Юрий Пономаренко

Дорогой папочка!

Ф. И. Шаляпин и его дети

От редакции

Дорогие читатели!

О жизни великого русского артиста и певца написано немало. Но мы предлагаем Вам новую, своеобразную и уникальную книгу… В чём же заключаются её особенности? Их, на наш взгляд, – две. Во-первых, данная книга позволяет взглянуть на жизнь этого гениального человека глазами его семьи и детей. Во-вторых, большая часть воспоминаний и иллюстраций в России никогда не публиковалась. Автор-составитель книги – Ю. А. Пономаренко – проделал гигантскую многолетнюю работу для того, чтобы с этими воспоминаниями смогли познакомиться и российские читатели.

Шаляпин уехал из России не сразу после Октябрьской революции. Он продолжал выступления и в 1918 году стал художественным руководителем Мариинского театра, но это было очень непросто. В театральную жизнь постоянно вторгались новые «культурные руководители», пытавшиеся упразднить буржуазное искусство, и 29 июня 1922 года Шаляпин вместе с семьёй уехал на заграничные гастроли, из которых решил не возвращаться. Нарком просвещения А. В. Луначарский высказался так: «Рано или поздно он от нас удерёт. <…> Это случится либо в следующую его поездку, либо просто он в один прекрасный день перейдёт финскую границу и – конец». В 1927 году, после того как певец пожертвовал в Париже 5000 франков детям нуждающихся русских эмигрантов, отношение к невозвращенцу резко изменилось. Шаляпина обвинили в пособничестве белой эмиграции, лишили звания Народного артиста и запретили въезд на родину. К тому времени певец прочно обосновался в Париже, его искусство было востребовано и любимо во всём мире и обеспечивало возможность ему с большой семьёй жить безбедно и независимо. Но единственная закрытая граница в Россию не давала Фёдору Ивановичу покоя до конца жизни: «В Нижнем есть такое местечко: бульвар на высоком берегу, а внизу река. Золотые монастырские маковки поблескивают, кругом простор русский, ни с чем не сравнимый, так и вижу эту картину. Даже запах речной чувствую. И никакие Парижи да Лондоны мне этот уголок не заменят».

Главный редактор

Я. Гройсман

Кто они, дети Шаляпина?

Предисловие

Фёдор Шаляпин – одна из ключевых фигур «серебряного века» русской-культуры рубежа XIX–XX веков, исключительное явление по личностным чертам и характеру, символ России периода первой волны эмиграции. Истинно русский человек – сын Волги, и этим многое сказано. Как писал его современник, искусствовед Эдуард Старк: «Из сияющей сферы его духа, при беспредельности её границ, вытекают все особенности его творчества, также не знающего в своём проявлении никаких перегородок. Смелому духу творца соответствует такое же смелое выполнение им каждой поставленной себе задачи. Железной силе воли отвечает и степень художественного достижения». В мемуарно-биографической литературе о Шаляпине часто приходится развеивать мифы и несправедливые суждения об артисте, рассказывать правду, которой он служил. При подготовке этой книги я вспомнил слова А. С. Пушкина из письма его П. А. Вяземскому: «Толпа жадно читает исповеди, записки, etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе!» Вот почему нам дорога каждая человеческая черта и поступок Шаляпина – гения, который говорил, что искусство начинается лишь там, где есть внутренняя правда.

Мне довелось участвовать и быть свидетелем открытия первых музеев Ф. И. Шаляпина: в шаляпинской школе в Горьком в 1965 году и в его доме на Пермской улице в Ленинграде в 1975 году. Там я познакомился с другими энтузиастами-шаляпинцами и, главное, воочию увидел детей артиста. Так началось наше длительное и плодотворное знакомство.

Дети Шаляпина, его внуки и внучки, а сегодня уже правнуки и правнучки следили и следят за сохранением шаляпинского наследия на его родине, но их поражало бесстыдное враньё и искажение некоторых фактов его биографии. Дочь артиста Татьяна в одном письме своему другу отметила: «…меня очень раздражает, что люди пишут и говорят о папе, как будто бы они его самые близкие друзья и знают, что он чувствовал и думал, и говорил. А на самом деле всё это не так…»

В одном из многочисленных интервью в Америке Шаляпин сказал: «Семья – это основа жизни любого народа. Любовь, как и искусство – вечна. Чем меньше законов о браке и семье, тем лучше, ибо чувства сами создают для себя законы…»

У Шаляпина было две семьи и девять детей, не считая приёмных, живших у него некоторое время. В первой, московской семье росли дети, матерью которых была итальянская балерина Иола Торнаги: Игорь, Ирина, Лидия, Борис и близнецы Фёдор с Татьяной. С 12 лет в семье Шаляпина жил младший брат Василий, а позднее его сын Игорь. В этой семье некоторое время воспитывался и Саша Тропин (1902–1920) – приёмный сын артиста.

Во второй, петербургской семье родились три дочери: Марфа, Марина и Дассия. Вместе с ними воспитывались дети жены, Марии Петцольд, от первого брака – Эдуард и Стелла.

Артист уделял постоянное внимание своим детям – об этом свидетельствуют переписка Шаляпина с друзьями, коллегами, детьми, его стихи, многочисленные рисунки и огромный фотоархив. Все дети любили отца, соревновались за его ласку и пытались во всём ему подражать. Артист это понимал и говорил всем: «Больше всего на свете я люблю свой дом и свою семью. Это для Вас я Шаляпин. Дома я папочка».

Порой это было непросто. Первая семья существовала до 1906 года, а вторая – с Марией Петцольд (Елухен) – с 1906 года и до конца жизни. Но артист содержал обе семьи, уделял внимание всем детям. Сначала (до 1919 года) родители по общей договорённости скрывали от детей их сводных братьев и сестер, а затем, после взаимного знакомства, у выросших уже детей начался период осмысления их положения, привыкания друг к другу и дружбы. Только один Фёдор-младший до конца жизни так и не смог принять вторую семью отца и везде обвинял вторую жену артиста, называя её «разлучницей, немкой Петцольд».

Быть сыном или дочерью гениальной личности, тем более артиста такого масштаба, как Шаляпин – это не только судьба, но и тяжкое испытание. Носить такую фамилию, постоянно испытывать на себе изучающие взгляды окружающих нелегко. Сегодня, когда дети Шаляпина ушли из жизни, можно говорить, что они славу отца выдержали с честью.

Почти все они оставили воспоминания. Дочери Ирина и Лидия писали, ориентируясь на литературу об отце, старались сами анализировать его творчество. Старший сын Борис, главный художник американского журнала «Таймс», ничего не писал, зато с удовольствием рассказывал, давая интервью. Удачные мемуары оставил сын Фёдор. Особый интерес представляет книга младшей дочери Шаляпина, Дассии, которая написала о последних годах жизни отца. Но она справедливо заметила, что её воспоминания – не документ для исследователей, а «память сердца», сохранённая из детства сердцем и чувством».

В воспоминаниях детей Шаляпина для нас очень важно было узнать, каким великий артист был в домашней обстановке, каким он был отцом и мужем. Читая их, мы получаем подтверждение своим впечатлениям от музыки и слов великого артиста, беззаветно любившего детвору.

Вице-президент Межрегионального Шаляпинского центра

Ю. Пономаренко

Хронология жизни и творчества Ф. И. Шаляпина

1873, 1 февраля – в Казани, в семье помощника волостного писаря Ивана Яковлевича Шаляпина (1838–1901) и его жены Евдокии Михайловны (1844–1891), родился сын Фёдор.

1881–1882 – обучался скорняжному, токарному и сапожному ремеслу, учился в Шестом городском начальном училище. Пел в церковном хоре регента И. О. Щербинина, освоил нотную грамоту, стал певчим при архиерейском хоре Спасского монастыря.

1883 – впервые побывал в театре, на дневном представлении пьесы П. П. Сухонина «Русская свадьба на исходе XVI века». Начал помогать отцу в переписке служебных бумаг. Систематически посещал театральные представления.

1884 – прислуживал в церкви Спасо-Преображенского монастыря. Продолжил учебу в Шестом городском начальном училище. В качестве статиста выступил в спектаклях «Жизнь за царя», «Фауст», «Африканка».

1885 – окончил училище с похвальным листом. Служил писарем в ссудной кассе, участвуя статистом и певчим в хоре. В сентябре был отправлен родителями в Арск обучаться ремеслу столяра и переплетчика, но в декабре из-за болезни матери вернулся в Казань и поступил писцом в Казанскую уездную управу.

1886–1887 – работая писцом, выступал в театре статистом и хористом, получал первые драматические роли в любительских спектаклях.

1889 – исполнил роль жандарма в спектакле «Бродяги».

1890, 29 марта – исполнил первую сольную партию – Зарецкого в опере «Евгений Онегин», поставленной Казанским обществом любителей сцены в Городском театре. Ушел из семьи, в Казани поступил профессиональным хористом в опереточную труппу С. Я. Семенова-Самарского для выступлений в Уфе. Участвовал во всех спектаклях в выходных ролях.

18 декабря – исполнил ведущую роль Стольника в опере С. Монюшко «Галька».

1891 – выступил в партии Феррандо в опере Д. Верди «Трубадур», в роли Держиморды в «Ревизоре» Н. В. Гоголя; получил для бенефиса роль Неизвестного в опере А. Н. Верстовского «Аскольдова могила». В июне уехал из Уфы и поступил хористом в малороссийскую труппу Г. Деркача, с которой выступал в Самаре, Астрахани, городах Средней Азии. В Баку перешёл в труппу Русской комической оперы Е. Лассаля.

1892 – в Тифлисе поступил в оперную труппу Р. Ключарева, после её распада служил писцом в управлении Закавказской железной дороги. В сентябре начал учиться у певца Д. А. Усатова, вошел в Тифлисский музыкальный кружок, участвовал в любительских драматических и оперных упражнениях.

1893 – выступал в литературно-музыкальных концертах. 30 апреля впервые исполнил роль Дона Базилио в «Севильском цирюльнике».

8 сентября – заключил контракт с оперной антрепризой В. Н. Любимова – В. Л. Форкатти в Тифлисский Казенный театр на зимний сезон.

1894 – в театре за сезон выступил в 62 спектаклях основного оперного репертуара. Уехал в Москву, заключил контракт со столичным садом «Аркадия». В Петербурге вступил в оперное товарищество Панаевского театра и выступал там с 18 сентября. Выступил в сезоне 67 раз в 12 операх ходового репертуара.

1895, 1 февраля – спел на закрытой пробе в Мариинском театре арии Руслана («Руслан и Людмила») и Сусанина («Жизнь за царя»). Подписал контракт на три года. Выступил в трех дебютных спектаклях: «Фауст» (Мефистофель), «Руслан и Людмила» (Руслан), «Кармен» (Цунига). В театре выступал мало и на второстепенных ролях.

1895 г.

1896 – приглашен С. И. Мамонтовым в труппу Русской Частной оперы (РЧО) на летний сезон в Нижний Новгород к открытию XVI Всероссийской промышленной и художественной выставки. В труппе познакомился с итальянской балериной Иолой Торнаги, вскоре ставшей его женой. В сентябре перешёл работать в Мамонтовскую Русскую Частную оперу.

1897 – впервые выступил в ролях Князя Вязьминского («Опричник»), Досифея («Хованщина») и Варяжского гостя («Садко»). Летом совершил вместе с молодыми артистами РЧО первое заграничное путешествие: посетил Вену, Париж, Берлин, Дьепп.

Всемирная выставка. Русский павильон. Париж, 1900 г.

1898,27 июля – обвенчался с Иолой Торнаги в Спасском храме села Гагино Владимирской губернии.

7 декабря – впервые выступил в главной роли в опере М. Мусоргского «Борис Годунов».

1899, 3 января – в семье Шаляпиных родился сын Игорь.

1902 г.

24 сентября – Фёдор Иванович впервые выступил на сцене Большого театра в опере «Фауст» (Мефистофель).

1900, 10 февраля – родилась дочь Ирина. В мае с оркестром В. В. Андреева выступил перед элитной публикой в Париже на открытии Международной выставки.

1901 – в столице мировой оперы с огромным успехом выступил в театре «Ла Скала» в опере «Мефистофель» на итальянском языке и произвел фурор. В августе в Н. Новгороде познакомился с М. Горьким. 30 августа родилась дочь Лидия.

С женой, Иолой Торнаги-Шаляпиной в Нижнем Новгороде, 1903 г.

1903, 15 июня – от перитонита умер сын Игорь. Некоторое время после похорон Шаляпин с женой жили у М. Горького. Осенью выступил с концертами в пользу достройки Народного Дома в Нижнем Новгороде.

1904 – приобрел участок земли близ деревни Старово-Ратухино для постройки семейной дачи.

22 сентября – родился сын Борис.

1905 – подписал постановление московских композиторов и музыкантов о необходимости демократических реформ в России.

21 сентября – родились близнецы Татьяна и Фёдор.

1906 – фактически разорвал брачные отношения с И. И. Шаляпиной-Торнаги. Вступил в отношения с М. В. Петцольд.

1907 – выступил в Парижской опере в 5 Русских Исторических концертах, впервые познакомив Запад с русской музыкой.

Шаляпин со своей первой семьей на даче. Дети – Таня, Федя, Боря. Лида, Ирина. 1908 г.

1908, 19 мая – опера «Борис Годунов» впервые полностью исполнена за границей.

22 мая – президент Франции К. А. Фальер наградил Шаляпина званием кавалера ордена Почетного легиона.

1910, 1 февраля – у Ф. И. Шаляпина и М. В. Петцольд родилась дочь Марфа.

19 февраля – выступил в Монте-Карло на премьере оперы «Дон Кихот», написанной для него композитором Ж. Массне.

22 апреля – император Николай II пожаловал певцу звание Солиста Его Императорского Величества. В мае Шаляпин приобрёл для своей первой семьи дом в Москве на Новинском бульваре.

1912, 1 марта – родилась дочь Марина.

24 апреля – Ф. И. Шаляпина наградили званием солиста Короля Итальянского.

1913 – выступил в Народном доме столицы в серии спектаклей в пользу Ломоносовского общества грамотности для бедных сирот. Впервые познакомил Париж и Лондон в «Русских сезонах» с шедеврами русской оперной классики: «Борис Годунов», «Хованщина» и «Псковитянка».

1914 – вновь выступил в Лондоне в «Русских сезонах» в операх русских композиторов. Когда в июле началась Первая мировая война, певец открыл лазареты для раненых солдат: в Москве во флигеле дома на Новинском бульваре, в Петрограде в доме № 90 по Екатерининскому каналу; посещал передовые позиции под Варшавой и давал благотворительные концерты.

1915 – семья Шаляпина поселилась в доме № 2б по Пермской улице (Петербург), где прожила до эмиграции в 1922 году. Впервые сыграл в кино – исполнил роль Ивана Грозного в фильме А. И. Иванова-Гая «Дочь Пскова» (другое название – «Царь Иван Васильевич Грозный»).

1916 – Николай II указом повелел Правительствующему сенату дать внебрачным дочерям Ф. И. Шаляпина Марфе и Марине фамилию отца.

1917 – петроградский журнал «Летопись» начал публиковать книгу Шаляпина «Автобиография. Страницы из моей жизни» в редакции М. Горького (вышла не до конца из-за закрытия журнала).

26 марта – Ф. И. Шаляпин участвовал в концерте-митинге Преображенского полка в Мариинском театре, исполняя с хором и оркестром «Песню революции» собственного сочинения (ставшую гимном новой России) и «Марсельезу».

1918, 19 октября – нарком А. В. Луначарский объявил о решении правительства Коммуны Северной области «даровать звание народного артиста» Ф. И. Шаляпину.

16 ноября – общее собрание артистов-солистов Мариинского театра наградило Ф. И. Шаляпина званием заслуженного артиста государственных театров.

1919, 19 июня – вместе с А. В. Луначарским и И. В. Экскузовичем был принят В. И. Лениным в связи с разработкой проекта «Декрета об объединении театрального дела».

10 декабря – участвовал в концерте в Большом театре для делегатов VII Всероссийского съезда Советов, закончил выступление «Дубинушкой», которую подхватил весь зал.

1921, 17 июля – родилась младшая дочь певца Дасcия. С разрешения Политбюро ЦК РКП(б) дал серию концертов в пользу голодающих России в Латвии, Англии и Америке.

Со старшими дочерями от первого брака: Лидией и Ириной, 1920-е гг.

1922, 29 июня – дал прощальный дневной концерт в Большом зале Петроградской филармонии. Вечером отправился на лечение и длительные заграничные гастроли, из которых не вернулся.

1925 – приобрел дом на улице д’Эйло, № 22 в Париже. Гастролировал в Париже, Германии, Чехословакии, Венгрии, Лондоне и Брюсселе. Уехал в ноябре на длительные гастроли в США и Канаду до мая 1926 г.

1926 – выступил с концертами и оперными спектаклями в Париже и Лондоне.

С дочерями от второго брака: Мариной, Дассией и Марфой. 1926 г.

С 4 июня – гастролировал в Австралии, Новой Зеландии и на Гавайских островах, а с 27 октября до 9 апреля 1927 г. – большие гастроли по городам США, Канады и Мексики со своей оперной труппой.

1927 – на родине артиста развернулась кампания против него – за помощь «белогвардейцам».

24 августа – вышло постановление Совнаркома РСФСР о лишении Ф. И. Шаляпина звания народного артиста. В ноябре был официально оформлен развод Ф. И. Шаляпина с И. И. Шаляпиной-Торнаги.

С М. В. Петцольд в день венчания в Праге

10 ноября – был зарегистрирован законный брак Ф. И. Шаляпина и М. В. Петцольд.

1928 – выступил в США с 25 концертами и операми «Фауст» и «Борис Годунов», во Франции в операх «Борис Годунов», «Дон Кихот» и «Фауст».

1929 – гастроли по 20 городам США, во Франции с «Русской оперой».

1930 – сделал собственную постановку оперы «Борис Годунов» и выступил в ней в Милане, Бухаресте, Риге, Стокгольме, Праге. Выступил с концертами русских песен в Кишинёве, Вене, Лозанне, Будапеште, Белграде, Загребе, Варшаве, Милане и Генуе.

21 июня – 6 октября – гастролировал с операми «Борис Годунов» и «Севильский цирюльник» в Аргентине, Уругвае и Чили.

1931 – с труппой Русской оперы выступил в операх «Князь Игорь», «Борис Годунов», «Моцарт и Сальери», «Фауст», «Дон Карлос» и «Русалка» на гастролях в Монте-Карло, Стокгольме, Риге и Копенгагене.

1932 – в августе в парижском издательстве «Современные записки» вышла в свет вторая книга Ф. И. Шаляпина, «Маска и душа». Артист снялся в главной роли в звуковом фильме «Дон Кихот» (реж. Г. Пабст).

1936 – выступал с концертами русской музыки в Шанхае, Токио, Нагое, Осаке, Харбине, Дайрене, Тяньцзине, Пекине.

1937, 6 мая – в Варшаве в последний раз выступил на оперной сцене в спектакле «Борис Годунов».

23 июня – дал свой последний концерт в Истборне (Англия). Летом лечился от тахикардии и эмфиземы лёгких и отдыхал в Эмсе, Зальцбурге, Татрах, Вене.

1938 – в конце февраля ведущий гематолог Вейль диагностировал у певца лейкемию.

12 апреля – Шаляпин скончался в 17 ч 10 мин в своем доме на улице д’Эйло.

18 апреля – похоронен на кладбище Батиньоль.

1984 – прах певца был перезахоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

Могила Ф. И. Шаляпина

Первая семья

Иола и Фёдор Шаляпины вскоре после венчания. Нижний Новгород, 1898 г.

Иола Торнаги

16.12.1873 (Монца) – 3.01.1965 (Рим)

Иола Торнаги, 1900 г.

Первой женой Фёдора Ивановича стала итальянская балерина Иола Торнаги, с которой он познакомился в Нижнем Новгороде: молодые талантливые артисты были приглашены С. И. Мамонтовым на всё лето работать в новом городском театре, открытом к знаменитой Выставке 1896 года.

Старшая дочь Ирина записала историю встречи родителей со слов самой Иолы:

Рассказ матери

Моя мать – итальянка Иола Торнаги. Историю ее знакомства с моим отцом Фёдором Ивановичем Шаляпиным я расскажу с ее слов.

В 1896 году я танцевала в Милане. На зимний сезон у меня уже был подписан контракт в Лион, как вдруг я получаю через агентство Кароцци предложение выехать с балетной труппой в Нижний Новгород. Приглашал С. И. Мамонтов.

Для нас, итальянцев, это было событием. Россия казалась нам далекой и загадочной страной.

Наконец мы прибыли в Нижний Новгород. Нам объяснили, что надо будет переехать на другой берег Волги.

Волга поразила нас своими просторами. У нас в Италии таких рек нет. Вдруг мы увидели какое-то странное сооружение, похожее на мост. На нем уже было много людей и, что нас особенно удивило, – телеги, запряженные лошадьми, коровы, какие-то корзины с курами… Нам предложили войти на этот мост. И вдруг мост, к великому нашему изумлению и страху, поплыл… Это был паром.

Переправившись на другую сторону Волги, мы, смеясь и перекидываясь шутками, всей ватагой двинулись пешком к Николаевскому театру, который, как оказалось, был не достроен. Кругом сновали какие-то люди, рабочие таскали известку и прочий строительный материал. Это было для нас неожиданным сюрпризом, и многие из моих товарищей стали громко выражать свое недовольство. На площади поднялся шум!

Вдруг видим, издали, направляясь к нам, идет высоченный мужчина. Он приветствовал нас, размахивая шляпой, и беспечно и весело улыбался.

Артист Малинин, который встречал нас на вокзале, подвел к нам этого человека. Он был худ, немного нескладен из-за огромного роста, у него были серо-зеленые глаза, светлые волосы и ресницы, его широкие ноздри возбужденно раздувались, а когда он улыбался, обнажались крепкие и ровные зубы.

– Фёдор Шаляпин, – представился он. У него был приятный грудной голос. Малинин объяснил нам, что это молодой бас, которого С. И. Мамонтов пригласил на летний сезон. Нам было очень трудно запомнить его фамилию, и мы стали называть его: «Иль-бассо».

Молодой Шаляпин сейчас же принял горячее участие в нашей судьбе. Проводив нас в гостиницу, он заявил, однако, что здесь дорого, неудобно, что он советует нам переехать на частную квартиру, где живет сам, где замечательная хозяйка и где он, конечно, будет всячески ухаживать за нами. Все это объяснялось жестами, мимикой и было очень смешно. Все же мы с подругой Антоньеттой Барбьери решили остаться в гостинице.

Вскоре начались репетиции. Я познакомилась с С. И. Мамонтовым: удивительный это был человек, художник и знаток театра, он прекрасно говорил по-французски и по-итальянски, и нам с ним было интересно и легко разговаривать.

К открытию сезона готовили оперу «Жизнь за царя». Наш балет усиленно репетировал мазурку и краковяк. Но итальянец Цампелли, хотя и прекрасный балетмейстер, поставил танец в неверных темпах. На закрытой генеральной репетиции мы разошлись с оркестром и в смущении остановились; остановился и оркестр.

Скандал!!!!

И вдруг на весь театр раздался молодой раскатистый смех. В ложе сидел Шаляпин. Одна из наших подруг подошла к рампе и сказала ему громко:

– Cretino! (Кретин!)

Он опешил…

– Кто кретино?

– Voi! (Вы!) – ответила она.

Шаляпин страшно растерялся и с виноватым видом замолчал.

После этого случая нам предложили ехать домой – в Италию. Но тут уже заговорила во мне национальная гордость.

– Неужели, – думала я, – эта неудача опозорит всю нашу труппу?..

Я пошла в дирекцию и попросила дать нам русского балетмейстера. Дирекция согласилась, и мы исполнили мазурку с большим «брио»[1].

Вскоре я заболела. Шаляпин спросил Антоньетту, почему я не прихожу на репетиции. Она жестами объяснила ему, что я больна. Тогда он сразу закричал:

– Dottore, dottore! (Доктора, доктора!)

На следующий день ко мне явился артист нашего театра, врач по образованию.

Я уже начинала поправляться, как вдруг Антоньетта заявила мне, что «Иль-бассо» пристает к ней с просьбой разрешить навестить меня.

И вот в один прекрасный день раздался громкий стук, и на пороге появился «Иль-бассо» с узелком в руке. Это оказалась завязанная в салфетку кастрюля с курицей в бульоне.

Как всегда, жестами, он объяснил мне, что это очень полезно и что все это надо съесть. И эта трогательная «нижегородская курица» навсегда осталась у меня в памяти.

Вскоре мы с Антоньеттой переехали на квартиру, где жил Шаляпин, и подружились с ним. Он рассказал о своем тяжелом детстве, и мы были увлечены его непосредственностью и обаянием.

В ту пору Фёдор был беден. Все его имущество заключалось в небольшой корзине, обшитой клеенкой. Здесь хранилась пара белья и парадный костюм: светлые брюки и бутылочного цвета сюртук. В особо торжественных случаях он надевал гофрированную плоёную сорочку и нечто вроде манжет а-ля «Евгений Онегин». Этот странный костюм ему очень шел.

Но самым интересным в его имуществе были две картины – пейзажи – подарок какого-то товарища. Он бережно возил их с собой. Гордился он и самоваром, выигранным за двадцать копеек в лотерее.

Однажды в ссоре со своим товарищем – артистом Кругловым – он порвал свой парадный сюртук. С виноватым видом пришел «Иль-бассо» ко мне с просьбой зачинить дыру в рукаве. Я была возмущена этой дракой, но сюртук все же починила.

Мы заметили, что часто, выйдя из нашего домика, Шаляпин, стоя на тротуаре, громким раскатистым басом что-то кричал на всю улицу. Слов мы понять не могли, и нам слышалось лишь:

– Во-о-о!..

После этого странного возгласа со всех сторон съезжались таратайки. Шаляпин садился в одну из них и уезжал.

Как-то мы с Антоньеттой спешили на спектакль. Мы вышли из ворот и хотели нанять извозчика, но такового не оказалось. Тогда, вспомнив, как это делал Шаляпин, мы стали, подражая ему, неистово кричать в два голоса:

– Во-о-о!

И вдруг, к великому нашему удовольствию, в переулке показался извозчик. Тут только сообразили мы, что Шаляпин кричал: «Извоо-озчик!»

Совсем не зная русского языка, мы с трудом понимали товарищей, и они объяснялись с нами преимущественно жестами и мимикой. Особенно утомлял нас Шаляпин. Как только мы появлялись в театре, он, размахивая полами своего сюртука, подлетал к нам и, громко смеясь и жестикулируя, старался разговаривать с нами. К вечеру у меня от его «стараний» распухала голова, и под конец мы с подругой, завидев его, с возгласами «Иль-бассо!» скрывались куда попало.

В театре репетировали «Русалку». Исполнив свои балетные номера, мы тотчас же уходили.

Наступил день спектакля. Мы с Антоньеттой сидели у себя в артистической уборной и гримировались, готовясь к выходу. Вдруг во время действия раздались аплодисменты. Антоньетта, выйдя в коридор, увидела бегущих к сцене артистов. В это время снова раздался взрыв аплодисментов. Тогда и мы побежали за кулисы. Акт уже кончился, и на авансцене, в каких-то лохмотьях, раскланивался с публикой старик со всклокоченными волосами и бородой. Мы не узнавали артиста. Вдруг взгляд «старика» упал в кулису, и безумец широкими шагами направился к нам, восклицая:

– Buona sera, signorine!.. (Добрый вечер, барышни!..)

– «Иль-бассо»! – Мы были поражены.

С тех пор я стала иначе относиться к Фёдору Ивановичу. Чем больше на репетициях я приглядывалась к нему, тем больше начинала понимать, что этот артист, еще только начинающий свой путь, необычайно ярко выделяется своим дарованием на фоне всего ансамбля очень талантливой труппы Саввы Ивановича Мамонтова.

Нижегородский Николаевский театр, 1900-е гг.

Театр готовился к постановке «Евгения Онегина». Роль Греми-на была поручена Шаляпину. В этом спектакле я не была занята, и Мамонтов пригласил меня на первую генеральную репетицию, на которой присутствовали лишь свои. Савва Иванович рассказал мне о Пушкине, о Чайковском, и я с волнением смотрела спектакль. Но вот и сцена на петербургском балу. Из дверей, ведя под руку Татьяну, вышел Гремин – Шаляпин. Он был так значителен, благороден и красив, что сразу завладел вниманием всех присутствовавших.

Мамонтов, сидевший рядом со мной, шепнул мне:

– Посмотрите на этого мальчика, – он сам не знает, кто он! А я уже не могла оторвать взора от Шаляпина. Сцена шла своим чередом. Вот встреча с Онегиным и, наконец, знаменитая ария «Любви все возрасты покорны…»

Как мне впоследствии рассказывал Мамонтов, эту арию обычно пели, сидя в кресле. Шаляпин предложил новую мизансцену: он брал под руку Онегина, прогуливался с ним по залу, иногда останавливался, продолжая беседу. Голос его звучал проникновенно и глубоко.

Я внимательно слушала Шаляпина. И вдруг среди арии мне показалось, что он произнес мою фамилию – Торнаги. Я решила, что это какое-то русское слово, похожее на мою фамилию; но все сидевшие в зале засмеялись и стали смотреть в мою сторону.

Савва Иванович нагнулся ко мне и прошептал по-итальянски:

– Ну, поздравляю вас, Иолочка! Ведь Феденька объяснился вам в любви…

Лишь много времени спустя я смогла понять все озорство «Феденьки», который спел следующие слова:

Онегин, я клянусь на шпаге,

Безумно я люблю Торнаги…

Тоскливо жизнь моя текла,

Она явилась и зажгла…

…Сезон подходил к концу, и мы должны были разъехаться по домам.

Первой уехала Антоньетта, «Тонечка», как звал ее Фёдор Иванович и как всегда подписывалась она в письмах ко мне.

Потом, распростившись со мной и с товарищами, покинул нас Шаляпин, возвращавшийся к зимнему сезону в Мариинский театр.

Наконец собралась в дорогу и я.

Россия и русские люди очень пришлись мне по сердцу; несмотря на то, что я подписала контракт на зимний сезон во Францию – в Лион, – уезжать из России мне очень не хотелось, да и «Фэда» уже стал мне дорог.

Мамонтов предложил мне остаться еще на один сезон – уже в Москве, в Солодовниковском театре, – и я приняла его предложение, расторгнув французский контракт. Но Мамонтов лелеял еще одну заветную мечту – привлечь в свой театр Шаляпина – и решил послать меня за ним в Петербург.

– Иолочка, вы одна можете привезти нам Шаляпина, – уверял он.

И я поехала в Петербург.

Серым туманным утром прибыла я в незнакомый мне величественный город и долго разыскивала по указанному адресу Фёдора. Наконец очутилась я на какой-то «черной лестнице», которая привела меня в кухню квартиры, где жил Шаляпин. С трудом объяснила я удивленной кухарке, что мне нужен Фёдор Иванович, на что она ответила, что он еще «почивает».

Я попросила разбудить его и сказать, что к нему приехали из Москвы.

Вскоре в кухню вошел его товарищ Паша Агнивцев, с которым он служил в Тифлисской опере, будучи еще совсем юным.

Наконец появился сам Фёдор. Он страшно удивился, увидев меня. Кое-как, уже по-русски, объяснила я ему, что приехала по поручению Мамонтова, что Савва Иванович приглашает его в труппу Частной оперы и советует оставить Мариинский театр, где ему не дадут надлежащим образом проявить свой талант.

Фёдор призадумался: он боялся потерять работу в казенном театре, да и неустойку за расторжение контракта ему платить было нечем. Я сказала, что Мамонтов берет неустойку на себя.

– А вы, Иолочка, уезжаете? – спросил он меня.

– Нет, я остаюсь на зимний сезон, – ответила я.

Он этому страшно обрадовался и обещал, что если будет свободен по репертуару в театре, то приедет в Москву повидаться с Мамонтовым и товарищами.

Я простилась с Фёдором и вернулась в Москву, а дня через два приехал и он сам.

В тот же вечер были мы с ним в театре на «Фаусте». За кулисами нас радостно встретили друзья-артисты во главе с Мамонтовым, и все уговаривали Фёдора вступить в труппу театра.

Вопрос был решен положительно, и в ближайшие же дни Фёдор выступил в партии Сусанина. Он имел огромный успех. Это был его первый спектакль в Москве.

Он быстро завоевал признание московской публики и вскоре стал ее любимцем.

Почти все свои лучшие роли создал Фёдор на сцене Мамонтовской оперы и в том много обязан заботливому вниманию Саввы Ивановича.

Я проработала в Частной опере еще два сезона, ставила балеты, танцевала в «Коппелии», в роли Сванильды, а также выступала во всех оперных постановках как солистка.

Никогда не забуду мою первую встречу с С. В. Рахманиновым. Меня поразила его скромность, его благородство. В спектакле «Кармен», которым он дирижировал, я танцевала цыганский танец. Он заботливо спрашивал меня, подходят ли мне предложенные им темпы. Говорил он по-французски, и мы очень хорошо друг друга понимали. Более чуткого дирижера я не встречала за всю свою артистическую жизнь.

В 1898 году я вышла замуж за Фёдора, а в 1899-м у меня родился сын Игорь, и я навсегда оставила сцену, всецело отдавшись семье.

Сын Шаляпина Фёдор рассказал о своей матери в интервью Павлу Петелину:

Отец нечасто вмешивался в нашу жизнь, всецело препоручив нас маме, Иоле Игнатьевне… Но во всём чувствовалась его направляющая рука. Он был очень занят всегда, все дни его были расписаны: то выступления, то репетиции, в театре и дома, то банкеты, то гастрольные поездки… Но он твёрдо дал нам понять, что все мы, его дети, должны хорошо знать иностранные языки, и денег на наше воспитание не жалел. Да и вообще мы жили широко, отец зарабатывал много, но много и тратилось… Держали лошадей, лёгкий и тяжёлый тарантасы, бельё стирали специальные прачечные, чистота была невероятная. Уютно было в каждой комнате, всё обставлено было с большим вкусом. Многое привезли из-за границы, мамино приданое, но всё так вписывалось, что и не разберёшь, что было наше, а что заграничное. И всё мама – Иола Игнатьевна. Мама была колоссальный администратор, откуда только что и взялось. Ведь вы, конечно, знаете, что она – замечательная балерина. Уже в 16 лет была примой в театре Сан Карло Ди Наполи, а по виду скромная девочка, правда, хорошенькая, но всё-таки девчонка ещё. Её сопровождала мать, тоже балерина, известная в театральных кругах. И когда мать привела её в Сан Карло Ди Наполи, тот директор думал, что устраиваться в театр пришла её мать, моя бабушка, и разговаривал именно с ней о контракте. Но бабушка возразила, сказав, что прима-балерина вот эта девушка, указав на свою Иолу. Так началось театральное возвышение моей матери…

Сергей Рахманинов, 1901 г.

– А кто отец вашей матери?

– О, это обычная романтическая история по тем временам…

В мою бабушку, красавицу балерину, влюбился аристократ Ло-Прести, эта фамилия и сейчас известна на Сицилии. Он хотел жениться, но его родители пообещали лишить его наследства, если он женится… Это не испугало его, и он продолжал надеяться на женитьбу. Но брак так и не состоялся. Молодой красавец Ло-Прести вскоре умер. Умер очень молодым. Так моя бабушка Джузеппина выхаживала свою дочь одна… Иола Игнатьевна взяла фамилию матери как псевдоним… Мать была добрая, гостеприимная, отзываясь на чужую беду. Умела устраивать обеды, торжественно вынимала парадный сервиз… У неё всегда всё было в порядке, не ломался и не разбивался ни один предмет… А отец был совсем другой по характеру, боялся браться за инструменты. А если вдруг ему придёт в голову что-нибудь сделать, то обязательно у него получится не так, как следует. Возьмёт молоток, то уж обязательно попадёт себе по пальцу, что надолго отбивает у него охоту за что-нибудь подобное браться в доме… Мы жили обычной, нормальной жизнью, нам всего хватало, но у нас не было тяги к вещам, к так называемому сегодня вещизму, в нашем доме не было мещанства и всего того, что с ним связано.

Иола Шаляпина с детьми – Ириной, Борисом, Таней, Федей, Лидой. 1908 г.

Их совместная жизнь продлилась всего восемь лет, в этом браке родилось шесть детей: Игорь, Ирина, Лидия, Борис, Фёдор и Татьяна.

Игорь

3.01.1899 (Москва) – 15.06.1903 (Васищево)

Иола Шаляпина с детьми Игорем и Ириной, 1903 г.

Шаляпин Игорь Фёдорович – первенец Шаляпина, исключительно развитой мальчик, любимец отца и всех друзей артиста.

Он родился в день, когда отец играл и пел Бориса Годунова. На следующий день певец отмечал рождение первенца в первом семейном московском гнезде, во флигеле дома артистки Татьяны Любатович на Долгоруковской улице. И что знаменательно, как пророчество, в разгар торжества его вызвал очередной посетитель, просивший денег на похороны своего сына-первенца. Выразив сочувствие его горю, Шаляпин дал ему 25 рублей, но что-то его насторожило, когда он увидел, что тот нагло садится к столу и пьёт наряду со всеми водку… Артист проследил за ним и обнаружил стоящую у дома пролётку с его друзьями, ждущими денег, чтобы ехать к «Яру»[2]… Так грустно закончилось это первое семейное торжество Шаляпина.

Сыну ещё и 3-х месяцев нет, а отец писал жене:

…Дорогая Иолинка! Я обязательно хочу сделать карьеру за рубежом и сделаю, сделаю!.. Я чувствую, что смогу сделать. Радость моя, прошу тебя написать мне, как вы там оба с моим Игрушкой, и потом, дай мне знать, в котором часу ты можешь быть свободна, чтобы говорить со мной по телефону. Я боюсь, что когда я попрошу подойти тебя к телефону, ты будешь кормить грудью нашего ангела Игоря, так что ты должна мне написать, во сколько днём ты свободна… Радость моя, очень-очень люблю тебя и прижимаю тебя к моему сердцу, которое бьётся и будет биться всегда для тебя и для моего дорогого Игрушки[3].

Через 4 дня, выступая в столице, снова беспокойно спрашивал:

Мне не спокойно за тебя, посылаю тебе телеграмму. Прошу тебя, напиши мне поскорее, как ты и как мой дорогой, мой ангел Игруша. Целую тебя много, твой, твой, который тебя обожает, Федушка… Люблю тебя, моя радость, поцелуй моего Игорунчика. Твой всегда. Шаляпин.

Его письма домой с вопросами о сыне и здоровье жены, как и высылка денег, приходили буквально через день. Он всегда писал жене о своих расходах и доходах, советовался по поводу новых контрактов и т. д. Из Одессы во время гастролей, когда жена сообщила, что они переехали после 16 июня в новую большую квартиру в Чернышевский переулок в дом Пустошкина, написал:

Дорогая моя, когда же пройдут эти проклятые дни, чтобы я вновь был рядом с моей дорогой Иоластико, обнимать её, целовать всю-всю и моего малышку, моё сокровище Игрушку. Бог мой, как вспомню, что вы от меня так далеко, а я страдаю, как бедный чёрт от скуки…. Как бы я хотел увидеть сейчас, что делает мой маленький каналья Игрушка, как бы хотел бесконечно целовать его, как и тебя, моя дорогая Иолинка.

И вот наступил страшный для семьи артиста 1903 год. В январе все трое детей – Игорь, Ирина и Лидия – заболели скарлатиной, а затем на лето семья переехала в Харьков к друзьям на их дачу в Васищево. И там по недосмотру взрослых Игруша погиб от перитонита на глазах любящего отца. Только помощь друзей и особенно М. Горького в Нижнем Новгороде, куда осенью родители приехали «отходить» от своего горя, смогла восстановить душевное состояние артиста.

Ирина

10.02.1900 (Москва) – 6.10.1978 (там же)

Шаляпина (по второму мужу Бакшеева) Ирина Фёдоровна – старшая дочь артиста от первого брака, артистка, биограф творчества Ф. Шаляпина.

Все, кто видел её близко, отмечали крупную фигуру, волевое лицо, как у отца, с выступающим подбородком, и горящие, как у матери, чёрные глаза. Мечтала быть певицей, но на семейном совете было решено, что никто из детей по стопам отца не пойдёт.

О своей сестре Лидия Фёдоровна вспоминала:

Сестра моя Ирина с самого рождения была существом агрессивным и очень независимым. Она ничего и никого с детства не боялась, что от родителей требовался глаз да глаз… В 2 года в Италии у бабушки ринулась в море, подражая купальщицам, была унесена волнами и еле вытащена няньками из воды. Правда, отец почему-то этим случаем весьма был горд. А я была бы только рада, чтобы меня за это выдрали, чем пользоваться полнейшим равнодушием окружающих. Отец вообще очень любил Ирину, а она обожала отца до самозабвения.

Ирина единственная из детей Шаляпина не уехала за границу, осталась жить в России. К отцу сумела съездить в 1924-м, 1928-м и 1932-м годах. А вот на встречу в Риме всех детей артиста в 1975 году её так и не пустили, как и на похороны отца в 1938 году.

Дважды была замужем: с 1921 по 1925 год – за актёром Шаляпинской студии Павлом Павловичем Пашковым (1898–1950), артистом Малого театра; с 1926 года – за Пётром Алексеевичем Бакшеевым (Бариновым) (1886–1929), красавцем-актёром МХАТа. Детей у неё не было.

В последние годы жизни проживала в Москве на Кутузовском проспекте, 23-142, куда ей с матерью в 1948 году помог переехать В. Молотов. Дружила с доктором Г. Маловым, который и увёз её в больницу, где она скончалась 6 октября 1978 года.

Театральная карьера

В 1914 году Ирина окончила гимназию и поступила в драматическую школу при 2-й Студии МХТ. В 1919 году со 2 курса по конкурсу дебютировала в спектакле «Лейтенант Ергунов» («Колибри») по Тургеневу и оказалась в великолепном окружении: Н. Баталов, Б. Добронравов, А. Зуева, М. Прудкин. Её учителями были М. Чехов, Н. Массалитинов, С. Гиацинтова.

Ирина в русском костюме (домашний спектакль «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях», который поставила Иола Торнаги), 1914 г.

Шаляпин-отец наблюдал за её театральными увлечениями, помогал их театральной студии, которая стала называться его именем. Однако правдиво указывал ей в письмах, что актёрское мастерство – тяжёлый труд, что нужно отдаваться ему полностью и идти в актрисы, конечно, только имея талант. Однако вскоре Ирина заболела туберкулёзом и ушла из студии. После лечения играла в театре А. Корша, снималась в кино: «Честное слово» (реж. И. Перестиани, 1918) с сестрой Лидией, «Поэт» (реж. Б. Барнет), «Суд чести» (реж. А. Роом), «Цветы запоздалые» (1969) по А. Чехову (реж. А. Роом).

Когда в 1922 году отец уехал в заграничные гастроли и, как оказалось, навсегда, её сократили. Она пыталась устроиться на работу, но не брали… Удалось в 1930–33 годах поработать на радио чтецом драматического вещания. Но затем Ирина уехала лечиться за границу к отцу, а когда вернулась, оказалось, что её уволили. После письма И. Сталину 21 января 1935 года была принята в театр Московского городского совета профсоюзов (Театр Моссовета). Участвовала в спектаклях Московского ансамбля драмы под руководством Баграма Папазяна, в труппе театра Моссовета. Писала свои инсценировки для театра. Так, летом 1939 года, когда БДТ под руководством молодого режиссёра Бориса Бабочкина приехал в Москву с гастролями, которые проходили в Камерном театре, Ирина Фёдоровна пришла к ним и предложила свою инсценировку по роману аббата Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско». Артистам театра пьеса очень понравилась, все были молодые, энтузиазм бил через край. Людмила Макарова готовила роль Манон, Владислав Стржельчик – кавалера Де Грие, Бен Бенцианов – брата Манон Леско… Однако начавшаяся зимняя война с финнами сорвала эти планы[1].

Выступала с лекциями о творчестве Ф. И. Шаляпина в многочисленных аудиториях и концертных залах. Была удивительной чтицей, владела жанром «устного рассказа», что признавал и Ираклий Андроников. Во время войны выступала на фронте. Победу встретила с друзьями-артистами на острове Сааремаа. Всю жизнь, особенно после Великой Отечественной войны, боролась за создание музея Ф. И. Шаляпина – это было главным делом её жизни.

Хранительница памяти

Уехав в 1922 году, Шаляпин сначала надеялся, что сумеет и дочь Ирину тоже вытянуть за границу, но быстро понял, что она мать и мужа не бросит, в Париж не переедет, а станет его летописцем. Это его предвидение полностью оправдалось. А ведь долгие годы о Шаляпине вспоминали лишь как об одном из эмигрантов, покинувшем свою родину и погубившем этим свой талант.

В августе 1932 года Ирина «вырвалась» и приехала к отцу в Париж, встретилась с С. В. Рахманиновым, своим крестным, который пригласил ее в гости в Клерфонтен. О том, как она добиралась, рассказывала впоследствии:

Тогда я впервые поехала к папе «сухопутным» путём – поездом. С большим трудом удалось «схлопотать» документы на выезд, но в них было что-то не в порядке. От самой границы пришлось бы опять возвращаться в Москву для их дооформления. И вот, доставая документы для проверки, я случайно выронила небольшое фото отца, которое всегда носила с собой. Один из полицейских пограничников приостановил досмотор вещей и спросил: «А Вы знаете этого несравненного артиста?» – «Ещё бы! Это мой отец!» Полицейский извинился и сразу сказал: «Давайте Ваши документы, мы сами постараемся их исправить, ни о чём не беспокойтесь…» И действительно, минут через двадцать всё было улажено. И это благодаря всего одному портрету моего отца[5].

В ту поездку Ирина видела отца последний раз…

* * *

Ирина была постоянным корреспондентом отца, который понимал её роль в семье и не только снабжал всеми материалами, но и делился с ней своими задумками, сообщал о каждом своём шаге за границей. В 1945 году создала литературную композицию «Рассказ об отце». Вместе с искусствоведом Е. А. Грошевой подготовила в 1957–1958 годах 2-томник, а в 1976–1979 годах – 3-томник «Ф. И. Шаляпин».

В 1968 году газета «Советская культура» опубликовала обращение выдающихся деятелей советской культуры к властям – о необходимости создания музея Ф. И. Шаляпина. Вскоре на квартиру И. Ф. Шаляпиной, забитую до потолка раритетами отца, пожаловали спецкоры газеты. Вот что Ирина им рассказала:

О шаляпинском наследии

Интерес к жизни и деятельности Ф. И. Шаляпина растёт без преувеличения день ото дня. И по увековечиванию его памяти сделано уже немало. Установлены бюст и мемориальная доска у дома № 25 по ул. Чайковского, где отец жил и работал с 1910 по 1922 год. Памятные доски есть в Уфе – на здании бывшего Дворянского собрания, где он пел в молодые годы; в Харькове – на месте бывшего Народного Дома, где в 1905 году звучала его «Дубинушка», в Горьком – на здании, где раньше была школа, построенная на средства Фёдора Ивановича. Вышло несколько книг о Ф. И. Шаляпине, в том числе и двухтомник воспоминаний и писем. Всесоюзная фирма «Мелодия» проделала огромную и сложную работу по выпуску полного собрания шаляпинских записей, и теперь миллионы людей в нашей стране и за рубежом смогут услышать народные песни, романсы и оперные партии в его исполнении. На Центральном телевидении создан документальный фильм о Шаляпине «Особняк на улице Графтио», который, несмотря на ряд недостатков, был тепло встречен зрителями. На днях «Правда» сообщила об открытии в Казанском доме-музее А. М. Горького большой экспозиции, посвящённой Фёдору Ивановичу. Немало документов, реликвий собрано в Музее музыкальной культуры имени М. И. Глинки. Но наиболее полно, на мой взгляд, о жизни и деятельности Фёдора Ивановича рассказывает экспозиция в Театральном музее имени Бахрушина. В своё время мы с матерью передали туда большое количество подношений Фёдору Ивановичу от почитателей его таланта – серебряные венки, папки-адреса, а также его артистические костюмы. Недавно я привезла в Москву костюм хана Кончака, в котором пел Шаляпин. Это подарок моей сестры Марины Фёдоровны. Я знаю, что и другие мои родственники – обладатели ценных реликвий. Много памятных вещей отца у моего брата Бориса Фёдоровича, художника, живущего в Америке. Он готов их передать в дар нашей стране. Но он хотел бы, чтобы эти реликвии не хранились в запасниках, а были бы доступны всем, кому дорого имя Шаляпина. Я хотела бы, чтобы вы поняли меня правильно. Дело не в адресате. <…>

Многие годы вокруг его имени царило неловкое молчание: искусствоведов отпугивала трагедия художника, оказавшегося в конце жизни на чужбине, вдали от горячо им любимой России. Я, его дочь, считаю себя не вправе судить его, это должны сделать другие. В этом им могут помочь документы, которыми располагаю я и другие исследователи. Но развеять легенды и небылицы, имеющие хождение до сих пор, я считаю своим долгом. Как раз сейчас я работаю над книгой, где расскажу о действительном, а не мнимом Шаляпине. Мне нередко приходится выступать с воспоминаниями об отце. Однажды во время выступления в Риге я получила записку такого содержания: «Вот Вы, товарищ Шаляпина, много рассказывали о том, как ваш отец любил искусство, вы лучше расскажите, как он любил деньги!» Я имею обыкновение отвечать на все вопросы – устные и письменные. Я прочла записку вслух. Публика возмущённо закричала: «Не отвечайте на такие записки!» Но я сказала: отвечу. Действительно, Шаляпин получал за свои выступления большие гонорары. Это знают все. Но гораздо меньше известно, что он построил на свои деньги школу для крестьянских детей в Нижнем Новгороде. В годы Первой мировой войны организовал и содержал на свой счёт два лазарета для раненых. Достраивал на свои средства Народный Дом в том же Нижнем Новгороде.

Народный Дом (Н. Новгород)

Давал бесчисленное множество концертов в пользу голодающих крестьян, нуждающихся студентов и ветеранов сцены, для нужд ленинской партии. В связи с этим я хочу привести текст документа, найденного в архивах охранного отделения. Он фигурировал в качестве вещественного доказательства по обвинению якутских большевиков в попытке ниспровержения царизма. Это нелегальный гектографический журнал малого формата «Маяк», первый номер которого вышел в сентябре 1906 года в Якутске. Среди известий под рубрикой «Из партии» есть и такое: «Известный русский певец Шаляпин привлекался к ответственности за передачу ЦК РСДРП 1700 рублей, вырученных от концерта». Неоднократно Фёдор Иванович передавал деньги большевикам через Алексея Максимовича Горького. С первых дней победы Октябрьской революции Фёдор Иванович активно включился в работу по культурному воспитанию народных масс, по пропаганде великого русского оперного наследия. Когда некоторые горячие головы хотели заменить «советским» «буржуазный» реквизит Мариинского театра, Фёдор Иванович встретился с Владимиром Ильичом Лениным, попросил помощи. Ленин поддержал его просьбу. Уникальные костюмы были сохранены. За заслуги в деле развития революционного искусства Фёдору Ивановичу Шаляпину было присвоено высокое звание «Первого народного артиста Республики»… <…>

Каждый год его вдали от родины был наполнен глубокими и тяжёлыми переживаниями, иногда настоящей тоской… «Родину свою люблю и обожаю и буду любить её до гробовых досок», – настойчиво повторял он в письмах. По нескольку раз ходил смотреть советские фильмы, с восхищением читал о подвигах челюскинцев, испытывая гордость за русских людей. В Париже по нескольку раз ходил на выставку в советский павильон. Я в 1932 г., когда приехала к отцу, уже не узнала отца, он стал более молчалив, замкнулся в себе – раньше он всегда вращался в обществе художников, литераторов, артистов, а тут… Это чувство тоски по родной стороне не поддаётся анализу.

Борьба за музей

Всю свою жизнь дочь артиста боролась за реабилитацию имени отца и создание его музея. Дождалась она лишь Решения Мосгорисполкома № 144 о передаче на баланс ГЦММК им. М. И. Глинки их собственного дома для последующей реставрации. 9 августа 1957 года открыла на своём доме бюст отца и мемориальную доску. 14 февраля 1965 года в г. Горьком (ныне Нижнем Новгороде) открыла первый в мире музей артиста при 140-й школе (на месте Шаляпинской школы, построенной в 1906 году) и передала туда часть богатого наследия отца.

Ирина Шаляпина на открытии Музея Ф. И. Шаляпина в горьковской школе № 140, 14 февраля 1965 г.

В 1971 году участвовала в создании и открытии мемориальной доски и комнаты Шаляпина в последней нижегородской квартире М. Горького. Передала часть архивов отца в созданный в Ленинграде 11 апреля 1975 года музей-квартиру Ф. И. Шаляпина. Она же помогла открыть небольшой музей на круизном лайнере «Фёдор Шаляпин».

Только спустя почти 70 лет со дня отъезда Шаляпина за границу открылся музей в их московском доме. Но Ирина этого уже не застала.

* * *

Марк Строганов, активный член Шаляпинского общества Ленинграда-Петербурга, познакомился с Ириной Фёдоровной в 1958 году и стал её ленинградским другом и помощником, вёл с ней переписку до конца её жизни. Вот что он вспоминал:

В письмах и общении со мной Ирина Фёдоровна являла собой интеллигентную и колоритную фигуру. Это была открытая натура, постоянно несущая мощный заряд энергии. Она почти всегда угадывала натуру человека, его суть уже при первой встрече. Сама же открывалась не всем – лишь убедившись, что собеседник достоин её расположения. Как правило, это происходило постепенно с течением времени. Её прямолинейность и бескомпромиссность, весьма положительные качества, проповедуемые официальной властью, очень ей мешали жить и работать, как, впрочем, и другим людям. У неё была изумительная память, а некоторые черты характера были чисто отцовские: неприязнь к лести, нетерпение лжи и вообще неправды, иезуитского крючкотворства – это её порой приводило в ярость. Только воспитание и выработанное годами терпение – «держу себя в корсете», как она говорила, – оберегало её от многих возможных неприятностей. Даром это не проходило, она была в нервном перенапряжении и часто в семидесятые годы болела. <…>

Говоря об отце, она признавалась:

Папа мой был замечательным отцом, это я вот – неважная дочь! Вот мама слабеет, ухода за ней надлежащего нет, я в театре занята и не успеваю всем заниматься, – писала она 28 октября 1958 года. А Иоле Игнатьевне уже шёл 86-й год, да и самой Ирине было 58 лет, а нагрузка на её плечи только увеличивалась. В том же письме писала: «…я просила Моссовет пойти мне навстречу в смысле переезда на другую квартиру побольше, чтобы можно было спокойно работать над архивами отца, взять человека для ухода за мамой и всем хозяйством, но мне отказали…»

Она артистка, а выступать практически не могла – не с кем оставить было мать, только изредка её подменяла приятельница, когда Ирина выступала с воспоминаниями об отце.

В 1962 г. она по просьбе краеведческого музея в Переславле-Залесском помогла мемориальными вещами оформить комнату Шаляпина в Горицком монастыре, так как бывшая дача семьи Шаляпина в Ратухино уничтожена: «наше бывшее имение, к великому огорчению, всё перестроили и вконец испортили невежественные люди, уничтожив творение художников В. Серова, К. Коровина и отца». И вот 8.09.1962 г. сообщала:

…представьте себе, набрала порядочно всего, что ещё уцелело с тех пор, вплоть до кровати отца. Комната получится. Люди в музее замечательные, настоящие патриоты и бессребреники, поболее бы таких!!.. а Москва отстаёт…

* * *

По поводу музея отца она писала 26 сентября 1971 года:

Милый Марк! Я получила Ваше письмо. Ну, что же, пока есть у меня хоть какие-нибудь силы, буду бороться за правду. Здоровье моё плохое. Стала задыхаться (сердце), что ж удивительного: возраст и бесконечные волнения, так плохо я ещё никогда себя не чувствовала. Вот и это второе лето сижу в Москве. Была в г. Горьком на открытии музея Горького (квартиры)[6]: открыли комнату Фёд/ора/ Ив/ановича/ – неплохо, но моё пребывание оказалось обидой. В начале всё было хорошо, но на торжественный вечер, посвящённый 750-л/етию/ города, я не попала – не пригласили. Между тем, Пешковы, с которыми я и приехала, были… Вообще, их поведение в отношении меня весьма странное, но об этом при встрече. Думаю, что они сыграли не очень благовидную роль. Ну, Бог с ними…

От своих получила печальное письмо. Сестра[7] не приедет из-за финансового кризиса: жизнь безумно вздорожала. Борис Фёдорович от своей квартиры отказался и живёт теперь постоянно на даче, где его мастерская. Он будет в Европе и, может быть, заедет к нам. Да, ещё забыла написать, что «наши» бумаги попали в Министерство РСФСР, ну, – это могила! Будьте здоровы, желаю успеха в Ваших делах по поводу прадеда и т. д. С путёвкой пока ничего определённого. Ирина Шаляпина.

И вот наступил долгожданный юбилейный 1973 год. Дочь артиста вся в хлопотах, «не только писать, но и дышать было некогда».

Прилетели две сестры, Лидия и Татьяна, которую она видела последний раз 44 года назад, и которая, прилетев, «схватила» воспаление лёгких и весь юбилей пролежала в больнице. А пробыли-то всего 10 дней на родине. С братьями получилось, как всегда, по-советски: Борис и Фёдор получили приглашение 13 февраля, в самый день юбилея – куда уж тут было ехать?! Несмотря на это, Ирина Фёдоровна осталась довольна. Правда, ГАБТ сделал всё по-своему, стандартно, хотя она приготовила отличный сценарий торжеств.

Ф. И. Шаляпин. Фото М. Дмитриева

* * *

Дочь певца была приглашена на открытие ленинградского музея Ф. И. Шаляпина[8] в 1975 году. Я был рядом с ней. После осмотра комнат и экспозиции за чашкой чая началась беседа с сотрудниками музея. Их почему-то больше интересовали бытовые детали и семейные отношения в жизни артиста. Эти разговоры сильно утомили Ирину Фёдоровну. Когда стали обсуждать друзей певца, кто-то громко произнёс: «Известно всем, что лучшим и верным другом Шаляпина был и остаётся Максим Горький! Ведь так, Ирина Фёдоровна? Верно?!» Наступила мёртвая тишина в бурно протекавшей до сей поры беседе. После некоторой паузы Ирина Фёдоровна попросила меня сказать товарищам, кто был первым и истинным другом её отца. Я встал и сказал: «По-моему, всё же таким другом был Сергей Васильевич Рахманинов…» И дочь певца подтвердила мои слова. Тут сотрудницы музея меня обступили, стали расспрашивать, кто я такой, откуда всё знаю… Ирина Фёдоровна спасла меня, сказав: «Это мой лучший друг и истинный шаляпинец!»

За эти слова её я благодарен ей по сей день.

К сожалению, визит дочери в дом отца закончился грустным эпизодом. Критически осматривая экспозицию музея, дочь артиста, как человек прямой и бескомпромиссный, прямо давала едкие и справедливые замечания, дипломатию не разводила… Тем более, это касалось жизни её отца, который ей доверял всё и был её учителем и пожизненным корреспондентом. И вот, на её очередное замечание, что у отца не было такого мещанского быта, директор музея не выдержала: «Ирина Фёдоровна! Ну что Вы всё лягаетесь?!» В ответ дочь артиста резко, по-шаляпински, сразу отпарировала: «Я вам не лошадь! Я дочь Фёдора Шаляпина!! Если вам мои советы не нужны – ноги моей здесь больше не будет!» После этого эпизода, не дожидаясь вызванного такси, мы спустились на крыльцо. Шёл проливной дождь…

Воспоминания об отце[9]

Первое воспоминание об отце

Мы жили в Чернышевском переулке (ныне улица Станкевича), в доме, что напротив английской церкви.

По рассказам матери знаю, что здесь я родилась и что почти накануне моего рождения – 8 февраля, в день именин отца, собрались гости: С. В. Рахманинов, В. А. Серов, К. А. Коровин, В. О. Ключевский и другие его товарищи. За дружеской беседой пили за здоровье Иолы Игнатьевны и будущего младенца. Фёдор Иванович обратился к Рахманинову с просьбой окрестить его «чадо». Сергей Васильевич согласился, но с условием: если родится дочь, назвать ее Ириной; это было его любимое женское имя, и дочку он назвал так же. Отец согласился. Вот почему меня назвали Ириной.

Тут, в Чернышевском переулке, отец много и плодотворно работал. Во время пожара в Солодовниковском театре каким-то чудом уцелел рояль фирмы «Detlaff», стоявший в фойе. Савва Иванович Мамонтов, который пристально и любовно следил за творческой жизнью отца, подарил ему этот инструмент. Это был первый рояль отца, за которым он изучил почти все партии своего обширного репертуара.

Мое первое воспоминание об отце связано с большим горем в нашей семье. Под Харьковом, на даче, где мы проводили лето, в три дня от аппендицита умер мой старший брат Игорь – первенец, любимец отца. Умер в 1903 году – четырех с половиной лет. Мальчик этот был необычайно даровит, обладал абсолютным слухом, удивительной для ребенка наблюдательностью, был разумен, кроток, ласков.

Потеря ребенка глубоко потрясла отца, в припадке отчаянья он чуть было не застрелился; страдания его были жестоки, он долгое время не мог прийти в себя.

С. И. Мамонтов, 1890–1900-е гг.

Брата своего я помню очень смутно; как бы в тумане вижу его милое, бледное личико с большими серыми глазами, не по-детски пытливыми и печальными.

Помню, как в саду, около большой клумбы, на скамье, в безмолвном горе, обнявшись, сидят мои родители, такие необычные для меня. Мне непонятно, что произошло, я не знаю о смерти брата, но чувствую, что надо приласкаться к ним. Я рву цветы на клумбе и складываю их на скамейке, рядом с родителями. Плачет мать, а отец гладит меня рукой по голове.

Вот и все, что осталось в памяти об этих грустных днях.

После смерти Игоря мы жили некоторое время у Саввы Ивановича Мамонтова на Долгоруковке (ныне Каляевская улица), потом переехали в Леонтьевский переулок (ныне улица Станиславского) в дом Катыка. Здесь родилась моя сестра Лидия.

Вскоре перебрались на новую, более просторную квартиру, вернее, небольшой особняк, в 3-й Зачатьевский переулок около Остоженки (улица Метростроевская).

Мне было всего четыре года, когда я впервые попала в императорский Большой театр. Шел спектакль «Евгений Онегин», в котором отец пел партию Гремина. Я не сразу узнала его, когда он вышел на сцену; но как только он запел, я закричала на весь театр: «Папа!»

Велик был конфуз моей матери, которая тут же увела меня из ложи под сдержанный смех публики.

В антракте пошли к отцу, в его артистическую уборную. Помню, как он поднял меня на руки и поставил на стол, а я никак не могла понять: голос «папин», а лицо чужое…

С этого дня я уже помню многое.

В 1904 году родился брат, в честь любимой роли Фёдора Ивановича, Бориса Годунова, брата назвали Борисом.

После смерти Игоря отец очень тосковал и не переставал мечтать о сыне, поэтому рождение брата торжественно праздновали. Было много друзей, не хватало только Алексея Максимовича Горького.

Отец впопыхах не сразу сообщил ему о рождении сына. Но Алексей Максимович каким-то образом узнал и прислал поздравление «по-горьковски»:

«Что же ты мне, черт, не телеграфировал, когда родился сын? Эх, ты, друг! Колокольня!

Алексей».

Портрет работы Серова

В этот день мне запомнился отец – счастливый, радостный, несущий на руках по широкой лестнице мать, одетую в белое, воздушное, украшенное кружевами и лентами платье. (Столовая находилась в первом этаже, а комната матери – на втором.)

Жизнь в Зачатьевском переулке становилась все оживленнее, круг друзей Фёдора Ивановича постепенно расширялся.

В большом зале, где стоял рояль и где работал отец, В. А. Серов написал его портрет углем, во весь рост. В этом портрете Серов замечательно передал непосредственность и русскую широту Шаляпина.

Отец охотно позировал Валентину Александровичу, а в перерывах, когда они отдыхали, моя мать угощала их чаем. И, может быть, глубокое восхищение мастерством Серова заставило и самого Фёдора Ивановича взять карандаш. Подражая манере Серова, Фёдор Иванович двумя-тремя линиями удивительно верно умел передавать сходство. Об этом наглядно говорят его автопортреты и другие рисунки.

За чаем Валентин Александрович делал зарисовки в свой большой альбом; таким образом нарисовал он портрет моей матери. Этот портрет до сегодняшнего дня хранится в нашей семье. Рисовал Серов Иолу Игнатьевну в 1905 году, 20 сентября, накануне рождения близнецов – брата Фёдора и сестры Татьяны.

Не успел Серов по своему обыкновению выпить чаю, как мать заявила, что чувствует себя неважно и должна уйти к себе. Валентин Александрович сразу понял, в чем дело, схватил свой альбом и, сказав, что до смерти боится подобных «происшествий», поспешно простился и убежал домой.

На следующее утро наша семья пополнилась двумя близнецами.

В 1907 году мать решила отвезти нас, детей, в Италию. Сначала мы побывали у нашей итальянской бабушки в городке Монца, около Милана, а затем, когда приехал отец, мы все отправились отдыхать на берег Средиземного моря в Alassio, где отдыхала семья Алексея Максимовича Горького.

Возвратились мы в Москву уже на новую квартиру, в дом Варгина на нынешней Советской площади. (Позднее в этом доме помещалась Первая студия MXТ).

Круг друзей отца становился все шире. В общении с лучшими людьми своей эпохи он рос идейно, черпал знания, обогащал свою творческую фантазию художника.

По-прежнему посещали нас старые друзья отца: нередко заглядывал и сын С. И. Мамонтова – писатель С. С. Мамонтов с женой – певицей В. А. Эберле, которую отец очень любил как талантливую артистку и веселого человека.

В. А. Серов, 1900-е гг.

Все таким же частым гостем был В. А. Серов – его я запомнила очень хорошо. Небольшого роста, несколько сутулый, с умным проницательным взглядом, он казался мне угрюмым и молчаливым; но это впечатление было обманчиво. Все, кто близко знал Валентина Александровича, «Антошу», как звали его друзья (сначала они звали его «Валентошей», потом «Антошей» и, наконец, – «Антон»), знали и ценили его не только как большого художника, но и как необычайно остроумного человека. Иногда двумя-тремя меткими замечаниями или несколькими скупыми жестами он удивительно верно изображал разные типы людей под дружный смех своих товарищей.

Ирина Шаляпина, 1908 г.

Как-то вечером пришел к нам Валентин Александрович. Отца не было дома. Валентин Александрович решил подождать его возвращения. Вынув свой альбом, он начал делать зарисовки. Я попросила нарисовать мне каких-нибудь зверюшек или пташек.

Поразительно быстро и смело, не отрывая карандаша от бумаги, одной непрерывной линией, создавал он контур животного или птицы. В этих набросках было столько правды, столько жизни и движения!

Вдруг Валентин Александрович вспомнил, что принес отцу подарок; это была модная в то время игрушка «би-ба-бо», кукла, надеваемая на руку. Целый час показывал Валентин Александрович матери и мне разные трюки с куклой, причем делал это вполне серьезно, совершенно не улыбаясь. Мы же беспрерывно хохотали, восхищаясь изобретательностью Серова.

После Алексея Максимовича Горького Фёдор Иванович больше всех своих друзей любил Серова – за его принципиальность и человеческое достоинство.

В 1911 году от приступа грудной жабы умер Серов. Все мы глубоко горевали, потеряв близкого и дорогого друга, но особенно тяжела была эта утрата для отца. Он лишился не только друга, но и большого художника, всегда помогавшего ему в его творчестве. Всю жизнь отец свято чтил его память, и даже в одном из последних писем ко мне он снова вспоминал Валентина Александровича.

На Новинском бульваре

В 1910 году наша семья так разрослась, что отец решил купить дом. Где-то на самой окраине, у Донского монастыря, ему понравился маленький старинный двухэтажный домик с мезонином. Верхние светелки были очень маленькие, с такими низкими потолками, что отцу приходилось стоять, наклонив голову; вообще все было крайне неудобно. Что именно тут привлекло отца – сказать трудно, но, недолго думая, он дал задаток. Довольный своим приобретением, Фёдор Иванович предложил матери съездить посмотреть покупку.

Мать больше всего интересовалась комнатами, где должны были жить мы, дети, и когда она поднялась по деревянной лестнице наверх и увидела комнатушки, почти совсем лишенные света и воздуха, то пришла в ужас. Но если отец что-нибудь решал, трудно было с ним спорить. Покупка этого дома была явно несуразна, хотя бы уже потому, что в любую гимназию нам пришлось бы ехать не один час, принимая во внимание московский транспорт того времени.

После долгих споров от домика отказались. Задаток пропал. Однако как только по Москве разнесся слух, что Шаляпин покупает дом, так сразу же посыпались предложения. Некие разорившиеся господа предложили купить их особняк на Поварской (ныне улица Воровского); впоследствии в этом доме был клуб анархистов. Особняк был роскошен и продавался с полной меблировкой за сравнительно небольшую сумму. Тут была и японская гостиная, и восточная комната, мраморные ванны и прочее. Но тут отец быстро согласился с матерью, что ни к чему артисту жить, подобно купцу, среди безвкусной роскоши.

С покупкой дома дело все еще не решалось, как вдруг кто-то из ближайших приятелей моего отца сообщил, что очень недорого продается особняк на Новинском бульваре. Место по своему расположению было прекрасно: дом выходил на тенистый, усаженный липами бульвар. Но самым главным достоинством этого владения был огромный, почти с десятину, сад. Этот дом и был куплен отцом в 1910 году. По своей архитектуре он ничего особенного собой не представлял. Типичный московский особняк, деревянный, оштукатуренный, на каменном фундаменте, одноэтажный со стороны фасада и двухэтажный – со двора.

Комнат было много. Внизу помещались комнаты отца и матери, далее гостиная, кабинет, бильярдная, столовая, зал. По деревянной лестнице можно было подняться на второй этаж, выходивший во двор. Здесь было несколько комнат. Кухня, как в большинстве старинных особняков, находилась в подвальном этаже. Тут была огромная плита и русская печь. Отопление во всем доме – голландское, чему был очень рад отец, так как паровое отопление вредно влияло на его горло.

Оказалось, однако, что ни водопровода, ни канализации в доме не существует; за водой надо было ходить на Кудринскую площадь, посреди которой помещалась водокачка.

Решено было эти недочеты устранить, а вместе с этим в ванную комнату и в кухню подвести газ от уличного газового освещения. По тем временам это было событием в Москве, и к нам впоследствии приходили любопытные смотреть на это новшество.

Комната отца примыкала к передней и залу; она была довольно просторна, с итальянским окном, выходящим во двор. Рядом с комнатой – умывальная; из нее по деревянной лесенке можно было подняться на антресоли, очень светлые благодаря двум окнам, выходящим в палисадник. Позднее отец велел перенести туда кровать и спал наверху на площадке.

Дом Шаляпина в Москве. С 23 сентября 1988 года – Дом-музей Ф. И. Шаляпина

Обставлен был наш особняк просто, но добротно; его главным украшением служила библиотека отца, подобранная в основном А. М. Горьким. Роскошью в нашем доме был бильярд, купленный моей матерью для отца, который увлекался этой игрой.

В остальном все было довольно просто.

Мы, дети, помещались на втором этаже. Это было наше царство; вниз приходили мы, когда хотели, но если у отца были гости, то мы являлись только по приглашению.

Уютный и складный был наш домик, и его усиленно стали посещать многочисленные друзья и знакомые Фёдора Ивановича; в нем собирались интереснейшие люди нашего времени.

Отец часто уезжал на гастроли, поэтому очень радовались, когда он бывал в Москве. Вся жизнь как-то вдруг менялась. В доме царило приподнятое настроение. Сразу становилось шумно и оживленно. Без конца звонил телефон, и Василий – китаец, служащий Фёдора Ивановича, носивший в ту пору длинную косу, – ловко скользя по паркету, то и дело выходил на парадное открывать дверь званым и незваным гостям.

А гостей было много. Это были все те же закадычные друзья Фёдора Ивановича – главным образом художники, литераторы, режиссеры и совсем случайно кто-либо из чиновников или купцов.

Отец вставал поздно, так как обычно ложился в три-четыре часа утра. После спектаклей или концертов он в большинстве случаев уезжал куда-нибудь в гости или в компании друзей отправлялся посидеть в ресторане «Эрмитаж» или «Метрополь».

Я любила утром зайти к отцу в комнату, отдернуть занавески и взглянуть на него; а он, щурясь и потягиваясь, улыбался мне, а затем начинал распеваться сначала на пианиссимо, а потом, вздохнув полной грудью, пробовал голос в полную силу.

Если голос звучит хорошо, то и настроение хорошее. Василий приносит ему утренний чай. В комнату вбегает любимый бульдог отца – Булька, неся во рту газету, чему научил его китаец Василий.

Выпив чай, просмотрев газету, поиграв с Булькой и поговорив с ним на каком-то особом «собачьем языке», отец вставал и принимал душ; но сразу не одевался, а долго еще расхаживал в длинном шелковом халате, делавшем его и без того высокую фигуру еще выше. На ноги он неизменно надевал «мефистофельские» туфли из красного сукна с острыми, загнутыми кверху носами – он их принес из театра и носил вместо комнатных.

Не помню, чтобы отец систематически занимался пением. Голос у него как-то всегда был в порядке, он не «мудрствовал лукаво» над ним. Обычными упражнениями его были только гаммы и арпеджио; подойдя к роялю и беря аккорды в различных тональностях, он распевался на арпеджио полным голосом. При этом поражало удивительное владение легато: каждая нота сливалась с другой, создавая непрерывную линию звука, красивого и собранного. Отец никогда не пел открытым звуком, если это не нужно было для какой-либо характерной краски. Порой, расхаживая по залу, он пел без аккомпанемента отдельные фразы из какой-либо партии.

Однажды я спросила его, как правильнее дышать – ртом или носом; он ответил, что правил для него нет, он дышит так, как ему удобно. Говорил, что педагоги неправы в том, что учат всех одинаково, по шаблону; конструкция гортани, рта, носа у всех разная, и надо, чтобы каждый сам нашел наилучший способ дышать, зная основные правила дыхания.

Из белого зала, где стоял рояль, стеклянная дверь вела на террасу, выходившую в палисадник. В палисаднике рос каштан, окруженный тополями, дальше густые кусты жасмина, боярышника и сирени.

Весной дверь на террасу была открыта. Стоило отцу запеть и вдохнуть в себя воздух, как пух с тополей влетал в рот, и отец начинал ворчать: «Черт знает, что это за деревья – тополя, то ли дело каштан, посмотри, как он благороден и как чудно цветет».

Отец любил людей, поэтому наш дом был полон гостями. Приходили запросто: сидели либо в комнате отца, либо в столовой. Беседы начинались обычно с политики, искусства и заканчивались шутками и анекдотами. Здесь царил Коровин, неподражаемый мастер рассказа. Нередко и Фёдор Иванович увлекал всех забавными историями.

Если Фёдор Иванович не спешил на репетицию, то переходили в бильярдную. Тут и я принимала посильное участие в игре, выполняя роль «маркёра», что давало мне возможность, несмотря на протесты матери, быть среди «больших». Отец играл на бильярде хорошо, но случалось и проигрывал. Тогда он расстраивался.

Вообще он был очень самолюбив. Во что бы он ни играл, он хотел непременно выиграть, и, конечно, не ради денег, а для того, чтобы испытать чувство победителя. И когда удача улыбалась ему, он становился веселым, остроумным и по-детски радовался хотя бы и самому незначительному выигрышу.

Часто среди дня приходил Ф. Ф. Кёнеман, постоянный аккомпаниатор Фёдора Ивановича, и они за роялем проходили или репетировали романсы. Хорошо помню, как отец работал над «Приютом» Шуберта и долго объяснял Кёнеману, как играть вступительную музыкальную фразу.

Вдумчиво и детально изучал Фёдор Иванович текст Пушкина, на который написана музыка Римского-Корсакова, – «Ненастный день потух». Этот романс, после «Двойника» Шуберта, пожалуй, можно поставить на первое место по тонкости и глубине исполнения. Здесь голос отца звучал, как виолончель, а когда он произносил слова: «Там море движется роскошной пеленой», – то перед глазами вставал необъятный морской простор.

Вообще, что бы ни пел Фёдор Иванович, он всегда рисовал картину не только словами, но и голосом, его тембровыми оттенками, как художник красками. А его голосовая палитра была необычайно богата. Никогда и никому он слепо не подражал, но учился у всех, у кого мог научиться чему-либо необходимому ему как художнику.

Великолепно исполнял Фёдор Иванович «Двойника» Шуберта и особенно бережно относился к этому романсу. И он обычно обращался к публике со словами: «Сейчас я буду петь гениальное произведение Шуберта ”Двойник“, прошу абсолютной тишины».

Дома

Высокий, статный, мужественный – таким мне запомнился отец с детских лет. Двигался он пластично, мягко, но просто, без всякой позы, во всем была врожденная артистичность.

Он любил хорошо одеваться, но в этом не было подчеркнутости, франтоватости, а какое-то присущее ему умение красиво носить вещи.

Характер отца был таким, какой свойствен натурам с обостренной нервной системой. Одно настроение быстро сменялось другим. Он был подозрителен и доверчив, бесконечно добр и страшно вспыльчив. Впрочем, он быстро отходил, готов был признать свои ошибки, страшно мучился, если кого-либо незаслуженно обижал, и примирению радовался, как ребенок.

Ссоры его происходили обычно во время работы в театре. Отец был очень требователен не только ко всем участникам спектакля или концерта, но и к себе. По существу, он был почти всегда прав, но недовольство свое выражал нередко очень бурно, доходя до резкости. Впрочем, отец сознавал этот свой недостаток, он объяснял его тем, что не может быть вежливым за счет «искажения Мусоргского или Глинки». Многие не прощали ему его несдержанности и становились его врагами. В минуты усталости и раздумий он повторял в отчаянии: «Я один, я один…» Это, конечно, относилось к косному театральному окружению, к людям с мелким самолюбием, ставившим личные обиды выше вопросов искусства.

В доме отец был человеком, скорее, скромным: он не любил никакой помпы, сторонился торгашей, купцов, не любил он и так называемое «высшее общество». Его тянуло к передовой интеллигенции того времени; к людям искусства, к писателям, художникам, артистам.

Это были: М. Горький, И. Бунин, Н. Телешов, С. Скиталец, Л. Андреев, Е. Чириков, В. Гиляровский и многие другие. Часто встречался и с И. Репиным, гостил у него в Куоккала, любил и ценил В. и А. Васнецовых, В. Поленова, восхищался М. Врубелем, впоследствии был в дружбе с Н. Клодтом, А. Головиным, В. Мешковым.

С Н.А. Римским-Корсаковым (это был его любимейший композитор после Мусоргского) отец встречался реже, но очень любил исполнять его произведения. Из артистов был в дружбе с М. Дальским, И. Москвиным.

В последние годы в России отец сблизился с К. Пиотровским (народный артист СССР К. Петраускас). С Киприаном Ивановичем Шаляпин встретился в Мариинском театре. Обратив внимание на его незаурядный талант и музыкальность, он много с ним работал и выступал. Любил отец также и П. Журавленко, артиста Мариинского театра, и с ним также проходил роли.

Популярность отца была огромна, его всегда и везде узнавали, да и как было его не узнать, когда его портреты были выставлены во всех магазинах, конфеты продавались в обертках с его изображением, был одеколон «Шаляпин», гребенки с надписью «Шаляпин» и т. д.

Словом, всюду напоминали о Шаляпине. Где бы отец ни появлялся, на него всегда обращали внимание. Вышли мы с ним как-то из дома, пройтись по Большой Никитской до Никитских ворот; и вот во время всего нашего пути встречные люди то и дело здоровались с ним, называя его по имени и отчеству, отец каждый раз приподнимал шляпу и отвечал на поклоны.

Удивленная, я спросила:

– Папочка, неужели ты знаком со всеми?

– Нет, никого не знаю, – ответил он. – Это так, какие-то милые люди здороваются со мной.

Однако публика интересовалась им не только как артистом, но и подробностями его жизни, внешним видом, костюмом и т. д. Вот почему он часто старался скрыться от преследующей его публики.

Будучи в Крыму, – в Ялте, – мы с отцом зашли как-то в небольшой магазин на набережной. Он хотел купить себе шляпу. У магазина мгновенно собралась толпа народа. Оглянувшись и увидев сквозь витрину толпу, он встревоженно сказал приказчику: «Что-то, вероятно, случилось у вашего магазина, какое-нибудь несчастье?»

– Нет, Фёдор Иванович, это собрались на вас посмотреть! – улыбаясь, ответил приказчик.

Отец очень смутился и спросил, нет ли другого выхода из магазина. Выход нашелся, и мы потихоньку удрали.

Еще остался в памяти случай за границей, в 1928 году, когда я гостила у него на даче в St-Jean-de-Luz на Французской Ривьере.

Пошли мы с ним прогуляться. Вышли из калитки и увидели, что у нашей дачи какой-то автомобиль потерпел аварию, попав в яму: дорога ремонтировалась.

Шофер никак не мог вытащить застрявшие задние колеса. Недолго думая, отец засучил рукава своего светлого костюма, подвернул брюки и пошел на помощь шоферу. Стали они вместе вытаскивать машину, а в это время прохожие останавливались с удивлением, улыбаясь, посматривали на отца. Вдруг он, оглянувшись, увидел толпу зевак и сердито сказал по-французски: «Господа, что же вы нам не поможете?»

И все сразу кинулись к нему.

– Мы так загляделись на вас, что забыли, что надо помочь…

Машину, конечно, тотчас же вытащили, ко всеобщему удовольствию. Шофер крепко пожал руку отцу и даже подвез нас к городу.

