Аланьжэ. Тем не менее он все настаивал: она всего лишь тело. Неужели он… создал другую Аланьжэ, но не сумел обмануть себя, притворившись, что она настоящая, и потому сокрушался, что она лишь тело?

Огонь в лампе затрещал, в ее голове внезапно промелькнуло смутное воспоминание. После того как Шэнь Е спас ее из клетки Цзюцюй, в полузабытье она слышала, как тот что-то говорил. Хотя она почти ничего не запомнила, ей удалось выхватить общий смысл:

– Я верну тебя к жизни. Я обязательно верну тебя.

Если так подумать, тот голос был очень похож на голос Шэнь Е.

От этих размышлений у Фэнцзю начала болеть голова. Кроме того, если слишком много думать перед сном, плохо будешь спать. Она поставила чашку и решила подумать обо всем, как только проснется.

* * *

Когда она открыла глаза на рассвете, ее старый управляющий уже ждал ее за дверью. Он подал ей чашку бодрящего отвара, сказав, что господин Шэнь Е протрезвел и был очень тронут, когда услышал, что принцесса самолично навестила его прошлой ночью. Предположив, что принцесса вчера, должно быть, сильно переволновалась, он распорядился на кухне приготовить для нее бодрящий отвар. Очевидно, господин Шэнь Е все еще заботился о принцессе.

Когда старый управляющий говорил, в его глазах блеснули слезы облегчения. Пока он заливался слезами, Фэнцзю отпила из чашки отвар и подумала, что он в самом деле очень бодрит. Съев на завтрак половину тарелки каши и прибрав за собой, она вспомнила, что сегодня собиралась обдумать какие-то серьезные вопросы. Эти серьезные вопросы, похоже, касались того, что Шэнь Е наговорил ей прошлой ночью. Однако после долгих усилий она так и не смогла вспомнить, что ей сказал Шэнь Е и о чем она хотела подумать. Некоторое время она молчала, затем решила, что, раз она не может вспомнить, значит, дело не представляло такую уж важность либо она была сбита с толку и что-то неправильно запомнила, так что можно было особо не заморачиваться.

Си Цзэ пригласил Су Мое в храм-дворец, Чачу она послала туда же доставить Си Цзэ сладких лисичек. А что же Си Цзэ? Си Цзэ наверняка бездельничал где-нибудь в храме-дворце Разветвления дорог. Может, они даже собрались втроем за маленьким столиком и пили чай со сладкими лисичками, радостные и счастливые.

Фэнцзю чувствовала себя всеми брошенной и одинокой.

Брошенная и одинокая, она целый день готовила на кухне сладких лисичек: две для себя и по две для каждого из своих слуг. Пять она отложила для Су Мое, и еще пять осталось. Немного подумав, она вспомнила, что Шэнь Е прислал ей с утра отвар, и нужно было бы его поблагодарить. Как благодарная бессмертная, она завернула оставшихся лисичек и попросила своего управляющего отнести их Шэнь Е вместе со вторым письмом.

Глава 11. Владыка в пурпурном никак не избавится от яда

Этой ночью Фэнцзю легла рано и не раздеваясь. У нее было нехорошее предчувствие, что Шэнь Е подложит ей новую свинью, и поэтому она вся извертелась, ожидая сообщения от управляющего.

Промаявшись так половину большого часа и не увидев и тени старого слуги, она распереживалась еще сильнее, встала с кровати, всунула ноги в обувь, решив тайно пробраться во двор Ранней весны, чтобы посмотреть, как там жрец. Фэнцзю вздохнула про себя. До чего же она предана делу. Возможно, даже сама Аланьжэ в те дни не была так заботлива, как она сейчас.

Пока она вздыхала, из-за окна послышался птичий щебет. Если учитывать, что в имении птиц не держали, услышать их пение было по меньшей мере странно. Она толкнула дверь и выглянула наружу.

Фэнцзю подумала, что, дожив до своих лет, она не удивлялась сильнее.

Поскольку Аланьжэ ценила естественность и упорядоченность, убранство дворца казалось очень простым. Даже внутренний двор выглядел как самый обычный двор. Разве что старое дерево посреди двора с переплетенными, словно тела драконов, корнями представляло некий интерес. Когда солнце стояло высоко, отдыхать под ним было одно удовольствие.

Но сейчас высоко в небе сияла яркая луна, и Фэнцзю увидела, как гроздья цветов один за другим образуют колышущееся море колокольчиков Будды. В этом море туда-сюда сновали неизвестные ей сияющие пташки, по ветру танцевали лепестки, которые ложились на землю белоснежным покрывалом. Над ним парили голубоватые цветы эпифиллума, словно яркие огоньки, плывущие в воздухе.

Под цветущим деревом с половинкой сахарной лисичкой во рту, опустив голову и перебирая в руках венок из цветов, спокойно стоял владыка в пурпурном. Заметив, что она открыла дверь, он некоторое время смотрел на нее, затем протянул ей готовый венок и сказал:

– Пойдем.

Фэнцзю долго не двигалась с места, и несколько птичек ловко подхватили венок из рук Си Цзэ, затем, щебеча, подлетели к Фэнцзю и надели его ей на голову. Свитый из ветвей дерева аньчань и украшенный крохотными бело-голубыми цветами, он сел ей на голову как влитой.

Фэнцзю застыла, прислонившись к дверному косяку. Множество мыслей роилось в ее голове. Например, Чжэ Янь часто хвастался своим лесом Десяти ли персиковых цветков. Теперь оказалось, что его персиковому лесу никогда не сравниться с цветочным морем колокольчиков Будды – разве что деревья Чжэ Яня плодоносили. Или о том, что дворец Разветвления дорог довольно далеко, но Си Цзэ проделал весь этот путь до ее двора. Должна ли она пригласить его на чашку горячего чая?

Еще ей вдруг вспомнилось, что в древности боги плели венки из цветов для своих возлюбленных в знак своих чувств. И если Си Цзэ подарил ей венок в благодарность за сладости, это означает либо то, что он ужасно вежлив, либо то, что он не читал книг по древней истории…

Пока вокруг гомонили птицы, а она пребывала глубоко в своих мыслях, Си Цзэ все так же расслабленно стоял под цветущим деревом.

– Пойдем, я отведу тебя на Девичий праздник.

Когда эти слова вылетели из его уст, словно невидимая сила повлекла ее к нему. Когда Фэнцзю подошла к Си Цзэ, ее юбка коснулась ковра из белоснежных лепестков, и те, оторвавшись от земли, закружились вокруг ее лодыжек огоньками.

Фэнцзю походила взад-вперед, поднимая все больше лепестков и зажигая новые огоньки. Кружившие среди них птицы радостно захлопали крыльями. Она весело притопнула и восхищенно сказала Си Цзэ:

– Нечасто ты создаешь такую красоту. Давай останемся здесь ненадолго и никуда не пойдем?..

Не успела она договорить, как ее схватили за талию. Не успели отзвучать ее слова, как они уже стояли посреди ночного рынка главного города.

В небе сверкали звезды, на земле ослепительно горели фонарики. В воздухе кружили цветы колокольчиков Будды и эпифиллума, а снизу гомонила толпа. Фэнцзю в замешательстве уставилась на падающие с неба лепестки и потрясенно спросила:

– Ты… ты накрыл иллюзией весь город?

В этот момент мимо них прошла пара веселящихся девушек, обронивших пару слов:

– Наверное, сегодня какой-нибудь владыка в очень хорошем настроении, вот и создал в Девичий праздник такую прекрасную иллюзию, чтобы порадовать возлюбленную. Повезло нам это увидеть! Как же сильно тот владыка любит, какая же счастливица его возлюбленная!..

Счастливица Фэнцзю же пыталась поспеть за Си Цзэ на рынке и не дослушала, что говорят девушки. При этом, догоняя мужчину, она не преминула заметить:

– Пусть даже для создания такой иллюзии не требуется много магии, накрыть иллюзией столь обширное пространство все равно нелегко. Тебя совсем недавно ранили, а ты совсем себя не бережешь! Я никак не пойму, зачем ты тратишь силы на эти штуки, от которых больше ущерба, чем пользы? Ах, но откуда тебе знать? А, думал, я в саду забыла, что ты ранен?

Си Цзэ выглядел так, будто она задала глупый вопрос.

– Ты не услышала, что они сказали? Сегодня вечером у меня хорошее настроение.

Фэнцзю переполняли сложные чувства.

– Не припомню за тобой настолько хорошего настроения. Что же сегодня тебя так осчастливило?

Си Цзэ указал на сладкую лисичку, которая уже потеряла форму.

– Ты подарила мне это.

У Фэнцзю перехватило горло.

Она молча смотрела на лисичку, затем посмотрела на Си Цзэ и наконец выдавила:

– Ты так счастлив только потому, что я подарила тебе несколько сладких лисичек?

Си Цзэ мягко хмыкнул, проницательно посмотрел на нее и подтвердил:

– Да, я очень счастлив, потому что ты подарила мне сладких лисичек. Ты понимаешь, почему я привел тебя на Девичий праздник и создал иллюзию, которая тебе так понравилась?

Когда Си Цзэ сказал «да», лисье сердечко Фэнцзю превратилось в лужицу. Когда он договорил, эта лужица так согрелась, что почти бурлила. Какой же он несчастный. У него не было родителей, и ребенком он не получал особой любви. Она подарила ему всего лишь сладости, но он уже так счастлив. И главное, какой же он благодарный! Она стольким подарила сладких лисичек, но только он выбрал такой грандиозный способ ее поблагодарить. Если кто-то за каплю доброты платил морем благодарности, то Си Цзэ за каплю доброты платил океаном.

Фэнцзю бросила на Си Цзэ понимающий взгляд. Она растроганно подтвердила:

– Понимаю. Я понимаю.

Си Цзэ немного помолчал.

– Не думаю, что понимаешь.

Фэнцзю сочувственно посмотрела на него. Разве в нынешнем мире не большая редкость встретить кого-то настолько же благодарного, как Си Цзэ? Нелегко ему, наверное, найти родственную душу. Си Цзэ наверняка очень закрыт и очень одинок. Пожалуй, слишком многие его не понимали, и теперь, когда он встретил ту, что его поняла, он не мог принять это сразу. Ни к чему было на него наседать.

Чем больше она смотрела на него, тем сильнее в ее сердце поднималась волна материнской любви. Как жаль, что она не могла вернуться в его детство и перевоплотиться в его мать, чтобы заботиться о нем. Не удержавшись, она похлопала его по плечу:

– Раз ты говоришь, что не понимаю, значит, не понимаю. Как ты сказал, так и будет.

Она посмотрела на его руку.

– От этой лисички только палочка и осталась. Ты доел остальные девять? Тебе понравилось? У меня с собой ничего нет, но на ночном рынке наверняка продают сладости, я куплю тебе две коробки. А как вернемся домой, я тебе еще приготовлю, что скажешь? Или что-то другое, я не только лисичек готовить умею.

Си Цзэ долго смотрел на нее, затем негромко сказал:

– Я не привередливый. Я съем все, что ты приготовишь. – И добавил: – Я рад, что ты так заботишься обо мне.

Фэнцзю чуть не расплакалась. Эти слова прозвучали так лично. Она знала и других замкнутых одиноких юношей и мужчин, но ни один не был так же чуток и нежен, как Си Цзэ. От этого он становился ей еще более дорог.

Рассматривая его лицо, Фэнцзю подумала, что он, должно быть, был чутким и милым ребенком. Как же он вырос без родителей? Сколько бед ему пришлось вынести? Жаль, что она не могла прямо сейчас купить ему все, чего ему не покупали в детстве, чтобы показать, как весело бывает проводить время.

Растроганная донельзя, она схватила Си Цзэ за рукав и воодушевленно сказала:

– Пойдем, я отведу тебя повеселиться.

* * *

Девичий праздник значил именно то, что можно было считать по его названию, – праздник для девушек. Бессмертные за пределами долины Песнопений не знали о нем, но двести лет назад Фэнцзю была частым гостем в мире смертных, естественно, она знала больше и ей было известно, что праздник Двойной семерки, или, как его еще называли, Сорочий праздник, в мире смертных чем-то похож на этот.

Но конечно, земные бессмертные праздновали куда интереснее. Например, на каждом уличном фонаре был нарисован благовещий зверь, и каждый из них умел говорить и двигаться. Даже если на фонарике изобразили только цветы, стоило наклониться к ним поближе, и слышался ветер, дующий над цветочным полем. Или, например, фигурки из теста и глины в виде всевозможных диковин тоже были очень интересные.

Парень, продававший фигурки, взял немного оставшегося теста, вылепил из него кунхоу[38] и насадил на палочку, поставив рядом с другими разноцветными фигурками. Глиняный инструмент сам собой начал исполнять музыку. Фэнцзю показалось это занятным, и она остановилась чуть-чуть посмотреть на кунхоу. Внезапно над ней раздался голос:

– Тебе нравится эта кунхоу?

Когда она услышала вопрос Си Цзэ, то невольно вспомнила своего двоюродного братца, Колобочка. Малыш был очень вежливым ребенком, никогда открыто не говорил о том, чего хочет. Например, когда она брала его прогуляться в мир смертных, то он, глядя на нее блестящими и круглыми глазенками, теребил краешек одежды и застенчиво спрашивал:

– Сестрица Фэнцзю, хочешь кунжутное печенье?

Она тут же понимала, что малыш хочет кунжутного печенья.

Си Цзэ задавал вопросы ровно так же, как Колобочек.

Паренек-торговец тут же повернулся к Си Цзэ и весьма убедительно заговорил:

– Господин, у вас и впрямь прекрасный вкус! Может, будет преувеличением сказать, что я великий мастер по лепке фигур, но кунхоу у меня всегда удаются сносно. Многие господа в городе не чураются заглянуть в мою ничтожную лавчонку, чтобы купить кунхоу для возлюбленной. На сегодня это последняя, если господин желает, я могу…

Он еще не договорил, когда Фэнцзю бросила лист золота на прилавок.

– Хорошо, беру. Заверните!

Паренек-продавец вернул отвисшую челюсть на место и, заикаясь, спросил:

–…молодая госпожа платит? Так… так разве не господин обычно возлюбленной покупает?

Си Цзэ еще не успел ответить, когда Фэнцзю уже подхватила фигурку и вложила ее ему в руки, необычайно заботливым тоном выговаривая:

– Ты же в детстве с фигурками из теста или глины не играл, да? Пусть эти и сделаны из рисовой муки, есть их нельзя. Поставь у изголовья, она точно будет тебя еще пару дней радовать. Если захочешь чего-нибудь съедобного, впереди есть лавка фигурных леденцов, я тебя угощу. – И выжидающе спросила: – Тебе ведь нравится кунхоу?

Си Цзэ с усилием перевел на нее взгляд и медленно ответил:

–…нравится.

Чувствуя своеобразное удовлетворение, Фэнцзю повернулась к ошарашенному пареньку и прямодушно сказала:

– Ему очень понравилась ваша поделка, это большое достижение. Сдачи не надо, это моя благодарность вам за хорошо выполненную работу.

Паренек заторможенно убрал подготовленное на сдачу серебро обратно в кошель и, восхищенно провожая Фэнцзю взглядом, пробормотал:

– Какая удивительная девушка. Изумительно.

* * *

Как и обещала, Фэнцзю купила Си Цзэ два фигурных леденца в форме огнедышащего дракона и два короба сладостей.

По дороге Си Цзэ спрашивал ее, не хочет ли она волан из перьев неразлучников, сделанную из кипариса маску лисицы, которая могла бы поднимать брови, и замок багуа[39], который кряхтел, если его неправильно собрать. Она купила все: и волан, и маску, и замок для него. После каждой покупки она непременно спрашивала, нравится ему или нет. Излишне говорить, что Си Цзэ все нравилось.

Слыша, что ему нравится подарок, Фэнцзю сама радовалась и, преисполненная самых светлых чувств, награждала продавцов безделушек.

К концу их ночной прогулки ее мешочек с деньгами был пуст, но она была очень довольна.

Резвясь, перед ними бежали трое-четверо ребятишек в масках. Один из детей, что был повыше, подскочил и потянулся за парящим в воздухе эпифиллумом. Словно разумные, цветочки увильнули и улетели прочь. Ребенок на мгновение остолбенел, затем захихикал и побежал дальше.

Фэнцзю вдруг вспомнила свое буйное детство. Она повернулась и весело сказала Си Цзэ:

– Я была такой же, как они. Любила бегать по улицам.

В детстве с ней случалась масса забавных историй. Она тут же принялась восторженно рассказывать, идя бок о бок с Си Цзэ:

– Был у меня соученик, Хуэй Лан. Однажды я не дала ему списать домашку. И пока я во время дневного сна дремала, он мне весь мех… э-э-э, все перья в черный выкрасил.

Си Цзэ смахнул светлый огонек с ее макушки.

– Тебя часто обижали в детстве?

Фэнцзю подняла бровь.

– Как это возможно? Соученики меня чуть ли на руках не носили. Только братец Хуэй Лан иногда смел меня задирать. Разумеется, я всегда мстила. Однажды наш наставник повел нас в горы изучать лекарственные травы. На обратном пути мы решили заночевать в горах. Я пошла в лес, поймала зайца и, когда братец Хуэй Лан заснул, подложила зайчика ему под брюхо. А на следующее утро сказала, что он во сне родил и я ему еще помогала принимать зайчонка. Братец Хуэй Лан расплакался от ужаса.

Си Цзэ усмехнулся.

– Умница.

Фэнцзю тяжело вздохнула.

– Но потом он узнал, что я пошутила, и гонялся за мной целых два месяца.

– Только два месяца?

Фэнцзю бросила на него беспомощный взгляд.

– Через два месяца нас ждали годовые экзамены. Он хотел списать у меня древнюю историю.

Си Цзэ кивнул.

– Так, значит, ты хорошо разбираешься в древней истории?

Фэнцзю на мгновение растерялась, но быстро отбросила полезшие в голову ненужные мысли и невозмутимо ответила:

– В юности я восхищалась одним очень уважаемым богом. Он был великим героем древней эпохи. По сути, вся древняя история – это история его блестящих побед, так что, естественно, я была в ней хороша.

Заметив, что Си Цзэ вдруг остановился, она тоже остановилась и продолжила:

– Честно говоря, в те дни я даже хотела преуспеть в его любимом предмете. Увы, его излюбленным предметом была теория буддизма, так что я оказалась бессильна. Я не очень понимала, как тот, кто сражался и проливал кровь днями напролет, настолько глубоко проник в суть буддизма. А однажды поняла: даже тот, кто убивал с мечом в руке, вполне может говорить о буддийских истинах. Если честно, тот бог еще любил рыбалку, но, к сожалению, наставник не давал уроков рыбной ловли…

Договорив, она вздохнула с легким сожалением.

Когда она подняла взгляд, в глазах Си Цзэ было что-то такое, чему она не могла дать определения. Однако он поправил слегка покосившийся цветочный венок у нее на голове и прошептал:

– Ты так много для него сделала.

Решив, что он ее хвалит, Фэнцзю слегка смутилась, вытянула у него из рук кипарисовую маску и торопливо натянула ее на лицо. Из-под маски донесся ее приглушенный голос:

– Это… ничего не значило. Глупости моего детства, не более.

Тут впереди послышались одобрительные возгласы, и она встала на цыпочки, чтобы рассмотреть, что же там происходит. Едва ей это удалось, как она сразу же сцапала Си Цзэ за рукав. Голос ее звучал на порядок радостнее:

– Кажется, девушки впереди бросают саше. Идем-идем, посмотрим!

Фэнцзю кое-что слышала о Девичьем празднике клана неразлучников и его традиции, когда девушки бросали саше с благовониями.

По легенде, ночью в городе из земли вырастала пагода. Она называлась пагодой Унюй. Говорили, что десятки тысяч лет назад госпожа Унюй с одноименной звезды подарила ее принцу неразлучников в знак любви. И хотя жест был щедрый, неразлучники все же не сочетались браком с посторонними. Сколь искренние бы чувства ни связывали двух влюбленных, в конце концов им оставалось только сожалеть о том, чему не суждено сбыться. От той любви осталась только одинокая пагода, которая появлялась в ночь Девичьего праздника и на которую взбирались девушки, лелеявшие в сердцах чувства и желавшие их наконец высказать.

По легенде, в ту ночь девушки взбирались на пагоду с вручную вышитыми ими саше. Если мимо проходил тот, о ком пело сердце девушки, она бросала в него саше. Мужчина мог саше принять, а мог отвергнуть. И если мужчина принимал саше, то должен был сопровождать бросившую его девушку на ночной прогулке.

Фэнцзю эта традиция казалась занятной и очаровательной. Придумай кто в Цинцю подобную забаву десятки тысяч лет назад, Ми Гу не ходил бы до сих пор один.

В приступе огромного воодушевления она потащила Си Цзэ к пагоде Унюй. По дороге они столкнулись с пареньком, торговавшим фигурками из теста. Заприметив их, он торопливо закричал им вслед:

– Неужели госпожа торопится к пагоде Унюй? Мой вам совет: ваш господин слишком красив, не стоит вам туда ходить!

Фэнцзю, не сбавляя хода, не преминула обернуться и поблагодарить парня. Она весело воскликнула:

– Мы только на веселье посмотрим! Он уже занят, так что случайно чужое саше не возьмет. Но спасибо, братец, за напоминание.

Паренек еще что-то крикнул, но его голос утонул в гомоне толпы. Однако его слова в самом деле напомнили Фэнцзю кое о чем, поэтому она озабоченно переспросила Си Цзэ:

– Ты услышал, что я сказала?

Си Цзэ совершенно естественно и непринужденно взял ее за руку, чтобы их не разделила толпа.

– М-м, что я уже занят?..

Фэнцзю стянула маску и с очень серьезным выражением на лице сказала:

– А, да, это я тоже говорила, но не это важно. Важно то, что ты ни в коем случае не должен взять саше ни одной девушки, понимаешь?

Ее вина, что она забыла об этом сказать. Си Цзэ был одиноким мужчиной без детства. Теперь, на что бы он ни посмотрел, все ему казалось в новинку. Это было видно уже из того, что ему понравились волан, маска и замок багуа. Если бы его привлекло саше какой-нибудь девушки и он взял бы одно из любопытства… эта девушка подумала бы, что ее сердечные чаяния исполнились. Но когда девушка узнает, что он хотел лишь развлечься, то еще ладно, если она просто расплачется от обиды. А вдруг она примет произошедшее близко к сердцу и прыгнет с пагоды Унюй?..

От этой мысли на сердце у Фэнцзю потяжелело. Она предупредила своего спутника еще раз:

– Ни в коем случае не бери саше других девушек, понятно?

Проникновенный взгляд Си Цзэ задержался на ее лице, и на губах его мелькнула едва уловимая улыбка.

– М-м, понятно.

– Точно понятно?

– Точно.

Фэнцзю вздохнула с облегчением.

Увы, вздохнула она рано. Едва они подошли к пагоде, как их чуть не похоронили под градом саше.

Фэнцзю нахмурилась. В легенде девушка только подбрасывала саше. Принимать его или нет – было делом мужчины. Но бросок все еще оставался делом случая, мольбой к небу. Однако саше, которые падали на Си Цзэ, садились на него, как приклеенные, и не падали. Девичьи мольбы уже походили на требование.

До Фэнцзю наконец дошло, о чем говорил паренек, продававший фигурки из теста.

От пагоды Унюй долетел порыв аромата. Одна группка радостных девушек перегнулась через перила, а другая уже торопливо спускалась вниз, чтобы стрясти с господина, «принявшего» их саше, исполнение обещания.

Стоявшая рядом с Фэнцзю торговка румянами бросила на ту сочувственный взгляд.

– Госпожа, наверное, неместная. Привели сегодня сюда своего возлюбленного?

Фэнцзю вовсе не обратила внимания на то, что Си Цзэ назвали ее возлюбленным. Она придвинулась к тетушке и спросила:

– Тетушка, как вы узнали, что мы не отсюда? Может, вы знаете, почему саше не отлепляются?

Тетушка торговала румянами у башни Унюй всю жизнь, конечно же, она знала. Лицо ее приняло сложное выражение.

– Раньше эти саше и впрямь представляли из себя обычное саше, а пагода Унюй – удачное место, где можно было попросить небеса привести к тебе вторую половинку. Но сто лет назад у пагоды появился необычайно красивый мужчина, муж мечты многих молодых девушек. Все они хотели, чтобы он провел с ними эту ночь, и их общее усилие сотворило такую магию, чтобы брошенные саше прилипали к телу, не падая на землю.

Она горестно вздохнула:

– Поэтому тому красавцу пришлось в одиночку гулять в Девичий праздник с семьюдесятью тремя девушками. До сих пор помню ту ночь, небывалое зрелище.

Фэнцзю вообразила эту сцену в голове и заметила:

– И правда зрелище. А на ком же из тех семидесяти трех дев он потом женился? Хотя, кого бы он тогда ни выбрал, история получилась занятная.

Пожилая женщина снова бросила на нее сочувственный взгляд.

– Потом? Потом этот самый красивый в девяти поколениях мужчина отрезал себе рукав.

Обомлев, Фэнцзю резко обернулась и взглянула на Си Цзэ. Неудивительно, что большинство мужчин, бродившие сегодня у пагоды, напоминали кривые арбузы и треснутые финики[40], неудивительно, что саше облепили Си Цзэ. То-то же, когда он ловко защищал ее от града летящих в них мешочков, многие саше неизбежно пристали к его телу.

А ведь это она привела сюда Си Цзэ. Хотя она ничего такого не предполагала, но, если Си Цзэ в итоге пойдет по стопам своего предшественника и тоже отрежет себе рукав… такое и представлять не хочется.

Она и не посмела больше ничего представлять. Она схватила Си Цзэ за руку и потащила его прочь. Позади них раздавались смутные голоса расстроенных девушек:

– Господин, не убегайте!..

Фэнцзю решительно потянула Си Цзэ за собой и припустила так быстро, как только могла.

Толпа расступилась, пропуская их. Сильный ветер преследовал их по пятам, под их ногами взлетали и опадали цветы эпифиллума.

Уличные фонари потихоньку гасли. Си Цзэ, которого она тащила за собой, неспешно поинтересовался:

– Почему мы вдруг побежали?

Фэнцзю вспомнила красавиц у пагоды и содрогнулась.

– Как же иначе? Или ты желал гулять с ними по городу всю ночь?

Си Цзэ сделал паузу.

– А ты не желала бы, чтобы я пошел с ними?

С этими словами он утянул Фэнцзю в узенький переулок. Хотя свет от фонарей в него почти не проникал, цветов колокольчиков Будды и эпифиллума здесь было даже больше, чем фонарей на рынке. Лунный свет, пробивающийся сквозь облака, тоже сиял очень ярко.

Фэнцзю остановилась, переводя дух, и про себя подумала, что он задает глупые вопросы. Конечно, она не хотела, чтобы он возлюбил из-за тех дев других мужчин. Однако до этого она очень быстро бежала и даже что-то сказала ему на бегу, так что теперь воздух вырывался из нее тугими толчками. В этот момент она не могла даже угукнуть, поэтому только с усилием кивнула. Этот кивок, казалось, понравился Си Цзэ.

В воздухе медленно кружили цветы колокольчиков Будды и эпифиллума. В переулке было странно тихо, слышалось только ее сбитое дыхание. Удивительным образом ее венок так и не слетел от стремительного бега. Несобранные волосы Фэнцзю ниспадали из-под него черным полотном, пряди липли к взмокшим вискам. Знак в виде цветка Пера феникса на ее лбу завораживал красотой. Ее белоснежное лицо раскраснелось.

Фэнцзю действительно выросла, чтобы очаровывать, но из-за юного возраста мало что смыслила в этом искусстве. Однако в этот момент ее красота искушала так, как искушает только красота женщины на пике привлекательности.

Кипарисовая маска болталась где-то у шеи, лисьи уши терлись о нижнюю челюсть. Это было не очень приятно, и Фэнцзю попыталась ее отодвинуть, но та только отскочила назад. Она попыталась снова. Ее попытки выглядели по-детски наивно.

Си Цзэ шагнул ближе и помог ей удержать маску. Он просто держал ее, не делая попыток помочь ее снять. Просто смотрел на нее сияющими глазами.

Не понимая, что он хочет сделать, Фэнцзю вскинула голову и взглянула на Си Цзэ. Они так и стояли, глядя друг другу в глаза, пока она не почувствовала, что между ними происходит что-то неправильное. Увидев, что Си Цзэ начинает опускать к ней голову, она поспешно отступила и сказала:

– Давно я так не бегала…

Однако Си Цзэ не дал ей договорить. Одной рукой он отодвинул ее маску, другой обнял ее за талию и, склонившись к губам, прошептал:

– Я тоже.

Фэнцзю заморгала и попыталась оттолкнуть Си Цзэ, но он не пошевелился. Его дыхание коснулось уголка ее губ, щекоча. Она уперлась руками ему в грудь. Оттолкнуть? Не оттолкнешь. Не оттолкнуть? Как-то неразумно. Она попыталась еще раз, но мужчина по-прежнему не двигался. Когда она собиралась толкнуть снова, хватка на ее талии внезапно усилилась, прижимая всю ее к его телу. Она вздрогнула и тихо вскрикнула. Она успела только заметить, как в потемневших глазах напротив мелькнула улыбка, и в следующее мгновение в ее рот вторглось что-то мягкое. В голове у нее загудело, когда она поняла, что это был его язык.

Его глаза оставались невозмутимыми и будто светились лунным светом. Он касался ее языка своим и чуть надавливал. Фэнцзю не знала, как далеко он зайдет, но дальше так продолжаться не могло. Она наугад шевельнула языком. Почувствовала, как Си Цзэ напрягся. Приободренная, она неуклюже дотронулась до языка Си Цзэ, желая заставить его сдаться. Си Цзэ не отрывал взгляда от нее, поддаваясь ее движениям, позволяя ей надавливать на его язык, пока она не скользнула в его рот.

Временами в ней возникало чувство соперничества: Фэнцзю хотелось проявить себя, показать свою силу, и, когда это чувство находило на нее, она уже не могла остановиться. Со всех сторон ее опутывал аромат сандала, исходивший от Си Цзэ. В голове у нее было пусто, и Фэнцзю, подчиняясь желанию утвердить свое превосходство, усилила нажим, желая вынудить Си Цзэ отступить.

Ее руки легли ему на плечи, она встала на цыпочки, плотно прижимаясь губами к его губам и исследуя языком его рот, напористо и неприлично. Когда спустя долгое время она оторвалась от мужчины, ее язык слегка онемел и болел, сама она тяжело дышала. Си Цзэ же дышал ровно. Он коснулся кончиком носа ее носа, потом прижался губами к уголку ее рта, скользнул по припухшей нижней губе. От этого нежного прикосновения по телу Фэнцзю пробежала дрожь. Си Цзэ на мгновение задержался в уголке ее губ, затем отпустил ее.

Кипарисовая маска вернулась на место, лисьи уши снова уперлись ей в подбородок.

Казалось, остановившееся время потекло вновь. Собравшиеся вокруг них цветы эпифиллума тихонько разлетелись точками света, словно светлячки летом.

Фэнцзю стояла не двигаясь, потрясенная. До нее медленно доходило осознание того, что она только что делала, и она просто лишилась дара речи.

Си Цзэ поднял руку коснуться венка у нее на голове, и она сделала шаг назад, уклоняясь, отчего его рука замерла в воздухе. Случилось так, что цветок эпифиллума как раз упал сверху, коснувшись кончиков его пальцев, отчего показалось, что ладонь Си Цзэ окутал тихий свет.

Тень Фэнцзю дрогнула, и девушка выдавила только:

– Я…

Она еще долго «якала», на большее ее не хватило. Заметив, что Си Цзэ ничего не говорит, она сказала в некотором смущении, путаясь в словах:

– Я не сознавала, что я только что творила. Этим вечером я была очень счастлива, совсем как в детстве, когда не было ни забот, ни печали. Правда, я была так счастлива.

Си Цзэ посмотрел на нее.

– Почему не счастлива сейчас?

Она подавила поднимающееся волнение и изо всех сил попыталась изобразить спокойствие.

– Недавно ты мне очень помог, думаю, мы уже можем называться близкими друзьями. Может, я сделала что-то, что ты неправильно понял, но я этого не хотела. Хотя мы и считаемся супругами, этого тоже не хотел ни ты, ни я. Давай останемся друзьями, так будет лучше, согласен?

Си Цзэ бесцветно спросил:

– Думаешь, так будет лучше? – Лицо его было очень спокойным, когда он продолжил: – Кого ты только что представляла на моем месте?

Кого она представляла? Никого, конечно. Ею, наверное, овладели злые духи, раз она так азартно бросилась доказывать свое превосходство в поцелуях. Фэнцзю покачала головой, как погремушкой, и сказала:

– Никого я не представляла, не наговаривай на меня.

И, желая только того, чтобы он поскорее забыл о произошедшем, добавила:

– Говорят, хорошо без иллюзий и одержимости. Раньше я этого не понимала, а теперь очень хочу понять. Я не желаю больше жить одержимостью и блуждать в иллюзиях, равно так же, как не желаю становиться предметом чьей-то одержимости и заблуждения. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Си Цзэ молча скользил взглядом по ее лицу. Когда она произносила эти слова, в ней не осталось и капли той наивности, как когда они бежали сквозь море цветов эпифиллума. Лицо ее теперь выражало редкую осторожность. Разумеется, еще слишком рано. Временами он думал, что она очень умна, а она оказывалась бестолкова. Временами он полагал, что она бестолкова, а она оказывалась очень умна. Если он хотел, чтобы она перестала его опасаться, ему, похоже, оставалось только следовать ее воле.

Его взгляд на мгновение задержался на ней. Затем он сказал:

– Во мне говорили остатки невыведенного яда. О чем ты подумала?

Фэнцзю оторопела.

Когда Си Цзэ только что ее поцеловал, она, конечно, подумала, что либо в нем опять говорит яд, либо она ему нравится. Она не верила, что он настолько невезуч, что до сих пор не смог избавиться от яда, поэтому решила, что все же ему нравится. Она даже поцеловала его в ответ. Очевидно, у нее назрели проблемы с головой.

Она уже наскребла в себе смелости, размышляя, как, маневрируя, вежливо и не причиняя боли объясниться, чтобы сберечь самоуважение Си Цзэ. Кто бы мог подумать, что он все еще под действием яда. Может, и она ответила на его поцелуй потому, что он отравил ее? Да, определенно во всем виноват яд.

Когда Си Цзэ спросил, о чем она подумала, должно быть, он догадался, что она полагает, будто он в нее влюбился. Похоже, он намекал, что она слишком много думает. А она и правда слишком много думала. От этой мысли ее лицо моментально покраснело от стыда, и она попыталась скрыть его неестественным смехом.

– О, так это были остатки яда. Я… я обычно очень осторожна, поэтому легко надумываю себе лишнего. Не смейтесь надо мной, ха-ха, ха-ха. Но этот яд правда нечто. Больше десяти дней прошло, а ты до сих пор его до конца не вывел. Не пора ли всерьез им озаботиться?

Си Цзэ некоторое время молча смотрел на нее, затем, будто взвешивая каждое слово, ответил:

– Яд и правда сильный, но всерьез заботиться ни к чему.

Фэнцзю прислонилась спиной к стене, не зная, что еще можно тут сказать. Си Цзэ тоже больше ничего не говорил, в воздухе повисла неловкость. Наконец она нашлась с ответом:

– Тебе, наверное, неприятно, когда яд действует?

Си Цзэ спокойно ответил:

– М-м, терпимо.

Фэнцзю выдавила только «о», прежде чем переулок снова погрузился в тишину. В этой тишине в голову ей пришел закономерный вопрос. Она думала сдержаться, но проиграла любопытству и все же спросила:

– Если терпимо, то что же ты… сейчас не вытерпел?

Си Цзэ откровенно ответил:

– Долгое воздержание не идет на пользу. – Затем он добавил: – Ты вроде как сказала, что мы можем называться близкими друзьями. Полагаю, друзья не возражают против такой мелочи?

Фэнцзю не знала, почему ей вдруг захотелось его придушить, но в словах Си Цзэ имелся смысл. Более того, если бы она дала своим членовредительским порывам выход, только лишний раз бы показала, что ее выдержка никуда не годится. Ей оставалось только продолжать смеяться и вежливо заметить:

– Я, конечно, не возражаю, но ты так долго терпел…

Си Цзэ впился в нее взглядом.

– Именно потому, что долго терпел, не стал терпеть там, где нет нужды терпеть.

Не дожидаясь ответа Фэнцзю, он прижал руку к груди и нахмурился, будто от боли.

– Кажется, рана открылась, пока мы бежали. Немного больно. Давай возвращаться.

Десять дней прошло, а яд еще не весь вышел, и рана болит. Он еще говорит, что не о чем беспокоиться. Какой лжец. Фэнцзю все же по сути была заботлива. В момент неловкости она совсем позабыла о его ранах. Теперь сердце ее наполнилось одним беспокойством. Она шагнула вперед и поторопилась поддержать Си Цзэ.

– Кажется мне, твоя рана плохо заживает. Если бы знала, не пошла бы с тобой гулять. Скорей возвращаемся. Я позову кого-нибудь, чтобы занялся тобой.

Она встревоженно нахмурилась, поддерживая Си Цзэ, и не заметила, как в уголках его губ появилась улыбка.

* * *

Чача все еще не вернулась из храма-дворца Разветвления дорог, и, хотя молоденькая служанка, ее заменяющая, казалась довольно смышленой, в конце концов из-за юного возраста та разрешала некоторые задачи не так хорошо, как это делала Чача. Например, где Си Цзэ останется на ночь.

Будь это Чача… она бы тихонько подложила еще одну фарфоровую подушку на кровать Фэнцзю, пока никто не видит. Однако ее юная замена проявила особую предусмотрительность. Она по всем правилам испросила указаний у Фэнцзю:

– Ваше высочество, владыка будет спать, как обычно, в гостевой спальне? Мы уже подготовили боковые залы и на востоке, и на западе… Только вот не знаю, какую сторону предпочитает владыка?

В это время Си Цзэ лениво лежал на кровати Фэнцзю. Лекарь только что осмотрел его рану.

На самом деле ран у него никаких не было, но кто бы мог подумать, что Фэнцзю дойдет до того, чтобы посреди ночи выдернуть к нему лекаря. Поскольку трюк с иллюзорной кровью не обманул бы бессмертных, владыка просто еще раз проткнул себя клинком. Можно сказать, что теперь он соблюдал постельный режим во всех смыслах этого слова.

Фэнцзю зевнула и спросила Си Цзэ:

– Время уже позднее. В каких покоях остановишься: в западных или восточных?

Грудь Си Цзэ была перевязана, глаза закрыты. Не поднимая головы, он ответил:

– Кажется, я не могу двигаться. Останусь здесь.

У Фэнцзю уже слипались глаза, она зевнула и сказала:

– Ладно, спи тогда здесь, а я пойду спать в восточные покои. А, оставлю тебе слугу, чтоб позаботился о тебе. Если что понадобится, пошли его ко мне.

Си Цзэ по-прежнему не двигался.

– Разве позаботится обо мне слуга так, как друг? – Он посмотрел на нее, будто в сомнениях, и прошептал: – Ты разве не сказала, что мы близкие друзья?

У Фэнцзю закололо в висках. Близкие друзья. Да, она так и сказала. Но когда она произносила эти слова, то думала о воителе Сяо-Яне. Сяо-Янь тоже был ее близким другом, с которым она часто напивалась и болтала о разном. Может, он не был очень образованным, но всегда старательно учился. Но этот «близкий друг», Си Цзэ? Он скорее напоминал ее хозяина.

Она беспомощно взъерошила волосы и пораженчески произнесла:

– Ладно, но, если яд подействует сегодня ночью, терпи.

Затем она указала на шестичастную ширму и приказала молодой служанке:

– Поставь для меня кушетку за ширмой.

Фэнцзю всегда была мягкосердечной, в ней легко пробуждались материнские чувства. Сегодня вечером эти чувства ее прямо-таки переполняли. Даже без намеков Си Цзэ она, возможно, сама бы осталась о нем позаботиться. Увы, Си Цзэ невольно поцеловал ее. От этого поцелуя все ее материнские чувства, мягкосердечие и забота улетели в пропасть.

Си Цзэ был прав. Сегодня он поспешил. К счастью, когда он смог мыслить здраво, он избежал роковой ошибки.

* * *

Следующие несколько дней Си Цзэ временно отдыхал в имении Фэнцзю. Казалось, стоило ей ненадолго отойти, как его раны немедленно начинали кровоточить. Как близкому другу, ей, разумеется, не осталось ничего другого, кроме как неотлучно за ним присматривать.

К счастью, заботиться о нем было не скучно, а даже в каком-то смысле познавательно.

Например, чаепитие. Она всегда думала, что чай, который заваривался в чашках, покрытых черной глазурью, которые так любил Дун Хуа, верх внимательности к деталям. Теперь, глядя на Си Цзэ, она понимала, что та внимательность была вообще ни о чем. Истинный дух чаепития заключался в словах: «Как небо суть единое с землей, нет лучше материалов, что найдешь ты под рукой».

Только наступило лето. У Фэнцзю во дворе расцвело несколько лотосов. Си Цзэ велел ей отыскать несколько цветов, засыпать в сердцевину цветка немного чая грубого помола, дождаться, когда бутоны закроются с наступлением темноты, потом их прокоптить. На следующий день заваривать этот чай в воде из горного источника. Даже если заваривать такой чай в большой чашке с крышкой, вкус все равно получался удивительно естественным и приятным.

Другой пример: цветущий во дворе сад. Раньше она только и знала, что можно срезать пару цветущих ветвей и поставить в кувшин, чтобы полюбоваться. Она и подумать не могла, что можно ставить их в большую чашу. А вот у Си Цзэ было настолько много свободного времени, что он отыскал большую пиалу, которую превратил в чашу, и наполнил ее илом и песком. Затем он выбрал несколько молодых веточек в саду и вставил их в песок. После этого он украсил все камнями Линби[41] и рассыпал между ними маленькие цветочки, создав в небольшой чаше изящный пейзаж. Из оставшихся веточек он порой плел для нее бабочек или кроликов.

Иногда они играли в вэйци. Разумеется, Фэнцзю была ему не соперницей, однако Си Цзэ побеждал не всегда. Порой он даже поддавался ей, позволяя выиграть одну-две партии. Тем не менее поддавался он всегда с таким умом, что получалось тактично и занятно, совершенно незаметно.

Когда она не могла заснуть, он читал ей по другую сторону ширмы. Она легко засыпала под его глубокий голос, обдуваемая легким ветерком. В такие моменты она думала, что образованный близкий друг – большая редкость. Если бы ей читал Сяо-Янь, имелась большая вероятность, что он не узнал бы в книге половину слов и постоянно бы у нее переспрашивал и, скорее всего, к концу книги она бы его убила.

Чем больше они с Си Цзэ ладили, тем больше она убеждалась, что он удивительный. Рядом с ним будто не ощущалось движения времени – она совсем не замечала, сколько часов они проводят вместе.

* * *

В тот день она самолично отправилась на кухню, чтобы приготовить для Си Цзэ лекарственный отвар. У крытой веранды вокруг дома густо рос молодой бамбук. Именно за его зарослями решили пошептаться две служанки. Фэнцзю невольно подслушала их негромкий разговор.

– Я тебе говорю, владыка очень привязан к нашей принцессе. Слышала, море цветов, накрывшее весь город в Девичий праздник, он своими руками для нее сотворил. Наверное, это так тронуло ее высочество, что она уже шесть дней его не покидает, заперевшись в своем дворе. Кто знает, может, очень скоро тут будет бегать маленькое высочество! Не начать ли нам шить детскую одежку? Потом попросим сестрицу Чачу передать ее малышу. Только представь, как он, в сшитых нами штанишках и рубашке, гоняется по двору за бабочками. Прелесть-то какая! Владыке надо бы поторопиться…

Фэнцзю поскользнулась и чуть не упала в пруд рядом, но, хвала ее ловкости, успела схватиться за изгородь. Из слов служанок она поняла, что провела с Си Цзэ целых шесть дней. Она никогда не умела усидеть на месте, а сейчас смогла прожить в четырех стенах шесть дней… Надо же. А еще те служанки говорили, что Си Цзэ очень к ней привязан, и надеялись, что они поскорее сделают им маленькое высочество за закрытыми дверями… Она не знала, плакать ей или смеяться. Уголки ее рта дергались всю дорогу до кухни.

Когда она вернулась с отваром, собираясь поведать Си Цзэ эту занятную историю, в светлой и просторной комнате его не обнаружилось. Только на длинном столе у окна лежала записка.

Слова были написаны красиво, в них чувствовалась внушительная сила каллиграфа. В записке Си Цзэ сообщал, что ему нужно уйти по делам и вернется он сегодня-завтра.

Что он собирался делать, он не сказал.

Глава 12. Ее и его прошлое (Часть 3)

В клановой школе давалось всестороннее образование, и Фэнцзю волей-неволей изучила множество предметов, в том числе буддизм и даосизм. Самым важным в Пути ей казалось равновесие. Например, если есть небо, то есть и земля. Это было своего рода равновесием. Если есть мужчины, то есть и женщины – тоже своего рода равновесие. Си Цзэ ушел, а Су Мое вернулся – в этом тоже выражалось своеобразное равновесие.

Когда господин Мо внезапно обнаружился у нее во дворе, Фэнцзю карабкалась через забор, чтобы покормить рыбок хотя бы для приличия.

Уловив движение сзади, она случайно оглянулась и, разглядев Су Мое, чуть не сверзилась с забора.

Самый утонченный и обаятельный второй принц Западного моря, Су Мое, ныне с растрепанными волосами и налитыми кровью глазами, хлестал холодный чай из огромной чашки с самым зверским выражением лица.

Стало тихо. Фэнцзю ущипнула себя, убеждаясь, что ей это не снится, затем приблизилась и с сомнением спросила:

– Господин Мо, судя по вашему виду… вы же не вломились прошлой ночью на женскую половину дома к какой-нибудь госпоже и за вами не погнался ее отец с палкой?

Су Мое оставил в покое чашку чая и окинул взглядом Фэнцзю. Взгляд этот переполняло негодование.

– Си Цзэ пригласил меня в храм-дворец, чтобы я помог ему изготовить один артефакт. И в самый важный момент ты прислала Чачу со сладкими лисами или что там еще было! И только стоило ему получить этих проклятущих зверенышей, как он бросил все на меня и ушел, не сказав ни слова. И не вернулся. Я устал. У меня опухли руки. У меня опухло лицо.

Считав изумление в глазах Фэнцзю, он тоскливо вздохнул и сказал:

– Я не виню тебя, я прошу войти в мое положение. Я так выгляжу, потому что я дней семь непрерывно расходовал силу, ни разу не сомкнув глаз. Если честно, сейчас меня хватает на то, чтобы перемывать с тобой косточки одному не будем показывать пальцем владыке, только благодаря благословению Западного моря и моей жизнестойкости.

Фэнцзю изумилась, но вовсе не потому, что чувствовала угрызения совести. Раньше она лишь вздыхала, размышляя над тем, какое же неистребимое у Си Цзэ желание кого-то отблагодарить. Теперь, когда она увидела несчастное лицо господина Мо, невыразимое сочувствие поднялось у нее изнутри, и она попыталась его утешить:

– Вы знаете, Си Цзэ понимает, что такое благодарность, а вы оказали ему такую большую услугу. Когда закончите с артефактом, он задумается о том, как отблагодарить вас за помощь. Я, если честно, немного волнуюсь.

Фэнцзю действительно казалась взволнованной и на этом душевном подъеме принялась строить предположения:

– Однако драгоценностей вам хватает и вас не прельщают красавицы. Бьюсь об заклад, он выберет более личный, более искренний способ отблагодарить вас, его близкого друга. Может, даже лично приготовит вам ужин…

В готовке владыки всегда было что-то от истинной природы зла, и она всегда сопрягалась с опасностью для жизни. Плач Лянь Суна еще отдавался в ушах Су Мое. Чашка в руках господина Мо заходила ходуном, и он искренне попросил:

– Если он случайно забудет меня отблагодарить, ни в коем случае не напоминай ему об этом.

Заметив недоумение на лице Фэнцзю, он, не меняясь в лице, добавил:

– Каждый день делать по одному доброму делу в правилах Западного моря. Мы никогда не просим ничего взамен. Если вы надеетесь получить что-то за вашу доброту, клан будет вас презирать.

До Фэнцзю дошло, и в ее глазах появилось восхищение. Господин Мо кашлянул и быстро сменил тему:

– Давай пока не будем об этом. Я вернулся кое-что забрать из дворца и спросить у тебя: все ли с Шэнь Е в порядке?

Что считалось «в порядке», а что нет? Фэнцзю погрузилась в глубокие раздумья. Шэнь Е последние дни тихо сидел взаперти во дворе Ранней весны и сидел так тихо, что, если бы господин Мо не напомнил ей, она бы и забыла, что у нее дома такой высокий гость. По ее скромному мнению, с ним все было в порядке. Но она не знала, считается ли такой расклад порядком для господина Мо. Поэтому она туманно ответила:

– Ну, он не приходил меня доставать, наверное, с ним все в порядке.

Господин Мо рассмеялся, но смех не коснулся его глаз. Хотя вряд ли бы она разглядела улыбку в его краснющих глазах, даже если бы она там и была.

– Он и не придет первым тебя доставать. С Аланьжэ он так себя не вел, не будет и с тобой.

Эти слова пробудили в Фэнцзю любопытство, и она спросила:

– Я слышала историю о том, что ради Аланьжэ Шэнь Е одним взмахом меча лишил долину Песнопений трех времен года. Об этом все говорят, а значит, слух правдив и он в самом деле весьма дорожил Аланьжэ. Однако всему есть причина и следствие. Сомневаюсь, что подобная привязанность возникла из ничего только после смерти Аланьжэ. В прошлый раз ты рассказал мне половину их истории, не хочешь сегодня рассказать мне вторую половину?

Су Мое полуоперся на спинку стула, посмотрел на распластавшиеся на воде листья лотоса вдали и сказал:

– Вторую половину? Я и сам знаю немного. Всего пару событий, оставивших свой след. – Затем он добавил: – На чем я остановился в прошлый раз? Шэнь Е узнал, что письма ему писала Аланьжэ, пошел к ней в покои для работы и наговорил много чего неприятного?

– «Незнакомцами, врагами, заклятыми врагами и кем-нибудь еще, но те отношения, о которых ты говоришь, между нами невозможны».

Господин Мо холодно усмехнулся:

– Лучше бы он врезал себе в память эту фразу и придерживался своих слов всю оставшуюся жизнь. Для Аланьжэ это стало бы благословением.

В павильоне на мгновение воцарилась тишина. Наконец Су Мое тихо сказал:

– Аланьжэ… ее отношение к жизни… Я прожил десятки тысяч лет и повидал десятки тысяч существ, но никогда не встречал кого-то, кто относился бы к жизни так же спокойно и беспечно, как она.

Беспечность Аланьжэ особенно явно проявилась после памятного разговора с Шэнь Е в покоях для работы. Окажись на ее месте любая другая женщина, обычным делом было бы, если б она, может, и не рыдала весь день напролет, но по крайней мере заперлась у себя на три-четыре дня после жестоких слов, что наговорил ей ее возлюбленный.

Но Аланьжэ вела себя так, будто того разговора вовсе не случилось.

Она не изменила из-за Шэнь Е своему привычному распорядку, ее дни проходили все более неторопливо. Обычно она занималась каллиграфией или смотрела представления, а когда наставник по искусству стрельбы из лука в школе неразлучников уехал домой навестить родителей, она заменила его на несколько дней. Аланьжэ покидала покои каждый день с восходом солнца и возвращалась с заходом. Так она могла уживаться с Шэнь Е, запертым во дворе Ранней весны.

Поскольку она замещала наставника в школе, то часто сталкивалась с Вэнь Тянь, спешащей куда-то с книгой в руках. Тянь в имени ученой означал «безмятежность», и Вэнь Тянь полностью соответствовала своему имени. Когда занятия заканчивались, она не общалась и не прогуливалась ни с кем из товарищей, предпочитая жить своей упорядоченной жизнью. Несколько дней назад Аланьжэ чувствовала, что провинилась перед Вэнь Тянь. Она с легкостью представляла, как та сидит в школе над стопкой книг, а потом сидит за ними же дома в свете лампы. Наверняка той жилось очень скучно, поэтому когда Аланьжэ вновь случайно с ней столкнулась, то велела на кухне приготовить еще пару палочек для еды и пригласила Вэнь Тянь на ужин.

Вэнь Тянь любила вэйци почти до одержимости. Однажды ей повезло сыграть с Шэнь Е, и, пусть Аланьжэ не знала, как прошла их игра в тот день, судя по лицу Вэнь Тянь, прошла она незабываемо. Наконец, когда она пригласила Вэнь Тянь в третий раз, ученая, некоторое время поколебавшись, осторожно поинтересовалась, может ли она навестить Шэнь Е во дворе Ранней весны, чтобы обсудить вэйци.

Разумеется, Аланьжэ дозволила.

Лицо Вэнь Тянь было исполнено благодарности.

С тех пор ученая Вэнь стала частым гостем двора Ранней весны.

В первые несколько дней старый управляющий часто приходил к Аланьжэ, докладывая, в котором часу ученая Вэнь прибыла во двор и в котором часу она его покинула, что она сказала Шэнь Е и сколько игр они сыграли.

Однажды он с беспокойством добавил, что, хотя господин Шэнь Е и не выглядел особенно приветливым, он, по крайней мере, смотрел на ученую Вэнь вполне благосклонно. Стоит ли в таком случае дальше пускать такую ученую деву в их дом?

Аланьжэ с улыбкой посмотрела на управляющего и сказала:

– Хорошо, когда есть друг, способный разогнать тоску. От твоей пристальной слежки у кого-то и настроение может испортиться. То, чем занимается досточтимый жрец, – личное дело досточтимого жреца. С ним случилось несчастье. Мы впустили его в наш дом, чтобы он переждал беду, а не обманом заманили его в тюрьму. Кажется, я тебе об этом уже говорила.

Выслушав такую отповедь, старый управляющий вернулся к себе и серьезно задумался. Когда он все понял, ему захотелось зашить себе рот.

Однако старый управляющий следовал за Аланьжэ всю жизнь. Преданность была для него не пустым звуком. По его мнению, пусть даже ее высочество прозрачно намекнула, что не желает более слышать его отчеты о делах Шэнь Е, однако он все еще считал себя обязанным докладывать о том, что должно.

Например, о том, как господин Шэнь Е будто впал в оцепенение, играя в вэйци с ученой Вэнь. Об этом доложить он был обязан.

Управляющий был внимателен, как паук, плетущий свою паутину. Он заметил, что господин Шэнь Е хоть и любит уйти в себя, это происходит не каждый день, а только когда он играет с ученой Вэнь в беседке Волнения сердца или в небольшом каменном лесу.

В беседке достопочтимый жрец часто утыкался взглядом в растущее рядом с беседкой дерево. По мнению управляющего, в том дереве ормозии не читалась никакая сокровенная истина. Оно выросло высоким и красивым, да, на крепком стволе не хватало куска коры, вот и все. Он смутно припоминал, что раньше на этом дереве, кажется, была вырезана пара строк рукой принцессы Аланьжэ.

В небольшом каменном лесу двора Ранней весны госпожа Аланьжэ раньше упражнялась в стрельбе из лука. Среди камней небо казалось особенно пустынным и тихим. Когда дул легкий ветерок, игра в вэйци там, пожалуй, умиротворяла сердце и разум.

Ученая Вэнь держала в руке камешек для игры, облик ее дышал спокойствием и безмятежностью. Кто-то невежественный мог бы подумать, что Шэнь Е оцепенело любуется ученой Вэнь, но кем был старый управляющий? Он-то, разумеется, приметил, что взгляд Шэнь Е скользнул над головой ученой Вэнь и сосредоточился на валуне позади нее.

На камне были вырезаны строки:

Тяжело печаль прогнать,

Так зачем же гнать?

Жизнь – мираж, форм вечный счет,

Суждено – придет.

И печаль, и страх в свой час

Вмиг отпустят нас.

Хотя подписи не было, управляющий знал, кто это написал. В этом доме только госпожа Аланьжэ любила развлекаться каллиграфией. Но просто писать кистью по бумаге ей было не по душе, поэтому в приступе вдохновения она подхватывала случайный предмет и изображала иероглифы, где бы ни находилась. Раньше она обычно брала на себя труд подписывать свои творения, но в конце концов написанного стало слишком много, что она перестала тратить на подпись силы.

Преданный управляющий запомнил увиденное и, подгадав, когда у госпожи будет хорошее настроение, распорол зашитый рот и будто случайно проговорился.

Принцесса Аланьжэ невозмутимо продолжила писать. Она улыбнулась и вздохнула:

– Я обманула его, неудивительно, что он так злится при виде моей каллиграфии. И зачем ты только ставишь столики для вэйци в таких местах?

С кисти уже стекло порядочно туши.

Госпожа продолжила:

– Но во дворе Ранней весны не так уж много мест, где нет моих надписей. Если они так мозолят ему глаза, попроси кого-нибудь их убрать. Если они вырезаны на деревьях, сдерите кору. Если на камне – выдолбите.

Принцесса сказала, будто это были какие-то пустяки, но старому управляющему не очень-то хотелось расставаться с ее каллиграфией. В глубине души он думал, что госпожа Аланьжэ может ошибаться. И еще он думал, что, даже если она права, Шэнь Е ведь не говорил, что ее каллиграфия в самом деле «мозолит ему глаза». Так что стоило бы дождаться личного его мнения на этот счет, прежде чем решать судьбу творений принцессы.

Кроме того, пусть за последние несколько дней и произошло немало событий, все же Шэнь Е закрыли в доме принцессы под предлогом изготовления зеркала для наследного принца Е Хуа. Хотя зеркало было лишь предлогом, хотя бы для вида придется проделать большую работу. Во дворе Ранней весны давно уже подготовили мастерскую для Шэнь Е. На сбор необходимых материалов ушло несколько дней, и недавно с ним закончили. Оставалось только запустить печь для выдувания стекла.

Как-то навестив Аланьжэ, Вэнь Тянь сказала ей, что до нее дошли кое-какие слухи о мастерстве Шэнь Е в изготовлении зеркал и она хотела бы у него поучиться. Наверняка ему понадобится помощь, так что она, как Мао Суй, вызвалась добровольцем[42], умоляя принцессу дать ей шанс.

Аланьжэ дала ей шанс.

Су Мое постучал по краю чашки и сказал своей ученице:

– Кажется, ученая Вэнь в самом деле влюбилась в Шэнь Е. Что бы она ни попросила, ты все великодушно ей предоставляешь. Я восхищен.

Аланьжэ наклонилась и подлила ему чая.

– Шэнь Е самому выбирать, кто разделит с ним жизнь, не его вина, что он не выбрал меня. Или ты хочешь, чтобы я превратилась в ревнивую злодейку?

Затем она сказала:

– Половину ненависти в этом мире мы надумываем сами. Я вовсе не считаю, что у меня есть какие-то причины для обиды. Может, мне даже редко повезло. В конце концов, я дала ему шанс устроить его личное счастье безо всяких на то усилий с моей стороны. Куда уж тут говорить о великодушии?

Спустя долгое время Су Мое ответил:

– Я даже не думал, что ты могла бы превратиться в ревнивую злодейку, но все же не могу не побеспокоиться. Утоли мое любопытство: если бы однажды ты смогла его ненавидеть, то из-за чего?

Аланьжэ повертела чашку в руке.

– Если бы однажды он стал моим. Если бы он полюбил меня, а потом разлюбил и полюбил другую женщину. – Она продолжила, будто говоря сама с собой и над собой же смеясь: – Нежные чувства ничтожны, как пыль, у наставника, наверное, уже зубы свело. Выпейте лучше чаю и не торопитесь.

Су Мое уставился на внутреннюю поверхность своей чашки.

– В мире и правда есть дела как важные, так ничтожные. Что важно, что нет – всегда трудно различить. Взять, к примеру, историю любви наследного принца Небес Е Хуа и высшей богини Бай Цянь – ни в коем случае нельзя принижать ее значимость.

– Наставник, вы правы, но не ищите в тенях проблему. Я даже не думала об этом.

* * *

Смертные мудрецы древности говорили что-то вроде: «Нет в мире ничего абсолютного». Бессмертные лелеют свое долголетие и не задумываются о велении неба, пока не испытают разочарования. Но за исключением тех, кто были рождены богами, бессмертные, которые когда-то были смертными или духами, достигшие, собственно, бессмертия благодаря совершенствованию, должны были отринуть семь желаний и усмирить шесть чувств. Как только они отказывались от своих желаний, не оставалось и никаких причин для разочарования. Так что с точки зрения постижения неизведанного бессмертные на порядок уступали смертным.

Учитель стрельбы из лука вернулся, привезя с собой из родного города множество памятных подарков в знак безграничной благодарности принцессе Аланьжэ. Ей больше не нужно было ходить в школу, и она несколько дней ничего не делала в своем имении.

Однажды она взяла с собой несколько книг и пошла в Озерную беседку, чтобы насладиться прохладой. На берегу озера она столкнулась с Шэнь Е и Вэнь Тянь, идущими обратно. Она не избегала их и не пряталась, напротив, невозмутимо шла к ним навстречу. Вэнь Тянь поприветствовала ее с улыбкой и справилась о ее здоровье. Аланьжэ улыбнулась в ответ.

Шэнь Е смотрел на нее, не говоря ни слова.

Пройдя мимо них два шага, Аланьжэ обернулась.

– Вчера управляющий Сюй сказал, что тебе нужен особый материал для создания зеркала, – кажется, какие-то камни с горы Цинань. Собрать удалось не все, как я поняла. Управляющий Сюй, конечно, разбирается в материалах, но все же тебе лучше посмотреть самому. Я уже направила письмо повелителю. Послезавтра я пойду к Си Цзэ, ты со мной?

Шэнь Е ледяным тоном уточнил:

– Ты думаешь, что я похож на птицу в клетке, и потому, пожалев, решила сделать одолжение?

Аланьжэ подняла книгу над головой, заслонившись от солнечного света.

– Раз ты говоришь, что это одолжение, пусть будет одолжением.

Пытаясь сгладить неловкость, Вэнь Тянь спросила:

– Могу я пойти с вами? Обычно посторонним без разрешения повелителя нельзя взойти на гору Цинань, так что для меня было бы большой удачей туда попасть.

Эти двое по-прежнему не отводили взглядов друг от друга, никто не соглашался уступать.

Шэнь Е процедил:

– Разумеется, Вэнь Тянь пойдет с нами.

Аланьжэ несколько удивилась, затем улыбнулась.

– Прекрасно, если Вэнь Тянь пойдет с нами, мы, может, даже не подеремся.

* * *

Два дня спустя все трое направились к Си Цзэ.

За горой Цинань китайское зонтичное дерево отбрасывало тень на солнце; от свежего ветерка бамбук шел волнами.

Аланьжэ принесла с собой корзинку с собственноручно приготовленными на пару булочками, печеньем и жареными пирожками с рисом. Она спокойно сидела на открытой площадке перед бамбуковым домиком, ожидая, когда Си Цзэ завершит с пранаямой и откроет ворота, чтобы встретить гостей.

Шэнь Е холодно посмотрел на корзинку рядом с ней и, ничего не сказав, отправился с Вэнь Тянь добывать камень.

С пранаямой Си Цзэ закончил только к полудню. Открыв дверь, он зевнул, прислонился к забору в своих летящих белых одеждах и сказал Аланьжэ:

– Ты быстро. О, и даже печенье мне принесла?

Аланьжэ подала ему корзину и поприветствовала мужа.

– Ты написал, что поймал зверя цюаньинь, чтобы помочь мне поупражняться в стрельбе из лука. Знал ведь, что я приду не позднее, чем сегодня или завтра, и все равно сто лет не открывал. Я уже подумала, что ты не хочешь меня видеть.

Так-то оно так, но в глазах у нее горел огонек большого воодушевления.

– Так где сейчас зверь цюаньинь?

Си Цзэ забрал у нее корзину и, развернувшись, направился к домику, по дороге разглагольствуя:

– Ты пришла ко мне ни жива ни мертва, я перепугался. Естественно, я не мог впустить кого-то настолько полудохлого, чтобы он ненароком не наградил меня своими несчастьями. Наконец-то ты посвежела, но лучше бы ты ожила пораньше. Все же нечасто приходишь ко мне, могла бы и приободриться.

Аланьжэ вздохнула.

– Последнее время настроение у меня, конечно, неважное, но до состояния «ни жива ни мертва» все же недотягиваю. То есть ты заставил меня стоять полдня под палящим солнцем, чтобы я напиталась жизненными силами?

Си Цзэ отправил в рот кусочек печенья.

– Как же иначе?

По мановению его руки дымка вдали постепенно расступилась, обнажив каменный лес. Скалы различных форм стояли одна выше другой. Над ними сияло опоясывающее их кольцо фиолетового сияния. Смутно слышался рык диковинного зверя. Казалось, этот звук несказанно радовал Си Цзэ. Послушав это некоторое время, он сказал:

– Зверь цюаньинь бесчинствовал не первый год, так что мне пришлось взять на себя труд его изловить. Из диковинных зверей он самый проворный. Более того, он не ощущает боли, поэтому тебе пострелять – в самый раз. Если сумеешь подстрелить зверя цюаньинь, в долине Песнопений для тебя не останется недосягаемых мишеней.

Аланьжэ извлекла из рукава лук и улыбнулась:

– Познакомь же нас.

Зверь цюаньинь был четырехрогим чудовищем прямиком из древних времен. Он был так же свиреп, как выглядел, «свирепый», по сути, было единственно верным его описанием. Аланьжэ подняла лук Беспредельного времени и влетела в каменный магический строй. Си Цзэ несколько дней морил зверя цюаньинь голодом, так что теперь человеческий запах привел того в невиданное возбуждение. Разумеется, голод истощил его силы, но от голода когти зверя только заострились, а сам он стал даже проворнее обычного. Он рискнул бы собой, чтобы раздобыть еды, трудно его винить.

Аланьжэ спряталась за валунами и затаила дыхание, держась на расстоянии от зверя цюаньинь. Воздух вспороли стрелы без оперения, но зверь ловко отскочил. Из-за строя раздался спокойный голос Си Цзэ:

– Если будешь целиться в него, никогда не попадешь. Никто еще не опережал твои стрелы, но зверь цюаньинь всегда будет быстрее. Лучше сперва просчитай скорость полета стрел, затем скорость зверя и стреляй в сторону.

В словах Си Цзэ имелся смысл, но говорить-то легко, только сделать – трудно. У Аланьжэ появились три задачи. Во-первых, спрятаться от зверя цюаньинь, чтобы он ее не поймал и не сожрал. Во-вторых, произвести в уме сложные расчеты. В-третьих, постараться, наблюдая, ухватить самые привычные направления, в которых двигался зверь.

Они провели в каменном строю половину большого часа, но ни один из них не смог одержать верх. Вкусненькая человечинка прыгала прямо у зверя перед глазами, но он не мог ее достать. Можно только представить, как он был зол.

Си Цзэ, стоявший в стороне от каменного леса и степенно попивавший чай, заметил:

– Тебе пора выходить. Ничего необычного в том, что ты не смогла застрелить его за половину большого часа. Но что я скажу твоему наставнику, если ты устанешь и тебя слопают?

Едва его голос отзвучал, как из-за каменного строя донесся рев взбешенного зверя цюаньинь.

Девушка в красном, оттолкнувшись от каменного столба, взмыла в воздух и расчетливо выпустила стрелу. Она летела точно в брюхо четырехрогого зверя, удивительно, исключительно метко. В невозмутимых глазах Аланьжэ появился намек на восторг. Она собиралась приземлиться и быстро покинуть магический строй; однако в этот самый миг произошла трагедия.

Приземлившись, она не заметила кучку косточек от локвы, поскользнулась и упала, ударившись лбом о ближайший каменный столб.

Никто и моргнуть не успел, как взбешенный зверь цюаньинь изготовился наброситься на добычу.

Внезапно в пустом небе раздалось хлопанье. Солнце заволокла тень – то распахнулись огромные черные крылья. В грудь взвившегося зверя вошел длинный меч, пригвождая чудище к каменной колонне. Все произошло в считаные мгновения. Глаза мужчины в сюаньи были глубоки, как воды, над ладонью его светилась печать. Охваченные серебристым светом камни причудливой формы в лесу вдруг зашевелились, и зверь цюаньинь, освободившийся от длинного меча, с ревом попытался пробиться вон из каменного строя.

Теперь, когда строй запустил Шэнь Е, он уже не действовал так лениво, как раньше, пресекая любое движение зверя цюаньинь. Тем не менее им обоим было трудно выбраться из барьера. Запуская его, Шэнь Е оставил только крошеную прореху в юго-западном углу от зверя цюаньинь, проскочить сквозь которую можно было только обнявшись.

Аланьжэ зажала кровоточащую рану на лбу и рассеянно посмотрела на мужчину, как будто все еще не понимала, почему он вдруг здесь оказался. Да и в такой опасный момент какие еще мысли могли посетить ее голову? Шэнь Е обнял Аланьжэ одной рукой, другой прижал ее раненую голову к груди; черные крылья плотно накрыли их обоих. Пока зверь цюаньинь отчаянно бился о ближайшие камни, они, прижавшись друг к другу, проскочили через самую уязвимую точку барьера. Как только они вышли из строя, Си Цзэ немедленно укрепил барьер. Его взгляд упал на Шэнь Е, и бывший Верховный жрец немедля восхитился:

– Давно не виделись. А ты теперь гораздо спокойнее ведешь себя на поле боя. – Затем он добавил: – В юности ты обожал строить ледяные физиономии и делать вид, будто людей не существует. Ты вроде как вырос, почему ничуть не изменился?

Шэнь Е с каменным лицом ответил:

– Зверь цюаньинь крайне опасен, как ты мог позволить ей с ним сражаться?

Си Цзэ заметил:

– Разве она в него не попала? Если бы не внезапное падение… – Он виновато почесал затылок. – Ах, стыд-то какой. Вчера гулял там себе и почистил локвы… – Впрочем, вскоре голос его зазвучал гораздо строже: – Но настоящие поля сражений все такие. Никто не сметет для нее косточки от локвы, можно полагаться только на себя. Я лишь отрезвил ее.

Лежавшая в объятиях Шэнь Е Аланьжэ не выдержала и перебила:

– Сомневаюсь, что на поле боя кто-то решит пожевать локвы, так что беспокоиться не о чем.

Шэнь Е уставился на Си Цзэ, в его глазах не было и тени теплоты.

– Почему ты ничего не сделал, когда она была в опасности? Она твоя жена.

Си Цзэ немедленно и очень виновато ответил:

– Я ел печеньки, которые она принесла для меня, так что не обратил внимания… – И вмиг заговорил серьезнее: – Что, лишь потому, что мы чему-то там поклонились, мы должны быть супругами? Это только ваше узколобое мнение, мы с Аланьжэ его не разделяем. Кроме того, разве ты не опередил меня, спасая ее? Зачем же мне совершать лишние телодвижения?

Лицо Шэнь Е застыло, как глыба льда.

– Если бы я тебя не опередил, зверь откусил бы ей руку.

Си Цзэ поразился:

– Но это ведь на ее руку покушались. Она-то меня не пытает, так чего ты пытаешь?

Рука Шэнь Е все еще зажимала кровоточащую рану на лбу Аланьжэ. По ее лицу скользнуло любопытствующее выражение, и она согласилась с Си Цзэ:

– А хороший вопрос. Я тоже хотела бы знать.

Шэнь Е впервые опустил голову и посмотрел на нее. Кровь на ее лбу запачкала его руку. Когда-то он высокомерно сказал, что ее кровь грязна, а теперь вот так позволял пачкать его пальцы.

Он не убрал руку. В его глазах отразилась борьба.

Аланьжэ прошептала:

– Шэнь Е, неужели ты меня любишь?

– Да как ты смеешь…

Она сбросила его пальцы со своего лба.

В его голосе послышались нотки гнева:

– Не дерзи!

Она рассмеялась:

– Ты любишь меня, Шэнь Е.

Он снова положил руку ей на лоб. Сжал губы и молчал, но в его спокойных глазах отражалась только она. Она будто бросилась ему в глаза, ворвавшись к нему из-за пределов этого мира в его снежную безжизненную равнину. Только ее улыбка сияла, а за ней – извечное небо с летящим по нему снегом.

Но даже это было немало.

Аланьжэ приободрилась и дотронулась до его подбородка.

– Ну и ладно, если ты не хочешь признаваться. У меня болит голова, улыбнись мне.

Он все еще обнимал ее. Он чуть вздернул подбородок, но опустил на нее взгляд:

– Играешь со смертью.

Она усмехнулась.

– Кто-нибудь когда-нибудь щипал тебя вот так за подбородок, как я?

Он все так же смотрел на нее, ожидая, когда она уберет руку.

– А ты как думаешь?

Он должен был гневаться, но в его голосе не было ни капли гнева.

Когда Вэнь Тянь подбежала с шелковым платком, ее рука так и застыла в воздухе, а лицо побелело. Си Цзэ отправил в рот кусок печенья, взглянул на небо, кашлянул и заключил:

– Кому надо быстро в кроватку, те быстро идут в кроватку, кому надо быстро готовить, быстро идут на кухоньку. Чего стоим, кого ждем?

* * *

Думая о том, любил ли Шэнь Е Аланьжэ, Фэнцзю покрывалась холодным потом, когда слушала первую половину их истории от господина Мо. Тогда ее не покидало чувство, будто она, словно огромный валун, сперва рухнула в бездну, катясь и грохоча, а потом резко воспарила. Она чувствовала счастье и облегчение.

Но, слушая рассказ господина Мо о звере цюаньинь, она также задалась вопросом: придется ли ей встречаться и с легендарным чудовищем, живущим за горой Цинань, чтобы исполнить очередное представление с Шэнь Е?

Когда она об этом подумала, у нее мурашки по коже побежали.

Но для Аланьжэ и Шэнь Е это наверняка был трогательный случай, который свел их вместе. Ее былые тревоги потихоньку сошли на нет. Со словами «предопределенная любовь» у Фэнцзю были личные счеты, ее путь к счастью никогда гладким не был. Поскольку ей искренне нравилась Аланьжэ, она надеялась, что ее дорога к счастью не причинит ей столько же боли, сколько причинила ей. Такой исход ее устраивал.

Она потянулась к чашке налить чая. Су Мое взглянул на нее, и по его уставшему лицу скользнула неестественная улыбка. Эта улыбка на мгновение пробрала ее до костей. Фэнцзю вздрогнула, вспомнив, что бога, сидящего напротив нее, не зря прозвали Тысячеликим.

Тысячеликий бог слегка постукивал пальцами по столу.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что это был хороший конец, да?

Он посмотрел на озеро вдали.

– Но это вовсе не было концом. После еще произошло немало событий, и только одно из них можно назвать хорошим.

Он помедлил, прежде чем продолжить:

– Си Цзэ всегда искал время, чтобы развестись с Аланьжэ по взаимному согласию. – Все еще глядя на озеро, Су Мое прошептал: – Си Цзэ довольно благороден. Хотя этот брак не нес ему никакой пользы, за все эти годы он ни разу не упомянул о разводе. Он жалел Аланьжэ, которую каждый норовил задеть. Когда она стала его женой, ее жизнь немного наладилась. С того дня за горой Цинань Шэнь Е и Аланьжэ провели вместе еще два года. Я не знаю точно, что между ними происходило. Я тогда вернулся в Западное море. Наверняка я знаю только то, что Шэнь Е все эти два года жил взаперти в имении Аланьжэ.

Фэнцзю про себя подумала: господин Мо сказал, что в Западном море случились неприятности и ему пришлось вернуться, и это был предлог, к которому не придерешься. Но может ли быть так, что тогда Су Мое наконец осознал, кем была для него Аланьжэ, и начал сожалеть о том, что такая прекрасная девушка уже нашла себе возлюбленного, поэтому, раздираемый душевной болью, он вернулся залечивать эту рану в Западное море?

