Эрнст Хорнунг

МАРТОВСКИЕ ИДЫ

I

Когда я, отчаявшись, вернулся в Олбани, было уже полпервого ночи. Обстановка, в которой меня настигло несчастье, ничуть не изменилась. Фишки для баккары, пустые бокалы и полные пепельницы так и остались на столе. Кто-то лишь открыл окно, чтобы разбавить дым туманом. Раффлс, впрочем, уже переоделся из смокинга в один из своих бесчисленных блейзеров. Тем не менее он приподнял брови, как будто я вытащил его из постели.

— Вы что-то забыли? — спросил он, обнаружив на пороге меня.

— Нет, — ответил я, бесцеремонно оттолкнул его в сторону и прошел внутрь, сам поражаясь собственной грубости.

— Должно быть, хотите отыграться? Я боюсь, что в одиночку ничем не смогу вам помочь. Мне очень жаль, но все…

Мы стояли у камина и смотрели друг другу в глаза. Я не дал ему договорить.

— Раффлс, — сказал я, — вы, несомненно, удивлены, что я вернулся в столь неурочный час. Мы едва знакомы. До сегодняшнего дня я ни разу у вас не бывал. Но еще в школе я выполнял для вас всякие поручения, и вы сами сказали, что не забыли меня. Это, конечно, не оправдание, но все-таки, прошу вас, уделите мне две минуты.

Я переволновался, слова давались мне с трудом. Но на лице Раффлса не было и тени недовольства, и чем дальше, тем тверже я убеждался, что не ошибся в его расположении.

— Конечно, друг мой, — ответил Раффлс, — я уделю вам столько минут, сколько пожелаете. Вот, возьмите «Салливан» и садитесь.

Он протянул мне серебряный портсигар.

— Нет, — ответил я, когда ко мне наконец вернулся голос, — нет, я не буду курить и садиться тоже не буду. Да вы и сами не станете мне ничего предлагать, когда я объясню, зачем пришел.

— Неужели? — Он зажег сигарету и обратил на меня пронзительно-синие глаза. — Откуда вы знаете?

— Скорее всего, вы выставите меня за дверь, — с горечью воскликнул я, — и будете в своем праве! Но хватит ходить вокруг да около. Вы видели, как я только что проиграл больше двух сотен?

Он кивнул.

— И у меня не оказалось при себе денег.

— Да, я помню.

— И я достал чековую книжку и выписал каждому по чеку.

— И что?

— Эти чеки не стоят той бумаги, на которой написаны. Я и без того уже должен своему банку!

— Это, разумеется, временно?

— Нет. У меня ничего не осталось.

— Но мне говорили, что вы богаты. Разве вы не получили наследство?

— Получил. Три года назад. Оно и стало моим проклятием. Но теперь у меня ничего нет, ни пенни! Да, я был глупцом, каких еще не видывал свет… Ну что, неужели вам этого мало? Почему вы до сих пор меня не выгнали?

Вместо того чтобы спустить меня с лестницы, Раффлс с чрезвычайно серьезным лицом принялся расхаживать по комнате.

— Неужели и семья вам не поможет?

— Слава богу, у меня больше нет семьи! — вскричал я. — Я был единственным сыном. Я унаследовал все. Только и утешения, что родители уже умерли и никогда не узнают о моем позоре.

Я упал в кресло и закрыл лицо руками. Раффлс продолжал ходить взад-вперед. Его тихие, ровные шаги тонули в ковре, таком же роскошном, как и все вокруг.

— У вас всегда была литературная жилка, — сказал он после долгого молчания. — Вы ведь редактировали журнал в старших классах, так? Помню, вы здорово выручали меня со стихосложением. В наши дни всякого рода литература в моде, прокормиться гонорарами теперь может любой дурак.

Я покачал головой:

— Этому дураку сначала придется расплатиться с долгами.

— Ну что ж. У вас, без сомнения, есть какая-то квартира?

— Да, на Маунт-стрит.

— Что насчет мебели?

Я громко рассмеялся собственному горю:

— Вот уже несколько месяцев, как я распродал все, до последней досточки!

Тут Раффлс замер, подняв брови. Теперь, когда он знал ужасную правду, я уже не боялся смотреть в его суровые глаза. Наконец он пожал плечами и снова принялся расхаживать по комнате. Несколько минут мы оба молчали. В его красивом, застывшем лице я читал смертный приговор и с каждым вдохом вновь проклинал трусость и безрассудство, приведшие меня к нему на порог. В школе, когда Раффлс был капитаном крикетной команды, а я при нем на побегушках, он был ко мне добр; и вот я снова осмелился искать его покровительства. Ведь я был разорен, а он достаточно богат, чтобы целое лето играть в крикет, а все остальное время предаваться безделью. Я бездумно понадеялся на его расположение, его сочувствие и помощь! Да, несмотря на всю мою показную робость, в душе я рассчитывал на Раффлса, за что и поплатился. В его холодных синих глазах, в его поджатых губах не было ни капли доброты или симпатии. Я схватил шляпу, неловко вскочил. Я ушел бы без слов, но Раффлс преградил мне путь.

— Куда это вы собрались? — спросил он.

— Это мое дело, — ответил я. — Вас я больше не побеспокою.

