Евгений Никитин

Русский иностранец Владимир Даль

Основные события жизни и творчества В. И. Даля

1792 – венчание доктора медицины Ивана Матвеевича Даля и дочери коллежского асессора Ульяны Христофоровны Фрейтаг.

1801, 10 ноября – в местечке Лугань в семье Далей родился сын Владимир.

1805 – семья Далей переехала в Николаев.

1815, 1 августа – В. И. Даль зачислен в Морской кадетский корпус.

1816, 10 июля – В. И. Даль произведен в гардемарины.

1817, май – сентябрь – участие В. И. Даля в учебном походе на бриге «Феникс».

1819, 25 февр. – В. И. Даль произведен в унтер-офицеры.

3 марта – В. И. Даль окончил Морской кадетский корпус со званием мичмана и отправился на место службы – в город Николаев.

1821, 5 октября – смерть И. М. Даля.

1823, 3 мая – заведено «Дело 28-го флотского экипажа о мичмане Дале 1-м сужденном в сочинении пасквилей».

Сентябрь – арест В. И. Даля. Состоявшийся затем суд приговорил его к разжалованию в матросы на 6 месяцев.

1824, апрель – после поданного В. И. Далем прошения на имя Александра I Морской аудиторский департамент, признав достаточным «бытие его, Даля, под судом и продолжительный арест», принял решение его освободить с присвоением очередного чина – лейтенанта и направить его на Балтийский флот.

1826, 1 января – В. И. Даль подал прошение об отставке и направился в Дерпт.

20 января – В. И. Даль поступил на медицинский факультет Дерптского университета.

1827, август – стихотворное сочинение «Отрывок. Из длинной повести» В. И. Даля напечатано в № 16 журнала «Славянин». Это его первое выступление в печати.

1828, июнь – в Дерпт приехали повышать квалификацию медики – студенты Профессорского института, в их числе Н. И. Пирогов.

1829, 15 марта – В. И. Даль выдержал экзамен на докторское достоинство и получил звание «лекаря 1-го отделения».

18 марта – В. И. Даль публично защитил «Диссертацию на соискание ученой степени, излагающую два наблюдения: 1) успешную трепанацию черепа, 2) скрытое изъязвление почек» и получил диплом доктора медицины, после защиты отправился в действующую армию.

21 мая – В. И. Даль назначен ординатором в подвижной госпиталь Главной квартиры по прибытии во 2 армию к крепости Силистии.

22 октября – В. И. Даль командирован к генерал-лейтенанту Ф. В. Ридигеру для сопровождения его в Бухарест, а затем в Яссы.

1830, осень – в № 21–22 «Московского телеграфа» опубликована повесть В. И. Даля «Цыганочка» – его дебют в печати в качестве прозаика.

17 ноября – начало Польского восстания. В его подавлении принял участие В. И. Даль.

1831, 1 июля – под руководством В. И. Даля из подручных материалов построен мост через Вислу, в результате были спасены русские войска.

26 августа – русские войска взяли Варшаву. Во время штурма города города погиб брат В. И. Даля Лев. Польское восстание подавлено.

1832, 21 марта – В. И. Даль определен ординатором Петербургского военного госпиталя.

Начало октября – в Петербурге вышла первая книга В. И. Даля «Русские сказки, из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый».

27 октября – арест В. И. Даля из-за «Русских сказок». Освобожден в тот же день.

1833, 8 мая – В. И. Даль определен чиновником для особых поручений к оренбургскому губернатору.

Май – венчание В. И. Даля и Ю. Е. Андре в Петербурге.

Июль – приезд В. И. Даля с женой в Оренбург.

Сентябрь – посещение А. С. Пушкиным Оренбурга и его окрестностей.

1833–1839 – «Были и небылицы Казака Владимира Луганского» в 4-х книгах изданы в Петербурге.

1834, 11 июня – в семье Далей родился сын Лев.

1836, 4 марта – в семье Далей родился сын Святослав.

Декабрь – приезд В. И. Даля в командировку в Петербург.

1837, 27 января – дуэль А. С. Пушкина и Ж. Дантеса на Чёрной речке.

28 января – В. И. Даль приехал на квартиру А. С. Пушкина, чтобы ухаживать за смертельно раненым поэтом.

29 января – смерть А. С. Пушкина.

Февраль – возвращение В. И. Даля в Оренбург.

18 июня – смерть сына В. И. Даля Святослава.

1838, 22 февраля – в семье Далей родилась дочь Юлия.

20 июня – смерть жены В. И. Даля Ю. Е. Даль.

1839, ноябрь – 1840, весна – поход на Хиву.

12 июля – венчание В. И. Даля с Е. Л. Соколовой.

1841, 21 апреля – в семье Далей родилась дочь Мария.

Август – В. И. Даль по поручению В. А. Перовского выехал в Петербург. Из этой командировки в Оренбург он уже не вернулся.

1 сентября – В. И. Даль определен секретарем при товарище министра уделов.

1843, 21 марта – В. И. Даль определен чиновником особых поручений V класса при министре внутренних дел.

10 ноября – в семье Далей родилась дочь Ольга.

1845, 5 марта – в семье Далей родилась дочь Екатерина.

19 сентября – собравшиеся на «четверге» у В. И. Даля заявили о создании Русского географического общества.

1848, октябрь – в № 10 «Москвитянина» напечатан рассказ «Ворожейка» В. И. Даля, в котором председатель тайного «Комитета для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений» Д. П. Бутурлин усмотрел «намек на обычное будто бы бездействие начальства». Автор рассказа получил выговор и ему пришлось писать объяснение руководителю III Отделения А. Ф. Орлову.

1849, 7 июня – В. И. Даль определен управляющим Нижегородскою удельною конторой и с семьей переехал в Нижний Новгород.

1859, октябрь – В. И. Даль ушел в отставку и с семьей переехал в Москву.

1861 – в Петербурге вышли 8-томные «Сочинения Владимира Даля. Новое полное издание».

Май – в Москве в «Чтениях в Императорском обществе истории и Древностей российских при Московском университете» начал печататься составленный В. И. Далем сборник «Пословицы русского народа», окончен печатанием в 1862 г.

Сентябрь – вышел первый выпуск «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Даля. Последний, 21-й, выпуск вышел в 1867 г.

1872, 9 февраля – смерть жены В. И. Даля Е. Л. Даль.

22 сентября – смерть В. И. Даля.

Вступительное слово

Владимир Иванович Даль прожил интересную жизнь: о его встречах с разными людьми (с адмиралом Павлом Нахимовым, поэтами Александром Пушкиным, Николаем Языковым, Василием Жуковским, врачом Николаем Пироговым и многими другими) можно написать не один роман. В самом Дале не было ни капли русской крови, но он интересовался русским языком и русской культурой так сильно, как не интересовались те, в чьих жилах текла именно русская кровь. Он необыкновенно чувствовал русский язык, русскую культуру и русскую жизнь.

Книга «Русский иностранец Владимир Даль» рассказывает об уникальном человеке, в жизни которого тесно переплелись врач, сказочник, лексикограф, чиновник, лингвист… Иногда непонятно, чего, собственно, было больше в самом В. И. Дале. Что он любил больше: свою врачебную практику или литературу? Языки (а знал он их 12!) или подчас нудную и часто неблагодарную службу чиновника? Несомненно, что он был колоссальным тружеником, жадным до знаний, человеком необыкновенных дарований, которые развивал всю жизнь. За что бы Даль ни брался, он делал это с полной самоотдачей. Его стремление помогать людям (будь то медицина или служба чиновником), стремление к познанию этого мира (в первую очередь через познание языка и его особенностей) были поистине безграничны.

Друг А. С. Пушкина и П. И. Мельникова (Андрея Печерского), он долгое время как бы оставался в тени своих знаменитых коллег и мало известен широкой аудитории. Между тем, его художественные произведения были благосклонно встречены критикой, хотя сейчас, к сожалению, они почти неизвестны читателям. Книги В. И. Даля ценны еще и тем, что показывают настоящую подлинную жизнь современного ему русского общества. Это делает тексты В. И. Даля важным историческим источником по быту разных слоев общества. В его творчестве есть мотивы, которые сближают его произведения с текстами Гоголя («Бедовик»), Гончарова («Павел Алексеевич Игривый»), Достоевского («Грех»). Но, к сожалению, сейчас только историки литературы могут в должной степени оценить художественные достоинства книг В. И. Даля и их влияние на отечественную литературу XIX столетия. Сам же В. И. Даль видел свою задачу в открытии для русских людей их русскости, а писателям он хотел дать в руки их оружие – настоящий русский язык.

В Нижнем Новгороде В. И. Даль провел 10 лет жизни (с 1849 по 1859 гг.): служил в Удельной конторе, собирал материал для «Толкового словаря»; в это время были изданы его «Пословицы и поговорки русского народа». Его вклад в политическую и культурную историю Нижнего Новгорода значителен: он помогал крестьянам в качестве чиновника и врача, общался с литераторами, его дом был одним из самых интересных салонов для всех творческих людей, оказывавшихся в то время в нашем городе. Даль был тем, кому крестьяне несли свои беды, свои проблемы, сложности. И он действительно помогал. Заступник, защитник – вот кем он был для крестьян. Именно в Нижнем Новгороде В. И. Даль добился признания в литературе, публицистике, воплотил в жизнь свои основные научные знания.

Книга «Русский иностранец Владимир Даль» предназначена для широкого круга читателей и выпускается к 220-летию со дня рождения В. И. Даля. Авторский текст иногда перемежается редакторскими врезками, которые либо дополняют и уточняют его, либо доносят до читателя позицию издательства.

Мы надеемся, что прочитав эту книгу Вы по-новому посмотрите на отдельные вопросы русской истории и литературы, заинтересуетесь историей русского языка. Мы также надеемся, что у Вас появится желание открыть «Толковый словарь живого великорусского языка» и прочесть другие произведения, автором которых является замечательный писатель Владимир Даль.

Главный редактор Я. И. Гройсман

От автора

С биографией Владимира Ивановича Даля, интересного писателя, составителя «Толкового словаря живого великорусского языка» и сборника «Пословицы русского народа», я познакомился в 1966 году. Тогда я учился в 9 классе и посещал литературный кружок во Дворце пионеров имени Н. К. Крупской в переулке Стопани, что у Чистых прудов. Кружком руководил писатель Владимир Ильич Порудоминский. В том году вышла написанная им (совместно с М. А. Булатовым) книга «Собирал человек слова…». Автор подарил ее мне с надписью: «Старосте литературного кружка, хорошему человеку Жене Никитину с наилучшими пожеланиями. В. Порудоминский. 18. Х.1966 г.».

Потом Владимир Ильич для серии «Жизнь замечательных людей» написал книгу «Даль» (М., 1971). Она тоже есть в моей библиотеке. На ее титульном листе надпись: «Жене Никитину на добрую память. В. Порудоминский. Февраль 1972 года». Эта книга могла не дойти до читателей. В своей статье «Из заметок далеведа», напечатанной в журнале «Вопросы литературы» (2001, № 6), биограф рассказал: «Когда уже в самом конце 1960-х годов в печати появилось извещение о том, что автор этой статьи готовит для серии ЖЗЛ биографию Даля, в высшие инстанции последовал донос объемом в печатный лист, в котором “доказывалось”, что ознакомление советского читателя с жизнеописанием столь непригодной для “нас” личности крайне нежелательно и даже вредно. Даль именовался в доносе “монархистом”, “реакционером”, “идеологом кулачества” – всего не упомнить (особенно поразило: “великодержавный шовинист, в котором не было ни капли русской крови”)…». В вину автору ставили не только выбор главного героя, но и отсутствие цитаты Ленина о Толковом словаре (“областнический и устарел”). Однако после долгих разбирательств биография Даля была издана.

В. И. Порудоминский написал еще одну книгу о нашем герое. Она называется «Повесть о Толковом словаре» (М., 1981). Есть у биографа и публикации о В. И. Дале в периодике (их перечень см.: Библиография. 2013. № 4).

Не обо всем можно было сказать в книге, увидевшей свет в 1971 году. Что-то биограф разъяснил в статье «Из записок далеведа». Она начинается так: «Ни один труд Владимира Ивановича Даля, даже прославленный “Толковый словарь живого великорусского языка” и сборник “Пословицы русского народа”, не вызвал такого горячего отзвука современников, как несколько страничек из опубликованного в журнале “Русская беседа” (1856, т. III) “Письма к издателю А. И. Кошелеву”…» о грамотности. На эту статью Даля отозвались Чернышевский и Константин Аксаков, Достоевский и Салтыков-Щедрин, что показывает важность и востребованность тогдашним русским обществом этой проблемы. К этим своим словам автор статьи дает примечание: «Работая над биографией В. И. Даля (ЖЗЛ, 1971), я пытался, насколько было возможно в ту пору, по-новому прочитать страницы статьи из “Русской беседы”, но время заговорить открыто еще не пришло. Три десятилетия такой разговор ощущался мной как нравственный долг».

Современников больше всего возмутили следующие слова В. И. Даля: «Грамотность только средство, которое можно употребить на пользу просвещения и, на противное тому – на затмение. Можно просветить человека в значительной степени без грамоты, и может он с грамотой оставаться самым непросвещенным невеждой и невежей» (Русская беседа. 1856. Т. 3. Смесь. С. 3).

В 1971 году не согласиться с мнением Н. Г. Чернышевского и М. Е. Салтыкова-Щедрина было сложно, как и говорить о взаимоотношениях семьи Далей с царской фамилией. Нельзя было высказаться и по ряду других вопросов. Сейчас все эти табу сняты.

Сложные чувства я испытал, когда издательство «Деком» предложило мне написать книгу о В. И. Дале. Дать согласие – означало: пойти по стопам учителя. Это – и волнительно, и, главное, очень ответственно. Я предложение принял. Читателям судить – насколько я справился со своей задачей.

Глава 1

Родители

Отец нашего героя, датчанин Иоганн Христиан Даль, родился в 1764 году. Мальчик обладал феноменальной памятью и удивительной работоспособностью. После окончания школы он поехал учиться дальше в Германию, в Йенский университет. В 19 лет Иоганн получил аттестат об окончании богословского и филологического факультетов. За время учебы молодой человек овладел немецким, английским, французским и древними языками – греческим, латынью, древнееврейским.

31 мая 1778 года умер выдающийся французский писатель и философ Вольтер. Российская императрица Екатерина II начала переговоры с наследницей о покупке библиотеки Вольтера. Сделка состоялась. В 1779 году библиотека была доставлена в Петербург. Ее сопровождал секретарь Вольтера Жан-Луи Ваньер. Расставив книги в одной из зал Зимнего дворца, он в 1780 году покинул Россию.

Для приведения библиотеки в полный порядок и дальнейшего присмотра за книгами нужен был энергичный и знающий библиотекарь. Такого человека Екатерина II через некоторое время нашла и пригласила его в Россию. Это был Иоганн Христиан Даль. В 1783 году он приехал в Петербург.

Шли годы. Иоганн Христиан, которого в России стали звать Иваном Матвеевичем, взрослея, стал задумываться о женитьбе. Но жалованье библиотекаря было столь мало, что не позволяло содержать семью. Даль принял решение – учиться на врача (их не хватало тогда в России), поехал в Германию, в Йенский университет.

Через три года, получив диплом доктора медицины, Иван Матвеевич вернулся в Петербург. При Медицинской коллегии он сдал экзамен на право врачебной практики в России и получил аттестат, в котором говорилось: «Иван Матвеев сын Даль 1792 года марта 8 числа удостоен при экзамене в Российской империи медицинскую практику управлять». Через семь месяцев отец нашего героя покинул столицу Российской империи.

1 ноября 1792 года Иван Матвеевич, как сказано в его послужном списке, «в службу вступил доктором в Гатчинскую Его Императорского Величества волость». К этому времени Даль-старший уже женатый человек. Спутницу жизни он нашел себе в Петербурге. Ею стала дочь коллежского асессора Ульяна Христофоровна Фрейтаг, немка, имеющая и французские корни, знающая несколько иностранных языков, любящая играть на фортепьяно и петь. Ее мать, бабушка нашего героя, Мария Ивановна Фрейтаг, происходила из рода французских гугенотов де Мальи. Она, как и дочь, владела несколькими иностранными языками и, что важно, пробовала себя в литературе – и как оригинальная писательница, и как переводчица. Мария Ивановна переложила на русский язык сочинения Гёте, Коцебу, Иффланда и других авторов. Эти переводы стали первыми книгами, которые в своей жизни прочитал будущий составитель «Толкового словаря живого великорусского языка».

В 1793 году в семье Далей родился первый ребенок – дочь, названная в честь цесаревича Паулиной (дома ее звали Павлой). Павел Петрович стал ее крестным отцом. Через некоторое время у Далей родилась еще одна дочь. Ее назвали, в честь сына будущего императора, Александрой. Эти факты говорят о близости Ивана Матвеевича к царской семье. Сближению способствовали братья Ахвердовы (Ахвердяны). Старший – Николай Исаевич – в конце 1770-х годов сопровождал в зарубежной поездке внебрачного сына Екатерины II графа Алексея Григорьевича Бобринского. Среди стран, которые они посетили, была и Германия, где в это время учился Иоганн Христиан Даль. Вероятно, Николай Исаевич, через своего патрона, сообщил императрице о способном юноше. Владимир Иванович в автобиографии 1868 года написал: «Отец мой, датчанин, кончивший ученье по двум или трем факультетам в Германии, был вызван, если не ошибаюсь, через Ахвердова, к Петербургской библиотеке, он знал много языков».

Особенно близок Иван Матвеевич был с младшим братом, Фёдором Исаевичем. Армянский писатель и просветитель Хачатур Абовян (он, находясь в Дерпте в первой половине 1830-х годов, брал уроки у Ульяны Христофоровны), со слов матери нашего героя, записал в дневник: Иоганн «будучи хорошо знакомым и дружившим с будущим генералом Фёдором Ахвердовым, по совету последнего, уезжает в Германию. Обучается в Йенском университете на медицинском факультете и через три года вновь возвращается в Россию».

При Дале-старшем в Гатчине был построен госпиталь, внушительное двухэтажное здание. Строительство в основном было закончено к февралю 1794 года (завершено окончательно в конце 1795 года). Иван Матвеевич, фактически, стал первым главным врачом госпиталя (формально эта должность была учреждена в марте 1796 года).

Всё, казалось бы, шло хорошо. Но в феврале 1796 года семейство Далей вынуждено было покинуть Гатчину и отправиться в Петрозаводск. Произошел какой-то конфликт между штаб-лекарем и цесаревичем, детали которого теперь уже невозможно установить. Вспыльчивый нрав Павла Петровича известен. Но и Ивана Матвеевича нельзя назвать покладистым и уравновешенным человеком. К тому же он очень дорожил своей честью. Составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» вспоминал, что его отец иногда был горяч до безумия. После того, когда он стал свидетелем весьма неприятной сцены (наследник в грубейшей форме сделал выговор майору кирасирского полка, и с тем случился удар), Иван Матвеевич, к ужасу жены, «постоянно держал заряженные пистолеты, объявив, что если бы с ним случилось что-нибудь подобное, то он клянется застрелить наперед виновного, а потом и себя».

Конфликт с цесаревичем привел к тому, что Иван Матвеевич 15 февраля 1796 года «по прошению» был уволен с занимаемой должности. Для устройства на новое место нужен был аттестат, характеризующий прежнюю работу врача. Его Далю-старшему удалось получить лишь через месяц. В документе говорилось:

«1796 года марта 19 дня из Гатчинской Его Императорского Величества Государя Наследника волостной конторы данный господину доктору Ивану Матвеевичу сыну Даля <аттестат> в том, что с ноября месяца прошлого 1792 года находился он в Гатчинской Его Императорского Высочества волости у пользования жителей и крестьян, наблюдение имел за состоящим в оной волости гошпиталем и должность сию исправлял с добрым успехом и рачительностью, а сего года февраля 15-го дня по желанию его уволен, во свидетельство чего и дан сей с приложением печати». Под документом стоит подпись «Его Императорского Высочества Государя Наследника дворцом и Гатчинскими волостными делами управляющий – полковник Пётр Обольянинов».

На новое место работы – уездным доктором в городе Петрозаводске – Иван Матвеевич был зачислен 10 апреля 1796 года. Почти сразу же начал хлопотать о переводе в более теплый край. Через два года хлопоты увенчались успехом. С 7 мая 1798 года Даль-старший стал исправлять должность старшего лекаря Луганского казенного пушечного литейного завода. Лугань в то время – местечко. Городом Луганском оно станет лишь в 1882 году. С предыдущего места работы врач получил аттестат, подписанный петрозаводским городничим, коллежским асессором Владимиром Бриммером:

«По указу Его Императорского Величества дан сей находящемуся здесь в городе Петрозаводске уездному доктору Ивану Матвеевичу сыну Далю; определенному ныне Екатеринославской губернии в Луганской литейной пушечной завод по указу Государственной медицинской коллегии доктором, в том, что во время нахождения его в городе Петрозаводске 1796 года апреля 10-го дня в вышеописанной должности вел себя поведением отличным и по должности своей в пользовании разного звания людей прилагал свое усердие, а особенно привлекал к себе любовь народную в пользовании бедных трудолюбием и беспристрастием, за что, отдавая всю справедливость неусыпным его трудам, усердию и искусству, без сомнения достоин высокого награждения, в чем по справедливости сим и свидетельствуется, июня 28 дня 1798 года».

И в Лугани Иван Матвеевич добросовестно исполнял все свои обязанности. Но для продвижения по службе этого было недостаточно. Новороссийская врачебная управа (в ее ведении находилась Лугань) хлопотала за своего сотрудника. В ответ 11 августа 1799 года Государственная медицинская коллегия написала, что готова бы поддержать полученный «рапорт» о Иване Матвеевиче Дале, но «для того нужно иметь коллегии свидетельство от присутственного места, принял ли он присягу на вечное российское подданство, ибо без того представить об нем к чину не можно». Данную присягу Даль-старший принял 14 декабря 1799 года.

В Лугани Дали прожили 7 лет. За это время в семье родилось два сына. 10 ноября 1801 года – Владимир. В 1803 году – Карл.

В 1805 году Иван Матвеевич получил новую должность – инспектора Черноморского флота. Врачебная управа находилась в Николаеве. Туда и переехал врач со всей своей семьей. Там он и скончался 5 октября 1821 года. В Николаеве в семье Далей родились еще два мальчика – Лев и Павел.

Составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» в конце жизни написал о своих родителях:

«Отец мой был прямой, в самом строгом смысле честный человек, но в обращении с нами <детьми> несколько сух и иногда даже суров; но мать, разумным и мягким обращением своим, а более всего примером, с самого детства поселила во мне нравственное начало, окрепнувшее с годами и не покидавшее меня во всю жизнь. Не умею объяснить, как и чем это сделалось; но чувствую и сознаю, что это так и ныне, когда мне уже исполнилось семьдесят лет. Я сознаю это благое влияние материнского воспитания». Владимир Иванович подчеркивал: «Отец был строг, но очень умен и справедлив. Мать добра и разумна». В автобиографии 1868 года Даль написал: «Отец мой, силою воли своей, умел вкоренить в нас навек страх Божий и святые нравственные правила. Видя человека такого ума, учености и силы воли, как он, невольно навсегда подчиняешься его убеждениям. Он при каждом случае напоминал нам, что мы русские, знал язык, как свой, жалел в 1812 году, что мы еще молоды и негодны, и давал лошадям своим кличку: Смоленской, Бородинской, Можайской, Тарутинской и пр. Мать, жившая до 1858 года, нравственно управляла нами, направляя всегда на прикладную, дельную, полезную жизнь».

Наш герой считал, что всё хорошее в нем является следствием правильного родительского воспитания.

Семья Далей была большой и дружной. Старшие дети помогали младшим. «Милым сестрам моим Павле и Александре» – с таким посвящением Владимир Иванович, став взрослым, ступив на путь литератора, напечатал свою «Сказку о Иване молодом сержанте удалой голове, без роду, без племени, спроста без прозвища».

Все дети в семье Далей, в том числе и будущий составитель «Толкового словаря живого великорусского языка», первоначальное образование получали дома. Главным преподавателем (грамоты, литературы и языков) была мать. Чтобы получить знания по рисованию и математике, дети ходили на дом к учителям из Штурманского училища.

Когда Владимиру исполнилось 11, а Карлу 9 лет, родители решили отдать их в Морской кадетский корпус в Петербурге.

Глава 2

Морской кадетский корпус

Попытка поступить в корпус

Морской кадетский корпус

Это учебное учреждение, в которое родители решили отдать братьев, имело давнюю и славную историю. Начало ему положил император Пётр Великий. По его повелению 14 января 1701 года была образована Московская навигацкая школа. В середине ХVIII века вице-адмирал В. Я. Римский-Корсаков предложил из существовавших тогда трех учебных заведений, готовивших морских офицеров (Московская навигацкая школа, Морская академия и Гардемаринская рота), сделать одно, с расширенной программой. Рассмотрев записку вице-адмирала, императрица Елизавета Петровна повелела 15 декабря 1752 года вместо трех учебных заведений сделать одно – Морской кадетский шляхетский корпус. Он располагался в Петербурге. Через 10 лет учебное заведение получило новое название – Морской кадетский корпус. В 1771 году случилось несчастье – все постройки, которые занимал корпус, сгорели. По этой причине учебное заведение переехало в Кронштадт, где разместилось в Итальянском дворце. В декабре 1796 года Морской кадетский корпус возвратился в Петербург.

Из его стен вышли такие выдающиеся флотоводцы, как Фёдор Фёдорович Ушаков, Дмитрий Николаевич Сенявин.

Наш герой, Владимир, и его брат Карл, желая стать воспитанниками Морского кадетского корпуса, в марте 1812 года подали прошение:

«Всепресветлейший Державный великий Государь

Император Александр Павлович самодержец

всероссийский Государь Всемилостивейший.

Просят недорослы из дворян Владимир и Карл Ивановы сыновья

Даль о нижеследующем.

1-е

Отец наш родной находится в службе вашего Императорского Величества Главным доктором Черноморского флота, ныне нам от роду 11 и 9 лет, обучены российской, французской и немецкой словесности, математике и рисовать, но в службу вашего Императорского Величества никогда еще не записаны, а желание имеем определиться в Морской кадетский корпус, а потому всеподданнейше и просим.

2-е

Дабы Высочайшим вашего Императорского величества указом повелено было сие наше прошение принять и нас именованных по желанию нашему в Морской кадетский корпус в кадеты определить, а что мы действительно из дворян и помянутому доктору родные сыновья, в том представляем надлежащее свидетельство.

Всемилостивейший Государь, просим вашего Императорского Величества о сем нашем прошении решение учинить, марта 1-го дня 1812 года, к поданию надлежит Морского кадетского корпуса господину директору вице-адмиралу Петру Кондратьевичу Карцову».

Отечественная война

Своевременно «решение учинить» по данному прошению помешали грандиозные и трагические события, охватившие Россию. Враг перешел ее границу. В июне 1812 года на нашу Родину вторглись войска Наполеона. Началась Отечественная война.

Армия французского императора насчитывала около 610 тысяч человек. Российские вооруженные силы были значительно меньше – около 240 тысяч человек. Русская армия вынуждена была отступать из-за своей малочисленности. Чтобы не уступить могущественному захватчику, на борьбу должен был подняться весь народ. Так и произошло. Партизанские отряды стали возникать на всей оккупированной территории. Основное сражение состоялось 26 августа 1812 года на поле у села Бородино, расположенного всего лишь в 124 километрах от Москвы. Обе армии сражались отчаянно.

Потери оказались огромными – около 50 тысяч человек с каждой стороны убитыми. Главный итог битвы – французы оказались обескровленными, а пополнение им взять было неоткуда.

Военный совет русской армии, состоявшийся в Филях 1 сентября, принял решение отдать Москву Наполеону без боя.

Фрагмент картины И. К. Айвазовского «Пожар Москвы»

Вскоре город начал гореть. Жители жертвовали своими домами для того, чтобы избавиться от захватчиков. В сожженном, лишенном продовольствия городе зимовать было невозможно. Французы отправились восвояси. Русские войска «щипали» их во время бегства. Главный урон захватчикам был нанесен во время их переправы через Березину – 14–16 ноября 1812 года. После этого боя наполеоновская «Большая армия» перестала существовать.

С остатками войска французский император все-таки переправился через реку. Добравшись до Парижа, Наполеон набрал новую армию. Решающее сражение, названное «битвой народов», произошло 4–7 октября 1813 года у города Лейпциг. Победили союзные войска (России, Австрии, Пруссии и Швеции). В марте 1814 года российские войска вошли в Париж. 6 апреля французский император вынужден был отречься от престола. Его отправили в ссылку на остров Эльба. Бежав оттуда, Наполеон в марте 1815 года вновь стал императором Франции. Однако, потерпев поражение в битве при Ватерлоо, он 22 июня 1815 года вынужден был вторично (и теперь уже окончательно) отречься от престола.

Учеба

После завершения наполеоновской эпопеи, наконец, было рассмотрено и удовлетворено прошение Владимира и Карла. 1 августа 1815 года братья Дали были зачислены в Морской кадетский корпус[1].

Это учебное заведение у нашего героя оставило очень неприятные воспоминания. В автобиографии 1872 года Владимир Иванович сказал про него:

«…В памяти остались одни розги, так называемые дежурства, где дневал и ночевал барабанщик со скамейкой, назначенной для этой потехи. Трудно только поверить, что не было другого исправительного наказания против шалости, лени, и даже в случае простой бессмысленной досады любого из числа 25 офицеров. Расскажу несколько случаев, которых я был свидетелем. По обычным преданиям, кадеты сообща устраивали в огромной обеденной зале в Новый год иллюминации, ставили раскрашенные и промасленные бумажные саженные пирамиды, освещенные огарками внутри. Какого труда и забот дело это стоило, особенно потому, что оно должно было делаться тайно! Дети прятались для того на чердаке и в других малодоступных местах, расписывая под охраной выставленных махальных бумажные листы вензелями начальников своих и наклеивали на лучинные пирамиды. Об этом, конечно, знали все офицеры, но не менее того, как всякая без изъятия забава или занятие, кроме научного, были запрещены, то в 1816 году офицер 1-й роты изломал в щепы и изорвал в клочки приготовленные к Новому году пирамиды. Не без слез, конечно, изготовлены были взамен вторые, по недосугу гораздо меньшие, и впоследствии, на самой иллюминации и маскараде, сами офицеры прохаживались по зале, любовались картинными вензелями своими на пирамидах, будто ни в чем не бывало.

Другой пример.

Директор наш, дряхлеющий адмирал Карпов, выживший уже из лет, заметил в сумерках, что кадеты расчистили себе на дворе каток и катаются, немногие на коньках, другие скользя на подошвах – приказал купить и раздать на каждую роту по десяти пар коньков. Казалось бы, затруднение и самое запрещение этим было устранено, и раздачу коньков нельзя было принять иначе, как за поощрение; а между тем, если кадета ловили на такой забаве, которая считалась в числе шалостей, если они не успевали скрыться через бесконечно длинные галереи, то их непременно секли. Иногда нельзя было не подумать, что люди эти не в своем уме. То же можно сказать о лейтенанте Калугине, вертлявом щеголе и ломаке. Всякого кадета, который смел при нем смеяться, он допрашивал под розгами: о чем ты смеешься, вероятно, подозревая, что смеются над ним. Последствия такого воспитания очевидны. Не было того порока, который бы не входил в обиход кадетской жизни. <…>

Но что сказать о науке в корпусе!

Почти то же, что о нравственном воспитании: она была из рук вон плоха, хотя для виду учили всему. Марк Филиппович Горковенко, ученик известного Гамалеи и наш инспектор классов, были того убеждения, что знание можно вбить в ученика только руками или серебряною табакеркою его в голову. Эта табакерка всякому памятна.

“Там не так сказано, говори теми же словами” – и затем тукманку в голову. Это было приветствие Марка Филипповича при вступлении в бесконечный ряд классов.

3 марта 1819 года, после трех кампаний в Маркизовом море, мы выпущены в мичмана, и я по желанию написал Черное море в Николаев».

Обиды, возникшие во время обучения в корпусе, были для Даля столь сильны, что и в самом конце жизни он не смог про них забыть. Годы не уменьшили их остроту. Автобиография, отрывок из которой мы привели, была продиктована Владимиром Ивановичем перед самой смертью. А несколько ранее, отмечая очередной свой день рождения, Даль для домашних сочинил шуточную автобиографию, где написал про учебу в Морском кадетском корпусе: «…Даля Иваныча в мундир нарядили, к тесаку прицепили, барабаном будили, толокном кормили, книг накупили, тетрадей нашили, ничему не учили, да по субботам били».

Опять: «били». Хотя исследователями установлено (по корпусным документам, где зафиксированы все наказания, которым подвергались обучающиеся), что сам Владимир Иванович порке не подвергался. Но сердце болело за товарищей. Наиболее близкими из них стали: П. М. Новосильский и Н. И. Синицын. Печатая позже свою «Сказку о похождениях черта-послушника, Сидора Поликарповича, на море и на суше, о неудачных соблазнительных попытках его и об окончательной пристройке его по части письменной», Даль дал к ней посвящение: «Однокашникам моим Павлу Михайловичу Новосильскому и Николаю Ивановичу Синицыну».

Новосильский после окончания учебы в Морском кадетском корпусе принял участие в первой русской антарктической экспедиции, руководимой Ф. Ф. Беллинсгаузеном и его заместителем М. П. Лазаревым. По возвращении из экспедиции, в сентябре 1821 года, был назначен корпусным офицером в Морской кадетский корпус, где преподавал гардемаринам навигацию, астрономию и высшую математику. В феврале 1825 года выдержал в Петербургском университете установленный для гражданских чиновников экзамен и через несколько месяцев, в августе, вышел из военной службы, перевелся на работу в Министерство народного просвещения.

Ф. Ф. Беллинсгаузен

Синицын сразу по окончании Морского кадетского корпуса был назначен в него преподавателем, обучал гардемаринов навигации, астрономии, математике, механике и физике. В 1832 году Николай Иванович был назначен директором Ришельевского лицея в Одессе.

Заявление нашего героя о том, что наука в Морском кадетском корпусе «была из рук вон плоха», – чисто полемическое. Будь так, из стен этого учебного заведения не вышли бы Ф. Ф. Беллинсгаузен, М. П. Лазарев и другие. Отметим, одновременно с Далем в корпусе учился будущий адмирал П. С. Нахимов.

М. П. Лазарев

Д. И. Завалишин

Однокашником Даля был и будущий декабрист Д. И. Завалишин. Он будет осужден по I разряду и приговорен «в каторжную работу вечно». Николай I, проявив «милость», 22 августа 1826 года сократит срок каторги до 20 лет. Позднее длительность наказания уменьшат – сначала до 15 лет, затем – до 13 лет. По окончании каторги местом поселения Д. И. Завалишина определят Читу. После амнистии 1856 года декабрист останется жить в Сибири, будет заниматься общественной деятельностью и публицистикой. Он в своих статьях, публикуемых в «Морском сборнике» и «Вестнике промышленности», станет разоблачать злоупотребления местной власти, критиковать самого генерал-губернатора Восточной Сибири графа Н. Н. Муравьёва-Амурского. Граф обидится и добьется высочайшего повеления о высылке Д. И. Завалишина из Читы в Казань. Что и будет исполнено 9 февраля 1863 года (это единственный случай в истории Российской империи, когда наказанием стала высылка из Сибири в Европу). Через полгода декабрист добьется разрешения на переезд в Москву. Здесь же свои годы закончит и наш герой.

Д. И. Завалишин

Автобиография В. И. Даля, продиктованная им в 1872 году, в том же году была напечатана в журнале «Русский архив», в № 11. На эту публикацию сразу же откликнулся Д. И. Завалишин. В газете «Московские ведомости» (№ 22) бывший кадет, в частности, написал:

«…он говорит, что был произведен в мичмана после трех кампаний в “Маркизовом море”, тогда как второй поход (в нем принимал участие и Д. И. Завалишин. – Е. Н.) он совершил вовсе не в “Маркизовом море”, а в Швецию и Данию, – поход не только самый замечательный из всех, бывших в Морском корпусе, но и составляющий одно из самых любимых воспоминаний Даля». Затем автор статьи объясняет, как появилось название «Маркизово море» – в честь маркиза де Траверзе, бывшего тогда морским министром. Д. И. Завалишин писал: «…по окончании Наполеоновских войн, когда потребовались огромные расходы на другие предметы, на военные поселения, на перестройку Петербурга, на поездки на конгрессы и пр., расходы на флот значительно сократили, в чем общая тогда молва обвиняла преимущественно угодливость тогдашнего морского министра, маркиза де Траверзе, который старался даже из самого обрезанного своего бюджета представлять еще экономию <…> Вот в это время гардемарины не имели другой практики, кроме похода на корпусных судах, которые, будучи плоскодонными (чтобы могли проходить в устье Невы), осуждены были плавать только между Петербургом и Кронштадтом, почему гардемарины с досады и прозвали это пространство “Маркизовым морем”, или еще более характерно: “Маркизовой лужей”».

Д. И. Завалишин, не только прошедший курс обучения в Морском кадетском корпусе, но и потом несколько лет преподававший в нем математику и астрономию, оставил воспоминания, в которых написал:

«В Морской корпус, хотя и “шляхетный”, требовавший доказательства столбового дворянства, поступали тогда, однако же, преимущественно дети дворянства мелкопоместного, где более, нежели у кого-либо, развиты были привычки и злоупотребления крепостного права и где маленький барич, находясь постоянно среди мальчишек дворни, привык ко всякого рода своевольной расправе с ними. Вот почему иной из старших воспитанников, в то же самое время как жаловался на телесное наказание, которому подвергся от офицера, нещадно избивал какого-нибудь младшего воспитанника, особенно новичка, за то, что тот худо вычистил ему сапоги или пуговицы (на куртке) или недостаточно сбегал туда, куда его посылали. Старший дежурный по корпусу, имевший надзор над кухней, хвастался, бывало, что он “обломал” свой тесак (знак дежурного) о старшего повара (даром что старшие повара были один 14-го, а другой даже 12-го класса <по Табели о рангах>) за то, что поймал его в воровстве провизии; но это делал он не для общего улучшения стола, а чтобы заставить этого же повара сделать из той же казенной провизии завтрак для него, дежурного, и его приятелей.

Грубость нравов выражалась вообще в пристрастии к дракам, и частным, и общим; редкий выпуск не мерился с другими в общей свалке на заднем дворе, и бывало всегда много “стариков” или чугунных, которые хвастались искусством озлоблять начальников и хвастались бесчувственностью к наказаниям, подвергаясь им иногда совершенно добровольно и безвинно, только из одного молодечества».

Далее бывший кадет написал о том, что сейчас принято называть «дедовщиной»:

«Право старших воспитанников требовать различных услуг от младших… не могло не подавать повода к большим злоупотреблениям и силы, и старшинства в Морском корпусе при смешении в ротах и в камерах всех возрастов, от выпускного гардемарина, бреющего уже усы, до новичка кадетчика, нередко не достигшего еще и 10-летнего возраста. Офицеры всеми мерами старались противодействовать этому, но имели мало успеха, потому что потерпевший никогда не смел жаловаться; он знал, что тогда его стали бы преследовать все старшие воспитанники».

В то же время мемуарист отметил:

«…в тогдашнее время нигде состав офицеров не был так хорош, как в Морском корпусе, и нигде вдобавок офицеры не были так соединены и единодушны. Этому содействовали в особенности два обстоятельства: общий стол у офицеров и обычай собираться на вечерний чай у старшего дежурного офицера. Картам не было тут места, а занимались исключительно беседой и, разумеется, прежде всего событиями в корпусе и вопросами, относящимися к нему в учебном и воспитательном отношении. Тут очень свободно и откровенно обсуждали действия всех, даже нередко в присутствии того, чьи действия разбирались. Всё несправедливое, бесполезное, особенно увлечение раздражением, беспристрастно разбиралось и осуждалось, и если, несмотря на это, многие, очень даже добрые по сердцу, употребляли телесное наказание, то единственно потому, что считали его в некоторых случаях необходимым и что это была общая система».

Рассказал Д. И. Завалишин и о трудностях, с которыми сталкивалась администрация корпуса при организации обучения:

«Устроить порядок в обучении стоило в то время в корпусе неимоверного труда: одних штатных воспитанников было тогда 700 человек; но по доброте директора было много и сверхштатных, содержавшихся за счет экономии от отпуска по праздникам. Кроме того, у иных офицеров жили их родственники, а у других, равно как у некоторых учителей, были еще пансионеры, которым дозволялось ходить в классы. Каждый из трех гардемаринских выпусков имел по четыре параллельных класса; число же учебных предметов в старшем выпуске доходило до двадцати. У кадет же в то время не было вполне определенных классов, и каждый воспитанник, смотря по успехам в каком-либо предмете, мог находиться по одному предмету с одними учениками, а по другому – с другими. <…> К этому должно прибавить, что… в то время ученье шло по восемь часов в сутки, от 8 часов утра до полудня, и от 2 до 6 после полудня; весной и осенью утренние часы были от 7 до 11».

Свою характеристику мемуарист дал директору корпуса:

«Скажем теперь и о директоре Петре Кондратьевиче Карцове, полном адмирале, члене Государственного Совета и сенаторе. В 80 лет, конечно, не от всякого человека можно требовать и ожидать внешней деятельности, но он был высоко честен и с глубоким желанием справедливости. Он много помогал родственникам, и притом дальним, а собственный стол его был так скуден, что он до назначения в сенаторы и получения вследствие этого прибавки жалованья не решался даже и по праздникам приглашать офицеров к себе на обед, потому что стол их был положительно лучше его стола. Ошибка его заключалась в том, что он, подобно многим другим лицам из начальствующих, думал, что родственники его, им облагодеянные, будут честно служить ему и пояснять ему справедливо всё то, чего он по летам своим не мог уже лично наблюдать и исследовать. Разумеется, иные употребляли во зло его доверие, представляя ему всякое дело сообразно со своими личными видами. Но если находился человек, решившийся представить дело на обсуждение ему самому и мог объяснить ему всё справедливо и с достаточными доказательствами, то Пётр Кондратьевич всегда решал дело по справедливости, несмотря ни на какое лицо и ни на какие посторонние отношения».

Поход на бриге «Феникс»

Обладая немецкой, от матери, аккуратностью и отцовским трудолюбием, Даль 1-й[2] в корпусе учился хорошо. Менее чем через год обучения, 10 июля 1816 года, был произведен в гардемарины. Затем, 25 февраля 1819 года, – в унтер-офицеры. По окончании обучения, 3 марта 1819 года, стал мичманом.

Нельзя не сказать если не о самом важном, то, наверняка, о самом примечательном событии в жизни нашего героя во время его обучения в корпусе: о походе на бриге «Феникс» в мае – сентябре 1817 года. Для участия в этой кампании были отобраны 12 лучших гардемаринов, в том числе, Даль 1-й, Д. И. Завалишин, П. С. Нахимов. Руководил походом корпусный лейтенант, князь Сергей Александрович Ширинский-Шихматов. Капитаном «Феникса» был «лейтенант и кавалер» Павел Афанасьевич Дохторов. Всего команда брига состояла из 150 человек.

П. С. Нахимов

Каждому гардемарину поручено было вести журнал, в котором он должен был фиксировать свои действия во время похода.

«Дневной журнал» нашего героя – первое литературное произведение будущего писателя Казака Владимира Луганского (такая подпись будет стоять под большинством рассказов, очерков, повестей и сказок Даля) – сохранился. Приведем наиболее интересные отрывки из него.

Запись первая:

«Майя 21-го числа в понедельник.

Вчерашнего числа мы, т. е. 12 человек гардемарин, отправились из корпуса на 2-х катерах в Кронштадт, из коих на одном находилась вся наша поклажа, а на другом мы сами, под начальством г-на лейтенанта князя Шихматова. Вышедши из устья реки Невы на веслах, поставили паруса.

Проехавши несколько, меня стало тошнить. Я уснул и проснулся уже близь Кронштадта. Приближившись к бригу “Фениксу”, на коем назначено было нам быть, мы пристали к нему и взошли на оный. Высокие борты сего судна, возвышающиеся сверх шкафута, и мне показались весьма удивительны, хотя я и вообще мало военных судов видел. В скором времени нам показали назначенную для нас каюту, которая разделена на 12 полочек, на каждой из коих мы и положили тюфяки свои и прочую поклажу, и приуготовили всё, чтоб к вечеру лечь нам спать. Мы были приняты весьма хорошо г-м лейтенантом Мардарьем Васильевичем Милюковым. <…> Мардарий Васильевич обещал нам заниматься с нами практикою, сего дня он сделал начало; великая польза и выгоды для нас!»

Запись, сделанная через день:

«Сегодня поутру приезжал к нам на бриг г-н вице-адмирал и кавалер Фёдор Васильевич Моллер; он у каждого из нас спросил фамилию и, пожелавши нам всем счастливого пути, отправился на своем катере.

Вскоре после него был г-н контр-адмирал и кавалер Максим Петрович Коробка.

В 1-м часу привалил к нам катер от г-на министра военных морских сил и кавалера Ивана Ивановича де Траверзе. Урядник, находившийся на катере, подал Павлу Афанасьевичу [Дохторову] записку, в коей г-н министр требовал меня к себе на яхту “Торнео”. Я тотчас с позволением Сергея Александровича [Ширинского-Шихматова] отправился, приставши к яхте, на коей его супруга и еще некто находились, он меня стал кое о чем спрашивать; а потом приказал принести свой рупор, спросил меня: “под какими парусами идем?”

Я ему сие сказал, и думаю уже, что я совершенно отделался от экзамена, как он мне вдруг подает рупор и говорит: “повороти на левый галс”.

Я сначала обробел, ибо я повороты еще худо знал; а особливо на 2-х мачтовой яхте, ибо я первую кампанию ходил на фрегате; и потому спросил его: “фока-шток прикажете отдать?” – “прежде по местам”, – отвечал он мне.

Напоследок я еще опоздал отдать грот марса – булин, весь мой труд теперь был бесполезен, ибо яхта опять покатилась под ветр!

Во второй раз он меня опять заставил поворотить; тут я уже поворотил благополучно. Потом он меня еще раз заставил поворотить через фордевинд, но уже сам мне помогал.

Он меня оставил у себя обедать, а потом отправил на бриг».

Запись следующего дня:

«Майя 24-го в четверг.

Сего числа свез нас Сергей Александрович в Кронштадт для прогулки в тамошнем летнем саду. <…> В саду мы видели дворец – деревянный домик – Петра Великого. Сие строение показывает, сколь мало требовали в тогдашние времена прихоти даже и самих государей! Всякий почти мещанин имеет теперь каменный и пышный дом. В одних уже деревнях остались жилищи Петра Великого!»

Запись о начале похода:

«Июня 2-го в воскресенье.

29-го майя сделался для нас попутный ветр, и мы снялись с якоря.

До 10 часов вечера шли мы благополучно, как вдруг поднялся сильный и совершенно противный шквал; мы были уже у Сескаря, но принуждены были возвратиться, а на кронштадтском большом рейде бросили якорь. <…> На другой день снялись мы оттуды, и прошед острова Нерву, Соммерс, Гариуллу, Гогланд и другие, по шхерам пришли с помощью лоцмана в Рочесальмскую гавань, где и отдали якорь.

Я прежде должен описать добродушие здешнего главного командира и начальника порта Фёдора Власьевича Веселаго.

Сей человек, как и его супруга, приняли нас как возможно было поступить родителям со своими детьми.

В первый день они нас, хотя мы и были им совершенно незнакомы, пригласили к себе обедать, и приготовили для нас баню».

Еще одна запись:

«Июня 4-го во вторник.

Вчера после обеда по обещанию своему мы отправились к Фёдору Власьевичу.

Вскоре по прибытии нашем поехали с ним в крепость Кюмень. Он для нашего отъезду приготовил линейку и двое дрожек.

10 верст ехали мы и уже выезжали из прекрасного лесу, составленного попеременно из гранитных скал, обросших мохом и кустарниками и вдающихся в пропасть долин, покрытых кустами и деревьями, между коими раздается прелестное пение многоразличных птиц.

Проехавши упомянутое расстояние, мы остановились и пошли пешком дальше. Издали уже слышно было величественное падение Кюменя. Мы перешли через малый мостик, ведущий через реку близь водопада, обошедши кругом, взошли мы и на мельницу, стоящую над падением оной реки. Помощую водяного колеса ходят там четыре жернова и четыре ступы.

Посмотревши, как трудно хлеб везде обработан бывает прежде, нежели мы его вкушаем, подумал я: сколь много рук для нас нужно, чтобы вкусить и сей самой простой и необходимой пищи! Из сего более еще я усмотрел взаимную связь человечества и необходимость ближнего своего!»

Запись, сделанная уже за границей, в Швеции:

«13-го числа [июля] были мы с Фёдором Степановичем [Мачульским] в Дрогенсгольме, где мы в хорошей бане два раза купались и были в дрогенсгольмском дворце. <…>

Осмотрев дворец, обедали мы в трактире, а после обеда были в королевском саду и китайском дворце, который наполнен китайскими вещами всякого рода; там есть одна круглая комната, в коей если кто скажет что-нибудь самым тихим голосом у одной стены, у другой стены все слова громко будут слышны. Весьма весело проводим мы здесь дни в Стокгольме!»

Наконец бриг «Феникс» прибыл в Данию. Даль 1-й записал 12 августа:

«Мы увидели, что Копенгаген весьма хорошо и правильно выстроен, имеет улицы широкие и дома довольно высокие, кои имеют хороший вид.

Площадей весьма больших здесь нет, но две площади довольной величины мы видели, на каждой из коих был монумент, один Фридриху 5-му, а другой Христиану IV-му…

Теперь скажу, куда мы ходили.

Во 1-х, к нашему поверенному в делах Исаку Абрамовичу Фон-Брину, он угостил нас завтраком, а потом пошел с нами к директору корпуса г-ну контр-адмиралу Снидорфу, который нас весьма милостиво принял и сказал, что хотя короля теперь нету, ибо он изволил отбыть в Голстинию, – но, что несмотря на всё сие, мы все здешние редкости увидим, ибо он ему сверх сего еще дал средства угощать нас как можно лучше».

Запись, сделанная через день:

«Принц Христиан, имеющий около 35 лет отроду, принял нас так хорошо и дружественно, что ни кто бы не мог принять нас лучше.

Он говорил со всеми как бы с равным себе и обходится весьма ласково.

Наконец он поехал с нами вместе и с музыкой на шлюпках кататься.

Едучи назад, застал нас довольно сильный дождь и как его, так и нас, всех перемочил. Какой другой принц согласился бы для нас единственно мочиться в дожде!

Мы скрылись от ненастья на близь лежащую мызу, принадлежащую некоему англичанину, потом опять поехали в Сорнфрид, где в беседке нашли супругу принца Христиана. Она с каждым из нас говорила, со мной также.

Принцу г-н Фон-Брин сказал, что мой отец датчанин, и посему он меня спросил по-датски, говорю ли я на сем языке; но я по-французски отвечал ему, что я родился в России и посему не знаю оного».

Ответ нашего героя датскому принцу показателен. В. И. Даль, можно сказать, с рождения ощущал себя русским человеком. Позднее в одной из автобиографий Владимир Иванович напишет: «Ступив на берег Дании, я на первых же порах окончательно убедился, что отечество мое Россия, что нет у меня ничего общего с отчизною моих предков». Поэтому, когда руководитель похода С. А. Ширинский-Шихматов стал разыскивать родственников гардемарина в Дании, Даль 1-й отнесся к этому равнодушно; 22 августа 1817 года записал в свой «Дневниковый журнал»:

«Утром же Сергей Александрович взял меня в город, где, во-1-х, купили, что еще нужно было, во 2-х, старался Сергей Александрович отыскать кого-либо из моей родни, но сие было тщетно. Ибо мы нашли некоторого армейского офицера по имени Даль, но его не было дома, а супруга его сама не знала, имеет ли ее муж в России родню или нет.

Мы ее просили, чтобы она, коль скоро муж ее приедет, сказала ему о сем, и буде он родню в России имеет, то может найти его на бриге.

Но сия наша просьба еще последствия не имела».

Из Дании (Копенгаген бриг «Феникс» покинул 1 сентября) русские моряки отправились в Россию. 16-го сентября они приплыли в Кронштадт.

В корпусе Даль не только изучил морскую науку, но и начал писать стихи, не догадываясь, к каким неприятностям приведет его сочинительство. Но это произойдет через несколько лет. А сейчас, в марте 1819 года, мичман Даль 1-й отправляется в путь – к месту своего назначения – на Чёрное море, в Николаев.

Глава 3

Служба во флоте

Первое записанное слово

По дороге из Петербурга в Николаев произошло, казалось бы, малозначительное, но на самом деле очень важное для нашего героя событие, указавшее ему цель жизни и поэтому хорошо запомнившееся. Через полвека В. И. Даль в автобиографии напишет: «Во всю жизнь свою искал я случая ездить по Руси, знакомился с бытом народа. Почитая народ за ядро и корень, а высшее сословие за цвет или плесень, по делу глядя, и почти с детства смесь нижегородского с французским мне была ненавистна, по природе, как брюква, одним одно кушанье из всех, которого не люблю. При недостатке книжной учености и познаний, самая жизнь на деле знакомила, дружила меня всесторонне с языком: служба во флоте, врачебная, гражданская, занятия ремесленные, которые я любил, всё это вместе обнимало широкое поле, а с 1819 года, когда я на пути в Николаев записал в Нижегородской губернии дикое тогда для меня слово замолаживает (помню это доныне) и убедился вскоре, что мы русского языка не знаем, я не пропустил дня, чтобы не записать речь, слово, оборот на пополнение своих запасов».

Только через сорок с лишним лет начал выходить (при финансовой поддержке А. И. Кошелева) составленный В. И. Далем «Толковый словарь живого великорусского языка». Среди множества других есть в нем и такое гнездо:

«ЗАМОЛАЖИВАТЬ, замолодить пиво, мёд, приводить в винное броженье хмелем, навеселить; о квасе, приводить в кислое броженье. || Замолаживать, бзлч. орл. тул. и вост. пасмурнеть, заволакиваться тучками, клониться к ненастью, замывать[3]. – ся, начинать бродить, переходить в броженье; || быть замолаживаему. Замоложаветь? тмб. пен. захмелеть; опьянеть. Замолодеть? олон. о солнце, покрываться белыми тучками (не замолаживать ли?).

Николаев

Прибыв в Николаев и приступив к выполнению обязанностей мичмана, Даль 1-й стал всё яснее понимать, что для службы во флоте он не пригоден из-за подверженности морской болезни. Она отчетливо дала о себе знать во время тренировочного похода русской эскадры, состоящей из четырех кораблей, в июне – сентябре 1820 года. В команду одного из них, фрегата «Флора», входил мичман Даль 1-й. 13 июня он записал в путевой дневник: «Вчера и сегодня – два злые дня для меня; ветр свежий, и я уже брожу без головы. Неужели я весь свой век буду мучиться, таким образом, не будучи в состоянии помочь самому себе? Не только не приносить ни малейшей пользы отечеству и службе, но напротив того, быть в тягость самому себе и другим? Неприятная, сердце оскорбляющая мысль – надобно ждать облегчения от времени (если это возможно) или искать другую дорогу…» Огромным облегчением – наконец-то мучения кончились – пронизана предпоследняя запись в путевом дневнике, сделанная 9 сентября 1820 года: «Конец, и Богу слава! Якорь отдан, мы уже в своем месте на глубокой пристани». Красноречива и запись следующего дня, последняя в дневнике: «Вчера ввечеру же, наняв подводы, отправились благополучно на ночь в путь. Сегодня поутру, часу в девятом, приехали домой – кто был некогда в разлуке с милыми и был так щастлив вкусить опять благополучное свидание – тот знает его очарование, тот только может судить и о нашей радости!»

Даль 1-й пытался выйти на «другую дорогу», но сделать это сразу ему не удалось. В автобиографии 1868 года он написал: «Я родился в Лугани 1801 г. 10 ноября, в один день (года) с Лютером и Шиллером. Оттуда отца перевели главным доктором и инспектором Черноморского флота в Николаев, нас двоих братьев свезли в 1814 (правильно: в 1815. – Е. Н.) году в Морской корпус (ненавистной памяти), где я замертво убил время до 1819 года и отправился обратно мичманом. Меня укачивало в море так, что я служить не мог, но в наказание за казенное воспитание должен был служить, неудачно пытавшись перейти в инженеры, в артиллерию, в армию».

Волей-неволей приходилось служить во флоте. Но не всё для молодого человека складывалось печально. Случались и радости. Юный мичман предается творчеству: пишет стихи (дилетантские, правда), сочиняет пьесы. То, что вышло из-под пера, Владимир Иванович читает своим знакомым.

Кто же, помимо родителей, сестер и братьев, входил тогда в ближайший круг общения нашего героя? Первым назовем астронома Карла Христофоровича Кнорре. Ему позднее В. И. Даль посвятит свою «Сказку о Шемякином суде и о воеводстве и о прочем; была когда-то быль, а ныне сказка буднишняя». Кнорре сначала поступил на богословский факультет Дерптского университета, но в ходе обучения познакомился с профессором Василием Яковлевичем Струве и увлекся его геодезическими работами, в которых помогал профессору, а также его астрономическими исследованиями. В астрономии Карл Христофорович настолько преуспел, что, когда в 1820 году в Николаеве была открыта обсерватория Морского ведомства, В. Я. Струве предложил назначить ее директором своего ученика. С этим предложением согласились. Владимир Даль любил бывать в обсерватории в гостях у своего друга.

В круг общения Даля 1-го в Николаеве входил также Ефим Петрович Зайцевский. В 1818 году он, восемнадцатилетний юноша, был принят во флот гардемарином, за два года дослужился до мичмана. Зайцевский, как и наш герой, писал стихи, в середине 1820-х годов начал печататься. Успел опубликоваться в альманахе «Полярная звезда», издаваемом декабристами Александром Бестужевым и Кондратием Рылеевым. Ефим Петрович во время русско-турецкой войны 1828–1829 годов служил на корабле «Париж», принял участие в знаменитом морском сражении под Варной и в штурме самой крепости. За проявленную отвагу и полученное ранение (разрывной пулей в руку) был награжден Георгиевским крестом 4-го класса и золотой саблей с надписью: «За храбрость».

Еще один николаевский литератор – Анна Петровна Зонтаг (урожденная Юшкова). Она писала прозу для детей и переводила сочинения иностранных авторов. Анна Петровна состояла в родстве с В. А. Жуковским (была дочерью его сводной сестры Варвары Афанасьевны Юшковой). В 1817 году вышла замуж за капитан-лейтенанта Черноморского флота Евгения Васильевича Зонтага и уехала жить к нему в Николаев, расставшись с родным селом Мишенское Белёвского уезда.

А. П. Зонтаг

С тем, что выходило из-под пера нашего героя, в Николаеве были знакомы многие. Его стихи распространялись в списках, а пьесы ставились. В. И. Порудоминский пишет:

«…по крайней мере, одна из Далевых комедий была поставлена. Это не так мало для Николаева, для “портового заштатного города” (как Даль его называл), где и артисты – любители, и публика наперечет, и все больше или меньше друг с другом знакомы.

В какой-то зале, в собрании или в частном доме, николаевская публика смотрела “Невесту в мешке”, комедию мичмана Даля 1-го»[4].

Полное название комедии – «Невеста в мешке, или Билет в Казань». Действие происходит в доме старого богатого помещика Петушинского, прежде служившего при дворе. У него гостит майор Архипов, который очень хочет свою племянницу Лизу выдать замуж за Петушинского, а приданое девушки (20000 рублей) забрать себе. Лизу любит молодой офицер Горлицкий. Девушка отвечает ему взаимностью. Горлицкий, нарядившись в торговца-еврея, приходит в дом Петушинского, прячет возлюбленную в мешок, где до этого был товар, и уносит ее с собой. Билет в Казань, куда так стремился неграмотный денщик майора Хамет, подписанный без прочтения Архиповым, на деле оказывается разрешением на брак Лизы (“билет” написал Горлицкий). В конце молодые после венчания являются к майору и договариваются с ним так: он отдает им из Лизиных денег 10000, а другие 10000 оставляет у себя.

Арест и суд

Комедия «Невеста в мешке» написана в 1821 году. А годом ранее произошло событие, существенно повлиявшее, можно сказать, на всю жизнь нашего героя. В Николаев приехала двадцатилетняя красавица Юлия (Лия) Михайловна (Мойшевна) Кульчинская (урожденная Сталинская). Она выдавала себя за полячку. Делать это ей было нетрудно. Известный мемуарист Филипп Вигель, служивший в 1820-е годы в Бессарабии, в своих «Записках» дал портрет Юлии-Лии:

«…Была она сначала служанкой в жидовской корчме под именем Лии или под простым названием Лейки. Она была красива, ловка и умением нравиться наживала деньги. <…> Надо было переменить веру; с принятием святого крещения к прежнему имени Лия прибавила она только литеру “ю” и сделалась Юлией Михайловной. <…> В ее наружности ничего не было еврейского; кокетством и смелостию она скорее походила на мелкопоместных польских паней, так же, как они, не знала иностранных языков, а с польским выговором хорошо и умело выражалась по-русски».

А. С. Грейг

Кульчинская привезла в Николаев партию леса. Сразу договориться с адмиралтейством о покупке древесины ей не удалось. Но молодая женщина проявила настойчивость, добилась встречи с высшим начальством.

Тогда главнокомандующим Черноморским флотом и портами, а также военным губернатором Николаева и Севастополя был 45-летний контр-адмирал Алексей Самуилович Грейг. Его военно-морская карьера началась в момент появления на свет. Крестная мать, императрица Екатерина II, при рождении пожаловала ему чин мичмана.

Ю. М. Грейг

Кульчинская во время аудиенции очаровала контр-адмирала и вскоре стала его гражданской женой. Они тайно обвенчаются в 1827 году.

Юлия-Лия организовала в доме Грейга салон, который любили посещать морские офицеры, в том числе Даль 1-й и Даль 2-й, а также К. Х Кнорре, супруги Зонтаг и другие.

Видимо, красавица Юлия-Лея произвела на нашего героя столь сильное впечатление, что он совсем потерял голову. Чем-либо иным трудно объяснить его сумасбродный поступок (ни в чем подобном в дальнейшем В. И. Даль не будет замечен). Случилось следующее.

Утром 20 апреля 1823 года весь Николаев был взбудоражен. Жители города прочли расклеенный в ряде мест стихотворный пасквиль:

С позволения начальства

Профессор Мараки сим объявляет,

Что он бесподобный содержит трактир,

Причем всенароднейше напоминает

Он сброду, носящему флотский мундир,

Что теща его есть давно уж подруга

Той польки, что годика три назад

Приехала, взявши какой-то подряд.

Затем он советует жителям Буга,

Как надо почаще его навещать,

Иначе он всем, что есть свято, клянется,

Подрядчица скоро до них доберется.

Практически всем жителям Николаева было понятно, что губернский секретарь профессор А. Д. Мараки, преподававший итальянский язык в штурманской роте, к написанию пасквиля не причастен. Самым известным сочинителем в городе был тогда В. И. Даль. К нему и нагрянули с обыском и нашли еще один пасквиль, написанный рукой В. И. Даля:

Без дозволения начальства

Антикритика

Дурак, как Мараки, над ним забавлялся.

Марая Мараку, он сам замарался.

На всех, как Мараки, пасквили писать.

Ума хоть не станет бумаги читать.

Та полька – не полька, а Лейка жидовка,

Сатирик в геральдии знать не служил:

Сестра ее, мать – такие торговки,

Подрядами ставят, чем Бог наградил.

В каком-то местечке меня уверяли,

Что Лейку прогнали и высекли там,

Я право же верю, из зависти лгали:

Наш битого мяса не любит и сам!

В приведенных строках поэзия, как говорится, не ночевала, зато обида на Лею-Лейку чувствуется большая.

Обнаруженного при обыске «вещественного доказательства» оказалось достаточно для того, чтобы 3 мая 1823 года завести «Дело 28-го флотского экипажа о мичмане Дале 1-м сужденном в сочинении пасквилей». Подозреваемый не сразу лишился свободы. Его арестовали в сентябре 1823 года. Выпустили лишь в апреле 1824 года.

«Император Александр I». Фрагмент картины Франсуа Жирара

За месяцы, проведенные под стражей, Даль 1-й так и не сознался в написании пасквиля, расклеенного по городу якобы «с разрешения начальства». Но было понятно, что пасквиль написан именно им. Военный суд под председательством вице-адмирала В. Л. Языкова признал мичмана Даля 1-го виновным и приговорил его к разжалованью в матросы на 6 месяцев. Владимир Иванович прибег к единственно возможному средству защиты в такой ситуации – подал прошение на имя Александра I. По высшей воле дело направили в Морской Аудиторский Департамент. Он отменил разжалованье в матросы, признав достаточным наказанием «бытие его, Даля, под судом и продолжительный арест». Освобожденному даже присвоили очередной чин – лейтенанта (это было сделано явно в пику А. С. Грейгу, у которого в Петербурге хватало недоброжелателей) и перевели служить на Балтику. Но вина – «штраф», как она тогда именовалась в официальных документах, с В. И. Даля снята не была. Ее снимет лишь император Александр II в самом конце служебной карьеры нашего героя. На основании высочайшего повеления Департамент уделов 12 августа 1859 года выпустит Предписание № 14000. В нем будет сказано:

«Государь Император Всемилостивейше повелеть соизволил понесенный им, Далем, штраф в 11 графе <формулярного списка>) не считать дальнейшим препятствием к получению наград и преимуществ, беспорочно служащим предоставленным».

До этого В. И. Далю начальство всегда имело возможность отказать в присвоении очередного чина и в любой награде, сославшись на то, что в его личном деле имеется не снятый «штраф».

Сам В. И. Даль о сочинении пасквиля, аресте и суде позднее написал:

«В Николаеве написал я не пасквиль, а шесть или семь стишков, относящихся до домашних, городских вестей; но тут не было ни одного имени, никто не был назван, т. е. стихи ни в каком смысле не касались правительства. Около того же времени явился пасквиль на некоторые лица в городе, пасквиль, который я по сию пору еще не читал. Главный местный начальник (тот же Грейг) предал меня военному суду, требуя моего сознания в сочинении этого пасквиля, тогда как я увидел его в первый раз на столе военного суда. Дело тянулось с лишним год; не было никакой возможности изобличить меня в деле вовсе для меня чуждом, и – несмотря ни на что – я был, наконец, обвинен, без всяких доказательств, приговорен к лишению чинов. Прибегая к единственному пути спасения, предоставленному в таком случае законом, я подал на Высочайшее Государя Императора имя просьбу с объяснением обстоятельств дела. Вследствие просьбы этой, несмотря на силу главного местного начальника и мое пред ним ничтожество, генерал-аудитор меня защитил: мне возвращен был чин лейтенанта со старшенством противу товарищей, а сам я переведен на Балтийский флот.

Не хочу оправдываться в проступке своем, но смею думать, что я пострадал за него довольно, и что это для молодого человека, едва только оставившего корпус, есть достойная наказания и забвения шалость».

«Дабы быть полезным человеком»

Арест и суд заставили нашего героя серьезно задуматься о своем будущем. Владимир Иванович написал в одной из автобиографий:

«Между тем я почувствовал, что причиною шалости этой есть бездействие мое, скука, недостаток занятий; я почувствовал необходимость в основательном учении, в образовании, дабы быть на свете полезным человеком».

Летом 1824 года лейтенант В. И. Даль отправился служить на Балтику, в Кронштадт. Там он продолжал собирать слова, сочинять стихи, стал выдумывать сказки, начал писать «Роман в письмах» (он остался недописанным).

В этом сочинении наш герой впервые высказал очень важные для себя суждения, над которыми будет размышлять в течение всей своей последующей жизни. В «Романе в письмах» В. И. Даль отметил:

«Конечно, мгновенное, так сказать, насильственное преображение России могло дать кафтанам нашим иной покрой, могло всю наружность нашу уподобить образованности народов, у коих просвещение уже веками процветало, но образование сие плод привитой, оно не произошло от корня и соку русского, мало согласуется с первобытными нравами, обычаями русских».

Литература пошла за этими внешними изменениями, игнорируя внутреннюю суть, что плохо. Автор «Романа в письмах» писал:

«Поэзия наша есть поэзия иноземная, переодетая только в слова и выражения русские. Я не хочу этим сказать, что она походит на щеголеватого француза в русском кафтане, с шапкой с заломом и с подвязанною бородою (по крайней мере не вся), но осмелюсь спросить: в чем состоит истинная красота поэзии для каждого народа, в особенности красота поэзии такой, которая могла бы нравиться людям всякого состояния, ежели не в характере национальности, соответственно коему изображен тот идеальный мир, в который хотя никто из нас наяву никогда переселиться не сможет, но к которому мечтами обольщенное воображение иногда летает, как будто в отдаленный, но родной край!»

Такого родного края в отечественной поэзии (да и в прозе), считает В. И. Даль, пока нет. Иностранная поэзия состоялась, русская еще нет. Почему? Автор «Романа в письмах» на этот вопрос отвечал так:

«Их поэзия соответствует их национальному вкусу и характеру. Напротив того у нас, русских, народной поэзии нет, а прекрасный язык русский, имея неистощимый источник славянского богатства, исторически необходимого для поэзии, ждет своего Гения».

