Анна Стюарт

Акушерка Аушвица.

Основано на реальных событиях

Anna Stuart

The Midwife of Auschwitz

Copyright © Anna Stuart, 2022

© Новикова Т.О., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Эта книга посвящается памяти Станиславы Лещиньской и всех, кто, как она, трудился, чтобы сохранять надежду в самые мрачные дни холокоста…

Пролог. Апрель 1946 года

Повсюду детские кроватки. Они расставлены в гулком зале с деревянным полом, и из каждой во все глаза смотрят маленькие дети. В их глазах нет надежды – детки слишком малы для этого, – но есть какая-то тоска, которая проникает прямо в меня и затрагивает не только струны сердца, но и уходит гораздо глубже, прямо в мою матку. Ребенка я носила очень давно, но это чувство, наверное, никогда не исчезнет. Каждый рожденный мной ребенок оставил во мне свою малую часть, кусочек пуповины – и теперь достаточно мне увидеть широко распахнутые глаза младенца, и сердце мое тает. И, наверное, каждый ребенок, которому я помогла появиться на этот свет за двадцать семь лет работы акушеркой, тоже оставил в моей душе свой след.

Я вхожу в эту комнату. Кроватки грубые и старые, но чистые и сделанные с любовью. В одной плачет младенец. Я слышу женский голос, мягкий, успокаивающий. Женщина поет младенцу колыбельную. Плач постепенно стихает, и остается одна лишь музыка.

В этой большой комнате нет ничего блестящего и современного, но она наполнена любовью. Я улыбаюсь, понимая, что это то самое место, которое мы искали.

– Ты готова?

Я поворачиваюсь к девушке, которая нерешительно замерла в дверях. Она сжала руки так сильно, что пальцы ее побелели, как беленые наличники дверей. Глаза ее расширились, став такими же, как и у сирот, лежащих в кроватках.

– Не знаю…

Я беру ее за руку.

– Это был глупый вопрос. К этому никогда нельзя быть готовым. Но ты здесь – и этого достаточно.

– А что, если?..

– Тогда будем искать дальше. Входи.

Я подталкиваю ее вперед. Пробираясь между кроватками, к нам с улыбкой приближается хозяйка детского дома.

– Вы сделали это. Я очень рада. Надеюсь, дорога была не слишком утомительной?

Не могу сдержать горькой усмешки. Этим утром дорога была простой, но годы, предшествовавшие ей, были наполнены болью и страданиями. Мы шли по темной грязной дороге – никто не должен идти по ней, чтобы добраться до этого обветшалого места угасающей надежды. Дорога измучила нас обеих. Что бы я ни говорила, но не знаю, как далеко кто-то из нас сможет по ней зайти. Женщина понимает. Она берет меня за руку и кивает.

– Плохое время в прошлом.

– Надеюсь, вы правы.

– Мы все слишком много потеряли.

Я смотрю на свою близкую подругу, которая пробирается вперед, к кроватке возле окна. В кроватке сидит девочка. Светлые волосики обрамляют серьезное маленькое лицо, освещенное солнцем. Увидев, что кто-то подходит, девочка подтягивается и поднимается. Ножки ее дрожат, но она твердо намерена подняться. Моя подруга ускоряется и хватается за решетку кроватки. Девочка тянется к ней, и у меня начинает болеть сердце – в моей жизни было слишком много решеток, заборов, неравенства и разделения.

– Это ее дочь? – ахаю я.

– На ней есть татуировка, похожая на ваше описание, – неловко пожимает плечами хозяйка детского дома.

Похожая… Этого недостаточно… Сердце у меня замирает. И теперь уже я не готова – мне хочется, чтобы темная, грязная дорога вела нас дальше и дальше, потому что, идя по ней, мы можем хотя бы питать надежду.

Стоп! Мне хочется плакать, но слова застревают в горле: молодая женщина подходит к кроватке и берет на руки малышку. И надежда на ее лице сильнее, чем у всех этих бедных сирот, собранных здесь. Настало время узнать истину. Понять, смогут ли исцелиться наши сердца.

Часть первая. Лодзь

Глава первая. 1 сентября 1939 года

ЭСТЕР

Часы на соборе Святого Станислава пробили полдень. Эстер Абрамс тихо опустилась на ступеньки собора и повернулась к солнцу. Солнечные лучи согревали лицо, но осень уже запустила свои щупальца в камень, и ступени холодили ноги. Ей захотелось снять пальто и подстелить под себя, но пальто было новым и безрассудно бледно-голубым. Младшая сестра сказала, что пальто очень подчеркивает цвет ее глаз. Эстер не хотелось его испачкать.

Эстер покраснела. Конечно, покупать такое пальто было глупо, но Филипп всегда так красиво одет. Не экстравагантно – у ученика портного денег было ненамного больше, чем у ученицы медсестры, – но очень тщательно и элегантно. Это поразило ее сразу же, в тот апрельский день, когда он впервые сел на ступеньки поодаль от нее. Тогда она почувствовала, как каждая клеточка ее тела распускается, словно цветы на росшей поблизости вишне. Конечно же, она сразу же отвела взгляд, уставившись на свои вареники, но мамина начинка из квашеной капусты с грибами показалась ей совершенно безвкусной.

Эстер так и не осмелилась поднять глаза, пока он, наконец, не поднялся, чтобы уйти. Только тогда она рискнула мельком взглянуть на него. Теперь она могла бы его даже нарисовать – стройный, высокий, почти долговязый, очень целеустремленный; пиджак грубый, но хорошо скроенный; кипа с красивой, причудливой каймой буквально приклеилась к макушке. Эстер любовалась им, но он неожиданно оглянулся, и их взгляды встретились. Эстер почувствовала, что не только ее лицо, а и все тело заливает румянец смущения… или, скорее, радости.

На следующий день она пришла пораньше, полная напряженного предчувствия. Пробило полдень, но молодой человек не появился – по ступенькам стучал палкой лишь старик в слишком глубоко натянутой шляпе. Эстер поспешила помочь ему – во-первых, этого ожидала бы от нее мама, а во-вторых, она надеялась, что к моменту ее возвращения молодой человек уже появится. Он не появился, и она без всякого удовольствия принялась щипать свой бейгл, словно несчастный хлебец был в чем-то виноват. Она еще не успела доесть, когда поняла, что молодой человек появился на том же самом месте. Он спокойно закусывал, целиком сосредоточившись на газете. Впрочем, Эстер сразу почувствовала, что он не столько читает, сколько смотрит на нее.

Шесть долгих дней они перекусывали на разных сторонах лестницы, а жители Лодзи ходили по Петрковской улице, занятые своими делами, и не обращали на них никакого внимания. Эстер каждый день мысленно репетировала, что можно было бы сказать этому чудесному молодому человеку, но стоило ей попробовать их произнести, как они превращались в невнятное бормотание. И тут между ними появилась какая-то женщина, которая поднималась к церкви, что-то раздраженно бормоча себе под нос. Кто знает, что ее разозлило, но когда они оба подняли глаза, она уже скрылась в церкви, и они уставились друг на друга.

Все умные фразы закружились в голове Эстер, но остались внутри, не добравшись до языка. В конце концов, первым заговорил он – сказал что-то тривиальное насчет погоды, она ответила еще более тривиально, и оба улыбнулись друг другу, словно только что услышали нечто мудрое. Похоже, умные фразы у молодого человека тоже остались в голове. Но как только были произнесены первые слова, разговор пошел свободнее, и вскоре они ну не то чтобы болтали, поскольку оба чувствовали себя довольно скованно, но уже делились простыми фактами из собственной жизни.

– Мне нравится ваша кипа, – сказала Эстер. – Очень красивая кайма.

Молодой человек с гордостью провел по кипе пальцами.

– Спасибо. Я сам ее вышивал.

– Сами?!

Молодой человек покраснел. Эстер заметила, что, хотя волосы у него были темными, но глаза оказались голубыми, как у нее.

– Я учусь на портного. Конечно, главным образом шить придется пиджаки, брюки и рубашки, но мне нравится… – Он снова коснулся краев шапочки. – Папа называет это «прихотью». Ему не нравится. Он считает вышивание женским делом.

– Но у вас так хорошо получилось! Он явно ошибается!

Молодой человек рассмеялся теплым, сердечным смехом.

– Спасибо. Я считаю, что одежда должна быть отражением человека.

Вспомнив эти слова, Эстер покосилась на свое светло-голубое пальто. Тогда молодой человек ее удивил – она привыкла считать, что одежда должна быть аккуратной, чистой и скромной. Ей и в голову не приходило, что она может выражать что-то иное, кроме как навыки хорошей хозяйки.

– Расскажите мне еще что-нибудь, – попросила она, и он стал рассказывать.

Он говорил, а она думала, что могла бы просидеть рядом с ним целый день. Но у нее было лишь полчаса на обед, а хозяйка была очень строгой. Стоит опоздать хотя бы на минуту, и придется весь день заниматься утками и подгузниками. Как бы ни хотелось Эстер остаться с молодым портным, но родители слишком многим пожертвовали, чтобы она смогла выучиться на медсестру, и она обязана получить образование. Подняться и уйти было очень трудно – впрочем, сегодня она была так рассеяна, что утки и подгузники наверняка ее уже ожидали. Но молодой человек пришел на следующий день и через день. И она стала ценить эти полуденные встречи, словно величайшие драгоценности с русских приисков. Где же он сегодня?

Эстер с тревогой всматривалась в Петрковскую. Может быть, он задержался на работе? Или с ним что-то случилось? Этим утром атмосфера в городе как-то изменилась. Люди больше суетились, в магазинах было не протолкнуться. Все прохожие тащили сумки, набитые продуктами, словно боялись, что все может таинственным образом кончиться. Мальчишки-газетчики кричали громче, чем обычно, но в последние месяцы Эстер слышала эту абракадабру – нацисты, Гитлер, вторжение, бомбежки – слишком часто, чтобы обратить на нее внимание. Был прекрасный осенний день, хотя ступеньки церковной лестницы успели остыть. Разве может кто-то сделать что-то ужасное под таким красивым синим небом?

Наконец, он появился. Она заметила, как он пробирается через толпу возле лавки мясника. Он с легкостью лавировал между людьми. Эстер слегка приподнялась, но потом заставила себя сесть. Они встречались так уже три месяца – ели свой обед на ступенях собора Святого Станислава, садясь все ближе и ближе друг к другу. Цветки на вишневом дереве превратились в ягоды, листья потемнели и стали сохнуть по краям.

Они беседовали, с каждым днем узнавая друг друга все лучше и лучше. Она узнала его имя – Филипп Пастернак – и даже примерила его фамилию к себе: Эстер Пастернак. Смешно! А когда ее младшая сестра Лия делала то же самое, Эстер велела ей не заниматься глупостями. Филипп учился в известном ателье своего отца, но тот не делал ему никаких поблажек. Филипп говорил, что рад этому (Эстер подозревала, что это не совсем так), потому что его не заставляют жениться – у него и без того «много работы».

Разговор сразу же пошел по накатанной колее. Эстер тут же сказала, что у Филиппа явный деловой талант. Филиппу это, очевидно, понравилось, он с благодарностью улыбнулся и довольно ворчливо (что было для него необычно) заметил, что «отцы не всегда во всем правы». Оба тут же оглянулись с виноватым видом – а вдруг кто-то услышал такое кощунственное замечание? Часы пробили половину часа, и оба поднялись. У Эстер сегодня была не самая приятная работа, но она об этом не думала – голова ее была занята совсем другим.

Она была почти уверена, что родители считают для нее замужество преждевременным и хотят, чтобы она получила профессию. Честно говоря, она и сама целых два года твердила, что мужчины ее совсем не интересуют – да и в будущем не заинтересуют. Мама при этих словах всегда улыбалась, и Эстер это страшно раздражало. Теперь же мамина улыбка вселяла какую-то надежду. Нет, они с Филиппом не говорили о свадьбе – даже об ужине или прогулке в парке. Да и обедали на ступеньках собора Святого Станислава они будто случайно, не сговариваясь. Их окружал плотный пузырь ритуала, и оба стеснялись проткнуть его – а вдруг это все разрушит.

– Эстер! – громко крикнул Филипп.

В этот самый момент к остановке подходил трамвай, и Эстер на какое-то мгновение показалось, что Филипп попытается перейти пути прямо перед ним. Но, несмотря на очень странное выражение лица, он отступил, и несколько мучительных секунд Эстер видела только вагон трамвая. Потом он снова появился в поле ее зрения, пересек пути и снова крикнул:

– Эстер!

Она поднялась.

– Филипп! Все хорошо?

– Нет! То есть да… Со мной все хорошо… Но не с нашим миром, Эстер, не с Польшей…

– Почему? Что случилось?

– Ты разве не слышала?

Эстер удивленно посмотрела на него, и он шлепнул себя ладонью по лбу – так комично, что она чуть не расхохоталась. Но Филипп выглядел слишком встревоженным, и она сдержалась.

– Конечно, ты не слышала – или не спрашивала бы. Прости.

Филипп стоял на две ступеньки ниже, и их глаза впервые оказались на одном уровне. Эстер всмотрелась в его лицо – Филипп был слишком встревожен, чтобы смутиться.

– Пожалуйста, не томи, Филипп. Что случилось?

Он вздохнул.

– Германия вторглась в Польшу. Вермахт перешел границу, и всем нам грозит ужасная опасность.

– Ты собираешься сражаться?

– Возможно. Если еще есть время. Но, Эстер, они продвигаются очень быстро – им нужно захватить Краков и Варшаву.

– А Лодзь?

– Неизвестно, но похоже. Лодзь – промышленный город, а немцы это любят.

– Но они не любят евреев.

– Не любят, – кивнул Филипп. – Некоторые уже бегут на восток – забирают все ценное и бегут.

– И твои тоже?

Он покачал головой.

– Отец ни за что не бросит свое ателье. Даже если бы он решился…

Филипп умолк, глядя прямо в глаза Эстер.

– Если бы решился, то что?

Он решительно поднял голову, взгляд потемнел от решимости.

– Даже если бы он решился, я бы не поехал с ним. Без тебя…

– Без меня? – ахнула Эстер.

Филипп сжал ее ладони и опустился на колени, с трудом балансируя на узких ступенях, – слишком уж длинными были его ноги.

– Эстер Абрамс, окажешь ли ты мне великую честь, став моей женой?

Эстер пораженно смотрела на него. Ей показалось, что вся Петрковская улица неожиданно замерла и все прохожие смотрят на них. Две пожилые тетушки, тащившие тележку с покупками, действительно остановились и посмотрели вверх. Она заметила их взгляды, и одна из них кивнула и подмигнула ей. Эстер вновь перевела взгляд на красивого юношу у своих ног.

– Я…

– Это война, Эстер! Как только я узнал все, как только подумал о вооруженных солдатах, о врагах, входящих в наш город, я думал только об одном – я могу потерять тебя. А потом я подумал, как смешно, что я даром тратил двадцать три с половиной часа каждый день без тебя! Я не могу потерять больше ни минуты! Эстер, ты выйдешь за меня замуж?

– Замуж?

– Да…

– Да!

Слово слетело с ее губ мгновенно, и она крепко обняла его, а он принял ее в свои объятия. Их губы соприкоснулись. У нее была единственная мысль – она тоже слишком много времени потратила даром. Мир закрутился вокруг них. В ушах у нее шумело, словно одновременно запели все ангелы Бога. Впрочем, если бы это было так, Бог выбрал бы хор получше, потому что звуки эти больше напоминали стон, а не небесный хор. Только когда Эстер наконец отстранилась, она поняла, что из ржавых громкоговорителей, установленных на улице, раздается вой воздушной тревоги.

– Быстрее, – Филипп схватил ее за руку и потащил вверх по лестнице, в собор. А над головой в чистом синем небе пролетели два жутких черных немецких самолета. Эстер уже не понимала, сегодня самый счастливый день ее жизни – или самый худший.

В будущем она не раз задавалась этим вопросом – впереди ее ждали мрачные годы.

Глава вторая. 19 ноября 1939 года

АНА

Ана Каминская взяла мужа под руку. Они вместе смотрели, как родители подвели к хупе[1] сначала Филиппа, потом залившуюся румянцем Эстер. Молодые люди стояли под красивым балдахином лицом к лицу. Ана улыбалась, глядя, как они смотрят друг другу в глаза. Они были так счастливы, что Ана начала успокаиваться. Как хорошо, что она пришла. Получив приглашение, она колебалась. Ей было уже за пятьдесят, но она все равно нервничала: одобрит ли Господь ее присутствие на еврейской церемонии. Но Бартек лишь посмеялся над ее страхами.

– Конечно, Господь хочет, чтобы ты пошла и увидела, как эти молодые люди, исполненные любви друг к другу, соединят свои жизни. В мире слишком много ненависти – за такую возможность нужно цепляться обеими руками, как только она представится.

Он был совершенно прав. Ане было стыдно за свои сомнения. Евреи – люди достойные, добрые, искренние, и это нужно ценить, особенно, когда в мире таких качеств почти не осталось, а нормой стали считаться совсем другие свойства. С момента нацистского вторжения прошло два с половиной месяца. Фашисты навязали ее любимой Польше свои жесткие правила и новую идеологию. Когда она видела, как по улицам ее города шагают вражеские солдаты, ее душу захлестывала ярость. Нацисты меняли дорожные указатели и устанавливали новые законы, не думая об обычаях, традициях – даже о здравом смысле и порядочности.

Иисус учил Ану подставлять другую щеку, но нацисты одновременно били по обеим щекам, и прощать это становилось все труднее и труднее, особенно, когда впереди ждали еще более тяжелые оскорбления. В такие моменты она чувствовала, что ей ближе Ветхий Завет, исполненный мстительности и ярости, а не Новый Завет с его духом любви и прощения. Находясь на еврейской церемонии, Ана чувствовала это особенно остро.

Когда раввин тихо и таинственно запел и звуки его голоса разносились по всей синагоге, Ана осторожно осмотрелась. Когда гости собирались, улицы и тротуары покрыла изморозь, но потом яркое солнце растопило лед, и сейчас его лучи проникали в синагогу сквозь высокие окна, отражаясь от позолоченных колонн и мебели. Весь зал словно сиял. Ана должна была признать, что это мало чем отличается от ее любимого собора Святого Станислава. Она крепче сжала руку Бартека – как хорошо, что он настоял, чтобы они пошли на свадьбу. Этой осенью она еще ни разу не чувствовала себя так спокойно.

Ана внимательно смотрела, как младшая сестра Эстер, Лия, семь раз обвела ее вокруг жениха. Милое личико Лии было торжественным и серьезным, она смотрела вниз – впрочем, вряд ли из благочестия, скорее, она боялась наступить на подол подвенечного платья сестры. Ане это было хорошо знакомо. Они с Бартеком поженились двадцать три года назад, но она прекрасно помнила тот день. Они поженились в 1916 году, в разгар другой войны – ее называли великой, считали, что она положит конец всем войнам, но все оказалось не так. Они снова присутствовали на свадьбе – и снова надменные державы делили несчастную Польшу и захватывали ее мирные города и деревни. Почему их нельзя оставить в покое? На протяжении многих веков Россия и Германия считали родину Аны завидной добычей и делили ее между собой. Лишь в 1918 году Польша сумела отстоять свой суверенитет. А теперь ее соседи снова грызлись за нее – на сей раз с танками и огромными пушками.

Ана вздрогнула и постаралась вновь сосредоточиться на радостной церемонии. Эстер остановилась перед Филиппом. Он осторожно потянулся, чтобы поднять вуаль с ее затылка и покрыть лицо в знак того, что для него драгоценно не только ее тело, но и ее душа. Этот момент стал истинным благословением, моментом любви посреди страха, напоминанием о том, что, за что бы ни сражались власть имущие, люди, которые, к несчастью, оказались в их власти, хотят просто жить своей жизнью – жениться, заводить детей, создавать семьи. Есть ли в мире что-то более ценное?

Ана инстинктивно потянулась к документам, которые всегда носила в кармане в небольшой жестяной коробочке от зубного порошка. Никогда не знаешь, когда тебя вызовут, а роженицам спокойнее знать, что ты – истинный профессионал и знаешь, что делаешь. Ана уже двадцать лет работала акушеркой в этом городе. Ее не раз вызывали посреди обеда, встречи с друзьями и даже из театра. Дети не выбирают время, чтобы появиться на свет. Когда спектакль останавливался, Ана напрягалась, ожидая неизбежного объявления: «Акушерка Каминская, пожалуйста, выйдите в фойе». Бартек вздыхал, целовал ее в лоб, а она подхватывала пальто и небольшой чемоданчик с инструментами, который всегда носила с собой, и уходила в ночь.

В глубине души она сожалела об оставшемся ей неизвестном конце пьесы, но стоило ей оказаться у постели роженицы, тривиальность литературной драмы становилась очевидной – перед ее глазами разворачивалась драма истинная. Такова была привилегия ее работы. Каждый раз, когда в этот мир с ее помощью приходил новый человек, она вновь и вновь чувствовала себя свидетелем рождения младенца Христа, и вся усталость исчезала перед лицом радостного чуда. Разве могут пушки и танки победить это священное возрождение?

Ана вновь посмотрела на Эстер и поразилась, как быстро течет время. Прелестная юная девушка, стоявшая перед женихом, была одним из первых младенцев, которым Ана помогла появиться на свет. Она только окончила школу акушерства в Варшаве и все еще не могла поверить, что ей позволено практиковать самостоятельно. На рассвете ее вызвали в чистый, аккуратный дом Рут. Ее встретил муж Рут, Мордехай. Он, переминаясь с ноги на ногу, стоял в дверях с трубкой. Увидев Ану, он кинулся к ней и схватил ее за руку.

– Слава богу, вы приехали. Вы ей очень нужны. Вы нужны моей Рут. Вы же позаботитесь о ней, правда? И все будет хорошо?

Он бормотал, как ребенок, и Ана ощутила огромный груз ответственности перед его любовью. В ее руках было счастье этого человека. Ей стало страшно, но она напомнила себе, что обучалась в лучшей акушерской школе Польши. Безмолвно воззвав к Богу, она поспешила в дом.

Исполнить желание Мордехая оказалось несложно – Рут была молода и сильна, ей помогала серьезная мать, которая заставляла ее сжимать зубы и тужиться по команде Аны. Маленькая Эстер родилась крепенькой и здоровенькой – буквально через час после приезда Аны. Мордехай вбежал в комнату, осыпая девушку благодарностями. Ана сказала, что все сделала его жена, и отступила в сторону, а Мордехай обхватил лицо Рут ладонями и нежно поцеловал ее. Только после этого он взял младенца на руки – так бережно, словно держал на руках величайшее сокровище мира. И вот теперь этот младенец стал женщиной.

Ана внимательно слушала, как Эстер сильным, чистым голосом произносит брачные обеты. Филипп и Эстер были так молоды и прекрасны! Они выбрали свой путь в мире и относились к этому очень серьезно. Ана увидела в Эстер себя. Девушка увлеченно училась, и Ана надеялась, что она, как и сама Ана, сможет совмещать призвание и семейную жизнь. Она перевела взгляд на Филиппа, с гордостью и любовью смотревшего на невесту. Единственный плюс оккупации, подумала Ана, что наших молодых людей не призывают в армию. Рядом с Филиппом стоял шафер, его лучший друг Томаш. Может быть, ненасытный рейх призвал бы в армию и их тоже, но даже Гитлер не настолько безумен, чтобы требовать от собственных врагов сражаться в его армии. Похоже, Эстер удастся оставить мужа дома.

А вот с работой будет сложнее. Лодзи выпала сомнительная честь вхождения в состав рейха. Две недели назад германские власти запретили евреям работать в текстильной и кожевенной промышленности – в мгновение ока работы лишилась почти половина общины города. Учеба Филиппа прекратилась немедленно, а его отцу пришлось отдать свое драгоценное ателье здоровенному немцу с толстыми пальцами и полным отсутствием таланта. Этот бессмысленный шаг поставил город на грань разорения, и тогда свиньи, стоявшие у власти, издали указ о «принудительном труде» евреев. Евреям пришлось покинуть свои дома и предприятия и заниматься разрушением польских памятников, уборкой улиц и сменой дорожных указателей. Буквально вчера Ана видела двух мужчин, которые, не скрывая слез, снимали благородные старые указатели «Петрковская улица» и заменяли их блестящими новыми «Адольф-Гитлер-штрассе». То же самое происходило со всеми улицами города – старинные названия исчезали, уступая место надменным немецким. Никто из поляков новыми названиями не пользовался, но положения дел это не меняло.

А потом появились повязки. Всего несколько дней назад был издан указ, согласно которому все евреи должны были носить желтые повязки шириной десять сантиметров прямо под мышкой – место было выбрано специально, чтобы вызвать максимальный дискомфорт. Казалось, возвращаются Средние века, когда многие правители заставляли евреев носить отличительные знаки для «предотвращения случайного смешивания» – то есть чтобы люди не общались друг с другом, не ходили в гости, не делились историями своей жизни. Правители присваивали себе право определять, с кем люди могли вступать в священный брак.

Перед свадьбой Ана встретила Рут и Лию на улице. Бедные женщины страшно переживали из-за предстоящей свадьбы, свадебных нарядов и самого праздника. Им оставалось лишь молиться, чтобы жестокие правила не вступили в действие до свадьбы. Но всю неделю по улицам шатались эсэсовцы, представители самой жестокой и садистской организации нацистов. Они наставляли оружие на любого несчастного еврея, у которого не было желтой повязки, и порой спускали курок. Старый Илайя Ааронс, лучший пекарь Лодзи, больше не пек шарлотки и пирожки, столь любимые местными жителями, – его застрелили в собственной лавке, когда он сказал нацистам, что пока не нашел столько желтой ткани, чтобы сделать повязку на свой мощный бицепс. На свадьбе почти все гости, кроме Аны и Бартека, были с желтыми повязками. Даже бедняжке Эстер пришлось это сделать, хотя кто-то умный (почти наверняка это был Филипп) пришил к обоим рукавам ее платья блестящие золотые полоски. Так Эстер выполнила требование оккупантов, но при этом выглядела истинной королевой, а не изгоем общества.

Церемония близилась к концу. Ана отвлеклась от мрачных мыслей и наблюдала, как вуаль Эстер вновь подняли. Раввин взял чашу и поднес молодоженам, чтобы они пили из нее по очереди. Когда чаша опустела, раввин положил ее в бархатный мешочек, туго затянул шнурок и положил на пол перед Филиппом. Жених взглянул на Эстер. Та улыбнулась и взяла его за руку. Все с восторгом смотрели, как Филипп поднимает ногу и резко опускает ее на мешочек с чашей. Ана услышала звон бьющегося стекла, но звук этот тут же потонул в радостных криках «Мазел тов!»[2]. Ана присоединилась к гостям. Она знала, где бы ни происходила церемония, на каком бы языке она ни шла, все и всегда искренне желают молодоженам счастья и любви.

Ана потянулась поцеловать мужа. Все вокруг радостно переговаривались, обнимались, собирались в группу, чтобы поднять невесту и жениха и пронести их по синагоге. Банкет был назначен в зале за красивым зданием, но, похоже, празднество уже началось. Пресловутые желтые повязки золотым вихрем кружились вокруг молодой пары. Ана увидела, как Эстер радостно хохочет, когда Томаш тянет ее в сторону от Филиппа и усаживает на плечи собравшихся. Филипп поднялся сам. Пару торжественно пронесли по синагоге, но в тот момент, когда аплодисменты гостей слились в торжественный гром, двери распахнулись, и раздались выстрелы. Все замерли. В синагогу ворвались эсэсовцы:

– Raus! Raus! Все на выход!

Ана услышала, как испуганно ахнула Эстер. Она сидела на плечах гостей, как милая уточка. Когда эсэсовцы наставили на нее автоматы, она инстинктивно наклонилась, чтобы спрятать голову.

– Пожалуйста, – взмолилась Ана по-немецки, – это же свадьба…

Офицер изумленно взглянул на нее. Ана учила немецкий с детства и свободно говорила на этом языке. Немецкий был полезен ей в работе – в Польше жило много немцев. Но Ана никогда не думала, что придется говорить по-немецки с солдатами.

– Свадьба?

Офицер поднял руку, останавливая солдат, и огляделся вокруг. Перепуганные гости остановились, опустили Эстер и Филиппа на пол и столпились вокруг них. Офицер презрительно расхохотался:

– Еврейская свадьба! Именно это мы и собираемся остановить, мадам. Мы не можем позволить, чтобы это отребье размножалось. Их и без того слишком много.

Офицер осмотрел Ану с головы до ног и сразу заметил отсутствие повязки на пальто из хорошей ткани.

– А вы что здесь делаете?

– Праздную любовь, – отважно ответила она.

На сей раз смех эсэсовца был более мрачным и зловещим. Боковым зрением Ана заметила, как широкоплечий Томаш прикрывает черный ход, а Рут и Мордехай выпроваживают жениха и невесту из синагоги. Ана была рада, что молодым удалось скрыться, но гости все еще находились в опасности. Родители Филиппа, Беньямин и Сара, пытались всех успокоить, но паника лишь усиливалась.

– Вам что-то нужно, господин? – спросила Ана, стараясь быть вежливой, хотя слова застревали у нее в горле.

– Что-то нужно? Да, мадам, нам нужно снести это богомерзкое здание и уничтожить всех еврейских ублюдков, которые здесь собрались. Эй вы! Оставайтесь на месте!

Офицер заметил черный ход, через который пытались ускользнуть гости, подошел туда и схватил за руку подружку невесты. Сердце Аны сжалось. Когда четырнадцатилетняя Лия шла рядом с сестрой, она казалась очень взрослой – светлые волосы собраны в красивую прическу, черты лица подчеркнуты легким макияжем. Но сейчас она казалась всего лишь перепуганным ребенком. Автоматы были направлены прямо на людей. Если эсэсовцы начнут стрелять в этом небольшом зале, гостям Рут и Мордехая негде будет спрятаться.

– Пожалуйста, – снова обратилась Ана к офицеру. – Отпустите их. Здесь только старики и дети…

– Еврейские дети!

– Все дети одинаковы.

Лицо офицера исказила ярость.

– Не все! – рявкнул он. – Евреи – это чума нашего мира, и наш долг истребить их!

Ане стало трудно дышать. Она видела, как евреев заставляли засыпать лужи песком, видела, как им приходилось закрывать свои лавки и прятаться по домам. Но до этого момента она не сознавала всей силы направленной на них ненависти. Это было уже не притворство, а зло в чистом виде. Ана с трудом вдохнула, в глазах у нее помутилось. Она почувствовала, как сильная рука Бартека поддерживает ее за талию.

– И мы благодарны вам за это, – спокойно сказал он. Его немецкий был не так хорош, но вполне понятен. – Но что вам было приказано сегодня?

Ане захотелось ударить мужа. Зачем он их провоцирует? Но в этот момент она заметила, как солдаты в блестящих сапогах переминаются с ноги на ногу. Приказы! Бартек совершенно прав – эти нелюди способны воспринимать только такой язык.

– Нам приказано разрушить в Лодзи все синагоги.

– Но не убивать людей?

– Пока нет, – неохотно признал офицер.

Ана заметила в его голосе неуверенность и сильнее прижалась к Бартеку.

– Тогда, я полагаю, вы должны позволить им выйти на улицу и смотреть, как на их глазах рушится дом их веры…

– О да! – Эта идея пришлась офицеру по вкусу. – Унижение и демонстрация могущества рейха! Raus!

Его крик подхватили солдаты.

– Raus! Raus! Raus!

Лия первой бросилась к дверям. Возникла толчея – все спешили покинуть храм, прежде чем он обрушится им на головы. В еврейской истории такое случалось и не раз. Бартек прислонился к колонне, обхватив голову руками. И теперь уже Ана обхватила его за талию и помогла выйти на улицу вместе с остальными.

– Что я сказал? – стонал Бартек. – Это ужасно! Ужасно!

– Это было очень смело! Ты спас этим людям жизнь!

– На время, – мрачно ответил Бартек.

Гости неудавшейся свадьбы спешили к Петрковской – Адольф-Гитлер-штрассе. Ана знала, что муж прав. Город в руках захватчиков, и захватчики эти решили разделить людей. Какой-то сумасшедший решил, что невинный младенец, которому Ана восемнадцать лет назад помогла появиться на свет, менее ценен, чем другие, и вознамерился стереть и девушку, и всех ее близких с лица земли. Это уже не просто война, но конец цивилизации.

Ана с Бартеком спешили домой. Покой, сошедший в душу Аны на чудесной свадебной церемонии, сменился тяжелым предчувствием. Оставалось лишь молиться, чтобы у Эстер и Филиппа было хотя бы несколько счастливых дней вместе. В предстоящие дни и месяцы им понадобятся все их силы.

Глава третья. 8 февраля 1940 года

ЭСТЕР

– Филипп! Я дома!

Как Эстер нравились эти слова! Она никогда не думала, что простой вход в дом может быть таким чудесным. Хотя квартирка у них была маленькой, скудно обставленной и располагалась на самом верхнем этаже дома, она была их собственной – и Эстер она казалась настоящим дворцом.

– Ужин почти готов, – откликнулся Филипп.

Эстер хихикнула, сняла пальто и прошла в крохотную кухоньку. Филипп стоял у плиты, повязав на талию домашний фартук. Красивое лицо его раскраснелось от пара, поднимавшегося от кастрюли.

– Пахнет чудесно!

Филипп обнял жену, и Эстер поцеловала его.

– Это бигос – ну или что-то вроде того… Мама записала для меня рецепт, но в магазинах почти ничего нет. Нужно семь сортов мяса, но я нашел только два, да и то не уверен, что это можно назвать мясом в истинном смысле слова.

Эстер снова поцеловала его и стерла капельку подливы с его щеки.

– Все замечательно, Филипп. Спасибо тебе!

Он с благодарностью улыбнулся.

– Я несколько часов простоял в очереди, а когда был уже в магазине, меня кто-то оттолкнул.

– Ты не возразил?

– Когда на каждом углу стоят эсэсовцы?! Представляю, как они пришли бы мне на помощь.

Эстер поморщилась. Каждый день кого-то из друзей или родственников толкали, пинали или избивали нацисты. Казалось, им доставляет удовольствие мучить свои живые игрушки. Только вчера к ним прибежала подруга Эстер, Майя. Она была вся в слезах и молила о помощи. Нацисты заставили ее престарелого отца голыми руками таскать кирпичи на другую сторону улицы – а потом заставили перенести их обратно. Его пальцы были все в крови, спина согнулась. Все тело было в синяках – когда старик падал, его поднимали пинками.

Эстер промыла и перевязала раны старика, но на следующее утро в дверь забарабанили эсэсовцы, требуя, чтобы «старый лодырь» шел на работу. И кошмар повторился. Сейчас старик в больнице, и Майя поклялась отомстить за него. Но что они могли сделать? У нацистов оружие и власть. Весь мир сражается за Польшу, но самой Польше остается лишь смириться и молиться о спасении. Многие молодые люди бежали за границу, чтобы вступить в армию. Эстер все понимала, но была бесконечно счастлива, что Филипп остался с ней.

– Все как-то перевернулось, правда? – сказал он. – Ты ходишь на работу, а я занимаюсь домом.

– Мне нравится, – широко улыбнулась Эстер. – Фартук тебе идет.

Филипп сделал шутливый реверанс, Эстер снова хихикнула и притянула его к себе. Они целовались, не в силах оторваться друг от друга. Она не могла поверить, что не прошло и года с того дня, когда этот замечательный мужчина сел на ступеньки рядом с ней, а теперь они женаты и живут вместе. Она уже не помнила, какой была ее жизнь без него, и знала, что его объятия и поцелуи ей никогда не наскучат.

– Все готово? – спросила она.

Филипп попробовал и сосредоточенно наморщился.

– Думаю, нужно еще полчаса.

– Отлично! – воскликнула Эстер и потянула мужа в спальню.

– Мадам Пастернак, вы меня соблазняете?!

– Ага, – радостно улыбнулась она.

Физически их брак начался не лучшим образом – с ужасов, пережитых в синагоге. Семья Филиппа заказала для них несколько дней в очаровательном шале в Лагевницском лесу. Но они были так напуганы произошедшим на свадьбе, что в первую ночь просто сидели, прижавшись друг к другу, смотрели на огонь в камине и мечтали вернуться домой, чтобы убедиться, что с близкими все хорошо.

Уставшие и напуганные, они, в конце концов, легли в постель. Сон в объятиях друг друга их успокоил. На следующее утро, когда рассветные лучи пробились сквозь кроны деревьев, они нашли путь друг к другу. Все сложилось так хорошо, что Эстер, будь ее воля, осталась бы здесь навсегда. С Филиппом ей нечего было стесняться. Она доверяла ему так безраздельно, что стеснительность казалась бессмысленной. Кроме того, они вступили в брак абсолютно невинными, и этот путь им предстояло пройти вместе. Эстер надеялась, что впереди у них еще много счастливых лет.

– Тогда в постель? – лукаво спросила она.

Взгляд Филиппа потемнел.

– Да, конечно… Но мне нужно тебе что-то сказать…

– Это не может подождать? Ну же!

Эстер потянула на себя покрывало и была уже готова прыгнуть в постель, но вдруг увидела, что на кровати лежит груда одежды.

– Филипп, что это?

Филипп быстро собрал одежду и затолкал ее в мешок.

– Это на переделку. Люди так быстро худеют, что им нужно переделывать одежду. Прошел слух, что я могу это сделать. Мне платят деньгами или продуктами, что гораздо лучше, но…

– Но делать это нужно тайком, – закончила за него Эстер.

Ей не хотелось думать, что произойдет, если об этом узнают. Работать с тканью, даже в собственной квартире, было строжайше запрещено.

– Если хочешь, я все брошу, – пробормотал Филипп, прижимая жену к себе.

Эстер покачала головой. Они шутили насчет домашнего фартука, но она знала, что Филиппу тяжело целыми днями сидеть дома. Работа помогала сохранить рассудок. Кроме того, людям это было необходимо. Повязку сменила желтая звезда Давида. Звезду следовало нашивать на одежду на груди и спине. Все банковские счета евреев были заморожены, на наличные ввели ограничение. Одеваться красиво становилось все труднее, но никто не хотел поступаться собственным достоинством – рядом с безупречно одетыми эсэсовцами они должны выглядеть прилично. Если портные, в том числе и Филипп, могут помочь этой маленькой победе, значит, они должны это сделать.

– Ты же просто нашиваешь звезды, верно? – спросила Эстер, указывая на груду одежды.

– Верно, – кивнул Филипп.

Это действительно было позволено, и некоторые состоятельные евреи даже заказывали звезды особого фасона, создав своеобразную моду страдания. Впрочем, нацисты быстро положили этому конец. Но их мелочность дала Филиппу новые заказы – он менял стильные звезды на грубые заплатки, которые так нравились захватчикам. А уж если он кое-где делал шов, подшивал подол или добавлял какую-то деталь, то кому до этого было дело?

– Немцам не на что жаловаться. Они и без того нас всего лишили – зачем им еще и наша одежда?

Филипп неловко поежился.

– Мне, правда, нужно тебе что-то сказать…

Эстер с удивлением посмотрела на него.

– Это не про одежду?

– Нет.

– И это не может подождать? – снова спросила она, но у нее уже возникло неприятное чувство, напрочь убившее настроение. – Что ж, рассказывай…

– Нет, нет, нет, это может подождать… Иди ко мне…

Он начал расстегивать пуговички на ее форме, но пальцы его дрожали, и Эстер осторожно его остановила.

– Лучше расскажи, Филипп… Общая проблема…

– Все равно проблема, – мрачно закончил он.

– Пока мы вместе, то…

– Пока…

Сердце Эстер упало.

– Что случилось? Квартира? Хозяин…

– Нет, не хозяин, нет… Просто… Подожди минутку…

Он метнулся в кухню и вернулся с местной газетой «Лодзер Цайтунг». Филипп медленно развернул ее и передал Эстер. На развороте была напечатана карта города, с темным пятном в районе рынка Балуты. Ниже было напечатано «Die Wohngebiet der Juden».

– Wohngebiet? – Эстер непонимающе посмотрела на Филиппа.

– Место проживания, – перевел он и с горечью добавил: – Гетто.

Эстер рухнула на постель, даже не заметив, что Филипп сел рядом. Она никак не могла понять немецкий текст. Статья, написанная в имперском стиле захватчиков, гласила, что евреи как «раса, лишенная чувства чистоты» должны жить отдельно от остальных членов общества, чтобы не заразить «порядочных граждан» города. Эстер снова и снова перечитывала эти слова, понимая их лишь отчасти.

– Лишенная чувства чистоты, – прошептала она. – Да как они смеют?!

Она оглядела свою квартирку – маленькую, старую, даже ветхую, но безупречно чистую.

– Это неправда, Эстер, – мягко проговорил Филипп.

– Знаю! И от этого еще хуже! Как они смеют говорить о нас такое? Разве не существует закона о клевете?! Почему их никто не остановит?

Филипп закусил губу.

– Они – победители, дорогая. Значит, они могут сделать все, что захотят…

– И загнать нас в… гетто?

Даже само слово было отвратительным – коротким и резким, как ядовитое насекомое.

– Похоже, да…

– И когда?

Филипп сглотнул.

– Нам дали три дня…

Эстер с ужасом посмотрела на него, поднялась и вышла из спальни в кухню. Пальто ее висело на крючке в коридоре – там она повесила его, войдя домой, ощутив восхитительный запах бигоса и увидев любимого мужа в фартуке. Ей хотелось соблазнить его, несмотря на все, о чем он уже знал… И в то же время ей хотелось, чтобы он не говорил ей об этом, пока… Пока что?

– Что нам делать, Филипп?

Он подошел, обнял ее за талию, и она прижалась к нему. Он нежно провел губами по ее шее.

– Мы станем еще ближе друг к другу, дорогая. Эта квартирка нравится мне так же, как и тебе, но мой дом – там, где ты. Если немцы думают, что нас можно сломить, вытеснив из родного города, то они ошибаются. Давай съедим наш бигос и ляжем в постель, а завтра пойдем к родным и найдем новый дом – лучше любого немецкого дворца, потому что наш дом будет наполнен любовью, а не ненавистью.

Они попытались. Оба старались изо всех сил, но бигос отдавал опилками. Невозможно было заснуть, зная, что это последняя ночь в крохотном родном доме. Когда первые лучи рассвета пробились сквозь шторы, оба испытали облегчение. Они слышали крики на улице, но продолжали лежать, обнявшись, оттягивая последние моменты безопасности. Тут в дверь постучали – пришли родители и сестра Эстер. Пришлось подниматься и решать, что делать с этим кошмаром.

Все были близки к панике. Гетто устроили в районе большого рынка Балуты в северной части Лодзи. Многие евреи уже жили там, но было немало и тех, кто жил в других частях города. Никто не знал, что теперь делать и куда бежать.

– На Полудневой улице есть бюро по переселению, – сообщил им Томаш, но когда они пришли туда, там уже скопилась огромная толпа.

– А что будет со школой? – спросила Лия, с интересом осматриваясь вокруг. Ей было четырнадцать – и она единственная из всех видела в происходящем приключение.

– Школа? – рассмеялся проходивший мимо немец. – Зачем таким, как ты, школа? Пустая трата времени и сил учителей.

Лия уперла руки в округлившиеся бока.

– Я лучшая в своем классе, чтобы вы знали!

– Правда? Иди-ка сюда, и я преподам тебе единственный урок, который пригодится таким, как ты!

Он сделал непристойный жест, и его приятели грубо заржали. Лия выступила было вперед, но Эстер утянула ее назад.

– Оставь, Лия. Они того не стоят.

– У них нет права так с нами разговаривать, – сердито надулась сестра.

Эстер печально улыбнулась. Что тут скажешь? Лия права, но печальная правда оккупированной Лодзи заключалась в том, что завоеватели могли разговаривать с ними так, как захотят.

– Просто стой в очереди.

Ожидание было долгим и мучительным. Наконец, они попали внутрь. За столами сидели уставшие работники. Руководил всем Хаим Румковский, которого немцы месяц назад назначили «еврейским старостой». Ему предстояло управлять гетто. Благородные седины и теплая улыбка внушали доверие, но взгляд, скользивший по толпам «своего» народа, был холодным. Рядом с ним стояли два эсэсовца. Эстер обрадовалась, что их направили к молодой женщине, сидевшей за самым дальним от Румковского столом.

– Нам нужен маленький домик для нас с мужем и еще один для моих родителей и сестры, – сказала она.

Женщина посмотрела на нее, расхохоталась, а потом нахмурилась.

– С вами все в порядке? – спросила Эстер.

– Насколько это возможно, когда приходится сообщать каждому плохие новости, – мрачно ответила женщина. – Вам придется жить вместе.

– Всем?

Женщина вздохнула.

– Всем вам и другим тоже.

– Вы хотите, чтобы мы жили с чужими людьми?

– Извините, но в гетто жилья вдвое меньше, чем наших семей. И в большинстве домов все еще живут поляки.

– И что с ними будет?

– Их переселят.

Женщина сказала это спокойно, но Эстер не могла справиться с ноющим чувством ужаса. Ситуация была кошмарной. Она с ужасом посмотрела на Филиппа. Квартирка их была крохотной – но она была их собственной. Теперь же им предстоит жить всем вместе, как в детстве, да еще и с чужими людьми!

– А мои родители? – спросил Филипп. – Что, если мы возьмем к себе моих родителей?

– Значит, вас будет семеро? – уточнила женщина, и они кивнули.

Их родители встречались лишь несколько раз, но присутствие Эстер и Филиппа их сблизит.

– У меня есть жилье на Кройц-штрассе.

– Где?

Женщина наклонилась поближе.

– На Кржижовой, – шепнула она очень тихо, словно само польское слово было уже преступлением. – Там две спальни.

– Две?

– И чердак.

– Мы согласны, – решительно произнес Филипп, сжимая руку Эстер. На ушко он шепнул: – Чердак – это так романтично!

За такой оптимизм Эстер полюбила его еще сильнее, но, когда они, получив ключ, отправились в незнакомый дом, где им предстояло жить со всеми родителями, она думала, что никогда в жизни не сталкивалась с чем-то менее романтичным. А когда они уйдут в гетто, в их любимой квартирке поселятся какие-нибудь немцы. Сердце Эстер разрывалось от боли. Она так вцепилась в руку Филиппа, что костяшки на его пальцах побелели.

Глава четвертая. 9 февраля 1940 года

АНА

Бум, бум, бум!

Ана неохотно открыла глаза и потянулась за формой, предусмотрительно повешенной прямо на двери спальни. Сквозь шторы пробивались лучи света – наверное, уже рассвело. И все же Ана не чувствовала себя готовой к новому дню. Слишком много младенцев решает появиться на свет среди ночи. Однажды ей сказали, что так женский организм стремится дать жизнь ребенку до того, как придет время заниматься домашними хлопотами дня. Сколь бы ни любила Ана Бога, но порой ей хотелось, чтобы Он был женщиной – тогда беременность была бы организована гораздо разумнее.

– Подождите! – крикнула она, поскольку стук в дверь продолжался.

Похоже, ее помощь нужна какой-то матери. Мысленно она перебрала список пациенток – на этой неделе вроде бы никто не должен был появиться на свет, но дети – дело такое, они всегда появляются, когда готовы сами, а не когда к их появлению готовы все остальные. Ана натянула самые толстые свои чулки, пристегнула их к поясу и в очередной раз подумала, что пора бы уже носить брюки, как это делают молодые акушерки. Гораздо практичнее – но Ана никак не могла решиться. Она старела – и в этом заключалась главная проблема. Она стала старой, неповоротливой, и поутру ей совсем не хотелось подниматься.

– Подождите! – крикнула она еще раз.

Ана всем говорила, что ей нужно несколько минут, чтобы посреди ночи дойти до дверей, но в состоянии паники отцы редко об этом вспоминали. Они думали только о своих драгоценных женах и появляющихся на свет детях – впрочем, именно так и должно быть.

Наконец, она собралась и спустилась. Бартек повернулся на бок, послал ей воздушный поцелуй, и она ответила, хотя глаза его уже закрылись. Счастливчик! Может еще два часа поспать, прежде чем отправляться в типографию – какой разумный выбор профессии! И все же при мысли, что сейчас она поможет прийти в мир новому человеку, Ана ощутила знакомое возбуждение – набирая тексты в типографии, такое чувство вряд ли ощутишь.

Глядя на закрытую дверь спальни сыновей, Ана не смогла сдержать улыбки. Бронислав и Александр пошли по ее стопам – выбрали медицину. Брон уже целый год работает врачом, а Сандер еще учится. Младший сын, Якуб, решил стать учеником отца, и Ана знала, какую радость Бартеку это доставило – хотя бы один из трех сыновей пошел по его стопам.

Ана посмотрела на семейную фотографию, которая стояла внизу на самом почетном месте. Какая суета была в тот день, когда они решили сфотографироваться, но результат стоил того. Да, все они выглядели слегка напряженно и неестественно, стояли и смотрели прямо в камеру, а не веселились и не поддразнивали друг друга. Но на фотографии они остались вместе навсегда – ее семья.

– Открывайте! – рявкнул кто-то за дверью, и Ана замерла.

Не похоже на счастливого будущего отца. И все же она накинула пальто, взяла медицинский чемоданчик и повернула ключ в замке. Дверь мгновенно распахнулась. Ана еле успела отшатнуться, как в дом ворвались двое мужчин. Увидев эсэсовскую форму, Ана перепугалась, но тут же напомнила себе, что и у немецких женщин рождаются дети – за свою карьеру она приняла немало немецких младенцев. Она постаралась взять себя в руки.

– Что вам нужно, господа?

Эсэсовцы выглядели озадаченными.

– Где ваш муж?

– Спит.

– И он позволяет вам открывать дверь ночью? – Немцы переглянулись и громко расхохотались: – Ох, уж эти поляки!

– Я сама открываю дверь по ночам, потому что всегда приходят ко мне. Я акушерка.

Немцы смолкли, отступили, внимательно посмотрели на нее – только сейчас они заметили медицинскую форму и чемоданчик. Старший из них шутливо ей поклонился.

– Извините, мадам. У вас благородная профессия.

– Благодарю.

Более молодой солдат недоуменно посмотрел на старшего.

– Моя мать акушерка, – рявкнул старший. – Выйди!

Оба попятились к двери. Дверь оставалась распахнутой, и ледяной февральский ветер задувал в дом Аны.

– Чем я могу вам помочь? – нервно спросила она.

– О… да… ээээ…

Старший эсэсовец казался смущенным. Младший взял у него листок бумаги и протянул Ане.

– Вас переселяют.

– Извините?

– Переселяют. Вы не можете оставаться в этом доме.

– Почему? Это мой дом – мы живем здесь почти тридцать лет. Он принадлежит нам с мужем. Мы полностью его оплатили.

– Дом конфискуется на нужды рейха.

Ана почувствовала, что ее трясет. Ей пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Рука ее коснулась семейной фотографии, и рамка покосилась. Она собралась с силами и поправила фотографию на стене.

– А с какой целью?

– Вы живете в районе, который теперь будет превращен в гетто для еврейских отбросов.

– Это невозможно.

Ана еще вчера прочитала новости о создании гетто. Они с Бартеком долго сидели над газетой, поражаясь бессердечию, безжалостной эффективности и самой идее разделения людей по произвольному принципу «расовой чистоты». Сердце ее разрывалось (или она просто так сентиментально думала) от жалости к евреям, которым придется покинуть свои дома и переселиться в район рынка Балуты. Район этот располагался всего в нескольких кварталах от их дома, и Ане и в голову не приходило, что ей тоже придется покинуть свой дом. Она жалела людей, но снисходительно. Тогда сердце ее не разорвалось – это произошло только сейчас.

– Ради бога! Что нам делать? Дело в деньгах? Мы можем…

– Дело не в деньгах, мадам. Это приказ. Ваш дом попал в зону переселения, поэтому вам придется переехать. Не беспокойтесь, вы получите новое жилье, может быть, даже лучше. Некоторые евреи жили очень богато, получая прибыль от своих грязных делишек…

– Грязных делишек?! Да половина города ходила бы голой, если бы не портные-евреи!

Младший солдат усмехнулся, и старший сурово посмотрел на него.

– Чушь! – отрезал он. – Теперь появятся рабочие места для хороших немецких портных. И польских тоже…

Последнюю фразу он добавил, словно оказывая полякам великую милость.

Ана почувствовала, что кровь у нее закипает. Но тут, к счастью, сверху открылись двери, и на лестнице появились ее мужчины. Бартек спустился вниз в халате и сразу же обнял жену. Она с благодарностью прислонилась к нему.

– Что происходит? – спросил он.

– Нас переселяют, – с горечью ответила она.

– Куда?

– В другую часть города. – Немец был явно доволен, что наконец-то может поговорить с мужчиной. – На сборы вам дается два дня. Двенадцатого февраля вы должны явиться в жилищное бюро – от десяти до полудня. Вы сдадите свои ключи и получите новое жилье в другой части города. В чистой.

– Здесь тоже чисто.

– Но не будет, когда вокруг поселятся одни евреи.

Ана неверяще взглянула на него.

– Вы правда так считаете?

Солдат нахмурился.

– Это правда, мадам. Наши великие ученые провели множество опытов.

– Они изучали, насколько чисто в домах еврейских хозяек?

– Конечно, нет. Это более серьезно. Все дело в крови, в расовой чистоте. Вы не поймете.

– Почему?

Ана почувствовала, как Бартек предупреждающе сжал ее плечо. Сыновья с тревогой смотрели на нее, но остановиться она уже не могла.

– Потому что вы женщина.

– Может быть, я и женщина, но я изучала медицину.

– Только по вопросу деторождения. Это не наука… Не настоящая наука…

– Ненастоящая наука?! Позвольте сказать вам, молодой человек, что без моей науки вы могли умереть в утробе матери, не успев сделать ни единого вдоха. Пуповина могла обмотаться вокруг вашей шеи, и вы родились бы синим от недостатка кислорода, и ваш мозг пострадал бы… Впрочем, судя по тому, что вы говорите, это и произошло!

– Ана, хватит! – одернул жену Бартек.

Солдаты уже разозлились и потянулись за автоматами. Бартек взял у Аны бумагу и помахал ею, словно белым флагом.

– Большое спасибо. Мы тщательно все изучим.

– И выполните все, как предписано, – проворчал старший солдат. – Иначе последствия будут очень печальными. Это ради вашего же блага, даже если… – он многозначительно взглянул на Ану, – вы слишком глупы, чтобы это понять. Доброго дня.

Громко топая сапогами, они вышли из дома, и Ана кинулась к двери. Она захлопнула дверь и прижалась к ней, словно ее слабое, старое тело могло как-то помешать жестоким представителям безжалостного рейха ворваться в ее дом.

– Как они могут так поступать? – рыдала она. – Как они могут вышвыривать нас из собственного дома?

– Похоже, они могут делать что угодно, – с горечью ответил Бартек. – Идем завтракать, а потом нужно начинать сборы.

Два дня были совершенно ужасными. Никакого отпуска никому не дали, поэтому Ане, Бартеку и мальчишкам пришлось собираться по ночам. Они упаковывали одежду, постельное белье, кухонную утварь, мебель. Рейх выделил им новый дом, но переезжать предстояло за свой счет. Они потратили значительную часть своих скромных сбережений на переезд, которого никто не желал. За перевозку имущества с них содрали заоблачную сумму.

Упаковывая свадебный сервиз в газеты, где было написано о создании ненавистного гетто, Ана не могла сдержать слез. Теоретически их должны были переселить в польское «гетто», но всем соседям дали жилье по всему городу, так что до польского «гетто» было еще далеко. Но как можно жить спокойно, если над головой висит угроза нового переселения? Дом был гнездом, местом, где все чувствовали себя в безопасности, но нацисты лишили их даже этого.

В последний вечер в родном доме они сидели на ящиках и коробках, ели хлеб с сыром. Бартек открыл бутылку хорошего вина, которое берег для особого случая. Ана надеялась, что это будет настоящий праздник – например, помолвка Бронислава. Но Бартек твердо объявил, что праздник у них сейчас – они отмечают единство своей семьи, свою силу и любовь.

– Нам это понадобится, – мрачно сказала Ана, но мальчишки стали ее поддразнивать, и в конце концов все засиделись допоздна, погрузившись в воспоминания о счастливом прошлом.

Все твердили, что впереди их ждут еще более счастливые времена – когда это безумие закончится.

– Мы уже побеждали немцев, – с оптимизмом юности твердили мальчишки, – и победим их снова.

Ана хотела напомнить, что в тот раз у немцев не было огромных танков, но промолчала. Оптимизм, пусть даже и ложный, это их последняя надежда и опора.

В назначенный час они погрузили свое имущество на безумно дорогую повозку и отправились в жилищное бюро. Равнодушная эсэсовка, даже не посмотрев на них, забрала ключи и с довольным видом поставила галочку в длинном списке. Заглянув в другой список, она порылась в ящике и выдала им другие ключи.

– Остпройсен-штрассе, – рявкнула она. – Как следует уберитесь там, прежде чем заселяться. Там наверняка грязь и инфекции.

Ана уже готова была высказаться, но Бартек утянул ее назад. Всей семьей они отправились на другой конец города в свой новый дом. Навстречу им тянулись такие же нагруженные домашним скарбом повозки – это переезжали евреи. Напуганные люди стояли в очереди, ожидая впуска в гетто. Ана смотрела на них, гадая, кто поселится в ее доме – кто будет спать в их с Бартеком спальне, чьи дети будут бегать по кухне. Она молилась, чтобы эти люди были счастливы, но прекрасно понимала, что на север, в еврейский квартал, едет гораздо больше людей, чем на юг. Похоже, места, чтобы побегать, у детей не будет… Мужчин уже согнали на возведение огромных ограждений. Пока они трудились вдоль улицы, подъехал большой грузовик и сгрузил рулоны зловещей колючей проволоки. Ана вцепилась в руку мужа и замерла.

– Это неправильно, Бартек. Мы не должны этого допускать. Мы не должны смиряться с их приказами. А что, если мы скажем «нет»? Если мы все просто поднимемся и встанем посреди улицы, не расходясь в разные стороны? Мы не должны подчиняться омерзительной идеологии, которая нас разделяет. Поляков здесь гораздо больше, чем немцев.

Бартек огляделся, словно раздумывая, но потом его взгляд упал на шеренги эсэсовцев с огромными автоматами и запасом патронов.

– У нас нет оружия, Ана. Большинство из нас просто погибнет.

– Но остальные будут свободны.

– Пока не пришлют подкрепление – а тогда погибнут и остальные, а немцы захватят весь город, как они и хотели.

– Поэтому мы просто подчинимся?

Муж наклонился и печально поцеловал ее.

– На время. Но есть другие способы сопротивления, дорогая… Более медленные и терпеливые…

Ана вздохнула. Терпение всегда было ее слабой стороной. Она знала, что слишком прямолинейна, порывиста и нетерпелива. Терпению ее учила профессия – у младенцев нет графика появления на свет. Но быть столь же терпеливой в жизни у нее не получалось.

– Я уже связался с некоторыми людьми, – наклонился к ее уху Бронислав.

– С людьми?

– Шшшш! Многие думают так же, как и ты. Покорность – это лишь щит. Мы пройдем по улицам со склоненной головой, подчинившись их смехотворным приказам, но в подполье…

Сын усмехнулся, и Ана ощутила смешанные чувства – гордость и облегчение, но в то же время и страх за сыновей.

– Это будет опасно.

Бронислав пожал плечами.

– Это война. И она ведется не только на поле боя. А теперь идем, мама…

Он повысил голос, стараясь принять самый довольный вид, – они проходили мимо двух нахмуренных эсэсовцев.

– Пойдем искать замечательный новый дом, так щедро предоставленный нам нашими добрыми господами…

Эсэсовцы с подозрением посмотрели на него, но Бронислав низко поклонился, и они потеряли к нему интерес. Бартек поторапливал домашних – повозку им удалось арендовать всего на два часа, а затем ее следовало передать другим бедолагам. Они свернули на Остпройсен-штрассе – немецкое название было намалевано черной краской поверх польского Беднарская. И вот они стоят на пороге любимого дома другой семьи. Воистину, мир перевернулся с ног на голову.

Глава пятая. 30 апреля 1940 года

АНА

Ана помахала на прощание измученной матери и новому члену ее и без того большой семьи, вышла из дома на Гартен-штрассе и ускорилась, заметив розоватые закатные лучи на весеннем небе. Скоро стемнеет, а в такое время лучше не находиться на улице после наступления темноты, кем бы ты ни работал. Сегодня была Вальпургиева ночь, когда злые духи носятся по небесам до самого рассвета, так что лучше добраться домой побыстрее. Ана не разделяла старинных суеверий, но молодые немцы давали для этого все основания. Они жили в чужой стране и в этот день надевали запятнанные кровью костюмы, прицепляли к поясу ножи и маленькие автоматы, копии тех, что носили их отцы-нацисты. И им не нужны были оправдания для насилия. Бартек будет беспокоиться о ней, но зато она помогла еще одному ребенку появиться на свет. Ана вспомнила, как засияло лицо матери, когда она положила ей на руки новорожденного сына. Это воспоминание согрело ее. Нацисты многое забрали у них, но забрать материнскую любовь они не в силах.

Она вспомнила собственных сыновей. Они уже выросли, но остались так же близки ее сердцу, как были новорожденными. Ана зашагала быстрее. Удивительно, но ее семья почти ничего не потеряла от этой странной смены жилья. В новом доме были очень высокие потолки и большие окна, выходившие на восток и позволявшие любоваться рассветом. В доме имелась большая кладовка, отлично оборудованная кухня и даже третья спальня, чему очень обрадовался Бронислав. Но это был не их дом. Ана каждый день чувствовала, что вторгается в воспоминания другой семьи. И все же в доме было тепло, спокойно, и жили они там своей семьей – в переполненном еврейском гетто все было по-другому.

Ана бросила взгляд на гетто. Вдоль Гартен-штрассе тянулся небольшой парк с ручьем Лодка. Но с другой стороны стояла уродливая изгородь – высокие деревянные столбы, поверх которых тянулась скрученная колючая проволока. Через каждые двадцать метров стояли смотровые вышки с вооруженными эсэсовцами. В юго-западной части гетто, возле ручья, было темновато, и башни стояли пореже, поэтому Ана смогла незамеченной подойти ближе. Она увидела, как в конце улицы устанавливают огромные ворота. Ана ахнула. Проходившая мимо полька с двумя детьми в коляске остановилась и посмотрела на нее.

– Они заперли этих бедолаг…

– Совсем?

Женщина кивнула.

– Евреям запрещено входить и выходить. Перегородили даже главные улицы, которые пересекали гетто. Евреи могут переходить их только в установленное время. На днях я слышала, что нацисты заставляют их строить мосты, чтобы они не «пачкали» дороги.

– Безумие… – пробормотала Ана.

– Безумие и жестокость, – согласилась женщина.

Бросив испуганный взгляд на смотровые башни, она поспешила прочь.

Ана стояла, пока не стемнело. Сквозь ограду она смотрела на людей в гетто. Она думала, кто живет в ее доме, и ноги сами понесли ее к ручью. Вода стояла довольно низко – апрель выдался необычно сухим. Ана без труда перешагнула ручей и подошла прямо к ограде, прячась за густыми кустами. Протянув руку, она коснулась шершавой поверхности дешевых столбов – страшный забор, непреодолимый для запертых внутри душ.

За ее спиной, весело подпрыгивая, пробежали двое немецких детей в ведьминских шляпах. Ана вздрогнула, но осталась на месте, завороженная зрелищем абсолютного зла.

– Ана?

Голос был тихим и мягким, но от этого звука Ана буквально подпрыгнула на месте – выше, чем немецкие дети. Она со страхом огляделась и увидела, что от суетливой толпы обитателей гетто отделилась хрупкая фигурка.

– Эстер? Эстер, это ты?

– Это я…

Девушка подошла к ограде и протянула руку. Ана с радостью сжала девичьи пальцы, не опасаясь занозить руку.

– У тебя все хорошо?

– Насколько это возможно. Мы с Филиппом живем вместе с нашими родителями и Лией, но у нас есть комнатка на чердаке, и это очень… романтично…

На последнем слове голос ее дрогнул, и у Аны упало сердце.

– Звучит не слишком романтично…

– Пока Филипп со мной, все хорошо, – на сей раз уже твердо ответила Эстер.

Ана перевела взгляд на прочную темную ограду.

– Вас здесь заперли?

– Да, они «запечатали гетто». Евреи не должны пачкать улицы Литцманштадта.

При этих словах обе вздрогнули. Немцы переименовали Лодзь в честь собственного героя. Польский язык медленно, но верно исчезал из города. Это было неприятно, но не так ужасно, как полное исчезновение еврейских жителей.

– Вы… в безопасности?

Пальцы Эстер вздрогнули, но она отважно кивнула.

– У нас есть свои больницы, и я стала медсестрой. Филипп вернулся к швейной машинке, так что все не так плохо. Румковский говорит, что мы должны работать, чтобы выжить. Немцам мы нужны лишь до тех пор, пока приносим хоть какую-то пользу.

– А потом?..

Эстер задрожала. Ана прокляла свой длинный язык и быстро добавила:

– Я уверена, что работы будет много. Нацисты любят свою форму, да и их жены любят красиво одеваться.

– Пока мы делаем их жизнь комфортной, они позволят нам жить? Они очень добры, наши правители…

– О, Эстер…

Сарказм, прозвучавший в голосе юной девушки, причинил Ане боль. Эстер всегда была такой нежной и доброй, но такое место, как гетто, ожесточит даже самую добрую душу.

– Чем я могу помочь?

– Не знаю, Ана. Нам нужно…

– Эй, еврейка! Прочь от ограды!

Эстер мгновенно отпрыгнула, словно прячась от выстрела.

– Я должна идти. Береги себя, Ана.

И Эстер скрылась, спрятавшись среди толпы.

– Ты тоже, – рявкнул немец. – Пошла прочь от ограды, если не хочешь расстаться с жизнью!

Пуля отрикошетила от земли всего в метре от нее. Ана вздрогнула и побежала вниз, к ручью. Она споткнулась и упала в грязь. Эсэсовец расхохотался и выпустил еще одну очередь прямо за ее спиной. Ана с трудом поднялась из грязи и поспешила прочь. Щиколотка у нее ныла, но сердце болело сильнее. Оно разрывалось от боли по людям, оказавшимся в руках этих чудовищ.

Глава шестая. Июнь 1940 года

ЭСТЕР

– Доброй ночи, сестра Пастернак…

– Но…

– Доброй ночи. Идите домой, к семье. Ложитесь спать.

Эстер вздохнула. Она и не заметила, что задерживала дыхание. Она с благодарностью улыбнулась доктору. Смена выдалась долгой и тяжелой, одна из множества. Эстер так устала, что в глазах все расплывалось. И все же уйти из больницы было трудно. Доктор Штерн был немолод. Из-под кипы выбивались седые пряди. Ему давно пора было уйти на пенсию, но медиков в гетто было немного, и его привлекли к работе. Надевая пальто и отправляясь домой, Эстер чувствовала себя предательницей, но доктор Штерн тепло пожал ей руку.

– Отнеситесь к этому по-другому: если вы будете заботиться о себе, то сможете лучше заботиться о них…

Он обвел рукой людей, столпившихся в приемном отделении, и Эстер печально кивнула. Поначалу весеннее тепло казалось обитателям гетто благословением – наконец-то можно было выбраться из переполненных людьми домов. Но вместе с теплом пришли болезни – и тиф. Болезнь свирепствовала на улицах. Каждый второй страдал от мучительных болей в животе и лихорадки – в июне 1940 года бороться с температурой было нечем.

У насосов стояли постоянные очереди. Некоторые начали рыть собственные колодцы. Мучительнее всего была диарея. Канализации в гетто не было. Отходы на повозках вывозили бедняки, не сумевшие найти другой работы. Раньше, когда в этом районе жило вдвое меньше людей, все было нормально. Но теперь население удвоилось, начался тиф и диарея – и начался хаос. Все воняли, грязь была невообразимой, инфекции распространялись со страшной скоростью. Эстер заставляла домашних мыться, стирать и дезинфицировать свой маленький домик всеми силами, и пока что у них никто не заболел. Но дезинфицирующих средств было мало, поставки в гетто контролировали власти, и получить что-то было невозможно. Недавно запретили переписку с внешним миром. В гетто появилась внутренняя валюта, «марки гетто», которые стали называть «румками» по фамилии их создателя, Румковского. Курс обмена, впрочем, был весьма шатким. Положение в гетто ухудшалось с каждым днем, но никого это не заботило.