С. В. Рахманинов

С Рахманиновым отец познакомился в Частной опере Мамонтова, где в 1898 году Сергей Васильевич работал как дирижер. С самого начала их знакомства между ними возникла дружба.

Сергей Васильевич восхищался талантом отца, его поразительной музыкальностью, необычайной способностью быстро разучивать не только свою партию, но и всю оперу целиком.

Он с увлечением занимался с Фёдором Ивановичем, стараясь привить ему хороший вкус, помогая разобраться в теории музыки. Лето 1898 года отец проводил в имении Т. С. Любатович в Путятине, близ станции Арсаки Северной железной дороги, где обвенчался с моей матерью. Шаферами у Фёдора Ивановича были С. В. Рахманинов и С. Н. Кругликов (известный музыкальный критик). У Иолы Игнатьевны – К. А. Коровин и Сабанин – артист Частной оперы Мамонтова.

Венчались в сельской церкви. День свадьбы был жаркий, июльский, и Фёдор Иванович предложил своей молодой жене ночевать на сеновале.

Утром молодые проснулись от страшного шума. У сарая пели, били в какие-то жестянки – словом, изображали шумовой оркестр. Когда отец выглянул из сарая, то увидел всех своих товарищей во главе с Саввой Мамонтовым. Этим импровизированным «джазом» дирижировал Сергей Васильевич Рахманинов. Потом всей компанией отправились в лес по грибы.

К обеду вернулись с огромными букетами цветов, и впоследствии Фёдор Иванович вспоминал: «Было много вина и полевых цветов…»

В Путятине Фёдор Иванович работал над Борисом Годуновым, проходя роль с С. В. Рахманиновым, и внимательно прислушивался к его указаниям. Сергей Васильевич очень ценил отца, даже гордился им. Фёдор Иванович восхищался Рахманиновым не только как пианистом, но и как дирижёром и композитором.

Сергей Васильевич, как я уже писала, любил посмеяться, и, подметив у него эту чёрточку, Фёдор Иванович всегда старался придумать что-нибудь такое, чтоб повеселить своего друга.

Так, например, отец неподражаемо изображал, как дама затягивается в корсет или завязывает вуалетку. Это были любимые «номера» Сергея Васильевича.

Рахманинов, говорил отец, был единственный дирижёр, с которым ему не приходилось спорить. Он был совершенно спокоен, когда Рахманинов был за пультом: у него всегда было всё точно, осмысленно и вдохновенно.

Отец рассказывал, что лишь однажды у них с Рахманиновым случилась размолвка – это когда Сергей Васильевич написал музыку к «Скупому рыцарю». Музыка эта почему-то не совсем понравилась отцу. Он откровенно высказал своё мнение Сергею Васильевичу.

– Слова Пушкина здесь сильнее того, что ты написал, – сказал он. Рахманинов обиделся на Фёдора Ивановича. Но всё это продолжалось недолго, ибо оба они были истинными художниками и вопросы искусства ставили выше личных разногласий.

Дружба их вновь загорелась и согревала их обоих до конца жизни.

А. М. Горький

Не было у отца более любимого друга, чем Алексей Максимович Горький.

Они познакомились в Нижнем Новгороде, осенью 1900 года[10], в ярмарочном театре. Отец пел Сусанина, Горький в антракте представился отцу:

– Вот хорошо вы изображаете русского мужика, – сказал он.

– Стараюсь возможно правдивее изобразить!

С этого дня и завязалась между ними долгая, глубокая и искренняя дружба.

Горький и Шаляпин в Нижнем Новгороде, 1900-е гг.

Екатерина Павловна Пешкова – жена Алексея Максимовича – рассказывала мне, что чуть ли не в первый день их знакомства отец приехал к ним на Канатную улицу в дом Лемке, где за ужином просидел с Алексеем Максимовичем и его семьей до утра.

Дом Лемке

Дружба Алексея Максимовича и отца росла и крепла. Отец был влюблен в Горького, преклонялся перед его умом и знаниями. Ему только открывал он до конца свою душу, с ним советовался, у него искал в тяжелые минуты опоры и защиты; об этом красноречиво говорит их переписка. Слово Горького было законом для отца. Горький в свою очередь горячо восхищался могучим, самобытным талантом Шаляпина, стремился расширить его общественный кругозор, ценил и любил в нем прямоту, широту, отзывчивость, вечно мятущуюся натуру.

Памятен случай, когда однажды, в Нижнем Новгороде, Алексей Максимович вместе с Яковом Михайловичем Свердловым пришли к отцу на спектакль. За товарищем Свердловым была слежка. В театре находился сыщик. Первым его заметил отец. Он поспешил передать Горькому деньги для Я. М. Свердлова, затем пригласил к себе в артистическую уборную непрошеного соглядатая и, заняв разговором, отвлек его внимание; это дало возможность дорогим гостям отца незаметно покинуть театр.

Много в то время было сделано Горьким для народа, для улучшения быта рабочих и обездоленных людей, и всегда отец шел навстречу просьбам Алексея Максимовича, выступал в концертах и помогал, чем возможно.

Неоднократно, при разных обстоятельствах, отцу удавалось оказывать Горькому то или иное внимание, брать на себя те или иные необходимые хлопоты… Об этом говорит их переписка. Скажу только, что когда Алексей Максимович в письме писал: «Хлопочи, дружище», – то, конечно, «дружище» хлопотал горячо и часто добивался положительных результатов.

Алексей Максимович ввел отца в общество писателей, с которыми отец подружился. Это были в основном молодые силы. Собирались они в квартире Телешова на традиционные «среды». Здесь читали новые произведения, делились своими мыслями, идеями.

Общение с писателями имело благотворное влияние на развитие отца. Фёдор Иванович любил петь на этих вечерах.

Горький редко бывал в столице: царское правительство высылало его то в один, то в другой город. Отец глубоко возмущался преследованиями Горького, всегда старался помочь ему и никогда не порывал с ним связи.

В свою очередь Алексей Максимович, даже будучи в ссылке, не переставал следить за ростом отца и радоваться его успехам.

В 1921 году Горький уезжает за границу, вслед за ним едет и отец на гастроли[11]. Его выступления за рубежом в оперном и в концертном репертуаре проходят с блестящим успехом. Но он попадает в руки опытных дельцов, частных предпринимателей, которые ловко эксплуатируют его, опутывая контрактами на длительное время. Связь с Горьким становится слабее, иногда совсем прерывается.

Алексей Максимович возвращается на родину. Отец узнает об этом случайно. Это производит на него огромное впечатление; он начинает всем сердцем мечтать о встрече с Горьким, надеясь, быть может, с помощью своего друга разрешить мучившие его противоречия, разорвать опутавшие его сети. Отец всегда в душе стремился вернуться на родину; со временем он все больше начинал понимать, что, плохо разбираясь в политических вопросах, он совершил серьезную ошибку, оставив Россию. Однако окружающие, действуя в личных интересах, всячески старалась воспрепятствовать его возвращению.

В 1928 году, гостя у отца в Париже, я была свидетельницей того, с каким величайшим волнением и нетерпением он ожидал приезда Горького из Советского Союза. Отец знал, что Горький не одобряет его долгого пребывания за границей и осуждает его. Страстно стремился отец к своему другу, ждал его советов, так часто помогавших ему в прошлом.

На камине в столовой у Фёдора Ивановича стояла бронзовая индийская статуэтка, принадлежавшая Горькому. Он то и дело подходил к камину, брал статуэтку в руки и все приговаривал: «Вот приедет Алеша, и я ему отдам. Это же его вещь, я должен лично ему ее возвратить…»

Я понимала, что маленькая бронзовая вещица потому так притягивала отца, что в ней он видел предлог для встречи с Горьким. Но, к великому горю Фёдора Ивановича, Алексей Максимович не приехал тогда в Париж. С той минуты, как стало известно, что Горький не приедет, отец как-то весь поник.

Уже много позднее мне удалось говорить с Горьким об отце. Было это в Краснове, под Москвой, куда я приехала навестить Алексея Максимовича.

Смеркалось. Мы пошли к речке вместе с несколькими друзьями Горького и разложили костер. Я улучила минутку, когда мы с Алексеем Максимовичем остались вдвоем у костра, и спросила:

– Вы вспоминаете папу?

Лицо его дрогнуло. Не то задумчиво, не то грустно он сказал:

– Фёдор…

Вздохнул, нервно помешал палкой в костре. Я пристально глядела на Алексея Максимовича. Мне показалось, что в глазах его заблестели слезы… Не знаю, может быть, это было от едкого дыма костра…

Я ждала, что Алексей Максимович скажет что-нибудь. Но он молчал. Потом, поеживаясь, проговорил:

– Пойдем домой. Сыро стало.

И, как-то сгорбившись, стал медленно подниматься по тропинке к даче.

Смертью Горького Шаляпин был глубоко потрясен. Он потерял самого дорогого ему человека.

Несмотря на то, что Горький порвал с ним отношения, Фёдор Иванович продолжал любить его и был ему предан до конца.

Отец и дети

Отец всегда интересовался нашими занятиями. Ему хотелось знать, как подвигается учение, каковы наши успехи в изучении языков, как проходят уроки музыки (мы все обучались игре на рояле).

Как-то раз я готовила уроки, сидя в нашей детской столовой; вдруг стеклянная дверь, выходившая на внутреннюю лестницу, открылась. Сначала высунулась голова – дверь была низкая, – а затем показалась и вся огромная фигура отца. Я обрадовалась его приходу и хотела сложить тетради, но он сказал:

– Погоди, Аринка, чем это ты занята?

– Учу геометрию.

– А много ли ты в ней смыслишь?

– Не особо, – призналась я.

Отец как-то смущенно кашлянул и вдруг спросил:

– Можешь ли ты ответить, что такое круг?

– Круг – это ряд точек, отстоящих на равном расстоянии от одной, называемой центром… – отчеканила я.

Отец даже с некоторым восхищением посмотрел на меня.

Не изучая никогда математики, он, как любознательный человек, интересовался всем, что в какой-либо мере было ему доступно. Определение круга он знал и хотел проверить мои познания.

Интересовался отец и тем, что мы читаем и много ли. Его всегда беспокоила наша судьба, наше будущее.

Вот еще одно воспоминание, относящееся уже к более позднему времени.

Среди ночи я проснулась от шороха в комнате.

– Кто здесь? – испуганно спросила я.

– Аринка, не бойся…

Повернув выключатель, я зажгла свет и увидела отца. Он стоял передо мной в халате.

– Знаешь, не спится что-то, гости разъехались, а мне скучно. Побродил по дому, все спят, даже Булька храпит вовсю. Давай поговорим.

Сонливость мою как рукой сняло, и я готова была вести любую беседу.

– Скажи, – вдруг спросил отец, – вот ты хочешь быть драматической артисткой, а можешь ли ты сыграть Орлеанскую деву?

Вопрос этот был совершенно неожидан для меня. Я растерялась…

– Не знаю, право…

Лицо отца несколько нахмурилось.

– Очень жаль, – ответил он, – а я думал, что можешь.

– Ты слишком многого требуешь от меня. Вот подожди, со временем, когда будет опыт, – сыграю.

– Вот в том-то и беда, что Орлеанскую деву играют в пятьдесят лет, а ей восемнадцать. Опыт – это, конечно, неплохо, но не в этом дело, прежде всего надо иметь талант, тогда и в восемнадцать лет сыграешь не хуже, чем в пятьдесят. Вот меня спросил мой первый антрепренер – Семенов-Самарский, – могу ли я в одну ночь приготовить роль Стольника в опере «Галька», и я сказал, что могу, и спел, как говорили, недурно, а было мне тогда восемнадцать лет. Ну, а работать, конечно, нужно всегда.

Он помолчал.

Возразить мне было нечего – отец был прав.

– Ладно… Пойду погляжу, как малыши спят. – И он пошел в детскую к младшим братьям и сестре.

Мы с сестрой Лидой вскочили с кроватей и побежали за ним.

В детской было тихо, горел ночник.

Отец подошел к кровати брата Бориса, ему было двенадцать лет. Это был любимец отца, очень способный к рисованию мальчик. Способность эта отцу нравилась, и он мечтал, чтоб Борис стал художником, что впоследствии и осуществилось.

Шаги отца разбудили детей, они хором закричали:

– Папа!.. – и тут же стали просить его рассказать сказку про «Мишку на деревянной ноге».

– Ну, что ж, сказку я вам, пожалуй, расскажу, только вперед хочу спросить Борьку, может ли он нарисовать мой портрет, да так, чтоб я был похож. Ну, можешь? – обратился он к сыну.

– Не знаю, – нерешительно протянул он.

– Вот в том-то и беда, что вы ни черта не знаете, – вдруг вспылил отец. – Надо знать!

Он нервно прошелся по комнате. Мы все притихли и замолчали. Заметив наше смущение, отец вдруг улыбнулся.

– Ну ладно, нечего нос вешать. Слушайте лучше сказку.

Он начал рассказывать старинную народную сказку о том, как охотники поймали в капкан Мишку. <…>

На шум и возню, поднявшуюся в детской, пришла снизу мать.

– Что у вас тут происходит, в чем дело? – Но, увидев отца, воскликнула:

– Фёдор, что это, ведь детям надо спать, да и ты устал…

– А ведь мать права, – ответил отец. – Айда все по кроватям!

На минуту мать зажгла свет, и вдруг отцу попался на глаза стоявший у нас в детской бюст Пушкина:

– А вот Пушкина я с собой возьму, пусть будет у меня в комнате. Вот мне уж и не будет скучно, – и, спев нам по-итальянски из «Севильского цирюльника»: «Доброй ночи вам желаю, доброй ночи, доброй ночи»… – он бережно понес бюст к себе в комнату.

На отдыхе

Отец путешествовал много и часто. Можно сказать, что он объездил весь мир.

Был он и в северных странах – Норвегии, Швеции; был и на юге – в Италии, Испании, побывал в Африке и Австралии.

Но никакие ландшафты заморских стран не могли вытеснить из его сердца любовь к родному русскому пейзажу. Всегда, когда являлась возможность отдохнуть, отец стремился быть как можно ближе к природе. Наша русская деревня действовала на него всегда благотворно. Здесь ему легко дышалось, забывались условности «света», жилось просто и радостно.

Часто ездил отец к своему другу, художнику Коровину Константину Алексеевичу, на станцию Итларь Северной железной дороги. В трех верстах от станции, на берегу реки Нерли, в 1905 году Константин Алексеевич построил небольшую дачу, где он подолгу жил, писал картины, этюды, делал эскизы к декорациям и костюмам для спектаклей Большого театра.

Природа Ярославского и Владимирского краев необычайно хороша. Недаром сюда стремились многие художники.

Я еще застала время, когда делались облавы на медведей и волков, в чаще дремучего «казенного» леса водились глухари и тетерева, можно было напасть на лосиные тропы, где еще недавно, задевая могучими рогами за деревья, пробегали лоси. Заросшие тиной болота с легкой дымкой туманов над заводями, скрывавшие много диких уток, и небольшая, но богатая рыбой речка Нерль привлекали охотников и рыболовов.

Однажды, глубокой осенью, отец и Серов решили ехать в Итларь к Коровину на ловлю рыбы острогой. Взяли и меня с собой. Было мне тогда лет десять, но все осталось необычайно живо в моей памяти.

Как сейчас помню наш приезд в Итларь. Вижу Серова, Коровина и отца в меховых сусликовых куртках, в таких же шапках, в высоких охотничьих сапогах; они готовятся к ловле.

Помню холодную, темную ночь, извилистую причудливую Нерль с заледенелой у самого берега водой и медленно скользящие по ней плоскодонки с воткнутыми на носу железными трезубцами, на которых ярким пламенем горит «смолье», освещающее дно реки, где, словно застывшие, неподвижно стоят сонные щуки.

Ловким движением «рыболовы» – отец и Коровин – вонзают острогу в рыбу, вытаскивают ее, еще трепещущую, и сбрасывают на дно плоскодонки, а затем снова зорко вглядываются в поросшее травой дно, выискивая новую жертву.

Наловив много рыбы и основательно продрогнув, мы причаливаем к берегу, где нас уже ждет с тарантасом Руслан, как метко прозвал отец крестьянина деревни Любильцево Василия Абрамова за его статный рост, русую бороду, шапку кудрявых волос и синие, как васильки, глаза.

Но вот мы и дома. На даче уютно и тепло. Горят наскоро воткнутые в пустые бутылки свечи. От деревянных стен пахнет смолой, и так приятно напиться чаю с горячим молоком, а потом погреться у жарко натопленной печи.

Серов, всегда любивший подзадорить кого-либо, немного подсмеивается над умаявшимся, лежащим на железной кровати и укрытым овчиной Коровиным, беседующим о разных рыболовных делах с крестьянином Василием Князевым. И тут же, вдохновленный всей обстановкой и подстрекаемый отцом, Серов пишет чудесный этюд «Разговор о рыбной ловле и прочем», удивительно передав сходство Коровина и настроение момента.

Отца все больше и больше начинает привлекать красота природы, и наконец он покупает участок земли – «Ратухинскую пустошь», ныне именуемую «Шаляпинской».

Решив построить дачу, отец обратился за советом к своим друзьям-художникам, и вот в скором времени по рисункам Коровина и Серова строится дача…

Дачу решено было строить деревянную. Плотники – братья Чесноковы – привезли замечательный строевой лес, славившийся в Ярославской губернии. И началась стройка. Никакого определенного стиля она не имела. Здесь полностью властвовала фантазия художников, и получилось нечто совершенно своеобразное, а потому интересное: были и своды в стиле русских теремов, и много балконов, и терраса. Внутренние комнаты – большие, с огромными окнами, столовая двухсветная, с выложенным мамонтовской майоликой камином. Деревянная лесенка из столовой вела прямо наверх, на антресоли, куда выходила дверь из комнаты отца. Из окон террасы открывался чудный вид на речку Нерль.

К. А. Коровин, 1900-е гг.

Дача была построена комфортабельно. Обстановка простая, преобладали кустарные изделия – занавески, половички. Много было и мамонтовской майолики, особенно ваз, в которых всегда стояли букеты полевых цветов.

Кроме основного дома, в полуверсте от него находились еще две небольшие дачки для гостей. Но все же усадьба была скромная. Никакого особого хозяйства у нас не было. Главное, чему отец уделил внимание, – это баня. Построена она была добротно, все из той же ярославской строевой сосны. Отец страшно любил париться в бане и приглашал своих товарищей разделить с ним это удовольствие. Даже в Москве он был постоянным посетителем Сандуновских бань и ходил туда с целой компанией приятелей, а потом иногда заходил в «трактир» (так называл он ресторан «Эрмитаж»).

Будучи за границей, он хотел около своей дачи построить баню и страшно негодовал, что иностранные архитекторы не умеют сложить печку «каменку», а потому просил меня прислать ему чертеж «простейшей русской бани».

У себя в комнате Фёдор Иванович поставил столярный станок и накупил инструментов. Столярничал, впрочем, недолго и переключился на рыбную ловлю и охоту. Здесь инициатива находилась в руках К. А. Коровина, который был страстным рыболовом и охотником. Знаю случай, когда Константин Алексеевич, побывав в Париже, привез оттуда не что иное, как спиннинг и прейскурант всевозможных крючков и поплавков…

Отец стал ходить на охоту с Коровиным. Но однажды, увидев взлетевшего тетерева, он в азарте выпалил так близко от Коровина, что тот поклялся больше «с Фёдором на охоту не ходить».

– Черт его знает, с его темпераментом он меня, пожалуй, за куропатку примет!

Коровин вообще был довольно мнителен. С тех пор их совместная охота прекратилась. Правда, спустя много времени я, однажды гуляя у речки, услышала невероятную пальбу. Пройдя немного дальше, я увидела человека, на огромном расстоянии стрелявшего в поднявшуюся стаю уток. Я узнала отца и, приблизившись к нему, нашла его смущенным и сердитым.

– Черт его знает, никак не попаду ни в одну утку… – говорил он мне.

– А ты верст за десять стреляй, тогда наверняка пристрелишь, – съязвила я.

– Ну ладно, хватит! – отрезал он.

Мы пошли домой. С этого дня отец стал ездить на охоту только с местными егерями и «квалифицированными» охотниками, но и то редко; а вот рыбная ловля стала его привлекать все больше и больше, и он частенько ездил с К. А. Коровиным, В. А. Серовым и архитектором В. С. Кузнецовым на мельницу «новенькую», где рядом в омуте водилось много крупной рыбы.

Отец и Коровин любили В. С. Кузнецова за его добродушие, широкую русскую натуру, но, подметив некоторую его мнительность, не раз над ним подшучивали и частенько его разыгрывали.

Собираясь на рыбную ловлю, отец и Коровин подговорили местного крестьянина Ивана Васильевича Блохина, чтобы он, подав тарантас, перепряг бы лошадь задом наперед, а сам вел бы себя, как обычно.

Отец и Коровин сели в тарантас и стали ждать замешкавшегося Василия Сергеевича. Наконец вышел и Кузнецов. Подойдя к тарантасу, он остановился в изумлении.

– Что это такое? – спросил он, указывая на лошадь.

Отец и Коровин, сделав невинные лица, переспросили:

– Что такое?

– Да лошадь-то!.. – как-то неуверенно засмеялся Кузнецов.

– Васенька, милый, ты что? – озабоченно спросил Константин Алексеевич.

– Да в чем дело, Василий, садись скорее, а то опоздаем на ловлю, – «нервничал» отец.

– Бросьте, бросьте, – ворчал Василий Сергеевич.

– Да ты что, пьян, что ли? – в один голос твердили отец и Коровин, а Блохин, сидя на козлах, подыгрывал им, причмокивая языком и понукая лошадь: «Стой-стой, говорят, не балуй!..»

– Да что же, лошадь-то задом наперед, хе-хе-хе… – неуверенно смеялся Кузнецов.

Отец, Коровин и Блохин тревожно переглядывались.

– Васенька, тебе что-то нездоровится. Ты, батюшка, что-то того… – слезливо и жалостливо тянул Коровин.

Тут уже Василий Сергеевич не на шутку испугался, и, только увидев его изменившееся от страха лицо, отец и Коровин начали без удержу хохотать над бедным «Васей-Догом», как они прозвали его за огромный рост.

Все это рассказали мне отец и Коровин однажды за вечерним чаем.

Рыбной ловлей отец продолжал сильно увлекаться и часто ездил с Коровиным и Серовым на мельницу к Никону Осиповичу. Как-то рассказывал мне Константин Алексеевич: поехали они всей компанией ловить рыбу. Поставили палатку на лужайке около реки, в этой палатке и жили несколько дней.

Однажды, в то время, когда Коровин и Серов писали этюды, отцу удалось поймать большого шелеспера, но, когда он хотел посадить его в «сажалку», шелеспер выскользнул из рук и упал в воду. Отец до того разгорячился, что, недолго думая, прыгнул за ним в речку, потом вынырнул и закричал Коровину:

– Черт тебя возьми, что за «сажалка», у нее же дыра мала!

Серов и Коровин долго издевались над отцом, над тем, что «шелеспера ему больше не поймать…»

Константин Алексеевич много рассказывал о разных приключениях отца, К сожалению, я уже вспомнить не могу, но вот еще один рассказ.

Как-то приехали отец с Коровиным на омут ловить рыбу и на мостике увидели священника из ближайшего села, также пришедшего попытать счастья на рыбалке.

Отец с Коровиным решили выжить непрошеного рыболова и придумали следующее: где-то достали они большой бычий пузырь, надули его. Коровин нарисовал глаза, рот с огромными зубами, прикрепил к пузырю водоросли и привязал веревку с грузилом.

Придя в сумерки на омут, они снова увидели священника, раскинувшего над водой удочки. Тогда они спрятались в кусты, а пузырь опустили на дно реки.

И вот видят: батюшка пристально смотрит на воду, на поплавки…

Коровин шепнул Фёдору Ивановичу:

– Тащи веревку!

Отец дернул, и из воды вдруг вынырнула огромная страшная голова…

Священник, бледный от страха, вытащил удочки. В это время последовала команда Коровина, и отец снова дернул веревку. Голова ушла под воду.

Священник сплюнул, но, видимо, решил, что это ему показалось. Он снова закинул удочки, а отец снова повторил маневр, – и опять над водой заколыхалась страшная рожа…

Тут уж батюшка не выдержал, побросал удочки, подхватил подрясник обеими руками и бросился без оглядки бежать домой. Больше удить сюда никто уж не приходил, а слух о «водяном», живущем в омуте, разнесся по всей округе.

«Водяные» – отец и Коровин – завладели омутом, и уловы были богаты и хороши.

Так в шутках проводили свой отдых отец и его друзья-художники.

Встреча отца

Летом, живя в имении, мы, дети, всегда с нетерпением ждали приезда отца, который обычно в это время гастролировал.

Однажды, узнав, что отец скоро приезжает, нам пришло в голову устроить ему особую встречу; накупив ситца, мы сшили себе сарафаны, косоворотки и заказали на деревне сплести лапти.

В день приезда отца мы рано утром всей гурьбой отправились в лес, наломали веток, набрали хвои, сплели гирлянды из полевых цветов. Успели набрать полную корзину грибов и даже сбегали на речку, где наловили раков.

Зеленью и цветами украсили мы парадное крыльцо и входную дверь. А когда тарантас с запряженным в него любимым конем Фёдора Ивановича – Дивным – отправился за ним на станцию, быстро переодевшись в свои наряды, мы двинулись навстречу отцу. Миновав ближайшую деревню Старово, мы сели у дороги и с нетерпением стали глядеть вдаль. Наконец до нас донесся звон бубенцов и поскрипывание колес.

Вскоре на дороге поднялось облако пыли, а через несколько мгновений можно было уже ясно различить тарантас и сидящего в нем отца.

Мы бросились навстречу и загородили дорогу. Лошадь остановилась. Низко кланяясь, наша братва хором закричала:

– С приездом, Фёдор Иванович!

Первая подошла я – с корзиной, в которой еще шевелились живые раки.

– Не побрезгуй деревенским подарочком, прими, отец.

А за мной младшая сестренка Таня тоненьким голоском пропищала:

– А вот и грибочки, свежие, только что из лесу…

Мальчишки – Боря и Федя – вскочили на подножку тарантаса и, прежде чем отец успел узнать нас, бросились к нему на шею.

Отец был в восторге от нашей затеи. Целовал всех по очереди, называя сестренку Таню «Мочалкой» из-за ее русых волос, а братишек – «Пузрашками».

Посадив младших детей в тарантас, он хотел, чтобы и мы с сестрой Лидой как-нибудь уместились, но это оказалось невозможным, и мы убедили отца, что отлично дойдем до дома пешком.

Когда мы вернулись на дачу, все семейство уже сидело за чаем на террасе. На столе, покрытом кустарной скатертью, красовались «ярославские туболки» (пироги с творогом), свежая земляника, варенье. Почетное место занимала большая глиняная крынка с топленым молоком, рядом лежала деревянная ложка. Отец очень любил топленое молоко и просил, чтоб его подавали в крынке и разливали бы деревянной ложкой. Он говорил, что это напоминает ему детство, когда он жил в деревне Ометово под Казанью и где в праздничные дни мать угощала его топленым молоком.

После чая брат Борис сбегал к себе в комнату, принес пару прекрасно сплетенных огромных лаптей и торжественно вручил их отцу, который был в восторге от нашего подарка:

– Вот это вы меня уважили! Ну, а теперь и я вам кое-что принесу, я тоже привез вам подарки.

Забрав лапти, он ушел к себе. И вдруг на деревянной лестнице, ведущей из комнаты отца в столовую, в серой чесучовой косоворотке, подпоясанной шнуром, в онучах и лаптях появился русский мужик, богатырь в полном смысле этого слова. Это был отец.

Мы дружно зааплодировали ему, а он спустился к нам и стал раздавать подарки.

Кто-то из гостивших у нас друзей предложил сняться на память. Эти снимки сохранились и поныне.

Фёдор Шаляпин с детьми на даче, 1910 г. Слева направо: Борис, Ирина, Татьяна, Лидия (в костюме мальчика), Фёдор

А вечером состоялся спектакль, приготовленный нами специально для отца. Гостей набралось со всех ближайших деревень. Не все, конечно, попали на спектакль, но фейерверк, иллюминацию и бенгальские огни видели все. Пьеса, которую мы показали, была написана моей сестрой Лидой, декорации и костюмы мы тоже мастерили сами. Спектакль наш имел успех и у отца и у гостей. Мне живо запомнился этот яркий и праздничный день!

Весть о приезде Фёдора Ивановича быстро распространилась в округе, и крестьяне ближайших деревень – Старово, Любильцево, Охотино – приходили поздравить его с приездом и побеседовать с ним о своих деревенских делах.

Особенно подружился отец с крестьянами после пожара, случившегося в деревне Старово. Он помогал мужикам бороться с огнем, и пожар был довольно быстро прекращен, но отец пришел домой с обожженными руками. Местная команда прислала ему значок пожарника.

После этого случая крестьяне часто приходили к Фёдору Ивановичу и, сидя на крыльце или на террасе, вели с ним длинные задушевные беседы.

Пикник

Одним из наших любимейших деревенских удовольствий были пикники.

Рано утром к даче подавалась линейка, запряженная парой лошадей. За линейкой подъезжал тарантас-шарабан, плетеный, крытый черным лаком, набитый душистым сеном, в который впрягалась лошаденка нашего общего любимца деда Емельяна из деревни Старово.

На линейку усаживались малыши и гости; в тарантас садились отец с матерью, а на телегу, нагруженную всякими кульками, самоваром, посудой, вскарабкивались мы, старшие дети. И, наконец, все двигались в путь.

Ездили мы чаще всего на наше излюбленное место «Обрыв», где природа была необычайно живописна. Высокий берег реки Нерль круто обрывался. Река, извиваясь среди лугов, терялась вдали, где виднелся густой сосновый лес. Пахло хвоей, цветами, осокой.

Прямо на траве стелили огромную скатерть, на которую складывали все привезенное. Особенно любили мы ставить самовар. Для этого набирали сухих еловых шишек, а отец стругал лучинки, запаливал их, клал в самовар и, накрывая его сапогом, раздувал пламя.

Усевшись на траве вокруг самовара, мы с особенным наслаждением уплетали деревенские сласти, запивая их горячим чаем. Отец рассказывал нам были и небылицы, на что он был большой мастер.

Иногда мы просили его рассказать о своем детстве, о Казани. Тут он вспоминал, как ходил в «ночное» стеречь лошадей, или объяснял нам, как играть в игру «шар – мазло», «свайка».

Потом шли купаться. Все плавали довольно хорошо, но отец плавал как-то особенно красиво, «саженками». Выбрасывая вперед руки, он ловко ударял ладонями по воде, ритмично и четко. Накупавшись вволю, все снова шли к обрыву и, когда сгущались сумерки, зажигали огромный костер, через который с разбегу прыгали. Но отцу благодаря его огромному росту прыгать не приходилось, он просто перешагивал через костер, вызывая этим восторг всех ребят.

Когда становилось совсем темно, мы ходили собирать светляков и насаживали их в волосы отца и бороду деда Емельяна.

С обрыва уезжали уже ночью. Усевшись в свои экипажи, с шутками и смехом, усталые, но счастливые, мы возвращались домой под таинственный шум леса, веселый звон бубенцов и удалую русскую песню.

* * *

Любимым поэтом Фёдора Ивановича был Пушкин. Однажды пером нарисовал он Александра Сергеевича и подарил мне этот набросок с надписью: «Моей Аринушке дорогой дарю этот рисунок нашего величайшего художника, дорогого гения А. С. Пушкина. Октября 1913 года».

Фёдор Иванович превосходно читал Пушкина. Великолепно произносил он монологи из «Скупого рыцаря» и «Моцарта и Сальери»; даже К. С. Станиславский обращался к нему за советом, когда работал над ролью Сальери. Читать стихи отец научился у М. В. Дальского и часто говорил мне: «Вот Мамонт Дальский, как прекрасно он декламирует, знает он какую-то «штуку» – тайну выразительного чтения».

Иногда отец и сам пытался писать стихи, некоторые из них были напечатаны: так, в журнале «Друкарь» появилось его стихотворение «Заря».

Как-то, во время гастролей в Америке, Фёдор Иванович в театре зашел в артистическую уборную Энрико Карузо и написал на стене стихи, которые, переписав, прислал и мне в своем письме.

Особенно удавались ему шуточные стихи. Вот одно из них, посланное отцом Серову с припиской К. Коровина:

Наш дорогой Антон,

Тебя мы всюду, всюду ищем,

Мы по Москве, как звери, рыщем,

Куда ж ты скрылся, наш Плут-он?

Приди скорее к нам в объятья,

Тебе мы – истинные братья,

Но если в том ты зришь обман,

То мы уедем в ресторан.

Оттуда, милый наш Антоша,

Как ни тяжка нам будет ноша,

А мы поедем на Парнас,

Чтобы с похмелья выпить квас.

Жму руку Вам.

Шаляпин – бас.

Ты, может, с нами (час неровен),

Так приезжай, мы ждем.

Коровин.

И вот еще одно стихотворение Шаляпина, опубликованное на страницах журнала «Огонек»[12]:

В ДОЖДИК

Посиди еще со мною

И еще поговори…

В дождик, осенью, с тобою

Рад сидеть я до зари.

Ты лепечешь без умолку,

Наступила ночь давно,

И как будто не без толку

Дождь стучит ко мне в окно!

Льет он, льет не уставая,

Но для нас в нем нет беды,

Хочет он, чтоб ты сухая

Вышла, друг мой, из воды.

Люстра[13]

Вот Любочка напомнила наше житьё-бытьё на даче. Славное было время. Ничего этого не вернёшь… Отец вот иногда делал странные покупки. А тогда случилось целое происшествие. Спасибо Любочке, напомнила!..

Всем курортам мира папочка предпочитал нашу дачу, построенную по эскизам художника Коровина близ деревни Ратухино на берегу реки Нерли. Дача была уютная, комнат хватало и для нас, детей, и для гостей. Кругом лес, места чудные, папе было где поохотиться и порыбачить… Здесь он имел возможность отдохнуть от бесконечных репетиций, спектаклей, концертов, восстановить силы – всё это совершенно необходимо для оперного певца.

А как много для нас, детей, значила река, лес, поля! Сохранилась фотография, где мы гуляем с папой по лесу в лаптях. Федя и Борис в деревенских картузах на голове, в рубашках-косоворотках, перепоясанные кушачком.

Папа не хотел, чтобы мы особенно отличались от деревенских ребятишек. И нам такая одежда нравилась. В ней чувствовали себя свободно, легко. Можно лазать по деревьям, играть в прятки, не боясь перепачкаться…

Перед войной в нашей даче разместился дом отдыха. Судя по фотографии, это был 1912 или 13-й год. Снимал Борька, он тогда увлекался фотографией. На дворе июль. Папа ждал приезда Константина Коровина и директора Большого театра Теляковского. Он снял халат и облачился в элегантный белый костюм. Предстояли переговоры с Теляковским по заключению контракта на новый театральный сезон. Мама была в своей комнате наверху. Федя и Борька мастерили воздушный змей, около них крутились Любочка и Таня. Мы с Лидой для собственного удовольствия музицировали в гостиной за роялем. Глядя в ноты, играли пьесу в четыре руки. Вошёл папа. Стройный, элегантный. Стоя у нас за спиной, некоторое время слушал нашу игру, машинально легонько пальцами руки обозначая такт и ритм.

Мы с Лидой стали стараться играть получше, выбирая каждую нотку и невольно форсируя звук. Играли мы далеко не как вундеркинды и быстро сбились. Оборвав игру, переглянулись, прыснули от смеха. Лида ткнула пальчиком в ноты: «Давай начнём ещё раз…» Папа взглянул на нас как-то особенно снисходительно, потом слегка нахмурился и медленно отвернулся, одновременно переводя взгляд на потолок, и чётко, с придыханием, буркнул: «Енотовые музыканты…»

Скоро нам расхотелось музицировать. Пришла Любочка и стала нам с Лидой показывать, как она свободно может ходить на носочках, словно балерина на пуантах. Я тоже попробовала встать на носочки, но у меня получалось много хуже.

Появился папа. В руках у него была довольно большая кованая не то люстра, не то паникадило, поржавевшее, с изогнутыми завитками наподобие лебединых шей. Прибежали Федя с Борькой, и мы все гурьбой с любопытством обступили папу.

– Вот, купил по случаю для дачи, – сказал папа, водрузив люстру на табурет и поворачивая во все стороны. – Большой мастер ковал сие произведение! Вон какие загогулины. Это не каждый коваль может. Искусство художественной ковки, секреты мастерства передавались от поколения к поколению…

Папочка помолчал. Затем менторским тоном, хорошо поставленным голосом продолжил: «В Москве, Петербурге сколько сохранилось кованых ажурных оград, балконов, ворот. Кованое железо веками сохраняется в нашем довольно-таки холодном климате…»

Папа ещё что-то говорил по поводу художественной ковки, а мы слушали и во все глаза смотрели на железную люстру. Правду сказать, мне люстра показалась самой заурядной, непривлекательной, ржавой, похожей на железный репей, но я смолчала. Любочка, стоявшая рядом, насмешливо стрельнула глазами в мою сторону, затем на люстру… и тоже смолчала. Папа спора с ним по части искусства и эстетики не любил и из-за этого часто ссорился с Коровиным; ну, а о нас и говорить нечего.

– Бориска, Федька, принесите-ка из кладовки лестницу. Сейчас подвесим люстру вон к тому крюку, и я её покрашу.

Общими усилиями подвесили люстру, довольно высоко. Постелили на пол старые газеты, мальчики принесли банки с краской, бутылку с олифой, кисти. Любочка, видя, как папа принялся составлять колер, не вытерпела и пропищала: «Фёдор Иванович, снимите костюм-то – испачкаетесь…»

А Борька, с уже перепачканными липкими пальцами и даже носом, добавил: «А может, дождаться дядю Костю?»

– Чтобы покрасить люстру, не надо быть ни придворным живописцем, ни театральным художником, – назидательно пробасил папа. – Приучайтесь всё в жизни делать ловко, хорошо и красиво. Вот я сейчас так всё сделаю, что ни одна капля краски не упадёт на костюм!

И папочка принялся за работу. Расставил банки с краской и поднялся на несколько ступенек лестницы. То, что папочка не захотел снять свой элегантный костюм, нас с Любочкой очень развеселило. Мы чувствовали, что просто так дело с люстрой не кончится…

Папочка взял новую кисть с яркой этикеткой, обмакнул в широкую банку, удалил о край излишек краски и с потягом сделал первый сочный мазок по кованому завитку. Прищурился оценивающе. Взглянул на Борьку, стоявшего внизу с раскрытым ртом и заворожённо глядевшего на священнодействующего отца.

Папочка не спеша красил люстру, а мы наблюдали. При этом он ударился в воспоминания, он всегда умел интересно рассказывать:

– Когда мне было восемнадцать лет, я был отчаянно провинциален, но имел великое желание петь. Мой учитель пения Дмитрий Андреевич Усатов, превосходный человек и учитель, сыграл в моей судьбе артиста огромную роль. Он был особенно строг ко мне и, как я догадывался, по той причине, что любил меня несколько более других учеников. Усатов имел редкую и, пожалуй, благородную привычку говорить мне о всех моих недостатках и промахах с чарующей простотой, от которой у меня зеленело в глазах. Например: «Шаляпин, не шмыгай носом во время обеда, не чавкай», – говаривал он, когда я с аппетитом поглощал огромный кусок отбивной, сидя за прекрасно сервированным столом, накрытым белой скатертью, у него в доме. «Шаляпин, не бери в рот большие куски!»

Я жил тогда впроголодь, и учитель, узнав об этом, уговорил меня обедать у него.

За столом прислуживала девушка, подставляя разные тарелки, на столе лежали салфетки, ножи, вилки, и всем этим надо было уметь пользоваться… Вначале это было для меня мучительно трудно, но потом я понял, что это совсем не плохо и даже удобно. Только надо уметь.

Однажды подали кушанье совсем простое, но доселе не виданное мною, и я не знал, как его надо есть. В тарелке с зелёной жидкостью, оказавшейся приправленным куриным бульоном, плавало яйцо, сваренное вкрутую. Я стал давить его ложкой, оно, разумеется, выскочило из тарелки на скатерть, откуда я его снова отправил в тарелку, поймав двумя пальцами.

Усатов смотрел на всё это молча, хотя и неодобрительно. И я ему за это был признателен. Кроме того, я для себя сделал важный вывод: при людях надо всегда знать, когда можно немножко посмеяться, а когда и промолчать. Уверен, Усатову, глядя на меня, хотелось рассмеяться, но он пощадил моё самолюбие…

Надо сказать, что и этот рассказ об Усатове, и многое из того, что папа рассказывал друзьям за столом на даче, в Абрамцеве у Саввы Мамонтова, в своей квартире в Петербурге, он потом включил в свою книгу «Страницы моей жизни», а также «Маска и Душа», изданную в эмиграции в Париже. Должна заметить, что рассказанное папой было ярче, чем написанное позже. Да это и понятно: живая речь, как и пение, ближе всего к душе человеческой. Между тем, папочка продолжал вспоминать: «Учился я охотно, с большим желанием (это он сказал нам в назидание). Однажды Усатов объявил мне, что меня приглашают петь в концерте местного кружка любителей вокального пения. При этом было сказано, что если я и далее буду у них петь, то мне будет обещана небольшая пенсия, что было для меня в ту пору весьма кстати.

Усатов по такому случаю подарил мне свой фрак. Но он был маленький и толстый, а я – длинный и худой. По счастью, у меня были приятели портные. Они довольно ловко приспособили фрак к размерам моего скелета. И я стал похож на журавля в жилетке.

Наступил день моего первого дебюта. Я вышел на сцену и запел: «Борода ль моя, бородушка»… Публика засмеялась. Я был уверен, что смеются над моим фраком, оказалось – надо мной! Никаких признаков бороды у меня в ту пору не было…»

Покраска «чуда кузнечного искусства» подходила к концу. Свежевыкрашенная люстра весело отсвечивала снизу большим шаром с острым наконечником и таким же шаром в навершии и стала как новая… Папочка сотворил завершающие движения кистью. Придирчиво осмотрел люстру: не допустил ли где огрехи? Всё было превосходно! Только на постеленных на пол газетах было с десяток небольших капель. Чрезвычайно довольный проделанной работой, он аккуратно, изящным жестом положил кисть и, как бы прочищая горло, но далеко не в полный голос, пропел: «И будешь ты царицей ми…р…рр…а…аа!» И вдруг, к нашему всеобщему ужасу, делает шаг назад, забыв, что он стоит на лестнице!

Папа, обладавший хорошей реакцией, уже в воздухе успел сгруппироваться и поэтому как бы скатился на пол. Но грохот был ужасный! Сверху на папу упала лестница с краской. На шум сбежались мама и Лида, донельзя перепуганные: «Господи! Что случилось?»

А случилось то, что и должно было случиться. Папа медленно, слегка побледневший и несколько испуганный, потирая ушибленный локоть, поднимался с полу. Но в каком виде!

Его белоснежный костюм был обильно залит масляной краской, которая струйками стекала с пиджака на отглаженные брюки, образуя живописнейшие разводы и пятна. Папа оторопело и часто моргал белесыми ресницами, оглядывая себя со всех сторон. Перепуганы были все, но Любочка опомнилась первой. Коротко хохотнув, она, зажав рот рукой, стремглав выскочила в другую комнату и, трясясь от смеха, повалилась на диван.

Потом закатились громким смехом и мы все, кроме Иолы Игнатьевны и папы, пребывавшего в великой досаде на самого себя.

– Феденька, пойди переоденься. Ты ужасно выглядишь! – мама говорила с акцентом. Итальянский оставил след на всю жизнь. Почему-то её слова только усилили наш смех. Папа, дав затрещину и Федьке, и Борьке, предупредил: «Коровину не проговоритесь!» После чего поспешно вышел. Мы буквально зашлись от хохота. Смеялись долго, пока не обессилели окончательно. Наконец, мама позвала всех на веранду обедать. Она сидела у огромного блестящего самовара, шумевшего и выводящего «семейную» мелодию. Строго и одновременно по-матерински поглядывала на нас, делая замечания: «Ирина, сиди прямо! Таня, не щипай Федю! А ты, Борис, убери локти со стола!» Она считала, что дети всегда должны знать своё место и «ходить по струнке». Пошалить мы любили!

Последним к столу пришёл папа в белой рубашке и белых брюках, с широким полосатым поясом, который любил. Хмурясь, посмотрел на наши головы, уткнувшиеся в тарелки. Понял, что мы каждую минуту готовы вновь рассмеяться. Хмыкнул понимающе и вдруг широко и обезоруживающе улыбнулся.

– Мамуся, – обратился он к Иоле Игнатьевне, озорно блестя голубыми глазами, – когда приедет Костя, справься, нет ли у него чего-нибудь такого в его театральном реквизите, что бы срочно нуждалось в покраске? Тогда мой костюм пригодится ещё раз!

И мы все, на сей раз вместе с папой, вновь разразились громким смехом. Папочка смеялся громче всех и от всей души. Насмеявшись вдоволь, принялись за остывающую еду. Появился Константин Коровин в охотничьем костюме и высоких сапогах, с этюдником через плечо. Вспомнив строгое предупреждение папы «не проговориться Коровину», мы ниже пригнули головы, сдерживая душивший нас смех, рвущийся наружу. Папа, раздувая ноздри, почти угрожающе постукивал по столу пальцем.

Пощипывая бородку «а-ля Генрих IV», Коровин, прищурившись, справился о причине веселья, и папа, поначалу отвечавший уклончиво, наконец сдался и сам рассказал, как он красил люстру в белом костюме и чем это кончилось.

Рассказ позабавил Коровина. В особо интересных местах он с ехидцей уточнял некоторые детали, сказав в заключение: «В древности считали, что смех продлевает жизнь! Ты будешь долго жить!»[14]

Соловей

Когда в 1914 году началась I мировая война, мы, как и все русские патриоты, старались быть полезными нашей родине. Ну, это выражалось, конечно, в небольшом… Скажем, мы собирали средства на подарки для воинов, посылали их на фронт, ходили в специальные учреждения шить разные вещи для фронта, вышивали носовые платки, полотенца. Это также всё посылалось на фронт. В это время отец находился вместе с нами в Москве. И вот однажды он решил дать концерт, сбор с которого пошёл для организации и оборудования двух лазаретов для нижних чинов, для солдат, в Москве и Петрограде. И вот на этом концерте мне пришлось быть и даже косвенно принимать участие. Это выражалось в том, что мы, дети Ф. И. Шаляпина, продавали программы в фойе Дворянского собрания (ныне Колонный зал Дома Союзов). И среди этих программ были и такие, которые были написаны рукой самого артиста. Их мы продавали за большие деньги, Надо вспомнить, что это был 1914 год, и государство было капиталистическим, и было много богатых людей и фабрикантов. И, конечно, на концерт Шаляпина билеты были очень дорогими. И мы, продавая программы, собрали тоже немалые средства. Нам на стол и на специальный поднос клали сотенки, золотые монеты, украшения из золота и др. – всё это шло в общий котёл, как говорится, всё шло для воинов. Вот мне очень хорошо запомнился этот концерт. Отец пел, как всегда, с большим воодушевлением и имел колоссальный успех. Пел он очень много и сверх написанной программы. И вот в самом конце, когда его вызывали на «бис», зал долго его не отпускал, отец вышел на эстраду и сказал: «Спою вам ещё романс Петра Ильича Чайковского на слова Пушкина – ”Соловей”»! И запел. Этот романс отец пел особенно проникновенно, вызвал бурю оваций, и на этом концерт закончился.

Прошло много лет с тех пор. И вот, не так давно, моя знакомая Ольга Андреевна Овчинникова побывала в Ленинграде, в том числе в Павловске в знаменитом дворце. Там директором работает её приятельница Анна Ивановна Зеленова. И вот что Анна Ивановна рассказала. Недавно она приехала из Парижа, куда ездила с группой на музейный симпозиум, где выступали руководители разных музеев. Наша советская группа, приехав в Париж, решила посетить могилу Фёдора Ивановича Шаляпина. И тут им рассказали интересную новость. В Париже на кладбище Батиньоль, где могила отца, объявился соловей. Ну, соловьи, конечно, существуют разные, но всё-таки они поют весной, а тут в Париже на кладбище… И парижане ходили слушать туда по вечерам этого соловья. Наша группа музейщиков, независимо от этих слухов, поехали на кладбище, но пока они разыскивали могилу артиста, наступил вечер. Они постояли у могилы, как говорится, в скорбном молчании, положили цветы и подумали: прилетит ли этот соловей, доведётся ли его услышать – или это всё байки… Соловья не было, а если и был, то он просто не пел. Они уже отошли от могилы и ещё раз взглянули на надгробие, и вдруг видят, что с дерева вспорхнула птичка… села на крест могилы Шаляпина. И вдруг они услышали пение соловья, который щёлкал, свистел, тянул на тысячу ладов, переливаясь, свою песню. Все были настолько поражены и взволнованы этим событием, что долго стояли молча со слезами на глазах…

Вот и я вспомнила, как отец пел этот романс: «Соловей, мой соловейко, птица малая лесная…» Вдруг откуда-то прилетела маленькая эта птичка и спела отцу на могиле… Всё это показалось мне каким-то необычайно значительным, даже знаменательным, я бы сказала… А в романсе есть такие слова Пушкина: «Выкопайте мне могилу во поле, поле широком… В головах мне посадите алы цветики-цветочки, а в ногах мне проведите чисту воду ключевую… Пройдут мимо красны девки, так сплетут себе веночки, пройдут мимо стары люди, так воды себе зачерпнут…»

Но… далека могила Шаляпина от родины, и не положат ему алы цветики-цветочки у изголовья, и не зачерпнут стары люди воды из Волги-матушки… Я вспомнила, что отец завещал похоронить себя на Волге, которую очень любил с детства… Ну, кто знает? Вдруг наступит такой день, когда вернётся Шаляпин на свою родину»[15].

«Дон Карлос»

В начале 1917 года Фёдор Иванович решил поставить новый спектакль в Большом театре, чтобы вырученные деньги затем распределить между людьми, пострадавшими от империалистической войны.

Выбор остановился на опере Верди «Дон Карлос», в которой отец должен был впервые на русской сцене исполнить партию Филиппа II, короля Испанского.

Отец горячо принялся за работу по подготовке этого спектакля. Когда Фёдор Иванович загорался какой-либо идеей, то отдавался ей целиком, не щадя ни сил, ни здоровья. Так было и с «Дон Карлосом». Отец сам режиссировал, входил во все мелочи постановки, проводил общие репетиции, беседовал с художниками, обсуждал костюмы и т. д. С актерами он занимался отдельно. Иногда репетиции происходили у нас на дому, на Новинском бульваре.

Состав исполнителей был прекрасный: королеву пела молодая К. Г. Держинская, маркиза Позу – А. К. Минеев, Дон Карлоса – А. М. Лабинский, Великого инквизитора – В. Р. Петров.

Фёдор Иванович тщательно проходил с каждым исполнителем его роль, вникая в малейшие нюансы пения, наглядно показывая все сам, мгновенно перевоплощаясь в тот или иной образ. Когда он показывал К. Г. Держинской, как она должна двигаться, носить шлейф, делать поклоны, то можно было удивляться не только пластике движений, но и обаянию, женственности, которые вдруг приобретала его могучая, сильная фигура. Присутствовавшие на репетиции артисты невольно аплодировали отцу.

Не все исполнители сразу схватывали замечания Шаляпина, с иными приходилось ему долго и упорно работать, но труд не пропал даром. Постановка «Дон Карлоса» стала событием в театральном мире.

Десятого февраля 1917 года в зрительном зале Большого театра, несмотря на сильно повышенные цены, была, как говорится, «вся Москва». Но… «главная публика» в основном собралась на галерке – ее заполнили учащаяся молодежь, трудовая интеллигенция.

Увидеть отца в роли Филиппа II было и для меня событием. Всем, кто присутствовал на репетициях, было понятно, что Шаляпин раскроет здесь новые грани своего дарования.

В первой картине Шаляпин не участвует; начинается вторая.

В глубине сцены, среди деревьев, мелькнула чья-то тень, которая неожиданно выросла в зловещую фигуру. Холодом и мраком повеяло от громадного, одетого в черный бархат, с тяжелой золотой цепью на груди, истукана. Рука в белой лайковой перчатке властно опирается на палку; из-под полей высокой черной шляпы глядят словно застывшие, тяжелые свинцовые глаза. Лицо каменное и непроницаемое, рыжая с проседью борода, сурово сдвинуты брови. Царственная осанка повелителя и деспота.

Чем дальше развивалось действие, тем большим мраком веяло от этой фигуры, даже тембр голоса Шаляпина стал металлическим и резким. Зато как неожиданно мягко прозвучал он в шестой картине, когда Филипп наедине с самим собой проникновенным голосом поет о безнадежной любви к королеве.

Этот контраст дал образу новую окраску, и, несмотря на все отвращение к Филиппу, где-то в отдаленных тайниках души у зрителя проснулась к нему жалость. Так он заставил почувствовать все одиночество и трагедию короля.

Всех деталей спектакля я уже не помню, но Филиппа II, ведущего за руку через всю сцену королеву, я запомнила навсегда. В этой безмолвной сцене можно было прочесть все, что происходило в душе короля: трагедию его любви к королеве, его ревность к Дон Карлосу – все отражено было в его мимике выразительнее всех слов и звуков. Величественный жест, медленные повороты головы, четкость движений, умение носить костюм, мантию дополняли этот образ, как будто бы сошедший с полотен великих испанских художников.

В театре был праздник, как и всегда, когда выступал Фёдор Иванович. Спектакль имел большой успех. И хотя все артисты с громадным мастерством исполняли свои роли, один из известных критиков того времени писал:

«В исполнении Шаляпина старую оперу Верди следует назвать не «Дон Карлос», а «Филипп II».

После спектакля у нас в доме, на Новинском бульваре, отцом был устроен банкет в честь коллектива, принявшего участие в «Дон Карлосе». Здесь были солисты оперы, представители оркестра, хора и другие служащие театра. Среди гостей был С. В. Рахманинов. Было поднято много тостов за Россию, за родное искусство.

До самого утра не расходились гости, и мы даже успели сняться на память об этом замечательном вечере.

Через несколько дней отец послал письмо в редакцию газеты с отчетом о спектакле. Привожу его полностью по сохранившейся у меня вырезке из газеты:

«ШАЛЯПИНСКИЙ СПЕКТАКЛЬ»

(Письмо в редакцию)

10 февраля 1917 года мною был устроен с благотворительной целью спектакль в Большом театре. Шла опера «Дон Карлос». До сих пор обстоятельства, не зависящие от меня, лишали меня возможности сообщить во всеобщее сведение отчет об этом вечере. Сейчас препятствия миновали, и я обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой не отказать напечатать в Вашей уважаемой газете этот отчет.

Валовой сбор данного спектакля выразился в сумме 58 446 рублей 90 копеек.

Расходы следующие: уплата Дирекции бывш. императорских театров 5 255 рублей 55 копеек, взыскание военного налога 9 878 рублей 90 копеек. Кроме того, израсходовано по устройству спектакля: афиши, объявления в газетах, разъезды и прочие мелкие расходы – 712 рублей 45 копеек, а всего израсходовано 15 846 рублей 90 копеек.

Следовательно, за вычетом расходов, чистых денег осталось 42 600 рублей, которые мною и распределяются в следующем порядке:

1) Бедному населению Москвы (в распоряжение городского головы) – 10000 рублей.

2) Георгиевскому комитету для раненых воинов и их семейств –6 000 руб.

3) Театральному Обществу для убежища престарелых артистов в Петрограде – 4 000 рублей.

4) Беднейшим ученикам живописи и ваяния в Москве – 4 000 рублей.

5) Комитету, ведающему нужды студентов-беженцев, – 4 000 рублей.

6) В пользу политических ссыльных – 4 000 рублей.

7) На создание Народного Дома в Канавине (Нижний Новгород) –1 800 руб.

8) Народному Дому в с. Вожгалах (Вятской губернии и уезда) –1 800 руб.

9) На помощь беднейшим ученикам Шаляпинского городского приходского училища в Суконной слободе гор. Казани – 2 000 рублей.

10) Военнопленным нашим воинам, находящимся в германском плену, – 5 000 рублей.

А всего 42 600 рублей.

Все означенные общества или их представители благоволят обратиться в Контору Государственных театров г. Москвы за получением вышеозначенных сумм, представив, разумеется, соответствующие удостоверения и документы.

Приношу мою сердечную благодарность всем моим товарищам, сотрудникам данного спектакля, так горячо и сердечно отозвавшимся на доброе дело и своей исключительной работой содействовавшим его успеху, как то: солистам, оркестру, хору и всему персоналу театра.

Фёдор Шаляпин

2 апреля 1917 г.

P. S. Очень прошу другие газеты перепечатать этот отчет».

Общественная деятельность Шаляпина

У Шаляпина было много друзей, но были и враги. Это объяснялось не только несдержанностью отца, его непримиримым в вопросах искусства характером, но часто и завистью людей ко всему незаурядному. Сейчас во многом, что касается Шаляпина, восстановлена правда. Но представления об антиобщественном поведении отца у себя на родине еще кое-где живут. Не желая ни в какой мере идеализировать образ отца, я хочу лишь привести некоторые факты его отношения к общественному долгу.

Вот письмо одного из бывших студентов Московского университета.

«Глубокоуважаемая Ирина Фёдоровна!

Сообщаю Вам мои воспоминания о незабываемых для меня встречах с Фёдором Ивановичем Шаляпиным.

В период времени с 1909 по 1912 год я, будучи студентом Московского университета, состоял в Правлении студенческой кассы взаимопомощи Союза землячеств при Московском университете.

Эта касса существовала на средства, получаемые от ежегодных взносов самих студентов, землячеств, общественных организаций, редакций некоторых либеральных газет, а также от сборов благотворительных концертов и вечеров.

Все суммы, получаемые кассой взаимопомощи, шли на оказание материальной помощи и оплату за право участия нуждающихся студентов Университета, на содержание дешевых студенческих столовых и т. п.

По поручению правления кассы взаимопомощи мне неоднократно приходилось обращаться с просьбами об участии в благотворительных концертах и вечерах к Фёдору Ивановичу Шаляпину, участие которого в концертах обеспечивало полные и большие сборы.

С чувством глубокого волнения и благодарности вспоминаю до сих пор, спустя более сорока лет, то трогательное и любовное отношение, которое проявлял наш великий артист – Фёдор Иванович Шаляпин – ко всем нашим просьбам об участии в студенческих концертах, и ту неизменную готовность прийти на помощь нуждающимся студентам, которую мы всегда встречали со стороны Фёдора Ивановича.

Я могу смело утверждать, что сотни студентов того времени имели возможность окончить университет только благодаря той материальной поддержке, которую оказал им Фёдор Иванович своим участием в вечерах и концертах.

Евгений Львович Белостоцкий, г. Харьков, пл. Руднева, 17.

24. VII. 52 г.».

И это, конечно, не единственный сохранившийся у меня документ.

Фёдором Ивановичем были учреждены стипендии как в московских учебных заведениях, так и в одной из казанских гимназий для беднейшего ученика шестого городского училища имени Шаляпина, где в детстве учился он сам.

Пел он неоднократно и для Всероссийского театрального общества для поддержания престарелых артистов: в Доме ветеранов сцены была учреждена койка его имени.

Выступал он и на Сокольническом кругу в народных концертах.

Когда какое-либо бедствие постигало нашу страну, отец горячо отзывался на все нужды. Так, он не раз пел в пользу голодающих. 26 декабря 1911 года Шаляпин дал грандиозный концерт, исполнив шестнадцать произведений.

Чистый доход – шестнадцать тысяч пятьсот рублей – отец послал в шесть голодающих губерний, об этом было напечатано в газетах.

Во время войны 1914 года Шаляпин организовал на свои личные средства два лазарета: один в Москве на пятнадцать коек и второй в Петрограде на тридцать. Всю войну отец полностью содержал эти лазареты, в которых находились на излечении нижние чины.

На открытие лазарета в одном из флигелёчков, находящихся во дворе нашего дома в Москве, как полагалось, приехал городской голова. Увидев, насколько хорошо был оборудован лазарет, он предложил Фёдору Ивановичу предназначить его для офицеров, на что отец ответил: «Вот потому именно, что лазарет оборудован хорошо, здесь будут лечиться солдаты».

Так оно и было. Фёдор Иванович часто навещал раненых, беседовал с ними, рассказывал им забавные случаи из своей жизни, раздавал подарки. В этом лазарете всю войну работала вся наша семья, помогая чем возможно и ухаживая за ранеными.

В 1914 году, во время войны, сильно пострадало польское население. Отец немедленно высказал готовность выступить в концерте в пользу пострадавших. 30 ноября в Варшаве состоялся концерт Шаляпина при переполненном зале.

Как сообщали газеты, артисты польских театров перед началом концерта поднесли Шаляпину венки и приветствовали как художника-славянина, отметив единение России и Польши.

Шаляпин в ответ заявил, что он поступил так, как подсказывало ему чувство гражданского долга.

Находясь за границей в 1921 году, Фёдор Иванович не забывал о своей родине, которую вновь постигло бедствие – голод в Поволжье. Он дал концерт в пользу голодающих и собрал по подписке деньги, которые послал на родину.

* * *

В 1902–1903 году отец, будучи в Нижнем Новгороде, узнал от А. М. Горького, что дело народного образования в деревне поставлено крайне плохо, детям негде учиться; особенно плохо дело обстояло в деревне Александровке, около Мызы. Отец решил там построить школу. Это свое решение он выполнил. Корреспондент одной из московских газет дал подробное описание «шаляпинской школы»:

«В д. Александровке Нижегородского уезда давно существует народная школа им. Ф. И. Шаляпина…

…Внутреннее помещение школы меня поразило. Сколько здесь уюта, милой простоты, красоты и разнообразия.

Самая большая комната – класс, где в учебное время происходят занятия с тремя отделениями; вторая комната – для учительницы, а третья отведена под народную библиотеку, с отдельным входом…

Библиотека представляет небольшую комнату, но все в ней привлекательно, стильно и отличается изящной простотой; стильные шкафы, обстановка, мебель. Стены увешаны портретами классиков нашей литературы и современных писателей. В библиотеке имеется уже более 3000 томов книг.

Построенная на средства Шаляпина школа получает от него около 1000 рублей ежегодно. Крестьяне интересуются знаменитым певцом. 26 августа, когда он перед отъездом приезжал в школу, они обратились к нему с просьбой, не может ли он пустить их на свой концерт, который должен был состояться 27 августа в ярмарочном оперном театре по удешевленным ценам – «по рублику» с человека. Фёдор Иванович сказал им на это, что пусть они выберут двадцать человек, и он попросит антрепренера, чтоб он их поместил бесплатно в театре, на концерт. Крестьяне деревни Александровка и соседних деревень по жребию набрали не двадцать человек, а целых сорок, и пришли на концерт, который на них произвел сильное впечатление, хотя некоторые слыхали Фёдора Ивановича и во время своих посещений школы – он певал для детей и для них в школе».

Руководил школой учитель Степанов Григорий Николаевич, которому отец подарил портрет. Его мне показала дочь Степанова, когда я посетила Александровку в 1952 году.

Надпись гласила:

«Милый Григорий Николаевич, будем счастливы надеждой, что наша дорогая Родина будет радостно петь гимн солнышку и дорогой свободе.

Ф. И. Шаляпин

11/IV 1917 года».

Одно время Степанов за «вольнодумство» был арестован, а затем отстранен от работы. Умер он в Александровке. Крестьяне, очень уважавшие учителя, поставили ему памятник-обелиск напротив здания школы имени Шаляпина.

Эта школа существует и по сей день.

Портрет Шаляпина, подаренный им школьникам с надписью: «Милым ребятишкам Шаляпинской школы. Да здравствует солнце. Да скроется тьма» в настоящее время находится в Краеведческом музее города Горького.

Вероятно, мало кто знает, что Народный Дом в Нижнем Новгороде (ныне оперный театр имени Пушкина) достраивался на средства Фёдора Ивановича. Давал он через А. М. Горького и деньги на революционные цели.

Очень многим людям Шаляпин помогал. Некоторые же его старые товарищи, с которыми отец работал в свои первые сезоны в Уфе и Баку, – Пеняев и Грибков – часто жили в нашем доме. Будучи уже стариком, Пеняев жил у нас и ведал библиотекой отца.

Отец всегда боялся бедности – слишком много видел он нищеты и горя в свои детские и юношеские годы. Он часто с горечью говорил: «У меня мать умерла от голода…»

Грозной тенью перед ним всегда стояло прошлое, полное лишений, унижения и страданий. Он постоянно ощущал тревогу за будущее, за старость, за судьбу своих детей – сколько он видел тягостных примеров печальной участи многих людей в старой России, умиравших забытыми и заброшенными. Мысль, что и он может оказаться в таком положении, преследовала его.

– Вот состарюсь, потеряю голос и никому не буду нужен, и опять, как в юности, придется унижаться… – говорил он мне.

Зная гордую и независимую натуру отца, я понимаю, что он этого не пережил бы. Вот почему он стремился «ковать железо, пока горячо». А многие принимали это за алчность, за стремление к наживе, создавая легенды о шаляпинских богатствах.

Да, у отца, конечно, были деньги, заработанные великим трудом. Но он и умел их тратить – широко, на помощь людям, на общественные нужды.

Характерно, что после смерти Фёдора Ивановича никаких пресловутых «шаляпинских миллионов» не оказалось…

Демон

Партия Демона написана для баритона, и Шаляпину пришлось долго работать над ней. Влюбленный в образ Демона, Фёдор Иванович решил воплотить его на сцене, и, как всегда, когда он создавал новую роль, он обратился к своим друзьям-художникам. Фёдор Иванович просил А. Я. Головина сделать ему подходящий эскиз костюма. Здесь Фёдор Иванович проявил и свою инициативу: «падший ангел» – вот что легло в основу его образа, его костюма.

Золотой панцирь, перевитые ремнями ноги в сандалиях напоминали иконописного архангела. Поверх костюма на плечи был накинут весь изодранный в лохмотья черный шифоновый флёр, из-под которого почти по земле волочились куски белого и красного газа; издали они казались разорванными крыльями в огненных языках пламени.

Когда Демон двигался, легкое черное облако окружало его и становилось фоном для его статного тела и мужественного лица, обрамленного иссиня-черными кудрями. Гордый профиль, глубоко запавшие горящие глаза выражали страстную любовь и бесконечную муку…

В прологе, пригвожденный к скале, он казался вросшим в нее, окаменевшим.

Если внешний облик Демона подсказал Шаляпину Врубель, то внутреннюю силу и мощь он взял у Лермонтова.

Лучшим моментом в спектакле была сцена у врат обители. Исполнение Шаляпиным этой сцены вызывало такой бурный восторг у зрителей, что на «бис» она повторялась полностью.

Глубоко, властно и сильно произносил Демон: «Здесь я владею…» – и вдруг неожиданно мягко, с глубокой тоской и болью: «…Я люблю».

С какой сокрушающей силой звучали слова: «И я войду!!» И с каким стоном радости и торжества, как вихрь, исчезал он в дверях обители: «Она моя!»

Врываясь в келью Тамары, Демон останавливался, как изваяние. Горели его глаза на бледном от страсти лице, и Тамара в смятении отступала:

«Кто ты??!»

И вдруг тихо, таинственно, умоляюще начинал он петь:

«Я тот, которому внимала ты в полуночной тишине…»

И вот, наконец, клятва. Стихийной мощью звучала она:

«Клянусь… клянусь…»

Незабываемое впечатление производила фраза:

«Земное первое мученье и слезы первые мои…»

Да, это были впервые пролитые жгучие «человеческие» слезы…

Можно смело сказать, что «Демон» – одно из гениальнейших творений Шаляпина.

Борис Годунов

Самыми трудными днями для нашей семьи были дни концертов и спектаклей отца. В такие дни он очень нервничал, тут уже надо было стараться не попадаться ему на глаза. Нам, ребятам, в эти минуты иной раз доставалось ни за что ни про что. Но мы не обижались, зная, что причиной этого – сильное нервное возбуждение отца перед спектаклем.

Так было и в тот день, о котором я пишу. С самого утра он, «попробовав» голос, решил, что он не звучит; дальше пошли жалобы на «судьбу», на то, что никто его не понимает, не сочувствует, что публика ни за что не поверит его недомоганию: «Даже если бы я умер, все равно не поверили, сказали бы – кривляется».

Своему секретарю и другу Исаю Дворищину отец заявил, что петь не может – болен, и просил его немедленно позвонить в Большой театр и отменить спектакль «Борис Годунов». Исай в ужасе вышел из его спальни.

Увидев его в коридоре расстроенного, я спросила:

– Что случилось?

– Отказывается петь Бориса. Что же это будет?

– Исай Григорьевич, умоляю вас, воздействуйте на папу, вам это иногда удается лучше, чем кому-либо.

– Нет, сегодня ничего не помогает, никакие мои «номера» не проходят, сердится, нервничает… Удеру-ка я в Большой театр, но отменять ничего не буду, подождем до вечера.

И Исай – удрал!

Мрачно побродив по комнатам, подразнив Бульку и сыграв несколько партий на бильярде, отец успокоился и часа за два до спектакля подошел к роялю и стал распеваться.

Я потихоньку подошла к дверям зала, прислушиваясь. Голос отца звучал хорошо. Вдруг он встал, вышел на середину зала и спел первую фразу из партии Бориса Годунова: «Скорбит душа…»

Эта фраза для него всегда была камертоном к «Борису Годунову». Если она у него звучала, он спокойно шел петь.

– Исайка! – вдруг загремел отец на всю квартиру.

Я вошла в зал.

– Исая нет, он уехал в Большой театр отменять твой спектакль.

Отец растерялся.

– Неужели отменять?.. Знаешь, голос-то звучит недурно, я, пожалуй, спел бы, – проговорил он с виноватым видом.

– Ну и знает же тебя Исай! – рассмеялась я. – Представь себе, он спектакля не отменял, а просто скрылся с твоих глаз, чтобы ты его не терзал…

– Молодец Исай, – радостно воскликнул отец. – Ну, тогда… Василий, одеваться!

Через полчаса он был готов. У подъезда его ждала машина.

– Можно мне с тобой? – спросила я.

– Что ж, пожалуй, можно. Хоть ты и шестиклассница, а «рвань коричневая», – смеясь, шутил он. Я носила коричневую гимназическую форму.

Быстро сбегав к себе в комнату, я успела лишь надеть белый фартучек (парадная форма гимназистки) и побежала в переднюю. Отец уже выходил на крыльцо. Мы сели в машину и быстро покатили к Большому театру. У входа стояла громадная толпа, это были люди, не доставшие билетов, но все еще надеявшиеся попасть на спектакль. Накануне еще, проходя по Театральной площади, я видела огромный хвост – очередь в кассу; охраняя порядок, кругом стояла конная полиция. Были морозные дни, и народ, чтобы согреться, разводил около театра костры. Действительно, надо было обладать большим мужеством и огромной настойчивостью, чтобы выстаивать такие очереди, иной раз безрезультатно, так как, конечно, всех желающих театр вместить не мог.

Подъехав к театру со стороны артистического подъезда, мы увидели группу молодежи, которая шумно приветствовала отца. Он отвечал поклонами.

В артистической уборной все уже было готово к приходу Шаляпина. Костюмы аккуратно развешены, грим разложен на столе с трехстворчатым раскладным зеркалом. Рядом – стакан для чая и нарезанный кружочками лимон. Отец любил пить чай во время спектакля.

Нас встретил Исай Григорьевич. Фёдор Иванович пожурил его за то, что он исчез, но тот ответил, что все благополучно, все на местах, ждут лишь его.

Отец разделся по пояс и стал гримироваться. Рассказывая всякие забавные анекдоты, он начал накладывать на лицо грим, при этом он не разрисовывал его, а клал краски широкими мазками, точно лепил свое лицо. Кисточек он не признавал, пользовался растушевками и преимущественно накладывал грим пальцами – резкими контрастными мазками. Вблизи это казалось несколько хаотичным, но стоило отойти на несколько шагов, как лицо приобретало особую выразительность.

К этому времени появился в уборной Гаврила, парикмахер. Отец сам надел парик и стал приклеивать бороду, предварительно растрепав ее.

– Опять ты мне бороду как-то особенно завил кольцами, – сказал отец Гавриле.

– Старался для вас, Фёдор Иванович.

– Ну, и «перестарался», – добродушно посмеивался отец.

Вбежал Исай Григорьевич, взволнованный и красный.

– Фёдор Иванович, можно давать первый звонок?

– Можно, – но почему у тебя запаренный вид?

– Ой, холера на мою голову, – отвечал Исай, – ваши поклонницы меня замучили, те, что не достали билетов. Я их рассовал по всему театру.

– Ну да, мои поклонницы, – небось сам ухаживаешь, вот так тебе и надо, – шутил отец.

Но вот третий звонок. Я бегу в зрительный зал. Он выглядит сегодня особенно празднично. Публика самая разнообразная: в партере, ложах бенуара и бельэтажа – роскошные туалеты московских красавиц соперничают с блеском военных мундиров, торжественностью фраков и смокингов. Дальше идет менее нарядная публика, но более восторженная и взволнованная, а в верхних ярусах – студенты и курсистки, любимая публика Фёдора Ивановича.

Поднялся занавес, и под колокольный звон, «ведомый под руки боярами», из правой кулисы появился царь Борис.

Грянули аплодисменты, и вдруг сразу все замерло. Сотни глаз, биноклей, лорнетов, не отрываясь, смотрели только на одного человека: на Шаляпина – Бориса.

Царственной поступью прошел он по помосту, крытому красным сукном, дошел до середины и вдруг повернулся лицом к публике.

Мудрое, отмеченное какой-то еле уловимой скорбью лицо, лицо страстное и волевое, «черные волосы и борода, глаза молитвенно подняты к небу, в левой руке посох, правая опущена в смиренном жесте…»

– Скорбит душа… О праведник, о мой отец державный…

С первых же нот слышится в голосе Бориса – Шаляпина затаенная тревога.

Я вспомнила, как дома отец распевался на этой фразе, – теперь понятно было, что она действительно была ключом к роли.

Кончился пролог. Замолкли звуки оркестра, и снова загремел аплодисментами театр. Дрогнул занавес, и из кулисы, направляясь к авансцене, вышел Шаляпин. Ему устроили овацию.

Зная, что в последующих картинах отец не занят, я побежала к нему в артистическую уборную. Он уже «разоблачился», сидит перед зеркалом у стола в атласных шароварах и белой шелковой рубашке, с открытой грудью, на ногах мягкие сафьяновые сапожки, сшитые из разноцветных кусочков кожи – ичиги.

– Аринка?! Ну, иди, рассказывай, кто сегодня в публике, – обратился он ко мне, улыбаясь.

– Да самая разнообразная; не успела разглядеть, побежала к тебе.

– Да, можно передохнуть… Хочешь чаю?

– Нет, спасибо!

Он пил чай с таким наслаждением, как будто это был какой-то необыкновенный напиток.

– Знаешь, пока никого нет, давай сыграем в «шестьдесят шесть».

– Что ты, папочка, как можно? – смутилась я.

– Ничего-ничего, я тебя быстро обыграю…

И, оглядываясь, как проказник-мальчишка, он вытащил из столика карты.

Я была поражена: как же так – Борис Годунов и вдруг «шестьдесят шесть»?! Я посмотрела на него. Может быть, шутит? Нет, он быстро стасовал колоду и стал сдавать карты.

Сквозь грим Бориса я вдруг уловила столь знакомое лицо отца, оно было сосредоточенно. Ему везло, и он быстро обыграл меня «всухую». С радостным смехом бросил он карты на стол.

– Эх ты, не умеешь играть в карты, – дуреха!

А мне было приятно проиграть отцу.

Вошел китаец Василий, а за ним вбежал Булька. Булька был своего рода знаменитостью, его знала добрая половина Москвы, отец с ним не разлучался и даже возил с собой за границу. Отец начал забавляться с собакой, дразнить ее. В конце концов Булька залаял.

На пороге появился Исай Григорьевич.

– Фёдор Иванович, что вы делаете? Во-первых, лай Бульки слышен на весь театр, во-вторых, пора одеваться ко второму акту.

– Да, действительно, – спохватился отец. – А где же Гаврила?!

Как из-под земли, держа новый парик в руках, вырос Гаврила. Отец осмотрел себя в зеркало, надел парик, приклеил новую бороду, поправил грим, сделав себя несколько старше, и быстро надел поданный ему черный атласный, шитый серебром кафтан с малиновыми отворотами, подпоясав его широким кушаком. В этом костюме он был необычайно мужествен и красив.

– Ну, а теперь – тихо! – обратился он ко мне. – Я подумаю.

Он сел в кресло перед зеркалом. Сначала я не заметила ничего особенного, но постепенно его лицо начало меняться. Подозрителен и беспокоен стал его взгляд. Горькие складки легли в углах рта, сурово сдвинулись брови. Это уже был не отец, только что обыгравший меня в «шестьдесят шесть». Это был царь Борис…

Я не хотела мешать и потихоньку вышла из уборной.

Третий звонок. На этот раз я пошла в ложу дирекции. Я всегда любила близко смотреть акт в тереме. Особенно сцену с курантами – сцену галлюцинации.

Я заглянула в зрительный зал… Было в нем что-то торжественно-праздничное, было именно то, что нравилось отцу.

Вступил оркестр… Открылись внутренние покои царского терема. Царевна Ксения горюет о мертвом женихе. Царевич и мамка играют в «хлёст», развлекая царевну.

Внезапно распахивается дверь, и на пороге ее вырастает могучая фигура Бориса. Мамка бросается перед ним на колени.

– Аль лютый зверь наседку всполохнул! – с какой-то горечью произносит он.

Затем медленно подходит к дочери, ласково и бережно обнимает ее… «Дитя мое, моя голубка…»

После ухода Ксении обращается к сыну, берет его за подбородок, внимательно смотрит ему прямо в глаза: «Учись, мой сын!»… Он пел душевно, проникновенно и пророчески звучала фраза: «Когда-нибудь, и скоро, может быть, тебе все это царство достанется…»

Борис остается один.

«Достиг я высшей власти…»

Тихо начинает он этот монолог, как бы разговаривая с самим собой. Постепенно отчаяние охватывает его. Борис видит, что деяния его не привели к добру. «Глад, и мор, и трус, и разоренье…» Грудь его дышит тяжело, взволнованно ходит он по терему и в изнеможении падает в кресло: «О господи… боже мой!»

«Гонец из Кракова…» – доносит ближний боярин. После этой фразы артист что-то замешкался и, видимо, спутал реплику.

Помню, как грозно посмотрел на него Фёдор Иванович. Встав во весь рост, он властно стукнул кулаком по столу: «Гонца схватить!!» – и вдруг, неожиданно нагнувшись к боярину, сказал тихо, но так, что я, сидевшая в ложе у самой сцены, слышала отчетливо: «…И роль выучить!..»

Публика, конечно, ничего не заметила. Далее идет сцена с Шуйским.

Удивительно произносил Шаляпин при появлении льстивого царедворца: «Ага, Шуйский-князь!» Сколько было в этой фразе язвительности, горестной насмешки и недоверия.

Допрос Шуйского: «Слыхал ли ты когда-нибудь, чтоб дети мертвые из гроба выходили… допрашивать царей?..»

Яростно схватывает Борис Шуйского и в припадке неудержимого гнева бросает его перед собой на колени.

«Ответа жду!»

Шуйский растравляет душевную рану Бориса, повторяя подробности убийства Димитрия.

Из груди Бориса вырывается сдавленный крик: «Довольно!» Шатаясь, Борис едва успевает дойти до кресла и, почти теряя сознание, падает в него…

Небольшая пауза, – следует знаменитый монолог:

«Уф, тяжело!., дай дух переведу!..» Призрак убитого Димитрия преследует больное воображение царя.

«Что это… там, в углу… колышется, растет… близится…»

Здесь я услышала странный шум в зрительном зале, оглянулась и увидела, что многие встали со своих мест и устремили взоры в тот угол, куда смотрел Борис.

Как затравленный зверь, мечется Борис по сцене, ползая на коленях, сжимая в умоляющем жесте руки, защищаясь, бросает в угол попавший ему под руку табурет. «Чур, чур… не я… не я твой лиходей… воля народа… Чур!!!»

Борис на коленях, прижавшись спиной к столу, как бы пригвожденный к нему, с бледным, освещенным лунным светом, безумным лицом, подняв блуждающий взор к небу, молитвенно шепчет:

«Господи! ты не хочешь смерти грешника… помилуй душу преступного царя Бориса…»

Кончился акт. Не успел занавес опуститься, а в зрительном зале пронесся ураган от аплодисментов. Казалось, рушится театр. Занавес заколыхался, и, держа за руки своих партнеров, вышел на авансцену Шаляпин. Все зрители, как один человек, встали и долго, стоя, аплодировали. Это было торжественно, волнующе и незабываемо. На сцену вынесли огромные лавровые венки, украшенные лентами с надписями «Несравненному артисту…», «Гордости русского искусства», было много цветов, какие-то ценные подношения.

Я поспешила за кулисы и снова застала отца сидящим в кресле; ворот рубашки был расстегнут, крупные капли пота покрывали его лицо. Он был задумчив и сосредоточен. Я подошла к нему и обняла…

– Да, – протяжно произнес он, – беда!

– Что случилось?

– Не могут двух фраз выучить… Неужели это так трудно?

Я сразу поняла, что речь идет о «ближнем боярине».

– Ну, что же мне остается – ругаться? Нельзя, скажут: Шаляпин хам. Завтра во всех газетах сенсация: «Шаляпин скандалит». Значит, терпи, а я вот не могу! – Он порывисто встал и стал ходить из угла в угол.

Я постаралась перевести разговор на другую тему.

– Знаешь, кого я видела в театре? Коровина…

Отец сразу просветлел.

– Костю? Да где же он? Найди его!

