Тьма. Том 1 и 2

Том 1

Пролог

— Полная жопа!

Мне оставалось лишь отчаянно завидовать старшим ребятам, отслужившим свои три года без приключений.

В их рассказах про службу самым страшным происшествием был прилёт какого-нибудь боярина с проверкой. А тёмные облака возникали только над гнёздами, которые время от времени появлялись поблизости от границы.

А сейчас…

Степь, наверно, никогда не была в этих местах настолько популярной. Точно нет! Даже когда тут кочевали кайсаки и другие тюркские народы, такие толпы в одном месте не собирались. А уж после того как в эти места пришла Тьма — земли и вовсе стали безлюдными.

Но всё в этом мире меняется. И жаль, что менялось оно у меня на глазах.

Ещё час назад я любовался бесконечными просторами, высушенными летним солнцем и покрытыми сухой травой, прибитой ветром к земле. А прямо сейчас — смотрел на бурлящую массу самых разнообразных, но неизменно отвратительных существ.

И все они сплошным потоком текли в сторону нашего опорника.

Опорная застава Русского царства на границе Тьмы всегда выглядит одинаково: шестиконечная звезда с прочными армированными стенами четырёх метров в высоту. Верхний край, будто древние крепостные бастионы, оборудован зубьями с бойницами и пластиковыми мостками для воев и орудий.

Такое укрепление рассчитано на сотню защитников. В нашем отряде есть десять миномётных расчётов, два скорострельных орудия и шесть пулемётов. Грозная сила против отдельных тёмных созданий, между прочим! Жаль, она кажется совершенно бесполезной, когда на тебя прёт нескончаемый поток монстров.

От этой мысли я крепче сжал в руках автомат — моё единственное оружие. Мне не повезло: я не попал в расчёты орудий, миномётов и пулемётов. И в водители тоже не попал. И оператором дронов не стал. Я был обычным стрелком, и моей задачей было прикрывать настоящую убойную силу опорника.

Автомат и длинный штык из хладного железа — вот и всё моё оружие. И нас таких было четыре десятка из сотни. Обычные вои-призывники, попавшие во внезапную мясорубку на границе с Тьмой.

Не так я себе представлял свою службу! Совсем не так!

Справа от меня раздался трёхэтажный мат нашего сотника. Скосив глаза, я увидел, как он жёстко распекает расчёт орудия. А ещё искоса поглядывает на армию Тьмы, которая всё ближе, и нервно кривит рот. Боялся наш командир… Тоже боялся, как и мы… Но виду старался не подавать. Наверно, он тоже не так представлял себе предпоследний год перед заслуженной пенсией.

Никто из наших не рассчитывал на своей шкуре, а не из школьных учебников узнать, что такое нашествие из Тьмы. Все мы хотели оттарабанить свой срок — а затем продолжить сытую мирную жизнь на просторах великой Руси.

Вот только судьба распорядилась иначе. Вторая по размерам на планете и самая опасная из всех, Монгольская Тьма очнулась от долгой, почти столетней спячки и выплюнула в нас сотни тысяч своих мерзких созданий.

Над этой бескрайней ордой, затягивая саваном голубое небо, шли тёмные облака. Ещё немного, и солнечному свету будет не пробиться через эту плотную завесу.

И в мрачном сумраке мы примем на себя первый удар нашествия.

— Не зеваем, м-мать! — ругнулся сотник. — Сейчас до первой метки доползут! Только промахнитесь мне!..

Рявкнули выстрелы миномётов, отправляя смертоносные подарки в далёкую массу врагов. Взрывы всколыхнули, но не остановили этот сплошной ковёр из живых существ. Где-то вдали бахнули ещё разрывы: это отстрелялась соседняя, сто двенадцатая застава.

— Страшно, брат? — услышал я слева от себя и глянул на Егора, пристроившегося у зубца.

Мы с ним были погодки. Вместе ходили в школу, вместе выпустились и вместе пошли отдавать долг Родине. Мы и в школе были хорошими приятелями, а во время службы — тем более, сдружились.

Обычно Егор был парнем весёлым, из тех, кто всегда готов позубоскалить. Но тут я по голосу понял, что ему тоже страшно. Да всем было страшно! Сколько там в начале двадцатого века, при последнем нашествии из Монгольской Тьмы, выжило стрелков на опорных заставах? Пять процентов?

А сколько выживет сейчас?

— Спросил так, будто сам не боишься… — буркнул я в ответ.

— Я⁈ — возмущённо переспросил Егор. — Я, брат, не боюсь!

— Ну да! — согласился я, добавив скепсиса в голос.

— Я, брат, очень боюсь… — признался Егор. — Очень-очень боюсь!

— Не смей! — потребовал я.

— Что? — удивился мой друг.

— Не смей очень-очень бояться! — пояснил я и улыбнулся, показывая, что это шутка. — Очень бояться можно. А очень-очень — нельзя!

— Так, разговорчики! — донёсся до меня голос десятника, и мы с Егором дружно заткнулись.

Снова ухнули миномёты, следом грохнул выстрел из орудия. Но и мины, и осколочно-фугасный снаряд лишь колыхнули море монстров. А спустя секунду страшная чёрная масса снова покатилась дальше, к нашей заставе.

— Не ссать, вои! — из наушника шлема донёсся бас сотника. — Прорвёмся! К нам отправили полусотню ратников в подкрепление! И «Чайки» пятые уже в воздухе.

Он, наверно, хотел нас подбодрить этой новостью. Так и у меня для него новость есть: не сработало, блин! Страх никуда не делся. Даже если ратники и успеют, то разве чтоб закопать то, что от нас останется и что ещё не съедят уродцы Тьмы.

Вот «Чайки» — а точнее, реактивные истребители «Чайковский-12» — эти везде успеют. Отработают по противнику и уйдут в тыл, на безопасные аэродромы. Может, ещё разок прилетят потом. Если нам очень повезёт.

— Жил-был мальчик Егор, — мой друг сделал паузу, а затем продолжил: — Вот сам и виноват…

— Все сами виноваты, — оценив шутку, улыбнулся я.

— Да невиноватые мы! — буркнул Миша, ещё один парень из нашего десятка. — Они, суки страшные, сами пришли.

— Вот-вот! Они пришли, а хоронить их всех нам! — согласился Егор. — А где?

— Скажу хоронить, и будете хоронить! — донёсся до меня голос десятника. — Степь большая, на всех места хватит!

— А нас как-то маловато для похоронной команды, Стёп! — откликнулся его зам.

— Это вас мало, если считать один час работы на каждого! — не согласился десятник. — А вот если вас умножить на семьдесят два — тогда очень даже много.

— А чего это нас на семьдесят два умножать, гын десятник? — осторожно уточнил Егор.

— Ну если сможете четверо суток без сна и отдыха копать, тогда умножай на девяносто шесть! — посоветовал десятник. — Так… Зубоскалить заканчиваем, всем готовность!

Степан Порфирьевич, наш десятник — милейший человек, если вдуматься! А если вдуматься чуть глубже, то деспот и тиран. Но мы его любили всем десятком. Сколько он наших косяков прикрыл во время службы — не сосчитать. Так что, если скажет копать от стены и до заката, будем копать.

Хотя, конечно, чтобы копать — надо выжить.

А выжить у нас шансов маловато.

Наши орудия били, не переставая. У ребят, наверное, уже стволы дымились. Да и соседние опорники не отставали. Я был уверен: на всей границе, куда пришёлся удар из Тьмы, не было сегодня ни одного идиота, который бы решил экономить боезапас.

Русское царство велико и обильно! И порядок в нём имеется. С тех пор как Рюриковичи перестали грызться промеж собой, и вовсе такой порядок навели, что всё работает как часы. Так что за нашей спиной — почти полмиллиарда населения. И где-то там, в тылу, уже сейчас в три смены готовят новые снаряды, мины и пули.

Нам подвезут всё: боеприпасы, медикаменты, одежду и еду. Нам только запасные жизни никто не подвезёт. И мои сослуживцы могут сколько угодно храбриться. Вот только я знаю, что шансов у нас очень мало. Практически нет.

Потому что в моей голове есть ещё одна жизнь, прожитая совсем в другом мире. И была она гораздо более насыщенной. Да и продлилась больше пяти десятков лет.

Впрочем, этого я никому не рассказывал. И, наверно, не расскажу. Потому что знать об этом необязательно ни друзьям, ни сослуживцам, ни даже моей местной семье.

Пусть я останусь для них обычным мальчиком Федей, который пошёл служить и сгинул на границе с Монгольской Тьмой.

«Впрочем, это в худшем случае!» — сразу же внёс я мысленную поправку.

Шансы выжить были. И я собирался использовать их на полную катушку. Поэтому в моей голове сформировался чёткий план:

1. Выполнить свой долг и убить как можно больше врагов.2. Выжить.3. Поесть.

Завтрак был давно, а обеда в ближайшее время не предвиделось. А значит, третий пункт вовсе не был лишним! Но главное было выполнить первый пункт, чтобы не напрасно исполнять второй и третий. А то, знаете ли, обвинение в дезертирстве и трусости — это такое позорище, которое даже простому вою не простят. Причём всю его оставшуюся жизнь.

Позади, на центральной вышке командного пункта, защёлкали дальнобойные егерские винтовки. Стас, Павел, Пётр и Ерёма сейчас старались выбить из рядов противника тех, кто мог командовать всей этой оравой, катившей на нас из степи.

— Внимание всем! Замечены тёмные! — пробасил сотник в наушнике. — При обнаружении уничтожить любым способом!

У меня как-то сразу вспотели руки. Стало ещё страшней. Тёмные — это бывшие люди. Те, кому особенно не повезло, и их монстры не просто растерзали, а в плен взяли. Бог весть, что там с ними делают во Тьме, но когда они возвращаются — то всецело этой самой Тьме преданы. А уж как заклятиями жарят! Нашим «меченым» и не снилось! Во всяком случае, из тех, кого я видел. Может, в столице, во Владимире, и есть такие же сильные «двусердые»… Но я-то во Владимире не был. А вот про тёмных — и читал, и от других воев слышал. Страшный противник…

Впрочем, удивляться нечему. Логика подсказывала, что они во время нашествия обязательно придут. Куда уж без них. Так что вдох-выдох, успокоиться… И крепче сжать в руках автомат. Новости от сотника — совсем даже не новости.

И только я в это поверил и чуть успокоился, как один из тёмных нанёс удар по нашей заставе.

— Атака кудесника! — успел предупредить сотник. — В укрытия!

Над массой врага сформировался светящийся шар, который, шипя и плюясь, понёсся по воздуху в сторону стен. В последний момент он раскрылся, как смертоносный бутон — и обрушил на наши позиции дождь из острых ледяных снарядов. Для броников и шлемов нестрашно. Но если такой вонзится в плоть, рана будет очень неприятная…

— Вот сука тёмная! — ругнулся Егор, которому прилетело по шлему.

— Не высовывайся! — посоветовал я ему.

— А стрелять как? Жопой? — ехидно уточнил он.

— Если сможешь, жопой и стреляй! — одобрил план действий я.

Мог ли я не оказаться в этот жуткий день здесь, в бывших кайсакских степях?

Мог.

Чисто теоретически, конечно.

Мог бы пойти учиться в пандидактион, получив там высшее образование. И тогда меня от военной службы освободили бы.

Мог бы уплатить рабочий налог, если бы нашёл хорошую работу. И тогда меня тоже от службы освободили бы.

Мог просто быть умнее: получил бы баллы повыше на экзаменах в госгимназии — и попал бы хоть и на службу, но не на границу.

Чего уж там, я мог бы и сам выбрать другое место! В конце концов, вовсе не обязательно именно на границе служить.

Хотя давайте начистоту… На самом деле, с шести лет выбора у меня не было. Просто именно в шесть лет я впервые столкнулся с Андреем Петровичем Рыбаковым. Воспоминания из его жизни ворвались в мой мозг, как цунами… И с тех пор регулярно плескались в моей голове, как бы я ни пытался задраить люки.

Скажем честно: чужие воспоминания в твоей голове — это не слишком приятно. Особенно когда тебе всего шесть лет.

И да, обычно они приходили по ночам, когда я спал. Но беда в том, что Рыбаков, в отличие от мальчика Феди, прожил пятьдесят два года. И прожил их в похожем, но совсем другом мире. Мире, где нет Тьмы. В мире, где Русь прошла долгий путь в окружении человечества куда более многочисленного, чем здесь.

Там у Руси была другая история, другие обычаи и даже другое название. Там всего добивались с помощью науки и технологий, а не с помощью кудесничества. И тот мир, как и воспоминания о нём, казались куда реальней того, что окружало шестилетнего Федю.

Долгих десять лет я жил в двух мирах. В одном я был ребёнком и только пошёл в гимназию, а в другом — молодым военным. В одном я постигал основы физики и химии, а в другом — сначала работал в госорганах, спасая разваливающуюся страну, а потом занимался бизнесом в уже развалившейся стране.

Это, знаете ли, сильно мешает в жизни… Почему? Ну сами представьте… Вы задаёте взрослым странные вопросы. Вы иначе воспринимаете мир. А ещё, против всякой логики — и детской, и попаданческой — мало интересуетесь тем, что происходит вокруг.

Потому что в голове у вас — и без того одна сплошная каша. А вам надо найти в этом сумбуре воспоминаний себя самого. Очень-очень надо!

На вопрос, как называется столица Руси, я на автомате мог ответить: «Москва» — и только потом понять, какую чушь сморозил. Да, конечно, частенько это принимали за шутку… Уж слишком бредовой была даже мысль, что маленький Москов может быть столицей Руси. Но иногда на меня всё же смотрели, как на идиота.

И репутация у меня в школьные годы была тоже… Не самого, в общем, большого умника!

Сначала я и вовсе решил, что я — это не я, а тот самый Рыбаков. Особенно когда его воспоминаний в моей голове стало куда больше, чем своих, Фединых. А потом научился как-то разделять, где я, а где он. Ну и очень пытался понять, что за фигня вообще со мной происходит. Был даже момент, когда я пришёл к выводу, что я обычный псих, и меня надо лечить…

Но, слава Всевышнему, лечиться не пошёл. И только к шестнадцати годам я понял, что я — это я. Я мальчик Федя из небогатой многодетной семьи. Тот мальчик, у которого умер отец, когда ему было двенадцать. Тот мальчик, который пытался помочь матери тянуть семью, хотя и самому тяжеловато было.

И я — это Рыбаков. Тот, который прожил бурную жизнь. Воевал, служил в органах, занимался бизнесом, зарабатывал хорошие деньги, не имел детей и семьи — и умер оттого, что некому было его по спине треснуть, когда он подавился.

Я был ими двумя. Рыбаковым в прошлом, Федей — сейчас. И у меня была новая жизнь. А значит, надо было прожить её лучше, чем удалось Рыбакову. К тому же, с высоты его возраста я точно знал: один час в юности, потраченный с пользой, а не на беготню по девчонкам, стоит целой недели усилий во взрослом возрасте.

И я принялся навёрстывать то, что пропустил за предыдущие десять лет… Вот только было поздновато. Возраст призыва в армию Руси — семнадцать лет. И за год я не успел что-то заметно изменить… Да ладно, я ровным счётом ничего не успел изменить! Поэтому, едва покинув гимназию, поступил на службу в Военный Приказ своего города. Других вариантов не было: подготовиться к экзаменам в пандидактион я уже не успевал. А на рабочий налог не хватало денег.

И какой у меня был выбор? Служба в отдалённых гарнизонах, где-нибудь на границе с саксами и ромеями? После которой я вернусь домой таким же неудачником без гроша в кармане? Или служба в где-нибудь в тылу, с теми же перспективами?

Но у меня за спиной была очень уставшая мама. А ещё младший брат и целых три сестры.

В пограничье с Тьмой платили неплохо. Сто четыре рубля и сорок одну копейку в месяц. За три года службы я как раз накопил бы на новый дом для семьи. К тому же, здесь я получал целую кучу льгот для дальнейшего обучения и трудоустройства.

А ещё теперь моя жизнь была застрахована на пять тысяч рублей. Так что даже умри я при исполнении долга — всё равно бы помог семье.

Выбор был очевиден! Выбора у меня не было!

Вот так, шагая по этой дороге-без-выбора, я закономерно пришёл на эту заставу на границе с Тьмой.

Закономерно дождался третьего года службы.

И так же закономерно оказался лицом к лицу с ордой нашествия…

Это был закономерный итог, предопределённый множеством обстоятельств. А вот дальше я мог подёргаться и постараться что-то изменить…

«Если выживу!» — напомнил себе я, прячась за зубцом от очередного ледяного снаряда.

— Да сколько ж можно! — возмущённо просопел Славка, ещё один мой сослуживец.

— Отставить унывать! — рявкнул десятник.

— Да я и не уныва… — начал было Славка, но осёкся.

— А-а-а-а! Сука! — возмутился Егор, когда тело парня завалилось в его сторону, а ботинки залило кровью. — Гын десятник, Славка того!..

— Вижу, что он того! — рявкнул десятник, хватаясь за таблетку наушника. — А ну пригнулись все!.. Третий десяток — один мёртвый.

Вовремя он приказал пригнуться, к слову… В следующую секунду на наше укрепление налетел целый смерч! И всё бы ничего, вот только он был с начинкой: целой кучей большущих булыжников, которые неизвестно откуда сюда принесло.

Сам-то смерч нам вреда причинить не мог. Стоило ему добраться до стены, как наконец-то включили щит заставы. Он был похож на мыльный пузырь. Этот щит легко пропускал снаряды: и врага, и наши, а вот любое вражеское колдовство рассеивал. Так что от смерча и следа не осталось. А на наши позиции просто обрушился град из камней.

Вот только Славку это уже не могло вернуть. Как и ещё троих ребят, которым с разгона поотрубало головы острыми краями булыжников.

За стеной слышались крики и рёв приближающейся орды. А грохот взрывов теперь и вовсе оглушал.

До контакта с противником оставалось совсем чуть-чуть.

И я сжимал свой автомат, как утопающий хватается за спасательный круг.

Том 1

Глава 1

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Феномен Тьмы Андрею неизвестен… (ля, какой же у меня тут почерк [замарано] — пусть будет ужасный!.. но так даже лучше! из-за почерка точно никто не прочтёт… все и так думают, что я типа делаю вид, что пишу, потому что рукописный русский Андрея тут никому непонятен… надо перестать материться, даже под нос… местные не все слова знают).

Феде уже двенадцать лет. Их учат истории, но про Тьму мало что объясняют. Вот, мол, пришла в двенадцатом веке – и всё. Теперь она есть, и с ней надо сражаться.

Однако кое-что я всё-таки раскопал в общедоступных источниках.

Тьма пришла сразу и по всему миру. Ещё в конце десятого века её ростки появились в разных частях света, но преимущественно в северном полушарии. И только два ростка возникли в южном — в Африке и Австралии (здесь этот материк называют Омавронотос или Нам… ВАЖНО! нет никакой Австралии!.. и Австрии тоже нет!).

Какое-то время Тьма развивалась как очаговые локальные образования. А потом вдруг начала расти. Причём везде одновременно. Опять же, так говорят (х. з., правда это или нет, но правду хрен раскопаешь).

…

В первые десятилетия войны против обитателей Тьмы у людей было только хладное железо и сталь (хладное железо лучше, но говорят, оно хрупкое и быстро ржавеет). Правда, и сами отродья Тьмы, как я понимаю, были так себе бойцы. Сейчас таких уже и не осталось — все стали сильнее. Небось, витамины жрали пачками. Но для людей тех времён отродья, даже слабые, были, типа, страшными чудовищами. И чем сильнее какой-то народ противостоял Тьме, тем сильнее давила Тьма, и тем быстрее появлялись «меченые». Но тем народам, кто оказался рядом с Сердцем Тьмы — вот им реально не повезло.

Чукчи, монголы, индейские племена — исчезли практически полностью. Восток и север Китая (тут он — Чжунго) пуст. Средняя Азия — под Тьмой. Все народы Скандинавии остались только в истории и Винланде. Северная Америка (здесь — Винланд) почти поглощена. Сибирь — пуста и полна преобразившегося зверья. А те страны и народы, которые сумели выжить, вынуждены поддерживать у себя сильно централизованные диктатуры.

…

Тьма растёт, выплёвывает из себя монстров. Местные люди бьют монстров всем, чем могут. Некоторые становятся «мечеными», хотя официальное их название — одарённые, двусерды. У них вроде как второе сердце формируется, которое позволяет использовать какую-то «теньку» или «тень», колдовскую энергию. Сам я таких пока не встречал. Но местные технологии работают на «теньке» наравне с привычными мне видами энергии.

Некоторых людей, попавших во Тьму, она обращает в тёмных. Это тоже люди, но уже не люди. Они выполняют роль полководцев и меченых для Тьмы. Вот, пожалуй, и всё, что можно про этот феномен разузнать. И это удивительно! Потому что тут из-за этой Тьмы всё пошло через задницу, а ей в школе уделяется меньше времени, чем распрям Рюриковичей!

Впрочем, с Тьмой я ещё могу познакомиться. Говорят, что служба тут почти для всех обязательна.

— Всё! Последняя! — пулемёт ещё всаживает очередь за очередью в наступающую орду, а расчёт уже сообщил, что патроны скоро закончатся.

Это была плохая новость. Потому что новые снаряды взять неоткуда. А значит, пулемёт вот-вот превратится в обычный кусок железа, который больше незачем защищать. Как до этого случилось с артиллерийским орудием, когда закончились снаряды. Пока ещё бьют миномёты, пока ещё стреляют пулемёты, но скоро шквал из стали и свинца станет слабее.

Мин хватит ещё на пару дней. Так сказал интендант в столовой, где у нас теперь и место для сна, и место для еды, и последнее прибежище. Форт, имеющий форму звёзды с шестью лучами, три луча уже потерял. И тот луч, который защищает мой десяток, тоже скоро потеряет.

Совсем рядом хлопнула молния, заставив двух человек схватиться за уши и застонать, упав на настил. Меня тоже слегка контузило и сбило с ног. Но я был дальше — мне повезло.

Тёмные били, не переставая. Купол над заставой постоянно дрожал, как готовый лопнуть пузырь. Но мы держались. Всё ещё держались. Хоть часть тёмного колдовства и прорывалась через щит.

Шёл третий день нескончаемого боя. Рядом со мной в край стены вонзились серые когти очередной твари. Я подтянул к себе автомат и замер, дожидаясь шанса на удачный выстрел. Рядом сейчас нет никого, кто мог бы мне помочь.

Вот что-то заскребло за стеной, послышалось пыхтение — и над краем стены показалась огромная мохнатая башка, с круглыми как у филина глазами. В голове тут же всплыло справочное описание этого уродца. Таких называли паскудью. Очень неприятные существа. Передвигаются тихо, почти бесшумно, ловкие, с крепчайшими когтями, которыми могут бетон крошить. А вот броня у них слабая. Выстрел в голову, промеж глаз — почти гарантированная смерть.

Я надавил на спусковой крючок, и автомат плюнул короткую очередь. Пули легли кучно — все между круглых глаз. Уродец дёрнулся, и голова над стеной пропала. А следом, через пару секунд, со скрежетом сорвались вниз когти.

— Дерьмо… — прошипел я, заставляя себя кое-как подняться с настила для стрелков. — Миша, ты как?

— А-а-а… — тот лишь стонал.

Я протянул руку и потряс сослуживца. Миша вскинулся и, посмотрев на меня шальным взглядом, замотал головой.

— Ты как, Миша? — снова спросил я.

— Не… Не слышу, Федь! — отозвался тот. — Ваще не слышу…

— А-а-а! Мать! — прямо за Мишей появилась очередная лапа. — Пригнись!

Миша не слышал, но пригнулся, когда я вскинул автомат, наводясь ему за спину. Вслед за лапой из-за стены вылезла и отвратительная харя. Длинные челюсти, острые зубы и синий язык, как у жирафа. Вульф. Очередной солдат орды Тьмы. Один из самых слабых и многочисленных. Можно бить в голову, можно в сердце.

Та-та-та! Автомат плюнул очередь, и голова скрылась за парапетом.

Отчаянно застрочил пулемёт на своей позиции, посылая длинную очередь в пролом на стене, куда пёрли враги. Жахнула мина, и в воздух взлетели ошмётки тварей вперемешку с землёй.

— Эй! Ты меня слышишь⁉ — я добрался до второго контуженного.

И, каюсь, немного позавидовал его броне и оружию.

Ратник Ишимского княжества в штурмовом костюме. Он еле ворочался: молния ударила в стену уж очень близко к нему. Но помирать вроде не собирался. Я потряс его за плечо, и ратник пару раз прикрыл и открыл глаза, а затем успокаивающе кивнул: мол, всё хорошо.

— Федя-а-а! — отчаянный крик Миши заставил развернуться на сто восемьдесят градусов.

Прямо на меня летела хищная морда на длинной шее. Про таких тварей я, кстати, вообще ничего не знал. Если они раньше и встречались в пограничье, то в классификатор ещё не попали.

Морда раскрыла полную зубов пасть, а я надавил на спусковой крючок.

Та! Та! Тк!..

Автомат выпустил две пули, заставив морду чуть замедлиться, а вот с третьей пулей вышел конфуз: патроны кончились. И самое неприятное — не убил. Морда по-прежнему надвигалась, и всё, что мне оставалось — пустить в ход штык.

Я ударил из неудобной позы, по неудобной траектории — но прямо в пасть, в верхнее нёбо. Правое плечо полыхнуло болью, а железо штыка жалобно тренькнуло, обламываясь. Я отпрянул, выставив автомат вперёд. Правое плечо снова вспыхнуло болью. Но напавшее на меня существо уже потеряло ко мне интерес.

Пуская пастью дым, оно мотало головой и выло. Хладное железо штыка сделало своё дело. И теперь буквально испарялось внутри этой башки, отравляя кровь чудовища смертельным для него ядом.

Резко затрещал автомат ратника. Пули били в башку, в длинную шею. Правда, не убивали. Похоже, этому выродку Тьмы было плевать на такие раны. А вот мой штык — другое дело. Он убивал монстра медленно, но верно.

— Отходим!!! — ратник заорал мне прямо в ухо, схватив за правое плечо.

Плечо откликнулось болью, и я зашипел, скосив глаза. На форме расплывалось кровавое пятно. Да и круглая дырка в ткани намекала, что один из зубов уродца меня-таки зацепил. А значит, нужно колоть антидот, обезболивающее и обеззараживающее.

Вот только времени не было. В ухе трещал наушник, передавая команду «отход». То же самое орал ратник. Вои покидали позиции, оставляя на площадке бесполезный теперь пулемёт без патронов.

— Давай!!! Вставай! — ратник буквально заставил Мишу подняться.

А я, кривясь от боли, встал сам. Встал — и тут же пришлось снова падать, наплевав и на боль, и на новые ушибы… Просто я успел краем глаза заметить, как преодолел защитный купол какой-то огненный болид, летевший прямо к нам. Я даже успел прокричать Мише и ратнику, чьего имени не знал:

— Атака кудесника!.. Атака!..

Они не услышали.

Они сами орали, чтобы докричаться друг до друга.

Да и вокруг стоял постоянный грохот. А мой голос неудачно выдал петуха…

И, лёжа на настиле стены, укрытый парапетом, я выжил. Снаряд ударил совсем близко, расплёскивая смертельный огонь во все стороны. Я — выжил. А вот Миша и ратник — нет.

И мне оставалось надеяться, что в те недолгие шесть секунд, пока они прогорали до костей, им было не слишком больно. А на седьмой секунде рядом упал автомат Миши, четыре ноги и груда пепла с костями.

Я перевернулся на спину, сбивая вспыхнувшие на ней язычки пламени. А потом вцепился в Мишин автомат и пополз прочь.

— От-щ-щ-щ-им! Сед-щ-щ-щй щ-щ-щ-щток! — шипел поломанный наушник.

С настила для стрелков я буквально скатился. Сил идти почти не осталось. Кровь текла по руке тёплым ручейком и капала с пальцев, сжимавших оставшийся без штыка автомат. Второй автомат я держал левой, стараясь уберечь такой полезный штык из хладного железа. Ломкие они, заразы!..

Пока пересекал открытое пространство внутреннего двора, огибая туши убитых монстров и людей — сверху строчил пулемёт, выпуская остатки ленты. Я боялся, что не дойду. Но меня подхватили чьи-то руки и потащили к воротам в центральную часть крепости.

За спиной с грохотом взрывались мины, мешая трупы и землю в отвратительную кашу. Так надо! Солдаты Тьмы едят и лечатся. Но есть вперемешку с землёй они не станут.

— Седов, едрить тебя! Живой? — Степан Порфирьевич выскочил из ворот, помогая затащить меня внутрь.

— Миша мёртв, гын дес! — экономя дыхание, отозвался я.

И даже попытался выпрямиться.

Седов — моя фамилия в этом мире. А странное обращение к десятнику — дань боевой обстановке. В моей прошлой жизни шутили, что чем короче речь в боевых условиях, тем эффективнее работает армия. В принципе, оно и здесь так же. Поэтому и не пытались в бою выговаривать «господин десятник», а сокращали до «гын дес».

— Да как⁈ — взвыл Степан Порфирьевич. — Вы же рядом были!

— Кудесник… Огнём… — пояснил я. — Мишу и ратника…

— Что с плечом? — десятник увидел рану, и трупы его резко перестали волновать.

— Зубом проткнула какая-то дрянь… Неизвестная… Нужно…

— Тащите его в лекарню! — коротко приказал он кому-то.

И меня потащили. Сил шевелить ногами-то уже не осталось. Я, конечно, пытался — хотя бы из чистого упрямства и гордости. Но это так, если честно, больше для виду.

— Федя! Федя, ты как? — подбежал Егор и занял место по правую руку, заменив бойца из другого десятка. — В лекарню?

Это он у второго моего «носильщика» спрашивал. Тот, видимо, ответил кивком, потому что слов я не услышал.

— Пошли, брат! Пошли! — подбодрил меня Егор. — Дыра в плече — это фигня. Главное, что голова цела! Будет, куда есть!

— Ага! — я невольно улыбнулся дурацкой шутке.

— Вот! Я всегда знал, что ты любишь поесть! — тут же нашёлся Егор, раскрывая дверь лекарни и помогая втащить туда мою тушку.

Внутри меня усадили на стул. Подскочил санитар, осмотрел и ощупал плечо, пока я морщился и пытался сдержать слёзы боли.

— Давайте его на кушетку! И форму режьте! — приказал санитар. — Надо плечо обработать.

Форму Егор срезал армейским ножом. И зло выругался, когда моё плечо, наконец, оголилось. Я скосил глаза и понял: есть веские причины. На коже вокруг дырки проступала тёмная сеточка вен. Очень нехорошего вида.

— Это ничего, брат… — ободрил меня Егор. — Ща вколют тебе что-нибудь убойное, и пойдёшь на поправку!

— Что тут? — подошёл лекарь, глянул на плечо. — Вены проступили — плохо. Ванька, антидот тащи! И обеззараживающее! И… Противовоспалительное! Витамин! Обезбол! Сшиватель! И стимулятор!

— А стимулятор-то зачем? — удивился Егор.

— Господин сотник сказал всех раненых обратно на ноги ставить, — пожал плечами лекарь. — А больше ничего не знаю.

— Федь, ты держись! Сейчас тебе хорошо сделают! — бросил мне Егор, прижимая руку к уху с динамиком.

В моей поломанной таблетке тоже что-то шипело голосом сотника. Вот только ни единого слова разобрать не удалось.

— Чего там? — спросил я, когда шипение утихло.

— Сказал, что будем отходить, — Егор нахмурился. — Вроде как лучи подорвут сейчас. Останемся в центре и попробуем прорваться на сто двенадцатую заставу.

— А толку-то? — нашёл я в себе силы удивиться.

— Говорят, там ещё боеприпаса полно. Им буквально за день до этого склады под завязку набили, — пояснил Егор.

— Мишку сожгло… — нашёл я момент, чтобы сообщить другу. — Только ноги остались и автомат, вот… А мне бы патронов.

— Я сейчас на склад сбегаю, возьму тебе и себе. И сдам автомат без штыка, — согласился Егор.

— Лучше штык переставь, я к своему привык, а мне… — не договорил я, чувствуя, что ворочать языком всё тяжелее.

Но в этот момент появились лекарь с санитаром и взяли меня в оборот, не дав договорить. Уложили на кушетку, вкололи антидот, анестезию, обезбол и ещё что-то. Плечо занемело быстро. И когда, стягивая края раны, заработали сшивателем — я хоть и чувствовал боль, но хотя бы не так остро.

А потом мне в задницу вкололи стимулятор, и в голове резко прояснилось. Я, наконец, начал осознавать себя не безвольным телом, а вполне даже человеком. Просто немного побитым. И слегка покусанным.

— Всё, Седов, свободен! — лекарь указал на дверь, куда как раз втаскивали ратника, истекающего кровью. — Так, что тут у нас?..

Про меня сразу же забыли. Лекарь метался от больного к больному, как наскипидаренный. Да я и сам понимал, что не стоит лишние секунды койку занимать. Встал, подхватив остатки одежды, и переместился на один из стульчиков у стены.

Через несколько минут вошёл Егор: с новой формой, броником, таблеткой наушника и сумкой с патронами.

— Давай, Федь! У нас десять минут! — сообщил он. — Только что назначили сбор на восточной стене. Будем стрелять, пока наши побегут на сто двенадцатую. Ну а мы уже потом, за ними…

— Дофига бежать-то… — устало заметил я.

— Километр где-то, — согласился Егор. — Но сейчас миномёты отработают, чтобы расчистить путь. И из сто двенадцатой поддержат.

Когда мы с другом забрались на стену центральной секции, у ворот уже тарахтели вездеходы, забитые под завязку. А на складе загружали грузовики. Видимо, командование решило забрать всё, что может оказаться хоть немного полезным.

Когда начинался этот бесконечный бой, никто не рассчитывал, что Тьма приготовит так много сюрпризов. За пару дней до нашествия и вовсе приезжал регулярный конвой с припасами, но тогда-то на складах хватало всего.

С началом боёв орда текла мимо, изредка огрызаясь на наши попытки её остановить. У неё были иные цели, помимо уничтожения опорных застав. Мы просто пытались задержать, а они — пройти дальше.

В первые сутки несколько раз прилетали «Чайки»: сбрасывали бомбы, выпускали ракеты, били из пулемётов. А потом появились какие-то новые летающие отродья Тьмы, и «Чайки» больше не возвращались.

Один раз к нам прорвалась «вертушка»: скинула последние запасы снарядов и пулемётных патронов. А потом связь пропала. И орда взялась за нас всерьёз. Мы думали, что и часа не проживём, но враг накатывал на стены волна за волной, а мы держались.

Сколько на моём счету было тёмных уродцев? Я уже и не помнил: сбился со счёта ещё на первом часе активного боя. Стрелял, стрелял, стрелял — и как-то само получалось, что и попадал часто, и убивал много. Даже заслужил похвалу от Степана Порфирьевича.

Только всё это было ненужным, неважным… Важным было только стрелять и убивать врага. Где-то там, в пригородах Ишима, были мама, брат и сестрёнки. И в ту сторону рвалась орда, чтобы устроить кровавую баню.

Рыбаков Андрей служил. Но служил он в такие времена, когда о подобном думали чисто умозрительно. Вроде как отстаивали интересы страны, но не все понимали, что это за интересы, и почему их надо отстаивать так далеко от дома. И только тут, став Фёдором, я вдруг понял, почему у моего народа — и в той жизни, и в этой — не принято отступать.

Да некуда просто! Здесь шаг назад, там прыжок в сторону — и вот враг уже рвёт твоих родных, разоряет города и веси, жжёт поля и огороды. И кому ты нужен тогда? Живой, но никого не защитивший?

В общем, втянулся я… Перестал обращать внимание и на разрывы мин, и на треск выстрелов. Весь мой мир сжался до размеров прицела, который выхватывал цели из серой бурлящей массы. Я убивал их и искал очередную цель. И так снова и снова…

— Ёлки-моталки… Как тут прорываться-то? — оценил Егор панораму, когда мы оказались на стене.

Восточный луч ещё не был взорван: его пока что организованно покидали бойцы. Там стояли два миномёта, и прикрывали их теперь только ратники. Десяток стрелков на этом луче орда выбила. Если бы Ишимское княжество не прислало подкрепление, нас бы смели ещё в первый день, и никакие орудия бы не помогли.

Впрочем, и от нашего десятка мало что осталось. Степан Порфирьевич, его заместитель с позывным Сокол, я, Егор и Тихомир. Последний был тем ещё козлом, если честно. Его не любили за трусость и подхалимство. И он старательно оправдывал свою репутацию. У меня дыра в плече и порез на ноге. У Егора левая рука с десятью швами. А на этом — ни одной царапинки: ни разу не видел его в первых рядах.

— Сапёры пошли! — кивнул Егор вниз, на луч.

— Ну, значит, уже скоро… — вздохнул я и посмотрел вдаль, на сто двенадцатый опорник.

Там как раз били по протекающей мимо реке тварей Тьмы. Стреляли бодро, из всех стволов. А ещё в сторону орды летели огненные шарики.

— Это «меченый» так? — поинтересовался я.

Егор не ответил, зато Сокол снизошёл:

— Он… Пробился к ним вчера с отрядом сто шестой заставы. Купол укрепил, паскуд отогнал. Поэтому мы и решили к ним перебираться.

— Ясно, — кивнул я.

— Выше носы, молодые! Не ссым! — ободрил Степан Порфирьевич. — Выстоим, не впервой!..

— Так точно, гын десятник! — браво подлизнул Тихомир.

Смерив его неприязненным взглядом, Сокол молча покачал головой.

Внизу сапёры закладывали взрывчатку под опорные столбы. В них, кстати, для этого даже были предусмотрены штатные ниши. Опорники нередко избавлялись от своих лучей именно так: и конструкции стен быстро складывались, и враги массово гибли.

Правда тут, на границе Монгольской Тьмы, такого ещё не делали. Когда придумали механизм и обновляли конструкцию застав, Тьма спала. И никто не знал, что происходит в глубине её территорий, укрытых тёмным облачным пологом.

А она просто готовилась к новому нашествию. И не просто нашествию, а с применением новых существ, выведенных ей где-то там, за бескрайними полями густой травы. Оказалось, в этот раз Тьма приберегла для нас летающих монстров и новые виды отродий. Она всегда поступала так: сталкиваясь с новыми видами вооружений, приводила новых, ещё более невиданных уродцев.

— Всё! В укрытие! — приказал десятник, присаживаясь за зубцом парапета. — Сейчас будут отходить и рванут.

Я, Егор, Тихомир и Сокол послушно заняли места за зубцами. Застучали ботинки по мосткам — это последние защитники луча бежали на центральное укрепление. Миномёты дали дружный залп под стену, где уже скапливались, почуяв слабину, отродья Тьмы.

Затрещали ворота, на которые навалилось что-то большое.

— Прикрываем отход! — раздался в наушнике голос десятника.

Степан Порфирьевич первым высунулся из-за зубца и начал стрелять короткими очередями. Я проверил автомат, привстал на одно колено и высунулся. На дальней стороне луча кишели отродья Тьмы. Десятки вульфов успели взобраться на парапет и теперь гнались за отступающими ратниками.

Короткая очередь — труп. Короткая очередь — ещё труп. Я сжал зубы и стрелял. Каждый убитый вульф отдавался болью в правом плече. Анестезия отошла, и теперь рана давала о себе знать. Но я терпел и стрелял.

Если доберёмся до сто двенадцатой заставы — ещё успею отлежаться. А нет — так и болеть нечему будет. Трупы они вообще не сильно болезные. И, оптимистично подбадривая себя такими мыслями, я снова и снова жал на спусковой крючок.

— Подрыв на счёт раз! — послышался в наушнике голос радиста. — Пять!..

Короткая очередь — труп. Короткая очередь — труп.

— Четыре!.. — оповестил бойцов радист.

А я тем временем дошёл до какой-то фантастической эффективности в стрельбе. Каждые три пули забирали одну никчёмную тёмную жизнь. Короткая очередь — труп. Перезарядка. Короткая очередь.

— Три!.. — прозвучал в ухе отсчёт.

Я не мог остановиться. Переключил на одиночные, чтобы не расходовать боезапас. И всё равно каждый выстрел — труп. И плевать, что ноет плечо и грудь. Мне надо убить как можно больше отродий! Они убивали нас — я их.

— Два!.. — голос радиста чуть отрезвил мою ярость.

Я поспешно отстрелял остаток патронов в магазине, вышибая тварей на стене. Пусть дохнут! А потом, не дожидаясь, когда прозвучит «раз», укрылся за зубцом, чтобы перезарядиться.

— Раз!..

Взрывы слились в одну сплошную канонаду. Стену ощутимо тряхнуло. Дружно хрустнули крепежи внешних панелей, а сами они полетели в стороны. Застонал каркас стен, безжалостно сминаясь под собственным весом.

— Не зеваем! — рявкнул десятник. — Продолжать огонь!

Когда я высунулся из-за парапета, луча уже не было. Он разложился в стороны, оставив по центру проезд для транспорта. На месте стен вповалку лежали трупы отродьев. Но новые чудища уже бежали к стене центральной секции заставы

И снова я чувствовал ярость, давя на спусковой крючок. И снова четыре пули из пяти находили свою цель. Кажется, на меня даже косились, заметив странное поведение. А я просто стрелял, сжимая зубы и уничтожая одну тварь за другой.

Грохнули разом миномёты во дворе, со свистом перед стеной опустились мины, раскидывая врагов. Далёкие хлопки зазвучали и откуда-то со стороны сто двенадцатого. За считанные минуты силы артиллерии превратили пространство между двумя опорными пунктами в выжженную полосу пустыни, заваленную уродливыми обгорелыми трупами.

Орда отхлынула, не желая так бесполезно и бездарно умирать. А мины взрывались снова и снова, отгоняя врага. Дрожал под ударами заклятий щит нашего опорника. Я, конечно, не меченый, но даже я вижу, что ему недолго осталось.

А во дворе шли последние приготовления к прорыву. Два броневичка, древних, как дерьмо мамонта, тарахтели моторами и крутили стрелковыми башенками. Боезапас этих машинок был небольшой, но на прорыве они себя ещё покажут.

Рычали грузовики, выезжая со склада и становясь в колонну. Остатки сотни бежали занять свои места на броне и в кузове.

И только десяток человек на стене ещё продолжал вести огонь. Всё, что осталось от четырёх десятков прикрытия… Даже ратники грузились во внедорожники, оставляя нас работать по врагу.

И мне было горько и обидно. Я понимал, что прикрывать нас никто не станет. Мы будем уходить сами, и надеяться остаётся лишь на свою меткость, везучесть… Ну и силу хладного железа.

Том 1

Глава 2

«Ишимский Вестник», 24 июля 2033 года.

«ТЬМА ИДЁТ НА СЕВЕР»

Наш специальный осведомитель в зоне Тьмы, Андрей Виленский, сообщил о массовом нашествии на рубежи Руси. Пограничные заставы первого ряда оказались в полной блокаде. Связь со многими из них нарушена. Второй ряд застав ещё держится, но испытывает серьёзный дефицит боеприпасов и подкреплений.

Брошенные на передовую ратники Ишимского княжества не сумели переломить ситуацию, и сейчас силы Тьмы продолжают рваться на север, достигнув застав третьего ряда. Вот что пишет о текущем положении Андрей:

'Ситуация тяжёлая. Нашествия никто не ожидал. Монгольская Тьма на протяжении десятилетий находилась в состоянии дрёмы, не выказывая признаков готовящегося нашествия. Однако днём 21 июля орда неожиданно нахлынула с юга и обрушилась на заставы первого ряда.

Наши вои и ополченцы отважно встретили врага и попытались его остановить. Однако их усилия оказались тщетны, а сопротивление было сломлено в считанные часы. Я нахожусь на 29-й заставе второго ряда, ожидая переброски в тыл. Здесь идут тяжёлые бои с наступающей Тьмой. Многие стаи прорываются на север и мешают спасению и вывозу мирного населения'.

Напомним, что правитель Ишимского княжества, сиятельный князь Дмитрий Дашков, объявил сегодня о начале эвакуационных действий на юге княжества. Навстречу Тьме, с целью сдержать натиск орды, отправлены отряды княжеских ратников.

Коснулся темы нашествия во вчерашней речи перед Большой Думой и Его Величество Царь и Великий князь всея Руси, отметив, что нашествию подверглись все южные регионы страны от Хвалынского моря до Амура. Его Величество призвал народы Руси сплотиться и приложить все силы для победы над Тьмой.

О начале нашествия также сообщили представители Эрана, Чжунго и Чосона. Власти Ниппона пока никак не прокомментировали происходящее. Однако нет сомнений, что островное государство тоже подверглось удару нашествия.

На нашей странице в сети можно посмотреть подборку видео с южных рубежей, снятых жителями приграничных территорий Руси и Эрана.

Читайте также:

Правда ли, что идёт новая эпоха нашествий? Мудрец Андрей Железный призывает готовиться к большим потрясениям.

Куда бежать, если увидели орду? Адреса укрытий и эвакуационных пунктов были опубликованы градоначальством Ишима.

Когда проходит эвакуация — ворота никто не пытается сохранить. Зачем? Вместо того, чтобы возиться с пневмозапорами и створками, их просто взорвали, заложив в нужные места взрывчатку.

Створки разлетелись в стороны, освобождая проезд, и первым из опорной заставы вырвался броневичок. Рыхля гусеницами землю, он промчался до конца уже подорванного луча, съехал в сторону и повернул свою башенку на юг, принявшись плеваться снарядами.

— Стая на два часа! — сообщил Степан Порфирьевич.

Я перевёл прицел на юго-восток и сразу заметил группу вольфов, трусящую по направлению к конвою. Выстрел, выстрел, выстрел, выстрел, выстрел — проверка. Четыре вольфа сучат ногами на земле. Снова то же соотношение — четыре попадания из пяти. Только расстояние до зверей на сей раз было приличным.

Тем временем застрекотали автоматы сослуживцев. Стая прыснула в стороны, пытаясь укрыться от пуль за трупами других отродий Тьмы.

— Умные, сволочи! — сказал, как выплюнул, Егор. — Знают, откуда стреляем. И залегли. Нам о таком в гимназии не рассказывали.

— Нам вообще про Тьму не особо распространялись… — мрачно отозвался я, приникнув к прикладу.

Выстрел, выстрел, выстрел, выстрел, выстрел — снова четыре трупа. Сокол на меня уже смотрит как-то странно. Прямо как на чудовище из Тьмы.

— Федь, молодца! — голос десятника в ухе заставил вздрогнуть. — Давай и дальше в том же духе!

Выстрел, выстрел, выстрел, выстрел, выстрел — четыре трупа. Я пытался понять, что со мной не так. Я ведь таких результатов на стрельбище в спокойной обстановке не выдавал. Впрочем, я сразу же прогнал от себя эти мысли: не вовремя, да и незачем. У меня было ещё полмагазина патронов и десяток целей. И мне надо было убить их всех.

Тем временем колонна, наконец, вытянулась из ворот и бодро покатила в сторону сто двенадцатого. Броневики заняли позиции по флангам, нещадно тратя боеприпас. Да и миномёты соседей, не переставая, били по сторонам от пути следования колонны.

А я методично всадил остаток пуль во всё, до чего мог добить, и сменил магазин. Со стороны орды прилетело несколько заклятий, разбившихся о почти истощившийся купол заставы.

— Всё, уходим! — буркнул десятник.

Первым с места сорвался, конечно же, Тихомир, кинувшись по лестнице к последним двум внедорожникам, ждущим нас во дворе. Повторять такое никто больше не стал. Мы встали и, продолжая поглядывать по сторонам, быстро спустились.

— Ну ты и трус… — буркнул Сокол, сгоняя уже севшего за руль Тихомира в кузов.

— Я просто прогреть, гын полудесятник! — обиженно ответил тот.

— Угу, — явно не поверив, буркнул Сокол, сам садясь за управление автомобилем.

Рядом с ним на переднем сиденье примостился Степан Порфирьевич. А мы с Егором залезли в кузов, сели рядом, напротив Тихомира, и уставились на него презрительными взглядами. Была у нашего десятка такая развлекуха во время службы. Как Тихомир что учудит — сидеть и смотреть на него.

Он сначала пугался, потом злился… А затем просто стал нас игнорировать. Неуставные выяснения отношений каралась на заставе очень строго, и нужды нас бояться ему не было. Вот только теперь от всего десятка одни мы с Егором и остались.

— Всё, едем! — десятник хлопнул Сокола по плечу. — Молодые, контролируем окрестности! Никого к машине не подпускать. Федя — юг. Егор — север. Тихомир — тыл. Я буду спереди отслеживать.

Наш внедорожник рыкнул мотором и лихо стартанул в ворота опорника. А я в последний раз глянул на место службы, где провёл почти три года. Конечно, теперь оно уже мало напоминало ту «звёздочку», куда я когда-то прибыл… И всё равно стало грустно.

Вспомнились пацаны-сослуживцы, с которыми не раз и не два оббегали в полной выкладке окрестности. Вспомнились редкие увольнительные, которые проходили тут же, в зоне отдыха. Вот чего и кого мне было жалко. А не построек из стали и бетона.

Переведя взгляд на юг, я поудобнее устроился для стрельбы на ходу. Ещё и пристегнул себя зацепом к сиденью, чтобы не вывалиться на первой же кочке. Покосился на Тихомира, который ничего такого не делал: просто пялился на второй внедорожник, выехавший за нами.

Пожалуй, я единственный на самом деле не осуждал парня. Он был младше нас всех, он был из интеллигентной семьи… И да, он часто трусил и не мог побороть свой страх. Я мог. Егор мог. А этот — не мог. Но даже то, что он до последнего сидел на стене и стрелял — вызывало уважение.

Вспомнилась история из прошлой жизни про афонского монаха, который постоянно ходил навеселе. Когда кто-то предъявил настоятелю монастыря претензию, что, мол, у вас тут монах пьяный прямо с утра — тот очень спокойно ответил, что этому монаху в голодном детстве родители давали вино, чтобы не мешал, пока они в поле трудятся. С тех пор он употребляет постоянно. Вот только став монахом, всё же стал меньше пить.

Тихомир родился трусом. И то, что казалось парням из моего десятка само собой разумеющимся — для него было сродни подвигу. Чего уж там… Он до службы даже кулак правильно сложить не мог! Зато умел очень быстро и долго бегать.

От мыслей меня отвлекло движение в моём секторе ответственности. Резко присмотревшись, я обнаружил крокуса. Рептилию на длинных сильных ногах, напоминавшую телом и мордой нильского крокодила. Зверюга отвратительно бодро чесала в нашу сторону, набрав скорость километров шестьдесят в час.

В то время как наши внедорожники ползли не быстрее сорока, постоянно виляя и объезжая тушки тварей и воронки от мин.

Догонит. Как пить дать, догонит. Выдохнув, я прицелился и начал стрелять. Убить крокуса не так-то просто, как хотелось бы. Его морда, грудь и живот прикрыты хорошей такой броней — если верить справочнику, из хитина. И с первого раза пуля его не пробивает.

А значит, лучше будет попасть в пасть, в глаз — или дважды в одно и то же место. Что, конечно, совершенно нереально, когда трясёшься в кузове вихляющей машины. Тут вообще бы хоть как-то попасть… В общем, я, конечно, хотел бы убить крокуса, но моя задача была другой — не подпустить его к машине. Поэтому решил бить по длинным ногам: они почти не защищены.

Выстрел, выстрел, выстрел…

Крокус рявкнул, заваливаясь на землю. Три выстрела — два попадания. Я бессознательно тряхнул башкой, будто у меня там что-то перемкнуло, а тряской можно было всё поправить. Но уже через долю секунды возникла вполне резонная мысль: а может, не надо поправлять-то? Эта внезапная меткость прямо в тему. Уж особенно, здесь и сейчас.

За моей спиной дал короткую очередь Егор. Я мельком посмотрел на север — там скапливалась стая вольфов. И мой друг пытался её разогнать, прежде чем это порченое зверьё соберётся с силами, чтобы напасть.

Впереди били пушки броневичков, распугивая тварей орды. Вот только основной конвой мы пока догнать не успели. И по сторонам от нас отродья Тьмы уже готовились к атаке. С юга кинулись два вольфа. Я отстрелялся по ним — два попадания из четырёх.

И всё равно было странно… Не может быть у меня такой меткости. Сверху закапал мелкий холодный дождик. Тьма не любит воду и жару, но из двух зол выбирает меньшее. И эти мелкие дождики уже успели охладить перегретую степь.

Если до нашествия каждый день стояла жара за сорок по Моховому или, как говорили в прошлой жизни, по Цельсию, то сейчас было двадцать. И это в лучшем случае. Тьма любит прохладу. И прохладу себе создаёт.

Из-за погрызенной туши какой-то твари выбрался теневик. Это огромный паук, стреляющий липкой, как клей, паутиной. Отвратительные существа! Особенно для арахнофобов. Хотя учёные и мудрецы в один голос твердят, что теневики не имеют ничего общего с привычными пауками — но похожи же!..

Голова боится, а руки делают. Три выстрела — два прямо в отверстие рта. Теневик резко подпрыгнул и, упав на спину, засучил в агонии лапами. Прямо как настоящий паук, что бы там ни говорили. Недаром я привык доверять ощущениям…

Жутко зачесалась шея. Видимо, нервное. Я начал крутить головой, пытаясь почесаться об плотный воротник броника. Позади раздался визг тормозов и ругань бойцов второго десятка: они ехали за нами. Застрекотал длинной очередью автомат Тихомира. Парень в считанные секунды спустил весь магазин. Со страху, видимо.

— Короткими бей, дебил! — рявкнул со своего места Сокол.

— Федя, помоги! — приказал десятник.

Я повернулся, зацепив взглядом остатки нашей опорной заставы. На внедорожник сослуживцев, едущий за нами, накинулись ещё два теневика. Выстрел, выстрел — один из пауков падает, суча лапками. Выстрел — второй отскакивает, когда пуля попадает ему в глаз. Но этим, к сожалению, теневика не убить. И даже не ослепить: глаз-то у него пятнадцать штук.

Тихомир трясущимися руками заменил магазин и, переключив режим стрельбы, начал бить в последнего паука короткими. Бойцы второго десятка тоже опомнились: принялись поливать тварюгу сталью и свинцом.

Наш автомобиль проскочил мимо россыпи камней и, набирая скорость, понёсся в объезд крупной воронки. Второй внедорожник поравнялся с камнями… Огромная тварь, похожая на жабу, выскочила из-за них и обрушилась на машину. Откуда взялась? Как спряталась? Почему не напала на нас? Вопросы без ответов — отродья Тьмы имеют свою логику действий.

Из каждой бородавки отвратительного существа лились тонкие струйки кислоты. Щёлкнув переключателем стрельбы, я всадил две короткие очереди в пузо жабы, и та даже задёргалась — но было поздно. Внедорожник сослуживцев опрокинулся под весом громадной твари. Люди полетели на землю, а к ним тут же кинулись вольфы, которых буквально только что отогнал от нас Егор.

— Срань! — выругался Сокол.

Я успел выдать ещё две очереди, пытаясь остановить вольфов — но куда там… Крики людей стихли почти мгновенно. На каждого пришлось по два-три отродья Тьмы. А вольф, к слову, одним ударом челюстей перебивает шею: не спасает даже воротник броника. Вот и моя шея, кстати, снова зачесалась…

— Упокой Господь их души, — прошептал десятник. — Молодые, внимательно! Не дай Бог…

Дал. Ну или попустил. Я не сильно разбирался во всей этой религиозной тематике.

Зверюга была тут давно. Она пропустила конвой, видимо, побоявшись лезть на два ствола пусть и мелкого, но весомого калибра. Она не напала на нас со стороны десятника — или с моей, или со стороны Егора…

Она будто знала слабое место нашего маленького коллектива.

Пользуясь своим умением, скрылась с глаз долой, чтобы появиться будто из воздуха прямо позади внедорожника. И сразу броситься в атаку. Ну и да, между прочим, вот эта зверюга в справочнике имелась…. Жаль, мало кто из срочников-воев дочитывает до последних страниц.

Её прозвали жнецом: две передних лапы кончались огромными костяными косами. И они не уступали стальным по остроте и прочности. А продолговатое тело переходило в две сильных ноги и длинный хвост с ядовитым шипом на конце.

Жнец, тварь такая, мог бежать с крейсерской скоростью километров в шестьдесят в час. Может, и не быстрее крокуса — но нам бы сейчас с головой хватило. А в рывке он и вовсе был рекордсменом: официально зарегистрированный максимум — двести два километра в час.

Увидев его всего в пяти метрах от себя, Тихомир застыл соляным столбом. Руки у нашего трусишки мелко дрожали, а ствол «гулял» так, что… В общем, ни о какой прицельной стрельбе и речи не шло. И попытайся он стрелять короткими очередями — мы бы так и не узнали, что нас убило.

Но, перетрусив, Тихомир переключил на длинную очередь и нашёл в себе силы нажать на спусковой крючок. Его автомат загрохотал, отправляя в белый свет, как в копеечку, остаток магазина.

И тем самым он заставил нас обратить внимание назад.

— Жнец! Приг… — десятник попытался предупредить, спасти, но не смог.

Тёмное отродье двигалось с такой скоростью, что даже договорить Степан Порфирьевич не успел, как одна коса жнеца пробила Тихомира от макушки до паха…

А вторая полоснула по боку Егора, продырявила дно кузова и впилась в землю, резко тормозя внедорожник…

Беспощадная инерция рванула меня вперёд, и только короткий поводок страховки не позволил улететь в кабину, а то и ещё дальше. Сокол, вон, пренебрёг ремнём безопасности — в итоге, с руганью выбил лобовое стекло и вылетел на капот. Да и десятник громко стукнулся локтями о торпедо. А Егор повалился в кузов, зажимая порез, оставленный жнецом.

Моё правое плечо вспыхнуло болью, отдававшей в шею и грудь. Мелькнула мысль, уж не повредил ли я себе часом ещё что-нибудь. А вместе с этой мыслью я навёл автомат на жнеца и выстрелил. Раз, другой, третий…

Мир снова сжался до точки прицела. В глаз, в пасть, в нос — чтобы прогнать пулю через носоглотку чудища и попасть в мозг. Жнец взвыл, вздымая над головой косы передних конечностей. С одной из них соскользнуло тело Тихомира, упав обратно в кузов и забрызгав всё кровью.

Выстрел — в грудь, второй — в грудь. Я пытался попасть в щель под нагрудной пластиной. И, похоже, даже получалось. Жнец дёргался от каждого выстрела.

Надо мной застучал автомат десятника.

— Умри! Умри! — орал Степан Порфирьевич.

Коса смерти, уже летевшая ко мне, резко изменила направление. И рассекла кабину, переднее сиденье…

А заодно и ноги десятника.

— А-а-а-а! — Степан Порфирьевич продолжал стрелять, уже падая за сиденья.

А вторая сабля досталась Соколу, который стрелял, оперевшись на капот. Пробило и каску, и череп. Пару мгновений спустя полудесятник свалился замертво, так и продолжая с ненавистью смотреть на жнеца двумя половинками лица.

А я решил отстегнуть карабин страховки, чтобы, когда отродье Тьмы опять вспомнит обо мне, хотя бы попытаться отскочить. Но пальцы скользили по металлу непослушными колбасками.

Нога жнеца вступила в кузов автомобиля, заставив покорёженную машину жалобно заскрипеть и просесть к земле. Жахнуло где-то вдалеке: это броневик конвоя успел послать снаряд, который ударил исчадие Тьмы в грудь. Назад отбросил, но плотную броню пробить не смог.

Выстрел. Выстрел. Выстрел. Холостой…

Патроны кончились, когда я почти сумел нащупать траекторию попадания. Один глаз жнеца вспучился чёрным фонтанчиком крови и слизи. Отродье Тьмы заревело и опять нацелилось на меня.

А я пытался всё ещё непослушными пальцами сменить магазин. Пустой, гад такой, никак не хотел отцепляться и падать… Казалось, всё вокруг погрузилось в густой кисель. Когда я пристёгивал новый, последний магазин — старый ещё только падал вниз. Мои руки горели огнём, а в плече, груди и шее словно пульсировал раскалённый гвоздь.

Я не успевал. Жнец летел на меня с занесёнными для удара косами, а я всё не мог прорвать кисель и навести на него оружие. Жахнул вдали броневичок, но его снаряд прошёл мимо. А потом застучал автомат.

Мой друг Егор с бледным, как мел, лицом, зажимал одной рукой глубокий порез на боку, откуда хлестала кровь. А второй давил на спусковой крючок, стреляя в жнеца из автомата. И пули били чудовищу в морду, заставляя его дёргаться и тормозить.

Мой прицел, наконец, совместился с глазницей жнеца… Я нажал на спуск. Очередь, очередь, очередь… Пули ложились кучно, разрывая глазницу, но угол был не тот.

Я орал…

Орал Егор…

Стонал десятник…

Резким ударом обеих кос жнец пришпилил меня и Егора к машине. Мне сабля пробила ногу, зацепив кожу и мясо по самому краю. А Егору — руку с оружием, практически её оторвав.

— Сволочь! — прохрипел я, рванувшись к такой близкой, но такой недостижимой голове урода.

Я видел его чёрный злобный глазик — последний глазик. Я хотел убить эту тварь. И кожа на ноге, пришпиленная к машине, с треском порвалась, выпуская меня на волю. Предательски защёлкал холостыми автомат, пока я приближался к голове врага. Жнец даже начал двигаться, чтобы отмахнуться от меня…

Но то ли я был слишком быстр, то ли жнец — замедлился. Штык-нож из хладного железа вошёл ему в глазницу раньше, чем отродье Тьмы успело отпрянуть…

В следующую секунду я уже летел вон из кузова, а рядом с внедорожником бился в конвульсиях страшный, но почти мёртвый жнец…

Из его головы валил дымок окисляющегося металла. А внутри его мерзкое тело жёг смертельный яд.

Ну а в моих руках снова был автомат с обломанным штыком и пустым магазином. Уже традиция, можно сказать…

Рыча, я поднялся на ноги и поковылял к машине, огибая умирающего уродца.

— Егор! Егорка! Егор! — я тряс своего друга за плечи, но уже понимал, что только зря издеваюсь над телом.

Лужа крови в кузове была такой, что в ней купаться, наверно, можно было. Натекло из Егора и Тихомира. Оба были мертвы. А я всё пытался привести в чувство мёртвого друга.

— Тварь!!! — я повернулся к умирающему жнецу и заорал.

Вдалеке от моего вопля шарахнулись два вульфа, чего раньше за ними не наблюдалось. А потом я услышал стон. Степан Порфирьевич! Я кинулся к десятнику и понял, что тот ещё жив. Даже успел перетянуть себе ноги жгутами из аптечки. И даже вколол обезбол. Всё-таки он крутой мужик!..

— Федя, беги… Беги к сто две…

Но я не побежал. Нельзя бежать вот так, оставляя командира умирать за спиной. Я заорал для храбрости, распугав ещё нескольких вульфов. А потом взвалил обрубок десятника на спину и потащил, припадая на раненую ногу.

До сто двенадцатого было метров двести. И у меня не было ни шанса. Вульфов здесь оказалось много: они засуетились вокруг, потянулись ко мне… Но сначала одного, а потом и второго поджарило огненными шариками, прилетевшими от заставы.

И с каждым выстрелом шарики прилетали всё быстрее.

А потом рядом зарычал мотор. Кто-то снял с меня десятника, после чего в машину втащили и меня.

— Смотри, не бросил…

— Гони, давай! Гони!..

— Ходу! Ходу!..

Перед глазами плыло. Дёргало всю правую сторону тела. Боль рвала сознание на куски. И будто вдалеке звучали голоса:

— Не жилец… Пристрелить, может?..

— Неправильно это, парни…

— Так мучается ведь… Смотри…

Я почувствовал, как с меня стягивают броник и рвут одежду, оголяя правое плечо.

— Мать моя женщина…

— Чем это его так?..

— А давайте лучше пристрелим…

— Я тебе сейчас пристрелю, дебила кусок!

— Так это, господин…

— Ты моей премии решил пулю в лоб пустить⁈ А ну посторонись…

Я почувствовал, что на пульсирующее от боли плечо легла рука.

Затем почувствовал расходящееся от руки тепло…

А потом мне стало легче, и я сумел открыть глаза.

Я лежал во дворе сто двенадцатой заставы. Прямо на земле. Одежду опять, видимо, срезали, обнажив плечо — и выглядело оно страшно. Чёрные вены, чёрные прожилки под кожей и какой-то чёрный комок в правой груди. И это при том, что края раны от зуба почти затянулись.

— Ну вот… Теперь ещё постреляешь… — обнадёжил меня седой мужчина, сидевший рядом.

Я посмотрел на него и не особо удивился, когда увидел остриё изменённой кожи, тянувшееся на щёку по правой стороне шеи.

Меченый. Это он говорил про премию. И это он сделал что-то, чтобы я очнулся.

А вокруг толпились бойцы: и знакомые лица мелькали из нашего конвоя, и чужие — видимо, местные, со сто двенадцатой заставы. И все они смотрели на меня с жалостью. А ещё как будто даже с лёгким привкусом отвращения и брезгливости. Ну понятное дело, в общем-то… Я был отравлен. Я умирал. И только чудо могло поставить меня на ноги.

— Смотрите, вои! Смотрите внимательно! — приказал им меченый.

— Да чего смотреть-то, боярин? — удивился наш сотник. — Видно же, траванули…

— Да не траванули его! — отрезал меченый. — Запоминайте! Ещё не раз такое увидите. Ты как, парень? Как зовут-то?

— А-а… Фёдор, — ответил я, пытаясь привести в порядок мысли, но они, заразы, продолжали мельтешить в голове и путаться.

— Ну поздравляю, Фёдор… Или сочувствую, — ухмыльнулся меченый. — В любом случае, Русь приветствует нового отрока!

— Русь приветствует! — хором отозвались бойцы, стоявшие вокруг.

И только потом до них дошло, почему вдруг прозвучала ритуальная фраза. И до меня тоже, наконец, дошло. Я смотрел на странные прожилки, на вздувшиеся вены…

А затем ошарашенно спросил:

— А я теперь, что ли, меченый?

И тут я понял, что надо бы использовать другое слово. Поэтому, вжав голову в плечи, испуганно добавил:

— Ой…

Бойцы вокруг заржали, а боярин хлопнул меня по плечу.

— Ну можешь, конечно, себя и так называть… Но двусердым быть лучше, чем меченым, правда? А ты теперь, парень, двусердый. Становишься им, во всяком случае. Если выживешь, то с гарантией станешь.

— А я могу… Значит, я ещё и умереть могу? — к такому меня ни первая, ни вторая жизнь не готовили.

— Либо умрёшь, либо выкарабкаешься. Будь у нас тут двусердый лекарь, тогда он выровнял бы процесс выращивания сердца. А пока могу дать тебе совет: возьми в руки оружие и потрать последние три часа, пока ты ещё в сознании, на убийство отродьев Тьмы. Это, знаешь ли, очень способствует развитию чёрного сердца…

Боярин внимательно посмотрел в мои глаза… А затем помахал у меня перед носом рукой и, щёлкнув пару раз пальцами, спросил:

— Федя, блин! Ты понял, что я сказал?

— Идти убивать отродьев! — кивнул я, пытаясь уложить в голове происходящее.

— Ну раз суть уловил — молодец. Дайте отроку оружие, вои! У него мало времени.

Мне не дали автомат. Мне дали егерскую винтовку. А потом даже помогли забраться на башню и не мешали, пока я привыкал к новому оружию. Огнестрел — он и в другом мире огнестрел. Хоть в каждый патрон и понапихано больше магии, чем технологии. Но я справился, разобрался и сделал первый выстрел.

… — За Егора, — прошептал я, глядя, как валится отродье, получившее пулю в башку…

… — За ребят, — прошептал я, глядя, как разлетается голова ещё одного уродца Тьмы…

…А потом я стрелял так много и так часто, что мне только и успевали подносить боезапас. В который уже раз за этот страшный день, весь мир сжался для меня в точку прицела. И, посылая во врага пулю за пулей, я повторял имена сослуживцев.

Раз за разом, по кругу — всех, кого знал. Снова и снова, будто это могло вылечить душу от боли. Не помогло. И снова перед глазами появлялись мертвый Егор, ноги Миши, пробитый насквозь Тихомир, сползающий с сабли…

Андрей Рыбаков из прошлой жизни сейчас бы меня не понял. Он так часто и так много терял знакомых и приятелей, что перестал по-настоящему сближаться с людьми. И, в итоге, к концу жизни душа у него огрубела настолько, что даже коты — коты!.. — не вызывали умиления.

Он прошёл сквозь закат одной страны и кровавое рождение другой. Он видел столько трупов, что сбился со счёта. У него не осталось друзей, которых жалко было бы потерять. Все вокруг для него стали ресурсом, который либо может принести пользу, либо нет. Первым он оказывал услуги ради ответных услуг, а вторых — игнорировал, изредка помогая по остаткам душевной доброты.

Он бы стрелял сейчас, чтобы выжить…

Да меня и мальчик Федя бы сейчас не понял. Ему в этом возрасте полагалось бы рыдать от ужаса. И это было бы вполне понятной реакцией. Особенно для того, кто чуть не умер и снова может умереть.

Он бы сейчас стрелял, потому что заставили…

А я стрелял, чтобы отомстить.

За сослуживцев, с которыми прожил три года.

За ратников, кинувшихся нам на помощь, хотя было понятно, что застава обречена.

За сломанную жизнь Степана Порфирьевича. Потому что ноги отрастить — это как дом покрыть позоло́той. Очень дорого. И очень больно. И даже я, молодой обалдуй, понимал: нет у простого десятника таких денег.

И я мстил отродьям Тьмы за свою боль, за чужую боль, за смерть друзей и сослуживцев. За свой страх и за свою обиду. Я с иезуитским наслаждением, хоть этот мир и не знал иезуитов, находил среди врагов тёмных — и вбивал в них тяжёлые егерские пули.

И они умирали. Не с первого выстрела, так со второго.

С третьего.

С четвёртого.

Я находил их и убивал, попутно уничтожая остальных тварей.

И мир, сжавшийся до точки прицела, медленно уплывал от меня прочь, пока и вовсе не скрылся в спасительной тьме забвения…

Том 1

Глава 3

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Так или иначе, появление Тьмы очень изменило этот мир. Вот какие последствия сумел выцепить я:

1. От того многообразия народов, что знал мир Андрея, здесь осталось не так уж и много.

Европа поделена между Иберией, Франкией, Саксонским Союзом, Ирландией и Италией. Это те страны, которые нашли в себе силы сопротивляться сразу двум ударам Тьмы — Скандинавской и Монгольской. Другие либо влились в ряды этих стран, либо перестали существовать.

Зато здесь выжили Ромеи (то, что у Андрея называлось Византией) — они же восточные римляне. Греция, Малая Азия, Ближний Восток, Междуречье Тигра и Евфрата, почти все земли вокруг Нила — всё это Ромейская империя. Отбиться от этих завоевателей сумели только персы и арабы. Так что Иран (который тут Эран) и Аравийский Союз здесь тоже имеются.

Выжила Индия и ряд крупных стран Юго-Восточной Азии. Правда, Океания была потеряна полностью — там теперь Намская Тьма. В Америках осталась на плаву империя Инков, Мешико и Винланд.

Выжил Китай. В смысле, Чжунго.

При поддержке Кореи (здесь Чосон) держится Япония (тут Ниппон)

Африка — одна большая боль всего мира. Потому что там одна большая Африканская Тьма. Только Мадагаскар существует, да северная часть контролируется Ромейской империей, Русью и европейцами.

2. Здесь никогда не было колонизации, если не считать колонии викингов в Северной Америке (тут Винланд). Они, к слову, оказались единственной силой, способной сопротивляться Тьме на том континенте. И несмотря на то, что вначале у них была какая-то тёмная история с одной дурой (кажется, её звали Фрейдис), рост Тьмы в Скандинавии породил поток переселенцев, которые и сумели освоить часть восточного побережья Северной Америки.

В остальном всему миру на весь мир насрать. Ага.

На материке Мешико две страны — Мешико и Тауантинсуйу. Они и сами дикие (еле-еле пар освоили), так и вокруг них полная первобытность. И всем плевать. Не до них.

Африка вся под Тьмой, как и Нам, как и Океания. Там бойня не прекращается. Чего колонизировать?

Азия? Если там что-то тронуть, то Монгольская Тьма поглотит Евразию, поэтому тоже мимо.

Европа более или менее заселена. Но как в клещах между Скандинавской и Африканской Тьмой. Самим населения не хватает.

Русь? Вот Русское царство вымахало, да. Но тоже не до тех размеров, какие помнит Андрей из другого мира. Юг Сибири заселили, север — побоку. Небольшие фактории, куда вахтовым методом мотаются. И всё.

Дальний Восток тоже заселили. Но в приказном порядке — Тьму сдерживать. А ещё предприняли отчаянную попытку закрыть Чукотскую Тьму. В итоге, сумели закрепиться на Камчатке и Курильских островах (здесь Огонь-острова). И то не весь архипелаг взяли, а только южную часть, чтобы судоходство наладить.

3. Здесь всем рулят меченые! Стать меченым можно только на войне с Тьмой. Убиваешь монстров из Тьмы — есть шанс стать меченым. И даже дети твои ещё могут стать мечеными. Не убиваешь — через пару поколений в твоей семье меченые исчезают. Меченый = аристократ. Где-то в школе упоминалось, что не всегда так было. Но в школе слишком мало про это рассказывают. Такие дела.

4. Здесь жопа с торговлей. Натурально, каждый выживает как может. Только когда судоходство развилось, стало возможным приторговывать с другими странами. Тьма не любит воду и не захватывает океан. Хотя монстры и умеют его пересекать. А у тёмных есть даже какие-то лодки. Но в остальном… Увидеть тут китайский товар – такая же редкость, как встретить на улице мегаполиса медведя.

NB : на этом можно сыграть!

5. Необязательно быть меченым, чтобы быть кем-то! Это важно! Я не хочу рисковать своим здоровьем лишний раз, чтобы становиться меченым. Можно быть простым человеком, вести свой бизнес и даже в органы пойти работать. Если не лезть во всякие местные высоконаучные сферы, то обычный человек может прожить долго и счастливо. И даже добиться немалых высот и высокого положения в обществе.

Так что… То, что не получилось у Андрея, может получиться у Феди.

Или у меня?

Ля! Как только пытаюсь обдумать, кто я из них двоих — башка трещит!

Сознание вернулось резко, будто меня включили. Щёлк!

Я открыл глаза и уставился на нежно-зелёный потолок с круглыми встроенными лампами. Это точно не была лекарня на заставе. Так электричество на круглые споты никто расходовать не будет. Всё нормировано, всё по талонам. А тут эти споты чуть ли не на каждый метр воткнуты.

И запах. Все больницы пахнут по-особенному: ни с чем не перепутаешь. Но если разбираться в нюансах, то легко можно отличить по запаху районный знахарский пункт, как они тут забавно называют поликлиники, от городской лекарни.

Так вот, здесь пахло иначе. В атмосфере заведения, где я лежал, витали запахи денег и престижа, смешиваясь с привычными ароматами лекарств и препаратов.

Мальчику Феде в такое заведение попасть не светило от слова «совсем». Во всяком случае, в ближайшие лет десять-пятнадцать.

Теперь же…

Я осторожно пошевелился, проверяя, не подключено ли ко мне всяких капельниц и прочих медицинских приблуд. Нет, ничего такого не было. Я лежал на спине, на удивительно удобном матрасе, прикрытый зелёной простынёй.

Высвободив из-под неё правое плечо, я уставился на полоску изменённой кожи. Полоска проходила через едва заметный круглый шрам — след от зуба, который разбил мои мечты и планы на жизнь в этом мире. Я — меченый…

Нет, тот седой боярин был прав.

Я — двусердый…

Как ни назови, а звучит всё равно, как приговор без права на обжалование. Потому что хоть двусердые и являются аристократами, да только нормальной жизни у них нет. Я считал дни до окончания службы? Всё, могу больше не считать. Она теперь никогда не закончится.

Права должны порождать обязанности. В Федином мире это хорошо усвоили. И я теперь буду обязан по первому зову проследовать на службу. А, столкнувшись с проявлением Тьмы, не смогу убежать прочь. Нет, я и раньше вроде бы не бегал, но… Теперь я должен буду развернуться к Тьме лицом и принять любой, даже неравный бой, прикрывая собой обычных людей.

И откосить от этого не получится. Стоит мне выписаться из больницы, и меня возьмут в оборот местные чиновники. Я получу специальное удостоверение, а ещё личного куратора в каком-нибудь Военном Приказе и планы на дальнейшую жизнь. Строить свои планы мне теперь никто не позволит. И вот это, сказать по правде, обидно!

Планы-то я в предыдущие годы строил. И намечал возможности для заработка. В конце концов, у меня за спиной мама, братишка, сестрёнки… Мелким надо помочь выучиться и встать на ноги, а как я это буду делать, если сам своей судьбой больше не распоряжаюсь? А? Истерику что ли закатить подростковую?..

Нет, это был, конечно, не мой метод… Уж если я что в прошлой жизни и умел на «отлично», так это стойко принимать удары судьбы. И идти дальше. А уж если упал, то встать — ну и да, снова идти дальше. Я даже сам себе из прошлой жизни немного завидую… В этой-то у меня характер чуть помягче будет.

Но я принял решение: надо вставать! И даже попытался приступить к его реализации: сел на кровати, свесил ноги и начал высматривать хоть какую-то одежду. Нельзя же встречать удары судьбы в голом виде — неудобно как-то…

Увы, ничего подходящего под определение «одежда» в пределах видимости не было. В лекарской палате имелась только моя койка, пара стульев и тумбочка. Ну и сдвоенное стрельчатое окно. И всё.

Была, конечно, надежда, что в тумбочке что-нибудь найдётся… И я уже собрался было к ней наклониться.

Не успел.

Хорошо, мозгов хватило срам прикрыть. Потому что именно в этот момент, по закону подлости, дверь открылась. А внутрь палаты уверенным шагом от бедра вплыла молоденькая медсестра.

О-о-о-очень хорошенькая медсестра.

— Ой! — на миг девушка сбилась с шага.

А я постарался выпрямиться и не смотреть на её стройные ножки, которые выглядывали из-под слишком коротенького халатика. Уверен: решись она надеть такой в какой-нибудь городской лекарне — и её немедленно бы оттаскали за волосы почтенные матроны-лекарки, блюдущие за тем, чтобы вокруг не было блудящих.

За красивые, между прочим, волосы, соломенного цвета…

Мне ведь девятнадцать лет, блинский блин! Ну кто посылает к девятнадцатилетним мальчикам, на которых даже трусов нет, красивых молоденьких девочек⁈ Если не удержать свои мысли в рамках приличий — а при такой длине халата это, знаете ли, весьма сложно! — можно шокировать девушку тем, что на мне шевелится одеяло, хотя руки-то — вот они! Фокус!..

Но я был кремень! Почти… В некоторых местах кремнём, к счастью, не успел стать. Я натянул на лицо вежливую улыбку, а одеяло — повыше, и кивнул. А девушка справилась с растерянностью при виде практически голого мускулистого свежеиспечённого дворянина. И тоже нацепила на лицо профессионально-вежливое выражение.

— Здравствуйте, Фёдор Андреевич, — поздоровалась она.

— Можно просто Фёдор! — великодушно выдавил из себя я.

— Мы ожидали, что вы очнётесь несколько позже, Фёдор Андреевич… — моё предложение, видимо, было напрочь проигнорировано. — Но раз уж очнулись, то вы лучше лежите, ваше благородие! А я сейчас позову его сиятельство Климента Софроновича. Он ваш лекарь.

— С-спасибо! — я вымученно улыбнулся.

Ложиться я не собирался. Во всяком случае, пока прекрасная дама не покинет палату. А дама, как назло, подошла ближе. И, будто этого было мало, наклонилась. Видимо, решила уверенным движением уложить пациента обратно в койку. Однако, оценив степень покрытия тела одеялом, всё-таки передумала.

Ну и правильно сделала. Я ж не железный. Три года на заставе просидел, между прочим! А там если кого и имели, то не я, а меня. В переносном смысле, конечно.

Но я на всякий случай постарался ещё чуть свободнее расправить одеяло. А девушка решила не накалять и без того неловкую ситуацию. Одарила меня вежливой улыбкой, изобразила лёгкий поклон — да что же ты делаешь-то, хулиганка⁈ — и, довольная собой, покинула палату.

Всё той же походкой от бедра.

Тьфу! Ведьма!

Я поспешно вернул ноги на кровать и накрылся одеялом, сложив его пополам и натянув до самой груди. Благо, что было оно почти безразмерным. А всё оставшееся время до прихода лекаря я старался не думать о заходившей ко мне медсестре. Потому что ещё более неловко, чем смутить девушку, будет встретить его сиятельство молодецким стояком.

— … И принесите форму! — дверь в палату открылась, и на пороге возник строгий мужчина лет сорока на вид, хотя ему легко могло быть и все шестьдесят. — Ну-с! Фёдор Андреевич!

Я задёргался, спешно вспоминая, как там надлежит приветствовать князей при встрече. Фёдор проходил этикет в школе, но благополучно забыл до лучших времён. Всё равно увидеть живое «сиятельство», да ещё и лично поздороваться, ему в ближайшие годы не светило.

— Не надо! Лежите! — строго проговорил мужчина. — На работе я лекарь, а не князь. Так что все церемонии можете оставить на потом. Так…

Врач остановился рядом с моей кроватью. Внимательно осмотрел плечо, а потом оттянул одеяло, разглядывая изменённую кожу на груди. Надавил пальцем, заставив меня поморщиться: оказалось, ещё немного болит.

На мгновение лекарь застыл, прикрыв глаза. После чего удовлетворённо кивнул и сел на стул, начав заполнять какие-то бумаги.

— Что могу сказать, Фёдор Андреевич… Формирование второго сердца завершено. Система циркуляции энергии встроена в ваш энергетический каркас.

— У меня был энергетический каркас? — удивился я.

Нет, ну я знал, что у всех людей есть что-то такое. И там ещё где-то душа должна быть. Но ни в одной лекарне, ни на одном обследовании мне про каркас ничего не говорили.

— Само собой… Врождённый, так сказать! — совершенно спокойно объяснил лекарь.

Я попытался вспомнить, как зовут его сиятельство… Но понял, что успел позорно забыть. На всякий случай мельком осмотрел халат, но таблички с именем там не было. Пришлось прибегнуть к проверенному средству:

— Спасибо! От всей души! Я ведь мог в процессе умереть, а вы меня спасли…

— С моей стороны, Фёдор Андреевич, много работать не пришлось… — покачал головой его сиятельство Моя Дырявая Память. — Когда вас доставили на эвакуационном транспорте, процесс уже завершался. Я лишь чуть подправил структуру энергетических каналов и стабилизировал её. Формально, большая часть работы была проделана до вашего поступления в лекарню. Отчасти её сделали вы сами — продолжая убивать отродьев. Я бы, конечно, подержал вас ещё пару дней, чтобы понаблюдать, так сказать, своими глазами. Боевое Рождение в последние десятилетия было редкостью — всё больше управляемое проращивание. Но… Но Павлик — жмот! И оплатил ваше пребывание у нас только до сегодняшнего вечера.

— Павлик? — переспросил я.

— Боярин Павел Павлович. Тот человек, который сначала помог вам с проращиванием сердца, а затем организовал эвакуацию в тыл, — пояснил лекарь.

— А… Доставили только меня? — под ложечкой как-то нехорошо засосало.

— Нет, что вы! Вывезли всех тяжёлых. Как я понимаю, вас интересует судьба вашего бывшего десятника? Он лежит на втором этаже в отделении протезирования. Денег на выращивание ног у него, к сожалению, нет. Но мы можем приживить ему очень качественные протезы. Это Военный Приказ готов частично оплатить. А частично деньги выделил Павлик из своей будущей премии за ваше обнаружение.

— Премии?

— Да, программа поиска и помощи новым двусердам. Деньги выделяются по линии Тёмного Приказа, — кивнул лекарь. — Что-то там порядка пяти тысяч рублей. Понимаю, вам сейчас многое непонятно, но это нормально. Всё-таки образ жизни обычных людей несколько отличается от образа жизни двусердов… Да и доступ к информации иной. Привыкнете. Так… Может, вы всё-таки хотите пару дней отдохнуть у нас? За свой счёт, конечно. Сутки пребывания обойдутся всего в десять рублей. Я бы вообще провёл ваше лечение через сбережения лекарни… Но, к сожалению, не нашёл оснований.

Десять рублей в сутки⁈ Десять рублей в сутки!!! Видит Бог, я сделал всё, чтобы моё лицо не вытянулось, как африканская маска. И вообще сумел сохранить покер-фейс, как говорили в моей прежней жизни.

Но вся моя зарплата на границе с Тьмой составляла сто четыре рубля сорок одну копейку в месяц. А тут, значит, возьми двадцатку — и положь её в кассу лекарни, чтобы его сиятельство за мной понаблюдал!

Кучеряво живёт аристократия… При этом я прекрасно понимал, что его сиятельство Как-Его-Там даже не понимает, какая пропасть лежит между моим и его кошельками. Он же, етить его, потомственный! Это же по роже холёной заметно! Он с детства ел не цыплят, а рябчиков!

Вот таким макаром в той Руси, которая из прошлой жизни, и пала монархия. Когда такие вот сиятельства кушали в ресторанах, оставляя там стоимость билета от Москвы до Санкт-Петербурга. То есть тратили по итогам рублей семь. Это, к слову, десятая часть стоимости ломовой лошади. Ну или треть от стоимости «старой клячи на колбасу». И в это же самое время рабочие и младшие служащие получали целых двадцать пять рублей в месяц.

Впрочем, скидывание монархии не помогло. На смену зажравшимся аристократам очень быстро пришли другие элиты. И они тоже перераспределяли народные богатства в свою пользу. А потом всё повторилось. И моё альтер-эго из прошлой жизни сам стал частью новой аристократии.

Но такой разрыв в доходах местных людей был удивителен. Я раньше думал, здесь всё не так плохо. Не сталкивался просто с аристократами…

— Боюсь, пока мне просто нечем заплатить. И я даже не представляю, когда получу выплату за службу… — признался я.

— В самом деле! Вас же без всего привезли! — понимающе, как ему казалось, кивнул лекарь. — Ну что ж, тогда будем вас выписывать. Хотя очень жаль… Но, думаю, с этим нашествием мне ещё выпадет шанс провести такие наблюдения.

Ух, как мне его в этот момент стукнуть-то захотелось… Несёт ведь, скотина, такую дичь! Ну такую дичь, что аж слов не хватает, и кулаки чешутся! И хоть я и понимал, что у него просто профессиональная деформация, но сдерживать эмоции было непросто. Пора было сворачивать общение с этим человеком и приводить нервы в порядок.

— Я распорядился принести вам новую форму. Формально вы ещё являетесь действующим военным и приписаны к сто тринадцатой заставе. Вашу карточку и копию выписки передам в приёмную. Вы сможете получить всё там, на стойке. Также вам выпишут временное удостоверение и… — лекарь на миг замолчал, всё заметнее теряя интерес к разговору, и, наконец, небрежно взмахнул рукой: — Впрочем, лучше спросите на приёмной стойке, как вам дальше действовать!.. Ну а в остальном… Поздравляю вас с успешным Боевым Рождением. И всего вам хорошего, Фёдор Андреевич. Может, ещё когда-нибудь и свидимся…

Встав со стула, он пружинистой походкой направился к выходу. Но в последний момент что-то вспомнил и, остановившись, обернулся ко мне:

— Если хотите навестить вашего командира, то советую сделать это сейчас, пока вы ещё являетесь пациентом. К сожалению, город у нас на военном положении, и просто так попасть даже в частные клиники очень сложно.

— Спасибо! — искренне поблагодарил я этого противного типа. — И ещё раз спасибо за вашу помощь.

Его сиятельство кивнул и молча вышел из палаты. А я остался лежать на кровати, дожидаясь новой формы. В голове был полнейший сумбур. Что и неудивительно.

Для начала я действительно не знал, что мне делать. У меня не было денег. Вообще. То есть я вот-вот выйду из клиники в незнакомый город. И я ведь даже его название забыл спросить, так торопился распрощаться с лекарем!..

И, мало того, мне надо будет куда-то идти, чем-то питаться, где-то ночевать…

Конечно, можно было бы напрячь маму. Но чтобы с ней связаться, тоже потребовались бы какие-то деньги. Оставалось надеяться, что этот вопрос был продуман в программах помощи для свежевылупившихся двусердов.

Открылась дверь, и в палату зашла всё та же медсестра-ведьмочка. В руках у неё был бумажный пакет, в котором, видимо, лежала моя новая форма. А если судить по объёмам пакета, то озаботились даже обувью. Значит, хотя бы об этой проблеме можно было не беспокоиться.

На этот раз девушка издеваться надо мной не стала. Поставила пакет на стул и, с формально-вежливым видом пожелав счастливого пути, прогарцевала на выход.

— Скажите… — смущённо остановил я её.

— Да, Фёдор Андреевич? — очень официально отозвалась она.

— Я как-то забыл спросить… А как называется этот город? — я покосился на двойное стрельчатое окно.

Не удержавшись, девушка вполне искренне прыснула со смеху. Но тут же сделала серьёзное лицо и ответила:

— Покровск-на-Карамысе. Мы почти на самой границе с Тьмой. Отсюда до Ишима где-то вёрст двести.

— Спасибо вам, — поблагодарил я её.

— Одевайтесь, Фёдор Андреевич. Документы будут ждать вас на стойке в приёмной! — девушка снова официально улыбнулась и вышла.

Будь я Федей, я бы сильно удивился, с чего это так резко изменилось её отношение. Но память Рыбакова подсказывала, что медсестра, скорее всего, подслушала разговор под дверью и теперь в курсе, что денег у меня нет. Ни вообще, ни в ближайшей перспективе.

А сколько бы ни ворковали девушки о том, что с любимым рай и в шалаше, но мы, мужчины — существа неглупые. И понимаем, что финансовый вопрос всегда незримо маячит рядом с искренними чувствами. И свой честно заработанный, ну или доставшийся в наследство шалаш, под мой рай медсестричка явно не готова предоставить. Даже на одну ночь.

Хорошо, когда в твои девятнадцать в голове есть пятидесятилетний циник, да? Даже если выданное памятью Рыбакова объяснение не было идеальным, оно хотя бы всё объясняло. А ещё мягко ставило меня на место, намекая, что я пока голь перекатная, а не перспективный самец.

Форму мне выдали в комплектации ЛП-1. Первые буквы говорили о том, что она, эта самая форма, является летней и повседневной. А номер — о том, что ходить в ней стоит по городу, а не по лесу. Симпатичные полуботинки с круглыми носами на пересечённой местности долго не протянут.

А в клинике у меня оставалось ещё одно дело. И я не стал его откладывать.

Я знал, что визит к Степану Порфирьевичу дастся мне тяжело. И дело даже не в том, что наш десятник потерял ноги. Дело, конечно, неприятное, но поправимое. Если нужную сумму можешь заработать.

Дело было в том, что со службы Степана Порфирьевича, скорее всего, попрут. В лучшем случае, предложат синекуру где-нибудь в штабе. Но это если есть высокопоставленные друзья и бывшие сослуживцы. А таких, скорее всего, у Степана Порфирьевича не имелось.

Он сам как-то говорил, что почти всю жизнь служил на границе с Чукотской Тьмой. Платили там, на северах, хорошо… Даже лучше, чем у нас, на границе с Монголией. Жаль, полезных знакомств на такой службе не заведёшь. Чукотская Тьма активничала вот уже лет сорок, и небольшие нашествия нет-нет, да и случались. И люди там периодически гибли.

Скорее всего, многие из сослуживцев нашего десятника уже отправились на тот свет. А сам Степан Порфирьевич использовал все имевшиеся возможности, чтобы получить перевод с севера к нам, на юг, где было спокойно и можно было дослужить до военной пенсии.

Пенсия-то у него будет. И надбавки будут. И за выслугу, и за опасную службу, и, конечно же, за потерю ног. Тут можно не сомневаться: всё будет по-честному. Русское царство своих солдат не обижает. Рублей шестьсот на круг будет получать, а это огромные деньги. Деньжищи, можно сказать.

Вот только выращивание ног стоит, как минимум, тысяч сто… Это частная процедура, которую проводят исключительно такие вот, как его сиятельство, который меня лечил.

А эти потомственные двусерды, учившиеся на лекаря в престижных училищах для богатых мальчиков и девочек, страшно далеки от простого народа. И цены они снижать не будут. Даже ради старого воя, который всю жизнь положил на то, чтобы им, этим богатым деткам, хорошо жилось и комфортно охотилось на отродьев Тьмы.

А Степану Порфирьевичу уже почти пятьдесят. Возраст выхода на полную военную пенсию на Руси — как раз в пятьдесят. Сколько ему жить осталось? В лучшем случае, лет сорок. В лучшем! А скорее всего, с учётом ранения — лет двадцать-двадцать пять. Значит, если мне не изменяет мысленная математика, то если он будет жить на двести рублей в месяц, откладывая четыреста — как раз через двадцать лет накопит на восстановление ног.

И будет ли он вообще откладывать при таких вводных? Я вот не уверен. Лучше уж прожить двадцать очень сытых лет с протезами, чем двадцать впроголодь и ещё двадцать с ногами, но уже старым и больным.

Но было кое-что ещё. И это я понял, только войдя в палату. Понял по тому, как десятник впился взглядом в мою правую щёку, на которой виднелся острый язычок изменённой кожи.

И да, Степан Порфирьевич рад был меня видеть. Рад был, что я жив и со мной всё хорошо. И благодарен был за то, что я вытащил его из боя на своей спине.

И всё было хорошо в нашем общении. Мальчик Федя даже и не понял бы, что что-то не так. А вот Андрей Рыбаков всё почувствовал и осознал.

В глазах десятника стоял только один вопрос: почему он, а не я? Почему он, старый вой, пачками убивавший отродьев Тьмы, так и не получил второе сердце, которое продлило бы его жизнь лет до ста пятидесяти?

А этот молодой пацан, который пороху-то не нюхал, и у которого впереди и без того целая жизнь — получил!

Почему он, всю жизнь сражаясь с Тьмой, закончил свою службу безногим инвалидом, а пацан — дворянином? Где справедливость? За что его так?

Ничего из этого не было сказано вслух. Всё-таки Степан Порфирьевич — реально хороший мужик. Мы вспоминали наших сослуживцев, и я подбадривал десятника наглой ложью, что всё у него будет прекрасно. А он лицемерно соглашался и храбрился, убеждая себя, что это ещё не конец… Но ложь оставалась ложью.

И я позорно сбежал, пообещав, что постараюсь его снова как-нибудь навестить. Что вот сейчас с делами разберусь — и тогда обязательно. И что постараюсь как-нибудь помочь.

Да что я мог-то? Девятнадцатилетний пацан с зыбким статусом и туманными перспективами. Но я просто не мог дольше оставаться в его палате. Слишком это больно было: и мне, и ему.

На стойке в приёмном покое я получил временное удостоверение и инструкцию, как действовать и куда идти. Первым делом нужно было посетить отделение Военного Приказа и получить там документы о переводе в другое ведомство.

С этими бумагами мне следовало перебраться в отделение Тёмного Приказа, чтобы встать на учёт уже там. Отныне я был двусердым, а значит, курировать меня будет именно он. А ещё Тёмный приказ займётся моим обеспечением, размещением в городе — и вообще решит, что со мной, красивым таким, теперь делать.

Самое печальное было в том, что время подходило к обеду, и я мог банально не успеть решить все вопросы. Ведь надо было найти не только жильё и пропитание, но и нужных чиновников. А последнее — как известно, одна из самых сложных задач в развитой бюрократии. С годами чиновники приобретают удивительные способности по мимикрии и маскировке. Сольются с обивкой казённого кресла и будут наблюдать, как ты их ждёшь, ага!..

Вопрос с пропитанием, к счастью, удалось решить прямо в лекарне. Бойкая и сердобольная дама лет тридцати пяти, работавшая в приёмном покое, посмотрела на меня жалостливо, ещё разок заглянула в бумаги… А потом решительно сказала, что я ещё считаюсь пациентом, и направила в столовую. Где меня и покормили супом, котлетой, гарниром из печёных овощей — и даже компот из сухофруктов налили.

Так что в Покровск-на-Карамысе я выходил почти сытым, почти здоровым — и совершенно растерянным. Но я точно знал: если планы накрываются медным тазом, надо просто придумать новые планы. В конце концов, передо мной открывались перспективы моего нового сословия. И пусть жизнь мне предстояла рискованная, но если сильно постараться — можно и выжить, и преуспеть.

Мне было девятнадцать. Я был полон сил. И у меня в загашнике хранились воспоминания пяти десятков прожитых лет. Разве с такими стартовыми условиями что-то могло пойти не так?

— День добрый, ваш бродь! Документики готовим к проверке! — остановившийся рядом полудесяток ратников рассматривал меня сурово и подозрительно.

И я понял, что так просто от них не отделаюсь…

Том 1

Глава 4

«Ишимский Вестник», 27 июля 2033 года.

«ВОЕННОЕ ОБОЗРЕНИЕ»

«Орда остановлена на третьем ряду пограничных застав», — сообщили сегодня в ставке Ишимского Воинского Командования.

Объединённые силы Ишимского княжества, Булгарского княжества и Царской Армии сумели сбить атакующий порыв орды. Благодаря самоотверженной борьбе застав первого и второго ряда, отрезанных в настоящее время от тыла, прореженные силы орды остановились на границе Тьмы.

К ленте соприкосновения подтягивается тяжёлая техника и дальнобойные системы. Установлены защищённые ретрансляторы сигнала. Особая беспилотная техника выполняет задачи по уничтожению живой силы в глубоком тылу противника. Авиация возобновила вылеты к ленте соприкосновения, однако сохраняется опасность появления летающих отродий, которые сумели в начале нашествия захватить небо.

Продолжается вывоз населения из пограничных посёлков. По данным Приказа Чрезвычайных Происшествий, более восьмидесяти процентов жителей первого ряда опасности и более сорока процентов жителей второго ряда опасности были вывезены в безопасные области на северной границе княжества.

«НОВЫЕ ДВУСЕРДЫ ПОПОЛНЯЮТ РЯДЫ ТЁМНОГО ПРИКАЗА»

По данным Тёмного Приказа, с начала нашествия Монгольской Тьмы было отмечено уже одиннадцать случаев Боевого Рождения. Что является самым большим числом за всю историю подсчётов и сохранения статистики.

И хотя в летописях упоминались такие случаи касаемо крупных нашествий, но ещё ни разу за полтора столетия на Руси не было такого численного пополнения двусердых. Как утверждают мудрецы и учёные, это косвенно подтверждает, что нынешнее нашествие Монгольской Тьмы не имеет сходных по своему размаху примеров в прошлом и ещё далеко от своего завершения.

К сожалению, осведомителям нашего вестника пока не удалось пообщаться ни с одним из новорождённых отроков. Тёмный Приказ свято хранит тайну личных данных этих людей. Всё, что пока удалось выяснить — это что сразу трое новорождённых отроков сейчас находятся в Покровске-на-Карамысе.

Наши поиски продолжаются.

На нашей странице в сети можно посмотреть подборку видео о надвигающейся со стороны Тьмы туче. А также — первые ролики о бурях, начинающихся на границе.

Читайте также:

Куда пропала Евдокия Мраморная? Следователь по особым делам Парамон Ёлкин рассказывает о ходе следствия по громкому делу.

Как стать двусердым? Куча-мала: слухи, домыслы и редкие твёрдые знания по вопросу.

Есть ли Тьма на Луне? И нужно ли отродьям Тьмы пить, есть и испражняться, расскажет мудрец Андрей Железный исключительно для нашего вестника!

Дочитав лицевой разворот «Ишимского вестника», я как-то совершенно расхотел читать дальше. Ей Богу, я даже передать не могу, насколько мне наплевать, куда, зачем и почему свалила модная нынче певица ртом и игрица на электрических гуслях Дуня Каменкова, она же Евдокия Мраморная.

Конечно, если её вдруг захватил злобный маньяк и теперь, весело хохоча, издевается над ней, девушку будет жалко. Но мы же тоже из каждого утюга слышали её завывания. Слышали и терпели. И никто наши уши не пожалел.

А о том, как стать двусердым, я, видимо, скоро буду знать больше, чем расскажут простым обывателям. Но никому ничего не скажу.

Наоборот, предприму все усилия, чтобы не попасться осведомителям вестника на улицах города. Ещё не хватало, чтобы мама узнала про моё новое сословие не от меня, а от акул пера, как их называли в прошлом мире.

Она же мне сожрёт мозг чайной ложечкой, намекая, какой я неблагодарный отпрыск. И что, мол, я весь уродился в дядю, который лет за пять до моего рождения свалил в багровый восход, преследуемый по пятам Тайным Приказом, и больше не появлялся в нашей жизни. И плевать ей, что единственный человек, через которого я в дядю мог бы пойти — это она сама.

Нет уж! Горькие вести о том, что её сын — теперь меченый, я принесу ей лично. Тогда, возможно, меня не проклянут и не отлучат от наследства, которое мне, правда, и даром не нужно. Потому что всё наше наследство — это домик-развалюха на окраине Ишима.

И — самое главное! — мне было глубоко фиолетово на то, есть ли Тьма на Луне, какают ли отродья, и надо ли им дышать.

А уж мнение одиозного, как сказали бы в моём прошлом мире, мудреца Железного по этому вопросу вообще лучше не знать. Причём никому и никогда: психика здоровее будет.

К слову, «Ишимский Вестник» — это вполне серьёзное ежедневное издание. Публикует официальную информацию по всему княжеству. А уж что тут несут в пустомельных вестях… Это здесь так жёлтую прессу зовут, если что.

Впрочем, даже эта газета, подаренная мне одним из ратников, которые отняли двадцать минут моего драгоценного времени — уже полезное приобретение. Равно как и начерченный на газетных полях маршрут до отделения Военного Приказа.

А это ведь был не последний дозор на улицах города…

Как оказалось, военное положение — это не шутка.

Насколько я понял, ППТ, или проверочно-пропускные точки, раскиданы по всему городу. Улицы патрулируются полудесятками, и все тут слегка на взводе. И не только потому, что Тьма подступает. Это ладно. А вот наплыв осведомителей со всей страны и пропажа нескольких десятков гражданских за неделю… Вот это уже серьёзный повод вводить «запретное время». То, что в моей прошлой жизни называлось комендантским часом.

Стоило серьёзно продумать свой путь до Военного Приказа. Иначе недолгий, в общем-то, маршрут мог занять весь оставшийся день.

Легче всего было доехать на общественном или частном извозе. Вот только что автобрички, что автобусы стоили денег, а у меня их не было. И если, выходя из лекарни, я ещё с усмешкой подумывал, что на билет могу просто и без затей наклянчить у остановки: «Люди добрые! Войдите в положение! Купите билет на свои сбережения!» — то теперь вполне отчётливо понял, что подобный финт ушами закончится для меня в военном околотке.

А самая главная беда в том, что моё сословие у меня буквально на лице отображается. Точнее, на правой щеке. А значит, если я нарвусь на тех самых осведомителей «Ишимского Вестника», они ко мне пристанут как банный лист — и не отобьёшься.

Поэтому идти мне предстояло не по центральным улицам, а закоулками и переулками, где повсюду рыскают дозоры. Эх, Фёдор-Фёдор! Не сумел ты себя поберечь, Фёдор! Впрочем, рефлексии я отбросил быстро. Вульфов боятся — на границе с Тьмой не служить.

Я уверенно двинулся по полупустой улице, при первой же возможности свернув во дворы многоэтажек. Конечно, там выше риск нарваться на местную шпану. Зато хоть будет польза от отметины на щеке: хулиганы ещё десять раз подумают, стоит ли со мной связываться. В конце концов, они-то не знают, что я им жопу подпалить не могу.

Покровск-на-Карамысе — это такой типический-типический город Русского Царства. В своей прошлой жизни я не особо увлекался чтением, но помню, что там были популярны книжки про всякие Российские Империи.

И вот что я вам скажу… Никуда ни Империя, ни Царство, ни Союз, ни любое другое Государство Российское не уйдёт от хрущёвок!

И пусть здесь у длинных домиков разной высотности, составленных из готовых бетонных блоков и плит, другое название — но без них не обойтись. Возникла эта застройка посреди двадцатого века на волне бурного роста населения, в целом — и городского населения, в частности. И называли её «петрушками».

Несложно догадаться, как звали царя, при котором велось строительство, да? Впрочем, при том-то царе-батюшке старались это название не вспоминать: уж больно гневался. А вот когда он преставился в конце семидесятых годов, и его сын, нынешний царь-батюшка, занял трон — так уже заговорили в полный голос.

«Петрушкой» застроили все города царства Русского. От Балканских земель до самого Камчатска и порта Тихого. Всё в рамках «упрощизма» — это такое направление в культуре. Однотипные коробки, поставленные одна за другой, заполонили российские города. Хорошо ещё, их тут строили покрепче, чем в моей прошлой жизни. Да и ремонт капитальный проводили регулярно. Вот и стоят они без проблем уже где-то лет семьдесят, если не больше.

К своей цели я пробирался тенистыми двориками, обходя пустые детские площадки и полупустые автомобильные парковки. И сначала всё шло отлично. По пути мне не попадалось ни дозоров, ни осведомителей.

А вот потом, как водится, начались проблемы.

Скажу честно: я сразу заподозревал, что городовым на меня кто-то стукнул. Ну незачем им так лихо появляться в тихом жилом квартале аж в составе десятка! Один автомобиль вырулил, блокируя мне выход со двора, между двумя домами, а второй перекрыл арку, из которой я как раз вышел.

Будь я простым мальчиком Федей — наверно, чесанул бы от страха. И это была бы моя очень большая ошибка. Но память Рыбакова живо подсказала, как себя вести. И для начала мне нужно было посторониться, сделав шаг к стене и изобразив из себя законопослушного дворянина царства Русского. Будто я просто стараюсь не мешать городовым исполнять свой долг. И в душе не подозреваю, что за мной-то, таким красивым, они и приехали.

Я даже сумел сохранить на лице спокойную заинтересованность, наблюдая, как из каждой машины выгружается по полдесятка городовых. И да, моё поведение их смутило, но, к сожалению, не настолько, чтобы не подкатить ко мне с серьёзными намерениями.

Шесть городовых низшего разряда, два городовых среднего разряда, один городовой высшего разряда… Ну и тот, видимо, кто на меня стукнул — дворник. Тоже полицейский чин, между прочим!

— Здравия желаю, ваш бродь! — поприветствовал меня городовой высшего разряда, остановившись в паре шагов, в то время как его подчинённые завершали манёвр по окружению преступника.

Меня, то есть.

Надо было что-то ему отвечать. А ещё у меня в голове крутилась какая-то важная мысль… Но я никак не мог поймать её за хвост.

— И вам здоровья! — благожелательно отозвался я после секундной паузы. — А что это, вы по мою душу таким числом приехали?

— Поступил вызов, ваш бродь, не могли не проверить! — отозвался городовой высшего разряда, пока я доставал временное удостоверение. — Человек, мужчина, в военной форме, идёт дворами. Крадётся, можно сказать, как тать! Что же так?

— Да вот, крадусь… — ответил я и, допустив улыбку на лицо, указал пальцем на газету у себя под мышкой. — Не читали?

— Читал, ваш бродь. В сети! — с достоинством человека, знающего все местные новости, отозвался городовой.

— Ну вот и я почитал, как из лекарни вышел… — ответил я, протягивая ему временное удостоверение. — Видели там про осведомителей, которые жаждут найти новых отроков, да?

— Видел, — кивнул городовой, сделав шаг вперёд и приняв у меня документ, который принялся со всей важностью изучать.

— Ну вот. А я совсем не хочу с ними встречаться, — признался я.

— Так и ехали бы на бричке! — удивился полицейский.

И вот тут-то я ускользающую мысль, наконец, поймал! Отчего настроение моментально поползло вверх. Что делать, если не можешь заплатить за транспорт?

Правильно!

Воспользуйся бесплатной государственной доставкой!

— Да если бы у меня хоть копейка была! — я усмехнулся и применил запретный приём: одновременное давление на жалость и патриотизм. — А то как доставили меня с опорной заставы первого ряда в драной форме и без денег, так и выпустили из лекарни. Сам не рад…

— Воно что… — кивнул городовой, вернув мне документы и искоса поглядев на дворника.

— А я-то откуда знаю, что и как? — начал оправдываться тот. — У меня приказ: проверять всё подозрительное!

— Извините, ваш бродь! — обернулся ко мне городовой, но было поздно.

Я уже попёр вперёд, как броневик:

— Да я и сам всё понимаю! Знаю, что подозрительно себя веду, но чего уж тут поделать!

На этих словах я, из чистой солидарности, сделал лицо виноватое и расстроенное… А потом озарил его радостной, словно луч света в тёмном царстве, улыбкой:

— Господа полицейские, но раз так получилось, что я уже отвлёк вас от службы, и вы уже тут… А не поможете ли вы бедному отроку добраться до отделения Военного Приказа? А то ведь так и буду все дозоры и полицейские отделения по пути собирать… А мне ещё идти одиннадцать кварталов, если не ошибаюсь.

— Так это… — городовой вопросительно глянул на дворника, а тот лишь махнул рукой:

— Ну мне-то один квартал вернуться, не развалюсь! Добросьте его благородие, в самом деле… Там на следующем участке Антипов, а он и без всякого военного положения даже коляски у мамаш доглядывает!..

— Садитесь, ваш бродь! — радушно предложил городовой, указав на машину у меня за спиной. — Быстро доедем… А вы, мужики, давайте-ка назад в отделение! Мы-то быстро, туда и обратно…

Поскольку сословием я городовых перерос, то место мне уступили на переднем сиденье. Рядом с водителем, которым и был старший городовой. А три дюжих молодца чином пониже как-то умудрились все вместе втиснуться на заднее сиденье.

Смотреть на них было больно. Но память Рыбакова настаивала на том, что даже в таких мелочах надо соответствовать. Поэтому я постарался принять ситуацию как данность. В конце концов, стесняться тут было нечего. За меня государство пять тысяч рублей платило тому, кто найдёт. А за найм нового городового кадровый работник получал обычную зарплату.

— Что там на первом ряду-то, ваш бродь? — пользуясь случаем, решил узнать из первых рук старший.

— Плохо там… — нахмурившись, честно признался я. — Моей сто тринадцатой больше нет, сто одиннадцатой — нет. И сто четырнадцатой нет. Только сто двенадцатая ещё держалась, и то, потому что там двусердый окопался. Патроны не подвозят, «Чайки» не прилетают. А орда прёт и прёт сплошным потоком.

— Вас-то вывезли как-то, ваш бродь! — заметил один из городовых с заднего сиденья.

— И тяжёлых заодно забрали. Десятника моего без ног вывезли. Только я даже рассказать не могу, как: уже без памяти был, — пояснил я. — Но с этим всем боярин помог. Скорее всего, вертушку он же прикрывал.

— Эх, беда-то какая… — выдохнул старший, выруливая на улицу и поддавая газу. — Думаете, первый ряд не устоит?

— Я всю картину не видел, — ответил я. — Но если судить по нашему участку, дело дрянь. Как снаряды и ленты для пулемётов кончаются, так и всё. А следом и защитный купол падает. Если двусердого на заставе нет, то удержать её почти без шансов.

— И что, много убитых-то? — поинтересовались с заднего сиденья.

— У меня стрелковый десяток был. За стенами-то ещё держались. Из четырёх стрелковых десять человек живы были. А вот когда на прорыв в сто двенадцатый шли, там только двое осталось. Пятеро из одного десятка на какое-то неизвестное отродье нарвались: они последними уезжали. А нам не повезло жнеца привлечь. Ушли только я и десятник…

— Так он же без ног? — удивились сзади.

— Если так-то, то шёл только я. Он на мне ехал, — пояснил я.

— Блин, а я ведь на сто тринадцатой два месяца служил! — заметили с заднего сиденья.

— Хорошо, у меня сын вернулся три недели назад… — вздохнул старший, шмыгнув носом. — Тоже на первом ряду служил в стрелковом. Он у меня с убеждениями парень. Не знаю, что бы я сейчас делал…

— Хорошо, что вернулся, — очень серьёзно ответил я. — Сейчас бы не знали, жив он или нет.

— Да уж…

К отделению Военного Приказа подъезжали молча, каждый думая о своём. Меня, честно говоря, накрыло флешбэком. Мелькал перед глазами кровавыми картинами последний бой на первом ряду.

— Приехали, ваш бродь! Удачи вам! — сообщил старший, останавливая машину рядом со шлагбаумом.

— И вам, господа! И спасибо, что подвезли! Не знаю, как добирался бы.

Говорят, что доброе слово и кошке приятно. С городовыми мы расстались если не друзьями, то уж точно не врагами. Они с чувством хорошо выполненной работы поехали в отделение, а я, довольный тем, что быстро доехал — отправился в жернова бюрократической машины Руси.

Ещё не добравшись до входа в здание, документы я показывал четыре раза. На входе на территорию, на подступах к лестнице, у сканирующих рамок на первом пролёте и перед дверью.

Зато, пока шёл — обратил внимание, что на автомобильной стоянке застыли тяжёлые огнемётные системы. Военная машина Руси, как паровоз, набирала обороты, сгоняя солдат и технику к границам с проснувшейся Тьмой. Радовало то, что мне в ближайшее время в бой не идти. Вроде бы отроков сначала положено обучать, а уже потом кидать в самое пекло.

Правда, не стоило забывать, что этот город, где я сейчас, находится почти на границе. С высокого крыльца Военного Приказа виднелась тёмная полоса туч на юге. Там сейчас Тьма пыталась продавить оборону людей, чтобы откусить ещё кусочек территорий. Или хотя бы просто навести шороху, нажравшись под шумок.

Само собой, когда я наконец-то попал внутрь здания, мне снова пришлось предъявлять временное удостоверение. На сей раз — охране в приёмной. А потом и ещё раз на стойке. Пожилой военный в чине сотника внимательно проверил бумагу, прогнал её через какое-то устройство, неторопливо подвинул к себе клавиатуру терминала…

И так же неторопливо принялся щёлкать по клавишам, вбивая данные.

— Глазик к считывателю поднесите, ваш бродь! — попросил он, выставляя на стойку сканер сетчатки, как эту штуку в мире Андрея называли.

Я послушно поднёс свои органы на опознание. Считыватель поморгал красным, а потом приветливо подмигнул зелёным. Совпала, значит, сетчатка с базой.

— Седов Фёдор Андреевич… — оценивающе проговорил мужчина, будто только сейчас узнал моё имя.

Хотя, наверно, для него так оно и было. Верить временным документам он не собирался, и до подтверждения личности я был для него никем. Военная бюрократия в этом плане, по сути, почти ничем от гражданской не отличается. Без бумажки ты — букашка. А с бумажкой — уважаемый налогоплательщик.

— … Рядовой… — продолжив исследовать мою скромную личность, осуждающе добавил сотник.

— Бывший! — в тон ему ответил я.

Очень хотелось показать язык и сказать: «Не завидуй!», но за краткий миг морального удовлетворения пришлось бы платить долгим ожиданием в приёмной. Не надо злить человека, от которого зависит то, как быстро тебя примут, верно? Он тут власть, а не молодые лоботрясы, неспособные уследить даже за собственными носками.

— Почти бывший! — въедливо поправил сотник. — Пока ещё не перевели.

— И верно! — согласился я. — Тогда пока ещё рядовой.

Глядя, как неторопливо мужчина клацает по клавишам, очень хотелось самому зайти за стойку и поклацать за него. Но я, конечно, сдержал эти порывы мятущейся юношеской души.

— Перевод в Тёмный Приказ. Присвоение титула «отрок», — проговорил сотник Очевидность.

— Так точно, господин сотник! — отозвался я, чем, наконец, невероятно порадовал военного.

Пальцы по клавишам застучали бодрее, а густые усы величественно встопорщились над губой. Ну просто хоть сейчас на доску почёта с подписью «Гордость царской армии»! Федя и сам был сообразительным мальчиком: понимал, что к любому можно нащупать подход. А уж с багажом знаний от Андрея Рыбакова я и вовсе легко находил нужные слова.

Так-то подход и вправду можно найти к любому. Ну почти. Главное — не перепутать и не дарить сотнику шоколадку, которую приготовил для милейшей секретарши. Тут нужен либо армянский арбун (в моей прошлой жизни его называли армянским коньяком или армянским бренди), либо что-то такое, что подогреет самолюбие высокого чина: правильные слова, уважительное отношение…

Человек — существо сложное и социальное. Порой эфемерное признание заслуг для него важнее, чем материальные блага. Раз уж возникла такая коллизия, что дворянин оказался на короткий миг обычным рядовым, то не надо выпячивать больную гордость и стучать себя в грудь, требуя от сотника царской армии в ножки кланяться. Он в любом случае для страны сделал в свои годы больше, чем я.

Погладь его самолюбие, потешь его высокомерие — и он быстро-быстро сплавит тебя с глаз долой, пожелав напоследок удачи и назвав «вашбродием»: мол, признаю и твой титул, и твоё новое положение в обществе. Но ни в коем случае не лишай его краткого мгновения счастья!

И я не стал. Ну не дурак же я, верно?

— Дело я отправил, — сообщил сотник. — Ваше удостоверение, ваш бродь. Проходите к сто шестому кабинету и ждите вызова.

— Покорнейше благодарю! — не упустил я случая ещё разок потешить душеньку сотника, за что заслужил благодарный кивок.

Сто шестой кабинет отличала дубовая массивная дверь и бронзовые ручки в виде «вздыбленного барса» с «солнышком» на декоративной накладке и «пикирующим соколом» на торце стержня. Все три государственных символа на одной несчастной дверной ручке… Это была прямо-таки заявка на успех!..

Табличка на двери гласила: «Старший голова Военного Приказа Соболев Максимиан Менеевич».

И вот тут мне память Рыбакова ничем помочь не могла. Она только «агрилась» на пикирующего сокола. Уж больно он напоминал тамги, которые Рюриковичи использовали до прихода Тьмы. А эти тамги Андрей из-за некоторых ассоциаций своего мира очень не любил.

Зато здесь мог помочь мальчик Федя, который быстро и по полочкам разложил то, что видел. Вздыбленный барс был почти официальным гербом Руси. Дело в том, что до нормальной геральдики в этом мире так и не дошли: перед лицом Тьмы и её отродьев как-то не повыпендриваешься. Поэтому, чтобы долго не думать, в герб Руси перекочевали стоящие на дыбах барсы со щитов дружинников.

И появление барса на двери означало, что за ней сидит лицо государственное, облечённое властью и серьёзными полномочиями. Абы кому барса на кабинет не повесят — это ж понимать надо!

Ну а солнышко было неофициальным символом дворянского сословия. Оно появлялось на круглых выпуклых щитах знатных ратников, со временем перекочевав на «гражданку». И появление этого символа на дверной ручке означало, что сидит тут человек непростой, родовитый — но не двусердый.

Даже у дворян не все члены рода обретали чёрные сердца. И тогда им была прямая дорога в царскую армию. Там их быстренько брали под крыло члены династии Рюриковичей — на что и намекал, видимо, пикирующий с дверной ручки сокол. По стилистике он, правда, сильно напоминал двуглавого орла, который здесь остался за Ромеями и династией Палеологов, уже в третий раз вернувшейся на цареградский престол.

Ну так братья по вере… Неудивительно, что Рюриковичи по здравому размышлению косили под более древний род Палеологов. Это в мире Андрея один из Рюриковичей себе Софью в жены заполучил. А тут о ней и не помнил никто: может и вообще не родилась.

В общем, по всему выходило, что за дверью сто шестого кабинета меня поджидает высокопоставленный чиновник, родовитый аристократ и верный союзник взявшей его под крыло династии русских царей.

Вот и пришлось мне думать, как к этому ужасу подступиться… Причём тут надо было самому мозгами ворочать, а не в Андреевой голове копаться.

Будучи рядовым солдатом-срочником, я бы и на пушечный выстрел к этому кабинету не был допущен. Не было во мне, пока я двусердым не стал, ничего такого, чтобы удостоиться приглашения.

А всё, чем могла помочь память Андрея — так это подсказать, что мне предстоят серьёзные «смотрины». Сейчас меня морально препарируют, проверят на верность и сообразительность…

А затем отправят подробную характеристику в Тёмный Приказ, где по результатам повторной проверки уже будет вынесен вердикт: стоит ли тратить на мальчика Федю ресурсы и время уважаемых людей.

Что я мог сказать себе в тот момент?

— Добро пожаловать в мир большой власти или ещё большего облома, Фёдор! Вот сейчас и узнаем, из какого теста слепилась твоя двойная личность, и каким ты будешь пирожком!

Чтобы не маячить посреди просторного коридора, я осторожно присел на стул для посетителей и стал ждать. Через минуту к кабинету промаршировала красивая девушка в военной форме и с моими, видимо, документами в руках. Постучавшись в дверь, она вошла и всего через двадцать секунд вышла. При этом в мою сторону она даже не глянула, будто меня здесь не существовало. Так и исчезла, равнодушно стуча каблучками в направлении приёмной.

Ещё через пять минут дверь открылась, и на пороге застыла серьёзная дама в годах, которые никак не удавалось прочитать. На неё легко ложился любой возраст от тридцати до пятидесяти. Просто женщина, просто функция, просто скала! Такой не нужны шоколадки и подарки. Такой лучше нести сразу чью-то голову… Можно даже свою… На блюде… На золотом блюде, само собой. Бижутерия тут не катит.

— Седов Фёдор Андреевич? — с профессиональным равнодушием уточнила она у меня.

А я встал и, самым вежливым образом кивнув, одновременно поклонился. И, понятное дело, продублировал всё это голосом:

— Точно так! Добрый день!

— Добрый день, ваше благородие! — одобрительно приподняв самый уголок брови, отозвалась женщина. — Проходите. Его сиятельство ждёт вас.

Сиятельство — значит, князь. Скорее всего, безземельный, но от этого не лучше. Если окажется молодым — оттопчется он по мне, как стадо слонов, мстя за собственную обычность и моё раннее двусердие. А если в годах — здесь уже возможны варианты.

С замиранием сердца я вошёл внутрь, в небольшую приёмную, где трудилась доверенная дама, как тут называли секретарей. И остановился, ожидая приглашения в следующую дверь. А дама прошествовала мимо, обдав меня лоском холодной идеальности, и, постучав в следующую дверь, дождалась возможности заговорить.

— Седов Фёдор Андреевич, отрок, — сообщила она обладателю кабинета, а я замер, как кролик, боясь пропустить ответ.

— Жду… Ознакомился… — прозвучал глубокий голос, какой появляется у мужчин глубоко за сорок. — Пусть войдёт.

— Проходите, — доверенная дама указала на дверь.

Когда я вошёл, внутри меня в тесных объятиях сплелись два чувства. Облегчение оттого, что армейскому голове оказалось за шестьдесят, а значит, он уже давно смирился с отсутствием чёрного сердца.

И мандраж перед серьёзным разговором, который определит мою дальнейшую судьбу.

Как и положено вежливым девятнадцатилетним мальчикам, проходящим службу в царской армии, я застыл на пороге. Ровно так же, как до этого делала доверенная дама. И, выждав для приличия секунду, постучал, что заставило массивного мужчину, сидевшего за ещё более массивным столом, оторвать голову от бумаг.

После чего я, наконец, получил возможность доложить:

— Рядовой Седов для перевода прибыл, ваше сиятельство господин голова! Разрешите войти?

— Проходите, Седов. Присядьте, расслабьтесь, я скоро закончу, — пригласил он меня, разглядывая из-под густых бровей.

Ну уж нет, хитрый ты старый жук! На это я не поведусь ни в коем случае. Никакого расслабления! Только ровная походка и кол в заднице до самого затылка, не дающий ссутулиться!..

И в таком виде я просижу столько, сколько надо!

Всё же я не только девятнадцатилетний мальчик Федя. Ещё я старый силовик, который сам такое с молодыми практиковал.

Не дождёшься, Максимиан Менеевич.

Том 1

Глава 5

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Энергия! Вот основное отличие этого мира от прошлого. В прошлом мире всё зиждилось на электричестве. А, следовательно, ценилось то, из чего это самое электричество можно было добыть: уголь, нефть, газ, уран, солнце, ветер — всё в дело шло. Мне кажется, если бы в том мире можно было легко добыть энергию из реголита, Луну уже копали бы всем миром.

Здесь всё иначе, хотя и электричество есть, и двигатель внутреннего сгорания известен. Но самая дорогая энергия тут иная. Та, которая есть у меченых. Именно вопросами её хранения, преобразования и накопления местные учёные и озабочены. Потому что именно она дарит здешней энергетике такую фантастическую эффективность, о какой в моей прошлой жизни и мечтать не могли.

Есть, конечно, прототипы и «бестеневой» техники, которую я знал по прошлой жизни. Но это так, баловство. «Тенька» используется везде: от простейшей электроники до обычной батарейки. Она как правильная приправа: щепотка той же соли делает всю еду вкуснее. Вот и «тенька» способна превратить обычную батарейку в блок питания космического корабля.

Утрирую, конечно… Но Феде тут подарили пару лет назад радиоуправляемый автомобиль, который в первые несколько месяцев всем двором гоняли — так до сих пор батарейку менять ни разу не пришлось.

— Кхм… Угу… — старший голова Военного Приказа Соболев Максимиан Менеевич уже десять минут пытался заставить меня нервничать.

Сначала просто читал личное дело, хмуро поглядывая из-под густых бровей. Если бы я расслабленно уселся в мягкое кресло, как было предложено ранее — уже давно бы чувствовал себя не в своей тарелке, пытаясь принять вид строгой гимназистки на приёме в борделе. Вот только в мягком кресле, в котором можно утонуть, такое не получится…

Но я-то тёртый калач! Точнее, мой Андрей — тёртый калач. Он вообще-то в курсе всех этих приёмов. Плавали, знаем!

«Проходите, чувствуйте себя как дома, можно даже закурить», — сказал следователь НКВД врагу народа, направляя лампу в лицо.

Так что я сразу занял позицию не в кресле, которых перед рабочим местом его сиятельства Соболева было аж две штуки, а на одном из стульчиков, которые стояли за небольшим вытянутым столом. То есть сразу обозначил, что я тут не титулованный гость, а обычный подчинённый. Титулами Соболева не удивить — он их в детстве вместо молочной смеси жрал.

Кабинет у его сиятельства был, конечно, шикарный. Здоровенная комната метров, наверно, на двадцать квадратных. Стол хозяина стоял напротив двери, в углу. Тут фен-шуями не увлекаются, вот и не испытывают моральных терзаний от подобной планировки.

Зато кабинет, благодаря такому расположению стола, чётко делился на две части. Вдоль одной стены шла гостевая зона с теми самыми креслами и удобным журнальным столиком, на котором стоял графин с янтарной жидкостью. А вторая часть — рабочая, для совещаний: с вытянутым столом и шестью стульями.

Выбирая себе место, я предпочёл усреднённый вариант. Уселся на один из стульев в рабочей зоне, развернув его так, чтобы смотреть на хозяина кабинета.

Спина прямая, лицо спокойно-отрешённое. И по сторонам поглядываю, чтобы, значит, интерес изобразить. Мне же девятнадцать лет! И я в таком высоком кабинете впервые. Поэтому никакой внутренней расслабленности я изначально не чувствовал, а многозначительные взгляды Соболева мог слегка игнорировать — и так до предела напряжён.

Вот и пришлось его сиятельству переходить к усиленным методам нагнетания саспенса, как сказали бы в моей прошлой жизни.

Он стал покашливать, а потом ещё и «угукать». Читает-читает, а затем вдруг горло прочистит, скажет это своё: «Угу!», зыркнет на меня — и снова читать. Каюсь, вот тут я пару раз не удержался и поёрзал задницей по дорогой обивке стула. Неуютно-то как, а⁈

Дело Соболев читал ну уж очень вдумчиво. И это при том, что оно у меня было тоньше гимназического доклада по природоведению. Полевая мышь или кармыш и то куда интереснее, чем обычная человеческая особь из пригорода Ишима, поступившая на обычную военную службу. Нечего там настолько долго читать, не-че-го!..

— Ну что же… Поздравляю, ваше благородие, с получением второго сердца… — проговорил, наконец, голова, закрывая тонкую папочку и внимательно глядя на меня.

А я, по заветам из прошлой жизни, состроил вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим начальство не смущать:

— Благодарю, ваше сиятельство!

— Служил хорошо, без серьёзных нареканий, — продолжил Соболев, разглядывая меня, как какую-то букашку на стекле под микроскопом. — Хотя история с обстриженными и покрашенными в белый кустами шиповника… Хм… Молодость.