Эстер надела шляпу и, борясь с желанием зажать нос, вышла на улицу. Было около девяти вечера, и на улицах было пусто. Еврейская полиция, организованная Румковским, строго следила за соблюдением комендантского часа. Местная полиция вела себя мягче, чем немецкая, но половина новых офицеров гордилась своим положением и пользовалась властью так же безжалостно, как и эсэсовцы. Оружия у них не было, но дубинками они орудовали отменно. А поскольку в гетто у них были друзья и родственники, то коррупция расцвела махровым цветом. Сразу стало ясно, что лучшее из того, что поставляли в гетто, перепадало узкому кругу избранных. Обида нарастала.

Эстер нервно огляделась. Форма медсестры служила пропуском после наступления комендантского часа. Солнце почти село, и улицы были залиты теплым золотым светом, делавшим их обманчиво красивыми. Настроение у Эстер улучшилось, она подняла глаза к небу, пытаясь увидеть там Бога. В эти дни о Боге вспоминалось редко. Все синагоги сожгли. Хотя Румковский сумел получить разрешение на открытие молитвенных домов, регулярно посещали их немногие – там было тесно и грязно, и люди больше боялись болезней, чем Бога. И разве можно их в этом упрекнуть, если они уже оказались в аду?

Эстер встряхнулась и решительно свернула за угол, чтобы добраться до дома, прежде чем ее снова вызовут. Буквально на днях из дома выскочил молодой человек и вцепился ей в руку, умоляя о помощи. Его жена рожала, но единственную акушерку гетто застрелили в драке из-за картошки несколькими днями ранее. Молодой человек умолял Эстер помочь его жене.

– Я не училась акушерству, – пробормотала Эстер.

– Но вы же медсестра, – убежденно ответил он и посмотрел на нее с такой надеждой, что отказать она не сумела.

К счастью, роды оказались легкими. Мать той женщины умерла от тифа неделей ранее, и главной проблемой бедняжки был страх. Как только Эстер ее утешила, роды пошли спокойно. Супруги осыпали ее благодарностями – и вручили свежий батон, чему она обрадовалась гораздо больше. Молодой отец работал в пекарне и мог выносить маленькие хлебцы – с тех пор они периодически появлялись в доме Эстер. Она была благодарна, но с тех пор прошел слух о ее акушерском мастерстве, и Эстер боялась, что ее могут вызвать на более сложные роды. Через молодых поляков, которые, рискуя быть застреленными, осмеливались приближаться к изгороди и оказывать услуги евреям за деньги (настоящие деньги, а не бессмысленные румки), она передала записку Ане с просьбой передать ей медицинские книги и дать какие-то советы, но та еще не ответила.

Войдя в дом, она на мгновение остановилась, собираясь с мыслями. Она слышала, как Рут и Сара спорят на кухне, как лучше сделать говядину мягкой, – словно сегодня это имело какой-то смысл! Эстер прислонилась к стене и немного постояла, переводя дух.

– Эстер! – по узкой лестнице сбежал Филипп и обнял жену. – Ты вернулась!

Радость в его голосе была настолько неподдельной, что Эстер не сумела сдержать слез. Филипп потянулся и осторожно вытер ее щеки.

– Не плачь, моя чудесная девочка! Все хорошо, мы вместе… Ведь правда?

Он так крепко ее обнял, что они стали почти единым целым. Она почувствовала, что расслабляется, и обвила мужа руками, стараясь притянуть его еще ближе. Стесненные обстоятельства не ослабляли их желания. Напротив, любовь их стала еще слаще и острее. Единственное, чего она боялась, это беременности. Как бы ни хотелось ей родить Филиппу ребенка, но грязное гетто – не место для детей. Филипп был с ней согласен. На прошлой неделе он вернулся домой из своей швейной мастерской с «защитой». Не самое удобное приспособление, но Эстер было приятно, что он позаботился о ней, и ее любовь к мужу возросла безмерно.

– Может быть, пойдем прямо на чердак? – шепнула она.

Филипп страстно поцеловал ее.

– Хорошо бы, но наши мамы ждали твоего возвращения весь вечер. У нас сегодня мясо!

– Мясо?!

Рот Эстер мгновенно наполнился слюной. Теперь она поняла, в чем было дело. Она игриво посмотрела на мужа.

– Что ж, тогда…

– Кусок говядины тебе дороже меня?

– Даже самый крохотный кусочек дороже!

Филипп схватился за сердце.

– Какой удар!

Эстер хихикнула, на мгновение позабыв об ужасах гетто.

– Тебе повезло: я – медсестра и смогу тебя вылечить.

– Правда?

– Но только после мяса!

Филипп заворчал, но все же поцеловал жену, взял ее за руку и повел на кухню.

– Эстер!

Все радовались ей как никогда. Раз она пришла, можно раскладывать по тарелкам то, что кипело в кастрюле на плите. Все расселись за столом – в доме было так тесно, что сидели они, практически прижавшись друг к другу. Но сегодня всем было все равно. Все, не отрываясь, смотрели, как Рут осторожно раскладывает по тарелкам жаркое – сегодня рядом с обычной картошкой и брюквой лежали сочные куски мяса. Сара нарезала хлеб – похоже, счастливый молодой отец снова отблагодарил Эстер. Глаза ее наполнились слезами при виде такого пиршества.

– Откуда у нас мясо? – спросила она, наполняя ложку бульоном и жмурясь от божественного вкуса.

– У твоей сестры хорошо идут дела на новой работе, – ответила Рут.

Эстер повернулась к Лие. Той исполнилось пятнадцать, и недавно она получила работу в администрации на рынке Балуты. Все немного нервничали, потому что в администрации постоянно бывали немцы, но пока что все было в порядке. По крайней мере, Лия работала в чистом, нормальном здании, а не в грязных мастерских, которые Румковский организовал по всему гетто.

– Тебе платят… мясом?

– Не платят, глупая! – звонко рассмеялась Лия. – Мне платят этими чертовыми румками, как и всем.

– Лия, следи за языком! – возмутилась Рут.

– Прости, мама, – покраснела Лия. – На работе все постоянно чертыхаются.

– Это не значит, что ты тоже должна. Нужно помнить о манерах.

Лия искоса взглянула на Эстер, и та с трудом сдержала смех. Она вспомнила, как они с сестрой как-то спрятались в шкафу для стирки (по размеру этот чулан был почти таким же, как спальня, где теперь ютились их бедные родители) и принялись перечислять все известные им ругательства. Слов было немного, но им было безумно приятно шепотом сквернословить в двух шагах от строгой матери.

– Так если тебе не платят мясом, где же ты его взяла? – настаивала Эстер.

Тарелка ее пустела с ужасающей скоростью, и она с трудом заставила себя притормозить. Отец уже все доел и смотрел на свою тарелку так, словно готов был бы ее вылизать, если бы не «манеры». Филипп смаковал каждый кусочек. Его родители вытирали остатки подливы хлебом и с надеждой смотрели на кастрюлю – увы, пустую. Лия отправила в рот последний кусочек и улыбнулась.

– Мне его дал Ганс.

Эстер замерла.

– Ганс?!

– Он работает вместе со мной. Ну то есть он мой начальник. Он немец, но очень милый. Я хочу сказать, что он не такой гадкий, как остальные.

Эстер посмотрела на мать, но Рут отвела глаза.

– Сколько же ему лет?

– Он старый. Ему не меньше тридцати.

Сара подавилась последним кусочком хлеба.

– Не бойтесь, ничего такого. Просто он сказал, что я очень много работаю и заслуживаю премии.

– Ты много работаешь?

– Да! – оскорбленно воскликнула Лия. – Ты же знаешь, Эстер, я все могу. Не ты одна у нас такая способная!

– Знаю, знаю… Это замечательно, Лия, правда…

– Спасибо.

Лия поправила волосы, и Эстер впервые заметила, какой красавицей выросла сестра. У нее были тонкие, нежные черты лица, а волосы еще светлее, чем у Эстер. Мама говорила, что этим они обязаны деду-датчанину, но если у Эстер волосы были цвета грязной соломы, у Лии они сияли чистым золотом. Она поняла, почему этот Ганс решил осыпать сестру подарками.

– И что же ты такого сделала, что Ганс так впечатлился?

Эстер чувствовала, что за столом все напряглись, но Лия ответила совершенно простодушно.

– Он говорит, что я прекрасно печатаю, и ему нравится смотреть, как я работаю.

– Правда?

– А еще он говорит, что я лучше всех одеваюсь – полная чушь, потому что многие женщины одеты очень хорошо, а я постоянно хожу в одном и том же. Но это же все равно мило с его стороны, правда?

Эстер снова взглянула на мать. Рут откашлялась.

– Мило, дорогая, но помни, что он немец. Держись от него подальше.

– Почему? – возмутилась Лия. – Это же глупо! Если он может давать нам мясо, я должна вести себя с ним мило. Посмотрите на себя – вам же всем понравился сегодняшний ужин. Почему бы это не повторить?

Рут сжала руки, но не нашлась, что ответить.

– Все дело в цене, – осторожно произнесла Эстер.

– Он ничего от меня не требовал.

– Пока что, – начала было Эстер, но Лия уже завелась.

К счастью, в этот момент кто-то забарабанил в дверь. Но облегчение тут же сменилось страхом.

– Кто это может быть? – поднимаясь, спросил Мордехай.

Беньямин тоже поднялся, но у двери первым оказался Филипп. Все нервно переглядывались, и тут Филипп вернулся с молодым парнем, который держал в руках маленький сверток.

– Это для тебя, Эстер, – сказал Филипп. – От Аны.

Эстер вскочила, схватила сверток и вручила парню в благодарность последний кусок. Тот сразу же впился в него зубами, спеша съесть подарок до возвращения к своим приятелям в гетто. В свертке обнаружился небольшой томик «Практическое акушерство» и записка. Прочитав ее, Эстер взглянула на часы.

– Ана пишет, что будет у ограды в десять часов. Мне нужно идти.

– Но уже комендантский час, – ахнула Рут. Эстер указала на свою форму (она еще не переоделась), но мама покачала головой: – Это небезопасно.

– Рожать без акушерки тоже, – ответила Эстер. – Мне нужны советы, если я хочу помогать матерям в гетто.

– Это не твое дело.

– Это чье-то дело, так почему бы и не мое? Кроме того, если у нас будут благодарные отцы, то, может быть, нам не понадобятся благодарные немцы.

Рут явно расстроилась, но, взглянув на Лию, кивнула.

– Я пойду с ней, – предложил Филипп.

– У тебя нет пропуска, – запротестовала Эстер.

– А у тебя нет сопровождения. Я пойду с тобой.

Эстер с благодарностью улыбнулась мужу. За окнами стемнело, а в гетто появилось немало весьма неприятных личностей. Она поблагодарила за вкусный ужин, взяла Филиппа под руку, и они вышли из дома.

– Доберемся ли мы сегодня до нашего чердака? – печально спросила Эстер.

Ноги у нее ныли от усталости, глаза буквально слипались, но она хотя бы была сыта. Собрав всю свою решимость, она направилась на юг, к тому месту, где уже встречалась с Аной. Сестринская форма ярко белела в лунном свете, и Эстер с благодарностью накинула пальто, предусмотрительно захваченное Филиппом, чтобы она не привлекала внимания на улице.

Подойдя к назначенному месту, Эстер огляделась. На ближайшей башне она увидела нескольких эсэсовцев, которые сидели вокруг тусклого фонаря с бутылкой водки и картами. К счастью, они были более увлечены выпивкой и игрой, чем двумя медсестрами, решившими встретиться в темноте у ограды.

– Ана? – прошептала Эстер.

– Эстер? – От куста отделилась женская фигура и протянула руку к ограде. Пальцы женщин соприкоснулись. – Ты получила книгу?

– Да, спасибо большое.

– Основы ты узнаешь, но в акушерстве многое делается интуитивно. Нужно понять мать, успокоить ее и аккуратно переводить с этапа на этап.

– Этап? – непонимающе переспросила Эстер.

Филипп стоял рядом. Он внимательно вглядывался в темноту. Впрочем, разговор не затянулся. Как в нескольких словах объяснить искусство, которому профессиональные акушерки учатся два года?

– Матери сильно возбуждаются, и их боль сильнее всего перед родоразрешением. В этот момент ты должна смотреть, появилась ли головка ребенка. Если да, роженица может тужиться. Но не позволяй ей тужиться, пока она не почувствует схватки. В перерывах она должна отдыхать. Роды могут пройти за пять минут или пять часов – обычно где-то посередине. Главное – не паниковать.

– Кому – матери или мне?

– Обеим, – усмехнулась Ана. – Если ребенок не спешит появиться на свет, можешь помочь ему руками, но будь очень осторожна и следи за пуповиной – она не должна обвиться вокруг шеи младенца.

– Или…?

– Или она его задушит.

Эстер сглотнула.

– Ана, я не уверена, что смогу это сделать. Если уж придется, как бы мне хотелось работать с тобой. Я не акушерка. А вдруг я наврежу?

Теплая, крепкая рука пожилой женщины сжала ее ладонь.

– Ты не навредишь, Эстер. Если возникнут проблемы, значит, они все равно возникли бы. А ты сможешь их решить. Дети хотят родиться. Каждый раз это истинное чудо.

– Если младенец – это чудо, то его смерть – это величайшая трагедия, – вздохнула Эстер.

Ана улыбнулась ей в темноте.

– Пусть это тебя не останавливает, дитя. Ты отважно берешься за очень важное дело, и Бог благословит тебя.

– Ваш бог или мой?

Ана снова усмехнулась.

– Оба. Бог един, просто мы слышим его по-разному.

С вышки донесся громкий хохот эсэсовцев. Похоже, кто-то выиграл. Женщины съежились.

– Вам пора идти, – сказала Эстер. – Быть рядом с нами опасно.

– Неправда, – ответила подруга. – Опасно быть рядом с ними.

Ана взглянула на вышку и быстро скрылась в кустах. Эстер стало грустно. Ей нужно было столько сказать, столько узнать. Она стояла и смотрела туда, где только что стояла акушерка. Филипп обнял ее и потянул за собой. Они еле успели спрятаться за углом от патруля. Сердце Эстер отчаянно колотилось. Она с благодарностью прижалась к мужу и стояла так, пока патруль не ушел.

– Я люблю тебя, – шепнула она, всматриваясь в дорогое лицо.

– Я тоже люблю тебя. Как насчет чердака?

Эстер энергично закивала, и они вместе пошагали к дому. Эстер думала о младенцах. Как бы ей хотелось подарить Филиппу себя – и ребенка! Но сейчас не время для детей. Хорошо, что они с мужем есть друг у друга.

Глава седьмая. Рождественский сочельник 1940 года

АНА

– Тихая ночь, святая ночь…

Рождественские гимны раздавались на улице прямо под окнами Аны. Пели по-немецки, но все равно прекрасно. Подойдя к окну, она посмотрела на детей. Пар вылетал из их ртов, словно музыка сама принимала материальную форму. Ана вздохнула. Дети казались такими невинными. Они восхищенно смотрели на огромную рождественскую елку, установленную в конце улицы. Это были не нацисты, а обычные немцы, которые спокойно жили в Лодзи, пока в город не вошли солдаты и не сказали им, что они выше всех остальных. Кому не хочется такое услышать?

Ана не могла их простить. Да, это не они сменили название города и приняли новые законы, не они загнали евреев за колючую проволоку, но они не выступили в защиту тех, кто оказался в гетто. Они не сказали: «Нет, это неправильно, не по-христиански!» Нет! Даже распевая рождественские гимны, они радовались, что во время войны оказались на нужной стороне и смогут получить весь мир – и неважно, какой ценой. Стиснув зубы, Ана отвернулась от этих ханжей и вернулась к родным.

При виде накрытого стола сердце ее сжалось. Весь день они постились, но сейчас их ждал традиционный праздничный ужин. Стол застелили сеном и белой скатертью – символ стойла. Двенадцать тарелок символизировали апостолов. Рот Аны наполнился слюной, когда она увидела свекольник, нежные пироги, селедку в сливочном соусе и классического жареного карпа. В этом году найти рыбу было нелегко, но вчера Якуб вернулся домой и сказал, что приятель отца его друга продает карпов на окраине Каролева (официально Карлсхофа). Бартек поспешил туда. «Улов» они всю ночь держали в ванне, и теперь вкуснейшая золотистая рыба красовалась посреди стола.

Мальчики надели праздничные костюмы. Они были такими красивыми и сильными, что Ана не удержалась и обняла каждого. Якуб отбивался и твердил, что она испортит его прическу. Работа в типографии сделала его тщеславным – наверное, потому что там было много молодых наборщиц. Ана надеялась, что он найдет себе девушку. Конечно, время для свадьбы неидеальное – и Эстер, и Филипп тому пример. Но нельзя отказывать себе в радости, и Ана снова поцеловала сына. Тот с улыбкой принял ласку и двинулся к столу.

– Потрясающе, мама!

– Похоже, у нас немало еды…

Стол казался поразительно роскошным после всех лишений года. Ввели карточки, и поляки всегда оказывались в очереди последними, за наглыми немцами, поэтому доставалось им немногое. И все же по редким разговорам с Эстер Ана знала, что в гетто положение хуже, гораздо хуже. Тамошним обитателям приходилось довольствоваться гнилой картошкой и овощами, непригодными для отправки в Рейх. В морозы такого питания было явно недостаточно. Кроме того, в гетто не хватало дров, чтобы готовить еду, поэтому овощи часто приходилось есть сырыми. Дети отправлялись в северную часть гетто, Марысин, и рылись в мерзлой земле в поисках угля. Люди так мерзли, что сжигали собственную мебель. При виде золотистого карпа Ане стало неловко.

– Сегодня Рождество, мама, – сказал Якуб. – И мы не ели весь день.

– Верно, – кивнула Ана, не желая испортить праздник. Она приложила столько сил к этому ужину, что было бы жалко испортить его печальными мыслями. И все же она добавила: – Но мы хотя бы всю неделю что-то ели.

Якуб замер.

– Ты думаешь о евреях?

Ана кивнула. К ней подошел Александр, самый серьезный из всех.

– Я вижу их, когда еду в трамвае, – сказал он.

Недавно нацисты отправили на работу в больницы немецких студентов, и Сандеру сказали, что теперь он будет работать только три дня в неделю. Пришлось ему искать вторую работу – он стал кондуктором в трамвае. Бартек долго ругался, что это ниже его достоинства, но Сандер ответил, что должен зарабатывать. Ана чувствовала, что у него есть друзья среди партизан, и гордилась сыном, но боялась расспрашивать.

– Все действительно так плохо, как говорят? – спросил Бартек.

– Еще хуже. На улицах страшная грязь, а когда рабочие команды пытаются что-то убрать, вода замерзает, и ходить становится опасно – только самые крепкие справляются. А крепких сейчас мало. Я видел, как туда доставляют продукты – овощи на повозках так воняли, что их скоту стыдно было бы скормить. Но эти несчастные расхватывали овощи прямо с повозки, не дожидаясь разгрузки. Тиф после наступления холодов отступил, но там свирепствует туберкулез. Кашляют повсюду. Хуже того… – Александр оглянулся, хотя в доме они были одни. – До меня дошли слухи, что этим все не кончится. Они отправляют евреев на смерть.

– Они их убивают? – ахнул Якуб.

– Да, душат газом. Меня бесит, что я, доктор, ну или почти доктор, пробиваю билеты мерзким немцам, которые держат людей в загонах, словно животных. Ведь я должен был бы помогать этим людям. Это чудовищная жестокость. Нет, не жестокость, варварство!

Ана сжала руку сына. Это ее вина. Она первой подумала о гетто, и теперь они сядут за рождественский стол, терзаясь чувством вины.

– Может, мы сядем? – предложила она.

Они сели, но даже Якуб замешкался. Они с чувством неловкости смотрели на шестой стул, за рождественским столом традиционно предназначавшийся случайному прохожему, которому негде отметить праздник.

– Мы должны им помочь, – сказал Бронислав. – В больнице я могу достать лекарства. Нужно лишь найти способ передать их в гетто.

– Эстер может помочь, – ответила Ана. – Только если это не слишком опасно.

– Что слишком опасно? – спросил Александр.

Ана сглотнула.

– Они могут ее застрелить?

– Могут. – Сын закусил губу. – Но она будет осторожна. Я знаю нужных людей.

Он сказал это так тихо, что Ане показалось, что она ослышалась.

– Людей в гетто?

– И в гетто, и в городе. Хорошие люди хотят помочь.

– И утереть нос этим нацистским ублюдкам, – добавил Якуб.

– Якуб! – возмутился Бартек.

– А ты разве думаешь иначе?

Ана заметила, что муж на противоположном конце стола начал ерзать, и всмотрелась в его лицо. Разговор принял рискованный оборот. Семейный ужин неожиданно превратился в нечто иное.

– Нам следует не «утереть им нос», – сказал Бартек, – а отправить их в небытие.

Ана замерла. Никогда еще она не слышала подобных яростных слов от своего миролюбивого мужа. В его глазах она читала сильнейшие эмоции – гордость, потребность в одобрении и, возможно, страх. Ана улыбнулась.

– По крайней мере, изгнать их из Польши, – сказала она.

Бартек фыркнул.

– Именно, дорогая. Из Польши, из Германии, отовсюду, где достойные люди пытаются просто и спокойно жить. Это никому не нужно… такая ненависть. Разве не сказал Иисус: «Возлюби ближнего своего»? Разве он не призывает нас уподобиться доброму самаритянину и помогать тем, кто оказался в тяжелом положении, какова бы ни была их вера? Разве не был он рожден, чтобы нести мир всем людям?

Они смотрели друг на друга. На столе ярким рубином пылал суп, и карп сиял золотом. Столько богатств на одном столе – а всего в нескольких кварталах отсюда люди голодают. Якуб вскочил.

– Мы все знаем, что нужно делать!

Родители посмотрели на этого пылкого восемнадцатилетнего юношу, который только что радостно потирал руки при виде праздничного стола.

– И что же? – удивленно спросила Ана.

– Мы должны собрать эту еду и отнести в гетто. Сегодня Рождество, мы должны делиться. Люди никогда еще не оказывались в такой нужде. – Все смотрели на Якуба с восхищением, и он добавил: – Кроме того, я все равно не смогу наслаждаться этой едой.

Бартек поднялся и обнял младшего сына.

– Ты хороший мальчик. Вы все замечательные ребята. Пойдемте же – даже эсэсовцы не будут стрелять в нас в Рождественский сочельник.

* * *

Он оказался прав. Охранников на башнях было совсем немного, а те, что несли караул, явно смягчились от звуков рождественских гимнов, доносившихся с улиц Литцманштадта. Когда они пришли к ограде с пакетами с едой, охранники смотрели в другую сторону. Ана постаралась собрать как можно больше, чтобы передать все блюда праздничного стола. Суп пришлось оставить дома, но они открыли коробку конфет, присланную родителями Бартека, и положили по конфете в каждый пакет – пакетов было двенадцать. Забавно – они готовили подарки для евреев, которые понятия не имели о христианских традициях, и все же это было очень важно.

Приготовив все, они встали в круг, и Бартек благословил их. Они тревожно всматривались во мрак. Они были не одиноки. Многие пришли к ограде гетто с такими же пакетами. Ане стало невыразимо тепло от той любви, что исходила от людей, собравшихся возле гетто. Именно таким и должно быть Рождество! Ана была рада, что ее драгоценный карп достанется тем, чья нужда тяжелее ее собственной. Она заметила, что Александр со многими здоровается. Ана вгляделась в темноту. Оказалось, что у ограды уже собралось множество людей, которые тянули к ним руки. Ана принялась раздавать свои пакеты. Очень быстро все кончилось.

– Ана! – к ограде подбежала Эстер. – Я так рада вас видеть. Я возвращаюсь с родов – было тяжело. Младенец шел спинкой. Но я сумела развернуть девочку, и все прошло хорошо.

Ана радостно ахнула.

– Поразительно!

Эстер просияла.

– Рождественское чудо, – сказала она. – Или чудо Хануки – вот только свечей у нас нет, чтобы отметить праздник. Зато теперь у нас есть еда. Бог улыбнется нам – спасибо!

Эстер указала на людей, спешащих с пакетами по домам. Ана расстроилась.

– Ох, Эстер, прости! У меня ничего не осталось…

Эстер легко отмахнулась.

– Не волнуйтесь. У нас есть еда. У Лии есть… связи в администрации, и она приносит нам достаточно.

– Связи?

Эстер покраснела.

– Немецкий офицер ей симпатизирует. Мне это не нравится, но пока что он просто дает ей еду. Честно говоря, если бы она отказалась, нам пришлось бы гораздо тяжелее. Нам остается лишь молиться, чтобы Бог ее не оставил.

Она подняла глаза к звездному небу. Ана сжала ее руки.

– Я буду молиться за тебя.

– Спасибо.

Эстер улыбнулась. Да, конечно, она верила в Бога, и все же его заступничества явно было недостаточно. Ана заметила, что Александр оживленно беседует с тремя юношами, и тяжело вздохнула.

– Мы вам поможем.

– Как?

– Пока не знаю. Может быть, нам удастся вас вытащить – тебя и Филиппа?

Эстер покачала головой.

– Я нужна в больнице, а у Филиппа есть работа в мастерской. И он должен присматривать за отцом. Мы не можем оставить ни родителей, ни Лию.

Ана кивнула. Она все понимала, и все же ей это не нравилось.

– Мы постараемся для вас что-нибудь сделать, обещаю. Присмотрись к моему сыну, – Ана указала на Александра. – Он работает на трамвае и может что-то передать в гетто. Еду, топливо, лекарства.

Эстер просияла – Ана перечислила все лучшее, что есть в мире. Ане стало неловко: а вдруг она дает обещание, которое не сможет исполнить?

– Мы будем благодарны за все, но не слишком ли это опасно?

– Что можно считать слишком опасным? – улыбнулась Ана, вторя сыну.

Но тут эсэсовцы, словно услышав ее слова, вспомнили о своих обязанностях и взялись за автоматы. Они стреляли в воздух, но люди кинулись в убежище. Эстер легонько пожала руку Аны и скрылась в темноте. Голова у Аны кружилась.

Дома они сели за стол и разлили по тарелкам свекольник. Атмосфера в доме стала более спокойной и торжественной.

– Я хочу познакомиться с твоими друзьями, Сандер, – сказала Ана.

– И я, – кивнул Бартек.

– И я.

– И я.

Они смотрели друг на друга. Ана протянула руки, и все, подчиняясь общему порыву, образовали круг.

– Мы должны все очень четко понимать, – сказала Ана. – Если мы войдем в движение Сопротивления, то можем потерять жизнь.

– А если не войдем, – ответил Бартек, – можем потерять душу.

Спорить с этим было невозможно. Они склонили головы пред Богом и поклялись бороться со злом.

Глава восьмая. Октябрь 1941 года

ЭСТЕР

– Расступитесь, пожалуйста! Расступитесь! Эта женщина рожает!

Эстер говорила максимально уверенно – с каждым днем это получалось у нее все лучше. Собравшиеся в доме отступили. Совсем чуть-чуть, но, честно говоря, в таких стесненных условиях и отступать-то им было некуда. Эстер сердито топнула.

– Кому-то нужно уйти. Вряд ли вы все живете здесь. Чем скорее вы это поймете, тем лучше.

Пришедшие устало смотрели на нее. Эстер чувствовала, что они не понимают, что происходит. Хорошо одетые люди с красивыми чемоданами никак не могли понять тягот гетто Литцманштадта, хотя оказались прямо в нем. Они толпились, цеплялись за свои права, ожидали появления какого-нибудь важного человека со списками, который во всем разберется и освободит их. Точно так же было в первую неделю октября 1941 года. Румковский объявил, что в гетто появятся «новые люди» из ликвидированных маленьких гетто на востоке, но оказалось, что людей этих тысячи.

Несчастных выкидывали с переполненных поездов на окраине Марысина и отправляли в центр гетто. Бюро по расселению было настолько перегружено, что этим людям чаще всего говорили просто идти и искать себе жилье. Естественно, все они направлялись к лучшим домам – именно в таком доме сейчас и рожала пациентка Эстер. Но все такие дома уже трещали по швам от перенаселенности. Жильцы не желали уступать свое скромное пространство, из-за чего постоянно возникали скандалы.

Эстер и Филиппу пришлось переселить родителей на свой драгоценный чердак. Хотя Филипп разделил кровати старой шторой, спать в такой тесноте было ужасно неловко. О предохранении можно было позабыть – какая уж тут любовь, когда родители и свекры слышат каждый твой вздох?

Роженица закричала от боли. Эстер вышла из себя.

– Так, быстро! Вы пятеро оставайтесь здесь. Двое из тех, кто здесь живет, должны переехать наверх. Я все понимаю, но мы вынуждены делиться, поэтому нужно постараться сделать это самым безболезненным образом. Все остальные уходите, пока не заняли другие дома. Быстро на выход!

Эстер размахивала руками, словно загоняла упрямых овец, и люди медленно начали пятиться к дверям и выходить на улицу. Бедные жители дома могли вздохнуть с облегчением.

– Хорошо.

Эстер отвернулась от жильцов и сосредоточилась на своей работе. Бедная женщина рожала уже сутки и слабела с каждой минутой, но младенец упрямо оставался внутри.

– Так, подождите минутку! – Эстер повернулась к последним оставшимся в комнате и вцепилась в женщину, которая держала за руки двух детей. – У вас есть еда?

– Нет.

Женщина попыталась высвободиться, но Эстер держала крепко.

– Есть, есть у вас еда. Ни одна мать не отправится в дорогу без еды.

– Еда нам самим нужна.

– Так же, как ей?

Эстер указала на роженицу. Та лежала на постели. Огромный живот резко контрастировал с истощенным телом. Женщина вздохнула.

– Нет, конечно, не так.

Она открыла сумку и достала печенье. Печенье помялось, но это было именно то, что нужно.

– Спасибо, – от всей души поблагодарила Эстер. – Спасибо большое!

Женщина подошла поближе.

– Вам нужна помощь?

– Вы акушерка?!

Женщина воздела руки к небу.

– Боюсь, что нет, но я вытащила на этот свет столько племянников и племянниц, что уже со счета сбилась.

– Конечно, да! – воскликнула Эстер. – Пожалуйста, помогите!

– Тогда приступим. Кстати, я Марта.

– Эстер. Очень, очень рада познакомиться.

Марта пожала ей руку, а потом крикнула мужу, который уже был на улице.

– Ной, неси ребенка сюда. У нас здесь дело.

Ной на мгновение замешкался, но покорно вернулся – похоже, он привык во всем подчиняться жене. Ной оказался симпатичным широкоплечим парнем с копной темных вьющихся волос. Он ободряюще улыбнулся будущему отцу и увел его на кухню вместе с троими своими детьми.

– Не бойся, парень, – услышала Эстер рокочущий бас. – Женщины в этом разбираются. Есть пиво? Нет? Совсем? Во всем доме?!

Эстер не знала, смеяться или плакать от наивности этого бедолаги. В гетто про пиво и не вспоминали. Они слышали, что собираются вводить продуктовые карточки, но все считали, что это шутка, потому что в гетто не хватало ни еды, ни одежды, ни одеял, ни топлива. Лекарства для больницы Эстер получала только от Аны и ее родных – нацисты не собирались лечить евреев.

У них сложилась целая система. Ана и ее сын Бронислав собирали лекарства у врачей больниц Литцманштадта, а Александр кидал пакеты детям, дежурившим на мостах, где проходил трамвай. Если эсэсовец следил за ним, он ничего не мог сделать. Иногда детям приходилось ждать его часами, пока не подвернется безопасный – или, вернее, более безопасный – момент. Эстер знала, что Каминские сильно рискуют, помогая обитателям гетто, и была им бесконечно благодарна. Без них и таких, как они, ситуация в гетто была бы еще трагичнее – особенно с началом зимы.

А пока она сосредоточилась на своей работе. Дай Бог, чтобы Ной был прав насчет женщин. Эстер по крошке скормила роженице печенье. Сахар подействовал почти мгновенно. Молодая женщина натужилась и широко распахнутыми глазами уставилась на них.

– Вытащите из меня этого засранца, наконец!

Дух ее был силен, но тело слабо. Она откинула голову, и Эстер и Марта радостно вскрикнули. Похоже, роженица собрала последние силы, потому что теперь она лежала на спине в полной прострации.

– Пуповина! – воскликнула Марта. – Пуповина обвилась вокруг шеи!

Эстер вспомнила слова Аны, сказанные у ограды гетто. Она поняла, что действовать нужно быстро. Она предоставила Марте заниматься бедной матерью, а сама опустилась на колени и осторожно взяла в руки скользкое тельце. К счастью, ребенок был крохотным, и ей удалось ослабить пуповину, но матери нужно было приложить последнее усилие.

– Тужься, – крикнула она, заметив пульсацию живота. – Еще разочек! И ты сможешь взять на руки своего ребенка…

С мучительным криком мать напряглась. Эстер изо всех сил потянула крохотное тельце, молясь, чтобы не было слишком поздно. И вот она уже держит ребенка на руках.

– Это девочка! У тебя чудесная девочка!

Мать всхлипнула от счастья, но Эстер с ужасом смотрела на вялое посиневшее тельце на руках. Такого младенца трудно было назвать чудесным.

– Сюда!

Марта подскочила к ней в мгновение ока. Она схватила ребенка, перевернула его вверх ногами и три раза шлепнула по попке. Эстер смотрела на это в ужасе. Ей казалось, Марта сошла с ума. Но крохотное существо судорожно вздохнуло и издало резкий и очень громкий вопль.

– Вы сделали это! – Эстер восхищенно смотрела на Марту, державшую на руках ребенка.

– Я сделала это, – кивнула Марта. Похоже, она и сама удивлялась произошедшему чуду.

– Вы не знали, получится ли?

Марта пожала плечами.

– Однажды я видела, как это сделала акушерка, когда принимала среднего сына нашей Иоанны, но сама никогда так не делала. Впрочем, у нас все равно не было другого выхода – нужно было попробовать. Во что бы нам завернуть малышку?

Эстер с извиняющимся видом протянула старую рубашку. Марта нахмурилась, но быстро завернула ребенка в эту импровизированную пеленку и передала матери. Младенец потянулся к груди. К изумлению Эстер, малышка обнаружила молоко. Эстер облегченно вздохнула: сила женского тела не переставала ее поражать.

– Спасибо большое, – сказала она своей новой помощнице, когда все немного успокоились. – У вас есть работа.

– Но нет жилья, – ответила Марта.

Эстер вздохнула.

– Вам лучше пойти со мной.

У них все еще оставалась гостиная. Разве можно беречь пустую комнату для себя, когда людям приходится спать на улицах.

Проходя через рынок Балуты, Эстер заметила большую толпу, собравшуюся на площади. На импровизированной сцене она увидела Хаима Румковского. Он собирался что-то сообщить обитателям гетто. Кто-то свистел, кто-то кричал, но большинство просто молча стояли, ожидая очередных известий. Эстер смотрела, как староста гетто собирается выступать. Румковский казался обычным милым стариком, но трудно было не заметить его безупречный костюм и пухлые щеки – похоже, тяготы гетто его не затронули.

Он заговорил об открытии новых мастерских, снова и снова повторяя, что работа – это жизнь. В его словах был смысл – ленивых новичков изгнали из их гетто, потому что те не приносили пользы. Гетто Литцманштадта до сих пор сохранилось, и Эстер была благодарна Филиппу, который, несмотря на все тяготы, продолжал орудовать иглой. Да, он шил теплую, элегантную нацистскую форму, тогда как их собственная одежда медленно, но верно изнашивалась, но у него хорошо получалось, и их с его верным другом Томашем назначили «особыми работниками», благодаря чему они получили драгоценнейшую привилегию – дополнительную миску супа на обед. Благодаря этому Филипп мог отдать свой ужин матери или теще – пожилые женщины не работали, и на их карточки было даже мышь не прокормить.

Отец Филиппа работал вместе с сыном и отважно утверждал, что большая мастерская напоминает ему времена молодости, когда он был учеником. Мордехай получил ценнейшую работу – он чистил овощи в заводской столовой и мог кое-что принести домой. Эти припасы и подарки Ганса позволяли семье выживать. Другим повезло меньше, и их вид элегантного и сытого старосты вряд ли радовал. Эстер повернулась, чтобы уйти, но Марта остановила ее.

– Что он говорит?

– Не знаю, но вряд ли что-то хорошее. Хороших новостей не бывает.

Но народу на площади было слишком много, и Эстер пришлось остаться на месте. Румковский откашлялся, проверил работу микрофонов и заговорил:

– Дамы и господа, у меня хорошие новости.

– Вот видишь, – укорила Эстер Марта.

– Я, староста гетто, заметил явный недостаток места. Рад сообщить, что решение найдено. Очень скоро можно будет покинуть Литцманштадт и перебраться в сельские лагеря. Немцы сообщили мне, что рассматривают Аушвиц – там много места, чистый воздух и много работы. – Слушатели стали недоверчиво переглядываться и переговариваться между собой. Румковский громко добавил: – И больше еды.

Это привлекло всеобщее внимание.

– Насколько больше? – спросил кто-то.

– Намного больше. Вы будете работать на фермах, поэтому появится прямой доступ к продуктам на полях.

– Не мерзкая гниль, как здесь?

Румковский натянуто улыбнулся.

– Именно. Первые поезда отправятся через два дня. Чтобы зарезервировать место, завтра обратитесь в администрацию. Записывать будем в порядке живой очереди.

– Почему не сегодня? – спросил кто-то, и к нему присоединились многие.

Толпа подалась вперед, и Эстер удалось выбраться с площади.

– Звучит заманчиво, правда? – сказала Марта мужу.

Ной не был в этом так уверен.

– Я слышал об этих трудовых лагерях, – ответил он, ероша свои темные кудри. – Это мрачное, опасное место. Люди там строят дороги и долбят камни, а не собирают вкусные овощи – и это еще, если тебе повезет. Я считаю, нам нужно подождать.

Эстер с ним согласилась. Да, в гетто тесно и мало еды, но пока что здесь безопасно.

– Вот наш дом, – весело сказала Эстер, когда они добрались до своей улицы.

Трудно было назвать это домом. Чужие люди уже поселились в комнате родителей Филиппа, а теперь и Эстер привела новую семью. Когда они вошли, лица у всех помрачнели, но тут же прояснились, когда Ной открыл чемодан и достал несколько банок фасоли и – о чудо! – плитку шоколада.

– Пир! – воскликнул Филипп, приглашая всех войти.

Эстер была счастлива, что он встретил их так приветливо.

– Сегодня Марта помогла мне на сложных родах, – сказала мужу Эстер, пока все занялись освобождением места для вновь прибывших. – Я думала, ребенок умер, была уверена, но потом она…

Слова замерли на ее устах – в комнату вошла Лия. Волосы ее были в беспорядке, глаза покраснели. Рут кинулась к ней.

– Лия, что с тобой? Что случилось?

– Га…га… Ганс, – всхлипывая, пробормотала Лия.

Отец мгновенно вскочил, стиснув кулаки.

– Что он с тобой сделал?

Лия судорожно всхлипывала, словно ей не хватало воздуха.

– Он попытался меня поцеловать… Он сказал, что его отправляют в Берлин и он будет по мне скучать. Он спросил, буду ли я скучать по нему. Конечно же, я ответила, что буду, – я просто хотела быть вежливой. Но он прижал меня к шкафу и попытался поцеловать. Я оттолкнула его – сама не знаю, как у меня это получилось, ведь он гораздо больше меня… Наверное, он просто не ожидал такого… Ему, наверное, казалось, что его внимание мне… польстит… Но это не так. Я просто испугалась, оттолкнула его, и он упал. Он сильно стукнулся и разозлился… Он кинулся за мной, но мне удалось выскочить в коридор, а оттуда в кабинет – и он не успел меня схватить.

Все в ужасе смотрели на Лию.

– Он старший офицер? – спросил Беньямин.

– Какая разница?! – взревел Мордехай. – Кем бы он ни был, я морду ему начищу за такое!

– Ты этого не сделаешь, – резко оборвала его Рут. – Иначе с нами может произойти все что угодно.

– Но он же уезжает в Берлин, верно? – спросила Эстер, пытаясь сохранить спокойствие. – Ты же сказала, что он уезжает, да? Ты сказала, что он уезжает в Берлин?

Лия кивнула.

– Да. Сегодня.

– Значит, все в порядке.

– Пока что…

– Что ты хочешь сказать?

Все смотрели на Лию. Бедная Марта ничего не понимала. Дети ее смотрели на происходящее широко распахнутыми глазами, словно оказались в зоопарке.

– Что ты имеешь в виду? – повторила Эстер.

Лия громко сглотнула.

– Когда я выходила после работы, он поймал меня. Я пыталась уйти с другими девушками, но он сказал, что ему нужно сказать мне «пару слов», и мне пришлось остаться.

– Что он сделал? – зарычал Мордехай.

– Ничего, – быстро ответила Лия. – Я ничего ему не позволила, папа. Я не…

– Это не твоя вина, Лия, – Рут погладила дочь по волосам. – Все это не твоя вина.

Эстер виновато подумала, что это правда. Лия была слишком молода, но Эстер отлично понимала, чего хотел тот Ганс. И ее мать тоже это понимала, и отец. Но все были слишком рады германской говядине, чтобы предостеречь Лию.

– Что он сказал, Лия? – осторожно спросил Филипп.

Лия посмотрела на него. Губы ее дрожали.

– Он назвал меня «грязной ханжой» и… и…

Она покраснела.

– Это все пустое, – быстро проговорила Эстер. – Что бы он ни сказал, это неправда.

Лия с благодарностью посмотрела на нее.

– Но потом… потом он сказал, что я должна дождаться, когда в следующем году он вернется из Берлина. Тогда он будет старшим офицером и сможет «германизировать» меня. Что это значит, Эстер? Как он может это сделать?

Эстер крепко обняла сестру, отчаянно пытаясь подобрать слова. Вперед выступила Сара.

– Наверное, он просто изменит твое имя, Лия. Они же переименовали Лодзь.

Лия непонимающе посмотрела на нее и покачала головой.

– Нет. Я чувствовала, как он обнимал меня. Я чувствовала его дыхание на своей шее. Это нечто большее, да? – Она посмотрела на Эстер. – Да?!

Эстер обняла ее еще крепче.

– Это нечто большее, – кивнула она, понимая, как непоправимо стремительно повзрослела ее пятнадцатилетняя сестра. Сегодня ей повезло – она сумела сбежать. Но если этот Ганс вернется, то получится, что она лишь выиграла немного времени. – Я думаю, тебя нужно оттуда забирать.

– Может быть, уехать? – осторожно предложила Марта.

Эстер посмотрела на нее. Ей хотелось поверить Румковскому – свобода, свежий воздух, хорошая еда, – но что-то не позволяло это сделать.

– У нас есть время, – сказала она. – Нужно выждать. Я попрошу Бронислава узнать про эти лагеря, а потом мы решим. Хорошо?

– Хорошо, – согласились все.

– Я не хочу уезжать от вас, – Лия изо всех сил вцепилась в Эстер. – Я не хочу ехать в лагерь.

– Никто ни в какой лагерь не поедет, – успокоила ее сестра. – А теперь давайте ужинать.

Марта осторожно потянулась за фасолью, но впервые с момента закрытия гетто ни у кого не было аппетита.

Глава девятая. Январь 1942 года

АНА

Ана вышла из красивого дома неподалеку от Петрковской улицы (она никогда не называла ее Адольф-Гитлер-штрассе), сжимая в руке пачку марок, которыми с ней расплатились. Она попыталась сосредоточиться на чуде прекрасного рождения – молодая крепкая женщина, у которой уже был двухлетний сын, родила здоровых близнецов. Когда все закончилось, в комнату прибежал малыш. Он был так рад появлению сестричек, что это растрогало всех присутствующих. И неважно должно было быть, что семья была немецкой, недавно переехавшей из Австрии и получившей этот дом, поскольку отец семейства был известным профессором химии. Но это было важно.

Ана обернулась на окна, сияющие теплым светом сквозь падающий снег. Совсем недавно этот дом был любимым домом трудолюбивых евреев, которым теперь приходилось ютиться под одной крышей с десятью людьми в гетто. Может быть, они оказались в доме Аны. Трудно было не замечать множество немецких семей, прогуливающихся в новых парках, заполняющих новые театры и школы, не ощущая горечи. Несмотря на свой солидный возраст, Ане порой хотелось кинуться на землю посреди мерзкой «Адольф-Гитлер-штрассе», застучать кулаками, как маленький ребенок, и закричать: «Это нечестно!!!»

Сегодняшняя мать была очаровательной. В доме ничто не выдавало нацистских убеждений, кроме обязательного портрета крысоподобного фюрера. Муж роженицы оказался спокойным, достойным господином. Они очень обрадовались, что Ана свободно говорит по-немецки. Между схватками женщина расспрашивала ее об истории города. Этой семье повезло, но Ана чувствовала, что они никогда не поехали бы на север, если бы знали, как страдают те, кто обеспечил им эту жизнь. Она даже почти сказала об этом. Ана чуть было не спросила, считают ли они справедливым жить в роскоши за счет страданий других, но вовремя остановилась. К чему пустые вопросы?

Но этот вопрос был непустым.

Никогда прежде имущие и неимущие не различались так сильно. Рейх систематически грабил еврейское имущество, а сейчас пошли слухи, что под угрозой оказалась сама жизнь евреев. Ана вздрогнула и поплотнее укуталась в пальто. Снег усилился. Снег шел уже несколько недель, и вокруг лежали настоящие сугробы. Немцы встретили новый, 1942 год сладкими пончиками и пряным глинтвейном прямо на заснеженных улицах, а потом отправились к своим пылающим каминам и праздничным пирам. В гетто же людям приходилось сжигать собственные постели, чтобы хоть как-то спастись от мороза. Незнание не служило извинением.

Ана почувствовала прилив такой ненависти, что чуть не упала. Ей на помощь пришли женщина в большой меховой шубе и мужчина в эсэсовской форме. Уходя, он сказал что-то своей спутнице, и та рассмеялась. Ане безумно захотелось броситься на этого эсэсовца, вцепиться в его светлые волосы и заставить раскрыть свои голубые глаза и увидеть то зло, какое он принес в мир.

Ана начала задыхаться. Пар поднимался от ее рта в холодный воздух. Она положила руку на четки, висевшие у пояса, и принялась перебирать бусины, мысленно повторяя молитву Деве Марии. Впервые привычная молитва ее не успокоила. Господь простит ее за ненависть, переполнявшую ее душу.

Ана чуть не заблудилась. Она беспомощно оглядывалась вокруг и наконец, к огромному облегчению, увидела впереди мерцающие сквозь метель цветные огоньки. Собор Святого Станислава! Ана закрыла глаза, постаралась успокоиться и возблагодарила Господа: Он увидел ее отчаяние и послал ей сигнал. Вцепившись в саквояж, Ана поднялась по лестнице, вспоминая, как в прошлой жизни Эстер и Филипп сидели здесь со своими бутербродами. Она иногда видела их, когда спешила по своим делам, и замечала, как постепенно развивается их любовь: они садились все ближе и ближе друг к другу. Чудесные молодые люди! Ане оставалось лишь надеяться, что она сможет как-то поддержать обитателей гетто, пока это безумие не закончится.

В церкви было тепло и спокойно. Ана с благодарностью перекрестилась и присела на скамью, чтобы помолиться. Монах читал псалом 36. Ана склонила голову и полностью отдалась музыке слов: «А кроткие наследуют землю и насладятся множеством мира».

– Мария, Матерь Божья, сделай так, чтобы это сбылось, – прошептала она. – С любовью воззри на тех, кто служит, помогает друг другу, кто не сдается и пытается бороться с этим извращенным, жестоким злом, пришедшим в мир…

Ана остановилась и постаралась сосредоточиться на блаженных кротких, а не на их жестоких угнетателях, но это было трудно. Она открыла глаза, посмотрела на алтарь, пытаясь найти утешение в виде прекрасного храма. Здесь хотя бы не было солдат: нацисты верили только в своего проклятого фюрера. Они сами были своей религией. Они поклонялись собственному ложному чувству превосходства. Они…

– Кроткие… – повторила она вслух и покраснела, потому что сидевшая рядом дама нахмурилась.

Боже, как она выглядит – пожилая женщина, что-то бормочущая себе под нос? Нужно быть осторожнее, чтобы не попасть в психушку. Все знали, что нацисты практикуют «эвтаназию» больных – какое красивое слово, за которым скрывается безумная жестокость, маскирующаяся под ликом заботы.

– Как они смеют?..

Она снова заговорила вслух. Нужно идти домой, но разве это не дом?! Она поднялась со скамьи и медленно пошла к алтарю, не сводя глаз с висящего в высоте распятия. Неужели Он умер во имя человека, который превратился вот в это все? Наверное, Он сильно разочарован. С болью в сердце Ана отвернулась. Она ненавидела себя за то, что не обрела покоя, который так явно сулил ей Бог, зажегший огни среди метели.

И тут она заметила небольшую группу людей. Они стояли в часовне и что-то ожесточенно бормотали – в точности, как она сама несколькими минутами раньше. Она заметила, что они держат газету. Ана прищурилась и в свете свечей рассмотрела название «Польский еженедельник», подпольная газета. Она поспешила к этим людям. Они встретили ее настороженно, но тут вперед выступил молодой человек, в котором Ана узнала друга своего сына, Александра.

– Добро пожаловать, госпожа Каминская, – улыбнулся он.

Другие тоже пробормотали приветствие, но газета исчезла – кто-то явно спрятал ее за спиной. Ана подошла ближе.

– Могу я посмотреть?

– Простите?

– Могу я посмотреть газету?

– Но…

– Просто покажите мне ее, пожалуйста. Я хочу знать, что происходит в мире – что происходит на самом деле, а не то, что рассказывают нам нацисты.

Молодые люди переглянулись, и друг Александра пожал плечами.

– Мы можем ей доверять. Она работает с группой гетто.

Ана ощутила легкую гордость, но быстро одернула себя. Дело не в ней, а в тех, кого они пытаются спасти.

– И все же… – девушка смотрела на Ану с недоверием.

Ана сжала ее руки.

– Девушка, я каждый день вытаскиваю из женщин сморщенных, окровавленных младенцев… Мне не до экивоков…

Девушка недоуменно хмыкнула, но все же протянула ей запретную газету. Ана впилась в строчки, а один из молодых людей отошел к входу в часовню, внимательно следя за происходящим в соборе.

«Газовые камеры в Хелмно», – гласил заголовок. А дальше шли рассказы свидетелей и мутные фотографии. Евреев вывозили из Литцманштадта на поездах, а потом грузили в закрытые фургоны и душили угарным газом от моторов. Эти камеры смерти ехали вглубь леса, а там тела сваливали в ямы и сжигали, а пепел сбрасывали в реку. Человеческая жизнь заканчивалась в реке всего за час. Это было настолько чудовищно, что трудно было осознать.

– Неужели это правда? – ахнула Ана, всматриваясь в лица молодых людей.

Ей стало ясно, что им тоже трудно в это поверить, но это были не пустые слухи. Деревня Хелмно стала центром варварской операции. Нацисты сумели многих запугать дулами своих автоматов, но некоторые все же осмелились сбежать и рассказать правду. Все говорили одно и то же: евреев привозили на поездах, сгоняли в амбары, а потом грузили в фургоны – фургоны смерти.

– Они истребляют их, – прошептала девушка. – Истребляют эффективно и систематично. И то же самое происходит в месте, которое они называют Аушвиц. Это не трудовые лагеря, госпожа Каминская. Если бы это было так, евреев Лодзи не отправляли бы туда. Их посылают на смерть.

Ана перекрестилась и подняла глаза к распятию, где Христос страдал на кресте. Вот зачем Бог привел ее в это святое место – не для того, чтобы она обрела покой, но осознала цель. Она думала о евреях гетто, готовых идти и трудиться для рейха, но нашедших лишь смерть. Это было не просто несправедливо, не просто жестоко или варварски. Это было даже не зло в чистом виде. Она не могла найти слов для описания происходящего.

Перед ее глазами встало лицо Эстер. От недостатка пищи и постоянных переживаний Эстер страшно исхудала, но глаза ее по-прежнему горели – ведь она помогала своему народу. Ана несколько раз пыталась убедить девушку принять помощь подпольщиков и бежать, но та всегда отказывалась – в гетто у нее важная работа. Ана знала, что Эстер права: несчастным нужны отважные и добрые люди, такие как Эстер, только так они смогут выжить. Но что будет с самой Эстер?

Они думали, чтобы вызволить хотя бы ее сестру, Лию. Ана вспомнила, как Эстер что-то говорила о поездах и о домогательствах эсэсовца. Тогда она не обратила на эти слова внимания, сосредоточившись на акушерских вопросах, но теперь все стало ясно. Ей нужно предупредить подругу. Она должна сообщить, чтобы они ни за что, ни при каких обстоятельствах не отправляли сестру на этих поездах. Нужно придумать другой способ вытащить Лию из гетто – любой ценой.

– Спасибо, – сказала она молодым подпольщикам, пожимая им руки. – Спасибо за вашу работу. Это важно, очень важно. Нацисты думают, что танки, пулеметы и безумная ненависть несут им победу, но мы сможем победить их терпением, спокойной силой и любовью. Да благословит вас Господь!

И она вышла из собора, с благодарностью склонив голову перед Богом. Она поспешила домой, к Бартеку и сыновьям, чтобы придумать, как спасти евреев от их преследователей.

Глава десятая. Февраль 1942 года

ЭСТЕР

– Пакет для вас, сестра.

– Для меня? Но я не…

Эстер прикусила язык, заметив предостерегающий взгляд, и взяла пакет. Стараясь не привлекать внимания, она прошла через коридор на склад, заперла за собой дверь и открыла посылку. Внутри были обычные лекарства, но еще и длинное письмо. Эстер вскрыла конверт, вытащила необычный лист бумаги и в ужасе ахнула. Вверху было написано «Свидетельство о смерти», а внизу неразборчивым докторским почерком было вписано имя: Лия Пастернак.

– Лия! – ахнула она, пытаясь что-то понять.

Утром сестра была дома, собиралась на работу. Последние несколько дней она сильно волновалась, переживая из-за возвращения Ганса. Но пока все было спокойно. За зиму тысячи людей уехали поездами, и каждый раз семья думала, не отправить ли с ними Лию, но каждый раз решали, что лучше держаться вместе. Они молились за свою девочку, и Бог пока что хранил их. Но наступил 1942 год. Если Ганс вернется, времени не останется. Эстер снова и снова перечитывала зловещие слова. Руки ее дрожали. Даже нацисты не смогли бы за два часа кого-то убить и выписать свидетельство!

Пытаясь собраться с мыслями, Эстер развернула письмо. Письмо было написано печатными буквами, но смысл был ясен:

«Это свидетельство – пропуск для твоей сестры из гетто. Она не должна ехать поездами, потому что это совсем не то, что говорят. Есть те, кто ей поможет. Через два дня на фабрику твоего мужа прибудет телега, чтобы забрать груз военной формы. Если вы спрячете сестру под одеждой, наш человек вывезет ее из гетто. Властям вы представите это свидетельство. Вы должны оплакивать ее, но ваши сердца будут радоваться, потому что лично обеспечим ее безопасность, раздобудем новые документы и устроим в хороший дом. Молюсь, чтобы в скором времени вы воссоединились и были счастливы. Господь не оставит вас».

Эстер снова и снова перечитывала письмо. Спрятать сестру под одеждой. Представить свидетельство. Горевать. Смогут ли они? Ваши сердца возрадуются – конечно, они возрадуются.

Эстер пришлось работать довольно долго, но потом она нашла предлог, чтобы уйти. Она бегом побежала домой, к матери.

– Мы сможем вызволить Лию! Через два дня! Мы должны сказать ей сегодня. Скажи, чтобы она притворилась больной и вернулась домой. И нам нужно поговорить с Филиппом.

Мама перепугалась. Эстер понимала ее чувства, но им предложили спасение, и за эту возможность следовало ухватиться обеими руками. Она усадила Рут и терпеливо прочла ей письмо, а потом разорвала на мелкие кусочки и закопала клочки в золе камина. Свидетельство о смерти она спрятала над балкой на чердаке. Два дня! У них всего два дня! Сердце ее отчаянно колотилось. Она боялась, что так и будет, пока она не увидит, как телега выезжает за ворота гетто вместе с ее сестрой.

Той ночью они строили планы. Рут передала Лии, чтобы та начала кашлять. Когда девушка услышала, как два эсэсовца говорят о скором возвращении друга Ганса, воображаемая «болезнь» стала почти настоящей. Начальник отправил ее домой пораньше – почти неслыханное дело! Невыносимо было слушать постоянный кашель и видеть, как она кутается в драное одеяло. Лия выглядела так жалко, что Эстер почти поверила, что она на грани смерти.

– Ты должна быть смелой, Лия. Ты должна быть смелой и спокойной. Очень, очень спокойной. Ты сможешь?

Сестра посмотрела на нее серыми глазами, в которых плескался страх, но все же кивнула.

– Я смогу, Эстер. Я буду одна?

– Совсем недолго, дорогая. Когда ты выберешься из гетто, Ана о тебе позаботится.

Лия снова кивнула.

– Из гетто, – повторила она шепотом.

– Только если мы все сделаем правильно, – предостерег их Мордехай, судорожно сжимая руки.

– Мы сделаем, – спокойно ответил Филипп. – Мы сделаем.

Но это было трудно. Через два дня, когда телега могла прибыть в любой момент, Рут и Эстер провели Лию на задворки мастерской, крепко держа ее под руки.

– Ты должна лежать неподвижно, – предупредила Эстер. – Почти не дыша.

– Почти, – повторила Рут. – Но дышать нужно! Ты должна дышать каждый день этой жуткой войны.

Лия вцепилась в мать.

– Пойдем со мной. Мы обе сможем выбраться. Нам будет хорошо вместе.

Рут покачала головой.

– Худенькая девушка сможет спрятаться среди этих шинелей, но вдвоем – это слишком рискованно. Со мной все будет хорошо, Лия. Лишь бы знать, что ты в безопасности. А когда все закончится, когда этих чудовищ победят, мы найдем тебя и снова будем вместе.

Лия кивнула. В ее глазах блестели слезы. Эстер поторопила мать и сестру. Не стоит привлекать внимания, когда Лия должна умирать дома.

– Сюда.

Дверь фабрики была чуть приоткрыта – об этом позаботился Филипп.

– Ну все. – Эстер сжала руки сестры. – Лия, ты знаешь, что делать?

– Пробраться внутрь и спрятаться за третьей дверью слева, пока за мной не придут.

– Правильно.

На ухабистой дороге раздался грохот. Они обернулись и увидели, что к фабрике приближается большая телега. Вот оно! Это было спасение Лии! Эстер обняла сестру, стараясь вложить в это объятие всю свою любовь, но времени не оставалось, и она почти грубо втолкнула ее в приоткрытую дверь. По лицу Лии потекли слезы.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

– Мы тоже тебя любим. Иди же!

И Лия ушла. Она проскользнула сквозь дверь и закрыла ее за собой с тихим лязгом. Эстер и Рут стояли среди снега, глядя на серую железную дверь. Рут упала на колени, сложив руки и устремив взгляд к небесам, но времени не было даже на молитву. Эстер подняла ее, и они быстро зашагали прочь.

– Позволь мне посмотреть, – умоляла Рут. – Позволь мне посмотреть, как она уезжает! Позволь мне увидеть, что она в безопасности!

Эстер смотрела на мать. Ей тоже хотелось это увидеть, но они не могли рисковать. На кону стояли не только их жизни.

– Ты не должна плакать, мама. Ты должна быть сильной и спокойной.

– Я знаю, – Рут выпрямилась, вытерла слезы и поправила платок на голове. – Я знаю.

Они встали в очередь к пекарне у главных ворот гетто, сжимая в руках карточки. Впервые они были рады, что очередь движется так медленно. Обе не отрывали глаз от дороги. И вот появилась телега, груженная аккуратно сложенными шинелями. Рут сжала руку Эстер, но ничем не выдала себя. Эстер сжала ее руку в ответ. Сердце у нее так колотилось, что ей казалось, охранники слышат этот стук за двадцать метров.

Телега подъехала к воротам. К ней подошли четверо эсэсовцев. Возчик предъявил документы. Один эсэсовец стал изучать бумаги, а трое осматривали телегу. Один приподнял несколько верхних свертков. У Эстер замерло сердце. Эсэсовец отдал документы вознице и махнул охранникам у ворот. Ворота медленно открылись. Все получилось! Но когда возница взялся за вожжи, Эстер заметила на телеге движение.

– Нет! – прошептала она.

Один из эсэсовцев тоже это заметил.

– Halt! Стоять!

Возница подчинился. Эстер видела, как напряглась его спина. Второй эсэсовец обернулся, снял автомат и спокойно нацелился на телегу. Эстер представила, как Лия лежит под всеми этими шинелями. Насколько она глубоко? Сможет ли она уцелеть? Свобода была так близка – и вот…

Крик, раздавшийся в очереди, заставил Эстер подпрыгнуть.

– Ваша бедная мать! Помогите ей!

Рут упала на пол и оказалась вся в грязи. Очередь зашумела, раздались крики. Эстер упала на колени рядом с Рут.

– Поднимай шум, – прошипела мать. – Поднимай чертов шум! Как можно громче!

Эстер впервые слышала от матери такие слова, и это придало ей сил.

– Помогите! – закричала она, вскакивая и бросаясь к эсэсовцам. – Вы должны нам помочь – у моей матери… припадок!

– Припадок? – Охранник с автоматом оглянулся, губы его презрительно кривились. – Чертовы грязные евреи. Если они не кашляют и не дрищут, у них припадки!

Он передал автомат своему напарнику и с красным от ярости лицом направился к ним.

– Знаешь, что помогает при припадках? – прорычал он.

Эстер беспомощно покачала головой. Эсэсовцев явно больше занимало происходящее, чем скучная телега с шинелями. Они махнули вознице, чтобы тот проезжал. Эстер видела, как телега удаляется все дальше и дальше, увозя ее сестру все дальше от гетто.

– Хороший пинок, вот что!

– Нет!

Эстер закрыла мать своим телом, хотя эсэсовец уже был готов пнуть ее тяжелым сапогом. Удар пришелся по руке. Она ощутила острую боль, но ее вмешательство еще больше разъярило нациста. Схватив ее за больную руку, он оттащил ее в сторону и пнул ее мать. Рут скорчилась от боли. Стоявшие в очереди отступили, зажимая рты руками. Они ничего не могли сделать. Эсэсовец снова и снова пинал хрупкое тело Рут, но наконец ему это надоело, и он с грубым смехом отошел. Рут лежала неподвижно.

– Видите, – бросил эсэсовец через плечо. – Больше никаких припадков – лечение помогло.

Нацисты громко расхохотались и вернулись к воротам, оставив Рут валяться в грязи. Эстер подбежала к ней, сжала в объятиях.

– Мама?

Глаза Рут были полны боли, но она все же дышала.

– Она выбралась? – выдохнула она. – Лия выбралась?

– Выбралась, – прошептала Эстер, осторожно отводя волосы с ее лица.

– Тогда это стоило того, – улыбнулась Рут.

Глаза ее закатились, и она обмякла на руках Эстер.

АНА

Увидев, как телега катит по темному переулку, Ана бросилась к ней.

– Лия, – прошептала она. – Лия, ты здесь?

Тишина.

– Лия, это Ана. Ты в безопасности. Можешь выбираться.

Бартек и мальчики начали поднимать верхние свертки. Шинелей было много, они были тяжелыми. А что, если девушка задохнулась? Или они ее задавили? А вдруг…

– Ана?

– Лия!

Они подняли еще несколько свертков, и вот Лия смогла выбраться, слабая, но целая. Она осматривалась вокруг, словно попала в волшебную страну.

– Я выбралась, Ана? Я правда выбралась?

– Ты выбралась, – улыбнулась Ана. – Мы вывезем тебя из города. Вот твои документы. – Она протянула ей новые документы, вышедшие из типографии Бартека. – Теперь ты – Лена Каминская, моя двоюродная сестра. Ты помогаешь своей тете Кристине в деревне, чтобы она могла обеспечить великий рейх хорошими овощами.

Лия – Лена – схватила документы. Она все еще не могла поверить, что это происходит с ней.

– Когда мы едем?

– Сейчас.

Мальчики уже снова загрузили телегу, и та покатила дальше к поезду, который должен был доставить шинели на фронт. Прошлым летом немцы поразили всех – они напали на Россию, и теперь их бедным солдатам нужны были теплые шинели, чтобы пережить советскую зиму. Ане захотелось сжечь все – пусть они замерзают в русских снегах, как мерзнут евреи в гетто, но нужно было следовать плану подпольщиков: терпение, спокойная сила и любовь. Пусть шинели катят на фронт. Ана пересадила Лию в маленькую телегу.

– Ты везла овощи на вокзал, чтобы выполнить план, назначенный тебе местным советом, а теперь возвращаешься домой со своим кузеном Александром.

Лия нервно повернулась к Александру. Тот в теплой крестьянской одежде уверенно держал в руках поводья.

– Он не такой страшный, как кажется, – шепнула Лии Ана. – Александр мой сын. Он доктор.

– Доктор?

Ана улыбнулась.

– Сегодня все занимаются не своим делом.

Она вытащила из кармана ножницы и разрезала нитки, удерживавшие на пальто Лии ненавистную желтую звезду. Ана оторвала звезду. Лия с недоумением смотрела на собственную грудь, словно произошло чудо. Ана поцеловала ее.

– Поезжай, дорогая. Будь свободна и счастлива, насколько сможешь. И старайся не думать о семье – они благодарят Бога за твое спасение.

Лия кивнула. Со слезами на глазах она отважно уселась в телегу рядом с Александром. Он укутал ее одеялом. Хотя одеяло было старое и рваное, Ана заметила, с каким восторгом Лия погладила его. Она в очередной раз возненавидела нацистов за то, что они сотворили с несчастными невинными людьми. «Кроткие наследуют землю», – напомнила она себе. Но Ана знала, что это возможно только с помощью. Ее помощью. Сегодня они спасают Лию, и это настоящая победа. Но в гетто остается слишком много людей, и им грозят газовые камеры. Не время расслабляться. Нужно делать больше, намного больше.

Глава одиннадцатая. 1 сентября 1942 года

ЭСТЕР

Эстер осторожно сняла последние швы с ноги старого господина Беккера и с гордостью посмотрела на аккуратный шрам.

– Все заживает прекрасно, господин Беккер.

– Благодаря вашим швам, сестра.

– И шовному материалу от подпольщиков.

Он подмигнул ей.

– Им не следовало связываться с евреями, верно? Никто лучше нас не обращается с иглами. Как только они пытаются нас разделить, мы сразу же собираемся вместе.

Эстер улыбнулась и кивнула, желая, чтобы это было правдой. Они спасали разве что каждого двадцатого еврея, страдавшего от холода и голода. А бедный господин Беккер получил рану от заскучавшего эсэсовца. И эти поезда…

Вскоре после драматического бегства Лии они получили известие от Аны, что та в безопасности, живет в деревне с кузиной Аны, Кристиной. С того дня они каждый день возносили благодарственные молитвы. Хотя бы одна из них сможет пережить эту войну. Но летом 1942 года ничто не предвещало ее окончания. Немцы почти взяли Сталинград. Похоже, в этой войне они одерживали победу. Если нацисты захватят мир, еврейский народ погибнет.

Каждый день приходили новые слухи о «ферме» Румковского в Аушвице – свежий воздух, много еды. Самых крепких евреев действительно отправляли на работы, но остальных ожидали лишь газовые камеры. Добровольцев на поезда больше не было, но многие уже отправились. В гетто стало свободнее. Марта и Ной с тремя детьми все еще жили в их гостиной, но другая семья перебралась из комнаты Беньямина и Сары, поэтому Эстер и Филипп снова заполучили свой любимый чердак. Сегодня вечером они праздновали третью годовщину предложения Филиппа. Две недели они собирали карточки и выменивали продукты, чтобы приготовить бигос и съесть на своем чердаке. У них был даже свежий хлеб и полбутылки вина – подарок от благодарного молодого отца, сумевшего сохранить целый винный погреб. Эстер дождаться не могла вечера.