Эти же мысли, развив их, В. И. Даль высказал в статье «Полтора слова о нынешнем русском языке», напечатанной в журнале «Москвитянин» (1841, № 2). В ней наш герой утверждал, что в русской литературе нет еще подлинно национального содержания, нет отражения родной жизни, нет выражения русского взгляда на мир, а в окружающей действительности сильным является влияние европейских форм жизни. Однако, считал В. И. Даль, «нельзя никакой силой уничтожить и снести с лица земли всё то, что целые тысячелетия было родным и народным». Успех – в органическом слиянии двух начал. «Когда два начала эти, родимое и привитое, – писал В. И. Даль, – друг с другом обойдутся, взаимно усвоятся, видимое противоречие изгладится, когда из них выйдет одно, тогда у нас будет всё свое и всё согласно, созвучно».

Похожую мысль высказал И. В. Киреевский в рецензии на комедию А. С. Грибоедова «Горе от ума»:

«Там, где обще-Европейское совпадается с нашею особенностью, там родится просвещение истинно руское, образованно-национальное, твердое, живое, глубокое» (Европеец, 1932, № 1).

Но для рождения истинно русской литературы необходимо, чтобы отечественные писатели в полной мере овладели своим родным, русским, языком. Этого еще нет, считал В. И. Даль. Он в названной статье сделал вывод:

«Итак, родная словесность, без которой не может быть и самобытного писателя в высшем значении слова, требует родного духа и родного языка. Первый появится, когда всё русское сделается нам доступным, сделается своим, родным; тут необходимо полное и совершенное знание русского ума и русского сердца; знание русского – не одного простонародного – быта, духовного и телесного. Для второго, для языка, надобно знать основательно все русские слова и выражения, надобно знать русский язык гораздо короче и лучше всех других; надобно мыслить, думать по-русски, тогда и обороты и склад языка будет русский. Надобно подобрать и обусловить русские слова, надобно привыкнуть к русскому складу».

В. И. Даль положил жизнь на создание «учебников», с помощью которых отечественные писатели могли бы в полной мере овладеть своим родным языком, пропитаться русским духом, «привыкнуть к русскому складу» – «Толкового словаря живого великорусского языка» и сборника «Пословицы русского народа».

Через полтора года службы нашего героя на Балтике произошло событие, заставившее не только его, но и многих других в России задуматься о своей дальнейшей жизни и, что не менее важно, о судьбе России. 14 декабря 1825 года офицеры (члены тайного Северного общества), хотевшие реорганизовать жизнь в Российской империи на справедливых началах, прежде всего, ликвидировать позорное рабство, называемое крепостным правом, вывели на Сенатскую площадь в Петербурге более 3 тысяч солдат и матросов. Руководители восстания надеялись сорвать присягу Сената новому императору – Николаю I. Но только что взошедший на престол самодержец подавил восстание.

Произошедшее на Сенатской площади заставило В. И. Даля задуматься о своей дальнейшей жизни. Ему не хотелось, как военному, вдруг оказаться среди тех, кому прикажут подавлять антиправительственное выступление, русскому убивать русских. К тому же, служба на флоте, как уже было сказано, была для него мучительна физически. 1 января 1826 года Владимир Иванович подал прошение об отставке и затем направился в Дерпт, где после смерти мужа поселилась его мать с младшими сыновьями.

Глава 4

Дерптский университет

Н. М. Языков

Площадь в Дерпте

Ранее нашего героя в Дерпт приехал его будущий однокашник, поэт Николай Михайлович Языков. Отправиться в Лифляндию ему посоветовал Александр Фёдорович Воейков. В его московском доме на Девичьем поле собиралось Дружеское литературное общество. С. П. Жихарев в своих известных «Записках современника» написал про А. Ф. Воейкова: он «задает такие славные литературные вечера и попойки Мерзлякову, Жуковскому, Измайлову, Мартынову, Сумарокову, Каченовскому и многим другим у себя в доме, на Девичьем поле». Заходил туда и Н. М. Языков. Биограф поэта В. Я. Смирнов, отмечал: «А. Ф. Воейков ввел начинающего юношу-поэта в свой литературный кружок. <…> Здесь Языков познакомился с бароном Дельвигом. <…> Воейков же убедил молодого человека отправиться для продолжения образования в Дерптский университет, снабдив его рекомендательными письмами».

Говоря об А. Ф. Воейкове, необходимо сказать, что с В. А. Жуковским его связывало не только Дружеское литературное общество. Александр Фёдорович в 1814 году женился на Александре Андреевне Протасовой, родной сестре возлюбленной В. А. Жуковского – Марии Андреевны (через некоторое время она станет женой профессора хирургии Дерптского университета Ивана Филипповича Мойера). Вскоре после свадьбы Василий Андреевич выхлопотал для своего друга место ординарного профессора русской словесности в Дерптском университете. Тогда это было лучшее учебное заведение в Российской империи. Службу в университете Александр Фёдорович оставил 25 февраля 1820 года и перебрался на жительство в столицу, но связи с Дерптом не разорвал.

А. Ф. Воейков

Приехав в Дерпт, Н. М. Языков 6 ноября 1822 года написал брату Александру:

«Я прибыл сюда вчера в полночь; утром, по долгом искании, нашел Борга, который принял меня как родного и с которым я надеюсь заняться порядком. Наше (т. е. мое) путешествие было не совсем благополучно, особливо для меня: во-первых, мы простояли 12 часов в Ямбурге по причине остановки льда на Луге; во-вторых, со мною случилось то, чего еще ни разу не случалось по здешнему тракту. Вот в чем дело. Дилижанс забыл меня ночью в Геве, откуда я принужден был верхом 22 версты догонять моих товарищей; признаюсь, что никому не желаю иметь в жизни такую донкишотовскую ночку. <…> Передо мной ехал мой вожатый, который весьма торопил своего коня. <…> Я, как кажется, не простудился, несмотря на то, что имел хороший случай даже замерзнуть. <…> Здесь совершенно другой мир, другие люди, даже наружность людей инаковая: всё немецкое – табак и кофе».

Упомянутый в письме Карл Борг, воспитанник Дерптского университета, занимался переводами русской поэзии на немецкий язык. Он должен был научить Н. М. Языкова немецкому, поскольку на этом языке велось обучение в университете.

Юный поэт стал обживаться на новом месте. 13 ноября 1822 года сообщил брату:

«Воейков сильно мне покровительствует: он предварительно известил о мне своих здешних знакомых и родню, которые меня принимают с разверстыми объятиями. <…> Сердечно благодарен всем, кои подали мне смелую мысль переменить мою жизнь, вялую и унижающую внутреннего человека, на деятельную, благородную и прекрасную блестящими видами будущего! Я чувствую в себе большое преображение».

Нечто похожее ощутил и В. И. Даль по приезде в Дерпт.

Однако студенты в определенной мере разочаровали Н. М. Языкова. Он написал брату в ноябре 1822 года:

«Студенты, коим я рекомендовался от Воейкова, люди более светские, нежели образованные, и вовсе не пиитические; с ними невесело».

Из приведенных слов понятно, как рад будет поэт появлению в Дерпте В. И. Даля, тоже пишущего стихи, а главное, понимающего толк в русском языке, можно сказать, очарованного им.

Включение Н. М. Языкова в число студентов Дерптского университета состоялось 17 мая 1823 года. Поступил он на филологический факультет. Е. В. Петухов, исследователь жизни и творчества поэта, пишет:

«Н<иколай> М<ихайлови>ч слушал многие курсы по разным отделам истории, философии, праву, русской литературе, эстетике, истории искусств, о чем свидетельствует выданный ему при оставлении Дерпта аттестат, помеченный 12 сентября 1830 года».

В. И. Даль вместе с Н. М. Языковым проучился три с лишним года. За это время они успели хорошо узнать друг друга и подружиться.

Большинство студентов из-за бедности ютилось в чердачных каморках. Н. М. Языков, хоть и был из обеспеченной семьи, – тоже. Он сообщил брату 10 января 1823 года:

«Я живу теперь на другой квартире, тоже подле Борга, только с другой стороны… Комнатка очень малая и в полном смысле на чердаке… А лестница совершенно пиитическая: узка и крючковата, как дорога к Парнасу. Мне очень нравится мое уединенное жилище; заглядеться некуда: окно на двор, заставленный дровами, а загуляться по комнате даже невозможно, ибо надобно было бы поворачиваться после каждых двух шагов».

В похожей каморке под крышей поселится в Дерпте и В. И. Даль. Он так опишет ее:

«Печь стояла посреди комнаты у проходившей тут из нижнего жилья трубы. Кровать моя была в углу, насупротив двух небольших окон, а у печки стоял полный остов человеческий – так, что даже в темную ночь я мог видеть с постели очерк этого остова, особенно против окна, на котором не было ни ставен, ни занавески».

Н. М. Языков

А. Н. Татаринов, однокашник поэта Языкова, вспоминал:

«Он был всех нас богаче: ему доставляли из дома ежегодно, кажется, до 6 тысяч рублей… Из нас редкие могли проживать тысячи полторы или две в год, а многие казенные стипендиаты довольствовались 400 руб. асс. Несмотря на это, у Языкова никогда не было денег. <…> При получении денег он тотчас же раздавал их своим заимодавцам и снова жил на пуф, т. е. в долг. Некоторые из его приятелей брали чай, сахар, а главное – ром и вино, на его счет, по его к купцам запискам, а иногда и без записок. Поэтому он жил совершенно буршем: на квартире его были такие же березовые плетеные стулья, крашеные кровать и столы, как и у всех нас; он носил всегда очень поношенный мундирный сюртук и студенческий плащ, или так называемый воротник, не доходящий до колен, который обыкновенно во время зимы пристегивается к студенческой шинели, но у Языкова шинели не было, и в сильные морозы ходил он в одном воротнике, так же как и летом. Бывало спросишь его: “Что ты давно не писал к своим в Симбирск?” – “Нет денег; дай двугривенный, так напишу”. <…> Вообще Языков не был словоохотен, не имел дара слова, редко вдавался в прения и споры и только отрывистыми меткими замечаниями поражал нас. <…> Все его стихи, даже самые ничтожные, выучивались наизусть, песни его клались на музыку и с любовью распевались студенческим хором. Вообще без Языкова наша русская, среди немцев, колония, слушая немецкие лекции, читая только немецкие книги, была бы совершенно чужда тогдашнему литературному в России движению, но он получал русские журналы, альманахи, вообще всё новое и замечательное в русской литературе».

В. А. Жуковский и А. С. Пушкин

В Дерпт, чтобы повидаться с близкими людьми, с любимой женщиной, при первой возможности приезжал В. А. Жуковский. Н. М. Языков написал брату 5 марта 1823 года:

«Я очень хорошо познакомился с Жуковским… Он меня принял с отверстыми объятиями (в обоих смыслах), полюбил как родного <…> Жуковский очень прост в обхождении, в разговоре, в одежде, так что, кланяясь с ним, говоря с ним, смотря на него, никак не можно предположить то, что мы читаем в его произведениях. <…> Сюда еще приехал один ежели не поэт, то большой стихотворец: кто бы ты думал? Илличевский».

Алексей Дамианович Илличевский – однокашник Александра Сергеевича Пушкина по Царскосельскому лицею. Когда они учились в лицее, многие там считали, что Илличевский пишет стихи лучше Пушкина. Однако потом Пушкин стал Пушкиным, как точно сформулировал Аполлон Григорьев, нашим всем. А Илличевский остался Илличевским – сочинителем гладких и поверхностных стихотворных строчек.

А. Д. Илличевский

Н. М. Языков с самого начала 1820-х годов внимательно следил за творчеством А. С. Пушкина. И А. С. Пушкин тогда же заметил и оценил талант Н. М. Языкова. 20 сентября 1824 года Александр Сергеевич пишет стихотворение «К Языкову»:

Издревле сладостный союз

Поэтов меж собой связует:

Они жрецы единых муз;

Единый пламень их волнует;

Друг другу чужды по судьбе,

Они родня по вдохновенью.

Клянусь Овидиевой тенью:

Языков, близок я тебе.

Давно б на Дерптскую дорогу

Я вышел утренней порой

И к благосклонному порогу

Понес тяжелый посох мой,

И возвратился б, оживленный

Картиной беззаботных дней,

Беседой вольно-вдохновенной

И звучной лирою твоей.

Но злобно мной играет счастье:

Давно без крова я ношусь,

Куда подует самовластье;

Уснув, не знаю, где проснусь.

Николай Михайлович ответил своим посланием:

Не вовсе чуя Бога света

В моей неполной голове,

Не веря ветреной молве,

Я благосклонного привета —

Клянусь парнасским божеством,

Клянуся юности дарами:

Наукой, честью и вином

И вдохновенными стихами —

В тиши безвестности не ждал

От сына музы своенравной,

Равно – торжественной и славной

И высшей рока и похвал.

Певец единственной забавы,

Певец вакхических картин,

И дерптских дев, и дерптских вин,

И прозелит журнальной славы,

Как тороватому царю

За чин почетный благодарен

Его не стоящий боярин,

Так я тебя благодарю.

Через Н. М. Языкова В. И. Даль и другие студенты Дерптского университета знакомились с произведениями А. С. Пушкина.

В 1823 году в Дерпте случилось несчастье. 21 марта Н. М. Языков сообщил братьям:

«Здесь случилось происшествие, неприятное почти целому городу: умерла от родов… жена профессора Мойера… Она была женщина чрезвычайно хорошо образованная».

В. А. Жуковский тяжело переживал смерть любимой, но оставался так же мягок в обращении с людьми. Н. М. Языков сообщил братьям 10 апреля 1823 года:

«Вчера был у Жуковского; он необыкновенно печален вследствие смерти г-жи Мойер, проживет здесь еще с месяц: итак, я надеюсь, иногда проводить это время довольно приятно; он со мною обходится очень дружественно».

Так же дружественно позднее Василий Андреевич будет общаться с В. И. Далем.

Могила М. А. Мойер в Дерпте.

Рисунок В. А. Жуковского. 1823

Преподаватели

В письме к братьям, Александру и Петру, от 29 августа 1823 года Николай Михайлович высказал свое мнение о преподавателях Дерптского университета:

«Пётр меня спрашивает: как читает лекции Паррот? Это человек необыкновенной учености, сильно любящий свою науку; говорит весьма точно и весьма пространно… часто возвышается даже до поэзии… при всякой оказии делает опыты <…> Мне весьма понравились его уроки; я Петру обещаюсь прислать сюрпризом его “Разговоры о физике” <…>

Всех более из профессоров меня восхищает Эверс; его лекции составляют самую приятную, можно сказать амврозическую, пищу моего ума: читает просто, ясно и необыкновенно выразительно; его искусство выражать характеры людей очень сильно. Когда он говорит об Годунове, то я признаюсь, что до тех пор никогда не думал, чтоб можно было так подействовать на мое воображение рассказом очень простым. Достойно замечания, что он признает Димитрия I Иоанновича самозванцем. Теперь я вижу, что эпоха самозванцев может служить богатым предметом для историка, и жду с нетерпением Карамзина <…>

Перевощиков читает историю русской словесности… и очень хорошо: он человек копотливый, рассказывает всю подноготную ясно и даже иногда красноречиво. Язык русский – по крайней мере, на словах – знает очень хорошо и никогда ни на шаг не отдаляется от своего предмета».

Прежде, чем привести характеристику профессора русского языка В. М. Перевощикова, данную Н. И. Пироговым в «Дневнике старого врача», сделаем отступление.

Полное название сочинения – «Вопросы жизни. Дневник старого врача, писанный исключительно для самого себя, но не без задней мысли, что может быть когда-нибудь прочтет и кто другой». Оно создавалось выдающимся хирургом в последние три года жизни и не было закончено. Это размышление о смысле человеческой жизни вообще – через разговор о своей жизни.

Н. И. Пирогов, 1840

В самом начале «Дневника старого врача» Н. И. Пирогов написал:

«Отчего так мало автобиографий? Отчего к ним недоверие? Верно, все согласятся со мной, что нет предмета более достойного внимания, как знакомство с внутренним бытом каждого мыслящего человека, даже и ничем не отмечавшегося на общественном поприще. <…>

Разумеется, в наше скептическое время доверие к открытой исповеди еще более утратилось, чем во времена Ж.-Ж. Руссо. С недоверчивой улыбкой читаются теперь его смелые слова (которыми я некогда восхищался)».

Далее хирург приводит цитату из «Исповеди» французского мыслителя на языке оригинала. Но мы дадим ее в переводе, сделанным самим Н. И. Пироговым:

«Пусть звучит труба страшного суда, я предстану с этой исповедью пред верховным судьею и громко воскликну: вот каков я был здесь, вот что я делал, вот как я мыслю!!!»

Тут отчетливо видна связь с заключительной и самой загадочной частью «Нового Завета» – с «Апокалипсисом», Откровением апостола Иоанна Богослова. Отметим, именно эту часть «Нового Завета» – «Апокалипсис» – переводил и толковал в конце жизни В. И. Даль. Но что, на наш взгляд, не менее важно, в конце жизни он привел в порядок и опубликовал два своих главных труда – «Толковый словарь живого великорусского языка» и сборник «Пословицы русского народа». В них В. И. Даль выразил то, как он понимает смысл жизни – через богатство русского языка и мудрость народных пословиц.

В своем «Словаре» Владимир Иванович в гнезде «Жизнь» курсивом выделяет словосочетание «Жизнь человека» и поясняет: «век его, всё продолжение земной жизни его, от рождения до смерти». И далее, продолжая разъяснение, курсивом же, приводит пример: «Жизнь (человека) коротка́, да погудка долга́».

В гнезде «Смерть» составитель «Словаря» дает следующее определение выделенного курсивом словосочетания «Смерть человека» – «конец плотской жизни, воскресенье, переход к вечной, к духовной жизни». И далее поясняет, опять выделяя курсивом: «Человек родится на смерть, а умирает на живот, на жизнь».

В сборнике «Пословицы русского народа», составленном В. И. Далем, имеется целый раздел «Жизнь – смерть». Вот несколько пословиц из него: «Бойся жить, а умирать не бойся! Жить страшнее, чем умирать», «Кто жить не умел, того помирать не выучишь», «Не тот живет больше, кто живет дольше».

Но вернемся к Дерптскому университету, к характеристике профессора В. М. Перевощикова. В «Дневнике старого врача» Н. И. Пирогов написал:

«В Дерпте мы все должны были поступить под команду Василия Михайловича (правильно: Матвеевича. – Е. Н.) Перевощикова, профессора русского языка.

Перевощиков перешел в Дерпт из Казани, где он был профессором во времена Магницкого, положившего глубокий отпечаток на всю его деятельность и даже на самую физиономию. <…> Перевощиков был тип сухого, безжизненного, скрытного или по крайней мере ничего не выражающего бюрократа; самая походка его, плавная, равномерная и как бы предусмотренная, выражала характер идущего. Цвет лица пергаментный; щеки и подбородок гладко выбриты; речь, как и походка, плавная и монотонная, без малейшего повышения или понижения голоса. Перевощиков повел нас гурьбой по профессорам. По-немецки он не говорил почему-то, и краткая беседа велась или на французском, или на смешанном языке. <…>

Как теперь его вижу, идущего с нами по улицам; этот сжатый рот, эта кисточка на шапке, эта медленная, в такт, поступь и эта скрытая злость против мальчишки, ему вовсе незнакомого!

Перевощиков имел, конечно, инструкцию следить за нашей нравственностью, и он как формалист полагал, что ничем не может он пред начальством показать так свою заботу о нашей нравственности, как посещая нас в разное время и врасплох. Он это и делал».

Интересная подробность. После того, как В. И. Даль сдал В. М. Перевощикову экзамен по русскому языку, тот написал в табеле: «Он владеет русским языком, как настоящий русский». В этом эпизоде есть анекдотический элемент – надпись профессор сделал по-французски.

Начало царствования Николая I

На учебу в Дерптский университет В. И. Даль выехал, не дожидаясь решения по своему прошению об отставке. Оно последовало 5 февраля 1826 года («уволен от службы с тем же чином, лейтенант»), а двумя неделями ранее, 20 января, Владимир Иванович «вступил в Императорский Дерптский университет студентом». Началась самая счастливая пора в жизни нашего героя. Он, наконец, обрел то общество, в котором так нуждался.

Николай I

Позднее в одной из автобиографий В. И. Даль написал:

«Переведенный по кончине отца (1821) в Кронштадт (1823), я в отчаянии не знал, что делать; мать моя с младшим сыном уехала в Дерпт, для воспитания его, и звала меня туда же. Без малейшей подготовки, сроду не видав университета, без всяких средств, я вышел в отставку, приняв взаймы навязанные мне насильно Романом Фёдоровичем бароном Остен-Сакеном 1000 руб., встретил в Дерпте необычайно радушный прием профессоров и стал учиться латыни почти с азбуки».

Как происходило обучение этому языку, со слов отца рассказала в своих воспоминаниях дочь нашего героя:

«Он положил себе, кроме остальных занятий, выучивать каждый день по сту слов латыни; любил он гулять за городом и вот во время этих-то прогулок и твердил он новый для себя урок».

Отъезжая в Дерпт, Владимир Иванович, по всей видимости, запасся рекомендательными письмами (к профессору И. Ф. Мойеру), прежде всего, от Анны Петровны Зонтаг-Юшковой. Она не только была племянницей В. А. Жуковского, но и воспитывалась вместе с ним в доме своей бабушки Марии Григорьевны Буниной.

Наш герой радушно был встречен в семействе Мойеров. Оно состояло из трех человек: сам профессор, дочь Катя и теща – Екатерина Афанасьевна Протасова.

К моменту приезда В. И. Даля в Дерпт его брат Лев вступил в армию. Полк Льва был расквартирован в 60 верстах от Дерпта – в Верро. Туда на жительство перебралась и Ульяна Христофоровна с самым младшим сыном Павлом. Пока Владимир Иванович подыскивал себе в Дерпте жилье, он несколько суток провел в доме Мойеров.

Наш герой любил дальние прогулки. Когда выпадало три выходных дня подряд, он отправлялся в гости к матери и братьям. За день проходил 60 верст, не забывая по пути прислушиваться: вдруг раздастся незнакомое слово. День проводил с родными. Третий день уходил на обратный путь.

Идет январь 1826 года. В. И. Даль – студент Дерптского университета. Его однокашник Н. М. Языков на рождественские каникулы поехал в Петербург и задержался там из-за болезни. 22 января он написал брату Петру из столицы:

«Думаем, что и в вашу глушь дошел слух о треволнении 14 декабря прошлого 1825 года. Татаринов расскажет вам многое… мы же, со своей стороны, ограничимся двумя пунктами. 1. Степан Семёнов привезен сюда яко арестант и содержится в крепости за связи с Трубецким и пр. <…> 2. Да и Очкины оба, наши приятели, чуть было не пострадали задами. Их хватали за знакомство с одним из участников в деле 14 декабря, заставили переночевать у квартального, возили по всем полицейским инстанциям, наконец допросили во дворце – и отпустили: ибо в их бумагах и словах, кроме вздора, ничего не нашли <…> Я оставался здесь, так сказать, за болезнию (горло болело), но теперь всё исправляется, и скоро, встрепенувшись, помчусь в Дерпт».

В. И. Даль

Действительно, братья Очкины, Амплий и Пётр, арестованы были по ошибке. Степан Семёнов – член Союза благоденствия, как и Сергей Трубецкой, в отличие от него, осужденный по первому разряду на вечную каторгу (заменена потом 20 годами), отделался очень легко: был отправлен на службу в Сибирь.

Что послужило предлогом к возмущению? 19 ноября 1825 года в Таганроге безвременно, в возрасте всего лишь 47 лет, скончался Александр I. На престол должен был взойти следующий по старшинству сын Павла I – Константин. Но он, человек слабовольный, не желающий брать на себя никакой ответственности, от престола отказался. В таких условиях императором стал Николай Павлович. Бунтовщики (их сегодня называют декабристами) решили воспользоваться сумятицей междуцарствия и вывели солдат на Сенатскую площадь, чтобы не позволить сенаторам дать присягу новому императору – Николаю I.

В это время находившийся в ссылке А. С. Пушкин, узнав о смерти Александра I, решил ехать в столицу. Поэт от имени своей соседки, владелицы Тригорского Прасковьи Александровны Осиповой, написал билет-подорожную:

Билет

Сей дан села Тригорского людям: Алексею Хохлову росту 2 арш<ин> 4 вер<шка>, волосы темнорусыя, глаза голубыя, бороду бреет, лет 29, да Архипу Курочкину росту 2 ар<шина> 3 ½ в<ершка>, волосы светлорусыя, брови густыя, глазом крив, ряб, лет 45, в удостоверение, что они точно посланы от меня в С. Петербург по собственным моим надобностям и потому прошу Господ командующих на заставах чинить им свободный пропуск. Сего 1825 года, Ноября 29 дня, село Тригорское в Опочевском уезде.

Статская советница Прасковья Осипова

В документе только подпись: «Статская советница Прасковья Осипова» – рукой П. А. Осиповой. Остальной текст – рукой А. С. Пушкина.

Под именем Алексея Хохлова во время поездки в Петербург должен был скрываться ссыльный А. С. Пушкин, не имевший права покидать Михайловское. Поездка окончилась неудачей. О том, что случилось в пути, позднее (со слов А. С. Пушкина) рассказал В. И. Даль:

«Пушкин жил в 1825 году в псковской деревне, и ему запрещено было из нее выезжать. Вдруг доходят до него темные и несвязные слухи о кончине императора, потом об отречении от престола цесаревича; подобные события проникают молнием сердца каждого, и мудрено ли, что в смятении и волнении чувств участие и любопытство деревенского жителя неподалеку от столицы возросло до неодолимой степени? Пушкин хотел узнать положительно, сколько правды в носящихся разнородных слухах, что делается у нас и что будет; он вдруг решился выехать тайно из деревни, рассчитав время так, чтобы приехать в Петербург поздно вечером и потом через сутки же возвратиться. Поехали; на самых выездах была уже не помню какая-то дурная примета, замеченная дядькою, который исполнял приказания барина своего на этот раз очень неохотно. Отъехав немного от села, Пушкин стал уже раскаиваться в предприятии этом, но ему совестно было от него отказаться, казалось малодушным. Вдруг дядька указывает с отчаянным возгласом на зайца, который перебежал впереди коляски дорогу; Пушкин с большим удовольствием уступил убедительным просьбам дядьки, сказав, что кроме того позабыл что-то нужное дома, и воротился. На другой день никто уже не говорил о поездке в Питер, всё осталось по старому».

Вернемся в Дерпт. В феврале 1825 года из столицы приехал Н. М. Языков. Со своими однокашниками, с И. Ф. Мойером и его окружением поэт делится впечатлениями от того, что узнал и увидел в Петербурге.

Для расследования дела о «возмущении» 17 декабря 1825 года был создан Следственный комитет. 29 мая 1826 года его преобразовали в Следственную комиссию. Затем высочайшим Манифестом от 1 июня 1826 года был учрежден Верховный уголовный суд. Ему было поручено определить судьбу бунтовщиков. Через месяц было принято решение. Все подсудимые были разделены на 11 разрядов, а «особо опасные преступники» выделены отдельно ото всех. Их оказалось пять человек: Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, Пётр Григорьевич Каховский, Сергей Иванович Муравьёв-Апостол, Павел Иванович Пестель и Кондратий Фёдорович Рылеев. Они были приговорены судом к смертной казни четвертованием. 11 июля 1826 года государь император Николай I проявил «милость» – заменил четвертование повешением. Через день, 13 июля, все пятеро были казнены на кронверке Петропавловской крепости.

За происходящим в Петербурге внимательно наблюдали в Дерпте. Когда до Лифляндии дошла весть о казни декабристов, Н. М. Языков, потрясенный смертью друга-поэта, пишет стихотворение:

Не вы ль убранство наших дней,

Свободы искры огневые, —

Рылеев умер, как злодей! —

О, вспомяни о нем, Россия,

Когда восстанешь от цепей

И силы двинешь громовые

На самовластие царей!

Наш герой, наверняка, слышал эти стихи в исполнении автора. Но, думается, от оценки воздержался. Печальный жизненный опыт дал о себе знать.

Студенты Дерптского университета размышляли не только о политических событиях. Стихотворцы, хоть и разного масштаба, Н. М. Языков и В. И. Даль следили, не могли этого не делать, за творчеством А. С. Пушкина. До Дерпта дошла рукопись еще не опубликованной трагедии «Борис Годунов». Она выйдет в свет лишь в декабре 1830 года (с изъятием сцены «Девичье поле. Новодевичий монастырь»; примечательно, что эта сцена впервые напечатана в конце 1833 года в Дерпте – в журнале «Dorpater Jahrbücher für Litteratur, Statistik und Kunst», на двух языках – русском и немецком, в переводе Е. Ф. Розена).

Первое выступление в печати

Но была и просто жизнь молодых людей, студентов Дерптского университета. После учебы они были не прочь весело провести время и заодно отомстить своим «обидчикам». В. И. Даль вспоминал:

«Если мы, в шаловливом порыве своем, мстили непомерно дорогому переплетчику, зазнавшемуся сапожнику или обманувшему нас на прикладе портному тем, что обменивали ночью их вывески, или надписывали на них, вместо настоящих имен ремесленников, приданные им по какому-либо случаю забавные прозвища, если привешивали к малому оконцу огромный ставень и наоборот, если обменивали таким же образом два деревянные крыльца, приставив, вместо маленького крылечка и лесенки, к полуразвалившемуся домишке огромное крыльцо со львами и резными перилами, запрудив таким образом вход и выход, то шалость эта, без всякого прекословия, вина виноватая, но не злобная, не злонамеренная, не коварно умышленная: мы на другой же день, проспав хмель шалости и необузданной шутки – а другой хмели в нас не бывало – готовы были справить всё опять своими же руками…»

Но это уже в зрелом возрасте Владимир Иванович говорит, забыв или, что более вероятно, умышленно слукавив, будто в молодости он и его товарищи ничего хмельного в рот не брали. Конечно, брали, но не забывали о главном – об учебе, а наш герой и о сочинительстве.

С начала 1827 года А. Ф. Воейков в Петербурге стал выпускать «военно-литературный» журнал «Славянин» (выходил один раз в две недели). Издатель привлек к сотрудничеству и В. И. Даля. В августе, в № 16, в журнале было помещено стихотворное сочинение нашего героя «Отрывок. Из длинной повести». Оно начиналось так:

Лишь смеркнется день – и приветливо тень

И вблизи, и вдали, устлалась на земли,

Я взвился на коня – и помчал он меня,

Как олень через рвы, как сокол через дол!

Это было первое выступление В. И. Даля в печати. Прямо скажем, не очень удачное. В конце года, в № 26, А. Ф. Воейков опубликовал еще одно сочинение нашего героя – стихотворение «Совет молодым моим друзьям». Вот его начало:

Братья! Если вам встретить случится

Нежные глазки, миленький взор —

Слово и дело! тотчас влюбиться!

Тетушек, матушек слушаться вздор!

Интересная деталь: в № 26 «Славянина» за 1827 год, рядом с опусом нашего героя, были напечатаны поэтические произведения: «Новая любовь, новая жизнь» В. А. Жуковского, отрывок из поэмы А. С. Пушкина «Братья разбойники» и стихотворение Н. М. Языкова «Вечер». Перечитывая «Совет молодым друзьям» и помещенные рядом сочинения мастеров поэтического слова, В. И. Даль не мог не увидеть, что его творение сильно уступает им. Больше он свои стихи не печатал и почти не писал их.

Н. И. Пирогов

В июне 1828 года, после вступительных экзаменов в Петербурге, в Дерпт приехали повышать квалификацию медики – студенты Профессорского института, и в их числе Н. И. Пирогов.

Первая встреча приехавших с В. И. Далем не заставила себя долго ждать. Н. И. Пирогов вспоминал:

«Однажды, вскоре после нашего приезда в Дерпт, мы слышим у нашего окна с улицы какие-то странные, но незнакомые звуки: русская песнь на каком-то инструменте. Смотрим – стоит студент в вицмундире; всунул он голову через открытое окно в комнату, держит что-то во рту и играет: “Здравствуй, милая, хорошая моя”, не обращая на нас, пришедших в комнату из любопытства, никакого внимания. Инструмент оказался органчик (губной), а виртуоз – В. И. Даль; он действительно играл отлично на органчике».

И. Ф. Мойер

Вскоре после этой встречи В. И. Даль и Н. И. Пирогов подружились.

О своем учителе, И. Ф. Мойере (он же и учитель В. И. Даля), об учебе в Дерпте выдающийся хирург рассказал в «Дневнике старого врача»:

«Это была личность замечательная и высокоталантливая. Уже одна наружность была выдающаяся. Высокий ростом, дородный, но не обрюзглый от толстоты, широкоплечий, с крупными чертами лица, умными голубыми глазами, смотревшими из-под густых, несколько нависших бровей, с густыми, уже седыми несколько, щетинистыми волосами, с длинными, красивыми пальцами на руках. Мойер мог служить типом видного мужчины. В молодости он, вероятно, был очень красивым блондином. Речь его была всегда ясна, отчетлива, выразительна. Лекции отличались простотой, ясностью и пластичной наглядностью изложения. <…>

По-видимому, появление на сцену нескольких молодых людей, ревностно занимавшихся хирургией и анатомией, к числу которых принадлежали, кроме меня, Иноземцев, Даль, Липгардт, несколько оживили научный интерес Мойера. Он, к удивлению знавших его прежде, дошел в своем интересе до того, что занимался вместе с нами по целым часам препарированием над трупами в анатомическом театре».

Хлебосольный дом Мойеров был культурным центром Дерпта. Н. И. Пирогов записал:

«Добрейшая Екатерина Афанасьевна пригласила меня обедать постоянно с ними, и я с тех пор был в течение почти пяти лет домашним человеком в доме Мойера. Тут я познакомился и с Василием Андреевичем Жуковским. Поэт был незаконный сын (от пленной турчанки) ее отца Бунина, воспитывался у нее в доме, влюбился в свою старшую племянницу, которая вышла потом замуж за Мойера (Екатерина Афанасьевна не дала согласия на брак влюбленных, считая это грехом).

Я живо помню, как однажды Жуковский привез манускрипт Пушкина “Борис Годунов” и читал его Екатерине Афанасьевне; помню также хорошо, что у меня пробежала дрожь по спине при словах Годунова: “И мальчики кровавые в глазах”».

В. А. Жуковский. Портрет работы Воейковой

Еще до приезда Н. И. Пирогова в Дерпт, 14 апреля 1828 года, Россия объявила войну Турции и одновременно направила ей требования, выполнив которые, Османская империя могла бы избежать боевых действий. Однако только после почти полутора лет кровавых сражений турки пошли на заключение мира практически на тех же условиях, которые им предложила Россия перед началом войны.

На войне нужны врачи. Поэтому В. И. Даль вынужден был закончить обучение досрочно. Он написал в автобиографии:

«Года через полтора (после начала обучения. – Е. Н.) один казеннокоштный студент не в порядке оставил честь и место; меня пригласили занять его, и я… вступил в число казенных… по 200 р. сер<ебром> в год. Кроме того, я давал уроки русского языка, по 1 рублю ассигн<ациями> за час. Мне оставалось пробыть до конца 1830 года, но начальство потребовало всех годных в войну 1829 года; нас отобрали троих, и мне дозволили тут же держать экзамен на доктора».

Экзамен на докторское достоинство с получением звания «лекаря 1-го отделения» В. И. Даль выдержал 15 марта 1829 года. А через три дня, 18-го числа, он публично защитил «Диссертацию на соискание ученой степени, излагающую два наблюдения: 1) успешную трепанацию черепа, 2) скрытое изъязвление почек» и получил диплом доктора медицины.

Н. И. Пирогов в «Дневнике старого врача» написал:

«…Началась турецкая война 1828 г., и нам пришлось распрощаться с некоторыми из наших новых дерптских знакомых. На эту войну уехал от нас Владимир Иванович Даль (впоследствии писатель под псевдонимом “Казак Луганский”).

Это был замечательный человек, сначала почему-то не понравившийся мне, но потом мой хороший приятель. Это был прежде человек, что называется, на все руки. За что ни брался Даль, всё ему удавалось усвоить. Со своим огромным носом, умными серыми глазами, всегда спокойный, слегка улыбающийся, он имел редкое свойство подражания голосу, жестам, мине других лиц; он с необыкновенным спокойствием и самой серьезной миной передавал самые комические сцены. Подражал звукам (жужжанию мухи, комара и пр.) до невероятия верно. В то время он не был еще писателем и литератором, но он читал уже отрывки из своих сказок. <…> Находясь в Дерпте, он пристрастился к хирургии и, владея между многими способностями необыкновенной ловкостью в механических работах, скоро сделался и ловким оператором; таким он и поехал на войну».

Владимира Ивановича определили во 2-ю действующую армию. Куда он и направился после защиты диссертации.

Глава 5

Военный врач

Война в Европе

Владимир Иванович ехал на место службы, внимательно прислушиваясь к разговорам окружающих, записывая новые слова. Путь лежал через: Изборск, Нейгаузен, Шклов, Могилёв, Бердичев, Скуляны, Яссы, Браилов. Вот и селение Калараш, расположенное на берегу Дуная, всего в четырех верстах от крепости Силистрия. Наш герой здесь ночует, как он впоследствии вспоминал, «укрывшись от дождя в глухом, обширном подземелье – вновь выстроенной на живую нитку запасной житнице, где чутко отдавались одиночные выстрелы подсилистрийских батарей».

Смерть была рядом – не только от пушечных ядер и ружейных зарядов, но еще и от чумы. Уже утром В. И. Даль узнал, что «через сени лежит при последнем издыхании унтер-офицер, заведовавший тут должностью смотрителя». Наш герой, врач, не мог не попытаться спасти больного человека, заглянул в помещение, где тот находился, но лишь убедился в том, что уже ничем помочь не может.

Дальше пошли «окурные» посты: сидит старик-сторож в камышовом балагане возле дымящегося чана. Он берет подорожную, колет ее шилом, надеясь таким образом убить заразу, а затем, чтобы наверняка с нею расправиться, подхватывает подорожную огромными клещами, в полтора аршина, и бросает в окурный чан. Процедура бессмысленная и поэтому смешная (особенно для дипломированного медика): старик берет «заразную» подорожную в руки и руками сует ее в клещи, а потом теми же руками вынимает из клещей и отдает путнику.

Последний отрезок пути короткий. Вот уже наш герой под стенами Силистрии.

«И вот вам главная квартира! Целый город красных шатров и палаток, рядами, улицами, кварталами, огромный базар, гостиницы, сапожники, портные, даже часовщики… Пушечная пальба день и ночь раздается за горою, а всякий занят своим делом или бездельем, не оглянется, не прислушается, хоть земля расступись. Всюду мирные занятия, гостиные разговоры, как будто майдан военных действий в тысяче верстах; а о войне и ни слова! О, привычка!..

Главная квартира расположена была верстах в трех от крепости; мы прошли гористое пространство это в полчаса, и Силистрия явилась перед нами как на ладони. Черепичные кровельки, высокие тополи; из числа каких-нибудь двух десятков минаретов или каланчей стояли только две; прочие были уже сбиты. Батареи наши заложены были на прибрежных крутостях и на противолежащем острове; редкая пальба шла в круговую и очередную, то с нашей стороны, то с острова, то с канонирских лодок, которые выказывались, стреляли и снова прятались за возвышенный лес, ниже крепости. Каждое ядро, попавшее в город, обозначалось тучею пыли, которая в жаркую и тихую погоду медленно и лениво проносилась по городу… Мы взобрались на покинутую, старую батарею и глядели во все глаза. Два солдата, стоявшие ниже, во рву, только что успели предостеречь нас, сказав, что на днях полковнику, стоявшему неподалеку нашего места, оторвало ядром руку, как увидел я на обращенном к нам бастионе крепости дым и вместе с тем прямо на нас летящее ядро, или, как после оказалось, гранату, чиненку, которую могу сравнить по оставшемуся во мне впечатлению с черною луною».

В формулярном списке В. И. Даля потом появится запись: «По прибытии в 2-ю армию к крепости Силистрии, назначен ординатором в подвижной госпиталь Главной квартиры. 1829 г. 21 мая».

Вскоре Владимиру Ивановичу из Дерпта пришло письмо от девочки, написанное большими, почти с детскую ладонь, буквами на разлинованном листе:

«Как грустно, милый друг, знать тебя больным и окруженного больными. Даже и страшно. Я только тогда буду покойна, когда тебя увижу… Возвратись, утешь друга –

твою Катерину Мойер».

Прочитав письмо, Владимир Иванович невольно вспомнил и отца девочки, своего наставника во врачебном деле Ивана Филипповича Мойера, и ее бабушку Екатерину Афанасьевну Протасову, и Василия Андреевича Жуковского, и товарищей по университету – Николая Михайловича Языкова, Николая Ивановича Пирогова и других.

Девятилетняя Катенька помнила о своем старшем друге, сказочнике Владимире Ивановиче, умеющем изображать различных людей и, что ей особенно нравилось, подражать голосам животных и птиц. Вот еще одно послание девочки, адресованное нашему герою:

«Милый друг!

Могу сказать, что утешил меня, мой добрый Даль, своим письмом, а ежели бы ты его видел, как его отделали на почте – всего искололи, изрезали, как лихова Татарина… Мы все рады, что ты с нашим милым добрым Зейдлицем, вам вместе ловчее воевать… А это очень хорошо, что вы много пушек отняли, туркам нечем будет по вас стрелять. Как я не люблю пушек, такой неприятный звук я только тогда слыхала, когда полицмейстер стрелял в коронацию Императора. У вас, я думаю, громче бывает. Скажи мне, пожалуйста, познакомился ли ты с какой-нибудь девочкой турецкой… У нас живет твоя добрая матушка и делает милость учит меня по-немецки и еще чему-то да не скажу, это будет тебе сюрприз. Маменька твоя у нас довольно часто бывает, она здорова, также и братик твой Павел. Ждем сюда скоро и Леона. Но когда я дождусь моего Владимира? Все уверяют, что вы взяли уже Константинополь, но в газетах еще нет. Как бы я желала получить от тебя письмо оттудего. Не думай, дружок, чтоб я не умела читать твоих писем, мой друг, нет! Сударь, читать-то я умею, вот писать моя беда. Я начала учиться грамматике и чистописанию у доброго Пирогова, который меня с большим прилежанием учит… Прощай, мой милой Даль, описание твоего лошака очень меня прельстило, поглядела бы на него, красавца. Скажи от меня милому Зейдлицу, что я его очень люблю…

Покорная вам обеим Катерина Мойер».

Упомянутый в письме врач-терапевт Карл Карлович Зейдлиц на три года был старше В. И. Даля и на восемь лет раньше его окончил Дерптский университет. Он в 1825 году отправился с ученой целью за границу, побывал в Париже, Монпелье, Пизе. В 1826 году провел три недели вместе с В. А. Жуковским в Эмсе. По просьбе поэта и их общего друга А. Ф. Воейкова стал опекать находившуюся в Ливорно с детьми тяжело больную Александру Андреевну Воейкову. К сожалению, К. К. Зейдлиц, обладавший большими врачебными знаниями, спасти больную женщину не смог. 16 февраля 1829 года она умерла. Похоронив Александру Андреевну, Карл Карлович отвез детей в Россию, к отцу, и тут же отправился в действующую армию, возглавляемую генералом И. И. Дибичем. Выпускник Дерптского университета был назначен главным врачом 2-го армейского корпуса.

К. К. Зейдлиц

Во время турецкой кампании наш герой как-то повстречал еще одного знакомого – писателя Александра Фомича Вельтмана, который тогда был старшим адъютантом Главного штаба 2-й армии. Встреча произошла при переходе Балкан. В одной из повестей В. И. Даль позднее написал:

«Изныв на пустынных, голых и знойных степях, мы вдруг очутились среди величественных гор, прохладных лесов и невыразимо изумлены были наконец, когда с вершин хребта Балканского раскрылся перед нами новый мир…»

А. Ф. Вельтман

Старые знакомые остановились на привал на одном из горных перевалов и одновременно достали из походных чемоданчиков по книге. Оказалось, что каждый держит в руках «Фауста» Гёте. Они переглянулись, улыбнулись и перебросились цитатами (по-немецки, конечно) из великой трагедии. Приведем этот своеобразный диалог, используя перевод Б. Л. Пастернака. В. И. Даль (за архангела Рафаила):

В пространстве, хором сфер объятом,

Свой голос солнце подает,

Свершая с громовым раскатом

Предписанный круговорот.

Дивятся ангелы Господни,

Окинув взором весь предел.

Как в первый день, так и сегодня

Безмерна слава Божьих дел.

А. Ф. Вельтман ответил (за архангела Гавриила):

И с непонятной быстротою

Внизу вращается земля,

На ночь со страшной темнотою

И светлый полдень круг деля.

И море пеной волн одето,

И в камни пеной бьет прибой,

И камни с морем мчит планета

По кругу вечно за собой.

Наш герой, что зафиксировано в его послужном списке, после осады крепости Силистрия был «при разбитии армии Верховного визиря в сражении под Кулевчами». Запомнилось: там «видел тысячу, другую раненых, которыми покрылось поле и которым на первую ночь ложем служила мать – сырая земля, а кровом небо… толкался и сам между ранеными и полутрупами, резал, перевязывал, вынимал пули с хвостиками; мотался взад и вперед, поколе наконец совершенное изнеможение не распростерло меня, среди темной ночи, рядом со страдальцами». Был В. И. Даль и «при взятии трех редутов близ Шумлы», и «при переходе войск 2-й армии чрез реку Камчик и чрез Балканы», и «при взятии города Сливно». Вспоминал о последнем бое:

«Вокруг нас всё летело вверх дном, но это была одна только минута: турки ускакали, кроме небольшого числа покинутых здесь раненых… Пехота кинулась тушить пожар… Болгары мало-помалу начали выглядывать из домов своих, встретили нас хлебом и солью, выносили продажные съестные припасы и напитки, город снова ожил… Необузданная радость обуяла мирных жителей, которые отроду не видывали еще неприятеля, судили о нем по образу турецкого воинства, и увидели вместо того братский, крещеный народ, коего язык, созвучием своим с их родным языком, напоминал о родстве и братстве!.. Обоюдная дружба жителей и победителей утвердилась с первой взаимной встречи».

Когда русские войска брали Сливно, В. И. Даль не выдержал – покинул обоз, раненых, вскочил на коня и поскакал вместе с передовым казачьим отрядом, одним из первых ворвался в город. Принимал наш герой также участие в «занятии второстоличного города Адрианополя».

Потерянный верблюд

В. И. Даль лечил раненых и собирал слова. Он вспоминал:

«Бывало, на дневке где-нибудь соберешь вокруг себя солдат из разных мест, да и станешь расспрашивать, как такой-то предмет в той губернии зовется, как в другой, в третьей; взглянешь в книжку, а там уж целая вереница областных речений».

В турецкую кампанию В. И. Даль в таком изобилии обнаружил и зафиксировал истинно русские слова, что позднее признался: преимущественно в турецком походе изучил он родной язык со всеми его говорами. Не забывал наш герой и про пословицы. Они широко будут употреблены им в «Толковом словаре живого великорусского языка» в качестве примеров использования того или иного слова, а потом составят сборник «Пословицы русского народа». В «Напутном слове» к своему словарю В. И. Даль скажет про себя:

«Жадно хватая на лету родные речи, слова и обороты, когда они срывались с языка в простой беседе, где никто не чаял соглядатая и лазутчика, этот записывал их, без всякой иной цели и намеренья, как для памяти, для изученья языка, потому что они ему нравились. Сколько раз случалось ему, среди жаркой беседы, выхватив записную книжку, записать в ней оборот речи или слово, которое у кого-нибудь сорвалось с языка – а его и никто и не слышал! Все спрашивали, никто не мог припомнить чем-либо замечательное слово – а сло́ва этого не было ни в одном словаре, и оно было чисто русское! Прошло много лет, и записки эти выросли до такого объема, что, при бродячей жизни, стали угрожать требованьем особой для себя подводы». К этому месту составитель словаря дал примечание: «Живо припоминаю пропажу моего вьючного верблюда, еще в походе 1829 года, в военной суматохе, перехода за два до Адрианополя: товарищ мой горевал по любимом кларнете своем, доставшемся, как мы полагали, туркам, а я осиротел, с утратою своих записок: о чемоданах с одежей мы мало заботились. Беседа с солдатами всех местностей широкой Руси доставила мне обильные запасы для изучения языка, и всё это погибло. К счастью, казаки подхватили где-то верблюда, с кларнетом и с записками, и через неделю привели его в Адрианополь. Бывший при нем денщик мой пропал без вести».

Слава Богу, верблюд нашелся, а то, скорее всего, не стало бы «Толкового словаря живого великорусского языка». А денщик, вероятно, погиб от турецкой пули.

Дебют в печати В. И. Даля-прозаика

В это время в Адрианополе находился и врач-терапевт К. К. Зейдлиц. Он проявил себя с самой хорошей стороны при руководстве деятельностью чумного госпиталя в Адрианополе.

«Кому война, а кому мать родна», – говорит народ. Снабжение часто бывает одним из слабых мест на войне. Корысти интендантов и поставщиков нет предела. Многие из тех, кто был причастен к снабжению армии во время войны с Турцией, грели себе руки. Из-за этого, если говорить о медицинской части, не хватало лекарств, перевязочных материалов и других необходимых вещей. Большие трудности возникали, когда госпиталь должен был поменять место своего нахождения. К. К. Зейдлиц вспоминал:

«Для перевозки раненых было привезено из Петербурга множество закрытых и открытых экипажей без рессор и очень тяжелых. Нам пришлось-таки с ними помучиться на тамошних невозможных дорогах… Для закрытых экипажей, в которых можно было положить двоих больных, требовалось 4 лошади, кучер и форейтор. Открытые экипажи были вроде деревянных дрог, на которых помещалось человек восемь-десять здоровых, но поместить столько же раненых не представлялось возможности». Есть свидетельство В. И. Даля о госпитале в Адрианополе: «Здание было так велико, что в нем помещалось под конец десять тысяч больных. Но как они помещались и в каком положении находились – это другой вопрос… Несколько сот палат с кирпичными полами, без кроватей, разумеется, и без нар, и притом с красивенькими деревянными решетками вместо стеклянных окон. Дело походное, земля, в которой, при тамошних обстоятельствах, и соломки-то почти нельзя было достать, а ноябрь пришел… Сперва принялась душить нас перемежающаяся лихорадка, за нею по пятам понеслись подручники ее – изнурительные болезни и водянки; не дождавшись еще и чумы, половина врачей вымерла; фельдшеров не стало вовсе, то есть при нескольких тысячах больных не стало буквально ни одного; аптекарь один на весь госпиталь. Когда бы можно было накормить каждый день больных досыта горячим да дать им вволю воды напиться, то мы бы перекрестились. Между тем снежок порошил в окна и ветерок подувал».

Но, несмотря ни на что, русская армия победила турецкую.

22 октября 1829 года В. И. Даль был командирован к генерал-лейтенанту Ф. В. Ридигеру для сопровождения его в Бухарест, а затем в Яссы.

По прибытии в пункт назначения 28 декабря 1829 года Владимир Иванович получил место ординатора в Ясском военно-временном госпитале.

За усердную службу во время войны с Турцией В. И. Даль был награжден орденом Святой Анны 3-й степени, а также получил медаль на Георгиевской ленте за кампанию 1828–1829 годов.

30 марта 1830 года нашего героя прикомандировали к конноартиллерийской роте № 6.

Во время войны Владимир Иванович не забыл о литературе. Осенью 1830 года состоялся литературный дебют Даля-прозаика – в № 21–22 «Московского телеграфа», «журнала литературы, критики, наук и художеств, издаваемого Николаем Полевым», была напечатана повесть нашего героя «Цыганочка».

Необходимо сказать о том, что представляли собой «Московский телеграф» и его издатель. А. И. Герцен в статье «Литература и общественное мнение после 14 декабря 1825 года» сказал:

«Тщетно искать в писаниях Полевого большой эрудиции, философской глубины, но он умел в каждом вопросе выделять его гуманистическую сторону; его симпатии были либеральными. Его журнал “Московский телеграф” пользовался большим влиянием, мы тем более должны признать его заслугу, что печатался он в самые мрачные времена. <…>

Полевой начал демократизировать русскую литературу; он заставил ее спуститься с аристократических высот и сделал ее более народной или по крайней мере более буржуазной. Наибольшими его врагами были литературные авторитеты, на которые он нападал с безжалостной иронией. Он был совершенно прав, думая, что всякое уничтожение авторитета есть революционный акт и что человек, сумевший освободиться от гнета великих имен и схоластических авторитетов, уже не может быть полностью ни рабом в религии, ни рабом в обществе».

Н. А. Полевой

Н. А. Полевой не сразу «начал демократизировать русскую литературу» в своем журнале. «Московский телеграф» издавался с 1825 года. В первое время его редактировали не только братья Полевые – Николай и Ксенофонт, но и П. А. Вяземский, а среди авторов были Е. А. Баратынский, В. Ф. Одоевский, А. С. Пушкин и другие «аристократы» русской литературы. Отношения издателя с ними испортились в 1827 году.

На образовавшемся «чистом поле» Н. А. Полевой стал «сажать» таких писателей, как В. И. Даль и А. А. Бестужев-Марлинский. Но делать это издателю позволяли недолго. В 1834 году «Московский телеграф» был запрещен.

Холера

5 декабря 1830 года В. И. Даля потребовали в город Умань к штабу 4 резервного кавалерийского корпуса для заведования временным сводным лазаретом 1 конноартиллерийского дивизиона.

В январе 1831 года в Каменец-Подольске начала свирепствовать холера. Владимира Ивановича направили туда – для ликвидации эпидемии.

Холера свирепствовала не только в Каменец-Подольске, но и в других местах Российской империи. Эпидемия началась в 1830 году. В мае этого года состоялась помолвка А. С. Пушкина и Н. Н. Гончаровой. 1 сентября поэт ввиду предстоящей женитьбы отправился в родовое имение Пушкиных село Болдино Лукояновского уезда Нижегородской губернии, где вынужден будет задержаться до конца ноября из-за холерных карантинов. 9 сентября Александр Сергеевич написал из Болдина в Петербург одному из ближайших своих друзей Петру Александровичу Плетнёву:

Автопортрет Пушкина

«Я писал тебе премеланхолическое письмо, милый мой Пётр Александрович, да ведь меланхолией тебя не удивишь, ты сам на этом собаку съел. Теперь мрачные мысли мои порассеялись; приехал я в деревню и отдыхаю. Около меня колера морбус. Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает – того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию. Бедный дядя Василий! знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: как скучны статьи Катенина! И более ни слова. Каково? вот что значит умереть честным воином, на щите, le cri de guerre à la bouche![5] Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь. А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает… Сегодня от своей получил я премиленькое письмо; обещает выйти за меня и без приданого. Приданое не уйдет. Зовет меня в Москву».

Но в Первопрестольную ехать было нельзя. А. В. Никитенко в прославившем его позднее «Дневнике» 25 сентября 1830 года написал: «Холера уже в Москве. Это известно официально. Говорят, что она и в Твери. Мы сегодня получили от министра предписание доносить ему ежедневно о больных воспитанниках в учебных заведениях, с указанием, кто чем болен. От полиции предписано то же самое всем жителям столицы».

Поскольку к «Дневнику» придется еще обращаться неоднократно, расскажем о его авторе.

Александр Васильевич Никитенко родился в 1804 году в сельце Удеревка Бирючинского уезда Воронежской губернии, в семье крепостного крестьянина, принадлежавшего графу Н. П. Шереметеву. Детские годы Александра прошли на родине отца – в Гжатском уезде Смоленской губернии, в слободе Алексеевка. Мальчик рано выучился письму и чтению. В 1811 году семья переехала в слободу Писаревка Богучарского уезда, где отец Александра стал управляющим имением помещицы И. Ф. Бедряги. В 1818 году молодой человек первым учеником окончил трехклассное Воронежское уездное училище. Круг его чтения был обширным: романы А. Радклиф, жизнеописания Плутарха, исторические сочинения. Потом он взялся за изучение трудов французских энциклопедистов, немецких и швейцарских философов – Ф. Х. Баумейстера, Ш. Бонне, И. Г. Юсти. После краткого увлечения мистиками (И. Г. Юнг-Штиллинг, К. Эккартсгаузен) юноша задумался о другом – пришел к приятию евангельских истин. Следствием этого стало очень важное в жизни А. В. Никитенко событие – на него обратил внимание предводитель острогожского дворянства В. И. Астафьев, избранный в конце 1822 года председателем острогожского Библейского сотоварищества. Он взял юношу себе в секретари. Речь А. В. Никитенко на первом общем собрании сотоварищества в январе 1824 года, в которой оратор выступил в защиту «политической мудрости», против «дерзких систем» и «мрачного ума софистов ХVIII века», заметил председатель Библейского общества (он же министр народного просвещения и духовных дел) князь А. Н. Голицын. При его поддержке, а также К. Ф. Рылеева (родственника В. И. Астафьева) и близких к нему офицеров – А. М. Муравьёва и Е. П. Оболенского, способный молодой человек 11 октября 1824 года получил от наследника графа Н. П. Шереметева «вольную». По протекции того же А. Н. Голицына не окончивший гимназии А. В. Никитенко сначала был принят вольнослушателем, а через год, в 1825 году, после экзаменов, зачислен студентом на философско-юридический факультет Петербургского университета. Проживал на квартире у Е. П. Оболенского, обучая его брата. Трагические события декабря 1825 года привели А. В. Никитенко в смятение. Он записал в «Дневник» 1 января 1826 года:

«Сегодня я проснулся в скверном расположении духа. Ужасы прошедших дней давили меня, как черная туча. Будущее представлялось мне в самом мрачном, безнадежном виде. Я всё больше и больше погружался в уныние».

К. Ф. Рылеева повесили. Е. П. Оболенского приговорили в каторжную работу навечно и отправили закованным в кандалы в Сибирь. А. М. Муравьёв получил 12 лет каторги.

А. В. Никитенко остался невредим. С 1827 года он служил секретарем в канцелярии покровительствующего ему попечителя Петербургского учебного округа К. М. Бороздина. По окончании университета в феврале 1828 года Александр Васильевич официально был утвержден в этой должности и занимал ее до июня 1835 года, что не помешало ему в апреле 1833 года стать цензором Петербургского цензурного комитета, а еще раньше, в 1830 году, начать читать лекции по политической экономии в Петербургском университете и по русской словесности в Екатерининском институте.

Необходимо отметить, что именно А. В. Никитенко в 1842 году дал цензурное разрешение на печатание «Мертвых душ» Н. В. Гоголя, что требовало определенного мужества.

Вернемся к эпидемии холеры. Болезнь свирепствовала в российских войсках. От нее 29 мая 1831 году умер генерал-фельдмаршал граф И. И. Дибич. Он во время войны с турками овладел крепостью Силистрия, совершил переход через Балканы к Адрианополю, создав угрозу Стамбулу. За свои военные подвиги граф получил титул Забалканского. Николай I назначил И. И. Дибича главнокомандующим армией, которая должна была подавить Польское восстание. Жертвой холеры стал и сопровождавший карательную армию великий князь Константин Павлович (умер 15 июня 1831 года) – виновник того, что Польское восстание превратилось в кровопролитную войну, длившуюся почти целый год.

Польское восстание

Польское восстание началось вечером 17 ноября 1830 года. Первое, что намеревались сделать заговорщики, – убить великого князя Константина Павловича, главнокомандующего польской армией и фактического наместника Царства Польского. 14 бунтовщиков ворвались в его резиденцию в Варшаве – Бельведерский дворец. Сообщники отперли им двери. Константина спас случай. Бунтовщики во дворце наткнулись на обер-полицмейстера Любовицкого, пришедшего к великому князю с рапортом. Любовицкий поднял тревогу и был убит. А Константин Павлович, в одном халате, убежал и спрятался в заранее приготовленном тайнике. Его не нашли.

Первые бои руководимой И. И. Дибичем русской армии с поляками оказались для нее неудачными.

Польское восстание продолжалось более девяти месяцев. Русские войска его окончательно подавили только тогда, когда 26 августа 1831 года взяли Варшаву. Во время штурма города погиб любимый брат В. И. Даля – Лев.

Владимиру Ивановичу также пришлось принять участие в подавлении мятежа. После ликвидации эпидемии холеры в Каменец-Подольске в апреле 1831 года медицинский департамент направил его младшим лекарем в Костромской пехотный полк, а затем прикомандировал к драгунскому полку, теперь уже старшим лекарем.

Следующее назначение – дивизионным врачом в 3-й пехотный корпус, которым командовал генерал Ф. Ф. Ридигер. Полку пришлось отступать под напором повстанцев. Русские солдаты подошли к Висле. Мост сожжен. Инженера нет. Выручил В. И. Даль. Ему помогла природная смекалка и военно-технические навыки, полученные в Морском кадетском корпусе. В напечатанной в 1833 году в петербургской типографии Н. И. Греча брошюре «Описание моста, наведенного на реке Висле для перехода отряда генерал-лейтенанта Ридигера» Владимир Иванович описал от третьего лица события, случившиеся 1 июля 1831 года:

«Даль… увидел неподалеку пустые бочки и предложил генералу устроить мост и перевести отряд на противоположный берег. Ридигер согласился. <…> Затем приступил он (Даль. – Е. Н.) к постройке моста. Понтонов не было; он употребил бочки, плоты, лодки и паромы и навел необыкновенный мост… Даль с отборной командой был отправлен Ридигером для уничтожения моста вслед за отступающими нашими войсками».

Ситуация складывалась критическая. До подхода повстанцев мост уничтожить не успели. Поляки уже вступили на него. Казалось, еще несколько минут – бунтовщики перейдут реку и нападут на русских. Ситуацию спас наш герой. В брошюре читаем:

«Подходя к середине моста, Даль ускорил шаги, прыгнул на одну бочку, где заранее был припасен остро наточенный топор. Разрубив несколькими ударами топора главные узлы канатов, связывающих постройку, он бросился в воду. Бочки, лодки, паромы понесло вниз… Мост расплылся. Под выстрелами… Даль доплыл до берега и был встречен восторженными кликами нашего войска».

Русский отряд был спасен. Это происшествие в дальнейшем сыграло важную роль в судьбе нашего героя.

За усердие к службе во время подавления польского восстания В. И. Даль был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени, Знаком отличия за воинское достоинство 3-й степени и перстнем с бриллиантом (от императора за постройку моста).

12 декабря 1831 года медицинский департамент назначил Владимира Ивановича старшим лекарем в Ставропольский пехотный полк, в то же время он продолжал числиться прикомандированным к штабу 3-го пехотного корпуса.

В Петербурге

21 марта 1832 года В. И. Даля по его прошению перевели ординатором в Петербургский военный госпиталь. Здесь он проработал до мая 1833 года. Правда, на полтора месяца (с 28 июня по 14 августа) нашего героя прикомандировывали к морскому Кронштадтскому госпиталю.

В мае 1832 года В. И. Даль выступил в печати в качестве публициста – в № 127–128 газеты «Северная пчела» за подписью Владимир Луганский, отставной флота лейтенант и доктор медицины была напечатана статья «Слово медика к больным и здоровым». В ней Владимир Иванович признался, что врачи «девяносто девять рецептов пишут если не вредных, то по крайней мере бесполезных, а один путный», а также сказал о том, что многие врачи из боязни потерять свой авторитет и, следовательно, клиентуру, обманывают больных.

Несколько позднее, в октябре того же 1832 года, в типографии известного петербургского книгопродавца и книгоиздателя Адольфа Александровича Плюшара была напечатана первая книга В. И. Даля – «Русские сказки, из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток 1-й». В книгу вошли сказки: «О Иване, молодом сержанте, удалой голове, без роду, без племени, без прозвища», «О Шемякином суде и воеводстве и о прочем, была когда-то быль, а ныне сказка буднишная», «О Рогвольде и Могучане царевичах, равно и о третьем единоутробном их брате, о славных подвигах и деяниях их и о новом княжестве и княжении», «Новинка-диковинка или невиданное чудо, немысленное диво», «О похождениях чорта-послушника, Сидора Поликарповича, на море и на суше, о неудачных соблазнительных попытках его и об окончательной пристройке его по части письменной».

Годом ранее из этой же типографии вышла в свет книга, оставившая заметный след в русской литературе, – «Повести покойного Ивана Петровича Белкина, изданные А. П.». А. П. – Александр Пушкин. Теперь мы хорошо знаем: А. С. Пушкин – не издатель, он – автор повестей.

Вскоре после выхода в свет «Пятка 1-го», осенью 1832 года, состоялось личное знакомство В. И. Даля с поэтом. Во время встречи ему была подарена эта книга. Позднее (в 1860 году) П. И. Бартенев со слов В. И. Даля, говоря о нем в третьем лице, записал:

«Познакомился с Пушкиным <в> 1832 в Спб. Жуковский долго хотел поехать с ним вместе к Пушкину, но ему было всё некогда. Даль взял свою новую книжку и пошел сам представиться… Пушкин живо интересовался изучением народного языка, и это их сблизило. За словарь свой Даль принялся по настоянию Пушкина».

Да, В. И. Даль мог сказать П. И. Бартеневу в 1860 году, что за «Толковый словарь живого великорусского языка» ему посоветовал взяться А. С. Пушкин. Но в действительности в 1832 году, думаем, дело обстояло иначе. Владимир Иванович в ходе разговора с поэтом сообщил, что собирает русские слова и пословицы, что хочет составить словарь, который станет подспорьем отечественным литераторам; а то в России до сих пор нет истинно русской литературы, опирающейся на родной язык и выражающей характер русского народа. То есть наш герой высказал мысли, к которым пришел еще в середине 1820-х годов и которые содержатся в его неоконченном «Романе в письмах». А. С. Пушкин поддержал намерение В. И. Даля составить «Толковый словарь живого великорусского языка», к которому в 1832 году уже было собрано значительное количество материала.

О первой встрече с поэтом уже в зрелом возрасте Владимир Иванович написал воспоминания, где рассказал:

«Пушкин по обыкновению своему засыпал меня множеством отрывчатых замечаний, которые все шли к делу, показывали глубокое чувство истины и выражали то, что, казалось, у всякого у нас на уме вертится и только что с языка не срывается. “Сказка сказкой, – говорил он, – а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нельзя дать этого русского раздолья, как в сказке… Да нет, трудно, нельзя еще! А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото! А не дается в руки, нет!”»

Редакторская врезка

Первые сказки В. И. Даля вышли отдельным изданием в Петербурге в 1832 году. Полное название произведения было: «Русские сказки из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый». В состав сборника вошли пять сказок: «О Иване – молодом сержанте», «О Шемякином суде», «О Рогволоде и Могучане царевичах», «Новинка-диковинка» и «О похождениях черта-послушника». Сказки Даля просты, на первый взгляд, искренни и поучительны. Уже из названия видно, что сказки, во-первых, народные, а во-вторых, приспособлены к быту, к жизни, и в-третьих, разукрашены поговорками.

Поговорок в произведениях Даля действительно много, и это одна из важных особенностей стиля писателя, отличающая его от остальных авторов того времени, и в то же время характеризующая героев или различные детали жизни.

Интересно отношение к сказкам тогдашнего общества. Ректор Дерптского университета после прочтения «Русских сказок» Казака Луганского, решил пригласить его на кафедру русской словесности, а сами «Сказки» были приняты в качестве диссертации на соискание ученой степени доктора филологии. В. Г. Белинский сказки не одобрил, а вот А. С. Пушкину они очень понравились.

Однако, у чиновников III Отделения вызвал подозрения язык сказок, приспособленный «для низших классов, для купцов, для солдат и прислуги». Отмечалось также, что в книге «содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдата и пр.». Чиновники весьма точно поняли замысел автора произведения. Сам Владимир Иванович писал так: «не сказки сами по себе были мне важны, а русское слово, которое у нас в таком загоне, что ему нельзя было показаться в люди без особого предлога и повода, – сказка послужила предлогом. Я дал себе задачу познакомить земляков своих сколько-нибудь с народным языком и говором, которому открывался такой вольный разгул и широкий простор в народной сказке». Даль весьма точно выбрал тот жанр, в котором русский язык можно было почувствовать живым, неиспорченным заимствованиями и чужеродными конструкциями.

Интерес к сказкам В. И. Даль сохранял на протяжении всей жизни: собирал, записывал, сохранял для потомков.

Далев подарок понравился поэту. В ответ он преподнес рукопись своей «Сказки о рыбаке и рыбке», надписав:

«Твоя от твоих!

Сказочнику казаку Луганскому –

сказочник Александр Пушкин».

«Пяток 1-й» читателям понравился. Взыскательный к себе и к другим литераторам А. А. Бестужев-Марлинский писал Н. А. Полевому 14 декабря 1832 года:

«Сказки Луганского стоят благодарности, хотя их достоинство всё в памяти издателя, но всякий ли умеет схватить народность? Всякий ли слепит из этого целое? Собственные вымыслы Луганского не очень удачны: эти похвалы русакам за насмешки над французами – куда больно изъездились! Солдатских сказок – невообразимое множество, и нередко они замысловаты очень. Дай-то Бог, чтобы кто-нибудь их собрал: в них драгоценный, первобытный материал русского языка и отпечаток неподдельный русского духа».