Теперь, когда Фэнцзю знала эту часть истории, она изо всех сил старалась подбирать слова:

– Думаю, ничего страшного, если вы не знаете всех событий. Но вы только что упомянули, что произошло немало плохого. Что же произошло?

Су Мое на некоторое время погрузился в раздумья. Наконец он сказал:

– Согласно историческим записям, спустя два года от болезни умер повелитель неразлучников Сянли Цюэ. Наследный принц Сянли Хэ унаследовал трон. Он взошел на престол в двадцать четвертый день седьмого месяца, точно в день рождения бодхисаттвы Нагарджуны. Он пробыл во дворце всего семь дней, когда соседний клан сов осудил то, что неразлучники потворствуют нарушению границ и незаконной охоте. Они объявили войну. Сянли Хэ лично возглавил войска и отбросил сов за реку Сысин. В семнадцатый день восьмого месяца Сянли Хэ погиб в бою. У него не было детей. В соответствии с порядком наследования, если бы Цзюйно не низложили до простолюдинки, она была бы следующей в очереди, за ней – Аланьжэ и Чанди. Тем не менее в девятнадцатый день восьмого месяца ссыльная Цзюйно вернулась в главный город, чтобы унаследовать трон. На следующий день Аланьжэ повесилась.

Фэнцзю потрясенно молчала.

Су Мое продолжил:

– Возможно, из-за того, что души Аланьжэ развеялись, а, по мнению неразлучников, повешение – правда хороший способ развеять души, они посмели использовать его, чтобы обмануть меня.

Фэнцзю успокоила мысли. Она нахмурилась:

– Я слышала, после смерти Аланьжэ следующая повелительница немедленно приказала запретить ее имя. И тут у меня возникают вопросы. Клан действительно дозволил Цзюйно наследовать трон перед Аланьжэ? И они продолжали настаивать на том, что Аланьжэ повесилась, но так и не сказали почему? Тогда зачем Цзюйно все равно запретила произносить имя Аланьжэ?

Су Мое бесстрастно ответил:

– Ходили слухи, что повелитель неразлучников умер не от болезни, а был отравлен Аланьжэ.

Он снова перевел взгляд на Фэнцзю.

– Конечно, будь это правда, ты бы не задавалась своими вопросами. Но ты веришь этому слуху?

Фэнцзю по наитию покачала головой. Внезапно она спросила:

– А как же Шэнь Е?

Су Мое холодно улыбнулся:

– Шэнь Е? Говорят, после смерти повелителя его приняли обратно в храм-дворец Разветвления дорог. Аланьжэ тогда бросили в тюрьму из-за смерти ее отца. Шэнь Е даже подал прошение…

У Фэнцзю вдруг упало сердце.

– И что было в том прошении?

Улыбка в глазах Су Мое окончательно заледенела.

– В том прошении он потребовал передать дело Аланьжэ храму-дворцу. Он заявил, что, поскольку она совершила столь тяжкое преступление, ее казнью должен заняться храм-дворец.

Последовала долгая пауза.

– На следующий день Аланьжэ покончила с собой.

Глава 13. Господин Си Цзэ ревнует

Той ночью Фэнцзю приснился сон. В ее сне густые облака затянули небосвод, ветер несся по широкому полю. Повсюду полыхало, темный дым заполонил пространство. Длинная и будто помертвевшая река змеилась по полю. На ее берегу стояла шатающаяся тень.

Фэнцзю смутно разглядела алые одежды. Хотя она не могла разглядеть лицо, в глубине души знала, что это Аланьжэ. В голове Фэнцзю роилось множество вопросов, и она ступила на пожухлую траву, желая подойти ближе, но по какой-то причине не смогла.

Глядя, как густой дым поглощает красную тень, она быстро крикнула:

– Почему ты пожелала покончить с собой? Что случилось такого, что ты хотела умереть, была готова уничтожить свою душу?

Ветер донес женский смех. С той же беспечностью, о которой говорил Су Мое, Аланьжэ сказала:

– Да, почему?

Лесной пожар внезапно разошелся и, словно дикий зверь, прыгнул к ногам Фэнцзю. Застигнутая врасплох, она взлетела в воздух. Во всем теле появилась легкость, и она проснулась.

С утра Фэнцзю размышляла, что, возможно, ей приснился вещий сон, но не смогла понять, что же он предвещал. Придерживая юбку, вбежала Чача, которая вчера вернулась с господином Мо и ныне спешила напомнить госпоже, что тот возвращается в храм-дворец. Прошлой ночью, когда она убиралась в рабочих покоях, она увидела сверток со сладкими лисичками и запиской, в которой говорилось, что это для господина Мо. Она уточнила, не передумала ли принцесса их дарить. Фэнцзю постучала себя по лбу. К счастью, рядом была верная Чача. Она пошла в покои для работы, нашла лисичек и поторопилась навестить господина Мо.

Хорошенько выспавшись, Су Мое сегодня наконец перестал походить на голодного призрака, почти полностью восстановив образ возвышенного господина в глазах Фэнцзю.

Она гордо положила перед собой сверток с лисичками. Су Мое поперхнулся чаем, вставшим у него поперек горла.

– Ты и мне приготовила?

– Конечно, – великодушно сказала Фэнцзю. – Даже для служки, который пол у меня во дворе подметает, приготовила. Нет никакой причины вас обделять. – А затем добавила голосом человека, явно имеющего виды на чужие заслуги: – Естественно, ваша доля поболее их. И в вашу я добавила побольше сахарной пудры. Шэнь Е я отослала похожие на ваши. Слышала, он раздал их слугам, и все они сошлись во мнении, что получилось очень вкусно.

Лицо Су Мое сменило множество выражений за раз и наконец остановилось на жалостливом и беспомощном. Он взял лисичку и спросил у Фэнцзю:

– Ты говорила об этом Си Цзэ?

Фэнцзю удивилась:

– А надо было?

Лицо господина Мо стало еще более жалостливым и беспомощным.

– Эм, и не говори. Не забудь: вообще этот вопрос не поднимай. Для тебя же лучше будет.

Господин Мо совершенно сбил ее с толку, и Фэнцзю спросила:

– Почему нельзя говорить?

«Потому что я хочу прожить еще два года», – подумал про себя господин Мо.

А вслух ответил ей, взвешивая каждое слово:

– Учитывая твою нынешнюю личность, тебе не очень прилично самой готовить сладости и дарить их слугам и наставнику. Аланьжэ такого не делала. Если ты расскажешь Си Цзэ, он может что-то заподозрить, и ты только все усложнишь.

До Фэнцзю наконец дошло.

– Вот оно что. Я и не подумала даже. Хорошо, что вы подумали.

Поскольку Си Цзэ упоминался не один раз, на ум Фэнцзю пришло кое-что еще. Она обратилась к Су Мое:

– Я вдруг кое о чем подумала. У меня есть один вопрос к вам. Поскольку я наземный зверь, то не очень знакома с водными кланами. Но поскольку вы как раз представитель водных кланов, то наверняка вам известен ответ. Какие есть противоядия от яда в крови водного дракона?

Прошло более десяти дней с тех пор, как яд того дракона попал в тело Си Цзэ, но его все не удавалось вывести. В конце концов, лекари неразлучников были всего лишь земными бессмертными. Они мало что знали и не могли обнаружить этот яд. Хотя Си Цзэ говорил, что о яде тревожиться не стоит, Фэнцзю все равно не могла найти себе места от беспокойства, поэтому и спросила.

Су Мое посмотрел на нее со сложным выражением лица.

– Кровь водного дракона? Кровь водного дракона не ядовита. Напротив, эта кровь является сильным укрепляющим средством. При соприкосновении с ней обычные яды выходят без следа. Борясь с сильнодействующими многосоставными ядами, лекари обычно берут кровь дракона за основу, чтобы, когда она обезвредит большую часть яда, разобраться с остальным было намного проще. Кто тебе сказал, что кровь водного дракона ядовитая?

Фэнцзю бестолково уставилась на Су Мое. Едва шевеля одеревеневшими губами, спросила:

– Но… но он сказал, что был отравлен кровью водного дракона. И творил все… под действием яда, терпеть который выше его сил.

Су Мое налил себе чашку чая, выгнул бровь и сообщил:

– Тот, кто так сказал, солгал.

Он уже собирался глотнуть чая, когда внезапная мысль остановила его и он повернулся к Фэнцзю.

– Ты сказала «творил все». Что именно он натворил?

Фэнцзю ничего не ответила.

Су Мое осторожно спросил:

– Он ведь не воспользовался тобой, да?

Лицо Фэнцзю сначала побелело, после порозовело. Нежная краска с каждым мигом становилась все ярче, пока щеки девушки не заалели, словно щедро намазанные румянами.

Губы Су Мое дрогнули. Он уже мог сказать наверняка, кто виновник происходящего.

Владыка.

Сегодня ему действительно не везет. Хотя нет. Ему совершенно не везет с тех пор, как он согласился помочь Лянь Суну и встретился здесь с владыкой.

Владыка добивался понравившейся девушки слишком уж изобретательно. Простительно, что Су Мое не сразу вник в его странные способы. Тем не менее принц Западного моря очень хорошо знал, какими будут последствия, если владыка узнает, кто разрушил его планы.

Фэнцзю сидела на стуле из грушевого дерева, никак не в силах прийти в себя, и выглядела потерянной. Он не взялся бы судить, о чем она думала.

Су Мое кашлянул и попытался исправить ситуацию вопреки совести:

– По правде говоря, пусть кровь водного дракона и является противоядием от многих ядов, от яда любовного она не поможет. Если любовный яд примешался к крови…

Фэнцзю подперла подбородок рукой. Ее румянец потихоньку сходил на нет.

– Вы хотите сказать, что тот дракон мог быть отравлен любовным ядом, а потом сам заразил других? Но если бы кто-то отравил любовным ядом меня, а после вы коснулись моей крови, разве вы бы заразились? Разве существует такой любовный яд? Господин Мо, вы же не думаете, что меня настолько легко обмануть?

Су Мое суховато рассмеялся. Он почти ощущал, как лезвие меча Высокого долга щекочет ему горло.

Наконец он вздохнул и сказал Фэнцзю:

– Ты как-то говорила, что хочешь встретить того, кто бросится спасать тебя, когда ты попадешь в беду. Того, кто, вызволив тебя, не бросит. И утешит, когда будет больно. Ты никогда не думала, что, возможно, тот, кто тебя обманывает, и есть тот, кого ты искала?

Фэнцзю на мгновение растерялась.

– Мне и правда неплохо с ним, но…

– Я почти наверняка могу сказать, в чем дело. Тебе кажется, что временами его интересы и личность напоминают интересы владыки Дун Хуа? – Не дожидаясь ответа Фэнцзю, он продолжил: – Думаю, дело не в том, что он тебе не нравится, ты просто чувствуешь, что превращаешь его в тень владыки Дун Хуа. Ты много раз говорила, что отпустила его, но на самом деле отпустить так и не сумела. Ты так думаешь, да?

По правде говоря, речь Су Мое в основном состояла из чуши. Его чушь была нелепейшей чушью, и Фэнцзю определенно смогла бы ее опровергнуть, поэтому ему приходилось накидывать все новые и новые глупости, чтобы пустить ее по ложному пути. Если она подумает о его словах всерьез один раз, она подумает о них и второй раз. Прокрутив их в голове несколько раз, она, возможно, даже поверит, что Си Цзэ ей действительно нравится.

Сейчас он мог помочь владыке выправить ситуацию только так.

Фэнцзю замолчала. За это время Су Мое опустошил половину своей чашки. Он думал, что Фэнцзю затихла, чтобы собраться с силами, и сейчас выскажет ему все, что о нем думает. В любом случае он сам накликал на себя беду, поэтому ждал.

Наконец Фэнцзю очень тихо сказала:

– Возможно, вы правы.

Оставшийся чай полился Су Мое на ворот. Он посмотрел на Фэнцзю, чуть ли не раскрыв рот от изумления.

Фэнцзю снова на мгновение замолчала, прежде чем поделиться с ним:

– Сегодня вы много сказали, и все по делу. Ваши советы меня отрезвили. Может, вы хотите посоветовать мне что-нибудь еще?

Су Мое вдруг охватило чувство нереальности происходящего, но голос его остался спокойным:

– О, ничего. Только одно: если он тебе действительно нравится, не дави на себя. Возможно, это просто потому, что тебе нравятся такие мужчины и так уж вышло, что владыка и он отвечают твоим вкусам.

После того как господин Мо ушел, Фэнцзю еще долго сидела в его покоях. За этот короткий разговор она успела испытать страх, гнев, недоумение, осознание. Ее бросало из стороны в сторону, пока у нее не закружилась голова. Она пыталась думать, но не могла. Она испугалась того, что Си Цзэ обманул ее; она гневалась на Си Цзэ за то, что он обманул ее; она недоумевала, почему Си Цзэ обманул ее, и, наконец, она поняла, что он обманул ее, возможно, потому, что она ему нравилась.

Когда до нее это дошло, она сперва невольно вздрогнула. А потом ей на ум пришла спасительная фраза, которую повторяла ее тетя Бай Цянь, когда учила гадать и объясняла, в чем суть этого искусства: если обделенные талантом желают сдать у наставника экзамен, они должны освоить кое-какие трюки для решения проблемы. Исключите все известные возможности, и последняя оставшаяся возможность, даже если она кажется невозможной, скорее всего, будет самой вероятной. В этом и заключался секрет успеха в гадании.

Верно то, что Си Цзэ отрицал, что она ему нравится. Однако и Фэнцзю побывала на пути к любви и даже побилась в ее ворота. Разумеется, она кое-что понимала. Она знала, что любящий может пожертвовать всем, как муж ее тети Е Хуа. Есть те, кто осмелится сделать что угодно, как ее хороший друг Сяо-Янь. А есть те, кто упорно все отрицает, и Фэнцзю боялась, что это случай Си Цзэ.

Сначала она не понимала, что чувствует к Си Цзэ. Из всех ее друзей Си Цзэ, несомненно, был самым образованным обладателем хорошего вкуса. Нет ничего необычного, что он пришелся ей по душе. Иначе вряд ли бы он смог воспользоваться ею, даже пытаясь обезвредить яд. Как-то Фэнцзю играла с братцем Хуэй Ланом, и он неосторожно налетел на нее, оставив след зубов у нее на лице. Она так жестоко избила его, что он три месяца боялся с ней разговаривать.

Но если признаться самой себе, что Си Цзэ все же затронул струны ее души, то почему она так испугалась мысли о том, что он ей нравится? Она не могла найти ответа. Но когда она услышала сегодня слова господина Мо, у нее в голове будто выдолбили пещеру и свет наконец озарил ее темные углы. Больно, но метко. Господин Мо действительно был господин Мо. Возможно, она действительно так думает. Его единственная фраза пронеслась в ее голове, как свежий ветер, рассеявший туман, который в ней еще оставался. Да, господин Мо – мудрец.

В одно мгновение все ей стало ясно.

Си Цзэ показался ей знакомым, потому что он был таким же мужчиной, что и Дун Хуа. Однако ее привязанность к Си Цзэ проистекала не из ее любви к владыке, а скорее потому, что ей нравились такие мужчины. И так уж случилось, что они оба пришлись ей по душе.

Слова господина Мо имели смысл. Возможно, Си Цзэ был тем мужчиной, которого она искала.

И теперь она задумалась: какие долги она еще не раздала?

Самым важным, конечно, был долг перед Е Цинти. Когда они расстались с Си Цзэ во время поединка с драконом на заводи Отраженной луны, она обнаружила в рукаве мешочек с плодом Бимба. Тогда-то она и поняла, что это тело было ее изначальным. Раз ей удалось сберечь плод Бимба, она сумеет оживить Е Цинти после того, как выберется из долины Песнопений. Тогда ее долг будет погашен и ее обещание носить по нему траур – выполнено.

А затем… в ее голове всплыло имя Дун Хуа. Она замерла на миг. Да, владыка оказал ей много милостей. Но и он заставил ее вынести немало лишений. Теперь он был вместе с Цзи Хэн. Самое великодушное, что она могла для них сделать, – это пожелать им двоим вечности впереди, которую они проживут, как и хотели, вдвоем. Жизнь Фэнцзю больше не будет переплетена с жизнью владыки так же крепко, как сплетаются стебли тыквы. Скорее всего, если Дун Хуа и вспомнит ее через несколько лет, в его представлении она будет лишь забавной юной подружкой.

Обдумав все, она поняла, что между ними не осталось никаких долгов.

И раз уж с неба свалился тот, кого она искала, почему бы ей не поспешить и не схватить подарок покрепче?

Си Цзэ… Он просто упрямец, каких поискать. Когда-то она даже попыталась добиться недосягаемого Дун Хуа, насколько сложнее будет с Си Цзэ? Рассуждая таким образом, она спокойно выпила чашку чая, внезапно почувствовав себя вполне уверенно.

* * *

Три дня спустя Цзюйно покинула главный город. В день, кода ей вынесли приговор на террасе Духовного гребня, она потеряла ребенка. После долгих уговоров госпожи Цинхуа повелитель неразлучников наконец смягчился и позволил Цзюйно остаться в городе на время, необходимое для восстановления.

Господин Мо сказал Фэнцзю, что Аланьжэ оказала им услугу, позволив Цзюйно и Шэнь Е встретиться в последний раз, поэтому несколько дней назад она заранее договорилась с чиновником ведомства наказаний о том, чтобы устроить прощание у реки за городом для этих двоих.

Господин Мо также поведал ей, что Аланьжэ не сопровождала их в том году, но, поскольку Фэнцзю больше нечем было заняться, она подумала, что не случится ничего страшного, если она посмотрит.

Отсветы заходящего солнца отражались в воде. Вдоль берега росли ивы и тополя, но тех трогательных сцен, которые часто живописуют на страницах путевых записок неразлучников, связанных с отломленной веточкой ивы[43] и залитыми слезами одеждами, Фэнцзю не наблюдала.

Под ивой стояла Цзюйно, сама тонкая, как ивовая веточка. Шэнь Е стоял с прямой спиной, глядя куда-то на реку. Бородатый чиновник стоял в нескольких шагах позади них, его глаза горели праведным гневом. Долгое время все молчали.

Ну разве существуют на свете такие глупцы? Разве может кто-то высказать свои глубокие чувства, когда на него вот так пялятся со стороны? Фэнцзю вздохнула и позвала бородатого чиновника попробовать чай. За время, проведенное с Си Цзэ, она научилась получать удовольствие от чаепития в диких местах. Так что она воспользовалась этой возможностью и захватила с собой чайную утварь для практики.

Конечно же, как только бородатый чиновник занес ногу отойти, Цзюйно пошевелилась.

Она говорила очень тихо, но, увы, ветер донес ее шепот до чутких лисьих ушек Фэнцзю.

Слова Цзюйно были полны раскаяния:

– Я не оправдала привязанности брата в этой жизни. Я была слишком глупа, и теперь я больше не заслуживаю тебя. Я только надеюсь… я только надеюсь, что наша связь не прервется в следующей жизни. Если есть другая жизнь, мы никогда не подведем друг друга.

У Фэнцзю побежали мурашки по рукам, чашка в руке ее задрожала. Она навострила уши, желая услышать ответ Шэнь Е, но, сколько бы ни прислушивалась, тот молчал. Наконец Верховный жрец ответил Цзюйно с некоторым недоумением:

– Какую мою к тебе привязанность?

В голосе Цзюйно слышалась неуверенность:

– Ты… ты говорил, что я сестра, с которой ты вырос. Что даже если бы я оступилась, ты бы не бросил меня на произвол судьбы. А ты ведь обычно не лезешь не в свое дело. Но, даже зная, что мое спасение обойдется тебе ужасными последствиями, ты все равно решил рискнуть. Если это не из-за твоих чувств ко мне…

Шэнь Е спокойно сказал:

– Я спас тебя ради того, чтобы сохранить наследие твоего отца. Не может зваться достойным тот, кто забывает о доброте. Тебе стоит поблагодарить своего отца за оказанную мне милость.

– Тогда почему ты пришел попрощаться со мной сегодня? – недоверчиво спросила Цзюйно. – Не потому ли, что ты не можешь меня бросить?

– Хотел воспользоваться возможностью прогуляться.

Голос Цзюйно задрожал:

– Тебе никогда не нравились Чанди и Аланьжэ, но ко мне ты всегда относился прекрасно.

Шэнь Е холодно ответствовал:

– Твоя мать совершила измену, ее кровь грязна и утратила благословение. Мне стоило понять, что, поскольку ты и Чанди родились из одной утробы, разницы между вами нет. Вы всегда будете только рады пасть. И все же я был о тебе лучшего мнения.

Цзюйно затряслась от ярости, в ее голосе послышались слезы:

– Если моя кровь грязна и лишена благословения, то как насчет Аланьжэ? Она рождена от той же матери. Она замужем за кем-то другим, но все равно дразнит тебя. Разве она не худшая изменщица, чем я? Не она ли только рада пасть? Хочешь сказать, ты всем сердцем желал стать ее пленником…

Шэнь Е усмехнулся:

– Да, всем сердцем желал стать ее пленником. Что с этого?

Стоящие торчком уши Фэнцзю дрогнули, и ей пришлось подпереть челюсть, чтобы она перестала уже падать на землю. Чиновник обеспокоенно подошел к ней и спросил:

– У вас болит зуб, ваше высочество?

Фэнцзю покачала головой и протянула ему чашку чая, затем указала на реку, подразумевая этим жестом, что, допив чай, он может отправляться в путь.

Сегодня она намеревалась посмотреть на представление, что и сделала. Она не ожидала, что причина, по которой Шэнь Е спас Цзюйно, окажется зарыта так глубоко, да еще и окажется настолько в характере Шэнь Е. Воистину, тот совсем не берег женщин. Теперь она видела, как он мог ранить, просто открыв рот. Когда она посмотрела, как Цзюйно дрожит словно лист на ветру, ее сердце наполнилось сочувствием.

Униженная Цзюйно ушла, Шэнь Е, заложив руки за спину, созерцал прибрежный пейзаж. За пределами города горы были высоки, а ручьи быстры. По сравнению со скромными видами в имении принцессы здесь, естественно, чувствовался больший размах.

Фэнцзю задумалась. Шэнь Е только что устроил словесную перепалку с Цзюйно, не захочется ли ему пить? Стоит ли пригласить его на чашечку чая, чтобы смочить горло, или нет? Она позвала его и тут же запоздало пожалела. Учитывая отвращение, которое Шэнь Е испытывал к Аланьжэ, он, наверное, не подошел бы, и она зря трудилась звать его на чай. Когда она это поняла, то испытала смущение и неловкость. Фэнцзю приготовилась вылить остатки чая и собрать чайные принадлежности, собираясь уйти.

Неожиданно Шэнь Е действительно подошел. Он не только подошел, но и сел, скрестив ноги. Он не только сел, но и сел напротив нее. Он поднял глаза и спросил:

– И где твой чай?

Эта сцена в представлении… Фэнцзю мгновенно вошла в свою роль и, протягивая только что наполненную чашечку, ответила:

– Вот здесь, вот здесь.

Чтобы как можно правдоподобнее изобразить чувства Аланьжэ к Шэнь Е, Фэнцзю нужно было сказать что-нибудь заботливое. Так что, когда его губы коснулись края чашки, она обеспокоенно сказала ему:

– Я только что заварила чай, поэтому он еще горячий. Сперва подуй на него.

И когда он его выпил, она выжидающе сказала:

– Чай не из свежих. Его заваривают из чайных листьев грубого помола. Но вода, в котором его заваривали, – собранная с листьев лотоса роса. Попробуй и скажи, придется ли он тебе по вкусу.

Шэнь Е поставил чашку и пристально посмотрел на нее. Она спокойно протянула ему шелковый платок и продолжила за ним ухаживать, заботливо проворковав:

– Ты, наверное, в свои мысли ушел, пока чай пил. Посмотри, у тебя в уголках рта чай. Вытри-ка его…

Шэнь Е мгновение наблюдал за ней, прежде чем взять платок. В его словах звучала насмешка:

– Я тебя не понимаю. Несколько дней назад я слышал, что вы с владыкой Си Цзэ как однокрылая птица и одноглазая рыба[44], ваша любовь глубока, словно море, и вы с ним – образец супружеской любви в рядах знати нашего клана. Так откуда сегодня столько заботы обо мне?

Сердце Фэнцзю учащенно забилось. Во времена Аланьжэ Си Цзэ никогда не покидал гору Цинань. Он не сыграл никакой роли в истории Аланьжэ и Шэнь Е. Но она забыла, что Си Цзэ теперь был одной из многих переменных. Господин Мо предупредил ее, что во всем остальном она может делать все, что захочет, но отношения Аланьжэ и Шэнь Е должны развиваться в полном соответствии с прошлым, поскольку они чрезвычайно важны и станут отправной точкой конца.

Фэнцзю взяла Шэнь Е за руку и беззаботно искренне сказала:

– Мы с Си Цзэ просто не упускаем случая повеселиться. Но ты…

Она собиралась выпалить «моя истинная любовь», но вдруг вспомнила, что Аланьжэ в Шэнь Е была влюблена тайно. Их отношения не озвучивались на сцене, поэтому она быстро прикусила язык.

И, как водится, так совпало, что Чача привела на берег Си Цзэ, который ни с того ни с сего вернулся из храма-дворца Разветвления дорог и пожелал ее отыскать. И вот какая сцена открылась взору.

Ивы покачивались у берега, мягкий ветерок рождал рябь на поверхности воды. Посреди изумрудной травы стоял чайный столик. За ним друг напротив друга сидели Шэнь Е и Фэнцзю. Фэнцзю держала руку Шэнь Е в своей через чайный столик. В глазах ее плескалась бесконечная нежность, она что-то ласково ему шептала.

В голове у Чачи все перемешалось. Заметив, что ушедший вперед Си Цзэ подходит ближе, она последовала за ним. До ее ушей донесся голос принцессы:

– Си Цзэ очень хороший. Возможно, про «не упускаем случая повеселиться» и не очень точное определение, но меня правда беспокоит то, что ты говоришь. Наша с Си Цзэ привязанность – это привязанность двух друзей, которые просто помогают друг другу. Я могу поклясться Небом, что между нами ничего нет. Ни раньше, ни сейчас и никогда впредь. Ты мне веришь?

У Чачи не было времени обдумывать слова госпожи, но даже ей почудилось, что ее кости топит, как масло, от мягкого вкрадчивого голоса принцессы. Она случайно чихнула. Когда ее голова наклонилась в сторону, она увидела выражение лица Си Цзэ и застыла. Лицо владыки было белым как снег, а в глазах будто стыл десятитысячелетний лед.

Чача осторожно обернулась. Она увидела, что пара, сидящая за чайным столиком, тоже наблюдает за ними. Один безразлично, другая – удивленно. Она подумала, что, возможно, их встревожил ее чих и они только сейчас их заметили.

Чача присмотрелась и увидела, что рука ее высочества все еще лежит на тыльной стороне ладони Шэнь Е. Хотя в глазах госпожи и появилось удивление, бесконечная нежность никуда из них не ушла. Более того, сегодня принцесса была одета полностью в красное и, сидя рядом с Шэнь Е, который был одет полностью в белое, она выглядела как часть пары, чей брак заключен на небесах, – так хорошо они смотрелись вместе.

Взгляд Си Цзэ на мгновение остановился на них. Чача никогда раньше не видела такого выражения на лице владыки, но не смогла бы сказать, что оно означало.

Владыка сделал шаг вперед, затем замер, снова посмотрел на пару, которая какое-то время сидела неподвижно, ничего не сказал и, наконец, повернулся и пошел. Чача вспомнила, что фигура владыки всегда была величественной. Какие беды ни грозили бы на них обрушиться, шаг его всегда оставался нетороплив. В этом проявлялась его манера. Почему-то сейчас он уходил будто бы… поспешно?

Чача застыла на месте, определив, что на этот раз ей не следует идти за ним. Она услышала, как Шэнь Е многозначительно сказал ее госпоже:

– Если между вами ничего нет, почему он уходит?

Она услышала, как ее госпожа искренне, но несколько туманно ответила:

– О, между Си Цзэ и мной действительно ничего нет. Не нужно меня испытывать. Возможно, он испугался, что помешал нам пить чай и наслаждаться пейзажем, вот и ушел. Или ты думаешь, что чем больше людей делит с тобой чай, тем лучше? Если тебе так будет приятнее, я позову его обратно.

Чача увидела, как владыка на миг замер, и почти ощутила, как от его спины разошлась волна гнева. Но в мгновение ока владыка исчез из поля их зрения. Чача вспомнила спину владыки и подумала про себя, что владыка есть владыка. Даже со спины он подобен нефритовому дереву на ветру[45]. Однако ветер, видимо, оказался сильнее, из-за чего нефритовое дерево на ветру казалось заброшенным и одиноким. Чача внезапно ощутила, как ее захлестывает сочувствие.

* * *

Фэнцзю смотрела на льющий так, будто прорвало Небесную реку, дождь за окном и чувствовала прилив сил.

После того как они покинули поле во второй половине дня, ей оставалось только восхищаться собой за то, с каким спокойствием она смотрела, как Си Цзэ уходит. При этом Фэнцзю еще смогла успокоить Шэнь Е и даже допить с ним чай, прежде чем проводить его обратно во двор Ранней весны. Вот как преданна она была работе. Она будто попала в пьесу, в которой легкомысленный повеса отправился в весенний дом к девушке, а там его застукала сварливая жена.

Фэнцзю подумалось, что и заядлый изменщик не справился бы лучше, чем она. С одной стороны, она чувствовала, что образ этот никуда не годится. С другой – признавала, что справилась великолепно и, возможно, у нее попросту талант.

Сопроводив Шэнь Е до двора Ранней весны, она долго искала Си Цзэ. К тому времени, как полил дождь, она все еще не отыскала и следа его тени. Фэнцзю развернулась и пошла домой. По ее предположению, Си Цзэ ревновал. Но он всегда был разумным, так что в его случае необязательно объясняться незамедлительно. Общение с Шэнь Е всегда так утомляло, лучше ей поберечь силы. Совсем нехорошо будет заболеть под дождем.

Чача поставила подсвечник перед окном и взглянула на льющийся с ночного неба дождь. Она перевела обеспокоенный взгляд на госпожу и произнесла:

– Такой ливень, достопочтенный владыка точно промок насквозь!

Фэнцзю зевнула.

– Он явно сможет найти укрытие от дождя. Не о чем волноваться.

– Если вы не смогли найти его, – вздохнула ее верная Чача, – это значит, что он нарочно вас избегает. Уверена, он желает вас видеть и в то же время боится этого. Он хочет, чтобы вы объяснили ему, что между вами и досточтимым Шэнь Е ничего нет, но боится, что вы скажете, будто между вами двумя и правда есть чувства.

– Он не будет так мудрить.

Чача вздохнула:

– Подумайте, достопочтенный владыка ушел в какое-то безлюдное место, и теперь с небес обрушился такой ливень. Но сердце господина переполняют потрясение и печаль, куда ему еще обращать внимание на дождь? И пусть ледяной дождь просачивается сквозь одежду, пусть холод пронзает до костей, по сравнению с безысходностью в сердце – что ему какой-то дождь?

– Он точно не…

Чача обиженно взглянула на госпожу.

– Когда он поймет, что идет дождь, он все равно будет надеяться, что вы явитесь к нему, несмотря на ливень. И когда вы окажетесь перед ним, он заключит вас в объятия и сделает вид, будто боль, которую вы ему причинили, ничего не значит. Но вы… – Служанка печально взглянула на Фэнцзю. – Вы благополучно вернулись домой, едва с неба капнула пара капелек. Где же в вашем сердце место для достопочтенного владыки? Каким же несчастным он сейчас себя чувствует? Наверняка он мечтает просто умереть под тем дождем.

У Фэнцзю возникло ощущение, что ее ударили по голове.

– Ну не дойдет же до этого…

Чача ковала железо, пока горячо:

– Хотите поискать владыку, моя госпожа?

Фэнцзю попыталась нарисовать в своем воображении печального Си Цзэ под дождем. Она не знала почему, но ей представился Си Цзэ, созерцавший дождь сидя у кипящего хого. Как Си Цзэ мог сокрушаться под дождем? Она посетовала, что Чача слишком сильно волнуется, и кашлянула:

– Я иду спать. Си Цзэ, наверное, тоже лег спать пораньше. Когда завтра дождь кончится, я поищу его.

Чача бесконечно устало вздохнула, досадуя, что железо не становится сталью. Потом покачала головой и повернулась, чтобы застелить постель госпожи.

* * *

За окном дул сильный ветер и шел дождь. Фэнцзю, уплывая в сон, подумала, что последние несколько дней было так солнечно и пошедший наконец дождь будто смыл с мира оцепенение. Капли холодного дождя стучали в окно, и она постепенно заснула.

Она проспала до полуночи, пока вдруг не почувствовала, что на ее кровати вдруг стало меньше места и сзади зашевелилось что-то большое и мокрое. Этой ночью она спала не очень крепко и, тут же проснувшись, щелкнула пальцами. Свеча за пологом ее кровати вспыхнула.

В тусклом свете свечи, проникающем сквозь тонкую занавеску, Фэнцзю смогла различить фигуру. Владыка Си Цзэ закрыл глаза и занял вторую половину ее кровати, борясь с холодом, пронизывавшим все его тело. Ощутив зажженный свет, он медленно открыл глаза. Мгновение он оцепенело смотрел на съежившуюся в уголке кровати Фэнцзю, а потом спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Фэнцзю некоторое время смотрела на него в ответ, будто не зная, что на такое сказать.

– Это я должна тебя спросить.

В глазах Си Цзэ отразилось недоумение.

Фэнцзю зевнула и добавила:

– Потому что это моя кровать.

Глядя на Си Цзэ, который этой ночью казался каким-то заторможенным, она терпеливо переспросила:

– Ты рано вернулся к себе? То-то же я тебя нигде целый день найти не могла. Куда тебе нужно: в восточные или западные покои? Ты ко мне зашел… потому что ходил во сне и зашел не в ту комнату, да?

Си Цзэ долго молчал.

– Я вышел прогуляться и потерял счет времени. Я только что вернулся и случайно зашел не в ту комнату.

За окном все еще слышался свист ветра и шум дождя. Фэнцзю вздрогнула и некоторое время копошилась на кровати, пытаясь зацепить полог. Когда она наконец нашла занавеску и распахнула ее, комнату наполнил мягкий свет. Теперь Фэнцзю наконец смогла разглядеть, что Си Цзэ весь будто искупался. Там, где он лежал, постель промокла насквозь.

Фэнцзю не знала, что и сказать. Чача – провидица.

Она взяла замерзшую руку Си Цзэ в свою. Казалось, в ее ладони лежал снежный ком.

Фэнцзю стиснула зубы:

– Такой сильный дождь пошел, а ты даже не нашел, где укрыться, и не смог создать барьер, чтобы защитить тело?

Си Цзэ смежил веки.

– Я думал и не заметил дождя.

Фэнцзю попыталась перелезть через него.

Си Цзэ схватил ее за руку, в голосе его послышалась усталость:

– К чему спешить на улицу, спасаясь от подозрений? Посмотри на меня, что я могу тебе сделать?

Фэнцзю рванулась.

– Я ничего тебе не сделаю. У меня кружится голова, побудь со мной.

У Фэнцзю вздулись вены на лбу.

– Да какие вообще слухи, какое «побудь с достопочтенным мной»? Ты простоял под дождем пять-шесть больших часов, как у тебя еще может не кружиться голова? Я наберу горячей воды. Если можешь двигаться, то раздевайся и завернись в одеяло. Если не можешь, то не надо.

– Не могу.

Фэнцзю уже по другую сторону ширмы закатывала рукава, готовясь набирать воду.

– Тогда можешь искупаться прямо в одежде.

Си Цзэ долго молчал и думал, потом наконец сказал:

– Кажется, я могу двигаться.

Преимущество магии заключалось в том, что, даже если слуги спят посреди ночи, Фэнцзю все еще могла набрать себе воды для купания. Фэнцзю опустила руку в воду, проверяя, насколько она горяча. Затем установила ширму, подвинула к ней маленький табурет, чтобы сесть лицом к двери, и сообщила Си Цзэ, что все готово.

После позади послышался стук, и Фэнцзю подумала, не ударился ли Си Цзэ о стол, но, поскольку она не знала, был ли он одет… она подавила желание пойти и проверить. Подождала, когда из-за ширмы плеснет вода, и придвинула табурет поближе к ширме на случай, если Си Цзэ что-то потребуется.

Поскольку истинным телом неразлучников были птицы, они не очень любили украшать ширму узорами с изображением птиц. Несколько выстроенных перед ней планок ширмы расшили шелковыми нитями, выткав восьмилепестковый лотос – символ чистоты и спокойствия мыслей. Но теперь, когда из-за ширмы поднимались облака пара, восьмилепестковый лотос будто оказался заключен в извивающиеся дымчатые объятья, что рождало картину поистине темного очарования.

Фэнцзю ущипнула себя за бедро. Из-за ширмы послышался голос Си Цзэ:

– Я все думал о письме, которое ты мне написала.

– О каком письме? – непонимающе переспросила Фэнцзю.

За ширмой утих шум воды. Си Цзэ ответил:

– Ты сказала, что использовала мое имя, спасая Шэнь Е на террасе Духовного гребня, потому что тебя тронули его глубокие и благородные чувства к Цзюйно.

Фэнцзю наконец вспомнила, что вместе со сладкими лисичками послала Си Цзэ письмо, где поведала ему о Шэнь Е. Скорее всего, она вставила туда несколько истинно чиновничьих велеречивостей, но не могла никак вспомнить, что именно написала, поэтому не могла понять, почему Си Цзэ вдруг поднял эту тему.

Ей оставалось только рассеянно подтвердить:

– Да, было такое.

– Сперва я поверил, потому что и мысли не допускал, что ты можешь мне солгать.

Сердце Фэнцзю сжалось в комок. Неужели он догадался, что она не Аланьжэ и разыграла с господином Мо целое представление? По ее лбу потекли капли холодного пота.

Си Цзэ продолжал:

– Оказалось, ты спасла его, потому что он тебе нравится. – Его низкий голос терялся в облачках пара.

На Фэнцзю вдруг разом навалилось облегчение. Вот, значит, что он имел в виду.

– Я тебе не лгала. Ты надумываешь, – легко сказала она ему.

Но из-за того, что на сердце у нее вдруг полегчало, голос ее тоже зазвучал гораздо непринужденнее, отчего Си Цзэ решил, что даже простое упоминание имени Шэнь Е очень ее обрадовало.

Снова наступила невыразимая тишина.

Си Цзэ медленно спросил:

– Когда он начал тебе нравиться? – Не успела она ответить, как он заговорил снова: – Когда он пришел спасти тебя из клетки Цзюцюй, а я нет? Ты хотела встретить того, кто бросится спасать тебя, когда ты попадешь в беду, и решила, что он – тот, кто тебе нужен?

Фэнцзю была немного сбита с толку. Раньше Си Цзэ не раз говорил, что они просто близкие друзья. Разве близкие друзья так говорят? Более того, она описывала мужчину своей мечты только при господине Мо. Как так получилось, что весь мир теперь знает, кого она хотела бы встретить?

Неужели этот упрямец открыл рот для самого важного?..

Фэнцзю старательно прокашлялась, желая подтолкнуть его к более четкому изъявлению чувств:

– Ты мой близкий друг, тебе необязательно первым мчаться ко мне на помощь, когда я в беде. Ты отличаешься от Шэнь Е.

Она ждала, что Си Цзэ скажет ей какие-нибудь милые слова, но за ширмой долго не было слышно ни звука. Прождав порядочное время, Фэнцзю подумала, что тишина за ширмой стояла какая-то неправильная – даже вода не шумела. Сердце Фэнцзю бешено заколотилось. Неужели у него закружилась голова и он потерял сознание?

Уже не волнуясь о том, одет Си Цзэ или обнажен, она в три шага прошла мимо ширмы. Из-за того, что она добавила сушеный имбирь и фриму, чтобы устранить холод, вода была несколько мутноватой, и Си Цзэ на поверхности не обнаружилось.

Фэнцзю дважды позвала его, но ответа не последовало. Она вздрогнула и, в два шага оказавшись у бадьи, запустила руку в воду, даже не озаботясь закатать рукав. Нащупав что-то твердое, она потянула это твердое из воды. На поверхности показался полуобнаженный Си Цзэ. Одна его рука угодила в плен Фэнцзю, другой он отвел в сторону длинные мокрые волосы. Он нахмурился, разглядывая ее. В мягком свете жемчужины Ночи капли воды блестели на его обнаженной коже. Фэнцзю скользнула взглядом с его ключиц на шею, затем на лицо. Сдерживая предательский румянец и притворяясь спокойной, спросила:

– Напугал меня. Что ты там делал внизу?

– Думал, – бесцветно ответил Си Цзэ. – Ты слишком шумная.

Рука, которую она удерживала за локоть, напряглась. Только Фэнцзю решила, что он к ней неравнодушен, как его слова вселили в нее неуверенность. Неужели опять влюбилась одна она? Хотя Си Цзэ никогда не вел себя понятно, неужели у него совсем не было к ней никаких чувств? Поскольку рядом не было воителя Сяо-Яня, ее советника в делах сердечных, который мог бы своевременно прийти ей на помощь, Фэнцзю на мгновение растерялась, затем смущенно отпустила его руку и пробормотала:

– Ладно, думай дальше. Как закончишь мыться, одевайся и иди в восточные покои. Я пойду постелю тебе там.

Она повернулась уйти, но Си Цзэ удержал ее за обнаженную руку. Сзади донесся его хрипловатый сдавленный голос:

– Чем Шэнь Е лучше меня?

Фэнцзю на мгновение замерла. Если бы он был к ней неравнодушен, она бы решила, что он ревнует, но теперь ни в чем не была уверена. Если задуматься о прямом значении его вопроса… Она задумалась, потом честно ответила:

– Я вас не сравнивала.

Она никогда не думала о Шэнь Е в каком-то ином ключе, поэтому, естественно, не стала бы сравнивать его с Си Цзэ. Однако Си Цзэ понял это ее замечание как подтверждение того, что она явно влюблена в Шэнь Е, и даже слышать о том, чтобы сравнивать Шэнь Е с другими, не желает. Некоторое время в комнате было очень тихо. Их дыхание перемежалось свистом ветра за окном. У Фэнцзю почему-то пересохло в горле, и она попыталась вырвать руку.

Ее не отпустили, вдруг потянув назад со страшной силой. Не устояв, Фэнцзю рухнула в воду, разбрызгав ее повсюду. Аромат целебных трав забился ей в нос. Теплая вода пропитала нижние одежды, тонкая ткань на рукавах облепила белую кожу. Фэнцзю слегка пошевелилась и потрясенно обнаружила, что сидит на коленях у Си Цзэ. Его лицо оказалось совсем близко.

Такой красивый мужчина с длинными потяжелевшими от воды волосами и влажным лицом. Обычно его одежда была запахнута настолько строго, что под ней нельзя было разглядеть даже кадык, теперь же он сидел под ней обнаженный по пояс. В его потемневших глазах грозил разразиться жестокий шторм – и при этом лицо его оставалось спокойным.

Фэнцзю покраснела как помидор. Она сидела у него на коленях и не смела двинуться. Она совсем не поспевала за развитием сюжета этого представления, что ей петь дальше?

Свободной рукой Си Цзэ коснулся ее лица и прошептал:

– Может ли Шэнь Е сказать красивые слова, чтобы порадовать тебя? Может сказать, что ты очень красивая, чудесного нрава, талантливая?

Он помолчал, пристально глядя ей в глаза.

– Я не говорил красивых слов, которые ты желаешь услышать, и не скажу, но разве ты не видишь, что я чувствую к тебе?

Фэнцзю не задумываясь ответила:

– Да.

Мгновение спустя она поняла, о чем он спросил, и голос у нее сорвался ввысь:

– Да?..

Когда Фэнцзю произносила свое первое «да», она только дослушала Си Цзэ и, не совсем поняв, что имеется в виду, поспешила кое-как ответить. А потом, когда она подумала, осознала, что он сказал, и отбросила все иные возможности, вырвавшееся из нее «да» было скорее испуганным.

Долгими окольными путями он наконец… наконец это сказал.

В сердце Фэнцзю распускались цветы. Подавив радость усилием воли, она придала лицу спокойное выражение.

Спустя некоторое время Си Цзэ продолжил:

– Я никогда не думал, что опоздаю. Не думал, что могу оказаться тебе не нужен.

Он сказал это так просто и естественно, как будто Фэнцзю в самом деле бросила его, нанеся жесточайшую обиду.

– Значит, ты приревновал и сбежал под дождь? – предположила Фэнцзю.

Си Цзэ запрокинул голову, уставившись на потолок.

– Я думал, как поступить, но так ничего и не придумал. Разве что я мог бы убить Шэнь Е, но тебя это бы расстроило.

Фэнцзю радостно выдохнула.

– Как прекрасно, что ты не захотел меня расстраивать и не убил опрометчиво Шэнь Е.

Си Цзэ бесцветно произнес:

– Ты можешь причинить мне боль, но я – мужчина, как я могу причинить боль тебе?

Фэнцзю вдохнула прохладного воздуха.

– А сказал, что не умеешь говорить красивые слова.

Си Цзэ устало спросил:

– Это были красивые слова?

За разговором вода остыла. Видя, что Си Цзэ, кажется, чуть успокоился, она набралась храбрости и, пустив в ход руки и ноги, вылезла. Со слегка болезненным выражением на лице Си Цзэ прислонился к краю бадьи, больше не останавливая ее и ничего ей не говоря.

Фэнцзю встала рядом, глядя на Си Цзэ сверху вниз. Разница в росте вдруг придала ей смелости. Ее растроганное смягчившееся сердце переполняли чувства; неловкость и трусость, которые только что она испытала в бадье, куда-то испарились. Си Цзэ, он… ведь сильно ревновал, и, когда она смотрела на него, у нее болело сердце. Но кто просил его так упрямиться?

Снова нагрев магией воду, она таинственно наклонилась к прикрывшему глаза Си Цзэ и прошептала ему на ухо:

– Ты так ревнуешь, а все никак не решишься. Я когда-нибудь говорила, что мне нравится Шэнь Е?

Глаза Си Цзэ распахнулись. Она положила руку ему на плечо, будто уговаривая ребенка.

– Днем произошло недоразумение. Ты мне так нравишься, как же ты можешь оказаться мне ненужным?

С этими словами она коснулась губами его щеки, и ее сердце наполнилось нежностью. Прежде чем Си Цзэ успел отреагировать, она чихнула и заметила, что от ее промокшей одежды по телу уже ползет неприятный холодок, поэтому поспешно вышла за ширму, чтобы переодеться в сухое.

* * *

Сегодня вечером Фэнцзю просто преклонялась перед собой. Добиться Си Цзэ оказалось так просто. И впрямь, ее отточенная тысячелетиями тренировок техника обольщения была просто превосходна, не хуже, чем у живущей на соседней с их кланом горе Чжу Инь.

И все же было еще кое-что, вызывающее у нее приступы головной боли. Аланьжэ-то она была поддельной, поэтому, конечно, не могла провести здесь всю свою жизнь, но Си Цзэ был из этого мира. Как бы ей его забрать? И согласится ли он уйти с ней?

Подумав, она решила, что дело не такое уж срочное, так что ни к чему утруждать сейчас себя размышлениями. Напевая песенку, она перестелила постель, которую намочил Си Цзэ. Поскольку они достигли взаимопонимания, ни к чему было кому-то уходить в восточные покои, если кружилась голова. Разумеется, они могли спокойно остаться здесь вдвоем. Она могла бы, как обычно, поставить маленькую кушетку у кровати.

Си Цзэ, наверное, нужно было еще раз ополоснуться. Она забрала жемчужину Ночи и оставила у ширмы свечу для Си Цзэ. На дворе стояла глубокая ночь, поэтому Фэнцзю наверняка смутилась бы, если бы он сейчас вышел к ней после омовения. Дабы не выдумывать мучительно, что бы ему сказать, она легла на кушетку и решила притвориться спящей.

Уж в этом деле она была хороша.

* * *

Она услышала приближающиеся негромкие шаги. Внезапно свет везде погас, а на ее кушетке резко стало тесно. Искупавшись, Си Цзэ первым делом попытался отнять у нее спальное место. Изначально Фэнцзю лежала на боку. Теперь она спиной ощущала тепло, а на кровать оседал густой водяной пар, в котором смешались ароматы лекарственных трав и сандала. Почему-то этот запах оказался накрепко связан в ее памяти с чем-то искушающе близким.

Фэнцзю принялась терзать одеяло. Ей притворяться спящей или все же напомнить Си Цзэ, что она высушила постельное белье на большой кровати и он может лечь там?

К счастью, со стороны Си Цзэ не последовало никаких поползновений. Он только потянул на себя уголок одеяла и прошептал ей:

– Если тебе не нравится Шэнь Е, зачем ты говорила ему все это днем?

Фэнцзю вздохнула про себя. Это означало: «Я рада, что ты дошел до того, чтобы спросить прямо, но, извини, я уже сплю».

Си Цзэ положил руку ей на плечо и очень мягко поинтересовался, выдохнув почти ей в ухо:

– Хочешь узнать, что случается с теми, кто притворяется спящим?

Фэнцзю будто обожгло, она мигом откатилась на самый край и неестественно громко заявила:

– Это, ну… Мы с Шэнь Е разыграли сцену, чтобы тебя подразнить. Не думала, что тебя это так заденет.

Она, конечно, несла настоящую чепуху, но сейчас явно был не самый подходящий момент говорить правду. Кроме того, Си Цзэ, похоже, в эту чушь поверил. Его ревность вызывала в ней нежный трепет, но и немного смешила. Она сжала губы в улыбке.

– Ты так ревнуешь… Будешь ревновать, даже если кто-то мне пару слов скажет? Терпение – такое хорошее слово, постарайся его выучить.

Си Цзэ протянул руку через одеяло и погладил ее по щеке. Тихо вздохнул.

– Если бы не начал ревновать сейчас, потом было бы поздно.

Фэнцзю на миг замолчала, ее лицо обожгло жаром. Это было очень опасное молчание. Она притворилась, что случайно повернулась к Си Цзэ спиной, и сказала:

– Разве бывает слишком поздно? Ты в этом деле по сравнению со мной вообще ничего не смыслишь. Я расскажу тебе одну старую историю, и ты поймешь, что тебе у меня еще учиться и учиться.

Она кашлянула и заговорила, словно уличный сказитель:

– До тебя мне когда-то кое-кто нравился. Я уже рассказывала тебе о нем, когда мы ходили любоваться лунными цветами. Думаю, ты помнишь, о чем я говорила. Чтобы сблизиться с ним, я притворилась одной из его ручных зверушек. Поначалу он довольно хорошо ко мне относился, но потом у него появилась невеста, и все несколько изменилось. Надо мной издевалась и его невеста, и ее питомец, а он принял их сторону. Но тогда я была так влюблена, что даже и мысли не допускала, что для меня уже слишком поздно.

Рассказав ему историю прошлых дней, Фэнцзю вздохнула, затем кашлянула и, повернувшись к Си Цзэ лицом, заговорила с легким укором:

– История, может, и не кончилась ничем хорошим, но многому меня научила. Когда ты приревновал, я пошла тебя искать. Когда ты вымок под дождем, я набрала для тебя горячей воды и добавила туда лекарственных трав, чтобы ты не простудился. Так что, если ты говоришь про «слишком поздно», я…

Слова встали у нее поперек горла, когда Си Цзэ обнял ее сзади и прошептал:

– Он мерзавец.

Она затаила дыхание от удивления и не могла ничего сказать. Она не знала, почему сегодня он так странно нежен с ней. Почему держит ее в своих объятиях так, будто она – бесподобное сокровище, которое ни в коем случае нельзя потерять.

За окном бушевал ветер. Объятия длились необычайно долго.

Не то чтобы она не думала о том, что может произойти сегодня ночью. И пусть ей всем сердцем нравился Си Цзэ, она немного боялась этого «разделить ложе».

В комнате раздавалось только их дыхание. Наконец Фэнцзю почувствовала, как его рука мягко убирает назад ее длинные волосы. В последние дни она укрывалась толстым стеганым одеялом и надевала меньше одежд по ночам. Изначально на ней были только тонкие нижние одежды из кисеи. Поскольку в комнате с ней находился Си Цзэ, она, недолго думая, накинула поверх них пурпурную накидку. И сейчас, повинуясь движению Си Цзэ, те немногие слои одежды, которые на ней были, соскользнули вниз по плечу. Прохлада коснулась обнажившейся теплой кожи, и Фэнцзю вздрогнула.

Мужчина запечатлел поцелуй на ее обнаженном плече, и Фэнцзю ощутила, как он медленно спускается губами к ее груди вдоль линии выреза. Когда он оказался непозволительно близко, она ощутила аромат сандала. Хотя в комнате царила кромешная тьма, его руки безошибочно нашли ее. Он распустил пояс ее накидки, скользнул рукой под тонкую ткань нательных одежд и кончиками пальцев, еще теплых, как это бывает только после купания, коснулся ее чувствительной кожи – очень сдержанно и красиво, будто прямо сейчас он занимался каллиграфией, писал картину или собирался сыграть мелодию.

Фэнцзю казалось, что ее тушат на медленном огне, выпаривая кровь цунь за цунем. Она невольно ахнула и протянула руку, чтобы остановить скользнувшие по ее телу пальцы, но, когда ее рука легла на его руку, обнаружила, что в ее хватке совсем нет силы.

То, что он делал сегодня ночью, стало для нее полной неожиданностью. Она набрала в грудь воздух, чтобы остановить его, но едва его имя невнятно сорвалось с уст, как ее губы запечатали поцелуем. Теперь в Фэнцзю горела не только кровь, но даже мозг превратился в кашицу. Она помнила, они уже целовались прежде, но ни один из тех поцелуев не походил на этот – властный и сильный, когда они яростно соединились губами, облизывая и покусывая, утягивая друг друга в бездну желания. Да. Желания.

Она прижала одну руку к его обнаженной груди, другой вцепилась в плечо. Он целовал ее до тех пор, пока у нее не закружилась голова. Она еще успела подумать: сегодня он одет слишком… распущенно. Она не видела его лица, только провела рукой по его твердой и теплой, но отнюдь не гладкой, будто покрытой шрамами, груди. Неосознанно провела рукой по старой ране еще раз, и пальцы, нежно ласкавшие ее талию и живот, вдруг коснулись ее с большей силой. Он углубил поцелуй.

В перерывах между прерывистыми вдохами в ее сознании поднималась волна удовольствия. Она рассеянно подумала, что, кажется, совсем недавно хотела остановить его. Но зачем? Она не могла придумать ответа, просто снова и снова отвечала на его поцелуи. Жар в ее крови отчаянно требовал выхода, и, только когда одежды скользнули вниз, а ее обнаженная кожа прижалась к его, слегка влажной и теплой, она испытала небольшое облегчение.

В прошлом она слышала, что это дело немного пугает, но теперь не видела, что же здесь страшного. Поцелуи этого беловолосого мужчины над ней явно были очень приятными. Она не знала, что произойдет дальше, только чувствовала: что бы ни произошло дальше, так и должно быть. Но все равно, когда он вошел в нее, она вздрогнула.

Его сбитое хриплое дыхание ласкало слух. В теле зародилась небольшая боль, которая на миг вырвала ее из тумана, но его пальцы продолжали с абсолютной сдержанностью разжигать страсть в чувствительном теле. С каждым движением он целовал ее все глубже.

Облегчение, которое приносили поглаживания и поцелуи, уняло ее боль. Он прижался вспотевшим лбом к ее лбу и спросил:

– Больно?

Его голос звучал приглушенно, как затихающий перед бурей ветер. Ее сердце трепетало. Она обиженно кивнула, но руки, не подчиняясь сознанию, легли ему на плечи и крепко его обняли. Она всхлипнула:

– Немного. Ты попал под дождь, у тебя не кружится голова?

Он крепче обнял ее за талию и хрипло проговорил:

– Забудь.

* * *

После того как всю ночь лил дождь, следующий день порадовал солнцем. Когда лучи рассвета коснулись кушетки, Фэнцзю, завернувшись в одеяло, прислонилась к ширме, защищавшей от ветра. Рядом с ней на боку крепко спал молодой мужчина. Во сне его волосы разметались по подушке, шелковое покрывало сбилось до пояса. В серебристых волосах отражался слабый утренний свет, отчего лицо спящего делалось особенно красивым. Фэнцзю покраснела.

Кхм, прошлой ночью они с Си Цзэ разделили ложе. Это оказалось не так уж страшно, как говорили. Поначалу и правда было немного больно, но эта боль – ничто по сравнению с битвами, где клинок входит в плоть. К тому же после и не болело вовсе. Она смутно вспоминала, что, кажется, поплакала, но это было не от боли. Рожденная в Цинцю, где царили вполне свободные нравы, она не видела в случившемся ничего плохого. Скорее ее прежние попытки сохранить невинность ради владыки Дун Хуа вызывали недоумение у членов ее клана.

Разделить ложе с Си Цзэ оказалось очень даже хорошо. Если ей нравился Си Цзэ и она тоже ему нравилась, то, что произошло между ними, – самый естественный исход. Правда… правда, случилось все немного неожиданно. Но и тут нашлись бы свои преимущества. Раньше она беспокоилась, уйдет ли Си Цзэ вместе с ней, когда вскроется правда. Теперь, когда они соединились телами, какие могут быть сомнения? От этой мысли она очень воодушевилась.

Этот мужчина принадлежал ей.

Она с некоторым волнением наклонилась к нему. Шелк зашуршал, соприкасаясь с шелком, но Си Цзэ не шелохнулся.

Кажется, он действительно крепко спал. Она поправила на нем покрывало и потянула руку пригладить серебристые волосы. Неожиданно он сонно пробормотал:

– Почему не спишь?

Краснея, она прошептала:

– Потому что по традиции ранним утром на следующий день после того, как мы, супруги, разделили ложе, мы должны поесть пироги с фиолетовым сладким картофелем.

Он по-прежнему не открывал глаз, но его губы изогнулись в намеке на улыбку. Он протянул:

– Хочешь, чтобы все узнали, что мы только вчера подтвердили наш брак, разделив ложе? Показные церемонии, не думай о них.

Он нащупал ее руку и крепко сжал.

– Поспи со мной еще немного.

Она легла обратно и переплела свои пальцы с его. В лучах этого удивительного утра она, совершенно счастливая, закрыла глаза и вновь уснула рядом с ним.

Глава 14. Ее жизнь

У смертных есть стихотворение о недолговечности весны. Звучит оно так:

Песнь птиц и пляс цветов – весенняя краса

Правителю-тайшоу как вино.

Наутро хмель прошел, и понял он,

Как мало дней весне отведено[46].

Услышав это стихотворение от своего весьма ценящего литературу отца, Фэнцзю впервые показала редкое для нее понимание поэзии. Смертные сетовали на мимолетность весны, потому что весна – лучшее из четырех времен года. Погрязшие в любовании сокровищами, люди переставали ощущать течение времени и, когда оборачивались, обнаруживали, что жизнь прошла. Услышав ее речи, отец почувствовал с ней удивительное единение. В глазах его читалось спокойствие.

Сегодня владыка Си Цзэ покинул имение Аланьжэ. Глядя вслед его удаляющейся фигуре, Фэнцзю с легкой грустью вспомнила это стихотворение. Хмель отступил, и оказалось, что весна прошла, и, пусть с Си Цзэ они провели не так уж мало времени, неделя действительно улетучилась, как весенний хмель.

На самом деле она хотела, чтобы Си Цзэ задержался подольше, но это было уже жестоко по отношению к господину Мо. Вчера он прислал Си Цзэ длинное письмо, которое она ненароком увидела. В письме он жалобно описывал, что наступил последний этап в изготовлении артефакта. Артефакты такого уровня становились особенно опасными на этапе их завершения, малейшая ошибка – и все усилия окажутся потрачены впустую, а вложенные в него силы обернутся против создателя. Вмешательство требовалось незамедлительно. Су Мое умолял владыку прибыть в храм-дворец как можно скорее.

В конце письма он, роняя кровавые слезы, вопрошал: за эти дни он передал владыке одиннадцать длинных писем. Владыка их еще не получил или получил и пустил на розжиг свеч?

Как раз в этот момент Фэнцзю припомнила, что от свечей действительно пахло тушью, и не могла не почувствовать толику вины перед господином Мо.

На следующий день во имя сочувствия и справедливости к ближним она отпустила владыку.

Если честно, отпускать Си Цзэ было немного жаль. Последние дни она гуляла вместе с ним по городу, и это было прекрасное время. Город казался намного интереснее, чем прежде.

Например, однажды Си Цзэ взял ее на рыбалку. По правде говоря, рыбалка Фэнцзю не очень интересовала. Изначально она просто решила притвориться, что занятие ее увлекает, но, когда они поплыли, в самом деле увлеклась. Си Цзэ подготовил простую деревянную лодку с небольшой печкой, кувшинчиком масла, соли, соевого соуса и уксуса на носу. Они поплыли вниз по течению, чтобы полюбоваться весенними пейзажами на окраине города. Около полудня лодочка остановилась. Пока он удил рыбу, она нагрела вино. Когда он поймал рыбу, она вымыла ее, почистила и приготовила им роскошный обед. После обеда они поплыли к ближайшему лотосовому пруду. Пока он читал в тени лотосовых листьев, она задремала в его объятиях. Сквозь листья лотосов проникал солнечный свет, щекоча ее лицо, поэтому она уткнулась Си Цзэ в грудь и крепко к нему прижалась.

Он любил поглаживать ее мягкие волосы во время чтения. В прошлом, когда она была маленькой лисичкой в Рассветном дворце, Дун Хуа тоже любил вот так ворошить ее мех. Тогда она была его ручным зверьком и чувствовала себя довольной и спокойной. Теперь действия Си Цзэ каким-то образом добавляли к ее спокойствию некое чувство близости. Наверное, так ощущалась любовь, где оба «едины сердцем и умом». И это единение было восхитительным.

Поскольку для Си Цзэ чужие толки и пересуды были что плывущие облака, он совершенно открыто брал ее с собой удить рыбу, любоваться цветами или смотреть уличные представления, никогда даже не пытаясь как-то скрываться. Закономерно, что в итоге они натыкались на тех, кто их узнавал.

Для неразлучников гуляющая по весеннему городу пара супругов из знати не считалась каким-то необычным явлением. Однако, как правило, другие пары разгуливали по городу скорее для того, чтобы показать величие, они же гуляли по улицам пешком – совсем другое дело. Всего за несколько дней слухи о глубокой привязанности бывшего Верховного жреца ко второй принцессе клана неразлучников распространились по всему главному городу. Когда Фэнцзю однажды посетила дворец, чтобы выразить свое почтение, повелительница смотрела на нее другими глазами.

По правде говоря, Фэнцзю не слишком заботило, что скажут о них при дворе. Единственное, что ее слегка волновало, так это то, что кто-то скажет Шэнь Е. Фэнцзю чувствовала себя как в пословице смертных: из тарелочки ест, а в котелок заглядывается. Поведение, по сути, бесстыдной негодяйки. Но она уже пообещала господину Мо, так что, как бы ни грыз ее стыд, ей оставалось только продолжать хорошо справляться с этой ролью. Но как же должны вести себя приличные бесстыдные негодяи? Хотя наставники этому никогда не учили, к счастью, третий принц Небес Лянь Сун всегда был готов дать дельный совет.

Во второй половине третьего дня пришло приглашение от Шэнь Е. Когда его доставил старый управляющий, Фэнцзю только проснулась от послеобеденного сна и соображала немного туго. Разве в историях господина Мо было такое, что Шэнь Е сам приглашал Аланьжэ во двор Ранней весны? Или, быть может, Шэнь Е приглашал ее, но господин Мо не знал об этом или забыл ей рассказать? Она отставила прочь сомнения и, решив, как говорится, справляться со всеми переменами стойкостью, отправилась во двор Ранней весны. Она обогнула маленький каменный лес и дошла до беседки Волнения сердца.

Беседка пустовала, только на каменном столе стоял один-единственный стеклянный кувшин. Неяркие лучи послеполуденного солнца окрасили золотом серебристую дымку внутри него. Внутри кувшина, казалось, был поставлен силовой барьер, потому что бурлящий туман никак не мог вырваться.

Из любопытства Фэнцзю коснулась бока кувшина. В тот же миг в ее голову будто вонзились ледяные лезвия. Она вздрогнула и хотела отнять руку, но кувшин пристал к ней, как приклеенный. Фэнцзю несколько удивилась. Какое-то время она просто смотрела на кувшин, не обращая внимания на обстановку вокруг, пока впереди не раздался голос:

– Возможно, кажется знакомым?

Фэнцзю подняла голову и встретилась взглядом с глубокими и спокойными глазами мужчины в сюаньи. Шэнь Е.

Кувшинчик и правда казался знакомым. Чем-то напоминал кувшин для кузнечиков времен ее детства, правда, Фэнцзю сомневалась, что Шэнь Е спрашивал именно об этом. Поскольку она следила за Шэнь Е, то заметила, как тот поднял рукав и изобразил печать, отчего вмиг рассеялось силовое поле внутри стеклянного кувшина. Вдалеке послышались раскаты грома, зловещие, как плач неупокоенных душ. В одно мгновение бескрайнее ясное небо затянули мрачные тучи. Молния разорвала пепельного цвета небосвод. Солнце скрылось, сменившись ущербной белой луной, чей свет мог бы разрушать города.

В отличие от чудовищного неба, теплый и ласковый белый туман в кувшинчике постепенно прекращал бурлить. Подобно рваным клочкам облаков, туманные нити обвивались вокруг кончиков пальцев Фэнцзю, по нити за раз. Цунь за цунем в кости пальцев проникал холод.

Сменить день ночью могла разве что победа над могущественным злым духом или чьи-то противоестественные чары. Фэнцзю с трудом пересилила нарастающее головокружение и посмотрела на Шэнь Е.

– Чт… что это за магия?

Жрец в сюаньи, внимательно следя за белым туманом, который просачивался в ее тело, спокойно ответил:

– Возможно, ты слышала, что даже умершие земные бессмертные, подобно смертным, могут воссоздать свои души с помощью лампы Сплетения душ или каким-нибудь схожим способом?

Он помолчал, затем взглянул на нее и продолжил:

– Даже если душа сгорела дотла, даже если лампу Сплетения душ, укрытую на Небесах, не достать, кое-кто сказал мне, что, если создать подобный мир, как этот, можно не только вернуться к началу, но и создать другую душу для умершего точно так же, как это может сделать лампа Сплетения душ.

Фэнцзю замерла. Она ведь когда-то подозревала, что этот мир создал Шэнь Е, почему же забыла о своих подозрениях? Она не могла вспомнить, как бы ни старалась. Теперь, когда он вот так открыто признался, она почему-то не испугалась так сильно, как предполагала.

Сначала она даже корила себя за их с Су Мое притворство. Однако они и подумать не могли, что Шэнь Е тоже притворялся.

В ее угасающем сознании осталась только одна мысль: стоило хотя бы изобразить шок и неведение, чтобы доказать, что она и впрямь Аланьжэ, которую Шэнь Е самолично создал в этом мире. Похоже, он никогда в ней не сомневался.

Свет перед глазами начал меркнуть. Она сжала губы, услышав его:

– Ошибки останутся ошибками. Я с самого начала не хотел тебя обманывать, но, как бы то ни было, тебе придется вернуться. Можешь ненавидеть меня, можешь считать незнакомцем, важен лишь итог. Я ждал этого дня двести тридцать лет.

С каждым словом его лицо все бледнело и бледнело, будто каждое слово причиняло ему боль, – но голос его был полон ледяного спокойствия.

Когда серебристая душа полностью вошла в тело Фэнцзю, перед глазами у нее виднелась только чернота. До нее донеслась последняя фраза:

– Они говорят, этот мир порожден твоими внутренними демонами, и лишь я знаю, что ты никогда не была одержима – одержим был я один.

Фэнцзю никогда не думала, что погружаться в глубокий сон может быть так болезненно.

По правде говоря, лучшее, что предлагал обморок – отсутствие ощущений. И правда, сейчас она и действительно ничего не ощущала, зато все сознавала, и это ее мучило.

Она беспомощно наблюдала, как в голове ее души сражаются с другими душами, – такое переживание для кого угодно будет в новинку.

Поначалу Фэнцзю ничего не понимала. Только смотрела в сторонке на представление. Она знала лишь, что две силы перед ней переплетаются все более и более яростно, чуть ли не поглощая друг друга, – и в этот момент она и ощутила, как голову стиснула боль. Тогда она обнаружила, что на ее глазах сражаются две души.

В последнее время она чувствовала себя на диво бесполезной. Она не знала, как остановить драку двух душ, боль терпеть оказалось тоже сложно. Когда некоторое время назад странный кувшинчик прилепился к ее пальцам, она тоже ничего не смогла сделать, и это было в высшей мере странно.

Голова болела так, словно внутри нее яростно стучали сто восемьдесят гонгов. Терпя боль, Фэнцзю задумалась. И только это случилось, как она заметила, что ее душа вдруг укрепилась и враз поглотила душу Аланьжэ. В миг, когда душа Аланьжэ исчезла, повалили большие хлопья снега, а через мгновение он превратился в высокое зеркало перед ней. Фэнцзю не делала выводов из прошлых ошибок, поэтому снова протянула к нему руку, и едва кончики ее пальцев коснулись стеклянной поверхности, как неодолимая сила втянула ее внутрь. Прежде чем она обрела равновесие, на нее обрушились воспоминания.

Не ее воспоминания. Воспоминания Аланьжэ.

В этом причудливом зеркале оказалась заключена вся жизнь Аланьжэ. Мысли Аланьжэ, радость и горе Аланьжэ – в одно мгновение Фэнцзю прочувствовала их все. Эта часть прошлого напоминала фонарь скачущих лошадей, бесконечно вращающийся по кругу, но с каждым поворотом открывающий новый вид.

Фэнцзю было любопытно. Неужели ее душа, поглотив душу Аланьжэ, превратила саму Фэнцзю в Аланьжэ, сделав Аланьжэ ее частью? Оживет ли Аланьжэ вновь, как сказал Шэнь Е? И если оживет, что станется с ней, Фэнцзю?

Это был вопрос жизни и смерти.

Поразмыслив над вопросом жизни и смерти пару мгновений, она пришла к выводу, что над этой утомительной задачкой можно поломать голову и после того, как она проснется. Хватит тратить время впустую. Ее внимания требовал другой важный вопрос, которым ей следовало озадачиться изо всех сил. Приняв решение, она сразу же отложила первый вопрос.

Ей нужно было узнать, как развивалась история Шэнь Е и Аланьжэ после нападения зверя цюаньинь в каменном лабиринте за горой Цинань, где Шэнь Е стал живым олицетворением поговорки «друг познается в беде». Правда ли то, о чем судачат, вспоминая Шэнь Е и Аланьжэ?

Фэнцзю старательно копалась в воспоминаниях, соединяя множество кусочков воедино. Наконец она увидела, что произошло на самом деле. Картины прошлого относились к тем двум годам, о которых, как сказал господин Мо, он мало что знал.

Фэнцзю порадовалась собственной догадливости. У Шэнь Е и Аланьжэ действительно случилась любовь. Поскольку это были воспоминания Аланьжэ, ее чувства к Шэнь Е были ясны, как солнце и луна. С другой стороны, полагала Фэнцзю, поскольку Аланьжэ не очень ясно видела чувства Шэнь Е, то и Фэнцзю едва ли удастся четко все различить.

У третьего небесного принца Лянь Суна на этот счет имелось знаменитое изречение: «Посмотри, какова любовь, и поймешь, каков любивший».

Например, существует любовь, вспыхивающая моментально и страстно. Есть любовь как маленький ручеек, что течет долго, но верно. А есть любовь, основанная на взаимоуважении. Бывали те, кто говорил мало, но любил глубоко; бывали те, кто говорил много и любил глубоко. Нельзя сказать, что любовь других не считается любовью лишь потому, что эта любовь непохожа на вашу собственную.

Фэнцзю всегда восхищалась третьим принцем – настоящим мастером в любви. Если он что-то говорил по своему опыту, это всегда были хорошие советы. Она решила испытать его хороший совет на Аланьжэ и Шэнь Е. Ей подумалось: пускай за последние годы Шэнь Е редко сближался с Аланьжэ и никогда не говорил взволнованно слов любви, он, возможно, был из тех, кто мало говорил, но глубоко любил. Его любовь основывалась на взаимном уважении.

Воспоминания о тех двух годах пестрели множеством скучных подробностей. Фэнцзю не потрудилась посмотреть все с самого начала, поэтому наугад перенеслась в один из последних дней.

Она увидела лотосовый пруд, широкий и прозрачный, как зеркало. В середине пруда стояла беседка. На каменном столе в ней лежали груды цветов, названия которых Фэнцзю не знала. Рядом обнаружилась ваза с широким горлышком.

Шэнь Е сидел за каменным столом с книгой в руке. Два года, прожитых в уединении, отточили его природную холодность, сделав его еще красивее. Он полностью сосредоточился на книге, временами переворачивая страницы. Аланьжэ сидела рядом. Все ее внимание было отдано цветам на столе. Временами она обрезала стебли и ставила цветы в вазу, рассматривая, как получилось. Иногда она встряхивала ею перед Шэнь Е и спрашивала, хорошо ли она их подстригла или нет и нужно ли подрезать еще.

Повторяя это снова и снова, она наконец добилась того, что Шэнь Е поднял взгляд от книги и безучастно спросил:

– Ты села рядом, чтобы мешать мне читать?

Аланьжэ приподняла его подбородок цветочным стеблем, который держала в руке.

– Какой интерес читать в одиночестве? Эта ничтожная женщина составляет досточтимому жрецу компанию. – Она засмеялась. – Не потому ли досточтимый жрец не в силах покинуть эту смиренную женщину даже на миг?

Шэнь Е наклонил голову и от безысходности оторвал со стебля несколько излишне громоздких листьев.

– Твоя способность болтать глупости наедине с собой растет день ото дня. Стебель длинноват, листьев слишком много.

Аланьжэ непринужденно улыбнулась.

– Досточтимый жрец мне льстит. Если эта ничтожная женщина в чем и преуспела, то только в чтении ваших мыслей.

Шэнь Е взял из ее рук ножницы для обрезания цветов. Его собственная рука дрогнула, когда он сказал:

– Еще раз назовешь меня досточтимым жрецом, а себя – ничтожной женщиной, я вышвырну тебя вон.

Аланьжэ мягко улыбнулась.

– Досточтимый жрец только обещает вышвырнуть эту ничтожную женщину вон, но все никак не вышвырнет.

Когда она забирала цветущую ветку, цветы на миг задержались у ее уха. От этой картины захватывало дух. Взгляд Шэнь Е надолго задержался на ее профиле. Аланьжэ, казалось, ничего не заметила. Когда она поставила последний цветок в вазу, то услышала, как он тихо сказал:

– Повернись.

Она повернулась, в глазах ее еще сияла улыбка.

– Всего лишь шутка. Не сердись и не прогоняй меня.

Он ничего не сказал. Он встал и сорвал маленький цветок со стебля в вазе, слегка наклонился и вложил его ей в волосы за ухом. Он нежно провел пальцами по ее волосам у висков, затем отстранился. Книга снова оказалась у него в руках, а сам он смотрел теперь только в нее. В тишине перевернулась еще одна страница.

Аланьжэ на мгновение замерла. Затем коснулась цветка за ухом и тихо сказала:

– Иногда я думаю, что этого недостаточно. Иногда думаю, что и это – предел мечтаний.

Шэнь Е снова оторвал взгляд от страниц книги. Он выглядел слегка озадаченным.

– Чего недостаточно?

Но Аланьжэ только улыбнулась и покачала головой. Рассвет окрасил маленькую беседку на воде в теплые оттенки. Небо казалось высоким и широким, а вода – далекой. В утреннем свете цвел чистый лотос, поднимавшийся над водой в неповторимо изящной позе. В воздухе витал аромат лотоса. Наслаждавшаяся обществом друг друга пара в беседке из воспоминаний постепенно растворилась, оставив лишь бледный силуэт на фоне грандиозного пейзажа.