– Вот и все, господин Беккер, – сказала она, промывая место снятых швов драгоценным антисептиком. – Вы как новенький!

– Вы ангел! Немногие стали бы возиться с сырьем для газовой камеры, таким как я.

– Господин Беккер, перестаньте!

Старик пожал плечами.

– Это правда. Если я не вернусь на работу, меня заберут при следующей же перекличке.

– Чушь! – отрезала Эстер, хотя успокаивала она, скорее, себя, чем своего пациента.

Ее бедная мать вроде бы оправилась от январского избиения, но Эстер боялась, что внутренние повреждения более серьезны. Рут постоянно задыхалась. Ей совсем не хотелось есть.

– Это хорошо, что мне не хочется есть, – с улыбкой говорила она, перекладывая свой хлеб на тарелку Филиппа, но все понимали, что это не так.

Кожа Рут посерела, у нее стали выпадать волосы. Она постоянно лежала в своей комнате – благодаря этому ей удалось избежать летнего тифа. Но зимние ветры уже начали продувать улицы гетто. Эстер боялась, что у матери начнется туберкулез. Сара держалась получше, но и она выглядела гораздо старше своих пятидесяти лет. Филипп нашел ей работу в «матрасной мастерской», которая открылась в старой церкви, но перья и опилки, которыми набивали солдатские матрасы, забивались в легкие работниц. Саре приходилось очень тяжело.

Система развивалась дальше. Когда еврейская полиция начинала собирать «добровольцев» на очередной поезд, старых и слабых прятали. Дети помогали им окольными тропами добираться до домов, где уже прошли обыски. Это не всегда срабатывало, но пока что Рут и Саре удавалось избегать депортации. И все же никто не ложился и не выходил из дома, сердечно простившись с близкими, – ведь это в любой момент могло стать последним прощанием.

Эстер посмотрела на часы. Еще даже не полдень – она так не скоро сможет уединиться на чердаке с мужем. Руки автоматически выполняли свою работу, но мысленно она представляла, как сидит с Филиппом за столом, сделанным из металлического ящика, который он «освободил» с фабрики, и накрытым потрепанной простыней. Подарка у нее не было, но она знала, что это драгоценное время наедине друг с другом станет лучшим подарком для обоих.

– Сестра!

С дальней постели ее звала госпожа Гелб. Ей явно нужно было в туалет, бедняжке. Эстер забыла о мечтах, зная, что через несколько часов они осуществятся, и вернулась к своим обязанностям. Но госпоже Гелб не нужно было в туалет. Она сидела на кровати и тыкала рукой в открытое окно. Эстер не успела понять, что случилось, как услышала крики:

– Raus! Raus!

Под их окнами находился главный вход в больницу. Эстер услышала хлопанье дверей и леденящий душу стук тяжелых сапог по выложенному плиткой полу.

– Поднимайтесь! Все на выход! На выход!

– Куда? – непонимающе спросила госпожа Гелб.

Никто не ответил, но ответ все знали. До этого момента больницы обладали иммунитетом, но, похоже, этому пришел конец. Эстер замерла от ужаса. Шаги приближались. В отделение ворвались четверо эсэсовцев.

– Raus! Raus!

Вперед выступил доктор Штерн. Он судорожно пригладил седые волосы, поправил свою кипу.

– Что это значит, офицер? Чего вы хотите от больных людей?

Офицер склонился к нему очень близко и выплюнул прямо в лицо:

– Мы хотим избавиться от них.

– Но они нездоровы.

– Именно! Это рабочее гетто для работающих людей.

Доктор Штерн отважно расправил плечи:

– Когда им станет лучше, они вернутся к работе…

– И когда это будет? Ваши отговорки, доктор, отвратительны!

– Но у нас нет лекарств, перевязочных материалов, нет…

Офицер резко ударил его по лицу, и доктор отшатнулся.

– Так-то лучше. А теперь – чего вы ждете? Поднимайтесь! Выходите!

Некоторые пациенты начали робко выбираться из постелей. Эсэсовцы кружили вокруг них, подгоняя, словно скот, и направляя к лестнице. Одна женщина споткнулась и поползла на коленях. Другая, со сломанной ногой, не справилась с костылями. Ее толкнули так, что она покатилась по лестнице и с громким стуком ударилась головой о стену.

Эстер выступила вперед.

– Пожалуйста… Позвольте нам помочь… Это будет более… – она не сразу нашла подходящее слово. – Более эффективно.

Это сработало. Главный эсэсовец кивнул, и Эстер и другие работники больницы стали помогать инвалидам спускаться по лестнице. Было мучительно тяжело провожать людей на верную смерть, но, по крайней мере, они могли пройти этот путь хоть с каким-то достоинством.

– А теперь ты! – раздался сзади голос нациста.

Эстер оглянулась и увидела, как господин Беккер, скрестив руки, хмуро сидит на своей постели.

– Нет.

– Нет?! – изумился эсэсовец. – Что нет?

– Нет, я не пойду с вами. Я не хочу умирать в газовой камере, бессильно царапая стенку в агонии. Лучше пристрелите меня здесь, в моей постели.

– Пристрелить тебя? – нацист расхохотался. – Я не буду тратить пулю на грязного еврея. Поднимайся!

– Нет!

Эстер с восхищением смотрела на господина Беккера. Но нацист уже навис над ним и вытряхнул его из постели.

– Ты не хочешь спускаться по лестнице?

– Нет, – повторил господин Беккер. Голос его дрогнул.

– Что ж, тогда к твоим услугам окно.

Он схватил господина Беккера, подтащил к окну и без малейшего колебания вышвырнул его на улицу. От ужаса Эстер закрыла глаза, но не услышать хруст старых костей, ломающихся от удара, не могла. Ей оставалось лишь молиться, чтобы он умер мгновенно.

– А вы что стоите, сестра? Тоже хотите последовать за ним?!

Эстер замотала головой, повернулась и побежала вниз по лестнице.

На улице царил хаос. К вокзалу в районе Марысин гнали не только пациентов больницы, но и множество стариков. Раздавались стоны, рыдания и крики: «Милосердия!». Но все было тщетно. Все знали, что милосердие нацистам неведомо. Эстер сразу же подумала о матери. По переулкам она кинулась домой. У дома ее остановила Далила, добрая женщина, которая когда-то была пухлой, как сладкая булочка, но теперь все ее тело было покрыто складками серой кожи.

– Я видела, что они спрятались.

– Простите?

– Ваши матери, Сара и Рут. Я спрятала их с моей мамой. Мой Ишмаэль плотник, и у нас в доме есть фальш-панель. Они за ней. Надеюсь, все обойдется, но лучше не привлекать внимания к дому.

– Конечно! – Эстер сжала руку соседки. – Спасибо большое!

– Мы должны держаться вместе, Эстер. Только так кто-то из нас сможет это пережить.

И она ушла, скрывшись в доме, где прятались близкие Эстер. Эстер оставалось лишь молиться, чтобы их отцы благополучно пережили этот день на работе вместе с Филиппом. Мысли о сбежавшей Лии грели ее душу. Но тут из дома выскочила Марта с тремя детьми. Эстер поспешила к ней.

– Куда ты идешь?

– Румковский будет выступать. Он скажет, что происходит. Господи, Эстер, что он нам скажет?

Эстер удивилась наивности Марты. Та продолжала слушать старосту с первого дня их знакомства, когда они вместе принимали ребенка. С тех времен родов было много, и Эстер была благодарна за стоическую помощь Марты. Но сегодня та была в полной панике. Эстер замутило при мысли о том, чем эта паника вызвана. В больнице эсэсовец сказал: «Это рабочее гетто, только для работающих людей». А кто не работает? Дети!

«Не может быть!» – подумала Эстер, но тут же перед ее глазами встал эсэсовец, выбросивший господина Беккера из окна с такой легкостью, словно это был мусор. Для этих людей нет ничего невозможного. Она взяла у Марты ее младшего, и они пошли на площадь.

Здесь собралось почти все гетто. Эстер оглянулась в поисках Филиппа, но разглядеть одного человека в такой толпе было невозможно. Румковский уже поднялся на сцену и откашлялся. На сей раз даже он казался подавленным. Эстер, не переставая, гладила малышку Зиллу по голове, ожидая слов старосты. Тот поднял руку, и наступила напряженная тишина.

– Сегодня гетто пережило тяжелый удар, – мрачно сказал он.

Румковский оглядел толпу. Он вцепился руками в трибуну, словно ноги его не держали.

– Они потребовали у нас самое дорогое – детей и стариков.

– Нет! – ахнула Марта. По площади разнесся мучительный стон.

Эстер искала слова, чтобы утешить подругу, но все было бесплодно. Конечно, он ошибся, только не детей. Она пыталась сосредоточиться на выступлении, но слова старосты были невыносимы ни для мужчин, ни для женщин.

– Я старик, мне остается лишь протянуть руки и молить: «Братья и сестры, дайте их мне! Отцы и матери, дайте мне ваших детей…»

Марта упала на колени, вцепилась в детей, слепо зашарила руками, чтобы найти Зиллу. Эстер наклонилась, чтобы передать ей ребенка. Она вполуха слушала, как Румковский говорит о полученном приказе выслать более двадцати тысяч евреев. Ему и совету пришлось принять тяжелое решение, кого включить в списки.

– Мы думали не о том, скольких мы потеряем, но о том, скольких спасем, – голос его превратился в мучительный стон. – Я не смогу утешить вас сегодня. Я пришел, как грабитель, забрать у вас самое дорогое. Я должен выполнить этот страшный, кровавый приказ. Я должен отсечь руку, чтобы спасти тело. Я должен забрать детей. Если я этого не сделаю, других тоже заберут.

Он продолжал говорить, как старался переубедить нацистов, но его уже никто не слушал. Все слышали только страшный вопль из ада: «Отдайте мне ваших детей, отдайте мне ваших детей, отдайте мне ваших детей».

Глава двенадцатая. 12 сентября 1942 года

ЭСТЕР

В гетто воцарилась зловещая тишина. Сегодня был праздник Рош Хашана, но никто не праздновал. За семейными столами не собирались семьи. Есть никто не мог. По улицам не бегали дети, не созывали друзей, не кидались камешками и не играли в игры. Старухи не сидели на ступеньках, наблюдая за малышами и чистя жалкие овощи на ужин. Не плакали младенцы. Рыдали лишь матери, из чьих рук их вырвали.

Всю неделю еврейская полиция и их хозяева из СС терроризировали гетто, выискивая тех, кто не был зарегистрирован на работе. Они врывались в дома, хватали людей, вытаскивали детей с чердаков, младенцев из бочек, ящиков и колодцев – отовсюду, где их пытались спрятать. Они протыкали штыками все матрасы и диваны, стреляли в стены, посылали собак в подвалы и сараи. Улицы, ведущие в Марысин, заполнились напуганными детьми, цеплявшимися за руки бабушек и дедов. Каждый день зловещие поезда уносили их прочь.

Теперь в осеннем воздухе раздавались лишь стрекот швейных машин, лязг штампов и шум ткацких станков. Гетто работало, чтобы выжить, хотя уже никто не знал, хочет ли этой жизни. Зачем жизнь, когда нет поколения старшего и нового, которое придет после? Ради чего работают люди – чтобы выторговать еще несколько дней этого жалкого несуществования?

Некоторым удалось уцелеть. Рут и Сара вчера выбрались из своего убежища и снова были дома, но Марта ушла – она не отпустила детей на поезд одних. Ной сидел в углу, ерошил свои темные кудри и плакал. Он пытался последовать за своей семьей, но его жестоко вытолкнули из переполненного товарного вагона. Широкие плечи Ноя были слишком ценны для нацистов, чтобы позволить ему уйти с его близкими…

Вся семья собралась за столом, но есть никому не хотелось.

– В следующий раз заберут нас, – сказала Рут. Голос ее дрожал, но держалась она уверенно.

– В следующий раз, – повторила за ней Сара, глядя в пол. – Эстер, ты должна уйти. Вы с Филиппом должны уйти, как Лия. Я готова умереть, лишь бы вы выбрались.

– И я, – кивнула Рут. – Тысячу раз.

Мужья обняли своих жен, торжественно кивая.

– Мы свое прожили, – сказал Мордехай. – У нас была юность, были дети, мы прожили долгую счастливую жизнь… А вы так молоды… Эстер, свяжись с Аной и Бартеком. Выбирайтесь отсюда и живите – за себя, за нас, за детей, которые станут нашим продолжением. – Он воздел руки к небу и дрогнувшим голосом произнес: – Пожалуйста! Вы должны попытаться – ради нас!

Эстер посмотрела на Филиппа. До сих пор она не пыталась выбраться, зная, что нужна тем, кто остался в гетто. Но зачем нужна медсестра, если нет пациентов? И акушерка без матерей? И все же сами мысли о бегстве вселяли в нее чувство вины. Филипп обнял ее теплой рукой и нежно поцеловал в губы.

– Пора, – сказал он. – Пора, Эстер.

Она покачала головой. В ее глазах стояли слезы. Но она не представляла, что делать дальше. Все знали, что выход только один.

– Пора, – согласилась она.

Глава тринадцатая. Февраль 1943 года

АНА

Ана открыла скромную картонную коробку и в сотый раз проверила все детали. Над убедительно польским именем «Эмилия Новак» красовалась фотография Эстер с самым торжественным выражением лица. Эмилия числилась доброй католичкой из Лешицы, работавшей в Варшаве медсестрой. У Аны были знакомства в тамошней больнице еще со времен учебы в акушерском училище, поэтому она сумела обеспечить Эстер-Эмилии достоверную легенду. Они с «Филиппом Новаком», прибыв в столицу, знали, куда пойти.

Непонятно было, стоит ли записывать Филиппа портным, учитывая, что большинство портных в Лодзи были евреями. Но ему была нужна работа, а в Варшаве имелось немало тайных ателье, поэтому его записали жителем Варшавы, прибывшим в Лодзь за материалами. В их документах не хватало лишь отпечатков пальцев – они должны были оставить их самостоятельно, как только удастся выбраться из гетто – если удастся.

Ана сложила документы и со вздохом убрала их в коробку. Они в четвертый раз планировали бегство молодой пары, и снова все сорвалось. Отличный плотник из подполья сделал в одной из телег, которая доставляла и вывозила товары из гетто, двойное дно, и за последние два месяца этим способом выбралось немало людей, но это было непросто. Обычно телеги прибывали в гетто, груженные овощами, и вывозили товары, изготовленные в мастерских. Но в первые месяцы 1943 года количество беглецов выросло, и еврейская полиция и эсэсовцы стали очень тщательно проверять телеги. Часто было просто невозможно выбрать момент, чтобы беглецы могли укрыться в тайном отсеке.

Четыре раза Ана с тревогой ожидала появления телеги в переулке, и четыре раза возница с виноватым видом проезжал мимо. Она уже начала думать, что у них ничего не получится. Ее охватывало отчаяние. Слухи об убийствах в Хелмно прекратились, и это было хорошо, но потом пошли слухи о подозрительной активности в нацистских концлагерях, особенно в Аушвице. Говорили, что там строят гигантский крематорий, что могло означать лишь одно – нацисты перестали «содержать» евреев и начали по-настоящему истреблять их. Мелкие гетто в польских городах закрывали, и скоро очередь могла дойти до больших, как бы усердно ни трудились их обитатели. Эстер и Филиппа нужно было вызволять – и срочно.

– Если они так тщательно проверяют телеги, нам нужно найти другой способ, – сказал Александр.

– Какой же?

– Я знаю одну девушку из группы, которая роет туннель из старого винного погреба. Времени уйдет немало, но если это удастся, сбежать сможет множество людей. Я попытаюсь разузнать побольше.

Сердце у Аны замерло. Ее средний сын был преисполнен такой решимости! Она любила и гордилась им, но в то же время и боялась за него.

– Ты будешь осторожен, Сандер?

– Конечно, мама. Не волнуйся за меня. Якуб делает важное дело – готовит документы. А я должен освободить людей, которые смогут ими воспользоваться.

Якуб просиял. Он стал настоящим специалистом по изготовлению фальшивых документов – печатал бланки, а потом имитировал разные детали и подписи. Он сделал почти идеальную копию официальной печати. Главное было вызволить людей из гетто.

– Не волнуйся, мама, – сказал он. – Мы очень скоро вытащим Эстер и Филиппа и отправим их в Варшаву. Они увидят, как закончится эта чертова война. Русские сражаются изо всех сил. Они гонят нацистов прочь. Перелом наступил, я в этом уверен. Еще год, и мы все отправимся к Филиппу «Новаку» за новыми костюмами в честь победы союзников.

Ана улыбнулась.

– Вы – хорошие дети, Господь вас благослови. Мы с отцом гордимся вами. А теперь давайте снова спрячем документы до следующего раза.

Александр поднялся, взял коробку, но, как только Ана наклонилась, чтобы спрятать ее, раздался громкий стук в дверь.

– Быстрее! – воскликнул Якуб.

– Открывайте! – раздался громкий крик со зловещим немецким акцентом. – Открывайте немедленно!

Ана сунула коробку в щель.

– Иду, иду, – откликнулась она и громко затопала к двери, стараясь выиграть время, чтобы мальчики успели замаскировать коробку ящиками. В дверь громко барабанили. Наконец, Ана открыла замки.

– Простите, мои пальцы не столь проворны, как раньше, – сказала она на хорошем немецком.

Пришедшие опешили, и тот, что стоял впереди, даже снял фуражку, но за его спиной стояли еще трое. Ана задрожала. Четыре эсэсовца – это плохой знак.

– Чем могу вам помочь?

Старший офицер вышел вперед.

– Уверен, вы сможете, фрау Каминская. Мы считаем, что у вас есть контакты с подпольем. Мы считаем, что члены вашей семьи, – он перевел взгляд на вышедших на помощь матери Александра и Якуба, – занимаются тем, что является нарушением польских законов и сознательным саботажем указов Третьего рейха.

– Нарушением?! – изумилась Ана, пытаясь сдержать дрожь в руках. – Я?

– Члены вашей семьи, – ответил офицер, вошел в дом и скомандовал своим людям: – Обыщите здесь все!

Трое эсэсовцев принялись переворачивать мебель и срывать картины и фотографии со стен. Ни о каком уважении речи не шло. Ане стало плохо. Эта красивая квартира не была их настоящим домом, но за последние два года они к ней привыкли. Ей было невыносимо видеть, как эти эсэсовские звери разрушают ее. Она ощутила новый прилив ненависти к завоевателям, и это придало ей сил выступить против них.

– В этом доме не происходит ничего противозаконного. Мы честные, работающие люди, занимаемся своим делом.

– Каким? Предъявите документы!

Он просмотрел документы Аны, потом Александра. На документах Якуба он задержался.

– Ты работаешь в типографии?

– Да.

– И что ты там печатаешь?

– Все, господин. Книги, газеты…

– Документы?

– Да, мы печатаем документы по заказу рейха.

Эсэсовец схватил Якуба за воротник и прижал к стене.

– Или для нелегалов?!

– Нет, – возмутился Якуб. – Только для рейха, господин.

Уголком глаза Ана заметила, что один из солдат дошел до того места, где были спрятаны документы. Она заставила себя отвести взгляд, чтобы ненароком не привлечь внимания. Если они найдут фотографии Эстер и Филиппа, их выследят и мгновенно убьют. Попытка спасения их погубит. Оставалось только молиться, чтобы Сандеру хватило времени надежно спрятать коробку.

Офицер отпустил Якуба так же стремительно, как схватил.

– Что-нибудь нашли? – рявкнул он.

Эсэсовцы отрицательно покачали головами. Ана с облегчением заметила, что солдат отошел от опасного места. Немцы отправились в спальни. Хотя Ане была ненавистна сама мысль, что они будут лапать ее личные вещи, это было лучше, чем рисковать дальше.

– Это неважно, – заявил старший офицер, расхаживая вокруг троих Каминских, как большой кот. – У нас есть информация, что они замешаны, и этого достаточно.

– Откуда у вас такая информация? – возмутился Сандер.

– Из источника. Из очень надежного источника.

– Из очень лживого источника, – вспылил Сандер.

Ана протянула руку, чтобы успокоить его, но офицер неожиданно улыбнулся.

– Удивительно, что могут сказать люди, если их немного… убедить… – Он пристально посмотрел на Сандера. – И ты в этом убедишься.

Ана увидела, как Якуб косится на дверь. Ей захотелось, чтобы он сбежал. Трое эсэсовцев были в спальнях, а старший не оставит их с Сандером, чтобы броситься в погоню. Якуб может просто сбежать. Но старший офицер, словно почувствовав ее мысли, неожиданно схватил ее, заломив руку за спину. Боль была такой острой, что она не сдержала крика.

– Только попробуйте пошевелиться – и ваша мать умрет.

Он вытащил из кобуры пистолет и приставил к ее виску. Ана почувствовала ледяной холод. Она задрожала от страха. Ну и пусть! Если ее мальчики смогут сбежать, она с радостью погибнет. Но тут вернулись остальные эсэсовцы, и шанс был упущен. Хорошо еще Бартека и Бронислава не было дома.

– Что-нибудь нашли? – рявкнул старший офицер.

– Только это – подозрительные инструменты…

Один из них открыл саквояж Аны, вытащил щипцы и помахал ими в воздухе.

– Это чтобы вытаскивать ребенка из женщины, – пояснила Ана и рассмеялась, когда он бросил их, словно они неожиданно раскалились. – А это, – она указала на скальпель, – чтобы перерезать пуповину, принять ребенка и извлечь плаценту.

Солдаты слушали ее с отвращением, и Ана возненавидела их еще сильнее.

– С вами всеми было то же самое, когда вы были милыми, невинными младенцами, а…

– Достаточно!

Старший офицер потянул ее руку вверх с такой силой, что чуть не вывихнул.

– Дева Мария, Матерь Божия, – начала она молитву, пытаясь обрести силы, но эсэсовец больно пнул ее в голень.

– Заткнись! Прекрати нести этот религиозный бред! Ты теперь в рейхе – здесь нет места дурацким суевериям! Пошла!

Он толкнул ее к дверям. Силы оставили Ану – и ненависть больше не помогала.

– Куда?

– В камеру. Гостеприимство гестапо сделает вас более сговорчивыми.

– Но она же не сделала ничего плохого, – вступился Якуб. – Берите нас, но оставьте ее. Она просто старая женщина, акушерка. Она ничего плохого не делала.

– Тогда ей нечего бояться, – с издевательской улыбкой процедил эсэсовец. – Пошли!

Он вытолкнул Ану на лестницу. Ей стало холодно.

– Пальто… Могу я надеть мое пальто?

Офицер что-то проворчал, и эсэсовец снял ее пальто с вешалки и ощупал карманы. С победным видом он вытащил из кармана маленькую жестянку и протянул ее начальнику.

– Ага! Что это у нас?

К огромному облегчению Аны, он держал в руке банку от зубного порошка.

– Это мои медицинские документы, – пояснила Ана. – В жестянке они не отсыреют.

– Горазды вы врать, – рявкнул эсэсовец, но, открыв банку, действительно обнаружил внутри документы, подтверждающие ее квалификацию акушерки. С кислым видом он сунул жестянку в карман и сунул пальто ей в руки.

– Пошли! – рявкнул он.

Оттягивать дальше было нельзя.

Ана с сыновьями спустилась по лестнице. Их затолкали в темный фургон. Соседи боязливо выглядывали из дверей. Оставалось лишь молиться, что кто-нибудь предупредит Бартека и Бронислава, чтобы они не попались в ловушку СС. Дверцы машины громко захлопнулись. Ана подумала, что может никогда больше не увидеть любимого мужа.

Единственным утешением было то, что коробку с документами не нашли. Они схватили ее, Сандера и Якуба, но Филипп и Эстер не пострадали. Но и выбраться из гетто они не смогут. Их ждет лагерь смерти, и мысль об этом причинила Ане боль такую же сильную, как ждала ее в зловещих застенках гестапо.

Часть вторая. Аушвиц-Биркенау

Глава четырнадцатая. Апрель 1943 года

ЭСТЕР

– Ну же, мама, выпей – это придаст тебе сил.

Эстер поднесла к губам матери чашку с бульоном и заставила ее немного выпить. Рут старалась изо всех сил, но она так ослабела, что сил не хватало даже на глоток. Эстер молилась о терпении. Ей нужно было возвращаться в больницу, но она не могла оставить своего драгоценного пациента.

– Хорошо, мама. Нам нужно всего лишь немного времени…

Рут с извиняющимся видом смотрела на дочь. Лицо ее страшно исхудало. Эстер сосредоточилась на бульоне. Мама старалась изо всех сил. Эстер улыбнулась ей.

– Хорошо… Очень хорошо…

Рут сделала еще глоток, и в душе Эстер зародилась надежда. Зима была долгой и холодной. В гетто свирепствовал туберкулез, который буквально косил несчастных. В начале января умерла бедная Сара. Она так страшно кашляла, что ее страдания были невыносимы для близких. Когда Господь наконец-то прибрал ее, все почувствовали, что это благословение. Эстер оплакивала свекровь – вся их совместная жизнь прошла в тяготах и страданиях. Она старалась утешить Филиппа, обнимая его по ночам, когда он не мог сдержать слез горя. Рут же по-прежнему цеплялась за жизнь. Когда настала весна, Эстер почувствовала, что мама может поправиться – если только будет есть.

Единственное, чего им не хватало, это времени. Зимой поезда из гетто уходить перестали – наверное, немецким солдатам не хотелось гнать людей на смерть по снегу и льду. Но в последнюю неделю поезда снова появились, и все, кто не работал, могли в них оказаться. Рут нашли легкую работу в пекарне – благодарная бабушка принятого Эстер в первый день Хануки мальчика оказала ей эту услугу. Если мама сможет подняться с постели, все будет хорошо.

– Доешь, мама, пожалуйста.

Рут закатила глаза, но сделала еще глоток.

– Не знаю, почему ты со мной возишься, дорогая…

– Потому что я люблю тебя, мама.

В глазах Рут сверкнули слезы. Она протянула тонкую руку и на удивление крепко обняла дочь.

– Ты хорошая девочка, Эстер. Как бы мне хотелось, чтобы тебя удалось освободить.

– Я рада, что у нас не получилось – тогда я не смогла бы позаботиться о тебе.

Это было правдой, но Эстер не смогла сдержать сожаления при мысли о том, как близки они с Филиппом были к освобождению из этого ада. Четыре раза они прятались на фабрике Филиппа, выжидая момента, чтобы спрятаться в телеге, но каждый раз появлялась еврейская полиция. Полицейские слонялись в самых неподходящих местах, и молодые супруги так и не смогли забраться в телегу. А потом прозвучало страшное слово: «Прекращение».

Эстер до сих пор не знала, что случилось, но с тех пор она ничего не слышала об Ане, а ее сын Сандер больше не водил трамваи. Каждую ночь они с Филиппом опускались на своем чердаке на колени и молились за семью Каминских. Но все боялись самого страшного. Если их схватили за помощь евреям, спасения для них нет. И Эстер была невыносима мысль о том, что эти несчастные добрые люди могут погибнуть из-за нее.

– Мы должны выжить, чтобы сохранить память о них, – сказал ей Филипп.

И они старались изо всех сил. Но когда жизнь превратилась в одно непрерывное выживание, делать это стало все труднее.

Единственное место, где они находили какую-то радость, это был чердак, где можно было лечь рядом. Эстер даже покраснела, вспомнив, как нежно ласкал ее Филипп этой ночью.

– Ты мой праздник, Эстер, – шептал он, проводя губами по ее коже. – Ты – мой концерт и мой праздник, мой день и моя ночь. Ты – все, что мне нужно.

– И ты для меня все, – шептала в ответ Эстер, выгибаясь навстречу мужу.

– Эстер!

Эстер подпрыгнула, забыв о приятных воспоминаниях. С лестницы ее кто-то позвал.

Выбежав, она увидела свою соседку, Далилу. Та смотрела на нее с ужасом.

– Они идут! Полиция идет! И у них есть список!

Эстер похолодела.

– Где они?

– Идут к моему дому, но очень быстро. Мы не успеем спрятать Рут. Ты сможешь ее вывести. У Веры на Маринарской есть подвал. Она сможет… Ох!

Эстер с ужасом смотрела, как полицейский хватает Далилу и бесцеремонно отталкивает ее.

– Эстер Пастернак? – спросил он.

Эстер кивнула.

– Хорошо. У меня есть список тех, кто стал обузой для рейха.

– Что?

Молодой еврей все же покраснел, но быстро справился с собой и продолжил свое злое дело.

– Обузой для рейха. Германия не может позволить себе содержать в гетто тех, кто не вносит вклад в экономическое процветание общества.

– Простите?

– Я говорю про работающих. Вы меня понимаете. Пожалуйста, не осложняйте мою работу.

– Вашу работу?! – возмутилась Эстер. – Вашу работу?! И вам не стыдно отправлять несчастных беззащитных людей на смерть? Совесть вас не мучает? Нет, вас беспокоит лишь то, что вам придется потратить больше времени и в свой теплый дом к нацистской еде вы придете позже, чем собирались.

– Эстер! – предостерегающе воскликнула Далила, но Эстер было уже не остановить.

– Почему? – спросила Эстер, спускаясь к полицейскому. – Почему вы это делаете? Почему вы продаете собственный народ врагу?

– Германия не враг, – упрямо возразил полицейский. – Фатерлянд – наш защитник.

– Вас этому учат? И как же защищают наш народ газовые камеры?

Полицейский поежился.

– Иногда нужно жертвовать отдельными людьми для блага общества.

– Жертвовать? Этому ли учит нас наша вера? Этому ли учит нас Тора?

– Ну… я…

– Я скажу вам, чему учит Тора: «Пред лицем седого вставай и почитай лице старца, и бойся [Господа] Бога твоего». Левит 19, стих 32. Скажите же мне, почитаете ли вы седых, когда вытаскиваете их из постелей и грузите на поезда, везущие их на смерть?

Эстер заметила, что Далила в испуге отступила, чтобы ее не схватили заодно. Но разве она смогла бы отправить свою мать на смерть, даже не сопротивляясь этому?

– Послушайте, – сказала Эстер уже спокойнее. – Моя мать работает в пекарне. Она выходит на работу на следующей неделе, и ей нужно несколько дней, чтобы собраться с силами.

Это была ложь, и все это знали, но полицейский замешкался. Эстер упала перед ним на колени.

– Пожалуйста, господин! Я медсестра, я знаю, как ее вылечить. Дайте нам неделю. Если к этому времени она не выйдет в пекарню, вновь включите ее в свой список.

Полицейский посмотрел на свой блокнот, потянулся за ручкой, и Эстер на какое-то мгновение показалось, что он вычеркнет имя ее матери. Но тут из-за угла появился эсэсовец. Он направился к ним, и полицейский спрятал ручку в карман.

– Все в порядке, офицер? – спросил эсэсовец.

– Все нормально. Эта молодая женщина хочет проводить мать на поезд.

– Прекрасно. – Голубые глаза нациста пристально изучали лицо Эстер. Руку он угрожающе положил на пистолет. – Поспешите. Мы не можем возиться целый день.

Эстер с ужасом смотрела на него, но тут раздался слабый голос:

– Я здесь, офицер. Я готова.

Эстер увидела, как Рут, вцепившись в перила, вышла на лестницу.

– Мама! – кинулась к ней Эстер. – Мы не можем этого допустить, – прошептала она. – Мы не можем…

– Мы не можем рисковать тобой, – спокойно ответила Рут. – Скажи отцу, что я люблю его, дорогая. Позаботься о нем, пока мы не встретимся в другом мире.

– Нет, мама!

– Хватит, – резко оборвал их полицейский, покосившись на эсэсовца. – Пора!

По улице под охраной нацистов с тяжелыми дубинками тянулась печальная процессия. Полицейский толкнул Рут в ряды несчастных. Она оступилась и упала.

– Поднимайся! – рявкнул эсэсовец, пиная ее под ребра.

Эстер увидела кровь.

– Оставьте ее в покое! – воскликнула она, пытаясь помочь матери подняться. – Вам недостаточно отправить ее на смерть? Вы не даете ей с достоинством пройти этот смертный путь!

– Оооо! Какой пыл, – засмеялся эсэсовец. – Настоящая еврейская дикая кошка!

– Мы ее укротим, – с сальной усмешкой ответил другой. Эстер отшатнулась, прижав Рут к себе.

Командир хмыкнул.

– Успокойтесь! А ты, – он указал пистолетом на Эстер, – если хочешь, чтобы мать шла на смерть с достоинством, можешь пойти с ней.

– Нет! – крикнула Рут. – Эстер, нет! Извинись. Уйди! Уйди домой! Ты не должна идти со мной! Ты не должна…

– Слишком поздно, – рявкнул командир. – Пошла!

– Но…

– Пошла!

Он ткнул Эстер в спину пистолетом и положил палец на курок. Эстер присоединилась к печальной процессии, поддерживая Рут.

– Хорошая кошечка! Счастливого пути!

Он издевательски помахал ей, когда процессия направилась к Марысину.

– Не волнуйся, – шепнула Эстер. – Я уйду на вокзале. Я скажу, что провожаю тебя на поезд. Они увидят мою форму. Меня отпустят.

Но по пути она увидела, как полицейский достал свою ручку и, вместо того чтобы вычеркнуть имя матери, вписал туда ее имя. Теперь она была в списке – и не доказать было, что ее не должны грузить на поезд.

На вокзале царил хаос. Эстер с ужасом увидела среди стариков множество молодых людей. Она никого не узнала и решила, что это евреи из других гетто. Но их появление означало, что ей не удастся вырваться. Она почувствовала, как сердце ее каменеет. Много раз она видела, как другие шагают к темным деревянным вагонам, а теперь сама оказалась среди них, и ей предстояло ощутить на себе ужас этой бесчеловечности.

– Филипп! – воскликнула она.

Она не могла покинуть его, не могла умереть. Она представила лицо мужа, когда он вернется и обнаружит, что ее увели. Она ненавидела себя за то, что так поступила с ним. Вчерашней ночью они обнимали друг друга, уже не понимая, где начинается один и кончается другой, а теперь она сама разлучила их своей глупостью. Почему она не смогла сдержаться, как просила Рут? Почему она заговорила именно сегодня? Но достаточно было взглянуть на испуганную, хрупкую маму, и ей стало ясно, почему. Она не могла оставить Рут с этими чудовищами без помощи.

– Куда мы едем? – спросила она полицейского, который гнал их к вагонам.

Полицейский был очень молод. Он поморщился от вопроса, словно тот причинял ему боль. Но Эстер его не пожалела. Она попыталась хоть как-то использовать его слабость.

– В Хелмно?

– Нет, не в Хелмно…

– Тогда куда?

Он печально посмотрел на нее.

– В Аушвиц. Там лагерь.

– Лагерь? – Эстер уцепилась за это слово. – Какой лагерь?

Полицейский пожал плечами и отвернулся, но Рут схватила его за руку.

– Моя дочь не должна быть здесь. Она медсестра. Она важная медсестра.

Полицейский горько рассмеялся.

– Она еврейка, женщина. Евреи не могут быть важными…

– Не можем мы поговорить?..

Но он ушел, а они были уже у самого поезда. Вагоны были высокими, а лестниц не было. Двое сильных эсэсовцев стояли у дверей. Они подхватывали людей и швыряли их в вагоны. Эстер инстинктивно подняла Рут, чтобы они не схватили ее. Рут присела на пол вагона. Ноги ее болтались, как у малыша. Эстер почувствовала острую любовь к этой хрупкой женщине, которая подарила ей жизнь. Но ее быстро затолкали вглубь вагона, куда грузили все новых и новых узников.

– Беги, – крикнула ей Рут. – Проберись назад! Уходи! Вернись к Филиппу!

Эстер кивнула и принялась пробираться сквозь толпу. Сердце у нее ныло – она бросила мать. Но она больше ничего не могла сделать для нее – только выжить самой. Изо всех сил упираясь ногами в скользкую глину, она всех пропускала вперед, молясь, чтобы поезд каким-то чудом тронулся и у нее появилось время объяснить свою ситуацию. Их вагон был последним. Неожиданно раздался пронзительный свисток машиниста. Охранники заорали и принялись хватать людей еще усерднее, но стало ясно, что погрузить всех не удастся.

– Беги! – крикнула Рут, прежде чем скрыться в толпе.

Эстер кивнула. Слезы текли по ее щекам, но в этот момент она заметила в дверях вагона женщину, которую вынесло вперед новой партией тех, кого затолкали в поезд.

– Ана?

Она, наверное, ошиблась. Женщина походила на ее старую подругу, но была страшно худой и чудовищно избитой. Лицо ее было покрыто синяками и шрамами. Нет, это наверняка не она, твердила себе Эстер. Почему она оказалась в этом поезде вместе с несчастными евреями?

– Эстер?

Их взгляды встретились, и в тот момент, когда Эстер ощутила невыразимую любовь и тепло, которыми лучилось покрытое синяками лицо, она точно поняла, что встретила именно Ану.

– Как вы тут оказались? – крикнула она.

Охранники пытались затолкать Ану внутрь, чтобы освободить место и закрыть двери. Эстер инстинктивно шагнула вперед, услышав крик боли, и в тот же момент кто-то крепко ее обхватил и втолкнул в вагон.

– Нет! – закричала она, пытаясь освободиться, но дверь закрылась, и она оказалась в темном, зловонном, страшном месте, сжатая со всех сторон телами.

Ее охватила паника. Она почувствовала, как отчаянно забилось сердце. Эстер было нечем дышать. Она думала о Филиппе, и все ее тело съежилось. Если бы со всех сторон ее не стискивали другие несчастные, она упала бы.

– Прости, любовь моя, – выдохнула она. – Мне так жаль…

Слезы текли по щекам, попадали в рот, перекрывая дыхание. Эстер замутило, голова ее закружилась. Но тут ее кто-то поддержал – на этот раз ее не били и не толкали, но удерживали и вселяли какую-то уверенность.

– Я нашла тебя, Эстер, – раздался в темноте голос Аны. – Я нашла тебя. Куда бы нас ни отправили, я тебя не отпущу.

Глава пятнадцатая. Апрель 1943 года

АНА

– Держись, Эстер.

Ана обняла молодую женщину. Эстер пыталась выбраться из поезда, все еще обнимая тело матери. Ночью Рут Пастернак умерла. Единственным утешением было то, что она отошла в иной мир на руках любящей дочери. Как только поезд выехал из Лодзи, люди стали как-то перемещаться в забитом до отказа вагоне. Кто-то оторвал бортовую доску – и в вагон хлынул свежий воздух. Стало светлее, и Ана и Эстер сумели найти Рут. Сразу стало ясно, что она умирает. Ана стояла рядом, тихо молясь, а Эстер пыталась хоть как-то поддержать мать в ее последний час. Прямо перед смертью Рут коснулась руки Аны – очень слабо, но серьезно.

– Вы присмотрите за ней? – прошептала она. – Вы присмотрите за моей девочкой?

– Конечно, – ответила Ана. – Обязательно!

Рут кивнула.

– Теперь она ваша дочь.

Она потянулась, чтобы поцеловать Эстер в щеку, и умерла. Эстер тихо заплакала. Долгие часы дороги, несмотря на все тяготы, стали для нее благословением – она хотя бы смогла оплакать смерть матери. Но всему приходит конец.

– Брось это, – рявкнул эсэсовец, презрительно глядя на Эстер, которая была не в силах расстаться с телом матери.

– Я должна ее похоронить, господин…

– Похоронить?! – он громко расхохотался. – Где ты собираешься ее хоронить в Биркенау? Оставь ее здесь, и ее закопают вместе с остальными.

– С остальными? – переспросила Эстер, оглядываясь на людей, которых выталкивали из вагонов.

– Не спрашивай, – остановила ее Ана. – Прости, Эстер, но ты должна ее оставить. Нам нужно идти.

Их высадили в абсолютной глуши. Людей согнали на проселочную дорогу, и они побрели вперед под злобный лай овчарок. Эстер и Ана уже привлекли к себе слишком много внимания, поэтому Ана осторожно разжала руки Эстер, и тело Рут опустилось на землю. Глаза Рут были закрыты. К счастью, она была избавлена от вида жуткого места, где оказалась ее дочь. Ана накрыла лицо Рут своим шарфом, взяла Эстер за руку и потянула ее прочь. Теперь она ваша дочь. Ана безумно любила сыновей, но всегда хотела иметь дочь. Пусть даже ее желание исполнилось не в идеальном месте, но все же исполнилось. Пути Господни неисповедимы.

Мысли о сыновьях были для Аны мучительны, и она крепче прижалась к Эстер – и чтобы поддержать ее, и чтобы самой ощутить поддержку. Она не знала, что случилось с Бартеком и Брониславом. Оставалось лишь молиться, чтобы им удалось выбраться из Лодзи. Иногда за ужином они говорили о том, что делать, если их схватят. У Бартека были контакты с ячейками Сопротивления в Варшаве на такой случай. Ана представляла, как они вдвоем окажутся в столице, в ее старом акушерском училище. Она знала, что подобные мысли – глупость, но именно эта часть города была ей особенно близка. Мысли о варшавском училище помогали ей помнить о близких.

Она не представляла, куда забрали Сандера и Якуба. Нацисты снова и снова пытали ее в допросной.

– Расскажи нам все, что знаешь, или твоим сыновьям будет плохо.

Дома за ужином они говорили, что, если их схватят, нельзя говорить ничего, и уж точно нельзя называть никакие имена. Честно говоря, Ана не была уверена, что ей хватит сил выдержать жестокость нацистов. Но Бог не оставил ее посреди этой ненависти и насилия и озарил ее своим светом. Со временем мучители выдохлись. Ей сказали, что она тупая старая дура и ей прямая дорога в лагерь, где ее научат немецкому порядку. Так она оказалась в поезде.

Они брели по проселочной дороге посреди болот. Впереди показались высокие ворота большого кирпичного здания, по обе стороны которого тянулась высокая двойная ограда. Зловещая колючая проволока держалась на высоких бетонных столбах. Повсюду были натыканы деревянные смотровые башни. Когда было светло, можно было видеть большие таблички, предупреждающие о том, что по проволоке пущен ток. В сравнении с этим местом лодзинское гетто казалось детской игрушкой. При мысли, что они окажутся здесь, Ана содрогнулась.

– Это лагерь? – спросила Эстер, наконец-то подняв голову. – Биркенау? Я думала, нас везут в Аушвиц.

– Аушвиц-Биркенау, – с сальной ухмылкой пояснил шедший рядом эсэсовец. – Это совершенно новый, многоцелевой, сверхэффективный лагерь.

Он расхохотался и выстроил их в ряд с тремя другими женщинами. Ана заметила, что их разделили на две колонны, мужчин и женщин, по пять человек в ряд, и повели к колючей проволоке. Ей захотелось упереться, не идти, но немцы задали безжалостный темп и жестоко избивали всех, кто спотыкался. А не спотыкаться было тяжело – ведь в поезде не было ни еды, ни воды. Голова Аны кружилась, она была близка к обмороку. В какой-то момент она почти позавидовала Рут – смерть избавила ее от этого ада. Но Ана быстро справилась с этой слабостью. Она здесь не просто так: Бог еще не раскрыл ее предназначение.

Дорога, по которой они брели, явно была построена специально для новой железнодорожной ветки. Вдоль дороги все еще трудились рабочие – своеобразный почетный караул с заступами на худых плечах. Ана смотрела на этих истощенных людей с потухшими глазами, и ей хотелось топнуть и прекратить этот жуткий марш к мрачным воротам. Почему все они покорно позволяют вести себя на смерть? Почему они позволили нацистам согнать их в страшные гетто и лагеря? Узников было гораздо больше, чем охранников. Если все они выступят вместе, то этому можно будет положить конец.

Но достаточно было взглянуть на автоматы, и становилось ясно, что подобные мысли тщетны. Их просто перестреляют и сбросят в ямы, вместе с Рут и «остальными». И кто от этого выиграет? Единственное их оружие – оставаться живыми. Когда их колонна остановилась у ворот, она поймала взгляд одного из узников, и тот сделал маленький шаг вперед.

– Старайтесь выглядеть бодро, – прошептал он. Ана с удивлением посмотрела на него. – Вы должны казаться сильными. Особенно она.

Он указал на желтую звезду на пальто Эстер. Ана заметила на его форме криво пришитый рядом с номером желтый треугольник. Она огляделась и поняла, что у большинства мужчин на одежде нашиты такие треугольники, хотя среди них были люди с красными и зелеными треугольниками. Все они были страшно истощены. Странная полосатая форма казалась слишком легкой для такого холодного дня.

– Или что? – спросила Ана.

Он не ответил, лишь кивнул в сторону открытых ворот вдали, где среди деревьев высились огромные трубы. У Аны перехватило дыхание. Она поняла, что имел в виду охранник, назвав лагерь «сверхэффективным». Она вспомнила ходившие среди подпольщиков слухи о крематории, построенном в лагере Аушвиц. Нацисты нашли «окончательное решение» так называемой еврейской проблемы. Именно поэтому она так старалась вызволить Эстер из гетто. А теперь, в силу мрачных причуд судьбы, сама оказалась в лагере смерти вместе с ней. Теперь она ваша дочь.

Ана оглянулась. Ей безумно захотелось броситься назад к Рут, вернуть ее к жизни и сказать, что она не справится, не сможет защитить Эстер, но думать так было глупо. Ворота с громким лязгом открылись, и их завели внутрь. Ана огляделась вокруг – любопытство на какой-то момент пересилило страх. Лагерь оказался огромным. Дорога, по которой они пришли, уходила вперед, разделяя огромные жилые бараки. Здесь же были проложены железнодорожные пути – немцы явно готовились к прибытию большого количества узников.

Слева параллельно дороге тянулись длинные ряды бараков за колючей проволокой. Бараки стояли в шесть рядов – первые три ряда деревянные, задние – кирпичные. Каждый мог вместить человек пятьдесят. Ана попыталась прикинуть общее количество узников этого ада, но за деревьями она не видела всех бараков и быстро сбилась со счета.

Правая часть лагеря была раз в пять больше. Здесь бараки стояли перпендикулярно дороге. Их было столько, что они терялись вдали. Бараки стояли на размешенной в грязь глине, но, в целом, в лагере было странно пусто. Ана посмотрела на сестринские часы на груди и увидела, что было девять утра. Может быть, люди на работе? Эта мысль вселила в нее надежду, но потом она вспомнила предостережение узника – «старайтесь казаться сильной» – и перевела взгляд с бараков в дальнюю часть лагеря, где на фоне мрачной ограды неуместно жизнерадостно зеленели деревья. А дальше дымили пять высоких труб. Густой черный дым поднимался над ними. Ана ощутила в воздухе запах жареного мяса.

– Господи, помилуй нас, – прошептала она и еще крепче вцепилась в руку Эстер. – Выпрямись, Эстер. Старайся выглядеть бодрой и сильной.

– Что?

Эстер все еще была охвачена горем. Она непонимающе посмотрела на свою спутницу.

– Просто делай, как я говорю, – резко ответила Ана.

Колонна остановилась. Ана увидела человека в эсэсовской форме с аксельбантами. Узники поочередно выходили вперед, и эсэсовец осматривал их, а потом указывал стеком направо или налево. С первого взгляда стало ясно, что справа стоят те, кто не способен работать. Ана снова посмотрела на темный дым и заставила себя расправить плечи и выпрямиться. Как и в гетто, нацисты готовы были сохранить жизнь только тем, кто мог быть им полезен.

– Ты!

Ана сделала шаг вперед. Сердце ее отчаянно колотилось. Эсэсовец с любопытством посмотрел на нее, на ее покрытое синяками лицо.

– Она довольно стара, герр доктор, – сказал кто-то, стоявший за ним, и Ана с поразительной ясностью поняла, что сейчас решается ее судьба.

– Стара, но сильна, – ответила она, радуясь тому, что голос ее звучит твердо. – Я медсестра и, кроме того, акушерка.

– Акушерка! – хмыкнул спутник доктора, но тот посмотрел на Ану с определенным интересом.

– И можешь это доказать?

Сердце Аны отчаянно колотилось. Она вытащила из кармана коробочку от зубного порошка и попыталась ее открыть. Доктор щелкнул пальцами, и его помощник выхватил коробочку и открыл. Документы выпали. Доктор просмотрел их и кивнул.

– Отлично. Налево! – Он посмотрел на помощника. – Блок 17.

– Но, герр доктор…

– Блок 17! – рявкнул доктор, и помощник подчинился.

– Да, герр доктор.

Ана собралась с духом и внимательно посмотрела на доктора. Она заметила, что руки его слегка подрагивают, а белки глаз покрыты желтоватой патиной, выдающей пьющего человека. В такой ранний час ему явно не хотелось заниматься рутинной работой. Скрестив пальцы за спиной и положившись на Божий промысел, Ана заговорила.

– Эта молодая женщина – моя помощница.

– Эта? – Он сделал жест рукой, и Эстер вышла вперед. – Она слишком худая.

– Но очень способная.

– Отлично. Налево.

Помощник покраснел.

– Герр доктор…

– Молчать! – рявкнул доктор. – Мы получили новые указания, а ты, идиот, не в курсе. Молчи, а я буду заниматься своей работой.

Помощник чуть не лопнул от ярости, но Ане уже не было до этого дела. Схватив Эстер за руку, она поспешила налево. Ей была мучительна мысль, что она не может помочь несчастным, оказавшимся справа, но собственное выживание уже было маленькой победой. Вопрос был лишь в том, что произойдет в блоке 17.

– Вы, акушерки, марш сюда! – Женщина в эсэсовской форме с ухмылкой грубо толкнула их в спину. – Достойное призвание, акушерство, верно, Клара?

Плотная женщина с крепкими бицепсами и злобным рябым лицом подошла к дверям и внимательно изучила вновь пришедших.

– Очень достойное, ауфзеерин Грезе, – ответила она со смешком. – Жизнь священна и все такое.

Ана пыталась разглядеть деревянный барак за ее спиной, но женщина полностью перекрывала дверь.

– Это сестра Клара, – сказала Грезе. – Она тоже акушерка. Или была ею.

– Меня лишили лицензии, – с гордостью пояснила Клара. – Детоубийство.

Ана похолодела.

– Детоубийство? – прошептала она.

– Аборты, – спокойно ответила Клара. – Это преступление – хотя, должна сказать, не для тех женщин, которые ко мне обращались. Кому хочется жертвовать жизнью ради какого-то хнычущего отребья?

– Верно, – согласилась Грезе, зловеще улыбаясь Ане и Эстер. – В Аушвице-Биркенау сестра Клара в полной мере овладела своим искусством.

– В совершенстве, – с гордостью согласилась Клара. – Теперь я могу избавиться от любого ребенка.

Ана украдкой глянула на Эстер, но им обеим удалось сохранить спокойствие. Они уже поняли, как работает лагерь. «Обработка» была демонстрацией зловещего унижения. Их привели в большое здание на задворках лагеря, за двумя длинными корпусами с высокими трубами, и приказали раздеться. Офицеры, преимущественно мужчины, не стеснялись «подгонять» замешкавшихся кожаными хлыстами. Выбора не было – пришлось снять одежду и стоять совершенно обнаженными.

Мучительно медленно их провели перед ухмыляющимися нацистами. Потом другие заключенные большими ножницами состригли их волосы, а немыслимо тупыми бритвами сбрили все волосы на обнаженных телах. Ана, родившая трех детей, просто закрыла глаза и отключилась, но успела заметить яростное смущение в юных глазах Эстер. Она почувствовала кипящую в ней ярость, готовую вырваться на поверхность. К счастью, все закончилось быстро, и они оказались перед маленьким узником, держащим в руках иглу.

– Руку.

– Что? – не поняла Ана.

– Дай мне свою руку.

Заключенный взял руку удивительно осторожно, но хватка у него была крепкой. Он наколол на ее коже номер: 41401. Значит, более сорока тысяч женщин уже прошли через эти жуткие ворота до нее. Сколько же из них еще живы? Ей захотелось уклониться от страшной иглы и сопротивляться, но прежде чем она собралась с духом, их загнали в темную комнату для «душа». В Лодзи ходили слухи о газовых камерах, замаскированных под душ. Когда двери захлопнулись и что-то лязгнуло, Эстер и Ана вцепились друг в друга. Ана никогда в жизни не чувствовала более сильного облегчения, как в тот момент, когда из труб потекла вода – пусть холодная, но зато чистая.

Когда душ закончился, они выстроились в очередь за полосатыми кофтами и бесформенными юбками. Юбка Эстер оказалась слишком большой, но никакого пояса ей не полагалось. В конце концов Ана завязала ее юбку сзади грубым узлом – только так юбка не падала до щиколоток. Никакого белья и носков женщинам не полагалось – только неуклюжие деревянные ботинки, которые постоянно сваливались с ног. Их отправили обратно в блок 17, к той самой зловещей акушерке.

– Я выбрала эту профессию, чтобы спасать жизни детей и матерей, – осмелилась сказать Ана.

Сестра Клара зловеще хмыкнула.

– Очень мило. – Затем лицо ее окаменело. – Пора переучиваться, blode Kuhe (белобрысая корова).

Ана вздрогнула, но ее не раз оскорбляли и похуже. Она не позволит этой гадине себя запугать.

– Лучше покажите нам здесь все.

– Много времени не потребуется.

Клара отступила, сделала издевательский жест, приглашая их войти. Ана осторожно сделала несколько шагов и в ужасе отшатнулась. Запах был ужасающий – кровь, пот, экскременты, вонь немытых тел. Что-то пробежало по полу. Эстер за спиной Аны вскрикнула:

– Крыса!

Клара совершенно спокойно пнула крысу ногой. Ана заметила, что на ногах у нее большие приличного вида ботинки.

– Им здесь нравится, этим тварям, – почти ласково сказала Клара. – Еды хватает, сами видите.

Она указала на ряд нар. Когда глаза Аны привыкли к полумраку, она поняла, что в бараке лежит около сотни женщин – на каждых двойных нарах жались друг к другу пятеро-шестеро заключенных. Большинство из них было на поздних сроках беременности. Огромные животы почти непристойно выпирали на истощенных телах. Она подошла ближе и увидела, что одна женщина кричит от мучительных схваток.

– Она рожает! – ахнула Ана.

– Бывает, – кивнула Клара, изучая грязь под собственными ногтями.

– Снимите ее с нар, – скомандовала Ана.

– Зачем?

– Ей нужно двигаться, чтобы облегчить боль, разумеется! Эстер!

Девушка подбежала, и они вместе помогли несчастной спуститься с нар. Остальные с вялым любопытством наблюдали за ними. Беспомощная апатия этих женщин бесила Ану.

– Давайте, – сказала она роженице, – ходите вместе со мной. Это облегчит схватки.

Женщина непонимающе посмотрела на нее, но с благодарностью приняла помощь и пошла. Расстояние между нарами было очень узким, в длину барак не превышал сорока шагов, но когда они дошли до дальнего конца и вернулись на место, женщина шла более уверенно.

– Где они рожают? – спросила Ана у Клары. Та, прислонившись к стене, с явным весельем наблюдала за происходящим.

– Там, где упадут.

Ана закусила губу и огляделась. В бараке не было ничего, кроме грубого стула, на котором развалилась странная женщина. Ее форма была ушита так, чтобы подчеркнуть фигуру, и имела глубокий вырез, демонстрировавший глубокую, хотя и обвисшую ложбинку. Волосы выделяли ее среди бритых женщин – во-первых, они сохранились, были длинными и красивыми, во-вторых, женщина была рыжей. Судя по черному треугольнику, женщина относилась к «асоциальным элементам», попросту была проституткой.

– Не могли бы вы встать? – спросила Ана. – Этот стул нам понадобится.

– Зачем? – лениво процедила женщина.

– Для этой несчастной роженицы.

– Для этой несчастной еврейской роженицы, – поправила ее проститутка, и красивое лицо ее исказила ненависть.

– Не вижу разницы.

– Правда? – Проститутка раскачивалась на стуле, рыжие волосы ее красиво колыхались. – Слышишь это, Клара? «Не вижу разницы»! Кто эти две дурочки?

Ана стояла на своем.

– Нам нужен стул.

Клара демонстративно вздохнула.

– Дай этой дуре стул, Пфани. Посмотрим, что она будет с ним делать.

Пфани преувеличенно медленно поднялась и шваркнула стул прямо перед Аной.

– Спасибо, – поблагодарила Ана, повернулась к ней спиной, усадила несчастную роженицу и показала, как наклоняться вперед, чтобы снять нагрузку со спины. Схватки были частыми. Стало понятно, что роды не затянутся надолго. Ана присела на корточки.

– Дышите, – приказала она, – вот так.

Она показала женщине, как справляться с болью, и увидела, как в ее глазах блеснула надежда – наконец-то хоть кто-то оказал ей помощь.

– Хорошо, очень хорошо… Как вас зовут?

– Элизабет, – простонала роженица.

– Прекрасно. А теперь, Элизабет, когда боль ослабеет, я посмотрю, что с вами происходит.

– Спасибо, – выдохнула роженица. – Ооооох!

Эстер вышла из-за плеча Аны, и та с благодарностью уступила ей свое место. Она помогла женщине сдвинуться вперед и подняла ее юбку.

– Ребенок уже выходит, – увидев головку, радостно сообщила она.

Она позабыла о грязном, темном бараке, о зуде от неуклюжей юбки, о боли в ногах, сбитых деревянными ботинками. Ана принимала роды.

– Элизабет, когда я скажу, тужьтесь. Три, два, один – тужьтесь!

Элизабет вцепилась в руку Эстер и с мучительным криком стала тужиться. Женщины из барака сидели на нарах и тихо подбадривали роженицу.

– Замечательно! – похвалила роженицу Ана. – Головка вышла. Все почти готово, дорогая. Отдохните, и мы продолжим. Три, два, один – тужьтесь!

Элизабет приподнялась, опираясь на Эстер, и натужилась изо всех сил.

– Ребенок идет, – сказала Ана. – Еще одно усилие, Элизабет, и вы будете держать ребенка на руках.

За спиной она услышала смешки Пфани и Клары, но Клара все же велела проститутке «тащить ведро». Наверное, они все же хотели чем-то помочь. Ана сосредоточилась на роженице.

– Последнее усилие.

Элизабет издала последний вопль, и ее ребенок родился – маленький, но чудесный.

– Это девочка, – крикнула Ана, оглядываясь в поисках полотенца. Ничего не найдя, она обтерла ребенка собственной юбкой. – У вас чудесная девочка.

Элизабет откинулась на спинку стула и слабо улыбнулась.

– Спасибо, – пробормотала она. – Спасибо большое.

Она протянула руки. Ана обернулась в поисках ножниц, чтобы перерезать пуповину. Пфани подала ей нож. Нож был тупой и слегка ржавый, но в отсутствие других инструментов Ана протерла его своей юбкой, чтобы хоть как-то очистить, стиснула зубы и перерезала пуповину.

– Прекрасно, сестра, – сказала Клара. – Очень… полезно… А теперь я вас кое-чему поучу.

Она протянула руку, выхватила у Аны ребенка и бесцеремонно кинула его в ведро.

– Осторожно, – ахнула Ана. – Вы же убьете ее, Клара! Остановитесь!

Она вскочила, схватила Клару за крепкую руку, Эстер – за другую, но женщина была сильна. Она спокойно удерживала крохотное тельце под водой. Ана почувствовала, что сама задыхается. Она слышала крик матери, видела испуганные глаза женщин на нарах, а в центре всего была Клара, которая запихивала прелестную маленькую девочку все глубже и глубже в грязное железное ведро. И вот пузыри перестали идти. Наступила тишина. Вечная тишина.

Ана без сил прислонилась к нарам, судорожно глотая ртом воздух.

– Я говорила тебе, – проворчала Клара. – Пора переучиваться.

Вытащив крохотный трупик из воды, она потащила его к дверям и выбросила в грязь. Ана услышала глухой удар. Она вцепилась в руку Эстер, в голове ее зашумело… Она думала, что Аушвиц будет адом, но не представляла, насколько это страшно и абсолютно бесчеловечно.

Элизабет плакала. Ана в оцепенении смотрела, как с нар протянулись руки, и женщину втащили на ее место. Она лежала рядом с другими, и скорбь ее была невыносима в этом жутком месте. Ана сумела подарить ей тяжкий момент надежды, но надежда угасла вместе с хрупкой жизнью младенца.

– Нет!

Она не смогла сдержать крика, рвавшегося из самой глубины души. Она не смогла бы остановить его, как не смогла бы остановить рождение несчастного обреченного младенца.

– Нет? – зловеще спросила Клара, становясь перед ней и скрестив мясистые руки.

– Нет! – повторила Ана. – Вы не можете так поступать, сестра. Вы не можете так предать нашу профессию. Нам дана власть приводить в мир новых людей, а не прерывать их жизнь.

– Когда же ты поймешь, дурочка?! Это Аушвиц-Биркенау! Это совершенно другой мир! Играй по здешним правилам или умрешь.

– Нет!

– Понятно.

Клара щелкнула пальцами, и к ней подлетела Пфани.

– В нашем блоке бунтарка, Пфани. Бунтари нарушают покой общества, и мы не можем этого терпеть, верно?

– Не можем, Клара, – кивнула Пфани, потирая руки. – Мы должны научить ее правилам поведения.

– Нет!

На защиту Аны бросилась Эстер, но Клара просто схватила ее за запястье и сжала так, что девушка рухнула на пол от боли. Клара пнула ее в бок и оставила лежать.

Пальцы Аны потянулись за четками, но охранники забрали их вместе со всеми вещами. Ана оказалась в полной власти злобной капо блока.

– Пресвятая Мария, Матерь Божия, – забормотала она.

Клара хмыкнула.

– Бог тебе здесь не поможет… А теперь…

Она занесла кулак, но в этот момент дверь распахнулась и по земляному полу простучали тяжелые сапоги.

– Что здесь происходит? – раздался низкий голос, и Клара обернулась и вежливо поклонилась.

– Дерзость, доктор Роде.

Это был тот самый человек, который отправил их с Эстер налево. Сейчас Ане почти хотелось, чтобы он не вмешивался – она могла бы уже быть на полпути к небесам в облаке черного дыма, и ужасы блока 17 ее миновали бы. Может быть, так и будет, но она все же сможет воззвать к справедливости. И она сделала шаг вперед.

– Герр доктор, – сказала она на прекрасном немецком, – я только что помогла женщине при родах, а эта… эта… женщина… – Ана буквально выплюнула это слово, – утопила ребенка на наших глазах. Это нарушение нашей священной клятвы, клятвы Гиппократа, которую мы давали, так же как и вы.

Доктор Роде смотрел на нее с недоумением.

– Клятва Гиппократа? – переспросил он, словно ему напомнили о чем-то из далекого прошлого.

– Почему вы убиваете младенцев?

Женщины на нарах затаили дыхание, услышав такие слова, но доктор, похоже, задумался.

– Это рабочий лагерь, – ответил он. – Следовательно, здесь все должны работать. Мать с ребенком работать не может.

– Она может. Вы наверняка видели на полях женщин с привязанными к спине младенцами.

Похоже, такая мысль не приходила доктору в голову.

– Верно, – неохотно согласился он. – Я сам видел такое в юности.

Слова эти прозвучали с такой ностальгией, словно он был глубокий старик, хотя на вид ему казалось не больше сорока.

– Но здесь не просто собирают кукурузу, – покачал головой он. – Здесь строят дороги, прокладывают железнодорожные пути, выращивают домашнюю птицу. Младенцам не место в Аушвице.

С этим Ана могла согласиться, но топить детей в ведре, как котят, было неправильно.

– Детский сад… – начала она.

Договорить она не успела – Клара и Пфани расхохотались. Доктор Роде хмуро посмотрел на них.

– Достаточно! – рявкнул он, и смех мгновенно смолк.

– Мы получили новую директиву лично от герра Гиммлера, – продолжал он. – Отныне программа эвтаназии применяется только к психически больным. Рейху нужна рабочая сила. Мы не можем бесцельно расходовать беременных женщин. С этого момента ни они, ни их дети не должны… устраняться.

Клара пришла в ярость.

– Младенцы будут жить? – с мрачной недоверчивостью спросила она.

– Младенцев не будут убивать, – поправил ее доктор Роде.

Он оглядел грязный барак, и даже Ана, пробыв здесь всего несколько часов, поняла, что у новорожденного здесь практически не будет шанса выжить. Но она почувствовала, как рука Эстер легонько сжала ее руку, и поняла, что это только начало.

– Спасибо, герр доктор.

Он вежливо кивнул.

– Можете выполнять свою работу, акушерка. А вы, – он перевел взгляд на Клару, – измените свое отношение.

Клара с яростью глядела на Ану, но сделать ничего не могла.

– Да, герр доктор.

Ана почувствовала, что одержала победу. Вот зачем она здесь. Господь назначил ей эту миссию, и она должна ухватиться за нее обеими руками. Чего бы ей это ни стоило, с этого дня она должна бороться за жизнь каждого младенца, рожденного в Аушвице-Биркенау. Она покосилась на Эстер, которая все еще прижималась к ней, и осмелилась легонько улыбнуться. Они сделают это вместе. Но Клара с ними еще не закончила.

– Но только не еврейские дети, верно, герр доктор? – ядовито спросила она, когда начальник был уже у дверей.

Доктор Роде обернулся, на мгновение замешкался и ответил:

– Конечно, нет. Еврейские дети должны умереть.

Глава шестнадцатая. Июнь 1943 года

ЭСТЕР

– Поднимайся! Поднимайся! Ну же, глупая корова, поднимайся!

Эстер балансировала на грани сознания, а Клара с ее драгоценной дубинкой уже расхаживала между нарами, вырывая всех из смутного полусна в столь же смутное бодрствование. Было четыре утра. Даже в разгар лета солнце еще не встало, и в блоке 17 царила темнота. Эстер прижала кулаки к глазам, чтобы не разрыдаться. Она не могла себе позволить терять жидкость.

– Пресвятая Мария, Матерь Божия, – услышала она в темноте бормотание Аны. Знакомая уже молитва несла утешение.

Поначалу слова казались ей странными, но со временем они стали окутывать ее и находить отзвук в ее душе – словно раввин читает молитву в синагоге. Ее бедный, слабый разум не понимал уже, видит ли Господь их в Биркенау, но она точно знала: если видит, Он плачет. Она пошевелилась, почувствовав тела женщин, с которыми делила голые деревянные нары, и тело ее заныло от мыслей о Филиппе. Увидятся ли они когда-нибудь?

– Ну же, грязные шлюхи, поднимайтесь – и на выход!

Эстер перестала думать о муже и заставила себя спрыгнуть вниз. Клара ненавидела ранние подъемы и вымещала свою злость на тех несчастных, которые оказались в ее власти. Она была заключенной 837 – такой маленький номер говорил о том, что она, насколько можно было предположить, была самой живучей заключенной лагеря. Ее доставили в только что построенный лагерь Биркенау из немецкой тюрьмы в 1942 году. Она пользовалась репутацией настоящей садистки – неудивительно, что ее сделали капо. В бараке у нее была крохотная комнатка с собственным матрасом и одеялом – настоящая роскошь. Но это никак не повлияло на ее характер.

– Сегодня особенный день, – твердила она, осыпая ударами женщин, пытавшихся побыстрее выбраться с трехъярусных нар.

– У тебя день рождения, Клара? – спросила пожилая женщина и тут же получила сильный удар по ногам.

– Жаль, что никто ее не утопил в ведре, – услышала за спиной шепот Эстер и не смогла сдержать смешка.

– Или просто не относился к ней по-доброму, – возразила Ана, и Эстер стало стыдно.

Подруга была права, но было почти невозможно представить, чтобы кто-то, кроме добросердечной Аны, относился к такому человеку по-доброму.

Невозможно было представить и что за «особенный день» ждет узниц. Жизнь в лагере текла по установленным правилам – поверка, помои, которые здесь назывались «кофе», работа, тухлый суп, работа, вечерняя поверка и крохотный кусочек хлеба, который служил и ужином, и завтраком. Вечера сулили такие развлечения, как очередь к выгребным ямам, выбирание вшей из волос и борьба за тесное пространство на жестких деревянных нарах. Эстер хотя бы была избавлена от мучительного марша на работу на одну из множества окрестных ферм – оттуда женщины возвращались совершенно обессиленными. Работа медсестры не была тяжелой физически, но выматывала эмоционально. Они с Аной работали в четырех бараках, отведенных под больницу. Женщин косил тиф. Лекарств, антисептиков, даже воды практически не было. Уход за больными разъедал душу – именно к этому и стремились нацисты.