— Тогда как я смогу вам помочь?

— Я не просил вашей помощи.

— Зачем же вы пришли?

— Действительно, зачем! — отозвался я. — Пропустите меня.

— Сначала скажите, куда идете и что вы задумали.

— А вы угадайте! — воскликнул я.

На долгие секунды мы замерли, глядя друг другу в глаза.

— А духу хватит? — спросил он таким циничным тоном, что кровь вскипела в моих жилах.

— Увидите, — ответил я. Отступив на шаг, я достал из кармана пальто револьвер. — Ну что, вы меня пропустите или мне сделать это прямо здесь?

Я приставил дуло к виску, палец лег на спусковой крючок. Разоренный, опозоренный, я уже приготовился покончить наконец со своей пропащей жизнью. До сих пор поражаюсь тому, что так тогда и не сделал этого. Подлая радость, что моему саморазрушению нашелся свидетель, лишь подхлестнула мой низменный эгоизм, и если бы лицо Раффлса исказилось от ужаса, это стало бы моим последним греховным утешением, и я умер бы дьявольски счастливым. Однако его взгляд меня остановил. В нем я прочитал не ужас и не страх, а удивление, смешанное с уважением, и такое любопытство, что я выругался и убрал револьвер.

— Что за черт! — воскликнул я. — Вы хотели, чтобы я выстрелил!

— Не совсем, — ответил Раффлс, запоздало содрогнувшись и побледнев. — Мне не очень-то верилось, что вы говорите всерьез. Честно говоря, я был зачарован зрелищем. Я и не догадывался, Банни, что вы на такое способны! Ну уж нет, теперь я вас никуда не отпущу. Кстати, во второй раз я не буду смирно стоять, так что повторять этот фокус не советую. Осталось лишь придумать, как нам выпутаться из этой передряги. Но ишь вы какой, кто бы мог подумать! А теперь давайте сюда револьвер.

Одну руку он положил мне на плечо, другая скользнула в карман моего пальто, и я без единого звука позволил себя обезоружить. И дело не в том, что при желании Раффлс умел быть совершенно неотразимым. Определенно, он был самым властным человеком из всех, кого я знал, но все же причиной моей покорности была не только собственная слабость. Призрачная надежда, приведшая меня в Олбани, будто по волшебству сменилась поразительным облегчением. Раффлс мне поможет! А. Дж. Раффлс — мой друг! Весь мир будто бы встал на мою сторону, и, вместо того чтобы противиться, я схватил Раффлса за руку с той же горячностью, с какой недавно сжимал револьвер.

— Благослови вас бог! — вскричал я. — Простите меня за все. Я скажу правду. Я надеялся, что вы меня выручите, хоть у меня и не было никакого права просить вас о помощи. И все же я надеялся, что вы дадите мне еще один шанс по старой памяти. Иначе я бы непременно покончил с собой. Если вы передумаете, я так и сделаю!

Я и правда боялся, что Раффлс передумает, несмотря на любезный тон и на то, что он вспомнил мое старое школьное прозвище. Но он тут же развеял все мои сомнения.

— Какой же вы все-таки мальчишка, что так торопитесь с выводами! Я, конечно, не без грехов, но привычки отказываться от своего слова среди них не значится. Сядьте, дружище, выкурите сигарету и успокойтесь. Я настаиваю. Что, виски? Сейчас вам только виски не хватало. Выпейте лучше кофе — когда вы пришли, он как раз сварился. Послушайте. Вы говорите «еще один шанс». Что это значит? Шанс отыграться? Ну уж нет! Думаете, удача может вам улыбнуться? А если нет? Только хуже будет. Нет-нет, дружище, довольно с вас и нынешних долгов. Вы хотите, чтобы я вам помог, или нет? Что ж, тогда вы больше не играете, а я обещаю не предъявлять ваш чек. К сожалению, вы задолжали не только мне, к тому же мое нынешнее положение ничуть не лучше вашего!

Настал мой черед смотреть на него в изумлении.

— Что?! — вскричал я. — Не лучше моего? Не верю своим ушам!

— Я же вам поверил! — с улыбкой возразил он. — По-вашему, если у меня есть квартира в Олбани, если я состою в паре клубов и играю в крикет, значит, у меня есть и счет в банке? Милый Банни, я так же беден, как и вы! Мне не на что рассчитывать, кроме собственного ума, — совершенно не на что. Выиграть сегодня было для меня такой же необходимостью, как и для вас. Мы в одной лодке, Банни, так что давайте грести вместе.

— Вместе! — подскочил я. — Раффлс, если вы меня не выдадите, я готов на все! Только скажите, я все сделаю! Я пришел к вам в отчаянии, и это отчаяние никуда не делось. Я готов на что угодно, лишь бы избежать скандала.

Я будто снова вижу Раффлса, откинувшегося в роскошном кресле — его квартира была отлично обставлена. Расслабленная, но атлетическая фигура, бледное, угловатое, чисто выбритое лицо, черные кудри, суровый и безжалостный рот. И я вновь ощущаю на себе пронзительный взгляд этих необычных глаз — холодных и ярких, как звезды, проникающих в мои самые сокровенные мысли и чувства.