В ту же минуту дверь отворилась, и на пороге появился Константин Алексеевич, а за ним целая группа людей.

– Костя, дорогой!

Отец поднялся навстречу Коровину, Константин Алексеевич прищурил глаз, окинул с ног до головы Фёдора Ивановича и со свойственной ему отрывистой манерой произнес:

– Великолепно, это черт тебя знает что такое! Дай, я тебя обниму.

Он крепко обнял отца и поцеловал его в губы. Потом вынул платок и вытер набежавшие на глаза слезы.

За спиной Константина Алексеевича я разглядела писателя В. Гиляровского – «дядю Гиляя», его казацкое лицо светилось улыбкой, он тут же сочинил какой-то экспромт – смешной, но слов уже не помню.

– Входите, входите, – обратился отец к остальным.

Вошло еще несколько человек – все друзья Фёдора Ивановича: критик Ю. С. Сахновский, артист М. И. Шуванов и другие. Поздравив отца с успехом, они задержались ненадолго, так как ему надо было приготовиться к последнему акту.

– Аринка, проводи гостей, – обратился ко мне отец.

– Ну, Федя, идем тебе аплодировать! – улыбнулся Коровин.

– До свидания, Фёдор Иванович! До свидания!..

Все вышли и вернулись в зрительный зал.

Последний акт начинается сценой в Боярской думе. Шуйский рассказывает боярам о галлюцинации Бориса. Неожиданно за сценой раздаются крики: «Чур, чур…»

И вот из глубины сцены на площадку лестницы, ведущей в верхние покои, спиной к публике, как бы отмахиваясь от кого-то, в страшном смятении выбегает Борис. Хватаясь за перила, он сползает вниз, к самой авансцене, медленно оборачиваясь к публике. Бледное, искаженное судорогами лицо, состарившееся и осунувшееся, растрепанные волосы, горящие безумным блеском глаза. Беспорядочны его движения, он никого не замечает.

«Кто говорит: убийца? Убийцы нет! Жив, жив малютка!» – почти шепотом произносит он… И вдруг, как будто что-то вспомнив, гневно восклицает: «А Шуйского, за лживую присягу, четвертовать!..»

«Благодать господня над тобой» – отвечает Шуйский.

Борис постепенно приходит в себя, видит, что он в Боярской думе. Испуг на мгновение охватывает его, но тут же, собрав последние силы, с трудом подходит к трону.

Подозрительно окинув взором бояр, он движением руки предлагает им сесть. В этом коротком жесте было все: и недоверие к боярам, и смертельная усталость, и царственное величие…

Сидя на троне, наклонившись вперед, жадно внимает Борис рассказу Пимена, как бы надеясь найти в нем успокоение своей измученной душе; но при первых же словах об Угличе, о царевиче Димитрии невыразимый ужас охватывает Бориса. Он откидывается назад, вытирает красным шелковым платком катящийся с лица пот и, доходя до высшей точки напряжения, вскрикивает: «Душно, свету!..» Срываясь, падает с трона на руки бояр: «Царевича скорей!..»

Речь к сыну полна мудрости:

«Ты царствовать по праву будешь…»

И снова мы улавливаем в оттенке голоса, в интерпретации этой фразы трагедию Бориса… («Я царствовал не по праву…»). Но вот звучит погребальное пение за сценой: «Святая схима, в монахи царь идет!»

Все ближе звучит хор.

«Повремените, я царь еще!..»

Отчаянием полна эта фраза. Борис цепляется за власть. В последнем предсмертном крике, роняя кресло, он поднимает кверху руки, как бы стараясь остановить приближающихся к нему монахов, падает и слабеющей рукой с трудом указывает на Фёдора:

«…Вот царь ваш… простите…» – шепотом доносятся последние слова…

Борис умирает.

Замолкают последние звуки оркестра. В зрительном зале мертвая пауза. И вдруг внезапно лавиной ринулась к рампе толпа. Из лож на сцену полетели студенческие фуражки, цветы… Овации потрясают театр. Публика буквально неистовствует. Без конца выходит на поклоны Фёдор Иванович. В последний раз он выходит уже почти без грима.

Потухают огни рампы, но медленно, словно нехотя расходятся зрители. И долго еще в полной темноте чей-то одинокий голос вызывает: «Ша-ля-пин!!!»

Я прибежала в артистическую уборную Фёдора Ивановича, она утопала в цветах. Отец снимал остатки грима. На столике, около зеркала, лежала целая стопка белоснежных салфеток и огромная банка вазелина. Набирая вазелин, он обильно накладывал его на лицо, шею, руки, после чего вытирал их, часто меняя салфетки. Стопка быстро таяла. Наконец, сняв весь грим, отец густо напудрился, смахнув с лица лишнюю пудру мягкой щеточкой. Смочив гребенку водой, он зачесал назад свои волосы и оглянулся. Я стояла у дверей.

В образе Бориса Годунова

– Аринка! – весело обратился он ко мне. – Ну, как? Кажется, я недурно спел сегодня? Но устал, черт возьми, устал… А где же все друзья?

– Поехали на Новинский, одевайся скорее. Машина давно ждет.

– Василий! – позвал отец.

Вошел китаец Василий.

– Прошу тебя, посмотри, где поменьше народа ждет меня, у какого выхода! Уважаю я, конечно, своих поклонников, но уж очень не люблю, когда меня они «качают». И что это за странный обычай, ведь грохнут же меня когда-нибудь о землю… Вот чудаки, право!..

Он быстро стал одеваться, а я пошла вместе с Василием на артистический подъезд. Приоткрыв слегка выходную дверь, мы увидели огромную толпу людей, преимущественно молодежи. Все ждали выхода отца, с нетерпением поглядывая на дверь.

– Ой, что делать? – сказал Василий. – Фёдора Ивановича здесь «закачают». Смотрите, что делается, сколько народу. Пойдемте к другому выходу.

Мы прошли через весь театр на другой подъезд, но и здесь была та же картина.

Порыскав по театру, мы наконец нашли еще какой-то выход на улицу; здесь толпы уже не было. Василий побежал сказать шоферу, чтоб подавал машину к этому выходу, а я поднялась к отцу. Он уже был одет и казался огромным в своей меховой шубе.

– Ну, еле нашли тебе свободный выход, кругом театра цепью стоят поклонники.

– Айда, пошли как-нибудь! – промолвил, улыбаясь, отец. – Булька, вперед!

Стремглав вылетев на лестницу, Булька помчался по ступенькам вниз. За ним стали спускаться и мы с отцом. Навстречу попался нам Василий.

– Фёдор Иванович, идемте скорее, а то публика догадалась, что вы выйдете с другого подъезда, и побежала за машиной.

Мы поспешили, но едва распахнулась дверь и мы вышли на крыльцо, раздалось громовое «ура». Этот сигнал был услышан остальной публикой, дежурившей у выхода Большого театра, и все разом хлынули к нашим дверям. В воздух полетели шапки, фуражки.

«Да здравствует Фёдор Иванович! Спасибо Шаляпину! Качать его, качать!..»

Я не успела опомниться, как студенты и курсистки бросились к отцу, подхватили его и подняли на руки.

– Только не качайте, не качайте! – силилась я перекричать толпу. – Он этого не любит!..

Видимо, отец умолял о том же, голоса его я уже не могла расслышать за гулом толпы. Просьба его была услышана, качать его не стали, а бережно донесли на руках до машины. С большим трудом удалось мне пробраться через толпу к автомобилю, в котором уже сидел отец. Китаец Василий, держа на руках отчаянно лаявшего Бульку, распахнул дверцы машины и быстро сел рядом с шофером. Дверцы захлопнулись, и под крики восторга машина свернула в Охотный ряд и помчалась по заснеженным улицам столицы.

Я сидела рядом с отцом и любовалась выражением его лица, освещенного матовым светом электрической лампочки. Оно было несколько утомлено, но вдохновенно-прекрасно.

– Какое счастье быть таким артистом, как ты, – прошептала я.

– Ты думаешь? – Он улыбнулся, но глаза его вдруг стали грустными. – Ты видишь только одну сторону медали, а обратной не замечаешь. А думала ли ты, как достается мне это счастье? Этот успех! Какую ответственность я несу за каждую роль, за каждую фразу. Еще Усатов говорил мне не раз: «Смотри, беспутный Федя, много тебе дано, многое с тебя и потребуется, не растрачивай свою жизнь по-пустому». Он помолчал. – Ведь вот эта толпа, что приветствовала меня сегодня, она любит меня, пока я в зените славы, но стоит мне немного сдать, и та же толпа развенчает меня и не простит мне моего заката. О, я в этом уверен! А зависть?! Знаешь ли ты, что такое зависть, особенно в театре?.. Но хватит, не будем говорить на эту тему…

Машина свернула с Новинского бульвара в ворота нашего дома и остановилась у подъезда.

Дверь открыла горничная Ульяша, навстречу вышла моя мать. Радостно блестели ее живые темные глаза. Она поздравила отца с успехом. Сняв шубу, он привлек ее к себе и крепко поцеловал.

Василий, стоявший в стороне, вдруг воскликнул:

– Фёдор Иванович, посмотрите, что сделали с вашей шубой. И как это ухитрились ваши поклонницы оторвать меховые хвостики!

У отца была хорьковая шуба с хвостиками.

– Ах ты, черт возьми! – досадливо проворчал отец. – Ведь это же беда! Придется в зипуне ходить.

Действительно, впоследствии он носил шубу-татарку (вроде поддевки). Кстати сказать, она ему очень шла, и он долго не мог с ней расстаться.

В столовой на огромном столе, покрытом белоснежной скатертью, стояли закуски, графин с водкой и бутылка красного вина «Бордо». Это было любимое вино отца и посылалось ему специально из Франции, на этикетке стояла надпись: «Envoi spécial pour M-eur Chaliapine».

За столом уже сидели домашние и друзья отца: Коровин, Сахновский и другие. Отца встретили импровизированным тушем.

Смеясь и шутя, отец занял свое председательское место. В столовой было тепло и уютно, крестная мать отца – Людмила Родионовна – разливала чай.

За столом шумели и веселились. Отец был в отличном настроении, рассказывал смешные анекдоты, соперничая в этом с К. А. Коровиным.

Вскоре приехал из театра Исай Григорьевич, который привез с собой подношения, цветы и венки.

С его приходом стало еще веселее. Исай Григорьевич обладал необычайным юмором и своеобразным комическим талантом. За это отец особенно любил его. И действительно, Исай, как никто, умел рассмешить Фёдора Ивановича в самые мрачные минуты его жизни.

Вдруг в разгар ужина раздался у подъезда звонок, и через несколько минут в столовую вошли И. М. Москвин, Б. С. Борисов и А. А. Менделевич.

Ивана Михайловича Москвина отец высоко ценил, глубоко восхищаясь его талантом. Очень нравился ему Иван Михайлович в «Царе Фёдоре» и в роли Луки в «На дне» Горького. Веселый нрав и непосредственность Ивана Михайловича были очень близки характеру отца. Так же любил он и своих приятелей Борисова и Менделевича за их остроумие.

С их приездом за столом стало совсем оживленно.

Иван Михайлович прочитал известный рассказ «Ждут Иверскую». С огромным мастерством и тонким юмором изображал он подвыпившего дьячка, «хор» певчих и собравшуюся у кареты, в которой везли икону, толпу зевак.

Потом отец, вспомнив свои юные годы, когда мальчиком служил он певчим в церковном хоре, предложил Ивану Михайловичу спеть вместе с ним несколько церковных песнопений. На два голоса с Москвиным они замечательно спели «Ныне отпущаеши раба твоего…» и «Да исправится молитва моя…» Затем отец попросил Исая спеть еврейские песни.

Высоким тенорком Исай затянул еврейскую песенку, к нему примкнули Борисов и Менделевич и, наконец, сам Фёдор Иванович. Еврейский хор получился блестящий. Особенно старался Исай: откинув назад голову, прикрыв глаза и держа в руках платочек, он, упиваясь мелодией, выделывал какие-то рулады, а отец гудел на низких басовых нотах. Первым не выдержал и захохотал отец – это было сигналом к общему громогласному смеху.

– Ну, а теперь надо закончить вечер оперой. – И вдруг, схватив графин с водой и держа его на плече, отец запел, идя вокруг стола: «Ходим мы к Арагве светлой каждый вечер за водой…»

За ним встал Москвин, а затем и все остальные. Процессия двинулась по всем комнатам и с пением вернулась в столовую.

Было уже поздно, но гости и не думали расходиться, не хотелось уходить и мне, но я тогда еще училась, и наутро меня ждала школа…

В Петрограде

В 1919 году я гостила у отца в Петрограде.

Шаляпин жил тогда в своем особнячке почти у самых «Островов», на Пермской улице, дом 2–6.

Время было тревожное. На Петроград наступали белые, и город находился на военном положении. Хождение по улицам разрешалось только до определенного часа.

В один из вечеров мы все, сестры и братья, отправились в кино.

Сеанс несколько задержался, и мы с опозданием возвращались домой. Нарушение правил военного положения не прошло даром: военный патруль забрал нас в милицию.

Когда все мы, еще почти дети, предстали перед грозными очами начальника отделения, он не смог сдержать улыбки.

– Так-так, граждане… Нарушаете порядок?! – обратился он к нам. – Предъявите документы.

Я была старшей и должна была отвечать на вопросы.

– А у нас нет документов, мы были в кино, сеанс окончился поздно, и мы не успели добежать до дому.

– Ваша фамилия? – снова обратился ко мне начальник (он что-то писал в это время).

– Мы все – Шаляпины, – ответила я.

Он резко вскинул голову и посмотрел на меня удивленно и недоверчиво.

– Это как же? Имеете какое-нибудь отношение к артисту Шаляпину?

– Да… все его дети!

– Так-так, снова повторил начальник, на этот раз широко улыбаясь. – А как вы докажете?

Мы молчали, озадаченные. Тут я нашлась.

– Товарищ начальник, позвоните по телефону и поговорите с отцом, он – дома.

Начальник протянул мне телефонную трубку.

Я позвонила, к телефону подошел отец, и, ни слова не говоря, я передала трубку начальнику.

– Алло!! Товарищ Шаляпин?.. Очень приятно. Говорит начальник милиции. Так что не беспокойтесь. Ваша семья в полной сохранности у нас… Да нет, не арестована, а задержана за прогулку в неурочный час… Как быть? Да… Придется вам, товарищ Шаляпин, их выручать и прийти за ними, поскольку они все без документов… Что?.. Все будет в порядке: пришлем за вами патруль… Есть! Привет!

С этими словами он повесил трубку и отдал распоряжение патрулю пойти за Фёдором Ивановичем, предварительно узнав у нас адрес.

– Можете подождать на балконе, – обратился он к нам, открывая застекленную дверь.

Мы всей гурьбой высыпали на балкон. Вскоре в самом конце проспекта мы увидели высокую, стройную, одетую во все белое фигуру отца. По обе его стороны шли солдаты с винтовками. Когда он стал приближаться к нашему дому, мы не выдержали и крикнули на весь Каменноостровский: «Папа!»

Он поднял голову и, увидев нас, строго погрозил пальцем.

Вернувшись в комнату начальника милиции, мы вскоре услышали тяжелые шаги в коридоре. Дверь отворилась, и на пороге появился отец. Мы все бросились к нему с возгласами:

– Папа, выручай нас!!

Начальник милиции встал и пошел навстречу отцу. Лицо его сияло от удовольствия.

– Товарищ Шаляпин, извините, что побеспокоил, но так хотелось познакомиться с вами, поближе на вас взглянуть, а другого случая, пожалуй, и не представится…

Крепко пожав ему руку, отец, однако, с укоризной поглядел на нас.

– Вы что же не подчиняетесь правилам. Ну, погодите, я с вами дома поговорю.

– Нет, что вы, товарищ Шаляпин, они, в сущности, не виноваты, – стал защищать нас начальник, – а я так очень доволен этому происшествию, и, будьте покойны, патруль вас проводит до самого дома во избежание второго «ареста».

Мы всей толпой двинулись домой, надежно охраняемые молодыми солдатами, которые не без удовольствия провожали отца.

Кто-то увидел Шаляпина на улице в этом окружении, и на следующий день по городу была пущена сенсация: «Шаляпин арестован!..»

Концерт в Орехово-Зуеве

В 1918 году рабочие Орехово-Зуева обратились к Шаляпину с просьбой дать концерт, сбор с которого пошел бы на устройство бесплатной столовой для рабочих и их детей.

Отец дал согласие, пригласив к участию в концерте своих друзей – виолончелиста А. А. Брандукова и пианиста Ф. Ф. Кёнемана.

В программе концерта было объявлено, что в случае ненастной погоды концерт отменяется, так как выступление должно быть на открытой эстраде.

Отец со своими партнерами поехал в Орехово-Зуево на машине, а мы с матерью – поездом.

По приезде в Орехово-Зуево нас проводили в здание школы, где и находились отец с Брандуковым и Кёнеманом.

Войдя в комнату, мы застали отца в разгаре беседы с представителями от рабочих: беседовали о быте и жизни рабочих, а потом и о предстоящем концерте, причем рабочие просили Фёдора Ивановича не забыть исполнить «Блоху» и, конечно, «Дубинушку». Отец был в хорошем настроении, шутил, смеялся.

Время незаметно шло, и час концерта приближался. Вдруг небо заволокло тучами, и неожиданно полил дождь. Положение становилось критическим: петь на открытой эстраде не представлялось возможным. У здания школы, где мы находились, стала собираться толпа, обеспокоенная тем, что концерт не состоится. Переносить концерт в закрытое помещение было бессмысленно, так как оно могло вместить лишь очень небольшую часть публики.

Начали поговаривать о том, чтобы концерт отменить, как вдруг явилась делегация от рабочих с просьбой к отцу перенести выступление на следующий день.

Отец согласился подождать до следующего дня, но просил начать концерт возможно раньше.

На следующий день, проснувшись рано, я первым делом заглянула в окно. Небо несколько прояснилось, и я с удовлетворением подумала, что концерт состоится.

Вскоре послышались звуки виолончели и пианино – это упражнялись Брандуков и Кёнеман; прошло еще немного времени, и раздались столь знакомые рулады – отец пробовал голос, который звучал превосходно.

Приближалось время концерта. Отец, одетый во фрак и заметно начавший нервничать (обычное его состояние перед выступлением), просматривал ноты, давая последние указания Брандукову и Кёнеману. Все было готово, и вошедший в комнату распорядитель концерта объявил, что лошади поданы.

Выйдя на крыльцо, я заметила, что хоть небо и было ясным, но в воздухе чувствовалась свежесть и даже сырость. Мы не на шутку стали беспокоиться за отца и высказали ему свои опасения.

Он махнул рукой и ответил:

– Пустяки. Когда я был помоложе – не в таких еще условиях выступал, авось не простужусь…

Когда мы стали подъезжать к саду, нам представилась грандиозная картина. Нескончаемым потоком шла толпа людей. Тут были и молодые, и старики, и женщины, и дети.

Мы попытались объехать сад так, чтобы возможно незаметно пробраться к эстраде. Отец всегда старался избегать публики перед выступлением.

Проводив отца, мы с матерью попробовали попасть в сад и пройти ближе к эстраде, но это оказалось совершенно невозможным. Тысячи рабочих заполнили все проходы, повсюду стояла стена людей. Пришлось вернуться обратно и пристроиться где-то около входной двери, почти на авансцене.

Концерт начался.

На эстраду вышел распорядитель. Гудевшая до того толпа мгновенно замолкла. Не успел он объявить о начале концерта и произнести имя Шаляпина, как раздался оглушительный взрыв аплодисментов, и, когда на эстраду вышел Фёдор Иванович и медленно стал подходить к рампе, кланяясь и приветливо улыбаясь собравшейся публике, – раздались крики: «Да здравствует Шаляпин!»

Отец сам объявил первый романс:

– Глазунов, «Вакхическая песнь», слова А. С. Пушкина.

Все первое отделение было принято восторженно.

В самом конце, когда после вызовов и аплодисментов отец уже направился к выходу, из дверей навстречу ему вышли дети: они несли большую шелковую подушку, на которой, как я потом разглядела, были вышиты колосья ржи и написано: «На память от детей Орехово-Зуева». Отец поднял на руки двух маленьких девочек, посадил их себе на плечи и унес за кулисы.

Кончилось первое отделение; никто и не подумал уйти с занятого места, да это было почти невозможно, настолько все стояли тесно, прижавшись друг к другу.

Отец пел много и все с возрастающим успехом; сейчас уже не помню всего, что было исполнено им, но особенное впечатление произвели романс Даргомыжского «Старый капрал» и «Блоха» Мусоргского.

Концерт должен был закончиться, но вдруг кто-то из толпы крикнул: «Дубинушку»! Тысячи голосов поддержали: «Дубинушку»! «Дубинушку»!

Фёдор Иванович подошел к самой рампе. Все смолкло.

– Я спою «Дубинушку», – сказал он, – но вы все подтягивайте мне. Это песнь хоровая.

Без всякого аккомпанемента он запел:

«Много песен слыхал я в родной стороне…

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Это песня рабочей артели…»

Фёдор Иванович побледнел, это всегда было признаком волнения. Публика, затаив дыхание, как загипнотизированная, смотрела на высокую, могучую фигуру человека, стоявшего на эстраде и певшего всем знакомую, близкую и родную песню. И вдруг сотни людей мощно и дружно подхватили:

«Эх, дубинушка, ухнем, эх, зеленая, сама пойдет!..»

От этого исполнения у меня навсегда осталось в памяти впечатление чего-то грандиозного, сильного и несокрушимого.

«Ура!»… – точно море бушевало передо мной, а над всеми на эстраде стоял отец, улыбающийся и взволнованный. Чувствовалась неразрывная связь его с радостно приветствовавшей толпой рабочих.

Трогательны были и проводы отца с концерта. Когда мы сели в поданную нам пролетку и выехали на дорогу, то увидели рабочих, стоявших шпалерами по обеим сторонам дороги, и так до самого здания школы. Они продолжали приветствовать отца и бросали ему цветы.

Ф. И. Шаляпин работает

Как работал Фёдор Иванович?! – мне часто задают этот вопрос, и не скрою, что трудно на него отвечать.

Дело в том, что «работа» в том смысле, как мы привыкли ее понимать, то есть систематические занятия по определенному плану и методу, не свойственны были Фёдору Ивановичу; но вся его жизнь была насыщена творческим трудом, «движением неутомимым, беспрерывным»… Он учился у кого только мог и как-то своеобразно работал, пытливо и настойчиво, никогда не останавливаясь на достигнутом.

«Я помнил, что меня ждет у крыльца моя русская тройка с валдайскими колокольчиками, что мне спать некогда, – надо мне в дальнейший путь»… – говорил отец.

Учился он тогда, когда сидел за дружеской беседой в кругу своих товарищей-художников и когда посещал их мастерские, наблюдая за их манерой писать, класть краски, делать рисунок. Здесь он делал для себя выводы, обдумывая будущий грим или костюм. Непосредственность, смелость и яркость коровинской живописи Фёдор Иванович умел соединять с лаконичностью и четкостью рисунка Серова – вот почему он достигал всегда такой законченности и экспрессии в своем гриме, во внешнем образе своих героев. И Репин, и Васнецов, и Поленов – все они имели влияние на образы, создаваемые отцом. Об этом пишет сам Фёдор Иванович в своих воспоминаниях.

Но не только русские художники влияли на творчество Шаляпина. Тем, кто видел его в роли Филиппа II Испанского в «Дон Карлосе» Верди, было понятно, что Шаляпин не раз обращался к великим творениям испанских живописцев.

Много помогал отцу своими беседами и знаменитый историк Василий Осипович Ключевский.

Изучая драматическую сторону образа, Фёдор Иванович обращался к творчеству наших талантливейших артистов. Это тоже очень помогало ему.

Наибольшую помощь в работе оказал Шаляпину его друг – знаменитый трагик Мамонт Дальский. Это он научил отца разбираться в интонации и окраске слов, обратил его внимание не только на внутренний рисунок образа, но и на внешнюю его выразительность, учил его реализму и правде на сцене.

Учился Фёдор Иванович непосредственно у народа. Еще с детства привык он к русской песне. Ее пели мастеровые люди в Суконной слободе, в Казани, пели в деревнях на завалинках, «на речках, в лесах и за лучиной». Хорошо пела песни матушка Фёдора Ивановича – Авдотья Михайловна.

Русскую песню отец очень любил, но не все песни нравились ему одинаково. Некоторые, как, например, «Ухарь-купец» или «Коробейники», он никогда не пел, считая эти песни псевдонародными. Не любил он и частушек. Зато «Ноченьку», «Лучинушку», «Как по ельничку», «Эх ты, Ванька» и многие другие он пел удивительно задушевно, часто без аккомпанемента – так, как в былые времена пел их с матушкой Авдотьей Михайловной.

Иногда я заставала отца сидящим в глубокой задумчивости за письменным столом, с пером в руках; на простом клочке бумаги чертил он какие-то рисунки: лица, ноги, руки. В столовой за обедом иногда чертил обгоревшей спичкой прямо на скатерти. Это тоже была работа. Делая наброски, он обдумывал грим какого-либо персонажа, его внешний облик. Так он искал.

Мать рассказывала, что иногда, поздно ночью, когда все затихало в доме, Фёдор Иванович брал клавир и, лежа в постели, долго изучал его, напевая вполголоса все партии – как мужские, так и женские. Как правило, отец всегда ложился очень поздно; после спектакля он был в возбужденном состоянии. Иногда, поужинав, он одевался и выходил на небольшую прогулку. В такие моменты он сам признавался, что работает, то есть обдумывает роли, ищет новые краски или проверяет уже сыгранный спектакль.

Одним из основных свойств Фёдора Ивановича была его удивительная наблюдательность, умение подметить характерные черты, привычки людей.

В своих воспоминаниях Фёдор Иванович подробно описывает, какое впечатление произвел на него странник-бродяга, которого он встретил на ночлеге в деревенской избе, когда ездил рыбачить, и как это впечатление помогло ему впоследствии сыграть Варлаама в опере «Борис Годунов» Мусоргского.

Мать рассказывала, как где-то во Франции, в поезде, когда они с отцом ехали на курорт, в купе вошел католический священник. Погода была плохая, и он, видимо, не особенно хорошо себя чувствовал. Его шея была укутана длиннейшим вязаным шарфом. В руках священник держал зонтик, сильно намокший от дождя. Долго откашливаясь, он наконец стал разматывать шарф, и разматывал его очень долго. Отец пристально следил за ним, потом тихонько спросил мою мать: «Иолочка, можешь ли ты связать мне такой шарф?» – «Конечно, но зачем?» – «Узнаешь потом…» – загадочно ответил отец.

И вот в спектакле «Севильский цирюльник» Фёдор Иванович в роли дона Базилио, в последнем акте, выходит с мокрым зонтиком в руке и весь до глаз укутанный в шарф; этот шарф он долго разматывает, а уходя со сцены, снова начинает его заматывать, и шарф уже приобретает символическое значение. Ведь и сам дон Базилио гибок, изворотлив; он то делается маленьким, то вдруг вырастает в огромную, непомерно длинную фигуру, смешную и жуткую; он как-то складывается и раскладывается, «сматывается» и «разматывается» – это сущность его иезуитской души.

Но не только наблюдательность помогала отцу в его творческой работе. Обладал он еще какой-то необыкновенной интуицией, которая помогала ему так глубоко проникать в образ, что он начинал действовать именно так, как действовало бы данное лицо в данных обстоятельствах. Воображение – одно из главных орудий творчества. «Вообразить – это значит вдруг увидеть, увидеть хорошо, ловко, правдиво внешний образ в целом, а затем характерные детали», – говорил отец.

Вот так «увидел» отец образ Бирона в «Ледяном доме» Корещенко. Однажды, играя сцену ссоры с князем Волынским, Бирон – Шаляпин в припадке злобы оборвал на камзоле кружевные манжеты. В антракте к нему в артистическую уборную вбежал князь Сергей Михайлович Волконский, который в то время был директором императорских театров.

– Фёдор Иванович, преклоняюсь перед вашим гениальным исполнением роли Бирона. О вокальной стороне я уж и не говорю, но как замечательно то, что вы так детально изучили жизнь Бирона! Ведь это – исторический факт, когда Бирон в злобе обрывал кружева на своем камзоле, кружева, над плетением которых слепли крепостные кружевницы!

Отец проговорил в ответ что-то неопределенное, а когда после спектакля, вернувшись домой, рассказал моей матери этот случай, то признался ей, что ничего подобного он не вычитал и что сделал это совершенно случайно.

Это показывает, насколько верно действовало воображение Фёдора Ивановича и как правильно руководила им его чуткая интуиция.

Концерт

К концертам Фёдор Иванович готовился особенно тщательно, проходил с аккомпаниатором романсы или арии (впрочем, арии исполнял редко), детально разрабатывая каждую музыкальную фразу, продумывая каждую интонацию; он умел голосом передать стиль, настроение, тончайшие оттенки и словно рисовал звуками.

Особенно владел Фёдор Иванович «светотенями» и от тончайшего пианиссимо умел довести звук до полного и мощного форте. При этом в голосе Фёдора Ивановича никогда не было ни одной расшатанной ноты, ни одного вульгарного звука. Неповторимый по красоте тембр придавал его исполнению особенную задушевность и законченность.

Но это лишь внешняя сторона. Что же касается внутренней, если можно так сказать – «духовной» стороны, то здесь Шаляпин подымался на недосягаемую высоту, волнуя слушателей каждой фразой, – и публика то плакала неподдельными слезами, то искренно смеялась.

Ирина Шаляпина, 1925 г.

Фёдор Иванович никогда не прибегал к дешевым эффектам, ничего не «придумывал». На эстраде он держался просто, свободно и благородно. Последнее время, когда зрение у него стало несколько слабее, он держал в руке лорнет, справедливо заметив, что пенсне или очки для эстрадного выступления не подходят.

Когда Фёдор Иванович пел, на его выразительном лице можно было прочесть малейшие переживания. Выражение его глаз, складок рта, изгиб бровей – все было естественно и связано с внутренним рисунком исполняемого произведения.

Очень не любил Фёдор Иванович, когда ему «выкрикивали» просьбы исполнить тот или иной романс. Иногда он прямо говорил публике: «Всякому овощу – свое время», и однажды объяснил, что, приготовляясь к концерту, он обдумывает всю программу в определенной последовательности и соответственно настраивается. Если же, говорил он, мне с первого моего появления на эстраде начинают кричать: «Блоху», то это меня выбивает из настроения. Например, после исполнения «Блохи» я уже никак не могу петь «Во сне я горько плакал…» Шумана.

В концертах отец всегда сильно нервничал, он был очень чувствителен к поведению публики в зрительном зале… Но в то же время поразительно умел «владеть толпой». Почти всегда слушали его как завороженные.

В конце вечера, после всей программы и многих «бисов», молодежь теснилась у эстрады, и иногда Фёдор Иванович отвечал на вопросы своих поклонников. Как всегда, у здания, где происходил концерт, собиралась толпа зрителей и шумно приветствовала его при отъезде, часто бросая ему цветы. Он, снимая шляпу и улыбаясь, долго благодарил провожающих его. Многие знакомые мне люди говорили, что в тяжелые минуты жизни они особенно стремились слушать Шаляпина, потому что с его концертов они уходили окрыленные и духовно окрепшие.

Париж, 1924 год

В 1924 году мы всей семьей поехали в Париж на свидание к отцу, который гастролировал во Франции.

Остановились в гостинице «Балтимор» на авеню Клебер.

Как-то вечером, после продолжительной прогулки по Парижу, усталые, вернулись мы в гостиницу. Сели ужинать. Подали какие-то изысканные блюда с замысловатыми названиями, отец вдруг сказал: «До чего ж мне надоели все эти деликатесы и разные «птифуры». Поел бы я сейчас хороших щей с грудинкой, воблы и «вятских рыжиков», а потом попил бы чаю с молоком; вот кабы сейчас стояла на столе крынка с красноватым топленым молоком и эдакой, знаете ли, коричневой корочкой, и непременно бы разливать молоко деревянной ложкой! Да где уж тут!… Не только крынки, пожалуй, и топленого молока во всем Париже не найдешь!!»

Отцу взгрустнулось, и вдруг он предложил всем нам, детям: «Давайте-ка споем волжские песни. Я буду запевать, а вы подтягивайте!»

«Вниз по матушке, по Волге…»

Нас было пять человек братьев и сестер, и что было духу мы грянули: «по широкому раздолью…» Пели стройно и складно, а отец дирижировал.

Вдруг дверь в номер отворилась, и на пороге появилась Иола Игнатьевна; она была растеряна, даже перепугана.

– Вы с ума сошли! Боже мой, мы ведь в гостинице. Посмотрите, что делается в коридоре, там же полно народу. Впрочем, они, кажется, довольны, – уже смеясь, добавила она.

– Придется извиниться…

Отец выглянул в коридор. В ответ раздались аплодисменты:

– Браво, браво!

Больше мы в этот вечер не пели, но до поздней ночи говорили о России, о далекой, но всем родной Москве.

Последняя встреча. Смерть отца

Последняя моя встреча с отцом была в 1932 году.

Я приехала к нему в Париж, где он жил последнее время.

Поезд прибывал рано утром. Я ожидала увидеть на перроне отца. Но, к моему удивлению, не только отца, но вообще никого на перроне не оказалось; я решила, что все проспали, как вдруг увидела бегущего мужчину, за которым, размахивая руками и что-то выкрикивая, бежали носильщики.

Я узнала своего брата Бориса, который мне кричал по-русски, что он пробрался на перрон вопреки всем правилам и что отец и родные ждут меня за оградой, где и полагается ждать встречающим.

Подходя к ограде, я сразу увидела отца. И мне вспомнилось, как А. М. Горький назвал отца «Колокольней». Он действительно был выше всех чуть ли не на голову.

Братья и сестры с громкими криками бросились мне навстречу, и мы шумно здоровались на удивление прохожим.

У меня в руках был большой букет васильков, которые мне принесли друзья на вокзал при отъезде из Москвы.

Отец вдруг заметил этот букет, лицо его просияло радостным удивлением:

– Неужели наши васильки? – спросил он. – Конечно, наши!

И он выхватил у меня букет и прижал его к груди. Мы пошли к выходу, сели в машину и быстро добрались до дома. Дома меня забросали вопросами. Я еле-еле вырвалась на мгновенье, чтобы привести себя в порядок. В мою комнату то и дело стучал отец, приговаривая:

– Ну, Аринка, скорее, черт тебя знает, сколько времени ты одеваешься!

Сели завтракать. Только тут я увидела, что отец постарел.

– Как хорошо, Аринка, – говорил он, – что ты приехала. Вот мне кажется, что ты кусочек Москвы с собой привезла. Скажу тебе откровенно, надоели мне все эти заграницы. Так хочется в русскую деревню… Вот бы, как прежде, с Костей Коровиным рыбку половить на «Новенькой» (мельнице). Знаешь, давай-ка сегодня соберемся у Борьки и устроим «эдакий» вечер. Позовем Сережу Рахманинова, Костю Коровина…

Так и сделали. Вечером собрались у брата. Наварили пельменей (любимое кушанье отца), достали русской водочки – и пошел пир горой.

Сначала пели под гитару, потом стали петь русские песни. Запевал отец, все семейство подтягивало хором, дирижировал С. В. Рахманинов.

Потом запели какую-то плясовую, и отец с Коровиным сорвались с мест и пустились в пляс. Было необычайно забавно и весело. Фёдору Ивановичу было тогда пятьдесят девять лет.

На следующий день отец встал рано. Я заметила в нем резкую перемену: он был грустен, сосредоточен и неразговорчив.

К вечеру он несколько оживился, подошел ко мне и сказал:

– Давай поговорим о Москве. Пойдем в гостиную.

Странное впечатление производила на меня эта гостиная в стиле Людовика XIV, с тяжелыми мрачными гобеленами на стенах; так не вязалась она с обликом отца.

Резким диссонансом казался висевший над камином портрет Шаляпина работы художника Кустодиева, где он изображен в меховой, нараспашку, шубе, на фоне русской ярмарки.

Отец сел в кресло, я – напротив.

– Ну, расскажи, – обратился он ко мне, – как работают в московских театрах артисты?

– Прекрасно.

– Да? А вот мне плохо. Приходится играть черт знает в каком окружении, в каких условиях. И декорации, и оркестр, и костюмы плохие. Как часто вспоминаю я своих московских товарищей и, главное, чудесный оркестр Большого театра…

– Поедем в Москву.

– Я бы с радостью, но боюсь…

– Чего же ты боишься?

– Сомнение меня берет, боюсь – отстал я от вас, от вашей жизни. Слышу, у вас новые пути, новое искусство. Вот молодежь, она меня не знает, никогда не видела. А вдруг покажусь ей устаревшим, отжившим. Не примут они, пожалуй, меня!

Я стала доказывать ему, что он ошибается, что надо ехать в Москву.

Он вздохнул.

– Не выполнил я своего назначения в жизни. Может быть, пел, играл неплохо, а вот театра не создал. Где мой театр?.. Там, в России…

Потом он вдруг спросил:

– А ты Есенина знаешь?

– Да, была немного знакома.

– Нет, не то, – стихи его знаешь?

– Знаю.

– Можешь прочесть?

– Могу.

– Прочти.

Я начала читать:

«Отговорила роща золотая

Березовым, веселым языком,

И журавли, печально пролетая,

Уж не жалеют больше ни о ком…

. . . . . . . . . . . . . .

Стою один среди равнины голой,

А журавлей относит ветер вдаль…»

Когда я взглянула на отца, его глаза были полны слез.

– Ничего, ничего, это хорошо!.. Пойдем, послушаем Москву!

Мы подошли к радиоле, включили Москву, но был уже поздний час, мы услышали только бой часов Кремлевской башни… Отец обнял меня, и мы долго молчали…

Погостив некоторое время в Париже, я собралась обратно в Москву. Отец же должен был ехать на концерт в Англию, и я пошла проводить его на вокзал. Он показался мне еще более осунувшимся и печальным в этот прощальный час. Как-то порывисто схватил он меня за руку, когда настали минуты расставанья, и долго, взволнованно целовал. И вдруг мне показалось, что я больше никогда его не увижу… Отчаянье и страх охватили меня, но я сдержала себя, и, только когда поезд отошел от платформы и в последний раз в окне вагона мелькнуло его лицо… я заплакала.

Предчувствие мое оправдалось… больше я его не видела.

Прошло еще шесть лет…

Я получала письма от отца. Он писал часто. Он тосковал…

Последние годы его жизни отмечены постоянными помыслами о родине. Он был восхищен успехами строительства в России и все более глубоко страдал вдали от родной страны. Он понял всю трагедию своей жизни, осознал свою ошибку, но… поздно. Он был уже на пороге смерти.

Весь последний период жизни отца прошел под знаком неосуществленной мечты о возвращении домой, на родину, в Советский Союз! За год до смерти, несмотря на запрещение врачей, отец вышел из дома, чтоб посмотреть фильм «Петр I». «В прошлом году, – писал отец, – я читал первую книжку, то есть первый и второй тома Толстого, и скажу откровенно – был в восторге, превосходно написано. Все актеры в фильме играют очень хорошо… Перед картиной показывали Эрмитаж, Третьяковскую галерею, Музей Ленина и, главное, – канал Волга – Москва – раздавительно!»

Отец умер в Париже 12 апреля 1938 года от тяжелой болезни – лейкемии (злокачественное белокровие). Болезнь продолжалась около полугода, постепенно истощая организм и ослабляя сердечную деятельность.

Началась болезнь с того, что отец стал сильно задыхаться; в одном из писем он писал мне: «Я потерял вместилище груди, мне тяжело вздохнуть, когда я делаю несколько шагов, мне кажется, что я вбежал на десятый этаж…»

В другой открытке я прочла: «Мне кажется, что я медленно, но верно умираю…»

Было сделано все возможное для спасения, но ничто не принесло ему облегчения.

Приблизительно за неделю до смерти врачи уже не скрывали, что положение безнадежно, что от острого белокровия наука не знает спасения. Можно было лишь удивляться стойкости организма отца.

– Не плачьте обо мне, если я умру! – говорил он. – Я прожил большую жизнь…

Сестра писала: «Однажды, за несколько дней до смерти, ему было особенно плохо и он особенно тяжко страдал. По-видимому, он изо всех сил сдерживал стоны. В этот момент вошла к нему Дася. Он увидел ее, вдруг улыбнулся и, должно быть, для того, чтобы скрыть от нее свои страдания, стал рассказывать ей, как в детстве, сказку про Мишку на деревянной ноге…»

За несколько дней до смерти я говорила с отцом по телефону. Он просил меня приехать к нему.

– Я очень страдаю, – сказал он мне. – Не можешь ли ты ко мне приехать? Кого мне попросить, чтоб тебе разрешили это?

Я успокоила его, сказав, что хлопочу о выезде. Выехать мне, однако, не удалось…

Голос отца по телефону звучал прекрасно… но это был обман. Ему уже было очень плохо. Сестра впоследствии писала мне, что он старался изо всех сил говорить бодро, чтоб не испугать меня.

Тяжелые дни переживали мы с матерью. В день смерти отца я была у своих друзей. Предложили тост за выздоровление Фёдора Ивановича…

В ту же минуту неожиданно раздался телефонный звонок – мать вызывала меня домой. Тяжелое, горькое чувство сжало мне сердце. Я все поняла…

Мать встретила меня словами:

– Ириночка, Шаляпина больше нет…

Через несколько дней моя мать получила письмо от сестры Лиды. Вот что она писала: «Моя дорогая мамусенька, вот сейчас вырвала наконец минуту, чтобы написать тебе после того ужаса, что произошло.

Папа еще дома, его бальзамировали. Он лежит такой изумительно красивый, с совершенно спокойным лицом, даже немного улыбается. Хоронить его будут в понедельник утром.

Его гроб будет стоять некоторое время в «Опера», где будут петь артисты и оркестр будет играть.

Мы были с папой, стояли рядом у его кровати до последнего вздоха. Утром он метался и очень страдал, был в полусознании.

Часам к четырем с половиной мы снова собрались у его изголовья. Ему сделали множество уколов, чтобы успокоить его страдания. Его последние слова были о русском театре, и сам он спросил: «Где я? В театре?» Потом он замолк, его глаза смотрели немного наверх, в одну точку. Он лежал уже спокойно и дышал с трудом, потом… перестал дышать. Это был конец.

Умер спокойно, ни одной судороги. Заснул.

Я до сих пор не могу привыкнуть к мысли, что папы нет, мне все кажется, что он спит только.

Мир праху его и вечная ему память!

Целую тебя крепко, мамуся моя ненаглядная, все время думаю о тебе, и знаю и чувствую, что в этот страшный час ты с нами и с отцом.

Целую тебя и люблю. Твоя Лидуша.

Борис приезжает сегодня, бедный Федюша не успел».

Младший брат Фёдор прислал телеграмму: «Я с тобой». Эту телеграмму положили отцу на грудь.

Брат Борис поспел лишь на похороны и сделал рисунок с отца в гробу.

Париж устроил Шаляпину грандиозные похороны. Доступ к его телу был открыт для всех. Тысячи людей пришли отдать долг великому русскому артисту.

Французские рабочие принесли букеты полевых цветов. Со всех концов света были получены сочувственные телеграммы. Все газеты оповещали о смерти Шаляпина.

Похороны состоялись 18 апреля 1938 года. Гроб с телом Шаляпина был установлен в Гранд-Опера. Такой чести не удостоился еще ни один артист. Играл оркестр, пел хор Оперы.

Похоронили отца на кладбище Батиньоль.

Когда гроб опускали в могилу, кто-то из родных бросил в нее горсточку русской земли…

На медной доске было выгравировано на французском языке:

«Фёдор Шаляпин

Оперный артист

Командор ордена Почетного легиона

1873–1938»

Впоследствии эта надпись была изменена:

«Здесь покоится

Фёдор Шаляпин,

гениальный сын земли русской»

Лидия

30.08.1901 (Москва) – 15.12.1975 (Стаффорд-Спрингс)

Лидия Шаляпина, 1922 г.

Шаляпина Лидия Фёдоровна – вторая дочь Шаляпина от первого брака, драматическая актриса и эстрадная певица (меццо-сопрано), вокальный педагог. Неплохо рисовала, пела, писала стихи, увлекалась бильярдом. С 17 лет участвовала с сестрой Ириной в Маленькой студии («4-й театр РСФСР») и снималась в кино у друга отца, режиссёра И. Перестиани в фильмах: «Честное слово» (1918) и «Сестра декабриста» (1919). В августе 1917 года играла в водевиле «Спичка между двух огней» в Гурзуфе с Чеховыми и сестрой.

В 1921 году вышла замуж за Василия Антика и в конце года вместе с мужем и Н. Пешковой с помощью Максима Пешкова уехала в Берлин. Через 8 месяцев развелась. В 1931 году в рождество вышла замуж за Михаила Зелича, поселилась в Париже. В 1938 году с братьями Фёдором и Борисом уехала в США. Открыла с подругой, певицей Р. Киттен, собственную вокальную студию на West Avenue в Нью-Йорке, где они и жили.

Её учениками были известные певцы-басы Ж. Лондон, Ч. Сьеппи, Н. Росси-Лемени. В 1947 году была приглашена в Вестчестерскую консерваторию, где проработала 15 лет. Помогала басу Ч. Сьеппи в подготовке партии царя Бориса в опере «Борис Годунов» для гастролей в Москве. С конца 1950-х годов давала только частные уроки. Её ученик, американский баритон Тимоти Холли, был участником IV Международного конкурса им. П. И. Чайковского. В апреле 1954 года вместе с сестрой Татьяной на масленицу поставили в Нью-Йорке «Весёлый капустник» в пользу русских журналистов и писателей в Европе.

Посещала Москву в 1964, 1968 и 1973 годах. Выступала с воспоминаниями в прессе США и Европы: «О моём отце»[16], «Дворец на скале»[17], «Таким я его помню»[18]. В 1963 году она совместно с Борисом, Марфой, Мариной и Татьяной выступила в защиту памяти отца в совместном письме в «Новом русском слове» от 18 апреля: «Легенда и правда о Шаляпине».

Воспоминания о родственниках

Очень мало нам было известно о родственниках первой жены Шаляпина Иолы Торнаги, а ведь артист всё своё большое семейство возил летом в Италию в Монца к бабушке. И вот Лидия в своих отрывочных воспоминаниях так рассказывает о них:

…мамин брат, дядя Масси, красивый и черноволосый, с небольшими усиками и сверкающими, как у мамы, белоснежными зубами, очень любил нас дразнить. У нас от папы осталось много открыток, где изображены типы разных народов в своих национальных одеждах, где итальянцы все похожи на нашего дядю Масси. Он всегда, как многие другие, судил о России как о снежной стране, где свободно гуляют волки и медведи, говорил, что они, наконец, съедят нас – так пугал нас, когда мы возвращались после лета к себе в Москву. Сам он был, как и все итальянцы, суетливый, вечно занятой и взъерошенный. Мечтал стать миллионером, но, несмотря на постоянную помощь отца, который даже купил ему фанерную фабрику недалеко от дома, разорился. Я хорошо помню эту фабрику, мы были зачарованы ею, она вызывала не только любопытство у нас, детей, но и страх своей большой и вечно дымящейся трубой, огромными машинами внутри. Дядя нас туда таскал и удивлял всякими чудесами. В конце концов он её продал в 1914 году, так и не сделавшись миллионером. Зато его преемники разбогатели, переделали фабрику и стали выпускать консервы для армии. Нам было жалко смотреть на дядю Масси, он был очень добрый и жизнерадостный, но весьма легкомысленный и увлекающийся. С дядями нашей семье не повезло <…> Дядя Вася, папин младший брат, был очень похож на папу, но он ростом был пониже отца, а тонкими чертами лица даже превосходил его. У него были те же густые белые брови, тот же цвет волос и бутылочно-зелёные глаза, тот же острый подбородок. Он так же, как отец, носил шляпу. Я никого не могу вспомнить, чтобы так красиво носили шляпу, как отец. Это была не шляпа, а настоящий элегантный головной убор. Дядя Вася умел носить костюмы, которые ему папа заказывал, как и себе, за границей, у него были изысканные манеры, осанка и благородная походка. Отец таскал его по своим гастролям и этим испортил его: он любил играть в казино в Монте-Карло и частенько проигрывал крупные суммы. Правда, при этом спокойно стоял во фраке и равнодушно наблюдал, как золото уплывает от него… Отец многое пытался сделать для него, но Василий ничем не увлёкся. У него был отличный тенор, хорошая фразировка и чувство музыки, но… всё было напрасно. Его сгубило пьянство…

Лидия Шаляпина в детстве, 1904 г.

* * *

О своём дедушке, чья фотография стояла на письменном столе отца, она писала:

Знаю по рассказам, что дед был высокий и худой. Мама его хорошо знала и помнила. Он одно время, очень недолго, правда, жил у нас. Насколько он был неприятным, когда был выпивши, настолько тих и благообразен в трезвом виде. К маме он относился хорошо, но с какой-то вежливой опаской… иностранка. Вначале отнёсшись к папиному актёрству недоброжелательно, он затем смирился. И однажды, сидя с мамой в партере театра, приоткрыл рот от удивления, оглядывая аплодирующую публику, кричавшую: «Шаля-я-я-пин!» Очень ему это чудно казалось, и, не выдержав, он наклонился к соседу и сказал: «Это мою фамилию выкрикивают…»[19]

Воспоминания об отце[20]

Крым. Жаркие сияющие дни. Семья наша проводит это лето на курорте Суук-Су – так называли этот поистине райский уголок Черноморского побережья. Мы снимали прелестную виллу, которая стояла высоко над морем, откуда открывался вид на весь залив. В море отражалось солнце миллионами ослепительных звёзд; недалеко от берега возвышались два скалистых островка – Адалары. Слева гора Аю-Даг, а в середине самого побережья мысом выступала знаменитая Пушкинская скала-полуостровок, о которой и будет речь в моём рассказе.

Пушкин на этой скале, собственно, никогда не бывал, а своё название она получила из-за волн, яростно об неё разбивавшихся и производивших звук пушечного выстрела.

С утра, в купальных халатах, все весёлой гурьбой сбегали вниз на пляж. Отец впереди всех. Он на ходу сбрасывал халат и с разбега бросался в воду. Пловцом он был замечательным. Плавал быстро, «сажёнкой» – и впечатление было, что плавает он не в воде, а над водой, и сразу же исчезал с поля зрения, уплывая далеко, неведомо куда и надолго. Когда уже нам становилось за него тревожно, он вдруг появлялся у самого берега, как-то вырастая из волн морских, во весь свой могучий рост, искрящийся, радостный, как некий солнечный бог. А потом любил забираться на Пушкинскую скалу, полежать на солнышке и предаваться мечтам… Вот там-то и запала ему эта мечта глубоко в душу и сердце… А мечта претворилась в твёрдое решение эту скалу приобрести, построить на ней «дворец», куда со всех концов России будет съезжаться талантливая молодёжь, чтобы проводить там лето, не думая о завтрашнем дне, о хлебе насущном, чтобы могли они там работать и творить в спокойствии.

И чтобы посередине дворца возвышалась башня, на макушке которой будет жить он сам. Но как всё это осуществить? Захочет ли Ольга Михайловна Соловьёва, владелица всего курорта, продать эту скалу? Свою мысль он поведал нашей матери. Мама отнеслась к этому скептически, но и не отговаривала отца. «Она поймёт меня, – говорил он, – я уверен. Я её уговорю». Ольга Михайловна, так же, как и отец, принадлежала к крестьянскому сословию.

В молодости пришла работать к барину в этот самый курорт. Красива она была необычайно. Барин влюбился в неё без памяти, женился на ней и после смерти оставил ей громадное состояние.

Ольга Михайловна вела курорт твёрдой рукой и светлым разумом. А ведь не легко это было. Несколько гостиниц, большое казино, виллы, громадный парк, неисчислимый штат служащих и т. д. Везде она поспевала, всюду был её хозяйский глаз, во всём был порядок и благоустройство. Когда и как она всё это успевала – непостижимо. У Ольги Михайловны и речь, и походка, и движения были медлительны. Никогда никакой суетливости, и всегда приветливая улыбка, приветливое слово для всех. Была она ещё очень хороша собой: высокая, дебелая, с царственной поступью! Всегда и неизменно в день своих именин Ольга Михайловна объявляла всех жителей курорта своими гостями. Ели, пили, сколько душе угодно; шампанское лилось рекой, и никаких счетов – именинница угощала.

Устраивались всевозможные развлечения, вечером запускался сказочный фейерверк, на эстраде играл оркестр. Собирались, главным образом, перед казино, на большой площадке, в середине которой росло огромное дерево-мимоза, под сенью которой расставлялись столы со всевозможными яствами. Сама же хозяйка в боярском костюме, в кокошнике, усыпанном жемчугами, выступала павой, расточая свои улыбки и слова приветствий. Поднимались бокалы с поздравлением, и громкое «ура!» оглашало всё Суук-Су. Будучи поистине широкой натурой в жизни, в делах Ольга Михайловна знала место и цену каждой копейке.

Вот тут-то и нашла коса на камень… В первый же раз, когда отец заикнулся о продаже ему скалы, Ольга Михайловна смерила его, с ног до головы, удивлённым взглядом и просто ничего не сказала – рассердилась. Но отец не сдавался. При всяком удобном и неудобном случае он заводил разговор о скале. Ольга Михайловна упёрлась. Упёрся и отец. Как её уломать? Он был одержим этой мыслью. Предлагал баснословную цену за скалу, наконец стал подъезжать к матери нашей с просьбой: «Поговори ты с ней. Вы, бабы, может быть, между собой как-нибудь сговоритесь!» Но бабы не сговорились… Как только мать заводила об этом речь, лицо Ольги Михайловны, всегда приветливое, делалось каменным, и… полное молчание. Один только раз она ответила: «А ты, Фёдор Иванович, хотел бы, чтобы посреди твоего имения кто-нибудь выстроил дворец, или даже избу?»

* * *

Мы любили из Суук-Су ходить пешком в Гурзуф. Это была чудесная прогулка вдоль берега. Любила с нами ходить и мама, тем более что в Гурзуфе, перед Кургаузом, на эстраде выступал итальянский оркестр, и матери нашей, итальянке, приятно было послушать своих сородичей, а иной раз и поговорить с ними на родном языке. А люди они были милые, превесёлые и забавные. Однажды мы услышали там приехавшего на гастроли эстрадного певца, баритона Карло Феретти. Это был высоченный, лохматый, долговязый парень. Хриплым голосом, на ломаном русском языке, он объявлял название каждой песни, которую будет петь. Каково же было наше удивление, когда он запел.

Крым. Курорт Суук-Су

Необыкновенной красоты тембр, музыкальность, фразировка и ни с чем не сравнимое итальянское belcanto. Даже на нас, детей, его пение произвело глубокое, чарующее впечатление. Мама познакомилась с ним, восхитившись его пением, и спросила, поёт ли он в опере, на что получила отрицательный ответ.

– Но почему же? – удивилась мать.

Феретти улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

– Синьора, мне и так хорошо.

– Но я хочу, чтобы вас послушал мой муж. Приходите к нам, когда у вас будет свободное время.

– Ваш муж?

– Да, мой муж – Шаляпин.

Феретти, заслышав это имя, сделался очень серьёзным, побагровел, побледнел, и прохрипел: «Синьора, я бесконечно польщён, но я не стою этого. Как смею я отнять время и внимание великого Шаляпина? Нет, синьора… я не приду… не могу…»

Однако мы, во главе с матерью, конечно, уговорили отца пойти с нами в Гурзуф в одну из наших прогулок и непременно послушать этого баритона. Отец, чтобы доставить нам удовольствие, хоть и согласился, но без особенного энтузиазма. Помню, даже сказал маме: «Небось обрадовалась услышать своего итальяшку. Ну, ладно уже, идём».

Я помню, как уселись мы за столиком, перед эстрадой. День выдался необычайно жаркий; заказали что-то прохладительное. Отец был в хорошем настроении, балагурил с нами и, когда вышел петь Феретти, особенного внимания на него не обратил, но когда услышал фразу «Пролог пред вами!» («Паяцы» Леонкавалло), он вдруг резко повернулся лицом к эстраде и не проронил больше ни слова. Слушал, затаив дыхание, полуоткрыв рот. Мы знали, что у отца это признак большого изумления и восхищения.

Когда Феретти закончил свою арию, отец вскочил и прямо направился к эстраде, не спуская взгляда с певца. Феретти стоял, как завороженный, так же не спуская глаз с Шаляпина. Отец остановился у самой эстрады. Какая-то мгновенная пауза, и тут произошло нечто необычайное. Феретти спрыгнул с эстрады и… оба великана, он и Шаляпин, очутились друг у друга в объятиях. И вдруг поднялся невероятный шум и гам. Скрипачи стучали смычками о скрипки. Загудели трубы, фаготы, флейты, барабанщик забил дробь.

Публика, оказавшаяся свидетельницей столь редкой сцены, неистово зааплодировала. Каждый из музыкантов хотел пожать руку algrande Chaliapine. Отец с воодушевлением пожимал им руки, восклицая: «Viva l'Italia!», и всех, всех приглашал к себе, непременно, в этот же вечер, к вящему удовольствию матери.

И в эту ночь у нас на даче творилось нечто невообразимое! Пир горой! Пение, музыка, отец и Феретти плясали то тарантеллу, то казачка вприсядку и вообще какой-то непонятный пляс. Присутствовала, конечно, и Ольга Михайловна, и восторгу её не было конца. С того дня дружба с итальянцами была крепкая, а в особенности с Карлушей (как мы его потом называли), который каждую свободную минуту бывал у нас, или отец ходил его слушать в Гурзуф.

Однажды, в свободный день музыкантов, решили огромной компанией поехать к рыбакам жарить на кострах кефаль, печь картошку и вообще повеселиться. Мы, дети, умоляли нас взять с собой и, о счастье! Нас повезли тоже. Я и сейчас благодарю судьбу, что смогла присутствовать при событии, которое редко случается и которое на всю жизнь остаётся в памяти и в сердце.

* * *

Ясное синее небо, ещё синее море. Каменистый берег. Небольшой залив. На берегу какой-то не то сарай, не то амбар, и недалеко от него приземистое корявое дерево.

Рыбаки встретили нас радушно. Устроили стол под этим корявым деревом, чтобы солнце не так уже припекало, соорудили лавки, положив длинные доски на козлы. Появилось вино, закуски, привезённые из Суук-Су. Ольга Михайловна запаслась целой батареей наилучшего французского шампанского. Рыбаки разводили костёр, и взрослые, и мы, дети, помогали им (может быть, больше мешали), а потом все вместе с рыбаками закусывали, пили, произносили речи – итальянцы на «итало-русском» языке, русские – на русско-итальянском языке, что вызывало всеобщий смех и шутки, а в затруднительные минуты переводчицей была мама. Между прочим, отец довольно прилично говорил по-итальянски. Пели весёлые песни – и русские, и итальянские, что приходило в голову. Один запевал, другие подхватывали. Помню смешную итальянскую песенку с припевом: «ай, ай, ай, ай tirami la gamba sul tramvai» (тяни мне ногу на трамвай), причём все в такт подпрыгивали на лавке, доски которой гнулись и отталкивались, как трамплин, отчего все подскакивали высоко в воздух. Вечерело. Солнце уходило за горы. Тени стали длиннее, и незаметно выплыла луна, яркая (пронзительно яркая), какая бывает только в Крыму. Засеребрилось небо, затихло море. Волны чуть-чуть плескались о берег, как будто и они устали. После бурно проведённого дня компания наша притихла. Костёр догорал, потрескивая, тлели угольки. Стали говорить тише, шёпотом, о том, о сём… Отец крепко о чём-то задумался, тихонько что-то напевая. Встал, прислонился к дереву, опёрся рукой о корявый толстый сук.

В густой тени чуть белел его костюм. Через листву на лицо его падал лунный блик, и будто он, отец, ушёл далеко, далеко в думах своих и… запел. Кругом стало совсем тихо, все замолкли, затаив дыхание. Полились грустные, заунывные напевы. Грустные, щемящие душу слова – такие простые, такие глубокие, о горе-горюшке людском: «А мальчонок дорогой не чувствует любови никакой… Знать, над Машенькой победушка была, знать, Машеньку побили за дружка».

А вот и «Ноченька»: «… Ноченька тёмная, ах, да не спится. Нет ни матушки, нет ни батюшки, есть одна зазноба, да и та меня не любит…»

Последним, ярким пламенем вспыхнул костёр и погас. Я взглянула на Ольгу Михайловну. Она сидела, напряжённо выпрямившись, смотрела как-то никуда, а может быть, внутренним взором вспомнила свою молодость, и по лицу её ручьём катились слёзы, катились обильно, безостановочно, и она их, видимо, не замечала.

Прозвучала последняя нота на протяжном, высоком пианиссимо, улетая далеко, в ушедшее, в прошлое, неведомое, но вечное… Наступила полная тишина, и в этой тишине было столько насыщенности, как будто души говорили с душами.

И вдруг Ольга Михайловна встала.

– Фёдор Иванович, твоя скала!

Это было так неожиданно, так невероятно, что отец смешался, растерянно посмотрел кругом и, захлёбываясь от прилива несказанной радости, только и мог произнести: «Ольга» – и, притянув её к себе, крепко прижал к сердцу. И у обоих были слёзы на глазах, но то были слёзы радости и счастья.

Итальянцы чувствовали, что произошло нечто не совсем обычное, разразились аплодисментами и стали выражать жестикуляцией и возгласами радость, которая передалась и им. А один из рыбаков, помню, низко поклонился отцу и тихо сказал: «Спасибо, барин! Ты наш барин!» А рыбак-то был крымский татарин! Вот, поди ж ты… Никакой нации искусство не принадлежит, всем оно наше – Человеческое.

Вот так, за песню, русская крестьянка подарила русскому крестьянину скалу, которую ни за какие огромные деньги продать не хотела!

* * *

На следующий же день всё было оформлено по закону. Скала принадлежала Шаляпину. К сожалению, мечте отца не пришлось осуществиться. Наступали грозные события. Разбросало людей по всему миру.

Нету ни Ольги Михайловны, ни братьев Николая и Семёна Авьерино, ни Э. А. Купера, бывших тогда в этот знаменательный день с нами. Уехали итальянцы в свою солнечную Италию. А те, что остались в живых? Помнят ли? Помнят, я уверена.

Карлуша Феретти погиб на войне. Ушли и отец, и мать… Но этот день не ушёл, не уйдёт никогда. Он был, и верю, что будет ещё. Что есть ещё такие люди на свете и будут! Будут…[21]

Лидия Шаляпина, 1923 г.

Таким я его помню

О Шаляпине писалось много, о его даровании, личности, творчестве, о знаменитостях, с которыми ему приходилось встречаться. Мне же хотелось бы показать его совсем с другой стороны – не как артиста, а как человека. Рассказать о его будничной жизни. Правда, артист и человек сливались в нём, и, может быть, это как раз является самой характерной из его черт. У него не было границы между сценой и жизнью. Творчество окрашивало его каждодневную жизнь. Рассказчиком он был совершенно исключительным. «Играть» он не переставал никогда, но и выступления на сцене не были для него редким и выдающимся событием. В Париже он годами рассказывал моей младшей сестре Дасе придуманную им сказку о каких-то «северных и южных колдунах и о мохноногих»; при этом северные колдуны были добрые, а южные – злые, и все они обладали способностью обращаться в разные предметы, и между ними, конечно, шла борьба. Не только Дася, но и взрослые с увлечением заслушивались их необыкновенными приключениями.

Отец обладал неисчерпаемой детской жизнерадостностью, которая не покидала его до самых последних лет. Шутка была для него насущной потребностью. Сидим мы, бывало, и слушаем радио. Скучный голос вяло сообщает: «Сейчас ровно четверть десятого». И вдруг отец срывается с места, подставляет к стене стул и с жестами чрезвычайной поспешности и суетливого волнения переставляет часы, а затем медленно слезает со стула, еле переводя дух, и с глубоким волнением говорит: «Ну, слава Богу! Переставил часы». Конечно, пустяк, мелочь. Переставил человек часы. Но в коротенькую сцену, разыгранную для своих домашних, он, как артист, вкладывал не меньше искусства, чем в торжественные выступления перед публикой. И наша жизнь была полна таких экспромтов. Сижу я как-то раз в гостиной – было это в Париже, раскладываю пасьянс. В доме тихо, все разбрелись. Заходит отец в халате, посмотрел на меня и, ничего не сказав, вышел. Через несколько минут возвращается, смотрит на меня рыбьими глазами и произносит: «Пасьянс раскладываешь? Ну и я вот тоже пасьянс раскладывать буду…»

И, вытащив из-за спины колоду каких-то невероятно огромных карт (кто-то, кажется, подарил ему их в Америке), он вдруг начинает с шумом бросать карту за картой на стол, сопровождая каждое движение выразительной мимикой. Разыграно это было артистически, каждая мелочь продумана: и медленное появление, и бесстрастные слова, сказанные глуповатым тоном, и внезапные жесты, с которыми он клал огромные гротескные карты на стол рядом с моими обыкновенными картами, которые вдруг стали смешными по сравнению с этими великанами. Я, кажется, никогда в жизни так не смеялась. И отец был доволен – он любил отзывчивую публику. Он любил, чтобы всё, что он ни делает, было удачно, и привык к этому. Успех неизменно вдохновлял его. И вместе с тем он сам был благодарным зрителем. Михаил Чехов в роли Мальволио в «Двенадцатой ночи» Шекспира заставлял отца так хохотать, что ему едва не становилось дурно. Он продолжал смеяться даже по дороге домой и никак не мог насладиться полученным удовольствием. Впрочем, остро переживал он не только забавное. Реакция его была на всё творчески повышенная. Воображение его не потухало ни на минуту. Как-то мы были с отцом в Берлине на спектакле в театре миниатюр Я. Д. Южного «Синяя птица»[22].

В программу вечера экспромтом снова включили «Помолвку» по рассказу Ш. Алейхема. И когда на сцену вышла певичка и запела «Бублички» (популярная тогда песня Я. Ядова (Давыдова)), где в последнем куплете поётся:

Отец мой пьяница, гудит и чванится.

Мать к гробу тянется уж с давних пор.

Совсем пропащая, дрянь настоящая —

сестра гулящая, а братец вор!

Казалось бы, чего особенного: вышла певица и поёт… Но на отца этот номер произвёл совершенно необъяснимое трагическое впечатление – настолько, что он вышел из ложи. Вдруг он всё это вообразил «по-человечески» в мировом масштабе, что вызвало у него непосредственное страдание[23].

* * *

Идём мы с ним, гуляем по городу[24]. Вечером у него спектакль – «Борис Годунов», да ещё по-итальянски. Он по обыкновению страшно нервничает: «Ей-богу, пропал голос. Ну как я буду петь сегодня?» Он пробует голос и издаёт какие-то дикие звуки – то пискнет, то захрипит, то рявкнет. Не поймёшь, шутит он или нет! «А тут ещё, – говорит отец, – суфлёр с миланским акцентом. А если я его не пойму? Вот история, во-первых, потерял голос, а во-вторых, забыл итальянский!..» – «Ну, что ты! Забудешь по-итальянски – будешь продолжать по-русски», – сказала я, и это его сразу успокоило. Мы проходим по центральным улицам. Итальянцы узнают отца, громко шепчут: «Шаляпин, Шаляпин…» Мы подходим к галерее «Пассаж», и я начинаю рассказывать ему: «Знаешь мозаику посредине галереи, где изображён бык? Итальянцы считают, что он приносит счастье. Если ты готовишься к чему-нибудь важному – идёшь в любви объясняться или дом продаёшь, – надо наступить этому быку… ну, на одно место. Правда, городские власти решили, что это неприлично, и распорядились переложить мозаику, и теперь этот бык изображён с некоторыми анатомическими сокращениями, но итальянцев это не смущает, и они уверяют, что он продолжает по-прежнему приносить им счастье». И, заметив подозрительные искорки в глазах отца, я поторопилась прибавить: «Только ты этого не делай, а то неудобно, смотрят». Он воскликнул: «Что ты, что ты, и придёт же тебе в голову!»

Но когда мы приблизились к роковому месту, с отцом произошло нечто неожиданное. Он не только наступил на мозаику, но и начал с неудержимым весельем пританцовывать на ней, к великому восторгу окружавшей толпы. Затем, оглянувшись, он, как ни в чём не бывало, величественно проследовал дальше.

Из жизни в Милане запомнилась мне и другая сценка. Проходя однажды мимо церкви, мы остановились посмотреть вместе с толпой, что происходит. Из церкви появилась процессия во главе с прелатом в пышном фиолетовом облачении. Толпа начала аплодировать со свойственным итальянцам энтузиазмом. И вдруг отец тоже начал хлопать, но как! Можно было подумать, что он всю жизнь ждал этого момента, что ради этого он приехал за сотню километров. И вот теперь он стоит и аплодирует, и по лицу его проходит гамма переживаний. Я с изумлением смотрю на него. Неожиданно он поворачивается ко мне и говорит будничным тоном: «Ну, что же, пошли! Что же ты стоишь?»

Лицедейство было ему необходимо. Даже больше – жизнь его состояла в лицедействе. Ему надо было всё время выражать что-то, и каждый раз даже самый пустяшный образ его должен был быть убедительным.

Люди относились к нему непросто. Его, пожалуй, боялись, он внушал невольный трепет, и никто не был с ним естественным. Личность его подавляла и вызывала преклонение и страх – он каждую минуту мог вскипеть, рассердиться, и никогда нельзя было знать заранее его реакцию. Часто он начинал гневаться – именно гневаться, а не сердиться – от пустяков, и мелочь же могла привести его в самое счастливое настроение. Когда он сердился, всё лицо его белело, даже глаза делались у него «белыми» в такие минуты. Светло-бутылочного цвета, они становились тогда прозрачными и бесцветными. Брови – и те линяли, и всё лицо становилось таким опустошённо-страшным, что люди предпочитали исчезать.

Бывало, сидит за столом и медленно тасует карты. Пристальный взгляд его был тяжело переносим. «Ну, что же?..» – спросит он. И сразу же становилось не по себе. Взгляд его пронизывал насквозь. Казалось, он заранее знает, что ты подумаешь, что сделаешь.

Он был очень требователен к тем, с кого можно было спрашивать, и к тем, кто претендовал на многое. Зато скромность и старательность он ценил, даже если она не давала заметных результатов. Не терпел он только самоуверенности и апломба или, вернее, не давал таким людям спуску, требовал с них полной мерой, и надо сказать, что немногие это выдерживали.

Искусство не ограничивалось для него сценой. Он считал, что каждый может и должен, если берётся, быть в своём деле артистом. Я, Шаляпин, берусь петь – знаю, что я делаю, и пою, как следует. А ты вот, портной, берёшься костюм мне сшить и деньги дерёшь соответствующие, – я же тебя предупреждал: имей в виду, у меня одно плечо кривое (при своём безупречном сложении отец любил называть себя уродом: одно плечо у него было чуть выше другого), – так чего же ты, мерзавец, мне испорченный костюм приносишь, да ещё после двух примерок?

Была, впрочем, одна вещь, которая неизменно приводила отца в глубочайшее негодование – это недобросовестность. Неловкость, неумение, беспомощность – сердили его, но недобросовестность – возмущала, и он её никогда не прощал. К себе он был ещё требовательнее, чем к другим; он знал, что ему много дано, и сам взыскивал с себя строго. У него была настоящая страсть к совершенству. Нельзя было криво вешать картину, нельзя было некрасиво одеваться, – даже это вызывало у него раздражение, и относился он к таким вещам нетерпеливо и нетерпимо. Самому ему почти всё давалось легко. Он был прекрасным спортсменом, великолепно плавал, красиво ездил верхом, хорошо играл на бильярде. Не давался ему только теннис, движения его были неуклюжи, и это бесило его, самолюбие его страдало.

Самолюбив он был чрезвычайно и к тому же по-детски горяч и экспансивен. Как-то раз он предложил мне сыграть с ним на бильярде, других игроков под рукой не оказалось. Мне было тогда лет 13, я бильярдом очень увлекалась и проводила за ним, вместе со своими братьями и сёстрами, каждую свободную минуту. «Сыграем?» – предложил отец своим неторопливым голосом. И, не дождавшись ответа, прибавил: «Дать тебе, что ли, двадцать очков вперёд?..» – «Ну, давай», – ответила я на всякий случай. Я его обыграла. И тут он вдруг здорово рассердился. По-настоящему. И холодно заявил: «Это я нарочно, из вежливости». Но глаза его глядели не вежливо и даже недобро. Они были «белыми». Он привык быть первым. Установившаяся за ним репутация человека «с плохим характером» объяснялась, в значительной степени, той же требовательностью во имя совершенства. Вспоминаю одну из его гастролей в «Фаусте». В последнюю минуту певец, исполнявший партию Валентина, заболел и был заменён другим, который, конечно, страшно волновался перед выступлением. В сцене дуэли, при словах: «Вот крест святой», шпага у Валентина должна сломаться. Делалось это очень просто. Валентин нажимает кнопку, шпага ломается, его ранят, и он падает. И вот на спектакле Валентину в волнении никак не удаётся нажать на кнопку. Шаляпин ударяет его по шпаге – и ничего, опять – и то же самое. Публика начинает веселиться, драматический момент сорван, и на всю залу слышится выразительный бас отца: «Болван!»

Отец очень страдал, если ему случалось, не сдержавшись, обидеть человека, что иногда и бывало с ним в пылу творческой работы. Но прощать – за искусство – он никогда не научился[25].

Папины игры

Отец любил с нами подурачиться. Уже в эмиграции, во Франции, когда мы – замужние и женатые – собирались на нашей вилле в StJean-de-Luz, казалось, что наши детские затеи продолжаются. Помню, пели мы хором совсем дикую песню, в которой каждый по очереди запевал: «Как у бабушки, у Варварушки, и на лавке козёл, и под лавкой козёл». Остальные подхватывали хором: «Хау! Рила, рила хау, хау хау рила, рила хау, хау, хау!» А потом вступал отец: «Здравствуй, Гаврила!» И снова все хором: «Рила, рила» и т. д. Конечно, песня разбивалась на голоса и каждый раз всячески варьировалась. А ещё на мотив песни «Разлука ты, разлука…» отец любил петь про какого-то сквалыгу. Пел он это каким-то пьяным, отвратительно трескучим голосом, с нарочито хамским завыванием. Пусть песня, если её таковой можно назвать, была странной, но образ отец создавал весьма жизненный: «Сквалыга ты, сквалыга – Совецка голова. Убью тебя, сквалыга, шестого сентября. Шестого дожидался, сквалыга не пришёл. С женой моей связался – её с собой увёл. Сквалыга ты, сквалыга – Буржуйска голова. Убью тебя, сквалыга, седьмого декабря. Седьмого я дождался – жена к нему ушла. Пошла за говночиста, детей с ним прижила. Россея ты, Россея – совецкая страна. Так будешь ты, еСеСеСеР, теперь моя жена!»[26]

Шаляпин с дочерью Лидией в парижском доме, 1925 г.

* * *

По вызову сестры Татьяны за три дня до смерти отца Лидия приехала в Париж:

Мы давно уже знали, что болезнь отца гораздо более опасна, чем это можно было предполагать. В последние дни, приблизительно за неделю до конца, врачи уже не скрывали от нас, что положение безнадёжно, что от этой болезни – острого белокровия – наука не знает спасения. И они выражали даже удивление, что организм отца так стойко борется с болезнью… Отец очень мучился. Но он всё время до последнего дня был в полном сознании и даже находил в себе силы шутить с нами и со своими сиделками. Однажды, даже, – это было за три дня до смерти, – он вдруг попробовал голос. Он дал руладу почти в полную силу, и мы все, уже знавшие о том, что дни его сочтены, были поражены, как хорошо у него звучал голос. Эта рулада за три дня до смерти была его настоящей лебединой песней…[27]

Борис

22.09.1904 (Москва) – 18.05.1979 (Истон)

Борис Шаляпин, 1975 г.

Шаляпин Борис Фёдорович – второй и долгожданный сын Шаляпина от первого брака, живописец, график и скульптор. Известный в США художник-портретист. Учился с 1912 года во Флеровской гимназии, затем до 1922 года в Трудовой школе. В 1923 году несколько месяцев был в Париже, куда окончательно переехал к отцу в октябре 1925 года для продолжения художественного образования. После первой персональной выставки в Нью-Йорке в марте 1935 года остался в США. В 1950-е годы купил участок земли в 100 км от Нью-Йорка в штате Коннектикут, построил в 1952 году в Истоне дом-студию.

Первая жена (1926–1941) – москвичка Мария Викентьевна Бобрик (Карпиловская), в этом браке родилась дочь Ирина (1930–2001). Вторая жена – американка Хелен (Хелча) Дэвидсон (Елена Осиповна) – брак был заключён в 1942 году. Она много сделала для утверждения его статуса большого американского художника.

Несколько раз приезжал на родину – в 1960, 1968, 1975, 1976, 1977 гг. Всегда удивлялся: «Почему меня постоянно приглашают и пускают в СССР, а сестру Ирину к нам – нет?»

Творческий путь

С детства проявил хорошие способности к рисованию и пению. Брал уроки вокала до 20 лет.

Музыке я учился, но, как многие дети, ленился играть гаммы, упражнения, этюды. Жалел потом, что не получил настоящего музыкального образования. А вот петь очень любил. У меня был бас, ниже отцовского: отец легко шел вверх, а я – вниз. И вот однажды я попросил его послушать меня. Он был само внимание, когда я пел. А потом сказал: «Я тебе не советую делать пение профессией. Не потому, что голос твой не хорош. Нет. Но в нашем положении, в эмиграции, тебе лучше оставаться художником – в какой-то мере это искусство интернациональное. А петь по-русски, когда вокруг не знают языка, невыносимо трудно. Трудно, когда тебя не понимают… Ведь твой родной язык – русский, никогда, ни на каком другом ты не сможешь петь так, как на русском…[28]

Ф. И. Шаляпин и Борис в гостинице Savoy в Нью-Йорке, 1907 г.

Каждое своё письмо Борис, как и его отец, сопровождал рисуночками. Обожал рисовать лошадей. В 1919 году в Петрограде целый год жил с отцом и посещал мастерскую В. Шухаева в Академии Художеств, в Москве – мастерскую А. Архипова и Д. Кардовского. С 1923 по 1925 год учился на скульптурном отделении ВХУТЕМАСа[29] у С. Коненкова:

«Познакомившись с Сергеем Тимофеевичем Коненковым, я бегал к нему в студию на Красную Пресню и показывал свои работы. Мне так нравились вещи Коненкова, что я, конечно, попал под его влияние и тоже резал по дереву. Он давал мне ценные указания. Я с нетерпением рвался в бой – начал серьёзно заниматься искусством. Несмотря на многочисленные мои просьбы перевести меня на живописный факультет, меня решили оставить на скульптуре. Это меня привело в уныние, т. к. живопись была мне милее, хотя и скульптуру я любил». Впоследствии С. Коненков скажет: «Борис Шаляпин стал продолжателем лучших традиций русской живописной школы».

После переезда из СССР в Париж отец ему купил мастерскую на Монпарнасе. Два года занимался в Академии Коларосси и у друга Матисса, Шарля Герена, одновременно занимаясь с К. Коровиным и П. Степановым. Отец был доволен его результатами, писал дочери Ирине в Москву: «Борька работает пока не дурно». Первую персональную выставку «Русские типы» (10 портретов) в фойе театра «Ковент-Гарден» в Лондоне в июле 1928 года помог организовать отец. Она работала всего 10 дней. Критики хорошо отозвались на его работы:

«Борис Шаляпин сильный рисовальщик, сумевший проникнуть и показать русский характер, атмосферу национальной жизни». Илья Репин в 1929 году писал: «Да, это взрослый и большой художник. Особенная редкость – его стиль…»

Летом 1928 года, как вспоминала Ирина, когда они вместе были на даче отца в Сен-Жан-де-Люз, Борис написал маслом один из лучших портретов отца, сидящего у шахматного столика (поколенный, прямоличный, в красной пижаме и белых брюках; в левой руке мундштук с сигаретой). На фотокопии портрета Борис надписал посвящение отцу:

“My first portrait – work for you my dearest father. 29.IX.1928.

St-Jean-de-Lus”[30].

Шаляпин с сыном Борисом возле своего портрета, 1928 г.

Шаляпин-отец с гордостью послал отзывы о работах сына и цветную фотокопию портрета И. Е. Репину:

Дорогой мой Ефимович! С сердечной любовью к Вам посылаю эти робкие мазки моего сыняги Бориса. Ф. Шаляпин. 1928.

Илья Ефимович 15 августа 1928 года восторженно ответил Шаляпину:

Достоин своего гениального отца этот молодой богатырь!.. Браво, Шаляпин, браво, Борис Фёдорович – браво! Я бесконечно счастлив и благодарю Бога, что ещё могу радоваться такому дивному созданию… Глубоко очарованный этим новым молодым созданием, приветствую нового гения – чудесной породы. Всегда Вас обожающий Илья Репин. 15 августа 1928 г. Сын мой Юрий в таком же восторге от этого нового создания[31].

28 марта 1930 года отец писал сыну:

Дорогой мой Борис, получил я твое письмо. Рад ему очень. Рад, что работаешь. Надо, надо. Если бы ты почитал разные записки великих художников, оставленные ими для поучения, ты увидал бы, как они работали и какая именно была конструкция их работы. Читать надо! Читать надо много! – Надо многое знать! Обя-за-тель-но!!!…

С 1930 по 1935 год Борис участвовал в Выставках Осеннего салона в Париже. За свои скульптуры из дерева в 1933 году в Париже получил Большую золотую медаль. Газеты отмечали успех его выставки, писали, что он многообещающий художник со своими устоявшимися убеждениями. На этой выставке он представил первый свой портрет С. В. Рахманинова (второй он написал за 10 дней летом 1940 года). Его работы стали появляться в газетах. Отец, довольный его взрослением, писал ему:

…Сыняга мой дорогой, Борька мой любимый – посылаю тебе вырезку. Думаю, она тебе сделает удовольствие, может быть, большее, чем даже мне.