Этот силуэт тронул Фэнцзю. Она даже сочувственно подумала, как было бы прекрасно, если бы их история завершилась в этот момент. Но то, что должно прийти, в любом случае придет. По рассказам господина Мо, в исторических записях, касавшихся тех двух лет, трудно было найти слова, которые нельзя было бы назвать трагическими. Фэнцзю про себя думала, что случались времена, когда исторические записи… скажем так, не заслуживали доверия. Но когда она тщательно просмотрела последующие воспоминания, то с удивлением обнаружила, что исторические записи о смерти повелителя неразлучников Сянли Цюэ оказались на редкость достоверными.

Вечером шестнадцатого дня седьмого месяца года из дворца пришло известие: повелитель скончался от болезни.

Однако повелитель неразлучников всегда отличался завидным здоровьем. Никто не знал, что за редкая болезнь его сразила, только сказали: умер, и все. Когда пришло сообщение, Аланьжэ играла с Шэнь Е в вэйци. Ее черный камень со стуком упал на доску, устроив на ней полный беспорядок. Шэнь Е молча держал в руке белый камень. Слуга торопливо подхватил ночной плащ и растерянно накинул его Аланьжэ на плечи. Она поспешила к дверям. Переступая порог, она повернула голову и сказала:

– Эта партия не в счет. Оставь игру как она есть. Победителя определим в другой раз.

Шэнь Е остановил ее.

– Подожди.

Он встал и сорвал белый цветок с ветки, стоящей в вазе на письменном столе. Затем медленно подошел к Аланьжэ, вынул нефритовую заколку, удерживающую пряди у виска, и прикрепил цветок к ее волосам. Его пальцы на мгновение легонько скользнули по ее волосам, прежде чем он отстранился и сказал:

– Иди.

Три дня спустя у Аланьжэ появилось время вернуться домой. Ничто не изменилось в нем, кроме того, что жреца, который гостил во дворе Ранней весны последние два года, как ей объяснили, недавно снова пригласили в храм-дворец Разветвления дорог.

Старый управляющий вытер холодный пот со лба и доложил, что как раз послал слугу во дворец сообщить ей об уходе жреца, не ведая, что она уже вернулась. Верховный жрец покинул дом совсем недавно и вряд ли ушел далеко. Очевидно, управляющий намекал, что, если принцесса хочет лично попрощаться с господином, она еще может его догнать.

Учитывая статус Аланьжэ, погоня за кем-то не сделала бы ей чести. Старый управляющий волновался, но, к счастью, принцесса смотрела на вещи трезво. Только взгляд ее на мгновение стал рассеянным, затем она распустила завязки плаща, вынула засохший цветок из-за уха и оцепенело села. Подул вечерний ветер, сорвав лепестки и усыпав ими чисто подметенные белые плиты, отчего показалось, что на плитах остались разводы.

Аланьжэ долго смотрела на голый стебелек, потом горько улыбнулась.

– Так той ночью ты подарил мне его на прощание? Я и не поняла.

У каждого нового Сына Неба свои чиновники. Разные правители распределяют власть по-разному. Только власть храм-дворца не зависела от правителей. Даже Сянли Цюэ, когда еще сидел на троне, потратил неимоверное количество усилий, дабы привести к повиновению храм-дворец, лишившийся Верховного жреца. Что уж говорить о только что унаследовавшем трон Сянли Хэ, которому к тому же не на кого было опереться. Именно по этой причине Шэнь Е призвали обратно в храм-дворец Разветвления дорог.

Несмотря на то что сама Фэнцзю была владычицей собственного удела, она не могла понять соображений Сянли Хэ. Сколько она себя помнила, из пяти владык Цинцю сменился только один – она унаследовала трон после тети. И она помнила, что с тех пор, как тетя избавилась от бремени власти, она каждый день была очень счастлива и всегда смотрела на племянницу с сочувствием того, кто сам прошел через это испытание.

Более того, подданные Фэнцзю в Восточной пустоши в большинстве своем не утруждали себя изучением наук и искусств. Больше всего они обожали притвориться простыми людьми и расположиться на рынке с товарами. Если они и спорили, то кто какое место займет. Как заявляли их чиновники, они, бессмертные Цинцю, хоть и стремятся занять в доме и в стране некоторое положение и сосредоточить в руках некоторую власть, как они могут, подобно смертным, позволить власти их ослепить? Хотя бессмертные Девяти небесных сфер тоже любили побороться за власть, они занимались этим оттого, что у них не было никаких стремлений в жизни, они никогда не знали удовольствия от торговли на рынке, и умы их увлекала только придворная борьба. Проще говоря, они просто не умели наслаждаться жизнью. Фэнцзю не знала, верно ли судили ее подданные или нет, но то, что их отношение сберегло ей немало сил, точно не вызывало сомнений.

Воспоминания все сильнее охватывали Фэнцзю, как становятся громче звуки ударов в гонг и барабан, призывающих к бою. Они обрушивались на Фэнцзю, словно водопад, со страшным грохотом низвергавшийся со скалы и, стоило воде удариться о щебень на дне, разлетавшийся ледяными брызгами. Именно так трагедии потрясали небеса с древних времен – внезапно и беспощадно.

Следующее воспоминание было тесно связано со слухом, о котором ей однажды поведал Су Мое.

Как оказалось, слухи не соврали.

В двадцать второй день седьмого месяца года завершилось большое обряжение повелителя неразлучников и положение его в гроб. С наступлением ночи имение принцессы Аланьжэ окружили. Принцессу вывели из дома в железных цепях и под стражей сопроводили во дворец. Ей вменили обвинение в убийстве повелителя.

Делом занимался глава ведомства наказаний – младший брат госпожи Цинхуа, родной дядя Аланьжэ.

Само собой разумелось, что после смерти правителя на трон вступал наследный принц. Однако прежде наследный принц Сянли Хэ не пользовался уважением, и теперь слабый наследник был обречен стать правителем-марионеткой, а вся власть перешла бы в руки госпожи Цинхуа. Все при дворе отлично понимали, что глава ведомства наказаний был доверенным лицом госпожи Цинхуа.

Другими словами, в убийстве правителя Аланьжэ обвинила родная мать, в тюрьму ее бросила родная мать и на смерть всеми правдами и неправдами ее толкала родная мать.

* * *

На седьмой день заключения Аланьжэ госпожа Цинхуа снизошла до того, чтобы ее навестить. Камера была чистой, обстановка – скудной. Постелью служила плотно сбитая куча соломы. У дверей поставили гнилой столик, на его краю тускло светила масляная лампа. Аланьжэ в простых одеждах, оперевшись на край стола, занималась каллиграфией. За дверью камеры стоял тюремщик, присматривающий за жаровней. Как только принцесса исписывала лист, он забирал его и сжигал.

Длинная, до земли, юбка госпожи Цинхуа зашуршала по каменным ступенькам мрачной тюрьмы. Услышав шелест узорчатой ткани, Аланьжэ подняла голову и взглянула на посетителя. Выгнула бровь.

– Раз матушка вспомнила обо мне и пришла навестить, значит, все дела во дворце вы уже надлежащим образом уладили.

Она говорила спокойно, будто они встретились не в тюрьме, а случайно столкнулись в саду за дворцом и решили обменяться приветствиями.

В своем величественном и прекрасном дворцовом облачении, госпожа Цинхуа остановилась в двух шагах от двери камеры. Тюремщик открыл дверь и удалился. Аланьжэ взяла лист законченной каллиграфии и продолжила:

– В тюрьме особо нечем заняться. Сперва я правда не понимала, почему матушка обвинила меня в таком преступлении, но, поразмыслив немного, кажется, поняла некоторые причины.

– Ты всегда была умной, – спокойно сказала госпожа Цинхуа.

На миг она задержала взгляд на лице дочери, затем вынула из рукава запечатанную бумагу и фарфоровый пузырек. Поколебавшись, все же наклонилась и поставила их на гнилой стол.

– Взгляни.

В голосе госпожи Цинхуа не слышалось никаких переживаний, совсем как всякий раз, когда Аланьжэ приходила выразить почтение и слушала сухие небрежные ответы матери.

В тусклом свете свечи на сложенной бумаге смутно виднелись черные столбцы. Аланьжэ развернула лист перед собой и пробежалась глазами по написанным твердым уверенным почерком словам. Чем дальше она читала, тем больше бледнело в слабых отблесках свечи ее лицо. Спустя долгое время она подняла взгляд на мать. За исключением легкой бледности и дрожащего мизинца, она оставалась спокойной. Принцесса даже смогла изогнуть губы в улыбке и сказать:

– Господин Шэнь Е потрудился написать прошение по всем правилам. Совсем не похоже на его непринужденную манеру излагать мысли с небрежным изяществом, лишь подчеркивающим величие его литературного дарования.

Во взгляде госпожи Цинхуа мелькнула почти жалость. После долгой паузы она спросила:

– Сносно тебе здесь живется?

Аланьжэ склонила голову, словно размышляя. Спустя время она тихо рассмеялась и невпопад ответила:

– Отец был решительным, всегда сам определял свою жизнь, но кто бы мог подумать, что он проиграет слову «любовь». Он, наверное, даже не предполагал, что матушка до сих пор не забыла отца Цзюйно. Цзюйно, разумеется, была ему бельмом на глазу. Изгнав ее тогда и погубив ее будущее, он лишь гнался за собственным удовлетворением, даже не подозревая, что это его решение станет причиной «смерти от болезни». Но, матушка, вы годами терпели, скрывая чувства и мысли, и теперь, преуспев, естественно, не желаете останавливаться на достигнутом. В конце концов, вы хотите возвести на трон Цзюйно, чтобы вернуть то, что отец отобрал у ее родного отца. Я права?

Аланьжэ посмотрела на пламя свечи, стоявшей у ее руки, и продолжила:

– Наследный принц, я и еще Чанди – мы все преграждаем путь Цзюйно. Наследный принц вам не сын, разумеется, вы его не пощадите. У Чанди в голове пустота, у нее не осталось ничего, кроме гордыни. Пожалуй, достаточно свести ее с ума, и клан никогда не позволит сумасшедшей занять трон. Но если с ума сойдут сразу две принцессы, которые должны унаследовать трон, пойдут слухи, это вызовет вопросы. Поэтому одна принцесса должна умереть. Матушка защищает Чанди, так что умереть придется мне.

Аланьжэ выдавила улыбку.

– Не думала, матушка, что дойдете до такого. Ваш расчет не оставил мне и шанса.

В тюрьме воцарилась гробовая тишина. Аланьжэ отложила прошение в сторону, развернула чистый лист бумаги и снова взялась за кисть. Капля туши упала на бумагу и расплылась. Аланьжэ тихо произнесла:

– Матушка спросила, сносно ли мне здесь живется. Я вынесла даже те испытания, на которые вы обрекли меня, бросив к змеям. Бросив меня на этот раз в темницу, вы хотя бы вспомнили о моей любви к каллиграфии и в качестве исключения предоставили мне письменные принадлежности, чтобы я смогла скоротать здесь время. Что уж тут невыносимого?

Госпожа Цинхуа долго молчала, прежде чем сказать:

– Ты должна знать, что я сделала это не в одиночку.

Кисть в руке Аланьжэ дрожала, когда на бумаге появилась фраза:

Жизнь – мираж, форм вечный счет,

Суждено – придет.

Она выписала все слова хорошим почерком, и только в конце ее рука дрогнула, сбив ритм, отчего последнее слово получилось не таким изящным.

Но она по-прежнему упорно сжимала кисть.

Взгляд госпожи Цинхуа остановился на ее каллиграфии. Она спокойно сказала:

– Шэнь Е с рождения занимал высокое положение, даже повелитель его опасался. Еще ребенком он предпочитал жить своим умом. Пусть даже, спасая Цзюйно, он сам разрушил свое будущее, разве мог лучший стратег в мире перестать строить замыслы? Изначально он собирался воспользоваться ссылкой, чтобы все хорошенько обдумать и взвесить, но ты забрала его себе, как игрушку. Ты знала, что для него это было неприемлемо?

Госпожа Цинхуа скользнула по дочери взглядом и продолжила:

– Ты только что вздыхала о том, что твой отец придавал слишком большое значение отношениям и в итоге проиграл слову «любовь». Твой отец был жесток и вероломен. Я бы предпочла умереть, но он привязал меня к себе, лишив всякого выбора. Но ты?.. Хоть ты и умна, до коварства отца тебе далеко. Шэнь Е всего лишь развлекся с тобой, заставив поверить в настоящую любовь. Это он довел тебя до такого состояния. Разве ты в итоге не проиграла слову «любовь»?

Редкие отблески свечи рассыпались по разложенному на столе прошению. Когда-то этим почерком на таком же простом белом листе он писал Аланьжэ, что нашел во дворе ее выдержанные вина, и спрашивал, готовила ли она вино тем способом, который он описал в письме. Теперь все тем же почерком, все в той же скупой манере он писал совершеннейшую чушь: «Сянли Аланьжэ убила отца-правителя, сердце ее отравлено злобой, даже тиграм и волкам неведома такая жестокость. Ее преступление очевидно, даже шакалы и леопарды…»

После написанных на сюаньчэнской бумаге[47] строк «Суждено – придет» Аланьжэ добавила:

И печаль, и страх в свой час

Вмиг отпустят нас.

Она привыкла утешать себя этими стихами, сталкиваясь с невыносимой болью.

На бумагу легли последние уверенные штрихи. Аланьжэ отняла кисть, заканчивая черту, и негромко спросила:

– Матушка сказала «развлекся». Что она имела в виду?

В глазах госпожи Цинхуа еще отчетливее проступила жалость.

– Он попросил твоего властвующего брата даровать ему брак.

Аланьжэ медленно подняла голову.

Госпожа Цинхуа продолжала:

– Она не дочь знатной семьи, к счастью, она добродетельна и чиста. Она преподает в школе властвующей семьи. Слышала, ты выдвинула ее на должность. Ее имя состоит из одного знака: Тянь, «безмятежность». Вэнь Тянь, даже имя говорит о спокойном благородстве характера.

Аланьжэ закрыла глаза. Спустя время она заговорила:

– Я немного устала. Прошу, матушка, оставьте меня.

Госпожа Цинхуа повернулась, сделала два шага. Затем вновь оглянулась и сказала:

– Этим утром по твоему делу вынесли приговор, казнь состоится через три дня. В полдень Шэнь Е прислал прошение, предложив повелителю передать право свершить казнь храму-дворцу. Нет сомнений, тебя передадут храму-дворцу. Все же там выбор орудий казни намного больше, чем в подземных тюрьмах ведомства наказаний. Я знаю, что, даже умирая, ты не захочешь терпеть унижение. Если это ты вынести не сможешь, воспользуйся лекарством в пузырьке и сама со всем покончи. Это последняя капля сострадания, которое я, твоя мать, могу к тебе проявить.

Как только фигура госпожи Цинхуа исчезла за пределами тусклого мерцания масляной свечи, Аланьжэ вдруг задрожала всем телом и выплюнула полный рот крови, запятнавшей алым белый лист с чернильными столбцами прошения, лежащего на столе. Маленькие язычки пламени в масляной лампе беспокойно затрепетали и наконец погасли.

Фигура госпожи Цинхуа остановилась у входа в подземелье. Когда она уже хотела уйти, Аланьжэ в камере вдруг хрипло спросила:

– О каком сострадании ко мне говорит матушка?

Принцесса зашлась в приступе кашля. Потом продолжила:

– Помнит ли матушка день, когда наставник Мо вытащил меня из змеиной ямы и я впервые увидела вас? Мне сказали, вы моя матушка. Я была так счастлива, ведь вы оказались очень красивы. Увидев вас, идущую ко мне навстречу, я бросилась к вам попросить, чтобы вы меня обняли, но случайно упала. Вы прошли мимо меня, как будто не заметив, словно я была цветком, травинкой или камешком. Ваша длинная юбка задела меня по лицу. Я повредила руку, но вы прошли мимо, не одарив меня и взглядом. Ваша юбка шуршала так же, как и сегодня вечером.

Госпожа Цинхуа вцепилась пальцами в деревянные перила.

Последовал новый приступ кашля. Аланьжэ прошептала:

– В этой жизни я не знала, что такое любовь. Матушка скупилась дарить ее мне, поэтому я боролась за нее сама. Но матушка искалечила и ее. Я правда совсем не понимаю. Почему матушка так жестока? Неужели я ваш враг? Неужели вы рады видеть мою боль?

Губы госпожи Цинхуа задрожали. Спустя долгое время она сказала:

– Если ты переродишься, я отплачу тебе в следующей жизни.

Аланьжэ усмехнулась и устало проговорила:

– Пусть наши узы порвутся в этой жизни. Если смогу переродиться, у меня не будет иных желаний, кроме одного – никогда с вами не встречаться.

В оглушительной тишине медленно удалялись шаги госпожи Цинхуа. Она шагала почти бесшумно, но все же в кажущихся ровными шагах можно было различить смятение. Как только фигура госпожи Цинхуа исчезла за мрачными воротами тюремного входа, стоявший поодаль тюремщик поспешил зажечь лампу.

В последней сцене этой части воспоминаний Аланьжэ сложила на столе окровавленное прошение и медленно положила его в лампу. Пламя окутало размытые пятна крови, и бумага прогорела в мгновение ока. На деревянный стол посыпался пепел, перемежаясь с парой искорок.

Су Мое как-то спросил ее: если бы однажды она смогла возненавидеть Шэнь Е, то из-за чего? Она тогда пошутила: если бы он стал ее. Если бы он полюбил ее, а потом разлюбил и полюбил другую женщину. Кто бы мог подумать, что случайно сказанные слова окажутся пророческими. А может, он никогда и не любил ее и даже те воспоминания, которые она считала драгоценными, оказались подделкой. Как умно.

Она посмотрела вниз на свои израненные пальцы, которые лизало пламя. Спустя долгое время сказала себе:

– Если бы ты сейчас меня увидел, стало бы тебе легче, а, Шэнь Е?

Прошло много времени, прежде чем она заговорила вновь:

– Но знаешь, такая месть – для меня немного слишком.

В свете масляной лампы на темной каменной стене виднелся ее силуэт – прямой и гордый, но бесконечно уязвимый.

* * *

Однако превратности судьбы редко отвечают людским соображениям. Все случилось вовсе не так, как предполагала Аланьжэ или госпожа Цинхуа.

За день до того, как Аланьжэ передали бы храму-дворцу Разветвления дорог, ее похитили.

За горой Цинань стояла приятная погода, высоко над головой сияло ласковое солнце. Порой из леса доносилось щебетание птиц. В каменном лесу неподалеку безмятежно лежал зверь цюаньинь, подставив брюхо лучам. Тишь и благодать. Будто все невзгоды, произошедшие за пределами этой горы, здесь превращались в забавные мелочи, не стоящие никакого внимания.

По правде, когда Фэнцзю увидела мужчину в белом, сидящего на каменной плите и беседующего с Аланьжэ, она не узнала его.

Заколка-гуань[48] удерживала его собранные в небрежный пучок волосы, ничто не омрачало спокойствия его лица. Он казался беззаботным, но задумчиво взвешивал на ладони початок кукурузы так, будто ему не терпелось стукнуть им Аланьжэ по лбу.

– О ком еще ты беспокоишься в этом потрепанном дворце? Я насилу вытащил тебя оттуда, а тебе не терпится вернуться. Неужели о Шэнь Е?..

На этом моменте он ненадолго задумался и постучал початком кукурузы по валуну.

– Нет, не в твоем характере до сих пор цепляться за него. Зачем ты хочешь спуститься с горы?

Рядом с каменной плитой, на которой устроился мужчина, росли два старых дерева, покрытых густой листвой. Между деревьями было устроено прохладное ложе из крепких зеленых лоз, которое так и манило прилечь. Аланьжэ села на него и, устремив взгляд к далеким горам за лесом, умиротворенно сказала:

– В прошлом ты часто говорил: бренный мир и мимолетная жизнь всего лишь опыт. Думаю, в этом есть смысл. Продолжительность жизни определяется опытом. Много испытал – значит, много прожил, мало испытал – значит, мало прожил. Недавно я поняла, что моя на первый взгляд короткая жизнь – на самом деле длинная. – Она сделала паузу, затем продолжила: – Если я о ком и беспокоюсь в этом дворце, так это о брате. Он слаб. По правде говоря, он не желал трона. Да и внезапно начавшаяся война с кланом сов отнюдь не просто совпадение. Разумеется, это уловка мату… госпожи Цинхуа. Она хочет убить брата взятым взаймы клинком. Брат не блестящий военачальник, который сможет дать отпор врагу. Он не вернется живым с поля боя.

Мужчина в белом нахмурился.

– Пускай Сянли Хэ хорошо к тебе относился, это его судьба. Сможешь ли ты еще спасти его жизнь в нынешних обстоятельствах? Ты сама только выбралась из водоворота, зачем снова в него лезешь?

– Если ты меня знаешь, – спокойно сказала ему Аланьжэ, – то должен был понять, что я не брошу брата. Я заменю его на поле боя. Прошу тебя тоже сохранять бдительность. Не бойся, я очень дорожу своей жизнью и смогу все рассчитать. По сравнению с братом, который точно погибнет, у меня есть шанс выжить.

Увидев, как посуровело лицо мужчины в белом, Аланьжэ рассмеялась и сказала:

– Редко у тебя бывало такое лицо. К счастью, в этой жизни было не так уж много тех, кто обо мне заботился. Ваша с наставником Мо судьба не так злосчастна, как у брата, поэтому мне не придется рисковать, спасая вас.

Мужчина в белом мгновение смотрел на нее, затем произнес:

– Ты всегда была упрямой. Я знаю, что, как бы ни старался, не смогу тебя удержать, но поле боя – крайне опасное место. Что, если ты не вернешься из этой поездки?

Ничто не дрогнуло в лице Аланьжэ.

– Если я не вернусь, если погибну под именем брата в бою, в этой смерти будет больше смысла, чем если я покончу с собой, как предложила мне госпожа Цинхуа. Если это случится, не мог бы ты помочь моему брату сменить имя и проводить его в безопасное место, где он смог бы спокойно прожить остаток своих дней? – И, чуть помедлив, она добавила: – Я написала Шэнь Е двадцать писем, прошу, забери их. Я писала их со всей искренностью, на которую способно мое сердце, смехотворно оставлять ему ее подтверждение.

Мужчина в белом вздохнул.

– Я запомню твои просьбы, только надеюсь, что не придется их исполнять. Когда уходишь?

Она легла на переплетенные лозы и положила руку под голову. Уголки ее губ изогнулись в улыбке.

– Ласковый ветер, ласковое солнце, так и тянет на сон. Позволь же украсть мгновение тишины у этого беспокойного мира[49].

* * *

Постепенно Персиковый источник[50] на заднем склоне горы Цинань растаял в бледных лучах заката. С тяжелым сердцем Фэнцзю изо всех сил попыталась собрать последнюю часть воспоминаний. Если говорить о народных повестях-хуабэнях, то у ее тети Бай Цянь имелось достойное собрание. Учитывая то, что Фэнцзю выросла под всесторонним влиянием тети, она пролистала множество подобных книжиц.

И хотя трогательных историй, словно выуженных из кувшина читательских слез, она прочитала немало, ни одна не сравнилась бы с историей, развернувшейся перед ней. В этой части воспоминаний не пролилось ни капли слез. Эта история была как бесподобный клинок, очень холодный и очень тяжелый. Он лишал жизни со скупой точностью, без малейшего промедления. Спокойно и тихо Аланьжэ получала раны, спокойно и тихо она сносила боль и шла на смерть так же – спокойно и тихо.

В исторических записках, о содержании которых Фэнцзю рассказал Су Мое, говорилось, что Сянли Хэ сам возглавил войска и семнадцать дней сдерживал вражеское наступление. Но поскольку сил его оказалось недостаточно, в конце концов он погиб на поле боя. В этих воспоминаниях Фэнцзю узнала правду, скрытую за тонкими страницами исторических записок.

В бою погиб не Сянли Хэ, а Аланьжэ.

Причиной войны с кланом сов послужило попустительство клана неразлучников в незаконной охоте на приграничных землях. Таким образом, война между двумя кланами, естественно, развернулась на границе. Там издревле спокойно текла река Сысин, устремляясь на юг, где, огибая горный перевал Пинъюнь, год за годом впадала в море Цыбэй. Участок реки Сысин рядом с горой Пинъюнь и морем Цыбэй именовался Южная Сысин. Рядом с рекой находился огромный лес Музыки, где густо росли музыкальные деревья. С древних времен этот лес служил границей между землями кланов неразлучников и сов.

В седьмой день восьмого месяца года Аланьжэ в спешке прибыла на поле боя. С начала войны минуло всего шесть дней, но клан неразлучников уже потерял большой участок земли и был вынужден отступить к югу от реки Сысин. Восьмидесятитысячная армия потеряла тридцать тысяч солдат, а оставшиеся пятьдесят тысяч теперь стояли на другом берегу реки лицом к лицу с отлично обученной стодвадцатитысячной армией клана сов.

В главный город срочно отправлялись военные доклады с просьбой о подкреплении, но госпожа Цинхуа будто не слышала призывов о помощи и никаких войск не послала. Впереди стояла сильная армия врага, позади – никакого подкрепления. Боевой дух армии пришел в упадок. Война еще не закончилась, а войска уже смирились с поражением. Той ночью Аланьжэ пробралась в шатер главнокомандующего и, вырубив Сянли Хэ, вывезла его подальше от лагеря и военных действий. Затем облачилась в его доспехи и, приняв личное командование, заняла шатер главнокомандующего.

Аланьжэ возглавила пятьдесят тысяч усталых солдат, выстроила их в форме полумесяца и, пользуясь преимуществом речной местности, отбросила клан сов за реку. Сысин покраснела от крови, вдоль ее южного берега лежали тела павших. Стоял конец лета, и по ночам с реки дул прохладный ветерок, но нес он с собой только запах гниющих трупов и кровавую вонь.

Магический строй Полумесяца сдерживал врага семь дней, забрав у клана сов пятьдесят тысяч солдат. Однако из-за длительной нехватки продовольствия и отсутствия подкрепления неразлучники не могли и дальше отбивать бесконечные атаки превосходящей армии противника. В конце концов, в полночь седьмого дня, строй был прорван.

В небе ярко горела Утренняя звезда[51]. Старший принц клана сов, не в силах сдержать радость, жаждал переправить войска через реку.

Вдруг в сиянии звезд и луны на другом берегу реки в руке генерала внезапно появился железный лук высотой в человеческий рост. Три стрелы без оперения с пронзительным свистом разорвали ночное небо. Они вонзились прямо в середину реки, где превратились в три громадных железных столба и выстроились в ряд в окружении бурлящей воды.

Магический строй Призыва души.

Утреннюю звезду заволокли вдруг набежавшие чернильно-черные тучи, казалось, сами небеса начали трещать по швам. Внезапно от стройного тела, стоящего рядом с железным луком, с бешеной силой разошелся круг золотистого света. Пустоту пронзил протяжный крик, и золотистый свет в небе обратился огромным неразлучником, величественно кружащим высоко над берегом. Шквал ветра, порожденный взмахами птичьих крыльев, смел бронированную конницу неприятеля.

Фигура рядом с железным луком не двигалась. Порыв ветра сорвал с нее шлем, обнажив черные, как смоль, длинные волосы и холодное красивое лицо.

Под звуки болезненного ржания златокрылая неразлучница уселась на железный столб, ее маховые перья покрыли большую часть реки. Когда она снова хлопнула крыльями, по всему ее телу вспыхнуло пламя.

Бушующее пламя полыхало подобно кармическому огню, что никогда не потухнет. Оно перекрыло всю реку Сысин, тем самым создав естественный барьер, сдерживающий неприятеля. Обжигающе горячий ветер донес перезвон от леса Музыки на другом берегу. Оттого он и назывался лесом Музыки – когда дул ветер, ветви и листья музыкальных деревьев рождали тонкие переливы.

Чтобы остановить врага за рекой Сысин, Аланьжэ создала магический строй Призыва души и испепелила собственную душу. Вот почему души ее рассеялись, а сама она исчезла без следа.

Небосвод словно окрасился густой тушью, посреди бурлящей реки бушевал кармический огонь, плач неразлучников разносился по лесу Музыки, со стороны музыкальных деревьев лились дивные песни – весь мир будто оплакивал смерть принцессы.

Над безбрежной Сысин крохотные белые цветочки музыкальных деревьев, не страшась обжигающего ветра, словно только вставшие на крыло птенцы перелетных птиц, пронеслись сквозь пламя и рассыпались над серединой реки, будто падающий снег. Один самый настойчивый цветок, преодолевший все испытания дальнего пути, медленно опустился на волосы у виска Аланьжэ. Она подняла руку закрепить его за ухом и, проведя по нему пальцами, остановилась. Так касался ее волос Шэнь Е, после того как закладывал ей цветок за ухо. Она на миг замерла, потом спустя долгое время улыбнулась. Золотистая неразлучница горестно вскрикнула в последний раз. Аланьжэ коснулась цветка у виска и медленно закрыла глаза. Огромная птица на реке обратилась изваянием, и только огонь все не угасал. А длинноволосая принцесса, опираясь на железный лук, полностью истощила все свои жизненные силы и шагнула в вечное небытие. Огонь не гас три дня, а когда потух, принцесса и железный лук обратились в пыль и песок, исчезнув в бушующем речном потоке.

Такой была жизнь Аланьжэ.

Фэнцзю так и не поняла, о чем думала Аланьжэ, когда улыбалась в последний раз.

Очнувшись от этого воспоминания, она вновь увидела перед собой высокое зеркало, сделанное из снега. Фэнцзю толкнула его рукой, и перед глазами у нее потемнело. За мгновение до того, как потерять сознание, она поняла, что в этот раз по-настоящему лишится чувств. Как было бы славно, если бы это случилось раньше.

Глава 15. Его жизнь

В самой высокой точке имения принцессы располагалась беседка Волнения сердца. Вокруг нее росли вековые деревья, вспарывая верхушками небеса. Когда солнечный свет проникал сквозь листья в маленькую беседку, создавалось впечатление, будто прикасаешься к чему-то древнему и величественному.

Теперь в беседке находились четверо: владыка Дун Хуа и жрец Шэнь Е друг напротив друга, крепко спавшая в объятиях владыки Фэнцзю и Су Мое, стоявший в стороне с опущенными руками. Все, кто нужно, в нужном месте в нужное время. По правде говоря, прекрасная картина.

Второй принц Су Мое смотрел на развернувшееся перед ним противостояние и недоумевал, потому что оба противника сидели с каменными лицами. Обычно Су Мое превосходно читал лица, но в последние дни владыка мучил его созданием артефакта, и его уставший мозг едва шевелил извилинами. Кроме того, произошедшие за последние три дня события напоминали вспышки молний, увидев которые, господин Мо никак не мог успокоиться.

Три дня назад случился счастливый день. Небеса сжалились, и его двенадцатое письмо к владыке сработало. Владыка явился в храм-дворец Разветвления дорог. Подступившая к горлу Су Мое за время его отсутствия кровь с его возвращением вернулась на свое законное место. Он надеялся, что на последнем этапе создания артефакта сможет спуститься с горы и немного отдохнуть.

На самом деле, владыка никогда не рассказывал, какой артефакт они создают. Как подчиненный, Су Мое не переспрашивал. Что ему сказали, то он и делал. Только когда владыка вернулся в храм-дворец и артефакт был завершен, Су Мое узнал, что они делали зеркало, и не простое зеркало, а Зеркало Чудесных цветов.

Он слышал о Зеркале Чудесных цветов, расположенном на Седьмом небе. Говорили, что в Зеркале отражается рассвет и закат каждого из многих тысяч миров смертных. Однако долина Песнопений все же являлась обителью бессмертных, а не смертных, так что Зеркало не смогло бы показать его прошлое и тем более отделить правду ото лжи.

Су Мое был слегка озадачен. Если не для этого, то для чего владыка потратил столько усилий на изготовление сего могущественного артефакта? Он же не мог создавать это зеркало в подарок Фэнцзю, чтобы она перед ним прихорашивалась?.. Хотя, если подумать, демоны его дери, он как раз мог.

К счастью, владыка не настолько наплевал на приличия. Когда зеркало было готово, владыка небрежно его осмотрел, затем так же небрежно черканул что-то на листе бумаги и бросил лист в зеркало. Вскоре после этого в нем появилась отчетливая сцена.

Сцена в зеркале потрясла Су Мое. Она отразила змеиный строй неподалеку от источника Развеянных тревог более двухсот лет назад. Под завывания яростного ветра и безостановочный ливень четыре питона с налитыми кровью глазами протяжно шипели, повернув головы к небу. В их шипении слышалась боль от потери ребенка. Су Мое видел себя самого, и маленькая девочка у него на руках протягивала к питонам руку, из последних сил пытаясь вернуться в змеиный строй. В ее глазах скопились слезы, а изо рта вырывалось змеиное шипение.

Су Мое из воспоминания стоял на облаке, а его изумрудная флейта парила в воздухе. На ней никто не играл, но из нее лилась мелодия, отпугивающая змей. Маленькая девочка продолжала рваться из его рук. Он мог бы сковать ее магическими путами, но почему-то в этот момент и не вспомнил о магии, удерживая исключительно силой рук девочку, которая любила слушать его флейту, спрятавшись за камнями.

Она ничего не могла поделать, только смотрела на него полными слез глазами. Он погладил ее по лбу и тихо сказал:

– Ты очень умная. Хотя ты не умеешь говорить, ты понимаешь, что говорю я. Ты не змея, ты вторая принцесса клана птиц-неразлучников. Ты хочешь жить, как змея, в этой крошечной дыре? Как змея, которую твои соклановцы считают инородной тварью? Или ты хочешь расправить крылья и взмыть в небо, как птица?

Слезы так и не сорвались с ее век. Спустя долгое время она прикусила губу, будто терпя страшную боль. Затем послышался шорох, и за ее плечами раскрылась пара белоснежных крыльев. Она повторила за ним:

–…как птица…

Он улыбнулся.

– Хорошее дитя. Ты ведь впервые раскрыла крылья? С этого дня я буду твоим наставником.

У неразлучников могло быть как одно, так и два крыла. Аланьжэ была двукрылой неразлучницей.

Сказать, что Су Мое, увидев эту сцену из прошлого, был потрясен, значило не сказать ничего.

Владыка же невозмутимо заварил чай и разлил его на две чашки. Он небрежно сказал:

– Я изменил это зеркало, чтобы увидеть прошлое земных бессмертных.

Посмотрев на Зеркало Чудесных цветов, он добавил:

– Похоже, этот мир создал Шэнь Е. Сперва посмотрим, зачем он это сделал, потом узнаем, как Сяо-Бай связана с Аланьжэ. Смотри со мной. Если что-то случится, позаботишься об этом вместо меня.

До Су Мое не сразу дошло, что владыка позволяет ему остаться, а не наваливает на него очередную работу на безвозмездной основе. На миг в голове у него все смешалось. Он спросил срывающимся голосом:

– Владыка, вы хотите сказать, это зеркало может показать причину смерти Аланьжэ?

– В этом есть что-то удивительное? – В голосе владыки послышалось недоумение.

Су Мое постарался взять себя в руки.

– Я даже не знал, что существует артефакт, способный показать прошлое бессмертных. Разумеется, это удивительно. – Помедлив, он уточнил: – Говорят, Зеркало Чудесных цветов показывает вещи лишь с одной стороны. Позвольте узнать, досточтимый владыка, зеркало отразило прошлое с точки зрения Шэнь Е?

Владыка едва заметно кивнул и, подливая чай, напомнил:

– Не касайся рамы зеркала. Остерегайся того, чтобы тревоги бессмертного, чьи воспоминания отражает зеркало, не смутили твои собственные мысли.

Увы, его предупреждение несколько запоздало: господин Мо уже дотронулся до рамы, и в одно мгновение его будто придавило скалой – так тяжело было на душе того, чьи воспоминания они видели в зеркале. От места соединения руки Су Мое с рамой прокатилось чувство, ударившее его точно в сердце. Он словно пережил целую жизнь за миг. Чужую жизнь.

Жизнь Шэнь Е.

Господин Мо вспомнил, как несколько лет назад Аланьжэ рассказала ему, что впервые они с Шэнь Е встретились за несколько дней до его дня рождения. Она еще совсем недавно покинула змеиный строй. Хотя о ней заботился наставник, в огромном дворце неизбежно настигало одиночество, поэтому она пыталась подружиться с каждым, кого видела.

В тот день она забрела в сад и, спрятавшись за старым абрикосовым деревом, увидела у цветочной клумбы Шэнь Е, игравшего с Цзюйно и Чанди в «угадай травы». Ее старший двоюродный брат уже тогда был хорош собой, но солнечный цвет и близость цветов, должно быть, сделали его вовсе неотразимым, отчего маленькой Аланьжэ еще больше захотелось с ним подружиться.

Она подумала, что в день его рождения, который должен был состояться через несколько дней, будет хорошая возможность с ним сблизиться, поэтому следует поздравить его. Вспоминая, как красиво оттеняли цветы его облик и жесты, когда в тот день он стоял у клумбы, она сперва хотела нарвать в саду цветов ему в подарок. Но она не знала, как коротка жизнь цветов. Они завяли. Тогда она по памяти нарисовала на бумаге их нежные очертания и, очень довольная, как настоящую драгоценность, понесла свой рисунок в дом дяди, чтобы поздравить брата с днем рождения.

В день своего рождения Шэнь Е сменил повседневные одежды, в которых она видела его в саду, на жреческое облачение, в котором стал разом выглядеть серьезнее и красивее не по годам. Его снова сопровождали Цзюйно и Чанди. Едва он заметил ее вдали, как сразу же перевел свой безразличный взгляд в другую сторону.

После обеда она нашла рисунок, который подарила ему, в маленькой канаве на заднем дворе. Чернила настолько расплылись, что не осталось ни следа от первоначальной картины.

У канавы стояла и усмехалась ее младшая сестра Чанди.

– Братец Шэнь Е сказал, что, раз тебя вырастили змеи и ты грызла гнилую траву, чтобы выжить, в тебе течет грязь. Не нужна ему твоя мазня…

Когда позже Аланьжэ рассказывала ему эту историю, она со смехом сказала, что с Шэнь Е в детстве они встретились лишь дважды. С тех пор она даже мысли не допускала о том, чтобы попытаться подружиться с ним, и больше никогда не приходила в дом дяди по материнской линии. Им с Шэнь Е изначально не суждено было быть вместе, и она не знала, правильно ли поступила, настаивая после на том, чтобы разделить с ним судьбу.

Господин Мо полагал, что Аланьжэ и впрямь упорствовала, и считал, что именно эти ее упорные попытки добиться у судьбы благословения их с Шэнь Е союза посеяли семена ее трагического конца. Су Мое никогда не верил, что Шэнь Е мог любить Аланьжэ. Если он любил ее, как мог спокойно смотреть, как она идет навстречу смерти?

В худшем случае он презирал ее десятки лет, и только в последние два года их отношения более или менее наладились. Но даже если и так, любые чувства, срок которым всего два года, нельзя назвать глубокими. Что до его действий после смерти Аланьжэ, то они, вероятно, объяснялись самой избитой в мире фразой: «Что имеем, не храним, потерявши – плачем».

Шэнь Е никогда не любил Аланьжэ, потому что если он ее любил, то это была бы величайшая шутка на свете.

И все же небо любило пошутить. Чувства в Зеркале Чудесных цветов обрушились на Су Мое бурлящим потоком. Господин Мо побелел. Владыка отпил чай и осведомился:

– Держишься?

Бледное лицо Су Мое искривила некрасивая улыбка.

– Уповаю на драгоценный совет досточтимого владыки. Как мне держаться и что, если я не выдержу?

Досточтимый владыка емко отсоветовал:

– Держись.

* * *

По всеобщему мнению, Верховный жрец Шэнь Е был холоден и малоразговорчив, а его мысли – непредсказуемы. Намерения повелителя еще можно было предугадать, но никто не взялся бы просчитать ход мысли Верховного жреца. Однако сейчас непостижимый разум Верховного жреца господин Мо видел как на ладони.

Видел так явственно, словно Шэнь Е был он сам.

* * *

Едва ли кто-то бы сказал, что Шэнь Е явился на свет тихо и безмятежно. Когда матушка забеременела им, ее забрали в храм-дворец, чтобы дождаться родов. Однако, когда он родился, на небе не возникло никаких необычных явлений. Шэнь Е родился настолько слабым, что даже не мог плакать.

В тот момент действующий Верховный жрец Си Цзэ во дворце отсутствовал. Некоторые недобросовестные жрецы начали роптать, желая изгнать мать и дитя из храма-дворца. К счастью, как раз в этот момент повелитель неразлучников Сянли Инь проходил мимо и решил укрыться во дворце от жары. Сянли Инь был так добр, что велел оставить сына и мать во дворце.

Заметив, что дыхание ребенка ослабевает, Сянли Инь вскрыл себе вены и нацедил полчаши крови, которую дал младенцу и тем спас ему жизнь. Впервые мальчик закричал в полдень. Изначально на востоке светило лишь ослепительное солнце, но с криком младенца вдруг взошла полная луна. Некоторое время на небе сияли сразу два светила. Сянли Инь расхохотался.

– Разве это не будущий наш Верховный жрец? Поскольку в день, когда его даровали нам свыше, небосвод поразил великолепием столь ослепительным, что оно могло бы разрушать города, почему бы нам не назвать его Е – сверкающее великолепие, ясное как день?

Он сложил фамилию своей матери с именем, пожалованным ему Сянли Инем, и с того дня звался Шэнь Е.

Повелитель Сянли Инь взял на себя заботу о браке его матери и сосватал ее шурину, старшему брату его жены. Так мать Шэнь Е переехала из храма-дворца в дом своего мужа, а он в возрасте одного года был назван следующим Верховным жрецом. Он остался в храме-дворце Разветвления дорог, где его воспитывали, окружая заботой и всячески выказывая почтение. Он стал учеником действующего Верховного жреца Си Цзэ, который научил его всему, что должен уметь Верховный жрец.

Время пролетело незаметно. Когда во дворце под горой начались волнения, Шэнь Е едва исполнилось пять лет. Владыка Си Цзэ, вкушая пирожные из фасолевой муки[52], предупредил его, что, хотя долг храма-дворца Разветвления дорог – надзирать за порядком, храм-дворец не вмешивается в происходящее, кроме случаев, когда повелитель утратил добродетель настолько, что вверг свой народ в пучину бедствий. «Переворот во дворце – их право вцепиться друг другу в горло. Наше право – посмотреть на веселье, если есть к тому интерес. Если нет, мы затворяем ворота, пьем чай и едим пирожные», – сказал Си Цзэ.

Они закрыли ворота и несколько дней наслаждались пирожными из фасолевой муки, пока снаружи наконец не пришли вести о том, что на трон взошел новый повелитель и взял в жены супругу предыдущего владыки Сянли Иня, госпожу Цинхуа. Ведающие церемониалом просили Верховного жреца обратиться к небесам и испросить у них благословения на долгое и мирное правление.

Си Цзэ сослался на то, что переел пирожных и не выдержит дороги, а потому вместе с парой слуг отправил во дворец Шэнь Е себе на замену. Тому было пять, когда он впервые возглавил церемонию моления о благословении, однако Шэнь Е не допустил ни единой ошибки. Си Цзэ был очень доволен и с тех пор ленился все чаще. Теперь, когда во дворце требовалось присутствие Верховного жреца, он, взгромоздив на голову Шэнь Е глиняный кувшин[53] этой ответственности, отправлял его отдуваться вместо себя. И этот кувшин мальчик ни разу не уронил, чему Си Цзэ никак не мог нарадоваться.

Поскольку мать Шэнь Е вышла замуж за брата госпожи Цинхуа, та стала ему тетей. Вскоре после всех событий госпожа Цинхуа родила Цзюйно. Шэнь Е часто бывал во дворце, поэтому Цзюйно нередко оставляли с ним. Когда ему исполнилось десять, ему пришлось удалиться в горы для обучения, и он не появлялся во дворце целых два года. Когда он вернулся, Цзюйно рассказала ему, что больше года назад матушка родила младшую сестренку. Младшая сестренка была мягонькой, ласковой и очень милой, но матушка бросила ее в змеиное логово. К счастью, те четыре питона не съели девочку. Они даже ловили крыс и прокусывали им шеи, чтобы напоить малышку кровью.

Во дворце имелось только одно змеиное логово – у источника Развеянных тревог. Он и сам не знал, почему ему захотелось увидеть ребенка, о котором сказала Цзюйно. Той ночью луна заливала все серебристым, словно иней, сиянием. Ступая по освещенной луной дорожке, он уже собирался войти в сад, когда услышал перешептывания дворцовых слуг в бамбуковой тени. Они говорили, что ребенок в змеиной яме обычно любил ползать в этот час, но отчего-то этой ночью оттуда не доносится никаких звуков. Неужели заболела? Нужно ли доложить повелительнице? Они говорили, что доложить нужно, и долго толкались, решая, кто пойдет, но каждый опасался попасть под раздачу, и в итоге так никто не вызвался, выдумав оправдание, мол, повелительница, бросив девочку в змеиную яму, не хотела, чтобы она выжила, и если ребенок действительно заболел, то желание повелительницы скоро исполнится. Значит, и докладывать ей не нужно, только зря беду на себя накликаешь. Лучше притвориться глухим и слепым и ничего не рассказывать. Шепот постепенно утих.

Шэнь Е приблизился к змеиной яме. В четырех столпах, где сидели питоны и которые образовывали магический строй, сейчас не угадывалось никакого движения. Ближе к краю барьера на земле лежал и мелко дрожал годовалый ребенок.

То была полночь, пятнадцатое число. На небе сияла полная луна, час наивысшего расцвета инь. Питоны впитывали лунную сущность и не могли позаботиться о малышке. Стараясь не потревожить питонов, Шэнь Е осторожно встал у самой кромки барьера и попытался дотянуться до ребенка. В лунном свете он разглядел маленькое грязное личико девочки, с трудом двигавшей потрескавшимися от жажды губами. Пара прорезавшихся молочных зубов клацнула с неприятным звуком. К груди она прижимала дохлую крысу, ее руки были заляпаны кровью.

Она была его младшей двоюродной сестрой.

Другую его сестру, Цзюйно, с детства наряжали в богатые одежды и баловали изысканными блюдами. Эта же сестра ходила в лохмотьях, жила на пяточке грязной змеиной ямы, а единственной ее пищей была крысиная кровь. Крошечный ребенок некоторое время лежал на земле и дрожал. Наконец она не выдержала и, задыхаясь, заплакала, будто кто-то сжал ее горло. Очень-очень тихо, очень-очень слабо. Этот почти беззвучный плач врезался в сердце Шэнь Е.

Он не знал, от какой болезни страдала малышка, и не знал, какое лекарство ей нужно, однако знал, что в долине Песнопений не было лекарства более действенного, чем кровь Верховного жреца. Чары змеиного строя не давали ему войти, чтобы вытащить ребенка, и все, что он мог сделать, – это прокусить себе палец и, просунув руку сквозь силовое поле, прижать его к губам ребенка. Вниз скатились несколько капелек крови, и ребенок, наконец найдя в себе силы, обхватил его за палец и начал сосать. Девочка очень хотела есть. Она не знала, что его кровь – лишь лекарство, для нее она была едой, которая помогла бы ей выжить, и она пила ее, словно крысиную кровь, пока не насытилась и не отпустила его.

Именно его кровь спасла ей жизнь, именно его кровь теперь текла в ее теле. Он никогда не спасал никого своей кровью, поэтому чувствовал, что этот ребенок для него особенный.

Он обтер ее личико рукавом и увидел ее безмятежные черты. На память ему пришли слова Цзюйно: «Младшая сестренка была мягонькой, ласковой и очень милой». Она и правда была само очарование. Он не мог понять, как у госпожи Цинхуа поднялась рука бросить дочь в змеиную яму.

Наевшаяся девочка открыла свои большие ясные глаза и спокойно на него посмотрела. Он погладил ее по лбу и улыбнулся. Умная девочка тут же слабо приподняла крошечные уголки рта, подражая его улыбке. Он принялся убаюкивать ее невесомыми похлопываниями. Некоторое время она еще внимательно рассматривала его, прежде чем в конце концов закрыть глаза и уснуть. Подходил конец часа инь, к питонам вот-вот должна была вернуться бдительность.

После этого каждый раз, когда Шэнь Е посещал дворец, он часто находил время незаметно навестить ребенка. Однако только в пятнадцатый день каждого месяца он мог приблизиться к змеиному строю. Позже он узнал от Си Цзэ, что кровь повелителя может погрузить питона в сон, поэтому под предлогом подготовки к церемонии жертвоприношения он нацедил из пальца повелителя немало крови. Теперь он мог наконец войти в змеиный строй. Однажды Шэнь Е попытался вывести за силовой барьер девочку, но стоило ее мягкой ручонке коснуться силового поля, как спящие питоны вдруг проснулись. Если бы не его ловкость, он бы закончил дни в брюхе какого-нибудь питона. Только тогда он понял, как слаб десятилетний мальчик, пусть даже он и носит титул Верховного жреца.

Он очень жалел сестру и в течение пяти лет тайно о ней заботился. Когда она была голодна, он приносил ей еду; когда она мерзла, он сделал ей одежду из сброшенной кожи питонов, чтобы защитить ее от холода. Его забота не оставляла следов – за пять лет никто ничего не узнал, и это спасло девочку от любых невзгод.

Ее бросили в змеиную яму, едва она родилась, поэтому имени у нее, разумеется, не было. Однако она не была змеей, она была принцессой клана неразлучников, у которой должно быть имя, и, раз ее родители не хотели давать ей его, он решил, что это сможет сделать он. Он назвал ее Аланьжэ, как «полная тишина».

Он выписал «Аланьжэ» на ее ладони и медленно проговорил:

– А-лань-жэ, это твое имя. Когда я буду произносить три этих слога, знай, что я зову тебя по имени.

Умная девочка, подражая ему, принялась рисовать на земле пальчиком, что показалось ему очень забавным. Он закрепил магией три знака у нее на руке, затем мягко сказал:

– Рисуй, как здесь.

Девочка бестолково вцепилась в его рукав, заморгала и с усилием выговорила:

– Е… Е… лань…

Он прошептал:

– Да, я Шэнь Е, твой двоюродный брат. А ты Аланьжэ, Сянли Аланьжэ.

Во все времена каждому следующему Верховному жрецу в возрасте пятнадцати лет полагалось удалиться в уединение для длительного совершенствования в течение двадцати лет, дабы стать заместителем ныне действующего Верховного жреца. Ребенком Шэнь Е ничем не тяготился, с нетерпением ожидая, когда так надолго уйдет в уединение, чтобы заниматься совершенствованием. Теперь, когда он заботился об Аланьжэ, он лишь мечтал о том, чтобы отложить его на день, а потом еще на день, но в конце концов понимал, что не сможет откладывать вечно.

Он боялся, что после его ухода она останется без присмотра и снова пойдет по заведомо гибельному пути: начнет есть крысиное мясо и пить крысиную кровь. В ночь перед разлукой Шэнь Е посадил в пределах змеиного строя плодовое дерево Четырех времен года для нее и принес из храма-дворца воду Небесного источника, дабы полить его. Не успел он и глазом моргнуть, как дерево проросло, обзавелось густой листвой, расцвело и принесло плоды. Он сорвал плод и дал его девочке, научив, что теперь если она проголодается, то должна есть плоды этого дерева, а если ей захочется пить, она должна пить воду из источника Развеянных тревог – ей ни в коем случае нельзя прикасаться к крысам.

В том году ей исполнилось пять. Ее лицо могло похвастаться красотой нефрита и снега, но из-за того, что в змеином строе часто клубился ядовитый туман, она ничего толком не помнила и не умела говорить. Однако она, кажется, поняла, что это прощание. Она ни за что не хотела отпускать край его одежд и отказывалась засыпать. Он долго смотрел на нее, потом наконец сказал:

– Ты еще такая маленькая, ты и не вспомнишь меня, когда я вернусь.

Девочка подумала, что он просит ее что-то сделать, и тут же кивнула, притворяясь, что все понимает. Он погладил ее по челке. В белом лунном свете ветер сорвал несколько цветов с дерева Четырех времен года, и один упал девочке на плечо. Он поднял его и заправил ей за ухо. Затем нежно провел по ее волосам у виска и пообещал:

– Я вернусь. Я стану Верховным жрецом и вытащу тебя отсюда. – Он замолчал, потом сгреб ребенка в охапку и прошептал: – Я твоя единственная семья, Аланьжэ. Ты им не нужна, но у тебя все еще есть я.

Когда он уходил той ночью, девочка вдруг проснулась и громко заплакала. Но он не оглядывался, позволяя детскому плачу постепенно затихнуть у него за спиной.

Двадцать лет показались Шэнь Е целой вечностью. Он вернулся во дворец точно ночью пятнадцатого числа. В честь его возвращения повелитель задал пир, но самому Шэнь Е не терпелось увидеть ребенка. И первое, что он о ней услышал, стало то, что второй принц Западного моря, их многоуважаемый гость, ворвался в змеиный строй. Во главе собравшихся на застолье гостей повелитель поспешил к источнику Развеянных тревог. Шэнь Е следовал за ним по пятам. Когда он вновь оказался в знакомых местах, все лежало в руинах. В глаза ему тут же бросилось рыхлое облако в небе, на котором мужчина в белом обнимал юную девушку. Поверх грубой одежды из змеиной кожи ее теперь укрывали верхние белые мужские одежды. Когда ветер всколыхнул белое одеяние, длинные черные волосы девушки разлетелись, открывая по-детски наивное личико, напоминавшее тонкую работу искусного мастера. За двадцать лет, что они не виделись, девочка выросла.

Изумрудные воды источника Развеянных тревог бурлили, питоны беспрестанно шипели, а по воздуху плыли умиротворяющие звуки нефритовой флейты. Маленькая девочка впервые расправила крылья в руках мужчины в белом одеянии. Ни у кого в правящей семье не было таких белоснежных крыльев. Белое нежное перышко слетело вниз, и Шэнь Е подхватил его.

На облаке мужчина в белом взглянул на руку ребенка и внезапно произнес:

– Аланьжэ… А ведь и впрямь слово с хорошим смыслом. Раз у тебя нет имени, почему бы тебе не зваться Аланьжэ?

Он увидел, как она бестолково уставилась на мужчину в белом и с перерывами повторила:

– А… лань… жэ?

Мужчина в белом улыбнулся:

– Очень хорошо, Аланьжэ. Я Су Мое, Су Мое с Западного моря.

«Я Шэнь Е, твой двоюродный брат. А ты Аланьжэ, Сянли Аланьжэ».

Второй принц стоял, держа девушку высоко в воздухе. Он кивнул повелителю и вежливо улыбнулся.

– У нас, в Западном море, если хотим вырастить хорошего сына, мы тоже любим отпускать его набираться опыта и оттачивать мастерство вдали от дома. Полагаю, повелитель тоже хотел закалить дух принцессы и поэтому приказал ей совершенствоваться в змеином строю. Вот только этот ребенок с первого взгляда приглянулся мне, вашему покорному слуге. Я бы хотел взять ее себе в ученицы и воспитывать подле себя. Не окажет ли мне повелитель такую милость?

Он говорил так вежливо и так коварно.

Повелитель стоял со сложным выражением лица, но в конце концов согласился.

Шэнь Е заметил, как второй принц погладил ребенка по лбу и тихо сказал:

– Тебе больше не нужно здесь оставаться, ты пойдешь со мной, рада?

Она мягко кивнула и выгнула уголки своего нежного рта в улыбке. Улыбнулась так, как он учил ее в детстве. Как он и думал, она забыла его, но кое-что в ней от него все же осталось. Благодаря двадцати годам упорного совершенствования он наконец накопил достаточно сил, чтобы вытащить ее из змеиного строя. Однако в его руках еще не было большой власти. Даже если бы он вытащил ее, единственное, что он мог для нее сделать, – это спрятать. Второй принц Западного моря мог защитить ее куда лучшим образом.

Когда умолкла музыка, отпугивающая змей, огромный питон вдруг обнажил клыки и рванул ввысь. Тонкие иглы, созданные нарочно для борьбы с этими питонами, сорвались с пальцев Шэнь Е. Они замедлили атаковавшего свирепого змея, и он тяжело рухнул на землю. Шэнь Е хладнокровно засунул руки в рукава и, воспользовавшись гомоном изумленных придворных, беззвучно покинул источник Развеянных тревог. Она родилась под несчастливой звездой, подумал он. Теперь ей, кажется, начало везти. Это было отрадно.

* * *

Двадцать лет упорного труда и долгого совершенствования, все безынтересные годы, проведенные в горах, он часто думал о ней. Небеса избрали его Верховным жрецом. Для матери он всегда был больше оказанной честью, чем рожденным ею сыном. Она скорее боготворила его, чем любила, поэтому он никогда не знал, что такое привязанность.

Однажды он сказал Аланьжэ, что он – ее единственная семья, но разве не была и она его единственной семьей? Он спас ее от смерти, дал ей имя и излил на нее всю нерастраченную родственную любовь. Он был одержим, и одержимость носила ее имя. Но теперь у нее появилась опора куда лучше, чем та, которой он мог бы ее обеспечить. Он подумал, что от этой одержимости пора избавиться, пока она не превратилась в его личного внутреннего демона. Избавиться так надежно, чтобы он навсегда обрел покой.

Десять лет спустя он все еще часто думал о ней, но никогда не упоминал ее и никогда к ней не приближался.

За то время, пока он занимался совершенствованием, госпожа Цинхуа родила Чанди. Похоже, ее ненависть к Сянли Цюэ чуть поутихла, потому что жизнь Чанди по сравнению с жизнью Аланьжэ была куда благополучнее.

Когда Шэнь Е вернулся во дворец, Цзюйно и Чанди от него не отлипали и постоянно вспоминали при нем Аланьжэ. Цзюйно была тиха и воспитанна, она никогда особо не любила говорить на такие темы. Но и она забыла доброту, которую проявляла к Аланьжэ в детстве. Каждый раз, когда Чанди особо усердствовала, ругая Аланьжэ, он с трудом сдерживал раздражение.

Однажды Чанди снова заговорила о сестре:

– Сегодня я слышала, как старая дворцовая служанка рассказывала, что, когда Аланьжэ еще сидела в змеиной яме, она пила крысиную кровь и ела крысиное мясо, чтобы выжить. Можете себе это представить? Да она выпила столько крысиной крови, что, наверное, вся ее собственная кровь превратилась в кровь этих омерзительных крыс, скажите, а? Она же такая грязная и омерзительная, никак понять не могу, почему отец вообще позволил ей вернуться в клан, да еще и назвал ее принцессой. Разве она заслужила?! Братец Шэнь Е, скажи, я права?

Он подумал про себя: если из-за того, что она пила крысиную кровь, в ней теперь течет крысиная кровь, то, раз она пила его кровь, значит, в ее теле теперь течет и его кровь? От этой мысли у него в голове вдруг все смешалось.

А Чанди продолжала его донимать:

– Братец, ну правильно я говорю же?

Он не выдержал и холодно выговорил:

– Раз уж мы заговорили о крови, то, думаю, ты знаешь, какую единственную кровь презирают в храме-дворце Разветвления дорог.

Лицо Чанди побелело. Единственной кровью, которую презирали в храме-дворце Разветвления дорог, была кровь рожденных от измены. Таким образом получалось, что между кровью Чанди и Аланьжэ нет никакой разницы. Но это он вырастил Аланьжэ, это он поил ее своей кровью. Пусть даже в ней текла кровь ее матери-изменщицы, какое это имело значение?

* * *

В последние годы Си Цзэ все больше отстранялся от дел. Он построил бамбуковый домик за горой Цинань и распустил слухи о том, что его поразил тяжелый недуг, ему нужно переехать куда-нибудь подальше, ему нужно восстановиться и так далее и тому подобное. Сперва Шэнь Е поверил этим слухам и отправился навестить наставника в его обители. Тут-то он и увидел, как Си Цзэ, закатав штанины, ловит рыбу босиком в реке. Его лицо выглядело даже живее и здоровее, чем его собственное.

Си Цзэ пару раз притворно кашлянул и заявил с самым честным выражением лица:

– Этот владыка точно болен, но, поскольку этот владыка силен и крепок, ему претит болезненный вид. Взгляни, может, я и не кажусь тебе больным, на самом деле я вот-вот уйду из жизни.

Шэнь Е сообщил уходящему из жизни Си Цзэ:

– Многие наши товарищи выразили желание навестить вас в ближайшем будущем. Ваш жизнерадостный вид определенно произведет на них впечатление.

Улыбка так и приклеилась к губам Си Цзэ.

Говорили, что перед жрецами, позже навещавшими Си Цзэ, всегда представал один и тот же вид: прикованный к постели Си Цзэ с печатью смертельной муки на изможденном лице.

* * *

Поскольку Си Цзэ серьезно занемог, все дела храма-дворца, как само собой разумеется, легли на плечи Шэнь Е. В том же году Верховный небожитель Тай Шан с Девяти небесных сфер устроил собрание в саду Драгоценного лунного света на Тридцать втором небе. Обсуждали даосское учение с точки зрения чань-буддизма. Шэнь Е отправился на собрание вместо Си Цзэ.

Собрание продлилось восемьдесят один скучный день, но из-за того, что на него пригласили немало бессмертных, все немного оживились. Поэтому после собрания, воспользовавшись всеобщим воодушевлением, бессмертный сотен плодов пригласил всех на фруктовый пир, который затянулся еще на девять дней.

Шэнь Е и предположить не мог, что, когда он вернется в долину Песнопений, его встретят звуки соны.

Аланьжэ выходила замуж. За Си Цзэ.

То был ветреный день. От парящего в воздухе храма-дворца Разветвления дорог к земле шла лестница из облаков. Под неуловимые звуки небесный владыка Си Цзэ, облаченный в свадебные одежды, спустился вниз и самолично вывел из паланкина одетую в красное невесту. Он крепко взял ее за руку, и они шаг за шагом поднялись к величественным дворцовым воротам. Шэнь Е стоял за бескорневым деревом Бодхи, что росло у самых врат. Поверх свадебных одежд на Аланьжэ был плащ того же красного цвета. Его глубокий защищающий от ветра капюшон скрывал большую часть ее лица, открывая только ярко-алые губы и маленький белоснежный подбородок.

Шэнь Е нахмурился, достал из рукава черное перо и тихо сдул его с ладони. Внезапно на лестницу из облаков налетел свирепый порыв ветра и сорвал с Аланьжэ капюшон. Она придержала рукой взметнувшиеся пряди и вскинула взгляд, слегка приподняв брови. Как же долго он ее не видел. Она была прекрасна.

В голове у него снова все смешалось. В ту ночь цветы дерева Четырех времен года сыпались, как снег. Под цветущим деревом он обнял ее, еще совсем маленькую девочку, и тихо ей пообещал:

– Я твоя единственная семья, Аланьжэ. Ты им не нужна, но у тебя все еще есть я.

И с того момента, как десять лет назад он отвернулся от нее в лунном свете, это обещание потеряло силу. У нее появится больше тех, кого она сможет назвать семьей: ее наставник, ее муж, а позже и ее дети. Посмотрев на нее в последний раз, он отвел взгляд, и ветер потихоньку стих.

Си Цзэ поправил ее капюшон. На ярко-алых губах Аланьжэ появился намек на дразнящую улыбку. Не Шэнь Е научил ее этой улыбке, но он знал того, кто улыбался подобным образом. Второй принц Западного моря, Су Мое.

Время подобно воде. В Аланьжэ не осталось никаких его следов, будто он никогда и не появлялся в ее жизни. Си Цзэ перешагнул вместе с ней порог храма-дворца, и за ними тяжело закрылись ворота. Черное перо, легко лавируя в воздушных потоках, вернулось в руку Шэнь Е. Он потерял Аланьжэ десять лет назад. Он не мог сказать, что потерял ее снова. Только он не знал, почему теперь разминуться с ней было гораздо больнее, чем в прошлый раз.

Спустя более чем двадцать лет Си Цзэ отрекся от должности, и Шэнь Е сменил его, став самым молодым Верховным жрецом в истории долины Песнопений. Си Цзэ притворился неизлечимо больным и сбежал за гору Цинань. Шэнь Е лично сопроводил его в бамбуковую рощу. Си Цзэ даже поддразнил его:

– Ты красив до ужаса, умен до ужаса, вот только ходишь вечно с каменным лицом. Поверь, улыбка делает тебя гораздо красивее, чем вечно каменная физиономия. Так что не мог бы ты улыбнуться наставнику на прощание, чтобы он немного порадовался?

Шэнь Е оглядел бамбуковую рощу, но не увидел и следа женских вещиц. В конце концов он не выдержал и спросил:

– Где ваша жена?

Си Цзэ встряхнул немного влажное одеяло, которое сушилось на солнце.

– Зачем же такой юной госпоже сидеть здесь со мной в уединении? Разумеется, она у себя в имении, вдали от гор.

Шэнь Е скользнул взглядом по горному пейзажу и бесцветно заметил:

– Вы очень к ней добры.

Си Цзэ улыбнулся и довольно произнес:

– Ей действительно со мной повезло.

О Верховном жреце Шэнь Е говорили, что он бесподобно красив, но холоден и высокомерен, никого к себе не подпускает. В целом, он вел себя ровно так, как о нем и говорили. С тех пор как он возглавил храм-дворец Разветвления дорог, его деятельность становилась все более и более неприметной. Кроме как на больших церемониях, Верховный жрец будто нигде и не мелькал.

На второй год после того, как Шэнь Е занял должность Верховного жреца, госпожа Цинхуа попросила повелителя даровать ему брак с Цзюйно. Тогда он еще некрепко встал на ноги и поэтому не смог отказать. Однако под предлогом того, что он еще не достиг совершеннолетия и для совершенствования ему необходимо отрешиться от всего мирского, Шэнь Е добился того, что была проведена только церемония помолвки, а саму свадьбу отложили на неопределенный срок. После помолвки он стал еще реже покидать храм-дворец, упражняясь в каллиграфии и владении мечом, сажая деревья и играя в вэйци. Только масляная лампа да каноны скрашивали его одиночество.

Когда Аланьжэ вышла замуж, он засадил свой сад деревьями Четырех времен года. Поскольку он не поливал их водой из Небесного источника, росли они медленно. Неспешно минуло двадцать лет, когда с Цзюйно произошел неприятный случай, а с первого дерева слетел первый цветок, сменившись первым плодом.

Хотя поступок Цзюйно сильно подмочил репутацию Шэнь Е, она все же была единственной родственницей Сянли Иня, и он не мог ее не спасти. Он прекрасно понимал, что спасти Цзюйно все равно что самому загнать себя в тупик – нынешний повелитель непременно вцепился бы обеими руками в шанс изгнать его из храма-дворца.

Однако порой случаются ситуации, которые кажутся тупиковыми, а когда наступает подходящий момент, они неожиданно становятся настоящим спасением.

Сянли Цюэ был тираном. С того дня, как взошел на трон, он, словно алчный тигр, смотрел на храм-дворец, желая подмять его под себя. Си Цзэ видел его насквозь, но был слишком ленив, чтобы разбираться со всеми этими хлопотами. Вот почему, когда власть оказалась в руках Сянли Цюэ, а преемником Си Цзэ был еще малолетний ребенок, предыдущий Верховный жрец с радостью оставил все на этого ребенка, а сам сбежал на задний склон горы Цинань.

Из-за сложного распределения сил внутри храма-дворца мало кто заметил, как разрослись притязания Сянли Цюэ, никак не желавшего от них отказаться. Пускай в последние годы Шэнь Е все еще и занимал высокую должность Верховного жреца, во всем, что бы он ни делал, везде он натыкался на препятствия и ограничения.

Однако, как только храм-дворец потеряет Верховного жреца, сумасбродный Сянли Цюэ больше не будет стараться умерить свои притязания на храм-дворец. Кроме того, хотя, к сожалению, Сянли Цюэ был осторожен в последние годы, у Шэнь Е точно нашелся бы способ заставить его потерять терпение.

Какие бы внутренние противоречия ни раздирали храм-дворец Разветвления дорог изнутри, служившие в нем никогда бы не допустили осквернения извне. Едва бы Сянли Цюэ поторопился напасть на храм-дворец, как противоборствующие стороны внутри дворца мгновенно бы отбросили былые обиды и сплотились, дабы отразить удар врага.

Само небо избрало Шэнь Е Верховным жрецом. Пусть даже Сянли Цюэ низложил его, как только бы повелитель всерьез схлестнулся с жрецами, только Шэнь Е мог бы возглавить сопротивление храма-дворца Разветвления дорог. Даже у тех закостенелых старейшин, про которых говорят «заглатывают древность, но не усваивают ее», не осталось бы иного способа спастись, кроме как принять его обратно. Шэнь Е отступил, чтобы перейти в наступление.

Он занимал такое высокое положение, молодой и окутанный тайнами Верховный жрец. Его чтил народ, но жизнь его напоминала пустошь. Посреди этой пустоши стоял только храм-дворец, да изредка, когда восточный ветер сметал пыль и песок, можно было увидеть несколько семян дерева Четырех времен года. Семян, неспособных прорасти.

Но что за судьба даровала ему шанс вновь увидеть Аланьжэ на помосте для казни Цзюйно? Она была вся в красном, за спиной ее широко распахнулись белоснежные крылья. Она зависла в воздухе и, чуть наклонив голову, с легкой улыбкой в уголках рта спросила:

– А ты помнишь? Хотя я и не росла вместе с тобой, как Цзюйно, я тоже твоя сестра.

«А-лань-жэ, это твое имя. Когда я буду произносить три этих слога, знай, что я зову тебя по имени».

– Говорят, кровь Верховного жреца обладает способностью очищать от скверны. Интересно, станет ли чище моя кровь милостью досточтимого господина?

«Ты еще такая маленькая, ты и не вспомнишь меня, когда я вернусь».

– Я его спасла. Он мой.

«Я вернусь. Я стану Верховным жрецом и вытащу тебя отсюда».

– Оглянись, какова нынешняя ситуация?

«Я твоя единственная семья, Аланьжэ. Ты им не нужна, но у тебя все еще есть я».

Как он мог забыть. Аланьжэ.

Но он оставил ее слишком надолго. Он не знал, когда она научилась брать заложников и удерживать в плену.

Он видел ее в самых сокровенных снах. Ему снилось, что это он спас ее из змеиной ямы и именно в его объятиях она расправила крылья. Он и подумать не мог, что однажды впадет в уныние, но если на свете и существовал кто-то, кого он не хотел бы видеть свидетелем своего падения, то это могла быть только Аланьжэ.

Но она заперла его в своем доме, в этом маленьком мирке. Как пленника.

Никому не нравится жить в клетке.

Потом она писала ему письма, в насмешку прикрывшись чужим именем. Он всегда лучше всех умел скрывать свои чувства, и, если бы дураком его выставила не Аланьжэ, он не пришел бы в такую ярость.

В покоях для занятий колебался свет свечей. Она лениво прислонилась к низкой кушетке и сказала:

– А может, ты просто никогда не думал, что я не презираю тебя так, как презираешь меня ты? Может, ты мне даже нравишься и все, что я сделала, я сделала для того, чтобы тебя порадовать?

Если она хотела его порадовать, почему подписывалась чужим именем, почему не оставила под посланием свое собственное?

Он задыхался, чуть ли не впервые в жизни не находя нужных слов, а она смеялась.

– Может, я сказала правду, а может, солгала. Может, я тебя люблю, а может, просто дразню.

Когда она сказала, что любит его, она слегка наклонила голову и на ее лице появилось то невинное выражение, которого он давно не видел. До того как она произнесла слово «люблю», он даже не подозревал, что семена дерева Четырех времен года, которые он похоронил глубоко в своем сердце и которые никак не могли прорасти, – любовь. И когда она произнесла эти слова, их действие было сравнимо с тем, что с долго закрытого короба сорвали все печати и то, что было в нем заперто, вырвалось наружу.

Почему он долго и упрямо совершенствовался? Почему хотел спасти ее? Почему она единственная, кто появлялась в его самых сокровенных снах?

Он еще ни о чем не успел подумать, как уже ворвался в каменный магический строй, спасая ее от зверя цюаньинь. Когда он обнял ее и они вдвоем вырвались из силового поля, она прошептала ему на ухо:

– Ты любишь меня, Шэнь Е.

Он держал ее в своих объятиях и видел, что ее глаза горят таким же ярким блеском, совсем как в ту лунную ночь, когда в детстве он учил ее произносить ее имя.

– Е… Е… Лань.

Она дважды перепутала схожие по звучанию слоги. Возможно, эта путаница была предвестником.

Он был обречен полюбить ее. На самом деле, он никогда не переставал ее желать.

* * *

Следующие два года можно было назвать хорошими. Он пересадил несколько деревьев Четырех времен года во двор Ранней весны. Летом половина из них зацвела, а половина принесла плоды. Аланьжэ задумчиво стояла под усыпанным фруктами деревом.

– В змеиной яме тоже росло дерево Четырех времен года. Я постоянно ела его плоды в детстве. Я слышала, раньше там не было этого дерева, но оно пустило корни за одну ночь и принесло плоды. Должно быть, небеса сжалились надо мной.

Тогда она не могла вырваться из ловушки ядовитых туманов, она и впрямь обо всем позабыла. Но тут нечего и говорить, подумал он. Сейчас все уже достаточно хорошо.

Иногда она ставила под те деревья плетеную из лоз лежанку, чтобы насладиться прохладой лунной ночи. Однажды он вышел из мастерской, где создавал зеркало, и увидел ее в далеком пятне лунного, похожего на иней, света. Она устроилась на плетеной лежанке и, кажется, крепко спала в тени огромной кроны дерева Четырех времен года. Сборник стихов выскользнул у нее из рук.

Больше всего он любил смотреть на нее спящую. Даже когда его сердце переполняли тревоги, достаточно было увидеть ее умиротворенное спящее лицо, и он вмиг обо всем забывал. Она все еще была рядом с ним.

По лежанке разметались опавшие белые цветы. Он наклонился и долго смотрел на нее, затем поднял один цветок и вложил в ее волосы. Провел пальцами по волосам у нее на висках, затем скользнул по ее бровям, переносице и губам. Он впервые прикрепил цветок к ее волосам тоже под деревом Четырех времен года. Этим очень личным движением он будто исполнял данное обещание: у тебя все еще есть я, Аланьжэ, меня будет достаточно.

Спустя время он наклонился и поцеловал ее в лоб. Она не проснулась.

Но потом все пошло наперекосяк.

* * *

Якобы желая проверить, как идут успехи в изготовлении зеркала, госпожа Цинхуа прибыла в имение Аланьжэ, чтобы поговорить с Шэнь Е. В мастерской подобный маске макияж госпожи Цинхуа отразился в части двустороннего зеркала в его руке. Женщина негромко сказала:

– Каждый день, который Сянли Цюэ остается у власти, – это еще один день, в который вы не можете вернуться в храм-дворец Разветвления дорог. Я не знаю, какой блестящий план вы составили, но знаю, что вам не по нраву сидеть взаперти. Вы всегда уважали моего покойного мужа, а мое желание отомстить за него не угасало ни на день. Почему бы нам обоим не получить желаемое? Если Цзюйно взойдет на трон, клянусь от ее имени, что дворец правителя никогда не оскорбит храм-дворец.

Согласно его предыдущей стратегии, будь он сейчас свободен, он давно бы вынудил Сянли Цюэ начать войну с храмом-дворцом. Но теперь Сянли Цюэ уже не был таким безрассудным, как раньше. Он решил захватить дворец постепенно – как постепенно поедает тутовые листья шелковичный червь. На поверхности храм-дворец казался безупречным, но внутри, Шэнь Е не сомневался, многих жрецов заменили приспешники Сянли Цюэ. Не то чтобы он ничего не знал о происходящем во внешнем мире, проведя эти два года в уединении. Он ждал, когда госпожа Цинхуа придет к нему.

В юности Си Цзэ часто наставлял его: «Храм-дворец Разветвления дорог никогда не вмешивается в низменные споры без крайней необходимости. Подобное для нас унизительно». Похоже, Си Цзэ давно предполагал, что однажды им придется унизить себя вмешательством в эти суетные споры, и, поскольку не желал переживать унижение сам, взвалил это бремя на него.