— Интересно, правду ли вы говорите! — сказал наконец он. — Сейчас вы, конечно, совершенно искренни, но сколько это продлится? Впрочем, пока вы не отступились от своих слов, надежда есть. Кажется, вы и в школе были довольно отважным малым и однажды очень меня выручили. Помните, Банни? Что ж, подождите минутку, возможно, я смогу вернуть вам этот долг. Дайте подумать.

Он встал, раскурил очередную сигарету и снова принялся вышагивать по комнате, на сей раз медленнее, будто бы задумчиво. Продолжалось это довольно долго. Дважды он останавливался у моего кресла, словно собираясь заговорить, но оба раза передумывал и опять начинал ходить в молчании. Потом он открыл окно, которое прежде успел закрыть, и несколько мгновений простоял, высунув голову в туман, наполнявший дворы Олбани. Часы на камине тем временем пробили час, затем полвторого. За все это время мы не обменялись ни единым словом.

Я терпеливо оставался в своем кресле. За эти полчаса мною овладело какое-то неуместное спокойствие. Переложив груз ответственности на плечи своего удивительного друга, я расслабился и принялся изучать комнату. Довольно большая, квадратная, с раздвижными дверями и мраморным камином, мрачная и старомодная, как и все в Олбани, она была прекрасно обставлена — в меру со вкусом, в меру небрежно. Что меня поразило, так это отсутствие всего, что можно увидеть в доме заядлого игрока в крикет. Вместо традиционной стойки с прошедшими огонь и воду битами стену подпирал резной дубовый шкаф, беспорядочно забитый книгами и побрякушками, а когда я поискал глазами фотокарточки, то вместо групповых снимков крикетных команд обнаружил репродукции «Любви и смерти» и «Благословенной девы» в пыльных рамах и еще пару картин в том же духе. Судя по квартире, ее жильца скорее можно было принять за поэта средней руки, чем за первоклассного спортсмена. Впрочем, Раффлс был многогранной личностью и не чурался эстетства; еще в школьные годы я вытирал пыль с некоторых из этих картин. Глядя на них, я задумался еще об одном удивительном свойстве Раффлса — как раз в связи с тем случаем, о котором он мне только что сам напомнил.

Не секрет, что репутация частной школы во многом зависит от ее крикетной команды, точнее даже — от капитана этой команды. Никто не спорил, что во времена А. Дж. Раффлса школа была на высоте и что свое влияние он использовал исключительно во благо. Однако ходили слухи, что он имел привычку гулять по ночам по городу, нацепив фальшивую бороду и костюм в яркую клетку. Слухи ходили, да им никто не верил. Только я знал правду. Ведь именно я ночь за ночью поднимал за ним веревку, когда все уже спали, и часами дежурил, чтобы по сигналу спустить ее обратно. Однажды, на самой вершине своей славы, он чуть не попался и едва не вылетел из школы.

Лишь его невероятное мужество — вкупе, впрочем, с толикой моего здравомыслия — предотвратило неизбежное; большего об этом постыдном событии и говорить не стоит. Не буду притворяться, будто я не помнил о нем, когда в отчаянии отдал себя на милость Раффлса. Я как раз гадал, насколько его благосклонность связана с тем, что он тоже не забыл этот эпизод, когда он снова замер перед моим креслом.

— Я все думаю про ту ночь, когда меня чуть не застукали, — начал он. — Почему вы вздрогнули?

— Я тоже только вспомнил об этом.

Он улыбнулся с таким видом, словно прочитал мои мысли.

— Что ж, Банни, в те времена вы был малый не промах — лишнего не говорили, по пустякам не нервничали, вопросов не задавали. Вы не изменились?

— Не знаю, — ответил я, озадаченный его словами. — Я натворил таких дел, что склонен верить себе не больше, чем мне верят остальные. И все же я ни разу в жизни не подвел друга. Иначе, может быть, все было бы сейчас не так уж плохо.

— Да-да, — закивал Раффлс, как будто в такт собственным мыслям, — именно таким я вас и помню. Готов поклясться, что за десять лет вы ничуть не изменились. Мы не меняемся, Банни. Мы лишь развиваемся. Думаю, ни я, ни вы ничуть не изменились с тех пор, как вы спускали мне веревку, по которой я возвращался в спальню. Вы ведь на все способны ради друга?

— На все! — с жаром воскликнул я.

— Даже на преступление? — улыбнулся Раффлс.

Я не ответил, думая, что он шутит. Но Раффлс смотрел на меня абсолютно серьезно, а я был не в том положении, чтобы отступать.

— Даже на преступление, — объявил я. — Выбирайте — я готов на любое.

Секунду Раффлс смотрел на меня в изумлении, другую — в нерешительности. Наконец он закрыл тему, покачав головой со своим характерным смешком, негромким и циничным.

— Банни, вы славный малый! Толика отчаяния — и что? Тут вам и самоубийство, и любое преступление на выбор! Чего вам не хватает, мой мальчик, так это дурного влияния. Но вам повезло — вы обратились за помощью к уважаемому, законопослушному гражданину, которому есть что терять. Сегодня ночью мы должны раздобыть эти деньги во что бы то ни стало.

— Прямо сегодня, Раффлс?