Ну вот какой подлец донёс, а? Замяли ведь этот наш прикол… Ну подшутили самую малость над ребятами в дозоре, было дело… Но зачем в личное дело-то это заносить? Или, может, там ещё и листик со свидетельскими показаниями имеется?

— Мы вот в своё время тоже дурака валяли… — доверительно признался Соболев. — Тоже потом скандалы заминать приходилось. А потом они всё равно всплывают…

Ешь глазами начальство, Федя! Ешь глазами начальство!

Ах да! Спроси, что делали-то! Прояви, так сказать, живой интерес.

— А какие шутки использовали, ваше сиятельство? — он всё равно не ответит, но если я не поинтересуюсь, а понимающе улыбнусь, то вся история с моим возрастом посыплется, как карточный домик.

— Не скажу! — ухмыльнулся Соболев. — Сами придумывайте.

Помолчали. Я продолжал преданно смотреть на голову, а тот явно раздумывал, как бы ещё меня помучить. Само собой, я его этими своими трюками не провёл: мужику на вид лет шестьдесят-семьдесят. Хотя с возможностями, которые есть у аристократов — может, и вообще целая сотня. И видел он за всю жизнь таких, как я, десятки тысяч.

Но есть определённые правила поведения. И их неукоснительное соблюдение — это что-то вроде ритуала. Если тебе девятнадцать лет, ты рядовой воин армии Руси и пандидактионов не заканчивал — делать умное лицо, что называется, западло. Не надо в таком возрасте слишком умным быть. Чревато это. И слишком подозрительно.

А вот лихим — надо. И придурковатым — желательно.

Я ведь и в том приколе с кустами участвовал для поддержания реноме. Дурацких приколов мне и в жизни Андрея хватило с головой. Но если я, молодой солдат, ни разу на какую-нибудь дурь не подпишусь — это повод для сотрудников Тайного Приказа повнимательнее ко мне присмотреться.

— Тяжело там пришлось? Да, вой? — зашёл Соболев с другой стороны.

Подленько зашёл… Не положено так заходить. Что там на передке было — на передке и должно остаться. Мои переживания, моя боль, моё тревожно-депрессивное расстройство и флэшбеки… Это всё моё! Это личное, только для меня! И ещё немного — для лекаря, чтобы таблетку дал для нормализации сна…

А для начальства — это долг воина и мужчины. Который ты либо выполнил, либо не выполнил. А большего начальству знать необязательно. Мы убивали — нас убивали. Я выжил. Точка. Но отвечать что-то надо, и эмоций подпустить желательно…

— Неожиданно было, ваше сиятельство… — я постарался сделать вид, будто сдерживаюсь, что, собственно, было не так уж далеко от правды. — Но мы выполняли долг.

— И выполнили, — одобрительно кивнул Соболев.

Перед тем как я вошёл в этот кабинет, его хозяин с гарантией успел узнать, что случилось с моим десятком и моей сотней. Просто не мог этим не поинтересоваться. Он ищет мои болевые точки. Пытается нащупать и надавить, чтобы я начал тут верещать, пуская слёзы, сопли и раскрывая душу.

И это будет худшим, что я могу сделать.

Такие никому не нужны. Такие эмоциональные тряпки завтра сядут в кабаке, накидаются по самые брови — и выложат военные тайны первому встречному-поперечному. И плевать, что в девяти случаях из десяти этот самый встречный-поперечный будет из Тайного Приказа. В одном-то, самом последнем случае, это действительно будет тот, кому ничего нельзя рассказывать.

— Матери своей сам новости сообщишь? — снова рубанул по больной мозоли Соболев. — Или нам подсуетиться?

Знают они о моей семье всё… Даже больше, чем я сам знаю… Знают и характер матери, и её отношение к двусердым. И про дядю моего знают. И про отца. Всё они знают. И будут использовать.

— Сам сообщу, ваше сиятельство! — бодро ответил я.

— Не прибьёт? — хмыкнул Соболев. — Она у тебя дама с характером…

— Так я по телефону сообщу, ваше сиятельство! За двести вёрст не дотянется! — всё так же бодро и лихо ответил я.

— Я бы на твоём месте не был так уверен, — отозвался голова.

А я и не уверен. Но отвечать тут ничего не надо. Разве что улыбнуться и руками развести: мол, бой план покажет. Сначала долбанём — а там посмотрим.

— К родителям друга своего пока не суйся… — Соболев снова поднимал те темы, которые были наиболее болезненными.

И делал это расчётливо, изображая заботу о молодом вое. Но при этом прощупывал, зараза, со всех сторон. Егор был мне дорог. Хороший парень, честный, весёлый и верный. Таких друзей, если появились, терять нельзя. А я — потерял.

— Похоронку мы сами донесём, — выдержав паузу, добавил Соболев. — Сейчас им тебя видеть не надо.

Я кивнул, соглашаясь:

— Так точно, ваше сиятельство!

Братьев и сестёр у Егора не было. Редкое явление для этой Руси, к слову. Стараются заводить трёх-четырёх детей. Смертность тут, местами, высокая. Вроде и медицина на высоте, и лекари двусердые есть… А всё равно вечная война собирает свою жатву.

Но бывает так, что после первых родов уже других детей не заведёшь. А Егор и сам был поздним ребёнком. Его любили, над ним тряслись… Но не уберегли. Он мёртв — я жив. И это горькое «почему?» всегда будет читаться между строк.

— Как сам считаешь, могли бы лучше отбиться? — задал вопросик с подвохом Соболев.

Могли мы лучше отбиться? Могли! Больше припасов на складах, больше патронов, больше энтузиазма у лётчиков — и орда бы даже до второго ряда застав не добралась.

Мозгами-то я понимаю, что имел место банальный просчёт планирования и снабжения. Вот только говорить этого вслух не надо. И даже думать не надо: в глазах мысли отражаются не хуже, а даже и лучше, чем перед менталистом, который мозги выворачивает.

В общем, не надо начальству на само же начальство жаловаться. И не моё это дело. Вот так сейчас и надо отвечать. Сделал всё, что мог и чего не мог. А дальше сами думайте, ну а моё дело маленькое. Вот когда моё дело большое будет — тогда и буду отвечать.

— Не могу знать, ваше сиятельство. Сделали, что могли, — отозвался я. — Действовали по уставу и инструкциям. На своих местах выложились полностью. И даже больше.

— К вам-то вопросов особых нет… — с сожалением заметил голова.

Хотят они жалоб, ещё как хотят. Им тоже нужно понимать, что да как. Вот только моя жалоба — это плюс для них и минус для меня. Не поведусь: сами разбирайтесь, кто там у вас рукожоп в ставке. Главное, что это не я.

— Что дальше делать собираешься, вой? — ухмыльнулся Соболев.

А вот уже и добрались до новых граней анализа… Что я собираюсь делать? А я почём знаю, что мне делать? В карманах жаба удавилась, а мыши даже повеситься негде: потому что холодильника нет.

Был бы Федей — пожаловался бы. И меня бы поняли.

Но я-то не Федя. Понимаю, что сейчас не надо из себя бедного родственника строить. Вот только опыта Андрея уже не хватало, чтобы сейчас легко и просто подобрать правильный ответ.

Но есть и универсальный рецепт. В каждой непонятной ситуации коси под дурака!

— Не могу знать, ваше сиятельство! Приказов не поступало! — я добавил на лицо кривую улыбку. — Готов служить!

Я бревно! Я бревно! Куда несёт меня река — туда плыву сам. Так что неси меня, река! Неси! А я — бревно! И вообще, у меня ещё срочная служба не кончилась… Могу и дураком побыть…

— К слову, службу мы твою прекращаем… — постучав пальцами по столешнице, задумчиво проговорил Соболев. — Приказ я подпишу. Получишь в отделе кадров. Поступил запрос на твой перевод в Теневой Приказ. Оснований отказывать у меня нет. Ты теперь — ваше благородие и двусердый. А значит, тебе учиться надо. Больше пользы принесёшь.

— Так точно, ваше сиятельство господин голова! — очень серьёзно кивнул я.

Можно, конечно, было поиграть в игру «найди, где тут камеры, которые за тобой следят»… Но я не стал. В моём юном возрасте ещё не положено быть завзятым параноиком. Хотя так-то я отлично понимал: сейчас на меня смотрит не один только Соболев.

Все мои ответы анализируются, все мои реакции разбираются на кирпичики, а дыхание с сердцебиением дотошно измеряются — несмотря на то, что никаких аппаратов ко мне не подключено.

Что и неудивительно.

На Руси двусердов не так уж и много. В лучшем случае, два процента от населения. А, скорее всего, и того меньше.

Появление нового двусерда — это событие. Это повод присмотреться к нему, выявить болевые точки, а дальше — опутать по рукам и ногам, не давая глупой и эгоистичной мысли «а не пуститься ли мне в свободное плавание?» даже появиться в его голове.

Простые, казалось бы, вопросы Соболева — это прощупывание новичка. И ответы, которые я даю — это так, цветочки, всего лишь поверхностный уровень анализа. А вот как я себя веду, как реагирую на вопросы, сколько думаю над ответами… Это уже серьёзнее. Они всё учтут. И всё проанализируют. А потом в личном деле возникнет короткая приписка:

Строил из себя дурака на встрече со старшим головой. Скрытничал и пытался сойти за умного. Требуется дополнительная проверка.

И меня будут снова проверять. Пока не докопаются до сути. Пока душу не вывернут наизнанку, пока не найдут те слабости, на которых можно играть ту мелодию, которую им захочется.

И да, потом я всё это узнаю…

Спустя годы, когда уже прочно застряну в системе. Когда и сам стану её частью. Прямо как у Андрея и случилось. Чего уж там, даже его бизнес был придатком системы, из которой он вышел…

Он мечтал стать независимым, а в результате продолжил класть жизнь на благо системы. Сколько раз ему приходилось поступаться интересами бизнеса, чтобы помочь бывшим, которые не бывают бывшими?

Потом он, конечно, понял, в чём тут фишка. Но изменить уже ничего не мог. К пятому десятку не было никакого самостоятельного Андрея — была часть системы. И сам Андрей уже процентов на пятьдесят был системой, и только на оставшиеся пятьдесят процентов — Андреем. Может ли человек выжить только с половиной тела? А если рвать связи, то исключительно так — по живому. И он смирился, оставшись целым Андреем, но частью чего-то большего.

Не на кого тут обижаться, не на что злиться. Система всегда берёт своё. Её для этого создавали, её для этого настраивали. А всё, что может сделать каждый конкретный человек, попав в систему — не потерять себя в ней. Не стать всего лишь придатком бездушной государственной машины. Сохранить в себе слабого, но настоящего человечка, который сможет вести самостоятельную жизнь.

Вот Андрей не смог. Жизнь катилась по инерции. Ни жены, ни детей, ни друзей, ни живых врагов. Один лишь суррогат жизни. Хороший дом, интересные хобби, длинные отпуска. И всё это было ему не нужно…

Мир Андрея был похож на армянский лаваш. По консистенции — резина резиновая. По вкусу — только запах дыма из тандыра.

Начинки к лавашу не прилагалось. Потерялась где-то по пути.

В этот раз хотелось бы остаться шаурмой. Радоваться маленьким радостям, чувствовать вкус жизни, оставить свой след в вечности… И не только в виде пятна от майонеза, которое засохло на сером асфальте.

Кстати, шаурма тут, в этом мире, есть. Весьма неплохая.

— В Тёмный Приказ ты уже не успеешь, — подвёл разговор к завершению Соболев. — Так что, твоё благородие, советую заглянуть после кадров в бухгалтерию. Там тебя ждёт окончательный расчёт по нашему ведомству и именная карта.

— Благодарю за совет, ваше сиятельство. Так и поступлю! — отозвался я.

— В приёмной спроси, где лучше поселиться, — посоветовал голова. — Там подскажут места по карману.

А ещё подскажут подведомственные заведения, где за мной приглядят, ага… Куда бы я оттуда ни направился — везде за мной проследят. И выбор места отдыха сразу будет занесён в личное дело. Правда, отказываться всё равно нельзя. Это ещё подозрительнее. Вот если бы родственники были в Покровске… Тогда другое дело.

Но чего нет, того нет.

А я, между прочим, человек молодой. Мне медсестричка коленки строила в лекарне, и глаза у неё были — во! Ведьма!

— Так точно! — только и сказал я, покрепче сжав челюсть.

— Ну, на этом всё… — кивнул Соболев.

— Р-разрешите идти, ваше сиятельство? — поинтересовался я для проформы.

— Подожди. Тебя моя доверенная проводит, — Соболев потянулся к трубке телефонного аппарата, стоявшего на столе, но в дверь уже осторожно постучали.

— Ваше сиятельство? — раздался голос доверенной.

— Нина Степановна, проводи Седова в отдел кадров к Вадиму Фёдоровичу! — попросил ни разу не удивлённый Соболев.

А чему тут удивляться? Эта самая Нина Степановна с ним рука об руку идёт с младых лет. Без всякого личного подтекста. Просто доверенное лицо, которое за годы совместной работы научилось читать мысли начальства. Хороший навык, между прочим!

В сопровождении женщины-функции (она же скала в юбке) я покинул кабинет головы и доплыл по бурным ведомственным волнам до отдела кадров. Там меня заставили подписать кучу бумажек.

Зато мне было выдано постоянное удостоверение личности. В виде браслета на левую руку, с моими регистрационными данными, выбитыми на внутренней стороне. Материал браслета напоминал то ли пластик, то ли бумагу, но при этом не боялся воды, жара и вандализма. В разумных пределах, конечно. А ещё теперь все мои данные можно было считать с встроенного чипа устройством связи.

Дальше мой путь лежал в святая святых любой организации — в бухгалтерию. Куда меня любезно проводил младший служащий отдела кадров. А там меня пристально рассмотрели суровые дамы бальзаковского возраста, хоть в этом мире и не был известен Оноре де Бальзак, и послали…

В кабинет главного бухгалтера.

И началась жестокая война за окончательный расчёт!

Ты! Да-да, именно ты! Ты можешь быть каким угодно суперкрутым и непобедимым воином, но это сражение тебе, парень, не выиграть. Никому не выиграть. Это поле боя всегда остаётся за тылом. И там, где ты требуешь поднести патронов, они тебе суют под нос уведомление об исчерпании бюджета. И плевать, что враг уже в окопы лезет! Нет бюджета — нет патронов. Не повезло.

И даже при окончательном расчёте они постараются сэкономить по мелочи. Ведь, как известно, копейка рубль бережёт.

Но тут я тоже что-то мог. Немного, но — мог!

Два комплекта порванной формы за последние сутки боёв? Увольте, господин бухгалтер! Не я их рвал, а отродья Тьмы. Вот с них и спрашивайте!

Потерянный штык-нож из хладного железа? Не потерянный, а использованный строго по назначению! Не надо грязи!

Новый комплект формы с доставкой в лекарню? А вот тут да, списывайте. Конечно, иначе мне бы пришлось ходить по улицам этого милого городка абсолютно голым… Однако это, понятное дело, вас, уважаемая бухгалтерия, не волнует.

Нет-нет! Я себе срочную карточку не просил! Это ваше пожелание, а я тут ни при чём. Верните двадцать пять копеек в ведомость, будьте добры!..

Итого вышло три тысячи пятьсот сорок девять рублей девяносто четыре копейки. Это жалование за время службы. Минус пять рублей двенадцать копеек — за комплект формы. Плюс тридцать четыре рубля восемьдесят копеек — боевых. Минус сорок четыре рубля четырнадцать копеек — штрафы.

И плюс пятьсот рублей за хорошую службу — от Соболева, который, видимо, неплохо знает свою бухгалтерию.

В результате — четыре тысячи тридцать пять рублей сорок четыре копейки. Для нищего я сказочно богат!

Из бухгалтерии я вышел выжатый, как лимон. На левой руке уютно уместилось удостоверение личности и карточка. Да, тут с карточками гораздо удобнее, чем в моём прошлом мире. Никто с собой пластиковые не таскает — только чип. Как только удалось отказаться от магнитных лент, от них немедленно избавились.

Карточка постоянно на связи с удостоверением. Без этого с неё ни оплатить, ни снять ничего нельзя. Полная цифровизация жизни и никаких церковных протестов. Наоборот, благословение на сие благое дело. Ибо меньше воровать будут.

Тем не менее, наличности это не изжило. Так что в нагрудном кармане формы уютно пристроились тридцать пять рублей, а в боковом кармане брюк позвякивали тридцать четыре копейки — взял наличностью всё, что выше четырёх тысяч. Их я пока трогать не хотел.

В руке листок с адресами пяти подведомственных гостиниц, куда мне посоветовали заселиться на ближайшие пару суток. А у тротуара, за забором — автобричка, которая меня совершенно бесплатно отвезёт туда, куда прикажу. Учитесь раздеребанивать бюджеты на представительские расходы, господа!

Среди выданных мне в приёмной адресов был один, аккуратно подчёркнутый карандашиком. Там, рядом с гостиницей, в пешей доступности, располагались городские торговые ряды. Место весьма полезное в плане закупок.

Мне нужна была красивая упаковка для удостоверения и карточки. Ходить с голым чипом и такими же голым документом в приличном обществе не принято. А по браслету можно даже определить уровень благосостояния хозяина. Прямо как в мире Андрея оценивали по наручным часам.

А ещё мне нужен был телефон. Самый настоящий, мобильный. С выходом в сеть и функцией «звонок маме». Про функцию, конечно, шучу. Мамин номер я и так помню наизусть. И, естественно, понимаю, что разговор будет прослушиваться.

Водитель брички, больше похожий на десятника царской армии, чем на обычного работягу, без лишних вопросов довёз меня до адреса. С разговорами в пути не лез, в зеркало заднего вида внимательно приглядывал — и вообще, если уж иронизировать, не вызывал никаких подозрений.

Гостиница располагалась в старом доходном доме, сложенном из мелкого кирпича. Стрельчатые окна, высокая и тяжёлая входная дубовая дверь. И зелёная крыша под черепицу — хотя там наверняка давно уже профнастил. Самая окраина исторического центра Покровска-на-Карамысе, как никак. Не положено здесь быть «петрушке».

В просторной приёмной, за деревянной стойкой, скучали две молоденьких девушки и такой же молоденький мальчик.

За два рубля в сутки я снял хороший одноместный номер с видом на помойные баки во внутреннем дворе. На вид мне, честно говоря, было глубоко наплевать. А вот наличие климатической системы, тройных пластиковых окон и не только душевой кабинки, но и ванны — это был несомненный плюс.

Тем более, самочувствие у меня было далеко от идеала. Во-первых, тело уже чесалось от въевшейся в него степной пыли. И особенно зудела изменённая кожа. Во-вторых, всё болело. Вроде бы и несильная боль, но ощущалась она в каждой мышце.

Ну а, в-третьих, голова была тяжёлая, как чугунный котелок.

Ванна в таком состоянии — это первейшее дело. Если, конечно, бани под рукой нет. Баня лучше, но дольше. Да и банщик нужен, который веником отходит. Но бани в гостинице не было, увы. Пришлось довольствоваться тем, что есть.

Ужин, время которого уже подходило, я заказал в номер к нужному часу. Никакого желания спускаться в трактир на первом этаже не было.

А потом я отправился в торговые ряды, чтобы прикупить всё необходимое: телефон, кошелёк, браслет под карту и документы, бритвенный станок, зубную щётку. Может, в гостинице эти мелочи и есть, но вечно-то я там жить не буду. Всё купленное летело в новую кожаную сумку, приобретённую здесь же, в торговых рядах.

Я не торопился, давая время заинтересованным лицам поработать у меня в номере. Ну всё равно же залезут, верно? Так чего мешать людям? Сменные комплекты белья, носков, гражданской одежды… А то хожу, блин, по городу, как царская армия. А я же, фактически, и не на службе сейчас. Так, между двумя Приказами подвис…

В салоне связи я восстановил старый номер, подключил более актуальный тариф и закачал резервную копию данных со старого чипа. Эх, где там мой милый мобильничек, подаренный на семнадцатилетие? Небось, лежит в руинах сто тринадцатой заставы, а какой-нибудь вольф пытается по нему моей маме позвонить и потребовать выкуп.

А теперь, раз новый телефон есть, мне самому надо маме позвонить… А страшно — аж жуть. Моя мама — она ведь и в самом деле человек деятельный. И всю эту историю с мечеными не любит. Говорит, у человека с чёрным сердцем и душа рано или поздно почернеет. В чём-то она, может, и права. Но я-то, прямо скажем, этот путь не выбирал. Так что придётся ей, немного подувшись, смириться с фактом преображения старшего сына.

А ведь можно было воспользоваться предложением Соболева! Но нет, нельзя малодушничать. Я мужчина хоть и молодой… О! На меня девчонка красивая косится, не могу не подмигнуть! Улыбнулась в ответ так, что все мысли — и умные, и глупые — из головы выбило… Ну да, три года службы явно добавили мне наглости в отношениях с девчонками.

Через два часа я, уставший, но снаряженный для новой жизни, вернулся в гостиницу и поднялся в номер. До ужина оставался ещё час, и я решил потратить его с пользой, наполнив ванну горячей водой и погрузившись по самую шею.

Тело медленно расслаблялось. Боль отступала, пусть и не до конца. Да и голове стало полегче. Я даже начал задрёмывать, но тут запиликал таймер на мобильнике. Пришлось срочно принимать душ, смывая оставшуюся пыль и грязь.

Из ванной комнаты я вышел за пять минут до прихода посыльного с ужином. Закутался в махровый халат, развалился на широкой кровати и просто ждал. За время службы я научился вот так незатейливо коротать время. В конце концов, у меня всегда была пара интересных собеседников в голове. Один неунывающий ровесник и один опытный, но скучный человек.

И эти двоим всегда есть, что мне сказать. А мне почти всегда есть, что обдумать. И сейчас вопросов в очереди на обдумывание стало в разы больше. Жаль, пребывая в слегка подвешенном состоянии, планы не слишком-то построишь… Но я просто проматывал в голове разговор с Соболевым и пытался понять, чего ждать в Тёмном Приказе.

За ужином я, наконец, добрался до «Ишимского вестника» и открыл заметку про исчезновение гражданских в Покровске-на-Карамысе.

История была тёмная. Возможно, потому что происходила, по большей части, в ночное время.

Люди начали исчезать незадолго до нашествия. Сначала никто внимания не обратил: пропаж было мало. Такое иногда случается, поэтому полиция подключилась далеко не сразу. А когда орда хлынула на север, вот тут-то и начались массовые исчезновения.

По несколько человек за ночь.

Впрочем, как указывалось в заметке, такое происходило не только в Покровске-на-Карамысе. Подобные случаи были замечены и в других городах по границе с Монгольской Тьмой. Что это было? Пока что следователи не могли дать однозначный ответ.

Возможно, в города проникли тёмные или отродья Тьмы. А возможно, хулиганили агенты соседей. В том же Эране вполне ценились невольники с севера. Официальные власти, конечно, пытались бороться с этой практикой, но уж больно привлекательным был приз. Набрать сотню рабов, которых только кормить надо. Или рабынь… Смотря, чем хозяин промышляет.

А может, и внутри Руси кто опустился до похищений, решив, что война всё спишет. Жажда наживы порой способна сделать из неплохого, в общем-то, человека настоящее чудовище. Вот и рыли землю носом городовые, выискивая малейшие зацепки по каждому случаю. Может, и найдут ещё…

Пропадала-то в основном молодёжь, будущее страны. Родители выли от горя и ярости. Власти пытались успокоить население. А тревожность всё росла…

Том 1

Глава 6

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Женщина, которая является в этом мире моей матерью, не любит меченых! Ненавидит! Само явление не переносит как факт. И мужчина, который в этом мире является моим отцом — тоже их недолюбливает. Поэтому в нашей семье царит культ обыкновенизма. Тема меченых — под запретом.

Интересно…Почему при этом моя семья продолжает пользоваться приборами, которые без этих меченых толком и работать бы не стали, а⁈ Ну ничего в кастрюле не щёлкает же!

Впрочем, мне удалось в свои шесть выяснить, что причины для такой ненависти у мамы есть. Её большая семья, бывшая некогда в дворянском сословии, практически полностью вырезана. Остались только она и её брат, который приходится мне дядей.

Брат пытался восстановить семейное дворянство, но сам попал в какую-то мутную историю и поспешно отбыл в сторону то ли Ниппона, то ли Чосона. История умалчивает. В общем, детская психологическая травма моей матери укрепилась ещё сильнее. Надеюсь, с годами её отпустит. Меченые — часть местной жизни и весьма важная.

— Привет, мам! — голос бодрее и жизнерадостнее.

— Ты почему не звонил⁈ — завопила на меня трубка мобильного телефона. — Ты совсем мать не любишь? Ты хоть представляешь, как мы тут за тебя переживали?

Не зря, между прочим, переживали… Так-то я вообще-то почти труп, только не труп. Но я понимаю: сначала обвинения, а обнимашки потом. Иначе я, тварь такая неблагодарная, совсем от рук отобьюсь.

— Ты где? С тобой всё в порядке? — сменив гнев на милость, заканючила трубка. — Мы слышали новости! Мы тут все с ума сходим! Ты здоров⁈

«Ты здоров», серьёзно? В моём понимании вопрос, здоров ли человек, задают, когда худшее, что ему грозит — это какое-нибудь ОРВИ.

А когда он только вернулся с «передка», где людей жрут, иногда убивают, а потом — жрут, а иногда убивают и жрут одновременно — надо задавать вопросы о целостности его дефолтной комплектации.

Ну, в смысле, руки-ноги при нём? Или уже часть потерялась?

— И почему ты не звонил? У тебя что-то с телефоном? — снова плавно переходим на обвинения. — Ты почему молчишь?

Ну вот! Круг замкнулся!

— Мам, не части́, я ни слова вставить не успеваю…

Да, мамочка, я умею переводить стрелки, хотя это и опасно: можно получить…

— Хочешь сказать, что я много болтаю⁈ — ну вот, получил. — Так это потому что ты молчишь! Ты совсем не уважаешь наших чувств⁈

— Очень уважаю… — устало ответил я и буркнул в сторону: — Свои уши — тоже!..

— Что ты сказал? — мама тут же заинтересовалась тем, что не сумела расслышать.

— Мам, я позвонил, как только представилась возможность… — а я гнусно проигнорировал её любопытство: пусть мучается.

— Что значит «как смог»? А почему до того не мог? — возмутилась мама. — Вас отвели с первого ряда? Где ты?

Позволь поинтересоваться, милая моя мама: на какой из этих вопросов я должен отвечать первым?

— Раньше не мог, мам. Сначала связи не было, потом телефон потерял, — ответил я.

— Как можно было потерять телефон⁈ Он же четыре рубля стоил, Федя! Где теперь новый брать⁈

Мама в своём репертуаре: никак не может смириться с тем, что сын уже подрос и сам себе всё купит, и с тем, что деньги можно потерять, если это больше десяти копеек:

— И вы же на заставе были! Ну как можно на заставе потерять телефон? И ты мне так и не сказал: вас отвели с первого ряда? А где Егор? Его мама недавно звонила, волновалась!..

Как же далеки наши мамы от того дерьма, в котором нам довелось побывать…

И хорошо, что далеки. Значит, мы выполнили свою работу.

А вопрос про Егора надо проигнорировать. Любой ценой.

— Мам, заставу мы покинули, пришлось отступить. Меня вывезли в Покровск-на-Карамысе. В лекарне лежал. Сейчас перевожусь из Военного Приказа в Тёмный…

— Тебя вывезли⁈ Ты ранен⁈ — возопила мама, считав только первый слой информации.

Конечно, ранен, ага. Раз пять, и в двух случаях дырки вышли серьёзные. Но!..

Держим паузу. Держим… Сейчас… Вот…

— Почему тебя переводят в Тёмный Приказ? — мне кажется, если бы морозилки умели говорить, то именно такой у них голос и был бы.

— У меня прошло Боевое Рождение. Я стал двусердым, мам… — я замолчал, ожидая ответа, но так и не дождался.

Трубка тихонько запищала сброшенным вызовом. Ой, как нехорошо! Вот если бы мама сказала что-нибудь в духе: «Дома поговорим» — тогда было бы лучше. А сброс звонка — значит, серьёзно расстроилась.

Но теперь можно какое-то время ей не звонить. Сама проявится. Эта история, к сожалению, затянется. Прямо вот чувствую. Мама у меня не из тех, кто резко меняет жизненную позицию под давлением обстоятельств.

Скорее, она попытается прогнуть под себя обстоятельства. Причём самым радикальным способом. Что угодно, лишь бы остаться при своих убеждениях.

Жаль только, в ближайшее время сестёр и братишку навестить не смогу. Сейчас меня на порог родного дома не пустят. Хотя я знаю, мама меня любит. Рано или поздно она смирится с тем фактом, что я теперь меченый. И, скорее, это случится рано, чем поздно.

Но…

Я подвинул к себе вазочку с фруктовым десертом, который специально оставил на «после разговора с мамой». Всё-таки за подвиги принято героев вознаграждать.

Сейчас родителям Егора сообщат о его смерти, и мама тоже узнает… Надеюсь, додумается не говорить про меня, когда тётя Таня позвонит в истерике. А она позвонит. Мама Егора всегда так делает, даже когда причина у истерики не слишком серьёзная.

В этот раз будет самая что ни на есть серьёзная. Надеюсь, специалисты Военного Приказа сумеют помочь. Там работают опытные психологи и психолекари. Тетя Таня и дядя Вася — люди хорошие. Правда, сын у них был один, и на него они возлагали большие надежды.

А моя мама сумеет сопоставить факты. И поймёт, что, возможно, без Боевого Рождения её сына уже не было бы в живых. Да, скорее всего, так оно и было. Открывшаяся в момент Рождения потрясающая меткость — вот что позволило мне выжить в истории с жнецом. Ну и ещё разогнанная регенерация организма.

Если бы не это — лежал бы я сейчас рядом с Егором, такой же мёртвый и холодный. Теперь я отчётливо это понимал. Даже опытный десятник ног лишился в этом бою. Всё-таки жнец — это страшная тварь…

Разговор с мамой настроение испортил. И десерт не помог. Нужно было скоротать время до сна, и я решил разобраться, что же во мне изменилось. А то я вроде бы двусердый, а особых метаморфоз не ощущаю.

Ну кроме изменённой кожи. И отношения окружающих.

В итоге время, оставшееся до отбоя, я провёл за попытками ощутить второе сердце. Но то ли оно было ещё слишком слабеньким, то ли я делал что-то неправильно… В общем, почувствовать ничего такого не удалось.

В девять вечера я быстро умылся, залез в кровать и, выключив свет, попытался уснуть. И уже на самой грани яви и сна подумал, что вообще-то уже не на службе. А значит, могу и перенести время отбоя.

Но обдумать эту мысль я не успел, соскользнув куда-то в тяжёлый сон.

Сам сон я не запомнил. Осталось лишь ощущение омерзения и страха. Наверняка это был кошмар с расчленёнкой и повторной смертью боевых товарищей. В общем, и хорошо, что не запомнил. Зато проснулся рано. Залез на сайт гостиницы и заказал завтрак в номер.

Деньги таяли. Вчера я спустил в торговых рядах почти двадцать рублей. Но покупки были реально нужные, так что жалеть о вчерашних тратах не стоило.

А вот поберечь бюджет надо было, поэтому автобричку я заказывать не стал. Автобусы по городу регулярно ходят, а они дешевле.

И только войдя в автобус нужного маршрута и приложив браслет, я понял, что, как сказали бы в моей прошлой жизни, протупил по полной.

Водитель и пара ближайших пассажиров так смотрели на мою правую щёку, что захотелось её срочно прикрыть.

И тут я попытался вспомнить: а доводилось ли мне когда-нибудь видеть меченого в общественном транспорте? И понял, что нет. Ни разу не видел.

Они просто никогда в общественном транспорте не ездили. Либо на своей машине, либо на автобричках.

Получается, я только что показал, что являюсь двусердым, который ещё ничего не умеет. К тому же, и людей шокировал. Хорошо хоть, из-за эвакуации их в городе немного было. И я смог устроиться в дальнем конце салона, не особо светя своим титулом.

Либо я слишком рано решил, что самый умный. Либо я всё ещё в шоке, поэтому и не могу просчитать последствия своих действий на пару шагов вперёд. И то, и то плохо. Мне сейчас надо быть предельно собранным.

Мальчик Федя пока ещё слишком уязвим во всех смыслах. Я не являюсь полноценным двусердым, потому что ничего не умею. И не являюсь полноценным дворянином, потому что ничего не имею.

А вот меня обидеть, между прочим, может каждый!

И кусок изменённой кожи не скрыть. Запрещено на законодательном уровне. Мол, если ты двусердый, то будь добр — предупреждай об этом факте своим таблом.

Впрочем, в обратную сторону закон тоже действует. Если попытаешься выдать себя за двусердого с помощью грима или макияжа — мало не покажется.

А вообще, пока я ехал, задумался над тем, что в начале местного двадцать первого века двусердые оказались в жёстких рамках. К примеру, я не мог просто взять и дать по морде нахалу, который меня оскорбил.

Я должен официально затребовать с него компенсацию. Или виру, как тут это дело называют. Через Судебный Приказ.

Вот пока я обычный человек — могу бить других обычных людей. Меня обозвали ка́кой, и я отвесил хаму под сраку. В худшем случае, «хулиганку» пришьют, а это, как сказали бы в мире Андрея — административное нарушение.

А как стал меченым, так теперь всё — не могу, пока на меня первого не напали. Если первый начну — будет уголовное преступление. Могут, конечно, заменить наказание штрафом, но станут ли?

Другое дело, если меня другой двусердый оскорбил. Тогда, по всем правилам, можно вызвать его на дуэль. Правда, я на дуэли с настоящим меченым профукаю десять раз. И это только за первую секунду боя.

Вот и выходит, что я как меченый должен за языком следить. Чтобы, не дай Бог, не обидеть того, кто сильнее меня. А обычный человек может мне хамить, сколько его душе влезет.

Обидно, да. Вот только отчасти в такой ситуации были виноваты сами двусердые, которые на протяжении пары веков упорно отказывались от отмены дуэлей. После пары громких скандалов, случившихся уже в середине двадцатого века, отец нынешнего царя разозлился и ввёл такие драконовские законы, что двусердым стало не продохнуть.

А вот не надо Рюриковичей злить! Официально, Рюриковичи — совершенно бешеный род.

Ни в десятом веке, когда они в Новгороде утвердились, ни позднее характер у них не исправился. Наоборот, этот ген бешенства от Рюриковичей передавался и прямым потомкам, и многочисленным бастардам, и тем внебрачным детишкам, о которых никто не знал.

Вообще врачи и лекари царства уже давно научились выявлять царскую кровушку. Так что если у кого-то часто рвало башню — его быстренько тащили на анализ. И если кровь Рюриковичей в тебе обнаружена — лови сокола на левую щеку. Теперь так и будешь ходить, пугая всех птицей на физиомордии.

Так что не надо было двусердым злить царя.

Потому что он Рюрикович. Самый главный.

И, возможно, самый бешеный.

Ну а у меня теперь ещё одна проблема. Я, честно говоря, не знаю всех тонкостей и нюансов законодательства по поводу двусердых. А значит, могу походя нарушить какой-нибудь указ или правило.

Короче, чем быстрее я вникну — тем лучше будет.

Тёмный Приказ обосновался в мрачном доме на набережной той самой речки Карамыс. Мощное здание с гранитными колоннами было выполнено в греческом стиле. Но с явным русским колоритом. Ромеи как-то больше любят прямоугольные окна, а не стрельчатые в виде амбразуры.

Тёмно-рыжий кирпич, из которого были сложены стены, с годами запылился, натурально став тёмно-серым. И чистить его, похоже, никто не собирался. Вокруг здания был разбит маленький парк, такой же мрачный и тенистый. А всю территорию окружала чугунная ограда.

В общем, берлога самого таинственного Приказа — после Тайного, конечно — выглядела под стать названию. И, судя по пустой набережной, люди предпочитали мимо лишний раз не ходить. Уж очень мрачной была репутация у меченых.

На проходной меня остановили два ратника в тяжёлой броне и с жутковатого вида автоматами. Называлась эта машинка «автоматическое нарезное ружьё фабрики Топорова». Или просто «топор». У этих ещё и порядковый номер был: двадцать второй.

Оружие было заточено под патроны, усиленные «тенькой» и опасные даже для высокоранговых двусердых. Ну и для отродий Тьмы, само собой. Но задача этих конкретных ратников явно состояла в том, чтобы, в случае чего, разобраться с мечеными.

И они такие были не одни в здании. Их хватало, кажется, почти на каждом этаже, где мне удалось побывать.

А побывать мне пришлось много где!..

Первым делом я, само собой, отметился в приёмной, где мне подсказали, куда идти дальше. Затем отправился в отдел кадров, где со мной пообщались сразу два специалиста — кадровик и психолог.

Следом пришлось поочерёдно посетить лекарский этаж, а затем — врачебный. В чём разница? А я сейчас объясню.

Получить звание врача в этом мире было сложно. Потому что врач здесь был в первую очередь не врачом, а учёным, который работает с целым парком специализированного оборудования. И не столько для лечения, сколько для изучения «теньки» и двусердых.

При этом сами они не пользовались «тенькой». И даже приборы применяли исключительно те, что работают без её участия.

В то время как лекари и знахари активно использовали «теньку» для лечения.

Едва вырвавшись из цепких рук местных эскулапов, я снова отправился в отдел кадров. Где и был удостоен общения с важным человеком. И не просто важным: это был царский поверенный в вопросах образования двусердых. Он, конечно, состоял в Тёмном Приказе, но мог докладывать в обход приказного головы, то есть своего начальника, напрямую царю.

Когда я пришёл, на столе этого старого боярина уже лежало моё личное дело.

И с того момента, как его читал Соболев, оно заметно подраспухло.

— Седов, значит… — задумчиво проговорил царский поверенный, перелистывая страницы. — Странный ты Седов, так-то…

— Нормальный, ваше благородие, — попытался оправдаться я.

— Не-не… Странный! — не поверил мне боярин. — Все так говорят!

И потыкал пальцем в моё личное дело, будто я его читал и знаю, кто эти таинственные «все».

— Отправим тебя, Седов, в училище! — наконец, сообщил вердикт боярин. — Будешь учиться.

Как будто в училище за чем-то другим идут… Нет, вообще-то идут! Заводить полезные знакомства, например. Но на первом-то месте, в любом случае, учёба!

— В загородном училище мест нет… — всё так же, будто мне это что-то говорило, продолжил боярин. — Направлю-ка я тебя в Покровское имени Василенко! Там тебе, дружочек, самое место!

Страшно звучит… Так-то… Будто в тюрьму распределил.

— Иди-ка в бухгалтерию, Седов! Получи там подъёмные. А потом вернёшься и заберёшь у моего доверенного документы для поступления.

— Разрешите идти?

— Да вали уже, так-то…

— Понял. Принял. Свалил, — не удержался я от того, чтобы поприкалываться.

Но боярин обо мне уже, похоже, забыл. Впрочем, стоило мне выйти от него, как настроение сразу поползло вверх.

Вы только вдумайтесь в эти слова: получить подъёмные в бухгалтерии. Они же как музыка звучат, ей-Богу!

Особенно «подъёмные» слух ласкают. Ура, деньги просто так дают!

Давали, похоже, многим. Перед бухгалтерией даже очередь небольшая скопилась. Пока ждал, когда позовут, и прикидывал, сколько мне денег не пожалеют дать, рядом со мной остановился мужчина.

— Ба! Какие люди! — произнёс он. — Федя, ты уже убил медведя?

С медведем-то меня давно уже достали, но я от резкого ответа удержался. И не зря.

Мужчиной, стоявшим передо мной, оказался тот самый боярин, что вытащил меня с заставы и помог «родиться». Паша, как его называл мой лекарь.

— Добрый день, ваше благородие… Простите, не знаю отчества! — поздоровался я, начиная подниматься.

Однако Павел хлопнул меня по плечу и сам приземлился на соседний стул.

— Да Павлом зови, на хрена мне все эти отчества и титулы? — хохотнул тот. — Не ожидал тебя встретить, малец…

— А я вас, — признался я. — Вы же вроде на заставе остались.

— Ага, раненых вертушкой отправил, а сам ещё повоевал, — кивнул он.

— Как они там? Держатся? — спросил я, потому что у меня засосало под ложечкой.

Ну ведь боярин-то тут. Значит, застава там без двусердого! Неужели бросил?

— Всё там нормально. Окопались. И щит держится. Только припасы нужны. Вот я снова вертушку и вызвал. Без меня уже просто не прорваться. Полечу завтра обратно уже с пятью транспортами, забитыми под завязку.

— Уф… Я уж испугался, — честно признался я этому странному боярину. — Подумал, раз вы тут, то, значит, там уже всё…

— Не ссы, Федь! Денёк они без меня продержатся. А я хоть премию за тебя получу… Война войной, а пять тысяч — это пять тысяч. Если про них не напомнить, ещё и зажать могут.

— Спасибо, что помогли тогда. И мне, и десятнику нашему, — искренне поблагодарил я.

— Ну а что было делать, Федь? Берёшься делать доброе дело — делай его до конца. Мог бы я и одного тебя вывезти… Но обрёк бы тяжёлых на смерть: там, в поле, без ног они бы долго не протянули. А раз вывез, то надо побеспокоиться, чтобы живы были, да?

— Да, наверно, так правильно, — согласился я.

Зануда Рыбаков, правда, нашёл бы в этом принципе сто миллионов исключений. Но мой внутренний Андрей вообще был циничной сволочью, чего уж скрывать?

— С боярином Малюковым удалось пообщаться? — неожиданно посерьёзнел Павел.

— Это который поверенный царя по новорождённым двусердам? — на всякий случай уточнил я, хотя вроде бы только от него вышел.

Просто фамилию забыл. Ну плохо у Феди с именами, что делать? Зато когда запомнит — уже навсегда.

— С ним, ага… — кивнул Павел, с интересом глянув на меня.

— Вот только от него! — не стал я скрывать.

— Значит, ты умный парень, Федь. Я ведь не лукавил, когда сказал, что тебе то ли повезло, то ли наоборот. Ты вроде как теперь дворянин, но… — Павел задумался и покрутил рукой, подбирая слова.

Так что я продолжил за него:

— Но никто… Ни денег, ни связей, ни умений.

— Во-во! Только ты ошибаешься, что вопрос в деньгах и связях. Поверь, у Тёмного Приказа финансов много. В деньгах ты точно нуждаться не будешь. А связи… Эфемерная это штука, Федя!.. Хочешь, дам тебе бесплатный совет? — с очень серьёзным видом кивнул Павел. — Очень-очень важный совет! Хотя ты ему, конечно, и не последуешь.

— Глупо отказываться от бесплатных советов. Особенно, если не собираешься им следовать, — улыбнулся я.

— Верно… А вообще, может, ещё и послушаешь меня! — уже куда оптимистичнее заметил боярин. — На приём к Малюкову ты ведь попал. Значит, голова на плечах имеется. Туда, поверь, не каждого отрока отправляют! Заинтересовал ты этих чинов… Куда, кстати, определили-то тебя? В загородное училище? В центральное?

— В имени Василенко, — ответил я.

— Ага… Значит, точно заинтересовал… Васильки всегда очень маленькие. Зато отделения почти в любом крупном городе есть! И учат там на совесть! — одобрил Павел. — Так вот, держи совет… Я, видишь ли, считаю, что раз уж встретил второй раз отрока, которого сам и нашёл — значит, судьба. И заслужил он этот полезный совет. И вообще, я всегда этот совет даю!.. Только не слушает никто. Молодые думаю, что чушь несу… А ведь я со всей серьёзностью.

Павел замолчал, а потом обвёл тяжёлым взглядом двери кабинетов:

— Знаешь, что они все ценят?

— Они? Чиновники? Дворяне? — уточнил я.

— Двусердые, кем бы они ни были! — пояснил Павел. — Всё двусердые, включая царскую семью! Деньги? С этим сложностей нет. Умный человек найдёт, как заработать. А уж у старых родов и подавно денег много. Связи? Они и есть те связи, которые все стараются завести. Они ценят только силу, Федь! Личную силу! Как в десятом веке: можешь всех отоварить — будут уважать. Не можешь — иди лесом.

— Ну вот чего нет, того нет… — вздохнул я.

— Есть у тебя всё. Боевое Рождение прошло почти идеально. Я у Клима спросил, он говорит, что у тебя всё прямо по учебнику сформировалось! Избыток энергии сказался. А ещё тебе нет и двадцати. Понимаешь? Обычно в таком возрасте двусердыми не становятся. Если, конечно, не аристократы. Те-то стараются у своих отпрысков сердце к двадцати прорастить. А ты его, считай, в подарок получил. И не проращиванием, а в бою.

— Я его, кстати, не чувствую, — признался я в расчёте на ещё один бесплатный совет.

— А это потому, что прижилось как родное, — успокоил меня боярин. — Те, у кого криво пошло, чувствуют сразу. Ты, Федь, можешь стать очень сильным! Вас в училище обучать будут некоторым приёмам для тренировки… Так вот… Если филонить не будешь и станешь тренироваться каждую свободную минутку — быстро станешь настолько сильным, что ещё на приём к царю попадешь, и он тебе руку будет жать.

С этими словами Павел очень внимательно глянул мне в глаза. Как будто хотел удостовериться, что я его слышу и понимаю.

А затем продолжил, склонившись ближе к моему уху:

— Но сейчас, на ближайшие месяцы или даже пару-тройку лет, забудь, что ты молодой парень! Забудь, что тебе хочется веселиться и отдыхать! Слышишь? Тренируйся так, будто от этого зависит твоя жизнь! Как будто весь мир без твоих тренировок рухнет! Бабы? Забудь про баб. Тусовки? Танцы? Пьянки? Забудь. Будут и у тебя бабы, танцы, тусовки и пьянки. Когда эти все… — Павел снова обвёл мрачным взглядом двери кабинетов. — … начнут тебя уважать. День сейчас — год потом. Запомни это, Федь! Хоть ты наверняка и не согласен…

Я кивнул. Федя был не согласен. Федя хотел медсестру из лекарни. А вот Андрей готов был подписаться под каждой фразой. Сам так же думал.

И если бы я был обычным девятнадцатилетним молодым человеком, то забыл бы о совете боярина уже к вечеру. Но я знал, что не забуду. И ещё не раз буду Павлу благодарен.

— Спасибо за совет.

— Спасибо скажешь, если последуешь ему! — вдруг неожиданно весело, как будто у него тумблер переключили, подмигнул мне боярин, едва в бухгалтерии открылась дверь. — Ну всё, бывай… Пошёл я.

— Куда без очереди? — возмутилась дама, уже собиравшаяся войти, когда Павел сунулся вперёд неё.

Но боярин быстро показал ей какой-то документ. И, пока она щурилась на бланк, хлопая густо накрашенными ресницами, захлопнул дверь перед её носом.

Когда я вышел из здания Тёмного приказа, на улице ещё светило летнее солнце, но стало заметно темнее. Тучи Тьмы наползали на город, погружая его в полумрак и грозя пролиться на землю ливнем. А судя по грозовому валу — и вовсе серьёзной бурей.

Надо было спешить в гостиницу: заказывать ужин, договариваться о раннем завтраке… Завтра с утра меня ждали в училище, прозванном среди меченых «Васильком». Как сказали в Тёмном приказе, там меня поселят в общежитии. Училище было закрытым учреждением, и покидать его территорию в учебные дни было запрещено.

И я подумал, что так даже лучше. Не будут моё молодое тело одолевать соблазны красивой жизни. Буду сидеть, как бирюк, в общаге и учиться. Вот как Павел сказал, каждую минуту. И стану сильным-сильным! Чтобы уважали.

В кармане завибрировал мобильник. Я достал трубку, грустно прочитал: «Мама» — и понял, что сейчас будет тяжело.

— Здравствуй! — первой холодно поздоровалась мама, едва я поднёс трубку к уху. — Я посоветовалась по твоей проблеме с Персефоной Владимировной… Она рекомендовала обратиться к одному знахарю. Говорит, он может откатить рождение и убрать чёрное сердце. Стоит дорого: почти десять тысяч за курс лечения. И не всегда помогает сразу. Но за три-четыре курса всё получится.

— Ма-а-ам! — взмолился я.

— Нет, ты послушай! У меня есть сбережения! Если справимся за пару курсов, мне денег хватит! Феденька, ты что, маму совсем не любишь? Ну давай хотя бы попробуем! Бери билеты в Ишим, Персефона Владимировна сведёт нас с знахарем. Только никому не говори! Могут вмешаться, ты же знаешь…

— Мама! — прервал я словоизлияния родительницы, устав от них больше, чем от бюрократии в двух Приказах. — Никто не может откатить Боевое Рождение. Никто, никогда, за всю историю, не смог избавиться от чёрного сердца! А тебя просто хотят на деньги развести, как лохушку…

— Что это за слово такое «лохушка»? Федя, откуда ты этого всего набираешься⁈ — возмутилась мама. — А Персефона Владимировна врать не будет! Она никогда не врёт!

— Да она-то, может, и не врёт! Это ей постоянно врут, а она верит! Забыла уже, как у неё машину отжали? Забыла, как она омолодилась так, что потом все деньги на лечение кожного заболевания отдала?

— Федя!..

— Что «Федя»⁈ Ты мне предлагаешь в самоволку отправиться? Это, кстати, дело посудное само по себе! А потом ещё и довериться какому-то прохиндею, которому ты отдашь сбережения семьи. А он что потом? Когда ничего не получится? Что? Разведёт руками и скажет: «Ну не шмогла я, не шмогла»? Серьёзно?

В трубке раздался тяжёлый вздох. И связь тут же прервалась. Я закатил глаза к грозовому небу и взмолился всемогущему Боженьке, чтобы уберёг мою маму от эпохальных глупостей, которые она готова совершить во имя своих идеалов.

Семья — это, конечно, хорошо, но как же утомительно! Особенно, когда мама удила закусит. Такая вот упрямая у меня мама.

Ко входу подкатила автобричка. Я сверил регистрационный номер с приложением в мобильном и, убедившись, что это за мной, поспешил на заднее сиденье. Дел было много, а времени мало, так что не стоило тормозить.

Надеюсь, маме в ближайшие дни ни одна из её странных знакомых с заковыристым именем — типа Наяда, Пенелопа и т.п. — больше ничего по моему случаю не предложит. А она рано или поздно смирится с тем, что её сын стал меченым, и закончит сходить с ума.

Когда бричка доехала до гостиницы, хляби небесные, наконец, разверзлись. И на землю сплошной стеной хлынул ливень. Пока я бежал от машины до двери в гостиницу — успел намокнуть, несмотря на поднятый над головой китель.

Сверкали молнии, гремел гром, а далеко на юге множество людей пытались сдержать наступающую орду Тьмы. Так что я решил не жаловаться на дождь. Даже себе и даже потихоньку. Не такая уж великая беда.

Том 1

Глава 7

«Байкальский еженедельник»

Из интервью следователя по особо важным делам Тьмы в отставке Булатова Димитрия Алексеевича (Д. А.) от 7 июня 2011 года.

Димитрий Алексеевич, большое спасибо, что согласились ответить на наши вопросы. Не каждый день удаётся пообщаться с человеком, который стоит на страже покоя подданных Его величества даже там, где, казалось бы, нет и намёка на Тьму.

Пожалуйста! Но вы сильно ошибаетесь, если думаете, что где-то в нашем мире может не быть Тьмы.

А вы сможете нам об этом рассказать? Это не к слову пришлось. Просто, насколько я знаю, многое из того, чем вы занимались, до сих пор находится под меткой «совершенно секретно». Но, уверен, наши читатели хотели бы знать больше о влиянии Тьмы на тылы, даже, казалось бы, такие безопасные, как Владимирский городской округ.

Кое-что рассказать могу. И даже, возможно, хотел бы рассказать.

А давайте тогда и начнём с этого вопроса. С вопроса о том, насколько наш мир подвержен влиянию Тьмы. Вы считаете, что Тьма проникает повсюду?

Я бы сказал, что она и есть повсюду (Д. А. улыбается — примечание осведомителя). Посмотрите вокруг: она уже в этой комнате.

Прямо тут? Здесь?

Да… Не видите? А она здесь (Д. А. касается правой стороны груди — примечание осведомителя). Прямо здесь. Во мне.

Это несколько обескураживающее утверждение, Димитрий Алексеевич.

Я вас испугал?

Если честно, да.

Но мы же все знаем, что у двусердых есть второе сердце. И мы все знаем, что это сердце называется чёрным, верно? И даже энергию называют «теневой» или «тенькой». И, в самом деле, сколько слов, связанных с чернотой и тенью, в одном месте собралось! Логика подсказывает, что это неспроста, верно?

Пожалуй, что да.

Чёрное сердце можно получить в наследство от предков. Но даже так — его надо развивать, чтобы оно и дальше передавалось по наследству. А если кому-то из потомков не досталось чёрного сердца, или же простолюдин хочет получить титул, то следует пройти ритуал «проращивания» чёрного сердца. Это все знают.

Верно.

А ещё есть Боевое Рождение.

И это известно.

А хотите чуть больше подробностей?

Если это не секретная информация.

Тогда вот они: Боевое Рождение случается в результате многократного убийства отродьев Тьмы.

А, прошу прощения, сколько конкретно их надо убить, чтобы случилось Боевое Рождение?

А вот этого, дорогой мой, никто не знает. Есть зафиксированные случаи появления чёрного сердца после первого же убийства отродьев. А некоторые на службе убивают их годами и десятилетиями — и никакого эффекта.

Но есть же предположения?

Есть. Все под меткой «совершенно секретно» (Д. А. смеётся — примечание осведомителя).

Вот оно что… Но сам факт связи Боевого Рождения с убийствами отродьев Тьмы неоспорим. Верно? И это не секретная информация?

Поздновато уже прятать под метку летописи времён Первого Расширения, да? Возьмите эти летописи, почитайте! Все старые рода, дожившие до наших дней, получили чёрное сердце во время боя. Только Боевое Рождение! Только так!

Удивительно!

На стороне Тьмы есть тёмные, верно? А помните, чем они отличаются от людей?

Признаюсь, нет.

Ничем. Если вы посмотрите на тёмного невооружённым взглядом, то не заметите никаких отличий от обычного человека. С одной оговоркой: у всех тёмных имеется чёрное сердце.

Но у тёмных нет внешних признаков!.. Нет шрама от появления сердца. И нет изменённого участка кожи, если я правильно помню.

Вы помните почти правильно. Тёмные могут сформировать шрам в любой момент. И в любой момент убрать. А обычный двусердый — нет.

Димитрий Алексеевич, вот мы с вами разговариваем. У вас есть чёрное сердце. А может так быть — это исключительно гипотетический вопрос, конечно же — что вы тёмный?

Пока надо мной не проведён ритуал распознавания, я и без всякой теории, на практике, могу оказаться тёмным. И вы никогда этого не узнаете, если я не проявлю себя…

Покровское отделение училища им. Потапа Ратмировича Василенко, оказывается, занимало немаленькую территорию. При этом построек на ней было совсем немного: одно-единственное общежитие, один-единственный учебный корпус и один-единственный административный корпус. Ну и несколько сараевидных домиков в глубине зелёного парка.

А вот все три основных здания были построены в виде классических русских теремов. Хотя, конечно, сразу видно, что новострой. И окна пошире и повыше, чем в классике. И ширина стен небольшая, благо централизованное отопление есть. И материалы получше, чем четыре столетия назад использовали.

Заведение это было не слишком известное, а его название не гремело в СМИ и рекламе. Зато имелась претензия на элитарность. И не только потому, что дворяне первым делом именно сюда старались запихнуть своих детей. Но ещё и в силу того, что тут был чуть ли не индивидуальный подход к учащимся.

Короче, даже если бы вдруг мама родила меня двусердым, попасть сюда мне не светило. Потому что бесплатных мест здесь не водилось, в принципе. Хотя нет, я мог бы проучиться тут целых полгода — если бы, конечно, заранее озаботился поиском денег. Очень больших денег. Потому что полгода обучения здесь обходились двусердым в 4355 рублей, а поступить можно было только после 18 лет. Всё это поведала мне официальная страничка «Василька» в сети.

Обучение длилось три года. И почти не пересекалось с обучением в пандидактионах. То есть, приходилось выбирать: либо получай с семнадцати лет классическое греческое образование, либо жди восемнадцати — и становись натренированным двусердым. Само собой, простой люд предпочитал пандидактион. А вот дворяне могли себе позволить и более интересные схемы.

Итак, в 7:50 утра, как воплощение самой пунктуальности, я вошёл в двери административного корпуса «Василька». И, уточнив направление, отправился наносить визит проректору сего почтённого заведения, Малой М. М.

Её кабинет располагался на первом этаже, в правом крыле административного здания. В шаге от нужной двери я замер, не решаясь сделать последний шаг в тёмное будущее.

И это спасло мне, далее на выбор: лоб, нос, пальцы на руках и чувство собственного достоинства. Потому что дверь распахнулась, со всей дури долбанув по стене ручкой — судя по дырочке в полу, когда-то тут стоял ограничитель, но, кажется, не выдержал издевательств — и выпустила наружу милейшее существо.

Росту в этом существе было в лучшем случае метр семьдесят. Но тут стоило бы учесть каблук элегантных чёрных туфель!.. И каблук, надо сказать, немаленький.

Выше шли стройные ноги, спрятанные в шоколадную юбку типа «карандаш» чуть ниже колен. Ещё дальше — начинались вполне себе отличные крепкие бёдра, тонкая талия и грудь третьего размера.

Завершало композицию насупленное лицо с раскосыми глазами. И узнаваемыми чертами аборигенного населения Восточносибирской части Русского царства.

Виноват! Где-то под грудью ещё болтался нагрудный знак. И он оповещал всех, кто не застрял взглядом выше или ниже, что перед ними стоит не абы кто, а целый проректор училища.

То есть Малая Мария Михайловна.

И если Федя во мне говорил, что дама для меня явно старовата — всё-таки лет уже под сорок — то Андрей тихо пускал слюну.

Ну а пока мой взгляд скользил по проректору — уши успели уловить конец какого-то разговора. И, видимо, не очень приятного. Потому как женщина завершила его, решительно выпалив:

— Вот заезжай и забирай! Или справляйтесь сами! Всё!..

Ткнув пальчиком в отбой вызова, Малая М. М. наконец-то заметила новое действующее лицо.

И уставилась на него, то есть на меня, с нехорошим прищуром:

— А позвольте-ка узнать, молодой человек, кто вы такой, и что тут забыли?

Поскольку Андрей был в отключке и ничего подсказать не мог, я вспомнил то единственное, что не вылетело из моей головы при виде Марии Михайловны.

Намертво вбитый устав, то есть:

— Разрешите представиться! Седов Фёдор Андреевич. Для зачисления в училище прибыл! — отрапортовал я, выставив перед собой папку с документами, как щит.

— Кто будет зачислен в училище, а кто нет, здесь решаю я! — отрезала Мария Михайловна, глядя на меня с ещё большим подозрением. — А вы, молодой человек, просто прибыли на собеседование.

— Так точно! На собеседование! — отчеканил я.

И понял, что выбранная тактика топит меня не хуже вступительных экзаменов. Прищур раскосых глаз проректора стал совсем нехорошим, а губы сжались в тонкую полоску.

— Послушайте, Седов! А ну-ка прекращайте эти воинские замашки! — потребовала Малая М. М.

А для убедительности ткнула ухоженным пальчиком с маникюром цвета «кофе с молоком» мне в папку на уровне груди:

— Что это вы тут развели царскую армию? Нормально общаться не умеете? Вчера ещё с саксами воевали, в окопах кашу ели?

— Так… Вчера не воевал. Три дня назад воевал. Не с саксами… — опешил я, глядя в её безжалостный азиатский прищур и осознавая, что пощады не будет.

— Прекращайте!

— Так точно… — растерялся я, уже видя, что Малая вот-вот выставит меня вон, и что я сам приблизил этот миг ещё на шаг. — Виноват…

Прищур проректора опасно дёрнулся, а бровь поползла вверх.

— Исправлюсь… Ой… Дерьмо!..

В этот момент бровь Марии Михайловны вернулась на место, глаза перестали напоминать чёрные чёрточки, а губы искривились в приветливой улыбке:

— С последним утверждением вы, молодой человек, определённо стали ближе к академическим кругам нашего царства! — довольным голосом заметила она.

— Прошу прощения, Мария Михайловна! Само вырвалось! — краснея, извинился я.

— Ну раз уж из вас ещё способна вырваться нормальная, хоть и вульгарная человеческая речь… Давайте вашу папку, Седов! — Мария Михайловна требовательно выставила руку вперёд, ладонью вверх.

Я осторожно отвёл от рубашки свою единственную защиту против этой гарпии… И так же осторожно водрузил её на маленькую, но цепкую ладошку. А проректор, ловко перехватив папку пальчиками, указала ею на распахнутую дверь и тоном, неуловимо напоминающим нашего сотника, гаркнула:

— В кабинет!

И я двинулся в логово этой смертельно опасной твари.

— На стул! — за моей спиной грохнула дверь. — И сидеть!

Стул в кабинете был единственный. Он стоял прямо перед столом проректора. Обычный стул, но очень неудобный: как будто специально созданный для тихих малозаметных пыток. С металлической спинкой и маленьким круглым сиденьем. Я прямо как наяву представил, что поперечные прутья на спинке вот-вот вопьются мне в позвоночник… И осторожно примостился на самый краешек сиденья.

А проректор, обойдя стол, по пути скинула сумочку и висящей на сгибе локтя пиджак. И с довольным видом утонула в необъятном и несомненно удобном кресле, закинув ногу на ногу и листая папочку с моими данными.

Я туда заглядывал. В папочку, то есть. В самом начале шли мои оценки из гимназии. А также графа «личные победы в конкурсах и олимпиадах», напротив которой было всего одно слово: «ОТСУТСТВУЮТ». А далее — короткая справка о том, что «служил, не привлекался, не отличился» и немножко медицинских данных.

По мере чтения взгляд проректора становился всё грустнее, а лицо принимало скучающее выражение.

Но вот потом, когда она открыла последнюю страничку… Тут наконец-то на личике Марии Михайловны засияла однозначная заинтересованность:

— Боевое Рождение? — она посмотрела на меня так, будто разглядывает что-то, хоть и малоприятное, но, как оказалось, полезное. — Выжил при нападении Жнеца? Вот ты?

В этот момент я снова ощутил себя маленьким Федей, который впервые сморозил чушь у доски. А над ним возвышается его первая учительница, и её прямо-таки переполняет праведное возмущение.

— Ну это был маленький жнец… — зачем-то попытался оправдаться я, бережно храня остатки достоинства. — Уставший уже…

— Ага, приунывший! — кивнула Мария Михайловна.

А затем отложила мою папочку на стол и на миг застыла, внимательно меня разглядывая.

После чего тяжело вздохнула, элегантно взмахнула ножкой, меняя позу, и выудила из сумочки… Неплохой такой противоударный мобильный терминал «Урал-СЦ-2029−7А», который обычно использовали подразделения спецназначения для защищённого канала связи.

И что я мог сказать по этому поводу? Чтобы купить такую машинку, надо было служить на границе с Тьмой не три года, а все двенадцать!.. Стоимость этой маленькой коробочки приближалась к стоимости моего родного дома в пригороде Ишима. И так его бахать на стол может только человек, который не понимает ценности этого замечательного устройства.

Оно ведь противоударное не для того, чтобы его бить!

— Седов Фёдор Андреевич… Федя… — пока терминал загружал основную систему управления, Малая М. М. задумчиво рассматривала меня, а я, в свою очередь, рассматривал обшарпанный паркет под ногами.

И судя по тому, как сильно он был обшарпан в районе моего стула для наказаний — студенты сюда попадали часто.

— Как же занесло тебя к нам, Федя? — пробормотала себе под нос Мария Михайловна, со скоростью пулемёта щёлкая пальчиками по клавиатуре.

А затем её смертоносно-красивое лицо застыло непроницаемой маской… И только указательный пальчик правой руки периодически бил по клавише прокрутки, дальше перелистывая страницы документа. Эмоции Марии Михайловны выдавали лишь брови, которые с каждой секундой едва заметно поднимались — всё выше и выше…

— Любопытно! — проговорила она спустя почти минуту гробового молчания.

После чего придвинула папочку и, открыв её на моих оценках, начала водить взглядом с бумаги на монитор, и обратно.

— Нет, Федя, на нашем первом курсе тебе делать нечего! — наконец, решительно заявила она, а моё сердце ухнуло куда-то в пятки.

Нет, не то чтобы я боялся. И даже почти не расстроился, но…

Как представил, что мне придётся опять топать в Приказ, получать новое направление, ещё раз тратить деньги на гостиницу… Ну и, в целом, болтаться, как известная субстанция в проруби… В общем, градус настроения резко пополз вниз.

Но обиднее всего было, конечно, когда тебя вот так посылают… Тем не менее, спустя двадцать секунд, за которые Малая М. М. с кровожадным — не сомневаюсь в этом — удовлетворением отследила все эмоции на моём лице, последовало продолжение:

— Когда эти чиновники из Тёмного приказа присылают сюда людей, они как-то не задумываются о том, что у нашего училища есть принципы… Есть правила… Мы никогда не принимаем на курс больше пятнадцати человек! Никогда! А у нас на первом курсе уже шестнадцать учащихся… Куда ещё-то?

Догадываясь, что от меня ждут какой-то реакции, я покивал головой. Мол, понимаю, разделяю негодование, соболезную…

— Нет, Федя!.. Так, у нас что сейчас? Тридцатое? Ага… Так, а на втором курсе два дебила вылетели… И теперь там тринадцать человек: плохое число… Решено!..

На этих словах кулачок Марии Михайловны стукнул по столу:

— Будешь четырнадцатым!

«Ах ты ж Гендальф в юбке! — мысленно возмутился я. — Взломщиком не буду! Не надейся, пигалица!».

И на секунду оттого что здесь, в этом мире, не было книги про хоббита, стало грустно. Всё-таки в мире Андрея умели писать интересные вещи, и я не отказался бы сам их прочитать, а не ловить крохотные отрывки в воспоминаниях.

— Первый курс сдашь экстерном! — тем временем заявила Малая, снова взглянув в мои оценки и уже не так уверенно добавив: — Возможно… Так, курс юриспруденции для двусердых — нужен зачёт. Физическая и стрелковая подготовка — это ты точно сдашь. Курс истории… Будем считать, что я в тебя почти верю! И курс работы с «тенькой» — это ты точно сдашь.

— Да я вообще с «тенькой» не работал! — не удержав эмоции в узде, возмутился я. — А до начала занятий месяц остался.

— Сдашь! — с нажимом повторила Малая, уперевшись в меня тяжёлым взглядом раскосых очей. — Я тебя сама натаскаю, лично… И только попробуй мне провалиться!

В этот момент телефон проректора начал выводить затейливые рулады. Мельком глянув на номер, Мария Михайловна что-то тихо прорычала, но на звонок всё-таки ответила.

— Да?.. Приехал?.. Сам?.. Ну и езжай дальше, а я занята! — положив трубку на стол, Малая снова посмотрела в мои документы и тяжело вздохнула. — Тебе жить-то есть где, Федя?

— Нет, — признался я.

— А деньги есть? — уточнила проректор.

— Есть, на первое время хватит… Подъёмные выдали…

— В Приказе тебе сказали, сколько во время обучения платить будут?.. Нет?

Мария Михайловна закатила глаза и, подвинув к себе терминал, начала строчить очередную буквенно-пулемётную ленту.

Что и куда она писала, я так и не узнал. Потому что дверь за моей спиной гулко хлопнула, и мужской голос, полный искренней обиды, проговорил:

— Что значит «езжай дальше»? Что значит «занята»? Мария, мы же договорились! Будь человеком, нам след нужен!

— А я уже не могу, Костенька… — рассеянно ответила Малая, не отвлекаясь от терминала. — Видишь, у меня тут новый учащийся образовался…

— Ну так пусть сентября подождёт! — возмутился голос.

Но возмутился уже чуть ближе.

Кто бы там ни был, он подкрадывался к столу. И очень скоро рядом со мной возник мужчина лет тридцати пяти: поджарый, черноволосый, с орлиным носом и густыми бровями. Серьёзный человек, сразу видно по кобуре на поясе.

— Парень, ты ведь подождёшь до сентября? Ну или до завтра? — спросил он, глядя на меня.

И с такой настойчивой доброжелательностью глядел, что я почти согласился. Но меня опередила проректор:

— А он не может! Ему на второй курс! — отрезала Мария.

— Ну так пусть идёт практику проходит! — обрадовался мужчина, хлопнув меня по плечу.

— А он не может: ему надо первый курс за месяц пройти! — Мария скрестила руки на своём третьем размере. — А мне его надо заселить и обучить!

— Может, вечером? — оставив в покое моё плечо, мужчина умоляюще сложил руки перед грудью.

— Кость, ну я, правда, не могу… — устало откинулась на спинку кресла Малая. — Ну сам видишь: вот, прислали сегодня с утра. И всё… Либо я его зачисляю, и тогда куда я его одного сейчас оставлю… Либо…

То, каким взглядом она меня смерила, мне очень не понравилось. Я даже успел отрицательно помотать головой. Но, видимо, возражения были бесполезны.

— … Да! — сказала она и, встав из кресла, процокала к шкафу.

Внутри шкафа обнаружился сейф. Мария Михайловна принялась старательно вводить код, искоса поглядывая на меня:

— Воевал, значит… Стрелковку сдашь….

Дверца сейфа открылась. А через секунду мне в лицо уже буквально летела кобура с пистолетом внутри.

— Всё, Федя! Ты на практике! — заявила Мария, убедившись, что «посылку» я поймал не щами, а руками.

И уже внимательно осматриваю.

— Маша, да ты совсем рехнулась⁈ — возмутился её гость. — Ребёнку — пистолет?

— Этот ребёнок жнеца завалил! — отрезала Мария Фёдоровна. — И ещё пару дней назад на первом ряду воевал.

Константин удивлённо посмотрел на меня, а я повторил уже привычное, но железобетонное оправдание:

— Жнец был махонький! Притомился…

— А разрешение у Феди есть? — всё ещё недоверчиво уточнил Константин.

— Есть! — гордо кивнула Мария Михайловна и ткнула в себя пальцем: — Я его разрешение!

— Маша, ты нас под монастырь подведёшь! — сокрушённо покачал головой Константин.

— Костя, тебе след нужен или формальности? — сердито сузила глаза Мария Михайловна. — Федя, ты пистолет опознал?

— Да, это «цыцка», — кивнул я и, спохватившись, исправился: — Пистолет Цыцеронова, калибр 7.5. Магазин — пятнадцать патронов.

— Отлично! Слушай сюда! Это Костя, он старший следователь из Тёмного Приказа по нашему городу. Костя — знакомься, это Федя, мой учащийся и помощник. Федя, во время учёбы я — госпожа проректор Мария Михайловна. А на практике я — Мария, очень хороший специалист по «теньке» и очень плохой стрелок. Поэтому сейчас ты подпишешь соглашение о неразглашении, прицепишь кобуру себе на пояс и станешь моей тенью. Я буду работать, а ты… А ты будешь смотреть, восторгаться и защищать! Понятно?

В голосе Малой снова послышались нотки нашего сотника. Я даже бессознательно встал по стойке смирно, но был остановлен проректором:

— Федя, солнышко, давай без царской армии!

— Тогда понятно, — ответил я, тут же без команды выполнив «вольно».

— Господь Всемогущий и Милосердный… Куда я попал? — пробурчал старший следователь Костя.

В этот момент мимо нас вихрем пролетела Мария, уже вооружённая сумочкой и пиджаком. И почему Костя, взывая к высшим силам, смотрел именно на меня, я ответить не мог.

Зато мог развести руками, выказывая полную с ним солидарность.

— Пойдём, Федя… Я там машину заблокировал. Надо успеть открыть, пока Маша дверь не вырвала… — вздохнул следователь.

Не успели мы выйти из кабинета, а Мария уже успела заскочить по пути ещё куда-то. И теперь в её руках виднелась стопка листов. Видимо, то самое соглашение о неразглашении, которое мне предстояло подписать.

Правда, останавливаться она не стала: всё так же летела вперёд, цокая каблучками. Пришлось прибавить шагу. Догнали мы её только возле машины. Меня впихнули на заднее сиденье, всучив заодно ту самую стопку листов и ручку. И я даже начал сей документ читать, но был прерван очередным проректорским повелением:

— Живо подписывай! Нам ещё в курс дела входить!

— А как же… — попытался возмутиться я.

Хлопнула передняя дверь, впуская в салон Константина.

— Кость, ну как так? Впервые за шесть лет попался ученик, который читает важные документы, прежде чем их подписывать, и именно сейчас это не вовремя⁈ Ну вот как⁈

— Федь, не думай, подписывай! — со вздохом бросил мне спереди Костя. — Оно стандартное, потом почитаешь. Всё равно без подписи нам тебя даже с собой брать нельзя…

— Ну ладно… Но смотрите: если что, это на вашей совести! — не стал я артачиться и приступил к расстановке автографов.

Пока я корпел над этим делом, Мария, как минимум, трижды оглядывалась на меня, каждый раз нетерпеливо восклицая:

— Всё уже?.. Ну?.. Да давай!..

— Маш, не суетись. Всё равно ехать за город, неблизко… — Костя улыбнулся.

А я чуть не пропорол бумагу — так быстро ставил автографы на последних страницах — и, наконец, отдал соглашение Марии. Что примечательно, проверять, всё ли подписано, она не стала. Сразу повернулась к водителю и приказала, махнув ладошкой:

— Всё, давай, Кость, вещай!

— В общем, нашли мы одного потеряшку… — проговорил Константин.

— Жив? — уточнила Мария.

— Ага, в семи частях, рассованных по пакетам, — кивнул Костя, подпустив сарказма в голос.

— Точно семь? Не восемь? — деловито переспросила Мария.

— Точно семь… Буквально отбили мешки у того, кто вёз их закапывать, — хмуро подтвердил Костя. — Повезло.

— Ой-ой… — прокомментировала Мария.

— Городовые все живы, но гадёныш их приложил от души, — пояснил Костя. — Федя, ты про пропавших гражданских слышал?

— Читал в газете, — кивнул я.

— В общем, тут дело такое, мы одного нашли! — объяснил Константин, видимо, для непонятливых. — Правда, уже не совсем живого… Да и не очень целого. Да и нашли случайно… Но это первая зацепка во всём деле!

— А что он разделён на семь частей, а не восемь… Это почему-то важно? — уточнил я.

— Ага, это ритуалистика Тьмы, — ответила Мария. — У нас тут где-то бродит тёмный. Прямо-таки полноценный тёмный. И делает куколки. Знаешь, что это такое?

— Нет, — признался я.

— Если коротко, тёмные умеют подчинять себе обычных людей, — поведал Константин. — Подчинение мягкое. Почти незаметное. Такой человек живёт обычной жизнью, ходит на работу, детей в парк водит… А потом — раз! — и у него уже развивается чёрное сердце. Только не такое, как у нас или как у тёмных. А такая, знаешь, ознакомительная версия. И вот он уже побежал служить своему хозяину.

— Значит, надо найти хозяина, так? — догадался я.

— Верно. Но сам хозяин, когда начал преобразование куколок, уже не покидает надёжного убежища, — пояснил Костя. — А охотиться за куколками — это бесполезная трата сил и средств. Их, к сожалению, надо просто убивать: после перерождения они больше не полноценные личности. И вот тут в дело вступает специалист по «теньке». То есть Мария.

— А я, как человек с тонкой энергетической организацией, хорошо чувствую слепки чужой энергии. И даже могу, если очень постараюсь, отследить, скажем так, отпечаток. Вот представь: ты сейчас держал эту ручку, так?

— Да, — кивнул я. — И оставил, видимо, на ней слепок. Да?

— Оставил. Предположим, Костя, возьмёт эту ручку и перенесёт на десять вёрст. И тут приезжаю я. Смотрю на ручку, отделяю твой энергетический слепок от Костиного, нахожу след твоей энергии, дохожу по нему до места, где ты передал ручку Косте, и уже там встаю на твой след. Ну и дальше разматываю весь этот клубок, пока тебя не найду. Понял?

— Понял.

— Когда Маша всем этим занимается, она почти не обращает внимания на то, что происходит вокруг, — со вздохом добавил Костя. — Мы ей выдали оружие, конечно… Но всё равно рядом должна быть охрана. Потому что даже если Маша своё оружие вытащит, всё равно не попадёт…

— Не успеет прицелиться? — уточнил я.

— Да я вообще косая! — сокрушённо призналась Маша. — Я же буду не целиться, а стрелять…

— А значит, тебе надо быть рядом с ней. Прямо вот совсем рядом: близко-близко! — продолжил Костя. — А ещё запомнить всех наших в лицо. И если вдруг видишь кого-то чужого, незнакомого, то сразу считай противником. И если заметил странное поведение или странные реакции — тоже стреляй, не задумываясь. У нас в Покровске одна только Маша может отследить энергетический след даже спустя несколько дней. Других таких, как она, здесь нет. Если тёмные убьют её, то будут тут резвиться, как лисы в курятнике. Практически безнаказанно.

— Понял. Принял. А тёмные знают о таком редком человеке, как Мария? — уточнил я.

— Они не просто знают! Они ведут на неё охоту! — от избытка чувств хлопнул ладонью по рулю Константин. — Возможно, найденный нами труп — это вообще ловушка.

— Но выхода у нас нет, и мы суём голову в петлю… — догадался я.

— И вот этот человек пошёл служить, а не учиться в пандидактион! — ехидно хмыкнув, Мария обернулась и ткнула в меня пальчиком. — Федя, ты себе, наверно, выпускные оценки подделал… В меньшую сторону исправил, да? Признавайся!

— Мои это! Честно наленивленные! — не расстроился я. — А у меня ещё вопрос, можно?

— Валяй! — кивнул Костя, не отрывая взгляд от дороги.

— У куколок есть тёмное сердце, так? — уточнил я.

— Есть, — подтвердил старший следователь.

— А если есть чёрное сердце, хоть и неполноценное, значит, они и колдовать могут, так?

— Именно! — согласился Костя.

— Значит, по нам могут начать швыряться всяким гадским волшебством? А ещё защищаться от наших справедливых пуль гадскими щитами? — я выдержал паузу, чтобы меня точно поняли, и, наконец, закончил мысль. — А я щиты ставить не умею…

— Я тоже! — кивнула Мария. — Что-нибудь похожее соображу, но продержится эта защита…

— Слетает её защита с первого попадания! — сердито отрезал Костя. — И атаковать она не может толком. Она, Федя, великий человек в о-о-о-очень узком вопросе! Ну просто узеньком-преузеньком! А во всех остальных она, как и ты, тоже честно проленивила.

— Да просто таланта нет! — засопела Мария, бросаясь на защиту своего авторитета.

— Или таланта нет… — не стал спорить Костя, ухмыльнувшись.

Пока они дальше пикировались, я достал выданный мне пистолет и, отщёлкнув магазин, проверил боезапас.

— А в чём вопрос-то, Федь? — наконец, уточнил Костя, закончив препираться с Малой.

— У меня шесть патронов с сердечником из хладного железа. А остальные с обычным свинцом. Как мне это колдовское отродье убивать-то? — уточнил я, перераспределяя патроны в магазине так, чтобы первыми шли с хладным железом.

— Шесть из пятнадцати? — Костя покосился на Марию. — Ты серьёзно? Зачем тебе обычные?

— Ну а вдруг на меня бандиты нападут в тёмной подворотне? — совершенно серьёзно уточнила проректор.

— Так ты на работе свой пистолет держишь! Какая подворотня? — возмутился следователь.

— Не всегда… Ну всё уже! Хватит! — увильнула от разбора полётов Малая, недовольно глянув на меня.

— В общем, Федя, твоя задача — спасти Марию! — решил Костя. — Стрелять стреляй. Хоть свинцом, хоть чем. Хоть ботинками в отродьев кидайся. Можешь даже собой прикрыть, но спасти!

— Ну если Марию прикрыть, то ладно. Её даже собой согласен, — кивнул я.

— Нахал и подхалим! — сразу же раскусила проректор мой глубоко зарытый комплимент.

— Так… На чём остановились? — Костя посмотрел на Марию.

— Семь частей! — напомнила она. — Точно семь. Отбили… Я что-то ещё хотела спросить! Хотя нет… На месте разберёмся. Федя!

— Да?

— Ты своё сердце можешь почувствовать? — спросила Малая.

— Чёрное? — уточнил я.

— Нет! Обычное, родное!

— Наверно… Нет, не могу. Знаю, что оно там есть, но не чувствую, — признался я.

— Приложи руку к уху! — потребовала проректор. — Сильнее прижимай, давай!

Я сделал, как она просила, и ощутил толчки крови под ладонью.

— Пульс чувствуешь? — поинтересовалась Мария.

— Чувствую! — кивнул я.

— Вот теперь через него попытайся почувствовать сердце! — объяснила проректор. — Это твоя задача на весь наш оставшийся путь! Сиди и пытайся ощутить сердце.

— Понял. А зачем? — уточнил я.

— А затем! — отрезала Мария. — Что твоё сердце — это орган. И чёрное сердце — тоже орган. Ты чувствуешь толчки крови, а через них чувствуешь родное сердце. Ну а через родное сердце сможешь услышать чёрное. А через него — ощутишь «теньку». Считай это первым упражнением.

— Машина мешает… — поморщился я. — Своим гулом…

— Федь, в этой жизни нам всё, сука, мешает! — тоном старого философа заметил Костя. — Лучше сразу в машине учись: потом будет легче. И ещё: сердца у тебя бьются в противоходе!

— Ну!.. Ну зачем⁈ — возмутилась Мария. — Не всегда так! Иногда в унисон стучат! Не сбивай его!

— Ладно-ладно! — Костя незаметно подмигнул мне в зеркало заднего вида.

А я приложил руки к ушам и начал искать своё сердце. Мне надо было почувствовать одну из самых больших мышц своего организма. И, на удивление, это было ни разу не легко…

Том 1

Глава 8

«Байкальский еженедельник»

Из интервью следователя по особо важным делам Тьмы в отставке Булатова Димитрия Алексеевича (Д. А.) от 7 июня 2011 года.

Димитрий Алексеевич, но как же так? Над вами же неоднократно проводили ритуал распознавания…

Верно. И всё же я в любой момент могу оказаться тёмным.

Но как?

Очень просто, дорогой мой. Очень просто. В любой момент своей жизни двусердый может обратиться к Тьме. В любой! Совершенно!

Это разве не секретная информация?

Пока нет. Скажем так, вы первый, кто об этом узнаёт. Во всяком случае, от меня. Когда-то давно я подписал соглашение о неразглашении. И я не могу рассказывать ничего из того, что рассказали мне другие двусердые. Но вот в чём подвох — этого мне никто не рассказывал. И понял я это тогда, когда уже вышел в отставку! Так что это не секретная информация. Но, уверен, скоро станет таковой.

Что ж, хорошо… Но как же так? Или вы хотите сказать, что чёрное сердце — это как бы своеобразный подарок от Тьмы?

Я этого сказать не хочу (Д. А. улыбается — примечание осведомителя). Это вы сами догадались. Видите, как просто? Достаточно использовать логику! Вооружитесь ей, рассматривая интересующий вопрос — и почти сразу узнаете то, что от вас скрывают. А от вас, будьте уверены, скрывают очень многое. О чём я, конечно же, не могу рассказать.

У меня есть двусердый брат. Так что, получается, он в любой момент может стать на сторону Тьмы?

Стоит ему только этого пожелать — и Тьма сама предложит перейти на свою сторону. И вот что я могу вам гарантировать: отказаться будет очень сложно. Скажу честно: когда я решил провести этот эксперимент, то прожил самые страшные три дня в моей жизни.

Вы смогли отказаться?

Я отказался. Но это не значит, что я смог бы снова. В момент, когда Тьма делает предложение, она… Она знает, куда давить. Она знает, что обещать. Она вытащит на свет ваши самые сокровенные желания и поможет их реализовать, какими бы фантастичными они ни были. А у меня, скажу прямо, с каждым годом жизни остаётся всё меньше и меньше нереализованных желаний. И те, что остаются — реализовать сам я уже не смогу.

Тьма пообещает с ними помочь, и что?

Возможно, я не удержусь. Я привык быть честным с собой. Я отказался один раз: проявил волю, силу характера, преданность человечеству. Но… Я не вру себе. Я осознаю, как тяжело мне было это сделать. И до сих пор испытываю горечь от своего же отказа. А что будет, если Тьма попробует снова?..

Но ведь до вас никто этого не делал! Может быть, если не рассказывать, как обратиться к Тьме, можно ещё долго…

Дорогой мой, если вам никто не сказал — это вовсе не означает, что ничего подобного не случалось. Возможно, Приказы и наше правительство постарались скрыть подобную информацию, упрятав её в самые дальние архивы. А возможно, до меня просто никто не сумел отбиться от Тьмы? Что если я оказался первым? Что если предательства двусердых уже неоднократно случались?

Но они случались! Этот факт отражён в летописях! Я сам читал… Господь Всемогущий! Вот почему… Но… Но как же так?

А вот так… Вот так, дорогой мой! В этом мире всё уже когда-то было. Так стоит ли безоговорочно доверять двусердым? Стоит ли верить тем, кто получил, как вы выразились, «подарок от Тьмы»? Суть Тьмы — пожрать весь мир. Это её природа. Её цель. Она идёт к ней уже тысячу лет. И всю эту тысячу лет она щедро раздавала людям «подарки», так, что ли? Не думаю (Д. А. смеётся — примечание осведомителя). Думаю, это вовсе не подарки…

А что же?

Это брак! Двусердые — это выбраковка. Мы все — неудавшиеся воины Тьмы. Мы должны были прийти к ней, но не пришли… Наоборот, сражаемся против неё. Но кто сказал, что подобный брак нельзя исправить?

И как же быть?

За свою долгую жизнь я пришёл лишь к одному выводу: Тьму надо бить обычным оружием. Нельзя использовать «теньку». Ни в быту, ни на войне! Только так можно победить! Только чистое человечество способно одолеть такого страшного врага. А «тенька», двусердые и прочее… Это от лукавого. Это от Тьмы.

Вы говорили с Тьмой, Димитрий Алексеевич?

Да.

Какой вы её увидели? Как она выглядит?

Мне показалось… Мне показалось, что это прекрасная женщина. Но, к счастью, я очень плохо видел в тот момент…

Машина прошелестела шинами по асфальту, притормаживая, и свернула с шоссе на грунтовую дорогу, тянувшуюся между двух полей. С одной стороны весело шевелили жёлтыми головами подсолнухи. А с другой, за лесополосой — виднелась вспаханная земля.

На обочине, в сотне метров от шоссе, стоял с десяток автомобилей — скорая, кареты городовых, чёрные автомобили с эмблемой Тёмного Приказа. Эмблема мне нравилась своей современностью и лаконичностью: на чёрном фоне был обведён белым силуэт кошки, приоткрывшей один зелёный глаз.

Машину Константина тут явно знали. И даже ждали. Городовые, стоявшие в охранении, сразу оживились: один побежал куда-то в лесопосадку, а второй стал махать рукой, указывая, где припарковаться.

— Здравия желаю, ваши благородия! — стоило только Косте открыть дверцу, как к автомобилю подскочил радостный урядник. — Константин Петрович! Мария Михайловна!

У урядника, к слову, имелась отметина двусердого. Так что человеком он был непростым.

— Приветствую, Виктор Леонидыч! — поздоровался Константин. — Знакомьтесь, это Фёдор, временный помощник и охранник Марии Михайловны.

Урядник повернулся ко мне, и я решил не выпендриваться:

— Просто Фёдор. Очень приятно!

В ответ он пожал мне руку и приглашающе указал на посадку.

— Ну… Прошу проходить на место. Мария Михайловна, без вас просто не знаем, что и делать!

— Сейчас посмотрим, что там такое… — пообещала Малая.

— Виктор Леонидыч, а покажите, пожалуйста Феде всех наших, чтобы лица запомнил… — попросил Константин.

— Всенепременно! Фёдор, давай за мной! Сейчас со всеми тебя познакомлю.

— Ого! Мясная лавка открыта! — донёсся из лесопосадки голос Марии. — А внутренности отдельно были?

Я хмыкнул на это замечание, а Виктор Леонидыч усмехнулся и пояснил:

— Мы Марию Михайловну постоянно дёргаем. К трупам её благородие привыкли, а вот юмор — как видишь, испортился. Ты сам-то как? Трупов не испугаешься?

— Да вроде бы не должен, — я поморщился. — Насмотрелся за последние дни.

— Ну, значит, молодец! Так, давай с нашими знакомиться…

В группе прикрытия было два десятка городовых и ещё два старших городовых. И все они были двусердыми, как и урядник. Так что правильней было сказать, что это особые городовые, но Виктор Леонидыч, видимо, не считал нужным их инаковость подчёркивать.

Меня представили всем до единого, а я в процессе внимательно наблюдал за каждым, запоминая и лицо, и нюансы поведения. Раз мне сказали, что стрелять надо в любого, если замечу что-то странное — значит, и этих буду подозревать. На всякий случай.

— Ну вот такой у нас отряд! — тем временем подытожил Виктор Леонидыч. — Все ребята, как сам видишь, силой не обделены. Но сильно на неё не рассчитывай…

— Почему? — удивился я. — Раз есть чёрное сердце, значит, что-то да умеют.

— А ты не в курсе, да? — прищурился Виктор Леонидыч.

— Да я недавно стал… — не стал скрывать я и сразу добавил: — Если что, соглашение о неразглашении я уже подписал!..

— Ага, понятно… У них у всех Боевое Рождение, но неполноценное. Да и у меня тоже. Некоторые такое Боевое Рождение даже за Рождение-то не считают… — пояснил урядник. — В общем, можем чуть-чуть… Но разве что самую малость… Я вот, к примеру, могу щит поставить. Правда, только на себя. Как бы эдакой плёнкой прикрываюсь. И она в лучшем случае снизит урон. Уж до чего у Марии Михайловны что щиты, что удары слабенькие… Но у нас-то ещё слабее, Федь!

— Не знал… — я покачал головой. — Не знал, что так может быть.

— Ну, как видишь, может. Боевое Рождение — штука такая… Непредсказуемая! — урядник вздохнул. — А ещё во время обучения всякое может случиться… Ты сам-то, если не секрет?..

— Тоже Боевое Рождение, — признался я, начиная понимать, что мне могло грозить, если бы не боярин Павел.

— Повезло. Ну или не очень… Тут как пойдёт. А вообще, знаешь, на всё воля Господа! — урядник хлопнул меня по плечу. — Ты, главное, учись. Слушайся Марию Михайловну. Может, и дальше всё хорошо будет. Не застрянешь, как мы, в отроках.

— Буду учиться. И слушаться, — очень серьёзно пообещал я.

Правда, кое-что было непонятно: а чего они все мне угрожают-то, а⁈ То ли намёки делают, то ли заранее оплакивают… Что за мода-то такая? Или причины есть? Решив, что надо в ближайшее время ещё раз разузнать о своих перспективах у старших товарищей, я не стал зацикливаться на вопросе.

Воинская служба приучила меня к тому, что при наличии важной задачи остальное надо временно игнорировать. Пошёл в дозор — зри. Пошёл в бой — бей. А лишние переживания должны остаться в стороне. Всё потом! А сейчас мне надо дежурить рядом с Марией и всех подозревать.

Так что вместо того, чтобы стоять и сопли жевать, я поспешил в посадку, где уже скрылись Малая и Константин.

Среди стволов деревьев мне предстала неаппетитная картина. На земле лежала белая плёнка. А на белой плёнке лежал молодой парень. К несчастью для парня — по частям. И выражение боли и ужаса, застывшее на той части, которая лицо, наводило на мысли, что резать его начали при жизни.

Даже мне что-то слегка поплохело…

Тут, видимо, ещё сыграл роль висевший в лесопосадке запах. Яркое летнее солнышко припекало после ночной грозы, воздух парил — и тело, по всей видимости, начало разлагаться. А без респиратора здесь был один лишь я, да пара санитаров, которые пристроились на сухом деревце и пили чай из картонных стаканчиков. Но с этими-то всё ясно — небось, из морга и прикатили.

— Держи, надень, — спас меня Константин, протянув респиратор.

— Спасибо…

Мария сидела на корточках и, прищурившись, осматривала одну из частей трупа. Рядом с ней стояло несколько человек. Протолкавшись, я пристроился в паре шагов от проректора, внимательно поглядывая по сторонам. Это вызвало определённое недовольство у присутствующих, но Костя одобрительно кивнул. А значит, я всё делал правильно.

Спустя минуту Мария перешла к следующей части трупа и, снова прищурившись, застыла рядом. В этот раз она простояла минут десять, почти не шевелясь и как будто что-то разглядывая. А потом достала из сумочки блокнот и начала в нём черкать.

Так повторялось ещё два раза. Видимо, предыдущие части Мария успела осмотреть, пока я знакомился с группой прикрытия. После чего проректор удовлетворённо кивнула и, обернувшись, махнула рукой одному из тех, кто толкался рядом.

— Матвей, вы карту потоков сделали?

— Конечно, Мария Михайловна! — отозвался молодой парень, к слову, единственный тут без изменённой кожи.

Даже санитары были двусердыми. И я, откровенно говоря, постоянно цеплялся взглядом за это «украшение» на щеках. Не так уж часто мне приходилось вживую встречаться с его обладетелями. Куда чаще я видел их в записи: на экране телевизора или в сети.

Не сказать, чтобы их было критически мало — нет, вполне достаточно. Но, как я заметил, пути обычных людей и двусердых редко пересекались. Правда, в Ишиме у них и интересов было не так чтобы много — хоть город и большой.

Княжеский род, правивший Ишимским княжеством, два-три десятка родов удельных князей со своими закрытыми хозяйствами, да пара военных баз — вот и все основные группы двусердых в округе. Там, на военной базе или в поместьях дворян, их ещё можно было встретить в большом количестве. А остальные были рассредоточены по многочисленным Приказам и местным ведомствам.

Ну а такого, чтобы я оказался в окружении сразу пары десятков меченых, в моей жизни ещё не было. И это вызывало определённый дискомфорт. Впрочем, у меня тоже раньше не было полоски изменённой тёмной кожи от груди до щеки…

— Вот смотрите, Мария Михайловна, — молодой парень открыл мобильный терминал и, развернув монитором к Малой, вывел из спящего режима.

Краем глаза я увидел знакомые части трупа и хаотичную мешанину цветных полос. А вот для Марии это явно что-то да значило. Сверившись с блокнотом, она начала решительно чистить рисунок от полос, пока на мониторе не осталось всего три клубка.

— Вот эти… — сказала она. — Один — убийца, ещё двое — упаковывали и таскали тело. Их следы идут в одном направлении. А у вас нет трупа того, кто тело вёз?

— Ушёл, Маш, — ответил Костя. — Разве что машина его осталась. Вон там, за кустами глянь!

— Сейчас посмотрю, — кивнула Мария, двинувшись в указанном направлении.

Сразу за санитарами, по-прежнему пившими чай, из зарослей крапивы выглядывал багажник автомобиля. Правда, был он мало того, что помят, так ещё и пулями изрешечен, будто сито. Сразу видно: задержание прошло без лишнего гуманизма.

Зайдя со стороны водительского сиденья, Мария заглянула в салон, на секунду замерла, недовольно повела носом… А потом отправилась обратно, на своих каблуках, сквозь кусты и крапиву. По пути она разве что вслух не попискивала, пытаясь держать лицо. А в последний момент всё-таки не утерпела и оперлась на меня, чтобы выбраться.

С экрана мобильного терминала исчез ещё один клубок. После чего госпожа проректор махнула нам с Костей рукой и заторопилась к машине. И только когда мы развернулись и поехали к шоссе, Мария, наконец, озвучила выводы:

— Это, определённо, ритуал на силу… На шоссе — направо…

— Уверена в ритуале? — уточнил Костя.

— Шанс ошибиться — процентов пять, — задумчиво хмуря брови, призналась проректор. — Но есть, конечно же…

— Хорошо, учту, — кивнул Костя.

Я оглянулся и посмотрел, как следом за нами выруливают машины городовых в количестве трёх штук. Практически почётный эскорт.

— Не надо ничего учитывать! — отмахнулась проректор. — Это обманка же, очевидно.

— Согласен. Нас тянут в ловушку, — кивнул Костя. — Может, отменить?

— Нет уж… Просто предупреди всех! — попросила Мария.

— Федя! Предупреждаю! На нас нападут! — посмеиваясь, сообщил мне Костя.

Я в ответ мрачно кивнул и расстегнул кобуру, повторно проверяя пистолет.

— Всё, Маш, не переживай! Федя всех положит! — отрапортовал Костя.

— Мальчики, а вы в каком возрасте перестаёте идиотами быть? — выгнув бровь, задалась вопросом Мария, а потом махнула рукой. — Тут тоже направо!

— Это в сторону товарного вокзала, что ли? — удивился Костя.

— Понятия не имею! Но возможно, — кивнула Мария.

Дальше ехали молча. Сначала машина и в самом деле катила в сторону вокзала, но затем, по наводке Марии, свернула и поехала вдоль железнодорожных путей. Спустя где-то минут пятнадцать впереди показалась небольшая станция: одна из множества пригородных остановок на этой ветке.

Рядом со станцией был посёлок, но госпожа проректор указала на железнодорожный переезд, за которым высилось несколько крупных обшарпанных складов.

— Не думаю, что это и есть логово! — поднял бровь Костя. — Вряд ли наш тёмный — такой уж аскет, чтобы на складе жить.

— Там могут быть следы! — отрезала Мария. — Здесь тормози.

Когда вся честная компания выбралась из машин, в нашу сторону из глубины складских построек вышел мужчина с белой повязкой на рукаве, на которой было то ли написано, то ли вышито слово «сторож». Костя начал о чём-то говорить с ним, а Мария поспешила к дверям склада.

Я, само собой, неотступно следовал за ней. И по сторонам не забывал поглядывать. Но пока что в зоне видимости мелькали только наши сопровождающие.

— Вот на этом складе! — сообщила Мария.

— Открывай! — потребовал Константин от сторожа.

— Да зачем вам туда, ваше благородие? — удивился сторож. — Там смотреть нечего: одно только железо ржавое.

— Ты давай, открывай! — Костя мягко подтолкнул сторожа к дверям. — Ключ-то есть?

— А как же! Как ему не быть-то? — отозвался тот и выудил из-под обвисшего свитера связку с ключами. — Вот они! Ваше благородие… Вот…

Мы с Марией посторонились, пропуская мужика. Единственное странное, что я в нём заметил — так это что он по такой жаре свитер носит. Даже если на голое тело — всё равно перегрев можно влёгкую поймать.

Но мужику, похоже, было нормально. И оттого он был ещё более подозрительным. Как бы то ни было, погремев ключами, сторож выбрал нужный и, открыв дверь, приглашающе махнул рукой:

— Проходите, ваши благородия! Но вы помните: я, Павел Широков, человек благовоспитанный! Всё по закону… Только вы мне уж бумагу составьте, ваши благородия! Что обыск был! И что вы тут были!

— Всенепременно, господин хороший, всенепременно!.. — пообещал ему урядник, первым окунувшись в темноту склада. — Ох ты ж… Осторожней, не споткнитесь!

Следом за урядником скользнули пятеро городовых, а дальше уже Константин разрешил войти и Маше. Я успел её обогнать и проскользнуть внутрь раньше. И даже заранее протянул руку. Госпожа проректор элегантно, с цоканьем каблучков, заплыла внутрь… И немедленно споткнулась о лежащую на земле трубу.

В общем, моя рука пришлась как нельзя кстати. Вцепившись в неё, Мария удержала равновесие и благодарно кивнула.

— Так… — она сделала ещё несколько шагов, а затем прищурилась и внимательно огляделась. — Тут следов… Очень много… Всяких…

— Это не наших ребят следы? — уточнил Константин, стоявший рядом.

— Нет, у наших я все слепки запомнила… — покусывая себя за губу, нахмурила брови Маша. — Кость, надо пройтись по складу и проверить, где в последнее время люди были.

— Вон туда точно кто-то ходил, Мария Михайловна! — урядник указал сначала на пол, где в пыли отчётливо просматривались отпечатки ботинок, а потом в дальнюю часть склада.

— Заходим и проверяем везде! — приказал Константин. — Сами стараемся не следить! Ещё не хватало след окончательно потерять…

Склад был длинный. От двери вёл центральный проход, конец которого терялся где-то в темноте, а в обе стороны от него шли бесконечные стеллажи, уходящие под потолок и уставленные картонными ящиками. На всякий случай я сунул нос в один из них. Оказалось, сторож не врал про ржавые железяки.

— Что там? — Мария тоже заинтересовалась.

— Ржавые болты на полсантиметра! — отозвался я.

— Не, это неинтересно… — задумчиво покусывая себя за губу, проректор начала поглядывать по сторонам. — А наверху что?

— Мостки там, Мария Михайловна! — отозвался урядник. — Сейчас лестницу найдём и проверим, что и как.

Мостки тянулись вдоль всего склада на уровне где-то четырёх метров. Лестницу нашли только в самом конце склада. Возможно, ещё одна имелась у входа, но мы её могли и пропустить всей большой компанией. Марию же привлекло что-то в одном из последних проходов между стеллажами.

Они подалась в сторону, присела на корточки и стала всматриваться в нижнюю полку. Именно в этот момент ближе ко входу, наверху, что-то громыхнуло и забарабанило по металлическим мосткам…

— Так, один наряд за мной! Остальные тут! — приказал Виктор Леонидыч, вытащив из кобуры пистолет. — Только тихо, парни!

— Есть тихо! — отозвался старший городовой во главе пятерых коллег. — Не шумим…

И вправду, вверх по лестнице городовые устремились почти бесшумно. Я даже позавидовал. Не уверен, что смог бы настолько быстро и тихо бежать по металлическим ступеням. В моём представлении они должны были громыхать так, что на весь склад было бы слышно.

Костя прошёл чуть дальше, скрывшись за стеллажами. Последний оставшийся с нами старший городовой и пятеро его подчинённых рассредоточились вокруг, от скуки рассматривая стеллажи.

А Мария так и зависла рядом с нижней полкой. От нечего делать я прошёл дальше к стене, где обнаружил открытую дверь, ведущую в соседнее помещение, и пару металлических шкафов. Один из них был не заперт, а внутри лежали спецовки складских работников.

Вернувшись, знаками показал старшему городовому на находку. Тот кивнул, взял троих подчинённых и пошёл осматривать. А я продолжил нести стражу рядом с Марией.

Что-то было не так…

Двое городовых вели себя, как прежде, и подозрений не вызывали. Но чуйка, уже проявившая себя во время службы, буквально взвыла сиреной боевой тревоги. Нахмурившись, я стал внимательно оглядываться вокруг, стараясь не пропустить ни одной мелочи.

Почувствовав какое-то движение за полками, сделал шаг в сторону и выглянул в проход. К нам направлялся сторож. И вот тут, наверно, мне бы стоило успокоиться. Но сторож определённо вёл себя странно… Даже, можно сказать, подозрительно…

Я вот — человек нормальный. Стою ногами на земле. А сторож вёл себя ненормально. Он передвигался при помощи рук, хватаясь за полки, как какая-то обезьяна. Я лишь на мгновение растерялся, укладывая увиденное в голове… А затем вытянул пистолет из кобуры, прицелился и — выстрелил.

И я должен был попасть! Должен был! Я буквально чувствовал, куда ударит пуля.

И туда она и ударила.

Но этот гад в последний момент резко сместился в сторону. И тут же, замерев буквально на секунду, атаковал.

Спасли меня стеллаж и ящики, принявшие на себя основной удар. А мне лишь прилетело волной воздуха в плечо и по заднице. Зато несчастное складское имущество, лишившись равновесия, собиралось передать эстафетную палочку дальше. Ящики с нашей стороны стеллажа угрожающе выдвинулись со своих мест. А стеллаж уже опасно качался.

И только услышав отчаянную ругань со второго этажа, я понял, что удар предназначался не мне. И даже не Марии. Сторож бил по лестнице! И он своего добился. Лестнице пришёл конец: её всю перекосило, сплющило, как комок жвачки, и бросило на пол.

— Стой, гнида, стой! — орал Виктор Леонидыч сверху.

— Лестница!

— Стреляй!

Хлопки пистолетных выстрелов зазвучали сверху со стороны входа. Но сторож даже и не думал останавливаться: он просто резко сместился в мёртвую для стрелков зону, извернулся и метнул две молнии в оставшихся со мной и Марией городовых. Один успел выставить какой-то щит, а вот второму не повезло: упал на землю, сотрясаясь в конвульсиях.

Я выстрелил повторно. И снова я должен был попасть в сторожа, но в последний момент тот резко выскочил из прицела, выставил руку в мою сторону, замер…

Откровенно говоря, дожидаться удара я не стал. В два прыжка подскочил к Марии, сгрёб её в охапку, благо проректор была небольшого росточка, и рванул прочь.

— Федя! Ты что⁈.. — спросила она откуда-то у меня из-под мышки.

Похоже, Костя был прав: в процессе поиска следов Мария никого и ничего не слышит. Тяжёлый случай.

Позади нас что-то невероятно могучее и смертоносное скрутило стеллаж, и он со стоном и грохотом обрушился на то место, где Мария была всего секунду назад. А следом обрушился и тот стеллаж, который она так внимательно осматривала.

— Что⁈ — воскликнула проректор, но у меня не было времени отвечать.

Поспешно утвердив её на ногах, я развернулся. Повезло: успел в тот самый момент, когда тёмный показался в зоне видимости. Я даже смог взять его на мушку и выстрелить… И эта сволочь снова сместилась прямо из-под пули, после чего на секунду замерла, готовясь к атаке.

Малая уже пришла в себя. Во всяком случае, соображала теперь быстро, а не как сонная муха. Выставив вперёд руку, она создала щит, который и принял на себя удар заклятия, похожего на клубок чёрных нитей. Столкнувшись со щитом, этот клубок раскрылся, а тонкие нити с противным свистом выстрелили во все стороны.

И одна, к несчастью, пробила грудь последнего оставшегося при нас городового. Бедолага как раз поднимал руку с пистолетом…

До нас нити не долетели, разбившись о защиту: только чёрные сгустки, бившие больно, но не смертельно. А я выстрелил ещё дважды, пользуясь тем, что щита больше нет. Первый раз целился в паскудного сторожа, но тот снова переместился. А во второй раз — попробовал поймать его в конце смещения. Вот только оказалось, что этот подлец умеет изменять траекторию движения…

Хорошо ещё, Мария, которая честно пряталась за моей широкой спиной, успела заново поставить щит. Правда, для этого ей пришлось просовывать руку у меня под мышкой, но ведь смогла!..

Однако и сторож, гад такой, оказался непрост. Вместо того, чтобы ударить напрямую, он врезал по секции стеллажа, стоявшего рядом, и тот с противным скрежетом начал крениться в нашу сторону.

Такого бы щит Марии не выдержал. Да и направлен он был в сторону буйного сторожа, а не на стеллаж. Оставалось одно: я опять схватил госпожу проректора в охапку и со всех ног рванул к двери в служебное помещение. Малая, кстати, показала себя надёжным боевым товарищем: стоически терпела мою руку под рёбрами, продолжая держать щит.

И не зря: пару секунд спустя в щит прилетело! А потом ударило меня в спину.

От боли на миг потемнело в глазах… Но я успел втащить проректора в дверь. И сразу же ушёл на пару шагов в сторону, опуская Марию на пол.

— Федя! Ты как? — с ужасом выдохнула она. — У тебя вся спина…

— Не сейчас! — рыкнул я, осторожно выглядывая из двери.

Тёмный задержался, дождавшись полного падения стеллажей. А затем повторил свой трюк, но уже в той стороне, где был Константин.

— С дороги! — мимо меня в дверь проскочили городовые, открыв огонь и заставив сторожа метаться чуть ли не по стенам.

Вот только попасть не могли. А тот, прыгая со стеллажа на стеллаж, добился того, что ещё одна секция стала заваливаться на городовых. Не успев выскочить из-под удара, они оказались погребены под грудой ящиков. Я слышал ругань и крики, но сейчас помочь не мог.

Не до того было: сторож, скалясь, метнулся к двери. Пришлось, выставив пистолет вперёд, снова прикрывать Марию окровавленной спиной.

— Только не ставь щит! — тихо попросил я.

— С ума сошёл⁈ — шёпотом возмутилась проректор.

— Не ставь! — повторил я, сжав зубы и отступая от двери. — Лучше смотри, чтобы сзади ни обо что не споткнуться… Отходим.

Тёмный сразу к нам в дверь забегать не стал: для начала ударил по стене, за которой мы совсем недавно прятались. Та брызнула кирпичами, а прямо передо мной на пол упали два шкафа со спецодеждой, которые я заметил ранее. Хорошо, что мы с Марией, по-прежнему пятясь задом, успели отступить на несколько шагов.

А вот тёмный вынужден был заскочить следом. Найдя нас взглядом, он вытянул руку и застыл. За моей спиной приглушённо вскрикнула Мария.

Атаки не последовало… Сторож так и продолжал смотреть на меня и Марию, вытянув руку. А главное, что за эту передышку надо было похвалить наблюдательного меня! Я заметил, что этот бешеный алкаш, вступивший в союз со своей белочкой, каждый раз дожидался моего выстрела. И только после этого атаковал.

Я не мог в него попасть! Гадёныш видел движение моего пальца и смещался за долю секунды до. Он замирал только в тот момент, когда атаковал сам! Только тогда! И сейчас мы застыли друг напротив друга, но не начинали атаку.

— Слушай, Павел, — не выдержал я этой нездоровой ситуации. — Ну чего ты так взъелся-то? Обещали же бумажку выправить…

— Отойди! — хрипло потребовал сторож. — Ты мне не нужен!

— Ну чего ты, в самом деле? — спросил я, продолжая отступать и подталкивать спиной Марию. — Нормально же общались!

— Отойди!!! — рявкнул сторож. — Просто отойди!

Из главного помещения доносился всё приближающийся топот. Время работало на моей стороне. И сторож это понимал. Пару раз он дёргался к стенам узкого служебного помещения, но каждый раз я смещался так, чтобы Мария оставалась прикрыта.

И сторож занервничал, бегая глазами в поисках хоть какого-то способа до неё добраться… Но та сама предоставила ему шанс. Точнее, она предоставила шанс нам обоим: и мне, и сторожу. Отступая, я знал, что рано или поздно она споткнётся. Ну просто нельзя ходить спиной вперёд в тёмном помещении, полном хлама, и не запнуться. Тем более, на каблуках.

Этого ждал сторож, чтобы ударить по Марии Михайловне. Этого ждал я, чтобы выстрелить в сторожа, когда он застынет, выпуская наружу своё чёрное колдовство. Этого ждала ножка Марии Михайловны, которая, наконец, нашла какую-то железяку, об которую можно споткнуться.

Наверно, этого ждала даже железяка. Ведь недаром она тут лежала: не могло же её пребывание в данной конкретной точке пространственно-временного промежутка быть абсолютно бессмысленным?

И услышав испуганный писк за спиной, я уже давил на спусковой крючок. А сторож вытянул руку влево от меня и… Каким-то чудом я всё-таки поймал то короткое мгновение, когда он на секунду застывал перед ударом.

Выстрел из пистолета и треск заклятия, принявшего форму чёрного копья, прозвучали одновременно.

И хоть сторож попытался в последний момент сместиться, но пуля с сердечником из хладного железа оказалась быстрее, зацепив его. А я оказался быстрее чёрного копья и успел поймать левой рукой Марию, дернув её вправо, прочь от странного чёрного копья, в итоге ударившего в молоко. То есть в пол.

— Мама! То есть Федя-а-а! — от избытка чувств пискнула проректор. — А-а-а-а!

И у неё были на то все основания. Ведь оно обычно как происходит? Спасая жизнь женщины, мужчина уносит её прочь от всех опасностей. А у нас как?

А у нас было наоборот. Двигаясь вдоль стены, левой рукой я тащил за собой Марию по направлению к противнику. Тащил и стрелял. А сторож, сволочь такая, тоже никак не хотел сдаваться.

Как заводная кукла, бил и бил по нам какими-то мелкими заклятиями — хотя и видно было, что вот-вот концы отдаст. И даже так он умудрялся уходить из-под пуль. В итоге, попал я всего три раза, расстреляв остаток магазина. Но, главное, что он в нас ни разу не попал.

И чем меньше было расстояние между нами, тем хуже становилось сторожу. Последняя пуля наконец-то ударила ему в голову, но он и без того уже хрипел, с трудом шевелился и вообще демонстрировал все признаки острой интоксикации хладным железом.

Тяжело дыша, я остановился рядом с телом. В шаге от меня плюхнулась на пол Мария.

— Камушек забился… — проговорила она, поморщившись.

Стянув с ноги туфлю, женщина принялась её вытряхивать. А я так и стоял, как настоящий самец-победитель: ловя редкий миг тишины и гордо глядя на убитого врага. Вот только ликование долго не продлилось…

Когда Мария надевала туфлю обратно, она бросила взгляд в глубину помещения, широко раскрыла глаза… А потом тихо-тихо прошептала почти в полной тишине:

— Ф-ф-ф-федя-а-а-а-а!

Проследив за её взглядом, я увидел, как какая-то тёмная и очень неспокойная субстанция на том месте, где мы начали наш со сторожем последний поединок, пожирает стены и подпорки здания.

А потом склад горестно застонал… Печально-печально так… И я мог его понять! Я готов был даже стонать с ним в унисон!

Потому что стены начали складываться внутрь помещения. Они трещали, кряхтели, дрожали, а крыша у нас с Марией над головой опасно похрустывала.

— Вашу мать!.. — пробормотал я, когда всё начало рушиться.

Бежать к выходу? А успеем мы уйти из-под удара? Или прикрыть женщину в надежде, что моё тело станет щитом от обломков? Но оно у меня не настолько крепкое, да и жить, если честно, очень хотелось…

За оставшуюся секунду выход был найден! Подхватив госпожу проректора, со страхом глядевшую на прогибающийся потолок, я почти закинул её в металлический шкаф со спецодеждой.

А затем прыгнул следом и захлопнул дверь.

И сразу же получил удар по затылку и спине, когда на шкаф обрушилось что-то тяжёлое, сминая стенки и прогибая внутрь дверцы. Наверно, я даже отключился…

Том 1

Глава 9

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Мама! Моя местная мама — милейший человек, который умудряется выживать в этом жестоком мире, не используя мозги. После того, как не стало папы — с ней, если честно, совсем тяжело. Папка хоть и редко уделял нам внимание, зато всегда сдерживал маму. Так-то он был очень рассудительным. Скучаю по нему, откровенно говоря…

А мама — его полная противоположность. Она живёт порывами и эмоциями. И вообще натура увлекающаяся. Она ещё до смерти папы чуть не вляпалась в булатовцев. Есть тут такое движение, которое выступает против всех меченых — что маме всегда было близко. Папа её еле отговорил от этой мерзости.

И всё-таки часть их идей она переняла. Теперь активно компостирует мозг мне и Софии. София — это моя старшая сестра-погодка. Язва, оторва и жуть какое обаятельное существо. Мы с ней слегка отдалились друг от друга после моих шести лет. Но после смерти папы снова сблизились.

Нам тогда вообще пришлось туго. Всей семье. Но мне и Софии — особенно тяжко. Может, моя семья и не могла похвастаться богатством, но и бедными мы до того момента не были. Пришлось побыть. Два года, пока мама не сменила работу, пришлось жить на каше и слабеньком супе. Я тогда впервые пошёл искать подработку.

Ничего, справились. Но, как подсказывает мне Андрей, закидоны моей любимой мамы — это лютый п****ц! Впрочем, она нас любит, а мы её. И это, наверно, самое главное.

Я — кит! Я поднимаюсь из глубин, слушая пение моих сородичей! Вода колышет мне жабры!.. Или у кита нет жабр? Или жабров? Как правильно-то? Да и неважно… Главное, что я кит и поднимаюсь из глубин.

Кажется, именно с этими мыслями я выбирался из беспамятства. И не сразу понял, что пение сородичей-китов — это чей-то голос, пробивающийся сквозь шум в ушах.

А жабры… Ну, похоже, у меня отчего-то дёргались щёки.

Я не понимал, почему мои щёки дёргаются. И ещё не понимал, где я нахожусь. Снизу было мягко, а в спину что-то давило… Местами… Пахло камнем, металлом и чем-то приятным… Чем-то цветочным… Если бы у меня не раскалывалась голова, я бы точно вспомнил, что за запах!

— Федя!.. Федя!.. Федя!.. Приём, Федя!.. — голос доносился до меня в такт подёргиванию щёк.

Я попытался пошевелиться… И застонал, проклиная себя за эту попытку.

— Федя!.. — голос замолчал, и щёки перестали дёргаться.

Сознание, едва выскользнувшее из беспамятства, тут же попыталось скользнуть обратно… Но ему не дали. У меня снова начали дёргаться щёки, а приглушённый и какой-то сиплый голос опять пробился в сознание:

— Нет! Чёрт! Федя!.. Федя!..

Я решил, что даже если я и кит, то сильный и отважный, а не какая-то там снулая селёдка. А значит, нельзя пускать всё на самотёк. Надо разобраться с тем, что происходит. С этой мыслью я и рискнул открыть глаза, сделав ещё один шаг обратно в явь…

И картина теперь складывалась совершенно иная…

Щёки у меня не дёргались. Точнее, они дёргались, но сразу после того, как по ним прилетала чья-то рука. А значит, я с полным моральным правом мог утверждать, что мне лупили по щам. И при каждом ударе взывали к моему имени — ну и, видимо, совести.

Что-то мягкое подо мной тоже обрело некоторую конкретность. С учётом того, что это мягкое шевелилось, несложно было догадаться, что это человек. А судя по тому, что почувствовала моя левая рука, поднимаясь к голове — подо мной лежала женщина. Худенькая…

К слову, женщина проверку тоже почувствовала. Призывы меня любимого и дёрганье щёк на несколько секунд прекратились. Отчего я сделал вывод, что лежащая подо мной женщина и есть тот, кто хлещет по щекам и зовёт меня.

А зачем зовёт?..

Я попытался двигать и правой рукой, но её нещадно чем-то зажало. И она не отзывалась на мои приказы двигаться. Только постреливала какой-то противной болью.

— Федя!.. Федя!.. Приём!.. Федя!..

К слову, каждая пощёчина отдавалась болью в голове, и я решил, что пора раскрыть карты. Ну то бишь, сообщить, что я проснулся, и тем самым избавить щёки от ударов.

— Всё… Всё… Я встаю!.. — сообщил я неизвестной худенькой женщине с тонкой талией и неплохим изгибом бедра.

— Федя!.. — голос звучал как-то приглушённо. — Ты помнишь, кто я?

— Неа… Но ты женщина! — честно признался я. — С бёдрами, талией… Красивая, наверно…

— Спасибо! — сдавленно прошептала моя собеседница. — Но я проректор… Помнишь?.. Василёк… Ты поступаешь…

В этот самый момент в мою голову всё-таки вернулась память. Полностью. Сразу из двух мозгов, так сказать. И я вдруг осознал страшную вещь! Все девяносто два килограмма Фёдора Седова сейчас разлеглись поверх хрупкой Марии Михайловны. И пусть на некоторых её частях я лежал бы и лежал, но другие, жизненно важные, наверно, сдавливать не стоило…

— Седов! Да слезь ты уже с меня! — в унисон с этой мыслью захрипела Мария.

— А… Мария Михайловна, сейчас я…

Я попытался.

Честно попытался. Левой рукой упёрся во что-то металлическое за спиной женщины. А затем осторожно поискал место для упора ног. И нашёл.

И даже ничего не отдавил бедной госпоже проректору.

В общем, на сантиметр-полтора я поднялся. За что заплатил жутким взрывом боли в голове и адской тошнотой.

— Дальше не могу… — просипел я. — И долго так не смогу…

— Сколько у меня в запасе времени, чтобы продышаться⁈ — уже нормальным голосом спросила Мария.

И да, дышала она теперь почти полной грудью, отвечаю. Я эту полную грудь на вдохе ощущал.

— Минуту… Две… Три… — пребывая в крайне неустойчивом положении, с трудом признался я. — Не знаю… Вам надо… В сторону сместиться… Там место есть… Точно…

— Так, терпи! Дыши! Живи! Я смогу! — Мария начала извиваться подо мной, а я, стараясь всё делать медленно и аккуратно, пытался ей помочь.

Ну как мог… После минуты мучений, сопений и пыхтений, в которых не было никакого эротического подтекста — хотя со стороны всякое могло показаться — я оказался левым боком на полу… Точнее, на задней стенке шкафа. А Мария Михайловна сумела отвоевать место между мной и погнутой стенкой.

Правда, наша совместная поза стала, скажем честно, ещё более компрометирующей.

— Так, теперь разберёмся с тобой! — сообщила Мария, и её руки заскользили по моим плечам, по шее, по голове…

А затем последовал вердикт:

— Где затылок разбил в кровь?

— Дверью приложило, когда шкаф корёжило, — признался я.

— Тошнит? — озабоченно уточнила она.

— Есть чуть-чуть…

— Понятно… Мне бы до спины твоей дотянуться, там кровищи было… Ладно, главное, что живой! — решила Мария, ободряюще потрепав меня по щеке. — Впервые чуть не потеряла ученика ещё до его зачисления… Позор на мою голову, позор!

— Главное, что вас не потеряли… До моего зачисления… — выдавил из себя я.

— А… Что это?.. Что?..

Собственно, растерянность Марии была понятна. Где-то в районе моего правого кармана весело играла модная попсовая песенка, которую я поставил на вызов с одного-единственного контакта. А потом песенку продублировал виброзвонок.

— Телефон мой… — ответил я.

— Телефон⁈ — обрадовалась Мария. — Так надо ответить же! И позвонить потом! И… Нас спасут!

— Ага… Только я до него не дотянусь! — признался я. — Он в правом кармане.

— Я дотянусь! — Мария принялась судорожно лезть мне вот прямо… почти… практически… не туда!

— Это не карман?.. А это?.. Да, это не карман, он должен быть левее! — судя по интонации, Мария нахмурила бровки. — Ага, нащупала!

— Только не торопитесь! — внезапно осипшим голосом попросил я. — Просто достаньте его и включите… Ой, нет! Сбросьте! Просто сбросьте!

— Как это сбросьте⁈ — возмутилась Мария. — Вдруг важное что-то?

— Ничего! Сбросьте!..

— Ставлю на громкую! — предупредила она меня.

Несчастная! Знала бы она, какой невыразимый ужас собирается впустить в наш шкаф! Но Мария не знала. Вот и судила, видимо, обо всём со своей колокольни.

— Федя! — мамин голос ворвался в темноту шкафа, которую лишь слегка рассеивала подсветка телефона. — Ты что, решил со мной не разговаривать? Почему до тебя никак не дозвониться⁈

— Мама… Понимаешь… Связь есть не везде…

— Рассказывай мне! Эта связь даже в подземке ловит! Она у тебя даже на границе была! А сейчас ты, значит, залез туда, где не ловит? Где ты такое место нашёл? Мне кажется, ты просто меня игнорируешь!..

— Ну да, залез, мам… Такое себе место… — признался я, глядя, как в полутьме давится смехом Мария.

— Федя! Я узнала, что можно подписать отказ становиться меченым! Всё, что нужно — это пойти и…

— Мама! Отказ пишется при проращивании чёрного сердца! — прервал её я. — А у меня Боевое Рождение. Оно у меня уже есть!

— Ты что, кричал сейчас? — удивилась мама. — Ты как с матерью разговариваешь?

— Напряжённо! — рявкнул я, глазами показывая Марии, чтобы та сбросила, но эта вредная женщина и не подумала меня спасти.

— Я слышу, что напряжённо! А почему ты так напряжённо разговариваешь? Я просто забочусь о тебе! Вдруг ты станешь тёмным⁈ У кого сердце чёрное, у того и душа чернеет, понял⁈ И не отказывайся от моей помощи! — гневно резюмировала родительница.

— Мам, а давай потом поговорим… — устало попросил я.

— А почему потом? И чем тебя, кстати, заявление об отказе не устроило? — возмутилась мама.

— Тем, что это не мой вариант! Ты плохо читала! Невнимательно! Никто от меня уже никаких заявлений не примет, хоть обпишись! Ты прежде чем советовать, сначала в вопросе разберись! — не выдержал я.

— У меня Василиса Анатольевна разбирается! У неё муж был меченый! — обиделась мама.

— Тётя Вася в себе разобраться не могла! Три любовника при живом муже одновременно! А ты хочешь, чтобы она в законах разбиралась⁈ — повысил я в сердцах голос.

— Ясно… — хмыкнула мама и, наконец, повесила трубку.

— Что, сложно было отключить⁈ — простонал я.

— Прости… Я не могла… Это очень смешно… Прости…

Марии понадобилось с полминуты, чтобы перестать бессовестно ржать.

— Весёлая у тебя мама. Хоть не из булатовцев?

— Нет, — буркнул я.

— А то смотри. В Ишиме случай был, когда родители-булатовцы зарезали учащегося, когда он домой погостить приехал! — рассказала Мария. — А твоя прям…

— Да не из булатовцев она, а из барановцев! — отрезал я, закрывая тему.

— А это такое движение? — не поняла Мария ни закрытия темы, ни моего ответа.

— Это не движение, а бараны! Как новые ворота увидят, так и долбятся в них, пока рога не обломают! — ответил я. — Упёртая она, в общем. Но хорошая.

— Поня-а-атно… Так… Я твоим телефоном воспользуюсь, ага?

Я молча кивнул. А Мария, открыв набор номера, быстро вбила цифры на виртуальной клавиатуре. Благо мой телефон был сейчас у неё прямо перед лицом.

— Училище имени Потапа Ратмировича Василенко в Покровске-на-Карамысе, слушаем вас! — как-то нервно сообщила трубка после небольшой паузы.

— Лиза, это Мария Михайловна! — отозвалась проректор.

— Мария Михайловна⁈ Мария Михайловна! Нам тут звонили… — голос начал отчётливо всхлипывать.

— Так, Лиза, соберись… Когда звонили, передали что-то важное? — уточнила Мария.

— Сказали, что вас найти не могут! — воскликнула Лиза и, судя по всему, залилась слезами.

— Ну вот я и нашлась! — преувеличенно бодро напомнила Мария. — А теперь быстренько запиши этот номер и передай его Константину Петровичу Староземскому! Скажи, чтобы срочно перезвонил мне! Ясно?

Последние слова госпожа проректор рявкнула так, что даже я вздрогнул:

— Да не дёргайся ты!..

— Мария Михайловна, я сейчас!.. Я не дёргалась!.. — испуганно залепетала трубка.

— Да не ты… Ай, ладно! Просто сделай всё быстро, Лизонька! — подытожила Мария и отбила звонок. — Ну всё… Остаётся только ждать.

— Ага, — слабо проговорил я.

Попытка пошевелить пальцами правой руки прошла успешно. Ну то есть пальцы шевелились. Правда, в свете от мобильника было видно, что руку чуть ниже локтя зажало погнутой дверцей. И выглядела эта рука не очень хорошо: явно передавило сосуды.

— Надо быстрее тебя вытаскивать, — заметила Мария, которая извернулась и тоже рассмотрела руку. — А то так можно и без руки остаться…

— Не пугайте, и так страшно! — попросил я.

Телефон снова запиликал, и проректор поспешно ответила на вызов.

— Маша, ты жива, с тобой всё в порядке? — прозвучал встревоженный голос Константина.

И вот тут случилось волшебное преображение… Уверенная в себе, самостоятельная и независимая Мария Михайловна включила милую блондинку:

— Костя! Я живая! Как я рада тебя слышать!

— А Федя жив? — уже немного спокойнее уточнил Константин.

— Жив! Только его поранило! Поторопитесь, хорошо?

— Ну слава Богу! — вздохнул следователь. — Мы вас вытащим. Только скажи, где вы!

— Мы в шкафу! — очень доходчиво объяснила госпожа проректор.

— В каком, итить его, шкафу? — не понял Константин.

— Металлическом! — грустно ответила Мария.

— Ясно… Машенька, а Федя может говорить? Передашь ему трубку? — как и у любого мужчины, терпение Константина оказалось не безграничным.

И я поспешил включиться в разговор, пока уважаемая госпожа проректор не довела господина следователя до белого каления.

— Константин, когда всё рухнуло, мы были практически на том же ряду стеллажей, где ты нас оставил. Но ушли вправо. Там служебное помещение вдоль всей стены. Мы у самого входа, успели спрятаться в металлический шкаф.

— Я понял, где вы! — радостно отозвался Костя. — Ждите. Сейчас подъедет мой зам, мы вместе расчистим завал и вытащим вас. Что со сторожем? Удалось эту заразу подстрелить?