Сначала «Русские сказки» были благожелательно встречены не только простыми читателями, но даже критиками, близкими к правительственным кругам. «Северная пчела», «газета политическая и литературная», ежедневно выходившая в Петербурге (ее редакторами и издателями были Ф. В. Булгарин и Н. И. Греч), писала 18 октября 1832 года:

«В Сказках Казака В. Луганского находим мы воображение живое и творящее… Всё это украшено, без излишества и натяжки, пословицами, поговорками, шутками и прибаутками истинно Русскими… Содержание всех сих Сказок весьма заманчиво; и конечно, многие прочтут их, не отставая от книги, как сие случилось с Рецензентом».

Затем газета сообщала о том, где можно приобрести книгу: «Продается в С.П.Б. у А. Ф. Смирдина; в Москве у А. С. Ширяева; в Туле у г. Титова; в Киеве у г. Лапицкого; в Одессе у г. Клочкова».

В это время в столице случилось неприятное для стражей порядка происшествие. Некий бунтовщик в темное время суток бросил находившемуся в карауле у Екатерининского института солдату «революционную книжечку или прокламацию». Доложили императору. Тот повелел немедленно разыскать и арестовать смутьяна. Но найти его, несмотря на все старания, не удалось. Отвечающая за порядок в городе полиция стала думать, как ей выкрутиться, что доложить царю, и решено было виновником определить сочинителя «Русских сказок». 26 октября 1832 года А. В. Никитенко записал в свой «Дневник»:

«Новое гонение на литературу. Нашли в сказках Луганского какой-то страшный умысел против верховной власти и т. д.

Я читал их: это не иное что, как просто милая русская болтовня о том, о сем. Главное достоинство их в народности рассказа. Но люди, близкие ко двору, видят тут какой-то политический умысел. За преследованием дело не станет».

Действительно, уже на следующий день директор канцелярии Третьего отделения статс-секретарь А. Н. Мордвинов направил своему начальнику, шефу корпуса жандармов и главноуправляющему Третьим отделением «собственной его величества канцелярии» графу А. Х. Бенкендорфу письмо. На нем стоит дата: 7 октября 1832 года. Но, как установил В. И. Порудоминский, – это описка. Правильная дата: 27 октября 1832 года.

Прежде, чем познакомить читателей с этим письмом, расскажем об его авторе. Александр Николаевич Мордвинов директором канцелярии Третьего отделения был назначен 1 сентября 1831 года. Одним из первых его «достижений» на данном поприще стало действие, приведшее к закрытию журнала с красноречивым названием «Европеец», организованного Иваном Васильевичем Киреевским (что интересно, будущим славянофилом). Издатель привлек к сотрудничеству Е. А. Баратынского, В. А. Жуковского, А. И. Тургенева, А. С. Хомякова, Н. М. Языкова. Свои сочинения ему обещали давать А. С. Пушкин и П. А. Вяземский. Предполагалось, что журнал будет выходить ежемесячно. Однако увидели свет только два номера – в начале 1832 года. Толчок к закрытию «Европейца» дал А. Н. Мордвинов, написав анонимный донос на журнал, можно сказать, самому себе. Это обстоятельство, по всей видимости, не было тайной для его начальства. 26 апреля 1832 года чиновник (о нем А. И. Герцен в дневниковой записи, сделанной 8 апреля 1842 года, сказал: «…у нас почти нет инквизиции из убеждений (разве таков был Мордвинов, предместник Дубельта)»; а через полтора года написал: «…знаменитый шпион Мордвинов, управлявший III отделением») получил, видимо, приятное для него поручение – присутствовать в Главном управлении цензуры.

Следующим доносом А. Н. Мордвинова (на сей раз подписанным) стало упомянутое выше его письмо к находившемуся в Ревеле А. Х. Бенкендорфу, где говорилось:

«Наделала у нас шуму книжка, пропущенная цензурою, напечатанная и поступившая в продажу. Заглавие ее “Русские сказки Казака Луганского”. Книжка напечатана самым простым слогом, вполне приспособленным для низших классов, для купцов, солдат и прислуги. В ней содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдат и проч. Я принял смелость поднести ее его величеству, который приказал арестовать сочинителя и взять его бумаги для рассмотрения».

В своем докладе начальнику А. Н. Мордвинов «Русские сказки» В. И. Даля поставил в один ряд с «отвратительными известиями из Варшавы» и «опасным настроением умов в Нижегородских военных поселениях», написал о них сразу за сообщением об инциденте с «революционной книжечкой или прокламацией», подброшенной в темноте солдату, стоящему на посту у Екатерининского института.

Второй арест

В. И. Даля арестовали, вероятно, рано утром 27 октября 1832 года. Оставшиеся у книгопродавцев экземпляры «Пятка 1-го» тогда же были изъяты полицией.

Вот как о случившемся много лет спустя рассказала дочь нашего героя:

«Отца привезли в великолепную гостиницу… Отец лежал без сюртука, вдруг дверь к нему с шумом отворилась, и вошел Бенкендорф или Дубельт – не знаю, ибо, поминая об этом, отец всегда выражался “Бенкендорф – Дубельт…”. Генерал намекнул о каком-то пасквиле на императора, который ходил по городу и сочинителем которого сочли отца.

– Кто же будет моим судьей?

– Сам государь император будет вашим судьей!

– Знаю, что он наш общий судья, но не станет же он заниматься такими пустяками.

– Да, да, пустяки!.. Так знайте же: пока я вот здесь говорю, пасквиль, в котором вас обвиняют, и сказки ваши поданы государю, и он сличает слог обоих.

– Тогда я спокоен! – воскликнул отец.

На следующий день тот же генерал влетает с нежными восклицаниями и поздравляет отца с освобождением. “Разве вы читать не умеете, разве вы сами не могли видеть, – было написано рукой его величества на поданном ему пасквиле, – что одно написано даровито, другое безграмотно”.

Суд государя так тронул отца…»

А. Х. Бенкендорф

Конечно, в этих воспоминаниях есть неточности. Не мог к арестованному В. И. Далю прийти А. Х. Бенкендорф, находившийся тогда в Ревеле, как и Л. В. Дубельт, который тогда только начинал свою службу в Отдельном корпусе жандармов. Пришел А. Н. Мордвинов. Об этом написал сам В. И. Даль в автобиографии 1840-х годов:

«Прибыв в Петербург, я издал в 1832 г. пять народных сказок, причем имел в виду исключительно обработку языка нашего в народном стиле. Сказки эти навлекли на себя неудовольствие правительства и были запрещены. Но статс-секретарь Мордвинов объявил мне в то же время, Высочайшим, Государя Императора именем, что “случай этот не будет иметь никаких вредных последствий и влияния на будущность мою, и что хорошая служба моя во время восстания в Польше Его Императорскому Величеству известна”. <…> Если сочинителя обвиняют в чем-либо, основываясь на сочинениях его, то ему позволено оправдываться тем же: своими сочинениями. Самые сказки мои, бывшие причиной стольких для меня бедствий, доказывают, по крайней мере, что я, по внутреннему убеждению, ненавижу гибельного стремления нынешнего Запада. Это, кажется, особенно видно в сказке пятой, где лжемудрым суждениям и умствованиям нынешнего века противопоставлены резкие, грубые ответы здравого смысла, в лице русского солдата и матроса».

Надо отметить, переданная дочерью радость В. И. Даля, узнавшего, что его судьей будет сам государь император, правдива. Один раз император (тогда это был Александр I) освободил его от заключения. Сделал это и Николай I, причем очень быстро (быстрее, чем сказано в воспоминаниях). Владимир Иванович, арестованный утром, вечером того же дня по распоряжению Николая I был выпущен на свободу. Царь хорошо запомнил и высоко оценил случай с наведением переправы через Вислу во время польского восстания.

А потом произошло невероятное. Вернувшись из Ревеля в столицу, А. Х. Бенкендорф вызвал В. И. Даля к себе для того, чтобы перед ним извиниться. Шеф жандармов сказал: «Я жалею об этом; при мне бы этого с вами не случилось…»

Если автору «Русских сказок» от имени императора передали: для вас случай этот не будет иметь никаких вредных последствий, а шеф жандармов даже извинился перед ним, то цензор, пропустивший сказки в печать, пострадал. Отвечая на письмо Н. М. Языкова от 20 октября 1832 года, в котором говорилось:

«Сердечно благодарю вас за известие о печатании повестей А. Б<естужева> и повестей же Даля; одну из сих последних (именно о сержанте) я знаю: тут есть дух русский. <…> Не забудьте поручить Смирдину доставить для нашего обихода экземпляра 3 повестей Бестужева и Даля – при первом их появлении», историк В. Д. Комовский сообщил: «Даля спасли, без сомнения, его нелитературные подвиги в Турции и Польше, известные государю; а цензору – бедняку миролюбивому – нагоняй!»

Поняв, какое большое значение для верховной власти имеет случай с наведением переправы через Вислу, В. И. Даль решил выпустить брошюру «Описание моста, наведенного на реке Висле для перехода отряда генерал-лейтенанта Ридигера» (СПб., 1833) как своего рода охранную грамоту.

Брошюра была напечатана в типографии, принадлежавшей Н. И. Гречу. Николай Иванович был не только издателем (в октябре 1812 года основал исторический, политический и литературный журнал «Сын Отечества», который редактировал до 1839 года; в 1820–1821 годах близкое участие в этом журнале принимал А. Ф. Воейков; в 1825 году соиздателем журнала стал Ф. В. Булгарин, издававший «Северный архив»; в 1829 году два издания слились под названием «Сын Отечества и Северный архив»), но и публицистом, беллетристом и филологом, а также редактором – в 1834–1835 годах вместе с О. И. Сенковским редактировал журнал «Библиотека для чтения». Помимо множества статей, перу Н. И. Греча принадлежат романы «Поездка в Германию» (Ч. 1–2, СПб., 1831) и «Черная женщина» (Ч. 1–4, СПб., 1834). Определенный интерес представляют его воспоминания – «Записки о моей жизни» (последнее издание: М., 1990).

Ф. В. Булгарин

Помимо «Описания моста, наведенного на реке Висле…», В. И. Даль решил печатать у Н. И. Греча «Были и небылицы Казака Владимира Луганского» (всего вышло четыре книги, первая – в 1833 году, последняя – в 1839 году).

В начале 1833 года стараниями друга поэта В. Д. Комовского в типографии А. А. Плюшара, в той же, где увидели свет «Русские сказки», была напечатана первая книга Н. М. Языкова – «Стихотворения». Получив экземпляры только что вышедшего своего поэтического сборника, Николай Михайлович 14 февраля 1833 года написал В. Д. Комовскому:

«Получили, получили и благодарим, благодарим! Всё хорошо, всё красота! Шрифт, бумага, формат, приличные в надлежащих местах виньетки, безошибочность букв и препинаний, словом, всё, без малейшего исключения – превосходно! Я не ожидал явиться в публику в виде столь щегольском, можно сказать – изящном. И вот всем этим я обязан вам, вам одному! <…> Прошу вас подписать на… экземплярах: такому-то, такой-то, от автора. В Петербурге: Крылову, Пушкину, Вяземскому, Гнедичу, Хвостову, Гоголю, Далю, Воейкову, Марлинскому, Очкину. В Москве: Петру Вас. Киреевскому, у Красных ворот в доме Елагиной 11 экземпляров».

Из этой компании, в которую его включил поэт, В. И. Даль пока был знаком только с А. Ф. Воейковым и А. С. Пушкиным, с остальными литераторами те или иные отношения у него сложатся позднее. П. В. Киреевскому, собирателю фольклора, наш герой позже передаст через его брата Ивана русские народные песни из своего собрания.

За время своего первого пребывания в столице Владимир Иванович познакомился, кроме А. С. Пушкина, с В. Ф. Одоевским, автором «Пестрых сказок с красным словцом, собранных Иренеем Модестовичем Гомозейкою, магистром философии и членом разных ученых обществ, изданных В. Безгласным» (СПб., 1833), с П. А. Плетневым, ближайшим другом А. С. Пушкина (после смерти поэта он напишет: «Я был для него всем, и родственником, и другом, и издателем, и кассиром»), с Антонием Погорельским (настоящее имя: Алексей Алексеевич Перовский).

Последнее знакомство оказалось очень важным для В. И. Даля. Алексей Погорельский был дядей А. К. Толстого (для племянника он написал ставшую потом очень известной сказку «Черная курица, или Подземные жители»), а также, что для нас более важно, родным братом Василия Алексеевича Перовского, назначенного в январе 1833 года оренбургским военным губернатором и командиром Отдельного оренбургского корпуса. К себе на службу он пригласил В. И. Даля (за него замолвил слово не только брат губернатора Алексей, но, возможно, и А. С. Пушкин). Был у губернатора и личный интерес. Его постоянно мучила рана в груди, полученная в 1828 году под Варною, а В. И. Даль был дипломированным врачом. 8 мая 1833 года наш герой получил должность чиновника для особых поручений при оренбургском военном губернаторе.

А. А. Перовский (Антоний Погорельский)

Это назначение дало значительное повышение жалованья (с ординаторских 700 рублей в год до чиновничьих 1500 рублей), что позволило Владимиру Ивановичу серьезно подумать о женитьбе. Еще в Дерпте он обратил внимание на красивую девочку – Юлию Андре. Теперь она стала еще более привлекательной 17-летней девушкой. Только что назначенный чиновник предложил ей свою руку и сердце. Она предложение приняла. Венчание Владимира Ивановича Даля и Юлии Егоровны Андре состоялось в июне 1833 года в Петербурге. После свадьбы молодые супруги отправились в Оренбург.

Глава 6

Оренбург

Первая жена

В Оренбург Владимир Иванович и Юлия Егоровна прибыли в середине июля.

В Оренбургской губернии было неспокойно. В. А. Перовский, прибывший на место назначения раньше нашего героя, писал в Петербург:

«Скоро два месяца, как я нахожусь в Уральске. Причина моего пребывания здесь, может быть, вам известна: это опять-таки волнения казаков Урала – и сначала дело было очень серьезное… Злонамеренным людям удалось взбунтовать народ и восстановить против местных властей».

Чиновнику особых поручений В. И. Далю, едва он прибыл на место новой службы, военный губернатор дал это самое «особое» поручение – разобраться в «неудовольствиях» казаков. При этом ему было выдано удостоверение, в котором говорилось:

«Состоящему при мне чиновнику особых поручений коллежскому советнику Далю… предписываю гг. исправникам, городничим, кантонным, дистаночным, султанам и прочим частным начальникам, горнозаводским, гражданским и земским полициям и сельским начальствам оказывать всякое содействие, по требованию его доставлять без замедления все необходимые сведения, давать потребное число… лошадей и в случае нужды из башкирских и казачьих селений рабочие и конвойные команды. Генерал-адъютант Перовский».

В. А. Перовский

С новым начальником у Владимира Ивановича сложились хорошие, можно даже сказать, учитывая их разный социальный статус, дружеские отношения. И горожане встретили нашего героя благосклонно, тем более что он, хоть и оставил врачебную практику, в критических случаях медицинскую помощь оказывал. А вот к Юлии Егоровне отношение у оренбуржцев было иное. Кого-то раздражал ее прибалтийский акцент (они его называли «немецким»). Многие женщины завидовали ее привлекательной внешности. Одна из современниц записала в свой дневник:

«Мадам Даль мила как нельзя более, миньятюрная, голосок тоненький, звонкий; ну точно колибри…».

Кому-то не нравился ее характер. Дочь В. И. Даля от второго брака, Екатерина, писала:

«Юлия Егоровна завела танцевальные вечера; заметя, что молодежь обижается, зачем позвали того, а не другого, пререзко объявила, кто хочет, может сам придти, и что ей рассылать за молодежью некого. “Барышни – другое дело, за ними я буду сама ездить”, – прибавила она. И затем: как только Дальская линейка застучит, бывало, в назначенный день по оренбургской мостовой, – “Юлия Егоровна поехала за барышнями”, – говорила молодежь и спешила к ней на вечер.

Вообще говоря, Юлию Егоровну не любили в городе за ее чрезмерную резкость, но это знал всякий про себя, а при встречах с ней отчего-то все к ней толпились».

Ю. Е. Даль

Жена нашего героя позволяла себе экстравагантные поступки. Екатерина Владимировна в своих записках приводит такой диалог: «“Юлия Егоровна, с кем вы это танцуете?” – “Со стулом” – “Неужели же так лучше, чем с кавалером?” – “По крайней мере, вздора не врет”».

Приезд А. С. Пушкина

Осенью 1833 года в Оренбург поехал А. С. Пушкин, для сбора сведений о Пугачёве.

19 сентября он писал жене из Оренбурга:

«Я здесь со вчерашнего дня. Насилу доехал, дорога прескучная, погода холодная, завтра еду к яицким казакам, пробуду у них дни три…»

А. С. Пушкин, как придворный (камер-юнкер), не имел права без высочайшего разрешения покидать Петербург. 22 июля 1833 года он через А. Х. Бенкендорфа сообщил государю:

«Обстоятельства вынуждают меня вскоре уехать на 2–3 месяца в мое нижегородское имение – мне хотелось бы воспользоваться этим и съездить в Оренбург и Казань, которых я еще не видел».

Разрешение было получено. Но одновременно царь дал указание следить за поездкой поэта. Однако А. С. Пушкин передвигался гораздо быстрее официальных бумаг. Всё же одна бумага догнала поэта: предупреждение, посланное нижегородским военным губернатором оренбургскому, о том, что литературные занятия – только предлог, на самом деле А. С. Пушкину предписано секретно обревизовать действия оренбургских чиновников. С этой бумагой Александра Сергеевича познакомил В. А. Перовский, в загородном доме которого сначала остановился поэт (он потом о данной истории рассказал Н. В. Гоголю, и она легла в основу «Ревизора»). Но прожил у губернатора А. С. Пушкин недолго – перебрался в дом нашего героя. Причина переезда понятна из записи, сделанной П. И. Бартеневым со слов В. И. Даля:

«В доме генерал-губернатора поэту было не совсем ловко, и он перешел к Далю; обедать они ходили вместе к Перовскому».

Пушкин и Даль на берегу Урала. Худ. Н. В. Кудашев. Оренбургский губернаторский историко-краеведческий музей

В Оренбурге к приехавшему из столицы гостю был проявлен большой интерес, особенно со стороны дам. Некая барышня Е. Воронина в письме к своей знакомой сообщала:

«В пятницу был у нас небольшой музыкальный вечер. Был Стеллих с дочерьми и зятем… а в заключение к нему присоединились Даль с женой и пели русские песни очаровательно. Мадемуазель Даль рассказывала, как всем дамам хотелось видеть Пушкина, когда он был здесь. Он приезжал ненадолго и бывал только у нужных ему людей или у прежних знакомых.

Две ее знакомые барышни узнали от нее, что Пушкин будет вечером у ее мужа, и что они будут вдвоем сидеть в кабинете Даля.

Окно этого кабинета было высоко, но у этого окна росло дерево; эти барышни забрались в сад, влезли на это дерево и из ветвей смотрели на Пушкина, следили за всеми его движениями, видели, как он хохотал, но разговора не было слышно, так как рамы были уже двойными».

Но и в доме В. И. Даля А. С. Пушкин гостил недолго. 20 сентября они вместе с В. А. Перовским и К. Д. Артюховым отправились к яицким казакам – в Бердскую слободу, расположенную в семи верстах к северо-востоку от Оренбурга. Здесь в 1773–1774 годах находилась ставка Пугачёва. По дороге поэт рассказывал сказку о Георгии Храбром и волке (ее позже обработает и напечатает под своим именем В. И. Даль), а К. Д. Артюхов, заядлый охотник, хвастался своими трофеями, причем добытых вальдшнепов сравнивал с известным полководцем ХVII века Альбрехтом Валленштейном, убитым его же офицерами. Прибывшего на место А. С. Пушкина и его спутников встретил управляющий Уральским казачьим войском В. О. Покатилов.

Пушкин и Даль в Бердах. Худ. А. О. Лященко. Оренбургский губернаторский историко-краеведческий музей

В слободе В. И. Даль, как он сам рассказал в своих воспоминаниях, «толковал» поэту «сколько слышал и знал местность, обстоятельства осады Оренбурга Пугачёвым; указывал на Георгиевскую колокольню в предместии, куда Пугачёв поднял было пушку, чтобы обстрелять город, – на остатки земляных работ между Орских и Сакмарских ворот, приписываемых преданием Пугачёву, на зауральскую рощу, откуда вор пытался ворваться по льду в крепость, открытую с этой стороны; говорил о незадолго умершем здесь священнике, которого отец высек за то, что мальчик бегал на улицу собирать пятаки, коими Пугач сделал несколько выстрелов в город вместо картечи, – о так называемом секретаре Пугачёва Сыгучове, в то время еще живом, и о бердинских старухах, которые помнят еще “золотые” палаты Пугачёва, то есть обитую медною латунью избу».

Рассказ одной из бердинских старух – 75-летней, как она считала, (некоторые говорили, что ей 80 лет) Ирины Афанасьевны Бунтовой записал А. С. Пушкин:

«Пугачёв на Дону таскался в длинной рубахе (турецкой). Он нанялся однажды рыть гряды у казачки и вырыл 4 могилы. В Озерной узнал он одну дончиху и дал ей горсть золота. Она не узнала его. По наговору яицких казаков велел он расстрелять в Берде Харлову и 7-летнего брата ее. Перед смертью они сползлись и обнялись. Так и умерли и долго лежали в кустах. – Когда Пугачёв ездил куда-нибудь, то всегда бросал народу деньги… К Пугачёву приводили ребят. Он сидел между двумя казаками, из коих один держал серебряный топорик, а другой булаву. У Пугачёва рука лежала на пелене – подходящий кланялся в землю, а потом, перекрестясь, целовал его руку. – Пугачёв в Яицке сватался за…, но она за него не пошла. Устинью Кузнецову взял он насильно, отец и мать не хотели ее выдать: она-де простая казачка, не королевна, как ей быть за государем».

Пушкин и Даль на берегу Урала. Гравюра. Худ. А. Ф. Преснов. Оренбургский губернаторский историко-краеведческий музей

Из Бердской слободы К. Д. Артюхов, В. И. Даль и В. А. Перовский направились в Оренбург, А. С. Пушкин – через Саратов и Пензу – в Болдино.

Во второй половине ноября 1833 года, завершив «Историю Пугачёва», А. С. Пушкин вернулся в Петербург. Труд быстро был переписан, и 6 декабря поэт обратился к А. Х. Бенкендорфу с просьбой:

«Хотя я как можно реже старался пользоваться драгоценным мне дозволением утруждать внимание государя императора, но ныне осмеливаюсь просить на то высочайшего соизволения: я думал некогда написать исторический роман, относящийся ко времени Пугачёва, но, нашед множество материалов, я оставил вымысел и написал “Историю Пугачёвщины”. Осмеливаюсь просить через Ваше сиятельство дозволения представить оную на высочайшее рассмотрение. Не знаю, можно ли мне будет ее напечатать, но смею надеяться, что сей исторический отрывок будет любопытен для его величества особенно в отношении тогдашних военных действий, доселе худо известных».

Николай I с рукописью ознакомился и дал разрешение на ее напечатание, с учетом сделанных им замечаний. Наиболее существенное требование императора – изменить название труда с «Истории Пугачёва» на «Историю Пугачёвского бунта». В свой дневник 28 февраля 1834 года поэт записал:

«Государь позволил мне печатать Пугачёва: мне возвращена моя рукопись с его замечаниями (очень дельными)».

Николай I не только дал разрешение на печатание исторического труда, но выдал А. С. Пушкину для этого ссуду в размере 20000 рублей.

«История Пугачёвского бунта», напечатанная в количестве 3000 экземпляров, вышла в свет в декабре 1834 года.

В. И. Даль получил ее весной 1835 года. Отправляя свой труд в Оренбург, А. С. Пушкин писал В. А. Перовскому (в марте – апреле):

«Посылаю тебе “Историю Пугачёва” в память прогулки нашей в Берды; и еще 3 экземпляра, Далю, Покатилову и тому охотнику, что вальдшнепов сравнивает с Валленштейном или с Кесарем. Жалею, что в Петербурге удалось нам встретиться только на бале. До свидания в степях или над Уралом.

А. П.»

И. М. Снегирёв

Вернемся немного назад – в 1834 год. 11 июня в семье Далей произошло очень важное событие: на свет появился первенец – сын, названный в честь любимого брата Владимира Ивановича Львом. Его крестным отцом стал В. А. Перовский.

В 1834 году в Москве в университетской типографии была напечатана последняя, четвертая, книжка (первая увидела свет в 1831 году) труда профессора Московского университета Ивана Михайловича Снегирёва «Русские в своих пословицах». Как раз в это время, с 1831 по 1834 годы, в университете обучался будущий автор «Обломова» И. А. Гончаров. В «Воспоминаниях» он нарисовал портрет одного из своих учителей:

«И. М. Снегирёв, профессор латинской словесности и древностей, был очень замечательною фигурой во многих отношениях. Вкрадчивый, тонкий, но в то же время циничный, бесцеремонный, с нами добродушный – он разбирал римских писателей так себе, тоже с одной только лингвистической стороны, мало знакомя нас, как Ивашковский, с духом и историею древних. Кажется, ему до них мало было дела, а нам мало было дела до него. Он, как иногда казалось мне, будто притворялся знатоком римских древностей. Мы были друг к другу равнодушны и уживались с ним очень хорошо. Он же иногда умел сдобрить лекции остротами и анекдотами; балагурство было, кажется, господствующею чертою его характера. Он и в обществе имел репутацию буффона и наживал себе одним этим, кроме разных других проделок, много врагов. Он исподтишка мастер был посмеяться над всяким, кто попадется под руку, – и, говорят, нередко “лил свои пули” перед митрополитом Филаретом, у которого (и вообще у высшего духовенства) он был принят на короткой ноге благодаря более всего своим познаниям в русских, особенно в церковных, древностях, которые дались ему больше, чем римские». Другой современник, историк литературы А. Д. Галахов, писал: «В самой природе Снегирёва лежала наклонность к глумлению и передразниванью».

Иван Михайлович, как и В. И. Даль, обладал способностью подражать чужим голосам. Всё сказанное выше не мешало И. М. Снегирёву быть серьезным исследователем, прежде всего, своего народа – не только его пословиц, но и его уходящих в далекое прошлое обрядов и обычаев. В 1837–1839 годах вышло 4-томное исследование ученого «Русские простонародные праздники и суеверные обряды».

Станет более понятной нам личность И. М. Снегирёва, когда мы посмотрим на его службу, с 1824 по 1855 год, в Московской цензуре. Он одобрил к печати отдельное издание поэмы А. С. Пушкина «Братья разбойники» (М., 1827) и его же «Сцены из “Фауста”» (напечатаны в № 8 «Московского вестника» за 1828 год), а также в 1832 году разрешил отдельное издание двух (шестого и седьмого) «Философических писем» своего университетского приятеля П. Я. Чаадаева (письма не пропустил духовный цензор Ф. А. Голубинский); в 1835 году цензор получил строгий выговор за то, что пропустил в печать книгу Н. Ф. Павлова «Три повести» (Николаю I не понравилась вошедшая в книгу повесть «Ятаган»); наконец, в 1855 году был уволен из Московской цензуры за разрешение печатать раздел о Н. И. Новикове в выпущенном к 100-летнему юбилею Московского университета очерка об университетской типографии.

Позднее, в «Напутном» к своему сборнику «Пословицы русского народа» (М., 1862), В. И. Даль выскажет благодарность И. М. Снегирёву, а сейчас он внимательно изучает труд профессора.

Во «Введении», открывающем его исследование, И. М. Снегирёв сказал:

«Когда народ, освобождаясь от оков грубого невежества, начинает наблюдать и размышлять: тогда у него появляются плоды его наблюдений и размышлений в кратких, резких и замысловатых изречениях, кои обращаются в пословицы. Сии изречения людей, среди народа превосходных умом и долговременною опытностью, утверждаясь общим согласием, составляют мирской приговор, общее мнение, одно из тайных, но сильных, изкони сродных человечеству средств к образованию и соединению умов и сердец. В таких пословицах древние времена мира предали потомству правила нравственности и благоразумия, или достопамятные события, необходимые наблюдения о природе, и по тому самому сделались сии изречения важными для Истории ума человеческого; ибо в них отсвечивается внутренняя жизнь народа, отличительные его свойства и господствующие в нем мнения, тесно соединяется настоящее с прошедшим и будущим, семейный его быт с народностью, а народность с человечеством».

Мысль, безусловно, интересная для В. И. Даля. Но еще более близко ему было высказывание И. М. Снегирёва из второй главы, названной автором «Об отношении Русских пословиц и поговорок к Словесности»: «Слово, созвучное со славою у Словяно-Руссов, искони по предпочтению имело столь важное и многообъемлющее значение, что служило у них законом, заветом, клятвою, условием и союзом мысли с словом и действием, как души с телом. От слова и пословица и присловие, как бы основание слова и дела, подтверждение, довершение, последствие и сообразность с предметом речи: что изображает сложенный с словом предлог по. Русская пословица сама определяет себя площадною, торговою речью, принимая торг и площадь в древнем значении народного сбора, сходки, мира, вечи, на коих родилась большая часть судебных и нравственных пословиц».

Служебные успехи и литературные хлопоты

Служба нашего героя шла исправно. В 1833 году получил чин коллежского асессора. Затем в его формулярном списке появились записи:

«Произведен в надворные советники со старшинством. 1834 г. 29 марта» и «При засвидетельствовании начальства об отличной усердной службе Всемилостивейше пожалован кавалером ордена Святого Станислава 3 степени… 1834 г. 3 июня».

За отличное составление отчета за 1834 год по управлению Оренбургским военным округом В. А. Перовский из сумм, находящихся в его распоряжении, наградил В. И. Даля премией в размере 2000 рублей.

Первоначально Дали поселились в доме, принадлежавшем откупщику В. Звенигородскому. В 1835 году они перебрались в новое жилище. 20–25 августа Владимир Иванович писал своей сестре Паулине в Москву:

«Лето провел в степи, сделал верхом я 1500 верст, а воротившись, захлопотался тем да этим, а больше ничем – а время прошло. Мы переходим на днях на новую избу. Дом, в котором мы жили, продают. Новое жилье наше нисколько не хуже старого: немного меньше, но чисто, опрятно, весело, со всеми угодьями и ухожами, и стоит только 400 руб. серебром в год. Здесь это большая редкость, и судьба нас балует наперекор другим.

Будучи удален от Питера, не могу сладить с печатью и изданием своих рукописей: время понемногу уходит, а Смирдин завален работою <…>, ему подавай: Жуковского, Пушкина…, да Крылова: их он издает ныне во всех видах и размерах. <…>

Не знаю, где теперь бедная наша маменька. Если у вас, то скажи ей, что я получил от Кнорре счет и 230 руб., из коего числа 200 следует Александре за откупленных на волю родителей Анны и Василия, а остальное маменьке, за проданные вещицы, оставшиеся после <брата> Карла. Деньги эти были увезены Кнорре в Москву, не застали там маменьку и воротились в Николаев. Поэтому он их послал мне. Я пошлю их или передам, как только узнаю, где маменька. Дай Бог ей добраться, куда собралась – кажется, по последним известиям, в Астрахань. Сделай одолжение, упроси ее, чтобы она взяла у вас взаймы, на дорогу, рублей триста; я бы послал их, да не знаю, будет ли она, наверное, у вас или нет… Хоть бы она доехала уж к нам, так бы успокоились. <…>

В. И. Даль. Гравюра А. Ф. Преснова. Оренбургский губернаторский историко-краеведческий музей

Шерсть я… получил… Чай и воротник прибыли в добром здравии; я думал, что писал и благодарил. Воротник очень хорош. Алёшка (двоюродный брат В. И. Даля. – Е. Н.), как видно, занят крепко своими делами и службою; “Илья Муромец” и всё прочее пропадают без вести. Беда, коли нельзя быть самому! Я уже поручил теперь дело другому приятелю, у которого есть время и охота. Может быть, дела пойдут лучше. Увидим. <…>

У сына моего глаза голубые, волосы – не знаю, какие будут, теперь русые. Он бегает сам и ломает всё, что в руки попадется. Большой разбойник. Полон рот зубов.

У меня нет связи с иностранными издателями и писателями. Я не могу посылать туда свою работу. Кроме того, не намерен я более писать по-немецки; неловко как-то, и труды не вознаграждаются. Если бы словарь наш издавался толковее, то было бы довольно работы; но опять беда такая: у людей голова кругом ходит от миллиона, который выручили, и им некогда заниматься пустяками. Как-нибудь, авось и небось. Впрочем, первый том гораздо лучше, чем я надеялся. Я за него боялся. Рукопись для перевода на немецкий и для посылания куда угодно – пришлю тебе; дело будет не спешное и работа исподволь.

Прощай, время печатать письмо, а жене некогда: перебирается и хлопочет с банками, склянками, горшками и другим скарбом.

В. Даль».

Упомянутая в письме сказка «Илья Муромец» (вместе со сказками «Емеля дурачок», «Вор и бурая корова», «Иван Лапотник») вошла в третью книжку «Былей и небылиц Казака Владимира Луганского». Она будет напечатана в 1836 году, но не у Н. И. Греча, как первые две, а в типографии Х. Гинца. «Словарь наш», о котором говорит В. И. Даль, – это издаваемый А. А. Плюшаром «Энциклопедический лексикон» (редакторы Н. И. Греч и О. И. Сенковский). Его 1-й том увидел свет в 1834 году. Всего предполагалось выпустить 40 томов, но вышло, к 1841 году, всего лишь 17. В. И. Даль написал для этого лексикона значительное количество статей.

В. Г. Белинский

В 1835 году увидела свет вторая книжка «Былей и небылиц». В нее вошли три сказки: «Царевна Милонега», «Коровушка-буренушка» и «Жид и цыган». На выход книжки откликнулся В. Г. Белинский. В своей рецензии он написал:

«…Сколько шуму произвело появление Казака Луганского! Думали… что это необыкновенный художник, которому суждено создать народную литературу, между тем как это просто балагур, иногда довольно забавный, иногда слишком скучный, нередко уморительно веселый и часто приторно натянутый. Вся его гениальность состоит в том, что он умеет кстати употреблять выражения, взятые из русских сказок <…> Во второй части его “Былей и небылиц” содержатся три сказки, одна другой хуже. Первая всех сурьезнее: в ней между прочими вещами говорится о Сатурне, о боге любви, о счастливом острове, наполненном нимфами (что-то похоже на остров Калипсы); всё это пересыпано сказочными руссицизмами – не правда ли, что очень забавно? Вторая сказка – переделка, стало, о ней нечего и говорить. Третья “О жиде вороватом и цыгане бородатом” состоит из ходячих армейских анекдотов о жидах; грязно, сально, старо, пошло, но, несмотря на то, так забавно, что невозможно читать без смеха… Казак Луганский забавный балагур!..»

Через полтора десятилетия В. Г. Белинский несколько изменил свое мнение, как он сам выразился, «смягчил строгость» суждений о сказках В. И. Даля: «он так глубоко проник в склад ума русского человека, до того овладел его языком…» И всё же не смог не сказать:

«Мы, признаемся, не совсем понимаем этот род сочинений. Другое дело – верно записанные под диктовку народа сказки: их собирайте и печатайте и за это вам спасибо. Но сочинять русские народные сказки или переделывать их – зачем это, а главное – для кого?»

Мы здесь видим не оценку хоть сколько-нибудь объективного критика, а мнение убежденного западника. Даль же видел свою задачу в открытии для русских людей их русскости, а писателям русским он хотел дать в руки их оружие – настоящий русский язык. Всё это было чуждо западникам в широком смысле слова. К ним относился и В. А. Жуковский, с которым В. И. Даль был в хороших личных отношениях, но расходился во взгляде на то, какой должна быть русская литература.

Дела семейные

Следующее письмо к Паулине наш герой написал 7 октября 1835 года. Сначала он рассказал о сделанном другой сестре, Александре, предложении переехать из Астрахани в Оренбург. Для переезда необходимо было ее мужу, Петру Осиповичу Кистеру, добиться соответствующего перевода. Но начальство П. О. Кистера требовало человека взамен ему. В. И. Даль писал:

«Оказались затруднения со стороны начальства его: требовали, чтобы Перовский командировал на его место другого; а здесь некого, да и никому не будет охоты ехать туда. Здесь при нынешнем начальстве всякому лучше. Мы теперь на новой квартире: немного потеснее, но хорошо и уютно. Здесь так трудно найти жилье, особенно семейное, что такой дом, как у нас теперь, клад. Мы не должны с ним расстаться, покуда пробудем здесь, разве хозяин сам выгонит….

На весну мы уедем, думаю, опять в степь, месяца на два, а к этому времени жена будет нуждаться в помощи и присмотре. Я спокоен в надежде, что маменька будет к тому времени здесь. Если она пропустит зиму – то в распутицу уже не попадет к нам, и жена осиротеет. Зимняя дорога – если осенью не удастся ехать – стоит недорого. Нельзя ли маменьке ехать с каким-нибудь артельщиком или иным хорошим человеком? Издержки я принимаю на себя, а человек найдет здесь службу, если захочет, у Перовского, который людям своим дает хорошее жалованье и в порядочных людях нуждается.

Самому мне никак нельзя ехать теперь за маменькой, потому что приходит пора работы моей – зимою – которую здесь поручить некому… Да и дорого обойдется ехать нарочно. Скажи всё это, пожалуйста, маменьке и др. Сестре Александре пишу я также сегодня и посылаю 200 р. из Николаева. Недавно у нас была скачка, которой описание найдешь в “Пчеле”. На этой неделе поеду с Перовским на 5 дней в горы, на охоту, которая здесь так богата – расскажи это П. П. <Шлейдену> (муж Паулины. – Е. Н.) – знаю, не поверят люди, если об этом рассказывать: сотня зайцев на десять ружьев в одно поле, дело обыкновенное; привозили мы и по 150.

Ты упоминаешь о наградах моих, по службе – об этом я, кажется, не писал тебе ничего – скажу теперь вот что: два чина, которые здесь получил, следовали мне за выслужением срока. Это не награда; а получил я Станислава 3-й степени да теперь еще 2000 руб. денег. Но замечу, что я, при нынешнем положении моем, упираюсь руками и ногами противу наград. Еще прошлою зимою, когда Перовский был в Петербурге, написал к нему особое письмо, которое заключил таким образом, что принудил его сделать, чего мне хотелось, т. е. не представлять меня к наградам.

На это у меня свои причины, а именно: он и так уже сделал для меня много, и я хочу отслужить несколько и не оставаться у него в долгу свыше сил моих; во-вторых, у меня завистников довольно, знают же меня еще мало, а я не позволю никому попрекать себя, чтобы я получал более, чем заслуживаю, более, чем люди, которые работают более меня. Это чувство для меня в такой степени нестерпимо, что мне без всякого сравнения гораздо легче переносить обратное положение дел, которое я испытал довольно резко у Ридигера, во время Польской кампании. Но полно об этом, можно бы наговорить с три короба, да я не совсем охотно пускаюсь на этот предмет.

NB: скажи также П. П., что вальдшнепов бьем мы также десятками…

Напиши мне, не понадобится ли тебе что-нибудь из сибирских или китайских товаров? Я еду в феврале на Ирбитскую ярмарку…

Поверишь ли, что… цензура делает? Вымарала мне половину книжки, ни дай, ни вынеси! Запретила употреблять в сказке слово чудо – будто оно пригодно только для священных предметов; вымарала поговорку: видно ты в солдатах не бывал, руки не знаешь – не позволили князю Владимиру низко кланяться перед Полканом; словом, нельзя ни в каком уставе выразить тех придирок, которые цензура себе позволяет, а между тем, просить на них некому, да и пенять на них нельзя: обожжешься на молоке, будешь дуть на воду. У меня еще книжки две приготовлено запасу, да Бог знает, когда слажу напечатать. Если бы тебе случилось побывать у Ширяева – да нет; в Москве еще хуже печатать (нет даже порядочной типографии). От Ротгана нет еще ответа, хоть я просил два раза Алёшку сходить к нему поговорить… Словом, весь Петербург занят, а я в Оренбурге. И “бург”, да не тот. Теперь я занимаюсь приведением в порядок сведений о Средней Азии, показаний русских пленников, и пр., и едва ли кончу всё это прежде полугода.

Есть ли у вас в Москве тонкое верблюжье сукно? Мы здесь ходим, изволите видеть, в черкесках, а они шьются всего лучше и дешевле из самоцветного верблюжьего сукна… Я теперь два года, считайте, в Оренбурге и два или три раза надевал порядочное платье: за это Оренбург наш город золотой; ходи в чем хочешь: кто в шелку, кто в меху – никому нет нужды. Кажется, что до войсковых это не относится: те на вытяжку, как всюду. Но и сам Перовский ходит в казачьем мундире.

Для энциклопедического словаря я теперь ничего не работаю – до времени; я писал им, два раза, чтобы они объявили решительно, почем платят, и сказали, какие статьи обрабатывать, иначе я опять столкнусь в этом с другими, и работа пропадет; они же молчат и ходят – как пишут другие, – ходят с Гречем по бульвару под ручку. Это хорошо, но – дружба дружбой, а служба службой; я даром не намерен. В первом томе, если увидишь его, найдешь статеек пять, маленьких, моей работы, во втором – не знаю, что будет; а посылал я всего, на четыре первые буквы, статей до 50. Впрочем, первый том вышел лучше, чем можно было, по поспешности дела, ожидать. Во всяком случае, предприятие важное и достохвальное.

Прощай и присылай нам скорее маменьку.

В. Даль».

4 марта 1836 года в семье Далей родился второй ребенок – сын Святослав. Через три дня Владимир Иванович написал сестре Паулине:

«Имею честь поздравить: прибыл казак, 4-го марта в 8 часов утра. Такой же молодец, как и Ленька, который зовет его: “мой баць”; т. е. мой братец. Жена совсем здорова.

Сперва о деле: если Кистер еще у вас, то скажи ему вот что: Перовский, вопреки просьбе моей и сам от себя, представляет, чтобы Кистера перевели сюда в Оренбург на то же самое место, которое он занимает пока в Астрахани; об этом я ничего не знал, а услышал от него, когда уже дело было сделано. <…> …отказали; на это уже Перовский писал, с сегодняшнею почтою, и просил, чтобы его перевели по артиллерии или по армии, и дали ему по особым поручениям. Это и должно вскоре последовать. Когда Кистер будет сам здесь, то может занять первую вакансию, их и теперь уже немало, так что, кажется, место найдется. Это всё, что я знаю, и, уполномочен будучи самим Кистером, дал на это свое согласие.

Ширяев (московский издатель. – Е. Н.) на письмо мое не отвечал ничего; или ему некогда, или он одумался. Шиловского очень помню и люблю; не понимаю только, чего он от меня хочет в отношении ботаническом – я очень плохой ботаник и этим теперь не занимаюсь вовсе. Если придет к вам – кланяйся; он добрый малый <…>

“Георгий Храбрый”, сказка моя, напечатана в “Библиотеке”, но опять с такими исправлениями, что они меня вывели из терпения; я написал к Смирдину и требую, чтобы он отдал все рукописи мои и не печатал бы ничего моего в “Библиотеке”. Сенковский этот подлый, самолюбивый и нахальный человек, который оседлал теперь Смирдина и делает что хочет.

Я написал, по поручению начальства, “Памятную книжку для казачьих войск”. Я очень любопытен, как это получилось и как ее примут. Это народная книжка, написанная простым языком, в которой излагаются все правила и обязанности казака.

Жена, подле которой я сижу и пишу, кланяется; она весела и здорова; ей уже гораздо лучше, чем в первый раз, хотя и тогда было недурно.

Между тем надо кой-куда сходить за делом и за бездельем – а все-таки надо – и время уйдет; пора кончать. Прощай…

В. Даль».

Владимир Иванович, хоть и назвал себя в письме «плохим ботаником», все-таки позднее стал автором учебного руководства для военно-учебных заведений «Ботаника» (СПб., 1849), а ранее составил – вместе с А. Ф. Постельсом и А. П. Сапожниковым – еще одно учебное руководство – «Зоология с атласом из 52 листов» (СПб., 1847; 2-е изд. – СПб., 1852).

Следующее письмо сестре В. И. Даль написал через три месяца, 4 июня:

«Речка Белегуш, Башкирия.

Не до писем было; а я виноват перед тобою и перед Шиловским, и перед многими; сегодня отправлено вдруг до девяти писем!! Мы теперь на летней кочевке, в горах, живем весело в балаганах и кибитках; жена моя, маменька и дети в 30 верстах отсюда, у помещика адъютанта губернаторского Балкашина; вчера жена с детьми приехала ко мне, погостить; она раза четыре заболевала лихорадкой, но теперь здорова и в деревне очень поправилась. Дети тоже. Не знаю, нравится ли маменьке у нас, довольна ли она – кажется, не совсем. Бог знает, как это так сделалось – и я, и жена всё готовы для нее сделать, но, может быть, не умеем, делаем неладно, не вовремя. Мне, признаюсь, кажется, будто она с самого начала не совсем полюбила жену мою, которая, право, любит ее всею душою, но, может быть, не умеет это показать. Как это странно и нехорошо на свете, что иногда добрые, хорошие, благомыслящие люди не могут сойтись без всякой вины и причины. Впрочем, это одна догадка с моей стороны, и речей об этом не было никаких. Между тем она всё порывается в Астрахань, и я не знаю, как быть. Перовский говорит, что это было бы весьма неосновательно, если бы я ее отправил или увез туда, чтобы ей взад и вперед проездить; (слишком дорогая дорога) потому что перевод Кистера сюда ожидается с недели на неделю, Клейнмихель уехал, до сентября, в отпуск, и это может задержать дело; но (все говорят) не благоразумно ехать теперь в эдакий дальний путь с тем, чтобы воротиться опять через несколько месяцев; дорога трудная, дальняя, и хлопот и расходов было бы много. Другое дело, если бы Кистер оставался там, тогда бы я ее не держал ни дня.

“Памятная книжка” моя, о которой ты спрашиваешь, удостоилась полного Высочайшего одобрения и распространена во все казачьи войска; кроме того, поручено мне написать еще нечто подобное, более простое в виде… народного чтения для солдат. Это мне очень приятно; и это занятие, за которое я взялся бы охотно и с большим чувством самоуверенности; в этом роде я могу быть полезен.

“Мауляна” моя, хотя я три раза писал, чтобы ее отдали назад, но напечатана в “Библиотеке”».

Дела литературные

«Памятная книжка для нижних чинов Императорских казачьих войск» (СПб., 1837), получившая «Высочайшее одобрение», и в печати была высоко оценена. В рецензии, напечатанной 1 августа 1837 года в «Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”», говорилось:

«Мы с величайшим удовольствием прочли присланную нам недавно из Оренбурга “Памятную книжку для Императорских казачьих войск”, писанную, как слышно, по поручению начальства одним из лучших наших литераторов, живущих в этом краю. Простота и народность языка, коим объясняются в ней важнейшие нравственные и служебные обязанности казака, как человека и русского воина, обличает талант высокий, постигший искусство говорить понятно русскому необразованному человеку».

На два года раньше не менее высокую оценку сказки и повести В. И. Даля получили со стороны критика В. Т. Плаксина. Во 2-м издании его «Краткого курса словесности, приспособленного к прозаическим сочинениям» (СПб., 1835) о произведениях В. И. Даля говорилось как об образцовых.

Кроме «Памятной книжки…», В. И. Даль напишет для нижних чинов российской армии «Солдатские досуги» (СПб., 1843) и «Матросские досуги» (СПб., 1853).

Упомянутая в письме повесть «Бикей и Мауляна» помимо воли автора была напечатана в 16-м томе «Библиотеки для чтения», вышедшем в 1836 году. Несмотря на протесты В. И. Даля, этот журнал продолжал печатать его сочинения до 1839 года.

Самоуправство редактора «Библиотеки для чтения» (О. И. Сенковский мог выкинуть часть текста, вставить свои дополнения, и всё это – без учета мнения автора) вызывало у многих литераторов, не только у В. И. Даля, большое недовольство.

Такое поведение редактора стало одной из причин того, что А. С. Пушкин решил выпускать свой журнал – «Современник».

О. И. Сенковский

Первый том «Современника» получил цензурное разрешение 31 марта 1836 года (всего в 1836 году вышло четыре тома). В первом томе была напечатана (без подписи) статья Н. В. Гоголя «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году», посвященная, главным образом, редакторской деятельности О. И. Сенковского в «Библиотеке для чтения». Н. В. Гоголь писал:

«Г. Сенковский является в журнале своем как критик, как повествователь, как ученый, как сатирик, как глашатай новостей…

Больше всего г. Сенковский занимался разбором разного литературного сора, множеством всякого рода пустых книг; над ними шутил, трунил и показывал то остроумие, которое так нравится некоторым читателям».

16 августа 1836 года В. И. Даль, возможно, как отклик на Гоголевское сочинение «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году», написал и послал А. С. Пушкину статью «Братьям и сподвижникам».

В ней, в частности, говорится: «Отечественной словесности нашей угрожает бедствие, а позорное пятно ее уже поразило и запятнало… “Библиотека”, которая, как самое дешевое, исправное и полновесное повременное издание… преимущественно распространено по всей России… проникнута и упитана… недобрым, враждебным и губительным духом. <…> Науки и искусства не должны быть поруганы и обесчещены… это сокровищница ума и сердца, а не бумажник. Я возьму деньги за статью, которую написал, но я никогда не напишу статью за деньги».

Невольно вспоминаются слова А. С. Пушкина из стихотворения «Разговор книгопродавца с поэтом» (впервые напечатано в 1825 году в форме предисловия при издании первой главы «Евгения Онегина»):

Не продается вдохновенье,

Но можно рукопись продать.

Позднее, 1 июня 1835 года, поэт написал А. Х. Бенкендорфу:

«В работе ради хлеба насущного, конечно, нет ничего для меня унизительного; но, привыкнув к независимости, я совершенно не умею писать ради денег».

Статья В. И. Даля «Братьям и сподвижникам» не была напечатана. Что неудивительно. Когда она была получена, издатель «Современника» думал не о том, чтобы на страницах своего журнала развивать мысли, высказанные Н. В. Гоголем, а о том, как смягчить реакцию пишущей братии на его статью (чтобы максимально возможное число литераторов, да и простых читателей, не отвернулось от «Современника»).

Свой дом

В. И. Даль. Оренбургский губернаторский историко-краеведческий музей

Через два с половиной месяца после того, как в «Современник» была послана статья «Братьям и сподвижникам», 4 ноября, Владимир Иванович пишет сестре:

«“Ты пиши, папа, – говорит сын мой, сидя у меня на плечах, – а я отвезу письмо тете Пальвине” – т. е. Паулине.

Нет, чуть ли я сам его не отвезу, или, по крайней мере, поскачу вскоре за ним в погоню – так, я еду скоро в Питер и еду один, жена не решается покинуть ребятишек. Я еду с Перовским, по делам, иначе бы гораздо охотнее остался здесь, как быть! А несмотря на все уверения Юлии, думаю, что ей очень грустно будет здесь, а матери ее (живущей в Петербурге. – Е. Н.) и вдвое того жаль. Как быть? Надобно стараться как можно скорее воротиться, и я думаю, что в феврале, коли не раньше, непременно поспею назад. Рад я увидеться с вами, и с петербургскими друзьями, приятелями и родичами – а всё жаль покидать месяца на три жену – не для себя, я не истоскуюсь. Да ей будет тошно; и дом, и хозяйство, и люди, и дети – а хозяина нет; хлопот и неприятностей куча!

Мне позволят приостановиться у вас на несколько дней, пусти меня в комнату Эдмунда, мы с ним уживемся. Потолкуем кой о чем – да опять разъедемся. Подумаешь – я теперь в таком достатке, относительно житейского быта – что мне, право, по совести остается только изливать молитву свою чистою благодарностию, просьбы у меня нет, кроме: продли нынешнее наше положение. А между тем – сколько мелочных, суетных, пустых, но докучных хлопот, ни дня без досады! Как быть! Зато, прогулявшись да воротившись – заживешь вдвое уютнее и веселее, как душа потянется на свой очаг. В гостях хорошо, дома лучше! Жена сделала при этом одно только условие: чтобы весной не держать ее ни под какими предлогами, а пустить куда-нибудь в деревню. Ей летом так душно и скучно в городе, что мочи нет; в деревне каждый раз она молодеет душой и телом.

Маменька теперь живет у нас немного привольнее, по крайней мере, своя комнатка, отдельная, в стороне. Не знаю, скоро ли будет сестра, ждем, но ее мужу еще не приехал на смену Бабарыкин, а там пойдет сдача.

Ты же знаешь, что мы живем в своем доме: дом хорош и мы очень довольны покупкой.

Теперь у меня до вас просьба: у меня нет теплого плаща; здесь носил я тулуп, лошадиный чепрак и проч., там этого нельзя будет; надо обзавестись. Ген. Циолковский, который всё знает, посоветовал мне купить в Москве песцовый лапчатый мех; самый лучший стоит 120 руб. Мех дешев, прочен и хорош. Ц. посылает меня в большой ветошный ряд, в лавку Ефима Ломова, уверяет, что лавка эта одна из наидешевейших и что меха хороши. Посылаю 200 руб.; нельзя ли просить Эдмунда, чтобы он состроил это? Шубу подберут там же, в лавке, а воротник я привезу с собою. Покрыть ее сукном рублей в 10–12, какого цвету неважно, не маркого. Проси об этом Эдмунда, я ему спасибо скажу. Если может быть дешевле тридцати, то пусть возьмет сукна вал, небольшую штуку, и справит мне также легкий плащ; и этого у меня нет, оно и кстати. И остаток пригодится мне. Впрочем, виноват, камлотовый плащ лучше; я его могу справить в Питере. Летнего не шейте. Посылаю 200 рублей. <…>

У меня теперь всё хорошо. Да и маменька вполне здорова. О бедной бабушке чай слышала? Слегла, сердечная, в эти лета – чтобы промучиться, и проживет долго, но не встанет! Костолом… развился в высшей степени, и она одна не может и повернуться!

Всё горе да горе кругом – как не благословлять судьбы, пока у меня всё так хорошо?

Прощай, до свиданья. Я привезу П. Петровичу впрок сшитый сертучок; мягкая, теплая вещь; может быть, станет он носить ее, выходя на фабрику и пр. У нас здесь весь город в них ходит. Не продует! Прощай!

В. Даль».

О покупке в 1836 году дома так вспоминала Е. В. Даль:

«Он никогда не думал покупать себе дома, но какой-то отъезжающий до тех пор приставал к отцу, купи да купи у меня дом, что на самом деле купил».

Мемориальная доска на доме Даля в Оренбурге

Гибель А. С. Пушкина

В Петербург В. И. Даль приехал в середине декабря. В столице у него было много хлопот: хождение по различным департаментам, ожидание резолюций, написание деловых бумаг. Но и о своих литературных делах, конечно, не забывал, а также использовал случившуюся возможность для встреч с писателями. И тут нельзя не назвать А. С. Пушкина. В. И. Порудоминский в своей известной биографии В. И. Даля написал:

«…Трудно предположить, что после пяти оренбургских дней Пушкин не нашел времени с Далем встретиться: про одну встречу, за несколько дней до поединка, нам доподлинно известно. “За несколько дней до своей кончины Пушкин пришел к Далю и, указывая на свой только что сшитый сюртук, сказал: “Эту выползину я теперь не скоро сброшу”. Выползиною называется кожа, которую меняют на себе змеи, и Пушкин хотел сказать, что этого сюртука надолго ему станет. Он действительно не снял этого сюртука, а его спороли с него 27 января 1837 года, чтобы облегчить смертельную муку от раны”. Это писал историк при жизни Даля. Но само слово “выползина” раздвигает рамки этой встречи или предполагает предыдущую: “Незадолго до смерти Пушкин услыхал от Даля, что шкурка, которую ежегодно сбрасывают с себя змеи, называется по-русски выползина, – сообщает другой современник. – Ему очень понравилось это слово, и наш великий поэт среди шуток с грустью сказал Далю: “Да, вот мы пишем, зовемся тоже писателями, а половины русских слов не знаем!..” На другой день Пушкин пришел к Далю в новом сюртуке. “Какова выползина! – сказал он, смеясь своим веселым, звонким, искренним смехом. – Ну, из этой выползины я не скоро выползу. В этой выползине я такое напишу…”

Встречались, конечно, встречались, и не раз, должно быть, и не два»[6].

Слово «выползина» возникло во время разговора о том, как у В. И. Даля продвигается дело с «Толковым словарем живого великорусского языка». Но были в беседе и другие темы, которых два писателя не могли не коснуться. Конечно же, они говорили о том, что взбудоражило Москву и Петербург в конце сентября. Тогда вышел в свет № 15 «журнала современного просвещения» «Телескоп», издаваемого Николаем Надеждиным (пропустил этот номер в печать цензор А. В. Болдырев). В журнале, без обозначения автора, было напечатано первое «Философическое письмо» П. Я. Чаадаева. Эта публикация не могла не вызвать скандал. Автор утверждал: в отличие от Западной Европы, у России нет прошлого, нет настоящего и будущего тоже нет. П. Я. Чаадаев писал:

«Мы существуем как бы вне времени, и всемирное образование человеческого рода не коснулось нас. <…> Мы живем в каком-то равнодушии ко всему, в самом тесном горизонте без прошедшего и будущего. <…> Ведомые злою судьбою, мы заимствовали первые семена нравственного и умственного просвещения у растленной, презираемой всеми народами Византии»[7].

Получив оттиск журнальной публикации, А. С. Пушкин 19 октября 1836 года написал автору:

«Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. <…> Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предание, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. <…> Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. <…> Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблен, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал. <…> Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству – поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко».

В. И. Даль, думается, разделял мнение поэта. Но ему к тому же было очень неприятно видеть, что один из умнейших людей России пишет свои сочинения на французском языке и столь пренебрежительно относится к прошлому своей Родины, игнорирует кладези народной мудрости.

П. Я. Чаадаева 1 ноября 1836 года пригласили к обер-полицмейстеру, где объявили царскую волю о признании его умалишенным.

П. Я. Чаадаев

«Телескоп» закрыли на 15-м номере. Его издатель Н. И. Надеждин был сослан в Усть-Сысольск.

А. В. Болдырева, разрешившего к печати первое «Философическое письмо», уволили из Московской цензуры и сняли с поста ректора Московского университета, который он занимал с 1832 года.

О судьбе П. Я. Чаадаева, о достоинствах и недостатках его сочинения, безусловно, говорили А. С. Пушкин и В. И. Даль. Предметом бесед двух литераторов была и вышедшая в 1836 году в Петербурге книга – первая часть «Сказаний русского народа о семейной жизни своих предков». С автором этого труда, Иваном Петровичем Сахаровым, и с самим трудом поэт был знаком. В феврале – начале марта 1836 года он написал В. Ф. Одоевскому, помощнику в издании «Современника», предлагавшему напечатать в журнале авторское предисловие к труду И. П. Сахарова: «Для 1 № “Современника” думаю взять “Загадки”; о мифологии еще не читал. На днях возвращу вам рукопись». Упомянутое в письме сочинение о мифологии – предисловие И. П. Сахарова к «Сказаниям русского народа о семейной жизни своих предков», «Загадки» – раздел этого труда. Но «Загадки», как и предисловие, в «Современнике» не были напечатаны.

У В. И. Даля к И. П. Сахарову особое отношение. В архиве нашего героя сохранилась тетрадь в картонном переплете с кожаным корешком. На обложке золотое тиснение: «Записная книжка-алфавит со сведениями о русских писателях и других лицах». В тетради 177 листов, 147 из них – чистые. Вот что записал в тетрадь В. И. Даль об авторе труда «Сказания русского народа о семейной жизни своих предков»:

«Сахаров, Иван Петров., Коллежский Асессор и Кавалер орд. Св. Анны 3 ст. врач при Почтов. Департ. И Инспекторском Департ. и Гражд. Вед., и Действительный Член Общества Истории и древностей Российских, учрежденного при Московском Университете. Первоначальное образование Сахаров получил в Тульской Дух. Семинарии, по окончании курса в которой и по увольнении из духовного звания, поступил в Московский Университет, откуда 18 Июля 1835 г. выпущен Лекарем и отправлен для практики в Московскую Город. Больницу. 9 Октября того же года утвержден в звании Лекаря 1-го Отд., – а 4 Ноября уволен из Университета. 9 Апреля 1836 года поступил медиком в Московский Почтамт, не требуя за свои труды от почтового начальства никакого вознаграждения…»

По всей видимости, сведения были получены от самого И. П. Сахарова. Что говорит о личном знакомстве.

По каким критериям происходило включение сведений о том или ином лице в «Записную книжку-алфавит», сказать трудно. Например, на букву «П» В. И. Даль сделал лишь две записи. Первая:

«Парфений Небоза, архиеп. Холмогорский и Важский, между прочим замечателен своею любовью к русским, несмотря на то, что его взрастила земля, совершенно нам чуждая. Он приехал в Россию около 1695 г.; в 1701 г. определен Еписк. в гор. Азов, но не известно почему не был на этой епархии, 2 Декабря 1703 г. переведен в Холмогоры, и на дороге скончался в Ярославле, 1-го Янв. 1704 г.». Вторая: «Подолинский, Андрей Иванов., Действ. Стат. Сов., в звании Камергера Почт Инспектор ХII-го Округа. Выпущенный из благородного Пансиона, учрежденного при Импер. СПб. Университете с чином 10-го класса, 1824 Июля 24 г. Подолинский определен в Почтов. ДТ 4 февраля 1825 г. определен Помощ. Секретаря при Директоре, а 22 Мая того же года помещен на вакансию Секретаря. В 1826 г. отправлен, в числе других чиновников, в Москву, и в день коронования Его Величества, 22 Августа 1826 г., удостоился получить чин Титул. Совет. 1-го Января 1831 г. помещен Пом. Столоначальника, а 16 того же Января – Помощ. Почт. Инспект. VII-го Округа. В 1832-м г. (Декабрь 23) произведен, за отличие, в Надвор. Советн<ики>…»

Оба, отец Парфений и Подолинский, писали стихи. Наиболее известное сочинение отца Парфения – панегирик в стихах Петру Великому по случаю победы под Азовом – «На победу злочестивого Мустафы, султана турецкого». Определенной известностью пользовалась повесть в стихах А. И. Подолинского «Див и Пери» (СПб., 1827).

Портрет А. С. Пушкина. Худ. В. А. Тропинин. Фрагмент. Всероссийский музей А. С. Пушкина

Роковая дуэль Александра Пушкина и Жоржа Дантеса произошла 27 января 1837 года около пяти часов дня на Чёрной речке. В. И. Даль узнал о случившемся только на следующий день от писателя А. П. Башуцкого, автора «Панорамы Санкт-Петербурга» (Ч. 1–3, СПб., 1834). Владимир Иванович вспоминал:

«28 января 1837 года во втором часу пополудни встретил меня Башуцкий, едва я переступил порог его, роковым вопросом: “Слышали вы?” – и на ответ мой: “Нет», – рассказал, что Пушкин накануне смертельно ранен».

Услышав ошеломляющую новость, В. И. Даль тотчас направился на набережную Мойки, в дом № 12. Здесь около четырех месяцев назад снял для себя квартиру поэт. Мимо пришедших проститься с А. С. Пушкиным людей Владимир Иванович пробрался в кабинет и увидел лежащего на диване возле книжных полок поэта. Здесь, в этом кабинете, Александр Сергеевич впервые сказал нашему герою «ты» и, таким образом, ввел его в круг самых близких для себя людей. В. И. Даль не ушел отсюда до конца. А.С. Пушкин попрощался с дорогими ему книгами, сказал, глядя на них: «Прощайте, друзья», затем протянул свой перстень-талисман, украшенный изумрудом, со словами: «Даль, возьми на память». Владимир Иванович попробовал отказаться от дорогого подарка, но поэт был настойчив: «Бери, друг, мне уж больше не писать».

Перстень Пушкина. Всероссийский музей А. С. Пушкина

После кончины А. С. Пушкина В. И. Даль попытался вернуть перстень вдове, но Наталья Николаевна сказала:

«Нет, Владимир Иванович, пусть это будет вам на память. И еще я хочу вам подарить пробитый пулей сюртук Александра Сергеевича». Позднее в одном из писем к В. Ф. Одоевскому В. И. Даль признался: «Как гляну на этот перстень, хочется приняться за что-либо порядочное». А про сюртук, последнюю выползину поэта, написал: «Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок – перстень его с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл – не знаю почему – талисманом, досталась… последняя одежда Пушкина, после которой одели его, только чтобы положить в гроб. Это черный сюртук с небольшой, в ноготок, дырочкой против правого паха. Над этим можно призадуматься. Сюртук этот должно бы сберечь и для потомства, не знаю еще, как это сделать, в частных руках он легко может затеряться, а у нас некуда отдать подобную вещь на всегдашнее сохранение». В конце концов, В. И. Даль передал сюртук на хранение М. П. Погодину, председателю Общества любителей российской словесности при Московском университете.

Кабинет Пушкина

Как реагировали современники на произошедшую трагедию?

Вот что записал (через две недели) в свой дневник А. В. Никитенко:

«До меня дошли из верных источников сведения о последних минутах Пушкина. Он умер честно, как человек. Как только пуля впилась ему во внутренности, он понял, что это поцелуй смерти. Он не стонал, а когда доктор Даль ему это посоветовал, отвечал:

– Ужели нельзя превозмочь этого вздора? К тому же мои стоны встревожили бы жену.

А. В. Никитенко

Беспрестанно спрашивал он у Даля: “Скоро ли смерть?” И очень спокойно, без всякого жеманства, опровергал его, когда тот предлагал ему обычные утешения. За несколько минут до смерти он попросил приподнять себя и перевернуть на другой бок.

– Жизнь кончена, – сказал он.

– Что такое? – спросил Даль, не расслышав.

– Жизнь кончена, – повторил Пушкин, – мне тяжело дышать.

За этими словами ему стало легко, ибо он перестал дышать. Жизнь окончилась: погас огонь на алтаре».

Александра Сергеевича Пушкина не стало 29 января 1837 года в 2 часа 45 минут пополудни.

Бюллетень о состоянии здоровья А. С. Пушкина, написанный В. А. Жуковским

В. Ф. Одоевский в некрологе, напечатанном 30 января 1837 года в «Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”», сказал: «Солнце нашей поэзии закатилось!» Такая оценка очень не понравилась власть имущим. А. В. Никитенко записал в дневник на следующий день:

«Сегодня был у министра. Он очень занят укрощением громких воплей по случаю смерти Пушкина. Он, между прочим, недоволен пышною похвалою, напечатанною в “Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”.

Итак, Уваров и мертвому Пушкину не может простить “Выздоровления Лукулла”.

Сию минуту получил предписание председателя цензурного комитета не позволять ничего печатать о Пушкине, не представив сначала статьи ему или министру».

На следующий день поэта отпевали. А. В. Никитенко записал в дневник:

«Февраль 1. Похороны Пушкина. Это были действительно народные похороны. Всё, что сколько-нибудь читает и мыслит в Петербурге, – всё стеклось к церкви, где отпевали поэта. Это происходило в Конюшенной. Площадь была усеяна экипажами и публикою, но среди последней – ни одного тулупа или зипуна. Церковь была наполнена знатью. Весь дипломатический корпус присутствовал. Впускали в церковь только тех, которые были в мундирах или с билетом. На всех лицах лежала печаль – по крайней мере наружная. Возле меня стояли: барон Розен, Карлгоф, Кукольник и Плетнёв. Я прощался с Пушкиным: “И был странен тихий мир его чела”. Впрочем, лицо уже значительно изменилось: его успело коснуться разрушение. Мы вышли из церкви с Кукольником.

– Утешительно, по крайней мере, что мы все-таки подвинулись вперед, – сказал он, указывая на толпу, пришедшую поклониться праху одного из лучших своих сынов…

Тут же, по обыкновению, были и нелепейшие распоряжения. Народ обманули: сказали, что Пушкина будут отпевать в Исаакиевском соборе, – так было означено и на билетах, а между тем тело было из квартиры вынесено ночью, тайком, и поставлено в Конюшенной церкви. В университете получено строгое предписание, чтобы профессора не отлучались от своих кафедр и студенты присутствовали бы на лекциях. Я не удержался и выразил попечителю свое прискорбие по этому поводу. Русские не могут оплакивать своего согражданина, сделавшего им честь своим существованием! Иностранцы приходили поклониться поэту в гробу, а профессорам университета и русскому юношеству это воспрещено. Они тайком, как воры, должны были прокрадываться к нему…

Греч получил строгий выговор от Бенкендорфа за слова, напечатанные в “Северной пчеле”: “Россия обязана Пушкину благодарностью за 22-летние заслуги его на поприще словесности” (№ 24).

Краевский, редактор “Литературных прибавлений к “Русскому инвалиду”, тоже имел неприятности за несколько строк, напечатанных в похвалу поэту.

Я получил приказание вымарать совсем несколько таких же строк, назначенных для “Библиотеки для чтения”».

Согласно воле поэта его должны были похоронить в Святогорском монастыре, близ Михайловского. Туда, вскоре после отпевания, повезли гроб с телом А. С. Пушкина. Сопровождать его, кроме жандармов, было позволено только А. И. Тургеневу и «дядьке» поэта Никите Козлову. Эта печальная процессия повстречалась возвращавшейся в столицу жене А. В. Никитенко. С ее слов цензор записал в дневник:

«Дня через три после отпевания Пушкина, увезли тайком его в деревню. Жена моя возвращалась из Могилёва и на одной станции неподалеку от Петербурга увидела простую телегу, на телеге солому, под соломой гроб, обернутый рогожею. Три жандарма суетились на почтовом дворе, хлопотали о том, чтобы скорее перепрячь курьерских лошадей и скакать дальше с гробом.