— Чем скорее, тем лучше. Едва наступит десять утра, как время начнет работать против нас. Стоит одному из ваших чеков дойти до вашего банка, и вы навеки опозорены. Нет, деньги нам нужны сегодня, чтобы наутро первым делом пополнить ваш счет. И пожалуй, я знаю, где их можно раздобыть.

— В два часа ночи?

— Да.

— Но как… но где… в такое время!

— У одного моего друга, на Бонд-стрит.

— Видимо, вы очень близкие друзья!

— Близкие — не то слово. Его двери всегда для меня открыты. У меня даже есть собственный ключ.

— Но вы его разбудите!

— Если он спит.

— И я должен пойти с вами?

— Непременно.

— Хорошо, но должен заметить, Раффлс, что все это мне не нравится.

— Предпочитаете ваш запасной план? — хмыкнул мой друг. — Ну простите, друг мой, я слишком жесток! — вскричал он тут же примирительным тоном. — Я все понимаю. Это страшная пытка. Но иначе вы ничего не получите. Вот что, выпейте чуток на дорожку. Вот виски, вот сифон — угощайтесь, пока я надеваю пальто.

Признаюсь, угостился я от души, тем более что план Раффлса, несмотря на свою неизбежность, казался мне отвратительным… Впрочем, не успел мой бокал опустеть, как страх меня покинул. Раффлс вернулся — теперь поверх блейзера на нем было неприметное пальто, а его кудрявую голову украшала мягкая фетровая шляпа. Я протянул ему графин, но он с улыбкой покачал головой.

— Когда вернемся, — сказал он. — Сначала закончим дело. Помните, какой сегодня день? Пятнадцатое марта. Мартовские иды, Банни, мартовские иды[1] — вам никогда их не забыть! Никогда!

Рассмеявшись, он, как аккуратный домовладелец, подбросил угля в камин и выключил газ. Мы вышли вместе, когда часы пробили два.

II

Улица Пиккадилли походила на овраг, затянутый туманом, окаймленный расплывшимися контурами фонарей и смазанный тонким слоем липкой грязи. Других ночных путников мы не встретили, зато удостоились сурового взгляда дежурного констебля, который, впрочем, узнал моего спутника и приветственно приподнял шлем.

— Полиция меня хорошо знает, — рассмеялся Раффлс, когда мы отошли подальше. — Бедняги, нет им покоя даже в такую паскудную ночь! Если для нас с вами туман — морока, то для преступного элемента это просто подарок Господень. Тем более что сезон у них уже подходит к концу. Вот мы и пришли… Черт меня возьми, этот пройдоха и в самом деле спит!

Мы свернули на Бонд-стрит и, пройдя несколько метров направо, остановились на обочине. Раффлс вгляделся в совершенно темные окна напротив, едва различимые в тумане. Под ними находилась ювелирная лавка, из глазка которой пробивался яркий свет. Но весь второй этаж, куда вела отдельная дверь с улицы, был черен, как само небо.

— Не стоит сегодня, — сказал я. — Утром еще будет время!

— Не будет, — отрезал Раффлс. — У меня есть ключ. Устроим ему сюрприз. Идемте.

Схватив меня за руку, он потянул меня через дорогу, открыл дверь своим ключом, и мы оказались в темном коридоре. Снаружи, сквозь туман, до нас доносились мерные шаги — мы слышали их, еще когда переходили улицу. Когда они приблизились, Раффлс сжал мою руку.

— Вполне возможно, что это он, — прошептал Раффлс. — Другого такого полуночника не сыщешь! Банни, ни звука! Мы до смерти его перепугаем!

Мерные шаги прошествовали мимо. Раффлс вздохнул и перестал сжимать мою руку.

— Все равно не шумите, — продолжал он таким же шепотом, — мы сыграем с ним шутку, где бы он ни был! Разувайтесь и идите за мной.

Вы, конечно, можете удивляться моей покорности, но вам не понять, каким был А. Дж. Раффлс. Во многом его власть над людьми коренилась в умении принять на себя роль неоспоримого лидера. Да и невозможно было не следовать за тем, кто вел за собой с таким пылом. Конечно, вы могли усомниться в его авторитете — но лишь выполнив прежде все, что он захочет. Так что когда он сбросил туфли, я сделал то же самое. Мы уже поднимались наверх, когда мне пришло в голову, что это весьма странный способ предстать среди ночи перед незнакомцем, у которого ты хочешь попросить денег. Но, судя по всему, они с Раффзлом были удивительно дружны и то и дело друг друга разыгрывали.

Мы так медленно крались по ступенькам, что по пути я успел отметить про себя несколько странных деталей. На лестнице не было ковра. Моя правая рука нащупала только отсыревшую стену, левая явно собирала пыль с перил. С того самого момента, как мы вошли в этот дом, меня не оставляло странное чувство, которое лишь усиливалось с каждым шагом. Что за отшельника мы собирались потревожить в его келье?

Мы поднялись на площадку. Перила повели нас влево, потом снова влево. Еще четыре ступеньки, и мы оказались на площадке побольше. Вдруг тьму осветила спичка. Я даже не слышал, как она чиркнула. На мгновение вспышка меня ослепила. Когда я открыл глаза, Раффлс стоял со спичкой в руке посреди голых стен и открытых дверей, ведущих в пустые комнаты.