С госпожой Цинхуа на стороне Шэнь Е Сянли Цюэ был обречен. Госпожа Цинхуа намеревалась возвести на трон Цзюйно, какое для него имело значение, кто станет новым повелителем: Цзюйно или наследный принц Сянли Хэ? Храму-дворцу Разветвления дорог нужна была только смерть Сянли Цюэ.

Госпожа Цинхуа трижды посещала имение Аланьжэ, выказывая полную искренность намерений. Он все просчитал и подарил ей парчовый мешочек. Использование яда никогда не было гениальным способом кого-то убить, но для госпожи Цинхуа это был самый подходящий способ. Сянли Цюэ никому не доверял, поэтому перед последним шагом Шэнь Е приходилось совершить немало маневров на этой дороге. Как действовать на каждом участке, чего избегать, кого при дворе переманить на свою сторону, кого начать переманивать, что делать, если где-то они преуспеют, что делать, если где-то они не преуспеют… У него набралась толстая стопка бумаги, как та, которую использовали для работы с числами. Каждый ход требовал точности.

Хотя Сянли Цюэ души не чаял в госпоже Цинхуа, она жила, как птица в клетке. Раньше она мало что понимала в интригах и играх сильных мира сего. Шэнь Е провел ее по этой дороге.

За две ночи до смерти Сянли Цюэ госпожа Цинхуа снова побывала в имении Аланьжэ. Шэнь Е как раз делал чертеж рамы для зеркала, чтобы по нему потом сделали форму. Хотя госпожа Цинхуа приходилась ему тетей, она всегда уважительно обращалась к нему на «вы» и «ваше превосходительство». Она пришла еще раз обсудить с ним ситуацию, касающуюся Сянли Цюэ, и еще раз заверить, что его примут обратно в храм-дворец Разветвления дорог сразу, как только все произойдет.

Шэнь Е взял кисть и обратил все свое внимание на бумагу.

– Когда все закончится, я хочу Аланьжэ.

Цинхуа вскинула голову. Он изобразил безразличие.

– Все, что она со мной сделала, я должен вернуть ей сполна.

Он посмотрел на сосредоточенно сдвинувшую брови госпожу Цинхуа:

– Или вы вспомните, что она тоже ваша родная дочь, и пожалеете ее?

Цинхуа долго молчала, потом сказала:

– Когда все закончится, Аланьжэ будет вашей.

Он не собирался жениться на Цзюйно, и сила храма-дворца никогда бы не оказалась в руках Цзюйно так же, как госпожа Цинхуа никогда не допустила бы, чтобы она досталась Аланьжэ. Это был лучший предлог, чтобы забрать Аланьжэ в храм-дворец.

Но самую большую ошибку в своей жизни он допустил, когда недооценил госпожу Цинхуа.

* * *

В ночь шестнадцатого дня седьмого месяца года Сянли Цюэ скончался. В девятнадцатый день седьмого месяца года Шэнь Е поспешно сопроводили в храм-дворец Разветвления дорог, чтобы он возглавил церемонию погребения почившего правителя. И не прошло трех дней, как в храм-дворец поступило сообщение, в котором говорилось, что Аланьжэ обвинили в убийстве повелителя и бросили в тюрьму.

Он получил это известие в главном зале храма-дворца, и черная ваза для жертвоприношений вдруг выскользнула у него из рук и разбилась.

Госпожа… Цинхуа не сдержала обещания. Она тщательно все продумала, превзойдя его ожидания.

Разве могла знать Цинхуа, каковы его истинные чувства к Аланьжэ? Она пошла на эту уловку только чтобы исключить вероятность наступления того дня, в который у него могут возникнуть какие-либо чувства к Аланьжэ и он окажет ей поддержку, вздумай та угрожать положению Цзюйно на троне. Она просто хотела убить Аланьжэ, она никогда не считала себя ее матерью. Как он мог не подумать об этом раньше?

После того как Аланьжэ заточили, за ним также установили пристальное наблюдение.

Однажды Цинхуа посетила храм-дворец и обратилась к Шэнь Е, как страдающая мать:

– Вы так ненавидите Аланьжэ, что я не могу не испытать печали. Она совершила большую ошибку, заточив вас, но она все же моя плоть и кровь, и мне будет невыносимо смотреть на ее бесконечные страдания. Ответьте мне, пусть даже она совершила огромную ошибку, разве ее смерть исчерпает вашу ненависть? Прошу, окажите мне эту милость, и тогда, если вам что-то потребуется в будущем, я сделаю для вас все возможное.

Когда она договорила, то, поскольку следила за его лицом, заметила, как остро сверкнули его глаза.

Он нахмурился, будто был действительно недоволен. Мгновение спустя он медленно произнес:

– В школе правящей семьи есть ученая по имени Вэнь Тянь. Не могу знать, знакомы ли вы с ней. Если чувствуете вину передо мной, не могли бы вы назвать ее вашей приемной дочерью? В тяжкие для меня времена она не отнеслась ко мне плохо. Наши умы и сердца едины, я хочу просить ее стать моей женой.

Цинхуа медленно улыбнулась.

– Почему бы и нет?

В ее улыбке читалось некоторое облегчение.

Цинхуа разрешила Вэнь Тянь составить Шэнь Е компанию в храме-дворце. Когда они встретились, на лице этой всегда сдержанной девушки сияла редкая улыбка.

Когда рядом никого не было, она внезапно обратилась к нему:

– Мне ведомо, что вы женитесь на мне, дабы воздать за благодеяние, но знаете ли вы, что вашим самым большим благодетелем была ее высочество вторая принцесса? Даже я видела, как она о вас заботилась. На сей раз ее оклеветали, а вы продолжаете бездействовать. Вы и впрямь когда-то мне нравились, но сегодня я поняла, что вы вовсе не достойны моего благорасположения.

Он не стал ничего объяснять. Во времена несчастий он не верил никому, кроме себя. Если Вэнь Тянь говорила от чистого сердца, она была достойна его уважения. Если же она только повторяла то, что нашептала ей Цинхуа, желая испытать его, то ему следовало сохранять бдительность.

В конце концов Цинхуа поверила ему, и слежка за ним ослабла, особенно когда рядом с ним находилась Вэнь Тянь. Однажды он отправился с Вэнь Тянь на задний склон горы Цинань и, выгадав возможность от нее отстать, направился в пещеру Цинъи. Хотя пещера Цинъи и звалась очень скромно, в ней располагалось самое насыщенное духовной силой место на горе Цинань. Последние два года Си Цзэ медитировал в этой пещере.

Стрела без оперения с закрепленным на ней письмом прошла сквозь защитный барьер и упала в пещере. В письме говорилось, что Аланьжэ попала в ловушку.

Когда Си Цзэ ушел в уединение, он поставил двух жрецов охранять вход в пещеру. Хотя Шэнь Е доверял Си Цзэ, то же не относилось к двум жрецам-охранникам, поэтому письмо он написал чужим почерком. Теперь он мог надеяться только на то, что Си Цзэ прочтет письмо и покинет пещеру, чтобы спасти Аланьжэ.

В смутные времена еще более важно сохранять спокойствие и тщательно все обдумывать. Если Си Цзэ вызволит Аланьжэ, то через три-пять месяцев Шэнь Е тихо покинет храм-дворец и воссоединится с ней. Если Си Цзэ не прочтет письмо, единственным способом будет получить право казнить Аланьжэ в храме-дворце Разветвления дорог. Тогда у Шэнь Е, конечно, будет только половина или даже меньше шансов на то, что он спасет ее и им удастся сбежать, но эти шансы хотя бы были.

Цинхуа плела интриги против него, а значит, если он переживет это испытание, он никогда не позволит ей осуществить ее желание. Цинхуа всем сердцем желала убить Аланьжэ, а значит, он определенно посадит вторую принцессу на трон.

Во всем необъятном мире у него не было семьи, теперь не осталось семьи и у Аланьжэ. Пусть все против них, что с того? Они были друг у друга, а раз они есть друг у друга – этого достаточно.

В первый день восьмого месяца года Аланьжэ похитили. В тот же день Сянли Хэ выступил в поход. Когда пришли вести, Шэнь Е возглавлял церемонию благословения армии на террасе Духовного гребня. В последнее время и правда слишком многое пошло под откос, но, к счастью, это дело прошло как надо. Он не ошибся, Си Цзэ его не подвел.

Однако после похищения Аланьжэ за Шэнь Е установили еще более пристальное наблюдение. В конце концов, Цинхуа все еще ему не доверяла. К счастью, Аланьжэ оставалась в безопасности, он знал, и этого ему было достаточно.

С передовой время от времени поступали военные донесения. Хотя все это время Шэнь Е находился в храме-дворце, он более или менее знал об их содержании. Увы, в это «более или менее» не входила та простая истина, что солдат на реке Сысин в бой вела Аланьжэ, а не Сянли Хэ.

На шестой день восьмого месяца года войска клана сов отбросили армию неразлучников к югу от Сысин. Неразлучники потеряли тридцать тысяч солдат.

Неторопливо прогуливаясь по храму-дворцу, Шэнь Е увидел в саду деревьев Четырех времен года несколько опавших плодов, которые расклевали птицы, отчего из них выпало несколько бурых семян. Он собрал эти семена и спрятал.

На восьмой день восьмого месяца года Аланьжэ использовала строй Полумесяца, дабы преградить путь врагу, заперев сов за рекой и лишив их возможности перебросить войска.

Он расчистил полянку в саду, высыпал семена в землю и полил их водой из Небесного источника. На следующий день из семян выросли молодые и красивые деревца.

На четырнадцатый день восьмого месяца года клан сов прорвал строй Полумесяца. Аланьжэ была вынуждена прибегнуть к технике Призыва души и подожгла Сысин кармическим огнем.

Он нагреб к саженцам земли. За последние несколько дней они обзавелись густыми изумрудными кронами, а на одном из них даже распустился изящный маленький цветок. Он сберег его магией, подумав про себя, что он очень бы подошел Аланьжэ.

На семнадцатый день восьмого месяца года Аланьжэ погибла в бою. Кармический огонь выжег ее душу дотла, и она канула в воды Сысин.

Он бесцельно бродил по саду; дерево Четырех времен года густо расцвело. Он отрезал ножницами несколько красивых ветвей, решив сохранить их, чтобы она могла потом поставить их в вазу и любоваться.

Поползли слухи, что Сянли Хэ погиб в бою, а Аланьжэ казнили за тяжкое преступление. Даже Чанди, любимица Сянли Цюэ, сошла с ума от горя, услышав о смерти отца. От большой правящей семьи осталась одна Цзюйно.

На девятнадцатый день восьмого месяца года ссыльную Цзюйно торжественно возвратили в главный город и пригласили занять трон.

На двадцатый день восьмого месяца года Цзюйно лично навестила храм-дворец, желая получить благословение на мирное правление. Когда церемония завершилась, она пригласила Шэнь Е постоять у лотосового пруда.

На лице простой и сдержанной девушки из прошлого теперь читались перенесенные невзгоды. Она долго смотрела на лотосовый пруд, потом наконец сказала:

– Я провела два года в изгнании. Хотя мне и пришлось пережить некоторые трудности, эти два года я чувствовала себя по-настоящему живой. Поняла многих людей, многие вещи стали ясны. Из нас, троих сестер, Аланьжэ была единственной, кого хорошо воспитали. Когда она выросла, я так ненавидела ее только потому, что завидовала ее вольной жизни. Когда она только родилась, я помню, что очень любила ее.

Он не знал, что она имела в виду, поэтому промолчал в ответ. Миг спустя Цзюйно продолжила:

– Матушка о многом мне не рассказывала, но на самом деле сердцем я чувствую правду. Я не верю, что Аланьжэ убила повелителя. – Она повернулась и посмотрела на него. – Брат, матушка иногда пугает меня.

Цинхуа всю свою жизнь посвятила старшей дочери. Говорят, даже жестокая тигрица не пожирает своих детенышей – Цинхуа же, не колеблясь, искалечила и погубила младших дочерей, дабы возвести Цзюйно на трон. Однако в конце концов Цзюйно и не думала ее благодарить. Она испугалась своей ужасной матери.

Расплата.

Он бесцветно ответил:

– Ты боишься не ее, а ее силы. Теперь ты повелительница, твоей матери не должно больше вмешиваться в дела управления.

Двадцать второй день восьмого месяца года выдался погожим. Солнце не припекало, изредка поднимался легкий ветерок. Не придумать погоды лучше для того, чтобы навестить друзей. Словно нарочно выбрав это время, владыка Си Цзэ пришел навестить Шэнь Е в храме-дворце.

Он как раз листал книгу в саду деревьев Четырех времен года. Си Цзэ вошел в круглый проход и подошел к нему. Лицо его казалось постаревшим и безразличным. Он не стал размениваться на приветствия и просто сел напротив него.

– Мир за пределами горы меняется вновь и вновь, а ты сидишь тут, в праздном уединении.

Шэнь Е поднял голову и искоса взглянул на Си Цзэ. Затем перевернул страницу и снова уткнулся в книгу.

– Помнится, вам нравилось повторять, что храм-дворец находится за пределами обыденности и мирской суеты. Раз так, то какое отношение внешние изменения имеют к этому дивному запредельному месту? – Он снова перевернул страницу и добавил: – Аланьжэ, она…

Си Цзэ нахмурился и оборвал его:

– Я никогда не вляпывался в любовь, поэтому, естественно, не знаю, о чем вы там с Аланьжэ думали. Но раз ты спросил о ней, значит, ты все еще о ней беспокоишься. Раз так, зачем толкнул ее в пропасть? Дело, конечно, ваше, я вообще как бы посторонний, так что не мне что-либо говорить. Путь, который выбрал ты, путь, который выбрала она, – все это было предначертано свыше. – Он вздохнул. – Я пришел к тебе, чтобы исполнить ее желание. Она сказала, у тебя остались двадцать ее писем. Перед самым отъездом она просила меня забрать их вместо нее.

Си Цзэ будто что-то говорил, но Шэнь Е уже ничего не слышал. Единственная фраза, которая вонзилась ему в ухо, как длинная игла, была «перед самым отъездом». Где его пальцы легли на страницу книги, так они и застыли, когда он медленно переспросил:

– Перед самым отъездом? Вы спасли ее, а потом дали уехать?

Си Цзэ будто растерялся, словно не понимая, почему тот спрашивает.

Предчувствие чего-то нехорошего забралось в сердце Шэнь Е. Он резко встал и направился к выходу из сада.

– Раз уж вы здесь, значит, сможете и помочь мне отсюда выйти. Куда бы она ни пошла, если мы сейчас же покинем гору, мы еще сможем ее вернуть. Вы не знаете, но она мастер причудливых решений, беспокойно мне отпускать ее куда-то одну…

Он никогда не был разговорчив, но сейчас не мог остановиться, страшась, что его перебьют. Чего же он боялся? Он и сам знал. Только они с Аланьжэ были друг у друга. Судьба снова ошиблась. Но не должна же она ошибиться именно в этот момент? Если этот шаг был неверен, что если…

Си Цзэ вдруг будто что-то понял и заговорил у него за спиной:

– Тебе никто не рассказал? Шэнь Е, Аланьжэ ушла на поле боя, она заменила…

Его оборвали грубым:

– Замолчите.

«Замолчите».

Будто, если Си Цзэ ничего не скажет, все, чего он желал, сбудется именно так, как он желал.

Тишина в саду стояла такая оглушительная, что слышно было, как прохладный ветерок переворачивает тихо шуршащие страницы книги.

Шэнь Е вцепился в садовые ворота, на лбу у него выступил холодный пот. Но он по-прежнему отчаянно пытался удержать спокойное выражение на лице, как будто если он сумеет сейчас притвориться, то самые пугающие из его потаенных кошмаров, каждого из которых хватило бы, чтобы уничтожить его самого, развеются, будто их и не было.

Но медленные слова Си Цзэ вынудили его остановиться:

– Аланьжэ, она…

Пауза.

– Цинхуа показала ей твое прошение. Перед тем как отправиться в Сысин на передовую, она сказала, что, возможно, ей не суждено было полюбить в этой жизни. Она боролась за тебя. Пусть те два года любви были всего лишь иллюзией, она готова была это принять, только не ожидала, что ты настолько сильно ее возненавидишь. Какой бы жизнестойкой она ни была, в конце концов, даже ей такого не вынести. – Он помедлил и произнес: – Она сказала, что вернется. Я не знал, что она отправилась в Сысин умирать.

Он говорил так спокойно и тихо, но каждое слово вонзалось в сердце Шэнь Е, как острейший кинжал. Он знал, что Си Цзэ не нарочно, но хотел бы, чтобы тот бил еще глубже, еще больнее, чтобы Шэнь Е ощутил, что он еще жив, чтобы у него достало сил возразить Си Цзэ:

– Аланьжэ не может умереть. Я не верю ни единому твоему слову.

Мгновение Си Цзэ изучал его лицо, затем понизил голос:

– Хочешь верь, хочешь нет. – Он вздохнул. – Когда Цинхуа и Цзюйно узнали о ее смерти, они скрыли подробности от придворных, поскольку шел передел власти. Но я не понимаю, почему они решили скрыть это от тебя.

Он не знал, как ему выдавить из себя хоть звук.

– Скажите, где она?

Си Цзэ долго молчал и в этой бесконечной тишине, казалось, наконец понял: молодой Верховный жрец и хотел бы не поверить ему, но не мог. Однако вместо того, чтобы поверить бывшему наставнику на слово, он решил убедиться во всем лично.

Спустя время Си Цзэ ответил:

– Она рискнула всем и задействовала технику Призыва души. Жесточайшее заклятье древности истрепало и испепелило ее душу. Потом пепел затонул на дне реки Сысин.

Шэнь Е сильно трясло. И он пошел прочь – нетвердо, но очень быстро.

* * *

В тот день Верховный жрец, который явно не мог сопротивляться и которого, по мнению дворцовых соглядатаев, охраняли слишком тщательно, вышел из дворца прямо через главные ворота. Его наглость так их разозлила, что они устремились к нему, требуя остановиться. Тогда он с лицом асура[54] обнажил один-единственный меч.

Его меч засверкал, как молния, и в следующий миг все преграждавшие ему путь соглядатаи были обезглавлены. Из сотни с чем-то стражей выжил только один – какой-то мелкий лазутчик, который вечно везде опаздывал и в этот день так же не изменил своей привычке, спасшей ему жизнь. Когда Верховный жрец ушел, стражник, дрожа, вызвал почтового голубя и, привязав к лапке птицы послание о том, что Верховный жрец покинул храм-дворец, отпустил – лететь к госпоже Цинхуа и ее дочери, которые были далеко отсюда, на реке Сысин. По традициям птиц-неразлучников они молились на реке о павших.

В двадцать шестой день восьмого месяца года рядом с останками погибших солдат установили террасу высотой в сотню чжанов и украсили ее благовещими облаками. Повелительницу на церемонию сопровождала огромная свита. Поторопившись, Шэнь Е тоже прибыл к реке в тот день.

Подобно нефритовому поясу, река текла вокруг горы Пинъюнь. В утреннем свете тихо плыли мелодии, доносившиеся от леса Музыки. Последние несколько дней Шэнь Е так торопился, что не ел и не пил. Образ Аланьжэ стоял в его опустевшем сознании. Как только он закрывал глаза, перед ним вставала она, такая яркая и полная жизни, что он не мог поверить, что она оставила его. Но как он мог не поверить? В конце концов, он не из тех, кто обманывает самого себя.

Последние несколько дней он провел в облаках. Он отстранился от мыслей, отстранился от боли. Ему нужно было достигнуть Сысин. Нужно было найти ее. Она даст ему ответ, и этот ответ станет его концом.

Он и не думал о том, чтобы как-то скрыться от свиты повелительницы. Он просто шел по берегу реки, представляя, как она тоже шла по этому длинному пути, последнему пройденному в ее жизни. О чем она думала, когда шла по этой дороге? Неужели все еще ненавидела его?

Шэнь Е добрался до оконечности берега, где вздымалась высокая терраса. Знамена трепетали на ветру, как лотосы. Лицо Цинхуа под фиолетовым шелковым зонтом отразилось в его глазах. Он видел в ней редкий страх. Он не знал, выглядел ли он сейчас пугающе. Цинхуа словно закоченела лицом и что-то приказала. На него градом обрушились железные стрелы. По наитию он взмахнул клинком. Длинный меч вошел в берег реки, от него разошлось силовое поле, закрывая путь стрелам. Но им не было конца. Ситуация зашла в тупик.

Внезапно со стороны реки подул ветер, и из глубины леса кто-то будто заиграл погребальную песню. С ветвей осыпались белые музыкальные цветы, миновавшие ливень острых стрел и упавшие в строй, порожденный его мечом. Один маленький цветок, точно маленькая белая бабочка, осел на рукояти меча. Под трепетание крыльев этой бабочки перед ним возникла Аланьжэ. Чернильно-черные волосы, темно-красные одежды, привычная улыбка. Она сняла белый цветок с рукояти его меча и покрутила его в пальцах. Затем медленно вставила его за ухо, скользнула пальцами по волосам у виска, остановилась. У него так сильно болело внутри.

Он протянул руку обнять ее, но схватил только пустоту. Всего лишь тень, оставленная музыкальными деревьями… В миг колебания его разума железная стрела пробила барьер меча и вонзилась ему в плечо. Неодолимая сила заставила его отступить на несколько шагов, хлынувшая изо рта кровь окрасила рукоять меча в алый.

«Недавно услышав, что в имение Ранней весны прибыл новый гость, спешу передать ему поклон».

«Может, я сказала правду, а может, солгала. Может, я тебя люблю, а может, просто дразню».

«Ты любишь меня, Шэнь Е».

«Иногда я думаю, что этого недостаточно. Иногда думаю, что и это – предел мечтаний».

Он терял ее так много раз, но сейчас, когда тень перед ним медленно растворилась в воздухе, он впервые ощутил, что значит потерять.

Она. Ты больше никогда ее не увидишь. Не услышишь ее голос. Не сможешь прикоснуться. Она даже решительно отказалась от возможности переродиться. Неважно, сколько минует жизней, неважно, кем ты станешь, ты никогда с ней не встретишься.

Ее больше нет. Она ушла, ушла навсегда.

Страшная боль раздирала его глубоко изнутри, расползаясь цунь за цунем. То было запоздалое отчаяние, которого он в жизни не испытывал. Знал бы заранее, ждал бы? Чего он боялся в этом недолговечном мире? Ради чего ему теперь жить?

От горизонта налетел штормовой ветер, на востоке солнце затянули густые облака. Длинный меч, что сдерживал поток стрел, вдруг взорвался темным светом, в котором расплавились коснувшиеся его стрелы. Исходивший от клинка темный свет медленно разрастался, словно печь, грозившая сжечь внутри себя весь мир и уничтожавшая все живое, что попадалось ей на пути. Это была сила, способная сокрушить небо и уничтожить землю. Он не знал, откуда в нем взялась эта сила. Знал только, что желал похоронить весь мир вместе со своей одержимостью, и, едва он осознал это желание, уже не мог остановиться.

Он и не собирался останавливаться.

В глазах стоявших на высокой террасе Цинхуа и Цзюйно читался чистый ужас. Никогда он не видел их такими бессильными, какое приятное это было зрелище. Здесь упокоилась Аланьжэ. Среди воды и гор, птиц и цветов, насекомых и рыб. Хорошо. Раз он не вернется, он похоронит себя вместе с ней – это и станет его концом. Станет их концом.

Зловещий черный свет расползся по Сысин. Вода кипела и испарялась, пока в русле не остался только ил и песок. В нескольких чжанах от него, на высокой террасе для церемонии, Цзюйно потеряла сознание, и только Цинхуа держалась изо всех сил. В этот опасный момент из густых облаков над террасой внезапно возникла фигура.

Владыка Си Цзэ.

В конце концов, клан оказался на грани истребления. Вечно беззаботный предыдущий Верховный жрец больше не мог оставаться в стороне.

Мужчина был одет в белое, в его широких рукавах закручивался вихрь явственной силы. В выражении его лица читалась усталость, которую он уже был не в состоянии утаить.

Он задействовал все силы, чтобы остановить распространявшийся темный свет. Потом повернулся к Шэнь Е.

– Есть способ спасти Аланьжэ. Говорят, у Девяти небесных сфер есть артефакт под названием лампа Сплетения душ, которая способна заново воссоздать души обычных смертных, и, хотя эта лампа не поможет нам, земным бессмертным, у всего сущего имеется закон и образец. Почему бы не взять за образец способ действия лампы и по ее образу и подобию создать некое место, которое смогло бы воссоздать душу Аланьжэ? Шэнь Е, ты хочешь уйти вслед за ней, переполняемый сожалениями? Или хочешь снова ее увидеть?

Заполнявший небосвод темный свет погас. Слова Си Цзэ дошли до ушей Шэнь Е, вернув ему разум. Он поднял глаза на облаченного в белое Верховного жреца и глухо произнес:

– Что я должен делать?

Си Цзэ понизил голос:

– Ты готов исчерпать совершенствование всей своей жизни и создать для нее другой мир? Пускай сначала она будет лишь поддельной оболочкой, если ты проявишь достаточно терпения, чтобы воссоздать ее душу, однажды она оживет в полной мере. Ты готов отдать за это свою жизнь?

Шэнь Е посмотрел на стоявшего перед ним Верховного жреца и с очень спокойным лицом произнес:

– Я уже потерял все, скажи, что же еще я не смогу отдать?

Глава 16. Оказывается, они всего лишь тени

Второй принц Западного моря Су Мое снискал славу чаровника и сердцееда. Хотя воспоминания об Аланьжэ причиняли ему боль, он все же сохранял некое самообладание и изящество, в чем-то печальные и достойные сожаления. Бесчисленное множество чувствительных бессмертных говорили, что такой господин – на весь мир один.

Су Мое всю жизнь считал, что в истории любви Аланьжэ он всего лишь мимопроходящий покупатель соевого соуса[55], несчастный третий угол, которого, к несчастью, угораздило невзаимно влюбиться в главную героиню.

Но после увиденного в Зеркале Чудесных цветов ему пришлось признать, что по части страданий Шэнь Е, как главный герой, ушел далеко вперед. Более того, многочисленные раны, от которых пострадал Шэнь Е, нанесены его, покупателя соевого соуса, стараниями.

Не эту истину он желал узнать. Но как бы там ни было, это был ответ. Его он искал более двух столетий, и правда оказалась такова, что, кажется, вся его любовь и ненависть во всех смыслах за миг ушли в пустоту.

Но в конце концов, это был ответ.

Господин Мо всегда был вежливо слеп и глух. Он не думал, что прошлое Шэнь Е и Аланьжэ окажется таким, не думал, что правда о созданном Шэнь Е Сне Аланьжэ окажется такой. Обоих открытий было достаточно, чтобы он заработал себе пару душевных ран. Но затем, когда ему открылась третья неожиданная истина, он был не только потрясен, он уже не знал, как выразить слово «потрясение».

Третий вопрос не имел никакого отношения к нему непосредственно. Скорее, этот вопрос касался досто-чтоб-его-чтимого владыки.

В это время Зеркало Чудесных цветов показывало Шэнь Е, одним взмахом меча забравшего три времени года долины Песнопений и потратившего все свое совершенствование на создание Сна Аланьжэ под руководством Си Цзэ. Второй принц расплачивался за тот момент, когда в приступе любопытства коснулся рукой рамы зеркала, теперь вынужденно болтаясь по всем горкам переживаний Шэнь Е.

Сквозь туман он услышал, как досто-чтоб-его-чтимый владыка медленно произнес:

– Вернись, я посмотрю.

Второго принца Су, может, и втянуло в жизнь Шэнь Е в зеркале, но это еще не значило, что он знал, как из нее вытянуться. Владыка, похоже, тоже это понимал.

Просто он, видите ли, привык отдавать приказы.

Некоторое время владыка в глубоких раздумьях разглядывал его никчемное отражение, затем черканул что-то на листе бумаги и опустил в зеркало. Поверхность зеркала мгновенно покрылась рябью, как весенняя вода, по которой расходятся круги. Изображение в зеркале постепенно исчезло за ней. Правая рука Су Мое внезапно высвободилась из рамы. Когда он снова посмотрел в зеркало, рябь успокоилась, но на его поверхности теперь начали появляться благоприятные облака и журавли Девяти небесных сфер.

Су Мое озадаченно протянул:

– Это…

Владыка подпер щеку рукой и, глядя в зеркало, спокойно ответил:

– Триста лет назад.

Су Мое обвел взглядом знакомые беседки и дворцы в зеркале и произнес еще более озадаченно:

– Раз мы отмотали жизнь Шэнь Е на триста лет назад, почему в зеркале Небеса?

Владыка повертел чашу в ладони и задумался.

– Если я угадал…

Он замолчал на полуслове.

Владыка редко подолгу раздумывал, еще реже он колебался. Это было потому, что размышления и нерешительность обнаруживали своего рода неуверенность, а владыка не так уж часто бывал в чем-то не уверен.

Су Мое поднял глаза и с удивлением обнаружил, как благовещие облака в зеркале постепенно расступаются и в отражении проступают величественные покои. Четыре колонны подпирали очень высоко установленные балки, отчего пространство казалось выше и шире. Но внутри этих покоев ничего не было, кроме сразу бросающегося в глаза ложа из облаков. Казалось, что на затуманенной кровати лежит фигура. Когда изображение в зеркале слегка увеличилось, Су Мое покрылся холодным потом. На кровати из облаков лежал одетый в пурпур сребровласый бог.

Кем еще он мог быть, кроме владыки Дун Хуа?

Тем не менее, когда Су Мое взглянул на живого владыку, сидящего рядом с ним, тот все еще вертел чашу в руках как ни в чем не бывало. В зеркало он смотрел не дрогнув, будто давно предвидел подобный исход.

Вскоре после этого перед слоем облаков произошло какое-то движение. Одетый как полагается молодой чиновник приблизился к облачному покрову, как полагается заменил цветы в вазе у изголовья кровати и как полагается зажег курильницу для благовоний перед ширмой, а затем так же как полагается поправил угол одеяла спящего владыки. Когда он закончил расправлять одеяло, вошел пожилой бессмертный. Поскольку молодой небесный чиновник и пожилой небожитель были в повседневной одежде, по ней нельзя было определить их ранг.

Седобородый бессмертный очень почтительно поклонился серьезному молодому чиновнику и сказал:

– Господин Чун Линь, что же случилось?

Чун Линь. Су Мое слышал это имя. Ходили слухи, что, когда владыка затворился в Рассветном дворце, он назначил этого бессмертного дворцовым управляющим. Чун Линь был самым верным слугой владыки, на весь мир шла слава о его осторожности. Десятки тысяч лет прочие служители Девяти небесных сфер брали с него пример.

Чун Линь как полагается нахмурил брови и сказал, взвешивая каждое слово:

– Старейшина Юнь Чжуан, я пригласил вас по делу чрезвычайной важности. Владыка после восстановления печатей на пределе Чудесного смысла погрузился в глубокий сон, и мы оба знаем, что он запретил рассказывать об этом, дабы весть не вызвала волнений. Кроме того, с вашей помощью несколько дней назад Звездный владыка Сы Мин несколько изменил книгу Жизни смертных, чтобы мы смогли обмануть других небожителей, заставив их поверить в то, будто владыка стремился испытать восемь страданий бытия: рождение, старость, болезнь, смерть, разлуку с любимым человеком, встречу с ненавистным человеком, невозможность достижения цели, душевные и физические страдания. Поэтому он возжелал войти в круг перерождений. Но владыка заснул так внезапно. Хотя он не оставил никаких последующих распоряжений, в последнее время мне не по себе от одной мысли.

Старейшина Юнь Чжуан приблизился.

– Осмелюсь спросить: что не дает вам покоя?

Недаром он был придворный Рассветного дворца – не привык ходить окольными путями, как все в Девяти небесных сферах, говорил сразу в лоб.

Чун Линь тяжело вздохнул.

– Пускай владыка усмирил предел Чудесного смысла и запер Мяо Ло, если станет известно, что владыка после этого был вынужден погрузиться в глубокий сон, даже если Мяо Ло сейчас заперта, я беспокоюсь, как бы она вновь не попыталась вырваться и ввергнуть мир в хаос. Чтобы дать владыке спокойно поспать необходимые сто лет без опасения нового прорыва со стороны Мяо Ло, я долго думал и нашел ответ. Старейшина, вы ведь превосходно умеете создавать души. Если бы вы могли взять половину тени владыки, создать из нее душу и отправить в долину Песнопений… Разумеется, когда эта душа воплотится, она не будет знать, что является тенью владыки или что на ее плечи ложится огромная ответственность по защите предела Чудесного смысла. Тем не менее в конце концов на этой душе останется след духовных сил владыки. Воплотившись в долине Песнопений, он будет живой угрозой Мяо Ло. Более того, неразлучники долины Песнопений живут недолго. Когда тело обратится в пыль, воплощенная душа, разумеется, вернется тенью владыки. Так что о ней не придется беспокоиться.

Старейшина Юнь Чжуан долго молчал, потом начал размышлять вслух:

– Вы так тщательно все обдумали. Сейчас понимаю, что ваш способ – единственно возможный выход. Но, по моему скромному мнению, после того как я создам эту душу и отправлю ее в долину Песнопений, нам обоим нужно выпить воды забвения, чтобы не вспомнить это дело. Вы всегда были тщательны в делах, полагаю, вы также согласитесь с этим стариком. Хотя эта перевоплощенная душа и является, по сути, лишь частью тени владыки, она все равно является его частью. Если кто-либо из нас непреднамеренно раскроет секрет, кто-то с нечистыми помыслами может поглотить эту душу, доставив нам всем уйму неприятностей. Во время сна владыка ослаблен, а значит, с уничтожением части тени его духовные корни тоже пострадают.

Чун Линь кивнул.

– Вы правы.

Сцена в зеркале тихо исчезла после того, как Чун Линь вместе с пожилым небожителем вышел из комнаты. Прерывистые облака, бесконечные крыши – все, казалось, растворилось в воде. Зеркало Чудесных цветов снова стояло перед ними, как обычное зеркало.

Господин Мо всегда считал себя достаточно хладнокровным для бессмертного своего поколения. Но по какому-то провидению сегодня на него одно за другим обрушивались откровения, после которых он чувствовал себя совершенно разбитым. До этого он был совершенно спокоен, теперь же, когда все раскрылось, от его былого равнодушия не осталось и следа. Он не знал, что такое этот проклятый «предел Чудесного смысла», но, если не думать о нем, он прекрасно понял разговор внутри зеркала между Чун Линем и Юнь Чжуаном.

Они совершенно определенно сказали, что Шэнь Е был не кем иным, как тенью владыки.

Неужели Шэнь Е на самом деле был тенью владыки?

Бесстыдным преуменьшением было бы сказать, что это осознание обрушилось на Су Мое как удар молнии. Но если его словно ударило молнией, то что случилось с тем, кто тоже видел отразившееся в зеркале? Су Мое не мог не посмотреть на владыку. И все же владыка, которого произошедшее явно должно было потрясти много больше, был по-прежнему спокоен и хладнокровен.

Он наливал чай все теми же отточенными движениями, что и прежде.

Когда он впервые вошел в этот мир, Дун Хуа ни на миг не предположил, что Шэнь Е может быть его собственной тенью. Были моменты, когда ему казалось, что отпечаток ци жреца чем-то ему знаком, но, поскольку у него не было никакого желания беспокоиться по этому поводу, он решил для себя, что это обычное дело для тех, кто практикует схожие техники, и благополучно об этом забыл.

Когда он не хотел напрягать мозг по-настоящему, тот особо и не работал. Дун Хуа не начал сомневаться, имеет ли Шэнь Е к нему какое-либо отношение, пока не увидел через Зеркало Чудесных цветов, как тот использует силу, способную разрушить Небо и Землю. Этот темный разрушительный свет изначально был одной из его наиболее могущественных техник. Значит, он не ошибся, он действительно узнал свою магию. Значит, они с Шэнь Е имели схожее происхождение. Но и подобное объяснение его вполне устраивало.

Тень, всего лишь тень.

Узнать, что Шэнь Е – его тень, было не так ошеломительно, как увидеть земного бессмертного, использующего магию времен сотворения мира. Сегодня этому чуду было найдено объяснение. В конце концов он был его тенью…

Он не учел наличие тени и недостаточно тщательно все продумал.

Если Шэнь Е был его тенью, то Сяо-Бай и Аланьжэ…

Дун Хуа поднял кисть, готовый написать портрет Аланьжэ, чтобы погрузить его в спокойную гладь Зеркала Чудесных цветов, когда внезапно за окном раздались шум ветра и гром. Он поднял голову и увидел устрашающего вида тучи, надвигающиеся, по-видимому, со стороны главного города…

Чашка со звоном упала на стол. Затем владыка убрал Зеркало Чудесных цветов в рукав, встал и поспешил к городу.

Су Мое тоже выглянул в окно, где бушевала непогода, и протянул:

– Этот гром звучит немного странно.

Порыв ветра – и он увидел, что владыка покинул комнату. Он столько дней следил за владыкой, что мог с уверенностью сказать: тот никогда не был так обеспокоен. Су Мое было любопытно, но времени на колебания не было, и он поспешил за владыкой.

Поднялся зловещий ветер, надвинулись проклятые облака. Дун Хуа пролетел с ветром и приземлился возле беседки Волнения сердца в имении принцессы Аланьжэ в главном городе. В тот же момент он увидел, как Шэнь Е собирается поднять Фэнцзю с кушетки внутри беседки. Жрец едва коснулся тонких рук девушки, как между ними промелькнуло лезвие обнаженного клинка. И точно так же, казалось бы, спящая Фэнцзю теперь оказалась в объятиях Дун Хуа.

Су Мое медленно спустился с облаков, мысленно восхищаясь скоростью владыки.

Клинок Высокого долга вонзился в столб беседки на уровне глаз Шэнь Е. После тщательного отбора остановившись на личности Си Цзэ, владыка заморозил Си Цзэ этого мира в пещере Цинъи за горой Цинань. После этого он принялся от всего сердца играть роль Си Цзэ. Первоначальная внешность и личность господина Си Цзэ не стали бы для него проблемой. Проявить осторожность следовало лишь в одном – всякий раз, когда он обнажал свой меч, он должен был скрывать истинный вид знаменитого меча Высокого долга, чтобы никто не догадался о личности хозяина по его мечу.

И все же сейчас этот знаменитый клинок Высокого долга обнажили, совершенно не таясь, прямо на глазах у Шэнь Е. Свет, проходя через десятки тысяч сечений на цирконе, расходился множеством лучей, которые сплетались с послеполуденным солнечным светом внутри беседки, слепя глаза.

Су Мое был убежден, что, если бы не меч Высокого долга, Шэнь Е сразился бы за то, чтобы вернуть Фэнцзю. Однако меч Высокого долга оправдывал свое имя. Одно его появление остановило Верховного жреца. После недолгого молчания Су Мое услышал, как Шэнь Е медленно произнес:

– Меч Высокого долга?

Теперь, когда он узнал меч Высокого долга, как он мог не узнать досточтимого бога перед собой? Жрец был действительно умен. Он снова посмотрел на владыку, на его лице читалась некоторая неуверенность.

– Для меня большая честь лицезреть досточтимого владыку в этом мире. Однако я не ведаю, чем заслужил подобной чести и почему вас интересуют мои личные дела?

Когда владыка стоял перед собственной тенью, его лицо… ничего не выражало. Дун Хуа взглянул на пустой стеклянный сосуд на каменном столе и сказал Шэнь Е:

– Кажется, ты собрал сущности, необходимые для создания души для Аланьжэ. Ты поместил их все в тело Сяо-Бай?

Су Мое взглянул на Фэнцзю, которая лежала на руках владыки. Владыка говорил очень спокойно, похоже, с ее высочеством все в порядке.

– Действительно, ничто в этом мире не ускользнет от вашего взора, – сказал Шэнь Е после долгого молчания. – Хотя я не знаю, почему вы здесь, женщина в ваших объятиях – моя единственная одержимость. Я надеюсь, что досточтимый сможет проявить снисхождение и вернет ее мне.

Дун Хуа сел на кушетку рядом с каменным столом, позволив спящей Фэнцзю лечь ему на грудь. Обхватив ее одной рукой, он слегка поднял взгляд и сказал:

– Она моя. Почему я должен отдать ее тебе?

Шэнь Е внезапно поднял голову. Легким движением руки Дун Хуа снял заклятье выправления с Фэнцзю. Он небрежно произнес:

– Сяо-Бай случайно попала в этот мир. Она заменила созданную тобой Аланьжэ.

Глядя на потрясенное выражение лица Шэнь Е, Дун Хуа снова спокойно заговорил:

– Предыдущий жрец, владыка Си Цзэ, и правда был мастером. Будь Аланьжэ из неразлучников, чары, которым он обучил тебя, чтобы ее оживить, сработали бы, пусть эта магия и противоестественна. Но Аланьжэ была всего лишь душой, созданной из тени. Изначально у нее была только одна жизнь. После того как ее жизнь закончится, она должна вернуться в дым и пыль. Неважно, как ты собрал остатки ее прижизненных энергий, ты все еще не сможешь создать другую душу. Ты не оживишь ее, что бы ни делал. Она не вернется.

Изумрудная флейта из рук Су Мое упала на землю. Шэнь Е ошеломленно спросил:

– Что вы… что вы говорите?

Зеркало Чудесных цветов из рукава владыки снова явило себя на солнечный свет и встало на каменный стол. Дун Хуа все еще держал Фэнцзю на руках, когда вызвал из воздуха кисть и бумагу. Он набросал небольшой портрет Аланьжэ, затем написал рядом с ней несколько слов, бросил листок в зеркало и сказал:

– Мне тоже немного любопытно, как она оказалась тенью. Давайте посмотрим.

* * *

Когда они просматривали прошлое Шэнь Е, первым, что появилось, было его рождение. Теперь в Зеркале Чудесных цветов отразилась школа.

Сразу за школой, на зеленом склоне, резвились несколько сказочных птиц и животных. В школе громко читали Праджняпарамиту-сутру[56]. По мере того как солнце клонилось к закату, читающий говорил все тише, казалось, урок подходил к концу. Вскоре после этого пожилой козлобородый бессмертный собрал свои книги и вышел из школы. Один за другим ученики высыпали на склон холма и, вскочив на верховых животных, полетели с горы группами по двое-трое. Последней медленно вышла молодая девушка в красном, окруженная несколькими красивыми парнями. Ее волосы были черными, как чернила, и роскошными, как облака, а брови изогнуты, словно полумесяцы. На лбу – родимое пятно в виде алого цветка Пера феникса. Ее глаза сияли, как звезды, а губы казались вишневыми. В выражении ее лица читалось нетерпение.

Это была ее высочество Фэнцзю из Цинцю.

– Это тоже случилось триста лет назад? – спросил Су Мое.

Владыка не отрывал пристального взгляда от Фэнцзю из зеркала.

– Двести девяносто пять лет назад, незадолго до рождения Аланьжэ.

Владыка лишь предположил, что Аланьжэ тоже тень Фэнцзю. Но когда он опустил портрет Аланьжэ в Зеркало Чудесных цветов и на его поверхности появилась Фэнцзю, все встало на свои места. Как он и ожидал, душа Аланьжэ действительно была создана из тени Сяо-Бай. Но почему Сяо-Бай также послала свою тень в долину Песнопений? Опять же, она будто и не знала, что Аланьжэ была ее собственной тенью. Это наводило владыку на размышления.

В зеркале парни, следовавшие за Фэнцзю, постепенно приближались. Ближайшие трое, которые обступили ее, были одеты в синие, белые и зеленые одежды соответственно. Судя по одежде, они больше походили на отпрысков Небесного клана, чем на бессмертных Цинцю. Первым из Зеркала Чудесных цветов заговорил парень в синем. Вид у него был возвышенный. Казалось, невысказанные чувства раздирают его, когда он посмотрел на Фэнцзю и сказал:

– Я давно слышал, что Цинцю – благословенная обитель бессмертных. Я хотел посмотреть это место во время учебы здесь. Так вышло, что несколько дней назад я встретился с владыкой Бай Чжи. Уважаемый сказал, что ваше высочество хорошо знакомы с местными достопримечательностями. После сегодняшнего занятия у нас будет десятидневный перерыв. Осмелюсь спросить, не согласитесь ли вы уделить мне время и показать все красоты Цинцю?

Фэнцзю выдержала горящий взгляд парня и вымолвила:

– Я…

Парень в зеленом оттолкнул локтем парня в синем и посмотрел на Фэнцзю серьезными сверкающими глазами.

– Любование прекрасным дивно уложится в один день. Я слышал, что ваше высочество превосходно готовит. Не хотели бы вы выпить со мной в мире смертных, раз уж у нас выдался перерыв? У меня есть довольно много любимых винных домов, которые я хотел бы вам показать. Там готовят даже блюда, которых нет на Небесах. Уверен, вас бы они заинтересовали.

Фэнцзю выдержала горящий взгляд парня и вымолвила:

– Я…

Парень в белом оттащил парней в зеленых и синих одеждах. Глаза его были глубоки, как озеро по осени. Он сказал Фэнцзю:

– В конце концов, еда и питье – легкомысленные занятия. Я слышал, ваше высочество весьма сведущи в магическом оружии и древней истории. Увы, именно по ним я безнадежно отстаю. Не могли бы вы во время перерыва помочь мне с их освоением?

Фэнцзю выдержала взгляд парня и вымолвила:

– Я…

Глаза трех парней были полны ожидания. Фэнцзю выдержала их выжидающие взгляды и вытолкнула вперед парня, который, кажется, засыпал прямо на ходу. Она спросила его:

– У меня… есть какие-нибудь планы на перерыв после сегодняшнего занятия?

Сонный парень протер глаза, достал из рукава маленькую записную книжку, перевернул несколько страниц, зевнул и сказал:

– Ах, у вашего высочества много планов. Владыка Бай Чжи приказал, чтобы до полудня ваше высочество навестили его и справились о травмах трех господ. Ну, тех трех господ, которые пригласили тебя поиграть во время последнего десятидневного перерыва, предыдущего десятидневного перерыва и десятидневного перерыва до. Ну, те, которые переломали себе ноги, сломали руки и расцарапали шеи. Во второй половине дня, дайте-ка мне подумать, вашему высочеству нужно будет поспешить на гору Чжунху, чтобы сразиться с госпожой Чжиюэ. Это поединок с весьма вероятным смертельным исходом, так что, по сути, ваше высочество освободится только к вечеру.

Парень в синем, парень в зеленом и парень в белом застыли, как каменные истуканы. Фэнцзю безучастно закрыла книжицу сонного мальчика, затем повернулась к остальным троим и любезно сказала:

– Поединок с госпожой Чжиюэ не так уж серьезен, смертельный исход только вероятен. Это вопрос отрубания одной-двух рук. Возможно, я управлюсь примерно к часу Петуха. Господа, кто из вас будет меня ждать?

Троица парней в ужасе обменялись взглядами и резво побежали вниз по склону, забыв про своих верховых животных. Они ускользали даже быстрее кроликов. Владыка не сводил сияющего взгляда с зеркала, губы его слегка дрогнули.

Небо в зеркале темнело. Сонный парень взглянул на Фэнцзю, сотворил кисточку из воздуха, снова открыл книжицу, которую держал в руке, лизнул кончик кисточки и нацарапал сверху несколько имен.

– Еще троих спугнули, – заметил он. – Хотя твоя семья немного торопится с твоим браком, нет необходимости так пугать их. Может, сейчас ты и не хочешь замуж, но что, если захочешь в будущем? Тогда-то они тебе и пригодятся.

Фэнцзю потерла лоб и сменила тему:

– У меня нет животного для верховой езды. И у тебя его нет, братец Хуэй Лан. У верхового животного четвертого дядюшки, Би Фана, похоже, сегодня какие-то дела, и он за нами не заедет. Как думаешь, нам вызвать облако или спуститься с холма пешком?

Сонный мальчик закрыл маленькую книжицу и указал на горизонт:

– А что там за благовещие облака?

Фэнцзю проследила взглядом за его пальцем, указывающим куда-то вдаль, и не увидела ни одного благовещего облачка. Зато на горизонте, окрашенном закатным сиянием в золотистую полосу, действительно обнаружились прибывавшие в больших количествах густые облака.

Хотя владыка изменил Зеркало Чудесных цветов, чтобы показать прошлую и настоящую жизни земных бессмертных, Су Мое не ожидал, что оно покажет прошлое богини Цинцю. А если это стало возможным, стало быть, прошлое ее как-то связано с жизнью Аланьжэ. Он не видел никакой связи между этой сценой и Аланьжэ, но к тому времени, когда густые облака внутри зеркала опустились и рассеялись, он понял, почему Зеркало Чудесных цветов показывает эту школу. Божеством, приземлившимся перед Фэнцзю и братцем Хуэй Ланом, был владыка Загробного мира Се Гучоу.

Поскольку смертные также обладали душой, жизнь их находилась в ведении трех божеств: первый был совершенным владыкой Северного ковша, второй – звездным владыкой Южного ковша, а третий – владыкой Загробного мира, господином Гучоу. Южный ковш наблюдал за рождением, Северный ковш ведал смертью, а Загробный мир отвечал за посмертный суд и перерождение. Господин Гучоу, что значило «одинокая лодка», как и намекало его имя, жил в одиночестве. Он постоянно уединялся в Загробном мире, редко общаясь с другими бессмертными.

Увидеть этого бога можно было только раз в год на Большом собрании, где он выказывал уважение Небесному владыке. По впечатлению Су Мое, при каждой их встрече тот всегда выглядел болезненно и устало, как только выглядят крупные чиновники. Вот и сейчас господин Гучоу стоял перед Фэнцзю именно с выражением смертельной усталости на лице. Попросив ее отпустить братца Хуэй Лана, он указал на труднопроходимую горную дорогу впереди и сказал:

– На закате Цинцю хорош. Пойдем по той дороге.

Фэнцзю последовала за Се Гучоу. Теперь, когда все ученики разошлись по домам, гора погрузилась в тишину. Время от времени над их головами раздавались крики птиц, возвращавшихся в гнезда. Они огляделись и решили сесть под деревом жуи.

Се Гужоу снял с пояса горлянку, сделал глоток и сказал:

– Пожалуй, у меня есть что тебе сказать.

Фэнцзю рассмеялась.

– Это из-за вина, которое тебе доставили слишком поздно? Прости. Мы же с тобой друзья. Раз я обещала прислать тебе персикового вина Чжэ Яня, я никогда не откажусь от своих слов. Но видишь ли, недавно Чжэ Янь и мой четвертый дядя поссорились. Даже мне к старому фениксу сейчас лучше не соваться…

Се Гучоу прервал ход ее мыслей:

– Из-за владыки Дун Хуа.

Улыбка Фэнцзю застыла на лице.

– Никто в мире не должен знать этого, – сказал Се Гучоу. – Я полагаю, владыки Северного и Южного ковшей тоже не заметили. Возможно, мне это открылось потому, что я отвечаю за террасу Колеса перерождений.

Когда он увидел, что Фэнцзю обратила на него все свое внимание, он добавил:

– Недавно, когда я просматривал список душ, я обнаружил душу из какого-то странного места. Я пошел проверить ее и обнаружил, что это душа, у которой нет ни прошлых перерождений, ни будущих. Она не пришла после перерождения и не возродится после смерти. Души вне перерождений могут создать только боги, и таких мастеров очень и очень мало. Я, например. Из Небесного клана – только старейшина Юнь Чжуан. Несколько лет назад, как я слышал, из-за того, что владыка хотел постигнуть восемь горестей человеческой жизни, он отправился в мир смертных. Хотя, согласно книге Жизни Сы Мина, владыка перевоплотится в мире смертных только тридцать лет спустя, ходят слухи, что все эти годы он скрывался в Рассветном дворце. Однако во время уединения он приказал старейшине Юнь Чжуану создать душу из своей тени и отправить ее в мир смертных для получения некоторого опыта. Это была неплохая идея. Никаких проблем не предвиделось.

На этом этапе истории Се Гучоу почувствовал, что у него пересохло во рту, поэтому поднял горлянку и сделал еще один глоток.

– Поскольку владыка скрыл это от всех, полагаю, эти сведения не подлежат разглашению. Знаешь, почему я долго раздумывал, прежде чем сказать тебе?

Закат рассеялся. Над вершиной горы показался едва различимый полумесяц. Фэнцзю легла, посмотрела на затянутое туманом небо и рассмеялась:

– Чтобы выманить у меня еще один кувшин вина?

Се Гучоу бросил на нее взгляд и встряхнул флягу.

– Думаешь, мне заняться нечем? Думаешь, я еще что-то о тебе не знаю? Забыла, как семь лет назад, когда мы пили вместе, ты рассказала, что владыка спас тебя на горе Циньяо? Ты думала отплатить ему, вызволив из Лотосового предела Десяти зол, но в конце концов он спас тебя, и ты снова оказалась в долгу. Ты сказала, что должна найти новую возможность отплатить ему. И я думаю, это твоя возможность. Тень владыки даже лучше самого владыки. Ведь вернуться в Рассветный дворец и увидеть его тебе теперь трудновато, верно?

Фэнцзю закрыла глаза и сказала:

– Ты сегодня странный. Много болтаешь. – Она помолчала, затем добавила: – Раньше ты говорил, что боль от разбитого сердца проходит спустя время. Но знаешь, это неправда.

Се Гучоу опустил на нее взгляд.

– О? Разве?

На ночном ветру Фэнцзю прикрыла глаза и ответила:

– Прошло десять лет, но я до сих пор не забыла ничего из того, что причинило мне боль. Стоит подумать – и сердце ноет так же, как и тогда.

Се Гучоу тоже лег и посмотрел в туманное ночное небо.

– Это потому, что времени прошло недостаточно.

Фэнцзю повернулась, чтобы видеть собеседника.

– Честно говоря, я вспоминаю и хорошее. Я не рассказывала тебе, но владыка построил для меня шестиугольную беседку, где было прохладно, угощал жареным сладким картофелем, готовил рыбу в кисло-сладком соусе и даже перевязывал мои раны.

– А еще? Что еще он для тебя сделал?

Фэнцзю, заикаясь, произнесла:

– Еще… еще…

Она не знала, что сказать, поэтому отвернулась, затем наконец выдавила:

– Он спас меня.

Се Гучоу хладнокровно заметил:

– Спасать тебя – дело нетрудное. В той ситуации владыка кого угодно бы спас, не только тебя.

Он вздохнул.

– Хороших воспоминаний о нем так мало, Фэнцзю? Сколько же у тебя плохих воспоминаний?

Фэнцзю посмотрела на луну.

– Плохих… Хочешь послушать, сколько глупостей я совершила?

После долгого молчания она начала:

– Ну, однажды я поправила чертеж клинка принца Лянь Суна. Но Цзи Хэн заявила, что это сделала она, поэтому я укусила ее. Владыка отругал меня и заступился за нее. Я тогда убежала. Ночью я почему-то подумала, что владыка придет извиниться за то, что он несправедливо обвинил меня, и испугалась, что он не сможет меня найти. Так что я вернулась и всю ночь пролежала у его порога. Разве не смешно?

– Значит, он искал тебя?

Фэнцзю ответила не сразу. Спустя долгое время она сказала:

– Нет, он занимался живописью с Цзи Хэн у себя.

Луна постепенно поднималась над вершиной горы. Светлячки кружились под раскидистой кроной.

Се Гучоу спросил:

– Что потом?

Фэнцзю рассеянно протянула:

– Потом…

Она чуть помолчала, затем продолжила:

– Потом Цзи Хэн была с ним. Хоть меня и обидели, я все равно не хотела с ним расставаться. Ты знаешь, я только хотела быть рядом с ним, но мне никак не выпадало шанса. Позже… Я поцарапала Цзи Хэн, и он запер меня. Чун Линь меня пожалел и выпустил погреться на солнышке. Но я наткнулась на питомца Цзи Хэн, Соина. Он… он ранил меня, и я свалилась в реку. Меня спас Сы Мин. В конце концов владыка женился на Цзи Хэн, а я покинула Небеса.

Она пробормотала:

– Все это так скучно. Ты еще не уснул?

Се Гучоу нахмурился.

– Он больше ничего тебе не сказал? И ты вот так просто оставила Небеса?

– Хм, да, – прошептала Фэнцзю.

Она смотрела на небо сквозь щели между пальцами и говорила:

– Сы Мин сказал, что мои чувства к владыке уже глубоки, как море, но, если честно, я так и не поняла, что такое любовь. Пусть владыка мне нравился таким, как есть, я, возможно, хотела бы, чтобы он перестал быть таким недосягаемо далеким. Я просто хотела, чтобы он не жил в Рассветном дворце, не был владыкой, который выше всех. Чтобы все хорошее, что только есть в нем, досталось мне одной. Чтобы любить его могла только я. Я бы относилась к нему очень, очень хорошо. Чжи Хэ однажды сказала, что выросла с владыкой и что моим чувствам к нему не сравниться с ее. Я знаю, многие им восторгаются. Но если говорить о чувствах, я почему-то уверена, что никто не любил его больше, чем я.

Се Гучоу вздохнул:

– Он ничего не знал о твоих чувствах тогда и наверняка не узнает о них до конца своей жизни. Тебя не печалило его равнодушие?

Фэнцзю пробормотала:

– Как же не печалило? Но я стала ручным зверьком, чтобы быть с ним. Вполне разумно, что и относились ко мне как к ручному зверьку. С ними так бывает. Иногда их любят, иногда нет. Его безразличие ко мне, правда, немного опечалило меня. Может быть, это было потому, что в конце концов глубоко внутри я не считала себя просто зверьком.

– Ты претерпела ради него достаточно унижений, – ответил Се Гучоу, качая головой – Ради него ты отказалась от своего драгоценного меха, положения, семьи и друзей. Если ты платила за услугу, этого было довольно.

Фэнцзю закрыла глаза.

– Я отказалась от всего это, лишь удовлетворяя свои прихоти. Это нельзя путать с отплатой за доброту. – Спустя долгое время она добавила: – Ты прав, тень владыки в нижнем мире – это хорошая возможность. Раз владыка хотел скрыть это от бессмертных, то и мне знать не стоит, что он тоже находится в том мире. Если ты не против, пожалуйста, сделай душу из моей тени и позволь ей возродиться там, где он сейчас. Надеюсь, моя тень сможет как следует отплатить ему за меня, спасти его всякий раз, когда он в опасности, помочь ему получить все, что он хочет.

Се Гучоу потянулся за горлянкой с вином.

– Помочь ему получить все, что он хочет… Что, если он не получит того, что хочет, и эта попытка поблагодарить тоже провалится?

Фэнцзю посмотрела на лунный свет, очертивший далекие горы, и ответила:

– Разве ты не говорил, что сам владыка возродится в царстве смертных через тридцать лет? Если и на этот раз ничего не получится, я пойду и буду умолять Сы Мина, когда придет это время. Я спрошу его, куда перевоплотился владыка.

Она прошептала:

– Через тридцать лет, когда увижу его снова, надеюсь, не буду такой бесполезной, как сейчас.

Се Гучоу отпил немного вина и мягко сказал:

– Хорошо, отдай мне половину своей тени. Преуспеешь ты или нет, я дам тебе знать.

* * *

Сквозь туман пробивался лунный свет, в тумане летали птицы. Туманный пейзаж в зеркале превратился в чистое голубое небо, когда Аланьжэ появилась на свет в долине Песнопений. Последующие события отображались в зеркале одно за другим вплоть до того, что душа Аланьжэ отлетела от реки Сысин и ее тень вернулась к Се Гучоу в Загробном мире.

Шэнь Е, пошатываясь, побрел прочь от беседки. Су Мое не остановил его и не спросил, куда он идет.

Шэнь Е был умен. Наверное, он догадался, что раз он был тенью владыки, то Аланьжэ была тенью Фэнцзю. Две тени. Их жизни были только чьим-то способом убить время. Любого бы такие известия подкосили. Более того, владыка сказал, что Аланьжэ не вернется. Су Мое наконец понял, почему она влюбилась в Шэнь Е, почему спасла его, почему всегда старалась изо всех сил помочь ему получить все, что он хотел. Поскольку она родилась ради него, ее жизни было суждено принадлежать ему. Он не знал, о чем думал Шэнь Е, когда шатаясь покидал беседку. Он казался таким разбитым, что Су Мое не нашел в себе сил задавать вопросы. Владыка тоже не остановил Шэнь Е.

Вместо этого он все смотрел в зеркало, как будто даже не заметил ухода жреца. Владыка хмурился. Су Мое не знал, была ли печаль в выражении его лица. Он никогда раньше не видел владыку таким.

«Это всего лишь зеркало, бездушная вещица, – подумал Су Мое, – но она всех бросила в бездну отчаяния».

Мгновением позже Се Гучоу появился на зеркальной поверхности, снова посетив Цинцю. Он сидел на берегу озера Возрождения и пил с Фэнцзю. Овеваемая прохладным ветерком, Фэнцзю налила немного вина и спросила:

– Моя тень выполнила свой долг? Смогла ли она помочь тени владыки получить то, что он хотел?

Се Гучоу принял от нее чашку и вздохнул:

– Нет. Она до самой своей смерти так и не поняла, чего он хотел больше всего. Эта попытка не выгорела, как мы надеялись.

– Она… мертва? Значит, вернуть долг тоже не удалось? Похоже, придется мне все же идти на поклон к Сы Мину.

Се Гучоу допил вино. Он налил себе еще и сказал ей:

– Тебе не будет тяжело снова увидеть владыку?

Распустившийся цветок упал Фэнцзю на кончики пальцев. Она опустила голову и мягко улыбнулась.

– Боль от разбитого сердца ведь проходит со временем. Раньше я тебе не верила, но сейчас думаю, что ты был прав. Когда мы снова встретимся с ним в мире смертных, я буду желать только вернуть ему долг. Потом, возможно, мы снова встретимся на Небесах на каком-нибудь пиру. Он будет величественным богом, который редко приходит на праздники, а я по-прежнему буду Фэнцзю из Цинцю. Для него я буду просто юной правящей лисой, с которой он встречается впервые. Наше прошлое будет просто временем, когда он мне нравился, сам того не зная.

Дун Хуа был потрясен. Она впервые встретила его на горе Циньяо, но он впервые встретил ее две тысячи лет спустя на берегу озера Возрождения. Она сказала, что однажды они встретятся на каком-нибудь пиру. Она не ошиблась. Позже они встретились на свадьбе ее тети, где она чуть не пробила ему голову цветочным горшком. Он причинил ей столько горя за эти годы, но не прочел и тени его на ее лице. Она просто вела себя как молодая госпожа, впервые встретившаяся с ним, умная, бойкая и красивая.

Зеркало Чудесных цветов давно потухло, но владыка все еще ничего не сказал. Су Мое позвал:

– Владыка.

Тот смотрел куда-то далеко, по-прежнему храня молчание. Су Мое шагнул вперед и снова позвал его:

– Владыка?

Наконец тот отмер. Он мгновение смотрел на него, затем спросил:

– Когда ты впервые встретил Сяо-Бай?

Вопрос застал Су Мое врасплох. Слова Фэнцзю из зеркала, возможно, опечалили владыку и напомнили ему о чем-то, вот он и спросил. Но ответить на его вопрос было не так уж просто. Впервые он увидел Фэнцзю в лесу Десяти ли персиковых цветков высшего бога Чжэ Яня, где они встретились наедине вместо того, чтобы быть представленными по обычаям знати, как полагается. Если бы он ответил честно, владыка мог бы подумать, что он питает к ней какие-то чувства, и это грозило ему неприятностями. Если бы он скрыл правду, а владыка узнал в будущем, то наверняка бы решил, что Су Мое обманул его, потому что у него действительно были чувства к Фэнцзю, и это грозило ему еще большими неприятностями.

Он на мгновение заколебался. Решив, что владыка спрашивал не о том, каким образом они познакомились, а только о времени, он осторожно ответил:

– Около тысячи лет назад я случайно встретил ее высочество. Могу я узнать, отчего вы спрашиваете?..

Дун Хуа не сводил глаз со спящей в его объятиях Фэнцзю. Он положил руку на ее раскрасневшееся заспанное лицо, нахмурил брови и сказал:

– Если бы она захотела тебя увидеть, она всегда могла пойти к тебе. Я ей нравился, она хотела меня видеть, работала служанкой в Рассветном дворце более четырехсот лет, но нам не суждено было встретиться друг с другом ни разу. По-хорошему, мы не должны были вырывать шанс на встречу такой немыслимой ценой. Тогда почему все так обернулось?

Су Мое вспомнил, что, когда Фэнцзю рассказала ему эту историю, она добавила, что им не повезло. В то время он не воспринял ее слова всерьез. Он всегда чувствовал, что так называемые «злополучные отношения» – это больше про него и Аланьжэ. Он любил ее, а она его нет. Однако ни Фэнцзю, ни владыка не были женаты. Более того, у них были чувства друг к другу. Так уж случилось, что жизнь оказалась непредсказуема, и на их пути случались некоторые ошибки. Разве это «злополучные отношения»?

Внезапный вопрос владыки заставил его задуматься о чем-то своем. Он уклончиво ответил:

– Ее высочество однажды сказала, что вам не суждено быть вместе. Не думаю, что это правда. Возможно, ее высочеству пришлось очень трудно, и она искала предлог, чтобы сдаться.

Дун Хуа сложил левой рукой печать.

– Сяо-Бай права. Возможно, это действительно насмешка судьбы.

Внезапно с земли поднялся порыв ветра. Зеленые плитки беседки безостановочно звенели. Спавшая в объятиях владыки Фэнцзю даже не пошевелилась. Луна на небе неожиданно оказалась совсем близко. Перед ними появился валун, на который опирался старый бессмертный с седыми волосами и бородой.

Это была техника Сложения вселенной.

А этот мир мог рухнуть от одного неосторожного применения мощной магии. Техника Сложения вселенной была одной из самых сильных магических техник. Будь разрушен этот мир, его еще можно было бы восстановить. Куда сложнее было бы просчитать вероятности того, какие опасности обрушились бы на них, если бы они здесь застряли. Су Мое шагнул вперед.

– Вы не должны использовать эту технику. Землю уже трясет, владыка. Прошу, успокойтесь, успокойтесь же!

Старый бессмертный у валуна ласково посмотрел на него и благожелательно сказал:

– Судя по тому, что я вижу, владыка гораздо спокойнее вас, добрый господин. Возможно, вы просто не поняли, что этот мир уже начал разрушаться? Даже не примени владыка технику Сложения вселенной и не призови меня сюда, чтобы узнать о воле небесного предначертания, этот Сон все равно не продержался бы долго.

Су Мое был поражен. Старый бессмертный сложил руки в знак приветствия и сказал Дун Хуа:

– Я охранял Камень Судьбы десятки тысяч лет. Не ожидал, что первым, кто обратится ко мне, дабы узнать о воле Небес, окажется Верховный владыка. В ваших руках сосредоточена вся сила сотворения и разрушения сущего, разве вы когда-то оказывались в ловушке судьбы? Простите уж мое невежество, но что такого вы желаете узнать от Камня Судьбы, раз без колебаний применили технику Сложения вселенной, дабы призвать меня сюда?

По мере того как говорил бессмертный, Камень Судьбы увеличивался в лунном свете. Теперь на нем становились видны большие и маленькие надписи.

Дун Хуа спокойно спросил:

– Что Камень Судьбы говорит об общей судьбе между Фэнцзю из Цинцю и мной?

Су Мое изумился. Старый бессмертный тоже такого не ожидал.

– На Камне Судьбы действительно выгравированы судьбы бессмертных. Я уверен, вам ведомо, что, хотя судьба и записана, она была написана не для того, чтобы кто-то знал о ней. Если о ней станет известно, то неизбежно произойдут изменения. Даже если я открою вам, что связывало вас с юной владычицей, выгравированное на Камне Судьбы уже завтра изменится. Может, к лучшему. Может, к худшему. Что, если ваши с ней отношения ухудшатся после того, как вы узнаете ответ на вопрос? На мой взгляд, было бы лучше… вам не спрашивать.

Внезапный порыв ветра, вызванный техникой Сложения вселенной, все не утихал. В перерывах между его свистами Дун Хуа спокойно спросил:

– Что может быть хуже, чем отсутствие у меня общей судьбы с владычицей Цинцю?

Выражение лица старого бессмертного изменилось, но он вмиг вернул себе самообладание.

– Вы правы. У вас и юной госпожи из Цинцю не было ни шанса. Хотя ее настойчивость по отношению к вам очень трогательна, судьба неподвластна чужой воле. Согласно изначально вырезанному на Камне Судьбы, слепое увлечение юной госпожи будет похоронено подо льдом и снегом, где ее боль и страдания растают, как вода, текущая на восток. Однако…

Он на мгновение задумался, прежде чем сказать:

– Триста лет назад, когда вы отправили свою тень в долину Песнопений, Камень Судьбы внес изменения.

Владыка понизил голос:

– Продолжай.

Старый небожитель огладил бороду.

– Когда ваша тень оказалась в долине Песнопений, юная госпожа также послала за вами свою тень. Такое упорство редко встречается, и я не знаю, тронуло ли оно небеса. После того, как тень госпожи спустилась в долину, Камень Судьбы, можно сказать, сотворил для нее судьбу. Этой судьбой было предначертано, что жизнь этой тени начнется в змеиной яме. Спасенная отплатит жизнью, и ее спаситель увидит исполнение своего желания. На этом пути, пусть и сложном, не должно было возникнуть никаких серьезных препятствий. Им была предначертана долгая счастливая жизнь.

Старый небожитель бросил беспомощный взгляд на Су Мое.

– Но этот почтенный господин невольно вмешался в самую гущу событий и запутал судьбу. И крохотные детали начали влиять на общую картину. Те, кто был связан предопределением, пошли по пути, на котором им не суждено было остаться вместе. Увы, ничего не поделать. Жаль, правда жаль.

Лицо Су Мое побледнело.

– Неужели я совершил преступление?

Старый небожитель сказал:

– У монеты всегда есть две стороны, так что не обобщайте. С одной стороны, ваше вмешательство пагубно, с другой – к лучшему. Не стоит заранее винить себя. Если уж мы заговорили об этом, то владыке стоит поблагодарить вас.

Он вздохнул.

– История этих двоих не завершилась, но у теней нет следующего перерождения. В таком случае Камень Судьбы решил завершить историю через владыку и юную госпожу. Лишь по этой причине они смогли встретиться друг с другом. Если бы не это, они бы за всю жизнь ни разу друг с другом не столкнулись.

Он замялся, прежде чем сказать:

– Если честно, сейчас владыка и юная госпожа связаны друг с другом. Но поскольку владыка спросил, завтра Камень Судьбы, несомненно, будет переписан. Я не могу знать, суждено ли владыке и юной госпоже быть вместе с этого момента. Мне только жаль, если и без того хрупкая связь порвется лишь потому, что владыка пожелал узнать о ее существовании.

– Что с того, если мы связаны судьбой, и что с того, если нет? – холодно отчеканил Дун Хуа. – Я никогда не боялся Судьбы и уж тем более не нуждался в ее милосердии.

Взволнованный старик сложил руки в жесте почтения и сказал:

– Я слышал, что владыка отстранялся от мира все сильнее с тех пор, как закрылся в своем дворце. Однако теперь я вижу, вы все тот же всевладыка, которого мы когда-то знали. Простите, коли я переступаю грань дозволенного, но я счастлив видеть вас таким.

Когда старик откланялся, крыши внезапно сильно затряслись, на землю посыпалась зеленая черепица, стали рушиться деревья и камни. Су Мое удержал колонну и сказал Дун Хуа:

– Это последствия техники Сложения вселенной?

Владыка извлек меч Высокого долга из колонны.

– Шэнь Е.

Воздух был таким же свежим, луна такой же серебристой, как и раньше, но под прохладным лунным небом мир, созданный Шэнь Е, пришел в движение. Горы рушились, реки меняли русла. Тут и там раздавались крики. Все эти знаки предвещали скорое падение мира.

Потому что его создатель Шэнь Е утратил волю к жизни.

Мир разрушался.

Когда они нашли Шэнь Е на берегу реки Сысин, он уже утонул. Обычно беспокойные воды Сысин сейчас были неподвижны, как зеркало. Ее мутная вода тоже очистилась до прозрачности. На дне реки виднелось красивое лицо жреца в сюаньи, выглядевшее до того умиротворенным, что казалось, его никогда не трогала никакая боль.

Су Мое не мог определить, испытывал ли он сочувствие к Шэнь Е или вину по отношению к нему. Он не мог поверить, что история любви могла закончиться вот так. Говорят, есть любовь, которой мешает то одно, то другое. Те двое явно должны были быть счастливы, но судьба разлучила их, разведя по разные концы земли. Сперва их разлучили при жизни, затем их разлучила смерть.

Смертные говорят, что самое болезненное в любви – это невозможность быть вместе в жизни и невозможность встретиться в смерти. Не совсем так. Больнее всего – это когда вы явно любили ее, но она умерла, до самой смерти не зная об этом, и с ее гибелью вы утратили шанс открыть ей свои чувства.

Су Мое заговорил:

– Мне всегда было интересно. Если Шэнь Е создал этот мир, почему он все еще спасал Цзюйно и позволил трагедии произойти, как раньше?

Дун Хуа спокойно ответил:

– Спасение Цзюйно вынудило бы госпожу Цинхуа предать повелителя. Как только повелитель умер, он, вероятно, хотел возвести на трон Аланьжэ. В своей прошлой жизни Аланьжэ умерла, потому что у нее не было никакой власти. Вероятно, он хотел дать ей власть, чтобы, даже если бы его не было рядом, она могла защитить себя.

Су Мое замер. К тому времени, как он пришел в себя, он увидел, что владыка гладит лоб Фэнцзю, а на кончиках его пальцев собирается серебристое сияние. Су Мое выпалил:

– Это…

– Хотя Сяо-Бай впитала энергию Аланьжэ, которую Шэнь Е так старательно собирал, на самом деле их нетрудно разделить.

С этими словами он взмахнул рукой, и воды Сысин разошлись от этого движения. Белое сияние медленно проникло в тело Шэнь Е. Когда волны сомкнулись, жреца в черном на дне не оказалось. Вместо этого из воды выросло дерево Четырех времен года, высокое, до неба, и густо усыпанное цветами. Из одного ствола у него росло две кроны.

Дун Хуа поднял руку. Дерево Четырех времен года обратилось крошечным и упало ему на ладонь. Осмотрев его, он передал его Су Мое и сказал:

– После того как мы выберемся отсюда, отдай его Си Цзэ, пусть посадит его в храме-дворце Разветвления дорог.

Су Мое взял молодое деревце и осторожно сказал:

– Раз Шэнь Е мертв, его душа, естественно, вернется в виде вашей тени. Или… Неужели вы…

Дун Хуа кивнул.

– Я запечатал его внутри этого дерева.

Он сделал паузу.

– И там же я запечатал ту половину тени Сяо-Бай, которая жила здесь как Аланьжэ. После смерти этим двоим полагалось обратиться в ничто, но, если всегда соблюдать мирские правила, будет не очень интересно. Сейчас я запечатал их здесь. Пройдут десятки тысяч лет, и будет зависеть от провидения, получит ли их история продолжение.

Позади них внезапно вспыхнуло пламя. Затем раздался звон, похожий на тот, с которым разбивается зеркало. Меч Высокого долга покинул ножны и мгновенно разделился на тысячу отражений, образуя прочное силовое поле, которое надежно защищало троицу внутри. Оглушительный раскат грома разорвал небо. К тому времени, как они открыли глаза, они уже были у источника Развеянных тревог в долине Песнопений. У озера, окруженного водяными стенами, третий принц Небес отвернулся от столика для вэйци и поприветствовал их сверху:

– Посмотрите-ка, трое героев наконец вернулись.

Он улыбнулся и посмотрел на своего собеседника через столик.

– Они вернулись и даже, кажется, целы. Я выиграл. Ха-ха, плати, плати.

Кто-то задремавший за игрой резко вскинулся, показав изящное, как нефрит, лицо. Он посмотрел на трех героев, которые благополучно вернулись, и тут же ткнул в их сторону пальцем.

– Что это с Сяо-Цзю? Почему Ледышка вышел на своих ногах, а Сяо-Цзю у него на руках? Как знал, что от меня будет больше толку. Я всегда говорил, что Ледышка не такой человеколюбивый, как я. Он ничего не смыслит в бережном отношении к женщине!