– Что это такое? – спросила моя жена у одного из находившихся здесь крестьян.

– А Бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит – и его мчат на почтовых в рогоже и соломе, прости Господи – как собаку».

Похоронили А. С. Пушкина в Святогорском монастыре 6 февраля 1837 года.

Посмертная маска Пушкина, которая была передана Далю В. А. Жуковским. Оренбургский губернаторский историко-краеведческий музей

Смерть сына

В. И. Даль в это время спешил в Оренбург. Ему надо было срочно составлять очередной годовой отчет.

В июне 1837 года в Оренбург пожаловал цесаревич Александр Николаевич, совершавший путешествие по России. Здесь монарший гость пробыл недолго, поехал далее. Среди сопровождавших будущего императора лиц был его наставник В. А. Жуковский. Он записал в дневник:

«Переезд из Оренбурга до Уральска. В. князь в закрытой коляске. Я вместе с Перовским, сначала в тарантасе с Далем».

18 июня Владимир Иванович провожал цесаревича до Уральска. А дома у нашего героя в это время случилась беда.

20 июня он написал сестре Паулине:

«Четыре года сряду тешила судьба нас житейским и семейным счастьем, и только изредка разве суетные случаи напоминали нам истину древнего изречения: нет счастья на земле! Вот и мое семейство познало горькую утрату, которую молодой и крайне чувствительной матери перенести тяжело; не велик человек, а дом теперь пуст! 18-го июня, в день маменькиного рождения, часу в 3-м ночи Святослав скончался. Я, по приказанию В. А. (Перовского. – Е. Н.), ездил за наследником в Уральск, воротился уже в тот же день, 18-го, в полдень. Юля теперь спокойна и вынесла всю беду лучше, нежели я полагал.

От самого приезда в Оренбург и по нынешний день, право, как-то всё делалось так спешно, густо и суматошно, что я еще не опомнился; зима пришла, весна прошла и лето проходит – а у меня не было еще свободного дня, где бы можно сесть и подумать и опамятоваться. Вот и теперь: пишу к тебе, а сам думаю о другом, передо мною лежит груда бумаг. То большое, то малое, но всё… а в голове так пусто и бестолково, что не “схаменешься”, как говорят на Урале.

Маменька здорова изрядно, у Кистера живет она хорошо и удобно, в особой отдельной комнате, и поэтому спокойна – насколько может оставаться; ей не годится жить среди семейства, среди хлопот и суеты житейской, где она видит и слышит все вздоры… <…>

Скоро уберемся мы, думаю, на кочевку, тогда уж будет, наверное, время просмотреть твои тетрадки, и пр., пр., и я это сделаю. Не нужно тебе посылать ко мне список с твоего перевода “Козьего пуха”, если не списала еще, – я увижу статью в С.-Пб. газете. Сейчас послал за… и если достану, то прямо… сделаю поправки, без которых нельзя передавать статью эту в ход; сделай также выноску или замечание, что статья эта была напечатана на русском с погрешностями и опечатками в именах и годах, которые здесь, по указанию сочинителя, исправлены».

В. И. Даль продолжил письмо через несколько дней, 25 июня:

«Принимаюсь за работу теперь – иначе опять пойдет на веки веков, потому что я скоро еду с Перовским по губернии».

Затем сообщил поправки к опубликованной в 1835 году в «Библиотеке для чтения» своей статье «О козьем пухе», которую Паулина переводила на немецкий язык.

Срочная поездка с В. А. Перовским была вызвана очередными волнениями в казачьем войске. 4 августа, из Уральска, В. И. Даль смог написать сестре подробное письмо:

«Давно, давно и очень давно, сестрица, не писал я тебе ни слова. Сперва почти некогда было, работал, сколько сил было, над отчетом за прошлый год, который следовало кончить к приезду В. А., потом то, другое, третье, – дело затянулось, я заленился и когда, проводивши наследника в Уральск, воротился я домой в обед на маменькино рождение, то нашел Святлашу своего – на столе. Долго не верилось нам с женой в беду и горе. Вот, так были мы избалованы в четыре года нашего брака счастьем; особенно для нее это было что-то новое, к чему она не привыкла. Меня уже не так легко удивить и сбить с толку – грусть и горе не гложет меня и не убивает через меру, а так, заставляет иногда только призадуматься на счет будущего и прошедшего и – предать дело воле Божией. Не миновать же того, чтобы умереть, ни нам, ни детям нашим; а коли оглянешься назад, поглядишь вперед, то видишь и тут и там одну только Вечность – то как-то совестно придавать муравьиному бытию моему такой вес и важность. Ничтожно и суетно привязываться к житейским заботам до такой степени, тогда как час, сутки, год и десять лет в сравнении с этою вечностью так же ничтожны, как один миг в жизни нашей. Коли Богу угодно сохранить и вырастить мне живого сына, то не стану плакать по мертвым.

Жена крепко порывалась куда-нибудь в деревню, ей летом в городе неимоверно скучно. Мне нельзя было ехать, и мы уже думали оставаться на всё лето дома, как В.А.П. вдруг собрался и поехал за делами, в Уральск, и мне велел ехать с собою. Поэтому я в этот же день отправил жену с Арсланом[8] к Циолковскому в деревню, где они живут, довольны и веселы, уже около месяца, а мы сидим в Уральске, откуда, однако, скоро отправимся домой.

Тогда надобно опять засесть на полгодика, до весны, и поработать.

Посылаю тебе, при открывшемся случае, книжку мою, которая, наконец, вышла. Кой-что выкинуто, но, спасибо, ничего не переменили. Она разослана во все казачьи войска. Теперь я приготовил “Солдатские досуги”, книжка, которая выйдет, если Правительству будет угодно, в несколько частей и которая назначена для солдатского чтения и заключает дельное и шуточное, забавное и поучительное, в коротких, перемежающихся между собою статьях. Не знаю, как она понравится.

Между тем написал я еще повесть “Бедовик” – мне она нравится больше всех моих повестей – и “Болгарка”, и “Подолянка”, два рассказа, которые, по-моему, менее важны. “Болгарка” будет, кажется, в “Наблюдателе”, но “Бедовик”, возможно, поступит прямо в читку. Сущая беда эти господа книгопродавцы, издатели да передаватели! Как только сам не на месте, то не добьешься никакого толку. Так по самой сути и новый мой издатель, заключив со мною условия и выдав половину денег вперед, замолчал и молчит. Я много заготовил запасов про дела, которые доныне деятся и творятся в Уральском войске, нрав и быт совсем отдельные, особые; обычаи и отношения мало известные, но замечательные и достойные любопытства. Заготовлено мною также всё для новой “Киргизской повести”, не так плачевной, как “Мауляна”, а более забавной – и смешная, шуточная, забавная сторона азиатского, степного быта, кажется, будет новой.

Всё это, и старания, и работа, и труды наши – всё это так пусто; всё пропадет (как есть) и, кажется, не стоило бы и начинать – но на что же дан человеку ум-разум и душа, если не на временное (творение)? Кто угодит на лучших современников своих, тот жил для всех веков и для потомства. А свыше сил своих никто не живет.

Прощай и будь, сколь можешь, здорова».

Упомянутая в письме новая, «киргизская», повесть, когда будет написана, получит название «Майна».

А. А. Бестужев-Марлинский

А. А. Бестужев-Марлинский

Следующее послание к Паулине Владимир Иванович написал 4 октября. В нем сообщил:

«Сказка “Чингиз-Хан” напечатана в “Сыне Отечества”, 1835, № 4; и она там с большими ошибками. Я пришлю ее списанную, вместе с описанием моста. Если поместишь в немецкой газете отрывок о невольниках наших в Хиве, то можешь сделать оговорку: ”Молва говорит, что ныне правительство наше приняло меры для их освобождения, и, если верить слухам, по-видимому, достойным вероятия, то пленники наши будут вскоре возвращены в Россию“. <…>

Марлинский не умер, а убит горцами. Он недавно был произведен в офицеры, находясь беспрерывно в стычках и сражениях, и был уже раза два или три ранен; при нападении ночью на горцев переправился он с командою через какую-то речку и едва успел выскочить из лодки, погорячившись, кинулся в толпу и был изрублен шашками на месте. Дар его был силен, но он попал не на ту тропу; проза его так вычурна, изыскана и кудревата, что природа остается у него в одном только этом слове, которое он часто повторяет. Жаль также, что нравственная половина его не отвечает умственной; сердце отстало от головы, если не силою чувств своих, то, по крайней мере, благородством. Между ним и Пушкиным, о котором ты поминаешь в то же время, в этом отношении была большая разница: этот грешил в свое время порывами молодости, легкомыслия и как бы назло судьбе и людям, которые его огорчали и не понимали; тот готов был посягнуть на всё. От этого они не сошлись, и Пушкин его не жаловал. <…>

Время у меня изорвано на клочки, и я не могу приняться ни за что порядочное; чтобы написать что-нибудь… и потолковее, надобно месяц-другой не отрываться и не развлекаться. Поэтому пишу повести, сказки, как письмо это, урывками и думая о другом. Запасов у меня наготовлено много; дай Бог еще пожить на свете, нарадоваться благоденственным положением моим, которого лучше и счастливее желать было бы грешно, и со временем да помаленьку будем продвигаться вперед. У нас все здоровы. Прощай».

Декабрист А. А. Бестужев-Марлинский, упомянутый в письме, за храбрость, проявленную в боевых действиях против горцев, в 1836 году был произведен в прапорщики. Он погиб 7 июня 1837 года в бою при высадке на мыс Адлер. Между А. С. Пушкиным и декабристом были определенные литературные разногласия. А. А. Бестужев-Марлинский не принял роман в стихах «Евгений Онегин», лучшим произведением поэта считал поэму «Цыганы». Но А. С. Пушкин ценил отправленного сначала на каторгу, а потом в солдаты литератора, писал 3 января 1833 года редактору «Тифлисских ведомостей» П. С. Санковскому:

«Если вы видите А. Бестужева, передайте ему поклон от меня. Мы повстречались с ним на Гут-горе, не узнавши друг друга, и с тех пор я имею о нем сведения лишь из журналов, в которых он печатает свои прелестные повести».

По дороге на последнее место службы, в Кутаис, в Тифлисе на могиле А. С. Грибоедова по нему и по А. С. Пушкину А. А. Бестужев-Марлинский заказал панихиду. Вскоре после этого, в феврале 1837 года, он написал брату:

«Я был глубоко потрясен трагической гибелью Пушкина, дорогой Павел, хотя эта новость была сообщена мне очаровательной женщиной. Неожиданное горе не проникает сперва в глубину сердца, говорят, что оно воздействует на его поверхность; но несколько часов спустя в тишине ночи и одиночества яд просачивается внутрь и распространяется. Я не сомкнул глаз в течение ночи, а на рассвете я был уже на другой дороге, которая ведет к монастырю святого Давида, известному вам. Прибыв туда, я позвал священника и приказал отслужить панихиду на могиле Грибоедова, могиле поэта, попираемой невежественными ногами, без надгробного камня, без надписи! Я плакал тогда, как и плачу теперь, горячими слезами, плакал о друге и о товарище по оружию, плакал о себе самом; и когда священник запел: “За убиенных боляр Александра и Александра”, рыдания сдавили мне грудь – эта фраза показалась мне не только воспоминанием, но и предзнаменованием… Да, я чувствую, что моя смерть также будет насильственной и необычайной, что она уже недалеко».

Проза декабриста, воспитанного на европейской культуре, вызывала у В. И. Даля некоторое отторжение.

Рождение дочери Юлии

1838 год начался для нашего героя благополучно и даже радостно – в семье появился еще один ребенок, дочь, названная в честь матери Юлией. 27 февраля Владимир Иванович написал сестре Паулине:

«Хоть на скорую руку, любезная сестра, черкну несколько строчек – давно, давно я тебе не писал. <…> Я всю зиму был завален работой и ничего для себя не сделал, а теперь, хоть и есть досуг, да как-то утомился, нет охоты.

В новый покой свой – большой, просторный – поставил я верстак и станок токарный, потому что сидячая жизнь меня убивает, а здоровье нужно не на один год или два, а если угодно еще пожить, то лет на десяток-другой. Поэтому я каждый день часа два работаю на станках своих до усталости и бываю здоровее и веселее.

Не забыть бы сказать тебе, что у меня 22-го февраля родилась дочь, кажется, буду звать ее Ольга или Софья (ребенка назвали Юлией. – Е. Н.). Первое имя от меня, второе от крестного отца. Жена здорова и весела; я продержал ее неделю в постели, а сегодня она встала. Ребенок тоже здоров. Арслан теперь, в эту минуту, не дает мне покою, заложил два стула, и приглашает меня садиться и ехать в Москву, к тете Павлине. Он весь дом ваш, не исключая никого, знает по именам и часто рассказывает, что вы делаете. Когда показали ему поутру сестру, то он очень обрадовался и уверял, что Бог опять прислал к нам Святославу. Он теперь всё с нею нянчится, кормит и поит ее и носит ей свои игрушки.

Не помню, писал ли я тебе о наших ”четвергах“. Нас собралось теперь десять человек, мы собираемся по четвергам поочередно у двоих, у меня и генерала Генса, и каждый по очереди занимает остальным вечер своим предметом. Тут один говорит об истории, другой о кайсаках и башкирах, третий о сравнительной анатомии, четвертый о Бородинском сражении, пятый о расколах, и пр., и пр. Затея очень хороша, идет досель довольно удачно, так что это можно и должно напечатать. <…>

Маменька теперь в здоровье своем не плоха; по временам случается, что и чего-нибудь непоздоровится, но вообще всё хорошо. Сестра – теперь совсем у меня в руках, я взялся пользовать ее гомеопатически, и первый опыт, в течение каких-нибудь 3-х недель, очень удовлетворителен. Она вдруг впала было в такое изнурение, что я, правду сказать, думал, доживет ли она нет ли до весны. Двадцатилетняя болезнь ее изнурила, и дело осложнялось изнурительной лихорадкой… Я настоял на совершенной перемене всей диеты, образа жизни, пищи и пр., и средства наши при этом действительно помогли; лихорадки нет, кашель и мокроты вполне умеренны, и дело идет к лучшему. Летом ей необходимо ехать в горы или в степь и пить кумыс; если это не пособит, то я другой помощи не знаю. Горе на этом свете да и только!

У нас в доме всё, слава Богу, очень хорошо, и нам собственно весело; я боюсь одного только: перемены; а она, кажется, не может быть к лучшему, потому что всё и так уже хорошо… Лучшего и более родного места мне нет; недостатка мы не терпим, а всего довольно; получаем теперь пять, шесть тысяч в год и более; служба мне по силе и по призванию; словом, всё хорошо. Но маменька – как-то не уживается; прежде ей у нас не нравилось, теперь у Кистера. Удивительное дело – горе на свете; она жертвует собою и живет день и ночь для детей своих, а между тем каждая безделица отзывается тяжело и, наконец, при этом возникают тягостные отношения. Прощай. В. Д.».

На краю листа В. И. Даль сделал приписку: «Сомнения твои не оправдались на деле: кабинет мой и новая столовая теплы и сухи; камин круговой и можно натопить кабинет как баню».

«Четверги» у В. И. Даля

Упомянутый в письме Григорий Фёдорович Генс, генерал-майор (с 1834 года), как выразился известный географ Я. В. Ханыков, еще в 1818 году «был употреблен для приведения в порядок архива Оренбургской пограничной комиссии, что ознакомило его с имеющимися прежними данными о Средней Азии». Полученные знания в данной области Г. Ф. Генс пополнял все последующие годы, особенно, когда стал председателем Оренбургской пограничной комиссии. Я. В. Ханыков вспоминал:

«Будучи в беспрерывных сношениях со всеми приезжавшими в Оренбург азиатцами, купцами и путешественниками, он не упускал ни одного случая обратить это на пользу географии и, расспрашивая каждого, извлечь из него всевозможные сведения о знакомых ему странах; после чего эти показания либо просто записывались в дневник, либо излагались в виде особых записок».

Стараниями геолога Г. П. Гельмерсена обширные познания оренбургского старожила (работал в городе с 1807 года) были обнародованы в вышедшей в Петербурге в 1839 году на немецком языке книге «Сообщения о Хиве, Бухаре, Коканде и северо-западной части Китайского государства, собранные председателем Азиатской Пограничной Комиссии в Оренбурге генерал-майором Генсом». Своими обширными знаниями Георгий Фёдорович всегда охотно делился с нашим героем.

Органом печати, на страницах которого предполагалось обнародовать рассуждения о различных предметах участников «четвергов», должна была стать еженедельная столичная газета «Литературные прибавления к “Русскому инвалиду”». Ее редактор в 1837–1839 годах, А. А. Краевский, писал В. И. Далю:

«Шлите всё, что есть у вас и у товарищей ваших вечеров: гг. Генса, Иванова, Ханыкова и Дьяконова, о них вы мне писали».

Последнему из названных редактором лиц наш герой скажет слова благодарности в «Напутном слове» к «Толковому словарю живого великорусского языка»:

«Помощников в отделке словаря найти очень трудно, и правду сказать, этого нельзя и требовать: надо отдать безмездно целые годы жизни своей, работая не на себя, как батрак. Таких помощников или сотрудников у меня не было; мало того, по службе и жизни вдали от столиц, даже почти не было людей, с которыми бы можно было отвести душу и посоветоваться в этом деле. В сем отношении нельзя не помянуть мне, однако, двух дружески ко мне расположенных людей, в которых я находил умное и дельное сочувствие к своему труду: А. Н. Дьяконова, уже покойника, бывшего инспектора корпуса в Оренбурге, и П. И. Мельникова в Нижнем».

П. И. Мельников, выступавший в печати под псевдонимом Андрей Печерский, впоследствии написал первую биографию В. И. Даля. В ней он привел следующие слова Владимира Ивановича (вероятно, от него услышанные):

«Вот точно так же Александр Никифорович Дьяконов в Оренбурге ходил ко мне с Киршей Даниловым да с Памятниками русской словесности ХII века, и точно так же мы целые вечера просиживали над ними… Изучение старинных памятников утвердило тогда во мне намерение составить Словарь… Дьяконов поддержал меня».

Вместе с географом и картографом Яковом Владимировичем Ханыковым (будущим, в 1851–1856 годах, оренбургским губернатором) наш герой собрал «Сведения о путях в Хиву», а с его младшим братом Николаем несколько позже принял участие в неудачном Хивинском походе.

В «четвергах» принимал участие путешественник и ботаник Александр Адольфович Леман, приглашенный В. А. Перовским для составления геогностического описания края, а также ссыльные поляки – Томаш Зан, с 1830 года состоявший на службе в Оренбургской пограничной комиссии и организовавший в 1832 году первый местный (сейчас бы его назвали краеведческим) музей при Неплюевском военном училище, и Адам Сузин, с 1829 года находившийся в Оренбурге. Он также поступил на службу в Оренбургскую пограничную комиссию, сначала на должность казначея, а потом архивариуса. Был знаком с В. И. Далем еще один поляк, отправленный за участие в тайном антиправительственном обществе в солдаты, – Ян (Иван) Викторович Виткевич (службу начал рядовым в Орской крепости, в 5-м линейном батальоне Отдельного Оренбургского корпуса). Он обладал удивительной способностью к языкам: кроме русского и родного польского, владел французским, немецким, английским и восточными языками (фарси, узбекским, киргизским, чагатайским). Во время поездки в 1829 году по России известного немецкого ученого и путешественника Александра фон Гумбольта Виткевич был его переводчиком. Благодаря ходатайству немецкого ученого ссыльный солдат в 1830 году был произведен в унтер-офицеры, а в мае следующего года ему был присвоен чин портупей-прапорщика. Виткевич (как и названные выше поляки) служил в Оренбургской пограничной комиссии, выполнял поручения разведывательно-дипломатического характера. 9 ноября 1835 года он отбыл из Орской крепости в Бухару, куда прибыл 2 января 1836 года. По возвращении в Оренбург стал адъютантом В. А. Перовского. Но для нас более интересно то, что с его слов В. И. Даль написал «Записку, составленную по рассказам Оренбургского линейного батальона № 10 прапорщика Виткевича, относительно его пути в Бухару и обратно».

Позднее, переехав из Оренбурга в столицу, В. И. Даль продолжил устраивать у себя дома «четверги». Один из них, 19 сентября 1845 года, стал днем основания Русского географического общества.

В. А. Жуковский

Выше говорилось о различиях в эстетических взглядах В. И. Даля и А. А. Бестужева-Марлинского. Еще большая разница в представлениях о том, какой должна быть русская литература, была у В. И. Даля и В. А. Жуковского. Наш герой еще в середине 1820-х годов в «Романе в письмах» сказал:

«…У нас так мало хорошей поэзии… Поэзия наша есть поэзия иноземная, переодетая только в слова и выражения русские».

Эта констатация печального, с точки зрения В. И. Даля, факта в полной мере относилась к творчеству В. А. Жуковского. Основная часть его поэтического наследия представляет собой переводы произведений европейских авторов. Русская поэзия, убежден был В. И. Даль, должна иметь родные, отечественные корни. В ее основе должен лежать настоящий русский язык, который намеревался собрать в специальном словаре и передать отечественным литераторам наш герой. Он свое представление о том, какой должна быть русская поэзия, высказал в «Романе в письмах»:

«…В чем состоит истинная красота поэзии для каждого народа, в особенности красота поэзии такой, которая бы могла нравиться людям всякого состояния, ежели не в характере национальности, соответственно коему изображен тот идеальный мир, в который хотя никто из нас на яву никогда переселиться не сможет, но к которому мечтами обольщенное воображение иногда летает, как будто в отдаленный, но родной край!»

Для русского человека родной край – это Россия со своим богатейшим русским языком. У В. А. Жуковского взгляд на литературу и, в частности, на поэзию был иной. Просторечия он считал недопустимыми, смотрел на них как на недостаток, изъян литературного произведения. В статье «О басне и баснях Крылова», вызванной выходом в свет первого отдельного издания басен нашего великого баснописца (СПб., 1809), Василий Андреевич написал:

«Но довольно; читатели могут сами развернуть Басни Крылова и заметить в них те красоты, о которых мы не сказали ни слова за неимением времени и места. Сделаем общее замечание о недостатках. Слог Крылова кажется нам в иных местах растянутым и слабым (зато мы нигде не заметили ни малейшей принужденности в рассказе); попадаются погрешности против языка, выражения, противные вкусу, грубые и тем более заметные, что слог вообще везде и легок и приятен».

Именно такие – просторечные, «противные вкусу, грубые» выражения активно применял в своих сочинениях В. И. Даль. Он по причине эстетических разногласий отказал В. А. Жуковскому в его просьбе дать местную (кайсацкую или башкирскую) основу для будущих поэтических дум или баллад. С этой просьбой Василий Андреевич обратился во время приезда в Оренбург в составе свиты будущего императора. В. И. Даль долго не решался на отрицательный ответ, наконец, 30 мая 1838 года написал:

«Если бы Вы, Василий Андреевич, знали, с каким глубоким и священным чувством я пишу это первое к Вам письмо – то Вы, конечно, не судили бы меня за пробел, которым начинаю письмо это, вместо обычного, общепринятого: ”Милостивого Государя“. Позвольте мне открыть душу перед Вами: условное и холодное начало это пугало и студило меня; между тем однако же не ставало у меня смелости и духу писать так, как просила душа, мне казалось это не прилично – и вот, частию по крайней мере, почему я остался виноват перед Вами, не написал вовсе, день уходил за днем и ушло дней уже много.

В. А. Жуковский

Я обещал Вам основу для местных, здешних, дум или баллад; утук[9] был Ваш, а с ним и вся отделка. Я не забыл этого обещания, может быть, ни одного дня, со времени Вашего отбытия, а между тем – обманул. Но дело вот в чем, рассудите меня с собою сами: надобно дать рассказу цвет местности, надобно знать быт и жизнь народа, мелочные его отношения и обстоятельства, чтобы положить резкие тени и блески света; иначе труды Ваши наполовину пропадут; поэму можно назвать башкирскою, кайсацкою, уральскою – но она, конечно, не будет ни то, ни другое, ни третье. А каким образом могу я передать всё это на письме? Я начинал несколько раз, у меня выходила предлинная повесть, а между тем далеко не всё было высказано, что могло быть нужным и пригодным: Вам нельзя пригонять картины своей по моей мерке, а мне без рамки нельзя писать и своей! На словах, это может сделаться, Вы бы расспрашивали о том, что Вам показалось бы нужным, а без этого, одна черта, одно слово, могут испортить всё творение – этого греха я на душу не возьму! Может быть, я ошибаюсь, может быть, меня одолевает мономания народности – но ей-ей, я не в состоянии сделать дело это наполовину, я бы упрекал себя во всем, что могло бы показаться недостаточным или не верным; Вашими стихами надобно обрабатывать только вещи по содержанию ценные и верные.

Зная, сколько Вы любите Арбенева, и помня хорошо всё, что Вы мне наказывали, я, кажется, обязан сказать по делу его несколько слов: жаль было бы, если бы какое-нибудь недоразумение заткало его паутиною своею и чьи-нибудь отношения от этого изменились. Мне кажется, что здесь просто никто не виноват; должность старшего адъютанта, одна из скучнейших должностей на белом свете, если Бог кому не дал особенного к ней призвания. Надобно сидеть, день за день, и писать начерно однообразные донесения и предписания, на листе законного формата, форменным складом и слогом, надобно поверять и прикидывать на счетах, по целым дням, прескучные и пресухие счеты – надобно прочитывать глазом корректора, и с ангельским терпением его, чистописание бессмысленных наборщиков, наших писарей, которые десять раз в один день готовы написать на себя приговор: “высечь плетьми” и не будут даже подозревать, что дело это касается их довольно близко; номер, число, каждая строчка, каждое слово, ширина полей, расстановка строчек – всё это дела капитальные и всякое противу них преступление – уголовное; тут пищи для ума и сердца ни на копейку, а балы и поэзию надобно выкинуть из ума и сердца и закабалить себя на сухоедение. Не мудрено, что всё это не могло воспламенить воображение Вашего поэта; оставалось, или делать дело как-нибудь, предоставить писарям писать и отдать им книги в руки, или признаться, что это не наша рука и искать чего-нибудь свойского. Вот всё дело; если к этому еще сказать, что на беду в дежурстве и дружки хороши, а работников не было, что бедный Василий Алексеевич, с тех пор что он в Оренбурге, не один десяток ночей просидел до белого света и делал сам то, чем даже в хорошо устроенном дежурстве едва ли займется дежурный офицер, о начальнике штаба и говорить нечего, то Вы, конечно, не попеняете на него; благороднейший из благородных, он готов на всякое самоотвержение в пользу ближнего и подчиненного, это я видел сто раз, но он ничего так не боится, как пристрастия к раденью и приятелям – и у нас, где обстоятельство это – настоящий рок Царской службы, ей-Богу нельзя довольно избежать его, и позволено пугаться его ребячески, как лешего в лесу. Не прогневайтесь, Василий Андреевич, я сказал что думаю.

Часто, часто вспоминаем мы благодатное посещение Наследника, часто вспоминаем Вас. И Вы и Пушкин были в Оренбурге: в этой конечной точке оседлого быта России, где свет заколочен драницами и откуда нет дороги никуда, кроме в Хиву или Бухару, или назад в Россию. Бедная жена моя, которая просит пожелать Вам много добра и радости, лежит уже два с лишним месяца; страшно подумать, чем это может кончиться, а между тем – нечего больше делать, как выжидать смиренно и богобоязненно конца. Все медики Оренбурга собираются у меня, бедующего, почти каждый день и – каждый день вспоминаю я незабвенное двустишие Шиллера:

Einzeln sind sie euch alle leidlich gescheit und vernünftig —

Sind sie beisammen – gleich wird euch ein Dummkopf daraus![10]

Толкуют, толкуют, и более ничего.

С душевным уважением и глубочайшим почтением, остаюсь по смерть верным и преданным Вам.

В. Даль».

Смерть жены

Через десять дней после отправления письма В. А. Жуковскому Владимир Иванович нашел время для общения с сестрой Паулиной:

«Давно уже не писал тебе, любезная сестра, и это письмо, вероятно, дойдет еще, не торопясь – потому что повезло с попутчиком. Что писать? Всё ждал чего-либо хорошего и всё еще не дождался. Со времени родов жена всё больна, лежит уж более 2-х месяцев, и была очень опасна. Сейчас, кажется, лучше; но оправится она не скоро. Тяжелое было и для меня время, одурел совсем. Болезнь ее загадочная, тяжкая, обнаруживалась постоянным кашлем – при здоровом состоянии груди – и лихорадкой, которая, однако же, только по виду походила на обыкновенную лихорадку, а таилось что-то совсем иное. Обнаружилось страдание печени. Какое? Неизвестно. Всякий день собираются у меня все четыре медика здешние и советуются. Я не мог сам собою ни на что решиться. Вероятно, омеопатия пособила бы ей, как и помогла удивительным образом сестре – но у меня голова и сердце были не на месте, я ничего не мог делать, а притом еще и посторонние люди сбивали меня со всех сторон пересудами своими, и я передал больную во власть и волю другим. Но что эти совещания? Редко, редко выходит толк. <…>

Маменька опять у нас и ходит также за больною. Сестра удивительным образом поправилась после нашего омеопатического лечения и видимо поправляется после каждого приема, она была очень близка к смерти <…>

Спрашиваешь о Кистере. Место его хорошее, на беду ловчейший из подчиненных его примерный мошенник и негодяй; поэтому беспрестанная война и неприятности. Впрочем, Кистер тоже большой руки чудак; примерно упрям, примерно беззаботен относительно жены и семейства – хотя и ездит сам за говядиной и держит пять лошадей, на которых однако ж сестре нельзя выезжать, потому что ни одна не ходит в паре – и пр. и пр. Маменька, на беду, не может говорить ни о чем без горьких замечаний и колкостей, одевает всякое неудовольствие свое и других в эпиграмматический кафтан… вот на чем основаны недоразумения, о которых ты спрашиваешь. Иногда, если маменька соберется с духом, проходит несколько времени довольно спокойно, но отношения все-таки принужденные и напряженные. Теперь, во время болезни жены, маменька уж недели две у нас, заботится и хлопочет день и ночь, предупреждает каждое желание больной со свойственным ей самозабытием. Между тем, если жена выздоровеет, то маменьки скоро опять у нас не окажется. Я знаю, что и здесь опять обе виноваты, жена настоящий ребенок, не умеет вовсе подумать о ком-нибудь, угодить, приладиться и позаботиться – но это уже точно природа ее, и переиначить этого невозможно. Она же очень раздражительна и чувствительна и не терпит острот и колкостей – без которых, с другой стороны, не обойдется – и вот опять беда и разладица! Впрочем – всё это я описал тебе в самых черных красках потому, что и я как-то смягчать и скрадывать не мастер – сцен и приключений ни тут, ни там никаких не было, и всё, по-видимому, шито и крыто. Я говорю о том, что сквозит, о чем можно догадываться, и – не следовало бы, может быть, писать на бумаге; но не хочу остаться у тебя в долгу, перед тобой не потаюсь. Я, слава Богу, лажу со всеми, да больно на это глядеть.

Четверги наши кончились, все разъехались – а зимой, может быть, возобновятся. Маловато дельного народу. <…>

Я начал было, по просьбе твоей, пересматривать рукописи твои – не думай, чтобы они у меня завалялись – но сделал не много, и продолжаю, тем же пером, письмо. Устал. Это можно бы сделать на словах, а читая, надо писать недоумения на каждое слово, и все-таки не растолкуешь, чего хочешь. Комедийки твои хороши по замыслу и обстановке, но язык, слог не годится. У тебя всё заполнено германизмами, ты думаешь не по-русски, – а эдак писать нельзя. Необходимо думать на том языке, на каком пишешь, иначе выйдет перевод. Попробуй, пиши что-нибудь, но приневоль себя думать по-русски. Но переводами испортишь слог, переводить не советую; невольно следишь за подлинником; это бывает со мною и почасту. А Русский Язык упрям; его насиловать нельзя, не дается.

В. А. <Перовский> и половина города выехали. Мы на кочевку, видно, не попадем. Бог милостив, надеюсь, что жена понемногу оправится.

В. Даль».

Юлия Егоровна не вставала с постели со дня рождения дочери, медленно угасала. Ни муж, ни все другие врачи Оренбурга не могли поставить диагноз, определить, какой недуг ее мучает.

В. А. Перовский, хотевший стать крестным отцом дочери В. И. Даля, писал ему с загородной дачи (кочевки):

«…Жаль, что не вздумали вы о крестинах, когда я был в городе, я мог бы для этого остаться и лишний день; если откладывать вдаль нельзя, то сами назначьте на мое место кого хотите. – Грустно видеть, как туго поправляется Юл. Егор., – но можно решиться на терпение, лишь бы правда, что она поправляется».

Следующее его письмо написано уже после получения известия о кончине Юлии Егоровны, 21 июня:

«Не стану говорить вам, сколько тронуло меня горестное, хотя и не совсем неожиданное известие; я покойницу любил как сестру, а вас люблю как друга, и потому вдвойне чувствую вашу потерю. – Я думал бы, что вы сделали бы хорошо, если бы переехали теперь на житье сюда с Арсланом. Вам, ему и женщине при нем готова особая квартира; здесь были бы совершенно свободны, и мне кажется, что во всех отношениях было бы вам лучше? – Душевно жалею, что в последнюю поездку мою не удалось мне еще раз ее видеть».

В. И. Даль приглашение принял. Но прежде, чем уезжать из города, похоронил жену. На ее могиле вместо обычного креста установил камень. Его потом положил возле своего дома, а на могилу поставил чугунную плиту с надписью:

«Жниво Господне готово, ему же созрети в день жатвы». На вопрос: «Почему не указано имя погребенной?» – отвечал: «Чтобы не ругались над прахом. Я и дети найдем ее, а больше никому не надо».

Боялся, что жители Оренбурга могут осквернить могилу.

Что же за надпись сделал наш герой на чугунной плите, положенной на могилу жены? Скорее всего, это цитата из начатого, видимо, уже тогда перевода «Откровения апостола Иоанна Богослова». В каноническом переводе это место «Апокалипсиса» (глава 14, стихи 15–19) звучит так (даем для лучшего понимания развернутую цитату):

«И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громким голосом к сидящему на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы, ибо жатва на земле созрела. И поверг сидящий на облаке серп свой на землю, и земля была пожата. И другой Ангел вышел из храма, находящегося на небе, также с острым серпом. И иной Ангел, имеющий власть над огнем, вышел от жертвенника и с великим криком воскликнул к имеющему острый серп, говоря: пусти острый серп твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нем ягоды. И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия».

Надпись на могильной плите следует понимать так: всегда надо помнить о Божием суде, который ждет каждого после его смерти; для нее день жатвы пришел, придет он и для тебя.

Очень тяжело было В. И. Далю. Он писал тогда А. А. Краевскому:

«Не могу привыкнуть к одинокой жизни своей и едва ли когда привыкну, забуду прошлое и помирюсь с настоящим».

В конце августа 1838 года Владимир Иванович написал Паулине:

«Тяжело, сестрица, и не знаю, как быть, как привыкать. Люди, у которых горе вырывается наружу, которые могут рассчитываться в подобных случаях наружными знаками отчаяния, у которых всякая беда бьет в кость и в ноги – скоро отдыхают и забывают; тело изнемогает, временно, под бременем удара, душа рвется и бьется, и засыпает вместе с телом. Сон этот дарует новую крепость и силу, новые обстоятельства и отношения развлекают мысли и душу – и горе забыто.

Не так бывает у людей, которые не умеют заставить плоть, тело поработать вместо и на счет духа, у которых внешняя, наружная жизнь как-то всегда и при всех обстоятельствах довольно ровна и однообразна – здесь дух должен рассчитываться за духовное, и ему подставы нет.

Знаю, что миллионам суждено испытать то же, что и мне; что миллионам определено нечто более тяжкое – верую в Творца и в посмертную жизнь, понимаю суетность, бренность, ничтожество каждодневной жизни, этого вековечного муравейника, переношу смиренно всё и готов перенести еще более, не сломит меня никакое земное горе, не лишит меня – так я твердо уверен и надеюсь – рассудка: но если природа, создатель, вложила в меня потребность, нераздельную с сущностью моею, и если лишает меня в то же время навсегда средства утолить потребность эту, любить, донельзя любить жену – тогда не могу не сознаться, что это выходит сказка о Тантале в лицах. Терпеть могу; сносить, молчать – но не могу дать себе ни покою, ни услады – не могу даже понудить себя к бесчувствию, равнодушию, к этой преждевременной смерти духа; первой потребности, без которой нет спокойствия ни одной минуты в течение целых суток – нет; болей, колись и иди – что будет, то будет.

Живу опять на кочевке, где так хорошо, так хорошо, что не расстался бы век – горы, леса – новый вид на каждых ста шагах – и всё это упорно и насильственно напоминает мне только, как бы она радовалась всему этому и утешалась; а без нее и тут скучно, грустно насмерть. Впрочем, я думаю, никто этого не видит; я по наружности почти тот же человек, что и был; немножко более прячусь от людей, и то только иногда.

Зачем я всё это тебе пишу? Мне, может быть, от этого будет на время полегче, но тебе будет тяжело и лучше бы мне молчать.

В. А., вероятно, поедет зимою в С.-Пб.; если прикажет, то, конечно, и я с ним; но по своей воле не хочется, очень не хочется. Что я там буду делать? Сотни новых лиц, огромное знакомство, которое всегда было мне в тягость, а теперь и подавно. Развеяться, кажется, не могу. Надобно дать с год место покою и одиночеству, чтобы я переработал всё это сам, от себя и в себе, иначе не будет легче. Прощай, любезная сестра, кланяйся своим.

В. Даль».

Член-корреспондент Петербургской Академии наук

Зоологический музеум, созданный В. И. Далем в 1839 году в Доме Дворянского собрания. Акварель М. Борисова

15 сентября 1838 года В. И. Даля избрали членом-корреспондентом Санкт-Петербургской Академии наук по отделению естественных наук – за собрание коллекций по флоре и фауне Оренбургского края. Отвечая 24 сентября на письмо секретаря Академии наук П. Н. Фуса, известившего его об избрании, Владимир Иванович сказал:

«Не пользуясь достаточным ученым образованием, чтобы отличиться в какой-либо отрасли наук самостоятельными трудами, я сочту себя счастливым, если буду в состоянии способствовать сколько-нибудь ученым исследователям доставлением запасов или предметов для их общеполезных занятий».

И доставлял. В частности, отправил в Академию наук ценную рукопись сочинения хивинского историка Абу-л-Гази Бахадыр-хана (1603–1664) «Родословная тюрок». Эту рукопись изучил и в 1871–1874 годах опубликовал на языке подлинника и в переводе на французский язык, снабдив комментариями, П. И. Демезон, работавший в первой половине 1830-х годов в Оренбурге старшим учителем восточных языков в Неплюевском военном училище и переводчиком в Оренбургской пограничной комиссии. Об интересе В. И. Даля к естественным наукам говорит и такой факт. В Оренбурге он перевел с немецкого языка и снабдил примечаниями (с разрешения автора) первую часть «Естественной истории Оренбургского края» (Оренбург, 1840), составленную по предложению В. А. Перовского профессором Казанского университета Эдуардом Александровичем Эверсманом. В предисловии «От переводчика» В. И. Даль сказал:

«Придерживаясь, сколько мог и умел, смысла и духа подлинника, я избегал нерусских выражений и оборотов и старался передать русские названия предметов и, наконец, по разрешению и желанию сочинителя, осмелился присовокупить от себя несколько примечаний. Вовсе не будучи ученым-естествоиспытателем, все притязания мои я ограничиваю тем, чтобы способствовать, по силам своим, людям более ученым и сведущим в изысканиях их и в распространении полезных знаний».

Мы видим: любое сочинение, выходящее на русском языке, наш герой, если он был к нему причастен, стремился сделать по-настоящему русским.

Во второй половине 1830-х годов в Москве зародилось направление русской общественной и литературной мысли, названное впоследствии славянофильством. Особенно сильно это направление проявило себя в 1840-е – 1860-е годы (и впоследствии, вплоть до сегодняшнего дня, идеи славянофилов, то сильнее, то слабее, оказывали влияние на русское общество).

Славянофильство

Славянофильство, думается, стало реакцией на прозападный образ мыслей и соответствующие ему действия значительной части образованного русского общества. Многие из этих людей французский язык знали лучше, чем русский. Не случайно П. Я. Чаадаев, наиболее яркий представитель такого образа мыслей, прославившие его «Философические письма» написал на французском языке.

Рождение славянофильства было не одномоментным, а постепенным. А. И. Кошелев (позднее он окажет материальную помощь В. И. Далю при печатании первого издания «Толкового словаря живого великорусского языка»), один из тех, кого принято называть «старшими» славянофилами, вспоминал:

«В конце этого года (1835) я лишился нежно мною любимой матери, а в начале следующего я был обрадован рождением сына. Летнее и осеннее время мы проводили в деревне, а зимы – в Москве, куда мы приезжали в конце ноября… В Москве мы мало ездили… на балы и вечера; а преимущественно проводили время с добрыми приятелями Киреевскими, Елагиными, Хомяковыми, Свербеевыми, Шевырёвыми, Погодиным, Баратынским и пр. По вечерам постоянно три раза в неделю мы собирались у Елагиных, Свербеевых и у нас; и, сверх того, довольно часто съезжались у других наших приятелей. Беседы наши были самые оживленные; тут выказались первые начатки борьбы между нарождавшимся русским направлением и господствовавшим тогда западничеством. Почти единственным представителем первого был Хомяков; ибо и Киреевский, и я, и многие другие еще принадлежали к последнему. Главными, самыми исключительными защитниками западной цивилизации были Грановский, Герцен, Н. Ф. Павлов и Чаадаев. Споры наши продолжались далеко за полночь».

А. И. Кошелев в 1850-е гг.

В своих «Записках» А. И. Кошелев дал высокую оценку идейному вождю славянофилов:

«Этот кружок, как и многие другие ему подобные, исчез бы бесследно с лица земли, если бы в числе его участников не было одного человека замечательного по своему уму и характеру, по своим разнородным способностям и знаниям, и в особенности по своей самобытности и устойчивости, т. е. если бы не было Алексея Степановича Хомякова. Он не был специалистом ни по какой части; но всё его интересовало; всем он занимался; всё было ему более или менее известно и встречало в нем искреннее сочувствие. Всякий специалист, беседуя с ним, мог думать, что его именно часть в особенности изучена Алексеем Степановичем… Обширности его сведений особенно помогали, кроме необыкновенной живости ума, способность читать чрезвычайно быстро и сохранять в памяти навсегда всё им прочитанное».

А. С. Хомяков

О спорах в начале 1840-х годов москвичей, имеющих разное мировоззрение, рассказал в «Былом и думах» А. И. Герцен:

«…Москва сороковых годов, и вот эта-то Москва и принимала деятельное участие <в спорах> за мурмолки и против них; барыни и барышни читали статьи очень скучные, слушали прения очень длинные, спорили сами за К. Аксакова или за Грановского, жалея только, что Аксаков слишком славянин, а Грановский недостаточно патриот.

Споры возобновлялись на всех литературных и нелитературных вечерах, на которых мы встречались, – а это было раза два или три в неделю. В понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу у Свербеева, в воскресенье у А. П. Елагиной.

А. С. Хомяков

Сверх участников в спорах, сверх людей, имевших мнение, на эти вечера приезжали охотники, даже охотницы, и сидели до двух часов ночи, чтоб посмотреть, кто из матадоров кого отделает и как отделают его самого; приезжали в том роде, как встарь ездили на кулачные бои и в амфитеатр, что за Рогожской заставой.

Ильёй Муромцем, разившим всех, со стороны православия, был Алексей Степанович Хомяков, “Горгиас, совопросник мира сего”, по выражению полуповрежденного Морошкина. Ум сильный, подвижной, богатый средствами и неразборчивый в них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и неутомимо проспорил всю свою жизнь».

А вот характеристика, данная А. И. Герценом А. С. Хомякову сразу после их спора (запись в дневнике, сделанная 21 декабря 1842 года):

«Вчера продолжительный спор у меня с Хомяковым о современной философии. Удивительный дар логической фасцинации[11], быстрота соображения, память чрезвычайная, объем понимания широк, верен себе, не теряет ни на минуту arrière-pensée[12], к которой идет. Необыкновенная способность. Я рад был этому спору, я мог некоторым образом изведать силы свои, с таким бойцом помериться стоит всякого ученья».

А. И. Герцен

К «старшим» славянофилам относят А. С. Хомякова, А. И. Кошелева и братьев Киреевских – Ивана и Петра (сыновья от первого брака названной выше А. П. Елагиной). К «младшим» – Ю. Ф. Самарина, В. А. Елагина, братьев Аксаковых – Ивана и Константина и других. По своему мировоззрению к славянофилам были близки М. П. Погодин, С. П. Шевырёв, Н. М. Языков (на его сестре Екатерине был женат А. С. Хомяков), а также В. И. Даль.

И. В. Киреевский

Повторим, рождение славянофильства не одномоментное явление, а растянутый во времени процесс. И всё же исследователи договорились «днем рождения» славянофильства считать одну из «сред» И. В. Киреевского в начале 1839 года, на которой А. С. Хомяков прочитал свою не предназначенную для печати статью «О старом и новом». В этом своем сочинении Алексей Степанович показал, что в истории допетровской России было много положительных моментов, которые необходимо возродить. Хомяков писал:

«…Наша древность представляет нам пример и начала всего доброго в жизни частной, в судопроизводстве, в отношении людей между собою <…> Западным людям приходится всё прежнее отстранять как дурное, и всё хорошее в себе создавать; нам довольно воскресить, уяснить старое, привести его в сознание и жизнь».

Именно этим – воскрешением старого, накопленного веками, богатства русского народа (сокровищ его родного языка, его мудрости, зафиксированной в пословицах и поговорках) и затем приведением его (этого богатства) в сознание значительной части российского общества – занимался всю свою сознательную жизнь В. И. Даль.

Поход на Хиву

В. И. Даль. 1830-е гг.

Соседствовавшее с Оренбургской губернией Хивинское ханство доставляло Российской империи много хлопот. Прапорщик Оренбургского линейного батальона № 10 И. Виткевич, посланный в ханство с разведывательной целью в 1836 году, докладывал:

«Ныне власть и влияние нашего управления простирается почти не далее пограничной черты Урала и не внушает ни кайсакам, ни областям Средней Азии особенного уважения. С нашего каравана взято хивинцами с одних бухарцев на 340 бухарских червонцев, или на 5440 рублей. С татар наших берут, как известно, вдвое противу азиятцев… У татар наших развязывают тюки, бьют людей и собирают с неслыханными притеснениями и злоупотреблениями; из развязанных тюков хватают и тащат товары во все стороны… Если посмотришь своими глазами на эти самоуправства, о коих у нас едва ли кто имеет понятие, то нисколько нельзя удивляться застою нашей азиатской торговли. Хивинцы ездят по Сырдарье, до самого Ак-Мечета Ташкентского, где отделяется Куван от Сыра, и грабят беспощадно чумекейцев наших, которые зимуют здесь и прикочевывают на лето к Оренбургской линии между Орска и Верхнеуральска. Ныне же насилие это вошло в употребление, и наши так называемые подданные (киргиз-кайсаки), будучи с нашей стороны освобождены от всякой подати и в то же время подвергаясь, по беззащитности своей, всем произвольным притеснениям и поборам хивинцев, поневоле повинуются им более, чем нам, и считают себя более или менее подведомственными хивинскому хану».

Такое положение вещей не могло устроить российского императора. В конце 1838 года В. А. Перовский вместе с В. И. Далем поехал в столицу для консультаций о том, что делать с Хивой.

В петербургском высшем обществе всё еще обсуждалось событие, произошедшее весной. Лучший русский живописец того времени – Карл Брюллов – для того, чтобы выкупить на волю талантливого крепостного юношу, уже неплохо показавшего себя в качестве художника и поэта, написал портрет В. А. Жуковского. Этот портрет разыграли в лотерею среди членов монаршей семьи. Таким образом была получена необходимая для выкупа сумма – 2500 рублей ассигнациями. Это произошло 22 апреля 1838 года. Через три дня в мастерской Карла Брюллова вольная была вручена молодому человеку – Тарасу Григорьевичу Шевченко. Позднее в автобиографии, написанной от третьего лица, он сказал:

«С того же дня начал он посещать классы Академии художеств и вскоре сделался одним из любимых учеников и товарищей великого Карла Брюллова».

В этот приезд нашего героя в Петербург состоялось его знакомство с Т. Г. Шевченко и его другом, также учеником Академии художеств, В. И. Штернбергом. Позднее в автобиографической повести «Художник» Тарас Григорьевич написал:

«Пробило пять часов, и я оставил их за столом и ушел в класс. На прощанье Карл Павлович подал мне руку и просил приходить к ним каждый день к обеду. Я был в восторге от такого приглашения.

После класса встретил я их на набережной и присоединился к ним. Вскоре они пошли домой и меня пригласили к себе. За чаем Карл Павлович прочитал “Анджело” Пушкина и рассказал, как покойный Александр Сергеевич просил его написать с его жены портрет и как он бесцеремонно отказал ему, потому что жена его косая. Он предлагал Пушкину с самого его написать портрет, но Пушкин отплатил ему тем же. <…>

После чаю молодая очаровательная хозяйка выучила нас в “гальбе-цвельф” и проиграла мне двугривенный, а мужу каватину из “Нормы” и сейчас же села за фортепиано и расплатилась. После такого великолепного финала я поблагодарил очаровательную хозяйку и хозяина и отправился домой. Это уже было далеко за полночь. Штернберг еще не спал, дожидался меня. Я, не снимая шляпы, рассказал ему свои похождения, и он назвал меня счастливцем.

– Позавидуй же и мне, – сказал он. – Меня приглашает генерал-губернатор Оренбургского края к себе в Оренбург на лето, и я был сегодня у Владимира Ивановича Даля, и мы условились уже насчет поездки. На следующей неделе – прощай!

Меня это известие ошеломило. Я долго говорить не мог и, придя в себя, спросил его:

– Когда же это ты так скоро успел всё обделать?

– Сегодня, – отвечал он, – часу в десятом присылает за мною Григорович. Я явился. Он предлагает мне это путешествие, я соглашаюсь, отправляюся к Далю, – и дело кончено».

В. И. Штернберг уехал в Оренбург вместе с В. И. Далем, генерал-губернатор задержался в столице. Молодой художник принял участие в неудачном хивинском походе. После этого в качестве пансионера Академии художеств был направлен в Италию. 8 ноября 1845 года умер в Риме в возрасте всего лишь 27 лет.

Результатом поездки В. А. Перовского в Петербург стало то, что по представлению военного губернатора Николай I утвердил особый комитет. В него, кроме В. А. Перовского, вошли вице-канцлер К. В. Нессельроде и военный министр А. И. Чернышёв. Комитет разработал план военного похода на Хиву. Этот план 12 марта 1839 года утвердил император.

Вернувшись в Оренбург, В. И. Даль и В. А. Перовский стали готовиться к походу. В это время отношения между ними были натянутыми. Размолвка началась вскоре после смерти Юлии Егоровны. Владимир Иванович стал в городе завидным женихом. Многие девицы Оренбурга хотели занять место умершей. Но В. И. Даль, тяжело переживавший потерю, ни на кого не обращал внимания. Тогда одна из молодых дам, почему-то посчитавшая себя особенно обиженной, пустила по городу гнусную сплетню о Юлии Егоровне. Наш герой посчитал губернатора виновным в том, что он не захотел заставить замолчать злые языки. Объяснение произошло только через год. 10 июня 1839 года В. А. Перовский написал В. И. Далю:

«С людьми, которыми я дорожу, не могут быть мне в тягость ни письменные, ни словесные объяснения, но я далеко предпочитаю последние; если бы, когда я спрашивал вас о причине вашей чрезмерной ко мне холодности, вы решились переговорить со мною откровенно, то, вероятно, избегли бы мы оба сего положения, для вас тягостного, для меня еще до сих пор загадочного, хотя теперь я уже начинаю видеть, что отвращение ваше к кочевке имеет непосредственную связь с отвращением собственно от меня. – С того времени, как начал я замечать холодное, принужденное и до крайности учтивое ваше со мною обращение, я часто сам себя спрашивал: чем, как и когда мог я произвести такую в вас перемену? Совесть всегда отвечала, что дружеское мое к вам расположение с моей стороны никогда не было нарушено; чувства мои к вам оставались те же. Я по-прежнему отдавал полную справедливость и уму, и сердцу, и вашей душе; и так замечаемую в вас огорчительную для меня перемену оставалось приписать влиянию постигшего вас несчастия. Я жалел о вас, жалел, что с душою твердою и высокою, вы без борьбы дали себя раздавить злой судьбе. Но между тем, как я о вас жалел, а обвинение не приходило мне на мысль, вы меня обвиняли. В чем? – Этого я теперь еще ясно не вижу. В письме своем вы говорите: “вы, может быть, и сами не захотите отдать меня снова на общую потеху?” – “Все люди с жадностью кинулись воспользоваться беспомощным моим положением и проч. и всё это могло случиться без всякой помехи – это больно”.

Из этого и из многих других слов вашего письма я должен заключить, что вы обвиняете меня в каком-то общем против вас заговоре, – я отдал вас на общую потеху, – я не помешал людям безжалостно терзать вас! – Любезный Даль! Я никогда ни письменно, ни словесно никогда не обманывал, потому надеюсь, что вы поверите мне, когда я поклянусь вам честию, что мысль смеяться над вами или отдавать вас другим на посмеяние никогда меня не касалась; если же, по вашему мнению, я виновен в том, что не воспретил того другим, то на это отвечу вам, что в то время я никак не мог себе вообразить, чтобы сплетня глупой девчонки могла до такой степени сбить с толку умного человека. Вы и тогда, и после обращением своим имели всю возможность доказать нелепость ее вымысла. Если вы этого не сделали из презрения, то зачем же было всё это принимать так к сердцу? Зачем до сих пор показывать столько огорчения? Я тогда же сказал вам, с какой точки смотрю на эту глупость. – Но отчего вы включили меня в общую опалу? Если и в этом помогли сплетни, то я бы, кажется, имел полное право не просить, а ожидать от вас, и не через год, а тотчас же, подробного объяснения. Оно бы убедило вас, что если я питаю к кому дружескую привязанность и искреннее уважение, то уж, конечно, этот человек не может быть смешным ни свету, ни мне.

Еще одно слово на последние слова вашего письма: если мне удалось сколько-нибудь сделать вам добра, то уверяю вас, что я не считаю вас в долгу, вы и мне и службе отплатили вполне и с избытком. Это достаточно ответит на вашу посредственность, бесполезность и проч. Вы довольно знаете, что вы мне нужны и что заменить мне вас некем. От души спасибо вам за личную привязанность, – больно было бы думать, что вы при мне только по долгу: но что делать мне, когда вы тут же прибавляете, что вы и вперед не видите здесь себе никакой отрады, и что вам остается удалиться из Оренбурга куда бы то ни было? Следовать ли мне моему или вашему внушению? Я говорю с вами откровенно и от вас ожидаю того же.

После положительного вашего отзыва о кочевке я не должен вас приглашать сюда. – Приглашение было бы похоже на принуждение и потому не повторяю его, хотя бы вы были для меня здесь совершенно необходимы; но почему бы не приехать хоть на несколько дней детям и матушке? Вы можете обещать ей, что приедете после и сдержать обещание, если мысли ваши сколько-нибудь изменятся. – Я для вас нарочито построил дом, объявил, что вас ожидаю, а потому прошу вас, если уж решительно ни вы, ни семейство ваше сюда быть не хотите, то скажите об этом одному мне, а других держите в неизвестности, без чего назначенное вам жилье могут пожелать занять люди, которых я не желаю».

Приведенное письмо позволило ликвидировать непонимание, возникшее между В. И. Далем и В. А. Перовским. 12 июня 1839 года Владимир Иванович сообщил Паулине:

«…сам со своими перееду на кочевку». Но грустные мысли его не покидали, в этом же письме сказал: «Мои малыши здоровы; Арслан стоит как раз рядом и разговаривает со мной. Юлия, конечно, почти не разговаривает, но понимает всё, что входит в область ее понятий, очень живая и подвижная. Таким образом, всё внешнее идет своим чередом, но мне… совсем не кажется, что я дома и прижился здесь, в Оренбурге, как раньше».

Подготовка похода в Хиву шла своим чередом. Разрабатывались маршруты передвижения войск. Заготавливались боевые припасы и провизия. К Оренбургу (точке отправки войск в поход) подтягивались военные части: 1-й Оренбургский полк, уральские и оренбургские казаки, части артиллерийских войск и другие подразделения – всего более шести тысяч человек.

С прибывшими солдатами, уроженцами различных мест Российской империи, беседовал В. И. Даль, пополняя свое собрание слов, пословиц и поговорок.

В июне 1839 года для подготовки пути к Аральскому морю был отправлен отряд под командой полковника К. К. Геке. Под его руководством были созданы два укрепленных пункта – Акбулакский и Эмбенский, с гарнизонами в 399 и 634 человека.

24 ноября 1839 года собранное войско выстроилось на главной площади Оренбурга. Воинам зачитали императорский указ об отправке их в Хивинское ханство. Затем был совершен молебен.

Всё войско разделили на четыре колонны. Первую колонну, отправившуюся в путь 26 ноября, возглавил генерал-лейтенант А. Е. Толмачёв. Вторая колонна двинулась на следующий день. Ею руководил полковник Кузьминский. Третья колонна во главе с полковником Мансуровым вышла 28 ноября. Четвертой колонной и всей кавалерией руководил генерал-майор С. Ф. Циолковский. Они отправились в поход последними – 29 ноября. Общее руководство осуществлял В. А. Перовский.

5 декабря войска подошли к границе Российской империи. Здесь солдатам объяснили правила зимнего похода и то, как должны быть организованы войска. На следующий день, утром, русское войско пересекло границу. Все четыре колонны, объединившись, шли к реке Илек. Далее, продвигаясь по левому берегу реки, достигли урочища Биштамак. За один день удавалось проходить около 35 километров, пока не ухудшилась погода. 19 декабря начался буран. Температура воздуха опускалась до минус 30 °C. Заканчивалось топливо. Верблюды и лошади не выдерживали сильного мороза. Начали заболевать люди. Однако после того, как буран затих, 20 декабря отряду удалось достичь Эмбенского укрепленного пункта. 21 декабря войско направилось к реке Аты-Якши. Специальный отряд казаков был отправлен в Акбулакское укрепление для того, чтобы его ликвидировать и привезти находящиеся там припасы к Аты-Якши.

30 декабря, начиная с утра, около 3000 конных хивинцев несколько раз атаковали находившийся в Акбулакском укреплении немногочисленный гарнизон, но, благодаря преимуществу в артиллерии, все атаки русским удалось отбить, а также спасти заготовленное сено (его хивинцы пытались поджечь).

Когда российские войска остановились на привал, на них, в ночь с 31 декабря на 1 января 1840 года, напали хивинцы. Атаку удалось отбить. На следующий день – новая беда: киргизы, которым русским командованием было поручено следить за верблюдами, отказались приступить к работе – из-за того, что накануне русские убивали их единоверцев. В. А. Перовский приказал войскам плотно окружить бунтовщиков и потребовал от них подчинения. Большинство приступило к работе, но несколько человек, наиболее упрямых, по приказу командующего было расстреляно.

В. А. Перовский понял, что продолжать путь (до Хивы оставалось 800 верст) при сложившихся условиях очень опасно, можно по дороге, даже без боя, от одних болезней, потерять почти всех людей. Он принял решение вернуться в Оренбург.

В. И. Далю пришлось перенести все тяготы похода на Хиву. Его дочь Екатерина рассказала позднее (со слов отца):

«Перовский отдал приказ вернуться. С горестью приняли эту весть наши казаки. Этот поход был их исторической войной, события их жизни подготовляли его; теперь им стыдно будет встретиться в этой степи с киргизом. Поминая об этом, отец всегда в шутку вспоминал слова своей няньки Соломониды: “послушали бы меня, глупую, были бы умнее”.

Первую ошибку он находит в том, что пошли зимой по летней дороге. Во-вторых, что следовало нестись как можно более налегке, отправляя больных назад, по дороге к Оренбургу. В-третьих, вообще следовало выступить гораздо раньше. В-четвертых, поход удался бы тогда, если бы все отнеслись к нему равно серьезно.

“Да, хорошо, кабы было поменьше чепухи: корма нет, а при выступлении из укрепления на Эмбе в числе хлама бросили пропасть сена. Выступили наспех, точно кто гнал нас, ночью с голодными верблюдами, даже не дав им съесть оставленное сено”.

Отцу было главное досадно, что за эту чепуху поплатился (всего менее виноватый) сам Перовский. Привязанность отца к нему заставила его не отказываться от похода, в котором так мало хотелось ему участвовать. Отец всегда говаривал, что победа над неприятелем в Азии – второстепенное дело, нужно только уметь дойти до него. <…>

О верблюдах никто не заботился и, смешно сказать, они-то всё и погубили.

Верблюд сносливое животное, может три дня не есть, он выручит в нужную минуту, – но тогда только, если до этой минуты за ним хорошо ходят. Иначе он тает, как воск…

Так вспоминал впоследствии отец этот поход:

И пошли, говорят,

На Хиву, говорят,

Повезли, говорят,

Трынь траву, говорят,

Повезли, говорят,

Понесли, говорят,

И пошли, говорят,

Не дошли.

Их полван, говорят,

Наш болван, говорят,

А что хан, говорят,

Ни по чем, говорят,

Это сом, говорят,

Это ком, говорят,

Это хан, говорят,

Шарлатан.

А верблюд, говорят,

Не встает, говорят,

Пяти пуд, говорят,

Не несет, говорят,

Все лежат, говорят,

Да глядят, говорят,

Не едят, говорят,

Не хотят.

А что худ, говорят,

Наш верблюд, говорят,

И что пал, говорят,

Да не встал, говорят,

Ну, так что ж, говорят,

Ничего-с, говорят,

Ну, авось, говорят,

И небось.

Полежит, говорят,

Пожует, говорят,

Отдохнет, говорят,

И пойдет, говорят,

Понукай, говорят,

Погоняй, говорят,

Не жалей, говорят,

Не робей.

Что устал, говорят,

Он соврал, говорят,

Он лежал, говорят,

Отдыхал, говорят,

Только жрал, говорят,

Только спал, говорят,

Он бока, говорят,

Отлежал.

Песнь эту сочинил отец. Он, как естествоиспытатель, как любитель животных, так сказать, сам болел при смерти каждого верблюда».

Екатерина Владимировна в своих воспоминаниях сообщила интересную деталь: «Отец, и дорогой много писавший, носил всегда чернильницу за пазухой, благодаря жестокому морозу». Копилка слов, пословиц и поговорок у В. И. Даля после похода значительно пополнилась.

Русское войско вернулось в Оренбург весной 1840 года. Итог похода оказался малоутешительным. Во время него погибло, главным образом из-за холода и болезней, 1054 человека. Из вернувшихся 604 человека, больных цингой, были положены в госпиталь. Из них почти никто не выжил. Но был и положительный результат. Хива вернула России в октябре 1840 года 600 человек пленных, захваченных в разное время. Одновременно хан Хивы выпустил фирман, запрещающий брать в плен российских подданных и покупать их у других степных народов.

За не очень удачный поход «в Киргизскую степь», точнее, за труды, в нем понесенные, вручили награды. 27 ноября 1840 года В. И. Даль был пожалован кавалером ордена Святого Станислава 2-й степени с Императорскою короною.

Второй брак

Вернувшись из похода, В. И. Даль всерьез задумался о второй женитьбе, но не сразу выбрал себе невесту. Екатерина Владимировна (видимо, со слов родителей и бабушек) позднее написала:

«Он действительно хотел жениться, только колебался в выборе. Ему нравилась Бекбулатова за красоту ее и за ее бархатный голос. Несмотря на свою недалекость, она поддавалась впечатлению минуты с увлечением гения; глаза ее поминутно меняли цвет, и выражение лица то и дело менялось. Вторая – восторженная Стерлинг, которую отец прозвал “высокою поэзией”. Наконец, моя мать, которую он прозвал “милой прозой”. Отец колебался, а Юлия Христофоровна (мать Даля) сразу угадала, на ком он женится. Она знала, что Бекбулатова ненадолго заняла его сердце, и потому не обратила на нее внимания. <…>

Но была в Оренбурге и такая особа, которая сама желала устроить свою свадьбу с отцом. Она стала бесцеремонно всех уверять, будто влюблена в какого-то грека. Сначала никто не обращал на это внимания. Ну, влюблена, что ж тут такого? Но после было ужасно смешно, когда она в отце узнала этого грека! Дело в том, что отец был одет на одном маскараде, в Петербурге еще, греком, – случилось быть на нем и этой барышне; увидавшись в Оренбурге, она и разыграла из себя роль удивленной, что этот грек – не в самом деле грек, а мой отец».

Будущая вторая жена нашего героя – Екатерина, дочь давнего знакомого В. И. Даля (с момента его приезда в Оренбург) – отставного майора Льва Васильевича Соколова, владевшего под Оренбургом поместьем Гнездовка, которое майор получил в награду за то, что во время Отечественной войны 1812 года взял в плен 13 французских офицеров. Еще будучи в первом браке, Владимир Иванович спас Соколова от смерти. У отставного майора разболелась раненая на войне рука. Началась гангрена. Никто из оренбургских врачей не решался делать больному операцию. Жена майора, Анна Александровна (урожденная княгиня Путятина), бросилась к Далю, стала молить его о помощи. Владимир Иванович, давно оставивший врачебную практику, отважился на операцию – ампутировал Соколову руку и таким образом спас ему жизнь.

Но к тому моменту, когда решался вопрос о женитьбе, Льва Степановича уже не было в живых. В. И. Даль, как чиновник, обязан был получить разрешение на бракосочетание у своего начальства. 20 июня 1840 года он написал прошение (в двух экземплярах):

«…Коллежский советник Даль просит покорнейше о выдаче ему свидетельства в позволении сочетаться браком с девицей Катериной Львовной Соколовой, родившейся 2 марта 1819 года. Согласие матери на союз этот получено».

Один экземпляр был направлен исполняющему обязанности В. А. Перовского заместителю, а другой – ему самому, в Петербург, где он тогда находился. Заместитель выдал разрешение 22 июня. Затем пришло разрешение и письмо от В. А. Перовского (помеченное 1 июля), в котором говорилось:

«Поспешаю препроводить вам требуемый вами вид, форму соблюдем после: нужно от вас прошение и согласие матери и самой невесты. – Я вполне одобряю и принятое вами намерение и выбор. – Намерение, потому что в ваши лета и с вашими правилами, вам невозможно было оставаться в Statu quo[13]; выбор, потому что он хорош, или лучше сказать, это единственный выбор, который вы могли сделать не только в Оренбурге, но даже во всем околотке, т. е. в окружности – 2 т <ысяч> верст. – Всё будущее говорит в вашу пользу, потому и не остается мне ничего более, как радоваться за вас. Я люблю вас и, вероятно, люблю более, чем вы предполагаете; вы не могли оставаться Гагештольцем и поступили согласно с законами природы, чести и общества, решились взять себе жену и дать матушке вашей дочь, а вашим детям мать».

Венчание состоялось 12 июля в церкви села Никольского, расположенного недалеко от Гнездовки. Первый ребенок в новой семье появился на свет 21 апреля 1841 года – дочь, названная Марией.

В это же время происходили изменения в служебном положении нашего героя. 30 ноября 1840 года он был причислен к министерству внутренних дел, но, как сказано в официальной документации, «с оставлением для занятий при оренбургском военном губернаторе». Этого добился В. А. Перовский для того, чтобы В. И. Даль мог получить следующий чин (без перевода повышение было невозможно). Однако вдруг оказалось, что в своем новом положении наш герой лишился должностного оклада. Как ни старался военный губернатор добиться выплаты жалованья для своего подчиненного, ему не удалось достичь положительного результата. А вскоре Владимиру Ивановичу пришлось волноваться еще и из-за того, что стало известно: В. А. Перовский собирается подавать в отставку. 13 июля 1841 года Даль писал А. А. Леману:

«Сейчас нас всех, чиновников, занимает мысль, куда мы должны деться и где окажемся с женами и детьми, когда Перовский уедет, что произойдет наверняка скоро. Бог знает, куда судьба забросит каждого и где ему уготован кусок хлеба».

В. А. Перовский ушел с поста оренбургского военного губернатора в 1842 году. Судьба нашего героя решилась раньше. Вскоре в Оренбург приехал старший брат губернатора Лев Алексеевич, в прошлом году получивший пост товарища министра уделов. Он согласился взять под свое руководство В. И. Даля. 22 июля В. А. Перовский направил министру внутренних дел письмо следующего содержания:

«Г. товарищ министра уделов при свидании со мной лично изъявил желание на перемещение в ведение Департамента уделов служащего при мне коллежского советника Даля согласно с его о том просьбою. Так как коллежский советник Даль причислен ко вверенному Вам министерству, то я счел нужным довести об этом до сведения Вашего сиятельства и покорнейше просить Вашего, милостивый государь, уведомления, не изволите ли находить каких-либо препятствий к перемещению господина Даля в ведомство Департамента уделов».