— Куда вы меня привели?! — вскричал я. — Здесь никто не живет!

— Тсс! Тихо! — прошептал он и направился в одну из комнат. На пороге его спичка погасла, и он беззвучно зажег другую. Отвернувшись, Раффлс завозился с чем-то, чего мне не было видно. Когда он отбросил вторую спичку, в комнате уже появился какой-то другой источник света и запахло маслом. Не успел я заглянуть ему через плечо, как он развернулся и направил мне в лицо свет маленького фонаря.

— Что это значит? — ахнул я. — Что за дрянную шутку вы задумали?

— Шутка уже почти сыграна, — негромко хмыкнул он.

— Надо мной?

— Боюсь, что так, Банни.

— Значит, здесь никого нет?

— Никого, кроме нас.

— Значит, ваш друг на Бонд-стрит, который покроет наши долги, — это выдумка?

— Не совсем. Дэнби и в самом деле мой друг.

— Дэнби?

— Ювелир с первого этажа.

— Что это значит? — прошептал я, дрожа как осиновый лист. Наконец-то я понял, к чему он клонит. — Мы возьмем деньги у ювелира?

— Не совсем.

— Что тогда?

— Мы возьмем из магазина то, что можно на них обменять.

Больше вопросов не требовалось. Теперь я знал, что мне предстоит сделать. Раффлс намекал мне и так и эдак, но намеков я не понял. Я стоял в пустой комнате и смотрел на него, а он светил на меня фонарем и смеялся.

— Взломщик! — ахнул я. — Вы — взломщик!

— Я же говорил, что живу своим умом.

— Почему вы не сказали, что затеяли?! Почему вы мне не верите?! Зачем было лгать? — возопил я, к своему ужасу, задетый за живое.

— Я хотел сказать, — возразил Раффлс. — И даже пытался, причем не один раз. Я намекал на преступление — припоминаете? Вряд ли вы помните, что ответили. Мне показалось, что вы не всерьез, вот я и решил устроить проверку. Вижу, так и есть. Впрочем, я вас не виню. Во всем виноват я один. Уходите, друг мой, и поскорее! Оставьте это мне. Я знаю, что бы ни случилось, вы меня не выдадите!

Какой ум! Какой дьявольский ум! Прибегни он к угрозам, уговорам, насмешкам — все могло бы сложиться иначе. Но он предложил оставить его в беде. Он не стал бы меня обвинять. Даже не попросил сохранить все в тайне — настолько он мне верил! Он виртуозно играл на моих слабостях!

— Не спешите, — ответил я. — Вы ведь и раньше собирались обокрасть этого ювелира или я навел вас на эту мысль?

— Ни то ни другое, — ответил Раффлс. — Ключ я и правда раздобыл несколько дней назад, но сегодня, после выигрыша, захотел его выкинуть; так или иначе, одному здесь не управиться.

— Значит, решено. Я с вами.

— Серьезно?

— Да. Но только в этот раз.

— Старина Банни, — пробормотал он, поднеся на мгновение фонарь к моему лицу; секунду спустя он уже разъяснял свой план, как будто я всю жизнь только и делал, что был его сообщником.

— В магазине я бывал, — шептал Раффлс, — купил тут несколько безделушек. Второй этаж тоже знаю. Вот уже месяц, как он сдается — я договорился об осмотре и снял копию с ключа. Единственное, чего я не знаю, так это как проникнуть с одного этажа на другой. Пока вниз хода нет. Можно попробовать пробраться и отсюда, хотя я бы предпочел подвал. Подождите минутку, сейчас решим.

Поставив фонарь на пол, он тихо подошел к окну во двор, беззвучно его приподнял, затем осторожно закрыл и вернулся, качая головой.

— Это был наш единственный шанс, — объяснил он. — Перелезть из одного окна в другое. Но там слишком темно, а светить на улице нам нельзя. Идемте в подвал, только помните: хоть тут и нет ни души, полную тишину переоценить невозможно! Что это, слышите?

Снаружи раздались все те же мерные шаги по мостовой, что и прежде. Раффлс приглушил фонарь, и, пока шаги не стихли, мы стояли неподвижно.

— Это либо полицейский, — шепнул он, — либо сторож, нанятый местными ювелирами. Со сторожем нужно осторожно — ему платят именно за то, чтобы ловить таких, как мы.

Мы спустились на первый этаж, стараясь не шуметь, хотя лестница все равно скрипела. Подобрав свои туфли там, где их оставили, мы двинулись вниз по узким каменным ступеням. Спустившись, Раффлс снова зажег фонарь, обулся и уже почти в полный голос (чего не позволял себе наверху) посоветовал мне последовать его примеру. Мы были довольно глубоко под землей, в крошечной клетушке, целиком состоявшей из дверей. Три двери были распахнуты и вели в пустые подвалы, четвертую пришлось открыть ключом и отпереть засов. Она вела в глубокий колодец, полный густого тумана. С противоположной стороны колодца нас ждала такая же дверь. Раффлс с фонарем подошел к ней вплотную, заслонив спиной свет, и тут же раздался такой грохот, что у меня чуть сердце не разорвалось. Дверь распахнулась, и Раффлс, державший в руке лом, поманил меня внутрь.