Борис Фёдорович написал большое количество портретов отца в жизни и ролях – серия «Шаляпиана» с 1928 по 1934 год, – а также портретов выдающихся деятелей политики и искусства. Не раз делал эскизы декораций для спектаклей отца.

В 1936 году выполнил серию портретов китайских актёров. Иранскому шаху так понравился его собственный портрет, что он пригласил художника в свой дворец на месяц. В 1940–41 годах сделал большую серию портретов артистов «Русского балета Монте-Карло».

С 1942 по 1975 год был официальным иллюстратором еженедельника «Таймс» (рисовал обложки-портреты выдающихся людей мира, за каждую получал $10.000).

В 1975 году в ноябре в интервью о своей выставке на родине[32] сказал:

Я всегда любил рисовать. Когда я был ребёнком, мне иногда было интересней сидеть и мазать что-то на бумаге, чем играть с игрушками. Так оно и пошло. Сначала я писал лошадей, потом начал писать людей. А вот цветы и натюрморты я никогда не рисовал. Я почему-то к этому хладнокровен. Люблю рисовать животных, человеческие фигуры. Люблю пейзаж и портрет. Меня интересуют люди. Мужчины бывают очень характерны, женщины – красивы. В портрете я нахожу большую выразительность в смысле показа характера человека. Однажды ко мне в гости пришёл один человек и увидел на стене портрет балерины, который я сделал. Этот человек, очевидно, был психолог, во всяком случае, я так решил, потому что он, не зная этой женщины и глядя на её портрет, в точности рассказал про неё, про её характер. Для меня это было очень лестно. Значит, я это всё схватил и сумел перенести на холст. Я художник-реалист, хотя и допускаю фантазию в реалистическом искусстве. Ведь можно и фантастического дракона написать, но реально. Но когда художник пишет что-нибудь совершенно абстрактное и называет вещь, например, «Лунная ночь», а лунной ночи никакой не видно, то с этим я не согласен. <…>А так как я профессиональный художник, это моя работа, мой хлеб, то должен сам ездить и писать. Отец всегда очень поощрял мои занятия живописью, хотя и был моим строгим критиком. Он всегда охотно мне позировал. Мы сидели и разговаривали, а я писал. Потом мы обсуждали, как идёт работа. Он всегда очень верно критиковал. Вот, говорил, обрати внимание на это, вот тут мне кажется что-то неверным… У него глаз чудный был – ведь он сам очень хорошо рисовал и лепил. Он как-то вылепил свой бюст, который сейчас находится в Москве в Театральном музее имени Бахрушина. Он и меня рисовал, когда я был маленьким, и похоже меня делал, очень похоже. Отец рисовал карандашом, а потом промывал рисунок в молоке – фиксировал. Молоко закрепляет карандаш[33].

Открывать на родине свою первую выставку очень волнительно. Наши русские люди ведь врать не будут. Нравится или нет, всегда скажут прямо. Помню свою первую в жизни выставку в лондонском театре «Ковент-Гарден», где пел отец. Стоял там за углом и подсматривал. Вот и сейчас волнуюсь, хотя выставка уже открылась. С Коровиным мы проводили много времени. Он писал рассказы о своей жизни, читая их мне и брату Фёдору. Очень я любил и Рахманинова. У него всегда было хорошо, весело. Я писал его портрет в Рамбуйе, там собиралось много народу, веселились. Сергея Васильевича многие считали человеком угрюмым, хмурым, а он только казался таким. На самом деле очень любил смех, шутки, розыгрыши.

Брат и я, мы оба очень дружили с Михаилом Чеховым. Какой талантище был! Никогда не забуду, как он в Москве Гамлета играл. Не красавца, не героя. Знаете, как иногда монолог читают – станут в гордую позу и громко: «Быть или не быть?» А он сидел и сам себя спрашивал: «Быть или не быть? Вот в чём вопрос». И постановка была изумительная. Но в Америке Чехов не мог играть из-за сильного акцента. Пришлось вместо сценической деятельности открыть актёрскую школу. Прекрасная была школа…

Язык, надо сказать, и для отца был камнем преткновения. Когда он пел по-русски, аудитория его не понимала, а из иностранных языков ему без акцента давался только итальянский. Он очень это переживал, ему не хватало контакта с публикой[34].

Цель художника-портретиста, как я её понимаю, – добиться того, чтобы человек на холсте жил. А для этого необходимо «пропустить через себя» его внутренний мир, ощутить человека как личность и выразить своё представление о его образе. Кстати, пейзаж тоже должен сохранять, передавать настроение природы, прочувствованное живописцем. И, конечно, для художника очень важно точное ощущение пространства, масштабность… Мне вообще представляется, что и в живописи, и в музыке чувство соразмерности, гармония – главное. В Америке меня называют «вождём реалистов»; да, я считаю, что путь представителей «абстрактной школы» – это дорога в никуда. Абстракционизм – это болезнь, от которой в конце концов, я верю, искусство выздоровеет. Я и в музыке так называемый модерн не люблю, такая музыка ничего мне не говорит. Думается, что если в авангардистском опусе прозвучит лишняя нота, никто из слушателей этого и не заметит. А попробуйте представить себе лишнюю ноту в произведениях Моцарта или Мусоргского. <…>

Борис Шаляпин, 1975 г.

Когда я писал Тосканини, а он мне не позировал – я делал наброски на его репетиции с оркестром в Карнеги-Холл. Он постоянно останавливал оркестр, злился на бездарность музыкантов, а этого он не прощал никому. Помню, он говорит одному музыканту: «Пиано, пиано. Здесь играйте пиано». Тот начинает играть тише. Тосканини вновь останавливает оркестр. «Синьор, пиано!!» Тот играет ещё тише. Тогда в сердцах Тосканини кричит незадачливому музыканту: «Вы теперь играете так тихо, что я Вас не слышу. Вы должны играть пиано по отношению к оркестру в целом, а не к дирижёру…» Потом, наклонившись ко мне, тихо заметил: «Уж эти мне синьоры. Настоящий музыкант должен чувствовать звучание оркестра в целом, а не только слушать себя». Тосканини – самый вдохновенный дирижёр из всех, кого я знал.

Прокофьева я знал, но портрет его писал по фотографии. Его музыку я любил, встречался с ним в Париже у Н. Бенуа на «журфиксах». Тогда я подметил его интересную черту: он никогда не поддерживал светских разговоров, всегда говорил только с тем, кто ему интересен, в ком чувствовал личность. И тогда был очень внимателен к собеседнику.

Я стремлюсь создать коллекцию портретов выдающихся деятелей искусств, чтобы сохранить их образы для потомков. Как мало у нас прижизненных изображений Пушкина, и как это грустно. Он сам будто бы был доволен портретом кисти Кипренского. Но ведь одно и то же лицо в работах разных художников говорит нам о разных гранях личности[35].

Отцовское наследие

В 1936 году 13 июня в Нью-Йорке Шаляпина, возвращавшегося из длительного турне по Китаю и Японии и проехавшего всю Америку с Запада на Восток, на вокзале встречал Борис и небольшая группа ближайших друзей. По желанию артиста пресса не сообщала широко о его приезде. Отец отдыхал в доме сына, подарил ему свою книгу «Маска и Душа», подписав на форзаце:

Живи, учись, взвешивай, будь честен! Никогда не пей алкоголей. И благо тебе будет, и долголетен будешь, и будут любить тебя люди. Работу делай своим наслаждением. А я всегда люблю тебя, милый сын мой Борис! Твой Папуля. 1936. Проездом через Америку[36].

В 1938 году, когда отец умер, Борис приехал из Америки только 15 апреля. Он навестил друга семьи К. Коровина и вместе с ним пришёл к гробу. Позднее тот вспоминал: «Боря любил отца, и глаза его были полны слез.

– Брат Федя завтра приезжает, а маму и Ирину не выпустили из России. Папа сам говорил с ней за три дня до смерти по телефону»[37].

В 1968 году, во время второго визита Бориса на родину, его встретил Сергей Тимофеевич Коненков и сразу повёз к его дому, к бюсту отца на Новинском бульваре.

«Я был очень тронут и тем, что Коненков повёз меня туда, и тем, что память отца чтут. Коненков ведь с юности был для меня богом. Учитель мой, один из колоссальных скульпторов мира. Это ведь он памятник Пушкину переставил, говорил: «Плохо, что Пушкину солнце светит в спину. Нужно, чтобы светило в лицо».

Сестра Ирина спрашивает:

– Сколько у тебя, Борис, отцовских портретов?

– Три или четыре…

– Где они?

– В разных концах света… Один в Париже, другой – в Колорадо-Спрингс… Вы знаете, сёстры и я, мы мечтаем о том дне, когда эти портреты, как и всё шаляпинское, будут собраны в Москве. Когда в Москве откроется музей Ф. И. Шаляпина, – тогда всё вернётся сюда… Именно это я и сказал министру Екатерине Алексеевне Фурцевой, которая с большой заинтересованностью, как мне показалось, встретила мысль о создании этого музея…

– А каким представляют музей дети Шаляпина?

– Он должен воссоздать жизнь и труд отца, – говорит сын, – гениальность русского народа, русского искусства. Естественно, мы надеемся, что музей будет в Шаляпинском доме, на улице Чайковского, в доме, где бывали все – Горький, Рахманинов, Глазунов, учёные, художники, общественные деятели. Бывали Луначарский, Демьян Бедный, Семён Михайлович Будённый…

– Такой музей, думается, может иметь мировое значение, – замечает Ирина Фёдоровна. – У меня хранятся горы афиш, программ, писем, фотографий – я буду рада передать всё это музею.

– И у меня для него кое-что припасено, – дополняет Борис Фёдорович. – Например, театральные костюмы отца. Не удивляйтесь, они сохранены… Многое берегут Лидия и Татьяна в США, Марфа – в Ливерпуле, Марина и Фёдор – в Италии…[38]

Эти планы были претворены в жизнь: вместе с архивом Шаляпина жена и дочь Бориса Фёдоровича передали в музей и все его картины.

Фёдор

21.09.1905 (Москва) – 17.09.1992 (Рим)

Шаляпин Фёдор Фёдорович – младший сын артиста от первого брака. Был высокого роста, очень походил на отца и старался подражать ему. Приобрёл известность как киноартист, снимался в Голливуде до кризиса 1960-х годов.

Уехал в сопровождении матери за границу в сентябре 1923 года, жил с отцом в Париже. Мать вскоре вернулась в Москву к старшей дочери. К 1939 году Фёдор перебрался в США, жил в Лос-Анджелесе. В конце 1959 года уехал в Италию, купил себе квартиру рядом с Ватиканом.

Был трижды женат: в 1933–1934 гг. на Рене Валье, в 1941–1943 гг. на Сисель Браун, в 1948–1949 гг. на Ваней Димитровой. Все они были актрисами. Последние годы жизни провёл с «личным секретарём» Бейлой Левенсон.

Посетил СССР десять раз (в 1959, 1962, 1978, 1979, 1981, 1982, 1984, 1986, 1988, 1991 годах), то есть больше других братьев и сестёр, живших за рубежом. В январе 1962 года забрал старенькую мать в Италию. Был с сёстрами в Москве и Ленинграде в октябре 1984 года на церемонии перезахоронения отца. В октябре 1986 года приехал на открытие памятника на могиле.

Творческий путь

В первые годы эмиграции отец постоянно отчитывал младшего сына за праздный образ жизни, а Фёдор-младший никак не мог найти себе дело. После серьезного разговора с отцом обиженный Фёдор писал матери:

«Всем нам будет легче жить, когда ты будешь около нас… Именно теперь ты нам нужна более, чем когда бы то ни было… Ты наша единственная опора и заступница. Ты единственная, кто может оградить нас от покушений «папиной мадам» на наше благополучие…», а через месяц вновь зовет приехать мать: «Если ты будешь здесь, то и папа будет лучше к нам относиться, считаясь с тобой. А так он делает то, что хочет»[39].

Фёдор долго не мог найти себе работу по душе. Снимал любительские домашние фильмы у С. Рахманинова, играл в спектаклях с М. Чеховым и другими. С помощью отца и принца Уэльского устроился в студию Чарли Чаплина в Голливуде помощником режиссёра. В 1932 году был одним из директоров фильма «Дон Кихот» (реж. Г. Пабст). Одну из первых ролей сыграл в сатирической французской пьесе «Товарищ» («Tovarisch») – роль Великого князя, устроившегося работать лакеем.

В роли монаха Хорхе в фильме «Имя Розы», 1986 г.

В своих воспоминаниях К. Коровин приводит разговор с Шаляпиным о его детях. Было это в 1937 году, когда артист был уже тяжело болен. Однажды на прогулке с Коровиным у Порт-Сен-Клу они зашли в кафе:

«Вид у Шаляпина был очень больной. И он все вздыхал. «Борис и Фёдор в Америке», – сказал он про сыновей. – «Тебе они не пишут?» – «Борис не пишет, а Федя – молодец. Ты знаешь, он играл в пьесе «Товарищ» главную роль, этого князя, который поступил лакеем. Играл на английском языке, и о нем превосходно написали». – «Да что ты? А я и не знал!» – «Я все удивляюсь, отчего они все хотят быть артистами. Дочери мои. Отчего не просто так людьми, как все? Ведь в жизни артиста много горя, – он вздохнул. – Ты знаешь ли, мне не очень хорошо здесь, – он вновь показал на грудь. Я пойду». Мы вышли из кафе и подошли к спуску в метро. «Возьми автомобиль», – сказал я. «Зачем автомобиль? Ведь это огромные деньги», – и он спустился в метро. Во всей фигуре его был какой-то надлом»[40].

В 1943 году Фёдор-младший снялся в известном фильме «По ком звонит колокол» в роли русского подрывника Кашкина. После войны в 1949 году работал гримёром в Голливуде, участвовал в постановке «Братьев Карамазовых» Е. Юренева в антрепризе Мэри Бран. На его счету более 70 разнохарактерных ролей в американских и советских кинокартинах. Среди них: экранизация романа Умберто Эко «Имя Розы» (1986, реж. Жан-Жак Анно), «Зачарованные луной» (1987, реж. Норман Джулион), «Ближний круг» (1991 г., реж. Андрей Кончаловский), «Макс и Иеремия» (1992 г., реж. Клер Деверс).

* * *

Весной 1988 года Ф. Ф. Шаляпин был приглашён обществом «Родина» в Москву. Из Рима поездом через Будапешт он добирался трое суток. Приехал он специально перед открытием музея отца в их доме на Новинском бульваре. На встрече с журналистами рассказывал не только о музее, но и о своей собственной карьере:

Я приехал рассказать и показать, где, что и как стояло, лежало и висело в нашем особняке и флигеле, где в первых числах июня намечается открыть музей моего отца. Да и с собой привёз несколько ящиков кое-какой домашней утвари… Я вообще-то с братом Борисом появился не здесь, а в Зачатьевском переулке, что в районе Остоженки. Мне приятно было узнать, что дом тот, как памятник, взят под охрану государством. Я знаю, что он был очень дорог отцу: там, наконец-то, у него родились мальчики. А то были всё девчонки… Я буду говорить о законных детях, потому что у отца были ещё три внебрачные дочери. Итак, первая и последняя жена Фёдора Ивановича, а моя мама – итальянская балерина Иола Игнатьевна, которую Сергей Рахманинов называл Ёлочкой, – родила шестерых. Первый ребёнок, Игорь, умер в возрасте пяти лет. Потом пошли Ирина, Лидия… В 1904 году, к неописуемому восторгу отца, родился Борис, а на следующий год – я с Таней, близнецы. Ещё несколько лет мы жили в наёмных домах и только в 1910 году обрели свой угол – купили городскую усадьбу на нынешней улице Чайковского. Там я прожил до 18-летнего возраста, до 1923 года… Трудное это было время. Голод!.. Отец выехал в Париж со своим «незаконным» семейством годом раньше, а потом и я, Борис и Ирина вместе с мамой отправились к нему. То был для меня очень тяжёлый период. Понимаете, когда ты молод, у тебя очень сильно развито чувство патриотизма. Что бы ни происходило в твоей стране, тянет туда страшно. Разлучившись с Россией, я целый год не находил места. Только через год стал приходить в себя и вскоре уехал в Голливуд. Почему в Голливуд? Да я с детства мечтал быть актёром. Знаете, это такая семейная зараза. Начал статистом и на первой же съёмке сломал нос. Мы, помню, куда-то скакали на лошадях, и вдруг все посыпались с какого-то откоса. Я стукнулся носом о голову лошади, а она в свою очередь тоже сломала нос обо что-то. Лошади-то ковбойские. Вот так неуклюже началась моя карьера киноактёра. Роли были маленькие, помню, играл офицера в «Анне Карениной». Правда, в Голливуде сначала я пробыл недолго, меня выгнали – не было визы. Тут мне повезло, меня взял к себе режиссёр Туржанский, и я некоторое время снимался в Германии. Потом оформил визу и опять махнул в Голливуд. Но в кино пришёл звук. Я растерялся, не знал, что делать, но всё быстро уладилось. Нужны были и «акцентные» актёры. Но потом новый удар: пришло телевидение… Вот все спрашивают о характере отца. Отец был человеком покладистым, когда находился в хорошем настроении. Но легко выходил из себя, был вспыльчив. Буквально взрывался, если слышал глупость. К примеру, если я говорил с ним и чего-то не понимал, он сердился ужасно. Но в сущности человек он был добрый и всегда готовый прийти на помощь любому. Знаю, ходили слухи, якобы отец был скупым, любил деньги… Скупым он не был. Просто у него часто просили взаймы, и он нередко отказывал. Что ещё рассказать об отце? Насколько он был ловок в своей профессии, настолько неуклюж, неумел в быту. Так и не смог выучиться управлять своим автомобилем. Но плавал, помню, как бог. Целыми часами пропадал в море. Его ближайшие друзья: Горький, Коровин, Серов и более – Рахманинов.

Когда началась война с фашистами, я был в Голливуде, их нападение на Россию страшно меня потрясло. День и ночь мы, актёры, ловили каждую весть с Восточного фронта и до хрипоты спорили о шансах обеих сторон. Я был всегда уверен, что в конечном счёте Россия выстоит и победит.

В 1959 году я купил квартиру в Риме, но это вовсе не значило, что я «осел», заперся в четырёх стенах. Я продолжал и продолжаю сниматься в итальянском кино. Где только не побывал со съёмочными группами! В Алжире, Марокко, Египте… В кино всякое бывает. Вот в фильме «Имя розы», который, говорят, закупили в СССР, на меня свалились горящие балки. В этой картине, повествующей о средневековье, я играю роль монаха-злодея, который всех отравляет. Сволочь страшная! Так вот, по ходу фильма я бросаю в огонь книгу Аристотеля, выскакиваю из комнаты, и тогда должны обвалиться горящие стропила. Получилось же так, что эти балки сбросили на меня, когда я ещё не покинул помещения. Одно из брёвен трахнуло меня по голове. Искры в глазах, кровь… Но ничего, здесь же рану зашили. Сравнивая американскую и итальянскую школы кино, надо сказать, что в технике американцы выше всех на голову. Пусть это будет самый дурацкий фильм, штамп из штампов, но технически он всегда выполнен чудно. Как актёры, американцы, на мой взгляд, звёзд с неба не хватают. Но у них много актёров-англичан, а эти знают своё дело. Итальянцы же в технике просто дилетанты, но актёры прирождённые. Я снимался у многих режиссёров, но меня всегда поражал Феллини. Вот Марчелло Мастроянни говорил о трудностях в работе с ним. О «трудностях»? Да это сплошной кошмар! Он смотрит на актёров, как архитектор на кирпичи. Он требует от статистов, которых берёт с улицы, чтобы они играли, как профессионалы, а профессионалов ставит статистами. Но он такой милый, очаровательный, что позволяешь ему делать с тобой что угодно. Или вот ещё. «Будешь играть Юлия Цезаря», – слышу от Феллини. Надевает мне парик с огромной копной волос. Тут уж я разозлился: «Разве вы не знаете, что Цезарь был лысый?!» Не отвечая, он прилаживает мне ржавый железный венец: «Не беспокойся, всё равно он свалится, когда тебя убивать будут». Я спрашиваю: где же Брут? А вот, говорит, и подводит ко мне дряхлого старикашку. Я чуть в обморок не упал: «Ведь Брут – незаконный сын Цезаря, и ему было всего 20 лет, когда он сделал его сенатором?!» Феллини немного помолчал, а затем изрёк: «Ну, знаешь, это не доказано, что Брут был его сыном».

Наследие отца

В мае 1979 г., когда Фёдор в четвёртый раз был в Москве с сестрой Татьяной, передавая в дар портрет отца работы К. Коровина и В. Серова, в который раз рассказал историю его создания:

…Этот портрет начал писать отец сам в 1904 году. Он неплохо рисовал. Его рисунки, да и сам его дар художника требуют особого рассмотрения и, может быть, исследования. Во всяком случае, те из них (а это в основном автопортреты), выполненные чёрной тушью, карандашом, иногда просто пером, всегда всех поражали не только поразительным сходством с оригиналом, но и мастерским штрихом. Он свой профиль, особенно свою, как он называл, «волчью» шею, рисовал, не отрывая перо, в несколько секунд. Так вот, Константин Алексеевич Коровин посмотрел и стал продолжать портрет, а отец, стоя рядом, отвлекал его своими советами, едкими замечаниями и балагурами. Пришёл барон Клодт, посмотрел, отодвинул их обоих и начал писать сам. «Бросим, братцы», – сказал отец. Так и бросили бы, не приди к нам Валентин Серов. Он взглянул на их творчество, сделал всего несколько мазков, и случилось чудо: портрет сразу ожил, как говорится, «заиграл», стал произведением искусства. С тех пор он всегда висел у нас дома в Москве, позднее в Париже, а после смерти отца хранился у меня. Я давно хотел его привезти в Союз, мы с матерью и раму подобрали в цветах Большого театра: красном в золоте. Хотели бы, чтобы он там в фойе висел, но картина тяжёлая и трудно везти…[41]

Вручая для будущего музея отца 22 октября 1981 г. в Министерстве культуры первому заместителю министра Ю. Барабашу 3 работы И. Левитана, 5 работ В. Серова и одну К. Коровина, в ответ на тёплые слова благодарности Фёдор Фёдорович сказал:

Благодарить меня, наверное, не за что: это мой долг – вернуть на Родину произведения искусства, когда-то подаренные отцу друзьями-художниками. И я торопился это сделать… Я как бы продолжаю дело, которое начал мой брат Борис, художник, хранивший эти полотна. Он ведь в своё время переправил в Москву почти все театральные костюмы отца. Был привезён на Родину и портрет отца, который писали совместно Коровин и Серов. Борис подарил Москве и некоторые свои работы – об этом многие знают. Когда Борис в 1979 году умер, я специально съездил в США, чтобы подготовить эти полотна к отправке в Москву. Мне трудно было захватить всё, что я намерен перевезти в Москву. Мне придётся съездить туда ещё раз. Там остался портрет отца, который написал Борис и который я сам впервые увидел лишь полтора года назад. Есть там и такие вещи, как поленовский эскиз костюма Мефистофеля, который художник делал для отца; костюм Олоферна работы Серова (кстати, у отца долго оставалось ощущение, что ему чего-то важного не хватает в этом костюме, и полное удовлетворение наступило лишь после того, как однажды на одной из советских выставок за границей он купил бухарский халат); карикатура Серова на отца, некоторые его личные вещи, «балетные» рисунки Бориса и ещё кое-что.

Посетив свой дом, Фёдор Фёдорович ознакомился с ходом реставрации и поговорил с архитектором. Нарисовал схему и показал, где и как висели картины и т. д. «Хочу увидеть собственными глазами возрождённый дом».

* * *

7 ноября 1986 года мы встретились с ним в Ленинграде в гостинице «Европейская». Он приехал из Москвы, где открывал памятник на могиле отца. Он не был в этом городе 67 лет, с тех пор, как Фёдор Иванович в 1919 году привёз детей первой семьи для знакомства со сводными сёстрами. «Это было путешествие во времени, шагнуть из Петрограда в Ленинград – это, согласитесь, кого угодно взволнует», – сказал он встречавшим его репортёрам. Говорил, что вот впервые побывал в Эрмитаже, этой мировой сокровищнице, и поклонился последнему дому А. С. Пушкина, которого так любил и обожал отец.

Мы с Ю. Ф. Котляровым думали о встрече с ним в музее, но он не решился переступить порог дома второй семьи отца.

В день отъезда он сказал нам по телефону: «Давайте заходите ко мне в номер через полчаса, когда моя «охрана» пойдёт пить кофе…» Входим, узнаем знакомый профиль; он, как всегда, закуривает папиросу, одну за другой… Начинаем беседовать… «Я не пошёл к этим Петцольдам, не могу…[42] Был вот в Мариинском театре, под крышей у Головина, хорошо работают ваши художники, посмотрел на софу отца, когда он позировал Головину в образе Олоферна».

Юра Котляров передал Фёдору Фёдоровичу копию документов из Исторического архива на Английской набережной об усыновлении внебрачных детей его отцом. Фёдор Фёдорович, не вынимая папиросу изо рта, их нервно прочитал и сказал, что всё равно – для него они Петцольды…

Да, весёлое и счастливое было время моего детства. <…> Мама была гений семьи. Мы с друзьями: Юркой Слоновым, Пашкой Массальским спускались по перилам, прибегая с улицы, и стучались к маме, докладывая: «Боря!», «Таня!», «Федя!» и т. д., т. е. пришли с гулянья. Я страшно обожал эклеры и всё клянчил у матери: «Ма! Хочу эклер! Ма! Хочу эклер!», – на что мать, коверкая русские слова, отвечала мне: «Я тебя сейчас такой по морда эклер дам!»

Заговорили об отношении Шаляпина к церкви, к монахам и священникам:

Он воспитывался в православии, всё детство пел в хорах церковных, в последние годы много выступал с хором Афонского и пел, и записывал церковные песнопения, которые он исполнял в соответствии со своими чувствами. Известную домашнюю литургию Гречанинова он записал с органом и а капелла. Когда композитор услышал, то благодарил отца – так ему понравилось. А я присутствовал, когда отец эту пластинку проигрывал Рахманинову, который был в большом восторге и, конечно, искренне восхищался. Ведь эта пластинка завоевала «гран-при» на конкурсе. Однажды, когда мы слушали его «Покаяние», отец рассказал историю. Один хорист в церкви у них совершил какой-то проступок, и за ним пришла полиция в храм, когда он пел. И парень пел во время службы эту молитву, каясь перед Богом, слёзы душили его, а полиция ждала его у входа, чтобы арестовать… Да ведь отец очень хорошо знал все службы, участвовал в венчании своих дочерей: Ирины в Москве на Никитской улице, в храме, где венчался А. С. Пушкин, и в Париже на венчании своей дочери Марфы…

Шаляпин на даче в Ратухино с детьми – Борисом, Федей и Таней. 1908 г.

* * *

Весной 1990 года председатель Московского шаляпинского клуба журналист М. Иванов послал Фёдору Фёдоровичу впервые изданную в СССР без купюр книгу отца «Маска и Душа» (1989). И тут произошла история, так похожая на многие так называемые «скандалы» его отца. Дело в том, что по «советским традициям» издатели решили поместить в книге предисловие от имени Фёдора Фёдоровича, не согласовав текст с ним. Получив книгу из Москвы, Ф. Ф. Шаляпин с удивлением и возмущением прочёл слова «раболепной благодарности» от своего имени, чего не было и не могло быть в его предисловии. Он сразу же отправил возмущённое и справедливое открытое письмо в издательство «Московский рабочий»:

На днях мне передала советская журналистка от Вашего издательства экземпляр книги моего отца «Маска и Душа», для которой Вы настойчиво просили меня написать Предисловие, что я неохотно и сделал, о чём сегодня очень сожалею. Вероятно, цель Ваша была – узнать моё мнение об этом издании. Вот оно. Во-первых, я хотел бы знать, кто этот подлец, который осмелился свою отсебятину, полную раболепства и благодарностей, нацарапать, подписав моим именем? Хочу обратить Ваше внимание, что мне в Москве благодарить абсолютно некого и не за что; и это всем хорошо известно. Уж тем более мне нечего благодарить Ваше издательство за Вашу перепечатку книги, которую я уже прочёл в её первом парижском издании шестьдесят лет тому назад. Если моё Предисловие Вам не понравилось, могли бы его не печатать, а не заниматься мошенничеством, что недостойно ни одной издательской организации в культурной стране. Фёдор Шаляпин. 14.2.1990 г., Рим, Италия.

В роли профессора в фильме «Ближний круг», 1991 г.

Это письмо было направлено автором за границей в газету «Вече» и в некоторые советские издания. Редакция извинилась перед Фёдором Фёдоровичем и публично, и в личном письме, однако обида всё-таки осталась…

Все, кто знал и встречался с младшим сыном артиста Фёдором Фёдоровичем Шаляпиным, говорят, что это был добрейший, самобытнейший человек, несмотря на свою внешнюю суровость и сердитый взгляд. У него, как и у отца, был уникальный талант рассказчика. Но он скромно и не без горечи всегда говорил: «Я – фальшивая знаменитость. Сын великого отца, …а сейчас, через меня, вы прикасаетесь к моему отцу».

В 1992 году у него обнаружили рак в госпитале, куда он попал с плевритом. Похоронен на Римском некатолическом кладбище 21 сентября 1992 года.

Воспоминания об отце[43]

В год смерти отца Фёдор Фёдорович собрал свои воспоминания о нем и написал некое подобие биографии, фрагменты которой воспроизведены далее.

Повесть о жизни Шаляпина, рассказанная его сыном Фёдором

Я попытаюсь рассказать о новых, малоизвестных чертах личности моего отца как человека и как артиста. Единственной целью, которой я буду руководствоваться, излагая эти воспоминания, основанные на наших беседах и совместно пережитых событиях, конечно, не будет поиск чего-то сенсационного или особо живописного, и тем более – чего-то ошеломляющего и скандального, это было бы слишком лёгкой задачей. Я буду стремиться быть правдивым, выступая в роли психолога, сознательно стремящегося передать все грани удивительного характера, богатого неожиданными контрастами.

Мой дед был сыном простого «мужика»[44]. Мой отец, худой и сутулый парень (это было примерно в 1882 году), пел в хоре одной небольшой церкви, на фасаде которой теперь висит мемориальная доска в его честь.

В этот период его жизни пение вряд ли доставляло ему такое удовольствие, как, например, купание и лежание под ярким солнцем на берегу реки в те августовские дни, когда жара становилась невыносимой, в воздухе носились тысячи пылинок зерновых колосьев (шёл обмолот зерна).

Это беззаботное время, однако, скоро кончилось. Честолюбивый писарь хотел во что бы то ни стало сделать своего сына мастеровым. Поэтому он определил его учеником к сапожнику, общественное положение которого ему казалось прочным.

Юный Фёдор, однако, был другого мнения. Его мучило какое-то неясное беспокойство. После бесконечных споров с отцом он решил зарабатывать себе на жизнь своими руками. Он был то строгалем, то сапожником, то бог его знает кем ещё, и при этом желал только одного: работать у мастеров, которые пользуются маленькими и не тяжёлыми инструментами. Когда я спросил его, в чём причина такого любопытного предпочтения, он ответил: «Ты не понимаешь? Хозяева били меня по всяким пустячным и невероятным поводам. Для этого они использовали свои инструменты, которые были под рукой. Вот почему я был заинтересован в том, чтобы эти инструменты были маленькие и лёгкие».

Когда он жил вот такой тягостной жизнью, произошло чудо. Однажды товарищ по работе протянул ему розовый билет: «Держи, Федя! Дарю тебе входной билет на сегодняшний утренний спектакль». – «Какой спектакль?» – «В Городском театре! Сходи, старик, познакомишься с театром, а то мы совсем не знаем, что это такое». Мой отец последовал этому совету. Потрясённый увиденным, он купил билет на тот же вечер. Давали «Фауста»[45]. Он сидел наверху, на галёрке, сжавшись в комок и боясь пошевельнуться.

Об этом поворотном событии он часто рассказывал. «Я думаю, это было одно из самых сильных впечатлений в моей жизни, – доверительно рассказывал он мне. – Всё мне казалось нереальным, фантастическим: зал, публика и эта гигантская яма, в которой удивительные существа двигались, пели или печально обнимались. Они как бы принадлежали к иному миру, в который я не был допущен. Особенно поразил меня вид одного персонажа (позже я узнал, что это был Мефистофель) в чёрном плаще с двумя огромными перьями. Его глаза – чудо из чудес – сверкали, как глаза кошки тёмной ночью. Этот обыкновенный грим произвёл на меня колоссальное впечатление и усилил мою наивную веру в то, что все актёры существа дьявольские или божественные. Спустя несколько дней мои приятели показали мне на улице обыкновенного, нескладного человека, одетого в костюм табачного цвета: «Гляди, Федя, вот человек, который играл Сатану». Я остолбенел. Подождав, когда этот человек выйдет из булочной, где он делал покупки, я впился в него глазами с единственной целью – убедиться в том, что из его глаз действительно сыпятся искры пламени».

Несмотря на эту жестокую ошибку, увиденное мельком зрелище взволновало моего отца. Он стал вполголоса напевать грустные песни, которые наш народ передавал и передаёт из поколения в поколение (чему Бог свидетель). Потом одним погожим летним днём (ему было тогда 18 лет) он уехал, не сказав никому.

Он бродил без цели по дорогам, извивавшимся среди ржаных полей, и отдыхал под высокими, раскачивающимися на ветру вязами. Спал, где придётся: в покинутых шалашах, в стогах соломы, в заросших травой оврагах. Зарабатывал на жизнь, делая любую работу: таскал тяжёлые мешки на пристанях многолюдных городов, взвалив их на юношеские плечи, помогал крестьянам сгребать навоз деревянными вилами и даже пел на больших площадях провинциальных городов или вечерами у церквей. У него не было ни пристанища, ни хлеба в дорожной суме. Он был бродягой, но бродягой просвещённым, который имел цель, навязчивую идею: обратить на себя внимание какого-нибудь импресарио, ближе узнать тот мир, в котором глаза источают искры и где поют даже тогда, когда умирают. Однажды на кавказской дороге, ведущей в сторону Уфы[46], он встретил другого бродягу – маленького еврея, сухого, но проворного, в «кафтане» настолько изношенном, что была видна изнанка. Седые волосы спутанными буклями свисали с его головы. Отец сделал этого странного человека своим спутником и всегда вспоминал о нём с редкой для него нежностью.

Не припомню сейчас его имени: то ли Арон, то ли Исаак, то ли Абрам. Знаю только, что это был интересный человек, принадлежавший к породе странников. От него исходила поразительная жизненная сила, и это принесло пользу моему отцу[47].

В Уфе маленький еврей устроился гораздо лучше отца. Вскоре он нашёл в одной старой пещере заброшенный подвал и устроился там к своему удовольствию. Он великодушно предложил моему отцу разделить с ним сей очаг, но отец отказался, предпочтя свежий воздух затхлой атмосфере пещеры, где было полно всякой пакости. Днём отец бродил около театра, а ночью спал на какой-нибудь гостеприимной скамейке. В общем, он не мог жаловаться. В эту пору в Уфе разразилась эпидемия холеры. Спустя некоторое время, когда отец пошёл навестить своего приятеля, он увидел, что дверь подвала снята с петель, вход закрыт и опечатан. Холера не пощадила маленького еврея. Он ушёл из жизни отца так же неожиданно, как и появился. Отец оплакивал его: он был хорошим товарищем.

В Уфе отцу удалось поступить в театр хористом. Он оказался на подмостках сцены рядом с товарищами, загримированными, смотря по обстоятельствам, то под страшных бородатых мужиков, то под бравых усачей-военных. Как и все, он был доволен. Я спросил его, мечтал ли он тогда о том, чтобы стать знаменитым артистом. «Я об этом не думал, – ответил он. – В то время я думал только о том, чтобы стать простым хористом. Я был убеждён, что только эта роль в театральной иерархии мне подходит. Чтобы я стал думать иначе, было необходимо, чтобы однажды внезапно заболел один певец и мне предложили спеть его роль»[48].

После продолжительного пребывания в театре Уфы отец решил попытать счастья в другом городе. Он вступил в украинскую труппу и приехал с ней в Тифлис. Там он внимательно наблюдал за хорошими певцами (или, лучше сказать, за теми, кто тогда ему казались таковыми), чтобы выведать их секреты и копировать их технику. Один из этих певцов – тенор Усатов, с которым он подружился, дал ему зачатки музыкального образования. Это было единственное музыкальное образование, которое отец получил за всю свою жизнь: в консерватории он никогда не учился.

В один прекрасный день он приехал на поезде в Петербург и объявился в Императорской опере, чтобы подвергнуться исключительно суровому вступительному экзамену, успех в котором мог открыть перед ним двери этого рая для певцов. Он стоял там – 23-летний молодой человек, сутулый и нездоровый, одетый в единственный свой городской костюм и рубаху с целлулоидной манишкой, в огромном зале, перед серьёзными и хмурыми членами приёмной комиссии. Он сразу спел им арию Мефистофеля[49]. Его приняли. Когда я спросил, какое впечатление на него произвело это радостное известие, он ответил: «Я сразу пошёл в типографию и заказал визитные карточки со словами: ”Фёдор Шаляпин, артист Императорского театра” – вот и всё». Но отцу недолго пришлось пользоваться этими роскошными визитными карточками. Однажды вечером знаменитый меценат Мамонтов, владелец частного оперного театра в Москве, пришёл в театр послушать Шаляпина[50], навестил его за кулисами и убедил аннулировать контракт с Императорским театром и поехать с ним в Москву. Для тех времён это был шаг более чем смелый. Но он открыл отцу дорогу к подлинной славе: именно в этом Оперном театре Москвы он создал большую часть театральных образов, которые прославили его имя в Европе и во всём мире.

Шаляпин и сильные мира сего

В течение своей исключительной и полной всяких приключений жизни моему отцу часто приходилось бывать в обществе императоров, королей и прочих глав государств. Он не любил рассказывать об этих встречах, проходивших как в виде торжественных аудиенций, так и в виде простых визитов, без свидетелей.

Конечно, некоторые из этих больших людей производили на него глубокое впечатление, которое он предпочитал ревниво придерживать для себя самого. Не забудем, что он принадлежал к тому довоенному миру, в котором дистанция между государями и простыми смертными была более длинной и непреодолимой, чем та, которая разделяла богов и простых людей в древней Греции.

Это чувство почтения, без сомнения, было в нём ещё более развито благодаря тому, что он был русский. Царь Всея Руси был далёк, очень далёк от своих подданных. Он жил, закрытый в своём дворце, под защитой своей армии и своего двора.

У моего отца, в его парижской квартире, была витрина, содержавшая самые ценные подарки, полученные им от высоких особ. Нажимаешь на кнопку – и вдруг внутреннее пространство этого своеобразного маленького святилища озаряется светом, и можно любоваться выставленными там предметами. Иногда, в долгие зимние дни, я заставал отца перед этой витриной: склонив голову, он нажимал на кнопку, играя со светом, с таким выражением на лице, которое было одновременно удовлетворённое и взволнованное. Пучки электрического света то вспыхивали, то пропадали, а его мысли в это время блуждали во времени, хронология которого менялась в зависимости от его воспоминаний в данный момент.

Став певцом с мировой известностью и Солистом Императорского театра Его Величества Николая II, он обычно избегал приглашений от высокопоставленных и скандально известных особ. В частности, он отказался от знакомства с Распутиным, который очень хотел с ним познакомиться и засылал к нему своего секретаря. Но, когда царская канцелярия направила ему приглашение на дворцовый обед, подчеркнув при этом, что Его Императорское Величество желают его видеть, отказаться было никак невозможно. Он отправился во дворец и занял своё место, согласно правилам дворцового этикета, в двойной веренице дворян, высоких сановников, с лихорадочным нетерпением ожидавших появления царя. Когда появился государь Всея Руси и медленно пошёл между рядами, обращаясь с ласковым словом к некоторым дамам, делающим реверансы, или к придворным, склонённым в почтительном поклоне, мой отец, остававшийся тонким наблюдателем даже в чрезвычайные моменты, был поражён простотой и естественностью царя: маленький, довольно хрупкий человек с бородкой и каштановыми волосами, продвигавшийся к центру всего этого великолепия, этой оргии цветов и огней, предназначенных для него, так робко, словно он делал это против воли. Неужели это тот полубог, перед которым все благоговеют и трепещут – от Казани до Нижнего Новгорода, от Одессы до Архангельска? Человек, который, казалось, находился в смущении. Обыкновенный человек. И мой отец, сын безвестного писца, был ему благодарен за эту ноту «человечности». После обеда царь подошёл к моему отцу и спросил, устремив на него взгляд своих детских глаз цвета незабудки: «Скажите, почему это оперная публика больше любит теноров, чем басов?» Этот вопрос, близко касавшийся его ремесла, сразу же рассеял смущение моего отца. Он снова обрёл свою непринуждённость и с живостью ответил: «Ваше Величество! Всё очень просто. Теноры почти всегда играют роли первостепенной важности – юношей, поющих о любви. А наша братия, басы, обычно воплощаем менее интересных персонажей». – «То есть?» – «Монахов, дьяволов, царей…» При этих словах на губах царя появилась слабая улыбка: «Да, Вы правы. Роль государя крайне неблагодарная, и не только на сцене», – добавил он, закругляя фразу моего отца[51].

Рядом с часами, подаренными царём моему отцу, на знаменитой витрине лежит медаль – награда, полученная однажды отцом из рук Вильгельма II в Берлине. До войны мой отец часто бывал в немецкой столице, как, впрочем, и во всех больших городах Европы.

Он с определённым любопытством наблюдал и изучал немцев, темперамент и жизнь которых столь отличны от наших, но избегал выносить безапелляционные суждения на этот счёт. Он признавал и восхищался умением их императора внушать уважение.

Однажды вечером мой отец пел в Берлинском Оперном театре. Это был гала-концерт, который императорская семья почтила своим присутствием. Как всегда, отец не щадил себя, забыв обо всём ради того, чтобы слиться с воплощаемым образом. В конце третьего акта Вильгельм II неожиданно пригласил отца в свою ложу на время антракта. Входя в императорскую ложу через небольшую прихожую, он заметил в центре ложи характерную фигуру кайзера.

Хорошо сложенный, в военной форме, слишком короткая левая рука на эфесе шпаги, с которой он никогда не расставался, Вильгельм II, этот «несносный ребёнок» («анфан террибль»), сделал три быстрых шага по направлению к отцу и резко остановился: «Господин Шаляпин, Вы в хорошей форме. Поздравляю». После других подходящих для такого момента слов, произнесённых императором так, как будто это были команды, он взял медаль и хотел прикрепить её к груди отца. И тут возникло затруднение: у него не оказалось булавки. Вильгельм II повернулся к императрице: «У Вас случайно нет булавки?» – «Подождите», – сказала императрица. Пошарив рукой по одежде, она сказала: «К сожалению, у меня нет булавки».

Император, ненавидевший подобные нелепые ситуации, метал гневные взгляды вокруг себя. Прошло несколько тягостных секунд. Наконец, чтобы прервать молчание, отец сказал: «Ваше Величество! Медаль будет висеть на моей груди без посторонней помощи». С этими словами он взял орденскую ленту и прижал медаль пальцами к груди. Императрица заулыбалась. Только адъютант, присутствующий при этой сцене, сохранял очень серьёзное выражение лица[52].

В 1922 году мы были в Соединённых Штатах. Это было второе артистическое турне моего отца по стране небоскрёбов. Он старался вычеркнуть из памяти первое турне, в 1906 году (в 1907–1908 гг. – сост.), успех которого оставлял желать лучшего. Отец был не виноват в этом. За океаном он был такой же, как в Европе. Просто музыкальная культура нью-йоркской публики в 1906 году была ещё в довольно зачаточном состоянии. Кроме того, шумная реклама, отвечавшая тогдашним вкусам американцев, совершенно оглушила публику, которая приготовилась слушать певца «с самым сильным в мире голосом». Итак, американцы тогда не поняли искусство моего отца. Второе турне проходило по-другому. Не было нужды ни в какой рекламе: имени Шаляпина было достаточно. Теперь публика уже знала, с кем имеет дело, и старалась быть достойной этого события. Всё проходило чудесно. Отца буквально засыпали цветами, криками «Браво!» и бурными проявлениями восторга, которые его немного утомили. Когда он вернулся в Нью-Йорк, чтобы в последний раз выступить в роли Мефистофеля в опере «Фауст», ему объявили в конце спектакля, что к нему за кулисы хочет прийти президент Кулидж[53].

– Почту за честь! – сказал он. И вот он видит перед собой высокого господина в штатском. Худое тело заканчивается длинной шеей, на которой сидит продолговатая голова с длинным носом и лысым черепом. «Господин Шаляпин…» – «Господин Кулидж…» Президент казался ужасно смущённым: наверное, ему впервые в жизни случилось быть за кулисами. Его остекленевшие глаза смотрели то на дверцу люка в полу, словно он боялся, что может туда провалиться, то на отца, который был ещё в красно-чёрном плаще Господина Преисподней. Наконец, президент Кулидж взял себя в руки и сказал глухим голосом: «Как Вы поживаете? Как дела?» – и ушёл. «Вероятно, он испугался знакомства с дьяволом», – смеясь, рассказывал отец об этой встрече.

Путешествия и приключения

Мой отец обожал путешествия, но только во время отдыха. В этих случаях он совершал длительные поездки в автомобиле вместе с каким-либо приятелем, никогда не забывая при этом взять с собой хороший запас провизии и бутылку «Бордо». Шофёр получал указание ехать медленно, дабы разворачивающиеся перед нашими глазами пейзажи не мелькали, как молнии. Мы останавливались перед какой-нибудь горной кручей, и мой отец, большой любитель природы, со страстью восклицал: «Какая чарующая тишина!» Потом мы устраивали себе походный завтрак на обочине дороги или находили какую-нибудь старинную таверну, покинутую туристами, хозяева которой проводили нас в по-деревенски простую комнату, словами и жестами выражая свою радость.

Отец терпеть не мог поездов, ему в них было слишком тесно. Он никак не мог с удобством разместить там свои длинные ноги, а пища, подаваемая в вагонах-ресторанах, с трудом переваривалась его желудком. К пароходам он относился тоже без особой любви. Правда, там было более просторно и выбор блюд шире, но мог ли он этому радоваться, если, как только он появлялся в зале ресторана, к нему сразу бросался один из этих вездесущих журналистов с записной книжкой: «Ваши впечатления?» И на палубе он не мог появиться без того, чтобы какой-нибудь агрессивный незнакомец тотчас же не перегораживал ему путь: «Автограф, господин!»

«За славу надо дорого платить», – говорил отец. Мир – это движение, дым, шум, калейдоскоп постоянно меняющихся видов. Все города похожи друг на друга: станции, гостиницы, театры, где собирается шумная, алчная, ненасытная толпа, язык которой вы часто не понимаете, но которая вас хватает, оглушает, преследует по пятам, нахально заглядывая вам в лицо. Куда бежать? Как превратиться снова в обыкновенного человека – счастливого, безвестного, невидимого, который может двигаться, есть, дышать, как ему хочется, и не обязан разделять каждый момент своей жизни с миллионами незнакомцев, требующих его для себя? Сколько раз отцу приходилось удаляться через потайные двери, как преступнику, которого толпа хочет линчевать? Сколько раз он протестовал против ненасытной бестактности? Разве не ясно, что он чувствовал себя, как чемодан, который швыряют по разным фургонам и двигают, опрокидывают, поднимают грузчики и таможенники всего света?

К счастью, искусство помогало развеять этот кошмар, даруя моменты счастья и хорошего настроения. Когда я спросил его, какие свои успехи он считает наиболее важными для себя, он рассказал мне следующий эпизод. «Это случилось сразу после войны. Я возвращался в Европу после артистического турне по Южной Америке. Наше судно бросило якорь в бухте одного небольшого острова, чтобы пополнить запасы угля и пресной воды. Я сошёл на берег и пошёл прогуляться, чтобы размять ноги. Внезапно я очутился перед огромным деревом, листья которого были позолочены последними лучами заходящего солнца. Не знаю почему, но я вдруг запел. Наверное, никогда я ещё не чувствовал такого вдохновения, как в том затерянном в океанских просторах месте. Я уже собирался возвращаться на корабль, как вдруг увидел в соседних зарослях полсотни негров, лежащих на солнце. Они смеялись, обнажая ослепительно сверкавшие зубы. Сначала я разозлился: надо мной, что ли, смеются? Но вскоре всё стало ясно. Негры приблизились ко мне и потом, продолжая смеяться во всё горло, проводили меня до корабля. Я считаю, что это был самый поразительный успех, который когда-либо приносило мне моё искусство»[54].

Трагикомическое происшествие случилось с моим отцом в Ницце, на съёмках фильма «Дон Кихот». Мы жили в отеле «Негреско». Моя комната находилась на третьем этаже, а отец жил на верхнем этаже. Однажды ночью, собираясь уже ложиться спать, я вдруг услышал прямо над собой звук быстрых шагов и громкие голоса. Этим людям плевать на то, что другие отдыхают! Но так как природа оделила меня глубоким сном, я продолжал раздеваться. Между тем шум, вместо того чтобы затихнуть, наоборот, усиливался. Может, это супруги бранятся? Чтобы призвать их к порядку, я взял свою трость, взобрался на кровать и постучал несколько раз в потолок. Но это не возымело никакого эффекта: шум продолжался. Спустя несколько минут я услышал истерические женские крики: «Помогите! Помогите!»

В моём воображении я увидел бородатого здоровяка, избивающего хрупкое и грациозное создание. Я схватил трость (её набалдашник был большой и крепкий) и через секунду уже стоял перед дверьми, за которыми раздавались крики. Я сильно постучал в дверь. Но и на этот раз на мои протесты никто не обратил внимания. Наоборот, крики стали ещё пронзительнее. Они выражали настолько искренний ужас, что я возобновил свой приступ, пытаясь взломать двери. Но двери были крепкие, и только на пятый или шестой «заход» они начали поддаваться. Сквозь образовавшуюся щель я увидел жуткую сцену: человек лет тридцати тащил женщину, взяв её за ворот платья, в дальний угол комнаты. Молодая женщина (ей не могло быть более 25 лет) была бледна от ужаса. Она пыталась вырваться из лап насильника, но безуспешно.

Человек не был ни здоровяком, ни бородатым, но красота женщины была несомненной. В этот момент открывается дверь одной из комнат на этом этаже, и я слышу громыхающий голос отца: «Что происходит? Что за шум?» – «Скорее иди сюда, – говорю ему. – Там убивают женщину!»

Без лишних вопросов отец бросился к дверям, как сошедший с рельсов локомотив, и навалился на них всем весом своего грузного тела. Напор был столь сильным, что уже шатавшаяся дверь не выдержала и рухнула вместе с моим отцом. Я ворвался в комнату, схватил женщину и притянул её к себе, размахивая тростью с угрожающим видом. Но человек ничуть не испугался, и я понял почему, когда он навёл свой револьвер на меня, в область живота. Меня пронзила мысль: если он выстрелит прежде, чем я его ударю, у меня не будет времени опустить моё оружие ему на голову. Но я ещё не успел сделать ни малейшего движения, как вдруг этот человек спокойно протянул мне свою «игрушку»: «Берите!»

Я сунул револьвер в карман, крикнул человеку что-то оскорбительное и выбежал в коридор, где, свернувшись в клубок, лежала на коврике несчастная женщина. Отец последовал за мной. При падении он повредил себе руку. Он орал на растерявшегося человека голосом, от которого могла бы рухнуть гора. Я взял на руки грациозную жертву и отнёс её к себе в номер. Там я её опрыскал холодной водой. На её красивом кровоточащем плече был след от укуса. Затем я позвонил портье. Через минуту я увидел около себя величественную фигуру отца, по-прежнему в ночной рубашке, а за ним – весь обслуживающий персонал гостиницы. На некоторых были ливрейные рединготы, накинутые, ради приличия, на ночные одежды. Врач оказал пострадавшей первую помощь. В комнату вошёл обидчик женщины, вид его был очень удручённый.

Он долго и очень нежно говорил со своей подругой, называя себя мерзкой скотиной, а её – ангелом небесным, и умоляя её вернуться к нему. В два часа утра я лёг спать, и мы все, взволнованные до слёз, слышали великую сцену примирения.

Позже нам объяснили, что у этого человека, неизлечимого морфиниста, иногда бывали такие приступы ярости, когда он принимал слишком большие дозы наркотика. Я заметил, что во время этого трагикомического происшествия никто, кроме меня и отца, не покинул свою постель, хотя шум стоял такой адский, что мог проникнуть сквозь самые толстые стены. Вместо этого, когда снова воцарилась тишина и, судя по всему, всё было кончено, постояльцы отеля покинули свои постели и прибежали, чтобы узнать новости, осмотреть сломанные двери и выспросить подробности.

Большой пузатый человек в красивой пижаме и в черепаховых очках сказал моему отцу с сильным еврейским акцентом: «Господин Шаляпин, я фабрикант консервов, рад с Вами познакомиться. Мне часто говорили о Вашем голосе, теноре, но, будучи вечно занятым, я не имел возможности его послушать. Но после Вашего геройского поступка я обязательно пойду на Ваш ближайший концерт».

Шаляпин – герой ночной схватки. Шаляпин – спаситель слабой невинной женщины. Можете себе представить эффект, произведённый этой новостью, распространившейся так быстро, как распространяются пылинки на ветру. На следующий день, в воскресенье, за утренним завтраком, мы сидели под огнём тысяч милых женских взглядов. То был наш бенефис. Мы получали записки с выражениями любви, подарки, к нам обращались с разными просьбами. Но нам было грустно. Наша протеже – эта откровенная, очаровательная и грациозная женщина – вскоре покинула отель, разумеется, вместе со своим мужем-мучителем.

Итак, это происшествие, которое могло бы иметь более серьёзные последствия, закончилось весьма прозаически.

В послереволюционной России

Я знаю мало людей, которые были бы так далеки от политики и её последствий, как настоящие артисты. И когда история начинает играть с политикой, такие артисты оказываются ещё более одинокими.

Ф. И. Шаляпин с сыновьями Борисом и Фёдором, 1918 г.

Живя с отцом в Москве в первые годы большевизма, я имел возможность убедиться в обоснованности этого положения. Я часто наблюдал за ним, и меня поражало его спокойствие перед лицом невероятных событий. Тогда я думал, что это спокойствие – деланое. Но потом я убедился, что оно было естественным. Это было своего рода духовное одиночество, которое только и позволяло ему сохранять равновесие и творческие силы. А это было совсем не легко. Вы только представьте себе Москву в 1919 году. Революция была в самом разгаре. Единственными удобствами, которые ещё можно было иметь, были электричество и телефон. Улицы, покрытые снегом, который за всю зиму никто ни разу не убирал. Мало общественного транспорта, ещё меньше пешеходов. На улице валяются трупы лошадей, облепленные голодными собаками, злыми, как волки. Несчастные люди, умирающие от голода, прогоняют собак, чтобы отрезать кусочек от этих замёрзших трупов. Другие рубят топором всё, что из дерева: изгороди, киоски, даже дома, и несут дрова домой на растопку, чтобы хоть немного обогреться. Кто не работает, тот не ест. Правительство распределяет продукты в государственных магазинах. Каждый второй магазин не работает.

Я заметил очень любопытный факт: в это бурное время чем больше люди страдали, тем больше они стремились забыть о своих бедах. Отец, как и все артисты, работал без устали, и, должен сказать, он был одним из самых удачливых. Выручка его была самая высокая и выплачивалась ему натурой. Например, пресловутый центнер муки за один концерт. Большой зал Московской консерватории был до отказа заполнен живописной публикой, закутанной в шубы всевозможных видов, в шапках и других головных уборах, так как зал не отапливался, и было страшно холодно. Отец тоже пел, закутавшись в шубу, а изо рта у него, казалось, идёт пар. Таковы были, в целом, условия, в которых мы работали в ту эпоху. Летом – то же самое, за исключением того, что не было холодно и отпадала проблема доставания дефицитного топлива.

Враг плохих и самоуверенных певцов

Большая городская квартира. Живущая здесь семья многочисленная и богатая. Много детей, распространяющих вокруг себя радость и веселье. В просторных комнатах всегда царит суматоха, часто устраиваются приёмы, здесь ведут непринуждённые разговоры и смеются. Иногда организуются настоящие праздники. За длинным столом царит хорошее настроение, здесь хорошо едят и хорошо пьют.

В центре этого маленького мира, полного движения, живёт пожилой, но крепкий человек высокого роста. Он командует всеми и всем. Он хозяин дома. Он ведёт очень регулярную жизнь: встаёт в 9 утра, ложится в 11 вечера. Проводит день, совершая длительные прогулки и за нескончаемыми играми в карты. Иногда он берёт книгу, погружается в кресло и, нацепив на нос очки, слушает, что ему говорит незнакомец через посредство печатного слова. Но чтение быстро ему надоедает. После полудня он, как и все, отдыхает. Любит за бутылкой вина слушать болтовню приятелей и пикантные анекдоты – иногда такие, какие невозможно пересказать, – и смеётся вместе со всеми. В его жизни нет ничего необычного. Он никогда не поёт, редко говорит об искусстве или о театре. Единственная привычка, которая могла бы показаться странной незнакомцу, – это его долгие прогулки, более длительные и более частые, чем это требуется по соображениям здоровья. Иногда случается какое-нибудь маленькое происшествие – всегда такое, которое может показаться подозрительным: в иные вечера он отказывается от еды или ест очень мало, потом садится за фортепиано, за которое обычно никогда не садится, нажимает на какие-то клавиши и издаёт протяжные «а! а! а!»

Такой, наверно, представляется частная жизнь моего отца тому, кто ничего не знает о нём, даже имени. Такой человек, конечно, не имеет никакого понятия о певческом искусстве. «Но это невозможно, – скажете вы, – чтобы Ваш отец никогда не работал дома!» Не репетировал свои роли! В глубине души не испытывал муки, которые переживает всякий артист! Да, всё это было – но только во время прогулок, которые я назвал частыми и долгими. Чтобы составить себе ясное представление о том или ином персонаже, который ему предстояло воплотить на сцене, отцу нужно было побыть одному. Только в полном отрыве от круга друзей и знакомых, поглощённый целью, которую он поставил перед собой, – только тогда он начинал ясно видеть то, что хотел увидеть. Это была его манера исповедоваться, находить душевное равновесие и тот покой, ту безмятежность, которые ему были абсолютно необходимы для творчества.

Взгляды отца на пение в собственном смысле этого слова были очень своеобразны. Он полагал, что хороший голос – это дар небес. Его можно развить, сделать более гибким, более разнообразным, более широким, но создать его искусственными средствами невозможно. С другой стороны, он не придавал пению такого главенствующего значения, какое обычно ему придаётся. Хорошее пение никогда не ударяло ему в голову. Слова – вот что он считал существенно важным. Он всегда ругал певцов, уродующих или проглатывающих текст песни до такой степени, что они делаются непонятными. Музыка сопровождает слова, а не наоборот. Конечно, если текст имеет художественную ценность.

«Я считаю, – не раз говорил он мне, – что и с худшим голосом достиг бы тех же результатов. Публику можно заставить плакать как с помощью Страдивари, так и с помощью простой скрипки, лишь бы музыка была искренняя, человечная и великая». По его мнению, роль актёра выше роли «чистого» певца. Он всегда удивлялся, почему большинству оперных артистов не удаётся лучше играть на сцене – они даже не думают об этом. Он считал это большой, непростительной ошибкой. Он вспоминал свой ответ одной очень знаменитой певице. Это было три года назад. Она его спросила: «Мой дорогой Шаляпин, как это Вы исполняете романсы в манере, совершенно не похожей на наших коллег? В чём Ваш секрет?» – «Секрет очень простой, – ответил отец. – Другие поют только музыкальные ноты, тогда как я пою музыку. Когда я нахожусь на сцене, чтобы играть какую-то роль, я не играю чистой и голой комедии».

Размышляя над его артистическими особенностями, я видел, как в нём развиваются две противоположные черты: скромность в оценке собственных достоинств и требовательность по отношению к другим. Однако эти черты противоречили друг другу лишь внешне. Их общим источником была принципиальность, которую ничто не могло поколебать. Относительно того, как он рассматривал своё положение в иерархии певцов, он мне говорил так: «Я хорош, потому что лучших нет. А если нет лучших, то я бы не хотел называть себя плохим. Когда отправляешься ловить крабов и попадается только один, то радуешься и этому одному». Однако, когда он оказывался в таких обстоятельствах, когда был вынужден «петь», тон его менялся, становясь язвительным.

Однажды отец выступал в одном из самых больших и прославленных оперных театров Европы. Он гримировался в своей уборной, когда в дверь постучали. Это был директор театра, радовавшийся успеху и крупной выручке: «Г-н Шаляпин, Вы великий артист. Я знаю, что некоторые детали спектакля и нашей организации не вполне удовлетворительны. Не могли бы Вы дать мне совет, как реорганизовать и обновить наш театр, влить в него, так сказать, свежую кровь?» – «Мой дорогой директор, это труднейшая задача. Невозможно в двух словах сказать, что вам следовало бы сделать. Но я могу подсказать вам, с чего можно было бы начать немедленно. А когда вы это сделаете, можете приходить, и я скажу, что делать дальше». – «И что же нужно сделать немедленно?» – «Дайте два указания: во-первых, всех уволить…» – «Всех?» – «Да, всех. И я бы вам посоветовал проследить, чтобы этот приказ был выполнен. А второе вот что: обложите ваш театр соломой, облейте её бензином и подожгите. На следующий день можете приходить ко мне, и я скажу, что осталось сделать…»

Обкормленная кляча

Однажды директор одного из крупнейших оперных театров, человек напыщенный и очень несимпатичный, пригласил отца петь у него в театре. Зашёл разговор о гонораре. «Я прошу столько же, сколько и раньше, – спокойно сказал отец, – 3 тысячи долларов за концерт». – «3 тысячи долларов? – воскликнул директор в ужасе. Но это же огромная сумма! Самые знаменитые певцы никогда не получали в нашем театре более 15 тысяч лир за вечер. Вы сами до войны…» Услышав эту глупую фразу – «до войны», отец начал нервничать: «Послушайте, господин, мы живём уже в послевоенное время, не так ли?» – «Да, конечно», – пробормотал тот. «Я рад, что в этом мы с вами согласны. Теперь новые времена. Я мог бы петь у вас не менее, чем за 3.000 долларов, то есть 75 тысяч лир за вечер».

Директор предъявил свой последний аргумент: «Господин Шаляпин! Вы забываете, какую рекламу даёт Вам работа в нашем театре».

Тут мой отец, ненавидевший рекламу, пришёл в ярость: «Я думаю, что моё имя даст Вам ещё большую рекламу!»

И контракт был подписан.

Ясно, что с такими «отсталыми представлениями» отец с большим трудом согласился сняться в кино. Всё было готово, сюжет тщательно выбран, сценарий написан, продюсеры подобрали режиссёра, первоклассного оператора, великолепных артистов и располагали достаточными капиталами – то есть, ничто не могло прервать съёмки фильма в самую горячую пору. Одним словом, всё было продумано, рассчитано, утверждён план всех стадий съёмок. Не было только согласия моего отца. Подвергаясь настойчивым уговорам и вовлечённый в пляску астрономических цифр, он вёл героическую борьбу с самим собой.

Однажды, истратив уже все свои аргументы, Никола Фаркаш, которого отец очень любил, обнял его за плечи и повёл на студию. Задумчиво, с любопытством и робостью одновременно, отец разглядывал этот незнакомый ему мир, осматривал аппараты, рефлекторы, залезал в остеклённую кабину звукооператора и даже позволил Фаркашу снять себя, сделав несколько проб. После этого он ушёл, сгорбившийся и недоверчивый, как будто посетил кладбище. В тот же вечер, когда к нему пришли киношники, чтобы узнать, какое он принял, наконец, решение, он долго смотрел на них, обступивших его кресло со всех сторон, и начал решительно: «Вы, конечно, слышали, друзья мои, про древних пророков, которые вели образцовый образ жизни, к которым дьявол являлся обычно в виде очаровательной женщины. Святой Фома Аквинский открыто признал это в своих писаниях, рассказав, что каждый год Сатана являлся ему в виде дочери Евы – настолько соблазнительной, что она вновь и вновь являлась ему, несмотря на все его молитвы, хоть он и закрывал глаза. Так вот, я нахожусь почти в таком же состоянии. Я признаю только сцену (театра) и, несмотря на это, не могу забыть ваш адский цех, ваши одноглазые рефлекторы, ваш микрофон-искуситель и эту маленькую машину с колёсиками и рычагами, которую Фаркаш навёл на моё бедное лицо. Вы меня везде преследуете, я не могу заснуть, когда мне этого хочется. Я явно слабее Фомы Аквинского». И, поправляя очки на носу, он добавил: «Где этот ваш контракт?»

«Генштаб» киношников огласился радостными криками.

А вот смешная и грустная история Росинанта, коня Дон Кихота. Скольких усилий стоило его найти! Как известно, верный спутник странствующего рыцаря должен был, по Сервантесу, представлять собой тощую клячу. Нелегко найти такое четвероногое, которое могло бы ещё и двигаться, а тем более скакать, неся на себе почтенное тело рыцаря, выполняя тысячи требований киносъёмки. И всё-таки упорные поиски завершились успехом. Старая кобыла серой масти, с выступающими рёбрами, которая, как ангел, сыграла роль Росинанта с большим мастерством. Она продемонстрировала такую преданность моему отцу, что было трогательно присутствовать при рождении столь искренней привязанности.

Однако, по непостижимой воле Господа, в тот самый момент, когда съёмка сцены с Росинантом была в самом разгаре, погода вдруг испортилась. В течение трёх недель было пасмурно и мрачно, и мы пребывали в вынужденном безделье. Наше беспокойство нарастало с каждым днём. Наконец, солнце сжалилось над нами и соблаговолило показаться. Скорее приведите Росинанта! Вот она появилась, приветствуя отца радостным ржанием. Но, увидев её, мы остолбенели: за время этого долгого отдыха несчастная кляча отъелась и возмутительно потолстела! Её драгоценные рёбра, уже запечатлённые на сотнях метров киноплёнки, напрочь исчезли, обрубок хвоста превратился в мощный хвост, а её дрожащие бабки выражали теперь необыкновенную силу и эластичность. Это был теперь норманский конь или цирковая лошадь, сама округлость, а не Росинант – живой символ нужды и лишений. Что делать? На поиски другой подходящей лошади ушло бы ещё немало дней. К тому же, отец так привязался к своему Росинанту, что был решительно против этого. Положение спас Никола Фаркаш. «Не унывайте, господа! – воскликнул он. – Однажды с помощью хорошего грима мне удалось сделать из тощей женщины толстуху. Может, мне удастся проделать то же, только наоборот, с этим несчастным Росинантом?»

На съемках «Дон Кихота»

Ему это действительно удалось. Загримированный Фаркашем, Росинант снова стал жалкой клячей, и съёмки можно было продолжить.

С лошадью у нас больше не было хлопот вплоть до того момента, когда настала пора с ней расстаться. Кобыла как будто почувствовала, что в её беспокойной жизни скоро наступит не очень приятная перемена. Как ни тянули её два человека за узду, как ни дразнили кусками сахара, то поднося их к её рту, то отдёргивая руку, Росинант стоял подле моего отца, упёршись ногами в землю, с опущенной вниз своей большой головой – неподвижный, опечаленный, униженный – живое воплощение безутешного горя. Отец обнял его за голову и взволнованно пробормотал: «Умное животное. Я не могу так просто бросить его. Что поделаешь, я должен позаботиться о его будущем». И он это сделал. Он отдал Росинанта на попечение одного похоронного бюро в Ницце, заключив с хозяином этого почтенного заведения контракт по всем правилам. Хозяин обязался держать Росинанта в хороших условиях и кормить его до конца его дней, для чего отец положил ему месячную пенсию в 150 лир. Действительно, он никогда не забывал в первых числах каждого месяца отправлять в Ниццу назначенную для Росинанта сумму денег, с тем чтобы бедный Росинант ни в чём не испытывал недостатка.

Когда я был маленький, я всегда испытывал перед отцом страх, хотя я хорошо знал его. Это чувство охватывало меня всякий раз, когда я видел его высокую фигуру, которая казалась мне тем больше, чем меньше был я сам. Несомненно, личность моего отца производила впечатление.

Репетиции всех опер, в которых он пел, происходили у нас дома. У отца был горячий темперамент и раздражительный характер. Если во время репетиции что-то шло не так, он легко приходил в ярость. Тогда я бросался к двери и, прильнув к замочной скважине, жадно наблюдал за тем, что происходило. Так во мне родилось представление об отце как об очень суровом человеке. Оно ещё больше во мне окрепло, когда я видел его на сцене, потому что все персонажи, которых он играл, были людьми малосимпатичными, жестокими и коварными, как Иван Грозный, Мефистофель, сам дьявол, и царь Борис, убийца царевича.

Понятно, что, став взрослее, я изменил это детское мнение. Я понял, что отец плохой только на работе, то есть только в театре. Он был добросовестным тружеником, отдавал своему делу всего себя и требовал того же от других. Он отлично знал своё дело и, делая его, чувствовал себя действительно мастером. Поэтому у того, кто знал его только по театру, создавалось впечатление, что у него трудный характер. Поэтому у него была репутация человека, вселяющего страх в других. Когда отец должен был сниматься в роли Дон Кихота, то ещё до начала съёмок стали втихомолку поговаривать, что это дело будет крайне трудным, так как Шаляпин наверняка разругается со всеми. И вся съёмочная группа уже смирилась с тем, что придётся работать с капризным и избалованным артистом. А на второй день работы все с удивлением обнаружили, что всё идёт гладко. Шаляпин стоял в центре сцены, слушал, выполнял то, что ему говорили, не нервничал, и всё прошло самым благоприятным образом.

Однажды я ему сказал: «Знаешь, папа, все удивлены, что до сих пор нет скандала, потому что о тебе ходит слава скандалиста». – «Может, и правда, я скандалист, но только тогда, когда считаю себя правым и когда досконально знаю дело. А здесь синематограф – дело, которое я знаю очень плохо. Как я могу быть чем-то недовольным, если не знаю, хорошо или плохо то, что я делаю? Об этом я не могу судить, я не знаток в этом деле. Здесь начальник не я, поэтому я должен подчиняться тому, кто здесь главный. Если что-то не так – не моё дело злиться и выражать недовольство. Здесь командует режиссёр».

Принц Уэльский, Шаляпин и Чарли Чаплин[55]

Мой отец, полный жизненных сил, очень подвижный, отдававший себя целиком всему тому, что ему нравилось, любил жизнь во всех её проявлениях. Среди тех вещей, которые доставляли ему наивысшее удовольствие, было выступать в роли хозяина и принимать гостей. В этом он уже следовал русским нравам. Среди устроенных им бесчисленных приёмов, на которых я присутствовал, один представляет особый интерес. Я имею в виду вечер, когда на своей вилле в Сен-Жан-де-Люз он устроил приём для очень ограниченного круга людей, среди которых были принц Уэльский и Чарли Чаплин. Это было летом 1922 года[56]. Вилла, на которой жили отец, мои сёстры и я, была построена в баскском стиле, излюбленном в тех краях. Вилла была окружена небольшим садом, а из её окон можно было увидеть море, сверкавшее вдали, между крышами простых домов. Чарли Чаплин, который в то время жил на Серебряном Берегу, часто навещал моего отца. К концу ясного солнечного утра у входной двери зазвонил телефон. Отец, одетый ещё по-домашнему, поднял трубку. На том конце провода раздался голос Чарли Чаплина – голос, почти незнакомый публике: «Алло! Это Вы, Шаляпин? Извините, что так рано Вас беспокою». – «Ну, что Вы, уже почти полдень!» – «Когда человек на отдыхе, полдень – это утренняя заря, Вам не кажется?» – Чаплин рассмеялся и продолжал: «Послушайте, я Вам скажу кое-что. Это Вам наверняка понравится. Представьте себе, вчера я познакомился с принцем Уэльским. Это поистине очаровательный человек. Мы с ним поболтали, как двое приятелей, а когда я ему сказал, что Вы находитесь здесь, он воскликнул: “Шаляпин?! А Вы не могли бы свести меня с ним? Я очень хочу с ним познакомиться“. Что Вы на это скажете?»

Мой отец, немного волнуясь, ответил, что был бы польщён, если бы Его Высочество согласился нанести ему визит; он бы тогда устроил обед в его честь, ну, а Чаплин, само собой, тоже должен быть у нас. «Прекрасно. Пойду прямо сейчас и сообщу ему. Ждите добрых вестей. До свидания».

На другой день на виллу пришёл джентльмен в штатском и спросил отца. Это был худой человек с седыми волосами и седыми усами. Его пустой рукав был заправлен в карман пиджака. «Г-н Шаляпин?» – «Да, это я». Джентльмен наклонил голову и представился: «Адъютант Его Королевского Высочества». Затем он добавил менее официальным тоном: «Принц поручил мне передать Вам свою благодарность. Он с удовольствием принимает Ваше приглашение, но желает, чтобы всё было очень просто и скромно». – «Вечерний костюм?» – спросил отец. – «Нет, нет… Его Высочество придёт провести приятный вечер как частное лицо, без всяких формальностей и строгостей стиля».

– А как нам к нему обращаться? Ваше Королевское Высочество? Принц?

– Нет, просто «сэр». Он предпочитает такое обращение. Кроме того, он будет Вам признателен, если среди приглашённых не будет никого, кроме членов Вашей семьи и г-на Чаплина.

За этим разговором последовал настоящий дипломатический обмен мнениями, завершившийся следующими результатами: принц Уэльский приедет с каким-нибудь близким другом, а отец сможет пригласить, кроме Чарли и его таинственной знакомой[57], также музыкантов: Мишу Эльмана, Жака Тибо и венгерского цимбалиста Ниццу, которые будут аккомпанировать моему отцу, когда он будет петь в честь принца.

Настал час банкета. В столовой отец в последний раз осмотрел длинный стол, на котором мы забыли разложить карточки с обозначениями, кто где должен сидеть, что могло вызвать щекотливую ситуацию. Эльман и Тибо уже пришли, венгерский цимбалист расположился в углу комнаты со своим инструментом. С верхнего этажа доносились голоса моих сестёр, которые ужасно волновались и потому никак не могли закончить переодевание (в простые, страшно простые наряды!). Самая младшая, Дася[58], получила разрешение не ложиться спать, чтобы увидеть принца Уэльского, и вихрем носилась по вилле и по саду, а я стоял на лестничной площадке и, куря сигарету за сигаретой, ежеминутно смотрел на свои часы, готовый дать сигнал о прибытии автомобиля с гостями.

8 часов.

– Они уже должны быть здесь.

8 часов 5 минут.

– Боже мой, дорожка, ведущая к вилле, ещё пустынна.

10 часов.

– Неужели случилось что-то неожиданное, помешавшее им приехать?

В этот момент меня позвал отец, и я вынужден был оставить свой наблюдательный пост. Минуты через две из сада стремглав примчалась Дася с победной вестью:

– Приехали, папа!

Мы выбежали в сад. У дома стояли два роскошных лимузина. Их хозяева уже миновали садовые ворота и бодро шли вперёд. Впереди шёл молодой человек в голубом костюме, без пальто и без головного убора. Увидев моего отца, он резко отделился от остальных, в два прыжка преодолел ступени, которые вели на лестничную площадку и, крепко пожимая ему руку, робким голосом извинился за опоздание:

– Право, не в моей привычке опаздывать, но нам с трудом удалось отыскать Ваш дом.

Другой голос сказал:

– Привет, Шаляпин! Как поживаете?

Это вышел вперёд Чаплин – в тёмном костюме, с растрёпанными светлыми волосами. Он улыбался.

Начались представления и знакомства. Принц Уэльский пришёл в сопровождении двух «леди», одного «лорда» (забыл, как его звать. Досадно, однако, иметь плохую память) и калеки-адъютанта, всё в том же штатском костюме.

Потом был «коктейль» – несколько добрых рюмок водки и бутерброды с икрой, после чего все сели за стол, так как Чаплин признался, что наши русские закуски вызвали у него волчий аппетит.

Сидя между одной из «леди» и одной из моих сестёр, я должен был время от времени поддерживать с ними разговор, но вместе с тем я старался запомнить все подробности этого редкого вечера и думал о моих приятелях-журналистах: чего бы они только не дали, чтобы застать вместе это трио – Принца Уэльского, Чаплина и Шаляпина – в тесном дружеском кругу!

Великий комик был душой вечера. Он был в ударе: веселил всех смешными историями, уморительно демонстрировал жесты и походку человека, за которым украдкой наблюдал, и с той же экстравагантной грацией повторял «танец булочек» – гвоздь одного из лучших его фильмов[59]. Весь вечер царила атмосфера искренней, непритворной и непринуждённой радости, какая бывает за любым столом, если за ним собрались здоровые и весёлые люди. Принц Уэльский и Чаплин вели себя просто, не следуя какой-либо заранее запланированной программе, делали просто то, что им нравилось, и потому оба ели и пили от души. Своими разговорами они поддерживали непринуждённое поведение других гостей.

В промежутках между кофе и коньяком были музыкальные паузы. Когда отец пел «Люблю я рога звук»[60] и Жак Тибо вместе с Мишей Эльманом играли Баха, я немного обособился от остальной компании, чтобы понаблюдать со стороны. Принц Уэльский слушал музыку и пение, как настоящий знаток, выдвинув голову чуть вперёд, и то и дело вполголоса обменивался впечатлениями с соседями. Напротив него, в другой части зала, сидел Чаплин, казалось, погружённый в волны музыки. Он как будто дышал звуками (музыка – его пламенная страсть), глаза его излучали необыкновенный свет, и всё его худое и подвижное лицо лучилось. Затем начались танцы.

Принц танцевал сначала с одной из моих сестёр, потом с одной из сопровождавших его дам. Танцевал он с редким мастерством, скользя по паркету без единого лишнего движения. Чаплин же танцевал, как восторженный лицеист, смеясь и вскрикивая, угловато, делая рывки и дёргаясь, с трудом удерживаясь на ногах.

Я с удивлением заметил, что ко мне подходит принц Уэльский:

– Пожалуйста, сидите, – сказал он звонким голосом и, присаживаясь рядом, продолжал:

– Чем Вы сейчас занимаетесь?

– Мои интересы сейчас склоняются к синематографу. Вместе с отцом мы недавно сняли один фильм[61].

– Да? Мне это очень интересно. Насколько я знаю, Ваш отец никогда не хотел играть для экрана. И в каком же сюжете попробовал себя Ваш отец?

– В «Дон Кихоте», сэр.

– Это действительно великолепный сюжет, – предложив мне сигарету, он продолжил тем же естественным тоном:

– Прежде чем ехать в Испанию, я брал у одного прекрасного профессора уроки по истории, языку и литературе этой страны. Если у Вас появится необходимость в каких-то технических деталях, я Вам советую обратиться к этому профессору. Хотите, я Вам дам рекомендацию, которая обеспечит Вам Ваши труды?

– Я бы никогда не осмелился…

– А Вы будьте смелее, это же Я Вам предлагаю рекомендацию, – он от души рассмеялся. – Кроме того, если Вам случится быть в Лондоне, приходите ко мне в гости. Я живу в Сент-Джеймсском дворце.

– Позвольте заметить, сэр, я бы не смог появиться у Вас без…

– Тогда сначала позвоните по телефону! Как видите, всё очень просто.

Сквозь сигаретный дым я видел, как вся компания уселась, поджав под себя ноги по-турецки, на подушки, разложенные по кругу. Моя голова казалась мне то тяжёлой, то лёгкой, в ушах звенело, но это не мешало мне слышать песни, которые, одна за другой, исполнялись хором: сначала «Очи чёрные», потом какая-то испанская песня, которую запел светловолосый молодой человек с бронзовым от загара лицом (неужели это был действительно принц Уэльский?), затем «О, Мари!» Живой, как ртуть, маленький седеющий человек жалобно затянул еврейскую песню, слова которой он часто забывал; потом все подхватили победную «Типперэри», под глухое сопровождение контрабаса.

Но это было ещё не всё. Маленький юркий человек вдруг поднялся и исполнил танец живота, имитируя своим губастым ртом звуки волынки. Потом он попытался было походить на руках, но это ему не удалось, и он грохнулся на пол.

– Эх, Чаплин! Как же Вы неловки, – воскликнул светловолосый принц с бронзовым от загара лицом. – Смотрите-ка!

И с этими словами он пошёл на руках с ловкостью и гибкостью акробата.

Неистовые аплодисменты!

Шаляпин с сыновьями Фёдором и Борисом, 1934 г.

Часов в пять утра, когда гости собрались уезжать, я выбежал во двор посмотреть, готовы ли шофёры к отъезду. Над чёрной зеркальной поверхностью моря забрезжил рассвет. На фоне рождающегося света чётко выделялась каждая ветвь дерева и каждая черепица на крыше. Мне было хорошо, ужасно хорошо, хотя я не отдавал себе отчёта в том, почему именно. Когда я вернулся назад, я увидел спускавшуюся по лестнице троицу: в центре шёл приветливый молодой человек, отличавшийся утончённой скромностью, которая, тем не менее, не давала забыть о его происхождении и ранге, слева – мощная фигура моего отца, а справа – фигурка Чаплина. И тут я вспомнил, что человек слева – это сын писца из предместья Казани, а человек справа – из семьи бродячих евреев, выросший в страшных лондонских трущобах. Чего только этим двоим не пришлось пережить, сколько препятствий они одолели, сколько ловушек обошли, ведомые своей судьбой, своим талантом, прежде чем смогли вот так, как равные с равным, шагать бок о бок с этим баловнем судьбы!

* * *

Многие воспоминания о последних годах жизни Шаляпина сохранились в интервью его детей.