В августе 1841 года В. И. Даль выехал в столицу с поручением от В. А. Перовского, связанным с оренбургским училищем земледелия и лесоводства. В предписании губернатора, помеченном 4 августа, также говорилось:

«Так как я не полагаю ограничить этим Ваше занятие в Петербурге, то сверх данных Вам моих поручений имею в виду еще некоторые другие, потребующие дополнительного там пребывания Вашего, то я прошу Вас, если бы Вы могли исполнить это до получения от меня последующих предложений, не выезжайте из Петербурга сюда обратно без особого моего на это предписания».

Вскоре, 1 сентября 1841 года, В. И. Даль получил должность секретаря при товарище министра уделов.

Глава 7

Петербург

Руководитель Особенной комиссии

В Петербург, как обычно, В. И. Даль поехал через Москву. В Первопрестольной остановился в доме сестры. Но Паулину в живых не застал. Она умерла в 1840 году.

В столице быстро освоился со своими служебными обязанностями. А через два года и три месяца, 10 ноября 1843 года, произошло пополнение семейства – родилась еще одна дочь, названная Ольгой.

Л. А. Перовский

В это время Л. А. Перовский укрепил свое положение в верхних эшелонах власти. Оставив за собой место товарища министра уделов, он в октябре 1841 года стал министром внутренних дел. Лев Алексеевич был доволен работой своего нового сотрудника. По представлению министра В. И. Даль, не покидая места секретаря, 21 марта 1843 года был «определен чиновником особых поручений V класса при Министерстве Внутренних Дел». В том же году, 26 ноября, наш герой за «отличной ревности службу, неутомимую деятельность и полезные труды» получил орден Владимира 3 степени. А в самом конце года, 31 декабря, именным Высочайшим указом был пожалован в статские советники.

В Министерстве внутренних дел В. И. Даль занимался особо важными делами – возглавлял Особенную канцелярию, исполнял, как помечено в формуляре, «особо возложенные на него поручения». Примером такого поручения может служить командировка, в которую начальство направило Владимира Ивановича в 1844 году. Поездка в разные губернии Российской империи продолжалась несколько месяцев – с 29 мая по 5 сентября. Отчетом о командировке стала анонимно напечатанная «по приказанию господина министра внутренних дел» книга в 240 страниц «Исследование о скопческой ереси» (СПб., 1844).

В Министерстве внутренних дел В. И. Далю приходилось вести большую служебную переписку, которая нередко заканчивалась ничем. Вот пример пустого служебного бумагомарания. 30 мая 1844 года В. И. Даль написал протоиерею И. С. Кочетову:

«Милостивый государь Иоаким Семёнович!

До сведения г. министра внутренних дел дошло, что Вашему Высокопреподобию небезызвестны два случая пропажи христианских детей из бань, бывшие, как говорят, в С.-Петербурге во время существования на Сенной площади еврейской синагоги и по коим народ обвинял тогда евреев.

Г. министр желал бы, для некоторых соображений, иметь возможно подробное сведение об этих происшествиях, о коих не отыскано никаких документов в архивах здешней полиции, а потому, вследствие поручения Его Превосходительства и с предварительного согласия Вашего, я имею честь обратиться к Вам, милостивый государь, с покорнейшею просьбой благоволить сообщить мне для доклада г. министру всё, что Вашему Высокопреподобию о них известно.

Примите, милостивый государь, уверение в отличном почтении и преданности, с коим имею честь быть Вашего Высокопреподобия

покорнейший слуга В. Даль».

Ответ пришел лишь через три с лишним месяца. 8 сентября И. С. Кочетов написал:

«Ваше Высокородие, милостивый государь Владимир Иванович!

В почтеннейшем письме своем от 30 числа минувшего мая Ваше Высокородие изволили написать ко мне, что до сведения Его Высокопревосходительства г. министра внутренних дел дошло, что мне небезызвестны два случая пропажи христианских детей из бань, бывшие, как говорят, в С.-Петербурге во время существования на Сенной площади еврейской синагоги, по коим народ обвинял тогда евреев. Г. министр желал бы, для некоторых соображений, иметь возможно подробное сведение об этих происшествиях, о коих не отыскано никаких документов в архивах здешней полиции; а потому, вследствие поручения Его Высокопревосходительства, требуете, чтобы я сообщил Вам, для доклада г. министру, всё, что мне о них известно.

На это имею честь известить Вашему Высокородию, что никаких подробностей о сказанных происшествиях я не знаю, а только помню, что около 1820 года, по месту жительства моего на Сенной, однажды бывши в Обуховской бане, слышал я разговор бывших там неизвестных мне людей, что сей час в женской бане была большая суматоха; у одной женщины украли ребенка, которого она вынесла в перебанник и, посадив на лавку, попросила одевавшуюся подле нее женщину посмотреть за ним, пока сама она в бане, но, вышедши из бани, она не нашла в перебаннике ни своего ребенка, ни той женщины, которой она поручила посмотреть за ним. На расспросы матери о своем ребенке другие женщины говорили, что на той лавке, на которой она оставила своего ребенка, одевались две жидовки, которые сей час вышли из бани. Мать, поспешно одевшись, выбежала из бани; но ни жидовок, ни ребенка своего не нашла.

Этот же разговор слышал я в перебаннике, когда там одевался. Об этом же толковали женщины, которые шли позади меня из бани. Слух об этом долго носился по Сенной. Года через два опять пронеслась молва о пропаже ребенка на Сенной. Было ли это новое событие, или старый слух почему-нибудь возобновился в молве народной, – того утвердительно сказать не могу. Жиды тогда жили на Сенной и имели синагогу против Церкви.

Примите, милостивый государь, уверение в искреннем почтении и преданности, с каковыми имею честь быть Вашего Высокородия покорный слуга

Протоиерей Иоаким Кочетов».

На основании «фактов», подобных тому, что изложил в своем письме И. С. Кочетов (на самом деле это были ложные слухи), по приказанию министра внутренних дел Л. А. Перовского (он выполнял желание императора) составили и анонимно напечатали «Розыскание о убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их» (СПб., 1844). Во втором десятилетии ХХ века эта книжонка была переиздана под именем В. И. Даля с новым названием – «Записка о ритуальных убийствах» (СПб., 1914). Однако наш герой к ее написанию не имеет никакого отношения. Это убедительно доказал С. Е. Резник в специально посвященном данному вопросу исследовании – «Запятнанный Даль: Мог ли создатель “Толкового словаря живого великорусского языка” быть автором “Записки о ритуальных убийствах”?» (СПб., 2010).

Как рождались и множились слухи об употреблении евреями крови христианских детей в ритуальных целях (расследованием каждого такого слуха занимались сотрудники Министерства внутренних дел, в том числе и В. И. Даль), наглядно видно из следующего случая[14]. Осенью 1845 года приехавшая в Петербург надворная советница Н. С. Порохова подала министру внутренних дел Л. А. Перовскому записку, в которой утверждала, что ее крепостную десятилетнюю девочку Сигклиту Мелешкову в сентябре того же года в Могилёве похитили евреи с целью использовать кровь девочки в ритуальных целях. Для секретного расследования данного дела в Могилёв был командирован сотрудник министерства, коллежский советник Гортынский. В организации данной поездки принимал участие глава Особенной канцелярии В. И. Даль. Он направил директору департамента общих дел Министерства внутренних дел К. К. фон Полю записку с просьбой выдать Гортынскому «подорожную в разные губернии» и «открытый лист, как для оказания содействия полициями, так и для взыскания обывательских лошадей». Гортынский установил, что никто девочку не похищал. Она, не желая ехать в Петербург, сбежала к своему отцу, жившему где-то под Черниговым. Гортынский девочку нашел, привез ее в Петербург и вернул Н. С. Пороховой. Эта дама, явившаяся источником ложного слуха, убедилась в том, что она неправа. Но множество людей, которым Н. С. Порохова сообщила свою непреднамеренную ложь, продолжали эту ложь, как правду, пересказывать своим знакомым.

О работе В. И. Даля под началом Л. А. Перовского рассказал в своих «Записках» секретарь Особенной канцелярии Министерства внутренних дел в 1843–1848 годах А. В. Головнин:

«Это было вскоре по назначении министром Льва Алексеевича Перовского, во время самой кипучей его деятельности. Особенной канцелярией управлял Вл. Ив. Даль, известный в литературе нашей под псевдонимом Казака Луганского и к которому Перовский имел в то время большое доверие. В Особую канцелярию министр передавал на время из департаментов Министерства разного рода дела, которые желал вести под своим личным ближайшим наблюдением по их особенной важности или по которым желал иметь доклады, записки, отношения, писанные большим знатоком всех тонкостей русского языка, каковым являлся Даль <…> Сверх того ежедневные разговоры и работы с Далем, который знал превосходно особенность русского языка и разные стороны быта русского народа, были также весьма интересны. В это время всё свободное от службы время Даль употреблял на обработку собранных им богатых материалов для составления изданного им впоследствии Толкового русского словаря и приводил в порядок огромное собрание пословиц и сказок, которые он записал во время жизни в разных концах России».

Утраты русской литературы

1844 год – успешный для Даля-чиновника – был печальным для Даля-литератора. Русская словесность понесла две большие утраты. 29 июня в Неаполе скончался один из самых выдающихся русских поэтов – Евгений Абрамович Баратынский. Его похоронили в Петербурге, в Александро-Невской лавре. А через четыре месяца, 9 ноября, не стало нашего, можно сказать, единственного в своем роде литератора – баснописца Ивана Андреевича Крылова. Его похоронили там же, где и Е. А. Баратынского.

Е. А. Баратынский

Иван Андреевич к концу жизни приобрел не только большую известность, но и огромное уважение своих читателей. Об этом красноречиво говорит один случай. Его 22 октября 1844 года зафиксировал в своем дневнике А. В. Никитенко:

«Обедал у Мартынова, Саввы Михайловича. Он дружен с Крыловым и между прочим рассказал мне о нем следующее. Крылову нынешним летом вздумалось купить себе дом где-то у Тучкова моста, на Петербургской стороне. Но осмотрев его хорошенько, он увидел, что дом плох и потребует больших переделок, а следовательно, и непосильных затрат. Крылов оставил свое намерение. Несколько дней спустя к нему является богатый купец (имени не знаю) и говорит:

– Я слышал, батюшка Иван Андреевич, что вы хотите купить такой-то дом?

– Нет, – отвечал Крылов, – я уже раздумал.

– Отчего же?

– Где мне возиться с ним? Требуется много поправок, да и денег не хватает.

– А дом-то чрезвычайно выгоден. Позвольте мне, батюшка, устроить вам это дело. В издержках сочтемся.

– Да с какой же радости вы станете это делать для меня? Я вас совсем не знаю.

– Что вы меня не знаете – это не диво. А удивительно было бы, если б кто из русских не знал Крылова. Позвольте же одному из них оказать вам небольшую услугу.

Крылов должен был согласиться, и вот дом отстраивается. Купец усердно всем распоряжается, доставляет превосходный материал; работы под его надзором идут успешно, а цены за всё он показывает половинные, – одним словом, Иван Андреевич будет иметь дом отлично отстроенный без малейших хлопот, за ничтожную в сравнении с выгодами сумму.

Такая черта уважения к таланту в простом русском человеке меня приятно поразила. Вот что значит народный писатель!»

И. А. Крылов

А семейство Владимира Ивановича всё пополнялось. 5 марта 1845 года родилась дочь. Ее назвали Екатериной.

Возобновленные «четверги»

После переезда в столицу В. И. Даль, как и в Оренбурге, стал устраивать у себя на квартире «четверги». В этот день в гостях у Владимира Ивановича бывали многие писатели-петербуржцы, среди них Иван Иванович Панаев, муж Авдотьи Панаевой, ставшей в конце 1840-х годов гражданской женой Николая Алексеевича Некрасова и прославившейся позднее своими «Воспоминаниями». В. И. Даль делал ответные визиты И. И. Панаеву. Его двоюродный брат Валериан Алексеевич Панаев вспоминал:

«Бывал также у Ивана Ивановича довольно часто Даль, человек очень умный, весьма натуральный, на ходули не ставившийся и приятный, живой собеседник, обладавший немалой дозой желчи».

Кроме И. И. Панаева, «четверги» в разное время посещали литераторы И. А. Гончаров, Д. В. Григорович, А. А. Краевский, Н. И. Надеждин, А. Н. Майков, В. Ф. Одоевский (В. И. Даль бывал у него на «пятницах»), историк и юрист К. Д. Кавелин, цензор А. В. Никитенко, старый приятель врач Н. И. Пирогов (В. И. Даль участвовал в собраниях пироговского врачебного кружка – «ферейна»).

«Четверг» 19 сентября 1845 года стал знаменательным. Собравшиеся на квартире В. И. Даля люди (среди них были: географ и статистик К. И. Арсеньев, мореплаватель Ф. П. Врангель, географ и этнограф П. И. Кеппен, астроном и геодезист В. Я. Струве) решили заявить о создании Русского географического общества. На втором заседании общества, через две недели, В. И. Даля избрали в Совет общества и присвоили почетное звание члена-учредителя наряду с естествоиспытателем академиком К. М. Бэром, географом и геологом, будущим почетным членом Петербургской Академии наук П. А. Чихачёвым, прославленными мореплавателями Ф. П. Литке и И. Ф. Крузенштерном. Одним из четырех отделений общества было этнографическое. В его работе Владимир Иванович принимал активное участие. Многие сочинения нашего героя – кладезь для этнографа. Уже в первой напечатанной повести В. И. Даля – «Цыганка», увидевшей свет в 1830 году на страницах «Московского телеграфа», – находим меткое описание молдаван и бессарабских цыган. Об этнографических занятиях В. И. Даля во время службы под началом В. А. Перовского рассказал Н. Н. Модестов в своей книге «Даль в Оренбурге»:

Н. И. Пирогов

«Вслед за описанием Оренбургского края и любопытным сказанием о быте уральских казаков, отбывании ими службы, рыболовстве и отношении к киргизам в записках Даля подробно описана была киргизская степь, помещено было множество рассказов вышедших из Хивы русских пленников, а равно и торговцев, посещавших Бухару, Ташкент и Кокан, рассказывалось об экономическом устройстве башкир, описан каждый кантон башкирский… Но этим запискам Даля не суждено было уцелеть: они погибли в камине Даля, который в 1848 году сжег их вместе с другими записками».

Во время жизни в Петербурге В. И. Даль в различных повременных изданиях опубликовал большое количество своих произведений под общей рубрикой «Картины из русского быта». В каждом из этих сочинений множество интересных этнографических подробностей. Помимо названного цикла у В. И. Даля немало произведений с точным описанием быта различных групп населения Российской империи. Здесь выделяются историей создания «Похождения Христиана Христиановича Виольдамура и его Аршета» (СПб., 1844). К «Похождениям» приложен «альбом картин на 50 листах, рисованных известным русским художником». Художник этот, на титульном листе не обозначенный, – Андрей Петрович Сапожников. Он работал наставником-наблюдателем черчения и рисования в нескольких военно-учебных заведениях и был автором неоднократно переиздававшегося «Курса рисования», выступал в качестве иллюстратора. До сих пор в некоторых изданиях басен И. А. Крылова воспроизводятся сделанные им рисунки. С рисунков всё и началось. В предисловии к «Похождениям» В. И. Даль рассказал о том, что А. П. Сапожников передал ему «пятьдесят готовых картин с предложением написать к ним объяснение». Но вместо подписей к рисункам получилась повесть с интригующим сюжетом и множеством этнографических подробностей.

Видимо, А. П. Сапожников свел В. И. Даля с руководством военно-учебными заведениями. В результате наш герой был, как сказано в его формулярном списке, «приказом главного начальника военно-учебных заведений 27 марта 1847 г. назначен редактором и составителем руководства естественной истории для военно-учебных заведений». Следствием данного приказа стали две книги. В этом же, 1847-м, году увидела свет составленная В. И. Далем и А. Ф. Постельсом «Зоология». К ней прилагался атлас на 52 листах, содержащий выполненные А. П. Сапожниковым изображения семисот животных. Вторая книга – «Ботаника» (СПб., 1849; 2-е изд. – СПб., 1851). Ее автором является только В. И. Даль.

Смешно и грустно

Даль-чиновник вполне мог назвать себя успешным человеком. А как шли дела у Даля-литератора? Уже в 1830-е годы имя его стало известным. Журналы охотно печатали его произведения, зачастую на первых страницах, как наиболее интересные. Но всё это не избавляло от разного рода неприятностей. 24 декабря 1842 года А. В. Никитенко записал в дневник:

«Я рассматривал новое издание сочинений Гоголя, где между старыми его вещами помещено несколько новых, например: “Шинель”, повесть; “Женитьба”, драма; “Разъезд из театра” и прочее. Пьесы эти я представлял комитету, и решено было их напечатать. Они напечатаны, осталось только выдать билет на выпуск их из типографии. Это совпало с моим арестом, и комитет остановил не только новое издание Гоголя, но и напечатанный уже роман Даля: “Вакх Сидорович Чайкин”.

Гоголь и Даль пишут повести, а первый и комедии, в которых нападают на современные гадости. Разумеется, тут действуют разные люди: помещики, чиновники, офицеры, так же точно, как и в “Горе от ума”, в “Ревизоре” и во многих других пьесах, напечатанных, игранных на театре, пропущенных самим государем, – теперь всё это сделалось преступным и запретным».

Арест А. В. Никитенко, произошедший 11 декабря 1842 года, привел к задержке выхода в свет повести В. И. Даля «Вакх Сидоров Чайкин, или Рассказ его о собственном своем житье-бытье, за первую половину жизни своей». Она все-таки дошла до читателей. Они увидели ее напечатанной в 1-й книге 57-го тома «Библиотеки для чтения» за 1843 год.

За что же лишили свободы цензора (вместе с его коллегой, профессором Петербургского университета С. С. Куторгой)? За пропуск вполне невинных мест в повести «Гувернантка» сегодня совершенно забытого беллетриста П. В. Ефебовского, напечатанной в № 8 «Сына отечества» за 1842 год. Это весьма неприятное для него и в то же время комическое происшествие А. В. Никитенко зафиксировал в дневнике 12 декабря 1842 года:

«Неожиданное и нелепое приключение, которое заслуживает подробного описания. Вчера утром, около двенадцати часов, я вернулся с лекции из Екатерининского института и, ничего не подозревая, преспокойно занимался у себя в кабинете. Вдруг является жандармский офицер и в отборных выражениях просит пожаловать к Леонтию Васильевичу Дубельту. <…>

Приехавший за мною офицер справлялся у меня о квартире Куторги, которого также требуют к Дубельту. <…>

Я приехал в канцелярию раньше Куторги; через полчаса явился и он. Нас ввели к Дубельту.

– Ах, мои милые, – сказал он, взяв нас за руки, – как мне грустно встретиться с вами по такому неприятному случаю. Но думайте сколько хотите, – продолжал он, – вы никак не догадаетесь, почему государь недоволен вами.

С этими словами он открыл восьмой номер “Сына отечества” и указал на два места, отмеченные карандашом. Вот эти места. Статья Ефебовского, под заглавием “Гувернантка”, повесть. Описывается бал у одного чиновника на Песках. “Я вас спрашиваю, чем дурна фигура вот хоть бы этого фельдъегеря, с блестящим, совсем новым аксельбантом? Считая себя военным и, что еще лучше, кавалеристом, господин фельдъегерь имеет полное право думать, что он интересен, когда побрякивает шпорами и крутит усы, намазанные фиксатуаром, которого розовый запах приятно обдает и его самого и танцующую с ним даму…” Затем: “прапорщик строительного отряда путей сообщения, с огромными эполетами, высоким воротником и еще высшим галстуком”.

– Так это-то? – спросил я у Дубельта.

– Да, – отвечал он: – граф Клейнмихель жаловался государю, что его офицеры оскорблены этим. <…>

Дубельт повел нас к Бенкендорфу.

Бенкендорф, почтенного вида старик, которого я видел в первый раз, встретил нас с лицом важным и печальным.

– Господа, – сказал он кротким и тихим голосом, – мне крайне прискорбно, что я должен вам объявить неприятную весть. Государь очень огорчен местами журнала, которые вам уже показали. Он считает неприличным нападать на лица, принадлежащие к его двору (фельдъегерь), и на офицеров. Я представил ему самое лучшее свидетельство о вас, говорил о вашей репутации в обществе – одним словом, сделал всё, что мог, в вашу пользу. Несмотря на это, он приказал арестовать вас на одну ночь».

Трудно было жить в царской России не только писателям, но и цензорам.

И. С. Тургенев

В 1840-е годы начало выступать в печати новое, более молодое, по сравнению с В. И. Далем, поколение талантливых русских литераторов.

И. С. Тургенев, начинавший путь в литературе с сочинения стихотворных произведений, напечатал рассказ в стихах «Параша» (СПб., 1843). В следующем году в № 11 «Отечественных записок» появилась его повесть «Андрей Колосов». В это время, с 8 июня 1843 года по 8 февраля 1845 года, писатель служил в Министерстве внутренних дел под началом В. И. Даля. П. В. Анненков, более всего известный тем, что подготовил к печати первое научное собрание произведений А. С. Пушкина – «Сочинения» (Т. 1–7. СПб., 1855–1857), в своих воспоминаниях объяснил, почему И. С. Тургенев прослужил в Министерстве внутренних дел всего лишь около полутора лет:

«Гонимый нуждою и исполняя настоятельные требования матери, он по прибытии в Россию определился на службу в канцелярию министра внутренних дел, где попал под начальство известного этнографа В. Даля. Он пробыл тут недолго, потому что начальник его принадлежал к числу прямолинейных особ, которые требуют строгой аккуратности в исполнении обязанностей и уважения не только к своим служебным требованиям, но и к своим капризам… Тургенев невзлюбил начальника – собрата по ремеслу писателя – и скоро вышел в отставку».

И. С. Тургенев

Есть и другие не менее резкие, но еще более далекие от правды воспоминания. Поэт-переводчик Н. В. Берг рассказывал: чтобы «угодить матери», Иван Сергеевич поступил на службу в министерство внутренних дел, рассчитывая, что управляет канцелярией «известный писатель»; но В. И. Даль «распек Тургенева в первый же день службы за то, что он несколько опоздал… Второй выговор за то же был пожестче первого, третий еще пожестче… Иван Сергеевич подал в отставку».

Н. В. Бергу вторит Д. В. Григорович:

«Встретив где-то Тургенева, тогда еще молодого человека, он уговаривал его поступить к нему на службу в канцелярию. Тургенев, никогда не думавший служить, но не имевший духу отказаться по слабости характера, согласился. Несколько дней спустя после вступления в канцелярию Тургенев пришел часом позже и получил от Даля такую нахлобучку, после которой тотчас же подал в отставку».

Биограф автора романа «Отцы и дети», изучивший и сопоставивший множество печатных и архивных источников, этот отрезок жизни писателя излагает по-другому:

«В министерстве внутренних дел Тургенев служил в канцелярии В. И. Даля, мастера рассказов из народного быта, составителя “Толкового словаря живого великорусского языка”. В канцелярию Даля попадали дела о наказаниях, о сектантах, о “преобразованиях губернских правлений”, о земской полиции и т. п. Именно по этим делам Тургеневу приходилось составлять доклады, записки, отношения. Поэтому служба расширяла знакомство писателя с современной жизнью народа, в частности, с русскими раскольниками и их сектами. Возможно, уже здесь созревал у Тургенева образ Касьяна-правдоискателя из секты “бегунов”. Немаловажное влияние на будущего автора “Записок охотника” оказывал и начальник канцелярии. В то время Даль собирал и обрабатывал материалы для словаря. Самая тесная дружба объединяла его с подчиненными. Как только они освобождались от дела, завязывались споры и рассуждения о русском языке. Тургенев питал особое пристрастие к употреблению в разговоре провинциальных выражений. Белинский даже называл его в шутку “орловцем, не умеющим говорить по-русски”. И этим качеством своего подчиненного литератора Даль очень дорожил.

Однако служба не приносила Тургеневу удовлетворения: он видел, что деятельность бюрократических кругов слишком далека от решения практического вопроса, которому стоило посвятить жизнь. В министерстве Тургенев часто сталкивался с проявлением той же деспотической силы, которая была ему глубоко ненавистна: наказание без суда и следствия, административным порядком, петербургских бродяг; суровые полицейские меры по отношению к раскольникам. А однажды и сам Тургенев сделал досадную оплошность, окончательно выбившую его из колеи: “переписывая бумагу, влепил какому-то несчастному вору вместо 30 ударов плети – триста ударов кнута”. Вместе с нараставшим желанием бросить службу в министерстве зрели новые писательские планы»[15].

Отметим, еще до официального поступления на службу И. С. Тургенев по заданию министра внутренних дел Л. А. Перовского в декабре 1842 года составил записку «Несколько замечаний о русском хозяйстве и о русском крестьянине». Только после этого, 7 января 1843 года, Иван Сергеевич подал министру прошение о зачислении на службу. Спустя пять месяцев он был «на основании высочайшего разрешения… причислен к Министерству внутренних дел, с назначением для занятий по Особенной канцелярии министра». Здесь будущий автор романа «Отцы и дети» под руководством В. И. Даля занялся составлением записки «Об уничтожении крепостного состояния в России», получившей известность как «записка Перовского». Документ примечателен своим иезуитством. В начале утверждается:

«Не подлежит сомнению, что освобождение крестьян или уничтожение крепостного права крайне желательно».

Однако затем говорится:

«Но прежде всего должно определить значение свободы нынешнего крепостного состояния. Свобода сия, конечно, должна состоять в сравнении прав и обязанностей помещичьих крестьян с правами и обязанностями крестьян государственных.

Не так, однако же, смотрит на это простой народ, который казенных крестьян не считает свободными и видит свободу или вольность в одном совершенном безначалии и неповиновении: понятие бессмысленное и страшное. Один почерк пера государя императора может обратить крепостных людей в вольных; но никакое предвидение не в состоянии предсказать последствий такого внезапного переворота, и никакие силы не будут достаточны для водворения порядка и безопасности среди всеобщего безначалия. <…>

Из этого следует, что ни без земли, ни даже с землею крестьяне безусловно уволены быть не могут».

Что же делать? Ответ авторы записки дают следующий:

«Не говоря уже о том, что древняя, безусловная власть господина над рабом теперь давно не существует, должно обратить внимание на те постепенные ограничения крепостного права, которые все, в совокупности, бесспорно сделали, что оно в настоящее время не составляет и половины того, чем было лет за 50 пред сим.

Если продолжать действовать с осмотрительностию на тех же основаниях, то с каждым благоразумным распоряжением можно подвигаться шагом вперед и, наконец, придти незаметным образом к цели, не произнося опасного слова: вольность или свобода».

5 февраля 1845 года И. С. Тургенев написал на имя директора департамента общих дел Министерства внутренних дел К. К. фон Поля прошение об увольнении на два месяца в отпуск в Москву в связи с внезапной болезнью матери и для устроения домашних дел. На следующий день К. К. фон Поль попросил В. И. Даля уведомить его, «не имеется ли препятствия к увольнению прикомандированного для занятий в Особенной канцелярии г. министра коллежского секретаря Тургенева в просимый им отпуск на два месяца». Владимир Иванович ответил, что препятствий нет. 8 февраля 1845 года был подписан приказ об отпуске И. С. Тургенева. В Министерство внутренних дел писатель не вернулся. Он был уволен из него «согласно прошению, по болезни», 18 апреля 1845 года.

Новое поколение литераторов

В 1844 году, 16 ноября, в «Литературной газете» был опубликован рассказ «Театральная карета» Д. В. Григоровича, писателя из нового поколения особенно близкого В. И. Далю. Дмитрий Васильевич вспоминал:

«Встретил он меня без всяких особенных изъявлений, но ласково, без покровительственного оттенка. Он был высок ростом, худощав, ходил дома не иначе, как в длинном коричневом суконном халате, пристегнутом у пояса; меня особенно поразила худоба его лица и длинного заостренного носа, делившего на две части впалые щеки, не совсем тщательно выбритые, под выгнутыми щетинистыми бровями светились небольшие, но быстрые проницательные глаза стального отлива».

В. И. Порудоминский в своей биографии В. И. Даля отметил:

«Григорович также оставил слишком поспешное суждение о нраве Даля: “Характер несколько жесткий, педантический, далеко не общительный”, его “боялись… все находившиеся в его зависимости”, Григорович не припомнил отчего-то ласковой и долгой – не одноминутной – заботы Даля о нем, может быть внешне выразившейся “без всяких особенных изъявлений”, не припомнил, как старался “далеко не общительный” Даль ввести молодого писателя в широкий круг литераторов. Григорович дальше – глубже! – внешнего портрета не пошел. А Даль видел в нем наследника»[16]

Ф. М. Достоевский

Ф. М. Достоевский начал свой путь в литературе с опубликования перевода повести Бальзака «Евгения Гранде» (Пантеон. 1844. Кн. 6, 7). Потом в изданном Н. А. Некрасовым «Петербургском сборнике» (СПб., 1846) появился его роман «Бедные люди», а в журнале «Отечественные записки» повесть «Двойник: Приключения господина Голядкина» (1846. № 2). Отметим: в круг чтения юного Ф. М. Достоевского входили произведения и нашего героя. А. М. Достоевский, младший брат будущего автора «Братьев Карамазовых», вспоминал:

«Выше я упомянул о семейных чтениях, происходивших в гостиной. Чтения эти существовали, кажется, постоянно в кругу родителей. С тех пор как я начинаю себя помнить, они уже происходили. Читали попеременно вслух или папенька, или маменька. Я помню, что при чтениях этих всегда находились и старшие братья, еще до поступления их в пансион; впоследствии и они начали читать вслух, когда уставали родители. Читались по преимуществу произведения исторические: “История Государства Российского” Карамзина (у нас был свой экземпляр), из которой чаще читались последние томы – IХ, Х, ХI и ХII, так что из истории Годунова и Самозванцев нечто осталось и у меня в памяти от этих чтений; “Биография” Мих. Вас. Ломоносова Ксенофонта Полевого и многие другие. Из чисто литературно-беллетристических произведений, помню, читали Державина (в особенности оду “Бог”), Жуковского и его переводные статьи в прозе; Карамзина “Письма русского путешественника”, “Бедную Лизу”, “Марфу Посадницу” и проч., Пушкина преимущественно прозу. Впоследствии начали читать и романы: “Юрий Милославский”, “Ледяной дом”, “Стрельцы” и сентиментальный роман “Семейство Холмских”. Читались также сказки и казака Луганского».

В. И. Даль, прочитав первые произведения 24-летнего автора, написал М. П. Погодину в апреле 1846 года:

«У нас появился было Достоевский; Бедные люди и Голядкин, без сомнения, высказывают большое дарование – хоть оно и зеленое еще; да говорят, он сам сделался Голядкиным, видит двойника своего и, словом, сходит с ума».

Еще в 1838 году на страницах № 10 журнала «Сын отечества» впервые выступил в печати Н. А. Некрасов – стихотворением «Мысль». Затем вышел его первый поэтический сборник «Мечты и звуки» (СПб., 1840). В том же, 1840-м, году журнал «Пантеон» в № 5 напечатал прозу Н. А. Некрасова – повесть о чиновнике-дельце «Макар Осипович Случайный». А. А. Григорьев, начинавший свой литературный путь одновременно с будущим автором поэмы «Кому на Руси жить хорошо», увидел в повести «развитие семени, заброшенного Гоголем». В 1840-е годы Н. А. Некрасов начал свою издательскую деятельность. В 1845 году выпустил альманах «Физиология Петербурга», в котором принял участие и В. И. Даль, очерком «Петербургский дворник» (рядом напечатан очерк Д. В. Григоровича «Петербургский шарманщик»). Практически сразу же Н. А. Некрасов начал готовить следующий альманах – «Петербургский сборник» (СПб., 1846). Поэт-издатель ходил к В. И. Далю и просил его дать для альманаха какую-либо вещь, но получил отказ. Владимиру Ивановичу показалось, что молодой человек посмел прийти к нему нетрезвым. Однако отношения не были разорваны. Недоразумение разъяснилось. В 1848 году был напечатан «Иллюстрированный альманах, изданный И. Панаевым и Н. Некрасовым». В него вошел рассказ В. И. Даля «Смотрины и рукобитье» с двумя иллюстрациями, выполненными художником Н. А. Степановым. Но книга после повторного цензурования была запрещена и в свет не вышла.

Неспокойные 1840-е

В это время В. И. Даль многими современниками воспринимался как мэтр отечественной литературы. После выхода его «Повестей, сказок и рассказов» (Ч. 1–4. СПб., 1846) Ф. В. Булгарин 9 ноября 1846 года написал в «Северной пчеле»:

«Казак Луганский… гораздо выше Гоголя и по образованию, и по взгляду на предметы, и по изложению, и по языку, и мы не простили бы себе, если б осмелились поставить Казака Луганского в параллель с г-ном Достоевским, которого “Отечественные Записки” на вакансию, очищенную Гоголем, произвели в гении!»

Да, это полемический взгляд. Но и литератор совсем другого направления, А. И. Герцен, в написанной для зарубежного читателя с обзорной целью статье «О романе из народной жизни», сказал:

«Роман и новелла со страстью набросились на значительно более земной и вполне национальный предмет: на вампира русского общества – чиновника. Его начальник трусливо предал его литературе, в надежде, что ее атакам подвергнутся лишь низшие чины. Это новое направление, едва возникнув, уже имело исключительный успех. Одним из первых бесстрашных охотников, который, не боясь ни грязи, ни смрада, отточенным пером стал преследовать свою дичь вплоть до канцелярий и трактиров, среди попов и городовых, – был Казак Луганский (псевдоним г. Даля). Малоросс по происхождению (правильнее сказать: по рождению. – Е. Н.), он не испытывал симпатии к чиновнику; одаренный выдающимся талантом наблюдения, он прекрасно знал свой край и еще лучше свой народ. К тому же он имел все возможности познакомиться с ним. Будучи врачом, он исколесил всю Россию, затем служил в Оренбурге на Урале, долгое время работал в министерстве внутренних дел, – всё видел, за всем наблюдал и рассказывал об этом с лукавством и своеобразием, а временами с незаурядным комическим даром». А вот что написал И. С. Тургенев в рецензии, напечатанной в № 1 «Отечественных записок» за 1847 год: «Читателям “Отечественных записок”, может быть, со временем представится подробная и по мере возможности полная оценка сочинений В. И. Даля; теперь же мы намерены ограничиться общей характеристикой этого замечательного и самобытного дарования. Помнится, какой-то плохой стихотворец воскликнул однажды, что если б небо позволило ему избрать свой жребий, он пожелал бы сделаться не действительным статским советником, не миллионером – а именно народным писателем. Небо не всегда внимает молениям смертных; оно оставило стихотворца при его рифмах, а Казаку Луганскому, вероятно, без всякой с его стороны просьбы, определило быть писателем действительно народным… Далю и много дано, и владеет он свои талантом мастерски».

П. В. Киреевский

Занимаясь литературным трудом, наш герой не забывал и о деле, которое в итоге оказалось для него главным, – собирал слова, пословицы, поговорки, сказки и другой фольклорный материал, в том числе песни. Их В. И. Даль передал главному собирателю народных песен в России П. В. Киреевскому. В 1848 году Петру Васильевичу удалось малую часть своего собрания (55 песен духовного содержания) напечатать в № 9 «Чтений в Обществе истории и древностей российских». Через некоторое время после этого В. И. Даль, не зная, дошли ли до собирателя посланные ему, видимо, через М. П. Погодина, песни, написал П. В. Киреевскому:

«Многоуважаемый Пётр Васильевич!

Говорят – москвичи не охотники до писем, – говорят также, что и ты в особенности не любишь приниматься за перо; прошу не взыскать за назойливость, а я за отпиской: Погодин не отвечает, вы и не думаете написать, а я бы желал знать: получены ли вами, наконец, песни мои, целая стопа, или нет? Прилагаю еще кое-что, а от вас жду, если отыщутся, сказочек, пословиц, поговорок и слов. Но, пожалуйста, известите, получили ль посылку через Погодина и есть ли что годное?

С большим вниманием и радостным участием прочитал в “Трудах” первую книгу песен. Дай Бог вам продолжать так, дай Бог также, чтобы всё было шито и крыто, чтоб не ударили в набат.

Разборка пословиц и поговорок идет у меня помаленьку – но медленно. Вы знаете, что я их располагаю не по азбучному порядку, а по смыслу и значению; в день не могу я разобрать более одного его раздела, а их 150! Теперь начать бы и подумать печатать пословицы без поправок, но моя надежда на Бодянского: хочу начать там, где и ваши; может быть, пройдет… Искажать не стану, ни холостить, ни стричь; лучше отложить вовсе до лучших времен.

В стихах ваших я нашел, однако же, для словаря немного, слов 20. Говорят, что песни ваши можно будет получить отдельно; так ли это? Вероятно, когда всё выйдет?

Простите, любезный Пётр Васильевич, не поленитесь, соберитесь с духом да напишите – хоть одно словечко: получил!

Ваш В. Даль».

Тогда в «Чтениях в Обществе истории и древностей российских», редактором которых был О. М. Бодянский, опубликовать собранные пословицы В. И. Далю не удалось, поскольку с 1849 по 1857 годы «Чтения…» в свет не выходили. Их издание возобновилось лишь в 1858 году.

В 1846 году русская литература и лично В. И. Даль понесли еще одну невосполнимую утрату – 26 декабря не стало Николая Михайловича Языкова, друга В. И. Даля со времени учебы в Дерптском университете.

Н. М. Языков. Рисунок Э. А. Дмитриева-Мамонова. 1840-е гг.

25 января 1847 года Н. В. Гоголь написал из Неаполя В. А. Жуковскому:

«И Языкова уже нет! Небесная родина наша наполняется ежеминутно более и более близкими нашему сердцу и тем как бы становится нам еще желанней и драгоценней. Брат мой прекрасный, отныне мы должны быть еще ближе друг к другу и, живя на земле, глядеть так друг на друга, как бы встретившиеся в дому небесного родителя нашего братья».

Они настолько стали близки друг другу, что в мир иной отошли в один год, в 1852-й, с разницей менее двух месяцев. Николая Васильевича Гоголя не стало 21 февраля. Василия Андреевича Жуковского – 12 апреля.

А. В. Головнин, дослужившийся до чина действительного тайного советника, в своих «Записках», отрывок из которых был приведен выше, указал на то, что Л. А. Перовский в первое время имел большое доверие к В. И. Далю. Но к 1846 году, видимо, ситуация изменилась. В этом году сначала, 4 мая, Владимир Иванович был, как сказано в его формулярном списке, «согласно изъявленному желанию уволен от должности чиновника особых поручений при Министерстве внутренних дел и причислен к сему министерству»; а потом, 5 июля, отчислен «от Министерства внутренних дел с оставлением в должности секретаря при товарище министра уделов».

1840-е годы – время оживления общественной мысли в России. Появились дискуссии в прессе. Прежде всего, это спор между западниками и славянофилами. Первые видели на Западе пример для подражания. Славянофилы выступали за самобытный путь развития страны. Они не находили на Западе ничего хорошего для России.

Выскажем свое мнение. В споре западников и славянофилов, конечно, более правы (не абсолютно правы, но более) славянофилы. На помощь Запада России ни тогда было нельзя, ни сейчас нельзя ни в коей мере рассчитывать. Его (Запада) положительная для нас роль, пусть это парадоксально звучит, – в его враждебном отношении к нам. Данную мысль высказал Ф. И. Тютчев. Он написал П. А. Вяземскому в марте 1848 года:

«Теперь никакой действительный прогресс не может быть достигнут без борьбы. Вот почему враждебность, проявляемая к нам Европой, есть, может быть, величайшая услуга, которую она в состоянии нам оказать. Нужна была эта, с каждым днем всё более явная враждебность, чтобы принудить нас осознать себя».

Сказанное выдающимся русским поэтом и дипломатом справедливо по сей день.

В 1841 году во втором номере журнала «Москвитянин» В. И. Даль выступил со статьей «Полтора слова о нынешнем русском языке». Он считал, что в русской литературе в данный момент нет подлинно национального содержания, но оно должно появиться и непременно появится, поскольку «нельзя никакой силой уничтожить и снести с лица земли всё то, что целые тысячелетия было родным и народным». Этому процессу необходимо всячески содействовать. Именно с этой целью наш герой работал над составлением «Толкового словаря живого великорусского языка» и сборника «Пословицы русского народа». Мысли, изложенные В. И. Далем в «Москвитянине», были очень близки тому, что думал лидер славянофилов А. С. Хомяков, заявивший в статье «О старом и новом»:

«Наша древность представляет нам пример и начала всего доброго в жизни частной, в судопроизводстве, в отношении людей между собою… нам довольно воскресить, уяснить старое, привести его в сознание и жизнь».

Мысли, схожие с далевскими, высказал еще один славянофил, И. В. Киреевский, в своем «Обозрении современного состояния литературы», напечатанном в № 1, 2, 3 за 1845 год журнала «Москвитянин». Во второй статье «Обозрения современного состояния литературы» автор написал:

«…если бы поклонники европейского просвещения от безотчетных пристрастий к тем или другим формам, к тем или другим отрицательным истинам захотели возвыситься до самого начала умственной жизни человека и народов, которое одно дает смысл и правду всем внешним формам и частным истинам, то, без сомнения, должны бы были сознаться, что просвещение Запада не представляет этого высшего, центрального, господствующего начала, и, следовательно, убедились бы, что вводить частные формы этого просвещения – значит разрушать, не созидая, и что если в этих формах, в этих частных истинах есть что-либо существенное, то это существенное тогда только может усвоиться нам, когда оно вырастет из нашего корня, будет следствием нашего собственного развития».

И. В. Киреевский

Отыскиванием, выявлением нашего, русского корня, выраженного в языке, в пословицах, поговорках, сказках, всю жизнь занимался В. И. Даль.

Для западников и для их лидера В. Г. Белинского были ненавистны не только мысли, высказываемые славянофилами, но и журнал – «Москвитянин» (выходил в Москве с 1841 по 1856 год, редактор-издатель М. П. Погодин, ближайший сотрудник С. П. Шевырёв), через который они делались всеобщим достоянием. Виссарион Григорьевич 14 апреля 1842 года писал из Петербурга актеру М. С. Щепкину:

«Что, не явились ли в Москве мощи Ф. Н. Глинки или он по-прежнему гниет заживо, а Петромихали[17] (Погодин) с Шевыркою пропитывают свой пакостный журнал запахом его смердящего тела? <…>

Благословляю вас всех, равно как и всех честных, благородных и умных людей на свете, и проклинаю Погодина с Шевыркою, всех моралистов, пиэтистов, мистиков, ханжей, лицемеров, обскурантов и т. п. И поручаю Нелепому (да сохранит аллах его красоту и горло) возложить руки на благословляемых мною и прокричать перед проклинаемыми: для последних это будет хуже всякой казни».

Нелепый – прозвище обладавшего очень громким голосом переводчика Н. Х. Кетчера. Его портрет дал в «Былом и думах» А. И. Герцен:

«Высокий ростом, с волосами странно разбросанными, без всякого единства прически, с резким лицом, напоминающим ряд членов Конвента 93 года, а всего более Мара, с тем же большим ртом, с тою же резкой чертой пренебрежения на губах и с тем же грустно и озлобленно-печальным выражением; к этому следует прибавить очки, шляпу с широкими полями, чрезвычайную раздражительность, громкий голос, непривычку себя сдерживать и способность, по мере негодования, поднимать брови всё выше и выше. <…> Открытая, благородная натура с детства поставила его в прямую ссору с окружающим миром; он не скрывал это враждебное отношение и привык к нему. Несколькими годами старше нас, он беспрерывно бранился с нами и был всем недоволен, делал выговоры, ссорился и покрывал всё это добродушием ребенка. Слова его были грубы, но чувства нежны, и мы бездну прощали ему».

В. Г. Белинский пытался Н. В. Гоголя, в то время лучшего русского писателя, что критик хорошо понимал, отговорить от сотрудничества с «Москвитянином», писал ему 20 апреля 1842 года:

«Очень жалею, что “Москвитянин” взял у Вас всё и что для “Отечественных записок” нет у Вас ничего. Я уверен, что это дело судьбы, а не Вашей доброй воли или Вашего исключительного расположения в пользу “Москвитянина” и в невыгоду “Отечественных записок”. Судьба же давно играет странную роль в отношении ко всему, что есть порядочного в русской литературе: она лишает ума Батюшкова, жизни Грибоедова, Пушкина и Лермонтова – и оставляет в добром здоровье Булгарина, Греча и других подобных им негодяев в Петербурге и Москве; она украшает “Москвитянин” Вашими сочинениями – и лишает их “Отечественные записки”. Я не так самолюбив, чтобы “Отечественные записки” считать чем-то соответствующим таким великим явлениям в русской литературе, как Грибоедов, Пушкин и Лермонтов; но я далек и от ложной скромности – бояться сказать, что “Отечественные записки” теперь единственный журнал на Руси, в котором находит себе место и убежище честное, благородное и – смею думать – умное мнение, и что “Отечественные записки” ни в каком случае не могут быть смешиваемы с холопами знаменитого села Поречья[18]».

«Выбранные места из переписки с друзьями»

Н. В. Гоголь в 1840-е годы из здравствовавших тогда русских писателей был самым близким В. И. Далю по духу. И В. И. Даль своим творчеством был близок Н. В. Гоголю. Автор «Мертвых душ» писал о коллеге по перу:

«Всё у него правда и взято так, как есть в природе. Ему стоит, не прибегая ни к завязке, ни к развязке, над которыми так ломает голову романист, взять любой случай, случившийся в русской земле, первое дело, которого производству он был свидетелем и очевидец, чтобы вышла сама собой наизанимательнейшая повесть. По мне он значительней всех повествователей-изобретателей».

Н. В. Гоголь

Нашего героя не могла не огорчить ожесточенная критика со стороны западников в адрес автора «Выбранных мест из переписки с друзьями» (СПб., 1847). Не будем цитировать хорошо известные отрицательные высказывания В. Г. Белинского, сделанные в его рецензии «“Выбранные места из переписки с друзьями” Н. Гоголя» (Современник. 1847. № 2) и в личном письме к Н. В. Гоголю из Зальцбрунна от 15 июля 1847 года. Приведем более спокойные, но столь же неприятные для автора книги слова Н. Ф. Павлова. Он автор серии статей, напечатанных в 1847 году в № 28, 38, 46 «Московских ведомостей» под названием «Письма Н. Ф. Павлова к Н. В. Гоголю по поводу его книги “Выбранные места из переписки с друзьями”». В газете были опубликованы письма – первое, второе и четвертое[19] (в том же 1847 году эти письма по настоянию В. Г. Белинского были перепечатаны в «Современнике», в № 5, 8). В своем первом письме Н. Ф. Павлов сказал:

«Книга ваша есть плод высокой потребности человека, но потребности, искаженной таким странным образом, что нельзя узнать даже ее первоначального вида. Душе нашей свойственно испытывать недостаточность земного бытия и страдать неутомимой жаждой вечности. <…> Человек оглядывается с благочестивым смирением на всю прошлую жизнь, и его собственная личность и всё сделанное им покажется ему так мало, так ничтожно, что он невольно захочет это чувство смирения передать в словах: а дьявол напитает их духом неслыханной гордости. <…>

Да, есть какое-то адское сопротивление в нас самих самим нам. Мы не в силах часто дать благой мысли плоть и кровь; видим цель, идем к ней, кажется, по прямой дороге – и попадаем не туда».

Н. В. Гоголь ответил критикам сочинением, которое было напечатано уже после его смерти и названо публикатором (С. П. Шевырёвым) «Авторская исповедь». В этой «исповеди» к Н. Ф. Павлову обращены слова:

«Не могу скрыть, что меня еще более опечалило, когда люди, также умные, и притом нераздраженные, провозгласили печатно, что в моей книге ничего нет нового, что же и ново в ней, то ложь, а не истинно[20]. Это показалось мне жестоко».

А вот мнение о «Выбранных местах из переписки с друзьями» еще одного западника, В. П. Боткина. Он 28 февраля 1847 года написал П. В. Анненкову из Москвы:

«Можете представить себе, какое странное впечатление произвела здесь книга Гоголя; но замечательно также и то, что все журналы отозвались о ней, как о произведении больного и полупомешанного человека; один только Булгарин приветствовал Гоголя, но таким язвительным тоном, что эта похвала для Гоголя хуже пощечины. Этот факт для меня имеет важность: значит, что в русской литературе есть направление, с которого не совратить ее и таланту посильнее Гоголя; русская литература брала в Гоголе то, что ей нравилось, а теперь выбросила его, как скорлупу выеденного яйца. <…> Замечательно еще то, что здесь славянская партия теперь отказывается от него, хотя и сама она натолкнула на эту дорогу».

Нет, не все отвернулись от Н. В. Гоголя. Один из лучших критиков того времени и замечательный поэт А. А. Григорьев написал автору «Выбранных мест из переписки с друзьями» в октябре 1848 года:

«Простите меня, что я поднимаю вопрос, теперь уже старый (ибо в наше время с невероятною быстротою всё новое делается уже старым), но тем не менее далеко-далеко не решенный вопрос о вашей книге, наделавшей столько шуму, навлекшей на вас столько неправых обвинений и, к сожалению, столько постыдных похвал от ваших прежних порицателей. За исключением немногих дельных отзывов (Шевырёва, например) всё остальное, писанное о вашей „Переписке с друзьями“, отличается невероятною дикостью, к тем страшным духовным интересам, которые составляют ее содержание, или добросовестным, но неистово-фантатическим противоположением…».

Н. В. Гоголь был очень близок с семейством Аксаковых. Беллетрист Н. Ф. Павлов писал:

«…Нигде не видели Гоголя… таким хохлацки веселым и нараспашку, как в доме Аксаковых».

Глава семейства – Сергей Тимофеевич – писатель, произведения которого переиздаются, но что важнее, читаются до сих пор. Кто в раннем детстве не зачитывался сказкой «Аленький цветочек», а став постарше – «Семейной хроникой» и «Детскими годами Багрова-внука»? Рыболовы и сегодня с интересом перечитывают «Записки об уженье рыбы», охотники – «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» и «Рассказы охотника о разных охотах». Долголетний интерес к творчеству писателя объясняется просто – он был очень требователен к себе. Во время работы над «Записками ружейного охотника» Сергей Тимофеевич сообщал сыну Ивану:

«Я написал “Гуся” и “Лебедя”, Гоголь и то и другое очень хвалит, но я недоволен; впрочем, я надеюсь исправить».

Большой интерес представляют оставленные С. Т. Аксаковым воспоминания «История моего знакомства с Гоголем». Сергей Тимофеевич, долгие годы общавшийся с гением, в своих мемуарах вынужден был признаться, что отношения его самого и его семьи с Н. В. Гоголем были «долговременной и тяжелой историей неполного понимания Гоголя людьми самыми ему близкими, искренно и горячо его любившими».

С. Т. Аксаков

Аксаковы не поняли «Выбранные места из переписки с друзьями». После прочтения половины книги Сергей Тимофеевич написал 11 января 1847 года сыну Ивану, поэту и публицисту:

«Увы, она превзошла все радостные надежды врагов Гоголя и все горестные опасения его друзей! Самое лучшее, что можно сказать о ней, – назвать Гоголя сумасшедшим. Мы прочли только половину: читать ее долго слишком тяжело».

Дочь Вера приписала:

«Получена книга Гоголя, и мы пришли в ужас и уныние. Ты сам прочтешь и увидишь, слов нет, чтоб выразить всю эту нелепость. Как сделался пошл и вял его язык в последних годах! Лучше, если б это было простое сумасшествие».

Иван Сергеевич с мнением отца и сестры не согласился. А его старший брат Константин, один из главных идеологов славянофильства, позднее написал замечательную статью «На смерть Н. В. Гоголя», в которой сказал:

«Жизнь поэта и художника еще и доселе считается имеющею какое-то право на дешевые веселья и радости, еще и доселе жизнь художника есть какое-то пиршество, соединенное с кубком вина и с красотою женщины. Другое зрелище представил первый русский художник. Взглянув на свой талант как на долг, возложенный на него от Бога, как на новую обязанность быть еще строже к жизни, он соединил свое вдохновение с молитвой, и жизнь свою повел он сурово, беспрестанно поддерживая, продолжая внутреннюю неослабную борьбу со всеми недостатками человека сперва внутри себя, а потом уже вне. Не время еще изображать во всей последовательности весь духовный путь, пройденный Гоголем уединенно, отшельнически, среди житейского шума; ограничимся пока тем, что сказали. Талант для Гоголя был наложенным на него от Бога долгом, а жизнь – духовным подвигом».

О книге «Выбранные места из переписки с друзьями», о ее трагической судьбе, которая длится по сей день, хорошо сказал Александр Блок в 1918 году:

«Эту книгу мало читали, потому что она была официально рекомендована, взята под защиту самодержавия и его прихвостней.

Наша интеллигенция – от Белинского до Мережковского – так и приняла Гоголя: без “Переписки с друзьями”, которую прокляли все, и первый – Белинский в своем знаменитом письме.

Гоголевская книга написана “в миноре”; ее диктовали соблазны православия, болезнь, страх смерти, – да, всё это так; но еще ее диктовал гений Гоголя, та неузнанная доселе и громадная часть его, которая перелетела через десятилетия и долетела до нас. Мы опять стоим перед этой книгой: она скоро пойдет в жизнь и в дело.

В “Переписке” – две неравных части: одна – малая, “минорная”: самодержавие, болезнь; другая – громадная: правда, человек, восторг, Россия.

Белинский заметил только болезнь; Белинского услышали и ему поверили “все”. Но среди этих “всех” не было одного: молодой Аполлон Григорьев сразу понял, какие “страшные духовные интересы” составляют содержание этой книги».

Кирилло-Мефодиевское общество

В 1840-е годы российское общество настолько пришло в себя после шока, вызванного жестоким подавлением восстания декабристов, что в Российской империи стали возникать неофициальные общества. Власть после их выявления назвала эти общества тайными. Она очень испугалась. Этим объясняется жестокая расправа с членами обществ. Страх был вызван не только самими обществами (члены которых не ставили перед собой задачу свергнуть самодержавие), но и событиями, происходившими тогда в Европе.

Революционные настроения в ней нарастали в течение 1840-х годов. Взрыв произошел в 1848 году. Февраль – революция во Франции, из-за которой король Луи-Филипп I вынужден был отречься от престола. Возникла Вторая Французская республика. Март – начало революционных событий в государствах Германского союза. В июне – восстание в Праге, ставшее кульминацией революционного движения в чешских землях. Это далеко не полный перечень потрясений, охвативших Европу в 1848–1849 годах.

Современник, критик А. П. Милюков, писал:

«Это было тяжелое время для тогдашней образованной молодежи. С первых дней парижской февральской революции самые неожиданные события сменялись в Европе одни другими. Небывалые реформы Пия IХ отозвались восстаниями в Милане, Венеции, Неаполе; взрыв свободных идей в Германии вызвал революции в Берлине и Вене. Казалось, готовится какое-то общее перерождение всего европейского мира. Гнилые основы старой реакции падали, и новая жизнь зачиналась во всей Европе. Но в то же время в России господствовал тяжелый застой; наука и печать всё более и более стеснялись, и придавленная общественная жизнь ничем не проявляла своей деятельности. Из-за границы проникала контрабандным путем масса либеральных сочинений, как ученых, так и чисто литературных; во французских и немецких газетах, несмотря на их кастрированье, беспрестанно проходили возбудительные статьи; а между тем у нас, больше чем когда-нибудь, стеснялась научная и литературная деятельность, и цензура заразилась самой острой книгобоязнью. Понятно, как всё это действовало раздражительно на молодых людей, которые, с одной стороны, из проникающих из-за границы книг знакомились не только с либеральными идеями, но и с самыми крайними программами социализма, а с другой – видели у нас преследование всякой мало-мальски свободной мысли; читали жгучие речи, произносимые во французской палате, на франкфуртском съезде[21], и в то же время понимали, что легко можно пострадать за какое-нибудь недозволенное сочинение, даже за неосторожное слово».

Первым назовем Кирилло-Мефодиевское общество. Оно было создано в Киеве в начале 1846 года. Организаторы – историки Н. И. Гулак (в это время служил в канцелярии киевского, подольского и волынского генерал-губернатора) и Н. И. Костомаров (тогда преподавал в 1-й Киевской гимназии и Образцовом женском пансионе), а также студент Киевского университета В. М. Белозерский. Они составили «Устав общества Святых Кирилла и Мефодия» и написали программный документ «Закон Божий» (другое название – «Книга бытия украинского народа»), состоящий из 109 параграфов, оформленных в виде религиозных заповедей или притч. По форме он близок к написанной польским поэтом А. Мицкевичем «Книге народа польского и паладинства польского» (1832) и к памфлету французского аббата Ф. Р. де Ламенне «Слово верующего» (1834). Авторы «Закона Божия» трактовали учение Христа как учение о свободе и равенстве всех людей, утверждали, что лишь славянские народы усвоили христианство в его первоначальном смысле, так как к моменту принятия христианства «племя Славянское… не имело ни царей, ни господ, и все были равны». Вскоре членом общества стал Т. Г. Шевченко. Н. И. Костомаров в одной из своих автобиографий написал:

«В 1846 году приехала матушка, и я поселился с нею на Крещатике. К этому же времени относится мое знакомство с Т. Шевченко, которое совершилось необыкновенно быстро. На другой же день мы говорили друг другу “ты”.

Когда я сообщил Шевченко о существовании общества, он тотчас же изъявил готовность пристать к нему, но отнесся к его идеям с большим задором и крайнею нетерпимостью, что послужило поводом ко многим спорам между мною и Шевченко.<…>

Собрались мы на квартире Гулака; был и Савич. Шевченко и я горячились, мечтали о том, как разрастется общество; Шевченко, по своему обыкновению, выражался не совсем цензурно о существующем порядке.

Между тем, за стеной сидел некто Петров и записывал всё, что говорилось; потом этот Петров сблизился с Гулаком, втерся в его доверие и, узнавши окончательно все подробности и план общества, написал донос в III Отделение».

А. М. Петров тогда был студентом Киевского университета. Его принял в члены общества Н. И. Гулак. 3 марта 1847 года студент подал свой донос попечителю Киевского учебного округа генералу А. С. Траскину. Начались аресты. 18 марта в Петербурге взяли Н. И. Гулака. 28 марта в Киеве – Н. И. Костомарова. Т. Г. Шевченко арестовали 5 апреля при въезде в Киев.

Любопытный факт. Уже после взятия под стражу членов Кирилло-Мефодиевского общества, в апреле 1847 года, в Киеве на улицах кто-то расклеил прокламацию «К верным сынам Украйны» (расклейщиков и автора прокламации так и не поймали). О случившемся доложили Николаю I. Он на докладе III Отделения написал:

«Явная работа той же пропаганды из Парижа; долго этой работе на Украине мы не верили; теперь ей сомневаться нельзя».

Луи-Филипп I еще находился на своем троне, поэтому членов Кирилло-Мефодиевского общества наказали не столь жестко. Н. И. Гулак, взявший на себя авторство устава общества и «Книги бытия украинского народа», был заключен на 3 года в Шлиссельбургскую крепость, где ему было разрешено продолжать научные занятия по истории, филологии и математике. Н. И. Костомарова на один год поместили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Затем его сослали в Саратов, запретив «служить по ученой части». В 1856 году он был освобожден от надзора полиции. Н. И. Савича всего лишь выслали в его имение на Полтавщине.

Самое суровое наказание получил Т. Г. Шевченко – не столько за членство в обществе, сколько за поэму «Сон». К ней автор предпослал эпиграф из Евангелия от Иоанна: «Дух истины, его же мир не может прияти, яко не видит его, ниже знает его» (глава 14, стих 17), а жанр произведения обозначил так: комедия. Самое главное – весьма нелицеприятно изобразил царя и царицу:

Вот где рай-то! Блюдолизы

Золотом обшиты!

Сам по залам выступает

Высокий, сердитый.

Прохаживается важно

С тощей, тонконогой,

Словно высохший опенок,

Царицей убогой,

А к тому ж она, бедняжка,

Трясет головою.

Это ты и есть богиня?

Горюшко с тобою!

. . . . . . . . . . . .

Смолкло… Только царь бормочет,

А чудо-царица

Голенастой, тощей цаплей

Прыгает, бодрится.

. . . . . . . . . . . .

А потом царица

Отошла и села в кресло.

К главному вельможе

Царь подходит да как треснет

Кулачищем в рожу.[22]

Вот за эти стихи и был отправлен в солдатчину их автор. Служить Т. Г. Шевченко пришлось в хорошо известном В. И. Далю Оренбургском крае, в Орской крепости, 10 лет, с запрещением сочинять стихи и рисовать.

Кружок петрашевцев

Второе общество, еще более печально закончившее свое существование, – кружок петрашевцев. В 1845 году 23-летний публицист М. В. Буташевич-Петрашевский, с юности увлекавшийся трудами французских утопистов-социалистов, особенно сочинениями Ш. Фурье, на своей петербургской квартире по пятницам стал собирать молодежь. В разное время кружок посещали Н. Я. Данилевский, Ф. М. Достоевский, С. Ф. Дуров, Вл. Н. Майков, А. И. Пальм, А. Н. Плещеев, М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. А. Спешнев, Ф. Г. Толль и другие. Члены кружка различались по своему мировоззрению. В начале марта 1849 года от общей группы отделился кружок С. Ф. Дурова – А. И. Пальма. А. П. Милюков вспоминал:

«…Я встретил еще несколько новых лиц и узнал, что в Петербурге есть более обширный кружок М. В. Буташевича-Петрашевского, где на довольно многолюдных сходках читаются речи политического и социального характера. Не помню, кто именно предложил мне познакомиться с этим домом, но я отклонил это не из опасения или равнодушия, а оттого, что сам Петрашевский, с которым я незадолго перед тем встретился, показался мне не очень симпатичным по резкой парадоксальности его взглядов и холодности ко всему русскому».

23 апреля 1849 года петрашевцев арестовали и заключили в Петропавловскую крепость. Всего под следствием находилось 123 человека. 22 человека были преданы военному суду, который почти всех (кроме одного человека) приговорил к расстрелу (среди них был Ф. М. Достоевский). Утром 22 декабря 1849 года осужденных на смерть доставили на Семеновский плац, зачитали приговор о «смертной казни расстрелянием» и переломили над их головами шпаги. На первую тройку смертников (М. В. Буташевич-Петрашевский, Н. А. Спешнев, Н. А. Момбелли) направили ружья, но тут подъехал экипаж, из него вышел флигель-адъютант; он привез бумагу с последней волей самодержца: смертная казнь заменяется каторгой.

В этот же день Ф. М. Достоевский написал старшему брату Михаилу:

«Сегодня 22 декабря нас отвезли на Семеновский плац. Там всем нам прочли приговор, дали приложиться к кресту, переломили над головою шпаги и устроили наш предсмертный туалет (белые рубахи). Затем троих поставили к столбу для исполнения казни. Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты. Я вспомнил тебя, брат, всех твоих; в последнюю минуту ты, только один ты, был в уме моем, я тут только узнал, как люблю тебя, брат мой милый! Я успел тоже обнять Плещеева, Дурова, которые были возле, и проститься с ними. Наконец ударили отбой, привязанных к столбу привели назад, и нам прочли, что его императорское величество дарует нам жизнь. Затем последовали настоящие приговоры».

Жертва страха власти

Жертвой страха, охватившего тогда российскую власть, стал и В. И. Даль, никогда не стремившийся потрясать ее устои.

Страх потерять власть (вдруг и в России случится нечто похожее на происходящее в Европе) побудил Николая I 27 февраля 1848 года учредить секретный комитет под председательством светлейшего князя А. С. Меншикова для общего надзора за всеми издававшимися в столице газетами и журналами. Вместо него (страх усиливался) через месяц, 2 апреля, был создан другой тайный «Комитет для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений» под председательством действительного тайного советника Д. П. Бутурлина – высший цензурный орган государства. Комитет рассматривал прошедшие предварительную цензуру и вышедшие в свет издания, принимая в административном порядке карательные меры. Решения и распоряжения Комитета представлялись на утверждение императора и объявлялись от его имени. После смерти Николая I по докладной записке тогдашнего председателя Комитета М. А. Корфа от 6 декабря 1855 года «Комитет для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений» был упразднен как выполнивший свои обязанности.

Занятие чиновника литературой в царской России если не запрещалось, то уж точно не поощрялось. Характерный пример. 9 октября 1832 года умер чиновник департамента государственных имуществ и автор комедии «Проказы ревнивых» В. К. Шипулинский. А. В. Никитенко написал некролог и отдал его в газету «Северная пчела». Однако при публикации возникли затруднения. 26 октября 1832 года Александр Васильевич записал в дневник:

«Я послал в “Пчелу” краткое жизнеописание Шипулинского. Мне говорят, что и здесь многое надо изменить; например: “Среди занятий своих по должности он не покидал литературы. Дела службы не погасили в нем чистой, благородной любви к литературе – любви, которая, возвышая душу, не только не препятствует исполнению других обязанностей, но, напротив, питает в нас рвение к подвигам правды и чести”. Чиновнику вменяется в преступление заниматься литературою – и этого места нельзя напечатать. O tempora! O mores![23]»

В. И. Даль в 1832 году попал в неприятную историю (о ней было рассказано выше) из-за своей первой книжки «Русские сказки» (СПб., 1832). В 1833 году он стал чиновником. Начальство долгое время сквозь пальцы смотрело на его занятие литературой. Это не могло продолжаться вечно. Атмосфера страха, возникшая в конце 1840-х годов в высших кругах Российской империи, привела к тому, что в не имеющем к политике никакого отношения рассказе нашего героя «Ворожейка» (напечатан в десятом номере за 1848 год ежемесячного журнала «Москвитянин») был усмотрен «намек на обычное будто бы бездействие начальства». Д. П. Бутурлин, председатель тайного «Комитета для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений», 15 ноября 1848 года сообщил министру народного просвещения С. С. Уварову:

«При рассмотрении помещенной в десятом нумере “Москвитянина” повести Даля под названием “Ворожейка”, в которой рассматриваются разные плутни и хитрости, употребляемые цыганкою проходившего через деревню табора для обмана простодушной крестьянки и покражи ее имущества, комитет 2-го апреля остановился на заключении этого рассказа… Находя, что двусмысленно выраженный в словах: “заявили начальству – тем, разумеется дело кончилось” – намек на обычное будто бы бездействие начальства ни в коем случае не следовало пропускать в печать, комитет полагал сделать цензору, пропустившему эту неуместную остроту, строгое замечание. Таковое заключение комитета Государь Император изволил утвердить».

Автору пришлось писать объяснение руководителю III Отделения Собственной его императорского величества канцелярии А. Ф. Орлову. В нем говорилось:

«Если сочинителя обвиняют в чем-либо, основываясь на сочинениях его, то ему позволено оправдываться тем же: своими сочинениями. Самые сказки мои, бывшие причиной стольких для меня бедствий, доказывают, по крайней мере, что я, по внутреннему убеждению, ненавижу гибельного стремления нынешнего Запада. Это, кажется, особенно видно в сказке пятой, где лжемудрым суждениям и умствованиям нынешнего века противопоставлены резкие, грубые ответы здравого смысла, в лице русского солдата и матроса.

Если угодно обратить внимание на “Памятную книжку для Императорских казачьих войск”, написанную мною по поручению Оренбургского военного губернатора и удостоенную Высочайшего одобрения; если угодно взглянуть на “Солдатские досуги”, написанные мною по собственному побуждению, – то, может быть, согласятся, что тот, кто написал две книжки эти, должен быть глубоко проникнут истиною изложенных начал безответного повиновения и преданности Богом данному Государю: иначе этот простой, народный язык едва ли бы стал убедительным и ясным.

Последние восемь лет, с 1833 года, я служил при Оренбургском военном губернаторе. Облагодетельствованный им во всё время это свыше всякой меры и заслуги, я, не выходя из пределов скромности, смею думать, что милость и доверие такого лица не могла пасть на человека, вовсе недостойного, неблагомыслящего.

Несправедливые, незаслуженные подозрения по делу, которое мы сызмальства привыкли считать главным и важнейшим после истин спасительной веры, должны убивать человека духовно, отравлять все минуты жизни его. Вот мое положение! Счастливый семьянин, обеспеченный милостью министра внутренних дел в домашних нуждах моих, я должен с безмолвною покорностью выслушивать оскорбительные для верного гражданина и подданного обвинения, должен молча отдать лучшую часть моего доброго имени, моей чести!

Чувства и помышления наши скрыты; человеку не дано средств разоблачать их перед судьями и свидетелями для убеждения в нравственной чистоте своей и непорочности; но человеку дана покорность в несчастии, терпение и непоколебимая вера в будущее».

В это же время В. И. Даль перестает устраивать на своей квартире «четверги» и уничтожает «записки», которые вел на протяжении ряда лет. Если верить первому биографу нашего героя П. И. Мельникову-Печерскому, уничтоженные «записки» содержали подробнейшую географическую, этнографическую и политическую историю России в тридцатые и сороковые годы девятнадцатого столетия. Впоследствии В. И. Даль не раз жалел об утрате этих, как он считал, ценных материалов, но всегда прибавлял:

«…Попадись тогда мои записки в недобрые руки, их непременно сделали бы пунктом обвинения Льва Алексеевича <Перовского>».