— Первая дверь, — прошептал он. — Черт знает, сколько их там всего, как минимум две. С ними будет меньше шума — впрочем, тут внизу и не так опасно.

Мы дошли до конца лестницы, точно такой же, как та, по которой мы спускались прежде. Как оказалось, колодец служил проходом между магазином и жилой частью дома. Но лестница вела не в коридор. Наверху нам преградила путь внушительная дверь из красного дерева.

— Так я и думал, — буркнул Раффлс, повозившись пару минут с замком. Он передал мне фонарь и убрал связку отмычек в карман. — Тут работы на целый час!

— Этот замок нельзя взломать?

— Нет. Я про такие наслышан — нечего и время тратить. Придется его вырезать, а на это уйдет около часа.

По моим часам у нас ушло сорок семь минут, точнее, не у нас, а у Раффлса. Никогда в жизни я не видел, чтобы кто-нибудь работал настолько сосредоточенно. Моя роль заключалась в том, чтобы стоять рядом с фонарем в одной руке и пузырьком смазочного масла в другой.

У Раффлса был изящный расшитый футляр, очевидно из-под бритвенных принадлежностей, заполненный орудиями его ремесла, включавшими в том числе и масло для смазки. Он достал сверло в дюйм толщиной и вставил его в крепкий стальной коловорот. Сняв пальто, он закатал рукава и принялся сверлить дырку в двери рядом с замком, предварительно смазав сверло, чтобы было меньше шума. Эту процедуру он повторял перед каждым новым заходом, а то и чаще. На всю дверь ушло тридцать два захода.

В первую же дырку Раффлс ткнул пальцем, а когда округлое отверстие превратилось в вытянутый овал, засунул туда ладонь и тихо выругался.

— Этого я и боялся!

— Что случилось?

— С другой стороны железная дверь!

— Как же мы попадем внутрь? — взволнованно спросил я.

— Взломаем замок. Проблема в том, что их может быть два. Тогда один окажется выше, а второй ниже. Придется высверлить еще две дыры. Эта дверь отворяется внутрь, сейчас ее не открыть и на два дюйма.

Учитывая, что перед одним замком мы уже сдались, мысль о взломе другого не прибавила мне оптимизма. Задумайся я тогда хоть на минуту, я бы с удивлением обнаружил в себе разочарование пополам с нетерпением. Сам того не замечая, я пошел на это низкое дело с невольным азартом. Опасность — да и дерзость! — нашего предприятия держали меня крепче оков. Моральные принципы и страх возмездия были благополучно забыты. Я держал в руке пузырек, светил фонарем — и переживал такой восторг, какого прежде не вызывало во мне никакое честное дело. А. Дж. Раффлс с всклокоченной черной шевелюрой склонился передо мной в свете фонаря с той же самоуверенной полуулыбкой, с какой он во время матча по крикету подавал овер за овером!

Но вот цепочка дырок дошла до конца, и замок вывалился из двери. В получившуюся дыру Раффлс просунул руку по самое плечо и принялся ощупывать вторую железную дверь.

— Значит так, — прошептал он. — Если замок только один, то он в середине. Ура! Вот он! Сейчас я его вскрою, и мы наконец сможем войти!

Он выбрал подходящую отмычку и снова засунул руку в дыру. Я затаил дыхание. Я слышал, как стучит мое сердце, как часы тикают в кармане жилета, как звякает отмычка. И вот — наконец! — раздался отчетливый щелчок. Мгновение спустя обе двери — и выпиленная, и железная — были позади. Раффлс уселся за стол ювелира и принялся вытирать лицо в свете фонаря.

Мы проникли в пустую комнату — приемную, которую от магазина отделяла только металлическая рулонная штора. Один ее вид поверг меня в отчаяние. Раффлс, однако, и не думал унывать. Он повесил пальто и шляпу на крючок и принялся изучать ее в свете фонаря.

— Ерунда, — объявил он через минуту, — с этим мы справимся без труда. Меня больше волнует дверь с обратной стороны.

— Еще одна дверь! — простонал я. — Но как вы собираетесь справиться с этой штукой?

— Складным ломиком. Им легко поддеть нижний замок. Но это довольно шумное дело, тут-то мне и понадобится ваша помощь, Банни, — вот почему я не смог бы обокрасть этот магазин один. Вы постучите мне в потолок, когда на улице будет пусто. Пойдемте наверх — я вам посвечу.

Можете себе вообразить, как мало меня прельщала перспектива остаться одному — но в то же время мне поручили ответственное дело, и это придало мне сил. До сих пор я был лишь зрителем. Наконец настала моя очередь проявить себя. На фоне этих новых волнений голос совести и чувство самосохранения, к которым я и так не особенно прислушивался, умолкли совсем.