Все, что делали их мучители, от бритых голов до убогой униформы и номеров вместо имен, было направлено на то, чтобы превратить их из настоящих людей в покорных животных. Если женщины умирали ночью, соседкам приходилось выносить их на утреннюю поверку, чтобы их сосчитали, а потом кинули в груду трупов, которых на телегах увозили в крематорий. Эстер считала, что эсэсовцы сознательно оставляют трупы на улице дольше, чем необходимо, чтобы напомнить живым, насколько близки они к смерти. Люди быстро усваивали, что нужно давить в себе малейшие частицы прежнего «я», которые еще жили в их душах.

На утренней поверке забрезжил туманный рассвет. Эстер боролась с тошнотой, которая, казалось, навечно поселилась в ее несчастном пустом желудке. Ей было очень трудно справиться с собой. Заняв свое место в шеренге, она прикрыла глаза, чтобы не видеть ряды истощенных женщин, наглых эсэсовцев, злющих собак и мертвые тела, вынесенные для поверки. Эстер заставляла работать каждую клеточку своего мозга. Мысленно она возвращалась на ступеньки собора Святого Станислава. Она почувствовала солнечное тепло на лице и холод каменных ступенек. Люди проходили по Петрковской мимо нее, покупали еду для семей, обедали с друзьями, рассматривали витрины, где были выставлены изящные туфли.

Она думала об ожидавшем ее обеде. Домашний творог и простой, но немыслимо вкусный бейгл – Рут аккуратно заворачивала обед для дочери в плотную бумагу. Эстер почти физически ощутила, как разворачивает сверток и откусывает первый кусочек. Она полностью погрузилась в воспоминания. Ни крики, ни лай собак не могли проникнуть в ее мечту и помешать ощутить вкус творога на языке. И, наконец, она позволила себе самое роскошное ощущение – поднять глаза и увидеть его, Филиппа. Он шел к ней, волосы его были растрепаны, сумка колотилась о длинные ноги, на добром, открытом лице сияла улыбка.

– Филипп, – прошептала она и даже приподняла руку, словно пальцы действительно могли преодолеть пропасть времени и пространства, созданную между супругами мучителями-нацистами.

Но тут она почувствовала толчок в бок.

– Эстер!

Она недоуменно открыла глаза и увидела, что Ана пристально смотрит на нее.

– Номер 41400!

– Здесь! – быстро откликнулась она.

Охранница подозрительно прищурилась. Когда она приблизилась, Эстер с ужасом узнала в ней ауфзеерин Ирму Грезе, женщину, с идеальной арийской красотой которой могла сравниться лишь столь же идеальная жестокость.

– Уверена, 41400? – переспросила Грезе, презрительно скривив красивые губы. – Потому что по тебе видно, что ты где-то еще…

– Здесь, ауфзеерин, – повторила Эстер, стараясь максимально выпрямиться и встать навытяжку.

Грезе ненавидела слабость. Еще больше, как говорили в лагере, она ненавидела привлекательность, словно кто-то мог соперничать с ее идеальной фигурой – песочные часы. Говорили, что однажды она отрезала груди заключенной – из чистой зависти. Впервые Эстер была рада, что за последние три месяца голода и страха утратила почти все признаки женственности. К счастью, в это утро Грезе была рассеянной и ограничилась лишь пощечиной. Тяжелое кольцо-печатка больно впилось в скулу, но Эстер сумела сдержаться. Хмыкнув, Грезе отвернулась.

– Хорошо, потому что сегодня вам понадобятся силы. Вас переводят.

– Переводят?

Не удержалась от вопроса женщина, стоявшая за спиной Эстер. Глаза Грезе сузились еще больше. Она взвизгнула, почти как животное:

– Как ты смеешь задавать мне вопросы?

Ее палка гуляла по спине женщины, нанося удар за ударом. Заключенные отворачивались, а эсэсовцы наблюдали за происходящим с ленивым равнодушием. Эстер вцепилась в руку Аны, точно зная, что это ее кости могли трещать под ударами безумной садистки. Ей так хотелось вернуться к собору Святого Станислава, куда только что пришел Филипп, но она не осмеливалась. Нужно было сосредоточиться и взять себя в руки.

В конце концов Грезе устала и вернулась к охранникам, оставив несчастную женщину валяться в грязи. Эстер безумно хотелось наклониться и помочь ей, но она не осмеливалась. В Биркенау помощь другим жестоко наказывалась. Как постоянно твердила Ана, их единственное оружие – остаться живыми. Доброта стала проявлением сопротивления. Начальница Грезе, лагерфюрерин Мария Мандель, вышла вперед. Весь лагерь замер в тревожном ожидании.

– Сегодня нас ждет реорганизация, – резко произнесла начальница.

Женщины окаменели. Неужели немцы придумали новый эвфемизм для селекции. Эсэсовцы периодически – то ли по приказу, то ли по квоте, то ли для собственного развлечения – использовали поверку для «отбора» заключенных, которых ждали жуткие трубы крематория. Если в огромных печах не хватало места, заключенных отправляли в зловещий блок 25, «прихожую крематория». Там людей держали без еды и воды, пока они совершенно не ослабевали.

Счастливчики умирали до последнего пути на задворки лагеря. Никто точно не знал, что там происходит. Мужчин часто отбирали в зондеркоманду крематория (рабочую команду), но их держали отдельно от других узников, так что до тех доходили лишь обрывки информации. Некоторые говорили, что ядовитый газ доставляли на машинах Красного Креста, украденных для этой цели. Другие рассказывали, что зондеркоманда швыряет людей в печи и сжигает заживо. Новые «счастливчики» утешались мыслью, что их ведут в душ, но постоянные заключенные не пользовались такой роскошью. Смерть витала над лагерем чисто физически – темные клубы дыма пятнали сам воздух, которым дышали люди. От жуткого запаха Эстер постоянно мутило.

Мандель продолжала говорить, и Эстер позабыла о рези в желудке:

– Сегодня мужчин переводят за железную дорогу, и для женщин освобождается новое место – вдвое больше, чем прежде.

При этих словах среди заключенных прошел легкий шепот возбуждения.

– Женщины, способные работать, переводятся в блок Б1б. – Мандель указала на задворки лагеря, и женщины увидели, как мужчины выходят из бараков и направляются к дороге. – Те отбросы рейха, кому нужно время, чтобы доказать свою полезность, остаются здесь, в Б1а. Капо сообщат вам все подробности. Подчиняйтесь их приказам и делайте это быстро. Пока переезд не завершится, никакой еды не получите. Марш!

Женщины непонимающе переглядывались.

– Отправляйтесь по своим баракам, свиньи, и вас отправят в новые.

Возникла суета. Солнце уже встало и окрасило колючую проволоку Биркенау обманчиво теплым розовым светом. Глядя в небо, Эстер видела не красоту природы, а жажду, которую сулил день, проведенный под палящими лучами. Губы у нее уже пересохли, а язык больно прилип к небу. Без так называемого кофе, который обычно раздавали после утренней поверки, ее ожидали адские мучения.

– Собирайте свои вещи, – рявкнула Клара (наверное, она шутила, потому что все, что имели узницы, это лишь грязные одеяла, которые приходилось делить с соседками по нарам). – Мы отправляемся в блок 24.

– В больницу? – спросила Ана.

– Да, в один из больничных бараков. Я буду главной капо, а ты получишь акушерское отделение.

– Правда? – Эстер заметила, как обрадовалась Ана. Но это заметила и Клара.

– Ну конечно. Все самое современное. Чистые полы, удобные постели для рожениц, стерилизованные инструменты…

Она громко расхохоталась, и глаза Аны потухли. Эстер было больно это видеть. Предлагать оказывать медицинскую помощь в таких условиях было все равно, что предлагать людям строить дорогу голыми руками. Впрочем, она бы не удивилась, если бы оказалось, что нацисты требуют от мужчин именно этого – они делали все, чтобы люди теряли силы как можно быстрее и узникам приходилось снова и снова бороться с этим. Единственное, что ее подруга-акушерка могла предложить своим пациенткам, это грязные, вшивые одеяла, грязная вода и ржавые маникюрные ножницы. Каждый младенец, рожденный в лагере, был маленькой победой – пузырьком воздуха в затхлом пруду. Даже если крохотная жизнь сразу же угасала, у женщин все же была минутка радости.

– Ваши руки – вот все, что нужно рожающим матерям, – шепнула Эстер Ане. – Давайте собираться и пойдем смотреть новый барак.

Блок 24 был полон женщин. Некоторые беспомощно лежали на нарах, горя от тифа, других явно отправили помогать им «убираться оттуда», по словам Клары. В дальнем конце барака тридцать нар отвели под акушерское отделение, но нужно было время, чтобы перевести оттуда несчастных женщин, боровшихся за жизнь. Кто-то (наверняка Клара) решил отвести Ане место, где находились самые тяжелые больные. Они были слишком слабы, чтобы что-то сделать, – просто валялись в моче и экскрементах, своих и чужих. Здесь имелось что-то вроде матрасов, но они были слишком тонкими, чтобы быть полезными, и грязными до невозможности.

– Нам нужна вода, – сказала Эстер.

Клара со смехом отправила к ним Пфани с ведром, где грязи было больше, чем воды. Ведро имело трещину. Как бы ни пытались Ана и Эстер воспользоваться хотя бы грязной водой, она утекала на земляной пол.

Ана упала на колени. Сила духа ее утекала вместе с грязной водой. Эстер беспомощно погладила ее по спине.

– Зачем все это? – Ана подняла свои карие глаза на Эстер. – Зачем мы продолжаем барахтаться?

– Если мы перестанем, значит, они победили, – ответила Эстер, опускаясь на пол рядом с подругой.

Ана уткнулась лбом в ее плечо.

– Они уже победили, – прошептала она.

– Еще нет, – резко возразила Эстер.

Лицо Филиппа предстало перед ней так явственно, что она поняла: ей есть за что бороться, и она не упустит даже малейшего шанса снова увидеть его.

– Пошли.

Она подняла Ану, и в этот момент к ним подошла женщина в белой блузке, почти чистой. И эта женщина улыбалась!

– Ана Каминская? – Женщина протянула руку. Говорила она по-польски. – Я рада с вами познакомиться. Я столько слышала о вашем мастерстве.

– Правда? – удивилась Ана, переходя на родной язык.

– Конечно! Здесь редко кто несет жизнь, а не смерть. Я рада знакомству с вами. Я – доктор Венгерская, Янина. В Варшаве я была терапевтом – очень, очень давно. Меня отправили сюда, потому что я пыталась лечить евреев – и твердо намерена и дальше это делать! Я пытаюсь навести какой-то порядок в больничных бараках. Вы мне поможете?

Ана посмотрела на Эстер, и та с чувством глубокого облегчения увидела, как согнувшаяся было спина подруги распрямляется.

– Конечно!

Все утро они работали вместе. Янина сумела раздобыть воду, и они отмывали нары и переводили пациентов в другие места. Постепенно появлялось место, где бедные женщины могли двигаться и дышать. И вшей и блох стало хоть немного поменьше. Эсэсовцы держались от больничных бараков подальше, боясь заразиться. Впервые с прибытия в Биркенау Эстер почувствовала, что трудится во имя блага. Около полудня они добрались до средних нар, где находилась еще одна группа женщин.

– Мы пришли вам помочь, – сказала Эстер, протягивая руку.

Они отшатнулись, словно она хотела их ударить. Эстер с любопытством их рассматривала. У них была смуглая кожа и глаза, напоминавшие черные маслины. Женщины разговаривали между собой на языке, которого Эстер никогда не слышала.

– Откуда вы? – спросила она по-немецки.

Ответа не последовало. Она переспросила по-польски, но женщины не отвечали.

– Они не грубые, – произнес кто-то позади нее по-польски, но с сильным акцентом. – Они просто не понимают. Это гречанки.

Эстер повернулась и увидела молодую женщину. На овальном лице горели ярко-зеленые глаза, а на бритой голове начинали пробиваться кудряшки.

– Наоми, – представилась женщина, ставя на пол два ведра воды, протягивая Эстер руку, и, поморщившись, указала на руку. – Номер 39882. Я тоже из Греции, но у меня мать полька, поэтому мне легче, чем моим бедным подругам. Я бывала у бабушки в Кракове, так что здешний климат мне привычен.

Эстер выглянула из окна. Солнце светило вовсю. Наоми рассмеялась. Смех был в лагере такой редкостью, что Эстер тоже рассмеялась. Смех показался ей настоящим шампанским – так весело пузырьки щекотали горло.

– Сегодня хороший день, – сказала Наоми. – А когда мы прибыли, это был настоящий шок. Мы жили в Салониках и никогда не видели таких сильных дождей.

– Завидую.

Наоми усмехнулась.

– Когда все кончится, ты приедешь к нам в гости.

Такой простодушный оптимизм поразил Эстер.

– Ты думаешь, получится?

– Так или иначе все закончится. Так зачем же думать о худшем?

Эстер сжала ее руки.

– Господь тебя благослови, Наоми! Ты права!

– Хотелось бы мне сказать это маме. – Улыбка Наоми угасла, она обернулась к трубам крематория, но тут же справилась с собой. – Она всегда твердила, что я тупица. Думаю, она была права. Но иногда глупость – это подарок судьбы.

– Наоми! Я бы никогда не назвала тебя тупицей!

– Ох, поверь, я изо всех сил стараюсь. Если позволить себе хоть на минуту осмыслить все происходящее, можно сойти с ума.

– Верно, – кивнула Эстер. – Я стараюсь уходить отсюда.

– Уходить? – зеленые глаза Наоми расширились от любопытства. – Как?

Эстер покраснела.

– Ну не по-настоящему, конечно. Мысленно.

– И куда ты уходишь?

Наоми говорила так искренне, что Эстер тут же ей все рассказала.

– На ступени собора в моем родном городе.

– Собора? – Наоми прищурилась. – Разве ты не еврейка?

Эстер указала на желтый треугольник на драной форме.

– Еврейка, конечно, но собор находился рядом с больницей, где я работала, и я часто сидела на ступенях, когда обедала. Я смотрела на прохожих на Петрковской улице. А однажды рядом со мной стал обедать молодой человек.

– Вы разговорились и полюбили друг друга!

Эстер широко улыбнулась, не обращая внимания на боль в треснувших губах.

– Ну, конечно, не сразу – мы оба были очень стеснительными. Но потом – да!

– Очень романтично. Как его зовут?

– Филипп.

Эстер произнесла его имя вслух и чуть не расплакалась от нежности.

– Он… он здесь?

Эстер покачала головой.

– Нет. По крайней мере, насколько мне известно. Сейчас же нельзя знать точно. Я постоянно думаю о нем. Мне кажется, что, когда я думаю, он остается жив. Но это же глупо, правда?

– Вовсе нет! Если ваши души связаны, они могут призывать друг друга.

– Ты так думаешь?

– Я знаю, – твердо ответила Наоми. – Но если хочешь узнать подробнее, я могу поговорить с Малой.

– С Малой?

– С Малой Циметбаум. Ты ее не знаешь?

Эстер покачала головой.

– Мала потрясающая!

Наоми с опаской оглянулась, но эсэсовцы были далеко, и даже Клара ушла посидеть на солнышке с Пфани, делая вид, что наблюдает за чисткой одеял.

– Она – польская еврейка, но жила в Бельгии. Она знает много языков и очень умная, поэтому немцы используют ее в качестве переводчика и курьера. – Наоми заговорила еще тише. – Она постоянно ходит на почту и может… отправлять письма.

– Письма? – Эстер ушам своим не верила.

Наоми энергично закивала.

– На днях она принесла мне письмо с фотографией моей семьи… Не мамы… – Лицо Наоми омрачилось, но она быстро справилась с собой. – Папа и сестры. Когда пришли нацисты, они сбежали. Я работала на фабрике, поэтому меня сразу забрали, но у папы было время забрать младших сестренок в горы. Сейчас они в Швейцарии, в безопасности.

– Потрясающе. И они пишут тебе? Сюда? И ты получаешь письма?

– Да. Это возможно. Немцам это нравится, потому что люди присылают деньги и продукты, и они оставляют все себе. Они позволяют неевреям кое-что получать, но не нам. А вот Мала… Мала может помочь. Как тебя зовут?

– Эстер Пастернак. По мужу. Это фамилия Филиппа.

– Если он напишет тебе, Мала поможет. Завтра я с ней поговорю, обещаю.

– Ты такая добрая!

– Все отдам за любовь! Мне так хочется влюбиться!

Эстер огляделась. Они находились в бараке среди больных женщин.

– Боюсь, тебе придется немного подождать.

– Похоже, да. Единственные мужчины здесь – нацисты, хотя некоторые из них не так уж плохи.

Эстер с ужасом посмотрела на нее.

– Наоми! Они ужасны!

– Молоденькие есть очень даже ничего…

– Какие молоденькие? Где?

Наоми пожала плечами.

– Я работала в Канаде, и порой они были очень даже милы. Особенно, если думают, что ты могла найти что-то интересное. Один из них даже позволил мне оставить себе губную помаду – смотри!

Наоми смешно надула губы, и Эстер увидела следы темно-розовой помады. Она слышала о так называемой Канаде[3]. Эти бараки находились рядом с крематорием. Там разбирали и хранили вещи новых узников. Хорошая работа – под крышей и с массой возможностей для «организации» полезных вещей, если, конечно, на это хватит смелости. Похоже, Наоми была очень смелой. Но, присмотревшись к ней повнимательнее, Эстер поняла, что девушка очень молода.

– Сколько тебе лет, Наоми?

– Шестнадцать, – ответила та, отважно задирая подбородок.

Эстер поняла, что ей явно меньше. Но выяснять правду она не стала. Эта девушка чем-то напомнила ей Лию. Ее хотелось оберегать и защищать.

– Не разговаривай с эсэсовцами, Наоми, какими бы милыми они ни казались. Эти люди пленили тебя против твоей воли, они лишают тебя пищи, убивают твоих друзей и родных.

Наоми нахмурилась.

– Думаю, они просто выполняют приказ, – попыталась возразить она.

– Нет. – Эстер была в этом точно уверена. – Все эсэсовцы и гестаповцы на службе нацистской партии. Благодаря таким людям Гитлер пришел к власти. Они всецело поддерживают его безумные идеи расовой чистоты. А таких, как мы с тобой, они считают «низшей расой» и обращаются с нами, как с животными. Из-за них…

– Я поняла!

Наоми подняла руки, и Эстер остановилась.

– Прости. Я что-то разошлась…

– Нам всем тяжело. – Наоми неожиданно обняла Эстер. Жест этот был настолько искренним, что Эстер не смогла сдержать слез.

– Ой, не плачь!

Эстер вытерла слезы.

– Не могу с собой справиться. Я постоянно плачу. А когда не плачу, меня тошнит.

– Такое уж это место.

Наоми снова обняла ее. Эстер почувствовала, что за ними кто-то наблюдает. Обернувшись, она с облегчением поняла, что это всего лишь Ана.

– Ана, познакомься с Наоми. Она носит нам воду.

– Вижу. Спасибо, Наоми. – Ана улыбнулась девушке, но смотрела только на Эстер. – Тебе хочется плакать и тебя тошнит?

Эстер кивнула.

– Это от голода и усталости, Ана, разве нет?

Выражение лица подруги ее озадачило.

– Конечно, – быстро согласилась Ана. – Наверняка. А теперь примемся за эти нары…

Она указала на соседние нары, и Эстер поспешила ей на помощь. Но настроение подруги ее насторожило, и она с опаской приложила руку ко лбу. Может, у нее тиф? Неудивительно, учитывая, что болезнь постоянно ходит рядом. Но до сих пор Эстер удавалось уцелеть. Она смотрела на несчастных женщин, которые мучились от боли в бараках, и молилась – своему Богу, Богу Аны, любому, кто мог бы услышать ее сквозь крики боли. Она молилась, чтобы остаться здоровой.

Губная помада и оптимизм Наоми вселили в нее надежду. Она скребла щеткой грязные нары, и лицо Филиппа вставало перед ее глазами ярче, чем обычно. Тело ее было полно любви, и она сердито гнала от себя тошноту. Она будет здорова, будет жива и обязательно выберется отсюда.

Глава семнадцатая. Июнь 1943 года

АНА

– Все еще жив? Интересно…

Новый доктор записал что-то в маленьком кожаном блокноте. Ана с трудом подавила желание выхватить у него красивую ручку и вонзить ему прямо в глаз. «Интересным» был крошечный сын, родившийся четыре дня назад у госпожи Хаим. Четверых детей этой еврейки отправили в газовую камеру сразу же по прибытии в лагерь. Благодаря крепкому телосложению ей удавалось скрывать беременность целых пять месяцев. Но тяжелый труд и скудная пища истощили ее, и живот стал заметен. Ходили страшные слухи, что ее отправили к доктору Ниржвицкому, который проделывал жуткие эксперименты по абортам и стерилизации женщин, но ее заметил новый доктор и выбрал для иных, хотя и не менее жестоких медицинских опытов. Доктор Йозеф Менгеле, главный врач цыганского лагеря, расположенного за железной дорогой, решил узнать, сколько новорожденный сможет прожить без еды. Он внимательно следил за сыном Ребекки Хаим с момента, когда тот появился на свет в этом богом забытом месте.

Всех детей, родившихся у матерей нееврейского происхождения, регистрировали как заключенных и присваивали им номера – Пфани наносила татуировки на ножки, и это занятие приносило ей странное удовольствие. Ана понимала, что дело не в том, чтобы причинять боль детям. Пфани видела в этом некое искусство. Иногда в свободное время она рисовала картины на собственной коже. Находились и те, кто позволял ей работать с собой. Хотя картинки были грубы, в них просматривался определенный стиль. «Аушвиц-арт» – так проститутка называла свои творения.

Номера, набитые Пфани, не слишком помогали младенцам. Лишь немногие из них проживали неделю или две, но и это было больше, чем могли рассчитывать несчастные еврейские младенцы. Клара и Пфани имели разрешение – даже приказ – убивать всех еврейских младенцев при рождении. Они приходили в блок 24 каждый раз, когда приходил срок рожать еврейской матери. Однажды Ане удалось спрятать одного малыша, заявив, что он родился мертвым ночью, когда зловещая парочка дрыхла в своей комнатке. Но через пару дней его обнаружили – эти женщины находили детей по нюху, как крысы находят гниющую плоть.

Уцелел только ребенок Ребекки, но доктор Менгеле избрал его для своих жестоких опытов. Хуже всего было то, что у Ребекки, в отличие от других истощенных матерей, было очень много молока. Заметив это, Менгеле перевязал ей грудь так туго, что оставалось лишь дивиться тому, что ее сердце все еще бьется под повязками. Честно говоря, лучше бы оно остановилось, но спустя четыре мучительных дня мать и сын все еще были живы. Менгеле склонил голову набок, постучал ручкой по своим идеальным зубам и неожиданно сказал:

– Достаточно. Блок 25.

Услышав номер зловещей «прихожей крематория», Ана судорожно сглотнула.

– Простите, герр доктор? – попыталась что-то сделать она.

Он посмотрел на нее.

– Отправьте их в блок 25, сестра.

– Я акушерка, герр доктор.

Менгеле склонил голову на другой бок.

– Правда? Как любопытно. – Он внимательно посмотрел на нее и заметил зеленый треугольник – «преступница». – Ты не еврейка?

– Нет, герр доктор. Я христианка, но верю в священность любой человеческой жизни.

– Правда? Глупо. Ты считаешь крысу столь же ценной, что и лошадь?

Ана моргнула, сразу распознав ловушку. Лошади – это прекрасные, благородные создания, а крысы – грязные падальщики. Каждый день ей приходилось отгонять жирных тварей от пациентов – крысы пытались объедать тела, и им не было дела, жива их добыча или мертва. Но речь шла не о том.

– Полагаю, для других крыс жизнь их товарищей столь же ценна, – осторожно ответила она.

Менгеле рассмеялся.

– Отлично, акушерка. Твое имя?

– Ана Каминская, господин, – удивленно ответила она, почти забыв, как звучит ее имя, а не только номер.

– За что ты здесь?

– По подозрению в подпольной работе, господин.

– Понятно. Это говорит о силе духа, полагаю. – Он осмотрел Ану с головы до ног и сухо улыбнулся. – Ты – та самая женщина, которая помешала сестре Кларе топить младенцев.

– Да, – кивнула Ана, хотя это было правдой лишь отчасти.

Каждый раз, когда Ана подтверждала беременность еврейки, сердце ее разрывалось. Девять месяцев – долгий срок для выращивания семени жизни, которая прервется в тот же момент, как расцветет. И у нее были причины для беспокойства. Эстер в последние дни выглядела неважно. Ана видела признаки слишком много раз, чтобы отрицать очевидное, как бы ей ни хотелось. Нужно было что-то делать.

Справившись со страхом, Ана скрестила руки на груди и сказала:

– Клятва Гиппократа не позволяет забирать жизнь, герр доктор.

– Верно, госпожа Каминская. – Очередной кивок, но очень короткий. – Но клятва Гиппократа не требует спасать крыс. Блок 25.

Он отвернулся от Аны и навис над Ребеккой Хаим. Она тяжело выбралась с нар, прижала ребенка к перевязанной груди и направилась к дверям. Ана догнала ее, коснулась ее руки.

– Господь благослови вас, Ребекка.

Несчастная женщина подняла на нее полные скорби глаза.

– Простите, Ана, но мне кажется, Господь давным-давно от нас отступился.

– Но…

– Ничего. Я возьму малыша с собой, и он встретит своих братьев далеко-далеко от этих чудовищ.

С этими словами она плюнула на начищенные до блеска сапоги Менгеле и с высоко поднятой головой заковыляла к блоку 25. Менгеле с ругательством вышел. Когда он ушел, Ана бросилась к дальнему окну, которое выходило на этот проклятый блок. Если в Биркенау были круги ада, блок 25 был последним. Отчаявшиеся женщины порой сосали травинки, пробивавшиеся из грязи, пытаясь утолить жажду. Им приходилось много дней ждать, пока в бараке не окажется достаточно обреченных на смерть. Ребекке «повезло» – и барак, и двор были полны несчастных. Грузовики придут за ними быстро.

Обычно Ана не смотрела в ту сторону, но сегодня ее взгляд был прикован к Ребекке. Она сидела на солнышке, держала ребенка на коленях и медленно, но с яростной решимостью разматывала жесткую ткань с груди. Освободив грудь, она подняла ребенка и приложила к соску. Поначалу его головка падала – он был слишком слаб, чтобы сосать. Ребекка выдавила несколько капель прямо на его губки, и вдруг ребенок обрел чудесную силу, чтобы приложиться к груди. Они оба обрели это последнее утешение. Но Ане было невыносимо видеть, как гибнут две драгоценные жизни. Она привалилась к стене и заплакала.

– Господи, – молилась она сквозь слезы. – Сделай так, чтобы Эстер не была беременна.

Ей было тяжело видеть, как Ребекка Хаим идет на смерть. Увидеть же в таком положении Эстер было просто невозможно. В ту страшную ночь в поезде, идущем в ад, Рут сказала: «Теперь она твоя дочь». И Ана должна защитить ее всеми силами.

Но что, если сил этих окажется недостаточно? Она обхватила голову руками. Был бы здесь Бартек! За долгие годы брака она не раз говорила с ним о трудностях своей работы. Он внимательно слушал, гладил ее по голове и спокойно расставлял все по своим местам. Она пыталась понять, что бы сказал ей Бартек, будь он здесь, или, лучше, если бы она была с ним – где угодно, только не здесь. Пальцы потянулись к поясу, и она ощутила знакомые бусины четок. Наоми «организовала», то есть тайком раздобыла их в Канаде. Ана носила их под юбкой. Ощущение бусин, отполированных чьими-то молитвами до идеальной гладкости, ее успокаивало. Она начала молиться Деве Марии, думая о том, что ее любимый муж все еще жив.

Несколько дней назад пришла волшебная посылка. Высокая заключенная с грубым лицом и зеленым треугольником преступницы вошла в их барак и крикнула:

– Почта для Аны Каминской!

Они подумали, что это просто жестокая шутка, но, когда Ана отозвалась, женщина передала ей посылку – вернее, остатки посылки. На посылке было написано имя. Почерк был настолько знаком, что Ана чуть не упала в обморок.

– Спасибо, – выдохнула она и потянулась за свертком, но женщина крепко его держала.

– Плата!

Ана развела руками:

– У меня ничего нет.

– Нет, есть!

Женщина вскрыла уже разорванный сверток, который ранее обыскали немцы и оставили себе все, что могло им пригодиться, и принялась рыться в том, что осталось.

– Я возьму это.

Ана и все обитательницы блока 24 с завистью смотрели, как она берет маленькую, но драгоценную плитку шоколада и прячет ее в свой карман. Наконец, посылка оказалась в руках Аны, а женщина, громко топая, направилась к выходу, унося добычу.

– Почему она получила посылку? – хнычущим голосом спросил кто-то.

«Почтальонша» остановилась возле нар.

– Потому что она не еврейка!

Она ушла. Все взгляды устремились на Ану. На мгновение она ощутила себя мышью под взглядом сокола. Хорошо, что женщины в больничном бараке были слишком слабы, чтобы накинуться на нее.

– Я поделюсь едой, – пообещала она, хотя вряд ли в посылке что-то осталось.

Ане было все равно. Она не так мечтала о вяленом мясе, как об известиях. Письмо прошло цензуру, многое было вычеркнуто черными чернилами – драгоценные слова мужа пропали. Но она увидела «Варшава» и «Брон со мной», и «целы и здоровы». И этого было достаточно. Более чем достаточно. Бартек и Брон живы и благополучны. Они точно борются за свободу, и эта мысль принесла Ане невыразимую радость. Когда она смотрела, как Ребекка Хаим ждет смерти, Варшава казалась ей немыслимо далекой. Даже деревня Освенцим, которую можно было увидеть из лагеря, казалась очень далекой – словно изгородь из колючей проволоки, которая по ночам гудела от смертельного электричества, знаменовала собой край света. Снаружи могло происходить все что угодно, но они об этом никогда не узнают. Их жизнь ограничена поездами, приходящими на один конец, и трубами, дымящими на другом. А между этими двумя точками было ничто.

– Встать! Всем!

Откуда-то появилась сестра Клара. При звуке ее голоса Ана напряглась, стараясь справиться с собой. Появление Клары не сулило ничего хорошего. По спине Аны прошел холодок. Она поднялась, ощущая гладкие бусины четок под складками юбки.

– Сестра Ана, – Ана моргнула – никогда прежде Клара не называла ее иначе, как «старая корова». – Эти офицеры пришли оказать честь нашим младенцам.

– Оказать честь?

Эстер подошла, чтобы узнать, кто пришел, но была так же озадачена, как и Ана. Вошли два офицера, мужчина и женщина. Оба были в эсэсовской форме, украшенной аксельбантами, – похоже, чин у них был очень высокий, чем и объяснялась угодливость Клары.

– Они пришли отобрать младенцев для программы «Лебенсборн».

– Лебенсборн? – не поняла Ана. Слово переводилось, как «источник жизни», но яснее от этого не становилось.

Высокая эсэсовка в блестящих сапогах посмотрела на нее.

– Третий рейх создал программу, в рамках которой все младенцы, имеющие ценность, будут переданы в хорошие семьи, верные фюреру.

Ана все еще ничего не понимала.

– Вы хотите забрать матерей и младенцев в Германию?

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Если хоть одна мать выйдет из этого лагеря на свободу, это укрепит ее веру.

– Мы здесь, чтобы забрать в Германию младенцев, – отрезала эсэсовка.

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Но матери…

– Останутся и будут работать, как и планировалось, когда их депортировали. Не волнуйтесь, сестра, в рейхе немало здоровых семей, которые воспитают детей. И намного, намного лучше, чем сделали бы эти женщины.

Она оглядывала барак и презрительно морщила нос. Ана, Эстер и доктор Венгерская изо всех сил старались навести порядок в новом «отделении». Беременных женщин отделили от больных «занавесом» из старых простыней из Канады. Имея в распоряжении тридцать нар, можно было размещать женщин вдвоем, в крайнем случае, втроем на двойных нарах. Матрасы были настолько тонкими, что бедняжки спали практически на голых досках, но Ана получила разрешение приносить воду, когда это будет нужно, поэтому матрасы были чистыми, почти без вшей. И пить можно было сколько угодно.

Лучше всего получилась «родильная палата» – длинная кирпичная печь, которая тянулась вдоль всего барака и топилась с обоих концов. Летом печь никогда не топили, но она была длинной, доступной со всех сторон и приподнятой – гораздо лучше того жалкого стула, которым они пользовались в блоке 17. И все же зрелище было довольно жалким. В душе Аны зародилась надежда: если этим офицерам нужны их младенцы, они смогут помочь.

– Условия для матерей здесь очень тяжелые, – осторожно сказала она.

Женщина резко кивнула.

– Вот почему ценных младенцев следует забрать как можно быстрее. Мы будем регулярно вас посещать. Сестра Клара заверила, что обеспечит спасение перспективных детей.

– Перспективных? – переспросила Ана.

– Блондинов, – отрезала женщина.

Ана посмотрела на Эстер. Девушка инстинктивно коснулась своих необычно светлых волос, которые уже отросли золотистыми прядками. Неужели Бог услышал ее молитвы?

– Вам нужны все светловолосые младенцы? Даже еврейские?

– Не глупи, Ана, – рявкнула Клара. – Кому нужны?..

Офицер сделал резкий жест, и Клара заткнулась на полуслове.

– Если младенцы светловолосы, – надменно произнес он, – они не могут быть евреями.

Странная логика, но Ана не обратила внимания.

– А матери? – осмелилась спросить она, но офицер с отвращением помотал головой.

– Нет, только не матери. Для них могла быть надежда, но они подверглись слишком сильному еврейскому влиянию, чтобы стать свободными. Мы должны разрушить этот порочный круг. – Он огляделся вокруг. – Уверен, любая еврейская мать будет счастлива, если ее ребенок сможет жить как добрый немец в свободном рейхе.

Еврейские матери, стоявшие перед нарами, и их польские, русские и греческие подруги по несчастью отпрянули, услышав эти слова, но эсэсовец этого не заметил.

– Покажите нам младенцев, – приказал он. – Мы должны выбрать.

Женщины нервно переглянулись, но Клара уже пошла вдоль шеренги, отправляя тех, чей срок еще не пришел, обратно на нары, а женщин с детьми на руках выводя вперед. Офицеры шли следом за ней, как инспекторы качества на конвейере. Ана почувствовала, как напряглась Эстер. Они с ужасом смотрели на происходящее.

– Этот! – заявил офицер, указывая на польского мальчика с волосиками цвета соломы. Ребенок родился всего четыре дня назад.

Клара выхватила ребенка у матери и понесла его следом за офицером. Несчастная мать рухнула в объятия узниц.

– И эта.

Русская девочка. На сей раз мать знала, что произойдет, и попыталась сопротивляться. Но было ясно, что Клара, скорее, оторвет ребенку ручку, чем уступит. Матери пришлось подчиниться.

– И, конечно же, вот эта!

Офицер сам забрал ребенка. Эта девочка родилась рано утром, и волосики ее были очень светлыми, почти беленькими. Мать была еврейкой. Только благодаря тому, что Клара обожала сидеть на солнышке, девочка прожила так долго. Теперь же ее украдут – нет, она не погибнет в ведре, но будет жить в семье нацистов. Ана уже не знала, что хуже. Офицер смотрел на ребенка почти с нежностью, потом перевел взгляд на мать, темноволосую женщину, все еще не оправившуюся после долгих родов. Мать беспомощно дрожала под его взглядом.

– Как ты смогла произвести на свет такого ребенка? – ядовито спросил эсэсовец.

– Мой… мой муж из Норвегии, – пробормотала мать.

– А! Смесок. Что ж, отлично, отлично… Не бойся, твой ребенок попадет в хороший дом.

Он потрепал мать по голове, словно забирал у нее какую-то безделушку, и двинулся дальше.

– Нет… нет… точно нет… гмммм…

Он дошел почти до конца шеренги, но детей оказалось слишком мало. Он указал на младенца с волосами цвета мокрого песка и нахмурился:

– Что думаете, ауфзеерин Вольф?

Эсэсовка взъерошила волосы малыша, словно проверяя, настоящие ли они, и пожала плечами.

– Сойдет, гауптштурмфюрер Майер. Когда мы смоем этих грязных еврейских вшей, волосы могут посветлеть. Гиммлер в ярости, что эти красные ублюдки убивают наших парней. Думаю, в центре не будут слишком присматриваться. Мы его берем.

С этими словами она схватила ребенка и понесла его, держа на вытянутых руках, словно он мог ее испачкать – а он действительно мог, поскольку никто не обеспечил акушерское отделение хоть каким-то подобием подгузников. Младенец вел себя тихо, но мать кинулась на Вольф и вцепилась в ее ноги так, что та чуть не упала.

– Пожалуйста, – умоляла женщина, – пожалуйста, не забирайте моего ребенка!

– Ты хочешь оставить его здесь? – скривив губы, спросила Вольф, оглядываясь на грязный барак.

– Я хочу оставить его у себя! Он мой!

Вольф пожала плечами.

– А ты, боюсь, моя. Отцепись, пока я не велела тебя забрать.

Но бедная женщина не отпускала ее ноги. Клара держала двух младенцев, и никто не мог ее заставить.

– Mein Gott! – воскликнул Майер, вытащил пистолет и выстрелил женщине в голову.

Женщина осела у ног эсэсовки. Ауфзеерин Вольф фыркнула, высвободилась из ослабевших рук узницы и ушла, не оглянувшись.

– Мы еще вернемся, – сказала она, остановившись в дверях. Темный силуэт ее четко вырисовывался на светлом небе. – Подберите нам хороших детей.

– Разумеется, – кланяясь, ответила Клара. – Это честь для нас.

– Конечно, – кивнула Вольф, и они ушли.

В бараке повисла тяжелая тишина. На полу валялся труп несчастной матери, которая не совершила никакого преступления, – просто пыталась сохранить собственного ребенка.

– Что?! – рявкнула Клара. – Веселитесь! Вы должны радоваться – хотя бы ваши дети теперь в безопасности.

– В безопасности? – заплакала русская. – Если они окажутся у этих нацистских дьяволов, это будет безопасность? А что, если они превратят моего ребенка в такое же чудовище? Что, если они привьют моей дочери свои безумные идеи и обратят против собственного народа? Что же это за безопасность?!

Она бросилась к дверям, остальные за ней, но эсэсовцы уже уехали на своей блестящей машине с четырьмя младенцами. Навстречу им ехали три огромных грузовика, направлявшихся к блоку 25. Женщины замерли. Они видели, как Ребекка Хаим, прижимая к груди ребенка, со спокойным достоинством поднялась в первый грузовик.

– Она хотя бы умрет спокойно вместе со своим ребенком, – рыдала русская.

Плакали и остальные несчастные матери.

Эстер коснулась руки Аны.

– В каком мире мы живем, если такое вызывает зависть? – прошептала она.

Ана лишь покачала головой. Каждый раз, когда она думала, что Биркенау уже достиг дна, перед ней разверзалась новая бездна. Она обессиленно прижалась к стене барака, но Ирма Грезе уже заметила рыдающих матерей. Эстер потянула ее за руку.

– Пойдем в барак, Ана. Мне нужно держаться подальше от Грезе. Похоже, то, что Наоми притащила нам из Канады, повлияло на мою грудь. Посмотри…

Она нервно похлопала по груди – грудь явно увеличилась. Ана поспешила увести ее в барак. Сердце у нее болело – перед ними зияла настоящая пропасть.

Глава восемнадцатая. Июль 1943 года

ЭСТЕР

Эстер лежала на нарах, прижимая к груди тонкий, но бесконечно драгоценный листок бумаги.

Дорогая моя, бесценная жена…

Это было чудо. Каким-то образом Филипп узнал, где она находится, ему удалось передать письмо из гетто, письмо дошло до Биркенау – и она его получила. Каждый день жизни Эстер будет благословлять Малу Циметбаум, которая подарила ей эту радость.

День выдался пасмурный, летний дождь лил из собравшихся туч. Эстер вместе с Аной пыталась хоть как-то избавить барак от вшей и блох, которые со страшной силой развелись в это жаркое, влажное время. Мало того, что на пациентов постоянно пытались нападать крысы, вши и блохи не давали им спать. Они впивались в разгоряченную кожу, и никто, даже здоровые, не мог спать от мучительного зуда, терзавшего истощенные тела. Наоми сумела «организовать» немного антисептика, и они пытались отмыть хоть какие-то нары, но дело оказалось безнадежным. Вчера Эстер беспомощно прижалась лбом к грубой деревянной стене и разрыдалась. Они неспособны победить даже этих мелких вредителей! И в этот момент она услышала свое имя.

– Здесь есть Эстер Пастернак?

Голос был удивительно мягким и спокойным. Эстер медленно повернулась и увидела в дверях высокую женщину в красивой одежде – она казалась видением из другого мира. Женщина была худой, но не истощенной, как все они, и у нее были волосы – густые темные волосы, подстриженные под боб. Эстер сразу же захотелось погладить эти волосы. В руках женщина держала маленький конверт.

– Я, – прошептала она. – Я Эстер Пастернак.

Женщина улыбнулась и подошла к ней.

– Привет, я – Мала. Наоми сказала, что ты хочешь разузнать о своем муже.

– Да! Да, да, да!

Эстер не смогла сдержать слез, но Мала улыбнулась и вручила ей конверт.

– Надеюсь, это тебя утешит.

– Спасибо! Спасибо большое! Вы – ангел!

Мала снова улыбнулась и спокойно поправила блестящие волосы.

– Я не ангел, Эстер. Я просто обычная женщина, которая делает все, что может, чтобы мы пережили это безумие и дождались момента, когда мир снова станет нормальным. Спрячь письмо.

– Конечно! Спасибо! Вы даже не понимаете, что это для меня значит.

– Прекрасно понимаю. Все мы должны знать, что нам есть для чего жить.

И она ушла так же незаметно, как появилась. Эстер забилась на нары, не обращая внимания на вшей и крыс, и вскрыла конверт. Она читала драгоценные слова Филиппа – три бесконечных месяца она была без него.

Дорогая моя, бесценная жена,

не знаю, дойдет ли до тебя это письмо и жива ли ты, но если молитвы могут кого-то защитить, а они наверняка могут, то я днем и ночью молюсь, чтобы с тобой все было хорошо. Я прошу Бога присмотреть за тобой, когда ем, работаю, иду домой, даже во сне. Ты – самое замечательное, что случалось со мной в жизни. Прекрасная моя Эстер, я отказываюсь верить, что вселенная хочет забрать тебя. Может быть, сейчас мы разлучены, но разлука не продлится вечно. Я буду стараться выжить, и ты, моя дорогая, тоже должна стараться. В эти мрачные времена жизнь должна стать нашей целью. Если мы выживем, то сможем найти друг друга и начать новую жизнь, настоящую, полную любви и радости.

Места у меня мало – бумагу найти трудно, и еще труднее найти тех, кто сможет доставить письмо. Сообщаю тебе, что со мной все в порядке, наши отцы чувствуют себя неплохо, у Лии все хорошо. Мне сообщили, что за ней ухаживает хороший человек, молодой фермер. Как хорошо, что дорогой для нас человек в безопасности. И с нами тоже так будет. Такая сильная любовь должна быть вечной. Жалею я только об одном – что в первый день, когда увидел тебя, не преклонил колено и не попросил стать моей женой. Тогда я сразу это понял, Эстер. Я понял, что ты – моя судьба. Я каждый день проклинаю свою глупую застенчивость – я лишил себя стольких моментов счастья в твоих объятиях. Но у нас все еще будет. Держись, моя Эстер, держись изо всех сил! Я люблю тебя всей душой. Что бы ни случилось, я буду ждать тебя, когда все это кончится.

Твой любящий муж,

Филипп

Прочитав письмо впервые, Эстер разрыдалась, и плакала каждый раз, когда брала его в руки. Но теперь это были слезы счастья и надежды. Филипп в безопасности, у них все в порядке. Он верит, что их ждет новая жизнь после этого ада. Это вселяло в нее радость – и заставляло стыдиться. Он постоянно молится о ней, каждое мгновение, а она тратит свою жизнь на жалость к себе и отчаяние. Теперь все будет по-другому.

На той неделе, когда Мала вручила ей драгоценное письмо Филиппа, Эстер молилась с новой силой. Она молилась мысленно, бормотала слова молитвы на каждом вдохе, а иногда произносила их вслух. Она ощутила прилив сил. Тошнота наконец-то прошла, тело ее стало каким-то более мягким и чистым. Она даже слегка поправилась, хотя, скорее всего, это всего лишь отеки от голода – такое случалось в лагере со многими. Она пробыла здесь всего три месяца, но ей уже казалось, что такой была вся ее жизнь. Письмо Филиппа напомнило, что за оградой тоже есть жизнь. И теперь она представляла его не только на ступенях собора Святого Станислава, но и на их чердаке, в мастерской, за столом с их отцами… Она представляла его жизнь – и была преисполнена решимости выжить.

– Подъем! Подъем! Подъем!

Зычный голос Клары не разбудил ее, хотя после получения письма Филиппа Эстер стала спать лучше. И все же с нар Эстер выбиралась с неохотой. Наоми «организовала» для барака стог сена, и они смогли набить тонюсенькие матрасы в акушерском отделении, обеспечив женщинам хоть какой-то комфорт. Конечно, в сене кишели блохи и вши, но стоило потерпеть, чтобы не терзать свои истощенные бедра на голых досках. Все были бесконечно благодарны юной гречанке. Эстер замечала, что Наоми приносит все больше и больше, и этим она напоминала ей сестру. Но наивная дружба Лии с Гансом закончилась плохо. Оставалось лишь надеяться, что Наоми будет более осторожной.

– Все на выход, – раздался громкий голос за тонкими стенами барака. – Доктора приготовили для нас сюрприз.

Кожа у Эстер зудела сильнее, чем от укусов блох. Она спрятала письмо Филиппа под матрасом и поспешила присоединиться к другим женщинам, которые уже строились на поверку. Июль шел к концу, солнце еще только вставало, но было достаточно светло, чтобы увидеть огромные ванны, стоявшие перед каждым бараком. В утреннем тумане разносился острый запах антисептика. Повсюду расхаживали эсэсовцы, собаки с лаем рвались с поводков.

Тут же был и доктор Роде.

– Раздеться! – приказал он и вдруг добавил: – Пожалуйста.

Эстер была благодарна за эту мелкую любезность, но тут же вспомнила слова Наоми, что некоторые эсэсовцы вполне милы. Тогда она отчитала ее за глупость – как можно считать помаду, украденную у убитой женщины, подарком от чистого сердца? Но жизнь в лагере была настолько тяжелой, что простое «пожалуйста», добавленное к унизительному приказу, уже вызывало благодарность. Эстер обозлилась на доктора сразу же, как начала раздеваться. Она ненавидела эсэсовцев, которые видели ее такой, лишенной всего.

Не всего, напомнила она себе. Они не могут забрать любовь, которая живет в ее сердце. Сбросив одежду, она мысленно стала молиться за Филиппа. На прошлой неделе им снова обрили головы в тщетной попытке бороться со вшами. К счастью, Наоми «организовала» им две бритвы, и весь барак смог самостоятельно справиться с волосами в интимной зоне. Эстер запомнила изумление на лицах охранников, когда те увидели их гладкие тела. Тогда она подумала, что в Берлине может появиться интересная, но полностью ошибочная статья об особенности роста волос у истощенных людей, написанная одним из «докторов», использовавших лагерь в качестве безумной лаборатории.

– Построиться, – скомандовал доктор Роде. – Когда вас вызывают, входите в ванну с этой стороны, погружаетесь целиком на тридцать секунд и выходите с той стороны.

Все было проделано с классической германской эффективностью, но антисептик больно жалил тело. Первой пошла Янина Венгерская. Эстер заметила, как добрая женщина-доктор поморщилась, когда крепкий раствор антисептика коснулся ее изъеденной вшами кожи. Когда она выходила, в глазах ее стояли слезы, но она сдерживалась. К чему добавлять к язвам еще и синяки.

– Это поможет? – шепотом спросила она у Аны.

– Это может избавить нас от вшей, – ответила акушерка, – но насекомые живут в матрасах и одежде, так что очень скоро они появятся снова.

Эстер подумала о письме Филиппа, оставшемся среди вшей, и принялась молиться, чтобы бумага не пришлась им по вкусу. Подошла ее очередь. Погружаясь в ванну, она закусила губу, чтобы не выдать боли. Каждый клочок ее тела горел огнем. Она замешкалась, боясь окунуться с головой в грязную воду, покрытую толстым слоем дохлых вшей. Грубая рука надавила ей на макушку, и она ушла под воду, не успев даже сделать вдох. Теперь пылала не только ее кожа, но и легкие.

Держись, моя Эстер.

Ей вспомнились слова Филиппа, и она заставила себя не бороться, находясь под водой, – больше всего эсэсовцы любили демонстрировать свою власть. Голова у нее закружилась, и она поняла, что стоит открыть рот и впустить грязную щелочную жидкость в легкие, и все кончится.

Держись, моя Эстер.

Ее отпустили, и она вынырнула на поверхность, судорожно глотая воздух.

– Пошла!

Она вцепилась в край, но голова у нее так кружилась, что ей никак не удавалось нащупать ручку. Если бы Ана не удержала ее, она рухнула бы на землю, словно мертвая. Им обеим досталось дубинкой, но потом Ана вошла в ванну и скрылась под поверхностью воды, а Эстер присоединилась к мокрым, дрожащим женщинам, и эсэсовец потерял к ним интерес.

Узницы одна за другой погружались в едкую жидкость. Через эту процедуру ранним утром прошли все сто женщин из блока 24. Солнце уже поднялось, но женщины стояли в тени деревьев, и солнечные лучи не могли высушить их зудящую кожу. Тифозные больные еле держались на ногах, но падение вело к мгновенной отправке в жуткий блок 25, поэтому они стояли из последних сил.

Эстер закрыла глаза и стала молиться о Филиппе. Она представляла, как он поднимается на их чердак, ест хрустящий хлеб в тесной кухоньке, идет через гетто в свою мастерскую. Как она ненавидела когда-то эту закрытую часть Лодзи, но из ада Биркенау гетто казалось сущей идиллией. В Лодзи она хотя бы была со своей семьей, с мужем. В Лодзи она подчинялась другим евреям. Если бы они знали, что такое настоящее угнетение, то никогда в жизни не стали бы жаловаться на Румковского!

Если мы выживем, то сможем найти друг друга и начать новую жизнь, настоящую, полную любви и радости.

Прав ли он? Возможно ли это? Ей безумно хотелось снова взять письмо мужа и ощутить пальцами чернила, вышедшие из-под его пера.

Громкий удар вырвал ее из мечтаний. Она открыла глаза и, к своему ужасу, увидела, как мужчины-заключенные вытаскивают из барака их матрасы. Они разложили их на земле, притащили пульверизаторы, погрузили их в грязную ванну и принялись опрыскивать матрасы едкой жидкостью.

– Нет! – воскликнула Эстер.

Ана удержала ее – иначе она кинулась бы прямо к матрасам.

– Они не могут, Ана, – Эстер глядела на подругу безумными глазами. – Они же промокнут!

– Они высохнут, Эстер. Взойдет солнце, и…

– Мое письмо, – прошептала она, и Ана все поняла.

– Ты спрятала его в…?

Эстер судорожно закивала, всматриваясь в ряд матрасов. Они были совершенно одинаковы, и невозможно было понять, в каком скрывается ее сокровище. Впрочем, это было неважно, потому что матрасы промокли насквозь, и драгоценное письмо уже превратилось в бесформенную массу.

– Пустое, Эстер, – шепнула ей Ана, все еще крепко держа подругу за руки. – Ты все знаешь наизусть. Эти слова уже живут в твоем сердце.

Эстер почти не понимала, что ей говорят. Слова, которые она твердила, скрываясь с головой в едкой жиже, исчезли в мгновение ока. Последний лучик надежды в этом жутком месте угас. Эстер пошатнулась.

– Эстер, – резко прошептала Ана. – Эстер, посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри на меня. Ты должна стоять ровно, иначе тебя отправят в блок 25. Это всего лишь письмо. С Филиппом все в порядке. Он хочет, чтобы ты выжила. Эстер, ты должна жить ради него.

– Да, – выдавила Эстер из себя, но слова кружились в ее голове и расползались, как жалкие матрасы под едким душем.

Она почти ничего не видела, ноги ее подкашивались.

– Эстер! – откуда-то издалека донесся голос Аны. – Эстер, тебе не кажется, что ты беременна?

Эстер растерянно моргнула. Мир дрогнул и собрался воедино. Она вцепилась в Ану.

– Беременна?!

Ана осторожно огляделась. Когда в глазах Эстер прояснилось, она увидела, что охранники целиком поглощены бедолагами, которые обрабатывали их одежду, и не обращают на них внимания. Ана положила руку на живот Эстер и почувствовала набухание, которое считала следствием долгого голодания, потом ощупала ее грудь. Грудь Эстер была не такой, как раньше, но она была – и была готова кормить ребенка.

– Это возможно? – спросила Ана. – Эстер, мы здесь три месяца. Это возможно? Ты была с Филиппом до того, как тебя забрали?

Эстер мысленно вернулась в тесную комнатку на чердаке, в мягкую постель, в темные ночи, в нежные объятия мужа. Она вспомнила, как они были вместе накануне прихода полиции за ее матерью, когда ее забрали вместе с Рут и отправили в Биркенау. Она услышала низкий, нежный голос Филиппа:

Ты мой праздник, Эстер. Ты – мой концерт и мой праздник, мой день и моя ночь.

– Это возможно, – кивнула она, хотя тот факт, что мягкая, теплая постель может хоть как-то быть связана с ужасами Биркенау, казался чистым безумием. Великим и прекрасным безумием.

Мужчины ушли, забрав с собой женскую одежду. Солнце выглянуло из-за деревьев, и над матрасами поднялся пар. Капли антисептика испарялись с тел узниц. Эстер теперь могла думать только о новой жизни, зародившейся внутри нее. Да, она потеряла письмо Филиппа, но у нее есть его ребенок. Их ребенок. Она изумленно посмотрела на Ану.

– У меня будет ребенок?

– Похоже, что да.

Эстер ощутила абсолютную радость, но тут женщина, стоявшая рядом с ней, покачнулась, и эсэсовец спустил на нее собаку. Собака схватила несчастную за ногу и потащила ее в блок 25. В этот момент Эстер осознала весь ужас своего положения. Она была еврейкой, находилась в лагере, где безумная преступница и ее помощница-проститутка топили еврейских детей в грязном ведре, стоило тем сделать лишь первый вдох. Да, ей будет помогать лучшая акушерка в мире, но вся мрачная пародия на окружающий мир будет против них. Ребенок Филиппа был не только радостью, но и серьезнейшей опасностью для жизни Эстер.

Глава девятнадцатая. Сентябрь 1943 года

АНА

Музыка окутала Ану, как колыбельная. Она закрыла глаза и на мгновение забыла, что находится в Биркенау в окружении больных и умирающих. Она представила собственную гостиную, вернулась в те времена, когда не было нацистов и гетто и все они просто жили своей хорошей жизнью. Сегодня был еврейский праздник Рош ха-Шана – Новый год, – и Альма Розе, руководитель оркестра Биркенау, предложила сыграть для заключенных, раз уж у них нет традиционных пирожков или глазированных медом яблок. Ана понятия не имела о церемонии, но музыка стала для нее истинной радостью.

По блоку 24 разносились восхитительные звуки скрипки. Ана вспомнила, как Бартек играл на своей старенькой скрипке. Он не был так талантлив, как Альма Розе, профессиональный музыкант из Австрии, ставшая узницей, поскольку еврейская кровь значила больше таланта. Но Бартек играл с душой. Ана вспомнила улыбку на его лице, когда смычок его летал над струнами все быстрее и быстрее в любимой жиге. Мальчишки всегда боролись, чтобы сесть к нему поближе.

Все они были талантливы. Все они талантливы, тут же поправила она себя. Прошло восемь мучительных месяцев с того дня, когда она в последний раз видела своих прекрасных мальчиков, но она отказывалась верить, что они погибли, и постоянно думала о них. Длинные пальцы Брона идеально управлялись как с клавишами рояля, так и со скальпелем хирурга. Сандер обожал свою флейту, а маленький Якуб научился играть на гитаре – этот старый инструмент достался Бартеку от отца. Ана тут же поправила себя: Якуб больше не «маленький» – и это хорошо, потому что ему понадобится вся сила взрослого мужчины, чтобы пережить эту войну.

В лагерь доставили русских заключенных, и стало известно, что на востоке немцы терпят поражение. В последней посылке Бартека было письмо – цензура так его исчеркала, что оно превратилось в набор бессмысленных союзов, но ему удалось спрятать записку в маленьком печенье. Когда Ана его получила, печенье раскрошилось, но зато стало непривлекательным для алчной почтальонши, а внутри сохранилось главное – записка, полная слов любви и надежда: «Держись, дорогая, мы побеждаем».

Ана не представляла, стоит ли прислушиваться к слухам, вечно курсирующим в лагере, но Бартеку можно было доверять. Да и они сами видели, что ситуация меняется.

Осенью 1943 года в лагерь стали доставлять русских из городов и деревень, захваченных во время отступления, а не наступления. Каждый день погибали тысячи солдат вермахта. Ана радовалась этим новостям, а потом упрекала себя: добрая христианка не должна радоваться смерти людей, к какой бы нации они ни принадлежали. И все же трудно было не радоваться известиям о поражении нацистов – только это могло спасти их из Биркенау.

Скрипка запела вновь, уверенно и ярко на фоне остальных инструментов. Оркестр собрали вскоре после организации лагеря, но Альма Розе стала руководить им лишь в последний месяц. Оркестр увеличился, и музыканты в нем собрались очень талантливые. Эсэсовцы любили устраивать концерты по воскресеньям. Некоторые узники ненавидели музыкантов – ведь они играли для нацистов. Альтистка из Югославии, которая на прошлой неделе родила, призналась Ане, что соседки по бараку избивали, пинали и плевали в нее за то, что она согласилась играть для немцев. Но это был единственный способ спасти свою жизнь и жизнь еще не рожденного ребенка. Они спрятали ребенка в футляр альта, и она вернулась в музыкальный барак. Ане оставалось лишь молиться, что привилегии, которыми пользовались музыканты, помогут ей спасти ребенка. Хотя она сильно сомневалась. «Пресвятая Мария, Матерь Божия, прошу, сохрани моих сыновей живыми, где бы они ни находились».

Пальцы потянулись за четками, но встретили лишь грязные складки юбки. Во время дезинфекции она потеряла четки. Наоми обещала найти другие, но пока ей это не удавалось. Она посмотрела на девушку, лежавшую на нарах между ней и Эстер. Был вечер, она уже вернулась из Канады и проскользнула в блок 24, как часто делала. Греческие евреи находились в блоках 20 и 21 вместе с русскими, но почти все несчастные соотечественники Наоми умерли от тифа, голода или абсолютного отчаяния, и ей было трудно там находиться. Мала пыталась устроить ей перевод, но на это требовалось время. Наоми присоединялась к Эстер и Ане при любой возможности. Иногда к ним приходила и Мала – они весело болтали на немецком или польском и даже пытались учить родной язык Наоми, греческий. Мала обожала учить языки, ей нравились люди, хотя поговаривали, что особенно ее привлекает молодой Эдек Галиньский, опытный механик, который работал в гараже.

– Это правда, Мала? – постоянно спрашивала ее Наоми. – Ты влюбилась?

Мала опускала глаза и отвечала:

– Насколько это возможно в Биркенау!

Но по ее улыбке и румянцу на красивых щеках все понимали, что такое действительно возможно, и радовались за нее.

Но в последнее время Наоми стала меньше интересоваться «романом» Малы. Ана следила за ней с беспокойством. Она стала рассеянной, утратила свою очаровательную беззаботность. Ана была рада, что музыка явно радовала девушку. Она приобняла ее, и Наоми вцепилась в ее руку с такой силой, что Ана испугалась за свои старые пальцы.

– С тобой все хорошо, Наоми? – шепнула она.

Девушка немного расслабилась.

– Моя мама играла на скрипке.

– И мой муж тоже.

– Ты скучаешь по нему?

– Каждую минуту.

– Наверное, это хорошо… – Ана нахмурилась, а Наоми пожала плечами: – Иметь мужа и скучать по нему.

Ана не сдержала улыбки: юная гречанка всегда смотрела на мир самым необычным образом.

– Наверное, да. Ты тоже когда-нибудь это узнаешь, Наоми.

– Конечно, – кивнула девушка, но опустила глаза.

Ана хотела поговорить с ней, но оркестр подошел к финалу увертюры, и было бы невежливо болтать. Она откинулась назад и вновь погрузилась в музыку, стараясь впитать каждую нотку. Когда увертюра закончилась, все невольно зааплодировали. Ана даже удивилась, что ее руки еще помнят этот знак благодарности и признательности. Она посмотрела на альтистку. Та поймала ее взгляд и коротко кивнула. Ребенок был еще жив, и это хорошо.

– Встать перед нарами!

Все вскочили и с опаской смотрели на дверь. По вечерам эсэсовцы обычно сидели в своих теплых, комфортабельных домах, пили украденное спиртное. Даже Клара пришла слушать музыку. Но сейчас она вскочила встречать гостей. Сердце Аны упало – она узнала Вольф и Майера, двух эсэсовцев, которые приезжали за младенцами для программы с издевательским названием «Лебенсборн». С тех пор она их не видела и надеялась, что они потеряли к ним интерес. Но вот они снова вышли на охоту.

Ана увидела, как альтистка выскользнула из двери, а еще одна молодая мать крадется в дальний угол барака, чтобы спрятать ребенка в темном месте. Для тех, кто находился ближе к дверям, спасения не было. Клара и Пфани выстроили их в шеренгу с детьми на руках. Дети были трофеем, и победители хотели его получить.

– Они выглядят какими-то болезненными, – недовольно скривился Майер.

– Вас это удивляет? – резко ответил ему кто-то.

Ана обернулась, и увидела, как Эстер, уперев руки в бока, выступила вперед. В ее глазах горел странный, яркий огонь. Все ее истощенное тело дрожало от ярости. Беременность ее стала явно заметна. По ночам она баюкала живот, тихо разговаривала с ним в темноте и давала душераздирающие обещания: «Я уберегу тебя, мой маленький. Я верну тебя папе. Я покажу тебе мир. Не этот мир, а настоящий, большой и красивый». Ана никогда не спрашивала, как подруга это сделает, а лишь прижимала ее к себе, гладила по голове и молилась о чуде. Но сейчас они находились не в темноте, и ей следовало молчать.

– Эстер! – прошипела она.

Но от девушки ее отделяли двое эсэсовцев, и она не могла остановить ее, не привлекая к себе лишнего внимания. Но Эстер была полна решимости высказать все, что накипело у нее на душе.

– У них нет пеленок, подгузников и молока, если только матери не могут кормить их грудью, а на это способны немногие, потому что им приходится выменивать еду на пеленки и мыло, чтобы не умереть прямо при родах.

Гауптштурмфюрер Майер даже не посмотрел на нее.

– Значит, хорошо, что мы их забираем. Уверен, они скоро окажутся у хороших немецких матерей, которые о них позаботятся. – Он изучил всю шеренгу. – Мы забираем всех, кроме этого.

Он указал на смуглого русского ребенка, мать которого чуть не лишилась чувств от облегчения. Клара, Пфани и Вольф мгновенно забрали детей и понесли их к машине. Все было кончено в мгновение ока. Одна несчастная женщина, еще не оправившаяся от тяжелых родов, стояла, тупо глядя на свои пустые руки. Другая привалилась к нарам и начала медленно и методично выдергивать из головы волосы. Третья упала на колени и на ломаном немецком стала молиться за своего ребенка.

– Битте. Майне кляйне инфант. Майне бэби.

– Майне бэби, – мрачно поправил ее Майер.

Эстер сорвалась с места и вцепилась в его спину, шипя, плюясь и ругаясь. Ана с ужасом смотрела, как эсэсовец оборачивается. Сначала он опешил, потом разозлился.

– Уберите от меня эту сумасшедшую! Майн готт, это же просто зоопарк! Чем быстрее мы истребим этих существ, тем лучше. Уберите! Ее! От меня!

Клара пришла ему на помощь. Она вбежала в барак и схватила Эстер своими крепкими руками.

– Ее накажут, герр гауптштурмфюрер, – твердо заявила она.

– Разумеется! Эти женщины сами не понимают собственного блага.

– Уж точно оно не в том, чтобы отдавать своих детей, – кричала Эстер, вырываясь из мертвой хватки Клары.

Подошла Пфани и сильно ударила Эстер по лицу. Ана видела, как изо рта Эстер брызнула кровь, но она плюнула, и алые капли повисли на рыжих волосах Пфани, как драгоценности. Майер смотрел на них с отвращением, рука его тянулась к пистолету, но тут в машине заплакал младенец, и он щелкнул пальцами, подзывая Вольф, и вышел из барака.

Ана бросилась к Эстер и Пфани.

– Пожалуйста, давайте все успокоимся.

Она слышала, как машина с ревом отъехала от барака. Но, судя по сузившимся глазам Клары, Эстер грозила серьезная опасность. Сестра Клара ненавидела их обеих с того времени, когда они помешали ей топить младенцев, и теперь могла отомстить.

– Я-то спокойна, – зловещим тоном произнесла Клара. – Я очень спокойна. И у меня есть приказ. Номер 41400 будет наказана. Пфани, неси мой хлыст. Большой.

Ана видела, что к Эстер приходит осознание совершенного. Она билась в руках Клары, но немка, отъевшаяся на должности капо, была сильнее, и у Эстер не было шанса. Пфани принесла хлыст, длинную плетку с пятью кожаными ремнями с утолщениями на концах. Ана еще не видела выживших после такой порки.

– Клара, пожалуйста… Мы должны держаться вместе…

– Мы и держимся, – отрезала Клара и кивнула Пфани. – Раздень ее и привяжи к нарам.

Пфани сорвала с Эстер одежду. Пуговицы покатились к наблюдавшим за происходящим женщинам, которые в ужасе замерли на нарах. Ана увидела, как сузились глаза Клары, когда та заметила округлившийся живот Эстер. Ана похолодела.

– Клара! – принялась умолять она, но Клара на нее даже не посмотрела.

– Привяжи ее, Пфани. Нет, не так!

Она схватила Эстер и развернула ее лицом к себе.

– Вот так! В этой грязной большой еврейке растет грязный маленький еврейчик, и это научит их уважению к вышестоящим. Начнем же!

– Нет! – вскрикнула Эстер, пытаясь прикрыть живот руками, но Пфани крепко держала ее. Тонкой веревкой Пфани привязала ее руки к нарам. Эстер сопротивлялась, на ее запястьях появились красные следы, но Пфани лишь туже затянула веревку.

– Не дергайся, еврейка!

– Пожалуйста, Пфани. Представь, что это твой ребенок…

На какое-то мгновение взгляд проститутки затуманился, но она отмахнулась, не слушая мольбы Эстер.

– Заткнись! Своими выходками ты подвергаешь нас всех опасности! Тебе нужен урок!

Она отошла, и Клара занесла свой хлыст. Пять ремней извивались, словно змеи.

– Будет больно, – почти с удовольствием предупредила она.

– Нет! – Ана бросилась и закрыла Эстер собой. – Остановись, Клара, это безумие!

– Безумие, акушерка, слушать тебя так долго. Отойди или тоже получишь!

Она сделала легкое движение рукой, и кожаный ремень впился в руку Аны. Одежда порвалась. Удар был так силен, что Ана вскрикнула и упала. Клара расхохоталась и снова занесла плетку.

– Достаточно!

Это была Наоми. Она смело вышла вперед и встала над Аной перед Эстер.

– Ты кто еще такая? – прошипела Клара.

– Неважно, кто я, капо, важно, что у меня есть.

– То есть?

Наоми подняла вверх полосатую форму и продемонстрировала надетую под ней мягкую шелковую блузку. Она медленно подняла подол, держа его на глазах Клары, и провела ногтем по шву. Клара с алчностью глядела, как Наоми разрывает шов, из которого на ее ладонь выпало что-то маленькое и твердое. Стоя поодаль от капо, Наоми разжала кулак и показала бриллиант, сверкавший в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь грязные окна. Клара облизнулась.