Хорошо информированный А. В. Никитенко 1 декабря 1848 года записал в дневник:

«Чудная эта земля Россия! Полтораста лет прикидывались мы стремящимися к образованию. Оказывается, что это было притворство и фальшь: мы улепетываем назад быстрее, чем когда-либо шли вперед. Дивная, чудная земля! Когда Бутурлин предлагал закрыть университеты, многие считали это несбыточным. Простяки! Они забыли, что того только нельзя закрыть, что никогда не было открыто. Вот теперь тот же самый Бутурлин действует в качестве председателя какого-то высшего, не главного комитета по цензуре и действует так, что становится невозможным что бы то ни было писать и печатать. Вот недавний случай. Далю запрещено писать. Как? Далю, этому умному, доброму, благородному Далю! Неужели и он попал в коммунисты и социалисты? В “Москвитянине” напечатаны его два рассказа. В одном из них изображена цыганка-воровка. Она скрывается; ее ищут и не находят, обращаются к местному начальству и все-таки не могут отыскать. Бутурлин отнесся к министру внутренних дел с запросом, не тот ли это самый Даль, который служит у него в министерстве? Перовский призвал к себе Даля, выговорил ему за то, что, дескать, охота тебе писать что-нибудь, кроме бумаг по службе, и в заключение предложил ему на выбор любое: “писать – так не служить; служить – так не писать”.

Но этим еще не кончилось. Бутурлин представил дело государю в следующем виде: что хотя Даль своим рассказом и вселяет в публику недоверие к начальству, но, по-видимому, делает это без злого умысла, и так как сочинение его вообще не представляет в себе ничего вредного, то он, Бутурлин, полагал бы сделать автору замечание, а цензору выговор. Последовала резолюция: “сделать и автору выговор, тем более что и он служит”».

Не исполнить высочайшую волю было невозможно. В. И. Даль написал редактору «Москвитянина» М. П. Погодину:

«Неприятностей, кроме высочайшего выговора, мне не было; но, вероятно, будут со временем, когда захотят доброхоты припомнить, что он-де уже попадался. В чем – это всё равно; был замечен, и довольно».

М. П. Погодин

Но и требование непосредственного начальника нельзя не выполнить. В. И. Даль просит М. П. Погодина исключить его имя из списка сотрудников «Москвитянина» и говорит:

«У меня лежит до сотни повестушек, но пусть гниют. Спокойно спать: и не соблазняйте… Времена шатки, береги шапки… Я теперь уже печатать ничего не стану, покуда не изменятся обстоятельства».

В сложившейся ситуации оставаться в Петербурге для В. И. Даля было очень тягостно. Он писал одному знакомому:

«…Вы не знаете службы нашей и моего положения. Я сыт и одет и житейски доволен; но всё это дается мне именно с тем, чтобы я делал свое дело, а по сторонам не глядел и не в свое дело не мешался… Мне часто не верят и говорят: “Не хочет, а если б захотел, так бы сделал”. Пусть лучше так говорят, пусть лучше пеняют в начале дела, чем в конце…

Жизнь моя однообразная, томительная и скучная. Я бы желал жить подальше отсюда – на Волге, на Украйне или хотя бы в Москве. Вы живете для себя; у вас есть день, есть ночь, есть наконец счет дням и времени года; у нас нет ничего этого. У нас есть только часы: время идти на службу, время обеда, время сна. Белка в колесе – герб наш… Писать бумаги мы называем дело делать; а оно-то промеж бумаги и проскакивает, и мы его не видим в глаза…

Один в поле не воин, и головня одна в чистом поле гаснет, а сложи костер, будет гореть. Что может сделать один – хоть будь он разминистр? Такая, видно, до времени судьба наша…»

В январе 1849 года наш герой признался М. П. Погодину:

«Хорошо вам, заугольникам, и писать письма, и отвечать вовремя, – а как день за день, не зная воскресенья, сидишь с утра до ночи за такими приятностями, что с души воротит, так вечером и пера в руки взять не хочется».

В конце 1840-х годов у В. И. Даля в голове всё чаше возникала мысль наподобие той, что высказал в одном из писем к отцу Ю. Ф. Самарин:

«…Служить Петербургу – значит изменять России… Служба меня душит, она осуждает на бездействие все мои способности и наполняет мне сердце горечью».

К схожей мысли: государственная служба в царской России – это отказ от самого себя и, что не менее важно, отказ от служения Родине, пришел несколько позже даже такой добросовестный служака, как цензор А. В. Никитенко. 3 октября 1866 года он записал в дневник:

«У чиновника нет интересов общественных; у него есть только воля начальника и беспрекословное повиновение этой воле, всё равно – хороша она или дурна, полезна обществу или вредна: у чиновника есть начальство, а нет отечества».

Но бросить службу невозможно. Необходимо кормить жену и детей. Их пятеро. Самому старшему, Льву, всего лишь 15 лет.

Более молодой (19 лет разницы) сослуживец В. И. Даля А. Д. Шумахер в конце жизни вспоминал:

«Служба его при Перовском была самая изнурительная: с 8 часов утра до поздней ночи он постоянно был призываем по звонку, нередко с 4-го этажа, где была его квартира, во 2-й, где жил министр, так что, наконец, несмотря на всю необыкновенную выносливость его натуры, он не мог долее продолжать эту поистине каторжную жизнь и просил о назначении его управляющим удельною конторою в Нижнем Новгороде».

Да, переменить место службы надо. Но сделать это не так просто. С Л. А. Перовским в конце концов договориться удалось. Но он поставил условие: найдите себе замену. Сначала В. И. Даль предложил свое место давнему знакомому – писателю А. Ф. Вельтману, автору недавно вышедшей в свет эпопеи «Приключения, почерпнутые из моря житейского» (Кн. 1–4. М., 1848). Александр Фомич ответил: «Да ведь это кабала, а ведь я не совсем себе враг». Тогда Владимир Иванович обратился к товарищу по Дерптскому университету, правоведу П. Г. Редкину. Ему предложение пришлось впору – в 1848 году он вынужден был покинуть Московский университет (из-за обвинения в «вольнодумстве»), где преподавал с 1835 года. Кандидатура П. Г. Редкина устроила Л. А. Перовского. Препятствий для перемены места службы больше не было. 7 июня 1849 года В. И. Даль был «определен управляющим Нижегородскою Удельною Конторою». Предстоял переезд туда, куда хотелось – в город на Волге.

Глава 8

Нижний Новгород

Нижегородские литераторы

Общий вид Благовещенской площади в Нижнем Новгороде

Уроженец Нижнего Новгорода прозаик Пётр Дмитриевич Боборыкин (он на 35 лет моложе нашего героя) в конце своей долгой жизни (прожил без нескольких дней 85 лет) создал интересные воспоминания, названные «За полвека». В них находим литературную характеристику родного для автора мемуаров города в конце 1840-х – начале 1850-х годов:

«Разумеется, в тогдашней провинции не могло быть много местных литераторов, да еще в простом, не в университетском городе. Но целых три известности были по рождению или службе нижегородцы.

Во-первых, П. И. Мельников-Печерский.

О нем я знал с самого раннего детства. Он был долго учителем нашей гимназии; но раньше моего поступления в нее перешел в чиновники по особым поручениям к губернатору и тогда начал свои “изучения” раскола, в виде следствий и дознаний. Еще ребенком я слыхал о нем как о редакторе “Губернских ведомостей” и составителе книжки о Нижегородской ярмарке[24]. <…>

П. Д. Боборыкин

Но у нас он не был постоянным гостем. И бабушка моя его недолюбливала, называла чуть не “кутейником” (хотя он не был из семинаристов), особенно после его женитьбы, во второй раз, на очень молоденькой своей ученице, местного дворянского рода. Еще позднее, когда он наезжал в Нижний по статистике уже как столичный чиновник, мы читали его первые талантливые рассказы в “Москвитянине”, под псевдонимом Печерского. В них, конечно, все искали живых лиц из знакомых, так же как и в первом произведении другого нижегородца, по службе, М. В. Авдеева[25].

<…> В Нижнем читали нарасхват его повесть “Варенька”, первую часть его трилогии “Тамарин”. Все лица были “расписаны”, начиная с самой героини. За это его не чурались в нижегородском “монде”[26], везде принимали, считали очень умным и колким; но подсмеивались над его некрасивой наружностью, претензиями на сердцеедство и сочиняли на него стишки. <…>

Третья и большая тогда известность, В. И. Даль, служил управляющим удельной конторой, уже после того, как составил себе имя под псевдонимом Казака Луганского.

Он почти нигде не бывал. Меня к нему повезли уже студентом (в 1853 году П. Д. Боборыкин поступил на юридический факультет Казанского университета. – Е. Н.). Но он и в нас, гимназистах, возбуждал сильное любопытство. Его считали гордецом, большим “чудодеем”, много сплетничали про него как про начальника своего ведомства, про его семейную жизнь, воспитание детей и привычки. Он образовал кружок врачей и собирал их у себя на вечеринки, где, как тогда было слышно, говорили по-латыни. Много было толков и про шахматные партии вчетвером, которые у него разыгрывались по известным дням. То, что было поразвитее, и помимо его коллег врачей, искало его знакомства; но светский круг побаивался его чудачеств и угрюмости».

Редакторская врезка

Знакомство В. И. Даля и П. И. Мельникова относится к 1845 году, когда Павел Иванович приезжал в столицу для переговоров с издателями М. П. Погодиным и А. Е. Краевским. Затем это знакомство переросло в самую настоящую дружбу и продолжилось в Нижнем Новгороде, где литераторы-чиновники даже жили недалеко друг от друга. А позже именно Павел Иванович стал первым биографом Даля.

Согласно воспоминаниям Андрея Мельникова (сына писателя), именно Даль придумал для его отца литературный псевдоним.

«– Псевдоним? Но какой же бы мне придумать псевдоним, – говорил отец. – Вот вы жили в Лугани и назвались Казаком Луганским…

– Ну а вы где живёте? – перебил Даль.

– В Нижнем… Нижегородский, Нижегородцев – всё как-то неблагозвучно.

– Нет, да вы мне скажите, где вы живете? – настаивал Даль.

– Как где – в Нижнем.

– Да где именно в Нижнем-то?

– На Печёрке.

– Ну вот вам и псевдоним – Печерский.

Да ещё кроме того вы живете в доме Андреева – Андрей Печерский». Псевдоним этот был придуман в начале 1850-х годов и вполне отвечал характеру произведений писателя, подчеркивая древность и привнося определенный историзм. Несколькими годами позже Мельников напечатал «Бабушкины россказни» (произведение было опубликовано в журнале «Современник» за 1858 год), где главную героиню звали Прасковья Петровна Печерская, а ее внука, от лица которого ведется повествование – Андрей. Так П. И. Мельников (Андрей Печерский) соединил жизнь и литературу, наделяя своими именами (и чертами) героев художественных произведений.

Даль, по признанию самого Павла Ивановича, был для него Учителем и Благодетелем. Судьбы этих литераторов в чем-то схожи: оба были весьма успешными чиновниками, интересовались этнографией. Их литературные труды до сих пор вызывают интерес как читателей, так и историков литературы. Карьера В. И. Даля как чиновника почти неизвестна широкой аудитории, а о П. И. Мельникове больше всего говорят как о гонителе старообрядцев и разорителе скитов в Керженских лесах.

Между тем и тот и другой интересовались религиозными вопросами (Владимир Иванович написал «Исследование о скопческой ереси», Павел Иванович был не только прекрасным знатоком старообрядчества, но и исследователем разного рода сект). Даль, судя по воспоминаниям современников, прекрасно знал Священное писание, особое внимание уделял «Откровению» Иоанна Богослова. Вероятно, религиозные вопросы не раз обсуждались литераторами.

П. И. Мельников

Художественное творчество этих писателей разнообразно и богато. В произведениях обоих авторов широко используется фольклор. Он служит для характеристик героев, индивидуализации их речи, иногда является источником сюжета. Литераторов сближает любовь к деталям, к особенностям быта. Рассказы Даля, как и романы Мельникова-Печерского, незаметно обогащают читателей такими знаниями, которые вне этих рассказов не всегда можно приобрести, даже побывав там, где писатели. И это характеризует их как тонких художников-наблюдателей.

Есть у этих писателей и общий любимый герой, точнее, прототип героя – заволжский крестьянин Петр Егорович Бугров. Владимир Иванович описал его в очерке «Дедушка Бугров», а Мельников-Печерский сделал главным героем дилогии (романов «В лесах» и «На горах») – Потапом Максимовичем Чапуриным. Даль лично знал Петра Егоровича. Он построил здание больницы при Нижегородской удельной конторе. В документах фонда Нижегородской удельной конторы, хранящихся в Центральном архиве Нижегородской области, есть запись В. И. Даля, что «больница построена из хороших материалов и мостится мостовая вокруг всего конторского дома и на дворе».

В своем творчестве В. И. Даль опирался на подлинность жизненных фактов. Описывая быт определенной местности, он фиксировал этнографические явления. То же – в произведениях Андрея Печерского. Его романы, повести, рассказы открыли миру древний уклад старообрядчества, показали замкнутую жизнь керженских скитов, красоту и поэзию народных сказаний и преданий.

Известно, что Мельников помогал Далю собирать слова для «Толкового словаря живого великорусского языка». Но словарь сыграл важную роль и в творчестве самого Павла Ивановича. При работе над своими романами он неизменно обращался к словарю. Можно утверждать, что именно помощь в сборе материала для словаря обогатила и творчество Мельникова-Печерского, сделала его таким запоминающимся. Его романы написаны настолько живым и образным языком, что являются настоящим кладезем богатства русской речи. И в этом есть заслуга В. И. Даля.

П. Д. Боборыкин не назвал весьма заметную в Нижнем Новгороде того времени фигуру – музыканта и литератора, автора солидной биографии В. А. Моцарта[27] Александра Дмитриевича Улыбышева. Он у себя в доме создал единственный в городе музыкальный кружок, который сыграл значительную роль в музыкальном развитии одного из выдающихся уроженцев Нижнего Новгорода – будущего руководителя знаменитой «Могучей кучки» М. А. Балакирева. С ним, наверняка, встречался В. И. Даль. Он, любитель музыки, посещал кружок вместе со своими дочерями. Они были хорошими пианистками. В. И. Порудоминский отметил:

«Есть что-то общее в личности Улыбышева и Даля: Александр Дмитриевич – тоже “чудак”, нижегородцы посмеивались над неизменностью его привычек, над прогулками столь точными, что по ним проверяли часы, над обязательными посещениями театра, над любовью к народным сказкам, которые ежедневно рассказывала ему няня»[28].

В 1845 году П. И. Мельников по приглашению генерал-губернатора Нижегородской губернии князя М. А. Урусова принял редакцию неофициальной части «Нижегородских губернских ведомостей» и пробыл редактором по 1850 год. Ближайшими сотрудниками газеты были названный выше М. В. Авдеев и автор знаменитого «Тарантаса» граф В. А. Соллогуб, но основная тяжесть литературного труда лежала на самом редакторе неофициальной части. В этом издании под статьей П. И. Мельникова «Концерты на Нижегородском театре» (1850. № 17) впервые в печати появилась подпись-псевдоним Андрей Печерский. Псевдоним придумал В. И. Даль.

П. И. Мельников первый раз был женат на дочери арзамасского помещика Лидии Николаевне Белокопытовой. Брак продлился семь лет – с 1841 по 1848 год. В этом браке родилось семеро детей, но все они умерли в младенчестве. 30-летнего вдовца в городе считали «блестящим кавалером», но с репутацией «не вполне безукоризненной». Когда после четырех лет одиночества Павел Иванович посватался к 16-летней Елене Андреевне Рубинской, в городе поднялась «целая буря». Невесту возили в монастырь, где монахини подвергли ее длительному увещеванию. Но она осталась непреклонна в своем желании выйти замуж за П. И. Мельникова. Он писал невесте в 1852 году:

«Я честолюбив, но брошу в грязь всевозможную почесть и славу; я горд, но готов поклониться негодяю, если б от этого зависело наше соединение». В 1853 году отец критика Н. А. Добролюбова священник Александр Добролюбов обвенчал Е. А. Рубинскую с П. И. Мельниковым в Никольской верхнепосадской церкви Нижнего Новгорода.

Никольский храм

Е. А. Мельникова

Когда весть о новом назначении В. И. Даля дошла до Нижнего Новгорода, чиновник по особым поручениям при нижегородском военном губернаторе князе М. А. Урусове П. И. Мельников, еще не ставший известным прозаиком, автором романов «В лесах» и «На горах», написал нашему герою:

«Получив от Вас последнее письмо, Владимир Иванович, я и удивился и порадовался. Удивился как чиновник, – как, подумал я, с того поста, который Вы занимаете, при Вашем чине, орденах и проч. и проч. идти на должность директора ярмарочной конторы? Так будут удивляться, так будут говорить все чиновники, если исполнится Ваше намерение. Но мертвецам хоронить своих мертвецов. Я порадовался и за Вас, и за литературу, и за себя… Если Вы поживете у нас в Нижнем, Ваш труд подвинется вперед быстро, и литература и Русь скорее дождутся Вашего дорогого подарка, который Вы посулили им».

Запись в метрической книге Никольской верхнепосадской церкви о венчании П. И. Мельникова и Е. А. Рубинской. Центральный архив Нижегородской области

Действительно, за время жизни в Нижнем Новгороде В. И. Даль в основном подготовил к печати два своих главных труда – сборник «Пословицы русского народа» и «Толковый словарь живого великорусского языка». Здесь составителю стала ясна структура его «Словаря».

Нижегородская ярмарка

Нижегородская ярмарка

Вскоре после переселения семьи Далей в город на Волге в очередной раз открылась знаменитая Нижегородская ярмарка. Она работала каждый год с 15 июля по 15 августа.

Владимир Иванович любил прогуливаться между торговыми рядами. Что только не выставлено на продажу – товары со всех концов Российской империи и даже из-за границы. Первый, самый ходовой заграничный товар – чай. Он дорог, но как русскому человеку без него обойтись. Сначала чай из Китая довозили до пограничной Кяхты. Оттуда до Перми – на лошадях. Из Перми – на судах по Каме и Волге. Торговцы, их называли «чайниками», расставили на столах свежезаваренный чай разных сортов. Покупатели, выбирая нужный сорт, шли вдоль столов, прихлебывали из чашек, после каждой пробы споласкивали рот холодной водой, чтобы не терять вкус. Персияне и бухарцы доставляли на ярмарку кофе и корицу, индиго и марену, сандаловое дерево, а также каракуль и шемаханские шелка. А вот и российские товары (их, конечно, большинство): меха лисьи, бобровые, куньи, холсты «разной доброты», шапки, чулки, валенки, рукавицы, яловые кожи из разных губерний – Владимирской, Вятской, Казанской, Костромской, Симбирской и, конечно, Нижегородской (произведенные в Выездной слободе Арзамаса, в деревне Тубанаевке и селениях Васильевского уезда); юфть из Казани, Мурома, Сызрани, с заводов Московской губернии. Черным блеском привлекал покупателей конский волос. Гривы продавали пудами. Хвосты – поштучно. В Железных рядах продавали ежегодно до четырех миллионов пудов уральского железа. На Хлебной пристани выгружали до шестисот тысяч четвертей хлеба. От Гребневских песков тянуло с барж крепким рыбным запахом – тоже ходовой товар.

Нижегородская ярмарка

В. И. Даль не только смотрел и что-то покупал для семейных нужд, но и способствовал продвижению российских товаров. Это не осталось не замеченным начальством. В формулярном списке нашего героя появилась запись:

«За безвозмездное и полезное участие в выгодной продаже в 1856 году на Нижегородской ярмарке алтайской меди, вместо Всемилостивейше пожалованного подарка, получил 900 рублей серебром».

На краю ярмарки на телегах – сундуки, сибирские и павловские, простые и окованные. Особым спросом пользовались макарьевские сундуки: шесть штук, вложенные один в другой – матрешка. Есть, конечно, и настоящие матрешки. Рядом с ними – деревянные расписные ковши, миски, плошки, шкатулки.

А вот и страсть нашего героя – народные лубки. В. И. Даль их коллекционировал – так же, как слова, пословицы, поговорки, речения, присловия, прибаутки, загадки, сказки и песни. Для их собирания самое подходящее время – ярмарочные дни. Владимир Иванович ходил прислушивался, вступал в беседы, записывал – пополнял свои запасы.

Как-то В. И. Даль купил лубок с изображением статной русской красавицы. Под картинкой надпись:

Катя, Катя, Катерина,

Нарисована картина.

Перед мальчиками

Ходит пальчиками,

Перед зрелыми людьми

Ходит белыми грудьми.

Этот лубок наш герой подарил жене. Но скромница Екатерина Львовна не очень обрадовалась подарку, поскорее убрала его в ящик – с глаз долой, не дай Бог, дочери увидят.

Семейная жизнь Владимира Ивановича была непростой. Дочь Екатерина в своих воспоминаниях написала о матери:

«Вечно хворающая, придирчивая, вздорная, но всё же любимая жена любила его чересчур сильно и ревновала к кому только можно: к городским дамам, матери, Юлиным детям… После переезда в Нижний Новгород обстановка в семье становится еще более тягостной».

Но В. И. Даль был терпелив и жену любил со всеми ее достоинствами и недостатками.

М. Л. Михайлов

Расскажем об одном нижегородском знакомом нашего героя. Этот человек оставил хоть и не очень яркий, но всё же заметный след в русской литературе. Мы говорим о Михаиле Ларионовиче Михайлове. Он писал стихи, прозу, статьи, занимался переводом прозаических и поэтических сочинений разных авторов. Что примечательно, М. Л. Михайлов обработал и напечатал в журналах «Подснежник» и «Народное чтение» восемь русских народных сказок. Больше всего он любил перекладывать на русский язык стихотворения Генриха Гейне. В итоге получилась книга «Песни Гейне в переводе М. Л. Михайлова» (СПб., 1858). Наверное, лучший его перевод из немецкого поэта – баллада «Гренадеры». Этот перевод впервые был напечатан 26 октября 1846 года – в № 40 издаваемого Н. В. Кукольником еженедельника «Иллюстрация». А. А. Блок в статье «Гейне в России» (июнь 1919 года) написал:

«…в России поместили переводы его стихотворений – двадцатитрехлетний Ап. Григорьев (1823[29]–1864) в «Репертуаре и Пантеоне» Межевича, а девятнадцатилетний Мих. Михайлов (1826[30]–1865) – в «Иллюстрации» Кукольника. Эти два имени людей, которые оба погибли трагически и рано, почти в одно время, но совершенно по-разному, я связываю недаром, хотя житейски они по какой-то странной случайности не были связаны. Заслуги их по отношению к Гейне также на первый взгляд несоизмеримы, потому что Михайлов перевел очень много и до сих пор по качеству своих переводов не превзойден никем, а Григорьев едва успел коснуться Гейне, перевел в те годы всего четыре маленьких стихотворения. Тем не менее оба эти поэта связаны по отношению к Гейне тем, что пытались схватить и почти схватывали иногда его подлинный поэтический образ».

М. Л. Михайлов перевел более ста стихотворений Гейне. А. А. Григорьев – менее десяти. Но для А. А. Блока их вклад в дело переложения на русский язык произведений немецкого поэта практически равнозначен. Почему? Ответ простой: А. А. Григорьев более талантлив. И всё же один из лучших русских поэтов ХХ века, сам, кстати сказать, переводивший стихи Гейне, в конце статьи сказал:

«…Три известных мне перевода “Гренадеров” (из них – два новых) ни в каком отношении не могут равняться с переводом Михайлова, и его “Гренадеры” сами по себе представляют такую большую ценность, с которой расстаться жалко».

Приведем начало «Гренадеров» в переводе М. Л. Михайлова:

Во Францию два гренадера

Из русского плена брели,

И оба душой приуныли,

Дойдя до Немецкой Земли.

Придется им – слышат – увидеть

В позоре родную страну…

И храброе войско разбито,

И сам император в плену!

. . . . . . . . . . . . . .

М. Л. Михайлов в 12 лет потерял мать. Через 4 года умер его отец. В 1845 году юноша приехал в Петербург, но вступительные экзамены в местный университет провалил, поступил на историко-филологический факультет вольнослушателем. В университете познакомился и подружился с Н. Г. Чернышевским, который писал о своем товарище родным: «…я с ним гораздо более откровенен, нежели с другими. Не любить его нельзя, потому что у него слишком доброе сердце».

М. Л. Михайлов

М. Л. Михайлов печатал свои сочинения в различных периодических изданиях, но гонораров не хватало на столичную жизнь. В феврале 1848 года пришлось покинуть Петербург и переехать в Нижний Новгород. Здесь Михаил Ларионович поступил на службу в Соляное правление, где проработал до 1852 года.

В 1850 году М. Л. Михайлова посетили проездом из Саратова в Петербург двоюродные братья – 17-летний будущий историк литературы и общественной мысли А. Н. Пыпин и 22-летний будущий автор романа «Что делать?» Н. Г. Чернышевский. А. Н. Пыпин позднее вспоминал:

«…он (Н. Г. Чернышевский. – Е. Н.) уехал в Саратов, взявши там место учителя гимназии, чтобы пожить вместе со своими родными. Через него я успел познакомиться с некоторыми из его прежних знакомых. Одним из них был довольно известный впоследствии М. Л. Михайлов. Когда я в 1850 г. ехал с Н. Г. вместе в Петербург, наш путь лежал через Нижний. Мы остановились здесь на несколько времени, чтобы посмотреть город, и, между прочим, Н. Г. хотел разыскать Михайлова. Они были знакомы раньше в Петербурге: во время студенчества Н. Г. Михайлов был в университете вольнослушателем по тому же факультету. Они сошлись, потому что Н. Г. встретил в Михайлове образованного молодого человека, с которым у них нашлись общие литературные интересы. Михайлов был очень живой, начитанный, остроумный человек и с несомненным, хотя и неглубоким дарованием; из него вышел потом едва ли не лучший переводчик Гейне. В то время среди молодежи немного было людей, знакомых с иностранной литературой; Михайлов ею интересовался и много читал; Н. Г. тоже очень много читал, и, хотя его больше интересовала современная политическая история, у них находилось немало точек соприкосновения, например, на Гейне, Бёрне и т. д. Михайлов не дослушал университетского курса и, кажется, по расстройству его денежных дел должен был уехать из Питера. Сколько помню, он отправился в Нижний, где был начальником удельной конторы В. И. Даль, с которым он, кажется, был в родстве; там он имел нечто вроде службы и жил, кажется, у Даля. Мы вместе с Н. Г. отправились его искать и нашли. Это был молодой человек небольшого роста, замечательно некрасивый, но производивший приятное впечатление живостью разговора и литературными интересами».

А. Н. Пыпин не совсем точен. М. Л. Михайлов в родстве с В. И. Далем не состоял. Однако составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» знал Михаила с юных лет. Его отец был губернским казначеем в Оренбургской казенной палате.

В 1852 году М. Л. Михайлов подал в отставку и переехал в Петербург, где стал сотрудничать в «Современнике», печатался и в других периодических изданиях – «Отечественных записках», «Санкт-Петербургских ведомостях», «Библиотеке для чтения». В № 7 за 1859 год журнала «Современник» появилась статья М. Л. Михайлова «Художественная выставка в Петербурге». В ней говорилось:

«Предположим, что я до тонкости изучил, знаю всю обстановку у изображаемых мною лиц, что они говорят у меня точь-в-точь так, как в действительности, что самый строгий судья отдаст мне в этом полную справедливость; но если я в этой обстановке, в этом языке видел только предмет для своей копировки и не вдумался в самую жизнь, проявившуюся и в том и в другом, всякий назовет мертвечиной мое изображение и скажет мне: “Уж лучше бы вы не так всё подробно рассказывали, а дали мне всего две-три самые яркие подробности; лучше бы вы не так рабски верно передавали эти фразы и выражения, да я бы узнал из них что-нибудь побольше того, что в Усть-Сысольске, Царевококшайске или где там хотите говорят гоже вместо хорошо, надысь вместо на днях и т. п.”. Изображение русского быта “Казака Луганского” может быть вернее в мелких подробностях изображений того же быта Тургенева; но за всю кипу сочинений г. Даля нельзя отдать одного рассказа из “Записок охотника”. Скажут: всё зависит от таланта. Разумеется, талант великое дело; но и развитие в уровень с требованиями времени и понимание явлений жизни, а не мелочная их копировка, – что-нибудь да значат».

Автор статьи указал на действительно произошедшее к концу 1850-х годов изменение в русской литературе. Писатели «натуральной школы» (Н. В. Гоголь, Е. П. Гребёнка, В. И. Даль и другие) потеряли свое былое главенствующее положение. Его заняли более молодые литераторы: Ф. М. Достоевский, Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев. Но совсем недавно ситуация была иной. 16 августа 1856 года прозаик Е.Я. Колбасин, сотрудник «Современника», сообщал коллеге по перу А.В. Дружинину:

«Даль прислал до 40 рассказов Некрасову под общим заглавием “Картины русского быта”. Поддержка недурная для журнала!»

Цикл В. И. Даля «Картины из русского быта» сразу же пошел в печать. Публикация началась в сентябрьском номере «Современника» за 1856 год. В следующем номере появилось продолжение. Окончание читатели увидели в № 7 за 1857 год.

В апреле 1861 года М. Л. Михайлов выехал за границу, взяв с собой рукопись прокламации «К молодому поколению». В Лондоне, в типографии А. И. Герцена, было напечатано 600 экземпляров прокламации. Их тайно М. Л. Михайлов привез в Россию и начал распространять. 14 сентября 1861 года, выданный В. Д. Костомаровым, Михаил Ларионович был арестован. За участие в написании и распространении «злоумышленного сочинения… которое имело целью возбудить бунт против верховной власти, для потрясения основных учреждений государства», его приговорили к двенадцати с половиной годам каторги и пожизненному поселению в Сибири. Александр II сократил срок каторги до 6 лет. 14 декабря 1861 года над М. Л. Михайловым был совершен обряд гражданской казни. Затем его в кандалах отправили в Сибирь. Михаил Ларионович умер от чахотки на руднике Кадая 2 августа 1865 года. Через месяц, 1 октября, газета А. И. Герцена «Колокол» на первой странице под заголовком «Убили» напечатала чуть неточное сообщение: «МИХАИЛ ЛАРИОНОВИЧ МИХАЙЛОВ скончался 3/15 Августа на Кандийском прииске, в восточной Сибири».

Сын Лев

Вернемся в 1850 год. Сын В. И. Даля 16-летний Лев уехал в Петербург, где начал учиться в университете. Затем он стал посещать рисовальные классы Общества поощрения художеств. Окончательно убедившись в том, что его жизненным призванием являются живопись и архитектура, Даль-младший в 1853 году поступил в Академию художеств, где обучался весьма успешно: в 1854 году получил малую, а в 1855 году – большую серебряные медали.

В это время, с октября 1853 года, шла Крымская война. Россия воевала с коалицией держав, в которую входили Турция, Великобритания, Франция и Сардиния. Не только семья Далей, вся страна напряженно следила за происходящим на фронте, прежде всего, вокруг Севастополя. Обороняя русский город-крепость, погибли однокашники В. И. Даля по Морскому кадетскому корпусу – 5 октября 1854 года вице-адмирал В. А. Корнилов, 30 июня 1855 года адмирал П. С. Нахимов. Там же, в Крыму, спасал раненых друг нашего героя со времени обучения в Дерптском университете Н. И. Пирогов. В Севастополе воевал 26-летний Л. Н. Толстой. 27 августа 1855 года французские войска взяли господствующий над городом Малахов курган. В этот же день русский гарнизон оставил Севастополь, затопив последние корабли и взорвав укрепления. Через неделю, 4 сентября, всё это видевший Л. Н. Толстой написал своей тете Т. А. Ергольской:

«27-го в Севастополе произошло большое и главное дело. Я имел счастье и несчастье прибыть в город как раз в день штурма; так что я присутствовал при этом и даже принял некоторое участие, как доброволец. Не пугайтесь: я почти не подвергался никакой опасности. 28-е, день моего рождения, второй раз в моей жизни было для меня памятным и печальным днем: в первый раз, 18 лет тому назад, это была смерть тетушки Александры Ильиничны; теперь – потеря Севастополя. Я плакал, когда увидел город объятый пламенем и французские знамена на наших бастионах; и вообще во многих отношениях это был день очень печальный».

В день падения Севастополя плакал не один Л. Н. Толстой, рыдала вся Россия. Узнав о сдаче города-героя, решил идти на войну Л. В. Даль. Выдержав юнкерский экзамен, он с декабря 1855 года находился в действующей армии, служил в Стрелковом полку Императорской Фамилии. Крымская война закончилась подписанием 18 марта 1856 года Парижского мира.

Л. В. Даль

В 1857 году Л. В. Даль вышел в отставку в чине поручика и успешно продолжил учебу в Академии художеств. В 1858 году он за «Проект римского католического собора, при нем училище и сиротский дом» получил малую, а в следующем году – за «Проект публичных роскошных бань» – большую золотые медали. В 1859 году Лев Владимирович окончил учебу в академии художеств со званием классного художника 1-й степени. В 1860–1865 годах он в качестве пенсионера академии повышал свое мастерство за границей, побывал в Германии, Италии, Франции и других странах. Вернувшись на родину, Даль-младший в 1865 году получил от Академии художеств звание академика и стал работать губернским архитектором в Нижнем Новгороде. Там по его проектам перестроена колокольня XVII века при церкви Иоанна Предтечи (1876), построены: церковь святых Космы и Дамиана (1872–1890), надгробие Кузьмы Минина в Спасо-Преображенском соборе (1878, в 1886 работы закончил другой архитектор). Л. В. Даль принимал участие в строительстве собора в честь святого благоверного князя Александра Невского (Новоярмарочного) на Стрелке и в работе над проектами зданий в Москве – храма Христа Спасителя (1871–1876) и Исторического музея (1874–1875).

Собор во имя святого благоверного князя Александра Невского (Новоярмарочный)

Церковь Космы и Дамиана

Редакторская врезка

Время, которое В. И. Даль провел в Нижнем Новгороде, было наполнено множеством дел: это и помощь крестьянам, связанная с непосредственной службой в удельной конторе, сбор материалов для словаря, литературные труды. Квартира его находилась в том же здании, где он работал – в Удельной конторе на Мартыновской улице.

В России XIX века, до реформы 1861 года, все крестьяне делились на три категории: помещичьи – наиболее многочисленная категория, принадлежащая дворянам-помещикам,

государственные или казенные (считались лично свободными, хотя и прикреплёнными к земле),

удельные – принадлежащие царствующей фамилии, то есть фактически они были собственностью императорской семьи. Юридические права удельных крестьян были наиболее ограниченными из всех категорий. Недвижимое имущество их принадлежало департаменту, а движимое имущество можно было перевозить лишь с разрешения чиновников.

Удельные крестьяне управлялись Департаментом уделов через местные удельные конторы. В середине XIX века их было 19: Московская, Новгородская, Псковская, Вологодская, Архангельская, Тверская, Казанская, Костромская, Владимирская, Вятская, Тамбовская, Смоленская, Симбирская, Саратовская, Орловская, Оренбургская, Воронежская, Пензенская, Нижегородская.

Возглавлял удельную контору управляющий. Служащие удельной конторы вели счета и описи имений и оброчных статей; наделяли крестьян землями, лесами и угодьями, ведали их переселением, увольнением в купечество и мещанство; заведовали школами, больницами; наблюдали за исполнением рекрутских и общественных крестьянских повинностей; собирали доходы хозяйственных и казенных податей, составляли сведения о делах уголовных, следственных и тяжебных, которые касались удельных крестьян; принимали поступающие от удельных крестьян прошения; составляли отчеты и донесения о работе в Департамент уделов.

В Нижегородской губернии располагалось одно из крупнейших удельных имений: его земли имелись в 9 уездах из 11. Общее число удельных крестьян – 37 тысяч. Больше всего их было в Балахнинском и Семеновском уездах. Удельные крестьяне соседствовали с крестьянами государственными и помещечьими. Хозяева часто притесняли беззащитных удельных мужиков. Особенно ярко это проявилось в Городце и связано было с имением графа Панина.

В фондах Нижегородской удельной конторы, хранящихся в Центральном архиве Нижегородской области, содержатся документы, позволяющие оценить масштаб деятельности В. И. Даля как чиновника: помимо выполнения своих прямых обязанностей, он в силу характера и способностей не только вникал в проблемы и нужны удельных крестьян и старался им помочь, выяснял вопросы с полицией, лесным ведомством, духовной консисторией и пр., но и оказывал медицинскую помощь. Обращает на себя внимание тот факт, что часто полицейские грабежи в семёновских селениях чинились под видом борьбы с «раскольниками». Даль считал, что борьба со старообрядцами полицейскими методами только плодит преступления, она бесполезна и вредна.

Земля в удельных приказах (особенно в Заволжских) была бедна и не могла прокормить крестьян. Не случайно Мельников-Печерский в романе «В лесах» написал следующее:

«Леса заволжанина кормят. Ложки, плошки, чашки, блюда заволжанин точит да красит; гребни, донца, веретена и другой щепной товар работает, ведра, ушаты, кадки, лопаты, коробья, весла, лейки, ковши – все, что из лесу можно добыть, рук его не минует».

Промыслы были местные (наиболее надежные и стабильные) и отхожие, в которые шли в крайнем случае и те, кто не нашел себя в промыслах местных. Среди отхожих промыслов наиболее распространенным было бурлачество. Но им занимались самые бедные из крестьян. Часто бурлачество приводило к окончательному разорению, поскольку при расчетах крестьян часто обманывали, а заработанные гроши с горя они часто спускали в кабаках и трактирах. Поэтому В. И. Даль старался способствовать развитию именно местных промыслов. Так, например, он направлял «инструкторов» по обработке дерева из Семеновского уезда в Ардатовский, Лукояновский и Сергачский. А в Лукоянов он посылал мальчиков из Заволжья учиться портновскому делу. Такой обмен навыками принес свои плоды и способствовал развитию промыслов в удельных деревнях.

В. И. Даль был озабочен и вплотную занимался проблемами образования. Он увеличил количество сельских школ (причем ему пришлось «бороться» как с Удельным ведомством, так и с крестьянами, которые не стремились отдавать своих детей учиться). Кроме того, Владимир Иванович уделял особое внимание женскому образованию. Он добился открытия «девичьих училищ». В качестве первого шага Даль предложил обучение девочек «закону Божию, чтению, счету и некоторым женским работам» в семьях сельских священников. За время управления В. И. Далем нижегородской Удельной конторой, ему удалось приобщить к образованию 1133 крестьянских девочек, что было немало для времени, когда женское образование являлось редкостью даже среди представителей высших сословий. Жаль только, что с отъездом В. И. Даля из Нижегородской губернии количество учениц сократилось.

Часто бывая в деревнях по долгу службы, В. И. Даль оказывал крестьянам и медицинскую помощь. Поэтому одной из его главных забот была постройка больницы для удельных крестьян. Управляющий удельной конторой поначалу был и главным врачом. Больницу построил Петр Егорович Бугров, один из замечательнейших людей Нижнего Новгорода, выходец из Заволжских лесов, человек, которым Даль искренне восхищался.

В Нижнем продолжилась и творческая деятельность В. И. Даля. Помимо работы над Толковым словарем живого великорусского языка, он принимал участие в разработке программ по Естественной истории для военных учебных заведений, составил сборник «Матросские досуги», за которые ему был «Всемилостивейше пожалован перстень в 500 рублей». Дом Даля на Мартыновской улице – один из самых известных салонов. Сюда приходили и критик Николай Добролюбов и поэт Тарас Шевченко. Здесь говорили на латыни и играли в шахматы. Так что жизнь В. И. Даля в Нижнем Новгороде во всех смыслах – время необыкновенно насыщенное и плодотворное.

Академики о «Пословицах русского народа»

Вернемся назад, в 1853 год. В. И. Даль послал на отзыв в Петербургскую Академию наук свой сборник «Пословицы русского народа», надеясь получить помощь в издании данного труда. Материал расположен в нем не по алфавиту, как делалось обычно, а по темам. Рассмотреть сборник поручили двум членам академии – филологу-слависту, составителю «Словаря церковнославянского языка» (Т. 1–2, СПб., 1858–1861) А. Х. Востокову и богослову, протоиерею И. С. Кочетову, участвовавшему в академическом издании – «Словаре церковнославянского и русского языка» (Т. 1–4, СПб., 1847; И. С. Кочетов – составитель и редактор 4-го тома).

У нашего героя по какой-то причине был повышенный интерес к жизни и трудам протоиерея. В архиве В. И. Даля сохранилась явно не предназначенная для печати «Записная книжка-алфавит со сведениями о русских писателях и других лицах». Наибольшее число сведений она содержит о И. С. Кочетове. Приведем некоторые из них:

«Отец И. С. Кочетова был диаконом при одной из петербургских церквей. Выпущенный в 1814 г. из здешней духовной академии со степенью магистра, И. С. Кочетов до рукоположения своего в священника, занимал (с небольшим три года) в той же академии место бакалавра, сперва гражданской, а потом церковной истории. 1817 г. октября 7 посвящен в священника к Царскосельской придв. Церкви, и тогда же определен законоучителем в Императорский Царскосельский (ныне Александровский) лицей, и в бывший при нем Благородный пансион.

Прекрасно зная предмет свой, он давно уже снискал основательностью своей методы и постоянною ревностию расположение к себе высшего лицейского начальства, по распоряжению которого, с августа месяца 1844 г., независимо от класса Закона Божия, Кочетов читает в том же лицее курс психологии, логики и нравственной философии. <…>

1832 г. ноября 22 перемещен в Петропавловский кафедральный собор, с возложением на него должностей ректора Петропавловского духовного и приходского училищ, благочинного над церквами, состоящими в Петербургской и Выборгской сторонах, цензора проповедей, сказываемых подведомыми ему священнослужителями, старшего попечителя в СПб. Попечительстве о призрении бедных духовного звания, члена Оспенного комитета и депутата в Уголовной палате, при ревизии оного дел, касающихся до духовных лиц.

Быв в продолжении семи лет начальствующим лицом при Смоленской кладбищенской церкви, И. С. Кочетов, обратив заботливое внимание на архитектуру главной церкви Смоленской Божьей Матери, значительно обогатив ее утварью, ризницею, книгами и звоном и устроив при ней два придела, сделал ее весьма удобною для местных требоисполнений. Сверх того, вместо деревянной, крайне ветхой церкви архистратига Михаила, устроена его попечением каменная церковь о 3-х приделах. И всё это сделано им не только без пособий от казны, но даже без всяких со стороны Смоленской церкви издержек. Самое кладбище приведено им в возможное по местному положению совершенство: устроены щебневые дорожки с древесными аллеями, вокруг кладбища сделана приличная ограда; береговая его часть укреплена сваями, низкие места подняты земляною насыпью, и проч. При этом он не забыл обновить и поправить находящееся при церкви богаделенное заведение, весьма много поврежденное наводнением 1824 года».

Отзыв А. Х. Востокова о сборнике «Пословицы русского народа» был если и не вполне благожелательным, то, во всяком случае, не враждебным. Маститый филолог указал на ошибочные толкования отдельных пословиц (В. И. Даль справедливые замечания учел при доработке сборника), выказал неудовольствие присутствием пословиц на религиозные темы, поставив вопрос: «Прилично ли?.»

В конце отзыва рецензент дал рекомендацию:

«Собирателю надлежало бы пересмотреть и тщательно обработать свой труд, который, конечно, содержит в себе весьма много хорошего».

Иной характер носило мнение И. С. Кочетова. Он заявил:

«По моему убеждению, труд г. Даля есть 1) труд огромный, но 2) чуждый выборки и порядка; 3) в нем есть места, способные оскорбить религиозное чувство читателей; 4) есть изречения, опасные для нравственности народной; 5) есть места, возбуждающие сомнение и недоверие к точности их изложения. Вообще о достоинствах сборника г. Даля можно отозваться пословицею: в нем бочка меду да ложка дегтю; куль муки да щепотка мышьяку».

Даже значительность размера труда В. И. Даля для протоиерея – недостаток:

«Через это смешал назидание с развращением, веру с суеверием и безверием, мудрость с глупостью…»; а также смешал «глаголы премудрости Божьей с изречениями мудрости человеческой» («сие не может не оскорблять религиозное чувство читателей»); «священные тексты им искалечены, или неверно истолкованы, или кощуннически соединены с пустословием народным». Священник был весьма невысокого мнения о своей пастве: «Нет сомнения, что все эти выражения употребляются в народе, но народ глуп и болтает всякий вздор».

В. И. Даль был противоположного мнения о народе, а свою задачу видел в том, чтобы собрать народную мудрость, считал также, что и не очень умными высказываниями не следует пренебрегать.

Кроме академиков к оценке труда В. И. Даля были привлечены цензоры: рядовой сотрудник Петербургского цензурного комитета Ю. Е. Шидловский и цензор высокопоставленный – член (а в будущем председатель) тайного «Комитета для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений», одновременно являющийся директором Императорской Публичной библиотеки в Петербурге, барон М. А. Корф, однокашник А. С. Пушкина по Царскосельскому лицею.

Ю. Е. Шидловский, рецензируя труд В. И. Даля, прежде всего, боялся получить взыскание за неправильное, с точки зрения начальства, суждение о рассматриваемой рукописи. Он, вслед за И. С. Кочетовым, заявил об «оскорблении религиозных чувств» и затем написал:

«Пословицы и поговорки против православного духовенства, казны, власти вообще, службы, закона и судей, дворянства, солдат, крестьян и дворовых людей не только бесполезны, но, смею сказать, исключительно вредны…»

Ю. Е. Шидловский даже поставил вопрос о благонадежности составителя сборника.

Более свободный в своих мнениях, барон позволил себе пофантазировать: конечно, для широких масс сборник издавать нельзя, но специалистам он может быть полезен, поэтому его следует издать «в полном его составе» малым тиражом и выдавать только ученым людям.

Вся эта история была очень неприятна В. И. Далю. Через девять лет в «Напутном» к «Пословицам русского народа» он написал:

«Сборнику моему суждено было пройти много мытарств, задолго до печати (в 1853 г.), и притом без малейшего искательства с моей стороны, а по просвещенному участию и настоянию особы, на которую не смею и намекнуть, не зная, будет ли это угодно. Но люди, и притом люди ученые по званию, признав издание сборника вредным, даже опасным, сочли долгом выставить и другие недостатки его, между прочим, такими словами: “Замечая и подслушивая говоры (?) народные, г. Даль, видно, не скоро их записывал, а вносил после, как мог припомнить; оттого у него редкая (?) пословица так записана, как она говорится в народе…” <…>

Всего, в доказательство, что редкая пословица у меня верно записана и что большая часть их замечены ошибочно, праведные судьи мои приводят три примера, то есть по одному на каждые десять тысяч, и третий самый замечательный: “Та же неверность и в сборе (?) прибауток и пустоговорок; приведу в пример одну: у него написано: Не для чего, чего иного, как против такого, эта пустоговорка в народе выражается (почему же не гласит?) так: Не для чего иного, как лишь для прочего такого; а если лучше чего, так больше ничего; вот только и всего”.

Да, кажется, что только и всего…

Как бы то ни было, но независимо от такой неверности в пословицах моих, доказанной тремя приведенными здесь примерами, нашли, что сборник этот и небезопасен, посягая на развращение нравов. Для большей вразумительности этой истины и для охранения нравов от угрожающего им развращения придумана и написана была, в отчете, новая русская пословица, не совсем складная, но зато ясная по цели: “Это куль муки и щепоть мышьяку” – так сказано было в приговоре о сборнике этом, и к сему еще прибавлено: “Домогаясь напечатать памятники народных глупостей, г. Даль домогается дать им печатный авторитет”… к опасным же для нравственности и набожности народной местам отнесены, между прочим, следующие изречения: “Благословясь не грех; середа да пятница хозяину в доме не указчица” и пр. <…>

Я ответил в то время: “Не знаю, в какой мере сборник мой мог бы быть вреден или опасен для других, но убеждаюсь, что он мог бы сделаться небезопасным для меня. Если же, впрочем, он мог побудить столь почтенное лицо, члена высшего ученого братства, к сочинению уголовной пословицы, то очевидно развращает нравы; остается положить его на костер и сжечь; я же прошу позабыть, что сборник был представлен, тем более, что это сделано не мною”.

Ради правды я обязан сказать, что мнение противоположное всему этому было высказано в то время просвещенным сановником, заведывавшим Публичною библиотекою».

Но всё это наш герой скажет в 1862 году. А сейчас, в октябре 1853 года, ему, как и всем русским людям, стало не до пословиц – началась Крымская война.

Крымская война

Одной из важнейших функций Нижегородской удельной конторы, которой управлял В. И. Даль, был набор солдат в Российскую армию. Эта функция во время войны стала главной. Владимир Иванович всегда добросовестно исполнял свои служебные обязанности и в Нижнем Новгороде тоже. Это подтверждают записи, сделанные в его формулярном списке:

«За успешное окончание во вверенном ему Нижегородском удельном имении 11 частного рекрутского набора объявлена ему Департаментом уделов предписанием от 17 августа 1854 г. № 12061 признательность от лица его сиятельства господина министра уделов».

«В числе прочих объявлено ему Высочайшее благоволение за бездоимное окончание 11 частного набора, по участию его в деле поставки рекрут с Нижегородского удельного имения. Предписание Департамента уделов от 29 января 1855 г. № 15744».

«В числе прочих объявлено ему Монаршее благоволение за бездоимочное окончание 12 частного набора, по участию в деле о поставке рекрут с Нижегородского удельного имения. Предписание Департамента уделов 9 декабря 1855 г. № 17854».

«В 1856 году в числе прочих объявлено ему Монаршее благоволение за бездоимочное окончание общего по Империи набора, по участию его в деле о поставке рекрут с Нижегородского удельного имения. Сенатская ведомость № 36, 1856 г.».

Во время войны В. И. Даль занимался благотворительной деятельностью, что также нашло отражение в его формулярном списке. Читаем:

«Объявлена благодарность Государя Императора за пожертвование 100 рублей серебром в пользу раненых чинов Черноморского флота. Предписание Департамента уделов от 14 декабря 1854 г. за № 8285»; «В 1855 году объявлена Высочайшая благодарность за пожертвование в пользу морских чинов и семейств их, потерявших имущество в Севастополе. Предписание Департамента уделов от 21 декабря 1855 г. № 18873».

Крымская война, неудачная для России, закончилась подписанием 18 марта 1856 года Парижского мира.

В этом же году, 26 августа, В. И. Даль Высочайшим приказом был «произведен за отличную усердную службу в действительные статские советники». А в ноябре того же года он получил «темную бронзовую на Владимирской ленте медаль в память войны 1853–1856 гг.».

Во время войны В. И. Даль составил «Словарь офенского языка», за что ему было объявлена «искренняя благодарность господина министра уделов» (Предписание от 2 сентября 1855 г. № 2188).

В конце войны произошло важное для всех жителей Российской империи событие – 18 февраля 1855 года в Петербурге от простуды скончался император Николай I. Эта смерть привела к тому, что в декабре 1855 года был упразднен «Комитет для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений». Ликвидация этого тайного комитета дала возможность В. И. Далю через несколько лет опубликовать два своих главных труда – сборник «Пословицы русского народа» и «Толковый словарь живого великорусского языка», а другому исследователю фольклора, А. Н. Афанасьеву, в 1855 году в Москве начать печатать выпусками (всего их вышло восемь) свой главный труд – «Народные русские сказки». Их издание было закончено в 1863 году.

В. И. Даль и фольклористы

Намереваясь передать свое собрание сказок А. Н. Афанасьеву, В. И. Даль 24 октября 1856 года написал ему в Москву из Нижнего Новгорода:

«В моем собрании много таких, которые печатать нельзя, а жаль – они очень забавны».

О количестве переданного коллеге материала сказано в «Напутном» к сборнику «Пословицы русского народа»:

«…отослал… сказки, стоп до шести, в том числе и много всякого вздору, А. Н. Афанасьеву».

Цензурную часть собрания В. И. Даля Александр Николаевич поместил в четвертый выпуск своих «Народных русских сказок» (М., 1858), а в предисловии написал:

«В настоящем выпуске… напечатаны сказки, собранные В. И. Далем. <…> Собрание В. И. Даля… заключает в себе более тысячи списков. <…> В заключение прибавим, что некоторые очень любопытные сказки из собрания В. И. Даля, к сожалению, не могут быть допущены в печать, ради нескромности своего содержания; героем подобных рассказов чаще всего бывает попов батрак. Здесь много юмору, и фантазии дан полный простор».

Нецензурное народное творчество под названием, придуманным В. И. Далем, – «Русские заветные сказки» – увидело свет через несколько лет за границей. Об этом подробнее расскажем в следующей главе. Здесь же добавим: А. Н. Афанасьеву В. И. Даль также передал «заветные» (остро антиклерикальные и содержащие обсценную лексику) пословицы и поговорки.

Еще один фольклорист, которому помогал В. И. Даль, – П. И. Якушкин. Владимир Иванович долго его уговаривал взять перед тем, как отправиться в экспедицию, по всем правилам оформленное отношение от Русского географического общества. Но Павел Иванович об этом не позаботился. В результате во время экспедиции произошел неприятный инцидент. П. И. Якушкин, когда шел собирать фольклор, одевался в ту одежду, которую носят простые мужики, чтобы расположить к себе опрашиваемых крестьян, и местному начальству не представлялся. Всё это вызывало подозрения и приводило порой к неприятностям. Об одном таком случае, произошедшем в начале января 1859 года, рассказал сам П. И. Якушкин в «Путевых письмах из Новгородской губернии», напечатанных в 4-й книге «Русской беседы» за 1859 год:

«Я думал, что день мой кончился; нет: только что я заснул, пришел от станового пристава рассыльный, разбудил меня и просил, впрочем очень вежливо, пожаловать к становому… Прихожу. Этот почтенный господин сидит в халате и пьет пунш с каким-то торговым мужиком.

– Почему вы, милостивый государь, не явились ко мне сейчас по прибытии в Ям-Мшагу?

– Да ежели позволите вам сказать откровенно, – отвечал я, – не имел ни желания, ни охоты, ни надобности.

– Я все-таки начальник, а к начальнику всегда должно являться; этого, наконец, вежливость требует.

Я видел, что начальнику не угодно было меня посадить, взял стул и подсел к столику; это его немного озадачило.

– Позвольте узнать, зачем вы сюда прибыли?

Я стал ему рассказывать, он не понимает, я ему показал письмо ко мне от редакции “Русской беседы” на бланке с печатью – он пришел в недоумение; но надо было видеть ужас “начальника”, когда я ему сказал, что Географическое общество, состоящее под председательством великого князя Константина Николаевича, посылает многих для этой же цели.

– А у вас есть какая-нибудь бумага от него?

– Меня не Общество отправило, но я все-таки имею от него предложение собирать песни, сказки и тому подобное (я в самом деле получил такую бумагу от Общества по ходатайству В. И. Даля).

– И подписана она Обществом?

– Нет, одним генерал-адъютантом Литке.

– Сделайте одолжение, доставьте мне ваши бумаги завтра поутру…

Я отослал. Жду час, жду другой; надо идти, а нельзя: бумаги не возвращены!.. Наконец я посылаю хозяина. Он возвратясь и говорит, что становой сам идет… Входит становой и экс-становой, которого я видал прежде…

– А я вас выпустить не могу-с!

– Это почему?

– А так-с! Позвольте осмотреть ваши вещи!

– С большим удовольствием: извольте…

– Нет, милостивый государь, один я не стану… Эй, сюда! – с этими словами в комнату ввалилось человек десять или больше народу. – А вот что: по посидкам ходите, ко мне не явились! Это понятые. Где ваши вещи?

Я ему указал на портфель: у меня только и было вещей, а остальные я оставил в Новгороде. Становой, спросив у хозяйских: всё ли? – стал рассматривать бумаги и читать их вполголоса…

Долго б эта история продолжалась, если бы становой не отыскал писем ко мне. Он хотел читать их вслух, но я решительно не позволил. Тут было между другими письмо от Куприянова и мое заготовленное письмо к Ч.[31]; первый ездил по Новгородской губернии с предписанием от губернатора, поэтому становой его знал, а к Ч. я писал накануне и, по счастию, с полным титулом на конверте. Это меня спасло от дальнейших бед. Становой сконфузился и стал отдавать назад мои вещи».

Часть собранных материалов, прежде всего редкие слова, пословицы и поговорки, П. И. Якушкин передавал В. И. Далю.

Губернатор Ф. В. Анненков

Во время Крымской войны, в 1854 году, произошло важное для Нижегородской губернии событие – место князя М. А. Урусова (он пошел на повышение – стал генерал-губернатором Витебской, Могилевской и Смоленской губерний) занял Ф. В. Анненков. Он пробыл на высокой должности не очень долго и вынужден был ее покинуть из-за скандала. О том, что произошло в городе на Волге, сообщил А. И. Герцену сын известного актера Н. М. Щепкин. В ответном письме от 27 декабря 1856 года автор «Былого и дум» сказал:

«Анекдоты, которые вы рассказываете (кроме об Анненкове), были в газетах, мы сами радовались им», а через три дня сообщил И. С. Тургеневу: «Получил на днях опять письмо от русского, что делать? – тают перед Александром Николаевичем. Уж и то находят геройским подвигом, что Анненков (frater[32]) отставлен за то, что в театре избил 1-й гильдии купца в Нижнем».

В 1859 году, в 51-м листе, герценовский «Колокол» напечатает анонимную заметку «К издателю “Колокола”», где будет сказано:

«А давно ли губернатор Нижнего Новгорода Анненков собственноручно бил купца, чуть ли не первой гильдии».

В. И. Далю и при М. А. Урусове было непросто защищать права подведомственных ему удельных крестьян. При самодуре Ф. В. Анненкове нашему герою стало еще сложнее. Приходилось обращаться за помощью к министру Л. А. Перовскому. В. И. Даль докладывал в Петербург:

«Что делает в Нижегородской губернии полиция с крестьянами, этого не только правительство не знает, но и не поверит, если услышит о том, в уверенности, что в наш век и время, в самой середине России, в Нижнем, не может быть речи об ужасах, известных по преданию давно минувших лет. Не стану говорить теперь об отчаянно-буйном и самоуправном управлении Княгининского городничего Шугурова, который хозяйничает в городе, как в неприятельской земле, дела его вялы и ничтожны в сравнении с делами семеновского исправника Бродовского… Исправник, подобрав себе из подчиненных шайку, разъезжает по уезду и грабит, грабит буквально, другого слова помягче нет на это; он вламывается в избы, разузнав наперед, у кого есть деньги и где они лежат, срывает с пояса ключ и ищет запрещенных раскольничьих книг в сумках и бумажниках, а беглых попов в сундуках и, нашедши деньги, делит их тут же с шайкою своею и уезжает».

Слал свое донесение в столицу и губернатор, жалуясь на В. И. Даля и утверждая, что Бродовский – его доверенный чиновник, а «россказни» о разбойничьих действиях – клевета. В. И. Даль вынужден был писать министру, чуть ли ни оправдываясь:

«Не говорите мне, что я затеваю ссору из-за безделиц… Из таких безделушек соткана вся жизнь мужика; у него нет тяжбы из-за наследства графа Шереметева; речь всегда только идет о напрасных побоях, о взятке за полтину, о самоуправном наряде подводы и проч.». Сановный Лев Алексеевич отвечал: «Вам необходимо наблюдать, чтобы крестьянские дела решаемы были на месте с должным беспристрастием и справедливостью» и поучал (в другом письме): «Смотрите на вещи с более прозаической точки зрения, менее пускайтесь в предположения и держитесь, сколько возможно, существующих постановлений».

И всё же сама возможность В. И. Даля обратиться к Л. А. Перовскому в определенной мере сдерживала нижегородские власти. Работать нашему герою стало сложнее, когда 10 ноября 1856 года Лев Алексеевич ушел из жизни.

Губернатор А. Н. Муравьёв

А. Н. Муравьев

На освободившееся место нижегородского генерал-губернатора 10 сентября 1856 года назначили А. Н. Муравьёва, причастного к событиям декабря 1825 года, но избегнувшего сурового наказания. Декабрист В. И. Штейнгель в своих «Записках» написал:

«В ночь на 13-е число (июля 1826 года. – Е. Н.) на гласисе крепости устроили виселицу… В 3 часа осужденных вывели на экзекуцию. Во втором каре исполнили ее над всеми вместе; из первого выводили по полкам, кто к которому принадлежал. Срывали эполеты и мундиры, бросали в огонь. Таким образом, оборванным странно было видеть между собою одного, оставшегося с орденами. Это был полковник Александр Николаевич Муравьёв». В. И. Штейнгель объяснил: «Из шестого разряда одному отставному полковнику Александру Муравьёву, по уважению совершенного и искреннего раскаяния, оказано почти полное помилование избавлением от каторжной работы и лишения чинов и ссылкою только на житье в Сибирь».

Местом ссылки был назначен Ялуторовск, но по ходатайству тещи А. Н. Муравьёва княгини Е. С. Шаховской его заменили на Верхнеудинск. Затем декабрист получил место городничего в Иркутске, после нескольких повышений в должности стал нижегородским военным губернатором. В сентябре 1861 года А. Н. Муравьёва уволили и перевели сенатором в Москву. В декабре «Колокол» А. И. Герцена сообщил:

«В это время призвали Александра Николаевича Муравьёва в С.Петербург, чтобы отнять у него губернию, которою он с честию управлял, и назначили ему содержание вдвое менее, чем он получал в Нижнем, так что ему буквально не с чем ехать в Москву и нечем там жить».

Переписка с «Библиотекой для чтения»

Во втором, февральском, номере «Библиотеки для чтения» за 1856 год была напечатана рецензия на публикацию во второй части второй книги «Архива историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемых Николаем Калачовым» (М., 1854) – «Русские пословицы и поговорки, собранные и объясненные Ф. Буслаевым». В рецензии говорилось:

«Мы с нетерпением ждем, когда г. Даль окончит свой обширный труд над русскими пословицами, и надеемся, что настоящая статья г. Буслаева послужит ему важным пособием и тем самым ускорит появление этого весьма ожидаемого издания».

Прочитав рецензию, В. И. Даль 9 марта 1856 года послал в редакцию журнала следующее письмо:

«По поводу почетного помина обо мне в разборе пословиц г. Буслаева, в февральской книжке “Библиотеки для Чтения”, я бы желал объясниться гласно насчет того, что можно ожидать от моего сборника пословиц. Он встретил, уже в рукописи, столь различные взгляды и осуждения, что это, очевидно, менее зависело от самого дела, чем от точки зрения ценителей.

Пословицы и изречения всякого рода, – но не книжные, а ходячие, – собраны мною и расположены, насколько достало силы, терпенья и уменья, в смысловом порядке. Выгода этой работы – довольно хлопотливой и затруднительной – состоит в том, что я могу тотчас найти весь ряд пословиц и поговорок, относящихся до известного предмета; что можно довольно легко и скоро отыскать, что именно народ говорит: о бедности, о долгах, о законах, о родне, о торговле, о пьянстве и пр. Порядок азбучный едва ли не служит для того только, чтобы загадывать на память пословицы и справляться, есть ли они в сборнике. Очевидно, однако же, что принятый мною способ распределения допускает бесконечное разнообразие в исполнении и что, смотря по тесноте или обширности, частности и общности толкования пословицы, можно ее перемещать из одного разряда в другой, сколько угодно, и всё еще утверждать, что она не на месте.

Как бы то ни было, я отказываюсь от всякой заслуги по этому труду, кроме той, что гораздо более пословиц и изречений, чем находится в других сборниках, собраны мною и записаны. Расстричь их и расположить в азбучном порядке может всякий писарь. Будет ли мой сборник вскоре напечатан, это весьма сомнительно; но я надеюсь передать его в надежное место на хранение.

В. Даль

Покорнейше прошу гг. издателей “Библиотеки для Чтения” дать в ней место прилагаемому объяснению моему.

В. Даль»

Просьба Владимира Ивановича не была удовлетворена, его письмо напечатано не было.

Через несколько месяцев, отвечая на приглашение стать сотрудником «Библиотеки для чтения», В. И. Даль написал А. В. Дружинину, который с весны был негласным, а в октябре 1856 года стал официальным редактором журнала:

«Милостивый государь, Александр Васильевич!

Не люблю я отказывать никому, всего менее добрым людям, а и того менее решусь обещать и не исполнить. Я работаю теперь над словарем – дела будет годов на 20, стало быть, более, чем на всю жизнь мою; кроме этого я не пишу почти ничего, разве растормошат, как “Морской Сборник” и “Беседа”, – а что было лежалого товаришка, то отпустил тючками вот уже некак в три места! Не зарекаюсь, но и не обещаю, а теперь нет ничего подходящего.

О каком Вы говорите письме, будто писанном мною в марте в издание “Библиотеки” – не помню и не знаю; или письмо это не туда попало, куда было писано, или я об словарь отшиб себе память.

Сейчас я спросил детей, не помнят ли они такого письма, и они говорят, что оно было и написано по поводу какой-то статьи в “Библ.” о моих пословицах. Коли двое говорят, что пьян, так иди и ложись спать. В таком случае, если заблагорассудите, напечатайте тем же числом, с какою угодно оговоркой от себя.

Бывший издатель “Библ.” ославился человеком самоуправным, назойливым, бездушным ученым гаером, уважавшим исключительно самого себя. На здоровье!

Под Вашим пестованием будем ожидать иного духа и направления. Что-то вертится у меня в голове о пословицах, да не знаю хорошенько что. Их будет всего едва ли не втрое противу Снегирёва; расположены они, хоть и не совсем исправно, да уж от рук отбились, – в порядке смысловом, по разрядам – обращик был напечатан в “Современ.”, кажется, 1849; не придумаете ли Вы распределить их на год на 12 книг, да в то же время оттиснуть особым изданием?

Хоть это и не сочинение, а трудов было очень много, гораздо больше, чем за каким-нибудь сочинением; поэтому что-нибудь, хоть небольшое, хотелось бы выручить. Если надумаете, то предложите.

Прошу принять искреннее уверение в почтении моем и преданности.

В. Даль».

«Бездушным ученым гаером» Владимир Иванович называет бывшего редактора «Библиотеки для чтения» О. И. Сенковского. «Обращик», напечатанный в «Современнике», – анонимная развернутая рецензия на книгу И. М. Снегирёва «Русские народные пословицы и притчи» (М., 1848), опубликованная в № 5 за 1849 год. Предложение В. И. Даля о публикации в «Библиотеке для чтения» частями сборника «Пословицы русского народа» А. В. Дружинин не принял.

«Письмо к издателю А. И. Кошелеву»

Упомянутая в письме «Беседа» – славянофильский журнал «Русская беседа». Он выходил в Москве 6 раз в год. Его издателем и редактором был А. И. Кошелев. В этот журнал в 1856 году В. И. Даль послал статью, в которой высказал давно волновавшие его мысли о просвещении и грамотности простых русских людей.

Титульный лист первого номера журнала «Русская Беседа». 1856 г.

Статья называлась «Письмо к издателю А. И. Кошелеву». Она была напечатана в 3-й книге «Русской беседы» за 1856 год, увидевшей свет в ноябре. В. И. Даль писал:

«Некоторые из образователей наших ввели в обычай кричать и вопить о грамотности народа и требуют наперед всего, во что бы то ни стало, одного этого… Но разве просвещение и грамотность одно и то же?.. Грамотность только средство, которое можно употребить на пользу просвещения и, на противное тому – на затмение. Можно просветить человека в значительной степени без грамоты, и может он с грамотой оставаться самым непросвещенным невеждой и невежей, то есть непросвещенным и необразованным, да сверх того еще и негодяем, что также с истинным просвещением не согласно».

Автор статьи убежден в необходимости просвещения, против которого, считал он, может восстать только тот, кто «полагал бы сущность жизни нашей не в духе, а во плоти». Грамотность же, сама по себе, без нравственного образования, ничему не вразумит простого русского человека – «скорее собьет его с толку, а не просветит».

Ошибочные, неосновательные знания, почерпнутые из низкопробной литературы, разрушают традиционную систему представлений простого русского человека, ее нравственные основы. В. И. Даль возражал не против грамотности, а «против злоупотреблений ее, тесно связанных с нынешним бытом народа и с обстановкою его».

Если суммировать, В. И. Даль на первое место поставил просвещение простых русских людей, а не обучение их грамоте, которая может послужить не только благу, но и злу.

Наш герой главной задачей своей жизни считал просвещение (оно же – нравственное воспитание) простых русских людей. Именно для решения этой задачи он написал «Памятную книжку для низших чинов Императорских казачьих войск» (СПб., 1837), «Солдатские досуги» (СПб., 1843; 2-е изд. – СПб., 1861), «Матросские досуги» (СПб., 1853), «Два сорока бывальщинок для крестьян» (Ч. 1–2, СПб., 1862). Своим «Толковым словарем живого великорусского языка» (Ч. 1–4, М., 1863–1866) он рассчитывал дать в руки другим писателям инструмент, с помощью которого они смогли бы приступить к решению той же задачи.

К сожалению, большинство литераторов В. И. Даля не поняло. На его «Письмо к издателю А. И. Кошелеву» долго не обращали внимания. Первым с отповедью выступил «Современник» – статьей публициста Е. П. Карповича «Нужно ли распространять грамотность в русском народе?» (1857. № 10).