Я без возражений занял свой пост в комнате с окном на улицу, прямо над магазином. К счастью, от прежней обстановки будущим жильцам остались жалюзи — они даже были предусмотрительно опущены. Дело было простейшее — посматривать сквозь них на улицу и, если я кого-нибудь увижу, топнуть два раза, а потом еще один, когда улица снова опустеет. За исключением громкого лязга вначале, шум снизу и в самом деле доносился несильный. Но и он стих, стоило мне дважды топнуть ногой. Менее чем за час мимо магазина несколько раз прошел полицейский. Он был на улице не один; еще чаще у витрины останавливался другой человек, которого я принял за сторожа, нанятого самим ювелиром. Один раз у меня аж сердце ушло в пятки — когда он остановился и заглянул в освещенный магазин в дверной глазок. Я ждал свистка, каторги и даже виселицы! Но по моему сигналу все моментально стихло, и сторож безмятежно двинулся дальше.

В конце концов я получил ответный сигнал и вернулся обратно, освещая дорогу спичками, — по широкой лестнице, по узкой лестнице, по коридору и наверх, в приемную, где Раффлс встретил меня и пожал мне руку.

— Отлично, друг мой! — воскликнул он. — На вас все так же можно положиться в трудную минуту, как в старые добрые времена, — и за это вас ждет награда. Я набил карманы минимум на тысячу фунтов. А в этом шкафчике я нашел кое-что еще: очень недурной портвейн и сигары, которые старина Дэнби бережет для лучших клиентов. Затянитесь-ка, и все ваше волнение как рукой снимет. Кроме того, я нашел уборную, и перед выходом на улицу нам с вами нужно привести себя в порядок, а то я чумазее ваших ботинок.

Рулонная штора уже была опущена, но Раффлс поднял ее, чтобы я мог посмотреть на его работу. На ночь в магазине оставляли гореть две электрические лампы, и, заглянув в стеклянное окошко на двери, поначалу я не заметил в их холодном белом свете ничего из ряда вон выходящего. Передо мной был аккуратный коридор, слева его обрамлял пустой стеклянный прилавок, справа — стеклянные витрины, полные нетронутого серебра; прямо на меня глядел глазок во входной двери, сиявший, как театральная декорация луны. Прилавок опустошил не Раффлс — его содержимое было спрятано в сейфе фирмы «Чаббс», на который тот не стал терять время; на месте осталось и серебро — Раффлс только забрал для меня серебряный портсигар. Он всецело посвятил себя окну-витрине. Оно состояло из трех съемных отделений, каждое со своим замком. Раффлс бесцеремонно взломал их, и теперь в свете электрических ламп вместо них зияли выемки, пустые, как вскрытая грудная клетка. Раффлс основательно обчистил все, что было можно, и лишь те места, которые просматривались через дверной глазок, оказались обделены его вниманием. От нашего присутствия не осталось ни следа — за исключением череды взломанных дверей за опущенной шторой, початой бутылки вина, опустевшей коробки сигар, основательно заляпанного полотенца в уборной, нескольких сгоревших спичек на полу и отпечатков пальцев на пыльных лестничных перилах.

— Давно ли я это задумал? — говорил Раффлс, когда мы уже шли по улице навстречу рассвету, точно возвращаясь с бала. — Нет, Банни, мне и в голову не приходило ничего подобного, пока месяц назад я не заприметил, что квартира сверху пустует. Для разведки я купил несколько безделушек. Кстати, чуть не забыл: за них надо заплатить. Завтра непременно так и сделаю, в конце концов, не этого ли требует воспетая поэтами справедливость? За первый заход я изучил слабые места помещения, за второй удостоверился, что без сообщника мой план в жизнь не воплотить. Я почти отказался от этой затеи, но тут явились вы, практически умоляя об обратном! Ну вот мы и в Олбани. Надеюсь, камин еще не погас. Не знаю, как вы, а я продрог, как филин под ветлой.

Совершив преступление, он мог думать о Китсе![2] И как ни в чем не бывало греться у камина! Мысли мои закрутились в водовороте. Наконец то, что произошло, оформилось в простые слова, леденящие душу. Раффлс был взломщиком. Я помог ему совершить кражу со взломом, значит, я тоже стал взломщиком. И вот я греюсь у его камина и смотрю, как он достает добычу из карманов, как будто мы не совершили ничего особенного, ничего преступного!

У меня сжалось сердце и кровь застыла в жилах. Мысли путались. Как мне нравился этот злодей! Как я им восхищался! И вот сейчас мое восхищение и восторг должны превратиться в отвращение и презрение. Я ждал этой перемены. Но ждал тщетно!

Раффлс продолжал вытаскивать из карманов драгоценности, и уже почти весь стол сверкал от нашей добычи. Десятки колец, алмазы без счету, браслеты, подвески, шляпные булавки, ожерелья, жемчуга, рубины, аметисты, сапфиры — и алмазы, везде алмазы, сверкающие острыми лучами, слепящие, дурманящие… Я не верил глазам: отныне мне уж точно не забыть совершенного. В последнюю очередь Раффлс вытащил из внутреннего кармана не драгоценность, а мой револьвер. Я вздрогнул. Наверное, я что-то сказал и потянул вперед руку… До сих пор вижу эту сцену, как наяву: не спуская с меня своего ясного взгляда, Раффлс с циничной ухмылкой достает пули из барабана, прежде чем молча вернуть мне пистолет.