— Пулей с сердечником попал в плечо. И одну обычную пустил ему в голову. По идее, больше встать не должен. А он, кстати, куколка, или тот тёмный, который куколок делает? — вспомнил я самый интересный, ну кроме освобождения из шкафа, вопрос.

— Выясним при вскрытии, но, скорее, первый вариант. Так, что ещё… Воздух у вас там есть? Хватает?

— Да, вроде откуда-то приток идёт, — подтвердил я.

— Ранен кто? — продолжил допрос следователь.

— Мне слегка прилетело в спину, а потом чуть-чуть по затылку. Ну и придавило нас: когда всё рухнуло, то и шкаф помяло. В остальном…

— Да какое «в остальном»? — негодующе пропыхтела Мария. — Костя, у него вся спина в крови, и на затылке тоже кровь! И руку зажало!

— Ну так я тебя предупреждал! Не надо было с собой ученика тащить! — впервые на моей памяти рявкнул Константин.

Ещё секунд десять из трубки раздавалось раздражённое сопение человека, который изо всех сил пытается взять себя в руки.

А потом Костя, наконец, снова обрёл дар человеческой речи:

— Ладно, извини… Это я так, нервничаю… Держитесь. Постараемся вытащить вас побыстрее, до приезда городовых. Местные жители из посёлка уже доложили о стрельбе, в системе отметка есть. Федя! Если мы не успеем и первыми прилетят городские службы, запомни: я тебе задним числом разрешение на ствол оформил. Со вчерашнего дня. Так и говори, что у тебя, мол, всё есть.

— Да ствол я, если честно, обронил, когда мы в шкаф прыгали, — признался я. — Он руки занимал, а магазин пустой был.

— Да и хрен с ним! Новый Маше выдадим. Просто если найдут, а там твои отпечатки — придётся объяснять. Но лучше… Всё, вижу, подъезжает твой тёзка, мой зам! Держитесь, мы с ним быстро справимся!

Константин отключился. Потянулись долгие минуты ожидания. Снаружи раздавался грохот, и оставалось лишь надеяться, что нас не завалит повторно. Как оказалось, опасался я зря. Заместитель Кости виртуозно пользовался телекинезом. Спустя десять минут обломки над нашим шкафом зашевелились, а потом, судя по звукам, осторожно поползли вверх.

Чуть раскорячившись, чтобы найти опору левой руке и ногам, я подтолкнул створку шкафа. И она поддалась, открываясь вместе с моей правой рукой. Освободить конечность я не мог, поэтому решил подниматься на ноги вместе с дверью. А ещё игнорировать такие неприятные симптомы, как боль и головокружение.

Завал буквально висел в воздухе по частям. А незнакомый мужчина, стоявший рядом с Константином, весь вспотел, но продолжал дирижировать руками, поднимая всё новые и новые обломки.

Рядом замелькали знакомые лица: урядник, первая пятёрка городовых, ушедшая с ним на второй этаж… Все были в пыли, но вроде целые. Как выяснилось, пострадала только та часть склада, где были мы с Марией, и погребла она, в основном, нас же. Те городовые, которые ещё до этого оказались под стеллажом, выбрались самостоятельно.

Меня быстро отвели к одной из полицейских машин, усадив на заднее сиденье. Спину и голову обработали, а руку размяли, чтобы восстановить кровообращение.

Мария Михайловна чисто по-женски поточила слезу в объятиях следователя. А мне оставалось только удивляться способности женщин в нужный момент переключиться из режима «я сильная, самостоятельная и независимая» в «а помогите достать с верхней полки конфеты, сама не дотягиваюсь».

И, что немаловажно, так женщины делают лишь с теми мужчинами, которые им нравятся. Очень-очень нравятся. Абы кому свою слабость они демонстрировать не будут. И да, будь я просто мальчиком Федей — наверно, ничего и не заметил бы. Ну женщина, ну плачет… А вот память Андрея чуть ли не автоматом выдала объяснение метаморфозам, произошедшим с Марией Михайловной.

Маша и Костя очень друг другу нравились. Так сильно, что оставалось загадкой, почему эти двое ещё не вместе. А главное, судя по их действиям и реакциям, они даже не подозревали о взаимной симпатии. И, глядя на это безобразие с печалью умудрённого опытом мужика, я всё не мог понять: как же человечество не вымерло-то ещё, а?

— Как ты, Федь? — ко мне подошёл урядник. — Терпимо, или лучше тебя лекарям сдать?

— Терпимо, — ответил я.

— Добро… Вишь как вышло-то, да? — урядник сплюнул. — Этот подлец-то хитрый оказался…

— Да, не дурак, — согласился я. — Наши-то все живы?

— Да если бы… Убил он Алёху. А Вася до сих пор дёргается… Молнией его накрыло, — урядник со злостью стуканул по колесу ногой. — На пустом месте!..

— Мы были на его земле. Он на этом складе каждый уголочек знал, — я поморщился, меняя позу. — Значит, не на пустом месте.

— И то верно…

Подошёл Константин, быстро осмотрел меня.

— Сейчас докину вас с Машей до училища, — сообщил он.

— А след? — удивился я.

— Да какой след, Федь? — Константин досадливо нахмурил брови. — Даже если бы следы сейчас не перекрыло этим сараем, всё равно бы дальше пришлось без вас двоих. Маше, блин, головой надо думать, прежде чем на подобные мероприятия тащить учащихся. Сейчас бы скандала избежать…

— Я буду молчать! — пообещал я.

— Всё равно в рапорте указать придётся, — устало признался Костя. — Если я напишу, что Маша сама убила преступника, мне никто не поверит. Все знают, что Малая стреляет в белый свет, как в копеечку. Так что…

— Напишите, что просто Венера стала задом к Юпитеру, и потому Марии сопутствовала редкая удача! — предложил я, заставив урядника заржать в голос, а Константина хмыкнуть и тут же принять серьёзный вид.

— Нет уж… Лучше честно напишу, что это ты был, — он покачал головой. — Пусть сама отдувается. В околоток бы её за подобное на пару дней…

— Марию Михайловну⁈ Как можно? — ахнул урядник. — Ну Константин Петрович…

— Ну а что она творит-то? — тихо возмутился тот. — Привыкла быть незаменимой, и что всё с рук сходит… Вот и чудит ещё больше.

— Да, неправильно это как-то… — согласился урядник.

— Не посадите же! — улыбнулся я, заслужив от Константина хмурый взгляд:

— Нет, конечно… Но так иногда хочется! — признался он. — Ладно, Федь, давай ко мне в машину. Маша там, а у нас тут кавалерия уже объявилась.

Перебираясь из одной машины в другую, я успел оценить кавалькаду спецтранспорта, нагрянувшую по наши души. Машин двадцать прикатило, и только три из них скорые — а остальные из самых разных ведомств и Приказов.

Костя вывозил нас окольными путями, пока его сотрудники беседовали с полицией. Меня подмывало спросить, где служит сам Костя, раз полицию называет «городскими»… Но, если честно, было так плохо от тряски и кровопотери, что я решил с вопросами повременить. Только слушал, как колотится кровь в ушах, и пытался почувствовать сердце.

— Может, в лекарню всё-таки? — спросил Костя, поглядев на меня в зеркало заднего вида.

— Лучше в училище. Наш Алексей Павлович и не такое лечил, — качнула головой Мария.

Дальше ехали молча. Город проносился мимо, пустой и встревоженный. Даже яркое дневное солнце не могло разогнать эту атмосферу страха, поселившуюся в сердцах людей.

Новый разговор состоялся уже при въезде в училище. И снова первым заговорил Костя, подруливая к административному корпусу:

— Маша, завтра будешь мне нужна. Попробуем снова взять след.

— Хорошо, — не став возражать, покивала она.

— Заеду, завезу тебе новый пистолет, — сообщил Константин. — А пока давайте, приходите в себя! И Федю займи чем-нибудь, чтобы с собой не таскать…

Покосившись на меня, следователь сразу же пояснил:

— Я не против тебя, Федь. Ты — молодец, без вопросов. Но лучше провести всё официально, чтобы и тебе практика засчиталась, и Маше по шапке не прилетело. В этот раз отмажем как-нибудь, но в следующий… В общем, давайте, выгружайтесь! А я поеду заминать…

Когда я уже вылезал, Костя повернулся и кинул на прощание:

— И это, Федь… Если будешь ездить, купи себе ствол нормальный! А «цыцку» пусть Маша таскает!

— Договорились! — ответил я и закрыл дверь машины.

Автомобиль Кости с пробуксовкой рванул с места и вскоре скрылся за поворотом. А мы остались вдвоём перед административным корпусом. И вид у Малой был крайне задумчивый. А ещё самую малость виноватый.

— Госпожа проректор Мария Михайловна, а меня сегодня ещё можно зачислить? — спросил я, чтобы отвлечь её от грустных мыслей.

Ну и заодно, чтобы было, где ночевать.

— Что? — не сразу поняла Малая, а потом лицо у неё приобрело осмысленное выражение. — А, да… Конечно… Девочки из отдела кадров уже сделали, не переживай… Пойдём лучше в лекарское крыло. Сдам тебя нашему лекарю.

К Марии Михайловне стремительно возвращались обычный задор и самоуверенность.

— Сумочку жаль, там потеряла… Лежит, небось, где-то под завалами!.. — вздохнула она напоследок, вытравливая из себя с этими словами последние капли растерянности.

А потом уверенным шагом двинулась в корпус, махнув рукой следовать за ней. И когда мы добрались до приёмной, впереди снова шла настоящая госпожа проректор, а не красивая и очень растерянная женщина.

Вот уж — воистину! — королева преображений. Я такими талантами по жизни похвастаться не мог. Как, впрочем, и Андрей. Мужчины — вообще более прямолинейные существа…

Лекарь отпустил меня только через пять часов. До конца мои повреждения он залатать не смог, но довёл до состояния, которое бывает у подживающих ранений. Оставалось лишь грустно вспоминать о фантастической регенерации, которой я мог похвастаться во время роста чёрного сердца.

Зато мне подыскали рубашку взамен утраченной, что было очень кстати. А после ужина в столовой — весьма сносного, надо сказать! — я даже успел взять автобричку и заехать в гостиницу за своими пожитками.

В пустую общагу меня заселил комендант, которому уже поступило распоряжение на мой счёт. Он же выдал лист с персональным учебным графиком на ближайший месяц. Судя по листу, мне предстояло весь месяц мигрировать из библиотеки в павильон для «теневых упражнений» — и обратно.

Можно было, конечно, возмутиться, что в графике не предусмотрено ни выходных, ни времени для сна… Но это было лишнее. В конце концов, ещё успею высказать претензии лично госпоже проректору.

Тем более, остальное меня порадовало. Например, комната в общежитии, которая оказалась, прямо скажем, не совсем комнатой. Здесь это называли зальным проживанием, а в мире Андрея — апартаментами. Недалеко от входа имелся личный санузел и кухонный уголок со столом. А в дальней части комнаты, отгороженной полупрозрачной раздвижной ширмой — двойное стрельчатое окно, кровать и письменный стол.

В общем, можно сказать, у учащихся Василька были шикарные хоромы. С другой стороны, у многих из них наверняка были в распоряжении целые особняки… А вот мне оказалось в самый раз. В семейном гнезде мальчик Федя делил комнату с одним из младших братьев. Так что здесь как раз великолепно себя чувствовал.

К слову, надо будет позвонить старшей сестре, Софии: узнать, как им там живётся, и что там чудит дорогая маменька. Но это я отложил на следующий день. В тот вечер мне хотелось только одного — спать. Быстро приняв душ и переодевшись, я завалился на мягчайший матрас полутораспальной кровати…

И вырубился раньше, чем голова достигла подушки.

Том 1

Глава 10

«Ишимский Вестник», 30 июля 2033 года.

«НОВЫЕ ОТРОДЬЯ УГРОЖАЮТ БЕЗОПАСНОСТИ ГРАНИЦ»

Наш специальный осведомитель в зоне Тьмы, Андрей Виленский, сообщил, что на южных рубежах появилось множество новых разновидностей отродьев.

'Монгольская Тьма и раньше считалась опасной из-за тяги к нововведениям. Практически все современные виды отродьев впервые появились именно здесь. И, кажется, мы наблюдаем новый виток развития, который ставит под вопрос полезность нынешнего вооружения нашего воинства.

Недавно я побывал на заседании ставки Ишимского княжества. В частности, там рассматривались возможные пути развития отродий и их вредоносность. К сожалению, предсказать это развитие, оказывается, невозможно. Поэтому любая попытка обсуждения больше напоминает гадание.

Тем не менее, и в ставке, и на линии соприкосновения настроения, большей частью, оптимистические. Однако многие просят всё же не забывать о том, что нашествие только началось. Пока сохраняется связь и возможность перелётов, продолжается отвод наличных сил с застав первого и второго ряда. И все надеются, что наших ребят получится вытащить из ловушки'.

Напомним: нашествие Тьмы, начавшееся 21 июля сего года, набирает обороты. К линии соприкосновения стянута тяжёлая техника и экспериментальные образцы вооружений, а также начата переброска боевых отрядов двусердых из Русских владений в Северной Африке и с границы со Скандинавской Тьмой, где сейчас наступило временное затишье.

На нашей странице в сети можно посмотреть подборку видео из Чжунго, собранных нашими старательными переводчиками.

Читайте также:

Чем закончились столкновения между родами Грибоедовых и Мясных на Урале? Свидетельства очевидцев и возможные договорённости между сторонами.

Где купить бхаратский шёлк? Торговые ряды в Ишиме и пригородах, получившие первые за весь год поставки из далёкой южной страны.

— Софа, привет! — первым поздоровался я.

— О, это кто это звонит⁈ Боже мой! Пропащая душонка! Меченый! Лишённый наследства и места в семейном склепе!.. Ой, у нас же нет семейного склепа… Ну тогда места на кладбище! — сестра буквально фонтанировала непойми чем. — А чего позвонил? Чего сейчас, а не через месяц?

— Сестрёнка, надеюсь, твоя язвительность всегда будет уступать твоей красоте! — миролюбиво парировал я. — Иначе как тебе мужа-то искать⁈

— Без сопляков найду! — весело отозвалась сестра, и её голос потеплел. — Как ты там, Федь?

— Жить буду, наверно… Ещё какое-то время! — ухмыльнулся я в ответ.

Это ведь хорошо, когда ничего не меняется, да? И хорошо, если твоя старшая сестра по-прежнему остаётся милой язвой?

— Ты давай там, подольше протяни! — очень серьёзным голосом посоветовала София. — И на счету накопи побольше! Чтобы наследство, как помрёшь, было внушительным.

— Ладно, обещаю ещё побарахтаться! — не выдержав, хохотнул я. — Как вы там? Мама не сильно чудит?

— Ну ты её же знаешь. Чудит, и сильно, — сразу погрустнела сестра.

— Ты не дома, надеюсь? А то вроде утро… Вдруг услышит, что я звоню? — спохватился я.

— Да не, не прживай! Я взяла мелких и вывезла погулять в парк, — в голосе сестры проскользнула усталость. — А то маман как прямо с утра начала бузить, так и не может успокоиться. И всё по поводу тебя…

— Неудивительно, у неё мир перевернулся!.. Теперь ещё долго будет в себя приходить.

— Да уж не сомневайся! — София хмыкнула. — Долго — это не то слово. Давненько я её такой не видела…

— Блин… Плохо… Надеялся, что быстрее остынет, — признался я.

— Не надейся! — «успокоила» меня София. — Это точно надолго.

— Ладно, хрен и редька с ней… — решил я. — Вы там как? Деньги нужны?

— Деньги, Федя, никогда не бывают лишними! — со вздохом ответила София. — Если можешь скидывать — скидывай. Попробую мелких от мамы изолировать. Самый смак был бы их на детскую дачу отправить, но… Путёвки в этом году очень недешёвые.

— А что так? — удивился я.

— Так беженцев из приграничных поселений много. Часть дач под заселение отдали. А те, что ещё работают, цены до небес задрали. Теперь, чтобы ребёнка туда сбагрить, надо тридцать рублей выложить. Тридцать, блин! У меня выплаты по учёбе всего семьдесят!..

— Я тебе сейчас пришлю сотку, — решил я. — И отправляй их на дачу. Маму-то уговоришь? Придумаешь, откуда деньги?

— Не ссы, брателла, навру что-нибудь! — София крикнула в сторону. — Мелкие! Может, ещё и сложится с дачей!.. Они рады! Печально тянут: «Ура!» и хватаются за головы. От радости, наверное.

— Никто из детей не любит дачи, — ухмыльнулся я. — Но дома в ближайшие дни им точно будет хуже.

— Само собой… А ты, кстати, где сейчас? — поинтересовалась София.

— А мама не сказала?.. Я в Покровске-на-Карамысе, — сообщил я.

— На коромысле? Бывает! — отозвалась сестра. — Ща гляну по карте, подожди…

Пока София смотрела, куда меня закинула жизнь, я взял поднос и направился к раздаче. Кроме меня, в столовой других учащихся не было. Завтракали, в основном, те несчастные, кому летом пришлось по долгу службы просиживать в кабинетах штаны и юбки. Ну то есть работники Василька, не успевшие уйти в отпуск или, что ещё печальнее, из него уже вернувшиеся.

— Нашла! Ваще не так уж и далеко… Двести пятьдесят вёрст бешеной сеструхе не крюк! — оживилась тем временем София.

— Ты сюда, что ли, собралась? — удивился я. — На кой?

— Ну как… Посмотреть на рожу твою меченую! — объяснила София, как само собой разумеющееся. — Ты не рад?

— Рад, но у тебя ничего не получится, — печально вздохнул я, тыкая на раздаче в выбранные блюда.

— Да как так-то?

— Военное положение в городе, — пояснил я. — Выехать можно, а въехать нет. Разве что по очень важной причине. Моя меченая морда в список не входит.

— Не бухти! Придумаю что-нибудь, — беззаботно ответила София. — Так, мелкие куда-то с площадки намылились… Я прощаюсь! На связи!.. Мелкие, стоять!!! Стоять, я сказала, бояться!..

Я усмехнулся и сбросил вызов. В младые годы, когда мозг был незрелым и юным, за языком я следил меньше, чем сейчас. Вот София и понахваталась от меня таких интересных словечек, что у мамы фраза: «Да что за слово-то такое⁈» ещё долгие годы не сходила с уст.

В общем, я научил сестру плохому, и теперь она мне жестоко мстит, вымогая деньги. Впрочем, этому её тоже я научил. Молодой был, глупый…

Итак, завтрак! Кухня Руси — это блин, оладий и отдельная песня. Поскольку местная бандитская Европа вынуждена была отбиваться от Тьмы, то Эпохи Великих Географических открытий не случилось. А вместе с ней — и массового вывоза приправ из Азии и Америки. Тут даже чай вошёл в моду всего лет восемьдесят назад, когда началась какая-никакая торговля с местным Чжунго. Тем самым, который у Андрея назывался Китай.

В общем, иностранные приправы стоили дорого, а везлись долго и с большими рисками, потому что Великий Шёлковый Путь пожрала Тьма. А оттого кухня Руси была заточена на…

Соль! Как в мире Андрея на азиатской еде рисовали перчики, так и здесь на русской кухне можно было рисовать солонки. То бишь, выбирая, что бы поесть, надо было понимать: вон то, к примеру, блюдо будет изначально пересолено — и в этом вся соль. А вот это будет более пресным и меньше травмирует твои вкусовые рецепторы.

Но, как говорится, лиха беда начало! Нередко блюда здешней Руси страдали одинаковым названием, но разным содержанием.

Взять тот же борщ! Свекла на Руси появилась только в девятнадцатом веке — в этом мире, само собой — а потому борщ так и оставался продуктом на основе борщевика сибирского. И назывался этот суп борщом! Потом кто-то придумал варить его на свекольном квасе, но всё ещё с борщевиком — и это всё ещё был борщ! Ну а потом борщевик заменили свеклой. И это всё ещё был борщ! И даже при варке на мясном бульоне — ничего не изменилось.

Итого в меню местных трактиров всегда можно было найти один из борщей. А чтобы люди не путались, то один борщ был зелёным, другой — красным, третий — свекольным, а четвёртый –одним из видов борща на мясном бульоне.

А был ещё другой суп. Свекольник! И это был не совсем тот свекольник, который подавали в мире Андрея, а почти тот же свекольный борщ! Но малосолёный, с добавлением лаврового листа и предварительно охлаждённый.

И можно было бы добраться в этом списке до щей… Но одно только перечисление этих самых щей заняло бы часа три. А уж объяснение различий между ними…

Зато любой подданный царства Русского просто обязан был знать разницу между зелёными щами на щавеле и щавелевым супом! Иначе какой он подданный Русского царства? И, честно сказать, лично мне в этом плане воспоминания Андрея сильно мешали. Может быть, его мир и мог похвастаться прекрасной поэзией, литературой, музыкой и даже порно… А в этом мире любили покушать!

Но на завтрак я взял обычные сосиски молочные и кашу пшённую. Желудок сегодня утром, несмотря на молодость, честно отказался принимать что-либо тяжёлое, масляное или солёное. Ковыряясь в тарелке и приложении Денежного Дома, чтобы отправить деньги сестре, я как-то не заметил появления радом со своим столом молодого человека лет двадцати отроду, носившему на лице тонкие усики и печать презрения к окружающему миру.

— Сударь, раньше я вас здесь не видел! — заявил этот тип, разглядывая меня, словно диковинное насекомое.

И что прикажете на это отвечать? И надо ли вообще отвечать? Так его заявление и вопросом-то не было…

А значит, можно было сделать то, что сделал я: проигнорировать!

Денег было не сказать, чтоб много, но и немало. Помимо тех четырёх тысяч, которые мне выплатили за три года службы, на счёт прилетело ещё триста рублей подъёмных. Сверх этого, в конце месяца должна была прийти государственная выплата для учащихся. Девяносто один рубль и восемнадцать копеек.

— Сударь, я вообще-то к вам обращаюсь! — не унимался противный персонаж, всё ещё торчавший рядом с моим столом.

— А? Ну да, конечно… — как можно более рассеянно ответил я, заканчивая процедуру перевода и закрывая приложение.

Дело было сделано, деньги отправлены. И теперь мелкие на три недели уедут прохлаждаться на детскую дачу. Если сестра обещала, что всё устроит — значит, устроит! И точка. В общем, важное дело я закончил, но пора было заканчивать и с приёмом пищи: до первого занятия с Марией Михайловной оставалось десять минут.

Быстро закинув в рот пару ложек пшёнки, я перевёл взгляд на уже краснеющего от злости типа, тщательно прожевал… И только потом спокойно напомнил:

— Уважаемый, вы, кажется, хотели ко мне обратиться. Обращайтесь, милости прошу!

А затем закинул себе в рот остатки каши и снова начал работать челюстями, гадая, сподобится ли противный визитёр перейти от предварительных ласк к делу. Ну то есть задаст ли самый важный вопрос Вселенной и всего-всего-всего: «Ты кто такой, ваще?» — или же так и будет стоять?

Тип предпочёл второе. Хотя я видел, что внутри у него бушует ураган и безумствует буря. Но я спокойно доел последнюю сосиску (запихнул в рот целиком), так же спокойно допил чай (одним глотком)…

А потом всё так же спокойно удалился с подносом к столику с грязной посудой.

И только в спину услышал злое шипение:

— Да что он о себе возомнил?..

Беда в том, что я реально представлял себе свои возможности. Судя по тому, что подошедший ко мне тип был двусердым, и возраст у него был подходящий, то это вполне мог быть какой-нибудь учащийся третьего года обучения. С которым даже мелкий конфликт имеет шансы перерасти в моё фатальное поражение на дуэльной площадке. А после такого фиаско можно забыть об уважении окружающих на ближайшие годы.

А значит, надо всеми способами избегать конфликтов, пока у меня не появится достаточно сил, чтобы выйти из них если не победителем, то хотя бы не разбитым в пух и прах. Общество маленьких двусердых, как я подозревал, было тем ещё серпентарием. И можно было стать гонимым отщепенцем на три последующих года. А это в мои планы не входило.

Из столовой, располагавшейся в административном корпусе, я выбрался на «задний двор» Василька — к огромному парку, внутри которого прятались дополнительные павильоны. Слева был учебный корпус, справа — общежитие.

На дорожках парка хватало указателей, подсказывающих, куда идти, поэтому в павильон «теневых упражнений» я попал вовремя. Под крышей квадратного здания скрывалось более десятка зальчиков, где можно было тренировать сразу человек десять. Если учесть, что Василёк брал по пятнадцать человек на курс, а курсов было — три… В общем, количество залов было однозначно избыточным.

Мария Михайловна пришла буквально через минуту, с порога заявив, что:

— Седов, я тебе кричала-кричала! Кричала-кричала!..

Одета она, кстати, была почти неформально, по сравнению с первой встречей. В бежевый брючный костюм из тонкой ткани и белую блузку с коротким рукавом. И я мог её понять: жара стояла серьёзная, градусов под сорок.

— Простите, госпожа проректор. Задумался, видимо… — развёл я руками.

— Ладно, пошли в первый зал. С него мы всегда и начинаем, — Мария Михайловна толкнула первую дверь направо от центрального прохода.

А я поспешил навстречу знаниям следом за ней. Зал, кстати, оказался довольно просторным. В центре — маленький искусственный водоём, можно сказать, почти лужа, с таким же искусственным весело журчавшим водопадиком. Вокруг него — клумба, выложенная камнями, среди которых росла какая-то травка.

Пол из полированных досок был выстлан тростниковыми ковриками. Вокруг водоёма лежало два десятка подушечек. А по углам зала горело несколько светильников — похоже, масляных. При этом с улицы внутрь нагнетался воздух, создавая в помещении слабенький ветерок.

Что ж, как подсказывали знания Андрея из прошлого мира, здесь я просто обязан был увидеть худосочных дам с суровыми лицами, примостивших свои свадхистханы на подушки, сложивших ноги в позе лотоса и закатывающих одухотворённый взгляд в сторону сахасрары.

Но в поле зрения наблюдалась только Мария Михайловна, которая плюхнулась на единственный стул, элегантно закинув ногу на ногу.

— Располагайся! — щедрым взмахом руки предложила она.

Без особых раздумий я уселся на одну из подушек. Само собой, не в позе лотоса. Возможно, надо было именно в ней — но тогда мне об этом обязательно скажут. А возможно, надо вообще как угодно, и мои странно сложенные ноги вызовут много вопросов. Новая жизнь приучила меня не демонстрировать познания Андрея из прошлого мира, пока в этом не будет нужды.

— Прими удобную позу, — посоветовала Мария Михайловна. — Собственно, задача всё та же. Почувствовать своё сердце, почувствовать чёрное сердце, почувствовать ток «теньки»…

Я продолжал сидеть, глядя на Марию и пока ничего не пробуя. Потому что если я её верно раскусил, то сейчас должно последовать продолжение.

И верно:

— Постарайся для начала расслабиться. Попробуй найти что-то такое, что введёт тебя в спокойное состояние…

«Ага, постарайся открыть Аджну и познать ей суть Дао, — мысленно добавил я. — Или Дао — это не из этой оперы?».

— … Твоя задача состоит в том, чтобы ощутить «теньку», Федя. И сделать это быстро-быстро! — сочувственно глянув на меня, сообщила Мария Михайловна.

И сделав паузу, многозначительно добавила:

— Иначе придётся перейти во второй зал…

От этих слов я как-то сразу напрягся, представив себе точно такое же помещение, но с каменным полом, двумя факелами и парой пыточных станков по центру. Бр-р-р-р!

— Понял! Смогу! — честно соврал я.

— Ну раз понял, то приступай! А я понаблюдаю за твоими бесплодными попытками… — улыбнулась Малая.

Первым делом я всё-таки попытался нормально сесть. Те, кто пытался сидеть на подушечках — знают, что какую позу ни займи, всё равно будет немного неудобно. Сидеть — это про стулья и лавки. В крайнем случае, про землю, где твоему афедрону, если немного им, так сказать, пошарить, может помочь неровный рельеф местности. А вот эти все подушечки — это не про удобство. Это про тренировку терпения и отращивание каменной задницы.

Но позу я в итоге нашёл. Наверное, не совсем ту, которая от меня ожидалась… Зато вполне комфортную. В мире Андрея была картина с Алёнушкой, которая оплакивала братца Иванушку. Вот так я и сел: в этом положении хотя бы ничего не затекало.

Вспомнив прошлые наставления Марии Михайловны, я решил идти своим путём. То есть просто потянулся всеми мыслями и ощущениями к организму, старательно нащупывая где-то там своё сердце. Я ведь точно знал, что его можно почувствовать. Все органы можно почувствовать. Наш мозг просто отключил эту информацию от сознательной обработки, но если очень постараться — всё получится.

Надо просто договориться со своим серым веществом, что сейчас — вот именно сейчас! — тебе очень надо. И тогда, не сразу, постепенно, но ты сможешь ощутить нужный орган. Так что я просто шёл по пути Андрея, который в этом хоть что-то да понимал. В отличие от неопытного Феди.

Удивительное дело, но минут через двадцать стараний я и впрямь стал чувствовать, как что-то мощное и здоровое бьётся у меня в груди, равномерными толчками гоняя кровь по организму. И решил развить этот, несомненно, оглушительный успех.

Ну то есть начал договариваться с мозгом о том, чтобы получить ощущение другого органа. Того, который, в отличие от обычного сердца, появился у меня совсем недавно. Тут уже всё пошло хуже: видимо, мой мозг и сам пока не мог смириться с новой фигнёй в своих владениях. Инструкцию для управления не подвезли, наверно…

В итоге, я просидел ещё два часа, и так, и эдак пытаясь дотянуться до чёрного сердца. Но всё было безуспешно. Мария Михайловна смотрела на меня, украдкой зевала в ладошку, поглядывала на часы… А затем поднялась со стульчика и объявила:

— На сегодня закончим, Федя! Мне надо ехать с Костей, как и обещала. А тебе бы неплохо заглянуть в библиотеку. Лидия Семёновна, наш библиотекарь, уже подготовила всю литературу по списку.

— А читать можно только в библиотеке? — стараясь не выдать голосом душевной тоски, уточнил я.

— Да где хочешь. Главное, что тебе вместе с книгами выдадут список тем, которые ты должен выучить до двадцать второго числа. В эти даты вернутся преподаватели и будут принимать хвосты учащихся. Вот и пристроишься в этот поток, чтобы сдать всё необходимое.

Я, кряхтя, поднялся на ноги и двинулся с Марией на выход.

— А что во втором зале? — уточнил на всякий случай.

— Узнаешь! — усмехнулась проректор. — Думаю, ты скоро туда попадёшь.

— А можно нет? — жалобно спросил я.

— Нельзя! — обернувшись на ходу, Мария строго погрозила мне пальчиком. — Никаких «нет», только «да»!

А потом улыбнулась и уцокала по дорожке в административное здание. Мне же пришлось сворачивать к учебному корпусу, где и располагалась здешняя библиотека.

Там строгая дама, который для классического образа из воспоминаний Андрея не хватало лишь больших очков в роговой оправе — или, наоборот, в форме кошачьего глаза — выдала мне две стопки книг. И теперь я обязан был их все освоить. Ну если не хочу вылететь из училища раньше, чем начнутся занятия.

Насколько я понял, на этих страницах скрывалось не только то, что мне предстояло сдавать, но и в целом всё, что проходили на первом курсе. А это было ни разу не мало. Даже несмотря на то, что на первом и втором курсах больше внимания уделялось практике.

Пришлось сначала тащить гору учебников в общежитие, а уже потом идти на начинавшийся обед. Ел я быстро. И не потому, что очень спешил вернуться к учёбе, а потому что не хотел встречаться с другими учащимися, которые тут, как выяснилось, иногда появлялись.

Уложился в десять минут. А потом быстренько сбежал ещё до того, как у раздачи возникла полноценная очередь. В комнате я первым делом завалился на кровать — хотелось вздремнуть. Желудок, получивший порцию пищи, настоятельно рекомендовал ему не мешать. Если не час-другой, то хотя бы пять минут.

Но я знал, что эти пять минут легко перерастут в тот самый час. А мне надо было за месяц наверстать весь первый год обучения. В общем, я взял себя в руки, сходил в душ и, ополоснувшись холодной водой, засел за книги.

Первым делом добрался до юриспруденции… Учебник был не таким уж и толстым, что и неудивительно. В первую очередь, курс был рассчитан на то, чтобы объяснить новым двусердым их место в мире. И то, что я читал, мне не очень-то нравилось. Память Андрея подсказывала термин «позитивная дискриминация». И веяло от него каким-то, простите меня, дерьмом.

Итак, став двусердым, я не имел права трогать обычных людей. Не в прямом смысле слова, конечно. А просто нападать на них первым. Случаи, когда двусердый мог применить силу, обговаривались отдельно. И эти формулировки были столь же обтекаемыми, как и возможность применения оружия в прошлом мире Андрея.

То есть обычный человек мог говорить мне гадости, мог в меня плюнуть, мог даже высморкаться в мой пиджак!.. И всё это не являлось поводом дать ему в морду. Вот совсем! И неважно, специально ли он сморкался в меня, чтобы оскорбить, или по привычке пустил пузырь, но пиджаки перепутал…

В любом случае, я должен был вызвать городовых, чтобы те выяснили личность гнусного преступника-сопливца, а потом уже затребовать с него компенсацию через суд.

В этом-то правовом казусе, видимо, и крылся весь секрет… Теперь я не видел ничего странного в том, что двусердые предпочитают с обычными людьми не пересекаться. Да, большинству нормальных граждан и в голову не придёт плеваться в меченых: нас побаиваются, уважают и даже сторонятся. Но ведь на тысячу человек всегда найдётся один дебил, которому и море по колено, и беда не беда, и слюна на мозги давит.

…И лови потом этого дебила, чтобы узнать, кому предъявлять претензии. Неудивительно, что иногда двусердые срывались и начинали просто и без затей бить наглецам морду, не используя свои способности. Такие примеры в учебники приводились. Как, понятное дело, и результаты последующих разбирательств.

Суд нередко вставал на сторону двусердых. И часто, вопреки всякой логике и доказательствам, вытягивал дело на банальный штраф. Наверно, причина крылась в том, что судьи тоже были двусердыми… Эту должность вообще занимали лишь меченые с определёнными талантами. Речь, конечно же, о ментальном колдовстве: судья должен был чувствовать ложь.

Да, судебное производство в царстве Русском, ну и во всём остальном мире, несколько отличалось от привычного Андрею. Споры решались не только на основе законов, но и на основе мнения судьи по каждому конкретному вопросу. При этом судьи заносили все свои выводы и наблюдения в специальный журнал, который потом подшивался к делу. Можно было, конечно, в случае чего требовать пересмотра дела… Но если увлечься пересмотрами, то в дело вступал Верховный Судья.

Нет, не Бог — он, наверно, вступал в дело позже. Речь о его наместнике в этом бренном мире, царе-батюшке. И вот тут приговор обычно был строг, жесток и пересмотру не подлежал. Несложно было догадаться, какие решения принимал царь. Ну или его наследники, которых тоже можно было привлекать для разбирательства. Верховный Суд царства Русского либо карал, и сразу на каторгу… Либо миловал и компенсировал.

В общем, я бы десять раз подумал, прежде чем идти к царю. Правда-правда… Рюриковичи же официально бешеные. У них даже справка имеется!..

И всё-таки, несмотря на то, что суд старался вставать на сторону двусердых, бывали и суровые приговоры. Например, в учебнике приводилась история, случившаяся с тринадцатилетней двусердой из обедневшего рода, которая вынуждена была учиться в обычной школе.

Несмотря на то, что девочка ещё не умела даже «тенькой» пользоваться, её отправили на Сибирскую каторгу в старательский лагерь. И это лишь за то, что она оттаскала за волосы свою одноклассницу, с которой что-то не поделила.

Я, если честно, когда это прочёл, даже не поверил. Ведь просто за волосы оттаскала — и за это на каторгу? Ребёнка тринадцати лет?

Тем более, в материалах дела имелась пометка о том, что эту конкретную одноклассницу не любили многие, и за волосы таскали её часто. За что она регулярно и срывала злость на двусердой. Но суд был неумолим. Почему?

А потому что дело попало на особый контроль к Рюриковичам. И царь-батюшка сказал, что воспитание превыше жалости, а двусердый должен, в первую очередь, уметь держать себя в руках. Потому как кому многое дано, с того… Ну дальше всё понятно, да? Если, мол, двусердый держать себя в руках не умеет, то много бед натворит, а потому отроковица должна достойно пройти свой урок до конца.

В общем, девчонка отбыла своё наказание на каком-то руднике на крайнем севере, три года работая там в столовой. Не представляю, что ей пришлось испытать, и что с ней сталось — тоже не знаю. Но история показательная.

Едва лишь двусердый переходил какую-то черту, его жёстко наказывали. Точка. Но надо признать: сами двусердые приложили немало усилий, чтобы оказаться в таком положении.

Немотивированная агрессия против обычных людей… Жестокое обращение с окружающими… Наглость и привилегии, которых было столько, что уму непостижимо… Короче, достаточно было открыть учебник истории, чтобы согласиться с царём Петром — тем самым, кстати, который по всей Руси «петрушки» понастроил. Говоря простым языком, двусердые вконец охамели, за что и были наказаны. Жестоко, и всех под одну гребёнку? Да! Но ведь было за что…

Правда, был в нашем положении и хороший момент. Строгость строгостью, но государство своих двусердых любило и берегло. Потому, если вдруг жизни двусердого действительно угрожала опасность — он имел право ответить всем, что умел. И, к счастью, термин «угроза жизни» трактовался не так формально, как в мире Андрея. Судя по примерам из учебника, даже пятеро молодчиков, окруживших двусердого в тёмной подворотне, уже считались угрозой. Ещё до того, как начнётся полноценный мордобой.

Кроме того, причиной для оправдания мог быть занесённый кулак или любой другой предмет, включая дамскую сумочку. А также попытка укусить, достать что-либо острое из кармана — и так далее, и тому подобное… В общем, судьи трактовали любой признак агрессии как попытку нападения.

В итоге, жёсткость царя, наказавшего двусердых, компенсировалась лояльностью суда. Честно говоря, память Андрея нашла только одно слово, которое могло бы описать такое поведение судей… Саботаж. Тихий, ласковый, но последовательный.

И вроде бы все понимали, что ситуация сложилась нездоровая… Но обе стороны закусили удила. Цари настаивали на дальнейшем урезании вольницы, а двусердые — пытались сохранить за собой остатки прав и свобод дворянского сословия. И на уступки никто не шёл. Боярскую думу тоже штормило между двумя сообществами, одно из которых настаивало на праве двусердых безнаказанно ввалить любому обычному, а второе требовало и дальше зажимать вольницу.

Я, честно говоря, так зачитался, что чуть не пропустил ужин… К счастью, мне решила позвонить София, и это вытолкнуло меня в реальность из состояния безвременья.

— Привет, о великий и могучий колдун! — радостно выдала сестра в трубку. — Ты уже решил, каким обычным человечишкой сегодня закусить?

— Очень смешно! Вот как раз читал про законы… — хмыкнул я. — И теперь у меня вопрос, кто кем закусывать будет…

— Ой, да лан те! Все знают, что двусердые как были тиранами и деспотами, так и остались. И ты теперь один из них!.. — судя по голосу, ухмыльнулась сестра. — Ладно, я отчитаться… С мамой я договорилась: завтра еду за путёвками на детскую дачу. Так что всё нормально. Отправлю мелких отдыхать, а сама начну продумывать план проникновения в твоё закрытое коромысло!

— Ну вот что ты название-то коверкаешь? — укорил я её. — Тут люди живут. Может, они любят своё…

— Коромысло! — закончила за меня София. — Слушай, ну кто в здравом уме такие названия придумывает, а?

— Это что-то местное! — неопределённо пожал я плечами, забыв, что она меня не видит.

— Ладно, братишка… Я постараюсь меньше называть Коромысло Коромыслом! — София звонко хихикнула. — Всё, мне пора домой: вышла закупиться в лавку, ну и отзвониться по-тихому. Не скучай там. И не надейся от меня отвязаться! Всё равно найду!

— Ага, давай…

— Пока-пока!

Экран телефона погас, а я задумчиво уставился на маленькую кухоньку. В наличии имелись плита, чайник, микроволновка, маленький холодильник… Ну не просто же так их здесь поставили, верно? Не ради красоты же? Так что я решил сходить на ужин, а потом уточнить у коменданта, нет ли тут поблизости лавок, где можно закупить еды.

Столовую, конечно, никто не отменял. Тем более, до неё идти было всего ничего. Но вдруг на меня нападёт страшный зверь, который часто приходит по ночам к молодым организмам? То бишь, Его Величество Ночной Жор. И как мне его с пустым холодильником умилостивить, спрашивается?

В общем, план на вечер был составлен. Оставалось только его осуществить…

Том 1

Интерлюдия I

Подкатив к набережной, чёрный автомобиль остановился у тротуара. Электрический двигатель замолчал, как внезапно задремавший зверь, а с водительского места вылез мужчина в тёмном костюме-тройке. Он подошёл к пассажирской двери и, открыв её, подал руку красивой темноволосой женщине.

Проходивший мимо дозор дёрнулся было к ним, но спустя несколько шагов остановился и потерял всякий интерес. А главный в дозоре, заметив, что мужчина и женщина обратили на них внимание, даже отдал честь, как бы извиняясь за беспокойство.

Карамыс — река маленькая. Разливается только в половодье. Но под Покровском-на-Карамысе лет сорок назад построили дамбу, чтобы создать небольшое водохранилище. А потом благоустроили набережную, заковав русло в гранит, проложив дорожки, засадив деревьями и кустами. Местные жители любили гулять вдоль реки по вечерам, любуясь на густые заросли, которые так контрастировали со степными просторами вокруг города.

Но сейчас на набережной было пусто. Военное положение, таинственные исчезновения людей… Тревога, висевшая в воздухе, явно не способствовала вечерним прогулкам. Поэтому мужчина и женщина оказались здесь совсем одни.

Если, конечно, не считать дозоров, стоящих каждые метров двести.

Оперевшись на ограждение, женщина задумчиво уставилась в воду. Мужчина какое-то время смотрел на неё со спины, словно любуясь украдкой. А потом обернулся на звук электромоторов, разрушивший тихое волшебство. По улице, направляясь на север, проехал с десяток автобусов. Внутри сидели люди с большими сумками, рюкзаками и тревогой на лицах. Это вывозили население на случай, если не выйдет удержать фронт.

Снова глянув на женщину, мужчина тяжело вздохнул и пошёл к ней.

— Неплохо сегодня прошли, Маш… — начал разговор он. — Спасибо, что помогла. Возьмём след и размотаем этого урода.

— Ты обращайся, помогу, — кивнула женщина.

Любой, кто посмотрел бы на них со стороны, сразу бы догадался: совсем недавно эти двое разругались в пух и прах, а теперь пытаются сгладить неловкость. Отчасти так оно и было. Только они не разругались, а, скорее, поспорили.

И спор был ещё далёк от завершения.

— Маш, ну не надо себя обманывать! Ты его не вытащишь! — наконец, не выдержал мужчина. — Ну ведь ни разу такого не было…

— Вытащу, — мрачно ответила Маша, не отрывая взгляд от воды.

— Ты уже привязалась к нему, понимаешь? Прикипела, блин! — мужчина в сердцах стукнул кулаком по ограждению, а потом зло сплюнул в воду. — И что ты будешь делать, когда он не пройдёт? Что⁈

— Он пройдёт, Кость, — убеждённо сказала Маша. — Я сделаю так, чтобы прошёл.

— Ты говоришь это каждый раз! Каждый раз, когда к тебе попадает такой ученик! — начав закипать, он всё же смог взять себя в руки и опёрся на ограждение, вслед за женщиной. — Каждый раз ты уверяешь, что вот теперь уж точно… И каждый раз потом ходишь, как в воду…

— Он пройдёт! — перебила его Маша, упрямо выпятив подбородок.

— Господи… Как же с тобой иногда тяжело!.. — выдохнул Костя и растрепал себе руками волосы.

— Ну так иди домой! — не оборачиваясь к нему, отрезала Маша. — Нечего со мной возиться, как с глупой девчонкой.

— А ты и есть девчонка! — снова начал заводиться Костя. — Иногда взбалмошная, иногда упрямая, а иногда и глу…

И снова смог взять себя в руки. Всё-таки самоконтролю родовитых двусердых учили с детства.

— Ты всегда была такой… К сожалению…– Костя горько улыбнулся.

Маша не ответила, продолжая смотреть на воду. Она понимала, что Костя прав. Понимала, но ничего не могла с собой поделать. И не хотела.

Парня, о котором шла речь, надо было протащить через кризис… А для этого добиться достаточного уровня повреждений его энергетической структуры. Иначе всё, конец.

— Ну хорошо… Хорошо! — Костя решился, наконец, на новый раунд уговоров. — Предположим, всё получится, и он пройдёт первый кризис… Но ведь дальше будет второй, а потом третий! И ты прекрасно знаешь, что с каждым кризисом шансы его перехода на сторону Тьмы только выше. Ну так уж получилось, понимаешь? И ничего нельзя изменить, Маш!

— Если заложить достаточные изъяны сейчас, то это будет почти то же самое, что изъяны во время проращивания. А значит, он спокойно пройдёт и дальше.

— Да не бывает так! Энергетическая структура сама по себе стремится к исправлению! Она всегда исправляет приобретённые изъяны. Представь, каково ему будет на шестом-седьмом ранге, когда придётся удерживать себя от роста!..

— Значит, я расскажу ему, как поддерживать изъяны, — упрямо сощурила глаза Маша. — Кость, ну нельзя так. Понимаешь? Нельзя… Это отвратительно.

— Так во всём мире, Маш! Во всём, куда ни глянь! Сотни лет эту проблему решить пытаются, и всё без толку. А теперь придёт Малая и враз придумает выход? Так, что ли?

— Да кто пытался-то? — чуть не задохнулась возмущением Маша. — Кто?.. Царь? Так ему достаточно того, что двусердых хватает на государственный аппарат и армию! Плодить и дальше аристократию Его Величество и не хочет! Аристократы? А им зачем? Они о себе уже позаботились: разработали методики проращивания и в ус не дуют! Этой проблемой, Кость, не занимается никто! А я буду! И буду пытаться вытащить их…

— Маш, то, что случилось с Юрой… — начал Костя.

— Вот давай без этого! — стукнула кулачком по парапету Мария. — То, что случилось с Юрой, случается ещё с тысячами таких же молодых двусердых. С десятками, а может, и сотнями тысяч. Статистики в открытом доступе нет и не будет… И ты лучше меня это знаешь.

— Ну с людьми вообще всякое случается… И среди детей есть смертность! — заметил Костя.

— Детская смертность, по сравнению с позапрошлым веком, снизилась в десятки раз! — снова прищурила глаза Мария. — А у двусердых как всё было через одно место… Так, едрить его, и осталось!.. А ты мне предлагаешь просто… Просто что, Кость? Закрыть глаза? Так я не могу, я проректор отделения «Васильков». Я обязана смотреть! Что мне делать?

На последних словах её голос чуть не сорвался, но Малая умела гнать истерику взашей. И едва не раздавшийся крик, наоборот, превратился в еле слышный шёпот.

Ещё какое-то время оба — и Костя, и Маша — молчали, глядя на Карамыс, беззаботно кативший свои воды у них под ногами.

— Смириться? — наконец, предложил следователь.

— С чем? С тем, что мы просто теряем хороших и талантливых людей? — сдув с лица прядь волос, нахмурила брови Мария. — Как с этим можно мириться-то? Это не выбраковка цыплят! Это, блин, люди! Они жили, строили планы на будущее. Они мечтали, верили… А теперь что?

— Убитые и куколки тоже строили планы. И тоже верили, — хмуро парировал Костя.

— Поэтому ты и стал следователем! Потому что не мог смириться с похищениями, убийствами и созданием куколок из обычных людей! — Мария, кажется, всхлипнула, но это было неточно. — А я не могу мириться с этим… И до Юры не могла, но терпела! А теперь не хочу терпеть! Ясно? Не хочу и не буду! Жизнь положу на то, чтобы найти способ всё исправить!..

Отвернув лицо от Кости, она снова уставилась вниз. Лёгкий летний ветер пускал по водной глади рябь, в которой плясали огни горящих фонарей. С юга доносились раскаты то ли грома, то ли артиллерии, то ли колдовства.

Война была совсем рядом. Почти стояла на пороге. Но жизнь продолжалась. Несмотря на эвакуацию населения, несмотря на близкие боевые действия… Где-то в тёмном небе, ревя двигателем, пролетел боевой самолёт. Военный наверняка: гражданские перестали летать ещё четыре дня назад, и городской аэропорт опустел.

— У парня идеальная структура, — спустя ещё минуту проговорил Костя. — Вчера в городской морг поступил запрос от частной клиники Прозорова. От главного врача…

— Что, Клим хочет себе тело? — Мария скривила губы. — Так скажите ему… Скажите, чтобы на хер шёл со своими хотелками!..

— Он запрос отправил… — не удержавшись от улыбки, всё-таки покачал головой Костя.

— Пускай помнёт его и в туалете у себя оставит, чтоб жопу подтирать! — брови Марии грозно сошлись у переносицы. — Урод моральный… Парень ещё жив, а он уже запросы на его труп шлёт!

— Это, кстати, можно… Отказать… — мягко хмыкнул Костя. — Но, положим, сейчас мы запрос отклоним. А он их всё равно будет присылать каждый день, пока не появится тело.

— Да не появится… — вскинулась было Маша, но мужчина её прервал:

— Появится или нет — это вопрос будущего! Хочешь лишить Клима тела для вскрытия? Тогда первой пришли свой запрос!

— Пришлю… — мрачно выдала Мария. — Обойдётся без мальчишкиного тела, урод…

— Ну вот, ты уже привязалась! — ещё тяжелее вздохнул Костя. — Я же говорил…

— Он такой же наглый и самоуверенный, а ещё такой же сознательный, как Юра, — в ответ Мария чуть виновато улыбнулась, отводя в сторону потеплевший взгляд. — Я не могла не привязаться, Кость. Видел, как он презабавно из себя царскую армию строит?

Выпрямив спину, она стукнула себя ребром ладони по лбу, будто отдавала честь. А потом выпучила глаза, как глубоководная рыба, и низким голосом выдала:

— Так точно! — Мария снова облокотилась на перила, посмеиваясь, но через секунду уже опять нахмурилась. — Я его вытащу, Кость… Время ещё есть.

— Дай Бог, Маш… — кивнул Костя. — Дай Бог…

И, посмотрев на стоящую рядом женщину, еле удержался, чтобы не обнять её. Он был одним из немногих, кто знал, что у Марии Михайловны не один талант, а два…

Второй талант не был связан со способностями двусердых.

Второй талант был педагогический. Малая Мария Михайловна могла быть той ещё стервой по жизни, но за своих учеников она бы легко порвала хоть Рюриковича.

И плевать ей было на последствия. Если уж Малая бралась учить, то «тащила» всех своих учеников, невзирая на их недостатки или отрицательные качества. И даже Костя в глубине души надеялся, что однажды она придумает, как защитить молодняк двусердых.

Но в этом вслух бы никогда не признался: слишком уж сказочно звучало. Хоть и понимал, что большая часть тех двусердых, кто не смог добраться до богатства или высоких постов, с ним согласится.

Почти у всех них были дети. И все они мечтали, чтобы эти дети прожили долгую счастливую жизнь. Вот только не у каждого были деньги на «проращивание чёрного сердца». А значит, сердце у их детей прорастёт само, когда посчитает нужным….

— Поехали, Маш, отвезу тебя домой! — предложил Костя. — Вечер уже, темно…

— Спасибо… Да, поехали, — Мария оторвалась от перил и украдкой вытерла размазавшуюся тушь белым рукавом рубашки.

А Костя благоразумно сделал вид, что не заметил. Они сели в машину, двигатель снова ожил, и чёрный автомобиль покатил к району, где традиционно жили двусердые.

Том 1

Глава 11

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

В своей жизни Андрей так часто испытывал боль, что относился к ней философски: если болит, значит, жив ещё. И в этом вопросе Федя с Андреем к моим семнадцати годам целиком и полностью сошлись.

Дело в том, что у меня плохо с двумя вещами: деньгами и зубами. Мама говорит, что в этом я весь в отца. Как бы то ни было, зубы маленькому Феде приходилось лечить часто. А затем эту эстафетную палочку подхватил я.

На прошлой неделе я вообще четыре ночи спать не мог: заболел коренной зуб. А потом всё-таки дошёл до местного зубного лекаря. И вот пожалуйста! Два зуба пришлось депульпировать! А обычная дешёвая анестезия тут, надо сказать, в разы хуже, чем в мире Андрея. Есть, конечно, хорошая из «теньки»… Но на неё пока денег нет.

И что мне остаётся? Только терпеть. Потому что если болит — значит, жить буду. И, значит, есть, что лечить.

Смотритель общежития был в хорошем расположении духа. Что удивительно. В предыдущие наши встречи этот куркуль изъяснялся исключительно жестами и короткими фразами. А тут прям запел соловьём… Возможно, этому способствовала пустая бутылка из-под бражки, притулившаяся в его комнате? Или просто вечер выдался хорошим? Неважно! Главное, что я всё разузнал.

На территории училища была не просто лавка, а прямо-таки маленькие торговые ряды. Располагались они в учебном корпусе, в противоположной стороне от библиотеки. И обычно работали до позднего вечера, продавая учащимся «Василька» всё необходимое. За исключением, конечно, алкоголя, но симбиоз торговцев и студиозусов наверняка умудрялся обходить и этот запрет.

Конечно, школярам не возбранялось покидать территорию училища во время учебного года. И всё-таки подобное поведение не одобрялось — если, конечно, снаружи тебя не ждали какие-то очень важные дела. Ну а летом на территории училища почти никого не было. Вот и в этот раз я увидел на ужине лишь пару девушек из учащихся. Все остальные явно были местными сотрудниками.

Между делом, я даже задумался: какие же суммы выделяются на «Васильки», если здесь на сорок пять учеников содержат такую прорву обслуги? Бухгалтера, сотрудники кадров, учителя, в конце концов… А плата за землю? Это сколько же готовы платить богатые родители, чтобы их дети учились в таком месте? А, ну хотя да: примерную стоимость размером «выше крыши» я помнил…

В свою комнату я вернулся сытый и с покупками. В торговых рядах удалось набрать и еды, и чая, и конфет. Конфеты любил Федя — чуть ли не до поросячьего визга. Андрей к сладостям относился индифферентно. Предпочитал солёное печенье. Вот и приходилось чередовать одну белую смерть с другой, чтобы обоих поганцев порадовать…

Я давно привык жить между двумя личностями, угождая по чуть-чуть то одной, то другой. С того момента, когда я ощутил себя собой — чётко понял, что не стану ни Андреем, ни тем исходным Федей, который был до шести лет. Я буду кем-то другим. Но две исходных личности никуда не делись: они были частью меня. И периодически подавали признаки жизни, толкая на несвойственные именно мне поступки.

Впрочем, к этому я тоже давным-давно привык…

Раскидав покупки, хотел заняться учебниками, но оказалось, что я даже смотреть на них не могу. Видимо, переучился за день. А потому улёгся на кровать, уставился в потолок, похлопал глазами… А затем, как хороший мальчик, которому очень надо побыстрее стать ещё и сильным, не стал валяться зазря. И попробовал ощутить чёрное сердце по той же схеме, которую использовал днём.

И так же, как днём, у меня ничего не получалось. Я просто лежал, просто тиранил свой мозг, снова и снова требуя дать мне доступ… А потом начал тихонько проваливаться в сон. Всё происходило так незаметно для меня, что я бы, наверно, честно продрых до утра… Вот только там, на самой грани сна и яви, я вдруг всё ощутил.

Совсем всё…

Оно было там: справа от моего родного сердца. Прямо под тёмным шрамом, протянувшимся от щеки до середины груди. И, может, я так бы его и не почувствовал, но моё родное сердце, когда я проваливался в сон, слегка замедлилось. А вот чёрное — продолжало биться, как билось.

На этом-то диссонансе я и сумел его ощутить.

Сон как рукой сняло! Я вскинулся, вылетая из полудрёмы, как пробка из бутылки… Испугался, что потеряю едва найденное ощущение… Но нет, дело было сделано — я чувствовал своё чёрное сердце. Даже окончательно проснувшись.

Оно билось в груди и качало через меня что-то такое, что я ощущал, как жидкость. Будто воду или кровь. Будто нечто нужное, но… Какое-то мутное, что ли?..

Я даже не смог бы описать эти ощущения… Будто окунулся в чистую воду, а вылез из неё весь грязный. «Тенька» циркулировала во мне, как что-то чужеродное и в то же время родное. Что-то такое, что было одновременно и моим, и чужим.

А, кроме того, теперь я видел «теньку» вне моего тела. В свете электрической настольной лампы — крупицы энергии, витавшие вокруг, как пыль.

И более плотные скопления этих частиц на полу, где я недавно ходил.

Я видел свои следы на одежде, на кровати, на стуле, где ещё днём сидел и читал учебники…

Эти песчинки были, кажется, даже разных цветов. Но все они выглядели для меня такими бледными, что цвета было несложно перепутать. Но главное — я их видел! И не сомневался, что со временем начну видеть лучше. Я даже вытянул руку и попытался поймать эти частички. Но, как и обычные пылинки, они шарахались от моей руки.

И тогда я застыл, вытянув руку и дожидаясь, когда одна крупинка опустится сама. Она медленно спланировала на мою ладонь, а потом втянулась под кожу, растворившись во мне.

Встав с кровати, я открыл окно и уставился наружу. «Тенька» была везде… Она была в парке, она была на асфальте… Она медленно дрейфовала вокруг, заполняя собой весь мир. Естественно, я видел лишь те её частички, что мерцали поблизости, но больше не сомневался: «тенька» была повсюду. И она была во мне.

В тот момент, стоя у окна, я вдруг остро почувствовал, что един с этим миром. Всё вокруг меня было связано между собой. И я был связан со всем. Будто маленький элемент огромной картины, я был вписан туда, где и должен находиться на этом полотне. Я был частью картины, а не посторонним элементом в ней.

А потом калейдоскоп витающей вокруг энергии начал тускнеть. И вот я уже снова смотрел на мир обычным зрением. Но мне-то снова хотелось увидеть тот, необычный мир… И, подчиняясь бессознательному порыву, я опять потянулся к чёрному сердцу.

И мир, будто с него сдёрнули плёнку, заново обрёл чёткость и яркость. А в воздухе опять замелькали частички энергии.

За полчаса я научился мгновенно входить и выходить из нужного состояния — просто по желанию. Правда, теперь я искренне не понимал, почему у другие двусердых с этим бывают какие-то проблемы.

Ощущение было настолько удивительным, что я даже перестал обращать внимание на странное чувство испачканности, которое возникало при переключении зрения. Оно уже не так злило и почти не раздражало меня. Оно просто было, и всё.

Будто я накинул себе на голову холодный капюшон. Сначала противно, некомфортно, но чем дальше, тем больше прогревается ткань и тем уютнее тебе с накинутым капюшоном. Вот так и с «тенькой». Чем чаще я её видел, тем больше к ней привыкал.

Ещё нескоро я заставил себя идти спать. Сидел на подоконнике, лопал конфету за конфетой, вдыхал чистый ночной воздух, пахнущий полынью — и улыбался. Мне казалось, что вся моя жизнь до этого момента была какой-то мрачной, квёлой, неполноценной… И только сейчас, ощутив свою связь с миром, я вдруг обрёл настоящее желание жить.

Так ощущает себя влюблённый, которому, наконец, ответили взаимностью. Так ощущает себя человек, выздоровевший после долгой болезни. Так ощущают себя дети. Они так встречают каждый миг своей новой жизни.

Вот так ощущал себя и я.

Не сразу мне удалось успокоиться и заставить себя лечь в кровать. И не сразу удалось заснуть. Я оставил окно приоткрытым, чтобы свежий воздух задувал ко мне в комнату, и лежал, пытаясь настроить себя на сон. И сон пришёл…

Утром я проснулся по будильнику и ещё долго сидел на кровати, пытаясь продрать глаза. А потом вспомнил, почему так поздно лёг… И первым делом потянулся к чёрному сердцу, чтобы проверить, не приснилось ли мне то, что произошло вечером. Я боялся, что ничего не получится, но чёрное сердце мгновенно откликнулось на призыв — и снова в воздухе замелькали частицы энергии.

Успокоившись, я добрался до душа, оделся и побежал в столовую. Успел как раз к открытию, справедливо надеясь, что не один уважающий себя учащийся так рано на завтрак летом не пойдёт. Расчёт оправдался.

Я без проблем поел и отправился к месту занятий с Марией Михайловной. Проректор задерживалась, павильон был ещё закрыт, и я присел на лавочку в парке, наблюдая, как утренний ветерок треплет яркую листву деревьев.

Мария Михайловна подошла через пятнадцать минут. Не отреагировав на моё «доброе утро», она молча указала мне пальчиком на вход в павильон. Я как-то даже слегка расстроился, но через секунду одёрнул себя. Это у меня был праздник, а у Марии, возможно, день с утра не задался.

Когда я вошёл в зал, госпожа проректор уже сидела на стуле, указывая ноготком на давешние подушки.

— Всё, как и вчера! Прими удобную позу, расслабься, почувствуй своё сердце, через него чёрное сердце, а через него… — Мария Михайловна осеклась и уставилась на меня.

А я, глупо улыбаясь, смотрел, как кружат вокруг меня частички энергии. И даже не сел. Возможно, мне хотелось порадовать проректора, но она почему-то нахмурилась и хрипло спросила:

— Когда?

— Вчера вечером. Когда пытался уснуть, Мария Михайловна, — бодро ответил я. — Сердце замедлилось при засыпании, и я ощутил то второе, которое чёрное.

— Плохо… Значит, в унисон… — Мария Михайловна нахмурилась ещё сильнее и сцепила руки так сильно, что костяшки побелели.

— Плохо, что ли, почувствовал? — уточнил я, ничего не понимая.

Проректор тряхнула головой, заставив волосы, собранные в хвост на затылке, сердито хлестнуть воздух. А потом вдруг очень старательно улыбнулась:

— Плохо, что сердца бьются в унисон, — ответила Малая, но в её радостном тоне было столько фальши, что я не поверил. — А что почувствовал — это отлично, Федя… Пойдём… Нас ждёт второй зал!

Она решительно встала со стула и двинулась к двери, на ходу деловито объясняя перспективы.

— Сегодня мы будем пытаться гонять энергию по каналам в теле! — упорно избегая смотреть мне в лицо, сообщила она. — Это сложно. А мы сделаем ещё сложнее. Тебе должно стать очень тяжело! Очень-очень! Понимаешь, Федя?

— Нет, госпожа проректор, — честно признался я.

— Это необходимая часть обучения! — ещё более загадочно пояснила она. — Чем тебе тяжелее, тем лучше станет в самое ближайшее время. Будем проводить усиленные тренировки, чтобы твоя структура аж горела!..

В этот момент глаза Марии Михайловны полыхнули чем-то мрачным, чего я в ней до той поры не замечал.

— И запомни: так надо! К этому надо стремиться! Понял? — она остановилась перед дверью второго зала и посмотрела на меня: — Будет больно, будет тяжело, но надо прорваться! Ты ведь умеешь терпеть, Федя?

— Терпеть, наверно, умею… — растерянно пожал плечами я. — К чему стремиться, понял…

— Вот и отлично! — надавив на ручку двери, Мария Михайловна первой вошла в зал.

Следом подтянулся и я.

Ну что могу сказать? Вчерашние мысли о том, что второй зал может оказаться пыточной, оказались не совсем шуткой. Здесь и вправду стояли стулья, больше подходящие для рабочего места опытного палача. С ремнями на подлокотниках и ножках, в которые, видимо, надо было просунуть руки и ноги. А ещё над спинками у стульев были какие-то подозрительные чаши.

Я опешил… Потом занервничал… А затем понял, что пора бежать!

— А-а-а… Что-то мне нездоровится! — признался я, делая осторожный шажок назад.

— Это тебе только кажется! — пообещала Мария. — Нездоровиться тебе будет после занятия!

Она сделала шаг ко мне и цепко схватила тонкими пальчиками за плечо.

— Но ты не переживай! В лекарне училища тебя быстро поставят на ноги! — она ободряюще улыбнулась, блеснув глазами из-под ресниц. — И завтра мы продолжим.

— А точно надо вот так? — опасливо спросил я, кивнув на стулья.

— Точно, Федя! Точно! — с кривоватой улыбкой кивнула Мария, подталкивая меня к ближайшему.

Бежать было поздно. Вариантов спасения на горизонте не просматривалось. Я мужественно взял себя в руки и шагнул к стулу.

— Садись! — поторопила проректор и, пока я усаживался, объяснила: — Я буду пропускать через тебя «теньку»! Много «теньки»! Твоя задача прогонять её через себя и выпускать. В каком угодно виде. Если захочешь огнём — жги. Захочешь холодом — морозь. Неважно! Твой стул окажется под защитным куполом, и ты никому не навредишь. Я буду вливать быстро, а твоя задача — просто терпеть. Ты понял?

— А мы так чёрному сердцу… Не навредим? — засомневался я.

— Немного! — улыбнулась Мария Михайловна, затягивая ремни и опуская мне на голову жутковатого вида металлический колпак, доходивший до бровей. — Но это именно то, чего мы добиваемся, Феденька. Ты мне веришь?

— Нет! — твёрдо ответил я.

— Правильно! Никому не верь! — одобрила такой подход она, делая шаг вправо от стула и касаясь пластины на стене. — Готов?

— Нет!.. — жалобно провыл я, надеясь на милосердие.

— И это тоже правильно… — услышал я, перед тем как погрузился в боль.

Пожалуй, я не смогу нормально описать свой первый день на проклятом стуле. Потому что это была настоящая пытка. И страшнее всего было не знать, когда эта пытка закончится.

Мне казалось, что я горю изнутри. Как будто там, прямо во мне, развели костёр. Ещё и поигрывая смычком на моих нервах.

Зрение отключилось минуте на второй. Я просто перестал видеть, что вокруг происходит. Меня накрыло кровавой пеленой, которая если и сменялась чем-то, то одной лишь темнотой.

Про боль вообще молчу: она была запредельная.

Сначала было ощущение, что меня вот-вот разорвёт на мелкие части. Но я терпел, как мне и сказали. Только иногда рычал сквозь зубы, сжимал кулаки и пытался вырвать стул из пола. Не помогло. Но в этот момент мне показалось, что я начинаю трещать, как перенадутый воздушный шарик, который уже готов лопнуть.

И тогда я задёргался в первый раз. Страшно хотелось вырваться и убежать. Откуда-то в измученную болью голову пробилась мысль, что меня хотят убить. И стало так обидно, что я замычал, натянул ремни до треска — но не смог их порвать. Хотя казалось, что я сейчас от боли весь мир могу разрушить одним движением пальца….

Могу, наверно…. А вот проклятые ремни разорвать не могу.

Вместо этого становилось всё больнее и больнее.

А потом я заорал. Так, наверно, я не орал, даже оказавшись лицом к лицу со жнецом на границе Тьмы. Я орал не просто во всю мощь лёгких — я орал, кажется, всем своим естеством, пытаясь хоть как-то притушить боль. Словно бы залить её этим криком, как ледяной водой.

И я почувствовал, как вокруг становится холоднее. Ещё холоднее, ещё… Воздух внутри защитного полога, который на меня опустили, заметался, скручиваясь в упругий вихрь. Снежинки, как горячие искры, впивались в кожу. И сразу же таяли, обращаясь в морозный пар.

Стало чуть легче. Но всего лишь на миг. Но сквозь плотную тишину я будто бы услышал голос Марии Михайловны:

— Надо больше!.. Чёрт!..

А потом стало ещё хуже… И ещё больнее… Я дёргался в путах, орал, умолял, но продолжал получать «теньку», которую опознал даже в этом состоянии. По мерзкому привкусу грязи — её сложно с чем-то перепутать. И этой «теньки» было так много, что она в меня не умещалась. Выливалась, как вода из речного русла при наводнении.

Она плескалась вокруг меня, принимая самые причудливые формы. Она закручивалась огненными и снежными вихрями. Она лилась на меня дождём. Она обращалась камнями и падала сверху, причиняя мне новую боль.

Я сгорал, но моя кожа восстанавливалась быстрее…

Я замерзал, но огонь согревал меня изнутри…

Я захлёбывался и задыхался…

Я терял кровь от ударов камней, но сразу же залечивал раны…

Я не понимал, за что мне это. Я не мог понять, что со мной делают. Я просто страдал и, казалось, терял рассудок. И только доносившийся откуда-то голос Марии Михайловны заставлял возвращаться в реальность. К постоянной, так её и разэдак, нестерпимой боли!..

— Терпи, Федя… Терпи… Всё получится…

— Они не должны расти… Терпи, мальчик… Это не может продолжаться вечно…

— Да что же такое-то!.. Почему?.. Ещё чуть-чуть!..

— Ну что могу сказать, Мария Михайловна… — прозвучал рядом голос лекаря «Васильков». — Небольшие нарушения имеются… Но, боюсь, энергетическая структура Фёдора их исправит быстро.

— До завтра успеет? — тихо спросила проректор.

— Я вас умоляю! Ха!.. Завтра… Ещё до вечера!..

Я, наконец, попытался поднять веки. Ощущение было такое, что я каждым из них пробую сдвинуть паровоз.

— Нужно больше энергии… — пробормотала Мария. — Иначе так и останется идеал… С идеалом нельзя же на первый кризис!..

— Попробуйте, — согласился лекарь. — Но до красной зоны я бы доводить пока не стал. Остановитесь до неё.

— Я сегодня довела до жёлтой! — воскликнула Мария Михайловна.

— Значит, такова судьба, госпожа проектор… — ответил лекарь, и я услышал его шаркающие шаги.

Тишина навалилась со всех сторон, позволив мне чуть-чуть расслабиться. О боли, которую я испытывал, больше ничего не напоминало. Наоборот, с каждой секундой я чувствовал себя всё лучше и лучше. Может быть, даже лучше, чем до визита в пыточную…

И это было странно.

— Давай, открывай глаза! — попросила Мария Михайловна, и я не сразу понял, что это она говорит мне. — Федя, я же вижу, что ты очнулся. У тебя энергия стала иначе двигаться!

Вторая попытка поднять веки оказалась более успешной. Всего через несколько секунд я уставился на потолок в лекарском крыле.

— Зачем ломать мне структуру? — первое, что я спросил, когда сумел почувствовать губы.

— Затем, что нельзя идти на первый кризис с идеалом, — грустно ответила Мария Михайловна.

— Почему? — спросил я.

— Потому что можно его не пройти, — ответила проректор. — И тогда всё, конец.

— А что это за кризис? — не отставал я.

— Сейчас не стоит об этом думать! — Мария Михайловна наклонилась ко мне, чтобы потрепать по волосам, и я смог оценить тёмные круги под её глазами.

До сегодняшних занятий их не было.

— Тебе надо пообедать, Федь. А потом мы продолжим.

— А сейчас?.. Обед? — удивился я.

— Да, сейчас обед, — кивнула проректор. — Так что вставай и иди есть. А потом снова в зал.

— Так ведь это… Расписание! — напомнил я, попытавшись сесть.

— К чёрту расписание! — буркнула Мария. — Давай, боец! Вставай обедать, и в зал! Нам нужно исказить твою энергетическую структуру достаточно, чтоб ты… Чтобы всё у тебя было хорошо!

— Звучит абсурдно… — признался я.

— Я обещаю, что потом всё объясню! — неожиданно серьёзно произнесла Мария, заглянув мне в глаза. — Сейчас надо просто мне довериться. Это очень важно, понимаешь?

— Нет… — я покачал головой.

— И всё же придётся! — сурово прищурила глаза Мария Михайловна, а потом тихо добавила: — Ты просто помни, что ты мне совсем недавно спас жизнь, Федя. И я ни за что не причиню тебе вреда. Это не тот долг, который можно забыть. Не двусердому. Поэтому делай, как я прошу.

Я кивнул. Хотя, откровенно говоря, не до конца понимал, что происходит — разве что в общих чертах.

С другой стороны, каким-то удивительным образом состояние Марии Михайловны передалось и мне. И я, как послушный ученик «Васильков», поднялся с кровати и пошёл обедать. Чтобы потом вернуться к жутким пыткам и невыносимой боли.

Не так я себе представлял обучение в престижном училище, ой не так…

Том 1

Глава 12

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Смерть — это ещё не конец…

Нет, не так…

Смерть — это конец!

Всегда конец!

Но настоящая жизнь на ней не заканчивается. И я, возможно, один из тех людей, кто это точно знает. Ну или у меня диссоциативное расстройство личности. Говорил я же о себе в третьем лице в детстве? А память Андрея подсказывает, что это верный признак.

А, может, в том мире, где жил Андрей, все страдающие диссоциативным расстройством просто были «спалившимися» попаданцами? Сидит в тебе такой вот «подселенец», а потом — бах! — и перехватил контроль.

Хотя батюшка в церкви, которая рядом с нашим домом, тоже на этот счёт имеет мнение. И тоже хорошо объясняет, что это там за подселенцы. И вообще, с его точки зрения, жизнь у всех одна, а другой не будет. Но речь не об этом, конечно же…

Речь о том, что ждёт нас после смерти… Ведь у Андрея в его далёком советском детстве не было воспоминаний о прошлой жизни. И никто в моём окружении ни разу ничем не выдал, что у него такие воспоминания есть. То есть я точно знаю, что мой случай — ненормальный.

Будет ли потом новая жизнь? Будет ли потом загробный мир? Или будет небытие? Мне не нравится последний вариант, но совсем от него отмахнуться не получается. Ведь что бы ни происходило между жизнью Андрея и жизнью Феди — этого моя память не сохранила. Может, там как раз и было небытие? Возможно, личность Андрея даже была бы в этом небытие окончательно стёрта, но…

А если бы моя память не хранила в себе Андрея, то у мальчика Феди была бы одна-единственная жизнь. Одна! И Федя бы умер и перестал существовать. Небытие! И даже если бы потом случилась новая жизнь — и память бы не сохранилась, и личность была бы другая.

Выходит, вариант с бесконечным перерождением и вариант с небытием — это суть одно и то же? Вот ведь гадость-то какая получается… И какой в этом смысл? Пробовать, как говорят в Бхарате, который Индия, раз за разом подняться на вершину? Но если нет обрывков памяти из прошлой жизни, то что определяет поступки человека? Звёзды? Воспитание? Черты характера? Так дайте каждому то, что нужно — и он с первой попытки на вершину заберётся.

Остаётся только батюшка… Вот он, батюшка, да, хорошо сказанул. Прожил ты, как мог, свою жизнь — ну а дальше уже расплата… Или награда… Тонизирует, дабы жить нормально, по-человечески. Так ведь? И смысл у жизни сразу появляется! В общем, не просто так христианство даже здесь по миру распространилось, ой не просто так…

Нормально я загнался, да?

А к чему я это всё? А к тому, что со вчерашней компанией я больше не дружу. Нельзя, господа, столько пить!

Четыре дня страданий! Четыре дня издевательств! Четыре дня! Я просто выпал из жизни…

Я не сломался. Причём, как я понимаю, не сломался во всех смыслах. Должен был, но… Система сломалась раньше. Последние сутки я проводил то на стуле, то на койке в лекарне. В комнату к себе даже не заглядывал.

Когда я в очередной раз открыл глаза, рядом никого не было. И только из-за двери доносились приглушённые голоса. Их было едва слышно, но стоило мне чуть напрячь слух, как я различил и слова, и кому они принадлежат.

— Я дошла до красной зоны… Я даже забралась в неё! — в голосе Марии Михайловны проскальзывали нотки отчаяния.

— Рискованно… Очень рискованно, — ответил ей Алексей Павлович. — Тело, конечно, молодое… Но чёрную зону далеко не каждый сможет выдержать.

— А если… Надо попробовать научить его стихиям! И уже через стихии ломать структуру!.. — это снова Мария.

— Учить стихиям? Второй год обучения? Да он же «теньку» только почувствовал! — ахнул Алексей Павлович.

— Он пропустил через себя тридцать тысяч капель! — в голосе Марии Михайловны послышалась всё крепнущая уверенность. — Это уже не уровень отрока! Это — кмет! Вы где-нибудь видели кмета, неспособного нормально управляться хоть с одним видом энергий?

— Их этому долго обучают, — напомнил лекарь. — А тут необученный мальчик…

— А он не успеет обучиться, если сейчас не дать ему такую возможность. Значит что? Значит, эту возможность надо дать!

— Но различать энергии… Мария Михайловна! Нужно много тренироваться!.. — снова Алексей Павлович.

— Необязательно! Если подать чистую энергию стихии, то и тренироваться не нужно! — голос Марии аж звенел от внутреннего напряжения.

С таким упрямством ей бы неприступные крепости брать… Цены бы не было, как уникальному специалисту.

— Ах вот что вы задумали! — вот и лекарь тоже удивился.

— Вы хотите сказать, что это может его убить?

— Нет… Хотя… Думаю, тридцать тысяч капель — вполне достаточно, чтобы переварить нужную стихию! — неожиданно поддержал проректора Алексей Павлович. — Но тогда нужно заниматься этим не в ваших залах!

— А где? — поинтересовалась Мария.

— Здесь, в лекарне, конечно! — отозвался Алексей Павлович.

— У вас есть подходящее место?

— Нет!.. Но сделать-то можно быстро! Пара дней, и готово! — в голосе Алексея Павловича даже прорезался энтузиазм. — Но учтите, Мария Михайловна: он должен быть согласен на проведение таких манипуляций.

— Я уговорю…

— Письменно! И только так! — отрезал лекарь.

— Хорошо! — после долгой паузы ответила Мария. — Я поговорю с ним.

Оставалось только расслабиться и ждать, когда со мной поговорят. А ещё удивляться тонкому слуху, которым я раньше никогда похвастаться не мог. Впрочем, после четырёх дней истязаний я, в принципе, ощущал себя странно…

И даже не объяснишь ведь толком, что со мной не так. Просто… Как будто в организме какие-то настройки сбились. То я отчётливо слышал тихий звук электромотора проезжающего по улице автомобиля, то один лишь только шум в ушах… То отлично видел щетинки на лапках у мухи на дальней стене, то всё вокруг начинало плыть…

Видимо, в таинственную «красную зону» и впрямь не стоило погружаться. Но меня никто не спрашивал. А я был близок к тому, чтобы взбунтоваться и потребовать объяснений. Я шёл учиться на двусердого, а вместо этого стал подопытным кроликом. И мне это не нравилось. А кому бы понравилось, а?

Я уже готов был всё высказать в лицо Марии Михайловне. И даже повернулся к ней, когда открылась дверь… Но лицо проректора напоминало восковую маску, а не лицо живого человека. В такие лица надо либо сразу серебряную пулю пускать, либо тащить на солнышко, чтобы витамин Д лучше усваивался.

— Доброе утро, Мария Михайловна, — только и выдавил из себя я. — Сейчас же утро, да?

— Сейчас одиннадцать часов утра пятого августа, — кивнула она, придирчиво в меня всматриваясь. — Пойдём!

— А… Так это… — я вспомнил, что надо бы возмутиться бесчеловечными экспериментами, но был прерван.

— Все объяснения, вопросы и прочее — потом! — развернулась на каблуках проректор. — А сейчас за мной!

И двинулась к двери, покачивая бёдрами, затянутыми в серый брючный костюм. Я закатил глаза к потолку, встал с кровати и с неохотой пошёл за ней. Хотя больше всего мечтал оказаться в своей комнате, принять душ и сменить одежду, в которой уже, как минимум, сутки провёл…

К слову, я в ней потел, трясся в судорогах и выпускал из себя энергию, как и просили. Так что от меня воняло по́том, гарью, какой-то химией… А ещё на одежде отчего-то хватало круглых, будто от пуль, дыр. И ходить в таком виде по территории «Васильков» не хотелось.

Когда мы вышли из палаты в коридор, Мария Михайловна наконец-то заметила мой наряд от-кутюр. А может, просто унюхала, но об этом как-то думать не хотелось…

В любом случае, покачав головой, она предложила:

— Может, сначала душ и переодеться, Федь?

— Да я бы с радостью, Мария Михайловна… Только у меня, боюсь, вся одежда после занятий в таком же виде… — я развёл руками.

— Сейчас тебе принесут приличный комплект! — задумавшись лишь на секунду, решила проблему проректор. — А ты пока сходи в душ здесь, в лекарском крыле. А потом сразу дуй в мой кабинет.

— Понял… Принял… — кивнул я.

— Алексей Павлович! — позвала Мария Михайловна.

— Слышал-слышал! Сейчас всё Фёдору покажу! — отозвался лекарь.

Через полчаса я вошёл в административный корпус в свежих льняных брюках, льняной же рубашке — и чуть пошатываясь. Вестибулярный аппарат у меня пока ещё сбоил. Равно как и зрение. Но лекарь заверил меня, что эти симптомы должны пройти через пару часов.

Осторожно постучавшись в кабинет, я заглянул и застал Марию Михайловну в отвратительном расположении духа. Она сидела в кресле, судорожно сжимая мягкие подлокотники, и смотрела куда-то в пустоту перед собой. Кажется, госпожа проректор вообще не заметила моего появления.

— Мария Михайловна? — позвал я.

— Что?.. А, садись! — Малая кивнула на стул для наказаний.

Ну так я его мысленно называл в прошлый раз… Просто тогда я ещё не знал, что такое настоящий стул для наказаний.

Примостившись на самый краешек, я скосил взгляд вниз и увидел под столом бутылку с янтарной жидкостью. Вслух, конечно, ничего говорить не стал. А Мария не стала оправдываться, хотя прекрасно видела мой «подстольный» взгляд.

Вместо этого она молча встала, дошла до двери и заперла дверь на замок. А затем вернулась к столу, открыв выдвижной ящик, что-то нажала внутри… И стены кабинета посерели прямо у меня на глазах.

— Ого! — оценил я.

— Защита от прослушивания, — пояснила проректор. — Федь…

Женщина на миг замялась, и я решил, что надо тоже подать голос:

— Да?

— Ты, скорее всего, ничего не знаешь о кризисах, верно? — произнесла она, глядя на меня с усталым, но всё же интересом.

— Ничего! — признался я. — Только то, что уже здесь краем уха слышал.

— Всё верно, — кивнула проректор, взяв в руки планшет, лежавший на столе. — Не знаешь, потому что… Эта информация, она закрытая. Её не рассказывают ученикам первого года обучения. Её рассказывают уже после… В общем, после первого кризиса.

— Так… Но это ведь ничего не объясняет! — сдвинув брови, заметил я.

— Верно… Сколько всего рангов у двусердых? — неожиданно задала вопрос Мария.

— Десять! — ответил я, вспомнив информацию, которую успел вычитать из учебников. — Три ранга отроков, младшие и старшие кметы, младшие и старшие бояре, младшие и старшие витязи и богатырь… Богатур!

Кляня себя на чём свет стоит, я в очередной раз обещал себе поменьше шариться в памяти Андрея. В этом мире богатыри так и остались монгольскими богатурами. Как дань памяти тому народу, что храбро сдерживал первый натиск Тьмы.

— Верно… А знаешь, как определяется, что достигнут следующий ранг? — уточнила проректор.

— Само собой, нет! — признался я. — В учебниках что-то было про объёмы пропускаемой «теньки», про…

— Всё чушь! — отмахнулась Мария Михайловна. — Ранг достигается после кризиса. И всего кризисов, как ты понимаешь, девять. Есть те, кто говорит, что первый кризис — это получение чёрного сердца. А значит, возможно, кризисов вообще десять. И тут можно найти сходства и отличия… Но не в этом суть! Каждый кризис — это скачкообразный переход духовной и физической структуры двусердого на новый ранг.

— Значит, если я могу пропускать через себя количество «теньки», как отрок второго ранга, если могу делать всё, что делает отрок второго ранга, но не прошёл кризис — то я всё ещё отрок третьего ранга, так? — уточнил я.

— Именно! — кивнула Мария Михайловна. — Единственное, что определяет переход с ранга на ранг — это кризисы. Они хорошо видны по энергетической структуре, которая у тебя есть. Да и внешне остаются отметки…

Она встала, сняла пиджак, кинув его на стол, и, повернувшись спиной, расстегнула пуговицы на рубашке до солнечного сплетения. После чего оголила правое плечо.

— Видишь? — она указала на изгиб шрама в том месте, где он поворачивал к шее.

Такой же был и у меня. Но если мой был относительно ровный, то у Марии Михайловны на изгибе было пять ответвлений, ведущих к руке. В итоге, в этом месте шрам больше напоминал спину какого-то дракона с гребнем.

— Младший боярин, так получается? — догадался я. — Каждое ответвление — пройденный кризис?

— Так, — кивнула проректор, возвращая рубашку на место и усаживаясь в кресло. — Соответственно, у богатуров таких ответвлений девять. Шесть на плече, три — на груди.

— И в чём заключаются кризисы? — спросил я. — Что в это время происходит?

— Для того, кто через этот кризис проходит, ничего. Просто ты засыпаешь. И спишь день, два, три… — Мария Михайловна застегнула пуговицы и откинулась на спинку кресла. — Во всяком случае, для тех, кто кризис прошёл, всё именно так…

— А для тех, кто не прошёл? — тихо уточнил я.

— Они не говорят правды… — ответила проректор, а затем подтолкнула в мою сторону планшет. — Тут уже одиннадцать лет хранится один ролик. Ты даже не представляешь, какие усилия мне пришлось приложить, чтобы он оказался у меня… Я такого количества бумаг за всю жизнь не подписывала… Просто посмотри…

Мария глянула на меня, а затем отвернулась к окну, сцепив руки на груди. Я взял планшет и, проведя пальцем по экрану, активировал устройство. Похоже, оно работало на древней системе управления, которую уже давным-давно сменили четыре новых версии.

А ещё на этом устройстве был всего один файл. Один-единственный. Видео. Хотя в этом мире говорили просто «ролик».

Я ткнул в файл, и проигрыватель открылся. Ещё секунд пять он «тупил», а потом наконец-то пошло видео. Судя по полосе таймера, оно длилось почти двадцать минут. И я начал просмотр, очень надеясь, что вот-вот получу ответы на наболевшие вопросы.

Съёмка велась сверху. Я почти сразу понял, что камера висит в углу комнаты, под потолком. А на видео была именно комната. Хотя правильнее было бы сказать, камера. Настоящая камера с голыми бетонными стенами и кроватью в центре.

На кровати лежал молодой человек моего возраста. Двусердый, как я понял, разглядев тёмную полосу на правой щеке. Его грудь мерно вздымалась и опускалась. Руки свободно лежали вдоль тела. На спокойном лице не было ни одной эмоции.

— Так выглядит кризис со стороны, — проговорила Мария Михайловна, даже не оборачиваясь к планшету. — Как я и говорила, человек просто спит. Сон крайне глубокий, спокойный. А в этот момент его тело и энергетическая структура меняются. Очень быстро…

В ролике ничего не происходило, но я продолжал смотреть, не отрываясь. Будто пытался разглядеть сквозь физическую оболочку те изменения, которые шли в спящем парне.

— Во время кризиса двусердых всегда помещают в карантин, — сообщила Мария Михайловна. — У нас в городе он находится в подвалах Тёмного Приказа. За дверью на посту группа быстрого реагирования в тяжёлой артефактной броне. Они заходят, когда двусердый просыпается…

Стоило проректору замолчать, как картинка изменилась. Молодой человек вздрогнул и открыл глаза. Пару секунд он смотрел в потолок, а потом медленно сел на кровати.

В этот же момент вокруг него прямо из пола выросли толстые прутья решётки. В тот же момент дверь в камеру открылась — судя по толщине, она выдержала бы даже прямое попадание из танка — и внутрь ворвался десяток ратников.

Такую броню, как у них, я видел лишь однажды. Когда неподалёку от нашей заставы образовалось гнездо отродьев. Тогда на границу прилетел отряд зачистки. И ратники, входившие в него, были именно в этих доспехах.

Выглядели они внушительно: как броня робокопа в одном из фильмов в мире Андрея. Мощные внешние щитки, полыхающие рунами. И внутренний доспех, почти чёрный. Он проявлялся в те моменты, когда бойцы двигались.

Но стоило им встать неподвижно, как их тут же покрывал сплошной энергетический щит, смазывая подробности фигур.

— При пробуждении после кризиса сразу же проводят ритуал распознавания, — тем временем просветила меня Мария. — Только так можно выявить, тёмный перед тобой или обычный двусердый…

Внутри клетки замерцал круг. Свет от него поднимался стеной, идущей вверх, к потолку. В окружности я заметил рунные письмена. Впрочем, как подсказывала память Андрея, это были не совсем руны. И даже не иероглифы. Каждая такая псевдо-руна обозначала какое-то колдовство. И, скорее всего, была целым словом.

Люди познакомились с этими письменами во время борьбы с Тьмой. В гнёздах нередко находили артефакты, которые были исписаны подобным образом. Расшифровка этих знаков и привела к тому, что появилось рунное колдовство, используемое для создания рунных артефактов.

Впрочем, ничего общего ни с иероглифами, ни с рунами саксов, эти знаки не имели. Это были довольно сложные рисунки, которые выполнялись при помощи особой техники «начертания тенькой». Больше я про это искусство ничего не знал. Но и этого было достаточно.

— Зелёный — это тёмный. Красный — двусердый, — просветила меня Мария. — Как в светофоре, но наоборот.

Рунный круг полыхнул зелёным. Камера не слишком чётко передавала цвета, но опознать было несложно. И в тот же миг парень рванул, яростно кинувшись на решётку. Рванул как телом, так и энергией.

Я с ужасом смотрел, как сминаются толстые прутья, как прямо на глазах формируется выход из клетки… Но ратники не зря ели свой хлеб. Они открыли стрельбу почти сразу, едва мигнул круг. И я не сомневался, что стреляли они даже не пулями с сердечником из хладного железа, а чем-то помощнее. Скорее всего, каким-то артефактным боезапасом.

Пули рвали тело тёмного, выбивая из него куски плоти. Из дырявого, как решето, туловища хлестала кровь. Но тёмный и не думал умирать. Вокруг него слой за слоем нарастали щиты, руки вибрировали от переполнявшей их силы, а глаза в какой-то момент налились тьмой.

И перестали быть глазами человека.

Он бился до конца. Как и любой тёмный. Он сумел выбраться из клетки, сумел кинуться на ратников — и даже убить одного из них, оторвав голову. Но силы были неравны. Скорее всего, тёмный получил слишком большой урон, когда был ещё заперт и беззащитен. И внутри его тела оказалось чересчур много хладного железа и артефактных пуль.

Я видел, как дымились его раны, как лицо кривилось от боли. Но парень не останавливался. Он орал: дико, отчаянно, яростно… Я разбирал только отдельные слова:

— Сволочи!.. Преклонитесь!.. Глупцы!.. Сила!.. Твари!.. Убью!..

А потом он упал, дёрнулся и затих.

Бойня длилась всего десять минут.

— Это ещё не конец, — тихо проговорила Мария. — Он притворялся…

Я лишь на миг скосил на неё глаза. Проректор уже сидела в обнимку с бутылкой. А я подумал, сколько же раз она пересматривала это видео, чтобы настолько хорошо его помнить, не глядя в экран.

— Вот сейчас… — прошептала Мария Михайловна.

Я снова посмотрел на экран. А там разворачивался новый акт драмы. Ратники несколько раз выстрелили в лежащее тело, но оно не подавало признаков жизни. И тогда один из них начал осторожно приближаться.

В этот самый момент тело резко выгнуло дугой. Руки и ноги искривились так, как никогда не бывает у человека. Из кистей вылезли две косы, из копчика — хвост. Тело резко увеличилось в размерах…

А через секунду перед ратниками уже возвышался жнец. Такой огромный, что практически заполнял собой всю камеру.

Впрочем, это создание всё-таки отличалось от жнеца. Совсем иная структура брони, более человечные черты — и при этом ужасающая в своей опасности грация движений. Это был только образ жнеца. За этим образом всё ещё скрывался человек… Тёмный… Тот, кто был опасней всех жнецов, вместе взятых…

Снова застучали тяжёлые пулемёты бойцов. Попадания следовали за попаданиями, но жнецу они, кажется, были ни по чём. Скалясь и рыча, он попытался прорваться к двери. Отсёк пару голов, раскидал остальных ратников и почти ушёл. Но снаружи ему навстречу вбежали три двусердых. И атаковали колдовством.

Как бы то ни было, тёмный постарался на славу… Да, он так и не убил ни одного из двусердых, но четверо ратников погибли, а ещё четверо отправились на лекарские койки. Двое оставшихся еле стояли на ногах.

Впрочем, и двусердые выглядели так, будто только что разгрузили состав с цементом.

А на залитом кровью полу лежал молодой человек с раскосыми чёрными глазами. После смерти он принял ту форму, в которой я увидел его впервые.

— Я ненавижу тёмных… — тихо проговорила Мария Михайловна, внезапно протянув мне бутылку. — Но ещё больше я ненавижу этот отбор!.. У Юры была почти идеальная структура… Но всё же не такая идеальная, как у тебя!..

Я молча положил планшет на стол… Вздохнул… Покосился на бутылку, которую Мария Михайловна держала почти у моего лица…

И, протянув руку, сделал большой глоток. Огненная жидкость обрушилась в желудок, обливая жидким пламенем ледяной комок страха, который свернулся у меня в животе. Я только сейчас почувствовал, что вспотел и продрог. Даже не заметил этого…

Второй глоток… Третий… Боль и страх отступили. Я снова мог думать, хотя обычно крепкие напитки на голодный желудок этому не способствуют.

А думать было надо…

— Кем он вам приходился? — спросил я, отдавая бутылку.

— Младший брат, — ответила Мария Михайловна. — Я воспитывала его, когда умерли родители. Мне было двадцать, ему — девять. Через десять лет я так и не накопила на проращивание. Оставалось совсем чуть-чуть набрать и… Сердце проросло само. Проросло почти идеально. Я была рядом и влила энергии. Но как внести изъяны в энергетическую структуру, не знала. Мне говорили, что ещё не всё кончено… Что бывают исключения… Я верила… На восьмом месяце обучения в Загородном училище Покровска-на-Карамысе у него начался кризис. Ну а дальше ты видел…

Малая сделала ещё один глоток, закрыла бутылку и поставила её на пол.

— В структуре должны быть изъяны… — проговорила она. — Я это узнала только потом. Когда разбиралась в вопросе… Боярские и княжеские рода знают. Знают лекари. Но молчат. До простых людей такая информация не доходит, Федя… Её можно узнать только в среде двусердых. Так что я, считай, только что пошла на должностное преступление…

— Не в первый раз, как я понимаю? — мрачно усмехнувшись, уточнил я.

— Не в первый, — кивнула Мария. — Правила я нарушаю часто… И даже с удовольствием. Мне нравится пробовать эту систему на прочность. И, откровенно говоря, она очень прочна… Пока есть, кому тебя прикрыть — ты продолжишь служить Руси и не отправишься на каторгу. А я просто пытаюсь спасти таких, как ты, оттого, чтоб вы стали тёмными. И, само собой, ты не первый такой за десять лет. Остальных спасти не удалось… Слишком мало опыта и знаний, Федь…

— И со мной, значит, не получилось? — сглотнув что-то плотное в горле, уточнил я, хотя уже знал ответ.

— Не получился один способ, попробуем другой… — открыто встретила мой взгляд Мария. — Тем не менее, на подобные дела нужно иметь твоё письменное согласие. Буду честна: ты можешь умереть в процессе.

— Или умереть во время кризиса… — я усмехнулся. — Богатейший выбор, госпожа ректор!

— Да нету никакого выбора, Федь, — ответила она, опустив голову на согнутые руки. — Выбора нет…

— Изъян всегда накладывает ограничения… Так вроде бы говорят, — вспомнил я разговор с урядником. — Ограничение по рангам…

— Ограничение по стихиям, — Мария выпрямилась и кивнула. — Ограничения по рангам, ограничения физического плана… По объёмам пропускаемой «теньки»… Старшая аристократия знает разные варианты. Мы — нет. Придётся искать на ощупь.

— Но ограничение — это плохо? — уточнил я.

— Мы все ограничены рангом «богатур», — усмехнулась Мария Михайловна. — Все без исключения. Никто не вышел за пределы этого ранга… А попытки были.

— То есть, можно расти дальше? — уточнил я из чистого любопытства.

— Нет… Я же сказала: попытки были, — повторила проректор. — Все стали тёмными…

— Но кризис… Он ведь сам приходит! — вспомнил я.

— Его на высоких рангах можно сдерживать, — пояснила Мария Михайловна. — Витязи уже могут. Богатуры тоже могут, хоть всю жизнь. Если, конечно, не случится чего-то серьёзного. Если идёт перерасход «теньки» или перенапряжение энергетической структуры… Это может привести к кризису. И тогда всё. Последний кризис длится почти месяц. За это время даже из Африки можно спящего двусердого перевезти. Во Владимире есть бункер именно на эти случаи. Царские ратники даже такого тёмного упокоят навсегда.

— И что за способ? — спросил я.

Почему спросил? Да потому что не хотел умирать. Несмотря на всю плачевность моего положения, я очень хотел жить!

Прямо-таки очень!

К этому призывало молодое тело. К этому подталкивала та часть меня, которая была Федей. И даже Андрей, которому один раз уже не повезло, всячески одобрял моё желание.

— Если мы не можем навредить твоей энергетической структуре сырой «тенькой»… — Мария осеклась и посмотрела на меня. — А мы не можем! Ёшкин кот, я пробовала все эти дни! Твоя энергетическая структура восстанавливается очень быстро. Мы просто не можем создать достаточный поток «теньки», чтобы повредить структуру и при этом не убить тебя.

— Но сам поток ещё можно увеличивать? — уточнил я.

— Ты выдержал тридцать тысяч капель «теньки» в секунду. На площадке училища можно увеличить и до ста тысяч. Но у тебя тело неподготовлено… — вздохнула Мария. — Замкнутый круг!.. Тело будет готово к таким объёмам на более высоких рангах, но для этого надо пройти кризис. А чтобы пройти кризис, нужны изъяны.

— Но есть другой путь? — с надеждой спросил я.

— Мы никогда не пробовали… Но, если рассуждать умозрительно, мы можем прогнать через тебя уже преобразованную «теньку», — пояснила Мария Михайловна. — «Теньку», уже подготовленную к тому, чтобы стать колдовством определённого вида, понимаешь? Огненную, морозную, водную… Да хоть бы и ментальную, только я в ней не очень…

— Вы не хотите привлекать никого со стороны, — догадался я.

— Не хочу… Мы сейчас собираемся творить лютейшую дичь, Федь! — Мария Михайловна вздохнула. — И вся эта дичь под мою ответственность.

— Если я умру, вы можете уже от обвинений и не отбиться! — сделал логичный вывод я, внимательно глядя на проректора.

И то, как Мария опустила глаза, подсказало — да. Скорее всего, это будет тот самый удар, который прочность системы не выдержит. В лучшем случае, Марию Михайловну отстранят. В худшем — её ждёт один из лагерей в северной части Сибири, где Русь добывает полезные минералы вахтовым способом.

Ну или до неё просто доберутся Рюриковичи, и тогда ей совсем конец… Такой вариант я не мог исключать. И Мария, похоже, тоже о нём подумала.

— Это всё неважно, Федь, — вдруг проговорила она. — Мне, если честно, осталось-то лет двадцать, в лучшем случае…

Госпожа проректор невесело усмехнулась и откинулась на спинку кресла.

— Но… Почему? — удивился я.

— Потому что пять кризисов — это мой предел! — улыбнулась она. — Поверь, это хорошо чувствуется. Если дойдёшь сам — ты поймёшь. Я знаю, что шестой кризис для меня последний… А вот остановить его приход я не смогу. Сдерживаю, насколько хватает сил. Но не смогу: ранг у меня маловат. Пообещай только, что никому не расскажешь. Это моя тайна. Хорошо? Я даже Косте не говорю…

В этот момент мне её стало жалко. А ещё я впервые взглянул на эту взбалмошную и своевольную женщину с искренним уважением. Жить так, как живёт она, зная, что это конец… Такое не каждому под силу.

Всегда легче опустить руки. Всегда проще пустить жизнь на самотёк. А она идёт дальше, как маленький танк на высоких каблучках. Возможно, её попытки спасти меня и таких же, как я — это попытка и для себя найти лечение? Не знаю. Но от этого я не буду уважать её меньше. Даже, наоборот, больше.

— Почему так нужен изъян? — решил уточнить я.

— Всё просто: чёрное сердце — это подарок Тьмы. А Тьма, Федя, подарков никому не делает. Мы…

Мария Михайловна замялась, подбирая слово. А вот у меня оно уже крутилось на языке:

— Выбраковка, — дошло до меня, наконец. — Не подходим в тёмные из-за изъяна…

— Верно суть уловил! — одобрительно кивнула Мария Михайловна. — Суть верна. Хотя, как говорят знающие люди, всё немного сложнее. Но я и сама не могу точно сказать, насколько.

— Получается, Булатов отчасти говорил правду? — усмехнулся я.

— Дмитрий Алексеевич был зажравшимся говнюком и эгоистом! — ударив кулачком по столу, отрезала Мария Михайловна. — Навёл тень на плетень. Перепугал кучу народу. Подставил издание «Байкальский еженедельник», который после этого закрыли, а всех сотрудников уволили с волчьим билетом. И всё это ради сомнительной популярности! А в результате — ни слова правды.

Мария замолчала, возмущённо пыхтя, а я ещё долго не решался задать следующий вопрос.

— А для вас такой способ подойдёт? — наконец, поинтересовался я, когда пыхтение приобрело более спокойный ритм.

— Возможно… Только объёмы «теньки» нужны такие, что лишь богатур выдаст. Или вообще круг богатуров!.. — Мария невесело улыбнулась. — Возможно, мне их даже выделят. Но сначала нужен успешный опыт. А его пока, сам догадываешься, нет.

— А с прошлыми… — я хотел сказать «подопытными», но постеснялся. — С такими, как я, пробовали способ с «тенькой», оформленной для колдовства?

— С двумя, — кивнула Мария Михайловна. — Но у них не было такой идеальной структуры, как у тебя. Ты выдержал тридцать тысяч капель в секунду. Самый сильный из тех, кто был — осилил пятнадцать тысяч. Это граница оранжевого и красного сектора для отроков третьего ранга. Мы не могли влить в них ещё больше оформленной энергии. Да и отказались они подписывать согласие… Пришлось пробовать в безопасных количествах.

— Мне казалось, что утопающий за каждую соломинку хватается… — нахмурив лоб, проговорил я. — Почему эти ребята отказались?

— Да-да… Неизлечимо больные готовы отдать всё за шанс выздоровления! — кивнула Мария Михайловна. — Только делают они это уже после того, как смирились с болезнью. Не сталкивался со стадиями принятия неизбежного?

Федя, надо сказать, не сталкивался. Не слишком в этом мире была распространена психология. А вот память Андрея выдала ответ незамедлительно:

— Отрицание, гнев, торг, депрессия и смирение…

— Нет, ты точно специально занизил себе гимназические оценки! — невзирая на ситуацию, нашла силы улыбнуться проректор. — Да, это они, Федь! Понять, что ученик не пройдёт кризис, обычно удаётся за несколько дней до наступления этого кризиса. Как правило, ученики не успевают дойти даже до стадии торга…

— Хотите сказать, что у меня кризис случится в ближайшие дни? — мои брови поползли вверх. — Но… Как?

— Идеальная энергетическая структура, чтоб её! — поморщилась Мария. — В лучшем случае, у тебя остался месяц. В худшем, дня три.

— А мы успеем попробовать ваши способы? — беспокойно заёрзал на стуле я, и даже воротник рубашки начал немного давить.

— Вот… Ты ведь должен сейчас ругаться, Федя! — хмыкнула Мария. — Ругаться и отрицать. А ты почему-то почти спокоен, не считая лёгкого налёта тревожности. Почему?

— Да я уже сдох и не хочу снова! — на автомате выдал я.

И осёкся.

Вот так и палятся на мелочах великие попаданцы… Я проболтался так нелепо и внезапно, что сам себя заткнуть не успел. К счастью, человеческий мозг любит находить рациональные объяснения всякой иррациональной фигне.

— А-а-а… Ты про этого твоего жнеца… — кивнула Мария Михайловна.

А я чудом удержался, чтобы громко не выдохнуть от облегчения:

— Ну да…

— На подготовку помещения нужны два дня, — продолжила объяснения Мария Михайловна. — А затем сразу попробуем. Ты успеешь прийти в себя, да и я отдохну. Помогу Косте… Ещё вчера обещала, но всё отменила. Так что мы успеваем.

— А если не подействует второй способ? — тихо спросил я.

В кабинете повисло тяжёлое молчание. Мария Михайловна покосилась на бутылку, но удержала себя в руках и просто сообщила:

— Если готов прогнать через себя сто тысяч капель «теньки», я и это устрою. Но почти уверена, что с оформленной у нас всё получится. Другие нагрузки на энергетическую структуру, понимаешь? Совершенно запредельные для твоего ранга. Не знаю, чем это обернётся для тебя в будущем, но… Это будущее хотя бы у тебя будет!

— Давайте согласие… — хриплым голосом попросил я. — На оба способа сразу. Я подпишу.

— А ты отчаянный! — оценила Мария Михайловна и, всё-таки откупорив бутылку, сделала большой глоток, а потом всучила её мне. — Бери, вечером можешь в комнате нажраться до потери сознания… Только смотри мне, не буянь!

В свою комнату я вернулся в состоянии… Ну, назовём это цензурно: крайнего психологического раздрая. Мир, ещё недавно казавшийся прекрасным и невероятным, повернулся ко мне другой своей стороной. Мрачной, вонючей и несимпатичной.

Память Андрея почему-то подсказывала, что оба способа не подействуют, и я умру. Почему? К сожалению, мне была доступна только память, а не заложенная в неё логика. Почему она подкидывала именно такой вывод, оставалось загадкой.

Как, впрочем, и сам факт совмещения памяти двух разных людей — в одном мозгу, одном теле и одной душе…

Но я готов был попытаться! Лучше барахтаться, чем покорно идти на бойню!

Деньги? Имущество? Свобода? Всё это лишь звук для умирающего! С собой на тот свет, или в новую жизнь, если повезёт, ничего не получится забрать. Кроме памяти да чистой совести. Так было, так есть… И так, сколько ни крутись, будет.

Наверно, когда приходит время уходить, только совесть и память удерживают людей от кровавой мести окружающему миру. Честно говоря, найдись в памяти Андрея какой-то совсем уж отвратительный в моральном плане эпизод — я бы, скорее всего, не захотел ею пользоваться.

Но какой бы дрянной ни была моя прошлая жизнь… Каким бы засранцем и мудаком ни был местами Андрей, он за свою жизнь ни разу всерьёз против совести не пошёл. Все его грешки можно было понять и простить.

Достав бутылку из выданной мне проректором сумки, я поставил её на письменный стол рядом с телефоном. Сегодня я собирался её умять. И плакать в подушку… Потому что ничего другого мне не оставалось.

Том 1

Глава 13

«Ишимский Вестник», 5 августа 2033 года.

«ВОЕННОЕ ОБОЗРЕНИЕ»

Сегодня по орде Тьмы был нанесён массированный ракетный удар в районе Чернозёмска. Более ста сорока ракет наземного базирования были выпущены по скоплениям противника на южном берегу озера Сайхан. В результате ракетного удара было уничтожено, предположительно, до ста тысяч отродьев Тьмы и не менее тысячи тёмных.

Напомним, ставка приняла решение использовать ракетное вооружение для предотвращения прорыва в районе Чёрного Иртыша, где войска Черногорского княжества понесли самые тяжёлые потери с начала нашествия, а Тьме почти удалось прорвать линию застав третьего ряда.

В настоящее время на место возможного прорыва стягиваются подкрепления из соседних княжеств. К середине августа уязвимость фронта обещают полностью устранить.

«ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ЛЮДЕЙ ВДОЛЬ ВСЕГО ФРОНТА»

По данным Полицейского Приказа, в городах и крупных населённых пунктах вдоль всей границы с Монгольской Тьмой продолжают пропадать молодые люди в возрасте от 16 до 30 лет. Глава Приказа, князь Иван Тимофеевич Скобелев, напомнил, что, к сожалению, это обычная картина во времена нашествий.

Как это уже неоднократно случалось, используя возникающий во время боевых действий беспорядок, активизируются преступные группировки, занимающиеся работорговлей.

Сотрудники Полицейского Приказа рекомендовали молодым людям, находящимся в группе риска, не передвигаться по улицам в одиночестве.

На нашей странице в сети можно посмотреть подборку видео из Чжунго, где на страну обрушился небывалый по своей силе тайфун.

Читайте также:

Сколько лет Агафье Симоновне Рюрикович? Воспоминания известных людей Руси о встречах с легендарным богатуром правящего рода.

Как взять займы, когда карманы пуст? Советы законников по оформлению займов в денежных домах страны под залог последнего имущества.

Зачем пускать дым ртом? Рассказ нашего осведомителя в Винланде о глупых и нелепых привычках местного населения.

СЕМЕНА БУНО (КОХВА) ИЗ ЖАРКОЙ АФРИКИ! НЕДОРОГО! 1000 рублей за 100 граммов! Спешите купить! Выращено под самым носом у Тьмы!

И в тот момент, когда бездна отчаяния готовилась меня поглотить, вдруг ожил мой телефон. Попсовая песенка разорвала густую похоронную тишину, окружавшую нас с бутылкой. И, вопреки развесёлому мотиву звонка, в моей душе зашевелились нехорошие предчувствия…

Мама!

Бездна отчаяния недовольно заворчала и отодвинулась подальше…

А я неожиданно понял, что не был на связи четыре дня.

Надо было, конечно, ещё до этого проверить пропущенные вызовы… Сразу, как вернулся в комнату… Но у меня голова была не тем забита. А теперь надо было решать, что делать. Брать иль не брать? Вот в чём вопрос!

Впрочем, кого я обманывал? Мама есть мама. Она всё равно дозвонится. Даже, наверно, во Тьму.

— Да, мам? Привет! — я со вздохом поднёс телефон к уху, но, к счастью, сообразил его не прижимать.

Вопль, который исторгла взволнованная родительница, с лёгкостью повредил бы мне барабанные перепонки… Обе… Навылет…

— ТЫ ГДЕ БЫЛ⁈ ТЕБЕ СОВСЕМ НЕ СТЫДНО? ДУМАЕШЬ, РАЗ СТАЛ МЕЧЕНЫМ, ТВОЯ МАМА НЕ БУДЕТ О ТЕБЕ ВОЛНОВАТЬСЯ?

— Надеялся, что не будет… — прочистив пальцем ухо, признался я. — И прекрати так кричать: я же оглохну, мам.

— Да хоть на оба уха, всё равно не слушаешься! Я себе места не находила! Ты вообще чем там занимаешься⁈ — снова возопила мама, но уже чуть потише.

Успокаивается, значит… Это хорошо. В предыдущие звонки её на куда большее «криковремя» хватало…

— Я был занят, мам! — как можно нейтральнее ответил я.

— И что у тебя там за дела? Тёмные, небось?

Хорошо, что мама не видела, как меня передёрнуло от слова «тёмные».

— … Как и у все твоей меченой братии⁈ Вот говорила я тебе, держись от них подальше! Ты не слушал! А мама плохого не посоветует! Сколько раз я просила тебя хорошо учиться?..

— Ни разу… — буркнул я, но был проигнорирован.

Монолог, который раздавался у меняв телефоне, не требовал особого вмешательства. Маме просто надо было выговориться. Тем более, мелкие наверняка уже отбыли на дачу. Вместе со своими ушами. А значит, дома осталась только София, и та всегда может сбежать в парк или к подруге.

А мне надо было серьёзно подумать, как жить дальше. Всё-таки пока ещё только утро наступило, а пить до завтрака подаренный с барского плеча Марии… Что это, кстати?

— … И я ни за что не поверю, что ты даже перезвонить не мог! Это что, так сложно, набрать меня и сказать, что с тобой всё хорошо, что руки-ноги целы? Что ты не простудился?..

О! Сакский «Uisge beatha», креплёный. Живая вода! Кучеряво живут проректоры! Сто рублей за бутылку, между прочим. А я в том состоянии, в котором пребывал у Марии Михайловны в кабинете, даже не опознал, что пью: не чувствовал вкуса и запаха.

Ну, значит, сегодня шикую.

— … Как я должна понять, что у тебя там всего хватает? Может, тебе деньги нужны, а я не знаю! Но ты же молчишь! Ты постоянно молчишь, Федя! Ты и о своих школьных проблемах молчал! Что у тебя за привычка сообщать всё только опосля⁈..

— Чтобы не выслушивать твои причитания в процессе, мам! — на автомате ответил я.

— Да ты их вообще никогда не слушаешь! Что, так сложно уделить матери пять минут⁈ Я же не чужой тебе человек! Нельзя так себя вести по отношению к той, кто тебя родила!

— Нет, мама. Несложно, — ответил я, ставя бутылку обратно. — Вот прямо сейчас и уделяю!

— Уделяет он! Да ты там в этом своём Покровске даже трубку не берёшь! А я тут совсем одна! Даже София куда-то укатила на поезде! С кем мне поговорить⁈ Совсем забросили свою мать! Как вам не стыдно-то?..

— Что?.. В смысле, София укатила на поезде? — внутри меня заскреблось недоброе предчувствие.

— Да откуда я знаю, куда она намылилась? Уже на месте, только что ей звонила! Но она же не говорит, где! Вы оба очень неблагодарные дети!..

— Мам, я тебе перезвоню! — я поспешно нажал отбой и открыл «пропущенные», игнорируя повторные вызовы матери.

Оказалось, София звонила уже дважды. В очередной раз поспешно «отбив» маму, я набрал сестру.

— Привет, пропащий. А я тебе звоню-звоню… Думала сюрприз устроить! — тут же засмеялась в трубку София. — Куда пропал-то?

— Привет! Занят был… — признался я. — Вот только освободился от дел. И даже успел пообщаться с мамой.

— О-о-о-о! Мой брат стал занятым человеком! Какая прелесть!.. — не удержалась от подколки София.

— Язва! — прокомментировал я её нападки. — И что там за сюрприз?

— Самый лучший! Я стою на станции «Покровск-на-Карамысе Центральная»! Та-дам!

София помолчала, видимо, давая мне время подобрать челюсть, и продолжила:

— И где моя автобричка, неблагодарный? Тебе же мама сегодня уже говорила, что ты неблагодарный, да?

— Ага… И про тебя тоже! Так… Ты вообще как сюда приехала? — наконец, возмутился я.

— Надо сказать, что приехать к тебе гораздо легче, чем уехать от тебя, Федь! — чрезвычайно серьёзным голосом объяснила София. — Потому что билетов сюда — миллион, а отсюда — нет ваще! Все уезжают из вашего Коромысла. Но я молодец, я нашла билет у перекупов!

— Так!.. Стой!.. Подожди!.. Дай мне пару секунд!.. — попросил я.

Итак, моя сестра умудрилась каким-то образом пробраться в город, закрытый на военное положение. Оставим за скобками, как она это сделала. Если при этом не пришлось ни с кем переспать — значит, честь семьи не пострадала, а она просто очень сообразительная девушка.

И всё-таки…

Вопрос первый: как она смогла?

Вопрос второй: куды бечь?

Вопрос третий… Вот третий вопрос и был самым важным!

— Ты насколько сюда? — тоном делового и крайне занятого человека спросил я.

Мне же через два дня проходить очередной этап смертельных испытаний, ё-моё…

— На сутки! — порадовала меня сестра — У меня временное разрешение. А его больше, чем на сутки, не дают. Так и что?.. Где тебя искать, пропащий?

— Жди меня в зале ожидания! — потребовал я. — Никуда не уходи! И одна не оставайся!

— Как там у вас всё серьёзно!.. — восхитилась сестра.

— Серьёзней некуда! — отрезал я. — Ты меня услышала? Я не шучу, кстати.

— Услышала… И долго мне тут куковать? — поинтересовалась София.

— До моего приезда! — приказал я. — Уже выехал!..

— Как говорят италийцы, арриведерчи! Звони, как подъедешь! — сестрёнка отключилась сама.

Видимо, решила не мешать мне собираться на встречу с ней-любимой.

Собственно, мне и собираться-то особо не нужно было. Одет, помыт и даже побрит… Оставалось только взять разрешение на перемещение по городу. И, как гласило объявление на дверях административного корпуса, этот вопрос можно было решить в приёмной «Васильков».

Кинув телефон в карман, я спрятал бутылку в кухонный шкафчик (прости, мой драгоценный виски, мы воссоединимся!). А затем быстро прополоскал рот, одновременно вызывая в приложении бричку, и рванул за разрешением. Что от меня слегонца пахнет виски, Софию не должно было смутить. А всё остальное решается.

Я думал, что могут возникнуть проблемы с пропуском — но тоже нет. Всего через несколько минут я уже сидел в бричке, катившей в сторону железнодорожного вокзала.

Любуясь видами города одним глазом, другим я в это время пытался искать в сети, где бы с сестрой позавтракать. А, найдя пару вариантов, сосредоточился на репетиции беззаботной и радостной улыбки. Софии знать о том, что она может вот-вот остаться без брата, вовсе необязательно. Узнает, когда останется.

Если останется.

Мимо проносились залитые солнцем улицы. Пустые улицы. Картина была не слишком жизнерадостная. Но даже в ней было много положительных моментов. Например, никто не будет пялиться на мою щёку, если мы решим с Софией прогуляться по улице. Разве что будут документы проверять то и дело — ну и что такого?

Вокзал оказался зданием века, эдак, девятнадцатого, ещё и в старорусском стиле. Выскочив из машины перед его главным входом, я сразу же набрал сестру. Пока шёл вызов, полюбовался вычурной крышей под черепицу, мощными арками главного входа и окованными железом дубовыми дверьми. Правда, окна у вокзала были огромные, хоть и стрельчатые. Но так уж сложилось: здешняя Русь тоже любила перенимать зарубежные новшества.

София не ответила, и я набрал повторно…

Предчувствие беды крепко вцепилось теперь уже в оба моих сердца. И я почти не удивился, когда сестра не ответила снова.

Вбежав в здание вокзала, я тут же наткнулся на дозор, затребовавший документы. Пока городовые сверяли базы, успел расспросить и про зал ожидания, и про то, не выходила ли из здания симпатичная девушка такой-то внешности.

— Не, такой не было, — уверенно ответил молоденький городовой, пока остальные неуверенно пожимали плечами. — Я бы запомнил, вашбродь!

— А зал ожидания — это туда! — указал мне старший смены, кивком разрешая идти дальше.

Но в зал ожидания я не дошёл. Добравшись до помещения, откуда вели выходы на перроны, остановился и внимательно осмотрелся. Параллельно ещё раз набрал сестру. Людей вокруг было мало. Пожилая пара о чём-то беседовала на скамейке в углу. Пара семей, обвешанных поклажей, торговались с носильщиком. Молодая девушка что-то покупала в вокзальной лавке под бдительным присмотром пожилой гарпии. Всё не то…

Вот! Буквально слившись с одной из колонн, стоял мужчина и со скучающим видом поигрывал ключами автомобиля. В обоих известных мне мирах были два типа таксистов. Те, которые возят клиентов, и те, кто стоят и ждут крупную рыбу.

И этот явно принадлежал ко второму типу.

Чувствуя, как утекает сквозь пальцы драгоценное время, я быстрым шагом подошёл к нему.

— Поезд из Ишима застали? — спросил я, доставая пятирублёвую монету из кармана.

Денег было жалко, если честно… Но сестра продолжала игнорировать мои звонки, а внутри буквально тревожная сирена выла.

— Ага, — протянув руку, таксист вцепился в монету пальцами, но я не отпускал.

— Девушка с поезда сошла? Светлые медовые волосы, глаза карие, нос, как у меня! — быстро перечислил я.

— Сходила, — кивнул извозчик. — От брички отказалась, купила себе газету в лавке и пошла в зал ожидания…

Мужик явно недоговаривал, но говорить больше не собирался. А я не мог даже ему пригрозить, чтобы под суд невзначай не пойти.

Пришлось расставаться с пятью рублями и доставать ещё пять.

— Что ещё видел? — потребовал я. — Теперь всё…

— К ней мужик подошёл какой-то. Что-то сказал, она обрадовалась. Он её к трактиру повёл. Это вон по тому проходу! — расщедрился на информацию извозчик. — Дальше я не видел.

— Как мужик выглядел? — спросил я.

— Лет сорок, залысина. Бежевый костюм. Нос прямой, лоб высокий. Брови, как лесопосадка между полями: густые и лохматые. Ещё пять рубликов, вашблагородь, и тебе скажу, кто он такой!.. — самодовольно заявил этот наглец.

— Держи… — времени было жалко больше, чем пяти рублей.

— Это торгаш местный, лавку держит кондитерскую. Мутный тип. Лавка вниз по улице, Привокзальная 14. Не пропустишь: там ещё на вывеске петушок на палочке! — просветил меня извозчик.

— Спасибо! — я расстался с третьей пятирублёвой монетой, и впору было задуматься, где дальше брать наличность.

Ну а подлец-извозчик, выходит, всё-таки дождался свою большую рыбу. Дневной заработок я ему обеспечил…

Но сейчас было не до раздумий о том, в каком яйце и утке этот подлец прячет свою совесть. Надо было со всех ног мчаться к трактиру.

И как я и подозревал, в заведении имелся второй выход: на улицу. Местные вообще не знают, что такое меры безопасности! Безобразие!

— Здравствуйте! Будете?.. — ко мне подскочила девушка-управляющая, но я остановил её жестом.

— Сюда зашла молодая девушка, медовые волосы, нос как у меня, глаза карие, на вид лет двадцать. С ней был мужчина. Бежевый костюм, высокий лоб, залысина, брови кустистые. Они просто вышли, не стали ничего брать?

Если честно, девушку я мог и прогнорировать. Пока бежал к ресторану, успел потянуться к чёрному сердцу, и мир для меня преобразился. Так что я отлично видел свежие следы двух человек, пересекавшие зал прямо от входа. Энергия развеивалась быстро, ещё минута — и я бы не отличил их от других следов.

Но лучше было уточнить, конечно. Что, если это не они, а совсем другая парочка?

— Да, ваше благородие! Налево ушли… — опешила от моего напора управляющая.

— Спасибо! Обязательно к вам зайду! — пообещал я, устремляясь в погоню и моля Всевышнего, чтобы не нарваться сейчас на дозор.

Выскочив под палящее солнце, я посмотрел налево и, наконец, увидел сестру. Улица уходила в этом месте вниз, к набережной, и была прямой, как стрела. Три полосы в одну сторону, три полосы в другую. И широкая пешеходная часть, огороженная высоким поребриком.

До мужчины в бежевом костюме и сестры, одетой в лёгкий голубой сарафан и соломенную шляпку, было метров восемьсот. Шли они, не торопясь. Мужчина разливался соловьём. А сестра шагала как-то… В общем, моя сестра так прямо спину никогда не держала. И походка у неё никогда не была деревянной, тем более — настолько.

Сестра у меня язва, но просто ужас какая вертихвостка. Даже если предположить невозможное — например, что кондитер ей так понравился, что она вдруг перестала отвечать на мои звонки — то сейчас она должна была шагать от такого бедра, что прямо ууух!.. А она шла, как аристократка через трущобы. Голову держала ровно, спина прямая…

В общем, неладное я почувствовал аж отсюда.

И вниз по улице рванул с такой скоростью, какой от себя не ожидал. Летел буквально! Только и успевал на лету поражаться. И тому, что почти бесшумно несусь в выданных мне в училище летних туфлях… И тому, что куда-то исчезли дозоры…

Наверно, кто-то сказал бы:

— Ну Фёдор! Ну всё же подметил! И как не догадался-то?

Но в том-то и дело, что догадки мне обычно подкидывала память Андрея. А меня в этот момент волновало только одно: что случилось с моей сестрой? А ещё я молился, чтобы догнать их с кондитером до того, как они успеют свернуть. И даже не подумал, что буду делать, когда их всё-таки настигну.

В общем, повёл себя, как настоящий девятнадцатилетний пацан.

Естественно, меня заметили! Рано или поздно это должно было произойти. Когда до кондитера и Софии мне оставалось шагов пятьдесят, он обернулся. Увидев меня, этот нехороший человек скривился, схватил сестру за руку и ломанулся в ближайший проулок.

Когда я влетел следом, то увидел, как София лежит на земле, а мужик давит ей на грудь рукой. Из-под ладони у него вырывалось что-то чёрное, похожее на дымок от горящей резины.

А я даже не додумался потянуться к чёрному сердцу.

И о другом не подумал: если мужик — обыкновенный, то я его даже тронуть пока не имею права.

В конце концов, сестра могла просто устать, прилечь, а он проверял сердцебиение — чем не отговорка, да?

Я просто пробил с ноги в голову, несильно заботясь о том, выживет урод или нет. Похоже, мужик от меня такой прыти не ожидал, потому что даже не попытался защититься. Он покатился по асфальту кубарем, а я догнал и снова ударил с ноги, но уже в печень.

У меня будто красная шторка на глаза упала: вообще не соображал, что творю…

— София! — я метнулся к сестре, которая в этот момент зашлась кашлем, пытаясь привстать с земли.

— Говнюк! — прошипел мужик, который, по моему мнению, должен был валяться пластом.

Я успел обернуться… Взглянуть в сплошные чёрные глаза… Ощутить исходившую от мужика угрозу… Конечно, кондитер только поднимался с земли, злобно тыча в мою сторону пальцем. Но, кажется, умереть я должен был ещё до того, как он утвердится на ногах.

Я застыл между мужиком и сестрой всего на миг, выбирая, что делать…

А потом метнулся обратно к мужику. Даже понимая, что не успеваю, я остро хотел помешать ему сделать то, что он собирался. Тёмный он? Преобразованная куколка? Неважно, потому что атаковал я голыми руками. А значит, шансов всё равно не было. Но, как и с Марией Михайловной, уйти я не мог, потому что сестра была прямо за мной. Мне оставалось только переть в лоб.

Я, наконец, потянулся к чёрному сердцу и увидел, как скапливается под ладонями кондитера «тенька». Увидел и понял, что не успею, потому что движение заклятия в мою сторону уже началось…

Я успел только выставить руки вперёд и заорать.

Заклятие, видевшееся мною, как вычурный узор, столкнулось с чем-то, что я выпустил из ладоней. Это была сырая энергия, рвавшаяся хлопьями к мужику и его заклятью. И, столкнувшись с узором, энергия впиталась в него, отчего узор нестерпимо, до рези в глазах, засиял темнотой, а потом — лопнул.

И мир вокруг тоже лопнул. Время будто остановилось, как в замедленной съёмке. Я успел зафиксировать летящего по воздуху себя… Удивлённого, но тоже летящего кондитера… Катящуюся по асфальту сестру… И два мусорных контейнера…

Тоже летящих… И раскидывающих во все стороны бумажные пакеты с мусором…

А ещё Костю — а он что тут делает?..

Марию Михайловну за его спиной…

Урядника со знакомыми городовыми, столпившихся у входа в переулок с оружием в руках…

Брызнувшие стёкла стрельчатых окон, выводивших в переулок…

Жизнерадостное голубое небо…

Белые барашки облаков…

Асфальт…

Небо с облаками…

Асфальт…

Небо…

Мусор…

Удар об стену…

Я попытался сгруппироваться…

Удар об асфальт…

То ли помогло то, что я сгруппировался, то ли просто повезло, но я даже ничего не сломал. Мою тушку протащило по земле, снова несколько раз показав мне небо и асфальт… А потом инерция движения закончилась, и я на секунду замер, пытаясь прийти в себя.

Хлопки выстрелов били по ушам. Выл кондитер, в которого, видимо, и попадали пули. А я, пересиливая себя, встал на четвереньки и поспешил к сестре. Прямо вот так, на четвереньках.

— Федя! — меня развернуло, и я уставился на Марию Михайловну, за которой появился Костя:

— А я тебе говорил, купи ствол! — заявил он.

— Федя, ты в порядке⁈ — Мария Михайловна чуть отстранилась, осматривая меня с ног до головы.

— Вроде живой же! — мелькнул на заднем плане урядник.

— Ты зачем в это влез⁈ — возмутился Костя, чуть тряхнув меня за плечо.

— София… — вспомнил я и повернулся к сестре, на которой уже склонились два городовых. — Сестрёнка…

Я вырвался и снова драпанул к ней.

— Федя, только не сейчас!!! — взвыла за спиной госпожа проректор.

Я ещё успел подумать: «А что не сейчас?». А через секунду понял, что не чувствую своего тела. Вот совсем. Хотя оно ещё двигалось, и глаза вроде были открыты, но…

Сознание уплывало. Его несло… Как на тройке с бубенцами!.. Эх, тройка! Птица-тройка, кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи…

«Почему из памяти Андрея вечно лезет всякая дичь?» — подумал я, глядя на медленно, но неотвратимо приближающийся к моему лицу асфальт.