В. И. Даль попытался яснее высказать свою позицию – в «Заметке о грамотности», напечатанной в газете «Санкт-Петербургские ведомости» 10 ноября 1857 года, в частности, заявил: из моей статьи в «Русской беседе»

«не следует, чтоб не надо было учиться грамоте; следует, однако ж, что грамотность не есть просвещение, как топор и пила не плотник. Вы скажете: но без пилы и топора и плотнику не бывать; правда, но и с топором не бывать плотнику, если он, вместо того, чтоб учиться плотничать, пойдет замки колотить. Позаботьтесь же наперед о том, чтоб ученик ваш был нравственно приготовлен, чтоб он видел в грамоте средство к достижению добра… Итак, я утверждаю, что у нас есть заботы и обязанности относительно народа гораздо важнейшие и полезнейшие, чем указка и перо. Умственное и нравственное образование может достигнуть значительной степени без грамоты; напротив, грамота, без всякого умственного и нравственного образования и при самых негодных примерах, почти всегда доводит до худа. Сделав человека грамотеем, вы возбудили в нем потребности, коих не удовлетворяете ничем, а покидаете его на распутии. Два ближайших к народу сословия (помещики и священники. – Е. Н.), к сожалению грамотные, подают этот гибельный пример. Наперед исправьте это, и тогда налегайте на грамотность».

В конце «Заметки о грамотности» В. И. Даль (говоря о себе в третьем лице) просит критиков прислушаться к его словам, «хотя во уважение того, что у этого человека под рукою 37 тысяч крестьян в девяти уездах».

Этим своим выступлением в печати наш герой вызвал шквал осуждений. «Современник» в последнем, двенадцатом, номере за 1857 год поместил сразу две статьи, в которых было высказано несогласие с точкой зрения В. И. Даля, – Е. П. Карповича «Ответ г. Далю на заметку “О грамотности”…» и Н. Г. Чернышевского «Современное обозрение». Журнал продолжил свою критику в № 1 за 1858 год – в «Современном обозрении», написанном Н. А. Добролюбовым. Здесь В. И. Даль назван «упорным врагом крестьянской грамотности». Отметим, «суровый критик», как он сам себя называл, Н. А. Добролюбов летом 1857 года приезжал в Нижний Новгород. Из города на Волге он 6 июля написал И. И. Срезневскому:

«До сих пор пока у меня было несколько светлых минут – непосредственно после приезда в радости первого свидания; а затем самое отрадное впечатление оставил во мне час беседы с Далем. Один из первых визитов моих был к нему, и я был приятно поражен, нашедши в Дале более чистый взгляд на вещи и более благородное направление, нежели ожидал. Странности, замашки, бросающиеся в глаза в его статьях, почти совершенно не существуют в разговоре, и, таким образом, общему приятному впечатлению решительно ничего не мешает. Он приглашает меня бывать у него, и сегодня я отправлюсь к нему».

М. Е. Салтыков-Щедрин высказал свое мнение с присущей ему иронией:

«Итак, прежде, нежели распространять грамотность, необходимо распространить “истинное” просвещение. Вам, может, странно покажется, что тут дело как будто с конца начинается, но иногда это, так сказать, обратное шествие необходимо и вполне подтверждается русской пословицей: “Не хвались, идучи на рать…”».

Один из идеологов славянофильства, К. С. Аксаков, в еженедельной «литературной газете» «Молва» напечатал «Замечание на “Заметку” г. Даля», где сказал:

«А г. Даль если не запрещает грамоты, то считает, что не нужно ничего делать для ее распространения. <…> Нам кажется, что бояться для народа грамотности – это какое-то оскорбительное недоверие к народу.

Грамотность есть средство просвещения, а не просвещение самое. Именно поэтому-то, думаем мы, и должно распространять ее. И свет есть только средство, а не цель; но прежде всего мы желаем света, не справляясь о том, что он осветит. Грамотность так же бесстрастна, как свет, как Божий день. О самом просвещении еще может быть речь, ибо оно может быть ложное и истинное; но и здесь, веруя в силу истины вообще и в разум русского народа, мы не побоимся и ложного просвещения, не говоря об истинном. О грамотности же и речи быть не может, как не может быть речи о свете. Нет того времени, нет той поры, когда бы не нужно было света. Злоупотребление ничего не доказывает. Чего не употребляет во зло человек? Какое благо не делается предлогом к злу? Но из этого не следует нападать на самое благо».

К. С. Аксаков

Ф. М. Достоевский, прошедший каторгу и солдатчину (лишь весной 1857 года ему было возвращено потомственное дворянство и право печататься), тоже высказал свое мнение. В публикации «Ряд статей о русской литературе. I. Введение» (Время. 1861. № 1) он написал:

«Известен факт, что грамотное простонародие наполняет остроги. Тотчас же из этого выводят заключение, что не надо грамотности. Логически ли это? Нож может обрезать, так не надо ножа. – Нет, скажут нам, не “не надо ножа”, а надо давать его только тем, которые умеют владеть им и не обрежутся. – Хорошо. Следовательно, по-вашему, надо сделать из грамотности что-то вроде привилегии. Но не лучше ли было бы вам, господа, обратить сперва внимание на те обстоятельства, которыми обставлена в нашем простонародье грамотность, и посмотреть, нельзя ли как устранить эти обстоятельства, а не лишать весь народ духовного хлеба».

Л. Н. Толстой

Пожалуй, единственным, кто правильно понял В. И. Даля и согласился с ним, оказался Л. Н. Толстой. Он после прочтения статей, вызвавших почти единодушное несогласие, 12 марта 1860 года написал Е. П. Ковалевскому:

«Над спорами, полезна ли грамота или нет, не следует смеяться. Это очень серьезный и грустный спор, и я прямо беру сторону отрицательную. Грамота, процесс чтения и писания, вредна».

Время с ноября 1856 года по ноябрь 1857 года – важный период жизни будущего автора «Войны и мира». 26 ноября 1856 года он увольняется со службы и весь отдается литературному творчеству, размышлениям о жизни, о своем предназначении. В этот же день П. В. Анненков пишет И. С. Тургеневу:

«Толстой неузнаваем, и путь, который он пробежал в течение лета и осени, – просто огромен… Я с ним сошелся и, просто сказать, любуюсь им… Работа в нем идет страшная».

8 августа 1857 года Л. Н. Толстой после посещения Петербурга и Москвы приезжает в Ясную Поляну, записывает в дневник:

«Прелесть – Ясная. Хорошо и грустно. Но Россия противна, и чувствую, как эта грубая, лживая жизнь со всех сторон обступает меня».

Через два с лишним месяца, 31 октября, Лев Николаевич фиксирует в дневнике свои размышления:

«Репутация моя пала или чуть скрипит… Я знаю, что у меня есть что сказать и силы сказать сильно; а там – что хочешь говори публика».

И В. И. Далю, в названных статьях, хватило смелости сказать то, что он думает, понимая – многие с ним не согласятся.

Отметим, что и Александр II, занявший престол, освобожденный Николаем I, в это время принимает очень важное для страны решение –20 ноября 1857 года подписывает рескрипт об учреждении в Виленской, Ковенской и Гродненской губерниях комитетов для разработки проектов «об изменении существующих между помещиками и крестьянами отношений», послуживший началом крестьянской реформы.

У В. И. Даля «под рукою» 37 тысяч крестьян, у Л. Н. Толстого в имении крестьян меньше, но оба хорошо знают их жизнь, их нужды. Опираясь на свои знания, они приходят к одному выводу: поспешное распространение грамотности может привести к разрушению сложившегося традиционного уклада народной жизни. Л. Н. Толстой в статье 1863 года «Прогресс и определение образования» написал:

«Г. Даль, добросовестный наблюдатель, обнародовал свои наблюдения над влиянием грамотности на народ. Он объявил, что грамотность развращает людей из народа. На наблюдателя посыпались неистовые крики и ругательства всех верующих в прогресс; решили, что грамотность была вредна, когда она была исключением, и что вред ее уничтожится, когда она сделается общим правилом. Это предположение, может быть, остроумное, но только предположение».

Через некоторое время Л. Н. Толстой придет к той же мысли, что и В. И. Даль: отечественные писатели языком, настоящим полнокровным русским языком, не владеют. Автор «Войны и мира» в марте 1872 года напишет Н. Н. Страхову:

«Правда, что ни одному французу, немцу, англичанину не придет в голову, если он не сумасшедший, остановиться на моем месте и задуматься о том – не ложные ли приемы, не ложный ли язык тот, которым мы пишем и я писал; а русский, если он не безумный, должен задуматься и спросить себя: продолжать ли писать, поскорее свои драгоценные мысли стенографировать, или вспомнить, что и “Бедная Лиза”[33] читалась с увлечением кем-то и хвалилась, и поискать других приемов и языка. <…> “Бедная Лиза” выжимала слезы, и ее хвалили, а ведь никто никогда уже не прочтет, а песни, сказки, былины – всё простое будут читать, пока будет русский язык.

Я изменил приемы своего писания и язык, но, повторяю, не потому, что рассудил, что так надобно. А потому, что даже Пушкин мне смешон, не говоря уж о наших элукубрациях[34], а язык, которым говорит народ и в котором есть звуки для выражения всего, что только может желать сказать поэт, – мне мил. Язык этот, кроме того – и это главное – есть лучший поэтический регулятор. Захоти сказать лишнее, напыщенное, болезненное – язык не позволит, а наш литературный язык без костей; так набалован, что хочешь мели – всё похоже на литературу».

«Другие приемы и язык» Л. Н. Толстого особенно заметно проявились в его новом сочинении – «Азбука» (Кн. 1–2, 1872). В нем множество заимствований из книги В. И. Даля «Пословицы русского народа: Сборник пословиц, поговорок, речений, присловий, чистоговорок, прибауток, загадок, поверий и проч.» (М., 1862).

Для В. И. Даля и Л. Н. Толстого народ – источник не только настоящего языка, но и настоящей веры. В своей «Исповеди» (1882) автор «Войны и мира» признался:

«И я стал сближаться с верующими из бедных, простых, неученых людей… Вся жизнь верующих нашего круга была противоречием их вере, а вся жизнь людей верующих и трудящихся была подтверждением того смысла жизни, который давало знание веры. И я стал вглядываться в жизнь и верования этих людей, и чем больше я вглядывался, тем больше убеждался, что у них есть настоящая вера, что вера их необходима для них и одна дает им смысл и возможность жизни».

Есть еще одна параллель В. И. Даль – Л. Н. Толстой. Оба они в возрасте пятидесяти с лишним лет занялись переводами частей «Нового Завета». Во второй половине 1850-х годов Владимир Иванович переложил на русский язык «Апокалипсис» (Откровение апостола Иоанна Богослова). Лев Николаевич в 1880-е годы создал свой труд «Соединение, перевод и исследование четырех Евангелий».

Декабристы и Т. Г. Шевченко в Нижнем Новгороде

26 августа 1856 года, в день своей коронации, император Александр II подписал Манифест об амнистии декабристам. Участники восстания, кто дожил и изъявил такое желание, получили право на жительство в европейской части Российской империи. Восстановленный в правах И. А. Анненков в июне 1857 года был назначен состоять сверх штата для особых поручений при нижегородском генерал-губернаторе А. Н. Муравьёве и перебрался в город на Волге. В. И. Даль, безусловно, виделся и беседовал с И. А. Анненковым. Они вместе встречали приехавшего в 1858 году в Нижний Новгород знаменитого французского писателя Александра Дюма-отца[35].

И. А. Анненков

Летом 1858 года Нижний Новгород посетил декабрист, друг А. С. Пушкина И. И. Пущин. Он 2 июня написал жене из города на Волге: «Навестил Даля (с ним побеседовал добрый час)». Во время этой встречи Владимир Иванович показал гостю последнюю выползину автора «Евгения Онегина». И. И. Пущин написал в «Записках о Пушкине»:

«В Нижнем Новгороде я посетил Даля (он провел с Пушкиным последнюю ночь). У него я видел Пушкина простреленный сюртук. Даль хочет принести его в дар Академии или Публичной библиотеке».

С В. И. Далем декабрист встретился несколько раз. Он написал брату 12 июня:

«На днях я просил Eudoxe[36] сказать тебе, любезный друг Николай, что я в Нижнем не раз склонял и склоняю твое имя с Далем и Шумахером. <…> С Далем я ратоборствую о грамотности. Непременно хотелось уяснить себе, почему он написал статью, которая всех неприятно поразила. Вышло недоразуменьем, но все-таки лучше, если бы он ее не писал, если не мог по некоторым обстоятельствам написать, как хотел и как следовало. Это длинная история».

Титульный лист книги П. В. Шумахера. Из фондов Музея А. М. Горького

Упомянутый в письме Шумахер – Пётр Васильевич, поэт. В Нижнем Новгороде он был известен веселыми стихотворными описаниями городских происшествий, в своих творениях мог легко употребить непечатное словцо.

Несколькими месяцами ранее – осенью 1857 года – в Нижний Новгород прибыл возвращающийся из солдатчины Т. Г. Шевченко. Он вынужден был пробыть здесь несколько месяцев, дожидаясь разрешения на приезд в столицу.

Еще находясь в Новопетровском укреплении, 14 июня 1857 года он сделал в дневнике интересную для нас запись, объясняющую его взаимоотношения с В. И. Далем:

«Солдаты – самое бедное, самое жалкое сословие в нашем православном отечестве. У него отнято всё, чем только жизнь красна: семейство, родина, свобода, – одним словом, всё. <…> Кажется, Казак Луганский написал книгу под заглавием “Солдатские досуги”. Заглавие ложное. У русского солдата досуга не имеется. А если же солдат и встречается с ним иногда, то непременно в кабаке. Какая же, спрашивается, была цель прославленного сочинителя писать подобные досуги?»

О прибытии в город на Волге запись сделана 20 сентября:

«В одиннадцать часов утра “К. Пожарский” положил якорь против Нижнего Новгорода. Тучки разошлися, и солнышко приветливо осветило город и его прекрасные окрестности. Я вышел на берег и без помощи извозчика, мимо красавицы 17 столетия, церкви св. Георгия, поднялся на гору. Зашел в гимназию к Бобржицкому, бывшему студенту Киевского университета; не нашел его дома; я пошел в кремль. Новый собор – отвратительное здание. Это огромная квадратная ступа с пятью короткими толкачами. Неужели это дело рук Константина Тона? Невероятно. <…>

Из кремля зашел я опять к Бобржицкому и опять не застал его дома. Из гимназии пошел я искать в Покровской улице дом Сверчкова, квартиру А. А. Сапожникова. Нашел. И только что успел поздравить с временным новосельем хозяйку, хозяина и вообще сопутниц и сопутников, как является Николай Александрович Брылкин (главный управляющий компании пароходства “Меркурий”) и по секрету от других объявляет сначала хозяину, а потом мне, что он имеет особенное предписание полицмейстера дать знать ему о моем прибытии в город. Я хотя и тертый калач, но такая неожиданность меня сконфузила. Позавтракавши кое-как, я отправился на пароход, поблагодарил моего доброго друга капитана за его обязательности, взял свой паспорт и передал его вместе с вещами Н. А. Брылкину. Успокоившись немного, я в третий раз пошел к Бобржицкому и на сей раз нашел его дома с широко распростертыми объятиями. В 8 часов вечера я отправился к Брылкину, провел у него два часа времени в дружеской беседе, взял у него для прочтения “Голос из России”[37], лондонское издание, и отправился к Павлу Абрамовичу Овсянникову, на мою временную квартиру».

О В. И. Дале Т. Г. Шевченко вспомнил 11 ноября, да и то после напоминания со стороны А. И. Толстой, записал в этот день в дневник:

«Сегодня у меня день великий, торжественный, радостный день: сегодня получил я письмо от моей святой заступницы Н. (так! – Е. Н.) И. Толстой, дружеское, родственное письмо. За что она меня удостаивает этого неизреченного счастья?.. Она советует мне написать графу Фёдору Петровичу письмо и просить его ходатайства о разрешении явиться мне в столицу… Еще просит она передать поклон В. И. Далю, от нее самой и от какого-то г. Жадовского[38]. С Далем я здесь не виделся, хотя с ним прежде и был знаком, и теперь придется очима лупать[39]. И поделом». В. И. Даля Тарас Григорьевич посетил 17 ноября и в тот же день записал в дневник: «Сделал визитацию В. И. Далю, и хорошо сделал, что я, наконец, решился на эту визитацию. Он принял меня весьма радушно, расспрашивал о своих оренбургских знакомых, которых я не видел с 1850 года, и в заключение просил заходить к нему запросто, как к старому приятелю. Не премину воспользоваться таким милым предложением, тем более, что мои нижегородские знакомые начали понемногу пошлеть».

Следующая встреча с В. И. Далем произошла через 10 дней. Но прямо перед ней с украинским поэтом случилось неприятное происшествие. Вот как его зафиксировал Т. Г. Шевченко в дневнике 26 ноября:

«Шрейдерс, Кадинский и Фрейлих просили меня нарисовать их портреты и предложили деньги вперед. Я никогда не брал денег вперед за работу, а сегодня взял, и, добре помогорычовавши, отправился я в очаровательное семейство м<адам> Гильды и там переночевал. И там украли у меня деньги – 125 рублей. И поделом, вперед не бери незаработанных денег. Поутру прихожу домой, другое горе: ночью проехал Фёдор Лазаревский[40]. Был у Даля, посылал искать меня по всему городу и, разумеется, меня не нашли. И теперь его карточка лежит у меня на столе, как страшный упрек на совести».

На следующий день пришлось идти обедать к В. И. Далю и рассказывать там вместо правды выдуманную историю о поездке в Балахну.

Особенно интересны записи в дневнике, сделанные 16 и 18 декабря.

16 декабря: «Ввечеру отправился я к В. И. Далю засвидетельствовать ему глубокое почтение от Ф. Лазаревского. После поздорованья и передачи глубочайшего почтения, одна из дочерей его села за фортепьяно и принялася угощать меня малороссийскими песнями. Я, разумеется, был в восторге не от уродливых песен, а от ее наивной вежливости. Заметив, что она довольно смело владеет инструментом, я попросил ее сыграть что-нибудь из Шопена. Но так как моего любимца налицо не оказалось, то она заменила его увертюрою из “Гугенотов” Мейербера. И, к немалому удивлению моему, исполнила это гениальное произведение лучше, нежели я ожидал. Скромная артистка удалилась во внутренние апартаменты, а мы с В. И., между разговором, коснулись как-то нечаянно псалмов Давида и вообще Библии. Заметив, что я неравнодушен к библейской поэзии, В. И. спросил у меня, читал ли я Апокалипсис. Я сказал, что читал, но, увы, ничего не понял; он принялся объяснять смысл и поэзию этой боговдохновенной галиматьи и в заключение предложил мне прочитать собственный перевод Откровения с толкованием и по прочтении просил сказать свое мнение. Последнее мне больно не по душе».

18 декабря: «Читая подлинник, т. е. славянский перевод Апокалипсиса, приходит в голову, что апостол писал это Откровение для своих неофитов известными им иносказаниями, с целию скрыть настоящий смысл проповеди от своих приставов. А может быть, и с целию более материальною, чтобы они (пристава) подумали, что старик рехнулся, порет дичь, и скорее освободили бы его из заточения. Последнее предположение мне кажется правдоподобнее.

С какою же целию такой умный человек, как В. И., переводил и толковал эту аллегорическую чепуху? Не понимаю. И с каким намерением он предложил мне прочитать свое бедное творение? Не думает ли он открыть в Нижнем кафедру теологии и сделать меня своим неофитом? Едва ли. Какое же мнение я ему скажу на его безобразное творение? Приходится врать и из-за чего? Так, просто из вежливости…

Не знаю настоящей причины, а вероятно, она есть. В. И. не пользуется здесь доброй славою, почему – все-таки не знаю. Про него даже какой-то здешний остряк (вероятно, П. В. Шумахер. – Е. Н.) и эпиграмму смастерил; вот она:

У нас было три артиста,

Двух не стало – это жаль.

Но пока здесь будет Даль,

Всё как будто бы не чисто».

Последнюю запись о В. И. Дале Т. Г. Шевченко сделал за 5 дней до отъезда из Нижнего Новгорода, 3 марта 1858 года:

«Давно ожидаемую книгу “Детство Багрова внука” сегодня получил с самою лестною надписью сочинителя. Книга была послана из Москвы 7 февраля и пролежала до сегодня у сухого Даля. Могла бы и навсегда остаться у него, если бы я сегодня случайно не зашел к нему и не увидел ее. Он извиняется рассеянностью и делами. Чем хочешь извиняйся, а все-таки ты сухой немец и большой руки дрянь. И что вздумалось Сергею Тимофеевичу <Аксакову> делать моим комиссионером Даля, тогда как ему мой адрес известен. Не думал ли он через это познакомить меня с ним? Добрейший Сергей Тимофеевич!»

А. Н. Аксаков

Расскажем еще об одном нижегородском знакомом В. И. Даля. Александр Николаевич Аксаков – племянник автора повести «Детские годы Багрова-внука» Сергея Тимофеевича Аксакова. Этот молодой человек в 1845–1851 годах учился в Александровском лицее, владел несколькими иностранными языками, хорошо рисовал, был знатоком народной медицины, увлекался спиритизмом. По окончании лицея А. Н. Аксаков поступил в Министерство внутренних дел и был назначен членом экспедиции П. И. Мельникова-Печерского по изучению раскола. В 1856 году поступил на службу в палату государственных имуществ в Нижнем Новгороде, где познакомился с В. И. Далем.

Молодого человека (на 31 год моложе нашего героя) сблизило с Владимиром Ивановичем общее увлечение спиритизмом. В 1866 году в Лейпциге вышла книга, на титульном листе которой напечатано: «Опытные исследования о спиритизме Роберта Гера, заслуженного профессора химии Пенсильванского университета, доктора медицины и члена разных ученых обществ. Перевел с английского и издал Александр Аксаков». По свидетельству А. Н. Аксакова, эту книгу он переводил совместно с В. И. Далем.

Отставка

В сентябре 1856 года в Нижегородскую губернию был назначен новый военный губернатор – А. Н. Муравьёв. В этом же году, 10 ноября, ушел из жизни министр Л. А. Перовский. На его место назначили родного брата нижегородского губернатора – М. Н. Муравьёва.

На первых порах отношения с братьями у В. И. Даля были неплохие. Об этом свидетельствуют записи в его формулярном списке:

Здание Удельной конторы

«В награду отлично усердной и ревностной службы Всемилостивейше пожалован кавалером ордена Святого Станислава 1 степени. 1858 г. 17 апреля»; «В 1858 году Его Высокопревосходительством председателем Департамента уделов объявлены благодарности: 1) за успешные действия при отдаче крестьянских девочек Нижегородского имения в обучение грамоте. Предписание Департамента уделов 8 июля № 705, и 2) за успешность в усилении садоводства. Предписание Департамента уделов 29 июня № 11»; «По всеподданнейшему представлению председателя Департамента уделов, ходатайству начальника Нижегородской губернии в награду за отлично ревностную службу Всемилостивейше пожалован годовым содержанием. 1858 г. 8 ноября».

В 1859 году что-то пошло не так. Возможно, свою роль сыграли личные качества нового министра. Публицист Н. В. Шелгунов, служивший под началом М. Н. Муравьёва, вспоминал:

«Муравьёв был честолюбив, властолюбив и деспотичен; прощать он не умел и всегда увлекался личными чувствами». Однако мемуарист отметил: «…Но этот же самый Муравьёв умел и уважать. Даля, который был тогда управляющим Нижегородской удельной конторой, Муравьёв принимал не как министр подчиненного, а как какого-нибудь президента академии».

И брат министра, конечно, не был ангелом. Губернатор, случалось, бывал несправедлив с подчиненными, к тому же потакал любимцам, потворствовал родственникам и, в особенности, родственницам, которые имели большое влияние на его дела, во всё вмешивались.

А В. И. Даль? Было ли безупречным его поведение? Нет. С ним было очень нелегко. Вот пример. Губернатор представил его к награде. А он пишет в Петербург:

«Во-первых, мне кажется, что это не идет и будет некстати. Во-вторых, ордена и чина мне дать невозможно; их надавали мне и так не в меру. В-третьих, и то и другое мне всегда было в тягость, а не в радость; особенно охотно сложил бы я с себя последний чин и звезду, которая пристала мне, как… пословица вам известна. Остается денежная награда, но денег мы и так получаем много, и надо в этом отношении совесть знать; к тому же у вас нет на это казны, а из чужого кармана, кажется, просить наград нельзя. Наконец, в доказательство искренности моей, выскажу и лишнюю правду: вы представляете к наградам за отличие в числе прочих таких людей, что я бы считал первым для себя отличием не быть отличаему с ними вместе, чтобы сторонние не сочли меня за такого же негодяя…»

Конечно, губернатор узнал об этом послании. Каково ему было? К тому же В. И. Даль постоянно требовал от А. Н. Муравьёва справедливости, а тот считал, что всегда поступает по совести. Но всё же губернатор отправляется мириться с «выжившим из ума», по мнению многих, управляющим удельной конторой. А тот заявляет:

«Мы не малые ребята, не поссорились за пряничек, и объятия ни к чему не поведут; подписываю мировую сейчас же на одном только условии: не кривите делом в угоду любимцам, а судите отныне право, не давайте удельных крестьян в обиду и на произвол полиции».

Ну, что с таким поделаешь?

Первый биограф В. И. Даля, П. И. Мельников-Печерский, его уход со службы объяснил просто: А. Н. Муравьёв

«сначала жил с Далем душа в душу… Но впоследствии между этими друзьями, вследствие наветов и бабьих сплетен, пробежала черная кошка… Даль забыл, что не всякий министр есть Перовский, написал к его преемнику такое же откровенное письмо», но «получил от него замечание… и попал в отставку».

Получается: всему виной «бабьи сплетни».

На наш взгляд, главная причина – время. Оно очень нервное. Нервозность вызвана неопределенностью. Все понимают: предстоит грандиозная перемена – отмена крепостного права. Подготовительные работы идут вовсю. Но никто не знает, что получится в итоге. Поэтому все нервничают. И В. И. Даль тоже. 6 июня 1859 года он пишет А. Н. Муравьёву дерзкое письмо:

«Светское приличие требовало бы явиться к Вашему Превосходительству перед отъездом, но я не сделал этого во избежание объяснений, слишком тягостных и бесплодных.

Много времени тому назад я говорил Вам, что, противуборствуя неправде без всякой самонадеянности, не могу выйти из этой отчаянной борьбы победителем, но что обязан свято исполнять долг свой, а за последствия отвечает Провидение.

Дело сталось! Я побежден в конце и изгнан – но не завидую славе победителя. Не верьте льстецам, которые будут оправдывать перед Вами дело это – и не верьте словам своим, если станете, в свое утешенье, ободрять таких людей: это будут одни слова, одни звуки, а за самое дело неминуемо будет корить совесть.

Не верьте и тому, будто Вы изгоняете меня за грубость мою: это один предлог. Всякая правда груба: это не прямой луч, а кривая рогатина, которой друг не боится, а боится недруг.

Притом здесь следствие берется за причину: дело не началось грубостью, а кончилось ею.

Чиновники Ваши и полиция делают, что хотят, любимцы и опричники не судимы. Произвол и беззаконие господствуют нагло, гласно. Ни одно следствие не производится без посторонних видов, и всегда его гнут на сторону неправды. В таких руках закон – дышло: куда хочешь, туда и воротишь…

Слабость, даже прямое потворство, по просьбам, искательствам, проискам, поддерживают и укрепляют такой порядок, безразличное смешение служебных дел с личными и частными, рвение их домашней расправой, по влиянию и воле ходатайств, всё это навлекает на себя общий неумолимый ропот.

Вот почему прямым, честным и добросовестным людям служить нельзя. Их скоро не будет при Вас ни одного. Вы спокойно допускаете очернение таких людей, как, например, ***, но это покой мнимый, внешний; пробуждение совести будет томительно. Не верьте, чтобы кто-нибудь за глаза прославлял Вас за такие подвиги: самые негодные люди, радуясь этому, не менее того понимают, что добросовестность и справедливость идут в ссылку, а самочинность и беззаконие торжествуют.

Но судить нас будут не родные братья наши, в каких бы ни были они высоких званиях, а рассудит нас народ, который правду слышит чутьем, и Господь, попускающий гонения ради очистки нашей в горниле искуса…

Если бы Вы могли постигнуть, какое святое чувство Вы разорили во мне и попрали ногами – Вы бы призадумались и пожалели».

После такого послания отставка стала неизбежной. Несколько месяцев потребовалось на сдачу дел. Уход со службы – «уволен, согласно прошению, за болезнию, с мундирным полукафтаном» – произошел осенью.

В Нижнем Новгороде Даль довел словарь до буквы П

24 мая 1856 года Владимир Иванович написал одному из своих знакомых:

«Словарь не дает мне браться ни за какую иную работу, всё свободное время ему… Оканчиваю букву Б; по расчету надо бы поработать годов тридцать. Кому завещать начатое и все запасы? Хотелось бы поселиться в Москве и там работать».

Наконец, желание нашего героя исполнилось. 26 октября 1859 года семейство Далей покинуло свое нижегородское пристанище – дом на углу Большой Печерской и Мартыновской улиц – и двинулось в Москву.

Мемориальная доска с горельефом работы нижегородского скульптора В. Пурихова на здании бывшей Нижегородской удельной конторы

Глава 9

Москва

Приезд

Утром 28 октября 1859 года Дали въехали на Рогожскую заставу, обогнули Садовое кольцо и у Кудринской площади свернули в сторону Большой Грузинской улицы. Здесь в доме, который помог приобрести А. Н. Аксаков, В. И. Далю предстояло провести остаток жизни.

Большой деревянный дом – тридцать четыре комнаты. Местом для работы Владимир Иванович выбрал залу (так тогда говорили) с высоким потолком, украшенным тремя плафонами. В среднем, продолговатом, изображена Аврора, с розовым шарфом над головой, на золотой колеснице, запряженной белыми конями. В крайних, круглых, плафонах – амуры с лирой и факелами. Стол В. И. Даль установил возле больших окон, выходящих в тихий дворик.

Наш герой вставал рано и тут же принимался за работу. Писал до полудня. В час дня обедал. Затем независимо от погоды отправлялся на прогулку. Чаще всего шел к Ваганьковскому кладбищу. Но, случалось, поворачивал в другую сторону – к Пресненским прудам, где в 1864 году Русское общество акклиматизации животных и растений открыло зоологический сад. Отдохнув после прогулки, вновь садился за письменный стол. Но по вечерам только вносил исправления и что-то подклеивал.

Дом Даля в Москве

Чтобы отдохнуть от напряженной умственной работы, В. И. Даль иногда мастерил мебель. В комнате, расположенной рядом с залой, стояли токарный и слесарный станки. Владимир Иванович сам склеил большие, сантиметров тридцать в длину, коробки, в которые складывал «полосы» – длинные листы бумаги со словами. Надписанные в алфавитном порядке коробки лежали на полках – это была «рукопись» «Словаря». В Нижнем Новгороде работа над ним была доведена до буквы «П». В Москве предстояло завершить работу.

В. И. Даль написал из Первопрестольной одному из своих знакомых:

«Я живу, как Вы знаете, одиноко; человек я весьма не публичный, в людях не бываю, люблю общество тесное, близкое, родное».

Кто же входил в это «общество тесное, близкое, родное»? Прежде всего, Александр Фомич Вельтман, интересный писатель. Помимо литературы, его с нашим героем связывали узы военного братства. Оба они участвовали в русско-турецкой войне 1828–1829 годов. Юрист и литератор А. Ф. Кони в очерке «Из студенческих лет» писал:

«Жена Вельтмана, Елена Ивановна, – была тоже писательницею… Сухая, высокого роста, с умными глазами и решительною, убежденною речью, она являлась центром кружка, собиравшегося в обширном кабинете казенной квартиры на углу Левшинского и Денежного переулка, которую занимал Вельтман по должности директора Оружейной палаты. В этом кабинете, среди облаков жукова табаку, раз в неделю по четвергам и сходились старые сослуживцы Вельтмана по военной службе в турецкую войну и по знаменитой в свое время школе колонновожатых, – его верный друг Горчаков, военные сенаторы Колюбакин и фон дер Ховен, писатели Чаев, Даль, Снегирёв, старик Погодин и многие другие».

Еще одно общество, посещаемое В. И. Далем, – «пятницы» И. С. Аксакова, поэта и публициста, одного из идеологов славянофильства. Критик В. П. Буренин в одном из своих мемуарных очерков написал:

«У меня… живы в воспоминаниях интересные литературные “пятницы”, бывшие у Ив. Серг. <Аксакова> во время оно, в начале шестидесятых годов <…> Какое разнообразие литературных элементов сталкивалось под гостеприимным кровом любезного хозяина: тут встречались столпы славянофильства, как Ал. И. Кошелев, и старики литераторы, как покойный Даль, и блистательные крупные таланты, чисто “западнического пошиба”, как М. Е. Салтыков, и профессора философии, как Юркевич, и экономисты, как Безобразов, и либеральные священники, и молодые болгары и сербы, и начинающие литераторы».

И. С. Аксаков

Среди тех, кто посещал дом В. И. Даля на Большой Грузинской улице, прежде всего, надо назвать давних друзей хозяина – актера М. С. Щепкина и историка М. П. Погодина. Вероятно, бывал в доме двоюродный племянник Михаила Петровича, Дмитрий Александрович Ровинский. Уроженец Москвы, он в 1844 году окончил Петербургское училище правоведения и несколько лет прослужил в Министерстве юстиции. С 1848 по 1870 год работал в Москве – в Уголовной палате и в Уголовном департаменте Судебной палаты. Затем продолжил службу в Петербурге – сенатором Уголовного кассационного департамента. Но память потомков Д. А. Ровинский заслужил своими искусствоведческими работами. Он, в частности, опираясь на собрание лубков, переданное В. И. Далем в Публичную библиотеку в Петербурге (и на другие источники), составил свой ставший знаменитым труд «Русские народные картинки» (Кн. 1–5, СПб., 1881). Назовем еще одну его фундаментальную работу – «Полное собрание гравюр Рембрандта со всеми разницами в отпечатках. Собрал и привел в порядок Д. Ровинский. Атлас» (Т. 1–3, СПб., 1890).

«Пословицы русского народа»

Судьба благоволила В. И. Далю в деле создания и обнародования его основных трудов. Во-первых, дала ему число лет жизни, достаточное для того, чтобы он довел свое главное дело до конца, до типографского станка. Во-вторых, в печатании основных трудов нашего героя явно ощущается ее благожелательная рука.

Начнем рассказ со сборника «Пословицы русского народа». Он впервые увидел свет в журнале «Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете». Этот журнал был основан в 1845 году. Через три года его закрыли. И вот в 1858 году он опять начал выходить, а его редактором вновь стал О. М. Бодянский.

Расскажем обо всем по порядку. Осип Максимович Бодянский родился в ноябре 1808 года в местечке Варва Лохвицкого уезда Полтавской губернии, в семье священника. После окончания в 1831 году Полтавской духовной семинарии поступил на филологический факультет Московского университета. Учившийся вместе с ним К. С. Аксаков в своих мемуарах рассказал о любопытном случае, произошедшем на лекции профессора теории изящных искусств и этнографии Н. И. Надеждина:

«Он как-то вздумал сделать репетицию и стал нас спрашивать, спросил и Бодянского, сидевшего на задней лавке. Бодянский поднялся и стал отвечать, как по книге, и при этом беспрестанно опускал глаза на стол. Студенты засмеялись. “Он по книге читает”, – заметили они друг другу. Надеждин, вероятно, услыхал это и сам, заметя книжный слог ответа, сказал, несмотря на свою деликатность: “Извините, господин Бодянский, мне кажется, вы по книге читаете”. – “Нет”, – отвечал Бодянский и спокойно продолжал свой ответ. Надеждин, смотря на его опускающиеся глаза и слыша постоянно ровный книжный язык, сказал: “Извините меня, господин Бодянский, пожалуйте к кафедре”. Бодянский замолчал, послышался стук и топот: это Бодянский приближался к кафедре, стал перед нею и с невозмутимым спокойствием продолжал свой ответ, точь-в-точь как на задней лавке. “Сделайте милость, извините меня, – сказал Надеждин, – прекрасно, прекрасно!”

Бодянский был одним из самых дельных студентов, серьезно занимался историей и теперь занимает в области науки всем известное почетное место».

Еще будучи студентом, О. М. Бодянский впервые выступил в печати – книгой «Малороссийские вирши» (М., 1833), являющейся стихотворным переложением украинского фольклора. В 1837 году он защитил магистерскую диссертацию «О народной поэзии славянских племен» (М., 1837). В ней на материале народных песен раскрывались основные черты национальных характеров славянских народов, прежде всего русского. После заграничной научной командировки (Германия, Чехия, Австрия) О. М. Бодянский 29 октября 1842 года был назначен экстраординарным профессором кафедры истории и литературы славянских наречий Московского университета. 6 февраля 1845 года он избран секретарем Императорского общества истории и древностей российских при Московском университете и стал редактором «Чтений» общества.

В 1848 году в «Чтениях», в июньской книжке, был напечатан перевод сочинения английского посла в Москве в 1588–1589 годах Джайлса Флетчера «О государстве Русском». В этом произведении англичанина Николай I увидел «оскорбительные для России, русских монархов и русской церкви отзывы» и повелел журнал закрыть, а его редактора уволить из университета.

Это происшествие задержало обнародование составленного В. И. Далем сборника «Пословицы русского народа». Он был практически готов в 1850 году. Владимир Иванович сообщил тогда одному из своих знакомых:

«Разборка пословиц кончена, надо переписывать… Словарем летом мало занимались: утром никогда нет досуга на это, всегда в конторе; вечером отдыхаем в саду, вдыхая воздух в запас на зиму».

К преподавательской деятельности О. М. Бодянскому удалось вернуться в декабре 1849 года, но секретарем Императорского общества истории и древностей российских при Московском университете он вновь был избран только в 1857 году. В следующем году было возобновлено издание «Чтений» общества, а их редактором опять стал О. М. Бодянский.

Благоволением судьбы можно считать возобновление выхода «Чтений». Именно в этом издании – в редактируемых О. М. Бодянским «Чтениях в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете» впервые был напечатан составленный В. И. Далем сборник «Пословицы русского народа». Начало – во 2-й книжке за 1861 год (цензурное разрешение от 19 мая 1861 года). Продолжение – в книжках 3 и 4 за 1861 год. Окончание – в 1-й книжке за 1862 год. Одновременно с этого же набора печатались отдельные оттиски. Они были сброшюрованы. К ним напечатали общий титульный лист. Было получено новое цензурное разрешение – от 9 марта 1862 года. Так появилась книга – «Пословицы русского народа: Сборник пословиц, поговорок, речений, присловий, чистоговорок, прибауток, загадок, поверий и проч. В. Даля» (М.: Издание Императорского общества истории и древностей при Московском университете, 1862).

Какие материалы легли в основу сборника, составитель рассказал в «Напутном» к нему:

«Источниками же или запасом для сборника служили: два или три печатных сборника прошлого века, собрания Княжевича, Снегирёва, рукописные листки и тетрадки, сообщенные с разных сторон, и – главнейше – живой русский язык, а более речь народа.

Ни в какую старину я не вдавался, древних рукописей не разбирал, а вошедшая в этот сборник старина попала туда из печатных же сборников. Одну только старую рукопись я просматривал и взял из нее то, что могло бы и ныне идти за пословицу или поговорку; эта рукопись была подарена мне гр. Дм. Ник. Толстым, мною отдана М. П. Погодину, а оттуда она целиком напечатана, в виде прибавления, при сборнике пословиц И. М. Снегирёва.

При сем случае я должен сказать душевное спасибо всем доброхотным дателям, помощникам и пособникам; называть никого не смею, боясь, по запамятованию, слишком многих пропустить, но не могу не назвать с признательностию гр. Дм. Ник. Толстого, И. П. Сахарова и И. М. Снегирёва.

Когда сборник последнего вышел, то мой был уже отчасти подобран: я сличил его издание со сборником Княжевича и попользовался тем, чего не было там и не нашлось у меня, и что притом, по крайнему разумению моему, можно и должно было принять.

В сборнике Княжевича (1822 г.) всего 5300 (с десятками) пословиц; к ним прибавлено И. М. Снегирёвым до 4000; из всего этого числа мною устранено вовсе или не принято в том виде, как они напечатаны, до 3500; вообще же из книг или печати взято мною едва ли более 6000, или около пятой доли моего сборника. Остальные взяты из частных записок и собраны по наслуху, в устной беседе».

«В собрании Даля более тридцати тысяч пословиц, а точно – 30130», – указал В. И. Порудоминский[41].

Получилось значительно большее собрание, чем у предшественников. И это при том, что собиратель старался не использовать печатные источники. В. И. Даль в «Напутном» рассказал, как он пополнял свое собрание:

«Что за пословицами и поговорками надо идти в народ, в этом никто спорить не станет; в образованном и просвещенном обществе пословицы нет; попадаются слабые, искалеченные отголоски их, переложенные на наши нравы или испошленные нерусским языком, да плохие переводы с чужих языков. Готовых пословиц высшее общество не принимает, потому что это картины чуждого ему быта, да и не его язык; а своих не слагает <…>

Итак, признавая пословицу и поговорку за ходячую монету, очевидно, что надо идти по них туда, где они ходят; и этого убеждения я держался в течение десятков лет, записывая всё, что удавалось перехватить на лету в устной беседе. Что собрано было наперед меня, из того же источника, то я старался включить, но маловато рылся в книгах и, вероятно, много опустил. Так, например, я даже не справлялся с небольшим, но весьма добросовестно обработанным сборником Буслаева (Архив Калачёва, 1854 г.), который впервые увидел в Москве, в апреле 1860 года, когда уже половина моего сборника была напечатана. Многие изречения писателей наших, по краткости и меткости своей, стоят пословицы, и здесь нельзя не вспомнить Крылова и Грибоедова; но я включал в сборник свой те только из этих изречений, которые случалось мне слышать в виде пословиц, когда они, принятые в устную речь, пошли ходить отдельно. И потому в сборнике моем есть книжные пословицы, но я их брал не из книг, разве когда они уже прежде попали в подобные сборники и, для полноты, перешли и в мой. Есть у меня и переводные – что замечено было в виде упрека – но я их не переводил, а принял, потому что они говорятся; есть искаженные, переиначенные, но я их не искажал, а слышал или получил в этом виде; есть речения из Св. Писания, и они даже большею частию переиначены, – но они взяты мною не оттуда и переделаны не мною, а так они говорятся; есть пошлые, суеверные, кощунные, лжемудрые, изуверные, вздорные – но я их не сочинял; моя задача была: собрать в возможной полноте всё то, что есть, и каково оно есть, как запас, для дальнейшей разработки и для каких кому угодно выводов и заключений. <…>

Укор самый обычный, и притом самый легкий, бывает тот, что-де пословица эта неверно записана, она говорится не так, а этак. <…> Где только я мог верно добраться до коренного оборота и указать на искажения, там я это делал, хотя в самых кратких заметках».

Сборник «Пословицы русского народа» отличается от книг предшественников В. И. Даля – Д. М. Княжевича, И. П. Сахарова, И. М. Снегирёва – не только количеством собранного материала, но, что очень важно, и тем, как он подан. Ранее пословицы, как правило, располагались в алфавитном порядке. Книга Д. М. Княжевича так и называется – «Полное собрание русских пословиц и поговорок, расположенное по азбучному порядку» (СПб., 1822).

В. И. Даль понимал, что вызовет большое количество критических высказываний в свой адрес, располагая материал не в азбучном, а в «предметном» порядке, и всё же взял за основу порядок «предметный». Он отчетливо видел все сложности поставленной перед собой задачи. В «Напутном» читаем:

«Деление пословиц на древние и новые, на общие и частные, общие же и местные, на исторические, политические, юридические и пр. применимо только к небольшому числу, на выбор, да и может быть толково только при особой цели разработки. Но и тут не обережешься натяжки; все народные пословицы сложились в быту житейском, и применение их крайне разнообразно. Делить на разряды можно их по смыслу иносказания».

Затем В. И. Даль убежденно заявляет:

«Расположение пословиц по смыслу их, по значению внутреннему, переносному, как притч, кажется, самое верное и толковое». Но выполнить данную задачу непросто. Собиратель пишет: «В какой мере задача эта вообще исполнима, можно ли сделать это сразу, и насколько подсудимый вам собиратель в этом успел – другой вопрос; мы говорим только о правиле, о начале, на каком разумно можно основаться. Не сомневаюсь, что это лучший из всех порядков, в каком бы можно было представить все народные изречения для обзора, сравнения, оценки и уразумения их, и для общего из них вывода».

В «Напутном» объяснил В. И. Даль и то, чем плох алфавитный порядок расположения материала:

«Обычно сборники… издаются в азбучном порядке, по начальной букве пословицы. Это способ самый отчаянный, придуманный потому, что не за что более ухватиться. Изречения нанизываются без всякого смысла и связи, по одной случайной, и притом нередко изменчивой, внешности. Читать такой книги нельзя: ум наш дробится и утомляется на первой странице пестротой и бессвязностью каждой строки; приискать, что понадобилось, нельзя; видеть, что говорит народ о той либо другой стороне житейского быта, нельзя; сделать какой-нибудь свод и вывод, общее заключение о духовной и нравственной особенности народа, о житейских отношениях его, высказавшихся в пословицах и поговорках, нельзя; относящиеся к одному и тому же делу, однородные, неразлучные по смыслу пословицы разнесены далеко врознь, а самые разнородные поставлены сподряд; остается самому читателю сделать то, что мог бы подготовить издатель: подобрать однородные пословицы; но для этого надо прочитать всю книгу и, наделав свои заметки, выписать сотни, а может быть, и тысячи строк. <…> Словом, азбучный сборник может служить разве для одной только забавы: чтобы, заглянув в него, поискать, есть ли в нем пословица, которая мне взбрела на ум, или она пропущена».

Мы говорили ранее о статьях В. И. Даля, в которых он указывал на вредность неправильного обучения грамоте простого народа, на необходимость сначала его должным образом просветить. И в «Напутном» наш герой продолжил этот разговор:

«Как достояние общенародное, как всемирный гражданин, просвещение и образованность проходят путь свой на глаз, с уровнем в руках, срывая кочки и бугры, заравнивая ямки и выбоины, и приводят всё под одно полотно. У нас же, более чем где-нибудь, просвещение – такое, какое есть, – сделалось гонителем всего родного и народного. Как, в недавнее время еще, первым признаком притязания на просвещение было бритие бороды, так вообще избегалась и прямая русская речь, и всё, что к ней относится. Со времен Ломоносова, с первой растяжки и натяжки языка нашего по римской и германской колодке, продолжают труд этот с насилием, и всё более удаляются от истинного духа языка. Только в самое последнее время стали догадываться, что нас леший обошел, что мы кружим и плутаем, сбившись с пути, и зайдем неведомо куда».

В последнем предложении В. И. Даль намекает на деятельность возобновленного в 1858 году после длительного перерыва Общества любителей российской словесности при Московском университете, где главенствующую роль играли славянофилы. Действительным членом этого общества в 1859 году стал наш герой. С этим обществом связано издание «Толкового словаря живого великорусского языка».

«Толковый словарь живого великорусского языка»

Общество любителей российской словесности при Московском университете возникло в 1811 году. Просуществовав до 1836 года, оно прекратило свою деятельность.

Возродилось общество лишь через двадцать с лишним лет. Его первым председателем после возобновления работы – 27 мая 1858 года – был избран А. С. Хомяков. После этого за год деятельности общество приняло в свои ряды 32 писателя. За столь непродолжительный период вместе с В. И. Далем действительными членами Общества любителей российской словесности при Московском университете стали (назовем лишь несколько имен): М. Е. Салтыков-Щедрин, А. К. Толстой, Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев, А. А. Фет.

Через некоторое время общество стало проводить не только закрытые, но и публичные заседания. На первом из них, 26 марта 1859 года, А. С. Хомяков произнес речь. Он сказал:

«Много прошло времени с тех пор, как Общество любителей российской словесности в последний раз приглашало слушателей к открытому заседанию; но деятельность Общества и внимание жителей Москвы к его действиям ослабли гораздо прежде. Было время, когда наше Общество вносило живые и плодотворные стихии в московскую жизнь, – и Москва следила за ним с теплым участием и вниманием. Тому уже более 30 лет: десять лет возраставшего ослабления в деятельности и с лишком 20 лет как будто бы полного усыпления.

Тридцать лет! Немалый срок времени в жизни человеческой! Целое поколение в историческом летосчислении. <…> Чему же приписать более чем тридцатилетнее бездействие или полное молчание Общества? Я знаю, что можно бы их объяснить из внешних причин. Такого рода объяснение было бы несколько лестно и весьма легко. Его кажущаяся справедливость могла бы даже придать ему вид объяснения вполне удовлетворительного».

Но А. С. Хомяков не пошел по этому легкому, но сомнительному пути. Он признал: виновато само общество, поскольку долгое время оно формально существовало, но ничем себя не проявляло.

В конце своей речи председатель сказал:

«Будет ли наша деятельность плодотворна, будет ли от нее какой успех, про то скажет будущее. Во всяком случае, успех зависит от двух условий. Надобно, во-первых, чтобы всё просвещенное общество принимало участие в нашем деле; в во-вторых, чтобы мы были достойны этого участия. <…>

Я назвал литературное слово достоянием русского народа. Разумеется, я знаю, что народ никому не передает всецело своего достояния; но мы должны, милостивые государи, почтительно хозяйничать тою частью сокровища, которая досталась на нашу долю. Короче сказать, сохраняя уже утвержденное название “любителей российской словесности”, мы постоянно должны помнить, что мы “служители русского слова”».

Памятник «Толковому словарю живого великорусского языка» в Оренбурге

Председателю общества и многим его членам было известно, что В. И. Даль собрал огромную часть «народного достояния». Поскольку А. С. Хомяков заявил, что необходимо «почтительно хозяйничать» этой, собранной многолетним трудом, частью сокровища, В. И. Даля попросили рассказать о проделанной работе по собиранию слов – для того, чтобы общество решило, что делать дальше.

Владимир Иванович написал записку «О Русском Словаре» и зачитал ее два раза – 25 февраля 1860 года в частном заседании общества, а через неделю, 6 марта, – в публичном заседании. Он сказал в своей записке:

«Словарю дано названье: Словарь живого великорусского языка; в него должна бы войти вся живая речь нынешнего великорусского поколения; Малая и Белая Русь исключены: это особые наречия. <…>

Церковный язык наш исключен; но приняты все выражения его, вошедшие в состав живого языка, также обиходные названья предметов веры и церкви. <…>

При тщательном сборе народных речений, не вносились однако в словарь, умничаньем искаженные и столь удачно прозванные галантерейными, выражения полукупчиков, сидельцев, разночинцев и лакеев, как напр. патрет, киятер, полухмахтер и пр.

Главное внимание обращалось на язык простонародный. <…>

Если чужое слово принимается в другой язык, то, по крайней мере, позвольте переиначить его на столько, на сколько этого требует дух того языка: он господин слову, а не слово ему! <…>

Но составитель словаря не укащик языку, а служитель, раб его; здесь можно сказать о всяком писателе: напишешь пером, не вырубишь топором. Сколько можно было собрать этих чужих речений мимоходом, посвящая весь досуг свой сбору и обработке русских слов, столько внесено в словарь, и с умыслу не упущено ни одного. Одна часть слов этих более или менее приурочилась у нас, и собиратель не вправе выселять их по своему произволу; дело писателей покидать их и дать им выйти из обыка; другая часть, всё еще нам чуждая, включена для того, чтобы противопоставить русские, отвечающие им выражения. При этом изредка и по необходимости, только при переводе чужих слов, случалось мне и самому прилаживать и применять русские слова, не знаю, на сколько удачно, а думаю, что не в противность языку, а в духе его».

Это было сказано о подборе слов: какие включать, а какие нет.

Далее В. И. Даль сказал о структуре словаря:

«Какой вид или образ придать словарю, как его расположить? Как можно сподручнее. Именной и голый список всех слов, по азбучному порядку, крайне растянут и утомителен, требует многих повторений, при толковании самых близких, однородных слов, и разносит их далеко врознь. Расположение по корням – и опасно и недоступно; тут без натяжек и произвола не обойдешься, а отыскание слов очень затруднительно.

Я избрал путь средний: все одногнездки поставлены в кучу, и одно слово легко объясняется другим. Одногнездками называю я глагол с производными: существительными, прилагательными, наречиями и другими частями речи. Но предложные слова того же гнезда отнесены на свое место, и там нередко образуют опять свои гнезда и кучки. <…>

Впрочем, при каждом простом глаголе приводятся примеры всех образуемых из него предложных глаголов. Такой порядок проведен у меня не строго, в нем нет полной научной последовательности, этого я не достиг; однако же словарь, в этом виде, как мне кажется, принимает образ более доступный; его можно дать, если не читать, то перелистывать, и наглядность связи и образования слов много выигрывает».

Одно из главных достоинств словаря (помимо его состава) – примеры использования включенных в него слов. Вот что сказал об этом в своей записке составитель:

«Примеры брал я в словарь не из писателей, как водится и как бы, может быть, отчасти следовало: для этого у меня никак бы не достало досуга, разве довелось бы прожить два или три века. Примеры взяты из обихода, из простой русской речи, и туда же вошли десятка три тысяч пословиц, поговорок и разных народных речений.

Не всегда я ставил примеры самого простого и всем известного значения слова: напротив, что всякому ведомо, о том нечего жевать, а надо указать на забытое или затертое невниманием значение слов. <…>

Самое усиленное старанье прилагал я, чтобы достигнуть полноты словаря, относительно выражений народных, и верно объяснять их. Язык народа, бесспорно, главнейший и неисчерпаемый родник или рудник наш, сокровищница нашего языка, который, на письме, далеко уклонился от того, чем бы ему следовало быть».

Даль. Рисунок Дмитриева-Мамонтова. 1860-е

Закончил свое выступление Владимир Иванович так:

«Я начал было коротко, но, что наболело – не стерпело, и квашня через край ушла. Я хотел только показать, над чем и как я работаю: прибавлю еще, что это не есть труд ученый и строго выдержанный; это только сбор запасов из живого языка, не из книг и без ученых ссылок; это труд не зодчего, даже не каменщика, а работа подносчика его; но труд целой жизни, который сбережет будущему на сем же пути труженику десятки лет. Передний заднему мост».

Перед вторым выступлением В. И. Даль в конце своей записки приписал еще один абзац:

«Отчетом этим я вам обязан, как собратам и как сочленам, предложившим мне, сверх того, средства, для обнародования моего труда».

Появление этого абзаца вызвано тем, что произошло во время заседания Общества любителей российской словесности 25 февраля 1860 года.

Случилось следующее. После того, как В. И. Даль зачитал свою записку «О Русском Словаре», председательствующий А. С. Хомяков поднял вопрос о необходимости изыскания средств для напечатания столь полезного труда. В ответ Владимир Иванович сказал, что словарь готов к печати лишь наполовину, что, может быть, о публикации говорить еще рано. Тогда встал М. П. Погодин и сказал:

«Если видеть всегда одни помехи и препоны, то ничего сделать нельзя; их найдется еще много впереди, не смотря ни на какую предусмотрительность нашу; а печатать словарь надо, не дожидаясь конца его и притом не упуская времени. Самая печать неминуемо должна продлиться несколько лет, а потому будет еще время подумать об остальном, лишь бы дело пущено было в ход».

Затем взял слово А. И. Кошелев и спросил:

«Сколько денег нужно на издание готовой половины словаря?»

Ему ответили: «Три тысячи рублей». Александр Иванович тут же достал три тысячи и положил деньги на стол. Стало можно начинать печатать словарь.

Через месяц после этого исторического заседания общества, 27 марта, И. С. Аксаков из Мюнхена написал брату Константину:

«Ты хорошо сделал, что принял деятельное участие в Обществе Любителей Русской Словесности, которого возрождения ты отчасти и виновник. Я убежден, что ты только один и можешь оживить его: ты его любишь и веришь в его призвание больше, чем кто-либо из членов, – ты требователен и настойчив <…> Общество могло бы, между прочим, иметь в виду и эту цель, т. е. оказывать пособие семействам умерших бедных литераторов. Впрочем, это вовсе не важно и не существенно. Благотворителей всегда найдется в России, – а гораздо существеннее будет издание таких капитальных вещей, как “Словарь” Даля».

К сожалению, Константин Сергеевич вскоре тяжело заболел. И. С. Аксаков в сентябре 1860 года сообщил А. И. Герцену:

«Вы, конечно, помните, любезный Александр Иванович, моего брата Константина? Вы помните, какой это был атлет телосложением, какой здоровяк, какая грудь, какой голос… Теперь он здесь, за границей, больной, почти чахоточный. Я говорю почти, потому что надеюсь, что его грудная болезнь не разовьется в чахотку. После смерти отца он страшно постарел и опустился физически; а нынешней весной простудил легкие так, что должен был три месяца лечиться, и теперь едет в Швейцарию, в Веве, есть виноград».

Виноград и другое иностранное лечение не помогло. К. С. Аксаков ушел из жизни 7 декабря 1860 года. А двумя месяцами ранее, 23 сентября, не стало А. С. Хомякова.

Но дело печатания словаря уже было поставлено на надежные рельсы. Для набора была выбрана лучшая типография в Москве – Августа Семена.

Август Семен прибыл в Москву в 1809 году в качестве лица, сопровождающего типографское оборудование, предназначенное для князя Николая Сергеевича Всеволожского. Вскоре Семен не только стал сотрудником типографии князя, но и своим человеком в его семье, женившись на падчерице Всеволожского. В 1812 году Августа Семена, как иностранца-француза, выслали в Нижний Новгород. В Москву он смог вернуться только в 1814 году. Через 4 года Семен получил должность инспектора Синодальной типографии в Москве. В 1820 году он, не покидая занятой должности, основал свое дело – арендовал типографию Медико-хирургической академии в районе Кисловских переулков и сделал ее лучшей в Москве.

«Толковый словарь живого великорусского языка» печатался выпусками. Первый выпуск получил цензурное разрешение 4 сентября 1861 года.

Тысяч, полученных от А. И. Кошелева, хватило на шесть выпусков. Денег от их продажи на окончание издания явно не хватило бы. Необходимо было найти новый источник финансирования.

А. И. Кошелев

В это время, в 1862 году, министром народного просвещения стал хорошо знакомый В. И. Далю А. В. Головнин (в 1843–1848 годах служил секретарем Особенной канцелярии Министерства внутренних дел). Он доложил о Далевом «Словаре» Александру II. Государь император «соизволил пожертвовать на продолжение Словаря 2500 рублей», при этом «Его Величество соизволил, чтобы, начиная с девятого выпуска, объявлено было, что печатание их предпринято на Высочайше дарованные средства». Во исполнение высочайшей воли теперь на первой полосе обложки каждого выпуска стояло: «Печатано на счет Всемилостивейше пожалованных средств». Однако на последней полосе В. И. Даль посчитал долгом сделать точный подсчет:

«Восемь выпусков, по 600 рублей каждый, почти истощили средства, данные А. И. Кошелевым от имени Общества Любителей Российской Словесности (3000 рублей), а также вырученные от продажи; но издание обеспечено ныне еще выпусков на шесть-семь (рассчитывая на продажу), через г. Министра просвещения, Всемилостивейшим пожалованием на сей предмет значительной суммы».

Финансовые трудности не могли не сказаться на скорости печатания. Выпуски с шестого по двенадцатый выходили в свет в течение трех лет. Некоторое замедление происходило и из-за осторожности В. И. Даля. Он писал одному из своих знакомых:

«На время пожарных гроз я счел за лучшее взять от Семена Словарь свой и положить в свою каменную кладовую под сводами, где всё безопасно». А тут еще добавились сложности с типографией. В. И. Порудоминский пишет: «…После смерти Семена (в 1862 году. – Е. Н.) дела в его печатне пошли так, словно один держит, а другой не пускает. А тут еще вдова типографщика, выманив плачем денег вперед, вдруг отказалась печатать Словарь, растратив купленную для него бумагу. После многих мытарств удалось пристроить Словарь “в Лазаревской печатне”»[42].

В конце концов все трудности были преодолены. В 1867 году увидел свет последний, 21-й, выпуск «Толкового словаря живого великорусского языка». Все выпуски были разделены на четыре группы и переплетены в тома. Для каждого тома (названного частью) был напечатан свой титульный лист с указанием года выхода. Часть 1 –1863. Часть 2 – 1865. Часть 3 – 1865. Часть 4 – 1866.

Любопытна реакция западника Н. Г. Чернышевского на, безусловно, выдающийся труд В. И. Даля, выпущенный Обществом любителей российской словесности, находящимся под большим влиянием славянофилов. Николай Гаврилович откликнулся даже не на сам «Толковый словарь живого великорусского языка», а на благожелательную рецензию на два его первых выпуска, напечатанную в октябре 1861 года в московском еженедельнике «День»:

«Мы начали обращаться в славянофильство. <…> Значительную долю славы за это спасительное обращение наше, история, по всей вероятности, припишет “монументальному”, по выражению “Дня”, труду В. Даля: “Толковому словарю живого русского языка”, в котором предлагаются чистые русские слова на замену всех взятых от латинских, люторских и других нехристей; например, астрономический термин “аберрация” заменяется золотопромышленным словом “россыпь”, “абордаж” – словом “сцепка”, “абориген” – “коренник или сидящий на корню”, “авангард” – “переды или яртаул”, “автограф” – “своеручник”, “автомат” – “самодвига”, “живуля”, “живышь” и так далее».

Что на это можно сказать? Ёрничать можно сколько угодно. Но время всё расставляет по своим местам. Творчество Н. Г. Чернышевского сейчас всерьез мало кого интересует (большего внимания заслуживает его трагическая судьба). А «Толковый словарь живого великорусского языка», начавший свое триумфальное шествие в 1861 году, успешно продолжает свой славный путь.

А. Н. Афанасьев

А. Н. Афанасьев

Александр Николаевич Афанасьев родился 12 июля 1826 года в городе Богучар Воронежской губернии в семье мелкого чиновника. Он окончил Воронежскую гимназию, а потом, в 1848 году, юридический факультет Московского университета. Затем Александр Николаевич после недолгого занятия преподаванием поступил на службу в московский Главный архив Министерства иностранных дел, где с 1855 года был начальником отделения, а затем стал правителем дел Комиссии печатания государственных грамот и договоров. К концу 1862 года дослужился до чина надворного советника. С 1858 по 1861 год редактировал московский журнал «Библиографические записки» (издатели Н. М. Щепкин и В. И. Касаткин).

Практически одновременно с работой В. И. Даля по печатанию его основных трудов – сборника «Пословицы русского народа» и «Толкового словаря живого великорусского языка» А. Н. Афанасьев занимался изданием прославивших его «Народных русских сказок» (Вып. 1–8, М., 1855–1863), четвертый выпуск которых, вышедший в 1858 году, как уже было сказано, составили сказки из собрания В. И. Даля.

В декабре 1859 года в Москве увидела свет книга «Народные русские легенды, собранные А. Н. Афанасьевым» (издание Н. Щепкина и К. Солдатёнкова). В ее основном корпусе напечатано 33 легенды. Более половины из них, как указал добросовестный составитель, «из собрания В. И. Даля». Книга недолго находилась в свободной продаже. В апреле 1860 года она была запрещена по протесту обер-прокурора А. П. Толстого.

А. Н. Афанасьеву В. И. Даль передал непечатные сказки, пословицы и поговорки. Все эти материал Александр Николаевич намеревался напечатать за границей. Этот замысел был реализован лишь частично. Свет увидела лишь одна книжка, с названием, придуманным нашим героем, – «Русские заветные сказки». В книжке 77 сказок, из них 73 – из собрания В. И. Даля. Это издание является библиографической редкостью и содержит в себе множество загадок. На титульном листе ниже заглавия напечатаны явно фальшивые выходные данные: «Валаам. Типарским художеством монашествующей братии. Год мракобесия». Книжка имеет предисловие с эпиграфом: «Honny soit, qui mal y pense»[43], подписанное псевдонимом Филобибл. В предисловии сказано:

«Наши заветные сказки – единственное в своем роде явление: как мы сказали, особенно потому, что мы не знаем другого издания, в котором бы в сказочной форме била таким живым ключом неподдельная народная речь, сверкая всеми блестящими и остроумными сторонами простолюдина. <…>

Таким образом, не принимая лицемерно ученой наружности, книга наша является случайным и простым сборником той стороны русского народного юмора, которому до сих пор не было места в печати. При диких условиях русской цензуры, ее кривом понимании нравственности и морали книга наша тихо печаталась в той отдаленной от треволнений света обители, куда еще не проникала святотатственная рука какого бы то ни было цензора. <…>

Прибавим в заключение, что впоследствии мы намерены также издать: “Русские заветные пословицы” и продолжение “Русских заветных сказок”».

Но ни продолжение «Русских заветных сказок», ни «Русские заветные пословицы» напечатаны не были.

Сказки, в том числе и нецензурные, А. Н. Афанасьев получил от В. И. Даля в 1857 году, а позже, в 1861 году, от него же – «Русские заветные пословицы и поговорки».

Идею печатания нецензурного фольклора за рубежом А. Н. Афанасьеву примерно в конце 1861 года подал соиздатель «Библиографических записок» В. И. Касаткин. Тогда же ему были переданы материалы для будущих книжек. В начале июня 1862 года В. И. Касаткин выехал за границу. Вскоре стало известно, что возвращаться в Россию ему опасно. В августе 1862 года герценовский «Колокол» (лист 142) сообщил:

«…Мы получили еще дополнение к списку лиц, которых велено остановить на границе. Вот их имена:

Перетц, Григорий,

. . . . . . . . .

Голынский, †

Касаткин».

Виктор Иванович сразу печатать «Русские заветные сказки» не стал, боясь навредить А. Н. Афанасьеву. У того в это время начались неприятности. В ноябре 1862 года он был арестован по делу «о лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами», доставлен в Петербург и допрошен в III Отделении. В декабре 1864 года приговором Сената А. Н. Афанасьев от суда был освобожден, но со службы уволен. С большим трудом он в 1865 году получил место помощника секретаря Московской городской думы, а через два года перешел на должность секретаря съезда мировых судей 2-го округа Москвы.

Несмотря на все неприятности, которые ему пришлось пережить, Александр Николаевич закончил и выпустил в свет фундаментальное исследование «Поэтические воззрения славян на природу» (Т. 1–3, 1865–1869). Наверняка, этот труд был хорошо знаком В. И. Далю, а в его доме на Большой Грузинской бывал автор исследования. А. Н. Афанасьев ушел из жизни 23 сентября 1871 года.

В. И. Касаткин, обладавший сильной библиофильской жилкой, написал предисловие и на свои средства в 1867 году напечатал «Русские заветные сказки» в женевской типографии Л. Чернецкого тиражом примерно в 50 экземпляров, из них 10 экземпляров на цветной бумаге в увеличенном формате. В. И. Касаткин умер 28 декабря 1867 года. Поэтому понятно, почему не вышли в свет «Русские заветные пословицы» и продолжение «Русских заветных сказок».

Последние годы

В. И. Даль в 1860-е гг.

В. И. Даль обладал удивительной работоспособностью. В 1860-е годы, на седьмом десятке лет жизни, готовил к печати вторую половину «Толкового словаря живого великорусского языка», одновременно держал корректуру первых его выпусков. Корректура была очень сложная. Автор просил для наглядности главное слово в словарном гнезде набирать прописными буквами, слова от него производимые – жирным курсивом, толкования слов – прямым светлым шрифтом, примеры – светлым курсивом. Шрифт на протяжении нескольких строк нередко менялся четыре-пять раз. Обычно читают две, редко три корректуры. Владимир Иванович держал четырнадцать корректур своего главного детища – Словаря. Одновременно он вычитывал корректуру сборника «Пословицы русского народа». В это же время, в 1861 году, петербургский издатель М. О. Вольф выпускал восьмитомник «Сочинения Владимира Даля. Новое полное издание». За ним тоже надо было присматривать.

Эти тяжелые физически, но приятные хлопоты продолжались до 1867 года, когда было закончено печатание «Толкового словаря живого великорусского языка». Теперь можно было немного вздохнуть и уделять больше времени семье – жене, дочерям, внукам.

Пока В. И. Даль корпел над корректурами, в Российской империи произошли важные события. 19 февраля 1861 года Александр II подписал Манифест об отмене крепостного права и «Положение 19 февраля о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости». Наконец-то селян, составлявших бóльшую часть населения империи, перестали продавать, как скот. Но материальное их положение практически не изменилось. Другое важное событие – Польское восстание, длившееся с января 1863-го по май 1864 года. В его подавлении отличился М. Н. Муравьёв, бывший в 1863–1865 годах генерал-губернатором Северо-Западного края. За жестокость, проявленную по отношению к повстанцам, М. Н. Муравьёв получил прозвище «Вешатель».

В. И. Далю долго пришлось ждать внуков. Сын Лев так и не женился. Дочери Юлия и Екатерина не вышли замуж. Дочь Мария нашла спутника жизни уже после смерти отца. Зато Ольга порадовала Владимира Ивановича. В 1864 году она вышла замуж за прокурора Московского областного суда Платона Александровича Демидова (потомка знаменитых предпринимателей Демидовых). Уже в следующем году у молодоженов появилась на свет дочь, названная в честь матери Ольгой. Потом в этой семье еще рождались дети. Но Ольга была любимицей нашего героя. Специально для нее он создал книжку «Первая первинка полуграмотной внучке: Сказки, песенки, игры. Пересмотрены В. И. Далем» (М., 1870), а потом для нее же и других внуков еще одну – «Первинка другая. Внучке-грамотейке с неграмотною братиею» (М., 1872).