— Представьте себе, Банни, — сказал он, — я никогда раньше не носил с собой заряженного оружия. Не спорю, оно, конечно, придает уверенности. Но если что-то пойдет не так, от него будет только хуже. Появится соблазн им воспользоваться, а это ни к чему хорошему не приведет. Впрочем, я всегда полагал, что новоиспеченный убийца испытывает незабываемые ощущения, прежде чем попадется. Не переживайте, старина. Я их никогда не испытывал и вряд ли когда-нибудь испытаю.

— Но ведь это у вас не первая кража? — неуверенно спросил я.

— Первая? Мой дорогой Банни, вы меня обижаете! Разве я похож на новичка? Конечно, не первая!

— И часто вы это делаете?

— Нет. По крайней мере, не так часто, чтобы это стало рутиной. Нет, и того реже — только тогда, когда оказываюсь на мели. Вы слышали про бриллианты Тимблби? Эти никчемные стекляшки и были моим последним делом. До того — яхта Дормера в Хенли в прошлом году. Эти пустяки — моя работа. Ничего серьезного я еще ни разу не воровал. Когда я проверну крупное дело, уйду на покой.

Да, обе эти кражи я очень хорошо помнил. Подумать только, преступник стоял передо мной! Невероятно, ужасно, немыслимо! Но тут мой взгляд упал на стол, усыпанный крадеными драгоценностями, и буря эмоций поутихла.

— Как это началось? — спросил я, когда любопытство наконец взяло верх над оторопью. И без того удивительный образ Раффлса дополнился не менее удивительной карьерой.

— Ну, это долгая история, — отмахнулся он. — Я тогда играл в крикет в колониях. Долго рассказывать, но я попал в такой же переплет, как и вы сегодня. Другого выхода у меня попросту не было. Думал, на этом все и закончится, но стоило один раз попробовать — и я пропал. Зачем работать, когда можно воровать? Зачем довольствоваться нудной казарменной скукой, когда манит роскошная жизнь, полная романтики и опасностей? Конечно, это нехорошо, но не всем же быть моралистами! К тому же распределение земных благ несправедливо по определению. К тому же я не только этим занимаюсь! Мне уже надоело цитировать себе песенки Гилберта,[3] но в его словах кроется правда. Хотелось бы знать только одно — понравится ли вам эта жизнь так же, как мне?

— Понравится? — вскричал я. — Только не мне! Эта жизнь не для меня! Одного раза довольно!

— Значит, в другой раз вы мне помочь откажетесь?

— Не просите меня, Раффлс. Ради всего святого, не просите!

— Совсем недавно вы были готовы на все! На любое преступление! Впрочем, я сразу понял, что вы не были искренни. Я должен довольствоваться и тем, что сегодня вы не пошли на попятный. Что ж, я неблагодарный, безрассудный и так далее. И я должен на этом закончить разговор. Но вы именно тот, кто мне нужен, Банни! Подумайте только, как гладко все сегодня прошло. Без сучка и задоринки! Как вы теперь знаете, ничего страшного в кражах нет — и никогда и не будет, если мы продолжим работать вместе.

С неотразимой улыбкой он взял меня за плечи — о, он умел улыбаться! Я развернулся на каблуках, облокотился на каминную полку и закрыл лицо руками. Но снова мне на плечо опустилась дружеская рука.

— Ну что ж, друг мой! Вы абсолютно правы, а я нет. Больше не заикнусь ни о чем подобном. Идите, если хотите, а к полудню возвращайтесь за деньгами. До конца жизни этого, конечно, не хватит, но из долгов я вас вытащу, тем более после того, как вы мне помогли.

Кровь вновь забурлила у меня в жилах.

— Я с вами, Раффлс, — процедил я сквозь зубы.

— Это ни к чему, — покачал он головой, добродушно улыбнувшись моему безрассудному энтузиазму.

— Я с вами! — вскричал я, чертыхнувшись. — Я готов помогать вам сколько угодно! Какая теперь разница? Где одна кража, там и десять. Теперь мне одна дорога — ко всем чертям. Назад дороги нет, хотя я все равно по ней не пошел бы. Теперь уже все равно! Только позовите — и я с вами!

Вот так в мартовские иды мы с Раффлсом объединили наши преступные силы.

Сноски

1

Мартовские иды — 15 марта. Древние римляне отмечали в этот день начало нового года на празднике Анна Перенна, посвященному одноименной богине наступающего нового года. Также в иды марта был убит Цезарь, что ознаменовало превращение Римской республики в Римскую империю.

2

Выше Раффлс цитирует поэму Джона Китса «Канун святой Агнесы», которая долгое время вдалбливалась мальчикам в частных английских школах как образец классической романтической поэзии. «Канун святой Ангесы. Холод злой! / Иззябший заяц прячется, хромая; / Взъерошил перья филин под ветлой…» (Перевод с англ. С. Сухарева).

3

Уильям Гилберт, или У. Ш. Гилберт, — знаменитый либреттист XIX — начала XX в., более всего известный как соавтор композитора Артура Салливана. Вместе они написали 14 знаменитых комических опер, среди которых «Микадо», «Пейшенс», «Пираты Пензанса» и другие.

Content

Эрнст Хорнунг
МАРТОВСКИЕ ИДЫ

Сноски