Су Мое растерянно наблюдал за этими двумя на озере и сказал:

– Не сомневаюсь, что споры – это всегда очень занимательно, но не могли бы вы прерваться и найти нам место поспать?

Часть 3. Ошибочная судьба

Глава 17. Мечта стала явью

По правде говоря, третий принц Лянь Сун никогда не считал себя добропорядочным бессмертным, поэтому не стеснялся совершать не самые высоконравственные поступки. Поскольку он не чувствовал, что они приведут к сколь-нибудь серьезным последствиям, он редко испытывал чувство вины. Как он говорил, это был путь беззаботного скитания. Как говорила изначальная владычица Чэн Юй, это был путь беззаботного негодяя.

Но теперь беззаботный негодяй Лянь Сун мучился чувством вины.

А чтобы понять истоки печалей третьего принца, нужно было вспомнить о Верховном владыке Дун Хуа.

После того как все трое вернулись из Сна Аланьжэ, толковые слуги неразлучников переглянулись и, не дожидаясь приказа, приготовили для них три комнаты, одна рядом с другой. Увидев, как владыка спокойно несет Фэнцзю в одну из этих комнат, Лянь Сун все понял и только хотел велеть слугам не следовать за ними, когда уже зашедший внутрь владыка вновь появился в дверях и позвал его:

– Зайди.

Даже принц Лянь Сун был немного смущен. Он ведь нарочно оставил пару наедине, чтобы они могли сказать друг другу пару нежных слов. Его друг и владычица Цинцю только выпутались из больших неприятностей, это же самое подходящее время для признаний! В такие моменты сердце девушки мягко как никогда. Его легко завоевать даже толикой нежности. Это же ключевой момент, зачем, черт возьми, Дун Хуа зовет его?

Принц Лянь Сун ошеломленно вошел в комнату. Когда он увидел Фэнцзю, лежащую полностью одетой в постели, он озадаченно спросил:

– Зачем вы применили к ней сонные чары? Когда вы с ней покинули Сон, я видел, что она начинает приходить в себя. Я понимаю, что вы тревожитесь о ней и хотите, чтобы она еще немного поспала, но слишком много сна тоже плохо…

Владыка подвязал длинные рукава двумя черными лентами и ответил:

– Присмотри за ней. Она не должна проснуться до моего возвращения.

Лянь Сун посмотрел на его подвязанные рукава.

– Разве вы не в таком наряде пилюли выплавляете? – Затем он озабоченно добавил: – Только не говорите, что Фэнцзю серьезно заболела.

Владыка пристально посмотрел на него.

– Если ты продолжишь проклинать Сяо-Бай и она в самом деле серьезно заболеет, я буду бить тебя до тех пор, пока ты сам серьезно не заболеешь.

Принц Лянь Сун подошел и внимательно осмотрел лицо Фэнцзю.

– Тогда почему вы…

Владыка вздохнул.

– Она не хотела меня видеть, поэтому я позаимствовал личность Си Цзэ, когда был рядом с ней во Сне Аланьжэ. Но если она начнет что-то вспоминать, когда проснется, это будет немного хлопотно. Пузырек с лекарством, который ты попросил для меня у древнего владыки Тай Шана, сейчас будет очень кстати.

Лянь Сун чуть не лишился дара речи.

– Вы хотите дать ей снадобье, чтобы она забыла все, что было во Сне Аланьжэ?

– Я не хочу, чтобы она забыла все, – спокойно уточнил владыка, поправляя рукава. – Поэтому я изменю состав пилюли, чтобы поправить ее действие. Я переделаю все эти воспоминания, особенно те, где я обманывал ее.

– Думаете, это решение? – озадаченно спросил Лянь Сун.

Как общепризнанный мастер в любовных делах, он никогда не думал, что кто-то попытается решить проблему в отношениях так… в лоб. Это потрясло его и надолго заставило замолчать. Наконец он выдавил:

– Может, будет несколько опасно говорить ей правду сразу, как только она проснется, но все же честно признаться во всем и попросить прощения – лучший способ решить проблему окончательно. Если сейчас вы сделаете, как хотите, не обернется ли это еще большими неприятностями в будущем, когда она узнает правду? Подумайте.

Владыка потер лоб.

– Я призвал Камень Судьбы. Его хранитель сказал, что наша связь слишком хрупка и не должна подвергаться большим потрясениям. Сяо-Бай все еще опасается меня… если сейчас она вспомнит, что я лгал ей во Сне Аланьжэ, будет трудно просчитать последствия. Это единственный риск, на который я не пойду. Я подумал и решил, что это лучший выход.

Лянь Сун глубоко вздохнул и сказал:

– Если вы знали, что так будет, не надо было обманывать. – Затем он с насмешкой вопросил: – Неужели вы не ревновали, наблюдая за тем, как она сближается с вами-Си Цзэ?

Дун Хуа нахмурился и недоуменно поинтересовался:

– Почему я должен ревновать? Я лишь притворился Си Цзэ. Я все еще я. Разве она не влюбилась в меня снова, потому что никогда не сможет полюбить никого другого, кроме меня?

Лянь Суну оставалось только усмехнуться.

– Ваша правда.

Владыка сразу ушел, оставив Лянь Суна сидеть у кровати и вздыхать. В решающие моменты излишняя осторожность вполне могла все испортить. Прямолинейность всегда была излюбленным способом владыки вести дела. И все же на этот раз Лянь Суна беспокоило его решение. Более того, самого принца сделали сообщником в обмане маленькой лисички.

Лянь Сун печально посмотрел на нее, затем снова печально вздохнул. Обманывать невинную и добрую лисичку было неприятно, но, если он сейчас откажется, владыка устроит ему неприятности понеприятнее. Обманывать или не обманывать? Придется обманывать.

Ночь уже вступила в свои права, когда Фэнцзю проснулась. Полумесяц освещал горячий источник в комнате, вода переливалась в лунном сиянии, как рыбья чешуя. По воздуху плыл легкий цветочный аромат. Фэнцзю посмотрела вверх, на занавески кровати, потом по сторонам. Рядом с шелковым пологом расположился столик, на котором стоял горшок с цветущей паучьей лилией. Если ей не изменяет память, это был двор, который повелительница неразлучников устроила для владыки в долине Песнопений. Они вернулись?

Фэнцзю долго смотрела на полыхающую алым паучью лилию у себя над головой. Верно, владыка обменял плод Бимба на Цзи Хэн. Когда Фэнцзю украла плод, она попала в Сон Аланьжэ. Владыка последовал за ней, чтобы спасти ее. Он поцеловал ее и сказал много-много нежных слов, так что она простила его. После этого ее душа по какой-то причине вселилась в тело Аланьжэ, а владыка каким-то образом стал Си Цзэ. Аланьжэ и Си Цзэ были мужем и женой, поэтому стали супругами и они с владыкой. Владыка подарил ей венок из цветов, водил ее на Девичий праздник, брал с собой на рыбалку и рассматривал с ней цветы. Его мокрые длинные волосы, их близость под листьями лотоса, поцелуй владыки…

Фэнцзю резко помотала головой. Спустя долгое время она пробормотала:

– Должно быть, все это было сном…

Кто-то заворочался рядом, и она медленно повернулась. Лунный свет упал на чье-то лицо. Лицо спящего владыки. Сердце Фэнцзю пропустило удар.

Неужели… не сон?

Неужели исполнились ее самые смелые мечты, от которых она никак не могла отказаться? Если честно, она часто думала о нем перед сном. Владыка любил спать на боку, во сне его волосы вечно спутывались.

На губах Фэнцзю появилась легкая улыбка, когда она пригладила растрепанные пряди, упавшие ему на лоб. Медленно скользнула тонкими пальцами по его повязке на голове, затем спустилась к серебристым волосам за плечом.

Да, это происходило на самом деле.

Она не могла уснуть, поэтому тихо смотрела на его спящее лицо. В груди разливалось тепло. Она наклонилась и коснулась его губ. Не прерывая касания, она увидела, как он открыл слегка заспанные глаза. Не отрывая своих губ от его, она тихо спросила его:

– Не спишь?

Владыка некоторое время смотрел на нее, затем снова закрыл глаза. Он притянул ее в свои объятия и положил голову ей на плечо.

– Сплю, дай мне мгновение, – едва различимо сказал он.

Его дыхание щекотало ей ухо.

Она обняла его в ответ и тихо рассмеялась:

– Еще рано, спи. Я не буду тебя беспокоить.

Его голос, казалось, обрел некоторую ясность, когда он прошептал:

– А как же ты?

Она положила ладонь на акупунктурную точку за ухом, отвечающую за сон, слегка помассировала ее и мягко сказала:

– Я хорошо выспалась. Уверена, ты потратил много сил, чтобы мы вернулись. Я сделаю тебе массаж, спи.

Он что-то хрипло сказал ей в ответ. Этот его голос так отличался от его обычного спокойного и безразличного, что Фэнцзю мгновенно растаяла. Она массировала все осторожнее и осторожнее.

Его губы внезапно коснулись сзади ее шеи. Она слегка отодвинулась от него.

– Разве ты не говорил, что хочешь еще спать?

Его хриплый голос прозвучал у нее за плечом:

– Уже не хочу.

Она немного отодвинулась, чтобы посмотреть на его еще сонное лицо. В лунном свете она увидела глубокие темные глаза, прямой нос и слегка поджатые губы. С растрепанными после сна волосами, которым не помогли даже ее попытки их пригладить, он выглядел так… соблазнительно.

Он тоже наблюдал за ней. Не в силах издать ни звука, она только прошептала одними губами:

– Нехорошее задумал?

Она увидела, как он слегка приподнял бровь, в его глазах появилась улыбка. Она застыла, но тут же отмерла и прижалась к его губам поцелуем. Ответ был мгновенным и жестким. Она прильнула к нему.

И тут дверь скрипнула. Мелькнули чьи-то белые одежды, на землю упали осколки жемчужины Ночи, которая еще поблескивала в лунном свете. Испуганная звуком, Фэнцзю попыталась встать.

Она поднялась только наполовину, когда ее остановил Дун Хуа. Под одеялом Фэнцзю прошептала очень взволнованно:

– Разве мы сейчас… не во дворе Сяо-Яня? Ты не сказал ему, что вернулся сюда?

Дун Хуа запер дверь магией и ею же убрал осколки жемчужины Ночи. Затем лег и вытащил Фэнцзю из-под одеяла, мягко сказав:

– Я сказал Янь Чиу, когда вернулся сюда. Горячий источник поможет тебе оправиться от усталости. Сам Янь Чиу пока останется во дворе Ветров. Это мышка опрокинула горшок.

Увидев ее раскрасневшиеся щеки и яркий цветок Пера феникса на лбу, он коснулся пальцами ее покрасневших уголков глаз.

– Что такое? Испугалась?

Она взглянула на него и кивнула. Он мягко спросил ее:

– Испугалась, даже когда я рядом?

Она мгновение смотрела на него, затем отвернулась и быстро сказала:

– Ладно, я не испугалась. Я смутилась, ясно?

Он замер. И сам не понял, как вновь начал ее целовать. Она неторопливо обвила руками его шею. Аромат цветов в комнате усилился. Казалось, даже лунный свет пахнет цветами.

Ранним утром следующего дня Фэнцзю получила сообщение от Сяо-Яня. Он сказал, что столкнулся с Ледышкой и Су Мое по дороге в храм-дворец Разветвления дорог и был рад услышать, что она проснулась. Он спросил, может ли она уже пить и есть мясо. Если ее желудок окреп достаточно, чтобы их переварить, то ее ждут на свидание в «Хмельном бессмертном». Господин Мэн хотел бы попрощаться с ней. Все письмо Янь Чиу написал в очень изящной манере, разве что «свидание» употребил не совсем уместно. Фэнцзю не смогла сдержать вздоха.

Сяо-Янь наращивал образовательные мышцы ни по дням, а по часам.

В письме он поведал и о другом. Клан неразлучников узнал, что их личности были подделкой, когда она вошла в Сон Аланьжэ, но в присутствии Дун Хуа и Лянь Суна не посмели начать расследование. Тем не менее господин Мэн предпринял пару попыток вызнать правду у него наедине.

Поскольку Сянли Мэн был ему другом, Янь Чиу честно признался, что он демон. Хотя он отделался насчет личности Фэнцзю общими фразами, господин Мэн с чего-то решил, что она тоже из демонов.

Сяо-Янь серьезно заметил, что ей решать, обманывать дальше или все рассказать. Пусть даже господин Мэн безмерно обожает выдуманную им госпожу Фэнцзю, принцу неразлучников никогда не одолеть владыку. Ради безопасности господина Мэна, возможно, лучше было бы не рассказывать ему всего.

На сердце у Фэнцзю потяжелело. Этим утром владыка сказал ей, что они достаточно пробыли в долине Песнопений. После того как он разберется с делами в храме-дворце Разветвления дорог, он вернет ее на Небеса.

Владыка отправился во дворец Разветвления дорог, чтобы посадить дерево Четырех времен года, в котором содержались энергия Аланьжэ и душа Шэнь Е. Она немного слышала о прошлом Шэнь Е и Аланьжэ от владыки. Их история напоминала грустную легенду. Узнав правду, Фэнцзю действительно чуть не расплакалась. Она расспросила владыку о подробностях и узнала, что нынешней повелительницей долины действительно была Цзюйно. Цзюйно во сне Аланьжэ, несомненно, творила ужасные вещи, но Цзюйно сейчас вовсе не была той злодейкой. Ей просто повезло стать владычицей своего клана.

Она слышала, что госпожа Цинхуа встретила довольно мрачный конец. Говорили, что Цзюйно позже вышла замуж за решительного мужчину, который вместе с ней заточил госпожу Цинхуа во внутреннем дворце. На двадцатом году заключения госпожа Цинхуа сошла с ума. Время от времени она что-то бормотала, что в основном это касалось Аланьжэ.

Для Фэнцзю все вопросы были решены, и та ситуация не имела к ней никакого отношения. Теперь ее заботило только письмо, в котором Сяо-Янь выразил на редкость здравую мысль, перейдя прямо к делу.

Господин Мэн.

Тот действительно считал их с Сяо-Янем своими друзьями. Теперь, когда он знал, что они покидают долину, он хотел попрощаться с ними. Нехорошо лгать друзьям. Однако Сянли Мэн…

Фэнцзю не была уверена, стоит ли раскрывать ему, кто она. В конце концов она глубоко вздохнула и решила, что подстроится под ситуацию.

Прошло больше месяца, а «Хмельной бессмертный» ничуть не растерял былой роскоши. В последнее время господин Мэн любил сидеть в большом зале. Он сказал, что так он мог быть ближе к своему народу. Когда Фэнцзю пришла, то смутно расслышала, как он кого-то горячо заверяет:

– Хотя я не видел ее лица, я уверен, что она красавица, чей лик – прекрасная картина, кто спокоен, как отражение луны в озере по осени, чья походка столь же изящна, как ива на ветру. Она сдержанна и добродетельна, нежна и добра, почтительна и благоразумна. Если нужно сравнить ее с цветком, то она – непорочный лотос. Только его изящество… Только его чистота…

– Ты про кого? – спросила Фэнцзю, беря чашку со стола. – Что это за букет разновеликих талантов? Новая исполнительница в «Хмельном бессмертном»?

Сяо-Янь беспомощно посмотрел на нее.

– Это он про ее высочество Фэнцзю из Цинцю.

Фэнцзю пошатнулась и упала со стула. Она долго сидела на полу с чашкой в руке, прежде чем наконец произнесла:

– О.

Проследив за ее падением, Сянли Мэн наконец замолчал. Он вздохнул и подал ей руку, чтобы помочь подняться.

– Хотя ты вечно ходишь с нами, ты все еще девушка. Удели же немного внимания внешнему виду. Разве достойно это – сидеть на полу перед всей толпой? Знаешь, девушка все равно должна вести себя как девушка.

Фэнцзю последовала его совету и поднялась. Господин Мэн продолжал радостно рассказывать Сяо-Яню:

– Я уверен, что ее высочество Фэнцзю – прекраснейшая из всех благородных красавиц. Она настолько чиста и добра, что любит маленьких животных и никогда бы не притронулась к таким низменным вещам, как мясо и вино. Она поистине невинная дева высокой нравственности, которая питается только ветром и росой. Из сострадания она даже комара не убьет.

Фэнцзю, которая только что прихлопнула палочками для еды огромную муху, с сомнением посмотрела на Сяо-Яня. Тот все-таки не выдержал и вмешался:

– Хотя Фэнцзю действительно… как ты там говорил? Ах, красавица, чей лик – прекрасная картина. В следующий раз используй какие-нибудь более близкие к действительности описания. От попыток запомнить эти фразы у меня начинает болеть голова. Так вот, на чем я остановился? Верно, господин Мэн, такой ты видишь Фэнцзю, но что, если она вовсе не такая? Будешь ли ты ее любить?

Он указал на Фэнцзю:

– Вот окажись она такой, любил бы ее?

Сянли Мэн посмотрел на Фэнцзю и смеялся до тех пор, пока у него не закончился воздух.

– Да как это возможно? – Он указал на нее и сказал: – Если ее высочество Фэнцзю хоть немного похожа на нее, мне придется убиться о кусок тофу.

Сяо-Янь со страданием отвернулся. Фэнцзю спокойно обгрызла оставшуюся в правой руке кроличью ножку и медленно произнесла:

– Я и есть Фэнцзю из Цинцю. Я подарила тебе генерала Чаншэна. В глиняном кувшине. Когда спасла тебя, назвала Сяо-Мином. Мне жаль, что я так долго скрывала от тебя правду.

В «Хмельном бессмертном» воцарилась мертвая тишина. Господин Мэн застыл с чашкой в руках.

После долгого молчания он дрожащим голосом спросил:

– Ты правда ее высочество Фэнцзю? Ее высочество Фэнцзю, которая не прикасается к мясу и вину, которая питается только ветром и росой, которая любит маленьких насекомых и зверюшек?

Фэнцзю осторожно ответила:

– Возможно, ты несколько заблуждаешься на мой счет. По правде говоря…

Господин Мэн, дрожа, перебил ее:

– Что ты только что пила?

Фэнцзю посмотрела на чашу перед собой.

– Вино.

Дрожь в голосе господина Мэна теперь была почти ощутимой:

– Что ты ела?

Фэнцзю посмотрела на кости на столе.

– Кролика.

На господина Мэна было страшно смотреть.

– Кого ты прибила палочками для еды?

Фэнцзю посмотрела на палочку для еды в левой руке.

– Муху.

Глаза господина Мэна закатились, и он рухнул боком на пол. Фэнцзю и Сяо-Янь воскликнули одновременно:

– Господин Мэн!

В этот момент в зал вошли Дун Хуа, Лянь Сун и Су Мое. Услышав этот крик, Су Мое в два быстрых шага оказался рядом с господином Мэном, лежащим на полу. Он удивленно спросил:

– Что с ним такое?

Сяо-Янь долго сидел на корточках перед Сянли Мэном, затем пару раз потыкал в него пальцем и грустно сказал:

– Ну, его многолетняя мечта разбилась вдребезги. От такого удара он и отключился. К счастью, у меня есть с собой лекарство. Сейчас я его поставлю на ноги…

Вскоре после применения лекарства Янь Чиу лежавший без сознания Сянли Мэн очнулся. Он поднялся, бросил взгляд на Фэнцзю, оттолкнул Сяо-Яня, который сидел перед ним на корточках, а затем закричал, выбегая из винного дома:

– Женщины! Никогда больше не поверю ни одной женщине. Если даже та, кого я боготворил, оказалась такой, как я могу поверить любой другой женщине в этом мире?!

Принц Лянь Сун взмахнул веером, так и не поняв, что так потрясло принца неразлучников. Похоже, теперь он перейдет на мужчин… Лянь Сун знал многих женщин, но мужчины…

Внезапно он посмотрел на Су Мое, как будто о чем-то задумавшись.

– Скажи, может, представить ему твоего старшего брата?

Су Мое проводил взглядом господина Мэна.

– Мой брат… предпочитает мужчин, больше похожих на мужчин. Принц Мэн, по-моему, недостаточно похож.

Фэнцзю все еще держала в руке недоеденную кроличью ножку. Она посмотрела на Сяо-Яня с некоторой грустью.

– Я и не думала, что превращу его в отрезавшего рукав. Может, догоним его? Вдруг он совершит непоправимую ошибку?

Сяо-Янь бросил взгляд на Дун Хуа, затем снова посмотрел на Фэнцзю и вздохнул:

– Ну, отрезанный рукав так отрезанный рукав. Если он посмеет снова в тебя влюбиться, ему отрежут не только рукав. Пусть подышит свежим воздухом и выплакается. Как нарыдается, сможет подумать головой. На мой взгляд, если догоним его сейчас, только хуже сделаем. Лучше не надо. Давай доедим кролика.

Они сели и начали делить дичь. По лицу владыки было не понять, радуется он или злится. Фэнцзю приблизилась и прошептала ему на ухо:

– Это мясо так себе. Оно достаточно вкусное, только чтобы обмануть их. Как вернемся домой, я приготовлю тебе что-нибудь получше.

В глазах владыки наконец появился намек на улыбку.

– Хорошо.

Она продолжала шептать ему на ухо:

– Ты так рано проснулся этим утром, точно не отдохнул как следует. Давай ускользнем ненадолго. Ты еще поспишь, а я приготовлю тебе бодрящий суп. Он как раз дойдет, когда ты проснешься.

Голос владыки прозвучал еще мягче, когда он ответил на этот раз:

– Хорошо.

* * *

После благополучного возвращения из Сна Аланьжэ Фэнцзю поняла, что видела всех, кроме Цзи Хэн. Хотя теперь она знала, что Дун Хуа не питал к той никаких чувств, да и Сяо-Янь сказал ей, что у Дун Хуа были веские причины согласиться взять Цзи Хэн в жены, Фэнцзю собственными ушами слышала, как Цзи Хэн признала, что любит Дун Хуа.

Фэнцзю было легче оттого, что в эти дни Цзи Хэн не искала встречи с Дун Хуа, и в то же время ей казалось странным, что принцесса могла столько дней избегать того, кто так сильно ей нравился. И в то же время было в этой странной сдержанности нечто восхитительное. Однако повосхищаться Фэнцзю смогла всего три дня и пять часов, прежде чем Цзи Хэн потеряла терпение и наконец явилась.

Встреча произошла в день, когда владыка собрался покидать долину вместе с Фэнцзю.

Хотя все знали, что в долину Песнопений трудно попасть, но довольно легко ее покинуть, тем, кому не хватало совершенствования, все равно было бы затруднительно выбраться в дни, когда вход был закрыт. Исключения составляли те, кого сопровождал сильный и опытный бессмертный. Вот почему сегодня она уходила вместе с Дун Хуа.

От имени владыки Су Мое заранее предупредил неразлучников, что владыке нравятся тишина и покой и нет никакой необходимости всему клану провожать его со всеми почестями, как того хотела повелительница, дабы не нарушать спокойствие горной дороги, которое так ценит владыка.

Фэнцзю давно не вставала рано для утренних прогулок. Прошлой ночью она легла позже, поэтому сейчас засыпала на ходу. Даже живописная горная дорога и утренняя роса не смогли ее расшевелить. За поворотом показался пруд. Фэнцзю размышляла, не пойти ли к нему, чтобы поплескать водой в лицо.

Вдруг ее сонный взгляд выхватил Цзи Хэн, чьи белые одежды трепетали на утреннем ветру, дующем с пруда. Позади Цзи Хэн возвышался мрачный Сяо-Янь. Демон до сих пор не оставлял попыток завоевать свою принцессу, поэтому заявил, что останется в долине. Пускай дорога обещала уйму трудностей, он был полон решимости пройти по ней к заветной цели.

Сцена обещала…

Су Мое погладил изумрудную флейту и сказал Лянь Суну:

– Может, нам двоим самое время уйти?

Все-таки редкий шанс выпадал посмотреть на грандиозное представление с Верховным владыкой Дун Хуа в главной роли. Третий принц подумал, что навеки покроет свое имя позором, если не подойдет поближе, чтобы рассмотреть все в мельчайших деталях и не пропустить ни одной фразы. Услышав господина Мо, он раскрыл веер, прикрыл рот и прочистил горло.

– Конечно… иди. А я… я посмотрю, кхм, я посмотрю…

Цзи Хэн и Сяо-Янь поспешили к ним, остановившись в нескольких шагах от владыки. Цзи Хэн сегодня уделила особенное внимание своему облику: брови были изогнуты, словно полумесяцы, накрашенные губы алели, точно спелая вишня, только глаза немного припухли, как будто она недавно плакала, но даже это не портило ее красивое лицо. Красота Цзи Хэн всегда отличалась изяществом, но сейчас в ней было что-то жалкое.

Когда взгляд Цзи Хэн остановился на правой руке владыки, бледность залила ее лицо.

Фэнцзю не выспалась, поэтому медленно соображала. Она проследила за взглядом Цзи Хэн и увидела правую руку владыки, которая держала ее за левую. Она вдруг вспомнила, что перед уходом ей зверски хотелось спать и она еле передвигала ноги. Тогда владыка взял ее за руку и повел за собой. Похоже, он не отпускал ее всю дорогу.

Фэнцзю вспомнила, как Цзи Хэн приходила позлорадствовать над ней из-за плода Бимба. Пускай Цзи Хэн сама пришла сюда, хотя у нее не было никакой для этого причины, Фэнцзю подумалось, что со стороны может показаться, будто теперь она глумится над принцессой, держа за руку ее возлюбленного. Тогда какая разница между ней с Цзи Хэн или Чжи Хэ? Она зевнула как ни в чем не бывало, указала на пруд впереди и сказала владыке:

– Кажется, принцесса Цзи Хэн хочет вам что-то сказать. Я пойду к пруду и умоюсь, чтобы взбодриться.

С этими словами она вытянула свою руку из его руки. Очаровательное лицо Сяо-Яня помрачнело, когда он увидел, каким взглядом Цзи Хэн наблюдает за Дун Хуа. В конце концов даже он не смог выносить эту картину. Он повернулся и сказал Фэнцзю:

– Слышал, в этом пруду водятся водные чудища. Так уж и быть, пожертвую собой, прогуляюсь до водички.

Владыка бросил взгляд на Сяо-Яня и равнодушно сказал:

– Оставь жертву себе, я сам схожу.

Он повернулся и сказал Цзи Хэн:

– Что бы вы ни хотели сказать, скажете, когда я вернусь.

Затем он взял Фэнцзю за руку и повел ее к пруду. Фэнцзю была немного смущена.

– Я бы умылась, вы бы поговорили. Разве мы не сберегли бы время? Зачем ты пошел со мной?

Владыка спокойно ответил:

– У нас полно времени, ни к чему его беречь.

Примерно через десять шагов Фэнцзю, казалось, поняла и сказала с некоторым смущением:

– Ты боялся, что я упаду в воду к чудищам?

Владыка скользнул по ней внимательным взглядом сверху вниз:

– Думаешь?

Фэнцзю нахмурилась:

– Боялся, что я напугаю чудищ, если упаду в воду?

Владыка выгнул бровь.

– Ты так хорошо меня знаешь.

Фэнцзю сдержала рвущиеся с языка незлые тихие слова, набрала воздуха… и снова промолчала.

* * *

Зрение не подводило Фэнцзю, Цзи Хэн в самом деле плакала последние несколько дней. В ту ночь, когда она узнала, что владыка вернулся, но не поспешил во двор Фэнцзю, а вместо этого поменялся местами с Сяо-Янем, она решила, что у их отношений еще есть шанс.

С мыслями, что легче всего покорить чье-то сердце с наступлением ночи, она нарочно вытащила из рукава жемчужину Ночи и пошла в покои владыки. С тех пор как он поселился здесь, она всегда была единственной, кто заботился о его быте. Случались времена, когда она даже притворялась, будто не знает, что он внутри, и просто входила без стука. Владыка ничего ей не говорил.

Той ночью она хотела поступить так же – тихо войти в покои владыки, чтобы подсыпать ему еще благовоний в курильницу. Если бы он спал, то на следующий день, узнав, что она добавила благовония, понял бы, как сильно она о нем заботится. Если бы владыка не спал, она воспользовалась бы этим моментом, чтобы признаться в своих чувствах. Она сознавала собственную привлекательность. Еще лучше она знала, что в неясном лунном свете становится вовсе неотразимой.

Даже если бы она не смогла тронуть его сердце, она все равно произвела бы неизгладимое впечатление.

Думая так, она нетерпеливо толкнула дверь в покои владыки. Сразу после… она заплакала и убежала.

Она проплакала еще несколько дней, пока до нее не дошел слух, что владыка скоро покинет долину. Она вытерла слезы, успокоилась и поняла, что это ее последний шанс. Ну и что, что у владыки была Фэнцзю? Если так подумать, именно Фэнцзю встала между ней и владыкой. Даже если у этой владычицы Цинцю и были чувства к Дун Хуа, срок им – чуть больше года. Она же любила владыку более двухсот лет. Она не могла отказаться от своих чувств так просто.

Янь Чиу сказал, что она не должна упорствовать, тогда почему сам Янь Чиу не следовал своему совету? За любовь всегда нужно бороться.

И все же сегодня она собиралась пойти на унижение. Цзи Хэн не хотела, чтобы кто-то услышал то, что она хотела сказать владыке. Увидев, что он повел Фэнцзю умываться, она ненадолго замерла, затем последовала за ними и крикнула вслед владыке:

– Учитель, прошу, постойте!

Дун Хуа повернулся к ней.

Цзи Хэн робко сказала:

– Если честно, я хотела попросить вас об одолжении. Я нарочно пришла сюда испросить вашего согласия.

Дун Хуа безмолвствовал. Цзи Хэн поняла, что он ждет, когда она продолжит.

– В невежестве юности я совершила ошибку, после которой не могла вернуться домой последние триста лет. Мне и сейчас слишком стыдно возвращаться домой. Но я не могу вечно гостить в долине Песнопений. Я надеюсь, вы заберете меня отсюда в память об отце. Я не стану роптать, даже если мне придется быть вам самой обычной служанкой.

Она стиснула зубы и бросила короткий взгляд на Фэнцзю.

– Если вы любезно согласитесь, я готова прислуживать вам и ее высочеству Фэнцзю всю оставшуюся жизнь.

Фэнцзю вздрогнула, услышав свое имя из уст Цзи Хэн. Сон как рукой сняло. Хотя слова принцессы Цзи Хэн были очень унизительными, окажись владыка достаточно милостив, чтобы привезти ее на Небеса, это будет сродни тому, чтобы взять в дом змею. Мужчины не обращают внимания на тонкие расчеты женщин, более того, она сама раньше в них не вникала. К счастью, воитель Сяо-Янь просветил ее на эту тему, и теперь она кое-что понимала.

Фэнцзю поспешно и совершенно искренне заверила Цзи Хэн:

– Мне кажется, долина Песнопений просто чудесна. Это ведь так прекрасно – жить в настолько чистом от мирского смрада месте. Разве лучше будет отправиться в Рассветный дворец в качестве служанки? Дворцовые правила строги, мелкой прислуге запрещено переступать порог внутренних комнат. Как-то я попробовала быть той служанкой, о которой вы говорите. Четыреста лет пробовала, но так и не увидела владыку ни разу. Вы только унизите себя. А я… я была молода и толстокожа.

Когда владыка посмотрел на нее, она заметила смешинки в его глазах. Про себя она подумала, что он хотел бы сказать: «Твоя кожа и сейчас ненамного тоньше».

Фэнцзю охватила удушливая волна смущения.

В глазах Цзи Хэн мелькнуло удивление, но она все же посмотрела на владыку, полная надежд. Но Дун Хуа холодно сказал:

– Вы сможете сдерживать действие яда Осенних вод только в долине Песнопений. Если проживете здесь три тысячи лет, яд рассосется сам по себе.

Иными словами, ей следовало и думать забыть о том, чтобы покинуть долину. Цзи Хэн в панике воскликнула:

– Значит, я не смогу видеть вас часто?

– Вообще, я могу оставить вам портрет… – задумчиво предложила Фэнцзю.

Внезапно слово взял Дун Хуа:

– Перед смертью ваш отец просил позаботиться о вас. Однако я никогда не любил заботиться о тех, кто хочет от меня слишком многого.

Лицо Цзи Хэн мгновенно побледнело. Наконец она с жалобным видом ответила:

– Я понимаю.

* * *

У пруда Фэнцзю рассеянно смотрела в воду. Владыка смочил платок и протянул ей. Фэнцзю протерла лицо. Как только прохлада коснулась кожи, она почувствовала себя бодрее и заметила:

– Хорошо, что ты не узнал меня, когда я была служанкой в твоем дворце. Если бы ты узнал меня тогда, то ответил бы так же, как Цзи Хэн.

Она поколебалась.

– Если честно, ты говорил с ней… жестковато.

На востоке только занимался рассвет, даря земле тепло и радость. Трава расстилалась зеленым ковром у пруда.

Владыка лег и посмотрел в бескрайнее небо над головой. Он, казалось, задумался о чем-то своем, когда ответил ей:

– Если бы я узнал тебя тогда, мой ребенок уже мог бы помогать по дому.

Фэнцзю еще не отняла от лица платка, поэтому не была уверена, что расслышала его слова.

– Что ты сказал? – переспросила она.

Владыка подпер голову левой рукой, правой похлопал по траве и предложил:

– Давай полежим тут перед возвращением.

Фэнцзю глубоко задумалась. Эта поза владыки была ей хорошо знакома. Он всегда опирался на одну руку, когда ловил рыбу, а другой поддерживал удочку. Ожидая, когда рыба клюнет, он порой даже прикрывал лицо от солнца какой-нибудь буддийской сутрой. Владыка часто выглядел привлекательно, но больше всего ей нравилась эта поза, полная удивительного спокойствия. Очарованная его красотой, она легла, оставив муки совести оттого, что их ждут. Она даже с большой охотой заползла в его объятия, хотя и не забыла напомнить:

– Господин Мо и третий принц все еще ждут нас. Мы совсем немного полежим, да?

Вокруг волновалось зеленое травяное море. Владыка обнял ее и закрыл глаза.

– Они найдут, чем заняться. Забудь о них.

Су Мое взглянул на пару, любующуюся восходом солнца у пруда, и сказал Лянь Суну:

– Такое когда-нибудь случалось прежде? Ты мне скажи, что нам делать?

Лянь Сун вздохнул.

– Он вечно меня бросает, но это первый раз, когда он бросает меня ради девушки.

Третий принц взмахом руки призвал доску для вэйци, затем снова вздохнул:

– Что еще мы можем делать, кроме как ждать? Убьем время за игрой, что скажешь?

Глава 18. Вызов на церемонии Сокрытия оружия

Фэнцзю уже составила прекрасный план.

Во-первых, как только они покинут долину Песнопений, нужно извиниться перед тетей. Все-таки именно Бай Цянь привезла ее на Небеса. После того как Фэнцзю украл владыка, она долго не говорила с тетей. Хотя семья Бай давала детям достаточно свободы, тетя наверняка очень беспокоилась. Фэнцзю следовало обязательно прийти и погладить ее по шерстке.

Во-вторых, нужно было оживить Е Цинти. Спасая ее, он подставился под клинок злого духа, и в итоге его душу потрепала разрушающая сила. Даже если бы он переродился, он мог бы перевоплотиться только как злой дух, мучающийся из жизни в жизнь. Единственный способ спасти его состоял в том, чтобы создать из чар новое тело, которое сумело бы вместить и очистить его душу, затем отнести его к Нефритовому пруду и смыть всю грязь, позволив Е Цинти обрести бессмертие.

Фэнцзю уже собрала его душу и оставила ее у Се Гучоу. Теперь, когда она получила плод Бимба, способный облекать плотью белые кости, она могла не волноваться. Плод Бимба облечет кости плотью, но будет новое тело телом не смертного, а бессмертного. Как только она извинится перед тетей, сразу направится к Се Гучоу за душой Е Цинти. Забрав ее, она сможет посетить свою бабушку, старшую госпожу Фу Ми. Это и было ее «в-третьих».

Пусть они с владыкой и поженились, но все же не прошли родовых церемоний Цинцю, которые проводились в присутствии членов клана. Может, эти церемонии мало что значили для владыки, но они были важны для старейшин Цинцю. Свадьба была обязательной.

Однако владыка, во-первых, происходил не из знатной в трех поколениях семьи, во-вторых, у него не было никакой власти, и, что хуже всего, он превосходно сражался. Одобрение бабушки будет нелегко заслужить.

Фэнцзю приложила столько усилий, чтобы добиться владыки, так что решительно не могла позволить недовольству бабушки разрушить такой желанный брак. Поэтому она собиралась встретиться с ней наедине, чтобы попросить благословения.

Однако, как говорится, кто-то предполагает, небеса располагают.

В беседке Платанового дворца наследный принц Небес Е Хуа, красивый шурин Фэнцзю, неторопливо писал картину. Бай Цянь, ее тетя, сидела, прислонившись к низкой кушетке, и читала чьи-то путевые записки. Колобочек, двоюродный брат Фэнцзю, уютно свернулся в объятиях матушки и дремал.

Фэнцзю с некоторым беспокойством подошла поприветствовать тетю. Тетин муж, наследный принц, улыбнулся ей, но тетя даже не подняла глаз. Фэнцзю услышала только голос из-за книги:

– О, там Фэнцзю пришла? Забыла, какое важное дело тебе предстоит?

Таким тоном тетя возвещала неприятности.

Фэнцзю вздрогнула и, запинаясь, ответила:

– Я… забыла.

Тетя, все так же не поднимая взгляда, молвила:

– Тогда напомню. Через пятнадцать дней состоится твоя церемония Сокрытия оружия.

Церемония Сокрытия оружия. Фэнцзю наконец вспомнила и мрачно воззрилась на тетю.

– Тетушка, вы до заката меня взглядом не одарите? А если бы я не вернулась через пятнадцать дней?

Тетя наконец подняла голову. В ее глазах лучилась улыбка.

– Если бы ты не вернулась через пятнадцать дней, я бы натянула твой облик и выступила вместо тебя, но, раз уж ты вернулась, не надейся на мою помощь. Осталось пятнадцать дней. Каждый день будешь спать на два-три больших часа меньше, и хватит времени на подготовку.

Фэнцзю воскликнула:

– Но мне нужны все мои четыре больших часа!

Тетя сочувственно посмотрела на нее.

– О, как грустно. Впрочем, ты еще молода. Не умрешь, если поспишь на пару-тройку часов меньше.

Фэнцзю в отчаянии повернулась к тетиному мужу. Принц Е Хуа отложил кисть и подтвердил:

– Действительно, грустно.

В ее глазах сразу же зажглась надежда. Принц Е Хуа взялся за кисть из кроличьей шерсти и сказал:

– Хорошо, что ты вернулась пораньше. Если бы ты пришла на следующей неделе, тебе наверняка пришлось бы работать вообще без сна.

Надежда в глазах Фэнцзю вспыхнула и погасла. Несмотря на то что в Цинцю не обременяли себя таким громоздким церемониалом, как на Девяти небесных сферах, все же существовали некоторые важные ритуалы, уклониться от которых было нельзя. Например, церемония Сокрытия оружия. Ее совершал каждый новый правитель, вступивший на трон в своей области. Дату церемонии владыка Бай Чжи определял исходя из даты восшествия на трон и дня рождения нового правителя, обычно на столетие позже.

В течение этого времени новый правитель самолично ковал оружие. В день церемонии Сокрытия оружия ему надлежало убрать его в тайник на священном пике при свидетелях, дабы им могли воспользоваться следующие поколения.

Например, меч Закалки характера, принадлежавший Фэнцзю, сотворила Бай Цянь – к своей собственной церемонии Сокрытия оружия. С тех пор как Фэнцзю заняла трон тети и стала новой правительницей Восточной пустоши, половину последних двухсот лет она отдала обучению, а другую половину – ковке этого чудесного оружия.

Она сделала меч. Поскольку меч был создан из материалов с горы Хэсюй, его назвали мечом Хэсюй – мечом Согласия. Сам меч Фэнцзю закончила за несколько дней до свадьбы тети. Однако изготовление короба, в котором она бы представила этот меч, ощущалось как нечто очень далекое… и несущественное… как плывущие вдали облака. Раньше Фэнцзю думала, что у нее еще полно времени в запасе. Даже если бы она еще несколько месяцев бездельничала на Небесах после свадьбы тети, она бы все успела.

Однако церемония совсем вылетела у нее из головы, когда она упала в долину Песнопений.

Рискни она явить всем гостям церемонии обнаженный меч, будет очень странно, если ее дедушка, Верховный владыка Бай Чжи, не сдерет с нее после этого шкуру. Фэнцзю вздохнула и возвела очи горе. Все ее тщательно выстраиваемые планы рухнули в одночасье. Первым делом стоило изготовить короб для меча.

Пятнадцать дней, пятнадцать дней. Ну, надорваться так надорваться.

Фэнцзю вздыхала всю дорогу до пруда Белых лотосов на Тринадцатом небе, где и столкнулась с принцем Лянь Суном. Остаток пути они прошли вместе. Оценив скорбное выражение лица Фэнцзю, принц Лянь Сун не мог не выразить некоторого беспокойства.

Тронутая его заботой, Фэнцзю поведала ему о своих тревогах.

Лянь Сун взмахнул веером и рассмеялся.

– Разве вас не ждет дома владыка? У Дун Хуа отменно выходят коробы для клинков. Он сделает его вам за день-два. Не тратьте время впустую, что может быть глупее не воспользоваться им в такой момент? – И поддразнил: – Уверен, пара ласковых слов – и он вам поможет. Зачем так грустно вздыхать?

Пока принц говорил, Фэнцзю вся была в мыслях о том, какие материалы подобрать и в каком стиле выполнить короб. Выслушав совет третьего принца, она рассеянно ответила:

– Думаю, лучше мне самой заняться моими делами. Конечно, если обращусь к владыке, все непременно получится идеально, но, если я буду во всем опираться на него, сама никогда не сдвинусь вперед. Не думаю, что и он хотел бы, чтобы я превратилась в беспомощное нечто, во всем от него зависящее. Самое большее, что от него может потребоваться, – составить расписание работы, чтобы отслеживать, сколько шагов осталось до конца. Вероятно, ни в чем другом он мне и не поможет.

Вдруг что-то пришло ей на ум, и ее глаза вспыхнули:

– Почему бы вам со мной не поспорить? Посмотрим, предложит ли владыка мне помочь или нет? Если я выиграю, вы отдадите мне драгоценный нефрит-юйфу[57], оставшийся после изготовления клинка для изначальной владычицы Чэн Юй. Если победите вы, я буду полмесяца готовить вам выловленную в пруду Белых лотосов рыбу в кисло-сладком соусе.

К этому моменту они как раз подошли к воротам дворца. Принц Лянь Сун сложил веер и рассмеялся.

– Хотя спор кажется справедливым, учитывая вашу ситуацию, я, скорее всего, выиграю. – Он хлопнул веером по ладони и заметил: – Но вполне возможно, что мне лучше не выигрывать. Как бы ваш ревнивый владыка не заставил меня выплевывать приготовленную вами рыбку.

– Вы преувеличиваете, ваше высочество. Уверена, владыка не настолько суров…

Вот так, ведя непринужденную беседу, они вошли в ворота Рассветного дворца.

Однако сегодня про принца Лянь Суна было бы верно сказать: «Везет в любви, не везет в деньгах». И правда, едва владыка выслушал, чем закончился визит Фэнцзю к тете, как в воздухе возникли кисть и бумага. Владыка тут же составил для нее расписание создания короба для меча. Он разместил его на столбе, что напротив ее стола в покоях для работы, затем, немного поразмыслив, сказал ей несколько ободряющих слов.

Когда Дун Хуа вышел из рабочих покоев, Фэнцзю быстро сбежала к принцу Лянь Суну и негромко, с сияющим от радости лицом напомнила:

– Заботами вашего высочества мне улыбнулась удача. Ваш нефрит-юйфу достанется мне.

Принц Лянь Сун так же тихо ответил:

– Совсем недавно на вас лица не было. Отчего теперь так светитесь? Потому что выманили у меня нефрит?

Фэнцзю заговорила еще тише:

– Не изменить того, что я должна изготовить короб для меча за пятнадцать дней. Ничто не могло бы расстроить меня сильнее. К тому же я достаточно погрустила, можно уже и отпустить. А теперь случилась такая радость – удалось заполучить ваш нефрит-юйфу, чтобы украсить короб парой милых безделиц. Как уж тут не улыбаться?

Дун Хуа приказал Чун Линю установить доску для игры в вэйци и два каменных сиденья под красным кленом снаружи. Рабочие покои перешли во владения Фэнцзю. Теперь она занималась изготовлением короба за письменным столом. Владыка и Лянь Сун мешали бы ей, если бы сели играть в вэйци в тех же покоях. Поскольку погода стояла теплая, они вполне могли насладиться игрой на свежем воздухе.

Чун Линь долго двигал стол повсюду, спрашивая у владыки, какое расположение ему больше нравится. Но владыке ничего не нравилось.

Чун Линь весь вспотел.

Хотя Чун Линь всегда казался воплощением строгости, в Рассветном дворце он все устраивал по вкусу владыки и даже получил прозвище Читающий мысли. Но сейчас с этим столом для вэйци он никак не мог угодить господину. Эта неудача неимоверно давила на читающего мысли Чун Линя.

Волнуясь, Чун Линь чуть не осел без чувств, когда услышал, как владыка неспешно молвил:

– Вот здесь неплохо.

Чун Линь никак не мог взять в толк. Доска для вэйци теперь стояла слишком далеко от тени кленов, и с этого места было неудобно любоваться цветами. Почему же владыке оно приглянулось? Только когда он встал, вытер пот рукавом и, подняв взгляд, узрел длинный письменный стол, за которым Фэнцзю раскладывала бумагу и тушь, Чун Линя осенило.

Из-за того, что стол стоял не прямо напротив двери в покои, с какого бы места кто-то ни возжелал полюбоваться на него снаружи, вид получался нечетким…

Чун Линь, кажется нащупав правильный ответ, спросил:

– Снаружи дует приятный прохладный ветерок. Ее высочество Фэнцзю может упустить шанс им насладиться, ведь ее стол так далеко. Не лучше ли его немного передвинуть?

Владыка окинул его оценивающим взглядом и кивнул с одобрением:

– Что ж, передвиньте.

С тех пор Фэнцзю усердно занималась своими делами в покоях. Дун Хуа и Лянь Сун столь же усердно занимались своими делами снаружи. Черные и белые камни усеяли доску. Принц Лянь Сун восторженно подметил:

– В прошлом году мы так же пили вино, играя в вэйци в Рассветном дворце. Помнится, тогда я дал вам совет. Я сказал, если вы однажды надумаете взять равную вам супругу для парного совершенствования, Чжи Хэ – неплохой выбор. Но, честно говоря, я покривил душой, проча ее вам в супруги. Просто в Рассветном дворце не один год жила только она… Но теперь я вижу, что ваше многолетнее ожидание было не напрасным – ведь вы дождались Фэнцзю. Она действительно единственная, кто подходит на роль госпожи вашего сердца.

Дун Хуа выгнул бровь и поинтересовался:

– Ты сегодня напился перед приходом? Говоришь на редкость разумные вещи.

Лянь Сун не обратил на подколку внимания и рассмеялся.

– Нет, не напился. Но поспорил. – Он добавил: – Не могу сказать, что Чжи Хэ плоха, все же она, хм, хорошо танцует, но в красоте и грации, если честно, ей никогда не сравниться с Фэнцзю. – Он поставил на доску белый камень и продолжил: – Сегодня я сказал Фэнцзю, что она может обратиться к вам за помощью в изготовлении ножен для меча, но она ответила, что лучше ей самой заняться ее делами. Если она будет во всем опираться на вас, сама никогда не сдвинется вперед. Сперва я думал, что это просто красивые слова, в конце концов, каждая юная госпожа хочет, чтобы о ней позаботились. Я даже не предполагал, что ее в самом деле не взволнует то, что вы не предложили ей помощь. Она и впрямь сказала ровно то, что сказала.

Дун Хуа пристально посмотрел вглубь покоев, где занималась Фэнцзю. Девушка в красном обратила все внимание на лист бумаги, лежавший перед ней. Временами выражение ее лица становилось очень серьезным. Легко было вообразить, как в будущем она с таким же лицом просматривает прошения подданных.

Владыка положил черный камень на доску и тихо сказал:

– Сяо-Бай всегда была благоразумной.

Благоразумная Фэнцзю так завертелась в делах, что ее ноги даже не касались земли. Бессмертные еще не встретили солнце, а она уже сидела на рабочем месте. Она занималась с рассвета до полудня, затем с полудня до заката, затем с заката до полуночи.

Владыка также что-то делал в маленьком саду на заднем дворе. На третий день, когда Чун Линь перенес все ее вещи в маленький садик, Фэнцзю наконец поняла, что там мастерил владыка последние несколько дней.

Шестиугольная беседка на пруду с лотосами полностью изменилась. Все шесть сторон украсили ширмы, защищающие от ветра. Хрустальный стол и стулья заменили длинным столом. На прозрачном стеклянном полу постелили толстое одеяло, чтобы ноги не мерзли.

Судя по тому, что сказал Чун Линь, владыка, видимо, счел свои покои для работы слишком душными и нарочно перестроил для нее эту маленькую беседку. Когда Фэнцзю только переехала туда в первый день, она поняла, что беседка намного красивее, чем покои для работы. Теперь, независимо от смены дня и ночи, вокруг нее взору открывался чудесный вид. Когда она уставала от работы, достаточно было поднять взгляд, и к ней возвращались силы.

Когда она хотела спать, достаточно было опустить ширмы.

Забота владыки тронула ее.

Фэнцзю ела и спала в беседке. Она была очень занята, зато если бы кто-то на Небесах вздумал составить список самых праздных бессмертных, владыка без всяких сомнений вошел бы в первую тройку.

Фэнцзю переехала в беседку из рабочей необходимости, а владыка – из собственной прихоти. Хотя чаем теперь по большей части снабжал ее владыка, а когда она была слишком занята и забывала поесть, именно владыка кормил ее с ложечки, все остальное время Дун Хуа просто бездельничал за чтением какого-нибудь трактата. Когда она набрасывала чертеж короба, владыка сидел рядом и читал. Когда она выбирала дерево для короба, владыка лежал рядом и читал. Пока она обтесывала дерево, владыка читал рядом, проваливаясь в дрему. К тому времени, как она попыталась кое-как собрать короб… владыка заснул, закрыв лицо книгой…

Незаметно пролетели десять дней. В основном короб был готов. Осталось только добавить резьбу на нефрит-юйфу, и Фэнцзю наконец позволила себе выдохнуть. Той ночью она вдруг вспомнила кое-что перед сном. Несколько дней назад владыка спрашивал ее, когда она поведет его в Цинцю знакомиться с родителями. Что она ему ответила? Ах да, она обстругивала тогда деревяшку. Рассеянно выслушав его, она не задумываясь выдала правду:

– Пойдем сразу, как только сумею уговорить бабушку и моего старика.

Фэнцзю тогда с головой ушла в работу. Ее сердце лихорадочно забилось, когда она вспомнила, что именно ответила владыке. Как она могла высказаться так прямолинейно? Книга тогда скрывала выражение лица владыки. Он долго молчал, и она перестала обращать на него внимание. Теперь, когда вновь подумала об этом, она поняла, что ответ наверняка расстроил Дун Хуа.

Но в последние дни он вел себя так же, как и всегда. Она не удержалась и открыла глаза. Перед ней спокойно спал владыка. Она коснулась его лица и виновато прошептала:

– Я уговорю отца и бабушку как можно скорее, а потом отведу тебя в Цинцю. Прости меня. Не сердись.

Затем она нежно погладила Дун Хуа по волосам. Как только она извинилась перед владыкой, с сердца словно камень свалился. Взглянув на небо, Фэнцзю поняла, что осталась едва ли половина большого часа на сон. Она прижалась к груди владыки, спрятавшись от лунного света, и заснула.

Церемония Сокрытия оружия была назначена на восемнадцатый день второго месяца года. Фэнцзю трудилась четырнадцать дней и ночей. Незадолго до рассвета шестнадцатого числа, закончив дела, она наконец бросила резец.

Готово!

Теперь она могла забыть обо всем. Перед ней стоял короб из черного дерева-ханьнаньму[58] длиною в четыре чи. На соединениях краев не осталось ни следа. На дне и по бокам шла резьба в виде пяти резвящихся лисиц. Крышку украшали два цветка колокольчиков Будды, вырезанные из нефрита-юйфу. Поскольку Фэнцзю превосходно готовила, она часто фигурно вырезала редиску и тыквы для своих блюд. Не говоря обо всем прочем, узоры на ножнах для меча были сделаны с большим мастерством. Она не знала, сравнится ли ее творение с ножнами, которые когда-то создали ее дедушка и дяди, но, по крайней мере, по сравнению с тем, что сделала ее тетя, ее работа выглядела намного лучше.

Фэнцзю посмотрела на короб и преисполнилась гордости. Да, у нее вышло не так уж и плохо, и этим можно было гордиться. Теперь стоило поспать. В сиянии жемчужины Ночи она увидела владыку, лежащего рядом с длинным столом. Она не знала, когда он уснул. Она тихо натянула облачное одеяло на владыку, затем осторожно устроилась рядом. Увы, она долго пролежала, но сон все не шел.

Немного повозившись, Фэнцзю снова повернулась, встала и достала бумагу и тушь. Чуток подумав, она приступила к рисунку. Она рисовала до тех пор, пока не зевнула. Когда она отложила кисть, то внезапно услышала голос владыки из-за спины:

– Я думал, ты уже закончила рисовать короб. Уже так поздно, что ты делаешь?

Фэнцзю нравилось слушать голос только что проснувшегося владыки. Эта его хрипотца звучала музыкой для ее ушей. Она нарочно промолчала, чтобы он спросил что-нибудь еще, а она послушала. Жемчужина Ночи была слишком яркой для этого момента, поэтому Фэнцзю зажгла только свечу.

Теперь беседку освещал лишь небольшой ореол. Владыка положил руку ей на плечо и наклонился. Рассмотрев ее рисунок в свете свечи, он предположил:

– Это похоже на… дом?

Он склонил голову так, чтобы видеть лицо Фэнцзю, и спросил:

– Я прав? Почему молчишь?

Спустя дюжину изматывающих дней Фэнцзю поняла, что совсем позабыла о владыке. Ей хотелось поговорить с ним, нежно и ласково. Теперь, когда она вдоволь насладилась его голосом, она чуть придвинула свечу и сказала:

– Я закончила короб, но не могла заснуть, поэтому взялась рисовать бамбуковый дом. Если честно, я не очень привыкла к Лисьей пещере, которую оставила мне тетя. Я давно подумывала о том, чтобы построить бамбуковый домик, но на том чертеже, что я задумывала прежде, не было свободной комнаты для тебя и лисят, поэтому я решила его немного переделать, а после отдать Ми Гу для строительства. Пусть ты и сможешь оставаться в Цинцю только полгода, думаю, что…

Владыку, похоже, очень заинтересовал разговор. Он указал на рисунок и спросил:

– Это комната для меня? – Он добавил: – По правде, у меня полно свободного времени. Неважно, останусь я в Рассветном дворце или в Цинцю. Я могу даже навсегда переехать в Цинцю. Но я полагал, что остановлюсь в твоей комнате. Зачем здесь еще одна?

Фэнцзю с гордостью сказала ему:

– Я очень тщательно все продумала. Если мы поссоримся и я выгоню тебя, тебе негде будет спать. Хотя здесь есть покои для работы, если ты ляжешь там, Ми Гу придется думать о том, чтобы обеспечить тебя постельным бельем. Это так хлопотно.

Владыка немного помолчал, прежде чем сказать:

– Мне кажется, как бы сильно я тебя ни рассердил, ты не должна меня выгонять.

Фэнцзю махнула рукой и утешила:

– Все это неважно. Не будем пока об этом думать, сейчас важнее всего добавить комнаты для лисят. Я думаю прожить в этом домике около восьмисот лет, так что нужно посчитать, сколько комнат под детей мы отведем. Как думаешь – сколько?

– Ты имеешь в виду, сколько будет комнат, столько и детей? Полагаю, довольно оставить одну.

Фэнцзю снова захотелось спать. Она зевнула и сказала:

– Вообще-то, я хотела две комнаты. Разве два малыша не веселее? Но потом я заволновалась, что они будут играть друг с другом и позабудут о своей матушке. Что мне делать, если они не захотят играть со мной? В тетушкином доме один Колобочек, поэтому он всегда липнет к матушке. Я на всякий случай дорисовала одну комнату на чертеже, но если тебя это не устраивает…

Владыка быстро принял решение:

– Оставляй две, ничего не меняй. Отдашь второму мою комнату, и все.

Фэнцзю только закрыла рот после зевка. Она прикрыла рот рукой и попыталась возразить:

– Но…

Владыка задул свечу. Благодаря сиянию цветов деревьев Прозрения и Возрождения, растущих на стенах, внутри беседки было не слишком темно. Владыка едва приподнял руку. Шесть занавесок опустились и закрыли их от рассеянного света.

Владыка прижался ко лбу Фэнцзю долгим поцелуем, потом укрыл ее одеялом из облаков и притянул в объятия.

– Если сейчас не уснешь, будешь встречать рассвет. Ты столько дней работала не жалея себя, неужели не устала?

Из головы Фэнцзю тут же вымело все, что она хотела ему сказать. Она потянула владыку за ворот и рассеянно кивнула.

– Пока говорила с тобой, совсем не чувствовала усталости. Но едва свет погас, захотелось спать. Но ты ведь видел короб? Я хорошо справилась?

Владыка крепко обнял ее.

– Да, видел. Ты отлично потрудилась.

* * *

За Восточным морем, посреди Великой пустоши, раскинулся Цинцю.

В последний раз в Цинцю устраивали церемонию Сокрытия оружия десятки тысяч лет назад, когда высшая богиня Бай Цянь взошла на трон Восточной пустоши. Согласно историческим записям, терраса для проведения церемонии располагалась на горе Тантин. Тысячи причудливых цветов образовывали лестницу в сто ступеней, которая вела к священному пику. Во всем белом, молодая высшая богиня Бай Цянь держала обеими руками короб с мечом и поднималась по ступеням. Когда она достигла священной вершины Тантин и спрятала меч Закалки характера, присутствующие бессмертные времен первозданного хаоса похвалили ее изящный облик.

Не зря гора Тантин звалась священной горой Восточной пустоши. Склоны ее сотни тысяч лет зеленели густыми травами, словно время вовсе не было властно над этим местом. Терраса, на которой проводилась церемония Сокрытия оружия, появилась с первым лучом солнца. Чрезвычайно широкая и высокая, она полностью состояла из благовещих облаков, однако ни одно из них не могло похвастаться иным цветом, кроме белого. Клубящийся на террасе туман создавал ощущение чего-то неземного и запредельно прекрасного. Впрочем, чего еще ожидать от места, где собиралось столько высших богов.

Хотя смотровая терраса на противоположной стороне была выстроена из драгоценной древесины вековых деревьев горы Тантин и, по правде, тоже являла собой картину незаурядного великолепия, все же она уступала сотканной из облаков террасе церемониальной.

Сейчас на этой уступившей в красоте террасе сидели трое. Справа был наследный принц Небес, владыка Е Хуа из Платанового дворца. Слева от него – владыка Лянь Сун из дворца Изначального предела и сам Верховный владыка Дун Хуа из Рассветного дворца. Владыка откинулся на спинку сиденья затем, поигрывая стеклянной шкатулкой в руке, повернулся к Лянь Суну и поинтересовался:

– Понятно, почему ты явился так рано – не иначе как из прихоти, но неужели Е Хуа пришел так рано, потому что перепутал время?

Господин Лянь Сун многозначительно улыбнулся.

– Считайте, вам повезло лично посмотреть на церемонию Сокрытия оружия Фэнцзю. В Цинцю редко проводят настолько торжественные и серьезные ритуалы. Думается мне, церемония Сокрытия оружия – самый важный из них. Говорят, несравненно прекрасная на своей церемонии юная богиня Бай Цянь сразила наповал всех бессмертных времен первозданного хаоса. Несколько дней назад мы выпивали с юным Е Хуа, и он очень сокрушался из-за того, что не смог увидеть Бай Цянь во время ее церемонии. Ему оставалось только воображать, как она тогда выглядела, основываясь на описаниях книг, поэтому сегодня он явился пораньше, чтобы увидеть своими глазами место, где Бай Цянь прошла свою церемонию Сокрытия оружия.

Владыка искоса взглянул на принца Е Хуа, который в глубоких раздумьях созерцал террасу из облаков, и внезапно спросил:

– Скажи… как выглядела Сяо-Бай, когда только родилась?

Лянь Сун поперхнулся чаем и сказал:

– Только Е Хуа этого не говорите, не то он подумает, что вы нарочно его дразните, и запомнит. – В этот момент его взгляд остановился на стеклянной шкатулке в руке Дун Хуа. Он указал на нее веером и спросил: – Что это у вас в руках?

Владыка раскрыл ладонь:

– Ты об этом? Сяо-Бай приготовила мне закуски. Я не хотел, чтобы они растаяли на солнце, поэтому убрал их в шкатулку.

Лянь Суну показалось, что его ударило молнией в солнечный день.

– Закуски? Вам?

Он наклонился поближе и присмотрелся. В прозрачной бледно-голубой коробочке в самом деле оказались сладости – в форме лисичек.

Лянь Сун дернул уголками губ:

– Я давно вас знаю, но даже не подозревал, что вы обожаете закуски. Впрочем, важно не это. Сегодня у Фэнцзю грандиозная церемония перед сотнями тысяч бессмертных со всего мира, разумеется, она очень волнуется. А вы заставили ее готовить вам закуски? Где же ваши стыд и совесть-то, а?..

Владыка все еще вертел в руках шкатулку и тоже слегка улыбнулся.

– Не клевещи. Она много спала днем и не могла уснуть вчера ночью. Заставила меня встать и готовить с ней. К тому же в нашу вторую с ней встречу она посмела метнуть цветочный горшок прямо мне в голову и еще с совершенно спокойным лицом свалила всю вину на Ми Гу.

Он скользнул взглядом по толпе бессмертных, занявших все тридцать ярусов террасы и все места вокруг, и медленно уточнил:

– Это всего лишь пустяковая битва. Думаешь, ее так легко взволновать?

Господин Лянь Сун нарочито сложил веер и постучал им по ладони. Вздохнул.

– И впрямь, с вами не так занятно разговаривать, как с Е Хуа.

Он взглянул на плывущие на востоке облака.

– Явилась парочка совершенных владык, которые, очевидно, решили скрасить праздность своего бытия. Семья Верховного владыки Бай Чжи, верно, тоже прибыла. Пойду-ка я сяду где-нибудь с Е Хуа. Вы же ступайте садитесь на ваше самое высокое сиденье, не то, если гости вас здесь увидят, всю церемонию сесть не посмеют.

Он взглянул на место наверху, рассмеялся и сказал:

– Согласно порядку подчинения рангов, дедушке Фэнцзю придется сидеть ниже вас. Ха, ну, раз Фэнцзю хватило наглости посягнуть на вас, эта пустяковая битва и впрямь не должна ее напрячь.

На нижних ярусах смотровой террасы собрались в основном бессмертные невысокого ранга. Все же церемония Сокрытия оружия высшей богини Бай Цянь состоялась слишком давно, увидеть ее посчастливилось разве что древним бессмертным времен первозданного хаоса.

Новое поколение бессмертных, которые видели только несколько скупых строк в исторических книгах, этот древний ритуал завораживал. Они заняли места на горе Тантин за три дня до начала церемонии. Когда молодые бессмертные заметили террасу, созданную из благовещих облаков, что в считанные мгновения передавала все величие мира, они удовлетворенно вздохнули: не зря занимали места заранее. Увидев трех богов, пришедших заблаговременно, которые были бесподобно красивы разом и по отдельности, они вновь довольно вздохнули: и впрямь, не зря занимали места заранее. Церемония еще не началась, а они уже лицезрели такую красоту. Насколько же потрясающее зрелище предстанет перед ними, когда церемония начнется? Они снова взволнованно вздохнули: не зря занимали места заранее.

Час отдавать долг вежливости устроителям церемонии еще не настал, так что бессмертные оживленно переговаривались. Например, бессмертный из-за пределов долины обратился к местному бессмертному, сидевшему рядом с ним:

– Осмелюсь спросить, почтенный брат, вы из Цинцю? Вы случайно не знаете, кто были те владыки, один в черном, а другой в белом, в числе тех трех, явившихся до начала церемонии?

Бессмертный из Цинцю моргнул и гордо сказал:

– Господин в черном – зять Цинцю, наследный принц Небес, владыка Е Хуа. Господина в белом и с веером не знаю. Но, дорогой брат, вы спрашивали меня только об этих двоих, значит, вы знаете, кто тот сребровласый мужчина в пурпурных одеждах? Он довольно красив, и все прибывавшие после небожители отчего-то склонялись перед ним в поклоне. Хотя он и выглядит молодо, должно быть, он занимает высокое положение? – Он тут же обрадованно добавил: – Значит, на Небесах тоже есть такие таланты, как наша владычица, ее высочество Фэнцзю! Она тоже так юна, но уже занимает высокое положение.

Неместный бессмертный сглотнул.

– Положение того досточтимого бога по сравнению с вашей владычицей Фэнцзю несколько… выше. Хотя я имел честь поклониться ему лишь раз – когда впервые вознесся и прибыл на распределение рангов. – Он снова сглотнул. – Он тот, кто некогда был всевладыкой неба и земли, а после затворился в Рассветном дворце, – Верховный владыка Дун Хуа. Долголетие владыки равно долголетию неба, а облик затмевает сияние солнца и луны. Ваша владычица Фэнцзю…

Он не успел договорить, как местный бессмертный оборвал его, уставившись на него круглыми, как плошки, глазами:

– Это… это правда Верховный владыка Дун Хуа? Сам владыка во плоти?

Несчастный так разволновался, что сжал руки в кулаки.

– И впрямь… и впрямь не зря занимал место заранее!

Цинцю издревле не рассылал на свои церемонии приглашений. Тех, кто нашел желание и время прийти, привечали как гостей; тех, кто не нашел ни желания, ни времени, не принуждали. Так в Цинцю вели дела. Тем не менее все еще можно было с высокой вероятностью предположить, кто и по какому случаю явится.

Но почему на церемонию Цинцю явился сам Верховный владыка Дун Хуа? Глава Цинцю, Верховный владыка Бай Чжи, тоже хотел бы знать. Он спросил у своего друга, высшего бога Чжэ Яня – самого осведомленного в мире сплетника. Но даже Чжэ Янь выглядел сбитым с толку и ничего не понимал.

Сидевший рядом с Е Хуа принц Лянь Сун печально вздохнул и с затаенной обидой спросил у племянника:

– Скажи, и почему они не хотят спросить меня?

Принц Е Хуа поднес чашку ко рту и выгнул бровь.

– Слышал, Цянь-Цянь говорила, что Чэн Юй больше всего в жизни ненавидит сплетников.

Лянь Сун немедленно оправил полы одежды и принял скромный и серьезный вид.

– О, я лишь хотел протянуть руку помощи. Но смотри, похоже, моя рука уже никому не нужна.

Припозднившаяся Бай Цянь прибыла с Колобочком и с явным недоверием спросила у них:

– О чем вы двое говорили?

Лянь Сун сладко улыбнулся.

– Е Хуа очень старался вообразить, как вы в тот год выглядели.

Бай Цянь мимоходом глотнула чаю, чтобы промочить горло, затем посмотрела в толпу юных бессмертных девушек, не сводящих с Е Хуа блестящих глаз, и медленно сказала:

– Ну, тогда я была несколько моложе тебя сейчас, но даже я не хвасталась так очевидно, как некоторые.

Колобочек тут же с притворно умудренным видом повторил за матерью:

– Ай-я, отец, вы и правда хвастаетесь, ужас как хвастаетесь, ужасный ужас.

Лянь Сун приподнял брови и рассмеялся.

– Из десяти ли цветущих персиков[59] каждому из вас достанется по половинке. По-моему, вы отлично друг с другом сочетаетесь – каждому по доле заслуженного внимания, ни к чему упрекать друг друга.

Е Хуа хладнокровно уточнил:

– А дяде когда-нибудь случайно не доставалась половинка десяти ли персиковых цветов Чэн Юй?

Лянь Сун принужденно рассмеялся.

– Кого бы я сегодня ни поддразнил, все норовят меня обидеть… Не стоило вовсе открывать сегодня рот.

Солнце пробивалось сквозь облака, окутывая все на горе Тантин золотистым светом, позволяя в подробностях рассмотреть поднимавшиеся над ней благовещие испарения, лишь усиливавшие чувство запредельности происходящего. Когда зазвучала негромкая музыка, на террасе, прекрасной, как заря, встающая меж клубящихся облаков, возник магический строй, состоящий из десяти бессмертных с мечами в руках. Они явились удостовериться, достоин ли клинок сокрытия в священной горе.

Иначе говоря, Фэнцзю требовалось пройти магический строй с недавно выкованным мечом Согласия. Если пройдет строй, то поднимется по травяной лестнице в сотню ступеней и сможет запечатать клинок внутри священной горы. Если не пройдет, что ж, останется только провести гадание, чтобы определить дату следующей церемонии Сокрытия оружия через сто лет. Однако тогда не только сотня лет, потраченных на создание меча, была бы потеряна впустую, Фэнцзю потеряла бы большее – лицо. Вот почему Лянь Сун предположил, что сегодня Фэнцзю предстоит поволноваться. Причина, по которой эта церемония была такой величественной и, пожалуй, даже более важной, чем свадьба нового правителя, заключалась в том, что она проверяла нового правителя на прочность.

Сегодня распорядителем церемонии выступал отец Фэнцзю, Бай И. Укрывшись за облаками на небе, Фэнцзю наблюдала, как отец утомительно разглагольствует на сцене, и ждала, когда он закончит нудеть, чтобы она могла слететь вниз. К счастью, подробности наискучнейшей отцовской речи до нее не дошли – слишком высоко она забралась. К несчастью, вместо отца на уши ей присел верный, но слишком докучливый Ми Гу.

Ми Гу держал короб с мечом и встревоженно смотрел на строй из десяти бессмертных позади Бай И. В конце концов он не удержался и сказал:

– Потерпите, ваше высочество, и не волнуйтесь. Даже если вы не пройдете этот строй, ничего страшного. В Цинцю никто еще не проходил церемонию в таком юном возрасте, как вы. Может, и негоже мне, подданному, такое говорить о господине, но как-то он торопится с этим делом, ваше высочество…

Слова Ми Гу влетали Фэнцзю в левое ухо и вылетали из правого. По правде говоря, она не сводила глаз с сидящих на смотровой террасе дедушки и Верховного владыки Дун Хуа. Разум ее лучом озарила спасительная мысль. Она подумала: а ведь в Цинцю нет никого выше ее дедушки. Если она убедит дедушку благословить ее брак с Дун Хуа, к чему потом уговаривать бабушку Фу Ми, отца и матушку? Последнее слово все равно будет за дедушкой! Но как же убедить дедушку?

Дедушка не очень уважал церемонии, поэтому ей, возможно, стоило прямо заявить: «Дедушка, я нашла мужа, это Верховный владыка Дун Хуа, который сидит сегодня выше вас. Прошу, благословите наш брак». Но если она прямо так и заявит, не выйдет ли слишком грубо?

Как-то тетя учила ее искусству убеждения. Что там она говорила? А, точно: если хочешь кого-то убедить, сначала нужно выстроить с ним связь. Еще лучше, если сумеешь воззвать к его воспоминаниям. Пусть ощутит то чувство, будто знаком с кем-то много лет. И совсем хорошо будет, если в конце выразишь ему свою искренность. Вспомнив наставления тетушки, Фэнцзю поняла, как надо говорить. Быстренько пересмотрев свое предыдущее резковатое заявление, она едва слышно начала тренироваться: «Дедушка, я нашла мужа, это Верховный владыка Дун Хуа, который сидит сегодня выше вас. Слышала, вы с ним вместе учились, а когда-то вы даже сражались под его началом и добились больших заслуг!»

Превосходно. Связь: налажена. Воспоминания, давние знакомства: есть, в наличии. Что же до искренности…

«В будущем мы непременно будем выказывать вам все полагающееся уважение! Прошу, благословите нас!»

О, вот и искренность.

Пока она размышляла о действительно важных делах, Ми Гу потянул ее за рукав.

– Ваше высочество, время пришло, пора войти в магический строй. – Он настойчиво повторил: – Если не пройдете, значит, не пройдете. Не бойтесь насмешек, не надо себя заставлять!

Фэнцзю невыразительно пробурчала что-то вроде «м-м-м», но про себя с точкой зрения Ми Гу не согласилась. Даосские писания, буддийские сутры, поэзия и проза – в этом она привыкла уступать, но, когда разговор заходил о владении мечом, никто в Цинцю из ее поколения не смог бы ее победить.

Ми Гу зря беспокоился.

* * *

Едва Бай И сошел с террасы, как в воздухе поплыли чудесные звуки и четко обозначились очертания магического строя. Высоко в небе вспыхнул серебристый свет обнаженного клинка, прорвавшегося сквозь ряды золотистых облаков. С порывом ветра девушка в алом с мечом в руке вошла в магический строй.

Сидящий на самом высоком месте владыка, которому наскучило вертеть в руках шкатулку для сладостей, сменил позу и приподнял голову.

На какое-то время строй заполонили красные и белые тени скрещиваемых мечей. Мир затих, и только удары клинков не смолкали. Между более чем дюжиной ходов фигура в красном с мечом Согласия в руке уже трижды находила возможность покинуть строй, но в каждый определяющий момент десять бессмертных вдруг превращались в сотню теней, которые вставали между ней и выходом неприступной стеной, на корню пресекая ее попытки выйти.

Молодые бессмертные под террасой обливались холодным потом, волнуясь за свою юную владычицу.

Этот магический строй был создан во времена первозданного хаоса, когда церемонию Сокрытия оружия только начали проводить. Ценой десятой части своих божественных сил владыка Бай Чжи зачаровал гору Тантин. Как только проявлялась облачная терраса, его заклятие начинало действовать само по себе, создавая непредсказуемый магический строй.

Фэнцзю нахмурилась. Только что она резко взмахнула мечом, решив провести молниеносную атаку, потому что еще на первом ударе поняла, что эта десятка бессмертных значительно уступает ей в искусстве владения мечом. Она собиралась расправиться с противниками, полагаясь на одну лишь скорость, единым порывом выбравшись из строя. Однако она и представить себе не могла, что хитрость этого строя скрывалась не в том, как владели мечами бессмертные в строю, а в том, что в каждый определяющий момент всегда появлялась сотня фигур, которые не давали ей пересечь магический строй.

Какая ленивая ловушка.

Невозможно просто тянуть время. Последний раз эти бессмертные сражались с ее тетей, а значит, они проспали не менее сотни тысяч лет и пробудились только сегодня, чтобы ответственно усложнить ей жизнь. Разумеется, сил они накопили побольше, чем она. Нужно было найти способ победить одним ударом. Хотя, повинуясь заклятью дедушки, магический строй каждый раз действовал по-разному, сражались всегда только десять бессмертных. Вряд ли пригласили бы сотню бессмертных для создания строя лично для нее. Дедушка, конечно, всегда в нее верил, но ведь не настолько же? У Фэнцзю дернулся глаз. Значит… эта сотня стражей была всего лишь иллюзией.

Почему-то, подумав об этом, она невольно взглянула на самое высокое место на смотровой террасе, как раз туда, где владыка лениво откинулся на спинку сиденья. Когда он встретился с ней взглядом, его губы изогнулись в необъяснимой улыбке. Затем владыка поднял два пальца к уголку своих глаз, будто намекая. Фэнцзю задумалась. Бессмертные объединились, и к ней понеслись сразу десять острых клинков. Она глубоко вздохнула и отшатнулась на несколько чжанов. В этот момент в голове ее вспыхнуло воспоминание: ледяные столпы, заполонившие половину двора Ветров, которые владыка создал нарочно для нее, чтобы она отточила технику боя на мечах в долине Песнопений. Чуть в стороне в саду еще росло несколько старых и красивых абрикосовых деревьев. Пока она упражнялась с завязанными глазами, владыка любил прилечь под абрикосовым деревом и выпить чая.