– Это настоящий, – сказала Наоми. – Я «организовала» его из Канады. Я приберегала его на особый случай, но Эстер – особенная. Он твой, Клара, если ты ее отпустишь.

Клара смотрела то на Эстер, то на Пфани, то на бриллиант. Ана буквально слышала, как щелкают костяшки счет в ее грязном мозгу. Она собрала последние силы и встала рядом с Наоми. Другие женщины слезли с нар и встали рядом, словно охраняя драгоценный камень. Клара фыркнула и махнула рукой.

– Ладно. Я все равно устала. Давай сюда!

Наоми покачала головой.

– Сначала отвяжи Эстер.

Клара что-то проворчала, но потом кивнула Пфани. Та громко вздохнула и принялась развязывать веревки. Затянуты они были сильно, поэтому пауза затянулась надолго. В конце концов Эстер была свободна. Пфани толкнула ее к Наоми. Девушка обняла подругу и швырнула бриллиант к ногам Клары.

– Этот дурацкий камень не стоит и десятой доли этой замечательной женщины, – сказала она.

Клара схватила бриллиант, а они вернулись в акушерский отдел и забрались на нары. Рука у Аны болела, но Эстер была спасена – и это главное.

– Ты потрясающая девушка, Наоми, – сказала она, прижимая ее к себе.

Наоми поморщилась.

– В подкупе нет ничего удивительного.

– Для меня есть, – возразила Эстер. – Ты спасла меня, Наоми. Ты спасла моего ребенка.

Наоми снова поморщилась.

– Не нужно так драматизировать, Эстер. Может быть, когда-нибудь ты сделаешь то же и для меня.

– Спасу тебя?

– Или моего ребенка, если он у меня появится.

– Твоего…? О, Наоми!

Они смотрели на юную гречанку, которая решительно закусила накрашенную губу. Стало ясно, что она совсем еще ребенок.

– Что произошло? – спросила Ана, но Эстер ее опередила.

– Тот немец… ты говорила, он милый… – Наоми нерешительно кивнула. – Он вынудил тебя?

– Он… Он сказал, что заплатит. И он заплатил, верно? Посмотрите на все, что у нас есть, – антисептик, солома, бриллиант.

Ана смотрела на Эстер и видела в ее глазах отражение собственного ужаса.

– Ты сделала это ради нас?

Наоми пожала плечами.

– Я же говорила, не нужно так драматизировать. Все равно у меня не было выбора, поэтому я решила использовать ситуацию. И это не так уж ужасно, кстати. Он не собирался этого делать, поэтому все прошло очень быстро.

Это было сказано так отважно, что сердце Аны замерло в измученном теле. Год назад Наоми жила со своей семьей в Салониках, каждое утро ходила в школу, греясь под лучами теплого греческого солнца и любуясь сверкающей синевой моря. Война шла так далеко, но она затронула каждую семью мира и потрясла этот мир до основания.

– Ты должна была сказать, Наоми.

Девушка снова пожала плечами.

– Зачем? Что вы могли сделать – только беспокоиться обо мне?

Ана крепко ее обняла.

– Беспокоиться вместе с тобой.

Наоми то ли всхлипнула, то ли вздохнула, и Ана прижала ее к себе еще крепче.

– Чепуха, – отмахнулась Наоми. – Глупая, пустая чепуха!

Это было сказано так решительно и забавно, что Ана рассмеялась. Следом за ней засмеялась Эстер, а потом и Наоми. Они обнялись в темноте барака и хохотали, пока не разрыдались.

Девушки заснули, а к Ане сон не шел. Она крепко обнимала девушек за хрупкие плечи. Наоми нужно было возвращаться в свой барак, но кому какое дело? В этом жутком месте жизни приходят и уходят так легко, что одна лишняя узница на нарах никому не помешает.

Она обнимала их и представляла бриллиант, поблескивающий в пыли на полу барака, и Клару, жадно его хватающую. Этот дурацкий камень не стоит и десятой доли этой замечательной женщины, сказала Наоми, и она была права, абсолютно права. Наоми была молода, Эстер тоже, но обе проявили невероятную смелость в самом жутком месте земли. Ана почувствовала, как ее старое тело наполняется гордостью. Она скучала по Бартеку и сыновьям, но теперь эти девушки и все женщины, вверенные ее заботе, стали ее семьей. Она лежала, чувствуя, как прижимаются к ней приемные дочери, и клялась Богу, что сделает все, что в ее силах акушерки, матери и подруги, чтобы уберечь их.

Глава двадцатая. Сентябрь 1943 года

ЭСТЕР

Эстер сидела на краю нар, лелея свой живот, и с любопытством наблюдала, как Пфани орудует татуировочной иглой на своем бледном бедре. Картина начинала проявляться, и Эстер увидела, что Пфани рисует дерево, словно из северных легенд. У основания прыгали белки и бегали ежи, на ветках сидели птицы. Хотя ей казалось странным расписывать собственное тело, она не могла не признать всей красоты картины.

– У тебя здорово получается.

Пфани удивленно посмотрела на нее.

– Спасибо, – проворчала она. – Надо же чем-то заниматься, верно?

Эстер огляделась вокруг. Было воскресенье – выходной день. На улице светило солнце, и все, кто мог выбраться с нар, ловили его последние лучи. Вчера, когда они выходили на поверку, землю сковал первый заморозок. Те, кто находился в Биркенау уже давно, заговорили об ужасах зимы в лагере, поэтому сейчас все пытались насладиться последним теплом. Эстер только что вошла в барак, потому что почувствовала себя неважно и ей захотелось скрыться с чужих глаз. Но игла Пфани ее буквально зачаровала.

– А раньше ты занималась живописью, до того, как…?

– Немного. В детстве я любила рисовать, но потом мама умерла, а там, куда меня отдали, никто не давал мне «рисовать дурацкие картинки».

– О, Пфани…

Эстер вспомнила, как воспитывали Лию – в строгости, но и в любви. Она потянулась, чтобы погладить Пфани по рыжей голове, но та лишь отмахнулась.

– Такова жизнь. К счастью, мадам Лулу была добрее.

– Мадам Лулу?

– Хозяйка борделя. Взяла меня, когда мне было четырнадцать. Я рано созрела.

Она сказала это совершенно спокойно, но Эстер была потрясена. Она знала, что Пфани проститутка, но никогда не думала, почему с ней это произошло.

– А там ты рисовала?

– На стенах. Мадам Лулу любила цвет, и я рисовала большие пейзажи. Закаты, осенний лес, тропические сюжеты. Она обожала красный и оранжевый. Этакие сочные цвета.

– Точно.

Эстер смотрела, как Пфани рисует на себе упавший лист. В местах проколов выступали капли крови, но она, казалось, не замечала. Неожиданно Пфани подняла глаза.

– Знаешь, я с восьми лет в разных лагерях, но этот хуже всех. Я бы готова была вытерпеть любое мужское извращение, лишь бы выбраться отсюда.

– В Аушвице-1 есть бордель, – произнес кто-то в дверях.

Эстер подняла глаза и увидела Наоми.

– Бордель? – изумленно переспросила она.

Они часто слышали истории про Аушвиц-1. Этот концлагерь был создан из польского лагеря для польских рабочих-поденщиков еще в начале войны. Комендант управлял и лагерем Биркенау, и заключенных иногда переводили из лагеря в лагерь. Политических заключенных держали в Аушвице-1, там же проходили и пародии на суды – суд, кстати, удобно располагался рядом с местом казней, но больше Эстер ничего не знала.

Наоми кивнула.

– Мала рассказала мне вчера. Бордель устроили для бедных, сексуально неудовлетворенных эсэсовцев, которым ничего не остается, кроме как трахать нас, грязных евреек.

Эстер подошла к Наоми и обняла ее.

– Твой охранник все еще?..

– Да. Но он дает мне еду.

– Проститутка, – равнодушно кинула Пфани.

– Вовсе нет! – возмутилась Эстер, но Пфани не слушала.

Она рисовала на бедре вторую белку. Глядя, как проявляется рисунок, Эстер неожиданно поняла, что белки трахаются.

– Пфани! Это же останется на тебе навсегда!

– Ну и что? Клиентам это понравится.

– Тебе не обязательно этим заниматься. После войны будут другие возможности…

– После?! – Пфани расхохоталась и нанесла последний штрих на белку. – Я не думаю, что будет после. – Она перевела взгляд на Наоми. – Говоришь, бордель в Аушвице-1. Любопытно.

Она резко поднялась и вышла из барака, оставив инструменты на стуле. Эстер смотрела на них и видела не смешных белок, рожденных извращенным умом Пфани, но ряд цифр, набитых ею на крохотных ножках младенцев. Еврейские дети, которым суждено было умереть, номеров не получали. Не ставили номеров и на тех, кто подлежал «германизации». Найти их будет невозможно.

У Эстер появилась идея. Подойдя к стулу, она взяла иглу и испытала ее на собственной руке. Нажимать пришлось сильнее, чем она ожидала, но чернила выступили, и на коже появилась крохотная синяя точка.

– Эстер, стой!

Наоми кинулась вперед и вырвала у нее иглу. Эстер с улыбкой повернулась к ней.

– Пусть Пфани доберется до своего драгоценного борделя, Наоми, потому что у меня есть план. Пусть они забирают наших детей, но, когда все кончится и мы вырвемся из-за колючей проволоки, мы их найдем.

– Как?

Эстер положила иглу обратно на стул. Впервые за долгое время у нее зародилась надежда.

– Тайный знак, Наоми, дорогая! Тайный знак!

– Что?

Эстер притянула подругу к себе.

– На каждом младенце из списка «Лебенсборн» мы набьем номер матери – маленький и аккуратный, так, чтобы эсэсовцы не заметили. А когда все кончится, мы сможем их найти и снова прижать к груди.

Наоми восхищенно смотрела на подругу.

– Умно!

– Не умно, Наоми, – печально покачала головой Эстер. – Это от отчаяния.

Глава двадцать первая

ЭСТЕР

– Ты собираешься, что?! – взвизгнула Клара.

– Я переезжаю, – спокойно ответила Пфани, скатывая матрас на полу комнаты капо.

– Куда?!

Клара извернулась и попыталась схватить Пфани, но рыжая проститутка увернулась и выскочила из барака.

Эстер позвала Наоми и Ану, и они собрались вокруг Зои, истощенной польки, которая рожала на кирпичной печи. Все лето в лагерь привозили женщин, многие были беременны. Их выявляли сразу же и отправляли на смерть, но некоторым удавалось скрыть свое состояние, и они оказывались в отделении Аны вместе с теми, кто забеременел от охранников.

Женщин привозили отовсюду. Отступая, немцы брали женщин России и Белоруссии в заложницы. У них еще оставались силы, но роды в Аушвице были тяжким испытанием даже для самых здоровых. Бедная Зоя, попавшая сюда из ликвидированного гетто в Реховице несколько месяцев назад, мучилась с самого начала. Эстер постаралась загородить ее, когда Клара кинулась следом за Пфани.

– Куда ты переезжаешь, Пфани? Тебе не найти капо, который бы относился к тебе лучше, чем я.

– Знаю, – усмехнулась Пфани и тряхнула волосами. – Я переезжаю в бордель – мягкие кровати, красивая одежда и ванны, сколько захочешь.

Женщины с завистью вздохнули.

– Что за бордель? – спросила появившаяся из больницы Янина.

– Бордель для нацистов, – кратко сообщила ей Наоми.

– Нет! – Янина с ужасом смотрела на Пфани. – Ты не можешь этого сделать! Эти чудовища будут на тебе! В тебе!

– Ну и что? Ты разве не слышала – мягкие кровати, красивая одежда и ванны, сколько захочешь. Германская колбаска этого стоит. Можно и потерпеть.

– Нет, Пфани! А достоинство?! А гордость?!

Пфани только фыркнула.

– Достоинство и гордость не спасут тебе жизнь. Я усвоила это давным-давно, а теперь окончательно в это поверила. Я ухожу.

– Ты меня бросаешь? – Клара казалась настолько расстроенной, что Эстер почти ее пожалела, но потом вспомнила занесенную над ее животом кожаную плетку и забыла о жалости.

– Конечно, бросаю, – рассмеялась Пфани. – Что ты мне дала, Клара? Место на полу и возможность выполнять твою грязную работенку? Благодарю покорно, ищи себе другого прихвостня. Я займусь собственной грязной работой.

Махнув на прощание блоку 24, она вышла, не оглядываясь. Ее рыжие волосы блеснули в лучах закатного солнца. Раздался рев мотора немецкой машины, потом все стихло.

На печи мучительно застонала Зоя, возвращая всех в реальный мир.

– Ты отлично справляешься, – похвалила ее Ана.

Эстер не была в этом так уверена. Маленькая Зоя все еще оплакивала мужа, которого застрелили у нее на глазах. Ее сестру отправили в газовую камеру. Зоя так и не оправилась от этих ударов, а тяжелые роды могли стать последней соломинкой. Но Ана еще не потеряла ни одной матери, а Эстер доверяла опыту подруги. У нее же было другое дело. Она погладила Зою по голове, а потом заставила себя заговорить с Кларой, выбрав момент слабости.

– Дорогая, – спокойно сказала она, – а кто теперь будет делать татуировки на младенцах?

– Татуировки? – Клара непонимающе посмотрела на нее, потом передернула плечами. – Только не я. Ненавижу иголки.

Эстер впилась ногтями в ладони, молясь, чтобы все получилось.

– Я тоже. Бедные детки. Я содрогаюсь при одном виде иглы.

Клара прищурилась.

– Правда? Очень глупо с твоей стороны, номер 41400.

– Да, но…

Клара схватила татуировочный набор с освободившегося стула Пфани и сунула в руки Эстер.

– Ты только что получила новую работу, еврейка. Начинаешь сегодня!

– Клара, я…

– Сегодня, я сказала! Не желаю слушать никаких отговорок.

Эстер взяла набор и глубоко, удовлетворенно вздохнула.

– Нет, Клара…

Но капо уже ушла, громко топая по бараку. Эстер услышала, как хлопнула дверь ее комнаты. Тонкие деревянные стены не могли заглушить ее рыданий. Эстер улыбнулась. Ее план сработал.

Младенец Зои появился на свет маленьким, но голосистым. Так мог бы кричать и самый крупный ребенок. Ана, как всегда, благословила малышку. Зоя сказала, что назовет ее Оливия, в честь сестры. Женщины собрались на импровизированную церемонию. Зоя снова и снова целовала дочку в головку, покрытую светлым пушком. Клара вышла на шум. Хотя глаза ее покраснели и опухли, но она успешно залила горе шнапсом, который буквально сочился из каждой ее поры.

– Отличный экземпляр для «Лебенсборн»!

Зоя прижала Оливию к себе.

– Пожалуйста, Клара, – взмолилась она по-польски. – Не забирай ее у меня!

– Говори по-немецки, деревенщина! Радуйся, что светлые волосы спасут ее грязную еврейскую жизнь. И ей повезет в жизни больше, чем тебе.

– Но я ее мать, – на ломаном немецком заговорила Зоя. – Я дала ей эту жизнь!

– На пару дней, – хохотнула Клара. – Она в моем списке. А ты… – Она ткнула пальцем в Эстер. – Не смей татуировать этого ребенка. Он попадет в Рейх нетронутым.

– Конечно, Клара.

Клара зловеще прищурилась, и Эстер выругала себя. Но, к счастью, мозг капо был слишком затуманен алкоголем, чтобы сосредоточиться на чем-то. С ворчанием она поплелась в свою комнату.

Эстер сглотнула и посмотрела на Зою.

– Нам надо это сделать, – шепнула она ей по-польски. – Мы сделаем татуировку.

Зоя кивнула и со слезами на глазах передала драгоценный сверток Эстер.

– Пометь мою Оливию, чтобы я нашла ее. Когда-нибудь я ее найду!

– Обязательно!

Это прозвучало очень решительно, но, когда Эстер положила Оливию рядом с матерью и занесла татуировочную иглу, рука ее дрогнула. Не получится. Они решили, что лучше всего спрятать татуировку под мышкой, но она должна быть очень маленькой, чтобы ее не заметили, и очень точной, чтобы пригодиться в некий страшно далекий момент в будущем, когда они будут свободны и начнут поиски.

Весь вечер, пока Ана помогала Зое при родах, Эстер тренировалась на руке мертвой женщины, тело которой лежало возле барака. Это была жуткая работа, но Эстер знала, что несчастная душа не пожалела бы своей мертвой кожи, если бы знала важность стоящей перед ними задачи. Поэтому она тренировалась с чистым сердцем. Но когда перед ней оказался живой ребенок, все стало по-другому.

– Я не могу это сделать, – прошептала она.

Ана тут же подошла к ней.

– Ты можешь, Эстер. Ты смелая, добрая и сильная. Оливии будет больно совсем недолго, а ты дашь ей шанс снова увидеть собственную мать. Это очень важно, и ты сама это знаешь.

Эстер кивнула, сглотнула и подняла иглу. Голубые глаза девочки смотрели на нее, и она смотрела прямо в глаза ребенка, представляя, что это – ее ребенок. Ана была права. Это очень важно.

– Прости меня за все, – прошептала она младенцу. – Молюсь, чтобы когда-нибудь это тебе пригодилось.

Ана осторожно подняла ручку Оливии, крепко прижала ребенка, а Эстер взялась за иглу и нанесла номер Зои: 58031. Ну почему это не мог быть какой-то простой номер, думала она. Она вспомнила ряд цифр на руке мертвой женщины (этот кусок пришлось отрезать, чтобы не вызывать подозрений), сделала глубокий вдох и наклонилась. При первом уколе Оливия закричала, а Зоя ахнула, но Эстер услышала, как она пытается утешить и подбодрить ребенка. Сосредоточившись и закусив губу, Эстер медленно набивала цифры, мелкие и аккуратные, прямо в подмышке ребенка.

– Готово!

Она с облегчением выпрямилась. Ана проверила номер и одобрительно кивнула.

– Очень красиво…

– Красота в Биркенау? – У Эстер зашлось сердце при этой мысли.

– Нет, здесь нет красоты, – ответила Ана. – Но это красиво…

Эстер посмотрела на Зою, приложившую девочку к груди и осыпающую ее поцелуями. Девочка вцепилась в сосок, игла была позабыта. Все было правильно. Эстер улыбалась при мысли о крохотном знаке, известном только им одним. Когда-нибудь этот номер приведет их в будущее, о котором они не переставали мечтать.

Глава двадцать вторая. Рождественский сочельник 1943 года

АНА

– Все нормально? С ребенком все хорошо?

Ана выскочила из акушерского отделения, отчаянно пытаясь вернуть какую-то чувствительность замерзшим рукам и ногам и проверяя состояние будущих матерей. Как она будет принимать ребенка посиневшими от холода пальцами? Она с тоской посмотрела на длинную печь, тянувшуюся вдоль барака, – крепкую, эффективную, но абсолютно холодную. Уже несколько недель стояли морозы, скудные запасы угля и дров, присланные нацистами на зиму, давно кончились.

Местные подпольщики иногда подбрасывали поленья к ограде, но нужно было очень постараться, чтобы раздобыть их для барака. В блоке 24 лежали больные и беременные женщины, так что шансов у них было немного. К счастью, Наоми еще не забеременела, и ей удавалось кое-что раздобыть или выменять на спички, добытые в Канаде. Но Эстер была на большом сроке, а старые кости Аны не выдерживали холода. Они не могли соперничать с более закаленными узницами.

Ана ворчала и яростно растирала руки, пытаясь вернуть чувствительность. Сейчас никто не рожал, но три женщины должны были родить вот-вот. Рождение ребенка в Рождество Христово – хороший знак, и Ана была готова помогать. Она выглянула из окна и потрясла головой: со звездного неба сыпал густой снег. Его было хорошо видно в свете высоких фонарей, освещавших лагерь каждый вечер. Скоро вечерняя поверка, придется выходить из холодного деревянного барака, стоять под снегом на ледяном ветру, пронизывающем до костей. Деревянные ботинки не спасали босые ноги от снега. Женщины дрожали так сильно, что Ане казалось, она слышит, как стукаются их кости. Нацистам не было до этого дела. Упавших, мертвых или потерявших сознание, кидали в груду замерзших трупов – потом их забирала телега.

Ане и Эстер повезло – Наоми «организовала» им теплые джемпера, и они надевали их под форму. Но при их истощенности, чтобы согреться, им потребовалось бы пять таких джемперов. В Канаде лежали груды одежды несчастных заключенных. Одежду сортировали, чтобы отправить в рейх для граждан Германии. Те же, кто работал на замерзших полях, не имели ни шапок, ни пальто – у них не было даже носков. И при этом они видели, как из лагеря каждый день выезжают грузовики, нагруженные мехами, шерстяными свитерами, мягкими шарфами и перчатками. Все это отправлялось тем, у кого и без того все было. Это была страшная жестокость, тяжелее любого избиения. Ана не представляла, как они доживут до весны.

– Все нормально? С ребенком все хорошо?

Глупые вопросы, но она задавала их снова и снова. В Биркенау не было хорошо. В последние дни Ана почти с завистью смотрела на темный дым над трубами крематория – там, по крайней мере, тепло. Она яростно затрясла головой. Жизнь – это дар Бога. Если Он до сих пор сохранил ей жизнь, то это не просто так. Она должна исполнить свою миссию.

Вчера пришла еще одна посылка от Бартека. Пока между ними есть эта тонкая нить, она должна бороться. В посылке была колбаса, неизвестно сколько провалявшаяся на почте. И все же это был настоящий роскошный деликатес после водянистого супа из гнилой брюквы – в морозные дни хозяева лагеря предлагали узникам только его. Больше всего Ану согрела маленькая записка, вложенная внутрь – «Я люблю тебя». Было там и письмо, прошедшее цензуру. Слова вычеркивались безо всякой причины, из чистой жестокости. И все же Бартек сумел до нее достучаться – три маленьких слова обладали силой в тысячу раз большей, чем целое письмо. Этой силы нацистские садисты никогда не поймут.

Посмотрев на снег, Ана поняла, что в любое другое время она радовалась бы рождественским снежинкам, твердила, как украшают они город и огромную елку на рыночной площади Лодзи. Она смеялась бы при виде детских снеговиков в парках и обязательно пошла бы на Видзевскую гору, где мальчишки катались бы на самодельных санках. А потом они поспешили бы домой, к горячему галицийскому гржанецу[4] и сладким колачкам[5]. При воспоминании об ароматном вине и сладостях рот Аны наполнился слюной. На мгновение она вернулась в прошлое. Она и раньше понимала, что счастлива, но до прибытия в Биркенау даже не представляла, что такое несчастье. И она тут же сурово одернула себя: не несчастье, а просто постоянный сильный дискомфорт – холод, пронизывающий до костей, голод настолько сильный, что трудно думать о чем-то, кроме крошки хлеба, и бесконечная боль под ребрами, оставшаяся со времен избиения в гестапо почти год назад. Ана тосковала по семье. В ее душе зияла незаживающая рана. Но у нее были Эстер и Наоми, и женщины, которые появлялись в акушерском отделении и покидали его. У нее были моменты радости, но каждый сопровождался болью утраты. Она уже приняла в лагере более тысячи младенцев, но, кроме тех, кого отобрали для «германизации», выжил лишь один.

Акт творения по-прежнему был прекрасен, но каждые роды несли в себе горечь. Более крепкие русские женщины кормили детей неделями, но как только их отправляли на работы, дети угасали. Иногда из бараков, где их оставляли ушедшие на строительство бессмысленных дорог или переноску кирпичей, доносился непрерывный плач. Со временем погибали даже самые сильные.

Многие матери, родившие на руках Аны, не справлялись с трагедией потери детей. Оливию забрали через два дня после родов. Зоя все это время просто лежала и отказывалась подниматься. Эстер чувствовала, что бедная, измученная душа вот-вот покинет тело. Ана боялась ее собственных родов. Она заботилась о всех своих пациентах, рожавших в самых страшных обстоятельствах, но Эстер была особенной.

Теперь она твоя дочь.

«Господи, – молилась она, – дай мне силы помочь ей в ее тягости».

Но Ана уже знала: сколь бы трудны ни были роды, настоящая борьба начнется после рождения ребенка. Каждую ночь она молила Бога явить ребенку Эстер рождественское чудо. Единственный выживший ребенок вселял в нее надежду. Сына альтистки переправили в «семейный лагерь» – новый лагерь, устроенный из гетто в Терезиенштадте два месяца назад. Там матери и дети могли оставаться вместе, иногда даже с отцами. Работа там была легче, а еды больше. Дети могли играть на улице. Никто не знал, почему были выбраны именно эти евреи, пока не приехали геббельсовские операторы, которые принялись снимать эту идиллическую часть Биркенау. Остальные заключенные поняли, что эти люди были отобраны, чтобы явить миру пристойное лицо концлагерей.

– Это хотя бы означает, что мир проявляет какой-то интерес, – Мала никогда не теряла оптимизма. – Им нужно лишь присмотреться, чтобы понять, что мы живем совсем не так.

Но мир вел войну и был слишком занят, чтобы анализировать лживые нацистские фильмы. Никто не спешил на помощь. Остальные заключенные могли лишь с завистью смотреть на «семейный лагерь», от вида которого их собственные тяготы казались совсем невыносимыми. Но если сын альтистки жил там, рядом с матерью, может, и ребенок Эстер сможет туда попасть? Надежда, конечно, была шаткой, но все же была, и Ана изо всех сил цеплялась за нее.

Пришло время поверки, и в акушерском отделении раздался общий стон. Пациентов Янины освобождали от поверки перед эсэсовцами, но беременные женщины считались здоровыми. Они начали неуклюже выбираться с нар, где, пытаясь согреться, лежали, прижавшись друг к другу, как человеческая гора.

– Raus! Raus! Быстрее, дамы, – крикнула ледяная красавица Ирма Грезе, заглядывая в блок 24. – Сегодня Рождество! У нас есть для вас подарок!

Никто не поверил. В Биркенау не было подарков. Ана выбралась из барака вслед за своими подопечными с таким же холодным страхом, как и ее скрюченные пальцы. Эстер подхватила ее под руку, и она попыталась улыбнуться. Но под холодным снегом улыбка быстро превратилась в гримасу.

– Как думаешь, что будет делать Бартек? – шепнула Эстер.

Так они играли в последнее время. Когда они говорили о доме – о дорогих людях, о том, что они едят, что делают, во что одеваются, – им удавалось немного отвлечься и сохранить какое-то подобие рассудка.

– Конечно, он готовит колачки! – мгновенно ответила Ана. Она представила только что вытащенное из печи печенье, поблескивающее ярким джемом.

– Он умеет готовить?

– Мало, но колачки умеет. Он всегда говорил, что это его вклад в Рождество. Он надевал мой фартук и готовил. О, Эстер, он был просто безнадежен! Готовил он страшно долго, и вся кухня потом была в муке и яйцах – стол, пол и даже его волосы!

Она почти рассмеялась, но ледяной ветер превратил подобие смеха в рыдание, и она крепче вцепилась в руку подруги.

– Вернемся ли мы когда-нибудь, Эстер?

– Конечно! Твой святой Николай приедет на санях и увезет нас отсюда!

Наоми встала рядом с нами.

– Фантастика! Я поставлю вино на плиту!

Она жизнерадостно улыбнулась Ане накрашенными губами. Ана подняла глаза к небу и возблагодарила Бога, что он послал ей этих двух замечательных молодых подруг, без которых она давно уже позволила бы Биркенау сломать ее. В марте ей будет пятьдесят восемь, и порой только сила воли заставляла ее бедное, измученное тело двигаться.

«Наше единственное оружие – остаться в живых», – напомнила она себе и затопала ногами, пытаясь согреться.

– Держи, – сказала Наоми, передавая ей что-то. – Счастливой Хануки.

Ана моргнула, вспомнив, что настал еврейский праздник света – страшная ирония судьбы во мраке Биркенау. Но Наоми сама была светом. Ана почувствовала под пальцами гладкость шелка и ахнула.

– Это комбинация, – шепнула Наоми. – Отличная вещь. Дома стоила бы целое состояние, но теперь почти бесполезная. Кружево вам ни к чему, но шелк отлично сохраняет тепло.

– Господь благослови тебя, Наоми, – доброта девушки согрела и обрадовала Ану. Так им и следует жить. Только так здесь можно выжить. Только…

– Внимание! – в ее мысли ворвался голос Ирмы Грезе. – Рождественский подарок!

Она махнула рукой, и женщины, стоявшие в снегу, с изумлением увидели, что кто-то установил в лагере елку, и эсэсовцы торжественно зажигали на ветках свечи, словно собрались на деревенской площади распевать гимны. Женщины переглядывались, не зная, как это понимать. Конечно, это был фальшивый подарок, лучше бы получить лишнюю порцию супа. Но свечи, отважно мерцавшие в темной, снежной ночи вселяли новую надежду и будили воспоминания о счастливых временах.

Ана вспомнила судьбоносное Рождество три года назад, когда они с Бартеком и мальчиками собрали всю еду и понесли ее бедным евреям в гетто. В тот день они приняли решение – не прятаться в собственной безопасной жизни, но смело выступить и помочь ближним. Они знали, что это правильно, но не представляли, к чему это приведет. А если бы знали, то повели бы себя по-другому? Ана считала, что нет, но если бы она хоть одну ночь провела в этом месте, то лишилась бы всей веры и отваги, необходимой для того, чтобы идти по пути, который привел ее сюда.

– Счастливого Рождества! – весело крикнула Ирма Грезе, расхаживая перед узницами в своем огромном плаще и высоких сапогах. – Особенно вам, дорогие евреи. Вы все пропустили, верно? Не заметили знаков? Не волнуйтесь, христиане тоже ошиблись. Вы все ошиблись. Вы все еще думаете, что Бог есть? – Она остановилась и устремила свою дубинку к небу. – Бога нет. На этой земле есть только мы, и побеждают сильнейшие. Побеждаем мы.

Она тряхнула своими золотистыми волосами и расхохоталась, как падший ангел. Потом подошла к елке и сняла покрывало с ее подножия. Люди с завистью смотрели на покрывало, но то, что лежало под елкой, вселило в узников настоящий ужас. Нацисты сложили под сияющей огнями елкой гору трупов, украсив верхний красными лентами.

– Подарок вам, – кричала Ирма, – от нас!

Эсэсовцы хохотали над своей мрачной шуткой, глядя на шеренги замерзших заключенных, дрожавших от холода рядом со своими мертвыми друзьями. Ана почувствовала, как в ней закипает чистая, незамутненная ярость. Она вспомнила, как Эстер кинулась на офицера «Лебенсборн», и сжала кулаки. Ей захотелось кинуться на эту злобную тварь, поставленную над ними всеми не в силу личной силы, но благодаря стоящим за ней автоматам, танкам и целой империи зла. Похоже, победа не всегда выглядит так, как им бы хотелось.

Собравшись с силами, Ана запела «Тихую ночь». Мальчики всегда смеялись над ее певческими талантами, но что с того? Другие заключенные смотрели на нее поначалу с испугом, но потом лица их изменились. Когда Ана запела вторую строчку, к ней присоединились другие голоса – сначала робко, но потом все громче и громче. Запели даже еврейские женщины – они забывали слова, но вплетали свои голоса в музыку, которая летела над всем лагерем, поднималась к свечам, выше горы трупов у подножия елки.

Эсэсовцы опешили. Грезе презрительно сощурилась, но все же пение тронуло наздирателей, и никто не поднял автомата. Музыка окутала истощенных женщин нимбом теплого дыхания, доказывающего их человечность, их общность, их отказ просто лечь и умереть в грязи нацизма. Ана чувствовала, как сердце ее колотится чаще и гонит кровь к замерзшим пальцам – наконец-то! Она ощущала шелк подарка Наоми и тепло руки Эстер. Она чувствовала, как где-то в Варшаве ей улыбается Бартек. Даже сейчас он наверняка вместе с другими старается положить конец этим страданиям.

Наше единственное оружие – остаться в живых.

Песня подошла к концу. Ана цеплялась за последние ноты, мечтая, чтобы они согрели и принесли им покой, но тут вперед вышла Ирма Грезе. Она тряхнула елку так, что свечи засыпало иглами. Дерево загорелось. Узники потрясенно ахнули. Эстер громко вскрикнула.

– Все не так плохо, – сказала Наоми. – По крайней мере… О нет!

Она схватила Ану за руку, указывая на землю. По ногам Эстер стремительно потекли воды. Ана глубоко вздохнула.

– Шшш! – предостерегла она Наоми, еще крепче сжимая руку Эстер.

Узников распустили по баракам, и они поспешили к блоку 24. Нацисты вернулись к своим роскошным рождественским столам, и самые смелые заключенные подобрались к горящей елке и утащили ветки для печей. Наоми возглавила набег, и к ней присоединились даже беременные женщины. Им хотелось хоть как-то согреть женщину, которая помогала появляться на свет их младенцам, а теперь должна была родить сама. Горящие ветки сунули в печь в акушерском отделении. Схватки у Эстер учащались, а кирпич начал нагреваться. Совсем чуть-чуть, но в морозную ночь и этого было много. Они застелили печь одеялом, и в перерыве между схватками Эстер могла немного отдохнуть.

Все собрались вместе, и кто-то запел рождественский гимн. Эстер рожала под тихие напевы мира и любви. И хотя она была молода, но слишком истощена и обессилена. Роды ее продолжались, и когда последние ветки догорели в печи, а женщины разошлись спать, Ана и Наоми остались с Эстер. Они разговаривали с ней, массировали спину, всячески поддерживали. Ана вытащила припрятанный последний кусочек Бартековой колбасы, и Эстер благодарно сосала его. Схватки становились все сильнее. Приближалась утренняя поверка, и их вывели на улицу, но было Рождество – по крайней мере для эсэсовцев, – поэтому поверку проводил младший офицер. Благодаря этому все вернулись в барак уже через полчаса. Ане приходилось поддерживать на поверке рожающих женщин, с трудом сдерживающих крики боли, чтобы не попасть под эсэсовские дубинки. Одна женщина даже родила на поверке. Ее ребенок упал прямо в грязь. Женщину избили за то, что она осмелилась поднять крохотного младенца. Это было ужасно, но для Эстер это был чистый ад.

– Уже недолго, – пообещала ей Ана, помогая вернуться на печь. – У тебя уже почти полное раскрытие. Ребенок появится вот-вот.

– Я не хочу.

– Что?

– Я не хочу, чтобы он появлялся. Пусть остается внутри. Со мной.

Эстер бредила. Тело ее содрогалось, пытаясь подавить схватки. Она с удивительной силой вцепилась в Ану.

– Оставь его во мне, Ана. Пусть он останется во мне!

– Этого я не могу сделать, дорогая, – ответила Ана. – Ребенок хочет тебя увидеть, и мы должны передать его или ее в твои руки.

– Мои руки слишком слабы.

– Ты сильная, – заверила ее Ана.

Она боялась не за руки подруги, а за ее сердце. Но пришло время, и у Эстер, как у миллионов женщин до нее и миллионов после, не осталось выбора. Она должна была победить боль и привести своего ребенка в мир.

– Тужься, Эстер. Тужься изо всех сил.

Эстер закрыла глаза, почти плача от страха.

– Мама! – рыдала она. – Лия!

Ана и сама готова была заплакать: бедная девочка в самый важный момент жизни оказалась так далеко от тех, кто должен был ее поддерживать. Но тут появилась Наоми – на «праздники» она получила два выходных дня в Канаде.

– Мы здесь, Эстер, – сказала она. – Мы с Аной с тобой.

Она взяла Эстер за руки, положила их себе на плечи и прижалась лбом ко лбу подруги.

– Ну же, подруга, мы сделаем это вместе. Тужься!

Эстер открыла глаза, вгляделась в глаза Наоми и кивнула. Сделав глубокий вдох, она натужилась.

– Ребенок идет! – воскликнула Ана. – Еще раз, Эстер! Уже скоро!

Она молилась, чтобы этот этап не затянулся надолго, потому что Эстер уже теряла силы. К счастью, ее ребенок хотел родиться, и потребовалось лишь два сильных толчка, чтобы показалась головка.

– Ребенок уже здесь, Эстер! Еще одно последнее усилие!

С криком Эстер оттолкнула Наоми. Другие женщины проснулись и подбадривали ее. И вот на руках Аны оказалась крохотная, абсолютно идеальная девочка! И она перестала ощущать холод в своих старых костях.

– Ты сделала это, Эстер. У тебя дочь, чудесная дочь!

Эстер обессиленно откинулась на печь. Наоми села рядом, чтобы она смогла положить голову ей на колени, а Ана перерезала пуповину маникюрными ножницами, единственным своим инструментом. А потом она торжественно вручила ребенка матери.

– Дочь, – выдохнула Эстер.

– Она родилась… – начала Ана, но смолкла, поскольку Рождество ничего не значило для молодой еврейской матери. И все же Ана возблагодарила Бога, который привел ребенка Эстер в мир в день рождения Христа, а потом снова принялась умолять Его помиловать ребенка и мать.

– Как ты ее назовешь, Эстер? – осторожно спросила она.

– Филиппа, – мгновенно ответила Эстер. – Филиппа Рут.

– Прекрасно, – кивнула она и занялась обычным делом, плацентой, хотя на самом деле просто пыталась скрыть слезы.

Филиппа Рут. Имя умершей матери и любимого мужа, который, наверное, продолжает борьбу очень далеко отсюда. Ана молилась, чтобы они оба услышали ее. Эстер поглаживала по головке дочери и что-то тихо ворковала. Перед чудом материнства исчезли все страхи, холод отступил перед теплом любви, и видеть это было одновременно и прекрасно, и ужасно. Благодаря двухдневному «празднику» эсэсовцы не появлялись в блоке 24, но они вернутся. Они вернутся слишком скоро, и тогда лед и боль вернутся с новой силой.

Глава двадцать третья. 27 декабря 1943 года

ЭСТЕР

– Тихо, тихо, детка. Мама тебя возьмет. Мама о тебе позаботится.

Эстер поцеловала Филиппу в макушку и с любовью смотрела, как малышка борется со сном, чтобы дольше смотреть на мать. Эстер вглядывалась в ее глазки, стараясь передать всю свою любовь, дать ей силы на будущее, когда…

Она отказывалась об этом даже думать. У нее было два счастливых дня с дочерью. Молока было немного, но, когда все узнали о ее родах, многие женщины пришли в блок 24 с жалкими крохами еды – ценность этих крошек была немыслима. Эти женщины сами были матерями, и она помогала им при родах. Хотя Эстер пыталась отказываться, ей в руки всовывали корки, крохи маргарина и обрезки свеклы.

– Корми ее, Эстер. Корми и люби ее, пока можешь.

Последние слова больно ранили Эстер – они напоминали, что счастье продлится недолго. Все эти женщины уже потеряли детей, но каждая говорила, что те короткие дни, что они были вместе, вселили в них надежду и веру в доброту мира, и это поддерживало их в тяжком горе, страхе и ненависти, которыми была пропитана атмосфера лагеря. Держа Филиппу на руках, Эстер прекрасно их понимала. Вся горечь ее существования отступала перед напором сияющего света, исходившего от ее маленькой дочки. Она позволяла себе купаться в нем, но мрак медленно, но верно возвращался.

– Только ты и я, Пиппа, – шептала она, называя ее именем, в котором соединились имя ее отца и ее собственное. – Что бы они с нами ни сделали, куда бы нас ни отправили, мы обязательно соединимся, словно связывающая нас пуповина все еще цела. Мы снова будем вместе.

Глаза Пиппы были закрыты, но крохотные пальчики крепко держали палец Эстер, словно она понимала, как сильно они должны держаться друг за друга в этом жестоком мире. Эстер села, не отрывая взгляда от дочери. Она могла поклясться, что Пиппа похожа на отца – у нее уже появилась крохотная родинка в левом уголке рта. Эстер молилась, чтобы это был благоприятный знак, что она будет счастлива в жизни – это ей так надо.

– Я люблю тебя, солнышко, – пробормотала она, нервно поглядывая на дверь, где переминалась поджидавшая Вольф и Майера Клара. Ей не терпелось получить подарки, которые ей привозили за чужих детей.

Капо очнулась от рождественского запоя вчера. На Пиппу она уставилась, словно злая ведьма из сказки.

– Какая очаровательная малышка, номер 41400. Копия отца, несомненно!

Эстер стало очень больно – на это Клара и рассчитывала. Но она сдержалась. А потом Клара наклонилась к ней так близко, что водка, едкая и вонючая, скатилась с ее языка прямо на лицо Эстер.

– И такая блондинка! – Она прищелкнула языком. – Включу ее в свой список.

– Нет, Клара. Пожалуйста!

Ана рассказывала, что сыну альтистки хорошо живется в семейном лагере. Там были матери с сильными руками и полными молока грудями. Они позаботятся о Пиппе до конца войны. Эстер было невыносимо думать, что ее ребенка будет кормить другая женщина, но это лучше, чем неизбежная гибель. Мала пыталась найти способ переправить девочку тайком, но, если Вольф и Майер ее увидят, ничего не выйдет.

– Нет? – Капо притворно изумилась. – Ты хочешь, чтобы я утопила ее в своем ведре?

– Нет!

Эстер крепко прижала ребенка к груди. Клара расхохоталась.

– Ну, конечно. Эсэсовцы будут довольны. Ты знаешь, они могут приехать в любой день, а эта красотка станет прекрасным новогодним подарком милой юной паре, правда? 1944 год начнется для них счастливо.

Не реагировать было невозможно. Лишь Пиппа, которую Эстер держала на руках, удержала ее от того, чтобы броситься на эту мерзкую тварь.

– Неужели тебе не знакомо сочувствие, Клара? – взмолилась она.

Клара лишь пожала плечами.

– Нет. Может быть, когда-нибудь я это знала, но все в далеком прошлом – и слава богу. Сочувствию тут не место.

– Ты ошибаешься, – прошипела Эстер. Ана и Наоми подошли поближе. – Ненависть пылает ярко, но любовь горит гораздо дольше.

– Тогда и боли она причиняет больше, – процедила Клара и ушла записывать имя бедной Пиппы в свой список. Девочку неизбежно вырвут из рук Эстер.

– Мы должны это сделать, золотко, – сказала она спящей дочери. – Мама должна тебя пометить. Это нужно, чтобы мама смогла найти тебя и снова прижать к своей груди, какой бы большой ты ни была.

При мысли о пустых месяцах, может быть, даже годах без дочери, Эстер заплакала, но татуировка в подмышке Пиппы была единственной надеждой протянуть нить из ужасного прошлого в светлое будущее. Пора.

– Ана, – прохрипела она.

Ана отошла от другой матери, которой подходил срок рожать.

– Эстер?

– Ты подержишь Пиппу?

Ана посмотрела на нее и кивнула. Похлопав другую женщину по плечу, она подошла и взяла Пиппу, чтобы Эстер смогла спуститься с нар. Даже этот короткий момент без ребенка был для нее мучителен. Она не могла представить черную дыру, которая вот-вот затянет ее в блоке 24.

Она взяла татуировочную иглу. Ноги ее предательски дрожали. Она должна быть сильной и вернуться к своей работе. Некоторых несчастных матерей отправляли на фермы сразу после родов. Кровь еще струилась по их ногам. Но Ана и Янина поделили между собой обязанности Эстер, и она смогла передохнуть. Но эту работу она не могла доверить никому.

Она кивнула Ане, та осторожно подняла маленькую ручку Пиппы, обнажив мягкую, нежную подмышку. Эстер посмотрела на собственный номер, грубо вытатуированный на ее предплечье, и с трудом сдержала слезы. Нужно все сделать наилучшим образом. Закусив губу, она набрала в иглу чернила и прижала к коже Пиппы. Почувствовав укол, Пиппа распахнула глаза и разразилась громким плачем.

– Сейчас, сейчас, – успокаивала ее Эстер. – Это недолго. Но это нужно. Ты будешь только моей.

Конечно, все это было полной чепухой, почти бредом, но Эстер продолжала бормотать, заставляя себя выводить цифры: 41400. Два нуля напоминали изумленные глазки Пиппы, возмущенно уставившиеся на нее. Но эти цифры было легко рисовать, и она довела дело до конца. Вытерев капли крови самым чистым кусочком собственной юбки, она взяла Пиппу на руки и прижала к груди.

– Прости, детка, прости! Мне так жаль!

Пиппа уже успокоилась и простила ее, и это разрывало Эстер сердце. Она знала, что тяготы ее маленькой дочери только начинаются.

Они приехали через два дня, подкатили к блоку 24 с громким ревом. Сапоги простучали по дорожке, расчищенной с таким трудом. От распахнутых дверей заструился снежок, и сердце Эстер заледенело. Одна мать рожала, но забилась в глубину нар и закусила деревяшку, чтобы не шуметь и не привлекать к себе внимания нацистов. У Эстер такой возможности не было. В списке Клары было всего три имени, и ее имя она записала самыми крупными буквами. Трем женщинам пришлось стоять перед жестокими эсэсовцами, а те рассматривали их детей, как фрукты на рынке.

Эстер мечтала, что они откажутся, и у нее появится пусть шаткий, но все же шанс переправить Пиппу из Биркенау в относительно безопасный семейный лагерь, но Вольф с холодной усмешкой ткнула в нее первой.

– Неплохо, неплохо.

Она перевела взгляд на Эстер, узнала ее. На губах ее заиграла зловещая усмешка.

– Посмотрите-ка, кто это! Дикая кошка! Будет приятно укрощать твоего котенка. Давай ее сюда.

Она схватила Пиппу, и Эстер впервые близко увидела ее руки. Кожа у Вольф буквально сияла здоровьем, вены были наполнены кровью, ногти покрыты блестящим лаком, но казались самыми острыми когтями мира.

– Не делайте ей больно, – взмолилась она.

– Зачем мне делать ей больно? – фыркнула Вольф. – Она – истинная дочь рейха.

– Она моя дочь! Пожалуйста, оставьте ее со мной. Возьмите меня с собой. Я буду ее няней. Я ни слова не скажу, обещаю… Я…

– Ты?! – резко оборвала ее эсэсовка. – Как мы можем впустить тебя в честный германский дом, еврейка? Твоему ребенку выпал счастливый шанс. Но если ты не хочешь – если ты не испытываешь благодарности, – мы можем избавиться от нее. Мы найдем других детей.

Эстер содрогнулась при одной этой мысли. Ана осторожно обняла ее за плечи, и это придало Эстер сил расстаться с ребенком. Она наклонилась, чтобы поцеловать чудесный лобик Пиппы, но ребенка уже вырвали, и Эстер пошатнулась.

– Ей будет лучше без тебя, – сказала Вольф, уходя и унося Пиппу с собой.

Эстер упала на колени на мерзлую землю, обхватила голову руками и зарыдала. Она точно знала, что дочери не будет лучше без нее, а она сама без нее погибнет. А потом ее обняли теплые руки. Кто-то утешал ее, гладя клочки светлых волос и шепча слова любви.

– Мама, – прошептала Эстер и почувствовала легкий поцелуй.

– Я с тобой, Эстер. Я с тобой, и я позабочусь о тебе. Помни, наше единственное оружие – остаться живыми, а для этого мы должны любить, отдавать и, боюсь, должны страдать.

Эстер кивнула, немного успокоилась и принялась раскачиваться, пока боль не охватила все ее тело, вырвавшись из бездонной дыры в сердце. Каждый вдох напоминал ей об украденном ребенке. Но она должна бороться и молиться, что когда-нибудь она найдет Филиппа, вместе они найдут Пиппу и станут настоящей семьей. Надежда была призрачной, но другой у нее не было. И она будет цепляться за нее каждый мрачный день, который ждет ее впереди.

Глава двадцать четвертая. 24 июня 1944 года

АНА

Ана подняла ржавое ведро – спина застонала от такого неуважения – и понесла воду в блок 24. Обычно это делали Эстер или Янина, но в лагере свирепствовал тиф, и они были слишком заняты уходом за умирающими. Ане предстояло нести ведро по длинной центральной дорожке под палящим солнцем, и все ее тело противилось этому. И все же удивительно, как много может выдержать человек, – за последние полтора года в Биркенау Ана в этом убедилась. Стойкость перед лицом невыносимых страданий вдохновляла, но, по правде говоря, Ана начала находить это слегка смешным.

Но и она не была полностью здорова. Жара стояла уже очень долго, а кожа ее настолько истончилась, что ей казалось, солнце сжигает не только кожу, но и все ее внутренние органы. Слава богу, ей не приходилось ходить на работы, но трудно было ощутить хоть какую-то благодарность или найти в себе силы. Каждый день она помогала матерям рожать младенцев, которые в лучшем случае могли прожить в лагере неделю. Каждый день она, выполняя свою работу, переступала через трупы. Каждый день в Биркенау прибывали поезда – новая платформа служила гордым доказательством эффективности германской машины смерти. Стены блока 24 содрогались от грохота железной дороги, и грохот этот служил напоминанием: ваше убежище непрочно, ваша защита эфемерна, вы можете стать следующими.

Впрочем, какая разница?

Ана не получала посылок от Бартека с Пасхи. Тому могла быть масса причин, но Мала чутко следила за всем происходящим, и она знала, что здесь, в Биркенау, посылки по-прежнему принимают. Значит, либо их забирают где-то еще, либо Бартек ничего не отправлял. А если он не отправлял…

Ана поставила ведро на землю, чтобы перевести дух. Она всегда гордилась своей силой, умением много работать и мало спать, своим крепким здоровьем, но Биркенау лишил ее всего. Она по-прежнему много работала, мало спала и оставалась относительно крепкой – по крайней мере, в сравнении с другими узниками лагеря. Но стареющее тело постепенно давало о себе знать. Это должно кончиться.

Расправив плечи и потянувшись, Ана посмотрела в небо, молясь, чтобы появились самолеты. Доходили слухи, что союзники высадились в Европе. В мужском лагере кто-то сделал радиоприемник и настроил его на Би-би-си. Наоми узнала об этом в Канаде, но никто не знал, правда ли это. Никто не знал, действительно ли это передачи Би-би-си, но нервное поведение охранников доказывало, что доля истины в этих слухах есть.

Надежда была почти невыносимо прекрасной, и узники часто смотрели в небо, надеясь сквозь дым от сжигания тысячи душ в день увидеть самолеты союзников. Все надеялись увидеть, как первый, а потом и второй крематорий пожирает жадное пламя, как парашютисты спускаются с голубого неба и расстреливают эсэсовцев прямо на смотровых башнях. Впрочем, наверное, люди в свое время пересмотрели в кино боевиков – в прежней жизни частью их жизни были кинотеатры, а не вши, крысы и бесконечные очереди за тухлым супом.

– Если они придут в следующем месяце, – вчера сказала ей Эстер, – Пиппе будет всего шесть месяцев. Может быть, она меня даже вспомнит. Как думаешь, она меня вспомнит? Она помнит меня?

– Конечно, – ответила Ана. – Младенцы всегда узнают своих матерей.

Она сама не знала, правда ли это. Честно говоря, она сомневалась, но знала, что и Эстер сомневается, но говорить о своих сомнениях никому не хотелось. Эстер умна – достаточно умна, чтобы знать, каких истин следует избегать, чтобы сохранить хоть какое-то подобие рассудка. Первые два месяца мучительного 1944 года она часто ходила к ограде у железной дороги – не для того, чтобы увидеть бесконечный поток новых узников, а чтобы рассмотреть за ними «семейный лагерь», куда они все когда-то надеялись отправить Пиппу.

Но в марте нацисты нанесли узникам очередной жестокий удар – семейный лагерь опустел, и всех его обитателей отправили в крематорий. Они слышали, как рыдает в своем бараке альтистка, и понимали, что произошло худшее. Ее сыну удалось выжить в Биркенау целых девять месяцев – настоящий рекорд, – но он все же погиб. Эстер перестала ходить к ограде и лишь бесцельно бродила по лагерю, словно бо́льшая часть ее души ушла вслед за дочерью.

Единственным, что поддерживало в ней интерес к жизни, был растущий живот Наоми. Беременность гречанки стала очевидна, когда на деревьях Биркенау появились бутоны, а потом и цветы. Беременность Наоми переносила легко – просто стала чуть менее энергичной. К своему стыду, Ана не замечала состояния девушки, пока два месяца назад та не пожаловалась на какие-то странные ощущения в животе. Осмотр показал, что она уже на пятом месяце беременности, – на следующий же день немец с отвращением ее бросил. Ана встретила эту новость с облегчением, но Наоми страшно расстроилась.

– Не то чтобы он мне нравился, – говорила она Ане и Эстер в темном бараке (в последнее время она постоянно приходила ночевать к ним), – но мне хотелось чувствовать, что у меня кто-то есть.

– У тебя есть мы, – резко ответила Ана, но девушка стала гораздо более уязвимой, чем прежде, и за ней нужно было присматривать.

Она знала, что Наоми перенесет всю жажду любви с немца на собственного ребенка. Но его отец был классической белокурой бестией, и Клара уже внесла еще не рожденного ребенка в списки «Лебенсборн» для дальнейшей «германизации». Теперь Вольф и Майер приезжали все чаще, иногда раз в неделю, и Клара внимательно следила за всеми потенциальными кандидатами. Ана видела, с какой алчностью принимала она бутылки у эсэсовцев. В извращенном мире Биркенау крохотные маленькие жизни продавали за несколько глотков водки. Спасти ребенка Наоми от судьбы маленькой Пиппы могло лишь освобождение лагеря.

В апреле из лагеря сбежали двое словаков. До этого они долго собирали доказательства убийств, происходящих в Биркенау. Отважные узники лагеря помогли им. Члены зондеркоманды крематория сумели скопировать документы о газовых камерах и украли ярлыки со зловещих канистр с газом, которые доставлялись в лагерь на машинах Красного Креста. Кто-то сумел даже сделать фотографии и передал их словакам.

В назначенное время Рудольф Врба и Альфред Ветцлер спрятались в груде опилок на внешнем периметре и провели там целых три дня – именно столько охранники обычно разыскивали беглецов. Весь лагерь, затаив дыхание, ждал известий. Когда же ничего не произошло – когда словаков не провели через ворота к месту публичной казни, как других беглецов до них, – в лагере началось истинное ликование. Люди перешептывались в рабочих бригадах, в очередях за едой и возле выгребных ям. Как только словакам удастся передать союзникам все материалы, их сразу же освободят. Долгое время ничего не происходило, но в последний месяц над лагерем стали кружить самолеты. Американские самолеты. Кто-то клялся, что видел объективы камер. По Биркенау снова поползли слухи надежды. Но ничего так и не произошло.

Потом сбежали еще двое. На прошлой неделе в блок 24 пришла Мала. Под крики роженицы она поделилась с ними собственными смелыми планами. Она хотела выйти из лагеря, неся над головой фаянсовую раковину, притворившись сантехником, отправляющимся на работу под охраной эсэсовского офицера – Эдека, которому удалось раздобыть эсэсовскую форму и который был готов рискнуть всем, лишь бы выбраться из лагеря вместе с Малой.

– Так ты все-таки влюбилась! – с восторгом воскликнула Наоми.

– Похоже, да, – смущенно согласилась Мала.

Весь барак пришел в неописуемый восторг. На какое-то мгновение женщины вернулись в прежние времена, когда между людьми вспыхивала любовь. Даже Клара высунулась из своей комнаты, узнать, что происходит.

– Мы просто любуемся новой прической Малы, – пояснила Наоми, и Клара потеряла интерес.

– Евреям нельзя отращивать волосы, – рявкнула она. – А тебе, Мала, здесь не место.

– Сейчас ухожу, Клара, – спокойно ответила Мала и удалилась, подмигнув оставшимся в знак того, что их надежды не напрасны.

Если кто-то и сможет сбежать из Биркенау, то это Мала. А оказавшись на свободе, она сможет убедить тех, кто находится по другую сторону колючей проволоки, начать действовать. Ана вспомнила статьи о душегубках, которые она читала в соборе в начале 1942 года. Она вспомнила слухи, ходившие об Аушвице задолго до того, как сама тут оказалась. Это было два с половиной года назад. Почему же никто не пришел? Никому нет дела? Или никто не поверил? Ана не могла никого винить, потому что масштабы бесчеловечности в Биркенау превосходили воображение любого нормального человека. Но достаточно было несколько дней последить за поездами, прибывающими в лагерь, чтобы понять, что не все прибывшие попадают в бараки. В воображении можно сомневаться – в математике нельзя. Похоже, что никому действительно не было дела.

Ана со вздохом подняла ведро и побрела к блоку 24. Очередной роженице требовалась ее помощь. В Биркенау Ана приняла около двух тысяч родов и не потеряла при этом ни одной матери или младенца. Прикрыв глаза, Ана вспомнила день выпуска из акушерского училища. После торжественной церемонии она пришла в варшавский собор Святого Флориана и вошла в часовню Девы Марии. И там она поклялась Богоматери, что бросит работу, если потеряет хоть одного младенца. Когда она рассказала об этом Бартеку, тот нахмурился и сказал, что это невозможная цель. Такая решимость приведет лишь к большим страданиям. Но обет был дан – Ана могла гордиться, что за долгие годы у нее так и не появилось повода сдержать слово.

Шаг, другой – теперь от нее требовалось лишь донести воду, принять ребенка и успокоить мать, сын или дочь которой лишатся драгоценной жизни, которую она дала им с таким трудом. Евреи погибали от руки Клары, неевреи умирали дольше, но болезненнее – их убивал голод. Если Бог требует от нее именно этого, она исполнит его волю.

Но почему нет известий от Бартека?

Где он? Где ее мальчики? Вернутся ли они, если союзники все же поймут, что здесь происходит, и освободят их? Очередной поезд остановился всего в пятидесяти метрах от Аны. Двери со скрипом открылись, и напуганные, ничего не понимающие люди стали выбираться на платформу. Ана увидела, как перед ними расхаживает доктор Менгеле. Несчастные. Менгеле был единственным доктором, производящим отбор, и эта работа ему явно нравилась – так ученому нравится рассматривать микробов под микроскопом. До Аны доходили жуткие слухи о лаборатории Менгеле в цыганском лагере, об экспериментах на женщинах и детях, об одержимости доктора близнецами. Буквально вчера она видела несчастную еврейку, родившую двух близнецов. Она спрятала одного ребенка на случай, если ими заинтересуется Менгеле. Второй ребенок быстро умер, но хотя бы не под скальпелем.

Ана спохватилась – не следует думать о повседневных трагедиях, иначе можно окончательно потерять остатки рассудка. Она поспешила к блоку 24, но тут что-то привлекло ее внимание, и она снова остановилась. На сей раз дыхание у нее перехватило не от усталости, а от страха. Или от радости?

К воротам, неся над головой большую фаянсовую раковину, шел человек, за которым следовал высокий эсэсовец. Он жестко подгонял заключенного, но что-то в его поведении привлекло внимание Аны, и она всмотрелась внимательнее. Это точно Мала! Она была в мешковатой одежде, она сгибалась под весом раковины. Но, если присмотреться, можно было заметить изгиб ее бедер. Кроме того, эсэсовец не просто подгонял, а поддерживал ее. Неужели это Эдек?

Ана замерла и стала следить за происходящим, затаив дыхание. Пара приблизилась к воротам периметра. Эдек, как и Мала, свободно говорил по-немецки, но вдруг его выдаст акцент? Вдруг охранник на воротах потребует показать лицо заключенного? Ана представляла, как сейчас бьются сердца ее друзей под украденной одеждой. Она даже наклонилась вперед, чтобы лучше видеть. В воротах появился охранник.

Эсэсовцы отсалютовали друг другу. Эдек казался очень уверенным. Потом они что-то сказали друг другу. Эдек снова ухватил Малу за локоть и слегка наклонился к другому эсэсовцу. Они явно говорили о несчастном узнике. Ана почувствовала, что не дышит, и заставила себя глотнуть воздуха. Тут охранник на воротах махнул, Эдек отсалютовал и погнал Малу вперед. Они вышли из лагеря. Ана знала, что под лагерной формой у Малы красивое платье, которое Наоми «организовала» из Канады. Когда они отойдут достаточно далеко, Мала из заключенного с фаянсовой раковиной превратится в элегантную подружку эсэсовца. Она возьмет Эдека под руку, и они пойдут, как обычная счастливая пара, пока не окажутся достаточно далеко.

– Иди же, Мала, – шептала Ана. – Иди! Уходи подальше! Приведи помощь!

Наверное, Бог услышал ее. Мала уходила все дальше и дальше, и вот уже Ана перестала видеть белую раковину над ее головой. Ана схватила ведро и, словно ощутив неожиданный прилив сил, зашагала к бараку, не обращая внимания на солнце, на дрожь в коленях и боль в плечах. Она не думала даже о роженице, ожидавшей ее возвращения. Ана вбежала в блок 24, огляделась, нет ли рядом Клары, которая в последнее время все чаще просто валялась в постели, и кинулась к первой же женщине.

– Мала сбежала, – шепнула она.

Женщина изумленно посмотрела на нее, повернулась к соседке, та к своей, и вот по всему лагерю, как летний ветерок, уже побежал слух. Новости передавали из одного барака в другой. Мала сбежала, и у заключенных появилась тень надежды. Подавая воду своей пациентке, Ана думала, что это неважно, что Бартек больше не сможет передавать ей посылки, – ведь она сама через несколько недель отправится в Варшаву и найдет его.

– Давай, дорогая, – твердила она роженице. – Пусть малыш появится на свет. Может, это станет началом чего-то чудесного для всех нас.

Через три дня эсэсовцы вернули Малу и Эдека в Биркенау в кандалах. Ана видела, как их провели мимо блока 24. Они были все в крови. Ана почувствовала такую острую боль, словно это ее саму жестоко избили эсэсовцы. Она думала, что Мала на свободе, что ей удалось выбраться из Польши и найти тех, кто ее выслушает. Она думала, что Мала расскажет важным людям о чудовищных ужасах Аушвица-Биркенау и все бросятся их спасать. Как наивна она была! Какая невероятно глупая, невыносимая наивность!

Это действительно было невыносимо. Ане хотелось броситься на безжалостных нацистов. Она вбежала в барак и принялась биться головой о деревянную стену грязного, переполненного, варварского «акушерского отделения». Она слышала, как ее зовут, чувствовала, как гладят по плечам, но продолжала биться о стену снова и снова, пока не рухнула на пол. Наступившая темнота принесла облегчение. И в полусознании она слышала только нежный голос Эстер.

– Тихо, тихо, Ана. Я с тобой. Я позабочусь о тебе.

Те же самые слова Эстер постоянно твердила Пиппе в те пять коротких дней, что провела с дочерью. И это была ложь. Да, ложь белая, ложь во благо, но все же ложь. В Биркенау – и за его пределами – никто не мог ни о ком позаботиться.

Глава двадцать пятая. 5 августа 1944 года

ЭСТЕР

Протирая окна грязной тряпкой, Эстер думала, что Пиппе сегодня семь месяцев и одиннадцать дней. В эту драную тряпку завернули младенца, но тот умер час назад, и тряпка все еще была влажной от материнских слез. Но хоть окно ей протереть можно было. Утром, отправляясь в Канаду, Наоми приказала Эстер «впустить свет в этот чертов блок». Хотя ни Эстер, ни Ану сумрак не смущал, они подчинились. Так было лучше всего.

Думать самостоятельно стало невыносимо тяжело. Мозг Эстер был затуманен голодом, одиночеством и горем. Семья ее была далеко, ей стало трудно вспоминать любимые лица матери, отца и даже веселой сестры. Единственное, что она отчетливо видела в этом тумане, – это глазки ее маленькой девочки, широко распахнутые, как два нолика, вытатуированные в ее подмышке, но и этот образ постепенно тускнел. «Пиппе сегодня семь месяцев и одиннадцать дней», – подумала она снова. Она, наверное, так изменилась, что и сама Эстер ее не узнает. Возможно ли это? Неужели она инстинктивно не поймет, что перед ней ее собственное дитя? Когда-то она думала, что их с Филиппом души связаны настолько тесно, что она почувствует, если он умрет, но теперь она уже ничего не знала.

Даже любовь мужа, некогда чистая и яркая, казалась такой же тусклой, как окна барака. Закрывая глаза и пытаясь представить Филиппа на ступенях собора Святого Станислава, она больше не могла избавиться от вида бараков и грязных нар. Она боялась, что, если ей все же удастся выбраться отсюда и найти мужа, отмыть любовь будет так же трудно, как отмыть эти чертовы окна.

Она терла стекло изо всех сил, но лишь размазывала грязь. Когда рабочая команда выложила пол в бараке плиткой, стало немного получше. Плитка была шершавой и битой, но, по крайней мере, она немного избавляла от пыли. Когда станет сыро, барак будет избавлен от бесконечной грязи. При мысли о второй зиме в Биркенау Эстер содрогнулась. Тряпка упала. К чему стараться? Нужны вода и мыло, но ничего не было – было лишь палящее солнце, под которым расцветал тиф. Вчера они с Яниной вытащили из блока еще один труп. Эстер поймала себя на мысли, что хочет заразиться, – лихорадка, по крайней мере, взбодрит кровь в ее венах, как когда-то. Но за последние полтора года она лечила стольких больных, что наверняка приобрела иммунитет.

– Бог не хочет, чтобы я оказалась в горе трупов, – сказала она Ане и Наоми.

– И это хорошо! – обрадовалась Наоми.

Ана промолчала. В последние дни она редко говорила – только когда помогала при родах. Работу свою она выполняла с обычным спокойствием и добротой, но давалось ей это нелегко. Эстер знала, что ей не безразличны ни матери, ни дети. Каждый ребенок оставался чудом, но чудом недолгим. Постепенно они начинали осознавать, как опасна любовь. Женщина не может выносить столько потерь. В Ане что-то сломалось в тот день, когда в лагерь вернули несчастную Малу Циметбаум. После этого Мала исчезла в тюрьме Аушвица-1. Кто-то рассказывал, что Мала и Эдек пели друг другу из своих камер, но это были всего лишь слухи. Кто будет петь в таком месте?

В Биркенау прибыл очередной поезд, и Эстер рассеянно смотрела на него сквозь клочки отмытого стекла. Со стороны блока 25 окна мыть она не стала – ей не хотелось видеть несчастных обитательниц «прихожей крематория». Каждый день прибывали три-четыре поезда, и «прихожая» редко заполнялась. Целые процессии тянулись к трубам крематория, и никому не приходилось долго ждать «заполнения» печей.

В этом поезде прибыли заключенные из Венгрии. Никто не знал, почему эта страна вдруг решила отправить своих евреев в нацистскую бездну, но, возможно, это было как-то связано с вторжением союзников во Францию. Новости об этом чуде бродили по лагерю, как легкий ветерок. В лагере появлялись все новые и новые приемники. Кто-то сказал Эстер, что со дня на день освободят Париж, но она боялась, что все здесь такие же безумцы, как она сама, а истина давным-давно потерялась.

Она знала лишь, что Польша по-прежнему в тисках злобных нацистов, что венгры приехали измученные долгими днями и ночами переезда, и больше всего им хочется раздеться и пойти в душ. Ей рассказывали, что эсэсовцы предлагали людям повесить одежду на пронумерованные крючки и даже выдавали им полотенца и мыло, чтобы они шли в душ без сопротивления. Удивительно, но к обреченным на смерть относились лучше, чем к тем, что боролся за собственную жизнь. Полотенце и мыло ей сейчас очень пригодились бы.

Эстер прижалась лбом к стеклу, ненавидя себя за свою жестокость, безразличие, чертову апатию. Но когда день за днем смотришь смерти в лицо, трудно не впустить ее в свою душу. Она стала такой же, как они.

Впусти свет в этот чертов блок.

Голос Наоми, четкий и уверенный, прозвучал в ее голове. Живот девушки сильно округлился, и Клара уже включила ее ребенка в свой жуткий список. Она была рада предложить своим хозяевам из «Лебенсборн» ребенка с частью немецкой крови. Вчера Наоми сказала Эстер, что его отца недавно повысили. Это как-то его смягчило. Хотя отношения их прекратились – он был слишком занят производством детей для фатерлянда с другими несчастными девушками, – но он обеспечивал Наоми теплой одеждой и дополнительной едой. Она делилась этим с ними, но была единственной из них троих, кто ел с удовольствием.

Жуя кусок венгерской колбасы, Ана по-прежнему бормотала: «Остаться в живых – вот наше единственное оружие», но Эстер начинала думать, что оружие это ослабело. Ради чего им оставаться в живых?