Готовя свою трилогию о Шаляпине, писатель Виктор Петелин встречался с Фёдором Фёдоровичем в 1986 году в Риме. Вот выдержки из рассказа сына певца:

– А последние дни отца помните?

– Я был в Америке. Мария Валентиновна от меня скрывала, потому что не хотела тратить деньги на билет. Ей невыгодно было, чтобы законные дети присутствовали… Она мне сказала, что не стоит приезжать, слишком поздно. Я ей дал телеграмму, она моментально ответила. У меня не было денег, она прислала. До Нью-Йорка поездом, потом на корабле. Конечно, отца в живых не застал. Она бы должна за две недели хотя бы предупредить, за месяц дать знать… Рахманинов был в Париже, отец всё шутил, смешил Рахманинова. Никакой грустной сцены не было. Но об этом все пишут. Таня всё знает, моя сестра, она вам может подробнее рассказать, она присутствовала… А последние слова, которые отец сказал Марии Валентиновне: «Кушайте меньше». Вот об этом никто не написал. Мне об этом рассказала сама Мария Валентиновна. Она была антиартистический человек, ничего не понимала в искусстве, не понимала, что надо отцу и как ему помочь. Мне приходилось заказывать отцу парики, когда старые износились… А Иола Игнатьевна сама была балерина, человек глубоко артистический, она чудные советы ему давала. Я помню, когда она приехала в Париж, я уговорил её пойти в театр: отец пел партию Дон Кихота. Отец был безумно взволнован, когда узнал, что она в театре. Она надела своих соболей, все смотрели на её соболя, потому что во Франции почти что их не было. Она выглядела очень эффектно, все узнали её. Отец же, выйдя на сцену, забыл нацепить на себя какие-то дурацкие латы на ляжках, так полагалось по роли. И мама сразу заметила и спросила меня: «Почему он не надел эти штучки?» Я потом отцу сказал. Он говорит: забыл.

Он, бедный, думал, что она придёт к нему за кулисы, а она не пошла. Он был безумно обижен. Они ведь полюбили друг друга молодыми, а это навсегда[62].

Из беседы Фёдора-младшего с К. А. Коровиным в Париже:

«Какой был веселый человек твой отец, и как изменился его характер к концу жизни…» – «Это началось еще в России… Отец не мог примириться с новыми порядками, – сказал Фёдор. – В деревне отнимают дом, в Москве отняли вино… Приходили разные люди, обыскивали. Велят петь за муку, за соль. Деньги отнимают. Приходят в гости какие-то люди, которых он не звал. Есть нечего, а он есть любил. Достал поросят – те по комнате бегают, гуси тоже. Распоряжаются им, как хотят. Хочет уехать – не пускают… Столько образовалось властей! Все говорили разно и заставляли петь банщикам, фабричным, матросам. Вызывали на заседания, обижались, что не ходит, сделали народным артистом. Он поет, а слушатели подсолнухи лузгают. Кричат: «Дубинушку»! Надоело ему все это и утомило. А за границей он чувствовал себя оторванным от родной страны, которую он очень любил»[63].

Из беседы с журналистом Н. Паклиным:

Отец на глазах худел. Однако силы в нём было ещё много. Именно эта природная сила позволила ему прожить дольше, чем предсказывали врачи. Болезни не удалось его сломить. До последнего дня он верил в выздоровление. Лишь изредка прорывались наружу мысли о смерти, да и то скорее в шутливой, чем серьёзной манере. Как-то он предупредил нас: «Ради бога, если я помру, чтоб никто по мне не носил траура, я этого не люблю» … Когда ему было полегче, мы играли с ним в карты… Ещё мы много разговаривали. Не знаю, так, может быть, бывает перед смертью, но отец охотно предавался воспоминаниям, рассказывал истории, подчас забавные, о своём детстве. Неожиданно в разговоре он обращался к вещам серьёзным… Сколько раз в эти последние дни он говорил мне о своей любви к родине, к русскому народу, даже к русскому зрителю… «Конечно, у меня грандиозный успех, публика меня любит, но как бы мне хотелось спеть в Самаре, Саратове или Нижнем Новгороде, или вообще где-нибудь у себя на Родине…»[64]

Татьяна

21.09.1905 (Москва) – 16.02.1993 (там же)

Таня Шаляпина, 1917 г.

Шаляпина (в последнем замужестве Чернова) Татьяна Фёдоровна – младшая дочь (близнец Фёдора) Шаляпина от первого брака. Актриса театра и кино. В 1923 году поехала с матерью и братом Фёдором в Париж, где Фёдор пожелал остаться у отца, а Татьяна с матерью уехали в Италию. В 1925 году была артисткой в Венеции, в русской драматической труппе Татьяны Павловой.

Первый муж (1928–1933) – композитор и дирижёр Эрметте Либерати, секретарь Шаляпина в турне 1936 года по Латинской Америке. В 1929 году у них родилась дочь Лидия, которую дед крестил в соборе Нотр-Дам, а в 1931 – сын Франко. В 1933 году супруги развелись, дети остались с отцом. Татьяна покинула Италию и уехала к отцу в Париж. Второй муж – антифашист, русский немец Эдгар Кёхнер (Коннер), убитый эсэсовцами в 1943 году. У них родились сыновья Фёдор (Тэд) и Александр. В 1946 году Татьяна переехала в США, где в 1950 году вышла замуж за Михаила (Минаса) Чернова, бывшего офицера русской армии. Держала с мужем в Нью-Йорке на 92-й Вест-Стрит продовольственный магазин-кондитерскую, несколько лет работала на радиостанции «Свобода». После смерти сестры Лидии в 1975 году переехала жить к детям в Италию. В конце 1980-х годов после смерти мужа вернулась, переехала в Стретфорд Стринг, штат Коннектикут, к семье сына Франко. Когда вышла на пенсию, то по настоянию брата переехала в Рим, но летом всегда приезжала к брату Борису в Америку.

В 1968 году, 15 августа, через 45 лет после отъезда, прилетела с сестрой Лидией и братом Борисом в Москву. Ей было 63. В мае 1979 года вместе с братом Фёдором привезла в Москву портрет отца работы К. Коровина и В. Серова. В сентябре 1984 года с братом Фёдором ездила в Геную встречать советский лайнер «Фёдор Шаляпин», где в их честь капитан и команда дали торжественный обед.

В 1989 году Татьяна Фёдоровна упала и сломала шейку бедра и с тех пор почти не выходила из дома.

В феврале 1993 года она в инвалидной коляске прилетела в Москву на торжества в честь 120-летия со дня рождения отца, на прощание сказав сестре Марине: «Еду в Россию, Италия мне душу давит… Умирать, так умирать!»

Её привез на коляске сопровождавший её молодой итальянский слуга Кандилао; стоял сильный мороз, а она в нейлоновых колготах… Наши женщины сняли с себя шерстяные шарфы и укутали её ноги… Там у могилы отца в день его рождения Татьяна прямо сказала: «Прилетела умирать на родину в Москву…», – ей было уже 87 лет.

Она побывала в своём доме, а вечером её в гостинице «Минск» навещали друзья и журналисты. Я был у неё в номере вечером 15 февраля вместе с кисловодчанами, которым в музей «Дача Шаляпина» она привезла подарок – портрет отца. Наутро мне позвонили и сказали, что в 10:13 утра 16 февраля Татьяна Фёдоровна умерла в своём номере гостиницы «Минск». Отпевали её 19 числа в храме Новодевичьего монастыря. Похоронили недалеко от могилы отца…

Воспоминания о родителях

О своей жизни Татьяна Фёдоровна вспоминала:

Я рано вышла замуж. Отец жил в Париже, я – в Италии, но когда 3 года жила в Париже, отец каждый день звонил: «Где вы, черти? Что вы не приходите?» Он обожал нас всех очень. А мы, встречаясь с ним, рассказывали о нашем детстве, о наших играх. Он приходил в дикий восторг… Вот Дон Кихот. Кто-то стоит как деревянная скульптура Дон Кихота и падает, падает вниз. Мы по очереди изображали Дон Кихота, Санчо Панса и по очереди падали на диван. У нас были такие диваны, знаете, с «колбаской». Потом надоело Санчо Панса изображать, решили все быть Дон Кихотами. И вот стоим все на «колбасе», а потом все сразу падаем на диван. Ну, а я самая маленькая была, меня вытеснили, и я лбом вниз головой мимо дивана. Я на минуту, может, потеряла сознание. Открываю глаза, гляжу, вижу испуганные рожи сестёр и братьев: «Таня! Ты умерла??!» Смех. Папа так хохотал, когда мы ему это рассказали, уже будучи взрослыми: «Что ж вы, дурачьё, мне об этом раньше-то не рассказывали…» Он до слёз хохотал. Ну вот такие у нас были игры, странноватые, как мама говорила.

Шаляпин с дочкой Таней на даче, 1907 г.

Когда же её спросили, были бы довольны её родители, если бы сейчас вошли в отреставрированный свой дом, она сказала:

«Да нет, конечно, то, что представлено в экспозиции, – это совсем другое. Нет духа Шаляпина, я уже говорила об этом. Такое впечатление, что вещи, предметы разбросали куда попало. Это всё их фантазия, этих устроителей, так называемой экспозиции. Зал был строгий, стояли стульчики, около стены чёрный «Бехштейн», маленький диванчик за роялем, и два шкафчика между входом в гостиную и дверью в середине, с одной стороны, с другой… Тут что-то положили, какой-то круглый стол, какие-то кресла. Там же репетиции шли, должно быть строго и свободно». – «То есть ничего не должно быть лишнего?» – «Конечно! И потом стиль, стиль, знаете, старинных замков… Это всё так нелепо выглядит… И когда я говорю, что стол здесь не стоял, мне отвечают – нет, стоял. Что я могу сделать?!… Есть люди, которые идут вам навстречу, хотят узнать, как было. Но тут что-то невероятное происходит, ты им говоришь, что так-то и так-то было, а они говорят, нет, этого не было. И это мне, которая жила в этом доме всю свою жизнь. Это же ужас!»

Она рассказала одну историю о своей матери:

Моя мать была очень талантливой личностью, она была замечательная балерина… Но пятеро детей, сами понимаете, ей было не до театра. Но у неё было большое чутьё к искусству, и отец всегда спрашивал: «Ну, как я сделал?» Мама ему всегда говорила правду, и чаще всего он соглашался с ней. Если хотите я расскажу вам один эпизод. Вот идёт «Борис Годунов». Знаете, сцена «чур, чур». Не знаю, как и что там получилось, но папа так разошёлся, так двинул стол, что стол съехал куда-то, глобус повалился. «Ну, Иолочка, как?» – спрашивает после спектакля отец. Мама с акцентом говорила: «Ты знаешь, Федя, ты слишком много шума делал». Мама здорово говорила по-русски, но с большим акцентом. Так до конца жизни. Но здорово, она иногда такие выражения откапывала, что не каждому русскому они были понятны.

О последних днях Шаляпина

Я из прессы 1938 года знал, что она последние 20 дней была у постели отца, поэтому на встрече с ней расспросил об этом:

К отцу я приехала после звонка Сергея Васильевича, который сказал, что отцу очень плохо; но чтобы его не расстраивать, сказала, что проездом в Италию к друзьям, что побуду у него недельки две… А он очень обрадовался, но лежал и с кровати уже не вставал… Как всегда, старался шутить и по поводу донора Ле Шьена (по-французски – «собака»), что, мол, он теперь не петь будет, а лаять… и по поводу смерти, говоря, что не любит траура… Мы с ним и в карты играли…

Самой характерной чертой последних дней отца была какая-то кротость, примиренность. Он часто подзывал нас, то одну, то другую, к себе, ласкал нас, говорил нежные слова. А однажды, за несколько дней до смерти, был такой случай. Как-то ему было особенно плохо, и он особенно тяжко страдал: по-видимому, он изо всех сил сдерживал стоны. В этот момент вошла к нему Дася, наша младшая сестра. Он увидел ее, вдруг улыбнулся и, должно быть для того, чтобы скрыть от нее свои страдания, стал рассказывать ей сказку «Скырла». Это, надо вам заметить, наша семейная сказка, которую отец нам всегда рассказывал, маленьким. Мы, бывало, визжали от страха и прятались кто куда попало… Когда отец произносил медвежий рык «Скырррррла…. Скыррррла…», изображая, как скрипит у медведя деревянная нога, мы все кричали от ужаса… А потом, конечно, все смеялись…

Татьяна с отцом после крещения дочери, Лидии Либерати. Париж, 1929 г.

Вот эта сказочка:

Шёл однажды по лесу медведь. А в том лесу жил лесник со своей лесничихой-старухой. И поставил тот лесник в лесу капкан. А медведь шёл-шёл и попал лапой в тот капкан. Взревел Мишка не своим голосом. На его рёв прибежала лесничиха. Видит – медведь в капкане. Схватила она нож и чик ему по лапе. Освободился он и так, без лапы, на трёх ногах утёк… А старуха взяла эту лапу, принесла домой, содрала с неё шкуру и стала варить из неё щи. А потом собрала со шкуры шерсть и стала из неё прясть пряжу… Вот только, прошло мало ли, много ли времени, сидит как-то старуха у себя в избушке ночью, горит около неё лучина, за окном ветер воет. Вдруг она и слышит: идёт кто-то по лесу… Туп, туп, туп… Идёт кто-то, словно бы на деревянной ноге… Прислушалась старуха и слышит, идёт медведь и приговаривает:

На липовой ноге,

На берёзовой клюке

Я по сёлам шёл, по деревням шёл.

Уж и все-то в сёлах спят,

И в деревнях тоже спят,

Одна бабушка не спит,

на моей ноге сидит,

мою шёрстку прядёт,

мою косточку грызёт…

Скырррррла… Скырррррла… Скыррррла…

И вот тут-то, когда отец произносил это «Скырррла», изображая, как скрипит у медведя деревянная нога, мы все и кричали от ужаса…[65]

– Татьяна Фёдоровна, давно это было, вы же в 18 лет покинули страну, а как в Италии устроились?

– Я всё пыталась, как и Лида, поступить в театр, тогда их было много, наших русских девиц, вот познакомилась с Павловой, взяла она в свой театр…

Я спросил, кого она помнит из друзей артиста, которые были у него в последние дни. Меня интересовала чешская певица Эмма Брожова, воспоминания которой только что были переведены с чешского языка моим другом Максимом Мальковым, и о которой много рассказывал импресарио Шаляпина Борис Тиханович. Татьяна Фёдоровна не помнила её фамилию, но подтвердила этот факт.

А Эмма рассказывала:

Фёдор Иванович встретил меня радостной улыбкой, принялся расспрашивать, как мне понравилась Швейцария, как прошли концерты. Потом заговорил о своей болезни: «Не знаю, долго ли мне еще валяться. Хорошо бы поехать куда-нибудь в деревню, на свежий воздух!» Ему сделали уже два переливания крови, третье врачи сочли излишним. <…> Он понемногу разговорился, вспоминал молодость, как кочевал с бродячими труппами по России. <…> Я пришла в полдень, а ушла в семь вечера, пообещав завтра вернуться[66].

Заговорили и о С. В. Рахманинове, который Татьяну и вызвал из Берлина по телефону к умирающему отцу:

Я направилась в комнату отца. Он лежал и уже не мог вставать с постели. Меня в последнюю минуту предупредили, чтобы я не пугалась: Фёдор Иванович очень изменился, похудел. Я вошла. Сердце моё замерло. Отец лежал в кровати длинный, худой, бледный, ни кровинки в лице. Он улыбнулся мне, обнял и поцеловал: «Как я рад видеть тебя», – прошептал он. Это был папа, мой папа, но выражение его лица было совсем особое. Мне пришлось сделать огромное усилие, чтобы отец не заметил моего волнения. Он не знал, что смертельно болен… Я была постоянно с папой, он часто просил меня писать письма, которые в конце сам дописывал несколько строк – так ему было неудобно, что кто-то заметит его искривлённый почерк. Особенно волновался за Ирину, наверное, понимал, как ей трудно будет выпросить разрешение приехать… Так Вы знаете, её так и не пустили…

Так, 28 марта отец продиктовал мне последнее письмо Ирине в Москву:

«Милая Арина, это Таня под диктовку пишет тебе это письмо. Она случайно, проездом в Рим, приехала три дня назад и живёт у меня пока. Конечно, я сам мог бы тебе тоже писать, но мне это затруднительно, потому что месяц тому назад доктора уложили меня в кровать и приказали не вставать и много не двигаться, так как у меня нашли малокровие. Ты не беспокойся, доктора здесь хорошие, и вот почти уж месяц, как я впрыскиваю «камполон». Однако в моем положении лекарства не приходят быстро на помощь, потому что у меня не есть только одна болезнь, малокровие, а у меня и сахар, и утомление сердца, и малокровие, и 65 лет возрасту. Такой контрапункт осложняет и лечение, и выздоровление. Мне делали также однажды переливание крови, то есть сначала взяли 10 кубических сантиметров у Даси, потом у Марии Валентиновны из вены и впрыснули мне в мускул. Но некоторое время спустя доктор привел ко мне здоровенного француза, и мне уже из его вены в мою вену перелили приблизительно чайный стакан крови, то есть 200 грамм. В настоящее время как будто в смысле малокровия я сдвинулся в лучшую сторону, но главное, что затрудняет мои движения, – это какой-то особенно проклятый кашель. Что-то особенное случилось с моей грудью. Доктора говорят, что это склероз дыхательных путей (видишь, еще болезнь, и, мне кажется, самая главная). <…>

Конечно, доктора и я, мы делаем все, чтобы выздороветь, однако, что будет – неизвестно. В деревне! Да, деревня уже снята, и уже идут приготовления, свозятся стулья, кровати, но ввиду манипуляции впрыскивания и довольно частых посещений докторов двинуться туда пока не могу. Но, думаю, недели через две уехать туда будет возможность. Вот тебе пока и все. <…>

Целую, моя дорогая Аришка. Твой Папуля»[67].

Татьяна продолжает:

…Он и мне всё говорил: «Вот поправлюсь, в мае все поедем на дачу…» Сергей Васильевич был очень печален, часто приезжал и говорил с папой, он боялся, что уедет и потеряет его… Так и получилось… И что более жаль, что он собирался всю оставшуюся жизнь о папе книгу написать, но тоже так и не успел…

Из письма С. В. Рахманинова С. А. Сатиной 20 апреля:

«В последний раз видел его 10 апреля. Как и раньше бывало, мне удалось его немного развлечь, и он, как раз перед моим уходом, стал рассказывать, что, после его выздоровления, он хочет написать еще одну книгу для артистов, темой которой будет сценическое искусство. Говорил он, конечно, очень, очень медленно. Задыхаясь! Сердце едва работало! Я дал ему кончить и сказал, вставая, что у меня есть тоже планы: что, как только кончу свои выступления, и я напишу книгу, темой которой будет Шаляпин. Он подарил меня улыбкой и погладил мою руку. На этом мы и расстались. Навсегда!»[68]

Татьяна с мужем Микасом Черновым в своём кондитерском магазине. Нью-Йорк, 1953 г.

На 15-летии смерти отца Татьяна Фёдоровна, выступая по американскому радио, рассказывала:

Когда я увидела, что отцу совсем плохо, я сказала Марии Валентиновне, что надо немедленно дать телеграмму Борису и Феде. «Не смейте этого делать!» – сорвалась на крик Мария Валентиновна. Я стушевалась, но всё же возразила: «Почему? Они мне этого не простят». Телеграммы я дала, поступив, как подсказывала мне совесть. Предупредила я и сестру Лиду. Она поспешила в Париж. Её приезд не вызвал у отца подозрений, так как Лида постоянно жила во французской столице. А братья, к сожалению, опоздали. Первым получил телеграмму в Нью-Йорке Борис. Самолёты тогда через Атлантику, как сейчас, не летали. Он поехал пароходом. Папа умер во время его поездки. Капитан оказался настолько деликатным человеком, что распорядился выключить на судне радио. Только когда пароход пришёл в порт и Борис взялся за поручни трапа, капитан сказал ему: «Ваш папа умер». Борис успел на похороны. Федя приехал позже. Моя телеграмма нашла его на другом конце Америки – в Калифорнии, и ему, прежде чем сесть на пароход, пришлось пересечь всю страну. Узнав о смерти отца, он прислал телеграмму с одним только словом: «С тобой». Мы положили её отцу на грудь. В Париж приехала и сводная сестра Марфа…[69]

Перезахоронение Шаляпина

Осенью 1984 года внезапно по звонку друзей из Минкультуры нам в Ленинграде стало известно, что готовится перезахоронение Шаляпина в Москве на Новодевичьем кладбище. В прессе и на радио – ни звука. Когда мы стояли уже в Москве у гроба артиста в Большом театре, газета «Правда» 28 октября сообщила: «В Париже произведена эксгумация останков Шаляпина в присутствии Татьяны и Фёдора-мл. Шаляпиных…» – но это было неправдой.

Как рассказала нам Татьяна Фёдоровна, на самом деле телеграмма с приглашением на перезахоронение им была послана поздно. Из-за забастовки железнодорожников во Франции Татьяна и Фёдор Шаляпины добирались до Парижа через Брюссель. Когда прибыли, гроб отца стоял в советском посольстве.

Всё было обставлено так, чтобы не привлекать «чрезмерное» внимание людей, которые хотели почтить память великого артиста, и не тревожить закрытое Новодевичье кладбище.

Позднее, на 100-летии курорта Суук-Су, внук основателей курорта Георгий Соловьёв показал мне письмо Татьяны Фёдоровны от 17 марта 1985 года, где она с горечью пишет:

…всё, что пишут о перезахоронении, неверно. Это касается решения нашего (тогда ещё живы были Борис и Лида) на его перевоз в Россию, основанного не только на нашем решении, но и на том, что в последнее время говорил отец. А именно, вот его слова: «А всё-таки, мне хотелось бы, чтобы меня похоронили в России». Когда он умер, сделать это было невозможно: «царствовал Сталин». Советское правительство нас «не уламывало», а просто предложило перевезти его прах в Россию. На берегу Волги, к сожалению, похоронить было очень трудно и сложно, но в России – да, так что у нас совесть чиста, и нам удалось исполнить его желание. Вот это, что никто не знает, а пишут всякую отсебятину.

Вторая семья

После венчания, 1927 г.

Мария Валентиновна Петцольд (урожденная Елухен)

18.08.1882 (Казань) – 26.06.1964 (Рим)

Мария Петцольд в 1908 году

С молодой вдовой Марией Петцольд Фёдор Шаляпин познакомился на скачках в 1906 году. У неё уже были дети от первого брака – Эдуард и Стелла, – а через некоторое время родились и три дочери от Фёдора Ивановича. Долгое время Шаляпин жил на две семьи; затем, уже в эмиграции, дети из разных семей начали общаться, а впоследствии, в интервью, рассказывали эту историю с разных точек зрения.

Дочь Марии Петцольд от первого брака, Стелла, так вспоминала о начале нового романа своей матери:

После смерти папы мама приехала в 1904 г. в Москву к своей сестре Терезе Ушковой, муж которой был одним из директоров Московского филармонического общества, большой меценат и хорошо знал Шаляпина. Но когда он заметил взаимную симпатию Шаляпина и Марии Валентиновны, которая по вечерам стала уходить из дома, то, как человек строгих нравов, запирал её комнату на ключ. Однако Мария Валентиновна – её комната была на первом этаже – находила способы выбраться из дома. В один прекрасный день она представила Шаляпина нам и коротко объяснила ситуацию: «У него своя семья, свои дети, но жить он будет у нас»…[70]

Сын Шаляпина от первого брака Фёдор тоже комментировал эту историю:

– А что вторая жена вашего отца?

– Мария Валентиновна познакомилась с отцом на скачках в 1906 году, через год после нашего с Татьяной рождения; мы ведь с Таней близняшки, знаете? Так вот потом Мария Валентиновна оправдывалась, дескать, влюбилась в него… Какое ж тут оправдание… Вся Россия была в него влюблена. Ну знаете, появились дети, незаконнорождённые. Мать, Иола Игнатьевна, всё знала, он ничего от неё не скрывал. «Если я умру, что будет с этими детьми?» – не раз сокрушался он при маме. А Иола Игнатьевна говорила: «Я буду заботиться о них». Ведь незаконнорождённые были лишены права на наследство, как вы знаете. Тогда решили, что лучше купить доходный дом и поселить эту семью Петцольдов в одну из квартир этого дома. На третьем[71] этаже соединили две квартиры в одну большую. И отец стал останавливаться в ней во время своих гастролей в Петербурге. Мать пошла на эту жертву, чтобы создать иллюзию, что те дети законные. Они-то ведь ни в чём не виноваты… А в 1919 году им сказали, что у них есть братья и сёстры в другой семье, московской…

Дочь Шаляпина и Петцольд Марина рассказывала о своих родителях следующее:

Они познакомились в 1906 году в Москве, на скачках. Папе было 33 года, а маме – 26. Оба были очень азартны. Мама сидела как на иголках и не сводила глаз с лошадей – какая придёт первой. Шаляпин, которого она знала ещё по Казани, – она же там родилась, любила музыку, ходила в оперу – тоже рядом болел. Предки мамы из Австрии. Мой дед по матери Гуго-Валентин Фридрихович Елухен был главным лесничим всех Волжских угодий, а до этого служил в Беловежской пуще.

Мамуля вскоре после гимназии вышла замуж за Эдуарда Петцольда из обрусевших немцев со времён Петра I, которые были «пивными королями». Эдуард был немного старше мамы, они росли вместе – вот у них родились Эдя и Стелла. Но случилось несчастье: Эдуард прыгал с трамплина на лыжах, упал, сильно ушибся и вскоре умер от перитонита. И это в 23 года! И мама с двумя детками осталась вдовой. И вот что интересно: незадолго до этого муж подарил маме на день рождения портрет Шаляпина в красивой рамке. Видно, так суждено было! А папа сразу влюбился в маму и стал ухаживать. Мама переехала в Петербург, но часто ездила в Москву к сестре, Терезе Ушковой. В общем, папа целых два года обхаживал маму, и она всё не хотела его к себе подпускать и ничего такого ему не позволяла, хотя тоже влюбилась, как сумасшедшая. Шаляпин ведь не был свободен: в Москве жена Иола Игнатьевна и пятеро детей, младшие близнецы Таня с Федей – им всего 2 года было. В конце концов одна из мамок, – тогда ведь мамки были – Параша, маме сказала: «Знаешь, Маша, если ты Шаляпина не впустишь – я сама ему открою». И папа подтвердил: «Если не откроешь – я влезу в окно!» И тогда мама решилась – будь что будет.

В 1910 году она родила Шаляпину первую дочку – мою сестру Марфу. Марфа и я считались незаконнорождёнными, и папа обратился к Николаю II с просьбой дать девочкам его фамилию. Царь ответил, что это возможно только с разрешения законной жены. Папе пришлось просить Иолу Игнатьевну. Та понимала, что дети ни в чём не виноваты, и в конце концов разрешила. Я через два года после Марфы родилась. В Москве. Папа был там, и мама поехала посмотреть, что он там вытворяет. Его нельзя было оставлять на долгое время без присмотра. Мама остановилась у Оболенских, которые жили рядом с усадьбой Толстого около церкви Св. Николы в Хамовниках. Но как только я появилась на свет божий, мама быстро засобиралась, меня месячную подхватили – и в Петербург. Иначе Иола Игнатьевна подняла бы такой крик! Но… папа понимал, что детей нельзя лишать отца, и жил на два дома, как и пел, то в Москве, то в Петербурге. С Иолой Игнатьевной они долгое время разыгрывали безоблачную семейную жизнь, хорошо, что хоть не ругались. А до этого, как мне рассказывали Ирина и Таня, скандалы у них были очень часты.

Иола Игнатьевна очень ревновала мужа ко всем, а Шаляпин этого терпеть не мог. Конечно, когда папа уезжал от нас в Москву к детям, мама тоже ревновала его, но понимала, что это ради детей – и скрывала все свои переживания, своей ревности никогда не показывала. Что бы ни случилось, что бы папа ни вытворил, она никогда с ним не скандалила. Никогда… Разговаривала только спокойно, либо говорила: «Феденька, давай сделаем так…» или: «Феденька, поступай, как считаешь нужным…» Мама была очень умная. Ну и, конечно, очень красивая. Папа это ценил. У неё никогда на лице не было никакой косметики, разве что немного пудры… Не то, что сейчас. Посмотришь – все женщины одинаковы, и накрашены, и волосы распущены – не отличишь одну от другой.

Шаляпин и Петцольд прожили в «незаконных» отношениях более 20 лет – только в 1927 году певец смог расторгнуть брак с первой женой и наконец жениться на Марии Валентиновне: долгожданное событие произошло 10 ноября того же года в Праге.

Марфа

1.02.1909 (Москва) – 24.09.2002 (Ливерпуль)

Марфа Шаляпина, 1984 г.

Шаляпина (в замужестве Гарднер, Хадсон-Дэвис) Марфа Фёдоровна – профессор славистики Ливерпульского университета, дочь Шаляпина от второго брака, родилась в Москве в Сивцевом Вражке. До Указа Правительствующего Сената от 1 июля 1916 года носила фамилию Петцольд. Вместе с родителями эмигрировала в Париж в 1922 году, с 1928 года жила в Англии. Несколько раз приезжала в Россию – в основном, на мероприятия, посвящённые памяти отца.

Моим друзьям из кисловодского музея «Дача Шаляпина» удалось благодаря архитектору-меценату Мэтью из города Йорка (Англия) посетить Марфу Фёдоровну в Ливерпуле в мае 1995 года, о чём снят превосходный сюжет на видео. Ей было уже 85 лет, и это заметно на плёнке, но она приняла гостей прекрасно, подарила последние фотографии отца. Её чудный старинный двухэтажный особняк в парке у моря был окружён зарослями рододендронов невиданных сортов. Жила она с подругой Марианной Владимировной Рэдвуд, которая и вела её переписку, в том числе и со мной.

Наших гостей потрясло, когда сели за стол: Марфа Фёдоровна попросила «налить ей рюмочку винца обязательно», сама сидела с сигаретой в руке. И это после только что перенесённой операции на сердце, со вставленным стимулятором! Зинаида Иосифовна Сидоренко, старший научный сотрудник музея «Дача Шаляпина» в Кисловодске, спросила, ужасно потрясённая увиденным: «Как Вы себя чувствуете?» – «Теперь уже хорошо. Было похуже, а сейчас прекрасно!»

Прощаясь вскоре, Марфа Фёдоровна попросила никому о ней не говорить, где и что она, не давать адреса – она уже никого не принимает…

Детские годы. Революция. Эмиграция

Марфа отличалась неординарным характером, в три года разговаривала со взрослыми на равных, не терпела сюсюканья. Шаляпин называл её «вятской мужичкой» за её практицизм и находчивость.

Была очень серьёзной и целеустремлённой с детских лет. Своей взрослостью поражала гостей и родителей. Как она сама рассказывала в своей квартире в Ленинграде, она родилась «случайно». Мать не хотела внебрачного ребёнка, хотела сделать аборт, но когда отец узнал об этом, дома был скандал: «”если ты сделаешь это – меня больше не увидишь…”, – сказал отец». Ей было 11 лет, когда в семье появилась последняя сестрёнка, Дассия. Она любила возиться с малышкой, серьёзно занималась её воспитанием, чем заслужила большую любовь сестры. Дассия вспоминала о ней: «Это моя старшая настоящая сестра Марфушка, голубоглазая, курносая и курчавая блондинка».

* * *

В 1917 году они с сестрой Мариной почти на год застряли без родителей в Кисловодске. Когда там, на их даче, был открыт в 1989 году музей «Дача Шаляпина», мы часто стали там проводить Шаляпинские сезоны. Зинаида Иосифовна Сидоренко, сотрудница музея, наладила переписку с ними, и однажды ей даже удалось съездить к Марфе Фёдоровне в гости в составе киногруппы Ставропольского телевидения и снять небольшой сюжет. На приглашения приехать дочь Шаляпина отвечала:

…Спасибо за письмо и приглашение. Как знаете, мне 83 года и, к сожалению, путешествовать не в состоянии. Часть моей жизни принадлежит Кисловодску. Ваш чудный заснеженный Эльбрус и дача Обрезовой, где прожила часть революции. Помню, как куры бегали по гостиной, а у меня был маленький барашек, которого мне папа купил. Он ходил за мной повсюду. <…> Папа и мама уехали в Петроград, нас оставили, а через некоторое время границу закрыли, и мы остались жить в Кисловодске. После долгого времени папа устроил, чтобы нас перевезли в дипломатическом вагоне, запечатанном, через воюющие армии в Петроград… Пока существует Ваш чудесный Эльбрус и можно пить Нарзан – всё хорошо![72]

Шаляпин с дочками Марфой и Мариной в Крыму, 1915 г.

При встрече с ней мы уточнили, как всё это было. Об этом, к счастью, хорошо написал один из участников того переезда, знакомый артиста, министр финансов В. Н. Коковцов. Единственный вагон из Кисловодска был организован Шведской миссией ради одного шведского подданного Гута (петербургского коммерсанта) и его жены, пробиравшихся из Владикавказа в Петроград. Путешествие длилось десять дней – с 16 по 26 мая 1918 года. На 18 местах вагона ехало 32 человека и 3 проводника.

Ехали мы в международном спальном вагоне под охраной бумаг швейцарского посольства. Папа нас встречал, меня посадил на плечи и шёл посреди мостовой между трамвайными рельсами[73] до самого дома.

Марфа рассказывала при своих приездах в Ленинград, как они уезжали в 1922 году. Оказывается, в день отъезда отец давал днём свой прощальный концерт в Дворянском собрании, а она на лодке с воспитательницей Анной Ивановной Страховой и чемоданами была отправлена из дома в объезд по Малой Невке на корабль «Обербюргермейстер Хаккен», стоявший у причала напротив Морского кадетского корпуса.

Продолжательница рода

Летом 1928 года на даче отца в Сен-Жан-де-Люз Марфа познакомилась с выпускником Лондонского университета, 21-летним магистром химии Даниилом Гарднером и вскоре вышла за него замуж. Он был сыном профессора петербургского университета. Весьма показательно, что перед своим бракосочетанием Марфа написала письмо первой жене отца Иоле Торнаги в Москву:

У меня о Вас сохранились чудные воспоминания. <…> Жених мой чудный, добрый и честный. <…> Мне очень было бы приятно, если бы Вы нас мысленно благословили, чтобы наша жизнь была чистая и счастливая! Я Вам желаю счастья от всей души, чтобы Вас никто не беспокоил, и чтобы Вы прожили еще много счастливых дней. Всегда преданная Вам Марфа.

Иола ответила:

Милая деточка! После нашей встречи у меня также осталось о Вас самое нежное чувство, поэтому я с удовольствием и всей душой благословляю Вас и Вашего будущего супруга. Я очень хочу, чтобы Ваша совместная жизнь была, как Вы говорите, счастливой, а главное, чистой… Любите друг друга по-настоящему. До сих пор… я твердо верю в то, что нет выше этого счастья на земле. 18 ноября я буду с Вами в моих молитвах. Храни Вас Бог[74].

18 ноября, в воскресенье, в 4 часа дня состоялось венчание Марфы с Д. Д. Гарднером в Александро-Невском соборе на улице Дарю в Париже.

Церковь была переполнена народом. Толпу у храма сдерживал наряд полиции. Присутствовали члены иностранных миссий, очень много англичан и американцев. По желанию новобрачных двумя шаферами был организован сбор пожертвований в пользу бедных прихода.

…Многочисленная публика с нескрываемым любопытством смотрит как на новобрачных, так и на знаменитого артиста, который на голову выше всех. Он истово крестится, не может скрыть сильного волнения. По совершении таинства о. Г. Спасский с присущим ему красноречием обращается к новобрачным с прочувственным словом. Шаляпин три раза целует о. Спасского, горячо благодарит и просит митрополита Евлогия отслужить благодарственный молебен и благословить новобрачных на новую жизнь. Владыка с полным причтом собора служит молебен и благословляет новобрачных. Хор многократно поёт «Многая лета»[75].

В 18:00 у Шаляпина в доме был торжественный приём гостей. Среди массы публики – представители «старой России» и друзья артиста.

Молодые поселились в Англии, их первый дом был в Дареме. В этом браке родились две дочери: Наталия-Джоан-Жанна и Екатерина.

В 1955 году Марфа во второй раз вышла замуж, её избранником стал лорд Аллан Хадсон-Дэвис, основатель музея стекла в St. Helens, один из директоров знаменитой с 1826 года фирмы «Pilkington Brothers».

Все знали, что главным продолжателем рода Шаляпиных по праву считается Марфа: у неё одних внуков 14, а правнуков 8, и когда я рисовал «дерево» шаляпинское, спрашивал её, она всегда отвечала, что уже не помнит всех…

…что интересно, из всех внуков и правнуков самым поразительным образом похожа на моего папу внучка Кристина. Ей 25 лет. И живёт она сейчас в Коста-Рике, где работает в «Университете мира». Высокая блондинка. С папиными глазами и папиным носом. Вообще, если её одеть в мужской костюм, вылитый молодой Фёдор Иванович. Мои близкие разбросаны по всему свету. А дочка Катя, она врач, живёт неподалёку от меня. Катя, Катя Гарднер, баллотировалась, кстати, на последних парламентских выборах. От Компартии Великобритании, по ливерпульскому округу Риверсайд. Она не победила, но за неё было подано вдвое больше голосов, чем на предыдущих выборах. Я спрашивала дочку: кто же голосовал за тебя? Засмеялась: «Мои друзья, – говорит, и мои пациенты». Но вообще всё это было очень серьёзно. Я послала, кстати говоря, плакаты и другие материалы, касающиеся избирательной кампании дочери, в Ленинград Ирине Викторовне Евстигнеевой, директору Музея Шаляпина. Знаю, что её это заинтересует.

Шаляпин с дочерьми Марфой и Дассией (держит в руках фамильную икону) у порога своего дома в Париже после венчания дочери Марфы

Отцовское наследие

Марфа Фёдоровна неоднократно бывала в России, передала в свой дом в Санкт-Петербурге многие реликвии отца.

Во время своего первого визита в родной город в 1966 году она с сестрой Мариной была в Театральном музее. Они ознакомились с сохранившимися архивами, увидели большой портрет матери работы Б. Кустодиева и пообещали прислать портрет отца его же кисти. 6 февраля 1968 года портрет «Шаляпин на ярмарке» был доставлен в Ленинград. Узнав, что в их доме на Пермской создаётся музей, дочери певца обрадовались, стали подбирать вещи и документы отца и переписываться с директором музея И. К. Клих.

Марфа писала нам, как прошли юбилейные мероприятия в честь 100-летия рождения Ф. И. Шаляпина:

…Мы провели чудесное Рождение и Столетие здесь. ВВС сделала очень хорошую программу на радио о папе. Они решили справлять 11, я сказала, что очень хорошо, так как рождение моего отца занимало весь февраль! Шли несколько программ, но я участвовала только в одной. Сделал муж снимок (вытяжку) из этой программы. И когда пластинка будет готова, Вам пошлю. В газетах ничего интересного нету. Моя сестра Марина приезжала из Рима ко мне на рождение. Она виделась с советским послом в Париже, и когда она сюда приехала, мы ходили с ней к «нотеру залеголетировать» перевоз папиного праха в С.С.С.Р. Так что факт, что папа будет перевезён в скором времени в Россию. Я не знаю, как будет дальше, но думаю, что, может быть, приеду весной в Москву и, конечно, заеду в Ленинград, если дела здесь позволят…[76]

Накануне открытия музея в Ленинграде 12 апреля 1975 года в письме Ю. Ф. Котлярову, который прислал ей фото реконструкции их дома на Пермской, Марфа Фёдоровна сообщала:

…обязательно приеду на открытие музея; вижу, походит на наш давно забытый дом – узнаю стулья столовые и лампу. Помню, девочкой со скуки за столом считала медные гвоздики… Насчёт оружия я думаю, что ваш художник прав. Это нужно, чтобы было собрано всё вместе… У меня до сих пор шрам в ноге, от кинжала, я раз его стянула со стены и куда-то побежала, и воткнула себе в ногу… Милый Юрий Фёдорович, теперь у меня к вам просьба. Когда я была в Театральном музее, то среди разных папиных вещей в стеклянной шифоньерке был один папин рисунок в полстраницы, рисунок с меня лет 6 и Булька, чёрный наш бульдог. Я бы очень хотела снять хорошую профессиональную фотографию с этого рисунка. И заплатить фотографу за это дело… Можно ли как-нибудь это устроить?.. Мне уже исполнилось 65 лет 14-го февраля… Я живу рядом с рекой Mersey и с пристанью Гарстон. Часто вижу наши русские теплоходы проезжают – их пристань рядом. И иногда капитаны и моряки приходят к нам в гости и мы на их пароходы. Встречи всегда уютные. Иногда они из Ленинграда, иногда из Риги или из Архангельска… Адрес Эди: E. O. Petzold P. O. Box 95 Plainfield N.J. 07061 U.S.A. Его жена умерла в декабре, он только что у меня гостил и посылает мне портрет мамы, написанный Борисом. Я думаю, у него найдутся интересные фото Фёдора Ивановича, он обещал мне прислать, что у него есть. Писать письма, как знаете, я ненавижу…

Воспоминания об отце

В день столетия со дня рождения отца Марфу Фёдоровну попросили выступить с воспоминаниями по английскому радио.

Выступление по английскому радио ВВС (Радио-4) 11 февраля 1973 года:

Благодарю Вас за любезную просьбу сказать несколько слов о моём отце. С моей стороны было бы не очень благоразумно, если б я попыталась описать его как артиста, но я надеюсь доставить вам удовольствие своими впечатлениями об отце в семейном кругу.

Западный мир по-настоящему узнал его в 1908 году, когда Дягилев привёз в Париж русскую оперу. Артисты, работавшие у Дягилева, – мой отец, Римский-Корсаков, Павлова, Рахманинов – были друзьями. Отцу было тогда 35 лет. Пройдя долгий путь от своего бедного домика в Казани на Волге, он был уже национальным кумиром. Отец рассказывал нам, что в Казани, когда ему было 12 лет, он услышал однажды, что некая труппа бродячих актёров даёт театральное представление. Он и один его приятель наскребли денег на два места на галёрке. Ребята были страшно возбуждены, ведь раньше они никогда не бывали в театрах. Всё здесь было для них таинственно и загадочно. Стояла тишина. Когда поднялся занавес, великолепие сцены приковало отца к месту. Он сидел как зачарованный, каждое движение этих великолепных артистов буквально завораживало его. Он пришёл в себя только, когда приятель подтолкнул его локтем: «Федька, закрой рот, ты капаешь слюной на людей внизу. Нас отсюда выгонят!» Бедного папу бросило в жар от стыда, и весь остаток представления он просидел, подперев подбородок рукой – на всякий случай, чтобы не забыться снова. По пути домой он всё время повторял самому себе: «Если жизнь может быть так прекрасна, то я не могу оставаться здесь, я должен уйти с ними». В конце концов он так и сделал.

Я была слишком мала и плохо помню «добрые старые времена», поэтому воспоминания мои начинаются с революции. В суматохе тех лет отец стал вспыльчивым и раздражительным. В политике он совершенно не разбирался. Он надеялся, что революция принесёт всем счастье и процветание, а вместо этого увидел вокруг себя только страдания людей, нищету и разруху. Как артист, он был в расцвете своих сил, и с ним обращались сравнительно хорошо, но он ненавидел тиранию и бюрократию, которыми обрастала революция, и не мог спокойно на всё это смотреть. Он стал беспокоить правительство, да и многих своих друзей, понимавших, что новый режим не подходит для отца. С их помощью, или, вернее, при их тайном посредничестве, летним днём 1922 года мы отплыли из Ленинграда[77] в Штеттин, навсегда покинув родину. С собой у нас не было ничего, кроме поношенной одежды да пары сундуков с театральными костюмами отца.

В конце концов мы обосновались в Париже. В целом, отец был счастлив: он пел по всему свету, пользовался успехом, хорошо зарабатывал. Только иногда его охватывала ностальгия: он чувствовал, что никогда больше не увидит родную страну.

Немало написано о сенсационных сторонах жизни отца. Для одних он был великим Артистом, для других – человеком, обуреваемым сильными страстями, для третьих – отчаянным перфекционистом, т. е. человеком, во всём добивающимся совершенства.

Я хорошо помню его представление об идеальной семье как о некоем клане. Он обожал большие семьи. Нас было девять человек детей! Несмотря на это, какая-нибудь фотография в журнале, на которой, выстроившись в ряд, стояли мать, отец и человек 12 детей, могла полностью захватить его внимание. И он разглядывал её с выражением восхищения и зависти.

Отец жил в мире, где всё имело свою цель, а каждый человек – своё место. Мужчинам полагалось быть мужественными и дозволялась определённая свобода в отношениях с женщинами – конечно, в пределах разумной благопристойности. По-моему, отец был убеждён в том, что Бог создал женщину в самый последний момент для того, чтобы она стала спутницей мужчины. Ему нравились женщины полнотелые, статные и обязательно длинноволосые – чтобы, как он говорил, согревать своих мужей зимой.

Стоик по натуре, мама была строга с нами, детьми, так что организация прогулок и развлечений лежала на отце. Развлечения эти были трёх видов: цирк, зоопарк или хорошее представление негритянского джаза. Он выбирал именно эти развлечения, потому что сам их очень любил. А в оперу, на концерт или драматический спектакль отец редко нас водил: я догадывалась, что театр к тому времени потерял для него какую-то часть своего обаяния. Кино он не одобрял, не считая его искусством, но очень высоко ценил Чарли Чаплина как актёра.

Однажды, в один из очень редких наших походов в кино, мы с отцом смотрели «Бунт на корабле» с Чарли Лаутоном. Как только отец увидел на экране невольников, он тут же покинул зал, сказав, что для него просто невыносимо, когда мучения людей преподносятся так отвратительно открыто. А я осталась и в одиночестве наслаждалась всеми этими ужасами.

Отец считал варварством любое представление, где было насилие над человеком. Сюда входили футбол и бокс. Такая позиция была бы понятна, если б он сам был мягким по характеру человеком, но это было далеко не так.

Чтобы восполнить пробел в нашем образовании, когда мы уехали из России, мама наняла для нас гувернёра-англичанина. Это было свирепое существо, заставлявшее нас заниматься каждый день с утра до вечера. Отец жалел нас: он не был сторонником эмансипации женщин и скорее предпочёл бы, чтобы мы учились стряпать и шить.

Часто, поздним утром, наш слух улавливал доносившееся из коридора лёгкое шуршание отцовского халата. Мы с трепетом замирали, слыша, как звук его шагов приближается к нашему порогу. В подобных случаях он был благосклонен, нежен и полон интереса к происходящему, хотя сам не разбирался в «хитростях» геометрии или латыни. Он был великолепен, когда входил к нам в своём халате, умытый, чисто выбритый и слегка надушенный, заполняя комнату своей огромной фигурой. Было что-то наполовину робкое, наполовину любознательное в выражении его глаз, они будто говорили: «Мне хочется узнать, но, может быть, лучше не надо?» Атмосфера этих визитов очень напоминала ту сцену из «Бориса Годунова», когда царь неожиданно заходит в детскую и царившее в ней оживление внезапно прекращается. Возможно, отца смущала неизвестность: он не знал, чего можно ожидать от растущих детей и был немного сбит с толку своими отцовскими обязанностями. Как бы то ни было, в наших отношениях с ним была какая-то скованность. Нам было хорошо известно, как много он ждал от всех других: он считал, что повар только тогда повар, когда он хорошо готовит, а великий князь только тогда великий князь, когда он элегантен и полон достоинства. А поскольку мы для всех были просто «дети», то никто из нас не знал, как сделать так, чтобы он был нами доволен.

Социальные гарантии, по законам которых живёт английское общество, в России были совершенно неизвестны. По неписаному российскому закону, удачливый человек заботится о своих менее удачливых товарищах. Так поступал и мой отец, давая приют и кормя многочисленных приятелей и иждивенцев. Они естественным образом вливались в семью. После нашего отъезда из России у нас в Париже каждый день к обеду собиралось от 15 до 20 человек. Приём пищи был для отца священнодействием. Он знавал настоящий голод, и к обеденному времени относился с большим уважением. Обед поэтому был почти ритуальным действом. Отец, ещё в халате, занимал место во главе стола. Манеры его за столом были ужасны: он набрасывался на еду, словно лев. Ел, правда, аккуратно. Часто бывало так, что кто-нибудь из нас, страдавший отсутствием аппетита, начинал чувствовать его появление просто при виде того, с каким восторгом набрасывался на еду отец! Между блюдами отец разговаривал, он удивительно владел словом и был превосходным рассказчиком. Даже если в рассказе было много персонажей, он сам исполнял все роли. Мы слушали его как зачарованные. Мы были для него публикой, которую он развлекал.

Марфа с отцом, 1924 г.

Самые яркие мои воспоминания связаны с теми днями, когда бывали выступления отца. За завтраком все разговаривали приглушённо, а потом ходили на цыпочках, чтобы не разбудить его. Все знали, что сейчас будет. Звонил звонок – сигнал, чтобы ему несли кофе. С этого момента начинались неприятности: вдруг оказывалось, что к утру он лишился голоса и теперь может говорить только шепотом. Немедленно отменить спектакль! Что-то ужасное выросло на его голосовых связках. Мама бродит вокруг с докторским зеркальцем, с помощью которого она то и дело осматривает горло отца. Она в растерянности: признать ли, что она не видит на голосовых связках ничего страшного, или согласиться, что состояние гортани безнадёжное? В первом случае отец рассердится и скажет, что она ничего не смыслит в медицине, во втором – впадёт в уныние и будет без конца повторять: «Я лишился голоса! Это конец!» Не поможет никакая дипломатия, хитрость или такт. Импресарио собираются по углам, обсуждая, как выйти из положения. Отец обвиняет их в том, что они, такие-сякие обманщики, хотят надуть публику, подсунув ей безголосого Шаляпина. Потом он, рассерженный, садится за стол, требует карты и раскладывает пасьянс, никого вокруг не замечая и думая только о приближающемся провале вечернего спектакля.

К вечеру нервы у всех на пределе, а тут ещё задёрганный камердинер укрепил не те запонки в манжетах отцовской рубашки! Разумеется, всё в конце концов налаживается: автомобиль подан, отец готов, и все отправляются в театр. О, это были ужасные дни! А всё дело в страхе перед публикой – он так никогда и не смог от него избавиться!

Я встречала воспоминания об отце, где он изображается «физическим гигантом». Это неправда, хотя он действительно обладал внушительной внешностью. Отец был человеком сильным и выносливым, и я была удивлена, когда весной 1937 года получила от мамы письмо, в котором она писала, что у него появилось навязчивое желание поехать обратно в Россию. Мама говорила нам, что, подобно старому псу, его тянет домой, умирать. Доктора ничего у него не находили, но мамино предчувствие не обмануло её: следующей весной злокачественное малокровие истощило его, и в апреле нас вызвали к его постели. Перед нами лежал человек с очень аристократической внешностью: его обыкновенный, слегка округлый нос принял орлиную форму, а обычно румяное лицо было теперь бледным. Мы все и несколько докторов сгрудились у его постели. Отец попросил пить, а когда ему принесли, он настоял на том, чтобы самому держать стакан. Затем он сказал маме: «Почему так темно в этом театре? Маша, вели зажечь свет!» Это были его последние слова.

Я всегда буду помнить руки отца – прямоугольные, соразмерные, ловкие. Их движения всегда были неспешны, но очень красноречивы, так что лёгкий поворот руки мог передать смену настроения. Его руки могли ободрить человека, внушить ему уверенность или, наоборот, могли дать почувствовать нерасположение. Руки превращали его в монарха или в скрягу. Помимо всего прочего, это были руки работающего человека. В ранней юности он зарабатывал на жизнь, работая плотником, переплётчиком и сапожником. Он очень хорошо рисовал: у него был удивительный талант карикатуриста – достаточно вспомнить его известную карикатуру на Дягилева.

У отца было много талантов, помимо актёрского и певческого, и он пользовался ими с удовольствием. У него была необыкновенная жизнь, в которой он сделал всё, на что был способен[78].

* * *

Ленинградское телевидение в 1988 году снимало сюжет к 115-й годовщине со дня рождения артиста; ведущая напирала на долгие страдания Шаляпина, тоскующего вдали от родины, на что Марфа Фёдоровна заметила скромно:

Нет, папа не страдал, он просто слабел от своей болезни… Хотя за две недели до смерти он мог сам принимать ванну и ходить. У него был маленький чайник, он часто пил просто воду… Он был нетерпелив, так как в жизни ему всё удавалось, и маме было трудно во время его болезни. А я была весёлой, и он любил, когда я была около него. Я приехала из Ливерпуля и была с ним рядом.

* * *

Интересные воспоминания о встрече с Марфой Фёдоровной оставила замечательная народная певица Людмила Зыкина. Во время одного из концертов в Англии (в Ливерпуле) она получила из зала записку: «Вы прекрасно высказываете в песне чувства. Спасибо Вам. Марфа Хадсон-Дэвис». Людмила Зыкина не знала, что записка от дочери Шаляпина, но её переводчица ей сказала, что это Марфа Шаляпина, по мужу Дэвис, сидела на её концерте в первом ряду. Раздобыв её телефон, позвонила, поблагодарила за тёплые слова и была приглашена на следующий день в гости: «Приезжайте, буду рада вас видеть…»

Семья Марфы – дочь Наташа, муж Аллан, Марфа, сын мужа Джон. Ливерпуль, 4 февраля 1975 г.

Жила Марфа Фёдоровна на окраине Ливерпуля недалеко от реки Мерей в большом двухэтажном доме. Стройная, высокая, с живыми, несмотря на возраст, молодыми глазами и открытой девичьей улыбкой. Она гостеприимно открыла двери просторной гостиной, усадила меня в глубокое старинное кресло и потчевала всякими яствами с типично русским хлебосольством. Я, конечно, интересовалась прежде всего личностью самого Шаляпина, его последними годами жизни на чужбине.

– Что Вам сказать? Я помню отца от корней волос до кончиков пальцев русским человеком, беспредельно любившим Родину, бесконечно тосковавшим по ней. Он не уставал говорить: «Я не понимаю, почему я, русский артист, русский человек, должен жить и петь здесь, на чужой стороне? Ведь как бы тонок француз ни был, он до конца меня никогда не поймёт. Только там, в России, была моя настоящая публика». На старости лет ему страстно хотелось купить имение, такое, как в средней полосе России: чтобы речка была, в которой можно было удить ершей да окуньков, и лесок, чтобы белые грибы в нём росли, и большое поле с ромашками и васильками в колосьях хлебов… Долго ездили мы всей семьёй по Франции, да и в Германии тоже искали, но не нашли ничего, что бы соответствовало представлению отца о родной стороне.

Незадолго до смерти, за какие-то считаные дни, ему часто снились московские улицы, друзья, русские дали, дом на берегу Волги около Плёса, корзины, полные грибов. «Ты знаешь, Маша, – говорил он маме, – сегодня я опять во сне ел солёные грузди и клюкву, пил чай из самовара с душистым-предушистым вареньем. Но вот какое было варенье – не запомнил». Врачи лишили его сладкого – отец страдал диабетом, – и, возможно, поэтому, испытывая потребность в сахаре, во сне «пил чай с вареньем». Он любил сладости, предпочитая икре шоколад.

В канун кончины, как это ни покажется странным, он больше всего тосковал о днях своего детства, полного нищеты и лишений. «Я был так беден, что вымаливал деньги на покупку гроба моей матери, – вспоминал отец, – она была так ласкова ко мне и так нужна… Боже мой! Как всё это далеко! Говорят, что давние воспоминания воскресают с особой яркостью с приближением смерти… Быть может, так оно и есть…»

Кротость, смиренность были самыми характерными чертами последних дней отца. Несмотря на мучившие его боли, он находил в себе силы шутить, просил жену почаще быть рядом: «Что бы я делал без тебя, Маша?» Сколько нежности и ласки было в его голосе, сколько мягкости во взгляде внимательных серо-голубых глаз! Где-то дня за три до смерти он попробовал голос и выдал такую руладу, что все окружавшие его и знавшие, что дни сочтены, были поражены мощью и красотой звука.

В памяти остались и грандиозные похороны, которые устроил Париж отцу, и аромат надгробных венков и цветов, перемешанный со сладковатым запахом ладана, долго стоявший в опустевших комнатах нашего дома на тихой авеню Эйлау, что напротив Эйфелевой башни, и огромный стол, заваленный телеграммами и письмами со всего света. Не верилось, что не стало человека, всего за год до погребения выглядевшего здоровым, переполненным планами и надеждами. В большой гостиной нижнего этажа отец частенько подолгу засиживался с друзьями за чашкой дымящегося свежезаваренного чая или за рюмкой старого «арманьяка», обсуждая разные вопросы.

Помню, как интересно, в мельчайших подробностях, он рассказывал какому-то театральному деятелю о Ермаке, образ которого мечтал воплотить на оперной сцене. Да мало ли в его голове рождалось всевозможных идей и замыслов![79]

* * *

Говоря о портрете отца работы Б. Кустодиева, который недавно передала в дар Ленинграду, Марфа Фёдоровна сказала:

Когда художник писал этот портрет, я была ребёнком. И всё же одна деталь врезалась в память: в Петрограде было трудно с красками, и их разводили. Потом картину пришлось реставрировать. А вот недавний подарок: в Москву для музея Ф. И. Шаляпина, который сейчас создаётся, из Ливерпуля было отправлено письмо И. Е. Репина Шаляпину. В нём Илья Ефимович высоко оценил талант художника Бориса Шаляпина.

Она рассказывала об отце:

О Шаляпине написано много, но более ходят всякие легенды. Я не музыкальный критик, но если скажу, что Мусоргский его любимый композитор, а самая симпатичная ему роль – Борис Годунов, то никакой тайны не открою. Зная отца столько лет, я пришла к выводу: главная черта его характера и как артиста, и как человека – это стремление к совершенству. Что бы он ни делал – всё должно было быть первого класса. А если кто-нибудь мешал достичь вершины, он становился нетерпим, не щадил ни начальство, ни импресарио. Кстати, из импресарио, помню, любил одного Церетели. С другими часто конфликтовал…

К концу жизни папа погрустнел, стал более раздражительным, понимал, что его голос уже не тот, что был в молодости… Когда сердился, лицо его становилось прямо-таки страшным. Мама его так изучила, что, входя в комнату, по затылку могла определить, в каком он сейчас настроении. Обожал нас, детей, всегда рассказывал всякие выдуманные им на ходу сказки, рассказы и напевал мелодии, которые были в ходу тогда у нас, молодёжи.

Она показала открытку-письмо отца ей, трёхлетней «Марфуше Федюшиной», от 8.02.1912 года. На открытке яхта М. И. Терещенко, на которой Шаляпин и плыл тогда к М. Горькому на Капри, а на ней стишок:

«Здравствуй милая, хорошая моя, Скажи скоро ли ты влюбишься в меня… Знаешь что, Марфушка? На горе увёртыш, а тебя крепко целует твой Федюрочка».

Папа был как магнит, к нему все тянулись, его друзьями были все великие деятели искусства. А он более всех любил Горького, и когда их дружба оборвалась – это было для папы началом его конца. Это была великая трагедия его жизни. У меня есть письма Горького, написанные в Италии, они в основном касаются финансовых вопросов, и мы с братом Федей считаем, что время для их публикации ещё не наступило. <…>

Письма Горького пусть остаются пока ещё тайной. Скажу вам одно, что из них мой Папа выходит очень щедрым человеком. Сами поймёте![80]

Встреча Марфы Фёдоровны у дома Шаляпина в Ленинграде 1 ноября 1984 г. Ю. Пономаренко, Марк Строганов, Марфа Фёдоровна, Юрий Котляров

* * *

1 ноября 1984 года с утра мы (Юрий Котляров, Виктор Гармаш и я) стояли у дома Шаляпина в Ленинграде, где должны были наконец установить памятную доску на собственном доме артиста, откуда он уехал в 1922 году.

Когда официальные речи окончились, все стоявшие окружили дочерей, я оказался ближе к Марфе и стал расспрашивать её, меняя плёнку в своём ФЭДе…

Рассказ Марфы Фёдоровны

Это в Париже дело было. Значит, нас повели на оперу в Париже – «Князь Игорь». И в одной сцене папа не участвует, так что он (а мы сидели в ложе) сидел сзади нас. И вот в этой сцене, как я помню, по-моему, он не пел князя, я не помню, кого он пел, пел Хана, наверное. Иногда он пел и князя, и Хана… А здесь он пел только Кончака, поэтому он мог сидеть с нами и смотреть, как дело шло с князем и с принцессой там на сцене… Такая сцена, что этот князь[81] влюбился в эту несказанную красоту, а она на тахте лежит и… О, ужас! Сцена «True explice», такой скандал вдруг! Потому, что артисты в азарт вошли, и князь, и принцесса. И это было череcчур “explicit”, как у нас говорят в Англии, чересчур откровенно… Папа в такой злости был, побежал туда на сцену спускать на этих «влюблённых» занавес… А я была молодая, я ничего не поняла… Мама засуетилась, значит, там скандал за кулисами идёт, я ничего не понимаю… А когда приехали домой, я спрашиваю, так что же это было? Я ничего не понимаю. А папа говорит, это такое свинство, это люди, которые забываются в театре, они не актёры, они просто… им нужна только большая постель… И кто тогда пел князя и принцессу, я не помню… Помню только, что был большой скандал, как папа-Кончак побежал опускать занавес. Никто этого не знает. Это мама мне потом по секрету рассказала… Я вам никогда эту историю не рассказывала… А я до сих пор помню эту сцену в Париже. В газеты это не попало, так как публика ничего не заметила, как и я ничего тогда не поняла. Только папа решил, что это неприлично…

Он был человек старого закала. И у него были старомодные мораль и правила. Я должна вам сказать, например, он просто не любил интеллектуальных женщин. Вот моя Катя, которая страшный интеллектуал, коммунистка, политика у неё на первом плане, она член партии – этого он бы никогда не вынес… Она доктор, он бы этого не понял, он бы её пожалел… Это его идеи были такие, понимаете, старинного уклада человек, он бы совсем потерялся в жизни, теперешней жизни. Конечно, в политику он тоже не верил, и сам ничего в ней не понимал. Он был только артистом, и только у него были такие великие идеи. Вот у нас за границей говорят, что мой отец был какой-то Дон Жуан. Он никогда Доном Жуаном не был, нет. Когда я вижу теперешних Дон Жуанов, он бы просто удивился, откуда что берётся? У него такого донжуанства никогда не было. Он женщин любил, только не интеллектуалок, только не худых, а красивых, здоровых – таких он любил! Но с ними он всегда обращался, знаете, элегантно, с уважением… Это был такой человек, в общем, очень моральный, очень, и был благородный, потому что…

Я вам сейчас расскажу такую историю. У нас, при нашем государстве, в Англии, был один очень крупный «politishen», как это называется… Он организовал «фэчури», всё её делал, чтоб ему быть президентом. И вот, он был красавец, такое несчастье. Вышел против него скандал. Что у него оказалась жена, двое взрослых дочерей, но его секретарша оказалась его любовницей, которая была беременная и которой нужно было уже дитё рожать. Вот какое положение, значит, у нас в Англии – это большой скандал! Потому что это «политическое дело». И этот человек, называясь «политишен», то хотел выходить за неё замуж[82], то не хотел… Одним словом, он отказался от своей любовницы, беременной любовницы, сказал, что теперь это не моё дело, но я буду платить за ребёнка, когда он родится… И я сказала тогда моим друзьям:

– Вот разница между артистом и политиком. Этот политик от своей любви, оставив ребёнка, отказывается. Мой отец этого бы никогда не сделал и не делал. Он сказал моей маме: «Если ты не родишь, то больше ты меня никогда не увидишь!» Вы видите разницу между политиком и артистом! Совершенно другая мораль! Тот говорит: «Я заплачу, только, пожалуйста, я с этим делом ничего иметь не хочу…» Видите, какая разница! И я нахожу, что у моего отца было колоссальное благородство и колоссальная мораль, а у этого «политишена» – бог знает что…[83]

Марина

1.03.1912 (Москва) – 14.07.2009 (Рим)

Марина Шаляпина, 1957–1958 гг.

Марина Фёдоровна Шаляпина-Фредди – дочь Шаляпина от второго брака. Родилась в Москве в Сивцевом Вражке, была крещена вместе с сестрой Марфой 7 апреля 1912 года. До Указа Сената от 1 июля 1916 года носила фамилию матери. Эмигрировала в Париж вместе с родителями в 1922 году. 6 лет занималась балетом в студии М. Ф. Кшесинской. Одновременно брала уроки вокала у певицы-партнёрши отца В. Страховой, жившей в их доме.

В 1931 году завоевала титул «мисс Россия» на конкурсе красоты в Париже. Училась 3 года в Парижском отделении Американской академии архитектуры и дизайна, которую закончила в Нью-Йорке. В 1936 году училась в Вене на театрального режиссера, была оформителем кинофильма «Балерины» (1936) режиссёра Г. Махата, поставила «Фауста» и уехала в 1938 году в Италию, влюбившись в итальянского журналиста и кинорежиссёра Луиджи Фредди (1895–1977), который был старше неё на 17 лет и имел семью. Начала с ним жить в 1930 году, тайком от отца. В 1941 году родилась их дочь Анджела. Брак был оформлен лишь в 1953 году.

Приезжала на родину в 1967 году, в 1982 году подарила Государственному центральному театральному музею им. А. А. Бахрушина письма отца, а в 1996 году – фотоальбомы, свой портрет (1931 г.), письма отца и Рахманинова. Была на церемонии перезахоронения отца в Москве и Ленинграде в октябре 1984 года.

Влюблённая в Италию

По воспоминаниям близких, Марина обожала всё итальянское с детства. Мечтала о театре и кораблях, дома просила её называть Джеком Лоуренци (был такой итальянский капитан), в которого она играла, считая Мадагаскар своей землёй.

Как и другие дети Шаляпина, Марина связала свою жизнь с искусством. После переезда в Италию была ассистентом известного русского режиссёра Фёдора Оцепа на съёмках кинофильма «Княжна Тараканова» (1938) вместе с художником по костюмам Ю. Анненковым. Во время войны в 1943 году спасла киностудию своего мужа «Чинечитта» от разграбления немцами, позвонив Й. Геббельсу. До войны в обществе мужа – друга юности Б. Муссолини – посещала фашистские семьи, была хорошо знакома с семьёй Геббельса. После войны муж был объявлен коллаборационистом и посажен в тюрьму до 1946 года.

Шаляпин с дочкой Мариной на море, 1916 г.

Марина пробовала себя и в качестве актрисы: снималась с Витторио де Сикой и Джиной Лоллобриджидой в фильме «Старые времена» (1951, реж. А. Блазетти), «Только для тебя, Лучия» (1952, реж. Фр. Росси) и «Ничьи дети» (1951, реж. Фр. Росси).

В 1955–1960 гг. работала, зная 5 языков, помощником капитана по культурной части в судоходной компании «Italian Line» на лайнере «Андреа Дориа» по маршруту: «Генуя – Нью– Йорк» (8 дней туда, 8 обратно). Развлекала пассажиров 1 класса, организовывала их досуг: игры в бридж, танцы, ужины и т. д. В 1980-е годы работала римским корреспондентом английского журнала мод «Harpers Queen».

Воспоминания об отце

Марина себя называла лентяйкой, так как страшно не любила писать письма. Поэтому и воспоминаний не очень хотела писать. Однако её много расспрашивали во время приездов в СССР в 1967, 1975, 1982, 1984, 1996 и 2003 годах[84].

Мы познакомились в 1984 году, в музее Ф. И. Шаляпина в Ленинграде. Она тогда, глядя на стену с подаренным М. Горьким оружием, вспомнила:

…Это будет мой рассказ. Не знаю, я сейчас вот в столовой сидела и посмотрела сзади, и вижу вот этот «килыш», это сабля турецкая, да, и я вдруг вспомнила… Как, когда я маленькая была, иногда я чуть-чуть хворала или я боязлива была, как самая маленькая, мне казалось, что за этой круглой печкой какие-то чернявки бегают, такие какие-то дьявольчики потом меня щипают… В общем, я боялась темноты… И тогда папа и мама меня иногда укладывали спать вот на этот диван, который там до спальной комнаты, и там за диваном висел именно этот «килыш»… И мне страшно было интересно, я его трогала так, потом мечтала, думая и вспоминая рассказы всякие. Мне вообще нравились всякие заморские штуки. Я любила большой фантазией жить.

И как-то папа говорит: «Я тебе расскажу, как я получил этот “килыш“. Я был на Кавказе, ехал на экипаже таком один раз вечером, и к ночи подъезжали к Тифлису по Военно-Грузинской дороге. Я прогуливался, потом курил папиросу, и ехали потихоньку… Вдруг через дорогу останавливают нас в черкесках какие-то прекрасные красивые люди и просят меня сойти с экипажа… Берут у меня всё, что было со мной, и из кармана часы с цепочкой – вообще всё, что есть… Извиняются, но проводят: «Пожалуйста, следуйте за нами!» И завязывают мне глаза… Отец рассказывает дальше: «Я шёл по каким-то тропинкам, чувствовал, что пробираемся сквозь колючие ветки – в общем, не знаю, куда меня привели… Потом посадили и сняли с меня платок, которым были завязаны глаза. И я вижу, что нахожусь в замечательной палате, кругом чудные красивые ковры висят, всякие подушки на полу… И дивно, и красиво… и сижу один! Думаю: «Господи! Куда же это я попал?» Вдруг распахивается одна часть палатки, и входит красавец, какого я никогда не видел, прямо влетает! И говорит: «Ну, вставай! Я вижу по твоим бумагам, что ты называешься Фёдор Шаляпин. Конечно, мне очень жаль, что мы потревожили тебя. Вот, я принёс обратно всё, что мы отобрали у тебя, но всё же ты должен нам доказать, что ты Шаляпин и что эти бумаги твои… Ты нам должен спеть». И вот тут папа пел ему… И он сказал: «Меня зовут Селим-Хан, и я дарю тебе на память этот ”килыш”». Вот этот ”килыш“, который теперь здесь висит… Вот такие сказки папа мне рассказывал[85].

И ещё, чтобы мне не было страшно, когда я там спала, он давал мне свои часы, снимал с руки, а я знала, что у этих часов есть маленькая кнопочка: нажмёшь и играет музыка… Вот я, значит, и занималась с этими часами…

Как и всех детей артиста, её все спрашивали о причинах эмиграции Шаляпиных в 1922 году. Она по-разному отвечала на этот всем надоевший вопрос:

Если бы папа не хотел, он никуда бы не поехал… Мама, конечно, волновалась насчёт нас, детей. Это были трудные времена, и школы были закрыты, и церкви, вши были повсюду… И был какой-то момент в двадцать втором году, когда можно было получить визу. И не то что мама отца увезла – папа с мамой вместе решили уехать. Но никто никогда не хотел уезжать на веки вечные. Да и как папе было хотеть? Это была его стихия. Когда я сегодня приезжаю в Россию, то физически ощущаю, откуда у папы такой голос. Этот русский ветер, колокольный протяжный звон, эти бескрайние просторы… Но ему нельзя было оставаться. Луначарский же его вызвал и прямо сказал: «Федя, уезжай. Они тебя доконают и потом убьют». Папе было очень грустно без России.

…Когда я прилетела из Неаполя, а я купила огромный кусок пармского окорока, который папа очень любил, в аэропорту уже увидела в руках кого-то газету, где большими буквами было написано: «Шаляпин – умер». Дома была большая толпа народа, папа уже лежал в гробу, такой тихий, милый и красивый, только очень худой… В доме было душно и тягостно. Вся комната утопала в васильках – люди знали, что это были любимые цветы Шаляпина. Дася всё время плакала, рассказала мне о последних минутах папы, который за несколько дней всего сам понял, что уходит… Целую неделю мы разбирали массу телеграмм и писем, всё ждали из Москвы Ирину с мамой, но… Папины друзья-артисты дежурили у гроба, священники делали свои дела, было очень тягостно. Я уже плохо помню – всё как в тумане…

Мои беседы с Мариной

8–11.10.96 Г

Марина Фёдоровна была приглашена директором Музея музыкальной культуры им. Глинки Панюшкиным, и после самолёта из Рима сразу поехали в Дом Шаляпина на Новинский бульвар.

Накануне отлёта все немного заболели от перепада погоды: сначала в Риме была несносная жара, потом резко похолодало, пошли дожди с грозами, и мы все заболели, но я сказала, жива или мертва – полечу в Россию, ведь я для дочери это делаю, она никогда ещё не была в России…

Марина Фёдоровна в Петербурге, 1996 г.

Москвичи готовили конкурс «Мисс Россия», приглашали Марину, бывшую победительницу 1931 года, приехать в декабре в жюри на конкурс нынешних красавиц, который должен был проходить в Нижнем Новгороде. Она была в восторге от «папиного дома», который она помнила, когда посетила его с Марфой в октябре 1984 года – тогда он был на реставрации. А сейчас её поразили даже старинные шторы на окнах… Хвалила русских реставраторов – и она была права, разбиралась в этом на профессиональном уровне, она же обошла с юности все музеи и галереи Италии и лекции читала вип-пассажирам на лайнерах.

Мы с музейщиками встречали «Красную стрелу» на вокзале, я снимал на видео и фото, а в дороге в автобусе включал диктофон. Встречали Марину с дочерью Анджелой и её мужем Маурицио.

Я приехала в чудный родной город с дочерью и зятем, чтобы показать им места моего детства, да и сама хочу походить по родным и любимым местам.

Я не удивился её свежести и элегантности, помню ещё по своей встрече с ней в 1984 году на Пермской, когда в толпе кто-то восхищённо отзывался о её стройной фигуре, а ещё более о её одежде. Тайну сохранения молодости она объяснила просто:

Мама мне всегда говорила: «Знаешь, что надо делать, когда твоё рождение? Отнимай себе годы. Сначала отними себе один год. Тебе 20, а ты скажи, что девятнадцать. Когда исполнится тридцать, отними три года и скажи, что тебе двадцать семь. И так далее. Все будут верить, в конце концов, ты и сама уверишься в этом. Когда дойдёшь до пятидесяти, будешь уже на 10–15 лет моложе, чем ты есть». Но для меня это не подходит, ибо как же я сейчас могу говорить, что видела революцию? А мама? Ей пришлось бы рассказывать про Наполеона Бонапарта!

После революции, мне тогда было лет 6–7, я от сырости заболела туберкулёзом гланд. В нашем доме как-то сразу комфорт исчез, условия ужасные: печку не топят, отовсюду дует. Докторов никаких, аптеки закрыты. Лежу в жару, температура 40 или выше, галлюцинации начались. Я сделалась похожа на скелет. Тогда папа пошёл к Ленину и стал просить: «Не могу ли я пригласить вашего доктора осмотреть мою дочку? Она очень больна». И Ленин разрешил. Пришёл его личный врач Манухин, худой, лицо длинное, редкие белесые волосы… Осмотрел меня, послушал и сказал родителям, что жить мне осталось от силы шесть-семь месяцев. Ещё добавил, что меня надо бы побыстрее увезти от петербургского климата, а лучше всего отправить в Финляндию, в санаторий. Помню, после манухинского визита лежу на кровати. Вошли мама с папой и встали в изножье. Мама ещё ничего, держалась, а у папы на лице была написана трагедия. Я им тогда сказала: «Не делайте таких лиц! Я всё равно не умру!» Да, я была в этом уверена, знала это. Может, потому всю жизнь и курю.

* * *

В общем, папа пошёл просить-умолять, чтобы дали визу – без неё нельзя было уехать. Он приходил, а ему говорили: «Подождите ещё немного, Фёдор Иванович, виза вот-вот будет готова». Через две недели опять: «Подождите ещё немного». Так Шаляпина мучили 6 месяцев, видимо, ждали, когда я подохну. А уже и впрямь умирала. Спрашивается, на что новым властям шестилетнее дитё?! Ведь даже не мальчик, из которого можно вырастить солдата! Да кто они были такие, эти советские чиновнишки? Какая-то шантрапа! Что они показали миру? Я раньше не говорила открыто, как их ненавижу, приходилось быть осторожной: ведь моя сестра Ирина жила в Москве! Да поверьте, господа, крестьянам и мужикам до революции совсем неплохо жилось! Конечно, если всё пропивать в трактире, как, например, мой дедушка по отцу, то, ясное дело, у тебя в доме хоть шаром покати. Отец Шаляпина писарем служил в Казани, в Суконной слободе. И деньжат получал достаточно. Тогда на копейку столько всякой всячины можно было накупить!

В Италии, кстати, тоже многие прельстились коммунизмом. Легко понять, кто и почему. У нас в Риме слуга был, Петруччио, милейший человек, помогал нам, мы все его любили. Он мою Анджелу в школу водил, собаку прогуливал – в общем, на редкость услужливый и приятный малый. Так вот он после войны мне мило так говорит, добренько: «Вот сейчас наступит коммунизм – и я у вас поселюсь». Спрашиваю: «А где же я буду жить?» – «Вы можете сюда, когда хотите, приходить, милости просим…» Он не умел ни читать, ни писать, но хотел быть богатым, хозяином…

* * *

Сотрудницы дома-музея Ф. И. Шаляпина в Санкт-Петербурге старались задавать вопросы на тему «Шаляпин и женщины». Одна из них спросила Марину:

«Правда, что ваш папа так любил женщин? Вот рассказывают, что однажды ваша мама сказала ему: «Фёдор, там пришли две русские дамы к тебе…» – «И что они хотят?» – «Одна говорит, что хочет иметь от тебя дочку!» Фёдор Иванович небрежно бросает: «Только не сегодня!»

Марина Фёдоровна только улыбнулась…

Проезжая мимо Исаакиевского собора, Марина заметила:

Когда я была совсем маленькая, ходила в Исаакиевский собор с Анной Ивановной Страховой, она тут рядом жила… Когда-то, в период депрессии, она спасла Сергея Васильевича Рахманинова, жила у Александра Ильича Зилоти. Потом, когда Зилоти уехал в Париж, родители пригласили её к нам. Когда родители уезжали, нашей второй мамой становилась Аннуля, и за нами смотрела, и за домом. Это Аннуля, которая до конца жизни жила с нами в Париже. А тут она раньше жила недалеко от собора, и мы к ней в гости ходили… Помню, как она мыла меня в ванной, а я же мостовые воровала, чтобы нагреть ванну. Мостовые же были из деревянных шашек, одной шашки хватало, чтобы ванну нагреть… Вот Марфа не ходила воровать, а я ходила… Позже она это рассказывала моему мужу, а он мне: «Какой ужас! Я что, женился на воровке?..» Да я бегом выкапывала эти шашки, чтоб Аннуля ванну делала, бегала с подругой Раей Меншен, она быстрее меня бегала…

Тут я не выдержал и рассказал историю про ванну Шаляпина, которую я узнал от своего друга С. С. Рабиновича, жившего на первом этаже шаляпинского дома. Он написал мне на Север, что ночью проснулся от страшного грохота в подъезде: это толпа работяг стаскивала по ступеням огромную красивого мрамора ванну Шаляпина, увозя её на дачу управдома… Марина подтвердила, что это действительно была папина уникальная ванна, а у детей была своя маленькая…

Дом Ф. И. Шаляпина в Санкт-Петербурге

Когда подъехали к Мариинскому театру, Марина вышла и стала гладить рукой по фасаду театра, приговаривая:

Это мой театр, меня папа и назвал в его честь… Это мой самый любимый театр в мире. Он раньше был голубой, а меня поражала масса золота внутри и зеркала…

* * *

Во время поездки, проезжая по Каменноостровскому проспекту мимо Ленфильма, я вспомнил рассказ Тамары Давыдовой[86] и спросил Марину, что она помнит о съёмках в 1919 года фильма-агитки «Праздник мая», в котором участвовали семьи певцов Шаляпина и Давыдова. Она подтвердила, что их снимали маленькими у ёлки:

Я помню это отлично… Папа с мамой были наверху, на балконе, а нас нарядили и снимали у ёлки, мне сунули в руки большую куклу, я думала, что её мне подарили – оказалось, это реквизит… На меня и Марфу натянули платки, потом какую-то невообразимую шапку на макушку, я что-то топала ногами, с платочком ходила… это было в первые дни революции…

Мы не могли не коснуться вопроса, как «угораздило» дочь Шаляпина участвовать в конкурсе красоты в столице Франции в 1931 году. Она, смеясь, рассказала, как в конце января состоялся Концерт русской эмиграции в Париже, организованный газетой «Русское слово», на котором Марина Шаляпина исполняла «Шопениану»:

А потом пришёл к маме главный редактор журнала «Иллюстрированная Россия» и уговаривал маму отпустить меня на конкурс. Я никогда не считала себя красавицей, вот у Яковлевой и других девчонок в нашей балетной студии – а училась я у М. Ф. Кшесинской и потом Преображенской – и носики такие точёные были, не то что у меня – картошкой… А они меня учили каждый день массаж руками делать носа, чтобы он стал тоньше… Я не знала, что делать, а они настойчиво так просили. Я папу спрашиваю: что мне делать? – он собирался в это время в Италию на гастроли. А он сказал: «Ну, Мариночка, попробуй!..»

И вот я так попала. До этого я уже выступала с девчонками на конкурсах русской эмиграции в Париже, это газета «Русское Слово»[87] организовывала. Я танцевала «Шопениану», которую мне поставила Матильда Феликсовна, и вот в январе 1931 года[88] с мамой пришли на кастинг в редакцию газеты. Это был уже шестой такой русский конкурс. Я была под номером 7, а всего было, по-моему, 15 девушек. Жюри – 13 человек – было франко-русское. Конкурс в два этапа. А там же условия такие, что победитель должен звание отрабатывать, выступать в том числе и на знаменитом парижском балу «Белых кроваток» и участвовать в конкурсах далее – «Мисс Вселенная» и др. Я же не могла. Мне дали кандидатку вторую, заместителя, Людочку Яковлеву, племянницу художника. Я до этих выборов не спала всю ночь, врача вызывали, у меня температура 38,5 – сказали, что это грипп… Но утром отошла, и тут корреспонденты пришли, вот в постели и говорила…

Открытка «Марина Шаляпина – Мисс Россия». Париж, фото С. Мано.