Точно. Глаза.

* * *

Матушка Фэнцзю взглянула на бабушку Фэнцзю, свою мать. Нетерпения в ее глазах было больше, чем воды в безбрежном океане.

– И почему Цзю-эр приходится прорываться через этот магический строй? Даже я, возможно, не смогу его пройти, а Цзю-эр так молода, сколько лет она могла совершенствоваться? Матушка, взгляни, что же нам делать? Куда же это годится?

В глазах бабушки Фэнцзю что-то блеснуло. Будто в глубоких раздумьях, она произнесла:

– Если она не справится, это не так уж и плохо. Я не согласна с воззрениями твоего деда. Молодую госпожу надо растить как жемчужину, как драгоценность, чтобы она хорошо вышла замуж и создала хорошую семью, а не наследовала все эти ваши заслуги предков и троны. А все почему? А все потому, что вы двое отдали Цзю-эр на воспитание матери и отцу твоего мужа. Ничего бы этого не случилось, отдай вы ее мне. Какому мужчине теперь понравится девушка, забавляющаяся с оружием? Посмотри на свою золовку, Бай Цянь. Только перестала бряцать железками в последние годы, и видишь – сразу вышла замуж в хорошую семью. Если Цзю-эр сегодня преодолеет этот магический строй, кто из молодых и талантливых господ во всем мире осмелится на ней жениться?

Из уголков глаз матушки Фэнцзю тут же покатились две дорожки слез.

– Муж сказал, этот магический строй, который создал мой свекр, так важен потому, что с его помощью испытывают нового правителя и вдохновляют его постоянно развиваться после восшествия на трон. Если Цзю-эр не сдаст экзамен, мой свекр точно решит, что она недостаточно хочет развиваться, и во что бы то ни стало ее накажет. Но вы говорите, если Цзю-эр все же минует этот строй, она никогда не выйдет замуж в хорошую семью. Куда ни посмотри – тупик, что же нам делать? Что же нам делать?

Бабушка Фэнцзю отмахнулась и сказала как отрезала:

– Если ее дед вознамерится ее наказать, постараетесь его отговорить. Неужели может быть что-то важнее, чем найти для нее хорошего мужа? – Она повернулась к облачной террасе и уже более довольно заметила: – К счастью, Цзю-эр сегодня молодец, отлично показывает свою слабость. Видишь, она уклонилась всего от нескольких ударов, а как все ее жалеют и любят! Судя по ситуации, она проиграет…

«Наверняка» так и застыло у бабушки Фэнцзю на губах. Спустя время застывшая бабушка отмерла, указала на облачную террасу и, дрожа всем телом, возопила:

– Как… как она прошла?!

Бабушка не понимала, как Фэнцзю прорвала магический строй, потому что почти не смотрела на террасу, занятая чтением очень ценных наставлений дочери. Однако молодые бессмертные на смотровой террасе разглядели все совершенно четко.

Они видели момент, когда юную владычицу оттеснили к самому краю облачной террасы, но, когда сердца их подскочили к горлу, девушка перед ними вдруг отрезала мечом кусок рукава и завязала им глаза. Пока все недоумевали, она без капли сомнений метнулась к нападавшим, причем даже с открытыми глазами она не двигалась так же изящно и неотвратимо. В течение трех ходов она улучила шанс вырваться из строя, и, когда вновь возникла сотня теней, она сместилась чуть вправо. Прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, она уже прошла сквозь стену порожденных магией иллюзий и вырвалась из строя.

Юная владычица выпрямилась с опущенным мечом в руке, сорвала алую повязку с глаз и взглянула в сторону смотровой террасы. Ее нетронутое румянами и пудрой лицо раскраснелось от только что прошедшей битвы, но глаза ее сияли. Она быстро взглянула куда-то вверх и тут же отвела взгляд.

В обычные дни казалось, что Фэнцзю несерьезно подходит к делам, но, когда она столкнулась с таким проблемным строем, еще и под взорами бессмертных всего мира, она не выказала ни малейшего страха. Она спокойно наступала и отступала, выверяя каждый шаг и в конце концов преуспев. В полной тишине она безмятежно вложила меч обратно в ножны и вздохнула.

– Наконец-то я могу похвастаться сделанным в этом году коробом для меча.

Великолепный короб для меча доставали только на последнем шаге церемонии Сокрытия оружия – когда приходило время подняться по сотне ступеней и спрятать меч. Если кто-то не проходил магический строй, испытывавший навыки владения мечом, у короба для меча не было возможности показаться.

Фэнцзю плавно провела рукой в воздухе. От этого движения перед ней зажегся золотистый свет, внутри которого постепенно проявился узкий длинный короб для меча. Меч Согласия вдруг лязгнул, и короб распахнулся. В то же мгновение клинок длиной в три чи оказался внутри.

Распорядитель церемонии Бай И повернулся и поклонился священному пику.

– Прошу, прими меч Согласия и сохрани его в Тантине. Да не угаснет воинское мастерство защитников Восточной пустоши!

Под звук приветствия разверзлась священная вершина перед террасой для церемоний. Владычица в красном двумя руками подняла короб с мечом к самому лбу и с торжественным выражением на лице начала уверенно подниматься по ступеням травяной лестницы.

Подданные Восточной пустоши один за другим преклоняли колени, воздух сотрясали благопожелания:

– Велика добродетель молодой владычицы, выковавшей достойный клинок! Просим, прими меч Согласия и сохрани его в Тантине. Да не угаснет воинское мастерство защитников Восточной пустоши!

Звуки хвалебных речей еще долго сотрясали горы и леса, не смолкая ни на мгновение.

* * *

На этот раз Лянь Сун приехал на гору Тантин, во-первых, чтобы увидеть Изначальную владычицу Чэн Юй, которая тоже пришла понаблюдать за зрелищем, а во-вторых, чтобы самому развеяться.

Поскольку цели он поставил четкие, сегодня ему прямо-таки везло на множество приятных событий.

К примеру, пока он перекладывал веер из одной руки в другую, заметил проделки маленькой лисички и Дун Хуа, которых так некстати разделяло большое расстояние. Другие, конечно, не заметили, но у Лянь Суна глаза были зорки. Естественно, он увидел, что, едва Фэнцзю одержала победу, она оглянулась на смотровую террасу, где на самом высоком месте сидел владыка. Тот же подпер щеку левой рукой, затем едва заметно выговорил одними губами: «Прекрасно сработано».

В уголках губ маленькой лисички появилась довольная улыбка, которую она с трудом сдержала, осторожно переведя взгляд на меч Согласия. Затем, слушая, пока ее отец произносит торжественную речь, притворилась, будто взгляд ее невольно скользнул по зрителям. Проверяла, заметил ли кто-нибудь.

Строить глазки на глазах у всей толпы даже сам Лянь Сун, признанный мастер любовных дел, никогда не пробовал. Он вдруг осознал, что титул его превращается в пустой звук. Он не удержался и посмотрел на молодых бессмертных, которые столпились на краю смотровой террасы, выискивая взглядом Чэн Юй. С тех пор как изначальная владычица Чэн Юй устроилась у края террасы, она беспрестанно говорила с сидящим рядом Звездным владыкой Сы Мином, пытаясь выяснить, сколько существует способов поедания орехов. Похоже, разговор полностью захватил ее внимание, потому что она ни разу не посмотрела в сторону третьего принца. Лянь Сун долго смотрел ей в спину, задетый и огорченный.

Когда его тоска достигла пика, он вскинул голову и заметил, что к ним приближается большое густое облако, медленно плывущее под ярким солнцем. Когда он понял, кто скрывался за этим облаком, тоска его развеялась без следа. Сегодня они увидели немало зрелищных схваток, и, похоже, кое-кто собрался развлечь их добротным скандалом. Лянь Сун взмахнул веером и откинулся на спинку сиденья, заинтригованный.

В это время Фэнцзю уже передавала меч Согласия священной вершине. Она еще не убрала руки, когда увидела, как к ним все ближе и ближе подбирается густое облако. Она невольно остановилась.

Будто воспользовавшись ее заминкой, кто-то рассмеялся из-за облака.

– Воистину торжественное собрание, на коем собралось так много почтенных бессмертных. Но этому ничтожному Не кажется, что до завершения церемонии Сокрытия оружия ее высочества Фэнцзю не хватает одного шага.

Туман рассеялся, и за ним обнаружился парящий на облаке мужчина в великолепном подбитом мехом плаще. В руках он держал переносную грелку. На губах его змеилась улыбка.

В этом мире существовал лишь один умелец, при встрече с которым Фэнцзю могла вспотеть просто от одного взгляда на него. Владыка черных демонов, Не Чуинь. Заявившись в это время, в это место и с подобными разговорами, Не Чуинь недвусмысленно сообщал, что прибыл портить другим жизнь. Однако сегодня здесь находились все старейшины семьи Бай, и Фэнцзю знала, что сейчас ей как младшей нет нужды вступать в игру. Она забрала короб с мечом и перевела взгляд на своего отца, Бай И.

Среди всех старейшин Цинцю никто не овладел лицодержательной техникой лучше ее отца. Когда на террасе затихла музыка, лицо Бай И будто омыл весенний ветерок – такое оно было благостно-вежливое.

– До меня нередко доносились слухи о том, что в клане демонов вольные нравы и демоны никогда не придерживаются правил приличий. Не ожидал, что владыка черных демонов так озаботится соблюдением ритуала. Сегодня Цинцю проводит древнюю церемонию в своих владениях, но, какой стыд, черному владыке пришлось взять на себя труд явиться сюда, дабы указать нам, что и как мы делаем неправильно. Позор, позор.

Во взгляде Не Чуиня что-то дрогнуло, однако он все с той же улыбкой ответил:

– Высший бог Бай И не вполне прав. Как могу я вам «указывать», право, этим словом вы сокращаете мне жизнь[60]. Просто этому ничтожному Не довелось дважды увидеть церемонию Сокрытия оружия в Цинцю времен первозданного хаоса, и сердце мое переполняет восхищение столь древней традицией. Мне вдруг вспомнилось, что прежде сразу после испытания клинка шел поединок на мечах, когда бессмертные из одного поколения с новым владыкой могли бросить ему вызов, что заставляло сердца трепетать. Но почему сегодня на церемонии Сокрытия оружия ее высочество Фэнцзю запечатывает клинок сразу после прохождения испытания меча?

На что же намекал Не Чуинь? Наблюдавшие за церемонией еще недоумевали, посвященные же давно поняли.

В прошлом церемония Сокрытия оружия в Цинцю действительно включала поединок с новым правителем. Любой бессмертный из того же поколения, что и новый владыка, мог бросить ему вызов. Если бросивший вызов проигрывал – ничего страшного, но если он побеждал, то новый владыка исполнял одно его желание. Говорят, Верховный владыка Бай Чжи учредил два испытания: испытание меча и поединок на мечах. Цель первого испытания – вдохновить на усердие и побудить постоянно развиваться после вступления на трон, цель второго – поощрить детей семьи Бай сызмальства стремиться стать первыми среди сверстников. Если потомку не удавалось добиться превосходства, то ему приходилось давать обещание исполнить желание победителя, и подчас цена оказывалась чрезмерной.

Поэтому, хотя все дети семьи Бай воспитывались без особых ограничений, в конце концов все они преуспели. Все четыре сына Верховного владыки Бай Чжи подверглись этому испытанию. Но когда пришел черед младшей дочери Бай Цянь, владычица лис не могла смотреть, как страдает дочь. Жалея свою девочку, она каждый день ходила рыдать к Бай Чжи. Спустя два месяца рыдания жены пробудили в сердце Бай Чжи сострадание, и он отменил поединок во время церемонии Сокрытия оружия, молчаливо соглашаясь с тем, что, если однажды на трон Цинцю будет снова вступать женщина, поединка на церемонии не будет.

Высший бог Чжэ Янь слегка наклонился к сидящему рядом с ним Бай Чжи и спросил:

– Церемония Сокрытия оружия – это большая церемония, которую устраивают после восшествия на трон нового владыки. Если правила изменились, изменения должны быть отражены в книге церемоний Цинцю. Только тогда их признает весь мир. Ты же не забыл их поменять?

Владыка Бай Чжи потер лоб и ответил:

– Ты же знаешь, что Цинцю не придает церемониям такое большое значение. Если честно, я правда забыл.

– Значит… ты забыл и уточнить, что только бессмертные Цинцю из одного поколения с новым владыкой могут бросать ему вызов?

Бай Чжи туманно ответствовал:

– Предыдущие церемонии пришлись на времена первозданного хаоса, нравы царили простые. Разве посмели бы демоны пытаться меня подловить? Так что моя небрежность неудивительна.

Чжэ Янь вздохнул.

– Из-за твоей забывчивости и небрежности Не Чуинь вполне может поиметь сегодня большую выгоду, а ты не сможешь ничего ему сказать.

Бай Чжи нахмурился.

– Он на семь или восемь десятков тысячелетий старше малышки Фэнцзю. Если он посмеет бросить ей вызов, не выставит ли он себя на посмешище, занимаясь избиением младенца? Не думаю, что ему хватит бесстыдства. А среди его приспешников вряд ли кто-то сумеет победить Фэнцзю.

Высший бог Чжэ Янь промолчал. Оба отхлебнули чая, чтобы смочить горло, и перевели взгляд на зависшие в воздухе облака. Как раз вовремя, чтобы услышать, как Не Чуинь говорит:

– Поскольку правила в книге церемоний Цинцю неизменны, сегодня должен состояться поединок. Я наслышан о том, как совершенно искусство владения мечом ее высочества Фэнцзю. Этот ничтожный Не увлечен искусством меча, не ведаю, согласится ли ее высочество обменяться опытом?

Овеянное весенним ветерком лицо Бай И покрылось слоем осеннего инея.

– Пусть даже поединку быть, черный владыка и моя дочь едва ли из одного поколения. О какой битве двух равных идет речь? Прошу, владыка демонов, вспомните о приличиях.

Видя, что Бай И разозлили его слова, Не Чуинь искренне улыбнулся:

– Ее высочество Фэнцзю – внучка Цинцю, а этот ничтожный Не – из третьего поколения демонических владык. С этой точки зрения мы с ее высочеством Фэнцзю принадлежим к одному поколению. Я всего лишь одержим сражениями на мечах и действительно хотел бы поучиться у ее высочества. Хотя это и поединок, я, как потомок демонов, вполне могу позволить себе проиграть. Но неужели боится проиграть ее высочество Фэнцзю, потомок богов?

Не Чуинь действительно был владыкой демонов в третьем поколении, однако положение демонического владыки всегда зависело скорее от кулаков, чем от кровного родства. Объяснение, что таким образом он принадлежит к одному с Фэнцзю поколению, явно было притянуто за уши, однако дальнейшие споры могли сделать только хуже. Более того, когда он упомянул кланы, поединок внутри Цинцю вдруг вышел на уровень поединка между кланами богов и демонов. Хотя в последние годы оба клана старательно притворялись добрыми соседями, глубинная неприязнь друг к другу никуда не исчезла. Теперь, когда Не Чуинь на глазах у всех бросил ей вызов на подобных условиях, Фэнцзю могла только согласиться.

Среди наблюдавших за церемонией бессмертных имелись как те, кто искренне беспокоился за нее, так и те, кто ждал хорошего представления. Первых возглавлял владыка Цан И, который до сих пор втайне вспоминал о ее высочестве Фэнцзю, вторых – названая сестра владыки Дун Хуа, принцесса Чжи Хэ.

Высший бог Чжэ Янь взглянул на то, какой оборот приняло дело, и беспомощно посмотрел на Бай Чжи.

– Вот видишь! Ты прогадал. С древних времен достигшие успеха нечасто вспоминали значение слова «стыд». От этого стыда нет никакого проку. Не Чуинь решил отбросить всякий стыд и поглумиться над нашей Фэнцзю. Хочет, наверное, получить обещание от Цинцю, чтобы потом, когда начнет удовлетворять свое честолюбие, у него имелся еще один острый клинок. Жаль, для тебя стыд не пустой звук. Придется проглотить это унижение. Пусть Фэнцзю сходит обменяется с ним парой ударов для приличия.

Бай Чжи поставил чашку на стол и вздохнул, кивая Бай И.

– Ну, пусть обменяется. Потом поговорим.

Увидев кивок отца и расплывшегося в еще более искренней улыбке Не Чуиня, Бай И с зимней изморозью на лице махнул стоявшей на верхней ступеньке травяной лестницы Фэнцзю.

По сравнению с заледеневшим от пережитого унижения лицом отца Фэнцзю казалась очень спокойной. Некоторые невежественные бессмертные смотрели на нее с надеждой. Те, кто был немного благоразумнее, понимали, что ей никогда не победить Не Чуиня. Она не собиралась рвать жилы для того, чтобы отстоять честь клана богов, поэтому была очень невозмутима.

Фэнцзю спокойно открыла короб, спокойно достала меч Согласия, затем спокойно поклонилась Не Чуиню, который тоже обнажил меч.

– Снизойдите дать совет.

Редко встретишь такого противника. Хотя ей суждено было проиграть, хорошая драка непременно принесет пользу.

Мечи кружили в воздухе. Длинный меч то взмывал, как потревоженный лебедь, то нырял в глубокие воды, как дракон. Изредка от мест столкновения мечей сыпались искры. К десятому удару железный меч Не Чуиня уперся Фэнцзю в горло. Капля холодного пота скользнула от лба к щеке Фэнцзю. В конце концов, силы были слишком неравны. Не Чуинь убрал меч в ножны и сделал вид, что сожалеет:

– Ничтожный Не так восхищался искусством меча вашего высочества, потомка клана богов, а восхищаться оказалось нечем.

Бай И высоко поднял брови и, стиснув зубы, посмотрел на Бай Чжи.

– Нам просто стоять и смотреть, как он, победив в заведомо неравной схватке, еще и унижает Цинцю?

В этот момент на террасе Фэнцзю скромно сказала:

– Хотя владыка демонов и прожил девяносто тысяч лет и старше меня в три раза, мы все равно считаемся из одного поколения. Вам понадобилось десять ударов, чтобы победить меня. Неоспоримая победа, воистину.

Сиявшие насмешливой улыбкой глаза Не Чуиня слегка похолодели.

– Ваше высочество так красноречивы, но, поскольку этот ничтожный Не все же выиграл в этом поединке, как говорится, победитель всегда прав. Думаю, вы высоко цените свое слово, так что не станете теперь отговариваться. Что ж, прошу дать мне…

Слово «обещание» еще не прозвучало, когда от смотровой террасы вдруг донеслось:

– Подождите.

Все посмотрели туда, откуда раздавался голос. Оказалось, что слово взял бессмертный в голубом одеянии, обладатель вежливого и дружелюбного лица, подчиненный богини Нюйвы[61] – совершенный человек[62] Ханьшань.

Совершенный человек Ханьшань служил досточтимой Нюйве уже десятки тысяч лет. Хотя его ранг был невысок, поскольку в его ведении находилась книга браков клана богов, его сослуживцы, только завидев его, всегда складывали руки в знак почтения и даже не смели называть его по имени, вежливо обращаясь к нему «совершенный человек». Когда боги женились и кланялись небу и земле, текст брачного моления передавался этому совершенному человеку. Лишь когда он вносил имена супругов в свою книгу, брак считался действительно свершенным.

По правде говоря, он никоим образом не имел отношения к церемонии Сокрытия оружия. Однако именно этот никоим образом не имеющий отношения к церемонии совершенный человек Ханьшань теперь стоял в самом отдаленном и укромном уголке с правой стороны террасы, сложив руки в жесте почтения.

– Хотя этот скромный бессмертный невежественен, однако даже мне известно, что второй поединок – этап, который новый владыка проходит рука об руку со своим супругом или супругой. Хотя вы победили ее высочество Фэнцзю, вы еще не одолели ее мужа. Кажется, вам пока рано просить обещание у Цинцю.

В зале установилась тишина, затем послышался шум, похожий на звук потревоженного муравейника. Рука Бай Чжи так и приклеилась к чайнику, на лице высшего бога Чжэ Яня отразился шок, у почтенной госпожи Фу Ми отвисла челюсть, а высший бог Бай И чуть не упал.

Бай Цянь невольно спросила у Е Хуа:

– Она вышла замуж? За кого? И когда?

Господин Е Хуа осторожно ответил:

– Похоже, вышла, раз совершенный человек Ханьшань так говорит.

Договорив, он бросил вопросительный взгляд на третьего принца. Третий принц немедленно натянул на лицо невинное выражение праведника и сказал:

– Я не сплетник.

Фэнцзю вытянула шею посмотреть на самое высокое место смотровой террасы, однако затянутого в пурпур сребровласого владыки там не оказалось. Не Чуинь на миг замолчал, глядя на совершенного человека Ханьшаня, мешавшего ему достигнуть задуманного, и усмехнулся:

– Никогда не слышал, что у ее высочества Фэнцзю есть муж. Но даже если он и есть, думаю, смогу победить и его. Кто бы он ни был, прошу, покажитесь.

Фэнцзю подумала про себя: «Думаю, ты определенно не сможешь его победить».

Все бессмертные дружно уставились в воздух, ожидая, что упомянутый совершенным человеком Ханьшанем муж упадет откуда-то с неба, но в этот момент бог в пурпурном неспешно поднялся с правой стороны террасы. Он спокойно расправил рукава и сказал:

– Можем начинать? Я отходил протереть меч.

Длинные серебристые волосы, налобная лента с чернильно-синим драгоценным камнем и красивое строгое лицо. Когда он изучал буддийские сутры, вся отстраненность и невозмутимость пределов Трех Пречистых читалась на его лице. Когда он брал в руки меч, то сокрушал все на своем пути, как яростный ураган. Это был тот, кто только что сидел на самом высоком месте смотровой террасы, Верховный владыка Дун Хуа – бывший всевладыка Неба и Земли.

Не Чуинь застыл, зрители потрясенно молчали. Через мгновение все рухнули на колени. Высокопоставленные совершенные владыки, просто высокопоставленные бессмертные – все подскочили со своих мест и пали ниц. Верховный владыка стоял, как кто-то мог осмелиться сидеть? Фэнцзю смутно припоминала, что и в долине Песнопений произошло нечто подобное. Как только Дун Хуа появился в Сливовой долине, все бессмертные тут же преклонили колени. Фэнцзю наконец поняла, почему владыка не любил выходить из дома. Идешь, а вокруг все падают на колени. Утомительное, до смерти надоевшее зрелище.

Под карнизом дома из аланг-аланга

Подметают часто, нет там мха.

Образуют все цветы-деревья грядки,

И посадила их моя рука[63].

Так же владыка смотрел на коленопреклоненных – как на деревья и цветы, которые он сажал на Тринадцатом небе. Он поднял руку, чтобы все наконец поднялись, затем повернулся и успокоил Фэнцзю, стоявшую рядом:

– Я знал, что ты проиграешь. Не думай, что ты меня опозорила.

Он протянул ей платок:

– Сколько ходов ты отразила?

Фэнцзю пробормотала, вытирая пот платком:

– Десять.

Дун Хуа качнул головой.

– Неплохо.

После этого он повернулся к Не Чуиню и поинтересовался:

– Как думаешь, сколькими ударами успеем обменяться?

Владыка черных демонов был мечтатель. С тех пор как бесследно исчезла повелительница демонов Шао Вань, клан демонов разделился на семь частей, которыми совместно управляли семь демонических владык. Когда Не Чуинь стал новым владыкой черных демонов, он начал думать, как вновь объединить клан демонов с собой во главе. Он желал, чтобы его чтили как повелителя демонов.

Брак с кланом богов был бы недурственным способом воплотить эту мечту, но, увы, все высшие боги, у которых имелась сила изменить ситуацию в мире, были мужчинами, а он всего лишь сирота, у которого, в отличие от владыки Сюй Яна, не было сестры, которую можно было бы выдать замуж. Он отступил и задумался.

Найдись среди этих высокопоставленных небожителей отрезанный рукав, Не Чуинь ради своей мечты о верховном господстве мог бы пожертвовать собой, почему бы и нет? Оказалось, что очень даже «почему».

Он снова задумался. Если не удалось с ними породниться, лучше их хотя бы не оскорблять, а если и придется, то желательно с выторгованной у них услугой.

По правде сказать, он явился сюда, все очень и очень тщательно рассчитав. Он знал, что несомненно оскорбит семью Бай из Цинцю, однако от них же он и вытребует услугу, не так ли? Оскорбление вполне того стоило. Однако он даже не задумывался о том, что ему придется оскорбить владыку Дун Хуа. И раз он теперь всех оскорбил, получить от Цинцю обещание становилось еще важнее.

Разумеется, он владыке не противник. Ему никогда его не победить.

На лице Не Чуиня появилась улыбка, но улыбка эта была явно натянута.

– Владыка мне льстит. Поединок в рамках второго испытания церемонии изначально был просто обменом опыта между равными. Нас с ее высочеством Фэнцзю еще можно назвать равными, но с владыкой меня разделяет эпоха первозданного хаоса. Разве противник я вам? Пусть, как оказалось, бросив вызов ее высочеству сегодня, я бросил вызов и вам, однако владыка недосягаемо высок, мы с вами никак не можем быть равны. Боюсь, наш поединок противоречит правилам книги церемоний.

Едва отошедшая от потрясения высшая богиня Бай Цянь хмуро посмотрела на Е Хуа и Лянь Суна.

– Он нашел доводы, чтобы драться с Фэнцзю, а теперь нашел доводы, чтобы не драться с Дун Хуа. Болтает он явно со знанием дела, каждый довод в его пользу. Если сейчас Дун Хуа не станет раздумывать, все решат, что он глумится над младшим поколением.

После этих слов она печально вздохнула, слегка обеспокоенная.

Принц Лянь Сун постучал веером по ладони и лениво улыбнулся.

– Думается мне, Не Чуинь недооценил бесстыдство Дун Хуа.

Хотя по смотровой террасе поползли шепотки оживленных обсуждений, владыка выказывал непробиваемое спокойствие, и в этом его спокойствии было что-то необъяснимое. Словно задумавшись над доводами Не Чуиня, он протянул:

– Говоришь… мы не равны?

Владыка сдвинул брови.

– Как это мы не равны?

Не Чуинь остолбенел. Зрители остолбенели.

Владыка посмотрел на Не Чуиня, затем на стоявшую рядом Фэнцзю и медленно произнес:

– Она – моя жена, разумеется, мы с ней равны. Ты заявлял, что ты равен ей, а значит, выходит, что ты равен и мне. Я желаю биться с тобой на поединке – просто жажду обменяться опытом с бессмертным из одного со мной поколения. Какое правило книги церемоний Цинцю мы нарушили?

Не Чуинь напряженно проговорил:

– Это…

Владыка медленно взвесил меч.

– Слышал, ты увлечен искусством владения мечом. Как кстати, что у нас схожие увлечения. Судьбоносная встреча. Начнем.

Все бессмертные застыли с дурацким видом. Высшая богиня Бай Цянь поперхнулась чаем, полетели брызги. Принц Лянь Сун оперся на подлокотник сиденья, устраиваясь поудобнее. Повернулся к Бай Цянь.

– Любуйтесь, что я говорил? Вздорная чушь Не Чуиня просто разбилась о толстокожесть владыки. Для него стыд всегда был чем-то несущественным.

Глава 19. Безмятежность Лазурного моря

Церемония Сокрытия оружия в Цинцю действительно произвела на собравшихся огромное впечатление. После того как Чэн Юй, которой повезло на ней побывать, вернулась на Небеса, она расположилась с лотком прямо за суманом на Тридцать третьем небе. Почти полгода ее рассказы щедро обрастали подробностями. Рядом с ее лотком было не протолкнуться, зрителей трясло от волнения.

Особенно потрясающим был момент, когда досточтимый владыка одним движением раскрошил меч черного демона Не Чуиня.

Чэн Юй повествовала, что Не Чуинь задумал поглумиться над Фэнцзю, молодой владычицей Цинцю, во время ее церемонии Сокрытия оружия. Тут уж владыка не выдержал того потока бреда, что безостановочно изрыгал черный демон, и заступился за девушку. Он обнажил свой меч и через три хода выбил меч Не Чуиня у того из рук, а пока он падал, стремительно ударил мечом Высокого долга, сумев расколоть тяжеленное железное лезвие на две половинки так легко, словно рассек бамбуковую ветку. Рукоять меча и его половинки завертело в воздухе. Меч Высокого долга уперся Не Чуиню в грудь. Одним ударом владыка показал потрясающий уровень владения мечом, неуловимо изменчивое как в движениях, так и в приложенной силе. Говорят, все присутствующие везунчики некоторое время не могли двинуться с места. Во-первых, завороженные хладнокровным величием владыки, во-вторых, онемевшие от стыда, когда осознали, насколько сильно они уступают древнему богу. В последние годы их техники нисколько не улучшились, но, к счастью, судя по всему, демоны в своем развитии тоже ничуть не преуспели. Хоть это служило утешением.

Потерпев сокрушительное поражение, страшно униженный Не Чуинь поспешил покинуть Цинцю в панике, не смея больше упоминать о «сравнении» техник кланов богов и демонов. Юная владычица Цинцю в конце концов сумела запечатать меч и закончить церемонию.

Рассказы на Тридцать третьем небе пользовались большим вниманием. На глубочайшем почтении бессмертных к Верховному владыке Чэн Юй сколотила целое состояние, и радости ее не было предела. Колобочек помогал ей разливать чай и тоже получил пару золотых слитков. Чэн Юй лучилась от счастья, Колобочек лучился от счастья.

Но и в каждом океане счастья найдется капелька горечи. Церемония Сокрытия оружия расколотила сердца всему миру, начиная с высокопоставленных небесных дев.

Прежде у этих небесных дев не хватало смелости даже думать о том, чтобы попытаться завоевать владыку. Образ его был священен и овеян всевозможными легендами, небожительницы и представить себе не могли, что живая легенда возьмет себе жену, а если кто-то смелый и представлял, то, разумеется, владыка женился бы не на ком-нибудь из них, скромных небожительниц, поэтому недолжных желаний у них не возникало. Однако владыка в самом деле женился, и женился на Бай Фэнцзю из Цинцю – бессмертной из того же поколения, что и они. Это сильно ударило по бессмертным девам – и особенно по принцессе Чжи Хэ, названой сестре владыки.

После церемонии Сокрытия оружия принцесса Чжи Хэ в оцепенении пришла к Рассветному дворцу. Когда Чун Линь посмотрел на ее запавшие глаза, то понял, что у него не поднимется рука ее прогнать. Придя к выводу, что владыка все равно не явится в ближайшее время, он решил сделать доброе дело и любезно приготовил для принцессы покои.

Чжи Хэ плакала и пила, пытаясь утопить свои печали в ожидании возвращения Верховного владыки. Когда она с кем-то случайно сталкивалась, то хватала его и спрашивала, чем Фэнцзю из Цинцю лучше ее. На третий день ей попался идущий мимо Чун Линь. Он некоторое время смотрел в опухшие глаза Чжи Хэ, а потом с присущей ему честностью ответил:

– Владыка любит красавиц, которые умеют готовить и сражаться на мечах. Вы, принцесса, ничего из этого не умеете. Кроме того… – Чун Линь продолжил излагать правду: – Хотя вы и считаетесь красавицей, по сравнению с ее высочеством Фэнцзю вы несколько… страшноваты.

Говорили, что принцессу Чжи Хэ вырвало кровью, она трижды хихикнула, а потом села в повозку, которую подготовил Чун Линь, и, не оборачиваясь, покинула Небеса, вернувшись на гору бессмертных, где раньше жила. Вот уж воистину – пылкая натура.

Девять небесных сфер бурлили, как в преддверии нового года, однако в Цинцю скопление сплетников на квадратный участок земли пока было не так велико, так что жизнь протекала относительно спокойно, и только соученик Фэнцзю, братец Хуэй Лан, не находил себе места от беспокойства. В клановой школе начались занятия, и Фэнцзю пропустила уже много уроков. Ей оставалось уповать на то, что братец Хуэй Лан по старой дружбе поделится с ней записями. Когда он узнал, что Фэнцзю вернется в Цинцю для проведения церемонии Сокрытия оружия, он глубоко про себя порадовался, что это учебное бремя наконец с него снимут. Он пошел к Лисьей пещере на разведку и случайно услышал, как владыка Дун Хуа и владыка Бай Чжи о чем-то беседуют внутри после окончания церемонии. После одного круга чаепития Фэнцзю увели. Братец Хуэй Лан перехватил поудобнее стопку тяжелых записей, которые притащил для Фэнцзю, и печально вздохнул, смиряясь с судьбой. С другой стороны – эту гору заметок можно будет подарить Фэнцзю вместо денег на свадьбу, что братца Хуэй Лана невероятно осчастливило.

Последние дни высший бог Чжэ Янь не покидал Цинцю, любуясь последствиями произошедшего после церемонии Сокрытия оружия. Сгорая от любопытства, он ждал разговора Дун Хуа и Бай Чжи, поэтому все эти дни кружил вокруг пещеры.

В тот же день Бай Чжи пригласил туда Бай И с женой. Чжэ Янь понимал, что они будут говорить о делах семьи и разговор будет как-то связан с Фэнцзю. Если разговор будет как-то связан с Фэнцзю, то, разумеется, он будет связан и с Дун Хуа. Он уселся рядом с Бай Чжи, отказываясь сдвинуться и на цунь. Бай Чжи оставалось только восхититься упорством Чжэ Яня и в конце концов позволить ему слушать.

Как повествовал Бай Чжи, они с Дун Хуа действительно уединились в тихом местечке, чтобы обсудить важное дело.

Хотя владыка просто стоял, как и всегда, его поза олицетворяла собой силу. Но говорил он довольно смиренно, признав, что влюбился во внучку Бай Чжи с первого взгляда и хотел бы взять ее в жены. Сперва он собирался просить ее руки, обручиться, а потом жениться как полагается, однако так получилось, что недавно они оба попали в другой мир, где ему пришлось жениться на ней, дабы все упростить, поэтому он и правда виноват перед ней и старейшинами Цинцю.

После владыка поведал, что действительно обеспокоился тем, чтобы прийти в Цинцю, едва они покинули тот мир, но узнал, что у Цинцю есть строгие требования к зятю. Он должен происходить из знатной не менее чем в трех поколениях семьи и обладать настоящей властью. К сожалению, он не в силах ничего сделать со своим происхождением, но может обсудить с Небесным владыкой вопрос власти. Также он сообщил, что Сяо-Бай очень волновалась, как ее старейшины примут такого зятя, как он, поэтому он откладывал визит. Однако теперь, когда весь мир знал о том, что он – зять Цинцю, даже если он им не по нраву, ему остается только просить их смириться.

Под конец он возвестил, что Сяо-Бай любит оживление и поскольку Цинцю отдает замуж дочь, а он берет равную себе жену, то они устроят празднество и пригласят всех бессмертных четырех морей и восьми пустошей. Устроением праздника займется Цинцю и Рассветный дворец. Со стороны Рассветного дворца обо всем позаботится его управляющий Чун Линь. Что же касалось Цинцю, владыка полагал, что матушка Сяо-Бай вполне справится с такой задачей. Свадьба пройдет спустя полмесяца у сокровенного Лазурного моря. Так как сразу после того, как они покинули другой мир, он отправился к Нюйве, чтобы вписать их с Сяо-Бай имена в книгу браков, в свадебных обрядах нет нужды. Дун Хуа просил матушку Сяо-Бай взять на себя труд по подготовке к свадьбе, а поскольку Сяо-Бай очень устала, занимаясь созданием короба для меча и готовясь к церемонии Сокрытия оружия, пока он отвезет ее отдохнуть на Лазурное море.

Выслушав долгую речь владыки, Бай Чжи погрузился в глубокие раздумья и только время спустя до него дошло, что «Сяо-Бай» – это его внучка. Бай Чжи не привело в восторг, что его единственную внучку украл Дун Хуа, и он собирался уже напустить на себя важный вид для вежливого отказа, однако Бай Чжи и Дун Хуа знали друг друга не первый десяток тысяч лет. Сегодня Дун Хуа сказал ему больше слов, чем за все последнее десятитысячелетие. Это так потрясло Бай Чжи, что он упустил шанс напустить на себя важный вид, а когда очнулся, владыка уже забрал Фэнцзю из Цинцю.

Чжэ Янь кое-что знал о том, как Фэнцзю с детства увлекалась Дун Хуа, поэтому, когда он услышал, что их имена внесены в книгу брака Нюйвы, на сердце его снизошел полнейший покой. Так как Фэнцзю можно было считать его племянницей, это значило, что теперь и Дун Хуа становится его племянником. Он никогда не превзошел бы Дун Хуа в магии, зато теперь превзошел по старшинству, что привело его в необыкновенно прекрасное расположение духа.

Мать Фэнцзю тоже была счастлива, но не из-за внезапного взлета по лестнице воображаемого старшинства. Матушка Фэнцзю на самом деле ничем не отличалась от дочери – она так же росла, внимая легендам о владыке, с молоком матери впитав к нему почтение. За всю свою многотысячелетнюю жизнь она и представить не могла, что однажды станет тещей легенды своего детства. Когда отец мужа пригласил их к себе и сообщил, что Верховный владыка считает, что матушка Фэнцзю прекрасно справится с устроением его свадьбы, матушка Фэнцзю, которая в жизни не устраивала никому свадьбы, вдруг ощутила небывалый душевный подъем и мысленно пообещала себе устроить такой грандиозный свадебный пир, чтобы владыка ни за что не пожалел об оказанном ей доверии.

Однако старшей госпоже Фу Ми, бабушке Фэнцзю, жившей за тысячи ли от них, удалось сохранить ясный ум. Говорят, мастерство владыки в обращении с мечом совершенно ее раздавило, и с тех пор она днями напролет терла лоб и вздыхала:

– Вот что мне скажите: Цзю-эр не искала мужа, и ладно бы, если бы не нашла. Но она нашла, да какого! Случись что, как же ей ссориться с таким грозным и могущественным мужем? Что, если он обидит ее и она вернется в слезах домой, разве сможем мы добиться для нее справедливости? Я думала найти ей равного или чуть ниже по рангу мужа, чтобы в случае, если в его семье с ней недостойно обошлись бы, Цзю-эр всегда могла попросить своего деда о помощи. Но вот она выходит замуж за Верховного владыку Дун Хуа, и ответьте мне на милость, кто спасет ее от него?

Старшая невестка госпожи Фу Ми, почтительно сидящая у той в изножье, успокаивала свекровь:

– Не будем говорить о том, как красива наша маленькая Фэнцзю, – посмотрите на ее очаровательный ротик, что умеет говорить столько нежных слов, что растопят и каменное сердце, вам ли не знать?! К тому же не будут ведь они ругаться каждый день: малышка Фэнцзю так юна, уверена, женившись, владыка будет дорожить ею еще больше. Кроме того, если взглянуть в целом, она унаследовала Восточную пустошь в столь малом возрасте, помощь владыки будет ей хорошим подспорьем. Мне кажется, это со всех сторон выгодный брак.

Выслушав доводы старшей невестки, бабушка Фу Ми была тронута ее проницательностью и, кажется, немного подуспокоилась.

Озаботив вопросом устроения свадьбы Бай И и его жену, владыка Бай Чжи невозмутимо отправился с женой в странствие, не испытывая никаких угрызений совести оттого, что оставлял Лисью пещеру на детей. К счастью, на бессмертного Чун Линя из Рассветного дворца можно было положиться как во внутренних делах, так и во внешних. Он немедленно составил целый список небесных старейшин, небесных чиновников и небесных же дев, отправив их в Цинцю помогать матушке Фэнцзю с подготовкой к свадьбе.

Вести о ней быстро разошлись. На третий день приглашения, выполненные из нефрита, отправили в каждый уголок четырех морей и восьми пустошей. Уже тогда все начали поговаривать, что свадьба владыки – необычайное событие, ведь даже приглашения вырезали из нефрита. Чун Линь глубоко в душе плавился от удовольствия, мысленно хваля себя за изобретательность.

Пока родители Фэнцзю сбивались с ног, сама Фэнцзю пребывала в полной безмятежности Лазурного моря.

Когда владыка заступился за нее на церемонии Сокрытия оружия, первым, о чем она подумала, было то, что на них все смотрят. Ее лицо было лицом Цинцю, и хорошо было бы сохранить на этом лице спокойствие, что она и сделала. Однако в этот момент в голове у нее гремело так, будто взорвалась сотня хлопушек. Обычно в такие моменты девушки растроганы или смущены, но она не чувствовала ни того ни другого. В ее голове билось только: это конец. Это конец. Теперь все знают о том, что они с владыкой женаты. Она хотела потихоньку подготовить старейшин клана к этому известию. Однако Не Чуинь, этот мастер портить другим жизнь, слишком увлекся своим злодейским выступлением, и теперь возникла нешуточная угроза того, что дедушка изгонит ее из Цинцю.

Она все утро не находила себе места от беспокойства, ожидая, когда владыка наконец выйдет из Лисьей пещеры, где он говорил с ее дедом. С самым честным лицом владыка сообщил ей, что ее дед Бай Чжи ничуть не против их брака, более того, он так воодушевился, что согласился устроить для них свадебный пир. И самое главное, он очень беспокоился о внучке, тяжело трудившейся в последние дни, поэтому попросил владыку отвезти ее в хорошее место как следует отдохнуть.

Оказывается, дедушка так заботился о ней. Сердце Фэнцзю, пребывавшее в подвешенном состоянии, наконец облегченно вернулось на свое место. Ее охватило совершеннейшее спокойствие.

Когда они добрались до родины Дун Хуа, сокровенного Лазурного моря, и Фэнцзю увидела красивые пейзажи с цветами и нефритовыми деревьями на фоне зеленых гор и голубой воды, глаза ее загорелись от волнения и она ухватилась за руку владыки. Поскольку она думала, что приехала сюда восстановить силы по желанию дедушки, на нее накатило приятное чувство расслабленности после сданного важного экзамена. Больше никакие мысли не тревожили ее ум, все, чего ей хотелось, – это веселиться.

* * *

Лазурное море располагалось на краю света. Бесконечные горы опоясывали сокровенный источник. И хотя его скромно называли «источником», величиной он был с половину Северного моря. Поразительнее всего было то, что в источнике, подобно тому, как растут на суше, росли цветы и деревья. Здесь даже обитали птицы. В самом же сердце источника, в глубине цветов и деревьев, возвышался величественный Каменный дворец.

Когда тетушка Фэнцзю упомянула, что ее сладкие речи растопят и каменное сердце, она не преувеличивала. Чем счастливее становилась Фэнцзю, тем слаще становились ее речи. Сегодня у нее было хорошее настроение. Кроме того, рядом был Дун Хуа, тот, кого она любила больше всего на свете. Ее все устраивало, и она ни о чем не беспокоилась. Теперь, когда ее сердце переполняла нежность, она сразу высказывала все приятные слова, которые только приходили ей на ум.

Хотя до дворца они могли бы добраться и на облаках, от такого способа пропадал всякий интерес, поэтому владыка повез Фэнцзю к воротам дворца на маленькой лодке, плывущей мимо цветов. Фэнцзю поводила в воде рукой и обрадованно спросила:

– Почему ты раньше не говорил мне, как красив твой дом? Мне кажется, Лазурное море намного красивее Девяти небесных сфер, почему ты здесь не живешь?

Владыка потянул ее за руку, чтобы она не упала в источник. Видя, как она радостна и счастлива, он тоже заговорил чуть мягче:

– Это место очень велико. Здесь слишком пусто, чтобы жить одному.

Фэнцзю воспользовалась шансом и перехватила его за руку покрепче. Весело приподняв брови, она сообщила:

– В будущем сможем оставаться здесь подольше. Со мной рядом здесь не будет пусто. – Затем она указала на воду по левый и правый борта лодки. – А в воду правда можно высадить все что угодно? – Словно уже была хозяйкой, она начала предлагать: – Почему бы не посадить здесь грушу, там помело и вон там – виноград? – Она мягко наклонилась к владыке и положила правую руку поверх соединения их рук. – Ты когда-нибудь ел мясную рульку с грушей? А креветки с виноградом? А окуня с помело? Я мастер готовить эти блюда. Давай посадим побольше фруктовых деревьев! Тогда я смогу готовить тебе с ними блюда каждый день.

Когда она так ласково говорила, то и правда могла растопить даже каменное сердце.

Владыка с блестящими глазами посмотрел на нее и улыбнулся.

– Тут уже есть груши, виноград, помело, креветки и окуни. Но где же возьмем мясо?

Она слегка улыбнулась:

– Отрежем чуток от тебя.

Две маленькие птички пролетели над их головами.

– Недрогнувшей рукой?

Она серьезно кивнула и подтвердила.

– Недрогнувшей.

Владыка промолчал, только выразительно выгнув брови. Глядя на его лицо, Фэнцзю застыла, потом отвернулась и очень сдержанно попросила:

– Не поднимай так брови. Каждый раз, когда ты так делаешь, я с трудом… с трудом…

Владыка все так же заинтересованно выгибал брови.

– С трудом что?

Фэнцзю покраснела, потом, не выдержав, выпалила:

– Держусь… держусь, чтоб тебя не поцеловать.

Владыка наклонился к ней и проникновенно сказал:

– Целуй.

Она нерешительно сказала:

– Среди бела дня как-то нехорошо…

– Не волнуйся, во всем Лазурном море только мы вдвоем, – заверил он ее.

Она сжала губы, чуть задумавшись, затем очень торжественно обхватила лицо Дун Хуа руками и поцеловала.

* * *

Дун Хуа, уединившись, редко навещал Лазурное море. Каменный дворец долгое время пустовал. И хотя некоторое время назад Чун Линь приезжал здесь прибраться, он все еще казался безжизненным по сравнению с Рассветным дворцом, в котором владыка жил постоянно.

Фэнцзю впервые оказалась в этих местах. Все было для нее необычным, даже запустение дворца вызывало интерес. Девушка то и дело дергала владыку за рукав, бегая туда-сюда, представляя себе, как украсит дворец в будущем.

Внутренние покои владыки были обставлены надлежащим образом. У Фэнцзю появилось ощущение, будто ее обдул свежий ветерок. Она в приподнятом настроении раздумывала о том, куда поставить туалетный столик с зеркалом и столик под благовония. Когда Дун Хуа повел ее в сад за локвой, ей показалось, что растения в саду растут безо всякого порядка. Владыка сел на каменную скамью и принялся чистить для нее локву. Достав бумагу и тушь, Фэнцзю погрузилась в размышления о том, как бы оживить окружающий пейзаж. Владыка, вынув косточки, скормил ей локву.

Фэнцзю указала кисточкой на бумагу и спросила:

– Как думаешь, где нам устроить сад с каменными горками? Может быть, нам выстроить вокруг дома крытую веранду, а потом насыпать холм? На склонах посадим клены, а на вершине высадим твое любимое сандаловое дерево. За холмом вырубим лес. Тебе так нравятся цветы колокольчиков Будды, так что можем высадить их там много-много. Здесь построим тебе печь для обжига фарфора и мастерскую по изготовлению благовоний. – Она посмотрела на Дун Хуа сияющими глазами. – Что ты еще хотел бы?

Владыка долго смотрел на нее.

– Все для меня? А тебе?

Фэнцзю продолжала рисовать. Она показала кисточкой в уголок рисунка и, чуть стиснув губы, сказала:

– Вот здесь хочу устроить маленький пруд с лотосами. Построим на воде беседку, чтобы наслаждаться прохладой и любоваться звездным небом. Вот здесь разобью огород, чтобы выращивать растения для приготовления закусок. Вырастим мою любимую белую редьку, а здесь твою любимую мальву и шафран.

Взгляд владыки потеплел, затем, ненадолго задумавшись, он сказал:

– Как-то из Платанового дворца прислали холодную закуску из прутняка, помнишь? Сказали, Е Хуа сам приготовил. Было довольно вкусно.

Фэнцзю самодовольно заявила:

– Мой дядя готовит терпимо, я готовлю куда как лучше. Тебе понравилась закуска из прутняка? Значит, посадим прутняк.

Договорив, она обвела на рисунке еще одно место.

Закончив чистить локву, владыка наклонился ближе, разглядывая вместе с ней рисунок.

– Вот тут можно больше места выделить. А это что такое? Площадка для тренировки боевых искусств? Это нам не надо. Под огород. Высадим там что-то вкусное и красивое, есть же такие овощи?

– Да, есть многоцветный перец, очень вкусный и красивый. Но ты предпочитаешь пресное и не любишь острое. Дай-ка подумать… А, можем выращивать окру, капусту, серебряные нити или тыкву… Да, можем устроить отдельное местечко под тыкву, она очень хороша.

Радостное щебетание Фэнцзю вдруг смолкло.

Владыка посмотрел на нее и помахал у нее перед глазами рукой.

– Что такое?

Фэнцзю замерла со слегка ошеломленным лицом. Пробормотала:

– Я вдруг поняла, что мы обсуждаем, какие овощи посадим в нашем доме. Это похоже на сон…

Ее затуманенные глаза встретились с его. Во взгляде владыки мелькнуло что-то затаенное. Он медленно повторил:

– В нашем доме?

– Да, – ответила она рассеянно. Затем огляделась и неуверенно уточнила: – Это ведь твои владения?

Дун Хуа кивнул, и Фэнцзю вздохнула с облегчением.

– Значит, я все верно сказала. Это ведь наш дом, так ведь? Пусть каждый год мы будет оставаться здесь ненадолго, это все равно наш дом.

Со времен, когда сотни тысяч лет назад Дун Хуа воплотился на Лазурном море, у него никогда не было семьи. Хотя позже его усыновили родители Чжи Хэ, он никогда не нравился им из-за его серебристо-белых волос. Однако у него не было родителей, он был одинок и заброшен, поэтому они его пожалели и забрали к себе. Они никогда не любили его, как любят родных детей, поэтому он никогда не называл их семьей, а их дом – своим. Слово «дом» звучало для Дун Хуа незнакомо. Когда Фэнцзю сказала «наш дом», у владыки дрогнуло сердце.

Из-за того, что владыка долго не отвечал, Фэнцзю еще раз прокрутила в голове свои слова, обиженно поджала губы и спросила:

– Что это за выражение лица? Разве я сказала что-то не то?

Владыка приподнял пальцами уголки ее рта. В глазах его мелькнула нежность.

– Мне нравится, как ты сказала «наш дом».

Фэнцзю не совсем понимала его, но, видя, что он счастлив, была счастлива сама.

– Мне тоже нравится наш дом, – сказала она очень ласково. – Он очень красивый, а как только мы его украсим, будет еще красивее. Когда наши близкие и друзья придут к нам на чай, нам будет чем гордиться.

Владыка с готовностью согласился:

– Да, другие выращивают в садах цветы, а мы будем выращивать в них овощи, нам точно есть чем гордиться.

Уловив насмешку в его голосе, Фэнцзю поджала губы.

– А кто только что с радостью предложил пустить площадку для занятий боевыми искусствами под огород?

Владыка тихо улыбнулся и промолчал, и она решила немного к нему подольститься:

– Посмотри, ты ведь тоже хочешь выращивать в саду овощи? Через несколько дней после свадьбы я начну о них заботиться. Только мы в Цинцю бережливы, у нас не так много слуг, мы можем попросить кого-нибудь из Рассветного дворца. – Немного поразмыслив, она окончательно сникла. – Хотя я и правлю в Восточной пустоши только по названию и обо всем заботятся мои родители, так что у меня много свободного времени, мне все равно придется вернуться в школу. Я не смогу долго здесь оставаться. – Она взглянула на владыку. – Я знаю, что у тебя полно времени, но пока меня здесь нет, тебе бессмысленно оставаться здесь одному. Так что нужно попросить кого-то из Рассветного дворца присмотреть за огородом.

Владыке ее слова показались разумными. Он даже посоветовал:

– Если в Рассветном дворце не будет ничего срочного, я пришлю Чун Линя позаботиться о нашем саде.

Фэнцзю удивилась:

– Но разве Чун Линь не должен заботиться о тебе?

Владыка поднял брови.

– Я буду жить с тобой в Цинцю, что ему там делать? Или хочешь сказать, что не позаботишься обо мне?

Фэнцзю немного подумала, погладила лицо владыки, затем дразняще посмотрела на него и улыбнулась.

– Верно, Чун Линь точно не сможет любить тебя больше, чем я.

Поддразнив его, она и сама развеселилась. В темных глазах Дун Хуа будто вспыхнули звезды. Он поднес ее руку к губам и поцеловал. Затем заключил ее в крепкие объятия, уместил голову ей на плечо и вздохнул.

– М-м, ты любишь меня больше всех.

Фэнцзю припомнила, что эту фразочку ластящегося ребенка просто обожал Колобочек. Если его родители делали что-то, чтобы его осчастливить, то он распахивал свои огромные влажные глаза и произносил самым нежным тоном: «Отец, вы любите меня больше всех» или «Мама, ты любишь меня больше всех». Его хотелось пожалеть и потискать одновременно. Когда же тихим голосом так сказал владыка, ее окутал знакомый аромат. Она повидала владыку разным: спокойным, величественно-властным, строгим и холодным, ленивым, даже негодяйским – и теперь вдруг увидела его ласкающимся. Как же сильно Фэнцзю любила его во всех его проявлениях. Она не знала, что с этим делать.

Он почистил так много локвы, что, казалось, ее аромат пропитал его слова. Она не удержалась и обняла его крепче.

– Конечно, я люблю тебя больше всех.

После церемонии Сокрытия оружия Дун Хуа желал, чтобы свадьба прошла через две недели на Лазурном море. По оценке Чун Линя, дата выпадала на четвертый день третьего месяца.

Разослав приглашения, Чун Линь отправил журавля к Дун Хуа, заверив того, что владыка выбрал великолепное место. Во всем мире не было места более переполненного духовной силой, чем сокровенное Лазурное море. Виды там настолько неземные, что от восхищения гости позабудут обо всех своих заботах. Хотя давящая сила Каменного дворца несколько скрадывала радость, Чун Линь верил, что красные фонарики и ленты это исправят. Более того, матушка Фэнцзю предложила провести застолье заранее, чтобы гости как следует расслабились, и теперь велись переговоры, стоит ли прибыть на Лазурное море пораньше, чтобы подготовиться. Так получилось, что высшая богиня Бай Цянь недавно поставила несколько новых пьес на террасе Небесного повеления. Ее высочеству Фэнцзю всегда нравилось их смотреть. Поэтому Чун Линь предложил владыке забрать жену на Небеса, чтобы хорошенько отдохнуть.

Чун Линь очень тщательно подбирал слова, угодив и тем, и этим. Бессмертные на Небесах, которых давно удивляло, как господин Чун Линь умудряется в столь юном возрасте на протяжении стольких лет занимать должность главного управляющего Рассветного дворца, наконец сами убедились, что все происходит не просто так.

Предложение Чун Линя пришлись владыке по душе. Едва получив письмо, он рассчитал, сколько еще дней они проведут в Лазурном море, если действовать так, как предложил Чун Линь. Оказалось, что всего десять дней.

Тогда он подумал, что десяти дней слишком мало. Но когда те дни пролетели, он понял, что они оказались даже короче, чем он решил сперва.

В первые несколько дней, предполагая, что Фэнцзю утомилась за время работы над коробом, владыка только неспешно водил ее по горам, чтобы полюбоваться пейзажами, а вечером укладывал спать пораньше. Сам он брал книгу и устраивался рядом, ожидая, когда его самого одолеет сон. Однако Фэнцзю все же была молодой девушкой. Ей хватило двух дней отдыха, чтобы восстановить силы. Накануне вечером, перед тем как лечь спать, она услышала, как владыка рассказывает о птицах луань, живущих на горе неподалеку. Рано утром следующего дня она взволнованно потащила владыку по горам и полям, чтобы изловить-таки этих птиц. Поймав их, она долго с ними играла, прежде чем наконец отпустила. Затем, припомнив их недавний разговор в лодке о том, что они посадят фруктовые деревья, Фэнцзю собрала много плодовых косточек с гор и теперь приставала к владыке с просьбой научить ее, как их сажать.

Владыка отвел ее ко дну источника, где они их и посадили. Когда они вернулись, владыка отрешенно поинтересовался:

– Хорошо себя чувствуешь?

Фэнцзю носилась по горам, как на крыльях. Подумав о том, что на той волшебной горе, куда они ходили утром, дул сильный ветер и завтра они смогут пойти запустить там воздушных змеев, она радостно воскликнула:

– Да, отлично!

Испугавшись, что Дун Хуа запретит ей запускать воздушных змеев, она быстро добавила:

– Лучше и быть не может!

Владыка только бросил на нее отстраненный взгляд.

Когда на следующий день пришло время вставать, Фэнцзю не смогла встать.

И через несколько следующих дней Фэнцзю, увы, тоже рано утром не встала.

К счастью, Фэнцзю очень быстро восстанавливалась. Даже после жаркой ночи ей достаточно было просто поспать, и все будет хорошо. Кроме того, не то чтобы ей не нравилось это занятие, просто владыка вечно увлекался изучением нового и немного ее утомил. Да и все остальное было прекрасно.

Веселиться Фэнцзю умела от природы. Когда она задумывалась о предстоящих хлопотах после свадьбы и о том, что беззаботных дней осталось немного, то все свободное время, которое не уходило на сон, тратила на изобретение новых развлечений. Владыка был рядом и исполнял все ее прихоти. Их главным достижением было то, что под руководством Фэнцзю Дун Хуа впервые приготовил съедобную рыбу в кисло-сладком соусе.

* * *

Десять дней пролетели незаметно. Накануне отъезда в Рассветный дворец владыка повел Фэнцзю полюбоваться ночным видом Лазурного моря. Днем, при теплом солнце, Лазурное море не отличалось особой красотой – прекраснее всего оно становилось в безлунные ночи в конце месяца.

В последний день каждого месяца, с заходом солнца в последнюю четверть часа Петуха, небо и земля погружались в такую непроглядную черноту, что казалось, будто действительно настал конец света. До самого часа Свиньи мир окутывал мрак, пока, наконец, на черном атласе небосклона ни выстраивались в ряд небесные светила – с разгоравшейся на западе Вечерней звездой во главе. Вслед за ними откуда-то из-за края моря неспешно выплывала огромная серебристая луна. Луна к концу месяца должна была стать полумесяцем, но здесь, у Лазурного моря, она блистала вместе со звездами, рисуя величественную картину ночи.

На небе висела луна, от одного вида которой сердце начинало щемить от любовной тоски, а на земле открывался взору прелестный пейзаж. Когда лунный свет начал рассеиваться, от воды поднялся мягкий белый туман, который тонким слоем покрыл гладь прозрачного источника. Видневшиеся сквозь туман цветы и деревья тоже засияли каждый своим цветом, отчего казалось, что в море спокойно мерцает свет тысяч огоньков.

Едва дул ветер, гоня по небу облака. Вдруг у горизонта, на стыке неба и воды, раздались протяжные крики птиц луаней. Спокойный пейзаж вмиг оживился. Бесчисленные птицы защебетали в горах, их пение сливалось в чудесную мелодию. Прекрасные птицы с ярким оперением изящно танцевали под чарующую музыку, завораживая плавностью движений. Со смотровой площадки Фэнцзю взволнованно пробормотала:

– Эти птицы прилетают танцевать в это время месяца?

Дун Хуа прислонился к каменной колонне, сидя на одеяле, сотканном из перьев птицы циньюань.

– Думаешь, у них настолько много свободного времени?

До Фэнцзю немедленно дошло, что это дело рук владыки. Она подбежала к нему и ласково взяла за руку. Ее глаза блестели, когда она запинаясь попросила его:

– Можешь сказать им, чтобы они подлетели немного ближе и исполнили для меня танец «Сто птиц приветствуют Феникса»?..

Дун Хуа уклончиво сказал:

– Я не делаю добрые дела себе в убыток. Как отблагодаришь?

– Какая мелочность, – пробурчала Фэнцзю. – А я ведь научила тебя готовить рыбу в кисло-сладком соусе. – Ее глаза вдруг сверкнули. – Тогда я тоже для тебя станцую. – Она скользнула пальцами от его ладони к плечу. – Не стоит меня недооценивать, я тоже неплохо танцую, не хуже твоей названой сестры Чжи Хэ. Просто мне не к лицу танцевать при посторонних. – Она застенчиво улыбнулась. – Я уже долго живу, но до сих пор не видела танца «Сто птиц приветствуют Феникса», который в самом деле исполнила бы сотня птиц. Если попросишь их станцевать для меня, я станцую для тебя…

Устремив взор на ее трепещущие ресницы, владыка внезапно вспомнил, что в былые времена, когда Фэнцзю еще была лисичкой, она каждый раз ластилась к нему именно так. Разумеется, в те дни она не говорила таким мягким голосом, но взгляд ее глубоких глаз завораживал уже тогда. Когда она была счастлива, то подсовывала пушистую морду ему под руку, нежно потираясь. Когда она чего-то от него хотела, то притворялась, что плачет. Тогда у него был свой подход к ней. Когда он видел, как она плачет подобным образом, то лишь забавлялся. Такие фразы, как «Больше всего мне нравится доводить окружающих до слез. Плачь громче», легко слетали с его уст. Однако сейчас, когда он наблюдал за тем, как она соблазняет его таким прелестным образом, он ощущал, как в сердце зарождается неведомое ему понимание – армия разбита, как рухнувшая гора. Он не устоит, он потерпел поражение, окончательное и бесповоротное. И это осознание его потрясло.

В присутствии посторонних Фэнцзю неизменно являла собой образец вежливости и достоинства, притворяясь серьезной и сдержанной. Однако Дун Хуа знал, что в действительности она довольно игрива. Она неукоснительно соблюдала все правила приличия как в долине Песнопений, так и во Сне Аланьжэ. По сравнению с ее сдержанностью по отношению к нему в то время, он отдавал предпочтение этой невинности и сладости. Тому, какая она есть на самом деле. Когда Мяо Ло спросила, кто скрывается за морем колокольчиков Будды в его сердце, он уже знал, что там нашла прибежище маленькая лисичка. Хотя тогда он еще не полюбил ее, как любит мужчина женщину, она уже была для него особенной.

Под мягким лунным светом на смотровой площадке Фэнцзю заволновалась, увидев, что он просто безмолвно на нее смотрит.

– Не молчи. Это очень хорошая сделка, разве нет?..

Дун Хуа вырвался из оцепенения и согласился:

– Это очень хорошая сделка. – Он улыбнулся и добавил: – Тогда почему бы тебе сперва не станцевать для меня?

Фэнцзю несколько заколебалась:

– Нехорошо заставлять чудесных птиц ждать меня. Пусть сначала они танцуют. Уже так поздно. Им еще лететь к себе отдыхать после представления. Ты же такой почитаемый бог, должен помнить о сострадании.

На небе сияли звезды, и Дун Хуа позволил ей обнять себя за плечи, уговаривая его, а сам слегка повернул к ней голову:

– Я просто хочу уберечь кое-кого от обмана. Разве ты не говорила, что искренне собираешься меня отблагодарить? А теперь торгуешься. Где же твоя искренность?

Фэнцзю неохотно отпустила его и отошла на середину смотровой площадки, где встала, кашлянула и сказала:

– Поскольку здесь нет музыки, я потанцую для тебя совсем чуть-чуть, ладно?..

Как будто предчувствуя, что она воспользуется этой возможностью в качестве оправдания, Дун Хуа неуловимым движением взмахнул рукавом и волшебным образом извлек из него кунхоу. Он коснулся струн, легко улыбаясь ей.

– Раз ты решила танцевать, не стоит останавливаться на полпути. Я сыграю для тебя.

Фэнцзю удивленно прикрыла рот рукой и недоверчиво спросила:

– Ты даже умеешь играть на кунхоу? Я… я и не знала…

– Я нечасто играю, так что, естественно, ты не знаешь. – Он спокойно посмотрел на нее. – Не находишь, что твой муж всесторонне одарен?

Лицо Фэнцзю залилось краской.

– М-м… «муж» звучит так странно. Э-э, кажется, «владыка» гораздо лучше…

Дун Хуа помолчал, настраивая струны, затем махнул ей рукой.

– Подойди.

Фэнцзю робко подошла, присела перед ним на корточки и уже собиралась спросить: «Зачем?» – когда он обхватил ее лицо ладонями, крепко сжал и потер. Он грозно воззрился на нее сверху вниз:

– Подумай как следует. Кто я для тебя?

Ее лицо так и мялось в его ладонях. Она не выдержала и запросила пощады:

– Мой… мой муж. Пусти меня, пусти!

Удовлетворенный Дун Хуа разжал руки и погладил ее по голове.

– Иди.

Глянул ей в спину и вздохнул.

– Ты сама сказала, что будешь танцевать для меня, но до сих пор никаких подвижек. Так я и умру в ожидании.

Фэнцзю потерла щеки и оскорбленно произнесла:

– Очевидно же, что это ты все время меня дразнишь.

Луна сияла в черной, как атлас, ночи, слабый свет плыл над Лазурным морем. Чудесные птицы неподвижно и тихо сидели на верхушках деревьев. Негромкая музыка лилась из кунхоу, а девушка в красном платье танцевала, стройная и нежная. Ее длинные темные волосы в лунном сиянии, казалось, светились. Рукава медленно раздвинулись, открывая красивое лицо. Она подняла пальцы вверх, образовав два гибискуса, а длинные ее рукава соскользнули вниз, обнажая белоснежную кожу запястий. Ее движения были плавными, как рябь на воде в безветренную ночь, и изящными, словно распускающийся цветок.

Дун Хуа взял не ту ноту. Он всегда знал, что она красива, но никогда не думал, что ее красота соблазнительна. Облик ее был изысканным и утонченным. Он впервые осознал, что ее изящное лицо и в самом деле ослепительно. Когда она хотела доставить ему удовольствие, взгляд ее нежных глаз очаровывал и манил с непринужденной легкостью. Конечно, он знал, из-за кого она так выглядела. Возможно, она и сама не знала, насколько соблазнительным может быть ласковый взгляд ее выразительных глаз.

Звук струнных внезапно оборвался, и Фэнцзю растерянно подняла голову. На мгновение на площадке наступила тишина. Спустя очень долгое время она увидела, как владыка широко раскрыл объятия и позвал ее хриплым голосом:

– Подойди.

То, как он сидел там и протягивал к ней руки, как звал ее, и правда ужасно искушало. Хотя Фэнцзю и терзали смутные подозрения, она все же подошла, но не преминула пожаловаться:

– То гонишь, то зовешь. Почему ты всегда зовешь меня? Разве не можешь сам подойти? И вообще, больше не трепи меня за щеки.

Владыка не замедлил пообещать:

– Не буду.

– Правда?

– Правда.

Владыка больше не сжимал ее щеки. Он прижал ее к ковру из перьев. Она тихонько вскрикнула от удивления. Сначала она все еще желала, чтобы чудесные птицы исполнили для нее танец «Сто птиц приветствуют Феникса», и поэтому боролась, но, в конце концов, владыка всегда был сильнее. Позже он уже выгибал брови и уговаривал ее своим низким хриплым голосом, который она так любила. От его шепота у нее кружилась голова, и в конце концов она позволила ему делать все что угодно. И даже сама всячески содействовала.

Когда Фэнцзю проснулась, уже наступило утро. Над горами давно сияло солнце. Конечно же, серебряная луна прошлой ночи давно закатилась отдохнуть и чудесные птицы тоже вернулись в горы и леса. Если она хочет посмотреть на их танец, придется ждать конца следующего месяца. Фэнцзю закусила пальцы и легла, завернувшись в одеяло, чуть ли не плача. Позор! Бай Фэнцзю, вот же дурочка! Как ты могла слушать милые глупости? Как ты могла поверить его словам? Дурочка, какая же дурочка!

Когда они покидали Лазурное море, Чун Линь и мать Фэнцзю еще не приехали. Из-за того, что прошлой ночью ее желание не исполнилось, Фэнцзю выглядела несчастной, подавленно следуя за владыкой в Рассветный дворец.

Когда они оказались во дворце, у Фэнцзю все еще не было настроения. Даже когда тетя Бай Цянь пригласила ее посмотреть представление, она отказалась, и, пока владыка не пообещал съездить с ней к Лазурному морю в следующем месяце и уговорить чудесных птиц станцевать для нее, она нисколечко не приободрилась. Но настроение все еще оставалось так себе. Раньше она просто не смотрела не некоторых, теперь делала это с прохладцей.

Владыка долго изучал ее взглядом, прежде чем сам принес бумагу и тушь для написания договора. Он четко изложил в письменном виде, что произойдет с ним, если он не выполнит прежние обещания. Затем он даже приложил свой палец к бумаге, прежде чем аккуратно сложил и вручил договор Фэнцзю. Ее настроение наконец улучшилось, и она даже одарила его улыбкой.

На Лазурном море ожидались нешуточные волнения. Чун Линь предложил Дун Хуа и Фэнцзю вернуться в Рассветный дворец, памятуя, что владыка предпочитает тишину и покой. Хотя Рассветный дворец не так отделен от мира, все проявят понимание и сочувствие к хлопотам к будущей свадьбе владыке, и точно не придут беспокоить его на Тринадцатом небе.

По правде говоря, Чун Линь был весьма предусмотрителен, однако в мире всегда есть место всевозможным исключениям и несчастным случаям, которые обрушиваются на чью-то голову в самый неуместный момент.

На вторую ночь в Рассветный дворец влез «дорогой» гость. Этот дорогой гость перемахнул через стену, прошелся по дому, ворвался в спальню Дун Хуа, бесцеремонно, раздвинул полог кровати и ухватил Дун Хуа за руку, выглядывавшую из-под облачного одеяла.

– Ледышка, идем со мной!

Прекрасный выговор, понятная просьба – жаль, просителя выкинули вон.

Разом вспыхнули свечи. Дун Хуа сел, закрывая Фэнцзю от чужих глаз. Тем не менее она уже не выдержала и, сама завернувшись в одеяло так, что торчала одна голова, выглянула у него из-за плеча. Рассмотрев сидящего на полу гостя, она, потрясенная, воскликнула:

– А? Сяо-Янь? Почему ты заявился к нам посреди ночи? Бродишь во сне?

На уставшем лице воителя Сяо-Яня читалась скорбь.

– Цзи Хэн умоляла меня прийти к Ледышке. Она… – Сяо-Янь сдержал рыдание и посмотрел на Дун Хуа. – Она в смертельной опасности. Она хотела бы увидеть тебя в последний раз.

Фэнцзю растерялась и посмотрела на Дун Хуа. Тот нахмурился и спросил:

– Она живет в долине Песнопений. Почему она в опасности?

Сяо-Янь в смятении сказал:

– Она умоляла меня вывести ее из долины Песнопений.

Дун Хуа встал, набросил верхние одежды и налил себе чашку чая.

– Даже если она покинет долину Песнопений, она это переживет. Что она сделала?

Янь Чиу стиснул зубы и снял с шеи веревку. На ней висел кусок белого хрусталя, в который была вставлена маленькая вещица, похожая на чей-то коготь, очень маленький и изящный.

– Она просила меня передать это тебе, – с трудом дыша, сказал Янь Чиу. – Сказала, ты поймешь, как только увидишь это.

Рука владыки замерла в воздухе с чашкой в руках. Он взял подвеску и потер камень, а потом посмотрел на Фэнцзю и сказал:

– Завтра отправляйся к Лазурному морю первой. Я взгляну на нее, а потом приду.

После этих слов Янь Чиу пристально посмотрел от него, а потом сказал:

– Я подожду снаружи.

Фэнцзю очень удивилась, узнав, что Цзи Хэн может погибнуть. Пусть она не слишком любила Цзи Хэн, все же она испытывала к ней сочувствие. Поэтому она сразу кивнула, когда владыка попросил ее прийти на их свадьбу первой. Она подошла и помогла ему накинуть плащ.

В тусклом свете свечей отразилась удаляющаяся фигура Дун Хуа. Отчего-то она казалась размытой.

В этом размываемом силуэте ей чудилось предзнаменование чего-то, но Фэнцзю не обратила на свое предчувствие внимания.

Однако в ту ночь она больше не сомкнула глаз.

Глава 20. Снова лечить разбитое сердце в мире смертных

Дун Хуа не явился в день свадьбы.

Не явился и спустя девять дней.

Эти девять дней прошли как в тумане. Фэнцзю с трудом вспоминала, что она говорила и делала в то время.

Она помнила только, что четвертый день третьего месяца порадовал действительно хорошей погодой. Грело теплое солнце, а Лазурное море казалось еще более восхитительным, что привело в восторг всех бессмертных, пришедших на праздник.

Хотя это был всего лишь дополнительный свадебный прием, Чун Линь и ее матушка проявили к нему большое внимание. Кроме поклонов Небу и Земле, все остальные традиции должны были быть соблюдены. После того как она облачилась в свадебные одежды, матушка пришла еще раз обсудить с ней все подробности церемонии. Фэнцзю немного волновалась, но в то же время ей было любопытство, и она с предвкушением ждала начала торжества.

Рано утром прибыли бессмертные со всего мира. Даже знающий толк в показной любезности и картинных жестах Небесный владыка явился вовремя. Но когда благоприятный час пробил, Дун Хуа еще не появился. Наконец Фэнцзю испугалась, вспомнив, как звучало обещание владыки той ночью, в которую он ушел. Он обещал прийти «потом», но он не уточнил, когда настанет это «потом».

Похоже, он не успеет вернуться к благоприятному часу, подумала она. И сердце ее гулко ударилось в пустоте. Может, она слишком мелочна?

Хотя эта церемония была очень важна, Сяо-Янь сказал, что Цзи Хэн в смертельной опасности. Дун Хуа сказал, что лишь взглянет на нее, но, возможно, сидя у постели умирающей, он преисполнился сочувствия и решил остаться ненадолго, исполняя ее последнее желание. Умирающих нужно уважать. Значит, владыка не вернется вовремя. Ничего. Зачем бороться с умирающей?

Когда она пришла к такому выводу, в покоях появился Чун Линь.

На самом талантливом управляющем, ведающем всеми дворцовыми делами, не было лица.

Нахмурившись, он сказал ей:

– Владыки все еще нет. Должно быть, случилось что-то срочное. Простите меня за дерзость, ваше высочество, но, если владыка не успеет прийти, стоит ли нам отменить все церемонии и провести обычное застолье?

Предложение Чун Линя могло сохранить ей лицо. В приглашениях было четко сказано, что это дополнительное торжество, но, к счастью, никто и не знал, что это за «дополнительное» торжество. Ничего страшного не случилось бы, проведи они обычное застолье. Для бессмертных такие пиршества были поводом собраться вместе и повеселиться. Невелика проблема, если владыка не появится. Все бессмертные старшего поколения знали, что он не любитель подобных собраний. Прежде чем затвориться в своем дворце, он зачастую отсутствовал даже на устроенных в его честь праздниках.

Но если начнут согласно подготовленному плану Чун Линя и матушки Фэнцзю, этот пир будет считаться свадебным. Отсутствие владыки унизит ее как его жену.

Спасибо Чун Линю, что он позаботился о ней.

Заметив ее взгляд, Чун Линь долго размышлял, прежде чем сказать:

– Этот пир был очень важен для владыки. Если он не явился, значит, произошло что-то серьезное. Владыка никогда не стал бы пренебрегать вами. Посмею сказать, что, поскольку владыка поручил мне устроение этого празднества, что бы ни случилось, я буду здесь, чтобы защитить ваше высочество.

Она улыбнулась и ответила:

– Ты прав.

Как только благоприятный час прошел, на сердце у нее, казалось, полегчало.

Хотя Фэнцзю и ожидала, что он не придет вовремя, в ней все же теплилась надежда. Более двух тысяч лет владыка был ее единственным упованием, желанием, которое наконец было исполнено. Она уже была очень счастлива, став его женой. Она не придавала такого значения всем этим пустым церемониям, как многие другие, но все же свадьба была единичным событием в жизни каждой девушки. Она не могла не надеяться, что все пройдет как полагается. Пока не пробил благоприятный час, надежда все никак не желала утихать. Пусть Фэнцзю была несколько разочарована, теперь ей стало куда спокойнее.