Разгрузка закончилась. Эстер равнодушно смотрела на вновь прибывших. Удивительно, но эти несчастные были истощены почти так же, как и здешние обитатели. Значит, это не венгры. Она снова принялась за стекло и тут заметила какую-то суету в последнем вагоне – там раздавались крики и слышались удары, но не от охранников, а от самих заключенных. Эстер бросила тряпку и подбежала к дверям блока 24. Там уже собрались и другие, привлеченные шумом. Они подобрались к ограде предельно близко – эсэсовцы не обращали на них внимания, увлеченные любопытным зрелищем.

Из вагона вышвырнули старика. Он, съежившись, лежал на земле, а все проходившие мимо пинали его сгорбленную фигуру. Рядом с ним на коленях стояла женщина – ей тоже доставалось.

– Посмотрите на них – они жирели на нашем несчастье!

– Благодаря мне вы выжили! – кричал старик, но в голосе прорывались нотки боли.

– Для чего? Чтобы умереть в газовой камере, а не на руках своих родных?

– Чтобы пережить войну.

– Чтобы ты мог красиво одеваться, пить вино и держать скаковых лошадей! Мы не видели, чтобы ты сжигал свою старинную мебель, чтобы согреться! Мы не видели, чтобы ты вычесывал вшей и дрался за тухлую брюкву!

Эстер неожиданно поняла, что происходит, и пробралась поближе к ограде.

– Нет! – кричали люди. – Ты эксплуатировал нас, Румковский. Ты сохранял нам жизнь, но для некоторых эта жизнь была намного легче.

Пинки и удары посыпались вновь. Хотя люди были очень слабы, гнев придавал им силы. На платформе Биркенау под ударами съежился Румковский, староста лодзинского гетто. Один из эсэсовцев громко расхохотался, и Эстер упала на колени. Пришел конец времен: нацисты радовались жестокости евреев. Гитлер окончательно победил, какие бы слухи ни ходили по лагерю.

Наблюдая за Румковским, которого она в последний раз видела в белом экипаже на рынке Балуты, она медленно стала понимать, что происходит. А произошло ужасное. Если здесь Румковский, значит, эти люди из Лодзи. А если они из Лодзи…

– Филипп! – Она вскочила на ноги и кинулась к ограде. – Филипп!

На ее крик повернулись заключенные, повернулись охранники, но ей не было до этого дела. Любовь к мужу не ослабела и не потускнела! Она была такой же яркой и сильной, как прежде! И любовь гнала ее вперед.

– Филипп, ты здесь? Филипп!

– Эстер?

Она замерла, споткнувшись, и повернулась на звук голоса. Это не голос ее мужа, но кто знает, что произошло с ним за последние полтора года. Она вглядывалась в толпу. Вперед выступил мужчина. Сердце Эстер упало.

– Томаш?

Перед ней стоял друг Филиппа. Когда-то он был крепким и бодрым, теперь же казался страшно истощенным. Левая нога волочилась. Эстер огляделась, но следом за Томашем никто не вышел.

– Томаш, где Филипп?

– Его здесь нет, Эстер.

Эсэсовцам наскучило ждать, когда Румковский умрет, и они стали строить вновь прибывших в шеренги. Времени было мало.

– Где он, Томаш? Он…

– Нет! То есть я не знаю. Его еще в апреле забрали в Хелмно.

– Хелмно?!

Сияющая надежда на возрождение любви медленно угасала. В Хелмно продолжали работать душегубки. Ноги ее подкосились, и она упала на ограду. Колючая проволока впилась в руки, но Эстер не было до этого дела.

– Значит, он погиб, – простонала она.

– Нет! Необязательно, Эстер. Он ушел с рабочей командой. Им сказали, что они будут строить бараки и… рыть…

– Рыть?

– Эй ты! Стройся!

Томаш непонимающе огляделся. К ним с автоматом в руках направлялся эсэсовец, и Эстер заставила себя выпрямиться.

– Не хромай, Томаш.

– Это невозможно. – Он приподнял обтрепанный край брюк и показал свою стопу – пальцы превратились в черные обрубки. – Обморожение. Прошлой зимой.

– Эй ты! В шеренгу! Последний раз говорю!

Томаш резко дернулся, но глаза его были устремлены на Эстер.

– Филипп говорил мне, если я когда-нибудь увижу тебя, то должен сказать, что он любил тебя, что, встретив тебя, он нашел величайшую драгоценность мира. Он говорил, что несколько месяцев вашей жизни были для него самыми счастливыми, даже в гетто. Он говорил, что не страдает, потому что ему нужна только твоя любовь.

– И она у него есть.

– Значит, он выживет. И ты должна. Они наступают, Эстер, союзники наступают. Я слишком часто это слышал, чтобы сомневаться.

– Эй ты, грязная свинья! Пошевеливайся!

Охранник с автоматом приближался.

– Они убьют меня, да?

Эстер посмотрела на его ногу и кивнула. Впервые за долгое время она почувствовала, что к глазам подступают слезы.

– Тогда я умру здесь, с тобой. Живи, Эстер! Живи, люби и…

Пуля не дала ему договорить. Она прошла через его голову и рикошетом отлетела от столба ограды в сторону Эстер. Она подпрыгнула и отшатнулась, подняв руки. Эсэсовец глядел прямо на нее. Несколько минут назад она бы просто стояла и ждала выстрела, но сейчас все изменилось. Она почувствовала неожиданный прилив энергии. Сила бурлила в ней, как электрический ток в колючей проволоке по ночам. И эта сила вернула ее к жизни.

Она не знала, что еще хотел сказать Томаш, но этого было достаточно. Если огромное гетто Лодзи закрыли, значит, немцы боятся. Им приходится отступать. Союзники наступают. Нужно беречь себя – союзники скоро придут. И неожиданно способность выжить снова стала оружием. Отвернувшись от тела бедного Томаша, Эстер возблагодарила Бога, подарившего ему быструю смерть, и побежала прочь – прочь от крематориев, прочь от нацистской машины смерти, в блок 24, где работа ее заключалась в том, чтобы нести в мир жизнь.

Живи и люби. Эстер вновь обрела цель и устремилась к ней всей душой.

Глава двадцать шестая. 22 августа 1944 года

АНА

– Это будет завтра на вечерней поверке, – в блоке 24 гремел голос Ирмы Грезе. – Там должны быть все.

Ана остановилась у двери в комнату Клары в тот самый момент, когда капо ответила:

– Слушаюсь, ауфзеерин Грезе, разумеется. С превеликим удовольствием. Женщинам нужно преподать урок и… Ох…

Ана испытала некое извращенное удовольствие от того, как дрогнул голос Клары, когда Ирма Грезе вышла из комнаты, не желая слушать ее подобострастные слова. После ухода Пфани Клара следовала за красивой эсэсовкой, как собачка. Это было бы смешно, если бы в тщетной попытке произвести впечатление на начальницу-садистку Клара не становилась все более жестокой. Впрочем, в Биркенау никогда не было ничего смешного.

Сердце Аны упало. С момента возвращения в Аушвиц Малы Циметбаум ей становилось все труднее убеждать измученное сердце работать и дальше. Она чувствовала, как с каждым днем оно сжимается. Даже любовь к Эстер, которая позволила ей продержаться так долго, стала усилием, а не радостью – ответственностью, которая становилась ей уже не по силам. И посылок от Бартека больше не было.

– Просто немцы блокируют почту, – твердила ей Эстер. – Они наступают, Ана. Томаш сказал мне.

– Томаш был в гетто, Эстер, – каждый раз возражала Ана. – Он был таким же узником, как и мы здесь, и не мог ничего знать.

– Откуда же он узнал об их поражениях? – возмущалась Эстер.

После прихода транспорта из Лодзи, когда на платформе Румковского забили до смерти его же люди, Эстер изменилась. Встреча с другом Филиппа пробудила в ней воспоминания о муже, и апатия, так напоминавшая состояние Аны, сменилась почти маниакальным ожиданием свободы. Ана боялась, что это еще более опасно. Надежда жалит больнее.

– Ты что тут делаешь? – рявкнула Клара, выглянув из своей комнаты и заметив Ану.

Капо уже занесла руку, и Ана автоматически отступила, но, хотя Клара не раз била несчастных пациенток блока 24, Ану она никогда не трогала. Возможно, потому что с ее превосходным немецким Ана была единственной, кто осмеливался спорить с нацистами. Вчера в барак пришел доктор Менгеле и с большой помпой сообщил о «рассеянии» цыганского лагеря и о собственном повышении – теперь он стал главным врачом Биркенау. Ане это не понравилось.

– Под «рассеянием» вы подразумеваете массовое убийство? – спросила она – ее буквально трясло от злости на такой трусливый эвфемизм.

Глаза Менгеле сузились, но он спокойно ответил:

– Неужели вы считаете семантику полезной, акушерка?

– Да, герр доктор. Медицина приучила меня к точности, как и вас, я полагаю. Считаю, что вещи нужно называть своими именами.

– Согласен. Мы можем взять всех женщин из этой больницы и назвать их просто «умирающими». И какая в этом польза? Даст ли это нам симптомы или прогнозы?

Ане пришлось кивнуть в знак согласия, и Менгеле продолжал:

– То же самое с цыганским лагерем. Цыгане – отбросы общества. Они живут по собственным законам на чужих землях. Они не стоят такого же обращения, как достойные люди, поэтому их нельзя убить согласно букве закона. – Менгеле улыбнулся. – Семантика, акушерка. Очень полезна.

От этой извращенной хладнокровной логики мороз прошел бы по спине Аны, если бы нацисты уже давно не превратили ее кровь в лед. И все же обычные слова «достойные люди» вызвали у нее такой сильный зуд, как не могли даже вши.

– Значит, герр доктор, вы не считаете меня достойным человеком?

Менгеле уже почти вышел, но раздраженно обернулся.

– Не будьте занудой, акушерка. Вы – полька, католичка. Вы оказались здесь только по подозрению в участии в Сопротивлении. У вас есть потенциал, не тратьте же его впустую.

– А эту женщину? Эту медсестру? – Ана вытолкнула вперед напуганную Эстер, но Менгеле уже повернулся к ним спиной и вышел из барака.

– Ана! – прошипела Эстер, оттаскивая ее от уходящего доктора. – Что ты творишь? Менгеле отправляет людей в газовые камеры одним движением мизинца! Ты хочешь, чтобы всех нас убили?

– А это важно?

– Мне важно. Я думала, ты борец. Я думала, ты веришь, что в большинстве своем люди добры. Я думала, ты хочешь выжить, несмотря на то что нас держат здесь те, кто верит в ложные идеалы.

Ана закрыла глаза. Только сейчас она начала осознавать ужас того, что могло произойти.

– Я тоже так думала.

Эстер вздохнула, обняла Ану и так крепко прижала ее к себе, что Ана уже не понимала, кто из них мать, а кто дочь. Она почувствовала себя такой старой, очень старой.

– Какая же ты хорошая, Эстер! – пробормотала она, прижимаясь к костлявому плечу молодой женщины.

– Ну так борись за меня, Ана! А я буду бороться за тебя!

Конечно же, Ана согласилась, но это было так трудно. Попав сюда, Ана гордилась тем, что отстояла свое право помогать женщинам при родах, но теперь она начала подозревать, что эта победа была всего лишь извращенной шуткой нацистов. Она стала врачом, чтобы спасать жизни, а не пускать их на горький ветер Биркенау, но ветер этот продолжал дуть. И сейчас очередная несчастная должна была стать «уроком».

– Что будет завтра, Клара? – спросила она.

Клара ядовито усмехнулась.

– Завтра, Ана? Завтра вашу драгоценную беглянку казнят!

– Малу?! – ахнула Ана, не в силах выдержать новый удар по своему измученному сердцу.

– Именно ее. И знаешь что? Вы все будете смотреть!

Их всех вывели на площадь. Эсэсовские овчарки лаяли за спинами. Виселица резко выделялась на фоне серого неба. Шел дождь, мелкий, но непрестанный. Вся одежда заключенных промокла – какое зловещее напоминание о предстоящей зиме. Они знали, что утром в мужском лагере повесили Эдека, а теперь настала очередь несчастной Малы. Вынести это было невозможно, но Ана почувствовала, как справа ее подхватила Эстер, а слева Наоми, и она подчинилась их молодости. Она не хотела на это смотреть, но Эстер сказала, что они должны проводить Малу в последний путь, и она пришла. Впрочем, выбора у нее не было. В лагере ни у кого не было выбора.

– Заключенные, внимание!

Эсэсовцы порой развлекались тем, что стреляли по тем, кто не мог стоять навытяжку в драной одежде и треснувших ботинках. Но сегодня все подчинились приказу с необычной готовностью. Женщины стояли прямо не ради своих угнетателей, но ради женщины, которую вывели из грузовика прямо перед ними. На Мале была надета тонкая белая рубашка. Ноги ее были босы, но густые темные волосы собраны на голове в красивый пучок. Она больше напоминала кинозвезду, чем заключенную. Ана зачарованно смотрела, как она поднимается с земли и встает, глядя на всех них. Мария Мандель, которая всегда проводила эти мрачные церемонии, сделала охраннику знак, чтобы тот тащил ее к виселице, но Мала устояла.

– Убейте меня, – выплюнула она в жесткое лицо лагерфюрерин. – Ну же! Что мне еще терять?

Она насмешливо смотрела на виселицу, которая должна была сделать ее «примером». Охранник сильно пнул ее по голени. Мала пошатнулась, но не упала. Взгляд ее скользил по заключенным, и неожиданно Ана обрадовалась, что стоит здесь. Она не хотела, чтобы эта добрая, отважная женщина умирала, но если ей суждено умереть, она не должна умирать в одиночку.

– Мала, мы любим тебя, – крикнула она по-польски.

Охранники кинулись вперед, но не могли разглядеть, кто это сказал. А Малу вели к виселице. Она улыбалась. И охранникам пришлось заняться своим делом.

– Спасибо, – голос Малы звонко прозвучал во влажном вечернем воздухе. – Я тоже вас всех люблю. Хорошее чувство – любовь, правда? Куда как лучше ненависти.

Охранник погнал ее по ступеням виселицы, но она шла сама, с готовностью. Глаза ее сверкали.

– Я пыталась бежать, – крикнула она. – Я пыталась бежать, и у меня не получилось.

Охранники заржали, а Мала гордо выпрямилась.

– Но у других получилось. Другие пробрались под колючей проволокой и уже сейчас рассказывают все союзникам. Люди, помощь придет. Помощь уже идет. Сегодня был освобожден Париж, а скоро освободят и другие города – и возьмут Берлин. Германия проиграет эту войну!

Мандель взвыла от ярости. Охранники схватили Малу, пытаясь накинуть ей на шею петлю, но она сопротивлялась изо всех сил.

– Они проиграют, потому что они – бесчеловечные, дикие ублюдки, и Бог заставит их заплатить!

Она вырвалась из рук охранника и поднесла руку к волосам. В какой-то момент Ана подумала, что она хочет распустить пучок, чтобы волосы рассыпались по плечам, но Мала вытащила что-то из пучка и мгновенно полоснула по обнаженным запястьям. Хлынула кровь, очень алая. На белой рубашке Малы расцвели красные маки. Кровь забрызгала лица охранников.

– Мала! – тихо и нежно прошептала Эстер, и не она одна.

Заключенные одна за другой произносили это имя. Мала на виселице уже еле стояла, но подняла руку, схватилась за петлю, чтобы не упасть, и улыбалась женщинам, пока из нее вытекала жизнь.

– Сопротивляйтесь! – крикнула она. – Когда придет время, сопротивляйтесь! В Варшаве восстание! Я слышала это в тюрьме, слышала от нацистов – напуганных нацистов!

Ана окаменела, пытаясь осознать только что сказанное: «Восстание. В Варшаве». Она вздрогнула. Бартек в Варшаве. Бронислав тоже. Они наверняка сражаются. Они обязательно будут сражаться всеми своими силами. Она смотрела на Малу, которую охранники все еще тащили в петлю.

– Они сражаются на улицах, – кричала Мала, словно обращаясь прямо к Ане. – Русские продвигаются на запад так же быстро, как британцы на восток. Варшавяне сражаются. Все кончится, товарищи мои! Вашим страданиям придет конец!

Заключенные продолжали твердить ее имя, как молитву. Терпению Мандель пришел конец. Она взбежала на виселицу и дважды выстрелила в воздух. Воцарилась тишина. Мандель огляделась вокруг. Взгляд ее остановился на Ане.

– Ты! Акушерка! Перевяжи раны этой женщины! Быстро!

Ана выступила вперед. Эстер ее поддерживала, и Ана была ей благодарна.

– Мне нужны бинты, лагерфюрерин.

– Вот! – Мандель одним движением сорвала с Малы рубашку и порвала ее пополам. – Быстро!

Ана, спотыкаясь, поднялась по ступенькам и склонилась над Малой, рухнувшей на доски под виселицей. Она не осмеливалась поднять взгляд на петлю, отбрасывавшую на них темную тень. Она обматывала руки обреченной на смерть женщины тонкой тканью, и ее собственные руки дрожали.

– Не слишком туго, – прошептала Мала.

Ана посмотрела на нее. Она знала, о чем просит подруга, но не знала, как это сделать. Любая жизнь драгоценна для Бога.

– Мала, я…

– Пожалуйста, дай мне умереть по-своему, а не так, как хотят они.

Ана неуверенно смотрела на нее, но все взяла в свои руки Эстер. Она взяла ткань и громко произнесла:

– Позвольте мне, акушерка. Я лучше умею перевязывать раны.

Ана сглотнула, кивнула и отступила в сторону, глядя, как Эстер быстро – и совершенно неэффективно – обматывает запястья Малы тканью. Ткань тут же промокла от крови. Мала улыбалась.

– Зажмите здесь, – громко произнесла Эстер, чтобы Мандель слышала и считала, что они пытаются остановить кровь. Но с этими словами она склонилась над лежащей Малой и надавила на вены, чтобы кровь текла сильнее.

– Раны слишком глубокие! – воскликнула Ана, когда тело Малы обмякло.

Она обняла отважную женщину.

– Я позабочусь о тебе, – шептала она. – Я позабочусь о тебе…

Веки Малы дрогнули, на губах появилась слабая улыбка.

– Во имя Господа…

Мандель оттолкнула Ану и Эстер и схватила Малу за запястье, нащупывая пульс. Она смотрела на толпу женщин, переминавшихся с ноги на ногу и переговаривавшихся все громче и громче. Эсэсовцы явно нервничали, и Ана неожиданно поняла, что они боятся бунта. Но будет ли бунт? Смогут ли они? Она огляделась вокруг. Здесь собралось около тысячи узников и всего сто охранников. Сколько пуль в каждом автомате? Скольким из них придется умереть, чтобы остальные вырвались?

Похоже, о том же подумала и Мандель. Она вытащила пистолет, с холодной точностью выстрелила Мале между глаз и пошла прочь. Тело Малы обмякло, пуля вошла в доски буквально в сантиметре от руки Аны. Она замерла. Эта пуля могла убить ее, могла положить конец ее жизни. Неожиданно для себя Ана поняла, поняла с холодной определенностью зимнего дня в Биркенау, что не хочет умирать. Наклонившись, она поцеловала Малу в лоб, в то самое место, где вошла пуля. Потом она отпустила ее и пошла назад. Ноги ее подкашивались, ей было трудно стоять, но Эстер поддержала ее под руку. Они вместе спустились по ступенькам и вернулись в безопасную толпу заключенных. Все молчали, момент бунта был упущен. Эсэсовцы принялись загонять их в бараки. Они больше не видели обнаженного, покрытого собственной кровью тела Малы, распростертого под виселицей, которая должна была с нацистской эффективностью лишить ее жизни.

Мария Мандель кипела от ярости. Сегодня Мала уязвила германскую гордость и сумела вернуть эту гордость заключенным, все еще остающимся в Биркенау. Ана подняла глаза к небу и взмолилась, чтобы Бог прижал этого ангела к своей груди – ведь Мала дала Ане надежду. Хотя смерть Малы стала для всех тяжелым ударом, она не умерла в нацистской петле.

– Идемте, – сказала она заключенным, направлявшимся в блок 24. – У нас будут рождаться дети, и они доживут до освобождения Биркенау.

Она была настоящей акушеркой и собиралась заниматься своим делом до того самого дня, когда их, наконец, освободят.

Глава двадцать седьмая. 7 октября 1944 года

ЭСТЕР

– Тужься, Наоми! Ну же, девочка, тужься!

Эстер командовала шепотом, стараясь не привлечь внимания Клары. Роды у Наоми протекали так стремительно, что Ана чуть было не упустила момент. Она пошла за водой, и тут ситуация достигла апогея. Эстер пришлось прибежать из отделения Янины и принять командование на себя. Никогда еще она не чувствовала такого облегчения, как в тот момент, когда увидела, что в блок 24 входит Ана.

– Господи боже! – ахнула Ана с неким подобием улыбки. – Да ты торопыга, Наоми! Ну что, выпустим малыша?

– Шшшш, – Эстер предостерегающе указала на дверь.

Клара была на улице, пытаясь завязать разговор с Ирмой Грезе, которую недавно повысили до чина рапортфюрерин. Она тоже не ожидала, что Наоми родит так быстро. Какое-то время им удастся скрывать появление ребенка. Эстер судорожно оглядывала барак, где не было ничего, кроме деревянных нар, тонких матрасов и рваных одеял. Ни ящиков, ни шкафов, ни тумбочек, ни корзин с грязным бельем – да откуда им взяться, если у обитателей барака вообще ничего нет? И все же…

Под нижними нарами можно спрятаться, если проявить должную осторожность. И женщины были готовы помогать. Каждый день приходили новые слухи о победах союзников. В небе над Германией царила паника. Поезда все еще прибывали каждый день, но теперь охранники почти всех гнали в газовые камеры. Вид у них был вороватый, словно они понимали, что занимаются величайшим преступлением против человечности.

В эти дни все заключенные Биркенау постоянно смотрели на небо и ограду в надежде, что наступающие войска вот-вот их спасут. Сирены воздушной тревоги выли часто. Они видели, как над лагерем пролетают самолеты. Бомбовые люки они не открывали, но это могло произойти в любой момент. Крематории приостановили свою работу – теперь в подземных камерах при звуках воздушной тревоги прятались эсэсовцы. Когда к воротам подъезжали грузовики, все смотрели на них с надеждой – а вдруг это томми или джи-ай? Вдруг они вот сейчас ворвутся в лагерь со своими пулеметами и банками с тушенкой? Этого не происходило – но могло произойти.

– Тужься, Наоми, уже почти все.

Ребенок Наоми действительно появился очень быстро. Когда молодая женщина склонилась над печью и издала последний напряженный стон, Ана радостно вскрикнула, а затем раздался детский плач. Наоми просияла и обернулась, чтобы взять ребенка на руки.

– Не спеши, – засмеялась Ана. – Я еще не перерезала пуповину.

Наоми тоже засмеялась, но Эстер слышала лишь громкий плач новорожденного, и звук этот был для нее мучителен. Она вспомнила, как сама стояла над печью, выталкивая Пиппу из своей утробы. Она снова ощутила на руках тельце дочери, маленькое и красное, и вскрикнула от ужаса перед миром, в котором оказалась. И кто бы мог ее упрекнуть?

Голова Эстер закружилась, и ей пришлось судорожно опереться на печь. Она опустилась на пол, но руки ее автоматически баюкали пустоту, где когда-то была ее дочь. Эстер не сумела сдержать слезы.

– Эстер? – позвала Наоми, глядя на подругу и не отпуская похныкивающего сына.

Эстер судорожно заморгала.

– Это слезы счастья, Наоми.

Но Наоми было не обмануть, и она склонилась к подруге.

– Вот! Подержи его!

Эстер замотала головой.

– Нет. Он твой. Держи его, сколько сможешь. Ты должна использовать каждую крохотную и стремительно уходящую минутку, пока он еще здесь, с тобой.

Она со страхом выглянула из двери, но Клары не было. Она видела, как Грезе расхаживает вдоль ограды, терзая что-то чинивших мужчин. Позади Грезе она разглядела фигуру, напоминавшую их капо. Сердце Эстер разрывалось. Она смотрела, как любимая подруга держит на руках сына, и ей невыносимо было думать, что и его тоже отдадут неизвестным людям. Биркенау был адом, но это был их ад. Нужно было что-то придумать.

– Как ты его назовешь, Наоми? – спросила Ана.

– Исаак, – мгновенно ответила Наоми. – В честь отца. Когда мы встретимся, ему это понравится.

Когда. Даже проведя в Биркенау почти два года, Наоми не утратила своего оптимизма, яркого, как губная помада. Эстер восхищалась ею, но знала, что оптимизм нужно поддерживать. Она не сумела сохранить собственного ребенка прошлой зимой, но ситуация изменилась. Союзники наступают, а немцы напуганы. Страх за собственную жизнь делал их менее внимательными, и дисциплина в Биркенау пошатнулась. Ради спасения Исаака они должны найти способ спрятать его.

Грезе надоело развлекаться с заключенными, и она пошла прочь. Клара вот-вот вернется в блок 24. Стоит ей увидеть Исаака, и он тут же окажется в ее списке. Волосы у ребенка были русыми, но это не имело значения. Если слухи верны, вермахт терпит поражение и на Восточном, и на Западном фронтах. Офицеры «Лебенсборн» захотят заполучить любую юную плоть во имя воображаемого будущего рейха.

Эстер собралась и побежала к дверям. Клара, потеряв внимание Грезе, уже направлялась к бараку. Уберечь от нее ребенка Наоми – вот лучшая месть, какую только можно придумать.

– Мы должны его спрятать! – воскликнула она, возвращаясь в барак, но могучая фигура Клары уже маячила в дверях, а Наоми сидела на печи, посреди барака. Эстер заслонила ее собой, но в этот момент раздался мощный взрыв. Стены ветхого деревянного барака содрогнулись. Клара мгновенно выбежала, пытаясь спасти собственную шкуру, если вдруг барак рухнет.

– Что это?! – ахнула Ана.

Янина прибежала из больничного отсека. Даже самые слабые пациенты, выбравшись с нар, спешили за ней. Все столпились на улице, с надеждой глядя в небо, но самолетов нигде не было.

– Там! – крикнула Янина, указывая на дальнюю часть лагеря.

Эстер оглянулась и увидела, что крематорий IV охвачен пламенем. Это было не обычное пламя, выбивающееся из труб, питаемых человеческими телами, но дикое, неугасимое пламя.

– Это бомба? – спросила она, но женщины, которые уже стояли на улице, покачали головами.

– Нет, не бомба… Если только она не была установлена внутри…

Эстер огляделась вокруг. Раздавались дикие крики, немцы и охранники-эсэсовцы бежали со всех сторон. За горящим крематорием группа заключенных прорезала ограду и бежала к лесу. Охранники уже мчались за ними, спустив собак. Собаки с возбужденным лаем неслись за своей добычей, лязгая зубами.

– Это зондеркоманда крематория, – сказал кто-то. – Они несколько месяцев планировали бегство и вот решились.

Эстер видела, как первые беглецы достигли леса раньше собак. Оставалось лишь надеяться, что лес достаточно густой, чтобы у них был хоть какой-то шанс скрыться. «Беги! – мысленно подгоняла она беглецов. – Беги! Карабкайся! Прячься!» Но им самим уже пришлось нелегко. Другие охранники набросились на них и принялись с криками разгонять узников по баракам. Клара вот-вот найдет маленького Исаака.

Эстер охватил гнев яростный, как пламя крематория IV. Она не смогла защитить Пиппу от злобных нацистов, но для Исаака делает все, что в ее силах. Взгляд ее упал на постоянную груду трупов возле барака. Сверху, как зловещая вишенка на торте, лежало тельце младенца, умершего ранним утром. Осмелится ли она? А что ей терять? Оглядевшись вокруг, она направилась к бараку и в последний момент схватила маленькое тельце, безжизненное, вялое и холодное. Эстер содрогнулась, но Аушвиц лишал людей всех нормальных чувств. Сейчас самое главное было спасти живого ребенка.

За ее спиной охранники разгоняли людей по баракам. Янина изо всех сил пыталась уберечь пациентов от хлыстов, щелчки которых разносились в осеннем воздухе. Теперь их наверняка запрут, но вчера Грезе вручила Кларе бутылку шнапса за какие-то услуги, о которых Эстер не хотела и думать. Оставалось лишь надеяться, что шнапса достаточно, чтобы капо засела в своей комнате. Это могло сработать. Если все получится, они смогут убедить Клару, что бедный мертвый младенец и есть сын Наоми.

– Быстрее!

Эстер подбежала к Наоми, забрала у нее Исаака и сунула в руки крохотный труп. Наоми взвизгнула от ужаса, но она была умной девушкой. Когда в бараке с ругательствами появилась Клара, Наоми быстро кивнула Эстер. Ана, стоявшая рядом, тоже все поняла, и обняла Наоми, которая с мастерством опытной актрисы разразилась рыданиями.

– Что тут? – заметив страдания Наоми, резко спросила Клара.

Эстер, прижав к груди маленького Исаака, забралась под нижние нары и отползала все дальше. Под нарами было тесно и влажно. Здесь скапливались жидкости множества больных женщин, но впервые Эстер была этому рада – Клара ни за что не полезет в такую грязь.

– Покажи! – рявкнула Клара.

Выглянув из-за других женщин, которые забрались на нары, чтобы скрыть ее от глаз, Эстер увидела, как капо выхватывает из рук Наоми ребенка. Она затаила дыхание. А вдруг Клара узнает труп, выброшенный на улицу утром? Похоже, не узнала.

– Мерзкая маленькая тварь, да? Впрочем, неудивительно…

– Это от германского-то отца?! – парировала Наоми. Голос ее дрожал от слез.

– Это всего лишь доказывает, что дурная еврейская кровь не смешивается с чистой германской!

– Вовсе нет! Просто здешние условия не дали ему выжить!

– Ему? – возмутилась Клара, глядя на ребенка. – Это девочка!

Эстер затаила дыхание. Она не успела предупредить Наоми. А у той не было времени посмотреть.

– Бедная Наоми, – спокойно сказала Ана. – От горя у нее в голове помутилось. Она была так уверена, что будет мальчик. Она обещала его отцу…

Клара расхохоталась.

– Что ж, ты дважды разочаровала его, Наоми! У тебя девочка, да еще и дохлая!

Эстер с облегчением вздохнула. Исаак завозился на ее руках и уткнулся ей в грудь. Груди Эстер заболели, словно неожиданно наполнились молоком, которое пропало, когда забрали Пиппу. Но она понимала, что это фантомная боль, и дала младенцу мизинец. Он принялся сосать, а она забиралась все дальше и дальше. Оставалось только молиться, чтобы Исаак не заплакал. В бараке были и другие дети, выжившие, несмотря ни на что, но вызывать подозрения Клары было слишком опасно. Но сама Клара думала о чем-то другом. Держа трупик младенца за ножки, словно освежеванного кролика, она сунула его в руки Аны.

– Что ж, номер 41401. Полагаю, твой драгоценный рекорд пал. Наконец-то ты потеряла ребенка – и выбрала для этого свою драгоценную греческую подружку. Бедняжка Наоми! Она так тебе доверяла, а ты ее предала! Столько опыта, столько заботы, столько веры – и все впустую!

– Одного ребенка, Клара! – возмутилась Ана. – Я потеряла одного ребенка из двух тысяч и в таких… – Она обвела рукой грязный, темный барак. – Похоже, мне все же есть, чем гордиться.

– Правильно! – поддержали ее женщины, поднявшиеся на нарах.

Эстер не знала, многие ли заметили произошедшее, но твердо знала, что ее никто не выдаст.

– Не ты ли дала обет драгоценной старухе Богоматери? Похоже, она тебя обманула, Ана. Или ты обманула ее. В любом случае – ты провалилась!

Эстер было обидно за Ану, но ведь все было не так, и она ощутила прилив гордости, увидев, как пожилая акушерка смело встречает все обвинения.

– Мой «провал» куда выше твоего «успеха», Клара!

– Ну так полюбуйся на него!

Клара потрясла ребенком прямо перед лицом Аны, но Наоми вскочила и выхватила трупик у нее из рук.

– Отдайте моего ребенка. Я должна ее кормить!

Эстер в щелочку видела, как Наоми баюкает бедный трупик, укачивает его и что-то напевает. Клара какое-то мгновение смотрела на нее, потом мотнула головой и направилась к дверям.

– Вы все тут сумасшедшие! Безумцы! Тебя следовало бы наказать за это, номер 39882. Ты лишила фатерлянд ребенка – и все из-за твоей больной утробы и дурной крови!

Наоми безмятежно напевала тихую колыбельную. Клара еще раз мотнула головой и окончательно удалилась. Дверь ее комнаты захлопнулась, и в бараке воцарился покой. Наоми перестала петь и осторожно положила мертвого младенца на печь.

– Спасибо тебе, малышка, – прошептала она, накрыла крохотный трупик обрезком одеяла, села рядом и тихо позвала: – Эстер?

– Иду.

Женщины перед ней расступились. Эстер пробралась между ними. Исаак все еще сосал ее палец, словно понимал, как можно спастись. Наоми протянула руки, и Эстер осторожно положила на них ее сына. На какое-то мгновение ей показалось, что она снова отдает Пиппу эсэсовцам, но Наоми не была нацисткой, и у этого ребенка был шанс. Крохотный, но все же шанс. В темном бараке Эстер поклялась, что она спасет маленького Исаака для подруги – ведь война уже идет к концу. Она спасет его, чтобы сохранить собственный рассудок.

Глава двадцать восьмая. 30 ноября 1944 года

АНА

Ана расхаживала возле блока 24, пытаясь вернуть чувствительность ногам. Она раздобыла пару ботинок, снятых с умершей женщины благодарной матерью или, точнее, бывшей матерью. За этот зловещий год Ана не раз думала, почему нет слова, обозначающего мать, потерявшую ребенка? Если теряешь мужа, становишься вдовой. Теряешь жену – вдовцом. А родитель, потерявший ребенка? Эстер называла их потерявшими матерями, и Ана ее понимала, но Эстер имела хоть какую-то возможность найти своего ребенка – если им удастся выбраться из этого ада.

Каждый день они молились об освобождении, искренне веря, что их молитвы будут, наконец, услышаны. Эсэсовцы становились все более невнимательными. Крематории стояли пустыми, что было удивительно. Пару недель назад неожиданно перестали работать газовые камеры, и с того момента небо расчистилось от дыма сгорающих человеческих тел. Поезда более не прибывали. В лагере свистел лишь ветер, несший снег с востока. Но русские солдаты так и не появились. Охранники ежились на смотровых вышках, утренние поверки стали проводить позже, а вечерние раньше. Похоже, у охранников иссякли силы даже на то, чтобы орудовать дубинками. Опасность мгновенной гибели ослабела, но голод и холод по-прежнему брали свое.

Но дети все же рождались.

На поездах, прибывших летом, когда нацисты в последний раз попытались очистить Европу от «расово неполноценных», были женщины, несшие в себе ростки новой жизни. И многим удалось скрыться от опытного взгляда Менгеле при селекции. Наверное, дети давали им силы. Они казались пригодными для работы. Зима приближалась, и все больше и больше женщин приходили в блок 24 к Ане. Поначалу им приходилось работать, чтобы укрыться от Менгеле и других докторов, которые рыскали по баракам, выискивая своих жертв, словно эта жестокость каким-то образом избавляла их от собственных страхов. Но теперь крематории были закрыты в тщетной попытке скрыть ужасные преступления, творившиеся в Аушвице-Биркенау, и женщины смелее заявляли о себе. Акушерское отделение Аны было переполнено.

Удивительная ирония заключалась в том, что впервые за всю историю Биркенау давал миру жизней больше, чем забирал. Но сохранять жизнь новым заключенным было нелегко. Еды становилось все меньше. Приближались холода. Из Канады таскали все больше одежды. В последние дни существования лагеря у большинства заключенных имелись хотя бы джемпер или пальто. Но топлива для печей не было, да и еды тоже. Казалось, эта битва неизбежно проиграна.

Ане хотелось рыдать от бессилия. Радиоприемники, тайком собранные заключенными, сообщали, что союзники всего в нескольких сотнях километров от Аушвица. Мучения подходят к концу. И еще более мучительно было сознавать, что жизнь выскальзывает из исхудавших пальцев.

– Ана!

Она даже не обернулась на хриплый, жалкий крик. На прошлой неделе Клара заболела и постоянно звала ее к себе. А если не ее, то Эстер.

– Помоги мне! Спаси меня!

– Зачем? – вчера спросила ее Эстер.

– Из простой человечности, – прохрипела Клара.

Эстер рассмеялась.

– Человечности здесь не место, Клара. И уж от тебя-то я точно ее никогда не видела.

– Но ты же не должна опускаться до моего уровня, верно?

Клара задрожала, попыталась убрать пропотевшие волосы со щек, горевших лихорадочным румянцем. Ее слова были смехотворны, но в них был определенный смысл. И Эстер подала Кларе воды, чтобы облегчить ее состояние, но вытирать ей лоб было выше ее сил. У капо был туберкулез, и болезнь зашла слишком далеко, чтобы оставалась какая-то надежда на выздоровление, если здесь она вообще у кого-то могла быть. Она продержалась дольше остальных, крепкое тело опиралось на эсэсовские «подарки», но и ее скосила болезнь.

– Ана, пожалуйста, – хныкала Клара. – Я думала, что ты была христианкой.

– Я и есть христианка.

– Ну так будь доброй самаритянкой и принеси мне водки, просто чтобы снять боль.

– У нас нет водки, Клара.

– Но у меня есть.

– Это тебе не поможет.

– Поможет.

– Скажем по-другому: я не буду помогать тебе – никоим образом.

– Я думала, ты должна.

Зловещие нотки в слабом голосе Клары заставили Ану отступить к дверям. Клара зашипела с кровати:

– Я знаю, – прохрипела она. – Я знаю про ребенка… Про спрятанного ребенка…

У Аны замерло сердце. Они уже месяц прятали Исаака. Женщины в бараке по очереди играли и занимали мальчика и укачивали его, когда он спал. По лагерю распространился слух. Многие женщины, у которых дети умерли в блоке 24, приходили и помогали. Маленький Исаак стал для этих несчастных символом надежды. Паре политических заключенных удалось сохранить своих новорожденных, но ни одна еврейка не смогла спасти своего ребенка. Если из Биркенау выйдет хоть один еврейский ребенок, это будет маленькая победа любви над смертью. Но если Клара знает, значит, все погибло. Ана с трудом сохранила самообладание.

– Какой еще спрятанный ребенок, Клара?

– Тот… – Клара мучительно закашлялась, но, справившись с собой, произнесла два слова: – Сын Наоми.

Ана скрипнула зубами.

– Ребенок Наоми умер, – резко ответила она. – Ты это знаешь.

Клара приподнялась на подушках и захрипела:

– Я не так глупа, как ты думаешь, Ана. Я все знаю. Я бы сказала Ирме, но она больше не появляется, мерзкая тварь. А теперь я заболела. Но я все равно могу сказать – даже отсюда.

– Нацисты больше не заходят в больницы, Клара, и ты это знаешь.

– Пока не заходят, нет. Но они придут, когда… когда…

Она снова закашлялась. Ана смотрела на нее и поражалась собственному безразличию к этой умирающей женщине. Но это была не просто женщина. Эта женщина не задумываясь топила в ведре младенцев, смеялась над матерями, у которых не было молока, чтобы кормить своих младенцев, и вырвала бы дочь Эстер из ее утробы, если бы не украденный Наоми бриллиант.

– Когда нас отправят, – наконец выплюнула Клара.

– Отправят?

– В любой момент. Может быть, даже сегодня. Они закрывают эту часть лагеря, а женщин переводят за железную дорогу, чтобы последние жалкие евреи и дегенераты находились вместе. Они придут. Если ты мне не поможешь, я скажу им.

Ана смотрела на нее. Клара прищурилась, предчувствуя верную победу. Бедная дурочка. Ана медленно покачала головой.

– Галлюцинации… Явление печальное, но у больных туберкулезом такое часто случается – Эстер говорила мне. Тебя окружало столько хнычущих младенцев, что ты слышишь их плач даже в бреду.

– Вовсе нет, – возмутилась Клара. Она снова закашлялась, и капли крови полетели на одеяло. – Младенец есть. Я знаю, что он есть. Я скажу им, что младенец есть.

– А когда они никого не найдут, то поймут, что ты бредишь.

– Но они найдут!

– Нет, не найдут, – хитро подмигнула Ана. – Спасибо за предупреждение, Клара.

С этими словами она вышла из комнаты и вернулась в барак, где Наоми и Эстер сидели на нижних нарах и тихо напевали что-то Исааку.

– Нас переводят, – прошипела Ана. – Нам нужно составить план – и быстро.

Эстер нахмурилась и тут же выпалила:

– Губная помада!

Ана и Наоми непонимающе смотрели на нее.

– Губная помада? – переспросила Наоми. – Это план? Накрасить губы и соблазнить эсэсовцев?

– Нет! Я бы не предлагала такое, даже если бы это было возможно. Но у тебя есть губная помада?

– Ты же знаешь, – Наоми вытащила розовый футляр из тайника в полу барака и протянула ей. – Но я не понимаю, чем это нам поможет.

– Давай сюда и забирайся наверх.

– Что?

– Я быстро.

Наоми вцепилась в Ану, но Ана, увидев стальную решимость в глазах Эстер, кивнула младшей подруге. Наоми передала Исаака Ане, дрожа от холода, стянула джемпер, полосатую рубашку и шелковую комбинацию. Ана знала, что со времени подкупа Клары Наоми сумела «организовать» немало драгоценностей и хранила их в драгоценной одежде, надеясь когда-нибудь использовать их во благо. Бриллиант мог дать хороший старт в жизни «вдове» и ее сыну. Но сначала нужно выбраться отсюда.

– Отлично, – кивнула Эстер. – А теперь лежи тихо.

Закусив губу от старания, Эстер взяла помаду и стала рисовать красные тифозные язвы на плечах, руках и шее Наоми. Несколько точек она поставила на нижней челюсти. Затем она втерла розовую помаду в щеки и под глазами, чтобы имитировать жар. В конце концов она удовлетворенно вздохнула, взирая на дело рук своих.

– Ты отвратительно выглядишь! – радостно сообщила она.

– Вот спасибо!

– Не забывай о прерывистом, поверхностном дыхании, кашле, ну и бреде, конечно… Ни один эсэсовец к тебе не подойдет. Одевайся – только осторожно и джемпер не надевай.

– Что? Почему?

– Потому что тебе нужен большой. Ана?

Эстер с извиняющимся видом посмотрела на Ану, но та радостно кивнула. В свое время ей достался мужской джемпер, который висел на ней, словно платье. Передав Исаака Эстер, она стянула свой и надела джемпер Наоми. Маленький джемпер смешно обтянул ее обвисшую старую грудь, но кому было дело? В Биркенау все выглядели странно – все мысли о моде были отложены до конца войны.

После войны.

Теперь эти слова были на языке у всех, не только у узников. Буквально вчера, набирая воду, Ана слышала, как два эсэсовца тихо переговаривались, обсуждая пути бегства из Европы. Кто-то рассказал, что поляки организовали целую торговлю поддельными документами для нацистов, чтобы те смогли скрыться от правосудия. Ане было больно это слышать. Ее любимый Бартек подвергался страшному риску, чтобы сделать такие же документы для несчастных евреев, которых ожидала судьба гораздо более страшная, чем можно было вообразить. И вся его семья пострадала из-за этого. А теперь нечистоплотные люди делают то же самое для людей, которые превратили жизнь в Польше в непрерывный ужас, и делают это за деньги.

Она вздохнула, подала Наоми рубашку, почувствовав в ней твердые камешки. Кровавые бриллианты. Неужели и они так же нечистоплотны, как и враги? Неужели война лишила их морали? Ана покачала головой. Ничего хорошего в подобных мыслях в такое время нет. Ее работа оставалась прежней – сохранять жизнь матерей и будущих матерей в Биркенау, и она будет заниматься этим, пока ворота не откроются и они не выйдут в реальный мир. Тогда хватит времени думать.

Наоми надела джемпер Аны. Руки и шея ее были покрыты «сыпью». Она очень умело прерывисто дышала – ну вылитая больная тифом! Оставалась лишь маленькая деталь.

– А Исаак? – спросила Наоми.

– Исаака спрячем в слинге.

– Слинге?

– Сейчас все устроим.

На улице раздались крики – поверка в неурочный час.

– Поторопись! – воскликнула Эстер.

Она выхватила из их драгоценных запасов несколько полосок ткани. Клара лежала у себя, и никто не следил за уборкой с печальной неизбежностью появлявшихся трупов. Обычно удавалось стащить хотя бы что-то из одежды, прежде чем трупы выносили на улицу. Одежду рвали на ленты для перевязки – и из них можно было сделать отличный слинг. Наоми подняла просторный джемпер и прижала Исаака к груди. Дрожащими пальцами Ана и Эстер затянули вокруг него полоски ткани – так туго, как только могли.

– Блок 24, доклад! – раздался резкий голос.

Ана подошла к дверям.

– Доклад, господин?

– Поверка! Вас переводят, заключенные! Немедленно!

– Да, господин, конечно. Я сейчас соберу всех, но некоторые на больших сроках беременности.

– Беременность не затянется, если они не поторопятся.

– Конечно… конечно… Но есть и больные… Тиф вернулся.

– Что? – эсэсовец отпрянул. – В такую погоду?

– Иногда мы топим печи. От них тепло, но, похоже, вши любят тепло так же, как и мы.

– Идиотка!

Эсэсовец занес руку, чтобы ударить ее, но не осмелился подойти достаточно близко. Эсэсовцы боялись тифа. Даже в их отличной больнице в Аушвице-1 больным тифом приходилось нелегко. А сыпь особенно оскорбляла их гордую арийскую кожу.

– Может быть, следует послать инфицированных в…

Он зловеще посмотрел туда, где некогда высились трубы разрушенного крематория.

– Не стоит беспокоиться, – самым своим вежливым и успокаивающим тоном ответила Ана, хотя больше всего на свете ей хотелось вцепиться в этого монстра. – Мы будем держать их в изоляции.

– Естественно! А теперь – на выход!

За спиной Аны Эстер уже собрала женщин блока 24 и вывела их из барака. Беременные женщины шли уверенно, но некоторые пациенты больничного крыла Янины были слишком слабы. Будущим матерям приходилось их поддерживать. Наоми отлично подражала им. Она хромала, шла, низко опустив голову, дышала на холодном воздухе с трудом. На ней был не только джемпер Аны, но и большое пальто, которое кто-то нашел для нее. Одежда надежно скрывала привязанного к покрытой пятнами губной помады груди ребенка.

Ана смотрела, как она выходит в окружении других пациентов. Она заметила, что эсэсовец смотрит на нее с отвращением. Женщинам велели обнажить руки, чтобы сверить номера с эсэсовским списком. Ане оставалось только молиться, чтобы сыпь, нарисованная Эстер, не стерлась. Если обман обнаружится, их убьют. Может, газовых камер у нацистов больше нет, но есть и другие способы избавиться от заключенных – пули, смертельные инъекции, старые добрые дубинки. За последние два года Ана видела, как умирают заключенные: она и представить не могла, что есть столько способов убить человека. Она не питала никаких иллюзий насчет собственной безопасности. Загнанные в угол крысы очень опасны.

Ана затаила дыхание, но эсэсовец даже наклоняться к руке Наоми не стал. Их построили в колонну. Клара была права. Похоже, их отправляют за железную дорогу. До сих пор эта часть лагеря служила краем света для их крохотного мирка. При мысли, что они отправляются так далеко, у Аны закружилась голова, и ей пришлось опереться на стену блока 24. Она справилась с собой, но все же оглянулась на барак с какой-то странной нежностью.

Как странно. Это место было настоящим адом, местом несчастий и страданий. Сюда приходили умирать женщины и дети. И все же… Ана приняла здесь около трех тысяч детей, не потеряв ни одной матери и ни одного ребенка. Единственное мертворождение было ложью – прекрасной, спасающей жизни ложью. Правда, из трех тысяч новорожденных в живых осталось лишь шестеро. Пять родились в последнем месяце у женщин-неевреек, а один был спрятан под джемпером Наоми. Но более шестидесяти детей забрали для «германизации». Эстер успела татуировать большую их часть. Останутся ли эти номера на нежной коже младенцев? Кто-то задумается, что означают эти цифры, – и, может быть, после войны обратится в Красный Крест или еще куда-то. Поймут ли они, что эти номера совпадают с лагерными номерами их матерей? Многие матери были все еще живы, и это уже была маленькая победа. Она заставила себя вернуться к женщинам, вверенным ее заботе. Эсэсовцы уже строили их в шеренги. И тут она заметила Клару, лежавшую в своей комнате. Два молодых охранника, освобождавших блок, про нее попросту забыли.

– Ана, – прохрипела Клара, поднимая слабую руку.

Выглядела она жалко. От нее почти ничего не осталось, словно ненависть высосала жизнь из ее тела. Если Ана отвернется, покажет свой номер эсэсовцам и уйдет за ограду, Клара останется здесь умирать в одиночестве – ни еды, ни воды, ни ухода. Ана была уверена, что именно этого капо и заслуживает. Но… Разве Христос не учил прощению? Разве не учил он чад своих подставлять другую щеку и относиться к другим так, как хотели бы, чтобы относились к вам? Это записано в молитве, и Ана предала бы себя, если бы забыла об этом.

– Пошли, Клара.

Склонившись над постелью, она обхватила капо и помогла ей подняться. Клара тяжело оперлась на Ану. Легкие ее разрывались от судорожного дыхания.

– Спасибо, – выдавила из себя она.

– Обычная человечность, – сухо ответила Ана, выводя ее наружу и подводя к колонне.

К счастью, по дороге их повели довольно медленно. Они перешли железную дорогу и подошли к воротам нового сектора вместе с выжившими мужчинами. Ана и Эстер впервые покидали свой маленький сектор Биркенау. Когда-то их привезли сюда, обрили, лишили всего, что у них было. Прошло две весны. Свободой казалась даже возможность выйти на центральную дорогу. Ана была почти рада, что Клара висит на ней, когда они выходили за колючую проволоку.

Они были последними выжившими. Когда Ану привезли, в лагере было более ста тысяч заключенных. Теперь же осталась в лучшем случае двадцатая часть. Людей все еще было много, но, вспоминая огромные очереди за едой, к выгребным ямам – или к газовым камерам, – Ана понимала, что их почти не осталось. Она смотрела на разрушенные постройки – узники разрушали лагерь, чтобы скрыть следы страшного варварства.

– Машины для убийства, – пробормотала она.

Клара посмотрела в ту же сторону.

– Однажды я видела, как туда отправили маленькую девочку, – хрипло сказала она. – Тем летом ее привезли на поезде. Она просто стояла там, – Клара указала на дорогу, – с чемоданом в руке, пока кто-то не вырвал у нее чемодан. У нее были русые косички с бантиками, из-под аккуратно застегнутого пальто выглядывала юбочка в складку. Она была похожа на меня в детстве… Не поверишь, Ана, я тоже когда-то была ребенком…

– Я знаю.

– Я смотрела на нее и думала, а если бы это была я – и такие же, как я? Если бы нас отправили в газовые камеры в таком возрасте? Случилось бы все это? Произошло бы?

Ана с изумлением смотрела на капо.

– Ты жалеешь об этом, Клара?

– Об этом месте? Нет – поздно жалеть. В двадцать лет я совершила ошибку. Тогда я только окончила акушерское училище. Беременная, брошенная, оказавшаяся на задворках в руках женщины, которая помогла избавиться от ребенка.

– Мне жаль.

– Не о чем жалеть. Не будь сентиментальной, Ана. Мои родители заплатили ей кучу денег, и я поняла, что убивать детей куда прибыльнее, чем принимать роды. Не о чем жалеть. Но если бы меня отправили в газовую камеру, как ту девочку, этого никогда не случилось бы.

– Или если бы тебе позволили оставить ребенка…

Клара посмотрела на нее. На какое-то мгновение взгляд ее прояснился, но потом она тряхнула головой, и глаза ее потухли.

– Не говори глупостей. О, смотри-ка, мы добрались до моего смертного одра. Как мило…

Она иронично махнула рукой, указывая на барак, точно такой же, как их блок 24. Но когда они вошли внутрь, Ана с изумлением увидела просторное помещение с выкрашенными белой краской стенами, на которых висели рисунки – детские рисунки цветными мелками: радуги, качели, дети, играющие с собачками. Это было словно видение из давно забытого мира.

– Где мы? – ахнула она.

– В бывшем цыганском лагере, – проворчал охранник. – Здесь был их детский сад. Менгеле сказал, что это подходящее место для беременных баб, вот вас сюда и привели. Спать будете на полу.

– Детский сад?!

У Аны перехватило дыхание. Она и представить не могла, что в Биркенау может быть что-то подобное, но видела все своими глазами.

– Это все цыгане сделали, – ответил охранник. – Они устроили все для своих детей. – Ана ощутила укол зависти, но охранник сально усмехнулся: – Прямо как в семейном лагере – помнишь?

Ана помнила. Вечность назад они надеялись отправить Пиппу в семейный лагерь. Охранник зловеще рассмеялся:

– Впрочем, это никому не помогло. В конце концов, все отправились в газовые камеры. И скатертью дорога, мерзкие воры!

Ана могла бы многое сказать этому нацисту. Он сам и ему подобные украли у людей все – их землю, их свободу, их имущество, саму их жизнь. Но она промолчала. Их единственное оружие – остаться в живых.

– Спасибо, – вежливо ответила она и вошла внутрь. Она уложила Клару на пол и пошла искать Наоми.

Янину и самых слабых ее пациентов разместили в соседнем бараке, но доктор отправила Эстер помогать Ане, и та была страшно благодарна за это. Она стояла рядом с Наоми. Другие женщины столпились вокруг них. Когда охранники, наконец, захлопнули двери, все вздохнули с облегчением и расступились. Ана зачарованно смотрела, как Наоми снимает большое пальто, стягивает просторный джемпер и медленно разворачивает самодельный слинг. Исаак безмятежно спал на груди матери. На его щечке размазалась губная помада – единственный след пережитого приключения.

– Мы сделали это, – с сияющими глазами воскликнула Наоми. – Слава Богу, мы это сделали!

Ана видела, как радовались женщины. Страх их мучителей стал для них моментом счастья. Ана знала: что бы ни произошло позже, этот момент навсегда будет самым драгоценным. Любовь каким-то чудом одержала победу над ненавистью. Им оставалось только ждать и молиться. Когда-нибудь главные ворота распахнутся и они выйдут на радугу.

Глава двадцать девятая. 17 января 1945 года

ЭСТЕР

– Больно! Почему так больно? Мне никогда не было так больно!

В тусклом свете свечного огарка Эстер с тревогой посмотрела на Ану, но с облегчением увидела, что акушерка совершенно спокойна. Женщина, лежавшая перед ними, уже дважды рожала – ее детей отправили в газовую камеру сразу же по прибытии в лагерь. Только беременность помогала ей справиться с горем. Но сейчас, когда момент появления ребенка на свет был уже так близок, женщина не сдержалась. Ана подошла к ней, положила руки ей на плечи и медленно заговорила с этой венгеркой по-немецки – на единственном языке, который знали обе.

– Маргарита, тебе больно, потому что ребенок вот-вот родится. Роды более болезненные, потому что он лежит спинкой, но никаких проблем во время родов быть не должно. Ты понимаешь?

– Ребенок выйдет?

– Конечно. Я об этом позабочусь.

– Живой?

– В Биркенау я не потеряла ни одного.

– Ни одного?

– Ни одного – и не собираюсь открывать счет.

Спокойная уверенность Аны повлияла на роженицу и придала ей сил терпеть схватки, сотрясавшие ее истощенное тело. Эстер ей не завидовала, но прекрасно понимала: как только ребенок родится, ее охватит мучительная тоска по Пиппе. Ее дочь отметила первый день рождения. Знали ли новые «родители» точную дату? Или они просто выбрали удобную германскую дату для удобных германских документов девочки с удобным германским именем?

При мысли, что они присвоили ее драгоценного ребенка, кровь Эстер закипела. Но она напомнила себе, что это, может быть, не их вина. Вряд ли рейх сообщил этим людям, что Пиппа родилась в лагере смерти от еврейской матери. Наверняка история была совсем другой: отец, погибший на русском фронте, мать, умершая при родах, – настоящая трагедия, и новые родители должны сразу полюбить приемного ребенка. По крайней мере, она на это надеялась. Думать иначе было невыносимо: Пиппа могла оказаться в доме на правах служанки, ею будут помыкать и угнетать ее, как Золушку из сказки братьев Гримм. Смысла в этом она не видела, но уже давно убедилась, что понять извращенную логику рейха невозможно. Мысль о том, что ее дочь попала в эти сети, терзала Эстер днем и ночью.

Есть ли у Пиппы мягкая кроватка в теплой комнате? Ласкает ли ее приемная мать? Читает ли ей сказки? Поет ли колыбельные? Эстер могла смириться с немецкими колыбельными, лишь бы пели их с любовью. Но в самые холодные и темные ночи она вспоминала, что неизвестная женщина могла увидеть цифры в подмышке ребенка. Как это повлияет на ее отношение к бедной Пиппе? Что, если номер, который Эстер набила, чтобы спасти жизнь ребенка, погубит девочку?

«Нет, Эстер», – твердила она себе, стараясь сосредоточиться на бедной Маргарите, схватки у которой становились все сильнее. Нет смысла думать о том, что происходит за оградой. Прошло около двух месяцев с момента перевода в бывший цыганский лагерь. Сорок четвертый год сменился сорок пятым, но никто не пришел им на помощь. В конце прошлого года нацисты начали переправлять заключенных в рейх, но потом железную дорогу разбомбили, и это прекратилось. Оставшиеся в Биркенау, заключенные и охранники, были заперты посреди продуваемых всеми ветрами болот, пока кто-нибудь не придет их освободить. Даже если это произойдет, кто знает, каков мир, измученный войной.

Сирены воздушной тревоги звучали все чаще. Самолеты ревели над головой, устремляясь к неизвестной цели со своими бомбами. Охранники больше не пытались искать тайные радиоприемники. Мужчины в соседнем лагере постоянно слушали Би-би-си, а иногда польские станции, сообщавшие более насущные новости. Новости шепотом передавали женщинам. И в этих новостях Эстер услышала слово «Хелмно». Она мгновенно вцепилась в мужчину, который это слово произнес.

– Что произошло в Хелмно?

– Говорят, лагерь полностью закрыли.

– Полностью? А рабочие?

– Убиты.

– Убиты?

Мужчина провел рукой по горлу, и Эстер пошатнулась. Но тут он добавил:

– Все, кроме небольшой группы. Их оставили зачищать следы. Человек пятьдесят. Парни из Лодзи.

– Пятьдесят?!

Эстер ухватилась за эту мысль. Пятьдесят человек! Из Лодзи! Этого было достаточно для надежды. Она лелеяла эту надежду рядом с известиями о вторжении союзников в Германию и русских в Польшу. Эта мысль грела ее больше, чем мысли об освобождении Парижа или Брюсселя. Она представляла, как Филипп с друзьями работает в лесу в Хелмно. Она понимала: это тяжелая, горькая работа. Она слышала, чем приходилось заниматься зондеркоманде в Биркенау, и ей была ненавистна мысль, что ее доброму, нежному мужу приходится сжигать тела погибших. Но если он жив, она сумеет облегчить его боль, а он облегчит ту боль, что причинил ей Биркенау. Вместе они исцелят свои души и тела. Это произойдет не скоро, но случится обязательно.

На прошлой неделе мужчины у ограды сообщили им, что русские взяли Варшаву. Ана разрыдалась. Эстер обняла подругу. По последним известиям, муж и старший сын Аны находились в Варшаве, но она не знала, удалось ли им пережить восстание. Говорили, что некоторым удалось бежать по подземным туннелям и тайным тропам, и этого тоже было достаточно для надежды.

Теперь Красная армия продвигалась на Краков, а оттуда на Освенцим – всего три километра. Немцы, переехавшие туда, эвакуировались, и Освенцим превратился в город-призрак. Русские могли уже появиться там. Эстер оставалось лишь молиться, чтобы они не остались там, в красивых, пустых домах с германскими удобствами, а пришли сюда, в ад. Они слышали, что уже освободили лагерь Майданек. Отступавшие немцы подожгли все постройки, прямо с заключенными, поэтому все были настороже. Впрочем, сейчас у акушерок были другие заботы.

– Этот ребенок меня разорвет, – рыдала Маргарита. – Он разорвет меня надвое!

Она уперлась руками в стену, и красивая картинка с деревом упала на пол. Эстер наклонилась и подобрала ее.

– Вовсе нет, – спокойно ответила Ана. – Тебе просто кажется. Если тебя это утешит, то ребенку сейчас тоже несладко.

– Ох уж эти дети, – прошипела Маргарита сквозь стиснутые зубы.

Эстер погладила ее по руке. Когда схватка прошла, роженица смогла немного передохнуть.

Наоми, сидевшая на полу и баюкавшая Исаака, сказала:

– Может быть, ребенок не хочет появляться на свет, пока мир не освободится?

– Тогда скажите этим чертовым русским, чтобы они поторопились, – простонала Маргарита, и тело ее содрогнулось.

– Акушерский блок, доклад! – раздался громкий голос, и Эстер со страхом посмотрела на Ану.

Поверку не проводили уже несколько дней. Многие эсэсовцы бежали, воспользовавшись возможностью сопровождать заключенных, которых отправляли на запад. Мандель уехала перед Рождеством, а Грезе – на прошлой неделе, а оставшимся охранникам не хватало убежденного садизма этих женщин. Теперь патрулировали только Канаду, где по-прежнему работала Наоми и ее подруги. Они продолжали разбирать имущество последних жертв газовых камер. Работала еще и кухня.

Но сейчас у барака раздались зловещие шаги – под тяжелыми сапогами хрустел ледок. Те, кого не разбудили крики бедной Маргариты, проснулись и сели, ничего не понимая.

– Доклад! Выходите, дамы! Пора покидать лагерь!

Покидать лагерь!

В бараках запылали факелы, свет их метался по рисункам детей, давно погибших в газовых камерах. Глаза пятидесяти женщин лихорадочно блестели. Эстер увидела, как Наоми пытается спрятать Исаака, но охранники спешили и ни на кого не обращали внимания.

– Выходите!

– Куда? – спросила Эстер.

– На запад.

– Но поезда не ходят.

Охранник громко расхохотался.

– Отличная тренировка для твоих ног, еврейка. Мы выдвигаемся на вокзалы в Гляйвице и Водзиславе-Слонском.

– Но это же очень далеко! – воскликнул кто-то.

– Вот почему нужно торопиться! На выход!

Эсэсовец терял терпение. Он уже потянулся за автоматом. Но за дверями стояла черная ночь, а земля была покрыта снегом. Женщины мешкали.

– Не нравится холод? – рявкнул эсэсовец. – Что ж, тогда мы вас согреем! Ауфзеерин, спички, пожалуйста.

Все зашевелились. Какой бы жуткой ни казалась ночь, никто не хотел сгореть, как несчастные узники Майданека. Женщины принялись закутываться в одеяла и выбираться на улицу. Эстер посмотрела на Ану, та – на Маргариту и выступила вперед.

– Эта женщина не может идти. Она рожает.

Охранник оглядел ее с головы до ног.

– Отлично. Она остается. И все, кто слишком слаб, чтобы подняться. Остальные…

– Они не могут остаться одни, – настаивала Ана. – Я остаюсь с ними.

– Ты?! – охранник осклабился. – Ты хочешь остаться здесь? С ними?

– Это мои пациенты.

– Они уже мертвы. Электричество отключили, воду тоже. Здесь нет ни топлива, ни пищи. Никто не защитит вас от красных. Вы слышали, что они делают с женщинами? Если думаешь, что они вас спасут, подумай получше. С нами тебе будет гораздо лучше.

Ана покосилась на Эстер, и та мгновенно ее поняла: что может быть хуже этого? Но кто мог представить такое, пока не оказался здесь? И кто она, чтобы судить? Холодок пробежал по ее спине при мысли, что «освободители» могут бросить ее в новый ад, но Ана напомнила себе, что слышит слова нациста. Все они жили под влиянием геббельсовской машины лжи. Если этот идиот-охранник действительно считает, что «защищает» их, то его не стоит и слушать. Эстер точно знала, что не может оставить Ану одну.

– Я тоже остаюсь. У меня есть пациенты, которые не могут подняться с постели.

– Ты? Ты с ума сошла! Не знаю…

Но в этот момент на улице раздался шум, и резкий голос произнес:

– Что копаетесь? Охранники не справляются?!

Эсэсовец в панике оглянулся.

– Отлично! – рявкнул он. – Оставайтесь с мертвыми, если хотите. Остальные – на улицу!

Он дернул Наоми за руку. Эстер быстро шагнула вперед и поправила одеяло на спящем Исааке.

– Она тоже медсестра, – заговорила было она, но охранник ее не слушал.

– Марш! Она отправляется! На выход!

Наоми с отчаянием посмотрела на Эстер, но охранник уже толкал ее автоматом в спину. Выбора не было. Она вслед за остальными пошла к выходу. Эстер слышала на улице крики и плач, свист хлыстов, лай собак. В дверях Наоми оглянулась. Взгляд ее был устремлен на одеяло. Эстер встретилась с ней взглядом и мысленно пообещала присмотреть за Исааком. Но все произошло слишком быстро. Почему они не подумали об этом раньше? Почему не договорились каким-нибудь образом встретиться, если их разлучат? Про подругу Эстер знала только одно: она из греческого города Салоники. Этого явно было мало.

– Лодзь! – крикнула она. – Собор Святого Станислава!

Больше она ничего не могла придумать. Она даже не представляла, слышала ли ее Наоми. Заключенных собрали в огромную толпу. Поднялся страшный шум, и никто не услышал даже заплакавшего Исаака, который проснулся и обнаружил, что лежит на полу в одиночестве. Эстер подбежала, взяла его на руки и принялась укачивать, чтобы он снова заснул, но ребенок явно почувствовал страх, разлитый в ночном воздухе, и успокаиваться не желал.

– Неси его туда, – Ана указала на комнату капо.

Клара умерла через два дня после перевода в цыганский лагерь, отошла тихо, только слеза покатилась по щеке. Ее уход стал для всех большим облегчением. Никто не хотел ни становиться старостой, ни занимать освободившуюся комнату.

– И не выходи оттуда, пока все не успокоится.

Эстер подчинилась. Вместе с ребенком она забилась в маленькую комнатку. Исаак продолжал возмущенно кричать и махать ручками.

– Пожалуйста, Исаак, успокойся. Я с тобой.

Но она не была его матерью. Как бы сильно она его ни любила, как бы много он для нее ни значил, она не была его матерью. У нее был не такой запах, как у Наоми, она была совсем другой – и у нее не было молока Наоми. И Исаак это знал. Что они наделали?

Она уже слышала, как людей выводят из лагеря. Поднявшись на цыпочки, она выглянула из треснувшего окна. Ничего хуже в Биркенау она еще не видела. На улице было темно. Солнце встанет не скоро. Но фонари ярко освещали происходившее на дороге. По дороге гнали людей в драной одежде и ботинках, прохудившихся настолько, что у многих торчали пальцы. Ветер завывал, лишая узников даже той слабой защиты от холода, что у них была. Снег летел в их измученные лица.

Эсэсовцы в толстых шинелях, шапках и перчатках хлыстами гнали заключенных из ворот на замерзшие поля. Минус десять градусов – даже свирепые собаки поджали хвосты от холода. Но охранники не знали милосердия. Всех упавших ждала пуля. Несчастные узники жались друг к другу. Их дыхание поднималось в темное небо, как первобытный крик о помощи.

Эстер была так потрясена, что это почувствовал даже маленький Исаак. Он примолк и тихо хныкал на ее груди. Далеко ли они уйдут? Им не пройти такой путь. Даже здоровые, сытые и тепло одетые люди не осилят эту дорогу. Что уж говорить о несчастных истощенных узниках? И Наоми с ними.

Она слышала доносившиеся из соседней комнаты крики Маргариты, но не могла ничего сделать. Она просто стояла, укачивала Исаака и молилась о Наоми, а лагерь пустел перед ее глазами. Она так долго мечтала увидеть ворота Биркенау открытыми, но не так, не ради марша обреченных в бездну. Последние заключенные шеренга за шеренгой прошли сквозь ворота и скрылись в ночи. Она услышала, как с лязгом запирают ворота. Затем раздался громкий щелчок. Электричество вырубилось. Эстер с жуткой определенностью поняла, что они остались здесь умирать.