Том 1

Интерлюдия II

— Нет! Нет… Только не сейчас… — Мария Михайловна бухнулась на колени рядом с учеником. — Только не сейчас…

— Маша, да что с тобой?.. — Костя обхватил её за плечи, чтобы поднять с земли, но, увидев льющиеся из глаз слёзы, сразу смутился и убрал руки.

— Мы же не успели… Не успели сломать… — тихо прошептала Мария Михайловна, спрятав лицо в ладонях. — Мы не успели… Два дня…

Урядник присел рядом с Фёдором, прощупал пульс, сощурился… И, тяжело вздохнув, глянул на Костю:

— Константин Петрович, это кризис… Перенапрягся парень…

— Не успели… Два дня надо было… — прошептала Мария Михайловна.

— Так… Что с девочкой? — строго прокашлялся Костя, посмотрев на городовых.

— Константин Петрович, ничего непонятно! — старший городовой Смолянинов оторвался от осмотра лежащей девушки и развёл руками. — То ли подсадил, то ли не подсадил…

— Да что там неясного-то может быть⁈ — возмутился Костя. — Где этот… Как его… Сладкий петушок⁈

— Сдох, вашбродь! — бодро отозвались из конца переулка.

— Два дня… — прошептала снизу Мария.

— Да как сдох-то⁈ Мы ж его обычными пулями!!! — Костя вцепился в волосы и уставился на городовых, возившихся с трупом кондитера.

— Так сырой «тенькой» накрыло! — отозвался второй старший городовой Филимонов. — Парень на двадцать килокапель саданул. Тут бы и я сдох!

— Маша! Что он вообще тут делал⁈ — взвыл Костя, уставившись на проректора. — Зачем он… Маша!..

— Я не знаю… — Мария Михайловна стремительно приходила в себя. — К Феде сестра приехала… Он пропуск взял… Мне Лиза звонила и предупредила…

Они с Костей посмотрели на лежащую девчонку одновременно. Но силы задать вопрос нашлись только у следователя:

— Смолянинов! Личность установили?

— Так точно… Седова София Андреевна, вашбродь, — отрапортовал старший городовой.

— А-а-а-а-а! — нервы у Кости были не железные, и, сделав шаг к лежащему на боку мусорному баку, он от души его пнул. — Да что ж за день-то такой? Одного в кризис раньше времени вогнали, другую вообще…

Сделав паузу, он лично подошёл к лежащей девочке и прищурился.

— А другую почти куколкой сделали… — выдохнул он.

— Как это, Константин Петрович? — удивился урядник. — Либо сделали, либо нет.

— А вот так! — мрачно объяснил Константин. — Росток есть… А будет ли она преображаться…

— Вызывайте возок, — тихо подала голос Мария Михайловна, вытерев слёзы. — Два возка…

— Зачем два, Мария Михайловна⁈ — снова удивился урядник.

— Обоих в камеры, — резко проговорила проректор. — Её на обособление, Федю — под… Надзор…

Голос у женщины на последнем слове дрогнул. Старший городовой вытащил рацию и принялся за дело:

— Вызов. Красный. Привокзальная 14 тире 16. Два возка. Цель первая. Обычная… Седова София Андреевна… Подозрение на куколку… Обособление… Двусердый… Как полное имя?

— Филимонов, ты дебил? — спросил Костя. — Седов Фёдор Андреевич он!

— Седов Фёдор Андреевич… — поспешно продиктовал старший городовой. — Кризис… Под надзор… Кто со стороны училища ответственный, Мария Михайловна?

— Я, Малая Мария Михайловна… — мёртвым голосом подтвердила проректор.

— Маш! — попытался было прервать её Костя, но быстро сник под тяжёлым взглядом и бросил Филимонову: — С телом тоже разберись. Знаешь сам, что делать…

Чуть пошатываясь на каблуках, Мария вышла из темноты переулка на светлую Привокзальную. И уселась прямо на поребрик, спиной к проезжей части. Несколько секунд она заторможено смотрела в пустоту перед собой, лишь изредка моргая. А затем облокотилась руками о колени и, обхватив пальцами лоб, тихо застонала.

Рядом сел Костя, наплевав на чистоту костюма. Он подумал о том, что иногда несчастные пять минут решают очень многое. На эти пять минут они опоздали по следу. Когда вошли в кондитерскую лавку, владелец как раз отошёл, и только наёмный работник суетился в торговом зале. Устроили засаду, называется…

Пять минут и две махом сломанные судьбы. И надо было проклятому кондитеру выбрать своей целью именно сестру Фёдора? Почему так получилось-то?

И почему Фёдя выплеснул такую прорву «теньки», какой не бывает у отроков третьего ранга? Какая роковая цепочка случайностей привела к такому результату?

— Я с тобой поеду, — проговорил Костя.

— Не надо… — Маша покачала головой. — Тебе работать надо…

— Да хватит уже спорить! — буркнул мужчина почти беззлобно. — Поеду, и не спорь… Без тебя всё равно мы тут не справимся.

Ниже по улице из-за поворота, воя сиренами и бросая на стены синие блики проблесковых маяков, вырулили два возка с кошками на бортах. От здания Тёмного Приказа до места происшествия было совсем недалеко.

— Константин Петрович, проверили квартиры, где стекла повыбило: жильцов нет! — доложил урядник.

— Ну хоть что-то сегодня не через жопу! — кивнул Костя. — Спасибо!

— Рад стараться! Да не переживайте вы так, Мария Михайловна. Фёдор — парень серьёзный, не сплохует! — урядник, прошедший всего два кризиса и достигший своего потолка, просто не понимал, в чём беда.

Вот и пытался, как умел, утешить расстроенную женщину.

— Спасибо… Надеюсь… — Маша нашла в себе силы кивнуть и благодарно улыбнуться.

А Костя подумал, каких усилий ей стоило не сорваться в этот момент. Он бы не смог. Наорал бы, а потом стыдился бы этой осечки.

— Виктор Леонидыч! — Костя привлёк внимание урядника. — Я поеду с Марией. И постарайтесь до конца дня выяснить, как обычная гражданская попала в город, закрытый на военное положение.

— Так точно, Константин Петрович… Сделаем в лучшем виде!

— Ну всё, иди тогда… — кивнул Константин, поднимаясь с земли навстречу возкам, как называли в народе маленькие автомобили автобусного типа.

Всё то время, пока Фёдора и его сестру грузили, пока ехали до Тёмного Приказа, пока ждали в приёмной — Мария молчала. Лишь благодарно кивнула девочке, притащившей им стаканчики с чаем.

Но, когда их позвали в комнатушку врачей, внутрь вошла уверенная в себе, собранная и готовая к любым неприятностям проректор Мария Михайловна. И Костя не мог не любоваться этой женщиной.

— Добрый день, господа! — бодро поздоровалась Мария, закрывая за собой дверь в комнату, защищённую от «теньки» и набитую аппаратурой.

Лишь крохи энергии внутри самой комнаты могли помешать проходящим здесь исследованиям. Мерно пиликали графики, жужжали лопастями вентиляторы в серверной. Старый мужчина и два его молодых помощника вежливо кивнули.

— Добры день, Маш! — старый улыбнулся. — Не думал, что так скоро тебя увижу.

— Нашествие внесло свои правки, Владимир Евсеньевич, — Мария грустно улыбнулась.

— Что делать, Маша… Что делать… — вздохнул тот. — Значит, у нас два объекта, да? Оба Седовы… Родственники?

— Брат и сестра, — кивнула Мария. — Брат двусердый, а сестру пытались сделать куколкой.

— Но, слава Богу, что-то пошло не так… — буркнул Константин.

— А-а-а-а! — только заметил его Владимир Евсеньевич. — Константин Петрович, рад вас видеть! Вы пока устраивайтесь оба за столом, а я чайничек поставлю.

Костя посмотрел вслед старику и подумал, что это не то место, где хочется, чтоб тебя радушно принимали и ждали в гости. Грустное место для двусердых, плохое… Но врачи в этом были не виноваты. Они лишь занимались научными изысканиями. Ну и старательно помогали Тёмному Приказу по мере сил.

На стене, рядом со столом, где врачи пили чай и иногда работали, висели экраны, на которые транслировалось изображение из шести комнат обособления. Костя довольно быстро нашел те из них, где показывали Фёдора и его сестру.

Над Софией сейчас суетились лекари и один из врачей. Вся эта компания пыталась определить, в какой стадии прервано формирование куколки, и можно ли выпускать девушку из обособления. Или, как модно было сейчас называть, из карантина.

Фёдор просто спал. И рядом никого не было. А на терминале поблизости выводились графики его жизненной и энергетической активности. Кризис начинал входить в острую стадию. Графики плясали, энергетическая структура менялась. И даже Константин понимал: всё идёт по плохому сценарию…

Он видел такое не раз и не два. Энергетическая структура, повторявшая контуры человеческого тела, медленно наливалась красным. И это был не ритуальный круг символов Тьмы, а человеческая аппаратура. Значит, Фёдор становился тёмным. И обратного пути у этого процесса не было.

Опытный менталист мог бы, конечно, «протащить» мальчишку через кризис, удержав на стороне людей… Но затем ещё полгода-год структура была бы настолько нестабильной, что любое давление Тьмы переметнуло бы парня на её сторону. Так что подобная помощь была законодательно запрещена. Любое вмешательство в кризис каралось пожизненной каторгой в Сибири.

Правда, Константин, в отличие от Марии, знал: древние аристократические рода, если с проращиванием чёрного сердца что-то пошло не так, «протаскивают» своих отпрысков через такие кризисы. Лишь бы дотянуть молодняк до витязя. И да, речь не обо всех аристократах, а о тех родах, которые могли позволить себе личные камеры обособления, ратников в артефактной броне и вассальных менталистов.

И царь, само собой, об этом догадывался. Но пока факты нарушений не выплывали наружу, все закрывали глаза.

Руси требовались сильные двусердые, а не очередные бояре. И если род готов был рисковать и взращивать таковых, то власть не возражала на минутку отвернуться.

Федя был обычным. Да, потомком Седовых, но род-то давно угас. Прадедушка и прабабушка Фёдора были последними аристократами в фамильном древе… А значит, некому было его спрятать и продержать год в карантине.

— Мда… Мария, боюсь, не получилось… — грустно вздохнул Владимир Евсеньевич, едва только бросив взгляд на экраны.

— Вижу, — глухо согласилась Мария.

Запиликал телефон Константина. Он посмотрел на контакт и ответил:

— Слушаю вас, Виктор Леонидович! Удалось что-то выяснить?

— Да, Константин Петрович! Ей выписали суточный пропуск через ставку княжества! — бодро отчитался урядник.

— Через ставку? — не поверил Константин. — Серьёзно?

— Серьёзней некуда! Мы пробили: всё чисто. Более того, подписано самим Безумковым! И в приёмной у него подтвердили, — сообщила трубка.

— А-а-ахренеть! — удивлённо выдохнул Костя. — Но как?..

— Без понятия, Константин Петрович! Они перед нами не отчитываются! — не удержался от ехидства урядник.

— Что там? — оживившись, подняла взгляд Маша.

— Одну секунду, Виктор Ленидович! — Костя оторвался от трубки. — У девочки был суточный пропуск. Подписан самим Безумковым. Как она его уговорила?.. Да как её вообще к нему пустили?

— О Господи! Мужчины! — Мария закатила глаза и кивнула на экран, где показывали Софию. — Ты на неё посмотри, давай! Что видишь?

— Симпатичную молодую девочку… — пожал плечами Константин.

— А я вижу красивую девушку с медовым цветом волос и паршивым характером! И вот как в такую какому-нибудь бедолаге не влюбиться-то? — Мария хмыкнула. — Она учится?

— Виктор Леонидович, София учится где-то? — поинтересовался Костя.

— Да, в Ишимском Царском Пандидактионе на специальности «экономика», — ответил в трубку урядник.

А Костя кивнул Марии.

— Проверьте её год обучения, или старше на той же специальности! — фыркнула проректор. — Наверняка там родственники Безумкова!

— Виктор Леонидович, запросите списки учащихся на её специальности из пандидактиона. Проверьте, нет ли родственников Безумкова! — попросил Костя.

— Так не надо проверять! Я сам помню: в прошлом году брат жены его племянника поступал на экономику, — сразу же ответил урядник. — Ещё скандал был, помните, что он сам не сказал, чей родственник, а ему две ошибки на вступительных вписали? Потом ещё головы в Образовательном Приказе полетели…

— Дело раскрыто! — Мария выпрямилась и щёлкнула пальцами.

— Всё, отбой, Виктор Леонидович. Мария нас уделала! — посмеялся Костя.

— Ну как всегда! — шутливо протянул урядник. — Как там?

— Так себе… — сразу помрачнев, не стал вдаваться в подробности Костя. — Ладно, держите в курсе. И опросите работников кондитерской.

— Уже допрашиваем, Константин Петрович. Как буду результаты, я скажу! Всего хорошего!

— И вам… — Костя нажал отбой.

— Не получилось опять поломать? Да, Маша? — покосившись на мониторы Фёдора, с сочувствием покачал головой Владимир Евсеньевич.

— Да мы и не успели всё до конца… — горько вздохнула Мария. — Прокачали через него «теньку»… Хотели попробовать, как вы предлагали… И согласие он дал. А тут вот…

— Да, жаль парня… — Владимир Евсеньевич присел на стул, а потом хлопнул себя по лбу. — Боже мой! Забыл… Чайник-то уже вскипел, небось.

— Я вам помогу! — Мария решительно встала со стула.

А Костя остался, понимая: она хочет что-то обсудить со стариком без лишних ушей. И ему, конечно, было обидно быть лишними ушами, но… Всё-таки он признавал за Марией Михайловной право на собственные тайны.

Заскучав, он невольно кинул взгляд на показания Фёдора и, вместо того, чтоб поморщиться — внезапно нахмурился.

Энергетическая структура никак не могла позеленеть. Часть линий становилась зелёной, часть — оставалась красной, а затем они снова меняли цвет.

Такого на памяти Константина ещё не было.

Вот и молодой врач, помощник Владимира Евсеньевича, обеспокоенно уставился на экран. Структура мигала, как сломанный светофор на перекрёстке. Графики бились в крайние значения. Происходило что-то странное. Вот только никто не понимал, что…

А потом структура взяла и разделилась! Одна фигура, зелёная, сместилась в сторону, а красная оказалась будто бы за ней. И тут уже не надо было рыться в справочниках: в ход кризиса кто-то вмешался.

— Владимир Евсеньевич! У нас тут вмешательство в кризис! — нервно крикнул молодой.

С маленькой кухни раздался грохот, а потом оттуда выскочили старый врач и Мария. Бросив короткий взгляд на показания, Владимир Евсеньевич тут же начал раздавать приказы:

— Проверьте целостность структуры защиты. Проверьте сферу отрицания! — он подхватил трубку висящего на стене старого телефона и заорал, не набирая номера: — У нас вмешательство в кризис! Пришлите двусердых в третью камеру обособления! Проверьте защиты!

— Всё чисто! — отозвался один из помощников. — Структура защиты не нарушена. Сфера отрицания работает. Ни попыток взлома, ни попыток вскрытия.

— И никого в пределах камеры нет, кроме ратников! — подтвердил второй врач. — Ментальное взаимодействие не обнаружено. Всплесков «теньки» не зафикисровано.

На экране было видно, как дверь в камеру Феди открылась, и на пороге возникли двое двусердых в чёрных костюмах и с именными карточками на груди. Они быстро обошли всю камеру, затем вышли и закрыли дверь.

— Они тоже ничего не нашли… — растерянно заметил Константин. — И система ваша молчит, Владимир Евсеньевич. Она же при вмешательстве реветь начинает, так?

— Да, так…

Телефон на стене тренькнул. Подняв трубку, Владимир Евсеньевич выслушал и коротко бросил: «Спасибо».

Повесив трубку, он задумчиво посмотрел на экран:

— Не нашли…

— И что это значит? — кусая губы, уточнила Мария Михайловна.

— А то и значит… — Владимир Евсеньевич задумался.

— Но ведь чёткая картина вмешательства! — возмутился молодой врач.

— Картина чёткая, а вмешательства нет! — отрезал Владимир Евсеньевич. — Когда это началось?

— Минуты три-четыре назад… Заскакали показатели, перерождение структуры стало нестабильным, а потом — вот… — развёл руками молодой помощник.

— Вторая структура, которая зелёная… Она туда как бы подселилась? Появилась сама по себе? — уточнил Владимир Евсеньевич.

— Я видел этот момент, — признался Константин. — Нет, вторая структура вышла из первой.

— Значит, не внешнее вмешательство, — ответил Владимир Евсеньевич. — Значит, это что-то внутреннее…

— Но что? — тихо спросила Мария Михайловна.

— Скажите, а у Седова никогда не фиксировалась диссоциативное расстройство личности? Я слышал, были похожие случаи с этим нарушением психики. Только я вам так скажу… Если это оно, значит, ему всё равно конец! Проснётся овощ!

— А если не оно? — осторожно спросил молодой врач.

— А если не оно, то у нас в журнале наблюдения уже должна быть описана полная картина! — сказал Владимир Евсеньевич, и глаза его алчно блеснули. — И, считайте, царская премия за научные достижения у нас в кармане!..

Том 1

Глава 14

Тело было однозначно моё.

Ну или моё, но такое, каким оно было года три-четыре назад.

А значит, внутри этого тела определённо должен был сидеть я. И управлять им — тоже я.

Но вот незадача: я только сидел внутри. А управлял телом кто-то другой. И мысли у этого другого были тупые-тупые…

«Где это я?»

«Странное место»

«Хочу домой…»

Я, который не совсем я, осмотрелся по сторонам. До этого аж целых пять минут стоял и пялился на кусок полуразрушенной стены, а тут, наконец, сподобился оглядеться…

Я и тот, кто управлял моим телом, находились в руинах какого-то города. Некогда красивого, между прочим, но сейчас пребывавшего в разрухе. Почти везде крыши провалились внутрь, стены были покрыты трещинами, а местами в них зияли дыры.

А ещё эти здания выглядели не очень современно — во всяком случае, на первый взгляд. В двадцать первом веке даже в Федином мире не принято было слишком уж заниматься украшательством. Скорее уж, всё чаще попадались новостройки с минималистичным дизайном. А тут даже сквозь мусор и паутину трещин проглядывала былая красота.

Кто бы ни строил этот город, или поселение, или комплекс — понять, где же я нахожусь, было невозможно, потому что водитель моего тела этим не озаботился — строил он его так, чтобы всё выглядело богато и нарядно.

«Холодно-то как! — долетали до меня обрывки чужих мыслей. — Но красиво!».

Или мысли были не чужие? Я ведь тоже думал о красоте города. И тоже испытывал холод.

А ещё в городе не было растений. Вот вообще. Хотя места под посадку явно имелись: клумбы, земля с гнилыми обрубками пней. Но жизнь в городе умерла давно и, похоже, надолго.

«Интересно, почему здесь ничего не растёт?»

Вот, о чём я и говорил: неизвестный гад, захвативший моё тело, и думал со мной практически в унисон.

Хотелось покричать, но я подумал, что лучше бы такая мысль не приходила в голову тому, кто управляет телом. Всё-таки место незнакомое, и мало ли что тут опасного водится?

К слову, я отлично помнил, что совсем недавно бежал за Софией, а потом дрался с кондитером. А значит, чисто логически никак не мог оказаться в этих руинах.

Но тот, кто управлял моим телом, всего этого не помнил. Хуже того, он даже не задавался вопросом, как перенёсся из Покровска-на-Карамысе в неизвестные руины. Тот, кто управлял телом, вообще ничего не понимал, пребывая в дичайшей растерянности.

И тут мне в голову пришла одна мысль… Конечно, она звучала бредово, зато объясняла все странности с каким-то идиотом в моём теле. Что если я сейчас подглядывал за оригинальным Федей? Ну а что? Мы думали одинаково, действовали одинаково… Хотя, если честно, тупил он совершенно безбожно — ну нельзя так!..

— Эй! Есть тут кто-нибудь? — всё-таки крикнул Федя, а я выдал себе мысленный фейспалм.

Ему опять пришла в голову та же мысль, что и мне, но… В отличие от меня, он утруждать себя соображениями безопасности не стал. Не, ну а чо? Захотел поорать — и поорал. Я попытался хоть как-то достучаться до него: громко думал, выразительно покашливал, орал в полный голос внутри его башки, чтобы заставить его услышать меня и замолчать…

Нет, бесполезно.

— Э-ге-гей! Люди!!! — Федя драл глотку самозабвенно, не считаясь с возможными последствиями.

А мне оставалось только испытывать за него, как это называлось в мире Андрея, испанский стыд. Вроде тупит он, а стыдно — мне. Не знаю, кстати, почему стыд назывался испанским, но у меня есть оправдание: этого не знал и сам Андрей.

Слушая вопли молодого идиота, я решил, раз уж всё равно делать больше нечего, обдумать свою теорию. И мысленно зацепился как раз за молодость тела! Примерно в этом возрасте я, наконец, определился, кто я есть, категорически отринув и Андрея, и Федю. Что если Федя, которым я был до того, так и застыл тогда, перестав развиваться как личность?

И тогда получалось, что я нахожусь… Да нигде! Этого места не существует! Я потерял сознание и сейчас где-то валяюсь без чувств. Ну а Федя грустно обшаривает руины моей больной фантазии. И орёт, потерявшись в них, как оглашенный.

Теория была шита из белых пятен и белыми нитками. Но что ещё мне оставалось делать, когда я был в состоянии только смотреть? Сам Федя не спешил подкинуть мне новой информации для размышлений. Он разглядывал близлежащие дома, взывая к неизвестным людям и почему-то искренне веря в то, что они обязательно будут хорошими.

«Ладно… Это полезно… — подумал я. — Смотри, каким придурком ты был без памяти Андрея!».

А Федя наконец-то устал вопить и снова начал крутить башкой. Да, давай! Вот сюда, левее! Как жаль, что ты меня не слышишь… Ага, есть!.. Бинго!

Итак, я узнал, где мы находились.

Это была широкая улица, которая вела к огромному зданию, возвышавшемуся над руинами где-то в полукилометре от нас. И, пожалуй, это было единственное здание в зоне видимости, сохранившее крышу. Огромный купол каким-то чудом держался на месте, и даже позолота с него далеко не везде слезла.

Будь моя воля, я бы подумал немного — и в жизни туда не пошёл. Подозрительное какое-то местечко… Но моей воли тут не было, и Федя уверенно двинулся туда, где прямо-таки большими буквами было написано: «Не надо сюда ходить, идиот!».

Ну а мне оставалось лишь идти вместе с Федей, время от времени предпринимая попытки вернуть контроль над телом.

Тщетные попытки.

Тишина вокруг просто завораживала. Единственный звук, который раздавался в этих руинах — громкие шаги Феди. И ему бы топать потише, но разве же этому прекраснодушному идиоту могло такое прийти в голову? Нет, конечно. Шёл по улице, как в родном Ишиме, блин…

Хорошо ещё, по сторонам глазел. Ну а я вместе с ним, не теряя бдительности. Близкое небо было затянуто низким облачным покровом. Погода стояла почти безветренная, но облака над головой двигались довольно быстро. Жаль, плотность у них была такая, что, где находится солнце, я так и не определил. И даже светящееся пятно, на него намекающее, не удалось рассмотреть.

Зато по дороге мне удалось подметить, что все дома, стоявшие вокруг, стали жертвой не людей, а времени. То есть город, даже если он был плодом моей фантазии, не был уничтожен врагами. Его просто покинули, а каменные постройки обветшали и разрушились.

Дома, к слову, были довольно высокие. Некоторые возносились к небу метров на пятнадцать. Это если не считать отсутствующих крыш. И если судить по использованным материалам — а, в основном, это был кирпич — возведение такого дома требовало немалых затрат.

Почему-то в тот момент я был уверен, что нужно как можно больше понять про этот город и его историю. Это было важно, даже если он всего лишь плод моей фантазии. Но почему именно, ответить я не мог. Ну просто такое вот внутреннее ощущение…

А Федя тем временем добрался до здания с куполом и начал его осматривать. Сначала обошёл по кругу, разглядывая стены и тёмные провалы окон… Затем остановился перед входом… А я мысленно возопил, требуя от него вспомнить, что нельзя заходить в старые здания. Иначе на голову может прилететь какой-нибудь твёрдый и тяжёлый сюрприз.

А в голове я, между прочим…

Но, само собой, Федя и не думал откладывать изучение столь внушительной местной достопримечательности только потому, что где-то умные люди написали пару инструкций по безопасности. Правда, сразу соваться в тёмный провал высоких дверей он всё же не стал.

«Темно и страшно. Может быть, поискать какое-нибудь освещение?»

Федя огляделся, но ничего подходящего не нашёл. Затем принялся хлопать по льняной рубашке и брюкам в поисках источника света. И, само собой, опять-таки ничего не нашёл. Это в моих брюках был телефон. А в его карманах — пусто, и фига с маслом.

Постояв ещё с минуту и поуговаривав себя не бояться — в самом деле, ну что такого страшного в том, чтобы сунуться в незнакомом месте в тёмное незнакомое здание⁈ — он всё-таки двинулся к дверям.

Вопреки всем опасениям, внутри не было совсем уж кромешной тьмы. Через многочисленные прорехи в стенах сюда всё-таки проникал свет. И даже такого тусклого освещения хватало, чтобы подмечать подробности.

Здание было чем-то вроде античного храма. Когда-то давно, само собой. Больше всего оно напоминало римский пантеон. В огромном круглом помещении было пусто и тихо. Вдоль всей окружности стен стояли постаменты, на которых виднелись остатки скульптур — а точнее, их ноги. Ну а рядом с каждым постаментом лежали кучи камней.

Какой-то вандал прошёл по всем внутренним помещениям, безжалостно разрушив изваяния богов и барельефы на стенах. Этот акт агрессии пережила только статуя в противоположном конце зала.

Впрочем, возможно, эту статую поставили позже. Тем более, стена храма перед ней была разрушена, а за ней виднелась скальная поверхность. И этой скале зияло ромбовидное отверстие куда-то ведущего прохода.

А статуя стояла прямо в нём!

Вот что подумает здравомыслящий человек, столкнувшись с подобным? Как минимум, что пора валить отсюда как можно быстрее. И, желательно, спиной вперёд, чтобы видеть, что происходит в зале в момент его ухода.

Но где здравомыслие, а где шестнадцать лет? Федя прямым ходом попёр к провалу, даже не глядя наверх. А ведь там, на секундочку, древний купол, который может обвалиться в самый ненужный момент!

«Какая необычная… Красивая!..»

Мысли Феди я понять мог. Высеченная из камня дама и вправду была красива, но той роковой красотой, которая не даёт жизнь, а убивает. Во всяком случае, память Андрея подсказывала, что добра от таких дамочек ждать не стоит. Они не умеют быть милыми и заботливыми, они не будут готовить на кухне ужин для двоих, они не обнимут тебя, отпуская на службу. Плоский живот никогда не округлится беременностью, а тяжёлая грудь не наполнится молоком.

А если это всё же случится, такая женщина станет глубоко несчастна. Её внешность — это её оружие. Этим оружием она сражает мужские сердца, чтобы с побеждённых неудачников взять контрибуцию — власть, положение в обществе, деньги. В своём доме такая женщина будет устраивать приёмы, на которые придут её друзья-декаденты, и там не будет места семейным ценностям и тихой жизни.

И тебе там места не будет. Особенно если ты имел глупость ей поверить.

Короче, от таких женщин надо бежать…

Если ты, конечно, не пубертатный шестнадцатилетний мальчик. Такой не убежит. Такой с радостью вляпается в сети и будет счастливо повизгивать, пока его заживо жрут.

Вот и Федя, как завороженный, разглядывал статую женщины… И подходил к ней всё ближе и ближе.

«Нельзя её трогать… Нельзя… — умные мысли иногда приходили в глупую голову Феди, но я видел, как его непреодолимо тянет к каменной красавице. — Надо отойти…».

И даже на кусок камня у этого озабоченного придурка кровь к чреслам прихлынула! От очередного приступа испанского стыда меня спасло лишь одно…

То, что начался весь тот ужас, который любой здравомыслящий человек на месте Феди предположил бы, ещё стоя у входа.

Статуя вдруг пошевелилась… Её то ли хитон, то ли очень свободное платье зашелестело, как настоящая ткань, а серые глаза оценивающе уставились на пришельца. Из темноты вынырнула рука с сигаретой и мундштуком, приблизившись к прекрасному лицу. Женщина затянулась и задумчиво посмотрела на Федю, скрестив две других руки на пышной груди.

— А ты молод, — заметила статуя. — Я думала, ты будешь постарше…

Федя, наконец, испугался и отпрянул. И от чёрного провала, и от той, что стояла на его пороге.

— Ну что ты! — женщина улыбнулась. — Не надо бояться…

С каждой секундой, с каждым мгновением, с каждым её движением — она становилась всё более и более живой. Струились по плечам серые волосы, вздымалась при дыхании грудь. Из темноты вдруг показалась ещё одна серая рука с гребнем, который начал поправлять ей причёску.

А бывшая статуя протянула к Феде ладонь и глубоким бархатным голосом произнесла:

— Я совсем не страшная, Федя… Иди ко мне…

— Спасибо, что-то нет желания! — признался Федя, отступая ещё на шаг.

— Ах, и это мужчины⁈ — женщина чуть запрокинула голову, и ещё одна серая рука, показавшись из темноты, придержала ей затылок.

Возникало ощущение, что статуя сама манерно коснулась головы, но её-то руки были на виду! Тут даже дебил бы давно понял: дело нечисто, и надо бежать. Но Федя застыл и не двигался ни на шаг! Он, будто заворожённый, смотрел, как ещё одна рука прошлась по тяжёлой женской груди, чуть сжав её, отчего статуя томно выдохнула, приоткрыв серые губы…

А рука спустилась ей на серый живот, ниже, ниже… Сквозь ткань прошлась по изгибу бедра, огладила стройную ногу и снова скрылась во тьме…

— Нравится? — спросила женщина, посмотрев на Федю.

Тот не ответил, только сглотнул. Но я-то хоть и не мог управлять телом, всё отлично чувствовал. Парень поплыл головой и стал твёрд совсем другим местом. И понять я его, конечно, мог… Ожившая статуя была прекрасна той распутной и страшной красотой, которой очень тяжело противостоять. Но голову-то зачем с концами терять?

Уже своей левой рукой статуя сжала грудь, а правой скользнула по животу и забралась под платье, принявшись оглаживать себя там. При этом она тяжело дышала, кусала губу и, не отрываясь, смотрела на Федю, которого трясло, как в лихорадке.

— Ты получишь от меня всё-о-о… — выдала сомнительное обещание статуя.

«Федя! Там под платьем, может, вообще необработанный кусок камня! — хотелось крикнуть мне. — Копьё сломаешь, дурак! Остановись!».

— Всё, что пожелаешь… Иди сюда!.. Я горю!.. Я чувствую твоё желание!.. Твою страсть!.. — а оживший кусок скалы всё продолжал сеанс гипноза.

И Федя сделал первый осторожный шаг. Я слышал его мысли, его сомнения, его страхи… Но сделать ничего не мог. Чем больше распалялась статуя, тем больше несло Федю. И момент, когда он просто зарычит и кинется в объятия этой каменной твари, был уже недалёк.

— Поцелуй меня!.. Ну же! — подхлестнула его статуя полным страдания голосом, и тот шагнул снова.

А я вдруг понял, что это — конец. Стоит ей коснуться Феди, и его жизнь закончится. Как, впрочем, и моя тоже. Даже если тут у Феди тело ненастоящее — отдаст-то он то, которое осталось в реальном мире. Отдаст без сожалений и раздумий.

И я предпринял отчаянную попытку взять Федю под контроль… Но потерпел сокрушительное поражение. Парень даже не почувствовал моих титанических потуг.

Он подходил всё ближе, ближе… Я уже мог рассмотреть серые, но очень живые глаза каменной суки, её идеально гладкую кожу, совсем не похожую на камень. Я чувствовал исходивший от неё аромат страсти и вожделения, круживший голову хуже вина…

— Позвольте! — раздался сзади голос.

И прямо в каменный нос статуи прилетел кулак.

Женщина всплеснула своими и дополнительными руками, тянувшимися из тьмы, пошатнулась и с криком упала в мрак каменного провала, скрывшись из виду. А меня и Федю развернуло на девяносто градусов… И мы оказались нос к носу с мужчиной лет пятидесяти, который с нескрываемой брезгливостью глядел на Федю, потряхивая правой рукой.

Узнали мы его одновременно. Вот только я обрадовался, что на сцене появился хоть один трезвомыслящий человек. А Федя ощерился и ткнул мужчину пальцем в грудь:

— Ты!!!

— Слушай, малой, я так-то баб не бью, ты не думай. Не дело это… — признался мужик, а затем с праведным негодованием указал на провал. — Но это же вообще не человек! Ты бы головой подумал, а не головкой, куда лезешь!

— Ты!!! Ты мне, гад, всю жизнь сломал! — дал возмущённого петуха Федя.

— Ну, знаешь ли… Не надо на меня всё валить! — не согласился Андрей. — И вообще, не будь в твоей голове так много пустого места, ещё, может, и обошлось бы.

— Зачем ты вообще появился в моей жизни⁈ Зачем⁈

— Малой, ну как будто меня кто-то спрашивал, хочу я в твою голову или нет… — устало бросил Андрей, а затем покосился на провал и как-то резко побледнел. — Вот лять!..

— Я не помешала вашему общению, мальчики? — статуя опять была на месте.

Вот только выглядела теперь, как бешеная фурия.

Причёска растрепалась, а от возбуждения не осталось и следа. Как, впрочем, и от удара Андрея. Из темноты за её спиной, скребя длинными ногтями камень по краям провала, к Феде и Андрею тянулись пять или шесть рук.

А женщина, тяжело дыша, скрючила пальцы, как будто дирижируя этими руками из темноты.

— Мне, собственно, плевать, кого я сегодня поцелую… — явно пребывая в бешенстве, сообщила она. — Но, признаю, раньше с таким я не сталкивалась! Так что это даже интересно!..

Фыркнув и поправив причёску, она неожиданно рванула вперёд, буквально слетев со своего места. Федя и Андрей бросились ей навстречу одновременно… Вот только мужчина оказался быстрее. Отпихнув парня в сторону, он распахнул женщине объятия… А потом врезал ей по губам лбом, отчего каменная стерва с визгом улетела обратно во тьму.

— Ну натурально же, бесноватая! — заметил Андрей, потирая лоб и указывая на провал. — Уфф… Малой… Слушай, понимаю, у тебя есть ко мне претензии. Но давай выясним отношения где-нибудь подальше отсюда, а?

— Да пошёл ты! — буркнул Федя, поднимаясь с земли. — Зачем ты её бьёшь?

— А ты зачем к ней лезешь? — поинтересовался Андрей.

— Может, хочу закончить всё это дерьмо в своей жизни… — раздражённо пробурчал парень. — Что, нельзя?

— Не в мою смену! — усмехнулся Андрей. — Пошли, суицидник долбаный… Не даст она тебе, так и помрёшь девственником.

— Стоять!!! — статуя вынырнула из темноты с перекошенным от злости лицом.

И столько ненависти было у неё в глазах, что даже я, невольный наблюдатель, ужаснулся. Что уж говорить об Андрее и Феде… А у неё, к тому же, и голос изменился, став каким-то хищным, голодным, страшным…

Не сговариваясь, обе части моей личности рванули к выходу из храма.

— Я сказала: СТОЯТЬ!!! — крик статуи, как гром, прокатился под сводами древнего здания.

И ветхое сооружение не выдержала этого издевательства.

Свод пошёл трещинами, сверху посыпалась пыль и куски камня. И поскольку Федя бежал, не разбирая дороги — следить за небом пришлось Андрею. Четырежды он выдёргивал мальчишку из-под падающих обломков — но каждый раз успевал.

Андрей и Федя вырвались из-под рушащихся сводов в последний момент. Но не остановились, а со всех ног драпанули дальше по улице. Правда, куда эти двое бегут, я не понимал. Впрочем, на их месте я бы делал то же самое.

Позади с грохотом обвалились своды храма, и верхняя часть стены просела внутрь. Но, когда Федя оглянулся, из обломков уже вылезала серая женская фигура, упорно шагавшая за убегающими людьми.

А за её спиной, будто из прорехи в ткани мироздания, растекалась, накрывая город, плотная тьма.

— Она жива ещё! Андрей, она жива! — в ужасе заорал парень.

— Да не ори ты! Дыхание собьёшь! — рявкнул Андрей. — Вон там сворачиваем!

Они завернули направо с прямой, как струна, улицы, пробежали между двумя домами, снова свернули в какой-то двор, пересекли его… Перескочили через невысокое ограждение и…

Снова оказались на центральной улице.

— От меня нельзя сбежать! — свистом ветра растёкся вокруг них голос статуи. — Отсюда нет выхода!

— Брешет, поди! — недоверчиво заметил Андрей и бросил Феде: — Раз так, бежим по прямой.

Они помчались через город, а позади них медленно шла серая женская фигура, топя мир за спиной во тьме. И как-то я уже не сомневался, с чем нам пришлось столкнуться. Обидно было только то, что я сам здесь ничего не решаю. Если сглупит Андрей, если Федя где-то сорвётся или затупит — всё, конец.

А мне останется только наблюдать за тем, как меня убивают. Потому что убивать будут меня! Не Федю, блин! Не Андрея — он и так мёртвый! А меня!

А ещё мне казалось, что эти двое бегут слишком медленно… Надо было бежать быстрее. Хотелось крикнуть:

— Бегите!!! Спасайте мою жизнь!!!

Но, конечно, они бы меня не послушали. Так бежать, как мне хотелось, мог только я. А вот что Андрей, что Федя успели запыхаться и перешли на шаг.

— Вам не уйти! — сообщила статуя, которую они обогнали метров на четыреста. — Никто не может уйти от меня…

— А мы уйдём! — буркнул Федя, нервно глянув через плечо.

— Лучше, конечно, убежать! — заметил Андрей, потирая грудь в районе сердца. — Но я что-то староват для таких гонок…

— Да ты вообще помер! — нашёл Федя время поязвить. — Да ещё и глупо!

— А ты даже собственной жизнью не распоряжаешься, — парировал Андрей. — Ну подавился я этим блином… С кем не бывает-то? Он недопрожаренный был, липкий!..

— Ага-ага… Первый блин комом, сказал он, засовывая в рот почти сырое тесто! — Федя передразнил Андрея, который именно так и сделал перед смертью. — Умнее ничего придумать не мог, а?

— Зато я прожил пятьдесят долгих лет! И не остался вечным девственником! — Андрей показал парню язык, а тот ответил оттопыренным средним пальцем.

— Бегите!!! Бегите!!! — завыла за спиной статуя.

— Кстати, да… Давай-ка пробежимся! — согласился Андрей, указав подбородком вперёд.

— Давай… — без особого энтузиазма кивнул Федя.

Мужчина и юноша перешли на трусцу, всё больше удаляясь от ожившей статуи. Ну а та, заметив это возмутительное поведение, сразу же потребовала прекратить:

— Куда побежали⁈ Стоять!!!

— Совершенно непоследовательная дамочка… — заметил Андрей.

— Зато сиськи большие! — одобрил подросток.

— Откуда такая уверенность, что у неё под одеждой вообще что-то есть? — ехидно поинтересовался мужчина.

— А почему там может чего-то не быть? — удивился Федя.

— Да ты бы только дотронулся до неё, и всё… Продолжения бы не было! — хохотнул Андрей. — А зачем стараться и растить, если не надо показывать?

— Об этом я не подумал, — хмуро ответил парень.

— Ну да, это же твой девиз по жизни!.. — снова хохотнул Андрей.

— Лучше такой, чем первый блин комом! — парировал Федя.

— Туше́! — признал мужчина.

Дальше бежали молча, экономя дыхание. Статуя неторопливо шла за ними, постепенно разрывая дистанцию, а из тьмы за её спиной тянулись тысячи серых рук, иногда обгоняя свою властительницу.

Улица, как и город, закончились внезапно. Вот ещё по сторонам идут дома, а вот — под ногами каменистая почва и бесконечный простор вокруг.

Только какие-то скальные выступы маячат впереди.

— И куда бежать? — кисло поинтересовался Федя.

— Побежали дальше! — предложил Андрей. — Всё равно вечно бегать мы не сможем. Эта каменная сука, мне кажется, вообще не устаёт.

— Лучше буду вечно бегать, чем к ней… — оглянувшись, юноша содрогнулся, но дальше двинулся шагом.

— А как же закончить всё дерьмо в своей жизни? — удивился Андрей.

— Передумал, — буркнул в ответ Федя.

Так они и продолжали тактическое отступление: то бежали, то шли. Мёртвый город постепенно удалялся. А вот статуя начала беглецов нагонять. Равно, как и тьма, клубившая у неё за спиной, словно бесконечный плащ.

— Дверь! — радостно заявил Андрей, указывая вперёд.

Федя повернул голову за его пальцем, и вместе с ним я действительно увидел каменную дверь. Она была то ли высечена, то ли вставлена в скальный массив, возвышавшийся впереди. Федя с сомнением оглянулся на преследовательницу и заметил:

— Можем, конечно, подойти… Но если дверь — просто рисунок или не открывается, нам конец!

— Давай всё-таки соберёмся с силами, малой, и пробежимся, как в последний раз! — предложил Андрей. — Тут место такое странное, что даже нарисованная дверь может открыться.

— Бред! — не оценил мысль Федя.

— Скорее, сюрреализм, — отозвался Андрей. — Но да, звучит не очень…

— Ладно, побежали! Кто последний, тот показывает статуе голую жопу! — юноша рванул вперёд так, будто крылья отрастил.

— Вот придурок! — одобрил Андрей, бросившись следом.

Выглядело это, наверно, и вправду сюрреалистично. По серой бесплодной равнине, под серым тяжёлым небом, бежит юноша в белой льняной рубашке и таких же штанах не по размеру, потому что-размер-то был мой, а не его. А рядом с ним несётся со всех ног мужчина лет пятидесяти в спортивных шортах и майке-алкоголичке — в той одежде, в которой Андрей и умер.

А за ними идёт ожившая каменная статуя, наполняя мир тьмой, из которой лезут серые руки.

Пока они бежали, я даже успел подумать, что первоначальная версия о том, что всё вокруг — плод моей больной фантазии, несостоятельна. Фантазия у меня, конечно, богатая. И немного больная… Но не настолько же!

Зато я наконец-то понял, кто гонится за моими внутренними личностями. Это была Тьма. И, похоже, собственной персоной.

Мария Михайловна ведь говорила, что из-за перенапряжения может случиться кризис, да? А если вспомнить моё столкновение с тёмным в переулке… И крик госпожи проректора… В общем-то, всё сразу встаёт на свои места.

Вот так вот я со своей идеальной энергетической структурой прохожу первый кризис. И единственное, почему я ещё жив — так это благодаря Андрею. Федя, точнее, наше с ним тело и сознание, заражены тьмой. В нашей с ним груди бьётся чёрное сердце. А вот Андрей, лишённый тела, никакой тьмой не заражён.

Ему, прямо скажем, плевать на её посулы. Даже если она примет вид настоящей голой женщины или чемодана с деньгами — он не поддастся. Он мёртв, и всё это его больше не трогает. Возможно, единственный интерес Андрея в этой жизни — посмотреть чужую жизнь. И он не собирается выключать это шоу так быстро.

И да, в реальном мире что Андрей, что Федя — просто два куска моей памяти. Но именно здесь, в кризисе, они умудрились каким-то образом разделиться. Правда, я не был до конца уверен, что всё, что я вижу — не является плодом фантазии. Может, это просто моё сознание облекает то, что со мной происходит, в какие-то видения… Вот только Тьма. Её образ…

Ну не мог же я себе такую противную женщину представить! Скорей уж, вспомнил бы медсестричку из лекарни!

Что это? Выверты моего подсознания? Или всё-таки не просто видение?..

— Хорошая попытка! — раздалось совсем рядом, когда Федя и Андрей одновременно добежали до двери.

Они резко развернулись и уставились на ожившую статую, стоявшую всего в десятке шагов от них. Роковая красавица уже успокоилась. И теперь просто рассматривала их с нескрываемым интересом. Как удивительных и до этого невиданных зверушек.

— Да что ж ты шустрая-то такая! — возмутился Андрей, хватаясь за ручку каменной двери.

— Не смей! — делая шаг вперёд, рявкнула Тьма. — Даже не думай!

— А то что? — удивился Андрей, покосившись на Федю. — Малой, я первый успел, так что покажи ей жопу. Пускай слюни пускает, каменюка похотливая!

Федя повернулся к двери, схватился за пояс штанов и… Лихим движением их спустил, даже не расстёгивая. Всё-таки я слега подрос и заматерел со своих пятнадцати-шестнадцати лет… А Федя гордо оттопырил тощий филей и, засмущавшись, торопливо натянул штаны назад. После чего с молодцеватым видом повернулся к Тьме.

— Очень мило! — оценила та, выгнув бровь.

— Точно! — улыбнулся Андрей и дёрнул дверь.

Та — удивительное дело! — легко открылась, а за ней показался проход, заполненный кружащимся серым водоворотом. Завыл ветер мёртвого города, который затягивало в это странное явление. А Тьма взвыла, потянувшись в сторону Андрея и Феди.

— Шебурши теперь под юбкой ручонками, вспоминая! — пожелал ей Андрей, хватая Федю за плечо и подталкивая к проходу.

— Не! Не! Я туда не полезу! — возмутился тот. — Первым иди! Если всё нормально, крикни мне!

— Малой, не тупи! — морща лоб, попросил Андрей.

— Стоять!!! СТОЯТЬ!!! — статуя закричала, широко распахивая рот…

И тот всё рос, рос, увеличиваясь в размерах и приближаясь…

А вслед за ним к Андрею и Феде потянулись тысячи рук. Но мужик в майке и шортах резко схватил тощего мальчишку за шкирку, с натугой оторвал от земли — и зашвырнул в серый водоворот раньше, чем парень успел возмутиться.

Уже бултыхаясь внутри серой массы, я успел увидеть, как Андрей и сам прыгает следом, крестясь и вопя, как резаный.

А потом я падал! И кричал! И это был именно я, а не Федя! А вокруг меня шелестел бархатный голос:

— Уже уходишь?..

— Жаль!..

— Но мы с тобой не закончили!..

— Кто бы ты ни был!..

— Странный!..

— Необычный!..

— Ты нужен мне!..

— Возвращайся!..

— Когда придёт время!..

Распахнув глаза, я закричал. А потом умолк.

Я сидел на жёсткой кровати-лежанке, в комнате с голыми бетонными стенам. А из пола вокруг меня росла металлическая решётка. И только увидев её и вспомнив видео Марии Михайловны, я понял, что всё наконец-то закончилось.

— Вот же сука тёмная! — проговорил я от избытка переполнявших меня эмоций. — Чуть не достала…

Том 1

Глава 15

Ратники были такие суровые, что, наверное, сами себя в зеркале пугались. А я сидел на кровати и делал вид, что удивлён настолько торжественной встрече.

Ну, потому что Мария Михайловна мне не совсем законно то видео показывала… А значит, я, по идее, ничего такого не должен был знать…

Круг вокруг клетки разгорелся, помигал и выдал красный. Насколько я помнил, с рунами Тьмы всё было наоборот: красный — хорошо, зелёный — плохо. Но на всякий случай старательно испугался и дрогнувшим голосом спросил у бойцов:

— Красный… Плохи мои дела, да?

Собственно, ответа я не ждал. Но неожиданно его получил. Один из «робокопов» благодушно кинул мне через динамик:

— Да не, парень, побарахтаешься ещё…

— Да? — я с интересом посмотрел, как круг снова вспыхнул, снова поморгал и выдал красный. — Ну вот теперь — точно всё…

— И теперь нормально! — ответил тот же ратник.

— А чего он красненьким мигает? — недоверчиво уточнил я.

— Так и должно быть, — «разговорчивый» ратник отвечал на удивление немногословно.

— А чего тогда третий раз врубили? — шёпотом поинтересовался я.

— Рожа у тебя подозрительная, — просветил меня ратник.

— А-а-а-а! Тогда всё в порядке! — я радостно откинулся на кровать, сложил руки под головой и закинул ногу на ногу, покачивая той, что сверху.

Чтобы совсем добить возможных наблюдателей, начал ещё и жизнерадостную песенку насвистывать. Правда, настроение было совсем не радостным. И вовсе не потому что устал удирать от Тьмы, бегая по мёртвому городу. А потому что за Софию волновался.

Но судя по тому, что проверки шли одна за другой, и по тому, что ратники стали между собой переглядываться, сейчас на мои вопросы никто отвечать не собирался. К слову, первым не выдержал старший, если судить по насечкам на плечевой броне, ратник:

— Да сколько можно-то! — буркнул он и вышел из камеры.

— А ты опасный тип! — сообщил мне разговорчивый ратник, прямо-таки вынуждая меня привнести в этот мир завершение одного анекдота из мира Андрея:

— Да! Я такой! — самодовольно ответил я.

А сам в этот момент пытался очень-очень быстро думать. Раз ратники тоже удивляются многочисленным проверкам, значит, мой кризис проходил как-то нетипично. Не знаю уж, что там невидимые наблюдатели увидели на своей аппаратуре, но явно что-то странное.

А значит, вопросов ко мне будет много. И на эти вопросы придётся отвечать, причём честно. Я был почти уверен, что на допрос пришлют менталиста, который обязательно почувствует ложь. Мне нужна была легенда, которая бы не раскрывала всех тонкостей моей душевной организации, но выглядела бы очень правдоподобно.

В итоге, я пришёл к выводу, что самым правильным будет скормить всё то, что я видел от лица Феди, но так, будто это я сам творил всю ту дичь, которую творил этот озабоченный. Особенно популярным, думаю, будет рассказ о том, как Тьма себя за титьки жамкала в образе статуи. Интересно, мне поверят? Или сразу отправят к лекарям душ за целебными уколами и ректальным промыванием мозгов?

В какой-то момент в коридоре, за дверью моей темницы, разгорелся жаркий спор на повышенных тонах. К сожалению, слух мой в этот раз был не настолько острым, чтобы услышать, о чём спорят, но, кажется, голос Марии Михайловны я различил. Но даже если там была она, то её веса на моё освобождение не хватило.

В камеру зашли три двусердых в тёмных мундирах с одноглазыми кошками на плечах и бейджиками на груди. Ратники посторонились, давая им проход. Сотрудники Тёмного Приказа опустили решётку, нежно — чуть руку не вывихнули, засранцы! — подняли меня с кровати, нацепили рунный ошейник и кандалы на руки-ноги, накинули мешок на голову и куда-то повели.

Само собой, я даже и не подумал вырываться и чего-то спрашивать. Зачем? Чтобы получить ласковое: «Заткнись!» — или чуть менее ласковый, но более доходчивый тычок под рёбра? Надо было ждать развития ситуации и уже там выруливать, ежели что, строя из себя дурачка. В моём личном деле точно есть отметка о том, что я это дело люблю и практикую.

Минут через десять блужданий по казематам под Тёмным Приказом, меня поместили в какую-то комнату. И, усадив на стул, приковали к нему так крепко, что я только чудом не стал с ним одним целым. Оставив меня мариноваться, конвоиры отправились на выход. И вот — настал тот момент, когда я мог сказать им на прощание что-то важное.

И я сказал.

Прямо в спины своим конвоирам:

— Эй! А интересную звуковую книжку включить⁈

Кто-то из троих оценил и фыркнул. Остальные вышли молча. Зато и я не получил по зубам, возвысив свой гордый и свободный голос. Оставалось только ждать…

— Итак, давайте с самого начала, Фёдор! — предложил мне «добрый» следователь.

Злой был до него: орал на меня, пару раз отвесил леща, но так, слабенько — больше для устрашения. Теперь пришла очередь доброго. Что ни разу не делало проблему меньше, чем она есть. Дело в том, что всё это действо продолжалось уже часов сорок! А спал я за прошедшее время часов семь. И то урывками, пока ждал, что следователи сменятся.

— Не могу! — хрипло ответил я.

— Хотите, чтобы я позвал Александра Александровича? — добрым голосом уточнил Иван Иванович.

— Воды хочу… И физраствор в вену, раз кормить отказываетесь! — гордо прохрипел я пересохшим ртом, а затем покосился на менталиста и добавил: — И чая вот этому несчастному… Он тут сидит уже Бог знает сколько…

— Да? — мои страдания Ивана Ивановича не тронули, а вот то, что у него менталист вот-вот тихонько взвоет от усталости, следователя заволновало. — Петь, ты сколько тут сидишь?

— Да уж десятый час пошёл… — мрачно ответил тот.

— Давай я и в самом деле тебе чаю попрошу… И смену вызову, — кивнул Иван Иванович, вставая со стула и направляясь к выходу.

— И физраствор! — прохрипел я, однако заслужил только добрый, но абсолютно равнодушный взгляд.

Естественно, чай принесли только менталисту. А мне предстояла ещё одна долгая беседа о том, что я видел и слышал во время кризиса.

— Ну давай, Федь! Рассказывай!

— Ну, значит, дело такое… — начал я, прокашлявшись. — В общем, пошёл я утром перед завтраком к нашей госпоже проректору Марии Михайловне…

Брови следователя медленно поползли вверх.

— А она мне такая и говорит: сегодня, Федя, занятий, значит, не будет! У меня дела, мол. Так что делай всё, что захочешь. В библиотеке, само собой. А там, значит, надо не всё, что захочешь делать, а учебную литературу читать… Вот такая вот подстава, братцы!..

Нет, я не стал идиотом после кризиса. Вернее, я обнаружил, что часть меня — тот ещё идиот, но это, наверно, многим пацанам в их шестнадцать лет свойственно.

В общем, идиотом я не стал, отнюдь. А что касается той лютой чуши, которую я нёс…

Да просто я решил разнообразить концерт! Ведь господа следователи ещё не слышали предыстории моего попадания в кризис! И, судя по тому, что Петя, прихлёбывая чай, не переставал кивать — как он думал, незаметно для меня — полуправда пока успешно не скатывалась в ложь.

— Я, значит, перед завтраком зашёл себе в комнату, а тут — телефон звонит. А жрать хотелось! Ужас просто, как жрать хотелось! — попытался я снова намекнуть, раз впрямую не понимают. — Ну тогда ещё не ужас, это я теперь знаю… Но тогда-то казалось, что я ужас как голоден! И тут на телефоне имя контакта отображается… Страшное!.. Знаете, что написано было?.. Мама!

Следователь прокашлялся и уставился на меня, как на придурка. А Петя пускал в чай пузыри. Хихикал, гад такой, но пил.

— Поднимаю я трубку, хотя есть хочется так, что прям вот быка бы сожрал! — продолжил я рассказ. — А мама мне такая: мол, а чего это ты, неблагодарный сын, не звонишь, не пишешь, на звонки не отвечаешь? А я ей в ответ…

— Так, Федя, хватить паясничать! — не выдержал следователь, козырнув модным итальянским словечком. — Я тебя про кризис спрашиваю. Расскажи всё то, что ты рассказывал до этого.

— До этого я вам про физраствор рассказывал, который мне очень нужен, раз еды не даёте! Но вы и про это забыли… — с укором напомнил я.

Нет, в предыдущие сорок часов я не был таким наглым. Я честно раз двадцать пересказал то, что видел в мёртвом городе. Каждый раз рассказ чуть менялся, чтобы не выглядеть подозрительно: где-то я упоминал больше подробностей, где-то добавлял свои мысли насчёт происходившего… Но в остальном я был предельно честным и откровенным.

Вот только я же не железный!.. Всё понимаю, конечно: чем больше клиент устанет и оголодает, тем более откровенным будет… Но я-то уже замучился тут сидеть!.. Надо было проверить, не вру ли я? Так уже много раз проверили. Вон, даже «проверяльщик» устал!..

Больше всего я жалел, что не знаю, на какой срок меня могут задержать по закону. Был бы обычным человеком — так все сроки бы с гарантией вышли. Без предъявления обвинений задержать можно было только на тридцать часов. А потом — будь спокоен, уже имеешь право жаловаться царю-батюшке.

Ну, правда, составители закона не прописали, как именно из-под стражи пожаловаться царю… Видимо, эти мелочи оставлены на усмотрение задержанного. А вот как те же законы звучат для двусердых? И сколько и какой Приказ имеет право меня удерживать? Всё это для меня пока осталось тайной за семью печатями. А, не зная законов, я даже нормально возмущаться не мог.

— Федя! — Иван Иванович посмотрел на меня взглядом доброго дядюшки-садиста. — Давай без выкрутасов!..

— Между прочим, человек может прожить без воды не больше недели! — честно разъяснил я свою позицию. — Причём на третий день наступает обезвоживание. А я, если считать с тем днём, когда сознание потерял, свои трое суток уже просидел!..

— Где просидел? — потерял нить рассуждений следователь.

— Без воды просидел! — ответил я хрипло.

Ну не говорить же ему, что я тем злополучным утром только виски в кабинете проректора накатил? Верно? Значит, говорим, что воды не пил. А Петя пусть кивает, потому что это истинная правда.

— Вижу, на контакт ты не идёшь… — покивал следователь.

— Если контакт смочить чуть-чуть, лучше будет! — выдал я, хотя и сам сомневался в этом тезисе.

Но кто бы знал, как хочется пить, когда ты давно не пил!.. Просто жуть как хочется. Очень страшно хочется пить. Даже если бы за моими действиями не стоял хитрый умысел, я бы всё равно сейчас только про воду и говорил.

— Федь, ну не заставляй меня Александра Александровича привлекать! — поморщился следователь. — Ну давай я тебе наводящие вопросы позадаю, и ты мне на них ответишь. А не будешь всю историю с сотворения мира пересказывать.

— За стакан воды я расскажу вам, как меня статуя соблазняла, даже в пошлых подробностях! — отозвался я. — Даже покажу в лицах!.. На себе… Нет, вот это извращение только за два стакана воды!..

— Для человека, который хочет пить, ты слишком много болтаешь… — сдвинул брови следователь.

— Для человека, который три дня не пил, я действительно чересчур разговорчивый… И сам не понимаю, с чего бы! — согласился я. — Но пить хочется так, что даже если это будет последняя тысяча слов в моей жизни, я её вам обязательно выскажу! Только дайте воды уже!..

— Хорошо! Отвечаешь на три вопроса — наливаю тебе стакан воды! — неожиданно согласился Иван Иванович. — Договорились?

— Это принуждение, но вы не оставляете мне выбора! — оценил его коварство я.

— Коснёмся того мужчины, который тебе помог… — следователь сходу взял быка за рога. — Видел ли ты его когда-нибудь раньше?

— Его? Точно нет! Я даже не уверен, что он вообще существует, — предельно откровенно ответил я. — Возможно, он вообще плод моей безграничной фантазии! А возможно, просто житель того города!

Петя кивал в такт моим словам, подтверждая, что я говорю правду. Пару раз он перед кивком на мгновение задумался… Но всё-таки кивнул.

— А почему ты решил, что он местный житель? — профессионально-ласково уточнил следователь. — Можешь описать его?

— Это два вопроса, или один? — поинтересовался я, быстро соображая, что наиболее правдиво вещать дальше.

— Само собой, один! — улыбнулся следователь.

— Но я ведь уже описывал, во что он был одет… — напомнил я.

— Да, я видел, — кивнул следователь и, сверившись с блокнотом, продиктовал: — Майка, открывающая плечи и верхнюю часть груди, на довольно тонких лямках, и шорты, с изображением банана и киви на причинном месте с надписью латинскими буквами: би-и-джи, пробел би-о-ессе-ессе? Не знаешь, кстати, что означают эти слова?

— Что-то на сакском, может? — предположил я. — По смыслу, наверно, что-то вроде большой перец… Или большой банан?

Петя кивнул, хоть и с некоторой задержкой. Сложно с ними, с менталистами… Они хуже всякого детектора лжи. Каким-то образом улавливают даже тончайшие нюансы. Ну ведь «большой босс» — это же практически «большой перец»! Ну серьёзно!

— Ладно… И почему ты думаешь, что он местный? — продолжил допрос следователь.

— Да в такой одежде только у себя дома и походишь! — пояснил я. — Тем более, у него на пузе майка была в масляных пятнах… Ну точно из дому вышел, чтобы Тьме по роже настучать перед завтраком!

— Хм… — следователь повёл бровями, вздохнул и хмуро согласился: — Ладно, давай теперь описание внешности…

— Ну он был лет пятидесяти на вид… Плотно сбитый… Плечи широкие, натурально прямо, размер шестидесятый. А ручищи толстые, как моя нога!..

За дверью камеры что-то громыхнуло. Раздались голоса. Я, Петя и Иван Иванович с интересом уставились в сторону звуков.

— Ты, продолжай, Федь, продолжай! — опомнился следователь.

— Ну вот, ручищи толстые… Костяшки! О! Костяшки намозоленные! Он, видимо, часто кого-то бил. Возможно, что как раз Тьму перед завтраком.

В коридоре послышались крики. Следователь поморщился, жестом остановил мой рассказ и направился к двери. Не успел…

Дверь, явно ценную, тяжёлую, покрытую рунами, как и стены в кабинете, вынесло так, будто это был картонный межкомнатный ширпотреб.

— Ваша светлость, прекратите портить казённое имущество! — в кабинет, спиной вперёд, упираясь двумя ногами в пол, что несильно помогало, заехал весьма колоритный дядька в форме Тёмного Приказа, занимавший, судя по золотым нашивкам, высокий пост. — Я буду жаловаться!..

Вот только зря он жалобами грозит… Это я сразу понял.

Во-первых, раз «ваша светлость» — значит, я вижу перед собой представителя одной буйной семейки, которая даже справку может предъявить. Ну или щёку, левую, если кому-то уж очень надо.

А, во-вторых, в мужчине, вошедшем в кабинет, сразу чувствовалась сила! От него прямо вот-таки веяло мощью, властью и деньгами.

И если тут, в Покровске-на-Карамысе, ты высокий чин Тёмного Приказа, украшенный золотыми нашивками, то там, во Владимире, разница между тобой и отроком второго ранга, которого три дня не поили — только в том, что ты, собака, в воде себе не отказывал все эти дни.

А в остальном разницы никакой. Что один муха, что второй — муха.

— Жалуйся! — заявил его светлость, входя в помещение вместе с чиновником Тёмного Приказа.

— Сюда нельзя! — обиженно вскинулся Иван Иванович.

— Ты мне, запретишь, что ли? — мрачно осведомился его светлость.

А я прищурился, оглядел огромную фигуру, каким-то чудом втиснутую в пиджак, кафтан и рубашку…. А затем погремел кандалами, привлекая внимание.

И когда на меня уставились все собравшиеся, нагло заявил, кивнув на его светлость:

— Вот такие плечи и были! Правда, рост на три головы ниже.

— Хм! Брешешь! — тут же отозвался его светлость, шевельнув окладистой бородой и показав всем и сокола Рюриковичей, и чёрный шрам на щеке. — Если плечи такие, то ниже, чем на две головы, рост быть не может! Физиология не позволит!

— Да точно такие! — возмутился я, обидевшись за Андрея. — И рост, как я сказал!

— А ноги кривые были? — уточнил его светлость.

— Кривые, ваша светлость, — согласился я. — Колченогий был!

— А возраст? — не отставал вновь прибывший.

— Да лет пятьдесят, — отозвался я.

— Тогда может быть… Просел, значит, с годами. Ты, что ли, Фёдор Седов? — поинтересовался его светлость, глянув на меня из-под кустистых бровей.

— Так точно! Я! — пришлось признаваться, даже несмотря на то, что воды я, скорее всего, в таком случае уже не получу.

Во всяком случае, в ближайшие час-два.

— Сымайте с него это всё хозяйство! — приказал его светлость, кивнув на кандалы.

Что, естественно, вызвало бурю тихого возмущения со стороны работников Тёмного Приказа.

— Так не положено же, ваша светлость! Он у нас под следствием! — попытался спорить высокий чин с золотыми нашивками.

Ишь ты, храбрый. Или безумный. Или два в одном. С его работёнкой-то, конечно, рехнуться несложно…

— А мы допрос не закончили… — тихо пробормотал более осторожный Иван Иванович.

А Рюрикович в ответ прокашлялся, нахмурил густые брови и попросил таким голосом, что даже я захотел взять под козырёк:

— Так, слушайте-ка сюда, голубчики! Парень приписан к моему училищу! К моему! И ни один засранец, кем бы он себя ни считал, не имеет права без разрешения, подписанного мной или проректором, забирать ученика! И то, что мне пришлось сюда из самого Владимира пилить, чтобы решить вопрос — это уже такая жопа для каждого из вас, что только быстрое освобождение моего учащегося ещё может спасти ваше начальство от каторги, а вас — от ухода в городовые… Или, того хуже, в дворники!

— Особые хоть, ваша светлость? — с энтузиазмом уточнил Петя, которого его работа в моём лице за последние сутки, похоже, достала.

— Ну не без того… — его светлость покрутил огромной лапищей в воздухе, как в мире Андрея любил делать один президент России со своим знаменитым «панимашь». — Давайте уже! Выдавайте мне учащегося, время дорого! Мне в ещё в училище заехать надо, раз уж тут оказался…

А дальше случилось обычное для таких печальных ситуаций переглядывание, когда следователь смотрел на вышестоящего чина, чин смотрел на менталиста, тот — на следователя… И никто не хотел идти и делать. Ну потому как за это впоследствии отвечать надо будет.

Пришлось его светлости громко прочистить горло, что заставило машину Тёмного Приказа заработать активнее. Кандалы и ошейник сняли, меня отпустили, а мои вещи — браслет-удостоверение и телефон — передали ректору всея «Васильков». Мне он их сразу возвращать не стал: не глядя, сунул в карман. Но я решил, что высказывать протесты пока не время.

Тем более, меня шатало и мотало при ходьбе — не до протестов было. Приходилось все силы прилагать к тому, чтобы не свалиться, споткнувшись о свою же ногу. Всё-таки двое суток на стуле, в кандалах, без еды и воды — это то ещё испытание, даже для молодого и здорового организма.

Моё состояние не осталось незамеченным ректором:

— Ты чего на ногах еле стоишь? Не кормили, что ли?

— Даже не поили, ваша светлость! — немедленно нажаловался я.

Мы как раз двигались по первому этажу Тёмного Приказа, и суровый Рюрикович не стал долго возмущаться таким измывательствам. Скорее всего, даже не собирался — наверняка знал, как все эти расследования проводятся. Просто поймал доверенного, который тащил на подносе две чашки в один из кабинетов. Одну чашку отобрал, понюхал, что внутри, и сунул мне:

— Бери кофий! И сил придаст, и на ноги поставит! — одобрил он, показав кулак открывшему рот доверенному. — Только на вкус гадость страшная…

Тот, быстро оценив и размеры кулака, и набивку на щеке, резко передумал негодовать. А я принял чашечку с волшебным напитком, без которого Андрей в другом мире не считал себя проснувшимся, вдохнул щекочущий ноздри запах… И сделал осторожный глоток, зажмурившись от удовольствия.

— Да ты, брат, извращенец! — оценил мою довольную рожу ректор. — Понравилось, что ли?

— Пахнет большими деньгами, ваша светлость! — отозвался я. — Примерно моим годовым заработком.

— Негусто у тебя с заработками… — пробурчал в бороду ректор. — Ладно, наслаждайся… Только на ходу!

Пить на ходу я умел, так что особых проблем с этим не испытывал. Шёл себе, отхлёбывая кофе и думая, как бы спросить про Софию.

Перед входом в здание Тёмного Приказа стоял кортеж. Длинная серая машина, напоминавшая лимузин, и пара внедорожников. Достаточно было потянуться к тёмному сердцу и взглянуть на машины, чтобы понять, что защищены они были не хуже той камеры, в которой я недавно сидел.

К слову, будучи в кандалах, я пару раз пытался потянуться к чёрному сердцу — и…

Ничего. Все мои способности надёжно блокировались: я снова был обычным человеком. И, надо сказать, это очень неприятное ощущение. Вроде бы лишь недавно почувствовал себя двусердым, а обратно — уже не хочется…

Именно к этому защищённому кортежу меня ректор и привёл. Сам забрался на заднее сиденье и меня позвал:

— Ну и чего ты там застрял? Садись давай! Тут уже Машка скачет на заднице от нетерпения!

Понимая, что Машка — это, скорее всего, Мария Михайловна, я с интересом заглянул в салон и обомлел. Внутри вытянутой машины был, можно сказать, салон премиум-класса! Хотя в нынешнем моём мире это называлось «шикарное внутреннее убранство», а в обиходе вообще использовалось лишь слово «класс».

Ну и да, Машка… То есть Мария Михайловна, в салоне имелась. И действительно очень обрадовалась моему появлению.

— Добрый день, Мария Михайловна! — сразу же поздоровался я.

— Дверь закрой! — потребовал его светлость. — И свой кофий извращённый не пролей на сиденья. Он отмывается плохо. Чашку на столик потом поставь, заеду на обратном пути — верну в Тёмный Приказ. Или помощников отправлю. Так…

Рюрикович обвёл нас суровым взором и потребовал:

— А теперь давайте мне полную историю, пока едем. От начала и до конца! И чтобы без вранья!

К счастью, большую часть истории пришлось рассказывать не мне, а всё той же Марии Михайловне. О том, как она пыталась сломать мне структуру, и как я столкнулся с тёмным.

— Говорил я тебе! Не поможет оформленная энергия! — буркнул ректор, показав тем самым, что был посвящён в детали издевательств надо мной. — Но жаль, что попробовать не успели…

— И всё-таки, ваша светлость… — начала Мария, но он прервал её взмахом руки:

— Я ничего не утверждаю, Маш! Просто предполагаю! Мне самому всё это интересно. Но наши аристократы не просто так пришли к идее физического вмешательства в развитие органа. Надо было эти энергетические пертурбации закреплять как-то!..

— Вы могли бы помочь… — грустно заметила Мария Михайловна.

— Маш, не мои тайны! — покачал головой ректор. — Я не собираюсь тебе запрещать проводить исследования, но и сам подсказывать не могу. Ладно… Федя, давай, что там за история с твоим кризисом? Что за видения у тебя были?

— Простите, ваша светлость, а видений не должно было быть? — спросил я осторожно, заслужив недовольный взгляд ректора, однако же получил ответ:

— Обычно без видений и снов обходится. Поспал, проснулся, и кризис пройден. Но ты давай, вещай уже!

Пришлось отставлять чашку с кофе и приниматься за дело… Надо было видеть эмоции, которые мелькали по ходу рассказа на лицах ректора и проректора «Васильков»! А уж как краснела Мария Михайловна на попытке Тьмы меня соблазнить… Зато ректор втихомолку посмеивался, качая головой. Даже пару раз, блеснув глазами, переспросил детали.

Вот только его веселье было, скорее, маской. Он меня очень внимательно слушал. И вопросы задавал строго по делу. Например:

— А как мужик подошёл, который тебя вытащил, ты слышал?

Или вот такой:

— Стена или другие укрепления вокруг города были?

К концу моего рассказа машина уже минут пять стояла перед входом в административный корпус «Васильков». А я больше не сомневался, что похожие истории ректор когда-то слышал. Ну или читал описания похожих случаев.

Он не сомневался в моём рассказе. Верил в то, что я говорю. И не только потому что видел, что я не лгу. Мой рассказ где-то там, в его голове, явно сходился с тем, что он уже слышал и знает. Поэтому какие бы невероятные вещи я ни описывал — они не были для него новостью. И знал он про них даже больше, чем можно было предположить.

— Пойдём-ка, Маш, у тебя посидим. Я кое-что Феде скажу, а потом отпустим его поесть и отдохнуть. А сами о своих делах потолкуем! — сообщил ректор, начав пробираться к двери машины.

А мы с Марией Михайловной двинулись за ним…

И тут в кармане у Рюриковича зазвонил телефон. Мой телефон! С моей мелодией, которую я поставил на маму! И прежде, чем я успел что-то сказать, ректор на автомате вытащил телефон, мельком глянул на контакт и, вскинув кустистые брови, ответил:

— Слушаю тебя!.. Что значит, пропал⁈.. Да как я могу пропасть, если моя рожа постоянно в газетах мелькает⁈.. И твоя тоже!

В ответ из трубки полился поток маловразумительных звуков: скорее всего, моя мама просто захлебнулась возмущением.

Ректор вернул свой светлый зад на сиденье и слушал всё с круглыми глазами, не обращая внимания на мою жестикуляцию, которой я пытался объяснить ему, что это мой телефон. И, соответственно, моя мама.

— Что значит, меня не узнаёшь⁈– возмутился он. — Тебя саму не узнать!.. А-а-а… А почему Федя?..

Ректор оторвал трубку от уха, осмотрел её, а затем в его глазах появилось понимание:

— А! Так это не мой! — догадался он. — А я-то думаю, что это с мамой? Думал всё, с ума сошла… Держи, Федь, это твоя!

Он протянул трубку мне, но связь уже оборвалась: видимо, мама опять во мне разочаровалась.

— Хорошо, что это твоя. Моей маме с ума сходить никак нельзя! — заметил ректор, снова потянувшись к двери. — Моя мама — богатур!.. Психованный богатур — это новый залив Любек! А нам новых заливов сейчас не надо, да…

Удивительное дело, но пока мы шли к кабинету Марии Михайловны, туда успели притащить ещё два кресла. А стульчик для наказаний переместился к стене. Когда и кто успел подсуетиться, для меня осталось загадкой. Но, вероятнее всего, благодарить стоило хоть и слезливую, но расторопную Лизоньку.

Там, в кабинете, мне и были возвращены оставшиеся личные вещи. Ну а Рюрикович ещё минуты две размышлял, сидя в кресле, а потом заговорил, глядя на меня:

— Значит, слушай меня, Федька! В историю ты влип — не дай Бог никому. Не скажу, что ты единственный в своём роде, и до тебя никого не было… Хоть это и государственная тайна… Но Тёмный Приказ с тебя не слезет и проходу не даст. Случай настолько редкий, что только в некоторых архивах упоминания имеются. При жизни нынешних людей ничего подобного уже и не припомнят. А к архивам доступ у единиц. Так что история получается плохая, Федь.

— И что же мне делать, ваша светлость?

— На шесть лет я тебя училищем прикрою… — задумчиво пошевелив бровями, заявил ректор. — Три года обучения, а потом подпишешь договор о широкой практике. Ещё на три года. Вот только в эти шесть лет тебе придётся постараться, чтобы на будущее от Тёмного Приказа прикрыться. И тут у тебя вилка небогатая. Или ищи, как примазаться к какому-нибудь известному роду, но тогда тебе ещё придётся с тем родом разбираться. Либо сам скорее расти, чтобы известность и репутацию получить. Сложно? Сложно! Но у тебя рост будет быстрый, с твоей-то энергетической структурой. И тогда после третьего-четвёртого кризиса сам царь тебя прикроет. На каждом кризисе только царские ратники будут присутствовать. В общем, ищи способы, как под Тёмный Приказ не лечь. Иначе всё, пропадёшь: вскроют и подробно, с благими целями, изучат. А захомутать тебя они будут пытаться, уж будь уверен…

— А пытаться они будут, когда я из училища выйду, ваша светлость? — поинтересовался я.

— Да конечно! Держи карман шире! — хохотнул ректор. — Уже начали, Федь! Что там у тебя? Сестра в обособлении? Значит, ищут способ её у себя оставить и тебя за ниточки дёргать… Не бойся! Сестру твою я вытащу. Она, перед тем как я за тобой пришёл, договор подписала. Теперь тоже у нас будет учиться.

— Моя сестра? — не понял я, а затем понял и растерялся. — Но… Она что?..

— Федя, твою сестру попытались сделать куколкой, — пояснила Мария Михайловна. — А для этого ей оставили росток чёрного сердца. Пока непророщенный, но рано или поздно он себя проявит. Прости…

— Но как же так? — расстроился я.

— Неважно как, Федька! — громыхнул ректор. — Важно, что уже есть. А есть вот это вот. Сейчас твоей сестре покидать казематы Тёмного Приказа нельзя! Это не обсуждается. Пока тёмного, который её пытался обратить, не поймают и не прибьют — она под угрозой перерождения. Так что пусть на обособлении сидит. А вот потом… Потом я помогу её вытащить. И пристрою сюда в отделение. Или в любое другое в другом городе. Это всё мелочи. Ты сейчас о себе думай! О том, как самому выкрутиться. Я Машке накидаю предложений по твоему вопросу, вот с ней вместе и будете думать. А теперь всё, иди давай!

— Я пошёл? — уточнил я.

— Иди-иди! — буркнул ректор. — Мы тут свои вопросы пообсуждаем…

В который уже раз я покидал кабинет Марии Михайловны, сбитый с толку, растерянный и лишённый старых планов на будущее. Но пока я и сам не готов был думать о том, что дальше делать.

Надо было найти себе новую одежду, взамен той, в которой сначала по земле валялся, а потом кризис проходил, а затем просидел трое суток в казематах. А ещё хотелось бы принять душ, поесть… Или сначала поесть, а потом душ… А ещё выспаться.

И вот тогда я буду готов поразмышлять о своём горьком житье-бытье. И не раньше!..

Том 1

Глава 16

«Ишимский Вестник», 7 августа 2033 года.

«НАСЕЛЕНИЕ ПОКИДАЕТ ПРИГРАНИЧНЫЕ РАЙОНЫ ИШИМСКОГО КНЯЖЕСТВА»

Наши осведомители сообщают о серьёзных пробках на дорогах, ведущих на север от границы с Тьмой. После того, как отродья несколько раз чуть не прорвали оборону на третьем ряду застав, испуганные граждане массово устремились на север.

Наш специальный осведомитель Михаил Скворцов сообщает подробности из городка Покровск-на-Карамысе, под которым на данный момент складывается наиболее тяжёлая ситуация:

'После использования ракетного вооружения жители города пребывают в ужасе. Дело усугубляется пропажей местных, преимущественно молодых мужчин и женщин. Кроме того, свидетели сообщают, как минимум, о трёх перестрелках с участием сотрудников полиции, Тёмного Приказа и неизвестных лиц.

Как связан Тёмный Приказ с делом об исчезновениях, выяснить не удалось. Руководство, а также доверенные лица Приказа в Покровске-на-Карамысе обсуждать данный вопрос отказываются и на общение с осведомителями не идут.

Многие жители города задумались о временном переезде в более безопасные районы Ишимского княжества – и даже за его пределы. В связи с малым количеством мест в автобусах и поездах, выделенных городом для вывоза населения, обычные горожане идут на решительные меры. Используя личные и прокатные автомобили, они покидают Покровск-на-Карамысе.

Город, лишённый жителей, кажется пустым и вымершим. В торговых рядах даже в лучший день открыто не более четверти лавок. Рыночные площади, на которых ещё несколько дней назад можно было купить почти всё, чего душа желает, опустели. Цена на продукты питания резко взлетели. А жильё в городе продолжает дешеветь.

Выборные городские власти бьют тревогу, будучи, тем не менее, не в состоянии сократить отток населения'.

Сотрудники Экономического Приказа на местах уже заговорили о начале крупного социально-экономического кризиса на юге Руси. Если в ближайшее время ставка не сумеет разработать план по масштабному наступлению, Русь ожидают тяжелейшие последствия, устранение которых займёт не один год.

Напоминаем: начавшееся 21 июля сего года нашествие Тьмы продолжается, и войска Руси ведут кровопролитные бои на южной границе. В бои включились первые двусердые, прибывшие из других мест активности Тьмы.

На нашей странице в сети можно посмотреть документальный фильм о жизни, обычаях и нравах далёкой и невероятной Бхарат, а также о религиозных верованиях местного населения.

Читайте также:

Молодёжи нет места в жизни? Что мешает выпускникам пандидактионов найти работу, какие цели они перед собой ставят и о чём мечтает молодое поколение Руси.

Как совместить сети? Приверженцы всеобщей сети вносят на рассмотрение проекты по межсетевому взаимодействию, но отчего-то получают отказ за отказом. В чём причина загадочной неуступчивости властей всех стран мира?

Одежды я купил сразу несколько комплектов. Может, это и дорого, но я решил, что запас карман не тянет. Старался брать, что подешевле, конечно… Но, к сожалению, в лавках на территории училища выбор не такой богатый, как в городе. И не такой дешёвый, как хотелось бы.

Впрочем, судя по всему, людей в Покровске-на-Карамысе осталось не так уж много. Так что ещё неизвестно, чем бы меня встретили городские торговые ряды. Вполне возможно, и там бы я не сумел сэкономить.

А здесь, в «Васильках», милая продавщица помогла выбрать размер, пожелала удачи и избавила меня от хорошей такой суммы… Где-то в половину месячного заработка на границе. А во время обучения я ведь буду получать ещё меньше — и как прикажете выживать? То ли переходить на совсем простую одежду, то ли перестать влипать во всякие истории, в которых эта самая одежда регулярно страдает.

На последнее я, честно говоря, даже не надеялся. Не в моём случае. А теперь ещё и сильные мира сего начали уделять мне пристальное внимание. И память Андрея подсказывала: при таких вводных, испорченная одежда — это меньшее, о чём стоит беспокоиться.

Вот только она — одежда, то есть — в этом мире стоит недёшево. А мне, если я правильно понимаю, ещё придётся копить на проращивание сердца у Софии. Сама она такую сумму за десять лет не соберёт: это нереально. А значит, вся тяжесть оплаты ляжет на мои плечи.

Можно, конечно, сесть на попе ровно: мол, само прорастёт, и ничего страшного. Но у сестры-то никаких Андреев внутри не прячется. Значит, надо гарантированно защитить её от обращения к Тьме.

А проращивание — это дорого… Очень дорого, судя по словам Марии Михайловны. Кстати, надо будет с ней по этому поводу посоветоваться… Она, пожалуй, единственный человек, кроме сестры, которому я могу хоть сколько-нибудь доверять.

Вернувшись в комнату, я залез в маленький холодильник, распаковал бутылку воды — и долго, с наслаждением, маленькими глоточками, пил. А потом достал вторую, она же последняя — и снова пил… Медленно, давая жидкости усвоиться и впитаться в каждую клеточку…

Ещё и на виски, подаренный Марией Михайловной, поглядывал: всё-таки это тоже жидкость.

Удержался! Кремень был! Просто ушёл в душ, надеясь, видимо, кожей впитать ещё больше жидкости. И там, под струями воды, я с махозистским удовольствием натирал себя мочалкой и мылом. Прямо-таки до состояния скрипящей чистоты.

На ужин пришёл, когда в столовой особо никого не было. Не успели ещё подтянуться сотрудники и редкие учащиеся. Много брать не стал: надо было дать желудку время растянуться и вспомнить, что такое еда.

— Привет! А ты новенький, да? А я тебя раньше тут не видела! — зазвенел у меня над ухом девичий голосок, когда я маленькими глоточками всасывал в себя чай, растягивая удовольствие.

Я чуть не поперхнулся. Видел, что какая-то девушка зашла в столовую, но вообще не слышал, как она подкрадывается ко мне. То ли слишком расслабился, то ли, наоборот, слишком сконцентрировался — правда, исключительно на еде.

А надо ведь и о личной безопасности не забывать!..

— Я — Вася! — гордо заявила обладательница девичьего голоска, лихим движением кругленького бедра отодвигая стул и усаживаясь напротив.

И даже не спрашивая, согласен ли я.

Первое, что я хотел сказать, было:

— Гуляй, Вася!

Второе:

— Смотри, сколько пустых столов! Вовсе незачем надоедать мне!

Третье:

— Плохо быть Васей, когда ты девочка…

А потом я всё-таки подумал, что ссориться с другими учащимися — себе дороже. Тем более, девушка не проявляла никакой агрессии, а всего лишь хотела пообщаться. Поэтому я сделал ещё пару глоточков, неторопливо покатал чай на языке, наслаждаясь терпким вкусом… И вежливо представился:

— Фёдор.

— Ты на первом году обучения? — не унималась общительная девица, умудряясь проявлять равносильный интерес как ко мне, так и к мясному рагу в своей тарелке.

— Пока неясно, — признался я, краем глаза разглядывая собеседницу. — Может, и на втором…

На красивом личике Марии Михайловны шрам выглядел инородным и неуместным. Я бы в жизни не сказал этого вслух, но факт остаётся фактом: метка двусердого казалась на ней пятном, которое отчего-то очень хотелось стереть.

А у Васи даже шрам умудрялся выглядеть мило. Нет, ещё не красиво, отнюдь, но мило. Да и сама Вася была именно милой. В ней не было какой-то обжигающей красоты, зато имелось целое море обаяния.

И она не стеснялась расплёскивать это море вокруг…

— Вот здорово! Повезло тебе: не надо будет год с «тенькой» мучиться! Я, кстати, тоже пойду на второй год обучения. Снова… Один раз уже пошла в прошлом году, но вылетела на шесть месяцев. Пришлось оставаться на второй год.

— Не повезло… — чтобы поддержать разговор, вздохнул я.

— Не, наоборот! Мне мои однокашники не нравились! Таких снобов в том году набрали, что просто жуть!.. А на втором году обучения вроде ребята нормальные. Там одна только Королева от всех нос воротит…

— Королева? — уточнил я.

— Ага… Какая-то фифа. Поступила в прошлом году, нос задирает, смотрит на всех свысока… Увидишь ещё… А ты ничего такой! Общительный! — одобрила Вася.

А я не стал её расстраивать тем, что она мне просто выбора не оставила. Впрочем, было у меня ощущение, что если бы я и захотел чем-то Васю расстроить, то все мои усилия эта ходячая непосредственность проигнорировала бы.

Есть такие люди, у которых мама с папой где-то упустили момент. Может, лишний раз по заднице не отвесили. А может, и сами недалеко ушли от своих отпрысков. И вот, пожалуйста: их выросшее чадушко уже крутит-вертит людьми, как ему вздумается. И не замечает ни намёков, ни открытых просьб свалить в закат.

А главное — таких ничем не прошибёшь, если ты обычный человек, у которого есть остатки совести. Чтобы добраться до болезненных точек Васи, пришлось бы идти на самые гнусные приёмы. Потому что даже если бы я полным иронии голосом спросил:

— Ты, правда, думаешь, что ты красивая?

…Боюсь, ответ был бы таким, что это я бы чувствовал свою неполноценность, а не она.

Например:

— Конечно! Я самая красивая девушка в мире! А ты давно был у офтальмолога? Сходи! Я волнуюсь за тебя!

Ни знания Андрея, ни мой личный опыт не могли подсказать, как избавиться от такого собеседника, не показав себя последним козлом. А значит, всё, что мне оставалось — это поддерживать её монолог:

— Хуже всего то, что на втором году все уже прошли первый кризис. Почувствовать «теньку» — ваще несложно. А вот прогнать пару тысяч капель — вот это всё, тушите свечи! А пока не прокачаешь… — Вася сделала страшные глаза и сообщила ужасную тайну: — … Покусайловна тебе зачёт не поставит.

— А кто такая… — я тоже сделал страшные глаза и спросил шёпотом: — … Покусайловна?

— Проректор ТриэМ, Малая Мария Михайловна! — так же тихо, тоном заговорщика, ответила Вася. — Мелкая такая, и на каблучищах! Она ещё тебя в училище принимать должна была.

— Точно… — кивнул я, размышляя о том, знает ли Мария о своей репутации. — А почему она Покусайловна?

— Потому что только накосячь, и всё. Секир-башка! Будешь сидеть на жёстком-прежёстком стуле в её кабинете, краснеть, потеть и объяснять, почему ты такой красивый, а она должна с тобой возиться!..

— Красивый? — не сразу понял я шутку юмора.

— Ну ты либо красивый, либо умный. Я вот красивая! — с тяжёлым вздохом призналась Вася.

— Я тогда буду умным, — решил я. — Ради разнообразия.

— Ну попробуй!

— Фёдор! Вот вы где!.. — застыв на пороге, сообщила на всю столовую девушка с длинными светлыми волосами, заплетёнными в тугую косу.

— У-у-у-у… Елизавета Дмитриевна… Ты попал! — тихонько оценила Вася, ещё больше округлив глаза.

— Фёдор, Мария Михайловна ждёт в кабинете на разговор! — Елизавета Дмитриевна, то есть Лизонька, близко не подходила: видимо, к ней должен был бежать я.

— И всё-таки красивый… — бросила мне на прощание Вася.

А я просто отсалютовал ей остатками чая, невыразимо завидуя тому, что детство у этих великовозрастных малышей будет продолжаться ещё, как минимум, три года.

Моё, похоже, закончилось уже бесповоротно.

Как только я поравнялся с Лизонькой, она развернулась и решительно повела меня по коридору. А стоило нам выйти в парк, доверенная Марии Михайловны, наконец, решила заговорить:

— Василиса Орестовна Булатова — дочь Ореста Викторовича Булатова, головы Пограничного управления Военного Приказа в Ишимском княжестве. Не смогла перевестись на третий год обучения после нападения на кортеж её отца в прошлом году. Лекарям пришлось лечить тёмное омертвение, которое прилетело по бедной девочке.

— Почему она тогда не в Ишиме учится? — не понял я.

— Полтора года назад её отец переехал сюда, чтобы вести некое расследование. С тех пор он и ещё два десятка чинов живут в Покровске-на-Карамысе. Между тем, расследование всё ещё не завершено. Многие считают, что, на самом деле, Булатов попал в опалу у его светлости Дмитрия Фомича Дашкова… Но я бы не стала верить этим слухам. Даже если Булатов и попал в опалу, то когда он из неё выйдет — тем, кто смеялся над ним, мало не покажется. Вам полезно знать, с кем будете учиться, Фёдор Андреевич… Если понадобится консультация — обращайтесь! — на ходу подытожила Лизонька, встряхнув толстой русой косой.

— Спасибо, буду иметь в виду, — искренне поблагодарил я эту ценнейшую девушку. — А не подскажете ли, кем является молодой человек, которого я на днях встретил в нашей столовой?.. У него тёмные волосы, нос с горбинкой, тёмные глаза и колючий взгляд. И ещё тонкий шрам под глазом.

— Это Андрей Васильевич, внук известного в нашем городе нефтедобытчика, Андрея Петровича. Молодой человек весьма заносчив, поэтому будьте с ним осторожны, — сдвинув бровки, посоветовала Лизонька. — В этом году он заканчивает обучение. Ожидается, что пройдёт до седьмого кризиса включительно. И уже сейчас является отроком первого ранга.

— И ещё раз спасибо! — кивнул я, слегка опешив от обилия информации.

Будучи обычным человеком, я как-то не задумывался о том, чтоб держать в уме такие особенности чужих биографий. А теперь… Ну да, чем выше забираешься, тем внимательнее надо следить за нюансами родственных связей в своём круге общения. Ляпнув не то и не тому, можно запросто попасть впросак.

Так что информацию от Лизоньки я не просто запомнил, а постарался накрепко вколотить себе в память. Это там, в столовой, я мог общаться с обычной девушкой Васей. Но и тогда в голове всё равно стоило бы держать, кто у неё папа.

Нет в этом училище никаких обычных девушек, и не будет.

Мария Михайловна пребывала в глубокой задумчивости. Удобные кресла из её кабинета успели унести. Зато на своё место вернулся знаменитый, как оказалось, стул для наказаний. Точнее, для нерадивых учащихся.

Я осторожно примостился на него и стал ждать, когда проректор обратит на меня своё драгоценное внимание.

— Дай угадаю… Ты даже не удосужился посмотреть, как зовут ректора нашего училища? — наконец, произнесла Мария Михайловна после долгой тишины.

И ошиблась! Удосужился, но его имя мне ни о чём не говорило. А времени рыть информацию глубже не было. Так что пришлось слегка урезать триумф от того, какой я умный:

— Верстов Дмитрий Всеволодович, светлейший князь. Имение где-то под Муромом, — отчитался я и честно признал: — Большего не успел узнать.

— Уже неплохо! — с тяжёлой усмешкой посмотрела на меня Мария Михайловна. — Верстов Дмитрий Всеволодович — сын Верстова Всеволода Андреевича, талантливого двусердого, разработавшего технологию теневого обогащения материалов, и Агафьи Симоновны Рюрикович, одной из богатуров Русского Царства. А, кроме того, племянник царя Петра, отца нынешнего царя.

— Серьёзный человек. Как и все Рюриковичи… — кивнул я.

— В жизни не думала, что воспользуюсь правом ему позвонить и попросить о помощи… — тихо сказала Мария Михайловна, и в свете заходящего солнца стало видно, какие глубокие тени залегли под её глазами. — И, тем более, я даже думать не смела, что он за эту помощь ничего не попросит…

— А он не попросил, Мария Михайловна? — уточнил я.

— Да, Федя, он не попросил… — госпожа проректор подпёрла рукой подбородок и задумчиво посмотрела в дальние дали, которые, похоже, находились не только за моей спиной, но и вообще за дверью её кабинета.

А потом неожиданно спросила, скосив на меня взгляд:

— И что это значит? Как думаешь?

— Ну не то чтобы я страдал манией величия… — задумчиво предположил я, получив одобрительный кивок. — … Но если он ничего у вас не попросил, то, вероятно, Дмитрий Всеволодович уже получил своё вознаграждение. И по всему выходит, это вознаграждение — я сам.

— Верно мыслишь! — подняв пальчик вверх, похвалила меня Мария Михайловна. — Но только не ты, который сейчас. А ты, который будешь потом, когда станешь для него полезен.

— Я как-то почти и не сомневался… Особенно после того, как он предупредил про Тёмный Приказ! — улыбнулся я.

— А теперь давай по порядку… — снова посерьёзнела Мария Михайловна. — Первое, что ты сейчас сделаешь — это подпишешь с нашим училищем два договора: на трёхлетнее обучение на вознаграждаемой основе и на расширенную практику…

Продолжения не последовало. Мария Михайловна начала копаться в ящике стола, нырнув туда почти целиком, а я решил уточнить:

— И что это за вознаграждаемая основа? Почему именно по ней?

— Потому что Тёмный Приказ, Федя, отозвал твой ученический запрос через два часа после того, как мы забрали тебя от них. Они нам за твоё обучение платить не будут. А этот договор позволит нам напрямую получить деньги, выделенные государством на твоё образование. И, конечно же, Тёмный Приказ не собирается теперь платить тебе ученический оклад. И вот тут самое главное…

Госпожа проректор выложила на стол два распечатанных документа:

— Дмитрий Всеволодович назначил тебе оклад сам, из средств училища. На первое полугодие двести четыре рубля тридцать одну копейку в месяц. А дальше — по твоей успеваемости. Самое малое, что ты будешь получать — сто тридцать один рубль. Самое большое — пятьсот два рубля. Скажу прямо, сейчас по всей Руси оклад от нас получают всего шестнадцать человек. И ты — семнадцатый. Как ты сам понимаешь, деньги тебе очень нужны. И не для себя, а для сестры. Ты же это понимаешь?

В мире Андрея ещё можно было бы сказать, что я не — не я, а сестра взрослая и сама с усами. В мире Феди усатых женщин не было. Равно как и свободных от обязательств, аки горные орлы, мужчин. Здесь во многом сохранялся старый патриархальный уклад, где старший мужчина в семье, став совершеннолетним в двадцать лет, принимал на себя ответственность за семью.

И хоть до моего двадцатилетия оставалось ещё несколько месяцев, в глазах окружающих за братьев и сестёр уже отвечал я. Отказаться я мог, но тогда об уважении можно было забыть.

Куда бы я ни пошёл, что бы я ни делал, везде на мне висело бы клеймо «отказника». Раньше оно и в самом деле висело, кстати — на правом запястье. А теперь просто оказывалось в личном деле. В его общедоступной части, которую мог посмотреть любой житель Русского царства.

Хорошо, что я никогда и не думал бегать от ответственности. И за Софию, и за малышню. Плохо, что отец умер, и разделить это бремя мне было не с кем.

— И не думал отказываться! — признался я. — Но меня очень волнуют три вопроса. Как она, что с ней, и почему ей нельзя покидать Тёмный Приказ?

— Она сейчас в камере обособления, которая отсекает всю «теньку», поступающую извне, — со вздохом пояснила Мария Михайловна. — Пока она там, тёмный не может переродить её из спящей куколки в действующую. А сидеть ей там до тех пор, пока Костя не найдёт тёмного и не убьёт его. Тогда твоя сестра станет обычной непророщенной двусердой. Если бы мы взяли этого кондитера, который занёс семечко Тьмы в твою сестру, может, и получилось бы сходу выйти на след. Но вмешался ты… И случайно размазал беднягу его же заклятием, которое ты перенасытил своей энергией.

Увидев, как моё лицо вытягивается, Мария Михайловна покачала головой и пояснила:

— Не принимай на свой счёт, Федь! Мы ждали его там, куда он вёл твою сестру. То есть в его же лавке. Если бы ты не догнал его, он бы не стал спешить. Так что, боюсь, кинувшись в погоню, ты оказал всем, включая сестру, медвежью услугу. Но знать о засаде ты никак не мог. Просто действовал по обстоятельствам. Винить тебе себя не в чем. К тому же, ты ударил вовремя, не дав завершить процесс внедрения тёмного сердца.

— Сожалею… — искренне извинился я.

— Ты не мог знать, — улыбнулась проректор. — Просто стечение обстоятельств.

Так могло казаться Марии Михайловне. Так могло казаться даже Косте. Но я-то успел заметить тем утром отсутствие дозоров по всей улице… И если бы я тогда обратился к памяти Андрея, то догадался бы, что пропали они не просто так, а чтобы не спугнуть какую-то цель. Да и о том, что кондитер, обнаружив погоню, начнёт спешить — я тоже мог бы догадаться…

Правда, объяснить всё это Марии Михайловне я не мог. Во всяком случае, умолчав о любителе блинов и весёленьких шортов, который засел в моей голове. Так что… Оставалось только кивнуть и приступить к подписанию договоров, подвинутых ко мне проректором.

— Что сам думаешь о своём кризисе? — задумчиво спросила Мария, пока я ставил автографы на страницах.

— Это было странно… — честно ответил я. — И судя по тому, как всех взволновало то, что я видел — ещё и необычно.

— Необычно, — кивнула Мария Михайловна. — Обычно двусердые засыпают без сновидений и просыпаются либо уже на новом ранге, либо тёмными. Видят ли видения те, кто стал тёмными — неизвестно, как ты понимаешь… Они, видишь ли, на контакт не идут.

— Дмитрий Всеволодович… — нахмурив лоб, припомнил я свои подозрения.

— Да, он говорил, что такое случается, — кивнула Мария.

— Не просто говорил. Он задавал вопросы, которые мог бы задать тот, кто видел такие же видения. Или тот, кто уже знаком с подобными рассказами.

— Интересно… — протянула госпожа проректор. — Получается, ректор может знать что-то такое, чего почти никто на Руси не знает. Разве что другие Рюриковичи… Впрочем, нам это сейчас не поможет. А так всё верно: твой кризис прошёл необычно. Приборы врачей показывали чёткую картину вмешательства в ход кризиса, но все защиты остались нетронутыми. И следов внешнего вмешательства мы не нашли. Понять бы, что внутри тебя помогло пройти кризис…

На этом моменте я успел струхнуть, но Мария Михайловна продолжила, не дожидаясь ответа:

— Но боюсь, Федя, ты и сам этого не понимаешь. Я предлагала ректору всё-таки попробовать сломать твою энергетическую структуру, но он почему-то уверен, что ты и другие кризисы сможешь пройти. Иначе бы не назначил ученический оклад и не подписал бы с тобой договор на обучение. Договор, к слову, на шесть лет. Сначала три года общего обучения, а дальше — расширенная практика. Знаешь, что это означает?

— Что я буду пахать на училище, как привязанный? — добродушно, впрочем, хмыкнул я.

— Точно! Впрочем, не сомневайся: в этом будут свои преимущества. Захочешь совмещать с другой работой? Пожалуйста, никаких трудностей! Практика есть практика. Ну а пока тебе придётся поездить на практику со мной. Думаю, ты не откажешься: дело касается как раз того тёмного, которого надо убить, чтобы отпустили твою сестру.

— Да я хоть сейчас! — с энтузиазмом отозвался я, возвращая подписанные договора.

— Вот прямо сейчас не надо!.. — улыбнулась проректор. — Прямо сейчас займись учебниками. Чем лучше учишься, тем больше оклад, помнишь? Завтра с утра потренирую тебя обращению с «тенькой». А вот днём за нами заскочит Костя, и тогда уже поедем выслеживать того тёмного урода. И вот что, Федя… Купи себе оружие!

— У меня назрел дурацкий вопрос: а где его купить? — наклонив голову вбок, поинтересовался я.

— В город одному тебе пока нельзя! — сразу же предупредила Мария Михайловна. — Сходи лучше в наши торговые ряды.

— Вроде бы там оружейной лавки не было… — заметил я.

— Дойдёшь до дальней стены в рядах, там металлическая дверь. Стучишь туда, а когда откроют, скажешь: «Батыр — не богатыр». Только так, чтобы больше никто не слышал, хорошо?

— Батыр не богатыр? — переспросил я, изогнув бровь и улыбнувшись.

— Пароль не я выдумывала! — засмеявшись, пояснила Малая. — Мне их по утрам сообщают. Они каждый день такие… Дурацкие… В общем, купи себе нормальный ствол, как Костя просил. Иначе он меня совсем загрызёт. Заодно, пока мы на выезде, буду дальше учить тебя обращению с «тенькой».

— Госпожа проректор, а можно вопрос? — вспомнил я кое-что, что меня очень волновало.

— Задавай, — кивнула она.

— Сколько стоит проращивание чёрного сердца? Мне, честно говоря, и спросить-то не у кого… — я развёл руками. — И есть ли какое-то проращивание, скажем так, с гарантиями, которое позволит дорасти хоть до богатура?

— Ты лучше этот вопрос уточни у своих однокашников в столовой. Честно говоря, я не в курсе нынешних расценок… — сразу помрачнела Малая. — К тому же… Ты ещё не слышал моего прозвища в училище?

— М-м-м… — я замялся.

— Да не мнись ты! — не переставая хмурить брови, отмахнулась проректор. — Покусайловна — моё прозвище. Слышал уже, вижу!.. Ну так вот, мало кто знает, откуда оно вообще взялось. Из нынешних учащихся, конечно. А вот их мамы и папы наверняка помнят.

Я промолчал, показывая, что весь преисполнен внимания.

— Мой отец занимал высокий пост в Тайном Приказе по Ишимскому княжеству. Он был головой местного отделения Приказа. По долгу службы много раз брал за жопу местных воротил и аристократов. Его убили. Скорее всего, убили за слишком верную службу царю: его так и называли, цепным псом Рюриковичей. А меня, его дочь, цепной сукой.

По лицу Марии Михайловны пробежала тень, и её черты как будто заострились, став жёстче. Похоже, у неё внутри скрывалась не только боль из-за погибшего брата, но и вполне понятная злость на многих влиятельных людей в Покровске-на-Карамысе.

— А моего брата называли цепным сучонком. И если мне чёрное сердце прорастили ещё при жизни отца, то вот брату… Я смогла найти только три предложения, чтобы прорастить ему сердце. Все они были не самые надёжные, но при этом дорогие. Все от ста тысяч рублей. Я обращалась к местным аристократическим родам, но для цепной суки и сучонка всегда был отказ. За то, что моей отец покусал местных — они мстили его детям.

— Гадость какая… Чего-то я уже не хочу к ним обращаться! — поморщившись, выдохнул я.

— Дело давнее, Федь!.. — Мария Михайловна качнула головой и как-то сразу переключилась, снова смягчившись. — Я, став проректором «Васильков», обучаю всех одинаково, не обращая внимания, отказала мне когда-то эта семья в помощи или нет. Таков уж аристократический мир. Он невелик, и все в нём друг друга знают. И либо ты прощаешь придурков, либо мстишь, но тогда идёшь до конца. Я выбрала прощение, Федь. Но я не забыла… И если к тем, кто не делал мне зла, всегда была снисходительна в случае неуспеваемости, то вот тем, кто помнит меня цепной сукой… К их ошибкам я снисхождения не испытывала никогда. И они это поняли. И знают.

— И не пытаются примириться? — удивился я и виновато пояснил: — Ну просто, если уж они привыкли лицемерить, то зачем изменять привычкам?

— Пытались… — Мария Михайловна грустно улыбнулась. — И все они знают моё условие: примирение будет тогда, когда они вернут мне брата.

— Может, это и глупо… — заметил я и ответил ей жизнерадостной улыбкой: — … Но назовите мне тех, с кем в будущем не стоит иметь никаких дел. Вы у меня всё-таки любимый проректор!

— Не подлизывайся! — Мария Михайловна, против воли, развеселилась и погрозила мне пальцем. — Не переживай: скажу, как время придёт, кому не стоит подставлять спину. Ну а пока твоя величина не поднялась выше плинтуса. Так что первым делом давай подрастай в силе и рангах… Ах да, ранги!..

— А что с ними не так? — удивился я.

— Ну, во-первых, ты теперь отрок второго ранга. Так что сейчас Лизонька принесёт документ, а ты ознакомишься и подпишешь, — строго напомнила Мария Михайловна. — Во-вторых… Тебе очень надо стать боярином, Федя! Когда переходишь на шестой ранг и становишься младшим боярином, можешь подать заявление на свой надел. Если рядом с городом — тогда тебе дадут надел поменьше. Если где-нибудь севернее, то получишь больше. В землях за северной границей вообще могут дать огромные территории. Только непонятно, что с ними делать там…

Щёлк! Вот оно! Я знал, что двусердым положены свои наделы, но в жизни не думал, что есть реальная возможность получить много земли. Вот он, мой шанс на то, чтобы разбогатеть! Потому как у меня в голове сидел Андрей. А у Андрея в голове сидело несколько сотен карт с полезными ископаемыми Сибири. Правда, он при жизни о них даже вспомнить не смог бы. Но я-то мог! Причём мог в подробностях! Только подумал — и вот, уже получил ответ.

А теперь: внимание! Официальная северная граница Руси в Западной и Центральной Сибири почти не заходила севернее шестидесятой параллели. Вся богатейшая сибирская кладовая лежала практически нетронутой. Редкие лагеря, где вахтовым методом работали заключённые и вольнонаёмные — не в счёт. Их было не так уж и много.

Правда, в Сибири на диком выпасе водились отродья Тьмы, пробившиеся из Чукотской и Скандинавской Тьмы… Поэтому найти желающих там жить и работать — будет сложно. Но лихих людей на Руси хватало во все времена.

Тут надо было думать о том, чтобы мою землицу не отжали аристократы посильнее, прослышав о найденных безродным Федькой Седовым богатствах…

— … С землёй не торопись! Постарайся заработать авторитет, вырасти в рангах, — продолжала Мария Михайловна. — Тогда и землю выбьешь получше. Заработать денег можно и другими способами. На царской службе, например. Если Дмитрий Всеволодович не ошибся, расти ты будешь поначалу довольно быстро. Так что…

А я вспоминал совет боярина Павла, того, кто помог мне с чёрным сердцем: аристократия уважает только силу. Не деньги… Не связи… Силу. Умение управлять «тенькой», способность защитить себя и отстоять своё.

Я много раз видел в СМИ, как какой-нибудь князь Такойтович поносит князя Другойтовича… Но никогда не слышал, чтобы кто-то поносил Рюриковичей. Потому что сильнее них на Руси никого не было.

Иди, скажи Агафье Симоновне Рюрик, что она дура и земляной червяк. Уже завтра, наплевав на все запреты собственного же рода, эта женщина-богатур приедет в твой город и сравняет его с землёй, уничтожив всё, что было тебе дорого.

Утрирую, конечно… Скорей, с её-то силой, посмеётся и ответит, что сам дурак. Но суть от этого не меняется. Силу аристократы уважают больше, чем деньги и связи. Потому как этой силой можно всё легко и быстро перечеркнуть — буквально в один момент. Богатур в роду — это как ядерная боеголовка у страны: оружие последнего шанса.

И я буду расти не просто быстро… Я буду расти, как бамбук! Сегодня пробился, а завтра упираюсь в небеса! Опасно? Плевать на опасность! Я уже три раза за этот месяц практически умер. Я молод! Полон сил! И я невероятно дерзкий парень! Поэтому Дмитрий Всеволодович ошибся: я буду расти даже быстрее, чем он ожидает.

— … И ещё тебе скоро должны прийти на счёт подъёмные за получение второго ранга отрока. Сразу тысяча рублей: не удивляйся! — предупредила проректор. — Вот, наверное, и всё пока…

— Я всё понял, Мария Михайловна! — ответил я.

— Сильно сомневаюсь, но я тебе это ещё не раз буду повторять… — ухмыльнулась Малая. — Иди, учись… Ну и отдыхать не забывай.

Том 1

Эпилог

Учебник я отложил только в час ночи. И, плеснув себе в стаканчик виски, открыл окно, чтобы впустить в комнату прохладный ночной ветер. Жара медленно, но неуклонно спадала, но тёплая погода наверняка продержится до конца сентября. Так оно в наших краях обычно и бывало.

Взяв лист бумаги, я задумчиво поставил цифру 1, а потом дописал справа: «Сдать всё на отлично». Планы планами, а пятьсот рублей — это пятьсот рублей.

Тем более, сегодня я выложил сто восемьдесят целковых за оружие и патроны. И у меня в кармане осталось болтаться всего тридцать пять рублей с мелочью. Чтобы прокормить свой молодой здоровый организм, ещё хватит. И даже, наверно, смогу что-то из вещей прикупить. Но на этом — всё.

А значит, я должен сдать предметы, необходимые для перехода на второй год обучения, на «отлично». И если придётся ночами не спать и заучивать учебники наизусть — не проблема.

А ещё я хотел как можно быстрее найти тёмного и прибить его. Софию надо было вытаскивать из Тёмного Приказа и поскорее отправлять обратно в Ишим. Сполохи на горизонте, на юге, подсказывали, что бои там идут напряжённые. Была неиллюзорная опасность, что и до Покровска-на-Карамысе доберутся.

А значит, сестре тут делать нечего. Поэтому рядом с цифрой 2 появилась надпись: «Тёмному звездец!». И пусть этот мир не знает слова «звездец», но тёмный познакомится с ним на своей шкуре.

С этой мыслью я потянулся к чёрному сердцу, и мир вокруг преобразился, показывая мне и потоки энергии, и отдельные её хлопья, парящие в воздухе… Кстати, на втором ранге, пусть и с огромным трудом, я начал различать цвета энергии.

Конечно, мне было далеко до того, как видит этот мир Мария Михайловна, но кое-что и я теперь мог. И то, что мог — мне нравилось. Протянув руку, я направил её на один из свободно парящих кусочков энергии и «потянул» его на себя.

Я даже не знаю, как ещё можно это назвать. Такое ощущение, будто и в самом деле что-то тянешь. Но только ощущение. Правда, при этом из моей руки вырвался тоненький жгут, который поймал энергию и всосал её в руку.

У меня была идеальная энергетическая структура, как по учебнику. И с такой невозможно было пережить первый кризис. Однако я его пережил. И собирался пережить все остальные. Можно было, конечно, скрывать свои способности и свой рост… Можно было замаскироваться под местных и расти медленнее, чтобы лишь с годами достигнуть могущества…

Но я не хотел так! Память Андрея подсказывала мне, что есть два пути. Можно идти к победе неторопливо, имея на руках чёткий и продуманный до мелочей план, который ещё раз сто придётся по ходу дела пересматривать. И это долгий путь: у меня не было ни плана, ни стратегической информации, чтобы его составить. А собирать её многие годы по крупицам… Нет, я бы так не смог.

И я ставил на второй путь. На кавалерийский наскок, который сломает местные привычки, но не сломает правила игры. А уже потом, вырвавшись наверх, я сыграю по своим… Я не поддамся Тьме…

— Я не поддамся Тьме, — повторил я.

— Все поддаются! Поддашься и ты! — шепнула Тьма из глубин моего чёрного сердца.

Но я не ответил. Я со всякими больными суками не общаюсь. Пусть сидит и ждёт. А я буду идти вперёд, потому что времени мне не оставили. Не оставил проклятый тёмный, решивший сделать мою сестру куколкой… Не оставил Тёмный Приказ, захотевший подмять меня под себя… Не оставили другие аристократы…

Они, конечно, ещё обо мне не знают. Но, когда узнают, тоже наверняка решат подмять. Потому что они так привыкли. А я буду сопротивляться. Возможно, это безрассудное решение, глупое… Но я уже прожил с Андреем одну довольно размеренную жизнь. Прожил, и мне не понравилось.

Не для того нас всех привели в этот мир, чтобы скучно просиживать штаны на нелюбимых работах. Не для того мы родились, чтобы плыть по течению. Наши человеческие души мечутся, как в запертой клетке, желая показать, ради чего они созданы — и не могут…

Мы сами запираем себя в принятых правилах. Мы боимся думать самостоятельно. Мы боимся сделать что-то не так. Но ведь не ошибается только тот, кто ничего не делает. А кто делает — тот обречён ошибаться.

Но только так, от ошибки к ошибке, и можно жить. И только так, шаг за шагом, залезть по лестнице мироздания на вершину. И если где-то есть у этого мира Создатель, то, наверно, этого он и ждёт от людей, которым подарил разум и бессмертные души.

А меня ждала Сибирь! Её ещё не было в моем плане, накиданном на листе бумаги. Зато она лежала на севере — чистая, дикая и опасная. И самое главное — безлюдная. Она хранила в своих недрах богатства, которых хватит на тысячу Федей… На миллионы Федей… Даже на миллиарды!..

Там, на просторах зелёного океана Сибирской тайги, на своей земле, я установлю свои правила. Я не пойду против Руси, нет. Я ведь жил в ней, считай, вторую жизнь, и мне моя Русь нравилась. И та, прошлая, и эта новая. Пусть всё у неё будет хорошо.

Ни в этой жизни, ни в прошлой я не был тем, кто готов разрушить многоквартирный дом лишь потому, что ремонт в квартире не понравился. Я буду частью Руси, но частью особенной. Вырвусь из зоны контроля местных аристократов, а затем попробую взять судьбу за горло и слегка придушить.

Я построю свой дом там, где до меня ещё не строили…

Но это всё планы далёкого будущего. А пока стоило сосредоточиться на двух главных пунктах сегодняшнего дня: учиться самому и устроить тёмному «звездец». Потому что он, сволочь такая, ого-го как это заслужил…

— Тёмный, я тебя прибью! — прошептал я.

— Выступишь против себя самого? Какой интересный мальчик! — оценила Тьма.

Наверно, я был единственным двусердым на всём белом свете, кто мог её слышать. Ведь формально она меня победила в первом кризисе. Но я почему-то не боялся. Ну шепчет там кто-то на заднем плане — и что? Не она первая! У меня ещё Андрей имеется. Пусть ему пошепчет. Не может? Ну так в этом и есть её проблема!

Я был частью этого мира! А Тьма — пришлая. Она просто захватчик, который пытается подмять этот мир под себя. Она болезнь. Паразит, проникший в организм и пожирающий его.

— Ты, Тьма, паразит! — сообщил я невидимой собеседнице.

— А вы люди — разве нет? — удивилась Тьма.

— Мы нет! — уверенно заявил я.

— Ну-ну… — Тьма не снизошла до спора.

Возможно, она умнее и древнее людей. Зато у неё нет возможности действовать напрямую. Она подчиняет себе людей и животных, изменяет их и выпускает в этот мир, делая проводниками своей злой воли. И воюю я с Тьмой не на границе. Я воюю с Тьмой внутри себя. И не я один: каждый двусердый делает так же. И не наша вина, что это она устанавливает правила.

— Мы всё равно тебя победим! — самонадеянно заявил я Тьме.

— Хм… Похоже, кто-то не знает историю, да, мальчик? — промурлыкала Тьма из глубины чёрного сердца. — Я побеждаю… Я всегда побеждаю…

Кстати, этот вопрос надо было, по-хорошему, прояснить… Его-то я и поставил под цифрой 3: «Побеждает ли Тьма?». Это, кстати, важно понять не только мне, но и всем людям на нашей планете. А то, может, пора строить космический корабль и валить с Земли?

А ещё нужно решить вопрос с сестрой и её черным сердцем. Значит, надо узнать, кто из тех, кто не был во врагах у Марии Михайловны, может провести проращивание. И понять, сколько это вообще будет стоить.

Но это тоже далёкие цели, а какие близкие? А близкие цели — познакомиться с однокашниками, с которыми мне предстоит учиться. Выяснить, кто из них кто — и чего стоит. Завести полезные знакомства. Возможно, если получится, оказать пару услуг.

Мне нужно было нежно и ласково ворваться в местное высшее общество, обойдя недоброжелателей на вираже.

Но сделать это так, чтобы не застрять самому. Чтобы не стать вечно обязанным. Чтобы подниматься всё выше и выше. А значит, надо было доказать свою полезность, как двусердого. А как двусердые это доказывают? Они убивают отродьев Тьмы. И, следовательно, мой путь снова вёл на войну. А на войне нужны не только силы, но и верные люди.

Где их взять? Один лежит в лекарне Покровска-на-Карамысе. Он, правда, остался без ног. Но верни ему ноги, и Степан Порфирьевич будет благодарен за это. А дай ему снова в руки оружие — и он тебя не предаст, зная, что ты постараешься его вытащить, что бы ни случилось.

Сколько таких ветеранов мыкается по Руси? А ведь эти люди ещё в самом соку. Они способны воевать, они могут многому обучить, они готовы жить дальше. Зуб даю: не смирилось большинство из них с тем, что оказалось на обочине жизни.

Скажет, что устал и больше не воюет? Что ж, найдутся другие. Но Степану Порфирьевичу я обязан помочь. Да и навестить его было бы неплохо, как и обещал… Только теперь без чувства вины и сентиментальных глупостей. А так, чтобы он понял, что рано сдаваться.

А ещё надо пройти второй кризис. И если я буду быстро расти в рангах, то он наступит скоро. Очень скоро. И там снова будет Тьма…

— Там будешь ты, сука бешеная… — тихо повторил я, делая глоток виски и наливая ещё.

— Как скажешь… — ехидно ответила Тьма.

Она не слышит, если к ней не обращаться. Я могу думать, говорить, даже кричать… Она не услышит. А вот если обратиться к чёрному сердцу и Тьме — она всегда отвечает. Она поселилась в каждом двусердом. А сколько они невзначай рассказывают ей про себя, сидя вот так у окна, размышляя о жизни и наблюдая за танцем энергий?

Так она получает ключик к чужой душе. Но я ей не поддамся и ничего не скажу. Пусть сидит и ждёт, паучиха злобная! Я тоже умею ждать. За две жизни и не такому научишься. Я разберусь с этой чёрной заразой. А потом как…

Ну, в общем, стану совсем крутым, вот!

Кажется, второй стакан виски всё-таки ударил Феде по мозгам…

Молодое тело пока ещё не привыкло ко всякой отраве.

А значит, третий стакан должен стать последним. Голову мне терять никак нельзя: слишком много планов и на новую жизнь, и на завтрашний день.

И это только кажется, что одну жизнь и один день никак нельзя сравнить. Нет, это вполне соизмеримые величины. То, как ты проживёшь каждый следующий день, и станет в итоге твоей жизнью. Каждый день… Изо дня в день… Шаг за шагом.

Не останавливаться, не замирать в испуге или страхе — а постоянно идти… Конечно, я понимал, что за первым планом нарисую второй, а потом третий, четвёртый… Если я хочу чего-то добиться, то буду рисовать эти планы до конца жизни. А потом буду упорно их осуществлять, один за другим вычёркивая пункты.

И тут я услышал плач откуда-то снизу… В ночной темноте нельзя было разглядеть ничего за пределом света, падающего от фонарей. Но тёмное сердце позволяло видеть энергию, её отдельные элементы и скопления.

И я видел сгусток энергии в парке, в темноте.

Там кто-то сидел и тихо всхлипывал. Кто-то, кому надо было поплакать так, чтобы никто не увидел и не услышал. И не в своей комнате, не у себя дома, а именно в темноте — где даже сам себя не разглядишь.

Если кто-то, кроме меня, и был сейчас в здании, он не слышал этого плача. И я, сидя перед окном в тёмной комнате, не должен был. Но услышал и обратил внимание. Что тревожит этого человека в темноте? Что его гнетёт? Почему в его энергетической структуре так много красных скоплений энергии, что даже я это замечаю?

Это было простое любопытство. Оно никак не помогло бы решить ни одну из моих проблем. Поэтому я осторожно отодвинулся от окна, чтобы меня не заметили и не испугались. Пусть плачет человек, если ему или ей так легче… Я тоже иногда хочу слезу поточить, а не бутылку виски…

…А Софию надо побыстрее вытащить ещё и потому, что младшие скоро вернутся с детской дачи. И вот не факт, что моя мать додумается их встретить. К тому же, она скоро начнёт переживать, где София, а у сестры наверняка отобрали телефон.

Значит, времени у меня предельно мало. И, в первую очередь, надо решить вопрос с тёмным. Я взял листочек с планом и поменял местами цифры 1 и 2. Надо правильно расставлять приоритеты, тогда и отдача от любого усилия будет сильнее.

Мы учимся этому всю свою жизнь. Кто-то понимает такие простые истины раньше, кто-то позже. А кто-то не понимает вообще, благополучно спустив всю жизнь в унитаз. Важно не что нужно сделать, а что нужно делать в первую очередь!

Мир устроен так, что даже незначительное усилие способно перевернуть его в одночасье. Но лишь тогда, когда приложено в нужном месте и в нужное время. Сначала этого времени много, и хочется потратить его на удовольствия… Потом времени становится меньше, да и сил убавляется… Но обычно всё ещё не хватает мудрости и сообразительности, чтоб взяться за ум. А потом, когда они появятся, эти мудрость и сообразительность — уже не хватает времени и сил.

И тогда любой человек становится перед выбором: что ему важнее? Что в его жизни нужно сохранить любыми силами, а что — отпустить в свободное плавание? Но как бы мы жили, если бы нам всем с самого начала хватало мудрости? Когда и времени, и сил столько, что ничто не может встать у тебя на пути?

Наверно, это был бы совсем другой мир. И совсем другое человечество.

Но я и есть тот другой человек. Не такой, как все. В голове у которого память о целой прожитой жизни. Так себе была жизнь, да и закончилась глупо? Зато она была прожита, ошибки сделаны, а уроки усвоены. Надо только не накосячить вновь. И не забывать использовать этот подарок, в виде прошлого опыта.

Вовсе необязательно быть могучим царём или великим героем, чтобы стать им в новой жизни. Надо лишь помнить, где накосячил раньше. Это всё равно, что играть в покер краплёными картами, где крап можешь расшифровать только ты!

Я допил второй стакан виски и плеснул себе третий.

Итак, план был готов… Замочить тёмного.

Навестить своего бывшего десятника.

Стать круглым отличником.

Познакомиться с однокашниками. Даже с той или тем, который сейчас в парке слезу точит, думая, что его никто не видит.

Дойти до второго кризиса и пережить его, сбежав от тёмной суки — чтоб ей пусто было.

Стать отроком первого ранга.

Выяснить как можно больше информации.

И составить новый план.

Первый шаг… Его просто надо сделать, пересилив собственную лень. Конечно, я не смогу вечно не отвлекаться… Я молод, у меня гормоны играют, передо мной медсестрички коленками вертят… А значит, где-то я точно не удержусь, сорвусь, заленюсь.

И вот тут надо просто определить себе меру, сколько можно отдохнуть, а сколько — уже нельзя. Даже влюбиться можно, если при этом не забывать об остальном. Молодые так не умеют, к сожалению. Молодые с головой плюхаются в любовь, резко снижая интенсивность мыслительного процесса. Мужчины, во всяком случае. Хотя, говорят, у женщин тоже что-то похожее…

Но мне так нельзя. Иначе я сломаю жизнь не только себе, но и своей сестре, своей матери и младшим, которых мать совсем загрызёт. Нет, так я поступить не могу.

А значит, отныне и навсегда у меня есть девиз: никогда не забывать о деле. А если не навсегда, то хотя бы до тех пор, пока не решу проблему Софии, которую сам же ей невольно и создал. Хотел, как лучше, а получилось, как всегда… Какую прекрасную и ёмкую фразу подкинула мне память Андрея, а!..

И ещё одну: благими намерениями выстлана дорога в ад. Не нужно сейчас благих намерений. Сейчас нужно действовать чётко, быстро и не забывать включать голову.

А иногда отключать…

Я покосился на остатки виски в стакане, подумал о том, что и четвёртый могу выдержать… И даже пятый… Но вовремя вспомнил про голову. И про то, что ей на пользу полное отключение не пойдёт.

И стоило об этом подумать, как глаза начали слипаться. Так что, влив в себя последний глоток, я отставил стакан и, не раздеваясь, завалился на кровать. Если хочется спать — надо спать, а не бороться со сном. Иначе — раз, другой — а потом бессонница будет мучать всю оставшуюся жизнь… И я разрешил себе заснуть. Чтобы утром сразу приступить к выполнению своего грандиозного плана.

А на столе блестел в лунном свете червлёными боками «Пушок-А» — тяжёлый восьмизарядный револьвер Пушкарёва, способный навеки затормозить даже разогнавшегося бегемота. И да, я его опробовал на стрельбище — я с ним справлюсь!..

Том 2

Пролог

Предчувствия… Насколько они бывают расплывчаты и нечётки, настолько же и важны. Если бы люди могли, как животные, слышать дрожь земли перед началом землетрясения — скольких жертв удалось бы избежать… Но мы, люди, даже если что-то и чувствуем, чаще всего отмахиваемся от этих ощущений.

А вот меня служба на границе с Тьмой приучила доверять предчувствиям. Если не смутному беспокойству Феди, то уж, как минимум, советам Андрея, который своё успел повоевать.

И когда, услышав писк будильника в телефоне, я открыл глаза, но вместо утреннего солнышка обнаружил в комнате полумрак — сразу ощутил тревогу.

Поначалу смутную, лишь слегка зашевелившуюся внутри… Но с каждой минутой эта тревога росла и ширилась. Да и воздух, врывавшийся через щель в окне, нёс с собой не утреннюю прохладу, а запах дождя и осенний холод. При такой погоде даже летом не стоило открывать окно на ночь.

Но я в предыдущий день всё-таки перебрал с третьим стаканом. Вот и уснул почти мгновенно. Хорошо ещё, что спал в одежде, а когда похолодало — и в одеяло сквозь сон закутался. Иначе бы точно проснулся с кашлем и насморком. И хорошо, что вечером додумался зафиксировать окно. Иначе бы его распахнуло воющим снаружи ветром.

Быстрый взгляд на небо, пока закрывал ставню — и вот я уже вижу знакомые чёрно-серые тучи, полные влаги и ужаса. Это была не обычная дождевая облачность. Это была туча Тьмы, которой она прикрывает своих отродьев от яркого солнечного света.

И то, что такая туча зависла над Покровском-на-Карамысе, ничего хорошего городу не предвещало.

Как и мне…

Метнувшись к шкафу, я быстро накинул плотную тканевую ветровку. Затем вернулся к столу — сгрёб «пушка» и весь запас патронов к нему. Кобуры у меня не было, но имелась перевязь, чтобы незаметно таскать оружие под одеждой. Так что я лишь повыше подтянул ремни, чтобы «пушок» не болтался.

А потом прислушался к тому, что происходит за пределами моей комнаты… Что-то мне подсказывало, что дыма без огня не бывает. В смысле, что и туча над городом без отродьев обойтись не могла. Вопрос только, откуда они взялись так глубоко в тылу целой армии?

Пока прислушивался, перед глазами стояла степь, укрытая высушенной солнцем травой, и ползущая по ней армия Тьмы. Живо вспомнился и беспомощный ужас, пока руки сжимали автомат, и робкая надежда, что оно как-нибудь само рассосётся…

И предчувствие, и Андрей орали в один голос: не рассосётся. Тьма нанесла удар по городу. И если я не слышу криков и визгов снаружи — это значит лишь, что враг ещё не проявил себя, а готовится к атаке.

В какой-то момент я подумал, что, возможно, в общагу никто и не вломится. Ужас, скорее всего, начинается где-то за её пределами, но там так воет ветер, что шансов что-то расслышать, сидя в комнате, у меня нет.

Поэтому, сунув телефон в карман брюк, я вышел в коридор. Дверь на ключ закрывать не стал. Если кто-то войдёт — нестрашно, ничего ценного у меня нет. А вот лишняя секунда возни с дверью может, при неудачном стечении обстоятельств, стоить мне жизни.

«Только бы пронесло! — подумал я. — Только бы отродья не сунулись в училище!».

И будто накаркал.

Этажом ниже послышался женский крик и рычание. А потом звук удара. Понимая, что уже мог опоздать, я рванул к лестнице, чуть не выбив плечом ведущую к ней дверь.