Из зала напротив смутно доносились звуки праздника. Фэнцзю навострила уши и некоторое время внимательно прислушивалась, думая, что в зале наверняка сейчас очень оживленно. Вокруг веселились, но отчего-то она чувствовала себя одинокой. Она взяла чашку, налила себе крепкого чая и некоторое время пила его маленькими глотками.

В середине застолья ее мать и бабушка вдруг появились у дверей ее покоев. Старшая госпожа Фу Ми с озабоченным лицом села перед ней.

– Цзю-эр, скажи правду. Почему владыка не явился в такой важный день? Вы с ним…

Она продолжила пить чай, а потом с улыбкой успокоила бабушку:

– У владыки срочные дела. Перед уходом он сказал мне, что, если не сможет вернуться вовремя, Чун Линь обо всем позаботится. Бабушка, разве Чун Линь плохо обо всем позаботился?

Конечно, владыка ничего такого не говорил, но, если она поведает матери и бабушке правду, им это сильно не понравится.

Ее бабушка и мать наконец оставили ее в покое.

На этом большом празднестве все бессмертные остались довольны выпивкой. Более или менее трезвые откланялись в тот же день. Пьяные вусмерть остались на ночь в гостевых покоях Каменного дворца и разошлись, засвидетельствовав свое почтение, на следующий день. Лазурное море снова опустело. Семья Бай прождала там два дня, а затем тоже вернулась в Цинцю. Остались только она и Чун Линь.

На самом деле в глубине души Фэнцзю все еще была немного обижена. В первые два дня она не могла отделаться от вопроса, почему владыка настолько задержался. Даже если он решил исполнить предсмертное желание Цзи Хэн, вряд ли бы это заняло столько времени. Если он действительно жалеет принцессу и хочет еще немного побыть с ней рядом, почему он не послал никого предупредить ее?

В полночь третьего дня она вдруг проснулась от кошмара. Если честно, она не помнила, что ей снилось. Она вдруг подумала, что уже несколько дней не слышала ничего о владыке. Неужели с ним что-то случилось? Она побледнела и позвала Чун Линя посреди ночи. Запинаясь, рассказала ему том, что ее беспокоило. Хотя она знала, что владыка отправился к Цзи Хэн, она забыла спросить, где она находится. Чем больше она волновалась, тем настойчивее убеждала Чун Линя покинуть Лазурное море вместе с ней той же ночью. Один отправился бы на юго-запад в поисках Сяо-Яня, другой – на юго-восток, к брату Цзи Хэн, владыке Сюй Яну.

Через три дня они встретились у Лазурного моря. Из-за того, что они много дней провели в дороге, оба выглядели заиндевевшими.

Когда Фэнцзю вошла на землю клана лазурных демонов и объяснила, зачем пришла, серьезный демон-привратник свел брови и печально сообщил ей, что их господин уже как год не возвращался в клан. Они тоже не знали, где его искать. Привратник попросил ее, если она найдет его повелителя, передать ему, чтобы тот возвращался как можно скорее, клан лазурных демонов будет ей благодарен. Когда Чун Линь встретился с владыкой алых демонов Сюй Яном, тот сообщил ему, что триста лет назад, когда его младшая сестра сбежала со своим стражем Минь Су, клан изгнал ее. С тех пор Цзи Хэн больше никогда с ними не связывалась. Они не могли сказать, где она теперь находится.

Фэнцзю понятия не имела, где искать владыку. Она пошатнулась и чуть не упала. Чун Линь поспешно поддержал ее. Несмотря на головокружение, она заметила несколько благовещих облаков, плывущих к ним. Впереди летели ее дедушка и бабушка по отцовской линии. За ними – ее родители.

В глазах ее деда, Верховного владыки Бай Чжи, бушевала ярость. Когда он увидел ее, в этой ярости промелькнула тень сочувствия. Спустя долгое время ее дед спросил:

– Твой муж, где он?

Она взяла себя в руки и повторила:

– У него срочное дело…

Бай Чжи сердито перебил ее:

– Его срочное дело – это бросить тебя на свадебном пиру и отправиться крутить шашни с Цзи Хэн из клана алых демонов?

В последние дни Фэнцзю и сама пребывала в растерянности, но поскольку они с Дун Хуа были мужем и женой, ей следовало ему доверять. Фэнцзю не задумываясь встала на его защиту:

– О чем вы, дедушка? Я об этом знала. Цзи Хэн в смертельной опасности. Из жалости владыка ушел увидеться с ней в последний раз. Мы ведь, бессмертные, должны испытывать сочувствие к умирающим?

– Увидеть ее в последний раз? – усмехнулся Бай Чжи. – Почему-то я слышал, что он с Цзи Хэн на руках, весь величественный и грозный, ворвался сегодня утром во дворец Киноварной капели клана алых демонов, не поведаешь почему? Он заступился за Цзи Хэн перед лицом владыки Сюй Яна и даже отдал демонам Зеркало Чудесных цветов с Седьмого неба, чтобы они приняли назад свою изгнанную принцессу, что скажешь? Говорят, когда та хрупкая принцесса дрожала у него в объятиях, меньше всего она напоминала умирающую!

В голове Фэнцзю словно что-то взорвалось.

Бай Чжи вздохнул и покачал головой.

– К счастью, клан демонов не придал эту весть огласке, так что мало кому известно об этом деле. Иначе, как только бы эта весть разошлась по всему миру, что стало бы с репутацией семьи Бай? – Он посмотрел на нее. – Впрочем, не репутация тут главное. Главное другое. Как мне стерпеть оскорбление, которое Дун Хуа нанес тебе?

Фэнцзю смертельно побледнела. Спустя время она сказала ему:

– Сначала я хочу услышать объяснение Дун Хуа.

Бай Чжи собирался продолжить, но ему не дала жена, мягко обратившаяся к Фэнцзю:

– Возвращайся с нами в Цинцю, отдохни. Если Дун Хуа правда тебя любит, он придет в Цинцю за тобой.

Фэнцзю одеревенело переставляла ноги, шагая рядом с бабушкой, потом повернулась к Чун Линю и, едва ли сознавая себя, прошептала:

– От Лазурного моря до клана алых демонов – один день пути, и еще один – от клана алых демонов до Цинцю. Скажи владыке, что я буду ждать его два дня.

Теперь, когда за ней пришел клан Бай, Чун Линь понимал, что не сможет остановить их. У него не осталось выбора, кроме как нехотя согласиться.

Эти два дня она прожила в Цинцю в каком-то странном оцепенении. Большую часть времени она сидела в своих покоях, рассеянно глядя в пустоту. Отец вздохнул и сказал ее матери, что ему невыносимо видеть ее такой тихой. Пусть ее выходки подчас выводили его из себя, он бы предпочел, чтобы она вовсю прыгала рядом, веселая и оживленная, чем сидела бы вот так. Мать утерла слезы рукавом.

По правде, Фэнцзю не хотела беспокоить родителей. Она ждала ответа, и просто его пока не было, отчего ей казалось, что она больна.

Во Сне Аланьжэ и на Лазурном море она чувствовала, что Дун Хуа искренен с ней. Но почему же он не пришел к ней? Неужели он не волнуется о ней? Она не понимала.

Фэнцзю думала до тех пор, пока у нее не заболела голова. Ощущение было такое, будто ей вбивали в череп гвоздь. С каждой волной боли из глубин ее сознания всплывали странные воспоминания.

Например, она вспомнила, что, когда она упала в Сон Аланьжэ, Дун Хуа бросился ее спасать. Когда она очнулась, владыка наговорил ей много приятных вещей, чтобы успокоить. Он повинился за то, что не узнал ее, когда она была маленькой лисичкой, и ей пришлось вынести немало обид. Она рыдала, спрашивая его, почему он лишил ее плода Бимба. Он терпеливо вытер ее слезы и честно признался, что сильно ревновал, когда она сказала, что приготовит из плода Бимба пирожные для Сяо-Яня. Когда она упомянула Цзи Хэн, он нахмурился и сказал как отрезал: «Цзи Хэн не имеет ко мне никакого отношения».

Она поверила ему и простила.

Но воспоминания, вспыхивающие в ее голове, показывали лес с деревьями Белых рос. Она лежала на большой кровати и сказала владыке, что, возможно, им не суждено быть вместе, поэтому, наверное, им стоит расстаться. Он казался задумчивым, когда ответил ей: «Нет никаких ”почему“. Правда в том, что мы уже поженились. Неужели ты, Сяо-Бай, меня не любишь?»

Согласно ее воспоминаниям, она всегда знала, что Си Цзэ – это владыка. Но иногда, когда какие-то кусочки всплывали, она слышала, как Су Мое говорил ей: «Только одно: если он тебе действительно нравится, не дави на себя. Возможно, это просто потому, что тебе нравятся такие мужчины и так уж вышло, что владыка и он отвечают твоим вкусам». Кто был этот «он»? Если Си Цзэ, то разве она не знала, что это был один и тот же человек?

Она не помнила, когда владыка сказал ей все эти вещи, и еще меньше помнила, когда Су Мое давал ей советы. Когда она настойчиво пыталась вспомнить, у нее только жутко болела голова. Когда ее мать увидела, как Фэнцзю свернулась калачиком на кровати, пытаясь побороть головную боль, она поспешно бросилась к высшему богу Чжэ Яню, хозяину Десяти ли персиковых цветков.

И все же наступило утро третьего дня. Два дня, которые Фэнцзю предоставила Дун Хуа, истекли. Спустя два дня отчаянного ожидания она наконец получила ответ. Дун Хуа не пришел. Чун Линь не пришел. В висках у нее стучала боль.

Ласково светило солнце. Высший бог Чжэ Янь вошел в Лисью пещеру вместе с его лучами.

Чжэ Янь прощупал ее пульс, затем проверил состояние ее духа. Когда он отдернул руку, в его глазах отразилось смятение. Он кашлянул и попросил матушку Фэнцзю принести ей немного засахаренного женьшеня. Когда внутри остались только они вдвоем, он сказал:

– Ты знала, что кто-то изменил твою память?

Некоторое время она не понимала, что он сказал, потом покачала головой.

Чжэ Янь вздохнул.

– В этом мире не так много тех, кто может снадобьями изменить чужую память. Полагаю, на такое способны только Дун Хуа, Мо Юань, Будда и я. У нас с Мо Юанем, да и у Будды, нет никаких причин менять твою память. Я, конечно, порой творю странные вещи, но подобное противоречит пути бессмертия.

Он поднял глаза. В них читалась та же жалость, что и три дня назад в глазах ее деда на Лазурном море.

Чжэ Янь достал из рукава пилюлю.

– Сперва это. Я как можно скорее сделаю еще одну пилюлю, которая восстановит твою память.

Она подняла пилюлю против солнечного света, проникающего в окно. Ничего не понимая, тихо спросила:

– Эта пилюля не восстановит мою память? Тогда зачем она мне?

Вопрос настиг Чжэ Яня, когда тот уже одной ногой переступил порог.

– Твой дядя рассказывал о вас с Дун Хуа, – вздохнув, сказал он. – Не знаю, хорошо или плохо то, что это случилось сейчас. – Казалось, внутри него шла борьба, прежде чем, он наконец сказал: – Это для плода. Ты ждешь дитя.

Некоторое время в комнате было очень тихо. Золотая пилюля покатилась по полу. Чжэ Янь поднял ее, медленно подошел к Фэнцзю, вложил ей пилюлю обратно в руку и погладил по волосам.

Она ни разу не плакала за последние девять дней, но разрыдалась сейчас. Слезы стекали с ее глаз на щеки, но Фэнцзю не издала ни звука, и лицо ее почти не изменилось. Только голос слегка дрожал, когда она тихо спросила:

– Дядя, скажи, как он мог меня обмануть? Как он мог меня обмануть?

Хотя Фэнцзю не очень любила плакать, каждый раз, когда она плакала, это всегда было так душераздирающе, что другие не могли не пожалеть ее. Лицо ее сохраняло спокойное выражение, только слезы лились рекой, пропитывая ее красную юбку пятнами, похожими на цветы колокольчиков Будды.

Эти девять дней действительно тянулись слишком долго.

На следующий день Чжэ Янь прислал пилюлю. Когда к Фэнцзю вернулась память, она не так уж сильно расстроилась, как думала. Возможно, она слишком устала.

Наконец она вспомнила. На самом деле владыка никогда не говорил ей, почему он подменил ее награду. Цзи Хэн просто попросила, и он просто отдал ей плод Бимба. Он сказал, что они с Цзи Хэн не имеют никакого отношения друг к другу, но она ясно видела, что имеют. Теперь у нее хватало времени, чтобы поразмыслить обо всем этом.

Он любил ее, но это не означало, что он не любил Цзи Хэн. Никто не был так далеко от мира багровой пыли, как он. В конце концов, кто втянул его в мир суетных страстей: она или Цзи Хэн? Когда она попала в Сон Аланьжэ, она умирала, и он выбрал ее. Теперь, когда умирала Цзи Хэн, он выбрал Цзи Хэн. В конце концов, кому не видна его искренность?

Возможно, ему было немного жаль ее, когда он выбрал Цзи Хэн. Вот почему он не появился в Цинцю, чтобы встретиться с ней.

Они с владыкой прошли очень долгий путь. Фэнцзю так упорно преследовала его в одиночку на первой половине пути. К счастью, на втором участке их пути свыше смилостивились и позволили ей его настигнуть. Поскольку его любви добивалась именно она, какой бы изматывающей ни была погоня, она не уставала.

Эта любовь далась ей так трудно, поэтому она всегда верила, что должна беречь ее. Да, ее задело, когда он пропустил свадьбу, но Фэнцзю решила, что сможет притвориться, будто ее это не волнует. Когда дедушка рассказал ей о том, что у Дун Хуа и Цзи Хэн была интрижка, она вдруг ощутила опустошение. Но даже так она все еще хотела верить ему. Она хотела, по крайней мере, услышать его объяснение.

Она старалась изо всех сил. Она думала, что дала ему довольно времени. Если бы он только пришел, она бы поверила всему, что он сказал. Но тому, кто влюбляется первым, всегда приходится терпеть больше унижений.

Теперь она пойдет по этой дороге одна.

Она слишком устала и больше не хотела его видеть.

* * *

Жить как бессмертные на самом деле нелегко. Путь к бессмертию долог и одинок. Чтобы не жить скучной жизнью, бессмертные искали себе развлечение. Например, владыка Тай Шан любил создавать лекарства, владыка Нань Цзи обожал играть в вэйци, а высшая богиня Бай Цянь – читать легкомысленные книжки.

Молодые бессмертные развлечения еще себе не нашли, поэтому сплетни, естественно, становились для них главным развлечением. Неважно, кто сплетничает, а кто слушает, героем сплетен должен был быть кто-то, кого оба знали. Тогда сплетня интересна. Первым божеством, с которым эти небожители имели честь увидеться после восхождения на Небеса, был, конечно же, владыка Шаоян, господин Пурпурного двора – Верховный владыка Дун Хуа с Тринадцатого неба. Так получилось, что самый большой скандал на Небесах за последние двести лет был связан с тем, что этот владыка потерял свою молодую жену.

Говорили, что жена владыки, несмотря на юный возраст, была довольно известной. Она приходилась племянницей высшей богине Бай Цянь, ныне жены наследного принца Девяти небесных сфер, и внучкой Верховного владыки Бай Чжи из Цинцю. Более того, четыреста лет назад она унаследовала трон в Цинцю. Во время церемонии Сокрытия оружия двести лет назад она запечатала меч Согласия в горе Тантин, с завязанными красной лентой глазами пройдя магический строй из ста мечников. В тот день она очаровала всех присутствующих. В списке красавиц четырех морей и восьми пустошей она занимала второе место после своей тети, высшей богини Бай Цянь.

Услышав этот слух, молодые бессмертные были очарованы женой владыки, и им даже стало еще любопытнее, почему владыка ее потерял. Однако сплетни о Верховном владыке полагалось обсуждать вполголоса – не каждый мог справиться с последствиями. Никто не осмеливался вникать в это дело. Говорили только, что после исчезновения ее высочества отношения между Цинцю и Рассветным дворцом стали какими-то не такими. Потерявший жену владыка перевернул весь мир вверх дном, разыскивая ее последние двести лет. Но потерявшая дочь семья Бай, как ни странно, сохраняла спокойствие.

Высшая богиня Бай Цянь была дружелюбной и непринужденной в общении. Когда Сы Мин однажды спросил ее об этом за чаем, она погладила свой веер и озадаченно спросила:

– Потеряли? Юные девы из нашей семьи всегда покидают дом, чтобы набраться опыта. Никогда таких слухов до меня не доходило. Кто их распространяет? Безобразная ложь.

Сы Мин замялся, прежде чем вежливо спросить снова:

– Тогда не могли бы вы сказать мне, куда ее высочество Фэнцзю отправилась набираться опыта?

Высшая богиня Бай Цянь с улыбкой раскрыла веер.

– Дети семьи Бай воспитываются в свободе. Куда хочет, туда и идет. Мы не ограничиваем наших детей. Вы спросили у меня, но мне нечего вам ответить.

Сы Мин на миг замер, а затем сказал:

– Главное, что ее высочество в безопасности.

В это время юная, но уже так прославившаяся героиня сплетен, ее высочество Фэнцзю, сидела на вершине холма в мире смертных, вырывая ножом сладкий картофель.

Ее сын Бай Гуньгунь переел мяса и мучился теперь легким несварением. Старый лекарь с предгорья выписал ей какое-то средство. Он сказал, что можно отварить немного сладкого картофеля с рисовой кашей либо поджарить плоды боярышника с бурым сахаром, чтобы вылечить несварение у ребенка. Бай Гуньгунь не очень любил сладости, поэтому Фэнцзю решила не жарить боярышник. Чуть погодя она спустится с горы и купит немного соли, чтобы приготовить ему соленую густую кашу. Бай Гуньгунь любил соленое.

Что до исчезновения Фэнцзю, то высшая богиня Бай Цянь не соврала Сы Мину, когда сказала, что та ушла набираться опыта.

Во времена первозданного хаоса в школе Стоячих вод, которую Бог-Отец открыл для совместного обучения богов и демонов, особенно важным занятием было познание мира смертных. Среди Трех тысяч тысячных великих миров имеются тысячи и тысячи миров. Несметное количество лет потребовалось бы тому, кто вздумал бы останавливаться в каждом по году. К счастью, у Бога-Отца еще оставался здравый смысл, поэтому он наугад выбрал только сто тысяч миров смертных, познанием которых полагалось заниматься ученикам.

По легендам, среди учеников, которым посчастливилось набраться подобного опыта, были будущий всевладыка Неба и Земли Дун Хуа, бог войны Небесного клана – высший бог Мо Юань, прародительница клана демонов – владычица Шао Вань, первый феникс первозданного хаоса – высший бог Чжэ Янь, а также дедушка и бабушка Фэнцзю по отцовской линии.

Очевидно, что все эти выдающиеся ученики, которые познали мир смертных, позже добились больших высот.

Когда Фэнцзю унаследовала Восточную пустошь, ее отец Бай И на самом деле был немного близорук, когда думал лишь о том, чтобы найти Фэнцзю добродетельного мужа, который во всем бы ей помогал. В этом отношении ее дед Бай Чжи оказался куда как более дальновидным. Бай Чжи собирался послать Фэнцзю в мир смертных после церемонии Сокрытия оружия. В конце концов, теперь она была владычицей. О каком достоинстве она могла говорить, если бы во всем полагалась на мужа? Ей стоило преуспеть самой. Когда он поведал внучке о своих планах, Фэнцзю неожиданно согласилась, отчего он испытал большое облегчение.

Однако после церемонии Сокрытия оружия произошло немало событий. Бай Чжи милостиво решил дать израненной внучке отдохнуть пару-тройку лет, прежде чем отослать ее в мир смертных. Однако не отдохнув и нескольких дней, она собрала вещи и попрощалась. Владыка Бай Чжи согласился, так как рвение внучки было отрадно видеть. Перед ее уходом он вручил ей конверт с листком внутри и сказал, что другой такой же конверт находится у ее тети Бай Цянь. Так как Фэнцзю будет совсем одна во внешнем мире, если ей понадобится немедленно поговорить с семьей, она может написать свое послание на этом листке, а тетя прочтет ее послание на другом.

Прежде чем спуститься в мир смертных, Фэнцзю побывала в Загробном мире, где навестила своего друга Се Гучоу. Она провела там три дня и использовала плод Бимба, чтобы сотворить тело для Е Цинти, осторожно поместив его душу в бессмертную оболочку.

Само собой разумеется, через три месяца Е Цинти должен был ожить, но его возвращения она ждать не могла. Фэнцзю попросила Се Гучоу позаботиться о нем вместо нее, а также научить Е Цинти очищающим техникам бессмертных, чтобы тот избавился от темной энергии, когда очнется. Через триста лет, когда его совершенствование подойдет к концу и Е Цинти придет время вознестись на Небеса, Фэнцзю снова придет, чтобы проводить его до Нефритового пруда на Небесах, дабы смыть все мирское и присоединиться к сонму небожителей.

Даже те, кто вознесся по такой странной прихоти судьбы, должны были прийти к Нефритовому пруду, чтобы очиститься от скверны бренного мира. Этот ритуал должен был совершить тот, кто создал для возносившегося бессмертное тело. Таково было правило, записанное в драгоценной книге бессмертных.

После того как все было улажено, Фэнцзю отправилась в мир смертных с Бай Гуньгунем в чреве.

В первом мире смертных Фэнцзю родила Бай Гуньгуня. Затем каждые три года перебиралась в другой мир смертных. Хотя использование магии могло легко обратить потоки ее магических сил против нее же и поэтому Фэнцзю была стеснена в использовании магии, к счастью, она была умна и превосходно владела мечом, поэтому устроилась в мире смертных не так уж и плохо.

За последние двести лет она открыла трактир в городе, потом лавку книг, потом присматривала за лавкой товаров первой надобности на рынке и открыла чайную лавку в деревне. Иногда она была хозяйкой, иногда служанкой. Она зарабатывала деньги на румянах, продавая их девушкам из весеннего дома Красного веселья, и зарабатывала на гадании знатным женщинам в храме. Сменив почти десять мест, она поняла, что, кажется, познала мир смертных. Она продолжала до тех пор, пока не почувствовала, что увидела все, что мог дать ей этот суетный мир.

Порядком набравшаяся опыта Фэнцзю перебралась в последний мир год назад, когда ей надоело купаться в роскоши. Она решила изменить свои привычки и попробовать жизнь в уединении, поэтому и привела своего сына Бай Гуньгуня к этому горному ущелью.

Захудалое ущелье выглядело очень бедно и на самом деле было очень бедно. Тем не менее у него было весьма впечатляющее название – ущелье Цзанлун, или ущелье Затаившегося дракона. В ущелье располагалась одноименная деревня. Конечно, эта деревенька тоже была очень бедна, но из хорошего было то, что в ней набралось бы почти двадцать домов. Пускай они были бедны, двадцать семей все еще могли собирать сладкий картофель каждый день, чтобы нанять себе наставника.

Наставник был бедным ученым, который не раз проваливал императорские экзамены. К старости он понял, что в этой жизни стать чиновником ему не суждено. В шестьдесят лет он вернулся домой, чтобы зарабатывать на жизнь преподаванием. Его ветхая школа располагалась на окраине деревни, недалеко от двух крытых соломой хижин Фэнцзю, которые она построила на склоне холма.

Каждый день Бай Гуньгунь с рассветом уходил из дома и не возвращался до самого заката. Он вешал на плечо маленький мешочек, сшитый матушкой, и обходил половину холма от своей соломенной хижины к соломенной хижине наставника, его обучавшего.

В этом году Бай Гуньгуню исполнилось сто девяносто семь лет, однако он ничем не отличался от детей простых смертных. Он все еще был крошечным, как горошинка. Если и была какая-то разница, то только в том, что эта горошинка была немного круглее и симпатичнее, чем горошинки простых смертных. Кроме того, он родился с серебристыми волосами и поэтому выглядел более необычно, чем другие. Но цвет его волос в мире смертных слишком бросался в глаза, поэтому с раннего детства матушка начала красить Бай Гуньгуню волосы. Однажды мальчик спросил ее, зачем они это делают. Матушка улыбнулась и сказала: делают они это потому, что они небожители. Он маленький небожитель, а у всех маленьких небожителей серебристые волосы. К тому же маленькие небожители медленно росли. Бай Гуньгунь тут же поверил ей, потому что он-то сам никогда не встречал никакого другого небожителя: ни большого, ни маленького.

Но со временем Бай Гуньгунь обнаружил, что с тех пор, как матушка сказала ему, что они небожители, она использовала этот довод как оправдание для многих вещей.

Например, дома испекли семь пирожных с каштаном. Его матушка принесла две тарелки, чтобы разделить их, и взяла себе четыре, а ему оставила только три. Когда он торжественно сказал ей, что матери его соучеников никогда не ссорятся со своими детьми из-за еды, его матушка почесала нос и сообщила ему, что это потому, что они с ним небожители, а его соученики – смертные. У небожителей и смертных в этом вопросе правила разные!

Другим примером стало то, что его матушка любила сбрасывать одеяло во время сна. С тех пор как он повзрослел достаточно, чтобы это осознать, он каждую ночь просыпался, чтобы подоткнуть матушке одеяло. Он всегда думал, что сын рождается только для того, чтобы укрывать матушку одеялом. А потом в один год он узнал, болтая со своими друзьями, что все остальные семьи отличаются от их. Вернувшись домой, он серьезно поговорил с матушкой о том, как отныне должна быть устроена их семья. Его мать снова почесала нос и сказала, что на Небесах все сыновья просыпаются среди ночи, чтобы укрыть одеялом своих мам. Что смертные знают о небожителях!

О, и было еще кое-что. Кое-что очень, очень важное. Бай Гуньгунь уже не помнил, когда именно он в первый раз узнал, что у детей в мире смертных есть не только матушка, но и отец. После того как один из его близких друзей спросил, где его отец, он пришел домой и задал этот вопрос матушке. Его матушка как раз сушила кукурузные початки во дворе. Когда она услышала его вопрос, пучок кукурузных початков выпал у нее из рук и ударил ее по ноге. Она стерпела боль и натянуто улыбнулась ему.

– Я родила тебя одна. У тебя нет отца.

Он подбежал к ней на своих коротких ножках, чтобы помочь растереть пострадавшую ступню.

– Но у всех моих соучеников есть отцы, – удивился он.

Голос его матушки прозвучал немного отстраненно:

– Это потому, что мы небожители. У маленьких небожителей есть только матери, но нет отцов.

Бай Гуньгунь чувствовал, какое-то несоответствие, но не мог дознаться до правды. Он мог только спрятать свои подозрения в глубине души. Он искренне хотел, чтобы взрослые на Небесах не ссорились с детьми из-за пирожных, чтобы взрослые там вставали и укрывали детей одеялом и чтобы у маленьких небожителей тоже были отцы. Будь это так, у него тоже был бы отец. Бывали мгновения, когда он задумывался, как бы выглядел его отец, если бы он у него тоже был. Он брал за образцы родителей своих друзей. За исключением внешности, отцы, казалось, превосходили матерей во многом. Если бы у него был отец, он, конечно, готовил бы лучше, превосходно владел мечом, просыпался бы вовремя и никогда бы не сбрасывал одеяло. Но это были заветные мысли только самого Бай Гуньгуня. Ими он с матушкой не делился.

Их жизнь в уединении была праздной. Птицы слетались в ущелье по ночам, вокруг зеленели горы, а высоко в небе сияла луна. Хотя это место не было так удивительно, как мир бессмертных, в нем была своя умиротворяющая красота. Когда Фэнцзю размышляла о том, сколько еще лет они могут прожить здесь, она вдруг почувствовала жжение в груди.

Она вынула конверт, данный ей дедушкой. Как только она открыла бумагу, то обнаружила, что тетя Бай Цянь снова написала ей.

Бай Цянь часто писала ей за эти два столетия. Первое письмо она написала на ее втором месяце пребывания в мире смертных. Тетя сообщала, что через семьдесят три дня Дун Хуа наконец-то явился в Цинцю за ней. Наверное, он думал, что она все еще там. Бай Чжи не смог остановить его и впустил. Но конечно же, он ее не нашел.

Говорили, лицо владыки сделалось действительно неприглядным, но у Бай Чжи оно было ничуть не лучше. Он холодно сообщил Дун Хуа:

– Владыка слишком высокопоставлен, семье Бай изначально не стоило пытаться до вас допрыгнуть, но Фэнцзю была слишком упряма. К счастью, она наконец очнулась и поняла, что ей не подобает делить мужа с принцессой клана демонов. Она желает с вами развестись. Пожалуйста, дайте ей развод.

В лице Дун Хуа не было ни кровинки, но он все же смог спокойно ответить:

– Сяо-Бай не могла так сказать.

В этот момент высший бог Чжэ Янь принес в Лисью пещеру вино из цветков персика. Заметив сгустившееся в воздухе напряжение, он вежливо заметил:

– Ладно-ладно, позвольте мне сказать пару честных слов. Фэнцзю действительно ничего не говорила о разводе. Но она все же задала мне вопрос: «Почему он продолжает мне лгать? Потому что думает, я такая глупая и меня легко обмануть?» Когда ты пожелал ее, ты изображал любовь, а потом, когда понял, что она тебе больше не нужна, выкинул. Она сказала, что очень устала и не хочет тебя видеть.

Чжэ Янь развел руками:

– Конечно, это немного похоже на слова обиженного ребенка, но, знаешь ли, уже на следующий день она собрала вещи и ушла. Даже я не видел ее с тех пор.

Говорят, когда владыка его дослушал, из лица его исчезла вся человечность.

Когда Фэнцзю получила это письмо, она загорала во дворе.

Семьдесят три дня. Она на мгновение замерла, затем написала ответ, спрашивая тетю, исцелилась ли Цзи Хэн из клана демонов от ее смертельной болезни и находится ли в настоящее время Зеркало Чудесных цветов с Седьмого неба в клане алых демонов.

Много лет спустя тетя ответила ей одним-единственным словом: «Да».

Какое-то время Фэнцзю пристально вглядывалась в это единственное слово и думала, что владыка действительно строг в делах. Он должен был сначала позаботиться о Цзи Хэн, прежде чем отправиться на ее поиски. Неужели она настолько забыла о стыде в прошлом, что он решил, будто она останется на месте и будет ждать его?

Посидев некоторое время в задумчивости, она поняла, что правда запуталась. Она уже ушла, так почему же думает об этих пустяках?

С тех пор она никогда не отвечала, когда ее тетя упоминала Дун Хуа в письмах.

К счастью, ее тетя почти не писала о нем. Только раз она вскользь заметила, что Дун Хуа, возможно, узнал о ее пребывании в мире смертных.

Высшую богиню Бай Цянь подход владыки восхитил. Она сказала, что когда он не смог найти ее в Цинцю, то сразу же возвратился на Небеса и вытребовал у Небесного владыки два приказа, а после велел старейшинам доставить их вместе с нефритовым знаком Рассветного дворца в клан демонов и клан темных. Как только семь демонических владык и темный владыка Ли Цзин получили его указы, они сразу же взялись за ее поиски. Бай Цянь понятия не имела, что именно было написано в тех указах.

Владыке, казалось, было плевать, что все четыре моря и восемь пустошей узнают о том, что он потерял жену. Он развернул такие обширные поиски. И вскоре они принесли плоды. Потребовалось всего сто восемьдесят лет, чтобы перетрясти весь мир.

Но когда он обшарил весь мир бессмертных и не нашел никаких ее следов, он, разумеется, задумался о том, куда она исчезла.

Бай Цянь рассмеялась в своем письме, сказав, что, даже если владыка прознает, что Фэнцзю укрылась в мире смертных, таких миров – тысячи и тысячи. Даже сидя перед Зеркалом Чудесных цветов и внимательно просматривая каждый мир, едва ли бы он ее обнаружил. Более того, Зеркало Чудесных цветов отослали клану алых демонов. Говорят, у них не нашлось подходящего места его повесить – как говорится, легко было снять Зеркало Чудесных цветов, да тяжко установить. Даже если бы Дун Хуа лично им его повесил, такому грандиозному водопаду понадобилось бы несколько десятилетий, чтобы освоиться на новом месте и окрепнуть. Но, как говорится, сам сотворил, сам и получай.

Ближе к концу письма Бай Цянь упомянула, что она недавно случайно столкнулась с Дун Хуа. Настроение владыки, казалось, портилось с каждым днем. Он был очень худ, и лицо его выглядело изнуренным. Однако тетушка тут же добавила, что погода на Небесах довольно неприятная. Даже она простудилась, так что владыка тоже мог ненароком заболеть.

Когда Фэнцзю получила это письмо, она сидела с Бай Гуньгунем на высокой горной вершине, прислушиваясь к звукам ветра и грома. Ураганный ветер ударил о склон горы с тугим хлопком, совсем как били барабаны для жертвоприношений у смертных. Бай Гуньгунь слушал его в немом восхищении. И пусть волосы его растрепались от ветра и маленькое личико раскраснелось, его грудь возбужденно вздымалась.

Под завывание ветра Фэнцзю дочитала письмо. Сейчас она более спокойно ко всему относилась, чем сто лет назад. Хотя ей казалось нелепым, что Дун Хуа ищет ее вот так, она ушла не потому, что он разбил ей сердце. Создавалось впечатление, будто она пряталась от него. Однако она ни в чем не виновата, так зачем ей прятаться? Она вовсе не собиралась скрывать свое местонахождение. Семья Бай просто хотела усложнить жизнь Дун Хуа, выплескивая свой гнев. Однако теперь, оглядываясь назад, она понимала, что им с Дун Хуа действительно теперь не о чем говорить. Есть свои преимущества в том, что они больше никогда не увидятся.

Она глубоко вздохнула и тут же поперхнулась.

Но она не знала, что Бай Цянь не сказала в письме всего.

Высшая богиня Бай Цянь в самом деле встретилась с владыкой Дун Хуа, но это было не случайно. Более того, он самолично пригласил ее к Нефритовому пруду, чтобы посмотреть на цветущие лотосы. Разумеется, хотя Бай Цянь считалась древней богиней, относительно Верховного владыки она считалась представителем младшего поколения. Как старший, он имел все права вытащить младшего смотреть с ним на лотосы, попросив кого-то передать его просьбу. Но вместо этого владыка лично написал приглашение. Сила каллиграфа ощущалась даже сквозь бумагу.

В беседке у Нефритового пруда витал аромат чая. Они заняли свои места. Окутанный завитками пара владыка задал вопрос в лоб:

– Сяо-Бай правда спустилась в мир смертных?

Бай Цянь вопрос застиг врасплох. Она вежливо улыбнулась и сказала:

– Как друг Фэнцзю, Сы Мин тоже приходил спросить меня. Семья Бай никогда не лезла в дела совершенствования своих детей. Все, что я знаю, – это то, что она отправилась туда, чтобы набраться опыта. Но я действительно не знаю, где она находится.

Владыка посмотрел прямо на нее и тихо сказал:

– Ты знаешь.

Улыбка Бай Цянь слегка угасла.

– Не желает ли владыка услышать одну историю? – Не дожидаясь его ответа, она продолжила: – Наша Фэнцзю очень хорошо готовит. Она все что угодно в этом мире приготовит, но есть одна диковинка, которую она не умеет готовить, и это корень цилиня. Владыке ведомо почему?

Она налила себе чашку чая и продолжила:

– Не потому, что ей не нравится вкус или у нее от него сыпь. Дело в том, что это растение произрастает только на Западном небе и не выживает в других местах. Поскольку в детстве Фэнцзю очень любила это растение, она потратила триста лет, упрямо пытаясь вырастить его в Цинцю. Она даже перестала успевать в школе, и несколько раз отец даже избил ее за это. Она правда вложила все свои силы, чтобы вырастить его, но корень цилиня в конечном счете не выжил в Цинцю. Она так устала, что отказалась от своих попыток. С тех пор она никогда не упоминала ни о каких блюдах с корнем цилиня, не говоря уже о том, чтобы попытаться его приготовить.

Она многозначительно посмотрела на Дун Хуа.

– Как только эта девочка решает все бросить, она делает это раз и навсегда. Меня называют бессердечной, но на самом деле даже я не умею быть такой жесткой, как она. И самое забавное, она всегда считала себя чувствительной и доброй, никогда не понимая, насколько она может быть бесчувственной, в точности как не понимает, почему больше не ест корень цилиня.

Владыка внезапно закашлялся. Он еще долго кашлял, пока кашель резко не оборвался. Он хрипло сказал Бай Цянь:

– Хорошее сравнение. Я – корень цилиня, от которого она отказалась.

Он снова закашлялся.

– То растение не смогло заполучить ее расположение, поэтому после того, как от него отказались, оно ничего не могло ей сказать. Но я хочу отыскать ее и попытаться все исправить.

На лице Бай Цянь отразилось легкое удивление, когда она сказала:

– Тогда почему бы вам не сделать ставку на тысячи тысяч миров смертных? Увидим, судьба вам быть с Фэнцзю или нет.

И без того тусклый взгляд владыки после слов Бай Цянь потускнел еще сильнее.

– Не судьба. Если, как ты и говоришь, я сделаю ставку на судьбу, возможно, я никогда не увижу ее вновь.

Дружелюбные глаза Бай Цянь похолодели. Она покрутила в руках крышку от чашки и медленно ответила:

– Тогда зачем искать ее, если вы знаете, что не связаны с ней судьбой? Если вы искренне хотите ее найти, то всегда найдется способ.

Вскоре после этого Дун Хуа действительно нашел способ. Бай Цянь написала об этом Фэнцзю и письмо настигло ту как раз в тот момент, когда она размышляла о своем будущем в ущелье Затаившегося дракона.

Послание правда удивило Фэнцзю. В нем говорилось, что в пятый день пятого месяца, когда владыка распределит ранги только что вознесшихся небожителей, Нефритовый пруд на Небесах откроется в последний раз для бессмертных, которые вознеслись благодаря чудесной судьбе – то есть через созданное кем-то для них бессмертное тело. После того как тем бессмертным позволят смыть с себя скверну мира смертных, Нефритовый пруд навсегда закроется, и Небеса никогда больше не позволят возноситься подобным образом.

В конце письма Бай Цянь вздохнула, говоря, что не понимает, как Дун Хуа узнал о Е Цинти. Его действия лучше всяких слов показали, что он хотел использовать Е Цинти, чтобы заставить Фэнцзю показаться. Он действительно придумал хороший способ найти ее. Она продолжила, заметив, что Бог-Отец однажды сказал, что Дун Хуа достиг состояния однонаправленности ума на девятой ступени самадхи[64], когда в мгновение мысли Дун Хуа мог стать демоном, а мог – богом. Содеянное доказывало: сейчас он отринул всякое милосердие и в шаге от того, чтобы пойти по демоническому пути.

Фэнцзю держала письмо, но руки ее дрожали.

Дрожали, как не дрожали уже много лет.

Глава 21. Увы, но свыше велено: не судьба

Е Цинти никогда не думал, что будет совершенствоваться. Более того, все, что ему предстояло сделать, – это дождаться сегодняшнего обряда омовения у Нефритового пруда, а затем войти в зал Лазоревых облаков на Тридцать шестом небе, чтобы отдать дань уважения владыке Дуну, прежде чем он станет бессмертным.

Е Цинти помнил, что минуло уже четыреста лет с его человеческой жизни. Он родился в семье Е во времена династии Цзинь[65] как старший сын Юннин-хоу[66]. Все мужчины их семьи шли по военной стезе, поэтому семья часто теряла своего главу в битвах и войнах. Его отец тоже погиб на войне в возрасте тридцати пяти лет. Когда Е Цинти унаследовал титул хоу, ему было семнадцать.

В то время династия Цзинь уже находилась на закате могущества. Сыновья знатных отцов только прожигали семейное состояние. Потомки семьи Е были просто охапкой крепкого зеленого лука среди кучи гнилья. Из них особенно выделялся Е Цинти. Само собой разумеется, что, с его достойной внешностью, хорошим характером и благородным происхождением, Е Цинти считался одним из самых желанных зятьев столицы. К сожалению, с самого основания династии Цзинь семья Юннин-хоу снискала себе недобрую славу: слишком уж много вдов в ней оставалось. Жалея дочерей, знатные семейства не желали отдавать семье Е своих детей, поэтому каждому поколению хоу становилось все труднее найти достойную жену. Единственная надежда оставалась на то, что брак дарует император.

Е Цинти унаследовал титул как раз в тот момент, когда на границу обрушились бедствия. Молодой хоу не успел дождаться, когда император дарует ему брак, и уехал на границу защищать страну. За пять лет с нарушавшими границу татарами было полностью покончено.

Е Цинти совершил чудо, император, естественно, был счастлив. После того как Е Цинти вернулся в столицу, император не только щедро наградил семью хоу, но даже даровал ему брак с дочерью главной жены Ци-гогуна[67], а также отдал ему в наложницы одну из своих Красивых супруг[68]. Предыдущие императоры любили награждать подданных таким образом, однако нынешний император прожил более сорока лет, из которых более двадцати правил, но ни разу он не награждал подданных женщинами. Несмотря на то что Е Цинти был генералом, который не особо разбирался в делах управления, как придворные ученые мужи, он чувствовал, что в этом есть что-то подозрительное.

Когда он провел тайное расследование, то выяснил, что Красивая супруга, дарованная ему императором, была супругой Чэнь из дворца. Сперва она не пользовалась благосклонностью императора, но однажды, четыре года назад, на празднике дня рождения бодхисаттвы Вэй То, она спасла императора от гибели и привлекла внимание его величества. Ходили слухи, что еще до того, как супругу Чэнь одарили государевой милостью, она жить не могла без его величества, но по какой-то необъяснимой причине к тому времени, как император ею увлекся, стала вести себя холодно и надменно, вызывая всеобщий гнев. Имелся и другой секрет. Пусть супруга была холодна, император все четыре года не переставал ее любить, однако за эти четыре года они ни разу не разделили ложе.

В это время Е Цинти сидел на стене, пил и смотрел на луну. Когда он услышал доклад от лазутчика, его кувшин разлетелся на осколки. Когда к нему наконец вернулся дар речи, Е Цинти сумел выговорить:

– Какая странная женщина. Но если его величество терпел даже ее холодность, какое такое преступление она совершила, чтобы он решил отдать ее мне в наложницы?

Лазутчик задумался, а потом ответил:

– Она… написала любовное письмо Благородной супруге.

Взять наложницу – совсем не то же самое, что взять главную жену. От церемонии вручения подарков от семьи жениха семье невесты до встречи невесты близкими жениха у дома невесты прошло бы несколько месяцев, чтобы пройти все шесть обрядов[69] и взять наконец главную жену. То ли дело наложница – довольно было выбрать случайную дату и впустить ее через заднюю дверь. Юность Е Цинти провел на поле боя и мало интересовался любовными делами. Внезапно ему стало очень интересно узнать о супруге Чэнь. В тот день, когда супруга Чэнь вошла в его дом, несмотря на поздний час, в который он покинул свои покои для занятий, Е Цинти никак не мог отделаться от мысли о том, чтобы пойти во двор Изумрудных облаков и встретиться с этой странной женщиной.

Не желая тревожить служанок открыванием двери, хоу перепрыгнул через стену и вошел во двор Изумрудных облаков. Едва ноги его коснулись земли, как он услышал звонкий смех, похожий на перезвон серебряных колокольчиков. Он перевел взгляд в сторону, откуда доносился звук. Перед его глазами раскинулся пруд с лотосами и густыми зелеными листьями. В нескольких чжанах от него женщина в белом легко ступала по воде, гоняясь за светлячками.

В серебристом лунном свете женщина время от времени поворачивала лицо. Между ее черных бровей красовался приклеенный цветок-хуадянь[70]. Ее яркие глаза, казалось, источали звездный свет, а улыбка делала красивое лицо еще прекраснее. Хоу остановился, ошеломленный. Строки, которые он выучил в детстве, внезапно пришлись ему на ум:

Видна же неотчетливо, как сон,

Как месяц, но за облачком, она…

Мелькнет, вспорхнет, – и вот не удержать:

Снежинкой в ветре закружилась!..[71]

Когда Е Цинти перелез через стену и приземлился на землю, то оказался за старым грушевым деревом. Он случайно сделал шаг и наступил на ветку под деревом. Треск в ночной тишине был особенно хорошо слышен. На лице девушки проступила паника. Теплый белый свет устремился к беседке на воде. Девушка бесследно исчезла.

Он поспешил к беседке. Внутри женщина в лазурном потерла сонные глаза и поднялась с каменного сиденья. У этой женщины в лазурном платье было круглое лицо, которое можно было назвать разве что утонченным. Она долго смотрела на него пустым взглядом, потом спросила:

– Господин Е?

Он заметил у нее на лбу приклеенный цветок-хуадянь. Нет, это был не приклеенный цветок, а скорее родимое пятно – изящный цветок, напоминающий перо феникса, точно такой же, как цветок на лбу у женщины в белом одеянии, которую он видел пару мгновений назад.

Он много лет служил на границе и повидал немало странностей. Глядя на ее забавное притворство, он прищурился и прямо спросил ее:

– Ты демоница?

Он думал, она будет все отрицать, как демоница-змея в деревушке на границе, вышедшая замуж за охотника. Тогда ему было двадцать лет. Хотя все уже видели ее хвост, девушка обиженно оправдывалась.

Однако супруга Чэнь замерла лишь на миг, прежде чем печально спросить:

– Разве я похожа на демоницу? – Не дожидаясь ответа, она снова вздохнула. – С каждым разом все хуже. В прошлый меня обвиняли в том, что я демон цветка только из-за цветка на моем лбу. Даже в истинном обличье меня все равно считают демоницей. – Она вздохнула и снова спросила его: – Я правда похожа на демоницу? Как же так? Ты когда-нибудь встречал такую же прекрасную демоницу, как я?

Как раз потому, что ее красоте позавидовали бы любые смертные красавицы, он не сомневался, что она демоница. Но раз она спросила его, видел ли он когда-нибудь такую же красивую демоницу, как она, ему вдруг пришла в голову другая догадка. Как бы неправдоподобно это ни звучало, он все же спросил ее с затаенной улыбкой:

– Неужели ты небесная дева?

Она поджала губы.

– Вы, смертные, должно быть, думаете, что бессмертные существуют только на Небесах? Я не небесная дева, я бессмертная из Цинцю. Вы когда-нибудь слышали о Восточной пустоши? Я – Фэнцзю, бессмертная Восточной пустоши.

Когда она говорила это, в ее ясных глазах плясали насмешливые искорки. Даже на круглом лице супруги Чэнь они выглядели невероятно. Заглянув в них однажды, забываешь о лице – все затмевали ясные глаза.

Сердце в его груди бешено колотилось.

Е Цинти прожил двадцать три года, но так и не узнал, что такое любовь. А когда впервые познал вкус любви, то влюбился в бессмертную. Эта бессмертная была красива, озорна и добра, превосходно готовила и хорошо разбиралась в боевых искусствах. С ней было легко говорить. Как она сказала, на этот раз она нарочно спустилась в мир смертных, чтобы помочь их императору пройти испытание любовью.

– Ты хоть знаешь, что такое испытание любовью? – спросила она его. – Не то чтобы я за них отвечала. Мне просто ужасно не везет. Я пришла сюда отплатить за милость, но в итоге встретила тетю, которая меняла чью-то судьбу, и тоже оказалась замешана. – Она пожаловалась ему на императора: – Сы Мин заставил меня устроить ему испытание любовью. Можешь себе представить, как тяжело проводить кому-то испытание любовью? Сы Мин даже дал мне сюжет пьесы в качестве руководства. Я сделала все, что могла бы сделать неблагодарная предательница, чтобы навредить мужчине, но он все равно никак не мог меня разлюбить.

Она содрогнулась.

– У меня не осталось выбора, кроме как пойти на последнее ухищрение и написать любовное письмо его Благородной супруге. – Она вздохнула. – Я все мерзости совершила, ответь мне, разве не полагалось ему даровать мне полоску белого шелка или чашу ядовитого вина? О чем он думал, когда отдавал меня тебе в наложницы? А теперь я даже не могу уйти, чтобы не впутать тебя в это дело.

Она относилась к нему как к другу и искренне поверяла ему все свои жалобы, а он улыбался, держа кувшин с вином и наливая чашу раз за разом. Он не мог вспомнить, где слышал поговорку о том, что бессмертные безжалостны, а у тех, кто был бессмертен, не было ни семи чувств, ни шести желаний. Он влюбился в бессмертную, и любовь его не вела никуда. Иногда он ненавидел себя за ту ночь, когда дрогнуло его сердце и потом целых пять лет билось, позволяя мгновению слабости глубоко проникнуть в душу без шанса на избавление. Он колебался, боролся, ходил слушать беседу придворного наставника государства, он беседовал с выдающимися буддийскими наставниками, но в итоге его все равно тянуло к ней. Ему хватило бы наблюдать за ней издалека. Она сказала, что пришла сюда, дабы устроить императору испытание любовью, но разве не испытывала она любовью его?

Ему и в голову не приходило ее обременять. Он думал, его любовь будет похоронена вместе с ним, но, когда умирал, все равно не смог с ней совладать.

С тех пор как супруга Чэнь разбила сердце императору, тот ударился в даосизм. Особенно он доверял одному старому даосу, доверял настолько сильно, что даже хотел назначить его наставником государства и построить императорский даосский храм, где они могли обсуждать дао пятнадцатого числа каждого месяца.

В ту же ночь он узнал, что даос на самом деле был одержим злым духом. Тому приглянулась душа императора, и он захотел выплавить киноварную пилюлю, что тщательно планировал в течение пяти лет. Он собирался воспользоваться этой ночью, временем, когда инь пребывала в наивысшем расцвете, чтобы убить императора. Поэтому, когда император, как обычно, явился в храм поговорить о дао, у злобного даоса, разумеется, уже имелся для него Дымчатый клинок.

Е Цинти не ожидал, что серебряный колокольчик, который бессмертная носила на запястье, окажется артефактом, с помощью которого она ощущала опасность, грозящую императору. Он также не думал, что у бессмертной могут быть чувства. Когда Дымчатый клинок обрушился на императора, ее лицо мертвенно побледнело. Когда она рванулась вперед, чтобы загородить императора от клинка своим телом, она отчаянно выкрикнула два слога – «Дун Хуа». Императора не звали Дун Хуа. Тогда он впервые услышал это имя.

Она без колебаний бросилась защищать императора, а Цинти так же без колебаний встал перед ней.

Кончик Дымчатого клинка пронзил его сердце и легкие, но он крепко сжал лезвие в руке.

Он боялся, что острие клинка пробьет ему сердце и ранит ее, стоявшую у него за спиной.

Она убила духа своим мечом. Стражники, стоявшие снаружи, запоздало окружили императора, чтобы защитить. Силы наконец покинули его, и он осел на землю, оказавшись в ее объятиях.

Он всегда улыбался, когда она жаловалась ему. Перед смертью на его бледном лице все еще играла улыбка.

– Говорят… что бессмертные лишены чувств, поэтому я… верил в это. Но правда в том, что… бессмертные тоже могут любить, верно?

Он увидел, как она заплакала и кивнула. В его сердце загорелась надежда.

– Нам не суждено быть вместе в этой жизни. Если это возможно… можем ли мы поклясться… быть вместе в наших следующих жизнях?

Она все еще плакала. Ее слезы капнули ему на лицо, но она не дала ему того ответа, на который он тайно надеялся. Она всхлипнула.

«Цинти, я задолжала тебе жизнь. Я обязательно верну этот долг».

«Цинти, я три жизни буду носить по тебе траур».

«Цинти, спи спокойно».

Он так глубоко любил ее. Он отдал за нее свою жизнь. Но в этом мире нельзя было обменять жизнь на любовь.

Она четко сказала ему, что бессмертные могут любить, но она не желала отдавать ему свою любовь. Она плакала, говоря ему, что вернет ему долг. Можно было вернуть жизнь, но можно ли было вернуть любовь?

Когда он очнулся в Загробном мире двести лет назад, он обнаружил, что время и мир изменились. Через семь лет после его смерти кочевники атаковали с запада, столицу захватили. Когда династия Цзинь пала, наследный принц увел императорскую семью на юг, где они установили новый двор под названием Южная Цзинь и жили в мире еще сто лет.

Он был кем-то, кому давно полагалось исчезнуть. Именно она дала ему бессмертное тело, половину своих духовных сил, душу, которая никогда больше не переродится, и титул, который ни один смертный император не мог надеяться получить, сколько бы богатств ни истратил. Она сказала, что вернет ему долг. Она и вернула.

Глава Загробного мира Се Гучоу потряс кувшин с вином.

– Я кое-что слышал о твоей любви к Фэнцзю. Но раз ты вернулся к жизни бессмертным, то считай, что твои чувства в прошлом – один большой сон. Забудь. Фэнцзю так много сделала для тебя, потому что она хочет отплатить за искренность, которую ты к ней проявил. Ты спас ей жизнь, владыка Дун Хуа тоже спас ей жизнь. Чтобы отплатить владыке, она была готова отдать ему свою жизнь и себя без остатка. Ради тебя… ради тебя она рисковала жизнью, чтобы украсть плод Бимба, и отдала тебе половину своих духовных сил. Она отплатила вам обоим, но, как думаешь, почему способы отплатить настолько разнятся?

Видя, что он не отвечает, Се Гучоу вздохнул.

– Не потому, что владыка – досточтимый бог, а ты – смертный. Просто одного она любила, а другого – нет. Она была связана с владыкой на протяжении тысячелетий. Она много раз говорила, что отпустит его, но на самом деле никогда его не отпускала. – Он налил себе вина в чашку, не обращая внимания на то, что у взболтанного напитка испортился вкус. Он опустошил чашу и сказал: – Ее любовь к владыке с годами вошла в ее плоть и кровь и стала бессознательной. Тебе пойдет на пользу, если ты ее забудешь.

Се Гучоу сказал об этом лишь единожды. После этого он больше никогда не заговаривал с ним о Фэнцзю и Дун Хуа. Е Цинти тоже не спрашивал. Он лишь иногда вспоминал те слова, которые, казалось, были произнесены со вздохом: «Ее любовь к владыке с годами вошла в ее плоть и кровь и стала бессознательной. Тебе пойдет на пользу, если ты ее забудешь».

К тому времени, когда он встретился с Фэнцзю у Нефритового пруда на Небесах двести лет спустя, он наконец понял смысл слов Се Гучоу.

Она была еще красивее, чем в мире смертных. Увидев ее, он испытал счастье и удивление одновременно. Она тоже улыбнулась ему и назвала его «Цинти», как обычно, но теперь в ее улыбке ощущалась некая отстраненность.

Они стояли лицом к лицу у Нефритового пруда. В последние годы он был единственным смертным, кто вознесся на Небеса по прихоти судьбы.

Церемония омовения прошла очень быстро. Она несколько рассеянно произнесла поздравительную речь. Когда церемония закончилась, к Фэнцзю подошла молодая небожительница.

– Владыка просит ваше высочество пройти в Стеклянный дом рядом с залом Лазоревых облаков.

Он видел, что молодой бессмертной достаточно было упомянуть владыку, чтобы выбить почву у Фэнцзю из-под ног.

Дело не в том, что он не слышал о том, что она избегала Дун Хуа все эти годы. Дело не в том, что он думал, что, возможно, Се Гучоу ошибается и на этот раз она правда отпустила владыку.

Но даже если Фэнцзю правда отпустила его, ей хватило услышать его титул, чтобы оцепенеть. Если это была не бессознательная любовь, значит, это была любовь самая обыкновенная. Если же это была любовь бессознательная, то она терзала сердце еще сильнее.

Когда Фэнцзю очнулась и попрощалась с ним, то сказала, что отныне они будут друзьями-бессмертными, поэтому она надеялась, что они позаботятся друг о друге.

Он долго смотрел на нее и мог только сказать:

– Хорошо.

Глядя вслед ее удаляющейся фигуре, он тоже повернулся уйти. Возможно, их судьба изначально была такой: они встретились в мире смертных и расстались на Небесах. Он подумал, что, в сущности, этого достаточно.

* * *

Стеклянный дом представлял собой двухэтажную пагоду рядом с залом Лазоревых облаков на Тридцать шестом небе. Верховный владыка Дун Хуа являлся в этот зал лишь раз в год – в пятый день пятого месяца, когда распределял ранги бессмертных.

Обычно после того, как бессмертные отдавали дань уважения владыке, они иногда заходили в Стеклянный дом. Однако в этом году ни один бессмертный не поднялся по лестнице. Фэнцзю пила чай на втором этаже и думала, что это, должно быть, из-за гордого вида молодой бессмертной, которая охраняла вход внизу.

Поведение этой юной бессмертной не было таким выверенным и правильным, как у других небесных, которые, казалось, работали по одному образцу. Она была очень деятельной, когда вела Фэнцзю сюда, не робела и не проявляла излишней вежливости.

– Хотя ваше высочество и не знает меня, зато я наслышана о вашем высочестве. Я – дух лисы из долины Песнопений. Двести лет назад меня спас Верховный владыка и принес на Небеса. Я слышала, ваше высочество как-то жили в долине Песнопений. Наша долина очень красива, да, ваше высочество?

Фэнцзю всегда казалось, что бессмертные на Небесах слишком строги, но задорный нрав этой юной бессмертной очень ей нравился. Она ответила утвердительно и, улыбнувшись, спросила ее, что происходит при небесном дворе.

Юная бессмертная вздохнула.

– После того как я выздоровела, меня отослали во дворец Изначального предела его высочества третьего принца. Позже в доме звездного владыки Сы Мина не хватало рук, поэтому я временно служила у него. А еще позже, когда готовились к вашей свадьбе с владыкой, господин Чун Линь попросил меня вернуться. Поскольку я служила в трех разных местах, разумно предположить, что располагаю самыми свежими новостями, но если сейчас и есть новости, то только одна. Звездный владыка Сы Мин часто упоминает ваше высочество, принц Лянь Сун часто упоминает ваше высочество, а владыка…

Здесь юная небожительница нарочно сделала паузу, но, не обнаружив со стороны Фэнцзю никакого побуждения продолжать, уныло опустила голову.

– Я обычно служу господину Чун Линю, мне редко удается видеться с владыкой. Однако я слышала, что последние двести лет владыка нечасто жил в Рассветном дворце. Большую часть времени он проводит на Лазурном море. Господин Чун Линь говорит, что там его дом и там живут его воспоминания.

Фэнцзю слегка запнулась на полпути, но заминка получилась недолгой. Когда молодая бессмертная договорила, Фэнцзю уже ступила на золотую лестницу Стеклянного дома.

Когда внизу послышались знакомые шаги, Фэнцзю посмотрела на цветы паучьей лилии, колышущиеся за окнами, и на сердце у нее стало спокойно. Чай в ее чашке был лазурным и таким насыщенным, что навевал поэтическое вдохновение. Будь она поэтом, то могла бы сложить пару строк. Однако ей вспомнилась только одна фраза, случайно услышанная от Су Мое: «Пробудившись от весеннего сна, не могу читать книги – мне они теперь безынтересны. Отныне единственная мне отрада – опереться на перила да испить горький чай».

Фэнцзю отпила чая, но он был не горьким.

Встреча после многих лет разлуки… как это разыгрывалось в пьесах? В подавляющем большинстве случаев следовало сказать: «Давно не виделись. Вижу, вы в добром здравии».

Мелькнули пурпурные одежды, до кончика ее носа донесся запах лекарств. Фэнцзю приподняла голову. Они не виделись двести лет. Как тетя и писала, Дун Хуа сильно похудел, его лицо выглядело немного болезненным и бледным. Но дух его, кажется, был еще крепок.

Поскольку он выглядел несколько нездорово, фраза «Вижу, вы в добром здравии» не подходила ситуации. Фэнцзю потянулась за другой чашкой чая и вместо этого спросила:

– Будешь чаю?

Дун Хуа подошел и сел рядом. Несколько мгновений он вообще не двигался. В его глазах отражалась только она, взгляд его был сосредоточен. Он смотрел на нее.

Фэнцзю пододвинула к нему чашку с чаем, немного помолчала, а затем негромко сказала:

– Тебе не нужно было так далеко заходить, чтобы найти меня. Я просто ушла набраться опыта. Рано или поздно мы бы снова встретились на Небесах. Закрывать Нефритовый пруд… не стоило ведь?

Его взгляд был спокойным. Он сказал так же тихо, как и она:

– Если бы не это, ты бы пришла? – Он тихо вздохнул. – Сяо-Бай, я просто хотел увидеть тебя снова.

Она замолчала. Жизнь в мире смертных была беззаботной, и, хотя она не испытала беспокойства, когда возвращалась в мир небожителей, здесь она никогда не чувствовала себя так легко, как в мире смертных. Правда, в последние годы она и не думала по доброй воле возвращаться сюда.

– За эти годы я выучила одну поговорку смертных, – сказала она, вертя в руках крышку от чашки. – «Чем опираясь друг на друга жить, уж лучше забыть друг друга на воле рек и озер»[72]. Хорошая поговорка. – Затем она серьезно сказала: – На самом деле не так уж важно, увиделись мы снова или нет. В конце концов, прошло немало времени. – Она медленно спросила: – Вам хорошо жилось вместе с ней последние несколько лет?

Он свел брови.

– С кем?

Она улыбнулась, ничего не ответив. Сделав глоток чая, Фэнцзю сперва поставила чашку на стол и только после заговорила:

– Моя тетя в одном из писем упомянула, что ты ищешь меня, но она ничего не сказала о том, как вы двое поживаете. Хотя она никогда мне не нравилась, если ты выбрал ее, мне больше нечего сказать. Самое трудное время прошло, и теперь у меня все вполне хорошо. Надеюсь, все хорошо и у тебя.

Он смотрел на ее вежливый и отчужденный вид с усталостью и печалью в глазах.

– Я не вернулся вовремя, это моя вина.

Она повернула голову и удивленно посмотрела на него.

– Я вернул Цзи Хэн ее клану. Я выполнил свой долг перед ней.

Еще больше удивившись, она немного подумала и затем спросила его:

– Это из-за того, что я ушла, ты думаешь, что теперь я важнее, чем она? Я уходила вовсе не в порыве злости. Тебе не нужно…

Он покачал головой.

– Никогда не было никого важнее тебя.

Она непонимающе подняла голову.

– Что?..

Он взял ее за руку и спустя долгое время отпустил. Она раскрыла ладонь. На ней лежало стеклянное кольцо. На лицевой стороне кольца распустился цветок Пера феникса, похожий на пару готовых взлететь крыльев.

Его правая рука замерла в воздухе, как будто он желал погладить ее по щеке, но, остановившись у уха, он только заправил выбившуюся прядь ее волос у виска. Дун Хуа посмотрел на нее и повторил:

– Никогда не было никого важнее тебя, Сяо-Бай.

Она была несколько ошеломлена. Опустив взгляд на кольцо из красного стекла, она спустя время сказала:

– Я тогда действительно долго ждала. – Она тихо продолжила: – Когда ты не пришел на празднество, я испугалась, что с тобой случилась беда. Я очень испугалась. Тогда мой дед сказал, что ты и… – Она замолчала, будто не хотела произносить этого имени. – Не то чтобы я верила всему, что мне говорили. Я ждала, что ты вернешься с объяснениями. Я бы поверила всему, что ты сказал. Если бы ты поспешил назад и сказал мне эти слова, если бы сказал, что никогда не было никого важнее меня, я бы тебе поверила. Но теперь…

Он закрыл глаза.

– Сяо-Бай…

Она покачала головой и улыбнулась, перебивая его:

– Когда я ждала тебя в Цинцю, я иногда задумывалась… Ты многое мне сказал, что было правдой, а что ложью? Но потом я поняла: какой прок об этом думать? В конце концов, даже мои воспоминания изменены.

Она подняла на него глаза.

– Владыка, остановимся на этом. Эти двести лет мы ведь хорошо прожили вдали друг от друга?

Он посмотрел на нее и хрипло сказал:

– Я совсем не жил хорошо.

Ее руки задрожали, когда она бессознательно произнесла:

– Ты…

Задумавшись на мгновение, она продолжила:

– Неужели мой дедушка доставил тебе столько хлопот? Я слышала, он просил дать мне развод. Дедушка со злости любит наговорить чепухи. Пусть мы расстались, вы вовсе не должны писать мне отпускную. Дабы сохранить нашу репутацию, лучше всего прийти к госпоже Нюйве и развестись по взаимному соглашению…

Выражение лица владыки было спокойным, но в глазах сверкнул лед.

– Я не разведусь с тобой, Сяо-Бай. Пока я не умру, ты будешь моей женой.

Она пробормотала:

– Сегодня ты…

Он потер висок и продолжил ее фразу:

– Сегодня я несколько пугающ, не так ли? Не бойся.

Солнечный свет, сиявший на Тридцать шестом небе, начал меркнуть.

– На Лазурном море я построил беседку, которую ты хотела, и разбил огород. Я приказал чудесным птицам с гор прилетать каждый месяц и танцевать перед смотровой площадкой. Когда захочешь, можешь приехать и посмотреть на них.

Она замерла.

– Я пока…

Он прервал ее и сказал:

– Я подготовил для тебя горячий источник рядом со смотровой площадкой. Под горой Мяоцзин, рядом с его водами, много темного железа. Это хороший материал для изготовления магического оружия. У подножия горы Мяоцзин я построил для тебя оружейную. Внутри мечи, которые я собрал за последние двести лет. Они должны тебе понравиться.

Увидев ее изумленное лицо, он заговорил мягче:

– Перестань пить холодную воду. И не сбрасывай одеяло по ночам.

– Зачем ты мне все это говоришь? – спросила она растерянно.

Ее брови нахмурились, а на лице читалось сомнение. Сегодня она говорила с ним очень спокойно и вежливо, как с незнакомцем. Впервые она посмотрела на него так, как когда они были очень близки.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Она не успела отреагировать, забыла отдернуть руку. Легкая улыбка мелькнула у него в глазах, сменившись усталостью. Наконец он отпустил ее руку и сказал:

– Иди.

Она посмотрела на него так, словно не узнавала его, и спросила в некотором замешательстве:

– Владыка, так… вы решили прояснить отношения?

Она на мгновение склонила голову, а когда снова ее подняла, на ее лице появилась еще более отчужденная улыбка. Она вложила кольцо с цветком феникса обратно в его ладонь.

– Мне не нужны ваши подарки… И этот тоже. Вам не нужно ничего мне дарить, между нами давно все ясно.

Он смотрел, как она уходит, но не остановил ее. Только когда ее фигура исчезла за входом на Тридцать шестое небо, он закашлялся кровью. Ало-золотые капли брызнули на кольца. Услышав его кашель, Чун Линь поспешил к нему.

Владыка немного устал. Он завернул кольцо в парчовый платок и отдал его Чун Линю.

– Она слишком упряма, чтобы принять его сейчас. После моего развоплощения любой ценой заставь ее его принять. Я уйду, пусть у нее останется хоть что-то.

Чун Линь хмуро кивнул. Когда молодой бессмертный взял платок, он не смог сдержать слез. Он склонил голову, и лишь капля слез упала на платок, образовав пятно, напоминающее узор из цветов сливы.

* * *

В ту ночь Фэнцзю не спалось.

Вернувшись на этот раз, она не осталась в Цинцю, а вместо этого поселилась на время в боковом зале в Загробном мире у Се Гучоу.

Когда она решила отправиться в мир смертных, то знала, что не покинет Цинцю и на миг, если поведает дедушке, что ждет Бай Гуньгуня. Поэтому она просила Чжэ Яня никому ничего не рассказывать. Высший бог Чжэ Янь полагал, что причина, по которой она хотела сохранить все в тайне, заключалась в том, что она не собиралась рожать ребенка. Он хранил ее тайну, не сказав ни слова даже ее четвертому дяде. Он также скрытно посылал ей множество безопасных пилюль для прерывания беременности. Оставалось только гадать, как сильно он ненавидел владыку.

На этот раз, когда Фэнцзю вернулась с Бай Гуньгунем, она знала, что объяснить его появление старейшинам будет нелегко. Поскольку она еще не нашла решения этой большой проблемы, она не стала пока возвращаться в Цинцю и временно поселилась у Се Гучоу.

В Загробном мире круглый год не видно солнца, и он не был похож на изобильный Цинцю, где, только выйдя за порог, можно было нарвать пучок успокоительных трав. Если кому-то не повезло страдать бессонницей, страдальцу оставалось только открыть глаза и ждать рассвета.

На второй день проживания в Загробном мире Фэнцзю пошла искать Се Гучоу с такими страшными синяками под глазами, что им позавидовала бы и панда. Се Гучоу немного пораскинул мозгами, а затем прислал ей в покои два кувшина вина. Он сказал, что вино – лучшее из лекарств. Полезно выпить немного вина перед сном. Особенно для успокоения нервов.

В тот вечер Фэнцзю сначала выпила из маленькой чаши, потом сменила ее на большую. Но чем больше она пила, тем бодрее становилась, и до самого рассвета, пока петух не возвестил утро, она не только ни на миг не сомкнула глаз, но даже не опьянела, бодрая настолько, будто в нее влили петушиную кровь[73].

Се Гучоу присмотрелся к ней и заявил, что она слишком встревожена и молодое вино тут бесполезно. Он приказал прислать ей в покои два кувшина с крепким вином и записку, где напоминал: если она хочет выспаться, то пусть пьет, пока не напьется, а он присмотрит за Бай Гуньгунем пару дней.

Два дня бессонных дней и ночей сильно измотали Фэнцзю. Она беспокоилась, что идея Се Гучоу сомнительного толка, но все-таки это была идея. В тот день она опрокинула в себя оба кувшина и так напилась, что заснула, едва опустила голову. То был хороший долгожданный сон.

Прошло четыре дня, прежде чем она проснулась после того вина. Как только Фэнцзю открыла глаза, то обнаружила Се Гучоу и Е Цинти с серьезными лицами сидящих у ее кровати. Се Гучоу, казалось, был погружен в созерцание. У него на руках крепко спал Бай Гуньгунь.

Фэнцзю это все здорово перепугало. Сонливость как рукой сняло. К счастью, в тот день она заснула одетой, иначе первое, что она сделала бы, так это погнала обоих прочь.

Присутствие Се Гучоу ее не смущало. Фэнцзю недоуменно смотрела на Е Цинти.

– Эм, приветственный пир для новых небожителей, конечно, просто пир, но тебя точно здесь быть не должно. Разве владыка Дун Хуа не определил тебе ранг? Или он назначил тебя помощником Се Гучоу?

Бай Гуньгунь слегка дернулся во сне, будто его вот-вот разбудит голос матушки. Се Гучоу похлопал его по спине, успокаивая, и прошептал Фэнцзю:

– Ты знаешь, какую должность владыка дал Е Цинти?

Фэнцзю непонимающе посмотрела на Е Цинти.

Тот сказал ей с кривой улыбкой:

– На собрании пятого дня пятого месяца Верховный владыка не определил мой ранг. Поскольку я вознесся благодаря тебе, наличие ранга не так уж и важно. Но на другой день до окончания застолья владыка призвал меня в Рассветный дворец для личной встречи. – Он помедлил, прежде чем продолжить: – И назначил меня, новоявленного бессмертного без всякого опыта, своим преемником. Он сказал, что после его ухода бессмертный Чун Линь будет помогать мне присматривать за именным списком бессмертных…

…и запретил видеться с Фэнцзю вновь, покуда Е Цинти является небожителем.

Но эту часть он упоминать не стал.

Фэнцзю остолбенела, а после вскрикнула:

– Что ты сказал?!

В этот момент Фэнцзю выглядела примерно так же, как в ту ночь четыреста лет назад. Паника, которая редко проявлялась на ее лице, ошеломила Е Цинти.

С той ночи, когда Фэнцзю выкрикнула «Дун Хуа», Е Цинти всегда хотел знать, кто такой этот Дун Хуа. Когда он очнулся в Загробном мире, его интерес только подогрелся, стоило ему несколько раз услышать это имя из уст Се Гучоу. После того как он узнал немного больше о Небесах, он понял, что Дун Хуа – выдающийся бог древней эпохи, почитаемый всем миром. Се Гучоу как-то небрежно заметил, что это Фэнцзю первой попыталась добиться Дун Хуа. Пока обычные бессмертные девы даже не осмелились задумываться о подобном, Фэнцзю не только задумалась, но и преуспела. По правде говоря, она его восхищала.

Е Цинти не мог дождаться встречи с этим богом по имени Дун Хуа.

Церемония распределения рангов и присвоения титулов в зале Лазоревых облаков была прекрасной возможностью это сделать. Однако Е Цинти стоял внизу и никак не мог его разглядеть. Он лишь смутно видел, что это сребровласый бог в пурпурном одеянии, от всей фигуры которого веяло величием. В тот день владыка сказал не так много слов, но в его негромком голосе все время чувствовалась холодность. За все собрание этот выдающийся бог ни разу не упомянул его. Е Цинти решил, что тот нарочно пренебрег им из-за его связи с Фэнцзю. Но внезапно через несколько дней его единственного вызвали в Рассветный дворец.

Е Цинти впервые рассмотрел Верховного владыку Дун Хуа. Он определенно слышал, что тот был древним богом, которому более сотни тысяч лет, но его внешность оказалась чрезвычайно выдающейся, и он выглядел так же молодо, как сам Е Цинти. Только сила, идущая от него, выдавала опыт многих тысячелетий. Владыка откинулся на спинку нефритового сиденья и взирал на него сверху вниз с выражением крайнего равнодушия.

– Только тебе из новых бессмертных не определили ранг и должность. Ты не из тех, кто серьезно совершенствовался на пути к бессмертию, поэтому я полагаю, что ты ничего не сделаешь хорошо. В таком случае тебе подойдет место преемника господина Рассветного дворца. По сравнению с прочими поручениями на Небесах, смотреть за именным списком бессмертных не так уж и сложно.

Когда он ощутил, что кто-то тянет его за рукав, Е Цинти очнулся от своих воспоминаний и увидел, что Фэнцзю, хоть и дергает за рукав его, спрашивает, однако, дрожащим голосом Се Гучоу:

– Что Цинти… только что сказал? Я не очень расслышала его слова.

Се Гучоу посмотрел на нее с сочувствием.

– Дело не в том, что ты не слышала, ты не хочешь верить.

Глаза Фэнцзю остекленели. Она пошатнулась.

– Я пойду к нему в Рассветный дворец.

Вспыхнул белый свет, и Фэнцзю исчезла.

Титул, который владыка дал Е Цинти, делал того действительно необычным бессмертным, поэтому владыка приказал подчинявшимся ему старейшинам присматривать за ним, а ему самому запретил покидать Рассветный дворец. Е Цинти показалось, что происходит нечто странное, поэтому он воспользовался суматохой, царящей с утра в Рассветном дворце, и сбежал.

Он имел не так уж много знакомых в мире бессмертных, поэтому ему пришлось отправиться в Загробный мир, чтобы поговорить с Се Гучоу. Однако после того, как Се Гучоу выслушал его, он сразу потащил его к постели Фэнцзю.

Он ожидал, что Фэнцзю удивит эта новость, но не понимал, почему она ведет себя так странно.

Пока они летели на облаке по Небесам, Се Гучоу пояснил ему:

– В мире бессмертных каждый достигший ступени высшего бессмертного, если он обладает неким рангом, обычно назначает себе преемника. Как правило, выбирают того, кто имеет с ним самую глубокую духовную связь. Владыка выбрал тебя новым господином Рассветного дворца, разумеется, потому что все духовные силы, составляющие твою сущность, принадлежат Фэнцзю. Не с тобой у него самая глубокая духовная связь, а с Фэнцзю.

В ушах свистел ветер. Се Гучоу продолжил:

– Обычно преемника назначают в последний момент. Иными словами, бессмертный выбирает преемника, – голос его звучал едва различимо, – большей частью лишь по одной причине: этот бессмертный скоро развоплотится.

* * *

Ребенком Фэнцзю была той еще сорвиголовой. Она смотрела на петушиные бои, ловила рыбу, лазила через стены и по деревьям. Из-за того, что она часто отправлялась ловить своего братца Хуэй Лана, она нередко вламывалась в чужие дома. Но даже она никогда не думала, что однажды тайком проникнет в Рассветный дворец.