Она вернулась в большую комнату и в первых лучах рассвета увидела, как Ана поднимает брыкающегося ребенка с ног Маргариты.

– Это девочка, – сказала она. – Чудесная, здоровенькая девочка.

Маргарита взяла дочь на руки и с бесконечной нежностью поцеловала ее.

– Привет, детка, – сказала она. – Привет, сладкая! Ты как раз вовремя, чтобы умереть вместе с мамочкой…

– Нет, Маргарита! – возмутилась Эстер.

В ответ ослабевшая мать обвела рукой темный пустой барак.

– Где мы возьмем еду?

Эстер завернула Исаака в одеяло и вышла на улицу. В лагере царила странная тишина. Она видела ряды заснеженных бараков, пустых и брошенных. На периметре она видела нескольких охранников. Небольшая группа рабочих все еще ломала крематорий, но, в целом, Биркенау был пуст.

В кухне и у выгребных ям было темно. Слышались лишь слабые стоны умирающих. Похоже, немцы оставили всех, кого считали одной ногой в могиле. А еще Маргариту, Ану, Эстер и, конечно, Исаака. Эстер посмотрела на мальчика. Она не даст ему умереть. Наоми придется нелегко этой суровой ночью, но они остались здесь, в месте, которое хорошо знали. И у них был шанс.

– Канада, – решительно сказала она. – Мы проберемся в Канаду.

– Отличная идея, – согласилась вышедшая из барака Ана. – Как только рассветет, мы переберемся туда и будем молиться, чтобы русские были близко. Они же близко, раз немцы ушли?

Эстер вспомнила, что охранник говорил о русских, но отбросила эту мысль. Об этом будем думать, когда – если – они придут.

– Как мы проберемся в Канаду? – спросила она. – Я там никогда не была.

– Нам нужна Наоми, – ответила Ана.

Эстер вгляделась в заснеженный лагерь, укачивая Исаака и пытаясь хоть как-то его успокоить.

– Ему тоже, – грустно согласилась она.

– Понятное дело! – раздался до боли знакомый голос. – И я здесь!

Они замерли.

– Наоми?

– Ты проведешь нас туда?

Вечная груда трупов рядом с ними зашевелилась, и Эстер в ужасе отскочила. Но тут из-под истощенных тел, живая и здоровая, выбралась сияющая Наоми. Им показалось, что над Биркенау неожиданно ярко засветило солнце.

– Наоми! – Эстер кинулась к подруге и обняла ее так крепко, что Исаак, оказавшийся между ними, возмущенно пискнул. – Как тебе?..

Наоми пожала плечами.

– Очень просто. Было темно, царил хаос. Никто никого не считал. Я просто нырнула в сторону и поползла под… под… – Она осеклась, покосившись на свое зловещее убежище, потом махнула рукой. – Под этими милыми дамами. Они меня уберегли.

– Уберегли?

Эстер оглянулась на темный, пустой лагерь.

– Уберегли, – кивнула Наоми, – потому что я с тобой, Аной и Исааком. А что еще мне нужно?

У Эстер были предложения, но когда Наоми в буквальном смысле восстала из мертвых, у нее снова появилась надежда. Теперь они точно выстоят.

Глава тридцатая. 20 января 1945 года

АНА

– Нет! – Ана вцепилась в Эстер, увидев, как за оградой разгорается пламя, пожиравшее сокровища Канады. – Они не могут так поступить!

Она яростно заколотила в ворота, но охранники были слишком заняты поджогом тридцати бараков, хранивших ценное имущество. Нацисты не могли устоять перед соблазном еврейского богатства. Они оставили несколько охранников стеречь бараки под тяжелыми замками. Они даже прислали грузовики, чтобы вслед за бредущими по морозу заключенными вывезти все самое ценное в Германию. К мехам и драгоценностям они относились гораздо лучше, чем к людям, но таков уж был Третий рейх.

Два дня Ана и Эстер пытались пробраться туда. Они пытались уговорить охранников сделать подкоп под оградой. Пытались даже протиснуться между рядами колючей проволоки, но тщетно. А теперь нацисты сжигали все, что не смогли вывезти, сжигали всю одежду и одеяла, а оставшиеся узники тряслись от холода в пустых бараках. Сосиски и печенье горели, пока люди голодали. Таков был Третий рейх.

Ана прижалась лбом к холодному бетонному столбу, боясь сойти с ума. Голод был ужасен. Воду они получали из снега – жажду утолить удавалось, но желудок начал пожирать сам себя. Исаак досуха высосал бедную Наоми в первый же день. Они пробрались в соседний барак, надеясь найти Янину, но ее, похоже, выгнали с теми пациентами, которые могли подняться на ноги. В «больнице» лежали только трупы. Казалось, надежды нет. Живые собрались вместе и ждали, но рев пламени сегодня лишил их последних сил.

Горел последний из тридцати бараков. Жар стоял невыносимый. Впервые с октября, когда в лагерь пришла зима, Ана чувствовала на коже тепло, но какой ценой? Охранники собирались – чем выше поднималось пламя, тем больше они торопились. С безумным смехом они распахнули ворота. Ана и Эстер рухнули на землю. Если эсэсовцы уйдут, они смогут пробраться к последнему бараку и вытащить оттуда хоть что-то. Но охранники лишь хохотали и быстро запирали тяжелые замки.

– Посмотрите, какой костер мы для вас развели! – крикнул один из них.

И они ушли, унося свою последнюю добычу.

– Они уходят, – воскликнула Эстер. – Они все уходят!

И это было действительно так. Грузовики выезжали через огромные ворота Биркенау. Последние охранники запрыгивали в них, оставляя лагерь за собой, словно его никогда и не было – и словно здесь никогда не происходило то, что происходило.

– Ублюдки! – выдохнула Ана и тут же поднесла руку ко рту.

Она никогда не сквернословила – но ее никогда не оставляли умирать за колючей проволокой.

Из их барака донесся слабый стон, и Эстер с выражением муки на лице мгновенно обернулась на этот звук, Ана знала, что плач Исаака тяжело действует на подругу – она ощущала каждую вибрацию так, словно это было эхо плача ее собственной потерянной дочери.

– Им нас не победить! – крикнула она, и голос ее разнесся среди деревянных бараков. – Ни сейчас, ни когда мы выживем. Уходите! – кричала она вслед уехавшим грузовикам. – Убирайтесь отсюда, ублюдки! Вам не сбежать! Русские идут! Русские идут – и найдут нас живыми. Они…

Она закашлялась, содрогаясь всем телом. Ана обняла ее, и вдруг в холодном воздухе они услышали слабый крик. Очень слабый, очень детский крик.

Эстер подавила кашель и перевела взгляд на Ану.

– Что это?

Ана прислушалась.

– Похоже…

– Дети?!

Крики раздались вновь – это точно были дети. Эстер кинулась бежать от одного барака к другому, чтобы найти детей. Ана из последних сил спешила за ней. Колени у нее болели, щиколотки болели, спина болела, но Эстер была права – они не позволят нацистам победить себя. Только не сейчас.

– Здесь!

Эстер остановилась около дальнего блока, точно такого же, как остальные, но оттуда доносились крики. Она толкнула дверь, но та не подалась.

– Заперто! Заперто, черт побери!

Раньше Эстер тоже не ругалась. Биркенау сделал их обеих варварами – но не настолько варварами, чтобы бросить детей в запертом бараке.

– Помоги мне!

Ана кинулась на помощь Эстер. Тем, кто в бараке, она велела отойти от двери.

– Давай!

Они принялись пинать дверь со всей яростью и злобой, они обрушили на деревянную дверь весь свой глубинный, темный страх. Дерево треснуло, и из барака раздался радостный вопль сотни тоненьких голосов.

– Еще раз!

Они изо всех сил пинали дверь, и на сей раз дерево внизу треснуло по-настоящему. Легкие Аны молили о пощаде – она не привыкла к таким нагрузкам. Ей пришлось остановиться и отдышаться. Но Эстер пинала дерево без устали. В конце концов дерево жалобно скрипнуло, и она ввалилась в барак. Ана вошла за ней. Толпа детей недоверчиво смотрела на них. Биркенау не переставал поражать Ану. Те, кто был ближе всех к двери и подбадривал Эстер, явно были самыми сильными. Но многие просто обессиленно лежали на полу. Неужели они провели здесь два дня без пищи и воды? Ана распахнула сломанную дверь.

– Идите, ешьте снег, чтобы напиться, – сказала она тем, кто был на ногах. – А потом принесите снега остальным. Теперь мы должны действовать вместе.

Они смотрели на нее непонимающими взглядами. Ана повторила то же самое по-немецки, но и на это они лишь качали головами.

– Мы поняли, – сказал самый высокий мальчик, который явно принял на себя командование. – Мы просто… Просто… – Он сглотнул. – А туда, правда, можно?

Сердце Аны замерло. Какие же страдания перенесли эти бедные малыши!

– Туда можно. Не бойтесь.

Мальчишка подбежал и обнял ее так крепко, что чуть не сбил ее с ног. Потом он выскочил на улицу и принялся запихивать снег в рот.

– Берите только свежий снег, – велела Ана, присматривая за ними. – Только свежий снег с поверхности.

Под чистым белым снегом скрывались грязь, крысы и бесчисленные трупы. Снег мог убить так же верно, как и спасти. Но Эстер уже вышла на улицу, чтобы проследить за детьми. Набрав в руки снега, Ана вернулась в барак. Детей там оказалось не так много, как показалось на первый взгляд. Наверное, от отчаяния они кричали изо всех сил. Ана насчитала около пятидесяти детей, и половина из них не могла издать ни звука. Она опустилась на колени рядом с истощенной девочкой и передала ей снег. Девочка подняла голову и принялась аккуратно лизать снег, словно котенок.

– Спасибо, – прохрипела она по-польски.

– Все хорошо. Снег есть. Не торопись. Все хорошо…

Девочка доела снег, и на пересохших губах ее появилась тень улыбки.

– Как тебя зовут?

– Таша.

– Красивое имя. А сколько тебе лет, Таша?

– Шестнадцать.

Ответ поразил Ану – девочка выглядела лет на двенадцать, не больше. Вот что творила лагерная жизнь с этими несчастными детьми. Она постаралась не выдать своего удивления.

– И откуда ты?

– Из Варшавы.

Сердце у Аны екнуло.

– Из Варшавы?

– Нас всех забрали сюда, потому что у нас плохие родители.

– Плохие?

– Так говорили немцы. Мама говорила, что ее поступки «сильные, смелые и необходимые», но немцы так не думали.

Она кинула жадный взгляд на руки Аны, Ана с трудом поднялась и вышла набрать еще снега. В бараке оставалось много детей, которым нужна была помощь, но сначала она хотела выслушать девочку. Таша прикончила вторую пригоршню снега и привалилась к стене.

– Они убили моего папу.

– Мне очень, очень жаль.

– А потом запихнули нас в поезд вместе с мамой. Всех нас. Весь город.

– Никто не спасся?

– Я не знаю. Мы пытались. У папы были друзья в горах, и он хотел нас вывести, но немцы его застрелили. Они нашли наше убежище и застрелили его прямо у нас на глазах. – Глаза Таши горели, но в организме совсем не было воды, и она не могла плакать. – И нас погрузили на поезд.

Ана крепко сжала ее руку.

– Мне очень жаль, – повторила она. Ей было неловко настаивать, но она все же спросила: – Ты не знала мужчину по имени Бартек?

Таша пожала плечами.

– Знала нескольких…

– Конечно, прости… Бартек Каминский и его сын, Бронислав. Ты их знала? – Таша нахмурилась, и Ана сжала ее руку. – Ты их видела? Ты знаешь, что с ними произошло?

Таша открыла рот, и Ана с жадностью ждала ответа, но веки девочки закрылись, и она опустила голову.

– Я не знаю. Не знаю, что с кем случилось. А теперь и мама ушла.

Ана сжала Ташу в своих объятиях. Она не хотела даже думать, что могла означать эта пауза, да и неважно. Ребенок – вот что самое главное.

– Куда ушла твоя мама?

– Не знаю. Ее вытолкали на снег, сказали идти. Она хотела взять нас, но детей не брали. Я сказала, что мне шестнадцать и я не ребенок, но мне не поверили. Они просто затолкали меня сюда с остальными и заперли дверь. Мы пытались выбраться, честное слово, пытались. Георг сказал, что мы должны, ради малышей. – Она кивнула на первого мальчика, который уже носил снег для самых маленьких. – Мы очень старались, но ничего не вышло.

– Это было слишком трудно, – утешила девочку Ана. Ей была невыносима мысль, что та винит себя в чем-то. – Вы сделали все, что могли. Вы очень смелые.

– Но не очень сильные, – печально ответила Таша.

– Неправда! Чтобы остаться в живых, нужна сила. Раз ты здесь, значит, ты сильная.

Таша посмотрела на нее, и в глазах засветилось доверие.

– Мы выберемся? – спросила она.

Ана сделала глубокий вдох.

– Конечно, – твердо ответила она. – Конечно, мы выберемся.

Оставался единственный вопрос – как это сделать.

Глава тридцать первая. 27 января 1945 года

АНА

Через семь бесконечных дней Ана сидела в переполненном бараке, помешивая суп, который безуспешно пыталась сварить на кирпичной печи. Дети стали для нее, Эстер и Наоми стимулом для поиска припасов. С помощью Таши, Георга и других старших детей они снова попытались проникнуть в Канаду. Георг умел вскрывать замки, и Ана не стала спрашивать, откуда у него такое умение. Они пробрались в бараки, чтобы раздобыть хоть что-то. По большей части, припасы сгорели, но шестой почти полностью сохранился – пламя погасло, прежде чем успело добраться до него. Они набрали множество одежды, чтобы согреть тех, кто остался в лагере. Кроме того, им удалось оторвать обгоревшие доски и набрать горячих углей. Теперь можно было растопить печи в их бараке и немного согреться.

Вдохновившись успехом и обрадовавшись компании взрослых, Георг организовал своих приятелей на поддержание огня в печах. Они помогли Эстер и Наоми собрать больных из других бараков в единственный теплый блок Биркенау. Топлива им хватит на несколько дней, если быть экономными. Но нужна была еда.

Поиски в Канаде закончились ничем. Ана уже отчаялась, но потом Наоми и Таша вернулись в барак с большими коробками. Все сбежались им навстречу, и они с гордостью заявили, что нашли брошенный вагон на железной дороге. Наверное, его готовили к отправке в рейх, но потом пути разбомбили, и о нем забыли. Георг вскрыл замок – внутри оказались ящики сухой колбасы и пачки галет, затхлых, но вполне съедобных. Настоящий пир!

Все пришли в восторг. Начались драки за ломтики драгоценного мяса. Ане пришлось прибегнуть к самому суровому своему докторскому тону, чтобы дети не перебили друг друга за еду. Какое-то время в бараке царил мир и покой. Народу было много, и детей удалось удержать. Раздав всем галеты, Ана взяла коробки под свой контроль – попросту уселась на них. Детей отправили обследовать кухни. Там они нашли немного лука, картошки и брюквы. Набрав ведро снега, Ана решила сварить суп – это было полезнее сухой колбасы. Да и пустым желудкам это пошло бы на пользу.

Они жили так уже несколько дней, и припасы постепенно таяли. Прошла неделя с того дня, как последний эсэсовец покинул Биркенау, но с востока никто не появлялся – лишь дули холодные ветра. Почему же никто не приходит?

Ана помешивала суп, снова и снова, наблюдая, как крохотные кусочки колбасы кружатся в жидкости.

Слева от нее начинала рожать несчастная женщина, и вскоре ей понадобится помощь, но пока что она была целиком поглощена простым кружением жидкого супа. Впервые за два года она что-то готовила – это было и приятно, и на удивление утомительно. Даже если кто-нибудь все же придет им на помощь в эту пустыню, смогут ли они вновь привыкнуть к нормальной жизни?

Она снова вспомнила, как замешкалась Таша, когда она спросила про Бартека и Брона, и принялась мешать суп энергичнее. То ли воспоминания оказались слишком мучительны для девушки, то ли она знала что-то, чем не хотела делиться. Впрочем, важно ли это, если они не смогут отсюда выбраться? Ана, Эстер и Наоми много раз обсуждали, стоит ли попытаться выбраться за главные ворота, чтобы найти помощь. Но снег все еще шел, и они не представляли, что происходит за оградой. На такую экспедицию могло уйти несколько дней, а в лагере находилось слишком много больных. Эстер целыми днями пыталась облегчить страдания туберкулезников. Хоть им и удалось растопить печь, многие все же умерли. Выхода у них не было, и тела приходилось складывать в снег за бараком. Невозможно было не замечать, что груда тел растет. И трудно было отогнать мысль о том, когда ты сам в ней окажешься.

Стон роженицы отвлек Ану от печальных мыслей. Она с трудом поднялась и пошла помогать. Роды пошли быстрее, чем она ожидала. Ана наклонилась помассировать спину женщины.

– Все хорошо, Юстина. Пойдем, приляжешь на печь.

Ана шуганула детей, чтобы освободить место. Они с любопытством смотрели, как Юстина корчится от схваток, которые все усиливались. Но Ана не обращала внимания на детей. Она сосредоточилась на том, что умела лучше всего: приводить детей в мир. Это был почти трехтысячный ребенок, принятый ею в Биркенау. Даже когда немцы ушли, она не представляла, какая судьба его ждет. Чудовищное акушерство! И все же чудо рождения каждый раз приводило ее в трепет. Роды по-прежнему несли свет и надежду тем, кто отчаялся во мраке. Раз рождаются дети, значит, есть будущее. И она принялась помогать матери вести еще одну жизнь в их переполненный барак посреди великого ничто.

– Отлично, Юстина. Скоро будем тужиться, обещаю…

Она заметила, что супом занялась Наоми. К груди ее был привязан Исаак. Ана воспряла духом. Исааку скоро исполнится четыре месяца. Он вполне прилично себя чувствовал на руках множества «потерянных матерей». Все заботились о нем, и он выжил. И этот малыш тоже выживет.

– Еще немного, Юстина, – твердила Ана. – Ребенок появится, а потом придет помощь и…

Снаружи раздался громкий крик. Все повскакали на ноги. Георг вбежал в комнату – они с Ташей привезли дрова, но от возбуждения опрокинули тележку.

– Они здесь! Солдаты здесь!

Юстина посмотрела на Ану.

– Видишь, как быстро, – с утомленной улыбкой сказала Ана, но тут началась новая схватка, и Ане пришлось вновь заняться своим делом.

Все, кто мог ходить, вслед за Георгом выбрались из барака.

Наоми выскочила одной из первых, но Эстер остановилась возле Аны.

– Это они, Ана? Это освобождение?

Ана склонила голову, прислушиваясь.

– Похоже, да.

– Я боюсь, – прошепала Эстер.

Ана сжала ее руку.

– Если нам надо их бояться, – она рукой обвела истощенных, обессиленных женщин, – значит, мир действительно сошел с ума, и лучше туда не возвращаться. Пошли посмотрим…

Она с трудом поднялась. Пока Юстине ее помощь не требуется, так что можно посмотреть, что и как. Держась за руку Эстер, она заковыляла к двери, сделала несколько шагов по белому снегу и всмотрелась в даль.

Гигантские главные ворота были распахнуты. На территорию лагеря входили солдаты в советской форме. Красная армия пришла. Мужчины и женщины, шагавшие к ним по широкой центральной дороге, явно были потрясены увиденным. Широко распахнутыми глазами они смотрели на огромную территорию Биркенау, на бесконечные ряды бараков, заграждения из колючей проволоки, груды истощенных трупов – и на таких же истощенных мужчин и женщин, которые молили о помощи.

– Помнишь, как нас привезли сюда впервые? – прошептала Эстер, поворачиваясь к Ане. – Я тоже не могла поверить, что такое возможно.

Ана прекрасно помнила. Она помнила, как ее закинули в товарный вагон, как все ее тело болело от жестоких допросов в гестапо. Она помнила, как вагон набивали людьми, помнила свой ужас, когда в толпе мелькнуло милое лицо Эстер. Она помнила, как бедная Рут умирала на руках дочери, помнила долгую дорогу без еды и воды. Помнила, как они приехали сюда. В ад.

– Это освобождение? – повторила она слова Эстер, не в силах окончательно в это поверить.

Солдаты приближались к их бараку – Наоми, Георг и Таша кричали и из последних сил махали руками. Ана видела ужас на лицах солдат, видела их улыбки, когда они наклонялись к детям, выгребая из карманов все съестное, что могли найти. Они смотрели на женщин с нежностью отцов и братьев. Нет, мир еще не сошел с ума. Доброта все еще жива.

– Это точно освобождение, – подтвердила Эстер.

Они вновь посмотрели на ворота Биркенау – ворота были широко распахнуты, впервые за шесть лет.

– Мы сделали это, – сказала Ана, обнимая Эстер. – Мы все же сделали это!

– Да, – кивнула Эстер и крепко обняла Ану.

Они обнялись так крепко, что в какой-то момент Ане показалось, что ее тонкие ребра вот-вот треснут, – но ее это не волновало. Сквозь снег, ветер и веселые крики детей она услышала слабый голос Рут: «Теперь она твоя дочь». Ана упала на колени.

– Я сделала это, Рут, – прошептала она. – Я ее сохранила. Я сохранила Эстер для тебя.

– Ана? – Эстер потянула ее за руку. – Смотри, Ана!

Образ Рут померк перед глазами Аны, и она перевела взгляд на Эстер. Девушка указывала на въезжающие в ворота лагеря грузовики. За ними ехала скорая помощь, настоящая скорая помощь Красного Креста, которая везла не смертельный газ, а настоящую помощь больным. Эстер заплакала. Ана поднялась на ноги и снова обняла ее. Но тут раздался мучительный стон из барака, и они поспешили назад.

– Юстина!

Лицо роженицы покраснело, она стонала.

– Наверное, пора тужиться, – крикнула она сквозь стиснутые зубы.

– Похоже, пора, – согласилась Ана и с улыбкой бросилась к женщине. – Освобождение пришло, и твой ребенок хочет это видеть!

Глава тридцать вторая. 28 февраля 1945 года

ЭСТЕР

Эстер огляделась вокруг, не в силах поверить, что она снова работает в нормальной больнице. На прошлой неделе их перевели в Аушвиц-1, и они с изумлением смотрели на красивые кирпичные здания, ныне занятые Польским Красным Крестом, где была такая роскошь, как одеяла, матрасы и лекарства. Все было скромно, но в сравнении с лагерной жизнью в Биркенау это была настоящая роскошь. Эстер постоянно порывалась потрогать доставленные антибиотики – ей казалось, что она попала в будущее.

Два года она обходилась самым примитивным, как животное в клетке, и сумела выжить только благодаря духу товарищества и поддержки среди окружавших ее женщин. Вернуться к цивилизации было все равно, что опустить замерзшие руки в горячую воду: одновременно и наслаждение, и боль. Она постепенно начинала осознавать, чего была лишена в эти два года, и с осознанием приходил гнев.

Эстер стиснула кулаки, чтобы не начать колотить по стенам, и выглянула из окна. В бывшем лагере царила суета. Русские ушли на запад, чтобы окончательно добить немцев, и их сменили польские организации. Каждый день прибывали медики и добровольные помощники. Впервые за долгое время Эстер смогла постоянно говорить на родном языке. Резкий, лающий немецкий сменился мягким и нежным польским. Хотя Эстер была безумно благодарна всем, но ей страшно хотелось домой.

Дом! Где теперь ее дом?

Ей сказали, что Лодзь освободили. Стены гетто снесли. Люди пытались вернуть свои довоенные дома или занять новые, захваченные у бежавших немцев. В городе царил хаос. Живы ли их с Филиппом отцы? А если живы, то где они? Вернулась ли Лия? Вышла ли она замуж, как собиралась? Она вспомнила письмо Филиппа с новостями о сестре, и ее вновь пронзила боль оттого, что слова эти погибли в струях немецкого антисептика. Но война кончилась, и теперь она может найти самого Филиппа. Жив ли он? Вернулся ли в родной город? Ищет ли он ее? Как он узнает, где она?

Она улыбнулась. Он точно знает – на ступенях собора Святого Станислава, где шесть лет назад они обедали, не сводя глаз друг с друга. Она вспоминала тот момент, когда оглянулась и увидела сидящего на ступенях Филиппа. В длинных пальцах он крутил рассыпчатое печенье, а красивое лицо его морщилось от сосредоточенного изучения газеты. Тогда мир ее перевернулся, и это оказалось очень важным. К несчастью, перевернулся не только ее мир – большие силы перевернули мир остальной, и самым зловещим образом. Но одно Эстер знала наверняка: все, что у нее есть, – это их любовь и дочь, рожденная от этой любви. И она собиралась бороться за это, как только вырвется. Разговаривая с работниками, она понимала, насколько отрезана от жизни была в лагере. Жажда узнать хоть что-то о близких и дорогих людях была сильнее любого голода и сильнее ее мучила.

А еще Пиппа.

Имя дочери постоянно звучало в ушах Эстер и жило в ее душе. Она подходила к окнам, выглядывала из ворот во внешний мир. Эстер так никуда и не ушла – их перевезли за три километра, из Биркенау в Аушвиц-1. Хотя выехать из мрачных ворот женского лагеря было настоящим чудом, но больше она почти ничего не добилась. Где-то далеко жила ее дочь. Каждый раз, думая, как найти Пиппу, Эстер ощущала физическую боль.

– Сестра, вы мне поможете?

Эстер забыла о своих тревогах и повернулась к истощенной женщине на соседней кровати. Многим сейчас было гораздо хуже, чем ей, и она должна в первую очередь позаботиться о них. Но с каждым новым человеком, выходящим из ненавистных ворот, желание уйти отсюда становилось все сильнее. Вчера она видела, как Пфани в кружевах и мехах садится в машину польского офицера. Было совершенно ясно, чем она заслужила свободу, и все же Эстер ей позавидовала. Пфани заметила ее, ахнула и энергично замахала, словно они были лучшими подругами. Эстер машинально помахала в ответ. Но кто она такая, чтобы злиться на тех, кто вырвался из этого места? Каждый вечер они с Аной разговаривали про Лодзь и клялись вернуться, как только это станет возможным. Но мир менялся, и найти место на поезде, в автобусе или просто на телеге было невозможно.

– Эстер!

В комнату, держа Исаака на бедре, ворвалась Наоми. Мальчик хихикал, подпрыгивая при каждом ее шаге. Эстер поднялась, взяла мальчика и подняла его высоко в воздух, и он захихикал еще громче.

– Привет, Исаак, детка! Как дела?

Мальчик засмеялся и вцепился ей в волосы. Исааку было уже почти пять месяцев, и он начинал испытывать свои ножки. Одежда его постоянно была грязной от грубых больничных полов, но теперь у них была вода и мыло для стирки, и Наоми относилась к этому легко.

– Пусть ползает свободно, – говорила она. – Пусть разминает свои ножки, как ему захочется. Слишком долго он был в тюрьме.

И сейчас Исаак потребовал, чтобы его отпустили. Эстер со смехом опустила его на пол и присела рядом, чтобы посмотреть, как он барахтается.

– Скоро он поползет, – сказала она.

– Точно!

Подруга смотрела на нее со странным выражением лица.

– Наоми? Все хорошо?

– Все очень хорошо, Эстер, но…

Она переступила с ноги на ногу, и Исаак, привлеченный звуком, повернулся и попытался подползти к ней. Эстер заставила себя встать.

– Что, Наоми? Что случилось?

Наоми сглотнула и перевела взгляд на сына, пытавшегося развязать шнурки ее новых ботинок.

– Мы уезжаем поездом.

Она сказала это так тихо, что сначала Эстер подумала, что ей послышалось.

– Поездом?

Наоми судорожно сжала ее руки.

– Поездом, Эстер, отсюда. Не прямо в Салоники, но в Будапешт. Венгры помогают своим вернуться, и там есть место для нас с Исааком. Оттуда мы сможем пробраться на юг, в Грецию… домой…

– Это чудесно, Наоми, – сумела выдавить из себя Эстер, но слова застревали у нее в горле.

Она смотрела, как Исаак пытается съесть шнурки матери. Слезы подступали к глазам. Наоми уезжает и забирает Исаака с собой. С момента его рождения Эстер все силы направила на то, чтобы он выжил. И ей это удалось. Он едет домой. Почему же ей так плохо?

– Я не хочу бросать тебя, Эстер…

Эстер сквозь слезы посмотрела на нее – Наоми тоже плакала.

– Не глупи, Наоми. Ты должна использовать этот шанс. Ты должна ехать домой.

– Мне страшно.

– Нам всем страшно. Мы слишком долго были заперты здесь, изолированы от реальной жизни. Неудивительно, что нам страшно. Но мы не можем позволить, чтобы такое случилось. Помнишь, как мы говорили: «Наше единственное оружие – остаться в живых»?

Наоми кивнула.

– А теперь у нас появилось новое оружие: мы должны найти свою жизнь – свою реальную жизнь.

Наоми порывисто обняла ее, позабыв про Исаака, и тот опрокинулся. Изумление, написанное на его лице, было таким комичным, что они обе рассмеялись – и заплакали одновременно. Эстер наклонилась, подняла мальчика и прижала его к себе так крепко, что ощутила бархатистость его детской кожи своим измученным лицом.

– Он будет скучать по тебе, – сказала Наоми, обнимая обоих.

– Я тоже. И Ана, я знаю… Но мы можем писать друг другу, Наоми. Мы не можем – мы не должны – терять связь. Когда мы найдем наши семьи, когда я найду…

Это было выше ее сил, и Наоми осыпала ее поцелуями.

– Когда ты найдешь Пиппу, – твердо сказала она, – мы снова встретимся.

– О, Наоми, – еще крепче обняла подругу Эстер, – откуда в тебе такой оптимизм?

Гречанка пожала плечами, и Эстер впилась в нее глазами, пытаясь сохранить ее образ в памяти, прежде чем она уедет. Биркенау был настоящим адом, но в этом аду она нашла прекрасных друзей. Душа ее ныла от неизбежной разлуки с ними.

– Это просто, – с легкостью отмахнулась Наоми. – Я такая, потому что без этого меня просто не было бы. Мир – страшное место. Он стал страшным с того момента, когда нацисты стали завоевывать нас. Он страшен и сейчас, когда мы побеждаем их. Он такой же страшный, как и раньше. Они лишили нас прошлого, они все еще определяют наше настоящее. Кто знает, каким страшным способом они повлияют на наше будущее. Это страшно, страшно несправедливо. Если бы я думала об этом, то рухнула бы и начала кричать и колотить ногами по полу, как маленький ребенок. Но что в этом толку? У нас только одна жизнь, и нацисты уже отобрали у нас большую ее часть.

Эстер вытерла слезы.

– Ты так права, Наоми. Ты такая сильная. Я знаю, что у вас с Исааком все будет хорошо. Когда ты едешь?

Наоми снова опустила глаза, и сердце Эстер упало.

– Сегодня.

– Сегодня?!

– Прости. Они прицепили дополнительный вагон, и появились места. Меня спросили, хочу ли я поехать, и я поняла, что должна согласиться.

В душе Эстер боролись противоречивые чувства.

– Правильно! Конечно, тебе нужно ехать. Ты должна ехать… Но…

Она отступила назад, и они пристально посмотрели друг на друга. Эстер старалась навсегда запомнить эту молодую женщину, подругу и сестру в этом кошмаре. Она не могла поверить, что уже завтра Наоми здесь не будет. Впрочем, может, и они с Аной как-нибудь сумеют вернуться в Лодзь.

Через два дня в лагерь пришел человек с тремя большими фургонами, запряженными крепкими лошадьми. Он шел по медицинскому лагерю, выкрикивая единственное слово: «Лодзь». Услышав это, Эстер выскочила из больницы.

– Я еду в Лодзь, – сказал ей тот человек. Я обошел здешние деревни, нашел людей и эти повозки. С удовольствием отвезу тех, кто захочет.

– Какова цена?

Мужчина оскорбился.

– Деньги мне не нужны. Я хочу помочь людям выбраться из этого ада, и мне нужны спутники в пути. Я – Франк.

Он протянул руку, и Эстер крепко пожала ее, подумав, что впервые за два года прикасается к мужчине.

– Рада знакомству, Франк. Вы очень добры.

– Не был бы так уверен, – скривился Франк. – Дорога будет тяжелой. До Лодзи двести пятьдесят километров, и ехать мы будем не быстро, так что путь может занять несколько недель. Но мне надоело ждать поезда. Уверен, что поляки помогут нам в пути, так что… Стоит рискнуть… Ты из Лодзи?

– Да.

– И хочешь вернуться домой?

– Да! Очень!

Он пожал плечами и улыбнулся.

– Так чего же ты ждешь?

Это был хороший вопрос. Эстер представила родной город и впервые за два года почувствовала, что может вернуться. Оглянувшись на больницу, она подумала про Ану. Акушерка была очень занята – множество женщин, которым удалось выжить в Биркенау, рожали, доверившись ее попечению. Но Эстер знала, что мысли о доме и семье мучили Ану так же, как ее саму.

– Могу я взять с собой подругу?

– Конечно, – снова улыбнулся Франк. – Я отправляюсь завтра утром. Даст Бог, мы приедем в Лодзь как раз к цветению садов.

Ана зажмурилась и явственно увидела вишню возле лестницы собора Святого Станислава. Она осыпала своими лепестками их с Филиппом в первые дни их знакомства. Если этот добрый человек прав, она снова окажется под той вишней и найдет мужа. Филипп жив, она уверена. Возможно, ее ждет холодная, тяжелая дорога, но их будет вести надежда. Она хочет выбраться отсюда – и вернуться в Лодзь. Она найдет Филиппа, а вместе они найдут свою дочь и снова станут семьей.

– Ну так ты едешь? – спросил Франк.

– Еду, – решительно ответила Эстер и поспешила к Ане.

На следующее утро, прямо на рассвете, они были на месте. Их тепло одели, им достались новые ботинки, в вещмешках лежали продукты от Красного Креста. Их набралось около тридцати человек. Они собрались – и машинально построились в шеренги, словно в лагере. Осознав это, они с неловкими смешками разошлись. Франк вывел их из Аушвица на главную дорогу.

Через несколько минут они, не сговариваясь, остановились и оглянулись. Эстер вздохнула. Биркенау, где они с Аной провели два жутких года, уже скрылся из виду, но мрачные постройки главного лагеря были столь же мрачными. Эстер знала, что душа ее навсегда изменилась из-за ужасов, пережитых в этом невообразимо страшном месте, созданном нацистами. Их называли счастливчиками – ведь они выжили. Да, это было так, но назвать это счастьем было трудно. Эстер даже не чувствовала себя по-настоящему живой. Она напоминала себе пустую раковину, которая некогда была полна жизни.

– Будьте вы прокляты! – крикнул Франк, глядя на темные низкие бараки.

Спутники его поддержали и повернулись спиной к этому аду. Измученным, истощенным людям предстояла долгая, тяжелая дорога.

Часть третья. Лодзь

Глава тридцать третья. Март 1945 года

АНА

– Лодзь!

Ана услышала крик тех, кто находился в голове их жалкого каравана, и высунулась из фургона. Эстер уже несколько дней назад убедила ее продолжить путь в повозке. Путь занял шестнадцать дней, и большую часть она прошла пешком. Но бедные старые кости в конце концов воспротивились, и Эстер сумела настоять на своем. Она уговорила Франка разместить Ану в багажном фургоне, где лежали скудные вещички путников и запасы, предоставленные Красным Крестом. Ане было неловко, но она была счастлива. Большую часть дня она спала, привалившись к стопкам одеял. Мерный ход лошади ее усыплял. Странным образом она вновь почувствовала себя ребенком. Ей почти не хотелось приезжать в родной город. Ее пугало то, что она может увидеть. Но, выбравшись на свежий воздух, она увидела восторженное лицо Эстер.

– Мы добрались, Ана! Мы дома!

Ана заставила себя сесть и огляделась вокруг. Она была поражена – за два года она успела забыть, насколько велик Лодзь – и насколько красив. Она никогда не считала город особенно красивым, особенно в сравнении с Варшавой. Но после двух лет, проведенных в окружении одинаковых бараков и колючей проволоки, ей показалось, что перед ней самый роскошный и богатый город земли. Они вошли на Петрковскую улицу, и Ана с восторгом смотрела на чудесные дворцы промышленников прошлого века – особняки с элегантными портиками и большими окнами по-прежнему гордо стояли вдоль центральной улицы. Ана видела внутри людей – горничную, смахивающую пыль, мужчину за столом, девочку с книгой… Все эти повседневные занятия казались им абсолютной экзотикой.

– Это так… так…

– Нормально, – закончила за нее Эстер. – Восхитительно, невероятно нормально!

Она протянула подруге руку, и Ана вцепилась в нее. Эстер пошла рядом. Жалкий караван продвигался еще медленнее, чем во время долгого и тяжелого пути по польской глубинке. В какой-то момент они думали, что добраться до цели не удастся, но сейчас всем казалось, что они никогда не покидали родной город. Бомбардировки не затронули Лодзь, город почти полностью сохранился – и стал даже краше. Нацисты отлично умели строить, когда им это было нужно. Ана увидела несколько потрясающе красивых новых зданий. В душе вскипел гнев – Ане захотелось выскочить из фургона и покрыть эти безупречные новые стены кроваво-красной краской, но потом она напомнила себе, что теперь эти здания принадлежат им.

Несчастная Польша была захвачена, но не сдалась. В дороге они слышали множество удивительных историй. Добрые женщины выносили им хлеб и суп и даже – в это невозможно было поверить – печенье и торты. Пока путники ели, женщины сидели рядом, расспрашивали про лагерь и рассказывали о своих мужчинах, которые отправились служить в польские полки под британским или советским командованием. Все они еще сражались, продвигались к Берлину, где Гитлер продолжал командовать своими войсками, несмотря на то что количество их резко сократилось перед лицом наступающих армий всего мира.

– Мы возьмем его, – говорили все, когда путники поднимались с весенней травки и отправлялись дальше. – Мы возьмем его ради вас.

Путники благодарили, старались улыбаться, но после каждой встречи становилось ясно, что им никогда и никому не объяснить пережитого в полной мере. Они рассказывали, как спали на деревянных нарах – по пятнадцать человек на одной полке. Они описывали голод, леденящий душу холод, унижение бесконечных поверок, жестокость охранников и, конечно же, ужас огромных газовых камер и дым от сжигаемых человеческих тел, днем и ночью поднимавшийся над крематориями. Это было какое-то бесконечное проклятие. А люди слушали, ахали, говорили «как ужасно» – и говорили это искренне. Но понять они не могли. И, наверное, это было хорошо, но все же больно.

– Вы же даже не еврейка, – говорили Ане, словно это имело значение, словно только еврейский народ был предназначен для страданий.

Никто не должен переживать такие ужасы, как пережили они в концлагерях нацистов. Ана смотрела на оживленный Лодзь, на людей, которые считали мучением двадцатиминутное ожидание трамвая под снегом, и боялась, что никогда уже не сможет вернуться к нормальной жизни, если нормальная жизнь вообще для нее существует.

Несколько дней назад они встретили супружескую пару, бежавшую из Варшавы. Ана кинулась к ним, пытаясь узнать хоть что-то, но люди эти замкнулись и сказали, что им невыносимо говорить об этом. Из того малого, что они сказали, Ана поняла, что в Варшаве вспыхнуло восстание в надежде на быстрый подход советских войск, но те так и не пришли. Поначалу все шло успешно – поляки захватили большую часть города и разрушили гетто, но осада, которая должна была длиться несколько дней, затянулась на несколько недель. В конце концов голодные, измученные болезнями люди вынуждены были снова сдаться немцам.

Это был двойной удар. Враги в полной мере дали волю своему садизму. Они отправляли в лагеря всех подряд – и евреев, и неевреев. Этой семье вместе с немногими другими удалось бежать, когда их поезд застрял на путях, – они сумели выломать доски и выбраться из вагона. О Бартеке и Брониславе они ничего не знали, но сказали, что погибли очень многие. Но сам факт, что этим людям удалось бежать, вселил в Ану надежду, и она изо всех сил цеплялась за нее.

– Как мы найдем наши семьи? – спросила она у Эстер, сидя в фургоне и с отчаянием рассматривая людей, спешащих по улицам.

– Мы поможем.

Ана подскочила, оглянулась и увидела, что к ним спешат какие-то люди в черных костюмах и широкополых шляпах евреев-хасидов. Пейсы обрамляли их бородатые лица. Они казались видением из прошлого.

– Как? – осторожно спросила она.

– Есть много способов, – ответили ей. – Мы занимаемся этим с момента освобождения. Центральный комитет польских евреев в Лодзи помогает тем, кто возвращается домой. Вы были в концлагере?

– Аушвиц, – ответила Эстер, и они растерялись.

– Значит, вы – живое чудо, – евреи низко поклонились женщинам.

Ана заметила странное выражение на лице подруги.

– А вы тоже? – спросила Эстер.

– Мы спрятались. В горах. Это была очень тяжелая жизнь.

– Правда?

Ана сжала руку Эстер.

– Чем вы можете нам помочь? – мягко спросила она.

Ее оглядели с головы до ног.

– Вы еврейка?

– Нет.

– Но она была с нами в лагере все это время, – вступилась за Ану Эстер. – Она помогала нам, поддерживала и была нам истинным другом.

– И мы вам благодарны, – мужчины снова поклонились. – Но помочь мы не можем – у нас просто нет связей для этого. А вы, – он посмотрел на Эстер, – вы еврейка?

– Да.

– Тогда вы должны идти на Шрудмейскую улицу. Еврейский комитет выделяет жилье для возвращающихся евреев. Кроме того, вы можете оставить там письма для своих родных и получить информацию.

Ана увидела, как заблестели глаза Эстер. Но та посмотрела на Ану, и радость ее умерилась.

– А что делать моей подруге?

Евреи пожали плечами.

– Откуда нам знать? – ответил один, потом спохватился и добавил: – Может быть, обратиться в церковь?

Он махнул рукой, и, повернувшись, Ана увидела, что они совсем рядом с собором Святого Станислава. Мысленно она мгновенно увидела роскошные интерьеры собора, и что-то колыхнулось в ее душе. Она почти почувствовала запах ладана, услышала тихие голоса священников, увидела распятого на кресте Христа, который звал ее домой. Она мысленно увидела молодых людей в часовне, с которыми встретилась в 1941 году, когда зашла в собор, переполненная гневом и злостью на нацистов, и узнала, что подполье собирается бороться с ними. Тогда она решила присоединиться к ним – и это привело ее в Биркенау.

Ана вздрогнула. Нет, она ни на минуту не жалела о своем решении, но Бог знает, как ей было тяжело – и как тяжело еще будет. Она посмотрела на Эстер, ища поддержки, но та буквально окаменела, глядя на лестницу собора. Ана вспомнила, какие воспоминания у подруги связаны с этим местом. Их религии, как и их судьбы, странным образом переплелись. Ана смотрела на собор и молилась, и знала, что Эстер тоже молится, чтобы увидеть там Филиппа, ожидающего свою жену. Но лестница была пуста.

Ана освободила ноги и выбралась к краю повозки.

– Мне нужно выйти, – сказала она. – Спасибо, Франк.

Но Франк и все остальные столпились вокруг хасидов, расспрашивая о родных и друзьях и узнавая дорогу к центру репатриации. Ана восхитилась поразительной энергией еврейской общины. И позавидовала. Как же ей самой найти дом?

– Я помогу тебе, Ана, – Эстер очнулась от воспоминаний и помогла Ане выбраться из фургона.

– Спасибо, дорогая, – Ана оперлась на плечи молодой подруги, выбралась и вдруг почувствовала, что не хочет ее отпускать. – Я буду скучать по тебе.

– Я никуда не собираюсь.

– Я знаю. Этот город – наш дом. Надеюсь, так и будет, и мы будем часто видеться. Но теперь все будет по-другому…

– Я прямо сейчас никуда не собираюсь. Мы вместе должны зайти в собор.

– Нет! Ты должна идти в еврейский центр. Тебе нужно найти родных.

– И я их найду. Со временем. Я так долго добиралась домой, что один день ничего не решит. Я иду с тобой.

Ана почувствовала, как слезы подступают к глазам. Она обняла Эстер.

– Я бы не выжила без тебя, Ана. Ты не еврейка, это была не твоя война, но ты не осталась в стороне. Ты помогала нам в гетто и дарила надежду в лагере. Я никогда этого не забуду. И я хочу знать, что ты тоже благополучно вернулась к семье.

– О, Эстер…

Говорить Ана не могла, ее захлестывали эмоции. Она могла лишь крепко обнять подругу – дочь – и постараться плакать потише. Она слышала, как Эстер тихо усмехнулась, и смешок этот прозвучал для нее громче неожиданного звона колоколов собора.

– Пойдем, Ана! Пойдем искать твоих мальчиков…

Через несколько долгих часов они с тревогой подходили к Згерской улице. Сначала они отправились на Беднарскую, в квартиру, которую выделили Каминским нацисты, но там жили другие люди. Тогда Ана и Эстер вернулись к ее дому – дому, откуда Каминских выселили при организации гетто. Ограда гетто исчезла, но страшные развалины еще сохранились, и они переступали через камни с огромной осторожностью. Обе слишком привыкли к оградам и запретам, и любое их нарушение казалось им актом немыслимой смелости. Они остановились на другой стороне, но ничего не произошло, и они пошли дальше. Гетто было разрушено, но здесь кипела жизнь. Люди убирали свои дома, расчищали улицы, тащили краску, мебель и ковры. Жизнь кипела, словно в улье. Они прошли мимо молодых людей, которые, громко распевая народные польские песни, красили дома.

– Добрый день, дамы, – кричали они со своих стремянок, приподнимая шляпы и пропуская куплеты.

Ана воспряла духом и даже приподняла воображаемую шляпу им в ответ. Но следующая улица была той самой, где они жили. Колени Аны задрожали от нервного предчувствия. Эстер крепче подхватила ее под руку, и они зашагали вперед.

Каждый дом был Ане прекрасно знаком. За многими дверями она помогала младенцам явиться в мир, встречалась с друзьями, водила Бронислава, Сандера и Якуба играть. За следующим поворотом будет школа, куда мальчики много лет ходили каждый день, а чуть подальше – церковь, которую они посещали каждое воскресенье. В гетто церковь закрыли. Она слышала, что там организовали фабрику по производству матрасов.

– Пресвятая Мария, Матерь Божия…

Пальцы метнулись к поясу и нащупали четки, которые Георг нашел ей в дымящихся развалинах Канады. Она была так тронута этим подарком. Георг тогда проворчал: «Эстер сказала, что эти бусы вам понравятся, госпожа». Где он сейчас? Детей забрали из Биркенау почти сразу же. Одна из медсестер говорила, что по всей Польше организуют сиротские приюты. Началась «спасательная операция» по поиску семей для них. Эту работу вел Польский Красный Крест и комитет по образованию при Центральном комитете польских евреев. Присоединилась и американская организация, Администрация ООН по гуманитарной помощи и реабилитации. Была организована «команда по розыску детей» – звучало это пугающе, но вселяло надежду. Ана покосилась на Эстер. Она надеялась, что спасательная команда поможет им найти Пиппу, но промолчала, чтобы не подорвать хрупкую надежду подруги, прежде чем та что-то узнает. В одном она была уверена – Эстер сделает все, чтобы найти свою девочку. Ей же следует думать о собственных детях.

Они остановились перед старым домом Каминских. Ану вновь захлестнули воспоминания, настолько сильные, что она даже почувствовала запахи и звуки долгой семейной жизни. Дом сохранился. Те же две ступеньки вели к той же темно-зеленой двери. Ступеньки раскрошились, краска отлетала хлопьями, но важно было не это. Важно было, кто дома. Эстер подвела Ану к двери, но та задрожала всем телом и отступила назад. На улице еще была надежда, в доме могла царить скорбь.

– Я не могу, – пробормотала она.

– Тогда позволь мне…

– Нет, я…

Но Эстер уже взялась за медный молоточек, так любовно прибитый Бартеком, когда они молодоженами въехали в этот дом двадцать девять лет назад. Ана услышала, как эхом разносится звук в доме, и вспомнила коридор, вешалку с одеждой у дверей, свой акушерский саквояж внизу, всегда готовый к вызову.

Тишина. Наверное, их здесь нет. А может, они здесь, но ушли. Они могут жить где угодно. Или вовсе не жить. Они могут не найти ответов, и куда же тогда ей идти? А что, если…

Ана замерла. За дверью раздались шаги. Она слышала, как кто-то приближается к дверям по плиточному полу. Медленные, неуверенные, но все же шаги. Эстер подбежала к ней, подхватила под руку. Ана посмотрела на нее. Слова Рут снова прозвучали в ее ушах: «Теперь она твоя дочь». И это правда. Что бы ни случилось с ее мальчиками, у нее есть Эстер. И все же как болит сердце…

– Мама?

Мир замер. В дверях стоял мужчина. Худой, взъерошенный мужчина средних лет. Но произнесенное им нежное, мягкое слово заставило ее вглядеться в его лицо – и в голубых глазах она разглядела сына.

– Брон!

Он бросился к ней, и Эстер отступила в сторону, чтобы он смог обнять мать. Ана чувствовала, как он поднимает ее, словно ребенка, и начинает кружить. Он снова и снова твердил:

– Мама! Мама! Мама!

Когда он наконец поставил ее на ноги, она протянула руку, чтобы коснуться дорогого лица. И тут из дома вышли еще двое мужчин. Они столпились вокруг Аны, а она всматривалась в их глаза, полные радости и любви. Ана вновь почувствовала себя молодой матерью.

– Сандер! Якуб! Вы здесь! Вы живы!

Радость переполняла ее хрупкое тело. Ей казалось, что она просто не выдержит такого счастья.

– Что с вами было? Где вы были? – Она обнимала сыновей одного за другим.

– Нас с Якубом отправили в концлагерь Маутхаузен-Гузен, – ответил Сандер. – Два года мы таскали камни – смотри, какие мы сильные.

Он согнул руку, и Ана увидела мышцы под тонкой кожей. Она знала, что сын не говорит ей всей правды, но понимала его. Для всего придет время. Теперь у них столько времени…

– Брон?

– Я был в Варшаве с… с…

Слова застряли у него в горле. Он опустил глаза, и Ана все поняла. Она смотрела в глаза старшего сына, так похожие на отцовские, и видела в них только печаль. Радость сменилась болезненной, мрачной тоской. Она вцепилась в руки сына.

– Папа не выжил?

– Мне так жаль, мама. Я старался уберечь его, честное слово, старался. Но он был таким смелым, таким отважным. Он был командиром, ходил на все собрания, строил планы восстания. Он возглавлял одну из первых групп, которая захватывала почтамт. Он так радовался… мы все радовались… Мы думали, у нас все получилось, мама. Нам казалось, мы взяли Варшаву.

Бронислав мрачно кивнул.

– Папа был там почти до самого конца. Он защищал Иерусалимские аллеи. Он сказал, что лучше умрет, чем снова сдастся. Но нацисты стали ходить из дома в дом, вытаскивать людей – мужчин, женщин, детей – и расстреливать их. Они убивали всех. Они убили тысячи людей, и нам нужно было что-то делать. Нужно было атаковать.

– Как он умер? – спросила Ана.

– Его убили с первого выстрела. Это была легкая смерть. Он сражался, а у них были пулеметы. В тот день погибли многие. Я должен был погибнуть… Я…

– Нет, Брон! Не говори так! Отец был бы счастлив, что ты выжил!

– Благодаря ему, мама. Я притворился мертвым и, когда немцы ушли дальше, выбрался из-под тел и подполз к нему. Он… он умер на моих руках.

– О, Брон…

Она протянула руки, и сын уткнулся головой, прижавшись к ней так сильно, что она почувствовала, как его тело содрогается от горя.

– Он был спокоен, мама. Он сказал, что Бог призвал его и он должен идти. Он сказал, что любил меня и всех нас. – Он посмотрел на улыбавшихся ему братьев. – А потом он сказал мне, что, как бы сильно он нас ни любил, тебя он любил больше всех на свете. Он сказал, что ты – самая добрая, самая смелая, самая красивая женщина в мире, и ваша свадьба – главное событие его жизни. Он сказал, что ему хватило бы и одного дня с тобой, но Бог подарил ему столько счастливых лет. Он умолял меня найти и позаботиться о тебе, а я не знал, как это сделать, и вот… и вот ты здесь. Прости, что я не с ним, мама. Мне так жаль, что я не с ним, но я позабочусь о тебе. Мы все позаботимся.

Он обнял Ану, и та снова растаяла от его близости. Бартек, ее дорогой Бартек погиб. Он с Господом нашим, но ее мальчики здесь, с ней. Горе переплелось с радостью в ее душе, и она уже не понимала, какое чувство ею управляет. Но она была здесь. Она была свободна. И, как и все остальные, отчасти была обязана этой свободой своему отважному мужу и его соратникам. Она должна быть стойкой и прожить жизнь, достойную их жертвы.

– Входи, мама, – Якуб потянул ее к дверям.

Она двинулась было за ним, но на ступенях обернулась.

– Эстер.

Девушка стояла и улыбалась, хотя Ана видела слезы на ее щеках. Похоже, больше радости без боли не будет.

– Входи, Эстер, – она протянула руку. Молодая женщина непонимающе смотрела на нее. – Входи, пожалуйста. Будь с нами, пока не найдешь своих родных…

– Нет, я не…

Она отступила, но Ана не могла этого позволить. Эстер говорила, что Ана сохранила ей жизнь в лагере, но и она сохранила жизнь Ане. И теперь старая акушерка не собиралась бросать подругу. Она оторвалась от сыновей, взяла Эстер за руку и ввела в дом.

– Ты помогла мне, Эстер, а я помогу тебе. Мальчики, – она подвела Эстер к сыновьям, – познакомьтесь с вашей новой сестрой, Эстер Пастернак. Эта женщина вернула меня к вам.

Эстер все еще медлила, но сыновья Аны без малейшего сомнения протянули ей руки:

– Добро пожаловать!

Глава тридцать четвертая. Апрель 1945 года

ЭСТЕР

Эстер свернула на Шрудмейскую улицу и медленно пошла вдоль длинной очереди тех, кто хотел зарегистрироваться в еврейском комитете. Она всматривалась в каждое лицо, как делала это каждый день уже две недели, надеясь хоть кого-то узнать. Пожилых мужчин и женщин было немного. Она не надеялась встретить отца или свекра, но возле каждого высокого мужчины сердце ее замирало – а вдруг это Филипп? Пока найти мужа ей не удавалось, но она продолжала поиски.

Обращала она внимание и на молодых блондинок. Через день после возвращения Ана послала Якуба в деревню к кузине Кристине, у которой пряталась Лия, но и Кристина и Лия пропали, а дом был снесен. Наверное, эсэсовцы выследили их и убили на месте или отправили в лагерь. Эстер знала, что ее сестру могли отправить в Аушвиц, и она могла погибнуть совсем рядом с ней, а она об этом даже не узнала бы.

А может, ей удалось бежать.

Эстер начала понимать, что она может до конца жизни не узнать, что случилось со всеми, кого она любила, и мысль эта была невыносима. Каждый день она приходила к очереди и вместе с другими ждала и искала в толпе знакомые лица. Ей повезло. Ана настояла, чтобы Эстер осталась в ее доме, и ей не пришлось искать жилье. И все же она чувствовала себя бездомной.

В Лодзи началась настоящая весна. Они прибыли как раз к цветению деревьев, как и обещал Франк. Каждое утро двор еврейского комитета освещало солнце, но это не радовало людей, отчаявшихся найти своих близких. Эстер обычно пробиралась по длинному коридору отдела репатриации, где на пробковых досках были приколоты записки, написанные самыми разными почерками:

Скажите Мойше Либерману, что его жена Рахиль и сын Ишмаэль его ищут. Мы в доме 18 на Шкляной.

Дорогой Авель, молюсь, чтобы ты прочел это и пришел ко мне в дом 21 на Пшелотной. Твоя любящая Рути.

Ищу моего любимого мужа. Мне так жаль, что мы поссорились накануне вторжения немцев, дорогой мой Калеб Коган. С того дня я думала о тебе каждый день. Я в «Гранд-отеле». Не могу дождаться, когда снова обниму тебя.

Иногда в коридоре раздавались крики радости, и все с завистью смотрели на счастливчика. Но очень многие записки скручивались и желтели, так и оставшись никому не нужными. Эстер приколола на доску собственную записку на розовой бумаге, которую Якуб раздобыл в старой типографии:

Ищу моего любимого мужа Филиппа Пастернака и любимую сестру Лию Абрамс. Ищите меня у Аны Каминской, 99, Згерская улица. Люблю вас, Эстер.

Даже из конца коридора она видела, что записка ее на месте, такая же невостребованная, как и остальные. Никто не сорвал ее со стены, ни любимый муж, ни драгоценная сестра не добрались до дома Аны. Записка излучала ту же безнадежность, что поселилась в душе Эстер. Она направилась к ней и в этот момент заметила мужчину, который подошел к ее записке и коснулся пальцами уголка. Сердце у нее замерло, она принялась проталкиваться сквозь толпу.

В узком коридоре было слишком много людей. Она не успеет. Он уйдет. Она уже видела, что это не Филипп. Он гораздо ниже и плотнее ее мужа, и все же он заинтересовался ее запиской.

– Пожалуйста, пропустите меня!

Любезная дама посторонилась, Эстер пробилась вперед и коснулась руки того мужчины.

– Эй! Вы знаете Филиппа?

Мужчина повернулся, посмотрел на нее, и она ахнула. Он был настолько худ, что его было трудно узнать. Но копна темных волос была очень знакома.

– Ной? Ной Бродер?

Он сжал ее руки, и она почувствовала под пальцами мозоли от тяжкого физического труда.

– Госпожа Пастернак! Вы живы! Это чудо!

Эстер сумела улыбнуться.

– Эстер, пожалуйста… И это не чудо, но, конечно же, мне повезло.

Он продолжал сжимать ее руки в своих, словно не веря, что это правда.

– Моя Марта не выжила, и мои дети тоже. Подпольщики нашли документы из Хелмно, и их имена числились в списках умерших… немцам было все равно…

Голос его дрогнул. Он выпустил руки Эстер и вытер глаза.

– Мне так жаль, Ной.

Мужчина собрался с силами.

– Спасибо. Раньше я хотел быть с ними, умереть вместе. Но не сейчас. Сейчас я хочу жить, делать что-то хорошее, чтобы показать этим нацистским ублюдкам, что, как бы они ни старались, им нас не погубить.

– Прекрасно, Ной. Вы всегда желанный гость в нашем… – На слове «дом» Эстер запнулась. Пока ее муж не вернется, «нашего дома» не будет. Она судорожно сглотнула и заставила себя спросить: – Вы не знаете, что случилось с Филиппом?

– Я был с ним, – ответил Ной, и Эстер чуть не лишилась чувств от выбранного времени. Заметив это, он подхватил ее под локоть и вывел во двор. – Я был с ним в Хелмно, Эстер. Я бежал вместе с ним.

– Бежал?!

Солнце вновь засияло над двором, но Ной предостерегающе поднял руку.

– То есть я бежал одновременно с ним. Мне жаль, но я не знаю, где он сейчас.

Думать об этом было тяжело, но слово «бежал» вселяло надежду. Она села рядом с Ноем, умоляя его рассказать все, что ему известно.

– В прошлом апреле нас схватили на улицах гетто. Нас отправили в новую зондеркоманду в Хелмно. Мы были в ужасе. Нам казалось, что нас везут на смерть. Я слышал, как Филипп молился всю дорогу. Только подобравшись поближе, я расслышал, что он снова и снова твердит: «Господь, спаси Эстер! Спаси Эстер и сохрани ее!» – Ной посмотрел на Эстер. Неожиданно на измученном лице его блеснула улыбка. – И Бог сохранил. Филипп был бы очень рад.

– Вы думаете, он жив?

Ной сжал ее руку.

– Все возможно, дорогая. Шанс есть. Нас привезли не на смерть, а поселили в ветхом доме в обычной деревне. Видели бы вы выражение лиц местных жителей! Они думали, что убийства кончились, но нацисты снова появились – и вместе с ними мы, их помощники. Нас заставили построить в лесу два огромных барака. Мы знали, что там будут находиться наши братья, обреченные на смерть. Мы хотели это прекратить, очень хотели, но что мы могли сделать? Мы работали под дулами пулеметов.

– Я понимаю, – успокоила его Эстер. – В лагере было то же самое.

Ной с благодарностью посмотрел на нее.

– Когда начали прибывать первые душегубки, это было ужасно. Нам пришлось стоять и смотреть, как несчастных людей загоняют в барак, заставляют раздеваться, а потом грузят в душегубки, как скот. Все знали, что с ними будет. Слухи давно дошли до гетто. Крики этих людей будут сниться мне в кошмарах всю оставшуюся жизнь. Но нас ожидала участь худшая: нас заставляли скидывать трупы в две огромные земляные печи, а потом крушить уцелевшие кости заступами на большой бетонной плите. По ночам мы сбрасывали пепел в реку Нер – лишь после этого нам позволяли поспать.

– Мне так жаль, – Эстер положила руку на плечо Ноя. – Бедный, бедный… Бедный Филипп…

Она представила, как ее нежный муж крушит обгоревшие кости в порошок, и у нее чуть не разорвалось сердце. Но Ной покачал головой.

– Филипп этим не занимался. Ему повезло. Немцы установили в деревне большую палатку и отправили туда несколько человек, разбирать одежду в поисках ценностей. Поначалу Филиппа отправили туда, но однажды в палатку зашел эсэсовец. Он привел жену, и той приглянулось одно платье. Очень красивое – но ей оно оказалось мало. Она проворчала что-то о «бесполезных тощих еврейках», и тогда Филипп сказал, что может переделать платье для нее.

– Она ему не поверила – разве можно расширить платье? Но эсэсовец нашел Филиппу швейную машинку, и он это сделал. Не знаю, как. Ночью он пытался объяснить – взял другое платье, вставил клинья по бокам, добавил кое-что по подолу и в талии, чтобы скрыть переделки, но я так ничего и не понял. Как бы то ни было, жена эсэсовца пришла в восторг. Мы и опомниться не успели, как Филиппа и других портных отправили в ту палатку перешивать самую красивую одежду для жен эсэсовцев. Конечно, им это не нравилось, вы понимаете… Но…

– Все мы должны были как-то выживать…

– Именно! Он был талантливым портным, ваш муж…

– Он талантливый портной, – поправила Эстер. Ной прикусил губу и кивнул.

– Извините. Уверен, что вы правы.

– Да, я это знаю. Если бы Филиппа не стало, я бы не смогла видеть красоту мира. Но продолжайте – что произошло потом?

– Потом… – Ной вздрогнул всем телом. – А потом был месяц смерти. Это было ужасно, Эстер. Людей привозили из Лодзи. Каждый из нашей команды должен был окаменеть – мы знали, что увидим в душегубках и своих близких.

Ной закрыл глаза рукой. Эстер ненавидела себя за эти расспросы, но он вытер глаза и поднял голову, чтобы рассказать все до конца.

– В середине прошлого июля душегубки перестали приезжать. Просто перестали. Только что мы сжигали горы трупов, и вдруг – ничего. Никаких душегубок. Эсэсовцы сказали, что мы бесполезны. Блестящие нацистские умы нашли более эффективный способ истребления.

– Аушвиц, – пробормотала Эстер, вспомнив несчастного Томаша, погибшего прямо у нее на глазах.

– Да, но тогда мы ничего не знали. Мы были в ужасе. Мы думали, что настала наша очередь, но тут русские начали наступать, и немцы пришли в панику. Они хотели вскрыть массовые захоронения до сорок второго года и сжечь там все. Этим мы и занимались. Это была жуткая работа, но у тех трупов, по крайней мере, не было знакомых лиц.

– А Филипп?

– А Филипп и другие портные шили. Мы ночевали вместе, нас запирали в кирпичном складе за палаткой, и портные делали все, что могли, чтобы сделать нашу жизнь хоть немного полегче. Они воровали для нас одежду и делились едой, которую приносили им жены эсэсовцев. Филипп даже пытался научить меня шить, чтобы я смог перейти на более легкую работу, но я всегда был неуклюж. Кроме того, каждый вечер я приходил настолько обессиленным, что не мог ничему научиться. Мне пришлось и дальше работать с трупами.

И все же мне повезло – я выжил. Мы работали двумя группами – по одной на каждой печи. Осенью другую печь закрыли и расстреляли всю команду на краю той ямы. К этому времени немцы уже сильно нервничали. Мы жгли и жгли трупы, но немцам все еще была нужна их одежда. Алчные ублюдки! Мы не могли разбирать одежду достаточно быстро, и Филипп устроил меня на работу в палатку – мы искали монеты и драгоценности, зашитые в швы и подолы. Мне очень повезло – вторую печь закрыли в конце сорок четвертого года, а палатку в новом году. Нас осталось человек сорок. Мы скрывали все следы. Вечером семнадцатого января из Хелмно уходили последние эсэсовцы, и они не собирались оставлять нас в живых.

Эстер смотрела на Ноя, пытаясь осознать даты. Времени она не чувствовала – в Биркенау все дни сливались в один. И все же она вспомнила, что именно 17 января немцы начали марш смерти из лагеря. Она боролась, чтобы оставить в бараке Наоми и Исаака, а Филипп в тот же день боролся за собственную жизнь в лесу Хелмно.

– Рассказывайте, рассказывайте! – попросила она Ноя.

Ной потер лоб, словно воспоминания причиняли ему физическую боль, и стал рассказывать дальше.

– Ночевали мы на складе. Утром охранники забарабанили в дверь. Нам приказали выйти и построиться группами по пять человек. Мы точно знали, что нас ждет, и решили защищаться. Половина нашей группы спала внизу, но мы с Филиппом оказались наверху. Эсэсовцы вытаскивали несчастных, оказавшихся внизу, и расстреливали их. Мы слышали выстрелы… А потом еще выстрелы… Равнодушно и очень эффективно…

– Мы знали, что будем следующими, но добраться до нас они не могли – только через люк. Мы стащили на этот люк все, что было наверху. Они послали за нами начальника местной полиции. Мы справились с ним и завладели его автоматом. Не поверите, Эстер, мне никогда в жизни не было так страшно – и так радостно. Несколько месяцев я занимался жуткой работой, разрушавшей душу, и вот, наконец, делал что-то достойное и отважное. Немцы пришли в ярость. Они стреляли по нашему корпусу, но мы держались подальше от окон, а стены были сделаны из хорошего польского кирпича, и не боялись пуль. Я уже начал думать, что мы вырвемся, что немцам это надоест и они уйдут. Но они взялись за огнеметы.

– Огнеметы?

– Да. Они направляли струи огня прямо в окна, а ведь мы спали на соломе. Склад загорелся мгновенно – балки, полы, солома. Наш чердак заполнился дымом. Мы оказались в ловушке. Мы слышали, как ржут эсэсовцы, – простите мою грубость. Я уже был готов упасть на колени и погибнуть, но Филипп мне не позволил. Немцы стояли перед входом – они ждали, что мы или выйдем через двери, или сгорим у них на глазах. Но на складе имелось окошко с другой стороны. Высоко, конечно, но дальше было поле и лес. Нам нужно было только прыгнуть…

Эстер замерла. Она представила пылающий склад и полных решимости людей.

– И…?

– И мы прыгнули. Мы с Филиппом и еще человек шесть-семь. Мы прыгнули и побежали. Снег смягчил приземление, хотя бежать все равно было очень тяжело. Да и от пожара было светло как днем. Мы почти добрались до леса, когда нас заметили. Немцы начали стрелять, и с этого момента каждый был сам за себя. Я побежал, петляя между деревьями, продираясь сквозь кустарник. Я был весь исцарапан. И тут я нашел старую барсучью нору. Благодаря нацистам я так исхудал, что сумел втиснуться в эту нору и спрятаться. Два дня я выбирался только по ночам, чтобы пососать снег. Только потом я решил, что немцы ушли, и осмелился выбраться. По лесу я вышел к реке и пошел по берегу. Так я оказался в Груджянце.

– А остальные?

Ной печально улыбнулся.

– Я не знаю. Мне очень жаль, Эстер, но я просто не знаю. Я молюсь, чтобы им тоже удалось выбраться, но с тех пор я никого из них не видел. Я прихожу сюда каждый день, ищу новые записки, но пока нашел только вашу. – Он сжал руки Эстер. – Мне так жаль, что я не могу рассказать вам больше, но могу твердо сказать – Филипп вас очень любил. Если он жив и цел, он обязательно вас найдет. Нужно лишь молиться и верить.