Автограф Юрию Пономаренко – «ето я в восемнадцать лет. 9 октября 1996 г. Марина»

Я сказал Марине, что у меня есть это её первое интервью:

«…—Я очень скромного мнения о моей наружности и, конечно, не считаю себя самой красивой русской девушкой… Но меня почти заставили пойти. Я спросила у папы, что делать? Он рассмеялся и сказал: «Ну, пойди, Мариночка». Я пошла… Больше всего я боюсь вот чего: скажут, что я возомнила себя самой красивой…»

Конечно, она очень красивая. Прелестное лицо русской девушки. Высокая, стройная блондинка со светлыми, чистыми голубыми глазами: слабый естественный румянец, нежная тонкая кожа, улыбка, освещающая радостью всё лицо: в ней есть что-то «русалочье», бесконечно девичье. И, вместе с тем, Марина Шаляпина удивительно напоминает своего отца – обликом, речью, даже манерами.

– Давайте будем сочинять вашу биографию…

– Мне было 9 лет, когда я уехала из России. Я училась в английском лицее, но русский язык – мой родной, я его люблю и никогда не забуду. Голоса своего папа мне не передал, он всё себе забрал… А я мечтаю быть балериной и учусь у Преображенской. А папа хочет, чтобы я была писательницей… Это ему нравится…»

Тут «Мисс Россия» делает мне страшное признание: она ведёт дневник, иногда даже рассказы пишет… Конечно, она ни за что не даст их кому-нибудь прочесть, это её тайна, и потом – она слишком критически относится к своим писаниям, слишком строга к самой себе.

Ей 18 лет. Это так трудно, первое интервью.

– Хочется рассказать очень много, но страшно: неужели всё появится в газете? Я не поеду на мировой конкурс красоты в Рио-де-Жанейро…

– Как, почему?

– А я была уже в Южной Америке… Знаете, куда мне хочется поехать? В Жуан ле Пен, на юг Франции. Там гораздо лучше купаться можно… Я люблю путешествовать, только когда на меня не обращают внимания, для собственного удовольствия. Я с папой объездила почти весь свет и ещё буду путешествовать.

О любви к путешествиям говорит множество вещей, развешанных по стенам её комнаты. Тут испанские рапиры, лук и стрелы с фиджийских островов, индусские Будды и голова мексиканца, сделанная из кокосового ореха…

– А вот видите шляпу, – её папе подарил настоящий мексиканский бандит. Имени вот только его я не знаю. Папа обещал рассказать всю эту историю, да как-то не выходило… Правда, настоящий бандит подарил!

Она долго о чём-то думает – может быть, вспоминает о своих путешествиях, и потом вдруг говорит:

– Я люблю, когда пароход качает, сильно, очень сильно… Это так приятно!

– А какая страна Вам больше всего понравилась, Марина Фёдоровна?

– …Индия. Я люблю индусов. Мне нравится их взгляд на жизнь, их религия, философия…

Милая, такая русская девушка, в 18 лет думающая о философии и о взглядах на жизнь!»[89] На следующий день я привёз из дома парижскую фотооткрытку «Мисс Россия» 1931 года и попросил Марину подписать мне. Она посмотрела и прямо на фото написала: «Это я в 18 лет…», но сказала, что сегодня её тогдашний вид ей не нравится. Рассказала, что эти открытки тогда продавались, а С. В. Рахманинов и папа её дразнили:

«Ну, иди же к нам, мисс Россия! Вот идёт наша мисс Россия» и т. д. А папа вообще подначивал, пел, когда меня видел: “Вот взошла луна златая, тише, чу!.. Гитары звон”. Я же была круглолицая, как луна, русская матрёшка…

Я сказал Марине, что это помнила и её учительница Матильда Кшесинская, приглашённая Шаляпиным на день рождения после его возвращения из Италии. Тогда отец решил отметить успех дочери, 13 февраля он устроил дома торжественный обед. Были приглашены: Поль Бонкур, бывший премьер Франции, министр иностранных дел; Филипп Бертелю с женой, генеральный секретарь МИДа и др.:

…После обеда Ф. И. Шаляпин открыл концертный отдел, спев романс. Я станцевала свою «Русскую»[90] в вечернем платье, а Марина (Шаляпина) свой вальс[91]. Фёдор Иванович был в полном восторге и не знал, как благодарить за доставленное ему и его гостям удовольствие…[92]

Друзья артиста постарались тогда, конечно, отозваться на это знаменательное событие. 28 февраля в газете «Новая Заря» (Сан-Франциско) поэт Lolo печатает своё посвящение (письмо эмигранта) дочери Шаляпина «Марине Шаляпиной»:

О, невозвратные, счастливые года, Неповторимые в испепелённом мире!.. Я в Кисловодске жил, бряцал на звонкой лире. Мы познакомились… А было вам тогда годочков пять, а может быть, четыре… Меня представил вам великий наш певец, Шаляпин Фёдор, ваш отец.

– «Маринка, дочь моя! Послушайте девчонку. Опорой будет мне – промолвил он баском, – когда… и прочее…» И вы, подняв ручонку, запели тоненьким, протяжным голоском. Головка светлая с глазами-васильками у клумбы чайных роз, левкоев и гвоздик… Как ясно помню я далёкий этот миг. Он отделён от нас годами, – нет, веками скитальчества и тягостных вериг…

Весенних ваших грёз коснётся ль ностальгия? Вам восемнадцать лет! Я говорю вам: «Вы». Воспоминания, для нас столь дорогие, для вас – забытый сон… Вы нынче – «Мисс Россия», а мы – седая пыль разрушенной Москвы.

Вы улыбаетесь сентиментальной фразе – и недоверчиво спросили у отца: «Не сочинил ли он, для красного словца, и пение моё, и встречу на Кавказе?»

Но, в памяти своей минувшее храня, быть может, вспомнит он далёкую картину: июньский яркий день, поющую Марину, и Кисловодск, и парк, и прежнего – меня…

Пленительная «Мисс», хочу на старой лире по-детски вас воспеть, как пели вы тогда… О, невозвратные, счастливые года, неповторимые в испепелённом мире!..[93]

* * *

Наши музейные дамы интересовались, как же Шаляпин управлялся с такой оравой детей и была ли между детьми от разных браков какая-либо ревность?

– Да нет, никакой между нами ревности не было, тем более что папа очень всех любил и нас познакомил в 1919 году, московские приехали к нам в гости, Боря даже меня рисовал… И что мы тогда только не вытворяли, ходили вместе в синема, в парк на мой любимый Елагин остров… Мы все росли всегда как братья и сёстры – не как полусёстры. Вот удивительное дело – десять нас, а мы все были весёлые, никто ни с кем никогда не ругался.

* * *

Заговорили об отце, о его характере, скандалах и т. д. Какая его главная черта? На это Марина Фёдоровна отвечала так:

Везде меня и Марфу об этом спрашивают; а что тут скажешь, бывало всякое, но папа очень всех нас любил, и мы платили тем же. А в театрах – знаете, главная черта его была честность, причём честный к работе, в жизни вообще и даже в мыслях… У него ещё такая черта была: видеть человека насквозь при первом разговоре. А в искусстве был, ну, как Леонардо да Винчи, разбирался в разных его сферах. Вот Тосканини – нет, он был гениальный дирижёр, музыкант, а всё остальное его не интересовало. Я его тоже боготворила… А с детьми отец был очень добр и ласков, никогда на нас не кричал. Когда я что-то натворила, он так грустно смотрел и так говорил: «Ну ты зачем это сделала?» И знаете, я хотела провалиться сквозь землю от стыда…

Моим крёстным отцом был Горький, нас с Марфой вместе крестили. Марфа была уже большая и вместе с батюшкой пела «Господи, помилуй!» Когда я это рассказываю, мама мне не верит, как это я такая маленькая, а что-то помню, но я-то ощущаю: окна в церкви какие-то простые и сильно белого цвета, а я в купели с Марфой сижу… Мама удивилась рассказу и говорит: «Да, правда, это же не в церкви было, а дома вас крестили днём, и окна открыты были… И как это ты помнишь? Тебе ведь 8 месяцев было!!!» Но я многое помню. Начало войны с немцами, мы тогда во Франции были, мне 2 года было, уехали в Англию, помню, там хороший такой отель был, красный бархат, колонны из красного дерева, оркестр, и я ела мороженое…

* * *

А потом я замуж вышла… за чудного красивого журналиста-итальянца… Он очень красиво за мной ухаживал, цветы каждое утро присылал… Началось это в 1936 году. Папа с мамой и моей младшей сестрой Дассией собрались в Японию и Китай, хотели и меня с собой взять. А я отказалась, хотела зиму провести в Вене, учиться на театрального режиссёра. Поехала, сняла квартиру у знакомой артистки, они с мужем меня откармливали всякими булочками. Я училась, мне нравилось, тогда даже «Фауста» поставила на сцене. Весной познакомилась с братьями – итальянскими сценаристами, которые писали сценарий для фильма о классическом балете. Они уговорили меня поехать в Италию на студию. Я подумала: пока родители в Японии, шмыгну-ка я в Италию. Одну меня они бы не пустили. Хотя мне уже исполнилось 24 года, родители следили за мной, как коршуны.

Мама говорила: «Ты так влюблена в Италию, что стоит тебе увидеть итальянца – и уж не знаю, что с тобой будет!» Действительно, с раннего детства я почему-то обожала Италию, хотя никогда там не бывала, она для меня была сказочной страной. В Петербурге я пряталась под столом в гостиной, слушала рассказы гостей о Риме, о Венеции и мечтала… И вот, видите, иногда мечты сбываются… Италия в конце концов стала моим домом. Так вот я оказалась в Пизе и хорошо устроилась на студии, платили мне 50 лир – огромные деньги! Я стала богачкой. И вот однажды к нам приехал важный человек, генеральный директор кинодепартамента при министерстве культуры Италии. Его звали Луиджи Фредди. Смотрю: симпатичный, живой и очень элегантный. Такой же элегантный, как папа, мне сразу это бросилось в глаза. Он для нас, создателей нового фильма, устроил ужин. Народу собралось, как всегда, много, всё было изысканно, стояли вазы с цветами. Фредди сидел по центру стола, а я недалеко от него. И вот в какой-то момент он начал ругать Элеонору Дузе. Это меня так рассердило! Я в запальчивости возразила: «Элеонора Дузе – изумительная актриса, как вы можете её ругать?» И, не соображая, что делаю, вдруг выхватываю из ближайшей вазы цветы и в сердцах швыряю их в Луиджи. Вокруг все затихли, растерялись, а Фредди рассмеялся – решил, что всё это забавно. Потом мы с ним ещё несколько раз встречались в Риме, когда я приезжала заканчивать фильм.

Однажды, я уже вернулась домой, как и родители, прочла в газете, что Луиджи в Париже, остановился в отеле на рю де Риволи. Мне вдруг так захотелось увидеть его, я позвонила и говорю: «Синьор Фредди, приходите к нам пить чай». Он это принял с явным удовольствием и пришёл ровно в четыре. Ни папы, ни мамы, ни сестёр дома не было. Мы сидели и говорили, говорили; уже стало темнеть, а мы всё не зажигали огня. Он рассказывал про Италию, про то, как мечтает, чтобы в его стране было самое лучшее кино; о Муссолини сказал, что тот спас страну от коммунизма. Я не могла на всё это не отозваться. В конце концов Луиджи стал прощаться. Когда он ушёл, я легла на пол перед огромной парадной стеклянной дверью и всё повторяла: «Случилось чудо, случилось чудо». А наш слуга Михаил уже накрывал ужин. Он мне: «Марина Фёдоровна, что вы там лежите? Вставайте, подано к столу». Ему приходилось через меня перешагивать. А я своё: «Случилось чудо, случилось чудо!» – «Какое чудо? Подано ужинать!» Я тогда поняла, что этот человек, Луиджи, мой двойник по душе. Мы одинаково думаем, одному и тому же радуемся, нам одно и то же кажется красивым. Словом, я влюбилась. С Луиджи мы ещё несколько раз встречались в Париже, а перед тем как он уехал, я храбро пообещала: «17 августа приеду к вам в Венецию. Встречайте». Обещать-то обещала, но как туда попасть? Маме и папе сказать не могу. Они сразу начнут возражать: «Какая Венеция? Кто тебя там ждёт? Никакой Венеции!»

И тогда я обратилась к своему замечательному другу, с которым дружила всю жизнь – художнику Джерому Хиллу, и всё ему рассказала. «Ты должен мне помочь, – говорю. – Скажи моим, что я с твоей семьёй – мамой и сестрой – еду в Монте-Карло». Он заколебался, но я продолжала умолять. В конце концов Джером сдался. Его семья действительно отправилась в Монте-Карло, ну а я – в Венецию. Пришлось добираться третьим классом, потому что откуда у меня деньги? Заработанные давно потрачены. 17 августа Луиджи встретил меня на вокзале и повёз в отель «Даньели». Я жила в замечательном номере, в котором некогда останавливался Мопассан. Луиджи жил на Лидо. Поначалу всё казалось упоительным и романтичным: гондолы, каналы, палаццо. Дней десять длилась идиллия, а потом он… взвыл: «Моя дорогая, уезжай обратно в Париж! Я больше так не могу. Мы провели чудные дни, но как брат и сестра, я больше не могу». И я ответила: «Хорошо, я уеду». Он ушёл, а я наняла гондолу и поплыла в отель. И всю дорогу плакала – еду в гондоле среди такой красоты и плачу, плачу. Захожу в отель, ночной сторож увидел меня и говорит: «Господи, синьорина, вы простудились!» Всю ночь я проревела, а наутро позвонила Луиджи: «Хочу вас пригласить поужинать. Мы обо всём поговорим».

Я позвала его к восьми, но он пришёл уже в половине восьмого. За ужином заявляю ему: «Решено: не поеду в Париж и с сегодняшнего дня дарю вам себя и свою жизнь…» Я мужу это сказала 24 июля 1937 г.…

О, после этого мы отправились гулять по ночной Венеции и до упаду танцевали вальс на пьяцца Сан-Марко – одни: в те времена площадь была пуста, никаких туристов, никаких толп. Венеция тогда была настоящей Венецией, там жили в основном аристократы, старинные фамилии, которым и принадлежали все эти дивные палаццо. Итак, я осталась с Луиджи в Венеции. Родителям я сказала, что работаю в Италии: действительно, я делала костюмы на киностудии «Чинечитта» в Риме. Им я и пикнуть не смела ни про какое «замуж». Тем более что понятия не имела, когда это случится и случится ли вообще.

У моего Луиджи – а он, как оказалось, был на 16 лет старше меня – имелась жена, а в то время в Италии не существовало разводов. Они с женой давно жили врозь, детей не было, и тем не менее… Больше всего я жалею о том, что папа так и не успел познакомиться с Луиджи. Однако Шаляпин обладал каким-то удивительным провидческим даром: всё всегда знал, даже то, что от него скрывали. Мы с сёстрами иногда думали, что у нас в доме кто-то шпионит. Как-то весной я осталась в Париже месяца на два-три и подолгу висела на телефоне с Римом. Однажды вот так же разговаривала с Луиджи, по-итальянски, конечно, а папа сидел в столовой и раскладывал пасьянс. Когда я повесила трубку и вошла к нему, он спросил: «С кем это ты так долго говорила?» Я в ответ запальчиво: «Это мой министр!» Папа повернулся к маме: «Слышишь, Маша, у нашей дочери теперь министры пошли!»

Через пару дней я снова уезжала в Италию, и вдруг перед самым моим отъездом папа зовёт Лизу – она приехала с нами из России и была мамкой моей маленькой сестры. У Лизы были ключи от всего дома, в том числе и от подвалов, где хранилось замечательное шаляпинское вино – он собирал элитные вина, ему часто дарили старинные бутылки. Вдруг папа и говорит: «Лизочка, пойдите вниз и принесите несколько бутылок…» Помню, он назвал старинный «Шартрез», арманьяки, но арманьяки времён Наполеона, и ещё шампанское – «Вдову Клико» 1914 года. Лиза всё принесла, и папа вручил мне бутылки со словами: «Это твоему министру». Я обмерла: папа никогда никому, ни одному своему зятю ни единой бутылки сроду не подарил. Он вообще зятьёв недолюбливал! Летом мы с Луиджи открыли «Вдову Клико» – пузырей не было, но такого вина я больше никогда в своей жизни не пробовала! Почему папа сделал такой подарок человеку, которого никогда не видел? Дьявольская интуиция. Папа с Луиджи такими друзьями могли бы быть! Они бы друг друга понимали и любили.

Я говорю Марине, что о её отношениях в письмах Шаляпина тех лет ни намёка. Он в письмах писал о её учёбе, увлечениях искусством…

Да, мне приходилось скрывать свои чувства, но я находила возможность под видом учёбы и посещения музеев ездить к Луиджи на встречи… Он увлёкся киноиндустрией, ездил на 2 месяца от газеты в США в Голливуд, а потом в Италии создал с помощью Муссолини, который поддерживал всё национальное и передовое, мощную киностудию. Он же и был инициатором Венецианского кинофестиваля, который существует до сих пор. Тогда это было государственным делом. После войны мужа моего объявили дезертиром[94] и посадили в тюрьму, а его первая жена была очень религиозна, и для неё это было огромное горе. А мы давно уже вместе…

Муж тогда сказал: «Нечего дурака валять и представляться… Это Господу Богу будет неугодно…» А папы тогда уже не было. И мы поженились, а Анджеле тогда было уже 12 лет. Я же в 1939 году сразу поехала в Италию жить, никуда не хотела больше. А мама уговаривала меня ехать в Америку. Ну, у меня всё было хорошо. В 1939 году стали обсуждать, как жить дальше без папы. А тут война, и тогда ничего нельзя было сделать. Когда же муж в тюрьме оказался – он же в юности был другом Муссолини, они вместе работали: Муссолини – редактором газеты «Пополо д’Италия», а Луиджи у него журналистом, – я передачи носила, а у него же ни копейки не осталось, всё забрали… я снимала небольшую студию, привозила валюту, а денег от мамы и папы не осталось… а они (чиновники итальянские) требовали, чтобы его выпустить, 3 млн. лир!!! Огромные деньги! Откуда? Я всё, что было, продала… Сказали подождать, т. к. уже требовали 4 млн. лир… Если бы я сохранила все бумаги мужа, то можно было бы что-то доказать… И так до 1954 года тянулось…

Марина Фёдоровна с мужем Луиджи Фредди, 1950-е гг.

* * *

Когда подъехали к её дому на Пермской 2б, сначала сфотографировались у подъезда; Марина показала рукой, что перед домом тогда простиралось болото, на что Ирина Викторовна заметила, что теперь там телестудия. Я попросил показать Марину её любимое дерево, куда она залезала, как мальчишка, во время игр.

Да, я всегда хотела быть мальчиком, в куклы не играла, как Марфуша, не любила – любила зверушек, все мальчишеские игры, особенно в мяч, лазать по деревьям и драться… Тосканини меня, например, так и звал: «шагурате» (пропащая).

Я спросил, а верно, что, как рассказывала Марфа Фёдоровна, вы устраивали дикие сцены, когда папа уезжал на гастроли с мамой, бросались у машины на землю, в истерике били ногами и т. д. На это Марина сказала:

…такое бывало… Я была очень живым и непослушным ребёнком, мало похожа была на девочку, всё что-нибудь вытворяла. Я очень любила папу и всегда хотела, чтобы он меня брал с собой. Но, к сожалению, это не всегда было возможно…

Затем, перепутав ключи, Зинаида Давыдовна пыталась заставить Марину открыть свою бывшую квартиру. Это удалось довольно нескоро, пока не разобрались с ключами… Наконец, все вошли в запылённую ремонтом и хламом гостиную. Марина Фёдоровна ходила и показывала дочери свои бывшие хоромы.

<…>

Около двери в мамин будуар Марина рассказала и показала, как Шаляпин просыпался часов в 12 дня и как они, дочери, ссорились и соревновались, кто первый подаст папе кофе в постель…

Папа, когда просыпался, то рукой подвигал к кровати рояль и пробовал голос… Это был каждодневный ритуал. От того, как ему нравился первый звук его гортани, зависело его настроение на день и даже вечернее выступление в театре.

Ф. И. Шаляпин с Мариной, 1924 г.

Папа был исключительно честный человек. Честный во всём, и в работе, и в жизни вообще, и даже в мыслях. Когда уезжали из России, он нам говорил: «Здесь я больше жить не могу!» Он очень всех нас любил, даже не только своих детей – всех! Был так с ними добр, делал подарки, ласкал, – вот Даську свою младшую вообще затискал – и она страдала от бесконечных его ласк.

Папа очень любил гостей и застолья, обожал вкусно поесть. Ведь когда он ездил в Америку, то мама ему всё готовила сама, они снимали квартиру с кухней. А в Париже у нас был повар самый лучший – Павлуша Микадзе, или, как его называли французы, «мсье Поль». Кстати, на конкурсах поваров, устраиваемых ежегодно, он всегда занимал первое место. Павлуша, между прочим, учился готовить у Катеньки. Это княгиня Долгорукова, она после убийства Александра II переехала со всей челядью в Ниццу, и Павлуша Микадзе был у них учеником-поварёнком. Прожил в нашей семье почти 30 лет, его жена француженка тоже жила у нас, и папа пел у них на свадьбе… Гостей у нас всегда было много.

* * *

В 1938 году я была в Неаполе, когда получила телеграмму от сестры: «Срочно приезжай». А из Рима в Париж самолёты летали 3 раза в неделю, я прождала целый день, купила любимую папой пармскую ветчину (окорок) и вылетела в Париж. Выхожу из аэропорта, отдаю паспорт, а чиновник мне говорит, посмотрев на меня: «Вы, случайно, не родственница этого господина?» И показывает газету, а там на первой полосе огромными буквами: «Шаляпин из морт». Я села на тумбу с этим окороком… разрыдалась, какой-то офицер повёз меня домой… Я вошла, папа лежал такой худой, вокруг цветы и большой рахманиновский крест из белой сирени. Очень много было маленьких букетиков васильков, которые так обожал папа.

Каждая дочка считает своего отца лучшим, это так, но мой папа был действительно удивительным человеком. Я помню его красивым, и внешне, и внутренне. Он не позволял себе никакой распущенности – ни в словах, ни в обращении с людьми, ни в одежде. На нас, детей, никогда голос не повышал, буйства чувств ему хватало на сцене, а дома он отдыхал душой. Он был домашним и очень тихим, уютным. Он редко нам делал замечания, а если делал, то чувствовал себя виноватым. При этом мне его было всегда жалко. Хотя бывало, что он вспыхивал по какому-нибудь пустяку, а потом быстро и отходил…

Я вот хочу успеть сделать главное, что осталось в моей жизни. Это же невозможно, что папу разлучили с мамой. Надо вернуть и маму на родину. Всем, кто это сделал, я прощаю, потому что они мои братья и сёстры, хотя и от Иолы Игнатьевны. Мою маму они любили, живя за границей, хотя и ревновали папу к ней. И вот после смерти они разделили их. Я хочу устроить как-нибудь, если мне удастся, чтобы и маму туда перевезли. Я чувствую, что они не должны быть разделены. Ведь папа и недели не мог без неё быть на гастролях, всё спрашивал, где мать. «Маша, приезжай» и т. д. Вот, вспоминаю, пошли с папой грибы собирать. Он говорит: «Ах, как чудно! Я свободен, матери нет, и она меня не ругает, что я сахар кушаю…» А через два дня спрашивает: «Где мать?» И давай ей звонить… Он был счастлив с ней. И первая его жена Иола Игнатьевна тоже была прекрасным человеком. Он её уважал и любил, но мама была его двойником! Их нельзя разделять…

* * *

Я напомнил Марине о её встрече с королём Англии Эдуардом VIII, который, правда, тогда ещё был принцем Уэльским и королём не был.

О! Да, Анджела, я тебе об этом ещё не рассказывала… Когда же это было? По-моему, когда я стала “Мисс Россия”…

– Нет, Марина Фёдоровна, это позднее было, в 1934 г.

– Мы с Даськой, когда узнали, что к нам приедет принц, – а это было летом, на море, у басков… Мы чуть с ума не сошли!!! Папа предупредил, что с ним будут и важные именитые гости, чтоб мы соответствовали… Я же танцевала с принцем! А его мадам, такая красавица, как и он, поджарая, стройная и такая элегантная…

* * *

Я расспрашивал Марину о её девических мечтах; наверняка, она тоже неплохо пела и мечтала о театре. Она сказала:

Конечно, вращаясь в кругу отцовских знакомых, старалась… Мне говорили, что я неплохо пою, но я этого страшно стеснялась, особенно если слышал отец. В 14 лет я была с отцом в Австралии. Там мы, девчонки, с Марфушей и Даськой и совсем взрослой Стеллой отрывались по полной. Отец старался нас увлечь игрой в гольф, к чему я особенно не стремилась. Мне более нравились танцы и кино, откуда мы и не вылазили. Даська тогда вовсю училась игре на скрипке и мечтала быть скрипачкой, на что отец и мать ей говорили, что скрипачей-то в мире вообще один-два, так что это огромный труд, и нужно дар особый иметь. Марфуша-то, как правильно её папуля называл «Вятской мужичкой» – та более мечтала о животных, ей нравились фермы, говорила, что приедет сюда после замужества и будет «пахать».

«А как дело обстояло с карманными деньгами?» – спросил я. «Ну, этим папа не занимался, этим мамуля занималась, а папа тоже был на её попечении. Мама давала некую сумму нам, детям, на расходы, но я всё быстро тратила. Помню, как-то порвала чулки, а денег нет. Мама строга была с нами, и я не решилась просить, пошла к отцу. Он быстро понял и дал мне кредит, но сделал, видимо, мамуле выговор, а та, естественно, мне! Более я у отца никогда ничего не просила. Когда я училась в Нью-Йорке в Академии дизайна, у меня в жизни был один кошмарный эпизод. Там такие порядки: если опоздаешь – плати $10 или приезжай в выходные и сиди полдня. Так вот я всегда отсиживала все субботы, потому что нельзя было сказать маме, что у тебя штрафы какие-то или долги – Боже упаси!

Я спрашиваю Марину Фёдоровну, как папа готовил вас, девчонок, к взрослой жизни.

О, тут папа был мастер, нас он старался везде, как мог, брать с собой и в гастрольные поездки, и на отдых тем более. Мы с ним часто бывали и на разных фестивалях, вот в Зальцбург почти ежегодно ездили, а там и на карнавалы, и на танцы – папа хорошо танцевал…

Действительно, пресса писала в 1937 году:

Шаляпин принимает деятельное участие в общей жизни и увеселениях, с удовольствием посещает места развлечений и даже танцует. Его часто видят на прогулках по живописным окрестностям Зальцбурга, которые он обычно совершает с дочерью Мариной, подобно многим другим зальцбургским гостям, желающим слиться с местным колоритом, щеголяющей в тирольском костюме и, по свидетельству очевидцев, выглядящей в нём очень мило[95].

* * *

Коснулись мы в разговорах и взаимоотношений артиста с лучшим другом, Максимом Горьким. Как это виделось со стороны детей? В чём причина их размолвки, когда это началось? Марина была его крестницей.

Она просто сказала, что писатель испугался, когда прочёл «Маску и Душу», хотя там видно, что папа его очень любил. Папа не из тех, кто сегодня любит, а завтра не любит… А вот Горький из таких… Когда он начал возню вокруг «Страниц…», что, мол, он её написал, то и решать может, продавать её во Франции или нет…. А папа хотел только одного, успеть издать в Америке, об этом и сказал ему – и вдруг такие упрёки. Мы были все тогда в Форосе, где папа с Горьким отдыхали и работали над «Страницами», я помню, как папа ходил и диктовал, а длинная, худая, вся в чёрном, как галка, женщина стенографировала на машинке, а Горький только слушал и был доволен… Я же сидела у него на коленях. Всё было хорошо – мы и в море на лодке с ним катались… Но всё равно из всех людей, окружавших папу, я более всего любила Сергея Васильевича Рахманинова. Он был среди всех самый яркий, обожал детей, всегда с нами играл, шутил, дразнил и очень близок был к папе… Ещё Константин Коровин, замечательный художник, у него речь была настоящего русского мужика; умел прекрасно рассказывать, иной раз заслушаешься, как они с папой нарасхват вспоминали юность свою… Нужно сказать, что папа хорошо знал, что делается в СССР, дома это обсуждали, и папа, как пророк, предсказывал, что будет дальше – и не ошибался. Он вообще очень хорошо разбирался в людях, достаточно одной встречи – он видел человека насквозь… И был гениальным во всём, как Леонардо да Винчи.

Последние интервью

В 2001 году в ноябре и в 2003 году к Марине в Рим приезжали шаляпинцы из России на день рождения Фёдора Ивановича; по этому поводу она заметила:

Меня всегда удивляло, что в России день рождения отца отмечают 13 февраля, папа очень не любил это число, тем более что на самом деле он родился 14 февраля[96]. Папа вообще-то не верил всяким суевериям, но иногда их придерживался. Так, он никогда 13 числа концерты не давал (?), и верил, что если в день выступления идёт дождь – это к успеху. Да, вообще у нас в семье была традиция – не знаю, от кого это пошло, наверное, от бабули: в новолуние все выходили на улицу, и девять раз надо было поклониться месяцу. Вот и я на старости лет придерживаюсь этого и пугаю своих римских соседей!

Из Уфы мне вот прислали подарочек – русскую водку «Фёдор Шаляпин»; я вообще-то люблю и попиваю иногда русскую водочку.

Наши спросили, не стесняясь, на что она живёт, получает ли за отца что-либо.

Нет, ничего от творческого наследия отца я не получаю, тем более что по нашим законам после 50 лет после смерти этого не полагается. Живу на пенсию свою и половину мужниной. Вот снимаю этот маленький домик рядом с дочкой – и мне достаточно.

* * *

22 октября 2007 года к 95-летней Марине Фёдоровне приехали три женщины, педагоги-шаляпинцы из Уфы во главе с председателем Шаляпинского общества Еленой Замрий. Марина Фёдоровна только что перенесла тяжёлую операцию и жила с помощницей Валентиной Егоровной Семанишиной, снимала уютный маленький, крытый черепицей, домик из 3-х комнаток, весь утопающий в зелени. Наши шаляпинцы дважды встретились с ней и поговорили по-женски обо всём.

Марина вспоминала:

Будет 70 лет, как я здесь, большая часть жизни. Хотя вся моя юность, всё воспитание прошли во Франции, где я жила до 26 лет, мне она ближе всех стран. Когда уехали из России, мне было 9 лет, а Марфуше где-то 11… Мы с ней абсолютные невежды были, сорванцы. Стелла и Эдя в России учились в школе, уже закончили её, а мы-то ничего! И всё пришлось учить с самого начала, с два плюс два – четыре! Потому что в Петрограде все школы не работали: эпидемии, голод, холод, все вшами покрывались, какая школа? Не только в школу – в церковь не могли ходить. Приходили домой с сыпным тифом. «Мы превратим весь мир в цветущий сад!» – говорилось тогда. Мамма мия! Далеко надо бежать от такого «цветущего сада». Так что мама послала нас в Англию, и мы целый год учились в английской школе. Когда мы родились, то по-русски и по-английски говорили одинаково. Поэтому и учились там легко. А когда мы позже переехали во Францию, мама тоже не хотела нам менять язык. Она говорила: «Милые мои, вы спутаетесь так, что будете ещё большими невеждами». Позже нас учили в балетной студии у Матильды Кшесинской, в Париже. Шесть лет я каждый день стояла у станка. О, это было трудное занятие, но я мечтала стать балериной. Я в своей жизни работала не так долго, каких-нибудь 8–10 лет, но училась невероятно много. Я всё время училась. Сначала у Кшесинской. Матильда Феликсовна была чудная! Во-первых, папа её называл «мышкой» или что-то вроде этого. Она была такая маленькая, удаленькая, «с перцем». И большим темпераментом. Весёлая. А с папой они, прямо как… Ну, он поднимал её, как куклу. И обожал её. Они приходили к нам часто с её мужем Андреем Владимировичем, который был такой чудный, милый, добрый, мягкий человек… Шесть лет было отдано балету: я занималась по 1,5–2 часа в день. И в воскресенье станок. И если больна – тоже станок, но уже дома… Кстати, папа сдержанно относился к моим занятиям балетом: «Ты дылда. Для тебя специально нужно театр строить, но что-то не видно желающих это сделать…» Потом сломала себе коленку, и всё кончилось. Дальше училась в Американской академии архитектуры и дизайна. Кисти, краски, всё очень строго. Училась строить. У них было отделение в Париже, и начинала я там, а потом доучивалась в Нью-Йорке. Это кончила. Потом языки. Я знаю русский, французский, английский, как русский, немецкий, но здорово подзабыла, потому что после войны говорить уже почти не приходилось. По-испански говорила тоже, но начала учить итальянский и забыла испанский, хотя всё понимаю. Ещё я знала финский и шведский, но эти уже совсем забыла. Знание языка очень в жизни помогает.

– А вы знаете, Марина Фёдоровна, многим кажется, что дети Шаляпина тоже все прекрасно пели и рисовали…

– Это действительно так. Лидия пела очень хорошо и преподавала в Америке, и обучала пению очень известных потом певцов. Боря прекрасно рисовал, а Марфа ещё лучше него, но потом не стала этим заниматься. А я вот двух палок нарисовать не могу. Я – балерина, я балерина лучше их всех. И, знаете, у нас все дети очень хорошо писали! Ну, как писатели просто. Это было у всех. Вы спрашивали, пела ли я? Да, пела, пела… Позор! (смеётся). В Париже мы жили в шестиэтажном доме, и наша с Марфушей комната находилась наверху, в бывшей студии с огромными окнами. Там до нас жила и работала какая-то художница. Вниз вела паркетная лестница с большим ковром. В нижнем этаже напротив лестницы жила Варвара Ивановна Страхова, которая с папой когда-то пела у Мамонтова. В молодости у неё был роман с Рахманиновым, но потом она вышла замуж за очень хорошего человека, который стал большим папиным другом. Своих детей у них не было. И Варвара Ивановна давала другим детям уроки пения. Её сестра, Анна Ивановна, тоже жила с нами, мы её называли Аннуля. Она за нами смотрела, как вторая мама, когда папа с мамой путешествовали. Это после революции. Она была золотой человек, наша Аннуля. И не только как пианистка, как наша учительница музыки, – они с сестрой друзья папины были испокон веков. Так вот, я бегала вниз к Варваре Ивановне петь, потому что хотела развить свой голос. У меня был очень некрепкий вокал. Когда же я сломала коленку, то стала думать, кем я буду. Актрисой, певицей? Папа говорил: «Тебя на первом ряду не услышат». И я старалась развить голос, бегала учиться петь. Было у меня колоратурное сопрано, и я распевалась: пела какие-то испанские песенки, неаполитанские песенки, даже Розину из «Севильского цирюльника». А папа-то не знал, даже не обращал внимания, чем я занята. Вот раз он спустился по лестнице вниз и, проходя мимо двери Варвары Ивановны, приостановился послушать, как её ученики поют. Прислушался и думает: «Господи, какой-то комар пищит», а позже увидел Вареньку и говорит: «Моя дорогая Варварушка, кто тот комар, что у тебя пищал?» – «Это твоя дочь, Феденька!» – улыбнулась она. Но я распевала колоратуру, чем папу очень забавляла. Это мне лет 18 было, как на этой фотографии (она всмотрелась в свой фотопортрет 1931 года, когда получила среди девушек-эмигранток титул «Мисс Россия»). Варенька чудный человек была. Вот она мне подарила (сняла с левой руки и протянула нам тончайший золотой браслет старинной работы). Я его всегда ношу. И такое же колечко подарила. Но кольцо я передарила моему ухажёру. Вернее, я за ним ухаживала. Это было что-то странное. Я дарю ему кольцо, а он мне говорит: «А ты – шалунья!» Он был австрийский принц, и я решила, что хочу, чтоб мы поженились, что буду принцессой. А он-то этого совсем и не хотел, хотя немножко и ухаживал. Красивый был и очень милый принц, но намного старше меня. Я подумала: «Подарю кольцо, чтоб его привязать». Да не вышло. Только кольцо потеряла. До сих пор горюю, потому что кольцо было с этой половинкой подарено, с Варенькиным подарочком. Я ей потом призналась. Смотрите, какая красота! Это браслет времён Людовика XV. В те времена носили очень изящные драгоценности. Вот это максимум, что какая-нибудь мадам Помпадур могла себе позволить. Он ещё тоньше был, но я укрепила, потому что часто ломался. Про принца я много думала. Почему-то молодые мне не нравились. Мой муж был старше меня на 17 лет. Говорят, что это рефлекс отца. У кого такие изумительные отцы, как мой папа, они ищут похожих на них. Потому мне всегда нравились те, кто старше[97].

Дассия

17.07.1921 (Санкт-Петербург) – 20.01.1977 (Монтерей)

Шаляпин с дочерью Дассией, 1932 г.

Шаляпина (в последнем замужестве Шувалова) Дассия[98] (Дася) Фёдоровна – последняя и самая любимая дочь артиста. Имя дано отцом случайно, по святцам, от Дассий – в древнегреческом значит «косматый, густоволосый». В 5 лет Дассия неплохо танцевала современные танцы, с отцом разъезжала по гастролям, хорошо играла на рояле. Выступала в качестве статистки с отцом в операх «Князь Игорь» (16 октября 1935 г.) и «Борис Годунов» (11 октября 1935 г.), получая гонорар 10 франков. Увлекалась национальными испанскими танцами с кастаньетами. Аккомпаниатор Шаляпина Жорж Годзинский, обучавший Дассию музыке, вспоминал:

«Друзья артиста считали девочку красавицей и не стеснялись ей говорить об этом. Постепенно это привело к возникновению у неё мании величия и перекосам в развитии её характера».

В 1936 году Дассия возвращалась из Японии с матерью через Сан-Франциско, чтобы встретиться в Голливуде со сводным братом Фёдором-младшим. Её, как всегда, окружали журналисты и расспрашивали, не хочет ли она стать певицей – отвечала, что будет изучать медицину в университете США. Была умна, талантлива и остроумна, очень похожа на мать. Ей отлично давались языки, и она прекрасно знала английский, французский, испанский, русский, хуже всего – итальянский.

После смерти и похорон отца уехала с матерью в США, где 16 апреля 1939 года вышла замуж за американского адвоката Джеймса Лавджой Робертсона. Родила сына Хью (Хилла) Стирлинга (1940–1973), который впоследствии стал композитором (он покончил с собой в Питтсбурге). Развелась с мужем в 1944 году и вернулась во Францию. Второй муж (с 1947 года) – потомок знаменитого рода графов Шуваловых – Пётр Петрович Шувалов (1905–1978), полковник армии США. У них родилась дочь Александра (1951). Они жили в пригороде Парижа, поддерживали связи с друзьями отца. Из СССР принимали Евтушенко, который им читал свои запретные опусы («Баллада о большой печати»). Летом 1970 года переехали в США, в глухую провинцию, где она разводила маленьких породистых собак для заработка. Умерла от рака горла и похоронена в Монтерее (США).

Ей не пришлось бывать на родине, но во Франции осталось много её друзей юности. Кирилл Померанцев, один из талантливых русских журналистов, познакомился с ней в 1966 году через её мужа, Петра Петровича Шувалова, одного из основателей «Русской мысли», где он и работал. В 1968 году он уговорил её рассказывать на магнитофон всё, что она помнит[99].

В отличие от других братьев и сестёр, Дася никогда не называет Шаляпина «папочка» или «папа» – всегда только «отец».

Дасе было всего 16 лет, когда умер отец, и она хорошо понимала, что её воспоминания не могут быть аналитическим документом; «Это – ”память сердца” из моего детства», – писала она.

Мой отец – Шаляпин

Сказки и жизнь

Период моей жизни – детство и ранняя юность – который я прожила с отцом, который он прожил со мной, навсегда останется сказкой. Не той сказкой, которой иногда называют жизнь, точнее, оставшиеся в памяти чудесные неповторимые годы. Моя сказка другая. Она слишком часто бывала страшной сказкой, фантастическим миром, которого я не понимала, которого не понимал отец, которого не знал и не понимал никто. Никто из нас не знал, из каких глубин подсознания поднимались эти фантастические существа, о которых рассказывал отец, когда приходил ко мне в детскую, садился на постель и начинал свою сказку. Мгновенно проваливалась действительность, в комнату входила фантазия и начинала в ней жить.

Появлялась очаровательная Дэзи, Бебешка-Сюсюшка и какая-то таинственная штучка, получеловек-полуживотное. Она жила, суетилась, бегала, пряталась, что-то делала, но что – никто не знал. Не знал, наверное, и сам отец. Впрочем, как я могла разобраться в этом причудливом мире, порой Сюсюшка была не только сказочным существом: иногда это была я, иногда – одна из моих кукол. То же самое случалось и с Дэзи: порой она выходила из сказочного мира и отождествлялась с моей матерью.

Я никогда точно не знала, о ком именно идёт речь. Для взрослого воображения это, может быть, казалось нормальным: отец создавал прекрасные фантастические образы и порой отождествлял с ними мать и меня. Но в мой детский мир – с его детской логикой и его детскими законами – такие отождествления вмещались с трудом. Я терялась, мне становилось непонятно – как это может быть, что один день Сюсюшка была сказкой и жила в сказке, на другой – становилась куклой, а на третий вдруг превращалась в меня и становилась для отца «ненаглядной дочуркой». Но Сюсюшка всегда оставалась доброй и хорошей, и, кажется, она была единственным персонажем из сказок, которого я не боялась. Я лишь боялась потерять себя и самой не стать частью сказочного мира моего отца.

Отец, конечно, ничего не подозревал. Он был гениальным артистом и замечательным рассказчиком. Он не был виноват, что произносимые им слова оживали, становились предметами, животными, людьми. Он сам жил в двух мирах, перевоплощался в каждом новом своём выступлении, перевоплощал всё, что его окружало. Так, наверное, случилось и с его сказками. К Бебешке-Сюсюшке откуда-то приходил огромный Северный Колдун, очень страшный и очень злой, и почему-то всегда воевал с Колдуном Южным, тоже нехорошим, но не таким нехорошим и злым, как Северный. И вот в этом царстве, становившимся постепенно моим реальным миром, наконец, появлялся Он – самый главный, Андраши-Кудряш. Он был замечательно красив и бесконечно добр: красив потому, что добр. Так хотел отец. У Кудряша всегда была большая и тяжёлая сабля: ею он защищал сказочный мир от всего нехорошего и злого. Но я боялась и его – он ведь тоже был частью отцовской фантазии, в которой всё больше и больше запутывалась я.

Теперь от всего этого в моей памяти осталось одно смутное, но назойливо живущее пятно: вторая реальность моего детства, вернее, та единственная, в которую годами сливались для меня повседневный и сказочный мир этих лет.

Так, каждый вечер, когда отец оставался дома, он приходил ко мне и продолжал рассказывать не оконченную накануне сказку. Сказка длилась, длилась, но конец так и не наступал, хотя рассказы продолжались годами. Впрочем, разве бывает конец фантазии? Вот я до сих пор и не знаю – что тогда было реальностью, а что фантазией. Наверное, и то, и другое. <…>

Даже в путешествиях, где-нибудь в Америке или Австралии, когда я ездила с отцом, меня преследовал этот воплощаемый отцом сказочный мир. Помню, в поездах, – а они шли иногда по два-три дня – когда вечером в вагонах уже тушили свет, отец садился у окна, брал меня на колени и каждый раз, когда появлялся лес, говорил: «Вот увидишь, скоро лес кончится, и на опушке появится маленькая-маленькая избушка, в которой живёт ведьма». Я испуганно всматривалась, и действительно – словно он предвидел – появлялась опушка, за ней полянка и на ней домишко. Он радовался и показывал пальцем: «Видишь, видишь?!» И мне казалось, что я вижу не только полянку и домик, но и входящую в него старую-престарую ведьму. Было немного страшно, но интересно. Так же бывало и в театре. Отец уверял меня, что за декорациями живут маленькие зверьки и иногда выходят наружу. Я всматривалась, и мне казалось, что я взаправду вижу такого вышедшего погулять зверька. Наверное, то была обыкновенная крыса.

Хорошо, что отца часто не бывало дома и что не всегда он брал меня в свои концертные турне. Но приходили письма. Мне их читали, когда я не умела читать, потом, когда научилась, читала сама, и сказочный ночной мир оживал и вытеснял из моей детской головы повседневный дневной. <…>

Меня пугали и колдуны, и крокодил. Моё детское воображение рисовало их в самых странных позах, и я не понимала, что все они делали и чего хотели. Я, наверное, прослушала, что отец описывал картины – им, конечно, придуманные, – но описывал так, как будто перед ним были живые существа и их видели Мамуля и Макс. Нормально, что их начинала видеть и я. Были и другие сказки, но уже не такие страшные. <…>

Отец прожил исключительно интересную жизнь, знал чуть ли не всех сильных и славных мира сего, и я даже не знаю – приняв во внимание его более чем скромное социальное положение, – с чьей судьбой можно было бы сравнить его воистину «дивную судьбу»? А как он умел держать себя в их, порой коронованной, среде, где царём был он, помазанник изначального Слова! Когда же он начинал петь, всё проваливалось и оставался лишь один, им творимый в процессе пения мир.

И вот теперь мне начинает казаться, что он должен был тяготиться своим окружением. Оно, безусловно, льстило его самолюбию, создавало ему «цену», не только, конечно, как певца, но и как человека, но в какой-то глубинной глубине его не удовлетворяло. Или даже не то, что не удовлетворяло, но требовало противовеса. И он находил противовес в любви ко мне и в тех сказках, которые он мне рассказывал или посылал в письмах – ведь он тоже в них жил, они тоже были частью его сложного внутреннего мира. На сцене и на приёмах была игра, непрестанный контроль над собой, над каждым своим жестом, каждым своим словом. В сказках и в письмах жили чувства, его бесконечная отцовская нежность, пусть даже меня пугавшая, но зато бесконтрольно вырывавшаяся из самого его сердца.

Вот другое письмо. Он прислал мне его из Нью-Йорка. Помечено оно 22 ноября, но года не стоит. Думаю, что мне было тогда лет пять-шесть, значит 1926–27 год[100], но с точностью сказать не могу. Сообщил, что он посылает мне «кое-какие маленькие штучки из Америки» и что к Рождеству найдёт ещё «что-нибудь».

Предыстория

Однако надо начинать с начала. Точнее – с моего начала или даже до моего начала: с моей предыстории. Так вот, у отца было много дочерей – Лидия, Татьяна, Ирина, Марина, Марфа, – и понятно, что ему хотелось иметь ещё одного сына, кроме уже двух взрослых: Бориса и Фёдора. Отец крепко надеялся, что последний ребёнок будет сыном, и хотел назвать его Никитой или, по-своему, Микитой, а ещё лучше, Микиткой. Но сын родился дочерью. Что было делать? Мне рассказывали, что отец и Горький взяли святцы и стали искать подходящее имя. Как следовало понимать «подходящее», – по облику ли моему или по крику – я так никогда и не узнала. По всей вероятности, у таких особенных людей, какими были Шаляпин и Горький, на эти вещи были свои интуиции, свои соображения. Во всяком случае, нашли: преподобного Дассия, поминавшегося в тот же день, что и преподобный Косьма. И так как они были исключительными шутниками, Дассий тут же превратился в Дасю – чем не женское имя? – по всей вероятности, в силу того же таинственного процесса, который в воображении отца претворял быль в сказку.

Имя было найдено. Горький напросился в крёстные отцы, и, значит, ребёнка можно было крестить. Отправились к священнику. Тот руками замахал: «Никак нельзя! Такого в православной Церкви никогда не было и не будет!» Начал серьёзно объяснять, что Дассий – имя мужское, и крестить мужским именем младенца женского пола никак нельзя. Да и святой может обидеться, не захочет покровительствовать, и может случиться большая беда. Впоследствии, если девица пожелает пойти в монастырь, в монашестве её можно, да и то не сразу, назвать и мужским именем – Павлой, Иоанной – и, если будет угодно, Дассией, но младенца женского пола – никак нельзя: великий грех! Сколько времени длились прения, – потому что отец и Горький твёрдо стояли на своём, – история умалчивает, только вышло так, что священник согласился. Неотразимым аргументом оказались картошка и масло и, конечно, водка. «Бог простит», – вздохнул старик и окрестил меня Дассией. Я, по всей вероятности, единственная в мире Дассия, если моим именем не соблазнилась какая-нибудь монахиня. Но русских монахинь теперь мало, и я не рискую ошибиться, настаивая на моей не совсем обыкновенной единственности. Зато у меня вечные трудности с моим именем: никто ничего не понимает. А кто хоть немного знаком с русскими именами, из деликатности стесняется спросить – что это у меня за диковинное имя? Конечно, уменьшительное, но от какого?

Я родилась в Петрограде 17 июня 1921 года. Так, по крайней мере, утверждают бумаги. Мать говорит, что 18-го. Старшая же полусестра Стелла, моя крёстная, уверяет, что 19-го, тогда как Кашук, ходивший меня записывать, отметил мой первый земной день 17-м числом. Вот и разберись! Я, во всяком случае, моим трёхкратным рождением не тягощусь и не собираюсь его оспаривать, так как до сих пор им прибыльно пользуюсь.

Но это официальная версия. От отца я знаю другую. Он мне рассказывал, как однажды, под проливным дождём, он шёл домой через лес, и вдруг до него донёсся не то визг, не то писк. Он стал искать – откуда это могло быть. Посмотрел над собой на деревья – не запутался ли кто-то в их ветках? Но там никого не было. Идя на звук, он, наконец, приблизился к писку и увидел под большим красным грибом меня. У меня был большой длинный хвост. Он сжалился, поднял ребёнка и хотел положить за пазуху, но длинный хвост не укладывался и мешал. Тогда он его откусил и выбросил, а меня за пазухой принёс к мамуле.

Из рассказов матери я запомнила, что уехать из России нам посоветовал Горький, видя, во что превращается послереволюционная Россия. «Вам тут не место, – говорил он, – особенно Фёдору. Он артист, а не политикан. Вы должны уехать за границу». И действительно, то было исключительно трудное время, НЭП только начинался, и в стране свирепствовал голод. Семье с детьми становилось всё неуютнее. По городу ходили самые невероятные слухи, рассказывали настоящие ужасы. Об одном из них вспоминала мать. Она ехала в трамвае. Напротив, развалясь, сидели пьяные солдаты. Один из них, жестикулируя и хохоча, что-то говорил. Мать невольно прислушалась. Оказалось, он только что видел, как кого-то, какого-то человека, сжигали, не знаю – мёртвым или живым, но солдат сладострастно описывал, как человек страшно распух, «как беременная свинья», и лопнул под общее одобрение и смех. Солдаты весело гоготали. Пахло водкой. Мать говорила, что до смерти не могла отделаться от услышанного в трамвае. Ей казалось, что она сама видит, сама слышит, как он лопнул. «Как свинья! Пуф!» – хохотал солдат.

Трамвай был последним толчком. Мать поняла: Горький был прав – надо было уезжать. Уговорили отца, потому что он долго колебался, ему не хотелось уезжать из России. Но теперь решили бесповоротно, тем более что жизнь становилась всё труднее и невозможнее. Мать уже несколько месяцев работала настоящим бурлаком: с верёвкой и крючком в руках вылавливала в Неве брёвна для какого-то государственного учреждения. Приходила домой усталая, с отмороженными руками. Отцу за выступления платили мукой и картошкой. Мука была затхлой, а картошка мёрзлой. Разговоры, будто Шаляпину платили икрой и окороками, относятся к области легенд, так, по крайней мере, мне потом говорила мать. Может быть, до моего рождения и сразу после революции было иначе, но в мой «русский» год было так, как рассказывала мать.

Когда я родилась, молока у матери не было. Родители и домашние были в настоящей панике, пока мне – о, чудо! – не нашли козу. Таким образом, я в некотором смысле нахожусь в «молочном свойстве» с животным миром и с легендарным основателем Рима. Моя первая «кормилица» на всю жизнь привила мне любовь к животным, всяким животным: собакам, кошкам, ослам, лошадям, черепахам, ежам… и, конечно, – козам. И сейчас у меня в доме пять собак, а в саду живут две черепахи и ёж. Когда же в 1957 году мы переехали из Соединённых Штатов во Францию, мы с мужем купили для нашей восьмилетней дочери ослицу. Она звалась Жозефиной и теперь блаженно доживает свои старческие годы на французской ферме. После козы – когда и почему её уволили, не знаю – мне нашли уже настоящую кормилицу. Звали её Пашкой. Это была здоровенная баба с таким же толстым и здоровенным ребёнком, которого она всё время кормила, так что на меня, маленькую и чахлую, молока уже не хватало. Словом, трамвай, брёвна, мёрзлая картошка, толстый ребёнок – всё складывалось так, что надо было уезжать, и мы уехали. С визами было просто: отец часто ездил на гастроли за границу, и визы, выездные и заграничные, ему давали сразу. Что же касается семьи, то в те годы «романтического коммунизма» власть ещё не додумалась оставлять заложников: хочешь с семьёй – поезжай с семьёй! Уехали отец, мать, мои сёстры Марфа и Марина, полусестра Стелла и полубрат Эдя, который смотрел за мной и меня нянчил, как профессиональная нянька, несмотря на то, что с нами была ещё некая девушка Лиза. Она всегда жила в нашей семье в России и ещё долго продолжала жить за границей. Она была на роли, так сказать, упрощённой камергерши: исполняла мелкие поручения, сплетничала, стирала, шила, кажется, даже готовила. Была она эстонка и была замечательна лишь тем, что так же плохо говорила по-эстонски, как и по-русски.

В 1922 году подвернулся контракт в Германии, и мы уехали сначала в Штеттин, а затем в Берлин. Первое время очутились совершенно без денег, потому что всё, что было – деньги, драгоценности, – как им и полагалось, отобрали советские пограничники. Единственное, что удалось провезти, были три или четыре гобелена, которые добросовестные, но некультурные чиновники приняли за декорации опер, в которых должен петь отец. Слава Богу, гобелены сразу же удалось продать, и мы совсем неплохо зажили, а по переезде в Берлин отец сразу же получил несколько контрактов, сначала в Лондоне, а затем в Париже.

Берлин я помню очень смутно – ведь мне было чуть больше года. Врезалось только в память название отеля – «Эден». Он, наверное, находился возле зоологического сада, так как по ночам ужасно выли львы. Хотя, быть может, это было в Лондоне. Впрочем, это неважно: важно, что были львы и выли по ночам, и мне было страшно.

Из Берлина мы переехали отдохнуть в небольшое дачное местечко Бад-Гомбург, где я сразу же опасно заболела, и все решили, – не посоветовавшись, конечно, со мной, – что я непременно умру. Но в Бад-Гомбурге – это уже я помню сама – появился замечательный старичок-немец со столь же замечательными карманными часами. Они не только били, но наигрывали какую-то музыку, и так мне полюбились, что, слушая их, я выздоровела. Конечно, скептики будут спорить и скажут, что меня вылечили доктор и лекарства. Пусть они остаются при своём мнении. Но я твёрдо уверена, что с болезнью мне помогли справиться музыкальные часы старичка-немца. И как с детства я люблю животных, так с первых же моих сознательных лет я полюбила часы. Всякие часы – стенные, настольные, кухонные, карманные, ручные, до простых будильников и примитивных кукушек.

Так кончается та часть моей жизни, которую знаю лишь из рассказов и воспоминаний моих родителей: моя предыстория.

Память сердца

«О, память сердца! Ты сильней рассудка памяти печальной».

К. Батюшков.

Я не пишу ни воспоминаний, ни мемуаров, тем более что могу перепутать даты и места. Я не хочу, чтобы мой рассказ – если когда-нибудь ему суждено выйти в свет – послужил «документом», по которому вздумается биографам Шаляпина дополнять или изменять уже написанное о нём. Мой главный источник – «память сердца», сохранённое из моего детства сердцем и чувством. Из них я восстанавливаю прожитые с отцом годы, которые по-своему я назвала сказкой. Меньше всего мои описания походят на газетный или журнальный репортаж, то есть самое скучное, что только может быть.

Из Берлина мы переехали в Лондон. Мне шёл второй год. В Лондоне же мне нашли настоящую няньку. Это была англичанка родом из Уэльса. Она долго жила в России в семье Щербатовых, где смотрела за их детьми и с ними же после революции выехала во Францию, а оттуда – к себе на родину. Но в эмиграции Щербатовы уже не могли содержать прислугу, и она каким-то образом попала к нам. Когда, уже в Париже, я начинала говорить и знала несколько слов и, конечно, – «няня», она строжайше запретила мне так называть её: «няней» она была только для Щербатовых, настоящих аристократов и настоящих людей. Я же – как и вся наша семья, прожившая под большевиками почти пять лет, мы были для неё только «большевик». Я, конечно, в этом ничего не понимала, но сейчас с лёгкостью могу понять эту бескомпромиссную и примитивную уэльскую душу.

В Лондоне мы прожили месяцев шесть, где общими усилиями меня отучили сосать соску. Для меня это было страшной обидой, своего рода высшей мерой наказания и настоящим посягательством на моё детское достоинство.

Из Лондона мы всей семьёй перекочевали в Париж, где нашли квартиру на рю Франсуа-Премье. Там снова были детские болезни, слава Богу, уже не «смертельные», и коляски, в которых меня возили по Елисейским полям и по Булонскому лесу. Но прожили мы там очень мало – месяцев шесть, во всяком случае, не больше года, и весь этот период я помню довольно смутно.

С Франсуа-Премье мы переехали на авеню д’Эйло, уже в собственный дом. Кажется, это было в конце 1923 года. Отец хотел отблагодарить мать за всё ею перенесённое и подарил ей этот особняк. Однако денег для покупки не хватило, и матери пришлось продать часть её драгоценностей. Теперь все и всё покупают в кредит. По всей вероятности, тогда это было иначе, да и отец кредита не уважал, вот и пришлось продать часть драгоценностей.

Итак, мы не только в Париже, но в собственном доме. Но надо было в нём побывать и увидеть, что это был за дом: три огромных квартиры, соединённых между собой длиннющими лабиринтообразными коридорами, причём кухня была так далеко от столовой, что, пока доносили еду, она уже остывала. Слава Богу, кто-то додумался купить передвижные столики, и можно было, наконец, есть горячую пищу. Зато для меня коридоры оказались настоящим подарком. Дело в том, что к этому времени отец прислал мне из Америки трёхколёсный велосипед. Почему из Америки, когда его преблагополучно можно было купить в Париже, я не знаю. Наверное, потому, что отец любил посылать мне подарки, когда отсутствовал, и отправка подарков входила в расписание его заграничных турне. Сначала я велосипеда побаивалась, но любопытство и необходимость «самоутверждения» взяли верх, – ведь никто, кроме меня, в семье такой диковинной штуки не имел! И я, в конце концов, довольно здорово попутешествовала на нём по нескончаемым лабиринтам нашего дома.

Обедало у нас всегда по крайней мере человек по двадцать, причём добрая их часть приходилась на нашу собственную семью: родители, сёстры Стелла, Марина и Марфа, пока последняя не вышла замуж и не уехала в Англию. Иногда, как снег на голову, сваливались братья – Фёдор и Борис. Эдя (Эдуард) уже давно уехал учиться в Соединённые Штаты и там остался.

Штрихи

Отец был сложным человеком, с трудным и противоречивым характером. Как положительный магнитный полюс существует лишь при наличии полюса отрицательного, так сразу же при воспоминаниях об отце всплывают в моей памяти и диаметрально противоположные картины, говорящие о его вспыльчивости и резкости. Так, например, было в Соединённых Штатах – уже точно не помню, то ли в Нью-Йорке, то ли в Чикаго. В отель, где мы жили, пришли представители «Кто есть кто?» Есть такая толстенная книга, где даются краткие сведения о знаменитостях и в которую пролезают такие нувориши, выскочки. Люди из редакции долго звонили и стучали, но отец был в плохом настроении и никого не хотел впускать. Но, так как они не унимались, он наконец открыл дверь и, узнав, в чём дело, окончательно вышел из себя и буквально спустил с лестницы двух здоровенных молодчиков. Так они ни с чем и ушли и больше никогда не возвращались.

Другая запомнившаяся мне история произошла в Париже, в нашем доме на авеню д’Эйло. Её героем оказался продавец самопишущих ручек «Ватерман», а пострадавшей стороной – мать. История произошла на моих глазах и врезалась в память, между прочим, ещё из-за очень красивого оранжевого цвета ручек. Отец брал у продавца ручки, пробовал ими писать, но, наверное, перья были не по нему, и он, сделав каждой лишь несколько штрихов, одну за другой бросал ручки в стену, как на ярмарках бросают в цель стрелы. Ручки, конечно, разбивались, а стена украшалась кляксами. Наконец какую-то из них он всё же выбрал. Само собой, он не знал, что матери пришлось заплатить чуть ли не за 16 ручек, не говоря уже о разукрашенной стене! Но что было поделать? Такой уж у него был характер.

Когда у него случались неприятности, он хмурился, ходил туча тучей и непременно дулся, всё равно на кого – лишь бы была точка приложения его дурному настроению. Главное же, почти всегда он дулся по совершенно ничтожным причинам, которые на следующий же день забывал, а иногда и безо всяких причин, как говорят, просто потому, что встал с левой ноги.

Он обожал мать и был очень ревнив. Может быть, дурное настроение вызывалось ревностью, причины которой, как у всякого излишне ревнивого человека, крылись в его собственном воображении. Воображение же у него было воистину гениальным – разве иначе он мог бы с такой лёгкостью перевоплощаться в каждой новой роли? Думаю, что часто он сам не знал, «какая муха его укусила», и сам себя настраивал на минор из-за какой-нибудь настолько ничтожной причины, что стыдился кому-нибудь в ней признаться. Когда в таком настроении он садился за стол, мы уже знали, что он непременно к чему-нибудь придерётся: масло объявит прогорклым, когда оно наисвежайшее, найдёт суп холодным, когда к нему нельзя притронуться, хлеб – чёрствым, когда он мягкий и т. д. Когда же были настоящие причины и настроение по-настоящему плохим, тогда нужно было ожидать неистовую грозу с громом и молнией. Тогда он начинал крепко ругаться и, если нас – детей – не было, поминать всю родню по восходящей линии. При нас же его лексикон ограничивался «скотиной» и в крайнем случае «сволочью».

Вот ещё несколько штрихов к его портрету. Нам, дочерям, он не позволял мазаться, разве чуть-чуть подводить брови. А на лице – чтобы не было никаких красок и помад. Даже невинный губной тюбик поджигал его, как пороховую бочку, и чего он только нам не наговаривал, словно мы были виновницами стихийного бедствия.

Но самое главное – это его как бы «моментальный» характер. Он вспыхивал моментально, в большинстве случаев даже не разобравшись в том, что произошло. Так, например, случилось при мне в Нью-Йорке в отеле «Ансония» не то в 1925, не то в 1926 году. В то время «Ансония» был очень хорошим пятнадцатиэтажным отелем и находился на Бродвее на самой окраине Гарлема. Мы там жили по возвращении из Австралии. Отцу что-то понадобилось взять в шкафу, который стоял у окна возле стенки. Он начал открывать шкаф, а шкаф не открывался. Отец был в плохом настроении и принялся изо всей силы трясти шкаф и бить по нему кулаками. Но шкаф упрямился и не поддавался. Тогда отец, уже не помня себя, повернулся к шкафу спиной и, по-шаляпински, изо всей силы лягнул его ногой. Стекло вылетело, с потолка посыпалась штукатурка, а шкаф наполовину вошёл в стену! Кажется, даже вышел на улицу – совсем как в фильме Чаплина. Шкаф, конечно, открылся, вернее, проломился, и отец достал всё, что ему было нужно, и успокоился. Но матери пришлось платить за шкаф, и за стенку, и за часть обсыпавшегося потолка.

А вот другой штрих к его характеристике, к тому, как часто менялось его настроение с плохого на хорошее, если только с ним умели разговаривать. Это уже из его отношений с нами, с дочерьми. Он не только следил за тем, чтобы мы не слишком «помогали природе» красками и кремами, но хотел, чтобы мы отличались самыми изысканными манерами. Запомнившийся мне случай произошёл, кажется, в Каркассоне. Мы сидели в кафе, что-то пили, и с нами была Марфа, которой тогда было лет шестнадцать-семнадцать. Она о чём-то оживлённо рассказывала и столь же оживлённо жестикулировала. Отцу жестикулирование не понравилось, и он начал довольно строго объяснять ей, что «разговаривать руками», да ещё молодой барышне, нехорошо и некрасиво, что это признак плохого воспитания. Для вразумительности нравоучения он стал передразнивать Марфу и сам жестикулировать и во все стороны размахивать руками. Выходило, действительно, не очень эстетично. Но, войдя в роль, он не заметил проходящего мимо официанта с подносом, на котором стояло чуть ли не тридцать стаканов и, конечно, угодил рукой в поднос. Угодил по-царски – стаканы торжественно рухнули на пол. Все замерли – что будет дальше? Не смутилась одна только Марфа, она была мудрой «вятской мужичкой» и знала отца не хуже матери. Она спокойно на него посмотрела и так же спокойно заявила: «Ну, вот, отец, и прекрасно. Так дальше и рассказывай. Так дальше и поучай!» Отец сильно смутился, как провинившийся мальчик, замолчал и больше уже не поучал. Марфа же, как ни в чём не бывало, начала какой-то разговор. Пришлось ли платить за стаканы, как за ручки и стену, не знаю. Кажется, нет.

Марфа вообще была настоящий уникум. Это моя старшая настоящая сестра. Большинство остальных – полусёстры: или дочери отца от его первой жены, или матери – от её первого брака. Тогда как Марфа – она наша, настоящая. Как и в моём случае, отец непременно хотел иметь мальчика, но получилась девочка и первые годы росла настоящим вундеркиндом: ей не было и двух с половиной лет, когда она совершенно свободно, почти как взрослая, говорила. Никакого блеяния вроде «бе-бе-бе» или сюсюкания – «сю-сю-сю» от неё уже нельзя было услышать. Но двухлетний ребёнок всегда будет двухлетним ребёнком, и кто его не знает, будет разговаривать с ним, как с двухлетним. И вот как-то – рассказывала мать – пришли к ней в гости две очень милые дамы – кто именно, я уже позабыла, помню только мамин рассказ. Одна из них, в большой широкополой шляпе, сидит в кресле, и возле неё копошится Марфушка, голубоглазая, курносая, курчавая блондинка. Мать представляет её даме и говорит: «Вот моя дочурка, Марфа», а дама, повернувшись к сестре, подзывает её к себе и присюсюкивает: «Ну, Марфусенька, моя милая, моя тю-тю-тюленька! Ой, какая же ты ду-ду-душенька!» Марфа перестала играть и, повернувшись к матери, с пресерьёзным видом отвечает: «Сама сидит под большой шляпой и ничего не понимает!» и, обратившись к даме: «Говори просто!» Словом, вышел настоящий конфуз.

А вот другой мамин рассказ. Это было в Петербурге, и у нас был какой-то большой приём. Приходят гости – и что же они видят? Наверху носится маленькая девочка и время от времени во всё горло кричит: «Что за безобразие – ни нянек, ни горшков!» Это опять была Марфа, ей было около трёх лет! Когда же её крестили, – а почему-то её крестили поздно, ей шёл уже четвёртый год – она вдруг начала допрашивать священника: «Дедушка, дедушка, что это ты там бормочешь себе в бороду?» Старик остолбенел: «Молчать!» Но Марфа не смутилась и, вместо того чтобы замолчать, стала священнику подпевать. Он произносит нараспев слова молитвы, а она ему подпевает. «Замолчи же, наконец», – шепчут ей, а она ноль внимания и продолжает тоненьким голоском: «Господи, поми-и-и-луй…» Так все крестины и пропела.

Раз уж речь пошла о сёстрах, скажу несколько слов о Марине. Марина – та совсем другая: настоящий Дон Кихот. Но здесь не без мистики. Когда мать ожидала Марину, Массне специально для отца писал оперу «Дон Кихот», считая, что никто, кроме Шаляпина, не сможет с такой похожестью и с таким совершенством исполнить роль благородного рыцаря. И вот Марина, как только начала немного соображать, – в четыре или пять лет – была образцом мечтательной романтической натуры, женским воплощением Дон Кихота. Уже тогда она влюбилась в Италию, наверное, спутав её с Испанией и, конечно, не зная, где она находится, эта её дон-кихотова Италия, на севере или на юге. По всей вероятности, она слышала рассказы о Дон Кихоте и о его подвигах, затем где-нибудь видела картинки Италии, соединила их вместе и влюбилась. Во всяком случае, влюблённость оказалась не кратковременным флиртом, а настоящей большой любовью, так как она в конце концов в Италию удрала и там нашла своё счастье: вторую романтическую душу, вышла замуж и до сих пор там живёт. Если для Марфы дважды два – четыре, то для Марины дважды два – Италия.

Мамуля

Сегодня поговорим только о моей матери. Потому что, не зная матери и её характера, нельзя понять и моего отца. Они жили исключительно дружно, и не было в мире человека, который бы так хорошо понимал отца, как понимала его мать. Она знала его малейшие привычки, чувствовала все оттенки его настроения, угадывала его желания, предупреждала шквалы и бури. И это особенно чувствовалось дома, где она была посредником между ним и остальной семьёй, между ним и прислугой, между ним и гостями и так далее, и так далее. И вовсе не потому, что она во всём ему подчинялась и исполняла все его капризы, было скорее наоборот: отец подчинялся матери и старался её не раздражать и ей не прекословить. Я очень хорошо её помню и знаю, каким она была замечательным существом. Помню её с самого детского детства, когда меня ещё возили в коляске, а я всё кричала: «Мамуля! Мамуля!», когда меня куда-нибудь от нее увозили… Я вообще редко видела родителей, а когда видела – ревела в три ручья, и мать меня нежно утешала и уверяла, что ей нужно уйти, но через полчаса она непременно вернётся и больше уже не уйдёт, будет сидеть со мной, и всё пойдёт хорошо. Но она редко возвращалась скоро, иногда проходили целые часы, иногда дни, бывали даже недели и месяцы, когда ей приходилось сопровождать отца в его вечных путешествиях. Я отчаянно страдала и, в сущности, прострадала всю мою жизнь, прожитую с родителями.

Вспоминая теперь мать, думаю, что она принадлежала к тем типам женщин, которые прежде всего жёны, а уж потом матери. Это вовсе не значит, что она была плохой матерью – матерью она была замечательной, но, как я уже сказала, – она прежде всего была женой своего мужа, моего отца, и лишь затем матерью своих многочисленных детей. Но иначе и не могло быть: такому человеку, каким был Шаляпин, нужна была женщина, которая могла бы отдавать ему всё своё время. Жить один он не мог, ему нужна была опора, и такой опорой была моя мать. Помню, как однажды он уехал петь, кажется, в Софию, и всего на два дня. У матери были какие-то дела в Париже, и она осталась с нами. Но в первый же день он уже звонил: «Маша, приезжай! Не могу без тебя». И он действительно не мог: с утра ходил мрачный, контакты и разговоры не удавались, ни деловые, ни дружеские. Всё должна была устраивать и улаживать мать. И здесь её роль была по-настоящему трудной. И так продолжалось всю жизнь, всю его и её жизнь. И продолжалось только потому, что она была с ним счастлива, как и он был счастлив с нею. Иначе и их брак, и наша семья давно бы распались.

Они-то были счастливы, но мы, дети, не подозревавшие всей сложности человеческих отношений, мы ведь тоже хотели иметь около нас нашу мать и горько переживали разлуки. Когда она бывала дома, она приходила по вечерам в мою комнату, чтобы поцеловать меня перед сном. За нею следовали все члены семьи. Такой уж установился ритуал. Но уже с пяти лет меня безумно тревожило – сколько у неё может быть денег, хватит ли у неё денег на нашу жизнь, на всех нас? Я её не отпускала и спрашивала: «Ты богатая? Сколько у тебя денег?» Она что-то бормотала, но я требовала точного ответа: «Скажи, сколько у тебя денег?», хотя ровно ничего не понимала в деньгах, да и считать-то ещё не умела. «Ну скажи – миллион франков? Два миллиона? Три?» Мать улыбалась и неизменно отвечала: «Успокойся, не меньше миллиона».

Дассия с родителями, 1931 г.

Закончив допрос финансовый, я приступала к не менее деликатному: «А сколько тебе лет? Ответь непременно – сколько тебе лет. Я не хочу, чтобы ты стала старой и умерла». Она неизменно отвечала: «Сорок с хвостиком». И так было всегда: всегда оставался неизменный хвостик.

Теперь расскажу, как мамуля стреляла в потолок и чуть не застрелила Анну Ивановну, нашу Аннулю, которая, по моим догадкам, всю жизнь была влюблена в моего отца. Влюблена покорно и безмолвно, не только ничего не показывая другим, но, наверное, не признаваясь и самой себе. Поэтому-то я и думаю, что она, старая дева, всё время оставалась с нами и превратилась, как я уже говорила, в нашу собственность, в предмет нашего домашнего обихода. Зато феерически, демонстративно и уже напоказ она была влюблена в Рудольфо Валентино. Её комната была завешана его фотографиями, на её столике лежали журналы с воспроизведением его фильмов и рассказами о его похождениях. Но эта явная любовь не мешала той, тайной, и не соперничала с ней: в бедном сердце старой девы нежности хватало и для Шаляпина, и для Рудольфо Валентино. Старое же сердце тоже никому не мешало. Не мешало оно и мамуле, хотя она была очень ревнива, но здесь она понимала, что Аннулина влюблённость в отца лежала в такой плоскости, что ревность неуместна. Что, в сущности, нужно было ревновать? Но вот случилось так, что единственный выстрел, сделанный матерью за всю её жизнь, был сделан в присутствии Аннули, и чудо, что не в Аннулю. Вышло это так. Был у матери револьвер, наверное, подаренный ей по какому-то случаю отцом. Сидела она однажды вдвоём с Аннулей в своей комнате, почему-то вынула револьвер, повертела его в руках и вдруг говорит: «Видите, Анна Ивановна, это у меня револьвер, и я, например, могу его взять и застрелить вас». Аннуля не смутилась и деловито ответила: «В меня лучше не надо. А если уж вам так хочется, то попробуйте в потолок». Мать рассмеялась: «Да он же не заряжен. Так не всё ли равно – в вас или в потолок?» – «Нет, всё же лучше в потолок». Не правда ли, – премилый разговор? «В потолок, так в потолок», – рассмеялась мать, подняла револьвер, сделала вид, что целится, нажала курок и… Бах!!! Револьвер-то оказался заряженным! Мамуля потом рассказывала, что в жизни она так не пугалась, как в этот день. Подумать только – ведь она могла застрелить Аннулю! Колени словно развинтились, и она почти без чувств упала на диван, а ведь была исключительно сильной женщиной. Бедная Анна Ивановна не знала, как её утешить. Само собой разумеется, что о выстреле она никогда не рассказывала отцу, тот бы такое устроил, что и выстрел бы побледнел. А шум от него был такой, что мы, дрожа, заперлись в своих комнатах. История, конечно, глупая, но с помощью Фрейда и психоанализа, может быть, можно было бы докопаться до её первоисточника – подсознательной ревности. Ведь сказала же мать Аннуле: «Вот, могу вас застрелить!» Ни с того ни с сего так не говорят даже незнакомому человеку.

Ревность! Я сама была её свидетельницей и жертвой с самого раннего детства. Отец ревновал меня к матери, и ревновал напоказ, не стесняясь. Когда я была маленькой, я его очень боялась – он был такой большой и такой шумный – и, убегая от него, пряталась у матери. Он пугал меня не только своим неровным характером, но ещё и потому, что совершенно не умел обращаться с детьми. Он их не знал и не понимал. Он меня очень любил, но в то же время считал своей собственностью, игрушкой своих прихотей.

«Сегодня мне захотелось поиграть с дочкой, значит, и дочка должна хотеть играть со мной! Завтра мне расхотелось играть, значит, должно расхотеться и дочке, значит, молчи, убирайся к чёрту!» Всё, как он хочет, как ему нравится, а как хочу я и как нравится мне – его совершенно не интересовало. Я этого не понимала и спасалась у матери. Помню, мне было года два, он начал звать меня к себе, а я, испугавшись его голоса, убежала к матери и спряталась под её юбкой. Он уже был настолько в плохом настроении, что произошла настоящая сцена ревности, и отец, окончательно разозлившись, встал и уехал в Лондон, предварительно накричав на всех, кто находился в доме. Видите ли, все отбирали у него дочь! Все были виноваты в том, что он вёл себя по отношению ко мне так, что я его боялась. Но один раз ревность перешла в настоящее бешенство и могла закончиться трагедией. Об этом случае мне рассказала моя старшая полусестра Стелла. Дело происходило на французском курорте Ля Боль. Мы – отец, Стелла и я – шли вечером по пляжу. Мне было что-то около двух лет, и я шла между отцом и Стеллой, которая вела меня за руку. Отец для чего-то позвал меня к себе, а я со страха ещё больше прижалась к сестре. И вот он вошёл в ярость и замахнулся на меня. Он, наверное, меня бы ударил, если бы Стелла не встала между нами и не закричала: «С ума сошёл! Бей лучше меня, а не двухлетнего ребёнка. Трус! Большой трус!» Отец как-то сразу замолчал, словно его окатили ушатом воды, и потом, в этот же вечер, пошёл топиться. К счастью, был большой отлив, океан ушёл километра за два, и он даже не дошёл до воды. Бедная мамуля и Лиза бегали за ним и кричали: «Федя, не топись! Федя, не топись!»

Он, конечно, не утопился. Но на следующий день рано утром, никого не предупредив, уехал на два дня в Лондон. Отец меня любил как собственность, как вещь. Он хотел, чтобы я вечно была при нём, хотел, чтобы я училась играть на рояле и стала его аккомпаниаторшей, чтобы я никогда не выходила замуж и всюду следовала за ним, как его тень. Чтобы у меня не было никакой личной жизни. В результате я возненавидела рояль и, кроме «Собачьего вальса» и двух-трёх цыганских романсов, ничего сыграть не могу. Он хотел, чтобы я во всём походила на него, имела бы его привычки и вкусы, любила бы то, что любит он. Отец, например, обожал цирк, больше всех театров, всех вообще зрелищ. Это, наверное, шло из Казани, там он впервые увидел цирк, и тот навсегда остался его любовью, первой любовью. И вот, как-то в Нью-Йорке, когда мне было лет пять, он потащил меня с собою в цирк. Всё было хорошо до тех пор, пока клоуны не начали стрелять. Я так испугалась стрельбы, что меня начало тошнить. Я закрыла лицо руками, отвернулась и больше не хотела смотреть. Когда после клоунов на арену выбежали маленькие пони, меня с трудом уговорили повернуться и открыть глаза. Но я продолжала дрожать.

С матерью. Нью-Йорк, 1924 г.

У меня были совсем другие вкусы и желания: я любила языки, интересовалась путешествиями, я мечтала объездить все страны, сама управлять автомобилем, пилотировать самолёт. А отец, когда мне было лет тринадцать, совершенно не интересуясь тем, что мне нравится и что не нравится, вздумал обучать меня дикции, чтобы я стала играть в театрах, как он. И он даже не представлял себе, как тяжелы мне были все его капризы и «выдумки» на мой счёт. И чем больше он меня любил, тем больше в минуты раздражения на меня нападал, видя, как ничего не выходит из его намерений и планов.

В «Годунове» же я выступала в сцене коронации, когда все идут в белых костюмах с пиками и секирами, а мы – игравшие парней, шествуем сзади в зелёных шляпах и зелёных шароварах[101]. Артисты уже на сцене, а у меня лопнула застёжка штанов, и они начали сползать. Я умоляю: «Ради Бога, английскую булавку, хоть гвоздь какой-нибудь! Скорей, скорей!» Иду, одной рукой штаны поддерживаю. Хорошо, что в последнюю минуту что-то достали и прицепили, и мы смогли гордо пройти по сцене. Тоже – десять франков! Мне было лет двенадцать, и я получала двадцать пять франков в месяц на карманные расходы. Теперь вышло сорок пять. Но я считала, что для таких богатых родителей, как мои, это было недостаточно. Форменное безобразие!

Вышло так, что несколько лет спустя Горький начал писать нам письма и звать нас обратно: «Возвращайтесь на родину. Такой артист, как Шаляпин, должен жить на родине… Ты уехал неизвестно почему…»

К несчастью, у меня не сохранились эти письма, и я не знаю, где и у кого они. Но хорошо помню их содержание и то, что из-за них произошло. Произошла же невероятная ссора. У отца было много недостатков, и я первая не собираюсь их замалчивать – что было, то было, и как было, так оно и было. Ни из сказки, ни из жизни слова не выкинешь. Но у отца были и достоинства. И прежде всего он был прямой человек: ни с самим собой, ни со своими друзьями компромиссов не терпел. Горький уговорил нас уехать, и тот же Горький зовёт теперь обратно! Отец буквально рассвирепел и заявил, что с этого момента Горький перестал для него существовать – как друг, как писатель, как человек. Для Шаляпина Горький стал пустотой. Не помогла даже мать. Не в том, конечно, чтобы послушаться и вернуться. Сама мысль о возвращении в большевистскую Россию не вмещалась в её голове: «Мой труп везите, а живой не поеду ни за что!» Она, кроме того, была совершенно уверена, что, если бы Шаляпин вернулся, его бы там месяца через два-три непременно повесили. Но она не хотела, чтобы отец так жестоко судил Горького. Ведь он всё же был моим крёстным отцом. А может быть, его заставили? Может быть, даже за него написали, а ему дали только подписать? Но отец оставался непреклонен. Он считал Горького своим другом и простить ему не мог. Кажется, это произошло в 1927–28 году.