Однако проникнуть в Рассветный дворец было не так уж легко. Когда она перелезла через стену, из ниоткуда появились несколько бессмертных. На миг они замерли, когда увидели, кто оказался незваным гостем, после почтительно сопроводили ее в зал Нефритового согласия. Затем приказали чиновнику доложить о ее приходе, а служанкам – подать ей фрукты и чай. Казалось, во дворце по-прежнему царил порядок, и сердце Фэнцзю, которое билось по дороге сюда, как у перепуганного кролика, стучащего в барабан, забилось ровнее. Только руки никак не могли перестать дрожать, а голова – кружиться.

Прошла половина времени, которая требуется для заварки чая, когда Фэнцзю услышала шаги за дверью. Она быстро встала. В зал вошли Се Гучоу и Е Цинти, которые, как обычно, явились через главный вход, и их препроводил стражник, его охраняющий. Служанки подали чай и им.

Они все трое сидели молча еще половину требуемого для заварки чая времени. Чем дольше Фэнцзю ждала, тем больше тревожилась. Когда она уже собиралась вломиться прямо во внутренние покои Дун Хуа, в дверях наконец мелькнул силуэт в белых одеждах.

Господин Чун Линь неторопливо вошел внутрь. Он скользнул взглядом по Се Гучоу и Е Цинти, слегка нахмурился и сказал Фэнцзю с некоторой насмешкой:

– Как добра ее высочество, раз ворвалась в Рассветный дворец в такой час. Несколько дней назад мы задержали Цинти, вы пришли за него заступиться?

Взгляд Фэнцзю уперся ему в лицо. Она спросила только одно:

– Где Дун Хуа?

Сегодня Чун Линь вел себя не так почтительно, как обычно, зато хмурился еще сильнее, чем раньше.

– Владыке нездоровится, он медитирует во внутренних покоях.

Он взглянул на Е Цинти, затем снова повернул голову и сказал:

– Владыка в самом деле велел бессмертному Цинти поклясться, что он не будет видеться с вами вновь, покуда является небожителем. Полагаю, вы прибыли в Рассветный дворец обсудить с владыкой этот вопрос? Однако я вижу, бессмертный Цинти не придал значения этой клятве. Прошу, не вините владыку за то, что он велел дать ее. По правде говоря, в прошлом, когда уважаемый Цинти умер, ваше высочество как вдова носили по нему траур более двухсот лет. Если младшие бессмертные это заметили, то, конечно, владыка тоже об этом помнит. Для всех бессмертных Девяти небесных сфер Верховный владыка – образец беспристрастности, но вы-то, ваше высочество, не можете не знать, каков владыка на самом деле. Конечно, он приказал дать эту клятву…

В этот момент на Небесах вдруг грянул гром. Чун Линь оцепенел. Он закрыл рот и метнулся к двери, мгновенно изменившись в лице. Гром гремел непрерывно, каждый его раскат был словно удар тяжелого молота, пытавшегося расколоть Небеса. Светлое небо вмиг стало черным, как смоль. Под громыхание грома искрящиеся на небосводе звезды вдруг устремились к земле одна за другой.

Е Цинти спросил:

– Это… знак?..

Се Гучоу нахмурился, промолчав.

Фэнцзю вдруг сказала:

– Я хочу видеть Дун Хуа. Пропусти меня к нему.

На лице Чун Линя проступила скорбь, но он с трудом сохранил спокойствие.

– Владыке действительно нужно отдохнуть. Этот ничтожный бессмертный только что объяснил вашему высочеству, что происходит. Если у вас еще есть какие-то жалобы, вы можете поведать их мне. Я передам их владыке, не пропустив ни единого слова. – Стиснув зубы, он повторил: – Не волнуйтесь, если ваше высочество что-то пожелает, владыка исполнит ваше желание любой ценой, даже ценой собственной жизни…

Тут его глаза покраснели, как будто он больше не мог сдерживаться.

– Что еще вы от него хотите? Посмею спросить: что еще вы от него хотите?

По щекам Фэнцзю покатились слезы.

– Чун Линь, скажи мне правду. Что с ним случилось?

Помолчав, Чун Линь поднял голову.

– Я расскажу вашему высочеству историю, однако это очень длинная история, откуда бы вы хотели начать?

Он ответил сам себе:

– Хорошо, давайте начнем с того момента, когда повелитель лазурных демонов Янь Чиу повел владыку к Цзи Хэн.

В ночь незадолго перед свадьбой Дун Хуа и Фэнцзю Янь Чиу и правда пришел к Дун Хуа, потому что жизнь Цзи Хэн оказалась в опасности.

Пятьсот лет назад Цзи Хэн подверглась воздействию яда Осенних вод, когда пыталась спасти Минь Су на горе Байшуй. Владыка помог им бежать в долину Песнопений, незапятнанную скверной суетного мира, где Цзи Хэн могла справляться с ядом Осенних вод в своем теле.

Поскольку отец Цзи Хэн когда-то был одним из генералов владыки, перед смертью он доверил тому свою дочь. Разумеется, владыка заботился о ней, больше возвращая ее отцу долг чести. Хотя сам владыка не питал никаких чувств к Цзи Хэн, а узнав о ее мыслях, отстранился от нее еще сильнее, одержимость Цзи Хэн Дун Хуа оказалась слишком глубокой.

Когда новость о свадьбе владыки и Фэнцзю на Лазурном море разлетелась по всему миру, убитая горем Цзи Хэн упросила Янь Чиу увести ее из долины Песнопений.

После того как они покинули долину, Цзи Хэн тайно сбежала на гору Байшуй и преподнесла себя на блюдечке местным ядовитым тварям. К тому времени, когда Янь Чиу нашел ее, она уже лежала при смерти. Она умоляла Янь Чиу привести к ней владыку, чтобы увидеть его в последний раз, и даже пообещала, что умрет в день его свадьбы, дабы он никогда не смог забыть ее. Однако она беспокоилась, что владыка, как всегда, окажется бессердечным и не пойдет за Янь Чиу, даже если она будет умирать. Так что она отдала коготь своего отца Янь Чиу и сказала ему, что, если владыка не пожелает к ней явиться, он должен показать ему это.

Ее отца, Мэн Хао, и владыку связывали узы крепкой дружбы и глубокого уважения. Когда-то Мэн Хао был одним из генералов владыки и во времена первозданного хаоса сражался с ним бок о бок. Он потерял левую руку, защищая владыку. Поскольку Мэн Хао был водным драконом, его левая рука представляла собой коготь. В одной из битв демоны завладели когтем Мэн Хао и хотели обрушить на него десять молний, чтобы уничтожить коготь и опозорить таким образом «слабый и беспомощный» клан богов. Владыка ворвался в клан демонов в одиночку, с одним лишь мечом Высокого долга, и забрал коготь. Он вложил его в хрусталь и вернул Мэн Хао, дав ему обещание: если Мэн Хао когда-нибудь что-то потребуется, владыка не пожалеет жизни, чтобы исполнить его просьбу. Это было очень серьезное обещание.

Такие обещания даются только тем, в чьей честности не сомневаются. Владыка не сомневался в честности Мэн Хао. Тот тысячи лет хранил хрусталь, однако за все это время никогда ничего не попросил у владыки. Единственной его просьбой перед смертью была просьба позаботиться о его дочери Цзи Хэн. Мэн Хао смог увидеть Цзи Хэн только перед смертью. Кроме того хрусталя, у него ничего при себе не было, поэтому он подарил его ей на память. Однако каким-то образом Цзи Хэн узнала, что этот хрусталь – знак обещания владыки.

Умирая, Цзи Хэн со слезами на глазах рассказывала о своих чувствах к владыке. Говорила, что жизнь не имеет никакого смысла, если она не сможет оставаться рядом с ним, и что Фэнцзю никогда не полюбит его так же сильно, как она. Ради него она была готова умереть, а сколькие еще пойдут на такое? Она говорила, что, если владыка пообещает оставить для нее место в сердце, она ни о чем не будет жалеть, даже если умрет.

И камень бы дрогнул от такого признания, однако больше всего владыка ненавидел тех, кто лип к нему, еще и угрожая собственной смертью. Действия Цзи Хэн только сильнее отвратили его от нее, и даже после того, как она обнажила перед ним свои самые сокровенные чувства, владыка только нахмурил брови. Цзи Хэн в конце концов рухнула, сокрушенная. Она умирала во имя владыки, а он так ее подвел. Поскольку перед смертью ее отец оставил ей хрусталь, который служил знаком обещания владыки, в тот день она, дочь своего отца, потребовала у владыки исполнения долга чести и принесенной клятвы.

Цзи Хэн настаивала на том, чтобы Дун Хуа развелся с женой и поклялся оставить место своей владычицы пустой, никогда больше не женившись.

Наконец Дун Хуа взял слово:

– Ваш отец никогда бы не подумал, что хрусталь, который он вам подарил, вы используете таким образом.

Глядя на ее заплаканное лицо, он добавил:

– Хотя этот хрусталь – знак моего обещания вашему отцу, мне решать, как исполнить это обещание. Я спасу вам жизнь, выведу яд из вашего тела, затем верну вас в клан алых демонов и позабочусь о том, чтобы вы жили там спокойно до конца ваших дней. Так я отплачу вашему отцу за искренность. Отдайте хрусталь. Отныне меня никоим образом не касается, живы вы или нет. Я больше не желаю вас видеть.

Цзи Хэн долго стояла, потрясенная, и наконец зарыдала.

Яд Осенних вод можно было вывести двумя способами – медленным и быстрым. Суть медленного примерно повторяла тот же порядок выведения яда, что владыка использовал пятьсот лет назад, когда Цзи Хэн отравилась ядом Осенних вод в первый раз. Владыка с помощью магии и различных противоядий вывел часть яда, усмирил его в ее теле, а после отвел ее в долину Песнопений, где она могла бы спокойно жить. Быстрый способ заключался в том, чтобы вытянуть яд из ее тела в свое собственное, а затем излечить себя. В тот момент яд в теле Цзи Хэн можно было вывести только вторым способом.

Поскольку яд не мог пребывать в ее теле слишком долго, для лечения потребовалось бы по меньшей мере шесть или семь дней. Потом еще один день ушел бы на то, чтобы вернуть ее в клан. Владыка точно все рассчитал и, поскольку технику Сложения вселенной не удалось бы использовать на пространстве Лазурного моря, написал два письма и попросил Янь Чиу доставить их к Лазурному морю. Одно из них для Фэнцзю, другое – устроителям свадьбы, ее матушке и Чун Линю. В каждом письме владыка изложил суть дела. В письме матушке Фэнцзю и Чун Линю владыка упомянул, что нет никакой нужды объявлять о переносе приема гостей и превращать свадьбу в посмешище. Следовало сообщить, что по традиции Лазурного моря гостей приглашают на целую неделю. Приглашенным предстояло пировать в Каменном дворце семь дней. Тем же, кто просочился на пиршество без приглашения, а именно молодым бессмертным, – поставить столы у входа в Лазурное море. Когда он через восемь дней вернется, они устроят еще одно грандиозное пиршество.

Он все предусмотрел. Только одно не предусмотрел – письма с предупреждениями не дошли до места назначения вовремя.

– Я слышал, вы узнали, что владыка изменил вашу память, – вдруг сказал Чун Линь. – А знаете ли вы, почему он так поступил? Уж простите, что осмелюсь предположить. Когда вы узнали, что владыка изменил вашу память, вы, наверное, очень разозлились, решили, что владыка вас не уважает, раз творит, что хочет. Вы думали, что никогда не простите его и порвете с ним все связи, верно? О, нет, вы не только подумали, но и сделали. – Он вздохнул и сказал: – Я был рядом с вами, когда вы еще жили в Рассветном дворце лисичкой, так что знаю ваш нрав. Однако вы никогда не задумывались о том, что у владыки тоже случаются затруднения, о которых он не мог сказать?

Чун Линь грустно улыбнулся.

– Владыка задал вопрос Камню Судеб, и ему дали ответ, что вам действительно не суждено быть вместе. Владыка понимал, что если он не изменит вашу память, то вряд ли сможет снова быть с вами. Чтобы защитить вашу хрупкую связь, он пошел этим путем. Да, путем нечестным, но разве он тоже не старался изо всех сил? И в конце концов, кто в самом деле может бороться с судьбой?

Фэнцзю смертельно побледнела. По засохшим дорожкам слез текли все новые, она крепко закусила губу.

Сказано свыше: их связь хрупка. Воистину хрупка.

Янь Чиу поспешил к Лазурному морю с письмами Дун Хуа, но неожиданно столкнулся на полпути со старым врагом, а после ожесточенной битвы потерпел поражение, упав близ горы Цзиньво. Его подобрало божество той горы, и в итоге Янь Чиу пролежал без сознания несколько месяцев.

После того как Дун Хуа вернул Цзи Хэн в клан, он осознал, что его письма не дошли, когда Чун Линь принес ему послание Фэнцзю. Владыка сразу поторопился в Цинцю, но именно в тот момент, когда он переступил границу клана алых демонов, он ощутил изменения в мире. Спустя триста лет после укрепления печатей предел Чудесного смысла и Света мудрости снова оказался на грани прорыва.

Предел собирался обрушиться именно сейчас – воистину судьба.

В гостевом зале, озаренном лишь неярким светом нескольких жемчужин Ночи, Чун Линь медленно объяснил, что такое предел Чудесного смысла. Он сказал:

– Пятьсот лет назад предел Чудесного смысла однажды рухнул. Владыка потратил половину своего совершенствования, чтобы усмирить его, а затем погрузился в глубокий сон на сто лет. Разве в то время не ходили слухи, что, желая постигнуть восемь тягот бытия, он воплотился в смертном мире? С чего бы владыке с его нравом захотелось испробовать человеческих страданий? Рассветный дворец распускал эти слухи только для того, чтобы скрыть: владыка пребывает в глубоком сне. После пробуждения владыка готовился очистить предел Чудесного смысла одним махом. За сотни тысяч лет в том пределе скопилось просто огромное количество смрада трех ядов, так что даже самому владыке нелегко очистить их за раз – для этого потребовалось бы истратить все духовные силы и по меньшей мере половину духовной первоосновы. Такой высокочтимый бог, как владыка, сохранил бы крошечную частичку своей духовной первоосновы и заснул на несколько десятков тысяч лет, а на новом витке мироздания возвратился бы в мир бессмертных. Предел Чудесного смысла избрал именно это время, чтобы рухнуть, и лучшим способом для владыки стало полностью очистить его, сохранить половину духовной первоосновы и заснуть на десять тысяч лет.

В страшной тишине Чун Линь негромко произнес:

– Но владыка велел мне поторопиться на Тридцать шестое небо, чтобы забрать зеркало Слияния сердец из зала Лазоревых облаков. Зеркало Слияния сердец – это священный артефакт, способный умерить и подавить разрушение предела Чудесного смысла. Принимая жизненно важное решение, владыка предпочел не очищать предел Чудесного смысла, а снова подавить его. Как думаете, ваше высочество, почему он остановился на этом решении? А ведомо вам, каковы последствия этого решения?

В зале Нефритового согласия все еще стояла мертвая тишина, которую нарушил только тихий вздох Чун Линя.

– На подавление предела Чудесного смысла ушла половина духовных сил владыки. Изначально ему требовалось уснуть всего на столетие, чтобы восстановиться, но тогда владыка уже вытянул весь яд Осенних вод из тела Цзи Хэн в свое собственное тело. Яд Осенних вод подточил его духовную первооснову, и, если бы он захотел восстановить утраченные силы, это заняло бы по меньшей мере в пять раз больше времени. Но как только предел Чудесного смысла установится, печати на нем продержались бы только два-три столетия, и у владыки попросту не хватило бы времени, чтобы восполнить свои силы. К тому времени, когда предел Чудесного смысла снова окажется на грани прорыва, владыке останется только задействовать оставшуюся часть своего совершенствования и всю свою духовную первооснову, чтобы удержать предел. Путь владыки… – Чун Линь посмотрел на небо, не в силах закончить фразу. – Поскольку владыка намного мудрее этого смиренного бессмертного, разве он мог не знать, какой путь лучше? Он выбрал подавить предел только потому… только потому, что ему была невыносима мысль о том, что, когда он вернется в мир бессмертных спустя десятки тысяч лет, он не увидит вас снова. Владыка волновался, что без его защиты вы не сможете вознестись, как высшая бессмертная, а после и как высшая богиня, и не доживете до тех пор. Но даже если ему суждено развоплотиться, перед смертью он проведет с вами несколько сотен счастливых лет. Но… – задыхаясь, договорил Чун Линь, – но вы пропали на двести лет.

Фэнцзю не заметила, что искусала все губы и теперь по ее подбородку течет кровь.

Чун Линь продолжал обвинять:

– Ваше высочество, вы знаете, как владыка прожил эти двести лет? Тогда вы наконец поймете, почему владыка воспользовался своей властью и закрыл Нефритовый пруд только для того, чтобы принудить вас явиться сюда, – он хотел увидеть вас в последний раз. Но случилось так много недоразумений, о которых уже нельзя сказать, потому что владыка боялся: вы будете винить себя. Владыка… владыка даже думал сперва очистить предел Чудесного смысла, а после погрузиться в глубокий сон вместе с вами. Но теперь перед своим развоплощением он может думать только о том, что вас впереди ждет долгая жизнь и он не хочет, чтобы вы провели ее, угрызаясь чувством вины. А вы знаете, как это сложно, не так ли? И все же в Стеклянном доме, когда владыка сказал вам, что двести лет ему было нелегко, что вы ему ответили?

Как она могла не помнить того, что сказала ему?

«Мне не нужны ваши подарки… И этот тоже. Вам не нужно ничего мне дарить, между нами давно все ясно».

Фэнцзю бессознательно прижала руку к груди, но слезы больше не текли.

Се Гучоу сказал:

– Господин Чун Линь, довольно.

У Чун Линя будто закончились все силы. Без всякого выражения он вынул из рукава узорчатый платок и вложил его в ладонь Фэнцзю. Когда она раскрыла его, внутри оказалось стеклянное кольцо, которое Дун Хуа предлагал ей в Стеклянном доме. На алом цветке феникса на лицевой стороне кольца теперь блестело ярко-алое с золотистыми вкраплениями пятно, сияющее, как рассвет.

Чун Линь понизил голос:

– Владыка просил отдать вам это кольцо после того, как он развоплотится, но…

Он криво улыбнулся.

– Все, что я сказал и сделал сегодня, есть наивеличайшее нарушение приказа владыки, но это уже не имеет значения. Владыка сказал, что плетение Тяньган, которое он подарил вам когда-то, обратится в ничто, когда он развоплотится. Он беспокоился, что оно больше не защитит вас, поэтому оставил вам стеклянное кольцо. Это кольцо сделано из половины сердца владыки. Даже когда самого владыки не станет, оно никуда не исчезнет и всегда будет защищать ваше высочество.

Половина его сердца. Воспоминания нахлынули на Фэнцзю, подобно приливу. Она с трудом вспомнила, что это случилось, когда они только вошли в Сон Аланьжэ. Когда в ее воспоминаниях все смешалось, он соврал ей и сказал, что она простила ему все моменты, когда он был неправ в прошлом, потому что он преклонил перед ней колени. Что же она сказала тогда?

«Владыка, вы уверены, что только встали передо мной на колени? Хотя я мало что помню, вы уверены, что не делали других постыдных вещей?»

«Не пытайтесь обмануть меня из-за того, что я все позабыла. Я согласилась только потому, что вы встали передо мной на колени? Не надо меня недооценивать. Я вам не верю!»

Что он ей ответил?

«Если я хочу, чтобы ты мне поверила, что я должен сделать, Сяо-Бай?»

А она?

«…Вырезать свое сердце – лучшее доказательство любви к кому-то… Без сердца… умирают, гибелью подтверждая свои намерения, и тогда невозможно не поверить в их серьезность».

Сладость внезапно подступила к горлу, она с трудом сглотнула, ее голос был едва слышен:

– Он не может просто так взять и уйти. Чун Линь, мне так много нужно ему сказать, я должна его увидеть, я…

Чун Линь с трудом выговорил:

– Уже слишком поздно. Разве ваше высочество не видит метеоритный дождь?

За пределами зала действительно все небо заполонили падающие звезды.

Фэнцзю пошатнулась, сделав шаг вперед, но, прежде чем Се Гучоу успел ей помочь, она выровнялась. Ее глаза покраснели. Ей явно тяжело давались слова, но она выговаривала каждую фразу четко, стиснув зубы:

– Что значит «слишком поздно»? Какое мне дело, даже если небо рухнет? Разве ты не сказал, что он хотел, чтобы мы вместе погрузились в сон на сотни тысяч лет? Он вот-вот умрет, неужели он не хочет, чтобы я пробыла рядом подольше? Что значит он хочет, чтобы я жила хорошо, потому что мне еще жить и жить? Он не хочет, чтобы я жила хорошо. В глубине души он хочет, чтобы я умерла вместе с ним.

В конце концов она не выдержала и закричала, как ребенок, который выискивает отговорки своему проступку:

– Если он так не думает, ему же хуже! Свыше велено: нам не суждено быть вместе. Ну, хотя бы умереть вместе мы точно сможем.

Се Гучоу шагнул к Чун Линю, пока Фэнцзю судорожно рыдала, и сказал:

– Даже если он занят очищением предела Чудесного смысла, значит, он его очищает где-то. Господин Чун Линь, где сейчас владыка?

Чун Линь закрыл глаза.

– На Лазурном море Пробужденной жизни есть Лазурное море, а есть и озеро Хуа. Лазурное море внутри, а озеро Хуа – снаружи. Сейчас владыка наверняка в самом сердце озера Хуа, что рядом с Лазурным морем. Если вы поспешите, то, возможно, увидите его в последний раз.

Е Цинти совсем немного пробыл бессмертным. На самом деле он понятия не имел, на что похоже поле битвы бессмертных. Поэтому, когда Фэнцзю примчалась к берегам озера Хуа за пределами Лазурного моря, последовавший за ней Е Цинти был потрясен, увидев открывшуюся перед ним картину.

У озера Хуа возвышался прозрачный серебристый барьер, высокий настолько, что вершину его никому не удавалось разглядеть. На потемневшем небе звезды падали, как увядшие цветы, и сливались с барьером на берегу озера, отчего казалось, что это барьер создан из звездного света. За серебристой завесой бурлили лазурные волны, вздымаясь на необозримую вышину. На гребне волны бог в пурпурном одеянии с мечом в руке ожесточенно сражался с темной девой, оружием которой служил красный узорчатый пояс.

Черные испарения позади темной девы сгустились в трехголового питона, который вел себя как огромный зверь со своим сознанием. Он не жалея сил бился в барьер, стремясь вырваться из заточения. Временами серебристый свет за спиной облаченного в пурпур мужчины превращался в дракона, иногда в феникса, иногда в благовещего цилиня, сражавшихся с трехголовым питоном насмерть.

Гневный рев редких зверей раздавался за барьером, взбудораживая воды, что поднимались к самому небу, где обращались жестоким ливнем. В глазах темной девы в красных одеждах пылала ненависть. Бог в пурпурном казался бледным, но на лице его все так же держалось выражение непоколебимого спокойствия. Меч Высокого долга двигался все быстрее, и с каждым взмахом его удары становились все более сокрушительными. В то же время цилинь из серебряного света бросился на питона, вцепившись зубами в того где-то в области сердца. Питон рванулся со страшной силой, таща за собой цилиня и вместе с ним ударяясь о завесу края озера Хуа. В тот же миг земля содрогнулась и затряслись горы, а темная дева и бог сплюнули свежую кровь.

Е Цинти пошел вместе со всеми, чтобы уберечь Фэнцзю от глупостей. Пока та не сводила глаз со сражения, он магией сковал их руки вместе.

Даже если она рванет в бой, чтобы умереть вместе с Дун Хуа, если они будут связаны, он надеялся, что она, связанная с ним, не пойдет до конца и не станет рисковать еще и его жизнью. Он не знал, возненавидит ли она его за это на всю оставшуюся жизнь, но у нее была бы эта жизнь.

Он ждал, что она заплачет и начнет умолять его отпустить ее, но, к его удивлению, она только наклонила голову, чтобы посмотреть на него в замешательстве, затем подняла скованные руки, осматривая. Слезы на лице у нее высохли. Она тихо спросила его, совершенно спокойная:

– Ты знаешь, что заслон вокруг озера Хуа – это силовое поле, которое владыка создал из звездного света Девяти небесных сфер? Без разрешения создателя никто не сможет преодолеть такой могущественный барьер. – Она мягко сказала: – Отпусти меня. Даже без твоих пут я все равно не смогу пройти туда.

Как славно, подумал он, она еще может воздействовать на других доводами. Она оказалась куда хладнокровнее, чем он предполагал. Однако он знал о мире бессмертных куда меньше нее, откуда ему знать, что она не обманывает его?

Он решительно покачал головой.

Она не рассердилась, но произнесла еще тише:

– Думаю, владыка наращивает скорость, очевидно, для того, чтобы как можно скорее завершить бой и пронзить Мяо Ло мечом. Возможно… он сознает, что у него осталось мало сил. Если он продолжит тянуть время, разве после уничтожения Мяо Ло ему хватит сил очистить предел от трех ядов?

Фэнцзю говорила легко и мягко, как будто просто описывала развернувшийся перед ними бой, что заставило Е Цинти на миг расслабиться. В этот самый миг она схватила его за левую руку, прикованную к ее правой, и бросилась прямо в барьер.

Он не успел среагировать, когда его приложило об завесу. Однако она по какой-то причине уже оказалась за ним, снаружи осталась только ее скованная рука. Лицо ее оставалось в высшей мере непринужденным, однако в ее левой руке из ниоткуда появился меч Закалки характера. Гибкий клинок мгновенно вышел из ножен, и она замахнулась над правой рукой, явно намереваясь ее отрубить. Е Цинти вздрогнул и поспешно сложил мудру, чтобы развязать их руки. Меч Закалки характера разрезал рукав, чуть не перерубив плоть, а за ней и кость. Е Цинти весь покрылся холодным потом, но она лишь улыбнулась, а затем кинулась в бой.

Как она смогла пройти завесу? Он внезапно вспомнил про стеклянное кольцо на ее левой руке, сделанное из половины сердца Дун Хуа. Обладая половиной сердца установившего поле, она, разумеется, беспрепятственно прошла внутрь.

Когда Е Цинти посмотрел на белую фигуру, летящую навстречу кровавому ветру, у него перехватило дыхание, он, пошатываясь, сделал два шага и упал на землю.

Фэнцзю держалась силового поля, чувствуя только яростный ветер, сбивавший с ног. Когда Чун Линь упомянул предел Чудесного смысла, он объяснил, что, поскольку нет двух одинаковых духовных сил, для очищения трех ядов в пределе требуется задействовать силу одного и того же бессмертного. Если вмешается духовная сила другого бессмертного, быть беде. Фэнцзю понимала, что не может помочь Дун Хуа очистить яды, но она могла помочь ему убить Мяо Ло.

Однажды Фэнцзю уже билась с проявлением Мяо Ло в долине Песнопений.

Она уже знала, что не сможет ее победить.

Она действительно решилась на рискованный шаг, но рисковать неразумно она не собиралась. Она понимала, что порой между помощью и созданием дополнительных проблем очень тонкая грань. А она здесь точно не для того, чтобы создавать Дун Хуа дополнительные проблемы. У нее был только один способ подобраться к Мяо Ло. Способ, которому Дун Хуа научил ее в долине Песнопений. Тогда Дун Хуа обнял ее за талию, взял ее за руку, в которой она держала меч, и прошептал ей на ухо напоминание:

– Учитесь.

По правде сказать, она не сразу ясно представила, как это должно работать, но потом думала об этом наедине с собой бесчисленное множество раз – и бесчисленное множество раз практиковалась. Она не понимала, почему это так, но бессознательно хотела понять и овладеть тем, чему он ее учил, и тем, что он ей дал.

Она сосредоточила все свое внимание и сохраняла крайнюю трезвость сознания. Над бурлящей высокой волной Мяо Ло только и могла, что стремительно атаковать и защищаться под натиском Дун Хуа. Цилинь владыки выманил трехголового питона на край озера Хуа, где они теперь и сражались. Позади Мяо Ло образовался огромный зазор. Это был единственный шанс для Фэнцзю.

Меч Закалки характера ринулся вперед, вбирая все духовные силы, которые она скопила за свою жизнь. Клинок сверкал тысячей световых лучей, которые походили на падающие с небес звезды, – Фэнцзю почти слышала слабый страшный хлопок, с которым они прорываются сквозь небо. Удар, который показал ей Дун Хуа, не требовал скорости, – важнее были ее постоянные передвижения, изменение направления через каждые несколько шагов, чтобы враг не смог угадать, откуда последует атака. Меч Закалки характера, казалось, точно метил пробить сердце Мяо Ло со спины, но на самом деле она собиралась перебить Мяо Ло талию.

Конечно же, пусть Фэнцзю вложила все свои силы в эту атаку, темная дева в красном одеянии смогла уклониться. Однако жесткий порыв ветра от удара меча Закалки характера отсек большой кусок плоти со стороны талии Мяо Ло. Разъяренная, темная дева со всей силы ударила Фэнцзю ладонью в грудь, отчего та отлетела в сторону. В это время меч Высокого долга вонзился точно в сердце Мяо Ло со спины. Ледяной свет прошел сквозь ее грудь, а потом клинок нанес удар слева направо, разрубая тело Мяо Ло на две части. Удар был силен – кровь хлынула наружу и окрасила дождь в красный цвет. Сквозь кровавую завесу Фэнцзю пыталась разглядеть силуэт Дун Хуа вдали. Она увидела гнев и боль, сверкнувшие в его глазах, когда он поспешно подошел к ней. Кажется, его губы складывались в ее имя. Она с трудом приподняла уголок рта и улыбнулась ему.

Темная дева исчезла. Трехглавый питон потерял форму и превратился в сгусток черных испарений. Дракон поднял голову и взревел, а затем тоже превратился в облако серебряного света. Висящий в середине силового поля меч Высокого долга мгновенно превратился в огромный клинок высотой с заслон, затем разделился на семьдесят два отражения меча, разделивших силовое поле пополам. Стена клинков отгородила рассеянный смрад трех ядов от них. На другой стороне остались только они вдвоем.

Фэнцзю подумала, что у нее действительно небывалое воображение. Все прекрасные впечатления, которые она испытала на себе в жизни, пронеслись перед ней в считанное мгновение.

Она чувствовала себя только что оперившимся птенцом, вот-вот готовящейся распуститься кувшинкой или серебристым потоком нежного лунного света. Это было самое прекрасное, что могло прийти ей в голову. Она подумала, что обязана упасть в объятия Дун Хуа так же красиво. Возможно, это последний раз, когда они видят друг друга, как она может быть не красивой?

Она воспользовалась ситуацией и обняла Дун Хуа за шею. Он крепко держал ее, поглаживая рукой раненую грудь и с тревогой спрашивая, не больно ли ей. Уткнувшись в его грудь, она сильно, до крови, прикусила губы, дождалась, пока они покраснеют, а потом вскинула на него взгляд и покачала головой.

Он успокоился, убедившись, что ее губы все еще были красны несмотря на бледность щек, отнял руку у нее от груди и устало спросил:

– Ты плохо училась в школе и не знаешь, насколько опасно это силовое поле? Ты понимаешь, что не выйдешь отсюда?

Она кивнула в его объятиях:

– Понимаю.

Она знала, почему он создал поле из звездного света. В такие поля ловили злых существ. За его границы никто не сможет выйти, пока создатель барьера не убит. И если создатель захочет уйти, ему нужно будет уничтожить всю нечисть, заключенную внутри. Дун Хуа создал барьер Звездного света, чтобы погибнуть вместе с пределом Чудесного смысла. Может, она и не блистала умом, это ей было понятно.

Он посмотрел на нее в замешательстве.

– Если знала, зачем пришла? – Он вздохнул и спросил ее: – Скажи, как мне теперь тебя отослать?

Она немного обиделась:

– А зачем это меня отсылать? Мои слова наверняка тебя задели. Неужели ты больше не хочешь меня видеть? Но и ты меня расстроил, так что теперь мы квиты, ладно? Я пришла остаться с тобой. Ты ведь в глубине души хотел, чтобы я пришла к тебе?

Он долго не мог прийти в себя, потом улыбнулся.

– Ты права, я действительно хотел, чтобы ты пришла ко мне. Я хочу, чтобы ты была рядом, куда бы я ни пошел, даже если я и иду на смерть… – Он закрыл глаза. – Но так нельзя, Сяо-Бай, ты еще так молода, тебе ждет очень долгая жизнь.

Фэнцзю смотрела, как он еще пытается казаться храбрым и мудрым даже сейчас. Она даже почувствовала некоторую благодарность Мяо Ло за этот удар.

Она обхватила ладонями его лицо и тихо вздохнула.

– Боюсь, теперь не получится. Ты не захотел брать меня с собой… Может, я уйду даже раньше тебя.

Раздался кашель. Она терпела его так долго и теперь дошла до предела. Удар Мяо Ло был не очень силен, однако Фэнцзю на тот момент уже была истощена, поэтому он неизбежно повредил ее первооснову.

Лицо Дун Хуа резко побледнело. Он вздрогнул, пытаясь проверить ее пульс, но она положила его руку себе на сердце и сказала:

– Дун Хуа, мне больно. Скажи мне что-нибудь приятное, чтобы отвлечь.

Ей было неловко обращаться к нему по имени, поэтому она редко называла его Дун Хуа. Когда она произнесла его имя, то покраснела, выглядя теперь куда живее.

Он закрыл глаза, обнял ее и хрипло прошептал:

– Что приятного ты хочешь услышать?

Она сдержала сладость, подступившую к горлу.

– Скажи, что я тебе нравлюсь.

Он положил голову ей на плечо, и она ощутила, как оно намокает, когда он прошептал ей на ухо:

– Я люблю тебя.

Тупая боль в груди постепенно пропала, во всем теле появилось ощущение неземной легкости. Она провела по его серебристым волосам и тихо ответила:

– А я тебя.

Постепенно ее голос слабел, но она не забыла сказать ему:

– Когда будешь очищать предел от ядов, держи меня за руку. Договорились? Куда бы ты ни пошел, я пойду за тобой. – Она пробормотала: – Ведь я люблю тебя больше всех на свете и хочу всегда быть рядом.

Он обнял ее за плечи и прижал к груди. Затем запечатлел поцелуй на ее лбу и пообещал:

– Хорошо.

Она сонно повторила:

– Держи меня за руку и ни за что не отпускай.

– Ни за что не отпущу.

В сверкающей завесе, сотворенной из звездного света, отражения достигающего небо клинка разделили силовое поле на две половины. На одном конце поднимались огромные волны, между которых плыли густые темные испарения. На другом конце лазурные воды образовали нефритовое ложе. На нем тихо сидели, обнявшись, мужчина в пурпурном и девушка в белом. Они отрешенно застыли, словно высеченные из камня.

Спустя долгое время мужчина в пурпурном поднял руку и сгустил на пальцах серебристый свет.

Внутри магической завесы медленно и бесшумно закружились лепестки цветов колокольчиков Будды, словно снегопад, который никогда не закончится.

Первая встреча отца и сына

Проснувшись, Бай Гуньгунь не увидел матушку.

С мрачным выражением лица, на котором будто отразилась вся тяжесть мироздания, дядюшка Се Гучоу поднял его на руки и сказал, что отведет его в одно место. Хотя дядюшка Се Гучоу всегда ходил с мрачным и невозмутимым лицом, сегодня его лицо казалось вполовину мрачнее обычного. Бай Гуньгунь всегда был восприимчив, разумеется, он понял, что случилось нечто плохое.

Они пролетели по небу над пеленой облаков, и дядя Се Гучоу привел его во дворец, окутанный благовещими облаками. Они пошли в сад, где росло много-много кленов с красными листьями. В этом саду находилось множество дяденек и тетенек, братьев и сестер, собравшихся по двое-трое.

Когда они миновали круглый проход в сад, то услышали, как дяденька с веером разговаривает с прекрасной, подобно цветку и яшме, сестрицей:

– По правде говоря, очищение предела Чудесного смысла и схожие по величине важности дела входят в круг обязанностей клана богов и демонов никоим образом не касаются. Говоришь, случайно проходил мимо, увидел, как Е Хуа и другие старательно ломают барьер Звездного света и решил подсобить? Но скажи-ка мне, Сяо-Янь, как ты умудрился пройти мимо Лазурного моря?

Прекрасная сестрица немедленно покраснела:

– Я… я заблудился, ясно?!

Сидевший на руках у дяди Се Гучоу Бай Гуньгунь расслышал, как тот сказал:

– Идиот.

Все братья, сестры, дяди и тети в саду повернулись к ним. Прекрасная сестрица задохнулась от злости. Она вытаращила глаза на дядю Се Гучоу.

– Ты кого идиотом назвал?!

Никто в саду даже не посмотрел на вспылившую сестрицу. Все удивленно смотрели на него. Бай Гуньгунь уткнулся головой дяде Се Гучоу в шею и только слегка повернул голову, показывая пару черных, похожих на виноградинки, глаз.

Дядя с веером некоторое время пристально рассматривал его, затем указал на него веером и спросил дядю Се Гучоу:

– Чей это ребенок?

Дядя Се Гучоу бесцветно поинтересовался:

– Разве не очевидно?

Дядя с веером даже расширил глаза от удивления:

– Дун Хуа?

Бай Гуньгунь не знал, что такое «Дун Хуа», о котором говорил дядя с веером. Может быть, это название какого-то места? Дядя Се Гучоу, не обращая внимания ни на кого в саду, обнял его покрепче и повернул к другому круглому проходу. За ним обнаружился ряд боковых покоев. Благодаря своему острому слуху Бай Гуньгунь различил отголоски разговоров в саду:

– Если бы Бай Цянь, ее муж и Мо Юань не поспешили туда, чтобы общими силами пробить барьер Звездного света, и не запечатали то жуткое скопление темной силы на половине Куньлуня, этот ребенок разом бы потерял обоих родителей. Какая жалость!

Кто-то немедленно отозвался:

– Достопочтенный Чжэ Янь, вы правы. И хотя ситуация сложилась довольно опасная, она показала, что нельзя слепо верить в судьбу. Например, кто бы мог подумать, что и барьер Звездного света можно пробить? Кому бы пришла в голову мысль, что Куньлунь настолько особенный, что в нем можно запечатать смрад трех ядов? Однако сколько Куньлунь продержится под их напором? Мне немного тревожно. Боюсь, как бы досточтимому владыке не потребовалось восстанавливать силу тысячу лет. Что, если Куньлунь не выдержит прежде, чем владыка обретет былую силу?..

Раздался хрустальный женский голос:

– Сы Мин, вечно ты беспокоишься о пустом. Думаешь, печать высшего бога Мо Юаня – шутка какая-то? Чем беспокоиться за Куньлунь и владыку вместе взятых, я больше беспокоюсь за ее высочество Фэнцзю. Ее первооснова повреждена, и ее высочество до сих пор не очнулась…

Бай Гуньгунь не понял ни слова из того, о чем они говорили, но эта сестрица сказала, что беспокоится за его матушку, первооснова которой повреждена, и матушка до сих пор не проснулась… Бай Гуньгунь вдруг резко сжал руки в кулачки. Дядя Се Гучоу похлопал его по спине, успокаивая.

– Думаешь, Чжэ Янь – плохой лекарь? Твоя матушка и правда ранена, но непременно выздоровеет и через несколько месяцев очнется. Она всегда хвалила тебя, говоря, что ты такой маленький, а уже очень серьезный и ответственный. Так докажи мне, что ты правда ответственный.

Бай Гуньгунь не знал, кто такой Чжэ Янь, о котором говорил дядя Се Гучоу, но знал, что дядя Се никогда его не обманывал. Раз он сказал, что с матушкой все в порядке, значит, с ней все в порядке. Но на сердце у него все равно заскребли кошки, пока они не вошли в одни из длинного ряда покоев.

Повсюду витал запах лекарств. Его матушка лежала с закрытыми глазами на кровати из красного дерева. На изголовье кровати были вырезаны цветы сливы и орхидей. У кровати сидел красивый дядя с волосами такого же цвета, как у Бай Гуньгуня. В руке он держал чашу с лекарством и медленно помешивал снадобье белой фарфоровой ложечкой.

Дядя Се Гучоу опустил Бай Гуньгуня на землю. Ничуть не стесняясь незнакомца, мальчик быстро дошагал на своих коротких ножках до постели матушки и заглянул ей в лицо. Какое счастье, матушка хоть и спит, но щеки розовые, здоровые. Только он начал расслабляться, как над головой у него раздался голос:

– Ты… кто?

Он вскинул голову и посмотрел на задавшего вопрос красивого дядю. С чувством, с толком, с расстановкой ответил:

– Я Бай Гуньгунь.

Красивый дядя нахмурился.

– А Бай Гуньгунь… кто?

Бай Гуньгунь серьезно указал на себя, затем на лежащую в кровати матушку и сказал:

– Сын Цзю-Цзю.

Бац! Из рук красивого дяди выпала пиала.

Бай Гуньгунь даже немного обиделся. Неужели так трудно принять, что он матушкин сын? И почему все так удивляются? Дяди, тети, братья и сестры в саду, а теперь еще этот красивый дядя у постели матушки… Этот дядя так удивился, что даже чашу с лекарством уронил.

Дядя Се Гучоу взглянул на него, беззвучно говоря, чтобы оставался тут и не баловался, а затем вышел наружу.

В комнате было так тихо, что Бай Гуньгунь немного заволновался, но вспомнил, о чем они говорили, сглотнул набежавшую слюну и, набравшись смелости, спросил у красивого дяди:

– А ты кто такой?

Спустя очень долгое время красивый дядя погладил его по голове рукой. Голос у Бай Гуньгуня над головой зазвучал мягче, и от него почему-то становилось теплее. Красивый дядя сказал:

– Гуньгунь, я твой отец.

Послесловие

Без малого восемь лет назад я открыла для себя мир, созданный Тан Ци – мир чудесный, огромный, выписанный с любовью и мастерством. Мир столь же зримый, сколь иллюзорный, сплетающий воедино древние мифы и незамысловатые сюжеты человеческой жизни.

Однажды мне снилась заря. Бесконечное пространство на необозримой высоте, наполненное слоями облаков, залитых солнечным светом, что расплескался золотистыми, багровыми, розоватыми и пурпурными красками. А внизу – буйная зелень гор, укутанных в белесые туманы, и свежий ветер, увлекающий вдаль дым домашнего очага.

Мир богов и людей, мир дивного и безыскусного, мир сна и яви, мир пустоты и полноты чувств. Шагнешь, и быть может, не захочешь возвращаться.

Такова гора Тяньму китайского поэта Ли Бо, таков Персиковый источник Тао Юаньмина.

Таков мир, который каждый может создать своей волей, жаром сердца и силой бессмертной души.

* * *

Что есть «Три жизни»? Жизнь предшествующая, жизнь настоящая и жизнь следующая.

Что есть «Три мира»? Мир прошлого, мир настоящего и мир будущего.

«Вместе из жизни в жизнь» – это китайская клятва в вечной любви, обещание так крепко сплести две нити судьбы, чтобы их не разорвала даже смерть.

Что есть «Десять ли персиковых цветков»? Воплощение красоты мира и обещание разделить эту красоту с тем или той, кто дорог сердцу.

Что есть «Записки у изголовья»? Как ответила своим читателям Тан Ци: «Название означает, что на самом деле история Дун Хуа и Фэнцзю – это сказка на ночь».

* * *

Позвольте я немного расскажу вам о человеке, подарившем нам столько полюбившихся историй.

Тан Ци (кит. 唐七) – автор популярных китайских романов. До 2013 года она была известна под псевдонимом Тан Ци-гунцзы (кит. 唐七公子), что в переводе с китайского означает господин Тан Ци. Псевдоним был выбран случайно.

О ее жизни мы не знаем почти ничего, кроме года рождения – восемьдесят пятый и, возможно, места рождения – Сычуань. Как упоминалось в блоге Тан Ци, у нее нет особо любимых книг (хотя этот переводчик полагает, что автор лукавит и спит в обнимку с «Книгой гор и морей»), и если нужно обязательно назвать какие-то увлечения, то это будут писательство, путешествия и жизнь в отелях.

Серия книг Тан Ци «Три жизни, три мира» высоко ценится китайцами за мастерское вплетение в повествование богатой китайской мифологии, что воссоздает все величие восточной эстетики, легкий душевный слог, который растопит, разобьет и склеит читательское сердце, прокатив его на излюбленных китайских эмоциональных качелях (помним, что нет более любимого китайцами сюжета, чем свадьба и шаг в пропасть), и, разумеется, юмор.

При этом книги Тан Ци, по мнению китайских читателей, не только содержат дух традиционной культуры Китая, но и отвечают современному эстетическому восприятию.

В 2009 году было издано ее первое длинное произведение под названием «Три жизни, три мира. Десять ли персиковых цветков», после которого она написала также «Цветок, который цветет дважды», «Чарующую мелодию страны снов» (входит в гигантский цикл «Девять царств»), «Три жизни, три мира. Записки у изголовья» и «Пьесу в четырех действиях».

В 2013 году книга «Чарующая мелодия страны снов» заняла третье место на первой литературной премии-биеннале «Западное озеро» (чтобы понять, насколько это значимое достижение, подтверждающее художественную ценность книг Тан Ци, достаточно сказать, что первое место занял Лю Цысинь с его «Задачей трех тел», второе Лю Ляньцзы с «Историей Чжэнь Хуань», а на третьем месте рядом с нашим автором оказалась Тун Хуа с «Поразительным на каждом шагу»).

В том же 2013 году «Чарующая мелодия страны снов» вошла в список «50 любимых книг публики».

В 2015 году книга «Цветок, который цветет дважды» была номинирована на девятую литературную премию Мао Дуня, где Тан Ци представляла союз писателей Сычуани.

«Три жизни, три мира. Десять ли персиковых цветков» Тан Ци входит в «Пятикнижие сянься» наряду с такими произведениями, как дилогия Дянь Сянь «Удушающая сладость, заиндевелый пепел», «Пепел агарового дерева» Су Мо, «Путешествие с Фениксом» Цзюлу Фэйсян и «Путешествие цветка» Го Го.

Так же она входит в триаду лучших сянься-романов литературного города Цзиньцзян. (Если кому-то интересно, оставшиеся два романа – это все те же дилогия Дянь Сянь «Удушающая сладость, заиндевелый пепел» и «Путешествие цветка» Го Го.)

* * *

Пусть я не знакома с Тан Ци лично, все же мне посчастливилось соприкоснуться с ней через ее книги (что, быть может, даже более личное знакомство, чем могло бы состояться при первой встрече), и могу сказать, что у нас с ней много общего: любовь к китайской мифологии, к емким описаниям природы и, разумеется, диалогам.

Признаться, госпожа Тан Ци заставила поломать голову над многими отсылками к буддийским и даосским трактатам (увы, не могу не вспоминать без содрогания абзац, в котором Бай Цянь корила маленького Колобочка за то, что малыш не в силах процитировать наизусть писания, даже названия которых я бы не прочла без срочной логопедической помощи), а чего только стоят многочисленные упоминания различных китайских стихотворений, начиная от более-менее традиционных (как для каждого приличного автора китайских романов) Ли Бо, Бо Цзюйи, Оуян Сю и заканчивая неожиданно Мао Цзэдуном.

Летом 2024 года мне довелось учиться в стенах Пекинского университета языка и культуры, и каждый день, спеша на утренние занятия, я проходила мимо памятника Лу Синя, вспоминая безмерно удивившую меня вставку его слов в романе о небожителях.

В первой книге «Записок у изголовья» есть абзац: «Его будто злило чужое несчастье и гневила бездеятельность. Злился ли владыка звезд из-за того, что Фэнцзю пришлось испытать такие страдания или он корил себя за собственную беспомощность и невозможность сделать хоть что-то?»

Кто бы мог предположить, что эти слова принадлежат Лу Синю, основоположнику современной китайской литературы? «Злило несчастье и гневила бездеятельность», – такую формулировку он использовал в 1907 году, когда описывал поэзию Байрона и его отношение к жизни в статье «О силе демонической (в данном контексте романтической) поэзии» или, как еще переводят название статьи «О демонической силе поэзии». Так Лу Синь охарактеризовал чувство бессилия поэта, который не мог помочь людям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации.

Часто, едва заметными мазками, сквозь текст проступает «Пионовая беседка» Тан Сяньцзу, пьеса о любви, способной убить и вернуть к жизни. В мгновения смятения чувств вдруг раздаются звуки буддийских песнопений, очищающих сердце и разум от всего наносного, обнажающие ту единственную одержимость героев, от которой они должны освободиться.

Таково величие восточной эстетики.

* * *

Разумеется, никто не прочел бы книгу, не будь история захватывающей и в чем-то близкой каждому из нас, а герои – яркими и заставляющими сопереживать.

Каждый наверняка сам для себя определит ведущую идею любой книги из серии, но для меня, пожалуй, «Десять ли персиковых цветков» – это история о прощении непростительного, а «Записки у изголовья» – о достижении недосягаемого. Можно ли простить себе и другому бессилие, неспособность защитить того, кто дороже собственной жизни? Имеет ли смысл бороться за свою мечту и любовь тогда, когда само предначертание не дает и шанса на взаимность и счастье?

У героев для каждого из вопросов найдется свой ответ.

* * *

Несомненно, любимый персонаж Тан Ци – это Верховный владыка Дун Хуа, способный схлопнуть этот мир движением бровей и ехидной улыбкой. Разумеется, у древнего насмешника имеется прототип.

Самое раннее упоминание владыки можно встретить в цикле «Чуских строф» Цюй Юаня, в стихотворении, которое так и называется: «Дун-цзюню» (или владыке Дуну / Владыке Востока). Тан Ци упоминает эти стихотворение, когда впервые описывает своего героя в «Персиках».

Владыка Дун из этих строф – антропоморфное божество солнца. Он красавец, летящий по небу в колеснице, запряженной конями, и распевающий веселую песню (недаром, владыка поет Фэнцзю древние песни). Можно заключить, что его представляли в одеждах из синих / пурпурных облаков с луком и стрелами в руках (он стреляет в небесного Жадного волка). Ковш Большой Медведицы служил ему винной чашей.

Упоминается владыка и в «Исторических записках» Сыма Цяня, но уже как один из повелителей жизни (неудивительно, что у книжного Дун Хуа сложились неплохие отношения с Сы Мином, непосредственным повелителем жизни). У некоторых поэтов владыка Дун не олицетворение солнца, а божество весны (оно же Дун-хуан, император востока). Чувствуете, как мы приближаемся к выбранному автором имени с привкусом итальянской мафии?

Считается, что из древнего бога солнца выросла фигура Дун-вангуна, китайский титул которого мы переведем ровно так же: владыка Дун / владыка Востока. У последнего имеется много имен. Есть теория, что его прообразом послужил древний полулегендарный правитель – чжоуский Му-ван (или Му-гун), который съездил к богине Сиванму (своей будущей жене) в гости.

Но Тан Ци, очевидно, выбрала другой способ рождения Дун Хуа, более древний и сообразный.

Как сказано у Э. Вернера, в течение некоторого времени силы первотворения находились в застывшем состоянии, затем из них возникли живые существа. Сначала образовался Му-гун – чистейшая субстанция (ци) Восточного воздуха и Верховный владыка активного мужского начала ян – повелитель всех стран Востока. Его дворец располагается среди туманных небес, крыша его сделана из пурпурных облаков, а стены – из голубых. Ему служат бессмертный отрок и нефритовая дева. Он хранит записи обо всех бессмертных, как мужчинах, так и женщинах.

Так же и в серии книг Дун Хуа является хранителем списка бессмертных и раз в год на праздник Двойной Пятерки (какой кошмар) работает на благо всего бессмертного сообщества. Каждый, кто вознесся на Небеса, должен сперва отбить поклоны владыке Дуну, дабы тот соизволил возвести счастливчика в ранг небожителя.

Как же выглядит владыка Востока из мифологии?

В «Шэнь и цзин» – «Каноне чудесного и необычайного», записано, что Дун-вангун обитает в большом каменном жилище (оттого дворец Дун Хуа на Лазурном море зовется Каменным), ростом он в один чжан (около 3 м), волосы на голове белые, облик человеческий, лицо птичье, а хвост тигра. В средневековой даосской мифологии Дун-вангун именуется также Му-гун (Князь дерева), так как в системе пяти элементов / движений (у-син) дерево соответствует Востоку (то-то же тактичность владыки сравнима с тактичностью тарана), и почитается как один из верховных богов, покровителей бессмертных. Ездовым животным ему служит черный медведь, что служит объяснением любви Дун Хуа ко всему пушистому.

Конечно, позже даосы приняли этого красавца в свой пантеон и слегка облагородили его вид. Так владыка Дун Хуа стал больше похож на человека и облачился в уже знакомый нам пурпур.

Таким ли вы представляли себе безупречного владыку?

* * *

В предисловии к книге «Десять ли персиковых цветков» Тан Ци писала, что, возможно, каждой книге – свое время. Это справедливо и для меня. Восемь лет назад я узнала о существовании «Записок» и даже делала первые попытки перевода, которые, к счастью, не получили развития в то время, зато теперь выросли в две полностью законченные книги – достойный итог работы как моей, так и многих людей, способствовавших изданию.

* * *

Я хочу выразить благодарность:

Моей маме, которая поддерживала и поддерживает меня во всех моих начинаниях;

Светлане Плаксиной, другу и переводчику «Стеклянной души красавицы», удивительному человеку, который и по сей день во многом служит для меня примером;

Елене Белялетдиновой, научившей меня переводить песни и стихотворения;

Соне Дедерер, другу, который научил меня не сдаваться и видеть в жизни только хорошее;

Милене Гуреевой, другу и соученице, которая умудряется терпеть меня и мои внезапные «А теперь вам придется прослушать спонтанную лекцию о дереве Бодхи» тогда, когда меньше всего ожидаешь подобного нападения;

Ксении Назаровой, человеку, подарившему мне шанс закончить начатое много лет назад дело и всегда стремящегося сделать книгу как можно лучше, даже когда негодный переводчик отправляет -надцатую версию правок;

Этот список можно продолжать еще долго, и я очень счастлива, что все люди, упомянутые в нем и нет, когда-то появились в моей жизни, поддержав и дав сил двигаться дальше.

Основная история Фэнцзю и Дун Хуа завершена.

Надеюсь, она подарила вам столько же радости и приятных мгновений, сколько подарила мне. Пусть она согревает вас в холодные зимы и освежает жарким летом, пусть ободрит в осенние вечера и наполнит вдохновением весенним утром.

В нашей жизни есть рассветы и закаты, взлеты и падения, удачи и неудачи, встречи и расставания. Каждая пролитая на пути слезинка, каждая улыбка – все они драгоценны.

Мы можем идти только вперед.

Я верю, что однажды под нашими шагами расцветут лотосы.

Воейкова Евгения,

Санкт-Петербург, вечер 26 ноября 2024 года

Глоссарий

Измерение времени в Древнем Китае

Один древнекитайский большой час равен двум современным часам. Сутки делились на 12 часов – «стражей», каждая из которых называлась в честь животного восточного гороскопа.

1-я стража: Час Собаки – между 19:00 и 21:00

2-я стража: Час Свиньи – между 21:00 и 23:00

3-я стража: Час Крысы – между 23:00 и 01:00

4-я стража: Час Быка – между 01:00 и 03:00

5-я стража: Час Тигра – между 03:00 и 05:00

6-я стража: Час Кролика – между 05:00 и 07:00

7-я стража: Час Дракона – между 07:00 и 09:00

8-я стража: Час Змеи – между 09:00 и 11:00

9-я стража: Час Лошади – между 11:00 и 13:00

10-я стража: Час Козы – между 13:00 и 15:00

11-я стража: Час Обезьяны – между 15:00 и 17:00

12-я стража: Час Петуха – между 17:00 и 19:00

Также использовались следующие способы измерения времени:

1 ЧАШКА ЧАЯ – по «Правилам служителя Будды», чашка чая длится зимой 10 минут, летом – 14,4 минуты. Считалось, что этого времени достаточно, чтобы подать чашку, дождаться, пока она остынет, и медленно, распробовав вкус, выпить до дна. Со временем стало устоявшимся выражением, обозначающим «около 15 минут».

1 КУРИТЕЛЬНАЯ ПАЛОЧКА – горение одной курительной палочки (благовония) составляет около получаса. Завязано на традиции медитации, изложенной в каноне «Правила служителя Будды»: каждая медитация длилась 30 минут, столько же времени горела стандартная палочка благовоний.

Измерения длины и веса в Древнем Китае

ЧЖАН (кит. 丈) – мера длины, равная 3,33 м.

ЛИ (кит. 里) – мера длины, используемая для измерения больших расстояний. Примерно равна 500 м.

ЦЗИНЬ (кит. 斤) – мера веса, равная 500 граммам.

ЦИН (кит. 顷) – мера площади, равняется приблизительно 6 гектарам.

ЦУНЬ (кит. 寸) – мера длины, равная примерно 3,33 см.

МУ (кит. 亩) – мера площади, равняется примерно 672 квадратным метрам.

Термины

БЕССМЕРТНОЕ НАЧАЛО (кит. 仙胎) – бессмертный зародыш, зародыш дао или истинное семя – бестелесное соединение жизненности и духа белого и золотого света. Оно не имеет ни формы, ни величины и не похоже на обыкновенный зародыш, возникающий в результате соития мужчины и женщины.

ВРЕДОНОСНАЯ ЦИ (кит. 戾气) – вредоносный тип жизненной энергии ци, которая постоянно окружает человека и находится в его организме. Всегда должен быть баланс здоровой и вредоносной ци. Но если происходит перевес вредоносной, человек ослабевает и начинает болеть.

ДАО (кит. 道) – важная этическая категория китайской философии, нравственный путь человека, достижение гармонии.

ДУШИ ХУНЬ И ПО (кит. 三魂六魄) – древние китайцы считали, что души человека многочисленны и делятся на три эфирные (хунь), отвечающие за эмоции и мыслительные процессы, и шесть животных (по), отвечающих за физиологические процессы и двигательную функцию.

ИЗНАЧАЛЬНЫЙ ДУХ (кит. 元灵) – сферическое энергетическое «тело». Несет в себе часть сознания, памяти и энергии. Телесное проявление изначального духа – биение сердца.

СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ (кит. 修仙) – духовное преображение в контексте даосских практик.

ЭНЕРГИЯ ЦИ (кит. 气) – жизненная сила в китайской философии и медицине. Выражает идею фундаментальной, пространственно-временной и духовно-материальной субстанции, которая лежит в основе устроения Вселенной, где все существует благодаря ее видоизменениям и движению.

ЭНЕРГИЯ ИНЬ (кит. 阴气) – в китайской философии и медицине женская темная энергия. Считалось, что наиболее сильна по ночам.

ЭНЕРГИЯ ЯН (кит. 阳气) – в китайской философии и медицине мужская светлая энергия. Считалось, что наиболее сильна днем.

Бестиарий

БЕЛОЛОБЫЙ ТИГР (кит. 双翼白额虎) – демоническое крылатое существо из средневекового китайского романа «Возвышение в ранг небожителей».

ДРАКОН-ЦЗЯО (кит. 蛟龙) – в китайской мифологии водные драконы, повелевающие всеми морскими обитателями. Связаны с наводнениями.

ДРАКОН-ЛУН (кит. 龙) – в китайской культуре символ светлого начала ян. У него голова верблюда, рога оленя, глаза демона, шея змеи, чешуя карпа, когти орла, лапы тигра и уши коровы. Может принимать человеческое обличье.

ЗВЕРЬ ЦЮАНЬИНЬ (кит. 犬因兽) – собаковидный зверь. Описан в «Каталоге Западных гор» древнекитайского бестиария «Книга гор и морей» как четырехрогий зверь, пожирающий людей. Также известен как аоинь.

ПТИЦА БИИ (кит. 比翼鸟) – в китайской мифологии «сдвоенная» птица, которая состоит из двух: одна зеленая, другая красная. Также известны как «неразлучники».

ПТИЦА ЦИНЬЮАНЬ (кит. 钦原) – в китайской мифологии птица в форме пчелы и размером с утку-мандаринку.

ПТИЦА ЛУАНЬ (кит. 鸾鸟) – в китайской мифологии разновидность феникса. Обладала перьями пяти цветов и умела петь. Ее появление знаменовало наступление мира и благоденствия.

ЦИЛИНЬ (кит. 麒麟) – в китайской мифологии волшебное существо с рогами, туловищем коня, ногами оленя и головой дракона. Считается благородным животным, символизирует мир и спокойствие.

Растения и деревья

АШОКА (кит. 无忧树, Беспечальное дерево) – дерево, под которым по легенде родился будда Гаутама (Шакьямуни). Питье воды, которой были омыты листья дерева, в Индии считается защитой от горя.

БОДХИ (кит. 菩提树, Дерево прозрения) – дерево, под которым будда Гаутама (Шакьямуни) достиг прозрения.

ДЕРЕВО ДЖАМБУ (кит. 阎浮提树) – дерево, растущее на мифологическом континенте Джамбудвипа. Плоды этого дерева размером со слона. Созревая, они падают на гору, и их сок образует реку Джамбу, воды которой несут здоровье и жизнь. Существует и настоящее дерево джамбу, или «розовая яблоня». Оно получило название от звука «джамбу», с которым его созревшие плоды падают в море.

ДЕРЕВО НАГА (кит. 龙华树, дерево Драконий цветок или Змеиное дерево) – дерево, под которым достиг прозрения будда Майтрейя. Относится к семейству магнолий.

ДЕРЕВО БИМБА (кит. 频婆树, дерево Теней или дерево Любовной тоски) – дерево, известное, в основном, своими плодами. На самом деле, это вьющаяся лиана из рода тыквенных. Спелые плоды дерева Бимба становятся мягкими и имеют ярко-красный цвет, а по форме похожи на мелкие огурчики с продольными полосками. Упоминание о спелых плодах Бимба часто встречается в ведической литературе при описании внешности Кришны: «Губы алеют, как плоды дерева Бимба».

ДЕРЕВО ЦЗИБО (кит. 蓟柏) – дерево, похожее на терновник; считается, что его плоды согревают в мороз.

ДЕРЕВО ЖУИ (кит. 如意树, Калпаврикша) – в индуистской мифологии волшебное дерево желаний. Предмет раздоров между асурами и дэвами.

САЛОВОЕ ДЕРЕВО (кит. 娑罗树) – излюбленное дерево Вишну. Некоторые источники утверждают, что под саловым деревом был рожден будда Гаутама (Шакьямуни).

ПАУЧЬЯ ЛИЛИЯ (кит. 摩诃曼殊沙, махаманджушака, ликорис) – один их видов чудесных небесных цветов, которые посыпались с небес на будду, закончившего проповедь. По преданиям может очистить карму человека. На японском языке цветов красная паучья лилия олицетворяет горестные воспоминания, страсть и смирение, тоску по умершим, воссоединение и гордость. Белая паучья лилия же передает значение «Я думаю только о тебе». Она призвана выразить чистые, искренние чувства, веру и надежду на перерождение.

Схемы

Сноски

1

Аланьжэ (кит. 阿兰若, санскр. Āráya) – переводится как «лесная» или «нашедшая прибежище в лесах». В широком смысле «аранья» – это место между деревьями, пустота или тишина. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

Совершенствование (кит. 修仙) – духовное преображение в контексте даосских практик. (Далее термины см. в конце книги.)

3

Строй (кит. 阵法) – особое силовое поле в китайском фэнтези.

4

Тяньган (кит. 天罡) – Полярная звезда, а также тридцать шесть духов созвездия Большой Медведицы, благотворно влияющие на человеческие судьбы. В романе «Путешествие на Запад» У Чанъэня упоминается техника Тяньган – техника тридцати шести превращений.

5

Птицы-неразлучники, или бии (кит. 比翼鸟), – в китайской мифологии «сдвоенная» птица, которая состоит из двух: одна зеленая, другая красная. (Далее термины китайского бестиария см. в конце книги.)

6

Цитата из оды «Фея реки Ло» древнекитайского поэта Цао Чжи, перевод В. Алексеева.

7

В Китае цифра 81 – девятка в квадрате – считается высшим «янским» числом, т. е. высшим числом с мужской светлой энергией ян. Цифра 9 – символ могущества и вечности императорской власти.

8

Ветротекущий – «ветер и поток» (кит. 风流, фэн лю) – образ жизни и мышления в Древнем Китае, распространенный среди мыслителей, художников и литераторов, желавших созерцать жизнь безо всяких запретов. Признаками «ветротекучести» считались неудержимость, раскованность выдающегося человека, следующего принципам естественности и недеяния (у-вэй). Со временем значение слова изменилось: сейчас под ним понимают распущенность и пьянство.

9

Цитата из «Чжуан-цзы», глава XXXII «Ле Юйкоу», перевод В. В. Малявина.

10

Цитата из «Повести об Инъин» китайского поэта и писателя династии Тан Юань Чжэня, перевод Е. Воейковой.

11

Ли (кит. 里) – мера длины, используемая для измерения больших расстояний. Примерно равна 500 м. (Далее меры измерения длины и веса в Древнем Китае см. в конце книги.)

12

Хуэй Лан (кит. 灰狼) – переводится как «серый волк».

13

Цитата из предисловия к пьесе «Пионовая беседка» Тан Сяньцзу, перевод В. Сорокина.

14

Один древнекитайский большой час равен двум совеременным. (Далее термины древнекитайской системы измерения времени см. в конце книги.)

15

Отрывок из стихотворения «Дом в горах Чжуннань» Ван Вэя, перевод В. Н. Маркова.

16

Сюаньи (кит. 玄衣) – черно-красное одеяние в Древнем Китае.

17

Дунсяо (кит. 洞箫) – флейта с открытым концом.

18

Владыка Тай И (кит. 太一青玄) – один из верховных богов китайского пантеона, в царстве Чу выступал как верховное небесное божество, связанное с Востоком.

19

«Нож в руках познавшего дао» – выражение, описывающее искусного повара из сборника пртич «Чжун-цзы», глава III «Главное во вскармливании жизни».

20

Отрывок из стихотворения «Плоды дикой яблони. Ночь праздника Фонарей» Оуян Сю, перевод Г. В. Стручалина.

21

«Прошу вас, господин, пожалуйте в котел» (кит. 请君入瓮) – образное выражение, означает «изловить человека в вырытую им же яму». Связан с историей, произошедшей при дворе императрицы У Цзэтянь. Во времена династии Тан жили два жестоких чиновника – Лай Цзюньчэнь и Чжоу Син. Они изобретали устрашающие орудия пыток, заключали в тюрьмы несправедливо обвиненных, где безжалостно истязали, вырывая признание. Однажды императрица получила донесение о том, что Чжоу Син готовит измену. Она поручила Лай Цзюньчэню расследовать это дело. Он пригласил Чжоу Сина выпить и между делом спросил, как следует поступить с изменником. Тот предложил раскалить котел и посадить в него преступника. Тут Лай Цзюньчэнь приказал принести огромный котел и пригласил в него Чжоу Сина.

22

Лунный старец – даосское божество, покровитель сватовства и бракосочетаний. Считается, что он связывает пару неразрывной красной нитью.

23

Отрывок из стихотворения «На прощание жене» Су У, перевод Е. Воейковой.

24

Отрывок из «Пионовой беседки» Тан Сяньцзу, перевод Е. Воейковой. Образное выражение, означает того, кто подвергся множеству искушений, но смог устоять.

25

Дерево Цзибо (кит. 蓟柏) – дерево, похожее на терновник; считается, что его плоды согревают в мороз. (Далее растения и деревья см. в конце книги.)

26

«Запах сырой рыбы» (кит. 腥气) – образное выражение, означает «запах крови».

27

Цитата из стихотворения «Побуждая учиться» Чжао Хэна, перевод Е. Воейковой.

28

«Поймать в кувшине черепаху» (кит. 瓮中捉鳖) – образное выражение, означает «проще простого», «гарантированный успех».

29

«Глиняный бык погружается в море» (кит. 泥牛入海) – образное выражение, означает «как в воду кануть».

30

Три Ограды (кит. 三垣) – термин древнекитайской астрономии, обозначение участков Цзывэй, Тайвэй и Тяньши, составляющих центральную часть звездного неба.

31

Двадцать восемь созвездий (кит. 二十八宿) – созвездия китайского зодиакального круга, а также система выбора благоприятных дат, основанная на расположении Луны в каждый из дней. Также известны как двадцать восемь лунных стоянок.

32

«Весенний дворец» (кит. 春宫) – эвфемизм, означает «эротические истории».

33

«Вывесить тыкву-горлянку для спасения больного» (кит. 悬壶济世) – образное выражение, означает практикующего лекаря. Тыква-горлянка издревле является элементом даосской атрибутики. Первое упоминание о тыкве-горлянке с лекарствами можно найти в «Истории династии Поздняя Хань». Однажды в городе Жунань разразилась эпидемия. В город пришел загадочный старик, который открыл маленькую лавку, перед дверью которой повесил тыкву-горлянку. Тем, кто приходил к нему за помощью, он доставал одну пилюлю из той тыквы. Тем стариком был Ли Тегуай, легендарный даос, старейший из Восьми бессмертных. С тех пор практикующие традиционную китайскую медицину вывешивают тыкву-горлянку перед входом как символ своего дела.

34

Отрывок из стихотворения «Подписываю товарищу Ли Цзинь сделанный в горах Лушань фотоснимок “Пещеры небожителя”» Мао Цзэдуна.

35

«Отвердить кожу головы» (кит. 硬着头皮) – образное выражение, означает «действовать скрепя сердце», «через силу».

36

Ветер, цветы, снег и луна (кит. 风花雪月) – образы, которые часто используются в китайской литературе для описания любви или красоты природы четырех времен года.

37

Четыре драгоценности ученого (кит. 笔墨纸砚) – кисть, тушь, бумага и тушечница.

38

Кунхоу – китайский щипковый музыкальный инструмент, похожий на арфу.

39

Замок багуа (кит. 八卦锁) – головоломка из дерева, также известна как замок Куньмина.

40

«Кривые арбузы и треснутые финики» (кит. 歪瓜裂枣) – образное выражение, означает «непривлекательную внешность».

41

Камень Линби (кит. 灵璧石) – один из «четырех главных удивительных камней» Китая. Из-за своих причудливых форм, напоминающих мифологическую птицу циньюань, является самым популярным камнем для садового дизайна.

42

«Вызваться добровольцем, как Мао Суй» (кит. 毛遂自荐) – образное выражение, означает «предложить свои услуги». Однажды в эпоху Воюющих царств Мао Суй вызвался сопровождать своего хозяина-посла Пинъюаня в царство Чу, где выдвинулся на дипломатическую должность и оказал услугу родному царству Чжао, способствовав его объединению с царством Чу против царства Цинь.

43

«Отломить ветку ивы на память уезжающему» (кит. 折柳) – образное выражение, означает «распрощаться».

44

«Однокрылая птица, одноглазая рыба» (кит. 鹣鲽) – образное выражение, означает супружескую верность. По легенде, эти мифологические существа живут только парами.

45

«Нефритовое дерево на ветру» (кит. 玉树临风) – образное выражение, означает «человека выдающихся талантов и внешности».

46

Отрывок из «Три стихотворения о весенней прогулке у беседки Фэнлэ» Оуян Сю, перевод Е. Воейковой.

47

Сюаньчэнская бумага (кит. 宣纸) – бумага из рисовой соломы или из бамбука из провинции Аньхой. Считалась лучшим сортом бумаги для каллиграфии и живописи.

48

Заколка-гуань (кит. 冠) – высокая заколка, закрепляемая поперечной шпилькой.

49

Цитата из стихотворения «Надпись для буддийского монастыря Хэлинь» Ли Шэ, перевод Е. Воейковой.

50

Персиковый источник (кит. 桃源) – образ иллюзорного прекрасного мира, свободного от влияния мира внешнего. Происходит из поэмы Тао Юаньмина «Персиковый источник».

51

Утренняя звезда – древнекитайское название планеты Венера.

52

Пирожное из фасолевой муки (кит. 绿豆糕) – одно из четырех знаменитых пекинских пирожных, каждое из которых принято есть в определенное время года.

53

«Нести на голове глиняный кувшин» (кит. 顶缸) – образное выражение, означает «быть козлом отпущения».

54

Асуры (кит. 修罗) – древние демоны, враги богов.

55

«Покупать соевый соус» (кит. 打酱油) – образное выражение, означает «просто проходить мимо».

56

Праджняпарамита-сутра – общее наименование для целого ряда сутр, описывавших учение совершенной мудрости (праджни).

57

Нефрит-юйфу (кит. 雩琈玉) – особый вид нефрита, который упоминается в древнекитайском бестиарии «Книга гор и морей».

58

Черное дерево-ханьнаньму – самый дорогой и редкий вид черного дерева из провинции Сычуань, который могла себе позволить только императорская семья.

59

«Цветы персика» (кит. 桃花) – образное выражение, означает «женскую красоту».

60

«Сокращать жизнь» (кит. 折煞) – образное выражение, означает «оказывать кому-либо чрезмерный почет, тем самым настраивая против него судьбу».

61

Нюйва (кит. 女娲) – в китайской мифологии богиня, создавшая человечество и избавившая всех от великого потопа.

62

Совершенный человек (кит. 真人) – ступень даосского совершенствования. Считалось, что от них исходит яркое сияние.

63

Отрывок из стихотворения «Начертал на стене дома Озерного отшельника. В двух стихах» Ван Аньши, перевод Е. Воейковой.

64

Самадхи (кит. 三摩地) – состояние сосредоточенности и свободного от пяти препятствий (чувственное желание, злоба, лень и апатия, беспокойство и неугомонность, сомнение), осознающего эту свободу и поэтому радостного и спокойного ума.

65

Цзинь (кит. 缙) – переводится как «пурпурный».

66

Хоу (кит. 侯) – второй из пяти титулов владетельной знати. Аналогичен западному маркизу.

67

Гогун (кит. 国公) – третий по значимости почетный титул. Аналогичен князю.

68

Красивая супруга (кит. 美人) – один из титулов в гареме правителя.

69

Шесть обрядов (кит. 六礼) – шесть свадебных обрядов древности: отправление дара семье невесты, установление потомственного имени невесты, гадание и закрепление брачного договора, отправление даров семье невесты по случаю закрепления брачного договора, выбор гаданием счастливого дня для свадьбы, жених встречает невесту в ее доме.

70

Хуадянь (кит. 花鈿) – декоративный узор, которым девушки в Древнем Китае времен династии Тан украшали лоб.

71

Отрывок из стихотворения «Дева реки Ло» Цао Чжи, перевод А. Адалис.

72

Цитата из «Чжуан-цзы. Внутренний раздел. Глава VI. Высший учитель», перевод В. Малявина.

73

«Вливание петушиной крови» (кит. 打了鸡血) – образное выражение, означает «взбодриться». Распространенное в период культурной революции общее оздоравливающее средство.

Content

Тан Ци
Три жизни, три мира. Записки у изголовья. Книга 2

Часть 1. Аланьжэ

Глава 1. Сон: внутри и снаружи

Глава 2. Мне и этому тебя учить?

Глава 3. Обменяться телами и душами с Аланьжэ

Глава 4. Не судьба цветам вместе быть с луной

Глава 5. У правившего небом и землей тоже есть чувства

Глава 6. С господином Си Цзэ что-то не так

Часть 2. Души в тенях

Глава 7. Ее и его прошлое (Часть 1)

Глава 8. Владыка в пурпурном сражается с многохвостым драконом

Глава 9. Ее и его прошлое (Часть 2)

Глава 10. Ты действительно не она

Глава 11. Владыка в пурпурном никак не избавится от яда

Глава 12. Ее и его прошлое (Часть 3)

Глава 13. Господин Си Цзэ ревнует

Глава 14. Ее жизнь

Глава 15. Его жизнь

Глава 16. Оказывается, они всего лишь тени

Часть 3. Ошибочная судьба

Глава 17. Мечта стала явью

Глава 18. Вызов на церемонии Сокрытия оружия

Глава 19. Безмятежность Лазурного моря

Глава 20. Снова лечить разбитое сердце в мире смертных

Глава 21. Увы, но свыше велено: не судьба

Первая встреча отца и сына

Послесловие

Глоссарий

Измерение времени в Древнем Китае

Измерения длины и веса в Древнем Китае

Термины

Бестиарий

Растения и деревья

Схемы

Сноски