– Спасибо, Ной, спасибо огромное! Вы живете в Лодзи?

– Пока да. Не поверите, но до войны я был актером, и мне предложили войти в комитет по созданию еврейского театра.

– Будет хоть что-то хорошее…

– Именно. В этом городе много искусства. Варшава в руинах, что очень печально, но теперь все стекаются в Лодзь. Мы сможем создать что-то новое на руинах разрушений. Я счастлив быть частью этого процесса. Конечно, это не семья, но мы все же творим. Мы должны искать исцеления везде, где сможем.

– Мы должны, Ной, – улыбнулась Эстер. – Уверена, с вашим участием это будет замечательно! Я обязательно приду на первый же спектакль!

– С Филиппом?

– С Филиппом, – решительно кивнула Эстер, хотя в душу ее закралось сомнение.

Как самонадеянно было верить, что она может точно чувствовать, что муж ее еще жив, когда многие другие просто не верили, что их близкие мертвы? Ной последним видел Филиппа, последним, кроме эсэсовцев, которые могли его застрелить, или добрых людей, которые могли его спрятать. Она должна верить!

Простившись с Ноем и записав его адрес, она, как всегда, пошла к собору Святого Станислава. Если Филипп жив, он обязательно придет туда в полдень, когда звонят колокола, – когда он был юн и стеснителен и даром тратил время, сидя на противоположной стороне лестницы, он делал так каждый день.

– О Филипп, я так по тебе скучаю, – сказала она камням, усаживаясь именно там, где всегда сидела в свой короткий обеденный перерыв. Она знала, что снова нужно работать. Люди болели. Они нуждались в ней, и она была готова заботиться о них, но не сейчас. Не сейчас, когда она еще не нашла Филиппа. Ведь он точно придет, да?

Она смотрела на то место, где он сидел когда-то, пытаясь разглядеть его в весенней дымке, но прошло уже два года с того момента, как ее увезли из Лодзи. К своему стыду, она уже не помнила всех деталей облика собственного мужа. Но сияние его любви было по-прежнему сильно, и она всматривалась в него, излучая во вселенную свою любовь в надежде, что это его вернет.

Обязательно вернет! А что, если ей придется провести остаток жизни, каждый полдень сидя на пустых ступеньках, как безумная, ожидая того, кто никогда не вернется? Эстер тряхнула головой. Пусть так, но она не упустит даже малейшего шанса найти Филиппа. Вот это было бы настоящим безумием!

– Эстер? Господи боже, Эстер!

Она вскочила и судорожно обернулась рассмотреть, кто зовет ее.

– Филипп?

Толпа на Петрковской расступилась, и вперед вышла женщина в объемном пальто с желтой лентой в светлых волосах. Женщина широко улыбалась.

– Лия!

Боль моментально отступила. Она кинулась вниз по лестнице и обняла сестру. Да, это не Филипп, но и Лию она считала погибшей. Какое счастье видеть ее и обнять! Если один дорогой человек пережил этот ужас, почему бы не выжить и другому? Она крепко прижала Лию к себе.

– Мы поехали в дом Кристины, – шептала она в пышную грудь Лии, – но там никого не было. Я думала, тебя схватили… Я думала, они… они…

– Отправили в душегубку? Нет, нет! Думаю, они пришли за нами, но мы уже уехали, и у нас были новые документы.

– Другие документы?

Лия хихикнула.

– Ага! Но это целая история, я потом тебе расскажу. Ты – вот что важно. Я постоянно ездила в Лодзь, надеясь найти тебя.

Эстер нахмурилась.

– А почему ты просто не пришла в дом Аны?

Лия скорчила рожицу, знакомую до слез. Эстер чуть не разрыдалась. Ее сестра стала женщиной, и это было очевидно, но на какое-то мгновение она снова превратилась в трехлетнюю малышку.

– Кристина не могла вспомнить ее адрес! Представь себе! Она говорит, что никогда не ездила в Лодзь – она не любит города. У меня был адрес квартиры на Беднарской, но там живут другие люди. Поэтому я просто стала ходить в еврейский комитет читать записки. И сегодня…

– Сегодня ты увидела мою…

– Увидела и переписала. Я не хотела срывать ее – а вдруг Филипп… – Лия сглотнула. – Ты еще не нашла Филиппа?

Эстер покачала головой. Младшая сестра крепко ее обняла.

– Не отчаивайся. У нас куча времени. Люди разбросаны по всей Польше и Европе. Некоторые вступили в армию, кто-то в больницах, а кто-то просто прячется или пытается вернуться. Он обязательно вернется, я точно знаю.

– Я молюсь за это, – кивнула Эстер, чувствуя, как к горлу подступает комок. – А о папе ты что-нибудь знаешь? И о Беньямине?

Лия опустила глаза.

– Они умерли, Эстер.

Эстер склонила голову, смиряясь с неизбежностью этой боли, но слова Лии заставили ее с ужасом вскинуть голову.

– Их повесили.

– Повесили?! Обоих? За что?

Лия вытерла слезы.

– За убийство германского офицера. Они подстерегли его на рынке Балуты и набросились с разбитыми бутылками. Да, их схватили, но они успели нанести ему смертельную рану. Их повесили в тот же день. Один из тех, кого оставили зачищать гетто, рассказал мне, что всех согнали смотреть. Их имена шепотом передавали друг другу – они стали героями, осмелившимися сопротивляться. Когда петли затянулись, все стали хлопать в ладоши, подняв руки над головой. Так их проводили на небеса.

Ноги у Эстер подкосились. Она опустилась на ступеньки, пытаясь осознать все это.

– Но почему они это сделали?

Лия села рядом с ней.

– Офицера звали Ганс Грайсман.

– Ганс? – Эстер уставилась на сестру. – Хочешь сказать?..

Лия кивнула.

– Папу не загнали в вагон, как скот, и не застрелили, как зверя. Он ушел во славе Божией, отомстив тому, кто пытался меня изнасиловать.

– И отец Филиппа вместе с ним. Акт последнего неповиновения?

– Именно.

Эстер услышала, как Лия шумно сглотнула, и всмотрелась в ее лицо.

– Что-то еще?

– Только то, что он мне написал. Наверное, он сделал это перед смертью и передал записку кому-то, чтобы она дошла до меня. Записка короткая, Эстер… ты же знаешь, папа был не мастер на длинные речи… Но она такая прекрасная! Он написал, что гордится нами обеими, что каждый день молится за нас и молит Бога сохранить нам жизнь для счастливых времен. Он написал, что мы с тобой пронесем их с мамой образ в своих сердцах и крови, и когда-нибудь у нас будут дети, и наша семья будет жить вечно.

Слезы хлынули из глаз Эстер, и она даже не пыталась их скрывать. Пиппу забрали не только у нее, но и у Филиппа, и у ее дедов и бабушек. Все четверо сейчас на небесах. Она обязана их найти.

– Лия… – начала было она, но сестра подняла руку, чтобы отвести волосы Эстер с ее лица. Солнце блеснуло на чем-то золотом на ее пальце. Эстер схватила сестру за руку и с изумлением уставилась на тонкую золотую полоску.

– Ты замужем?

Сестра покраснела.

– Да.

– Вот откуда новые документы!

Лия кивнула.

– Адам жил рядом с домом Кристины. Он еврей, но полукровка. Его мать-немка выправила ему документы еще до войны, и он уцелел. А когда я вышла за него, то уцелела и я.

– Лия, это потрясающе! Когда я с ним познакомлюсь?

Лия вдруг засмущалась.

– Может, сейчас?

– Сейчас?!

Сестра обернулась и махнула кому-то на другой стороне улицы. К ним подошел крепкий молодой человек с загорелым лицом.

– Это Адам Войцик, мой муж.

Она снова хихикнула, и Эстер возблагодарила Бога, что хоть кого-то ужасы войны не сумели изменить.

– Рада знакомству, Адам, – пробормотала Эстер, пытаясь осознать, кто перед ней.

– Я тоже, Эстер. – Адам пожал ей руку и обнял Лию. – Я так рад, что вы выжили. Лия постоянно о вас говорит. Она вас обожает.

– Вовсе нет! – засмеялась Лия, отбиваясь от мужа.

Эстер улыбнулась. Ее захлестнуло ощущение восхитительной нормальности жизни. Но в этот момент пальто сестры распахнулось. Эстер увидела ее живот – округлившийся и выпирающий сквозь ткань платья.

– Ты беременна!

Лия, прислонившись к мужу, положила руки на живот.

– Да. Папа был бы рад, правда?

– Очень. Когда срок?

– Уже почти восемь месяцев. Слава небесам, Ана вернулась, да? Она все еще акушерка?

Эстер кивнула, не в силах сказать ни слова. На нее нахлынули воспоминания о Пиппе. Она пошатнулась и тяжело опустилась на ступеньку.

– Надеюсь, она не растеряла навыков, – продолжала щебетать Лия. – В лагере у нее было мало практики, как я понимаю?

Эстер уронила голову на руки.

– Ты не представляешь…

Неожиданно Эстер осознала всю чудовищность того, через что ей пришлось пройти, осознала, что потеряла, и упала в обморок на ступенях собора Святого Станислава.

Глава тридцать пятая. Июнь 1945 года

АНА

– Теперь вам с ребенком нужно отдохнуть.

Ана улыбнулась молодой матери, лежавшей в теплой постели и кормившей малыша. Она никогда не устанет произносить эти слова! Она всегда считала чудо рождения настоящим благословением, но никогда прежде не думала, что тепло, забота и возможность кормить только что родившегося ребенка это тоже чудо. Эта беременность была непростой, поэтому мать положили в больницу заранее. К счастью, ребенок в последнюю минуту развернулся, и роды прошли хорошо, без хирургического вмешательства. Но сам факт, что этого удалось избежать, наполнял сердце Аны чувством благодарности.

Три тысячи младенцев, принятых ею в грязи и ненависти в Биркенау, будут преследовать ее вечно. Бедные еврейские малыши гибли в ведре Клары или просто угасали на руках истощенных матерей. Некоторых позволяли кормить, но матери были настолько истощены, что молока у них не было, и младенцы все равно умирали. А кого-то забирали…

Ана улыбнулась матери и пошла сообщить радостную новость ожидавшему у дверей отцу. Глаза его загорелись восторгом, он кинулся к жене, принялся нежно целовать ее и кончиками пальцев поглаживать головку новорожденного сына. Так и должно быть – Мария кормит сына, а Иосиф смотрит на нее. Ана трижды проходила через это. Она по-прежнему тосковала по Бартеку, но сыновья были для нее драгоценным утешением. Бедная Эстер – она не нашла ни ребенка, ни мужа. Сердце Аны разрывалось при виде подруги. Она так ничего и не узнала о Филиппе, но продолжала верить, что если он жив, то сумеет вернуться к ней. А вот Пиппа…

Ана вышла из акушерского отделения. При виде мужчины средних лет в форме польской армии сердце ее дрогнуло. Мужчина держал фуражку в руках и с теплотой смотрел на нее.

– Рабби, – Ана крепко пожала руку мужчины. – Рада видеть, что вы благополучно вернулись.

Исайя Друкер был раввином польской армии. Он посвятил себя почти невозможному делу поиска еврейских сирот, переживших войну в убежищах, и возвращения их в общину и веру предков. Доктор из больницы услышал, как Ана расспрашивала о возвращении потерянных детей, и предложил ей связаться с Исайей для поиска «германизированных» младенцев Биркенау. Ана познакомилась с ним через две недели после объявления полной победы в Европе. Они встретились в оживленном кафе в центре Лодзи. Люди на улицах праздновали окончательное падение Германии. Они тоже были рады, но их ожидало серьезное дело. Война кончилась, но последствия ее будут ощущаться еще очень долгое время. Многих детей забрали у биологических родителей, и они оказались рассеянными по всей Европе. И Пиппа тоже.

– У вас есть какие-то новости? – Ана с жадностью всматривалась в лицо своего гостя.

Раввин Друкер предостерегающе поднял руку.

– Не совсем те, которых вы ждете, госпожа Каминская, но я нашел трех младенцев с метками, какие вы описывали.

– С номерами в подмышке?

– Именно так.

– Что это за номера?

– 57892, 51294 и 47400.

– 47400, – повторила Ана – так мучительно похоже на номер Эстер. – Вы уверены, что это семерка?

– Я сделал фотографию.

Он протянул снимок Ане. Она поднесла его к свету и внимательно всмотрелась. Зрение у нее портилось еще до Биркенау, а тяготы лагеря повлияли на нее еще хуже, но даже слабые глаза рассмотрели поперечную полоску семерки на нежной детской коже – Эстер все делала на совесть, даже татуировку на собственном ребенке.

– У польских властей есть документы, – продолжал Друкер, – и мы сможем узнать имена матерей, но… – Он беспомощно пожал плечами. – Я доставил детей в приют в Лодзи. Когда будут готовы документы, мы попытаемся найти матерей.

– А если не найдем?

Раввин печально улыбнулся.

– Если окажется, что матери были еврейками, я смогу забрать их в свой новый детский дом в Забрже, где они будут воспитываться в духе веры предков.

– Но без матерей?

Раввин склонил голову.

– Я могу распространить информацию в синагогах, оставить записку в коридоре еврейского комитета в надежде, что объявятся родственники, но больше…

Он развел руками. Ана кивнула. Она сходит в приют, чтобы увидеть детей, принятых ею в блоке 24 и сумевших выжить. Закрывая глаза, она всегда видела грубую кирпичную печь, на которой рожали эти женщины, видела счастье и покой в глазах каждой, кто держал своих детей, и муку тех, у кого Вольф и Майер детей вырывали. В каждом таком татуированном младенце осталась частичка ее самой. Она была преисполнена решимости узнать имена матерей у раввина и распространить эту информацию по всем доступным ей каналам. Она знала многих в Красном Кресте и американской организации. И ее мальчики могут помочь.

Бронислав и Сандер работали в больницах. Вместе с другими поляками они восстанавливали польскую гордость. Якуб был учеником в типографии отца, но большую часть времени проводил на политических митингах. Всех волновало будущее Польши, оказавшейся под правлением Советов, и это было понятно. Но собственный усталый мозг Аны мог думать только об одном – как вернуть детей матерям. Она устала от политики, устала быть жертвой перемен большого мира, но одно ей было ясно. Если они смогут вернуть хоть одного ребенка матери, Ана почувствует, что тот чудовищный ущерб, что причинили миру Биркенау и другие жуткие лагеря, начинает восстанавливаться. Как бы ей хотелось, чтобы одной из таких матерей стала Эстер.

Ана посмотрела на часы – почти полдень.

– Идите сюда, рабби.

Она взяла раввина под руку и повела по коридору к большому окну. Солнце заливало Петрковскую улицу. Повсюду шагали люди в яркой летней одежде. Они сидели в кафе, несли сумки с покупками домой или стояли и болтали с друзьями. А напротив больницы, на ступенях собора Святого Станислава, сидела Эстер. Она сидела в одиночестве и пристально всматривалась в толпу на Петрковской. В глазах ее горела мучительная надежда. На коленях лежал бейгл. Она крошила его пальцами, но не съела ни крошки. Ана указала на нее раввину.

– Она сидит здесь каждый день – ждет, что муж вернется и найдет ее. Здесь они познакомились. И здесь он сделал ей предложение.

– Как думаете, он вернется?

Ана вздохнула.

– Бог знает… Он был в Хелмно и бежал из горящего склада в самом конце войны. Но больше мы ничего не знаем. Мы с Эстер ездили в лес – вдруг найдется его тело… Но мы ничего не нашли…

Ана посмотрела на молодую женщину и вновь вспомнила ту страшную поездку. Они видели остатки деревянных бараков, места огромных печей, где сожгли множество тел жителей Лодзи, обгоревший кирпичный склад, откуда смог бежать Филипп. Они целый день прочесывали лес. Якуб даже взял у приятеля собаку. Но найти им удалось только колокольчики и кроликов.

Когда солнце опустилось совсем низко и поиски нужно было прекращать, Ана очень мягко сказала Эстер:

– Его тут нет…

– Наверное, это хорошо, – ответила Эстер, но по голосу трудно было поверить, что она так думает.

Ана боялась, что Эстер начинает верить в смерть Филиппа. Но кто бы мог ее в этом упрекнуть? Хелмно находился совсем рядом с Лодзью. Гораздо ближе, чем Аушвиц. Если они сумели вернуться за три месяца, почему не вернулся он?

– Он наверняка лечится где-нибудь, – твердила Ана, когда Эстер задавалась тем же вопросом, но надежда постепенно таяла.

Война закончилась. Больницы открылись и принимали беженцев. Если Филипп все еще нуждается в лечении, его должны были доставить в больницу, и тогда имя его стало бы известно. Если, конечно, он его помнил. Ана прижалась лбом к стеклу. Они использовали все имевшиеся возможности, перебрали все, что могло случиться с бедным Филиппом. Но наверняка они знали лишь одно – он не вернулся к Эстер. И это мучило ее безмерно.

– Я связалась со всеми больницами, чтобы нам сообщили, нет ли у них Филиппа Пастернака, но больше сделать ничего не могу… Если бы я смогла найти ее дочь…

Раввин Друкер печально посмотрел на Эстер и кивнул.

– Я сделаю все, что в моих силах… Обещаю…

– Вы хороший человек.

Он повернулся к ней.

– Не уверен в этом, госпожа Каминская. Похоже, в последние годы планка слишком снизилась.

Ана сжала его руку.

– Это неправда! Нацисты пытались окутать нас атмосферой ненависти, но как только морок рассеялся, мы узнаем все больше и больше примеров отваги и доброты. Дети, которых вы ищете, были спрятаны. О них заботились. Многие евреи выжили благодаря смелым людям, которые прятали их. Способность заботиться о ближних своих дарит нам будущее.

Раввин улыбнулся.

– Мне нравится мир, куда вы приводите младенцев, Ана Каминская.

Ана улыбнулась в ответ, но глаза ее следили за Эстер, которая неподвижно сидела на ступенях собора.

– Как бы мне хотелось привести туда ее младенца, рабби.

– Номер 41400?

– Именно.

Он сжал ее руку.

– Я буду искать.

Раввин ушел. Ана смотрела, как стрелки на часах указали половину первого, и Эстер заставила себя встать и пойти прочь, рассыпая крошки бейгла. К ногам ее слетались голуби.

Глава тридцать шестая. 1 сентября 1945 года

ЭСТЕР

Эстер сидела на ступенях собора, рассеянно наблюдая, как птицы клюют крошки ее печенья. Утром Ана приготовила это рассыпчатое печенье специально для нее – в последнее время у Эстер совсем не было аппетита. Эстер честно пыталась есть, но ее желудок словно сжался – то ли от лишений Биркенау, то ли от гнетущей пустоты жизни после обретения свободы. Она понимала, что ей повезло: она вырвалась из лагеря, нашла уютное и надежное жилье у Аны и ее сыновей, она искренне любила подругу. И все же ее дом не был для нее настоящим домом.

Все жили своей жизнью – и это было правильно. Бронислав уехал в Варшаву, где получил отделение в больнице. Сандер сдал последние экзамены на доктора. Якуб преуспевал в печатном деле и ухаживал за симпатичной девушкой. Даже Ана встряхнулась – она много работала, приводя в мир все новых и новых детей. Эстер вместе с ними присутствовала на скромной мемориальной церемонии по Бартеку в местной церкви. Фабрика по производству матрасов осталась в прошлом, и церковь вновь служила по своему назначению. Эстер помолилась и за Сару, которой пришлось работать здесь во времена гетто, и за Рут. В городе снова открывались синагоги, и они с Лией собирались устроить церемонию в честь погибших с честью Мордехая и Вениамина, но Эстер хотела дождаться появления Филиппа.

Часы пробили полдень. Она посмотрела на циферблат и на ясное синее небо. Первое сентября, ровно шесть лет с того дня, когда Германия вторглась в Польшу, и мощные танки, пулеметы и автоматы алчного Третьего рейха исковеркали всю их жизнь. Прошло ровно шесть лет с того дня, когда Филипп упал перед ней на одно колено и попросил стать его женой. «Да» наполнило ее такой невероятной радостью, которую сейчас и вспомнить-то было почти невозможно. Каждый день без известий о Филиппе разрушал их слишком короткий брак – порой она даже начинала сомневаться, а было ли это в ее жизни.

Она коснулась живота. На измученной лагерными тяготами коже остались растяжки, напоминавшие о рожденном в Биркенау ребенке. О ребенке, которого она держала на руках три прекрасных дня и которого вырвали у нее для «германизации». Эстер не хотела никого ненавидеть, честное слово, не хотела. Но Бог простит ее – это было слишком трудно.

Она заставила себя переключиться с нацистских ужасов на что-то хорошее. Через еврейский комитет она получила письмо от Наоми. Подруге удалось на трех поездах все же добраться до Салоник и встретиться с отцом и сестрами. Все они каким-то чудесным образом уцелели. Малыша Исаака встретили с восторгом и назвали в его честь только что открытый ресторан. Эстер должна к ним приехать, как они договаривались в Биркенау.

– Ты должна приехать и навестить нас, когда все это кончится, – так Наоми сказала в самый первый день, когда они встретились в аду Биркенау. Она тогда даже поверить не могла в такой простодушный оптимизм.

– Ты думаешь, получится? – спросила она.

– Так или иначе, но обязательно. К чему думать о худшем?

Наоми оказалась права. Все действительно кончилось, Наоми действительно была дома и действительно приглашала Эстер приехать. Но она не могла уехать в Грецию без мужа. Эстер бездумно следила за белым облачком, скользившем над колокольней. Точно такая же погода была в этот день в 1939 году, но как только они с Филиппом поцеловались в первый раз, в ярко-синем небе появились темные, зловещие самолеты.

– Быстрее, – сказал тогда Филипп, хватая ее за руку и таща по ступенькам в собор.

Эстер уже не знала, был ли это счастливейший день ее жизни или самый несчастный. Этим вопросом она снова и снова задавалась в самые мрачные годы. Похоже, он будет мучить ее вечно. Стоило ли наслаждаться этим сладким счастьем, если отсутствие его причиняет такую боль? В лагере эмоции притуплялись – на первый план выходили чисто физические потребности. Но здесь, в Лодзи, где они встретились впервые, чувства не оставляли Эстер ни на минуту.

Она сунула руку в карман и вытащила письмо, найденное в спальне Аны на прошлой неделе. Нет, она не рылась в чужих вещах, да и к чему ей это. Она искала темную ленту, чтобы убрать волосы для работы, а письмо лежало прямо на туалетном столике, рядом со щеткой для волос. Но и тогда она не тронула бы его, если бы не печать на конверте: «Общество по розыску еврейских сирот». Устоять она не могла. Виновато прислушиваясь к каждому шороху в доме, Эстер вскрыла конверт.

Письмо оказалось от раввина Исайи Друкера, который ездил по Германии, разыскивая еврейских детей. Похоже, Ана попросила этого человека поискать детей с татуировками под мышкой, и он кого-то нашел. Пятерых, если быть точным, и это сверх тех трех, которых удалось найти во время предыдущей поездки. Но ни у кого на нежной коже не было номера 41400. Раввин приложил к письму фотографии, маленькие и расплывчатые, но достаточно четкие, чтобы разглядеть крохотные подмышки с вытатуированными ею номерами.

Эстер смотрела, смотрела, смотрела, пытаясь вспомнить, кто из матерей держал этих детей, когда она набивала зловещие номера на их мягкой младенческой коже. Все это было ради этого момента, когда после войны эти номера увидят и родители смогут разыскать своих детей. И некоторым это действительно удалось. Из письма было ясно, что Ана писала упорному раввину, что один ребенок – 51294 – действительно вернулся к матери в Белоруссию. Эстер изо всех сил старалась радоваться за эту семью, но чаще всего ей хотелось кричать и биться головой о стену от зависти.

– Мне так жаль, – шептала она, глядя в небо.

Над ней проплыло еще одно облачко, и она попыталась рассмотреть в нем Божию благодать. Нацисты повержены. Она слышала, что Ирму Грезе и Марию Мандель схватили и вместе со многими другими судили за их преступления. Их наверняка повесят. Они не заслужили такой милосердной смерти, но главное сейчас – это мир и воссоединение семей. Поводов для благодарности было много, но как же ей хотелось снова ощутить объятия Филиппа, сказать, что у них есть дочь, и начать совместные поиски Пиппы. Без Филиппа все казалось совершенно бессмысленным.

Она заставила себя отвлечься от облаков и посмотреть на больницу. Все не бессмысленно. У нее есть работа, пациенты, коллеги и друзья. У нее есть Ана и новые «братья». У нее есть Лия. Через два дня после капитуляции Германии у Лии родился мальчик – он точно знал, что теперь в этом мире ему ничего не грозит. Лия вернулась на ферму Адама и послала за Аной. Но к тому времени, когда они с Эстер добрались до фермы на телеге Якуба, ребенок уже родился. Лия лежала с ним в постели, а Адам гордо за ними ухаживал.

– Только посмотрите! – восторженно восклицал он. – Посмотрите-ка, что она сделала!

Это было так мило, что Эстер разрыдалась. Лия обняла ее и твердила, что она будет прекрасной тетушкой. Эстер не хотела портить чудесный момент воспоминаниями о своей потерянной дочери, поэтому она просто кивнула. Сейчас ей было стыдно. Потеря Пиппы – это не постыдная тайна, а трагедия. Это не ее вина, это то, что было навязано ей самым жесточайшим образом. И все же… Как это может понять тот, кто не пережил ничего подобного? И к чему портить счастье Лии собственными печалями?

Эстер до сих пор помнила страшный вечер, когда они с Рут стояли, глядя, как к воротам гетто приближается повозка, в которой под грудами нацистских шинелей пряталась Лия. Она до сих пор видела, как эсэсовец наводит автомат, слышала крик матери, которая попыталась отвлечь внимание на себя. Удары эсэсовца тем вечером так повлияли на Рут, что она не сумела выжить, но она принесла эту жертву, чтобы освободить Лию, защитить ее, – и ей это удалось. Наивному непониманию жестокостей войны следовало радоваться, а не обижаться. Но порой казалось, что этот груз хрупкие плечи Эстер больше не выдержат.

Часы пробили половину первого. Обеденный перерыв закончился, нужно возвращаться на работу. Каменные ступени были такими же холодными, как в тот день, когда Филипп упал перед ней на колени и сделал предложение. В этом сентябре самолеты над головой не летали, но и мужа рядом не было. Она высыпала последние крошки на ступеньки и смотрела, как с благодарным воркованием к ее ногам слетаются голуби. Сколько еще раз она будет это делать? Сколько дней будет сидеть здесь, вспоминая прошлую жизнь? Может быть, пора отказаться от глупого оптимизма? Но если она это сделает, ради чего тогда жить? Что, если…

– Эстер? – Она удивленно заморгала, всматриваясь в голубей, словно те могли говорить. – Эстер, это действительно ты?

Она увидела чьи-то ноги, голуби недовольно закурлыкали и разлетелись. Но она все еще не осмеливалась поднять глаза. Слишком часто ее надежды разбивались. Еще одного разочарования она не выдержит. Но тут чья-то рука осторожно взяла ее за подбородок и подняла. И вот она уже смотрит в самые дорогие, самые нежные, самые любящие глаза в мире!

– Филипп, – выдохнула она и повторила громче: – Филипп!

Она вцепилась в него, вцепилась в его одежду, чтобы притянуть к себе, чтобы удостовериться, что он настоящий, что он действительно стоит перед ней.

– Эстер, – повторил Филипп, наклонился, их губы встретились, и окружающий мир раскрасился в самые яркие и радостные цвета.

– Это ты! – твердила она прямо в его губы. – Ты жив! Ты здесь!

Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с его слезами. Он обнимал ее, гладил по спине, целовал ее лицо снова и снова. И вся боль неожиданно ушла. Мрак Биркенау остался в прошлом, а свет любви засиял так ярко, что она рухнула бы под этими лучами, если бы ее не поддержал Филипп.

– Где ты был? – глядя в дорогое лицо, спросила она, когда они наконец сумели оторваться друг от друга.

– Много где. Я бежал из Хелмно. Эстер, ты не представляешь, как ужасно это было…

– Я знаю, – ответила Эстер, проводя пальцами по его заострившемуся подбородку. – Ной рассказал мне.

– Ной? Ему тоже удалось? Он здесь?

– Здесь, в Лодзи. Он рассказал мне, как немцы штурмовали склад, где вы были. Но он не знал, удалось ли тебе спастись от нацистских пуль.

– С трудом. Меня ранили в ногу, но я продолжал бежать. Мне удалось добежать до реки, и я спрятался в кустах возле воды, а потом прошел вниз по течению в лес.

– А потом?

Филипп вздохнул, сел на ступеньки и притянул Эстер к себе.

– Я был слаб, Эстер, у меня совершенно не осталось сил. Я умер бы, но меня нашли партизаны. Меня перевязали и накормили. Я был у них, пока не окреп, а потом пришел представитель польской армии и предложил нам сражаться с Германией. Мы согласились. Мы дошли до самого Берлина, были на его улицах. Это было великолепно, Эстер, но в последней битве за Рейхстаг меня ранили.

– Снова?

– Так уж вышло, прости…

Он хитро улыбнулся, и она со смехом сжала его лицо ладонями.

– Не извиняйся, дорогой мой, дорогой мой человек. Муж мой! Мой Филипп!

Он притянул ее к себе и принялся целовать, пока от его поцелуев и прикосновения у нее окончательно не закружилась голова. Ей уже было все равно, что привело его сюда, но наконец он отстранился.

– Какое-то время я лежал в госпитале Красного Креста, без сознания. Даже когда я пришел в себя, пришлось повоевать, чтобы меня отпустили искать тебя.

Он нервно откинул волосы назад, и Эстер ахнула. Половины уха у Филиппа не было. Толстый шрам шел от уха к макушке.

– Все не так плохо, как кажется.

– Слава богу, потому что кажется это просто ужасным!

– Знаю. Ты все еще любишь меня, Эстер?

Она стукнула его кулаком по груди.

– Любовь к тебе – это единственное, что поддерживало меня все эти жуткие годы. И… – она стукнула себя в грудь, – один шрам меня не напугает.

Она потянулась и провела по шраму кончиками пальцев, дивясь произошедшему чуду. Будь шрам на миллиметр глубже, и она его потеряла бы – она это точно знала. В этой страшной войне жизнь и смерть разделяли крохотные границы, но, к счастью, они оказались по нужную сторону. Оба сумели выжить, и теперь будущее снова принадлежало им.

– А ты? – с невыразимой нежностью спросил Филипп. – Что случилось с тобой?

– Я была в Аушвиц-Биркенау.

Глаза Филиппа наполнились слезами.

– Все это время? И ты выжила?

Эстер улыбнулась.

– Я выжила. И Ана тоже, и… – Она запнулась. – Филипп, мне нужно тебе что-то сказать…

Он посмотрел прямо ей в глаза, и ей пришлось снова моргнуть, чтобы поверить, что это не сон.

– Что, дорогая?

Она сглотнула.

– У нас есть дочь.

– Дочь? О, Эстер, это правда? – Он оглянулся. – Где она?

И тут Эстер дала волю слезам. Она прижалась к Филиппу и целиком отдалась своей глубинной скорби.

– Я не знаю, Филипп. Мне так жаль, но я не знаю. Ее забрали, когда ей было всего четыре дня.

Глаза Филиппа наполнились слезами, и он попытался снова прижать Эстер к себе, но на этот раз она высвободилась.

– Мы можем ее найти, Филипп. Ана уже ищет, но у меня просто не было сил, чтобы помогать, – до сегодняшнего дня.

На сей раз она не стала противиться, когда Филипп притянул ее к себе.

– Мы вместе, Эстер. Мы нашли друг друга, и теперь мы найдем нашу дочь.

Эпилог. Апрель 1946 года

Повсюду детские кроватки. Они расставлены в гулком зале с деревянным полом, и из каждой во все глаза смотрят маленькие дети. В их глазах нет надежды – они слишком малы для этого, но есть какая-то тоска, которая проникает прямо в меня и затрагивает не только струны сердца, но и уходит гораздо глубже, прямо в мою матку. Ребенка я носила очень давно, но это чувство, наверное, никогда не исчезнет. Каждый рожденный мной ребенок оставил во мне свою малую часть, кусочек пуповины, – и теперь достаточно мне увидеть широко распахнутые глаза младенца, и сердце мое тает. И, наверное, каждый ребенок, которому я помогла появиться на этот свет за двадцать семь лет работы акушеркой, тоже оставил в моей душе свой след.

Я вхожу в эту комнату. Кроватки грубые и старые, но чистые и сделанные с любовью. В одной плачет младенец. Я слышу женский голос, мягкий, успокаивающий. Женщина поет младенцу колыбельную. Плач постепенно стихает, и остается одна лишь музыка.

В этой большой комнате нет ничего блестящего и современного, но она наполнена любовью. Я улыбаюсь, понимая, что это то самое место, которое мы искали.

– Ты готова?

Я поворачиваюсь к Эстер, которая нерешительно замерла в дверях. Она сжала руки так сильно, что пальцы ее побелели, как беленые наличники дверей. Глаза ее расширились, став такими же, как и у сирот, лежащих в кроватках.

– Не знаю… – отвечает Эстер.

Я беру ее за руку.

– Это был глупый вопрос. К этому никогда нельзя быть готовым. Но ты здесь – и этого достаточно.

– А что, если?..

– Тогда будем искать дальше. Входи.

Я подталкиваю ее вперед. Пробираясь между кроватками, к нам с улыбкой приближается хозяйка детского дома.

– Вы сделали это. Я очень рада. Надеюсь, дорога была не слишком утомительной?

Не могу сдержать горькой усмешки. Этим утром дорога была простой, но годы, предшествовавшие ей, были наполнены болью и страданиями. Мы шли по темной, грязной дороге – никто не должен идти по ней, чтобы добраться до этого обветшалого места угасающей надежды. Дорога измучила нас обеих. Что бы я ни говорила, но не знаю, как далеко кто-то из нас сможет по ней зайти. Женщина понимает. Она берет меня за руку и кивает.

– Плохое время в прошлом.

– Надеюсь, вы правы.

– Мы все слишком много потеряли.

Я смотрю на Эстер, которая пробирается вперед, к кроватке возле окна. В кроватке сидит девочка. Светлые волосики обрамляют серьезное маленькое лицо, освещенное солнцем. Увидев, что подходит Эстер, девочка подтягивается и поднимается. Ножки ее дрожат, но она твердо намерена подняться. Ноги Эстер тоже подкашиваются. Она быстро преодолевает последние метры и хватается за решетку кроватки. Девочка тянется к ней, и у меня начинает болеть сердце – слишком много было решеток, заборов, неравенства и разделения в нашей жизни.

– Это ее дочь? – ахаю я.

– На ней есть татуировка, похожая на ваше описание, – неловко пожимает плечами хозяйка детского дома.

Похожая… Этого недостаточно… Сердце у меня замирает. И теперь уже я не готова – мне хочется, чтобы темная, грязная дорога вела нас дальше и дальше, потому что, идя по ней, мы можем хотя бы питать надежду.

Стоп! Мне хочется плакать, но слова застревают в горле: Эстер подходит к кроватке и берет малышку на руки. И надежда на ее лице сильнее, чем у всех этих бедных сирот, собранных здесь. Настало время узнать истину. Понять, привела ли дорога нас туда, куда было нужно.

– Я тебе помогу.

Я иду вперед. Мы с Эстер берем малышку и осторожно укладываем ее на пеленальный столик, установленный посреди комнаты. Над ним висят деревянные игрушки. Девочка улыбается и тянет крошечные пальчики к зверюшкам. Я вижу у нее под мышкой черные пятнышки и сглатываю от волнения. Мы искали так долго – я, раввин Друкер, Эстер, Филипп. Сколько было ложных путей и пустых надежд, но эта девочка дала нам веру.

– Можно?..

Эстер закусывает губу. Она оглядывается на дверь, где переминается с ноги на ногу Филипп. Он крутит в дрожащих руках шляпу. Эстер поворачивается ко мне и кивает. Я медленно беру двухлетнюю девочку за руку и осторожно поднимаю ее. Девочка морщится, но зверьки занимают все ее внимание. Мы поднимаем ее ручку и видим номер.

Эстер ахает. Мои старые глаза не могут рассмотреть, но когда луч солнца падает на ребенка, я отчетливо вижу: 58031.

Эстер сияющими глазами смотрит на меня.

– Это ее ребенок, – говорит она. – Это Оливия.

Я осеняю себя крестным знамением. Месяц назад любезная американка связалась с раввином Друкером и сообщила, что они нашли девочку, блондинку, примерно двух лет, с татуировкой под мышкой. У Эстер появилась новая надежда, но когда нам сообщили номер, мы сразу же поняли, что это не Пиппа. И все же номер этот многое нам сказал – 58031, Оливия, первый ребенок, татуированный Эстер. Я помнила, как дрожала ее рука, когда она подносила иглу к чудесной младенческой коже, как она закусила губу и собрала все силы, чтобы нанести номер бедной Зои на крохотную подмышку с идеальной точностью. С этого все началось. С этого начался путь по воссоединению детей с теми, кто их любил. Путь этот еще не кончился, до завершения еще очень далеко, но он уверенно начался.

В моих глазах стоят слезы, а Эстер обнимает ребенка.

– Оливия! – рыдает она, уткнувшись в светлые волосы девочки.

Она смотрит на меня, и на мгновение мы возвращаемся в блок 24, на деревянные нары, между которыми бегают прожорливые крысы и ползают мерзкие вши. На мгновение мы снова склоняемся над новорожденной девочкой, в руках у нас игла проститутки, и мы пытаемся связать мать и дитя – и эта отчаянная решимость принесла свои плоды.

Зоя мертва. Глядя на Оливию, мне хочется плакать от невозможности соединить их вместе, но у этой девочки будет мать. В тот день, когда нам сообщили номер, я видела, как задрожали губы Эстер. Она вспомнила девочку, которую Вольф и Майер вырвали из рук матери, как из ее собственных вырвали Пиппу. Я видела, как слезы блестели в глазах Эстер, когда она рассказывала мне о Зое, у которой украли сначала мужа, а потом ребенка. Зоя угасла от горя на ее руках. И я видела решимость Эстер, когда она заявила:

– Мы должны ее забрать. У Оливии нет родителей.

Не было до сегодняшнего дня. Документы на удочерение готовы.

– Я заберу тебя домой, Оливия, – по-польски говорит Эстер.

Девочка пытается понять ее слова.

Эстер легонько, но очень серьезно кивает мне, а потом бежит к дверям, где все еще тревожно переминается с ноги на ногу Филипп.

– Филипп, – громко и радостно говорит Эстер, – познакомься с Оливией, нашей новой доченькой.

Она протягивает ему Оливию. Двое взрослых людей смотрят друг на друга над головой невинного ребенка. Я чувствую нарастающее напряжение. Я понимаю, как им больно, что это не Пиппа – пока не Пиппа. Они будут искать и дальше, мы все будем, но сейчас Оливии нужны родители, а этим родителям нужна она. Боль можно залечить по-разному, и удочерение первого татуированного Эстер ребенка станет началом этого пути. Напряжение проходит – Филипп протягивает руку и гладит девочку по светлой головке.

– Привет, Оливия, – говорит он. – Я буду твоим папой.

– Папа? – с удивлением повторяет ребенок, и новые родители громко смеются и обнимают друг друга, зажав девочку между собой.

Я прислоняюсь к пеленальному столику. Старые ноги мои подкашиваются от облегчения. Я читаю благодарственную молитву Господу. Этот чудесный ребенок родился в Биркенау, самом страшном месте на земле Божией. Ее вырвали из рук истощенной матери всего через два дня после появления на свет. Но любовь нельзя победить автоматами, танками и гнусными идеями. Расстояния, разлуки, голод, холод, страдания и лишения не страшны любви. Любовь может передаваться через кровь, что бы ни твердили нацисты, и связи любви выше миллиона болезненных идей.

Я улыбаюсь, вспоминаю нас с Бартеком с нашими сыновьями. Я молюсь за моего дорогого мужа – я потеряла его, но не было дня, чтобы я не вспоминала и не скучала по нему. Я так счастлива, что Эстер избежала этого горя. Я благословляю дочь, подаренную мне среди ужасов войны. Рут не может стать крестной матерью прибавления нашей странной, но счастливой семьи, зато я могу. И я стану.

Хозяйка детского дома подошла к нам. Утерев слезы, я направила Эстер и Филиппа к столу с документами. Дрожащими руками они подписали все необходимые бумаги и стали семьей, в которой, как я надеюсь, когда-нибудь появится Пиппа и другие замечательные дети. Я смотрю, как они подписывают документы, целуют Оливию, благодарят хозяйку детского дома. Они передают ей деньги, пожертвованные церковью и синагогой на то, чтобы как можно больше несчастных детей, которых осиротила война, вернулись в свои дома. А еще Филипп и Эстер оставляют листок бумаги.

На нем четко написан номер и имя: 41400. Пиппа Пастернак.

Девочка где-то живет, и мы будем продолжать поиски, пока живы. Хозяйка детского дома сжимает руки Филиппа и Эстер своими мягкими руками и прикалывает их записку на свою стену. Эстер протягивает руку, касается бумаги, и тут же ее жест повторяет Оливия. Эстер с улыбкой сжимает пальчики девочки и поворачивается ко мне.

– Спасибо тебе, Ана. Теперь мы готовы. Готовы ехать домой.

Я киваю, застегиваю пальто, подхватываю сумку. Я повезу эту новую семью домой, чтобы учиться жить вместе. А потом мне нужно возвращаться на работу. Младенцы хотят появиться в этом мире, который наконец-то стал для них подходящим местом.

От автора

Дорогой читатель,

хочу искренне поблагодарить всех, кто прочел «Акушерку Аушвица».

С того момента, когда я впервые узнала о трех тысячах младенцах, рожденных в лагере смерти, я поняла, что эту историю следует рассказать. Я искренне надеюсь, что моя книга нашла отклик в вашей душе. Если захотите узнать о моих новых проектах, зайдите по приведенной ниже ссылке. Ваш электронный адрес не будет раскрыт, и в любое время вы можете отказаться от подписки.

www.bookouture.com/anna-stuart

Писать эту книгу было нелегко. Тема очень мрачная, но исследования открыли мне вдохновляющие истории товарищества и отваги в жутком мире Аушвица-Биркенау, и это дарит надежду. Когда я приехала в Аушвиц и увидела место массы преступлений против человечности, мне было трудно представить, как здесь можно было выжить. Могу лишь предположить, что, несмотря на эти преступления, узники оставались людьми. Именно человечность помогла тем, кому удалось выжить в нацистском аду.

Побывайте в Аушвице. Этот день не станет счастливым, но точно будет трогательным и значимым. В нашем непростом мире мы должны бороться за человечность, достоинство и терпимость. Надеюсь, моя книга докажет ценность этих добродетелей, а рассказанная мной история навсегда останется с вами.

Я была бы очень благодарна, если бы вы оставили отзыв. Мне хотелось бы узнать, что вы думаете. Ваши слова помогут новым читателям впервые открыть для себя мою книгу. Я рада любым откликам читателей – заглядывайте на мои странички в соцсетях или на мой сайт.

С благодарностью,

Анна

www.annastuartbooks.com

Исторические примечания

Писать о холокосте – высокая честь и огромная ответственность. Нужно нести абсолютную истину. Хотя моя книга – это роман, я изо всех сил старалась сделать так, чтобы все детали были максимально приближены к истине и достоверно отражали невыносимые страдания, пережитые теми, кто, как мои герои, оказались сначала в гетто, а затем в нацистских концлагерях.

Реальные персонажи романа

Многие мои герои вполне реальны, и я считаю необходимым более детально рассказать об истинной судьбе тех, кто стал их прототипами. К написанию романа меня подвигла Станислава Лещиньская. Хотя в книге не отражена истинная история ее жизни, многие детали судьбы этой потрясающей женщины вы найдете в ключевых сценах романа.

Когда началась война, Станислава была акушеркой в Лодзи. Она сама и члены ее семьи старались помочь евреям, запертым в гетто, и в результате сами оказались в концлагерях. Муж и старший сын Станиславы, два Бронислава, сумели скрыться и перебрались в Варшаву, где Бронислав-старший погиб во время трагического восстания буквально в самом конце войны.

Станиславу отправили в Аушвиц, где она выступила против сестры Клары и Пфани и не позволила им убивать младенцев, которым она помогала появиться на свет. История зафиксировала, что она приняла в Биркенау около трех тысяч младенцев, и ни один не умер во время родов. Но история эта печальна – условия в лагере были чудовищными, нацисты не выделяли на младенцев никакой еды, поэтому впоследствии выжили очень немногие. Станислава заботилась о всех матерях со спокойным профессионализмом и отважно вступала в споры с властями лагеря, в том числе и с жутким Йозефом Менгеле. Она старалась выполнять свою работу максимально эффективным образом даже в самых ужасных обстоятельствах.

После войны она вернулась в Лодзь и до 1958 года работала акушеркой. Станислава мало рассказывала о пережитом в Аушвице-Биркенау. Но средний сын уговорил ее хотя бы вкратце описать свою жизнь (этот рассказ сегодня можно найти в Интернете). Станислава подробно описала ужасные страдания матерей и детей. Она заявила, что с мая 1943 года светловолосых, голубоглазых младенцев регулярно отбирали для программы «Лебенсборн». Она придумала тайно татуировать младенцев в надежде на то, что когда-нибудь они смогут воссоединиться со своими матерями. Опираясь на ее рассказ, я придумала историю Эстер.

Как я уже сказала, многие детали этого романа основываются на том, что мы знаем о жизни Станиславы, но моя героиня Ана – персонаж вымышленный. Вот чем отличаются две женщины.

У Станиславы была дочь, Сильвия, которую схватили и отправили в Аушвиц вместе с матерью. Эта молодая женщина была квалифицированным врачом и вместе с матерью помогала принимать детей, а также работала в больнице. Она вдохновила меня на создание образа Эстер. Надеюсь, отношения между Эстер и Аной в некоторой степени отражают заботу Станиславы о своей родной дочери. Одна из бывших узниц рассказывала, что Сильвия так ослабела от туберкулеза, что ее решили отправить в газовую камеру, но мать спасла ее: она вцепилась в нее и отказалась отпускать без себя. Доктора в Биркенау сумели сделать все для этой выдающейся женщины. Сильвия была спасена и вышла из лагеря на свободу.

В каком именно блоке работала Станислава, мы точно не знаем, но я нашла свидетельства, что она работала и в блоке 17, и в блоке 24, поэтому решила использовать оба. Интересно, что в Биркенау все еще сохранился барак, где посетителям рассказывают, что это именно ее акушерское отделение. Но в этом бараке нет кирпичной печи, а Станислава сама писала, что эту печь она использовала в качестве родильной кровати. Я решила, что это блок 17, куда сначала отправили Ану и Эстер, а затем перевели их в настоящее «акушерское отделение» в блок 24.

Номер Станиславы – 41355. Я решила не использовать его, чтобы сохранить приватность ее личной жизни. Я дала Ане номер 41401, а Эстер – 41400. Эти номера принадлежали польским евреям, Майеру Шаку и Аврааму Цукерману. Оба они погибли в Аушвице. Надеюсь, что использование их номеров в этой удивительной истории прольет свет на отвагу тех, кто переживал ужасы концлагерей.

Станислава Лещиньская – потрясающая женщина. В Польше ей воздаются высокие почести – дорога, идущая вдоль Биркенау, носит ее имя. Католическая церковь собирается причислить ее к лику святых. Она – выдающийся пример доброты, профессионализма, скромности и отваги.

Ирму Грезе перевели в Биркенау из женского лагеря Равенсбрюк в марте 1943 года. Ей было всего двадцать лет. Она отличалась потрясающей красотой и немыслимым садизмом. Рассказывали о ее безмерном тщеславии, беспорядочных связях с лагерными докторами и страстном желании мучить узников. Одна из выживших узниц рассказывала, как она хлыстом располосовала узнице грудь, – я использовала эту историю в романе, чтобы показать садистские наклонности и злобу этой молодой женщины. Она покинула Биркенау с маршем смерти, но была схвачена британцами. Ее судили и казнили за военные преступления в декабре 1945 года.

Доктор Йозеф Менгеле вошел в историю как особо жестокий нацист среди себе подобных. Он с холодным интересом ученого использовал евреев в качестве лабораторных крыс. Его называли «ангелом смерти». Он печально известен невероятно жестокими экспериментами, особенно над близнецами. Он оказался единственным доктором, который приходил на селекцию трезвым и получал удовольствие от этого процесса. Он несколько раз вступал в споры со Станиславой и, похоже, уважал ее (насколько был способен) за бесстрашие и готовность отстаивать свою точку зрения. Несмотря на широко распространенное заблуждение, он не был единственным или главным доктором Аушвица-Биркенау. Сначала он был главным врачом (если это слово к нему применимо) цыганского лагеря и не имел отношения к лагерю женскому вплоть до августа 1944 года, когда всех цыган отправили на смерть.

Менгеле сумел бежать в Бразилию, где умер от инсульта, плавая в океане, в 1979 году. Ему было 68 лет. Слишком легкая смерть для человека, который жестоко замучил такое количество невинных людей.

Мала Циметбаум – бельгийская еврейка. Она попала в Аушвиц в сентябре 1942 года и получила номер 19880. Талантливый лингвист, она работала переводчиком и курьером, что давало ей определенные привилегии. Она носила собственную одежду, сохранила волосы и относительно хорошо питалась. Несмотря на это, она всю себя отдавала помощи другим заключенным, добивалась перевода их на более легкие работы, предупреждала о предстоящей селекции и проносила в лагерь фотографии, присланные заключенным их родственниками, – я показала это в сценах с письмом Филиппа Эстер.

У Малы был «роман» (платонического свойства) с Эдеком Галиньским, механиком женского лагеря. Историю их побега я рассказала в романе совершенно точно. Они действительно сумели выбраться из лагеря – Эдек оделся эсэсовцем, а Мала притворилась заключенным, который нес фаянсовую раковину, а затем они изображали эсэсовца с подружкой на прогулке. Им удалось провести на свободе три дня, а потом Малу арестовали, когда она пыталась купить хлеб. Эдек, наблюдавший за происходящим со стороны, сдался сам, потому что они поклялись друг другу не разлучаться. Они действительно пели друг другу в тюремных камерах главного лагеря Аушвиц.

Когда Эдека вешали, он выкрикнул: «Да здравствует Польша!» В тот же день должны были вешать Малу. Но она выхватила из пучка волос лезвие бритвы и мгновенно перерезала себе вены на обеих руках. Ее швырнули на телегу, отправлявшуюся в крематорий, чтобы сжечь живьем. Медсестры старались как можно медленнее перевязывать ее руки, чтобы она успела умереть. Кто-то рассказывал, что она истекла кровью прямо в телеге, другие говорили, что она приняла яд, третьи – что ее застрелил охранник. Я собрала все рассказы воедино и попыталась создать историю, соответствующую ее характеру. Надеюсь, мне удалось достоверно описать смерть этой отважной и благородной женщины.

Аушвиц-Биркенау

К написанию книги об Аушвице я приступала с душевным трепетом, прекрасно понимая, что почти невозможно достоверно рассказать об ужасах жизни узников – для такого просто не существует слов. Я постаралась показать читателям, что происходило в лагере. Хочу заверить, что, хотя персонажи и диалоги вымышлены, все случаи, описанные в романе, взяты из документальных материалов. Пожалуй, стоит кое-что перечислить, чтобы вы поняли, что я никоим образом не преувеличила варварскую жестокость хозяев Аушвица-Биркенау.

Пища, как показывали многие свидетели, была весьма скудной и ужасной по качеству – эрзац-кофе на завтрак, жидкий суп на обед и кусок хлеба на ужин. Как можно выжить на таком рационе, целый день занимаясь тяжелым физическим трудом, невозможно себе представить.

Условия жизни в бараках были такими варварскими, как я описала. Узники часто спали вповалку, десять человек на жестких деревянных нарах под маленькими рваными одеялами. Форма заключенных не соответствовала зимним морозам. Жестокость нацистов проявилась в том, что они лишили узников носков и ботинок, заставляя ходить в деревянных клогах на босу ногу. Эта «обувь», номера и бритые головы были призваны дегуманизировать заключенных. Неудивительно, что в лагере процветал черный рынок, на который попадали товары, «организованные» из Канады.

В больницах было еще хуже. Рвота, диарея, отсутствие туалетов, воды и дезинфицирующих средств – все это приводило к тому, что пациентам часто приходилось лежать в собственных экскрементах, а если они оказывались на нижних нарах, то и в экскрементах тех, кто лежал наверху. Крысы в лагерях отъедались до размеров кошек. Они грызли пациентов мертвых, но и живых тоже. Бороться со вшами было невозможно. Выживание в таких условиях – доказательство силы человеческого духа.

Эсэсовцы действительно устроили рождественскую елку. Узников выстроили перед ней, а потом им продемонстрировали груду голых трупов – рождественский подарок от администрации лагеря. Но пение рождественского гимна – это мой вымысел.

Селекция – еще один задокументированный, но совершенно невероятный по жестокости процесс. Биркенау сразу строился как лагерь смерти. Вновь прибывших разделяли на две колонны – более крепких отправляли на работу, слабых же прямо в газовые камеры. Обреченных обманывали – делали вид, что их ведут в душ (из эффективности, а не из доброты), но те, кто работал в лагере, никаких иллюзий не питали. «Селекции» происходили периодически и случайным образом. В любой момент любой заключенный мог отправиться на смерть.

Поезда. Мои героини, Ана и Эстер, прибыли в лагерь в апреле 1943 года. В то время поезда высаживали заключенных за воротами лагеря, но с мая 1944 года пути продлили до центра лагеря – вспомните прибытие Томаша, – чтобы ускорить процесс. Внутреннюю «платформу» можно увидеть и сегодня.

Марши смерти – хорошо известный жуткий пример жестокости нацистов вплоть до самого конца войны. Самые больные пациенты остались в лагере умирать. Станислава вместе с несколькими другими узницами уговорили нацистов оставить их с умирающими. Уходя, нацисты отключили электричество, заперли кухни и подожгли Канаду, чтобы оставшиеся не получили абсолютно ничего. Остались и дети, хотя трудно определить, сколько матерей могло остаться с ними. Некоторые сумели избежать маршей смерти, спрятавшись под грудами трупов, как это сделала моя героиня Наоми. Единственное, что я немного изменила, – это время. На то, чтобы вывести всех оставшихся заключенных на морозные дороги, ушло целых два дня, но я сократила процесс для драматического упрощения.

Воскресенья. У заключенных действительно были выходные дни – по воскресеньям их не отправляли на работу.

Информация о лагере. Когда весной 1944 года два беглеца, о которых упомянуто в романе, добрались до Словакии, они сообщили еврейскому совету о происходящем в Аушвице-Биркенау. Их сообщение было передано во Всемирный еврейский конгресс, но никаких действий предпринято не было, даже когда появилась новая информация от двух словаков, бежавших в мае. Союзники получили сведения в середине июня 1944 года. Тогда же были проинформированы нейтральная Швеция и Ватикан. Би-би-си, швейцарская пресса и американские газеты и радиостанции стали сообщать о немыслимых зверствах, творившихся в лагере, с середины 1944 года. Американские разведывательные самолеты фотографировали Аушвиц, но никаких иных действий не предпринимали.

Союзники не бомбили ни сам лагерь, ни ведущие к нему железнодорожные пути. Почему? Возможно, я не вправе комментировать, но, похоже, трагедию массовых убийств невозможно было остановить раньше, чем это произошло. Возможно, несмотря на все свидетельства, бесчеловечность Аушвица и других концлагерей была слишком чудовищна, чтобы в это можно было поверить, пока не увидишь собственными глазами.

Не только Аушвиц-Биркенау

Помимо жуткого концлагеря в этом романе присутствуют и другие места, о которых стоит рассказать подробнее.

Гетто Лодзи

К стыду своему, до работы над этим романом я мало что знала о гетто, куда сгоняли евреев во многих городах Европы, в особенности в Польше. Гетто Лодзи было одним из самых крупных и долго просуществовавших. Немалую роль в этом сыграла хитроумная политика старосты, Хаима Румковского. Гетто существовало с февраля 1940-го по август 1944 года. Сохранилось множество официальных документов и личных дневников обитателей гетто, рассказов выживших и потрясающих фотографий. Я настоятельно советую познакомиться с этими материалами, поскольку они более красноречивы, чем я.

Хотя большинство персонажей моей книги вымышлены, я постаралась максимально достоверно описать условия жизни в гетто. Еды хронически не хватало, а поступавшие продукты были ужасного качества. Топлива было еще меньше, и, чтобы согреться и приготовить еду, людям приходилось топить печи собственной мебелью. Гетто было переполнено с самого начала. Ситуация еще более ухудшилась, когда сюда стали доставлять людей из маленьких, менее прибыльных для нацистов гетто. Школы были закрыты, людям приходилось работать. С конца 1941 года очень многих евреев вывезли – сначала в душегубки Хелмно, потом в Аушвиц. Некоторых везли на работы, но большинство прямо на смерть.

Мой рассказ о людях, пытавшихся помочь обитателям гетто, основан на реальной информации. Станислава и ее близкие вошли в число смельчаков, которые решились бороться с нацистами.

Программа «Лебенсборн»

Эта жестокая программа была направлена на размещение детей с арийскими чертами в германских семьях для последующего воспитания в арийском духе. Тысячи детей были оторваны от родителей (особенно в Польше) и безжалостно отправлены в Германию, где их передали немецким супружеским парам или поместили в специальные заведения. Многие были настолько малы, что после войны вообще не помнили ни родителей, ни прежней жизни.

Добавьте к этому поразительную программу спонсируемой государством проституции. Молодых арийских женщин на оккупированных Германией территориях собирали в большие дома, где им предстояло совокупляться с «добрыми» арийскими мужчинами (обычно солдатами), чтобы производить детей для фатерлянда. Обычно женщин держали в таких местах до родов, иногда дольше. Детей отправляли либо в приюты, либо передавали супружеским парам на усыновление. После войны множество этих детей подверглись ужасному обращению. Особенно тяжелой оказалась ситуация в Норвегии, где их считали живым доказательством позорного сотрудничества. Жизнь их была ужасна.

Поиск «подходящих» детей в концлагерях был лишь малой частью программы «Лебенсборн», но не менее мучительной для матерей. Изначально отбирали только нееврейских детей. Но есть свидетельства того, что германские власти, обеспокоенные количеством погибших на Восточном фронте молодых мужчин, изменили условия, заявив, что блондины не могут быть настоящими евреями.

Трудно проследить судьбу многих взрослых, переживших ужасы Аушвица-Биркенау, но еще труднее с детьми. Несмотря на все мои усилия, я не сумела найти ни одной конкретной истории воссоединения матери и младенца, татуированного Станиславой и ее помощницами. К счастью, есть не менее трогательные истории детей, попавших в программу иным образом. Если родители сумели найти их, то не исключено, что с матерями воссоединились и дети из концлагерей. Но как бы мне ни хотелось соединить Эстер и Пиппу в конце этого романа, это было бы несправедливо по отношению к матерям Биркенау, пережившим ужасную утрату. Поэтому я решила «найти» только Оливию. В глубине души я надеюсь, что моя вымышленная героиня обязательно найдет свою дочь, но решать это будет каждый читатель.

Варшавское восстание

Героическое Варшавское восстание началось 1 августа 1944 года. Повстанцы хотели захватить центр Варшавы, чтобы расчистить дорогу для советского наступления с востока. Поляки выполнили свою роль, но Советы не вошли в город. Причины этого до конца неясны. Как бы то ни было, варшавянам пришлось долго сражаться в отсутствие пищи и воды. Осада породила самые серьезные проблемы, и в сентябре немцы вновь взяли город, убив множество людей.

Все гражданское население Варшавы было изгнано из города. Многие попали в трудовые лагеря в Германии. В городе погиб каждый десятый, в том числе муж и старший сын Станиславы. Смелое, но бесплодное Варшавское восстание – одна из множества трагедий Второй мировой войны.

Возвращение домой

Работая над завершением этой книги, я с изумлением узнала, какое множество людей месяцами и годами блуждало по Европе. Беженцы, эвакуированные, военнопленные, интернированные и обычные солдаты стремились вернуться домой. Многие даже не представляли, есть ли им куда – и к кому – возвращаться.

Я была рада узнать, что многие благотворительные организации занимались сложной и благородной работой по возвращению людей к их близким. Хорошо, что нацисты со свойственной им тщательностью вели документы, что позволило многое узнать о тех, кого они отправляли в концлагеря. При отступлении они попытались уничтожить эти документы, но не успели, и многое сохранилось. Эти материалы после войны использовали Красный Крест, Еврейский комитет и американская администрация по гуманитарной помощи и реабилитации.

В большинстве городов были созданы службы репатриации, особенно активно работали еврейские группы. После войны Лодзь стала крупнейшим городом Польши – подменной столицей вместо разрушенной Варшавы. Меня поразило, что уже в мае 1945 года в городе началась почти нормальная жизнь – даже театры открылись. Война закончилась для Польши раньше, чем для Британии, но это справедливо. Несчастная страна пережила страшные страдания. Истории, о которых я читала на записках, сохранившихся на стенах еврейского комитета Лодзи, невероятны и страшны. Очень многие так никогда и не нашли близких. Семьи так и остались разорванными войной.

Мне было очень важно, чтобы читатели могли проследить судьбы различных персонажей и в первую очередь Филиппа. Как и Эстер, Филипп – герой вымышленный, но история происходившего в Хелмно в конце войны основывается на реальных фактах. Когда в апреле 1944 года здесь возобновились массовые убийства, была создана команда рабочих по сжиганию трупов. Часть узников действительно занималась сортировкой имущества убитых, а группа талантливых портных перешивала одежду для семей эсэсовцев. Это позволило нескольким мужчинам дожить до того момента, когда Хелмно решено было зачистить из-за наступления русских.

История драматического бегства Филиппа и Ноя из кирпичного склада также основана на рассказах очевидцев. Тех, кто жил на первом этаже, застрелили, а те, кто оказался на верхнем, сумели бежать в лес. Это малая история надежды перед лицом чудовищной трагедии. Я с радостью ухватилась за нее, чтобы вернуть Филиппа в объятия Эстер в конце романа.

Благодарности

Писать эту книгу было нелегко. Я много раз сомневалась, имею ли право на это, но точно знала, что эту историю нужно рассказать. Мне бы хотелось поблагодарить потрясающих людей, которые помогали мне в работе.

Первыми в длинном списке, несомненно, должны быть мой редактор, Наташа Хардинг, и мой литературный агент, Кейт Шоу. Эти фантастические женщины помогли мне придумать идею «Акушерки из Аушвица» и рассказать о ней так, чтобы книга отразила ужасные страдания, пережитые людьми во время холокоста, и одновременно стала рассказом глубоко личным. Хотя главная героиня книги – это Станислава Лещиньская, Наташа и Кейт помогли мне так описать все, через что пришлось пройти этой замечательной женщине, чтобы получился роман, а не биография. Это они посоветовали мне создать образ Эстер и описать потрясающую реальную историю татуирования младенцев в тайной надежде найти их после войны. Кейт и Наташа, благодарю вас от всей души – без вас этого романа не было бы.

Хочу искренне поблагодарить всю талантливую команду издательства Bookouture за чуткое редактирование и потрясающую обложку. Все это помогло представить мою историю читателям в наилучшем виде. Я счастлива и горда работать со всеми вами.

Не могу не выразить благодарность моей писательской «команде», в частности Трейси Блум и Джулии Хьюстон, за советы, поддержку и вино… С милой Дебби Райнер мы познакомились в писательском ретрите в прошлом году, и это были поистине вдохновляющие дни. Поразительно, как многого можно добиться, работая с потрясающими и мудрыми людьми, готовыми дать полезный совет, когда уже готов биться головой о стену! Спасибо вам, дамы! Готовимся к следующему!

Огромное спасибо моим «помощникам-исследователям», Бренде и Джейми Гот, которые любезно отправились вместе с нашей семьей в Краков. Они оказали нам бесценную помощь в освоении польского пива, польской кухни и – самое главное – электрических скутеров! А если говорить серьезно, они поехали с нами в Аушвиц, и мы вместе ходили по лагерю, где люди переживали нечеловеческие страдания. Этот опыт одновременно и опечалил, и обогатил нас духовно. Мы не должны позволить, чтобы нечто подобное повторилось на нашей планете.

В Аушвице у нас был прекрасный гид, Дэвид Кеннеди. Это человек потрясающих знаний! Он любезно ответил на все мои вопросы в тот день, и я не раз связывалась с ним через мессенджеры в дальнейшем. Он посоветовал мне немало полезных источников. С его помощью я почувствовала себя на месте тысяч несчастных женщин, оказавшихся в Аушвице-Биркенау, и я бесконечно благодарна за это.

Главную мою благодарность я приберегла напоследок. Мой муж, Стюарт, был со мной на всем пути работы над этой и другими моими книгами. Он безропотно терпит мои ночные рабочие запои, тяготы работы по сбору информации и вечное желание поделиться очередной идеей и обсудить ее в самое неподходящее время. Ему приходится выслушивать мои новые идеи, рассказы о «потрясающих» вещах, о которых я узнаю. С ним я обсуждаю все сюжетные повороты. Если бы не его бесконечное терпение и прекрасное чувство юмора, не знаю, как бы он это выдержал. Он – моя надежда и опора в этом мире. Спасибо тебе, Стюарт.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением

о только что прочитанной книге.

Дорогой читатель!

Спасибо за прочтение этой книги. Специально для тебя мы подготовили допконтент об исторических событиях, описанных в этой книге.

Допконтент доступен по кьюар-коду ниже:

Примечания

1

Хупа – балдахин, под которым еврейская пара стоит во время церемонии своего бракосочетания.

2

Мазел тов, мазл тов («счастливой планеты-судьбы») – фраза на иврите, которая используется для поздравления в честь какого-либо события в жизни человека.

3

«Канада» – бараки, где сортировали вещи прибывающих заключенных; назывались так, потому что в представлении узников далекая Канада была изобильной и процветающей страной.

4

Гржанец – горячее темное пиво с яйцом, коричневым сахаром и специями, зимний напиток.

5

Колачки – песочное печенье с джемом.

Content

Анна Стюарт
Акушерка Аушвица.
Основано на реальных событиях

Пролог. Апрель 1946 года

Часть первая. Лодзь

Глава первая. 1 сентября 1939 года

Глава вторая. 19 ноября 1939 года

Глава третья. 8 февраля 1940 года

Глава четвертая. 9 февраля 1940 года

Глава пятая. 30 апреля 1940 года

Глава шестая. Июнь 1940 года

Глава седьмая. Рождественский сочельник 1940 года

Глава восьмая. Октябрь 1941 года

Глава девятая. Январь 1942 года

Глава десятая. Февраль 1942 года

Глава одиннадцатая. 1 сентября 1942 года

Глава двенадцатая. 12 сентября 1942 года

Глава тринадцатая. Февраль 1943 года

Часть вторая. Аушвиц-Биркенау

Глава четырнадцатая. Апрель 1943 года

Глава пятнадцатая. Апрель 1943 года

Глава шестнадцатая. Июнь 1943 года

Глава семнадцатая. Июнь 1943 года

Глава восемнадцатая. Июль 1943 года

Глава девятнадцатая. Сентябрь 1943 года

Глава двадцатая. Сентябрь 1943 года

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая. Рождественский сочельник 1943 года

Глава двадцать третья. 27 декабря 1943 года

Глава двадцать четвертая. 24 июня 1944 года

Глава двадцать пятая. 5 августа 1944 года

Глава двадцать шестая. 22 августа 1944 года

Глава двадцать седьмая. 7 октября 1944 года

Глава двадцать восьмая. 30 ноября 1944 года

Глава двадцать девятая. 17 января 1945 года

Глава тридцатая. 20 января 1945 года

Глава тридцать первая. 27 января 1945 года

Глава тридцать вторая. 28 февраля 1945 года

Часть третья. Лодзь

Глава тридцать третья. Март 1945 года

Глава тридцать четвертая. Апрель 1945 года

Глава тридцать пятая. Июнь 1945 года

Глава тридцать шестая. 1 сентября 1945 года

Эпилог. Апрель 1946 года

От автора

Исторические примечания

Благодарности

Примечания