Теперь я знаю, что в Советском Союзе прославляют и превозносят Шаляпина, хотят перевезти его прах. Но им придётся подождать. Перевезут лишь тогда, когда русские люди снова задышат свободно и чистым воздухом.

Несколько месяцев спустя такое же предложение вернуться отец получил от полпреда Литвинова. Но Литвинов нашим другом никогда не был, и отец ответил ему вежливым отказом: никак не могу этого сделать, концерты, контракты – туда на шесть месяцев, сюда на два года…

В нашей семье мать была «регулятором», следила за тем, чтобы всё шло ровно и гладко, вот точно так, как зимой за температурой в нашем доме следит термостат. Например, все письма распечатывала она, и вовсе не из-за каких-то «ревнивых подозрений», а просто для того, чтобы отцу не попадались на глаза те из них, что могли быть неприятными – счета, протесты, жалобы и т. д. «Приятные» письма откладывались в одну сторону, а «неприятные» – в другую. Но самое замечательное – что отец всё великолепно знал, но, любя мать, охотно доставлял ей это, по его убеждению, большое удовольствие. Иногда он всё же спрашивал: «А где же, Маша, другие письма? Ведь я их иногда тоже читаю. Впрочем, если игра так уж тебе нравится – продолжай, я ничего не имею против». Мамуля не смущалась и продолжала. Она вообще очень редко смущалась, не выходила из себя, не повышала голоса. Но раз и она не выдержала, и такого взрыва я никогда больше не видела и не могла даже предположить, что такое может случиться. Это вышло с Кёнигсбергами. Такие у нас были друзья, антиквары Кёнигсберги: он – полуеврей, она – староверка. Отец любил заходить к ним в магазин и покупать там старинные вещи: картины, мебель, фарфор. Сам Кёнигсберг был милым и обстоятельным человеком, но, к несчастью, любил выпивать, и выпивал крепко. Я даже подозреваю, что он был настоящим алкоголиком, а отец всегда был не прочь угостить его и давал ему всё, что тот просил, – шаляпинский погреб был на все вкусы.

И вот как-то раз, желая побаловать Кёнигсберга, он достал бутылку драгоценного настоящего наполеоновского арманьяка. По всей вероятности, антиквар был уже навеселе, потому что, вместо того, чтобы благоговейно дегустировать драгоценный напиток, он залпом осушил свою рюмку. Отец побледнел, покраснел, позеленел и, не обращая внимания на присутствующих, стал на него орать: «Какая же ты скотина!» И так его, и сяк, и всё на «ты», и всё «скотина» – его самое любимое бранное слово, которое он мог позволить себе при детях. И вот тут-то всё и разразилось. Мать с такой силой ударила кулаком по столу, что все сразу замолчали. Даже отец остолбенел, а бедный Кёнигсберг, наверное, сразу же протрезвел. Прошло несколько напряжённых мгновений, и разговор возобновился, об инциденте никто не вспоминал: ведь отец так же быстро потухал, как и загорался. Разрыва отношений с Кёнигсбергом не произошло. Вот только у матери на руке возле ладони на две недели остались синяки, и мы втихомолку над ней подтрунивали.

Белот на авеню д’Эйло

Сегодня мне вспомнились бесконечные бриджи и белоты в нашем доме. Отец любил карты и готов был просиживать за карточной игрой ночи напролёт. Мать же, хотя и не очень благоволила к такому времяпрепровождению, всё же предпочитала, чтобы отец играл дома, а не шатался с Иваном Мозжухиным по клубам и кабакам, тем более что у него был диабет и ему запретили пить. А партнёры – они находились везде и всегда, к тому же наш дом – это ещё из России пошло – кишмя кишел приживалками. Кто у нас просто жил, а кто приходил поесть и попить: двери были открыты широко. И вот существовал такой Кашук, Михаил Эммануилович Кашук, считавшийся отцовским импресарио. Импресарио он был неважным, но человеком милым и обходительным, которому нужно было чем-то зарабатывать на жизнь. И отец держал его на роли импресарио, хоть и прекрасно обошёлся бы и без его услуг. И вот – сознательно или бессознательно, – но на бедном Кашуке отец вымещал всю свою карточную страсть, и несчастному Михаилу Эммануиловичу приходилось иногда играть ночи напролёт до пяти-шести часов утра. Это для него являлось настоящей каторгой: он, ведь, в отличие от отца, должен был с утра работать, что-то делать, куда-то ходить. Когда сон щипал ему глаза и играть становилось невмочь, он шёл куда-нибудь минут на десять прикорнуть, возвращался, высиживал сколько мог, снова исчезал и, если не возвращался сам, за ним отправлялся отец, приводил обратно, усаживал на место, сдавал карты и каторга продолжалась. Ведь отец был настоящим тираном и диктатором. Я же рассказывала, как он обращался со мной, а меня ли он не любил, не обожал! Раз ему хотелось играть со мной – значит, и мне должно было хотеться играть с ним! Раз ему не спалось и хотелось играть в карты, значит, и Кашуку не должно было хотеться спать и хотеться играть в карты! Разница заключалась лишь в том, что, когда мне не хотелось играть, я от него убегала, несчастные же партнёры Шаляпина в большинстве случаев, как бедный Кашук, зависевшие от него, убежать никуда не могли. Значит, надо было повиноваться, мучиться и сидеть.

Так это было и во время поездок. Очень хорошо помню такую ночную игру в Неаполе. Отец там пел в театре Сан-Карло, который мне запомнился самым красивым в мире, маленьким, но удивительно изящным. И вот в свободное время отец сидел в отеле и заставлял играть с ним в карты злополучного Кашука и приехавшего вместе с ним его брата Иосифа. И, конечно, всю ночь. Сквозь сон я видела, как приходили какие-то тени, ложились минут на 10–15 на кровать, потом тяжело вставали и шли продолжать игру. И так до утра! Один спал, а другой играл. Но отец оставался бессменным всю ночь напролёт. Другие же валились, как мухи. Концертов в Неаполе не помню, но белот – очень хорошо. Пока я окончательно не засыпала, белот меня очень веселил. Ну, а театр – отец там всё время умирал: в «Борисе Годунове» – умирал, в «Русалке» – умирал, в «Дон Кихоте» – умирал. Хоть караул кричи!..

За пасьянсом, 1930-е гг.

В бридж отец играл плохо, но в белот – превосходно, и эту французскую игру – кстати, в Париже сильно русифицированную – очень любил. Главным для партнёров было не давать ему проиграть. Проигрыш – каким бы он ни был – сразу же портил ему настроение: он хмурился, нервничал и крепко ругался. Так же обстояло дело и с шахматами. В шахматы он играл откровенно плохо, и, когда я лет в пятнадцать научилась этой восточной премудрости, я почти всегда обыгрывала его потому, что быстрее его соображала и лучше разбиралась в комбинациях. Это его безумно обижало. Он, конечно, сдерживался, меня не ругал, – да и за что? – но было видно, как кипит и возмущается всё его существо. В крайнем случае, когда видел, что его положение безнадёжно, он вдруг вставал и под каким-то предлогом уходил. Такая уж у него была натура: везде он должен был быть первым, всех должен был побеждать, как на сцене, так и в жизни. Наверное, поэтому он и был Шаляпиным, непревзойдённым артистом. С одной стороны был талант, с другой – характер, оба поддерживали и дополняли друг друга. Оба создали шаляпинское искусство. Искусство же не терпит поражений.

Для поражений был Кашук. Бедный, милый Михаил Эммануилович! Мать давала ему деньги специально для того, чтобы он мог их проигрывать отцу, который, само собой разумеется, ни о чём не подозревал. Он вообще довольно мало знал о том, что происходило в его доме, как и на что жили его дети: Борис, Фёдор, Таня, Лида. А они почти постоянно были без денег, наверное, даже голодали, но попросить у отца боялись, и за пособиями приходили к матери, которая их подкармливала и при возможности подбрасывала немного деньжат. Называли они её «Мантиновна»: «Здрасть, Мантиновна!» Само собой разумеется, что о субсидиях отец ничего не знал, и это тоже было в его характере: о неприятных для себя вещах он предпочитал ничего не знать, а детьми, в особенности старшими, никогда не занимался. Поэтому и винить их особенно не следует: им не повезло. В России, во время революции, они щеголяли в кожанках и в сапогах, разыгрывали из себя «чекистов», что, надо полагать, им очень нравилось. Самыми же старшими – моими полубратьями и полусёстрами – не занималась и их мать. Понятно, что после такого «вольного» детства человеку очень трудно выйти в люди. Так, к примеру, было с Борисом. Он прошёл долгий и трудный путь, пока как следует не встал на ноги, да и то не сам, но с помощью своей второй жены. С первой ничего не вышло, первая женитьба оказалась такой же катастрофой, как и детство. Но вторая жена была по-настоящему святой женщиной, не жена, а Ганди. Именно – Ганди: ничего для себя, и всё для него, для других. Она поставила его на ноги, поставила на ноги его талант. Борис вообще был очень талантлив и характером похож на отца. От него же он унаследовал свои хорошие и плохие качества: много плохих и очень мало хороших. Он маленького роста – наверное, не выше меня, – глаза и волосы тёмные (он же полуитальянец), но руки и манеры отцовские. Иногда становится даже жутко, насколько он похож на отца, как много в нём шаляпинского – и в характере, и в манерах, и в самой интонации голоса. Я очень люблю его за эту похожесть, за это отцовское в нём.

Совсем другое дело брат Фёдор. У него тоже немало сходства с отцом, и прежде всего внешнего: он высокого роста, у него светлые глаза и светлые волосы и, по-своему, он тоже талантлив. Но, странное дело, когда я на него смотрю, у меня создается впечатление, что он играет роль, что он всю свою жизнь играл роль и продолжает её играть. Кстати, он неплохой артист, и на сцене держится хорошо. Но когда в жизни он старается подыграться под отца, выходит убого и смешно. У Бориса – которому и в голову не приходит подражать отцу – сходство врождённое, естественное, а у Фёдора деланое, и это плохо. Но люблю я их одинаково, каждого за его достоинства и недостатки. К тому же Фёдор почти всегда жил с нами, нигде не мог устроиться, и в свободное время – а его-то у Феди было много – всегда играл со мной.

Пароходы и авантюры

Одно из моих наиболее ярких впечатлений детства – пароходы. Я уже говорила, что мне часто приходилось оставаться дома без родителей, потому что мать всегда сопровождала отца в его концертных турне. Но иногда, на особо длинные путешествия, они брали меня с собой. Брали, как берут обыкновенный чемодан, не спрашивая меня и не интересуясь, нравится ли это мне или не нравится. Отцу нравилось, значит, должно было нравиться и мне! Такая уж в нашем доме действовала конституция. Но теперь, вспоминая пароходный период моего детства, я вспоминаю его с необыкновенной нежностью; так я полюбила морские путешествия. А были они по-настоящему кругосветные – из Франции в Австралию, из Австралии в Северную Америку, из Северной Америки обратно в Париж. В следующий раз из Франции в Китай, из Китая в Японию и через Соединённые Штаты обратно во Францию. На всё это уходила уйма времени. Ведь это теперь на «Боингах» можно из Старого Света в Новый перемахнуть за несколько часов, а тогда межконтинентальной авиации не существовало, и приходилось неделями плыть да плыть. Вспоминается мне одно такое плавание: дело началось в Японии, и мне уже было около пятнадцати лет, так что я немного забегаю вперёд, но я уже говорила, что не собираюсь писать классических воспоминаний: мне важно создать общее впечатление, пусть даже за счёт хронологии. Итак, мы были в Японии, которая мне начинала порядком надоедать, к тому же в Париже оставалась школа, школьные друзья, любимые вещи, словом, весь мой юношеский арсенал. По всей вероятности, я так всем надоела своими приставаниями, что – вещь совершенно необычная – отец в Токио остался один, а мы с мамулей решили вернуться в Париж. Доплыли пароходом до Лос-Анджелеса, оттуда поездом в Нью-Йорк, а из Нью-Йорка на «Нормандии» в Гавр. Путешествие оказалось во всех смыслах замечательным, самым замечательным из всех мною совершённых. Во-первых, на «Нормандии» плыли вместе с нами интереснейшие люди: автор знаменитой «Алисы в стране чудес» Льюис Кэрролл и чёрная богиня мюзик-холлов Жозефина Беккер. Вдобавок меня очень баловал капитан. На третий день путешествия он мило пригласил меня на капитанский мостик и самым пресерьёзным образом принялся объяснять, как надо управлять пароходом. Выходило – что совершенно просто, так что когда много лет спустя я стала учиться автомобильной езде, то водить автомобиль мне показалось много сложнее, чем такую махину, как «Нормандия». На какое-то время я превратилась в настоящего кормчего. Мне объяснили, как надо держать рулевое колесо, как поворачивать его налево и как – направо и на сколько градусов. Передо мною, как перед настоящим капитаном, были расположены все приборы: компасы, рычаги, кнопки, и мне даже казалось, что я разбираюсь в морских картах.

Однажды капитан показал мне каюту для сумасшедших. На «Нормандии» существовала и такая каюта! Она была обита чем-то вроде тюфяков, наверное, для того, чтобы буйные больные не могли себе повредить. Окон в ней не было. Когда мы её осматривали, в ней сидела одна с виду очень спокойная женщина.

С Жозефиной Беккер я разговаривала мало, но она показалась мне добрым и симпатичным существом, да и держалась она скромно и просто, совсем не так, как, по-моему, должна была бы держаться знаменитая кинозвезда. Я сидела как раз около неё в пароходном кинотеатре, когда показывали какой-то душераздирающе чувствительный фильм, и Жозефина горько плакала, так, что по её шоколадному лицу текли чёрные от туши слёзы. Видно было, что происходившее на экране причиняло ей большие страдания.

Так мы и доплыли до Гавра, откуда поездом вернулись в Париж.

P. S. Но здесь нужно будет сделать вставку и вернуться в Токио, потому что наш, точнее, мой отъезд из японской столицы сопровождался довольно красочными приключениями. Распрощавшись с отцом в «Империал-отеле», где мы жили, мамуля и я отправились на вокзал. Как всегда в таких случаях, деньги и документы были у матери. Нас провожали наши друзья-японцы и, конечно, неизменный и милейший Кашук. Вышли на перрон и ждём поезда. Надписи на вагонах по-японски и по-китайски. Само собой разумеется, я считала, что понимаю по-японски и даже разбираюсь в иероглифах.

И вот подходит поезд. Я рассматриваю надписи и веско утверждаю: «Нет, не этот». Поезд отходит, подходит другой. Я опять говорю: «Не этот». А ехать нужно было в Иокогаму, чтобы там сесть на пароход. Не помню точно, как случилось, но мать, не обращая внимания на мои знания японского языка, влезла в какой-то вагон и тут же за ней закрылись автоматические двери, а поезд начал отходить. Она не растерялась, подбежала к окну и сделала мне знак рукой, чтобы я добиралась поскорей до другого вокзала, там поезд стоит несколько минут, и мы встретимся. Но и здесь я поступила по-своему, не стала добираться до другого вокзала, а влезла в следующий поезд, который по моим расчётам должен был идти прямо в Иокогаму. Еду и еду, наверное, уже целый час, когда на всякий случай решила спросить, – куда же идёт наш поезд? На Иокогаму? Я всё же несколько слов по-японски знала. Мне что-то отвечают, смеются и пальцами показывают назад. Я в ужасе сообразила, что ошиблась поездом и еду в противоположном направлении куда-то на север Японии. Вдобавок ко всему я попала в третий класс, по-французски или по-английски никто ни слова. Из объяснений выяснилось, что до первой станции ехать ещё час, а пароход с мамулей отходит в три утра! Она уже, наверное, в Иокогаме, повсюду ищет меня, а я без денег и без документов еду никому не известно куда! Я начала не на шутку волноваться. Когда поезд, наконец, прибыл на ту самую станцию, было уже за десять вечера. Вокруг меня сразу же собралась толпа маленьких японцев, по всей вероятности, никогда не видевших европейцев, так как они с любопытством меня разглядывали и что-то по-своему лопотали, переглядывались и смеялись. Что мне было делать? Я отправилась к начальнику станции и, как могла, объяснила: «Надо сообщить по телефону в Токио, в Иокогаму, Шаляпин, дочь, я…»

Шаляпина в Японии знали все. Портреты отца пестрели во всех газетах и журналах. Вот только не выговаривают японцы буквы «л». «Л» для них всё равно что «р»: «Шаряпин, Шаряпин, оказа». «Оказа» – значит «мать». Словом, как-то поняли. Я продолжаю объяснять, что у меня нет ни денег, ни бумаг, всё осталось у оказы. Начальник станции, говоривший немного по-английски, объяснил, что я не должна выходить из его комнаты до прихода поезда, потому что может встретиться полицейский, увидит, что я иностранка, попросит бумаги, а бумаг-то у меня и нет. «А полиции всё равно, кто вы такая, не поможет и Шаряпин, и вас арестуют и посадят в тюрьму, а тюрьма это всегда очень неприятно».

Он сразу же позвонил в Иокогаму, где была уже моя мать, успевшая поднять там настоящую тревогу. Главное же – отходящий в три часа утра пароход. Не будет же он нас ждать! Наконец, появился ожидаемый поезд, слава Богу, шедший прямо в Иокогаму. В вагоне я уже по-настоящему разволновалась: а что, если опоздаю на пароход? Мамуля, пожалуй, без меня не уедет, ведь собралась она исключительно ради меня. Но что будет, когда о приключении узнает отец? Он всю Японию разнесёт! Нет, лучше об этом не думать. Но думалось только об этом. Но здесь я заметила, что в моём вагоне едет какой-то человек и читает «Гренгуар»! Белый человек и французский журнал! Не японец, не китаец, не индеец, но настоящий Белый! Я готова была броситься ему на шею и расцеловать. Мы разговорились и так доехали до Иокогамы. Немного опоздали, но пароход ждал.

Когда волнение улеглось, уже на пароходе, мамуля рассказала, как происходили события «с её стороны». Сначала она думала, что я всё же попала на её поезд, но в другой вагон. Не найдя же меня, волновалась не слишком, так как поездов в Иокогаму было много, и она решила, что я появлюсь там со следующим поездом. Она оказалась в купе с каким-то японцем, который начал предлагать ей конфеты. Это показалось маме подозрительным. Она почему-то решила, что японец хочет её усыпить, ограбить и вообще – кто его знает… Мамуля не на шутку перепугалась и судорожно сжимала сумку: ведь в ней всё – деньги, билеты, документы. Ясно, что его цель – сумка. Для чего другого он будет приставать к пожилой женщине? А если они все такие? Что они сделают с моей бедной дочкой? Но оказалось, что японец был просто милым и сердечным человеком, видел взволнованную женщину и хотел ей помочь, чем мог. В Иокогаме, узнав, в чём дело, он начал звонить по всем станциям, пока ему не ответили, что меня благополучно посадили в поезд, и я еду куда надо. Когда я вылезла в Иокогаме, там уже все знали о моей авантюре – ведь портовая администрация задержала пароход – и радовались моему возвращению, как сама мамуля. Всё закончилось не только благополучно, но по-настоящему чудесно: не то, что я нашлась и попала на пароход, но то, что вся эта история не стала достоянием газет, и отец никогда о ней не узнал. Я даже не представляю, что бы это было. А вот говорят, что не существует чудес!

Тем временем, то есть пока я и мамуля с приключениями добирались до Парижа, отец оставался в Токио один. Это, кажется, единственный случай, когда он очутился без матери, и как это вышло, как он согласился нас отпустить и остаться в чужом городе один, я уж и не знаю. Тут уж «Машеньку» не позовёшь, и из Токио в Париж не позвонишь: «Машенька, бросай всё и приезжай!» В Токио ему пришлось пропеть два концерта, потом поехать в Америку напечатать пластинки. И, конечно, оказались сложности, что-то там не ладилось, с кем-то не удалось сговориться, потому, что не было рядом человека, который всё улаживал и устраивал.

В Нью-Йорке (кажется, в Нью-Йорке) отец должен был выступать ещё и по радио вместе с Бингом Кросби. Бинг Кросби был замечательным человеком, и его все любили, но он был джазовым певцом, а отец – оперным. Вот и представьте себе, какой вышел американо-русский «салат»: Шаляпин и Кросби на одном блюде! Я никогда не слышала этого дуэта и, кажется, не слышали его и мои братья и сёстры, а запись, наверное, не сохранилась. Жаль. Было бы любопытно послушать, как они там вместе подвизались!

Священные крысы

В Японии я была два раза. Первый раз мы выехали из Марселя, и после остановки в Кобе наш пароход зашёл на полдня в Шанхай. Все, конечно, уже знали, что на пароходе Шаляпин, и местная русская колония устроила ему грандиозную встречу. Как известно, в Шанхае пароходы не подходят к самой пристани, и мы остановились в метрах пятистах от неё. И вот мы увидели на берегу огромное панно: Ш А Л Я П И Н. Оно состояло из отдельных букв, и каждую букву держал человек. Мы не высаживались, но к нам на пароход на многочисленных лодках направились всевозможные делегации с приветственными криками: «Шаляпин! Шаляпин!» Когда вся эта армада поднялась на пароход, началось что-то неописуемое. Мужчины и женщины наперебой целовали нам руки, вздыхали, охали и ахали от восторга, захлёбывались от волнения, не могли связно говорить. Такого, кажется, я не видела за всю мою жизнь!

Контракты в Японию и в Китай были подписаны в Австрии, в очаровательном горном местечке возле Инсбрука. Там и появился этот Строк, отцовский импресарио на весь Дальний Восток. Надо сказать, что к этому времени отец чувствовал себя очень неважно, и ехать куда-то за тридевять земель в Азию ему не хотелось. Но с деньгами было плоховато, и ехать пришлось. Отец очень хотел, чтобы на этот раз – ведь путешествие рассчитано почти на полгода – я поехала тоже, хотя путешествие мне не очень улыбалось: я была уже в третьем классе лицея, и в Париже у меня оставалось много друзей и подруг. Но родители уговорили – представлялся великолепный случай увидеть Японию и Китай, и надо было им воспользоваться. Так мы и уехали. Поездка длилась тридцать один день и оказалась замечательной. Хотя в Китае уже находился импресарио отца на Дальнем Востоке Строк, с нами увязался плыть и Кашук, не хотевший оставлять отца один на один со своим конкурентом. Вот только несчастный Михаил Эммануилович совершенно не выносил морской качки, а качало нас буквально в продолжение всего путешествия, особенно первые пятнадцать дней в Индийском океане. Качало днём и ночью. И всё это время бедный Кашук лежал на палубе, как труп. Вообразите короткое туловище, огромный живот и совершенно лысый череп, и вы получите Кашука в морском путешествии. Сначала его сторонились, но в конце концов привыкли и шагали через него, как через рыхлую колоду, к тому же он никого и ничего не замечал.

Назывался наш пароход «Хаконе-Мару». Он был очень удобным, не то, что те каботажные суда, на койках которых отец не помещался. В нашем распоряжении здесь была просторная каюта, с большой, по его росту, кроватью. На пароходе оказалось много молодых голландцев, и мы с ними весело играли в шахматы. Большинство из них были банковскими служащими и биржевыми маклерами, и все они по каким-то делам направлялись в Сингапур. Был среди них один очень молодой и очень милый, но столь же скучный человек по фамилии Родемакер. Помню его всегда с плиткой шоколада в руках. Мне кажется, что он был немножко неравнодушен ко мне. Из его слов я поняла, что он был уже настоящим банкиром, командированным его банком на нечто вроде стажировки. Родемакер отлично играл в шахматы, и они стали нашим любимым пароходным времяпрепровождением. Всё было бы хорошо, если бы к нам не присоединился отец, требуя, чтобы играли и с ним. Но я уже сказала, что играл он очень плохо и всегда проигрывал. Проигрывать же он не любил, и опять получались истории: даже мне и даже в шахматы проигрывать он не хотел.

Помню ещё двух англичанок, довольно молоденьких, которые тоже плыли с нами на пароходе. Они очень хорошо знали, кто такой мой отец, «упали» на знаменитость и завели с ним отчаянный флирт. Думаю, что отца флирт не только забавлял, но и откровенно ему нравился. Однако мать, которая была так же ревнива, как и он, сентиментальное развлечение отца переносила с трудом и, когда уже не могла сдерживаться, отчаянно ругалась. Мне же это всё казалось до отвращения противным – хоть караул кричи! В таком вот «амбьянсе»[102] мы и доплыли до Кобе, с остановкой в Шанхае, где отцу была устроена торжественная встреча, о которой я уже рассказала. Кстати, среди встречавших оказался тогда и Вертинский. Японцы считали отца чем-то вроде божества, каким-то северным богом, вдруг появившимся на их жёлтом острове. Они называли его «Намбер уан бой»[103]. Главное же – что он был высокий и без волос на теле. При всяком удобном случае они носили его на руках: от порта до отеля, от отеля до поезда и т. д. В этом волосатому Карузо не повезло бы. Голос, конечно, был замечательный, но вот волосы – на руках, на ногах, на груди… Впрочем, я не знаю – был ли Карузо в Японии или нет.

В Кобе мы пробыли всего несколько дней, на два-три концерта, и поехали в Осаку. Там прожили недели три и поездом отправились в Токио. Это была живописнейшая из поездок. Поезд наш оказался дачным, плёлся как черепаха, и вдобавок останавливался на каждом полустанке. Оборудован же он был на американский манер: вагоны широкие и большие, с открытой платформой сзади, так что можно было стоять и приветствовать оставшихся. Шёл он чуть ли не четыре часа, причём на каждой остановке появлялась толпа японцев и по-японски пела «Эй, ухнем!», сопровождая пение тромбонами, фанфарами и барабанным боем. «Эй, ухнем!» на японский лад было что-то невероятное и исключительно колоритное. Отец должен был ко всем выходить, всем улыбаться, всех приветствовать. И так продолжалось все четыре часа, пока, наконец, не приехали в Токио. Там повторилась такая же церемония, но на этот раз «Эй, ухнем!» пели какие-то девицы, размахивая японскими флажками фирмы «Граммофон». Потом какие-то люди, тоже с флажками, подхватили отца и понесли его в отель. Не знаю, понравился ли ему такой способ передвижения, но нас, его «свиту», только чудом не затоптали и не сбросили на рельсы под поезд, ведь «свита»-то состояла из одних женщин, а женщины в Японии людьми не считаются. В Токио мы поселились в отеле «Империал», который строился каким-то знаменитым архитектором так, чтобы он мог выдерживать землетрясения.

Отель был действительно прекрасным, со светлыми просторными комнатами и даже с небольшим японским садиком внутри и считался лучшим в городе. И всё было бы хорошо, если бы он не был полон крыс, огромных серых жирных крыс. Крысы производили впечатление ручных, во всяком случае, почти не стеснялись людей и разгуливали по отелю, как по своему крысиному царству. Вначале мы от них запирались, но в конце концов они о нас пронюхали. Случилось же это так. Отец не любил ни ресторанов, ни кафе и всегда, если была возможность, предпочитал домашний стол, особенно же куриный бульон и курицу. Так как в наших комнатах не было ни кухни, ни, конечно, холодильника, то курицу мы ставили на окно. И вот с этого-то куриного окна всё и началось. Крысы открыли наше присутствие, и с этого момента их уже нельзя было выжить никаким способом. Они появлялись ночью, разгуливали по комнате, лазили по столам и по кроватям. Спасаясь от них, я легла на полу на матрасе, решив, что на кровати, которая стояла возле окна, я не смогу так хорошо видеть крыс и мне будет трудно от них защищаться. И вот я выследила, что крысы проникают через отверстие в потолке, где проходила труба отопления. На следующий день я позвала отельного мальчишку, показала ему на дыру в потолке и попросила чем-нибудь её зашпаклевать. Мальчишка что-то залопотал, заулыбался, потом взял газету и стал ею затыкать дыру. Я ему говорю, что нельзя же от крыс отгораживаться газетой! Они и дубовые доски перегрызают. Он опять заулыбался и принялся объяснять, что в Японии прогонять крыс не полагается, что это очень нехорошо, что крысы священные животные и им нельзя причинять вреда и тем более убивать. Я была немного ошарашена и ответила, что крысы могут укусить, заразить, т. к. питаются всякой падалью. Мальчишка выслушал, покачал головой и спокойно заметил, что в Европе это может быть и так, но в Японии крысы чистые и хорошие, потому что их кормят хорошей и чистой едой. Словом, мальчишку я не уговорила, и каждый остался при своём мнении, а спать даже среди чистых крыс было неуютно. К тому же продолжалось и воровство: поставишь курицу на окно, за чем-то выйдешь – и курицы нет как нет. Я снова позвала мальчишку, снова нажаловалась на крыс, и он снова отказался их преследовать и для большей убедительности рассказал мне, как однажды он попытался убить бежавшую по коридору большую крысу, схватил метёлку, размахнулся и… сзади угодил в какого-то важного американца. Крыса, конечно, не пострадала, но получился такой большой скандал, что он чуть не лишился места.

Жаловались на крыс не только мы. Жившая в соседнем номере дочь норвежского консула купила на день рождения своей матери какой-то невероятно дорогой торт. Оставила этот торт на кухне и пошла накрывать стол. Когда же вернулась за тортом, его с трёх сторон объедали три великолепные крысы!

Проживала в Токио знаменитая в то время певица по фамилии Массне, русская по происхождению. Она была женой сына известного композитора. В то время ей было лет шестьдесят. Она играла роль Таис, и я звала её «мадам Таис». На сцене же, в роли Таис, она очаровательно раздевалась. Наверное, с раздевания и пошла её слава. Я очень быстро с ней подружилась, и она начала учить меня японским танцам.

В Японии же произошёл довольно колоритный казус с отцом. В один прекрасный день он решил пойти в бордель, как я думаю, не для бордельных дел, а просто так, из любопытства. Ему непременно захотелось посмотреть, как это там у них, у японцев, устроено: как принимают клиентов, какие девочки… словом, приобщиться к тайнам японской экзотики в этой области человеческих отношений. И инцидент прошёл бы совершенно незамеченным, если бы отец не позабыл одной существенной детали: будучи знаменитостью, он шага не мог ступить без «ангела-хранителя» – журналиста и, по всей вероятности, полицейского, буквально всюду и везде ходившего за ним по пятам: в рестораны, в кафе, в кино, в официальные места, в частные дома, а в бордель уж тем более. Не успел отец переступить порога «храма наслаждений», как уж был сфотографирован. Подумайте только – какая сенсация: «Шаляпин, входящий в бордель!», «Намбер уан бой в японском борделе!» К несчастью для фотографа – по всей вероятности, он был не очень опытен в этом ремесле – отец заметил операцию, набросился на журналиста, вырвал из его рук фотоаппарат, ахнул его о тротуар и уже собирался учинить расправу над проштрафившимся «ангелом» и, наверное, поломал бы ему кости, если бы подоспевшие люди и, конечно, несменяемый Кашук, не остановили бы «избиение младенца». Впрочем, как мне потом рассказывали, отец быстро остыл, сам не хотел устраивать скандала, тем более что Японию и японцев очень полюбил.

Китайские акварели

Из Японии в конце февраля 1936 года мы отправились в Китай в сопровождении обычной отцовской свиты. Был, конечно, Кашук, камердинер Михаил Шестокрылов-Коваленко и молодой – ему было лет 26–27[104] – аккомпаниатор отца Жорж Годзинский. Рейс предстоял небольшой – чуть больше двух дней, но попался нам какой-то уж очень маленький японский пароходик, именовавшийся «Нагасаки-Мару», с такими же миниатюрными каютками, что сразу испортило настроение отцу: он, бедный, не мог поместиться ни на одну койку. Ему пришлось стаскивать на пол матрац, примащивать к нему подушки, чтобы хоть как-то вытянуть ноги.

Итак, ночью ему приходилось спать на полу, а днём срывать своё раздражение на членах «свиты» – кто первый попадался ему под руку, на того и обрушивался его «державный гнев». Словом, днём и ночью он был в отвратительном настроении. И вот в это самое время у меня случился насморк. Насморк – дело пустячное, и я никогда о нём бы не вспомнила, если бы он не раскрывал ещё какие-то чёрточки отцовского характера и отношения отца ко мне.

Дело происходило за ужином. За столом сидела вся наша компания. Я кончила есть раньше всех, встала и хотела идти в свою каюту, когда отцу вдруг захотелось меня поцеловать на ночь. Зная, что ему надо через несколько дней выступать и что насморка он боится, как огня, я не пошла на его зов и сказала: «Не надо, не надо. У меня насморк, и ты можешь заразиться». Но отец почему-то решил, – он был полон такими фантазиями – что я его не люблю, не хочу, чтобы он меня целовал, не хочу вообще к нему подходить; сделался чернее тучи и принялся нас всех ругать, словно мы были в чём-то виноваты, были причиной его плохого настроения, того, что он на всех нас работает, а все мы бездельники и не хотим пальцем о палец ударить, с ним не разговариваем, ну и всё в этом же духе. Наверное, слишком много виски выпил, что из-за диабета, как всё спиртное, было ему строжайше запрещено. В конце концов он поднялся, пошёл на палубу и заявил, что в «дурацкую каюту» не вернётся и будет спать наверху под открытым небом: там, по крайней мере, никто не будет ему перечить и можно будет спокойно вытянуть ноги. Вышел настоящий скандал. И всё из-за того, что я его пожалела, испугалась, что он может от меня заразиться насморком. Так мы и доплыли до Шанхая.

Китай совсем не был похож на Японию. Когда мы туда приехали, революционное разложение шло уже вовсю. Это коснулось, и сильно, и многочисленной в то время тамошней русской колонии. Ничего подобного нам не приходилось видеть ни в Европе, ни в Америке, ни в Австралии. В Японии русских было мало, но они держали себя, как и все остальные, с большим достоинством. Я бы очень хотела думать, что это не так, но из того, что мне приходилось видеть и наблюдать, у меня создалось впечатление, что все девочки с четырнадцати лет уже были проститутками, и это было ужасно. В Шанхае, например, в отеле, где мы поселились, внизу был шикарный бар, и подавали там девицы пятнадцати-шестнадцати лет. Они подавали внизу, а потом шли наверх, где в специально для этого отведённых комнатах принимали «клиентов». Я познакомилась с одной из таких девиц. Было ей лет пятнадцать, и мы с ней даже подружились. В её свободное время я приходила к ней наверх в её комнатку, где мы подолгу разговаривали. Вытирая слёзы и всхлипывая, она рассказала мне всю свою невесёлую историю. Она жила в Шанхае одна. Мать умерла, отец остался в Харбине, без средств, без работы, совершенно больной. Ну вот и пришлось… Не для себя, а для отца. Её рассказ навалился на меня, как обвал, ведь мы были почти однолетки, она могла бы жить, как я, как оставшиеся в Париже мои лицейские подруги. А она… Я взбунтовалась и настойчиво требовала, чтобы родители что-нибудь для неё сделали, как-то её спасли. Но что можно было сделать? Что я могла? Только понять, что жизнь совсем не розовая вода.

В Шанхае мы прожили довольно долго потому, что после выступлений в этом городе отец отправился с концертным турне в Харбин, Пекин, в Тяньцзинь и другие китайские города, нам же посоветовали его не сопровождать. Меня могли преспокойно похитить, а потом требовать выкуп. В Китае этот способ побочных заработков в сравнении с тем, что в этой области делается в Европе и в Америке, значительно более усовершенствован. Похитители требуют огромный выкуп, в большинстве случаев совершенно несоразмерный с возможностями пострадавших, и «счёт», таким образом, остаётся неоплаченным. Тогда посылается второй, но уже с приложением отрезанного пальца. Если и это не действует, тогда посылается третий, с другим пальцем, и так далее. Когда же пальцев больше не остаётся, прибавляется ухо или нос, и несчастной семье приходится залезать в долги и во что бы то ни стало доставать просимую сумму, чтобы в следующий раз не получить уже голову!

В Шанхае же я попала на концерт Вертинского, который, узнав, что мы там, прислал нам с мамулей два билета. Мы сидели в первом ряду, и я могла хорошо его рассмотреть. Какое он произвёл на меня впечатление? Откровенно скажу – отрицательное. Его нарочито трагическая маска, нарочито трагически набелённое лицо, трагически-сентиментальная манера петь, трагически-сентиментальное, болезненно-нездоровое содержание его песенок – всё это было мне и непонятно, и чуждо. Ведь мне только что исполнилось пятнадцать лет, жизнь я воспринимала без «белил и румян», и, глядя на кривляющегося Вертинского, я еле сдерживала хохот, хотя выражением лица старалась показать, что я переживаю его «фиолетовые трагедии» и вот-вот заплачу. Но под конец я всё-таки расхохоталась. Публика никак его не хотела отпускать, и его несколько раз вызывали на сцену, и каждый раз опускался и поднимался занавес. И вот он как-то неловко повернулся, так что огромный пыльный занавес упал ему на голову, и он, перед этим только что жеманно улыбавшийся, вдруг исчез в облаке пыли. И здесь меня прорвало.

Ещё помню, что Шанхай произвёл на меня впечатление настоящего русского города – ведь Россию-то я помнить не могла. Там была масса русских, на концертах отца почти три четверти зала – были русские, остальные места занимали другие иностранцы. Китайцы, как правило, иностранными концертами интересовались очень мало.

Так мы прожили около месяца и поехали встречать отца в Тяньцзинь. Поезд шёл туда пять дней. Вагоны были большие и хорошие, и в них даже разносили чай, варенье и печенье. Но Китай находился в революционном брожении, и путешествия были довольно опасными, и поэтому в вагонах было много солдат, которым поручалось охранять поезд. Многие из них довольно прилично говорили по-русски, как почти все обитатели Северного Китая, тогда как в Южном Китае говорят по-английски. Солдаты были в грязных синих шинелях и все обвешаны винтовками и патронами – соседство из малоприятных. Ведь дрались между собою различные провинции, и мы легко могли попасть в такую, где наши охранители оказались бы как раз теми, с кем воюет провинция, и тогда всем пришёл бы конец. Из разговоров мы узнали, что на поезда часто нападают банды разбойников, отбирают всё, что могут, и тоже отрезают пальцы, уши и носы. Становилось не на шутку страшно, но ехать было надо, и мы ехали. С нами в купе оказался симпатичный англичанин – кажется, протестантский пастор, возвращавшийся из Сиама в Англию. Все его десять пальцев были отрезаны, а из рукавов торчали неуклюжие култышки. В вагоне-ресторане он рассказал нам свои приключения. В Сиаме он возглавлял религиозную миссию, и поэтому ключи от кассы и от продуктовых и других складов находились у него. Вот он и заплатил за них – за деньги и за склады – пальцами своих рук… А мать по наивности (или по неопытности?) говорила мне: «А может быть, он и сам бандит? Может быть, отрезанные пальцы – лишь китайский способ сведения личных счетов?» Может быть. Только я этого не думала: не похож он был на бандита, ни по его виду, ни по его глазам.

Тяжелее всего были остановки. Станции были полны голодными людьми, они ходили настоящими стадами, осаждали вагоны, выпрашивали объедки. Было стыдно на них смотреть, ещё стыднее перед ними есть. Вот так мы и ехали. Наконец, добрались до Пекина. Поезд в Тяньцзинь шёл через два дня. Мамуля, чтобы отвлечься от воспоминаний о неприятной поездке, решила пойти в кино. Но я решила иначе: в кои-то веки в Пекине – значит, надо пользоваться Пекином. Императорский дворец, Площадь небесного мира, храмы, гробницы, сады! Кино же есть и в Париже.

Я вышла из отеля, сделала несколько шагов по нашей улице, куда-то повернула и оказалась на кишевшей народом большой площади. Оказалось, все ожидали казни каких-то бандитов! Меня окружили, начали объяснять и звать: «Хотите посмотреть? Вот сюда, здесь будет виднее. Казнь – это очень интересно. В Европе вы, наверное, никогда не видели. За мной, сюда, сюда». Настоящее «приглашение на казнь»! Нет, спасибо, ни за что не хочу. А они продолжают уговаривать: «Ведь это же очень интересно. Вам непременно надо посмотреть, пользуйтесь случаем». Я еле отбилась. Потом мне рассказали, как это у них происходит. Очень просто и, главное, без формальностей и церемоний: волокут приговорённого, кладут голову на что-то вроде пня и рубят. Вот и всё. Не правда ли – очень интересно! Тут я согласилась с мамулей – уж лучше дрянное кино, чем прогулки по Пекину.

Наконец, мы дождались поезда в Тяньцзинь, где уже находился отец, и остались там почти на месяц. Тяньцзинь – это совершенно особенный город, непохожий даже на остальные китайские города. Он находится на краю пустыни Гоби, в сплошных песках. По-настоящему, город, построенный на песке! Покойников хоронят сразу же за городом, попросту зарывая их в песок, только непонятно почему – не очень глубоко, насыпая сверху небольшой бугорок. Сколько бугорков – столько и покойников, целые поля покойников, издали напоминающие морские волны, только желтовато-серого цвета. Если покойник побогаче, на могиле сажают деревцо, по возрасту которого можно узнать, сколько времени уже лежит в земле.

В Тяньцзине отец нанимал для меня лошадь, и я ездила кататься за город, прыгать через могильные бугорки – это почему-то очень забавляло мою лошадь, и всё было бы превосходно, если бы не удушающий трупный запах. Он шёл отовсюду – пробивался через песок, набрасывался на вас с порывом ветра, вырывался из разрытых собаками могил. Не знаю – почему китайцы не истребляли голодных собак? Быть может, они относились к ним, как японцы к крысам? Хотя китайцы едят собак, какую-то из собачьих пород. Конечно, в самом городе трупами не воняло, но когда начинал дуть жаркий ветер с песчаного кладбища, запах был такой, словно находишься в поле, на котором происходило побоище. Так отовсюду несло дохлятиной!

Концерты отца в Тяньцзине происходили с большим успехом, и театр был всегда переполнен. Но опять же, публика состояла почти сплошь из иностранцев – французов, англичан, немцев, итальянцев и, конечно, русских. Китайцев отец не интересовал, как, впрочем, и другие иностранные артисты. Через месяц мы вернулись обратно в Шанхай, заехав дорогой на несколько концертов в Пекин. В Шанхае на этот раз оказалось намного хуже. Особенно по части русской колонии. Чуть ли не ежедневно к нам приходили делегации каких-то благотворительных обществ и просили отца спеть для них концерт. Но отношение Шаляпина к даровому пению достаточно известно: «Даром только птицы поют!», чтобы понять, что ничего хорошего из этих просьб выйти не могло; к тому же отец начинал чувствовать себя неважно и очень берёг свои силы. Здесь хочу прибавить одну деталь, о которой почти никто не знает. Считая, что он всё же обязан как-то помогать своим соотечественникам, отец отчислял какой-то процент со своих гонораров во Франции и передавал их В. А. Маклакову, который в то время возглавлял русский эмигрантский офис в Париже.

Но в Шанхае он ни о чём не хотел слышать, и происходили настоящие скандалы, а под конец, когда оставалось пропеть последний концерт, мы узнали, что недовольные «контестаторы»[105] решили концерт сорвать, а Шаляпина забросать тухлыми яйцами и гнилыми томатами. Во что бы то ни стало нужно было сделать так, чтобы отец концерта не пел. Но как? Кто сможет его уговорить? Кого он послушает? Единственным человеком, кое-как могущим рассчитывать на успех предприятия, была я. Мне объяснили, как я должна поступать, и я приступила к действию.

При отце, особенно во время его заграничных турне, всегда находился его личный врач по горловым болезням, который сразу же был посвящён в наш заговор. Я же стала приходить к отцу по утрам и с первых же слов выпаливала самым серьёзным образом: «Боже мой! Какой у тебя сегодня ужасный вид! Не болит ли горло? А ну-ка, открой-ка рот, дай посмотрю». Отец открывал рот, а я, делая вид, что осматриваю горло, неизменно заявляла: «Действительно, розовое, красноватое какое-то». Отец, конечно, звал доктора, показывал ему горло и выслушивал от него тот же диагноз: «Действительно, красноватое, вам нужно беречься». И в конце концов – система Куэ?[106] – мы его убедили, что у него болит горло и самое лучшее – концерт на несколько дней отложить. Тем временем мамуля достала билеты и места на пароход, и уже не знаю, как, одна ухитрилась убедить отца вернуться в Японию и закончить там напевать пластинки, а концерта в Шанхае не давать.

Из Шанхая мы попросту удрали. Удрали самым позорным образом, потихоньку, так, чтобы нас никто не заметил, погрузившись на пароход в шесть часов утра, и дрожали до тех пор, пока он не стал медленно отходить. Ведь заговор был двойной – и против «контестаторов», и против отца: ни они, ни он ничего не должны были знать! Больше всех переживал бегство Кашук – он поднимал руки кверху и неистово крестился. Подумайте только, что было бы, если бы во время концерта в отца полетели тухлые яйца?! Он разнёс бы весь театр, в бешенстве мог покалечить людей.

Это был 1936 год. 12 апреля мы справляли Пасху. Все вместе были в шанхайском православном соборе. Это была наша последняя Пасха с отцом, ровно за год до его кончины – 12 апреля 1937 года в Париже, в нашем доме на авеню д’Эйло[107].

По ту сторону океана

Это было в 1930 году. Мы – отец, мать, Марина и я – жили в Буэнос-Айресе в каком-то уж очень шикарном отеле, называвшемся не то «Колонна», не то «Де ла Плацца». Отец взял нас с собой, чтобы не скучать, так как он должен был петь в разных странах Латинской Америки, и турне получалось очень долгим. Как раз под нами жила гремевшая тогда на весь мир знаменитая Архентина, которую всерьёз называли «Павловой с кастаньетами». Ей приходилось всё время репетировать и нестерпимо трещать своими трещотками, чуть ли даже не по ночам. Отец терпел, терпел, но наконец не выдержал, вызвал к себе директора отеля и велел ему передать, чтобы «там прекратили безобразный треск!» Между прочим, он даже не знал, кто это так трещал. Архентина же, узнав, что Шаляпин протестует, тоже рассвирепела, но сделать ничего не могла: «Жаль, что он тоже не репетирует, я бы ему такой скандал закатила!» Словом, поссорились, но чем это закончилось, не помню.

Отец, действительно, репетировал очень редко. Обычно только перед самым концертом. Он садился за рояль, играл гаммы и вполголоса подпевал, и почти всегда ворчал, уверяя, что голос не звучит, что начинается насморк и как будто болит голова, и что вообще всё будет ужасно, концерт провалится – и так далее, и так далее. Большинство людей почему-то уверено, что у больших и опытных артистов никогда не бывает страха. Это совершенно неверно, а судя по моему отцу, даже как раз наоборот: отец всегда боялся выступлений, и перед выходом на сцену у него бывал настоящий «трак».

В отеле мы прожили недели две и переехали на квартиру на какой-то там 1990-й авениде[108]. Квартира оказалась с крысами и тараканами, но протестовать было бесполезно – весь Буэнос-Айрес был таким. Таковы уж были эти аргентинские кукарачи. Откроешь дверь на кухню – и тараканы, как огромные жирные муравьи, с шорохом разбегаются во все стороны. Но это ещё полбеды, хуже, что они залезали в кровать, и это было совсем неуютно. К тому же в полутьме их можно было принять за коричневые конфеты, что нам, дочерям, давали от кашля. И вот раз чуть не случилась катастрофа: я увидела у Марины на подушке таракана и решила, что это конфета. Слава Богу, что не сунула в рот! Зато крысы оказались очень симпатичными, и я даже ухитрялась с ними играть. Премилые были крысы! На квартире нам пришлось обзавестись собственной прислугой, и мы нашли прелестную девушку, тихую, честную, услужливую. Ей было лет семнадцать, она была простой крестьянкой и очень хороша собой. Увидев её, отец сразу же заявил: «Возьмём её себе в дочери». Так она у нас и жила: и прислугой, и дочерью. Хотели взять её с собою во Францию, но почему-то не взяли. Может быть, она сама не захотела, может быть, не захотела мамуля.

Так мы прожили месяца полтора. Я первое время очень скучала: ни друзей, ни подружек у меня так и не находилось. Марине уже шёл двадцатый год, мне же не было и десяти, общих интересов никаких, а она вдобавок любила меня дразнить. Бывало, позовёт меня и скажет: «А знаешь, может быть, я совсем и не Марина, я только притворяюсь Мариной, а на самом деле я ведьма, ве-е-дьма!» И я начинала верить, что она действительно не Марина, а ведьма. В конце концов она меня так запугала, что, когда однажды пришла ко мне вечером попрощаться мамуля, я ей выпалила: «Ты знаешь, ты вовсе не моя мать, ты – ведьма!» Мамуля опешила: «Праведный Боже! Что с тобой случилось?» Ведь она ничего не знала о Марининых «шуточках». А я ей своё да своё: «Я знаю, ты – ведьма, ведьма!» Наверное, у меня случилось что-то вроде нервного расстройства.

Теперь для полной картины нашего буэнос-айресского фольклора с крысами и тараканами расскажу про «наоборот». Вот что это такое. Менеджером отца, то есть его импресарио в Южной Америке, был некий итальянец Марчези. Впрочем, может быть, он был просто секретарём отца, как человек, хорошо знавший тамошние языки – испанский и португальский, – точно уж не помню. Ставили «Севильского цирюльника», и отец, конечно, пел Дона Базилио, а Альмавиву – знаменитый Тито Скипа, маленький итальянец с изумительным голосом. Дона Бартоло пел Бакалоне, тоже хороший певец, но не такой известный, как Тито Скипа. Подбор артистов, вообще, оказался на редкость удачным, и спектакли проходили с большим успехом. Но что гораздо реже и приятней – это хорошие товарищеские отношения, создавшиеся между самими артистами. И вот в этой дружеской обстановке почему-то вдруг исчез Марчези, словно сквозь землю провалился. Среди артистов сразу же возникла забавная шутка: встречаясь, они приветствовали друг друга словами: «Дове Марчези?» – «Где Марчези?» И «Дове Марчези» стало для них настоящим паролем. На спектаклях, на репетициях, при встречах на улице – неизменный «Дове Марчези?»!..

Марчези появился так же внезапно, как и исчез. Отец с удивлением расспрашивал: «Где его нашли? Под столом?» – «Нет». – «За шкафом?» – «Нет». – «Из-под матраса, что ли, вылез?» – «Да нет же!» Так и не выяснили – откуда же появился Марчези.

Потом придумали новую забаву: проигрывали записанные на репетициях пластинки «наоборот» – с конца к началу – и, соответственно, старались петь все слова тоже наоборот. Например, «здравствуйте» отец пел «етйувтсвардз»! «Наоборот» пели даже целые арии. Как они ухитрялись запомнить – не знаю, знаю только, что иногда так, «наоборот», «кверху ногами», проходили целые репетиции. Проходили в атмосфере общего веселья и энтузиазма. К несчастью, когда пришло время генеральной репетиции, все продолжали петь «наоборот» и всё путать. Хуже всего пришлось Тито Скипа – он никак не мог приспособиться к нормальному пению и был в полном отчаянии. Понадобились дополнительные репетиции, чтобы всё поставить на место и вернуть словам их привычный облик. На спектакле я не была, но знаю из рассказов, что он удался на славу. Восторгам и овациям не было конца. Но саму оперу помню до сих пор, и мне кажется, что могла бы ею продирижировать как угодно – и «вперёд», и «назад».

Врасплох

У Андрея Синявского есть книга – «Мысли врасплох»: что придёт в голову. Пусть и эта глава называется «В р а с п л о х» – что вспомнится. Просмотрев написанное, увидела, что многое позабыла – многое, относящееся к разным периодам жизни, к разным городам и даже странам. Расскажу врасплох, что припомнилось.

Возвращаясь как-то из Соединённых Штатов во Францию без нас, отец заболел на пароходе, наверное, тогдашним гриппом, испанкой. Рассказывая о болезни, он уверял нас, что всё у него безумно болело, ломило все кости, и он совершенно не мог двигаться. Когда пароход пришёл в Шербур, то ему было так плохо, что вызвали санитарный автомобиль, куда его и погрузили с великими предосторожностями. Фёдор, сопровождавший его в автомобиле, говорил, что его тело было настолько чувствительно, что нельзя было накрыть даже простынёй. Так он и лежал полутрупом возле окна, и, казалось, ему было даже больно смотреть. И вот, он вдруг увидел большое панно с надписью: «Здесь продаётся земля». Он мгновенно ожил и, повернувшись к Фёдору, совершенно твёрдым голосом спросил: «А как ты думаешь, сколько здесь может стоить земля?» Фёдор совершенно опешил и потом говорил, что, наверное, случилось чудо, потому что в этот момент отец выздоровел; что, кстати, очень вероятно, так как земля была его настоящей страстью: везде и всюду его тянуло к земле, ему непременно хотелось иметь побольше земли, покупать землю, садиться на землю. Единственное, во что он по-настоящему, по-мужицки верил – была земля. Он был очень земным человеком и, приобретая землю, как бы считал, что этим укрепляет свою человеческую связь с ней. Так они и доехали до американского госпиталя в Нейи (в окрестностях Парижа). Там его уложили в отдельную палату, открыли двери и окна и буквально вылечили его сквозняками. Через несколько дней он бодрым и здоровым вернулся домой.

А теперь о том, как отец мне бородавку снял. Произошло это на пароходе, только уже не помню, по пути куда и откуда. Операция же была в полном смысле слова чудодейственная, особенно если знать, что все старания официальной медицины оставались тщетными: её и скоблили, и выжигали, и чего-чего только с ней не делали, но одолеть её так и не смогли. Отец попросил достать ему льняную нитку. «Непременно льняную», – подчеркнул он, потому что другие нитки силы не имеют. Когда нитку достали, он сделал из неё петлю, окружил ею бородавку (она была на пальце) и, затягивая петлю, стал что-то нашёптывать, но что? – никогда никому не захотел сказать. Подержал несколько минут нитку вокруг бородавки и закопал её в землю горшка от пальмы. Мне же наказал про бородавку позабыть и о ней не думать, и тогда она через неделю непременно сойдёт. И она, действительно, через неделю сошла!

В связи с нашим пребыванием в Японии вспоминается мне несколько анекдотов. Так, в Токио мы познакомились с родственником императрицы, принцем Коноэ. Коноэ – одна из стариннейших аристократических фамилий Японии. Это было за несколько месяцев до японского нападения на Китай. Наш принц считал себя ярым антимилитаристом, противником не только войн, но и всякого насилия. Его возмущали все, кто всерьёз говорил о японском милитаризме. «”Японский милитаризм”! Да такого никогда не было и никогда не будет!» – с апломбом утверждал он. Нас предупреждали, что он был в связи то ли с русской, то ли с немецкой контрразведкой, тоже работавшими для предупреждения конфликта.

Затем мы как-то попали на обед к маркизу Токугава, брату императрицы. На обеде присутствовало ещё какое-то очень высокопоставленное лицо с княжеским титулом, но его фамилию я уже забыла. Он сидел около меня и вдруг с широкой очаровательной улыбкой заявил: «А знаете, вы изумительно похожи на мою дочь». «Неужели я узкоглазая японка», – смутившись, подумала я. А он, не переставая улыбаться, продолжал: «Между прочим, она на днях умерла. Даже точнее, третьего дня», – и засмеялся во весь рот… По всей вероятности, в Японии так развлекают молодых девушек и так относятся к покойникам!

Главное же, все японцы непременно дарили нам кукол, и больше всех – отцу. Под конец их некуда было девать, хоть караул кричи! А куклы, как на подбор, все в великолепных коробках с зеркальными стенками, в замечательных платьях. Такой уж у них обычай. Отказаться нельзя и выбросить тоже нельзя, всё равно принесут, да ещё и обидятся. В Японии вообще невозможно что-либо потерять: удивительно честный народ, непременно найдут и пришлют. Уж не помню, что именно, уезжая, я оставила в отеле. Наверное, какую-нибудь надоевшую дрянь. Так нет: догнали и принесли! Я опять потихоньку выбросила свёрток, и опять подобрали и принесли. Наконец, перед тем, как сесть в поезд, я забросила пакет за скамейку – там небось не увидят! Увидели! Поезд тронулся, а они бегут за ним и стараются забросить свёрток в окно вагона. И таки забросили!

В Лос-Анджелесе отцу взбрело вдруг на ум научиться играть в гольф. Надо сказать, что компания для гольфа создалась более чем подходящая: Дуглас Фэрбенкс-старший и Чарли Чаплин, почему-то тоже находившиеся в этом городе и жившие неподалёку от нас. Решено – сделано. Отец приобрёл всё полагающееся для этого спорта обмундирование – штаны, каскетку, какой-то причудливый свитер и так далее, и в один прекрасный день пошёл с ними играть. Представьте себе подбор или, как говорят англичане, «селекшн»: Дуглас Фэрбенкс, Чарли Чаплин и Шаляпин! Жаль, что никому в то время не пришло в голову их снять! Они, конечно, знали, что отец в гольф играть не умеет, но виду не подавали и играли с ним самым наисерьёзнейшим образом. И вот – невероятно, но факт – чуть ли не с самого первого раза отец ударил по мячу, и мяч попал… в нужную лунку. Успех так его окрылил, что во второй раз он ударил так, что взвившийся мяч уже найти не смог никто. Наверное, и по сию пору он кружится в пространстве с лунниками и спутниками! Потом, само собой разумеется, ничего уже не получалось, ни в тот раз, ни в следующие. Главное же – его фантазия: хочу стать чемпионом, и сразу же! Такой уж был у него характер.

А это уже со слов мамули. Время действия – конец двадцатых годов, место действия – Бухарест, где отец должен был петь несколько концертов. Как-то они обедали в одном очень шикарном и очень фольклорном ресторане: персональные столики, скрипки, цыгане и подкрашенные румыны. Словом, очень милый и очень румынский «амбьянс». Недалеко от столика родителей сидел интересный, элегантный и, конечно, подкрашенный офицер. И вот произошло… Мамуля, желая подшутить над отцом (по её словам), наклонилась и шепнула ему на ухо, что ей кажется, что красивый офицер слишком пристально на неё смотрит. Этого оказалось достаточно, чтобы отец вскочил, подбежал к офицеру и предложил ему выйти для объяснений на улицу. Задетый за живое, ни в чём не виноватый румын заявил, что выходить не стоит и что он готов драться тут же в ресторане. Но отец грозно перебил: «Здесь не место. Выйдем!» Как только они вышли, отец одним ударом уложил несчастную жертву. Произошёл настоящий скандал. Нашлись свидетели, показавшие, что «Шаляпин избил румынского офицера», что «офицер был в форме» и что «оскорблена честь формы» и так далее. Значит, Шаляпину не место в Румынии, и петь в Бухаресте он уже не может, и концерты надо отменить. Еле уладили. После этого мамуля мне всегда наказывала: «Никогда не говори своему мужу, что кто-нибудь на тебя смотрит».

Однажды, когда мне было года четыре, мы шли пароходом через Суэцкий канал. Отец стоял на борту, а мы с мамулей сидели в нашей каюте. Вдруг он врывается к нам, берёт меня на руки, выносит на палубу и, как какое-то невиданное существо, демонстрирует находящимся на берегу людям: «Люди, люди, посмотрите на мою дочь! Это моя дочь!» Точь-в-точь, как с балкона авеню д’Эйло, потому что и там на него находили такие фантазии. Я очень боялась таких припадков демонстративной нежности, особенно перед незнакомыми людьми. Меня это ужасно смущало. Дети, как правило, всегда смущаются, когда родители с ними валяют дурака. Им становится стыдно за взрослых. Они не любят, чтобы с ними обращались, как с детьми, опускались до них, подделывались под них. Им хочется самим казаться взрослыми, они не хотят, чтобы замечали их детскость. Такие игры кажутся им унизительными, недостойными их родителей. И вот отец никак этого не мог понять, вернее, даже не старался. Ему казалось, что раз такие вещи его забавляют, кажутся ему остроумными и смешными, такими они должны казаться и другим.

К таким его забавам принадлежала, например, игра с тарелками. Сидим, бывало, в ресторане, всё чинно, всё спокойно, а он вдруг возьмёт тарелку с хлебом, выложит хлеб на стол, а тарелку себе на лоб. Потом дёрнет головой и очень ловко тарелку поймает. Все смотрят, смеются, а я от стыда и отвращения готова сквозь землю провалиться: что за охота, чтобы тебя за шута принимали! Нормальные люди тарелок на голову не кладут. Все, конечно, знали, кто он такой, и прощали: почему бы не простить Шаляпину такую чепуху? Но я, даже тогда, когда начинала понимать, кто он такой, шутки не могла понять и сгорала от стыда.

Много у него было таких странностей и причуд. Едем куда-нибудь на автомобиле, а ему хочется за кустик зайти. По правде говоря, – не всё ли равно, за какой кустик? Лишь бы было не видно. Так нет! Ему ещё и пейзаж подавай, да поживописней. Кустика для Шаляпина мало. Нужен кустик с пейзажем! «Нет, знаете, поедем подальше, здесь не красиво». И так проезжали по пять-шесть раз.

В один прекрасный день отец решил, что для внутренней гармонии шаляпинского дома на д’Эйло нам непременно нужно купить орган. (Дом, кстати, был такой, что в него действительно можно было уместить орган). Эта «маленькая игрушка», как потом выяснилось, предназначалась для меня. Так он и убедил мамулю: «Дасе необходим орган!» Такие органы продавались в Голландии, куда он и послал заказ. Но здесь-то и выяснилось, что дома командовала мамуля и что без её ведома и согласия ничего делаться не могло. Как это случилось – не знаю, но органное «предприятие» она очень умело отвела. Настолько умело, что мы вначале орган по-настоящему ждали, отец несколько раз о нём спрашивал, мать что-то ему отвечала, даже говорила, сколько послано задатка и какая фирма взялась его доставить. Но орган всё не приезжал, и под конец отец о нём как-то позабыл и перестал спрашивать. Может быть, просто сообразил, что малость «зарапортовался», что орган дорог и никому не нужен, и был доволен в душе, что всё окончилось благополучно и без публичного посрамления. Но я жалела, что так вышло: ни у кого из моих знакомых органа не было, и иметь такую штуку в нашем доме было лестно моему самолюбию. Сама же я напоминать отцу об органе не смела. Таков был наш с мамулей уговор: из-за любви ко мне отец был готов на всё. Если бы я попросила луну, он достал бы мне и луну! И вот пришлось молчать и «промолчать» орган. А жаль!

Отец, действительно, совершенно безрассудно исполнял мои малейшие капризы. Так, однажды на д’Эйло – мне было года четыре – Мисадамис[109] читала мне старинные английские стихи и сказки. И вот в одной из них рассказывалось, как двадцать четыре вороны сидели в большом пироге. Пирог был открыт и внутри почему-то полон яиц. Я всегда любила крутые яйца и решила, что мне, наверное, готовится какой-то сюрприз. В это время в комнату попрощаться и пожелать мне спокойной ночи вошёл отец. Я попросила его, не сейчас, но когда-нибудь достать мне крутые яйца. Он сразу же пошёл на кухню и приказал повару Микадзе сварить мне вкрутую дюжину яиц! Яйца были тут же сварены и доставлены по назначению и, само собой разумеется, я ими объелась. Объелась так, что серьёзно заболела и чуть не заплатила жизнью за эти две любви – отцовскую ко мне и мою к яйцам. Меня начало тошнить, и несколько дней я не могла ни есть, ни пить, и мне пришлось вливать искусственное питание через вены. Отцу, наверное, ничего не сказали, иначе разразилась бы очередная буря и досталось бы ни в чём не повинному Микадзе за то, что тот беспрекословно исполнял отцовские приказания. Выгнали бы, конечно, и Мисадамис. Ему, видимо, сказали, что у меня грипп или какая-нибудь детская болезнь. Меня же мутило и выворачивало: я даже пить не могла – сделаю глоток, и всё сразу же обратно. Словом, было очень неуютно.

Насколько отец был равнодушен к воспитанию своих сыновей, совершенно не интересуясь тем, что они делают и как проводят время, настолько щепетильно-внимательно относился к нам, своим дочерям, придираясь иногда к совершенно незначащим пустякам. Когда же он бывал дома (хорошо, что не часто!), он как из-под земли вдруг появлялся в наших комнатах и производил инспекцию. Помню, как однажды он так ворвался к Марине, а у неё, как полагается, всё было вверх дном, стол загромождён вещами, на стульях коробки, на полу какие-то тряпки. Ну, понятно, скандал: «Что за безобразие? Своей комнаты убрать не может!», и пошёл, и пошёл… В другой раз, – тоже из-за отца – уже раздеваясь, Марфа и Марина выскочили почему-то из своих комнат в коридор и в одних рубашках начали носиться в кухню и обратно. Новый скандал: «Что за бесстыжие девки?! Экое безобразие! В моём доме полуголые девицы бегают!» Никаких вольностей со стороны дочерей он не терпел. В его представлении мы должны были быть образцами нравственности и хорошего тона. Малейшее отступление от канонов приводило его в бешенство, переживалось им как потрясение основ.

В штат эйловской прислуги входили, конечно, и повара. Но это была совершенно особая категория слуг. Первым из них был Андрей. Фамилию его я уже позабыла. Не прошло и месяца, как он заявил, что работы у нас для одного повара слишком много и ему нужен помощник. Нашли помощника, какого-то совершенно дикого чеченца, который с места в карьер возненавидел Андрея и заявил, что работать подповаром под его началом не будет. Крики и скандалы на кухне не прекращались. Как-то раз мамуля, отправившись для чего-то на кухню, застала их с ножами в руках, гоняющимися друг за другом вокруг стола. Прямо как в голливудских фильмах! С той только разницей, что сцена происходила не для съёмок, а всерьёз. Мамуля так перепугалась, что во избежание смертоубийства рассчитала и того и другого.

И вот тогда поступил к нам Микадзе. Замечательный повар и замечательный человек… Он оставался с нами всё время, даже после смерти отца, когда мамуля объявила, что содержать повара уже не может, да он нам и не нужен. «Да и не надо, – ответил он. – Я по-прежнему буду у вас жить и работать, но совершенно даром». Так он и остался, занимая маленькую комнатку наверху. Почему ему нравилось жить и работать у нас, не знаю, так как он был довольно богатым человеком и сумел купить себе три квартиры, Правда, в то время квартиры не стоили так дорого, как теперь. А повар он был первоклассный, вроде Корнилова или французских – Оливье и Пуэна, чья «харчевня» в тридцати километрах от Лиона считалась чуть ли не лучшей в Европе. Но я его недолюбливала. С вершины своего поварского величия он обращался со мною, как с маленькой девочкой, подшучивал и всякие там – «тю-тю-тю» да «лю-лю-лю». А я ему: «Я вам не тю-тю-тю, а Дася Фёдоровна!» Мне было уже пятнадцать лет, и я считала, что пора мне быть Дасей Фёдоровной. Но он-то знал меня с трёх лет!

Служил у нас ещё такой осетин Борис Сикаев. Почему-то сложилось так, что вся наша мужская гвардия состояла из кавказцев! Сикаев был очень забавен: маленький, лысый, с чёрными юркими глазами. Чем-то напоминал генерала Пешкова. Когда у нас случался парадный обед – то есть очень часто, – он наряжался в черкеску, надевал папаху, обвешивался патронташами, к поясу лихо подвешивал «кинжал» и в таком виде подавал к столу. Ради него одного стоило прийти на шаляпинский обед!

В противоположность Микадзе, ко мне он относился почтительно и называл «Даха Фёдоровна». Ни их языке «Даха» – красавица или что-то вроде. Он же учил меня свистеть по-осетински: нужно было свернуть трубочкой язык, чтобы получилось что-то вроде совиного крика – «ху-ху-ху». По-французски, кажется, очень неприлично, но почему – не знаю.

Михаил Шестокрыл-Коваленко подавал к столу и был ещё чем-то вроде отцовского камердинера и костюмера: смотрел за костюмами, за гримом и другими театральными принадлежностями. Одевал и раздевал отца в театре, следил, чтобы всё вовремя ему подавали и так далее. Он был далеко не моим героем и, как я потом узнала, плохоньким человеком. Ну, да Бог с ним. Потом была специфически домашняя прислуга, и главным персонажем среди неё был шофёр. Он появился у нас после того, как мы в Италии купили себе «изотту-фраскини» и получили в придачу шофёра. Это было в 1928 году, и в то время «изотта-фраскини», вместе с «роллс-ройсом» и «испано-сюизой», считалась лучшей автомобильной маркой, а может быть, даже лучшей из трёх, во всяком случае, самой большой. Это был настоящий паровоз! Наш шофёр был механиком и специалистом по «изотте» и раньше подвизался у какого-то знаменитого итальянского автомобильного гонщика. У нас он пробыл почти десять лет. Будучи итальянцем, он, конечно, приворовывал: насчитывал на бензине, на масле, придумывал несуществующие поломки и починки. И тоже, как итальянец, он был катастрофически влюбчив, заводил шашни со всеми дочерьми, особенно с Мариной, но не брезговал и моим малолетством, чуть ли не с моих десяти лет! Похож же он был на лягушку, и вот, нате – вредные девчонки! – мы все вповалку были в него влюблены. Не знаю, как случилось, что столь опасная сентиментальная тайна осталась скрытой от отца. Мне даже сейчас страшно подумать, что было бы, если бы тайна открылась: он вышвырнул бы итальянца из окна, если бы не убил. Досталось бы и нам. Я же говорила, как он следил за нашей нравственностью и комильфотностью. Но отец ничего не узнал, и шофёр остался и даже выучил нас водить, так что я уже с двенадцати лет довольно прилично водила нашу «изотту» и шофёрствовала на ней по Германии и по Австрии.

Надо ещё вспомнить о наших друзьях Кастрицких, имевших предлинную спортивную «изотту», которым я очень завидовала, считая их «изотту» более элегантной, чем наша. Управляла ею Люся Кастрицкая, дочь знаменитого зубного врача Кастрицкого. Она была замужем за неким Пельцером, очень богатым человеком, имевшим земли и плантации в Алжире. Они жили очень широко, имели яхту и даже собственный самолёт, что в то время было большой редкостью. Люсю я очень любила, главным образом за то, что она обращалась со мной, как со взрослой.

Одно время жил у нас на д’Эйло некий мистер Клеридж.

Он был довольно колоритным явлением, и вот как он к нам попал. Когда мы купили дом, Марфу и Марину отправили в Англию, учиться хорошим манерам в большую частную школу. Но им там очень не нравилось: метод воспитания был спартанский, зимой никогда не топили, и они отчаянно мёрзли. Да и кормили соответственно: за завтраком и за обедом неизменный порридж[110], к которому они никогда не могли привыкнуть. Они всё же пробыли там больше года и, когда вернулись обратно, вместе с ними приехал и мистер Клеридж. Мне было тогда года три, а им, значит, тринадцать и четырнадцать. Клеридж должен был обучать их всему: от математики до латыни, не забывая гимнастику. Он был серьёзным и порядочным человеком, но, будучи контуженным на войне, постоянно нервничал и ругался с Мариной. А у Марины такой же характер, как у моей дочери Александры: «Моему нраву не перечь!» И вот однажды, давая Марине какой-то урок, он с ней поспорил. Слово за слово – дошло до того, что он ей выпалил: «Вы все большевики, вы, ваша семья и ваш отец!» Марина вскочила, схватила чернильницу и запустила в него, но, к счастью, промазала и угодила в стенку. Он же, защищаясь, схватил стол и уже замахнулся им на Марину, – представляете себе картину? – но бросить не успел, потому что та, более проворная, швырнула в него стулом, который разлетелся о клериджский стол, как о щит! Шум и грохот неслись по всему дому: это учитель давал урок ученику! Кто-то прибежал на шум, и побоище было остановлено. Но Клеридж в сердцах заявил, что складывает чемодан и немедленно уезжает, и действительно уехал.

Когда мы жили в Париже, отец обычно просыпался около десяти и звонил два раза. Это означало – хочу кофе. Потом, откушав кофе, – три раза, а это значило – хочу Дасю, и я должна была идти его поцеловать. Для меня, особенно в раннем детстве, целование было настоящим испытанием: кофе мне не давали, и его запах был мне неприятен, а от отца несло ещё табачным перегаром и коньяком, что уже было по-настоящему противно, не считая его колющейся, ещё не сбритой щетины. Но целовать приходилось, и я целовала, не дыша. И каждый день, когда он был дома, повторялась всё та же процедура: два звонка – хочу кофе, три – хочу дочь!

Затем он вставал и отправлялся мыться. Душа не было, а ванну он презирал, но так как он мылся очень тщательно, с ног до головы, то мытьё продолжалось очень долго. Потом он проходил к себе и одевался, всегда элегантно и с большим вкусом. У него была одна очень оригинальная, самая его любимая булавка для галстука. Кстати, у кого она может быть, так как по праву принадлежит мне? Головка булавки изображала маленький синий кувшин, он был сделан из сапфира с окружающими его бриллиантиками. Когда он её надевал, то мне говорил: «Вот видишь, я всегда её ношу, потому что в кувшинчике твоя слеза. Даже когда надеваю другую, эта у меня в кармане». Кувшинчик с «моей слезой» был его амулетом. Когда он был уже одет, приходила мамуля, и появлялся Микадзе, и начинались трудные прения по обсуждению очередного меню, что купить на ужин, что на обед, и чего сколько – ведь почти всегда за стол садилось около двадцати человек!

Искусство Шаляпина

О театральных нравах отца слишком много писали и ещё больше рассказывали. Вокруг его отношений к артистам, хористам, музыкантам и другим театральным деятелям сложились целые легенды. В них много правды, но и столько же фантазии: каждый рассказывал на свой лад, нажимая на те из педалей, которые казались ему наиболее выразительными. Расскажу несколько эпизодов и я, из того, что видела сама, и из того, что рассказывали мамуля и сёстры. Всё же будет из первых рук.

Директором театра в Монте-Карло был некий Рауль Гюнсбург, милый человек и большой приятель отца. В театральном мире он считался важной личностью, хотя внешностью напоминал полишинеля: маленький, круглый и с круглым носом. Он часто у нас завтракал и обедал, и я его очень хорошо знала. С самым серьёзным видом он меня уверял, что он – Калиостро и даже Наполеон. Разумеется, никто об этом не догадывается, но он, Гюнсбург, знает это досконально: в предыдущем воплощении он был Наполеоном, перед этим – Калиостро и ещё раньше – Нострадамусом. И вот однажды, в директорство Гюнсбурга, отец пел в Монте-Карло – точно не помню – то ли «Дон Кихота», то ли «Сальери». На премьере присутствовал проживавший в то время в Монако шведский король-теннисист Густав Пятый. Дирижировал же теперь знаменитый на весь мир, но тогда лишь блестяще начинавший карьеру Фистуляри, двадцати с чем-то-летний молодой человек. Наверное, он очень волновался, тем более что не мог не знать про театральные строгости отца. А тут ещё в придачу – шведский король! Но первый акт прошёл вполне благополучно и должен был бы придать бодрости молодому дирижёру, но случилось как раз наоборот, и во время второго акта Фистуляри вдруг застыл – так, ни с того ни с сего – с дирижёрской палочкой в руке. Словно его мумифицировали! Остановились и музыканты, наверное, решив, что так и полагается, что Фистуляри придумал какой-то новый трюк. А в зале – король, свита, публика и… полнейшая тишина.

Отцу как раз надо было петь соло. Он посмотрел, видит, что ничего не действует, и вдруг, словно так и полагалось, подошёл к оркестру, стал им дирижировать и петь свою арию. Всё сразу оживилось, запело и заиграло, как будто ничего и не произошло. Один лишь Фистуляри продолжал стоять, а отец дирижировал и пел, пока тот не пришёл в себя и не начал управлять оркестром, кстати, совершенно замечательно. Восторгам и аплодисментам не было конца. Когда же спросили короля – как ему понравился спектакль, он ответил, что очень, что ни разу в жизни он «так не забавлялся, как в этот раз». А Гюнсбург за кулисами чуть не умер от разрыва сердца.

В том же Монте-Карло отец как-то пел Сальери. И вот, за несколько минут до выхода на сцену, заметил, что кружева на костюме были не настоящие. Относился же он к театральным костюмам с предельной требовательностью и требовал, чтобы всё было настоящим и никакого эрзаца. И вот ему подсунули фальшивку! Уже начали поднимать занавес, а отец – на своём: «Не выйду в фальшивых кружевах! С фальшивыми кружевами петь нельзя!» За костюмами следил Михаил Шестокрыл-Коваленко: «Фёдор Иванович, публика ждёт, надо выходить». – «Не пойду! Ухожу! Вон отсюда!» Бедный Михаил подбежал к двери и заслонил её своим дрожащим телом: «Не пройдёте! Не пущу!» Во что бы то ни стало надо было заставить отца надеть злополучный костюм. А он расходился всё больше и больше и, наконец, размахнувшись, хотел ударить бедного Михаила. Но тот был маленьким и юрким, успел отскочить, а отец со всего маху угодил в дверь, наверное, сделав себе очень больно, так как тут же пришёл в себя. На шум прибежал Гюнсбург и, увидев, в чём дело, бросился на колени и завопил: «Федя, ради Бога, пой!» И валялся в ногах до тех пор, пока отец не пошёл петь. Так окончился «кружевной» скандал. Отец арию спел, но, вернувшись в ложу, велел Михаилу тут же выбросить злополучный костюм.

Спектакль «Моцарт и Сальери»

В Америке случилось совершенно обратное. Отец пел Дона Базилио и подчёркнуто щеголял торчащим из кармана грязным носовым платком. Кажется, даже для большей убедительности несколько раз вытягивал его из кармана и делал вид, что сморкается. На следующий день во всех газетах: «Неужто Шаляпин не имеет возможности хоть для сцены иметь чистый носовой платок?» А один очень в то время известный театральный критик даже писал: «Спектакль был больше, чем замечательным, и Шаляпин превзошёл самого себя. Но как же он не обзавёлся чистым носовым платком? Какое неуважение к публике! Разве она не достойна чистого носового платка?» Читая рецензию, отец даже не возмущался: «Бездарные лошади! Шаляпин может купить чистый платок, а вот Дон Базилио наверно не мог!»

Как-то в Ля Боле – мне, наверное, было года три, – надевая на меня туфли, няня заметила, что они мне вроде бы жмут. Она взяла туфлю, дала её мне и сказала: «Пойди к папе и скажи, что ножка выросла». Конечно, сразу же купили другие, а эту, ставшую мне маленькой, отец взял себе и никогда с ней не расставался. Она превратилась для него во что-то вроде амулета. Сплющенной, он носил её в бумажнике. И вот однажды в Нью-Йорке туфелька пропала, осталась в бумажнике, каким-то образом забытом в такси. Что было! Опять: «Без туфельки не буду петь! Поступайте, как хотите! Без туфельки во время концерта непременно что-нибудь случится!» Слава Богу, поднявший всех на ноги Юрок – импресарио – туфельку как-то достал и концерт состоялся.

Для меня отец был как бы двумя разными личностями: на сцене одной, в жизни другой. Когда я смотрела «Бориса Годунова» – существовал Борис Годунов, а не мой отец, Фёдор Иванович Шаляпин. Я ни на минуту не задумывалась над тем, что происходит игра и что играет, создаёт её мой отец. Когда умирал царь Борис или Дон Кихот, я горько плакала. И жалко мне было не отца, а царя Бориса и рыцаря Дон Кихота. Если бы даже случилось, что на сцене кто-нибудь из них по-настоящему умер, я не знаю – пришла бы мне сразу мысль, что ведь, в сущности, умер отец?

И в этом-то и состояло его искусство. Потому что для него, для Шаляпина, не существовало ни смешений, ни перевоплощений. Они существовали для публики; но для того, чтобы публика поверила в реальность Бориса Годунова или Дон Кихота, он, Шаляпин, всегда должен был быть начеку, контролировать свой малейший жест, каждое движение, всегда оставаться Шаляпиным и никогда не забывать, что он только играет роль. А роль – это его выдумка, реальность же – он, играющий роль. Таковым было его искусство. Сколько раз я слышала, как он учил актёров: «Если хотите стать хорошими актёрами, ради всех святых, не переживайте свою роль!» Часто пишут: «Ах, как он замечательно играет, как он глубоко переживает свою роль!» Всё это вздор, и дело обстоит как раз наоборот: если актёр действительно хорошо играет, это значит, что он хорошо понимает роль, контролирует свои движения, не забывается. Не переживает. Никогда не следует переживать, могут случиться настоящие катастрофы: начнёшь рыдать – платка нет, да и грим может потечь. Будешь изображать насморк – потечёт нос, а платка опять нет, сморкаться не во что, во рту будет полно соплей, и петь нельзя… И так далее, и так далее. А что случится, если, изображая дуэль на шпагах, войдёшь в раж? Можно по-настоящему партнёра убить или ранить! Кстати, так однажды случилось с отцом. Он рассказывал, как ещё в России, в одной из таких сцен, его партнёр так «вошёл в роль», так её переживал, что по-настоящему пырнул его шпагой.

С родителями. Шаляпин в роли хана Кончака (опера «Князь Игорь»), 1935 г.

Совсем другим переживанием было видеть отца за сценой, в его уборной, в театральном костюме, с блестящим от пота и грима лицом. Впечатление создавалось незабываемое: реальностью была театральная фикция; тот, другой мир, тоже не повседневный, но столь же ощутимый, к которому тоже ведь принадлежал отец… Он меня обнимал, прижимал, целовал, а от него несло табачным перегаром, потом и театром! Я еле сдерживалась, чтобы не вырваться и не убежать, незаметно вытираясь, чем могла. Но вместе с тем это было совсем не то неприятное чувство, с каким я целовала его по утрам. Примешивалось что-то другое, не только отталкивающее, но и приковывающее. Было что-то настоящее в этом чувстве, даже страшное и поэтому завлекающее. Быть может, мне передавалась часть отцовских переживаний, быть может, действовала эта совершенно особенная, непередаваемая атмосфера театральных кулис, их специфический кулисный запах. Кулисы вообще замечательно пахнут: костюмы, грим, пот – такого нигде больше не встретишь.