К счастью, я находился в училище двусердых, а не в обычной школе. «Дева в беде» была жива и даже, большей частью, здорова. Разве что испугана до трясущихся рук. А, возможно, руки у неё тряслись, потому что приходилось удерживать матовый полупрозрачный щит, сплетённый из «теньки».

А на этот щит наседали три матёрых вульфа.

На нашей заставе считалось, что вульф — это мелочь. Но на нашей заставе было автоматическое оружие, стрелявшее очередями, броня и другие бойцы, которые могли тебя прикрыть.

А тут был один я, одна девушка… И три зверюги размером с телёнка, способные отгрызть башку одним движением челюстей.

И только «пушок» был в тему. Револьвер разрабатывали ещё в середине прошлого века, используя технологии преобразования материалов с помощью «теньки». И предназначался он как раз для стрельбы по отродьям и тёмным. Можно сказать, я сумел недорого прикупить специализированное оружие. Самым дорогим в нём были патроны — по семьдесят копеек за штуку. А это, между прочим, очень прилично!

Я проскочил один пролёт, выхватывая на ходу револьвер. И замер на секунду, выцеливая на площадке ниже свою первую жертву. «Пушок» утробно рявкнул, толкнув меня в руку, и выплюнул пулю с сердечником из холодной стали и рунным усилением.

Выбранному вульфу хватило одного попадания, и даже не в голову, а в плечо. Зверюгу опрокинуло набок, из получившегося отверстия в тушке хлестали кровь и дым. И подняться этот противник уже точно бы не смог.

А вот два его товарища развернулись ко мне, скаля клыки. И давая не больше секунды на второй выстрел.

Чем я и воспользовался, влепив пулю второму противнику в глаз. А потом, даже не пытаясь стрелять, резко перемахнул через перила на пролёт выше. Вульфов я за те дни, пока на заставе отражал нашествие Тьмы, насмотрелся по самое не балуй. Они не такие уж тупые и медлительные. Когда надо, быстро двигаться умеют.

И точно! В том месте, где я стоял секундой ранее, приземлилось мощное тело. Сверкнули клыки, но вместо моей плоти лязгнули по металлу лестничных перил, жестоко сминая его. А я выстрелил, даже не успев до конца обернуть голову — почти наугад. Попал!

Третья тварь взвыла, отлетев к стене и принявшись скрести лапами камень пола. Небезуспешно, к слову: когти у неё были крепкие и оставляли в камне глубокие борозды. Я же, придавив жабу, вопившую о цене патронов, пустил контрольный в голову. И только после того, как тварь затихла, снова сунулся вниз.

Девушка забилась в угол лестницы, продолжая удерживать щит и подвывать в голос. Рядом с ней валялись два мёртвых тела отродий. Надо было как-то приводить потерпевшую в чувство, но её щит перекрывал мне к ней доступ. И, по всему выходило, придётся ждать, когда «дева в беде» осознает, что опасность миновала.

Вот только кто сказал, что всё закончилось⁈ Судя по пыхтению внизу, оно только начиналось. Заглянув между перил, я увидел, как с первого этажа, пыхтя, ползёт бурдюк…

Опасность у этого отродья средняя, но только за счёт медлительности и неповоротливости. Но и то, и другое становится неважным, если эта туша уже подползла достаточно близко к тебе: увернуться от кислотного плевка, летящего веером, очень непросто.

Как и убить бурдюка.

В тело стрелять бесполезно: там у него прямо в коже растут плотные костяные чешуйки. Даже со специальной пулей с первого раза не пробить. Разве что егерская возьмёт. И даже каким-то чудом пробив, ничего не добьёшься. На то он и бурдюк, что внутри тела — сплошной желудок, заполненный кислотой. А эта гадость мгновенно окисляет хладное железо, сводя его эффект на нет.

Стрелять по глазам, которых шесть штук и висят они на тонких стебельках там, где должна быть голова? Так он, потеряв зрение, начнёт крутиться, как волчок, и плеваться во все стороны. В результате, только хуже будет.

Мозги у бурдюка, прямо как у подростка, расположены между ног. Только не болтаются снаружи, а скрываются внутри тазовой кости. Сверху прикрыты безразмерным желудком, с боков — толстенными ногами. Стрелять надо либо с фронта, либо с тыла. Тогда есть шанс пробить кость. Ну или хотя бы заразить этого жирдяя ядом хладного железа.

Ноги прикрыты той же кожей, что и тело. И, к слову, нечувствительны к хладному железу. Во всяком случае, никто не видел, чтобы бурдюк умирал от попадания в ноги. Даже штык-нож его в этом месте не сумеет отравить.

Самый простой способ убить бурдюка — стрелять снизу, в сфинктер, располагающийся чётко между ног. Вот там победа одним выстрелом. Жаль, бурдюк никого к себе под ноги не пропустит: раньше заплюет и сожрёт. К слову, ни меня, ни худосочной брюнетки отродью не хватит. У него в желудок три взрослых мужика легко помещаются.

В общем, надо было хватать брюнетку и затаскивать обратно в коридор. Заодно и закрыть ведущую в него дверь. Лучше даже чем-нибудь тяжёлым привалить.

А затем попытаться уйти вниз по второй лестнице.

Правда, и на первом этаже звучали выстрелы. Кто и из чего стреляет — было неясно. Но помощи оттуда ждать не приходилось. Там, видимо, людям тоже есть, чем заняться…

Подскочив к щиту брюнетки, я постучал по нему и сообщил:

— Снимай! Уходить надо!

— Я больше не поставлю такой! — пожаловалась девушка дрожащим голосом. — Это я от страха!..

— Да не поможет тебе щит от бурдюка! А ему три пролёта сюда пыхтеть осталось! Снимай щит и бежим! — категорически потребовал я.

— А ты его не убьёшь? — с надеждой спросила эта дама, похлопав ресницами.

— Вот этим? — я показал «пушка». — Пока я нахожусь выше?..

— Это значит нет? — уточнила девушка, когда я замолчал.

— Нет… Снимай щит, или ухожу без тебя!

К моему счастью, девушка оказалась не совсем тупой. Видимо, решила, что с вооружённым человеком, но без щита — гораздо спокойнее, чем со щитом, но одной. Тряхнув руками, она сбросила колдовство и первой заскочила на этаж.

Я влетел следом и, захлопнув двойную дверь, ведущую на лестницу, огляделся в поисках чего-нибудь… Чего-нибудь такого, что удержит её закрытой хотя бы несколько секунд! На глаза попалась только деревянная табуретка. Придавив её к полу ногой, я безжалостно расшатал и выломал крепкую ножку.

— Слышь, ты чего творишь, вандал? — возмутился кто-то у меня за спиной.

Не обратив на этот крик внимания, я вставил ножку в ручки двери на манер засова.

— Э-э-э… — обернувшись, я обнаружил стоящего на пороге комнаты растерянного парня, который смотрел то на мой револьвер, то на табуретку, то на дверь.

— Валим в тот конец коридора! — рявкнул я, кидаясь прочь от лестницы.

Судя по топоту за спиной, парень моему умному совету последовал. Хотя, конечно же, имел полное право и дальше тупить. Мы успели пробежать метров двадцать пять, когда с лестницы на запертую дверь обрушился первый удар.

Рук у бурдюка нет. И если на его пути оказывается препятствие, он его выламывает. А если препятствие слишком крепкое — плюет на него, чтобы ослабить кислотой. И, что особенно неприятно, эта кислота для самого бурдюка нестрашна: он в ней, зараза такая, даже купаться может.

На запертую мной дверь ему плевать не пришлось. К моему вящему сожалению, она и без того поддалась с третьего удара. А я успел развернуться, сесть на одно колено и выставить правую руку с револьвером, поддержав её левой снизу, чтобы меньше водило. Всё-таки мне предстояло загонять пули почти в одну точку.

Бурдюк вломился в коридор вместе с вынесенной дверью, наступил на остатки табуретки и чуть не грохнулся. Но чудом сохранил равновесие, очень вовремя развернувшись ко мне спиной. Лучше бы, конечно, передом… Было бы намного удобнее.

«Туда тоже можно!» — выкинула мне рандомную успокоительную фразу память Андрея.

А через мгновение я уже стрелял. Три пули из четырёх чётко легли именно туда, куда я целился. А ведь я даже успел позабыть про феноменальную меткость, заработанную вместе с чёрным сердцем…

Бурдюк ещё секунду стоял, сведя на мне свои глазки на стебельках… Да, он может ими, тварь такая, крутить и, в том числе, назад смотреть!..

…А потом завалился всей тушей прямо на окно, находившееся в торце коридора, рядом с выходом на лестницу.

Раму не выдавил, но стекло выбил. После чего мёртвое тело, наконец, расслабилось, и на пол хлынул вонючий поток кислоты и каких-то полурастворённых ошмётков.

— Фу, вонища! — сообщил парень, стоявший у меня за спиной.

— В жидкость не наступи! Ноги растворить может… — посоветовал я, откинув барабан и вытряхнув гильзы прямо на пол.

— Убил его? — из двери в паре метров от нас выглянула давешняя брюнетка.

— Отстрелил Кащею яйцо, ага! — подтвердил парень. — Вместе с иглой, походу…

— У него нет яиц… — а у меня почему-то включился зануда. — У него там мозги…

— Значит, он точно мальчик! — кивнула брюнетка. — У всех мальчиков мозги там же, где яйца!

— Эй! Овсова, это обидно, между прочим! — возмутился парень.

Я усмехнулся, но отвечать не стал: сконцентрировался на перезарядке револьвера. Дело было непривычным, а от адреналина в крови руки слегка потряхивало.

— А я это, Ямской, на твоём примере и говорю! — отрезала брюнетка.

— Да я к тебе даже не приставал! — парень явно растерялся от такого напора.

— Ага, я единственная, к кому ты на этом этаже не подкатывал свои мозги! — резко припечатала его девушка.

— Да что с тобой? — удивился парень.

— Её просто чуть не сожрали там, на лестнице, — пояснил я. — Нервы…

— А чё вообще происходит-то⁈ — Ямской посмотрел на меня, а затем протянул руку: — Дима, кстати!

— Фёдор… — я встал с колена, пожал руку и объяснил: — Отродья происходят. Навалились откуда-то… Сам не знаю, откуда.

— Ёлки зелёные! Так ведь до фронта с десяток километров! Неужели прорвались? — ахнул Ямской.

— Я отцу пыталась позвонить: не отвечает! — хмуро кинула Овсова.

Я чуть не спросил, кто у неё отец, но вовремя прикусил язык. Показывать, что я лопух лопухом, буду позже.

Ну или не буду лопухом и всё про всех узнаю.

— Надо спуститься на первый, — решил я, двинувшись к лестнице и старательно обходя лужу, разливающуюся из бурдюка. — Стоит закрыть двери в здание.

В луже были видны металлические элементы одежды. Бурдюк явно успел кого-то сожрать.

— Да тут пять выходов! Пока все обойдёшь… — засомневался Ямской. — И окна здоровые на первом этаже…

Но я уже не слушал его: выскочив на лестницу, кинулся вниз, на первый этаж. Спустя пару секунд позади затопало две пары ног. Видимо, новые знакомые решили, что бегать за парнем с револьвером всё-таки лучше, чем прятаться по комнатам.

Успел, к слову, вовремя. В распахнутую дверь холла втягивались ещё три вульфа, всасывая ноздрями воздух, пахнущий вкусными людишками. Комендант или, как тут принято было называть эту должность, смотритель общежития оказался на посту. То есть, в своей комнатушке у входа, больше похожей на металлическую будку.

И даже пытался выполнить обязанности по охране вверенной собственности.

Вёл через окошко напротив двери прицельную стрельбу из ружья. Одного вульфа свалил, но два других метнулись в сторону, на диво ловко уходя из сектора обстрела.

Врёшь, от меня не уйдёшь…

Три выстрела — два трупа отродьев. И это с тридцати метров. Я всё ещё показывал фантастические результаты. Будто какая-то чуйка подсказывала, куда надо целиться, чтобы попасть — и это в движении.

А в следующий момент с улицы, не переставая визжать, влетела уже знакомая мне Вася. Отпрыгнув от туши вульфа на пороге, она увидела меня и завопила через весь холл:

— Закрывай дверь! Федя! Скорее, блин!..

О том, что мне до двери ещё бежать, а она совсем рядом, это существо явно не думало. То ли было перепугано до смерти и боялось подойти… То ли голова уже не работала из-за истерики… Я рванул к двери, понимая, что если за Васей кто-то гнался, то не успею.

Только поэтому и не опоздал с выстрелом, когда в дверь сунул голову кроведь.

Когда-то давно Тьма вывела его из гималайского мишки. С тех пор этот засранец плюнул на мёд и пристрастился к кровушке. После чего на белковой диете подрос так, что обогнал в размерах кадьяка. Но на этом достижении не остановился: обзавёлся саблевидными когтями на лапах и мощными зубами, которые не умещались во рту.

К счастью, в остальном он так и остался мишкой.

Увидев врагов, кроведь встал на задние лапы, еле втиснувшись в дверной проём… Заревел, заставив Васю сорваться на ультразвук… Получил дуплетом из ружья смотрителя… А затем ещё две пули из «пушка»…

И завалился на спину, загрохотав по ступеням крыльца и прихватив с собой парочку спешивших к дверям вульфов. А ещё одного, бежавшего последним, заставил отшатнуться на несколько метров.

Не теряя времени, я подскочил к двери. Краем глаза успел заметить под крыльцом бренные останки какой-то бедолаги в спортивной форме. Судя по кровавому следу от входа, она-то и открыла отродьям путь внутрь здания.

Хорошо ещё, входная дверь общаги была массивная, крепкая и надёжная. С натугой её захлопнув, я щёлкнул замком и строгим взглядом посмотрел на Васю.

— Там точно больше никого из учащихся не было?

— Теперь нет… Мы втроём на пробежку вышли… Аня, Павлик и я. Павлик в административный корпус побежал. Аня выйти не успела: её загрызли прямо в дверях… А я на дерево забралась.

— Много там отродьев?

— Я стаю вульфов в парке видела! — всхлипывая, сообщила Вася.

После этих слов я тоскливо пересчитал в кармане патроны. И понял, что их не хватит даже на рискованный прорыв к торговым рядам, чтобы пополнить боезапас.

— А ещё я видела ребят с третьего года обучения! — чуть успокоившись, добавила Вася. — Они в павильоне окопались и отстреливаются.

Я хотел уточнить, что у них за оружие, а потом мысленно хлопнул себя по лбу. На третьем году уже обучают простейшим боевым заклятиям. Вот ими и отстреливаются.

Звонок мобильника в кармане заставил вздрогнуть и поспешно вытащить трубку.

— Слушаю вас, Мария Михайловна! — поздоровался я.

— Федя, ты в общежитии⁈ — голос у госпожи проректора был злой и встревоженный.

— В общежитии, — ответил я.

— У вас тихо? — напряжённо спросила проректор.

Я прислушался: где-то наверху раздавались крики и визг.

— Пока нет, — признался я. — Кто-то ещё бегает, но дверь мы закрыли.

— Федя, разберись с отродьями! Скорее! И скажи вашему смотрителю, чтоб телефон включил! — рявкнула Мария Михайловна, после чего бросила трубку.

— Семён Иванович! — я посмотрел на смотрителя, окопавшегося в своей стальной конуре. — Включите телефон, пожалуйста! Мария Михайловна не может дозвониться!

А затем, глянув на трёх выживших учащихся, мотнул головой на лестницу и сообщил:

— Я наверх, там ещё кто-то есть!..

Том 2

Глава 1

Служба 01 в Покровске-на-Карамысе

Внимание! Это не учебная тревога!

В городе замечены отродья Тьмы.

Если вы на улице или в автомобиле, постарайтесь найти ближайшее охраняемое помещение, зайти внутрь и оставаться там до тех пор, пока угроза не будет устранена.

Если вы находитесь дома, на работе или в любом другом помещении, проверьте надёжность дверей и окон. Постарайтесь найти безопасное убежище и дождитесь отмены тревоги. Не пытайтесь справиться с отродьями самостоятельно! Это может быть смертельно опасно!

Если имеется возможность, следите за тем, что происходит на улице.

Сообщить о замеченных отродьях или обратиться за помощью можно по номеру горячей линии — «01». Звоните, и вам обязательно помогут!

«Если успеют, ага! А если не успеют, значит, судьба у вас такая…» — я закинул телефон в карман и, выставив револьвер, стал приближаться к двери своего этажа. Крики, визг и грохот доносились именно оттуда. Похоже, пока я был внизу, кто-то из отродьев добрался до нашего коридора по второй лестнице.

Осторожно открыв дверь, я прождал пару секунд — чтобы если у входа есть какая-нибудь зверюга, она сунулась бы посмотреть, кто это там пожаловал. И только потом быстро заглянул на этаж…

…Но снова спрятался за дверью. Картинка увиденного медленно сформировалась, ввергнув меня в прострацию. Такого я точно не ожидал…

А потом, уже без предосторожностей, заглянул снова, чтобы проверить: а точно ли я видел то, что видел? Но нет, картина не изменилась!

Два вульфа безуспешно пытались добраться до покусанного ими же паренька, валявшегося у стены. А у них на пути стояла девушка-блондинка. И мало того, что из одежды на ней были только чёрные трусики и спортивный лифчик, так ещё и отбивалась она вешалкой-стойкой для верхней одежды.

Да, обычной напольной вешалкой с себя ростом. Металлическая трубка с одной стороны заканчивалась ножками подставки, а с другой — шестью крючками в виде литых петушиных голов.

Теперь основательно погрызенных и заляпанных кровью вульфов.

Клювами этих-то диких петухов девушка и отгоняла тварей. А ответные удары когтистыми лапами принимала на наколдованную защиту в виде бублика. И если щит, дрожавший от каждого удара, выглядел откровенно слабым, то в бою вешалками у девушки, похоже, имелся немалый опыт…

А стоило вульфам скоординировать атаку, как раненый парень открыл рот и выдал такой визг, который за испуганный можно было принять разве что издалека. А вблизи его и слушать-то, не поморщившись, было невозможно… Командная работа, в общем! Специалист по оглушению прикрывает специалиста по бою с вешалками.

«Хорошо быть мной и просто уметь стрелять!» — подумал я, вскидывая револьвер.

Раньше, честно говоря, десять раз подумал бы, прежде чем палить с такого расстояния. Уж слишком велика вероятность попадания не по вульфам, а по людям. А тут, видно, мозг смирился с тем, что промахиваюсь я редко и ненамного… Поэтому я просто всадил в каждого вульфа по пуле.

— Все живы? — подойдя к парочке, я посмотрел на раненого. — Что с ним?

Девушка молча глянула на меня бездонными карими глазами… А потом резко развернулась, хлестнув по плечу взметнувшейся светлой косой, и молча удалилась в ближайшую комнату. На прощание ещё и дверью хлопнула.

А мне только и оставалось, что проводить взглядом её аппетитную пятую точку, едва прикрытую трусиками. И недоумевать, чем я навлёк на себя такой гнев блондинки.

— Она в… всегда такая… Не обращай внимания… — отозвался парень с пола. — А меня за ногу, видишь, цапнули…

Присев, я вздёрнул штанину на его окровавленной ноге. И даже поморщился.

— Цапнули — это мягко сказано! — неодобрительно заметил я, разглядывая след от укуса. — Кусок мышцы выдрали…

— А мне как-то небольно… — удивился парень, пытаясь разглядеть, что там у него, но я уже гуманно опустил штанину.

Ибо нефиг: ещё мужской истерики мне тут не хватало…

— У вульфов в слюне какая-то дрянь содержится, типа природного анестетика… Тебя как зовут-то? — спросил я.

— Витя… Витя Пскович, — отозвался тот.

— А девушку? — я кивнул на дверь.

— А-а-а-а… А, прости, я забыл… Её все Королевой зовут, — признался тот смущённо, отчего лопухи ушей и щёки немедленно порозовели. — За глаза… А так она не общается ни с кем…

— Ну это, конечно, не имя, а должность… — вздохнул я. — Ладно, давай попробуем тебя спустить на первый этаж. Там у смотрителя должна быть аптечка. Хватайся-ка за плечо…

Спускались по той же лестнице, по которой я перед этим всё утро напролёт бегал. На уровне третьего этажа из-под коридорной двери натекла целая лужа кислоты из бурдюка.

— Не наступи в лужу, иначе ногу придётся отращивать! — предупредил я.

Возможно, уже и нет. Кислота бурдюков — не слишком стабильное соединение, к тому же, поддерживаемое тенькой. Когда выливается, быстро теряет свои убойные свойства. Правда, я, откровенно говоря, не помнил, сколько должно пройти времени — хоть это и упоминалось в пособии для пограничников. Но я же не вычислительная машина, чтобы всё идеально запоминать.

Витя морщился, поджимая раненую ногу, но хромал вперёд. Мне только не понравилось, сколько крови за ним позади остаётся. Можно было, конечно, пожертвовать одеждой, чтобы перетянуть ему ногу. Но я решил тащить — оставалось всего два этажа.

В холле нас уже приняли Вася, Овсова и Ямской. Во главе со смотрителем, который, наконец, покинул своё убежище. И, только увидев толщину и материал двери, ведущей в его конуру, я понял, почему он не торопился выходить. Да какой смысл покидать такой сейф⁈

— Тащи его на кровать! — приказал смотритель и кинул остальным: — И вы тоже в комнату ко мне давайте!.. Живей!..

Уложив стонущего Витю на лежанку, я начал перезаряжать «пушка». И, между делом, отчаянно ругать себя за жадность. Тринадцать патронов, как корова языком слизала… Осталось ещё тридцать — и на этом всё, отстрелялся. А день-то только начался, между прочим!

— Кто ещё есть в общежитии? — спросил я у смотрителя, пока тот накладывал жгут. — Пскович, Овсова, Ямской… Булатова… Девушка на четвёртом?

— Авелина Покровская, — кивнул тот. — Ещё Анна Совушкина…

— Минус, лежит на улице, — печально кивнул я.

— Вот ведь… Павел Скобейников? — смотритель кинул на меня вопросительный взгляд.

— Убежал, по словам Василисы, к административному корпусу, — успокоил его я.

— Пять человек ещё живут на первом этаже, но они ушли на подготовку к практике в учебный павильон в саду… — смотритель достал бинт и приказал Ямскому: — Дмитрий, подержите ногу Виктору, а я промою и перевяжу!

— Семён Иванович, а у вас тут стены?.. — не успел я задать вопрос, как он уже ответил:

— Бронированные, Фёдор!

— Надо и Покровскую сюда привести… — пробормотал я.

— Не получится! — Вася, усевшись на стул смотрителя, поджала губы. — Она из своей комнаты только на учёбу или в лавку за едой выходит. Даже столовую не посещает!..

Эти последние слова девушка произнесла с особенной укоризной. Как будто нелюбовь к вкусной и горячей пище была, по её мнению, одним из тягчайших грехов.

— Боюсь, она и впрямь не согласится… — кивнул смотритель, поливая ногу вопящего Псковича какой-то жидкостью из флакона. — Да не орите вы, Виктор!..

— Жжётся! — обиженно сообщил лопоухий.

— Щиплет чуть-чуть… Зато обеззараживает! — доставая бинт, пожал плечами смотритель.

А я лихорадочно размышлял, что делать с единственным жильцом общаги, который остался на четвёртом этаже. За тех, кто останется в комнате смотрителя, я не особо переживал. Судя по всему, тут на печеньках и чае можно месяц в осаде сидеть. Стены бронированные, а окошко пусть и выбито, но есть стальная задвижка.

— Тогда пойду на четвёртый этаж, — решил я. — Вы тут в комнате в безопасности, а вот если к ней кто-то полезет… Там двери-то больше для виду.

— И нас оставишь⁈ — возмутилась Вася.

— У вас бронированные стены и ружьё, — улыбнулся я. — А если что, я тоже подтянусь.

— Подожди, Фёдор, сейчас выдам тебе кой-чего! — отозвался смотритель, одобрив, видимо, моё решение. — Нам тут без надобности, а тебе пригодится.

Завязав на ноге Виктора эффектный бантик из бинта, он покряхтел, залез под кровать… А затем вытащил оттуда металлический ящик и, открыв его, протянул мне такой раритет, что я дар речи на мгновение потерял. Только удивлённо распахнул глаза.

— Из хладного железа? — благоговейно удивился я, принимая оружие.

Это был штык-нож. Но только не современный, а века эдак девятнадцатого, когда их к оружию крепили перед боем. А в обычной ситуации таскали на поясе, в ножнах, на манер короткого меча или кинжала.

— Ага, достался от предков, — кивнул смотритель.

— Я не могу… Ломаются они… — начал отказываться я, боясь испортить эту редкость.

— Да бери уже! — смотритель поморщился. — Мне-то он зачем? Он со времён деда пылится только… Бери!

— Ну спасибо, Семён Иваныч! — сердечно обрадовался я подгону.

— Бери-бери! И гляди там в оба… Ай, точно! Номер мой запиши! — опомнился смотритель и, метнувшись к столу, выписал на листике свои контакты. — Звони, если что увидишь! За двери я не волнуюсь, но решётки на окнах первого этажа так себе… Хоть сможешь позвонить, предупредить!.. Да и я тебе отзвонюсь, если тут что-то начнётся…

Записав себе номер, я послал вызов на телефон Семёна Ивановича, заряжавшийся на столе, чтобы обменяться контактами. После чего кивнул всем на прощание и отправился на дело, посоветовав в окошко запереть за мной дверь.

На первом этаже было тихо и мрачно. Я прошёлся по коридору вдоль всего здания, проверяя, заперты ли двери в комнаты. Заодно проверил пожарный выход на второй лестнице. А потом направился вверх по лестнице, проверяя каждый этаж.

Что могу сказать? Четвёртый этаж, на котором я жил, был самым неухоженным из всех: кафельный пол в коридоре, выкрашенные в нейтрально-казённый цвет стены… Что на первом, что на втором, что на третьем полы были устланы паркетом, перед входом в комнаты лежали коврики, а где-то имелись даже цветы в кадках.

Оказалось, мы с Королевой жили в трёх комнатах друг от друга. Моя дверь была почти напротив лестницы. И хоть больше всего я хотел пойти к себе, но пересилил себя и постучал к Покровской.

— Авелина, прошу прощения, что беспокою!.. — ответа я не дождался, а потому, снова постучав, продолжил без него: — Самое защищённое место в общежитии — это комната смотрителя. Там сейчас собрали всех, кто находится в здании. Может, вы спуститесь?

— Нет! — глухо ответила мне дверь.

Это было так неожиданно, что я даже вздрогнул. Обычно в общежитии слышно, если к двери подходят. А тут — полная тишина.

— Так мне было бы удобнее всех прикрыть… — предпринял я ещё одну попытку.

— Я сказала: не спущусь! — отрезала девушка и отошла от двери.

Вот теперь я её шаги услышал. Она не скрывалась: просто давала мне понять, что разговор окончен.

— Значит, придётся сидеть тут… — пробурчал я себе под нос и пошёл к себе.

Внутри росло раздражение на упрямую девчонку. Теперь понятно было, почему Вася к ней так относится. Как, впрочем, и другие однокашники. Очень раздражающее поведение, в самом деле!..

Но это был не повод злиться. Не дурак же: понимал, что раздражение — результат того, что меня ещё колотит от адреналина. И вообще, я по-прежнему был на взводе после всех утренних событий… А единственный способ, как быстро поправить нервы, подсказала память Андрея. Виски ещё оставался. Если плеснуть на палец, даже координация не пострадает. Зато перестанет трясти, как в лихорадке.

Но сперва я заблокировал дверь на лестницу, а потом оборудовал себе наблюдательный пост в комнате. Ключом раскрутил болты, которыми была закреплена столешница, перенёс её на кровать, а сверху поставил стул. Окно занавесил покрывалом для кровати и пододеяльником — чтобы меня с улицы видно не было. И уселся, посматривая на улицу через получившуюся щель.

Моё окно выходило на сторону общаги, противоположную от входа, а узкое зарешёченное окно в комнате смотрителя — наоборот. Так что я просто поглядывал вокруг, выполняя просьбу Семёна Ивановича и не ожидая увидеть ничего необычного.

Но увидел… Двух мужчин-двусердых, которые притаились в тени деревьев.

Правда, заметил я их не сразу. Оба сидели неподвижно, скрываясь за кустами. И, что самое неприятное, смотрели они на наш этаж. Просто чуть левее моего окна.

— А вы что за черти? — удивился я, напрягая глаза. — Бинокль бы…

Вот у них бинокль был. И они в него иногда смотрели.

А в тот момент, когда мимо протрусила целая стая вульфов, голов в десять, оба двусердых мужика спрятались в кустах, пропуская тварей мимо.

И это напрягло меня ещё больше.

В этом мире двусердые всегда сражались с Тьмой. Тот, кто не сражался — либо был плохим двусердым, либо имел какие-то плохие намерения — а значит, опять-таки был плохим двусердым. И чем больше я наблюдал за мужчинами, тем больше утверждался в мысли, что намерения у них и впрямь недобрые. Они явно не на помощь к нам пришли.

А потом с другой стороны из темноты парка вышел ещё один мужчина. И вот тут никакого сомнения не было: этот гнусный тип пялился прямо в моё окно! Я даже удивился, решив было, что он меня видит через пододеяльник. А потом догадался взглянуть на него, потянувшись к чёрному сердцу… И сразу получил объяснение происходящего:

— Как тебе мой подарок, сладенький? — Тьма на этот раз сама подала голос. — Я тебя вижу!

— Это ты что, из-за меня всё устроила? — немало изумился я.

— Что ты… Просто пришла пора пройтись по тылам врага… Ну а твоя сладкая попка была по пути!

Тьфу, блин, извращенка!.. Я даже скривился: похоже, она теперь меня вечно донимать этим будет. Вот стоила того минутная радость спустить штаны перед могущественной сущностью, а?..

Как бы то ни было, сейчас бы я голым задом не отделался. Тёмный, или куколка, отправленная руководить атакой на училище, продолжал смотреть на меня и улыбаться.

Кривоватой такой, неестественной улыбкой.

А двое двусердых, засевшие в кустах, нервно поглядывали на тёмного, но явно не спешили выполнять свой гражданский долг.

Волшебная ситуация…

Я набрал номер смотрителя и, когда тот ответил, сообщил:

— Семён Иванович, с моей стороны то ли тёмный, то ли куколка. Ага, он пошёл обходить здание! Быстро закройте ставни!

— Понял тебя, Фёдор! Поможешь с ним?

— Постараюсь! — кивнул я, глядя, как двое двусердых метнулись к одному из окон на первом этаже. Один из них вытянул руку, и окно брызнуло осколками. Вот только звука не было, то есть сделано всё было бесшумно, с помощью теньки. — Держитесь там…

Я отключил вызов.

Тугодумом я не был. Если два мужика постоянно смотрели куда-то левее меня — значит, интересовала их комната Авелины. И можно было не сомневаться: скоро они придут сюда. Подождать их в своей комнате, чтобы внезапно напасть со спины? Идея была интересной…

Ровно до того момента, как в дальнем конце коридора не грохнула выбиваемая дверь. И тут я понял, что идея так себе. Если эта парочка пришла убивать, то свидетели им не нужны.

Грохнула дверь в первую комнату, затем во вторую… Я осторожно подкрался к выходу из своей — дверь была не заперта — и выглянул в щель. Один из мужчин стоял напротив, спиной ко мне, сжимая в руках современный и довольно серьёзный пистолет. Наверняка внутри ещё и рунные патроны имеются…

А ещё он двусердый и держит какую-то защиту — если смотреть, потянувшись к чёрному сердцу. Даже если нападу неожиданно, есть шанс его сразу не убить. А их двое. Да, конечно, патроны с сердечником из хладного железа и на теньку действуют угнетающе… Но кидаться с ними на двух готовых к бою двусердых?

Нет, плохой вариант… Я тихо вернулся к окну и, так же тихо его открыв, высунул лицо навстречу ветру и мелкому дождю. Посмотрел вниз и чуть не запрыгал от радости. Окно в комнате Ямского было приоткрыто. А ещё у него открыта дверь — я сам видел, как он забыл её на ключ запереть! Значит, не будет необходимости шуметь, выламываясь в коридор.

А вот подниматься придётся по другой лестнице, с противоположного конца здания. Ведь ту, что с моей стороны, я заблокировал изнутри. Но если поспешить — успею. Главное, что прямо под подоконником в моей комнате есть металлические, довольно крепкие скобы. Здесь явно раньше стоял поддон с цветами.

Я снова подкрался к двери, чтоб выглянуть в щель. И чуть не вскрикнул от неожиданности, потому что второй двусердый стоял ко мне лицом. Если бы он в этот момент не смотрел куда-то в сторону — с гарантией бы меня в щели заметил. Пришлось быстренько ретироваться к окну, так и не узнав, сколько у меня остаётся времени.

Туго связав пододеяльник с простынью и быстро накрутив на них узлы, я закрепил получившийся канат и спустил вниз. А затем тихонько, стараясь не шуметь, выбрался наружу, каждую секунду ожидая, что дверь в мою комнату вот-вот распахнётся.

Повезло: двусердые не торопились. А я тихо, стараясь не скрипеть, прикрыл окно и начал спуск вниз, хватаясь за завязанные узлы. Штык-нож из хладного железа мешался больше всего. Он висел на боку, норовя уцепиться за всё, что попадалось на пути, и я подумал, что совершенно не умею таскать на себе холодное оружие.

В незапертое окно Ямского пробраться оказалось несложно. В комнате царил обычный для молодых парней бардак — раскиданные где ни попадя вещи, учебники и прочие предметы. Умудрившись ничего не уронить по пути к двери, я выбрался в коридор. Стараясь не наступить, обогнул лужу, натёкшую из бурдюка на лестницу, добрался до своего этажа — и прислушался.

Выбивание дверей продолжалось. Грохот звучал уже совсем близко.

— Проверь комнату рядом! — послышался голос из коридора.

— Сам проверишь! — буркнул второй. — А я буду стоять и следить!

— Вот ты козлина!

— Давай уже, четыре двери осталось!

— Нога уже болит, мать её…

Я осторожно начал красться назад, пока не достиг третьего этажа. В этот момент грохот наверху прекратился, а потом зазвучал звук сдвигания импровизированного засова, закрывавшего вход на лестницу.

Затаив дыхание и прижавшись к стене в коридоре, я слушал. И всё-таки разобрал голоса:

— Внизу проверять будем?

— Сам будешь двери тогда высаживать…

— А вдруг кто заметит нас?

— Лето сейчас, в общаге пусто! Чего ты нервничаешь? Я пока сверху комнаты проверял, все просканировал: пусто. Закрой снова эту дверь, а если кто поднимется, встретим на другом конце.

— А в последней проверил?

— Нет… Да что ты нервничаешь?

— Подожди, надо бы всё-таки просканировать, что там…

На этих словах я метнулся в комнату Ямского, где, добравшись до окна, вцепился в верёвку из простыней и полез наверх. Слышал я о том, что некоторые двусердые осваивают какое-то заклятие, которое позволяет сканировать через стены в поисках живых существ…

Обычно его используют, если надо человека под завалами найти. А тут — вон оно как повернулось. Но, во-первых, у этого заклятия слишком узкий фокус, а во-вторых, чем больше препятствий между тобой и двусердым — тем сложнее тебя обнаружить. А значит, толстая внешняя стена может помочь. К тому же, сканировать двусердый будет внизу, а не снаружи.

Подтянувшись на скобе, я осторожно заглянул в окно. В моей комнате всё осталось по-прежнему. Только дверь была открыта чуть шире… Взобравшись к себе, я сразу прокрался к выходу, но не стал спешить выглядывать.

— Ломай! — приказал один двусердый другому.

— Пошли вон! — это уже Покровская надрывается. — Пошли прочь! Вы меня не достанете!

Грохот удара, треск двери…

— Девочка, выходи сама, а? — один из двусердых подал голос: — Если выбьем дверь, а мы её выбьем, сама видишь, то тебе хана!

— Почему не работает артефакт⁈ Что вы с ним сделали⁈ — вот теперь в голосе Авелины проскользнул страх и, кажется, даже отчаяние.

Двусердые заржали хором. А затем один из них всё-таки ответил на вопрос:

— Потому что если знаешь ключ-слово, то его можно отключить, дура! Твой папочка его любезно записал в телефоне. И Белёвы после той истории в Ишиме озаботились взломом. Давай уже, выходи! Либо замуж, либо смерть!

— Лучше смерть… — понуро ответила Покровская, и в её комнате раздался громкий скрежет.

— Вот дура! — буркнул один из двусердых. — Доламывай давай!..

Снова удар… Треск… На этот раз дверь распахнулась, но не до конца. Авелина, похоже, решила устроить перед входом баррикаду. Вот только мебели в наших комнатушках было не сказать чтоб много. Нормальное заграждение не выстроишь.

Судя по звукам, двусердые без проблем раскидали хлипкую баррикаду. В тот же самый момент, с револьвером в руке, я выскользнул в коридор и прокрался к комнате Авелины. Сунуться сразу — значило столкнуться с этими уродами лицом к лицу. Пришлось рискнуть и, понадеявшись на лучшее, задержаться у двери на пару секунд.

Выстрел прозвучал одновременно с криком девушки. Снова выстрел, ещё… Я понимал, что, сунувшись, могу обнаружить её уже мёртвой. Но очень надеялся, что щит она выставила. А значит, не всё потеряно. И когда я, скользнув внутрь, увидел лежащую у стены девушку, изо всех сил пытавшуюся удержать защиту — у меня будто камень с плеч упал.

Я успел оценить её щит, когда она дралась с вульфами. Такой я видел у того же Кости. И, насколько мог понять, пробить его даже рунной пулей с первого раза не выйдет.

А вот убийцы расслабились. Они видели, что девчонке нечем ответить, кроме отброшенной в сторону вешалки.

А ещё они проверили два этажа и были уверены, что там никого нет.

А я был. И не один, а с «пушком». И полным барабаном патронов немаленького калибра с усиленной смесью для стрельбы.

Первая пуля досталась тому, который стрелял в девушку. Попал в голову, но двусердого мерзавца не убил. Была на нём какая-то защита, которая отразила пулю…

Вот только погасить удар его защита не смогла: мужика крутануло вокруг своей оси. И в этот момент ему, уже в корпус, прилетело ещё три выстрела. Причём два последних были смертельными. С таким дуплом на месте сердца жить проблематично.

Две с хвостиком секунды на четыре выстрела. Я давил на спусковой крючок так быстро, как мог, понимая, что второй двусердый может поставить защиту. И он её практически поставил!.. Одну полупрозрачную сферу вокруг себя, плюс какой-то серый щит — спереди.

Он даже начал разворачиваться в мою сторону, когда первая пуля угодила в сферу… Затем вторая… Сфера лопнула, как мыльный пузырь.

Третий выстрел угодил в верхний край серого щита. А вот четвёртый попал туда, куда я и хотел — в голову. В самый край бритой башки, видневшийся над щитом.

Ему не пробило череп — не под таким углом. Но кинетическая энергия у пуль, выпущенных из «пушка», была такова, что голову резко мотнуло назад. И, может, напряги мужчина в этот момент мышцы шеи — просто вырубился бы от удара. Но он не ожидал.

И, хрустнув шейными позвонками, как мешок, осел на пол.

А я повернулся к Покровской, которая сидела на полу и смотрела на меня взглядом затравленной, но непобеждённой львицы.

— Внизу всё ещё безопаснее, — спокойным тоном, выставив ладонь вперёд, заметил я. — Тем более, твой артефакт-то эти козлы отключили…

— Я изменю ключ-слово, — тихо проговорила девушка, не отрывая от меня напряжённый взгляд ни на секунду.

Она явно не доверяла мне. И не собиралась снимать защиту.

Вытащив из кармана ключ от своей комнаты, я подтолкнул его по полу к щиту Авелины.

— Комната прямо напротив лестницы. Там единственная целая дверь на этаже. Если поставишь защиту, можешь отсидеться там, — пояснил я, откинув барабан, вытряхнув гильзы и принявшись вставлять новые.

В этот самый момент внизу грохнуло так, что аж здание вздрогнуло.

— Что это⁈ — рефлекторно потянувшись к вешалке, округлила глаза Авелина.

— Чёрт… Тёмный! — прошипел я, поспешно вставляя последние два патрона.

И рванул к выходу, крикнув напоследок:

— Закройся!

Пока я возился с убийцами, тёмный решил вломиться в общежитие.

Впрочем, это он ещё долго запрягал…

Том 2

Глава 2

Из инструкции для пограничников

Вульф , он же вольф

Предположительное происхождение: степные волки

Высота в холке: до 140 см.

Хвост: до 15 см.

Вес: до 180 кг.

Основная единица войска Тьмы с древнейших времён и по настоящее время. Стайные хищники с мощными лапами и раскрывающейся на 110 градусов широкой пастью, способной совершать укус с давлением более 600 кг/см2.

Серо-жёлтый летний окрас сменяется на серо-белый в холодное время года. Во время нападений на заставы и поселения собираются в стаи до 300 голов, имеющие одного вожака.

Опасны своей выносливостью и настойчивостью в преследовании цели. Могут гнать жертву вплоть до трёх суток, не давая ей отдыха и сна. Средняя скорость движения — 10 км/час. Скорость броска — до 60 км/час.

Инстинкт самосохранения подавлен. Напугать стаю вульфов удаётся только в особых случаях. Потери до 50% состава стаи игнорируются. После потери 80% состава стаи вульфы предпочитают отступить и держаться на расстоянии, выжидая удобный момент.

Уязвимые места: голова, сердце, ноги, тазовая область. Кости не укреплены и лишь незначительно превосходят природные аналоги. Помимо зубов, опасность представляют искривлённые когти, с которых в раны нередко попадает инфекция.

Крайне важно помнить, что малым числом сражаться с крупной стаей вульфов на открытой местности не рекомендуется. Отродья способны к хитростям, засадам и атаке с тыла или флангов. Также необходимо иметь в виду, что небольшие группы вульфов нередко сопровождают более сильных отродьев.

Пока бежал вниз по лестнице, чуть шею не сломал, поскользнувшись на желудочном соке бурдюка. Жирный скотина всё запачкал этой дрянью: лестничная площадка на третьем этаже была залита почти полностью.

Второй удар тёмного застал меня на втором этаже, и тут были все шансы остаток пролёта преодолеть кувырком. На сей раз здание тряхнуло так, что я еле-еле устоял на ногах, схватившись за перила.

В голове мелькнула мысль, что если внизу так грохочет, то, наверно, можно уже и не бежать. Но выстрелы из ружья Семёна Ивановича говорили, что там ещё есть, кого спасать. И мы с «пушком» продолжили свой забег.

В холле висела такая густая пыль, что увидеть что-либо было решительно невозможно. Я на миг прижался к стене со стороны лестницы, пытаясь понять, что же там происходит. Из конуры Семёна Ивановича снова стеганул выстрел.

— Пошёл на хрен из моего общежития, дерьмо тёмное! — голос смотрителя дрожал и был полон такой непередаваемой уверенности в своих силах, что удивительно было, как он ещё не забился под стол и не дрожал там, точа слезу.

Но мужик готов был, похоже, умереть, а не допустить тёмного на вверенную ему территорию. Уважаю! Тёмный же нанёс новый удар. С потолка на меня осыпалась штукатурка, густо присыпав голову и плечи. Видимость немедленно стала ещё хуже.

«Куда стрелять-то⁈ — подумал я, выглянув в холл, а потом сам же себе напомнил: — Ты же двусердый, Федя, едрить тебя за ногу! Не тупи!».

Потянувшись к тёмному сердцу, я снова взглянул на мир, но уже иным зрением. И этому зрению тоже мешала пыль, но сквозь неё отчетливо мерцали светом частички энергии, которой в живых существах всегда больше, чем в пространстве и неживых предметах.

Может, я не умею пока видеть её сквозь стены, но сквозь пыль — отлично вижу. Вон мелькает краешком энергия смотрителя, то исчезая, то появляясь. А вон и сгусток посреди холла. И ещё пара мотается вокруг. Вольфы, похоже. Вот этих я и решил убрать первыми. У них, в конце концов, звериный нюх имеется. Найдут меня, сволочи, по запаху…

В тот момент, когда вокруг тёмного что-то изменилось, и шлейф его энергии рванул в сторону комнаты смотрителя, я начал стрелять. Четыре выстрела — по две пули каждой твари, проникшей в холл. Ещё четыре — тёмному.

Хотел убить, но не убил. Тёмный прикрывался какой-то защитой, которая выдержала мои попадания. Тут же звякнула металлическая шторка, и меня дуплетом поддержал Семён Иванович. Правда, попасть он, скорее всего, не попал. В отличие от меня, смотритель двусердым-то как раз не был.

Я рванул по лестнице через три ступени, спеша убраться подальше от врага. И, похоже, вовремя рванул. В стену, в оба пролёта лестницы, прилетело заклятие, которое ударило не хуже пушечной картечи.

Я как раз успел выскочить на второй пролёт, который от удара тряхнуло, а меня даже слегка подкинуло в воздух, бросив носом вниз на ступени. Весело зазвенели гильзы, выскочившие из открытого барабана, но «пушка» из рук я не выпустил. Хрен вам! Четырнадцать патронов ещё ждали своего часа в кармане ветровки, застёгнутом на молнию.

— Ты там, парень? — мужской голос, донёсшийся из холла, не принадлежал Семёну Ивановичу. — Давай, выходи! Госпожа сказала всыпать по твоей наглой попке! Ха-ха-ха…

Пока тёмный изгалялся в словесах, я, по-прежнему лёжа на втором пролёте лестницы, успел заново набить барабан. А смотритель ещё разок саданул дуплетом. В ответ тёмный опять врезал по его комнатке.

— Думаешь, эта смешная коробка с твоими приятелями долго выдержит? — осведомился тёмный. — Ещё пара попаданий, и всё, конец консерве!

Я снова потянулся к тёмному сердцу, а потом осторожно выглянул из-за края лестницы. Тёмного я не видел со своей позиции, значит, надо было спускаться. Но спускаться было страшно, потому что этот гад бил по площадям. И мне его снаряды совсем не нравились.

Но деваться некуда. Тем более, тёмный делал паузы между ударами. А значит, когда он в следующий раз ударит — можно будет рискнуть. Главное — его при этом достать.

Снова выстрел из двух стволов ружья, и снова ответный удар тёмного. На этот раз я даже отчётливо услышал треск стен: общаге Васильков приходилось нелегко.

Я быстро высунул нос, чтоб проверить обстановку. Тёмный стоял на том же месте, ни от кого не скрываясь. И я решительно рванул к нему. Зачем? Да чтобы стрелять почти в упор. Чтобы видеть гада своими глазами. Он, похоже, услышал меня, стал оборачиваться… А я, наконец, увидел его. Да, это был тот самый мужик с улицы, только сильно припылившийся, как, впрочем, и я сам.

Рядом валялось два трупа вульфов. Пули в тёмного я всаживал почти в упор. На пятой упала его защита, на шестой — эту сволочь сбило с ног и отбросило от меня. Седьмая пуля протащила мужчину по полу. Но и его заклятие, хоть и по касательной, ударило меня в правую руку, выбив револьвер.

А я не стал подбирать «пушка» и терять время. Рванув из кожаных ножен штык-нож, просто прыгнул на тёмного сверху. Удар-удар-удар! Бил я хорошо, от души и по всем правилам. Хладное железо стонало, ежесекундно грозя сломаться: чуть поведёшь в сторону — и всё, остался без лезвия.

Но я всё-таки сумел пробить защиту, и штык воткнулся тёмному в грудь. А он, судорожно харкнув кровью, саданул по мне так и не сформированным заклятием…

…И я снова отправился в полёт. Прямо как тогда в переулке, когда уничтожил заклятие кондитера. Но теперь всё было иначе. Острее, что ли?

Я не сразу понял, что тёмные точки, веером летящие во все стороны — это моя кровь. Зато успел сгруппироваться при приземлении, хотя, если честно, моё тело слушалось очень плохо. А когда меня грохнуло об пол — вконец перестало слушаться. Я было подумал, что снова кризис…

Но нет! Хрустнула левая рука, взвыло болью правое колено, стрельнуло в правом плече… Я прокатился по полу, стукнулся об стену — и, кажется, даже отключился. Но тело, в отличие от сознания, оставалось на месте, чувствуя каждый неудачный кувырок. Вот эта боль во всём теле и заставила меня очнуться почти сразу. В ушах стоял звон, зрение плыло…

А в оседающей пыли я видел, как в холл входит вульф. Ещё один! Похоже, один из трёх, кого спугнула падающая туша кроведя. Видимо, он так и тёрся где-то возле здания. А я не мог даже толком пошевелиться…

С улицы доносилась частая стрельба из автоматов. Там уже вовсю шла зачистка отродий, пробившихся на территорию училища. И умирать от сраного вульфа, когда победа так близка — было бы очень обидно. Память Андрея весьма некстати и глумливо подкидывала воспоминание о недожаренном блине…

Грохнуло ружьё смотрителя, вульфа откинуло на пол, но он поднялся вновь и, ощерив клыки, бодро похромал ко мне. Кажется, и этому Тьма приказала что-то сделать с моей задницей…

Я успел заметить девичью фигурку, метнувшуюся от лестницы к центру холла. Вульф тоже услышал движение, развернулся, зарычал…

В руках Покровской мой «пушок» смотрелся… Да как ручная картечница он смотрелся! Огромный и страшный, в общем. Проверив барабан, девушка вскинула револьвер одной рукой, прицелилась и выстрелила. А я даже не мог её предупредить, что так делать не надо…

Не надо держать его одной рукой! И не надо из него стрелять хрупким девушкам!

Вульф рухнул, как подкошенный. А вскрикнувшую от неожиданности Авелину откинуло на спину отдачей. Надеюсь, она ничего себе в полёте не сломала…

Мне показалось, что прошло не больше секунды, но, закрыв и открыв глаза, девушку я обнаружил уже рядом с собой.

— Дурак, кто же штыком тёмных бьёт! — Авелина быстро меня осмотрела и принялась чертыхаться, добавив напоследок всё, что обо мне думает: — Дебил! Придурок!.. Семён Иванович! Семён Иванович, сюда! Скорее!

— Тащите его ближе! — отозвался смотритель из окошка.

— Да нельзя его тащить! Он здесь сдохнет сейчас! Киньте аптечку! — отозвалась девушка, принявшись стягивать с меня ветровку, и лицо у неё перекосило так, будто в ветровку был завёрнут не человек, а кусок мяса.

Впрочем, вспоминая обильно летящие капли крови… Подозреваю, что выглядел я и впрямь жутко. Однако помирать не спешил. А вот поорать, когда девушка зацепила левую руку, как оказалось, был ещё способен. И эта боль в сломанной руке, и продравшийся из глотки крик, наконец, вернули мне ощущение тела.

— Да не дёргайся ты, дурака обрубок! Лежи, тебе сказали! — взвыла девушка, а мне как-то резко поплохело.

— Ох ты едрить меня туды-сюды! — глядя на меня, выдал предварительный диагноз подбежавший смотритель. — Так, ты только лежи, Фёдор, лежи! Не шевелись… А вы, Авелина, не дёргайте ему левую руку! Не надо… Видите, она у него… Не совсем здорова.

— Она просто сломана! — наконец, смог говорить я.

— Вот-вот, нездорова! — согласился смотритель.

— Да вы на его грудь посмотрите! — воскликнула Покровская. — Решето, блин! А он дёргается, как дурак! У него только кровь перестала сочиться!

А вот и причина, почему мне поплохело. Стараясь не шевелиться, я скосил взгляд на грудь и вынужден был согласиться с Авелиной. Натуральное решето! Последнее заклятие тёмного наделало во мне кучу маленьких дырочек. Кровь успела свернуться, пока я лежал, но стоило дёрнуться, как начала сочиться вновь.

Смотритель снова попросил его «едрить туды-сюды», почесал затылок, прошептал коротенькую молитву… А потом решился. И, вытащив нож из аптечки, срезал рубашку — два рубля двенадцать копеек! — принявшись поливать мне грудь и живот из того же тюбика, которым обхаживал Псковича. Ощущение было такое, будто у меня на груди костёр развели. Я отчаянно замычал, до скрежета сжав зубы. А Покровская, расширив глаза, покосилась на смотрителя.

— Да просто щиплется чуть-чуть! — ответил тот успокаивающе.

— Слишком… Много… Чуть-чуть… — выдал я, стараясь сдержать крик.

— Ты, Фёдор, терпи! Терпи, кому говорят!

Семён Иванович вытащил из аптечки бинт и быстро глянул на Покровскую, как будто решая, просить её или нет.

— Я подниму, — без слов поняла девушка.

Зайдя за спину, Покровская начала приподнимать меня за подмышки. Было больно. Очень. Но я терпел и не выл. Ещё и старался помочь девушке: как мог, шевелил правой рукой, пытаясь на неё опереться — жаль, но с вывихом плеча не получалось. А Семён Иванович обматывал мне торс, да так быстро, что прямо виден был опыт работы с бинтами.

В дырке, оставшейся на месте дверного проёма, появился ратник в рунной броне. Не Тёмного Приказа: княжеский, судя по эмблеме. Следом — ещё четверо. Стандартный полудесяток. Зашедший первым показал остальным рукой на меня и на комнату смотрителя. А сам остановился над телом тёмного.

— Живы, раненые есть? — один из двух бойцов, подошедших к нам, сразу перешёл к делу.

— Этого в лекарню надо! И у меня в комнате второй: за ногу покусанный! — отозвался Семён Иванович, и на мне делая аккуратный бантик, как до этого на лопоухом парне.

— Чьё тело тут на полу и там, снаружи? — ратник достал шприц и без разрешения вколол мне в плечо.

Впрочем, я знал, что он колет: маркировка знакомая. В голове сразу просветлело, а руки снова начали меня слушаться.

— Снаружи учащаяся, Анна Совушкина… — горько сморщился смотритель. — А этот дохлый мужик — тёмный он…

— Тёмный? — не поверил ратник.

— Возможно, куколка… — хрипло выдавил из себя я.

Не все знали о таких тонкостях. Я, когда был обычным, не знал, а вот ратники, похоже, оказались в курсе. Все дружно кивнули, а стоявший над телом принялся вызывать двусердых.

— Укол будет действовать… — начал ратник, но я его прервал, подняв палец.

— От двадцати минут до двадцати трёх. Скорее, двадцать, у меня индивидуальное! — я осторожно начал вставать с пола. — Если найдёте «пушка», это мой. Где-то там лежит…

— Разрешение есть? — сразу же насторожился старший.

— Проверьте по базе: Седов Фёдор Андреевич! — попросил я, глянув на свой браслет.

Если он и пережил этот день, то разве что чудом. А вот телефон в кармане отчётливо хрустел экраном.

— Ты куда собрался⁈ — возмутилась Покровская.

— Доберусь до лекарни училища, — ответил я. — Мне не стоит в городские…

Встретившись взглядом со полудесятником, как раз проверявшим меня в планшете на рукаве, объяснил:

— Проректор запретила пока что.

— Мария Михайловна? Тогда иди… Скворцов, проводить!

— Стойте! Стойте! — замахала руками Покровская. — Семён Иванович, плед нужен! Он же голый почти!

— Да нормально! — хохотнул помогавший мне встать ратник, видимо, тот самый Скворцов. — Ему ща холод не холод, и море по колено!

Девушка взглянула на него так, что мужик подавился смехом. А Покровская кинулась к комнате смотрителя вместе с самим Семёном Ивановичем.

— Огонь-девка! — шёпотом оценил Скворцов. — Испепелить глазом может!

— Или заморозить… — шёпотом же поддержал я его.

— Накинь! — вернувшаяся с пледом Покровская, похоже, возвращалась в образ Королевы.

Во всяком случае, тон голоса у неё похолодел на пару градусов. А я послушно подставил плечи: шевелить руками было для меня той ещё мукой. Девушка накинула плед и строго заглянула мне в лицо. Как будто хотела что-то сказать или хотя бы погрозить пальцем. Но ей уже мешала ледяная корка, надёжно прятавшая Авелину в бесчувственной Королеве.

А жаль… Нормальная вроде девчонка.

— Закройся в комнате, ладно? — попросил я её.

Королева удостоила меня молчаливым кивком и, развернувшись, пошла к лестнице. Она только на миг замерла перед полудесятником, чтобы бесстрастно сообщить:

— У меня в четыреста пятой комнате два трупа двусердых. Пытались меня убить. Я буду в четыреста первой. Прошу прислать сюда царского следователя по делам двусердых, согласно статье пять Дворянского Уложения.

Девушка двинулась дальше, расправив хрупкие плечики, и ни один из ратников не посмел заступить ей дорогу. А полудесятник тихо пробурчал себе под нос:

— А можно ждать помощи как-то более спокойно? Нет?.. Устроили тут, понимаешь, массовое смертоубийство…

Самое хреновое, что устроил всё это по большей части один я. Ну ладно, убийцы пришли за Авелиной, но прибил-то их я.

И почти всех отродий перестрелял тоже я.

Да и тёмный, похоже, вломился в общежитие по приказу Тьмы. Возможно, даже за моей, как она выражается, «сладкой попкой». И наши с ним разговорчики тоже наверняка всплывут в отчётах…

Короче, я так хорошо тихарился в училище, что стал фигурантом, как минимум, одного дела по преступлениям дворян, фигурантом отчётов ратников — ну и точно мелькну в донесении Тёмному Приказу об убийстве тёмного. Что-то мне подсказывало, что прикрыть на сей раз меня не получится… Ни у Малой, ни у ректора Верстова.

Я честно пытался не вешать нос. И даже заставлял себя посмеиваться над шутками Скворцова, который таким образом пытался меня подбодрить. Но до лекарни училища дошёл уже в расстроенных чувствах. И с почти истёкшим действием волшебного укольчика. Так что остальное помнил смутно, будто почти забытый сон…

А когда до меня добрался уважаемый Алексей Павлович, я и вовсе пребывал где-то на границе между смертью и обмороком. Да и повязка на груди пропиталась кровью, которая почему-то никак не хотела останавливаться, даже когда я не шевелился…

Глянув на меня, лекарь училища покачал головой и провёл рукой вдоль лица, отправляя в спасительное забытье. За что я был ему безумно благодарен…

Я снова падал. Так, что ветер свистел в ушах. Вокруг была кромешная тьма, и только вкрадчивый голос сопровождал меня в этом стремительном падении:

— Снова ты?..

— Ну как там твоя попка поживает?..

— Я могу добраться до тебя!..

— Даже там, где обо мне все забыли…

— Я везде…

— Я ваша судьба…

— Ты интересный…

— Но глупый…

— Снова уходишь?..

— Буду ждать!..

Я открыл глаза и долго пытался понять, где нахожусь. Это точно была не клиника училища. И вообще, где-то я уже видел этот потолок…

Память возвращалась рывками, приоткрывая мне прошедшие дни, будто в обратном порядке. Сначала вспомнился бой в общаге, светлая коса Покровской, хлестнувшая по плечу, мой верный «пушок», двусердые убийцы… Потом — заключение в Тёмном Приказе и мой первый кризис.

Следом — сестра и то нехорошее положение, в котором она оказалась. Затем перед глазами мелькнули дни беготни между Приказами…

А потом в памяти, наконец, всплыл и этот потолок. Пастельно-зелёный, с круглыми встроенными лампами.

Я осторожно пошевелил левой рукой. Если когда-то она и была сломана, то сейчас явно цела. Как и правая рука.

А вот блокирующие теньку браслеты — это плохо.

Как и надетый на шею ошейник.

Как и браслеты на ногах.

Всё это не могло мне нравиться. Ибо живо напомнило заключение в Тёмном Приказе.

Впрочем, ничего неожиданного. Меньше, чем за две недели в городе, я засветился в таком количестве историй, что впору было ожидать прихода городского головы. И не с целью познакомиться с таким одарённым юношей, а с настойчивой просьбой свалить из вверенного ему, голове, то есть, населённого пункта. И, желательно, больше никогда здесь не появляться.

Да за одно то, что со мной разговаривал тёмный, можно было надолго загреметь в подвалы Тёмного Приказа! Все же знают, что тёмные не общаются с людьми. Никогда.

Но всё это не объясняло, каким образом я опять оказался в цепких лапах эскулапа Прозорова. Десять рублей в день! Я надеюсь, их не с меня снимают. Потому что если с меня, то прошу меня перевести отсюда! Срочно!

Помяни чёрта…

Дверь открылась, пропуская в палату Прозорова собственной персоной. И лекарь сиял, как целковый, натёртый до блеска очищающим раствором.

— Фёдор Андреевич! Рад, что вы проснулись! — заявил он, улыбаясь во все тридцать два идеальных зуба. — Как ваше самочувствие? Не отвечайте! Сейчас сам проверю!

Бейджик на его груди освежил мне память.

— Здравствуйте, Климент Софронович! — отозвался я. — А пока вы проверяете, не расскажете ли, что я пропустил?

Дабы намекнуть этому милейшему лекарю, что конкретно меня интересует, я даже выразительно погремел кандалами.

— Ой, да если бы я знал, Фёдор Андреевич! Пришли, нацепили, ничего не объясняли… Вы у меня тут всего сутки пролежали, но я сколько интересного посмотрел у вас в энергетической структуре! Удивительно! Вы первый кризис прошли! Никогда с таким не сталкивался. Идеальная структура после первого кризиса! Столько материала!.. Столько материала!..

Климент Софронович снова принялся радостно меня осматривать. И, кажется, кандалы ему в этом изрядно мешали. Во всяком случае, лицо у него в какой-то момент стало кислым-кислым. Как будто лимон целиком съел.

— Нет, эти штуковины определённо мешают лечению! — наконец, сердито заявил он.

Хотя, как я подозревал, кандалы мешали не определить моё состояние, а ещё раз изучить такого интересного и полезного Федю. А вот тут-то они ему и встали колом. Но, скорее всего, Прозоров и так успел за время лечения набрать материала на пару научных трудов.

— Вас перевели ко мне из Васильков, — пояснил Климент Софронович, откидывая одеяло и с недовольно поджатыми губами осматривая грудь и живот. — Тамошний лекарь неплох, но вот с оборудованием в училище не очень… А у вас, скажем прямо, самыми опасными были ранения живота и груди. Произведены с так называемым эффектом кровотечения… Глупое название, кстати! Просто свёртываемость крови блокируется на местах прорыва. Весьма сомнительное по эффективности заклятие… Скорей, для наказания провинившихся подходит…

Лекарь сделал паузу, чтобы свериться с показаниями приборов, и продолжил:

— Оплачивает ваше пребывание тоже училище. К слову, Мария Михайловна меня круто подставила вашим переводом. Три раза приходилось выходить и лично гнать отсюда посетителей. Тёмный Приказ приезжал, угрожал… И кому? Прозорову! Совсем страх потеряли! Вот откажусь жене их начальника омолаживающие процедуры проводить, сразу вспомнят, куда лезть не надо…

В самом деле, мой перевод к Прозоровым попахивал грандиозной подставой, которую Малая устроила лекарю. И пусть мне Климент Софронович был неприятен, но специалист он был отменный. Как, впрочем, и все Прозоровы: одна из самых известных лекарских династий царства Русского. Вот уже на протяжении пяти столетий они стабильно выдавали гениальнейших представителей своей профессии.

Конечно, не все получали лекарские навыки: многие Прозоровы становились администраторами, военными и даже врачами — особенно, если с двусердием не сложилось. Однако это только укрепляло авторитет семьи, расширяя связи и сферу влияния. Прямо сейчас род Прозоровых насчитывал более ста тридцати лекарей, раскиданных по всей Руси. И я бы сто раз подумал, а стоит ли связываться с этой семейкой — если только не договором об оказании лекарских услуг.

Но чем Климент Софронович не угодил Марии Михайловне⁈

— Может, не ожидала она… — предположил я.

— Да и мне показалось, что не ожидала такого. Но я не стал её беспокоить и рассказывать обо всём об этом… — лекарь гаденько улыбнулся, а я подумал, что он ещё и человек-говно.

Но вслух решил уточнить другое, будто и не заметил подленькой улыбки:

— А кто ещё приходил?

— Что?.. Ах! Не поверите, Фёдор Андреевич, ещё пришла полиция! Городовых пригнали человек сорок! И все требовали их сюда пустить, дежурных рядом с палатой разместить… Городской голова прикатил, ругались все… А потом пришли из Тайного Приказа. Их, вроде как, подключили ко всей этой суете. Вот тут-то и пришлось разрешить, чтоб надели на вас эти приспособления… А зачем, спрашивается?.. Вот зачем?..

— Не нужны? — уточнил я.

— Ну если им так надо держать вас под присмотром, так оставили бы свои телефоны… Я бы сам их предупредил, прежде чем вас из сна выводить. Ну зачем, в самом деле, устраивать какие-то дикие набеги на честного лекаря⁈

Вот за это он мне и не нравился. Климент Софронович был гениальным лекарем, но пациентов он не любил. Ну нельзя же любить, в самом деле, кусок мяса, который собираешься резать, да? Вот и он так же: воспринимал пациентов, как куски мяса. Интересные, даже в чём-то с характером, но рано или поздно они всё равно окажутся у него на столе.

Как, собственно, тут оказался и я.

— Но самое главное, что свою работу я сделал… Вы, Фёдор Андреевич, совершенно здоровы! Можно сказать, после моего лечения даже стали лучше, чем были!

Опять гаденькая улыбка, и тут сдержаться мне было сложнее. Потому что это был откровенный намёк на что-то такое, о чём мне надо бы знать, но я не знал, а вот Климент Софронович был в курсе.

— Так что всё сделано в лучшем виде. А вы пока отдохните, Фёдор Андреевич! Жаль, поесть вы не сможете: ключей от этих браслетиков у меня нет. Но вас покормит медсестра! С ложечки. А я пока вас оставлю…

Климент Софронович, не прощаясь, поднялся и двинулся к выходу из палаты, на ходу доставая телефон. И почему-то я был уверен, что сейчас он будет звонить по моему поводу.

И ещё больше я был уверен, что звонить он будет не Марии Михайловне. Вот только помешать я ему в этом не мог. Кажется, госпожа проректор не просчитала обидчивость человека-говна…

Или просчитала? Может, именно на такое его поведение и рассчитывала? Или это вообще был приказ Верстова отправить меня сюда? Наш ректор — тот ещё жук! Как, впрочем, и все Рюриковичи. Мог и завернуть интригу со мной в главной роли… А теперь самый важный вопрос: кого ко мне решил позвать Климент Софронович?

Но обдумать этот важный вопрос мне никто не дал. Потому что в палату вошла такая медсестра с подносом… И так вошла… Что слюноотделение у меня случилось не на поднос с едой, а на медсестру.

А когда она с улыбкой щёлкнула замком двери, я понял, что сейчас мне будет слишком хорошо, чтобы размышлять о чём-то важном.

Что там бубнил Андрей? Гордо отказаться и держать удило в узде? Не в моём возрасте, Андрей… Не в моём возрасте… И не с такой медсестрой…

Том 2

Глава 3

«Ишимский Вестник», 10 августа 2033 года.

«ГОРДОСТЬ ДОРОЖЕ ЖИЗНИ?»

После кровавого налёта отродьев Тьмы на пограничные города не утихает критика в адрес местных властей и охранных Приказов, которые не только проворонили появление врага в самом тылу, но и не сумели ничего предпринять для уменьшения числа жертв.

Напомним, что более 3000 человек погибли в результате крупного налёта тёмных и отродьев на поселения в приграничье Монгольской Тьмы, произошедшего в ночь с 7 на 8 августа этого года. Лишь своевременная переброска ратников Ишимского княжества с фронта позволила избежать больших жертв и разрушений в тылу.

Более того, как нам стало известно, многие пострадавшие в то страшное утро до сих пор не получили должной медицинской помощи. Что особенно неприятно, речь идёт, в том числе, о юных отроках-двусердых, героически защищавших свои училища.

Вот что сообщил Славомир Сомов, уполномоченный по связям с общественностью Полицейского Приказа в городе Покровск-на-Карамысе:

«…Что касается пострадавших, то в нашем городе сложилась нездоровая ситуация: некоторые учреждения, не будем их называть, пытаются самостоятельно лечить своих раненых учеников. В то время как в частных лекарнях, готовых взять на себя уход за жертвами налёта, хватает свободных мест. Руководство полиции города считает, что в частных лекарнях возможностей для помощи больным уж точно больше, чем в училищах».

Таким образом возникает вопрос: что это? Чем можно объяснить подобное поведение? Молодые двусердые — это будущая опора власти и государства Русского. Почему же они, будучи ранены в борьбе с отродьями Тьмы, недополучают достойной лекарской помощи?

Неужели для руководителей отдельно взятых училищ гордость дороже драгоценных жизней молодых двусердых?

На нашей странице в сети можно увидеть премьеру документального фильма о первых годах распространения Тьмы, о борьбе монгольских богатуров с первыми отродьями, о том, как предали первых двусердых в Чжунго, и о кровавых годах Истребления!

Читайте также:

Мест больше нет! Беженцы из южных регионов сталкиваются с отказом в размещении на условно безопасных землях княжества. Полевые лагеря, забитые под завязку дачи и дома отдыха, повышение арендной платы — что ещё ждёт несчастных людей, вынужденных бежать от Тьмы?

Рост цен на хлопок! Что, опять? В результате военных действий хлопковые плантации на юге Ишимского княжества остались без работников. Одежда из хлопка снова подорожала, а людям с небольшим доходом приходится переходить на льняную ткань.

Когда шикарное горячее тело девушки устало сползло с меня, я почти даже не огорчился. Хотя стоило бы… Или стоило бы узнать, какие такие курсы она заканчивала, чтобы заставить меня за сорок минут трижды отработать норматив?

Нет, ну ладно в первый раз — я, только глядя на то, как она раздевается, чуть не закруглился… И второй раз через десять минут… Тоже ещё можно объяснить длительным воздержанием!..

Но я готов кровью расписаться в том, что в третий раз, спустя минут пятнадцать-двадцать — это магия! Да ещё и подвела всё так, чтобы одновременно с ней… Нет, это ни в какие ворота не лезет! Нельзя так издеваться над молодыми людьми! Никак нельзя! Надо давать мужчине отдых между… гхм… делом и делом!

В любом случае, медсестричка свою задачу выполнила. Лишние мысли в моей голове появились лишь после того, как она вернула на место исчезающе малые трусики, страшно неприличный лифчик и коротенький халатик.

А на прощание ещё и призывно улыбнулась, заставив шевелиться то, что по всем правилам сейчас должно было висеть тряпочкой. И нежно поцеловала в губы.

Уходила она, довольная собой и проведённым временем. И будь я Федей — даже не заметил бы: счастливо пялился бы на потолок, лёжа, как дурак, в своих кандалах. А вот Андрей обратил внимание на то, что девушка именно довольна. И тот факт, что мы не предохранялись, наводил на некоторые догадки. Например, что, возможно, я стал донором биологического материала, который как-то пригодится и девушке, и Клименту Софроновичу.

А что ещё? Шантажировать меня вряд ли получится. Как минимум, потому что нельзя будет доказать, что я склонил девушку к половому акту. Мои прикованные руки и ноги — это, знаете ли, серьёзный аргумент в такой ситуации. В общем, не стоит думать о людях, даже таких, как Прозоров, совсем уж плохо…

Они и без того иногда отвратительны.

Мне дали ровно десять минут, чтоб выдохнуть и привести мысли в порядок. Ровно столько, чтобы не начать думать о серьёзных вещах, например, и своей линии поведения. А потом дверь палаты открылась, и на пороге возник мужчина, весь вид которого говорил о том, что пора вспоминать законодательство Руси по поводу двусердых.

Срочно!

Строгая выправка, аккуратно уложенные седые волосы, затянутые в перчатки руки, на которых, уверен, найдётся немало интересных знаков… И черный клин изменённой кожи на правой щеке. Всё это в сумме заставляло серьёзно задуматься о том, кто ко мне пожаловал.

А уж лицо доброго дядюшки… Мягкий голос, разбавленный ироничной улыбкой… Мимические морщины в уголках умных глаз… Это уже признаки того, что сегодня ко мне пришла настоящая акула местного моря-океана.

— Добрый день, Фёдор Андреевич. Впрочем, я видел идущую отсюда девушку и уверен, этот день у вас и так добрый. Пока что.

Что отвечать? Косить под дурачка тут не получится: в момент раскусят и выведут на чистую воду. Причём так, что никакой Андрей мне не поможет. Остаётся уповать только на одно: на чувство юмора.

Причём не моё, а его.

— Я ещё не знаю, как вас зовут, а вы уже угрожаете… — с мягким укором заметил я, улыбнувшись, чтобы было понятно, что это шутка.

И страшное дело, этот человек-акула оценил и улыбнулся в ответ. Вы знаете, как улыбается акула? Как-нибудь поищите в сети…

— Вижу, мы с вами на одной волне, — проговорил мужчина, бесшумно скользнув металлическим стулом по кафельной плитке к моей кровати.

А заодно и продемонстрировав изрядно распухшую папочку моего личного дела.

Можно ли сесть на обычный больничный стул так, будто восседаешь в кресле? Можно ли с достоинством возлежать на нём, пока кто-то убого скрючился, лёжа на удобной кровати? Вопросы из разряда тех, на которые ищут ответы суперкомпьютеры из фантастики в мире Андрея. Главный вопрос Вселенной и всего-всего-всего… Ну и тому подобное.

— Можете называть меня Иван, — предложил гость и пояснил для непонятливых: — Иван Иванович Иванов.

— Очень… Многообещающе! — нашёл я подходящее слово.

Тут можно было бы возмутиться, что мужчина наводит тень на плетень, строит тайну на пустом месте… Но, во-первых, так его и зовут. И, уверен, ни на какое другое имя он не откликнется. А, во-вторых, мне сейчас совершенно чётко дали понять, что я говорю не с человеком.

Я говорю с чем-то большим.

В мире Андрея обыватели думали, что все эти «Ивановы И. И.» и «Д. Джонсоны» — для того, чтобы настоящее имя скрыть. И тут многие обычные думают так же. Вот только подобные ФИО используются вовсе не для сокрытия личности. Кому надо — и так всё узнает. А кому не надо, тот просто должен почувствовать имя собеседника не душой, а задницей — через которую, как известно, частенько доходит лучше, чем через глаза и уши.

Андрею и самому иногда приходилось схожим образом представляться. И каждый раз он был не Андреем: он был сутью от сути и корнем от корня. Он был просто лицом, которое принимает для удобства общения Её Величество Система. И неважно, что где-то она персонифицирована в виде царя, а где-то обезличена сменяемостью власти. Важно, что человек, который так представляется — не есть человек в полном смысле этого слова.

Ему бесполезно давить на больные мозоли, жалость или обострённое чувство справедливости. У системы нет мозолей, жалости и обострённого чувства справедливости. У системы есть цель. Есть способы её достижения и есть винтики, которые «хоть… назови, а ничего не изменится».

Короче, мне тоненько намекнули, что всё личное осталось за дверью моей палаты.

— Вполне возможно, — улыбнулся мой гость.

— В любом случае, я рад с вами познакомиться, Иван Иванович! — заметил я.

— Возможно, вы скоро измените своё мнение… — снова улыбнулся мой гость.

Он вообще много и часто улыбался. Если кто-то всё-таки не искал фото улыбающейся акулы, или не стал уточнять, в каком случае эту улыбку можно лицезреть, мне несложно объяснить. Они улыбаются, когда выдвигают челюсть, чтобы её раскрыть. Широко-широко…

И это будет последнее, что увидит человек, сохраняя прежнюю комплектацию… Или просто последнее, что он увидит.

Но я не стал поддаваться на провокацию, а просто выдал в ответ то, что подсказывала память Андрея:

— Сомневаюсь… Не в вашем случае, Иван Иванович.

Нечасто девятнадцатилетние сообщают такое. В смысле, они ничего такого, в принципе, сообщить не могут. Потому что в девятнадцать лет у них отросло всё, что полагается взрослому человеку, кроме, собственно, «соображалки». Она вырастет сильно позже. Лет через двадцать-тридцать. Если повезёт. А я просто понимал, благодаря Андрею, что должен ответить человек, который знает: бояться ему нечего.

Мой собеседник в ответ лишь изобразил лёгкое недоумение. Ровно столько, чтобы знающий человек понял, что его услышали, а молодой девятнадцатилетний Федя догадался бы, что сморозил глупость. Но я спокойно смотрел на Иванова взглядом самого честного царского подданного.

Переходи к делу, дядь! И сообщи Малой, что с меня пора снимать наручники!

Будто услышав меня, Иван Иванович раскрыл папку и всё с той же улыбкой доброго дядюшки проговорил:

— Ещё в тот момент, когда вы родились, Фёдор Андреевич, мы знали про вас больше, чем вы сами могли знать…

В этом утверждении я сомневался: о том, что в голове у мелкого Фёдора Андреевича, который ещё пачкает памперсы, сидит седой Андрей Петрович с пивным брюшком, знать не мог никто. Впрочем, я тоже об этом не знал в те славные беззаботные дни… Так что, возможно, мой собеседник был формально прав.

— Когда в вашем личном деле появилась первая строчка, вас включили в структуру нашего общества, выявили ваши родственные связи, проставили нужные галочки… — Иванов растянул улыбку. — А вы могли только агукать и реветь, когда хотели есть. Дальше больше! Все ваши поступки, неудачи и достижения аккуратно собирались и подшивались всё в то же личное дело. И не только ваши, но и любого другого верноподданного царства Русского. Более того, скажу честно: всё, что было до последнего времени, вполне укладывалось в рамки первых записей. Пока… Пока вы не получили чёрное сердце! Да, может быть, само ваше Боевое Рождение было довольно-таки обычным… Но вот дальше начались странности. И эти странности сразу были отмечены… Где надо, отмечены.

— И в этот момент Иван Иванович сел на поезд, ну или на самолёт, чтобы лично посмотреть на странного меня? — понимающе уточнил я.

— Не сразу… Но, в общем и целом, вы правы. Если упрощать, именно так оно и было… — Иванов с добрейшей улыбкой покивал. — В отчёте полицейской службы ваше имя впервые проскочило в связи с убийством тёмной куколки из пистолета Цыцеронова, калибр 7.5, серийный номер 1009, зарегистрирован как служебное оружие Малой Марии Михайловны. Но самым удивительным было то, что у вас было разрешение на ношение оружия, полученное в предыдущий день!.. Интересное совпадение, не правда ли?

— С совпадениями такое случается, Иван Иванович… — нашёлся, что ответить, я. — Даже больше: все совпадения обычно выглядят интересными.

— Не сомневаюсь… И, конечно, это совпадение — далеко не последнее! — кивнул Иванов. — Потому что выдано вам это разрешение было в особом полицейском управлении, приписанном к Тёмному Приказу, по просьбе старшего следователя Староземского Константина Петровича, с которым вы познакомились впервые… Только на следующий день!..

— Добрейшей души человек! — нашёл я оправдание для Кости.

— Так и есть! Хороший следователь, хороший двусердый и добрейший человек, — кивнул Иванов. — Хорошие, удачные совпадения… Особенно удачным выглядит такое совпадение: вы поступили в училище двусердых имени Потапа Ратмировича Василенко за две минуты до первого сообщения о начале стрельбы на старом складе, где всё произошло. Представляете, как всё удачно складывалось в вашей жизни! Да и в жизни проректора местного отделения училища имени Василенко… Две минуты, и было бы подсудное дело.

— Полностью с вами согласен! Удивительная череда совпадений! — согласился я. — И до чего ведь удачная!

— С совпадениями такое случается… — вернул мне мою фразу Иванов. — А вот чего не случается, так это убийства тёмной куколки шестого ранга из пистолета Цыцеронова с шестой пули, предназначенной для этого дела, молодым человеком девятнадцати полных лет от роду, который имеет богатейший опыт использования теневой энергии аж в целых две минуты! И приставлен к известному специалисту по теневой энергии Малой Марии Михайловне, которая, как и любой узкий специалист, ущемлена в ином использовании теньки, вплоть до почти полной неспособности поставить колдовской щит.

— Не совсем верно! — покачал головой я. — Щит Мария Михайловна поставить может. Но сла-а-абенький! И всё-таки пару раз этот щит нам очень помог.

— Вот видите: вы владеете той широтой информации, которая недоступна в отчётах. Поэтому мне особенно любопытно услышать подробности именно от вас, Фёдор Андреевич! — кивнул Иванов, тепло улыбаясь мне.

И настала моя очередь говорить и рассказывать… Впрочем, делал я это даже с каким-то удовольствием, потому что, наконец, понял цели моего посетителя и осознал, что ни мне, ни Марии Михайловне ничего не грозит. Почему? Да потому что я просто оказался не тем, кого во мне видела государственная машина Руси.

И вот этот человек, приехавший из Владимира в Покровск-на-Карамысе, имел одну-единственную задачу: выяснить, какой же именно я винтик этого огромного социального образования? Уверен, в столицу Руси доходила далеко не полная информация про мои геройства. Скупые строчки отчётов не могли показать всего того, что здесь булькало и бурно кипело.

И где-то там, в высоких кабинетах, зашевелились люди, державшие в узде всю двусердую братию царства. Отчёты не сходились с данными: в картину происходящего не вписывался некий Седов Фёдор Андреевич. Я был, как белая ворона, как выбившийся локон в идеальной причёске… Потребовалось ручное вмешательство, и Иванов Иван Иванович выдвинулся на место.

Я рассказал ему и про охоту на тёмного, и про то, как у меня проходил кризис, и про то, что произошло с моей сестрой, и про то, как меня заперли в подвалах Тёмного Приказа… Я не скрывал ничего: благо, и скрывать мне было нечего. Закончил я историей о героической защите полупустой общаги от двух двусердых, очередной тёмной куколки и кучи отродьев.

И даже про беседу с тёмным о моей многострадальной заднице рассказал. Надо ведь было как-то оправдываться за то, что слышали все, кто был в общежитии…

А Иван Иванович Иванов слушал меня с доброй улыбкой любящего дедушки, которому любимый внук затирает какую-то фигню. Но, кроме того, он внимательно запоминал сказанное. И в его способности вспомнить всё услышанное даже спустя годы, я не сомневался. Этот человек был опаснее всех акул вместе взятых, и последнее, что я решился бы делать — врать ему в чём-нибудь. Можно недоговорить, можно умолчать, можно где-то сгустить краски… Но врать нельзя категорически!

Сожрёт мгновенно, определив ложь без всякой ментальной магии.

Когда я закончил свой рассказ, он всё так же спокойно сидел на стуле и кивал, видимо, заново прокручивая в голове нашу беседу. После чего опять добродушно улыбнулся и проговорил:

— Вы не всё рассказали Фёдор Андреевич! — он не спрашивал, а констатировал, и я не стал отвечать. — Но у каждого есть свои тайны, я понимаю… Иногда даже и не свои тайны. Главное, что теперь картина сложилась. Идеальная энергетическая структура, да? И пройденный кризис?

Я чуть пошевелил прикованными руками, будто разводя ими.

— Каждый сильный род хранит свои тайны… А каждый сильный двусердый хранит свои… Так что я не буду просить вас их раскрыть. Нам известно, что ищет Мария Михайловна под покровительством Дмитрия Всеволодовича, и мы, как видите, не препятствуем её изысканиям. Хотя, должен заметить, иногда она опасно близка к тому, чтобы перейти черту. Но её изыскания полезны для Руси. Знаете, кстати, в чём проблема аристократии, Фёдор Андреевич?

— Она со временем вырождается? — предположил я первое, что прямо-таки просилось на ум и мне, и Андрею.

— Нет, что вы… Она у нас в царстве весьма открытая. Не выродится! — Иванов с ироничной улыбкой покачал головой. — Проблема аристократии в том, что она зарывается! Рано или поздно, медленно или быстро, но она всегда переходит черту. До этой черты то, что делает аристократия, по меньшей мере, не вредно государству, а по большей мере — полезно. А вот за чертой — исключительно вред.

Видимо, мне надо было отвечать. Но я не мог сходу подобрать нужные слова в местных реалиях, чтобы объяснить мысль, пришедшую мне в голову. Пришлось ещё несколько секунд помолчать, но Иванов терпеливо ждал.

— Так ведь это беда не только аристократии! — заметил я, наконец. — Это беда любой верхушки, дорвавшейся до денег и власти. И неважно, получили они титул по наследству, были ли выбраны народом или назначены кем-то…

— Безусловно, вы правы! — согласился Иванов. — Так оно и есть. Нарушение законов, превышение полномочий, детишки богатых родителей, несущиеся по улицам на дорогих автомобилях… Рано или поздно всё и всегда приходит к этому. И горе тому государству, которое не сумеет наказать тех, кто зарвался, и направить энергию остальных в полезное для страны русло… Такое государство начнёт разваливаться. Оно погрязнет во внутренних распрях. Как это было с Русью до прихода Тьмы.

— Скажите, Иван Иванович, а я черту перешёл? — уточнил я, понимая, что от ответа на этот вопрос зависит очень многое.

— А вы разве, Фёдор Андреевич, к ней приближались? — с улыбкой парировал Иванов. — С какой-то натяжкой я могу припомнить разве что убийство двух двусердых… Но, как вы сами правильно указали, они не пытались противостоять Тьме, а просто пользовались её приходом. Решили половить рыбку в мутной воде, иными словами. Вы были в своём праве, Фёдор Андреевич. А в остальном… Вы хоть и удивительный человек, но, как оказалось, вполне законопослушный.

— Но если так… — я красноречиво подёргал ногами и руками, показывая, как мне не нравятся браслеты на конечностях.

Да и ошейник, к слову, уже начал натирать…

— В самом деле… Вопиющее поведение местных Приказов! — согласился Иванов, а потом выудил из кармана пиджака металлическую пластинку с каким-то камешком.

Пластина была похожа на жидкую ртуть. Постоянно перетекала, меняла форму, становилась то более жидкой, то более твёрдой…

— Ключ от всех дверей, — пояснил мне Иванов. — И от всех замков.

Он поднёс странную штуку к браслету на моей левой руке и слегка надавил, вставляя в замочную скважину. Металл втёк внутрь, затвердел там, и Иванов повернул его, раскрывая браслет. Такие же манипуляции он произвёл с каждым элементом моих пут. И те послушно раскрывались, даруя мне сладостный вкус свободы.

А потом Иванов отстегнул мои кандалы от кровати и аккуратно сложил в бумажный пакет. А я с удовольствием уселся, наконец-то разминая конечности.

— Пожалуй, я найду тех, кому эти украшения подойдут лучше, чем вам, Фёдор Андреевич, — улыбнулся Иванов напоследок. — Видимо, придётся мне задержаться в этом милом, но, к сожалению, почти опустевшем городке… Очень уж тут обстановка нездоровая, вы не находите?

— В самом деле, наблюдаю что-то такое… — согласился я.

— Тогда я прощаюсь с вами, Фёдор Андреевич! — Иванов кивнул. — Но что-то мне подсказывает, что мы с вами скоро встретимся. Вероятно, даже ещё до моего отъезда. Всего хорошего!

— И вам всего хорошего! — пожелал я. — До свидания. И рад был знакомству.

На последних словах Иванов, уже идущий к двери, остановился и кивнул, признавая: мол, да, знакомство вышло хорошим, и жалеть мне о нём не придётся. А потом вышел за дверь и исчез, оставив меня наедине с мыслями.

А подумать было о чём. Хотя бы о том, что на меня обратило внимание Русское царство. Это, собственно, укладывалось в рамки плана ректора, которому тот советовал следовать, дабы отмахаться от внимания Тёмного Приказа. Правда, теперь на меня смотрели уже совсем другие люди, которых я, если честно, опасался даже больше, чем местных чиновников.

Ещё стоило поразмыслить о том, что в этом мире централизация Русского царства и его контроль над происходящим были гораздо сильнее, чем в мире Андрея. Что и неудивительно, потому что во времена распространения Тьмы выжить смогли только сильные государства, сумевшие собраться в монолитный кулак.

Хитрые и безжалостные саксы, стойкие франки, закалённые реконкистой иберийцы, не забывшие былого величия италийцы, да цепляющиеся за родные горы и леса эйренийцы… Вот и всё, что осталось в той же Европе от лоскутного одеяла, которое имелось в десятом веке. Впрочем, Эйре, которую в мире Андрея называли Ирландией, выжила, скорее, благодаря тому, что занимала островное положение.

С тех пор прошла почти тысяча лет, но жёсткая диктатура государств никуда не делась. Правительства всех стран старались держать себя и население в тонусе на случай очередного обострения проблемы с Тьмой. При этом нынешнее нашествие на южной границе Руси было хоть и неожиданным, но всё ещё рядовым событием… В истории Руси бывали происшествия и похуже. Впрочем, о них из гимназического курса у меня в памяти остались лишь короткие выдержки.

А теперь мне предстояло этот вопрос прояснить. Ведь, согласно моему плану, нужно было разобраться, кто же побеждает: люди или Тьма?

— О! Вы живы! — кисло изобразил радость Прозоров, заглянув в палату.

— Жив и свободен! Неужели сомневались в этом, Климент Софронович? — удивился я.

— Ну-у-у… Были некоторые мысли, — уклончиво ответил тот, с недовольным видом сверяясь с аппаратурой. — Но раз уж всё закончилось, то давайте проверим вас, Фёдор Андреевич, перед выпиской. Не вижу ни малейшего смысла держать вас здесь и дальше без достаточных на то оснований…

Кажется, Иван Иванович Иванов успел и лекарю проехаться по ушам. Очень уж у Климента Софроновича вид был поникший. Видимо, пришлось ему отказаться от дальнейших планов по отмщению Малой и порабощению отрока Фёдора. Вот уж действительно незадача…

Спустя полтора часа я уже выходил из клиники, одетый в простые льняные штаны и рубашку, выданные в лекарне взамен утерянной одежды.

На руке красовался свеженький браслет с чипами документов и кошелька в Денежном доме. Но — главное! — пока меня осматривали, я тоже времени даром не терял. И обнаружил в себе кое-что, от чего стоило бы срочно избавиться. Поэтому в аптеке лекарни взял, в числе прочего, антисептик, бинты и медицинский клей, скрыв эти приобретения за кучей других купленных лекарств.

Федя бы, наверно, и не догадался проверить… А вот память Андрея после случайной фразы, брошенной Климентом Софроновичем, выла на все лады. Оставалось только найти нож и выдержать очередные самоистязания…

Я был уверен, что до училища придётся добираться на бричке, но — приятный сюрприз! — меня ждали прямо на выходе из лекарни. Костя и Мария стояли рядом с машиной и призывно махали руками. С неба светило яркое солнышко, погода снова была тёплая и ласковая, а жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Том 2

Глава 4

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

В этом мире Андрею всё кажется таким знакомым, таким понятным… Но при этом всё чуть-чуть отличается. Нет, например, бензиновых двигателей — только электрические. И такая картина уже где-то лет сто. Есть самолёты, есть ракеты. Даже есть своя спутниковая группировка у Руси. Но широкого распространения такие технологии не имеют.

Атом тоже открыли, но используют больше в мирных целях. Есть, конечно, ядерное оружие, но нет никакой гонки вооружений.

Все войны между людьми — пограничные конфликты. Ни одной крупной войны с тех пор, как пришла Тьма. Нерационально, мол, расходовать людские ресурсы на междусобойчики.

А ещё меня заинтересовала обработка различных материалов этой самой вездесущей тенькой, для придания им разных свойств.

Один раз краем уха услышал, как мама рассказывает подруге, что её брат работал над этой темой. Жаль, сбежал он, иначе можно было бы найти и расспросить. Но ничего… Со временем сам узнаю, что тут и как!..

— Садись! Подвезём до училища! — весело сказал Константин, пожав мне руку.

— Вот спасибо! — обрадовался я. — А как там София, не знаете?

— Знаем! Я к ней сегодня заходил. Всё в порядке, ждёт, когда найдём тёмного. Передавала тебе привет и желала здоровья, — ответил Костя.

— София? Мне? Здоровья⁈ — опешил я, так и не сев в машину. — Её что, пытают?

— Дословно она сказала, чтоб не смел помирать, пока она тебя, наконец, не навестит! — отрезала Мария и, строго сдвинув брови, указала на заднее сиденье: — Садись давай!

— А, ну тогда всё в порядке! Не подменили мне сестру! — кивнул я.

Тихо заурчал электрический двигатель, и автомобиль начал выруливать со стоянки лекарни под внимательными взглядами, которыми нас провожали несколько нарядов городовых.

— Федь, мы… — с серьёзным лицом начала Мария Михайловна, но я радостно её перебил, приложив палец к губам:

— Как там в училище?

— Ничего, общежитие пока ремонтируют, но сегодня закончат… — Мария Михайловна ещё с полминуты смотрела на меня, хлопая глазами, а затем понимающе кивнула.

И, ткнув Костю в плечо, повторила ему мой знак.

В итоге, до выезда с территории лекарни ехали молча. Оставалось лишь преодолеть шлагбаум, и Костя уже сбавил было скорость…

Однако выпускать нас не спешили.

— Что за чёрт? — удивился Константин, опуская стекло при виде идущего к машине охранника клиники.

— Простите, ваши благородия, но вам надо задержаться! — несколько смущённо проговорил он.

— Нет, не надо, — совершенно спокойно ответил Костя.

— Надо… — смутился боец.

— Тогда я сейчас выйду из машины… — Константин залез в пиджак, вытащил удостоверение и показал охраннику. — И действительно чуть-чуть задержусь. Чтобы понять, на каком основании без письменного приказа задерживают автомобиль особого следственного отдела совместного ведения полиции и Тёмного приказа, управляемый старшим следователем по делам Тьмы города Покровск-на Карамысе. Ты же, уважаемый, именно этого хочешь, да?

Убедившись, что охранник его услышал, он убрал удостоверение в карман и посмотрел на часы:

— Мой отдел, думаю, доберётся сюда минут за пять. Ну так что?

— Простите, ваше благородие… Это Фёдору Седову надо задержаться! — тут же нашёлся охранник.

— Никакого Фёдора Седова в моей машине нет! — и глазом не моргнув, отчеканил Константин.

— Но вот же… — охранник посмотрел на меня, а я сделал глупые-глупые глаза и даже большой палец положил в рот, принявшись им причмокивать.

— Вы обознались! — с нажимом произнёс Константин. — А теперь будьте добры, освободите проезд!

— Простите, ваше благородие… — охранник вконец смутился и стремглав кинулся в будку.

— Совсем охренели… — пробормотал Костя, подняв окно.

— Он вообще имеет право кого-то задерживать? — удивился я, вытащив палец изо рта и старательно вытерев носовым платком.

— Нет, конечно. Только на въезд! — усмехнулась Мария. — А на выезд — не имеет права. Это дело городовых.

— Просто тут такое дело, что ты у нас стараниями одной неуёмной особы стал знаменитостью! — пояснил Костя. — И неизвестно ещё, кто охраннику денег сунул, чтобы тебя задержать. Но уверен, вряд ли ты хотел бы встречаться с этими людьми.

— А неуёмную особу как зовут? — слегка занервничав, поинтересовался я.

— Василиса постаралась, — мрачно пояснила Мария. — Заср…

Шлагбаум тем временем дёрнулся и с виноватым видом пополз вверх, освобождая нам проезд. А Костя сразу же втопил газ, выруливая на улицу.

— Будь к ней добрее! — с улыбкой попросил он Марию, покосившись на меня.

— Думаю, у неё были на это какие-то причины, — сразу же согласился я. — Хотя быть знаменитостью в мои планы не входит…

— Ну да, кстати… Федя! — Мария хлопнула себя по лбу и, обернувшись, передала бумажный пакет. — Здесь трубка с твоим чипом из старого телефона. Я попросила в салоне, чтобы перекинули данные. Блокировка должна быть та же.

— И твой «пушок» тоже там! — усмехнулся Костя. — Еле достали из вещдоков. Ребята, извини, увлеклись слегонца: весь день его, красавца такого, лапали. Зато отдарились тремя коробками патронов из наших запасов. У нас всё равно некому использовать. А в каждой коробке по сто штук.

— Вот это спасибо! — обрадовался я и «пушку», и новой трубке.

А потом разблокировал её и, открыв заметки, напечатал:

«Жучок в районе 5–6 позвонка грудного отдела позвоночника. Надо вырезать: сам не дотянусь. Всё купил, только нож нужен».

Мария Михайловна, приняв от меня телефон, прочитала сообщение. После чего удивлённо вскинула брови, покачала головой и показала Константину.

— Так… — он думал недолго. — Слушайте, давайте заскочим по пути в одно место… Тут у меня прикормленный автосервис имеется. А то стучит что-то при левом повороте… Дело, мне кажется, минут на двадцать. Вы же не спешите?

— Конечно! Время терпит! — хором согласились мы с Марией.

— Ну и отличненько… Только попетляем чуть-чуть! — Костя посмотрел в зеркало заднего вида, а затем ускорился, проскочил перекрёсток на жёлтый сигнал, резко свернул…

И вдавил педаль газа ещё сильнее.

Мне очень хотелось оглянуться, но я не стал. Какая разница, как выглядит машина, севшая тебе на хвост, если не ты за рулём? Тем более, отрывался Костя весьма профессионально. Сразу после поворота нашёл момент и свернул куда-то во дворы. Проехав двор насквозь, выскочил в переулок между домами, пронёсся до следующей улицы и на первом же перекрёстке опять свернул. А затем снова ушёл переулком.

В итоге, умудрился заехать в какую-то промзону, так и не мелькнув на основных магистралях. А уже на месте зарулил в какой-то гараж, где нам приветливо открыли двери.

А внутри нас троих встречал усатый мужичок в комбинезоне, обильно замызганном машинным маслом.

— Ваше благородие! Ваши благородия! Здравия желаю! — поздоровался он по-военному, как только мы вышли. — Сломалось-поломалось что?

— Поломалось, Семён Андреич! — кивнул Костя.

— Ну тогда проходите пока в гостевую. Там у меня чай, печенье есть. В холодильнике вода и шипучая, и простая. А мы с Константином Петровичем сейчас всё уладим!

Мария Михайловна вцепилась в мою руку и потащила в неприметную дверь, которую я сам ещё долго бы высматривал. А вот она явно была в курсе того, что и где в этом гараже находится.

Вот только за дверью обнаружилась не кухня, а неплохо, как я мог судить, оборудованная операционная. С медицинскими инструментами, шкафчиками для лекарств, а также специальным длинным столом с дыркой в изголовье. Видимо, на тот случай, если надо уложить пациента лицом вниз.

У меня аж челюсть от удивления отпала. А Мария затолкнула меня на какой-то круглый постамент, включила его и, подвинув к себе терминал, начала что-то просматривать, пока вокруг меня крутилось рунное кольцо, перемещаясь то вверх, то вниз. Прямо как сканирующее устройство.

Собственно, как я понял, это оно и было. Только теневое. Через минуту Мария Михайловна принялась молча касаться меня пальцем в некоторых местах, явно используя теньку. А потом знаками показала снять рубашку и лечь на стол, лицом вниз.

Я-то думал, что вопрос сейчас решат кустарными методами, но, как оказалось, есть… Есть в этом мире механики с золотыми руками!..

И машину могут починить, и жучок из тела удалить.

Войдя в комнату вместе с Костей, Семён Андреич тщательно помыл руки и нацепил, достав из упаковки со стерилизующим раствором, резиновые перчатки. А затем вытащил из медицинского шкафа инструменты и, обработав всё спиртом, вопросительно посмотрел на меня.

Я кивнул и постарался дотянуться до жучка. После чего, нащупав его, замер с пальцем на нужной точке. Семён Андреич покачал головой, набрал в шприц какой-то жидкости и вколол мне в спину, рядом с местом будущего разреза. А Константин, подойдя ближе, показал мне знаками, чтобы лежал тихо — и я приготовился терпеть.

Больно, как ни удивительно, не было. Операцию Семён Андреич провёл ювелирно: надрезал кожу в нужном месте, добрался до жучка и, вытащив его, положил в пакетик. Затем проворно стянул края разреза и, обработав антисептиком, покрыл медицинским клеем — даже получше того, что взял я.

Дальше перебрался к задней части шеи, где сделал ещё один маленький надрез, вытащив второго жучка…

Выглядели оба устройства как-то нетехнологично. Маленькие кристаллики, соединённые проволокой, а в шее — ещё один кристаллик, даже меньше первых.

На всё про всё ушло минут десять, а затем Семён Андреич и Костя удалились так же тихо и беззвучно, как пришли.

А когда я уже надел рубашку, снова появились, громко разговаривая.

— Всё в порядке, ваше благородие! Просто разболталось, я всё подтянул…

— Сколько я вам должен, Семён Андреич? — это уже Константин.

— Да полно… Сочтёмся! — отмахнулся механик, подмигнув и протянув мне пакет с жучками. — Можете ехать…

— Спасибо! — от души поблагодарил я.

— Спасибо, Семён Андреевич! Благодарим вас! — присоединились ко мне Константин с Марией.

Покинув эту удивительную ремонтную мастерскую, мы ещё попетляли по городу, пока мне не показали, где можно выкинуть жучки в окно. Что я с удовольствием и сделал, вздохнув, наконец, свободно.

— Ну Клим! Ну козлина! — не удержалась Мария Михайловна.

— Честно говоря, не питаю к нему тёплых чувств, но должен сказать, что он сам намекнул на жучок! — заметил я.

— Он тебе полицейское устройство спалил, которое из двух частей, а на тебе ещё три было! — мрачно заметила Мария Михайловна. — Только без физического носителя. Одно от Тайного Приказа. Одно от Тёмного Приказа. И третье от него самого.

— Популярность у тебя, Федя, зашкаливает! — хохотнул Костя.

— А всё Василиса, засранка! — буркнула Мария Михайловна.

— Думаешь, она специально? — удивился Константин.

— А что произошло-то? — поинтересовался я.

— Да осведомители из газеты накинулись на её папашу, который у нас в городе штаны просиживает! — недовольно поморщилась Мария Михайловна. — За охрану границ в княжестве ведь он отвечает. Папаша к прессе не вышел, зато появилась Вася! И выкрутила всё на тему того, что, мол, какой же ужас я испытала, и не знаю, что там мой отец, а вот меня и ещё несколько учеников спас Седов Фёдор. И теперь, мол, этот героический герой лежит в лекарне училища… Ар-р-р-р! Убила бы!

— А этим, в свою очередь, воспользовались мои коллеги и Тайный Приказ. В итоге, не без их участия в «Ишимском вестнике» выпустили заметку о том, как мучают героев-двусердых, не принимая помощь частных клиник… — Костя тяжело вздохнул. — Пришлось Марии дать согласие на твой перевод в частную клинику. Хорошо, что Прозоров к тебе никого не пустил…

— Вообще-то пустил, — признался я. — Когда я очнулся, был в браслетах и с ошейником.

— Урод! Скотина! Убила бы! — зашипела Мария Михайловна, аж подпрыгивая на сиденье от злости.

— Подожди, а как ты тогда? — удивился Костя, скосив на меня взгляд.

— Да просто ко мне сегодня пришёл Иванов Иван Иванович… — пояснил я, сделав паузу, чтобы дать время на выводы.

Костя резко остановил машину, подрулив к бордюру, а затем вместе с Марией Михайловной уставился на меня.

— Мы с ним поговорили. Я ему рассказал, как так случилось, что я во всю эту кучу историй влип, — пояснил я. — Заодно уточнил, не перешёл ли я черту. Он сказал, что нет, снял с меня браслеты и ушёл.

— Ещё что-то говорил? — напряжённо уточнил Костя.

— Сказал, что задержится тут… Для исправления, так сказать, нездоровой атмосферы, — кивнул я.

— Ну да… Только столичных гостей нам не хватало! — закатив глаза, вздохнул Константин.

— Может, и не хватало, — пожала плечами Мария Михайловна. — У меня двое ребят третьего года обучения погибли. И одна девчонка со второго. Ещё пятеро по лекарням лежат. Хорошо хоть, что Фёдор и Михаил из отпусков вернулись…

Проректор резко обернулась, посмотрела на меня и объяснила:

— Фёдор Станиславович Тихомиров — ваш преподаватель по атакующим плетениям. А Михаил Арсеньевич Скворцов — преподаватель по защитным плетениям. Понял?

— Понял! — кивнул я. — А что вообще было-то?

— Да ничего толком не было, Федь, — пояснил Костя. — Ночью налетела туча Тьмы, в город проникли отродья. Вылезло сразу четыре тёмных куколки. Одна попыталась штурмом взять здание Тёмного Приказа. Понятное дело, не вышло. Другая устроила резню в полевом госпитале. Третья попыталась захватить вокзал, а четвёртая — ваше училище. И застряла у общаги, пока отродья лезли в административный корпус.

— Целью была Мария Михайловна? — догадался я.

— Была, пока куколка тебя не повстречала. А потом целью вдруг стал ты! — отрезала госпожа проректор. — И я очень хочу узнать, что у вас там произошло. От тебя лично!

Смысла что-то скрывать я не видел и честно пересказал, что помнил. Как оказалось, помнил я практически всё. Что было для меня, прямо скажем, удивительно. Но, насколько мне объяснил Константин, идеальная память — это одна из частых особенностей при чёрном сердце.

А вот о том, что Тьма со мной здесь, в реальности, разговаривает, я умолчал. Всё-таки слышать голоса в голове — это нездоровый симптом даже в мире волшебников.

— Дурдом… — проговорила Мария Михайловна. — До сих пор не понимаю, как? Как это произошло⁈ Аня, Стас, Лида…

— Твоей вины в этом нет, — качнул головой Константин. — Не ты следишь за отродьями.

— Я слежу за училищем! А у меня трое убитых! — зло процедила проректор, но тему развивать не стала, подозреваю, что из-за моего присутствия.

Молчание продлилось недолго. Костя глянул на меня через зеркало заднего вида и поинтересовался:

— Федя, тебе куда-то в городе заехать надо? Если надо — скажи, завезём. Маша тебя из училища без своего сопровождения теперь не отпустит.

— Я и в сопровождении только на практику отпущу! — отрезала проректор.

— Вот! — с улыбкой указал на неё пальцем Костя. — О чём я и говорил!

— А можно меня отвезти в Дом обучения инвалидов? — поинтересовался я и поспешил объяснить: — У меня туда десятника бывшего, после лечения у Прозорова, определили. Хочу с ним контактами обменяться, чтобы связь не потерять.

— Это за городом… Ладно, поехали. Бывшие сослуживцы — дело важное! — согласился Костя.

По дороге он заново решил расспросить меня про разговор с Ивановым, иногда поглядывая на Марию. Но та не отреагировала, даже узнав, что от подсудного дела её отделяли буквально две минуты. Видимо, сейчас хорошенькую голову проректора занимали исключительно мрачные мысли о потере учеников. И другим переживаниям там места не было.

Дом обучения инвалидов располагался на обширной загородной территории. Лекарский корпус соседствовал с несколькими зданиями, где размещали пациентов. А окружала эту группу построек зелёная территория парка, в котором даже пруд с уточками имелся. Выглядело, надо сказать, очень красиво и мило. Если забыть о том, что здесь проходили реабилитацию люди, потерявшие кто здоровье, а кто — часть конечностей.

Спросив на проходной, как можно навестить пациента, я получил подробную инструкцию и, не медля, отправился искать Степана Порфирьевича. По пути настраивался на разговор, но все настройки сбил сам десятник, который, увидев меня, резко свернул игру в шахматы, к слову, им проигранную, и полез обниматься.

Получалось у него пока неуклюже: к протезам он ещё не привык. Но видно было, что уже чуть больше смирился с будущей своей жизнью. И вообще рад был увидеть меня.

— Федя! Дай-ка я тебя обниму, парень!

— Здравствуйте, Степан Порфирьевич! — я тоже его обнял, а заодно бегло оглядел.

— Читал про тебя в газете… — усмехнулся десятник, понизив голос и тоже меня оглядывая. — Пойдём-ка прогуляемся по парку, поможешь мне!

Мы вышли из его палаты на третьем этаже и медленно двинулись к лифтам. Как бы больно мне ни было смотреть на бывшего десятника, но виду я не показывал. Ещё две недели назад этот человек мог обогнать меня, как стоячего, а теперь еле шёл. Хотя для мира Андрея то, что он вообще идёт, было фантастикой. Там подобные ранения лечили дольше, а протезы были гораздо менее удобными.

— Видишь, как оно у меня теперь, — усмехнулся Степан Порфирьевич, когда мы вышли из корпуса. — Идти всего-то ничего… А я еле плетусь. Эх!

— Вы это, Степан Порфирьевич, не расстраивайтесь! — предупредил я, хотя и понимал, что звучит глупо. — И не отчаивайтесь раньше времени.

— Да я вроде и не такой человек, чтобы отчаиваться. Только… Я же понимаю, что теперь вот такой, и обидно мне чутка, Федь, — десятник вздохнул. — С другой стороны, я живой! И у меня есть военная пенсия, которую насчитали аж на шестьсот восемьдесят девять рублей и сорок копеек. Я-то, Федь, думал, что меньше будет. Так что жизнь продолжается. Да?

— А как же! — кивнул я. — Вы главное, Степан Порфирьевич, помните: я постараюсь сделать так, чтобы вашу проблему исправить.

— Ты-то? — усмехнулся десятник. — Ты учись пока, Федь… У тебя ранг ещё третий?

— Второй уже, — ответил я.

— Ого… Быстро! — десятник мотнул головой, а потом осмотрелся по сторонам и уже тише добавил: — Федь, ты бы не торопился… Слухи ходят, что кто из двусердых быстро растёт, может и умереть быстро.

— Есть такое! — так же тихо ответил я. — Но это не про меня, Степан Порфирьевич. Это бы уже выяснилось, как раз при переходе на второй ранг.

— Ну дай Бог! — кивнул тот.

— Степан Порфирьевич, вас же наверняка скоро вывезут на север, подальше от границы? — уточнил я, решив зайти с другой стороны.

— Да, говорят, дня через три начнут перевозку больных, — кивнул тот.

— Давайте контактами с вами обменяемся! — предложил я. — Пока я сам понимаю, что помочь вам не могу. Но со временем…

— Да на кой тебе о старике беспокоиться? — горько ответил тот.

— Не о старике, а об опытном военном, — не согласился я. — Я ведь теперь двусердый. И расту быстро. Глядишь, и понадобятся мне опытные люди…

— Ногастых наймёшь! — хохотнул десятник. — Чего с инвалидами-то мучиться… Да и ноги растить, Федь, это ого-го какие суммы!..

— А мне теперь деваться некуда, — не согласился я. — Слышали про нападение на город? Меня сестра приехала навестить, а тёмный попытался ей чёрное сердце подсадить…

Историю с сестрой пришлось привязывать к последним событиям, а не к мирной жизни, чтобы всю правду не раскрывать. Но я выкрутился. Иначе ведь никак не объяснишь, из-за чего сестра двусердой стала.

— Да, слышал! В жизни не думал, что такая жуть в тылу творится… — признался Степан Порфирьевич, а затем до него дошло: — А что с сестрой-то, Федь?

— Жива, не тёмная… Не успел этот гад. Но пока сестра сидит в подвалах Тёмного Приказа, для её же безопасности. А теперь ещё и потенциально двусердая. Значит, надо будет сердце проращивать. А там цены те же, что и на отращивание ног.

— Вон как… Хреново, боец… Хреново… — искренне вздохнул Степан Порфирьевич.

— Я к чему веду-то. С большими деньгами ведь как получается? Их нельзя один раз заработать, потому что можно вечно копить, а не накопишь, — пояснил я. — Если один раз сумеешь заработать много, то сумеешь сделать это снова. И если уж я один раз подниму сто тысяч, то и второй раз сумею. Так что вы пока в старики не записывайтесь, Степан Порфирьевич. Рано ещё.

Какое-то время шли молча. Наконец, десятник проговорил:

— Как-то не ожидаешь, Федь, такое от девятнадцатилетнего парня услышать… Но пока у тебя своих проблем выше крыши. Вон, даже в газету попал, пусть и со слов какой-то богатенькой девочки.

— Пока нет, — согласился я. — Но выхода нет: надо зарабатывать. Значит, будут и ещё деньги. Значит и на ваши ноги хватит.

— Дай Бог! — кивнул Степан Порфирьевич.

— Номер телефона давайте-то! — потребовал я. — Буду узнавать, как у вас дела. А как этого тёмного диверсанта поймают, так и сестра в Ишим вернётся. Через неё, может, как-то смогу помочь. К тому же, полагаю, и наше училище скоро вывезут. Кто знает, как тут возле границы дела складываться будут…

— Ладно-ладно! — Степан Порфирьевич засмеялся. — Звони, я не против.

Обменявшись контактами с десятником, я помог ему добраться в палату, а сам пошёл к Марии и Константину.

Обратно ехали молча. Проректор, похоже, успела поцапаться со следователем и теперь демонстративно смотрела в окно. Костя, насупившись, следил за дорогой, а я сидел на заднем сиденье и не отсвечивал, чтобы заодно по шапке не получить.

Высадив нас на территории училища, Костя не стал долго задерживаться. Только предупредил напоследок, хоть и несколько сконфуженно:

— Маш, скоро опять твоя помощь нужна будет…

— Раз нужна, буду… — проворчала та, сменив гнев на милость.

— Спасибо! Федь, а ты теперь с оружием ходи! — Константин пожал мне руку. — Постоянно! Раз на тебя одного тёмного спустили, значит, и ещё спустят. Будь в готовности. Если патроны понадобятся — скажи. Я у наших складских закажу. Наверняка и отгрузят подешевле, чем у вас в магазине. Ну всё! Удачи вам, я на связи!

Запрыгнув в машину, он сорвался с места и укатил. А Мария Михайловна похлопала меня по плечу, до которого едва доставала даже на каблучках, и кивнула на дорожку, ведущую к общежитию.

— Твою комнату уже должны были починить, — предупредила она. — Сейчас дам тебе кое-что… Это краткая сводка по твоим однокашникам. Вас, правда, снова тринадцать человек с тех пор, как Аню задрали… Давай, завтра с утра подходи в павильон. Будем смотреть, как ты с тенькой научился управляться. Если дело пойдёт хорошо, попрошу Мишу… Михаила Арсеньевича позаниматься с тобой. Поучишься защитные плетения ставить. А ещё подпишешь договор о практике и будешь везде ездить со мной.

— Понял…

— Всё, иди к себе… И про теорию не забывай! Её надо будет сдать в конце августа! — напомнила проректор.

— Понял, Мария Михайловна. До завтра!

— Давай!

Возвращаться в общежитие было, честно говоря, страшновато. Но городские службы и ремонтные бригады не зря ели свой хлеб: следы нападения отродьев почти убрали. Иногда в парке ещё можно было заметить пятна крови и следы когтей на плитке дорожек. А вот перед общежитием всё уже восстановили, стёкла вставили, и даже лестницу начали ремонтировать. Правда, подняться теперь можно было исключительно по той, что рядом с пожарным выходом.

— А! Фёдор! С возвращением! — обрадовался смотритель общежития, завидев меня.

— Здравствуйте, Семён Иванович! — поздоровался я и кивнул на лестницу. — Гляжу, наверх пока только в обход?

— Пару дней, а потом закончат ремонт… — успокоил он меня. — Держи свой ключ!

— Благодарю! — кивнул я. — И за штык-нож благодарю. Очень пригодился.

— А то я не видел! — хохотнул тот. — Отлично пригодился… Не зря столько лет своего часа ждал!

Я хотел сказать что-нибудь ещё, но понял, что сказать-то мне особо нечего. Да и смотритель уже с головой погрузился в свой журнал, что-то в нём отмечая. А я поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь и зашёл к себе в комнату.

Внутри едва ощутимо пахло женскими духами. Бельё на кровати было свежее. А вот в санузле стоял забытый флакончик духов. Решив при удобном случае вернуть пропажу Авелине, я умылся и пошёл к отремонтированному столу — заниматься. Остаток этого дня я собирался посвятить учёбе и только учёбе.

И без того слишком много времени теряю со своими приключениями…

Том 2

Глава 5

Выдержка из доклада Тёмного Приказа «О новых видах отродий» от 1908 года

…Как полагают исследователи, прообразом каждого отродья, созданного Тьмой, является какое-либо животное, обитавшее или обитающее на Земле. Интересный момент заключается в том, что, по предположению ряда учёных, во времена создания каждой формы отродий существовало несколько переходных форм, которые использовались Тьмой, но были отбракованы.

На это предположение наводит ряд задокументированных фактов из времён Первого Расширения. Так, во Владимирской летописи описывается появление в городах «чёрных парсов с ногами длинными и глазами совиными». Эти отродья Тьмы наводили ужас на пограничные крепостицы, проникая в дома знатных людей и жестоко расправляясь с ними. Тем не менее, решение, как противодействовать этим ночным убийцам, было быстро найдено. В домах стали заводить собак, так как те на чёрных парсов реагировали очень бурно.

Позднее, спустя восемь десятков лет, была отмечена вторая волна ночных нашествий на пограничные поселения. Так, в своих дневниках Дариуш Стоцкий, беженец с запада, прижившийся при дворе рязанского князя, сообщал о нападении гибких существ с кошачьими глазами и ушами, покрытых мягкой кошачьей же шерстью, которые попытались ночью вырезать всех княжеских детей.

Обнаружить налётчиков помогли, опять же, собаки.

А в пятнадцатом веке уже стало широко известно о появлении паскудей. Их отличительными приметами были круглые совиные глаза и способность двигаться совершенно бесшумно, а также ловко перемещаться по вертикальным поверхностям.

В остальном, паскудь обладает антропоморфными чертами, отставленным большим пальцем и голым телом, не напоминая ни «парсов», ни «котов». Однако круглые глаза и агрессивная реакция собак позволяют предполагать, что две ранее перечисленных формы были просто ступенями становления паскудей, чья форма удовлетворила Тьму и позволила включить их в состав войска отродий на полноправной основе.

Ошибочно было бы думать, что Тьма, создав текущий набор отродий, остановится в своём развитии, забросив дело совершенствования и выведения новых видов. Вполне вероятно, что прямо сейчас в гнёздах на землях Тьмы создаются совершенно новые виды врагов человеческих, призванных обеспечить отродьям коренное преимущество перед людскими воинами…

Утро началось с зарядки и пробежки. Засидевшись вечером за учёбой, я, откровенно говоря, ощутил скованность в спине и плечах. И когда проснулся, состояние у меня было не самое подходящее для того, кто хочет в короткие сроки добиться заоблачных высот. Пришлось вспоминать дни армейской службы и устраивать себе потогонный марафон.

Я понимал, что запускать себя нельзя. И не только потому, что в здоровом теле — здоровые сердца, а ещё и потому, что не хотелось бы раздобреть к тридцати, приобретя фигуру плюшевого бегемота. Увы, но хорошая физподготовка частенько идёт рука об руку с будущим ожирением. Стоит только дать слабину, забив на обычные нагрузки.

Я честно обещал себе сделать десять кругов вокруг общежития. Но, к собственному неудовольствию, пробежал только семь. И на то были объективные причины, принявшие форму звонящего весёлой попсовой мелодией телефона.

— Да, мама?

— Ты уже не спишь? — голос мамы был грустен и полон вселенской тоски.

— Нет, я уже не сплю, — ответил я.

— А раньше бы ещё спал! — вселенской тоски в голосе родительницы прибыло. — А меня все бросили… Младшие на даче до конца августа, София куда-то умотала и не отвечает… Только написала, что связи нет и что позвонит, как будет в сети… И подружки бросили!.. Посадили на автобричку и отправили домой!.. Федя-а-а! Давай ты не будешь меченым, а?

Вот, наконец, всё встало на свои места в общей картине: и странный тон мамы, и ранний звонок. Каждый месяц моя родительница устраивает посиделки со своими подружками. И эти посиделки для неё — практически святое: ни отменить, ни проигнорировать их нельзя.

Всякий раз посиделки проходят дома у кого-нибудь из подружек, заканчиваясь, лишь когда оскудеют запасы вина и закусок. А моя мама в этой компании — слабое звено. Опустошив «буквально один-два бокала, вы не подумайте», мама к утру впадает в меланхолию и жалуется на своё тяжелое житьё-бытьё. В итоге, всего лишь за час-два наприседав всем на уши так, что встреча экстренно заканчивается.

Хорошо ещё, подружки к такому её поведению давно привыкли, воспринимая это как естественный и закономерный итог любых посиделок. И каждый раз мама утром, перед тем как пойти спать, жаловалась мне или Софии на то, что её все бросили. А мы, конечно же, её успокаивали и говорили, что это не так. Ну а сегодня мама пришла с посиделок — и вот беда, дома пусто!

Как быть? Ну, конечно же, звонить Феде в надежде, что он ещё спит и будет очень недоволен. К сожалению, для моей мамы, военная служба приучила меня рано вставать. И пока что избавиться от этой порочной привычки у меня не получалось. Так что единственное, чем был недоволен мамин старший сын — это прерванной пробежкой.

— Мне кажется, твои подружки просто хотели спать, — заметил я. — И тебе, кстати, тоже пора.

— Не-а-а-а! Не п-ра! У меня где-то была маленькая бутылочка вина! — я услышал, как мама встаёт из-за кухонного стола и начинает ворошить содержимое шкафчиков.

— Тебе уже хватит вина, и пора спать! — терпеливо повторил я.

За то, что мама сопьётся, я не переживал. За все эти годы ведь не спилась. Ей в этом постоянно что-то мешало. Возможно, четверо детей, а может быть, отсутствие в нашем доме алкоголя. Она каждый раз, как напивалась, вспоминала про «ма-а-аленькую бутылочку», бесследно исчезнувшую ещё лет двадцать назад, до моего рождения. И начинала её искать…

Но не находила. Нельзя найти то, чего нет.

А потом мама смотрела на устроенный в процессе поисков беспорядок…И шла всё-таки спать. Даже без напоминаний.

— Да где же она⁈.. — мама замолчала, а потом на полном серьёзе пожаловалась: — Ну и беспорядок вы тут мне развели!

— Да, мам. Такое бывает, — кивнул я, еле сдерживая улыбку.

— Ладно… Я уберу… Потом… Спокойной ночи… — трубка зашумела сброшенным вызовом, а я, посмотрев на часы, понял, что дальше бегать в этот день бесполезно, и отправился в душ и переодеваться.

Мария Михайловна уже ждала меня в павильоне, но на сей раз мы пошли в третий зал. Это помещение до жути напоминало какой-то процедурный кабинет в лекарне. Особенно усиливали это впечатление четыре аппарата, стоявших внутри, один из которых выглядел как сканер, другой — тоже как сканер, третий — как пылесос, а четвёртый — как терминал.

Впрочем, он, похоже, и был терминалом, только сверху донизу закутанным в проводку.

— Госпожа проректор… — прежде чем заходить внутрь, я решил задать один крайне важный вопрос. — А вы случайно не собираетесь ломать мне энергетическую структуру? Снова?

— Нет, ну если тебе понравилось, можно, конечно… — заметила Мария Михайловна, удивлённо вздёрнув бровь. — Но ты, Фёдор, уверен, что подобные пристрастия не являются признаком извращения?

— Я-то как раз так и думаю… И если вдруг мне это снова предстоит, то я… В общем, мне надо подготовиться морально! — нашёлся я.

— Заходи давай! — усмехнулась Мария, усаживаясь на стул и включая терминал. — Твою энергетическую структуру уже не сломаешь. Так что при прохождении кризисов теперь остаётся надеяться лишь на твою уникальность. А нам сейчас просто надо уточнить три твоих личных параметра.

— Это каких же? — поинтересовался я и, подчиняясь мановению пальчика Малой, уселся на стул рядом с аппаратом, похожим на пылесос.

— Энергетическая структура любого двусердого определяется следующими особенностями… — тоном лектора сообщила мне она. — … Первое — это ширина канала. Как и любой двусердый, ты способен втягивать в себя энергию и выпускать её из себя. Это ещё называют объёмом теньки, но так говорить не совсем правильно. Правильно говорить: ширина входящего канала и ширина исходящего канала. Измеряется она в так называемых каплях. Вот что ты, например, видишь теневым зрением?

— Шта? — вырвалось у меня чуть ли не помимо воли, но к счастью, госпожа проректор не была лишена сегодня чувства юмора и только улыбнулась, пояснив:

— Ну… Когда ты видишь теньку, когда чувствуешь чёрное сердце, это называется теневым зрением. Вот что ты видишь, когда тянешься к своему чёрному сердцу?

— Хлопья, — кивнул я. — Всё вокруг становится более чётким. И я вижу летающие в воздухе хлопья, как будто пепел или пыль. Одни побольше, другие поменьше. И я могу их втягивать.

— Ты можешь их втягивать? — удивилась Мария. — А ну-ка покажи!

Я потянулся к чёрному сердцу, посмотрел на изменившийся мир, оценил, как вылетают хлопья теньки от аппаратуры… А затем, сосредоточившись на одном из них, выпустил из ладони жгут и втянул этот мелкий клочок.

— Хм… — Мария Михайловна тряхнула головой. — Понятно… В общем, если ты видишь теньку как хлопья, то знай, что их самый маленький кусочек — это капля. Так и называется. И все возможности двусердых измеряются в каплях.

Госпожа проректор вытянула руку, и над её ладонью зажёгся маленький огонёк.

— А это одно из самых простых, базовых, можно сказать, плетений или заклятий. Называется «светлячок», — пояснила она. — И простейшая его разновидность всегда будет привязана к жгуту твоей энергетической структуры.

— Жгут — это то, что я выбрасываю из себя, когда собираюсь втянуть энергию? — на всякий случай уточнил я, хотя и сам интуитивно так же его называл.

— Именно! — кивнула Мария Михайловна. — Вообще-то жгут — это инструмент управления энергией. И этот жгут у тебя не один. Но сколько их ты можешь выпустить, разберёмся позже. Это тоже важно, но мы сейчас начнём с основ. Так вот, один жгут способен управлять от одной до тысячи капель теньки.

— А чем это определяется? — заинтересовался я.

— К этому мы вернёмся. Пока не отвлекайся, а слушай! — Мария Михайловна погрозила мне пальчиком. — Итак… Простейший светлячок — это самое простое заклятие. Как их ещё называют на греческий манер, базовое. Для его плетения потребуется десять капель теньки и ещё одна капля в минуту для поддержания. Это ничто. Считается, что базовые заклятия должен уметь делать каждый двусердый. Даже тот, кто никогда не доберётся до первого кризиса.

— Ага, — я кивнул, показывая, что внимательно слушаю.

— Ширина канала показывает, сколько ты способен принять и выпустить из себя теньки. Она является средним значением между этими двумя показателями, — продолжила Мария Михайловна. — К примеру, если ты можешь принять в себя четыре сотни капель, а выпустить — тысячу, то ширина канала у тебя будет семьсот капель.

— А что, такие перекосы бывают? — удивился я. — Ну, в плане разницы входящего и исходящего каналов.

— Ещё и не такие бывают! — усмехнулась Мария Михайловна. — Это всё строго индивидуально. Так, с первым параметром разобрались… Теперь следующий параметр. Это вместимость теньки или объём твоего чёрного сердца. Он тоже измеряется в каплях и отвечает за то, сколько твоё чёрное сердце может вместить энергии. Третий параметр — скорость циркуляции. Он показывает, насколько быстро твоё чёрное сердце может прокачивать теньку через энергетическую структуру, а ещё сколько ты теряешь и получаешь теньки в минуту, сколько жгутов можешь выпустить, и каким количеством капель может управлять каждый жгут. Всё понятно?

— Не совсем понятно, что значит «сколько ты теряешь теньки»… — признался я. — Я что, её теряю?

— Все теряют теньку, — кивнула Мария Михайловна. — Почти постоянно теряют и втягивают обратно из окружающего мира. Помнишь, я тебе говорила про энергетический след? Так вот, он появляется благодаря ежесекундной потере теньки каждым двусердым. Какое-то время тенька остаётся на том месте, где она попала в окружающий мир. Так и получаются следы. Но, кроме того, ты всё время втягиваешь теньку из окружающего пространства. Это происходит неосознанно.

— А может быть отрицательное соотношение? — спросил я. — Ну, вроде как, терять больше теньки, чем собирать?

— Да, может, и случается довольно часто, — подтвердила Мария Михайловна. — Я, к примеру, такая. Не могу набрать большого количества теньки в своё сердце, потому что теряю очень много. И постоянно собираю её вокруг жгутами, чтобы восполнить потери. К сожалению, чем больше я набираю — тем сильнее выливается. Отсюда и ограниченность всех моих плетений. Я могу вложить в них ровно столько, сколько есть у меня в сердце, и ни каплей больше.

— А потом докинуть не получится? — уточнил я.

— Таких умений у меня, к сожалению, нет, — улыбнулась Мария Михайловна. — Прежде чем мы вообще начнём, я хочу, Федя, чтобы ты кое-что понял.

— Я весь внимание! — отозвался я.

— Среди двусердых очень мало всесторонне развитых людей, — проговорила проректор. — Впрочем, и таких узконаправленных, как я, тоже немного. Всесторонне развитым становится где-то один из пятиста. При этом неважно, насколько повреждена энергетическая структура и какие дефекты она имеет. Важно что-то ещё. О чём, к сожалению, наша нынешняя наука не знает… Впрочем, крайние значения того или иного признака у живых существ тоже встречаются нечасто, верно?