«Напутное слово» к своему «Словарю» В. И. Даль закончил обращением:

«…Составитель словаря еще раз благодарит от души всех любителей сло́ва, доставивших ему запасы или заметки, и усердно просит всякого сообщать ему и впредь, на пользу дела, пополнения к словарю, замечания и поправки, на сколько что кому доступно».

Слова и поправки приходили. И сам Владимир Иванович по старой привычке вслушивался в окружающую речь: вдруг попадется неизвестное слово. Он готовил 2-е издание «Толкового словаря живого великорусского языка». Особенно подталкивали к этой работе письма благодарных читателей – такие, как, например, пришедшее из Нижнего Новгорода от сослуживца по удельному ведомству:

«С глубочайшим почтением я преклоняюсь перед сотворенным Вами вечным памятником о себе; перед Вашим терпением, лишениями и непоколебимой стойкостью, которые Вы принесли в дар Отечеству… Вы не остались в долгу в этой жизни, но заплатили десятилетиями за всё, что получили в ней».

Могила В. И. Даля на Ваганьковском кладбище

Нашего героя не покидали размышления о вере. После перевода Апокалипсиса он занимался переложением «Пятикнижия Моисея» «применительно к понятиям русского простонародья», а затем думал так же поступить с четырьмя каноническими Евангелиями. Всё это привело к тому, что в конце жизни В. И. Даль перешел из лютеранства в православие, чтобы окончательно стать русским человеком. Своим творчеством, своими главными трудами – сборником и словарем, он помогал стать русскими другим.

Владимира Ивановича подкосила смерть любимой жены. Екатерина Львовна ушла из жизни 9 февраля 1872 года. В ночь после ее похорон осиротевшего супруга разбил паралич. Владимира Ивановича Даля не стало 22 сентября 1872 года.

Послесловие

В. И. Даля не стало. И с каждым днем становилось всё понятнее: то, что он совершил, – жизненный подвиг. И. С. Тургенев 3 октября 1872 года написал своему английскому другу, переводчику Вильяму Рольстону:

«Бедный Даль тоже умер! Но он сделал всё, что ему было суждено на земле, и оставил после себя труд, который выдержит испытание временем – я имею в виду его словарь».

Когда автор романа «Отцы и дети» писал слово «тоже», он думал об ушедшем из жизни годом ранее А. Н. Афанасьеве, выпустившем ставший знаменитым трехтомник «Народные русские сказки», который сегодня нередко называют сказками Афанасьева.

А на 16 лет раньше нашего героя не стало П. В. Киреевского, собирателя русских народных песен. Его собрание, составившее три тома, с 1860 по 1874 год издавало Общество любителей российской словесности при Московском университете.

После смерти В. И. Даля некому стало посылать слова, по какой-либо причине не вошедшие в первое издание его «Словаря». А. К. Толстой 4 января 1873 года написал из Флоренции историку М. М. Стасюлевичу:

«С прискорбием прочли мы в газетах о смерти Даля, которого я знал близко и давно. Своим словарем он оказал русскому слову огромную, еще небывалую услугу, хотя странно видеть, как у этого человека, обладавшего таким богатством, нет ни малейшей критики, ни малейшего подозрения о законах этимологии или философии языка. Иногда приходишь просто в ужас от его словопроизводства и его группировки слов. <…> Я припас было для него до 50 слов, им пропущенных; быть может, найду еще и более, но не знаю, кто теперь его продолжитель и кому мне их передать? А он с удовольствием принимал от меня подносимые ему слова».

Алексей Константинович прав в том, что составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» был недостаточно филологически образован. В Дерптском университете его обучали медицине, а не языкознанию. Но у этого обстоятельства есть два положительных момента. Первый. Профессиональный лингвист не взялся бы за такой труд, понимая всю сложность его осуществления. Момент второй. Не будучи языковедом по образованию, В. И. Даль обладал свежим, не «замыленным» взглядом на слова, которые он слышал и собирал. Он видел те особенности языка, на которые профессиональный лингвист, скорее всего, не обратил бы внимания.

А. К. Толстому не было известно, что дочери В. И. Даля собираются выпустить 2-е издание «Толкового словаря живого великорусского языка» со всеми исправлениями и дополнениями, которые успел сделать до своей смерти их отец. Такое, четырехтомное, издание в 1880–1882 годах выпустил издатель М. О. Вольф. Это издание многократно переиздавалось и продолжает переиздаваться. В нем зафиксирована последняя воля составителя.

Маврикий Осипович умер 19 февраля 1883 года. За год до смерти он основал акционерное общество «Товарищество М. О. Вольфа». Оно предложило известному в то время лингвисту, профессору Петербургского университета И. А. Бодуэну де Куртенэ дополнить и отредактировать «Толковый словарь живого великорусского языка» для того, чтобы выпустить новое, третье его издание к столетию со дня рождения В. И. Даля. Профессор согласился, но к намеченному сроку не успел. «Словарь» под редакцией И. А. Бодуэна де Куртенэ, в четырех томах, увидел свет в 1903–1909 годах.

Работу, проделанную Иваном Александровичем, мы бы сравнили с таким невероятным делом: реставратор архитектурного памятника, желая привести его в лучший вид, начинает вынимать отдельные кирпичи и переставлять их в другие места или выбрасывать, а к тому же еще и прилепляет к зданию новые кирпичики. Можно представить, как безобразно после этого будет выглядеть памятник архитектуры, если уцелеет. И. А. Бодуэн де Куртенэ «исправил» ошибки В. И. Даля и ввел в «Словарь» ненормативную лексику, которую наш герой принципиально не включал в свое детище. Таким образом лингвистический памятник, создававшийся В. И. Далем в течение всей жизни, был изуродован. В любом литературном памятнике, при желании, можно найти изъяны. Но это не значит, что ученый-редактор при опубликовании имеет право их «исправлять». Он может только на них указать в своих примечаниях. Неудивительно, что «Толковый словарь живого великорусского языка» под редакцией профессора И. А. Бодуэна де Куртенэ практически не переиздается.

Каждому русскому литератору полезно проштудировать «Словарь» В. И. Даля. И они это делали и делают.

3 марта 1927 года Андрей Белый написал Иванову-Разумнику о своем романе «Серебряный голубь»: «…“народный” стиль, нарочитый, “Голубя” есть стиль введения языка слов Даля». А позднее, 18 декабря 1928 года, он втолковывал сотрудникам издательства «Никитинские субботники»:

«…Я знаю, что делаю, ибо более четверти века пишу и более четверти века изучаю словарь и синтаксис русского языка <…> и наборщики, и корректора имеют тенденцию поправлять автора от “газетного языка”, который 1/100 лишь русского языка; только этим объяснимо непонимание слова “взадуй”, ибо и корректор, и газетный работник не сидели годами над “Словарем русского языка” Даля и не знают, что от всякого глагольного выражения возможно словопроизводство».

Учитель Д. И. Хармса поэт А. В. Туфанов, ныне забытый главным образом из-за своей трагической судьбы (после ареста 10 декабря 1931 года он был вычеркнут из советской литературы и умер от истощения в Галиче 15 марта 1943 года), писал жене из ссылки в Ленинград 11 сентября 1934 года:

«Очень приятно было читать в твоем письме выдержки из “Крылатых слов”. Ты сидишь у истоков красоты русского языка – у моих словарей. Я когда-то весь словарь Даля прочитал. Да и не я один из писателей».

Вот еще одно свидетельство – запись в дневнике К. И. Чуковского, сделанная 1 сентября 1956 года:

«А роман (“Доктор Живаго”. – Е. Н.), как говорит Федин, “гениальный”. Чрезвычайно эгоцентрический, гордый, сатанински надменный, изысканно простой и в то же время насквозь книжный – автобиография великого Пастернака. <…> Заодно Федин восхищался Пастернаковским переводом “Фауста”, просторечием этого перевода, его гибкой и богатой фразеологией, “словно он всего Даля наизусть выучил”».

К. А. Федин тоже, безусловно, проштудировал «Толковый словарь живого великорусского языка». Он записал в дневник 20 октября 1960 года:

«Труду надо учиться у Владимира Даля. Мудрости – у Пушкина, смеху – у Гоголя. Искусству – у Льва Толстого с Чеховым. Это первые учителя русского прозаика в наш век».

Закончим общей оценкой В. И. Даля, писателя и человека. Ее дал русский философ (что примечательно, тоже с иностранной фамилией, как и наш герой) Г. Г. Шпет. Он в работе 1922 года «Очерк развития русской философии» написал:

«…Лобачевский именно “случаен” для нас. Можно не иметь своих отечественных предков, но необходимо иметь потомков, чтобы дело лица было делом национальным. Лобачевский буквально с неба упал к нам. Признали его немцы. Тогда стали и мы изучать, как изучают чужую страну <…> Лобачевский явился в Казани, как мог бы явиться в Харькове, в Торне, Лионе, Стокгольме или Геттингене. Ни Карамзин, ни Погодин, ни Востоков, ни Буслаев, ни Даль, ни Соловьёв, ни многие прочие не могли бы явиться вне России, хотя начинали они с немцев, некоторые из них – даже от рождения (Востоков – из немецкой семьи Остенек, Даль – по отцу датчанин, по матери – немец)».

Г. Г. Шпет прав: В. И. Даль русский до мозга костей. Когда в юности во время учебного похода на бриге «Феникс» он посетил Данию, то сам себе сказал:

«Нет, я русский, не датчанин. Отечество мое Россия».

Указатель имен

Абовян Хачатур (1805–1848), армянский писатель.

Абу-ль-Гази Бахадур-хан (1603–1663), узбекский писатель и историк.

Авдеев Михаил Васильевич (1821–1876), писатель.

Аксаков Александр Николаевич (1832–1903), публицист, переводчик, издатель.

Аксаков Иван Сергеевич (1823–1886), поэт, публицист, общественный деятель.

Аксаков Константин Сергеевич (1817–1860), публицист, критик, историк.

Аксаков Сергей Тимофеевич (1791–1859), писатель.

Аксакова Вера Сергеевна (1819–1864), мемуаристка, дочь С. Т. Аксакова.

Александр I (1777–1825), российский император с 1801 года.

Александр II (1818–1881), российский император с 1855 года.

Александр Невский (1220 или 1221–1263), князь новгородский (1236–1251), тверской (1247–1252), великий князь владимирский (с 1252).

Александра Фёдоровна (1798–1860), императрица, супруга Николая I.

Алёшка – см. Реймерс А. О.

Аллакули (1794–1842), правитель Хивинского ханства с 1825 по 1842 год.

Андре Ю. Е. – см. Даль Ю. Е.

Анненков Иван Александрович (1802–1878), поручик, декабрист.

Анненков Павел Васильевич (1813–1887), критик, историк литературы.

Анненков Фёдор Васильевич (1805–1869), нижегородский генерал-губернатор в 1854–1856 годах.

Анненкова (урожд. Гебль) Прасковья (Полина) Егоровна (1800–1879), французская модистка, жена И. А. Анненкова.

Апехтина А. А. – см. Фукс А. А.

Арбенев, родственник В. А. Жуковского по линии его племянницы А. Н. Арбеневой.

Арсеньев Константин Иванович (17–89–1865), статистик, историк, географ, член Петербургской Академии наук (1841).

Арслан – см. Даль Л. В.

Артюхов Константин Демьянович (1796–1841), инженер-капитан, директор Оренбургского Неплюевского военного училища.

Аруэ М. Ф. – см. Вольтер.

Астафьев Владимир Иванович, в 1822 году предводитель острогожского дворянства.

Афанасьев Александр Николаевич (1826–1871), фольклорист, историк, литературовед.

Ахвердов Николай Исаевич (1755–1817), военнослужащий, знакомый И. М. Даля.

Ахвердов Фёдор Исаевич (1764–1821), генерал, знакомый И. М. Даля.

Бабарыкин, должен был сменить П. О. Кистера на его прежнем (до Оренбурга) месте работы.

Балакирев Милий Алексеевич (1836–1910), композитор, пианист, дирижер.

Балкашин Николай Васильевич (1805–1859), адъютант В. А. Перовского.

Бальзак Оноре де (1799–1850), французский писатель.

Баратынский Евгений Абрамович (1800–1844), поэт.

Барон Брамбеус – см. Сенковский О. И.

Бароцци (урожд. Пущина) Евдокия Ивановна (ум. 1860), сестра И.И. Пущина.

Бартенев Пётр Иванович (1829–1912), историк, археограф, библиограф.

Батюшков Константин Николаевич (1787–1855), поэт.

Баумейстер Фридрих Христиан (1709–1785), немецкий философ.

Башуцкий Александр Павлович (1803–1876), писатель, издатель.

Бедряга И. Ф., помещица.

Безобразов Владимир Павлович (1828–1889), экономист, публицист.

Безобразова М. Г. – см. Бунина М. Г.

Бекбутова, жительница Оренбурга, знакомая В. И. Даля.

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848), критик.

Беллинсгаузен Фадей Фадеевич (1778–1852), мореплаватель, адмирал (1843).

Белозерский Василий Михайлович (1825–1899), украинский общественный и культурный деятель, один из организаторов Кирилло-Мефодиевского общества.

Белокопытова Л. Н. – см. Мельникова Л. Н.

Белый Андрей (наст. имя Бугаев Борис Николаевич) (1880–1934), писатель.

Бенкендорф Александр Христофорович (1781–1844), государственный деятель, генерал от кавалерии (1829), с 1826 года шеф Корпуса жандармов.

Бер Я. Л. – см. Мейербер Дж.

Берг Николай Васильевич (1823–1884), поэт-переводчик.

Бёрне Людвиг (1786–1837), немецкий публицист и литературный критик.

Бестужев Павел Александрович (1806–1846), артиллерийский офицер, литератор, брат декабристов Бестужевых.

Бестужев-Марлинский (наст. фамилия Бестужев) Александр Александрович (1797–1837), писатель, декабрист.

Бестужев-Рюмин Михаил Павлович (1801–1826), подпоручик Полтавского пехотного полка, декабрист.

Блок Александр Александрович (1880–1921), поэт.

Боборыкин Пётр Дмитриевич (1836–1921), писатель.

Бобржицкий Алексей Александрович, учитель латинского языка в Нижегородской гимназии, выпускник Киевского университета (1848), знакомый Т.Г. Шевченко.

Бобринский Алексей Григорьевич (1762–1813), граф, внебрачный сын Екатерины II.

Бодуэн де Куртенэ Иван Александрович (1845–1929), русский и польский языковед.

Бодянский Осип Максимович (1808–1877), славист, издатель литературных и исторических памятников.

Болдырев Алексей Васильевич (1780–1842), востоковед, профессор и ректор (с 1832 года) Московского университета, цензор.

Бонне Шарль (1720–1793), швейцарский философ и естествоиспытатель.

Борг Карл (1794–1848), выпускник Дерптского университета, переводчик русской поэзии на немецкий язык.

Борецкая Марфа Исааковна (прозвана Марфой Посадницей), одна из лидеров новгородской оппозиции к Ивану III, вдова посадника И. А. Борецкого.

Борис Годунов (около 1552–1605), русский царь с 1598 года.

Борисов М., художник.

Бороздин Константин Матвеевич (1781–1838), историк и археолог, в 1826–1833 годах попечитель Петербургского учебного округа.

Боткин Василий Петрович (1811–1869), писатель.

Бринен Исаак Абрамович фон (1768–1848), дипломат, в 1819 году назначен генеральным консулом в Стокгольме.

Бродовский, исправник Семёновского уезда Нижегородской губернии.

Брылкин Николай Александрович, главный управляющий пароходной компании «Меркурий».

Брыммер Владимир, коллежский асессор, городничий в Петрозаводске.

Брюллов Карл Павлович (1799–1852), художник.

Брянская А. Я. – см. Панаева А. Я.

Бугров Пётр Егорович (1782–1859), нижегородский купец.

Булатов Михаил Александрович (1913–1963), писатель, фольклорист.

Булгарин Фаддей Венедиктович (1789–1859), журналист, прозаик, критик, издатель.

Бунин Афанасий Иванович (1716–1791), отец Е. А. Протасовой.

Бунина Е. А. – см. Протасова Е. А.

Бунина (урожд. Безобразова) Мария Григорьевна (1728–1811), жена А. И. Бунина, отца В. А. Жуковского.

Бунтова Ирина Афанасьевна (около 1760–1848), казачка Нижне-Озерской крепости, очевидец Пугачевского восстания.

Буренин Виктор Петрович (1841–1926), критик, поэт.

Буслаев Фёдор Иванович (1818–1897), филолог.

Бутурлин Дмитрий Петрович (1790–1849), государственный деятель, военный историк.

Бэр Карл Максимович (1792–1876), естествоиспытатель академик Петербургской Академии наук (1828).

Валленштейн Альбрехт (1583–1634), полководец, с 1625 года имперский главнокомандующий, служил у императора Священной Римской империи Фердинанда II.

Ваньер Жан Луи (1739 – после 1779), секретарь Вольтера.

Вельтман Александр Фомич (1800–1870), писатель.

Вельтман (урожд. Кубе) Елена Ивановна (1816–1868), писательница, жена А. Ф. Вельтмана.

Веселаго Фёдор Власьевич (1763–1818), начальник порта Роченсальм.

Вигель Филипп Филиппович (1786–1856), литератор, мемуарист.

Виткевич Ян (Иван) Викторович (1808–1839), офицер русской армии.

Воейков Александр Фёдорович (1778–1839), поэт, критик, издатель.

Воейкова (урожд. Протасова) Александра Андреевна (1795–1828), жена А. Ф. Воейкова.

Вольтер (наст. имя Мари Франсуа Аруэ) (1694–1778), французский писатель и философ.

Вольф Маврикий Осипович (1825–1883), издатель, книготорговец.

Воронина Е., жительница Оренбурга, знакомая семьи Далей.

Востоков (наст. фам. Остенек) Александр Христофорович (1781–1864), поэт, переводчик, филолог-славист.

Врангель Фердинанд Петрович (1796–1870), барон, военно-морской деятель, адмирал (1856).

Всеволжский Николай Сергеевич (1772–1857), князь, государственный и военный деятель, историк, типограф.

Вульф П. А. – см. Осипова П. А.

Вындомская П. А. – см. Осипова П. А.

Вяземский Пётр Андреевич (1792–1878), поэт.

Галахов Алексей Дмитриевич (1807–1892), историк литературы, критик.

Гамалея Платон Яковлевич (1766–1817), военно-морской теоретик, педагог, капитан-командор (1804).

Гебль П. – см. Анненкова П. Е.

Гейне Генрих (1797–1856), немецкий поэт.

Геке Карл Карлович (1803–1872), офицер по особым поручениям при оренбургском генерал-губернаторе, наказной атаман Уральского казачьего войска в 1845–1857 годах.

Гельмерсен Григорий Петрович (1803–1885), геолог, географ.

Генс Григорий Фёдорович (1787–1845), председатель Оренбургской пограничной комиссии.

Гер Роберт (1781–1858), заслуженный профессор Пенсильванского университета.

Гёте Иоганн Вольфганг (1749–1832), немецкий писатель, мыслитель, естествоиспытатель.

Герцен Александр Иванович (1812–1870), писатель.

Гинц Ф., владелец типографии в Петербурге.

Глинка Фёдор Николаевич (1786–188), писатель.

Гнедич Николай Иванович (1784–1833), поэт, переводчик.

Гоголь Николай Васильевич (1809–1852), писатель.

Голицын Александр Николаевич (1773–1844), князь, государственный деятель.

Головачёва А. Я. – см. Панаева А. Я.

Головина Е. С. – см. Шаховская Е. С.

Головнин Александр Васильевич (1821–1886), государственный и общественный деятель, в 1843–1848 годах секретарь Особенной канцелярии Министерства внутренних дел, в 1862–1866 годах министр народного просвещения.

Голубинский Фёдор Александрович (1797–1854), философ-идеалист, преподаватель Московской духовной академии.

Голынский Александр (Ян-Иоахим) Викентьевич (1816–1893), поляк-эмигрант.

Гончаров Иван Александрович (1812–1891), писатель.

Гончарова Н. Н. – см. Пушкина Н. Н.

Гортынский, коллежский советник, сотрудник Министерства внутренних дел.

Горчаков Михаил Дмитриевич (1793–1861), князь, военачальник, генерал от артиллерии.

Горьковенко Марк Филиппович (1779–1856), вице-адмирал, инспектор классов в Морском кадетском корпусе.

Грановский Тимофей Николаевич (1813–1855), историк.

Гребёнка Евгений Павлович (1812–1848), писатель.

Грейг Алексей Самуилович (1775–1845), военачальник, адмирал (1828), в 1816–1833 годах командующий Черноморского флота и портов, военный губернатор Николаева и Севастополя.

Грейг (урожд. Сталинская, в первом браке Кульчинская) Юлия Михайловна (1800–1882), жена А.С. Грейга.

Греч Николай Иванович (1787–1867), журналист, издатель, филолог.

Грибоедов Александр Сергеевич (1790–1829), писатель, дипломат.

Григорович Василий Иванович (1786–1865), конференц-секретарь Академии художеств и Товарищества поощрения художников.

Григорович Дмитрий Васильевич (1822–1899), писатель.

Григорьев Аполлон Александрович (1822–1864), поэт, критик.

Гулак Николай Иванович (1822–1899), историк, общественный деятель.

Гумбольт Александр (1769–1859), немецкий естествоиспытатель, географ и путешественник.

Даль А. И. – см. Кистер А. И.

Даль Владимир Иванович (1801–1872), писатель, лексикограф, этнограф.

Даль Екатерина Владимировна (1845–?), дочь В. И. Даля.

Даль (урожд. Соколова) Екатерина Львовна (1819–1872), вторая жена В. И. Даля.

Даль Иван Матвеевич (1764–1821), отец В. И. Даля, врач.

Даль Карл Иванович (1802–1828), брат В. И. Даля.

Даль Лев Владимирович (1834–1878), сын В. И. Даля, архитектор, археолог.

Даль Лев Иванович (1807–1831), брат В. И. Даля.

Даль М. В. – см. Станишева М. В.

Даль О. В. – см. Демидова О. В.

Даль Павел Иванович (1805–1835), брат В. И. Даля.

Даль П.И. – см. Шлейден П.И.

Даль Святослав Владимирович (1836–1837), сын В. И. Даля.

Даль Ульяна Христофоровна (ум. 1858), мать В. И. Даля.

Даль Юлия Владимировна (1838–1863), дочь В. И. Даля.

Даль (урожд. Андре) Юлия Егоровна (1816–1838), первая жена В. И. Даля.

Данилевский Николай Яковлевич (1822–1885), философ, публицист.

Дантес Геккерн Жорж-Карл (1812–1895), убийца А. С. Пушкина.

Дельвиг Антон Антонович (1798–1831), поэт.

Демезон Пётр Иванович (1806–1873), филолог-ориенталист.

Демидов Платон Александрович (1840–1892), прокурор Московского областного суда, муж О.В. Демидовой.

Демидова (урожд. Даль) Ольга Владимировна (1843–1916), дочь В. И. Даля.

Демидова (в замужестве Вейсс) Ольга Платоновна (1865–1935), внучка В. И. Даля.

Державин Владимир Васильевич (1908–1975), поэт и переводчик.

Державин Гавриил Романович (1743–1816), поэт.

Дибич Иван Иванович (1785–1831), военачальник, генерал-фельдмаршал.

Дмитриев-Мамонов Эммануил Александрович (1824–1880), рисовальщик.

Добролюбов Александр Иванович (1812–1854), священник, отец Н. А. Добролюбова.

Добролюбов Николай Александрович (1836–1861), критик.

Дохтуров Павел Афанасьевич (1784–1847), капитан 2-го ранга.

Достоевский Андрей Михайлович (1825–1897), мемуарист, брат Ф. М. Достоевского.

Достоевский Михаил Михайлович (1820–1864), прозаик, переводчик, брат Ф. М. Достоевского.

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881), писатель.

Дружинин Александр Васильевич (1824–1864), писатель.

Дубельт Леонтий Васильевич (1792–1862), один из организаторов политического сыска, генерал от кавалерии (1856), в 1839–1856 годах управляющий III отделением.

Дуров Сергей Фёдорович (1815–1869), писатель.

Дьяконов Александр Никифорович (1797 – около 1860), инспектор классов Оренбургского Неплюевского военного училища, а затем инспектор кадетского корпуса, участник оренбургских «четвергов» В. И. Даля.

Дюма Александр (1802–1870), французский писатель.

Екатерина II (1729–1796), российская императрица с 1762 года.

Елагин Василий Алексеевич (1818–1879), историк, публицист, брат по матери И. В. и П. В. Киреевских.

Елагина (урожд. Юшкова, в первом браке Киреевская) Авдотья Петровна (1789–1877), переводчица, хозяйка литературно-философского салона.

Елагина Е. И. – см. Мойер Е. И.

Елизавета Петровна (1709–1761), российская императрица с 1741 года.

Ергольская Татьяна Александровна (1792–1874), двоюродная тетка Л. Н. Толстого.

Ефебовский Павел Васильевич (1810–1846), писатель.

Жадовская Юлия Валериановна (1824–1883), писательница, сестра П. В. Жадовского.

Жадовский Павел Валерианович (1825–1891), поэт, брат Ю. В. Жадовской.

Жерар Франсуа (1770–1837), французский художник.

Жихарев Степан Петрович (1788–1860), мемуарист, переводчик-драматург.

Жуковский Василий Андреевич (1783–1852), поэт.

Завалишин Дмитрий Иринархович (1804–1892), выпускник Морского кадетского корпуса, декабрист.

Зайцевский Ефим Петрович (1799–1860), морской офицер, поэт.

Зан Томаш (Фома Карлович) (1796–1851), участник польского национально-освободительного движения.

Зейдлиц Карл Карлович (1798–1885), врач-терапевт.

Зонтаг (урожденная Юшкова) Анна Петровна (1786–1864), детский прозаик, переводчица.

Зонтаг Евгений Васильевич (1786–1841), капитан-лейтенант Черноморского флота, муж А. П. Зонтаг.

Иванов, участник оренбургских «четвергов» В. И. Даля.

Иванов-Разумник (наст. фам. Иванов) Разумник Васильевич (1878–1946), критик, публицист, историк русской литературы и общественной мысли.

Иванова А. И. – см. Толстая А. И.

Измайлов Владимир Васильевич (1773–1830), писатель.

Илличевский Алексей Дамианович (1798–1837), поэт.

Иноземцев Фёдор Иванович (1802–1869), врач и общественный деятель.

Иоанн Богослов (около 10 – около 101), апостол, автор одного из канонических евангелий, Апокалипсиса и 3 посланий.

Иффланд Август Вильгельм (1759–1814), немецкий драматург.

Кавелин Константин Дмитриевич (1818–1885), публицист, историк, правовед.

Кадинский (Кадницкий) Андрей Кириллович, правитель канцелярии нижегородского генерал-губернатора.

Калачов Николай Васильевич (1819–1885), историк, юрист, археограф, архивист.

Калугин, лейтенант, преподаватель в Морском кадетском корпусе.

Карамзин Николай Михайлович (1766–1826), писатель, историк.

Карлгоф Вильгельм Иванович (1799–1841), писатель.

Каролина Амалия Шлезвиг-Гольштейнская (1796–1881), жена принца, будущего короля Дании Кристиана VIII.

Карпович Евгений Петрович (1823–1885), писатель, журналист, историк.

Карцов Пётр Кондратьевич (1750–1830), директор Морского кадетского корпуса, адмирал (1819).

Касаткин Виктор Иванович (1831–1867), деятель революционного движения, литератор, библиофил.

Каховский Пётр Григорьевич (1799–1826), отставной поручик, декабрист.

Каченовский Михаил Трофимович (1775–1842), историк, журналист.

Кеппен Пётр Иванович (1793–1864), статистик, этнограф, член Петербургской Академии наук (1843).

Кетчер Николай Христофорович (1806–1886), переводчик.

Киреевская А. П. – см. Елагина А. П.

Киреевский Иван Васильевич (1806–1856), философ, критик, брат П. В. Киреевского.

Киреевский Пётр Васильевич (1808–1856), фольклорист, этнограф, брат И. В. Киреевского.

Кирша Данилов, предполагаемый составитель первого сборника русских былин, записанных на горнозаводском Урале после 1742 года.

Кистер (урожд. Даль) Александра Ивановна (1793–?), сестра В. И. Даля.

Кистер Пётр Осипович, военнослужащий, муж А. И. Кистер.

Клейнмихель Пётр Андреевич (1793–1869), государственный деятель, граф (1839), генерал от инфантерии (1841).

Клочков Н., одесский книготорговец, издатель ХIХ века.

Кнорре Карл Христофорович (1801–1883), ученый-астроном, друг В. И. Даля.

Княжевич Дмитрий Максимович (1788–1844), филолог, археолог, этнограф.

Ковалевский Егор Петрович (1811–1868), писатель.

Козлов Никита Тимофеевич (1778 – не ранее 1851), болдинский крепостной Пушкиных, «дядька» поэта.

Колбасин Елисей Яковлевич (1832–1885), писатель.

Колюбакин Николай Петрович (1810–1868), сенатор, публицист.

Комовский Василий Дмитриевич (1803–1851), историк.

Кони Анатолий Фёдорович (1844–1927), юрист, литератор.

Константин Павлович (1779–1831), великий князь.

Корнилов Владимир Алексеевич (1806–1854), вице-адмирал (1852).

Коробка Максим Петрович (1759–1836), вице-адмирал (1824).

Корф Модест Андреевич (1800–1876), барон, государственный деятель, историк, с 1849 года директор Императорской Публичной библиотеки в Петербурге.

Костомаров Всеволод Дмитриевич (1837–1865), поэт-переводчик.

Костомаров Николай Иванович (1817–1885), историк, поэт, прозаик.

Коцебу Август Фридрих Фердинанд фон (1761–1819), немецкий писатель.

Кочетов Иоаким Семёнович (1789–1854), богослов, филолог, член Петербургской Академии наук (1846).

Кошелев Александр Иванович (1806–1883), общественный деятель, публицист, помещик-предприниматель.

Краевский Андрей Александрович (1810–1889), издатель, журналист.

Кристиан IV (1577–1648), король Дании и Норвегии с 1588 года.

Кристиан VIII (1786–1848), король Дании с 1839 года.

Крузенштерн Иван Фёдорович (1770–1846), мореплаватель, гидрограф.

Крупская Надежда Константиновна (1869–1939), государственный и партийный деятель.

Крылов Иван Андреевич (1769–1844), баснописец.

Кубе Е. И. – см. Вельтман Е. И.

Кудашев Николай Васильевич (1889–1966), художник.

Кузнецова Устинья, наложница Е. И. Пугачёва.

Кузьминский, полковник, участник похода на Хиву 1839–1840 года.

Кукольник Нестор Васильевич (1809–1868), писатель.

Кульчинская Ю. М. – см. Грейг Ю. М.

Куприянов Иван Куприянович (1820–1878), педагог-историк, краевед, литератор.

Курочкин Архип (около 1800 —?), крепостной П. А. Осиповой.

Куторга Степан Степанович (1805–1861), зоолог, профессор Петербургского университета, в 1835–1848 годах цензор Петербургского цензурного комитета.

Лазарев Михаил Петрович (1788–1851), флотоводец, адмирал (1843).

Лазаревский Фёдор Матвеевич (1820–1890), служащий Оренбургской пограничной комиссии.

Ламенне Фелисите Робер де (1782–1854), аббат, французский философ и публицист.

Лапицкий, киевский книготорговец ХIХ века.

Ларош Герман Августович (1845–1904), музыковед.

Лебедев Юрий Владимирович (р. 1940), литературовед.

Леман Александр Адольфович (1814–1842), путешественник, ботаник.

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841), поэт.

Лжедмитрий I (настоящее имя Юрий Богданович Отрепьев) (около 1580–1606), самозванец, выдававший себя за царевича Дмитрия Ивановича, русский царь с 1605 года.

Липгардт (Липгарт) Карл Эдуард фон (1808–1891), доктор медицины, коллекционер, историк искусства.

Литке Фёдор Петрович (1797–1882), военно-морской деятель, мореплаватель, географ, адмирал (1855), президент Петербургской Академии наук в 1864–1881 годах.

Лихтенберг Георг Кристоф (1742–1799), немецкий писатель.

Лобачевский Николай Иванович (1792–1856), математик.

Ломов Ефим, купец, владелец торговой лавки в Москве.

Ломоносов Михаил Васильевич (1711–1765), ученый-естествоиспытатель, поэт, художник, историк, филолог.

Луи Филипп I (1773–1850), с 1830 года король Франции, свергнут в 1848 году и изгнан из страны.

Лукулл (около 117 – около 56 до н. э.), римский полководец.

Любовицкий, обер-полицмейстер в Варшаве.

Лютер Мартин (1483–1546), деятель Реформации в Германии.

Лященко Александр Иосифович (1925–2008), художник.

Майков Аполлон Николаевич (1821–1897), поэт.

Майков Владимир Николаевич (1826–1885), прозаик, переводчик, издатель.

Мараки Александр Дмитриевич, преподаватель итальянского языка в Черноморской штурманской роте в Николаеве.

Марат Жан Поль (1743–1793), один из вождей якобинцев в Великую французскую революцию.

Мартынов Иван Иванович (1771–1833), журналист, издатель, переводчик.

Мартынов Савва Михайлович (1781–1864), знакомый А. В. Никитенко.

Марфа Посадница – см. Борецкая М. И.

Мачульский Фёдор Степанович, адъютант русского посла в Швеции П. К. Сухтилена.

Межевич Василий Степанович (1814–1849), критик, журналист.

Мейербер Джакомо (настоящее имя Якоб Либман Бер) (1791–1864), композитор, жил в Германии, Италии, Франции.

Мелешкова Сигклита (1835 —?), крепостная Н. С. Пороховой.

Мельников-Печерский (настоящая фамилия Мельников) Павел Иванович (1818–1883), писатель.

Мельникова (урожденная Рубинская) Елена Андреевна (1836–1887), вторая жена П. И. Мельникова.

Мельникова (урожденная Белокопытова) Лидия Николаевна (ум. 1848), первая жена П. И. Мельникова.

Меншиков Александр Сергеевич (1787–1869), светлейший князь, государственный деятель и военачальник.

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865–1941), писатель.

Мерзляков Алексей Фёдорович (1778–1830), критик, теоретик литературы.

Милюков Александр Петрович (1817–1897), литературный критик.

Милюков Мардарий Васильевич (1787–1862), капитан 2-го ранга, мореплаватель.

Минин Кузьма (ум. 1615 или 1616), нижегородский посадский человек.

Михайлов Михаил Ларионович (1829–1865), поэт, переводчик.

Мицкевич Адам (1798–1855), польский поэт.

Модестов Николай Николаевич (1886–?), священник, краевед.

Мойер (в замужестве Елагина) Екатерина Ивановна (1821–1899), дочь И. Ф. Мойера.

Мойер Иван Филиппович (1786–1858), профессор хирургии Дерптского университета.

Мойер (урожд. Протасова) Мария Андреевна (1793–1823), жена И. Ф. Мойера.

Моллер Фёдор Васильевич (1760–1833), военно-морской деятель, вице-адмирал (1811).

Момбелли Николай Александрович (1823–1902), член кружка петрашевцев.

Мордвинов Александр Николаевич (1792–1869), начальник канцелярии III отделения.

Морошкин Фёдор Лукич (1804–1857), профессор гражданских законов Московского университета.

Моцарт Вольфганг Амадей (1756–1791), австрийский композитор.

Муравьёв Александр Михайлович (1802–1853), корнет лейб-гвардии Кавалергардского полка, декабрист.

Муравьёв Александр Николаевич (1792–1863), нижегородский генерал-губернатор в 1856–1861 годах.

Муравьёв Михаил Николаевич (1796–1866), граф, государственный деятель, генерал от инфантерии, в 1863–1865 годах генерал-губернатор Северо-Западного края, за жестокость при подавлении Польского восстания прозван «вешателем».

Муравьёв-Амурский Николай Николаевич (1809–1881), граф, государственный деятель, дипломат.

Муравьёв-Апостол Сергей Иванович (1795–1826), подполковник Черниговского пехотного полка, декабрист.

Мустафа I (1591–1639), султан Османской империи в 1617–1618 и в 1622–1623 годах.

Надеждин Николай Иванович (1804–1856), критик, журналист.

Наполеон I (Наполеон Бонапарт) (1769–1821), французский император в 1804–1814 годах и в марте – июне 1815 года.

Нахимов Павел Степанович (1802–1855), флотоводец, адмирал (1855).

Некрасов Николай Алексеевич (1821–1877), поэт.

Нессельроде Карл Васильевич (1780–1862), граф, государственный деятель, канцлер с 1845 года.

Никитенко Александр Васильевич (1804–1877), критик, историк литературы, цензор.

Никитенко Василий Михайлович, крепостной Н. П. Шереметева, отец А. В. Никитенко.

Николай I (1796–1855), российский император с 1825 года.

Новиков Николай Иванович (1744–1818), писатель, книгоиздатель.

Новосильский Павел Михайлович (1802–1862), капитан 1-го ранга, преподаватель навигации, астрономии и высшей математики в Морском кадетском корпусе.

Норов Александр Сергеевич (1798 – не позже декабря 1864), поэт, переводчик.

Оболенский Евгений Петрович (1796–1865), поручик лейб-гвардии Финляндского полка, декабрист.

Обольянинов Пётр Хрисанфович (1752–1841), фаворит Павла I, генерал от инфантерии.

Овсянников Павел Абрамович, помощник управляющего пароходной компании «Меркурий».

Огарёв Николай Платонович (1813–1877), поэт.

Одоевский Владимир Фёдорович (1804–1869), прозаик, музыкальный критик.

Орлов Алексей Фёдорович (1786–1861), государственный деятель, в 1844–1856 годах шеф жандармов, князь (1856).

Осипова (урожд. Вындомская, в первом браке Вульф) Прасковья Александровна (1781–1859), помещица, владелица села Тригорское, соседка А.С. Пушкина по селу Михайловскому.

Остен-Сакен Александра Ильинична (1795–1841), тетка Л. Н. Толстого.

Остен-Сакен Роман Фёдорович (1791–1864), государственный деятель, действительный тайный советник (1863).

Остенек А. Х. – см. Востоков А. Х.

Отрепьев Ю.Б. – см. Лжедмитрий I.

Очкин Амилий Николаевич (1791–1865), писатель, переводчик, был арестован по ошибке, брат П. Н. Очкина.

Очкин Пётр Николаевич (1806–1884), титулярный советник в Департаменте разных податей и сборов, брат А. Н. Очкина.

Павел I (1754–1801), российский император с 1796 года.

Павлов Николай Филиппович (1803–1864), писатель.

Пальм Александр Иванович (1822–1885), писатель.

Панаев Валерьян Александрович (1824–1899, двоюродный брат И. И. Панаева.

Панаев Иван Иванович (1812–1862), писатель.

Панаева (урожденная Брянская, во втором браке Головачёва) Авдотья Яковлевна (1820–1893), писательница.

Панин Виктор Никитич (1801–1874), граф, государственный деятель.

Панченко Александр Александрович (р. 1971), филолог и фольклорист.

Паррот Иоганн Якоб Фридрих Вильгельм (1791–1841), профессор физиологии, а затем физики в Дерптском университете, с 1831 по 1833 год его ректор.

Парфений Небоза (ум. 1704), православный духовный деятель и писатель, митрополит Холмогорский и Важеский.

Пастернак Борис Леонидович (1890–1960), поэт.

Перевощиков Василий Матвеевич (1785–1851), профессор русской словесности Дерптского университета.

Перетц Григорий Григорьевич (1823–1883), секретный агент III отделения, писатель.

Перовский А. А. – см. Погорельский А.

Перовский Василий Алексеевич (1795–1857), оренбургский генерал-губернатор, брат А. А. и Л. А. Перовских.

Перовский Лев Алексеевич (1792–1856), в 1828–1840 годах вице-президент Департамента уделов, впоследствии министр внутренних дел и уделов, брат А. А. и В. А. Перовских.

Пестель Павел Иванович (1793–1826), полковник, командир Вятского пехотного полка, декабрист.

Петрашевский Михаил Васильевич (1821–1866), публицист, утопист-социалист.

Петров Алексей Михайлович (1827–1883), студент Киевского университета, сообщивший в III отделение о существовании Кирилло-Мефодиевского общества.

Петухов Евгений Вячеславович (1863–1848), литературовед.

Пётр I Великий (1672–1725), русский царь (с 1682 года, правил с 1689 года), первый российский император с 1721 года.

Пий IХ (1792–1878), папа римский с 1846 года.

Пирогов Николай Иванович (1810–1881), хирург.

Плаксин Василий Тимофеевич (1795–1869), литератор, автор учебников по теории и истории литературы.

Плетнёв Пётр Александрович (1791–1865), критик, поэт.

Плещеев Алексей Николаевич (1825–1893), поэт.

Плутарх (около 46 – около 127), греческий философ и писатель.

Плюшар Адольф Александрович (1806–1865), издатель.

Погодин Михаил Петрович (1800–1875), прозаик, драматург, историк.

Погорельский Антоний (наст. имя Алексей Алексеевич Перовский) (1787–1836), писатель, брат В. А. и Л. А. Перовских.

Подолинский Андрей Иванович (1806–1886), поэт.

Пожарский Дмитрий Михайлович (1578–1642), князь, боярин (1613), полководец.

Покатилов Василий Осипович (1788–1838), атаман Уральского казачьего войска, полковник, с декабря 1833 по 1838 год наказной атаман, впоследствии генерал-майор.

Полевой Ксенофонт Алексеевич (1801–1867), критик, мемуарист.

Полевой Николай Алексеевич (1796–1846), писатель, историк, брат К. А. Полевого.

Поль Карл Карлович фон (1795 —?), директор департамента общих дел Министерства внутренних дел в 1842–1849 годах.

Порохова Н.С., надворная советница.

Порудоминский Владимир Ильич (р. 1928), писатель.

Постельс Александр Филиппович (1801–1871), естествоиспытатель.

Преснов Андрей Филиппович (р. 1935), художник.

Протасова А. А. – см. Воейкова А. А.

Протасова (урожд. Бунина) Екатерина Афанасьевна (1771–1848), мать М.А. Мойер.

Протасова М. А. – см. Мойер М. А.

Пугачёв Емельян Иванович (1740–1775), донской казак, предводитель Крестьянской войны 1773–1775 годов.

Пурихов Виктор Иванович (р. 1941), скульптор.

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837), поэт.

Пушкина (урожд. Гончарова) Наталья Николаевна (1812–1863), жена А. С. Пушкина.

Пущин Иван Иванович (1798–1859), лицейский товарищ А. С. Пушкина, декабрист.

Пущина Е. И. – см. Бароцци Е. И.

Пыпин Александр Николаевич (1833–1904), историк литературы и общественной мысли.

Радклиф Анна (1764–1823), английская писательница.

Редкин Пётр Григорьевич (1808–1891), правовед, историк философии, педагог.

Резник Семён Ефимович (р. 1938), писатель.

Реймерс Алексей (Алёшка) Остафьевич, двоюродный брат В. И. Даля.

Ридигер Фёдор Васильевич (1783–1856), генерал от кавалерии, граф (1847).

Римский-Корсаков Воин Яковлевич (1702–1757), вице-адмирал.

Ровинский Дмитрий Александрович (1824–1895), юрист, историк искусства.

Розен Егор Фёдорович (1800–1860), барон, поэт, драматург, критик.

Рольстон-Шедден Вильям (1828–1889), исследователь русской литературы и переводчик ее на английский, друг И. С. Тургенева.

Ротган, знакомый В. И. Даля.

Рубинская Е. А. – см. Мельникова Е. А.

Руссо Жан Жак (1712–1778), французский писатель и философ.

Рылеев Кондратий Фёдорович (1795–1826), поэт.

Савич Николай Иванович (1808–1892), член Кирилло-Мефодиевского общества.

Салтыков-Щедрин (наст. фам. Салтыков) Михаил Евграфович (1826–1889), писатель.

Самарин Юрий Фёдорович (1819–1876), философ, историк, идеолог славянофильства.

Санковский Павел Степанович (около 1798–1832), писатель, редактор «Тифлисских ведомостей» (1828–1831).

Сапожников Александр Александрович (1833–1887), астраханский рыбопромышленник, знакомый Т. Г. Шевченко.

Сапожников Андрей Петрович (1817–1875), художник.

Сахаров Иван Петрович (1807–1863), этнограф фольклорист.

Свербеев Дмитрий Николаевич (1799–1874), дипломат, мемуарист, муж Е. А. Свербеевой.

Свербеева (урожденная Щербатова) Екатерина Александровна (1808–1892), жена Д. Н. Свербеева.

Семен Август Иванович (1783–1862), издатель, типограф.

Семёнов Степан Михайлович (1789–1852), титулярный советник, причастный к делу декабристов.

Сенковский Осип Иванович (1800–1858), писатель, журналист.

Сенявин Дмитрий Николаевич (1763–1831), флотоводец, адмирал (1826).

Синицын Николай Иванович (1800–1844), выпускник Морского кадетского корпуса, преподавал там навигацию, астрономию, высшую математику, затем стал директором Ришельевского лицея.

Смирдин Александр Филиппович (1795–1857), петербургский издатель и книготорговец.

Смирнов Василий Яковлевич (1852–?), биограф Н. М. Языкова.

Снегирёв Иван Михайлович (1793–1868), фольклорист, этнограф, историк-археограф.

Снидорф, датский контр-адмирал.

Соколов Лев Васильевич (1788–1840), отставной майор, отец второй жены В. И. Даля.

Соколова (урожд. Путятина) Анна Александровна (1797–1860), мать второй жены В. И. Даля.

Соколова Е. Л. – см. Даль Е. Л.

Солдатёнков Козьма Терентьевич (1818–1901), книгоиздатель.

Соллогуб Владимир Александрович (1813–1882), граф, писатель.

Соловьёв Сергей Михайлович (1820–1879), историк.

Спешнев Николай Александрович (1821–1882), один из руководителей петрашевцев.

Срезневский Измаил Иванович (1812–1880), филолог, палеограф, этнограф.

Сталинская Ю. М. – см. Грейг Ю. М.

Станишева (урожд. Даль) Мария Владимировна (1841–1903), дочь В. И. Даля.

Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826–1911), историк, журналист, публицист.

Стеллих, жительница Оренбурга, знакомый семьи Далей.

Степанов Николай Александрович (1805–1877), художник.

Стерлинг, жительница Оренбурга, знакомая В. И. Даля.

Стопани Александр Митрофанович (1871–1932), государственный и партийный деятель.

Страхов Николай Николаевич (1828–1896), публицист, критик.

Струве Василий Яковлевич (1793–1864), астроном и геодезист, академик Петербургской Академии наук (1832).

Сузин Адам (1799–1880), кандидат философии, участник польского национально-освободительного движения.

Сумароков Павел Иванович (1760–1846), писатель.

Сычугов Степан Васильевич (1756 – не ранее 1836), отставной офицер Оренбургского казачьего войска, полковой есаул, захваченный пугачевцами в плен, исполнял должность писаря.

Татаринов Александр Николаевич (1810–1862), студент Дерптского университета, земляк Н. М. Языкова.

Титов, тульский книготорговец ХIХ века.

Толмачёв Афанасий Емельянович (1795–1871), генерал-лейтенант (1839).

Толстая (урожд. Иванова) Анастасия (Настя) Ивановна (1817–1889), вторая жена Ф. П. Толстого, хорошая знакомая Т. Г. Шевченко.

Толстой Александр Петрович (1801–1873), обер-прокурор святейшего правительствующего синода в 1856–1862 годах.

Толстой Алексей Константинович (1817–1875), поэт.

Толстой Дмитрий Николаевич (1806–1884), государственный деятель, писатель, археолог.

Толстой Лев Николаевич (1828–1910), писатель.

Толстой Фёдор Петрович (1783–1873), скульптор и медальер, вице-президент Академии художеств, муж А. И. Толстой.

Толль Феликс Густавович (1822–1867), общественный деятель, педагог, писатель.

Тон Константин Андреевич (1794–1881), архитектор.

Траверзе Иван Иванович де (1754–1831), маркиз, флотоводец, адмирал (1801), морской министр.

Траскин Александр Семёнович (1805–1855), генерал-майор, попечитель Киевского учебного округа.

Тропинин Василий Андреевич (1776–1857), художник.

Трубецкой Сергей Петрович (1790–1860), полковник, декабрист.

Тургенев Александр Иванович (1784–1845), историк, чиновник.

Тургенев Иван Сергеевич (1818–1883), писатель.

Туфанов Александр Васильевич (1877–1943), поэт.

Тютчев Фёдор Иванович (1803–1873), поэт, дипломат.

Уваров Сергей Семёнович (1786–1855), граф (1846), государственный деятель, в 1833–1849 годах министр народного просвещения.

Улыбышев Александр Дмитриевич (1794–1858), музыкант и литератор.

Урусов Михаил Александрович (1802–1883), в 1843–1854 годах генерал-губернатор Нижнего Новгорода.

Ушаков Фёдор Фёдорович (1745–1817), флотоводец, адмирал (1799).

Федин Константин Александрович (1892–1977), писатель.

Феофан Затворник (в миру Георгий Васильевич Говоров) (1815–1894), епископ, богослов, с 1872 года жил в затворе.

Фет (Шеншин) Афанасий Афанасьевич (1820–1892), поэт.

Филарет (в миру Василий Михайлович Дроздов) (1782–1867), с 1826 года Московский митрополит.

Флетчер Джайлс (около 1549–1611), английский дипломат.

Фредерик V (1723–1766), король Дании и Норвегии с 1746 года.

Фрейлих Николай Адамович, (1826–1903), нижегородский городской архитектор.

Фрейтаг Мария Ивановна (1754–1837), писательница, бабушка В. И. Даля.

Фурье Шарль (1772–1837), французский утопический социалист.

Фусс Павел Николаевич (1798–1855), ученый-математик, в 1826–1855 годах непременный секретарь Академии наук.

Ханыков Николай Владимирович (1822–1878), ученый-ориенталист, брат Я.В. Ханыкова.

Ханыков Яков Владимирович (1818–1862), географ, картограф, брат Н. В. Ханыкова.

Харлова, одна из жертв Е. И. Пугачёва.

Хармс (наст. фам. Ювачев) Даниил Иванович (1905–1942), поэт.

Хвостов Дмитрий Иванович (1757–1835), писатель.

Ховен Христофор Христофорович фон дер (1795–1890), сенатор, генерал от инфантерии.

Хомяков Алексей Степанович (1804–1860), философ, идеолог славянофильства, поэт.

Хомякова (урожд. Языкова) Екатерина Михайловна (1817–1852), хозяйка литературного салона, сестра Н. М. Языкова, жена А. С. Хомякова.

Хохлов Алексей (около 1796–?), крепостной П. А. Осиповой.

Циолковский Станислав Фомич (1788–1842), генерал-майор.

Чаадаев Пётр Яковлевич (1794–1856), философ, публицист.

Чаев Николай Александрович (1824–1914), писатель.

Чайковский Модест Ильич (1850–1916), драматург, переводчик.

Черкасский Владимир Александрович (1824–1878), князь, московский городской голова (1869–1871).

Чернецкий Людвиг (1828–1872), поляк-эмигрант, владелец типографии в Женеве.

Чернышевский Николай Гаврилович (1828–1889), писатель, критик.

Чернышёв Александр Иванович (1785–1857), светлейший князь (1849), генерал от кавалерии (1826), в 1832–1852 годах военный министр.

Чехов Антон Павлович (1860–1904), писатель.

Чихачёв Пётр Александрович (1808–1890), географ и геолог.

Чуковский Корней Иванович (наст. имя Корнейчуков Николай) (1882–1969), поэт, переводчик, литературный критик, историк литературы, лингвист.

Шаховская (урожд. Головина) Елизавета Сергеевна (1764–1831), княгиня, теща А. Н. Муравьёва.

Шевченко Тарас Григорьевич (1814–1861), украинский поэт, художник.

Шевырёв Степан Петрович (1806–1864), поэт, историк литературы, муж С. Б. Шевырёвой.

Шевырёва (урожд. Зеленская) Софья Борисовна (1809–1871), жена С. П. Шевырёва.

Шелгунов Николай Васильевич (1824–1891), революционный демократ, публицист, критик.

Шеншин А. А. – см. Фет А. А.

Шереметев Николай Петрович (1751–1809), граф, покровитель искусств, музыкант.

Шидловский Юрий Ефимович (1807 – не ранее 1856), цензор Петербургского цензурного комитета.

Шиллер Иоганн Фридрих (1759–1805), немецкий поэт.

Шиловский, знакомый В. И. Даля.

Шипулинский Владимир Кузьмич (1806–1832), чиновник Департамента государственных имуществ, драматург.

Ширинский-Шихматов Сергей Александрович (1783–1837), в 1804–1827 годах воспитатель Морского кадетского корпуса, в 1830 году принял монашество.

Ширяев Александр Степанович (ум. 1841), московский книготорговец, издатель.

Шлейден (урожд. Даль) Паулина Ивановна (около 1795–1840), сестра В. И. Даля.

Шлейден Пётр Петрович, муж П. И. Шлейден.

Шлейден Эдмунд Петрович, сын П. И. и П. П. Шлейденов.

Шопен Фридерик (1810–1849), польский композитор.

Шпет Густав Густавович (1879–1937), философ.

Шрейдерс Константин Антонович (ум. 1894), чиновник для особых поручений при нижегородском губернаторе.

Штейнгель Владимир Иванович (1783–1862), отставной подполковник, декабрист.

Штеренберг Василий Иванович (1818–1845), художник.

Шугуров, городничий в городе Княгинин Нижегородской губернии.

Шумахер Александр Данилович (1820–1898), вице-директор хозяйственного департамента Министерства внутренних дел.

Шумахер Пётр Васильевич (1817–1891), поэт.

Щеглов Николай Прокофьевич (1794–1831), профессор физики Петербургского университета, цензор Петербургского цензурного комитета.

Щедрин Н. – см. Салтыков-Щедрин М. Е.

Щепкин Михаил Семёнович (1788–1863), актер.

Щепкин Николай Михайлович (1820–1886), издатель, книгопродавец, сын М. С. Щепкина.

Щербатова Е. А. – см. Свербеева Е. А.

Эверс Иоганн Филипп Густав фон (1781–1830), историк, профессор русской истории и географии в Дерптском университете.

Эверсман Эдуард Александрович (1794–1860), естествоиспытатель, профессор Казанского университета.

Эткинд Ефим Григорьевич (1918–1999), филолог, историк литературы, переводчик.

Эдмунд – см. Шлейден Э. П.

Эдуард III (1312–1377), король Англии с 1327 года.

Эккартсгаузен Карл фон (1752–1803), немецкий мистик, писатель, философ.

Ювачев Д. И. – см. Хармс Д. И.

Юнг-Штиллинг Иоганн Генрих (1740–1817), немецкий писатель, мистик, теософ.

Юсти Иоганн Генрих Готлиб (1717–1771), немецкий мыслитель, экономист.

Юркевич Памфил Данилович (1826–1874, философ, профессор и декан историко-филологического факультета Московского университета.

Юшкова А. П. – см. Елагина А. П.

Юшкова А. П. – см. Зонтаг А. П.

Юшкова Варвара Афанасьевна (1768–1797), мать А. П. Зонтаг.

Языков В. Л., вице-адмирал.

Языков Александр Михайлович (1799–1874), общественный деятель, брат Н. М. Языкова.

Языков Николай Михайлович (1803–1846), поэт.

Языков Пётр Михайлович (1798–1851), геолог, брат Н. М. Языкова.

Языкова Е. М. – см. Хомякова Е. М.

Якушкин Павел Иванович (1822–1872), писатель, фольклорист, этнограф.

Основная литература

Даль В. И. Сочинения. Новое полн. изд. Т. 1–8. СПб., 1861.

Даль В. И. Сочинения. Т. 1–8. СПб.; М., 1883–1884.

Даль В. И. Полное собрание сочинений. Т. 1–10. СПб.; М., 1897–1898.

Даль В. И. Повести. Рассказы. Сказки. Очерки / вступ. статья Л. П. Козловой. М.; Л., 1961.

Даль В.И. Повести и рассказы / сост. и вступ. статья Ю. М. Акутина и А. А. Ильина-Томича; примеч. А. А. Ильина-Томича. М., 1983.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Ч. 1–4. М., 1863–1866.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка / вступ. статья А. М. Бабкина. Т. 1–4. М., 1955.

Пословицы русского народа. Сборник В. Даля. М., 1862.

Пословицы русского народа. Сборник В. Даля / предисл. М. А. Шолохова; статья В. И. Чичерова. М., 1957.

Даль Владимир Иванович: Документы. Письма. Воспоминания / сост. Г. П. Матвиевская, И. К. Зубова, А. Г. Прокофьева, В. Ю. Прокофьева. Оренбург, 2008.

Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. Т. 1–22. СПб., 1888–1910.

Бессараб М. Я. Владимир Даль. М., 1968.

Бессмертных Л. В. О рукописях А. Н. Афанасьева «Народные русские сказки не для печати (из собрания В. И. Даля)» и «Русские заветные пословицы и поговорки (В. И. Даля)», а также об издании В. И. Касаткиным в 1867 г. книги «Русские заветные сказки» // Афанасьев А. Н. Народные русские сказка не для печати, заветные пословицы и поговорки, собранные и обработанные А. Н. Афанасьевым. 1857–1862 / изд. подгот. О. Б. Алексеева, В. И. Еремина, Е. А. Костюхин, Л. В. Бессмертных. М., 1997. С. 558–660.

Владимир Даль в счастливом доме на Пресне: Сборник статей / сост. Р. Н. Клеймёнова; отв. ред. Г. А. Богатова, Ю. В. Воротников. М., 2010.

Грачёв М. А. «Несносно честный Даль». Нижний Новгород, 2013.

Григорович Д. В. Литературные воспоминания / вступ. статья Г. Г. Елизаветиной; сост. и коммент. Г. Г. Елизаветиной и И. Б. Павловой. М., 1987.

Ильин-Томич А. А. Даль Владимир Иванович // Русские писатели. 1800–1917: Биографический словарь / глав. ред. П. А. Николаев. М., 1992. Т. 2. С. 76–80.

Канкава М. В. В. И. Даль как лексикограф. Тбилиси, 1958.

Клеймёнова Р. Н. Общество любителей российской словесности. 1811–1930. М., 2002.

Матвиевская Г. П., Зубова И. К. Владимир Иванович Даль. М., 2002.

Матвиевская Г. П., Зубова И. К. Владимир Иванович Даль в Оренбурге. Оренбург, 2007.

Мельников П. И. Воспоминания о Владимире Дале // Русский вестник. 1873. Т. 104. Кн. 3. С. 275–340.

Мельников П. И. Владимир Иванович Даль: Критико-биографический очерк // Даль В. И. Полное собрание сочинений. СПб.; М., 1897. Т. 1. С. I – Х.

Модестов Н. Н. Владимир Иванович Даль в Оренбурге. Оренбург, 1913.

Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. / подгот. текста, вступ. статья и примеч. И. Я. Айзенштока. Т. 1–3. М., 1955–1956.

Пирогов Н. И. Севастопольские письма и воспоминания / ред. и коммент. С. Я. Штрайха. М., 1950.

Порудоминский В. И., Булатов М. А. Собирал человек слова…: Повесть о В. И. Дале. М., 1966.

Порудоминский В. И. Страницы из жизни В. И. Даля // Прометей. М… 1968. Т. 5. С. 52–67.

Порудоминский В. И. Даль. М… 1971.

Порудоминский В. И. Повесть о Толковом словаре. М., 1981.

Порудоминский В. И. Из заметок далеведа // Вопросы литературы. 2001. № 6. С. 132–154.

Резник С. Е. Запятнанный Даль: Мог ли создатель «Толкового словаря живого великорусского языка» быть автором «Записки о ритуальных убийствах»? СПб., 2010.

Седов А. В. Нижегородский подвиг В. И. Даля. Нижний Новгород, 1993.

Седов А. В. Преданный друг А. С. Пушкина. Арзамас, 2000.

Татауров П. П. И слово это было – Россия. М., 1990.

Ухмылина Е. В. В. И. Даль в Нижнем Новгороде // Ученые записки Горьковского пед. института им. М. Горького. Серия филологическая. 1963. Вып. 42. С. 5–38.

Фесенко Ю. П. И. М. Даль и В. И. Даль по архивным материалам // Пятые международные Далевские чтения: тезисы, статьи, материалы: К 200-летию основания г. Луганска. Луганск, 1996. С. 160–179.

Филатов Н. Ф. Лев Владимирович Даль: Художник, архитектор, исследователь мировой и русской национальной культуры. Нижний Новгород, 1999.

Шевченко Т. Г. Дневник / предисл. А. О. Старчакова; ред., статья и примеч. С. П. Шестерикова. М.; Л., 1931.

Примечания

1

Братья – Владимир и Карл – в кадетском корпусе получили прозвища Даль 1-й и Даль 2-й.

2

Владимир.

3

Не вообще ли, о перемене погоды, от молодик, молодой?»

4

Порудоминский В. И. Даль. М., 1971. С. 51.

5

С боевым кличем на устах! (франц.).

6

Порудоминский В. И. Даль. М., 1971. С. 167.

7

Свои «Философические письма» П. Я. Чаадаев написал на французском языке. Здесь цитата дана из текста, напечатанного в № 15 «Телескопа» за 1836 год. Перевод выполнен Ал. С. Норовым и отредактирован Н. Х. Кетчером.

8

В переводе с татарского «Лев».

9

Уто́к, нитка, которою ткут: она намотана на цевку, шпульку, вставлена в челнок, идет поперек осно́вы и перебором образует ткань (Даль В. Толковый словарь. М.: ГИХЛ, 1935. С. 535; воспроизведение фотомеханическим способом 2-го, исправленного и значительно умноженного по рукописи автора, издания «Толкового словаря живого великорусского языка», вышедшего в издательстве М. О. Вольфа в 1880–1882 годах).

10

В. И. Даль немного перефразировал эпиграмму Ф. Шиллера об ученых обществах. Е. Г. Эткинд перевел ее так:

Каждый в отдельности может вам показаться толковым;

Если ж in corpore все, тотчас глупеют они.

11

От fascination (франц.) – околдование.

12

Задняя мысль (франц.).

13

Часть крылатого латинского выражения: In statu quo ante, означающего: в прежнем состоянии.

14

Этот случай изложен в статье А. А. Панченко «Владимир Даль и кровавый навет» (Новое литературное обозрение. 2011. № 5).

15

Лебедев Ю. В. Тургенев. М., 1990. С. 166–167.

16

Порудоминский В. И. Даль. М., 1971. С. 235.

17

Фамилия ростовщика в первой редакции «Портрета», напечатанной в «Арабесках» (Ч. 1–2. СПб., 1835) Н. В. Гоголя.

18

Поречье – название усадьбы, которой владел министр народного просвещения С. С. Уваров.

19

Текст третьего письма неизвестен, скорее всего, оно не было написано.

20

Н. В. Гоголь пересказывает эпиграф из немецкого писателя Г. К. Лихтенберга, предпосланный Н. Ф. Павловым к первому письму: «Эта книга содержит в себе много истинного и много нового; но, к сожалению, истинное в ней не ново, а новое не истинно».

21

Франкфуртский съезд открылся 19 марта 1848 года. Его еще называют «Предварительным парламентом». Это было собрание представителей немецкой либеральной буржуазии и интеллигенции. На съезде было решено созвать парламент, избранный во всех германских государствах всеобщей подачей голосов.

22

Перевод В. В. Державина.

23

О времена! О нравы! (лат). Цитата из «Речи против Катилины» Цицерона.

24

Имеется в виду книга П. И. Мельникова «Нижегородская ярмарка в 1843, 1844 и 1845 годах» (Нижний Новгород, 1846). П. И. Мельников также составил по распоряжению министра внутренних дел вышедшую анонимно книгу «Очерк Нижегородской ярмарки» (СПб., 1858).

25

Михаил Васильевич Авдеев (1821–1876) в 1842 году окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения, с 1843 по 1849 год работал начальником дистанции в Нижнем Новгороде. «Первым произведением» П. Д. Боборыкин называет роман «Тамарин» (СПб., 1852), составленный автором из опубликованных ранее в «Современнике» повестей – «Варенька» (1849. № 9), «Записки Тамарина» (1850. № 1–2), «Иванов» (1851. № 9).

26

Общество (от французского слова monde).

27

Nouvelle biographie Mozart, suivie d`un apercu sur l`histoire générale de la musique. T. 1–3. Moscou, 1843. Русский перевод: Новая биография Моцарта / пер. М. Чайковского; примеч. и статья «О жизни и трудах Улыбышева» Г. Лароша. Т. 1–3. М., 1890–1892.

28

Порудоминский В. И. Даль. М., 1971. С. 309.

29

Правильно: 1822.

30

Правильно: 1829.

31

Князь Владимир Александрович Черкасский, член редакции журнала «Русская беседа».

32

Брат (лат.). Губернатор Ф. В. Анненков был братом критика П. В. Анненкова.

33

«Бедная Лиза» (1792) – повесть Н. М. Карамзина.

34

Досужих вымыслах (от франц. élucubration).

35

Историю любви французской модистки и русского кавалергарда Александр Дюма описал в одном из своих первых романов (1840) «Mémoires d’un maître d’armes, ou dix huits mois à Saint-Pétersbourg» – «Записки учителя фехтования, или Восемнадцать месяцев в Санкт-Петербурге».

36

Евдокия Ивановна Бароцци (урожденная Пущина), сестра И. И. Пущина.

37

Имеются в виду издаваемые А. И. Герценом и Н. П. Огарёвым сборники «Голоса из России». Их последняя к этому времени, третья, книжка увидела свет в июне 1857 года. Всего с 1856 по 1860 год вышло 9 книжек.

38

Возможно, речь идет о Павле Валериановиче Жадовском (1825–1891), брате известной в то время поэтессы Юлии Жадовской.

39

Хлопать глазами (укр.).

40

Фёдор Матвеевич Лазаревский служил в Оренбургской пограничной комиссии (с 1845), где близко познакомился (и затем всю жизнь дружил) с находившимся в Оренбурге в солдатчине Тарасом Шевченко. С 1854 служил в Петербурге (чиновником особых поручений при губернаторе, а затем в департаменте уделов); с 1859 г. управлял удельными конторами в Орле и Ставрополе.

41

Порудоминский В. И. Повесть о Толковом словаре. М., 1981. С. 63.

42

Порудоминский В. И. Повесть о Толковом словаре. М., 1981. С. 80.

43

«Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает» (франц.) – девиз «Ордена Подвязки», учрежденного английским королем Эдуардом III.

Content

Евгений Никитин
Русский иностранец Владимир Даль

Основные события жизни и творчества В. И. Даля

Вступительное слово

От автора

Глава 1 Родители

Глава 2 Морской кадетский корпус

Попытка поступить в корпус

Отечественная война

Учеба

Д. И. Завалишин

Поход на бриге «Феникс»

Глава 3 Служба во флоте

Первое записанное слово

Николаев

Арест и суд

«Дабы быть полезным человеком»

Глава 4 Дерптский университет

Н. М. Языков

В. А. Жуковский и А. С. Пушкин

Преподаватели

Начало царствования Николая I

Первое выступление в печати

Н. И. Пирогов

Глава 5 Военный врач

Война в Европе

Потерянный верблюд

Дебют в печати В. И. Даля-прозаика

Холера

Польское восстание

В Петербурге

Второй арест

Глава 6 Оренбург

Первая жена

Приезд А. С. Пушкина

И. М. Снегирёв

Служебные успехи и литературные хлопоты

Дела семейные

Дела литературные

Свой дом

Гибель А. С. Пушкина

Смерть сына

А. А. Бестужев-Марлинский

Рождение дочери Юлии

«Четверги» у В. И. Даля

В. А. Жуковский

Смерть жены

Член-корреспондент Петербургской Академии наук

Славянофильство

Поход на Хиву

Второй брак

Глава 7 Петербург

Руководитель Особенной комиссии

Утраты русской литературы

Возобновленные «четверги»

Смешно и грустно

И. С. Тургенев

Новое поколение литераторов

Неспокойные 1840-е

«Выбранные места из переписки с друзьями»

Кирилло-Мефодиевское общество

Кружок петрашевцев

Жертва страха власти

Глава 8 Нижний Новгород

Нижегородские литераторы

Нижегородская ярмарка

М. Л. Михайлов

Сын Лев

Академики о «Пословицах русского народа»

Крымская война

В. И. Даль и фольклористы

Губернатор Ф. В. Анненков

Губернатор А. Н. Муравьёв

Переписка с «Библиотекой для чтения»

«Письмо к издателю А. И. Кошелеву»

Л. Н. Толстой

Декабристы и Т. Г. Шевченко в Нижнем Новгороде

А. Н. Аксаков

Отставка

Глава 9 Москва

Приезд

«Пословицы русского народа»

«Толковый словарь живого великорусского языка»

А. Н. Афанасьев

Последние годы

Послесловие

Указатель имен

Основная литература

Примечания