Вот и пароход, у него ведь тоже незабываемый запах. Даже теперь, спустя целую жизнь, – ведь у меня тридцатилетний сын! – когда мне случается попасть за кулисы или на пароход, я сразу проваливаюсь в детство, в Монте-Карло, в Лос-Анджелес, в «Нормандию», в какой-нибудь там «Нагасаки-Мару». Всё это – незабываемые запахи, неумирающие картины.

Сен-Жан-де-Люз и состязания кверху ногами

В 1928 году в Сен-Жан-де-Люз, километрах в десяти ниже Биаррица, отец выстроил виллу. Большую. Дорогую виллу. Строил её по своим планам и по вкусу отца архитектор Дитик Каменка. До этого мы около года снимали виллу, но затем родителям, особенно отцу, непременно захотелось иметь свою, которую и воздвигли в Сент-Барб, так называлась одна из окраин Сен-Жан-де-Люз. Вилла вышла действительно на славу, да и вообще всё сенжанделюзовское время было восхитительным.

У нас уже существовала «изотта» и ухажёр-шофёр, на кухне работал Микадзе, за мной ходила милейшая Лиза, при отце находился Шестокрыл-Коваленко, приживал какой-то ещё – Ефим, словом, было многолюдно и симпатично. Вилла стояла на пригорке со свинцово-солнечным видом на океан, а перед ней шла трамвайная линия из Сен-Жан-де-Люз в Биарриц. С лязгом и скрипом трамвай проходил каждые двадцать минут. Трамвайная мелодия была единственным недостатком виллы, с которым все охотно примирились за её другие достоинства: местоположение, размер, стиль. С одной стороны трамвайных рельсов шла узенькая тропинка, так что когда трамвай спускался в город, нужно было становиться боком, чтобы он не задел, так как тропинка срезалась обложенной цементом канавой, по которой стекала вода. По другую сторону рельсов был крутой и большой обрыв. Главная же дорога к вилле находилась чуть дальше и шла в обход и, само собой разумеется, никто по ней не ходил, шли по тропинке и, как правило, неизбежно валились в канаву! Все по очереди – от отца до меня, и мы со злорадством поджидали – чья будет очередь. Единственным не падавшим был повар Микадзе. Он, наверное, обладал природным кавказским чувством равновесия. У нас даже создалась специальная загадывательная игра – каждый загадывал: когда же упадёт Микадзе. Но Микадзе не падал, он был так же твёрд на ногах, как на своём поварском пьедестале.

Кто только не перебывал на вилле в Сен-Жан-де-Люз! Приезжал, например, такой Бранкузи, теперь ставший очень знаменитым скульптором. По происхождению он был румын, по профессии (унаследованной) – пастух. На родине пас семейное стадо овец и сам выучился писать и читать. От нечего делать стал лепить своих овец и, надо полагать, довольно успешно, потому что его заметили, восхитились и устроили ему поездку в Париж. В «городе света» он сразу же перезнакомился со всеми тогдашними – да и теперешними – знаменитостями: Пикассо, Шагалом, Браком и другими… Правда, в Париже он сразу же приспособился к царившему тогда в этом артистическом центре художественному «амбьянсу», перешёл на абстрактную скульптуру, лепил такое, что никто ничего понять не мог, но все в один голос признали его гением. Окончательно укрепила его в этом звании его «Птица в пространстве». Скульптуру я видела, но почему «птица» и при чём «пространство», никогда не могла понять. Не знаю, был ли Бранкузи в сенжанделюзское время уже гением, но оригиналом был безусловно. Он рассказывал, как воевал с американскими таможенниками за то, что те… отказались взимать пошлину за его произведения, не имея силы причислить их к произведениям искусства. Он же настаивал и кричал: «Берите, перед вами величайшее искусство!» Он был шатеном, носил бороду и на плече деревянный крест, сколоченный из упавшего телеграфного столба. Поигрывал под Христа: «Взгляните на меня: чем я не Иисус Христос? Пасу овец, несу крест, в обхождении прост и душой к Богу близок!» У нас он прожил около недели, все им забавлялись и все его любили.

Затем вспоминается – он уже, бедный, давно умер – американец Морис Гест. Был он из компании Шуберта и Зигфельда[111], только думаю, что грешил опиоманией. Во всяком случае, его любимым занятием было изображать курящих опиум китайцев. Наверное, поэтому я и решила, что он и сам не безгрешен. Он тоже какое-то время жил у нас и регулярно, после каждого обеда, повторялась всё та же сцена: Гест притворялся китайцем, принимая соответствующую позу, и делал вид (только ли вид?), что курит опиум. Мы должны были смотреть, восхищаться и аплодировать. Отец его очень любил и искренне аплодировал.

Заходил к нам «на огонёк» и С. С. Прокофьев. Его я помню очень хорошо. Было ему тогда лет сорок. Лысый, курносый, сговорчиво-симпатичный. Вообще, все приезжавшие или проезжавшие знаменитости считали за долг и за честь побывать у Шаляпина, заехать на нашу виллу. А Шаляпин был только рад. И кого только я там не перевидала! И Яшу Хейфица, и Мишу Эльмана, и Антона Рубинштейна, и ещё, и ещё! Всех даже не припомню. Неподалёку от нас жил Клод Фарер с женой Генриеттой Петровной. Он пищал тенором, а она гремела басом. Мы же забавлялись, слушая их. Таков был наш Сен-Жан-де-Люз, наша милая вилла на Сент-Барб со свинцово-солнечным видом на океан.

Апофеозом всего этого «амбьянса» был день, точнее, ночь, когда родители пригласили к нам принца Уэльского, будущего английского короля Эдуарда Шестого[112], со всей его свитой: сэр такой-то, леди такая-то и т. д., словом, почти приём в Букингемском дворце! Среди приглашённых был Чарли Чаплин с тогдашней (кажется) его женой Мэри Пикфорд, французский скрипач Жан Тибо и прочая, и прочая, и прочая. Все были приглашены на шаляпинскую виллу, на шаляпинский обед.

К этому времени для детей и для прислуги был прикуплен маленький флигель в саду, где я жила. Так что на торжестве я не присутствовала, было лишь разрешено появиться, показаться, сделать принцу Уэльскому низкий книксен и сразу же убраться к себе. Но шум от главной виллы шёл такой, словно праздновал победу гусарский полк! По-английски отец не говорил, но принц прекрасно знал французский, и разговор шёл на все темы и вовсю. Как мне потом рассказывали «свидетели», ели и пили на славу, веселье стояло необычайное, и – ни о каком этикете речь не шла. Все чувствовали себя действительно «как дома». Но этого оказалось мало: встав из-за стола, – по чьей инициативе, не знаю, – решили устроить настоящее состязание: кто лучше и дольше всех простоит на голове! Все встали на головы, – грешным делом, думаю, что большинство только пыталось встать, – и победителем оказался Чаплин, в силу своей профессии бывший превосходным акробатом. На этот раз он даже победил Фэрбенкса! Да, перед «кверху ногами» все выпили «на ты». И вот представьте себе картину: все «кверху ногами» и все «на ты» – от принца Уэльского до хозяина дома! Разве не картина? Разве в шаляпинском доме не умели веселиться?!

Наконец, часов около трёх, я услышала шум моторов и поняла, что гости начали разъезжаться. И действительно, очень скоро наступила тишина. И вот тогда отец, мучимый жаждой, спустился в кухню достать себе из ледника бутылку пива. Каково же было его изумление, когда он обнаружил на кухне наследника британского престола! Он почему-то замешкался с отъездом и, как и отец, пошёл на кухню чем-нибудь промочить горло. Они открыли ледник, достали пива и, кажется, просидели так ещё несколько часов. Где в это время находилась свита – скрыто мраком неизвестности. Уехал принц уже на рассвете.

Да, это была самая радужная пора моей тогдашней жизни. Особенно вспоминаются мне пикники, в большинстве случаев приурочивавшиеся к одному из моих трёх рождений. Недавно какое-то радио рекламировало пикники теперешние: не нужно никаких приготовлений. Всё необходимое продаётся в специальных магазинах, от консервированной индейки до пластиковых ножей и вилок. Никакого труда для хозяек дома, но и никакой поэзии! В «шаляпинское» время это было не так, ещё здравствовала вся пикниковская культура. Бралась скатерть, фарфор, хрусталь, серебро. Закупалась провизия, которая потом превращалась с помощью поваров и костра в изысканнейшие блюда. Всё это грузилось в «изотту», вместе с нами, с Микадзе и поварёнком. И вот мы отбывали в Сен-Жан-Пье-де-Пор, то есть вглубь страны, в Пиренеи. Высматривали там живописную полянку и начинали устраиваться. Но почти всегда, когда весь базар уже был выгружен, поварёнок раздувал огонь, а увенчанный белым колпаком Микадзе ворожил над бараньей ногой, отец, уже устроившийся на облюбованном им месте, вдруг преспокойно заявлял: «А знаете, мне кажется, что здесь немного дует, да и вообще не очень красиво, не поискать ли дальше, спешить-то ведь некуда?» И всё снова сворачивалось, заворачивалось, гасилось и грузилось на автомобиль, и мы ехали дальше, и так до тех пор, пока не находилось места, где было и солнце, и тень, и хороший вид, и ниоткуда не дуло, и ни к чему нельзя было придраться. И вот тогда начинался настоящий лесной пир, уже не прекращавшийся до самого вечера, когда становилось «холодновато и начинало продувать». Завершался же пикник арбузом, точь-в-точь как у итальянцев, где всё с арбуза начинается и арбузом кончается.

Помню, как однажды отец взял меня с собой купаться. Это было в конце сенжанделюзовского пляжа, и там почти никого не было. Мамуле сказал: «Не беспокойся, Маша, я беру Даську с собой». Он хотел научить меня плавать, но плавать я уже умела, будучи обучена моими сёстрами, и самым сильнодействующим способом – они бросали меня в воду и требовали: «Теперь плавай!» Ну, я и заплавала.

Раз я умею плавать, отец сразу же придумал забаву: мы прошли до конца шлюза, отец разделся и, оставшись в одних кальсонах, приказал раздеваться и мне. Но у меня не было купального костюма, и я немного смущалась. «Велика беда? Теперь вечер, плохо видно, и кругом никого нет». Я разделась, мы полезли в воду и хорошо поплавали. Потом вышли на берег, снова забрались на шлюз, и там он говорит: «Теперь садись мне на плечи, будем вместе прыгать в воду» Прыгал же он по-русски – ногами вниз. Лезть было страшновато, но я полезла, и мы прыгнули, было много плеска и очень весело. Но сам он умел нырять и головой вниз, делая перед этим забавные жесты: становился смирно, складывал руки ладонь к ладони (словно молился Богу), потом вытягивал их сложенными вперёд и бросался вниз, уже головой вперёд. Надо думать, что так ныряют в России. А когда плавал – тоже, наверное, по-русски, – делал все движения с неимоверным шумом, вытягивал из воды руки и изо всей силы молотил ими по воде перед самой головой: бац! бац! бац! Теперь это, кажется, называется австралийским кролем. Руки же почему-то всё время дрожали, что должно было отнимать массу энергии, но, наверное, так «энергично» плавали на его родной Волге.

Вернулись, конечно, поздно; мамуля, конечно, волновалась, и, конечно, от неё влетело: «Как можно так долго!» Когда же я рассказала, что мы делали и как вместе плавали и ныряли, она не на шутку рассердилась: «Да ты с ума сошёл! Кто ж так с детьми-то! Ребёнок-то мог утонуть! Ты бы и не заметил!» и дальше, и дальше. Но, как оказалось, я не утонула, и от нашего совместного купания у меня осталось чудесное воспоминание.

Такое же яркое пятно осталось у меня и от нашего с отцом кутежа. Самого настоящего ночного кутежа. Но только это случилось в Париже, и если я о нём рассказываю, то потому, что этот ночной кутёж и то вечернее купание – мои самые нежные воспоминания об отце, и живут они в одном и том же закоулке моего сердца. Мне уже шёл пятнадцатый год, и отец, чтобы отшлифовать моё «светское» воспитание, решил повести меня в настоящий кабак с цыганами, девочками, шампанским, коньяком и всем прочим. Пора Дасе узнать и такую жизнь.

Мамуле же было заявлено, что мы идём в ресторан, там поужинаем и вернёмся, чему мамуля даже обрадовалась – слава Богу, меньше хлопот! Мы действительно сначала пошли в ресторан «Эскарго», что находится возле Центрального рынка и который, кстати, очень высоко оценил в один из своих заездов в Париж Евтушенко. Мы чудесно там поели – весь фольклор французской утончённой кухни, вина и коньяки. Но домой из «Эскарго» мы не поехали, а отправились в настоящий ночной кабак, «Ночную коробочку». Там опять шампанское и коньяк, танцы каких-то голых девиц, какие-то песни и номера – словом, всё, что полагается парижскому ночному кабаку. Для меня всё это было незнакомо, восхитительно, захватывающе. Никогда до сих пор я так не проводила время. Домой вернулись между часом и двумя утра. Конечно, надеялись, что мамуля спит и откроет кто-нибудь из прислуги, так как отец почему-то не взял ключа. Затаив дыхание, подошли к дверям и тихо-тихо позвонили. Дверь сразу же отворилась, и перед нами возникла мамуля, полная решимости и гнева. Она с десяти часов нас ждала, не спала и волновалась. Как объяснил отец наш ночной поход – не знаю: наскоро попрощавшись, я сразу же ретировалась в свою комнату. Но отцу, наверное, здорово досталось. Но чем человек не платит за свою мечту? А у него была мечта: сводить Дасю в ночной кабак и там с нею погулять.

Ночной кабак и вечернее купание… Два наших выхода, два наших бегства, когда мы по-настоящему были близки друг другу, по-настоящему жили одной и той же жизнью, без родственников, друзей и приживалок, которые вечно шмыгали между нами, становились экраном между мной и отцом. Это, кажется, были единственные случаи, когда я его не боялась и чувствовала в нём спутника и друга.

Мой Дон Кихот

Насколько мне помнится, Дон Кихота отец пел после нашего возвращения из Буэнос-Айреса. Всем почему-то взбрело в голову поставить «Дон Кихота» с Шаляпиным. Отец, как я уже, кажется, говорила, кинематографа не любил и, кроме как на Чаплина, ни на какие фильмы не ходил; словом, глубоко презирал этот вид искусства, не находя в нём никакого искусства. Но как-то всё же уговорили. Но теперь нужна была музыка. С оперой Массне проектируемый фильм не мог иметь ничего общего, и нужно было, чтобы кто-нибудь написал музыку, чтобы отец мог петь. Решили обратиться к Равелю, но тот заломил такую цену, что от его услуг пришлось отказаться. Тогда обратились к другому французскому композитору – Жаку Иберу, – который не только с радостью согласился, но заявил, что ради такой высокой чести – писать специально для Шаляпина – напишет музыку даром. Съёмки проходили на юге Франции: в студии – в Ницце, а экстерьеры возле Грасса, чуть выше города, где масса цветов и, конечно, пчёл и этих южных сухих колючек, кстати, очень декоративных. Куда ни ступишь, на что ни сядешь – всё «ай!» Словом, ужас, я их смертельно боялась, хуже мохноногих, те хоть и шкодили, но больно никогда не делали.

Мы жили внизу, в Ницце, в отеле «Моборон», где в то время проживала забавная пожилая особа, называвшаяся Капитолина Макарова, вдова знаменитого адмирала Макарова. Она была строга и бонтонна, и было ей уже под девяносто. И вот отец начал премило за ней ухаживать – и ручки целовать, и ножку жать, и подмигивать, и в щёчку целовать, и называл её «моя Капитолинушка». Она страшно возмущалась и отвечала: «Фёдор Иванович, я вам не Капитолинушка». Словом, делала вид, что безумно шокирована и что Фёдор Шаляпин ведёт себя с нею, как настоящий «парвеню», сущий скандал!

Насколько мне помнится, в студиях, в Ницце, отец почти не играл, зато в горах, над Грассом, он участвовал почти во всех сценах. Нашли там даже настоящую ветряную мельницу, такой же важный для картины «персонаж», как Санчо Панса и сам Дон Кихот. Мы тогда же переехали в Грасс. Город очаровательный: зелень, цветы, фиговые деревья – влезай и ешь, сколько хочешь. Но вот полно пчёл. Просто катастрофа. Я их дико боялась и орала при одном их появлении. Кстати, не было, кажется, ни одного человека в моём окружении, кого бы пчёлы не ужалили. Ведь их было так много, что на них часто садились.

Немного позже и как раз возле мест, где снимали фильм, нашли какой-то заброшенный дом, двухэтажный с балконом. Вспомнился он мне потому, что там случилась очередная история с Михаилом Шестокрылом-Коваленко. Чем-то он не угодил отцу: то ли огрызнулся, то ли подал не то, что тот попросил, словом, отец вспыхнул как порох и, впав в настоящую ярость, схватил Михаила за костюм и вышвырнул с балкона в траву. Несчастный Михаил не на шутку разобиделся, поднялся и заковылял в Грасс, а оттуда пешком в Ниццу, так что мы его какое-то время не видели. Фильм ставился в двух версиях: французской и английской, отец пел на двух языках, но Санчо Панса было два, французский и английский. Французского играл милейший и знаменитый Дорвиль, а английского – Роби, но осёл у них был общий, – расходы были немалые, и нанимать второго осла было дорого. Так же обстояло дело с лошадью: Росинант был один.

Осёл очень полюбил Дорвиля и ходил за ним, как собака. На самом месте съёмок устроили из палаток что-то вроде кафетерия. И вот придёт Дорвиль выпить стакан пива, а за ним осёл, остановится и ждёт, а потом снова за ним. Потом, когда съёмки кончились, Дорвиль забрал осла себе, так он у него и окончил свою жизнь. А Росинанту мазали чёрным рёбра, и в таком виде принимал он на себя отца, который, к слову будь сказано, верховой ездой никогда не занимался и ездить на лошадях не умел. А теперь ему приходилось взгромождаться на бедного Росинанта в тяжеленных доспехах, с копьём и щитом, так что под конец рёбра у лошади появились натуральные, и рисовать их уже не приходилось. Дело ведь было летом, и жара стояла тропическая.

Больше всего раздражала отца сама процедура, точнее, техника съёмок: только он войдёт в роль, начнёт петь, как кто-то кричит: «купе» (то есть «остановите»). Он протестовал, доказывал, что ничего путного нельзя сделать, если картина должна состоять из сшитых вместе кусочков. Больше всех доставалось Пабсту как верховному руководителю. Его уговаривали, объясняли, что кинематограф не имеет ничего общего с театром, что здесь совершенно другая техника, он злился, ничего не понимал (или не хотел понимать), но всё же смирялся – приходилось. Думаю, что больше всего его возмущало, что здесь ему приходилось слушать и подчиняться, тогда как в театре, на сцене, все слушались и подчинялись ему. В конце концов фильм закончили, и он оказался очень хорошим, но вот как-то не пришёлся по вкусу: может быть, был слишком для фильма растянут, может быть, началась новая мода. Так или иначе, продавался он очень плохо и денег не принёс никаких никому. И даже отцу – вещь небывалая – не заплатили ни сантима! Стоил же фильм дорого: одни сцены с отцом снимались больше двух месяцев.

Зато Дон Кихот оказался отличной свахой: моя полусестра Стелла познакомилась на съёмках с Жаном де Немюром[113], который был каким-то там ассистентом, и через два года он на ней женился. Потом, продолжая работать в кинематографе, он стал постановщиком и режиссёром. Фёдор, который дублировал отца во всех более или менее опасных эпизодах, влюбился в Дульсинею и женился на ней, но, в противоположность Стелле, ненадолго. Дульсинею играла совсем неизвестная актриса: пухленькая хорошенькая алжирская еврейка, её имени я уже не помню. Вот и весь мой Дон Кихот.

«Я царь ещё!»

Отец серьёзно заболел после поездки в Японию. По всей вероятности, болезнь его началась даже раньше, но мы об этом ничего не знали. Из Японии мы вернулись в мае 1937 года[114]. Отец вернулся немного позже. В Париж он приехал усталым и необычно бледным. Вдобавок у него появилась какая-то шишка на лбу, посередине лба. Она его сильно смущала, но он старался отшучиваться: «Ещё вторая, и я буду настоящим рогоносцем!» Доктор тоже решил почему-то её не вырезать, быть может, надеялся, что рассосётся, быть может… но я точно не знаю.

Настало лето. Я уехала в мой любимый Сен-Жан-де-Люз, а родители поехали в Австрию, под Вену, на какой-то там курорт. Отец вообще каждое лето на месяц отправлялся на этот курорт – немного подлечиться и набраться сил и, как рассказывала мамуля, действительно старался этот месяц вести себя образцово, не пить, не курить и не предаваться вообще никаким излишествам. На этот раз курорт ему не помог, и когда осенью пришлось ехать в Англию, – он должен был там петь два или три концерта – он отправился туда по-прежнему очень усталым. Когда же он вернулся в Париж и показался нашему домашнему доктору, очаровательному Жандрону, тот не на шутку перепугался и решил, что надо вызвать знаменитого Абрами, так как нужно спешно принимать какие-то меры. Было это в октябре-ноябре. Точно уже не помню.

Абрами осмотрел отца, но, как и Жандрон, определённого диагноза поставить не смог, но что-то нехорошее, безусловно, почувствовал и сказал, что хочет посоветоваться с известным специалистом по крови, профессором «Х». Фамилию профессора я, к несчастью, забыла[115]. Профессор пришёл, – очень хорошо помню этот день, так как все мы были дома, – осмотрел отца, ничего не сказал и взял на исследование кровь. На следующий день, когда анализ был сделан, он вернулся, отозвал мамулю в сторону и сказал, что у отца лейкемия, белокровие, что сделать ничего нельзя и что жить ему осталось месяца четыре, от силы пять. Сказал ещё, что это очень редко бывает у людей старше шестидесяти лет (а отцу уже было шестьдесят пять), но вот случилось, и ничего сделать нельзя. Всё же велели делать переливания крови.

У отца белокровие! У такого здорового человека, настоящего богатыря! Да и сам профессор подтвердил, что случай с отцом в его практике первый: такое богатырское сложение и – лейкемия, да ещё в таком возрасте!

Вот так и началась болезнь, то есть, для нас началась: видимо, ощутимо и безнадежно. Отец уже больше не выходил, лежал или сидел в своей комнате, иногда надевал халат, приходил к нам. Чувствовал себя всё хуже и хуже. И так изо дня в день. Подходило Рождество – до сих пор помню и не могу себе простить: я развешивала по стенам очень декоративные колючие зелёные листики с красными ягодками, а он сидел в кресле и всё критиковал: «Не так, да не так! Повыше. Нет, пониже. Теперь вправо. Нет, влево!» – «Да как же, наконец?» И снова: «Пониже, повыше. Вправо, влево. Э, бездарность!» Я не выдержала, разозлилась и даже ногой топнула, и всё бросила на пол: «Не так – делай сам!» И ушла к себе. А отец от удивления даже слова сказать не мог, только рот раскрыл: так это было необычайно – я посмела на него накричать! Такого никогда ещё не было.

Так прошло Рождество. Ему становилось всё хуже и хуже. Он почти не вставал, а в марте уже совсем не вставал и умер двенадцатого апреля.

Самое страшное заключалось в том, что о его болезни знала вся пресса, а за несколько дней до смерти возле дома на крыльце, около самых дверей, день и ночь дежурили журналисты, а радио – и не только французское, но и английское Би-Би-Си – не переставая передавало «Шаляпина», и непременно «Смерть Бориса Годунова». В день же смерти журналисты уже ворвались в дом, облепили лестницу, сидели на балконе, и ничего нельзя было с ними сделать. Пришлось даже пригласить полицейского в штатском, чтобы он следил за всей этой компанией: мало ли кто мог протиснуться под видом журналистов! Могли и обокрасть. А радио всё передавало «Шаляпина». Потом начали передавать молитвы о нём по-французски и по-английски. И снова «Смерть Бориса». Конечно, радиоприёмник стоял в одной из наших комнат, и мы могли его выключить. Но что-то нас останавливало. Наверное, нас трогала солидарность, словно всё слилось в одно сердце и в одну душу. Торжественная и страшная солидарность. И всё время «Смерть Бориса»: «Я царь ещё!»

Три-четыре часа дня. Все были в сборе. Все в его комнате. Доктора Абрами и Жандрон, Борис[116], Татьяна, Лидия, Марфа, мамуля и я. Марина была где-то в Италии, и мы никак её не могли поймать и оповестить. Ире звонили в Москву, и она ответила: «Сейчас же еду». Сказала, что ей сразу же дали визу и все нужные бумаги. Но на границе её задержал советский пограничник и сказал, что виза не годится, что надо подождать, но через неделю всё будет устроено, и она сможет поехать. Через неделю! А пока ей пришлось возвращаться в Москву. Так её никогда больше и не пустили, что, впрочем, совершенно нормально. При жизни отца Ирина – так они, наверное, думали – ещё могла как-то им пригодиться, могла повлиять на него, уговорить вернуться. Кстати, она два раза и приезжала к нам в Париж. Теперь его не стало, и уговаривать было уже некого, и Ирина стала им не нужна. Вот её и не пустили: чего доброго, уедет и не вернётся. Новый скандал.

К самому концу всё словно ускорилось. Помню, как вошла гувернантка, которую не терпел отец, и как он прошептал: «Уберите её», и мы постарались мило её убрать. Из посторонних остался один доктор, и я ему помогала делать впрыскивания в вену, которую он с трудом находил. А тут все поочерёдно падали в обморок, то Таня, то Лида, то кто-нибудь ещё. Лишь мамуля умела держать себя в руках. Она вообще была не только очень твёрдой женщиной, но и не любила показывать свои переживания: они были её личным делом.

Уже совсем перед концом, но когда отец ещё мог как-то говорить, он посмотрел на всех нас, потом, обратившись к мамуле, сказал: «Маша, что они с тобой все сделают? Они же тебя на части раздерут. Они…» И, взглянув на меня: «Я её так обожал, а она…» Затем, кроме мамули, он никого больше не узнавал, и требовал: «Давайте мне воды… воды… горло совсем сухое… надо выпить воды… ведь публика ждёт… надо петь… публику нельзя обманывать… они же заплатили… воды… публика ждёт… петь надо…», и он умер.

До последней секунды он оставался на посту. До последней секунды его главной заботой была забота о его деле, его служении, его миссии в этом мире.

Уже много лет спустя я как-то встретила Жандрона (врача). Мы разговорились, и он мне сказал: «Никогда за мою долгую жизнь врача я не видел более прекрасной смерти».

Приёмные и внебрачные дети Шаляпина

Шаляпин очень любил детей и одинаково заботился как о родных сыновьях и дочерях, так и о пасынках, и о приёмном сыне. Воспоминаний о них осталось немного, однако нельзя хотя бы не упомянуть их в этой книге.

Стелла, Марина с обезьянкой Киной, Эдуард. Нью-Йорк, 1924 г.

Петцольд (в замужестве – де Лимюр) Стелла-Беатрис Эдуардовна (2.04.1904–19.01.1998)

Графиня де Лимюр, дочь Марии Петцольд от первого брака. Обожала отчима, который очень её любил и опекал. В Париже одно время работала продавщицей в магазине мод. В 1927 году жила в Нью-Йорке, работала продавщицей в парфюмерном магазине на 5-й авеню. С 1934 года была замужем за режиссёром, графом Жаном де Лимюром. После замужества и до 1970 года жила с семьёй в парижском доме Шаляпина на 3-м этаже. После продажи дома переехала с мужем в Нейи – окраину на северо-западе Парижа около Булонского леса. Приезжала в СССР на открытие музея Шаляпина в Ленинграде 12 апреля 1975 года и на перезахоронение Шаляпина в октябре 1984 года.

В ленинградском доме артиста при нашем знакомстве в 1975 году она подчеркнула:

«Отношения у нас были самые безоблачные, к нам Шаляпин относился как к своим детям, и мы это чувствовали».

Петцольд Эдди-Оскар Эдуардович (Эдька) (17.01.1903–10.01.2003)

Пасынок Шаляпина, сын Марии Петцольд от первого брака. Закончил Кембридж по специальности «химик-технолог». Был одним из директоров нефтяной компании «Esso». Сначала жил в городке Марион (Массачусетс), затем в пригороде Бостона.

Верещагина-Шевелёва Людмила Фёдоровна (урожденная Геле) (21.05.1902 – после 1993 г.)

В мае 1902 года в Петербурге у Шаляпина родилась внебрачная дочь Людмила. Её матерью была артистка миманса[117] Мариинского театра Вербицкая (Вержбицкая) – Геле.

Узнав о её рождении, Шаляпин сразу положил в Санкт-Петербургский Сиротский банк на имя дочери 10.000 рублей золотом и 5.000 рублей на её счёт до совершеннолетия, но из-за революции Людмила не получила эти деньги. Отец регулярно присылал ей, как и всем своим детям, деньги, подарки, письма, стихи и рисунки.

Людмила, 1945 г.

В 1938 году, когда Шаляпин умер, она через Инюрколлегию обратилась по поводу наследства, но ничего не получила. Бедствовала. Пережила войну в блокадном Ленинграде. После войны поставила условие: признают её Шаляпиной – все раритеты отца и письма отдаст в музей[118], взамен просила лишь персональную пенсию. После 1946 года пыталась узаконить отцовство Шаляпина, но этому воспротивилась старшая дочь певца Ирина. И только в 1960 году через адвоката Я. Айзенштата Людмила добилась своего.

Володя Дианов (наст. имя и фамилия – Саша Тропин) (1902–1920)

В июле 1909 года поезд, на котором артист возвращался с гастролей из Франции в Петербург, около станции Черняковицы на линии Псков – Санкт-Петербург задавил крестьянку Маланью Тропину, которая шла на работу с 7-летним сыном по шпалам. Потрясённый артист уговорил полицию отдать мальчика ему и, приехав в Петербург, оформил опекунство. Под новым именем Владимир Дианов мальчик сначала жил на даче в Ратухино в семье Шаляпина, а затем был отправлен в шаляпинскую школу в Нижний Новгород, где учился под наблюдением директора школы Г. Н. Степанова. Позднее мальчик закончил реальное училище. Известно, что он участвовал в гражданской войне и погиб в 1920 году.

Шаляпин с приёмным сыном Володей Диановым в Охотино у К. Коровина в гостях, 1905–1907 гг.

Из воспоминаний сына Фёдора:

…Внезапно мы почувствовали резкий толчок – как будто локомотив врезался в какое-то мощное препятствие. Резко сработали тормоза, чемоданы попадали пассажирам на колени, раздался яростный скрип колёс. Наконец мы остановились. Поднялся крик, охи-ахи, все бросились наружу, чтобы посмотреть, что там стряслось. Отец тоже спрыгнул на щебёнку у железнодорожного полотна и стал свидетелем ужасного зрелища. Железнодорожники вытаскивали из-под вагона страшно изуродованное тело молодой женщины. Несчастная была сбита поездом. Слышались обрывки фраз, объяснения обезумевшего машиниста: «Я не мог ничего сделать, она лежала на путях. Когда я её заметил – было слишком поздно». Все осеняли себя крестным знамением. Женщины плакали. В первые минуты всеобщего замешательства никто не заметил ребёнка лет пяти, который чудом избежал смерти, будучи защищённым телом матери. Он сидел на щебне и горько плакал. Отец был первым, кто им занялся: «Как тебя зовут? Где работала твоя мама? Откуда вы идёте?» Но вместо ответа бедный мальчуган ещё пуще залился слезами, захлёбываясь от рыданий. На трупе не нашли никакого удостоверения личности. Тогда отец сказал: «Я беру парнишку с собой. Вы найдёте его по этому адресу». Он представился, отдал свою визитную карточку, а потом протянул руку плачущему мальчику, и тот с отчаянием вцепился в неё своей крохотной ручонкой. Мальчик остался у нас и после того, как была установлена его личность. Он нашёл приют в нашем большом доме. Мы относились к нему, как к своему. Отец намеревался дать ему прекрасное образование, но с возрастом у него стал обнаруживаться дурной нрав: лживость, драчливость, грубость, притворство и упрямство. Мои родители начали сомневаться: а не вырастет ли из него негодяй или, того хуже, преступник? Судьба решила иначе. В 1914 году, когда разразилась война, он ушёл без нашего ведома добровольцем в армию и нашёл там свою смерть – не на поле брани, а в пьяной драке с другими солдатами.

Послесловие редакции

По-разному сложились судьбы детей Ф. И. Шаляпина. Но каждый из них нашел себя, свое дело в жизни. Главное – как бережно хранили они память об отце, делились воспоминаниями. Подобно мозаике, эти воспоминания складываются в единый образ Артиста, Великого Артиста, позволяют нам лучше понять в том числе и его творчество: как он работал над ролью, как входил в образ, каким было его представление об искусстве. Особый интерес вызывает и круг общения Ф. И. Шаляпина: писатели, художники, актеры, режиссеры, политические деятели… Однако наиболее важным в этой книге является то, каким был артист внутри семьи: как он общался с друзьями и детьми, каким был домашний уклад, как проводили будни и праздники, как и где любили отдыхать.

Здесь много воспоминаний о России. В воспоминаниях старших детей артиста трогательно описаны московские будни, деревня в Ярославской губернии, отдых в Крыму. Для младших Россия уже была совсем другой, но частичка этой России в виде воспоминаний и рассказов родителей и их друзей всегда была с ними.

Восемь воспоминаний. И все разные. В каждом по-своему раскрывается то, каким был Ф. И. Шаляпин в кругу семьи и что для него было по-настоящему важным. Это ни в коей мере не умаляет его заслуг как великого артиста, а вносит вклад в сохранение его памяти.

Мы надеемся, что книга «Дорогой папочка!» помогла лучше узнать и понять Ф. И. Шаляпина – Великого Артиста, всю жизнь посвятившего искусству и никогда не забывавшего о Родине.

Указатель имен

АБРАМИ – французский врач, профессор медицинской академии Парижа, лечивший многих русских эмигрантов, главный врач Шаляпина в 30-е годы. Осматривал умирающего Ф. И. Шаляпина в апреле 1938 г.

АВДОТЬЯ МИХАЙЛОВНА – мать Ф. И. Шаляпина (урожденная ПРОЗОРОВА) (3.08.1845–1.11.1891) – крестьянка из д. Дудинской Кумёнской волости Вятской губернии. Занималась домашним хозяйством, ходила на подёнщину, служила кормилицей, подрабатывала прачкой и др. Обладала хорошим музыкальным слухом, знала много русских народных песен. Умерла в 46 лет от брюшного тифа в Самаре.

АЛЕКСАНДРА (урожденная ШУВАЛОВА, в замужестве РОБЕРТСОН, р. 1951 г.) – дочь Дассии от второго брака.

АНДЖЕЛА (урожденная ФРЕДДИ, в замужестве МОНТЕФОРТЕ, р. 21.12.1946) – дочь Марины Шаляпиной.

АНДРАШИ-КУДРЯШ – персонаж сказки Шаляпина для Дассии, витязь-защитник, красивый и добрый, с большой и тяжёлой саблей.

АННО Жан-Жак (р. 1.10.1943) – французский кинорежиссёр, сценарист и продюсер, снявший фильм «Имя Розы» в 1986 г. с Ф. Ф. Шаляпиным в роли слепого монаха Хорхе.

АНТИК Василий Павлович – студент, сын присяжного поверенного Антика Павла Соломоновича, первый муж дочери Шаляпина Лидии Шаляпиной.

АРХИПОВ (настоящая фамилия Пыриков) Абрам Ефимович (15.08.1862–25.09.1930) – русский живописец, передвижник, друг С. И. Мамонтова. Один из учителей Бориса Шаляпина.

БАКШЕЕВ (настоящая фамилия Баринов) Петр Алексеевич (14.12.1886–25.08.1929) – артист театра Корша, затем МХТ с 1911 по 1925 гг. Второй (с 1926 г.) муж старшей дочери Шаляпина Ирины. Снимался в немом кино (молодой монах в к/ф «Отец Сергий» 1917 г., Барон в «Ледяном доме» 1928 г.). Спился и повесился на ручке двери в доме Шаляпина.

БАРБЬЕРИ Антоньетта – итальянская балерина в труппе Иолы Торнаги и её лучшая подруга. Выступала в труппе С. И. Мамонтова в Н. Новгороде в 1896 г. Ф. И. Шаляпин ласково звал ее «Тонечка». Вышла замуж за миллиардера Карзинкина.

БЕБЕШКА-СЮСЮШКА – персонаж сказки Шаляпина для дочери Дассии, доброе сказочное красивое существо женского пола, олицетворение самой Дассии или её куклы.

БЕНУА Николай Александрович (1901–1988) – художник и декоратор, один из ближайших друзей семьи Ф. И. Шаляпина за рубежом. Сын А. Н. Бенуа и друг детства сына Шаляпина Бориса. Был главным художником Римской оперы, ставил «Бориса Годунова» с Шаляпиным по приглашению Тосканини. Главный художник театра «Ла Скала». Писал артиста с натуры в 1925–1930 гг.

БУЛЬКА – любимая собака Федора Ивановича (кобель), первый французский бульдог в семье Шаляпина с 1911 г., полностью чёрный. Был выдрессирован, падал по команде «Умри, несчастный!» и лежал без движения. По утрам в зубах приносил прессу хозяину и т. д. После смерти Бульки следующие собаки носили это имя вплоть до 1921 г., когда появился Ройка, англ. бульдог с чёрным ухом.

ВЕЙЛЬ – французский врач, профессор, ведущий гематолог, установивший диагноз Ф. И. Шаляпину (лейкемия) в конце февраля 1938 г.

ВЕРТИНСКИЙ Александр Николаевич (19.03.1889–21.05.1957) – русский поэт-лирик, певец, композитор и актёр. Автор изысканно-интимного жанра музыкальной новеллы со своеобразной манерой исполнения. На сцене появился в 1915 г. в гриме и костюме Пьеро. Один из артистических друзей Шаляпина с 1927 г. Последний раз виделись в апреле 1936 г. в Шанхае.

ВОЛКОНСКИЙ Сергей Михайлович (Серж) (1860–1937) – князь, театральный деятель, филолог, критик, прозаик, журналист и мемуарист. Внук декабриста С. Г. Волконского. Эмигрант с 1917 г. Член Парижского Союза русских писателей и журналистов. Вёл театральный раздел в газете «Последние новости». В 1936–1937 был во главе Русской консерватории Парижа. С 1937 г. жил в США. Вместе с Ф. И. Шаляпиным был членом Юбилейного Пушкинского комитета.

ГАРДНЕР Даниил Даниилович (14.05.1906–1983) – английский химик, первый муж Марфы Фёдоровны Шаляпиной, с которой он познакомился в Сен-Жан-де-Люз в 1928 г., когда только что получил степень магистра в Лондонском университете и был направлен на завод пластмасс в Ливерпуле.

ГАРДНЕР (в замужестве МАКБИ) Екатерина (14.02.1950) – вторая дочь Марфы Фёдоровны Шаляпиной. С 1968 г. училась в Кембридже на химика-биолога, «очень работящая девка!», как писала про неё мать. Врач в Ливерпуле.

ГАРДНЕР (в замужестве РАЙТ, ФЕРФИЛЬД) Наталия-Джоан (20.06.1930) – первая дочь Марфы Фёдоровны Шаляпиной. Вышла замуж за директора завода сельскохозяйственных машин Джефри Райта.

ГАРМАШ Виктор Иванович (6.05.1937–6.01.1999) – один из виднейших шаляпиноведов, с 1972 г. – артист оперной студии Харьковского института искусств им. И. П. Котляревского, автор многочисленных публикаций о певце.

ГЕСТ (настоящая фамилия Гершанович) Морис (1881(2)–1942) – американский импресарио, еврей, родился в Вильно. Начинал со спекуляции театральными билетами в США в Нью-Йорке на представлениях Ч. Чаплина. Быстро сделал карьеру. Один из друзей Ф. И. Шаляпина. Борис Шаляпин написал его портрет в 1937 г.

ГОДЗИНСКИЙ Жорж де (Георгий Францевич) (5.07.1914–23.05.1994) – пианист-аккомпаниатор, композитор, дирижёр и педагог. Последний аккомпаниатор певца во время его гастролей по Японии и Китаю в 1936 г.

ГОЛОВИН Александр Яковлевич (1863–1930) – выдающийся русский живописец, портретист и театральный художник, член «Мира искусства», «Союза русских художников», академик. Проработал в театрах более 30 лет. Ученик Поленова. Написал портреты Шаляпина в ролях: Олоферна (1908), Бориса Годунова (1912), Мефистофеля (в красном) (1905), Демона (1903–1904), Мефистофеля (в чёрном) (1909), Фарлафа (1907 и 1912).

ГОРЬКИЙ (настоящее имя Пешков Алексей Максимович) (16.03.1868–18.06.1936) – журналист, писатель, драматург и общественный деятель. Один из ближайших друзей артиста до 1927 г.; они познакомились в конце сентября 1900 г. в Москве.

ГРЕЧАНИНОВ Александр Тихонович (13.10.1864–3.01.1956) – один из выдающихся русских композиторов, дирижёр и пианист. Писал церковную музыку: «Страстная Седмица», Демественная (домашняя) литургия с «Сугубой Ектенией», записанная Шаляпиным в феврале 1932 г. в Париже с органом и а капелла. Написал и поставил с Шаляпиным в главной роли в Большом театре оперу «Добрыня Никитич» (14.10.1903).

ГУТ – шведский коммерсант, ради которого был организован спецпоезд из Кисловодска в Петроград в 1919 г. сквозь фронты Гражданской войны. Этим поездом смогли вернуться домой дети Ф. И. Шаляпина.

ДВОРИЩИН (настоящая фамилия – Петров) Исай (Исайка, Исайчик) Григорьевич (1876–2.03.1942) – хорист-иудей, яркий актёр, секретарь артиста и друг семьи, «Шаляпинский канцлер» с 1909 г.

ДОРВИЛЬ (настоящее имя Жорж-Анри Додан) (1.03.1883–10.08.1940) – французский киноартист, исполнитель роли Санчо Панса в к/ф «Дон Кихот» с Ф. И. Шаляпиным в 1932 г.

ДЭЗИ (Дези) – очаровательная принцесса, персонаж сказки Шаляпина, которую он рассказывал Дассии.

ДЯГИЛЕВ Сергей Павлович (19.03.1872–1929) – музыкант-любитель, художественный критик, редактор и устроитель выставок, с необыкновенным художественным чутьём. Самый известный на Западе русский импресарио, первым познакомивший европейскую общественность с русским художественным и театральным искусством.

ЕВТУШЕНКО Евгений Александрович (18.07.1932–1.04.2017) – известный советский поэт, писатель, актёр и режиссёр. Бывал во Франции в гостях у Дассии Шаляпиной, читал ей свои «запретные» опусы.

ЕЛУХЕН Гуго Валентин Фридрихович (Максимилианович) (ок. 1845–?) – отец второй жены Шаляпина, в 1894 г. возведен во дворянство. В 1884 г. назначен в Казань помощником управляющего государственным имуществом Казанской губернии.

ЕМЕЛЬЯН – любимый дед Шаляпина из деревни Старово, возница тарантаса со своей лошадью.

ЖАНДРОН – домашний доктор семьи Шаляпиных в Париже в 1930-е гг. Констатировал смерть Шаляпина.

ЗЕЛИЧ Михаил Павлович – второй муж Лидии Шаляпиной с декабря 1931 г.

ЗЫКИНА Людмила Георгиевна (10.06.1929–1.07.2009) – певица, исполнительница русских народных песен, лауреат многих государственных премий. Художественный руководитель Государственного Академического Русского Народного Ансамбля «Россия» с 1977 г. Встречалась с Марфой Шаляпиной.

КОНОЭ Хидэмаро – японский принц, дирижер и композитор, ярый антимилитарист, встречался с Ф. И. Шаляпиным в 1936 г.

КАРОЦЦИ Дж. (1864–1938) – итальянский художник, владелец театрального агентства в Милане.

КАСТРИЦКАЯ Люся – дочь врача-дантиста семьи Николая II, одного из друзей Шаляпина, который выделил ему квартиру в своём доме в Париже. Стала зубным врачом и была подругой Дассии Шаляпиной. Замужем за миллионером-плантатором Пельцером.

КАТЫК – домовладелец в Москве, в доме которого по Чернышевскому пер. 22 жил Шаляпин в 1902–1904 гг.

КЁНИГСБЕРГ Николай Семёнович (1882–1952) – один из близких друзей артиста с 1903 г., антиквар, коллекционер из Москвы. Начинал артистом в провинциальных труппах. Некоторое время был импресарио. В 1922 г. Ф. И. Шаляпин помог ему вывезти из России часть его коллекций, что позволило открыть магазин на Faubourg-Saint-Honore (8е) в Париже.

КЛЕРИДЖ – англичанин, гувернёр Марфы и Марины в Париже. Жил с ними в доме в 1925 г.

КЛИХ Инна Карловна – театральный деятель, директор Литературного государственного театрального музея с 1963 г., первый директор Шаляпинской мемориальной квартиры-музея в Ленинграде (11.04.1975 г.).

КНЯЗЕВ (Княжев) Василий – приятель К. Коровина и Ф. Шаляпина, охотник и рыболов.

КОКОВЦОВ Владимир Николаевич (1853–1943) – граф, государственный деятель, сенатор, министр финансов с 1904 по 1905 гг. и с 1906 по 1914 гг. Председатель Совета министров с 1911 по 1914 гг., член Госсовета. В 1918 г. помог семье Ф. И. Шаляпина выехать из Кисловодска через фронты Гражданской войны в Петроград.

КОЛДУНЫ СЕВЕРНЫЙ и ЮЖНЫЙ – персонажи сказки Ф. И. Шаляпина.

КОНЕНКОВ Сергей Тимофеевич (28.06.1874–09.12.1971) – выдающийся скульптор – «русский Роден», академик. Друг семьи Шаляпина. Помогал И. Ф. Шаляпиной в её борьбе за сохранение архива отца. Сын артиста Борис считал его своим учителем и выполнил замечательный портрет скульптора в Москве в 1960 г.

КОРЕЩЕНКО Арсений Николаевич (6.12.1870–6.01.1921) – композитор и пианист-аккомпаниатор, дирижёр и музыкальный критик, один из ближайших друзей Ф. И. Шаляпина в Москве. В 1900 г. в Большом театре поставил свою оперу «Ледяной дом» по роману Лажечникова, где в роли Бирона выступил Ф. И. Шаляпин. Дирижер в Грузии и Армении. В голодные 1920-е годы в Петрограде помогал Шаляпину менять «шмутки» на продукты. Умер в Харькове от голода. Его романсы «Жизнь – ненастный, мучительный день» и «Осенняя мелодия» были в репертуаре Ф. И. Шаляпина.

КОРОВИН Константин Алексеевич (23.11.1861–11.09.1939) – выдающийся русский художник-импрессионист, декоратор Императорского театра, член «Мира искусства» и «Союза русских художников». Отличный рассказчик и писатель. Один из ближайших друзей Ф. И. Шаляпина. Очень любил охоту и рыбную ловлю. Его дача в д. Охотино Ярославской губернии часто посещалась Ф. И. Шаляпиным, который построил свою дачу рядом в д. Ратухино.

КОТЛЯРОВ Юрий Фёдорович (27.01.1936–1.02.2005) – художник, искусствовед, с 1954 г. – исследователь жизни и творчества Ф. И. Шаляпина, лектор, коллекционер, один из первых создателей мемориальной квартиры-музея артиста в Ленинграде в 1973–1975 гг., корреспондент всех детей артиста, инициатор и первый автор-составитель уникального издания «Летопись жизни и творчества Ф. И. Шаляпина» в 2-х томах, вышедшего двумя изданиями в соавторстве с В. Гармашом в 1984 и 1989 гг.

КУЛИДЖ Джон Калвин мл. (4.07.1872–5.01.1933) – 30-й президент США с 1923 по 1929 гг., до этого с 1921 г. вице-президент, республиканец. Был с женой на спектакле Шаляпина «Фауст» 26.01.1925 г. Шаляпин имел с ним личную беседу после представления в Вашингтоне в новом концертном зале (Интервью Шаляпина «The Seat the Daily Times» 16 марта 1925 г.).

КШЕСИНСКАЯ (настоящая фамилия Кржезинская, с 28.07.1935 г. светлейшая княгиня Романовская-Красинская) Матильда Феликсовна (19.08.1872–6.12.1971) – выдающаяся русская балерина из знаменитого семейства балетных артистов Императорского театра. Её большими поклонниками были император Александр III, его братья и дети, Великие князья. Выступала с Шаляпиным в первом оперном сезоне С. Дягилева в Париже, на светских раутах и др. Близко познакомилась с артистом, когда две его дочери, Марина и Дассия, поступили в 1929 г. в Париже в её балетную школу.

ЛИЗА (Лиз) – гувернантка 2-х летней дочери Шаляпина Дассии, ирландка, портниха. Работала в семье Шаляпиных и уехала с ними в Париж до 1929 г. Была домоправительницей, хранила ключи от всего дома, в том числе и от подвала с шаляпинским винным архивом. В 1940 г. жила в квартире М. В. Шаляпиной в Нью-Йорке. Заболела душевной болезнью и уволилась.

ЛИМЮР Жан де (13.11.1887–5.06.1978(6)) – граф из старинной французской семьи, актёр, антрепренёр, режиссёр и сценарист кино, муж (2.08.1934) Стеллы Петцольд. Родился в г. Вуэ (деп. Приморская Шаранта), умер в Париже. В к/ф «Дон Кихот» с Ф. И. Шаляпиным был вторым режиссёром и одним из продюсеров, сыграл роль Герцога.

ЛУНАЧАРСКИЙ Анатолий Васильевич (1875–26.12.1933) – государственный и общественный деятель, публицист, писатель-драматург и искусствовед. В 1917–1929 гг. нарком просвещения. Друг В. И. Ленина с 1902 г. Его первая жена Анна Александровна (1883–1959) была с Ф. И. Шаляпиным у М. Горького на Капри в 1908 г. Помогал Ф. И. Шаляпину в первые годы революции.

МАЛОВ Г. – московский доктор, опекавший И. Ф. Шаляпину в последний год её жизни.

МАМОНТОВ Савва Иванович (1841–22.03.1918) – деятель русского искусства, драматург, режиссёр, скульптор, меценат. Сибиряк по рождению, крупный купец и промышленник, строитель железных дорог в России и директор Ярославской железной дороги, финансовый и общественный деятель, бескорыстно влюблённый в искусство, певец (бас-баритон). Создатель и великолепный организатор нового оперного театра, нового типа оперного спектакля, для которого главным была художественная правда. Переманив в свой театр Ф. И. Шаляпина, с которым познакомился по совету К. Коровина в ноябре 1894 г., воспитал как певца и вывел на мировую сцену.

МАРЧЕЗИ – менеджер Ф. И. Шаляпина в гастролях по Южной Америке.

МАСТРОЯННИ Марчелло (28.09.1924–19.12.1996) – выдающийся итальянский артист кино.

МЕШКОВ Василий Никитич (1867–1946) – художник, график и педагог. В 1883–1890 гг. учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества у И. Прянишникова и В. Поленова, затем в Академии художеств. Один из друзей Ф. И. Шаляпина с 1907 г.

МУССОЛИНИ Бенито (1883–1945) – журналист и издатель, фашистский диктатор Италии с 1922 по 1943 гг. В юности социалист, был членом Социалистической партии до 1914 г. Основал фашистскую партию (националистов) в 1919 г. и стал её «дуче». 28 октября 1922 г. возглавил поход на Рим, захватил власть и с 1 ноября возглавил правительство. В 1936 г. оккупировал Эфиопию, в 1939 г. – Албанию.

МИКАДЗЕ (Павлуша, «мсье Поль») Павел – повар-осетин в парижском доме Шаляпина, жил и работал в семье и после смерти артиста.

НЭН-БО ЧЖАН ФУХАЙ – (НЕНБО ДЖАН, ВАСИЛИЙ) – буквально «человек с моря», китаец, камердинер Ф. И. Шаляпина с 1910 г., заведовал гардеробом артиста. Шаляпин сразу дал ему имя «Василий Иванович» для удобства общения. Был высокого роста, красивый, стройный, очень чистоплотный и аккуратный. Носил длинную чёрную косу вокруг головы, с кисточкой у виска, и китайское национальное платье: камзол до колен и штаны, суживающиеся книзу. Костюмы были из дамасского шёлка с узорами. Через плечо на шнуре через голову носил шитую золотом сумочку с часами и носовым платком. На его косе в Москве катались маленькие дети артиста.

ОРЛОВА Любовь Петровна (29.01.1902–26.01.1975) – актриса театра и кино. С 7 лет училась в музыкальной школе, в 17 лет поступила в Московскую консерваторию (класс рояля) и занималась 3 года. Училась вокалу в студии Немировича-Данченко, где пела в хоре с 1926 г. С детских лет (с 1910 г.) знакомая Ф. И. Шаляпина и подруга его детей по даче в Ратухино, т. к. у ее родителей была дача недалеко. Артист посвящал ей стихи и рисунки (22.08.1916), прочил успешную артистическую карьеру.

ПАБСТ Георг Вильгельм (25.08.1885–29.05.1967) – австрийский инженер, актёр, кинорежиссёр, автор звукового кинофильма «Дон Кихот» с Ф. И. Шаляпиным в главной роли (1932).

ПАШКА (Прасковья) – кормилица Дассии в 1921 г. в Петрограде.

ПАШКОВ Павел Павлович (Паша, Пашук) (1898–1950) – артист Малого театра, кинорежиссёр, первый муж старшей дочери Шаляпина Ирины с 15.06.1921 г. до 1925 г.

ПЕРЕСТИАНИ (псевдоним Неведомов) Иван Николаевич (13.04.1870–14.05.1959) – артист театра и кино, народный артист Грузии, сценарист, кинорежиссёр, певец (баритон) и педагог, один из ближайших друзей юности Ф. И. Шаляпина.

ПЕТЕЛИН Виктор Васильевич (р. 27.11.1929) – журналист, литературовед, доктор филологических наук (1992).

ПЕТЦОЛЬД Артур-Фердинанд-Эдуард-Карл-Вильгельм Эдуардович (26.06.1878–8.03.1904) – первый муж второй жены Ф. И. Шаляпина, сын казанского «пивного короля» Карла-Вильгельма-Эдуарда-Гейнриха Петцольда (ум. 1887), прусского подданного, отец приёмных детей Шаляпина, Стеллы и Эдуарда. Окончил 1-ю Казанскую гимназию, два года учился на физико-математическом факультете Казанского университета, вступил в социал-демократическое движение, за что 8.04.1899 г. отчислен, вернулся через полгода, но продолжал посещать марксистские кружки. Упал на лыжах, катаясь в Казани с горы, повредил аппендикс и от перитонита скоропостижно умер.

ПЕШКОВ Максим Алексеевич (1897–11.05.1934) – сын писателя М. Горького, его секретарь на Капри и в Сорренто, работник Внешторга СССР, сотрудничал с ГПУ, один из друзей семьи Шаляпина. Обаятельный и артистичный, хорошо рисовал, увлекался спортом, автомобилями и техникой.

ПЕШКОВА (урожденная Волжина) Екатерина Павловна (1878 – март 1965) – общественный деятель, жена М. Горького. Работала корректором в редакции «Самарской газеты», где и познакомилась с писателем. Хороший друг А. П. Чехова, Ф. И. Шаляпина и его семьи с 1901 г.

ПЕШКОВА (урожденная Введенская) Надежда Алексеевна (1901–10.01.1971) – невестка М. Горького, художница-любительница. Подруга старшей дочери Шаляпина Ирины.

ПИКФОРД (настоящее имя Глэдис Луиза Смит) Мэри (1892–1979) – знаменитая актриса Голливуда канадского происхождения, основатель компании “United Artists”. Одна из друзей Ф. И. Шаляпина.

ПРОКОФЬЕВ Сергей Сергеевич (11.04.1891–5.03.1953) – композитор, пианист, дирижёр. Один из друзей Шаляпина.

РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич (20.03.1873–28.03.1943) – выдающийся, «самый русский композитор», величайший пианист эпохи и крупнейший дирижёр. С 20 лет преподавал в Мариинском женском училище в Москве, затем работал дирижёром в частной русской опере С. И. Мамонтова, где познакомился с Шаляпиным и стал его лучшим другом и музыкальным учителем на всю жизнь.

РОБЕРТСОН Джеймс Лавджой (?–1966) – американский адвокат, с 16.04.1935 г. по 15.02.1944 г. первый муж младшей дочери Шаляпина Дассии.

РУСЛАН – шутливое прозвище, данное Шаляпиным управляющему его имения в Ратухино, крестьянину Василию Макаровичу Абрамову.

СЕРОВ Валентин (Валентоша, Антониус, Антон, Антось, Антоша) Александрович (19.01.1865–5.12.1911) – живописец, график, рисовальщик, член Товарищества передвижников, один из участников «Мира искусства», декоратор. Сын композитора. С 9 лет учился в Париже у И. Е. Репина (осень 1874 – лето 1875 г.), а потом с 1878 г. у него же в Москве до поступления в Академию художеств в 1880 г. В 1897–1909 гг. преподавал в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, откуда ушёл с поста руководителя мастерской в знак протеста против повального увлечения импрессионизмом.

СОЛОВЬЁВА Ольга Михайловна (11.07.1865–24.03.1935) – дочь-красавица жиздринского (Калужской губернии) купца 2 гильдии. С 1897 г. гражданская жена инженера В. И. Березина, создатель и владелица поместья и санатория европейского уровня Суук-Су (1.08.1903) при деревне Гурзуф («Российское Монте-Карло»), художественный и общественный деятель, благотворитель, один из близких друзей Ф. И. Шаляпина и его семьи. Эмигрировала с дочерью и зятем в ноябре 1920 г. с последним пароходом из Севастополя, в Берлине жила до 1935 г.

СПАССКИЙ Георгий Александрович (1877–15.01.1934) – протоиерей, выдающийся проповедник и просветитель, единственный священник, которого уважал и любил Шаляпин с 1917 года. Духовник певца. Был главным священником Черноморского флота и настоятелем собора в Севастополе. В 1917 г. познакомился с Ф. Шаляпиным и привлёк его к благотворительной деятельности в пользу Первого Народного университета г. Севастополя, где читал цикл лекций о культуре, любви и революции на тему «Религия и жизнь», «Религия и наука». С 1924 г. служил в кафедральном соборе Святого князя Александра Невского на Рю Дарю в Париже. Освящал жилище Шаляпина в мае 1925 г. и совершил венчание его дочери Марфы в 1928 г.

СТЕПАНОВ Григорий Николаевич (1870–1.01.1920) – отставной штабс-капитан, сын председателя Арзамасской уездной земской управы. Окончил Нижегородское военное училище. Один из организаторов в 1898 г. бесплатной народной библиотеки у себя на даче; затем в 1900 г. создал в своем доме в д. Александровка учебный класс для крестьянских детей и стал там первым учителем, ведя занятия по собственной программе. Выйдя в отставку в 1901 г., занялся делом просвещения крестьян. В августе 1903 г. он получил поддержку М. Горького, подключившего к этой миссии Ф. Шаляпина и нижегородскую интеллигенцию. Школа Степанова в 1904 г. была открыта как «Начальная земская школа им. Ф. И. Шаляпина». Создал Совет Шаляпинской школы (первое в России Шаляпинское общество). Похоронен во дворе своей школы.

СТЕПАНОВ Пётр Клавдиевич (1880–1959) – певец (баритон), художник-реставратор, художник по костюмам в «Ла Скала». Выступал с Шаляпиным в «Фаусте» (Вагнер) в Санкт-Петербурге 22.08.1909 г. и «Русалке» (Ловчий) 24.08.1909 г. Один из учителей Бориса Шаляпина.

СТИРЛИНГ Хилл Хью (17.01.1940–19.01.1973) – сын Дассии, композитор. Очень страдал, когда родители развелись, воспитывался в семье сестры отца.

СТРАХОВА Анна (Анет, Аннуля, Анеточка, Неточка, Агаша) Ивановна (1877–?) – пианистка. Училась в Москвской консерватории вместе с Т. С. Любатович., окончила её с золотой медалью. С юных лет влюблённая и до конца жизни «тайно» любившая Шаляпина. Жила в шаляпинской семье с 1915 г. на правах няни его детей в Москве, затем в Петрограде и Париже. Воспитатель детей Шаляпина и «ангел-хранитель» семьи. Марфа даже куклу свою назвала в честь неё Анеточкой.

СТРОК Овсей (Авсей) Давидович (1877–1956) – импресарио (заведовал организационной частью гастролей) Шаляпина в его дальневосточном турне в 1936 г.

ТОКУГАВА Ёрисада – маркиз, брат императрицы, известный меценат, в Токио встречал и чествовал Ф. И. Шаляпина в 1936 г.

ТОСКАНИНИ Артуро (25.03.1867–16.01.1957) – выдающийся итальянский дирижёр, родом из семьи портного г. Парма.

УЛЬЯША – горничная в семье Шаляпина.

ФЭРБЕНКС (настоящее имя – Дуглас Элтон Томас Ульман) Дуглас (1883–1939) – знаменитый американский киноактёр, муж Мэри Пикфорд с 28.03.1920 г., один из друзей Шаляпина.

ХАДСОН-ДЭВИС Аллан – лорд Англии, директор известной с 1826 г. фирмы «Pilkington Brothers» в 1968 г., основатель музея стекла в St Helens (в 15 км от Ливерпуля). С 1955 г. второй муж дочери Шаляпина Марфы в Ливерпуле. Имел связи со стеклозаводом в г. Бор (Нижегородская область).

ХИЛЛ Джо – американский художник, большой друг дочери Шаляпина Марины.

ХОЛЛИ Тимоти – певец (баритон), ученик Лидии Шаляпиной, лауреат IV Международного конкурса им. П. И. Чайковского.

ЧАПЛИН Чарльз Спенсер (1889–1977) – американский актёр еврейского происхождения, кинорежиссёр, один из друзей Шаляпина.

ЧИРИКОВ Евгений Николаевич (24.07.1864–18.01.1932) – русский писатель, поэт и журналист первой трети XX века. Родом из Казани. Один из друзей М. Горького и Ф. Шаляпина с 1901 г.

ШАЛЯПИН Василий Иванович (18.01.1884–1920) – младший брат артиста, крестьянин Вятской губернии, дер. Сырцевской, с детства обладал неплохим тенором и хорошими музыкальными способностями.

ШАЛЯПИН Иван Яковлевич (18.05.1838–13.06.1901) – государственный крестьянин Вятского уезда Вятской губернии, починка Лагуновского, отец артиста. Имел отличный почерк и работал письмоводителем в Казанской земской управе, заслужил за 16 лет с перерывами работы пенсию.

ШЕСТОКРЫЛ-КОВАЛЕНКО (Коваленко-Шестокрыл, Михаил (Мишель, 1895–?) – камердинер и костюмер Шаляпина после 1924 г. в Париже. Был с артистом в дальневосточном турне в 1936 г. После смерти Шаляпина в 1938 г. вернулся в Россию.

ЭДУАРД VIII (Принц УЭЛЬСКИЙ, 23.06.1894–28.05.1972) – принц Уэльский при короле-отце Георге V с 1910 г. Отказался от трона и женился по любви на Уоллис Симпсон (1895–1986). Будучи в Биаррице на своей яхте летом 1931 г. и узнав от Ч. Чаплина, что недалеко отдыхает Шаляпин на своей вилле, попросил о встрече.

1

“Brio” (ит.) блеск, живость исполнения.

2

Популярный московский ресторан – прим. ред.

3

Письмо жене от 18 марта 1899 г.

4

Бенцианов Б. Н. И всё это вместе называется – жизнь. СПб.: Левша-СПб, 2004.

5

Строганов М. Шаляпин в моей жизни (психологические этюды). Рукопись – сост.

6

Второй музей-квартира писателя открылся на ул. Семашко (быв. Мартыновская) 19, на 2 этаже в быв. доме Киршбаума. В экспозицию вошла «шаляпинская комната», где артист останавливался в 1902 и 1903 годах. Обстановка и мемориальные вещи подарены И. Ф. Шаляпиной. – Прим. сост.

7

Лидия Фёдоровна Шаляпина – сост.

8

Имеется в виду отдел при Театральном музее.

9

Первые воспоминания Ирины Фёдоровны появились в прессе в 1963 г. – «России сын» («Литературная Россия» от 15.02.1963 г.). Затем, после открытия первого музея отца в школе в г. Горьком в апреле 1965 г., она объездила все места в России, связанные с пребыванием там отца, начиная с Казани. Её публикации: «Воспоминания об отце» (в 2-х томнике «Ф. И. Шаляпин» 1957 г. и 1960 г. и в 3-х томнике «Шаляпин» 1976–1979 гг., Т. 1. С. 9), «Шаляпин в Тбилиси» («Заря Востока» № 38 от 14.02.1958 г.), «Рядом с Шаляпиным» («Курортная газета» от 24.11.1963, Ялта), «Страницы жизни» («Слава Севастополя» от 11.09.1965 г.), «Из семейного альбома» («Огонёк» № 9, 1968), «Севастополь, 1917 г.» («Литературная Россия» № 8, 1968), «Давние вечера» («Театральная жизнь» № 46, 1968), «Перикола» («Советская Музыка» № 2, 1973. С. 81), «Редкое фото» («Театральная жизнь» № 21, 1978), «Шаляпин – мой отец» («Советская Россия» 1981).

10

Ирина Фёдоровна ошиблась. Знакомство состоялось в 1901 году.

11

Ирина Фёдоровна ошибается: Шаляпин уехал весной 1922 года.

12

Ирина Фёдоровна ошибается: в журнале «Развлечение» 1898 г., с. 30 – сост.

13

Этот рассказ был импровизацией, когда к ней в гости на Кутузовский пришли братья Лев и Глеб Вяткины. Она показывала им фото отца в Ратухино, где была снята и 10-летняя Любочка Орлова, их подруга, жившая там. И в это время позвонила сама Любовь Орлова; после разговора с ней Ирина Фёдоровна вспомнила этот случай.

14

Рассказ записан в квартире И. Ф. Шаляпиной 5 апреля 1963 г. Л. М. Вяткиным.

15

Рассказ записан в гостинице «Европейская» М. В. Строгановым 29 июня 1974 г.

16

Альманах «Воздушные пути» (Нью-Йорк) № 3, 1963 г., с. 127–149.

17

«Новое русское слово» 11 февраля 1973 г.

18

«Новоселье» (Нью-Йорк) № 17/18, март 1945, с. 49–54; газета «Русская жизнь», апрель 1945 г.; «Новое русское слово» № 20, апрель 1945; «Шаляпин». Т. 2. 1977. С. 90.

19

Шаляпин вспоминает… // «Неделя» № 22 (690) от 31 мая 1973 г.

20

Первые воспоминания Лидии Фёдоровны в СССР вкраплены в статье Г. Петрова «Тайны старых записей» в «Вечерней Москве» № 282 от 9.12.1987 г. А через 10 лет американский исследователь творчества её отца Иосиф Дарский отредактировал её воспоминания (по её рукописи) и выпустил книгу «Глазами дочери» в Нью-Йорке.

21

«Новое русское слово» 11.02.1973, с. 2.

22

«Московский еврейский академический театр миниатюр «Синяя птица» Я. Д. Южного, который гастролировал в Берлине, спектакль 28 мая 1928 г. – сост.

23

«Новоселье», Нью-Йорк, 1945 г., № 17/18, с. 49–54.

24

Это было в Милане 29 марта 1930 г. – сост.

25

Машинопись, 6 л. «О моём отце» (Таким я его помню), газета «Руль», 31 мая 1963 г.

26

«Новое русское слово» 1945 г. от 20 апреля.

27

Лидия Шаляпина. Последние дни //«Русские новости» 1958, 12 апреля.

28

Интервью с Б. Ф. Шаляпиным. Москва, 1972 г., июнь.

29

Высшая художественно-техническая мастерская.

30

«Мой первый портрет – для тебя, мой дорогой отец». 29.IX.1928. Сен-Жан-де-Люз // «Америка» 10.03.1929 г., с. 29.

31

Впервые публикуется по подлиннику, собств. И. Дарского, США. Сокращённая версия письма с неточностями была опубликована в «Шаляпин», Т. 1. 1976. С. 598 (№ 103).

32

Первая выставка его картин в доме отца состоялась только через 15 лет после открытия дома-музея Ф. И. Шаляпина, после чего по его завещанию они навечно остались на родине.

33

Борис Шаляпин. «Я всегда любил рисовать» // «Труд» № 272 от 21.11.1975.

34

Интервью Ю. Зараховича // «Огонёк» № 47, ноябрь, 1975, с. 27.

35

Музыкальная жизнь № 12, 1978, с. 18–20.

36

Дарский И. «Направляю Вам копию письма Шаляпина…». Нью-Йорк: Бекар, 2003. С. 201–202.

37

Коровин К. Шаляпин. Встречи и совместная жизнь. Париж: «Возрождение», 1939. С. 212.

38

Н. М. В канун отъезда… // «Литературная газета», сентябрь 1968 г.

39

Баранчеева И. Семейная жизнь Фёдора Шаляпина. С. 249–250.

40

Коровин К. Шаляпин. Встречи и совместная жизнь. Париж: «Возрождение», 1939. С. 204–205.

41

Желяева В. Черты Шаляпина // «Сов. Россия» от 19.05.1979.

42

Санкт-Петербургский музей Шаляпина открыли в доме, где он жил со своей второй женой, Марией Петцольд, и их общими детьми. Очевидно, Фёдор был очень травмирован этой историей и сохранил обиду до конца жизни.

43

Впервые Фёдор Фёдорович коснулся воспоминаний в 1938 г., в год смерти отца, сразу после похорон. В ж. «Lа Lettura» (Milano) была напечатана его большая статья: Ф. Ф. Шаляпин. Il ROMANZO della vita di CHALIAPINE narrato dal figlio Feodor. (Повесть о жизни Шаляпина, рассказанная его сыном Фёдором). (журнал «Lа Lettura» (Milano), № 6, с. 517–531; перевод с итальянского Андрея Пономаренко). Глава из этих воспоминаний «Принц Уэльский, Шаляпин и Чарли Чаплин» была повторена в газете «La Meuse» (Льеж, Бельгия) от 29 апреля 1938 г. на французском языке. В Париже почти сразу была напечатана его статья «С Шаляпиным по миру» (“Avec Chaliapine а travers le monde”) в газете «Фигаро» с 19 по 30 апреля 1938 г.

44

В итальянском тексте слово «мужик», как и некоторые другие, чисто русские, даны в русской транскрипции, очевидно, для «русского» колорита.

45

Этот эпизод был в жизни артиста, но с оперой «Фауст» он познакомился позднее.

46

Знакомство это произошло на пароходе «Витязь», на котором Шаляпин прибыл в Уфу.

47

Это был хорист труппы Семёнова-Самарского Я. Нейберг (по другим источникам – М. А. Найбург). Однако он не умер от холеры в Уфе, а разделял с Шаляпиным судьбу странствующего актёра в Баку, в Тифлисе, а в 1936 г. они даже встретились в Харбине.

48

Это было первое сольное выступление Шаляпина в партии Стольника (опера С. Монюшко «Галька»).

49

В Мариинском театре на закрытой пробе Шаляпин исполнял арию Руслана и арию Сусанина.

50

С. И. Мамонтов впервые услышал Шаляпина не в Мариинском театре, а в Панаевском театре в Санкт-Петербурге, в опере «Демон» в партии князя Гудала 8.12.1894 г.

51

С императором Шаляпин встретился впервые в Уральске 31.07.1891 г., когда тот был цесаревичем – наследником престола, а Шаляпин – хористом украинской труппы. А приводимый диалог с царём описан русским журналистом В. М. Дорошевичем в статье «Николай II» в журнале «Экран» № 26, 1922 г.

52

Этот немецкий орден был первым в жизни Шаляпина. По этому поводу певец нарисовал шарж на себя, где этот орден сиял, а на месте русского ордена была нарисована фига.

53

С президентом США К. Кулиджем артист встретился на спектакле «Фауст» в Вашингтоне 26.01.1925 г.

54

Этот эпизод произошёл в конце августа 1908 г. по пути из Южной Америки в Европу, во время непредвиденной остановки на о. Св. Винцента.

55

Эта часть воспоминаний сына артиста была опубликована на французском языке в газете г. Льеж 18.04.1931 г.

56

Мемуарист ошибается, это было летом 1934 г.

57

Это была кинозвезда Мэри Пикфорд со своим мужем Дугласом Фэрбенксом – сост.

58

Ей было 10 лет – сост.

59

«Танец булочек» – знаменитый эпизод из фильма Ч. Чаплина «Золотая лихорадка», когда герой фильма исполняет этот танец вилками, воткнутыми в булочки и изображающими как бы ноги танцовщиц.

60

Романс Флежье «Рог» на английском яз. – сост.

61

Премьера фильма «Дон Кихот» состоялась в Париже в марте 1933 г.

62

Петелин В. Восхождение. М.: Советский писатель, 1989. С. 533–544.

63

Коровин К. Шаляпин. Париж, 1939. С. 231.

64

Паклин Н. Последние дни великого певца // Русские в Италии. С. 170–171.

65

Татьяна Шаляпина. Последние дни // «Русские новости» 1958, 12 апреля.

66

Шмейкал И. Последние три дня Фёдора Шаляпина // «Недельни лидове новины» (Прага), 6 мая.

67

Из последнего письма Шаляпина дочери Ирине от 28 марта 1938 г. // Шаляпин Ф. И. Т. 1. Литературное наследство. Письма. Ред. – сост. Грошева Е. А. М.: Искусство, 1976. С. 555.

68

Рахманинов С. В. Литературное наследие в 3 т. М.: Советский композитор, 1980. Т. 3. С. 125.

69

Из выступления Татьяны Фёдоровны по американскому радио 12 апреля 1953 г.

70

«Дорогой Фёдор, с днём рождения…» Воспоминания падчерицы Шаляпина Стеллы де Лимюр//«Московские новости» № 6 от 14–21 февраля 1999 г., с. 27.

71

На втором – сост.

72

Из письма Марфы Шаляпиной – сост.

73

По Невскому проспекту и далее через Неву до их дома на Пермской – сост.

74

Баранчеева И. Семейная жизнь Фёдора Шаляпина. С. 248.

75

«Сегодня» (Рига), № 321, 23 ноября, с. 14.

76

Из письма 22 февраля (получено 10 марта) 1973 г.

77

Тогда Петрограда – сост.

78

1950 г. ВВС 4 марта, архив ВВС в Каверхеме. Перевод с английского языка А. Пономаренко.

79

Зыкина Л. Течёт моя Волга… М., 1998.

80

Сегодня, когда эти письма опубликованы (Н. Паклин. Неизвестные письма М. Горького // «Новый мир» № 1, 1986 (! С купюрой письма от 29.06.1927 г), с. 183–192, можно сказать, как она была права и как бережно относилась к памяти дружбы отца с писателем М. Горьким.

81

Владимир Игоревич – сост.

82

Жениться – сост.

83

Рассказ записан на АС 2 ноября 1984 года в Ленинграде.

84

В прессе найдены её интервью за границей: в марте 1986 года римскому журналу «Европа» «Nel mio salotto passat la stora» («Через мою гостиную проходила история»), которое перепечатала в переводе в феврале 1999 г. «Советская Россия». Её рассказ «Иногда я просыпаюсь ночью, а папа мне поёт…» опубликован в «Комсомольской правде» № 187 от 9.10.1996 г. и в «Советской России» в феврале 1999 г. В 1997 г. журнал «Огонёк» от 27 января дал о ней большой материал в № 4. В мае 2004 г. в журнале «Караван историй» (Москва) и сразу же в «Курьере» (Нью-Йорк) появилось интервью с ней Елены Головиной – «Шаляпинская душа».

85

Этот рассказ артист неоднократно пересказывал и своим друзьям – сост.

86

Дочь друга Ф. И. Шаляпина – тенора Мариининского театра Александра Михайловича Давыдова (Левенсона).

87

Нет, газета «Иллюстрированная Россия» – сост.

88

30 января, когда Шаляпин уехал на гастроли в Милан – сост.

89

У «Мисс России» – дочери Шаляпина//«Гун-Бао» (Харбин), № 1288, 25.02.1931.

90

П. И. Чайковского – сост.

91

«Шопениану», которую ей поставила М. Ф. – сост.

92

Кшесинская М. Воспоминания… С. 269.

93

Газета «Новая заря». № 563, с. 4.

94

Коллаборационистом – сост.

95

«Сегодня» (Рига) № 231 от 24 августа, с. 8.

96

Марина Фёдоровна права, т. к. Шаляпин родился в ночь с 1 на 2 февраля по старому стилю.

97

Елена Замрий. Королева из времени красоты //«Вятская речь» № 44, февраль 2009, с. 4.

98

Такое написание имени в свидетельстве о рождении Дассии 17 июля 1921 г.

99

Эти рассказы публиковались в газете «Русская мысль»: «Итальянские негативы», «Туфелька» (№ 2682 от 11 ноября 1968 г.), «По поводу Шаляпина и тоски по родине» (№ 3542 от 8.11.1984, с. 2). В 1970 г. в журнале «Мосты», № 15 – «Сказки Фёдора Шаляпина». В юбилейном 1973 г. появился её рассказ «Белот на авеню Д’Эйло» в «Русской мысли» № 2936. Затем в 1984 г. в ежемесячнике «Стрелец» были опубликованы её воспоминания «Мой отец – Шаляпин» (журнал №№ 8–12 от 1984 г.) Они были в сокращённом виде перепечатаны в сборнике Н. Соколова в Москве в 1995 г. О том, как шла эта работа с ней, К. Померанцев рассказал в 1988 г. в статье «Сквозь смерть» в газете «Русская мысль» от 18 марта 1988 г.

100

Уточнено: письмо от 22.11.1926 г. – сост.

101

Это произошло 11 октября 1935 г. в театре «Опера-комик» – сост.

102

Фр. – «окружение, общество» – сост.

103

По-английски – «Мужчина № 1» – сост.

104

Ему было всего 22 года – сост.

105

От «верующих критиков католицизма» – сост.

106

От французского врача-психолога Куэ, разработавшего метод самовнушения – сост.

107

Здесь явная ошибка памяти – это было за 2 года до кончины отца 12 апреля 1938 г. – сост.

108

1990-й проспект – сост.

109

Гувернантка Дассии, ирландка, портниха.

110

Овсяная каша – сост.

111

Известные импресарио.

112

Дассия ошибается, это был Эдуард Восьмой – прим. сост.

113

Правильно – Жаном де Лимюром – сост.

114

Ошибка памяти: в мае 1936 г.

115

Абрами в конце февраля 1938 г. пригласил ведущего гематолога того времени, профессора Вейля – сост.

116

Бориса не было, он приехал на следующий день – сост.

117

Мимический ансамбль – прим. ред.

118

В 1973 г., когда во всём мире широко отмечалось 100-летие со дня рождения Ф. И. Шаляпина, она подарила директору Московского музея Е. С. Бялому два редких фото отца: в рост (фото М. А. Сахарова) и киевское фото 1909 г. А также рисунки артиста: автопортрет и набросок грима для двух ролей. Дала интервью корреспонденту «Вечерней Москвы».

Content

Юрий Пономаренко
Дорогой папочка!
Ф. И. Шаляпин и его дети

От редакции

Кто они, дети Шаляпина? Предисловие

Хронология жизни и творчества Ф. И. Шаляпина

Первая семья

Иола Торнаги

Рассказ матери

Игорь

Ирина

Театральная карьера

Хранительница памяти

О шаляпинском наследии

Борьба за музей

Воспоминания об отце Первое воспоминание об отце

На Новинском бульваре

Дома

С. В. Рахманинов

А. М. Горький

Отец и дети

На отдыхе

Встреча отца

Пикник

Люстра

Соловей

«Дон Карлос»

Общественная деятельность Шаляпина

Демон

Борис Годунов

В Петрограде

Концерт в Орехово-Зуеве

Ф. И. Шаляпин работает

Концерт

Париж, 1924 год

Последняя встреча. Смерть отца

Лидия

Воспоминания о родственниках

Воспоминания об отце

Таким я его помню

Папины игры

Борис

Творческий путь

Отцовское наследие

Фёдор

Творческий путь

Наследие отца

Воспоминания об отце

Повесть о жизни Шаляпина, рассказанная его сыном Фёдором

Шаляпин и сильные мира сего

Путешествия и приключения

В послереволюционной России

Враг плохих и самоуверенных певцов

Обкормленная кляча

Принц Уэльский, Шаляпин и Чарли Чаплин

Татьяна

Воспоминания о родителях

О последних днях Шаляпина

Перезахоронение Шаляпина

Вторая семья

Мария Валентиновна Петцольд (урожденная Елухен)

Марфа

Детские годы. Революция. Эмиграция

Продолжательница рода

Отцовское наследие

Воспоминания об отце

Рассказ Марфы Фёдоровны

Марина

Влюблённая в Италию

Воспоминания об отце

Мои беседы с Мариной 8–11.10.96 Г

Последние интервью

Дассия

Мой отец – Шаляпин Сказки и жизнь

Предыстория

Память сердца

Штрихи

Мамуля

Белот на авеню д’Эйло

Пароходы и авантюры

Священные крысы

Китайские акварели

По ту сторону океана

Врасплох

Искусство Шаляпина

Сен-Жан-де-Люз и состязания кверху ногами

Мой Дон Кихот

«Я царь ещё!»

Приёмные и внебрачные дети Шаляпина

Петцольд (в замужестве – де Лимюр) Стелла-Беатрис Эдуардовна (2.04.1904–19.01.1998)

Петцольд Эдди-Оскар Эдуардович (Эдька) (17.01.1903–10.01.2003)

Верещагина-Шевелёва Людмила Фёдоровна (урожденная Геле) (21.05.1902 – после 1993 г.)

Володя Дианов (наст. имя и фамилия – Саша Тропин) (1902–1920)

Послесловие редакции

Указатель имен

1