— Ну да… А стихийное колдовство?

— Это тоже неизвестно, — развела руками Мария Михайловна. — Исключительно предрасположенность. Ну или что-то ещё. Вообще мастера стихийных плетений утверждают, что лучше всего они видят теньку, которая близка их стихии. Ты пока не различаешь цвета…

— Чуть-чуть! — признался я, рискнув перебить госпожу проректора.

— Ты различаешь цвета? Кхм… — Мария Михайловна помассировала пальцами брови. — Это будет интересно! А по поводу стихий запомни: если ты к третьему кризису будешь видеть все цвета радуги у теньки, то тебе повезло. Давай приступим… Ты сейчас сидишь рядом с аппаратом, который определяет ширину канала. А теперь возьми в руки шланг. Да, верно!..

Я взял в руки шланг «пылесоса», как мне и сказали. Он не был полым: внутри гибкой трубки виднелась какая-то желеобразная субстанция чёрного цвета.

— Отлично! Закрой глаза, потянись к чёрному сердцу и попытайся исторгнуть из себя максимум теньки. Тебе будет легче, потому что ты уже что-то подобное делал, когда перенасытил заклятие тёмной куколки. Попробуй сотворить с этой трубкой то же самое!

Собственно, я не стал изобретать велосипед и сделал так, как меня просила Мария Михайловна. Просто представил ту нехорошую ситуацию, летящее в меня плетение… И выплеснул через руки целую струю хлопьев, который шланг «пылесоса» тут же жадно втянул.

Внутри образовалось сосущее чувство пустоты: как будто у меня где-то есть не только второе сердце, но и второй желудок — и он очень голоден. В тот же миг я услышал, как пиликнул прибор для измерения ширины канала, а затем терминал…

А Мария Михайловна тихо выдохнула сквозь зубы слово, которое обозначало вовсе не то, чем мы с ней сейчас занимались, а одну из древнейших женских профессий.

— Что, всё плохо? Или настолько хорошо? — уточнил я.

— Двадцать четыре тысячи сто сорок три капли… — хмуря брови, ответила она. — Да ты монстр просто, Федя!..

— Это много? — снова уточнил я.

— Это уровень кмета, — ответила Мария Михайловна. — Неважно, старшего ли, младшего… Просто это не отроческий уровень. Отроки второго ранга очень редко могут выдавить из себя больше десяти тысяч капель. Ладно! Возможно, в этом виноваты наши с тобой попытки повлиять на энергетическую структуру… Давай дальше. Теперь расстегни рубашку до середины груди и закрой глаза! Поднеси шланг к груди, прямо к чёрному сердцу, и попытайся расслабиться. Будет похоже на то, что я с тобой делала во втором зале. Но при этом давление будет не таким сильным. Готов?

— Ага! — пискнул я, ткнув трубкой себе в грудь и зажмурившись.

Естественно, я не забыл, что со мной делали во втором зале. И, естественно, я никак не мог в этот момент расслабиться. Я сжался, ожидая болезненного удара, но его не последовало. Тёмная желеобразная масса ткнулась в кожу, чуть нагрелась… А затем я почувствовал, как меня переполняет тенька — разве что из ушей не льётся.

Пиликнули прибор и терминал, а Мария Михайловна на этот раз просто тяжело вздохнула, не став учить меня новым словам, которые я и сам со школы знал.

— Ну, что-то такое я и предполагала… — кивнула она. — Шестьдесят четыре тысячи семьсот семьдесят одна капля. Поздравляю, чудовище! Переходи к следующему аппарату…

Собственно, следующим был сканер, который измерял вместимость моего чёрного сердца. И тут Мария Михайловна попросила поторопиться, чтобы тенька, в которую меня закачал «пылесос», не успела выйти.

После того, как терминал показал вместимость в двести пятьдесят тысяч капель, я был признан нелюдью — и отправлен на следующий аппарат.

И вот здесь мне пришлось повозиться. То, что первогодки изучают за два-три месяца, я вынужден был осваивать на ходу. Сначала мне потребовалось «разогнать» своё чёрное сердце. Оно должно было начать биться ровно, мощно и как своё родное. А это без тренировки ни разу не легко, если честно…

Но с этим я справился, хоть и за целых двадцать минут. И результаты оказались вполне себе приемлемые. Моё чёрное сердце пропускало по энергетической структуре порядка одиннадцати тысяч капель, всасывая из пространства сто двадцать три и теряя пятьдесят восемь. То есть я был тенько-отрицательным (в том смысле, что втягивал энергию из мира) и за день мог накопить почти сто тысяч капель. А за два с половиной дня — доверху заполнить чёрное сердце.

— С твоей вместимостью цифры выглядят не очень, — признала Мария Михайловна. — Но у тебя просто вместимость дикая. У отроков второго ранга нормальная вместимость пятнадцать-двадцать тысяч капель. И при твоих показателях они его наполняют полностью часа за три.

— А как накапливают теньку те, кто положительные? — поинтересовался я.

— Ну, как я и сказала, сколько-то теньки я втянуть могу, — пояснила Мария Михайловна. — А потом давление в сердце увеличивается, и я начинаю терять её быстрее, чем набираю. Посмотри на меня теневым зрением.

Мысль оказалась логичной, и я потянулся к чёрному сердцу. В этом теневом мире Мария Михайловна была совсем не такой, как в обычном: из неё росли те самые жгутики, которых было очень много. Причём росли не только из рук, а отовсюду, пробиваясь сквозь одежду и активно шевелясь. Вся энергия в комнате, которую я видел, тянулась к ним. И, втягиваясь внутрь, тут же выплёскивалась назад.

Память Андрея подкинула схему циркуляции воздуха в помещении с батареей, когда снизу подтягивается холодный воздух, а сверху рвётся горячий. Вот и с Марией Михайловной было что-то похожее.

— И что, так постоянно? — удивился я.

— Я уже почти не обращаю внимания, — призналась она. — Даже сплю, продолжая набирать энергию. Но тут есть две сложности… Если я начинаю плести заклятие, часть жгутиков приходится кидать на это занятие, и они перестают восполнять запасы. Поэтому, если не поторопиться — могу потерять очень много.

— А есть же внешние какие-то накопители… — припомнил я.

— Само собой! — Мария Михайловна усмехнулась. — Ромеи обладают какой-то хитрой технологией: создают кристаллики, впитывающие теньку. Их пытались изучать, но для аппаратуры врачей этих кристаллов как будто не существует. А для теневого зрения кристаллы — это просто тенька. Зато тридцать тысяч рублей, и ты получишь накопитель на тысячу капель! Греки — те ещё жадюги.

— Хм… Гадство! — согласился я.

— Вообще-то это не так уж дорого. Но мне от тысячи капель ни жарко, ни холодно. А нормальный накопитель тысяч на пятьдесят капель — не по карману. Так, теперь последнее и самое сложное!.. Тебя этому не учили, а значит, придётся выучить сейчас… Федя, твоя задача — выпустить как можно больше жгутиков из своего тела! Аппаратура постарается их сосчитать, а также проверить их проводимость. Пробуй!

И я попробовал, и даже не один раз. Если один жгутик удавалось выпустить легко и откуда угодно, даже изо лба, то вот второй дался мне с большим трудом. И это даже спустя час стараний. А третий — и вовсе на пределе сил, и то, когда уже обед начался. Причём, когда, наконец, удалось, то в глазах у меня потемнело, и я чуть не свалился со стула от слабости.

— Достаточно! — Мария Михайловна прервала мои экзерсисы. — Помнишь, я говорила, что у всех есть особенности?

— Моя особенность в том, что у меня мало жгутиков? — расстроенно уточнил я.

— Да! Они у тебя неплохие, каждый может управлять тремястами четырьмя каплями. Так что базовые плетения ты освоишь. Но вот дальше… На некоторые заклятия требуется прорва теньки и до сотни жгутиков. А у тебя — всего три, и это твой предел.

— Неужели больше и не будет? — расстроился я.

— Да нет, будут ещё, конечно… — пожала плечами Мария Михайловна. — Со временем их становится больше. У тебя пока энергетическая система развивается. Но обычно отроки третьего ранга показывают штук десять сразу. Пусть и слабеньких, способных управлять меньшим количеством теньки, чем твои. А у тебя — как видишь, в три раза меньше. И тебе придётся это учитывать в будущем. Завтра начнём учиться делать твоими жгутиками простые плетения. И ещё я подскажу пару базовых техник развития. Если всё будет хорошо, то натравлю на тебя, как и обещала, Михаила Арсеньевича: пусть поучит тебя щиты делать. А сейчас иди обедай и занимайся теорией. Кстати…

Выключив приборы, проректор достала из сумки планшет, покопалась в нём, а затем удовлетворённо кивнула:

— Через три дня вернётся преподаватель по физической культуре и стрелковой подготовке… Готов попытаться сдать ему нормативы?

— Запросто! — бодро отозвался я, подумав, что неплохо бы ещё перед этим потренироваться.

— Вот и отлично. Тогда завтра утром жду тебя здесь. И — вот!.. — Мария Михайловна вытянула из сумки сложенные пополам листы бумаги. — Договор на текущую практику. Подпиши и отдай мне завтра… Ну, если ты готов и дальше мне помогать с поисками тёмного!

— Готов! — сразу отозвался я.

— Тогда подписывай. Будешь получать триста рублей надбавки за август. Ну или сколько там за оставшиеся дни насчитают…

— Хорошо, понял, — кивнул я.

— Ну и всё… Иди ешь, а то ничего не останется. Учеников пока мало, но и делают в столовой не сказать, что много.

Мария Михайловна оказалась права. Есть пришлось то, что дают. А давали остатки рожков, свиную поджарку, зелёный салат под кодовым названием «полезная мерзость» и щи. Один из множества видов. Впрочем, повара столовой Васильков были молодцами: даже обычные рожки оказались вкусными, хотя в норме варёное тесто — это просто варёное тесто.

А вот в моей комнате меня ждал сюрприз! При закрытой двери и закрытых окнах ко мне умудрился кто-то пробраться! На полу валялись разорванные упаковки от колбасы и сыра. Жалкие остатки сливочного масла сиротливо растекались у входа в санузел. И даже упаковку картофельных чипсов какая-то сволочь вскрыла, а содержимое начисто съела, вылизав до последней крошки.

Я внимательно осмотрел пол, затем переключился на теневое зрение… Но, что удивительно, каких-то следов я в комнате не обнаружил. А в теневом зрении — вообще почти не увидел теньки в помещении. Гадкий ворюга высосал энергию, а ещё всосал всё самое питательное в моём холодильнике — и был таков!

Закрыв дверь, я вернулся на первый этаж и пообщался со смотрителем. Тот уверил меня, что ключ от двери у меня новый, а копия есть только у него самого. Но если очень хочется, то можно замок снова заменить. Семён Иванович даже поднялся со мной, чтобы оценить масштабы воровства. Оценил, впечатлился, но только руками развёл.

— Можно, конечно, городовых вызвать… Но, боюсь, они только посмеются, Фёдор.

— Да я понимаю, потому и не вызываю. Но это прямо возмутительно! Сожрал мою сухую картошку, чёрт прожорливый!

— Я бы на зверьё подумал… — признался смотритель. — Но как бы оно сюда добралось-то? Дверь, ты говоришь, закрыта была… Окно тоже… Странно это всё!

— Согласен с вами! — кивнул я. — Ладно… Надеюсь, такого больше не случится. Иначе придётся мне что-то придумывать.

— А замок, давай, я тебе завтра сменю. Есть у меня парочка в запасе… — согласился смотритель, на чём мы и расстались.

Я отправился заниматься теорией, а он — на свой пост на первом этаже.

Том 2

Глава 6

Отрывок из главы «Чины двусердых» в учебнике за шестой год обучения «История царства Русского, часть вторая»

…Все чины двусердых происходят от древних воинских и феодальных именований времён Великой Раздробленности.

Так, самым младшим титулом двусердых является «отрок». В Древней Руси этим словом называли воинов княжеской дружины, с малых лет занимавшихся ратным делом. Наравне с гриднями, княжескими и боярскими детьми они составляли младшую дружину.

В современном мире титул «отроков» разделили на ранги, чтобы можно было поэтапно отследить рост силы двусердого. С появлением отроков-двусердых, всех остальных воинов младшей дружины, не обладавших чёрным сердцем, стало принято называть гриднями. А в дальнейшем противостоянии с Тьмой гридней уже не использовали, и с тех пор младшую дружину князей составляли именно отроки.

Больше всего вопросов вызывает титул «кмет» (кметь), который не так широко был распространён на Руси, а для многих народов сопредельных стран, ныне исчезнувших, являлся синонимом слова «гридень». Однако в «Поучении Владимира Мономаха» это слово встречается:

«…а самы князи Бог живы в руце дава: Коксусь с сыном, Аклан, Бурчевич, Таревьскый князь Азгулуй, и иных кметий молодых 15».

Слово это упоминается и в ряде других источников, из чего можно сделать вывод, что его использовали для обозначения молодых воинов, приближённых к князьям. Поэтому нет ничего удивительного в том, что после прихода Тьмы именно двусердые становились для князей кметями, несмотря на свою молодость.

И совсем уж ничего удивительного нет в том, что в скором времени именно двусердые начали занимать должности старших дружинников и ближайших советников князя, становясь боярами. Отчего боярский титул и стал присваиваться исключительно двусердым.

И хотя в более поздние времена пришлось вводить дополнительные разделение на «младших» и «старших» для кметей и бояр, титулы сохранились, равно как и привилегии, ими даруемые. Так, начиная именно с титула «младший боярин», можно претендовать на собственный надел земли в Русском царстве…

Утро началось с раскрытого холодильника, который жалобно попискивал и просил его захлопнуть. А я смотрел на открытую дверь, стоя посреди комнаты в одних трусах и сжимая револьвер. После чего перевёл взгляд на упаковку чипсов и банку сгущённого молока на полу, вскрытую самым варварским способом. Нет, так драть жесть нельзя, даже с голодухи!

А ещё нельзя лишать Федю сгущённого молока! Это единственное, в чём у него с Андреем сходятся вкусы… Это варварство! Тирания! Издевательство и садизм!

Но факт остаётся фактом. Меня снова виртуозно обокрали. Прямо ночью, пока я спал. Не сказать, что у меня совсем уж чуткий сон, конечно… До армии меня из пушки было не разбудить в первые пару часов после засыпания… Но тут я просто обязан был проснуться! И не проснулся. А в результате, то немногое, что мне вчера вечером удалось ухватить в торговых рядах, было нахально сожрано.

Крошки, обёртка от колбасы, торчащая из-под кухонного шкафчика, недоеденный огурец… Всё это нужно было убирать… И снова закупаться продуктами… Но я не собирался просто так спускать кому-то с рук этот наглый грабёж! Я должен был поймать преступника во что бы то ни стало. Ради этого справедливого дела я готов был пожертвовать даже сном!

Но потом!.. А пока мне надо было спешить на завтрак и к Марии Михайловне. Возможно, стоило ей сообщить о паразите, который завёлся в общежитии, но что-то мне подсказывало, что ей и так уже доложили. Появление таких мелких вредителей не было чем-то необычным в этом мире. Неприятным — да, было. Но лишний раз напрягать проректора такой проблемой мне показалось глупым.

Так что я наскоро убрал следы ночного пиршества неизвестного ворюги и поспешил на утреннюю тренировку, а затем — в душ.

— Сегодня будем плести светлячка, — сообщила Мария Михайловна, заводя меня в очередной зал павильона.

Зал на этот раз представлял собой помещение с учительским столом-пультом и пятнадцатью стульями, к которым прямо из пола были подведены какие-то трубки. Проректор указала мне на один из стульев, а сама разместилась за столом.

— Переключись на теневое зрение и следи за моими руками, — попросила она следом, а когда я кивнул, показывая, что готов, принялась плести.

Мария Михайловна выставила ладошку вперёд и замерла, больше не шевелясь. Однако я видел, что один из жгутиков на её руке стал выпускать теньку, трудолюбиво спрессовывая хлопья в маленький шарик. А когда этот шарик был закончен, уже два жгутика начали медленно формировать вокруг него окружность, будто пытаясь смастерить модель планеты с кольцом.

— Всё это можно сделать очень быстро, — сообщила Мария Михайловна. — На создание светлячка у опытных двусердых уходит меньше секунды. Но чтобы показать тебе, как правильно, я сейчас делаю это медленно.

— На последнем этапе обязательно использовать два жгутика? — уточнил я.

— Почти для всех плетений это обязательно. А для более продвинутых плетений и вовсе нужны сразу три, — кивнула госпожа проректор. — Обрати внимание на то, как я изменяю теньку, добавляя к ней свет. Для активации светлячка моё заклятие должно стать белым. Это очень важно! Но тебе пока не надо насыщать плетение стихией, только создать его.

Пока Мария Михайловна объясняла все нюансы, её шарик действительно стал почти белым. А когда то же самое стало происходить с кольцом вокруг него — над ладонью проректора появилась искорка света, которая быстро разгорелась и начала светить не хуже электрической лампочки. Жгутики Марии Михайловны осторожно подтолкнули плетение вверх, словно запуская его в небо, и светлячок легко взлетел почти на метр над столом.

— Вот и всё… Кажется, что легко, да? — поинтересовалась госпожа проректор.

— Не кажется, — признался я.

Нет, оно и вправду казалось мне лёгким, но вот память Андрея… Оттуда всплывали воспоминания о том, что кажущаяся простота может быть вовсе не тем, чем выглядит, а результатом тяжёлого труда и многолетних тренировок. Так что мозгами я уже подозревал, что сейчас мне будет нелегко.

— Но пробовать-то всё равно придётся! — улыбнувшись, проректор нажала что-то на столе, и на стене появилась схема плетения. — Первым шагом станет выпуск трёх капель теньки!..

Вот на этом первом шаге я и завис… Легко сказать: «Выпусти, Федь, три капли теньки», но сложно выпустить именно три. Не две, не одну, не десять — а ровно три. Лучше всего у меня получалось выпускать сразу сотню! Подозреваю, что проблема опять же была в моей идеальной энергетической структуре, расшатанной попытками её сломать. Я просто не умел работать с малыми объёмами энергии!..

Спустя час занятий я с горем пополам научился выпускать одну каплю теньки. Но вот в чём беда… Я делал это так долго, что, выпустив первую, успевал её упустить, выпуская вторую. А когда попытался использовать второй жгутик, чтобы её удержать, то получил на это запрет от проректора.

— Федя, одного жгутика достаточно, — Мария Михайловна покачала головой. — Пойми, один жгутик — это одно удерживаемое заклятие. У тебя их пока три. И для создания большинства базовых заклятий требуется использовать два жгутика. То есть ты и так ограничен двумя базовыми заклятиями. К тому же, ты сейчас попытаешься задействовать все три жгутика, чтобы удерживать три капли теньки. У тебя получится, я понимаю. Но что если для начального плетения нужно будет пять капель?

Пришлось продолжить свои мучения. Так я до конца занятия и просидел, выпуская из себя энергию под мудрым руководством проректора и понимая, что делаю что-то не то. Но что именно я делал не так, не знал ни я сам, ни Мария Михайловна.

— А можно сплести центральный шар не из трёх капель, а из пяти? — поинтересовался я, когда получилось выпустить именно пять капель теньки.

— Можно, только это будет другое заклятие. Тут как в химии с атомной массой, — пояснила Мария Михайловна. — Если у тебя атомная масса равна единице, это будет водород. А если попытаешься увеличить, то получишь либо дейтерий и тритий, либо гелий. Сравнение грубовато, но суть передаёт. Всё базовые заклятия имеют ядро определённых размеров и кольца определённой насыщенности. Колец может быть много, а вот ядро всегда одно. Из этих базовых заклятий ты будешь в будущем строить более сложные.

— То есть, если я сделаю ядро из пяти капель, а кольцо — из двух… — не договорил я.

— То тебя шибанет твоей же тенькой! — улыбнулась Мария Михайловна. — Не то чтобы при таких объёмах это было жуть как больно, однако всё равно неприятно. Но ты можешь случайно угадать какое-то из базовых плетений, и тогда получишь результат.

— А что за плетение было у тёмной куколки? Я видел какую-то паутинку… — припомнил я.

— Всё то же самое. Только тёмная куколка спрессовала все элементы так, что ты их не разобрал, — ответила проректор. — Всё, что мы знаем про колдовство — всё это получено от тёмных. На их заклятиях мы учимся. Но не всё можем выучить.

— Почему? — удивился я.

— В отличие от нас, тёмные умеют бить теньку на меньшие составляющие. Если у нас это капля, то у них… Может, полкапли. Может, треть капли, — Мария Михайловна вздохнула. — К сожалению, у нас стоит какое-то ограничение на объёмы. Выдавить из себя теньку меньше одной капли пока ни у кого не вышло.

— То есть мы можем колдовать только по известным схемам… И только в известных объёмах… — кивнул я.

— Именно, — подтвердила Мария Михайловна. — Есть небольшое пространство для экспериментов при создании сложносоставных заклятий… Но тебе до этого, как пешком до Луны. Так что пока просто тренируйся.

— А можно тренироваться за пределами зала? — уточнил я.

— Да где угодно тренируйся. Главное — добейся нужного результата, — кивнула Мария Михайловна. — Пока ты не сотворил плетение и не окрасил его в стихию, оно полностью безопасно.

Мы закончили занятие перед обедом. Я так и не смог добиться нужного результата, но продолжал тренировки. И за обедом, и пока готовился к устным экзаменам… Сначала я пытался делать, как мне объяснили, но к вечеру понял, что это не мой вариант.

В моём случае, слона надо было лопать по частям. Я же пропустил все начальные тренировки двусердых, где они учатся обращению со своей энергетической структурой и жгутиками. Меня пытались научить приседать, а я ещё не умел стоять! А значит, надо было сначала учиться выпускать теньку.

И весь вечер я сливал энергию, стараясь выпустить нужное количество капель. Затем принялся выпускать одну каплю, что у меня уже начало получаться — но делать это быстро. Так быстро, чтобы капля не успела слишком удалиться от жгутика. И вот тут-то у меня, наконец, наметился какой-то прогресс…

А когда я пошёл гулять по торговым рядам в поисках нужных приспособлений и новых запасов еды, у меня, наконец, получилось выпустить две капли так, что удержать их рядом одним жгутиком. И даже слить их вместе в нечто, похожее на шарик. А вот третья капля успела улететь. И всё равно это был небывалый прогресс. Так что тренировки я продолжил с большим энтузиазмом.

А что касается нужных приспособлений… Цепь и замок — вот что мне требовалось! Можно было, конечно, купить скобы и прикрутить их к холодильнику. Но, во-первых, даже со скобами можно отогнуть дверцу, чтобы пролезть внутрь. Во-вторых, портить казённое имущество в общаге вроде как не положено. Поэтому — цепь!

Длинную цепь найти не смог, купил несколько коротких. А потом, в комнатке Семёна Ивановича, с помощью одолженных у смотрителя плоскогубцев, металлических колец и такой-то матери, мне удалось объединить их — короткие цепочки, то есть — в одну большую.

На ночь я обмотал ею холодильник крест-накрест, закрепив замком концы и место пересечения. Теперь, чтобы спереть мою еду, пришлось бы очень сильно постараться. А всё остальное, что представляло хоть какую-то ценность, на ночь было спрятано в ящик стола. А он, в свою очередь — заперт на ключ. Ну а ключ — убран под подушку.

Спать я собирался вполглаза, продолжая тренировки с тенькой. Вот только пошло всё не по плану. Сначала мне удалось выпустить три капли, скатав их в шарик жгутиком. Случилось это ближе к часу ночи, и произошло так неожиданно, что я даже удивиться не успел.

Так бывает, когда учишься чему-то… Неудача следует за неудачей, и кажется, что искомое не получится никогда, а потом — раз! — и вдруг начало получаться. Мне даже удалось выпустить ещё две капли теньки и сформировать из них кольцо вокруг ядра. То есть структура будущего светлячка была готова! Я даже сумел утрамбовать её так, что кольцо и шарик стали почти неразличимы… А потом мне стало нечем заняться, и я — уснул. Тихо, спокойно и крепко…

Первым делом, проснувшись утром, я бросил взгляд в сторону холодильника. Но не увидел остатков пиршества. Холодильник всё так же был закрыт на цепь. Вот только не успел я возликовать, празднуя свою победу, как спущенные с кровати в тапочки ноги оказались… В чём-то мокром!

Мокрыми были тапки, мокрым был ковёр вокруг. А запах я ощутил далеко не сразу. И только спустя десяток секунд до меня дошло, что случилось…

Я даже взревел от ярости и обиды: мне нассали в тапки!

Обидчивая тварь, которая повадилась грабить мой холодильник, жестоко мне отомстила… И теперь я был опозорен! Раздавлен! Унижен! И мне срочно надо было в душ, а потом за средством для чистки ковров.

Но самый ужас ожидал меня в тот момент, когда я расцепил замок, снял цепь и заглянул в холодильник. Он был ограблен!!! Всё внутри оказалось если не съедено, то понадкусано! Даже чёртов лук, который я собирался использовать в бутербродах!..

— Сука!.. Тварь!.. Троглодит несчастный! — бормотал я, отмываясь в душе.

Спустя десять минут я уже показывал это непотребство Семёну Ивановичу, который задумчиво обхватил рукой подбородок и пытался решить, что же делать в такой непростой ситуации. Наконец, он щёлкнул пальцами и радостно сообщил мне:

— Знаю! Знаю, как быть!

— Давайте, не томите уже! — умоляюще попросил я.

— Нужна защитная жидкость! — торжественно изрёк Семён Иванович.

— Впервые слышу! — покачал я головой.

— Само собой! Ты же в Ишиме родился? И там жил? — уточнил смотритель. — А я родился на северной границе. Часто с отцом мотался на север в Сибирь на вахту. И у меня дома, и на вахтах — особенно там! — использовались защитные жидкости. Потому что там много заражённых Тьмой паразитов.

— Так… Семён Иванович, на этом моменте поподробнее! — попросил я.

— Да там, знаешь ли, подробностей не так много… — признался смотритель. — Тьма способна поражать живых существ. А это придаёт им странные возможности. Одна из них — это какое-то особое перемещение в пространстве. Вот так же, как у тебя, прямо через препятствия.

— Тогда на границе отродья легко проходили бы через стены заставы! — заметил я.

— Стены заставы покрыты особой краской, которая содержит нужную жидкость, — покачал головой смотритель. — Стены зданий тоже, кстати.

— И нашего общежития? — уточнил я.

— И нашего… Точно!.. А как он тогда внутрь проникает? — смотритель снова схватился за подбородок, но потом махнул рукой. — Слушай, а давай попробуем! Я знаю, где в городе достать нужную жидкость. Сам даже схожу куплю. Попробуем покрыть ею холодильник. И если это поможет, тогда уже будем думать, как именно этот паразит пролезает в общежитие. Согласен?

— А с его местью что делать? — поинтересовался я. — Сегодня просто в тапки нассал. А завтра что? Горло перегрызёт?

— Да… Проблема… — согласился смотритель.

Мы замолчали. Ситуация была, прямо скажем, неприятная. Но что делать, я решительно не знал. И Семён Иванович тоже.

— Может, сегодня в соседней комнате поспишь? — предложил смотритель. — Там сейчас как раз жильцов нет.

Это показалось неплохим выходом из ситуации, и я не стал отказываться. Так что на завтрак я отправился хоть и без спортивной разминки — не успевал уже, зато в хорошем расположении духа. Чего не скажешь о Диме Ямском, который сидел в столовой и явно кого-то ждал.

Как оказалось, ждал он меня.

— Федя, я тебе, конечно, очень благодарен за помощь во время нападения Тьмы… — сообщил Дима, пересаживаясь за мой стол. — Но топотать по ночам — это не дело. Второй день выспаться не могу!..

— Вот не поверишь, но это не я! — ответил я на его претензии.

— А кто? Тапочки твои? — хмуро спросил он.

— Понятия не имею, — признался я. — Самому интересно, кто у меня там в комнате шурует по ночам… Но картофельные хлопья и сгущёнку любит, сука такая!

— Если ты про себя и свой ночной аппетит, то несмешно! — насупившись, заявил Дима.

— Да если бы… — вздохнул я.

— В общем, Федь, если так и дальше пойдёт, извини, но буду жаловаться, — предупредил Ямской.

— Жалуйся! — не стал я спорить и что-то доказывать. — Топотал не я. Мне бояться нечего. А так, может, хоть что-то сделают…

Когда я создал плетение, Мария Михайловна только глаза прикрыла и покачала головой.

— Что же ты скоростной-то такой? — проворчала она. — Я думала, ещё дня два провозишься…

— Ну вот ещё время терять… — буркнул я, внутренне ликуя от похвалы. — Ещё найду, где застрять!

— Тоже верно, — согласилась проректор. — Смотри теневым зрением. Я сейчас сделаю плетение «огонёк». Маленькое пламя, не больше, чем от спички. Но полезное, потому что от погоды не зависит. Горит себе и горит. Шарик — четыре капли, кольца — два, по две капли на каждое.

Мария Михайловна медленно сформировала жгутиками нужное плетение. Сначала шарик, затем — два кольца, пересекающихся крест-накрест. А потом добавила стихии, окрасившей плетение в жёлтый, и на указательном пальце у неё вспыхнул язычок пламени:

— Этот огонёк можно задуть ветром. Но если добавить второе плетение — «поддув», то пламя будет как у горелки, такое уже не задуть! — сообщила она.

И одновременно с этим сформировала рядом с огоньком ещё один шарик с двумя кольцами, расположенными параллельно. После чего совместила их и добавила стихию.

Второй шарик стал серым, а пламя на пальце стало похоже на зажигалки с турбоподдувом, распространённые в мире Андрея. Такую и в самом деле задуть было сложновато. Мария Михайловна тряхнула рукой, скидывая плетение — и посмотрела на меня.

А я решительно принялся за дело.

И в этот раз всё вышло значительно легче. Пришлось чуть помучаться с ядром на четыре капли и с совмещением колец крест-накрест. Но справился я, в итоге, за полчаса. А потом, ещё минут за пятнадцать, не только сделал поддув, но и совместил плетения.

Дальше последовала «капля», которая была похожа на поддув, но если у него кольца располагались ближе к полюсам ядра, то для капли их требовалось ставить строго по центру, рядом друг с другом.

Затем последовала «материя», состоящая из двух слившихся ядер и кольца.

После этого — «энергия» из двух ядер, насаженных на кольцо.

Потом — «твердень» состоящий из одного большого ядра и двух колец, которые проходят через центр ядра.

«Мягчень» и вовсе состоял из трёх колец.

А «замороз» имел яйцеобразное ядро с двумя кольцами.

— Я так понимаю, что замороз с огоньком совмещать нельзя? — уточнил я.

— Можно. Они просто взаимоисключают друг друга. Но если поставить между ними поддув, то получишь маленькое кольцо ветра, — пояснила Мария Михайловна. — Базовые плетения — это, можно сказать, буквы для более сложных заклятий. Все те плетения, которые я тебе показала — это основы. Иногда их ещё называют «состояния». Мы с ними продолжим завтра. А ты пока зайди в библиотеку и возьми справочник по основам. Если вдруг появится желание, потренируй и выучи, сколько сможешь. А вот все базовые плетения надо заучить наизусть. Как «Отче наш».

— Понял, Мария Михайловна! — я кивнул.

— Ну тогда иди обедать. И, кстати, завтра на вторую половину дня ничего не планируй… Костя просил помочь! — сообщила проректор.

— Понял, буду свободен! — снова кивнул я.

Перед обедом заскочил в библиотеку, взял нужный справочник. Оценил объёмы для изучения, осознал, что меня ждёт что-то среднее между русской азбукой и китайскими иероглифами… И, взгрустнувши, пошёл учить.

К вечеру у меня голова трещала от законов, указов, царских распоряжений, ядер, капель и колец… Но мозг пока справлялся, и это было хорошо.

От занятий меня оторвал Семён Иванович, притащивший «антипаразитную» жидкость. К слову, это был спрей. На вид прямо как от комаров, но не от комаров, а от таких вот умельцев перемещаться через твёрдые препятствия.

Этим спреем был опрыскан холодильник, в который я загрузил новую порцию еды для перекуса. Повторно было обрызгано окно и стена. А потом мне были выданы ключи от соседней комнаты, чтобы неведомая тварь не сумела подобраться ко мне во сне.

В общем, к ночи я был готов.

В коридоре было шумно. Я проснулся от криков Ямского, который яростно стучал в дверь моей комнаты. Не той, в которой я в эту ночь спал, а той, к которой был официально приписан. Выбравшись из кровати, натянув штаны и взяв револьвер, я подошёл к двери.

— … Федя, я знаю, что ты там! Открывай давай! — рычал Ямской.

Я выглянул в коридор и ещё несколько секунд наблюдал со стороны, как Дима барабанит кулаком по моей двери и требует открыть.

— Открыть-то вообще не проблема, — наконец, заметил я. — Но насчёт того, что я там, это ты ошибся.

— Фёдор⁈ — Ямской ошарашенно уставился на меня. — А там… А как же… Но я же слышал!..

— Я вот ничего не слышал. Но я и прошлой ночью ничего не слышал, — признался я. — А мою еду в холодильнике кто-то жрёт.

— Но…

— Что тут у вас? — с лестницы появился сонный Семён Иванович.

— В комнате что-то грохотало, топало… А Фёдора там нет, — Ямской указал на мою дверь и посторонился.

— Сейчас посмотрим! — успокоил его смотритель и кивнул мне. — Фёдор, открывай. Поглядим на твоего ночного гостя…

Я достал ключ и открыл замок. Показалось, что когда я открывал — внутри хлопнуло окно. Но, заглянув внутрь, я обнаружил, что окно закрыто. А вот в районе кухни что-то было не так… Щёлкнув выключателем и зажмурившись от яркого света, ударившего по глазам, я только через секунду осознал, что именно вижу.

В центре комнаты, сверкая острыми краями рваных ран, лежал холодильник, вскрытый так же варварски, как недавно консервная банка со сгущёнкой. Рядом валялись бесполезные и жалкие обрывки цепей.

А моя кровать была измочалена и опорочена. На матрасе красовалось мокрое пятно и коричневая куча. Видимо, очередная месть за попытку утаить еду.

— Каков подлец! — возмутился Семён Иванович. — Ишь ты…

— Да-а-а… Я-то на Федю жаловаться хотел. А теперь на кого? — расстроился Дима.

— Согласен, Дима! Жаловаться надо на понятных персонажей, типа меня, — я покачал головой. — А это непонятный персонаж… Ещё и мстительный…

— Ага! Нажалуешься, а он и тебе кучу на кровать навалит! — поддержал меня Семён Иванович.

— Так, может, это… Службу борьбы с вредителями вызвать? — с сомнением предложил Ямской.

— А трупы их потом куда закапывать? — мрачно осведомился смотритель. — Сюда надо особых умельцев из Тёмного Приказа звать… Только в нашем Покровске таких нет. С севера надо выписывать.

— А мне-то что делать? — поинтересовался я.

— Ты, Фёдор, пока в другой комнате ночуй, — посоветовал смотритель. — Если туда злодей этот не проник, значит, не получилось. И еду пока не покупай. Пусть посидит на голодном пайке, гад такой! А комнату мы вторую, где ты спишь, со всех сторон опрыскаем, чтобы, значит, с гарантией не проник!

— Вот давайте прямо сейчас и опрыскаем, Семён Иванович! — попросил я, не желая разделить печальную судьбу убиенного холодильника.

— И мою тоже… Если несложно! — кивнул Ямской, содрогнувшись всем телом. — А то как представлю, что ко мне эта тварь за едой заявится… Страшно становится.

— Ох ты ж, тяжки грехи наши… — вздохнул смотритель и пошёл за спреем.

Том 2

Глава 7

Отрывок из главы «Чины двусердых» в учебнике за шестой год обучения «История царства Русского, часть вторая»

Лучшие и сильнейшие двусердые стали получать титул «витязь», а следом за тем – и титул «богатур». Слово «витязь» происходит от древнерусского именования сильнейших воинов Древней Руси, занимавшихся охраной границ Русского царства. До прихода Тьмы это было, скорее, уважительное величание, чем официальное звание. Но уже к концу XII века титул «витязь» стал официальным для двусердых и при этом стоял выше боярского.

Известна грустная легенда о рязанском витязе Евпатии Коловрате*, который в середине тринадцатого века, после разорения Рязани отродьями Тьмы, возглавил остатки рязанского воинства и повёл их в поход на юг с целью отбить детей рязанских, уведённых в полон.

Согласно легенде, витязь дошёл с боями до самого моря Хвалынского, преследуя отродьев, и всё-таки сумел освободить детей с помощью отряда монгольских улихов, ударивших отродьям в тыл. Однако почти все его воины полегли в сече. По легенде, богатур Мэргэн, стоя рядом с телом Коловрата, сказал своим улихам, что если бы у него была сотня таких «богатуров», то не отдал бы его народ степи Тьме.

Считается, что эта легенда основана на реальных трагических событиях, произошедших в те времена, поскольку как и сам Евпатий Коловрат, и богатур Мэргэн также упоминаются в одной из степных сказок, сохранившихся до наших дней.

*Легенду можно прочитать в учебнике «Древнерусская литература» за 6 год обучения. А также в учебнике «Зарубежная литература» за 8 год обучения в разделе «Легенды степей, дошедшие до наших дней»

Второй титул — «богатур» — вошёл в обиход в более поздние времена, уже после того, как в конце XIII века наступающие дружины Русского царства столкнулись с остатками монгольских улихов, покидающих степь под ударами отродьев. На тот момент знания и навыки монгольских двусердых, не первое десятилетие противостоявших Тьме, настолько превосходили русские, что это вызвало неподдельное уважение.

Со временем, когда последние монголы пали под натиском Тьмы, именно слово «богатур», которым монголы именовали своих сильнейших воинов, стало высшим титулом двусердых на Руси. И хотя в социальной лестнице князья, удельные князья, светлые князья и царь стоят выше, однако именно достижение титула «богатур» является для двусердых признаком настоящего мастерства и силы.

Утро не задалось. Вставал я очень тяжело. Впрочем, причиной тому было не только ночное происшествие, но и странная погода за окном. И только выбравшись на пробежку, я понял, что проблема не в погоде. Она-то как раз для наших мест вполне нормальная…

Проблема была в том, что на всём протяжении границы на город надвинулась Тьма.

Теперь тучи не виднелись вдали на горизонте, а почти подошли к Покровску-на-Карамысе. От этого атмосферного коллапса дул сильный ветер, который в любой момент был готов сорваться в шквал. Давление скакало так, что даже не слишком метеозависимые люди наверняка чувствовали себя разбитыми и выжатыми, как лимон. А солнце обещало в скором времени покинуть обозримое пространство, перестав радовать своим светом тех редких жителей, что остались в городе.

На пробежке я увидел Васину ладную фигурку, затянутую в спортивный костюм. Девушка стояла и с неприсущей ей задумчивой мрачностью смотрела на юг. Раньше бы пробежал мимо, но, помня о том, что контакты с однокашниками пора налаживать, всё-таки остановился рядом.

— Доброе утро! — поздоровалась Василиса, даже не повернув ко мне голову, а потом ещё более задумчиво добавила: — Наверное…

— Нет, пока ещё точно доброе! — заверил её я. — Хотя, конечно, и странное.

— Это точно, оно странное… — Вася, наконец, очнулась, обернулась ко мне, и её личико озарила широкая улыбка. — Ну когда рядом такой герой, то хотя бы не страшное!

— Ты мне льстишь, — не удержавшись, я улыбнулся, как сытый кот. — Ну а если серьёзно, то наличие револьвера ещё не делает из человека героя.

— Револьвера — может, и не делает, — похлопав ресницами, согласилась девушка. — А убитый тёмный — делает. Да не скромничай ты!..

Последнюю фразу Вася явно произнесла «превентивно», заметив, что я открыл рот. А поскольку она слишком метко угадала, о чём я собирался говорить, пришлось выкручиваться:

— Да я и не собирался! Так, цену набивал… — после этих слов нужно было в обязательном порядке сделать сурово-задумчивое лицо и уставиться вдаль, будто видишь там величайшие трудности, которые надо преодолеть.

Я так и сделал. Правда, не знал, насколько удачно получилось. Федя такое, само собой, не тренировал. А память Андрея учитывала не только, что он делал в таких случаях, но и его комплекцию, и его внешность… Ну а он всё-таки был мужиком брутальным.

— Молодец! — Вася оценила, засмеялась и игриво хлопнула меня ладошкой по плечу. — Хорошо получается! Как твоя учёба, кстати?

— Пока вроде справляюсь, — признался я. — Если к концу августа мозги не сварятся — значит, смог.

— Давай-давай, порадуй меня! Вместе с героями учиться хорошо! — Вася злодейски усмехнулась, и вот по ней сразу было видно, что она эту улыбку много раз репетировала. — Вон, даже броню нашей Ледяной Королевы пробил!..

— Это она от нервов просто, — прикрыл я Покровскую.

— Да, нервы после того утра что-то совсем… — Вася даже поёжилась. — Того… Не того… От каждого громкого звука вздрагиваю!

— Это пройдёт со временем, — успокоил я её. — Ничего страшного, у всех бывает.

— И что, у героев тоже? — девушка так округлила глаза, что я на минуточку прямо даже поверил в свой героизм.

Но вовремя дал себе мысленный подзатыльник.

— Конечно! Когда совсем страшно, нормальные герои закрываются в санузле и плачут в подушку, — доверительно сообщил я.

— Ну вот… Зачем ты мне это рассказал? — Вася начала заразительно хихикать. — У меня воображение, между прочим, хорошее! И как мне с этим жить теперь?

— В смысле, героически плачут в подушку! — поправился я. — И не спрашивай, зачем им в санузле подушка. Просто так надо. Хотя бы, чтобы в неё поплакать…

— Федя, стало только хуже! — от моей немудрёной шутки девушку начал разбирать смех, и, кажется, эта хохотушка теперь не могла остановиться.

— Зато какой дивный образ я тебе подарил! — похвастался я, но понял, что Вася в ближайшие пару минут будет занята искренним ржачем, поэтому быстро свернул разговор: — Ну вот видишь, я поправил тебе настроение… А теперь пойду пробегу ещё пару кругов.

Прощаться не стал: не до того девушке, аж фыркает, бедняга, от смеха. А когда я пошёл на следующий круг, Васи на прежнем месте уже не было. Кстати, где-то тут, на землях училища, должна была быть и нормальная спортивная площадка. А то зарядка, отжимания и пробежки — это, конечно, хорошо. Но чтобы поддерживать удаль молодецкую, всё-таки требовалось нечто посерьёзнее.

После завтрака направился на занятия с Марией Михайловной. Она быстро проверила, что мне удалось заучить, а затем объяснила принцип сжимания плетения, который я и так уже освоил. После чего начала разъяснять принципы работы с энергетической структурой.

— Самый простой способ развивать свою энергетическую структуру — это гонять через неё теньку. Это как с тренировкой мышц. Нужна постоянная нагрузка, чтобы тенька активнее циркулировала. Этому очень помогают защитные заклятия. Всякие щиты, покровы и броня, которую не снимая носишь. Ты можешь на двух своих жгутиках носить защиту, а третьим постоянно собирать теньку. Пока что я обучу тебя конструкции для непрерывного сбора энергии. А завтра утром позанимаешься с Михаилом Арсеньевичем, он обучит тебе конструкции безстихийных защит. Они, пусть и слабые, но лишними не будут.

— А сбор, как я понимаю, тоже не требует стихии? — уточнил я.

— Нет, там простое плетение, которое оставляешь на жгутике — и всё, само будет работать! — ответила Мария Михайловна.

Структура у сбора оказалась несложной. Правда, над одним элементом всё-таки пришлось попотеть: базовое плетение «притяжение» состояло из четырёх ядер и одного кольца. Создавать такое я ещё не пытался, вот и провозился с ним куда дольше, чем рассчитывал. Ещё сложнее оказалось совместить это плетение с «энергией». Цеплять пришлось кольцами, как звенья цепи цепляются друг за друга.

Но через час я уже навесил первый свой сборщик на жгутик. И после этого увидел теневым зрением, как устремилась к нему энергия со всей комнаты. Правда, наполнив чёрное сердце, я больше втягивать энергию не мог. Теперь она так и крутилась хлопьями вокруг меня, как в снегопад.

— В каком радиусе действует этот сбор? — спросил я, завороженно глядя на «теневые» снежинки.

— У тебя метров десять, — пояснила Мария Михайловна, похоже, залюбовавшись ими же. — Радиус зависит от качества плетения и от твоего желания получить энергию. Самое большое, что я видела — это метров триста. Но, говорят, некоторые богатуры и с трёх верст окрест могут теньку набирать. Так… Сегодня закончим пораньше. Ты до обеда учи базовые плетения, а у меня ещё дела. После обеда жду тебя во всеоружии. Нас Костя обещал забрать.

Мария Михайловна поднялась из-за стола, я — следом за ней. Покинув павильон, поспешил к себе в комнату, но столкнулся с проблемой, о которой успел забыть: моя комната находилась в том же раздрае, что и ночью. Никто из неё до сих пор растерзанный холодильник не вытащил. Пришлось снова перебираться в соседнюю, чтобы не отвлекаться от учёбы на созерцание рваных ран, проделанных в металле.

Во второй комнате, правда, обнаружился один дефект, критичный для летней погоды: окно заклинило и не открывалось. Пришлось потерпеть духоту, но, к счастью, недолго. Вскоре уже подошло время обеда, после которого я с Марией Михайловной должен был ехать на поиски тёмного.

Тем временем солнце ушло за чёрные тучи, и снаружи поднялся ветер. К моменту, когда я дошёл до административного корпуса, дуло уже так, что из парка наносило целые волны ещё зелёных листьев. Шквал следовал за шквалом, и никаких улучшений в погоде не намечалось.

В кабинет Марии Михайловны меня не приглашали, так что я устроился в приёмной, на удобном диванчике. Долго ждать не пришлось: госпожа проректор появилась минут через пять и, усевшись рядом, сообщила новости:

— Федя, дело — дрянь. Линия соприкосновения сдвинулась.

— Поэтому и тучи? — уточнил я.

— Скорее всего, да. Тьма давит. Царское командование объявило всеобщую переброску войск на южную границу, но, боюсь, могут не успеть. Придётся всем, кто остался в Покровске, уезжать в Ишим. А тем, кому уезжать нельзя… — проректор виновато вздохнула.

— Значит, мы просто найдём тёмного раньше, — тихо ответил я. — Это ведь возможно?

— Всё возможно, — кивнула Мария Михайловна. — Только что-то Костя задерживается… Они сегодня должны были очередную куколку брать.

Я ничего отвечать не стал. Нужно было что-то сказать, успокоить её насчёт Кости… Но мне, если честно, было страшно за сестру. Если Тьма захлестнёт Покровск-на-Карамысе, Софии придётся и дальше сидеть в подвалах Тёмного Приказа. Причём уверен: если совсем припечёт, её там и бросят, даже не попытавшись эвакуировать. Жестоко? Может быть. Рационально? Ещё как. Очень уж рискованно вывозить потенциальную куколку прямо из-под носа у Тьмы.

— Как этого тёмного вообще искать-то, через куколок? — уточнил я, переключая нас обоих с Марией Михайловной с неприятной темы. — Куколки же действуют самостоятельно.

— Не совсем самостоятельно, — ответила Мария Михайловна, включив учителя. — У них есть своё устройство. Одни куколки контактируют с тёмным, передают его приказы. Другие командуют своими ячейками. Если удаётся выйти на тех, кто контактирует с тёмным, тогда его логово можно обнаружить по следу.

— То есть, обнаружив ячейку, не нужно сразу всех хватать? А сначала лучше понаблюдать и выявить, кто вообще может быть к тёмному вхож, да? — заинтересовался я.

— Да, так делают… Но нечасто. Тёмные куколки умеют видеть слежку. А у нас в городе населения почти не осталось, и заметить, что за тобой наблюдают, ещё легче… — Мария Михайловна вздохнула. — Вот и приходится ловить всех подряд. Если повезёт, выйдем на пересечение с другими куколками, а это уже будет другой уровень…

— В пустом городе можно устроить облаву! — предложил я. — Пройтись везде, обыскать всё… Наверняка же есть способы определить тёмного прямо на месте, а не в лабораторных условиях.

— Есть такие способы. И облаву уже проводили, дважды… Но тёмный может скрываться и не в городе. Я подробностей не знаю, но поверь: Костя наверняка делает всё, что ты можешь предположить и чего даже не можешь.

Не очень-то мне в это верилось, откровенно говоря. Ни одна полицейская служба не работает вот так, с полной отдачей. Разве что у Кости были свои счёты с тёмными. Но даже так, он действует не один. А у других полицейских его мотивации может и не быть. Человеческий фактор никогда не стоит со счетов сбрасывать.

В этот момент на территорию училища с визгом тормозов влетел полицейский автомобиль, из которого вместо Кости выбрался Виктор Леонидыч, урядник. Он сразу же побежал к крыльцу административного корпуса, а мы с проректором поспешили ему навстречу.

— Мария Михайловна! Уж извините великодушно! — увидев нас, крикнул урядник. — Не смог Константин Петрович сам за вами отправиться! Меня послал! Садитесь скорее!

— А что с Костей? — заволновалась проректор, ощутимо побледнев.

— Да всё с ним хорошо, Марь Михайловна! — отмахнулся Виктор Леонидыч. — В ногу зацепило, когда брали очередную куколку. Мелочи, но машину вести тяжело… Фёдор, приветствую!

— И вам не хворать!

— Взяли, значит? — уточнила Мария Михайловна.

— Ещё как взяли! Фёдор с нами? — урядник то ли у меня спросил, то ли у проректора, но «да» получил в двойном размере. — Это хорошо… Есть шанс на прибавку в конце месяца!

— Прибавка, зависящая от меня? — удивился я, перекрикивая шум ветра, пока мы шли к машине.

— А то! Ты трёх тёмных куколок за месяц упокоил! — весело отозвался урядник. — У нас пока рекордсмен по отделу — двух! Пришлось тебя в списки вносить, как внештатного участника… Я, между прочим, на тебя поставил!

— С тремя куколками это была случайность, — усмехнулся я. — Везёт мне на них просто…

— Ещё одна такая случайность, и я возьму главный приз! — хохотнул урядник, залезая на место водителя.

Я запрыгнул на заднее сиденье, а Мария Михайловна на переднее. И Виктор Леонидыч тут же втопил педаль газа, отчего автомобиль взял с места в карьер, даже слегка вильнув задом и оставив на дорожке тёмные следы шин.

— А почему спешим? — спросила проректор.

— Мы троих сразу накрыли! — отозвался урядник. — Сходка у них там была, у поганцев… Вот и думаем, что один из них — тот, кто нам нужен, чтобы на след выйти.

Машина, весело гудя двигателем, вылетела на улицу и рванула куда-то на север города. Насколько я помнил по карте, там располагались новые районы, застроенные нехарактерными для Покровска-на-Карамысе высотками.

Виктор Леонидыч мелочиться не стал: включил проблесковый маячок и смело проскакивал перекрёстки даже на красный.

— Дали они нам жару! — не сводя с дороги взгляда, сообщил урядник. — Там куколками стали, понимаешь ли, три бандюгана! Причём все трое — авторитеты местные. А с ними пара десятков лихих людишек, которых втёмную использовали. Парочку взяли живыми, и вот они как узнали, кто на самом деле ими командовал, стали петь не хуже Виктории Эспасито!

Виктория Эспасито была знаменитой оперной певицей. Правда, в здешнем Русском царстве своей оперной школы не имелось, всё больше италийцы и франки этим баловались… Но голос у дамочки действительно был чудо как хорош. Ещё не Монсеррат Кабалье, но близка, как никто. С учётом скромного культурного развития в этом мире — настоящий прорыв.

— Удалось что-то узнать? — оживилась Мария Михайловна.

— Так не знаю… Раньше за вами поехал! — отозвался урядник. — Но начало было ой какое увлекательное-е-е!

Машина выскочила на проспект и перестроилась в левый ряд, стремительно обгоняя колонну неспешных автобусов. Автобрички урядник и вовсе объезжал по разделительной полосе, каждый раз после обгона возвращаясь на левую полосу: навстречу тоже периодически попадался спецтранспорт.

— Так много автобусов… Беженцы? — уточнил я.

— Да не, они в обе стороны заполненные идут! — ответил урядник. — Гражданских отсюда, военных — сюда. Поезда уже не справляются. Вокзал, вон, уже оцепила военная полиция: гражданских почти и не пускают. Сейчас мимо проедем.

Крутанув рулём, урядник свернул на Привокзальную. Проигнорировал гудки возмущённых водителей, которых бесцеремонно подрезал, пересекая встречку, и рванул вверх, к вокзалу.

— Вон-вон! Смотри, Федь! — указал он на скопище бронированных внедорожников у вокзала.

Пролетев Привокзальную, Виктор Леонидыч вывел машину на Северную улицу, длинную и прямую, как стрела. А дальше втопил так, что с непривычки у меня где-то в животе аж ёкнуло. Не меньше ста двадцати, поди, выдал.

— Вон, третья многоэтажка. Нам туда! — сообщил урядник, когда впереди наконец-то показались высотки.

Всего в этом районе было десять высоток. Когда их построили, я не знал, но, скорее всего, они были не старше пяти лет. Очень, кстати, по местным меркам престижное жильё!.. Или, как тут говорили, «почётное». А ещё иногда такие дома называли «пыльными»: мол, местные жители пыль в глаза пускают. Но это от зависти, само собой. Видел я в Ишиме, кстати, подобное жильё изнутри — там такие хоромы, что и я бы не отказался пожить.

Вот только доехать до нужной многоэтажки не удалось. Въезд во двор перегораживал шлагбаум, который сторож поднимать не торопился, несмотря на мигание проблескового маячка и вой сирены.

Зато из припаркованного рядом внедорожника выбрались трое военных. Недвусердых, кстати. На рукавах у всех троих виднелись повязки с двумя буквами: «ВП». Военная полиция, то есть.

— А этим что от нас надо? — удивился Виктор Леонидыч, опуская стекло. — Эй, вои, что за дела?

— Проверка! — отозвался старший, судя по знакам отличия, полусотник. — Проходит военная операция.

— А у нас операция Тёмного Приказа и Полицейского Приказа! — возмутился урядник. — Почему не сообщили? Одно ж дело делаем, ребята!

— Одно-одно… — кивнул полусотник, подходя к машине вплотную и заглядывая в салон.

Столкнувшись с ним взглядом, я почувствовал толчок в районе правой половины груди… Будто чёрное сердце радостно сбилось с ритма, почувствовав что-то родное и знакомое.

А вот все остальные ощущения были, прямо скажем, противоположными. Интуиция ревела белугой, крича, что мы в полной… В беде, в общем. А память Андрея подкидывала самые гадостные воспоминания из времён работы в органах.

К оружию мы с полусотником потянулись почти одновременно. Он — раньше на долю секунды, а я — быстрее. Тоже всего на долю секунды. И когда в руке полусотника застрекотал пистолет-пулемёт, стоявший на вооружении царской армии, моя пуля только вылетела из ствола.

Виктор Леонидыч вскрикнул: «Да какого?..», а потом начал заваливаться вправо, получив очередь в бок. Его защита замерцала мыльными разводами, встречая новые и новые пули. Благо, Мария Михайловна выставила ещё один щит, прикрыв и себя, и раненого урядника.

А моя пуля успела проскочить сверху, под крышей салона, ударив полусотника в голову. Не пробила, само собой. Тёмная куколка защитой явно не брезговала. Но удар был такой силы, что полусотник всё равно отшатнулся от окна, ошеломлённо потряхивая головой.

А в следующий момент два его подчинённых вскинули автоматы и открыли огонь.

— Пригнись! — я чуть ли не силой заставил Марию Михайловну прижаться к лежавшему боком уряднику так, чтобы её голова не торчала на траектории стрельбы.

Но что толку⁈ Машина бронированной не была. Пули из автоматов прошивали наш кузов навылет. Одна впилась мне в левую ногу. Пробить не пробила, растеряв убойную силу, но боль заставила меня зарычать, чтобы хоть как-то снять напряжение.

— Мария, отстёгивайся! — тут же рявкнул я. — Живее! Из машины и за колесо!

— А Виктор… — сдавленно пискнула проректор.

— ИЗ МАШИНЫ!!! — не думал, что умею так реветь.

Просто на этой упрямой женщине сошлись все концы: и моё обучение, и судьба сестры. Мария Михайловна не имела права умереть. Поэтому я даже был столь заботлив, что сам дотянулся и открыл ей дверь — чтобы следующим движением выпихнуть проректора наружу, подальше от рвущих салон очередей.

Виктор Леонидыч хрипел, но, на удивление, был жив. Зря он, кстати, на свою защиту ругался: помогала она. Да, поймал урядник не меньше десятка пуль, но все дырки были аккуратные и неглубокие. А вот мне, вдобавок к первой ране, серьёзно повредило икру, прежде чем у бойцов закончились патроны в магазинах.

Вставить новые я им уже не дал. Можно говорить что угодно, но ни один суд не сочтёт, что я в этой ситуации был неправ.

Выбив ногой левую заднюю дверь, я сделал четыре выстрела.

Первые два — в двух служивых, хотя они-то как раз были невиноваты: наверняка просто защищали командира, работая на рефлексах, вбитых в подкорку.

Третий и четвёртый — в самого полусотника. Стрелял вслепую, поверх водительского сиденья… Но, судя по тому, что очередь из пистолета-пулемёта пробила нам капот в нескольких местах, а затем ушла выше — прицел я ему всё-таки сбил.

Целью тёмного была одна лишь Мария Михайловна: сами по себе ни я, ни урядник его, похоже, не интересовали. И к своей цели он шёл неумолимо, совсем как терминатор из знаменитого в мире Андрея фильма.

Надо сказать, мужчина, ставший куколкой, не отличался спортивным телосложением. Заслуженный полусотник страдал от избыточного веса и был немолод. Поэтому увидеть, как эта тварь легко — одним хищным движением — вскакивает на капот автомобиля, было странно.

И неожиданно.

Я дёрнул замок на правой двери, пытаясь выкатиться из салона, чтобы послать в урода ещё четыре пули из барабана. Но он был так быстр, а мне так мешали раны в левой ноге, что я ещё летел, когда убийца навёлся на вжавшуюся в колесо Марию Михайловну…

И в этот момент гулко заухал пулемёт на военном внедорожнике.

Вот только пули били не в нашу машину, а в спину полусотника, штурмуя его теневую защиту. Пробить не смогли, но грузное тело военного отшвырнуло вперёд метра на четыре — прямо мне под прицел.

И я не упустил шанс: все четыре пули положил в голову, отчего полусотника аж крутануло по земле, как вертящееся колесо.

Снова загрохотал пулемёт, заставив тёмную куколку прокатиться ещё несколько метров. Стоило пулемёту утихнуть, как Мария Михайловна воспользовалась моментом: вскочила и перекатилась через капот машины на другую сторону от врага. А я вытряхнул гильзы из барабана и, шипя от боли, принялся набивать новые патроны.

Полусотник попытался встать, но военный-пулемётчик дело своё знал: пустил новую очередь и не дал куколке утвердиться на ногах. Его снова швырнуло на землю, и лицо немолодого мужчины исказилось от злости. В следующий момент из его руки вырвалось что-то едва видимое, воздушное, устремившись к внедорожнику.

А я катнулся вперёд, стараясь не обращать внимание на боль, и встал во весь рост, держа револьвер двумя руками.

Стрелять я начал под аккомпанемент криков несчастного пулемётчика, который подарил мне возможность перезарядиться. Больше такой возможности не представится — я это понимал. Поэтому и подбирался к тёмной куколке как можно ближе.

Враг успел ударить не только по бедняге-пулемётчику, но и по машине урядника, заставив это массивное творение автопрома подскочить в воздух на добрый метр и отлететь метра на четыре. А Мария Михайловна, естественно, сразу же оказалась как на ладони — без малейшего прикрытия.

Больше тянуть было нельзя. Тем более, для «пушка» два метра, остававшиеся до тёмного — вообще не дистанция. В руку било отдачей от выстрела, а каждая пуля ложилась в одно и то же место.

Раз за разом.

В висок полусотника.

Тот от каждого попадания чуть ли не клал голову на плечо, отшатываясь в сторону шлагбаума… Но снова и снова поднимал башку, чтобы получить в висок очередную пулю.

У меня перед глазами крутились хлопья теньки. Я и сам не понял, как переключился на теневое зрение. С каждой пулей я делал большой шаг к врагу, сокращая расстояние, и понимал, что если восьми выстрелов не хватит — придётся идти на самоубийственный подвиг.

Ну то есть вливать в тонкое плетение щита, которым прикрывал себя полусотник, всё, что у меня есть в чёрном сердце.

И когда мой последний выстрел прозвучал, а тёмный опять начал поднимать голову, я уже тянул к нему раскрытую пятерню, чтобы выпустить через неё энергию. Не успел… К счастью.

На нас свалился Константин.

Откуда он прилетел — Бог весть. Откуда-то сверху. И ударил он так, что любо-дорого смотреть. Одно красивое маленькое плетение отшвырнуло меня подальше от полусотника, а второе, побольше, облепило защиту тёмной куколки, вспыхнув в реальном мире полутораметровым столбом ревущего, как от турбоподдува, пламени.

Теневое зрение я упустил, падая на землю, поэтому все следующие заклятья Кости наблюдал уже в реальном формате. А он создавал их не хуже того пулемёта на военном внедорожнике. Частота ударов, во всяком случае, была очень похожа. С этой невероятной скоростью Костя, как бешеный дикобраз, метал иглы в локоть длиной, которые врубались в защиту полусотника и плавились в огне, металлическими каплями стекая ему под ноги.

Вот они-то и добили нашего общего врага. Защита эти капли почему-то не остановила, и они свободно затекли под неё, добравшись до подошв ботинок — а те вспыхнули почти мгновенно. Пламя перекинулось на штаны. Полусотник завопил от ярости и боли, напоследок решив достать Константина чёрным копьём. Я такое уже видел, кстати — на заставе, когда только началось нашествие.

Копьё отразил вспыхнувший вокруг Кости щит, а затем оно отправилось куда-то вверх, в долгий полёт к стратосфере. А следователь ответил куколке электрическим разрядом, несколькими воздушными конструкциями и уже знакомыми иглами. И это при том, что он продолжал держать противника в столбе пламени.

А вот полусотник ему больше ничем ответить не смог. Пламя, перекинувшееся на штаны, добралось до груди, и бывший военный заполыхал, как факел. И ведь что-то там у него внутри ещё было человеческое… Во всяком случае, он орал от боли, как любой сгорающий заживо человек.

Я даже не успел перезарядить револьвер, когда защита тёмного испарилась, и в тот же миг крик резко, на полуноте, оборвался. Температура внутри столба пламени была такая, что мгновенно выжгла всё внутри до состояния угля.

Столб пламени исчез, и почерневшее тело упало на землю.

— Жив? — сквозь гул в ушах я с трудом различил вопрос Кости, но сориентировался, кивнул и указал на машину:

— Виктор Леонидыч…

— Витя, чёрт! — Константин метнулся к перевёрнутому транспорту.

Туда же побежала Мария Михайловна. А я встал на ноги, вытряхнул гильзы из барабана и начал перезаряжать «пушка». Пули в ноге сидели неглубоко. Вытащить не проблема, а я почему-то был уверен, что ничего не кончилось. А встречать то, что ещё не кончилось, с пустым барабаном, мне очень не хотелось.

Том 2

Глава 8

Из инструкции для пограничников

Грозножук , он же мегалосфалма, он же битень

Вероятное происхождение: насекомые, возможно, жуки

Размеры: высота до 1 000 см и длина до 1 500 см

Вместимость: от 20 до 50 отродий

Вес в порожнем состоянии: до 30 000 кг

Древний инструмент Тьмы для скрытного перемещения небольших отрядов под землёй и организации подземных же гнёзд.

Серо-коричневый окрас обеспечивает неплохую маскировку в отвалах грунта, хотя, с учётом размеров, остаться незамеченным грозножук может только, пока он под землёй.

Пищеварительная система грозножука позволяет ему пропускать через себя до двадцати кубометров почвы в минуту. На выходе образуется раствор песка и слюны, которые при застывании образуют прочный состав, схожий по свойствам с бетоном. Задними ногами грозножук размазывает собственные экскременты по стенкам образованного прохода, укрепляя их.

В подкрылье скрываются два мешка, в каждом из которых умещается от 10 до 25 отродий Тьмы. В случае столкновения с людьми, жук раскрывает крылья и выпускает своих наездников на волю.

Уязвимости: нет, если не считать медлительности

Опасность представляют: все вышеописанные инструменты. Особенно стоит опасаться плевков слюной и метания экскрементов. Слюна обладает ярко выраженными кислотными свойствами и способна вступать в реакцию с почти любым известным человечеству материалом. Экскременты быстро остывают и густеют, что мешает движению того, кто подвергся атаке.

Крайне важно помнить, что опасность представляет не только сам жук, но и его наездники. При встрече рекомендуется, не привлекая внимания грозножука, связаться со ставкой военно-воздушных сил и вызвать воздушную поддержку.

В прямой контакт с грозножуком рекомендуется вступать только при наличии тяжёлой техники прорыва.

Короткая дрожь земли… Грохот… И асфальт в паре сотен метров от нас провалился под землю. А затем на поверхности показались огромные жучьи усы и две лапы.

И то, и другое я узнал сразу, благодаря когда-то изученным иллюстрациям. А теперь прокручивал в голове рекомендации из инструкции для пограничников.

— Тяжёлой техники прорыва… — шёпотом повторил я, посмотрев на сиротливого и очень маленького «пушка» у себя в руках. — Воздушную поддержку, да?..

— Что это⁈ — пискнула Мария Михайловна, очевидно, читавшая в жизни многое, но не инструкцию для пограничников.

А Константин даже отвлёкся от попыток помочь уряднику, но, уделив новому действующему лицу лишь пару секунд внимания, тут же тряхнул головой.

— Понятия не имею, Маш… — буркнул он, вернувшись к прерванному делу.

Видимо, судьба Виктора Леонидыча в данный момент беспокоила его больше, чем лезущее из-под земли непонятное чудовище.

А оно лезло. И весьма резво.

С территории жилого комплекса выбегали испуганные люди: гражданские, городовые, лекари из кареты скорой помощи. Несколько подчинённых Кости сумели пробиться сквозь толпу и теперь спешили к шефу. А какой-то бойкий городовой даже кинулся ко мне, грозно выдавая что-то вроде: «Убийство! Обычных! Суд!».

Но мне пока было совершенно не до него.

Единственная тяжёлая техника, которая была здесь в наличии — это военный внедорожник с пулемётом в кузове. Ничего тяжелее в обозримом пространстве не просматривалось.

Грозножук же, со свойственной ему неторопливостью, выбирался из пролома в асфальте, цепляясь за землю кривыми когтями на передних ногах. Конечно, его странные конечности выглядели болезненно тонкими, хоть и были толще в пропорциях к телу, чем у обычных насекомых… Но каким-то образом они всё-таки вытягивали на свет Божий грузное коричневое тело высотой с пятиэтажный дом.

— Что это⁈ — повторила ошарашенная Мария Михайловна.

— Грозножук! — рявкнул я предназначенный ей ответ в лицо подбегающему ко мне городовому. — Уводите людей! Срочно!

— Какой, к чёрту, грозножук в городе⁈ — возмутился тот, на миг замерев и покосившись в сторону гиганта. — А-а-а-а, твою ж!..

— Людей отсюда!!! — продолжил орать я. — Быстрее, пока он крылья не раскрыл!

А затем спешно улизнул от городового, который, наконец, переключился с острого желания меня арестовать на действительно важные дела. И, естественно, улизнул я в сторону Кости и его подчинённых.

— Как он? — спросил, присаживаясь рядом с урядником.

— Полчаса проживёт после укольчика, — мрачно ответил Костя. — Нужно срочно в лекарню… А наши машины все постреляны… Жук этот ещё…

— Константин, ты внедорожник водить умеешь? — поинтересовался я.

— Я всё водить умею, что на колёсах.

— Военный внедорожник! — я кивнул на машину, оборудованную пулемётом.

— Все не поместимся, — поморщился Константин.

— А всем и не надо… — заметил я. — За всеми гоняться не будут.

Костя на секунду посмотрел мне в глаза, затем покосился на Марию Михайловну, а потом снова на меня:

— Это отродья… Они же тупые, на всё кидаются.

— Значит, то, что в одном и том же месте вам постреляли все машины, а ещё появилась тёмная куколка и грозножук — это совсем не подозрительно, да? — с иронией поинтересовался я, тоже покосившись на Марию Михайловну. — Они пришли за ней, за ней и пойдут. Они, когда надо, могут игнорировать всё, кроме цели.

— Да чтоб меня! — рыкнул Константин и крикнул одному из подчинённых: — Виктора Леонидыча срочно доставить в лекарню! И мне плевать, как вы это сделаете! Просто сделайте! Маша!..

— Что? — растерянно отозвалась Мария Михайловна.

— Поехали кататься! — ответил Константин, поднимаясь и двигаясь к внедорожнику. — Быстрее!

— Куда кататься⁈ — возмутилась проректор.

— Куда-нибудь за город! — отрезал Константин, остановившись рядом с женщиной и помогая ей встать на ноги. — Если сейчас мы вот это чудище не уведём отсюда, оно всю улицу трупами завалит.

— Эта тварь нас сожрёт! — сразу же авторитетно сообщила Мария Михайловна, видимо, вернув себе капельку хладнокровия.

Грозножук и рад был подтвердить её точку зрения: не прекращая стараний, он уже выбрался из дыры в асфальте на полкорпуса. Огромных, между прочим, полкорпуса. При этом он так двигал усами в процессе, что умудрился повыбивать лампы в фонарях и стёкла в домах, выходивших фасадом на улицу.

— Об этом не стоит волноваться, — успокоил Марию Михайловну я. — Он медлительный. Внедорожник не догонит. Но вот когда он раскроет свои крылышки…

— Полетит? — недоверчиво спросила проректор, ещё раз смерив взглядом массивную тушу.

— Нет… Выпустит от двух до пяти десятков отродьев Тьмы, которые у него там, под крыльями, сидят, — ответил я. — И тут нам поможет во-о-н та штука на внедорожнике!..

— Я из пулемёта как-то не очень… — смущённо почесал за ухом Костя.

— А я вот проходил инструктаж, — обрадовал его я. — Самое сложное — ленту перезарядить…

— Так ты же не пулемётчик! — припомнил Константин.

— Ну и что⁈ — возмутился я. — Я жить хотел, поэтому всё запоминал! Я и из миномёта могу… Только не очень точно.

— Ладно, давайте в машину оба! — решил следователь. — Уведём их подальше.

Он посмотрел, как с территории жилого комплекса выруливает карета скорой помощи, и свистнул подчинённым, указав на неё:

— Не дайте им уехать без урядника!

Сразу трое городовых кинулись наперерез лекарям. А мы поспешили погрузиться во внедорожник. И, конечно же, мне досталось место стрелка в кузове. При этом пришлось отцепить сначала того бойца, который, вовремя разобравшись в ситуации, помог нам с тёмной куколкой. Не знаю, чем там в него запустил полусотник, но от парня остались лишь несколько частей, которые я и вывалил на асфальт.

— Прости, брат… Тебе уже всё равно, а нам, сам видишь, очень надо! — чувствуя укол вины, прошептал я.

— Скоро ты там⁈ — крикнул Костя из кабины.

— Я мигом! — сообщил я, подскакивая к пулемёту и отцепляя пустой короб.

Короба с боезапасом в кузове имелись под лавкой: полный комплект в десять штук. Оставалось только порадоваться военному положению. В мирное время пихнули бы пару запасных, забив пространство чем-то другим, в норме более полезным.

— Готово! — сообщил я, когда короб щёлкнул, вставая на положенное место.

Костя тронул внедорожник задом, переехав останки несчастного пулемётчика, отчего я поморщился. Но это не помешало мне затянуть ремни страховки. Как бы ни было жалко память о смелом парне, а вывалиться на ходу, когда внедорожник подскочит на какой-нибудь колдобине, не хотелось.

Визжа электродвигателем, внедорожник развернулся и рванул к жуку. А я всё пытался понадёжнее утвердиться на месте пулемётчика. Это стрелять из автомата я мог чуть ли не из любого положения. Всё-таки в нас эту науку крепко вбили в стрелковом десятке. А вот с пулемётом я был знаком постольку-поскольку. Как и со стрельбой из него на полном ходу.

Память Андрея подкидывала картинки из прошлой жизни: какие-то восточные бойцы на внедорожниках, укомплектованных пулемётами и минометами. И почему-то обозначены они были обидным словом «тапочники», но я эти поклёпы проигнорировал. Я не тапочник! У меня ботинки есть, и даже вполне хорошие!

— Костя! Мы не проскочим! — услышал я крики Марии Михайловны из кабины.

И даже успел перевести взгляд вперёд, чтобы понять, что происходит.

А вот испугаться не успел.

Прямо перед резко вильнувшим внедорожником стеганул по земле ус грозножука. Тот уже почти выбрался из дыры в асфальте, а мы как раз проносились мимо. Так что у отвратительного насекомыша появился реальный шанс нас этим усом достать.

От резкого манёвра меня мотнуло на страховочных ремнях, а от обиды я дал очередь по жучьей морде. Не то чтобы сильно помогло, но один глазик из двадцати повредить всё-таки удалось. К сожалению, это не выбило жучару из колеи, а только расстроило, и он то ли застрекотал, то ли заревел. На таких низких частотах и не разберёшь толком… Зато сразу стало страшно-страшно!

А Константин поддал газу и, выведя машину на тротуар, лихо проскочил мимо ямы. Дно кузова ударило в ноги, заставив меня повиснуть на страховке. Зато на глаза попался стандартный аварийный набор в красном пластиковом чемоданчике: он радостно выскочил из-под лавки чуть ли не прямо мне в руки.

— Ракетница! — осенило мою светлую голову. — Константин! Притормози!

Я застучал по крыше кабины. К моему удивлению, следователь послушал и сбросил скорость. А я раскрыл чемоданчик, достал ракетницу и зарядил широкий красный патрон. Прицелившись в жука, взял чуть выше, помня о том, что ракета летит далеко, но криво — и выстрелил.

— Н-н-на тебе фосфором в пузо! — радостно заявил я, когда красный огонёк, описав дугу, застрял где-то в сочленениях грозножучьей брони и принялся оттуда дымить.

Грозножук снова заревел: ему явно не нравилось произошедшее. А Константин хлопнул по крыше, привлекая моё внимание, и, показав большой палец, снова вдавил газ. К слову, очень вовремя, потому что обиженное отродье черпануло ногой из дыры в земле густую субстанцию… И метко швырнуло экскрементами в то место, где секунду назад был наш внедорожник.

А потом грозножук раскрыл крылья.

Те взметнулись ввысь, открывая два отсека, из которых начали выпрыгивать монстры, видеть которых мне раньше не доводилось. И, судя по всему, не только мне, но и вообще людям. Иначе эти уродцы были бы в инструкции для пограничников, а я их там точно не видел.

К моему отвращению, новые отродья до ужаса напоминали людей. Две ноги, две руки, пять пальцев… Вот только покрыты они были шерстью, а вместо ногтей имели то ли когти, то ли видоизменённые ногтевые пластины, эти самые когти напоминающие.

Я даже стрельбу начал с задержкой в долю секунды — так сильно удивился. А когда тяжёлые пулемётные пули всё же добрались до тёмных тел, то вместо того, чтобы их разорвать, ударились в какую-то защиту. И та умудрилась их достаточно замедлить, чтобы отродья не пострадали от моей стрельбы.

— Вот же!.. — выдохнул я, хватаясь за раму, когда Костя лихо увёл внедорожник в вираж.

Машина свернула с Северной улицы к окраинам района. Несмотря на то, что жителей в городе оставалось всё меньше, в некоторых домах ещё оставались люди. Так что Костя явно уводил преследующего нас врага подальше от жилых кварталов.

Я подумал было, что враги нас могут из-за такого манёвра потерять. И даже обернулся, чтобы постучать по кабине, привлекая внимание Кости. Но в этот момент позади снова показались человекоподобные отродья, а следом и грозножук собственной персоной.

Остатки ленты я спустил в считанные секунды. Очередью подрезал самых быстрых преследователей. Убить не убил, но пулемётной пуле хватало энергии, чтобы сбивать врага с ног даже после преодоления защиты.

Получившие свою пулю отродья с визгом катились по асфальту. И пусть они вставали на ноги почти сразу, однако теряли при этом драгоценные секунды, отставая от автомобиля. Оставалось надеяться, что защита у них долго не продержится.

«А ведь скорость Костя выдал немаленькую! — внезапно осенило меня. — Это какие же они быстрые-то?».

По всему выходило, что очень быстрые. С машиной посоперничать могли. И выносливые, потому что по-прежнему не бросали погоню. Извернувшись, я хотел было посмотреть на спидометр в кабине, но не увидел, а только больно приложился сначала об раму, потом о борт, потом снова о пулемёт… Обиженный грозножук плевался не хуже верблюда, а Костя лихо объезжал плевки.

А уж как я переставлял короб с патронами! Этот цирк увидеть бы моим сослуживцам, кто в армии на пулемётах сидел — они бы со смеху легли. Я ругался, я шипел, прикладываясь обо всё, что можно было найти в кузове… Я даже уронил полный патронов ящик себе на ногу!.. Но с задачей справился. Хоть и не по нормативам, конечно.

И снова начал поливать огнём тварей, тем более, некоторые из них подобрались совсем уж близко. Я даже успел получше рассмотреть новых отродий и пришёл к выводу, что их прообразом всё же стали не люди, а, скорее, какие-то обезьяны. Что, правда, не объясняло, откуда у них вообще взялась теневая защита. С таким мне сталкиваться ещё не приходилось.

Перед тем как ставить новый короб, я успел посмотреть по ходу движения. Костя уверенно вывозил нас из города на какое-то шоссе, уводившее, судя по всему, на юг — к линии боёв. И было самое время последовать рекомендациям инструкции… Ну то есть, связаться со ставкой военно-воздушных сил и вызвать воздушную поддержку. Поэтому я застучал по кабине и стал показывать на рацию в салоне.

Мария Михайловна и, тем более, Костя сначала не понимали, на что им намекают. Пришлось орать в открытое окно:

— Свяжитесь со ставкой по рации!.. Запросите самолёты или вертолёты!.. Пусть накроют всю стаю!..

Дальше я снова принялся за перезарядку. И ведь в жизни бы не подумал, что это так тяжело. Особенно во время движения. У парней, кто во время службы стоял на пулемётах, всё получалось буквально в несколько движений. А я возился, пыхтел, падал, вставал, снова пыхтел… Надо мной бы все пулемётчики заставы, наверно, в голос хохотали.

Но у меня было оправдание: меня не этому учили. Хорошо, на всякий случай запомнил в своё время, как перезаряжать пулемёты. И спасибо учителю по огневой подготовке, который не поленился провести этот необязательный инструктаж.

И вообще, у меня в этот раз вышло перезарядиться куда быстрее. А потому и преследователи не смогли подобраться настолько близко, как до этого. Ближайший был метрах в сорока от машины, когда я снова открыл стрельбу.

Диспозиция, к слову, начала меняться. Грозножук ещё поддерживал темп погони, но начинал потихоньку отставать от отродий. Те пёрли вперёд целеустремлённо и упорно, ничем не хуже автомобиля. А когда мы пролетели какой-то посёлок, спрятавшийся за плотными зарослями кипарисов и кустарника, ни одно отродье даже не отвлеклось на двух старушек, замерших неподалёку от дороги. Все монстры целеустремлённо пробежали дальше.

За старушек я, понятное дело, был очень рад, но… Отродья так себя не ведут! Они, конечно, как я и говорил Косте, умеют преследовать свою цель, но чтобы попутно ещё пару любопытных бабушек не пришибить?.. Нет, от этого искушения злобные твари не удержались бы. Там и отклониться-то надо было совсем чуть-чуть. Но «гориллы», как я про себя называл новых монстров, пролетели мимо потенциальных жертв, азартно ревя и подвывая.

Они, кроме нашей машины, будто ничего вокруг не видели. А вот бабушки с удивлением смотрели и на проскочивший внедорожник, и на стаю «горилл», его преследующую, и на топающего следом грозножука…

И вот тот оправдал звание отродья Тьмы. Ну то есть повернул башку к старушкам и плюнул. То ли удовольствия ради, то ли чтобы тылы прикрыть.

Крикнуть я им ничего не успел. Да и не услышали бы — слишком уж быстро нёсся наш внедорожник…

К счастью, любопытных бабушек спасли кипарисы, отважно принявшие на себя плевок. А сами местные жительницы перекрестились и, к моему облегчению, бодро почесали прочь от дороги. Ну а мы с такой скоростью полетели дальше, что вскоре их посёлок, где, вероятно, кроме старушек, из-за эвакуации никого и не осталось, скрылся из виду.

Костя выжимал из двигателя всё, что мог. Скорость была выше сотни, мотор внедорожника натужно выл на высоких оборотах. При этом следователь ещё умудрялся орать в рацию. Ну то есть, человек явно понимал, где мы находимся, куда едем и какие координаты сообщать.

А я вот уже мало что понимал. У меня другое дело было: стрелять, а не понимать. Как заведённый, я расстреливал очередной короб, проверял температуру ствола, боясь, что тот расплавится от нагрузки, заряжал новый — и снова стрелял. И, надо сказать, толк от этого был: моими усилиями отрыв «горилл» от грозножука стал сокращаться, а от нас — увеличиваться. В какой-то момент они даже снова сбились в единую группу, совсем как в начале нашей гонки.

И очень вовремя! Потому что именно в этот момент подоспела кавалерия! А точнее, сразу три вертушки, прозванных «бегемотами». Они, кстати, и в самом деле бегемотов напоминали. Особенно когда были обвешаны боекомплектом.

Злые языки поговаривали, конечно, что машинка так себе: ни манёвренности, ни скорости: одна только убойная мощь. И вся эта мощь обрушилась на наших врагов, ни в чём не повинную дорогу, ну и заодно на нас. И если нас только зацепило краем, подкинув внедорожник и отправив его в занос, то на месте «горилл» и грозножука открылись врата в ад.

Идущий юзом автомобиль Костя на дороге не удержал, и мы с грохотом, матом и воплями скатились в кювет. Меня от очередного попадания в лекарню спасло лишь то, что я заранее додумался пристегнуться к раме. Ну а ещё то, что Костя — видимо, водитель от Бога и умудрился скатиться так, чтобы мы не перевернулись.

Хотя, лично по моему мнению, проконтролировать подобные съезды с дороги — это что-то нереальное. Да и память Андрея подсказывала, насколько это тяжело. Костя же, показывая своё мастерство и глубокие познания в ругательствах, всё-таки умудрился остановить машину так, что она осталась на колёсах.

Я со стоном отстегнулся от рамы и вывалился из кузова, распластавшись на сухой траве. Захлопали двери, и вскоре рядом на землю уселись куда менее потрёпанные Костя и Мария Михайловна. А «бегемоты», описав над нами круг и убедившись, что люди целы, полетели обратно к заставе. И правильно: у них там свои заботы, и посерьёзнее, чем нас до города подкидывать.

— Живой? Цел? — устало спросила госпожа проректор, ощупав меня внимательным взглядом. — Откуда кровь на ноге?

— Солдатики зацепили, — признался я. — Не сильно, но кровит.

— А солдатиков ты убил? — хмуро уточнил Костя.

— Я… Иначе бы они меня в машине расстреляли, как Виктора Леонидыча. С двух стволов-то!.. — я поморщился, вспоминая произошедшее.

— Теперь от разбирательства не отвертишься… — вздохнул следователь.

— Кость, какое разбирательство⁈ — угрожающе выгнув бровь, вмешалась Мария Михайловна. — Ежу ведь понятно, что это самозащита была!

— Была или не была, а законы для всех одинаковы, — качнул головой Костя. — Будет разбирательство и суд. Судья, конечно, нашего Федьку оправдает, да и я постараюсь помочь, чтоб побыстрее… Но, боюсь, без всей этой процедуры никак.

— Ему учиться надо, а не в суд! — чуть успокоившись, буркнула проректор.

— Ничего не могу поделать, Маш, — вздохнул Костя, доставая телефон.

— Опять я тебя втянула во что-то… — пожаловалась Малая, виновато посмотрев на меня своими большущими глазами.

— Да всё в порядке! — я отмахнулся и принял сидячее положение. — Не вы, Марь Михална, так я сам во что-нибудь вляпался бы.

— Да! Это я! — тем временем проговорил Костя в трубку. — Добрались до лекарни?.. Жив? Отлично!.. А теперь быстренько собрались и в сторону Зернового метнулись… Да, меня забрать… И Марию Михайловну… И Фёдора… Да…

— И опять я след не взяла, — расстроенно прошептала проректор, поглядывая на следователя.

— Всё, ждём… — Костя нажал отбой и посмотрел на Марию. — Да, со следом, конечно, плохо получилось… Хотя это всё равно была ловушка. Значит, и следы там наверняка подчистили. И по дырке от грозножука мы ничего не найдём. Тупик…

— Константин, ну ты чего? Какой тупик⁈ — я аж запыхтел от возмущения.

— А какие у нас зацепки? — со скепсисом уточнил следователь, но в глазах всё-таки мелькнула искорка интереса.

— Какие у вас зацепки, я, конечно, не знаю… Но сегодня тебе одну, жирную такую, подкинули! — пояснил я. — И даже Мария Михайловна не нужна, чтоб её найти.

— Ну-ка, ну-ка… Давай-ка подробнее, наш юный гений! — оживлённо заблестев глазами, попросил Константин.

— Ты сегодня тёмного в каком чине убил? — спросил я, не веря, что опытный следователь до сих пор не догадался.

Хотя так оно обычно и бывает с очевидными вещами: со стороны-то иногда виднее. Особенно, если у специалиста глаз уже замылился.

— Да ты думаешь, я его разглядывал, что ли? Уж нашивки я точно не разглядел бы… — Константин задумался, а потом спросил: — И какой у него чин был?

— Полусотник! — ответил я.

— Немаленький, — кивнул Костя, заставив меня задохнуться от возмущения.

— Да при чём тут маленький или нет⁈ — придя в себя, я принялся за объяснение: — Это полусотник! А он был тёмным! Его где тёмным сделали?

— А, вот ты о чём… — Костя задумался. — Вообще где угодно могли! Даже во Владимире, вообще-то.

— Тогда давай с другой стороны зайдём, — предложил я. — А кто и когда это сделал? Как я помню, нужно не меньше минуты, чтобы из человека куколку сделать, так?

— Ну да, где-то так, — согласился Костя.

— А полусотник редко остаётся один даже на минуту! — ответил я. — Он постоянно на виду. То подчинённые, то начальство. Понимаешь? Всегда рядом кто-то есть. Это если на службе. Дома, понятное дело, он один остаётся. Но у него же наверняка есть семья, дети…

— То есть ты предлагаешь искать не след, а место и время, когда полусотника успели обратить… — кивнул Константин. — И если это случилось тут, в Покровске, то мы найдём и тех, кто с тёмным сотрудничает… А если не тут?.. Хотя чего это я⁈

Следователь ухватил мою мысль и теперь активно её разматывал.

— Если его другой тёмный обратил, то наш бы ему указывать не смог… Верно! Значит, тут его обратили! Надо проследить все его пути туда-сюда в Покровске… Где-то его ведь смогли подловить, чтобы рядом никого не было. Если всё, как ты говоришь, Федь, то подходящих мест будет совсем немного… Найдём и тёмного, и его приспешников, если такие есть.

— Точно есть! — кивнул я. — Грозножук же откуда-то взялся. Значит, где-то рядом с городом гнездо имеется.

— Над гнездом ведь тучи должны быть! — припомнил Костя.

— Необязательно, — ответила Мария Михайловна. — Если гнездо отродий не на поверхности, то и тучи им не нужны. Под землёй и так темно.

— А длинные ходы грозножук не прокопал бы, — кивнул я. — Да и не протащили бы его через границу! Там же двусердых сейчас полно, и всякая аппаратура стоит, чтобы подобные ходы отслеживать. Мы на заставе когда в дозоре были, то регулярно ходили по своему участку с геологическими радиолокационными штуками. А это что значит? Что жука тут вырастили, прямо в Покровске.

— Час от часу не легче! — вздохнул Костя. — Тут ещё и гнездо…

— Им помогает кто-то, — высказал я свои предположения, под конец осторожно добавив логичный, но невероятный вывод. — Кто-то из людей, видимо… Но разве так бывает?

— Постоянно! — следователь нахмурился и, сорвав травинку, сунул её в рот. — Только так, сцуко, и бывает… Почему-то…

— Правда, я сам кое-чего до конца не понимаю… — признался я. — Зачем это людям-то? Ведь Тьма — для всех людей враг.

— Кому война, а кому мать родна, — хмыкнула Мария Михайловна. — Среди родовитых хватает придурков, которые решают, что выгоды ради можно лагерь сменить.

— Не, ну, конечно, всерьёз лагерь никто не меняет! — не согласился Костя. — Но вот попробовать с помощью тёмных свои вопросы решить… Это некоторые придурки действительно могут. Конкурентов прибить, денег заработать… Всё обычно заканчивается очень плохо, но кого это волнует? Мол, это те, предшественники, были дураками, а я-то умный! У меня всё получится!..

Он раздражённо фыркнул, а я понимающе хмыкнул.

— Вот и пытаются раз за разом… — Костя поморщился, как от зубной боли. — В начале прошлого века род Скуратовых был изничтожен под корень. Знаешь за что?

Я попытался припомнить, что про это говорили на уроках истории. Но каких-то важных подробностей из памяти достать не смог. Одну только фамилию в соусе из малоприятных ассоциаций.

— Закрытый суд был, вроде как… А больше ничего не помню, — сдался я.

— И не вспомнишь! — Костя ухмыльнулся. — Закрытое дело, закрытый суд. Царь тогда только младенцев пощадил и раздал в другие рода. Вся семейка оказалась замешана в сотрудничестве с Тьмой. Лет двести в Хвалынском княжестве власть собирали, уничтожая неугодные рода с помощью тёмных…

— Позорище!.. — вздохнула Мария Михайловна.

— Но ведь власть-то взяли! — рационально заметил Костя. — Хоть и ненадолго.

— А как раскрылось? — уточнил я самый, как мне казалось, важный момент.

— Да они до того обнаглели, что своего тёмного кинули! — пояснил Костя. — Три гнезда извели, куколок поубивали. А Тьма возьми, да сама их сдай. Прислала тёмного к заставе. Того прибили, конечно, но когда обыскивали труп — нашли кучу документов, которые Скуратовы подписывали по дурости, и переписку. Сразу, конечно, во всё это не поверили… Скуратовы же на хорошем счету были, да и на идиотов, играющих в цацки с Тьмой, не похожи. Но начали проверку, нашли первые доказательства… Ну а дальше за дело опричники взялись и раскрутили. Там даже подростки были замазаны по самые уши. Так что царь тогда никого не пощадил.

— Какая милая история! — оценил я. — Значит, и у нас тут могут быть такие гнилые ребята…

— Они точно есть, — мрачно заметил Костя. — Ты как про полусотника разъяснил, это у меня первая мысль была. Но ничего… Вот найду этих паскуд и заставлю дерьмо жрать!

На месте последнего пристанища внедорожника мы просидели полчаса. Я перетянул раны на ноге бинтом из автомобильной аптечки и даже успел подремать на земле. А потом прилетели машины из ведомства Кости. Надо было меня и Марию Михайловну увезти раньше, чем прибудет полиция и военные.

— Ты, главное, пока в «Васильках» укройся. И не волнуйся: пока решения суда нет, никто тебя за решётку не отправит. А со следователем прямо там, в училище, общайся! — советовал на прощание Костя, пока мы с Малой грузились в машину. — И все раны чтоб лекарю показал! Скажи, что показания для суда, он поймёт. В общем, тяни с задержанием, сколько можешь. Авось, и получится отпетлять.

— Ладно, понял.

— Всё, буду вас с Машей в курсе держать, что и как, — кивнул Константин. — Надеюсь, выйдем мы на след этих уродов… И — спасибо!

Обратно в «Васильки» нас везли какими-то окольными путями. Видимо, стараясь не попадаться на глаза полицейским. Город бурлил, как растревоженный муравейник. Повсюду носились военные машины, на дорогах виднелись часто, как морковки в грядке, расставленные патрули.

В общем, чем дальше, тем больше Покровск-на-Карамысе становился похож на прифронтовой город — такой, какими они выглядели в памяти Андрея. И тем острее я чувствовал, что на поиск и уничтожение тёмного остаётся всё меньше времени.

Вот только искать его сам я не мог. Мне теперь вообще нельзя было «Васильки» покидать. Оставалось надеяться, что Костя и его ведомство справятся, и 7сестру получится вытащить.

А ещё мне был нужен новый телефон… Предыдущий опять не пережил приключений. Но тут уже Малая пообещала посодействовать. Сказала, что завтра купит и пришлёт мне новый.

В общем, в комнате — опять не своей, а соседней — я оказался ближе к вечеру. И сразу уселся за учёбу. Всё, что мне оставалось, да и всё, что я пока мог — это учиться. Чем и занимался, стараясь отвлечься зубрёжкой от навалившихся проблем.

А Покровск-на-Карамысе, накрытый тёмными тучами, налетевшими с юга, замер в тревожном ожидании беды. За окном выл ветер, и я подумал, что сегодня на ночь раздеваться не буду. И «пушка» под подушку положу.

На всякий нехороший случай.

Том 2

Глава 9

«Сибирский Осведомитель», 18 августа 2033 года.

«Узел напряжения под Покровском-на-Карамысе»

Автор статьи — специальный осведомитель издания по Ишимскому княжеству Ростовин И. А.

Вы когда-нибудь слышали название этого города? Уверен, что нет. Хотя маленьким Покровск-на-Карамысе не назовёшь. До начала нашествия Монгольской Тьмы он насчитывал более двух сотен тысяч жителей. Кроме того, здесь имеется кафедральный собор шестнадцатого столетия, несколько старинных особняков, красивая набережная и даже музей живописи. Неплохо, да? Есть на что посмотреть!

Однако любой путешественник, решивший ознакомиться с землями Руси по южной границе, конечно же, не доедет до Покровска-на-Карамысе. Ведь всего в двух сотнях вёрст на север расположилась столица княжества — город Ишим. Старый, многолюдный, современный и наполненный присущими нынешней эпохе удобствами. Ну кому в голову придёт ехать ещё ближе к Тьме ради пограничного городка?

Мне.

Кто-то может подумать, что Иван Алексеевич совсем из ума выжил, раз зачем-то отправился в маленький городок, каких полным-полно по всему югу страны. Но позвольте с этой версией не согласиться. Я решительно готов утверждать, что именно тут, под Покровском-на-Карамысе, сплёлся тугой клубок всего противостояния с Монгольской Тьмой.

Почему именно тут?

Да если бы я знал! Но нигде больше Тьма не появляется посреди города дважды за десять дней! А здесь — пожалуйста. Только недавно прогремела новость о налёте отродьев, а уже вчера я лично стал свидетелем загадочных событий на севере города, где высятся современные многоэтажки, в одной из которых мне удалось снять себе жильё.

Да, сударыни и судари! Так и есть! Своими много чего повидавшими глазами я увидел нечто совсем уж невероятное: как военные устроили перестрелку с полицией, а затем один из военных, оказавшийся тёмным, вступил в бой с двусердым полицейским, после чего из-под земли вылез грозножук!

Не знаете, кто такой грозножук? Сеть вам в помощь!

Нашли? А теперь представьте эту тварь посреди города! Каково, а?

Но Бог с ним, с грозножуком. Его, в итоге, выманили из города и разбомбили. А вот почему такое вообще происходит? Почему именно тут Тьма давит на облачность, нагоняя мрак на ни в чём не повинный город? Почему тёмные разгуливают по улицам, как у себя дома? И почему местные власти не могут справиться с этой проблемой?

И только ли местные? Тут, на секундочку, находится сам Орест Викторович Булатов! Голова Пограничного управления Военного Приказа по Ишимскому княжеству! Он и его ставка в городе, а тёмные, между тем, спокойно разгуливают по улицам.

И нет, я не возмущаюсь.

Я слишком хорошо изучил Тьму, чтобы наивно надеяться, будто от неё есть защита. Нет, судари и сударыни. Тьма проникает туда, куда хочет проникнуть. И оттого вдвойне забавно то, что целью она выбрала маленький городок Покровск-на-Карамысе…

И — вот ведь удивительное совпадение! — именно этот город выбрала не только Тьма, но и ставка Пограничного Управления Ишимского княжества, чтобы быть поближе к границе. Сюда уже собирается выехать великий князь Дмитрий, третий в очереди престолонаследия Руси. Сюда же в скором времени прибудет и сам сиятельный князь Дмитрий Дашков, правитель княжества.

Количество светлостей и благородий на один квадратный метр обещает стать необыкновенным! И, конечно же, сюда просто не мог не приехать ваш покорный слуга…

Продолжение авторского обзора Ростовина И. А. читайте на странице 6 или на сайте нашего издательства!

Также в выпуске:

Боярская дума готовит на Новый год «подарок» жителям Руси! Вопрос о росте налогового бремени для подданных Русского царства поднимался уже неоднократно, но ни разу не сумел пройти через Народную Думу… Читайте на стр. 2

Чжунго призывает сплотиться, но все молчат… Древняя страна на юго-востоке Азии, как оказалось, больше всех пострадала от нашествия Тьмы. Прямо сейчас орды отродьев, сметая приграничные поселения, валом катят в сторону центральных областей Поднебесной. Читайте на стр. 4 о бедственной ситуации в Чжунго.

«Нам нужно больше факторий!» — промышленник Ересков призывает осваивать земли на севере. По его словам, там сокрыты невиданные богатства: золото, алмазы, нефть и газ. Но стоит ли Руси тянуться к этим диким и холодным землям? Читайте на стр. 10.

Никогда бы не подумал, что стану фигурантом уголовного дела. Но вот ведь… Андрей, правда, тоже пару раз под следствием оказывался. И каждый раз быстро выходил сухим из воды благодаря старым связям. А у меня связей пока нет, а дело — есть. Открыли на следующий день после той практики. И хоть Мария Михайловна и Константин Петрович в один голос твердили, что всё это чушь, но на сердце было неспокойно.

Мне же что надо было? Как можно реже мелькать перед глазами сильных города сего. А я только и делал, что раздражал их своими вездесущими инициалами. Тем более, тому, как я двух солдатиков пристрелил, свидетелей было множество, и тут уж не отвертишься…

Вот и пришла мне повестка к следователю, которую Мария Михайловна передала на утреннем занятии.

— Пусть сам сюда приходит! — отрезала проректор, когда я спросил совета, что с этой бумажкой делать. — Я уже отправила запрос по этому поводу.

— А если обидится? — почесав нос, спросил я.

— Федя, ты теперь благородного сословия! Вот и пользуйся теми преимуществами, которые оно предоставляет! — сузила глаза до сердитых щёлочек Мария Михайловна. — Пусть сам сюда приезжает, лично! И в моём кабинете проводит беседу!

— Ладно.

— А сегодня ты, Федя, будешь сдавать стрелковую подготовку. Николай Пантелеймоныч вернулся из отпуска и готов у тебя после обеда принять зачёт.

— Да я же не готовился! — возмутился я таким произволом.

— Ты из армии только недавно вернулся! — одна бровь Марии Михайловны взлетела вверх, а глаза из узких щёлочек превратились в возмущённые кругляши. — Недавно при мне из пулемёта садил! Да тут никого из студентов и близко такому не учат! Просто иди и сдай! Всё!..

Она замолчала, буравя меня строгим взглядом, а я покаянно кивнул, показывая, что, мол, всё понял, принял и вообще живу по принципу: «Пришёл! Ответил! Сдал!».

— Пошли… Посмотрим, что у тебя там с плетениями получилось, — удовлетворённо кивнула Малая, первой процокав в павильон.

А с плетениями у меня действительно получалось. Я же безвылазно в училище сидел в последние дни, и делать мне было особо нечего. Вот и приходилось сменять физические нагрузки умственными, и наоборот. Так что базовые плетения в справочнике уже заканчивались. Я их почти все выучил. Не сказать, чтоб как «Отче наш», конечно… Для такого потребовалось бы больше времени. Но большую часть знал наизусть и мог сформировать.

В общем, вынужденное заточение в училище меня не тяготило, а было лишь на руку. Я же хотел не терять ни минуты своей молодости на всякие глупости? Хотел. Вот и получи, распишись. Угнетало другое. А именно, отсутствие вестей от Константина.

Я же в поисках тёмного гада был лично заинтересован! Кровно, можно сказать, с учётом Софии. Но, к сожалению, Мария Михайловна не спешила делиться новостями. Возможно, потому что с ней самой никто новостями не делился. Я знал только, что Константин носом землю роет — а значит, «обязательно что-нибудь выкопает». Вопрос лишь в том, что именно это будет. И когда.

И всё же я надеялся на положительный результат. Зацепку я Косте подкинул, а ресурсов у полиции и Тёмного Приказа явно больше, чем у одинокого меня. Хотя, честно говоря, сидеть и ждать новостей — та ещё пытка…

— Давай-ка доучивай плетения и будешь сдавать предмет, — решила Мария Михайловна после занятия. — Нечего с этим тянуть. Надо быстренько зачислить тебя на второй год обучения, как и планировали.

— Разве на первом году место не освободилось? — осторожно уточнил я.

Мария Михайловна помрачнела, и я сразу пожалел, что напомнил о той атаке на училище, которая унесла жизни учеников. Однако проректор быстро взяла себя в руки и только тяжело вздохнула.

— А место уже заняли. К нам направили новенькую, и отказаться не получилось, — призналась она. — Там девочка непростая…

Обидно, да? Я, значит, мальчик простой, поэтому вынужден всё учить за месяц и сдавать экстерном… А новенькая будет с комфортом осваивать предметы на общих основаниях!

Впрочем, возмущался я молча, про себя, и больше для порядка, чем из настоящей обиды. «Васильки» — училище непростое, и я тут, пожалуй, на весь город один такой, кого обучают бесплатно. Дают — бери, как говорится. И не жалуйся.

— Принимать буду я. А ещё Тихомиров Фёдор Станиславович, ваш преподаватель по атакующим плетениям и Скворцов Михаил Арсеньевич, преподаватель по защитным плетениям, — оповестила меня проректор. — Но ты не волнуйся: они знают твою историю, поэтому сильно валить не будут.

— Угу… — кивнул я, хотя внутри, понятное дело, всё равно слегка волновался.

— И вот! Как и обещала, — Мария Михайловна достала новый телефон и протянула мне. — Противоударный, водонепроницаемый… И, можно сказать, даже бронированный. Константин из запасов Тёмного Приказа передал.

— А вот за это спасибо! — обрадовался я, принимая подарок.

— Ты только и его не сломай! — попросила проректор, состроив умильно-жалобное выражение лица. — Неловко выйдет…

— Сделаю всё возможное, — уверенно закивал я, подумав о том, что за последний месяц стал воплощением анекдота из прошлого мира. Ну, того самого, про русского парня и три стальных шарика.

— Не-не, Федя! Не надо делать всё возможное, иначе опять сломаешь! — покачала головой Мария Михайловна. — Просто не испорти его!

— Да оно как-то само собой… — смутился я.

— Вот и сделай так, чтобы этот телефон «сам собой» не того! — улыбнулась проректор, а потом глянула на часы, нахмурилась и махнула рукой. — Ладно, иди давай…

Пока я шёл по парку, где-то неподалёку пророкотали боевые вертолёты. Город стремительно наполнялся военными и переходил на осадное положение. К счастью, за ближайшую неделю оставшееся население вряд ли вывезли бы, а значит, у Софии было в запасе время.

А ещё в училище начали возвращаться молодые двусердые, и это создавало проблемы уже для меня. И всё из-за какого-то отродья, которое повадилось в мой холодильник. Да и не только в мой, если честно. Единственное место, где удавалось безопасно хранить еду — это комната соседа. И завтра он должен был вернуться!

А что прикажете делать мне? Нет, Семён Иванович обещал мою комнату восстановить уже сегодня, но там мои запасы снеди, тапки и кровать окажутся в большой опасности. Но делать было нечего… Пора было возвращаться к себе.

Потому я собирался съесть всё, что оставалось в холодильнике. До единой крошки, чтобы ничего съестного не осталось врагу. А затем всю ночь не спать, трясясь от страха, неизвестности и результатов обжорства. В общем, я пообещал себе выследить и застрелить ночного гостя, чего бы это ни стоило. Иначе ни о какой нормальной учёбе и речи не будет.

После обеда я честно завалился в кровать «на пять минуточек», чтобы бодро выдержать ночь без сна… И эти «пять минуточек» продлились до самого экзамена по стрелковой подготовке. В результате, пришёл я на стрельбище злой и невыспавшийся. И там, среди стоек с оружием, обнаружил истинного собрата по настроению.

— Седов? — мрачно спросил здоровенный седой «лось», возвышавшийся за учительским столом.

— Так точно! — на автомате выдал я, вытянувшись по струнке. — Прибыл сдавать…

Уж слишком голос этого лося напоминал голос нашего десятника.

— Служил? — чуть менее мрачно поинтересовался лось.

— Вот ещё недели три назад, на сто тринадцатой, — отозвался я.

Взгляд лося потеплел, и он кивнул на парту, стоявшую прямо перед учительским столом.

— Хоть один нормальный человек в этом нежном гадюшнике, — буркнул лось, а потом изобразил, видимо, тот самый нежный гадюшник: — Ой, я ноготь об пружину сломал!.. Тьфу…

— Сломал? — переспросил я, уловив некую неправильность во фразе.

— Ну от девок такие заявления услышать даже ожидаешь… Хотя есть тут, конечно, и боевитые дамочки, — признался лось. — А вот от недоразумений, ошибочно записанных в мужской пол, как-то не очень… Кстати, я Николай Пантелеймонович Субаба, ваш инструктор по всей боевой и физической подготовке. Кем отслужил?

— Стрелковый десяток, — отозвался я.

— Ага… Из «мула» стрелял, значит? — уточнил Субаба.

— Из «мула» стрелял, — кивнул я. — Проходил инструктаж по всем видам вооружения.

— И что, запомнил что-нибудь? — удивился Николай Пантелеймоныч.

— Давеча из «накрышки» пострелял на ходу. И даже вроде справился, — признался я.

— А! Значит, это тебя полиция теперь требует! — догадался Субаба и хохотнул: — И как, пощекотал битеня?

— Я больше не по нему, а по его пассажирам, — улыбнулся я.

— А, вона чё… Давай-ка мы с тобой «мула» возьмём! — решил Николай Пантелеймоныч. — Всё по-военному, как положено… Разберёшь, соберёшь, отстреляешься, и свободен! А то у меня сегодня девки ещё придут на пересдачу рукопашки… Так утомляет их в пыли валять, ты бы знал! Если с тобой быстро управимся, то хоть чаю ещё себе соображу.

— А у меня тоже рукопашка будет? — уточнил я.

— Ну, если хорошо себя покажешь, то у тебя будет шпага! — измерив меня взглядом и, видимо, одобрив, заявил Субаба. — Не хрен тебе с этими зефирками жопу просиживать. Научу тебя честь отстаивать с благородными. Бывает полезно… Но это всё потом… А сейчас давай, на рубеж!

К счастью, за три насыщенных недели я навыки растерять не успел. Автомат русской армии, получивший уже шестую версию за последние полвека, но неизменно называвшийся «мулом» за свою надёжность, был разобран, собран, заряжен — и использован для поражения различных мишеней на стрельбище.

Результаты Субабе понравились, так что я был отпущен учить другие предметы, а Николай Пантелеймонович пошёл пить чай и готовиться к жестокому издевательству над девчонками, застрявшими между вторым и третьим годом обучения. Я их, кстати, видел, когда уходил: стояли, дрожали, зеленели от страха и косились дикими взглядами на довольного меня.

Хотелось подбодрить их, сказать, что Субаба незлой — побьёт и отпустит. Но я не стал, ибо нельзя ломать учебный процесс.

Весь вечер я просидел в своей старой комнате: ел, учился, ел, снова учился, опять ел… Иными словами, готовился к страшному ночному бою с хитрым расхитителем вкусняшек. И у меня были все шансы: во всяком случае, под рукой имелся верный «пушок» и запас крепкого чёрного чая.

Сегодня я рассчитывал одержать славную победу!.. Ну или погибнуть с честью. Но вышло всё не совсем так, как планировалось.

Часа в три ночи, когда в сгустившейся темноте за окном послышался шорох, я успел схватить «пушка» и развернуться… А потом провалился в сон. Мгновенно!

Утренний будильник заставил меня открыть глаза. Я полулежал на стуле в жутко неудобной позе. В свесившейся руке всё ещё сжимал «пушка», а из глубины комнаты печально попискивал холодильник. Конечно же, открытый и разморозившийся.

Первым делом я посмотрел на пол вокруг кровати и на саму кровать. Но следов жестокой мести ночного подлеца не обнаружил. Видимо, его гнев миновал ни в чём неповинную мебель и тапки из-за того, что холодильник никто на цепь не закрывал.

Это радовало…

Холодильник тоже в этот раз не пострадал. Хотя, конечно же, стоял открытым.

А вот что было необычным — это появившаяся возле него, на кухонном столе, еда.

Погрызенный батон дорогой копчёной колбасы, такой же пожёванный батон… А ещё початая банка консервированного горошка.

Чай, кстати, эта зараза выпила, оставив мне всего пару глотков на донышке. А я-то думал, что чай оно не пьёт. Пришлось мыть чайник и заваривать новую порцию. И заодно, в процессе, сосредоточенно размышлять. Моё мнение о ночном госте несколько изменилось, и теперь это надо было обмозговать.

Пока я пил утренний чай, разглядывая оставленные угощения, в дверь застучали. Пришлось идти открывать.

За порогом обнаружились красный, как варёный рак, Дима Ямской и Семён Иванович.

— Тебя тоже ограбили, да? — возмущённо спросил Ямской, решительно заходя ко мне в комнату, но тут же попятился, увидев, что в правой руке я по-прежнему сжимаю «пушка».

— Неа… — ответил я. — У меня нечего было грабить. Холодильник пустой. Только чай выпили, и вот…

А затем посторонился, пропуская гостей, и, когда они вошли в комнату, указал на кухонный стол. Я ожидал всего, чего угодно… Но уж точно не того, что Дима схватится за голову и упадёт на колени, стеная так, будто увидел труп любимого дедушки.

— Ты чего? — удивился я и в поисках ответов глянул на смотрителя.

Семён Иванович только плечами пожал. Мы снова уставились на Ямского, а тот сообщил сквозь стон:

— Колбаса-а-а-а… Сорокинская!.. Моя!.. Да её бате из самого Нижнего везли!.. А эта тварь её даже не дожрала нормально!.. Сука!..

— Не согласен! — сразу же внёс я возражение. — Она бы её дожрала, но проявила благородство!

— Благородство⁈ — взвился Ямской. — Понадкусывать и бросить колбасу за полтыщи рублей кило⁈ Это, по-твоему, благородство⁈

— Если я верно понял эту…

Я хотел сказать «инсталляцию», как подсказывала память Андрея, но тут вроде бы такого безобразия не знали. Пришлось на секунду замолчать, подбирая нужное слово.

— Это… Безобразие! — нашёлся я. — В общем, его оставили для меня!

— Для тебя⁈ — возмутился Ямской. — Но ты же не будешь такое… Кем-то жёванное…

— Нет, конечно! — негодующе отмёл я такие предположения. — Но ночной гость-то об этом не знает. Он, похоже, считает, что накормил меня: у меня же холодильник пустой!

— А что, всё верно! Колбаса, хлебушек, горошек… — одобрительно заметил Семён Иванович. — Полноценное питание!

— Издеваетесь⁈ — ещё больше покраснел от возмущения Ямской.

— Да нет, что ты… — успокоил я его. — Просто, выходит, у нас тут не ночной воришка бесчинствует, а благородный вор под покровом темноты творит справедливость. Ну, то бишь, ворует еду у богатых студентов и передаёт её бедным. Мне, то есть…

Дима и Семён Иванович снова покосились на моё оружие, а затем смотритель, наконец, задал очень правильный вопрос:

— А ты чего это, Федь, по комнате с оружием разгуливаешь?

— Да вот… На ночную охоту собирался, — пояснил я. — А утром был слегка шокирован.

— И что? Охота не задалась? — с подозрением уточнил Семён Иванович.

— Хуже! — ответил я, глотнув чаю. — Я просто мгновенно уснул!..

— Ну ночь же! Уснул и уснул… — не понял Ямской. — Чего по утрам-то с оружием бегать?

— Я уснул, сидя на стуле с оружием в руках. Мгновенно! — пояснил я. — Вот я сижу и жду ночного гостя, а вот уже утро! И твоя колбаса на столе!..

— Это на тебя колдовством воздействовали! — авторитетно сообщил Семён Иванович. — На севере у некоторых животных есть вот такое умение колдовское… Умеют усыплять. Прямо как ты и описал. Где стоял, сидел или лежал, там и отключился.

— Ну ты хоть заметил что-нибудь? Как сволочь эта выглядит⁈ — взмолился Ямской.

— Не увидел… — признался я.

И в этот самый момент ко мне вернулась память о последних мгновениях ночного бодрствования. Я отчётливо увидел стекло, в котором отражалась комната, темнота снаружи… И два змеиных, кажется, глаза, внимательно за мной наблюдающих. Большие, жёлтые, с узким зрачком… Вот что я заметил последним, перед тем как уснуть.

— Но глаза у него как будто змеиные, — добавил я. — Их я вроде бы увидел…

— Да ну к чёрту, я съезжаю отсюда! — взвыл Ямской, кинувшись к выходу из комнаты.

— Дима! — воскликнул Семён Иванович.

— Что⁈ — тот на миг остановился. — У нас по общежитию ползает змеюка, которая ворует дорогую колбасу, чтобы пожевать и сплюнуть остатки Седову! И я тут должен жить⁈ Да ну нахрен!

— Да подожди ты!.. — взмолился смотритель, бросаясь за моим соседом снизу.

В дверях они чуть было не сбили Покровскую, которая еле успела отскочить. А потом заглянула в комнату, медленно зашла и, осмотревшись, встала рядом со мной.

— Вот и горошек нашёлся, — тихим, почти без эмоций, голосом проговорила она. — Было три банки, осталась одна неполная… И та у тебя в комнате.

— Там, кстати, на столе не твои духи? — спросил я, указав на найденный в ванной пузырёк.

— Было три банки, осталась одна неполная, но вернулись мои духи, — всё с тем же спокойствием подсчитала Авелина. — Я даже немного в плюсе.

— А у меня только чистая прибыль, — признался я. — Если не считать потерю твоих духов. Но я обычно такое и не пользую… Осталось узнать, кого ограбили на хлебушек.

— Забей… — всё так же ровно посоветовала мне Покровская, забирая со стола духи. — Его искать не станут. Я бы и горошек не искала… Но Ямской всё равно орёт так, что спать невозможно.

Авелина вышла из моей комнаты, а я запоздало подумал, что сглупил. Надо же было ей вернуть горошек, Ямскому — колбасу, и тогда осталось бы только выкинуть хлеб. А теперь всё придётся самому убирать.

К счастью, у меня в запасе имелась парочка пакетов, куда я и стряхнул подарки ночного гостя. А потом переоделся и отправился на пробежку. Что бы ни случилось ночью, но себя надо держать в форме. И желательно смолоду. Потому что чем дальше — тем тяжелее это даётся.

И только выкидывая пакет в большой бак для мусора, я неожиданно понял кое-что важное. Меня никогда не грабили в соседней комнате! Ни разу! Хотя все остальные жаловались, что у них по ночам пропадает еда.

Значит, надо понять, чем отличается соседняя комната от всех остальных. И долго размышлять не пришлось. Вспомнив все случаи, а ещё предположения Семёна Ивановича и особенности строительства домов в приграничной зоне, я легко обнаружил, почему именно соседняя комната не страдала от воровства.

Там не открывалось окно! Замок был то ли сломан, то ли заблокирован. Ну в самом деле, если ночной вор проникает в помещения, которые обработаны защитным раствором, то, вероятно, ищет пути, чтобы не проходить сквозь защиту.

Либо через дверь, либо через окно! Двери на ночь все учащиеся запирают, поэтому — исключительно последний вариант. Осталось только понять, как он открывает окно снаружи… Там ведь даже доступа к запорному устройству нет!

Свои догадки я проверил после утренней пробежки, когда вернулся и принял душ. Раскрыв окно, изучил его снаружи и убедился, что открыть его таким образом невозможно. Но ведь как-то ночной гость это делает…

Ну а мне оставалось придумать, как заблокировать замок. Конструкция такой функции не предусматривала, значит, надо было её усовершенствовать. Вот только не вызовет ли это гнев ночного вора⁈

Да и не хотелось бы лишать себя на ночь притока свежего воздуха. Всё-таки на дворе пока ещё стояло лето. И когда унялся ветер после приближения тёмной облачности, временами бывало даже жарко.

План дальнейшей борьбы с ночным вором созрел в моей голове, когда я отправился на утренние занятия с Марией Михайловной. Он оказался простым и очевидным. И даже странно, что не пришёл мне в голову раньше.

Ведь всё упиралось в то, что мы не знали, кто и как ворует еду! Мы либо спали, либо ночной гость усыплял нас перед проникновением. Но это мы — люди. А вот техника никогда не спит! Мне просто нужно было записывающее устройство с режимом ночной съёмки! И уже завтра утром я буду в точности знать, кто и как третирует наше общежитие!

И — главное! — всё это можно было найти в торговых рядах. Я видел, что там продавалась какая-то электроника. Наверняка найдётся что-то подходящее.

Вот потом, когда вор будет заснят, а способ его проникновения в общежитие определён, можно предпринимать шаги по его нейтрализации. Возможно, сначала обсудив их с Семёном Ивановичем: всё-таки он за наше общежитие отвечал.

Составив такой нехитрый план, я успокоился и отправился на занятия, выкинув из головы посторонние мысли.

Том 2

Глава 10

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Возможно, я в этом мире единственный ребёнок, который не боится «подкроватных», а ещё «внутришкафных», «зашторных» и других ночных монстров.

А всё почему? А потому что прошлая жизнь приучила меня ждать нападения не ночью из-под кровати, а откуда угодно и в любой момент — особенно среди бела дня. Ещё тогда я узнал, что настоящие монстры не скрываются среди ночных теней. Они ходят рядом: улыбаются, здороваются, пьют с тобой кофе, вместе ловят преступников или занимаются бизнесом.

Но стоит освободиться местечку повыше и с зарплатой получше… Или замаячить на горизонте особо выгодному контракту… Как они тут же показывают своё истинное лицо!

И атакуют они, в отличие от ночных монстров, резко и жёстко, не давая шанса ни включить свет, ни спрятаться под одеялом.

Но сестра об этом не знает, и вот уже третий раз за ночь я просвечиваю фонариком все углы и тёмные места… Интересно, суждено ли мне сегодня поспать?

Не знаю, что меня разбудило… Может быть, странный шум? Или звуки проезжающей тяжёлой техники, доносившиеся с улицы? Или свежий ветер, который неосторожно коснулся лица?

Впрочем, я склоняюсь к тому, что главной причиной была чья-то попытка отгрызть мне большой палец левой ноги.

Мне почему-то живо вспомнились истории из детства… Причём не только Фединого, но и Андреева: и про гроб на колёсиках, и про красное пятно на стене, и даже песенка про серого волчка. Последний, правда, предпочитал грызть чужие бочки́, а не большие пальцы ног… Но в этом мире с животными подчас происходят удивительные метаморфозы.

А следом моя память подкинула мне истории про то, как к людям под кровать забиралась различная дикая живность, и чем это для них заканчивалось. Для них — это, понятное дело, для людей, а не для живности. И я понял, что в моём случае худшим вариантом будет появление в комнате змеи. А потом в памяти очень кстати всплыли глаза за стеклом… И я начал действовать.

Как известно, если что-то жуткое кусает вас ночью за ногу, то лучшее, что можно сделать — укусить его в ответ. Пусть боится. И тут я полностью согласен. Если бы я сумел укусить неизвестного агрессора большим пальцем левой ноги — он бы точно меня после этого боялся. Монстры с зубами на пальцах ног гораздо страшнее монстров из-под кровати.

Но я не такой, к сожалению. Я просто мальчик Федя. И пальцы на ступнях у меня самые обычные, беззубые, и рот у меня только один. Зато ног две, и обе натренированные и сильные! А правая у меня и так была поджата, спрятавшись под одеялом. Оставалось только резко распрямить её, чтобы покусившийся на левую ногу (и успешно покусавший её) монстр не успел среагировать.

Он успел. Даже начал отпрыгивать, но не рассчитал скорость и моё желание залепить ему по наглой морде, а потому всё-таки получил неожиданного ускорения. И, кажется, улетел с этим ускорением в стену комнаты.

В следующий миг я уже сидел на кровати, сжимая в руках «пушка» и фонарик. И глядел в два жёлтых змеиных глаза, отражающих электрический свет. Эти глаза ютились на клубке самой тёмной тьмы, которую я когда-либо видел. Даже местная Тьма была не такой непроглядной, как та, что посетила меня этой ночью.

А потом тьма, сползая по стене на письменный стол, обиженно заявила протест:

— Мя!.. — и шуганулась под кровать.

По всей видимости, чтобы поселиться там и больше никогда не давать мне спать по ночам. О том, что подлец, пытавшийся отгрызть мою ногу, до этого под кроватью не жил, я догадался по открытому окну.

— Куда⁈ — возмутился я, спрыгивая на пол и пытаясь выловить вторженца.

В ответ на попытку заглянуть под кровать, мне в лицо прилетел очень подлый снаряд. В оригинале, этой ночью он должен был стоять на кухонном шкафчике и снимать происходящее в комнате…

Однако же вместо этого камера летела мне в лицо, вертясь в воздухе, как волчок. И на каждом обороте задорно подмигивала красным индикатором: работаю, мол, снимаю. А следом с шипением надвигалась непроглядная тьма со змеиными зенками.

Я отпрянул от кровати, чудом увернулся от крутящейся камеры… А вот от ночного гостя увернуться не вышло. Взлетев мне на спину, он впился в неё когтями и безжалостно располосовал кожу, а затем одним прыжком перескочил на кухонный шкафчик.

Стараясь не обращать внимания на боль, я резко распрямился и уставился в жёлтые глаза, внимательно за мной наблюдавшие. А потом, вопреки всякой логике и даже здравому смыслу, сообщил:

— Попался, ворюга!

— Ма? — недоверчиво поинтересовался тот.

А я решил идти до конца: быстро отступил к кровати, одним прыжком перемахнул её и, закрыв окно, пообещал:

— Не уйдёшь теперь!

Вот только стоило мне отпустить оконную ручку, как та сама собой повернулась, прямо у меня на глазах. И, естественно, окно тут же начало раскрываться, хлопая под порывами ночного ветра.

— Ах ты вот как⁈ — возмутился я, перехватывая ручку и снова переводя её в положение «закрыто».

В этот момент моему гостю, видимо, надоело, что ему в морду постоянно что-то светит, поэтому он моргнул, и фонарик, мигнув, погас.

— Эй! Не балуй! — потребовал я. — Верни свет!

— Мэ-э-у! — категорично ответила мне тьма со шкафа…

А потом жёлтые глаза исчезли, а вниз свесился тёмный-темный хвост. Очень захотелось дёрнуть за него, да посильнее, но я не мог, потому что держал окно. Так я и сидел на подоконнике, удерживая оконную ручку. А незваный вторженец — на кухонном шкафчике.

Прошло пять томительно-долгих минут, и я начал подозревать, что меня и окно просто игнорируют. И действительно. Сгусток тьмы, приютившийся под потолком, бессовестно дрых, свесив вниз хвост и одну заднюю лапу… Кошачью, как я смог оценить в потёмках.

— Он перегрызёт тебе горло! — шепнула Тьма из глубин моего чёрного сердца.

— Он горло с пальцем на ноге перепутал! — ответил я мысленно. — И, честно говоря, даже палец несильно-то покусал…

— Да? — кажется, Тьма была обескуражена этой новостью. — Ну… Ладно… Так и запишем: седьмая попытка завербовать домашних котов обернулась провалом.

— А ты не ищешь лёгких путей… — оценил я, но Тьма промолчала. — Что, собак использовать не догадалась?

— А ты думаешь, от кого произошли те, кого вы называете вульфами? К сожалению, они слишком быстро дичают… Использовать их в качестве солдат ещё можно, а вот в качестве диверсантов — никак. По моей задумке, они должны были загрызать своих хозяев и сбегать в лес. Но они сначала сбегали в лес и только потом решали, что пришло время кого-нибудь загрызть.

— И ты, значит, на котов переключилась? — догадался я.

— Неправильно… С них я начала, — призналась Тьма. — Моя первая ошибка на этой планете… И вторая… И третья…

— Судя по тому, как долго ты нашу планету захватываешь, ошибок у тебя пруд пруди, — усмехнулся я.

— Нет, — не согласилась Тьма. — Я допустила всего девять ошибок. И семь из них связаны с этими вашими кошками… Бесполезные, тупые, наглые и ленивые животные… Понятия не имею, зачем они вам вообще нужны.

— И тысячу лет… — начал я подколку, но Тьма меня прервала:

— Время не имеет значения, Федя. Ты поймёшь.

Ещё несколько минут я пытался добиться от неё ответов на свои вопросы, но…

Видимо, приёмное время Тьмы на сегодня закончилось. А я остался один на один с не самой большой, но довольно борзой проблемой, которая в данный момент дрыхла, манкируя своими обязанностями по перегрызанию моего горла.

Из памяти Андрея всплыла фраза, распространённая в его мире: «Нет человека — нет проблемы». И я даже с ней согласился… Вот только в нашем случае речь шла не о человеке, а о кошаке. Да, переделанном… Да, владеющем набором каких-то непонятных умений и навыков… Да, похоже, умеющем управлять тенькой…

Но это всё ещё был кот! Обычный домашний кот, и вёл он себя соответствующе: тырил еду, ссал в тапки, играл с шарообразной камерой, грыз меня за ноги… А ещё обижался и спал. Кот! Как есть кот! А убивать котов я не мог и не хотел. Даже если их самих подослали меня убить. Вот если бы он меня всё-таки убил — тогда да, был бы повод…

Хотя о чём это я? Если бы хотел — давно убил бы! С таким набором способностей это не так уж и сложно. Спина от когтей этого животного у меня ныла будь здоров. Надеюсь, они у него хоть не отравленные… А то не хотелось бы через пару дней загнуться, на радость Тьме, от банального яда.

В общем, нет. Вариант убийства я откинул быстро, практически сходу. Пусть подобными гадостями кто-то ещё занимается, у кого ни совести, ни любви к котикам нет. А я не стану.

Однако это не снимало вопрос о том, что делать дальше. В общежитии, к слову, домашних питомцев держать запрещено. А судя по тому, какую тягу испытывает ко мне этот переделанный кот, в моей комнате он будет появляться регулярно. И если я хочу прекратить кражу чужой еды, придётся его так же регулярно кормить. А, между тем, ни Федя, ни Андрей не знали, чем кормить котов, изменённых Тьмой. Впрочем, даже с обычным котом мы бы испытали определённые трудности.

Нет, колбасу-то он ест, и сгущёнку трескает, и чай пьёт… Но я почему-то уверен, что ему это неполезно. Особенно чай со сгущёнкой.

И словно в подтверждение этих мыслей, теневой кошак, не просыпаясь, шумно испортил воздух.

— Обжора недоделанный… — буркнул я.

В какой-то момент держать окно мне надоело. Убедившись, что, если отпустить ручку, оно больше и не думает открываться, я перелез на кровать и продолжил размышлять о своём госте. За этими мыслями уставший мозг как-то совсем расслабился, глаза закрылись, и я не заметил, как уснул. А когда проснулся утром — кота на шкафчике уже не было.

Но я был уверен, что ночью он снова появится в моей комнате. Если, конечно, мне не удастся придумать, как заблокировать окно. Вот только делать этого я не собирался. В конце концов, этот кот — убийца, подосланный Тьмой лично ко мне. А значит, мне с ним и разбираться.

Короче, надо было решать вопрос с кормёжкой, а заодно налаживать отношения. И всего через десять минут я уже сидел в комнатке смотрителя, куда заглянул по пути на утреннюю пробежку. Ну а Семён Иванович ругался на чём свет стоит:

— Федя, с животными в общежитии нельзя!

— Так я и без животного… Оно само завелось! — гнул свою линию я. — Прибилось, можно сказать, в обитель науки…

— А теперь пускай из нашей обители проваливает! — не оценил смотритель.

— Так оно уже прижилось!.. — напомнил я.

— Ну а кормить-то его зачем⁈ — возмутился смотритель. — Глядишь, если не кормить, оно и само свалит кудай-то.

— Да никуда оно не свалит… — отмахнулся я. — Оно же самостоятельно по холодильникам шарится. Забыли?

— Но правила же! Нельзя! — жалобно закряхтев, напомнил смотритель.

— Ну можно же исключение сделать! — ухватившись за слабину, начал давить я. — Исключительно под вашим, Семён Иванович, бдительным присмотром.

— Под моим присмотром… Федь, ты меня под монастырь подведёшь! — смотритель расстроенно откинулся на спинку стула. — Ты ведь кому предлагаешь правила нарушать? Мне! Мне, тому, кто поставлен за ними следить! Безобразие…

— Полное! — согласился я. — Полностью с вами согласен: одно сплошное безобразие.

— Ну вот, ты и сам видишь, — рановато успокоился смотритель и тут же пропустил коварный удар от меня:

— А вы это безобразие остановить или предотвратить можете?

— Да как я это сделаю⁈ — опять расстроился Семён Иванович.

— Так и не надо! — обрадовался я и щегольнул мудростью из мира Андрея. — Не можешь предотвратить безобразие? Возглавь!

— Что? — смотритель непонимающе захлопал глазами.

— Возглавьте, говорю! Безобразие это! Всё равно оно уже творится на вверенной вам территории. А тут вы его возьмёте в руки, приведёте в соответствие с правилами… Ну, насколько это вообще возможно! — я радостно улыбнулся.

— Бред… — покачал головой Семён Иванович.

— Не, ну почему сразу бред-то? Смотрите сами! С одной стороны, у вас и без того по общежитию неприкаянно шатается изменённый Тьмой кот. Ворует еду, портит имущество, пугает жильцов… — принялся убеждать я. — А так у вас будет всё тот же кот, но прикормленный и брезгующий грабежом. Он же будет сыт и доволен!

— Откуда ты-то знаешь, что он с грабежом завяжет? — удивился смотритель. — Может, он привык уже, втянулся в криминал…. И теперь будет просто из любви к грабежу грабить.

— Да с чего⁈ Он же кот! Он просто этот… Белок ищет! — снова козырнул я тайными знаниями из другого мира. — Нельзя его за это винить! Накормить его мясом каким-нибудь, он и успокоится! Будет дрыхнуть сытый, как все нормальные коты… И ненормальные тоже.

— Мясом! — передразнил меня Семён Иванович. — Кормом, Федя! Кормом! Никакого мяса! Сухой корм и доступ к воде. Ещё не хватало, чтобы в общежитии тухлые заначки мяса по углам валялись…

— Да где этот корм взять-то? — расстроился я.

Притворно, конечно, расстроился. Знал я, где брать корм, вот только сам бегать за ним не очень хотел. Да и как его незаметно проносить в комнату?

— Я все куплю… — Семён Иванович отвлёкся, потому что на столе завибрировала оставленная им трубка. — Извини… Это срочно, видимо…

— Конечно! — кивнул я.

— Приветствую, Мария Михайловна… Как раз тут, рядом! Нужен?.. Ага, понял, передам! Всего хорошего! — Семён Иванович посмотрел на меня. — Проректор звонила. К тебе там следователь приехал из полиции. Быстренько переоденься поприличнее, а потом дуй в кабинет Малой.

— А что с кормом-то? — напомнил я.

— Да куплю я всё… И в комнату тебе отнесу… Беги давай!

Бывает так, что посмотришь на человека, и сразу испытываешь к нему неприязнь. Иногда потом, конечно, меняешь своё мнение. Но чем лучше развита интуиция, тем реже приходится мнение менять. А моя интуиция, благодаря Андрею, была развита хорошо.

Следователь не понравился мне сразу. Вот прямо с порога. И тем как вальяжно расположился на стуле, и тем, как поглядывал на Марию Михайловну… Она, конечно, мне не родственница, но всё-таки, пялясь на женщину, надо хотя бы минимум приличий соблюдать.

Следователь этих приличий не соблюдал. Его сальные взгляды будто проецировали в пространство все его извращённые фантазии. От подобного внимания Малая морщилась и даже не осаживала гостя, который по-хозяйски рассматривал разложенные на столе документы.

Впрочем, она могла бы его очень жёстко осадить. Но терпела. Мы заранее договорились, как и кто будет себя вести, и такое долготерпение проректора «Васильков» было прописано в сценарии. Правда, ни Мария Михайловна, ни я не подозревали, насколько неприятный зритель придёт на наше выступление.

Вот честно, я бы и без интуиции Андрея сразу такого невзлюбил. Но интуиция вопила, что это ещё не всё. И что я пока не до конца оценил всю глубину падения этого типа. Ну а я нашей с Андреем чуйке верил, поэтому и не испытал удивления в ходе дальнейшего разговора.

Почти.

— Не сильно спешил, гляжу, Федь…– развязным тоном хмыкнул следователь, стоило мне войти.

— Давайте-ка повежливее! — сузив глаза, потребовала Малая.

— Да мы с Федей и без грубостей… Скоро лучшими друзьями станем! — отмахнулся следователь.

Однажды я думал, что будет, если какой-то человек вдруг поймёт, что благородные ничего не могут ему сделать за хамство… Ну вот, теперь не было смысла гадать. Человек, сидевший в кабинете Марии Михайловны, точно это знал. И вовсю пользовался.

Впрочем, меня тоже нельзя было назвать мячиком для битья. И пусть в курсе юриспруденции, который я активно штудировал, не было ответа на вопрос, как ставить на место подобных личностей, кроме как через суд… Но в моей памяти и памяти Андрея хватало способов поумерить чужой пыл.

— Ну что, Федь, рассказывай… — предложил меж тем следователь, внимательно меня оглядывая.

— А ты кто? — поинтересовался я, не утруждая себя «выканьем».

— Я следователь по твоему делу, — одними губами нахально улыбнулся тот. — И в твоих интересах…

— А откуда я это должен знать? — склонив голову вбок, оборвал я его начинающийся монолог. — Может, ты, мошенник с рынка, который предлагает купить старые трубки под видом новых, а?

— Так я тебе документик покажу! — обиженно засопев, отозвался следователь.

— Ага-ага… Ты мне и документик покажешь, и по форме представишься, — кивнул я. — И уже тогда мы с тобой говорить будем.

— Михеев Павел Павлович, младший следователь по делам, связанным с конфликтами между двусердыми и обычными подданными Его Величества, царя всея Руси, — кисло выдавил из себя следователь и, под моим внимательным взглядом, быстро мелькнул документом у меня перед носом. — Доволен, Федь?

— Нет, — ответил я. — Документ раскрой и покажи, как следует.

— Да подавись! — Павел Павлович раздражённо цокнул языком, достал документ и раскрыл.

Я демонстративно достал телефон, вбил название его отдела и нашёл сайт полицейской организации. Записал в память телефона номер отделения, а потом так же демонстративно включил аудиозапись.

— Добрый день, Павел Павлович. А я Седов Фёдор Андреевич, отрок второго ранга. И с каким вы вопросом ко мне пожаловали?

Само собой, мне было понятно, зачем тут следователь. Но под запись я заставлял его соблюдать все положенные формальности, и это Михеева невероятно бесило.

Ну а меня бесило то, как он себя вёл. Так что мы были квиты.

— Федя, ещё раз…

— Согласно Соборному уложению от 1587 года, подтверждённому законом №0105−35–1006 от 1949 года, и указом Его Величества царя всея Руси от 1972 года, при общении неблагородного с благородным, от первого требуется использовать вежливую форму, включающую в себя имя и отчество или фамилию, а также форму «Ваше Благородие» — без сокращений. Напомните, Павел Павлович, эти правила разве уже успели отменить?

— Нет… — буравя меня ненавидящим взглядом, выдавил из себя следователь.

— Тогда давайте обойдёмся без неуместного панибратства. Вы пришли сюда по какому вопросу? — снова спросил я, с удовлетворением наблюдая, как Павел Павлович еле сдерживается.

Конечно, злить следователя, который ведёт твоё дело — не самая выигрышная тактика. От него, между прочим, нередко зависит то, как будет преподнесён тот или иной эпизод в расследовании. Вот только память Андрея настойчиво подсказывала, что позволять Михееву хамство и панибратство — ещё хуже.

Этот человек изначально пришёл сюда в уверенности, что он вершитель судеб и хозяин положения. Одна беда — в наших с ним отношениях никакого «положения» не было. Он просто следователь, выполняющий свою работу. А ещё он человек, который явно хотел попользоваться своим служебным положением. И память Андрея говорила только об одном: такого надутого прыща надо давить.

Давить с чувством, с толком, с расстановкой — чтобы он почувствовал силу. Только сила, только страх перед кем-то может остановить его от совершения пакостей. Если пресмыкаться перед ним, принимать все эти панибратские обращения, улыбаться на глупые шуточки и пропускать мимо ушей различные особенности неприглядного поведения — он не встанет на твою сторону. Он всегда будет считать тебя человеком второго сорта, по отношению к которому у него нет обязательств.

А раз нет обязательств — то всегда можно и подставить, и обвинить в чём угодно.

Нет, лучше было рассориться со следователем, чем и дальше терпеть его наглость. В этой ситуации терпение не принесёт преимуществ в суде. Зато к концу общения ты будешь чувствовать себя так, будто об тебя вытерли ноги… Конечно, будь я обычным мальчиком Федей девятнадцати лет — я бы, наверно, потерпел.

Но тот Федя, которым я стал по результату совмещения двух личностей, прекрасно понимал: зарвавшегося служаку надо срочно ставить на место. Чем теперь и занимался. А заодно с интересом наблюдал, как моего визави корёжит при каждом уколе по самолюбию.

— Я прибыл для получения ваших показаний по уголовному делу, в котором вы являетесь обвиняемым… — затянул Михеев, а я внимательно слушал его, скрестив руки на груди.

Когда Павел Павлович закончил объявлять цель своего визита, я молча достал из кармана рубашки сложенный вчетверо лист и протянул ему.

— Мои показания о произошедшем, господин Михеев. Написаны собственноручно, дата и подпись поставлены. Всё согласно установленной форме, — я посмотрел на Малую, которая открыла ящик стола, достала папочку с собранными документами и протянула её следователю.

— А это материалы, касающиеся произошедшего, — холодно добавила к моим словам она. — Записи с камер наблюдения, показания свидетелей, лекарское заключение… Как видите, всё подготовлено, и вы могли просто забрать документы, как я вам и предлагала в самом начале.

— Я хотел бы задать Фе… Его благородию Седову несколько вопросов, — гаденько ухмыльнулся Михеев, забирая всё ему выданное и складывая в портфель.

Я поймал внимательный взгляд проректора и понял, что упустил что-то важное. А потом вспомнил и чуть по лбу себя не хлопнул:

— Для начала составьте, пожалуйста, опись собранных документов, — сообщил я Михееву. — И предоставьте дубликат списка.

Моя просьба следователю не понравилась, но он её беспрекословно выполнил.

— Так я могу задать вам, ваше благородие, вопросы касательно этого дела? — поинтересовался Михеев, когда я, наконец, получил и проверил свою копию описи.

— А вы уверены, что в предоставленных документах нет ответов на ваши вопросы? — удивился я.

— Я почти увере… — возмутился следователь.

— Боюсь, вы не можете такого утверждать! — возразила Мария Михайловна. — Сначала ознакомьтесь с предоставленными материалами, а затем уже задавайте вопросы.

— Мне потребуется время, чтобы всё просмотреть!.. — раздражённо заметил следователь.

— Это ваша работа, — улыбнулась Мария Михайловна. — Езжайте в своё отделение, ознакамливайтесь.

— Но я бы хотел… — следователь уже кипел и готов был взорваться, но каким-то чудом пока держал себя в руках.

— Хотели бы ознакомиться на месте? — удивилась Мария Михайловна. — Нет уж, увольте: у меня полно работы. Я вообще-то проректор училища.

— Но может… — начал следователь, явно сбитый с толку тем, как вдруг сменила поведение Малая, но снова был перебит:

— Помещения училища не предназначены для работы полиции, — отрезала госпожа проректор. — Если на этом всё, то попрошу вас покинуть наше учебное заведение, Павел Павлович.

Чтобы спровадить следователя восвояси, понадобилось ещё пять минут. И только когда Марии Михайловне доложили, что гость уехал, она, наконец, свободно выдохнула:

— Думала, убью его… — призналась Малая.

— Мерзкий человек, — согласился я.

— Федя, под тебя, похоже, будут копать, раз такого прислали!.. — тяжело вздохнула проректор.

— И что, у них может получиться? — поинтересовался я.

— Только если надавят на судью. Но не переживай: ты всё равно можешь подать на повторное рассмотрение дела, — Мария Михайловна устало прикрыла глаза и помассировала веки. — Но тогда уже тебя будут держать в заключении. И это плохо… Ладно, иди, завтракай. А потом на занятия. Буду ждать тебя в павильоне.

В столовую я шёл в преотвратнейшем настроении. Такое бывает, когда столкнёшься с чем-нибудь гадким и никак не можешь забыть, раз за разом прокручивая в голове произошедшее. И в таком настроении я пребывал ещё несколько часов, пока дела и заботы не затянули и не стёрли из памяти отвратительный эпизод.

Я надеялся на то, что следователь больше не захочет приезжать в «Васильки», а встретимся мы с ним исключительно на суде. Но только время могло показать, суждено ли моим надеждам сбыться.

Том 2

Интерлюдия I

— А, Павел, проходи, — Семён Татьевич Бродов оторвался от изучения доклада, присланного из отдела экономических преступлений, и указал подчинённому на кресло.

Другой на его месте просто отложил бы бумаги на край стола, но Семён Татьевич так не мог. Он аккуратно поместил лист на положенное место в стопке других страниц… Затем, поглядывая на Павла, выровнял стопку ножом для бумажной корреспонденции, который хранился в кабинете с тех благословенных времён, когда часть контактов совершалась при помощи писем… И только после этого аккуратно скрепил узлом завязки на папке и положил её в стол.

«Пунктуальность. Аккуратность. Педантичность. Сокращенно ПАПа», — подумал Семён, мысленно усмехнувшись прозвищу, которое заслужил у подчинённых.

ПАПа своих не бросает. ПАПа вытащит из любой задницы. Но тот же ПАПа спросит потом так, что новые зубы придётся выращивать. Это знали все сотрудники Головного Отделения Полицейского Приказа по городу Покровск-на-Карамысе. А всякие смежные отделы, которые напрямую Семёну не подчинялись, догадывались об этом. И побаивались полицейского голову.

— Ну и что же ты невесел? Что же голову повесил? — поинтересовался Семён, разглядывая Павла, который сидел перед ним в кресле и отчётливо скрипел зубами.

— Убить хочу этого мальчишку! — признался тот, скривив лицо. — Сука мелкая!.. Ещё вчера был прыщ-прыщом, а теперь называйте его «ваше благородие»!.. И Малая эта…

— Так, Михеев, охолони! — сдвинув брови, попросил Семён. — Давай по порядку, что там у тебя случилось. Что с допросом? Что парень сказал?

— Ничего он не сказал! — буркнул Павел. — Сначала припомнил соборное уложение, царский указ и думский закон, потом потребовал, чтоб к нему подобающе обращались… Затем, чтоб я по форме сказал, для чего пришёл… А потом всучил уже подготовленные показания, справки и всякое такое!..

— И тебя это настолько задело? — удивился Семён. — Что-то ты, Павел, заигрался совсем.

— Да я не… — начал было оправдываться подчинённый, но полицейский голова прервал его жестом:

— Хватит! Пришёл, небось, и хамить начал сразу… И чего ты хотел? Чтобы он тебя испугался? Этот парень ещё в прошлом месяце на заставе первого ряда торчал. Ему даже тенька не нужна, чтобы тебя в бараний рог скрутить. А ты ему хамить решил с порога…

— Я тоже вообще-то служил! — буркнул Михеев.

— Ты когда служил ещё, хо-хо! — не удержался Семён и хохотнул. — А с тех пор много лет прошло, и что-то я за тобой привычки к физкультуре не замечал. Или всё же тренируешься втихаря, а?

— Нет…

— Вот потому и скрутил бы! — шевельнув бровями, отрезал Семён, а затем стукнул кулаком по столу. — И он, конечно, потом оказался бы на каторге… А может, и нет. Потому что новый государь у нас куда добросердечнее к меченым относится. И узнай он, что какой-то парень, без трёх недель меченый, тебя, младшего следователя, одними кулаками отметелил, то именно тебя, мой драгоценный, он мог бы отправить на каторгу!

Михеев уже открыл было рот, чтобы высказать всё, что думает о подобном отношении, а также о царе-батюшке и остальных меченых… Вот только Семён прервал его полёт мысли ещё на взлёте. Деликатным, но многозначительным покашливанием.

— И за словами следи! — закончив прочищать горло, добавил ПАПа. — Закон есть закон, но царь выше любых законов. Захочет — исполнит. Не захочет? Ну что ж, имеет право.

Правда, сам Семён так не считал. И Павел так не считал. Да и многие другие люди тоже. И, тем не менее, большинство народа на Руси склонялось к мысли о том, что так оно как-то правильней… Во всяком случае, привычней и понятней. И всегда есть возможность до самого царя-батюшки дойти и в ножки поклониться, требуя справедливости.

Семён уже давно забыл, что такое справедливость. Он считал, что закон должен быть един для всех. И вот он, закон, и будет справедливостью. Но высказывать подобные мысли решался только в местах, специально отведённых для подобных разговоров. А на службе был верным слугой царю и Отечеству.

— Вопросы, как я понимаю, задать Седову не удалось? — с пару секунд покряхтев над этими своими мыслями, уточнил он.

— Этот молокосос сказал, чтобы я сначала с показаниями ознакомился. А Малая и вовсе выставила меня из училища, — хмуро бросил Михеев.

— Понятно дело… — кивнул Семён. — Ну что ж, парень был в своём праве, и Малая была в своём праве… Всё по закону, Павел. Можешь не жаловаться.

— Но обставили-то как, суки… — буркнул Михеев.

— Ну обставили, так с кем не бывает? — со спокойным лицом удивился Семён. — Такое случается, Паша. Всегда выигрывает только тот, кому поддаются. А кто сам всё делает — тому иногда и проигрывать приходится. Так что не злись… Лишнее это.

— Они меня просто унизили, — процедил Михеев, у которого никак не выходило взять себя в руки.

— Чем? Тем что потребовали называть меченого, как по закону положено? — взметнув седеющие брови, удивился Семён.

— Они же просто издевались надо мной! — сверкнул глазами младший следователь.

— Ну так и ты туда ехал для того же: чтоб поиздеваться над ними, — пожал плечами Семён. — Может, вёл бы себя повежливей, и с тобой были бы вежливы. Или, думаешь, я не знаю, как ты себя ведёшь, когда силу за собой чуешь? У меня на тебя восемьдесят две жалобы лежат, между прочим. И по каждой я проверил: ни в одной не врут.

Михеев побледнел и уставился на начальство. Младшему следователю и в голову не могло прийти, что его маленькое увлечение, связанное с моральным унижением меченых, выплывет на свет, а тут…

— Что, удивлён? — усмехнулся Семён, а потом впился взглядом в подчинённого. — Да мне плевать, как ты себя ведёшь, пока ты успешно справляешься со своими задачами! Понял меня? И если тебе твоё хамство даёт полезные результаты, то хоть голым на допросы ходи! Но вот жаловаться мне, как по твоему самомнению потоптались… Вот этого, Павлуша, не надо!

— Ясно… Понял… Простите! — вытянувшись на стуле, нашёлся Михеев.

— А раз понял, то иди… — буркнул Семён.

— А что с делом? — уже привстав со стула, всё-таки напомнил Михеев. — А парня?..

— А парня посадим, — успокаивающе махнул рукой Семён. — Но другим способом. Это вы, молодые, всё на одного жеребца ставите. А я старый и опытный, у меня всегда есть запасные задумки, как добиться, чего нужно. Иди уже…

Отвечать Павел ничего не стал. Молча встал, отвесил начальнику короткий поклон и ушёл. Но не успел Семён потянуться к ящику стола, где лежал недочитанный доклад, как звонко тренькнул аппарат связи, и голос поверенной сообщил:

— Семён Татьевич, к вам Моргалов.

ПАПа согнулся над столом, надавил нужную кнопку и ответил:

— Проси.

Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился гость.

— Лавр Никонович! — радостно приветствовал Семён, указывая на кресло. — Прошу, заходите. А я как раз с вашим отчётом знакомлюсь…

— Да это всё пустое, Семён! — отмахнулся тот. — Отчёт подождёт. А я к тебе совсем ненадолго, просто предупредить…

— Ого, серьёзно как! — удивился Семён. — Что у нас, неприятности какие образовались?

— Есть такие… — щёлкнув пальцами, мрачно кивнул Лавр Никонович. — Заходили ко мне тут утром. Представились Ивановым Иваном Ивановичем. Вопросы задавали… Намёки делали… Многозначительные! А что хотели от меня, я так и не понял.

Семён тихо выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он только, когда Моргалов замолчал, понял, что на минуту забыл, как дышать.

Иванов, значит… Нет, конечно, фамилия-то распространённая. Да и имя такое, считай, у каждого пятого. Вот только это «простое» сочетание в норме просто так не встретишь. Ну кому в здравом уме захочется такие шутки шутить, а? С чего вдруг называть в одной семье два поколения кряду Иванами, если у них ещё и фамилия — Иванов?

А если кому такое в голову и придёт, то вряд ли этот сумасбродный человек вдруг попадёт в кабинет к Моргалову. Всё же тот не абы кто, а голова отдела экономических преступлений. Так что тут простой Иванов Иван Иванович не справится. Тут непростой нужен. А что ему в Покровске-на-Карамысе-то делать⁈

— Про меня что спрашивал? — ослабив воротник рубашки, напряжённо уточнил Семён.

— Ничего он про тебя, дорогой начальник, не спрашивал, — ответил Моргалов. — Зато живо интересовался кое-какими сделками по недвижимому имуществу… Ты знаешь, какими!..

На этих словах Лавр многозначительно поджал губы и выпучил глаза.

— Что ты ответил? — жёстко спросил Семён.

— Сказал, что нам дела не приходили, — пожал плечами Моргалов. — Так они и впрямь не приходили… Да и ты там как бы не при делах… Вот только чует моё сердце, что с нашими знакомыми беда может приключиться. А у них-то как раз все документы на тебя имеются…

— С этим разберёмся! — кивнул Семён, усилием воли заставив себя успокоиться. — Со всем разберёмся.

— Ну, я тебя предупредил… — кивнул Лавр, поднимаясь из кресла. — Побегу дальше… Работа!..

— Иди-иди! И заходи иногда так, не по делам, а на чай! — кивнул Семён. — И спасибо за предупреждение.

— Всегда пожалуйста, Семён Татьевич! Всегда пожалуйста! — отозвался Моргалов, уже покидая кабинет.

С ухода Лавра прошла уже пара минут, а Семён по-прежнему сидел, глядя в стену, и думал. О том, что зря связался с одним человеком. Совершенно зря. И теперь надо было и забрать у этого человека документы, что могут его, Семёна, опорочить перед законом, и угодить этому человеку, засадив за решётку одного не в меру ретивого меченого. Но и там, и там, похоже, дела зашли в тупик.

Вот только ПАПа не был бы собой, если бы не предусмотрел запасной выход. Во всяком случае, лично для себя и своих подчинённых. Поэтому, немного поразмыслив, он достал из стола трубку и набрал один из особых контактов…

Есть в центре Покровска-на Карамысе неприметный особнячок, который прячется за фасадами более высоких и современных доходных домов. Два скромных этажа надёжно скрыты за густыми зарослями сирени, которая не иначе как чудом выросла тут, в сердце степи.

И только крыша из зелёной черепицы выступает из крон деревьев, обступивших дворик особняка. Однако и она нет-нет да и сливается с листвой, обеспечивая дополнительную маскировку.

В общем, мало кто обратит внимание на этот скромный особняк. Разве что, когда по подъездной дороге вдруг прокатится дорогой автомобиль.

И ведь никто достоверно не знает, чем занимаются люди, приезжающие в этот старый домик в самом центре города. И почему эти люди нередко сидят внутри до глубокой ночи, когда всё вокруг окутывает тьма, и окна особняка просвечивают даже сквозь густое переплетение ветвей.

Мужчина, вошедший сюда уверенной походкой, в отличие от жителей и работников окрестных зданий, точно знал, чем здесь занимаются. Но делиться информацией, скорее всего, отказался бы.

Пройдя сквозь тесную переднюю, он поднялся на второй этаж по скрипучей лестнице и уверенно нашёл большой кабинет, где за рабочим столом сидел полноватый мужчина с недовольным лицом.

— Добрый вечер! — поздоровался гость, остановившись на пороге.

— Ты кто такой? — спросил мужчина за столом, и лицо его стало ещё более недовольным, хотя казалось, что такого градуса недовольства у людей, в принципе, не бывает.

— Иванов Иван Иванович, — с доброй улыбкой представился гость.

— Мне стол освободить? — мрачно спросил «недовольный». — Или посижу пока?

— Да сиди себе на здоровье! — пожал плечами Иванов. — Только я же к тебе не в гости, а по делу.

— Сюда в гости и без того не ходят… — буркнул «недовольный». — По своей воле, конечно.

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался Иванов.

— Что «ну-ка, ну-ка»? — удивился хозяин кабинета.

— А зачем сюда ходят? — пояснил свой вопрос Иванов.

— По делам только… Ну или в багажнике, — буркнул в ответ «недовольный». — Чего хотел-то?

— Да у тебя тут под носом, в городе, паршивые дела творятся! — заметил Иванов, усаживаясь на незанятый стул. — Прямо паршивейшие!

— Так… Если ты мне решил пересказать содержание моих донесений во Владимир за последние два года, то я и сам их отлично помню! — парировал «недовольный». — А новое есть что?

— Да ведь в твоих донесениях всё по делу было! — не стал скрывать гость.

— Дел тут давно никаких не было, — буркнул «недовольный». — А надо бы… Дела-то! Много дел надо… Завести…

— Так заводи! — предложил Иванов.

— Да вот… Не разрешали пока… — отозвался «недовольный».

— Ну а я-то на что? — удивился гость.

— А ты вообще хрен непонятный, неизвестно откуда вылезший… — буркнул «недовольный», но Иванов только улыбнулся на это. — Ты бумагу давай! И ярлык давай! А то ишь… Словесами растекается… Перед бабами словесами растекаться будешь.

— Да уж не в моём-то возрасте! — не смутился Иванов.

— А водку будешь? — поинтересовался «недовольный».

— А водку буду! — кивнул Иванов. — Но чуть-чуть.

— Вот и с бабами, значит, тоже можешь, хоть чуть-чуть, — заметил «недовольный», вставая из-за стола и доставая из шкафчика пузатый графин и два стопки.

Дверь кабинета раскрылась, на пороге образовался седой, как лунь, дворецкий, с небольшим подносом, на котором лежал сыр, тарелка с солёными огурчиками и несколько кусков хлеба и копчёной колбасы.

— О! Как быстро! — удивился Иванов.

— Просто я всегда стопочку в это время опрокидываю, — пояснил «недовольный». — А тут ты, видишь ли, нарисовался.

— Удачно нарисовался! — оценил гость.

— Ну это для кого как… — заметил «недовольный». — Водка точно не одобрит… Но не буду же я у неё разрешения спрашивать, право слово.

— И то верно! — согласился Иванов.

Следом последовала сцена чинного и неторопливого…

Впрочем, чтобы не ставить на книге пометку «18+», сцену следует пропустить, как и все сопутствующие ей сочные описания распития некой жидкости, однозначно вредной для здоровья.

Уже потом, оторвавшись от солёных огурчиков и бутербродов с колбасой, двое мужчин откинулись на спинки стульев и смерили друг друга долгими взглядами.

— У тебя тут совсем плохо: в городе разом и тёмный, и безудержный, — сообщил Иванов, первым нарушив тишину в кабинете.

— Ну я как бы знаю! — развёл руками «недовольный».

— И про безудержного? — с интересом уточнил гость.

— И про него родимого… — кивнул хозяин кабинета. — Чего там, про него весь город знает… Он уже везде, где мог, засветился. И где не мог, тоже засветился. Занимательный, в общем, молодой человек. Хотя раньше, судя по всему, таким занимательным не был.

— А каким был? — полюбопытствовал Иванов.

— Придурком тупорылым он был! — буркнул «недовольный». — Учился плохо, зато охотно дурака валял… А потом опомнился. За ум попытался взяться, только уже поздно было.

— В его возрасте совсем не поздно! — улыбнулся Иванов.

— Ты по себе-то не суди! — буркнул «недовольный». — Без твоих… Ивановых этих… В общем, без них уже поздно! Было…

— Но оказалось, что нет? — понимающе кивнул гость.

— Ну так-то да… — не стал спорить «недовольный».

— А зачем он всем сдался? И почему на него охоту объявили? — задумчиво разглядывая потолок, а заодно и паутинку в углу, спросил Иванов. — Осведомители, Тёмный Приказ, Полиция…

— Газетные осведомители за ним охотятся, потому что он с первого ряда застав, героический герой, ну и всё такое, — пожал плечами «недовольный».

— Он такой не один! — заметил Иванов.

— Уже один, — качнул головой хозяин кабинета. — Остальные либо убиты, либо не прошли первый кризис.

— Ага, а вот об этом мне ещё не сообщили! — удивился Иванов.

— Полчаса назад автобус с беженцами, среди которых были два новых двусердых, взорвался на пути в Ишим, — «недовольный» болезненно поморщился. — А там уже не мои земли… И я ничего сделать не мог.

Скривившись, он постучал пальцами по тёмному шраму на правой щеке.

— А что понадобилось Тёмному Приказу? — спросил Иванов и сам предположил: — Запереть? Не пущать? Охранять?

— Ну а как же… — «недовольный» хрипло засмеялся. — Они там перестраховаться хотят… Поизучать… Да и лекари тоже хотят. И врачи… Сам понимаешь, явление редкое, а досталось Малой и Василькам.

— А вот теперь объясни мне, — Иванов подался вперёд. — Полицейскому Приказу этот парень зачем?

— А их попросили… — ответил «недовольный». — Семён Бродов, дебила кусок, влез во всякие дела благородных и богатых. И задолжал кое-кому. Вот и взял под козырёк, как только ему просьба поступила. Ему этот парень нужен, чтобы всякие документы получить, где его, Семёна, то бишь, имя стояло. А люди эти тоже кому-то должны… А может, и сами замешаны по самое не балуй. Так на так, Седов нужен не столько Полицейскому Приказу, сколько тому самому тёмному.

— Тьма не любит упускать своё… — усмехнулся Иванов.

— Тьма вообще ничего не любит, только себя! — буркнул «недовольный». — Но Седова хочет вернуть. Или хотя бы убить. А ещё хочет прорваться к Ишиму. А тут, в Покровске, у неё есть для этого всё, что нужно. Тёмный, куколок хоть завались… И придурки, которые решили с ней поиграть… Гнёзда, опять же, на землях придурков…

— Что, и придурки уже есть? Знаешь, кто? — наклонил голову вбок Иванов.

— Кого знаю, те мелкие сошки! — отмахнулся «недовольный». — Чтобы дальше копать, нужен ярлык и разрешение. И⁈

— Что?

— Ярлык и разрешение давай! — возмутился «недовольный».

— А если не дам? — усмехнулся Иванов.

— Водки больше не получишь! — скрестив руки на груди, пригрозил «недовольный».

— Ладно-ладно… Чего сразу так серьёзно-то⁈ — засмеялся гость и вытащил конверт из внутреннего кармана пиджака.

И не простой конверт, а ОЧЕНЬ ВАЖНЫЙ конверт. Потому что всё в этом конверте, от бумаги до печатей, прямо-таки кричало об этом.

А внутри обнаружился ещё более важный, чем конверт, документ. И тот самый ярлык: металлическая пластинка с письменами.

— Во-о-от! Совсем другое дело! Заживём!.. — обрадовался «недовольный» и схватился за графин. — Теперь я их всех за яй… За жабры, во!

— Подожди-подожди… Сначала надо с Седовым разобраться и вывести его отсюда, — напомнил Иванов. — И тёмного найти.

— Тёмного найдёт Костик, который старший следователь! — отмахнулся «недовольный», но заметил сомнение в глазах гостя и, нахмурив брови, упрямо повторил: — Найдёт-найдёт! Он уже на верном пути. А Седова… А Седова скоро на каторгу отправят.

— Что-о⁈

— Ну а что? Бродов уже с судьёй этим договорился… С Неметовым! — ответил «недовольный». — Час назад созванивались они.

— А ты я, гляжу, всё в кулаке тут держишь… — улыбнулся Иванов.

— До сегодняшнего дня не держал… Ярлыка, понимаешь ли, не было! — ответил «недовольный», уже став чуть более довольным.

— А почему судья на просьбу Бродова согласился? Давление? Попался на чём-то? — поинтересовался Иванов.

— Сын его попался… Обычного на машине сбил. Не до смерти, конечно. Но серьёзно травмировал. Чтобы дело замять, отец пошёл на сделку с Бродовым. А тот, само собой, судью сразу в оборот взял. Обещает совсем всё изъять из архива. Малейшие упоминания.

— И не может, потому что дело ты себе прибрал! — догадался Иванов. — Давай сюда… Попробуем сами договориться.

— Без штанов меня решил оставить? — возмутился «недовольный», но встал, подошёл к шкафу и, открыв его, достал одну тоненькую папку из полуметровой стопки. — Вот оно…

— Хорошие у тебя последние штаны! — оценил Иванов объём материалов, прибранных в личное пользование.

— А ты на чужой пирожок не разевай роток! — пробурчал «недовольный». — Приедут из столицы, дела отнимают, водку выпивают…

— Не обеднеешь! — усмехнулся Иванов, забирая папку.

— Уже обеднел… Но я с этим как-нибудь справлюсь, — вздохнул «недовольный». — Теперь только и остаётся, что заняться этими, про которых я писал… Вольнодумцы проклятые… Дебилы неизлечимые…

— За ними-то кто стоит? Только греки? — поинтересовался Иванов, внимательно листая дело.

— Угу, конечно… Греки только так, на поверхности, свой интэрэс имеют… А там и эранцы подсуетились, и нихоны, и чжунго… И Тьма, куда без неё…

— Маленький городок, а страсти такие бушуют, что стольный град Владимир обзавидуется! — покачал головой Иванов.

— Да кому нужен ваш Владимир? — ответил «недовольный». — Владимир далеко… А тут степь, к Хвалынскому морю выход, Чрезсибирский путь… Если тут страну порезать, она возьмёт и на две части расколется.

— Легче уж у Байкала разрубить… — с сомнением заметил Иванов.

— Это вам из столицы кажется, что легче, — не согласился «недовольный». — Вот вы и согнали туда столько сил, что легче до Владимира дойти. А тут, в Ишиме, зато никого… Граница дырявая вся!

— Я от военного планирования далёк, но чтобы прямо дырявая?.. — усомнился гость.

— По сравнению с тем, что у Байкала, дырявая! — уверенно повторил «недовольный». — Ладно, давай ещё по стопочке и к делам… Скоро уж и моя ссылка тут закончится.

— А чего это? — удивился Иванов. — Пообещали перевести?

— Нет… Но переведут! — уверенно заявил «недовольный».

— И когда? — с интересом спросил гость.

— Когда-когда… — недовольный прищурился и понюхал напиток. — Когда Тьма возьмёт город, тогда и переведут.

Том 2

Глава 11

Служба 01 в Покровске-на-Карамысе

Внимание жителям и гостям города! В связи с приближением линии столкновения, а также риском прорыва наступающих отродьев, городской голова и городская дума приняли решение срочно вывезти гражданское население на север.

Просим вас быть готовыми к отбытию. Для этого следует собрать в отдельную сумку:

1. Предметы первой необходимости, документы, ценности и деньги

2. Отдельные комплекты сменного белья с учётом времени года (не более трёх)

3. Закупить продуктовые наборы, которые позволят продержаться несколько дней на самообеспечении

4. Ожидать прибытия военного отряда.

Обращаем ваше внимание на то, что в тёмное время суток находиться на улицах города может быть опасно для жизни. Время нахождения на улице необходимо сократить также и в дневные часы, по причине участившихся случаев появления отродий.

Если тревога застала вас на улице: не впадайте в панику. Спокойно проследуйте к ближайшей точке размещения воинских подразделений и попросите убежища.

Я даже застыл, глядя на это сообщение и не веря своим глазам. Вывоз населения? Сейчас? А как же моя сестра? Уезжать без Софии я не собирался. И оставалось надеяться, что это просто дополнительное уведомление от властей. Вывоз людей и так шёл полным ходом, но, между тем, наши Васильки никто пока эвакуировать не планировал.

Очень захотелось связаться с Марией Михайловной или, на худой конец, с Константином Петровичем, чтобы узнать, насколько всё серьёзно и к чему готовиться. Однако делать этого в час ночи я не стал. И так полвечера потерял вместо того, чтобы учиться…

Зато теперь рядом с холодильником стояла миска с кошачьим кормом. Правда, по размерам она куда больше подходила для крупных собак, чем для кота. Но у Семёна Ивановича было своё мнение насчёт того, сколько навскидку может сожрать мой ночной гость.

Огромную упаковку корма на пятьдесят килограммов я спрятал в шкафчик на кухне. И теперь оставалось лишь ждать, примет ли ночной гость угощение. Но пока кот не появлялся, а мне нужно было не терять время и дальше, а зубрить юриспруденцию. Потому что преподаватель, полный сил и готовый принять хвосты, должен был вернуться из отпуска уже завтра.

Жаль, на пятом часу зубрёжки голова напрочь отказалась что-либо запоминать. Однако я не собирался сдаваться: вновь и вновь заваривал себе крепкий чёрный чай, чтобы глубже нырнуть в тонкости русских законов. Спасибо Васе, зубрить приходилось не по учебнику: у меня теперь были конспекты занятий. Девушка встретила меня вечером в столовой и, узнав про надвигающуюся беду, решила подсобить. Так что объём, который мне предстояло выучить, заметно сократился.

За окном лил дождь… Тучи налетели на закате, заполнив всё небо от края до края, но какое-то время на улице по-прежнему было тепло. А вот потом завыл, словно бешеный пёс, ветер, и в окно остервенело застучали первые капли. Ну а сейчас снаружи лило, как из ведра. Из очень большого ведра, вероятно. Может быть, даже великанского. Или вообще крана: настежь открытого и с бесперебойной подачей воды.

Вдоволь насмотревшись на этот апокалипсис, я отлип носом от стекла и снова уткнулся им же в конспекты Васи. Поэтому и выпал на какое-то время из реальности. Перед глазами мелькали, один за другим, элементы местной системы законотворчества… И память Андрея мне на сей раз помочь не могла: в его мире с этим было полегче. Во многом благодаря тому, что у них, по сути, весь свод законов несколько раз начисто переписывали.

Ну а местная Русь не рвала свою историю революциями. А ещё никогда не равнялась в законотворчестве на западные державы. Она строила свой Свод Законов, представлявший из себя калейдоскоп древних уложений, указов, решений и распоряжений, которые были причёсаны, запихнуты в общие статьи и утверждены Думой.

А если Дума где-то упиралась… Тогда подключался царь и лёгким росчерком пера утверждал то или иное правило общественной жизни. И плевал он при этом и на мнение народных депутатов, и на чаяния аристократов.

Вырвался из этого крючкотворного омута я, лишь когда услышал, как поворачивается ручка окна… А через долю секунды затылком ощутил порыв прохладного ветра. Быстро обернувшись, я уставился на чёрную кляксу, застывшую на подоконнике и бликующую мокрой шерстью в свете ламп…

Клякса напряжённо смотрела на меня, явно ожидая какой-нибудь пакости. И я поспешил её разочаровать:

— Иди, жри уже… И отогревайся… Чудовище…

Клякса беззвучно спрыгнула на пол, но я был строг и безжалостен:

— А окно закрыть⁈

Клякса застыла, посмотрела на меня круглыми жёлтыми глазами… Потом глянула на окно, откуда тянуло сквозняком и залетали случайные капли дождя, а затем по-собачьи отряхнулась.

— С-с-скотина ты, а не кот… — сообщил я, вытирая брызги с голых лодыжек.

— Муа-ма! — не согласился котяра.

После чего проскользнул под кроватью к миске и уверенно, будто всегда здесь столовался, начал жрать.

Ну а я поднялся из-за стола, закрыл окно и, с интересом поглядывая на котяру, вернулся к юриспруденции.

Всё-таки это был крайне необычный зверь. А у меня наконец-то появилась возможность его рассмотреть.

В мире Андрея учёным, видимо, иногда было нечем заняться, и они придумывали всякую хрень. Вот, например, как-то заморочились и на основе углеродных нанотрубок создали наноматериал, который стал самым чёрным в мире. Назывался этот материал вантаблэк. И поглощал он больше девяноста девяти процентов светового излучения. Собственно, на том его достоинства, как подсказывала память Андрея, и заканчивались.

В этом мире учёным занятие всегда находилось, а вот Тьма, похоже, иногда скучала. Поэтому, наверно, кот живо напоминал тот самый вантаблэк. Ну то есть, похоже, действительно не отражал свет и выглядел именно как чёрная клякса. Хотя для ночного убийцы-диверсанта это, наверно, большой плюс…

Тем временем кото-ассасин всосал в себя порцию корма, задумчиво облизнулся и уставился на меня жёлтыми глазами, ожидая добавки. Почему я так решил? Понятия не имею, но мне сразу стало понятно: чудовище хочет ещё еды. Пришлось вставать и досыпать новую порцию.

Вторую миску этот комок тьмы не осилил и поплёлся… На мою кровать он поплёлся, сходу по-хозяйски заняв подушку. Я, конечно же, попытался его с подушки стащить, но быстро обнаружил три фактора, которые заставили меня отказаться от этой идеи: когти, вредный характер и мокрую шерсть.

Подушка успела промокнуть за считанные секунды, а я понял, что, похоже, проигрываю схватку характеров. Ну то есть, медленно, но верно становлюсь рабом этой подлой и самовлюблённой сволочи. И чтобы хоть как-то оправдаться в своих глазах, я грозно сообщил:

— Только сегодня! А подушка моя!..

И, само собой, был проигнорирован. Это же кот… А коты в норме бывают только двух видов: зашуганные и обнаглевшие. Первым я делать ночного гостя не хотел, а вторым он был, как минимум, по факту того, что не был сделан первым.

Так я и сидел, пытаясь дочитать и хоть как-то запомнить конспекты по юриспруденции. А кот чёрной кляксой бессовестно дрых на моей подушке. И когда я, наконец, доучил и добрался до кровати, подложив под голову свёрнутое покрывало, то ещё не знал, что спать мне осталось совсем чуть-чуть…

— МУААААААА! — сирена была странная, она не только тревожно выла, но и почему-то давила мне на грудь. — МУАААААА!

— А-а-а! Ты чего?.. — я проснулся и попытался отпихнуть животное, топтавшее меня тяжёлыми лапищами.

Кот тут же соскочил на пол и метнулся к двери. За окном по-прежнему шёл дождь, но ночь не закончилась: светлеть даже не начинало. А в голове у меня от недосыпа отчаянно шумело, да и, в целом, мир никак не переставал кружиться перед глазами, как запущенный волчок. Поэтому вставать было очень тяжело.

Но стоило услышать, как снаружи что-то грохнуло, как включились рефлексы, ещё в армии вбитые куда-то на подкорку. И пока я хватал со стола «пушка», одновременно накидывая куртку и забивая карманы боезапасом — сердце разогнало кровь, зрение прояснилось, а голова перестала кружиться.

В итоге, в коридор я не вывалился, как мешок с биомассой, а выскочил, как храбрый воин, готовый ко всему.

Но только не к тому, что там увидел.

К слову, кот явно был лучше подготовлен к любым неурядицам. В отличие от меня, он не замер на месте даже на секунду, а со всех лап рванул в тёмный угол под окном у лестницы. Где, насколько я успел заметить краем глаза, просто-напросто растворился в густой темноте.

Что меня настолько шокировало? А я сейчас расскажу…

В коридоре обнаружились не одинокие бандиты, не заблудившиеся в городе отродья Тьмы, а прямо-таки настоящая штурмовая группа. Десяток матёрых ребят в тяжёлой броне и несколько двусердых бойцов.

Ну а самыми примечательными были двое мужчин, застывших у двери Авелины Покровской.

Один из них был в годах, лет шестидесяти на вид. Но, с учётом наличия чёрного шрама на щеке, ему могло быть хоть под сотню. А вот второй — чуть постарше меня самого. И чертами лица он до ужаса напоминал первого мужчину. Видимо, не очень дальние родственники.

Похожи они были не только внешне. Оба при моём появлении уставились на меня с одинаковым выражением лиц: смесью спеси и превосходства.

А мой взгляд, тем временем, успевал выхватывать новые и новые подробности… Все тяжеловооружённые бойцы сосредоточились у комнаты Покровской, нацелив на закрытую дверь автоматические винтовки неизвестной мне модели. И у всех на плечевых щитках, где обычно располагается эмблема подразделения или рода, было затёртое пятно.

Так что понять, к какому роду принадлежат ратники, я не мог. Да и не до того было: мой взгляд выцепил кое-что совсем уж неправильное. А именно, человеческую руку, торчавшую из соседней комнаты: на полу, ладонью вверх, и пальцы, сведённые судорогой. В нос ударил запах железа — явный признак пролитой крови. Моего соседа то ли подстрелили, то ли убили. И, видимо, лишь за то, что нос высунул не вовремя.

И ведь речь в нашем случае шла о непростом учебном заведении. И ещё более непростых детишках, за каждым из которых стояли серьёзные люди.

А за мной вообще никто не стоял. И несложно было понять, что меня сейчас ожидает. Поэтому двигаться я начал раньше, чем кто-то успел опомниться. И отнюдь не к себе в комнату — потому что не дурак: там, позади, был тупик. Да, я мог закрыться на замок, но у меня-то таких артефактов, как у Авелины Покровской, нет.

А значит, против ратника моя дверь выдержит всего несколько секунд. Ну а верёвкой для срочной эвакуации через окно я, болван эдакий, после прошлого раза не обзавёлся.

Ведь первое нападение на общагу было исключительным случаем, да?

Теперь я в этом сильно сомневался. И вместо того, чтобы скрыться в комнате — со всех ног рванул на лестницу, которую прикрывал лишь один двусердый.

— Убить! — короткий приказ прозвучал в тот миг, когда я уже сделал первый шаг.

До того, как на меня обрушится колдовство и тяжёлые пули, оставалось не больше секунды. И не разберись я в ситуации, вот прямо тут бы и погиб.

Но мой верный «пушок» уже поднимался, целясь в двусердого, перекрывавшего выход на лестницу.

Ну и что, что у него щит выставлен?

Выстрел!

Выстрел!

Первым на лестницу вывалился двусердый, отброшенный попаданиями в щит, а вслед за ним — я. И, что удивительно, мы оба пока ещё были живы. А позади, в коридоре, свистел дождь из пуль, выбивая куски стен, прошивая остатки оконной рамы и кроша в мелкую пыль осколки стекла.

Мой двусердый противник оказался совсем не бойцом. Он вскрикнул, не удержавшись на верхней ступеньке, и кубарем покатился вниз. А вот я успел выстрелить по нему ещё разок. Правда, уже в прыжке, перемахивая через весь лестничный пролёт.

Рискованно? Да. Можно ноги переломать? Ещё как. И всё-таки шансы на удачное приземление были. А вот замешкаться — гарантированная смерть. Десять ратников из меня решето за секунду сделают. Как сейчас превращают в него тот конец коридора, где располагалась моя комната. И где только что был я.

Пуля из «пушка» попала в двусердого, на котором теперь не было никакого щита. Что, впрочем, и неудивительно. Шею он сломал гораздо раньше, чем докатился до низа лестницы.

Я же, пролетев над ним, сначала впечатался правым плечом в стену, а лишь потом приземлился на пол. И тут же рванул дальше, старательно игнорируя вспышку боли, которая последовала за столкновением с бетоном.

И всё-таки опоздал.

Один из двусердых успел выскочить на лестницу. И уже собирался было накрыть меня каким-то плетением, когда темнота над его головой вдруг ожила. И свалилась сверху на этого несчастного непроглядно-чёрной кляксой.

Пока я бежал по следующему лестничному пролёту, вдогонку мне летел душераздирающий крик, переходящий в хрип и бульканье. Оставалось надеяться, что чёрный ассасин не только убийственно эффективный, но ещё и умный. И что он не задержится над трупом, чтобы сплясать на нём победный кошачий танец, а быстренько свалит обратно во тьму.

Впрочем, обернуться и проверить, как дела у кошака, времени не было. Сегодня я не собирался становиться героем и кого-то спасать, даже Авелину. А всё почему? А потому что шансов у меня в одиночку против этого штурмового отряда не было. Значит, героем я стал бы лишь посмертно. И подвиг мой, что обиднее всего, был бы бесполезен: у Авелины есть защитный артефакт, у тёмного кота — талант прятаться в тенях, а у меня ничего нет.

Кроме быстрых ног и желания выжить.

Спускался я так рискованно, что удивительно, как вообще добрался до первого этажа целиком и в полной комплектации. Всё-таки когда я опасно перескакивал с пролёта на пролёт через перила, меня куда больше волновала не гравитация и законы физики, а пули тяжёлых винтовок, свистящие мимо и выбивающие бетон из ступеней. Но, видимо, этим ранним утром удача была на моей стороне. Во всяком случае, и пуль, и переломов я избежал.

А когда вывалился ко входу в общежитие, чужаки только едва слышно ругались на четвёртом этаже, но больше не решались меня преследовать… Почему?

Этого я сказать не мог, но когда навстречу мне метнулся Семён Иванович с вопросом: «Что там у вас происходит⁈», всё встало на свои места.

— Нападение! — коротко ответил я. — Бежим!

— Куда⁈ — взвыл Семён Иванович, вытаращившись на меня.

Времени объяснять не было. Зато в моей голове сложилась картинка: чистый первый этаж, ничего не понимающий смотритель и бардак на четвёртом этаже. А ещё в памяти всплыл открытый люк на чердак, который мелькнул перед глазами во время моего забега. И лежащий на верхней лестничной клетке замо́к.

Нападавшие пришли через крышу. Как? Так-то вариантов было много. Например, прилетели на чём-то бесшумном. Или прилетели на шумном, но десантировались с большой высоты. Да какая разница? Важно, что эти люди, похоже, старательно устраняли свидетелей своего налёта. Поэтому сразу и не побежали за мной всей толпой. Одно дело — пристрелить пару-тройку любопытных, а совсем другое — всех жильцов общежития, которые могли начать выскакивать на шум из своих комнат.

Но если бойцы всё-таки решат спуститься, то и защищённая каморка смотрителя не станет для них препятствием.

Схватив Семёна Ивановича за руку, я просто рванул к выходу из общежития. И на адреналине даже не сразу заметил, что смотритель, споткнувшись, упал, и мне приходится его чуть ли не волоком тащить.

— Тревогу! — орал Семён Иванович, пытаясь встать, пока я тянул его за собой на предельной скорости. — Пожарную тревогу нажми, дурень!..

Кнопка была рядом с дверью на улицу. Я потратил ровно секунду на то, чтобы сорвать крышку и яростно надавить. По общежитию пронёсся противный вой. А я всё-таки выпустил Семёна Ивановича, решив, что он немаленький и сам разберётся, где тут, во вверенном ему общежитии, выход.

А потом, наконец, выскочил на улицу.

Вот только сходу в парк я не побежал. Первым делом вскинул «пушка» и отправил оставшиеся в барабане пули прямо в фонари, которые освещали дорожки перед входом. Лампы тухли одна за другой, погружая мир вокруг в ночную темноту. И только тогда я решился на прорыв к парку, где меня будет очень сложно найти.

И я был прав: моего появления уже ждали. Стоило выскочить из-под крыши крыльца и рвануть к деревьям, как рядом буквально взорвался от попадания асфальт. Я метнулся в сторону, уходя из прицела, потом — в другую. С крыши стреляли, а ещё что-то кричали, но почему-то не попадали в меня.

А уже когда я рыбкой преодолевал кусты, росшие вдоль дороги, сверху упало что-то тяжёлое.

Выяснять, что это шмякнулось, я не стал. Просто ломанулся в заросли, стараясь выполнить две сложных задачи одновременно: не слишком шуметь и не напороться на какой-нибудь сучок.

Было даже стыдно… Стыдно сбегать вот так, будто бесполезный трус. Но шансов выжить в этой перестрелке у меня объективно не было. А у Покровской, насколько я помнил, хотя бы имелся сильный артефакт защиты. Значит, к ней так сразу эти негодяи вломиться не смогут.

— Федя! — сдавленный голос смотрителя прозвучал совсем рядом. — Ты где?

— Тут, — откликнулся я.

Раздалось шуршание листвы, и ко мне, пригнувшись, подобрался Семён Иванович:

— Что там случилось?

— К Покровской гости нагрянули, — ответил я.

— Да как же так-то⁈ — громким шёпотом возмутился смотритель, оскорблённый до глубины своей ответственной души. — Мимо меня бы никто…

— Через крышу прошли, — ответил я. — Тихо… Они хотели без свидетелей… А я свидетель.

— А я⁈ — удивился смотритель.

— А у вас были все шансы им стать! — ответил я. — Надо вызвать городовых, что ли…

— Как я их вызову⁈ — сдавленно пробухтел Семён Иванович. — Ты так тащил, что я даже трубку захватить не успел…

Трубка! Я залез в карман и нащупал телефон, подаренный Марией Михайловной.

— У меня есть.

— Тогда звони ноль-один! — воспряв духом, поторопил меня Семён Иванович.

— А что им говорить-то? — отозвался я.

Нет, как сообщить о преступлении, я знал. Но как сообщить, чтобы меня услышали, поверили и приехали как можно быстрее? И, что куда важнее, я предпочитал следить за окрестностями, а не рассеивать внимание на передачу данных по телефону. Поэтому, разблокировав трубку, сразу же сунул её в руки смотрителю:

— Сами звоните!

— Да что за молодёжь пошла? — справедливо возмутился тот, но телефон взял и номер набрал.

В этот самый момент со стороны общежития донесся тихий стрёкот. Над зданием на фоне тёмного неба застыл какой-то летающий аппарат. Разглядеть, что там на крыше происходит, не получалось. Но и без того понятно было, что это смываются «штурмовики», как я их мысленно окрестил.

В окнах общежития, просыпавшегося от пожарной тревоги, загорался свет. И первые из разбуженных студентов успели спуститься вниз. Приоткрылась входная дверь, и кто-то из жильцов осторожно выглянул на улицу, поводя носом из стороны в сторону.

А я полез продираться через заросли обратно к общаге, пока Семён Иванович докладывал о наших проблемах дежурному тревожной службы.

Стрёкот начал удаляться. И пожарная сигнализация смолкла: кто-то, не унюхав дыма, всё же решился её выключить. Из общежития вынырнули парень и девушка, которые принялись обходить здание, бдительно поглядывая наверх.

А через десяток секунд откуда-то с их стороны раздался женский визг.

— Опознали труп! — радостно сообщил боец, ворвавшийся в комнату.

Следователь Тайного Приказа, суровый мужик с сединой в волосах и в чёрном мундире, посмотрел на меня, на подчинённого… А затем с усталым видом потёр виски.

На тревожный вызов нагрянули все кому не лень: Тёмный Приказ, полиция и даже военные. Но победил в противостоянии специальных служб Тайный Приказ. И, несмотря на то, что мой мозг был под завязку загружен конспектами по юриспруденции, я всё равно не понял, почему именно он, а не, скажем, полицейские. Всё-таки взаимоотношения различных служб Руси были ещё более запутанными, чем её законы.

— Ты давай, Седов, не отвлекайся: смотри дальше… — следователь повернулся к бойцу и поинтересовался: — Кто?

— Трупа зовут Быков Василий Игоревич, наёмник, двусердый, — не по форме, но всё-таки бодро отрапортовал парень. — Вчера был нанят через биржу каким-то анонимом.

— От анонимов толку мало, — вздохнул следователь. — Мне имя нужно, ять его так и растак…

А я тем временем продолжал изучать портреты местной аристократии. Жаль, но знакомых лиц по-прежнему не попадалось.

— Уверен, что хорошо их запомнил? — больше для порядка, чем всерьёз рыкнул на меня следователь.

— Так точно! — ответил я. — Память на лица хорошая.

— Фотороботы поможешь составить?

— Конечно.

— Тогда давай сначала пройдёмся по твоим показаниям, — следователь подтянул к себе исписанные мной листы бумаги и поморщился. — Почерк у тебя, Седов…

Хотелось огрызнуться, но я не стал, только пожал плечами. Почерк у меня неплохой, так-то… Но если писать с недосыпу и под адреналином — у любого руки затрясутся.

— Значит, тебя разбудил выстрел в соседней комнате? — ещё раз уточнил следователь.

— Привычка… Со службы, — нагло соврал я.

Вообще-то выстрел и вправду меня разбудил бы. Но не в том случае, когда сон продлился всего полтора часа. А даже если бы я проснулся от выстрела, то не сразу понял бы, что происходит. Не настолько я крут, на самом деле, как опытные солдаты с границы. Но следователю необязательно об этом знать.

— Оружие схватил, выскочил… — бормотал он, пытаясь найти ошибки в показаниях. — А двусердый шею точно сломал? Не ты его разве пристрелил?

— У него щит был! — ответил я. — Но да, последняя пуля в него попала. Правда, он к тому моменту уже совсем мёртвый был.

— Уверен? — уточнил следователь, сверля меня профессионально-тяжёлым взглядом.

— Я не вру. Так всё и было! — я только руками развёл.

— А откуда тогда кровь на лестнице?

Вот это был самый слабый момент в моих показаниях… Но я успел придумать, что отвечать:

— Когда я выбегал, её не было. Но они там так палили… Может, случайно зацепили кого из своих?

— Так зацепили, что там лужа натекла, ага… — кивнул следователь.

— Артерия? — предположил я.

— Разберёмся… — буркнул следователь. — Кровь успели испортить, но мы попробуем получить нормальные образцы. Проведём анализ…

На меня играло то, что нападавшие забрали трупы товарищей с собой. Все, кроме одного.

И вот этот труп был, честно говоря, подозрительней некуда.

Он свалился с крыши, но сделал это… Скажем так, уже несколько неживым. А всё потому, что кто-то неизвестный — и, по всей видимости, чёрный, как смоль, ага — горло ему порвал предварительно.

Как и тому, на лестнице. Но его-то как раз товарищи успели с собой забрать. Видимо, очень не хотели оставлять зацепки.

Естественно, следователь попытался привязать меня к единственному трупу, имевшемуся у нас на руках. А вернее, на подъездной дорожке. Но и тут дело никак не клеилось: Семён Иванович, бежавший за мной, видел падение. И успел подтвердить, что это никак не моя работа.

— Чертовщина какая-то… — следователь Тайного Приказа провёл ладонями по лицу и уставился на меня. — Какой псих будет убивать молодёжь в Васильках, а, Седов?

— Тот, который очень спешит? — предположил я.

— А чего ему спешить-то? — удивился следователь.

Я молча вытащил телефон, раскрыл сообщение от тревожной службы и подвинул экраном вверх в сторону следователя. Тот с подозрением покосился на меня, потом взял трубку, вчитался… И от души выматерился. Секунд двадцать матерился, наверно. Ни одного цензурного слова. И ни одного повтора.

— Вы вообще-то не у себя в Приказе… — заметила очень мрачная Малая, входя в комнату, выделенную для снятия показаний. — Воздержитесь, пожалуйста, Андрей Сергеевич.

— Простите… — буркнул следователь.

— И мне запишите отдельно потом! — уже тише добавила проректор. — Ситуация у меня, видите ли, располагает к обмену словесным опытом…

— Да я ж не воспроизведу, Мария Михайловна!.. — смутился тот.

— Жаль… — качнув бедром, Малая уселась напротив и посмотрела так, что мне даже стало немного стыдно. — Федя… Опять Федя… Ну кто бы сомневался?

— Да я просто спал! — начал оправдываться я. — А потом проснулся, и оно само всё как-то… Вот…

— Фёдор, на тебе и без того уголовка висит. Мало было интереса полиции и Тёмного Приказа, так ты решил Тайный в коллекцию добавить? — госпожа проректор вздохнула так глубоко и печально, что пуговки на блузке едва не затрещали.

А следователь с огромным уважением посмотрел на меня. И ещё немного — на Марию Михайловну.

— Да говорю же, оно само как-то… — снова попытался я оправдаться, тоже исподтишка глянув на блузку Малой.

Видимо, спросонья госпожа проректор нацепила первое, что попалось под руку. И это «первое» прямо-таки до неприличия обтягивало нескромных размеров бюст.

— Ты мог в комнате сидеть и не высовываться⁈ — рявкнула Малая, возвращая меня на грешную землю.

Я задумался… Потом опять задумался… Вообще-то не мог: у меня кот орал, и его вопли точно бы привлекли внимание ночных визитёров. Но Малая-то о коте была не в курсе. Ну и да, он не просто кот, а кровожадный убийца Тьмы…

В общем, не стоило прямо сейчас сообщать Марии Михайловне о новом постояльце общаги. Вряд ли она сходу, без объяснений, оценит мой энтузиазм и сговорчивость смотрителя. А Семён Иванович — мужик неплохой, не хотелось бы его под монастырь подводить.

Оставалось косить под дурачка:

— Об этом я как-то не подумал… Рефлексы! — улыбка получилась жалкой и беспомощной.

Как того и требовала выбранная мной роль.

— Выключи их хотя бы ещё на неделю! — сурово сдвинув брови, попросила Мария Михайловна. — Всего на неделю, Федя!..

— Всё, рефлексы уже отключились, госпожа проректор! — закивал я. — Нету их больше… Даже как глотать, забыл!

— Пошути ещё… Он вам нужен, Андрей Сергеевич? — устало выдохнув и снова затрещав пуговками на блузке, Малая обернулась к следователю.

— Фотороботы составим, и к нему вопросов больше нет, — всматриваясь в мои показания и не поднимая глаз на Марь Михайловну, отозвался тот.

— Как освободишься, живо ко мне в кабинет! — сурово припечатала меня Малая перед тем, как покинуть комнату.

Мы со следователем посмотрели ей вслед, а затем седой служака из Тайного Приказа совершенно несерьёзно хихикнул и с интересом глянул на меня:

— Интерес полиции, Тёмного Приказа и уголовка? — спросил он.

Я покраснел и развёл руками.

— Ты точно никого не пристрелил? — снова переспросил следователь, выразительно показав глазами наверх, благо заседали мы на первом этаже.

— Точно! Единственный труп, который сегодня стал трупом у меня на глазах, сломал на лестницу шею… Сам! — честно ответил я. — А если я его чуть толкнул при самообороне, это ведь не считается, да?

— Ну… — следователь покачал головой. — Это можно не выпячивать в отчётах. Но ты всё равно… Это самое… Послушай Марию Михайловну, посиди пока тихо.

В комнату заглянул один из оперативников:

— Гын следователь, там полицейские опять внутрь ломятся. Послать?

— А ты как думаешь? — насупился следователь. — Само собой, послать! А будут настаивать — пристрелите кого-нибудь для острастки!..

— Понял! — радостно подтвердил оперативник.

— Не насмерть! — проорал следователь вслед подчинённому. — Эх, им лишь бы пострелять…

С этими словами и тяжким вздохом Андрей Сергеевич посмотрел на меня:

— Ну что, Фёдор? Понял, что будет, если не будешь тихо себя вести?

— Ваши подчинённые будут по мне стрелять? — я сделал страшные глаза.

— Хуже… Сам станешь одним из них! — отозвался тот, хохотнув. — Пошли фотороботы делать…

Том 2

Глава 12

«Ишимский Вестник», 20 августа 2033 года.

«Нефть дорожает, а вслед за ней растут цены на жизнь»

…Одна из причин роста цен на продукты — это сокращение запасов нефти на рынке Руси. За объяснениями мы обратились к знатоку, советнику князя по вопросам внутренней экономики, преподавателю Ишимского Царского Пандидактиона, Черемсову Юрию Андреевичу.

— Юрий Андреевич, объясните: как нефть может оказывать настолько сильное влияние?

— В этом нет ничего удивительного. С недавних пор нефть плотно вошла в нашу жизнь. Впрочем, как и продукция из углеводородов. Пластик, резина, эпоксидные смолы, дорожное покрытие… Топливо, в конце концов!

— Но разве электровыработка Руси не основана, в основном, на угле?

— Многие так думают, однако это не совсем верно. Саксы давным-давно открыли способ получения нефтяного кокса из мазута и гудрона. А в конце прошлого столетия учёным удалось добиться устойчивой теневой реакции между углеродными видами топлива. И это привело к появлению нескольких разновидностей уже теневого кокса, который и стал основой современной энергетики.

— Вы хотите сказать, что нефть тоже активно используется?

— Она необходима для образования трёх из пяти разновидностей теневого топлива. А, между тем, сейчас открыто не так много нефтяных месторождений. И многие из них расположены на юге нашего княжества. Это так называемые Восточно-Хвалынские месторождения, Аральское месторождение и Вилкинские месторождения.

Последние, к слову, частично разрабатываются о за границей Тьмы. А нынешнее нашествие ударило по поставкам, из-за чего и начался рост цен. Сначала на электроэнергию, а затем и на остальные товары.

— А есть ли возможность как-то восполнить объёмы потерянной нефти?

— Как я и сказал, нефтяных месторождений открыто не так уж много. Несмотря на то, что энергетическая ценность нефти высока, долгое время на неё обращали мало внимания. Причина тому – отсутствие полноценной химической формулы, которая была открыта лишь в середине прошлого века. И теперь, если потерять южные месторождения, возместить их будет просто нечем…

На нашей странице в сети можно посмотреть материал из Эрана, где местные вооружённые силы пытаются сдержать нашествие Тьмы.

Читайте также:

Покровск под ударом! Военная разведка обнаружила значительные скопления отродий к югу от города Покровск-на-Карамысе. Что это? Подготовка к новому прорыву? Или силы полноценного вторжения?

А споют ли «Ведьмаки»? Зал выступлений «Лесной» на грани закрытия: он не прошёл проверку на пожарную безопасность. Под угрозой срыва — концерт известной музыкальной ватаги «Ведьмаки», запланированный на октябрь.

— Можно? — я сунул голову в кабинет Марии Михайловны.

И как-то сразу расхотел заходить.

Меня встречал тяжёлый взгляд, исполненный подозрений, душевной боли и желания кого-нибудь растерзать. Впрочем, я прекрасно понимал госпожу проректора. Я бы на её месте чувствовал себя не лучше.

Плохо, когда умирают люди. Но ещё хуже, когда эти люди — ученики заведения, которое тебе доверили. И несложно догадаться, на кого в первую очередь спустят всех собак.

Поэтому, получив разрешение войти, я сделал это скромно, бочком и с виноватым видом. А сделать такой вид оказалось сложно: внутри у меня всё по-прежнему радовалось тому, что я остался жив. Разве что было жаль соседа, который невовремя решил вернуться в училище, а потом ещё и высунул нос в коридор.

— Может, Дмитрий Всеволодович что-то придумает? — скромно поинтересовался я.

И заслужил ещё один мрачный взгляд проректора.

Однако на этот раз Мария Михайловна не стала игнорировать мой вопрос. И даже ответила:

— А что он может придумать? Ритуал по воскрешению Самсонова? Или вернётся в прошлое, чтобы всё предотвратить?

Я развёл руками, не решаясь сесть, но Малая, отчаянно хмуря брови, указала на мой нелюбимый стул «для провинившихся»:

— Устраивайся давай…

Чуяло моё сердце, что сейчас меня будут чихвостить, но пришлось садиться.

И ещё секунд десять играть в гляделки с Малой, делая честные-пречестные глаза.

— Ну и кто убил нападавших? — наконец, спросила Мария Михайловна.

Я честно попытался соврать. Само собой, молча. Ну то есть, изобразил полное непонимание: округлил глаза, пожал плечами, сделал недоумевающее лицо…

Нет, видимо, не в этот раз.

— Да хватит уже, Федь! Это мог сделать либо ты, либо изменённый паразит, который завёлся в общежитии и для которого Семён кошачий корм покупал. И ведь даже не догадался чек подменить!.. — буркнула Малая.

— Ну их точно убил не я! — сразу же, как замолчала проректор, уточнил я.

— Значит, кошка, — удовлетворённо кивнула проректор. — Какая-то кошка, которая убила двух подготовленных бойцов, причём один из них точно был двусердым… Вряд ли это обычная дворовая Мурка, да, Федь? И где это животное?

— Не знаю… — признался я.

— Не ври!.. — нахмурилась проректор.

— Я не вру. Я и вправду не знаю, где кот сейчас находится. С учётом того, что он перемещается по темноте… И сам чёрный настолько, что при свете выглядит дырой в пространстве… В общем, он может быть сейчас где угодно.

На каждой моей фразе брови Марии Михайловны взлетали выше и выше, но ближе к концу объяснения она всё-таки взяла себя в руки.

— Ты его пытался поймать? — уточнила госпожа проректор.

— Да, но не вышло: он умеет усыплять, — ответил я. — Если почувствует угрозу.

— Его надо как-то спровадить. Только хищника-убийцы нам здесь не хватало… — тяжело вздохнула Малая, покачав головой.

И вот тут настал момент истины. Всё дело в том, что я был единственной причиной для чёрной приблуды оставаться в Васильках. Значит, самый простой способ его убрать — отправить меня куда подальше. Но есть проблема: мне банально некуда идти. А Малая пребывала в таком состоянии, что могла и выпереть из училища. Что угодно, лишь бы обойтись без лишних проблем.

Ну и что в этом случае говорить? Врать? Или сказать правду? Согласиться, что кота необходимо отвадить, а самому вопрос саботировать? А может, и в самом деле попробовать его как-то прогнать? Но этот комок Тьмы ведь не отстанет… В общем, передо мной стоял тяжёлый выбор.

Впрочем, я бы даже не назвал это выбором. Как нормальный человек, который собирается прожить подольше и не хочет проблем в скором будущем, я мог рассказать только правду и ничего, кроме правды. А значит, никакого выбора у меня не было.

Просто решимости, чтоб признаться, не хватало.

— Если честно, Мария Михайловна, то боюсь, что… В общем, пока я в училище, отвадить его не получится. Кот привязался ко мне, кажется, не просто так… Возможно, его отправили меня чуть-чуть убить… И он меня не убил, как видите… Но и уходить, скорее всего, не захочет.

Малая пару секунд посверлила меня неверящим (видимо, в наличие у меня мозгов) взглядом, а потом откинулась на спинку кресла.

— Опустим твою уверенность в том, что кот как-то привязан к тебе… Просто поверим, что это так… Прелестно, — она устало кивнула. — То есть у меня по училищу в темноте шляется кошка… Кот, то есть, который умеет убивать… Но с ним, как ты утверждаешь, надо просто смириться, раз уж он к тебе привязался, так?

— Я…. Не говорил, что с ним надо смириться. Всего лишь объяснил, как от него будет проще избавиться… — через силу выдавил из себя я.

И даже на пару секунд замер, ожидая решения Марии Михайловны.

— Ещё лучше… Предлагаешь выгнать тебя, чтобы избавиться от кота? — ехидно уточнила Малая, наклонив голову набок.

— Кота, который умеет убивать… — решив быть честным до конца, напомнил я. — И усыплять… И окна открывать…

— Хватит ещё глубже себя закапывать! — поморщившись, попросила проректор. — Это, конечно, самый простой выход из положения… Но есть проблема: ты, Федя, долго на свободе вне стен училища не пробудешь.

Мы замолчали… Я думал о том, не совершил ли ошибку, обо всём рассказав. А вот о чём думала Малая, для меня оставалось загадкой. Потому что лицо у Марии Михайловны все эти полторы минуты оставалось равномерно хмурым, не отражая никаких других переживаний. Видимо, лимит эмоций на сегодня у неё просто-напросто закончился.

— Студентов кот не убивал, — наконец, проговорила Малая, и мне даже показалось, что это она так заканчивает какой-то внутренний мысленный спор. — Значит, пока ничего с ним делать не будем… Но ты, Федь, учти: вокруг училища теперь выставят круглосуточную охрану. Если этот теневой кот попадётся, его, скорее всего, пристрелят.

— Не думаю, что его заметят, — ответил я. — Если, конечно, в охране не будет сильных двусердых.

— Сильных не будет… — вздохнула Мария Михайловна.

— А можно вопрос? — решил я задать вопрос, который меня очень волновал.

— Ну валяй, — предложила проректор.

— Это, конечно, не моё собачье дело, но… На Покровскую уже второе нападение совершают, а её не отослали домой. И как так? — поинтересовался я.

— Очень мило, что ты включил в свой вопрос мой вероятный ответ, — улыбнулась Малая. — Но попытку не засчитываю. Это действительно не твоё дело…

Мария Михайловна поджала губы, посмотрела куда-то в сторону, а затем добавила:

— Я не могу её ни отослать домой, ни отчислить в целях вашей безопасности, и всё. Пока Покровская учится хорошо, пока не нарушает правил Васильков, она будет здесь, — проректор глянула на меня. — Это всё, что я могу сказать. А ещё добавлю, что сегодняшнее нападение на неё было шестым, а не вторым. И ещё… Именно благодаря Авелине ты, Федя, попал в училище.

Я удивлённо посмотрел на Малую, а та пояснила:

— В любом, даже небольшом городе, конкурс в Васильки выше двадцати человек на место… А у нас вот уже второй год конкурс отрицательный. Как думаешь, почему?

— Из-за Покровской, — догадался я. — О её конфликте с каким-то родом многие знают, поэтому и не отдали своих детей на учёбу?

— Отдали, но в других городах, — кивнула Малая. — Остались дети тех, кому деваться некуда. Ну и тех, кто считает себя достаточно сильным, чтобы его ребёнка не тронули. Те же Самсоновы, вон, считали именно так…

— Дела… — вздохнул я.

— У меня есть для тебя задание… Точнее, для твоего кота, — неожиданно сверкнув глазами и наклонившись ко мне через стол, проговорила Малая. — Если сможешь с ним договориться, считай, что у тебя нет сложностей со сдачей предметов за первый год обучения.

— Так у меня… Вроде и так сложностей со сдачей пока не было! — осторожно заметил я.

— Уже есть! — снова нахмурившись, парировала Мария Михайловна. — Утром пришло сообщение от преподавателя по юриспруденции. Он сюда в Покровск не вернётся. А значит, принимать у тебя зачёт некому. Тем, кому надо было пересдавать предмет — им легче. Как найдём преподавателя или будем вывезены на север, они всё спокойно пересдадут. А вот для тебя новость не самая хорошая. Но я могу поставить зачёт по предмету без преподавателя… Рядом с гибелью студентов такое самоуправство даже пройдёт незамеченным.

— Это шантаж и вымогательство! — пожаловался я ей, потому что больше было некому.

— Он самый, определённо, — согласилась Малая. — Но жизнь такая, Федь… Ладно! Мне нужно, чтобы твой кот охранял всех студентов, а не только тебя. Иначе, боюсь, следующий труп превратится в два. В плане того, что вторым трупом станет мой. Просто всем так будет легче.

— Я, конечно, попробую… Вот только… Мы с ним не настолько хорошо знакомы! — не стал скрывать я ужасающей правды.

— Так познакомься! — посоветовала Малая и полезла в стол.

Я молча наблюдал за действиями проректора, не решаясь задавать вопросы. А Мария Михайловна перерыла все ящики стола, затем стеллаж у стены… А потом с радостным вскриком кинулась к подоконнику и выудила из кучи бумаг очень потёртую книгу.

Которую и всучила мне.

Название как бы сходу подсказывало, что придётся мне поломать глаза:

«Наставленіе объ обращеніи съ измѣнёнными Тьмой животными для прирученія оныхъ и использованіи въ быту».

Ниже была приписка о том, что тексту стукнуло вот уже три столетия, но славные переводчики с совсем зубодробительного русского на менее зубодробительный постарались облегчить жизнь нерадивым современникам, не желавшим учить древнюю письменность.

— А после девятнадцатого столетия оно не переиздавалось? — с надеждой уточнил я.

— Переиздавалось, но нам досталось только вот это… И не привередничай! Тебе бы самому в библиотеке такую книгу не выдали бы, сколько ни упрашивай! — отрезала Мария Михайловна. — А так… Быстренько прочтёшь, усвоишь и попробуешь договориться с котом.

— Быстренько… — я приоткрыл одну из последних страниц, под номером 637, и тяжело вздохнул, снова повторив, но с ещё бо́льшим сомнением в голосе: — Быстренько…

— Федя, если завёл изменённое животное!.. — строгим голосом начала было Мария Михайловна.

— Да это, скорее, он меня завёл! — возмутился я. — Вот пусть он и читает наставления об использовании человеков.

— Он читать не умеет, а ты умеешь! — сразу же отрезала проректор. — И раз уж завелось у тебя изменённое животное, то будь добр ознакомиться с основным трудом по этой теме. Всё равно тебе придётся рано или поздно своего кота на учёт ставить.

Я воззрился на Малую с таким изумлением, что она не удержалась и усмехнулась:

— А ты думал, почему основной труд по теме — такая древность? Да потому что связываться с этими зверями никто не хочет! Так что читай! Да не сейчас!..

Заметив, что я снова полез в книгу, Малая остановила меня возмущённым окликом. И продолжила лишь после того, как я закрыл книгу:

— Сейчас пойдёшь на завтрак, а потом на занятие по управлению тенькой. Сегодня попробуем напитать плетения энергией. Если получится, передам тебя в руки Михаила Арсеньевича, и будешь учиться щиты ставить.

— Не рано ли? — удивился я. — Вроде это второй год обучения…

— В твоём случае даже поздно! — сердито отмахнулась Малая. — Умел бы ставить, может, и солдатиков бы убивать не пришлось.

С этими словами Мария Михайловна опять резко помрачнела. И снова замолчала.

— Что-то не так? — поинтересовался я, уловив перемену в пятидесяти оттенках мрачного настроения Малой.

— Послезавтра у тебя суд, — не глядя на меня, с сердитым пыхтением пояснила она. — Слишком быстро…

— И это что-то значит? — уточнил я.

— Ничего хорошего… Но, надеюсь, всё обойдётся.

От Марии Михайловны я вышел в отвратительном настроении. Оно и так было не лучшим после ночных приключений, а тут ещё и новости… Как на подбор: одна хуже другой.

На ступенях административного корпуса я остановился, чтобы хоть как-то привести мысли в порядок. Глянул на небо, затянутое тучами, поёжился от холодного ветра… А заодно увидел, как сотрудники Тайного Приказа пытаются сдержать пожилую пару, рвущуюся в корпус. И понял, что с ними мне сейчас лучше не встречаться.

Поэтому быстренько, стараясь не привлекать внимания, поспешил в столовую. Общение с родителями несчастного соседа не входило в мои планы на сегодня. А никем иным эти двое убитых горем людей быть не могли.

Несмотря на ранний час, в столовой оказалось людно. Видимо, обсудить ночное происшествие удобнее всего было за завтраком. Вот те, кто уже вернулся на учёбу, и решили перекусить прямо с утра. И даже столы каким-то удивительным образом были сдвинуты, хотя обычно работники столовой следили, чтобы этого не происходило.

Меня заметили. Из-за стола поднялся лопоухий Витя Пскович и замахал руками, указывая на свободный стул. В ответ я кивнул ему и указал на раздачу, показывая, что сейчас подойду, но для начала возьму еды.

Среди сидящих я увидел и Овсову, и Ямского, и Василису, и даже того хлыща, который цеплялся ко мне в столовой в один из первых дней. Среди знакомых лиц только Авелины Покровской не было, что, впрочем, и неудивительно.

Не сказать, чтоб я сильно горел желанием общаться с товарищами по учёбе, но… Отказываться было бы невежливо, а мне с ними ещё учиться и учиться.

Пришлось возвращаться к этому междусобойчику. И даже проявлять дружелюбие, хотя настроения, откровенно говоря, совсем не было.

— Приветствую всех, кого знаю и кого не знаю! — подал я голос, присаживаясь за большой общий стол.

— Седов! — сидевшая напротив Вася нагнулась ближе ко мне, округлив и без того большие глаза. — Седов, ты ведь рядом с Самсоновым жил. Что там произошло ночью, знаешь?

— В общих чертах… — кивнул я, с вялым интересом ковыряя свою яичницу.

— П-подожди, Вася! П-подожди! — попросил Пскович, который, судя по заиканию, после нашей с ним первой встречи ещё не до конца оправился.

Хотя, скорее всего, это не я, а вульфы произвели на него в ту ночь такое неизгладимое впечатление. Как бы то ни было, раньше он вроде нормально разговаривал.

— Ф-фёдор, а С-самсонов п-правда мёртв? — расширив глаза от волнения, продолжил Пскович.

— Виктор, понимаешь… Я его целиком не видел, только руку, — ответил я. — А потом дал дёру, чтобы самому не стать мёртвым.

— Герой! — с иронией оценила какая-то незнакомая девушка.

— Там были десять ратников в тяжёлой броне. А это не тот дракон, с которым я готов сразиться! — я пожал плечами, ещё активнее ковыряя еду в тарелке.

Пока другие говорили, я старательно закидывал в себя пищу. Конечно, в моих планах был пункт «завести полезные знакомства»… Но в данный момент ситуация прямо-таки не располагала.

— Так и что Самсонов-то? — мрачно осведомилась брюнетка Овсова, которую я запомнил по той же ночи, что и Псковича. — Руку видел, и что?

— И ничего: он сбежал, — ответил за меня тот самый хлыщ, который как-то приставал в столовой. — Видно же, что перед нами настоящий храбрец!

— Вилкин, поимей совесть! Я своими глазами видела, как Фёдор с одним пистолетом и штык-ножом кидался на тёмного, — неожиданно резко заступилась за меня Василиса. — И это в то время, когда вы не могли с десятком отродьев справиться! Так что молчал бы лучше.

— Но сегодня-то он сбежал! — продолжал настаивать хлыщ, даже не удостаивая меня взглядом, как будто предмет мебели обсуждает.

— АВР-11, — проговорил я, воспользовавшись паузой. — Автоматическая Винтовка Ратника — особое оружие, разработанное на Владимирском оружейном заводе с использованием изменённых тенькой материалов. Скорострельность составляет триста выстрелов в минуту. Оснащается особыми боеприпасом, способным пробивать слабые щиты вплоть до четвёртого ранга. Если бы я не побежал, то лежал бы там не один, а два трупа, один из которых — я.

— Ну и невелика потеря… — тихо буркнул Вилкин, наконец-то покосившись в мою сторону.

— А для меня, знаете ли, моя жизнь — потеря вполне весомая! — возразил я. — Думаю, что и вы, сударь Вилкин, тоже не горите желанием отправляться на тот свет.

— Я бы не сбежал! — с вызовом промокнув губы салфеткой, бросил тот.

И салфетку тоже бросил: прямо на тарелку. Презрительно так. Эх, какие актёрские таланты у нас на Руси пропадают!

— Вот ты сначала не сбеги, а потом будешь хвастаться! — тут же парировала Вася, которая тоже проследила глазами за комком салфетки и выглядела так, будто не откажется засунуть её Вилкину в горло. — Ты из своей комнаты вообще только под утро вышел!

— Я спал! — сглупил Вилкин, начав оправдываться.

Что и стало его последней ошибкой в этом споре.

— Да не ври! — возмутилась рыжая девушка. — Когда мы с Виталей труп обнаружили, в твоей комнате свет уже давно горел.

— Да он, небось, просто боится в темноте спать! — радостно согласился хмурый блондин, чьего имени я не знал.

Как я и ожидал, молодая поросль двусердых была тем ещё серпентарием. Во всяком случае, явно не упускала случая пнуть ближнего своего. Зато надо отдать должное Вилкину: он быстро сообразил, что спор проигран, буркнул что-то себе под нос, махнул на всех рукой и демонстративно воззрился в сторону. Добивать его милосердно не стали, снова начав расспрашивать меня о ночных событиях.

А я не стал особо ничего скрывать, умолчав только про кота. Ну то есть рассказал, как увидел руку бедного Самсонова, торчащую из соседней комнаты. И как подметил главных среди налётчиков в коридоре. И как убежал, успев пострелять, отчего один из нападавших сломал себе шею. И даже признался, что пожарную сирену включил я, по совету Семёна Ивановича.

— Опять Королева… — дослушав историю до конца, выдохнула рыженькая.

У неё было необычное имя — Заря. Я даже не сразу поверил, когда услышал. Да и сама девушка была чудо как хороша. Чего стоило одно только сочетание зелёных глаз, рыжих волос и россыпи почти незаметных веснушек! Память Андрея даже подкинула пару человек из его окружения, которым хватило бы только этих трёх признаков, чтобы предложить ей сразу и руку, и сердце, и доступ к счетам.

— Как будто ты не знала, с кем придётся учиться, — хмыкнула Овсова.

— Самсонов не знал, кстати, — возразил Ямской.

Рот открылся, чтобы сказать, что я и до сих пор не знаю, но… Я вовремя прикусил язык. И в мире Андрея, и в этом мире ходила поговорка: «Молчи, за умного сойдёшь». Тут она, правда, чуть отличалась, но суть… Суть передавала ту же, с которой я в нынешней ситуации был согласен. Поэтому, попав в Васильки, старался почаще молчать, чтобы не выставлять на всеобщее обозрение свою неосведомлённость.

К тому же, пока я молчал — быстрее расправлялся с завтраком. А это очень пригодилось, когда внимание юных двусердых вновь переключилось на меня.

И, прежде чем посыпались новые вопросы, я уже поднялся из-за стола, вежливо попрощался со всеми, даже с Вилкиным, извинился, сославшись на дела, что покидаю компанию так быстро…

И слинял.

Пока что я не был готов продолжать тесное общение с местной дворянской порослью. А ещё я был почти уверен: это собрание юных воителей и воительниц обязательно попробует меня на зуб. И прежде, чем это произойдёт, стоило бы выучить хотя бы по одному защитному и атакующему плетению. Иначе придётся затем ещё три года доказывать, что Федя Седов — не слабак.

Потому что доказать, что я родовитый богач — я не смог бы при всём желании. Так что мне даже начинала нравиться спешка, с которой Малая обучала меня плетениям. Всё это мне очень пригодится в предстоящие три года.

Покинув столовую, я направился в учебный павильон, где меня уже дожидалась Мария Михайловна. Но первое, что она сказала, касалось вовсе не плетений.

И даже не того, что ей пришлось меня ждать.

— Родители погибшего мальчика хотят с тобой поговорить.

— Эм… Вот, честно говоря, не чувствую себя готовым… — признался я.

— Вообще-то я тебя понимаю, — качнула головой проректор. — Сама бы не захотела… Но они очень просили с тобой поговорить. Отец Андрея, Федот Самсонов, обещал, что разговор будет по делу и только. И много времени не займёт.

— А о чём он хотел поговорить, не сказал? — уточнил я, понимая, что ради Марии Михайловны себя стоит пересилить.

— Нет, но он выбил из Тайного Приказа фотороботы, которые составили с твоих слов, — ответила Малая. — И разговаривать вы будете в моём присутствии. Прямо тут. Ты согласен?

— Ну, надо — значит, надо.

— Я не настаиваю. Ты можешь отказаться, — напомнила проректор.

— Если я поговорю с Самсоновым, это вам чем-то поможет, Мария Михайловна? — напрямую спросил я.

— Да… Сильно поможет, — после некоторой паузы ответила Малая.

— Значит, надо. Звоните, — я улыбнулся.

— Спасибо! — поблагодарив меня, она набрала на трубке сохранённый контакт.

Федот Самсонов появился буквально через несколько минут. Вблизи он оказался ещё больше, чем казался на крыльце. А он, должен сказать, и тогда выглядел немаленьким. Ну а теперь я вплотную оценил его габариты и пришёл к выводу: медведь. Как есть, медведь. Огромный, хмурый, злой.

А ещё от него буквально разило силой, которую невозможно было скрыть. Да он, впрочем, и не пытался…

Ну и чёрный шрам на щеке, почти скрытый бородой, тоже намекал: злить Самсонова не стоит. А сейчас он был очень зол. И охвачен горем. А это опасное сочетание — особенно, когда врага рядом нет, а отомстить за сына кому-то очень хочется. Вряд ли он, конечно, кинется меня душить или бить «тенькой» исключительно за то, что я выжил, а его сын — нет, но…

Если вдруг его, сильного двусердого, сорвёт, нам обоим с Марией Михайловной может не поздоровиться. Даже от побочных эффектов.

В общем, оставалось надеяться, что Самсонов умеет держать себя в руках.

Я встал, здороваясь с вошедшим:

— Приветствую, ваше благородие! Прошу принять мои искренние соболезнования!

Мужчина кивнул, окинув меня взглядом, а затем сел на предложенный стул.

— Приветствую, Фёдор… Вы не против без всех этих чинов обойтись? — хмурясь, поинтересовался он.

— Да мне как бы и не положено, — пожал плечами я. — Это ваше разрешение нужно.

— Ну тогда давайте по-простому, Фёдор! — побарабанив пальцами по столу, попросил тот. — Если Мария меня не представила, то я почти ваш тёзка… Федот, значит. И я не задержу вас надолго.

Я кивнул, показывая, что внимательно его слушаю.

— Вот! — Федот достал из кармана фотороботы, составленные Тайным Приказом. — Вот эти…Ты же их видел? Ты описывал?

— Да, — подтвердил я.

— Они именно так выглядели? Да? — спросил Федот.

Глядя на этого мужчину, я не понимал одного: как он ещё не сорвался? По его лицу то и дело пробегали судороги, которые появляются, когда человек из последних сил сдерживает рвущиеся на волю эмоции. Но при этом каждый раз его голос звучал ровно и спокойно. Будто у преподавателя пандидактиона во время лекции.

— Основные черты переданы верно, — кивнул я. — Но такие картинки не все особенности могут…

— Именно. А мне нужны особенности, Фёдор, — проговорил Самсонов. — Очень нужны… Что ты запомнил? Может, где-то мелькала метка рода? Может, что-то такое, что помогло бы их найти?

— Ну… Мне показалось, что они близкие родственники, — начал я. — Фотороботы плохо передают сходство, но вот когда я на этих людей вживую смотрел… Это могли быть отец и сын. Или дед и внук. В общем, что-то очень близкое. Первый выглядел лет на шестьдесят, но он двусердый, так что возраст только предполагаю. Волосы седые, почти белые. Такая, скажем так, необычная седина.

Федот кивнул, глядя на меня и почти не моргая. Было видно, что он сейчас в точности запоминает всё, что я сказал. До самой последней буквы и до мельчайшей детали.

— Тот, что помладше, он чуть старше меня. У обоих прямо… Не сочтите за грубость, но у него прямо надменность на лице была такая…

— Это нередко у старых родов бывает, — с пониманием кивнул Федот. — Что-то ещё?

— Волосы у молодого были очень светлые, — повторил я то, что описывал «тайникам», как называли сотрудников Тайного Приказа. — Практически белые, но не настолько, как у старшего.

— Посмотри на этот снимок! — попросил Федот, достав трубку и раскрыв на нём групповую фотографию двух десятков мужчин и женщин в очень богатых нарядах. — Здесь их нет? Верно?

Осторожно приблизив пальцами картинку, я внимательно осмотрел каждое лицо. Одно за другим, даже женские.

И на одном из них я задержался дольше, чем собирался. Немолодая дама высокомерно смотрела со снимка, чем-то неуловимо напоминая тех двоих, что руководили налётом на общежитие.

— Нет, здесь их нет… — ответил я.

— Точно? — переспросил Федот.

— Точно… Но… — я замолчал, подбирая нужные слова.

— Давай, Фёдор! — попросил Самсонов, сдерживаясь с явным трудом.

— У них было что-то общее вот с этой дамой, — признался я, вернув снимок к заинтересовавшей меня женщине. — Как свидетель, я официально утверждать не решился бы… А так…

— Ясно… — Федот сжал челюсти. — Ты не уверен, да?

— Тут женщина, а там два мужчины… — я покачал головой. — Может, меня вообще смущает надменность на лице. Но вот выражение самого лица, черты…

— Прошко-Лесничая её фамилия… — медленно проговорил Федот. — Старый род… Вот только она же в него вошла, а откуда?

— Белёвы, — подсказала Мария Михайловна, до того молчавшая. — Вышла она из рода Белёвых.

— Это я слышал… И про историю Белёвых и Покровских тоже слышал… Но они уже нашли минуту, чтобы сказать, что здесь ни при чём: весь их род сейчас во Владимире, и каждый ратник учтён!.. — Федот ещё сдерживался, но давалось ему это на пределе сил.

Он сжал челюсти, играя желваками, губы подрагивали… И я понял, что если сейчас ничего не сделать, то этот медведь всё-таки сорвётся.

И понимание того, что надо сказать, нашлось:

— А её родня не могла быть из другого рода? Может быть, какая-то дальняя, никак не связанная ни с Белёвыми, ни с Прошко-Лесничими? — я даже загордился собой, что сходу запомнил фамилию и смог воспроизвести.

Жить захочешь, и память вдруг становится такой хорошей. А что Федот Самсонов на грани, я отлично видел. Сейчас ему отчаянно нужна была хоть какая-то надежда, что убийцы его сына будут найдены.

И Самсонов получил эту надежду.

— Да леший её знает… Надо копать… Там род такой численности, что можно год искать!.. — Федот выдохнул и как-то даже сдулся в размерах. — Но вы правы, Фёдор. Надо искать там, раз уж есть такая зацепка… В любом случае, спасибо. Если вспомните что-то… Возьмите номер для связи у Марии…

Не прощаясь, Самсонов встал и быстро покинул павильон. Ещё какое-то время его тяжёлые шаги звучали в парке, удаляясь всё больше и больше. И только когда стало понятно, что нас не услышат, я тихо проговорил:

— А мог бы, наверно, и убить… Как муху…

— Он — мог… — кивнула Мария Михайловна. — Я даже испугаться успела. А оказалось, он кремень. Только зря вмешалась.

Я только руками развёл, соглашаясь. И вправду, мол, зря.

— Ладно, раз уж мы выжили… — Малая усмехнулась. — Надо дальше учиться, Федь!

— А ведь был такой шанс… — притворно вздохнул я. — Лежал бы сейчас, и ничто бы меня не заботило… Никакая учёба…

— Ну уж нет, а кто меня охранять на вылазках будет? — улыбнулась Мария Михайловна. — Давай-ка лучше сплети «огонёк». Попробуем его поджечь!

Том 2

Глава 13

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

Я долго бился над вопросом, почему местные аристократы такие агрессивные. И, как мне кажется, наконец, нашёл ответ. Они такие буйные потому, что в основе их могущества лежит сила. В мире Андрея было по-другому: там могущество частенько базировалось на деньгах и власти. Ресурсах, если говорить общими словами.

А здесь ресурсы — это только придаток к человеку. К главе рода. К его родичам и наследникам, его соратникам и вассалам. Они, закалённые в боях, когда-то зубами выгрызшие себе право на власть, и сейчас продолжают грызню. А ещё они не вырождаются, потому что вырожденцы отсеиваются в межродовой борьбе.

Поэтому они, наверно, так рьяно и держались за право на дуэли между собой. А царь посягнул на этот «естественный отбор», замахнулся, можно сказать, на основу их силы. Вот они и воспротивились… И тогда царь отступил, взамен наложив жесточайшие ограничения в других сферах.

Но рода продолжают жить… Деньги, ресурсы, власть? Всё это приложится, если будет сила рода. А силы у них по-прежнему есть, если судить по новостям.

Впрочем, всё это только моё предположение…

Я так привык, что в этом мире всё разложено по полочкам, разжёвано и структурировано, что… В общем, я совершенно не был готов к мракобесию, которое откроется мне, когда надо будет присоединить стихию к плетению.

Из получасовых объяснений Малой я понял следующее: вода течёт, ветер веет, огонь горит, земля лежит. И это всё. Возможно, где-то между всей этой галиматьёй ещё требовалось поместить Милу Йовович из мира Андрея — ну, в качества пятого элемента. Но о таком Мария Михайловна почему-то позабыла мне рассказать.

Нет, были ещё дух и душа, волны и энергия, которая, по сути своей, тоже волна… И было ещё что-то из области моих волн и волн вокруг… И, честно говоря, большую часть времени, пока я слушал, память Андрея насмешливо подкидывала мне сектантские рассказы про вибрации. Из серии, мол, совпадают ли вибрации мира с моими, или пора менять секту?

А главное, все мои попытки вернуться в рациональную плоскость натыкались на глухое непонимание. Во взгляде Марии Михайловны читалось только одно: ну течёт вода и течёт, так что тебе ещё нужно-то, хороняка?

Вот «огонёк», вот стихия: трах-тибидох-тибидох! Огонёк, гори!

Горит, смотри, Федя!

Очень хотелось вспомнить Семёна Ивановича и выдать сакраментальное: «Едрить меня туды-сюды!». Но я старательно сдерживался, чтобы не ругаться всякими «едритями» при Марии Михайловне.

И только к исходу получаса объяснений я догадался: надо мной то ли издеваются, то ли исполняют какой-то долбаный ритуал, призванный поглумиться над учениками, прежде чем подарить им великую силу теньки.

Уж больно Малая на меня поглядывала странно… С иронией, со смешинкой во взгляде, а ещё с пониманием и затаённой теплотой. И я решил не тянуть кота за яйца — своего кота я бы и за хвост тянуть не советовал — и спросил в лоб:

— Мария Михайловна, а понятных объяснений по какой причине не будет?

— А чем мои объяснения тебе непонятны? — удивилась она, но глаза всё-таки отвела, правда, буквально на миг.

— Всем! — честно ответил я. — Всем непонятны. И совершенно понятны. Хоть ничего и не объяснили.

— Ого, как ты завернул! — проректор посмотрела на меня с лёгким удивлением. — Ну ладно. Давай, скажи, что тебя в моих объяснениях не устроило.

— Вот «огонёк»! — я сформировал плетение. — А вот ваши объяснения, как я их понял: огонь горит. И вроде бы всё понятно. Огонь горит. Но у меня-то не горит! А почему у меня не горит, если огонь горит? А я не знаю!

— Странно, — согласилась Малая. — Горит же…

И, будто издеваясь, зажгла на руке огонёк. Да так и оставила, позволив мне насладиться его видом в то время, как сама что-то внимательно разглядывала у себя в бумагах.

— Между плетением и «горит» должно быть что-то ещё! — настойчиво заметил я.

— Конечно! Я добавила стихию! — рассеянно ответила Мария Михайловна, не отвлекаясь от изучения какого-то жутко любопытного, видимо, документа. — Вот и ты добавь…

— Ка-а-ак⁈ — взревел я.

— Ну как… Федя, ну огонь же — он суть пламя, да? А пламя — это огонь. Какая причина у огня гореть?

— Какая? — терпеливо уточнил я, чувствуя, что вот-вот сам задышу огнём, как сказочные драконы.

— Никакой. Он горит, чтобы гореть, — ответила Малая. — Горит, и всё. Пламя — это горящий огонь. А ты просто пытаешься…

…Через десять минут я понял, что слушаю лекцию об огне в исполнении шамана каменного века. Суть не менялась: огонь горит, потому что он горит. Прямо как Портос из знаменитой в мире Андрея книжки «Три мушкетёра»: «Я дерусь, потому что я дерусь!». И баста. А всё, что было до того: капли теньки, подсчитанные все до единой, теория об энергии — всё это было забыто. Остался только горящий по причине горения огонь.

— У меня сейчас кровь из ушей пойдёт! — признался я в какой-то момент. — И всё-таки можете объяснить: что мне сделать, чтобы он горел?

— А чего здесь объяснять? Он просто горит… — разведя руками, напомнила Мария Михайловна «прописные истины», с которых начался и которыми продолжился урок. — Федя, не тупи! Ну это же просто!

— Что просто⁈ — не выдержал я, хлопнув по столу. — Это стол — он столит, это пол — он полит, это стул — он стулит? Это… Как сделать этот стулит, если он не стулит⁈ Я не понимаю!..

— Да что тут непонятного-то? — удивилась Мария Михайловна. — Ну посмотри теневым зрением. Всё же просто. Вот «огонёк», и он горит!

…И всё повторилось вновь. Горящий по причине огоньковости огонь, веящий по причине ветрености ветер… Спустя ещё несколько минут этой лекции я почувствовал дичайшую усталость и решил, что просто буду со всем соглашаться. Рано или поздно это непонятное занятие закончится, и я пойду по своим делам — видимо, в библиотеку искать нормальные ответы на свои вопросы, а Мария Михайловна по своим.

Но занятие всё не заканчивалось…

Огонь горит! У всех горит, а у Феди — не горит! Что не так в Феде? Он просто пол… В смысле, дно! Так, наверно! Огонь горит. Ветер веет. А где пятый элемент, когда он так необходим⁈ А⁈ Федя не в курсе! Федя уже скоро петь начнёт, прямо как та голосистая инопланетянка в фильме про Милу Йовович.

Но огонь, сволочь такая, оставался просто плетением… Без наполнения. Совсем как пирожок без ничего.

Кстати, о пирожках… Я сглотнул слюну.

Обед давно прошёл, и к нам с желудком и измученным мозгом угрожающе подступал вечер. Малая терпеливо, как ребёнку с умственной отсталостью, снова и снова объясняла про текущую воду, а вода так и оставалась пустым плетением в моих руках. Мы перебирали «основы» одну за другой, и я сначала пытался, затем перестал пытаться, потом снова пытался…

А под конец понял, что сейчас доделаю то, что не доделал утром Федот Самсонов. Я посмотрел на Малую, желая только одного: прибить её нахрен, чтобы больше не слышать про горящий огонь и текучую воду.

И мир в глазах вздрогнул. Или вздрогнул, но не в глазах? Или…

Хлопья энергии, летающие передо мной в теневом зрении, изменились. Как будто истончились, став похожими на нити, и эти нити словно бы скрутились в спирали, вращавшиеся вокруг своей оси.

— Интересно! — заметила Малая, с прищуром уставившись куда-то на свой стол. — Читала про такие первоосновы, но видеть за всю практику не доводилось!

— Первооснова? — простонал я. — Какая, к Тьме, первооснова⁈.. За что мне всё это⁈

— Успокойся, — очень мягко попросила Мария Михайловна.

— Как⁈ — взвыл я. — Как я могу успокоиться, если ветер…

— Федя, успокойся! — уже строже сказала проректор. — Да, вышло сложнее, чем я ожидала… Но видишь, тенька изменилась. Подчинилась тебе. Значит, всё получилось.

— Что получилось-то? — устало выдохнул я.

— Узнать твою первооснову, — пояснила Малая.

— Да вы что⁈ А вот это всё, что там вы говорили?.. Огонь горит, вода течёт… — я замолчал, глядя на проректора, а та улыбнулась:

— Я просто выводила тебя из себя, — пояснила она. — Ты слишком привык всё раскладывать по полочкам. А стихия — это всегда эмоции.

— А… А… — эмоций у меня, по правде говоря, не осталось, один только банальный вопрос: — А питаться мне теперь чем? Ужин-то всё, давно кончился…

— Тебе еды в комнату принесли, — отмахнулась проректор. — Я ведь тоже сижу здесь и не ем. Нашёл, о чём жаловаться… Так, давай, вызови то же ощущение, какое было, ещё раз!.. Давай!..

Если я думал, что занятие закончилось — я ошибся. Оно только что началось. Вновь и вновь я пытался воздействовать на теньку, и ничего не получалось! Ни-че-го! Раз за разом, усилие за усилием.

С той лишь разницей, что теперь я знал, что надо делать. Ну а Мария Михайловна молчала, внимательно следя за мной.

Но легче от этого не становилось. Я не мог повторить то, что только недавно сделал. Не мог, и всё тут. И когда я уже отчаялся и готов был, плюнув на всё, уйти — лишь тогда у меня получилось. Мир снова вздрогнул, а передо мной появился рой спиралек, крутящихся по часовой стрелке вокруг своей оси.

— Всё можно подсчитать, зарисовать, объяснить… — снова заговорила Малая. — Но есть один момент, который всё ломает. Стихия! Стихия — это эмоции, Федя. Стихия — это желание изменить мир. Желание столь сильное, столь всеобъемлющее, что будь оно материальным, то было бы больше всей Вселенной. Вот что такое заклятие, Федя.

Я устало посмотрел на проректора, чьи слова звонко отскакивали от пустой черепушки, не задерживаясь в ней.

— Кудесник не тот, кто может плетения делать. Это даже врачи могут, с помощью своих устройств. Кудесник — это тот, кто меняет мир, — продолжала Малая, кажется, не обращая внимания на мою усталость. — Верой в свою силу, своею волей… Ну и плетением. Это для того, чтобы придать форму своему желанию. Понимаешь?

— Я уже ничего не понимаю… — признался я, следя за тем, как многочисленные жгутики Марии Михайловны втягивают в себя мои спиральки.

— Своей волей ты придал теньке форму, — пояснила Малая. — Захотел и придал. А теперь сделай это ещё раз… И будь добр, хватай капли своими жгутиками, пока я всё в себя не втянула!..

— А что у меня за стихия-то? — устало спросил я.

— Интересная, — улыбнулась Мария Михайловна. — Твоя стихия — это время, Федя.

— Время — не стихия! Это абстракция… — буркнул я.

— Эта абстракция порой более разрушительна, чем вполне себе материальные вещи, — Малая усмехнулась. — А ещё вспомни, как иногда нам, людям, этой абстракции не хватает.

— И что мне это даёт? Я смогу управлять временем? — удивился я.

— Боюсь, сейчас и вправду будет не совсем понятно… Но ты уже им управляешь! Просто не всегда понимаешь, как и когда.

Несколько секунд тишины, пока я обдумывал ответ Марии Михайловны, показались вечностью, а потом я сказал:

— Прелесть какая! Действительно ничего не понял!

— А вот мне, наконец, стали понятны все странности с тобой, — сказала Мария Михайловна. — Я всё никак понять не могла, почему ты постоянно во что-то влипаешь… Ведь мог же ты ко мне прийти в тот день, когда мы познакомились, на час позже! Мог… И сидел бы до вечера в приёмной, дожидаясь… Но дождался бы только известий о том, что меня убили. И вообще, как ты постоянно оказываешь там, где что-то происходит? Ты ведь мог спокойно спать, пока ломились к Покровской и убивали Самсонова.

— Меня кот разбудил… Орал так, будто его кастрируют, — объяснил я всё куда более прагматично.

— А как ты оказался целью именно этого кота? Кота, которого изменила сама Тьма, и он ей не подчинился? — Малая усмехнулась.

— Она сказала, что несколько раз с котами пыталась. Так что я случайно в него вляпался! — не поверил я.

— Несколько раз за тысячу лет? — уточнила Мария Михайловна, вздёрнув бровь. — Да ты отлично управляешь временем, Федя. Шансов попасть на этого кота у тебя было где-то… Короче, несколько десятых процента.

— Не, ну так нельзя… Это натягивание совы на глобус! — не согласился я.

И, увидев в ответ полный непонимания взгляд, осознал: попаданец снова был опасно близок к провалу.

— Ну… Это как сказать, что сова и глобус одинаковой формы. А потом как бы в доказательство натянуть эту сову на глобус… Сам сейчас придумал, ну да… Глупое сравнение.

— Вообще-то, если после объяснения, то ничего такое, — качнула головой проректор. — И нет, я не подгоняю события под твои способности. И у твоей первоосновы хватает недостатков. И первый из них: никто не знает, как управлять этой первоосновой. Вот если бы был огонь — он бы подарил тебе такое сродство с пламенем, какое ни один двусердый не получит. А время… Это ещё хуже, чем моя волна.

— Волна? — уточнил я.

— Да, у меня волна, — кивнула Мария Михайловна. — Тоже абстрактное понятие. Зато благодаря волне я вижу теньку так, как её не видит никто. Потому что тенька — энергия. А энергия — почти волна. Даже больше волна, чем материя.

— Ну вот, а говорили, что видите впервые, — усмехнулся я.

— Со стороны — впервые, — пояснила Мария Михайловна. — Ну и по приборам… В стол встроен артефакт, который засекает проявление первоосновы. Вот на нём я за тобой и наблюдала. Но сам свою первооснову через него не увидишь.

— И это со всеми учениками приходится так целый день сидеть? — наконец, дошло до меня. — С каждым⁈

— Сюда большинство приходит с уже пробуждённой первоосновой. А те, кто без неё учится… Ну, там обычно пару месяцев работать приходится.

— Пару месяцев⁈ — не поверил я ей. — А как же я так…

— А у тебя идеальная структура! — напомнила Мария Михайловна. — К тому же, ты управляешь временем, а это тоже влияет… Ну а ещё я лучший учитель на всём белом свете. Но об этом ты, пожалуйста, никому не рассказывай, а то меня засмеют.

— Опять на мне эксперименты ставили… — догадался я.

— Вообще-то я не ожидала, что первооснова настолько чётко проявится, — призналась Малая. — Мы должны были закончить после первого, хотя бы слабенького проявления. Так что я рассчитывала управиться до обеда. Но ты оказался слишком твердолобым. Ну и твоя первооснова… Она слишком необычна и никак не накладывается на плетения «основы». В общем, пришлось тратить больше времени для пробуждения.

— И что теперь? — уточнил я.

— Теперь… Ты пойдёшь к себе в комнату, — улыбнулась госпожа проректор. — Поешь. Поспишь. А завтра, сразу после завтрака, я буду объяснять тебе, как своим желанием изменять первооснову в другие стихии.

Противиться такой настойчивой просьбе я не мог, да и не очень хотел. Покинул зал для занятий, вышел из павильона и остановился на ступеньках, вдыхая холодный ночной воздух. Слишком рано пришла в город осень. И дело тут не в капризах погоды. Дело было во Тьме. Это она окутывала город своим холодным дыханием.

Небо, затянутое плотной облачностью, не пропускало солнечный свет. А южные ветра, обычно приносившие тепло, сейчас нагоняли лишь новый холод. И в тишине ночного парка остро чувствовалась разлитая в воздухе тревога.

До общежития я дошёл быстрым шагом, а потом ещё какое-то время ждал, пока Семён Иванович отопрёт входную дверь. Полной свободы для студентов не было даже в Васильках. И если вернулся посреди ночи, то причина должна быть уважительной, иначе не пустят. Моей уважительной причиной было сообщение от Марии Михайловны, отправленное смотрителю на телефон.

— Загоняли тебя, да? — окинув меня сочувствующим взглядом, спросил смотритель.

— Было дело… — не стал обманывать я.

— Тут тебе еды натаскали… Хотели в комнату, но я вспомнил о твоём троглодите, так что всё оставил у себя. Бери пакет.

— Вот спасибо! — обрадовался я, потому что и сам уже успел подумать о том, что пришедший ночью кот вполне мог съесть не то, что в миске, а то, что у меня на столе и выглядит вкуснее.

Взяв пакеты, я пожелал Семёну Ивановичу спокойного сна и отправился к себе. Та часть коридора на четвёртом этаже, где находилась моя комната, выглядела ужасающе. Стены, пол и потолок после недавней бойни утратили ровные углы и плоскости, теперь больше напоминая какую-то пещеру. Впрочем, следы от пуль всё равно угадывались.

Окно успели вставить новое, мою дверь, похоже, тоже успели заменить. А вот лампочка горела только одна. И в её неверном свете я отчётливо различил белые линии на полу, рядом с дверью в соседнюю комнату. И ало-жёлтые ленты, которыми огородили место преступления.

Зачем ты, Самсонов-младший, покинул свою комнату? Чего и кому хотел доказать? Эту тайну ты унёс с собой в могилу. А теперь твой безутешный отец бьётся в гневе, не зная, на кого обрушить кару за твою смерть. Потому что ваша семья забыла, что местные благородные ценят только силу. Силу, которой ещё не было у молодого Самсонова.

И была у них… Я снова оглядел свою часть коридора и вздохнул. Этот случай должен был стать для меня примером, как делать не надо. Чтобы я вспоминал бедолагу Самсонова каждый раз, когда вдруг решу, что цифра на счетах что-то да значит.

Ничего! Древние рода Руси уважают силу и только силу. Можешь один ворваться в поместье рода и превратить его в руины? Значит, ты уважаемый человек! Не можешь? Значит, в твоё поместье рано или поздно ворвутся другие — те, кто посильнее.

И если Рюриковичи хоть ненадолго ослабят хватку на горле собственных бояр, Русь погрузится в кровавый хаос, в котором утонут многие. И обычные. И те двусердые, кто послабее. От этого, видимо, и пытался подстраховаться прошлый царь. Но не смог. Отступил в последний момент, ограничившись драконовскими законами.

Я, наверно, мог бы ещё долго размышлять о судьбах мира… Благо опустевшая после сегодняшних занятий голова к подобной чуши располагала. Но тут из-за двери громыхнула миска. Потом ещё раз… Потом ещё… А я почувствовал внимание… Вот именно так: внимание. Чёрный кошак за дверью явно показывал: он знает о том, что я рядом. Знает и хочет жрать.

Либо корм…

Либо меня…

Пришлось открывать дверь, запираться внутри и идти накладывать коту корм. Ну а тот времени даром не терял: чёрной кляксой носился вокруг, кидался под ноги… В общем, очень старался, чтобы корм достался ему как можно позже и как можно в меньшем количестве. Радовало лишь то, что просыпанные гранулы были заботливо им запылесошены в бездонное чёрное нутро.

Только после этой процедуры я сам принялся за еду, попутно листая вручённый мне монументальный труд об общении с изменёнными животными. И с первых же страниц стало ясно: дело ещё хуже, чем я предполагал.

Казалось, что авторы заразились от Марии Михайловны умением ответить на вопрос так, чтобы услышавший ответ мгновенно впал в бешенство и больше не мог выйти из этого состояния. Отчасти этому способствовал размеренный язык прошлых веков, отчасти — отсутствие какой-то внятной терминологии. Видимо, научный подход был незнаком людям шестнадцатого века.

— Слышь, тёмный, а ты всех соседей знаешь? — поинтересовался я у кота, который, закончив с кормом, развалился у миски и лениво помахивал хвостом. — А, тёмный?

— Мря… — ответил наглец.

— Это значит «да» или «нет»? — уточнил я.

— Ря-ря! — отозвался кот.

— А можешь тут за всеми в общаге приглядывать, чтобы чужие не появлялись? А? — поинтересовался я. — А то нам с тобой дали вот эту книжку и задание… Мне всё от корки до корки прочитать, что вообще невозможно… А тебе — всех охранять…

— Фр-р-р-р! — презрительно оценил кот.

— Это задание проректора училища! — использовал я апелляцию к авторитетам. — Сказала, что не будет на тебя охоту устраивать, если поможешь… Жрачку твою, кстати, она закупает, ага!

— Мря? — кот посмотрел на миску, на меня, задумался о чём-то своём, кошачьем, а потом вскочил на лапы, метнулся к санузлу и где-то там, в темноте, исчез.

Само собой, я встал и, включив в туалете свет, проверил каждый угол.

Кота нигде не было. Оставалось только гадать: это он меня понял? Или просто свалил подальше от ответственности? Тем более, что сваливать у него получалось даже лучше, чем убивать…

Вообще, конечно, договариваться с котом — это полный бред, но… На что только ни пойдёшь ради мира и спокойствия в училище.

Ещё какое-то время я грыз гранит науки, но усталость навалилась внезапно и без предупреждения. Глаза закрылись, и я просто прилёг на кровать с мыслью: «Всего на пару минуточек!»… Да так и уснул.

А проснулся от звонка телефона. На дворе стояло раннее утро, подушка у меня из-под головы исчезла. Теперь она валялась рядом, усеянная чёрными волосками, и напоминала о том, что эту битву я коту проиграл. Ну и да, шея у меня в результате затекла жутко. В общем, пробуждение было так себе.

На трубке, к счастью, отобразилось не то имя контакта, которое я боялся увидеть. Мама пока игнорировала своего нечестивого двусердого отпрыска. А вот Малой от меня явно что-то требовалось.

— Федя! Проснулся?

— Вашими стараниями, госпожа проректор…

— Живо собирайся и ко мне в кабинет! Сейчас приедет наш законовед, чтобы с твоим делом ознакомиться. Хоть пообщаетесь!

— Понял… Сейчас буду… — ответил я, прежде чем связь оборвалась.

Насыпав в миску коту корму, чтобы Ямского лишний раз не бесил постукиваниями, я быстро слопал бутерброд, оставшийся от вчерашней трапезы, принял короткий душ и отправился к административному корпусу.

В такую рань, само собой, все ещё спали. Только Семён Иванович сочувственно глянул на меня и открыл дверь. И, оказавшись на свежем воздухе, я сильно пожалел, что не взял с собой какую-нибудь тёплую куртку. За ночь на улице неплохо так подморозило.

Чтобы согреться, весь путь я проделал бегом. И даже почти не запыхался, когда ввалился в приёмную. Меня быстро проводили в кабинет, и вскоре я уже сидел на стульчике для наказаний. За столом восседала Малая, а в удобном кресле перед столом — тот самый законовед. Или стряпчий, как их здесь ещё называли на старый манер.

Звали его — Пьер! Да, да! Самый натуральный франк! Только сильно обрусевший. Каким ветром его занесло так далеко от родины, я, само собой, не уточнял. Главное — по словам Марии Михайловны, своё дело Пьер знал.

Он был сед, лыс и стар. И, определённо, очень умён. Во всяком случае, превосходно делал вид, что умён. А уж как на самом деле… Оставалось только гадать.

— Ну что могу сказать… Документы составлены, конечно, отвратительно, — скрипучим голосом заметил он. — Не в вашу пользу, Фёдор.

— Да, мы немного с этим следователем характерами не сошлись, — признался я.

— Нет, тут прямо всё один к одному… Силами одного следователя такое не состряпать! — оправдывая название собственной профессии, ответил Пьер. — Такое… Это общественное творчество, честно скажу вам. Такое делали, полагаю, всем Приказом…

— Это плохо? Что документы составлены в таком ключе? — уточнила Мария Михайловна.

— Само по себе это не слишком влияет на суд… — перед тем, как ответить, пожевал губами Пьер. — Однако сразу же выставляет Фёдора в невыгодном свете… Да…

— Мы можем что-то сделать, чтобы повысить наши шансы? — нахмурилась Малая.

— Боюсь, что нет… Дело ведь заведено по факту. И Фёдор сам этот факт признаёт… Что, к слову, совершенно правильно! — одобрил Пьер хоть что-то. — Отнекиваться тут нельзя… Подобные дела, как бы так сказать, проходят обыкновенным способом. Как… Ну как дела по нарушениям правил дорожного движения, например. Моё участие тут весьма условно… Понимаете?

— И всё-таки? — уточнила Малая, прищурившись.

— Я могу узнать, кто будет судья, попробовать прояснить его позицию… — нехотя проскрипел Пьер. — Однако я почти почти уверен: речь идёт о Неметове. В последнее время он часто оказывается судьёй по делам, которые кончаются к выгоде Полицейского Приказа. Компре… Понимаете?

— Он куплен? Его шантажируют? — выдвинула версию Мария Михайловна.

— Да если бы я знал! — отмахнулся по-старчески сухой ладошкой Пьер. — Никто не знает и не понимает.

— Значит, Федю признают виновным? — сдвинула брови проректор.

— Это вероятно, — кивнул Пьер. — Исключать нельзя. Но у нас есть возможность пересмотреть дело в вышестоящем суде. Так что ничего страшного…

— Страшное случится, если Фёдор окажется в тюрьме! — отрезала Мария Михайловна. — А если Федю признают виновным, то именно там он и окажется до пересмотра дела.

— Я могу попробовать обратиться к ряду законов, которые позволят Фёдору сохранить свободу, –внёс предложение Пьер. — Но гарантэ… Обещать не могу! Не могу точно сказать, получится или нет.

— Может быть, попробовать заменить судью? — кусая губы, предложила Мария Михайловна. — Обратиться к ректору, а он сможет надавить…

— А вот давить не стоит! — покачал головой Пьер. — В городе осталось два судьи. Всего два. И второй судья — хороший приятель Неметова. Так что в данном случае нам ректор не поможет. Могут только обозлиться оба. Хотите испортить отношения с Судебным Приказом?

— Нет, пожалуй… — вздохнула проректор.

— Тогда попробуем пойти моим путём! — стукнул ладонями себе по коленям Пьер. — Задачу я понял: Фёдор должен остаться на свободе, чем бы ни закончилось дело. Вариате… Пути есть разные. Мы попробуем их все, если надо. Суд будет, конечно, тяжёлый… Но мы постараемся.

— Постарайтесь, пожалуйста, Пьер.

— Тогда позвольте откланяться. Фёдор, был рад знакомству!

— Взаимно, — я даже встал, пожимая руку, и слегка поклонился.

Мария Михайловна дождалась, когда стряпчий выйдет, а потом тяжело вздохнула, посмотрев на меня:

— Не ожидала таких сложностей, но тебя прямо мечтают загнать под колпак, Федь…

Я только развёл руками. А что ещё я мог ответить, если был полностью согласен с оценкой проректора?

— Ладно, наших занятий это не отменяет… Попытаюсь вбить в тебя как можно больше знаний. Костя звонил, кстати… Сказал, что по твоей наводке вышли на след. А Виктора Леонидыча поставили на ноги, и он уже на службе.

— Отличные новости! — я улыбнулся.

— Да… Костя ожидает, что в ближайшие пару-тройку дней надо будет выехать на одно задержание. И ты, естественно, мне будешь там нужен. Больше никто из студентов помочь в такой ситуации не сможет. На Костиных подчинённых я теперь даже не надеюсь… А тебя упечь на каторгу хотят! Да что же всё наперекосяк⁈

— Дыхание Тьмы, — ответил я коротко.

— Что? О чём ты? — не поняла Мария Михайловна.

— Среди воинов-срочников бытует что-то вроде поверья, — пояснил я. — Когда надвигается Тьма, её дыхание как бы портит всё вокруг… Ну и, естественно, это испорченное «всё» идёт наперекосяк.

— Никогда о таком не слышала, — заметила Мария Михайловна. — Да и в целом… Сомнительное какое-то утверждение, Федь!

— Наши сотники и полусотники над этим тоже посмеивались, — кивнул я. — А вот десятники — нет. К слову, перед нашествием именно так всё и случилось. За неделю — восемь серьёзных травм в результате чэпэ. До этого столько же за весь год было. А ещё автоматы сами стреляли… Хотя их никто не трогал, да и вообще они были на предохранителях. Во всяком случае, как утверждали те, кто их использовал. Им не верили, но…

— Военные байки! — отмахнулась Мария Михайловна. — Сами себя в этом убедили, вот у них и пошло всё наперекосяк… Самовнушение в чистом виде.

— Возможно. Но почему оно не может работать и в нашем случае? — предположил я.

— Потому что я эту байку только сегодня узнала, а наперекосяк всё пошло гораздо раньше… — окончательно загрустив, поморщилась Малая. — Ладно, пошли позавтракаем, а потом — заниматься. Сегодня я с тобой в столовую схожу.

— Хорошо, — я постарался не подать виду, что удивлён.

Госпожу проректора я ещё ни разу в столовой не видел, хоть и подозревал, что питается она не только знаниями и слезами учеников. Видимо, мы с ней просто не пересекались.

В любом случае, мне же было легче: не придётся сегодня общаться с выводком юных змеёнышей.

Тьма 2 — Глава 14

Из дневника мальчика Феди, написанного на неизвестном языке

История «здесь» не просто похожа на историю «там»: они полностью идентичны вплоть до появления Тьмы. Полностью. Во всяком случае, если судить по тем сведениям, которые мне удалось разыскать в сети. София, зараза, согнала с местного компьютера, поэтому приходится писать дневник вместо дальнейшего изучения вопроса. Скорее бы нам купили трубки!

Это натолкнуло меня на мысль, что речь идёт о параллельных мирах. Ведь, согласно моим расчётам, по местному летоисчислению день появления Андрея в голове Феди почти совпадает с днём смерти Андрея в его мире. Его сознание переместило не в прошлое: его просто перекинуло из одного мира в другой. Волшебный блин-то был, походу! Жаль, остальные спецэффекты подкачали.

Ну ладно, лаг в пару недель присутствует… Правда, мне кажется, это потому, что в том мире летоисчисление как-то иначе корректировали. Или потому что Федя точно не знает, когда именно в его голове поселился Андрей. А так-то да, практически совпадает.

— Сосредоточься: сейчас я буду говорить важные вещи! — предупредила Малая, стоило нам устроиться в новом для меня зале.

А я что? Я честно постарался и сделал очень сосредоточенное лицо: челюсть выдвинута, губы выпячены, а брови нахмурены. Мария Михайловна целых две-три секунды разглядывала получившуюся картину, а затем покачала головой:

— Ты иногда бываешь такой взрослый, что я как-то забываю, сколько тебе на самом деле!..

И это она ещё не знала, как на самом деле ошибается… Дважды… Во-первых, я и вправду был гораздо взрослее, хотя бы по факту памяти о второй жизни. Да, жизненный опыт у Андрея был специфически-урезанный, но был ведь. И, во-вторых, именно эта память подсказывала, в чём дело: первые сорок лет детства мужчины — самые сложные.

В мире Андрея к мужской несерьёзности относились легче. Было там понимание, что мужчина остаётся мальчишкой, даже столкнувшись с тяжёлыми испытаниями. Да, тот же Андрей с возрастом стал дурачиться меньше, но вовсе не потому, что не хотелось, а потому что уже отдурачился везде, где мог. А повторяться было неинтересно.

Ну а в этом мире мужчина считался опорой, надёжей и головой. А потому обязан был оставаться серьёзным и суровым. А если точнее, хотя бы делать вид, раскрывая истинное лицо только перед близкими друзьями. Дурачиться даже перед собственной женой было непринято.

Вот и получалось, что Мария Михайловна была кругом неправа. Во-первых, я и был старше своих «почти девятнадцати». А во-вторых, таким я и собирался оставаться даже после сорока. Ломать себя через колено и скрывать, какой я на самом деле — плохой выбор. Но, конечно, Марии Михайловне я всего этого не сказал, ограничившись заверением:

— Я весь внимание!

— Ну да… Ладно, слушай, — не стала спорить проректор. — Как ты уже вчера понял, одним из ключевых слагаемых успеха является воля и вера кудесника в то, что он делает. Волей и верой ты меняешь выпускаемую теньку. И таким же образом можешь её снова изменить: из формы первоосновы в любую другую форму.

— А можно вопрос? — спросил я, пользуясь тем, что Малая решила перевести дух.

— Задавай, — кивнула проректор.

— Зачем сначала создавать первооснову? — уточнил я. — Нельзя ли изменить теньку сразу в нужную форму?

— Если брать чисто теоретические рассуждения, то, конечно, можно… — улыбнулась Мария Михайловна. — А на практике ещё ни у кого не получилось.

— Ага, — кивнул я.

— Более того, этого не рассказывают на уроках истории в гимназии, но был период, когда двусердые могли использовать только свою первооснову. И только те плетения, которые к ней подходили. И чем необычнее была первооснова, тем меньше имелось для неё плетений.

С этими словами Мария Михайловна щёлкнула на учительском столе каким-то переключателем, и свет в комнате погас, а на стене появилось изображение сложной конструкции.

— К примеру, твоей первооснове подходит вот этот щит. Он, кстати, считается универсальной защитой, хотя по факту не отражает входящие воздействия теньки, а только их замедляет.

— Замедляет? — уточнил я.

— Да… Давай чуть-чуть теории! — Мария Михайловна задумалась лишь на секунду, а потом начала подробно и доступно объяснять: — Представь, что тебя атакуют каким-нибудь плетением, которое представляет из себя огненный шар. Его, конечно, можно остановить, уплотнив перед собой воздух, но есть риск, что жар от шара нанесёт тебе, даже сквозь плотный воздух, дополнительный урон. Сопутствующий, так сказать. Поэтому огненный шар лучше всего останавливать ледяным щитом. Ведь лёд отбивает и основной, и дополнительный урон от шара.

— Это какой? Поджог? — уточнил я.

— Это тоже сопутствующий… — отмахнулась Малая. — Основной урон снаряд совершает при столкновении. Он, можно сказать, прожигает в цели дыру. Ну и да, если шар остановить, он выбросит или, как ещё говорят, расплескает всю вложенную энергию. Что и вызовет возгорание цели. Ну или может вызвать: тут как повезёт. Или не повезёт.

— А чем плох какой-нибудь водный щит? — уточнил я.

— Тем, что при столкновении с шаром от щита в сторону цели устремится горячий пар, — пояснила Мария Михайловна. — Который, как и просто раскалённый воздух, может нанести дополнительный урон. А ледяной щит решает все эти проблемы. И раньше так и сражались! Тот, у кого первоосновой был лёд, имел преимущество перед тем, у кого огонь. А все остальные старались защититься, кто как мог.

— И кто как мог? — уточнил я.

— Водники, например, старались сделать не простой щит, а водоворот, чтобы втянуть сопутствующие проявления чужих стихий. Воздушники старались не останавливать, а перенаправлять удар, летящий в них, куда-нибудь в сторону. Обладатели земных первооснов могли сделать щит потолще, ну или вообще изменить траекторию летящего снаряда. Ну а щит временщиков, таких, как ты, уже тогда считался универсальным, — вернулась к теме Мария Михайловна. — Его красиво называли щитом замедления времени. Суть плетения в том, чтобы замедлить все процессы в зоне его действия почти до неподвижности. Это не уничтожало чужие плетения, но они становились неопасными: замирали и не двигались. Понял?

— Понял, — кивнул я. — И я могу такой щит сделать?

— О том и речь, что не можешь! — улыбнулась Мария Михайловна. — Этот щит требует около сотни активных жгутиков, которых у тебя нет. Он вообще один из самых сложных… Хотя, не спорю, даже от ядерного удара может защитить, если накрыть им место падения бомбы.

— Ну да, логично… Пока там ядра расщепляться будут, можно сбежать от места взрыва, — кивнул я.

— Верно, — подтвердила Мария Михайловна. — Ну и, как ты сам понимаешь, подобное положение вещей никогда не будет устраивать тех, кому повезло меньше других. Как так? Одним сразу и огненные шары, и огненные щиты, а другим ничего? Поэтому с того дня, как появились первые двусердые, они искали способ получить доступ к другим видам если не первооснов, то хотя бы основных стихий. И нашли! К слову, довольно быстро.

— Быстро? — уточнил я.

— Лет за двести, — кивнула Мария Михайловна. — Собственно, подсказка лежала на поверхности. Любая первооснова создаётся волей и верой. И если волей и верой не выходит подчинить вторую первооснову, то почему бы нужным образом не изменить свою? Верно? И как ты думаешь, что для этого нужно?

— Эм… — глубокомысленно ответил я спустя десять секунд молчания.

— Хорошо… Как выглядят для тебя хлопья твоей первоосновы?

— Как спиральки, которые вертятся по часовой стрелке, — ответил я.

— Да? Могла и бы догадаться, — улыбнулась проректор. — А я их вижу по-другому: просто как полупрозрачные капли, которые постоянно меняются. Шарообразные, по большей части. Но бывают и в форме яйца… Или как там по-гречески эта форма-то называлась?

— Я не помню… Но как так получается? — удивился я.

— Перейди на теневое зрение и посмотри, — посоветовала Малая.

И спустя секунду выпустила из себя несколько капель теньки. Они были шарообразные и слегка размытые.

— Это моя первооснова. Я её вижу, как тонкую нить, которая постоянно извивается, — пояснила она. — Ты, как просто чуть размытые шарики.

— Ага, — подтвердил я.

— А теперь выпусти свою первооснову, — предложила Мария Михайловна. — После этого ты втянешь в себя по одной капле своей и моей, чтобы запомнить разницу в ощущениях от каждого вида стихии. А чтобы самому вызывать мою первооснову, тебе придётся как бы распространять на свою ощущения от моей. Понимаешь?

Вот это я понимал, да. Немного смущало, что всё опять базируется на ощущениях… Но я уже понял, что без воли и веры здесь не обойтись. Местное могучее колдовство было не только математикой и физикой, но ещё и ненаучной дисциплиной «всякохреникой», куда включалась всякая ненаучная хрень.

Например, вот эта — ощущения… И всё же моя любовь к научному подходу ещё не дошла до стадии отрицания реальности. Поэтому я не стал спорить и спустя пару минут попыток всё-таки заполнил воздух вокруг себя вращающими спиральками.

Чем оказалась «на вкус» моя первооснова? Сложно сказать. Пожалуй, даже если очень постараться, я бы не смог точно передать весь комплекс ощущений от поглощения одной её капли. Тут было и что-то тягуче-солёное, и мясисто-густое, и что-то незаметно-яркое… Раньше я поглощал теньку, даже не задумываясь о её «вкусе». А вот сейчас…

Но вот что удивительно: я сразу же запомнил ощущение! Будто где-то в моей памяти был, как сказали бы в мире Андрея, специальный слот для хранения именно этой информации. И стоило её получить, как она легла в нужное место и стала доступной для меня в любой удобный момент.

А энергия Марии Михайловны была совсем другой. Как мне показалось, неуловимо-пресной, раздражающе-мягкой и сладковато-сыпучей. Не менее сложной, такой же запоминающейся, зато менее приятной. Моя энергия мне понравилась куда больше, о чём я и поспешил заявить.

— Так и есть, — кивнув, Мария Михайловна испытующе посмотрела на меня: — Ты же догадался?

— При поглощении не своей первоосновы каждый испытывает разные ощущения? — предположил я.

— Верно, — удовлетворённо кивнула проректор. — И даже от одной и той же первоосновы все испытывают свои неповторимые ощущения. Это только твои ощущения. Ну и… Само собой, больше всего по вкусу тебе нравится твоя первооснова, а другие обычно кажутся неприятными.

— Это что, мне нужно получить все первоосновы, чтобы уметь ими пользоваться? — удивился я, представляя, как тяжело будет уговорить носителя каждой первоосновы предоставить образец.

— Нет! — Мария Михайловна улыбнулась. — Тебе подойдут и те капли теньки со стихией, которые сформирую я. Ощущения-то от них разные у всех, а сами они друг от друга не отличаются. Врачи в своё время прогнали через свою аппаратуру все виды стихий, которые на данный момент известны и используются при изучении. Сравнивали те, которые выдаёт носитель первоосновы, с теми, которые выдает двусердый с другой первоосновой. И они получились практически одинаковыми.

— А как же более высокое сродство со своей стихией? — поинтересовался я. — В чём оно выражается?

— В том, что на свою первооснову ты расходуешь одну каплю для получения одной капли. А на чужие — больше! — пояснила Мария Михайловна. — Ну и ещё разница в скорости, которую ты можешь показать при обращении со стихией.

— Когда вы выпускаете стихию, я почти не замечаю тот момент, когда она преобразуется, — возразил я. — На таких скоростях реакция человека просто не увидит разницы. Или увидит?

— Увидит, — кивнула Мария Михайловна. — Да, разница составляет доли секунды, но если плетение сложное, то эти доли секунды начинают складываться в числа побольше. Чтобы создать какой-нибудь сильный ураган, двусердый с воздушной первоосновой потратит десять-двадцать секунд. А тот, у кого первооснова иная, провозится почти минуту. Согласись, такая разница где-нибудь в бою огромна. Поэтому все стараются, в первую очередь, использовать плетения своей стихии…

Малая тяжело вздохнула, а я выжидательно уставился на неё, предчувствуя продолжение.

И оно последовало:

— Ну а нам с тобой, Федя, это всё не светит. Ибо простых плетений на наши с тобой первоосновы нет. Так что и тебе, и мне первым делом нужно осваивать более простые стихии.

— Мария Михайловна, а то, что я так легко запоминаю ощущения от других стихий?.. — я не смог сформулировать вопрос правильно, но Малая догадалась, что меня интересует:

— Так у всех. Все запоминают сразу и навсегда. Кстати, стихий не так уж много. Основные — огонь, воздух, вода, лёд и земля. Каждая из них может быть представлена различными подвидами. Некоторые кудесники вообще считают, что огонь и воздух — суть одно и то же. Мол, и то, и то — газ. Просто один из них разогрет до нужной температуры.

— А оно так и есть? — уточнил я.

— Думаю, что вопрос не ко мне, — улыбнулась Мария Михайловна. — Но я бы сказала, что в одном случае речь идёт о температурном воздействии, то есть нагреве. А в другом случае, о взаимодействии с материей, то есть воздухом, напрямую. И тогда уж воздух можно считать подвидом земли. Как, к примеру, таковым считаются металл, кристаллы, песок и тому подобное. А огненная стихия тогда в родственниках у ледяной. Не просто же так они друг друга взаимодополняют и исключают, верно?

Новая информация в моей голове старательно раскладывалась по полочкам. И первое, от чего я отказался — это от деления на стихии. Не было никакого деления, а только привычные человеку формы и явления.

Раз уж ступаешь на тропку «всякохреники», надо идти по ней до конца! И если ты в какой-то момент допустил мысль, что твоя воля и вера могут поджечь воздух, а пламя примет шарообразную форму, то не останавливайся на этом пути. Предположи, что и гореть ты можешь заставить всё что угодно.

Даже то, что в норме за пределами звёзд не горит, так как достаточная температура не поддерживается.

Горит! Ещё как горит! Просто веры и воли мало!

— Особняком стоят такие стихии, как свет, жизнь и смерть, — продолжала Мария Михайловна. — Они считаются родственными. И можешь даже не спрашивать почему: я не знаю. Есть, кстати, ещё магнит — первооснова, которая очень востребована в современном мире. Очень удобная, надо сказать.

— Ну да, электричество и всякое такое… — кивнул я.

— А ещё телекинез, связи между материей и прочее, — кивнула Мария Михайловна. — Но тут всё сложно: для него почти нет простых плетений, как и у нас с тобой. А когда сможешь создавать энергетические щиты, тогда уже эта стихия и пригодится.

— А наши первоосновы с кем в ряду стоят? — поинтересовался я.

— Моя первооснова относится к энергии, — ответила Мария Михайловна, подтверждая мою догадку. — Там целый набор прервооснов. И она считается родственной магниту. А вот твоя… А твоя стоит в одном ряду с менталистикой, прогностией и видением.

— Отличная компания, — хмыкнул я. — Ну хотя бы менталистика — штука полезная. Вон судьи те же…

— Прогностия, по-твоему, не полезна? — удивилась Мария Михайловна. — Поверь мне: хороший прогностик, способный приоткрыть завесу будущего, будет всю жизнь в золоте купаться. У нас в Васильках такие даже не учатся. Они сразу после определения первоосновы сходу переводятся во Владимир. Как, собственно, и менталисты, которые сразу отправляются в специальные училища. Да и видящих тоже без пригляда не оставляют…

— А кто это вообще? — поинтересовался я, потому что даже не слышал про таких двусердых.

— Люди, которые могут видеть… Что-то видеть… — Мария Михайловна развела руками. — В гимназиях это не изучают… Я постараюсь сейчас коротко объяснить, а потом, на третьем году обучения, вам расскажут подробнее. Теория, объясняющая видение как стихию, берёт своё начало в трудах Сократа и Платона, были такие древнегреческие философы. Их идеи продолжила ромейская школа философии неоплатоников, тот же Плотин. В основе этой школы лежит учение о мире идей. Некоем настоящем мире, отражением которого является наш мир. Плотин вообще считал, что мир возник из эманаций некой Первосущности…

— То, что мы видим, лишь тени на стене пещеры, — кивнул я, глубокомысленно покивав.

— Ты что, учил философию? — изумилась Мария Михайловна.

Прокол… Очередной прокол попаданца. Память Андрея содержала некоторые сведения об учении Сократа, Платона и Аристотеля. И даже учись я в одной из школ мира Андрея, я бы мог что-то такое краем уха слышать. Но в этом мире в гимназиях давали исключительно прикладное образование: это стол, за ним едят, это стул, на нём сидят, а это розетка — туда тыкают вилку приборов, чтобы работали, а не пальцы для получения новых ощущений.

В общем, узнать об учениях древних философов я никак не мог. Пришлось выкручиваться:

— Понахватался по верхам в сети… — небрежно пожал я плечами.

— Значит, в общих чертах понимаешь, о чём речь, — кивнула Мария Михайловна, удовлетворившись ответом. — Вот это учение долгие годы оставалось неизменным. Пока не появилась теория Конструите.

А вот тут я, честно говоря, совсем подвис…

— Это из франкских теорий, — пояснила Малая. — Суть теории Конструите заключается в том, что наш мир конструируется и развивается по единым законам, заложенным неизвестными создателями. На смену ей пришла теория Эволюта, суть которой в том, что мир усложняется, постоянно развиваясь. Но не суть… Просто на основе всех этих теорий натурфилософы начали открывать закономерности в развитии жизни. А уже на стыке этих теорий наш русский двусердый, Владимир Тихонович Вернадский, предположил, что есть такое явление, как ноосфера.

Да уж… Не ожидал я в этом мире услышать про теорию Вернадского, ещё и на уроках ненаучного волшебства… К слову, отчество у него здесь другое, а вот фамилия — та же. Карма у этой фамилии, что ли, такая? С чего это Вернадский в двух мирах над одним и тем же вопросом трудился?

Обо всём этом я успел подумать, пока Мария Михайловна объясняла суть понятия. И, к слову, оно хоть и отличалось от принятого в мире Андрея, но разве что самую малость.

— … Так вот, как сейчас считается, видящие получают данные от ноосферы. Преимущественно в форме видений. Чаще всего эти видения связаны с людьми… Но, бывает, видят что-то совсем уж необычное. К сожалению, стихия практически не поддаётся направленному управлению. Так что в ряду первооснов она считается самой бесполезной. Нам с тобой, Федь, считай, ещё очень крупно повезло.

— Понятно… — кивнул я, по-прежнему размышляя над загадкой двух Вернадских.

— А теперь давай перейдём к практической части! — предложила Мария Михайловна. — Я сейчас буду создавать капли, уже преобразованные в стихию, а ты будешь их поглощать и запоминать. Готов?

— Готов! — отозвался я.

Вообще-то стихий оказалось больше, чем говорила Мария Михайловна… Та же земля могла принимать обличие аж одиннадцати разных первооснов. И на каждую стихию Малая выдавала устную справку. Но к обеду мы и в самом деле управились. И первое, что я сделал в конце занятия — зажёг огонь.

Одно из простейших плетений… Одна из самых распространённых первооснов…

И вот, пожалуйста. Я — человек-зажигалка. А над моим пальцем горит ма-а-ахонький огонёк!

Ну а после обеда мне сказали зайти в библиотеку за новыми справочниками. Как сказала Малая, если завтра не посадят — буду изучать защитные и атакующие плетения, а заодно проходить по ним практику.

А если посадят… На этот счёт у Марии Михайловны планов не было.

Обедать в одиночестве мне было, видимо, не суждено. Ещё на подходе к столовой я был сцапан под локоть неугомонной Василисой.

— Ага! Попался! — сообщила она мне.

— Только не говори, что поджидала меня, — притворно удивился я. — Не поверю.

— И правильно! — согласилась девушка. — Не верь! Хотя я надеялась тебя застать за обедом.

— Ого! Страшное признание! — продолжал я перешучиваться, хотя коварная девушка прижалась ко мне слишком тесно, чтобы молодое тело сохраняло трезвость мыслей. — Но тогда хорошо, что я тебе попался именно сегодня.

— Да? Это почему? — поинтересовалась Вася, когда мы входили в столовую.

— Надо вернуть тебе записи по юриспруденции, — признался я, вспомнив про завтрашний суд и тяжело вздохнув. — Потом… Потом это может стать немного сложнее.

— Что случилось? — девушка выпустила мою руку и заглянула в глаза. — Переводишься? Отчислили?

— Нет! Что ты!.. — отмахнулся я, но Вася по-прежнему смотрела на меня с подозрением, поэтому пришлось пояснить: — На каторгу всего лишь могут отправить.

— Ха-ха! — девушка засмеялась, но потом её смех резко оборвался. — Это не шутка была, да, Федь?

— Не, у меня завтра суд, — признался я. — На практике пришлось пострелять… Исключительно в рамках самозащиты, конечно! Ты не подумай ничего плохого, я человек добрый! Но в итоге два трупа. Так что…

— По таким делам обычно оправдывают, — не поверила Василиса. — Если хотя бы намёк был на то, что тебе что-то грозило, с гарантией оправдают.

— Ну, в конце концов-то оправдают, — кивнул я. — Но тут, в Покровске, знаешь ли, какая-то странная история с судьями… В общем, могут и посадить на первом заседании. Поэтому ты лучше записи-то забери. Неизвестно, когда и где согласуют повторное рассмотрение дела.

— Может, папе позвонить? Он, конечно, не судья, но вес в княжестве имеет… — нахмурилась Вася.

Мы подошли к раздаче и принялись нагружаться едой.

— Не стоит… Мария Михайловна хотела позвонить ректору, но стряпчий говорит, что это станет ошибкой. Я так понял, что лучше не подключать никого.

— Да, пожалуй, раз уж стряпчий так сказал… — кивнула Вася. — Сочувствую… Я как-то раз посидела день в холодной, и мне с головой хватило.

— За что тебя так? — удивился я.

— Да, нарвалась на пьяную ватагу в Ишиме… — поморщилась девушка. — Отбиться отбилась, но один умер потом в лекарне… А городовые меня, не разбираясь, забрали. Пока меня хватились, пока папа искал, где я и что со мной… Короче, не люблю об этом вспоминать.

— Извини, не хотел тебя расстраивать, — покаялся я.

— Да ладно… Слушай, мне только надо будет до библиотеки после обеда сбегать, — заметила Вася.

— Мне тоже, — кивнул я.

— Тогда пошли вместе! — решила девушка. — А потом к тебе поднимемся, и я записи заберу.

— Ладно! — согласился я.

— А я тебя для чего искала, не хочешь узнать? — прищурилась Вася, первой закончившая набирать еду на поднос.

Меню у неё, к слову, было ни разу не диетическое. Как она поддерживает фигуру в форме с таким-то количеством калорий? Тайна. Но формы у неё и вправду отличные. Как бы в доказательство, моё девятнадцатилетнее тело уже поедало её глазами, а мне только и оставалось, что говорить ему: «Фу, Федя, не трожь!».

— Я думал, раз у столовой хотела поймать, то ответ очевиден, — вернулся я к разговору, оторвавшись от незаметного созерцания аппетитных видов. — Слопать собиралась!.. Заживо!..

— Дурак ты! — оценила Вася и тут же добавила: — Кстати! Ты знаешь, что нас скоро вывозить будут?

— Да? И когда намечается это мероприятие? — настроение у меня мгновенно изменилось.

— Вроде бы запланировано на двадцать пятое августа, — тоже посерьёзнев, ответила Вася. — Точно папа не сказал.

И, заняв пустой столик, испытующе посмотрела на меня. Я не сразу понял, чего она ждёт. А потом вспомнил: точно, Вася же неслучайно со мной столкнулась. Ну а я так и не спросил, зачем ей понадобился.

Пришлось исправляться:

— И ты искала меня ради того, чтобы это сообщить? — удивился я. — Не верю. Признавайся давай, что у тебя на уме.

— Ох… Ну тут такое дело… Сегодня же двадцать первое. А завтра — двадцать второе… — ожесточённо тыкая вилкой в салат, сообщила Василиса.

— И, наверно, это в чём-то правильно! — согласился я.

— Согласна! Последовательность должна соблюдаться. А двадцать второго у меня… — Вася повела плечиками и сделала многозначительную паузу.

— Свадьба! — подкинул версию я.

— Тьфу на тебя! Ща редиской из салата в глаз запулю! — Василиса и впрямь начала выискивать в своём салате дольку редиски.

— Пощади! Только не редиской… Луком там, чесноком, морковкой, но не редиской! — шутливо взмолился я.

— Ла-а-адно… — очаровательно улыбнувшись, смилостивилась Вася.

— Выходит, у тебя завтра день рождения? — кивнул я, проявив догадливость.

— Да. Я понимаю, всем сейчас не до гулянок! Но после того, как нас вывезут, я всё-таки хочу устроить праздник! — затараторила Вася. — Не все эти напыщенные церемонии в поместье, а правильно, по-молодёжному… Снять приличный трактир, собрать знакомых ребят… Танцы, музыка нормальная… А ты, Фёдор, между прочим, приглашён!

Вася царственно указала на меня вилкой, на конце которой зловеще поблёскивал масляным бочком ломтик редиски. А потом всё-таки смутилась под моим взглядом и убрала столовый прибор обратно в салат.

— Не смей отказываться! Ты меня, можно сказать, спас!

— Ну, как видишь, я и сам пока не знаю, где буду в это время… — я заговорщицки подмигнул Васе. — Так-то я, конечно, прийти согласен. Осталось уговорить тюремщиков, чтобы они меня на один вечерок выпустили.

— Да я поняла… — покивала девушка. — Но ты всё равно не забывай, Федь!

— Как можно⁈ — я схватился за сердце и с пафосом пообещал: — Ни за что!

Собственно, так, за болтовнёй с Васей, и прошёл обед. А затем и поход в библиотеку. Ну и да, благодаря своей активности Вася была кладезем бесценной информации. И теперь я знал, к кому идти, если потребуется узнать новости.

Впрочем, общаться с Васей было ещё и приятно. Чувство юмора у девушки было на высоте, да и мои шутки она с энтузиазмом поддерживала. А ещё она не была глупой, как это могло бы показаться поначалу. И болтала ровно столько, сколько нужно, чтобы поддержать разговор.

В какой-то момент я начал осознавать, что Вася настолько хорошо подкована в социальном плане, что способна найти общий язык с кем угодно, даже с бездомным пьяницей. И это, в свою очередь, привело меня к пониманию, что местные аристократы не так просты, как на первый взгляд могут показаться. Лично мне общение иногда давалось с трудом… А иногда с большим трудом. Ну а Вася — нате, пожалуйста. Тут посмеялась, тут вспомнила что-то, и вот тебе — льётся беседа ни о чём, не прекращаясь и никого не напрягая.

Но самое главное, о чём я задумался, общаясь с Васей: а не с умыслом ли эта девушка налаживает со мной контакты? И если с умыслом, то что она хочет в итоге получить?

Возможно, во мне говорила паранойя, разыгравшаяся в последние дни. Однако я на всякий случай поставил себе зарубку в памяти: прояснить по мере возможности этот вопрос. Всё-таки к местному родовитому обществу я не принадлежал, и многие подспудные процессы были мне не до конца понятны.

Ко мне в комнату Вася, к счастью, не пошла. К счастью, потому что там, в комнате, на видном месте стояла миска с кормом для кота. Но мне повезло: девушка очень вовремя отвлеклась на изучение последствий недавнего боя. Два работяги как раз шпаклевали стены, но следы от стрельбы ещё можно было заметить.

Отдав Васе конспекты и убедившись, что она ушла, я засел за новые материалы. Голова буквально разрывалась, пытаясь усвоить всю новую информацию от крошки до крошки. И в какой-то момент я понял, что мои глаза скользят по тексту, не улавливая смысла. Прямо как в старой пословице: «Смотришь в книгу, а видишь фигу». Вот именно это со мной и происходило. Поэтому я отложил учебник и отправился взбодрить себя контрастным душем.

Не помогло.

Чувствовать я себя, конечно, стал бодрее, но вот каша в голове… Нет, она никуда не делась. И даже начала весело побулькивать, прорываясь на поверхность пузырьками мыслей, несвязанных друг с другом.

Ещё пару минут понаблюдав за варевом в голове, я принял важное решение. И, как ответственный человек, лёг на кровать, принявшись сверлить взглядом белый потолок. Ну то есть раскручивать клубок переживаний: одно за другим, хвостик за хвостиком…

Через двадцать минут я наконец-то понял, что меня беспокоит. Раз за разом, сделав круг, тревожные мысли возвращались к моей первооснове. И к тому, что сказала Мария Михайловна насчёт таланта управлять временем.

То, что видела во мне Малая, не видел я.

Я никак не управлял своим временем. Хотя, конечно, и мечтал не терять его понапрасну. К слову, не могло ли это желание как-то повлиять? Могли ли мои тайные мечты и страхи определить, к какой стихии я буду расположен?

Предприняв титаническое усилие воли, я всё-таки вытряхнул из головы остатки каши. А затем попытался вспомнить: что в первую очередь изменилось, когда я стал двусердым? И ответ пришёл сам собой: я стал как-то подозрительно метко стрелять. Может, эта меткость тоже была связана с моей первоосновой?

Это надо было проверить. Нужен был эксперимент. Да такой, чтобы мишени, в которые я буду целиться, хоть как-то двигались! Мне бы помогло стрельбище, но для этого пришлось бы идти на поклон к Субабе, а тот мог и послать: дядька всё-таки строгий.

Ну или в торговые ряды, в закрытую секцию, актуальный пароль к которой я не знал.

Пришлось импровизировать. В качестве мишеней я использовал свои вещи — а именно, комочки носков. «Пушка» я, само собой, разрядил, чтобы не дай Бог не пальнуть во время экспериментов.

Мало того, что соседей, и без того пуганых, переполошу, так ещё носки попорчу! А их у меня всего-то пять пар!

А дальше я принялся изображать из себя то ли придурка, то ли ковбоя из мира Андрея. Я кидал носок, вскидывал револьвер и начинал целиться, пытаясь уловить тот момент, когда включается моё управление временем. Правда, какой-то разницы не улавливал. Хотя на летящих носках мушка и целик сводились подозрительно быстро.

И кто бы мог подумать, что в экспериментах мне поможет один тёмный кот. Где-то на -цатом круге подкидывания пяти пар носков (со счёта я успел сбиться), в очередной раз доведя летящий снаряд до пола, я вдруг ощутил эту свою власть над временем.

Ощутил, потому что, кроме меня, «пушка» и летящего комочка, в эксперименте возник неучтённый фактор.

Кошак, то есть.

Не знаю, сколько он наблюдал за моими потугами, но в итоге не выдержала кошачья душа, что кто-то тут без него играет. Из темноты ванны появилась абсолютно чёрная лапа. И, ухватив комочек носка, быстро утянула его в непроглядную тьму.

На том эксперимент и закончился. Причин тому было несколько. Во-первых, минус одна пара носков. Те, что утянул кошак, в санузле обнаружить не удалось. Впрочем, как и кота. И что-то мне подсказывало, что больше я эту пару носков не увижу.

Во-вторых, раз к веселью присоединился кот — значит, можно закругляться. Иначе останусь вообще без носков. А может, и ещё без чего-нибудь ценного.

В-третьих — и в-главных! — результат я получил. В тот момент, когда лапа кота появилась из темноты, я ощутил, каким густым становится вокруг воздух. Как плавно, будто в воде, двигается моя рука. Как мир замедляется, позволяя поймать на мушку комок носков, летящий по замысловатой траектории.

Каждый раз, когда я целился — время начинало течь медленнее! Но это происходило настолько незаметно для меня, что я даже ничего не осознавал. Просто на долю секунды всё замедлялось, позволяя и движение цели уловить, и руку довернуть, куда надо…

А значит, моя первооснова действительно была именно временем! И теперь надо было решить, как её лучше развивать и использовать. Потому что, со слов Малой, никто толком с этой первоосновой обращаться не умел.

Никто не умеет, а Феде надо было уметь! Может, местные и считают мою первооснову почти бесполезной, но у них есть оправдание: они слишком много веков живут в плену замшелых стереотипов. Но я-то, человек с памятью о прошлой жизни, знал, насколько эффективным может быть замедление времени, пусть и на пару секунд!

Знал.

И мог это использовать.

Том 2

Глава 15

Отрывок из «Поучения о двусердых судьях»

…И когда говорит свидетель, судья ищет правду в его помыслах. И когда говорит пострадавший, судья ищет правду в его помыслах. И когда говорит обвиняемый, судья ищет правду в его помыслах.

И может так статься, что правды не скажет никто из них, а может и так, что все они будут честны. Но ни когда все лгут, ни когда все правду говорят, судья не может принимать решение, исходя только лишь из своих предпочтений…

— Представляете, я сейчас, когда на ужин шла, чуть на лестнице не упала! — выпалила Овсова, присаживаясь за один из сдвинутых столов.

Любой коллектив, которому выпала доля бороться с трудностями, сплачивается. Если, конечно, хочет выжить перед лицом этих самых трудностей. И за ужином я имел возможность наблюдать сей процесс воочию. В Васильках учеников и так немного было: не больше сорока пяти, а сейчас, на исходе лета и накануне эвакуации, и того меньше.

Девятнадцать человек.

И эти девятнадцать человек с разных лет обучения вдруг сплотились. Да так, что суровая Марфа Петровна, царица столовой и блюстительница правил, смирилась. Как со сдвинутыми столами, так и с утренними, дневными и вечерними посиделками молодёжи. Всей молодёжи, кроме, понятное дело, Покровской, которая, как обычно, сидела в своей комнате.

И, само собой, эти великовозрастные отпрыски знатных родов, которых занесло в Покровск-на-Карамысе, не воспылали друг к другу душевной теплотой. Кто язвил — тот так и язвил, кто задирал нос — продолжал это делать. Но все переругивания и стычки стали проходить как-то без огонька, без надрыва, что ли…

Кажется, даже до заносчивых аристократов начало доходить, что тот, кого ты год, а то и два, морально топтал, внезапно может оказаться единственным человеком, который прикроет тебе спину.

Или не прикроет.

— Ну да, Овсова падает с лестницы! Это уже где-то было! — гаденько хихикнул Вилкин, иллюстрируя то, что я подметил ранее.

— Все иногда падают! — возмутилась черноволосая, тряхнув чёлкой.

— Но никто после не попадает в лекарню! — с ухмылкой парировал Вилкин.

Овсова надулась и замолчала. А затем нашла в себе силы буркнуть:

— Ну раз вам неинтересно, то и не буду рассказывать!

— Интересно! — первой заверила её Вася. — Давай уже, чего было-то?

— Я почти упала… Поскользнулась на какой-то луже. На лестнице было темно, и я лужу не заметила. Потеряла равновесие и начала падать лицом вперёд… Думала, если шею не сломаю, то снова в лекарню попаду… — Овсова поёжилась, а потом вспомнила, что рассказывает интересную историю, расширила глаза и быстро продолжила: — И я повисла на рубашке! Прямо в воздухе! Представляете!

— Зацепилась за что-то? — поинтересовалась девушка по фамилии Волкова, с третьего года обучения.

— Ну как бы да… Но там ведь не за что цепляться! — Овсова округлила глаза ещё больше. — Меня будто кто-то невидимый за воротник схватил! Я потом воротник ощупала, а там вон что… Какие-то дырки!..

И, повернувшись боком, продемонстрировала воротник всем желающим. Сзади и в самом деле виднелись четыре дырки. Вот аккурат под чью-то чёрную лапу… Я это так неожиданно осознал, что даже поперхнулся чаем, который старался побыстрее допить, чтобы побыстрее слинять.

К счастью, моё покашливание прикрыл Ямской, который вдруг признался:

— Ёлки, Дусь, извини: лужу это я оставил…

— Ямской! — Овсова вспыхнула. — Ты мало того, что на лестнице лужу сделал, так ещё не можешь запомнить семь букв! Ев-до-ки-я!

— Ой, прости-прости! — замахал руками Ямской. — У меня просто двоюродная сестра Дуся…

— Р-р-р-р! — Овсову перекосило.

— Я привык её Дусей называть… — продолжил Ямской.

— Р-р-р-р! — ещё сдерживалась Овсова.

— Так и привык, что если Евдокия, то Дуся! — будто не замечая, как гнётся вилка в руках девушки, закончил Ямской.

— Прибью тебя когда-нибудь! — опасно засопев и погрозив ему гнутой вилкой, пообещала черноволосая.

— Ха-ха-ха! Хорош ругаться! — не выдержал Вилкин. — Вы слышали⁈ Ямской лужу надул на лестнице!

— Я не сказал, что надул! — вспыхнул теперь уже Ямской.

— Т-тогда р-рассказывай, к-как ты её с-сделал, — авторитетно сдвинув брови, потребовал Пскович.

— А, кроме того, сравним размер ногтей! — поддержала его Заря. — Надо же понять, кто это, под невидимостью и в темноте, честных НеДусь за воротники хватает!

Слушая разговор краем уха, я подумал, что надо бы сообщить Марии Михайловне, чтобы зачёт мне ставила по юриспруденции. Потому как одного учащегося от сломанной шеи ей сегодня уже спасли.

— Федя, ты всё? Уходишь? — заметив мою попытку встать и слинять, спросила Вася.

— Да… Завтра важный день, — напомнил я, сделав заговорщицкое лицо.

— Точно! Удачи тебе завтра! — пожелала девушка.

— Спасибо! — отозвался я и пошёл к выходу из столовой, слушая, как Вилкин пытается узнать, что за важный день у «этого».

Остаток вечера посвятил тренировкам. Сначала создавал простые плетения, а затем наполнял их стихией. Даже простейший «огонёк» пока ещё вызывал у меня сложности. Но я был упорен, настойчив и не давал себе поблажек.

У меня просто не было возможности спокойно халявить. Это у той же Васи неудача — повод для мимолётной грусти. Ведь, что бы ни случилось, примчится её папа с десятком ратников-погранцов, и всё сразу поправится.

У меня не примчится никто. Сестра, вон, уже приехала… До сих пор в застенках Тёмного Приказа сидит. И я сильно сомневался, что её вообще будут вывозить. Если, конечно, не получится найти тёмного, который опутал своими сетями весь город.

Пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, я занимался ещё усерднее. Так что мотивации мне было не занимать: её оказалось даже с избытком. Хоть по бутылочкам разливай, с надписью «Волшебные жизненные звездюли от Фёдора Седова», и продавай тем, кто страдает от апатии и лени.

А вот прогресс, несмотря на все усилия, оставался слабоват…

Я хотел научиться зажигать тот же «огонёк», как Мария Михайловна — одним движением. Но пока тратил на него непозволительно много времени. Дозанимался до того, что уснул, так и не напитав энергией очередное плетение.

А проснулся снова посреди ночи…

Кот дрых на подушке, снова нагло спихнув с неё мою голову. Его, похоже, ничего не тревожило и не будило. А вот я никак не мог понять, что разбудило меня, пока не услышал далёкий, едва слышный грохот. Работала артиллерия. И происходило это не так уж далеко от Покровска-на Карамысе.

Ночью, похоже, линия сражения с отродьями опять сдвинулась, приблизившись к городу. И это был очень тревожный симптом. За почти три года службы я понял, что войско Руси никто не готовил к тому, чтобы отступать перед лицом Тьмы. Если такое и происходило, то лишь потому, что сдержать натиск никак не выходило.

Каждый, кто защищал границу, обязан был стоять до последней капли крови. Это был залог выживания местных государств, особенно примыкающих к скоплениям Тьмы. Если бы местные люди допускали мысль об отступлении, очень скоро этот мир полностью подчинился бы тёмной суке.

А если стрельбу начали вести где-то рядом, в зоне слышимости, значит, ситуация совсем плачевная. Значит, Тьма давит так, что ничего уже не помогает. И, как я понял из истории, когда подобное случается, местные правители не гнушаются использовать самое мощное вооружение, какое у них только имеется.

И речь сейчас даже не о богатурах, которые сюда рано или поздно явятся — а может, и уже. А о мощнейшем оружии из того, что вообще есть у людей. И тут надо заметить, что у местных вооружения, в принципе, хватало. Во всяком случае, те же атомные бомбы и баллистические ракеты с ядерными зарядами имелись. И как бы прямо под Покровском не решили что-нибудь такое рвануть…

Ещё минут десять я вглядывался в ночную тьму за окном, силясь разглядеть вспышки взрывов или отсветы взлетающих ракет, но — нет, ничего не увидел. Так, под едва слышную канонаду, я уснул снова, на сей раз проспав почти до самого утра.

Утро началось со срочных сборов: короткая зарядка, умывание, душ и поиск приличной одежды среди того, что было. Перед выходом насыпал коту побольше корма. Вернусь ли я в эту комнату — неизвестно. Поэтому уносил с собой всё ценное, чтобы оставить в кабинете Марии Михайловны.

Семён Иванович раскрыл мне дверь, пожелав удачи, в столовой подали совсем ранний завтрак, тоже пожелав удачи, и даже Елизавета Дмитриевна, личная поверенная Малой, пожелала удачи, хотя обычно смотрела на всех, как айсберг на корабли.

Я, само собой, каждого из них благодарил, но сердце было не на месте. И когда телефон с отключенным звуком завибрировал, даже не додумался посмотреть, кто звонит. Сразу подхватил трубку.

— Какая повестка, сын⁈ Какой суд⁈ — мамин голос обрушился на меня из далёкого Ишима, и даже за двести вёрст я ощущал в нём нотки ярости. — Что происходит⁈

— Да… Всё в порядке, мам. Просто формальность, — попытался отмазаться я.

— Уголовное дело⁈ Два убитых⁈ Формальность⁈ — кажется, при слове «повестка» моя мама в кои-то веки решила почитать документы, прибывшие, видимо, по адресу прописки. — Два трупа⁈

— Ты повторяешься, — заметил я. — Ну пришлось пострелять на практике…

— У тебя что, практика проходит в лесной банде⁈ Ты двух солдатов царского войска убил! — мама орала так, что её голос разносился из трубки по всей приёмной. — Это такая практика у меченых, людей убивать⁈

Пока я искал в голове слова для ответа, краем глаза заметил сочувствующие взгляды: и Елизаветы Дмитриевны, и пришедшего в училище Пьера. Отчего сбился с едва дозревшей мысли и ляпнул несусветную глупость:

— Ну они первые начали… — тут я понял, что после моих слов в трубке повисла подозрительная тишина, и решил добавить что-то умное, но вышло, как всегда: — Случайно получилось…

—??? — нет, мама так ничего и не произнесла, но вопрос я уловил, даже не будучи магом-менталистом.

Поэтому ответил:

— Долгая история, мам… Всё хорошо…

— Сядешь — домой не возвращайся!!! — шипение в трубке подсказало мне, что разговор окончен.

— Мои соболезнования, Фёдор. Некоторые родственники бывают весьма… Громкими, — вместо приветствия сказал Пьер, поправляя идеально выглаженные брюки и усаживаясь в кресло. — Иногда от них хочется сбежать на край света…

Я с удивлением посмотрел на стряпчего, а тот ответил укоряющим взглядом:

— Не спрашивайте, пожалуйста…

Трубка завибрировала снова. На этот раз я посмотрел на экран лишь для того, чтобы заранее подготовиться:

— Да, мам?

— Где София⁈ — от голоса родительницы у меня чуть барабанные перепонки не лопнули, и я поспешно убавил громкость.

— А почему ты спрашиваешь? — уточнил вместо ответа, потому что врать не хотелось.

— Потому что я вчера звонила ей весь день! Весь день, Фёдор! Сообщение она вчера прислала, мол, всё хорошо, не скучай, а теперь трубку не берёт! Родной матери не отвечает!!! Где София⁈ Я прямо чувствую, ты что-то знаешь! В банду свою, небось, завлёк⁈

Однозначно, маму не проведёшь, но я решил постараться:

— Я тоже ей позвоню, если не сяду, мама, — ответил ровно, спокойным голосом. — И если сяду, но разрешат позвонить, тоже обязательно позвоню.

— Я те сяду, каторжанин недоделанный! Позорище! А ну пошёл на суд и оправдался! Ещё одного преступника в семье не хватало! Ты хотя бы о своих младших подумал⁈ Какой пример ты им подаёшь? Твой дядя и так уже сбежал неизвестно куда!!!

— Вообще-то ещё до моего рождения… — буркнул я.

— А ты решил что⁈ Восполнить пробел каторжан в поколении⁈

— Бегите, Фёдор, бегите… — тихо посоветовал сидевший рядом Пьер.

— Это кто там такой умный⁈ — да, у моей мамы, когда надо, отменный слух. — Один уже сбежал, а потом три года Тайный Приказ на чай ходил, как к родным!!! Фёдор, учти: сбежишь — найду на краю света!!!

— Ага, а если сяду, домой могу не возвращаться, — кивнул я.

— ИМЕННО ТАК!!! И НАЙДИ СОФИЮ!!! — на этих словах мама снова прервала звонок.

— У меня есть родственники, торгуют в Чжунго, — бесстрастно заметила Елизавета Дмитриевна. — Могу вас с ними свести, Фёдор Андреевич.

— Спасибо, буду иметь в виду, — очень серьёзно ответил я.

— Доброе утро! — в приёмную ворвалась Малая, остановилась, посмотрела на меня, на Пьера, на Елизавету Дмитриевну…

И, тряхнув головой, поинтересовалась:

— Что? Что-то ещё случилось?

— Мы имели несчастье подслушать разговор Фёдора Андреевича с его мамой… Невольно, — призналась Елизавета Дмитриевна.

— И так же невольно, не оценив тонкость слуха мадам, приняли участие… — добавил Пьер.

— А, ну да… Сочувствую, имела удовольствие… — кивнула Мария Михайловна. — Фёдор, через десять минут в кабинет! А потом выдвигаемся в Судебный Приказ. Лиза, документы, которые на подпись, мне на стол.

— Да, Мария Михайловна! — отозвалась поверенная.

— Фёдор, пока нас не слушают… — проговорил Пьер, взяв меня под локоть и выйдя в коридор. — Я сумел… Как говорят у вас, пробить по своим каналам, и у меня плохие новости. Судья Неметов почему-то крайне хочет вашего осуждения… Во всяком случае, так говорят в Приказе… Боюсь, его подкупили или вынудили.

— А получится меня от каторги уберечь? — уточнил я самое важное.

— Вот тут я не берусь предсказывать… Если судья хочет просто вынести обвинительный приговор, а не, скажем так, угодить своим заказчикам, тогда успех возможен. Главное, чтобы он пошёл на такую сделку с защитой… — Пьер вздохнул. — А вот если его задача отправить вас на каторгу, тогда мы окажемся бессильны. Можно попробовать затянуть дело, ссылаясь на неточности в документах следователя… Но на суде будет и сам следователь, который может ответить, и законник Полицейского Приказа, а он тоже может возразить.

— Значит, стоит готовиться к тому, что ночевать я буду уже в исправительном учреждении? — этот удар мне удалось принять, не дрогнув и не моргнув глазом.

— Да, боюсь, такой исход дела очень вероятен, — а вот стряпчий, бедолага, аж поник, изложив плохие новости. — Мы, конечно, отправим жалобу с указанием нарушений в Судебный Приказ во Владимире, но надежды мало. Объединение Судебных Защитников привлечь не получится, всё-таки указ царя, да и закон на основании этого указа, почти однозначно трактуют убийство двусердым обычного человека. Поэтому стоит возложить все надежды на повторное рассмотрение дела.

— Есть ощущение, что повторного рассмотрения дела не будет, — покачал я головой. — Стоит выйти из-под защиты училища, и меня возьмут в оборот так, что больше не выберусь. Хотя, конечно, попытаться всё равно надо…

— Тогда остаётся надеяться на чудо, как у вас говорят… — вздохнул Пьер.

Я сдаваться не собирался. Чудо — это явление хорошее, но совершенно непредсказуемое. Хотя вспомнить «Отче наш» всё-таки стоило.

И не только.

Открыв сеть на телефоне, я принялся искать информацию, что ждёт меня после завершения суда.

Выходило, что ждёт именно каторга. Сразу после обвинительного приговора меня заключат под стражу, а затем переведут в одно из городских учреждений Каторжного Приказа. Могут отправить и в Ишим. Это даже предпочтительнее для тех, кто собрался упечь меня за решётку. Ведь тогда подать заявку на повторное дело можно будет только в Ишиме.

Впрочем, был ещё вариант, при котором меня вообще вышлют в другое княжество. Куда-нибудь туда, где собиралась ватага каторжан на каторжные работы на севере. И вот тогда найти меня и устроить повторное рассмотрение будет почти невозможно. Ждать придётся до тех пор, пока я не прибуду на место заключения.

А добираться я туда могу от недели до месяца.

Тот, кто хотел меня посадить, должен был понимать, что я могу выйти. Рано или поздно, но могу. Вот только из Васильков меня уже отчислят, а сестра либо переродится в куколку, либо умрёт… И что тогда помешает мне посвятить себя мести?

Хотя те, кто меня сажает, могли и не знать, что у меня хорошая память и аллергия на плохих людей. Они-то видели только личное дело Феди, а там он ни разу не выглядел волевым человеком. Вот только… Не сходилось что-то.

И я, наконец, понял, что не сходится. Люди, которые ратовали за моё заключение, находились тут, в Покровске-на-Карамысе. И если их целью было заполучить меня на службу или для экспериментов, то и оставаться я должен был здесь, в Покровске, где меня можно удержать сестрой и моим благополучием. Значит, вербовать начнут здесь, в городе, пока меня ещё не перевели из Судебного Приказа.

Я решительно закрыл вкладки, описывающие каторгу: с ними можно и после ознакомиться. Вместо этого решил поизучать информацию о том, куда попаду непосредственно после суда. Чем и занимался, пока не пришло время заходить к Марии Михайловне.

— Клади вещи в хранилище! — указала проректор. — И слушай… Как бы там на суде ни обернулось, Костя со своим особым отделом решил вмешаться. Он приедет туда за каким-то решением и будет говорить с судьёй сразу после рассмотрения твоего дела.

— Ну не выкрадет же он меня!.. — удивился я, выкладывая ценности.

— Нет, не выкрадет. Но вот под стражу своего отдела может взять! — блеснув глазами, улыбнулась Мария Михайловна. — У них же двойное подчинение, но, на самом деле, ни Тёмному, ни Полицейскому Приказу в Покровске они не подчиняются. Их руководство сидит в Ишиме. Вот туда Костя с ребятами тебя и отправят. Вряд ли там у кого-то найдутся такие же длинные руки, как здесь.

— И за что меня Костины люди под стражу возьмут? — даже заинтересовался я развитием своей преступной карьеры.

— Ну как за что? — удивилась Мария Михайловна, расплывшись в довольной улыбке. — За убийство сотника, ставшего тёмным. Будут разбираться, был ли он тёмным сразу, или ты его таким сделал. Объединят с делом об убийстве солдат. И уже с обоими этими делами пойдут в суд в Ишиме.

— Мария Михайловна, мне показалось сейчас, или предложенная… Как бы это сказать, схема… Вот! Что она не совсем законна? — выгнул бровь я. — Я, конечно, Костю очень уважаю, но… Зачем ему так ради меня рисковать?

— Тут я Косте не советчик… — развела руками проректор, но я ей не поверил. — Как я поняла, если весь наличный состав отдела придёт в броне и при оружии, то им просто не посмеют возразить. У Судебного Приказа есть, конечно, своя охрана… Однако на противостояние она, скорее всего, не решится.

— А самому Константину за это ничего не будет? — с сомнением уточнил я.

— За него не переживай. Ему точно не будет! — очень уверенно ответила Мария Михайловна.

— Ой, всё это дурно пахнет… — не поверил я.

— Согласна, но Костя решение принял, а он упрямый, как бык… — пожала плечами проректор. — Ладно, я предупредила тебя, своё дело сделала. Поехали в суд: опаздывать туда нам точно не стоит.

В суд мы ехали на машине Пьера, которая будто сошла с иллюстраций середины прошлого века: массивные крылья, квадратная кабина с высоким потолком, диваны вместо эргономичных сидений современных автомобилей. А ещё натуральная ткань обивки и деревянные панели в салоне. Всё до последней мелочи в этой машине словно бы дышало древностью.

Заметив мой живой интерес, Пьер пояснил:

— Это машина моего отца. Я приехал на Русь в ней. Очень хороший модэль… Вид!.. Да. Таких уже не делают, а я к ней привык.

Город за окнами машины готовился к бою. Часть улиц была перекрыта баррикадами: мешки с песком, вбитые в асфальт колья, бетонные блоки. Автобусы шли сплошным потоком. Из города вывозили оставшихся гражданских, по сути, превращая его в одну большую крепость.

И плевать всем, похоже, было на любые возможные возражения из серии: «Где родился, там и помру». Что, конечно, не совсем гуманно, зато разумно и правильно. Ну и да, судя по нашивкам, в маленьком Покровске-на-Карамысе собрались войска всех окрестных княжеств. Удивительно, что наше училище с родовитыми наследниками ещё не вывезли.

Впрочем, несколько раз я замечал и работающие трактиры, и открытые продуктовые лавки. Значит, жизнь в городе ещё не замерла окончательно, не покинула бетонные коробки, ещё робко теплясь на центральных, не перекрытых улицах.

Судебный Приказ занимал монументальное здание с арками, которые держались на резных каменных колоннах в традиционном русском стиле. И народу перед входом скопилась тьма тьмущая… Были тут и городовые, и военные, и охрана, и просто зеваки, и журналисты, которых в этом мире называли осведомителями.

Когда автомобиль остановился, охранники в форме Судебного Приказа сомкнули ряды, образовав узкий коридор между машиной и тяжёлыми дверями здания.

— Вас будут пытаться спрашивать, но вы не отвечайте! — предупредил Пьер. — Как вылезем, так сразу торопитесь ко входу!

— Кто сюда осведомителей-то нагнал… — проворчала Мария Михайловна.

— Если это вопрос, то, думаю, они сами пришли, — качнул седой головой Пьер. — Узнали, что героя борьбы с Тьмой судят за убийство, а это ведь горячий сюжет. Готовы?

— Да! — ответил я.

— Вперёд!

Мы вышли все одновременно. Я задержался только, чтобы подать руку Марии Михайловне, которой пришлось перелезать по заднему дивану автомобиля на нужную сторону. А потом Пьер с удивительно крепкой для старика хваткой вцепился нам в руки и буквально потащил за собой к дверям Судебного Приказа.

На меня обрушился гомон толпы, крики и шум. Осведомители не сразу поняли, что приехал именно тот, кто им нужен, а когда сориентировались — кинулись к машине, навалившись на цепочку охранников, но те, к счастью, стояли твёрдо. А вот вопросы сыпались со всех сторон, и не сказать, чтобы эти вопросы мне нравились…

— Фёдор Андреевич, скажите, каково это — пасть так низко?

— Раскаиваетесь ли вы в содеянном?

— Как вы убили тёмного?

— Господин Седов, вы уже почувствовали вкус крови?

— Что случилось в тот день, ответьте! Общественность имеет право знать!

— Вы уже обдумали своё следующее преступление? Каким оно будет?

— О мон Дьё, ну что за идиотизм? — проворчал Пьер, заталкивая меня и Марию Михайловну внутрь здания.

— Ваше благородие господин Седов Фёдор Андреевич? — полувопросительно уточнил сотник охранников Судебного Приказа, тут же подойдя к нашей компании.

— Да, это я, — кивнул ему.

— Прошу вас с сопровождающими проследовать в зал ожидания, — сообщив это, сотник охраны подозвал одного из подчинённых, принял у того наручники и снова повернулся ко мне: — Ваше благородие… Позвольте ваши руки.

— Да, конечно…

Об этом меня не предупреждали, но я и сам понимал: никто не пустит меня на суд без этого символа заточения. К тому же, заодно мои карманы споро обыскали. Изъяли телефон, деньги и документы, оставив лишь одежду, в которой я пришёл. Спасибо, шнурки из туфель не стали вытаскивать.

Впрочем, как я подозревал, если судья вынесет обвинительный приговор, то и за этим дело не станет. Но создавать проблемы охране Судебного Приказа я не собирался. Они просто выполняют свою работу, а многие, судя по бросаемым взглядам, ещё и сочувствуют мне.

С Марией Михайловной и Пьером пришлось разделиться. Меня посадили в отдельной комнате, где имелось в наличии кресло, столик и картонный — видимо, в целях безопасности — стакан с водой. Осмотревшись, впрочем, осматривать здесь было особо нечего, я устроился в кресле поудобнее и стал ждать. Само собой, проверил, могу ли использовать теньку, но нет: её надёжно блокировали наручники.

Прямо сейчас моя жизнь делала очередной виртуозный поворот, и я понятия не имел, куда меня занесёт на этот раз. Но мысленно смирился с тем, что, возможно, попаду на каторгу. В конце концов, и там можно жить и делать карьеру. Я по-прежнему не собирался тратить понапрасну своё время, пусть даже и в таких стеснённых условиях…

Только за Софию было тревожно… Даже если Константин убьёт тёмного, сделавшего её куколкой, кто оплатит ей Тёмное рождение? Мама? Сильно в этом сомневаюсь. А времени будет не так уж и много, лет десять. Хотя, скорее всего, и того меньше. И всё это время я буду на каторге.

От печальных размышлений отвлекла скрипнувшая дверь. Внутрь комнаты зашли двое полицейских, одного из которых я помнил — это был давешний противный следователь, которого пришлось ставить на место. А вот второго я впервые в жизни видел. Он был уже в годах и тоже недвусердый, как засранец Михеев. Обычный человек, дослужившийся, судя по нашивкам, до высоких чинов. Тысячник полиции — это не местный ли глава Полицейского Приказа?

— Ну что, Фёдор Андреевич, оценили, насколько вы беззащитны? — зло усмехнулся Михеев, когда я поднял взгляд.

Я промолчал, не считая нужным отвечать этим малоприятным людям. А они остановились напротив и просто разглядывали меня, как зверушку в зоопарке.

— Скажите, Фёдор, а вы не хотите освободиться от всего этого? — спросил, наконец, тысячник, указывая на мои наручники. — Ваши сложности можно очень легко решить, причём здесь и сейчас.

Я молча и резко подался вперёд, заставив визитёров отшатнуться, дотянулся до стаканчика, сделал глоток, зажмурился, будто пил не воду, а что-то очень вкусное… А потом посмотрел тысячнику в глаза и напомнил о правилах приличия:

— Представьтесь, пожалуйста.

Тот нахмурился: ему явно не понравилось и то, что я не показываю страха, и что пытаюсь перехватить беседу.

— Меня зовут Бродов Семён Татьевич, — всё-таки ответил он. — И я глава Полицейского Приказа города Покровск-на-Карамысе.

Если он думал, что должность меня впечатлит, то не ошибся. Я впечатлился. Только вот я не был мальчиком Федей, который схватился бы за любую соломинку — что угодно, лишь бы избежать каторги и не расстраивать маму.

Внутри меня сидел очень циничный, очень опытный Андрей Рыбаков. И его память настойчиво советовала «послать обоих двух в одну перуанскую деревню».

— Целый глава Полицейского Приказа! — я восхитился, прицыкнул и глотнул ещё воды, а затем выдал неожиданное продолжение: — И предлагает мне в обход суда решать свою судьбу… Царского суда, прошу заметить! Неверноподданнически поступаете, Семён Татьевич! Ай, неверноподданически!..

Я даже представить себе не мог, как метко попаду в цель. Даже с моими способностями двусердого я такой меткости ещё не показывал. Со второй фразы и прямо в душу плюнул, если судить по тому, как перекосило главу Полицейского Приказа. Да и неприятного следователя тоже.

Можно было бы развить успех, но в такой ситуации чем больше говоришь, тем больше вероятность, что сморозишь глупость или покажешь себя полным профаном. Ну или вообще ляпнешь что-то такое, что только усугубит твою вину. Не зря же Татьевич с собой в свидетели Павлушу Михеева притащил.

Вот поэтому зрелищем перекошенных лиц я наслаждался молча. И когда полицейские, наконец, взяли себя в руки и даже нацепили подобия улыбок, поинтересовался:

— Это всё, судари? Или у нас предполагается долгая беседа? Тогда, позвольте, я позову своего стряпчего… Да и охрану Судебного Приказа надо бы позвать, — я улыбнулся. — А то вдруг эти разговоры с вами тоже идут в обход суда?

— Да что ты!.. — прошипел Михеев, подавшись вперёд, но был остановлен начальством.

— Ну тогда удачи вам, ваше благородие! — мерзенько улыбнулся Татьевич, разом растеряв начальственный лоск. — Удача вам понадобится.

— Всего хорошего, судари! Дверь не забудьте прикрыть за собой, — не удержался я от издёвки, пусть детской, но оттого не менее обидной: — Сквозит, знаете ли…

Полицейские вышли. И дверь прикрыли. А почти сразу после них в комнату заглянул один из судебных охранников, удивлённо посмотрел на меня и тут же скрылся.

Что ж, обрабатывать меня начали сразу, прямо в Покровске-на-Карамысе. Очень предсказуемо. Вот только соглашаться я в любом случае не планировал. Может, я и не был потомственным аристократом, способным нацепить кирпич вместо рожи даже посреди радиоактивной свалки, но держать себя в руках мог.

Очень скоро было объявлено о начале заседания, и двое охранников повели меня в зал суда. Широкий и просторный, к слову. Не будь ситуация настолько неприятной — оценил бы архитектуру в полной мере.

Но внутри меня уже ждали Пьер и Мария Михайловна. А также истерические выкрики какой-то женщины на тему того, что я подлый убийца.

— Тётя одного из убитых, — шёпотом пояснил мне стряпчий. — Последний раз видела его, когда сдавала в детский приют. Но, как видите, убивается больше всех…

Родители другого убитого солдатика горевали вполне искренне. Хоть у них в семье и было шестеро детей, но и своего старшего мальчика они явно любили.

А потом началось заседание. С торжественного вступления, оказания уважения судье, традиционно скрывавшему лицо под тканевой маской, и прочей официальщины.

Сначала выступил Михеев, зачитывая материалы дела. И он, понятное дело, очень старался выставить всё так, будто я кровожадный маньяк, без причины стрелявший в молодых людей. Вот только его старания обломал Пьер, несколько раз заявлявший протест по поводу предвзятого изложения событий. На пятый раз судья внял требованиям стороны защиты и попросил следователя не взваливать на себя работу обвинителя.

Михеев зло покосился на меня, на Пьера, но предупреждению внял. Хоть и попытался пару раз «забыть» о некоторых обстоятельствах дела. Однако бдительный француз сделать этого не дал, и в результате все документы расследования были предоставлены судье.

Затем выступила, наконец, сторона обвинения. И хоть усатый обвинитель и очень старался, однако явно куда меньше, чем Михеев. Меня не впечатлило, если честно. И только под конец, когда опрашивали свидетелей, было стыдно. Особенно в тот момент, когда вышли родители второго убитого солдата. Они рассказывали, каким хорошим мальчиком был их сын, и как они горюют, потеряв его.

Закончилось выступление обвинителя словами о том, что подлый и гадкий я лишил жизни двух прекраснейших (один — три задержания за хулиганство, второй — срок за грабёж) подданных царя-батюшки, верных сынов Отечества и вообще отличнейших граждан.

Потом выступал Пьер. Судья с кислым видом заслушал все материалы, которые принёс с собой стряпчий, посмотрел разбор видео с моим участием, который ушлый француз умудрился достать в обход следователей, заодно отправив каким-то знатокам. Интересно было наблюдать со стороны, как я вываливаюсь под градом пуль из машины с «пушком» в руке и как стреляю в ответ.

Пьер действительно старался. Вот тут и правда человек работал не за страх, а за совесть. Указал, что третий солдат, сопровождавший сотника, встал на нашу сторону. Упомянул, что вслед за этим, рискуя жизнью, я уводил огромное отродье из города. Но, наблюдая за отрешённым взглядом судьи, я понимал, что в его голове всё давным-давно решено. И что бы мы тут ни говорили, обвинительный приговор мне уже вынесен.

Может, это не очень нравилось и самому судье, но… Похоже, за жабры его взяли крепко и основательно. А тут уж не до справедливости бывает.

Всё, что мне оставалось делать — это гадать, где же так подставился бедный Неметов, что теперь вынужден идти наперекор совести и двусердой солидарности. И даже по-настоящему упечь за решётку человека, который, судя по словам Пьера, вообще из рода ангелов небесных, а не людей. Да, Фёдор Седов такой, оказывается. А я и не знал…

В последнем акте спектакля пришёл мой черёд выходить на сцену. Это была новомодная практика, пришедшая откуда-то с запада. Обе стороны по очереди задавали мне вопросы. При этом обвинитель вяленько пытался поймать на злом умысле, а Пьер расчётливо демонстрировал, какой я молодец. В общем, ничего особенного. Если честно, большую часть вопросов я толком и не запомнил.

А вот когда мне предоставили слово, пришлось пораскинуть мозгами. Как-то не думал я о том, что надо будет толкать речь, вот нормально и не подготовился. Да и Пьер показывал знаками, что не надо лишний раз открывать рот.

— Вам есть что сказать, подсудимый? — поинтересовался судья, уставившись на меня с видом патологической усталости от жизни, что было заметно, даже несмотря на маску.

— Нет, ваше благородие господин судья, — сказал я. — Разве что… Я не хотел смерти этих двоих. И не будь у меня своих обязанностей по защите товарищей, предпочёл бы сбежать, а не стрелять. Это всё.

— Спасибо… Встать!

Люди в зале поднимались с мест, кто-то неохотно, кто-то тихонько разминая затекшие ноги. Неметов затравленно-злым взглядом оглядел собравшихся в зале, а потом хрипло выдавил из себя:

— Суд удаляется на совещание. Через час мы будем готовы огласить решение суда.

Он резко развернулся и направился прочь, за дверь, ведущую в недра Судебного Приказа. Следом за ним потянулись его помощники. А один из моих охранников увёл меня с трибуны. Тут же рядом появился Пьер и стал сыпать какими-то правилами, указывая на то, что я имею право побыть с теми, кто меня сопровождает. Охранник немного поупирался, как мне показалось, больше для виду, но в итоге согласился.

Зал я покидал под причитания тёти погибшего, которая громко требовала — правда, непонятно у кого — самой суровой кары для негодяя и убийцы. А я просто постарался отрешиться от происходящего.

Надо было подготовиться к тому, что начнётся после оглашения приговора.

Том 2

Интерлюдия II

Надо было вынести приговор. И что за приговор — кажется, было понятно всем, в том числе и подсудимому.

Но Василий Никонович Неметов никак не мог выдавить из себя нужные слова.

Поэтому, когда он открыл рот, сказал совсем не то, что собирался говорить:

— Суд удаляется на совещание. Через час мы будем готовы огласить решение суда.

А потом развернулся и поспешно покинул зал заседания, спасаясь от вопросов помощников. Не успел, само собой. В раздевалку, когда он с отвращением стягивал с себя мантию-тогу и маску, вошёл старший помощник Дмитрий и хмуро спросил:

— Час? Десяти минут не хватило бы?

— Нет, — буркнул в ответ Неметов и, почувствовав, как помощник надавил на мозги, зло оскалился: — Ещё раз попробуешь — будешь идиотом до конца своих дней! Прекратил, немедленно!

— Извините, Василий Никонович… Я… — Дмитрий смутился.

— Вот что, Дима, — Неметов подошёл к помощнику и ткнул его пальцем в грудь, заметив, как застыла в коридоре Дарья, младшая помощница. — Если у тебя есть возможность лезть в голову другим — это не значит, что ею надо пользоваться. Учись без костылей разбираться в чужих эмоциях и мотивах!

— Простите, Василий Никонович…

— Я на свежий воздух, — отстранив Дмитрия, Неметов протиснулся в коридор. — Подбейте все документы, а я приду и посмотрю за десять минут.

— Василий Никонович! — воскликнула Дарья. — Нельзя же выходить…

— Да плевать мне на эту традицию! — отмахнулся Неметов. — Если будут искать, то я на связи…

Он прошагал длинным коридором до одного из служебных выходов, кивнул знакомому охраннику и вывалился на ступеньки крыльца, только здесь позволив себе, наконец, вдохнуть полной грудью.

Было стыдно. И противно. И гадко.

Но надо было уговорить себя и всё-таки сделать то, чего требовал Бродов, будь он трижды неладен. Неметов набрал полную грудь воздуха, на миг задержал дыхание, а потом медленно выдохнул сквозь сжатые зубы, успокаиваясь.

Где-то позади, в здании суда, ощущались удивление, растерянность и злость. Последняя, окрашенная в ярко-алый с прожилками, принадлежала старшему помощнику. Неметов подумал, что тот, конечно, слишком уж самостоятелен, принципиален и своеволен. Тяжело ему придётся в Судебном Приказе.

Но сейчас на это Василию Никоновичу было наплевать. Ему требовалось успокоиться, взять себя в руки и озвучить то, что требовал Бродов. Как бы ни было противно и гадко на душе. Парень-подсудимый меньше, чем кто-либо из всех двусердых, за последний год прошедших через суд по похожему обвинению, мог считаться виновным.

Неметов миновал заросший деревьями и кустами внутренний двор, дошёл до двери в ограде, кивнул очередному охраннику и выбрался на улицу, заставленную автобусами. Вывоз населения Покровска добрался до центральных кварталов. Теперь людей грузили уже без перерывов, круглые сутки. Это вызывало тревогу у судьи, но сейчас его больше волновало предстоящее вынесение приговора.

— Бродов, сука!.. — прошептал себе под нос Неметов и тут же схватился за трубку, призывно завибрировавшую в кармане брюк. — Помяни чёрта… Слушаю!

— Час? — раздался в трубке насмешливый голос Семёна Татьевича. — Я гляжу, вы вздумали сомневаться.

Надо было сдержаться. Надо было ответить вежливо. Надо было не злить этого человека. Надо было… Но Неметов не смог. Вот уже семь раз Бродов обещал ему, менталисту, чуявшему ложь лучше любой собаки, что закроет дело за маленькую услугу. И сегодняшний Фёдор Седов был седьмой услугой, а дело по-прежнему не было закрыто. А Бродов каждый раз хотел всё больше и больше, искренне наглея в своих желаниях…

И Неметов не выдержал. Нервы всё-таки сдали.

— Я слышу, вы, Семён Татьевич, напутали что-то… — хмуро бросил он.

— Это что я напутал? — удивился Бродов.

— Вы почему-то решили, что я ваш подчинённый, Семён Татьевич, — пояснил Неметов. — А я, скорее, добровольный помощник. Поэтому можете ваши страхи и сомнения оставить при себе.

— Слушайте, вы…

— Я не ваш подчинённый! — отрезал Василий Никонович, перебив Бродова. — И если я делаю для вас что-то, то лишь потому, что не хочу лишних трудностей. Ясно? А ваши звонки — это трудности, Семён Татьевич! И чем больше вы меня достаёте, тем больше трудностей я вижу. В какой-то момент эти трудности переполнят чашу моего терпения, и мне легче будет сдаться Тайному Приказу, с описанием всего, что делал я, а что — вы и ваши подчинённые.

— На каторгу отправиться решили? — изумился Бродов.

— С вами вместе, да хоть на виселицу! — зло ответил Неметов. — Мы вроде ведь договорились, что я вынесу нужный приговор?

— Да…

— Вот и ждите спокойно, а не ёрзайте, как нервный подросток перед свиданкой! Всё, не звоните мне! — Неметов отбил звонок и прикрыл глаза.

Было до мурашек приятно выговориться. Вот уже полтора года ему Бродов нервы трепал… Так что мысль о том, что пора вскрыть происходящее перед нужными людьми, чаще и чаще приходила Неметову в голову. Останавливало только то, что у него была жена и младший сын с дочкой… Оставлять их без отца, как и без судейских доходов, очень не хотелось.

В очередной раз Василию Никоновичу пришлось постоять, успокаивая нервы. Это даже привлекло внимание военного патруля, который подошёл проверить документы. Но, увидев удостоверение судьи, патрульные поспешили извиниться и ретироваться.

До уличной забегаловки, в которую Неметов изначально и шёл, он добрался уже почти спокойным. Вышедший навстречу владелец радушно указал на уютные столики под навесом:

— Добрый день, Василий Никонович, добрый день! Прошу! — а затем спохватился и посмотрел на подвал, где, собственно, и располагался основной зал. — Или вы внутрь? А то, видите, сегодня ветрено…

— Нет-нет, Иван Емельянович, я на улице посижу, — успокоил его Неметов. — Лучше подышу свежим воздухом, выпью вашего чайного сбора, если не возражаете… Или даже, знаете… А давайте кофий! Есть у вас кофий?

— А то как же, есть! Прямо из Африки, Василий Никонович! — владелец забегаловки расплылся в довольной улыбке. — Не извольте беспокоиться. Сейчас песок нагрею, джезвочку поставлю. Пять минут — и всё готово. Вы выбирайте пока столик, Василий Никонович. Может, закусок каких?

— Нет-нет… Просто кофий. Спасибо, Иван Емельянович…

Зайдя под навес, Неметов сел за любимый столик, позволявший наблюдать за улицей и прохожими, которых, правда, в последнее время не было — и стал ждать кофий. Несмотря на спокойствие, которое теперь буквально излучал Василий Никонович, внутри у него ещё клокотали злость и возмущение. На Бродова, на себя, на сына… На всю ситуацию. И даже сегодняшний обвиняемый вызывал глухое раздражение. Хотя уж он-то здесь точно ни при чём — самый невиновный во всей этой компании…

Но надо было сжать зубы и сделать дело. И если в первые разы, когда Бродов чего-то просил, Неметов лишнего слова ему не говорил, то в этот раз решил показать норов. В конце концов, где он, судья — а где этот полицейский? Не слишком ли много тот о себе возомнил?

Пока Неметов пытался справиться с обуревавшими его эмоциями, ему принесли кофе: чашку с блюдцем и заполненную напитком джезву, прямо на подносе с разогретым песком. Заметив, что уважаемый посетитель не в духе, владелец забегаловки не стал приставать с разговорами. Молча поставил кофе, вежливо кивнул и скрылся в подвальчике.

Неметов посмотрел ему вслед. А затем перевёл взгляд на подвальное окошко, через которое — он точно знал — Иван Емельянович видит всех приходящих к нему посетителей. Неметову тоже хотелось бы работать вот так… Встречать посетителей, искренне улыбаться старым клиентам, радовать людей вкусной едой и ароматными напитками. Но первооснова раз и навсегда определила его будущую профессию.

Задумчивость сыграла с Неметовым злую шутку. Он и не заметил, как к его столу подошёл седой мужчина. Обычно от подобных конфузов менталиста спасала способность улавливать чужие эмоции, но то ли мужчина особых эмоций не испытывал, то ли сам Неметов был так взвинчен, что не ощутил чужого присутствия…

И когда подошедший заговорил, судья вздрогнул от неожиданности.

— Вы позволите присесть? — поинтересовался седой мужчина, указав на стул рукой, затянутой в плотную перчатку.

Возможно, Василий Никонович и не отказал бы в другое время, но сейчас не желал никого видеть. Поэтому и вспылил, когда мужчина, не дождавшись разрешения, начал усаживаться:

— Да что вы себе позволяете? Уходите! Я не хочу соседей! — потребовал Неметов. — Вокруг много пустых столов, там и сидите!..

— Но мне не нужен пустой стол, мне нужен стол занятый, — спокойно ответил седой, на правой щеке которого Василий Никонович рассмотрел хвостик тёмной кожи. — Позвольте представиться…

— Я не желаю знать, как вас зовут! — проговорил Неметов, торопливо подтягивая к себе поднос с джезвой, чтобы пересесть за соседний стол.

— Сядь, Неметов! — потребовал мужчина, заставив того на мгновение застыть. — Сядь и не испытывай моего терпения, уважаемый судья…

Седой незнакомец знал, кем работает Неметов. Знал он и имя судьи. А значит, в его недобрых намерениях не осталось никаких сомнений…

И Василий Никонович ударил мгновенно, будто всю жизнь готовился. Он даже не знал, что так умеет… В сторону седого сорвались разом три заклятия: «подчинение», «усыпление» и «кома». Неметов был уверен, что если не подействуют первые два, то хотя бы третье добьёт противника.

Но все три заклятия повисли в воздухе, наткнувшись на какую-то неизвестную Неметову защиту. А пришлый с интересом осмотрел плетения, висевшие перед его носом, и улыбнулся:

— Недурно, Василий Никонович, недурно… — а затем поднял взгляд на оторопевшего судью. — Меня зовут Иванов Иван Иванович, кстати. Несложно запомнить, правда?

— Что… Да что это за защита такая? — растерянно возмутился Неметов, весь боевой запал которого от удивления прошёл. — Как же так…

— У нее есть поэтическое название, а есть и более научное, — спокойно ответил Иванов. — Те, кто сталкивался с этой защитой в древности, прозвали её «щит окаменевшего времени». А вот позднее называли уже проще, «временно́й щит». Впрочем, это в самом деле единственное, что вас волнует?

— Откровенно говоря, вы правы, — посмурнел Неметов. — Меня волнует, что вы заставляете меня с собой общаться, что запрещено законом… Я судья!

— Да я в курсе, поверьте, — напомнил Иванов.

— Тогда я пойду… И не пытайтесь меня остановить! Иначе охрану позову!.. — Неметов достал телефон и положил палец на значок тревоги, который должен был передать судебной охране и сигнал, и местоположение. — Вам не понравится…

— Не надо решать за меня, что мне понравится, а что нет, — улыбнулся Иванов. — А вы — сядьте обратно и слушайте.

— Не буду… — упрямо отозвался Неметов, продолжая выбираться из-за стола.

Иванов вздохнул и бросил в сторону какое-то плетение. Судя по возникшему вокруг стола куполу, прикрыл их разговор от любопытных, но Василий Никонович в подобных заклятиях плохо разбирался. А когда мужчина снова перевёл взгляд на судью, Неметов мог разве что поразиться перемене, что произошла с лицом седого. Ещё секунду назад это был спокойный и воспитанный человек, и вот — напротив уже сидел жёсткий, даже жестокий и очень опасный тип.

— Слово и дело государево! Сел обратно, гнида! Живо! — потребовал Иванов у замершего Василия Никоновича. — Не заставляй меня вставать и сажать тебя…

Он чему-то усмехнулся, а потом закончил недавней фразой самого судьи:

— Иначе я всё-таки встану… Тебе не понравится. И охране твоей тоже. Ну!..

На столе зазвенела пластина ярлыка, заставив Неметова внутренне содрогнуться. Если до её появления он ещё мог надеяться, что всё это чья-то дурная шутка, то сейчас, когда ярлык звонко подпрыгивал по доскам стола — надежды не осталось.

За одним столом с Неметовым сидел царский опричник, и всё желание Василия Никоновича сопротивляться вмиг куда-то испарилось.

Он очень медленно сел обратно и, долив себе кофий из джезвы, откинулся на спинку стула. А может, оно всё и к лучшему? Ну сколько можно было страдать с этим грузом на совести?

— Итак, Неметов Василий Никонович, — проговорил Иванов, сунув руку за отворот пиджака, и, выудив оттуда сложенную вдвое папку, кинул её на стол. — Речь идёт, конечно, не о вас… Вы же честный поданный Его царского Величества. Честный судья. Очень сознательный двусердый гражданин Руси.

Неметов покосился на папку и вздохнул. Дело он узнал сразу: довелось и в руках подержать, и рассмотреть хорошенько.

— Есть, конечно, несколько странных приговоров в вашем послужном списке… — Иванов усмехнулся. — Но всякое бывает. В конце концов, те осуждённые и впрямь были не самыми законопослушными людьми. Гораздо менее законопослушными, чем ваш старший сын. Да, Василий Никонович?

— К чему это представление, Иван Иванович? — устало спросил Неметов. — Оставьте ваши игры, говорите уже, как есть…

— Вся наша жизнь — игры. И они, бывает, иногда приводят к смерти. К сожалению, такое случается. Послужив с моё, начинаешь легче относиться к этому вопросу, — Иванов улыбнулся. — Знаете, сколько людей на дорогах Руси сбивают ежедневно, Василий Никонович?

— Никогда не интересовался этим вопросом… — ответил судья.

— В день водители совершают пятьдесят восемь наездов на пешеходов, Василий Никонович. Треть из этих наездов — с летальным исходом, — Иванов расправил папку с делом.

— Я слышал, что не больше четверти, — отозвался Неметов ровным, но безжизненным голосом.

Эмоций у судьи не было: перегорел. Честно говоря, ему было уже плевать на свою судьбу. И даже на то, получится ли утащить с собой на каторгу Бродова. Ему хотелось только одного. Чтобы всё это побыстрее закончилось.

— Так и в государственные списки попадают не все случаи, — улыбнулся Иванов. — Некоторые дорожные происшествия не попадают… Понимаете, Василий Никонович, человек ведь умер, и ему теперь не помочь. А водитель, даже если виноват в произошедшем, может статься, принесёт обществу больше пользы, если останется на свободе. Так ведь?

— Возможно…

— Вот взять, к примеру, молодого человека из этого дела, — Иванов постучал пальцем по папке. — Сам по себе, он неплохой… Молодой, глупый, конечно, ветер в голове… Но талант есть! Упустили немного в его воспитании, но ведь если поучить юношу уму-разуму, то ещё и толк из него выйдет. Верно ведь?

— Как скажете… — устало проговорил Неметов, потому что понял: сейчас его снова попытаются взять в оборот.

— Я скажу так: в Хвалынском Воинском Училище есть место на нынешний год обучения. Этому молодому человеку, Неметову Александру Васильевичу, конечно, придётся начать с обычного воина, не с десятника даже… Но голова у него на плечах имеется, да и таланты есть, а строгость обучения поможет стать достойным подданным Русского царства. Так ведь?

— Предположим… — кивнул Неметов.

— И, к слову, в Судебном Приказе по Хвалынскому княжеству как раз освободилась должность старшего судьи. Подойдёт талантливому человеку, который пусть и совершал ошибки, но не ради себя, а ради сына. Да и честь с совестью у этого талантливого человека имеются. Так стоит ли ломать сразу две жизни полезных для отечества людей, вспоминая былые грехи? — Иванов замолчал и, ожидая вопросов, посмотрел на Василия Никоновича.

— И что же придётся делать талантливому судье, чтобы спасти талантливого молодого человека? — ожидая очередного подвоха от судьбы, спросил Неметов.

— Сперва вам придётся вернуться в зал суда, — снова улыбнулся Иванов. — И там, глядя в глаза тем, кому кое-что обещали, нарушить это глупое обещание… А точнее, оправдать некого Седова Фёдора Андреевича, признав за ним самозащиту. Согласитесь, ничего страшного или идущего вразрез с совестью я не требую?

— Но это сперва… — вздохнул Неметов, уже наученный горьким опытом. — А что потом?

— Сегодня, как я понимаю, к вам подойдут за судебными разрешениями. И Тайный Приказ, и особый следственный отдел Тёмного и Полицейского Приказов. Вы уж постарайтесь выдать им те судебные разрешения, которые они запросят. Тем более, они тоже в разрез с правдой и совестью не пойдут. Заметьте, я не требую: только прошу постараться.

— И всё? — уточнил Неметов, даже не веря ушам своим.

— И всё, — кивнул Иванов. — Как оправдаете Седова, к вам подойдёт мой человек и отдаст приказ о переводе. Вы только его сразу не подписывайте: сперва дождитесь тех двух судебных разрешений. А то нехорошо получится, если вы вынесете по ним решение, уже подписав приказ о переводе в Хвалынь.

— А это… — Неметов указал на папку с делом.

Иванов молча потянулся к столу и, сняв с подноса джезву, положил на горячий песок папку с делом.

— Как только мне сообщат, что Седов оправдан, я спалю эту папку на этом самом подносе, –улыбнулся он. — И вы больше никогда её не увидите.

— А если… Если родственник пострадавшего опять заявит? — нахмурился Неметов.

— Не заявит, — спокойно ответил Иванов. — Я даю вам слово. А вы знаете наше правило.

— Знаю… — Неметов вздохнул. — Но Бродов будет в ярости… Он к зданию суда притащил три десятка сильнейших бойцов из городовых. Обещал, что арестует меня, если я соглашение нарушу. Это, конечно, незаконно… Но закон у нас в Покровске сейчас соблюдают всё меньше и меньше…

— Василий Никонович, у суда есть охрана, — жёстко проговорил Иванов. — Скажите ей, чтоб выполняла свои обязанности и не подпускала к вам городовых Бродова. Ну что вы как маленький, ей Богу?

— Охрана не справится с этими мордоворотами, — покачал головой Неметов.

— Опять детские разговоры… Василий Никонович, давайте я вам, прямо как в сказке, пообещаю, — предложил Иванов. — Если сделаете всё, как я сказал, то завтра с семьёй будете на пути к Хвалыни. Идите в суд, оправдывайте Седова, а если городовые Бродова вас попытаются достать, прикажите охране прогнать их из Судебного Приказа. И вот увидите: всё сложится, как в сказке, хоть вы в них давно и не верите. Уже послезавтра будет сидеть на набережной Волги, вдыхать солёный воздух со стороны Хвалынского моря и кушать с супругой свежую рыбку, только выловленную.

— Хм… — Неметов оставил чашку с кофе и покосился на Иванова. — То есть… Я могу встать, пойти и всё выполнить?

— Да. Вставайте и идите! — великодушно разрешил Иванов. — И даже можете за кофий не платить. Я сам допью и оплачу.

— Так я пойду? — уточнил Неметов.

— Идите, — Иванов улыбнулся. — Мой человек передаст вам документы, как только выйдете из зала суда.

— Ага… Я понял… — кивнул Неметов, поднимаясь из-за стола.

Он ещё раз посмотрел на замёрзшие в воздухе плетения, затем на Иванова, на купол тишины, что окружил их столик, когда Иванов разозлился… А потом спешно двинулся к зданию Судебного Приказа. Василий Никонович всё ещё не верил в то, что с ним происходит. Но он своими глазами видел позолоченный ярлык опричника, а такой в торговых рядах не купишь.

А ещё опричники, когда обещают — всегда выполняют обещания. Такое у них бытует правило испокон веков…

Иванов же, проводив судью взглядом, покачал головой и достал трубку из кармана брюк. Выбрав нужный контакт, он дождался соединения и проговорил:

— Как только Седова оправдают, немедленно набери меня. И пусть твой человек передаст пакет с документами Неметову.

— А что делать с этим родственником сбитого? — недовольно отозвалась трубка.

— Ты его проверил? — уточнил Иванов.

— Само собой! — ещё недовольнее отозвалась трубка. — Тот ещё тип, каторга по нему плачет горючими слезами. Я даже лично пообщаться успел. Он, правда, не хотел общаться… Но на его хотелки мне насрать.

— И что узнал? — усмехнувшись, спросил Иван Иванович.

— Денег ему дали, чтобы он на младшего Неметова заявления писал и писал без роздыху. Так-то вначале он и отступными от старшего Неметова был доволен. Но, видишь, пожадничал… — недовольно отозвалась трубка.

— Ну… В расход его тогда, — решил Иванов. — И сделайте всё красиво, чтобы на его покровителей Вилкиных указывало.

— Сделаем, не беспокойся, — буркнула трубка, и собеседник отбил вызов.

Иван Иванович Иванов взял чашку судьи, вытряхнул кофе и сплёл заклятие, которое обдало чашку кипятком, смыв следы предыдущего использования. А потом, налив в неё новую порцию, пригубил.

— А ничего… Бодрит, — заметил он. — Не так, как раньше, но всё ещё…

Том 2

Глава 16

Из эфира новостного выпуска «Пятой Телевизионной Волны» от 22.08.2033

— На связи наш осведомитель в Покровске-на-Карамысе, Геннадий Волотов. Геннадий, что сейчас происходит в городе?

— Добрый день, Татьяна. Добрый день, уважаемые зрители. Сейчас из Покровска полным ходом продолжается вывоз населения. Город перенасыщен военными подразделениями, но жизнь ни на минуту не замирает. Мы стоим у здания Судебного Приказа, где в настоящий момент рассматривают какое-то громкое дело. Судя по тому, как много служивых людей здесь собралось, это что-то по-настоящему интересное, и сейчас мы с вами…

[Смотрит куда-то в сторону]

— Простите… Так вот, у здания Судебного Приказа сегодня собралось более шести десятков городовых, в том числе и двусердых. Кроме того, я видел осведомителей местных ведо…

[Снова смотрит куда-то в сторону]

— Простите ещё раз!..

— Геннадий, что-то происходит?

— Да!.. Да! Прямо сейчас из здания Судебного Приказа…

[Звучат выстрелы]

— Да что же это⁈ Разве так можно⁈

— Геннадий!..

— Это просто возмутительно, господа! Сейчас Алексей покажет, что происходит. Алексей, будьте добры!.. Переведите картинку!.. Очень надеюсь, что всё происходящее привлечёт внимание высшего руководства Приказов и всей Руси!

Пока длился перерыв в заседании суда, мы с Пьером и Марией Михайловной успели обсудить наши перспективы. Хотя головой я понимал: это сейчас они «наши», а спустя время имеют шансы стать лично моими.

И я справлюсь. Зуб даю, даже на каторге не пропаду.

Вот только за сестру было тревожно. И, конечно, Константин попытается достать тёмного, а Мария Михайловна ему поможет. А если всё получится — они и о Софии не забудут. Вытащат и доставят в Ишим. Но вот что будет дальше? Смогу ли я помочь сестре, или ей придётся самой справляться?

Да, пока и Мария Михайловна, и Пьер были решительно настроены мне помочь. Но это пока. Пока не вывезено училище, пока есть хоть какая-то надежда меня оправдать… Я не строил иллюзий о том, что Васильки вечно будут на моей стороне. Ещё пара неудач, и всё — буду списан. И винить в этом некого, да и незачем.

Мария Михайловна обязательно обо мне погрустит: она в глубине души очень добрая. Но даже госпожа проректор не будет печалиться вечно: у неё и другие ученики есть, которым требуются внимание и помощь. А Пьер, каким бы молодцом ни был, настоящий франк, поэтому без оплаты и палец о палец не ударит. В общем, память Андрея подсказывала: в таких вопросах энтузиазм защитников держится от трёх-четырёх месяцев до полугода. Редко когда больше: так уж устроена психика человека.

В мире Андрея, используя эту особенность, специально затягивали дела, заниматься которыми не хотелось, или те, которые надо было замять. Даже если человек был сильно обижен и расстроен, в какой-то момент желание покарать виновного и навести справедливость у него шло на спад, да, к тому же, находились новые дела и заботы — и дело благополучно забрасывалось.

В общем, я не обольщался по поводу дальнейших планов. Пока ещё они у меня с руководством Васильков общие, но пройдёт время, и я останусь один, нос к носу с проблемами.

И словно, чтобы лишний раз об этом напомнить, через полчаса меня снова увели в отдельную комнату. А спустя минуту, вот сюрприз, туда опять пожаловали Михеев и Бродов.

При этом тот слизняк, который помладше в чинах, снова открыл было рот, но тысячник полиции показал ему кулак — и Михеев тут же заткнулся. Только вытаращенными глазами смешно похлопал: видимо, очень хотел высказать мне своё наболевшее.

— Плохи ваши дела, ваше благородие… — а Бродов тем временем принёс от стены стул, поставил перед мной и уселся. — Или, может, пришло время перейти на «ты»?

— Для вас, сударь, я всегда буду на «вы» и «ваше благородие», — холодно ответил я.

— Очень зря, ваше благородие, очень зря… — нахмурился Бродов, которого моё поведение, похоже, сбивало с толку. — Мы ведь и сейчас ещё можем договориться. Как бы замять это дело…

— А вы, сударь, не охренели ли часом? — удивился я. — Мало того, что вы донимаете меня во время суда, что, насколько я помню, запрещено законом… Так ещё и предлагаете вот здесь, прямо в обители правосудия, дело замять! То есть вы мне в лицо говорите, что можете повлиять на суд, верно? Или просто врёте, но тоже в лицо?

Бродов на миг замолчал, моргнул, а потом скривил губы:

— А ты, сучонок, тупой, как я погляжу? — не выдержала душа поэта издевательств, исходящих от какого-то малолетки, каким он меня считал.

— А ты — хамло, Татьевич, — ответил я спокойно. — Наглое, зарвавшееся хамло.

Бродов сжал кулаки и заскрипел зубами так, что аж слышно было.

— Привык сделки со всеми заключать? — усмехнулся я. — Привык загнанных в угол использовать, да, козлина?

Головой я понимал, что девятнадцатилетний Фёдор такого сказать не мог. Из меня рвались знания и опыт Андрея, а это были знания и опыт пожившего своё человека, который, к тому же, и крутился в сфере охраны правопорядка… Но поделать с собой ничего не мог: бесили меня эти двое так, что сил никаких не хватало.

— Чего вылупился-то, урод? — с усмешкой спросил я, глядя, как белеют костяшки пальцев на сжатых кулаках собеседника. — Ударить хочешь? Так ударь, не стесняйся! Сделай мне подарок! Я даже помогу: под твой кулак так подставлюсь, чтобы кровища из моей рожи рекой лилась! Думаешь, охрана Судебного Приказа будет тебя, злобного мудака, выгораживать? Даже если тебе кажется, что ты их за жопу схватил — нет, не станет. Что, забыл? Покушение на жизнь двусердого — это пожизненная каторга. За что бы ты их там ни прихватил, оно не стоит пожизненной каторги.

— Вот же ты гнида мелкая… — не удержался Михеев, стоявший у стены.

— А ты вообще хлебальник свой завали! — посоветовал я. — Ты — говно, Михеев. Не человек, а бурдюк с говном! Ты рот открываешь, а дерьмом несёт на версту!..

Пришлось замолчать, усилием воли заставляя себя успокоиться. Что-то да, разбушевался немного…

А потом уже спокойно продолжил:

— Судари, у меня есть для вас очень любопытное предложение.

— Да пошёл ты! — буркнул обиженный Михеев.

— Совсем обнаглел? — мрачно поинтересовался Бродов, у которого желваки ходуном ходили.

— А предложение такое: сейчас вы поднимаете свои наглые жопы и валите во-он в ту дверь. И делаете так, чтобы я ваших рож больше не видел до конца суда. Иначе я чуть-чуть занервничаю и сам кинусь на ваши кулаки! Подниму шум, разобью себе рожу, устрою скандал… И тогда уже вы будете судьям объяснять, что забыли в этой комнате, и доказывать, что я сам себе лицо о ваши кулачонки расквасил. Только не здесь будете объяснять, а в Ишиме! Вот такое предложение, господа… И действует оно, пока я считаю до пяти. Раз!

Михеев посмотрел на своего начальника, а тот не отрывал взгляда от меня. И на его лице можно было прочитать целую палитру чувств: от крайнего удивления до… Страха? Что ж, если бы я попал, как герои книжек из мира Андрея в какое-то РПГ — сейчас бы точно заработал какую-нибудь редкую ачивку.

— Два! — проговорил я и улыбнулся.

— Семён Татьевич… — проговорил Михеев, пятясь к двери.

Но его начальник, похоже, ещё не готов был верить в происходящее. И я решил ему помочь. Встал со стула, расправил затёкшие мышцы, заговорщицки подмигнул Бродову…

И со всей силы лягнул казённое имущество, одним пинком отправляя в стену, отчего бедный стул жалобно затрещал.

— Три!

А Бродов, наконец, понял, что я не шучу. Ему, видимо, даже в голову не приходило, что молодой парнишка, загнанный в угол, перед лицом неминуемой каторги, может так себя вести. Однако же треск мебели, столкнувшейся со стеной, прозвучал для Бродова предупредительным выстрелом. И живо напомнил о том, что он прямо сейчас нарушает закон.

А если я начну кричать, возмущаться и изображать жертву побоев, сюда слетится с десяток охранников Судебного Приказа, которые ему, Бродову, ну совсем ничего не должны. И появятся вопросы… И поднимется скандал… И, вполне возможно, судебное заседание придётся переносить. А это время, это элемент случайности, это внимание Тайного Приказа…

Всё это главному полицейскому Покровска было не нужно.

— Да что ж сегодня за день! — бросил Бродов, поспешно встал со стула и, даже не пытаясь сохранить лицо, ломанулся к выходу из комнаты.

— Четыре! — рявкнул я ему в спину, внутренне улыбаясь.

«Да толку сопротивляться? Их всех купили!»

«Там все заодно!»

«Я испугался, вот и согласился…»

Сколько раз Андрей слышал подобное в предыдущем мире? И каждый раз он качал головой, не в силах доказать человеку, что нельзя купить всех. Что именно испугать, заставить думать, что все в структуре заодно — и было главной целью.

Тот, кто идёт на такие поступки, как этот Бродов, привык чувствовать безнаказанность. Привык знать все ходы-выходы, привык чувствовать страх. Но ведь над такими всегда есть кто-то ещё. И обычно этот кто-то и есть тот, кто может сделать «ата-та» зарвавшемуся подчинённому. И такие «бродовы» жутко боятся этих стоящих выше.

А ещё боятся предательства тех, кого заставили работать на себя деньгами или шантажом. Потому что понимают: те служат им не за совесть, а за страх и корыстный интерес.

К слову, когда Бродов добрался до двери, охранник Судебного Приказа, нёсший там дежурство, как раз заглянул, чтобы узнать, что за шум и нет ли драки. И Бродов с Михеевым чуть с ног его не сбили.

— Пять, сука! — рявкнул я в спины полицейским. — И не ходите сюда больше!

Я бы им ещё и правильный жест бы в спину показал, означающий, что их только что поимели, но… Наручники и скованные за спиной руки очень уж мешали.

Вместо этого я спокойно дошёл до своего стула, поднял его, хотя для этого пришлось становиться к стулу спиной, и сел, заложив ногу на ногу. А охранник, наблюдавший из коридора, заметив, что я успокоился, выдохнул и прикрыл дверь.

Сидеть пришлось долго. Стул был неудобный. Но лучше неудобный стул и ожидание, чем разговоры с такими уродами, которые ко мне недавно заявились.

Я даже успел немного подремать до того, как меня снова повели в зал заседаний.

Настрой был уже совершенно небоевой. Я готовился принять обвинительный приговор и не сразу понял, что в что-то изменилось в атмосфере.

Что ещё удивительней, источником изменений оказался судья. Он вошёл в зал бодрой походкой, в своей судейской маске, с развивающейся за спиной мантией. А следом очень спешили два его помощника.

Но вот настроение у судьи было совсем другим. Когда он уходил — был подавлен и зол. Сейчас же из него во все стороны плескал оптимизм. И нет, во мне не пробудились способности менталиста. Просто такое изменение нельзя было не почувствовать. Даже Михеев, злорадно ёрзавший на своём месте, подобрался и ощутимо напрягся.

Снова всех попросили встать, а судья взял слово: полились перечисления моих грехов и соответствующие им пункты из Свода Законов Руси. Да так быстро, что я вскоре потерял нить рассуждений. Как, впрочем, и многие присутствующие.

И только по удивлённому и всё более радостному лицу Пьера я понимал, что говорится что-то хорошее.

А потом прозвучало то, что я меньше всего ожидал услышать:

— … Действия Седова Фёдора Андреевича признать случаем обоснованной и разрешённой самозащиты. Обвинение в нападении и убийстве — снять. С настоящего момента считать Седова Фёдора Андреевича невиновным и освободить из-под стражи в зале суда.

Надо было видеть лицо Михеева, когда подошедший охранник Судебного Приказа раскрыл на мне наручники. Зал взорвался шумом. Родные убитых, Михеев и ещё несколько городовых рванули со своих мест: кто к судье, кто ко мне. Но у них на пути стеной встали местные охранники.

Судья попытался покинуть зал заседании служебным ходом. Однако оттуда уже появился Бродов — вот ведь быстрый, хороняка! — с несколькими городовыми. И Неметову пришлось уходить через выход для обвиняемого вместе со мной, Пьером и Марией Михайловной. Вслед за нами поспешили и помощники судьи: носатая, но симпатичная девица и занудного вида парень с чёрными волосами.

В коридоре была давка: кто-то кричал, кто-то ругался, кто-то работал локтями. И я совершенно не понимал, что тут вообще происходит. А это порядком бесило.

Впрочем, не меня одного.

— Да что же такое?.. Что же такое!.. — возмущался Пьер, пытаясь прикрыть нас с Малой своим тщедушным телом.

Я же прикрывал проректора, которая и вовсе растерялась, нервно озираясь и пытаясь не остаться в этой толпе.

— Охранять судью и его помощников! — прозвучавший призыв заставил всех охранников Судебного Приказа стянуться к нам, пробившись сквозь толпу.

И это был наш с Марией Михайловной и Пьером шанс выбраться. Без оторванных пуговиц, а то и ещё чего-нибудь посерьёзнее.

— Отходим к главному выходу! Живее! — звучали приказы охранникам Судебного Приказа, взявшим в кольцо Неметова и помощников.

Но зацепило, как я и рассчитывал, и меня с проректором и стряпчим. Будто утлую лодочку, нас подхватил и понёс на выход поток судейской охраны.

И там, на ступенях крыльца, со всех сторон к нам бросились осведомители, дожидавшиеся конца суда…

А ещё городовые, которых оказалось как-то слишком много…

— Остановитесь! Вы посягаете на безопасность царского судьи! Остановитесь! — закричал один из охранников Судебного Приказа.

Десяток его подчинённых вытащили пистолеты, ощетинившись оружием. Но осведомители продолжали напирать, а за их спинами подступали полицейские во главе с Бродовым.

А потом откуда-то со стороны донёсся знакомый голос:

— А ну стоять, ять! Стоять! Отошли от судьи! — кричал, однозначно, Виктор Леонидыч.

— Стоять, или мы откроем огонь на поражение! — а это уже Константин.

Приехали всё-таки… Зря я не верил.

Услышав крики со спины, полицейские Бродова начали оглядываться и хвататься за оружие. А потом раздалась очередь, и воздух над толпой у входа прорезали свистящие пули.

— Назад, ять! Три-десять шагов от судьи! — ревел наш знакомый урядник, лишь недавно вставший с больничной койки.

Осведомители, конечно же, кинулись прочь… Паника — это страшная штука. А ещё страшнее паника на лестнице. Наша-то группа, окружённая охранниками Судебного Приказа, стояла наверху. А вот бежать люди предпочли вниз по лестнице. Несколько человек, само собой столкнулись, ещё несколько упали… Ну а остальная толпа хлынула вниз, сметая вставших на пути городовых.

— А ты куда, Бродов⁈ Назад!.. — снова голос Кости, и новая очередь, теперь уже по колоннам Судебного Приказа. — Отошли назад! Живо!

В сторону Судебного Приказа бежало несколько армейских патрулей. К крыльцу подкатывали машины Тайного Приказа. Ревели сирены карет скорой помощи, спешащих к месту событий — откуда только взялись?

Городовые, которых я насчитал почти четыре десятка, отошли к подножию лестницы, но отступать и не думали. Сбились группой, к которой присоединились Бродов и Михеев, вытащили пистолеты и застыли напротив полутора десятка Костиных бойцов.

И я бы сказал, что ситуация складывается не в нашу пользу… Вот только люди Кости приехали к суду в таком виде, будто на границу с Тьмой собрались.

У всех броня, автоматическое оружие и сумки, явно набитые боезапасом. А тут ещё судья Неметов вдруг обернулся к старшему среди охранников Судебного Приказа:

— Это же особый отдел расследований Тёмного и Полицейского Приказов? Да?

— Да, господин судья, — отозвался охранник.

— Помогите им! Срочно!

Прямой приказ игнорировать было нельзя, хоть он, видимо, и не понравился бойцам. И вся толпа охранников, рванув вниз, заняла позицию у подножия почти пустой лестницы.

Наверху оставался только судья, двое его помощников, а ещё я, Малая и Пьер.

На ступенях посреди лестницы стонало несколько человек: кто упал и поломался, по кому протоптались…

Ну а внизу сгрудились вооружённые люди в форме, готовые вцепиться друг другу в глотки. И они, наверное, вцепились бы, но тут из остановившейся неподалёку машины выбрался знакомый мне Андрей Сергеевич. Тот самый следователь из Тайного Приказа, который опрашивал меня после убийства соседа и второго нападения на Покровскую.

С пару секунд он смотрел на служивых, замерших с двух сторон, а потом как заревел:

— Ну и что вы устроили⁈ А⁈ На каторгу захотели⁈ Что за выступления⁈ Убрали оружие!..

Заметив, что никто на его слова не реагирует, Андрей Сергеевич сам потянулся к пистолету. А из машины, которую он покинул, начали шустро выгружаться ратники в тяжёлой броне.

— Все, кроме охраны Судебного Приказа, убрали оружие! Немедленно! Я больше повторять не буду! Стволы в землю!!! — громко сообщил Андрей Сергеевич.

Костя покосился на «та́йников», а потом мотнул головой сверху вниз, давая знак своим подчинённым. И, первым поставив автомат на предохранитель, закинул на плечо. А за ним повторили и сотрудники его отдела.

— Бродов, ёж тебя за ногу, тебе отдельное приглашение нужно? — удивился Андрей Сергеевич, заметив, что голова Полицейского Приказа не спешит выполнить указание.

— А я тебе говорил, что он засранец! — донёсся до меня голос Виктора Леонидыча.

— Р-р-разберёмся! — рявкнул Андрей Сергеевич, доставая пистолет и наводя его на Бродова. — Что непонятного в моём приказе, господин голова?

Бродов что-то ответил, скривив рожу, но сразу же вставил свои «пять копеек» и Константин. Жаль, правда, что мне было слышно только урывками. Тем более, и Андрей Сергеевич стал говорить тише, увидев, что подчинённые Бродова всё-таки убрали оружие.

— Надо подойти, узнать что… — дёрнулась вниз Мария Михайловна, но прежде чем её успели остановить я или Пьер, это сделал судья:

— Думаю, не стоит вам спускаться… Никому… Они сейчас сами разберутся, а вам, Мария Михайловна, и так ваши друзья всё в деталях расскажут.

— Вы меня знаете? — удивилась Малая, тут же вспомнив о приличиях и поправив сбившуюся на бок юбку.

— Да кто не знает проректора Васильков, которая аж трём Приказам помогает дела закрывать⁈ — было понятно, что судья улыбнулся, хоть маска и скрывала его лицо.

А ситуация тем временем подползала к развязке. Полицейские по-прежнему стояли плотной группой, но выглядели уже не так грозно. Тем более, из Судебного Приказа подтянулись ещё охранники, а к Тайному Приказу присоединились патрули военных. И потихоньку кипевшее внизу напряжение начало спадать.

Из двух карет неотложной помощи выбежали санитары и лекари, кинувшись на лестницу. Когда их остановили охранники, перекрывшие проход к ступенькам, судья громко крикнул:

— Пустите, пожалуйста! Тут раненые! Пропускайте лекарей и санитаров!

Снова нахлынули уцелевшие осведомители, начав щёлкать камерами и как будто специально мешать лекарям.

А Бродов и его подчинённые ретировались. Причём я даже не заметил, когда и как.

Если честно, мне тоже очень хотелось куда-нибудь спрятаться, а то опять попаду в СМИ — и, не дай Бог, мама прочтёт. Однако прятаться наверху лестницы было негде. Даже за чужими спинами не вышло бы: я был среди стоявших здесь самым высоким.

Вскоре наверх стала подниматься охрана Судебного Приказа, а с ними Константин и Андрей Сергеевич. Завидев их, судья вышел вперёд и спросил так, будто не спрашивает, а утверждает:

— Судари, вы ко мне, полагаю!

А я подумал, что это странно: Неметов ведь не мог знать, к кому они. Да и Константин вроде изначально ехал сюда меня арестовывать, а не по другим вопросам…

— У меня судебный запрос! — сообщил Андрей Сергеевич. — Вы уж простите, но срочный.

Он покосился на Константина, а тот, пожав плечами, показал свою папку:

— Не прощу… У меня тоже срочный!

— Судари, рассмотрение запросов проводится во второй половине дня! — выступила вперёд помощница судьи, но Неметов придержал её за плечо.

— Давайте ваши запросы, — благодушно предложил он. — Дмитрий, я знаю, печать у вас с собой.

— Но разве так можно, Василий Никонович? В неурочное время!.. — удивился второй помощник судьи.

— Так вы хоть ознакомьтесь! — не понял Андрей Сергеевич. — Положено же…

— Да? — Неметов открыл папку с запросом Тайного Приказа, не глядя, пошуршал пару секунд листами и сообщил: — Одобрено. Дмитрий, печать!..

— Ладно… — удивлённый помощник залез под мантию и протянул искомое. — Но Василий Никонович, надо же по форме…

— Дима, ты хороший парень! — судья достал из-под своей мантии ручку и расписался, используя перила крыльца в качестве стола. — Но мой тебе совет: будь с делами проще, а с людьми — мягче.

— Василий Никонович, вы так говорите странно… — растерялась помощница судьи.

— Не странно, а напутственно! — Неметов спрятал ручку, взял печать и начал ставить её на документы обоих Приказов. — И вообще, меня здесь во второй половине дня уже не будет!..

— А как же… — удивлённо проговорил второй помощник, кажется, Дмитрий. — Рабочий же день…

— Ну да… Держи печать!.. Рабочий… — Неметов отдал коробочку с печатью, разделил листы на две части, одну протянул Константину, а другую Андрею Сергеевичу. — У вас! А у меня — нет…

— Неметов Василий Никонович? — рядом с судьёй остановился мрачный мужчина средних лет, который своим внезапным появлением заставил нас всех слегка вздрогнуть.

Нервный всё-таки день…

— Это я! — судья сразу же развернулся к нему, засияв, как начищенный пятак.

Мужчина не спеша извлёк из подмышки кожаную папку, расстегнул молнию и, достав какие-то документы, протянул Неметову:

— Приказ о переводе, ваше заявление на подпись. Приказ о зачислении вашего сына. Договор аренды дома на полгода. Билеты на вашу семью, на поезд. Что надо будет заполнить и куда направить, знаете?

— Знаю, — радостно закивал судья.

— Ну вот и отлично, — покивал мужчина. — Примите ролик на телефоне: там обещанное зрелище с огнём, бумагой и песком.

— Почему мне кажется, что тут какие-то мутные дела творятся⁈ — возмутился Андрей Сергеевич.

— Хорошие дела творятся… — буркнул мужчина, посмотрев на «та́йника». — Вы, кстати, судебное разрешение получили, господин Филин?

— Да, — ответил тот, подозрительно прищурившись.

— Ну и идите! — посоветовал мужчина. — И я пойду. Всего хорошего!

Андрей Сергеевич открыл было рот… Но Неметов глянул на него и предупреждающе покачал головой.

— В самом деле, Филин, это не наше с вами дело… — положив Андрею Сергеевичу руку на плечо, добавил Константин. — Благодарю за разрешение, Василий Никонович.

— Пожалуйста! — отозвался судья и, подобрав полы мантии, лёгкой походкой удалился в здание Судебного Приказа.

Следом за ним устремились и двое помощников, а я успел услышать, как девушка воскликнула в дверях:

— Василий Никонович!..

Но продолжение уже не расслышал: оно осталось скрыто за массивными дверями суда.

— Чертовщина какая-то! — пробормотал Андрей Сергеевич и указал вниз: — Тот мордоворот, который к судье приходил, на ровном месте исчез…

— В смысле, исчез? — удивился Костя.

— Ну вот так… Спустился по лестнице, зашёл за моего ратника и пропал, как будто там дверь… — пояснил Андрей Сергеевич. — Гляньте: нет его!..

— Да он просто в невидимость ушёл, — подала голос Малая. — Его след вон в тот переулок ведёт!

Андрей Сергеевич покосился на Марию Михайловну с большим уважением.

— Тогда пойду проверю, что там в переулке… — решил он и заспешил вниз с энтузиазмом мальчишки, бегущего навстречу приключениям.

— Ничего не найдёт! — хмыкнул Константин. — Почти уверен.

— Я почему-то тоже в этом уверен, — согласился с ним Пьер. — Мария Михайловна, скажите, я вам ещё нужен?

— Нет, Пьер, вы свободны. Спасибо за вашу помощь, мы её очень ценим!

Я тоже поблагодарил стряпчего, прежде чем старик ушёл к своему ретро-автомобилю. А потом Костя кивнул на своих людей:

— Ну что, поехали! — весело предложил он и помахал документами. — Вечером обещаю развлечение: устроим штурм одного очень интересного особняка!

— А мы тебе зачем? А главное, зачем нам эти сомнительные развлечения? — удивилась Малая. — Ты лучше, будь добр, нас в училище подвези.

— Как это зачем⁈ — Костя весело посмотрел на нас. — Ты мне нужна, чтобы сказать, в каком переулке, закоулочке или коридорчике искать тёмного. А без Феди я тебя вообще брать на задание боюсь.

— Кость, ну только оправдали его!.. — нахмурилась Мария Михайловна, указав на меня взглядом.

— Вот и отлично. Значит, может ещё кого-нибудь с чистым сердцем пристрелить! — кивнул Константин.

— Плохая шутка! Злая, Кость! Фу!.. — засопев и привстав на цыпочки, ткнула ему пальчиком в грудь Малая.

— Мне бы тоже в училище заехать, — признался я. — Хоть оденусь во что попроще перед штурмом… Ну и оружие я в кабинете Марии Михайловны оставил. Не в суд же было с ним идти…

— Ладно, заедем! — отмахнулся Костя. — А по пути введу вас в курс дела.

— Ты нас лучше покорми по дороге! — не растерялась Малая. — А уж потом в курс дела вводи.

— Да что с тобой сегодня, Маш? — удивился Константин. — Всё не по тебе!

— Да ты хоть понимаешь, как я за Федьку волновалась⁈ — госпожа проректор снова опасно запыхтела, готовясь метать молнии из глаз. — Я со вчерашнего вечера есть не могу!.. А ты со своим штурмом, блин! Я злая и голодная!..

— Ой-ой-ой! — Костя шутливо прикрылся ценными документами.

— Вези меня есть, Костя! Или я тебя и твоих людей по пути без соли съем! — Малая по-прежнему наступала на него, но уже улыбалась.

А я, наконец, смог расслабиться и тоже улыбнулся. Пусть над городом и тянулись мрачные серые тучи, но всё-таки жизнь понемногу налаживалась.

Да и Костины слова про штурм звучали многообещающе.

Похоже, у меня появился шанс вызволить Софию.

Том 2

Эпилог

— В общем, всё началось с твоих объяснений про полусотника, — признался Константин. — Ну, когда ты мне сказал, где именно надо тщательней копнуть…

— Да Фёдор вообще молодец! — подошедший Виктор Леонидыч протянул мне руку. — Ваше благородие, я хотел бы поблагодарить вас за спасение жизни!

— Да я там как бы не один спасал, Виктор Леонидыч… — смутился я, пожав протянутую ладонь.

— Но тебе единственному я ещё спасибо не сказал, Фёдор. Спасибо! И от меня, и от жены! — урядник говорил это так серьёзно, что я не удержался и улыбнулся:

— Виктор Леонидыч, если вдруг случится, сделаю так ещё раз… Но лучше, чтобы не случилось!

— Вот это верно, согласен… — кивнул урядник.

— Вить, ну чего ты влез-то! — возмутился Костя. — Я тут о планах, по делу!..

— Так и я это, по делу… Предлагаю Марию Михайловну и Фёдора в броники обрядить! — сразу же нашёлся урядник.

— Ну пошли тогда… — вздохнул Константин.

— И что вы решили-то? Я уже забыла, что тебе Федя тогда предложил! — напомнила Мария Михайловна.

— Федя сказал, что надо искать по самым обычным контактам. И что такие чины, как полусотник, всегда на виду. Ну мы и стали искать. Пока военных опросили, пока те согласились отвечать… Времени, конечно, много потеряли, но нашли! — радостно поведал Костя. — По приезду в Покровск, военные расположились в казармах бывшего городского гарнизона. А там рукой подать до поместий наших родовитых…

— Подожди, а что родовитым понадобилось от военных? — прищурилась Мария Михайловна.

— Да как нашествие это началось, так наши благородные взяли за правило военных чинов привечать, — пояснил Виктор Леонидыч. — По мне, так чушь несусветная, но вот…

— Военным это всё, как кость в горле, — кивнул Костя. — Но отказываться как-то неудобно. Вот они и выделили несколько высоких чинов, кто с этикетом знаком, и с чьим званием незазорно на приёмы ходить. Этот полусотник в общей сложности на десятке приёмов отметился. Мы предложили военным проверить его товарищей по несчастью… Так вот, куколками оказались все, кроме одного. Шестеро полусотников, пятеро сотников, два тысячника и один голова!

— Ого! — оценил я.

— Военные были в ярости… — усмехнулся Виктор Леонидыч.

— О да! Рвали и метали, — Костя тоже растянул губы в улыбке. — Такую головомойку своим устроили, прямо не сходя с места. Но это всё так… А мы вот задумались, а где им сердца-то подсадили?

— Там, где не было того, который не стал куколкой? — включил логику я.

— И мы так подумали. Но, оказалось, он был на каждом из тех же приёмов! — пояснил Костя. — Выяснилось, что всё проще: он уже двусердый. Просто непробуждённый. И он даже припомнил, где у него случилась странная, как ему показалось, встреча. Но тут пришлось, к сожалению, дополнительно проверять…

— Ибо нормальный сотник на приёмах трезвым не появляется! — наставительно добавил урядник.

— И как, нашли нужное место? — не удержавшись от улыбки, уточнила Мария Михайловна.

— Сопоставили все сведения, — пояснил Костя. — Ребята опрашивали сослуживцев всех куколок, искали зацепки. По всему выходило, что изменения — совсем незначительные, никто без наших вопросов и не заметил бы — в поведении всех чинов, ходивших на эти приёмы, начались после посещения градоначальника.

— Что⁈ — не поверила Мария Михайловна. — Быть того не может!..

— Не-не… Градоначальник оказался ни при чём! — успокоил её Костя. — Мы сумели выяснить, когда и с кем все военные в какой-то момент оказались не на виду. И получилось, что единственный момент, когда их можно было сделать куколками — разговор с известным купцом Лисьевым!

— Это тот, который торговыми рядами по городу владеет? — уточнила Мария Михайловна.

— Да, похоже, он, — кивнул Костя.

— А ему-то это зачем? — поинтересовался я.

— Деньги и власть, — ответил Костя.

— Две попытки стать градоначальником, — добавил урядник. — А ещё он хотел купить немаленький участок земли под городом, но не вышло.

— И там, и там ничего не вышло, — подтвердил Константин. — Градоначальником ему стать не дали: и народ не проголосовал, и рода не приняли. Во-первых, он вообще не двусердый, в отличие от нынешнего, а потому к благородному сословию не принадлежит. А во-вторых, слухи про него давно ходили не самые хорошие. И слухи эти в газетах тогда раздули.

— А землю ему отказались продавать по неизвестным причинам, — заметил урядник, заводя нас в оружейную комнату их отдела.

Константин с подчинёнными обосновался на первом этаже жилого дома. Квартиры внутри были объединены в одно помещение, и получилось неплохое полицейское отделение.

Правда, занимавшееся очень особыми расследованиями.

Оружейная располагалась в бронированной комнате, в дальнем конце отделения. Так что идти пришлось долго. Пока Виктор Леонидыч подбирал на меня и Малую бронежилеты, Константин продолжил рассказ.

— Тут вообще с землёй история странная, — пояснил он. — Какое-то двойное владение на неё существует. Мы так и не разобрались, в чём соль…

— Соль в том, что род, который владел и городом, и окрестностями, после отмены крепостничества передал почти все свои земли в общинное пользование, — пояснила Мария Михайловна. — Но это тот случай, когда владение — двойное. Роду до сих пор за пользование землями платят какие-то деньги… Небольшие, но платят. У нас Васильки тоже на двойном договоре.

— А! Надо же, не знал, — удивился Костя.

— Я тоже, — подтвердил урядник.

— Короче, суть в том, что Лисьеву обломали все его планы. Он расстроился, попытался через градоначальника как-то вопросы решить: не получилось. Тогда он вроде бы успокоился, занялся благотворительностью, два приюта в городе содержал… Гимназиям помогал… Ему, правда, люди всё равно не очень верили: он мутный. Зато никто не удивился, когда он обещал всем военным, кто был на приёме, выписать крупные чеки для их подразделений.

— И выписал? — уточнила Мария Михайловна.

— Выписал, — кивнул Костя. — А заодно, пока с глазу на глаз выписывал, сделал их куколками.

— А почему вы решили, что он тёмный? — уточнил я.

— А он не тёмный, — ответил Константин. — Тёмный — это паук. Он плетёт паутину, затягивая в неё всё новых и новых жертв. Он кукловод, который собирает свою армию. Но чтобы это делать быстро и без препон, он находит себе союзников.

— Только с Тьмой даже душегубцы боятся связываться, — добавил урядник.

— А вот Лисьев, похоже, не испугался, — согласился Константин, оглядел наряженную в броню Марию Михайловну и удовлетворённо кивнул: — Сойдёт! Федь, тебе какой?

Я быстро перечислил размеры и вскоре получил почти такую же броню, как у нас на заставе. Разве что поновее, да и самую малость получше.

— Мы за Лисьевым слежку сообразили. Пасли его всё это время… — подошёл к финальной части рассказа Костя. — И чем дальше, тем больше получали подтверждений, что он работает с тёмным. Например, ему принадлежит особняк одного давно угасшего рода. И, по слухам, в этом особняке есть немалых размеров подземелье. Так вот, раньше Лисьев к этому особняку интереса не проявлял, а в последнее время туда грузы широкой рекой текут. Товар завозят гружёными машинами, а вывозят обратно разве что пару ящиков, для виду.

— И никто не заметил? — удивилась Мария Михайловна.

— А никто и не знает, что грузы идут под землю, — пояснил Виктор Леонидыч. — Там парк такой вокруг усадьбы, что не парк, а целый лес!

— А на землях особняка ещё и склады есть, которые Лисьев часто использовал, — Костя снова взял рассказ в свои руки. — Никому и в голову не приходило проверять, на склады идут привозимые товары или в подземелье.

— Стойте!.. Я поняла! — догадалась Малая. — Вы сейчас про усадьбу Белокожевых? Это их род прокладывал канализацию в позапрошлом веке.

— Точно! Белокожевы! — урядник хлопнул себя по лбу. — Вот как этот род назывался.

— Да уже неважно… — отмахнулся Костя.

— Важно! — не согласилась Мария Михайловна. — Там подвалы, по слухам, соединялись со старой канализацией. Говорят, они под всем городом тянуться могут.

— Только под старым кремлём, — покачал головой Костя. — Этот вопрос мы выяснили. В прошлом веке все проходы из новой городской канализации к старой надёжно засыпали. Но та часть, что под сгоревшим кремлём — вот она осталась.

Честно говоря, историю Покровска-на-Карамысе я знал от слова «никак». Поэтому задал вполне резонный вопрос:

— А что за история про кремль?

— Мутная она… — пояснил Виктор Леонидыч. — Но если коротко… Был, значит, в Покровске старый кремль. Там раньше и городской совет заседал, и усадьба градоначальника была на территории. Там же и владевший землёй род жил. Много там всего было… Но в начале прошлого века случилась какая-то свара между родами. Ну как оно обычно и бывает… В общем, этот кремль спалили дотла. Да так, что один только каменистый пустырь остался.

— И старый город тоже спалили, — кивнул Костя. — Это упоминается в истории, один из тех случаев, из-за которых царь Пётр запретил родовые войны. Южная Замятня, кажется.

— А, понял… Выходит, это про Покровск, что ли? Вот уж не думал, — удивился я.

— В учебниках истории об этом подробно не писали, — пояснил урядник. — А нам в школе, кто тут учился, про родной город много рассказывали.

— Под пустырём на месте кремля, да и вокруг него, действительно хватает подземелий, — продолжил Костя. — Но нам в них и надо. Если где-то можно спрятать гнездо, то точно там. Больше негде. Там наверняка отродий и растят. И если из особняка Лисьевых есть выход туда, тогда неудивительно, что всё это у нас под носом происходило.

— И вы решили особняк захватить? — усмехнулась Малая. — А сил-то хватит?

— Если бы речь шла о каком-то роде, я бы десять раз подумал, — признался Костя. — Но тут-то речь о купце! Ратников у него нет, нормального вооружения тоже. Если знать, откуда Лисьев вышел, то сразу понятно, что мы почти не рискуем. Наёмники у него имеются, конечно… Но, в основном, всякий сброд. Каторжане бывшие и местные преступники. А они народ не особо смелый.

— Да захватим мы этот особняк, не беспокойтесь! — подтвердил урядник. — Начнём давить, и все лихие людишки разбегутся. А там, поди, и след с помощью Марь Михайловны обнаружим.

— Ну, если Лисьев поставляет тёмному материалы и припасы, тогда, конечно, след будет… — согласилась Мария Михайловна. — Вы для этого за судебным разрешением обратились?

— В точку! Я подумал, либо Федю вытащим, либо разрешение возьмём. Ну если вдруг Федьку и так оправдают… — Костя улыбнулся. — А то и оба дела сразу провернём. Думали, разрешение получим завтра-послезавтра. А оказалось, вот как. Я уже с ребятами поговорил, все согласны, что тянуть с захватом не стоит.

— Каждый день только лишние опасности, — кивнул урядник.

— И раз сегодня получили разрешение, то сегодня и захватим, — Костя вывел нас из оружейной и закрыл дверь. — Федя, я бы тебе автомат дал, но сам понимаешь…

— Я и с «пушком» справлюсь, — успокоил я его.

— О! Для твоего «пушка» ещё патроны есть! — сообщил урядник. — С артефактными пулями, вообще убойные: слона разорвут! Пошли!..

— Выезжаем через полчаса! — предупредил Костя. — Машины будут во дворе.

Он пошёл куда-то вглубь отдела, а Виктор Леонидыч повёл нас в свой кабинет, предложив чаю:

— Располагайтесь, Мария Михайловна, Фёдор. Сейчас всё сделаю.

— Виктор Леонидыч, вы как себя чувствуете? — поинтересовалась Малая, располагаясь за столом для совещаний. — Как ваши раны?

— Зажили, с Божьей и вашей помощью! — отозвался урядник. — Чешутся, правда… Ну и ноют чутка, но это нормально!

— Может, вам на этот захват-то не ездить? Поберечь себя? — нахмурилась Малая.

— Да всё в порядке, Мария Михайловна, не в первый раз! — успокоил её урядник. — Раны-то что? Ерунда! Главное, я живой, а дырки лекари заделали. Хотя пришлось полежать, конечно… Фёдор, пока посмотри на моём столе: там старый чертёж этой усадьбы! Чтобы, значит, расположение комнат-то знать.

Я нашёл план и перетащил его за стол, где сидела Мария Михайловна:

— Ага, нашёл.

— Изучайте!

Усадьба была… Ну, усадьбой! Я в них не разбирался. Да и память Андрея подсказывала, что у подобных зданий есть базовый недостаток: они все до отвращения уникальны. Если штурмовать, то заранее не отрепетируешь, что и как делать. И расположение помещений может быть такое, что будешь неделями ходить и орать: «Лю-у-уди!» — пока выход не найдёшь.

Та же память Андрея подкидывала отрывок из фильма, где один из героев заблудился и возмущённо спрашивал: «Ну кто так строит? Кто так строит?». Но там-то был огромный научно-исследовательский институт, хоть и выдуманный. А тут речь шла об усадьбе, что ещё хуже.

Взглянув на чертёж, я понял: память Андрея прямо по делу издевалась. Здание было действительно огромным. В центральной части — три этажа, а ещё ведь два пятиэтажных крыла! И внутренняя планировка до ужаса напоминала лабиринт. Комнаты, залы, коридоры, закутки… Даже не представляю, какой численностью обладал этот род Белокожевых, чтобы обжить такие хоромы и не аукаться в них.

— У них было сто человек в роду, — будто угадав мои мысли, сообщила Мария Михайловна. — Четыре ветви, дальняя родня… Вот и построили такое, чтобы вмещало всех, когда собирались на торжества. А, кроме того, прислуга, дружина…

— Я понял: мы там заблудимся, да так и умрём, не найдя выход, — резюмировал я.

— Да не, главное — несущие стены запомнить! — появился у меня за плечом урядник с тремя кружками чая. — А остальные — деревянные перегородки. Я в броне да под усилением пройду и не замечу.

— Виктор Леонидыч, вы бы не торопились собой стены пробивать… — посоветовала Мария Михайловна, принимая у него из рук кружку. — Я не лекарь, конечно, но мне кажется, что вам пока рановато.

— Может, и да… Ну так со мной Стёпка пойдёт! — сообщил урядник. — Он тоже сквозь деревянные стены в броне, как медведь, ломится. А пробиваться мы будем с левого крыла: там охраны меньше. И там же, по слухам, вход в подвал. Он-то нам и нужен. Неплохо бы самого этого Лисьева за жабры взять… Но, боюсь, на всё сразу у нас людей не хватит.

— А помощь запросить? — удивилась Мария Михайловна.

— А кого в помощь-то? — посмурнел урядник. — Городовых? Так это с Бродовым надо договариваться, а он в последнее время нос задирает. Да и поссорились мы с ним сегодня, конечно, ого-го как…

— Говно он, Бродов, — не удержался я. — Мерзкое, вонючее…

— Не поняла! — Мария Михайловна посмотрела на меня. — Это когда ты успел о нём личное мнение составить?

— А вот пока сидел без вас в отдельной комнатушке… Он ко мне вместе с Михеевым захаживал, — признался я. — Склонял с ним мирно договориться. Последний раз насилу выгнал его… Упорный, подлец…

— Да, и в самом деле, говно, а не человек… — оценил урядник.

— А Тайный Приказ? Тот же Андрей Сергеевич вроде неплохой… — вспомнила нового знакомого Мария Михайловна.

— Филин-то? Да у них своих дел хватает… — Виктор Леонидыч вздохнул, отхлебнув чая. — Там какие-то махинации вскрылись с городским имуществом, и они теперь сами на ушах стоят уже второй месяц…

— Да что же с городом-то происходит? — возмутилась Мария Михайловна. — Казнокрад на бандите и бандит на казнокраде…

— И не говорите, Мария Михайловна! — согласился урядник. — Совсем спасу нет… Ещё и с тёмными некоторые, вон, снюхались. Ничему их, дубиноголовых, история не учит…

— История никого ничему не учит. Только наказывает за своё незнание, — блеснул я мудростями другого мира.

— Это кто так умно сказал? — заинтересовался урядник.

— Не помню… Но в памяти откуда-то засело, — пожал я плечами.

Мы ещё немного посидели, болтая ни о чём. Время клонилось к ночи. Благо, после суда Костя всё-таки свозил нас в трактир перекусить, а потом и в училище. Там я перенёс вещи обратно из кабинета Малой к себе в комнату, переоделся и перекинулся парой слов с Васей, которую встретил на лестнице.

Как выяснилось, весь город уже знал, чем дело в суде кончилось. А ещё вся Русь видела разборки на крыльце Судебного Приказа. Напротив, оказывается, снимали прямой эфир для новостей «Пятой Телевизионной Волны», как тут на Руси каналы раньше назывались, по аналогии с радиоволнами. В общем, скандал набирал обороты…

Вася созвонилась с отцом, и тот сказал, что звонили из Кремля в Ишим: спрашивали, что у них там творится. Царю, видно, интересно стало. То, что Костю ещё не вызвали на ковёр — было чудом из чудес.

А как все дела в училище уладили — поехали в отдел Константина. Я там до этого дня не был, а вот Мария Михайловна явно захаживала, и не один раз.

Тут-то Константин и ввёл нас в курс дела.

А теперь у нас оставалось десять минут, чтобы допить чай, посетить туалет и выдвигаться на захват усадьбы.

Было ли мне страшно? Пожалуй, да. Но чувство страха было будто приглушено… То ли устал бояться, то ли эмоционально перегорел. Всё-таки за последние двадцать дней со мной столько всего случилось, что пиши я дневник — на пару томов точно хватило бы.

Но я не жаловался ни себе, ни другим. Тут главное — перетерпеть и зубы не стереть в крошево. А дальше ждёт меня хоть и опасная, но долгая и безбедная жизнь двусердого…

— По коням!!! — голос Кости вырвал меня из мыслей.

— Ну, с Богом… — кивнул урядник. — По нужде сходить не забудьте: там негде будет!

— Наконец-то! — проревел кто-то из подчинённых Кости в коридоре.

— Вперёд! — поддержали его.

Я улыбнулся и решительно встал, положив в карман патроны к «пушку», подаренные урядником.

Я обещал прибить тёмного? Пора выполнять обещания!

Послесловие от автора

Дорогие читатели! Второй том закончен, а третью книгу начну выкладывать в ближайшее время, через пару дней. Так что долго скучать не придётся. Пока ждёте, можете поставить книге сердечко и написать комментарий с впечатлениями.

Или почитать цикл «Рейн» — вот по этой ссылочке https://author.today/reader/234771/ Это немного боярка, много — фэнтези, необычный мир, необычные монстры и рассудительный герой, наслаждающийся своей амнезией. Я почти добрался до третьего тома, и пока всё нравится.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тьма. Том 1 и 2

Content

Тьма. Том 1 и 2

Том 1 Пролог

Том 1 Глава 1

Том 1 Глава 2

Том 1 Глава 3

Том 1 Глава 4

Том 1 Глава 5

Том 1 Глава 6

Том 1 Глава 7

Том 1 Глава 8

Том 1 Глава 9

Том 1 Глава 10

Том 1 Интерлюдия I

Том 1 Глава 11

Том 1 Глава 12

Том 1 Глава 13

Том 1 Интерлюдия II

Том 1 Глава 14

Том 1 Глава 15

Том 1 Глава 16

Том 1 Эпилог

Том 2 Пролог

Том 2 Глава 1

Том 2 Глава 2

Том 2 Глава 3

Том 2 Глава 4

Том 2 Глава 5

Том 2 Глава 6

Том 2 Глава 7

Том 2 Глава 8

Том 2 Глава 9

Том 2 Глава 10

Том 2 Интерлюдия I

Том 2 Глава 11

Том 2 Глава 12

Том 2 Глава 13

Тьма 2 — Глава 14

Том 2 Глава 15

Том 2 Интерлюдия II

Том 2 Глава 16

Том 2 Эпилог

Nota bene